Денис Старый, Валерий Гуров

Барин-Шабарин 3

Глава 1

— Ну привет, Тарас, — сказал я, когда мужик через пару часов, подняв мятую морду с трактирного стола, разлепил глаза.

— Э-э-э! — весьма информативно отвечал мне заспанный пропойца.

— Это многое проясняет, — рассмеялся я.

Мой смех был поддержан и Лавром, и всеми бойцами, что были в трактире. Полицмейстер только не отреагировал, но он со своим сопровождением занял дальний столик, отмежевавшись от нашего веселья. Мы, можно так сказать, оккупировали трактир почти полностью, заняв все свободные столики. Кроме бойцов сопровождения здесь сидели ещё крестьяне, которые мною были взяты на роль возниц и носильщиков. Со мной также ехал и мастер Козьма, в ведении которого находились чертежи револьвера и наиболее удавшиеся изделия, какие было не стыдно показать и губернатору. Так что людей, чтобы заполнить не самое большое питейное заведение, оказалось предостаточно.

— Если пришёл в себя, то давай рассказывай! Что же такого сильного человека заставляет так много пить? — сказал я, жестом показывая, чтобы Тарасу налили квасу.

Мужик явно растерялся, однако не грубил мне и не показывал свой норов, а потупил глаза. Тарас нынче казался каким-то опустошенным. Наверное, с таким отношением к жизни люди и лезут в петлю. Хотя это настолько унизительно, когда мужика хочется пожалеть!

— Решил я на каторгу отправиться, — после долгой паузы сказал Тарас.

Мне стоило немалых усилий сдержать свой смех. То есть он вот так вот посидел, водки попил и решил сам идти проситься, чтобы взяли на каторгу? Знал я, что русская душа широка и непонятна, но когда настолько… Вот только лицо мужика было столь серьёзным, что мой смех мог быть расценен за большую обиду. Да и плевать на Тараса, он, в конце-то концов, против меня играет. Вот только бывает так, что и враг помочь в деле может, сознательно или в темную — уже не столь важно.

— Мне бы только сынишку кому пристроить, так и пошёл бы сдаваться. Вона, у вас, господин Шабарин, полицмейстер в приятелях. Пущай меня и забирает. Только бы пристроить сына моего.

Иэти слова прозвучали настолько серьёзно, так пропитаны были болью и любовью, что мне стало даже не по себе.

Весёлое да разухабистое настроение куда-то испарилось, а я смотрел на Тараса и думал. Ведь он сильный духом человек. Мало того, так ещё и физически сильный, прошедший, наверняка, немало жизненных перипетий. При этом можно по-разному на него смотреть, но в моем понимании Тарас всё же чуть лучше, чем Жебокрицкий. Но только чуть… Так как попытка грубого похищения Маши многое портит в моем отношении к Тарасу.

Подкупала эта любовь большого мужика к своему ребёнку. Хотя, в будущем, за такую вот любовь и подобные проявления алкоголизма могли лишить родительских прав. Больше десяти дней родитель находится в запое — а ребёнком занимаются все, но только не сам папаша.

— Так говоришь, что тебе поручили меня убить? — спросил я будто бы между прочим.

Тарас вздрогнул, шальными глазами осмотрел зал харчевни, видимо, оценил обстановку не в свою пользу и решил не дёргаться.

— Я такое говорил? — хрипло переспросил Тарас.

— Говорил, но важно не это, а то, что ты не хочешь меня убивать да Машу снова красть, — сказал я. — Ведь верно?

— Чего по пьяни-то не скажешь, — понурив голову, сказал Тарас.

— Ну да… Ты уже который день людей здесь колотишь да выгоняешь из таверны, кричишь, что она твоя. Кулагиным прикрываешься, оттого тебя и полиция не трогает. А чего ж нынче так не поступаешь? Выгони и меня с моими людьми, — говорил я.

— Так сколько раз был уже битый вами, господин Шабарин? — с болезненной улыбкой усмехнулся Тарас.

— А и то верно! — сказал я, посмотрел на Тараса, подумал и выдал моё предложение: — Ты же всё едино собираешься уходить на каторгу? Я могу тебе слово дать, что сына твоего не оставлю. Но для этого ты расскажешь мне все, что знаешь, ну и… Свидетельствовать будешь, когда дело до суда дойдет. Поможешь скинуть Кулагина — твой сын не будет ни в чем нуждаться. Честное дворянское слово.

Тарас тяжело помотал головой, будто она весила у него несколько пудов.

— Не скинешь ты его, барин. Вот посылал он меня, чтобы тебя убить, а не будет дело сделано — так пошлёт и нового. И ты сам знашь, что это верно, как день. Но просили передать тебе… — громадный мужик навис надо мной, чтобы оказаться ближе к уху. — Ежели ты на что-то решишься, то будет у тебя союзник.

— А я уже решился. И кто мой союзник? — спрашивал я, тоже догадываясь о том, чье имя может быть произнесено.

Елизавета Леонтьевна Кулагина всё ещё, видимо, продолжала интриговать против своего мужа. Это мне, конечно, весьма на руку. Пусть и весьма странно, что жена выстраивает козни против своего мужа… Впрочем, разве мало таких примеров в истории? Вон как Екатерина Великая со своим муженьком обошлась!

Если бы Елизавета Леонтьевна выступила в суде, как обвинительница Кулагина, да описала бы все преступления муженька — это было бы просто феерично. Однако доказательств различных и у меня предостаточно. Да, они редко когда подкреплены документами, хотя в блокноте были вклеены и некоторые купчие, расписки, но в целом документов не хватало.

А вот коррупционные схемы представлены вполне себе даже подробно.

Вместе с тем я прекрасно отдавал себе отчёт, что все мои документы могли сработать только в одном случае — если дело дойдёт до суда, а суд будет повыше, не в губернии. Ну или состав губернского суда будет изменен.

А вместе с тем полилась, как песня, исповедь Тараса.

— Я же не хотел душегубцем стать, — махнув на себя рукой, начинал говорить Тарас.

Однако, мне кажется, что не только осознание своих грехов вот так скрутило и будто катком переехало мужика. Тарас упоминал Елизавету Леонтьевну как-то по-особому, с придыханием. Однажды, когда бывший унтер-офицер, а ныне дезертир говорил об этой женщине, у меня даже сложилась картинка, будто это он сейчас Кулагину выглаживает по самым интимным местам. Прямо садись да пиши роман про любовь унтер-офицера, отца-одиночки, вынужденного стать бандитом, при этом не растерявшего свою человечность, а ещё до смерти влюблённого в свою госпожу.

— Бух! — большой кулак Тараса ударил о столешницу, сотрясая глиняные тарелки, а также стеклянные бокалы, что были поданы мне.

Все кто сидел за столами в трактире, прекратили свои разговоры и посмотрели в нашу с Тарасом в сторону. Я поднял и спустил руку, показывая таким жестом, чтобы бойцы моего сопровождения садились и продолжали заниматься своими делами. Мол, всё спокойно.

— Продолжай? — сказал я.

Услышал я много интересного. Сейчас я ещё больше убежден, какая же Кулагин первостатейная тварь. Это я пощадил Олену, ту девушку, которая собиралась меня отравить по приказу вице-губернатора. Если говорить положа руку на сердце, то я её отпустил не за тем, чтобы Олена какие-то послания передавала Кулагину, а просто чтобы не убивать женщину, пусть даже и ту, которая была готова убить меня. Просто я нашёл повод, чтобы сохранить Олене жизнь.

Однако получается, что я, отправляя её обратно к заказчику, тем самым, пусть и не своими руками, всё-таки её убил. Кулагин в моменте испугался, что я лишь даю какое-то ему послание, ставлю ему чёрную метку, предупреждаю, что буду на него охотиться. А может, всё потому, что он старается не оставлять следов, несмотря на то, что очень громко и широко шагает. И вот решил убрать одного из свидетелей, ту, которая могла бы указать, что именно Кулагин отдавал ей приказ на мое устранение.

Олену убили.

— Ты это сделал? — строго спросил я у Тараса.

— Для подобных дел есть иные, — отвечал мужик. — С меня долго не требовали мочить руки в крови. Так… руку поломать, но не более.

— Ха, руку поломать! — передразнил я мужика.

В этом мире, когда гипс еще не применяется для лечения переломов, да даже если что и применяется, то на глазок, переломы могут оставить человека калекой. Сделав большую паузу и обдумав дальнейшие слова, я, наконец, сказал:

— Изложи всё на бумаге. Ты же грамотный?

— Не поможет, барин, — вымученно ухмыльнулся Тарас.

— Я сдаваться не собираюсь. И буду воевать с Кулагиным, пока один из нас не окажется на каторге или в могиле, — уверенным голосом сказал я. — Так что пиши обо всём по событиям, а я оставлю достаточно денег, что бы ни случилось, чтобы они отвезли мальца в моё поместье, там он получит навык ремесла, будет воспитан достойным человеком.

Слова о сыне всколыхнули что-то в смятенной душе Тараса, и уже через десять минут, после того, как хозяин принес бумагу и чернила, этот бугай, бормоча себе под нос и вспоминая, видимо, как пишется каждое слово, начал выводить свои каракули.

У меня складывалось впечатление, что в последнее времявстречающиеся мне люди, — это ни что иное, как помощь, наверное, всё же Бога, или тех сил, которые и послали меня в это время, чтобы я что-то изменил в лучшую сторону. Собирался в прошлой жизни заниматься борьбой с коррупцией, хотел бороться за справедливый мир. Вот, наверное, и был мне дан шанс выполнить задуманное, пусть и в другом времени, сделать что-то, чтобы было бы правильным.

А как иначе объяснить, что я всё-таки позволил себя уговорить остановиться в Павлограде, чтобы пополнить наши съестные припасы, а также переночевать в постели, а не в карете, я не видел.

— Господин Шабарин, я буду рад видеть вас в моей таверне, пожалуйста, останавливайтесь у меня. Я сделаю все, чтобы было хорошо. Спасибо за то, что и с Тарасом помогли, и оплатили постой всех своих людей. Простите бедного Ёсю за то, что пришлось вашим людям ютиться в небольших комнатушках, а некоторым так и вовсе спать на сеновале. Но я сделал всё, что мог, — говорил хозяин трактира.

Буквально за сутки общения с этим иудеем у меня сложилось весьма благоприятное отношение и к нему, и к сыну его Мойше, и к его ворчливой, но так, по-доброму, жене Розочке. Они работящие люди, аккуратные. Все было чисто, пусть и бедно. Без фарфора, но я не чувствовал никакой брезгливости ни к еде, ни к посуде.

Даже возникла идея, как превратить трактир Есея в нечто большее. Пусть Павлоград — ещё пока небольшой городишко, но здесь уже, как я понял, востребован постоялый двор для различного рода людей, проезжающих мимо города. А вот ресторана нет. Пока меня заботят иные проблемы, но вместе с тем, можно было бы заинтересовать сметливого еврея и рассмотреть вопрос о том, чтобы открыть настоящий ресторан в Павлограде.

И всё же мне до сих пор сложно воспринимать такой способ передвижения, когда за два дня со скрипом можно преодолеть такие расстояния, какие на машине, не нарушая скоростного режима, проезжаешь менее чем за час. Сколько там того расстояния от Павлограда до Днепропетровска моего времени? А нам же понадобилось ещё два дня, чтобы добраться до Екатеринослава.

Губернский город встречал нас проливным дождём. Если бы этот самый дождь шёл в моём поместье, а я при этом пил горячий чай в своём тереме, то только радовался бы таким обстоятельствам. Засушливое лето выдалось, и такой дождь — это подарок небес для урожая. Но сейчас приятного было мало, ведь насквозь промокли люди, телеги вязли, а лошади начали капризничать. А у меня уже бурлило что-то внутри, кулаки чесались в предвкушении серьёзной драки. Так что въезжал я в город явно не в лучшем расположении духа.

Мы сразу же направились в гостиницу «Марица», где я предполагал и сам заселиться, и семерых моих лучших бойцов держать, включая Петро, командира моих дружинников. Впрочем, выбор того, кто будет неотлучно рядом со мной, в том числе в гостинице, был продиктован не столько боевыми качествами, сколько внешним видом бойцов, а также их умением держаться на людях. Простых мужиков в эту гостиницу могли бы и не заселить. А вот приодетых мещан, у которых есть деньги на проживание и даже возможность питаться в не самом дешёвом ресторане города, встречали улыбкой, пусть и без излишнего пиетета, но и не погнали же.

А вот меня, что называется, «облизывали». Я вот что-то даже не припомню за прошлую свою жизнь, чтобы где-либо в гостинице или отеле, где мне приходилось бывать, настолько услужливыми оказывались люди. Такие приторные улыбки — это годы тренировок нужно иметь, чтобы так получилось.

У всех шестерых моих охранников были револьверы, из которых мы периодически стреляли во время нашего путешествия. У меня таких игрушек было сразу две. Как-то я пробовал даже применять навык македонской стрельбы с двух рук, но понял, что с этими машинками подобное провернуть не так-то легко. А ещё очень мешало то облачко дыма, которое зависало над оружием при первом же выстреле. Так и хотелось, как в детстве, сказать: «куда дуля — туда дым». Показать дыму ту самую дулю и направить в сторону. В детстве считалось, что эта магическая фраза позволяет отвести от себя дым от костра.

Оружие у нас явно неидеальное, требующее подгонки и совершенствования деталей. Примерно на каждом десятом выстреле либо приключалась осечка, либо застревал патрон. Тут дело было ещё, конечно же, в наших самопальных патронах. Как их вручную ни подгоняй, как ни выливай потом, всё равно выходило рискованно. Не всегда можно было и понять, какой патрон вышел бракованным, а какой всё-таки сможет помочь в трудную минуту. Да и капсюли у нас были созданы не лучшим образом, на основе ртути, то есть, в некотором роде, оружие наше было ядовитым.

— Выходим! — решительно сказал я своим бойцам, и мы направились вниз по лестнице, которая вела к ресторану.

Все бойцы проверили своё оружие, спрятали ножи. Мы были готовы не только устрашать — готовы даже к серьёзнейшей драке. Остальное моё сопровождение расположилось недалеко от гостиницы, я им снял сразу два небольших домика. Было договорено о знаках и сигналах, по которым оставшиеся мои люди должны будут действовать.

Был вечер субботы, потому в ресторане отдыхали достойные (и не очень достойные) представители Екатеринославской губернии.

Возможно, я и собирался поужинать в ресторане, но сделать это можно было только после того, как я навещу вице-губернатора. Всем было известно, что он всегда, а по субботам уж точно, ужинал в ресторане «Марица» — в отдельном кабинете. Вот туда мы и направились.

— Вы? Здесь? Как? Зачем? — вытащив на меня глаза, с некой долей ужаса спросил помощник Кулагина.

— Пропустите к нему! — потребовал я.

* * *

Осунувшийся, покрытый морщинами, худощавый мужчина наблюдал за входом в ресторан «Марица». Можно было даже сказать, что он выглядел как старик, но его глаза горели таким пламенем и жаждой жизни или же, напротив, смерти, каким у старика гореть глаза не могут. Редко у кого с годами не угасает этот блеск во взгляде.

Мужчина уже второй час наблюдал за входом в ресторан, оглядываясь по сторонам, чтобы вовремя сообразить, не привлекает ли он излишнего внимания. Однако этого самого внимания некому было обращать. Проходящим горожанам, которые не могут позволить себе питаться в ресторане, на эту фигуру было ровным счетом наплевать. У них были свои заботы, часто их тяготило, скорее, желание плюнуть в сторону тех, кто заходит в красивые резные двери ресторации, а порой они тонули в своих заботах, думая лишь о том, как прокормиться, где раздобыть ещё чуток денег, купить одеяло или починить оконную раму в своём доме. И это только в том случае, если у кого-то есть стекло. А так были и те, которые не могли себе позволить и этого, и забивали окна досками либо же завешивали какой тряпицей.

Чиновники различных мастей все были сейчас в одном из четырёх ресторанов города. И самая элита вкушала знаменитую телятину, которую подавали только в ресторане «Марица». Так что наблюдателя не замечали, он был словно деревце, камень, который замер недалеко от ресторана и не достоин того, чтобы господа обращали внимание на такой вот предмет ландшафта.

В очередной раз он проверил заряд, протёр тряпицей оружие. Казалось, он не замечает того ливня, который низвергает на землю потоки воды. Настрой мстителя был суровый.

В какой-то момент Александр Садовой, бывший главный архитектор Екатеринославской губернии, встрепенулся. В очередной раз двери ресторана открылись, оттуда вышло четверо мужчин, беглый каторжанин вытер рукавом, уже и так же полностью промокшим, своё лицо, чтобы посмотреть, кто же вышел из ресторана.

— Не он! — с досадой произнес Садовой, пряча за пазуху пистолет.

Когда мужчину этапировали на каторгу, в район золотодобычи у Миасса, он неоднократно думал о побеге. Однажды он спровоцировал пожар в одном доме, где временно расположили больных арестантов. С ними был доктор, который до хрипоты ругался с конвоирами и лечил осужденных. Вот этот доктор и добивался того, чтобы арестованные имели возможность лечиться в сухости и хотя бы относительном тепле.

В одном из домов, где на остановках расположили больных, в том числе и симулянта Садового, бывший архитектор своим профессиональным взглядом заприметил погреб. Ну, а потом… он ночью поджёг дом, поднял тревогу, даже помог больным выйти, а сам… Сам он спрятался в погребе и пережил пожар. Сложно пришлось, но помогла кадь с водой, в которой мужчина смачивал тряпку — через нее и дышал. И все равно Садовой тогда потерял сознание, а, когда очнулся, испытал настоящий животный страх. Погреб был завален сверху. Насилу удалось ему выбраться, наверное, в такие минуты отчаяния просыпаются какие-то особенные силы, вот он и выбрался. Дальше его ждала долгая дорога в Екатеринослав.

Садовой прекрасно понимал, что именно произошло и под какой угрозой находятся его дочь и сын. Кулагин не мог оставить Машу одну. Да и сама девушка оставалась без средств существования, так как, когда главного архитектора Екатеринославской губернии арестовывали, полицейские смогли найти сбережения семьи и, конечно же, не стоило надеяться, что хоть часть денег достанется Маше.

Александр не был наивным человеком, не был он и кристально честным, так что кое-что смог спрятать в тайник, который оборудовал в одном из зданий, что сооружались под его же чутким руководством. Вот только это был… новый губернаторский дом. И лезть сейчас туда за ценностями Садовой, конечно же, не собирался. Мысли же о том, что он вернется и всех накажет, злодеев убьет, не покидали беглого арестанта.

Садовой рассчитывал на то, что он сможет найти достаточно денег, чтобы позаботиться о Маше. Пусть она уедетподальше и ни в чем не нуждается. Но пока — только месть владела его помыслами…

Уже второй день, как Садовой, само собой разумеется, под чужими документами, прибыл в Екатеринослав. И сейчас он выслеживал своего заклятого врага, своего обидчика.

— Кто таков? — вдруг спросили из-за спины Садового.

Он резко развернулся, направил свой пистолет на того, кто грозил разрушить его тайну, но… сильный удар в голову погасил сознание мстителя.

Черная фигура упала.

Глава 2

— Не доводите положение до скандала! — сказал я помощнику Кулагина Антону Павловичу Белякову.

— Его превосходительство не желают вас видеть, — моргал в ответ помощник вице-губернатора.

Я залез во внутренний карман, взял оттуда приготовленную для встречи с Кулагиным бумагу. Это было краткое изложение, так сказать, номенклатура уголовного дела одного зарвавшегося вице-губернатора. Я там просто перечислил основные преступления Кулагина, о которых мне стало известно. Так, по пунктикам, без описаний, но с намеком, что каждое обвинение имеет какое-то доказательство.

— Антон Павлович, передайте, будьте так любезны, вот эту бумагу Андрею Васильевичу! — сказал я и протянул бумагу помощнику.

— Вы ведете себя недостойно. Я не позволял обращаться к себе по имени-отчеству, а его превосходительство — тем паче, — сказал Беляков.

— Прошу простить меня, господин Беляков. Не со зла… Вы же мне еще дурного не делали? И прошу, не стоит начинать. Но бумагу покажите, или я с этим списком прямо сейчас пойду к ревизору и губернатору. Мне, между тем, назначено у его превосходительства губернатора Якова Андреевича Фабра, — сказал я, протягивая руку, чтобы якобы забрать листок.

— Если вы столь настойчивы, я покажу сие вице-губернатору, — с вызовом в тоне сказал Беляков.

Он свято верит в силу, я бы сказал, в мощь своего хозяина. Похвальная вера, но я намерен сегодня ее несколько подорвать.

Беляков махнул в сторону, сразу же возле меня появились два человека, в которых несложно было угадать бывших армейцев. Это были поджарые мужчины с внимательными и строгими взглядами. Они даже передвигались несколько иначе: мягко, чуть вальяжно, но это не должно было обманывать. Подобная видимая небрежность в движениях, скорее, признак того, что боец контролирует ситуацию и свое равновесие, чтобы быстро, в тот же момент перейти в атаку. Наконец-то я увидел настоящих профессионалов.

Не без интереса я смотрел на двух бойцов Белякова, которые явно выполняли функции телохранителей для вице-губернатора Кулагина. Все же моё представление о русской императорской армии было, как бы так сказать… вульгарным, поверхностным. Я считал, что техники боя из будущего решают многое, но в этих бойцах ощущалась и сила, и уверенность. И то, что они военные, у меня не вызывало никаких сомнений. Промелькнула мысль, что я с большим удовольствием встал бы в поединок с каждым из этих охранников, чтобы оценить их уровень подготовки буквально на себе.

Между тем помощник вице-губернатора зашёл в изолированное от общего зала ресторана помещение, и его не было довольно долго, более десяти минут. Несмотря на общий гул веселья и звуки не слишком навязчивой музыки, которые наполняли пространство ресторана, мне удалось кое-что услышать из-за закрытых дверей. Главный посыл всех криков и требований был таков: «какого хрена он тут делает, гони его в шею! И не сметь меня тревожить, когда я ем».

Я уже приготовился отвечать, врываясь в личный обеденный кабинет вице-губернатора, который, по всей видимости, не в лучшем настроении был и до моего появления. Однако через минуту-другую понял, что моя бумага всё-таки попала в руки Кулагина, и он сейчас в тишине её читает. Может быть, в обеденной кабинке и не было той самой тишины, и она нарушалась скрипом зубов вице-губернатора, его кряхтением и нервным дрожанием ноги, отстукивающей чечётку под столом. Но эти звуки всё-таки не проникали через закрытую дверь.

— Его превосходительство вас ожидает. Оружие сдайте! — сурово сказал помощник, а двое его бойцов приблизились ко мне вплотную, возможно, намереваясь обыскать.

Резко отодвинулись стулья под мужчинами, сидевшими за соседними с обеденной комнатой Кулагина столиками. Сразу с десяток человек с решительными лицами поднялись со своих мест. Это были мои дружинные. У нас были договоренности, что если ко мне начнут опасно и решительно приближаться, то они проявят себя. Не начнут стрелять и даже не бросятся в рукопашную, а просто покажут, что здесь у меня своя сила есть.

Я не собирался устраивать стрельбу в духе американских вестернов, да и американский кинематограф явно сильно привирает в отношении ковбоев и всего образа Дикого Запада. Но и позволять, чтобы кто-то меня в людном месте лапал и обыскивал, будто татя, тоже не мог. Я потомственный дворянин, и никто не залезет своей лапой в мой карман, вот и всё Так что я был готов и размяться с этими бойцами. Благо, что рука уже зажила, и я даже начал давать на ее нагрузку, хотя шрам остался. Зашил я себя не очень хорошо.

— Я передам револьвер своему человеку, но не вам, — решительным тоном сказал я, делая шаг назад и не подпуская к себе в двух бойцов Кулагина.

— Револьвер? У вас есть это оружие? — с большим удивлением спросил помощник вице-губернатора.

Все же револьверы пока были большой редкостью. Насколько я понимал, еще даже не прошел срок действия патента Кольта. Но у меня же не «Кольт»… А Смит и Вессон теперь могли бы и пролететь, если бы я запатентовал новый револьвер, который, впрочем, еще нужно доводить до ума. Даже относительно подробного чертежа оказалось мало, чтобы оружие получилось безотказным.

— Если всё решится к вящему удовлетворению сторон, я подарю вам презанятнейшее оружие. Поверьте, подобных револьверов нет даже у англичан, — заметив блеск в глазах Белякова, я решил несколько смягчить риторику с помощником вице-губернатора.

Очень вряд ли, что мы сможем с Кулагиным мирно договориться, так что не видать Белякову револьвера. Впрочем, в мире много есть такого, что неизвестно нашим мудрецам!

Дверь открылась, я посмотрел на небольшой порожек, переступив который, я окончательно окунусь в прямое противостояние с вице-губернатором. Подумал о том, что это мой личный Рубикон. Наверное, похожие эмоции испытывал Юлий Цезарь, когда стоял возле этой небольшой речушки, на том берегу которой начиналась территория собственно Римской Республики. Сделай эти несколько шагов — и не будет возврата, придётся бороться за власть в Риме до конца.

Мне власть в губернии не нужна. По крайней мере, официальная, чиновничья служба. Не откажусь от должности, случись что, и если буду видеть, что я смогу помочь своей стране, людям, да себя не забыть, только не через взятки обогащаться. Но я уже знаю, как смогу помочь своей Родине даже во время Венгерского похода, как репетиции будущей большой войны. И крайне не хотелось бы мне тонуть в бюрократическом болоте. Так что я не собираюсь сражаться за власть в Риме, я лишь собираюсь очистить Римский Сенат от злостных коррупционеров и тех, кто лично мне угрожает.

Шаг — и вот я в сумрачной, освещённой лишь несколькими свечами комнате.

— Как посмели вы заявиться ко мне? — стальным голосом произнес Кулагин, даже не думая привстать, чтобы хоть как-то меня приветствовать.

— Должен же я посмотреть в глаза тому, кто посылает ко мне убийц, кто приказывает сжечь мой дом? Не хотелось бы вас сильно утомлять перечислением всех тех поступков, что вы позволили в отношении меня — повышенным тоном, быстро, чтобы меня не успели перебить, жёстко сказал я.

А после и вовсе без приглашения сел на стул за тем же столом, напротив Кулагина.

— Я не позволял вам садиться со мной за один стол! — взревел вице-губернатор.

— А вы? Разве вы не забыли о приличиях? Считаете недостойным себя даже приветствовать дворянина словесно? — слово за слово, и вот я уже вступал в конфронтацию с ним.

— Да как ты смеешь? — заорал Кулагин. — Дворянчик! Развелось дворян немытых! Еще ваши деды портки стирали настоящему русскому дворянству. И сейчас их отпрыски приходят и думают, что они достойны разговаривать с истиннокровными!

— Экий вы шовинист! — я искренне удивился такому негативному отношению Кулагина к тем, кто добился дворянства своей честной службой. — Я пока повременю с вызовом на дуэль. Вы же прочитали бумагу?

— На дуэль? Что, позвольте? Не смейте о ней говорить вовсе! А что до этой бумаги — то вот — Кулагин вытянул вперед руки и стал рвать лист.

— О, не извольте беспокоиться, господин Кулагин, у меня же хватает доказательств всему этому. И даже убитая вами Олена и та дала очень подробные свидетельства, — сказал я.

— Вздор! — отмахнулся вице-губернатор, но уже не так чтобы уверенно. — Вы же понимаете, что это вздор. Ни один полицмейстер не пример у вас такой списочек, будь он даже за моей подписью.

— О, не извольте беспокоиться. Я обратился по поводу поджога моего имения в ростовскую полицию. Главный полицмейстер, мною уважаемый господин Марницкий, принял документы и готовится их отправить в Правительствующий Сенат. Мы не делаем этого только потому, что непонятна пока ещё здесь роль самого губернатора, — говорил я, несколько блефуя.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Кулагин — кажется, не столько блефовал, сколько действительно развеселился, что меня не порадовало. — Просто никто не возьмет у вас эти глупости, не станет рассматривать. Но я даю вам, молодой человек, шанс… Верните мне Марту, продайте мне свои земли — и катитесь ко всем чертям!

Он не стал делать характерного жеста, но сжал руку, лежавшую на скатерти, в кулак.

— Неприемлемо. Это вы убирётесь прочь из России, или же сами отправляйтесь в Сибирь, да хоть бы тем же чертям, — сказал я, не отрывая взгляда от Кулагина.

— Ты, паскудник! Как смеешь со мной так разговаривать? — чиновник встал со своего стула, навис над столом и смотрел на меня так угрожающе, что я…

Да ничего я. Ну не действует на меня это давление, хотя и сложный получается разговор. Не страшно, от слова «совсем». Так что я продолжал играть в свою игру.

— Если вы действительно дворянин, да еще, как изволили заметить, из тех самых «истинных», господин Кулагин… Так примите мой вызов на дуэль! — скрепя сердце, я пропустил оскорбление, не стал в ответ оскорблять, тем более уж не дал по обнаглевшей морде.

Нужно сохранять хладнокровие, чтобы иметь возможность всё же придерживаться собственной линии поведения.

— Дуэль? — усмехнулся Кулагин. — С вами? Дуэль может быть лишь с достойным.

— Вы просто трус! И прячетесь за своей исключительностью. Но правда в том, что вы исключительный подонок, — спокойно произнес я.

— Вышвырните этого ублюдка! — завопил Кулагин. — Проучите его так, чтобы кровью харкал.

В помещение тут же ворвался Беляков, за ним вбежали двое охранников. Они вошли внутрь, а возле двери показался и мой десяток бойцов. Нельзя было допустить, чтобы захлопнули дверь, и Петро поставил свою ногу в дверной проем, препятствуя потугам Белякова закрыться внутри.

Мало того, как было условлено, Петро и еще пара моих бойцов отвернули обшлаги своих пиджаков, демонстрируя револьверы.

— Так ты, дворянчик, на деле — простой разбойник? — с деланой весёлостью ощерился Кулагин. — Привёл с собой ватагу? Что? Пушкина с его Дубровским перечитал?

— Я бы на месте маэстро Пушкина закончил то произведение иначе. Любое зло должно быть наказано, — сказал я.

Андрей Васильевич Кулагин был неплохим актёром. Но я всё же уловил некоторые перемены в его эмоциях. Он старался показать себя хозяином положения, властным человеком, перед которым я — лишь букашка, но, между тем, появление моих бойцов изменило то, как держался вице-губернатор. Андрей Васильевич Кулагин посматривал на штаны моих бойцов, глазки забегали, сам он немного будто примел. Не думаю, что вице-губернатор Екатеринославской губернии был извращенцем-садомитом, хотя и подобное не могу отрицать, ибо пидо… он редкостный. Но Кулагин увидел оружие и, что уж там, струхнул.

Петро и еще десяток бойцов стояли ещё пока в дверях, и крики Кулагина могли, да чего там, обязательно донеслись за пределы изолированного помещения. На то и расчет был. Пусть все екатеринославское общество, а еще и гости губернии слышат. Мне-то скрывать особо нечего — ну, почти…

Кулагин определённо боялся. Это было слышно в некоторых его интонациях, в том как он смотрел на меня, как искал глазами защиты у своих бойцов, понимая, что их всего-то двое, а десяток моих дружинных, которые заслонили всё пространство возле дверного проёма, мог показаться и вовсе чуть ли не сотней, если у страха глаза велики.

— Ты пришёл меня убить? — мне показалось, что даже с некоторой грустью пытался сказать Кулагин, но его голос дал петуха, и вице-губернатор взвизгнул.

Я со злорадством заметил, как помощник вице-губернатора отреагировал на этот конфуз своего хозяина. Наверное, ещё ни разу Беляков не видел своего хозяина таким растерянным, таким трусливым. Но я знал, что часто люди, стоящие у власти и на вид грозные, остаются таковыми только лишь до момента, пока не осознают, что они всего лишь смертные. И что такой вот я, воспринимаемый Андреем Васильевичем Кулагиным как безбашенный отморозок, способен убить вице-губернатора прямо в ресторане. И никакие административные меры принуждения, связи, деньги… Ничего не спасет. Может, меня и накажут — но это будет уже потом.

Именно на это у меня и был расчёт. Я понимал, что прямо сейчас тягаться с Кулагиным в кабинетах я не смогу. Хотя именно это все равно придется делать, но, как я надеюсь, уже на иных позициях. Но теперь я демонстрировал иное — решимость идти до конца. Хотел показать этому деятелю, что он всего лишь человек, и что пуля в лоб для него — вполне вероятное последствие нашего противостояния.

Что Кулагин сейчас думает? Пришёл какой-то сбрендивший, сошедший с ума, потерявший связь с реальностью дворянчик, который собирается его прямо здесь и убить. И подобное вполне возможно. Например, если задели мою уязвлённую честь. Ведь я уже произнес вызов на дуэль, однако могу получить сатисфакцию при отказе дуэлировать тем, что убью своего противника.

Кстати, если бы сейчас было время Александра II, с его судом присяжных, всеми этими либеральными реформами, то я даже подумал бы о том, чтобы просто пристрелить Кулагина, а потом нанять какого-нибудь адвоката, например, знаменитого в будущем Плевако, и разнести в пух и прах всё обвинение, сделавшись моментально героем для всей Российской империи.

Но времена Николая Павловича несколько иные. Подобное судилище общественности не покажут, о делах и деталях не расскажут. Но это понимаю я, а вот как это воспринимает Кулагин?

— Господин Кулагин, вы оскорбили меня, вы оскорбили госпожу Эльзу Шварцберг, вы унизили госпожу Марию Александровну Садовую, — я набрал в лёгкие как можно больше воздуха и прокричал: — Я вызываю вас на дуэль! Если Вы не забыли, что такое дворянская честь, то примите мой вызов. В противном случае можете ли вы быть принимаемым в честном обществе?

Установилась тишина. Даже в зале ресторана, откуда только что доносились звуки веселья и звон бокалов, стало почти что тихо. Антон Павлович Беляков смотрел на Андрея Васильевича Кулагина и ожидал, что тот скажет. У меня вообще складывалось впечатление, что помощник вице-губернатора чуть ли не создал из своего хозяина для себя кумира, образец, эталон чиновника. Хотя помощник почти наверняка осведомлён о тёмных делишках своего хозяина.

— Я же тебя уничтожу, — прошипел Кулагин.

— Что ж, господин Кулагин, я так и предполагал, — нарочито громко выкрикнул я, чтобы точно все услышали. — Вы отказали мне в дуэли. Потому поступили бесчестно.

— Ты… дрянь, ублюдок… — негромко, но зло говорил вице-губернатор.

— Вы назвали меня ублюдком? — делано взъярился я, выхватил револьвер у рядом стоящего Петро, насладился страхом и вжатыми плечами вице-губернатора и отдал пистолет.

Ва-банк иду? Так тому и быть. Теперь только победа!

Цель была достигнута. Я собрался поспешно выйти из отдельной обеденной комнаты ресторана «Морица», в которой почти что каждый вечер, но в субботу, так уж точно, изволили сладко кушать вице-губернатор екатеринославской губернии Андрей Васильевич Кулагин. Не только кушали, но еще и занимались развратом, как с той же Мартой-Машей. Она рассказала, как это происходит — и даже, пусть не без истерики и слез, но была готова свидетельствовать против Кулагина. Но я затаил эту карту в рукаве — и, может быть, там она и останется. Мария Александровна Садовая хочет забыть, что она была Мартой, так что пусть пробует, а я постараюсь в этом ей не препятствовать.

— Не вздумайте совершать опрометчивые поступки. Я уже нашел, кому передать тот самый блокнот, который вы с таким тщанием составляли, где очень много занятного и про вас, и про многих. Кстати, эти многие уже знают о том. И я поставил им условия… Но это не ваше дело. Некоторые вас готовы сдать… Государю передадут также кое-что. Вы же знаете, что у меня был прием? Я там все решил. Шах и мат! — сказал я и направился на выход.

Да, это было все полуправдой. Получилось через полицмейстера Марницкого пустить слух о том, что есть неоспоримые доказательства преступлений Кулагина. Нужно, чтобы змеиное кубло начало шевелиться. Когда грязь подымается наружу, начинают волноваться и те, кто может что-то менять. Вот пусть Фабр, наконец, берет власть в губернии в свои руки.

А завтра я попробую поговорить и с губернатором.

Глава 3

Нужно было уходить, чтобы не дать Кулагину опомниться и хоть как-то выстроить линию своей защиты. В случае Кулагина, не только придумать, как выкрутиться, но и атаковать. Интересно, а кто-нибудь с ним в таком тоне вообще хоть раз разговаривал? Наверняка, да. Те люди, которые, получив власть, начинают унижать людей, часто унижались ранее сами.

Да, я поставил Андрея Васильевича Кулагина, теневого хозяина губернии, в очень неудобное положение. Будь он хоть вице-губернатором, хоть самим губернатором, но он обязан теперь ответить как-то на мой вызов. Даже если бы он сейчас прикрылся запретом на дуэли… Хотя и это моветон и общество осудило бы. Вот только это общество начнет что-то говорить лишь тогда, когда поймет, что власть Кулагина ослабла. «Акела промахнулся», можно пробовать вспоминать Акеле былое и начинать огрызаться. Вот на такой эффект я, в том числе, и рассчитывал.

Откажи мне Кулагин в дуэли прилюдно, он бы остался всё тем же вице-губернатором, все его прихлебатели всё так же склоняли бы голову перед своим хозяином, но честь — честь была бы окончательно потеряна.

Честь в этом мире имеет очень большое значение, что удивительно, не только на словах, но и на деле. И слава Богу, что она есть — и пусть неявно, но это будет действовать. Ведь если кто-либо равный Кулагину по своему статусу будет знать, что Андрей Васильевич не принял вызов на дуэль, то будут выискиваться различные поводы, лишь бы только с этим самым Кулагиным иметь как можно меньше дел. Кроме того, это ещё и шепотки людей за спиной, которые будут осуждать и злорадствовать, что, мол, вице-губернатор проявил такую слабость перед каким-то там слащавым Шабариным.

Подобное должно вынудить Андрея Васильевича Кулагина на необдуманные поступки. Он подставится — и общество уже смолчать не сможет, иначе губерния станет посмешищем. Да я и не представляю, чтобы те же Струковы, Алексеевы или предводитель дворянства Франк смолчали, наблюдая, как Кулагин вовсе путает берега.

— Не сметь уходить. Я вас не отпускал! — орал Кулагин, вновь давая петухов в голосе, а под конец вовсе скатившись до визга.

— А вызовите меня к себе в кабинет! А я подумаю, принимать ли этот вызов. Вы же мой, кстати, полностью оправданный вашими злодеяниями, не приняли, струсили! — выкрикнул и я, причём стоя уже на пороге, так что крик мой больше обращался ко всем тем людям, которые замерли за столами и не произносили ни звука, боялись пошевелиться, отворачивали глаза от того места, где разворачивался самый грандиозный за последнее время в Екатеринославе скандал.

— Дуэли запрещены! — поспешил выкрикнуть Кулагин.

Но я уже уходил. Мне наперерез было бросились два тех самых бойца, которые стояли рядом с помощником вице-губернатора, но Петро преградил им дорогу. Я почему-то был уверен, что эти двое смогли бы одолеть моего командира дружины, несмотря на то, что тот осваивал навыки рукопашного боя более-менее неплохо, в меру своего гигантского роста. Но приказа устраивать драки не последовало. А охрана Кулагина не могла принимать подобные важнейшие решения самостоятельно. Хозяин же был растерянности.

Я успешно поднимался наверх, в свои апартаменты. И думал о том, что всё прошло хорошо, даже и отлично. Кулагин не смог вовремя прийти в себя и выстроить стратегию, как выкрутиться из сложнейшего положения. Был бы разговор не общественным, уверен, что он просто бы послал меня в черту. Но так…

На самом деле, когда я прорабатывал стратегию такого лихого набега на своего врага, чтобы вывести его из состояния равновесия и заставить совершать ошибки, я предполагал вероятные действия Кулагина. Пришёл к выводу, что он мог бы меня арестовать, и даже вполне законно, когда на место дуэли прибыл бы полицейский.

И в этом случае не надо было даже вице-губернатору как-то оправдываться. Конечно, будут подозрения, что именно Кулагин сообщил в полицию, которая никогда не выезжает на дуэли, так как и там служат люди с понятиями о чести. Но ему после моего ареста достаточно было показать общественности, как он ходатайствует о моём прощении и о том, чтобы меня отпустили из-под стражи. Мол, как же так, кто-то взял и рассказал о дуэли, а он, честный дворянин Кулагин, печётся об освобождении своего соперника. Почему не арестовали тогда и самого вице-губернатора? Так таких полномочий у полицейского и нет.

Подобный ход, наверняка, мог бы не только спасти Кулагина, но и ему дать возможность начать контратаковать меня. Мол, не отправили на каторгу, потому как вице-губернатор в своем милосердии просил. А после можно сказать, что меня, например, в сопровождении кого-то отвозят в поместье, а там… дом, в котором я со своим конвоем остановлюсь на ночлег, сожгут, естественно, вместе со мной, или что-то ещё в этом духе придумают. Но точно мне было бы не жить.

Но сложилось всё не так — я не дал Кулагину времени хоть как-то оценить обстановку, прикинуть варианты действий. И теперь он должен кусать в бессилии локти, что вряд ли, Кулагин точно не боец, и явно растяжка у него слабенькая, чтобы достать этот самый локоть. Скорее всего, он сейчас перегрызает новомодную алюминиевую вилку. Кстати, алюминиевые приборы сейчас почему-то чуть ли не с золотыми в цене сравнимы.

— Усилить охрану. Никого не пускать. Забаррикадировать проход на этаж, — раздавал я приказы.

Я уже находился в своей комнате. Нет, не в своей. Так как в той комнате, в которой я, якобы, должен жить, заселятся часть моих бойцов. Я же буду жить скромненько, в небольшой комнатушке в самом непрестижном месте — далеко от ватерклозета. Именно так, на втором этаже гостиницы «Марица» был установлен новомодный ватерклозет, И считалось, вопреки тому, как это будет в будущем, что чем дальше от туалета находится комната, тем менее она престижна.

Мы с моими ребятами снимали полностью этаж. И это обошлось мне не просто в большую сумму, а в катастрофически большую. Снятые на неделю апартаменты стали мне в почти пятьсот рублей. Очень дорого! Война — дело накладное.

Теперь мы могли бы даже обороняться против превосходящего противника. Кроме того, здесь имеется выход на третий этаж, а оттуда можно было бы перейти на крышу соседнего здания. И у нас уже были запасены и приготовлены верёвки, которые обязательно будут перекинуты, чтобы оборудовать пути отхода.

Конечно, представлялось маловероятным, что Кулагин решится на бои прямо в центре города. Ему нужно будет каким-то образом оправдать стрельбу. А как он это сделает? В ресторане слышали нашу перепалку практически от начала до конца, знают, в чём подноготная ссоры. И если Кулагин официально подключит все свои административные ресурсы, договорится с какими-нибудь военными, а без них проводить подобную операцию просто глупо, то общество будет, что называется, скандализировано. Даже вице-губернатору нужно следить за тем, что думает общество.

А тут ещё и ревизор приехал. Сейчас Арсений Никитич Подобаев, столичный ревизор, должен ужинать у губернатора Екатеринославской губернии Якова Андреевича Фабра. Но я уверен, что и губернатору, и ревизору уже в ближайшее время станет доступна свежая сплетня о вице-губернаторе.

Да, я играл ва-банк! Но если я не сыграю в игру с большими ставками, то меня просто могут выкинуть из-за карточного стола. Ведь уже были две попытки убить меня — и лишь за малым они не воплощены. Пусть Тарас из-за обострившихся психологических травм всё-таки не стал исполнять «заказ» на меня, но и этот эпизод я считаю покушением.

Так что? Мне ждать ещё одного покушения? Или того, что убьют кого-нибудь из близких мне людей? А я ведь уже обрастаю близкими людьми. Мне даже будет жаль, если пристрелят мою мать. И хотя она мне как кость в горле, всё равно я к этой женщине чувствую некую привязанность. Есть у меня и Эльза, к которой я не чувствую любви, но с ней мне просто, легко и непринуждённо общаться, решать свои сексуальные потребности. И по-своему Эльза для меня тоже дорога, скорее, как боевая подруга или военно-полевая жена, но как ни крути, она также небезразличный мне человек.

А есть Садовая. Когда я её назвал своей сестрёнкой, у меня словно что-то всколыхнулось внутри. Ведь в том мире у меня осталась сестра. И пусть эти две женщины внешне мало похожи, хотя обе светловолосые и невысокого роста, но я просто не представляю, чтобы моя сестра из прошлой жизни смогла бы стать проституткой. Она, скорее, горло перегрызла бы любому сутенеру. Но всё равно, что Маша, что Настасья — люди, к которым я уже не могу притворяться равнодушным, мои слабости. Ну, и крёстный — тоже в этом списке.

Так что, если будет желание нанести мне серьёзную рану, то кого убить у Кулагина найдётся. Я не должен допускать такого, чтобы те люди, которые мне доверились, подверглись из-за меня опасностям. Поэтому в решающем сражении нужно наносить удар первым.

— Господин Шабарин! Господин Шабарин! — пытались до меня докричаться с первого этажа гостиницы.

Голос я узнал. Это был управляющий гостиницы «Марица». И я даже понимал, чего именно он хочет. Ведь самым простым для Кулагина было бросить в сердцах, что он не придёт в этот ресторан, либо что этот ресторан будет платить ещё больше отступные губернатору, пока я здесь буду вольготно себя чувствовать и жить. Это так, словно укусить беззубыми губами. Или это уже на что-то иное смахивает. Ух я и пошлый же стал! А насчет зубов… Есть они у Кулагина. Еще покажет он себя, но, надеюсь, поспешит и наделает ошибок.

— Петро, поди, скажи ему, что я уже изволю отдыхать. И все разговоры буду вести завтра, а что на своей территории я видеть никого не желаю, — сказал я командиру дружинных и пошёл в свою комнату.

Дело в том, что я уточнял, за что именно плачу огромные деньги. Мы подписали какие-то арендные бумаги, по которым я, действительно, на неделю становлюсь полноценным хозяином части этой самой гостиницы.

Прекрасно понимаю, что это подобно пиар-ходу, такая вот маркетинговая, причём, весьма неглупая, со стороны администрации гостиницы политика. Но в этот раз они на свою же уловку и попались. Я не собираюсь покидать гостиницу. А никаких причин, чтобы меня отсюда выгонять, у хозяев нет. В бизнесе, как и в делах чести, очень легко потерять своё лицои тем самым прогореть.

Особенно в это время, когда, порой, старообрядцы-купцы могут ударить по рукам, вообще не заключая никаких договоров на бумаге, и при этом следовать этим самым договорённостям настолько скрупулёзно, насколько это вообще возможно — согласно весу купеческого слова.

Мне так и не удалось поужинать, но ещё до того момента, как я переступил через порог личного обеденного кабинета вице-губернатора, был сделан заказ, чтобы блюда принесли мне в номер. Так что сейчас я собирался вновь отведать той самой нежнейшей телятины ресторана «Марица», о которой некогда даже прочитал, когда сильно заинтересовался личностью великого врача профессора Пирогова. Я согласен с этим выдающимся человеком, что телятинка-то здесь отменная.

— Вашбродь, — обратился ко мне один из моих дружинных, правда, этот был арендован мной у Картамонова.

— Говори! — нехотя сказал я.

Короткий разговор с Кулагиным был настолько эмоциональным, так он меня опустошил, что сейчас не хотелось ничего, кроме как поесть и поспать. Не думал раньше, что достаточно всего пять минут поговорить с человеком, и при этом чувствовать себя, как будто в одиночку разгрузил парочку вагонов с цементом. Ишь какой вампир!

— Мы взяли одного мужика. Он был у ресторана и кого-то выслеживал. Когда заметили у него пистолет, решили брать, — докладывал один из моих бойцов из той пятёрки, что была оставлена у входа в гостиничный ресторанный комплекс «Морица».

— Меня выслеживал? — поинтересовался я, здраво предполагая, что именно я являюсь целью для любого стрелка в этом городе.

Однако сразу же подумал, что Кулагин не знал о моём присутствии по приезду в Екатеринослав, поэтому вряд ли мог так подготовиться и дать указания кому-нибудь из своих исполнителей. Тогда возникал вопрос, кого же он высматривал?

— Не признаётся, — развёл руками боец. — Прикажете с пристрастием узнать?

— Где он сейчас? Если можешь привести ко мне, то приводи! — со вздохом сожаления сказал я.

Никак мне не отдохнуть. Впрочем, нужно собрать все свои силы в кулак и набраться терпения. Отдыхать после того, что я уже сделал в отношении Кулагина, нельзя. Зря только яне взял никого из своей женской прислуги. Пара чашек крепкого кофе мне бы сейчас пригодились. А допускать кого-нибудь из персонала гостиницы я по известным причинам не хотел — плати не плати, а Кулагина-то они знают подольше, чем меня.

Буквально через десять минут напротив меня стоял обозлённый, с волчьим взглядом осунувшийся мужик. Он был почти седым, имел немало морщин, и это выглядело несколько неправильно на не столь старом лице.

— Кто таков? — спросил я.

Молчание было мне ответом, лишь только косого взгляда я удостоился от мужика. Я видел такие лица. Было дело, что брал в плен отчаявшегося сопротивляться противника, и вот тогда он на меня смотрел такими же глазами. Мол, готов на все пытки, могу умереть со свои убеждения, делай со мной, что хочешь!

Чаще всего эти люди уже очень быстро начинают и говорить, и сотрудничать, и выполнять все те поручения и просьбы, даже, порой, унизительные, чтобы только сохранить свою жизнь. Важно психологически пробудить этот самый инстинкт самосохранения. И тогда он из скалы и героя, сурового мужика делает опустошённого, готового угождать пленника.

Однако, как бы я ни говорил о том, что сейчас нахожусь на войне, это утверждение — всё же больше образ или метафора. На настоящей войне, когда ты в поле, на ленточке, там всё ясно. Сейчас же мне его личность была непонятна. Друг он или враг? Особенно непонятно было то, что лицо этого незнакомца казалось знакомым. Но такого же быть не может!

— Не желаете ли со мной поужинать? — спросил я, подумав сменить тактику в общении.

— Для начала, сударь, я хотел бы вас спросить: в каких вы отношениях с вице-губернатором Андреем Васильевичем Кулагиным? — удивил меня вопросом мой гость.

Не на эту тему хотел бы я поговорить с тем, чьего имени даже не знаю. Однако, уверен, что моё имя уже звучит во всём городе, а, возможно, уже и по всей губернии знают, как Кулагина оскорбили, так как некоторые свидетели и переносчики всякой информации, вероятно, быстро покинули город. Так что, наверняка, всё же вполне можно признаться.

— Я не питаю никаких особых чувств к Кулагину, разве что ненависть.

— Прошу простить мою некоторую неучтивость, сударь, но я не могу раскрыть вам своего имени. Не будете ли вы столь снисходительны и всё же не представитесь ли мне? — используя речевые обороты, явно не соответствующие и одежде, и в целом виду мужика, спрашивал меня мой гость.

— Своё имя я не намерен скрывать, — я встал перед ним прямо и представился, кивнув. — Алексей Петрович Шабарин.

Мне было удивительно наблюдать за изменениями в выражении лица моего собеседника. Вот он, только что бывший суровым, казавшимся неспособным на положительные эмоции человек, заплыл обезоруживающей улыбкой. Быстро взял себя в руки и натянул на лицо строгую мину, вместе с тем, мой гость начал меня более пристально рассматривать, будто узнал.

— Где моя дочь? — неожиданно, я даже немного вздрогнул, выкрикнул мужик.

В комнату сразу же забежали два бойца, но я отмахнулся, хотя те-то всё делали верно.

Я не сразу ответил. Пришлось немного посоображать, прежде чем я догадался, кто может быть передо мной. Сначала я даже подумал, что это вновь какой-то отголосок былых похождений реципиента, в тело которого я не так давно относительно попал. А потом я понял, кого мне напоминает этот мужчина.

— Вы — господин Садовой? — спросил я.

Мужчина встал со своего стула, сделал два шага назад, являя мне испуг.

— Скажите, где моя дочь, и я просто уйду, — сказал бывший архитектор.

— Так вы хотели убить именно Кулагина? — спросил я.

Тот промолчал. Но его слов уже больше было и не нужно. Ведь всё достаточно логично и понятно. И, может, было бы неплохо, чтобы задумка Садового удалась. Его схватили бы, и никаких подозрений в мою сторону не было бы. А уже после я мог бы с чуть большей уверенностью низвергать иных, менее деятельных и менее авторитетных воров в обличии чиновников Российской империи.

Но такие мысли — бесчестные. Я могу подставлять тех чиновников, в чьей вине уверен, если знаю доподлинно, что они люди гадкие, преступники. Но есть и хорошие люди, и важно, чтобы они не пострадали прямо или косвенно от такой моей деятельности. А то, что Садовой пострадал и сейчас вернулся с оружием в руках, для мести — для меня не преступление. Для меня это — справедливость и правда. После такой акции, как правило, никому добра не будет. Садового, возможно, даже и казнят (кстати, не знаю, есть ли сейчас в Российской империи смертная казнь). Ещё вновь не обретя отца, Маша вновь его потеряет. От этого икому добра не будет.

— Маша у меня, я ее сестрой назвал. Кулагина я ненавижу и презираю. Готов убить, но тогда, как это будет возможным, — сказал я и улыбнулся. — Будем вместе добиваться правды, господин архитектор!

Глава 4

Андрей Васильевич пребывал в необычайно скверном расположении духа. Оно-то и не мудрено. Такого скандала, который произошёл в ресторане «Морица», пока еще вице-губернатор не мог представить себе даже в самом жутком сне.

Но бесило не только то, что его выставили трусом и подорвали веру всех и каждого в его, вице-губернатора Кулагина, всесилие. Он вдруг осознал, что подобный метод социального и политического, может, и физического убийства вице-губернатора, то есть его, как просто прийти в ресторан и опозорить — более чем действенный. Вот так можно прийти и… Все, считай, что политический труп. Вот, чем ему сейчас отвечать Шабарину?

Первое, что пришло в голову вице-губернатору — самое настоящее убийство. Нужно срочно убрать Шабарина, и с этим, вроде бы как, все проблемы должны разрешиться. Но остатки здравомыслия всё-таки сопротивлялись подобному решению. Впрочем, эмоции начинали брать верх в сознании весьма хитрого и изворотливого Андрея Васильевича Кулагина, превратившегося сейчас хоть и в растерянного мечущегося, но все еще зверя, способного кусать.

— Борис, на тебя уповаю! Ты должен убить Шабарина, но сбежать, обязательно сбежать! — обращался Кулагин к одному из своих исполнителей по прозвищу Бэра.

Борис, сын Игната, по фамилии Матюшенко, опешил. Ещё никогда хозяин таким образом его не называл. С одной стороны, наивный, где-то даже по-детски, разум Бэры возрадовался тому, что хозяин проявляет такое уважение к нему. Впервые именно к нему, к Бэре, а не к этому выскочке Тарасу, который уже провалил несколько последних заданий хозяина. А был бы там он, Бэра, так точно бы всё сделал. С другой стороны, животный инстинкт мужика подсказывал, что такая перемена хозяина не к добру.

— Что сделать нужно, ваше превосходительство? — сказал мужик, подавив в себе сомнения.

Ибо Бэра уже давно хотел стать кем-то побольше, чем простым бойцом. Он жаждал заменить Тараса, так что шанс упускать не хотел.

— Ты должен убить Шабарина! — нервно выкрикнул Кулагин, а после даже чуть вжал голову в плечи, испугавшись своей неконтролируемой эмоции.

У него даже промелькнула мысль, а не надо ли пересмотреть своё отношение к случившемуся, всё переоценить, подумать, как же выйти лучшим образом из сложившегося положения, но эмоции вновь взяли верх.

— А как мне это сделать? — спросил Бэра.

Кулагин сморщился. Насколько же он обеднел на хороших исполнителей! А ведь раньше получалось абсолютно всё. К примеру, Олена могла очаровать любого из потенциальных врагов Кулагина, отравить так, что никаких подозрений на отравление не будет. Тарас в кулаке держал криминал Екатеринослава, да и всей губернии, может, только за исключением Мариуполя и Ростова. Хотя и оттуда шли нескончаемым потоком деньги от доли в контрабанде. Была подконтрольной сильная банда Ивана Портового. Которой сейчас и вовсе нет, и Кулагин, вопреки логике, обвиняет в этом опять же Шабарина.

И неужели всего лишь выпадом в ресторане можно вот так вот взять и всё перечеркнуть, поставить крест на всех тех делах, которые выстраивал он не один год, не два, а десятилетия, даже получал в наследство от предыдущих руководителей губернии?

Кулагин хоть и был, и казнокрадом, и мздоимцем, но странным образом он все же любил Россию. И вот на его лице промелькнула улыбка. Его посетила мысль, которая хоть что-то объясняла из того, что происходит с Кулагиным, со всеми его делами.

Они хотят, чтобы в России действовали законы? Или чтобы каждая бумажечка была к бумажечке, чтобы процветала бюрократия? Так не бывает, или, может быть, подобное будет, но лишь когда власть имущие начнут ломать Россию через хребет. Вот она, Россия! Когда все бумаги у Кулагина в порядке, когда ревизор не находит ни одного нарушения, но стоит лишь Шабарину просто объявить о том, что есть доказательства неких его преступлений, и люди, ещё не увидев никаких документов, уже будут огульно обвинять во всех смертных грехах Андрея Васильевича Кулагина.

Потому что у русских есть вера в справедливость, но почти что не воспринимается понятие «свобода». А вот воля — это понятно русскому человеку. Так что воля и справедливость! И н еважен закон, вернее, он вторичен. А воля и свобода, как это понимал Кулагин, не одно и то же. Свобода — это может быть каким-то юридическим, законодательным явлением. А у русского человека не законом жизнь идёт, он душой чувствует, справедливостью видит.

Так что, да, Шабарин нанёс такой удар по вице-губернатору, после которого ему крайне сложно будет опомниться. И будет абсолютно невозможно жить далее, не заполучив документы, которые могут быть у Шабарина.

— Ты должен сжечь те апартаменты, в которых остановился Шабарин. Но убедиться, что он спит в своём номере, иначе всё не имеет смысла, — выдал предложение Андрей Васильевич Кулагин.

Глаза Бэры едва не выкатились из орбит, пока он смотрел на своего хозяина, силясь разглядеть в том умалишенного человека. Тот хозяин, прежний, знакомый — тот такой план не предложил бы, всяко смог бы придумать что-то умнее.

Ведь если бы Кулагин мог рассуждать теперь здраво, он быстро понял бы, сколь абсурдно такое приказание. Дело в том, что гостиница «Морица» была очень важной составляющей едва ли не всех самых прибыльных городских дел. По сути, гостиница и ресторан разве что только не принадлежали самому Кулагину. Так что это всё равно, что отрубить себе какую-то конечность, в которой хорошо развит хватательный рефлекс, а также «положительный». Потому что сначала нужно схватить, а потом положить себе в карман.

— Что смотришь на меня? — зло спросил Кулагин. — Или ты отказываешься? Напомнить, из какой грязи я тебя вытянул? Ты способен стать моей правой рукой? Ты станешь и больше, чем был предатель Тарас. Он не смог. Ты — сможешь.

— Может, я его пристрелю? — сжав плечи, понурив взгляд, промямлил Бэра.

Кулагин задумался. Пока вице-губернатору пришла неплохая идея, за которую он зацепился. А что если выставить Бэру как ревнивца, который убил злостного насильника?

Андрей Васильевич уже знал, что Эльза Шварцберг также решила пойти против него и примкнула к Шабарину. И пусть слухи об этой вдове разносились по Екатеринославу всякие, но они были основаны лишь на том, что вдовушка была достаточно переборчива в своих интимных связях. Все говорили, что она распутная, но все подспудно знали, что к Эльзе на хромой кобыле не подъедешь.

И никто не был уверен достоверно, кто именно из городской знати бывал у знойной вдовушки в постели. Вице-губернатор и сам бывал, но не так часто. Он все же предпочитал молодость зрелой красоте и даже опыту. Так что идея о том, что Бэра был влюблён в Эльзу, вполне жизнеспособна — ведь именно он приходил за мздой к держательнице доходного дома. Ревнивец-бандит убивает своего соперника! Чем не коллизия? ИнНе по приказу Кулагина, само собой разумеется, а лишь ведомый собственными страстями.

Слышно уже в Екатеринославе, что Эльза — у Кулагина. Её заметили в поместье этого барчука, когда тот умудрился дать бал. Заметили, но хозяину имения ничего не высказали об этом — зато ему по секрету поведали. Ну, а как гласит одна поговорка, пришедшая в Россию из-за рубежа: «То, что знают двое, знает и свинья». Мало того, ещё и письмо написано, якобы самой Эльзой, что Шабарин её принудил и насиловал, практически украл и сейчас удерживает, как сказали бы в будущем, в сексуальном рабстве. Конечно, письмо вдовушки подложат Бэре.

Кулагин усмехнулся. Ему показалось, что подобным образом очернить имя Шабарина — самый верный способ обелить своё имя в обществе. Кто на него наговаривал? Гнусный похититель и насильник, тьфу! Мало того, он даже пошлёт своих секундантов, но, конечно же, после того, как первым узнает о смерти Шабарина, чтобы те, вроде бы, несли вызов на дуэль этому сорвавшемуся барчуку. Причём, чтобы перебить информационную повестку, поводом для дуэли будет выбран именно факт насилия над женщиной.

— Да, лучше пристрелить. И возьмешь с собой еще троих. Стрелять должны все, чтобы заведомо убить Шабарина, — принял решение вице-губернатор, для которого появился шанс всё же остаться у руля губернии.

Конечно, Андрей Васильевич Кулагин уже принял решение, что и Бэра будет убит. Такого свидетеля оставлять в живых нельзя. Главное, что в его кармане будет найдена та самая записка, якобы написанная Эльзой Шварцберг. Кроме того, там же будет найдена и другая записка, выведенная корявым почерком, будто бы писал сам убийца. Это будут простенькие и наивные стихи, обращенные к Эльзе, чтобы еще больше укрепить веру в романтическую историю вдовы и малограмотного бандита. Как можно больше счастливых подробностей порочной связи между вдовушкой и бандитом должно быть доступно публике.

Неплохо бы написать в том самом письме от Шварцберг, что она была беременна, но по приказу похотливого злодея Шабарина ребёнка извели. А вот ребёнок как раз-таки мог быть от Бэры. Чтобы несколько более правдоподобной выглядела возможная связь между бандитом и бывшей хозяйкой доходного дома, при Бэре могут найти векселя на весьма крупную сумму. Иначе просто не вязалось, почему подобная связь вообще могла состояться. Любовь любовью, но в этом мире всё равно ещё царствовал расчёт. Поиздержавшаяся вдовушка могла пойти с ним на амурные дела, зная, что у бандита будут крупные суммы денег.

Для Андрея Васильевича Кулагина уже были не столь важны эти самые деньги. Его капитал составляет почти миллион рублей. Но большинство полученных теневым путем средств, он тратить в открытую никак не может. Деньги находятся в банке, в том числе Кулагин даже умудрился часть суммы завезти в Австрию и положить уже там в банк, предполагая, что может наступить момент, когда ему придётся бежать. Так что десять тысяч, которые будут прописаны в векселях, найденные у мстителя, которого убьют свои же, — это капля в море, деньги, которые Кулагин отобьет при особом желании меньше, чем через неделю.

— Иди, готовься! Подходи к делу с умом. Если не получится пристрелить его в ночи, стреляй в него либо в самом ресторане, когда будет Шабарин завтракать, или на выходе. Вот! — губернатор протянул своему исполнителю револьвер.

Это оружие в России ещё мало знакомо и вызывает чаще всего негативные эмоции у многих военных. Однако, за большие деньги, особенно, когда есть доля прибыли от контрабанды на Кавказ, можно приобрести подобное оружие американской или английской выделки. Больше всего оружия на Кавказ поставляется всё-таки англичанами, американцы же, вроде бы как, даже друзья России. Хоть и очень дальние.

Бэра с трепетом взял револьвер в свои крупные руки. Он прекрасно знал, что это за оружие. Хозяин давал пострелять из револьверов, и Бэра, пусть и плохенько, но принцип стрельбы понимал.

Бандит-исполнитель ушёл потайной дверью из дома вице-губернатора, а бандит-заказчик остался в своём кабинете. Он налил стакан контрабандного шотландского виски, поморщился, но всё же пахучую жидкость в себя влил.

* * *

Елизавета Леонтьевна Кулагина, поджав нижнюю губу, да так, что прикусила её до крови, судорожно думала, что ей делать. Всё пошло не по её плану. Как же она хотела стравить Шабарина и Кулагина, но и думать не думала, что может подобным ударом своего мужа уничтожить. Она лишь хотела сделать одно: очернить супруга и уехать за границу. Или же настропалить Шабарина, чтобы тот сделал глупость и стрелял в вице-губернатора.

При этом женщина сбежать могла и без участия Шабарина, по крайней мере, попытаться это сделать. Но подобный побег был бы крайне сложным, если её муж не был бы отвлечён на очень важные дела, теперь же… Если она не подсуетится и Кулагин окажется осужденным, то Елизавета Дмитриевна останется женой-декабристкой этого чудовища, за которого вышла некогда молоденькая девушка Лизетта, как её звал батюшка. А еще… У Кулагина был брат, и ему достанется большая часть имущества, чего допустить никак нельзя. Елизавета Дмитриевна хотела подгадать так, чтобы умер невзначай и брат ее мужа. Тогда она одна останется полноправной хозяйкой большого состояния.

«Что делать? Что делать?» — звенело в голове женщины.

Она ведь оттягивала свой побег ещё и потому, что надеялась разыскать горячо любимого ею красавца Артамона и убедить этого дамского угодника быть с ней, бежать за границу и жить там, словно богачи. И человек Елизаветы Леонтьевны, который был послан на поиски Артамона, уже отписался, что нашёл любовника, что он находится нынче в Петербурге, но собирается куда-то уезжать.

Именно то, что Артамон собирается уезжать, и остановило женщину от того, чтобы броситься в объятия к своему возлюбленному. Но теперь ничего не оставалось, как действовать жёстко, при этом…

Елизавета Дмитриевна подумала о том, что, если она сейчас уничтожит своего мужа, то подозрение, особенно, если она всё красочно сыграет, начнет голосить и плакать, падёт уж точно не на неё. В конце концов, все подумают о том, что, если бы хотела Елизавета Леонтьевна решить дело со своим мужем, то сделала бы это в любой момент ранее.

Кулагиным приходилось изображать благопристойную семью, держась за ручки, приторно улыбаться друг дружке и всё прочее, что могло бы умилять иных людей Екатеринославской губернии. Вице-губернаторша знала, что её семью порой ставят даже в пример, противопоставляя иногда неженатому бирюку губернатору Фабру. Да, детей не было. Но сын недавно погиб, служа в армии. И не просочилась никуда весть о том, что его убили на дуэли, так что все думают, что Кулагин-младший сложил голову за Отечество. Так что теперь, если вести дело спокойно, никто не поверит в то, что именно Кулагина может сделать со своим мужем нечто. Или не сделать, а дать делу дойти до логической развязки?

В отличие от своего мужа, госпожа Кулагина была не склонна поддаваться эмоциям, а привыкла всё чётко и конкретно рассчитывать, как и последствия. В любом случае, Шабарин, на которого никто не поставил бы ломаного гроша ещё полгода назад, нынче стал интересной фигурой. Кулагиной приходило на ум, что эта самая фигура, как в шахматах, достигнув противоположного края шахматной доски, может превратиться в ферзя. Нет — Шабарин не тянет на роль ферзя, он, скорее, конь, который может прыгать через головы других фигур и будто бы появляться неожиданно там, где его не ждёшь.

— Стой! — остановила Елизавета Леонтьевна Кулагина девчонку из прислуги, которая несла пребывавшему в печали и раздумье вице-губернатору бутылку с английским пойлом под названием «виски».

— Я сама, — сказала Елизавета Леонтьевна и попробовала отобрать поднос у молодой служанки.

Каково же удивление было у хозяйки дома, когда служанка вцепилась в поднос мёртвой хваткой, не желая отпускать. Да, Елизавета Леонтьевна знала, что иногда её муж пользует эту служанку. И, видимо, девочка возомнила себе что-то лишнее. Вице-губернаторша не спеша взяла бутылочку виски, поставила её на столик рядом, взяла стаканы и поставила туда же, чтобы не разбить ни стаканы, ни бутылку. Левой рукой Елизавета Леонтьевна схватилась за поднос, а правой…

— Хлясть! — звонкая пощёчина пала на наглую щёку девки-прислужницы.

Елизавета Леонтьевна с удовлетворением увидела, как девица даже заваливается на бок от такой мощной пощёчины. Кулагина умела бить, и не только ладонью. Она ещё в молодости, когда её батюшка, покойный генерал-майор, воспитывал ее, словно сына, а не дочку, научилась и стрелять, и даже немного фехтовать.

— Пошла вон! — сказала Елизавета Леонтьевна Кулагина и подумала о том, что, если всё-таки она решится на более тонкую интригу со своей стороны, то девку нужно будет уничтожить.

И не было ни капли сострадания, ни доли сомнений. Настолько жена вице-губернатора была зла на свою жизнь, на поступки своего мужа, что всякую подстилку, которую под себя подкладывал её супруг, готова была рвать когтями. Уделяй Кулагин хоть немного больше внимания своей жене, как женщине, так заимел бы в лице Елизаветы Леонтьевны весьма деятельного союзника. Но хорошо всегда думается лишь только задним умом. Если бы, кабы. Сейчас его ожидает совсем иная участь.

— Что ж. Ты был плохим мужем, — приговаривала Елизавета Леонтьевна, подсыпая тщательно измолотый порошок в стакан своему мужу. — А ты, мальчик… Ты не виноват, но такова жизнь. Тебя обвинят во всем, и ты не опорочишь более имя моего мужа. И меня не лишат его денег.

Через полчаса, когда Кулагин уже спал, верный Кулагиной человек, разбив стекло и ворвавшись в кабинет вице-губернатора, недрогнувшей рукой пристрелил чиновного мужа. Под столом осталась лежать записка «Шабарин — мой убийца». Кулагина умела писать почерком, весьма похожим на тот, что имел ее муж. Иногда она даже писала за него некоторые бумаги. Так что женщина была уверена, что сделала все правильно.

— А-а-а! Убили! Любимый мой! — истошно закричала Кулагина, когда, через минуту после выстрела, влетела в кабинет к своему мужу.

А в это самое время, Борис, по прозвищу Бэра, смотрел на револьвер и накручивал себя.

— Я убью этого барчука, я докажу, что я достоин большего. Убью, или не жить мне более на этом свете, — бормотал Бэра, крутя в руках револьвер.

Глава 5

Ночью поспать не удалось. Когда всё время ждёшь не только что атаки, а и любых неадекватных действий со стороны своего противника, это не способствует доброму и сладкому сну.

Но и полное хладнокровие и бесстрашие — не совсем то, чем должен руководствоваться воин. Природа наделила нас инстинктами самосохранения и размножения, и хотя мы не должны им поддаваться целиком полностью, нельзя их и игнорировать. Всего, как говорится, должно быть в меру.

Так что я, усилием воли несколько снизив уровень своей тревожности, всё же решил одну ночь бодрствовать. Если так случится, что утром или днем получится часик-другой поспать, то и хорошо. Нет — так пару суток без сна всё же выдержу. После придётся давать организму отдых.

Ничего за ночь не произошло, даже управляющий гостиницы более не тревожил. Этот мужичок пухловатой наружности и невысокого роста, с седеющей залысиной, явно не был готов идти под пули. Мы же на своём втором этаже показывали крайнюю степень решительности. Нет, в тот раз, как подошёл управляющий, ему никто не тыкал стволами в лоб, не унижал, даже в грубой форме не требовал. Достаточно было показать ту незамысловатую баррикаду, что мы соорудили на лестнице, а также чуть отвернуть обшлаг пиджака, продемонстрировать оружие.

Я размышлял над тем, что может сделать Кулагин. И приходил к выводу, что он все же попытается меня убить. Хотя надеялся на другое, что он сейчас уже где-нибудь на пути к канадской, тьфу ты, австрийской границе.

С первыми лучами солнца в дверь постучали, я, будучи уже одетым, резко поднялся, взял оба револьвера в руки. Сдвинувшись чуть в сторону от кровати, выкрикнул:

— Входите!

— Барин, там прибыл главный полицмейстер, говорит, что вас арестовывать, — растерянно доложил Петро.

— Вот как? Не сказал, по какой причине? — спросил я, подобравшись.

— Убит вице-губернатор Кулагин, — сказал Петро.

— Чего? Какого черта?.. — выкрикнул я.

Все мои планы только что были отправлены в отхожую яму.

Я шел на первый этаж гостиницы, будто бы на эшафот. Мысли роились в голове, не позволяя собрать сведения воедино и выстроить хоть какую-то версию произошедшего. Убит Кулагин. Мой враг, которого я собирался уничтожать законными, доступными методами, теперь мёртв. Я вырабатывал стратегию вероятного суда, сегодня я собирался послать все документы в Правительствующий Сенат, как только поговорил бы с губернатором Екатеринославской губернии Яковом Андреевичем Фабром. Копии документов должны были быть отправлены также и в Третье Отделение Его Императорского Величества. А тут…

Первое, что пришло на ум — против меня сыграл какой-то другой игрок. Я-то знаю, что не убивал Андрея Васильевича Кулагина. Но кто мог это сделать? Садовой? Так он оставался рядом, в соседней комнате и ночевал. Кто еще? Почему-то металась мысль о том, что Елизавета Леонтьевна Кулагина могла начать свою игру, но… нет, как-то слишком быстро всё произошло. А я уверен, что эта дама не настолько решительна, чтобы убивать своего мужа и подставлять меня. Или же я недооцениваю её?

— Я благодарю вас, господин Шабарин, что по доброй воле вышли ко мне, — сказал губернский исправник Яков Андреевич Молчанов.

Отчего-то подумалось о том, что в этом времени у людей скудная фантазия на имена. Между Андреями или Яковами сложно протолкнуться Эрасту. А ведь в этом времени всяких «…растов» хватает, их в каждом мире, к сожалению, немало. И Молчанов — яркий представитель сообщества.

— Чем вызван ваш интерес к моей персоне, господин земский исправник? Вы прибыли в столь ранний час. Я мог бы еще спать, — сказал я.

— Я вынужден вас задержать, — неуверенно, подрагивающим голосом сказал Молчанов.

— Да? И на каких основаниях? — спросил я, краем зрения замечая шевеление у небольшого сада, что прилегал к гостинице.

Мы стояли на улице, прямо рядом с крыльцом. А вокруг никого не было. В бричке дремал извозчик, и все… Раннее же утро, откуда взяться людям? Именно поэтому три фигуры, которые, будто вынырнули из-за деревьев, никак не могли быть частью мирного пейзажа, а значит, должны быть враждебны.

— Всем лежать! — выкрикнул я, ударяя по ноге Молчанова, чтобы тот не спорил, а побыстрее упал.

— Бах-бах! — я дважды стреляю в воздух.

Из гостиницы выбегают мои бойцы.

— Бах! Бах! Бах! — звучат выстрелы.

Это уже «тени» стреляют. Или не тени, а вполне узнаваемые люди, по крайней мере, одни из этих людей.

— Бэра, не дури! Кулагин уже мертв! — кричу тогда я, понимая, что стреляют именно в меня.

Слава Кольту! Создавшему далеко не совершенный револьвер, который с дальних расстояний стреляет «в ту степь». Крошка от штукатурки поцарапала мне щеку. И я успел подумать о том, что мое лицо может теперь отпугнуть Елизавету Дмитриевну, если только останутся шрамы. И именно это, как ни странно, наполнило меня злостью.

— Бах-бах! — стреляю в ответ, падаю и перекатываюсь на брусчатке.

Больно. Так можно и поломаться. Чай не по травке катаюсь.

— Бах-бах-бах! — раздаются выстрелы.

Это уже мои бойцы включились в перестрелку.

— По ногам бейте! Живые нужны! — кричу я.

— Бах-бах! — раздаются выстрелы, и одна из пуль пролетает рядом…

А ведь еще сантиметров десять — и все… Никакие Елизаветы Дмитриевны мне были бы не нужны. Пуля попала рядом с моим «междуножьем», ударилась о камень на мостовой и ушла в сторону.

— Э! Суки! Я наследника хочу! — выкрикиваю я, вновь смещаясь.

Стрелять уже крайне сложно. Нападающие все в дыму от сгоревшего пороха, дыма много и у крыльца ресторана, где уже не протолкнуться от людей. Нужно будет еще работать и работать с мужиками. Чего они сгрудились в одном месте? Надо рассредотачиваться, брать в обхват нападающих. А вот — растерялись всё же в реальной боевой обстановке.

— Обходите их! — кричу я, заходя на бандитов справа.

Сместившись в сторону и встав за деревом, я теперь был почти что в тылу нападавших. Прицеливаюсь:

— Бах-бах! — еще смещаюсь из-за облака дыма. — Бах-бах!

Двое из троих нападавших валяются с подстреленными ногами. Нет, одному попал в седалище.

— Бах! — пролетающая мимо пуля обожгла щеку.

— Бах! — я поражаю уже наповал убегающего третьего бандита, в спину.

— Один минус, два трёхсотых! — кричу я, сообщая своим бойцам ситуацию. — Выход!

Замечаю, как, виляя, словно пьяному показали бутылку в водкой, но велели добраться до неё первым, бегут дружинные. Но по ним уже не стреляли, да и я успел подобрать два револьвера системы «Кольт» и засунуть оружие себе за пояс.

— Все целы? — спросил я.

— Господина земского исправника зацепило, подранило также и урядника. Но того больше посекло камнями по лицу и руке, — докладывал Петро, стоявший рядом со мной и также наблюдавший, как вязали бандитов.

Двое из троих нападавших были мне знакомы. Один из них был Бэра, а другой — боец, с которым я некогда дрался в тесных условиях номеров в трактире. И вот как раз-таки этот боец был мной убит, когда он уже убегал.

А вот что касается Бэры, то здесь я был несколько озадачен. Я стрелял ему по ногам, и вроде бы даже попал, но теперь на ногах у него не видно было никакой раны, зато рана была у этого быка в районе лопатки. И явно, что пуля вошла сзади. Значит, стрелял свой, вероятно, тот, кто после выстрела пытался убежать.

— Говори, скотина! — заорал я, засунув палец ему в рану.

Бэра заорал, как кабан, которого уже подрезали, но не совсем удачно — бывает, что свинка ещё кричит, сообщает, что не хочет быть съеденной, а жаждет жить. Но, разве объяснишь это тем членам семьи, что съехались в отчий дом на «свежатинку»? Холощеный кабан обречен, и подпитый дядя Ваня с криком «За ВДВ!» все равно завершит начатое.

Было несколько неправильным проводить экспресс-допрос прямо здесь на месте, метрах в сорока от крыльца ресторана. Так что я надеялся, что после первого нажатия на рану всё же услышу что-нибудь дельное от бандита. Чаще всего люди колются в первые моменты после того, как потерпят неудачу (а плен можно таковой счесть). Уже после может прийти осознание, что он где-то должен был смолчать, а что-то рассказать немного иначе, чтобы выгородить себя. Сейчас я был уверен, что Бэра к мыслительной деятельности ещё не способен. И пусть я раньше думал, что он вовсе не способен мыслить. Но недооценивать своих противников нельзя.

Самое главное, что я узнал — Бэру нанял Кулагин. А ещё при его обыске были найдены очень интересные письма.

— Вот же интриган. Так можно было меня опозорить, — тихо пробормотал я себе под нос, читая вчитываясь в письмо якобы от Эльзы.

— Командир, что с деньгами делать? — громко спрашивал Петро, протягивая мне какие-то, предполагаю, немалых сумм векселя.

— Кричишь чего? Спрячь себе. Потом отдашь. А за службу тебе и бойцам по десять долей от того, что взяли, как ведётся, получите, — с металлом в голосе шептал я Петро почти на ухо.

И всё же больше, чем добытые деньги, меня беспокоили письма. Становилось понятным, что против меня началась какая-то игра.

— Ты знал, что твоего хозяина уже убили, когда шёл на дело? — задумчиво спрашивал я у Бэры, который, казалось, всё же оценил свою жизнь достаточно высоко и готов был мирно сотрудничать.

— Нет! Я же, как оставил господин Кулагина в его кабинете, так более и не слышал, и не видел его. Я и вам не поверил, когда вы кричали, что он уже мёртвый, — продолжал свою исповедь бандит.

— Петро, пошли к лекарю, пусть прибудет в полицейское управление. И этих бандитов, что живые, туда же отведите, — отдавал я распоряжения.

Со стороны могло показаться, будто я и не арестант какой, а, напротив, хозяин положения, чиновник в штатском. Вместо того, чтобы податься в бега, я всё же решил действовать по закону. Как минимум, у меня есть свидетельство того, что Кулагин собирался меня убить. Если не удастся доказать ничего иного, вдруг суд посчитает, что именно я убил вице-губернатора, то всё же можно, как минимум, переиграть в форму некоторой самозащиты.

В любом случае, мое бегство было бы расценено, как подтверждение преступлений. И тогда я уже не отмажусь от грязи, к которой прилипнет ещё и обвинение в трусости. А ведь, прикрывая коррупцию, многое могут просто навесить на меня. Нет, козлом отпущения я быть не хотел.

— Яков Андреевич, так мы в околоточную идём? — обратился я к Молчанову, которому чуть задело икроножную мышцу.

Земскому исправнику, прибывшему меня арестовывать, мои бойцы уже оказывали медицинскую помощь, а он закатывал глаза, будто сейчас помрёт. Постанывал, как… Девственница, когда репетировала первую брачную ночь.

Молчанов — явно человек не совсем мужественного склада характера. Оно и логично, и таких тут будет немало. Как правило, подобные Кулагину люди обрастают именно окружением прихлебателей.

Назвать полицейское управление околоточной я несколько поспешил. Ещё так никто не называл место, куда свозят преступников. Между тем, подобное понятие уже бытовало, так что меня поняли. Демонстрируя всю «скорбь еврейского народа» и трагизм умирающего лебедя, Молчанов был подхвачен под руки и сопровождён к моей карете. Не знаю, был ли когда-нибудь ещё случай, чтобы в Екатеринославе потенциальный преступник, я имею в виду себя, сам ехал в полицейское управление, да ещё законников вёз. Для меня было удивительно, что полицмейстер Марницкий также решил проследовать за мной.

Его не было на том самом втором этаже, где я ночевал и где готов был отбиваться от любых врагов. Напротив, Федор Васильевич Марницкий даже поселился в другой гостинице, недалеко от «Морицы». Но мы договорились, что с самого утра он придёт ко мне. Видимо, ростовский полицмейстер всё-таки принял окончательное решение — быть со мной до конца и бороться с той самой преступностью, для чего, собственно, и был призван на службу когда-то.

Полицейское управление представляло собой убогое строение, один в один похожее на Земский суд. Причём два этих дома находились буквально рядом, метрах в ста друг от друга. Здесь не было какой-либо камеры предварительного заключения. Как мне поведал сам Молчанов, меня должны были отвезти сразу в тюрьму. Вот на это я никак не хотел бы соглашаться. Не знаю, оказал ли бы сопротивление, но уж возмущался бы до последнего.

Вместе с тем, и Молчанов опасался со мной поступать жестко. После смерти Кулагина административного ресурса, как и силы, чтобы меня заставить что-либо сделать, у исправника не хватало. Он сам был в крайней степени растерян, и всё больше причитал что-то о том, что у него ранение и вовсе ему нужно идти домой и он не хочет ни в чём участвовать. Очень надеюсь, что, если Молчанова и не посадят, то точно снимут с занимаемой им должности. Такой земский исправник — это позор губернии.

— Вы должны мне дать честное слово, что никуда не сбежите, — всё же собравшись с мыслями, заявил мне Молчанов.

— Если бы я хотел это сделать, то не преминул бы воспользоваться случаем. А так мне самому очень важно разобраться во всём том, что произошло, — я с трудом сдерживался, потому как даже не понимал, что именно мне может предложить сейчас Молчанов. — И что же дальше? После того, как я даю вам слово никуда не сбежать?

Яков Андреевич Молчанов замялся, явно не до конца понимая, что именно ему нужно сделать. Кажется, само то, что я никуда не бегаю и хочу во всём разобраться, а также собственное ранение сильно выбивало из привычной колеи земского исправника. Или, привыкший быть ведомым, Молчанов просто не умеет принимать решения?

— Беги к вдове Кулагиной и возьми с неё объяснение, как и что случилось, — нашёлся Молчанов.

— Я попрошу вас, господин земский исправник, уведомить его превосходительство губернатора о том, что именно произошло. И пусть ваш посыльный передаст, что ещё можно остановить бумаги, которые направляются в Третье Отделение и в Правительствующий Сенат, — потребовал я от Молчанова.

Я будто наяву видел, как мог скривиться губернатор Фабр, у которого и так сидит сейчас на шее с удавкой ревизор, а тут ещё я со своими проблемами и трудностями и шантажирую отсылкой документов в Сенат и в страшное Третье Отделение. Однако, если губернатор не навёл порядок ранее, то я ему в этом помогу. Ну, а будет здесь при этом сидеть губернатор Фабр или кто-либо другой, это уже вторично.

Мы же сидели в управлении, и Молчанов полностью оправдывал свою фамилию. Он отводил взгляд и просто молчал. Я уже попробовал его натолкнуть на мысль, что нужно бы не только ему, но и мне увидеть место преступления тоже, что, весьма вероятно, я смогу каким-либо образом помочь в расследовании. Но Молчанов не только молчал, но и не слышал.

Тот мирок, в котором жил земский исправник, вдруг рухнул. Нет Кулагина, покровителя и хозяина, есть только его труп, с которым ещё непонятно, что нужно делать. Если бы какие-то разбойники убили Кулагина, то всё ясно. Если бы именно я был взят на месте преступления, так тоже проблем бы особо не возникло — обвинить, судить, казнить. Но была записка, суть которой Молчанов мне так и не поведал. И больше, ну кроме предполагаемого мотива, ничего не указывало на меня, как на убийцу. Я так подозреваю, что записка эта смущает даже самого земского исправника, и ему очень хочется, чтобы из всей это проклятой кутерьмы его кто-то вызволил. Вот сидит, молчит, вздохи сдерживает.

Мы просидели ещё с полчаса, когда в полицейское управление, словно вихрь, ворвался Яков Андреевич Фабр.

— Что произошло? Почему до сих пор нет доклада? — сразу наехал на своего тёзку губернатор. — Черти что творится. И всему имя — Шабарин!

Несмотря на ранение, Молчанов резко поднялся, комично выставил свой живот вперёд, словно это не живот, а грудь колесом, и он бравый удалой офицер, а не толстый чиновник.

— Потрудитесь, господин Шабарин, объясниться, что это за войну вы устроили в центре города? — потребовал Фабр.

— На меня, — как можно твёрже начал я — мол, очнитесь, господин начальник всего здесь, — совершено вооружённое нападение группой установленных лиц. Это были исполнители, нанятые убитым ночью вице-губернатором Кулагиным. На служащего вашего, почившего Андрея Васильевича Кулагина, я имею множество сведений о преступной деятельности, — здесь я сделал небольшую паузу, чтобы проследить за реакцией Фабра.

Губернатор имел запоминающееся лицо, с выдающимися, даже, наверное, болезненными на вид глазами. Они у него были вечно будто выпучены. А сейчас же и вовсе казалось, что глазные яблоки губернатора вот-вот выпадут из глазниц.

— Так то, что сказал посыльный о том, что некие бумаги уже направляются в Правительствующий Сенат и в Третье Отделение его Императорского Величества… Это правда? — выкрикнул, казалось, всегда сдержанный губернатор.

— Одно ваше слово, и я повелю своим людям нагнать вестовых и придержать эти бумаги до выяснения обстоятельств, — сказал я и не отвёл свой взгляд от грозных очей губернатора.

Сам виноват, что развёл здесь такую клоаку. Однако я не собирался сейчас действовать так резко. Если сейчас Кулагин мёртв, то зачем ворошить его дело в публичном пространстве? Можно же всё тихо, тайно решить: посадить тех, кто достоин сидеть, уволить всех, кто не соответствует своей должности.

— Где же те, кто на вас напал? — чуть сбавив тон, спрашивал губернатор. — И мне нужны эти бумаги, о которых вы так громогласно заявляете всей губернской общественности.

Последние слова Яков Андреевич Фабр произносил уже совершенно иным тоном. Я услышал в этом голосе сожаление, злость на меня, который принёс губернатору проблемы. Но пусть он почитает, сколько всего в этих бумагах содержится, и если есть хоть капля, совести и истинного стремления служить императору и Отечеству у него есть, во что я всё же верил, умыть руки и ничего не сделать губернатор не сможет.

— Те, кто на нас напал… Их сейчас пользует доктор в соседней комнате. Их показания на бумагу я уже положил. Что же до бумаг по вице-губернатору… — я кликнул Петро и попросил его привезти ту копию документов, чтобыла спрятана в карете.

Глаза Фабра наполнялись ужасом, руки начинали подрагивать. В какой-то момент я даже подумал пригласить доктора. Не случится ли инфаркт или какой-нибудь инсульт от такого чтива, что сейчас предоставлено вниманию губернатору?

— Это крах всему! — замогильным голосом прошептал губернатор.

Глава 6

— Ваше превосходительство, прошу о снисхождении. Поспособствуйте тому, чтобы я лично посмотрел на место преступления. Я не убивал Кулагина и хотел бы иметь возможность доказать это, — сказал я, но, не найдя отклика у губернатора, продолжил: — По документам… Если позволите мне разобраться в некоторых делах, прежде всего, связанных с моим имением, то и я пойду навстречу.

Фабр задумался. Он тер рука об руку, показывая тем самым, что сильно нервничал, посматривал то на меня, то на Молчанова, продолжаюшего молчать и буравившего взглядом хозяина губернии.

— Что скажете, господин Молчанов? — спросил губернатор у земского исправника.

— Что прикажете, так и будет, ваше превосходительство! — выкрикнул Молчанов.

— Ревизора удалось направить в сопровождении с моим помощником в Павлоград. Они прибудут не раньше чем через четыре дня, но и не позже, чем через пять. К этому времени нужно придумать, как оправдаться. И если не получится… — губернатор посмотрел на меня гневно. — Вы, господин Шабарин, заполучите в моем лице своего недоброжелателя.

— Я понял вас, ваше превосходительство. Но могу ли я рассчитывать на то, что бумагам, что собраны мной, всё же дадут ход? Понимаю, что сильно рискую потерять ваше расположение и помню наш разговор прежде, но… Душа болит за державу, — сказал я и почти что не слукавил.

Я верю, что я в том не одинок — не могу оставлять преступление без наказаний, верю в справедливость, при том понимаю, через какую именно грязь приходится порой пробираться, чтобы найти путь к правде. Не мог я оставить без наказаний тех, кто замешан в преступлениях против государства.

— Может быть, вас порекомендовать в Третье Отделение? У вас некое обостренное чувство справедливости. Впрочем… и там… — губернатор не стал договаривать, что именно «там».

— Так как же, ваше превосходительство, прошу милосердно простить меня за вмешательство. Прикажете отпускать господина Шабарина? — все еще стоящий по стойке «смирно», ну, как умел, выпятив пузо вперед, спросил Молчанов.

— Приказывать не стану. Придумайте сами, как допустить Шабарина к следствию. Оно же началось? Следствие? — Яков Андреевич Фабр говорил с нажимом.

— Так точно, началось, не извольте беспокоиться, — отчеканил Молчанов.

Гляди-ка, и нога уже не болит!

— Позвольте назвать мое участие в расследовании, как следственный эксперимент, — сказал я, придумав, как можно было бы оправдать то, что обвиняемый будет что-то выискивать на месте преступления.

— Да как пожелаете, но дабы по закону все было, — отмахнулся губернатор.

Очевидно, что Яков Андреевич Фабр настолько тяготился ситуацией, а еще и пребывал под впечатлением от бегло пролистанных документов, что готов довериться хоть бы и мне, если я хоть что-то предложу. А я как раз предлагал решить вопрос по-тихому, без ревизора и привлечения общественности.

Мой вчерашний спектакль в ресторане уже вторичен. Информационную повестку в этом тихом городке должна перебить перестрелка у ресторана «Морица», а после, когда городской общественности и гостям города станет о том известно, и факт убийства Андрея Васильевича Кулагина.

Мое имя не просто под угрозой. Я попадаю в такую яму, что можно сразу же и присыпать землей, так как, как фигура, как дворянин, даже просто человек — если сейчас же не выберусь, для этого общества умру и тогда «анафемой мне по горбу» и «проклятья в спину». Именно поэтому я хотел разобраться, что именно произошло и кто убил Кулагина.

Не знаю пока, как, но чувствую — тут главное взяться.

Насколько же в этом времени рыхлая правоохранительная система! Императора Николая Павловича многие обвиняли в том, что он устраивает бюрократические стены, что император жёстко правит. Но я вижу то, что некоторым служащим нужно буквально палкой по горбу съездить, чтобы они хоть что-то делали.

Несмотря на скрытый, а порой так и открытый шантаж с моей стороны, меня нельзя было привлекать к расследованию убийства. Ведь я же подозреваемый! Но страхи людей, так беспокоящихся за свое хлебное место, позволяли нарушать правила.

Уже через полчаса я, в сопровождении Марницкого, рассматривал место преступления. Губернатор, оставив меня на поручение Молчанову, удалился по своим делам. Его превосходительство обещал прислать своего помощника, чтобы тот следил за тем, что здесь будет происходить.

Урядник же, которого ранее послал Молчанов, занимался тем, что всячески старался успокоить вдову, которая просто билась в истерике,

— Вы? Да как вы смеете приходить сюда⁈ Это вы его убили! По Вашему приказу был застрелен мой муж! Или вы сами стреляли? — Елизавета Леонтьевна Кулагина словно выплёвывала эти слова, будто и говорить ей было трудно.

Она рванула в мою сторону с выставленными пальцами. Я не бью женщин, ну или почти никогда этого не делаю. Однако и себя бить не позволю никому. Перехватив руку вдовы, которой она стремилась расцарапать мне и без того уже посечённое лицо, я поднял женщину и отнес её, заламывая руку, к ближайшему дивану.

— Отпустите меня, подлец! — кричала вдова.

— Держите себя в руках. И смею вас заверить, сударыня, я не причастен к смерти вашего супруга. И считаю необходимым сделать всё, чтобы моё честное имя не было опорочено, — сказал я Кулагиной, глядя в ее пышущие злостью глаза. — А еще не стоит оскорблять меня, усердствуя в своем спектакле.

Не нужно было даже знать о том, насколько Кулагина недолюбливала своего мужа, чтобы понять — женщина явно переигрывает. И растерялась, увидев меня. Вот, видимо, ничего иного и не придумала, как проявить агрессию.

— Господин земский исправник, найдите слова утешения вдове, а мы с господином Марницким пока здесь осмотримся, — сказал я и рукой указал ростовскому полицмейстеру на выход.

— Да как вы смеете распоряжаться мною! — воскликнул Молчанов.

То ли на него повлияло присутствие Кулагиной, то ли он всё же захотел вспомнить, что он какой-никакой, а чиновник при исполнении, но Молчанов решил проявить характер. Правда, вяло, неубедительно, да и поздно.

— Ах, да, господин земский исправник, я же вам не показывал ещё некоторые документы, которые у меня имеются, — с ухмылкой проговорил тогда я. — Взять, к примеру, тот документ, по которому вы незаконно прирастили господин Жебокрицкому часть моих земель. И поверьте, это не всё, что у меня имеется на вас. Потому думайте о себе не как о земском исправнике, а как о возможном каторжанине. И не мешайте мне!

Я был предельно груб. Но рядом не было ни помощника губернатора, ни самого его превосходительства. А что касается Молчанова, так уважения к этому человеку у меня нету от слова «совсем». Кроме того, я был уверен, что Яков Молчанов — сбитый лётчик, как говорили в будущем, или «хромая утка». В любом случае, этому человеку недолго осталось пребывать у власти.

Молчанов потупил взгляд и стыдливо отошёл в сторону. Тьфу ты господи, ну и трус. Как можно таких людей ставить на важные должности!

В недоумении пребывала и Кулагина. Я тут появился совершенно для неё неожиданно и вел себя так, как от меня не ожидают. Да и контраст был серьезный: я, в целом выглядящий, как щеголь, молодой повеса, говорю и веду себя, как матерый чиновник, или же дворянин с титулом, не меньше графа. Вдова могла попробовать покачать свои права, даже в истерике пытаться выгнать меня из дома. Но я был полон решимости, а защитников у Елизаветы Леонтьевны пока что не наблюдалось. Урядник так и вовсе будто испарился, исчез из комнаты. Ну а Молчанов… Он смог бы защищать рьяно защищать разве что свой обед, а более от него ждать было нечего.

Я подошёл к так и оставленному в кресле с простреленной спиной Кулагину. Нетрудно было догадаться, что стреляли, если тело в таком же положении, как и после убийства, с улицы, в открытое окно. Это, правду сказать, несколько меня смутило.

Я же был практически уверен, что это Кулагина, поняв, что случился момент и можно отвести от себя все подозрения, а меня подставить, убила собственного ненавистного мужа. У неё и мотив был, и, насколько я смог понять эту женщину, решимость имелась.

Но зачем же в таком случае выходить за пределы комнаты? Ну разве только для того, чтобы ещё лучше инсценировать убийство. Кулагина молча провожала меня взглядом, пока я рассматривал тело её мужа, и с недоумением смотрела, как я стал заглядывать в распахнутое окно.

Кое-что сильно не вязалось в этом преступлении. Например, ночь была достаточно прохладной, и не было никакого смысла открывать окно. Между тем, окно могли открыть снаружи, лишь с усилием нажав на раму.

Молча я, в сопровождении Марницкого, вышел во двор, стал рассматривать ближайшие кусты.

— Вам есть что сказать? — спросил меня Федор Васильевич.

— Вдова ведет себя странно. Она, заметьте себе, не горюет, она опасается… — задумчиво говорил я.

На самом деле я искал оружие убийства. Убийца должен был, чтобы его не нашли, скинуть оружие. Ведь можно облаву организовать, и если при тебе пистолет, который еще пахнет порохом и нечищенный, это сразу укажет, кто стрелял. А так, скинул пистолет — и все, никто ничего не докажет.

И вот, в кустах, метрах в тридцати от окна в кабинет Кулагина, лежал и брошенный однозарядный пистолет. Кроме того, отчетливо были видны следы недавнего пребывания здесь, в зарослях, человека, мужчины, в сапогах и немалого размера обуви, как бы не сорок шестого по меркам из будущего.

— Мля! — ругнулся я.

— Простите, Алексей Петрович, что вы сказали? — спросил Марницкий, прекрасно услышавший, что именно вырвалось из моего рта.

— Прошу простить меня, Федор Васильевич, но я не сказал ничего, что могло было быть достойно вашего внимания, — сказал я.

А было отчего ругнуться. Пока что всё, на первый взгляд, говорило в пользу того, что именно по моему приказу могли убить вице-губернатора Екатеринославской губернии. Мотив — почти что железный. Убийство совпадает с моим приездом. То, что со мной достаточно бойцов, все уже поняли. А тут еще и перестрелка утром со слугами Кулагина, которые в глазах общественности могут стать мстителями за смерть своего хозяина.

У меня была надежда на дактилоскопию. В этом мире о таком методе ещё, по идее, не должны знать. А снять отпечатки пальцев с орудия убийства, как мне казалось, особого труда не составит..

— Отчего вы столь бережны с пистолету? — поинтересовался Федор Васильевич. Заметил, конечно, что пистолет я поднимал не за рукоять, а аккуратненько, двумя пальцами за ствол. Меня начинало раздражать это постоянное любопытство со стороны ростовского полицмейстера, но я сдержался и сказал:

— Чуть позже узнаете. Взгляните на эти следы, что скажете?

Я еще ранее пришёл к выводу, что убийцей всё же был мужчина, или же вдова могла начитаться детективов и пыталась замести следы, надевая несоразмерную обувь. Да нет же! Нет еще тех самых детективов! И такого изощренного убийства не должно быть.

— Большой мужчина тут был, и это… Подбитые подковой сапоги. Если вы ранее намекали на участие вдовы в убийстве, то это точно не она, — сказал Марницкий.

— Не сама, это верно… Но по ее приказу могли убить… — задумчиво говорил я.

Сложно проводить расследование, когда все следы и обнаруженные улики указывают только лишь на то, что я и был заказчиком преступления. Ну я же знаю, что никому не отдавал приказа. Возвращаясь в дом, я думал вот о чём: а не мог ли кто-нибудь из моих людей, тот же Петро, или Лавр, а может, и полицмейстер Марницкий, отыгрывающий сейчас недоумение, взять на себя инициативу и пристрелить Кулагина? В это, честно сказать, не верилось. Полицмейстера точно можно исключать. Но… у него было два сопровождающих, и жили они отдельно, так что могли уйти в любой момент.

— Пригласите кого-нибудь из слуг! — приказал я уряднику.

К чести полицейского, он не рванул исполнять мои пожелания, дождался кивка от Молчанова. Уже через пару минут передо мной стояла девица с явным таким синяком под левым глазом. Подобное украшательство миловидного личика девушки явно было свежим и уж точно не каким-то случайным. Лицо было приятным, даже притягательным, чистым, ухоженным, может, и не косметикой, но народными средствами. И сама девица выглядела так, что… Ну не мог Кулагин мимо такой вот красотки пройти. Да и это как раз его тип. Служанка была чем-то похожа на Марию Садовую.

— Найди мел или крахмал, срочно мне принеси! — приказал я симпатичной служанке.

Девушка грациозно крутанулась на носочках, вильнула задницей и не пошла, она поплыла прочь. Нет, точно убитый ранее мял эту прислужницу, не мог такую эстетику проигнорировать. И нынешняя вдова это знала. Может, поэтому вдова и ударила служанку? Но ранее не била, Елизавета Леонтьевна вполне могла опасаться гнева мужа. А вчера, значит, уже не боялась.

— Вам не кажется, сударь, что вы не вправе распоряжаться в моём доме? — саркастически спросил вдова, следы от слез которой уже и высохли, наверное, потому, что и горе не такое горькое.

— Сударыня, но вы же хотите разобраться, кто именно убил вашего мужа? Если так, то и мне нужно узнать, что именно хочет меня подставить, — сказал я, присев на стул и всматриваясь в стоящую на столе бутылку с виски.

И вот что меня зацепило! В стакане рядом с Кулагиным было налито грамм двести виски, не меньше. Между тем, бутылка с крепким алкоголем, казалось, почти и не тронута. Значит, бутылку подменили.

— Из этой бутылки пил ваш супруг? — спросил я, подходя к столу.

Я пристально следил за реакцией вдовы, и она всё же проявила некоторые эмоции. Женщина явно испугалась чего-то.

— Откуда мне знать, из чего мог пить мой супруг? — зло отвечала Кулагина. — Я даже не знаю, сам ли он брал эту бутылку или же ему кто-то её принёс. Я знаете ли, господин выскочка, сплю по ночам, не хожу под окнами людей, чтобы их убить.

— А вот грубить не надо! То, что вы льёте крокодиловы слёзы по своему мужу, ещё может впечатлить кого-то из сентиментальных дамочек, но не меня. Я же знаю, как вы ненавидели Андрея Васильевича. Или напомнить вам про Артамона? Любовника вашего? — зло, громко сказал я.

Молчанов с удивлением посмотрел на вдову Кулагину. Марницкий отвернулся, будто бы и не слышал того, что я только что сказал. Сама же Елизавета Леонтьевна, поиграв желваками, резко отвернулась в сторону, показывая свою обиду и нежелание со мной дальше общаться.

Через пять минут с мелом и крахмалом в кабинет вице-губернатора вернулась служанка. Я, намекнув Марницкому, что именно может знать служанка, и попросив его выведать у стой лужанки всё, что можно и что даже нельзя, поспешил начать манипуляции с отпечатками пальцев.

Я обмазал мелом рукоять пистолета, сразу заметив, как отчётливо определились отпечатки пальцев. То же самое я проделал со стаканом и с бутылкой виски. После достал из кармана карандаш, ножик для его затачивания, соскреб немного графита, с его помощью получилось получилось переложить отпечатки пальцев на бумагу.

Тем временем Морницкий допросил служанку.

— Алексей Петрович, хотелось бы с вами наедине переговорить, — сказал ростовский полицмейстер.

— Смотрите, урядник, за тем, чтобы никто здесь ничего не трогал руками, — сказал я и вышел за дверь.

— Служанка утверждает, что ее госпожа и ударила, а после, что именно Елизавета Леонтьевна и носила убитому виски. А еще… Служанка говорит, что госпожа что-то искала в комнате убитого, еще за час до того, как прозвучал выстрел. Кулагин быстро уснул, не успев даже и допить стакан с виски, — сообщил мне Марницкий. — У вас есть мысли? Мне все больше кажется, что это вдова учинила над ним.

— Ага, убийца садовник… — пробурчал я.

— Кто? — переспросил полицейский.

— Никто, но вы правы, нельзя исключать никого… Даже вас, уж простите, но по долгу своей службы, вы должны понимать меня, — сказал я и увидел проявление обиды на лице полицмейстера.

Тут, в этом времени, даже у полицейские обижаются, если им не верят лишь на слово. Но мне же не поверили, что я не убивал? Впрочем, и в тюрьму сразу же не повели. А сейчас почти что все указывало на то, что Кулагина причастна к убийству.

— Позвольте вашу руку! — сказал я, а когда вдова спрятала руки, мне пришлось силой заставить вымазать в чернилах три пальца Кулагиной и нанести отпечатки на бумагу.

— Сходятся! Так вы соврали и про бутылку, и про стакан… Вы последняя ко всему этому прикасались! — обрадованно сказал я.

— Нет, я не убивала мужа! — выкрикнула Кулагина.

От автора:

5 том серии Пограничник. Я был майором ВДВ, но умер и попал в молодого себя. Чтобы спасти брата и отстоять заставу, я должен стать пограничником на Афганской Границе: https://author.today/work/393429

Глава 7

— Конечно же, не вы убийца, любезная Елизавета Леонтьевна. Но разве вы не могли приказать кому-нибудь другому это сделать? В околоточной сейчас содержатся два бандита, которые утверждают, что не только Андрей Васильевич Кулагин давал им распоряжения и приказывал — порой даже и убивать, — я уже практически наезжал на Кулагину.

— Господин Шабарин, потрудитесь несколько уважительнее вести беседу, — сделал мне замечание Фёдор Васильевич.

Я выдохнул, с укоризной посмотрел на Марницкого. Он не дал дожать вдовушку. Ох уж эти правила хорошего тона! Передо мной ведь точно не святая женщина. Кулагина так или иначе, но замешана в событиях этой ночью. Однако нужно было двигаться дальше.

— Прошу простить меня, сударыня, но когда вы обвиняете меня в том, чего я не делал, а я вижу свидетельство того, что убить своего мужа могли бы и вы сами, то невольно становлюсь заложником своих переживаний и оправданных здравым смыслом выводов, — сказал я.

— Будьте сдержаны. Я и без вашей грубости в печали. Моего мужа убили, — сказала бывшая вице-губернаторша, достала платок и стала наиграно всхлипывать, будто бы вытирая слезы.

Пришлось немного помолчать, отдать дань актерскому мастерству женщины.

— Петро! — позвал я своего десятника. — Приведи сюда всех дружинных, и как можно скорее.

И всё же нужно было проверить на отпечатки пальцев своих бойцов. Не верил я в то, что кто-то оказался столь инициативным, что убил Кулагина. Но всякое может быть, и осмотрительность не помешает.

Хотя дисциплина-то более или менее, но в моём отряде присутствовала. Приказ дадут — действуют, а самодеятельностью вряд ли кто займётся. Тем более, тут ведь ещё надо было бы поднять руку на представителя закона, на вице-губернатора.

Если бы встал вопрос о ликвидации Кулагина, то это дело я никому бы не доверил. И смог бы я вот так застрелить вице-губернатора? Это нелегко исполнить. Но у кого-то получилось, тем более, как по нынешним меркам, достаточно хладнокровно, профессионально и подготовлено.

Установилась неловкая пауза, в кабинете вице-губернатора стало тихо. Елизавета Леонтьевна строила из себя обиженку, полицмейстер Марницкий смотрел на меня осуждающе. Молчанов… молчал. Как в будущем? Мент родился? А в моей реальности — земский исправник? Нет, нельзя, чтобы такие вот, как Молчанов, исправники рождались. Так что я все же нарушил звенящую тишину:

— Урядник. Соберите всех мужиков и слуг в доме вице-губернатора.

— Что вы удумали? — спросил Фёдор Васильевич.

Слова полицмейстера не были упреком, он действительно интересовался всем тем, что я делал. Может, сейчас в лице Марницкого рождается русский сыщик-новатор? Вот увидит возможности дактилоскопии, будет раскрывать преступления на раз, пока преступный мир не поймет, что к чему.

— Вы сказку о Золушке знаете? — усмехнулся я.

— Я понял вас, Алексей Петрович. Хотите посмотреть на сапоги прислуги? Понять, не похожи ли они на те отпечатки следа, что оставил убийца? Только вот кажется мне, что далеко не каждый слуга может иметь сапоги на такой плотной подошве, — вполне логично заключил полицмейстер.

— И всё же, — сказал я и пожал плечами.

Нужно же было что-то делать, как-то пытаться дальше двигаться в своём расследовании. Не просто же сидеть и ждать, пока придут мои люди, чтобы уже их проверять. Хотелось действовать, а не пребывать в тупике.

Через десять минут передо мной стояли пять мужиков, которые настолько смущались, мялись, глядели подобострастно, можно даже сказать, что проявляли раболепство, что я даже сперва и не хотел смотреть на размер их ноги. Люди с таким характером не умеют убивать. И уж тем более они не смогут качественно стрелять.

Стрелок ведь явно был натренирован, профессионален, я бы даже исключил из этого списка подозреваемых из банды Тараса или Бэры. Так что стрелок был из тех, кто явно упражняется на пистолетах. Даже чуть меньше чем тридцать шагов — это дистанция, с которой промахнуться может и опытный пользователь огнестрельного оружия.

— Ты, ты и ты! — указывал я пальцем на мужиков. — Вы свободны.

Оставался только один слуга, у которого нога оказалась большого размера. Я посмотрел на этого бедолагу и махнул ему рукой, указывая, что и он может быть свободен. Не думал, что в доме у Кулагина могут быть настолько худо выглядящие слуги. Здесь не о сапогах речь идёт, а о лаптях. А еще натруженные руки мужика, наверное, сельскохозяйственный инвентарь да топор держать смогут.

— Елизавета Леонтьевна, может, вы признаетесь, кто ещё есть или был вчера в доме? — без каких-либо ожиданий спрашивал я.

— Идите к чёрту! — резко высказалась вдова.

— Простите, уважаемая госпожа Кулагина, но никакого желания посещать ваших рогатых и хвостатых родственников у меня нет, — ответил я на оскорбление.

— Прекратите, Алексей Петрович! — вновь Марницкий играл роль защитника вдовы.

Я махнул рукой. Ну не пикироваться же с Кулагиной.

— Я пойду и сам поговорю еще раз со служанкой, — сказал я, внимательно наблюдая за реакцией чертовки Елизаветы Леонтьевны.

Женщина вздрогнула, а ее глаза наполнились, кажется, страхом. Что-то служанка знать может, а сама «безутешная вдова» замешана в убийстве. Неужели Кулагина прибила своего мужа? Но кто стрелял?

Девица была удивлена и моим напором, и вопросами. Я старался, как заправский следователь, задавать, по сути, одни и те же вопросы, но с разными формулировками.

— Ты предавалась плотским утехам с хозяином? — резко спросил я, когда уже прозвучало немало отвлечённых вопросов и ответов о возрасте, о том, как попала в дом…

— Да, — испуганно сказала девица.

— То, что тебя ударила барыня, ты уже сказала, но что ты видела? — спросил я, служанка стала рассказывать, но резко ее перебил. — Хозяйка подмешала что-то в бутылку?

По реакции девицы я понял, что попал в цель. Но она не призналась. Хотя и этого пока было достаточно. Тем более, что больше времени нам не дали. Во дворе дома послышался шум и чей-то требовательный голос.

— Немедленно покиньте территорию дома! — требовал помощник губернатора.

— Господин Климов, позвольте отрекомендоваться, — сказал я, выходя из дома, пересекаясь взглядами с помощником губернатора.

— Его превосходительство посвятил меня в курс дела. Я не разделяю оказанное вам Яковом Андреевичем доверие. Вы должны это знать, — строго сказал Дмитрий Иванович Климов.

— А господин губернатор не сказал вам, почему он доверился мне? — жёстко спрашивал я.

— Не посчитал нужным, — отвечал Дмитрий Иванович.

Я немного подумал, стоит ли говорить помощнику губернатора о компромате на Кулагина, но решил, что пока не стоит.

— И всё же его превосходительство посчитал нужным, чтобы я участвовал в этом расследовании, так что прошу меня простить, но вы не можете указывать иного, — сказал я.

— Уберите ваших людей! Они словно бандиты, — потребовал помощник губернатора Екатеринославской губернии.

— Я хотел бы проверить своих людей, господин Климов, на причастность к убийству. Не исключаю никаких вероятностей, — сказал я нарочито громко, всматриваясь лица прибывших бойцов.

Какой-либо особой реакции ни у кого из дружинников я не увидел. Однако… Нет, наверное, показалось.

— Ваше высокоблагородие, позвольте всё же провести следственный эксперимент. Я лишь попросил у его превосходительства Якова Андреевича Фабра предоставить мне возможность оправдаться. У меня не было намерений убивать вице-губернатора. Да, я прибыл в Екатеринослав для того, чтобы защитить себя от посягательств казнокрада и преступника, коим являлся Андрей Васильевич Кулагин, о том есть доказательства. Но убивать его у меня намерений никаких не было, — подробно поведал я свои планы, чтобы было меньше вопросов и Дмитрий Иванович не мешал мне.

— Я даю вам лишь один час, по прошествии которого сюда прибудет газетчик. Мы не можем долго скрывать от общественности случившееся. Его превосходительство не держит тайн от достойных людей Екатеринославской губернии, какими бы они гнусными ни были, — пафосно заявил помощник губернатора.

— Я не стану злоупотреблять вашим терпением и нынче же начну проверку, — сказал я Климову, силясь не кривиться из-за его заявления.

Сколько же вокруг лицемерия! Рассказывают они общественности!.. Да десятая часть моего компромата может взорвать не только губернию — и в Питере начнется землетрясение.

Между тем, я всматривался в лица людей. Мне нужно было убедиться, что пришли все. Неявка в данной ситуации расценивалась бы как признание в причастности.

— Алексей Петрович, объясните, что здесь происходит! — потребовал тем временем Зарипов.

Я посмотрел на Лавра Петровича, несколько поражённый его тоном. Раньше он так со мной не разговаривал. Ну, да ладно, всё же все сейчас на взводе, и Лавр — достаточно умный человек, чтобы оценить ситуацию. Его срывают и в числе всего-то мужиков подлого сословия, будто бы и не дворянина, велят явиться ко мне. На такое можно и обидеться. Но все же…

Он ведь обязан понимать, насколько скользкая ситуация нынче образовалась. Меня обвиняют в убийстве! Эта чертова записка еще, якобы от Кулагина… Мы же ехали сюда для того, чтобы в правовом поле Кулагина уничтожать, а не убивать его физически. Для ликвидации так пафосно заявляться в Екатеринослав явно было нельзя.

— Я хочу исключить вероятность того, что кто-либо из моих людей сегодня ночью застрелил Андрея Васильевича Кулагина, — после некоторый паузы всё же решил я объясниться.

Я, конечно, насторожился. Вспоминал, где эту ночь провёл Лавр Петрович. Его апартаменты были недалеко от моих, и выйти из них вряд ли бы получилось, чтобы я о том не узнал. На этаже всю ночь оставались дежурные, которые обязательно мне доложили бы, что Зарипов куда-то уходил. Но… нет, слабо в это верится. И всё же…

Нельзя недооценивать людей. Если бы мне нужно было тайком выбраться из гостиницы, то я бы это смог сделать. Вылез бы из окна при помощи верёвки. Всего лишь второй этаж, верёвку можно было пронести и в том саквояже, что был у Зарипова.

Как Лавр Петрович упражняется в стрельбе с пистолетом, я знал — и был даже поражён, насколько он умелый стрелок. По крайней мере, из револьвера лучше Зарипова стрелял только я. И то, мы могли бы устроить соревнования без очевидного фаворита.

— Вы задумались и пристально смотрите на меня. Вы что, подозреваете? Не смейте! За это оскорбление вынужден вас вызвать на дуэль! — шокировал меня Зарипов.

— Прошу простить меня, милостивый государь, пойдёмте внутрь, мы быстро выясним, что, конечно же, вы ни в чём не виноваты. Но это должен увидеть не я, я-то уверен в вашей невиновности, мы должны доказать всем остальным, что никто из моих людей не причастен к убийству вице-губернатора, — ответил я с доброжелательной улыбкой. — Это должно стать, если хотите, явным.

В голове не укладывалось, что убийцей может быть Зарипов. Но его поведение…

— После того, как вы увидите, что я не могу быть причастен к столь гнусному и бесчестному поступку, мало будет одних извинений, — решительно сказал Зарипов.

— Я к вашим услугам, но сперва будьте любезны проследовать в дом! — сказал я.

Свидетелем разговора с Лавром был Федор Васильевич Марницкий.

— Не подозреваете ли вы, Алексей Петрович, что убийцей мог быть Лавр Петрович Зарипов? Мне казалось, что он достойный дворянин и весьма к вам привязан. А к тому же, он зависит от вас, от вашей благосклонности и тех земель, что вы дали ему в пользование, — когда Зарипов уже направился в дом, сказал полицмейстер.

— А вы обратили внимание, Фёдор Алексеевич, какая большая нога у господина Зарипова? — спросил я, начиная всё-таки понимать, что Зарипов теперь — один из главных подозреваемых.

— Я не успел обратить внимание на то, сколь велика нога у господина Зарипова, — сказал Марницкий, глядя вслед уже заходящему в дом Лавру Петровичу.

— Петро, возьмите под наблюдение все окна. Если господин Зарипов будет убегать или обнажит оружие, стрелять столько по ногам! Ни в коем разе вы не должны его убить, — сказал я.

Подобрался и Марницкий, его взгляд стал сосредоточенней, а правая рука механически нащупала пистолет, который был, словно у пирата, заткнут за пояс полицмейстера. Я и сам дернулся к своей кобуре, якобы собираясь противостоять… Марницкому. А вдруг это ростовский полицмейстер убил Кулагина?

Потому что если это Зарипов, то выходит, что я столкнулся с человеком незаурядных способностей к шпионажу. Так войти ко мне в доверие… Предать Жебокрицкого, сдать своего же хозяина… Сильно мудрено.

Между тем, из допроса служанки я понял, что Кулагина все же что-то подмешала в виски вице-губернатору. Значит, она готовилась к совершению убийства.

Я решительно зашел в дом, специально оставляя двери открытыми. Пройдя в кабинет Кулагина, я чуть не послал к чертовой матери помощника губернатора. Он трогал руками не только бутылку с виски — тело Кулагина также было сдвинуто. Если бы я не чувствовал, что наступает момент истины, то прямо сейчас высказал бы присланному наблюдать за мной чиновнику все, что о нем думаю.

Я сделаю это обязательно, но после.

— Господин Зарипов, я уже принял ваш вызов на дуэль, хотя искренне надеюсь, что окажусь не прав и извинюсь перед вами. Ваше же дело, принимать ли мои извинения. А пока прошу вас дать мне руку, — сказал я и пристально посмотрел на Лавра Петровича.

Нехотя, но Зарипов подал мне руку. Если бы он знал, что такое дактилоскопия, при этом был бы виновен в преступлении, то он постарался бы этого избежать. Но то, что я делал, пока что для всех присутствующих могло выглядело разве что неким сумасбродством. Я окунул свернутую тряпицу в чернила и обмазал пальцы правой руки Лавра Петровича.

— Вы сошли с ума, — прокомментировал мои действия Зарипов.

Я не стал ему ничего отвечать, а лишь взял его «помеченную» руку и сделал отпечаток его пальцев на сероватом листе бумаги.

— Всё, Лавр Петрович. О дуэли мы поговорим с вами после. Будьте добры, присядьте на стул и почитайте вот это, — я передал Зарипову бумагу, на которой были изложены показания служанки Кулагиных, взятые у нее Марницким.

Казалось, что подобное чтиво и вовсе не касается Лавра Петровича. Но моей целью было не ознакомить его с показаниями свидетеля, а сделать так, чтобы его руки были чем-то заняты, а не лежали на кобуре подаренного мной же Зарипову револьвера. Безусловно, я мог потребовать сдать оружие. Но, не будучи уверенным в том, что именно он убийца, посчитал, что всё же обострять с Зариповым отношения не стоит. Иначе ни о каком примирении и принятии моих извинений вместо дуэли и речи быть не может. Терять же такого деятельного соратника без весомых на то причин мне не хотелось.

— Яков Андреевич, — обратился я к Молчанову. — Не затруднит ли вас дать распоряжение прислуге, чтобы принесли воду, мыло и полотенце. Весьма нежелательно, чтобы Лавр Петрович оставил чернильные следы на столь изящной мебели.

На самом деле я просто хотел, чтобы Молчанов вышел. Он крайне неудобно расположился на стуле, практически загораживая проход в кабинет. Если мне придется останавливать Зарипова, то Молчанов может оказаться нежелательным препятствием.

Как только Зарипов взял левой рукой бумагу с показаниями служанки, я поднес его отпечатки пальцев к тем, что были взяты мной с пистолета. Бегло их сравнил и разочарованно выдохнул.

— Может, вы закончите свой спектакль, господин Шабарин? — спросил помощник губернатора, провожая меня взглядом.

— Прошу простить меня, господа, любезная Елизавета Леонтьевна, но представление, действительно, подходит к концу, — сказал я, расставив руки и насколько мог дружелюбно улыбнувшись.

На мои слова отреагировали и вдова, и Зарипов. Оба бывших подозреваемых (а теперь остается лишь одна версия), смотрели на меня осуждающе. Ничего, об этом спектакле еще будут слагать легенды.

— Госпожа Кулагина, а зачем вы подмешали яд своему мужу? — резко спросил я.

Реакцию Кулагиной могли бы просчитать и Марницкий, и помощник губернатора. Она выпучила глаза, явно испугалась, в какой-то момент даже дернулась, вроде бы, бежать, но опомнилась и села вновь на диван.

— Вот вы себя и выдали. Господин Зарипов не даст мне соврать, он прямо сейчас читает показания вашей служанки. Та видела, как вы подмешивали яд собственному мужу. Служанка даже узнала, где вы приобрели эту отраву, — продолжал я давить на Елизавету Леонтьевну.

— Я не убивала! Я же не стреляла! — в крике оправдывалась вдова.

— Вы вновь забываетесь, сударь! Больше уважения к даме! — вновь Федор Васильевич Марницкий выступал защитником.

— Если сочтете нужным, то можете вызвать меня в защиту дамы на дуэль, но нынче не мешайте! — на фоне общего крика пришлось повысить голос и мне.

Что-то попробовал вставить и помощник губернатора, Дмитрий Иванович Климов, Зарипов же выкрикнул, что я хам.

Оскорбления? Ладно. Однако никого более я слушать не желал. После разберемся.

— Вы отравили своего мужа — или усыпили его, чтобы он оказался неподвижным и оставался в своем кресле. Идеальная мишень. Да, всё для того, чтобы стрелку, который находился в тридцати шагах от окна, было удобно стрелять в неподвижное тело. А еще для того, чтобы ваш муж не пробудился и не смог позвать на помощь, если он оказался бы только ранен. Так бы и истек кровью, — выдвигал я вполне рабочую версию убийства.

— Я… я только его усыпила! — выкрикнула Кулагина, а я щелкнул пальцами и победно улыбнулся.

Установилась звенящая тишина, все взгляды были обращены к вдове.

— Но вы действительно не убивали своего мужа, скорее, вошли в сговор с истинным убийцей. Отпечатки пальцев на орудии убийства, а также след от сапога принадлежат, конечно, не вам. Они принадлежат…

Глава 8

— Так кто же убийца? — спросил Климов, выражая нетерпение.

Действительно, всё происходящее выглядело, как некий спектакль. И главное, что это я — режиссер-постановщик. Возможно, в некоторой степени я даже красовался сейчас перед этой разношерстной публикой, половина из которых и за деньги не захотела бы смотреть такое шоу. Но когда я понял, кто всё же стрелял в Кулагина, словно камень слетел у меня с шеи. Я больше не подозреваемый — и я мог дышать полной грудью Вот и поймал кураж.

— Господин Зарипов, будьте добры, передайте мне револьвер, подаренный вам мною же! — резко повернувшись к Лавру, сказал я.

— Вы переходите уже все границы! Немедленно, немедленно стреляться! — нервно ответил мне Лавр Петрович.

— Отдайте оружие, или это я буду вынужден стрелять, — сказал я, а после обратился к уряднику: — Этот господин — и есть убийца вице-губернатора Андрея Васильевича Кулагина! Его обувь отпечаталась на земле — там, в кустах, откуда и стрелял убийца. Его отпечатки пальцев совпадают с теми, что были обнаружены на пистолете, из которого стрелял убийца. У господина Зарипова есть и мотив, следуя которому, он мог бы убить вице-губернатора. Господин Зарипов вылез через окно ночью.

Пусть последнее утверждение и не имело прямых доказательств, однако все уже было очевидным.

— Я это… Я не это… — растерялся Зарипов, роняя лист бумаги, который всё ещё находился в его руках.

Замешательство убийцы быстро сошло на нет, резко поднялся. Я был почти уверен, что Зарипов сейчас выхватит револьвер. Но я был готов, и мое оружие уже направлено на убийцу. Однако у Лавра хватило разума, чтобы не начать стрелять. Мне сейчас ничего не угрожает, а просто так взять и расстрелять человека, пусть даже преступника, нельзя при жёстком правлении Николая Павловича. Да и после суда Лавра не казнят, лишь съездит на сибирские курорты.

Показывая завидное проворство, Зарипов, оттолкнувшись левой ногой, моментально взлетел на стол, оттолкнулся от него и выпрыгнул в открытое окно. Я сразу же повторил манёвры убийцы, отставая от него лишь на несколько секунд.

— Не стрелять! — кричал я, уже коснувшись земли и сделав кувырок вперёд, чтобы амортизировать не совсем удачное приземление.

Расстояние до Зарипова увеличилось. Он бежал, и делал это достаточно лихо. Но я знал, что бегать Лавр Петрович как раз-таки не любит, быстро выдыхается. Не дворянское это дело — в кроссах упражняться.

— За мной! Зарипова брать живьём! — выкрикнул я, устремляясь в погоню.

Я не знаю, куда именно бежал Зарипов. Ведь, по сути, уходить ему некуда. Для того, чтобы убежать от большой группы мало-мальски тренированных бойцов, нужно заранее подготовить пути отхода. Вместе с тем, коней поблизости не было, а Лавр бежал в сторону от карет и телеги, на которых прибыли мои бойцы. Так что без шансов. Я догоню. А решится ли Зарипов стрелять? Лучше бы стрелял, правда, не в меня, в сторону. Он своим побегом, а уж тем более стрельбой, окончательно закроет вопрос о том, кто убийца. И тогда любые обвинения в мою сторону станут нелепыми. Да я могу требовать извинений! Правда, опасно это… Но я на кураже.

Выбрав темп бега, я мог контролировать дыхание и расстояние до беглеца. Уже минуты через три подобной гонки я почувствовал, что могу ускориться, а вот Лавр Петрович начал выдыхаться.

За спиной я услышал топот копыт и крик помощника губернатора. Уж не знаю, зачем именно верхом на коне скачет Дмитрий Иванович Климов. Может, чтобы помочь догнать убийцу, но надеяться на его помощь не приходилось. От Климова с его служебным рвением я вообще не знаю, чего ожидать.

Ещё больше ускорившись, я почти поравнялся с Лавром, когда тот развернулся и направил на меня револьвер. И вот я резко ухожу в болезненный перекат, но группируюсь и становлюсь на одно колено…

— Бах! — стреляю по ногам Зарипова.

Рефлексы. Не дождался я, пока в меня будут стрелять, нейтрализую угрозу сразу.

Расстояние между нами было всего метра в три, потому вполне удачно я попал в икроножную мышцу Лавра. Возможно, при этом задел и кость, но это неважно, он точно выживет. Я этой гниде сдохнуть теперь не дам! Ему еще показания давать.

— А-а-а! — закричал Лавр, заваливаясь вперёд.

— Бах-бах! — прозвучало два выстрела.

Падая, Лавр нажимал на спусковой крючок, неосознанно направляя револьвер в сторону.

Резко встаю, делаю два шага и размашисто, со всей своей пролетарской… тьфу ты… дворянской злостью, бью Зарипова ногой в голову. Тело убийцы окончательно заваливается на землю.

— Господин Шабарин! Немедленно объяснитесь! — потребовал помощник губернатора, находящийся уже в двадцати шагах от места схватки. — Пуля пролетела в шаге от меня!

— Зарипов и был убийцей. Вот он и пытался сбежать, — согнувшись, опершись руками о колени и восстанавливая дыхание, сказал я.

Моей тренированности всё же ещё недостаточно, физическая форма не такова, чтобы вытворять подобные погони со стрельбой и кульбитами и не запыхаться. Болели и многострадальные ребра, давала о себе знать правая нога. Но всё это терпимо.

Только через минуту прибежали Петро и мои дружинники. Вдали показался и бегущий полицмейстер Марницкий.

— Господин Шабарин, — никак не хотел отставать от меня Климов. — Но этот же человек, если я не ошибаюсь, Зарипов его фамилия, ваш человек! Вы ему давали приказ убить Кулагина?

— Нет, — уже спокойно, чуть отдышавшись, говорил я. — Зарипов — дворянин. Как ему давать задания? А если он и служит кому, то хозяином считает ещё одного преступника, по фамилии Жебокрицкий. Если вы помните, то именно этот помещик ранее подавал на меня в суд.

— И что? Не хватает ясности происходящего, — не унимался Климов.

А я не мог понять, он что, так увлекся спектаклем? Втянулся в просмотр кино-детектива? Именно такое складывалось впечатление. Ну и ладно, пусть наслаждается.

— Если бы моё имя было опорочено убийством Кулагина, то Жебокрицкий не только смог бы отомстить мне за тот свой позор на суде, но также и завершить начатое дело — незаконно отобрать моё поместье. Так что, как видите, мотив преступления также имеется. А я не столь глуп, чтобы убивать Кулагина после того, как публично вступил с ним в ссору. Я собирался воевать с вице-губернатором, но противостоять ему по закону! — сказал я и, прихрамывая, направился в дом Кулагиных.

Прежде чем отвечать Климову, я уже успел выдать людям приказание вязать Зарипова и доставить обратно на место преступления.

Через сорок минут Зарипов пел, как соловей. Нет, он был достаточно сильным человеком, и так просто его расколоть, без вдумчивого воздействия, не представлялось возможным. Но было у Лавра Петровича одно слабое место — его семья. Я прилюдно пообещал, что если Зарипов признается, всё расскажет, сдаст, наконец, полностью и откровенно преступные схемы Жебокрицкого, то я не только не буду трогать семью Лавра, а жалую его родным пятьсот рублей, чтобы жена и дети убийцы уехали куда-нибудь подальше из Екатеринославской губернии. Деньги, конечно, не очень большие, чтобы дворянке начинать жизнь с чистого листа, но для мещанки Зариповой сумма достаточно серьёзная. Надо ведь думать, что за такое дело Зарипова лишат дворянства.

И всё же мне было жаль терять Лавра. Отличный же мог получиться специалист. Вон какую операцию провернул! Если бы не отпечатки пальцев, то я бы в жизнь не догадался, что это мог сделать Зарипов.

— Я приглашаю газетчиков, — каким-то уставшим, но вполне довольным голосом произнёс Дмитрий Иванович Климов, помощник губернатора.

— Вы намерены все подробности рассказать? — спросил я.

— Вы намекаете на роль во всём этом деле с убийством Андрея Васильевича госпожи вице-губернаторши Кулагиной? — задумчиво спросил Климов.

— В том числе, — ответил я. — Позвольте все же… Доверьтесь мне, как это уже сделали. Я готов кое-что сделать для города, хорошее. Пока не нужно газетчиков. После господин Хвастовский напишет все правильно. Вы же знаете этого писателя.

— Наслышан… Он вхож в салон госпожи Кулагиной… Как же теперь без салона? Признаться, я в некоторой растерянности. Елизавета Леонтьевна не убивала своего мужа, но ведь она способствовала этому… Климов посмотрел на Молчанова и обратился к нему: — А что вы думаете, господин исправник? Это же ваша работа. Губернский полицмейстер был отправлен в Киев, но вы…

— Я, господа, запутался, — растерянно ответил Молчанов. — Прошу простить, но без меня… Я чувствую себя дурно, и кабы не долг, то уже давно ушел бы домой и послал бы за доктором.

«А ещё тебе осталось недолго быть этим самым исправником», — подумал я.

На самом деле, Кулагина мне была абсолютно не нужна. Ехала бы она с миром. Всё равно, едва все узнают подробности смерти вице-губернатора, ей в Екатеринославе жизни не дадут. Так что пусть бы ехала куда-нибудь, но… поделилась своими средствами. Причем это условие обязательное. И хорошо бы, чтобы никто не лез в это дело, не начинал отыгрывать заступника вдов.

Как бы мне ни хотелось, но брать деньги у вдовы для себя, пусть даже она будет и преступницей, даже тайно, — это слишком неправильно для этого времени и мира. И даже мне самому, хоть я и воспринимаю Елизавету Леонтьевну как преступницу, предательницу мужа, хитрую и расчетливую особу, и то было тут как-то не по себе.

А ведь если лишь немного надавить на Кулагину, то за некоторые снисхождение к её персоне можно получить хороших деньжат. Женщина уже более получаса вела себя кротко и безмолвно, будто смиряясь со своей участью быть опозоренной.

— Елизавета Леонтьевна, могу ли я с вами поговорить? — спросил я.

Вдова Кулагина посмотрела на мужчин, всё ещё сидящих в кабинете вице-губернатора, а потом взглянула на Молчанова, который за последние часы проявил себя не более, чем безмолвная статуя. Такой вот полненький отрок, искренне жалеющий самого себя. И я не оговорился, когда не назвал Молчанова в числе мужчин. Он и ранее вызывал у меня брезгливость, а сейчас… Никто, пустое место.

— Я заверяю вас, что никаких более оскорблений или грубостей вы от меня не услышите. Меня обвинили в убийстве, и я должен был сделать всё, чтобы найти истинного преступника, — сказал я, а Лиза словно нехотя кивнула, вставая с облюбованного ею дивана.

Мы не стали далеко отходить, а лишь зашли в соседнюю комнату.

— Не знала я, господин Шабарин, что вы можете быть таким… — сказала женщина, когда мы остались наедине.

— А я, госпожа Кулагина, прекрасно знал, чего от вас можно ожидать. Вместе с тем, я не расположен сейчас упражняться в красноречии. С вас полмиллиона рублей, — сказал я, изучая реакцию собеседницы.

Елизавета Леонтьевна сначала скривилась, а после рассмеялась, будто я сказал какую-то глупость. Однако лицо моё было предельно серьёзным, а предыдущие действия, события и слова вряд ли можно было расценить, как словоблудие или позёрство.

Я досконально не знал, чем теперь владеет вдова, но даже по предварительным подсчётам, исходя из того, что имел вице-губернатор Андрей Васильевич Кулагин в городе, учитывая ту уже гостиницу, ресторан, две лесопилки… Перечислять, на самом деле, можно долго. Так что на кармане у вдовы должно было быть не менее миллиона рублей. И это по скромным и предположительным подсчётам. Ведь есть еще и огромное количество поместий.

— А вы подлец! — то ли восхитилась мной вдова, то ли оскорбила.

Хотя последующий оценивающий взгляд, который я бы назвал «взор похотливой тигрицы», говорил о том, что она во мне увидела не мальчика, но мужа. Уж не решила ли Кулагина закрутить со мной интрижку? Признаться, для меня, человека того возраста, в котором я погиб в будущем, Кулагина весьма даже ничего, хоть и несколько старше меня того, что остался в горящем доме в будущем. Но женщина действительно, выглядела для своих лет свежо, подтянуто и привлекательно.

Но для меня нынешнего, когда внутри на психику, поведение, даже на нормы морали влияют гормоны, для меня, осознающего себя человеком молодым и весьма привлекательным, Кулагина никоим образом не рассматривалась как объект сексуального влечения. Так что я снисходительно улыбнулся.

— Вы меня неправильно поняли, Елизавета Леонтьевна. Я не для себя прошу. Это было бы действительно подло и низко. Я лишь прошу вас о том, чтобы вы создали фонд, благотворительную организацию, в кою поставили бы меня распорядителем уставного фонда в размере пятисот тысяч рублей. И я даю вам слово, что потрачу эти деньги исключительно на благо нашей губернии и Отечества, — сказал я и нисколько не лукавил.

Хотя нет, немножечко всё-таки лукавства во всём этом было. Идея с благотворительным фондом пришла мне в голову буквально минут сорок назад. Именно тогда, когда стало понятно, что убийца Кулагина — это Зарипов, находящийся сейчас уже в околоточной, где его наверняка пользует местный доктор.

И если станет известен тот факт, а он всё равно станет известным, что Кулагина то ли пыталась отравить своего мужа, то ли усыпила его и ушла, то народная молва разнесёт все, на что будет способна бурная человеческая фантазия, придавая истории как можно больше пикантных подробностей. Ну, а забава всем скопом бить подранка — неискоренима.

— Что ж мне с того будет? — деловито спросила вдова.

— Я рад, что мы можем говорить с вами по-деловому, — улыбнулся я.

— А мы с вами ещё ни о чём не договаривались, — поспешила Кулагина.

— Мне достаточно, Елизавета Леонтьевна, что вы уже признали наличие у вас миллионов. А та информация, которую я мог бы вам предоставить, думаю, стоит не меньше половины состояния, которое вам достаётся от мужа, — я усмехнулся. — А полмиллиона — ведь это даже не половина.

— Что за информация? — сглотнув и поведя плечами, всё же спросила вдова.

— У меня в блокноте имеется много разных записей о делах вашего супруга. Я, как человек честный, обязан добиться их обнародования. Получится ли решить это на губернском уровне или придётся привлекать Третье Отделение Его Императорского величества — это уже другой вопрос, но незаконное приобретение некоторого имущества, как в Екатеринославе, так и в Луганске, и в Ростове — это лишит вас немалой доли состояния. А если история получит огласку в Петербурге, то вам определенно нечего будет делать более в России, — сказал я.

— Вряд ли вы лжете. Ну, а создание благотворительного фонда может существенным образом помочь и моему имени. Может, накинете сюда ещё пятьдесят тысяч и поспособствуете тому, чтобы о моём участии в прискорбном деле убийства мужа никто не узнал? — сказала вдова Кулагина и с надеждой посмотрела на меня.

— Увы, сударыня, — сказал я, разводя руками в разные стороны.

— Правильно ли я вас поняла, господин Шабарин, — задумчиво, прикусив нижнюю губу, проговорила Елизавета Леонтьевна. — Вы предлагаете мне оставить часть своего состояния на вас… Вернее сказать, на некий фонд, который вы хотите создать? Взамен вы обязуетесь не порочить моё имя и не давать ход тем документам, что у вас должны быть?

— Нет, любезная Елизавета Леонтьевна, документы будут всё равно обнародованы и частично показаны ревизору. Но там не будет ничего того, чтобы могло бы оставить тень на вашей репутации, кроме того, что ваш покойный муж — преступник, — я развел руками, мол, «увы». — Только лишь те документы не всплывут, которые лишат вас некоторой части имущества. Но главное, что я не стану говорить ни газетчикам, ни губернатору, что вы, лично вы замешаны.

— Сделка, как мне видится, всё же не стоит полумиллиона, — сказала вдова и словно украдкой посмотрела на меня.

Я состроил мину, что очень сильно сожалею, что нам не удалось договориться, развёл руками и не спеша сделал два шага в сторону выхода.

— Да, стойте же! — выкрикнула Кулагина. — Я согласна. И мой стряпчий уже сегодня будет готовить все необходимые распоряжения. Есть у меня полмиллиона. Но я хотела бы ещё узнать, на что будут тратиться эти деньги. И, как только вы предоставите мне все документы, которыми меня так пугаете, и я увижу, что они мне действительно угрожают, всё сладится самым ближайшим образом.

— Я был уверен, что мы с вами договоримся, — сказал я.

Зачем же мне благотворительный фонд, если он будет не моим личным, а я буду в нём лишь распорядителем? Ответ был на поверхности. Это ещё один шаг в сторону того, чтобы я возвысился над толпой, если можно так назвать дворянскую среду, чтобы стал политически более весомым.

Когда есть политический вес, уважение, известность, то это всё, при грамотном-то подходе, можно и монетизировать. Хотя и деньги для меня не самоцель. Они — средства возвышения. Вот такой вот получается замкнутый круг.

А вообще, правоохранительная система Екатеринославской губернии не выдерживает никакой критики, словно здесь рай для непуганых людей и ушлых преступников. Федор Васильевич Марницкий только ещё чего-то хочет — хотя, и он, если уж быть откровенным, трусоват.

Вот меня просто взяли и отпустили обратно в гостиницу. Это я сам вызвался дать показания под протокол, а после еще объяснил все свои манипуляции с отпечатками, прежде всего, Марницкому, которого подумывал рекомендовать губернатору на должность главного полицмейстера губернии. Думаю, что с те документы, что должен изучить губернатор, дают мне возможность просить Якова Андреевича Фабра. Так что с Федором Васильевичем я разговаривал обстоятельно, показывал несколько раз бумажки, бороздки и петельки, указывал на другие обстоятельства. Пусть учится этой самой дедукции, пригодится.

А мне ещё необходимо продумать разговор с губернатором и с ревизором. Но сначала нужно спокойно пообедать, может, и подремать пару часов. Ведь дел впереди — воз и маленькая тележка.

Глава 9

Скоро я был уже у себя в номере и жадно поедал двойную порцию телятины с хреном. Было всё-таки ощущение, что я что-то не доработал, что-то упустил. Наверное, у многих так бывает: дело сладилось, в все равно не верится, что закончилось благополучно и никакого подвоха нет. Хотя всё складывалось как нельзя лучше. Обвинить меня теперь в том, что я коим-то образом причастен к убийству вице-губернатора Кулагина, нельзя — понятно, что не я Зарипова послал убивать Кулагина.

Это было ясно каждому, кто слышал ответы Зарипова и видел, как он выплёвывал их сквозь зубы. Лавр-то, оказывается, был на меня зол и даже думал убить. С моим спасением, когда я обязан был замерзнуть в снегу после того, как меня напоил и ударил именно Зарипов, у этого мелкого дворянчика все пошло кувырком. А потом ему пришлось стать перебежчиком, и этот поворот вовсе ему помутил рассудок. У Лавра Петровича есть своя фобия, ну или комплекс. Он вынуждено подчиняется, хотя это, как признался убийца, противоречит его принципам и чести.

И тут подчинился мне… И хотя Шабарин сильно изменился (то есть — появился я), и Лавр, по его словам, в какой-то момент стал колебаться, но все равно… Я — повеса, я, оказывается, самодур со всеми этими тренировками. Мало того, так еще и неоднократно унижал Лавра. Чем? На это он толком и не ответил. Впрочем, я, как человек другого времени, мог и дать где-то маху, но разве нельхя было поговорить? Так что… Да Бог и Молчанов ему судья! Впрочем, нет, Молчанова снимут, я не потерплю, дойду до низкого шантажа компроматом, но земским исправником будет кто-то другой, может, даже Горюнов.

Правы те, кто говорит, что нужно порой ввязаться в драку, а уж там и смотреть… Вот и я сильно задержался в доме вдовы Кулагиной. Вот знал бы, что не так и легко основать фонд, как и перевести средства в него от Елизаветы Дмитриевны, так, может, иначе бы дела уладил.

Был разговор со стряпчим, который пообещал прямо сегодня составить ряд документов по передаче части собственности Кулагиных в фонд. Полненький деятельный мужчина, казалось, искренне заверял, что дело не займет ни времени, ни усилий. Но… Нужно сделать это… после вот это… потом еще вот так и вот эдак. И нам даже не нужна будет Елизавета Леонтьевна, а нужно чуточку подождать, всего-то… Месяц-два. А так… Без проблем и проволочек.

Я не был знаком с наследственным правом Российской империи, но понимал, что просто так не получится оттяпать имущество у вдовы. А наличными она не могла расплатиться полностью. Вступление в права наследования по факту смерти супруга, за неимением детей, происходит без каких-либо особых проволочек, но… мне не передавались ни гостиницы, ни какое-либо иное имущество, расположенное в Екатеринославе. Договорённость была о том, что на меня будет отписано большое имение на границе с Киевской губернией, оценочной стоимостью в сто двадцать тысяч рублей. Остальные деньги Кулагина намерена была передать векселями.

Процесс передачи и перерегистрации имущества и занимал два, а то и больше, месяца.

Как же тогда хлопнул себя по залысине господин Гюнтер, немец, но специалист по российскому праву, я думал, что сотрясение получит. Мне доводили приблизительное время решения моего вопроса с учетом задержек у вице-губернатора. Сейчас же я заверил, что сам губернатор подпишет все, что нужно.

Это самое имение, площадью в одну тысячу десять гектаров земли — огромнейшая территори! — числилось как приданое самой Елизаветы Леонтьевны, поэтому она могла после смерти мужа распоряжаться им сама. Признаться, я с удовольствием поменял бы своё имение на то, Инвентарь которого я теперь читал. Чего стоят только две тысячи двести крепостных крестьян, а также два сахарных завода и различные другие предприятия!

Между тем, я обязался передать это имение вновь вдове, как только Фонд получит именно деньги, а не какое-то имущество. А земли мне и своей хватит, и то сравнительно небольшое имение, что мне принадлежит, можно развить до таких масштабов, что это будут уже не просто поля, а промышленный центр. Да-да! Вот об этом я и собирался подумать, доедая вторую порцию телятины.

А еще насколько мне нужен сахарный завод Кулагиной? Может, мне, пока буду распоряжаться ее имением, перевезти оттуда оборудование заводика?

— Барин, к вам от губернатора пришли, — горделиво, как будто это его позвал губернатор, говорил мой старший дружинник.

Возгордились, черти! Уже понесли разные слухи, как их барин выкрутился из непростой ситуации. И благо, что многие из моих дружинных, даже безграмотные, почти всё уловили и поняли из того, что происходило в доме убитого вице-губернатора.

— Ваше превосходительство, вы желали меня видеть? — спросил я, войдя в кабинет губернатору.

— Не сказал бы, вы уж не держите зла, господин Шабарин, что я так уж хотел встречи с вами. Уж больно много ваше прибытие принесло в Екатеринослав проблем. Но вынужден. Нам необходимо определить положение дел, при котором наименьшие число людей пострадает, — сказал губернатор.

Лицо Якова Андреевича Фабра выражало усталость. На столе были разложены как раз те документы, что я передал Фабру ранее. Я знал, что губернатор — педант, поэтому каждая бумажка у него лежит на своём месте. Семь небольших стопок документов были выложены в ряд, отсортированные по какому-то только губернатору известному принципу.

Яков Андреевич, видимо, ожидал, что я буду говорить, может, оправдываться или объясняться, каким-то образом лебезить перед хозяином губернии, но… Во-первых, я не считал пока что Фабра истинным хозяином Екатеринославской губернии, так как на эту роль больше подходил Кулагин. Во-вторых, у меня такие документы, которые и губернатора в нокаут отправят. Так что я не хотел быть в разговоре заведомо вторым номером.

— Знаете… — после некоторой паузы вновь заговорил губернатор. — А ведь я вам даже в некоторой степени благодарен. Вы растормошили осиное гнездо, которое уже давно нужно было бы выжечь.

Вот как? Я даже подобрался и с интересом посмотрел на Фабра. Он мне не казался человеком плохим, да и вправду сказать — он почти что ни в чем не замешан. Смалодушничал? Не навел порядок жесткой рукой? Пусть так, но как администратор он хорош. Вон какие стройки затеял, а это в условиях, когда часть губернаторских средств уходило в тень… кармана Кулагина, и не только его.

— Ваше превосходительство, вы говорите — выжечь гнездо, но я бы не хотел, чтобы этим огнём задело и вас. Прекрасно сознаю последствия. Честь и долг не позволяют мне полностью скрыть те преступления, которые делались за вашей спиной, — сказал я и после жеста рукой, так Фабр предлагал присесть за стол, и когда сам губернатор занял место за столом, продолжил. — Мы можем договариваться. И сейчас есть возможность поправить дела.

— Господин Зарипов утверждает, что совершил убийство во благо своей семьи, что вы скажете? Я определенно не могу принять то, что убийство совершено во благо. Можно ли оправдать убийство человека семейным положением? — спросил Яков Андреевич, меняя тему разговора, будто бы выгадывая время подумать.

У меня складывалось чёткое убеждение, что губернатор ходит вокруг да около, не решаясь задать некий вопрос. Вот и получается между нами светская беседа, а ведь нам много есть о чем поговорить, и без ужимок и расшаркиваний. И я свой намек уже озвучил. Мне нужны полномочия, чтобы самому навести порядок в губернии. И вот зачем мне это? Так есть миссия, есть цель. И они одни для меня во все времена, во всех жизнях: делай все, что в силах, на благо своей родины. Как бы пафосно это ни звучало. Но я еще тот эгоист, индивидуалист. И я желаю тешить свое самолюбие тем, что буду считать небеспричинно свою Родину самой-самой. Что в этой стране я буду уверен за будущее своих детей. Вот такой я эгоист, только о себе и своих детях, к слову, пока что и не рожденных, к сожалению, и не зачатых, думаю.

— Ваше превосходительство, Лавр Петрович Зарипов был настолько погружен в дурные дела Жебокрицкого, что просто так выйти из них не мог. Я поверил, что это возможно, Зарипов даже кое-что рассказал о своём хозяине, но там, оказывается, всё намного… хуже. Чего стоит только то, что Зарипов пробовал меня убить. С другой же стороны, Жебокрицкий пообещал Зарипову, что подарит ему земли, деревушку в полное пользование. Будучи дворянином, Зарипов жаждал получить себе землю и постоянный доход, — я пересказал содержание протокола допроса Лавра Петровича.

В этом протоколе не было личных мотивов, ни слова про ненависть и иные чувства Зарипова, но там вполне подробно описаны мотивы Лавра.

Сосед мой шантажировал Зарипова ещё и документами, различными расписками, какими-то там свидетельствами о преступлениях Лавра. Жебокрицкий, ещё тот прохиндей, почти все свидетельства преступной деятельности Лавра выдумал. Лично я видел у него лишь расписку Зарипова всего-то на триста семьдесят рублей. Так что, если бы мы откровенно поговорили с Лавром Петровичем и поняли, что Жебокрицкий блефует, то, возможно, ничего бы и не произошло. И если бы я открылся Зарипову и рассказал о том, что архив документов Жебокрицкого у меня, то смог бы сделать Лавра Петровича своим настоящим союзником.

Правда, сейчас я думаю, а нужен ли мне был такой товарищ? Всё же он оказался отличным актёром, умным и расчетливым, способным на предательство, при этом с явными психическими проблемами. И однажды всё равно бы… Если человек изменил лишь лицо и не пробует эту гниль выводить из себя, то она обязательно его поглотит в будущем.

— Кем же вы, Алексей Петрович, видите себя в будущем? — снова будто ведя светскую беседу, поинтересовался губернатор.

У меня даже сложилось впечатление, что я какой-то его племянник и веду теперь разговор со своим дядей, приехавшим из Петербурга и деловито интересующимся успехами родственника. Может, еще на табуретку залезть и стишок про близкие отношения Деда Мороза и Снегурочки рассказать?

— Прошу простить меня, ваше превосходительство, могу ли я быть откровенным? — дождавшись кивка Фабра, я продолжил: — Я не могу наблюдать за тем, как моё Отечество впадает в яму казнокрадства, при этом понимаю, что победить воровство просто невозможно. Но с этим всегда нужно бороться честным людям, тогда честных людей будет больше.

— Пламенные слова. И не было бы вот этого, — губернатор показал на стопки документов, — я и не воспринял за правду ваши слова. Вместе с тем, я повторю свой вопрос, и будьте добры на этот раз ответить на него. Кем вы видите себя в будущем?

Не праздный, значит, интерес — мне сейчас что-то хотят предложить. И мне необходимо соглашаться. Если я не хочу прожить вторую жизнь, предаваясь лишь развлечениям — а иначе стоило ли начинать всю эту борьбу с Кулагиным.

Ещё там, в конце моей первой жизни, я был настроен служить во благо Отечества. Причём делать это на том месте, в той области, куда занесёт меня судьба. Надо быть военным? Я им был и, в прямом и переносном смысле, проливал кровь за свою Родину. После должен был стать чиновником, и считал, что профессионально пригоден для того, чтобы служить и на этом поприще. Те устремления, тот настрой что-то менять к лучшему не прошли и сейчас. Бороться и побеждать.

Так что я и здесь хочу получить полную возможность это делать.

— Если я получу полномочия и возможность работать на благо Отечеству, то это будет превеликим счастьем для меня, — снова не без пафоса ответил я.

— Какое у вас образование? — деловитым тоном спросил Яков Андреевич.

Хвастать своим образованием я не хотел. Считаю, что мой реципиент, закончив Харьковский университет по направлению словесности, даром к этой самой словесности никоим образом не обладал. Видел я и музыку, которую сочинял мой реципиент, читал безобразные стихи и ещё более ужасную прозу, которую пытался Алексей Петрович Шабарин писать, пока меня здесь не было.

Более того, да простят меня филологи, но гуманитарное образование я считал всегда несколько… второстепенным. Для меня, человека более практичного, было важнее, чтобы ракета в космос полетела, чтобы комбайн не пропустил ни одного колоска на поле, чтобы у моей страны было такое оружие, что никто бы не посмел нападать. А уметь красиво говорить или писать… Ну, это тоже важно. Но когда в стране, это я сейчас, по большей части, про Россию будущего, выпускается огромное количество юристов, экономистов, филологов разных мастей, и куда меньше — математиков и физиков, я считаю такую пропорцию неправильной.

Кроме того, Харьковский университет в этом времени не так и котировался. Считалось, что там учиться легко — или даже легко не учиться. На фоне не так давно открывшегося Киевского университета, в Харьковском постоянно был недобор, особенно, почему-то, на медицинский факультет. Хотя что-то я не вижу большого количества врачей. А хорошего врача я вообще так ещё и не встретил. Потому и хвастаться было нечем. Но всё-таки свидетельство в том, что я закончил Харьковский университет, у меня было. Было, да сплыло… Точнее сказать, сгорело. Ну ничего, бумажки восстановим, это не то, что заново на скамью со студиозами усаживаться. Об этом я и сообщил губернатору, дополнив:

— … как вы могли прочитать в документах, там, где показания некоего Ивана Ростовского, что заказчиком поджога был вице-губернатор, — сказал я, и при упоминании Кулагина губернатор поморщился.

Наступила очередная пауза. Яков Андреевич Фабр явно размышлял о чём-то серьёзном. Наверное, думает, что же именно мне предложить. Само собой разумеется, я не хотел бы оставаться каким-то мелким клерком.

Я должен как-то влиять на ситуацию, не для того я сюда явился, чтобы просто перекладывать бумажки и кланяться всем и каждому.

— Если мы с вами, господин Шабарин, всё правильно сделаем и не будем раздувать большой скандал в губернии, то я имею полномочия назначать себе помощником того человека, которого сочту нужным. Что касается Дмитрия Ивановича Климова, моего нынешнего помощника, то я прочу ему место вице-губернатора. Что скажете? — с любопытством посмотрел на меня губернатор.

А ведь с его стороны это достаточно грамотный ход. С одной стороны, быть помощником губернатора Екатеринославской губернии — это весьма почётно. Но, однако ж, в каком чине я буду пребывать? Этот вопрос и последовал.

— Выше, чем коллежского секретаря, я вам дать не могу. Более того, сей чин мне нужно будет как-то объяснить. Однако уже скоро вы можете стать титулярным советником, — губернатор говорил с таким видом, будто я сейчас должен чуть ли не упасть на колени и целовать ручки ему.

Руку я поцелую женщине, ну и священнику на исповеди. А ещё в погоне за чинами мною упущен тот вопрос, насколько я могу развивать своё поместье, находясь постоянно в Екатеринославе.

— Я, конечно, могу быть коллежским секретарём, но каковы будут мои полномочия? Вы же своей властью можете меня наделить возможностью что-то менять. А ещё, мне нужно будет периодически отлучаться в поместье для того, чтобы наладить там некоторые производства. Смею надеятся, что это по первому времени, пока не улажу там все дела, — сказал я, наблюдая, как меняется настроение губернатора.

— Вы — наглец! — выпалил в сердцах Яков Андреевич Фабр, встал из-за стола и начал расхаживать у большого окна в своём кабинете. — Вы же меня просто шантажируете! Разве это не противоречит вашим представлениям о чести?

— Нет, — сказал я, нехотя вставая со своего стула, так как было неприлично и не по чину мне сидеть, когда губернатор на ногах.

— Объяснитесь! — продолжал демонстрировать эмоции Фабр.

Если бы сейчас кто-то иной посмотрел, как ведёт себя екатеринославский губернатор, то не поверил бы своим глазам. Всегда сдержанный, казалось, что даже отрешённый, пребывающий в неких своих мирах и раздумьях, Яков Андреевич показывал, что и раздражение, и злость — все эти эмоции ему присущи, как и любому другому человеку.

А всё почему? Потому, что бумаги, изученные губернатором и разложенные сейчас на столе, могут не просто повлечь отставку губернатора, они могут в существенной степени опорочить его имя. Вот и нервничает, строит из себя благодетеля. Ждет, что я рассыплюсь в благодарностях, а я этого не делаю.

Сейчас в Российской империи, как, наверное, и во все другие имена, в большей степени всегда виноват главный. Нет, начальник всегда найдёт виновного среди своих подчинённых. Но на каждого начальника найдется свой начальник. И губернатор далеко не первым лицом в Российской империи является.

Так что опасения Якова Андреевича в том, что, если документы станут известны Третьему Отделению Его Императорского Величества, то голова его слетит, небеспочвенны. Фигурально, конечно, никто отрубанием головы казнить губернатора Екатеринославской губернии не станет. Он просто уйдёт в отставку с позором, без права ношения мундира. И, наверное, для Фабра подобное может быть даже более болезненным, чем собственно отсечение головы.

— Ваше превосходительство, предлагайте! Я готов выслушать с. Я уже понял, что вы могли бы назначить меня своим помощником, наделяя определёнными полномочиями, чтобы я мог наводить порядок в губернии. От вашего имени, разумеется, — мне настолько надоело это хождение вокруг да около главных вопросов, что я решил расставить точки над i.

Яков Андреевич ещё посмотрел на меня, вскинув бровь и поражаясь моей беззастенчивости. Лишь через несколько секунд он заговорил:

— Слушайте же. Вы станете моим помощником, но временно. Полномочий будет достаточно — впору, чтобы что-то менять к лучшему. Но, если дело не пойдёт, вы уйдете, — наконец, четко сформулировал предложение Фабр.

— Я согласен, — отвечал я.

Глава 10

— Если согласны, тогда учтите — вот эти бумаги не должны никоим образом попасть на глаза ревизору, — губернатор Яков Андреевич Фабр показал на одну стопку документов, после его рука переместилась к другой пачке бумаг. — Вот это, если вы настаиваете, мы можем показать ревизору. Более того, я уже знаю о вашей сделке с Елизаветой Леонтьевной Кулагиной по открытию Благотворительного фонда. Не смею вас обвинять в чём-либо, надеюсь, что вы движимы чистыми помыслами человека чести.

— А это уже какой-то элемент шантажа и с вашей стороны, ваше превосходительство, — усмехнулся я. — Но я, действительно, собираюсь начать готовить Екатеринославскую губернию к военному положению.

— Вот как? Вам разве что-то известно, чего могу не знать я? — губернатор улыбнулся, с напряжением растягивая губы в этой гримасе. — Разве у России есть такие враги, которые могли бы перенести действия к Екатеринославу? Не сильно ли вы переоцениваете турков? Мы на раз с ними разделаемся, случись что.

— Разве вы не замечаете, ваше превосходительство, что происходит в Европе? Неужели не видите предпосылки прихода нового Наполеона? Вся Европа сейчас в революционной пучине. Такое уже было, привело к тому, что наше Отечество столкнулось с самыми кровопролитными войнами в нашей истории, — сказал я, пытаясь выкрутиться из положения.

Наверное, я либо не выспался, либо что-то иное подтолкнуло меня к тому, чтобы я начал говорить о военном положении. На самом деле, я собирался готовить Екатеринославскую губернию, прежде всего, к Крымской войне и выступить провидцем. Вместе с тем, если страна будет готова немного лучше к такому масштабному противостоянию с Европой, словно к так называемой «нулевой мировой войне», может, и не проиграем мы её? Ведь в той истории всё достаточно по-тоненькому прошло. Несмотря на техническое превосходство европейцев, даже вопреки русскому головотяпству и шапкозакидательству, лёгкой прогулки для европейцев не случилось. А в этом варианте истории можно сделать что-то более значительное, чем русский «авось». Однако нужно было переводить тему разговора в более деловое русло.

— Господин губернатор, позвольте, я ознакомлюсь с теми документами, которые вы не хотели бы показывать общественности и ревизору. Я вас уважаю, считаю человеком чести, именно поэтому готов пойти на некоторые уступки. Но лишь на некоторые, ваше превосходительство, полностью отменить эти планы я не могу. Что касается вашего предложения о занятии должности. По осени, когда я улажу некоторые дела в своём поместье, я готов стать вашим помощником, но при этом, в соответствии с полученными данными, всемерно намерен бороться за чистоту в нашей с вами губернии, — сказал я и замолчал, началась долгая пауза.

— Я потребовал отставки от губернского полицмейстера, а также земского исправника. Стать полицмейстером хочу предложить господину Марницкому. Уже сегодня в ночь он отправляется арестовывать Жебокрицкого. И по своим законным обидам и земельным вопросам вы можете полностью полагаться на справедливость. Будут судить по всей строгости, — губернатор, словно заискивая, пытался поймать мой взгляд, наверное, хотел определить ту степень моей радости, счастья, которые я должен сейчас излучать.

Нет, радости я не проявлял. Возвращение моих земель ко мне же — это лишь справедливо, так и должно быть. Жебокрицкого нужно было арестовать ещё раньше. Но нерешительность губернатора, его нежелание встревать в жёсткое противостояние с коррупцией привело губернию именно к такому состоянию. Мошенникам тут раздолье. Заплати в Екатеринославе немного — получи прирезку к своим землям! Еще бы акции объявляли, к примеру, по субботам скидка в двадцать процентов, а дела пенсионеров рассматриваются без очереди.

Сам Фабр не являлся бессребренником, однако же в тех документах, которые я просмотрел, не было ни одного существенного свидетельства, что губернатор — вор. Он виновен лишь в том, что позволял воровать другим. А сам Яков Андреевич практически и не лез в казну. Более того, каким-то образом умудрялся еще и начать масштабное строительство.

И теперь я должен был радоваться лишь тому, что хоть какая-то часть справедливости восторжествует, что хоть кто-то чист? Нет, я буду даже огорчён, потому как прекрасно осознаю, что некоторые документы из тех, что у меня есть, всё же придётся придержать у себя. Нет, я не собираюсь уничтожать документы. Это нужно быть идиотом, чтобы такой компромат просто взять и сжечь. Но я и не намерен подставлять Фабра. Как минимум, с Яковом Андреевичем мы уже почти договорились. А придёт какая новая метла, так начнёт мести — пыль столбом стоять будет. Ведь всегда новая власть стремится в начале пути к тому, чтобы все неудачи спихнуть на старую власть.

— Давайте предметно договариваться, господин губернатор, — делано, почти безэмоционально сказал я, двигая к себе стопки с бумагой.

— Вы, выходит, не умеете быть благодарным? — с некоторым разочарованием спросил губернатор.

— Простите за мою дерзость, ваше превосходительство, но я не совсем понимаю, кто кому должен быть благодарен. Поверьте, внутри меня бушует негодование, что я иду против своей же чести. Я же понимаю, что некоторые документы, вопреки моему желанию, мне придётся скрыть, — сказал я, при этом позволил себе даже проявить некоторое раздражение.

Это кому я должен быть благодарным? Да с этими документами я могу всю губернию поставить на уши, добиться отставки губернатора, много чего могу.

Могу, пусть и не буду. Тут с плеча рубить не стоит, а то немалая часть общества Екатеринослава и близлежащих земель ополчится уже против меня. Кстати, в некоторых документах прослеживается участие в коррупционных схемах известных мне Алексеева, Струкова и нынешнего предводителя Екатеринославского дворянства Франка. Ну, и как прикажете со всем этим бороться⁈ Есть вариант: зачистить всех дворян и служащих губернии. То же самое, я почти уверен, можно было бы планировать сделать и с другими губерниями Российской империи. И тогда придёт хаос, и пойдёт брат на брата, и гражданские войны начнутся, и бог весть что еще случится.

Потому, как это ни прискорбно осознавать, казнокрадство мздоимство чиновников, пусть это и противоречиво звучит, также являются опорой для Российской империи. И пока рядом не поставишь другую опору, ломать прежнюю нельзя. Но и нельзя ничего не делать.

— И все же вам благоволит удача, — сказал губернатор, когда мы, со спорами, но пришли к пониманию, какие документы можно показывать, а какие придержать.

— Удача — это дама, которая благоволит только подготовленным и расчетливым, — отвечал я, вспомнив цитату из одной книги.

Разговор с губернатором Екатеринославской губернии Яковом Андреевичем проходил уже в достаточно позднее время. А у меня ещё были планы на сегодняшний вечер. Мне нужно было утверждаться не только в кабинете первого человека в губернии, но и во мнении общества.

Нельзя сейчас не выйти на публику, не показать своё спокойствие, возможно, даже ответить на некоторые вопросы, пусть и крайне осторожно. А ещё я был знаком с понятием пиара, и на курсах в рамках программы «Время героев» кое-что усвоил в этом направлении. Работа по созданию моего образа в обществе началась, уже когда я давал большой приём. Сейчас я собирался эту работу продолжить.

В ресторане стояло пианино и была гитара, периодически там исполнялись различные песни для увеселения публики. Вот и я решил исполнить некоторые композиции. Время, в котором мне предстоит прожить вторую жизнь — это эпоха поэтов. А значит, это время романсов. Поэтом я еще мог бы стать, если бы знал много стихов, которые еще не сочинены. Но нет. Не так и много стихов я знаю, и все их готов отдать Хвостовскому. А вот с песнями у меня получше. Тут и заработать можно, ну и показать себя поэтом-песеником.

Было предположение, что ресторан «Морица» не откроется, всё же у его крыльца имела место быть перестрелка, а также в городе должны были объявить траур в связи с убийством вице-губернатора.

Но ресторан открылся, траур объявлен не был. Напротив, пока народ даже ходил с лицами, на которых читалась радость. Ведь официально никто еще не знает об убийстве Кулагина. Только завтра будет сообщение в «Ведомостях». Так что… Это если бы убитого все вокруг любили и почитали, а не боялись и только из опаски перед ним пресмыкались, вот тогда и было бы видно огорчение.

А народу в «Морицу» привалило столько, что швейцару у дверей, где уже успели и убрать всю ту штукатурку, которая поотлетала во время стрельбы, приходилось даже отказывать посетителям. В какой-то момент я даже я подумал о том что смущённый и растерянный швейцар и меня не пустит внутрь. Однако я — постоялец гостинично-ресторанного комплекса.

Не скрою, было даже немного приятно, когда меня начали узнавать. Люди, а это было порядка пятнадцати человек, которые стояли у дверей в ресторан, расступились и пропустили меня внутрь без каких-либо колебаний. Лишь только шепотки раздавались за моей спиной.

— Тот самый Шабарин, — говорили между собой люди.

«Тот самый»! Вот я и стал, в некотором роде, знаменитостью. Считаю, что это не во вред, но во благо. Что в будущем, что в настоящем, если человек известен, активен, то власти порой даже вынуждены его привлекать к каким-то делам, возвышать над толпой.

Взять того же Пушкина. Ведь Николай I, чтобы поощрить поэта, самоличным указом назначил его камергером Императорского двора. Наверняка Николай Павлович хотел тем самым сделать подарок великому поэту, правда, сам Пушкин счёл подобное назначение чуть ли не унижением. Мне бы такое унижение от самого самодержца!

Когда я вошел в ресторан, казалось, что половина из гостей перестала есть и разговаривать. Многие смотрели на меня. А вот один худощавый мужчина, явно, если судить по внешности, потомок Авраама, резко рванул в мою сторону, опережая даже всегда расторопного администратора ресторана.

— Господин Шабарин, позвольте отрекомендоваться, купец второй гильдии Михельсон, — представился заочно мне и без того известный купчина.

Михельсон выждал момент и протянул ладонь для рукопожатия. Он явно опасался, что я не подам ему свою руку. Когда же Михельсон убедился, что я не против знакомства, то ускорил движения.

— Рад нашему знакомству, — безэмоционально сказал я.

— Мы могли бы с вами переговорить? У меня есть чёткое убеждение, что мы могли бы быть полезны друг другу, — решил не терять времени купец.

— Чуть позже, — сказал я, стремясь оставить Михельсона наедине с собой.

Прямо сейчас делами коммерции я заниматься не хотел. Задачи для сегодняшнего вечера были иными.

— Прошу простить, господин Шабарин, но столиков в зале нашей ресторации более не осталось. Могу ли я предложить вам отужинать в отдельном кабинете? — спросил управляющий ресторана, когда я всё же сбежал от назойливого купца-выкреста.

' Вот я и на твоём месте', — подумал я, словно обращаясь Кулагину.

Мне был предложен для ужина именно тот кабинет, в котором постоянно в ресторане обедал убитый чиновник.

— Любезный, — обратился я к половому, как только сделал заказ. — Могу ли я спеть для гостей вашего ресторана? Или вы против?

Говорил я с таким нажимом, что у полового точно не было бы никакой возможности ответить мне «нет». Но тот просто сослался на управляющего, мол, такие решения не в компетенции простого официанта.

Конечно же, уже скоро мне было сказано, что я волен исполнить всё то, что захочу, вместе с тем, намекнули, что публика ресторана привыкла слушать песни в приятном исполнении, мол, не готов ли я опозориться плохим вокалом. Я чуть ли не помимо своей воли представил пьяного Кулагина, который орет песни, не попадая ни в одну ноту. Наверняка, скорее, все же не с вице-губернатором, а с иными гостями случались такие казусы, после которых впору обвинять и администрацию ресторана.

Я знал, что петь умею, и что те песни, которые будут мной исполнены, ранее мною были отрепетированы с Миловидовым и, может, и не профессиональное исполнение ждёт гостей ресторана «Морица», но вполне даже неплохое на самый придирчивый вкус. Какие песни нравятся нынешней публике, я уже знаю.

— Господин Шабарин, всё ли вам нравится? Может, чего угодно? — лебезил передо мной управляющий рестораном.

— Вы же хотели что-то спросить? — проявил я догадливость.

Управляющий поджал губы и заговорщики оглянулся, а после тихо сообщил:

— А кто нынче заместо господина Кулагина будет?

— С чего бы мне это вам рассказывать, даже если бы я и знал? Вы считаете, что я принимаю решения, кого назначить вице-губернатором? — я усмехнулся, но посчитал, что дело тут не в праздном любопытстве.

— Люди начали говорить, что на место Кулагина могут поставить даже и вас. Могу ли я, господин Шабарин, рассчитывать тогда на снисхождение? — спрашивал управляющий рестораном. — Заметьте, я первым признал вас.

— А ну-ка, любезный, присядьте рядом, — сказал я, указывая на стул напротив. — Нынче же слушаю вас. Какие слухи и сплетни ходят про меня и почему вы посчитали, что я буду преемником Кулагина? И это не все вопросы. В чем я должен быть приемником?

Кто еще больше может знать слухов и сплетен, чем управляющий рестораном? Вот именно поэтому я хотел открыть в Одессе ресторан, подумывал даже о том, чтобы и в Павлограде основать точку общепита. Человек за едой, особенно во хмелю, многое расскажет, если спрашивать правильно.

Я был прав, когда говорил, что народная молва, особенно в этом времени — это большая сила, да ещё наделенная неуемной фантазией. Ведь до чего дошло: меня посчитали помощником ревизора, агентом Третьего Отделения, который наконец-таки наведёт тут порядок. Как в Советском Союзе, когда почти в любом гражданине можно было разглядеть агента КГБ. Впрочем, пусть так и думают. Меньше вопросов будет и проволочек, когда я начну работать.

— Так кому же сейчас платить? — недоумённо спросил управляющий рестораном. — Пришло время оплаты, а господин Кулагин скоропостижно почил. Господин Молчанов, как говорят, собирался и вовсе уезжать. Головного полицмейстера, которому иногда платили, снимают.

Вот так: или намекая, или прямо говоря, мне сдают главных рэкетиров губернии. Все же многое держалось в коррупционной империи Кулагина на самом вице-губернаторе.

— Ты, любезный, что-то недоговариваешь. Что? Судачат, будто я его убил? — спрашивал я, ухмыляясь.

Газета выйдет только завтра, и в «Екатеринославских ведомостях» будет описана почти что вся ситуация, связанная с убийством Кулагина. Вдову только пока не будут трогать. Но если не в газетах, то в деле Елизавета Леонтьевна обязательно станет упоминаться. Не был бы усыплен Кулагин, Зарипову пришлось бы крайне сложно стрелять. Он бы пролез в дом — а там еще и не факт, что вышло бы у убийцы.

А пока нужно все же дать некоторое разъяснение. А то общество навыдумывает всякое-разное, потом и не переубедить будет.

Со стороны же как все может выглядеть? Вот я приезжаю и позорю Кулагина в ресторане. У меня с собой вооруженные бойцы. Но я бросаю вызов вице-губернатору, и, в понимании людей, могу это сделать только в том случае, если за мной стоит сила. После Кулагина убивают. Казалось, что я и есть убийца, но тут я выхожу весь такой бодрый из кабинета губернатора — и сейчас в ресторане, а не под стражей. Вот управляющий и решает, что платить нужно мне.

Какие именно имеются в виду деньги? Так всё просто — оплата за так называемую «крышу».

Я думал. Если не буду брать деньги я, найдётся тот, кто их станет брать за меня. Но свой карман отягощать таким образом я не собираюсь. А вот Фонд пополнить можно. И через него уже спонсировать строительство больницы, зернохранилищ, казарм и всего, что нужно будет для создания в Екатеринославе центра тылового обеспечения.

— Пока деньги положите в Екатеринославский Фонд Благочиния и вспомоществования армии и флота. Он будет создан на днях. Вот туда и положите деньги и вы, и все те, кто раньше платил Кулагину. Положите только половину от всего. И будете далее пополнять Фонд… Сугубо, как вы понимаете, добровольно, причем в газете будут печататься наиболее сознательные верноподданные государя, которые готовы жертвовать средства для Отечества.

Это же как так получается? Я, весь такой борец за справедливость и за всё хорошее против плохого, вдруг беру деньги? И возникает вопрос: а оправдывает ли меня тот факт что я собираюсь эти средства использовать во благо Отечества?

— Значит, так, теперь по тому, что произошло и что должны знать те, кто более остальных любопытен… — начал я рассказывать управляющему примерно то, как было на самом деле.

Кулагина пока нигде не проходила, её все жалели, а вот о том, что её муж был форменной скотиной, начали шептаться везде. Теперь можно, Кулагин уже не ответит. Вот и я сказал, что у меня есть данные о преступной деятельности Кулагина. Что, весьма вероятно, ресторан и гостиница отойдут государству.

— А, сударь, не повторите ли фамилию того, кто так сильно хотел подставить вас и опорочить ваше честное имя? — уточнял управляющий, даже делая какие-то пометки в небольшом блокноте.

— Же-бо-кри-цкий, — по слогам продиктовал я.

— Господин Шабарин, не угодно ли вам будет принять ту сумму, которую вы заплатили за себя и своих людей? А также позвольте предложить не брать в дальнейшем платы за проживание, — уже уходя, будто бы вспомнил и сказал управляющий.

— Если только в счёт оплаты тех неудобств от стрельбы, что приключилась у вашего ресторана. Вы же обязаны своим гостям предоставлять полную безопасность? Только так я и соглашусь забрать свои деньги, — сказал я, намекая, что не воспринимаю возврат денег, как взятку.

С другой стороны, я не настолько богат, чтобы оставлять больше чем полсотни рублей в гостинице, тогда как у меня строительство дома под большущим вопросом из-за недостатка финансирования, и живу я в теремке.

Забавляло ещё иное. Неужели я в глазах екатеринославцев стал столь значимой фигурой, что со мной хотят заключать уже какие-то теневые сделки?

Впрочем, у меня ведь полтора десятка вооружённых мужиков, я бросил вызов главному злодею губернии, и этот злодей сейчас готовится к погребальному обряду, вернее, его готовят. Насколько я понял, не были секретом для общественности и некие мои финансовые дела с самой вдовой Кулагиной. Наверняка, стряпчий язык за зубами держать не умеет, и кое о чём разболтался.

Как там поживает моя Елизавета Дмитриевна? Нужно ей обязательно оказать какой-то знак внимания… А пошлю-ка я ей собачонку. Это сейчас модно!

— Очарована, околдована, ветром в поле когда-то повенчана… — пел я песню, и в ресторане, при полной посадке, из всех звуков были только гитара и мой голос.

Глава 11

— Объяснитесь, Яков Андреевич! Что в Екатеринославе происходит? — энергично спрашивал, а вернее, требовал ревизор, статский советник Арсений Никитич Подобаев. — Чтобы вы понимали, ваше превосходительство, я в городе с самого утра. Однако же по случаю своего возвращения из Павлограда не посчитал нужным вас известить. Уж больно необычные события происходили при вас. Объясните мне, как дальше сосуществовать думаете!

Яков Андреевич Фабр горделиво вытянул шею, будто бы хотел достойно выглядеть при восхождении на эшафот. Знал губернатор Екатеринославской губернии, на каких именно условиях он получил эту должность. И теперь определённо было не понять, к чему приведёт гибель вице-губернатора Кулагина.

Понимал Яков Андреевич, что Подобаев имеет право говорить в таком тоне. Не Арсений Никитич сейчас отчитывал губернатора, а те люди, интересы которых ревизор представлял.

Конечно же, никакой ревизии и не было. По крайней мере, в том понимании, когда ревизор печется о благосостоянии Отечества. Нет, тут была ревизия на благо не России, а тех людей, кто стоит сразу же за спиной русского самодержца. Впрочем, все было неоднозначно.

— Если изложить кратко, то подручный некоего помещика Жебокрицкого убил вице-губернатора Андрея Васильевича Кулагина, дабы все подозрения обращены были в сторону иного помещика, господина Шабарина, — ответил Фабр тезисно о главноме событии в Екатеринославе не за неделю и даже не за месяц, а за все последние годы.

— Мне доложили о том, что этот молодой повеса бросил вызов Кулагину, причем прилюдно. Почему вы не отреагировали? Отчего, ответьте мне, этот Шабарин не был арестован тотчас? — с укором говорил ревизор.

Губернатор знал, что ему предстоит такой разговор. Правда, не ожидал, что ревизор придёт к нему с вопросами уже сегодняшним вечером. Однако, относящийся всегда педантично к своим обязанностям и вещам, Фабр заранее подготовился к встрече.

Яков Андреевич встал, бросил взгляд на вид из окна кабинета на грандиозные городские стройки, подошёл к шифоньеру, достал оттуда стопку бумаг.

— Будьте любезны, господин Подобаев, ознакомьтесь! — решительно сказал Фабр.

Арсений Никитич Подобаев, быстро пробежав глазами по рукописным документам, тихо охнул и опёр кулак в стол, осознавая, экой всё же вице-губернатор Кулагин был тварью. Получив власть, поняв, что Фабр поставлен на губернию лишь как вершина горы, которая не должна и видеть, что творится у подножия, Андрей Васильевич Кулагин заигрался в свои криминальные игры.

Яков Андреевич сам себя не узнавал. Он всегда осторожен, старается не лезть ни в какие передряги, интриги, не ссориться ни с кем, но именно сегодня губернатор был готов бороться. Возможно, Фабр просто понимал, что без борьбы его здесь и сейчас едят. Желающих занять хлебное место, а Екатеринославская губерния и велика, и богата, пруд пруди, на выбор тем, кто может принимать решения о назначении и кто имеет возможность правильно подать документы императору на подпись.

Возможно, и потому губернатор Фабр решил сказать свое веское слово, что стыдно стало. Для него слово «честь» было не только знакомо, но и весомо, однако же Яков Андреевич не хотел себе признаваться, что бездействие — также ведет к бесчестию, как и злоумышления. А тут некий молодой повеса решился бросить вызов системе и, что удивительно, на данный момент не проиграл. Хотя до победы ещё очень и очень далеко.

— М-да, — произнёс Арсений Никитич Подобаев, и теперь, впервые за всё время общения с губернатором, вид у ревизора был растерянный. — Вы имеете представление, что за бумаги мне дали прочитать? Скотина Кулагин собирал свидетельства и своих преступлений, и… Впрочем, зная вас, уверен — вы всё прекрасно поняли. Вопрос только о том стоит, что именно вы хотели бы сделать, да и будете ли использовать эти бумаги?

— Я намерен сделать их достоянием общественности, — решительно сказал Фабр.

— Вы что… вы отдаёте себе отчёт? — сбросив все маски, с раздражением, нажимом, чуть ли не со звериным оскалом обратился ревизор к губернатору. — Припомнить ли тот разговор в доме его сиятельства князя Михаила Семеновича Воронцова? Князь за вас, его помощника, поручался.

Казалось, что ревизор каждым словом пытается забить гвоздь в гроб карьеры Фабра. Подобаеву стоит только послать вести в Петербург — и Якова Андреевича Фабра сошлют куда-нибудь… а вот вслед своему благодетелю князю Воронцову на Кавказ и пошлют. Но Яков Андреевич на сей раз и глазом не моргнул — здесь и сейчас он решил идти до конца.

Фабр на многое закрывал глаза, он знал, что не должен лезть в те финансовые потоки, которые идут из Екатеринославской губернии, а также из ближайших губерний, — всем этим занимался Кулагин, и каждый такой потом превращался в его руках в коррупционную схему. Казалось, что всё не так уж и плохо, потому как на губернские нужды выдавалось немало денег, строительство шло, а имя Якова Андреевича Фабра уже неоднократно звучало в Петербурге, как пример добропорядочного губернатора, причем почти что из низов.

Но то, что увидел Яков Андреевич в документах, хоть пока и непонятно, как именно доставшихся Шабарину, заставило губернатора пересмотреть свои решения и даже взгляды. Ведь речь шла даже не только о том, что какие-то деньги, в большом количестве поступающие из Петербурга, крадутся, вопрос в том числе и о жизни людей. Андрей Васильевич Кулагин явно заигрался, приумножив существовавшую воровскую паутину. Кулагин стал, кроме всего прочего, и уголовным преступником. Фабр теперь увидел свидетельства расправ над людьми, которые бросали вызов системе, но неизменно проигрывали. Увидел и ужаснулся.

Чего стоил только один документ, подтверждающий сговор главного губернского полицмейстера и вице-губернатора, по которому был осуждён главный архитектор Екатеринославской губернии. Это случилось аккурат перед тем, как Яков Андреевич Фабр покинул «воронцовское гнездо» и был назначен губернатором Екатеринославской губернии. За то, что архитектор Садовой имел неосторожность высказываться про финансирование всех строительных объектов, а весьма вероятно, что и не только поэтому, Кулагин и главный полицмейстер придумали и сфабриковали преступление, и Садовой был отправлен на каторгу.

Нет, Фабр не жалел Садового как человека, однако Екатеринославской губернии остро не хватало именно что архитекторов. Присылаемые из Петербурга специалисты-временщики всегда старались как можно быстрее что-то там начертить, поучаствовать в закладке тех или иных зданий или сооружений — а после поскорее обратно вернуться в столицу. Случалось так, что стройки останавливались на полгода, пока вновь не прибудет в Екатеринослав столичный архитектор, спроектировавший здание. Привлекать архитекторов, которые обосновались в Таврии или Одессе — значит отрывать их от других проектов.

Самое главное, любимый ребёнок не имеющего детей Фабра — это строительство. Губернатор искренне считал, что коррупция, воровство — всё это будет в прошлом, есть в настоящем, никуда не денется и в будущем. А руководителя губернии могут помнить и судить по тем строительствам, которые он начал и закончил. Потому именно стройка стала главной задачей для губернатора, искренне желавшего оставить след в истории Екатеринославской губернии, которую, к слову, не так любил, как Таврическую, где были куплены Фабром земли. И сейчас Яков Андреевич видел, что и в эту область также проникали зло и казнокрадство.

Так что теперь злость вскипала в жилах губернатора, внешне крайне редко показывающего эмоции.

— Яков Андреевич, я вас определённо не узнаю. Ведь я присутствовал при том разговоре, когда заключалась сделка с князем Михаилом Семёновичем Воронцовым. Знаю ее условия. А нынешними делами своим вы способны сломать все те договоренности, — сказал Арсений Подобаев, будучи уверен, что озвучил самый действенный аргумент против Фабра, вздумавшего вдруг бунтовать.

Дело в том, что Михаил Семёнович Воронцов был направлен наместником на Кавказ, но при этом князь и весь тот клан, в который входил Воронцов, были недовольны подобным назначением. Любое назначение на Кавказ считалось своего рода ссылкой, между тем, государю нужен был деятельный человек, который мог бы в определенной мере заменить другую выдающуюся личность на Кавказе, генерала Ермолова.

Вот тогда и были достигнуты соглашения, по которым князь Воронцов имел некоторое влияние, несмотря на то, что отправлялся на Кавказ, и в Таврической губернии через своего представителя Пестеля Владимира Ивановича, и в Екатеринославской губернии — как раз через Фабра. И ещё какое влияние — Воронцову и всем его сельскохозяйственным, промышленным объектам предоставлялись огромные преференции, его управляющие могли покупать сколь угодно казенных земель, ставить на них виноградники, любые производства.

— Вы понимаете, что от вашей губернии в том числе и на эту сделку уходили определенные средства? Если Екатеринославская губерния перестанет эти средства поставлять, то случится неотвратимое, нарушится тот баланс сил, который уже установился, — решительно сказал Подобаев.

Яков Андреевич задумался. Меньше всего ему хотелось подставлять князя Воронцова. Именно князь дал путёвку в жизнь Фабру, не служившему в армии, и крайне сомнительно, чтобы без протекции нынешний губернатор Екатеринославской губернии стал год назад тем, кто он есть. По мнению Якова Андреевича, князь Воронцов был человеком честным. Да, ему приходилось лавировать в погрязшей в коррупции системе Российской империи. Вместе с тем, Фабр был более чем уверен, что не было ещё никого до Михаила Семёновича Воронцова, кто придал бы столько развития Новороссии. Может, только Григорий Потёмкин, и то сомнительно.

Категорически не мог пойти Яков Андреевична убийство господина Шабарина, да и это может и не спасти ситуацию. Молодой Алексей Петрович Шабарин проявлял недюжинную осторожность. Уже удалось узнать, что действительно были отправлены люди в Петербург, при которых, весьма возможно, были копии документов, которые не так давно рассматривал Яков Андреевич.

— А если эти документы, сударь — и хотя часть из них я даже сжёг, но у меня лишь копии — попадут в руки графу Орлову? Что скажет и как отреагирует на это глава Третьего Отделения Его Императорского Величества? — сказал Фабр и поморщился.

Эти слова звучали нерешительно, будто бы губернатор уже отказывается от всего того, что хотел сделать. Фабр чувствовал, что сейчас он будто идёт на сделку с самим дьяволом, принимая половинчатое решение. Но краху Воронцова он не мог бы способствовать.

— Вы не первый год являетесь чиновником, причём продвигаетесь по службе достаточно быстро. Наверняка уже поняли, что управение нашим Отечество — этакий Змей Горыныч, который имеет множество голов. Если отрубить одну, то змея не убить. Он только станет злее, покарает того безрассудного богатыря, который осмелился бросить вызов, — кроме прочего, тайно писавший стихи и даже пробовавший писать прозу, Подобаев часто выражался образно.

— В том-то и кроется всё то зло, которое есть в нашем богоспосаемом Отечестве, — несколько обречённо, будто бы даже готовый прямо сейчас умереть за свои идеалы, говорил губернатор. — Но, я нынче увидел, что даже маленький человек, молодой повеса, которому стоило лишь заботиться о красоте своих усов да приглядывать миловидную невесту с хорошим приданым, и тот бросил вызов Змею Горынычу. Господин Подобаев, вы же сам человек чести, скажите — почему у нас в Отечестве всё так происходит? И вы, и я…

Странное дело, но большинство тех дворян, кто занимается казнокрадством или вовлечён в уголовное преступление, так или иначе считают себя людьми чести. На какие-то свои поступки они просто закрывали глаза, стараясь не вдумываться, не осознавать до конца последствий всех преступных деяний. Иные же проступки и вовсе трактовались таким образом, что всё, что ни происходит, во благо Отечества. Мол, только они и знают, как правильно, и уж точно не по закону.

Разве же не благом можно считать то, что сильные дворянские группировки, в том числе и Воронцовская, смогли договориться? И теперь на Кавказе можно было бы прослеживать некоторый переломный момент в, казалось бы, нескончаемой войне с горцами. И разве для спокойствия государства, чтобы не уронить Российскую империю в пучину интриг и внутриклановых войн, не стоит кое-чем пожертвовать? Всего лишь деньгами из казны.

— Уж простите, Яков Андреевич, но у меня складывается впечатление, что я разговариваю не с тайным советником, а с коллежским секретарём, который ещё не погружен в таинство существования системы управления в России и грезит наивными помыслами о чести, благородстве, неподкупности. Как правило, господин губернатор, все мы в душе немного те самые коллежские секретари, но приходится быть тайными, а в моём случае статским, советниками, — философски заметил ревизор Подобаев.

— Что же вы предлагаете? Господин ревизор, вы же понимаете, что лишь моим смещением с поста губернатора вы дело не закроете? Убийству же тех людей, которые восстали против зла, я потворствовать не буду, — решительно сказал Яков Андреевич Фабр, в несвойственной ему раздражительной манере, а затем даже резко поднялся со стула, опрокидывая его на пол с грохотом.

— Сядьте! — жёстко сказал, даже приказал ревизор.

— Не смейте со мной разговаривать в таком тоне! — выкрикнул Фабр.

— Не забывайте, какие силы я представляю! Более того, я не сказал, что полностью против вас и всей той справедливости, за которую вы сейчас готовы подписать себе смертный приговор. Нет, я не намерен марать свои руки в крови и убивать Шабарина или того полицмейстера Марницкого. Прекрасно понимаю, что вы, в случае, если мы не договоримся, обратитесь в Третье Отделение Его Императорского Величества. Граф Орлов будет неизменно благодарен вам за это. Он постоянно пытается в чем-то быть лучше своего предшественника графа Бенкендорфа. И вот его шанс, — сказав это, Арсений Никитич Подобаев задумался, начал с большим усердием кусать себе нижнюю губу, видимо, что-то решая.

Присел и Фабр, с видимым усилием взяв себя в руки. Губернатор, казалось, исчерпал свой запас бунтарской энергии и теперь был готов идти на существенные уступки, только бы вернулось то спокойствие, что было еще вчера.

— Я готов предать некоторые документы огласке. Но никакое Третье Отделение в этом участвовать не будет. Более того, нам нужно каким-то образом договориться с князем Воронцовы, — увидев удивление на лице губернатора, ревизор усмехнулся. — Вы что, действительно считаете меня абсолютным злодеем? Удивлены, что я хочу найти какой-то компромисс?

— Сколько же, однако, губерния передавала денег? — решительно спросил Фабр.

Он прекрасно понимал, что отчисления от коррупционной схемы в Екатеринославской губернии куда-то уходили. Конечной точкой наверняка являлись люди, которые занимают высокие посты в современном правительстве Николая Павловича. Но вот о масштабах, о том, сколько именно денег туда уходит, Фабр ещё только догадывался. По его наблюдениям, эта сумма была не менее чем с пятью нулями, как бы и не миллион.

— Достаточно было бы трёхсот двадцати тысяч рублей, но серебром, — после некоторых раздумий ответил ревизор.

В некотором замешательстве Фабр стал подсчитывать, сколько он лично мог бы дать от этой суммы, чтобы выиграть ровно год. А уже после что-нибудь придумать, чтобы всё же расплачиваться.

Яков Андреевич, прекрасно понимая, что к императору не подобраться, да и сам государь должен кое-что о всей системе знать и понимать её суть, не верил в то, что скандал, который уже начал разгораться в Екатеринославской губернии, можно решить справедливым образом. Земского исправника в любом случае придётся сменить, возможно, дворянство захочет переизбрать кого-либо иного вместо предводителя Екатеринославского дворянства Франка, а главный полицмейстер должен быть арестован. Пройдут чистки в других городах Екатеринославской губернии.

И всё это было бы хорошо, замечательно, если бы не один факт: передать всё те же деньги наверх всё равно придётся. И если не Фабру, если он всё же откажется это делать и будет смещен с поста или даже убит, так другому губернатору. И кто может гарантировать то, что на место Якова Андреевича придёт человек честный и продолжит его борьбу? Такого просто не поставят в перспективной губернии.

И всё вернётся на круги своя.

— Там, — Фабр поднял палец кверху, — не сделают, кхм, различий, откуда именно будут приходить деньги?

Подобаев выразительно хмыкнул.

— Нет, я прошу вас, не принимать, словно Господь, мученичество. Вы что, действительно намерены отдать свои средства? И у вас их станет? — спросил Подобаев.

— Не станет. Ну вы же прибыли не за полной суммой? Возможно ли до конца года выплатить? — сказал Яков Андреевич Фабр, а Арсений Никитич Подобаев поморщился.

Ревизор чувствовал себя скотиной. Уже давно не просыпались в нём подобные эмоции. Ведь вся эта ревизионная проверка — не что иное, как мытарство по уплате теневых податей российским элитам.

Подобаев, быстро пробежав глазами по рукописным документам, стал осознавать, какой же вице-губернатор Кулагин был тварью. Получив власть, поняв, что Фабр поставлен на губернии лишь как вершина горы, которая не должна смотреть, что творится у подножия, Андрей Васильевич Кулагин заигрался в свои криминальные игры.

Предыдущая ревизионная проверка, в которую входил также Подобаев, выявила некоторые факты про губернатора. Но тогда казалось, что связь с российской элитой держится именно на Кулагине. Он исправно платил, умело делал так, что ни про одного из его людей за пределами губернии не было известно. Слухи же ходили разные, и все указывало на то, что Кулагин всё больше начинает заигрываться, что его нужно было уже как-то умерить. Но слухи — это одно, а вот исправность исполнения всех тех поручений, требований, которые предъявлялись Андрею Васильевичу Кулагину — совсем другое. Его прикрывали на самом верху, а он лишь платил немного больше, чем требовалось.

Наступила небольшая пауза. Массивные часы, стоявшие на шифоньере, показывали четверть восьмого вечера. Время ужина и беседа ревизора и губернатора явно затянулось. В это же время в кабинет губернатора Екатеринославской губернии постучались, последовало приглашение от хозяина кабинета войти, на пороге престал помощник ревизора.

— Ваше высокоблагородие, я могу говорить по поручению, что вы мне дали? — спрашивал помощник ревизора.

— Говори, Миша, — махнул рукой Подобаев, а Фабр поморщился.

Якову Андреевичу было неприятно, что в его кабинете кто-либо иной, кроме его самого, смеет распоряжаться. Но губернатор посчитал, что не стоит усугублять и без того крайне сложную и противоречивую ситуацию.

— Господин Шабарин нынче пребывает в ресторации «Морица». Под всеобщее одобрение и рукоплескания исполняет песни, — доложил помощник ревизора.

— Я надеюсь, что не крамольные? — спросил Подобаев. — Чай, в Европе неспокойно, революсьены бесчинствуют. Это дело, конечно же, не моё, а Третьего Отделения, но всё же. О чём те песни?

Яков Андреевич Фабр также выразил своё и удивление, и любопытство.

«Какой, оказывается, у меня будущий помощник! И жнец, и швец, и на дуде игрец!» — подумал губернатор и краешком губ почти незаметно улыбнулся.

— Господин Шабарин поют о любви, об офицерах, аж до слез, ваше высокоблагородие, так душевно, что, уж простите, пришлось послушать песни, а опосля бежать к вам с докладом, — повинился помощник ревизора.

— Ваше превосходительство, не составите ли мне компанию, дабы отужинать в ресторации «Морица»? — спросил ревизор.

— Прошу простить меня, — нерешительно сказал помощник ревизора. — В той ресторации мест нету.

На это Подобаев не слишком громко, но и без ужимок рассмеялся.

— Для нас — найдут! — сквозь смех сказал ревизор.

— И я бы попросил бы вас, господин ревизор, уделить время господину Шабарину. Мне было бы крайне интересно ваше мнение об этом юноше. Что-то в этом молодом человеке не так. И я до сей поры никак не могу понять: все эти бумаги, борьба с Кулагиным, — что это… Порыв глупости, свойственный молодому человеку, или тонкий расчёт? — сказал Фабр, явно повеселевший.

Яков Андреевич понял, что для него не всё потеряно, и что можно каким-то образом выйти из ситуации даже победителем. Долгое время его мучило то, что он был свидетелем преступлений, но закрывал на это глаза, отрекаясь от зла — а зло было вокруг него. И теперь есть возможность что-то изменить.

«Ай да Шабарин, ай да сукин сын!» — подумал Яков Андреевич Фабр, всё ещё пока губернатор Екатеринославской губернии, когда уже выходил из своей кареты и направился к дверям ресторана «Морица», у входа в который все еще стояли желающие попасть внутрь господа и дамы.

Глава 12

Я сидел в своем кабинете и составлял бизнес-план развития Екатеринославской губернии. Именно так, в кабинете, да ещё и в своём. Правда, всё равно приходилось делать ставку на временное проживание с поиском себе дома, так как уже неделю я жил в «Морице». Я прекрасно понимал, что занимать здесь сразу два больших номера — это серьёзный убыток для гостиницы. Между тем, как это ни странно, но я предприятию даже приносил и некоторую прибыль. По крайней мере, каждый вечер именно в ресторане «Морица» всегда была полная посадка.

Я не заделался ресторанным певцом, лишь ещё один раз взял в руки гитару, но песни, принесённые мною из будущего, пели теперь именно в «Морице». А кроме того, сюда стекались люди, в том числе и в поисках возможности договориться со мной. Об образовании Фонда уже написали «Екатеринославские ведомости», и появились те, кто счёл важным завести дружбу, чтобы, наверное, присосаться к деньгам Фонда. Вот таких господ «позвольте вас угостить» приходилось уже неоднократно отваживать.

Вместе с тем, публикация буквально десяти процентов, может, немногим больше, документов, обличающих коррупционную составляющую губернии, вызвала шквал негодования. Правда, все пересуды больше напоминали разговоры на кухне или философские беседы словоохотливых таксистов из будущего.

У меня складывалось впечатление, что больше всех негодовали именно чиновники, которые, если хорошенько провести следствие, обязательно окажутся соучастниками ряда преступлений и пособниками деятельности Кулагина. Как водится, громче всех кричит «держи вора!» самый настоящий вор.

— Господин Шабарин, — после непродолжительного стука в дверь в кабинет вошёл мой временный секретарь, один из расторопных и сообразительных половых из ресторана. — К вам господин Климов.

— Так чего же ты держишь уважаемого человека в коридоре? — нарочито громко сказал я, чтобы обязательно Климов услышал.

Дмитрий Иванович Климов, пока ещё не утверждённый, но исполняющий обязанности вице-губернатора, степенно зашёл в мой кабинет.

Я плотно работаю сейчас в связке именно с ним. И даже нахожу, что Климов, несмотря на то, что весьма увлекающаяся персона — достаточно деятельный чиновник. А то, что он увлекающийся, так это, наверное, даже на пользу, так как-то, что я собираюсь предлагать губернатору и всей Екатеринославской губернии, может воплотиться в жизнь лишь только теми людьми, у которых горят глаза и пылает сердце, как бы пафосно это ни звучало.

В тот сложный день, когда я смог определить убийцу Кулагина, когда состоялась перестрелка, кстати, немало отрезвившая меня, так как действовали мы из рук вон плохо, так вот, тогда же вечером, даже ночью, мне пришлось собрать все свои силы в кулак и выдержать ещё один очень серьёзный, во многом неприятный разговор.

Ревизор Подобаев начал наше знакомство с наезда и сразу же попытался показать, кто на самом деле хозяин в губернии. Этот человек, фамилия деда которого, скорее всего, была Подобайло, сперва вёл себя бесцеремонно, всё пытался определить, какого я поля ягода. Но меня на мякине не проведёшь. Арсений Никитич Подобаев вполне был предсказуем, потому через полчаса нашего разговора, начавшегося весьма жёстко, мы начали понимать друг друга чуть лучше.

Смягчилась риторика, и я даже предложил систему, при которой губерния будет отдавать те деньги, что и раньше, но только потому, что губерния будет больше зарабатывать. Я потребовал, раз он представляет какую-то башню Кремля… Или что там в Петербурге в Зимнем дворце? Прикрытый тряпкой стыд атлантов у Эрмитажа? Пусть другая аллегория: если он представляет одну из голов Гидры, то пусть не только забирает, но и помогает. В чем именно нужна будет помощь, я после определю.

Да, мне неприятно осознавать, что моя борьба с системой требует перегруппировки и некоторых временных уступок. Поговорка про то, что слона нужно есть по кусочкам, мне было знакома. И она отменно подходила к сложившейся ситуации. Мне указывали на то, что уже некие силы, и я догадывался, какие, пошли мне навстречу и дают даже шанс что-то предложить для обустройства губернии. В ответ мне предлагалось отдать все документы.

Я не пошёл тогда на это.

Пусть я только фигура на шахматной доске, которую можно смахнуть без ущерба для всей шахматной партии. Но только лишь в том случае, если у меня нет в рукаве козырей. Нет, документы я не отдал, но пришлось пойти на уступки.

Странное дело, но хватило моего честного слова, что я не буду без согласования с губернатором использовать какие-либо документы. Насколько же этот мир противоречив! С одной стороны, понятие чести — вроде бы, и не пустой звук, но гнили от этого меньше не становится. Я же прекрасно понимал, что в нынешнем своём социальном статусе воевать против высшей российской аристократии я не способен. Это словно выйти на поле боя с дубиной против танка и кричать, ударяя по люку, чтобы враг сдавался.

Нет, мне нужно становиться сильнее, весомее, моё имя должно быть известно даже в Петербурге, чтобы было сложнее меня сковырнуть, чтобы со мной считались.

— Мы с господином Марницким выполнили вашу просьбу, — сказал Климов, присаживаясь рядом с моим рабочим столом. — Все обвинения с господина Садового сняты. Но я не понимаю, с чего вы так об этом печетесь?

Дмитрий Иванович посмотрел на меня с прищуром, будто исключая ложь. Он уже намекал, что я будто бы поймал золотую рыбку и потратил свое желание на абсолютно незнакомого мне человека. Климов не знал истории о Марте-Марии, как не мог знать и того, что девушка со своим братом сейчас у меня. Вместе с тем я надеялся, что Садовой отработает те вложения, что я уже в его самого и в его детей сделал.

— Если господин Садовой вдруг каким-то чудесным образом появится в Екатеринославе, то он окажется абсолютно невиновным человеком, а также ему будет возвращено имущество, — сказал Климов и пристально, выжидающе смотрел на меня.

Из того, как я просил за Садового, даже требовал справедливости в его деле, было нетрудно догадаться, что я что-то знаю об этом человеке. Кроме того, в гостинице, выходя только лишь в ватерклазет, Садовой и проживал. Для думающего человека несложно было догадаться, что я кого-то скрываю. Но догадка — одно, факты — все!

— Это прекрасная новость! — не сдерживая своей радости, сказал я.

— И когда, по вашему мнению, Садовой объявится? Я бы даже сказал, что воскреснет? — продолжая пялиться на меня, выспрашивал Климов.

На самом деле, меня так и подмывало ему сказать, что хоть прямо сейчас, и отправить за реабилитированным архитектором — недалеко, в соседний номер. Хотелось попробовать заложить в основу наших отношений с Климовым доверие и честность. Я понимал, что именно с этим человеком мне придётся непосредственно контактировать и работать. Но признаваться, по сути, в преступлении, так как я скрывал Садового, беглеца и арестанта, пока мы с ним не перешли на дружескую ногу, я всё же посчитал неправильным.

— Могу ли я поинтересоваться, господин Шабарин, над чем именно вы трудитесь? — поняв, что признания не будет, спросил Климов, глазами указывая на стопку исписанных бумаг с различными чертежами, графиками, таблицами.

— Сие есть проект развития Екатеринославской губернии, как это вижу я, — отвечал я, подвигая стопку из не менее чем двадцати листов исполняющему обязанности вице-губернатора.

— Весьма любопытно, — сказал Климов, углубляясь в прочтение вступительной части бизнес-проекта.

— Чай, кофе? — спросил я.

Время было ланча или, как пока можно было обозначить этот приём пищи, второго завтрака. И мне по режиму питания нужно было что-то съесть, правда, не мучное и не сладкое, но, видимо, придется. Меня просто примут, мягко сказать, за странного человека, если я ещё и сладкого и булок буду сторониться. А от меня и так странностей исходит через край.

— Отчего бы не почаёвничать? — улыбнувшись, ответил Климов.

Я вышел из кабинета и дал распоряжение, чтобы принесли самовар, заварник, а также что-нибудь перекусить. Сам я уже позавтракал, более того, ещё когда город спал, совершил пробежку, И, найдя за стройкой небольшой пустырь, даже успел слегка потренироваться со своими бойцами. Так что энергии также потратил немало, стоило бы и восполнить, а ради этого позволительно нарушить немного режим. Потолстеть не должен, дважды в день тренируюсь.

— Я определённо подобного ещё никогда не видел, — читая, комментировал Дмитрий Иванович Климов. — Неужели возможно поставить у нас завод по производству револьверов?

Я выложил на стол своё оружие, тут же принимаясь его разбирать.

— Как видите, подобное оружие у меня уже есть. И выполнено оно неправильно, путём мздоимства, краж на заводе, а также через личные знакомства. Можно же, однако, всё делать по закону! — сказал я, указывая на свой револьвер.

Я предполагал создать производство, но только не полного цикла, а своего рода сборочный цех, где будут нарезать стволы, и как его улучшить — мысли уже есть.

По сути, все эти пружины, патроны, — всё можно изготавливать где-то, на уже подготовленных к тому производству. Возможно, единственное, с чем выйдет серьезная сложность, это патроны, но, как показала практика, и этот вопрос вполне решаем, пусть пока и не в промышленных масштабах. Хотя о патронном заводе тоже нужно задумываться — направление в ближайшей перспективе очень даже востребованное.

Так что можно создать производство в Александровке, Горловке. На своих же землях я думал иметь что-то вроде исследовательского института по проектированию новых видов вооружения, но тут надо быть гибким. А собирать можно из тех комплектующих, что закажем на Тульском или Луганском заводах, либо в других местах. Кстати, таким образом можно некоторое время держать технологии в секрете. Или решиться на английский патент?

В моём проекте были прописаны и риски, которые, прежде всего, связаны с низким качеством пружин, сложностью нарезки стволов, производством патронов, а также, может быть, и логистикой. Но все эти вопросы я считал решаемыми. У меня сейчас есть более десятка рабочих револьверов, которые не уступают по качеству тому, на что действует лицензия в Англии, и что запрещено производить где бы то ни было еще. Мои револьверы даже лучше кольтов, так как почти что представляют собой реплику системы Смита и Вессона, особенно если всё-таки наладить серийное производство. Яркий пример тому, что невозможное возможно, я сейчас разбирал прямо на столе.

— Я отправил своих людей в поместье, потом у меня должны быть ещё несколько новых револьверов. Я презентую один из них вам, чтобы вы поняли, насколько это оружие может быть действенно и помочь нашей армии и полиции противостоять преступникам и внешним врагам, — сказал я, выслушивая слова восторга от Климова.

На некоторое время я потерял Дмитрия Ивановича. Исполняющий обязанности вице-губернатора нахмурил брови и стал вчитываться в строки, описывающие бизнес-проект.

— Мудрено пишете, Алексей Петрович. Без хорошего знания математики подобный проект составить было бы крайне сложно. Не знал, что в Харьковском университете столь хорошо учат. У меня сын вступает в отрочество, я думал послать его учиться в Москву, однако же теперь еще подумаю. Всё же Харьков ближе, да и соблазнов там намного меньше для молодого человека, — не отрывая глаз от бумаг, сказал Климов.

Безусловно, я составлял проект так, как меня этому учили на курсах по программе «Время героев». Математику же я всегда знал неплохо — некогда я проучился три курса на экономическом факультете Новороссийского университета. Лихие годы, женщины, достаточно лёгкие деньги, драки, рестораны… Не стал я давать взятки за то, чтобы меня не отчисляли, просто не видел в том смысла, так как всё то, чему мы могли бы меня научить, я вполне освоил, по крайней мере, так мне казалось в мои двадцать лет. Был, глупец, уверен, что легкие деньги и бизнес — это то, что мне нужно, и для этого не пригодится корочка об образовании.

В любом случае, что такое экономика, производство, логистика, матанализ — всё я это знал не понаслышке, а сейчас удивительным образом программа трех курсов университета всплывала в голове и помогала составлять проект. А еще я видел, что без составленного плана, без расчета экономической эффективности, понятия окупаемости проектов просто нельзя начинать работать. Стратегическое планирование обязательно.

— Цементный завод? Для этого нужны особые печи, которые производят только в Англии, — констатировал тем временем, берясь за новый лист, Дмитрий Иванович Климов.

— Прочтите обоснование к этому проекту. А ещё мы должны понимать, что полная зависимость какой-либо отрасли от производителя из иной державы — это путь к потере независимости нашего государства. Что будет, если англичане перестанут нам отгружать произведённый у них цемент? — приводил я свои доводы.

А ведь уже относительно скоро все это и произойдет. Строительную отрасль в России ждёт крах, если почти весь цемент привозился из Англии, за исключением небольшого производства в Петербурге.

— И с чего им это делать? У нас с Англией противоречий нет. У неё и так немало забот на своих колониях, — сказал Климов, будто обличая меня в глупости.

— И так долго продолжаться не может. Это же можно проследить даже по тому, как активно в последнее время англичане начали вооружать свою армию. Англия создаёт новое оружие, они обучают солдат. А англичане — это такие люди, которые армию просто так никогда не станут создавать. У них флот всегда на первом месте, а армия создаётся лишь только для войны, — когда дверь открылась и трое половых принесли большой самовар, варенье и французские булки, это так назывались круассаны, какие-то пирожки… Эх, не второй завтрак, а полноценный обед из мучного и сладостей.

— Даже не могу догадаться, откуда у вас такие сведения! Вы еще не претендуете на роль пророка? — сказал Климов, вставая. — Вы только не обижайтесь на меня, Алексей Петрович, не думайте, что я не воспринимаю вас серьёзно, несмотря на то, что вы весьма молодой человек. Я видел, как вы смогли провести расследование убийства, я уже был ознакомлен с некоторыми документами, в том числе, конечно же, с теми, что легли в основу заключительной статьи об умершем вице-губернаторе. Но в войну с Англией… нет, увольте, тут мне не верится. Она слишком далеко, а в Азию пока почти не лезет.

— Я не пророк, но вижу ложь англичан, французов. И понимаю, что они сделают все, чтобы только Россию принизить. Иначе мы же выйдем в Средиземное море, станем там мешать и Франции, и Англии. Еще вспомним про Русскую Мальту. Да что говорить, Дмитрий Иванович, они же воюют уже против нас. Английское оружие вполне распространено на Кавказе, — парировал я, нисколько не обижаясь на вежливое выражение недоверия со стороны Климова.

И, потянувшись за булкой, продолжил размышлять.

Если разобраться, то сейчас всё выглядит благоденственным, величественным. Россия кажется страной, которую победить невозможно, которая лишь одним своим словом может обрушиться на Османскую Империю, и некоторые даже не понимают, почему этого до сих пор не происходит. Ведь стоит нам только начать боевые действия, как османы якобы сразу же сложат лапки.

В общественном сознании всё ещё преобладает дух победы над Наполеоном, быстрый, а по нынешним меркам, так и вовсе молниеносный разгром польского Восстания 1830 года, в котором, между прочим, как считается, деятельное участие приняла Франция. В Персии — победы, с турками так же. Вот и укоренилась вера в непобедимость. А зря. Нет ни у одной страны истинных друзей, все и всегда преследуют сугубо свои интересы — или же чужие, но тогда эта страна не суверенна.

Вот и в Советском Союзе верили, что, если Германия попробует напасть на страну победившего пролетариата, то все германские полчища будут разгромлены даже не на советской территории, а, чтобы не отвлекать граждан от работы, на чужой земле или на границе. Чем это едва не закончилось, мне известно.

— Дмитрий Иванович, Индия также очень далека, несравненно дальше, чем Россия от Англии. Но индийские земли — нынче колонии Великобритании. И это случилось лишь только благодаря технологическому превосходству англичан. Если мы допустим до того, что наше оружие будет намного слабее, чем английское или французское, даже немецкое, хотя Пруссия сейчас только начинает поднимать голову, нас непременно захотят унизить, возможно, уничтожить. Яркий пример тому — Китай и все опиумные войны, которые вели англичане, да и французы, — сказал я, наливая чай и предлагая сделать то же моему гостю.

— Вот здесь, однако же, вы пишете, что необходимо привлечение частных, личных средств жителей Екатеринославской губернии, — заинтересовавшись и не желая сводить разговор к светским темам, продолжил Климов. — Вы думаете, что кто-либо станет вкладывать свои деньги в подобные проекты? Уж простите, господин Шабарин, вот только я ещё вижу в этом какой-то смысл. Я, как и вы, хотел бы быстрого и прогрессивного развития для губернии, но купечество… дворянство… увы…

Тут Дмитрий Иванович развел руками.

Да, привлечение средств — это ещё одна большая проблема. На мои проекты потребуется не менее чем один миллион семьсот тысяч рублей серебром, причём это только лишь на первом этапе. А вообще план был рассчитан на два этапа по два года, чтобы иметь результат перед началом Крымской войны. Дальше было слишком сложно планировать — под колесами крупных исторических событий все планы полетят коту под хвост.

— Разве сложность выполнения — это причина тому, чтобы не исполнять? — спросил я. — И к тому же я рассчитываю на содействие его превосходительства Якова Андреевича Фабра. Нужно ещё до конца лета созвать и дворянское собрание, и купеческое. Фонд, который уже имеется, и капитализация, то есть вложение, уже составляющее пятьсот тысяч рублей, можно пополнять сборами с имущих людей наших губернии, а те, кто захочет войти в дело на паях, должны за эти паи заплатить.

Я пил насыщенного цвета чай, позволив себе немного варенья и мёда, и размышлял над тем, что именно подталкивает меня к таким масштабным проектам. Разве мало было бы устройства собственного поместья? Да, безусловно — это и любовь к Родине, и желание как-то помочь губернии, в которой мне предстояло жить. Но всё же не об этом были мои мысли. В тишине, которую нарушало лишь постукивание серебряных ложечек о тонкие фарфоровые стенки расписных чашек, я размышлял, что в прошлой жизни сто раз подумал бы, стоит ли вовсе начинать такое великое дело. Ведь сложностей на моём пути не просто много, их чрезвычайно много.

Однако, получив вторую жизнь, я будто готов был поставить на кон всё, сыграть на все деньги, на своё имя, на свою честь, жизнь. Или я просто смотрю теперь на жизнь, как на игру? Иначе воспринимаю реальность. Всё это было, всё это будет. Да, безусловно, я вижу, насколько велико окно возможностей в этом времени. Ведь уже через десять-пятнадцать лет в регион начнут приходить промышленники, они будут зарабатывать баснословные деньги, появится Донецк, бурное развитие получат другие города и территории. Так что два фактора играет на стороне того, что я готов сделать из немаленькой губернии Российской империи центр, где будет совершён таки промышленный переворот, который, возможно, даст некоторый толчок к развитию и всей империи.

Кто знает, может, получится даже и нечто большее. Ведь правы китайцы, утверждающие, что большой путь начинается с одного шага.

— Мне нужна команда людей, которые будут исполнять и осуществлять всё то, что задумано. Пусть пока у нас получится что-то малое, Дмитрий Иванович. Но я уверен, что уже скоро у Екатеринославской губернии появятся дополнительные средства, и люди станут богаче, а наши с вами имена станут звучать при дворе Его Величества, — сказал я с улыбкой, снова отпивая чаю и становясь у окна, под лучи весеннего солнца.

— Дай то Бог! — скупо ответил Климов, беря уже третий по счёту круассан.

Глава 13

Пары кружились в вальсе, лёгкий морской бриз приятно остужал пыл молодых людей и позволял пожилым лучше переносить жару. Благо, что бал начался только в восемь часов пополудни, так пока лишь двоих барышень кавалеры со всею острожностью увели в тень, а массовых обмороков удалось избежать.

Сегодняшний вечер в Севастополе был особенным. Военный губернатор Севастополя Михаил Петрович Лазарев решил дать бал. Да, город закрытый, военный, и встретить тут хоошенькую юную девушку можно считать удачей, но на балу все же присутствовало немало девиц, может, только немногим меньше, чем офицеров. Все же одна эскадра вышла в море на учения, а так был бы не бал, а, скорее, офицерское собрание.

Прием у военного губернатора был достаточно редким событием, так как найти более деятельного флотского офицера, чем Лазарев, было сложно. Михаил Петрович не любил отвлекаться на всякие праздности.

Неуёмная энергия ранее влекла Лазарева в путь к берегам Антарктиды, в кругосветное путешествие. Теперь же, будучи уже далеко не молодым человеком, Михаил Петрович также находил, чем заняться, немало внимания уделяя укреплению Севастополя. И это вопреки тому, что и сам был убежден: воевать России уже особо и не с кем. Турка если только придется бить, но османы слабы, они в Черном море — словно маленькая рыбка против большой акулы.

А уж когда поступят в Черноморский флот все те пароходы, которые намеревался заказывать Лазарев, так и вовсе… Ну, кто в здравом уме на такую мощь попрёт? Так что можно немного расслабиться и насладиться жизнью. Но все равно, укрепление Севастополя под руководством Лазарева продолжалось.

Елизавета Дмитриевна с большим воодушевлением восприняла новость, что должен состояться бал. Ее растили и воспитывали в строгости, Лиза чаще всего видела сельские пейзажи, а как вести себя на публике, ей только рассказывали. Сегодня она сдавала, как она сама считала, тот самый экзамен.

Да, была она на приёме у Шабарина. Но Лиза почему-то наотрез отказывалась считать всё то, что она видела у Алексея Петровича Шабарина в поместье, чем-то хорошим, достойным. Пусть непроизвольно, но с теплотой вспоминала она те дни, а еда… Она, наверное, больше такой необычной еды никогда и не поест. И бывало, что Елизавета Дмитриевна даже вспоминала о Шабарине, но постепенно эмоции от приема в его поместье выветривались, а тут… столько офицеров. Да и дядя говорит, что здесь есть перспективы найти хорошую партию.

Ну, что может дать дворянам молодой, а посему абсолютно неразумный помещик, который ранее только лишь позорил своё имя? Впрочем, дядюшке виднее, а он когда они приехали из поместья домой, всё говорил, что Шабарин сделал то, на что мало кто вовсе способен. Лиза же, понимая, что несколько увлеклась Шабариным, старалась как можно быстрее прогнать все мысли о молодом помещике, а потому выискивала развлечения.

Как же она готовилась к этому балу! Сколь многого она ждала от такого мероприятия! И… её особо ничего не впечатлило. Вот она, молодая, красивая, жемчужина всего этого приёма, и вот — весь этот приём… Кажется крайне скучным, перекусить вовсе нечего и негде попить воды, а погода все равно была жаркой, несмотря на ветерок со стороны Чёрного моря. Приходилось самостоятельно вылавливать слугу, и ещё чуть ли не уговаривать его, чтобы тот пошёл и принёс воды. У Шабарина уже бы раз двадцать подали и воду, и морс, и квас, и всё, что душе угодно.

Однако, не всё так было скверно. Насколько же понравились Елизавете Дмитриевне мужчины в мундирах! Мужчина — это защитник, это — сила, олицетворение некой абсолютной мужественности, которая не может быть без того, чтобы мужчина носил мундир. К такому выводу пришла молодая девушка, впервые увидев такое скопление бравых мужчин.

— Сударыня, позвольте вас ангажировать, — высокий флотский лейтенант лихо прищелкнул каблуками и резко поклонился.

Перед Елизаветой Дмитриевной предстал не какой-то там слащавый юнец, она видела статного мужчину лет тридцати со взглядом всезнающего мудреца. И Лиза не сочла этот взгляд самовлюбленным, взглядом человека, считающего себя умнее других, присвоившего право вводить в заблуждение, а порой, так и откровенно лгать. Она не увидела в лейтенанте ни похотливого блеска в глазах, который этот великовозрастный повеса Печкуров не умел скрыть, когда нацеливался на очередную свою жертву. Девушка хотела видеть прекрасного кавалера и рыцаря, и она увидела это.

Перед ней стоял красавец-мужчина в идеально подогнанном мундире, тот, который равняет свои усы исключительно у цирюльника, причём не у абы какого, а у лучшего в городе. И она словно бы видела, как он ведёт свой корабль во славу императора и России в бой. И это было так волнительно…

Елизавета Дмитриевна восхищалась морскими офицерами. Ведь им приходится вести бой в море, откуда спасения нет. Если корабль пойдёт ко дну, то, даже не получив ранения, по мнению женщины, выжить было никак невозможно.

И как такому сыну Великого Отечества отказать в танце? Елизавета Дмитриевна никогда бы себе такого не позволила. Она считала себя воспитанной и принципиальной девушкой, любящей Родину. Она никогда не станет оказывать знаки внимания тем, кто этого не достоин, а уважать и военных, и флотских её воспитывали с детства.

— Прошу простить меня, сударь, но вы не представились, и, как и положено по этикету, я, конечно же, не одна, — сказала Елизавета и чуть повернулась в сторону, указывая на своего дядюшку.

Алексей Михайлович Алексеев стоял шагах в четырёх от своей племянницы и живо обсуждал с одним капитаном второго ранга возможные поставки продовольствия в Севастополь. Это для Елизаветы Дмитриевны балы — развлечение или, как она себе мнила, — экзамен на зрелость. А вот Алексеев работал. Он приехал не развлекаться, а заключать договора.

— С кем имею честь, милостивый государь? — строго спросил Алексей Михайлович, заметив, наконец, что к его племяннице подошёл морской офицер.

— Александр Николаевич Печкуров, лейтенант флота Его Императорского Величества, — вновь залихватски представился кавалер. — Могу ли я, господин Алексеев, ангажировать вашу племянницу Елизавету Дмитриевну?

Алексеев удивился. Ему ранее не представляли этого офицера, но он, Печкуров, прекрасно, однако, знает, что Алексеев здесь с племянницей, наводил справки, наверное. Однако, возможно, пока он был увлечён разговором о своих делах, Лизонька успела пообщаться с этим на вид достойным офицером.

— Безусловно, — дал своё согласие Алексеев, в конце концов, во многом для того, чтобы найти ей достойную партию.

И уже этот выезд из поместья принёс свои достаточно ощутимые результаты. Ещё несколько месяцев назад было совершенно непонятно, кого бы определить Лизе в мужья, и кандидатура Миклашевского выглядела наиболее предпочитаемой, при этом не столь выгодной, по той причине, что у Алексеевых с Миклошевскими и так дела идут неплохо. А теперь товар, как бы это ни представлялось завуалировано, но Елизавета составляла для своего дядюшки именно что весьма ликвидный товар, уже имеет своего покупателя. Это Шабарин. Однако Алексею Михайловичу хотелось устроить что-то вроде аукциона, посмотреть, какие ещё есть возможности, чтобы утвердиться в выгодности сделки. И, мало ли, может, как раз Печкуров будет тем вторым претендентом на руку красавицы Лизы.

Все эти мысли проносились в голове у Алексеева, и думал он исключительно в рациональном, даже коммерческом направлении. А вот симпатичная головка Елизаветы Дмитриевны нынче так и стремилась предаться эмоциям. Она убеждала себя, что умная женщина пугает женихов, что нужно учиться все же наслаждаться моментом.

И вот девушка парила в вихре вальса, её голова слегка кружилась и отказывалась в привычной для девушки манере рационально размышлять. Наконец она в полной мере может показать результат всех тех занятий танцами, которые девице преподавал стараниями дяди француз, скверный на вид, но танцор отменный.

Девушка, в отличие от многих девиц, не впадавших в излишний романтизм и сентиментализм, сегодня в первый раз захотела отдаться чувствам. Лиза, с присущим ей рациональным мышлением, словно учёный, желающий разобраться в сложной научной проблеме, искала ответ на вопрос: что есть такое любовь, почему многие сходят от любви с ума, так много говорят о ней, поют и пишут? Вот и она сегодня, как убеждала себя, совершает эксперимент: способна ли любить.

— Не сердитесь, прелестная Лиза, но я уже немало знаю о вас, — пока Елизавета Дмитриевна прислушивалась к своим эмоциям, отключая разум, Печкуров искал возможность с ней поговорить.

Лиза отмечала, что она сейчас в сильных мужских руках, что чувствует себя защищённой, нужной. Все её детские страхи, обиды, вся недолюбленность родителями, которых, при всём стремлении, так и не смог заменить дядюшка, всё это начинало будоражить сознание девушки. Все же она умеет испытывать яркие эмоции.

— Вы стали бы жемчужиной Петербурга, там такой искренней и чистой красоты я не встречал даже на императорских балах, — продолжал лить елей в уши девушки Печкуров.

— А вы бывали на балах в Петербурге? — спросила Елизавета Дмитриевна, для которой бал в присутствии Его Императорского Величества казался недостижимой сказкой.

— Я, смею заметить, милая Лиза, позвольте мне вас так называть, я потомственный офицер, а ещё у моего батюшки, к слову, весьма престарелого, более двух тысяч душ, а имения наши под Москвой и Петербургом, — не стесняясь, лгал Печкуров. — Так что наша фамилия… Не скажу, что часто, но мы бываем на приемах высшего света.

Александр Николаевич крайне умело лгал. Он всегда к вранью примешивал толику истины, и сложно становилось понять, где же ложь, а где правда.

Во-первых, и вправду он был сыном генерал-майора Печкурова, однако четвёртым по счёту. Несмотря на то, что земель и крепостных душ у семьи было более чем достаточно — но, конечно же, не две тысячи, а гораздо меньше, однако имения были не заброшены, а вполне развиты. Старший и средний сын генерала помогали своему отцу по хозяйству, в то время, как третий и четвертый сыновья служили.

Во-вторых, Александр был картёжником и уже имел немало долгов, а к тому же он был из тех, кто может потратить последние деньги, даже войдет в долги, но уж будет выглядеть всегда отменно. Умел Пекчуров пустить пыль в глаза любому.

В-третьих, Печкуров пыль пускал, скорее, не любому, а любой. Он был коллекционером женских сердец. Знал, что выглядит неотразимо, что умеет красиво говорить, подаёт себя так, что редко случалось, чтобы даже замужняя женщина, уважающая себя, не польстилась на офицера.

Севастополь скуден на женщин. Они, конечно, есть и здесь, но почти что все замужем. Вместе с тем, тут большое количество мужчин, как офицеров, так и строителей, чиновников. Всем хочется женской ласки или хотя бы внимания.

И вот появляется очередная красотка. И началась своего рода охота за Елизаветой Дмитриевной. И если ярые охотники делали для этого всё, а некоторые так и вовсе входили в раж, следили за девицами и то и дело попадались им на глаза, стремясь заговорить, то другие тоже охотились — но тихо, молча. Например, один молодой мичман вечерами томно вздыхал под окнами дома, который взял в аренду Алексеев. Охоту за вниманием девиц можно было сравнить с настоящей охотой с убийством животных, это когда в ход шел напор, или с «тихой охотой», словно с собиранием грибов. Лейтенант Александр Николаевич Печкуров действовал всегда напористо и наверняка.

— Отчего, позвольте поинтересоваться, если у вас есть недостаток, и достоинства, и… — начала было говорить Лиза, но запнулась.

Она хотела сказать офицеру, что он красив, учтив, весьма интересен дамам — а всё равно до сих пор не женат. Ведь с такой внешностью и статью легко найти общий язык с самыми капризными девицами, вернее, с родителями, что разбаловали дочерей и решили спрашивать их мнение о замужестве. А тут еще и неплохое состояние.

— Только не говорите, что вы ещё не нашли такую, как я. Уж извините, но подобные комплименты весьма избиты и даже моветон. А я не столь наивна, чтобы верить каждому слову, — собравшись с мыслями, горделиво отвечала Елизавета Дмитриевна.

На слова юной девушки тридцатилетний Александр Печкуров только мысленно ухмыльнулся. Сколько у него было таких, которые так же пыжились, манерничали, всё строили себя недотрог, а в итоге лили слёзы и клялись в любви. Хотя он выбирал для себя чаще женщин замужних. Есть некоторый нюанс, который нельзя проигнорировать даже такому ловеласу и беспринципному человеку, как лейтенант Печкуров. Это — невинность. Факты связи с замужней женщиной всегда можно скрыть. Она никогда не бывает невинна, потому и можно… С девицами сложнее. Они истерику закатить могут, да и часто столь наивны, что обязательно кому-нибудь расскажут.

Между тем, танец закончился. Печкуров галантно, выверенно поклонился и проводил Елизавету Дмитриевну к тому месту, с которого её и ангажировал на танец. И пока они возвращались к Алексею Михайловичу Алексееву, лейтенант не проронил ни слова. Более того, он словно игнорировал Лизу, смотрел демонстративно только вперед.

Александр Печкуров знал, что делал. Он понимал, что молчание кавалера будет будоражить сознание девушки, потворствовать тому, что её ещё не окрепшая психика и разум будут искать ответы. Почему же он ничего не сказал, почему не выразил никакого восхищения после танца? Может быть, она что-то сделала не так? Недостаточно грациозно танцевала или, что куда хуже, вела себя излишне откровенно? Но в танце разговор велся весьма активно. Подобная уловка, по мнению Печкурова, работала всегда и со всеми дамами, даже со зрелыми и опытными в свете.

Елизавета Дмитриевна проводила глазами своего впечатляющего кавалера, задумываясь над тем, что она сделала не так, что он даже не поблагодарил её, а только вернул под присмотр дядюшки. Между тем, это её второй выход в свет. Если не считать приём Шабарина, но те дни Лиза уже считала, скорее, репетицией перед главными мероприятиями.

Разум Елизаветы сопротивлялся, но чувства начинали брать верх. Она хотела опереться на это сильное плечо, иметь рядом с собой защитника, того, кто заменил бы ей отца во всём, и был больше, чем родитель. Алексанр представлялся Лизе опытным мужчиной, он старше её, он, судя по всему, богат. Ведь две тысячи душ — это заметное состояние, это большие земли и возможности. А то, что он бывал на балах в Петербурге, что его батюшка прославленный, судя по словам самого Александра, генерал, делало партию очень даже перспективной.

Ну а то, что Алексей Николаевич к своим годам не женат, так офицер же, ещё и флотский. Такие обычно женятся в зрелом возрасте, когда оставят службу.

— Кто таков? — строго спросил дядя у Лизы, выбивая ее из пелены грез. — Я вижу тебя такой впервые. С Миклашевским ты холодна, с Шабариным так и вовсе словно лед. А тут… Не спеши, Лиза, мечтать. Сперва нужно узнать, что это за офицер, из какой семьи, что имеет за душой.

Девушка спокойно начала рассказывать о Печкурове то, что он сам ей и рассказал, и в какой-то момент Лиза поймала себя на мысли, что несколько даже приукрашивает Александра. Она даже прибавила ещё две сотни к двум тысячам крепостных душ, что были у ее кавалера, который промолчал про братьев, да и цифры завысил. Но ей почему-то сильно хотелось, чтобы дядюшка тотчас же проникся и оценил выбор Лизы.

— О генерале Печкурове я слышал. О его семье, конечно, не особо знаю, — задумчиво сказал Алексеев. — Он говорил тебе, что две тысячи двести крепостных душ за ним?.. А пригласи-ка ты его завтра к нам на ужин! Я небольшой приём буду давать по случаю скорого отъезда. Все дела уже здесь мы решили. Или не все… Офицер знатный. Но нужно бы подробнее всё узнать.

Елизавета Дмитриевна сдержалась, но улыбка так и грозила рацвести на её лице — так, что это было бы уж слишком заметно, почти неприлично. Она смотрела в сторону Саши, именно так она теперь хотела называть этого мужчину, и внутренне радовалась тому, как складываются обстоятельства.

— Она моя! — провозгласил Печкуров, как только подошёл к своим товарищам.

— И ты со своими долгами даже не поинтересовался у прелестницы, сколь значительное за ней приданое? — поинтересовался вечный соперник Печкурова во всем, как и на службе, так и вне ее, лейтенант Михаил Иванович Самойлов.

— Любезный Мишель, разве уже не понятно, что за девицей будет богатое приданое? Её дядюшка не случайно племянницу свою привёз сюда. Готовит выдать за кого. А между тем, мне давеча стало известно, что господин Алексеев заключил договоров более чем на сто двадцать тысяч рублей, — сказал Печкуров, наслаждаясь удивлённым видом своих товарищей.

Сумма, на которую Алексеев сговорился поставить товаров с Севостополь, его окрестности и в Николаев, была немаленькая, и если он заключает на такие деньги договора, значит, деньги явно не последние. Впрочем, Печкуров уже успел навести справки, у него были картёжники-друзья и в интендантской службе. Так что, кто такой Алексеев, и что он один из богатейших дворян Екатеринославской губернии, Александр знал отлично.

Александр Печкуров, между тем, даже не помышлял о женитьбе на Лизе. Отец уже давно присмотрел для своего четвёртого сына невесту, уже состоялась помолвка. Во время ближайшего отпуска должна была состояться и свадьба. И вот, зная, что скоро станет мужем, Александр будто с цепи сорвался. А Лиза? Она — приключение, способ показать всем своим товарищам, что именно он, лейтенант Печкуров, в их компании самый бравый. Никто перед ним не устоит.

— А я уверен, господа, что ничего-то из этого не выйдет. Уж больно строга девица, судя по всему, и не скудна на ум. Так что быстро даст от ворот поворот, — лейтенант Самойлов продолжал дразнить своего наглого, зававшегося товарища.

— Пари? — принял вызов Печкуров.

Глава 14

— Что на кон ставишь, Алекс? — подхватил затею Самойлов.

— Свой перстень и коня! — решительно заявил Печкуров.

Четверо офицеров, что присутствовали при заключении пари, живо выразили удивление. Печкуров играл на что угодно, но никогда не ставил на кон своего славного коня, и уж тем более дорожил фамильным перстнем, к слову, очень дорогим и с большим камнем.

— Вы так уверены? Барышня что-то вам сказала такого, о чем вы нам не поведали? — с некоторой неуверенностью в голосе спрашивал Самойлов.

Впрочем, это уже не имело никакого значения. Слова прозвучали, руки пожаты. А Михаилу Ивановичу Самойлову не нужно было даже произносить, что на кон в свою очередь поставит он. Все, почти тысячу семьсот рублей, что проиграл Печкуров — это был проигрыш именно своему товарищу, лейтенанту Самойлову. Так что долг и оказался ставкой по умолчанию.

— Господа, я считаю, что такое пари бесславное и нечестное! — решился-таки высказаться молодой мичман Коровкин.

— Вы, в таком случае, можете покинуть наше общество, — несколько брезгливо сказал Печкуров. — Но знать должны, что сказанное в мужском обществе тут и остается.

Коровкин в этом обществе был, скорее, объектом для отработки скабрезных шуток, а порой его привлекали в компанию лишь потому, что мичман готов был потратить на увеселение всех офицеров последние свои деньги, которые с большим трудом давались далеко не самой богатой матушке. Та готова была даже голодать, но чтобы всё поместье, принадлежащее Коровкиным, работало исключительно для отсылки денег единственному сыну.

Печкуров же, пусть и улыбался внешне, являя собой образец самоуверенного ловеласа, внутренне, конечно же, сильно переживал. Но у него не оставалось выбора. Карточный долг — превыше всего! И позора от неуплаты этого долга Александр Печкуров страшился более, чем прослыть тем, кто предаст позору девицу. Так что он выходил на охоту.

Ещё были танцы, был разговор с Алексеем Михайловичем Алексеевым, который общался с Печкуровым так, словно уже договорился с ним о браке со своей племянницей. Александр знал, что нужно говорить родителю пассии. Так что имения, что принадлежали Печкуровым, описывались как образцовые, богатые, перспективные. Правда, Алексеев быстро понял, что офицер почти что и не разбирается в устройстве поместий, но снисходительно сделал скидку на то, что тот молод и служит Отечеству, потому… Хотя нет, все равно разбираться должен.

А на следующий день, подготовившись, даже выучив несколько новых стихотворений, облив себя французской водой, Печкуров направился в дом Алексеевых. У него в руках был изящный, но небольшой букет цветов, усы подстрижены, вороного крыла волосы уложены настолько аккуратно, что и специально изъяна не найти.

— Мы рады приветствовать вас, господин Печкуров, в нашем доме, — на крыльце, как почётного гостя, лейтенанта встречал Алексеев, а за его спиной, смущаясь, стояла Елизавета Дмитриевна.

— Это честь для меня! Уважаемый Алексей Михайлович, несравненная Елизавета Дмитриевна, — проникновенно произнёс Печкуров, прикладываясь к ручке Лизы.

Этот поцелуй, должный быть лишь данью этикета, оказался на грани приличия. Печкуров задержался на ручке Елизаветы, стараясь нежно, при этом продолжительно, облобызать кисть девичей руки. Елизавета раскраснелась, но руку не убирала. Она ждала, что сейчас дядюшка сделает ей замечание, вновь будет укорять, ругать, воспитывать. Но ничего подобного не произошло. И впервые Елизавета Дмитриевна почувствовала себя истинно свободной. Она даже сама не понимала, чего больше ей хочется: стать замужней женщиной и при этом получить в большей степени свободу или же венчаться, потому что офицер ей действительно нравился?

Печкуров умел вести себя на публике, он умел очаровывать, и не только женщин. Ведь важнее показаться достойным и очаровать мать девицы, а если таковой нету, то можно и тётушку. А ещё важно не забывать про дядю, льстить ему, намекать и прямо обещать большие выгоды от общения с Александром. Он показывал свою эрудированность, начитанность, продекламировал стихи, Печкуров был галантен и, словно герой, сошедший со страниц любовного романа, то и дело бросал томные взгляды в сторону Елизаветы, не забывая при этом тяжело дышать и таинственно улыбаться.

И Лиза таяла… Вместе с тем, Александр Печкуров прекрасно осознавал, что уже скоро, возможно, завтра, в крайнем случае, послезавтра, но Алексеевы покинут Севастополь, а, значит, он может проиграть пари.

— Милая, несравненная Лизонька, не составите ли мне компанию и не пройдёте ли со мной в сад, чтобы насладиться чудным вечером и прохладой ночи? — будто бы нечаянно касаясь пальчиков девушки, шептал Печкуров.

Лиза смотрела строго впереди себя, будто рядом и не было Змия-Искусителя, она, казалось, и не моргала. Грудь девушки вздымалась, всё рациональное в ней тонуло в неге ожидания эмоций, чувств. Она была практически уверена, что если сейчас пойдёт с Печкуровым в сад, то там услышит слова признания. Возможно, он даже попросит её руки. И только этого она и ожидала, томимая самой возможностью любви.

Парочка вышла на улицу. Лёгкое белоснежное платьице Лизы начало волноваться от порывов ветра, и она, чуть прикрыв глаза, ожидала момента. ОН держал ЕЕ за руку, ОНА была готова слушать.

Вот прямо сейчас, как думала Лиза, Александр скажет ей те самые слова, а завтра будет лучший день в её жизни, потому как дядюшка и Саша сговорятся о том, чтобы продолжить не такой уж быстрый и лёгкий процесс сватовства. Но, неожиданно для Елизаветы Дмитриевны, Саша, Александр Николаевич Печкуров, дёрнул её за руку и повлёк за собой дальше. Девушка, опешив от такого обращения и от того, что её ожидания пока никаким образом не оправдываются, поплелась за ловеласом.

На кону у Печкурова стояло очень многое, и он был практически уверен, что, если сейчас не проявит настойчивость, то Лиза может всполошиться и отказаться с ним идти куда-либо дальше. Действовать необходимо быстро, решительно, при этом стараться обойтись не слишком грубо. Но Лиза не должна даже опомниться, как уже окажется в объятьях Александра.

Место, куда должен был привести девушку Печкуров, было определено им заранее. Да и сад был столь мал, что выбирать укромное местечко не представлялось возможным. В метрах пятидесяти от раскидистого дерева шелковицы, чьи коны под тяжестью свисали до земли, и где под тенью дерева стояла резная скамейка, находились два наблюдателя. Сослуживцы уже не верили Печкурову на слово, да и нешуточные деньги стояли на кону. Поэтому Савельев на грани вызова на дуэль настоял на том, что он должен сам стать свидетелем, как рассчитывал сам спорщик, поражения Печкурова. Савельев и ещё один приятель из компании уже изрядно выпили и ждали результата. Ну, не находиться же им в засаде трезвым, невесело!

Все прекрасно понимали, что-то, что сейчас происходит — бесчестно даже и не только для офицера. Понимали, но пути назад уже не было. Савельев давно хотел заставить Печкурова поставить на кон того коня, который был гордостью Александра Николаевича, и которого Савельев не мог себе позволить, потому как, по сути, был относительно беден, а поместье его батюшки уже дважды было заложено за долги.

Так что, когда стоял выбор, оставаться ли честным малым или же поправить своё финансовое положение, а перстень, который был поставлен на кон Печкуровым, можно было продать не менее, чем за полторы тысячи рублей, Савельев, до того бывший почти во всём порядочным человеком, пренебрёг своими принципами и сейчас прикладывался бутылке с вином, будто заливая этой жидкостью тот пожар досады и негодования, что вот-вот может вспыхнуть в груди офицера.

Елизавета Дмитриевна уже сменила свой взгляд с томного, предвкушающего некое таинство, на испуганный. Она не шла, её вели. Не были бы ожидания девушки столь приятными и пленяющими всего несколько минут назад, она давно бы уже закричала, она бы расцарапала лицо этому офицеру, но теперь ей сложно расставаться со своими мечтами.

— Куда вы меня ведёте? — смогла найти себе силы и спросить Лиза.

— Милая Лиза, я увидел вас и влюбился, вы светоч моих дней, вы звезда, указывающая мне путь, — бормотал Печкуров не слишком даже выразительно, продолжая настойчиво увлекать девушку в укромное место.

Теперь Лиза уже не слышала в его словах правды, Печкуров же, увлечённый процессом, ведомый своими страхами проиграть пари, даже не замечал, как с силой сжал кисть правой руки девушки. Ведь победа — вот она, уже близко. Ему не нужно прямо здесь лишать невинности — это ещё не оскорблённое, незамутнённое грехами создани всё же нравилось лейтенанту, но не настолько, насколько нравилась ему идея рассчитаться с долгами, при этом остаться при перстне и любимом скакуне.

Александр с нетерпением, даже с раздражением отодвинул в сторону ветвь шелковицы, завел девицу под сень дерева, распространяющего по округе сладковатый аромат. Внутри кроны дерева стояла, казалось, кромешная тьма.

— Сударь, я требую, чтобы вы объяснились! — настойчиво, но с тревогой сказала Лиза и поняла, что слова её звучат несколько неоднозначно.

Как она может требовать того, чтобы он прямо сейчас с ней объяснился? Порядочная девушка не может настаивать на том, чтобы мужчина признавался в любви. Это… унизительно.

Ясный и острый ум — это не всегда благо, порой поиск двусмысленностией, просчитывание последствий влекут потери. Так это было и сейчас. Пока светлая голова Елизаветы Дмитриевны размышляла над тем, уместно ли было требовать объяснения, правильно ли она сделала, что пошла, а не вырвалась из рук Александра Николаевича… Думала она уже и о том, так ли он ей понравился, что она ему позволяет то, что никогда бы никому не позволила сделать. Например, Шабарин уже получил бы пощёчину. А позволил ли бы Шабарин себе вот такое поведение, как сейчас поступает лейтенант Печкуров?

И пока все эти мысли роились в голове у девушки, Печкуров начал действовать. Ему нужно было лишь показать своим подельникам, что девушка не против с ним остаться наедине и принимать его ласки. Конечно, «честь и достоинство» лейтенанта не позволили бы ему прямо здесь лишить невинности столь грациозную и нежную особу, какой виделась Елизавета Дмитриевна. Но ведь ему нужно лишь обнажённое плечико и неотвергнутые поцелуи — этого было бы достаточно для полной победы Александра Николаевича Печкурова над своим старым товарищем Михаилом Савельевым.

— Я сделаю вам предложение, я буду просить руки вашей у вашего дядюшки, но молю, покорнейше молю, подарите мне поцелуй, подарите мне эту встречу, о которой я буду думать, которая не даст моим чувствам быть побежденными сомнением. Подарите мне себя, Лизонька, пусть не будет больше ни вас, ни меня, пусть мы будем единым целым, — требовал Печкуров от прекрасной девушки, и от этой всей ситуации, когда на кону стояло слишком многое, он начинал терять самообладание.

Лиза, широко раскрыв глаза и опустив руки, ничего не делала. Мужчина начинал прикасаться к ней, он гладил её ладонью по щеке, нежно выводил какие-то контуры, возможно, магические знаки, на её шее, декольте. Никогда ещё подобного девушка не чувствовала, это было чем-то страшным для неё, неизвестным, но заставляло сердце стучать ещё чаше, вынуждало делать глубокие вдохи.

Лиза знала, ей рассказывали, что женщины могут тоже чувствовать влечение, что интимное общение с мужчиной может вызывать у женщины такой шквал эмоций и чувств, в котором можно утонуть, даже имея умную голову и прежде всегда трезвый расчёт. Раньше девушка не понимала, как можно сходить с ума, даже не по любви, а потому, что хочется оставаться наедине с мужчиной. Теперь ей стало стыдно, что она вот такая…

— Моя любимая, — прошептал Печкуров и впился своими губами в трепетные, ещё нецелованные уста Лизы.

Он старался быть нежным, но всё его мужское естество уже начинало довлеть над мозгом. Лишь только осознание последствий и жажда денег позволяли сохранять толику расчёта.

Лиза всё так же стояла, её губы не откликались на поцелуй мужчины. И она начинала понимать всё, что происходит. Вот только и кричать она не могла, ведь это уже позор. Она будет опозорена, если только хоть кто-то узнает, что здесь, под кроной раскидистой шелковицы, она позволила мужчине прикоснуться к себе иначе, чем целомудренным поцелуем тонкой ручки.

Печкуров же скользил по плечам девушки, её груди, он целовал её шею, спускался ниже, туда, куда уже никак не могла допустить его Лиза.

— Хватит. Саша, я прошу вас, хватит! — говорила Лиза, но при этом не могла сдвинуться с места.

Ей казалось, что за этим позором уже кто-то следит, что ей нужно оставаться молчаливой, но при этом желание вырваться начинало бороться с желанием остаться.

— Простите меня! — искренне сказал Печкуров, отстраняясь от девушки.

Всё. Пари выиграно. Александр Николаевич Печкуров доказал своим товарищам, что именно он в этой стае животных — лидер, вожак. Теперь карточный долг будет погашен, а в скором времени присланные от отца деньги позволят Печкурову не только оставаться на плаву, но и приодеться, сладить новый мундир и вновь сесть за карточный стол.

— Поздравляю, ты выиграл пари! — пьяным голосом, полным обиды, разочарования и злости, выкрикнули недалеко от того места, где Лиза уже начинала тихо плакать.

Елизавета Леонтьевна, сама себя не помня, ахнула и вскинула руку ко рту.

Словно ушат холодной воды вылили на разгорячённую девушку. Она встрепенулась, посмотрела на Александра, звонкая пощёчина окрасила румянцем щёку офицера, который, судя по тому, что сделал, не имел права считать себя достойным сыном Отечества.

— Савельев, ты ведёшь себя бесчестно в нашем споре! — выкрикнул Печкуров, моментально осознав, насколько нелепо в этих обстоятельствах и в этом предложении звучит слово «бесчестно».

А Лиза уже бежала, проклиная себя, не сразу даже вспомнив о том, что её молодая, упругая грудь всё ещё была оголена. Она опозорена. И даже не важно, узнал об этом дядюшка или кто-то ещё, важно, что здесь и сейчас её видели, её использовали. Она корила себя за то, что была готова позволить Печкурову даже чуть больше, чем он уже сделал. То влечение, та нега, что грела и расплывалась по её телу, эта до того неведомая энергия, неизменно сопровождающая чувство, возникающее между мужчиной и женщиной — всё это было неизвестно, это было страшно, всё это было… приятно. Вот из-за этой мысли она себя возненавидела ещё больше.

— Лизонька, что же произошло? — на пороге дома Елизавету Дмитриевну встречал её дядя.

Лиза собиралась с мыслями, силилась не плакать, но слёзы так и лились её глаз, а ноги подкашивались.

— Что случилось? — строго и решительно спросил Алексей Михайлович.

— Он бесчестный человек, дядюшка, — сказала Лиза, подхватила платье и побежала в дом.

Мирно, не спеша, следом шёл Печкуров. Он убеждал себя, что ничего страшного не произошло. Лишь несколько поцелуев, почти наивных. Ведь, естественно, что молодой мужчина был готов зайти намного дальше. А его глаза уже присматривали ту самую скамейку, на которой можно было, да еще и с опытом Александра, предаться более откровенным удовольствиям.

— Сударь, извольте объясниться! — потребовал Алексеев.

— Ваша племянница способна смутить любого мужчину. Она увлекла меня и позволила себя поцеловать. Но после ударила и убежала. Уважаемый Алексей Михайлович, я не имел никаких крамольных мыслей. Я лишь хотел сказать Елизавете Дмитриевне, что очарован ею, — нашёлся Печкуров, начиная все валить на Лизу и выставляя ее дурой.

Александр Николаевич решил сослаться на то, что Лиза что-то себе возомнила, что она сама, начитавшись бульварных романчиков, таких популярных у девушек, повлекла мужчину за собой и там начала его целовать. Но он, как истинно честный офицер, дворянин, отказал девушке.

Вот только Алексей Михайлович Алексеев прекрасно знал свою племянницу. Для него уже было огромной новостью, даже потрясением, что, наконец, нашёлся тот человек, который всколыхнул девичье сердце. Алексеев уже было думал, что племянница неизменно холодна со всеми.

— Я вынужден защитить свою племянницу. Я вызываю вас на дуэль. Завтра же утром, — сомневаясь, Алексеев всё-таки принял для себя решение, которое был обязан принять.

— Случаются ошибки, сударь, вы, верно, оговорились, — Печкуров, как это ни поразительно, смотрел прямо на Алексеева и нимало не смущался. — Я, смею быть уверенным, отменный стрелок. От дуэли, конечно же, не отказываюсь. Но стоит ли выносить на всеобщее обозрение то, что могут в обществе принять за позор вашей племянницы? — решительно сказал он.

На самом деле Александр Николаевич не хотел, чтобы лишний раз полоскали именно его имя. За Печкуровым и так уже числились прегрешения. И офицерское собрание даже однажды ставило на вид лейтенанту, предупреждая его, что стоит вести себя более достойно. А ещё капитан корабля, на котором служит Печкуров, предупреждал своего лейтенанта, что, сойдя на берег, использует все свои связи, чтобы Александра Николаевича более не было в его экипаже. Если же случится эта дуэль, то Печкуров может изрядно пострадать.

Алексеев задумался. Он был человеком честным, но при этом мог честно себе признаться, Лиза — один из главных его активов, который он всё никак не может продать. То жених не столь привлекателен в своём имущественном и финансовом положении, то несмелые молодые мужчины просто боятся подходить к Лизе, которая всегда неизменно холодна с потенциальными женихами, порою и резка, и такое едкое слово может вставить, что сконфузит мужчину. Да и боятся многие ее красоты.

Если случится так, что Алексеев будет стреляться, и тогда позор его племянницы станет всёобщим достоянием, он просто не продаст свой товар вовсе. Тогда придётся соглашаться на какое-либо менее выгодное предложение или, того хуже, вообще невыгодное.

— Если об этом конфузе станет известно хоть кому, то я даже не буду выбирать повод, чтобы вызвать вас на дуэль, я уничтожу вас и без этого. Надеюсь, сударь, что вы знаете и осознаёте, что с вашим командованием меня уже связывают сделки на немалую сумму денег. Так что будьте уверены, я добьюсь обструкции вашего имени, — сказал Алексеев, развернулся и пошёл в дом.

А в это время за всем скандалом наблюдал кучер Алексеева, Никодим. Удивительно ли, что этот человек теперь думал о Шабарине? Может быть, это будет не таким уж удивительным фактом, если предположить, что вышеозначенный Алексей Петрович дал ему немалую сумму денег. И если представить, что теперь Никодиму было что рассказать предприимчивому барину…

От автора:

Цикл из 8 книг «Гридень»: XII век, Русь, князья воюют меж собой, сдабривая Землю-матушку русской кровью. Не гоже Русь изнутри терзать! Не зря меня судьба сюда забросила — мне и наряд держать.

На всю серию хорошая скидка:

https://author.today/work/380161

Глава 15

Александр Иванович Чернышов пил кофе и самолично разбирал корреспонденцию. Он порой любил самостоятельно открывать письма, Председателю Государственного Совета и главе Комитета Министров нравилось слушать звук рвущейся бумаги. Неизведанное, что скрытое в конверте, хоть немного оживляло пожилого военачальника и чиновника. Тем более, что в последнее время через него проходило огромное количество корреспонденции из-за рубежа. И быть сопричастным ко всем европейским делам Чернышову доставляло удовольствие. Чернышов был человеком тщеславным, впрочем, если судить по его чинам и регалиям, иного ожидать от человека подобного статуса и положения не стоило.

Но сейчас Александру Ивановичу определённо было скучновато и корреспонденция почти что и не радовала. То, к чему он стремился, всего достиг. В этом году Чернышов и Комитет Министров возглавил, и стал Председателем Государственного Совета, чего ещё можно желать? Дом, как говорится, полная чаша, все родственники, и не только они, молятся на своего благодетеля, а он, в свою очередь, не забывает заниматься ещё одним своим любимым делом — отдавать деньги родственникам и не забывать при этом тех людей, которые ему верно служат. Отдавать, но этим полностью себе подчинять.

Александр Иванович тяжело вздохнул, пролистал очередной номер английской газеты Таймс, задумался. И всё же что-то неладное затевается в Европе.

— Это даже хорошо! — вслух сказал самый влиятельный человек в Российской империи, после императора, конечно. — Они бунтуют, а я в чинах расту.

Чернышов, понимал, что все его назначения этого года произошли, скорее всего, из-за того, что Его Императорское Величество, Николай Павлович, опасается волнений в России, особенно на её окраинах. Потому и был назначен Чернышов. И в первые два месяца своего назначения Александр Иванович начал усердно работать, собирать всевозможные сведения о настроениях, прежде всего, в Польше. Граф заставил бегать все службы, он даже пошел на перемирие с Третьим Отделением и пользовался их ресурсами, чтобы понять, когда именно поляки вновь решат бунтовать. И… разочаровался.

Удивительно, но всё спокойно. После восстания, случившегося восемнадцать лет назад, поляки даже не собираются бунтовать. Мало того, государь не намерен влезать в дела европейцев, посылать русские войска во Францию, или как недавно, в Бельгию, чтобы подавлять все эти революционные настроения. Николай Павлович чётко определил возможность участия русских войск подавления революций: к России должны обратиться монархи за помощью. Только в этом случае русские войска будут действовать в соответствии со всеми нормами международного соглашения.

Так что, для Чернышова быть вторым человеком в государстве, и при этом не отметиться великими делами, которые можно найти только во время Смуты, — вот та печаль, которая ввергала Александра Ивановича в сплин и уныние.

Александр Иванович взял колокольчик, вновь задумался, стоит ли вызывать своего помощника, но всё же решил, что можно кого-то и принять. Процесс ознакомления с европейской прессой был скучен, пока ничего существенного не произошло. Ну бои на улицах Парижа, ну венгры бунтуют, а австрийский император Франц Иосиф мечется и не знает, что делать… Все это уже было в прошлых номерах газет. Может, какой посетитель немного развеет однообразие.

Колокольчик прозвенел, моментально в дверях материализовался один из трех личных помощников Председателя Государственного Совета.

— Что там у меня? — с ленцой спросил Александр Иванович, потягиваясь в своём кресле.

Всё же годы брали своё, и периодически у Чернышова ломило суставы, впрочем, иных болезней также хватало.

— К вам на аудиенцию записан господин Арсений Никитович Подобаев, — начал зачитывать вероятный распорядок дня Председателя Государственного Совета его помощник.

— А этому что надо? — перебил своего помощника Чернышов.

— Он был с ревизией в Екатеринославской губернии, только прибыл, вот, прежде чем, доложиться своему начальству, просит Вас выслушать, — сказал помощник, прекрасно понимая, что говорить сейчас о других встречах и посещениях не стоит.

Антон Карлович Шнитке был одним из помощников Председателя Государственного Совета Александра Ивановича Чернышова. Но именно этот служащий более остальных был в курсе теневых дел графа Чернышёва. Другие помощники только догадывались о том, чем ещё, кроме государевой службы, может заниматься граф. Поэтому, когда возникали вопросы именно по теневой деятельности Александра Ивановича, то вперёд всегда пропускали именно Шнитке.

— Ну, пусть пройдёт, — пожав плечами, сказал Чернышов, всё ещё скучая.

Ну что может такого произойти в Екатеринославской губернии, что ревизор будет проситься на встречу с Председателем Государственного Совета? Однако, понимая, что Подобаев не совсем его человек, вместе с тем, занимается многими вопросами именно по поручению Чернышёва и его клана, Александр Иванович решил принять этого чиновника.

— Ваше сиятельство, — войдя в кабинет Чернышова, Подобаев поклонился и застыл у самой дверей.

В этом кабинете он был впервые. И раньше общение с графом было и без того волнительном и напряжённым, а сейчас сердце Подобаева стучало, как никогда ранее. Он прекрасно понимал свой социальный статус, положение, и что лишь некоторое стечение обстоятельств и вовсе позволяет ему общаться с сильными мира сего. Он ездит по губерниям и владеет информацией по состоянию дел, а так же… привозит оттуда деньги.

— Что же за спешка у вас, что вы упорно настаивали на встрече со мной? У вас две минуты, сударь, дела государственные ждать не могут, — строго, высокомерно, а по-другому было бы в понимании двух мужчин, неправильно, сказал Александр Иванович Чернышов.

— Я только недавно прибыл из Екатеринославской губернии, посчитал своим долгом доложиться вам, что там произошли некоторые события, возможно, нарушающее установленное положение дел, — начал говорить Подобаев.

На самом деле, Арсений Никитович не подчинялся напрямую Государственному Совету. Хотя теперь, после последних назначений, всё и все в Российской империи подчиняются Чернышову, кроме, конечно, венценосной семьи. Вместе с тем, ревизора причисляли к клану, который возглавлял Чернышов.

В России сейчас можно было бы выделить четыре основных «группировки». Одна — это и есть клан графа Чернышова, который сейчас в наибольшем фаворе и набирает силу, замыкая на себе немалое количество финансовых потоков.

Второй клан — Воронцовых. Михаила Семёновича Воронцова оттёрли от Новороссии, но чтобы он не начал агрессивно действовать, оставили ему некоторый досмотр за Новороссийскими территориями, за Малороссией, сейчас за Кавказом. Был ещё набирающей силу клан министра иностранных Нессельроде, который также немало влиял на императора и претендовал на материальные блага. Ну, и Орлов — начальник Третьего отделения.

Хотя Орлова нельзя было назвать главой клана, он все же, скорее, был главой именно Третьего отделения, но эта организация при Бекендорфе набрала столь внушительный вес и силу, что немало чиновников, даже аристократия, были под контролем Алексея Федоровича Орлова.

Хотя, у Третьего отделения были свои методы, когда в клан Орлова могли вступать без какого-либо желания, потому что боялись, что могут быть обнародованы махинации и другие преступления чиновников. Впрочем, шантаж и угрозы — это вполне нормальная тактика всех политических сил в России, да и во всём мире.

— Один молодой, ранее слывший повесой и жмотом, картёжник с заложенным имением… — Чернышов зло посмотрел на Подобаева. — Он устроил так, что Екатеринославская губерния ушла из-под нашего контроля? Вы сами в это верите?

— У меня есть предположение, что таким образом действует князь Воронцов. Господин Шабарин не так давно был в Ростове, там же в это время находился один из людей Воронцова, который приезжал заключать договора на поставку продовольствия в армию и встречал инженеров для ликвидации последствий наводнений на Кубани. Они могли встретиться, — сказал ревизор, и внутренне содрогнулся.

Это же сейчас получается, что сталкиваются два клана, две силы, которые в Российской империи значат крайне много. Не случится ли так, что всего лишь эти мысли, предположения, которые выдал Подобаев, могут в дальнейшем сильно навредить России?

— Да, Михаил Семёнович может и действовать. Всё же я на его месте, наверное, оскорбился бы подобным стечением обстоятельств и ссылкой на Кавказ, — сказал граф

Подобаев стоял ни жив, ни мёртв. Несмотря на то, что он прекрасно знает расклады политических сил в Российской империи, слышать о таких откровениях ему попросту не почину, это даже опасно.

— И губернатор не отказался выплачивать деньги? — задумчиво говорил Чернышов.

— Из своих собственных средств собирается это делать, — отвечал ревизор.

— Мда… князь Воронцов решил поиграть. Нужно подумать, что он хочет сделать, а что может… Это верно он. Орлову и его Третьему отделению вход в Екатеринославскую губернию заказан. Иначе он нарушит договорённости, — ещё недавно скучающий Чернышев воспарял духом.

Александр Иванович только что считал, что добился в жизни всего, появлялась некоторая апатия, что стремиться дальше не к чему. А тут ему бросают вызов! И Воронцов — это тот соперник, который, безусловно, заслуживает внимания и пристального изучения. Странно, конечно, Михаил Семеновичем казался политическим подранком, а тут… Решил-таки охотника укусить.

И Екатеринославская губерния выбрана для атаки на политическую группировку Чернышова не зря. Ведь эта губерния должна была быть своего рода нейтральной территорией, где губернатором будет поставлен человек Воронцова, а вице-губернатором будет ставленник, скорее, не Чернышова, а его предшественников.

— Поведайте мне, Подобаев, как вёл себя и действовал вице-губернатор Екатеринославской губернии, — потребовал Чернышов. — Может в этом дело и Воронцов решил подключить Третье отделение?

Если вице-губернатор, действительно, сильно наследил, нарушал условное перемирие, то Воронцов был в своем праве. Мало того, губернатор Яков Андреевич Фабр не отказывается платить деньги, хотя и утверждает, что делать будет это и собственного кармана. Это такой вот тонкий ход, как думал Чернышов. Теперь можно обвинять Председателя ГосСовета в бесчестной игре, нарушении негласных правил, а вот Воронцов выглядит более чем честным.

— Вот же старый хитрец! — усмехнулся Чернышов.

Услышав, всё то, о чём узнал Подобаев, Александр Иванович прикусил губу. Действительно, получалось, что Воронцов мог начать действовать. Вот только, почему князь, как того и следовало бы ожидать, не стал разговаривать, а действовал столь жёстко? Убивать Кулагина? Это на Воронцова не похоже.

— Мне нужно будет по-другому узнать, кто есть такой Шабарин. Является ли он человеком Воронцова, хотя последнее почти и так понятно, но важно, насколько открыто, самостоятельно он действует. Меня сильно смущает то, как вы сказали, что в разговоре с этим молодым помещиком Фабр даже теряется. А ещё, мне нужно знать, что именно Шабарин собирается строить и развивать в Екатеринославской губернии. Возможно, именно с этим связана вся эта волокита и убийство вице-губернатора… Денег пока никаких не брать, это может быть уловкой от Воронцова… Нет… Там Фонд Благочиния создали? Так вот пусть туда деньги и пойдут. Ещё не хватало, чтобы князь Воронцов вошёл в сговор с Орловым и таким образом они планируют опорочить моё имя перед государем. Через год возьмём с них двойную цену, в то и тройную… Всю губернию заберем. У Воронцова на Кавказе все очень плохо, он даже скрыл про землетрясение, — сказал Чернышов и всем своим видом показал, что более разговаривать с Подобаевым он не будет.

На самом деле, ревизор имел своё руководство, составленный план работы на целых два года вперёд, и заниматься делами губернии, особенно достаточно далеко расположенной от Петербурга, — это обязательно поставит под вопрос всю профессиональную деятельность и службу Подобаева.

— Ваше сиятельство, — Подобаев решился всё-таки попросить и о себе, — Я не смогу выполнить ваше поручение по причине того, что у меня служба, а в ближайшее время меня отправляют в Нижегородскую губернию с ревизией.

— В Нижнем Новгороде всё в порядке, можете не беспокоиться. Но я вас понял, и вашему непосредственному руководству будут переданы указания, как с вами поступать, и какое назначение и повышение в чинах вам предоставить, — сказал Чернышов и вовсе отвернулся.

А вот это уже ревизора радовало. Подниматься в чанах он любил, но делал это крайне редко. Если на заре своей карьеры Арсений Никитович показал резкий взлёт, то уже пять лет как являлся лишь статским советником, а хотелось намного большего, в тайные советники пробиться.

«Благодарю вас, господин Шабарин, но вы теперь будете под моим колпаком», — подумал Подобаев, направляясь домой, чтобы порадовать любимую жену с вероятным своим назначением и повышением в чинах.

* * *

— Фёдор Иванович, вы, действительно, не понимаете, что я пришёл не для того, чтобы окончательно утопить ваш завод, а для того, чтобы его воскресить? Не сразу, но сделать это, — уже с некоторым раздражением в голосе говорил я Фелькнеру.

— Поймите меня правильно, господин Шабарин, я разговариваю лишь с помощником губернатора. Завод же, коим мне предначертано управлять, в ведении Департамента Горных и Соляных Дел. У меня нет подчинения губернатору Екатеринославской губернии, — продолжал настаивать управляющий Луганским литейным заводом.

Ну не хочет меня слушать Федор Иванович Фелькнер, и все тут. Хотя, на его месте я бы послал такого дельца, коим могу выглядеть, по эротическому маршруту. Может, меня не посылают лишь потому, что скучно? Будем ломать предвзятое отношение.

Безусловно, свою деятельность на посту помощника губернатора, в той ее части, которая направлена на экономическом развитии губернии, я начинал именно с Луганского железоделательного литейного завода, как с самого крупного предприятия в Екатеринославской губернии, а также, по моему мнению, имеющему огромный потенциал. Ещё в разговоре с мастером Козьмой, в поместье, я немало времени потратил, чтобы выпытать из него информацию по поводу состояния дел на Луганском литейном заводе. Просто Козьма не понимал, что именно мне будет интересно. И многие те предприятия, проекты, которые я хотел воплотить в жизнь, так или иначе, были связаны именно с этим заводом.

Так вот, завод не развивался, он с большим трудом выживал. И спасало предприятие то, что он занимал огромную площадь, имел в округе большое количество людей, способных работать на заводе, почти что и квалифицированных работников, что для Российской империи, порой, является ключевым фактором для успеха, за неимением рабочих рук. На заводе по большей части устаревшее, но, по крайней мере, имеется оборудование, паровые механизмы.

Так что я даже представлял, какой тремор рук возникал у Его Величества, когда его просили поставить свою подпись на документе, ставившим крест на заводе. Столько денег было вложено в Луганский завод, столько построено, такое огромное хозяйство! Это чемодан без ручки… Кстати, а что там с чемоданами? Вроде бы и нет их. Нужно после обязательно подумать над этим.

Луганский завод, как я слышал в музее самого Луганска в будущем, строился для того, чтобы поддерживать Черноморский флот. Именно флотские заказы и должны были создать ту основу для развития Луганского завода, которая позволила бы в дальнейшем развивать промышленность в регионе. Однако, будто само провидение было против Луганского завода. Или же предприятие ждало меня… Хотя в иной реальности меня не было…

Так по восшествии на престол, Павел Петрович прекратил всяческое финансирование предприятия, что обусловило опустение в Луганске, некоторый отток людей. После только-только все начало налаживаться, когда Россия в начале века вновь сцепилась с османами, и понадобились пушки, ядра и картечь… Как все закончилось и Черноморский флот практически перестал закупать продукцию Луганского завода, так как за неимением морских сражений, за малым числом манёвров и учений, стрельб, заказы на производство пушек, снарядов к ним, были столь мизерные, что позволяли Луганскому заводу быть постоянно в состоянии утопающего человека.

Этот человек, вроде бы и и должен уметь плавать, его организм приспособлен стать даже профессиональным пловцом, но, то ли техники не хватает пловцу, то ли волны сильно мешают, но никак этот человек не может нормально плыть и лишь барахтается в воде, периодически захлебываясь, но не уходя окончательно под воду.

— Вы можете оставить заказ у нас, мы будем даже благодарны этому. Так как, не буду сего скрывать, у нас крайне скудно с заказами. Ну, что-то большое, и с привлечением наших собственных средств, коих просто нет в наличии, мы ничего делать не будем, — пытался уйти в полный отказ Фёдор Иванович Фелькнер.

Я пока не спешил показывать часть своего бизнес-плана по развитию Екатеринославской губернии, в котором немалая доля в деле роста производств принадлежит именно уже имеющимся предприятиям на Луганском заводе, а также не посвящал руководителя этого предприятия в перспективный план развития всего Донбасса.

Все эти документы, на которых, между прочим, стоит виза и губернатора Екатеринославской губернии Якова Андреевича Фабра, должны были стать, скорее, последним доводом. Мне же хотелось увидеть желание Фелькнера что-либо изменить, а также развиваться.

Нет, человек, сидящий напротив меня, с чуть пухловатым лицом, усами, выдающимся вторым подбородком, несмотря на то, что не был наделен небольшим количеством лишнего веса… Он не хотел что-то менять. Из богатого опыта, я понял, что встретился с тем, кто не может изменить предприятие к лучшему, разочаровался на четыре года своей работы в Луганске.

В Перми те заводы, которыми руководил Фелькнер до назначения в Луганск, при нем начали работать более продуктивно, в Екатеринбурге он также наладил производство. Этот человек учился в Пруссии, Австрии, был во Франции на французских предприятиях, в Англии, поэтому Федор Иванович должен прекрасно знать, как устроено железоделательное производство.

— Хорошо. Взгляните сперва на это, — я выложил на стол сразу три револьвера.

Причём, из них только один револьвер был произведён по моим чертежам. Ещё один был Кольт, а третий — так и вовсе непонятная конструкция, но при этом громоздкая, неудобная, с барабаном на двенадцать зарядов. Уродец, одним словом.

— Что скажете? — повел я рукой, указывая на выложенное оружие.

— Весьма занятно, — впервые после начала нашего разговора, глаза управляющего заблестели.

От автора:

Друзья! Продолжение цикла о попаданце в тело боевого лётчика от Михаила Дорина. Главный герой в эпицентре войны на Ближнем Востоке. Первый том тут: https://author.today/work/371727

Глава 16

Федор Иванович Фелькнер взял в руки револьвер Кольта, покрутил его…

— Кольт. Я знаю этот револьвер. Мы хотели создать нечто похожее, но в Департаменте не одобрили, нам указали на то, что Россия не будет нарушать английские патенты, — Фёдор Иванович всплеснул руками. — Вы представляете, господин Шабарин, мы не должны нарушать патенты, которые выданы в Англии! У нас вовсе все оружие не защищено никаким правом! И я определённо не понимаю, почему мы должны подчиняться английскому законодательству.

Фелькнер посмотрел на меня с некоторым испугом, видимо, понял, что сболтнул лишнее. Всё же критиковать своё руководство — это не самое то, что принято в обществе.

— Вы можете не беспокоиться. За пределы этого кабинета не выйдет ни единого слова, что будут здесь произнесены. Что же скажете, о двух других револьверах? — спросил я, стремясь переменить тему.

Со слов своего мастера-оружейника я знал, что идея начать производство револьверов, а также новых образцов ружей, по крайней мере, охотничьих, принадлежит именно управляющему Луганского завода Фёдору Ивановичу Фолькнеру. Ещё когда этот известнейший инженер переехал в Луганск, он хотел, насколько я могу судить, исходя из тех данных, что я имел, создать в Луганске небольшие производства, которые могли бы не только повышать квалификацию рабочих, но и, так сказать, диверсифицировать производства завода.

Если Черноморский Флот не собирается становится главным заказчиком продукции завода, то, на мой взгляд, это очень здравая идея, когда все яйца не складываются в одну корзину. Если раньше, в начале века Луганский литейный завод работал только на русский флот, то теперь русскому флоту такое большое количество пушек и снарядов просто не нужно. Попытки же переключиться на производство сельскохозяйственного инвентаря частично помогли заводу не упасть в пропасть.

Однако, Российская империя нынешняя — это не про товарное производство. Кроме того, здесь процветает кумовство, статусность, чуть ли не местничество, ну или отголосок этого явления позапрошлого века. Нынче тот же самый товар, пусть даже и худшего качества, скорее купят у человека знатного, чем на заводе. Так что Луганский завод просто не выдерживает конкуренции с тем же самым графом Бобринским. Любой помещик будет покупать именно у графа плуги, косы, всё, что необходимо для сельского хозяйства, чтобы, так сказать, засвидетельствовать ему свое почтение. А кому свидетельствовать это самое почтение на заводе? Правильно, особо некому. Так что и покупать заводское не нужно.

— Простите, но вот это не жизнеспособно. Не хотелось бы обидеть создателя подобного револьвера, но такие большие барабаны ни к чему, — сказал Фолькнер, указывая на двенадцатиразрядный револьвер.

Я не знал, кто создал подобное оружие, просто получилось по случаю найти двенадцатиразрядный револьвер в Екатеринославе, естественно, купил. Нужно же знать, куда оружейная мысль может занести, в какую яму. Я знал, что в истории были вполне себе компактные револьверы с двенадцатью зарядами. Если правильно помню, то подобный револьвер был или будет придуман изобретателем Джоном Вальхом. Там была сложная система подачи патронов, которую нам осмысливать даже нет резона. Зачем максимально усложнять конструкцию, если нужно производить много, качественно и понятно? Тем более, что стоить такое оружие будет очень дорого и оттого сложнее продаваться. Да и пружины… Опять они, эти чертовы пружины!

— А что скажете насчёт этого револьвера? — спросил я, указывая на оружие, которое, конечно же, украл у Смит и Вессон, но они об этом даже не догадываются, потому как, насколько я помню, до их изобретения ещё относительно далеко.

— Он представляет интерес. Знаете, я совершал попытки наладить производство револьверов на Луганском заводе, но мне ударили по рукам, а также это оказывалось слишком дорого и сложно. Нам нужно было некоторые детали осваивать заново, с пружинами так и вовсе не мог придумать, что делать. Да и патенты… Я говорил об этом, — сказал Фёдор Иванович, взял в руки револьвер, начал его крутить, разбирать.

— Вы любите оружие? — с нотками удивления спросил я.

Всё же управляющий Луганским заводом никогда не служил в армии, да, и насколько я знаю, не отличался буйным нравом, чтобы готовить постоянно себя к дуэлям.

— Нет, я не люблю оружие, в том привычном, вероятно, для вас понимании. Я лишь нахожу в оружии некое совершенство, грацию, ведь именно в него люди вкладывают большую часть своей фантазии, энергии. Так что, я люблю оружие, как творение искусства, — сказал Федор Иванович, пристально рассматривая мой револьвер.

А он ещё и философ!

— Так что, сие творение достойное? — спросил я по прошествии уже минут десяти, как управляющая изучал именно мой револьвер.

— Безусловно. Вот смотрю, и поражаюсь, ведь мы в России тоже можем и должны выпускать подобное оружие. А всё производится в Англии или во Франции, в Бельгии ещё могут хорошие пистолеты делать. Вот, кто изобрёл подобный револьвер? Вы знаете? — с неким раздражением говорил Фёдор Иванович. — Уверен, что европеец. Потому как у нас просто не дают их производить.

— Я, — нарочито спокойно, тихо, произнёс я. — Это конструкция моя.

— Вы? — не веря спросил Фёдор Иванович.

— Не нужно пробовать оскорблять меня неверием. Да, это мой револьвер. Я его начертил. Мастер, который ушел некогда с вашего завода, большую часть выточил детали револьвера. Пружины заказывали на Тульском заводе. Конструкция не защищена никаким патентом. Но это не Кольт, это оружие новое, — сказал я, наконец, рассмотрев стабильный огонь в глазах управляющего Луганским заводом.

— А ну-ка, сударь, давайте нынче поподробнее, с чем вы ко мне прибыли. Я слушаю вас предельно внимательно! — сказал Фёдор Иванович Фолькнер, подобрался, даже положил лист бумаги, пододвинул к себе чернильницу.

Вот, наконец-то, и начался предметный разговор, именно за коим я приехал в Луганск. Наверное, прежде чем появилось всё остальное моё тело, в кабинет должна была ворваться рука, в которой был бы револьвер, чтобы разговор с первых слов пошёл в нужном русле.

Но пока что я только в общих чертах собирался посвящать в свои планы управляющего. Нужно было бы понять и настрой Федора Ивановича, наличие у него желания изменять завод.

Луганский завод — это лишь общее название. На самом деле, это огромный комплекс различных предприятий. Здесь и два кирпичных завода, и угледобывающие шахты, лесопилки, мельницы, заводская школа, лазарет. Ну, и, конечно, производственные цеха и домны. По сути, — не завод, а город-завод.

Если разобраться в том, какую огромную номенклатуру товаров производит Луганский завод, то у меня, конечно же, возникал серьёзный вопрос, почему завод всё ещё нерентабельный? Косы, пилы, топоры, остальной сельскохозяйственный инвентарь, ножи, пробовали здесь изготовлять и паровые машины.

Более того, это мне было известно из послезнания, и подтвердил сам управляющий заводом, в Луганске был построен полностью металлический пароход [реальный факт]. Кстати, его так никто и не купил, что стало одной из статей в графе убытков завода. Флотские отказались от такого подарка судьбы, ещё бы разобраться, почему именно. Да и купцам цельнометаллический корабль был абсолютно не нужен. Зачем? Если они неохотно покупали даже деревянные пароходы.

И тут сыграла злую шутку бюрократическая коррупционная система. Фёдор Иванович рассказал мне, что он писал письмо самому императору в надежде, что Его Величество захочет купить такой пароход себе, пусть даже в качестве игрушки. Но письмо до императора не дошло, кем и когда оно было перехвачено, естественно, управляющий не знал.

— А в каком состоянии нынче этот пароход? — спросил я заинтересовавшись.

Фёдор Иванович махнул рукой, а мосле «махнул» и рюмку водки.

Мы обедали, причём, стол у Фелькнера был достаточно простой, без намека на изыски, что меня не смущало, но говорило о том, как и всё убранство дома управляющего Луганским заводом, что он явно не входит в когорту богатых людей России. Вареная говядина, пшенная каша, огурцы соленые, да моченые яблоки. Ну и хлеб. Как-то скудно, но сам управляющий объяснял, что привык с малых лет и редко изменяет вкусовым предпочтениям.

— Ржавеет наш пароход, — после продолжительной паузы, в ходе которой Фёдор Иванович успел выпить еще одну рюмку водки и снова ее наполнить, с сожалением в голосе, сказал управляющий.

Фёдор Иванович Фелькнер был немцем по происхождению, в чём он сам признался, но вот вёл себя, словно исконно русский человек — топил раздражение и бессилие в алкоголе. Впрочем, вроде бы родился он уже в России.

Нет, я не стал бы однозначно обвинять руководство Чёрного Флота в том, что они не купили перспективный пароход. Хотя, если бы знало то самое руководство, какие испытания у России впереди, то наверняка не только купили бы пароход, но и жёстко требовали от Луганского завода произвести таких ещё с десяток. Здесь же вопрос не только в цене, которая, действительно, не маленькая, составляет порядком восьмидесяти тысяч рублей, вопрос о качестве, мореходности, скорости, иных характеристиках, нужных для флота. Да и то, что конструкция первоначально не предполагала наличие массового вооружения, говорило не в пользу этого корабля.

Но… Пароход в металле! Разве это не перспектива? Или тут дело еще в конкуренции с Николаевскими верфями? В любом случае, был бы я миллионером, то попробовал бы вложится в пароходы. Уверен, что перед началом Крымской войны флот купил бы все и попросил бы еще. Может тогда, если были бы еще с десяток пароходов в составе Черноморского флота, не пришлось бы топить флот в бухте Севастополя и получилось дать достойное сражение нагло-галлам?

— Закроют мой завод, — сказал Фёдор Иванович, с тоской посматривая на полную рюмку водки.

— Не закроют, — с уверенностью в голосе отвечал я.

В прошлой жизни я был в Лисичанске, в Луганске. Да, я находился в этих городах не для того чтобы узнавать их историю, хотя мне всегда было присуще любопытство. Там я воевал и проходил лечение. А в целом, если я проезжал какой-то город, тем более, если останавливался там хотя бы на один день, то я в интернете, как минимум, искал информацию, где я нахожусь, что здесь было раньше и всё в этом духе. Так что я знаю, что Луганский завод закрыли где-то ближе к концу XIX века. Знаю я и о том, что закрывать его собирались неоднократно. Завод так и не стал прибыльным предприятием, несмотря на всю его перспективность, а сейчас, к середине XIX века, в нём большая часть оборудования устаревшая. И вкладываться в завод никто не хочет.

— Вот так мы и живём! — сказал Фёдор Иванович и потянулся за рюмкой с водкой.

— А нужно жить лучше! — сказал я и, опережая Фолькнера, забрал рюмку, оставляя её в сторону.

Фёдор Иванович посмотрел на меня с недоумением, даже с какой-то похожей на детскую обидой.

— Александр Петрович, не уподобляйтесь моей супруге, — сказал Фёдор Иванович, решительно поднявшись, подойдя к рюмке с водкой и моментально его выпив.

— Ни в коем разе, любезный Фёдор Иванович, я не стану уподобляться вашей жене, с которой с удовольствием познакомился бы, будь она на месте. Однако же, у меня к вам есть вот что. Ознакомьтесь, — сказал я, достал из портфеля папку с бумагами и протянул её Фелькнеру.

— Уместно ли нынче с бумагами возиться? — спросил управляющий, демонстрируя мне отсутствие желания продолжать серьёзный разговор. — Мы же с вами уже обо всём поговорили.

— Не обо всём, — сказал я и решительно подвинул поближе к Фёдору Ивановичу, чуть не задев при этом, графин с водкой. — Наш разговор был лишь стенаниями на тему, что все плохо. А теперь пора бы подумать, как сделать, чтобы все было хорошо.

Взяв салфетку, обтерев ею руки, протерев стол, нехотя, с ленцой, Фёдор Иванович всё-таки раскрыл папку. Бросил на меня полный раздражения взгляд, тяжело вздохнул и стал перекладывать листы.

— Раздел шестой. Сотрудничество с Луганским заводом, — прочитал вслух управляющий, с интересом посмотрел на меня, хмыкнул, после окунулся в чтение бумаг.

По мере того, как управляющий читал раздел в перспективном плане развития Екатеринославской губернии, главу, названной 'Луганской", выражение лица Фёдора Ивановича менялась от задумчивого, до полного скепсиса, вновь лицо становилось задумчивым, даже озадаченным, и снова скепсис проявлялся в мимике управляющего Фолькнера. Он, то качал головой в несогласии, то кивал каким-то своим мыслям, но от чтения не отвлекался, лишь один раз, с некоторой тоской, бросил быстрый взгляд на графин с водкой.

— Знаете, Алексей Петрович, ваш облик не похож на человека, который может предложить нечто дельное. Вас выдают лишь умные глаза. А вот, как начинаете говорить, будто с ровесником своим разговариваю, так и хочется поведать вам про себя, про примочки, что прикладываю на спину, и травы, которые я пью от своих хворей. Теперь вот это, — сказал Фёдор Иванович, указывая на папку.

Управляющий посмотрел на графин с водкой, решительно ударил кулаком по столу.

— Фёкла! А ну-ка унеси вот это вот! — выкрикнул Фолькнер, указывая на графин.

— Так что вы по делу скажите? — спросил я, давя в себе улыбку.

Даже не пришла, а прибежала, средних лет служанка, схватила графин с водкой и понесла его прочь, под тяжелый вздох сожаления хозяина дома.

— То, что вы предлагаете, всё то, что написано в этих бумагах, было бы неплохо более подробным образом изучить. Вместе с тем, Алексей Петрович, я вижу, что нечто толковое во всем этом есть, — Фёдор Иванович показал на мой револьвер, так и лежавший на краю стола. — Вот пример того, как может быть. Вы, как дворянин, не можете мне лгать. Потому я верю, что сие оружие начертаное вами.

— Так и есть, а иные проекты вас не заинтересовали? — спросил я.

— Уж простите, но здесь я вижу то, что уже сделано, что я пробовал ранее, и то, что никоем образом не станут покупать. Механические сеялки? Это же, как пугало для крестьян, да и помещиков. Такого будут боятся по незнанию, как с подобным работать. А мы никогда не производили механических сеялок, с чем трудности будут и… — управляющий развел руками. — Не извольте серчаться, Алексей Петрович, и поймите меня правильно. В тот день, когда я приехал в Луганск, чтобы вступить в должность управляющего всем этим превеликим хозяйством, я был преисполнен желанием что-то менять. Мы сделали пароход, мы начинали ладить револьверы, сильно хуже, чем у вас, но вместе с тем… И всё равно завод убыточен.

Я прекрасно понимаю Фёдора Ивановича, возможно, я несколько витаю в облаках и не до конца понимаю существующие реалии. Может быть, большинство из моих затей и вовсе неудачные. Да, нет же! Даже не имея большого количества данных, я смог рассчитать рентабельность. Большая часть тех проектов, которые я предлагаю — это достаточно быстро окупаемые проекты. Даже с учетом угроз и рисков, прежде всего, связанных с коррупционной составляющей и с плохо функционирующим, а, может, даже и отсутствующим, внутренним рынком, прибыль должна быть.

Пусть некоторые проекты окупятся не сразу, а через три или шесть лет, это при негативных факторах, но они окупаются!

Более того, есть мысли о том, чтобы договориться с Бобринским. Почему бы ему не торговать плугами из Луганска. Ведь, насколько я понял, у меня плуги закупаются только потому, что бобринское производство не справляется. Все же просто: создается марка, завод и граф делятся технологиями, появляется бренд, который можно двигать, используя имя Бобринского, дальше и всем иметь прибыль. Гибче нужно быть.

Более того, реклама в России пока еще дело малоиспользуемое. Но я-то понимал, как можно давать не только прямую рекламу, но и скрытую, с подтекстом, что порой эффективнее. Вот, к примеру… Заказываем статью в Екатеринославских ведомостях. Пишем, что такой-то крестьянин молодец, он освоил плужное земледелие и собрал урожай… Большой, заведомо больший, чем принято собирать. А все почему? Это плуг у него такой, что чуть ли не сам пашет, да семена он покупал у… Пусть будет, что у помещика Кондратьева, чьи земли там-то. Молодец крестьянин!

И подобных хитростей я пока еще не встречал в этом времени. Можно быть первопроходцем. А еще использовать медийных личностей для рекламы, мол они предпочитают только табак, изготовленный на землях Шабарина. И все в этом духе. Вот раскрутится Миловидов, пусть и рекламирует все, что ни скажу. Нужно его уже вытягивать из Одессы. У меня теперь намного больше возможностей продвигать его и свои песни, если только в Екатеринославской губернии.

Глава 17

— Давайте начнём работать с револьверами, мы уже апробировали производство, что и как нужно делать, где заказывать детали. Из Тулы в ближайшее время должны прийти новые пружины, сразу на три сотни револьверов. Я брал с большим запасом, но, считаю, что для завода нужно выполнить сотню изделий, наладить производство, а после срочно заказывать ещё тысячу пружин. Ещё я закажу у вас для пробы сто мясорубок, чертежи коих прилагаются. Также на завод поступит заказ на десять тысяч луженных банок под тушёное мясо. Это только начало. Я планирую по всей Екатеринославской губернии поставить три мясных фабрики, где будет массово производиться тушёное мясо в банках, банки мне нужны будут и для другого, — сказал я и замолчал.

В принципе, всё то, что я сейчас озвучил, было записано в бизнес-плане развития губернии. Револьверы только несколько оказывались в стороне. Я не собирался их пока включать в губернский проект. Узнавал, по сути, я могу производить оружие и как частное лицо. Вот только есть один момент: необходимо всё-таки заняться патентным правом. А для этого мне нужен ещё какой-то союзник. Я ума не приложу, как это работает сейчас.

Было видно, что объемы моих первостатейных предложений не сильно впечатляли управляющего. Но никто и не говорит о том, что я сейчас, сидя за столом Фелькнера размахиваю волшебной палочкой и уже завтра завод выйдет на рентабельность. Нужно все попробовать. Может не получится тушить мясо и запаивать его в банки. Конечно, так-то ничего сложного в этом не видно, но всегда могут возникнуть сложнопреодолимые трудности. Но и затягивать с производствами нельзя. У меня мало времени.

Ориентир — Крымская война и к ней Екатеринославская губерния должна подходить столь экономически мощным регионом, чтобы тыл у русских войск действенно помогал фронту. Но я еще не закончил озвучивать свои предложения.

— У вас есть хороший цех по производству пушек. По крайней мере, там станки более-менее новые. Я уже достаточно осведомлён, чтобы понимать, что на них можно делать не только трёхфунтовые пушки, но и поменьше. Пока я вам не могу сказать, чего именно я хочу, но некоторые чертежи у меня также имеются. Нам нужно с вами подружиться, Фёдор Иванович. И все у нас получиться, — сказал я, дружелюбно улыбнулся.

Чуть задумавшись, я позвал служанку Феклу, которая правильно все поняла и пришла не с пустыми руками. Взяв тот самый графин с водкой, по которому тосковал управляющий Луганским заводом, налил себе и хозяину дома. По-русски нужно закрепить результат совместно выпитым, а то дело не сладить. А немец, сидящий передо мной по духу русский человек.

В Луганске, Лисичанске и Славяносербске я провёл ещё неделю. Нужно было всё хорошенько разузнать, понять, что из себя представляют наиболее крупные, может, даже единственные на территории Екатеринославской губернии металлоперерабатывающие производства и поселения при них.

Не скажу, что всё что я увидел, — это бесхозяйственность, разруха и отсутствие желания что-либо делать. Хотя, на первый взгляд, именно подобные мысли посещают голову. Однако, сложно, на самом деле, поддерживать в хорошем состоянии все промышленные объекты, состоящие на балансе завода, если эти самые объекты никому не нужны, не приносят прибыли и вовсе пустуют по причине ненужности. Для порядка так же нужны средства.

Отсюда и видимость бесхозяйственности. А я бы назвал это состояние «ненужности». Вот взять, к примеру, Вторую домну, которая находилась в Лисичанске. Там всего лишь, чтобы её и вновь запустить, нужно в одном месте переложить кирпич, в другом месте заменить кирпич на новый огнеупорный, который здесь же, на кирпичном заводе, и производится. И есть, кем это делать, есть, чем это делать. Но нет «зачем» это делать.

Мощности и объёма выплавки железа Первой домны, которая находится непосредственно в самом Луганске, более чем хватает, даже с избытком. На заводе нет потребности для выработки даже того количества металла, что имеется, тем более, что навязывается из вне использовать привозной металл.

Предприятие, действительно, огромное. И оно, на мой взгляд более чем перспективное. Уже то, что здесь проживает немалое количество людей, которые умеют и хотят работать, в достаточной степени образованные. По моим наблюдениям, среди жителей Луганска, Александровки, Лисичанска, грамотных, наверное, процентов восемьдесят. Причём, эти люди, так или иначе, но заточены на работу на Луганском заводе.

Если бы завод работал на все свои мощности и зарабатывал деньги, то Луганск мог бы стать уже в очень скором времени как бы не более развитым населенным пунктом, чем и Екатеринослав. По численности населения Луганск, если сюда же причислять и Лисичанск, и Старобельск, и другие недалеко находящиеся города, уже почти вдвое больше, чем проживает людей Екатеринославе. Причем, в столице губернии вполне много людей — это сфера услуг, торговцы, чего в Луганске пока мало.

Но я уезжал из Луганска в приподнятом настроении. Стали вырисовываться конкретные мысли по поводу того, что мне делать и как выводить завод на совершенно новый уровень. Эти мысли были весьма обнадёживающими. Однако нужно всё просчитать, составить отдельный бизнес-план и тогда будет всё видно. Меня, как оказывается, неплохо научили работать с бумагой и видеть перспективу, вчитываясь в текст! Теперь мой бизнес-план подвергнется доработке и станет действенным ориентиром развития всей губернии. У меня такой бонус на старте! Луганский завод… Да только тушенка, сгущенка… Много чего…

— Ну рассказывай, Петро, как там дома? — спросил я, когда наблюдал, как бойцы с трудом укладывают коробки с моими пожитками в карету.

Петро я отправлял домой в поместье ещё до того, как я с другими бойцами отправился в Луганск. Не то, чтобы у меня была большая нужда в этом, но всё же немного сердце щемило, как там дома. И я мог бы подавить в себе все эти не особо понятные мне эмоции и переживания, но, мне нравилось ощущать, что есть дом. Так что я даже наслаждался этим чувством и искренне переживал.

— Алексей Михайлович Алексеев приехали, Елизавета Дмитриевна с ним же, — заговорщицки сказал Петро, делая, паразит такой, паузу.

Но я не доставил ему этого удовольствия. Не стал выпытывать, что и как, а сделал вид, что мне просто это не интересно.

Вот я поражаюсь: человек кажется несколько недалёким, глуповатым, слабым, если он лебезит. Но, стоит этому же человеку почувствовать себя, если не равным, то хотя бы нужным, стоит к нему проявить чуточку понимания, выслушать, попытаться понять… Вот тогда можно увидеть, что он не глуп, что он умеет шутить, и вовсе тебе с этим человеком не так уж и некомфортно.

Такие метаморфозы случились с Петро. Он от природы наделен гибким умом, и если бы не просто выучился читать и писать, а продолжал заниматься своим образованием, то, я уверен, что не хуже какого дворянчика мог бы и на французском лепетать и, что намного важнее, мосты с дорогами проектировать.

И я даже задумываюсь над тем, чтобы послать некоторых из своих людей обучаться в Харьковский университет. Я узнавал, там, действительно, серьёзная нехватка студентов, поэтому, если я оплачу обучение, то возьмут, не откажут. Вот, если бы на место претендовал кто-нибудь из дворянского сословия, то моих мещан подвинули бы. А Петро свободный и приписать его в мещане теперь я могу без труда. А так, когда конкуренции нет, то можно и мещан брать на обучение, главное, чтобы платили.

Так что я хотел бы сделать что-то похожее на советскую систему обучения, когда государство платит за обучение, а после само решает, куда именно этого специалиста по окончанию обучения, направлять. В моем случае, можно составлять договор, по которому я плачу за обучение, но на выходе получаю своего работника, пусть сроком на десять лет. Мне нужны врачи, инженеры… Много кто нужен. И стоило бы навестить Харьковский университет, да и Киевский, поговорить с выпускниками, предложить контракт.

— Да куда вы кладете? — вызверился я, когда конструкция из коробок и ящиков, выстраиваемая сзади кареты, упала.

Нет… Уже в этом месяце я запущу производство чемоданов, пусть пока кустарное. Луи Виттон… Подвинься! Я еще и колесики к чемоданам придумаю. Правда, по неимении обустроенных дорожек стоит их сделать большими, чтобы не засорялись, но это еще проще будет. Бизнес? А, то!

— Петро, на первой остановке в дороге я на тебе буду отрабатывать приемы! — не теряя настроя, появившегося после падения моего багажа, злобно сказал я.

— Простите, барин! — повинился Петро.

На самом деле, я не проявлял видимого интереса к тому, что Лиза и ее дядя остановился у меня в поместье. Но это только видимость. Я боролся с тем внутренним волнением, которое выдавал мой молодой организм. В какой-то момент, уже думал о том, как лучше свежевать командира своих дружинников: с головы начинать снимать кожу или же по конечностям это делать.

— Я покорнейше попросил их оставаться на месте, обещая, что уже в скором времени вы появитесь. Они любезно согласились. Елизавета Дмитриевна спытывала у меня про вас… — говорил Петро.

— Ты сказал господину Алексееву, что я стал личным помощником губернатора? А ещё, что я поехал с ревизией на Луганский завод? — спросил я.

— Как есть сказал! — с хитрой улыбкой сказал Петро.

Причины ухмылки были читаемы. Петро прекрасно понимал, что Алексеев ищет лучшую партию для своей племянницы Лизонки, которая для него, вероятнее всего, лишь только товар. И тут уже я, который, может, даже и бесцеремонно, слишком прямолинейно, но показал, что был бы не против связать свою жизнь, или хотя бы рассмотреть этот вопрос, с Елизаветой Дмитриевной.

И вот Алексеев получает известие, что я становлюсь далеко не самым последним человеком губернии. Полномочия помощника можно расценить по-разному: с одной стороны я мог стать что-то вроде секретаря Якова Андреевича Фабра, и это не сказать, что серьёзная должность; с другой стороны, я еду с инспекцией на Луганский завод. А вот это уже должно быть в понимании прагматичного, рационального и меркантильного Алексеева очень важным эпизодом.

Так что он останется в моем поместье, дождется. Алексееву нужно будет понять, достойный ли я купец для его товара. Да и мне нужно понять, тот ли товар я берусь приобретать? При нашей последней встрече Лиза была столь холодна, настолько неприятна в своём поведении, пусть и предельно прекрасна внешностью, но все равно, она несколько остудила мои желания.

При этом я подхожу к делу женитьбы скорее прагматично. Нет, это не значит, что я готов жениться на девушке, от которой воротит, но готов заключить брачный союз с привлекательной особой, если это выгодно, даже если никаких чувств к будущей жене и не испытываю.

После посещения Луганского завода у меня были планы съездить ещё в Ростов, дабы там навести порядок. Мне были известны и имена бандитов, и чем они занимаются, каков улов с контрабанды имеют. Вся подноготная ростовского криминалитета была известна не только мне, это общедоступная информация, как когда-то был в девяностые годы XX века. Помню, что пресловутые «лихие девяностые» все знали по именам, по погонялам, бандитов, как они выглядят, чем именно занимаются, кого убили, избили, поставили «на счетчик»… Все знали, но ничего не предпринимали. Так и в этой ситуации. Единственный, кто вообще что-то предпринял, это я, когда решился уничтожить наиболее одиозную банду бандитского Ростова.

Вместе с тем, я предоставлял шанс отличиться и Марницкому. Пусть наведёт в Ростове порядок и докажет, что он окончательно перешёл со стороны серого позорного безучастия на светлую сторону активной борьбы со всем плохим во имя всего хорошего. Теперь Марницкому не нужны были мои дружинники, так как получилось даже договориться с военными, чтобы они предоставили целую роту солдат для наведения порядка в городах губернии. Более того, далеко не факт, что нынешний градоправитель Ростова абсолютно бесчестен и погряз в бандитских схемах. Он, скорее, как и ранее Марницкий, закрывал глаза на преступления, не видя возможности без последствий воспротивиться им, и пробовал угодить всем, при этом не запятнать себя окончательно.

Городской глава, может, безынициативный или не активный боец. Но, судя по тому, что мне удалось узнать, а также, о чём свидетельствовали документы из компромата, руководство Ростова участвовало в коррупционных схемах не активно, лишь только, чтобы выплатить необходимую «дань» от своего города. Сейчас «дани» нет, есть налог, но это другое.

Подобные люди не вызывают особого уважения, они не яркие, так как не борются с системой, предпочитая уживаться с ней. Но эти же люди, если им предоставить условия для жизни и работы, способны немало сотворить. С другой стороны, это дело правоохранительных органов: создавать условия, чтобы нормальный администратор, даже не будучи бойцом, занимался своими делами, развивал город и его окрестности.

Я не хотел себе признаваться, но всё же, стоит это сделать. Узнав, что Алексеев находится сейчас в моём поместье, я всеми силами стремился домой, испытывая еще больше мотивации, чем ранее Будто участвовал в гонках, летел домой на всех парах. Так, что чуть коней не загнали, при этом совершив лишь две остановки. И добрались до окраин моего поместья за сутки, но глубоко заполночь.

— Докладывай! — сказал я, когда на границе моих земель меня встречал Вакула, десантник и заместитель командующего моими дружинниками.

По ночам на дорогах должны оставаться только два дежурных дружинника, как это было мной заведено. Но десятник понял, что я к утру должен буду прибыть, потому встречал лично. Я оценил рвение, нужно будет всех мужиков поощрить, чтобы и далее старались.

— Так, неча и говорить. Живут гости ваши, не тужат, все выпытывают, да требуют снеди, чем их почивали на балу. Только, что господин Алексеев испытывал у меня, да и у других, кто такая Мария Александровна. Увидел её, так не то, чтобы обомлел, но удивился сильно, — докладывал Вакула.

Неужели Алексеев пользовался услугами Екатеринославских проституток? Это не очень хорошо, что он узнал Марию Александровну, но не вижу в этом ничего особо катастрофичного, тем более, что Марии Александровне будет в ближайшее время явно не до того, чтобы вспоминать худшее, что с ней случилось в жизни. Надеюсь, что вернувшийся её отец заставит девушку вспоминать о хорошем и надеяться на ещё лучшее в будущем.

Несмотря на то, что для Садового я выбил полное прощение, посчитал ненужным афишировать, что приютил бывшего, рассчитываю, что будущего, архитектора Екатеринославской губернии. Пусть он появиться позже, вроде бы как приедет с каторги, когда туда, якобы, я пошлю своих людей с известием.

Я пошел на укрывательство Александра еще и потому, что у него есть деньги. Получилось забрать схрон архитектора, который он оставлял перед своим арестом, но о котором не успел рассказать дочери. Сколько именно там денег, я не знаю, но архитектор обещал вложиться в какое-нибудь из моих производств существенной суммой.

Подъезжал я уже к своему поместью, когда на горизонте уже появлялись признаки скорого рассвета. Еще было темно, но появилась узкая светлая полоска, предвещающая яркий, во всех отношениях, день. Удалось немного подремать в карете, поэтому не сказать, что я насиловал организм тем, что уже не собирался ложиться спать. В некоторой степени я даже соскучился по своему спортивному, или даже, военному, городку. Турники, брусья, штанги и гантели, даже если они выполнены из дерева — всё это нужно мне обязательно перенести в том числе и в Екатеринослав, если я буду больше времени проводить в столице губернии.

— А, ну, хлопцы, становись на тренировку! — выкрикнул я и залихватски сделал сразу три подъёма-переворота на ближайшей перекладине.

Ни дня не было без тренировки. Порой, получалось так, что в дороге мы выбирали место для отдыха, не соответственно потому, насколько это было бы удобно, а руководствуюсь тем, можно ли рядом устроить тренировку. Так что, я привык уже подтягиваться, скорее, на сучьях и ветках, чем на нормальной перекладине. Но, главное, что я никогда не оставлял тренировки. Последнее наше столкновение с бандитами Кулагина показало, что мы не готовы к серьёзным делам. Там, в Ростове, когда нам удалось поджечь и уничтожить банду Ивана Портового, было сущая авантюра. Если бы нам начали оказывать дельное сопротивление, это далеко не факт, то мы смогли бы уйти без потерь, или вовсе уйти. Так что патроны мы расстреляли все, которые были для наших револьверах. Более того, тренировались стрелять из дульнозарядных ружей, которые я купил Екатеринославе. А еще занимались рукопашным боем, отрабатывали техники владения саблей.

Между прочим, меня сильно удивило то, что и техники особой, или как можно было бы сказать, школы фехтования, у казаков не было. Нет, может, и были какие-то умельцы, которые владели тайными техниками, но не в моём отряде, не среди тех, с кем приходилось общаться. Я не увидел ни одного действительно достойного виртуоза, у которого стоило бы учиться.

И я все больше начинал внедрять свои техники. Как и в ножевом бое, или даже в рукопашном, важнейшим является даже не специфика нанесения удара или какие-то финты. Самым важным является дыхание, устойчивость перемещения, растяжка, сила, внимание и другие навыки и качества, которые служат фундаментом для любой фехтовальной школы. И вот это, как раз-таки благодаря моему подсознанию, у меня хватало, и именно подобное я развивал в себе и в своих бойцах.

Что касается финтов, так и это дело наживное. Ведь в нажевом бое, смею надеяться мастером которого я являюсь, хватает и захватов, и ухватов, и таких ударов, которые весьма подойдут и для более длинных клинков. Правда, с рубящим оружием сложнее, чем с колющим, но и здесь есть, что придумать, что вспомнить.

И откуда только энергия берётся⁈ Казалось, предрассветное время, «волчий час». Это время, когда человеческий организм наиболее ослаблен и уж точно не готов к полноценным тренировкам. Но я показывал такие результаты, такую неуемную энергетику, что сам себе поражался. Это чуть позже я понял, что таким образом я хотел, чтобы на меня посмотрели мои женщины Эльза, которая должна быть в доме, а также та, которая некогда попробовала меня отвергнуть, но сейчас находится, может и в моей постели, но жаль, что без меня. Это я про Елизавету Дмитриевну.

Ребячество? Так мне чуть за двадцать лет!

Глава 18

Я неистово тренировался, на самом деле, соскучившись по тому спортивному комплексу, который с ранее с энтузиазмом строил.

Вот пусть все, кто хочет увидят меня таким: сильным, уверенным в себе. Безусловно, у меня сознание человека взрослого, живущего уже вторую жизнь. Между тем, не только сознание определяет характер и поведение человека. Да, я уже могу со многими эмоциями бороться и побеждать их. Понимаю, где хорошо, где плохо.

Однако, на меня также влияют все те гормоны, которые вырабатываются организмом. Все эти тестостероны, дофамины, серотонины… Эти гормоны так или иначе, но вырабатываются в молодом, пышущим жизнью организме, особенно после того, как тело перестало быть рыхлым, а стало приобретать черты спортивные и тренированные. Я не всегда успеваю замечать, когда тот же серотонин, гормон любви, начинает воздействовать на мои поступки.

Вот и сейчас, я поймал себя на мысли, что все эти подъёмы-перевороты, подтягивания, эффектное спрыгивание с перекладины, отработка с Петро новых приёмов с валянием по песку — всё это ради того, чтобы меня увидели или, скорее, чтобы увидела конкретная девушка. И все эти эмоции я могу заглушить, я могу их задвинуть куда подальше и стараться, чтобы они никогда не появлялись. Но стоит ли? Чего стоит наша жизнь, если не в ней нет любви, влюблённости, экстравагантных, необычных поступков? Не скажу, что нужно вести себя глупо, что свойственно зачастую влюбленным людям, но человек, не способный на поступок, во имя своих эмоций и женщины, которая вызывает все эти эмоции, наверное, не совсем правильный человек. Просто чувствую себя молодым, сильным, а также чуточку влюблённым — это прекрасно!

Тренировочные площадки находились рядом с тем теремом, который сейчас заменяет мне дом. Так что я мог надеяться на, что все, кто сейчас проживает в этом девяти комнатном жилище, увидят меня: с голым рельефным торсом, уверенным и сильным.

— Алёша, немедленно надень рубаху! Это неприлично! услышал я женский голос с крыльца дома.

Чей голос я меньше всего хотел бы сейчас услышать, тот и резал мои уши.

— Маменька, а не пошли бы вы еще поспать. Я так забочусь о вашем здоровье, что не стал вас будить по приезду, — сказал я, завуалированно посылая к чёрту свою мать-чертовку.

— Тесновато в этом доме. И ранее было… А нынче же… Сон так и не приходит, — сетовала маменька, будто я сейчас начну ее жалеть.

Хотелось бы ей сказать, что может поискать себе другой домик, и никто не плакать по этому случаю не станет, если она уйдет. Пока что никакой пользы в матери я не видел. Просил ее поехать в Одессу и закупить как можно больше платьев, но компания Эльзы маман, ведите ли не устроила. И не прогнать же ведьму! Мама, все-таки!

Самым нежелательным было бы то, что наши перепалки с мамой услышит Елизавета Дмитриевна, Это не будет воспринято примером хорошего поведения и правильного воспитания. Потому мама идёт к чёрту только в моих мыслях. Да, в принципе, не сказать, что сильно меня напрягает маменька. Обида на то, что она некогда собрала все деньги и укатила с любовником, развеялась. Слишком много других забот и тревог у меня появилась, финансовый вопрос также уже не стоит столь остро. Всё-таки проблемы с долгами почти решены. Оставалось лишь просто внести оставшуюся сумму, но я дожидался суда над Жебокрицким.

Что же касается моего соседа, который проиграл, то я прибыл в поместье еще и потому, чтобы перенаправить ту самую деревеньку в свое управление. Нужно озимые посеять, да ревизию провести. Я хотел похозяйничать в землях Жебокрицкого, присмотреться. Рассчитываю на то, что поместье, соседа, то, что останется от его земель, когда придется отдавать те территории, что были им присоединены незаконно, достанется мне. Может и не нужно тратиться на строительство нового дома? Хотя уже видно, что работа кипит и Мария Александровна выполняет обязательство построить не позднее чем за полтора года годный дом.

— Барин! Барин вернулся! — услышал я звонкий голосок Саломеи.

А, приятно, чёрт подери, когда тебя встречают столь радостными криками, в которых нельзя даже ощутить намёк на притворство и ложь. Да, и я рад встрече с Саломеей. Я вовсе рад оказаться здесь, дома!

— Саломея, готовь завтрак в беседке, если мои гости не будут против. Спроси у господина Алексеева! — дал я указание и пошёл к большой каде с водой, чтобы умыться.

Всё же у меня мало слуг. Вот сейчас надо было бы кого-нибудь послать в дом, чтобы принесли чистую одежду или же быстро распаковали все коробки, оставшиеся в карете, а и некому поручить. Нужно будет об этом подумать и озаботиться, всё-таки я сейчас человек более статусный, чем ещё полтора месяца назад, так мне нужно и соответствовать.

— Видел вас! А лихо вы драться умеете, господин Алексей Петрович Шабарин, личный помощник Якова Андреевича Фабра, губернатора Екатеринославской губернии… Возмутитель спокойствия Екатеринослава, — уже успевший одеться в парадную одежду, говорил мне Алексей Михайлович Алексеев, выходя из дома.

— Я поражён, с какой скоростью могут разлетаться новости. Дороги никудышные, много ухабов, после дождя так и определённо не проедешь, а слухи чудесным образом бегут впереди кареты, — говорил я, подходя ближе к гостю. — Я искренне рад вас видеть, всемерно мной уважаемый господин Алексеев. Вы правильно сделали, что решили остановиться в моём поместье. Нам определенно есть, о чём поговорить.

— Интригуете, Алексей Петрович, если позволите так к вам обращаться, — сказал Алексеев, выжидая, позволю ли я.

Отчего же было не позволить, и не только Алексееву, но и себе также по имени и отчеству обращаться к своему гостю. Это раньше, когда он в первый раз был в моём поместье, я понимал, что нахожусь несколько чуть ниже, может быть, на одну ступеньку в социальной лестницы, чем один из богатейших и виднейших дворян Екатеринославской губернии Алексей Михайлович Алексеев. Теперь же ситуация изменилась. И, то, как ко мне будут относиться, зависит только еще и от того, как я себя буду позиционировать и, что именно я буду делать.

Моё назначение помощником губернатора не может быть понятным для всех, так как полномочия подобной должности никем и никогда не определяются. Сегодня губернатор поручил одно, наделяя властью своего помощника, завтра он поручает иное, ограничивая эту власть. Моё нахождение рядом «с телом», с губернатором, который после смерти Кулагина должен принимать наиболее деятельное участие во всех экономических и финансовых вопросов губернии — это такой бонус, за который, наверняка, Алексеев хочет ухватиться. Недаром же он более недели оставался в поместье и дожидался моего возвращения.

— Могу я спросить у вас о здоровье вашей семьи, вашей супруги, вашей племянницы Елизаветы Дмитриевны? — спрашивал я, намекая на предмет своего внимания во всех этих перечислениях родственников Алексеева.

— Все милостью Божией. И это Лизонька и упрашивала меня дождаться вас, чтобы засвидетельствовать своё почтение и насладиться вашей компанией, — явно солгал мне Алексеев.

Но это не та ложь, которая преступна, это то лукавство, которое используется, дабы подтолкнуть к действиям и меня, и поставить перед фактом Лизоньку, что она, оказывается, просилась остаться в моем поместье. Я почти уверен, что Елизавета Дмитриевна ничего подобного не говорила.

Ну, посмотрим, стоит ли мне пробовать топить лёд в сердце Елизаветы, или же можно замахнуться уже на кого-то посерьёзнее. Что там в семьях ближайших губернаторов? Есть ли дочери на выданье?

Завтракали большой компанией в одной из беседок, изз тех, что были построены ещё для проведения бала.

Кстати, у меня появились конкретные идеи, что история с балом не такая уж и бессмысленная, даже с учётом немалых трат на его организацию. Всё-таки собрать в одном месте, да ещё в кулуарной атмосфере, на природе с неким ощущением единства, дворянскую элиту Екатеринославской губернии — это многого стоит. Нужно будет подумать, как сделать такие мероприятия постоянными. Время есть, сейчас собрать никого из дворян не получится, посевная, в вот в середине июня вполне может быть.

Моя мама сегодня была прям иконой благочестия и скромности. И глазки потупит под взглядом Алексеева, и умилительно посмотрит на Елизавету Дмитриевну, после на меня. И вся такая скромница и любезница! Почувствовала матушка, что сынок её наметил роднится с одним из знатнейших родов Екатеринославской губернии. Впрочем, меня это только забавляло.

Я же молчал. Нынешнее поведение Елизаветы Дмитриевны мне казалось слишком нетипичным для неё. Она вела себя покорно, прятала глаза, словом, вела себя даже не как скромница, а как та, которая совершила преступление и сейчас раскаивается. В обязательном порядке нужно будет с ней поговорить откровенно.

— И что же! — неловкую тишину нарушил Алексей Михайлович Алексеев. — Могу ли я поинтересоваться, Алексей Петрович, как вам удалось стать помощником губернатора и в каком вы ныне чине?

— Разоблачил преступность деяний вице-губернатора Кулагина, губернатор поставил меня исправлять всё то, что успел незаконного сотворить вице-губернатор, нынче покойный, — сказал я, а Алексеев состроил такое выражение лица, при котором не было сомнений — он связывает убийство Кулагина со мной.

Впрочем, этот разговор был не для дамских ушей, как и не для постороннего человека. Если наметится тенденция, что Алексеев в будущем сделается мне родственником, поговорить можно в некоторой степени даже откровенно, если же Елизавета Дмитриевна перейдёт в чужие руки, то смысла откровенничать с Алексеевым нет никакого.

Завтрак прошёл в несколько напряжённой атмосфере. Еще и Эльза ушла по выдуманному поводу. Да, она не уместна тут, и спасибо, что это понимает. Между тем, я не преминул упомянуть о своих немалых возможностях в сфере экономического обустройства губернии. Так что когда мы отправились с Алексеем Михайловичем на конфиденциальную беседу, а он набить трубку табаком, Алексеев был ко мне уже более благосклонен, видимо, рассчитывая, что может использовать моё положение и в своих целях.

Собирался дождь, кучевые облака неожиданно наполнили небо пышной серостью, потому находиться на свежем воздухе оставалось некомфортным. Прохлада августа уже начинала казаться больше холодом и не приносила никакого удовольствия, как это могло быть во время жаркого июля. Потому я и предложил пойти в дом и там, в столовой, поговорить.

Зайдя в терем, откупорив бутылку с французским вином, которую я по случаю прикупил в Екатеринославе, мы начали разговор.

— Алексей Михайлович, я уже недвусмысленно намекнул на то, что Елизавета Дмитриевна пришлась мне по душе. Но я не стану вести себя, словно влюблённый юнец, предпочитая подходить более серьёзно к делу выбора своей супруги, — сказал я.

Мы сидели за массивным столом, будто бы встарь, в допетровские времена. Атмосфера в терме была соответствующая, наверное, позапрошлому веку. И Алексеев, осматриваясь вокруг, намекал мне на то, что я живу будто бы в крестьянской хате. Думаю, что мой собеседник хочет показать мне, что я словно бы без кола и двора, а всё туда же, чуть ли не выставляя условия для своей женитьбы.

— А вы посещали строительство моего будущего дома? — предупреждая неловкие для меня вопросы Алексеева, спросил я. — Три этажа на двадцать три комнаты — сущий дворец строю!

Я говорил и мелкими глотками пил французское вино. Не был я в прошлой жизни почитателем подобных напитков, наверное, нечего и начинать. Я, признаться, лучше бы сейчас пива выпил. Нужно бы вообще узнать, как и кто тут пиво производит, пока что этот напиток я пил только в ресторане, где его и варили.

— Дом ещё построить надо! — резонно заметил Алексеев.

Не было у меня настроения для того, чтобы играть в словесные игры, плести кружева из фраз, наполненных недомолвками и намёками, потому предложил перейти к конкретному и откровенному разговору.

— У вас есть цель найти достойную партию для своей племянницы. У меня есть цель найти достойную супругу, которая была бы не помехой моим делам, но опорой и помощью во всём. Вместе с тем, без того, чтобы я нравился Елизавете Дмитриевне, помышлять о браке с ней, не стоит. Кроме прочего, как вероятному родственнику или просто другу, коим я вас хотел бы видеть в любом случае, я отдаю вам вот эти документы, — я протянул Алексееву три бумаги из архива Кулагина, где мой потенциальный родственничек выставлялся далеко не в лучшем свете.

Алексеев, ещё до того момента, как взять в руки бумагу, понял, что может быть написано на тех листах. Его настроение резко сменилось, на лице обозначился испуг. Всего-то это были свидетельства о том, что Алексеев сдал немалое количество зерна в губернские хранилища, которые, между тем, сгорели. И даже самый худший математик может сопоставить те объёмы, которые были сданы, якобы, губернии по установленным государством ценам, и что они не соответствуют тому, какой небольшой склад сгорел. Такого количества зерна в том помещении никак не могло поместиться. Явно дело было в махинациях.

— Вы начинаете наш разговор с угроз? — спросил Алексеев.

— Ни в коем разе, эти бумаги ваши и они никуда более не уйдут, — отвечал я.

Алексеев жевал желваками, несколько раз побуждался что-то сказать, но продолжал молчать.

— Будет вам, Алексей Михайлович. Одно скажу, что не делайте более этого. В иной раз бумаги могут оказаться не у меня, а у губернского жандарма, который манкирует своими обязанностями, но все же… — намекнул я Алексееву и подлил и себе и ему вина.

— Как вы видите нашу с вами коммерцию? — спросил Алексей Михайлович после продолжительной паузы, понадобившейся ему для окончательного взятия себя в руки.

Было видно, что он набрался сил, решил не показывать мне, сколь испуган наличием таких бумаг у меня. Не последовал и вопрос, откуда эта, словно бы небольшая неурядица, не заслуживающая никакого внимания, появилась у меня. Умный человек, не задает вопросов, на которые не получит ответов.

— В Екатеринославе создан Фонд Благочиния. Это моё детище, коим я намереваюсь распоряжаться во благо Отечества. Больница, обустройство производств в губернии и многое иное — вот на что пойдут деньги Фонда. Через него я предлагаю вам участвовать в тех проектах, которые вам покажутся наиболее выгодными. К примеру, я хотел бы с вами на паях на ваших землях открыть небольшой завод по производству тушёного мяса в банках, — сказал я, вновь доливая вино.

Главный вопрос о том, готов ли за меня отдать свою племянницу Алексеев я оставлял на потом. Сперва я почти откровенно рассказывал о планах создания промышленной базы Екатеринославской губернии, в которой, несомненно, я буду иметь свою немалую долю. Причём, я акцентировал внимание на том, что собираюсь делать всё законно, а покровительство губернатора позволит мне без лишних препонов и трудностей начинать любое предприятие.

— Вы поступаете, словно вице-губернатор, — удивлённо покачал головой Алексеев.

— Яков Андреевич Фабр наделил меня подобными полномочиями. Если я не ошибусь, и большая часть планов, что задуманы, осуществится, то недолог тот час, когда я могу стать и вице-губернатором, — сказал я, не будучи уверенным в своих словах.

На самом деле, мои цели меняются. Они, 0 как известно, при достижении, должны становиться все более амбициозными. Теперь я вижу: если по прошествии четырёх лет мне удастся сделать всё задуманное, и Екатеринославская губерния станет своего рода экономическим и производственным локомотивом всего региона, то почему бы не задуматься и над тем, чтобы работать уже на более высоком уровне?

Да, для того, чтобы выйти из огромной, но всё же песочницы, которой является Екатеринославская губерния, нужно проявить недюжинные способности, рвение, хитрость, а также обзавестись какими-нибудь знакомствами. Но ещё совсем недавно я находился и вовсе в маленькой, разорённой, погрязшей в долгах песочнице, и теперь моё поместье никоим образом нельзя считать убыточным. И это несмотря на то, что уборочная только начинается и еще ничего выращенного с земли не продано.

— Что случилось с Елизаветой Дмитриевной? — после долгого обсуждения возможных экономических проектов, частью из которых Алексеев действительно заинтересовался, спросил я.

— Кхе! Кхе! — Алексеев закашлялся, будто поперхнулся вином.

Подобная реакция меня ещё больше убедила, что что-то всё же произошло.

— Только прошу вас, не совершайте необдуманных поступков… — начал было говорить Алексей Михайлович, но вновь запнулся.

В голове пронеслись мысли, которые нарисовали картину, что Елизавета Дмитриевну чуть ли не изнасиловали, или же она сама натворила непоправимого.

— Елизавета Дмитриевна ещё девица? — грубо, даже оскорбительно спросил я.

— Да как вы! — было дело попытался возмутиться мой собеседник, но быстро взял себя в руки. — Впрочем, до вас могут дойти разные слухи, уж тем более, что вы нынче при таком положении в нашей губернии. Не смейте беспокоиться, Алексей Петрович, Лизонька девица. Но её дискредитировали.

— Рассказывайте! — потребовал я.

Я человек, у которого сознание будущего. В XXI веке редко найдёшь того мужчину, который принципиально женится на девушке, которая ещё не познала плоских утех. Время такое, когда секс становится менее сакральным явлением, опошленным, отсюда и это слово «секс». И, если бы дело было только в этом стечении обстоятельств, то для меня особых преград нет. Я уверен в себе, а прошлое… оно прошлое и есть. Важнее настоящее и будущее.

Но нынешнее время, несмотря на завуалированную межполовую пошлость, даже разврат, чего стоят только серальки, требует выполнения определённых правил. Прежде всего, если что-то и произошло, и девица перестала быть таковой, то этот факт нужно держать в строгом секрете, например, давать за девушку чуть большее приданное, покупая молчание будущих родственников.

Однако, если история выходит наружу, то здесь всё сложнее.

— Вы понимаете, что мне, в том числе и для продвижения по службе, определенно невозможно венчаться с особой, коя бы была опорочена? — говорил я, отринув серотонин и всякие иные гормоны. — Буду предельно откровенным с вами, у меня складывается ощущение, что промахнувшись в выборе зятя, вы решили посмотреть на иные партии, вторичные. Впрочем, прошу простить меня, Алексей Михайлович.

Действительно, разговор в таком тоне привёл бы только неотвратимому: к нашей ссоре. Алексеев рассказал, что произошло, наверняка, несколько всё-таки сглаживая углы. В принципе, честь девушки в данном случае является опороченной лишь до того момента, пока не найдётся тот, кто вызовет на дуэль ту тварь, которая позволила себе подобное сделать. Безусловно, Елизавета Дмитриевна сама пошла с ним, но…

Костяшки пальцев сложились в кулак.

— Как не вовремя! — прошипел я.

В моём достаточно плотном графике работы был запланирован визит в Севастополь, штаб Черноморского флота. Я хотел на фоне увиденного на Луганском заводе кое-что предложить флотским. Но сделать это предполагалось позже.

Фёдор Ивановича Фелькнера я не стал обнадёживать, Однако кое-какие мысли по кораблям у меня появилась. Вот и хотел это обсудить с адмиралом Лазаревым, который нынче является военным губернатором Севастополя. Но отправляться туда я думал не раньше, чем в самом начале октября.

— Вы передумали связывать свою судьбу с Лизонькой? — даже с некоторым вызовом спросил Алексеев, будто, если я сейчас я скажу «нет», он развернётся и уйдёт.

— Нет! — не менее решительно ответил я. — Но приданое в две деревни на границе Екатеринославской губернии меня не устраивает. Однако, сто тысяч рублей непременно серебром, с обязательством с моей стороны привлекать вас к наиболее выгодным проектам — это то, что я считаю справедливым.

— Однако же! — всплеснул руками Алексеев.

— Наши проекты принесут вам несравненно больше, чем эти сто тысяч рублей. Решайтесь! И, многое зависит от того, насколько благосклонна ко мне будет Елизавета Дмитриевна, — решительно сказал я, отставляя чуть в сторону пустой бокал с вином, показывая тем самым, что обсуждать эту тему более не намерен.

Мне ещё придётся вызывать на дуэль этого офицера, доморощенного Печорина, такую же скотину, как в нетленке Михаила Юрьевича Лермонтова. Герой, мать его, нашего времени! Но я не знал, что меня ждет… Что-то быстро расслабился и посчитал, что все идет по моему сценарию. К сожалению сценаристов еще много.

От автора:

Новинка про ВОВ от Гурова и Старого!

Я очнулся в 1945-м, и моя цель — нелюди, которых нацисты вырастили в подземных лабораториях Аненербе: https://author.today/work/432211

Глава 19

Кое-как отвязавшись от Алексеева. Оставив моего потенциального тестя с Матвеем Ивановичем Картамоновым, и с его настойками на меду, я направился на земли своего, уверен, что бывшего, соседа, некоего неудачника Жебокрицкого.

Нужно было поговорить с людьми, посмотреть всё то хозяйство, что в обязательном порядке должно частью отойти мне, частью пополнить земельный фонд губернии. Ну и все те земли, что нынче арестованный сосед приписал себе от поместий других, отдать истинным владельцам.

На Жебокрицкого столько документов, столько свидетельств его преступной деятельности, что этот человек в обязательном порядке лишиться большей части своего имущества. Как бы дело каторгой для него не закончилось.

Да, у Жебокрицкого есть сын, жена, между тем, экономических преступлений, которые вполне доказуемы, если суд будет только лояльным, что можно спокойно конфисковывать всё имущество бывшего интенданта.

Когда я уезжал из Екатеринослава, то земским исправником стал господин Горюнов. Естественно, с ним состоялся разговор, в ходе которого означенный чиновник клятвенно заверял, что теперь намерен судить по закону, даже в какой-то мере трактуя его в мою пользу.

Потому я, преисполненный справедливостью и хорошим настроением, ехал осматривать свои владения. Кроме того, с Алексеевым сговорились-таки о женитьбе. О чём же тогда переживать⁈ Жизнь налаживается, весьма вероятно, скоро я стану женатым человеком, отхватив приданным жены сто тысяч рублей. Но главное, что получу жену, красивее которой я в этом времени женщины и не встречал, не в обиду Эльзе, но там другое.

Тревожность появилась, когда я уже подъезжал к большому дому Жебокрицкого. Это строение я мнил уже своим, так как собирался сделать предложение суну своего врага, от которого отпрыск Жебокрицкого отказаться не мог. Я решил выкупить земли своего арестованного врага, так как после всего случившегося опозоренные родственники бывшего интенданта, жить здесь больше не могут. А моё бы поместье тогда стало поистине огромным, с большими перспективами.

— Остановитесь и спешьтесь! — приказал мне человек, одетый форму жандарма Третьего Отделения его Императорского величества.

— А что происходит? — спросил я, подобравшись.

Два бойца с ружьями наперевес приблизились к своему офицеру. Дружинные явно растерялись, все же мой оппонент в мундире жандарма, а это сейчас пугало несильно меньшее, чем в советские времени ЧК или КГБ.

— Сударь не усложняйте своими вопросами нашу работу! — требовательно сказал жандармский офицер, вроде бы ротмистр, если я правильно определил звание.

— Потрудитесь ответить что здесь происходит! — жёстко, разделяя слова, потребовал я.

— Дело господина Жебокрицкого, как и убийство вице-губернатора Кулагина взято на контроль Третьим Отделением, — сказал офицер, пристально всматриваясь в моё лицо. — Это же вы, господин Шабарин? Именно к вам мы и собирались ехать в ближайшие несколько часов. Вам предстоит незамедлительно проследовать с нами!

— Куда? — на фоне великолепного настроения десятью минутами ранее, я даже не сразу смог собраться и проанализировать ситуацию

— Сдайте оружие! Вы задержаны! — сказал офицер, а рядом с ним уже стояли трое военных, которые недвусмысленно направили в мою сторону ружья.

— Основание! — не сдавался я.

Ситуация накалялась. Мои дружинники явно растерялись. Одно дело противостоять людям без жандармских и военных мундиров, иное, когда нужно бунтовать против носителей власти. А ничем иным, как бунтом, если я сейчас начну отдавать приказы на оказание сопротивления, подобное не назвать.

— Ну будет вам! — из дома Жебокрицкого вальяжной походкой с улыбкой на все зубы, выходил подполковник Корпуса жандармов. — Аркадий Семенович, ну мы же не задерживаем господина Шабарина. Мы хотим с ним вдумчиво поговорить, возможно, в дружеским образом.

Могло показаться, что вышедший подполковник сама любезность, чуть ли не мой спаситель, человек, которому я, если бы был более наивным стал обращаться за поддержкой и просить о защите от злого и грубого ротмистра. Вот только этот спектакль с доброжелательностью меня не впечатлял. Лицемерие, игра, чтобы сбить меня с толку.

— Представьтесь, будьте так любезны! — потребовал я уже от нового действующего лица.

— Извольте… Глава губернского управления Отдельного корпуса жандармов по Киевской губернии, Лапухин Владимир Сергеевич, временно назначенный разобраться, что же происходит в Екатеринославской губернии. Знаете ли… — подполковник развел руками, сделал такую мину на лице, мол, я же сам должен знать, почему он тут. — Служба-с.

— Какое отношение вы имеете к нашей губернии? — я оставался решительным.

— А ваш глава управления манкировал своими полномочиями, он даже не жил в губернии, предпочитая Одессу. Так что не стоит беспокоиться о его судьбе, это внутреннее дело Третьего отделения, — все так же приторно улыбчиво говорил главный жандарм.

А я-то думал, где это самое Третье отделение, почему оно не работает. Уже уверился в том, что контроля, как такового за Екатеринославской губернии и нет. А тут… подкупили главу губернского управления жандармерии, по крайней мере, напрашивается именно такая версия, он и уехал в портовый, активно строящийся, город.

— Пойдёмте в дом, господин Шабарин. Вы же наверняка приехали его осматривать, вот и посмотрите, — всё с той же добродушной улыбкой сказал мне подполковник.

Это ёрничество мне начинало изрядно надоедать. Но подобным образом, как себя ведёт жандармский офицер, могут вести люди либо будучи полными дураками, либо же осознающие своё превосходство и силу, причем подкрепленные конкретными примерами. Думаю, что подполковник был из второй категории.

Мы зашли в дом, здесь я встретил ещё пятерых жандармов. Серьёзными силами они прибыли на мои земли. Чуть ли не всем составом губернской жандармерии. Подполковник прошел вперед, в гостиную, где я еще никогда не был. Тут стояли два кресла, небольшой столик и разложенные шахматы. Складывалось впечатление, что Лапухин играл сам с собой.

Мы присели именно в эти кресла.

— Знаете, — говорил подполковник, изображая задумчивость, — Мой покойный отец любил повторять: «Не доверяй людям, которые приходят первыми — и у которых слишком чистая биография». У вас, господин Шабарин, в жизни есть грешки, мы уже уточнили. Так что… Могу вам доверять.

— Вашу логику не разделяю. Хотя… Безгрешным может быть только ребенок, — сказал я, наблюдая, как Лопухин сам расставляет шахматные фигуры.

— Как вы смотрите на то, чтобы выпить кофе и сыграть партию в шахматы? Вы же умеете играть в шахматы, господин Шабарин? — все еще ёрничая, спрашивал меня подполковник.

— Как ходят фигуры, знаю, — сказал я, солгав.

Мой дед был фанатам шахмат. Он знал наизусть все партии финалов чемпионатов мира, прорабатывал ходы чемпионов, покупал всевозможные книги. Дед для меня был всегда авторитетом, даже, наверное, большим, чем отец. Так что я в детстве играл в шахматы чаще, чем в машинки с танками Даже в лихие девяностые и то не забывал играть, считая, что лучше шахмат стратегическое мышление ничто не развивает. А компьютер покупал лишь для того, чтобы иметь возможность играть в шахматы в любой удобный для меня момент без поиска соперника, ну и потому, что компьютер молчит, когда играет.

В этом времени с шахматами я пока не сталкивался, хотя знаю, что некоторые дворяне весьма увлекаются игрой. И не думаю, что уровень познания в шахматах у людей нынешнего века будет значительно выше, чем у тех шахматистов, которых я оставил XXI веке.

— Какими предпочитаете играть? — уточнил подполковник, когда мы уже присели за стол и нам поднесли кофе, а шахматы были расставлены к началу партии.

— Пожалуй, чёрными, — сказал я, разворачивая доску таким образом, чтобы чёрные фигуры оказались на моей стороне.

— Черные? Интересный выбор. Обычно все хотят ходить первыми, от того выбирают белые фигуры, — сказал подполковник, начиная какую-то игру слов и завуалированных фраз.

— Порой нужно посмотреть, какой именно ход сделает твой соперник, чтобы не просто выстроились оборону, но и начать атаку. Если войско неприятеля не выдвигается вперёд, то нет возможности ударить ему во фланг и разбить, — говорил я, принимая правила игры, и речь не столько о шахматах, сколько об общении.

Третье Отделение затеяло свою политическую игру. Это уже очевидно.

— Не могу не заметить, что последний манёвр в Екатеринославе оказался весьма удачным, и удар во фланг лихой кавалерии получился. Словно резерв, ранее скрытый от противника вступил в решающий момент в сражение и опрокинул неприятеля. И все равно… Не думаете же вы, что ваш противник столь беспечен и не мог, к примеру, устроить засаду артиллерии. Что, если ваша конная нарвется на картечь? — Лопухин сделал очередной ход, выставляя вперёд коня.

— Всякое возможно, но для этого есть разведка, чтобы узнать, что задумал неприятель, — сказал я, сделав и свой ход.

— Будем считать, что в том сражении ваша разведка прозевала артиллерийскую засаду, — ухмыльнулся подполковник, продолжая лихо идти своими фигурами в атаку, выставив слона.

— А чего же вы, Владимир Сергеевич, со счетов списываете казаков-пластунов, чьё мастерство я уважаю и изучаю? Весь весьма вероятно, что они уже вскрыли артиллерийскую засаду и в данный момент ножами вырезают всю прислугу. Делают это тихо, не привлекая всеобщего внимания, — сказал я, уводя из-под удара своего ферзя, при этом увлекая противника, побуждая Владимира Сергеевича делать несколько очевидных ходов.

До Лопухина не сразу дошло, насколько угрожающе и вызывающе могли звучать мои слова. Весь, на самом деле, сейчас не так уж и завуалированно прозвучала угроза, что я просто вырежу всех своих врагов. Но, чем прекрасно иносказание, вот эта игра словесного кружева? Прежде всего, тем, что здесь можно сказать практически всё, что угодно, и при этом всегда можно отыграть назад, сделать невинное выражение лица и утверждать, что меня неправильно поняли, это я так, лишь фантазирую.

— Я правильно понимаю, что вы меня угрожаете? — спросил подполковник, и куда только делись его ухмылки и ёрничество.

— Владимир Сергеевич, разве же я какой-то безжалостный убийца? Я лишь вам рассказал о том, как могли бы складываться события в том сражении. Ведь на каждое действие всегда найдется противодействие. И… все мы под Богом ходим, кто знает, сколько нам уготовано, — философски заметил я и перекрестился.

Мой Визави также осенил себя крестом, сделав это, скорее, машинально. Он, наверняка, не ожидал, что я осмелюсь вот так с ним разговаривать. Я прекрасно знаю, какова может быть психология человека, который работает в Конторе, как бы она ни называлась в каком времени. Появляются порой чувства вседозволенности, ожидание покорности от всех и каждого. Кому-то из сотрудников удаётся с этим справиться, кому-то — нет. Ибо все люди, все грешные!

В гостиной установилась тишина. Своего рода состоялся первый раунд словесной баталии, и стороны ушли на перерыв. Однако, фигуры продолжали щёлкать по доске коротко и резко. Никто не разговаривал. Слуги стояли у стены, будто их не было. Только мы двое — и доска между нами.

Казалось, что Лопухин был спокойным и уверенным. Он почти не смотрел на меня. Только на поле. Тем временем, я намеренно подставлял свою пешку, увлекая вражеского ферзя, чтобы эта главная фигура оказывалась под ударом моего слона и ладьи. Всё же из подполковника игрок никудышный.

— Алексей Петрович, вы человек молодой, но я убедился, что не лишены разума. Между тем, вы нарушили порядок. Много кому пришлось договариваться о том, чтоб всё происходило спокойно, чинно, каждый был на своём месте. И тут появляетесь вы… — казалось, что. Лопухин начинает терять терпение, он уже видит, что проигрывает партию, а ведь так, наверняка, ему хотелось проучить наглого юнца и показать мастер-класс игры.

— Если правила основываются на грабеже моего Отечества, мздоимстве, казнокрадстве, убийствах и всевозможных грехопадениях, то такой порядок я готов нарушать всеми доступными для меня средствами, — неожиданно для своего собеседника я проявил жёсткость, добавил металл в голосе, и поставил в разговоре себя на первое место, а подполковник даже вздрогнул.

— Думаете, что я за грехи и воровство служу? Но нужно жертвовать малым, чтобы получать большее! Если начнётся откровенная война между властными людьми, то они не сойдутся в личном поединке, а будут смотреть, как мы, вы и я, начнём резать друг друга. И тогда о развитии губернии вопрос уже не будет стоять, а лишь о том, насколько пострадает и Киевская, и Екатеринославская, и другие губернии от этой войны, — приставая с кресла, обрушившись на стол, да так, что несколько шахматных фигур упали и скатились под стул, возмутился подполковник. — Бумаги отдайте! И отправляйтесь в поместье, чтобы и духу вашего более не было в Екатеринославе! Сидите здесь, женитесь, но не лезте во власть!

— А, если нет, то что? — на контрасте повышенного тона, решительно, но показательно спокойно говорил я.

— За убийство вице-губернатора Кулагина, за попытку присвоения чужого поместья, в частности господина Жебокрицкого, за устройство беспорядков в Ростове с расстрелом и с сожжением людей… Продолжать? Или этого достаточно? — сказал подполковник, будто праздновал победу над великим противником, а теперь стремится всеми силами побежденного принизить.

Он удивительно преобразился: вот, только что был таким угодливым, чуть ли не в друзья ко мне набивался. А сейчас зверь, вот-вот готовый накинуться и вцепиться зубами в горло. Вот только и я не ягнёнок. А что такое блеф, прекрасно знаю.

— Вы может говорите о документах, милостивый государь, которые пророчат имя вашего губернского жандарма? Или о тех документах, в которых чётко указывается, насколько Третье отделение не ловит мышей, и прямо в Ростове находятся огромные партии контрабанды, включая оружие, из которого убивают верных сынов отечества на Кавказе? Или о бумагах где точно можно понять, что вы ничего не делали в тот момент, когда вице-губернатор Кулагин, за которого вы так печетесь, насиловал, крал и непомерно наживался с вашего попустительства, — жёстко припечатывал я, при этом не забывая сделать свой ход.

— У вас есть такие доказательства? — удивлённо спросил подполковник.

— Я обязан вам отвечать? Вы приходите и обвиняете меня. Да, я приехал сюда в это поместье, но лишь для того, чтобы осмотреть ту деревню, которую у меня украл сосед Жебокрицкий, который, насколько я уже понял, «верой и правдой» служил жандармерии. Вы же за него еще печетесь? Неужели Третьему отделению настолько безразлично общественное мнение, что они готовы защищать подлеца? — сказал я, посмотрел на шахматную доску. — Я словил вашу королеву. И при любом вашем движении могу её забрать, но, просто, поступлю иначе.

— Отправляйтесь под честное слово в своё поместье, собирайтесь в Екатеринослав, но не берите своих вооружённых… м-м… бандитов. Никак иначе, уж простите, я назвать ваших казаков не могу. Ещё нужно будет и с этим разобраться, откуда и почему у них оружие, и они его применяют в центре губернского города, — несколько растерявшись, говорил подполковник.

— На третий мой ход вам неминуемый мат, — констатировал я. — Что же касается того, что я должен ехать с вами, в данном случае у вас нет ни предписания, никакого на то вышестоящего распоряжения. Я же подчинён губернатору.

— Вашей милости Фабру осталось недолго управлять Екатеринославской губернией, — выпалил Лопухин, и было видно по его выражению лица и испугу в глазах, что сказал мне лишнего, чего я знать не должен.

— Я отправлюсь Екатеринаслав через три дня, как только решу важнейшие дела в своём поместье. Деревня, которая принадлежит мне по инвентарю, останется за мной. И дело даже не в том, что я уверен в исходе судейского решения, что оно будет справедливым, дело в том, что крестьяне просто окажутся без средств существования и наступит голод. И уж только потом, не по вашему требованию, а лишь по моему желанию, я прибуду в Екатеринослав, — уведомил я подполковника в своих планах.

Подполковник пожевал желваками, подумал, а потом перевёл тему.

— А, вот вы не пожелали уничтожать мою королеву. Почему? И что это у вас за фонд такой «Благочиния»? — взяв себя в руки, подполковник вновь решил меня спрашивать, используя некоторые психологические приёмы.

Как правило, особенно, если человек в некотором психологическом расстройстве, он начинает теряться в том, что и как отвечать. В таких случаях чаще всего отвечают на второй вопрос, так как именно он является наиболее провокационным.

— А я с королевами, и уж тем более с королями, не воюю, — сказал я, улыбнувшись, проигнорировав вопрос о Фонде.

— А Фонд? — вновь с раздражением спросил подполковник.

Не по его правилам идёт разговор, совсем другого он ожидал и на другое настраивался.

— Знаете ли, я вот подумал, почему бы и Третьему отделению не приумножить денег в моём Фонде? Займусь постройкой больницы, будет продолжать развиваться Екатеринославская губерния, — окончательно разрушал я стратегию подполковника разговора со мной.

— Не позднее, чем через десять дней вас будут ожидать в Екатеринославе. С вами желает встретиться один господин, имя которого я произносить не стану. Кроме всего прочего, предстоит ещё во многом разобраться. Я буду ждать вас здесь, на третий день отправимся вместе в город. О нас говорить не следует, — сказал разочаровано подполковник.

Явно он ожидал лихим кавалерийским наскоком сломить меня, подчинить, а после вить веревки. Не вышло.

— Я не против, если вы мне составите компанию, — сказал я, непременно желая, чтобы последнее слово оставалось за мной.

И все же… Чего хочет от меня Третье Отделение? Подчинить, сломать, или просто выкинуть из политических раскладов?

От автора:

Катастрофа Бронзового века. Первая глобальная система торговли рухнула под напором стихии и войн. А ведь все еще можно спасти… https://author.today/work/425225

Глава 20

— Ну, что ж, в шахматы поиграли, развлеклись, пора и честь знать, — сказал я, как будто только что пообщался с приятелем.

— Но я же с вами по-доброму. И вы не поняли, что уйти у вас получится только лишь для того, чтобы сразу вернуться, — разочарованно сказал подполковник.

— А, если по-доброму, — серьёзно говорил я. — То я приеду на тот самый разговор, с тем человеком, для которого вы были готовы меня просто взять и арестовать, ни за что, ни про что. Мне нужно два дня, чтобы уладить свои дела в поместье, после чего я отправлюсь в Екатеринослав. Но не для того, что это вы мне приказали, а лишь потому, что это я решил не множить себе проблемы и разобраться быстрее с ними.

— Экий вы, господин Шабарин, и вас нисколько не настораживает то, что я мог бы начать расследование по ранее озвученным мной делам? — спрашивал подполковник, но я видел, что он даже несколько обрадовался моему решению поехать в столицу губернии.

— Ещё скажите, что по делу петрашевцев привлечете меня, — усмехнулся я.

Сообщения в газетах о том, что началось расследование по делу так называемых «петрашевцев», не было. Между тем, сарафанное радио сработало. И я мог уже опираться не только на своё послезнание, но и на те слухи, которые циркулировали, в том числе и в Екатеринославе.

Кто-то называл этих вольнодумцев во главе с господином Петрашевским декабристами, иные же, склонные к мистификации и наполненные верой всемогущества масонов, называли их членами одной из масонских лож. Можно было бы еще сказать, что общество разделилось на тех, кто сочувствует петрашевцам, лишь намёком, не принимая открыто их сторону; и на тех, кто выказывает своё негодование существованию подобного вольнодумства и готов чуть ли не собственными руками душить такие вот кружки.

Екатеринославская губерния была слишком занята внутренними проблемами, чтобы тут разгорались особые дискуссии на эту тему. Так что люди говорили, но так, вскользь, не считая вопрос с петрашевцами сколь-либо значимым. И вовсе, как мне показалось, это дело не столь и существенное. Таких кружков вольнодумцев, как я думаю, по Российской империи хватает.

Так что, скорее, не в Петрашевцах дело, а в том, то что началась атака на Третье отделение со стороны Министерства Внутренних Дел. Скорее всего инициатором такого наступления на ранее казавшееся, при Бекендорфе, всесильным Третье Отделение, стал никто иной, как Александр Иванович Чернышов. И по времени его назначения Председателем Государственного Совета, как и Главой Комитета Министров, вполне соотносится. Вновь группировки, которые в будущем могут назвать «Башнями Кремля» грызутся между собой за власть, пока государь безучастно на это взирает. Словно матерый волк дает возможность покусать друг друга подросшим волчатам.

— Я на это вам ничего не скажу, — заявил мне подполковник. — О таком деле распространяться не имею полномочий.

— А, может, время всесильного Третьего Отделения уже кануло в Лету? — с притворным разочарованием сказал я. — А каким гигантом оно мнилось при Бекендорфе.

Ничего не оставалось, кроме как намекать на то, что есть и другие силы, и Дюбельт с Орловым, как нынешние руководители Третьего Отделения, не имеют такой власти, как некогда Бекендорф, который пользовался необычайным расположением у государя. И намеком я мог поставить вопрос: а не являюсь ли я креатурой того самого Чернышова? Было бы неплохо, если высшие сановники дрались, а меня оставили в покое и дали спокойно делать свое дело.

Из того, что я знал, дело о петрашевцах раскручивало не Третье Отделение, которое должно было непосредственно заниматься такими вопросами, проблему подняло Министерство Внутренних Дел, засылая своих провокаторов в одно из собраний, коих по России много. Вот и сработал провокатор-итальянец. А чего по пьяни не скажешь? Довысказывались, стало быть Петрашевцы, а их крамолу стали превозносить. Ведь в остальном в России все пока тихо: поляки не бунтуют, финны молчат. Тишь да благодать, в которой политический вес себе не заработать. А вот «очистить» Россию от ужасных Петрашевцев — это самое то. Лучше бы обратили внимание, кто там в колокол бьет из-за рубежа. Самой такой газеты «Колокол» нет еще, а вот Герцен-эмигрант имеется. Но руки коротки.

Понимая свою проигрышную ситуацию, Третье отделение пыталось в какой-то мере даже обелить кружок петрашевцев и предоставляло данные, что ничего особо крамольного там и не происходило. Так что я, намекал именно на министра внутренних дел, который мог бы, пользуясь случаем и почти открытым противостоянием с Третьим отделением, воспользоваться в том числе поводом, чтобы защитить меня, и не дать в руки жандармам.

Это блеф. Но, в случае чего, я нашёл бы возможность, чтобы бросить вызов, в том числе и региональным службам Третьего отделения. Не думаю, что моя персона сильно должна заинтересовать главу Третьего отделения князя Орлова, а с местными жандармами, пусть даже и губернского уровня, считаю, что бороться можно. Вот только вся эта волокита и борьба мне никак не нужна была. Ведь, по сути, они также выполняют задачи по устройству государства. И среди них, я уверен, есть очень порядочные люди и высококлассные профессионалы, в рамках, конечно, допущений середины XIX века.

— Приводите свои дела в порядок, и отправляемся вместе с вами в Екатеринослав, — сказал, прощаясь Лопухин.

— Что ж… Раз вы хотите еще проиграть с десяток партий в шахматы, я, пожалуй, доставлю себе такое удовольствие, поеду рядом с вами, но… Не с вами, — сказал я, отправляясь прочь, подальше от жандармов.

Я покидал поместье Жебокрицкого в состоянии глубокой задумчивости и, конечно, моё настроение нельзя было назвать приподнятым. Рано расслабился, поспешил подумать, что враги, или те люди, которых можно было бы приписать к недоброжелателям, закончились. Сильно многого стоит потенциально высокоразвитая Екатеринославская губерния. И, чем более она будет развита, тем больше будет желающих оттяпать кусочек.

— Я ждала тебя, Алёша, — сказала Эльза, которая встречала меня на дороге к поместью. — Нам следовало бы объясниться.

Она амазонкой, пусть и в платье, восседала на коне, а мое воображение могло бы дорисовать картину обнаженной воительницы. Могло… Но не сейчас.

— Эльза, всё наше с тобой общение — это договор до той поры, когда я женюсь. Будь добра, не усложняй, — сказал я и направил своего коня дальше.

К «лямурам» и душевным объяснениям я сейчас расположен не был. Потом, если будет это самое «потом», можно и объясниться, даже повиниться за свою грубость. Хотя, порой, нужно быть жестоким, чтобы тебя, наконец, поняли. В отношении женщины это правило также работает. Вот сколько нужно раз сказать одно и тоже, чтобы доходчиво было?

Я направлялся прямиком к Елизавете Дмитриевне. Разговор с жандармом и осознание, что мне нужно уже в самое ближайшее время опять собираться в поездку в Екатеринослав, что вокруг меня, вероятно, сгущаются тучи, придавало не просто решимости, а какой-то злости. И сколько я буду ходить вокруг да около этой Лизоньки! Пусть становится моей женой, и я, как разберусь с проблемами, поеду убивать её обидчика, или пусть Лизонька катится ко всем чертям!

Вместе с тем, уже перед теремом, узнав от Саломеи, что Елизавета Дмитриевна находится в своей комнате, я остановился, сосчитал до десяти, сделал глубокий вдох-выдох, чтобы успокоиться. Всё-таки грубить, а моё эмоциональное состояние потворствовало грубости, не стоило.

— Саломея, принеси мне то кольцо, — сказал я, не уточняя, какое именно кольцо.

Впрочем, у меня иных колец и не было. Только то, которое было некогда подарено Кулагиной своему любовнику, и найденное мной в веере. Вот маман удивиться, когда увидит аккуратное, но весьма дорогое колечко на пальчике своей невестки. Или не увидит? Это если Лиза предложение отвергнет.

Через пять минут я направился в комнату к Елизавете Дмитриевне, чтобы решительно сделать ей предложение руки и сердца, и чего-то там ещё.

Подойдя к двери, я сделал вдох-выдох и постучал.

— Обождите! Я пока не готова принимать. Минуту, — прозвучал звонкий голосок Елизаветы Дмитриевны, а я стал отсчитывать время, минуту.

Не скажу, что я был слишком взволнован. По крайней мере, не тем фактом, что я собирался делать предложение. Жандармский подполковник — вот кто не оставлял мою голову в покое.

— Прошу, входите! — не через минуту, но через две Елизавета Дмитриевна соизволила меня впустить.

Она была несколько удивлена, что пришёл именно я. Вероятно, предполагала, что это моя матушка вновь решила оказать любезность и без страха показаться назойливой вновь набиться на беседу с Лизой.

— Вы? — удивилась Лиза, начиная прибирать чуть растрепанные волосы.

Нетоварный вид имела Елизавета Дмириевна, как она, видимо, рассудила. А по мне, так вполне товарный.

Вот ей-Богу! И не хочется сравнивать девушку с товаром, но складывалось ощущение, когда она стала спешно поправлять волосы, будто продавец увидел, что яблочки на витрине не выглядят свежими и стал протирать их тряпкой. Меня даже несколько оскорблял тот момент, что к Елизавете Дмитриевне относятся как к некой вещи, которую необходимо удачно продать. Не то, чтобы я уже считал себя мужем этой прекрасной особы, но то, что таким образом относятся к моей, пусть даже потенциальной, но супруги, злило.

— Оставьте, Елизавета Дмитриевна, вы прекрасны даже без уложенной аккуратно пряди волос, — пришлось мне прервать этот затянувшийся процесс укладки непослушных волос.

Лиза имела шикарные, пышные чёрные волосы. И мне было бы намного приятнее видеть их в растрёпанном виде, чем в аккуратной причёске. А ещё более приятно было бы видеть их растрёпанными на подушке в моей кровати.

— Чем обязана, сударь? — всё же взяв себя в руки, спросила Елизавета.

— Елизавета Дмитриевна, я считаю, что нам нужно и с вами объясниться, а не только с вашим дядюшкой. Вы можете посчитать меня наивным пылким юношей, но мне хотелось бы, если и связывать себя узами с кем-то, то по согласию. Я не могу быть с той, кому я безразличен вовсе. Говорить о любви не стану. Это чувство, на мой взгляд, может быть искренним и сильным лишь тогда, когда люди хорошо друг друга знают и живут вместе в согласии и в добре. Но я спрашиваю вас, нравлюсь ли я вам, считаете ли вы, а не ваш дядюшка, что я достойный человек, с коим вы могли бы связать свою жизнь? — выдал я далеко не самый романтичный текст.

Я протянул девушке кольцо, понимая при этом, что в некотором роде нарушаю обычаи. Ведь предложение должно было прозвучать исключительно в присутствии близкого родственника, который отвечает за вопрос замужества Елизаветы, то есть в присутствие Алексея Михайловича Алексеева.

Вот только, с Алексеевым мне и так предстоит иметь коммерческие дела. Когда получится договориться или отбиться от Третьего отделения. А вот с Елизаветой Дмитриевной — жить.

— Вы ввергли меня в растерянность, — не отводя глаз от кольца, отвечала Лиза.

— И каков ваш будет согласительный ответ? — с искренней улыбкой отвечал я.

— Согласительный? Наглец! Воскликнула Лиза, — несколько нервозно рассмеявшись.

— Я прорвусь через любые преграды, получу чины и возможности. Я буду вам хорошим мужем, вы будете гордиться мной, любовь… Я сделаю всё, чтобы вы меня полюбили. Однако, порой, для прочного брака может хватить и любви одного человека. Я не скажу, что пылко влюблён. Но я не вижу иных достойных особ, которые вызывали бы у меня чувства. Я с вами искренен, хотя мог бы обольщать стихами, льстивыми речами и томно дышать, — сказал я, понимая, что, наверное, именно таким образом, как я и описал, нужно было действовать.

— Но вы решили не утруждать себя не чтением стихов, ничем иным, что могло бы мне понравиться, — сказала Елизавета.

— А не самое ли и важное в отношениях между мужчиной и женщиной — это искренность, доверие и правда? Но я и сам не хочу заблуждаться, и намерен показывать искренность, а не плести паутину словесных кружев, — сказал я.

Вот, если она сейчас скажет «нет», развернусь, попрощаюсь с Алексеевым и отправлюсь Екатеринослав уже сегодня. Я даже невольно стал сравнивать Елизавета Дмитриевну и Марией Александровной Садовой. Да, та девица отрабатывала проституткой. Если бы не этот факт, а также если бы не то, что брак с Лизой экономически выгоден, то я бы всерьёз рассматривал Машу в качестве своей супруги. Она мила, достаточно образована, может, характером слабее, чем Лиза, но я и Елизавету знаю плохо.

— Что сказал мой дядюшка? Вы сговорились с ним? — интересовалась Елизавета, при этом с укором посматривала на меня, но с интересом на кольцо в моих руках.

— Да, мы сговорились, — сухо отвечал я.

— Так вы любите меня? — чуть ли не прокричала Лиза.

— Да, — слукавил я, понимая, что, если скажу иное, то потерплю фиаско в своём сватовстве.

Наступила неловкая пауза. Слетела маска холодной леди, она начала соблазнительно покусывать нижние губы, порой, выставляя удивительно белые зубки. И в этом своём естественном виде Лиза казалась ещё более краше и желаннее.

— Что с вами обсуждал мой дядюшка? — нерешительно, пряча глаза, спросила Лиза.

— Вы о том конфузе, который устроил вам, доверчивой девушке, некий подонок? Алексей Михайлович был со мной честен, я это оценил. По службе меня вызывают в Екатеринослав, но при первой же возможности я найду время и пристрелю того нахала, — сказал я.

— Если вы с дядюшкой поговорили и об этом, после всего услышанного вы желаете взять меня в жёны… Я покорюсь воле своего защитника и благодетеля Алексея Михайловича, — вкрадчиво сказала Лиза.

Мне стоило немалого труда, чтобы не проявить излишних эмоций, не высказать Елизавете то, что главной причиной нашего вероятного брачного союза должен быть не Алексеев, а мы с ней. Но я сдержался, посчитав, что Елизавета Дмитриевна просто прячет свои сомнения за авторитет дяди. Она, как и положено девушке, не уверена, но на то мы мужчины и есть, чтобы неуверенность девушки компенсировать своей волей и решительностью.

Я сделал два шага вперёд, взял бархатные ручки Лизы в свои руки, не преминул большими пальцами своих рук погладить девичьи ладони, а после притянул девушку к себе и максимально, насколько был только способен, нежно поцеловал. Девушка вздрогнула, но не отшатнулась. Я не понимал, отчего именно её сейчас потряхивает: то ли это от возбуждения, то ли своими действиями я всколыхнул какие-то не самые приятные воспоминания. Но с теми фобиями, чтобы там не случилось у Лизы в Севастополе, ей предстоит бороться.

— Вы не пожалеете о своём решении, — сказал я и спешно покинул комнату Елизаветы Дмитриевны.

Не хотелось присутствовать в тот момент, когда девушка придёт себя и будет искать виноватого в своём состоянии оцепенения. А виновато только строгое воспитание, когда девушки впервые могут быть поцелованными лишь только в брачную ночь. Нет, я не за распущенность, я лишь за то, что и девушки, и парни должны подходить к выбору того, с кем собираются связать свою жизнь, уже с определёнными понятиями. Десятилетия жить с человеком, который тебе противен, как сексуальный партнёр, — это, наверное, если не ад, то чистилище.

Казалось, что после такого разговора, меня должны заботить только лишь отношения с Лизой и развитие событий, связанных с женитьбой. Но это было не так. Остался день, может, полтора дня, для того, чтобы решить ещё немало вопросов. И один из таких вопросов касался Эльзы. Просто, ей больше нечего делать в моём поместье. Как я понял, она уже не собирается ехать за границу на постоянное место жительства. Что-то мне подсказывает, что она решила оставаться в России не потому, что в Европе сейчас начались революционные события. С разной степенью интенсивности, но Франция бурлит как кипящий котёл. Вероятно, Эльза, посчитав, что со смертью Кулагина ей более ничего не угрожает, решила всё же не терять обжитые места.

Уличив немного времени, я работал в своем кабинете в доме с бизнес-проектом развития Екатеринославской губернии. Теперь я смотрел на проект еще и с точки зрения, что я мог бы предложить своим потенциальным недоброжелателям, чтобы сделать их союзниками.

Что именно задумало Третье отделение, я не знал. Предполагаю, что после нарушения баланса в губернии, в игру включился и Орлов, глава этого ведомства. Я искал возможность, чтобы стороны от меня отстали, дали и дальше действовать на благо Отечества и к вейщей для всех выгоде.

Если все стороны будут заинтересованы в экономическом росте Екатеринославской губернии, будут иметь свои доли в разных предприятиях, то, как я искренне считал, особых препятствий мне чинить не станут. Вот только, с современным заскорузлым взглядом на экономику, сложно доказать кому бы то ни было, что-то или иное предприятие способно давать существенную прибыль в будущем. Правило, по которому все желают иметь прибыль, но никто не хочет вкладываться и рисковать, работает во все времена.

— Ты посылал Саломею для того, чтобы она меня разыскала? — холодно спрашивала Эльза, входя в кабинет.

Я отложил ненавистное перо и чернильницу, всё никак не придумаю, как усовершенствовать орудия письма. Улыбаясь, я посмотрел на женщину. Да, хороша. более того, мне хотелось взять её и прямо здесь, в моей кабинете, в единственном помещения дома, которое удалось выделить под мои нужды, чтобы… Вот только делать этого нельзя, так как решается вопрос о моей женитьбе. Еще услышат страстные выкрики и стоны.

— Сперва я хотел бы повиниться, что был с тобой груб. Но к этому предлагаю не возвращаться. О наших отношениях мы всё друг другу сказали. У меня же есть другое к тебе предложение, — я достал три листа, протянул их Эльзе.

Она стала вчитываться, недоверчиво хмыкать, всё ещё проявляя ту самую женскую обиду, показывая всем этим, что рассчитывала, наверное, на большее, чем иметь статус бывший моей любовницы.

— Чемоданы? Ты предлагаешь мне начать производство кожаных коробок? — с долей скепсиса сказала Эльза.

Я знал, какие аргументы нужно привести для того, чтобы заинтересовать эту весьма деятельную во всех отношениях женщину. В моих объяснениях прозвучало имя Луи Виттона, о котором Эльза не имела никакого понятия, да и я знал о нём лишь имя, и что он первым создал чемодан. И только приблизительно догадался, что это произошло где-то в середине XIX века. По крайней мере, сейчас в Российской империи никаких чемоданов или изящных сумочек у женщин не имелось.

— Я вложусь в это дело, сразу тысячей рублей серебром. Предлагаю производство создавать в Екатеринославе. И вот… — я протянул купчую её доходного дома.

Женщина недоверчиво взяла в руки документы, с искренней радостью посмотрела на меня, вновь вчиталась в текст купчей.

— Это мой Доходный дом? — с недоверием, но с надеждой спросила Эльза.

— Так и есть. Ты должна молчать даже под пытками, что передал тебе ее, вообще, что продавала свой Доходный дом. Я выторговал у вдовы Кулагина эту купчую. Так что ты всё ещё продолжаешь быть хозяйкой того чудесного дома. Однако, Эльза, это моя плата и за то, что ты станешь искренним и верным моим соратником, чтобы не произошло в дальнейшем. И сейчас поверишь на слово, что все модели чемоданов, которые сейчас я нарисовал, тех дорожных и женских сумок — всё это принесёт нам с тобой славу и огромные деньги, сказал я и даже наглядно развел руками, будто показывал прибыль.

— Я и не против, — женщина замялась. — Обещай, что будешь приходить ко мне.

— Нет, этого обещать не буду. Хотя, не скрою, что прямо сейчас хочу тебя, — сказал я, а когда Эльза сделала движение в мою сторону, выставил руки. — Не здесь, не сейчас.

У меня остался лишь один день, поэтому я поспешил завершить разговор с Эльзой, будучи уверен, что производство чемоданов, а также сумочек, клатчей, кошельков и бумажников — всё это вопрос решённый. Если Луи Виттон смог миллионы заработать на своих чемоданах, то я уверен, что нам удастся ещё быстрее повторить удачный коммерческий путь того француза.

Мне же предстояло выдержать очередной бой. Это здесь подполковник жандармов лишь поиграл со мной в шахматы, попробовал взять, словно юнца, на испуг, а вот что сейчас происходит в Екатеринославе, как с ног на голову меняется вся система Губернского управления, итак недавно получившего существенное потрясение, — одному Богу известно. И мне предстоит во всём этом каким-то образом лавировать

От автора:

Немного боярки, много фэнтези, необычный мир, необычные монстры и рассудительный герой. Интриги кланов и древние боги прилагаются. https://author.today/reader/234771/2110118

Глава 21

Я уезжал из поместья скрепя сердцем. С одной стороны, что-либо делать под нажимом мне уже категорически не нравилось, с другой стороны, ещё хватало дел и за последние дни я не смог, просто, физически не успел, сделать всё то, что должно. Кроме того, мой скорый отъезд в свете соглашения о помолвке, выглядел бегством.

Более того, то, что мне приходилось прямо сейчас уезжать в Екатеринослав, не позволило настаивать на том, чтобы объявление о помолвке состоялось в моём поместье. Это должно было случиться через полтора месяца на землях моего будущего тестя Алексея Михайловича Алексеева.

Хотя, в некотором смысле посещение имения Алексеевых для меня полезно. Они славятся своей рачительностью и исключительным развитием, будто бы умеют из клочка земли выжать существенную прибыль. Вот и посмотрим, как они на своих обширных землях зарабатывают большие деньги.

Вместе с тем, Я уже не был уверен, что наше соглашение о венчании с Елизаветой Дмитриевной останется в силе. Я узнал то, что произошло в Севастополе. По нынешним морально-этическим нормам это то, что могло бы сильно подпортить репутацию Лизы, да и бросало тень на Алексея Михайловича. Он не вызвал на дуэль обидчика. Более того, можно было бы привлекать «офицерика» в ответственности и через Суд Чести офицерского собрания.

Так что Алексеев должен понимать, что актив в виде племянницы нужно быстро сбрасывать и я хорошая кандидатура, если только выкручусь из непростой ситуации с Третьим Отделением.

Что именно ждёт меня в Екатеринославе, я не знаю. Однако, можно догадаться, что подполковник обязательно распушит хвост и выпустит когти, как только мы прибудем в Екатеринослав. И чем мне всё это грозит, непонятно. Так что Алексей Михайлович Алексеев может просто отказаться от ранее данного слова в связи с изменившимися обстоятельствами и ему не захочется родниться с человеком, которого могли бы лишить возможности принимать решения в Екатеринославской губернии.

Однако, я склонен думать, что все разрешиться. Потому «унижал» в игре в шахматах подполковника, даже не думая хоть раз поддаться. Как и сейчас, на одной из почтовых станций, где мы ожидали смены лошадей и коротали время за шахматной доской.

— Да, как же так⁈ — сокрушался подполковник Лопухин, когда я вновь поставил ему мат.

— А вот так, ваше высокоблагородие, — сказал я, встал из-за стола. — Позвольте откланяться ненадолго!

Не дожидаясь ответа, да он и не был нужен, так как позволение выйти — не что иное, как вежливость с моей стороны, я вышел из здания почтовой станции.

Мы были в одном дневном переходе от Екатеринослава, и подполковник предпринимал последние попытки записаться ко мне в друзья, так как все попытки запугивания уже уходили в пустоту и становились назойливыми, как мухи, которые в сентябре стали кусачими. Неприятно, но стоит отмахнуться и насекомое улетит. Лопухин, когда я отмахивался, почему-то не улетал, но на время прекращал попытки запугать.

Зачем ему надо было показать себя другом? У меня закрадывалось впечатление, что Третье Отделение знает о том, что у меня могут быть компрометирующие руководство губернии документы. Вот и хочет Лопухин заполучить, определённые бумаги, содержащие доказательства массовых нарушений и преступлений в Екатеринославской губернии. Так что, пока подполковник пытается гладко стелить. Но у меня не было иллюзий, насколько постель эта может оказаться жесткой для сна.

О том, отдавать ли документы Третьему Отделению, мои мысли чаще выносили свой вердикт: этого делать не стоит. Дело не только в том, что я давал своё честное слово, что те документы, которые могли бы опорочить имя губернатора Якова Андреевича Фабра, не будут обнародованы. Если я отдам документы, то моментально растеряю все свои возможности, которые позволили мне до начала активных действий Третьего Отделения стать человеком, могущим что-то менять в губернии и принимать решения. Меня просто выкинут, как ненужную вещь. В купе с тем, что нарушение данного слова, когда этот факт станет общеизвестным, само по себе нарушение негласного дворянского кодекса чести. Со мной просто перестанут общаться, в том числе и в дворянской среде.

Выйдя во двор почтовой станции, я отыскал Прасковью, которая в это время флиртовала с Вакулой. У нее было свое задание и я надеялся сыграть и свою небольшую партию в отношениях с подполковником.

— Параска, иди ко мне! — повелел я. — Рассказывай!

Прасковья замялась, потупила свои блудливые глазки.

— А неча рассказывать, барин, — сказала девушка. — Оказался не падкий, даже бранился на меня, прогонял.

Я даже немного с досады поморщился. Ставка на то, что в дороге Прасковья сможет соблазнить и дискредитировать подполковника, не сработала. Казалось, что нет такого мужчины, который бы не положил глаз на самую привлекательную из всех моих крестьянок, но подполковник в этом отношении оказался устойчивым. Хотелось, чтобы у меня появились некоторые компрометирующие, пусть и такие, не особо сильные, аргументы, чтобы подполковник чувствовал себя в любом разговоре со мной нашкодившим мальчиком.

В Екатеринослав с собой я взял и Саломею, и Прасковью. Хотел взять также и Емельяна Даниловича, вот только без его участия стройка сахарного завода могла бы в значительной степени просесть. Да и сотрудников нужно принимать, а присланные графом Бобринским специалисты не переставали ныть, что им уже пора уезжать. Кто тогда будет обучать и управляющего и работников, основам производства?

Я практически уверен, что Мария Александровна Садовая с её навыками и природным истинным обаянием, смогла бы решить подобную задачу с подполковником. Это я держался и все-таки проигнорировал дар Маши быть одновременно и распутницей и невинной девицей. Гремучая смесь для любого мужчины. Вот только, перед самым отъездом я всё-таки воссоединил семью Садовых.

Как накинулась с кулаками на своего родителя Маша, как плакал и одновременно смеялся сын Александра Садового! Это оставило неизгладимый отпечаток, заставило даже в какой-то момент прослезиться и меня. Так что у меня даже не было мысли о том, чтобы брать в оборот Машу или её отца в таких вот грязных делах. Пускай поговорят родственнички, насладятся общением друг с другом, покаются, признаются в своих прегрешениях. А семейство Садовых мне ещё обязательно пригодится. Насколько я могу понимать, Александр Садовой — отличный архитектор, который понимает толк не только в строительстве домов и различных архитектурных украшательствах, но может построить и завод, а, если нужно, так и любые другие здания и сооружения.

— Господин Шабарин, вы должны проехать со мной, а все ваши люди нам ни к чему, — сказал подполковник, как только мы пересекли пост на въезде в Екатеринослав.

Последний переход до Екатеринослава мы, хоть и ехали в одной карете, почти все время молчали.

— И все же я арестован? — спросил я с ухмылкой. — Вы же называли меня другом!

— Пока нет, не арестованы. Но я бы не исключал и такой возможности, — сухо, предельно жестко говорил подполковник Лопухин, не отреагировав на мое ерничество.

Я позволил себе еще одну улыбку.

— Господин Шабарин, что же вас так веселит? — несколько недоумённо спросил жандарм.

— Особо ничего, господин подполковник, радуюсь тому, что не ошибся в вас, — сказал я, не став уточнять, в чём именно я не ошибся.

Лопухин также не стал это уточнять, потому что намёк понятен. Я не ошибся в том, что Лопухин — лицемер, человек, который явно готов попрать свою честь, пусть и во имя службы. Между прочим, и я, если на кону стоит честь или служба, скорее всего, все же выберу второе, потому как в белых перчатках делать настоящие дела невозможно. Но здесь, в этом времени, всё ещё пытаются натянуть сову на глобус, когда даже жандарм старается сохранить честь и достоинство, даже в тех случаях, когда обстоятельства требуют иного.

Мы ехали в моей карете, потому, скорее, я мог решать, куда и как мы направляемся. Но усложнять ситуацию я также не хотел. Нужно встретиться с тем, навстречу к кому меня везут. И догадки, кто это может быть, у меня имеются. Нужно и определить свой статус.

— Это ваше, господин полковник, распоряжение, чтобы солдат поставили на въезды в город? — поинтересовался я, когда проверяющий унтер-офицер попросил нас выйти из кареты, чтобы её осмотреть.

— То, что творилось в Екатеринославской губернии — это не просто преступление против государя и Отечества, это война, вызов, который был брошен Третьему Отделению, — пафосно заявил Лопухин.

— Так куда же тогда смотрело Третье Отделение, когда всё это творилось⁈ Когда достойных барышень насиловали и принуждали к проституции, когда убивали всех, кто мог хоть слово против сказать. Когда губернатор Екатеринославской губернии, достойнейший человек, Яков Андреевич Фабр был вынужден не хозяином здесь находиться, а словно распорядителем далеко не самых больших средств? И это всё было с попустительства Третьего Отделения! — явно неожиданно для Лопухина, жёстко, добавляя металл в каждое слово, сказал я. — А сейчас исправлять собираетесь?

— Вы? Да как вы смеете? — растерялся подполковник.

Было с чего растеряться. На протяжении почти всей нашей поездки, я вёл себя вполне благосклонно, лишь иногда вступая в пикировки, и то иносказательно и намеками. Примерно так же вел себя и подполковник Лопухин. Со стороны и вовсе могло показаться, что два приятеля совместно путешествуют, тем более когда один из путешественников перестал угрожать, а начал навязываться в друзья.

Но всё стало меняться на предпоследней перед Екатеринославом почтовой станции. Уже там, за обедом, Лопухин пробовал рассказывать, как важно и нужно дружить в его организацией, и что я могу, если только… Самая мелочь… И после таких слов наступала, казалось, интригующая пауза. Не получилось, я просто проигнорировал подполковника. Но следовали очередные намеки. В какой-то момент я уже хотел выкрикнуть: «Да угомонись ты уже, я понял все намеки, но документы не отдам, стучать не буду, свидетельствовать против губернатора не намерен».

А теперь Лапухин посчитал, что мы прибыли на место, и он в полной силе, я уже никуда не сбегу, не взбрыкну, можно давить на меня. Нет, нельзя! Более того, если я смолчу, не начну огрызаться и отвечать на обвинения и выпады со стороны жандармов, то они подумают, что за мной никакой силы и не стоит. Напротив, если я буду предельно жёстким, то жандармы будут искать оправдание моему подобному поведению. Единственное, как они смогут объяснить мое уверенное поведение — за мной стоят серьёзные силы.

— Лавр Петрович Зарипов дал показания против вас. И он напишет то, что ему продиктуют в дальнейшем. Так что в убийстве Кулагина будете обвиняться вы. Некий Борис Ивана сын Панкратов, взявший себе иное имя — Бэра, показывает, что это вы убили одного из доверенных лиц покойного господина Кулагина, а его, Бэру, ранили… — Лопухин чуть наклонился в мою сторону, будто бы нависая, даже привстал с дивана в карете, что сделать ему стоило труда, так как мы уже отправились дальше. — Достаточно, господин Шабарин? Или мне нужно продолжать?

И тут карета наехала на камушек, английские рессоры сработали плохо, нас изрядно тряхнуло. Лопухин как стоял, нависая надо мной, так и клюнул головой о стенку кареты, после чего поскользнулся и упал.

— Конфуз, однако, — злорадствовал я.

Чуть ли не выпуская пар из ноздрей, Лопухин сел на диванчик и сделал вид, что рассматривает здания и строения Екатеринослава. Мы проезжали как раз то место, где вовсю кипели работы по созданию канала и увода части водоёмов в трубы. Также здесь, на площади, строился ещё один храм, и не только… К слову, если бы какая-нибудь проверка и приехала, та, которая действительно хотела бы видеть результат деятельности губернатора Якова Андреевича Фабра, то они бы увидели всё это строительство, и большая часть вопросов о растрате денег и вовсе бы отлегла.

Кстати, именно вот за это, за возможность изыскать средства даже в сплошь коррумпированной губернии, я и уважал Фабра, считал, что как администратор он великолепен. Ну, не может человек бороться с преступностью, нет у него на это характера. Конечно же, должность губернатора подразумевает жёсткость, и всё Николаевское время — это когда чиновник в обязательном порядке одет в военный мундир. Изначально — служба в армии, после — чиновничья служба. Однако, не всегда военный может быть хорошим хозяйственником, и гражданский чин не всегда рохля. Фабр — не боец, но он такой исполнитель, что поискать еще нужно.

— Не находите, что деятельность и нынешнего губернатора Екатеринославской губернии весьма благотворно влияет на город? — прервал я достаточно долгое неловкое молчание после падения Лопухина.

Да и шум, когда мы въехали на мостовую был такой, что только кричать приходилось. Потому можно было продолжать разговор, как только карета съехала с мощенной дороги.

— Не вздумайте сопротивляться и идти наперекор нашему отделению и лично мне. Мы имеем все возможности вас уничтожить, — не отрывая взгляда от окошка в карете, пробурчал подполковник. — А что до деятельности губернатора… Сплошные стройки. Закончатся ли они?

— Уничтожить меня? И чем же вы тогда будете отличаться от тех, кто эту самую губернию обворовывал, кто здесь творил бесчинство? Не вы ли, Третье охранное Отделение, должны были встать на защиту Отечества, быть тем, кого станет бояться любой вор, облачённый мундир чиновника? Но, что происходит? Где ваш сотрудник был, когда творились в Екатеринославе бесчинства? Так что не смейте мне угрожать! — я взял небольшую паузу, нарочито сбавил накал страстей и умерил свой тон, добавил: — Говорю вам, так как вижу в вас человека, радеющего за службу, не со мной разговаривать нужно. Разве же я мог всё это устроить?

А вот сейчас уже прозвучал недвусмысленный намёк, что имеется у меня покровитель. Важно, чтобы теперь меня не поставили в такое положение, что я должен был бы признаваться, кто именно за мной стоит. Но и здесь институт благородства и чести мне в помощь. Ведь всегда можно закрыться данным словом, обещанием, и поэтому хоть на каторгу пускай отправляют, но не скажу, кто именно стоит за моей спиной.

— И вы, конечно же, не скажете, кто именно ваш благодетель? — дождавшись моего отрицательного ответа, Лопухин продолжил, будто сам с собой разговаривал. — Это Александр Иванович Чернышов. Больше некому. И те самые петрашевцы, всё это атака на наше отделение от него. И вы…

Казалось, что подполковник рассказывает какие-то тайны, и вовсе не должен размышлять на эти темы в моём присутствии. Вот только он, когда говорил, украдкой, но при этом предельно внимательно, следил за моей реакцией. Наверное, после упоминания Чернышова, Председателя Государственного Совета Российской Империи, я должен был вздрогнуть, каким-то образом обозначить, что именно этот человек стоит за моей спиной. Правда, при всём уважении к самому себе, наверное, Чернышов всё-таки птица слишком высокого полёта, чтобы можно было прикрываться его именем.

— Убедительно прошу вас дать мне честное слово, что вы будете проживать, как и я, в доме бывшего вице-губернатора, при этом любые свои отлучения непременно-с согласовывать с дежурным офицером, — сказал Лопухин, когда карета остановилась, а я в окошко видел, что как раз-таки возле дома Кулагина.

— И чем подобное отличается от ареста? — спросил я, выражая в своём тоне негодование.

— А уже тем, что вы согласовываете свой уход, действуйте и живёте, как заблагорассудится, но при этом, когда вы мне будете нужны, вы в обязательном порядке прибудете, — сказал подполковник Владимир Лопухин, и добавил. — Сложный вы человек, господин Шабарин. На вид, так молодой повеса, а ведёте себя, словно муж, проживший полжизни, обзаведясь множеством покровителей. Ну, да не мне в дальнейшем о сим заботиться. Мое поручение, почитай, что исполнено.

Я не стал спорить по поводу того, каков мне предлагается режим. Ведь, на самом деле, пусть Лопухин что угодно предполагает, но я располагаю, как именно мне поступать. Если надо будет уйти и при этом не отметитья у дежурного, я это обязательно сделаю. Ежели нужда случиться уйти, и в этом никакой тайны быть не может, то не вижу ничего особо сложного, чтобы зарегистрироваться, продемонстрировав при этом своё желание разговаривать. Это подполковнику можно было ещё где-то грубить, как-то с ним спорить, А вот что за человек будет проездом в Екатеринославе?

От автора:

Я человек простой. Попал в магический мир — пошёл в инженеры. Тут магия по проводам течёт, и демоны поблизости крутятся. А я и чинить, и стрелять умею отлично! https://author.today/reader/427152

Глава 22

Я почти сразу же нарушил правило, которое мне предписывало сообщать об уходе дежурному жандарму, находящемуся на первом этаже бывшего дома вице-губернатора Кулагина. Не разбирая своих вещей, тем более, что три телеги отстали, потому как их более тщательно проверяли на въезде в город, я направился к губернатору Якову Андреевичу Фабру.

Мне нужно было не только засвидетельствовать своё почтение и сообщить своему начальнику, что я прибыл в Екатеринослав, но также и попробовать прояснить, что же, чёрт побери, тут творится!

— Вы? — зайдя в кабинет губернатора, я ожидал здесь увидеть совсем другого человека.

— Я. Извольте же вести себя подобающе, а не врываться в мой кабинет! — взъярился тот, кто ну никак не должен был восседать в кресле, в котором, когда я уезжал, сидел губернатор Фабр.

— А вы бы, сударь, выставили бы охрану возле СВОЕГО кабинета, — сказал я, на слове «своего» сделав логическое ударение. — Вы мне объясните, что здесь происходит?

— Не считаю нужным, господин Шабарин, вам что-либо объяснять. Я и вовсе не понимаю, что вы здесь делаете. Вы же отправились в длительную поездку по губернии, насколько я это знаю, — сказал Дмитрий Иванович Климов.

Именно так, в кресле губернатора сидел Климов. Этот человек ранее долгое время был помощником губернатора Якова Андреевича Фабра. Когда я уезжал, то прошение о его назначении вице-губернатором должно было отправиться в Петербург на согласование. Казалось, чего ещё может ожидать человек, который недавно был в неопределённом статусе помощника губернатора, а теперь становится непосредственным его заместителем, наделённым немалой власти? Разве это не резкий карьерный рост? Видимо, я ранее не совсем точно определил характер Климова и его поскудность.

— Вы мне так и не ответили, почему вы прервали своё путешествие. Вы должны были быть ещё в поездке не менее трех недель, — настаивал Климов.

А я не спешил отвечать, вспоминая, как именно я уезжал в то самое турне по всем производствам Екатеринославской губернии. Именно Климов подбивал меня к тому, что нужно в срочном порядке ехать в тот же Луганск, Ростов и по всем иным городам и сёлам, чтобы на месте проинспектировать состояние дел.

Да, конечно, я и сам собирался это делать. Вот только несколько сомневался, стоит ли всё тянуть на своем горбу или же сначала создать рабочую группу, свою команду в Екатеринославе, чтобы после эти люди самостоятельно занимались различными проверками, инспекциями, могли полноценно донести мою мысль и суть предложений до адресатов. Если самому разъезжать по губернии для того, чтобы согласовать тот или иной вопрос, это приведёт лишь к полнейшему провалу. Мне бы вертолёт!

— Где нынче пребывает его превосходительство господин губернатор Яков Андреевич Фабр? — спросил я, несколько начиная терять терпение, настолько мне казался неприятным Климов.

Демонстрируя себя хозяином положения, Климов взял какой-то документ, посмотрел на бумагу и небрежно отбросил ее.

— Уверен, что вы не правильно назвали чин бывшего губернатора, — с ехидной усмешкой сказал предатель.

Очень хотелось просто подойти и по-мужски выбить ухмылку с лица Климова. Нет, лучше было бы дать унизительную затрещину этому дельцу. Как же я ошибся? Или же бывший помощник губернатора за всей этой бравадой пытается скрыть свой стыд, то, что и его гложет собственное предательство? Плевать, что там чувствует Климов, он, так или иначе, но сделал свой выбор.

— Значит, вы, Дмитрий Иванович, не знаете, что делают ваши покровители? И давно ли вы работаете на Третье Отделение и доносы им пишите? — сказал я.

— Да как ты смеешь! — взорвался криком Климов.

Такая реакция ещё больше подтвердила мои догадки, хотя… Какие там догадки, когда всё и так понятно. Третье Отделение решило навести свои порядки в Екатеринославской губернии. В любом случае, пять-шесть агентов эта организация должна была в такой большой губернии иметь, иначе уже вовсе эти охранители основ империи мышей не ловят. Одного такого агента, Жебокрицкого, можно было вычислить по тому, насколько подполковник Лопухин беспокоится об имуществе низкого и подлого бывшего интенданта. При этом, пусть мой сосед и находится под следствием, но суд оттягивается, Жебокрицкий проживает преспокойно в одном из домов в городе. Все говорит о том, что Третье Отделение не хочет сливать своего внештатника-стукача. Может и получится в дальнейшем на этом сыграть.

И вот он — передо мной ещё один внештатник. Было бы иначе, и не работал бы на Третье Отделение Дмитрий Иванович Климов, так не сидел бы он сейчас в этом кресле, и не превратился бы из, казалось, во всём положительного, преданного своему покровителю человека в то, что сейчас я наблюдаю перед собой.

Впрочем, может я слишком предвзят?

— Сейчас же, господин Шабарин, вы забываете о том, что были помощником губернатора. Это Якову Андреевичу были опасны те бумаги, коими вы его стращали, заставляя признать себя помощником губернатора. Мне же они неинтересны. Но послушайте совет…

— Да пошёл ты на хер, предатель со своими советами! Ты плюнул в руку, с которой кормился, — сказал я, немного выждал, предполагая, что последует вызов на дуэль, но, не дождавшись, вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

— Ты? Вы? Я?.. Вы ответите… я добьюсь вашего ареста, уже все решено, вы отправитесь на каторгу! — кричал Климов.

Я еще чуть постоял у дверей, послушал, что там кричит этот подлец, предавший своего начальника и благодетеля, показал двери известный в будущем жест с оттопыренным пальцем и пошел прочь. Что говорить с тем, кто предал? А как же я? Прорвемся! Нет, так и с каторги сбегу и вернусь. Эдмон Дантес, он же граф Монте-Кристо, не даст соврать, что это возможно!

Я вышел из здания губернской администрации и сосчитал до десяти, глубоко при этом дыша. Чертова этика деловых отношений… Не всегда все эти правила работают, порой ну просто необходимо дать в морду своему оппоненту.

Заметив, что следом за мной ведется слежка, очень топорно, почти что открыто, я не стал никак на это реагировать, решим немного пройтись по городу, осмотреться.

Складывалось такое ощущение, что Екатеринослав был словно бы под оккупацией. Люди ходили хмурыми, оглядывались по сторонам, улыбок и хоть сколько-нибудь намёка на хорошее настроение, не было ни у кого. Уныние — вот что царствовало вокруг. Как бы то ни было, но Фабра в городе любили, люди видели, насколько начал преображаться Екатеринослав, а сколько еще было впереди, на пусти становления губернским городом одним из красивейших во всей Юго-Западной России.

Уже этот факт, насколько люди демонстрировали уныние, говорил о многом. Пришли жандармы и навели свои порядки, кого арестовали, кому намекнули, как именно нужно вести себя. Они не понимают, что своими действиями будут сковывать торговые отношения, тем более в сентябре, когда необходимо подвивать итоги собранного урожая, скупать зерно и другие продукты сельского хозяйства? Без четкого управления эта работа будет просто провалена.

Казалось бы, почему бы мне не пойти на сотрудничество с жандармерией и Третьим Отделением. Ведь они, по сути, представляют русскую государственную систему, являются ее охранителями. Однако, дело не в том, какие цели стоят перед собой сотрудники Третьего Отделения. Важно, как именно они сработали в отношении Екатеринославской губернии. Грубо, чопорно, репрессивно, без какой-либо гибкости.

И вот тут у меня огромное количество вопросов к этим товарищам, на которые они, боюсь, затрудняться ответить. Возможно, у меня будет возможность задать некоторые вопросы тому, кто хочет встретиться со мной, но кто запаздывает и пока еще не прибыл в Екатеринослав. Я догадываюсь, сколь значимая персона это может быть. Не даром же жандармы забегали, как трудолюбивые муравьи, ни минуты себе покоя не позволяя.

Резко завернув за угол одного из домов, я увидел небольшой закуток, где и спрятался. Филеры, следующие за мной, встрепенулись, побежали вперед, не заметив моего маневра. Через минуту я, «скинув хвост», уже направлялся в сторону издательства «Екатеринославских ведомостей». Есть у меня некоторые мысли о том, что и как можно сделать для того, чтобы обелить имя губернатора Фабра, ну и заодно немного обезопасить и себя.

Я хотел, под псевдонимом опубликовать две статьи в газете, а так же тезисный план развития Екатеринославской губернии. Пусть этот документ несколько не соответствовал действительности, мог показаться специалисту популистским, но там все красиво описано, с надеждой на сладкую жизнь. И предписывал я авторство Якову Андреевичу Фабру, мол «удалось узнать, что планирует губернатор». Получится усилить образ губернатора, как деятельного чиновника, заботящегося обо всем и каждом человеке, в частности, так и Третье Отделение должно будет оглядывать на мнение людей. Еще ненароком, особенно на фоне проигрышной ситуации этой силы в войне в Министерством Внутренних Дел, какие волнения произойдут… Мне этого не нужно, но попугать Третье Отделение можно, если они, конечно, продолжат свою политику в губернии.

* * *

Мужчина с худощавым лицом, со слегка впалыми щеками и умными глазами, а также с пышными усами по моде, сидел напротив и смотрел на меня. Я также не отворачивал взгляд, демонстрируя, что не вздрагиваю от одного лишь присутствия столь значимой персоны. Между тем, волнение было и мне приходилось затрачивать немало усилий, чтобы с ним бороться.

Леонтий Васильевич Дюбельт многими и современниками и историками в будущем, считался человеком, который принимает решения в Третьем Отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Да, был граф Алексей Федорович Орлов. Но он, в отличие от своего предшественника Беккендорфа, не обладал ни природной харизмой, ни глубоким умом, ни навыком анализа ситуации. Главным и судьбоносным решением Орлова было поддержать там, на Сеннатской площади, Николая Павловича. Граф, потомок Орлова-Чесменского, сотворившего в свое время государственный переворот с убийством деда нынешнего государя, даже отправлял в кавалерийскую атаку на каре бунтовщиков лейб-кирасир, которыми командовал. А после… Лишь благодарность от императора, при весьма скудных умственных возможностях самого Алексея Федоровича Орлова.

По крайней мере, именно такие слухи ходили. Я же думал, что Орлов просто манкировал своими обязанностями, предпочитая много дел вешать на плечи Дюбельта, являвшегося мозговым центром всего Третьего Отделения. Так что, заместитель главного чиновника в Третьем Отделении сейчас передо мной представлял всю эту организацию.

— Будет вам, — не менее чем через две минуты игры «в гляделки» сказал Леонтий Васильевич. — Я вас слушаю, господин Шабарин.

Хитро. Дюбельт ставил меня в неловкое положение, когда я должен что-либо говорить. Часто, если человек не обладает гибким умом или трусоват, он, после подобного требования, начнёт говорить то, чего и говорить-то не нужно. Расскажет о том, о чём его не спрашивают, но что может быть полезно для следователя.

Именно так. Я ощущал себя, словно на допросе у следователя. Более того, если о прошлой жизни губернатора Фабра я ничего и не знал, да ни о ком из всех людей, что мне повстречались, из послезнания не помнил. То о Леонтии Алексеевиче Дюбельте читал. Вот и приходилось несколько с опаской относиться к своему собеседнику, ну или к дознавателю.

Так что моим следователем, если уже использовать эту аллегорию, был один из людей, имеющих возможность принятия решения на самом верху, даже повлиять на решение государя. Ну, и как такому человеку дерзить, ловить на словах и путанных выражениях, лукавить и выводить из себя?

— Я жду от вас ответа, господин Шабарин. С чего вдруг молодому человеку с сомнительным багажом дел в прошлом, не украшающим достойного дворянина, становиться реальным борцом за справедливость? — спрашивал Леонтий Александрович.

— Ваше превосходительство, если я стану рассказывать про честь и долг любого дворянина бороться с несправедливостью, при этом, прошу учесть, что я нисколько не злодей, а все свои неурядицы решил, вы удовлетворитесь таким ответом? — спросил я.

— Нет, — сухо ответил Дюбельт.

— Но на самом деле так и есть, — с сожалением в голосе сказал я.

Леонтий Алексеевич встал с кресла, тем самым, заставляя встать и меня. По положению и этикету это необходимо, возможно, Дюбельт именно и хотел показать, что его положение сильно выше моего.

Глава управления Третьего Отделения стал расхаживать по кабинету губернатора, а я посмотрел на кресло. Почему-то подумалось, что этот предмет мебели сейчас, словно изнасилованная девушка. И кто на нём в последнее время не сидел! Раньше кресло было верным только лишь губернатору Якову Андреевичу Фабру, нынче же познало седалище и Климова, являвшегося никем иными, как предателем, здесь, из кресла меня пытался ещё стращать и подполковник Лопухин, теперь вот и Дюбель. Если всё сложится хорошо, посоветую Якову Андреевичу сменить кресло, а то от него будут исходить всяческие неприятные эманации.

— Если вы на следующий вопрос ответите прямо и честно, то мы продолжим наш разговор, нет… Угрозы губернского жандарма подполковника Лопухина возможно претворить в жизнь, — сказал Дюбельт и резко повернулся в мою сторону, будто бы нависая, после практически выкрикнул: — За чьей спиной вы прячетесь? Это Чернышов, Воронцов или кто-то иной? И, когда вы мне передадите все компрометирующие бумаги? Только так вы спасетесь и отправитесь в свое имение и дальше играть в карты и проигрывать свою жизнь.

— Если у меня и есть покровитель, то я не выдам его ни словом, ни делом! Свидетельствовать против Якова Андреевича Фабра не буду, бумаг никаких нет, а, если бы и были, то я бы вам их не передал! — решительно ответил я. — Не требуйте от меня поступиться честью. Неужели не понятно, что если я буду свидетельствовать против губернатора, если, вдруг, найдутся бумаги, которые бросят тень на знатных господ, фамилии коих вы перечислили, то жить далее не смогу, ибо окажусь бесчестным.

Я несколько лукавил, конечно. На самом деле я готов, не напрямую, конечно, но косвенно, лишь посредством передачи бумаг, свидетельствовать против кого-то, если только это будет выгодно. Но в тех бумагах, что были у меня, я не встречал ни фамилии Чернышова, ни Воронцова. Может быть, не совсем понимая реалии, я что-то упустил, не исключено, но никаких бумаг вот так, под нажимом, когда это будет не мое решение, я отдавать не буду.

Леонтий Васильевич посмотрел на меня с нескрываемым интересом, словно на диво дивное или чудо чудное. Не привык он к тому, чтобы отказывали. А еще, он явно злится, что неправильно оценил обстановку и не смог меня просчитать. Что бы Дюбельту не говорил Лопухин, какую бы не давал мне характеристику подполковник, все равно моя внешность и поведение столь контрастные, что рвутся шаблоны. Я такой вот щегольской, с закрученными усами, прилизанными волосами, молодой. По идее должен был испугаться, или вести себя иначе, даже если и не проявлять трусость, глупо и дерзко. Но я другой, словно в одном статусе с собеседником, без пиетета, чинопочитания, которые воспитываются в этом времени с пеленок.

— Вы сами для себя стали могильщиком. Более возможности встать на правильную сторону во всех этих грязных делах Екатеринославской губернии я вам не дам. Пусть нынче же подполковник Лопухин начинает расследование о ваших злоупотреблениях, — Дюбельт грозно посмотрел на меня.

Я молчал, стойко принимая угрозы, которые, если звучат от человека с таким статусом, то не могут являться пустым звуком. Но я понимал, что так же стал бы рыть себе могилу, пусть и образно, не в прямом смысле, если бы начал сдавать всех, кто, по сути, и невиновен. Нужно уметь быть благодарным. Я благодарен губернатору Фабру. Нужно уметь оставаться честным перед собой и другими, иначе есть риск стать шакалом, следующим за тигром, но никогда не быть львом.

— Я вас более не задерживаю, — сказал Леонтий Алексеевич Дюбельт, делая вид, что чем-то сильно занят, раскладывая на столе принадлежности для письма.

— Честь имею! — сказал я, вышел из кабинета, посмотрел на представленных ко мне конвоиров и пошёл прочь, увлекая за собой двоих жандармов-надсмотрщиков.

Продолжение читайте прямо сейчас: https://author.today/work/434664

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Барин-Шабарин 3

Content

Денис Старый, Валерий Гуров
Барин-Шабарин 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene