КОМ-5 (Казачий Особый Механизированный, часть 5)

01.ТОЛЬКО СОБРАЛИСЬ СПОКОЙНО ПОСИДЕТЬ…

ВЫДОХНУЛИ

А Хагену в итоге всё-таки дали медаль — Георгия, четвёртой степени. За захват зловредной базы, значицца. Этим же днём, по экстренному вызову на скором дирижбанделе примчался командующий Дальневосточными войсками и сразу приказ о награждении подмахнул. И мне тоже, только уже второй. Первую степень, говорят, получить — это уж такого масштаба подвиг надо совершить, навроде спасения государя или хоть бы наследника. Ну, или в большом сражении, скажем, пленить вражеского полководца или же захватить знамя.

Мне присвоили внеочередное звание — сотника, а Хагена, в порядке исключения и ввиду того, что он со мной неотвязно во всех боях, да плюс к тому получил тяжкое ранение — зачислили в моё же подразделение со званием хорунжего. Совсем парень с нами обрусеет, таким-то макаром.

Эмме пока получила временный статус беженки, запросив рассмотреть вопрос о приёме её в российское подданство и одновременно — о зачислении в казачий механизированный корпус в качестве пилота. В битве за голландскую базу она себя показала отлично и, учитывая, что запрос пересылал сам Великий князь, думаю, что у неё есть неплохие шансы пополнить казачьи ряды. Кроме того, я уверил её, что моё обещание остаётся в полной силе. Оставалось только решить, как лучше: оплатить сестре лечение там или привезти её сюда. Эмма склонялась ко второму варианту, потому что домой возвращаться категорически не хотела.

— Думаю, и это нетрудно будет устроить, — обрадовал её я, когда мы наконец-то спокойно сели поужинать в новеньком, блестящем (с иголочки!) ангаре, выделенном нам под «Пантеру». — Наши транспортники… я имею в виду — нашей семьи… на запад летают тоже. Раза два в месяц и в Амстердам заходят. Уж одну лишнюю девушку пассажиркой взять — вообще не проблема.

Эмме бросила недоеденную миску с мясной кашей и начала плакать.

Мы с Хагеном растерялись.

— Ну что ж вы, фройляйн… — пробормотал он.

— Правда, Эммочка, я ж обещал…

Тут она начала на нас виснуть, обниматься, все кителя слезами обмокрила, а потом побежала в назначенную ей комнатку — письмо для сестры писать.

Даже вкуснятину не доела, — удивился Зверь внутри и неожиданно философски добавил: — Можно её понять.

Но все эти радостные события были изрядно смазаны очередной выходкой Белой Вьюги.

КОБЕЛЬ ПРЕМИАЛЬНЫЙ

Я метался по нашему новому большому ангару, и более всего мне хотелось чего-нибудь разгромить, р-р-растерзать! Метался я медведем, как вы понимаете. Хаген, опасливо выглядывающий из бокового люка «Пантеры», пытался успокоить меня в своей непередаваемо-дойчевской манере, и от этого только сильнее хотелось реветь. Орать, в смысле.

— Хаген, заткнись-заткнись-заткнись! — я врезал лапой по тарелке с остывшей кашей, и она блестящим снарядом пролетела через весь ангар, впечатавшись… в косяк открывающейся двери.

— Однако… — пробормотал атаман, стряхивая с шапки гречку. — Илья Алексеевич…

Я обернулся к нему, сдерживаясь из последних сил:

— Уйди, Евгений Спиридоныч, не доводи до греха!

В горле клокотало.

Атаман почёл за лучшее в прения не вступать и тихо исчез, плотно притворив за собой дверь. А я заревел, что есть было мочи:

— Сучка ледяная!!! Да чтоб тебе ни дна ни покрышки!!!

Зверь внутри, что характерно, молчал. Да потому что сейчас, как никогда раньше, испытывали мы с ним крепкое единение.

Надо, верно, начать с начала, а то ведь вам непонятно ничего.

Итак, сидим мы, никого не трогаем. Эмме письмо строчить умчалась. И тут приваливает Светлейшая княжна собственной персоной! Губки в ниточку, глазки сверкают.

— Хорунжий!

— Смею вас оповестить, светлейшая княжна, — церемонно вклинился Хаген, поднимаясь, — фрайгерру Коршунову с сегодняшнего дня присвоено звание сотника.

— Ах, неважно! — с досадой отмахнулась она. — Пусть «сотник». Вопрос охраны государственных границ и важного для Российской Империи объекта, Ледяного Моста, а мы будем тут…

Ага. И охраны весьма приличной вотчины, которая к этому мосту прилагается, — подумали мы со Зверем, — ну-ну.

— Вы хотите, чтобы я оставил службу и охранял ваше имение? Прошу вас, присаживайтесь, княжна.

Она оглянулась на свободные табуреты, несущие на себе печать технической деятельности, и брезгливо поморщилась.

— Это лишнее. Коршунов! Вы хоть понимаете, какие перспективы открываются перед нами в свете обнаружения высшего оборотня-медведя? Считалось, что эта ветвь утрачена более столетия назад, что остались только оборотни низшего порядка — и вот вы!

Как-то не понравилось мне это начало.

И мне тоже, — чувство внутри возникло, как будто Зверь приподнял шерсть на загривке.

— Ну, вот — я. Ещё у меня сын есть. Глядишь…

— Сколько лет сыну? — живо перебила она.

— Мал ещё. Год с небольшим.

— Н-да, действительно, мал. Да и вопрос — проявится ли в нём кровь Зверя? Я собственно, за этим к вам и пришла.

Зверь заворчал совсем уж недовольно.

— Ну? — совершенно невежливо спросил я, но княжна этого даже не заметила.

— Шанс, что от пары оборотень-оборотень родится тоже оборотень, куда выше, чем в паре оборотень-человек.

— Да уж, видали мы перекосы на Кавказе.

— Это ерунда, — отмахнулась она. — В вашем случае разбавление крови просто людьми шло пять поколений, вам сверхконцентрированное внутривидовое скрещивание не грозит.

— Что мне, простите, не грозит?

— Да даже не вам. Вашим потомкам. Неважно, — снова раздражённо поморщилась она. — Вы должны осознать, что вам чрезвычайно важно оставить как можно больше потомства. Тогда вероятность возродить линию высших оборотней вашего вида будет гораздо выше.

— Ну, погодите, — попытался пошутить я, — вот приеду домой…

— Вы что — совсем меня не слушаете⁈ — гневно топнула ножкой княжна. — Шанс получить высшего оборотня от человека в вашем случае стремится к нулю! Вам нужны дети от девушек, у которых открыт дар. От белых медведиц.

— Чего?.. — я чуть челюсть не потерял, честное слово.

— Прекратите паясничать! Я составила список подходящих кандидатур. Вот… — Она вытащила из кармашка довольно плотно исписанный листочек. — Оформим вам командировку в их подразделение. На время, необходимое для…

— Погодите… — Я начал приподниматься. — Я вам что — кобель выставочный, что ль?.. А вы не охренели, дамочка?

— Следите за языком, сотник! А то живо обратно в хорунжего вернётесь.

— Да нет уж, это вы следите за языком! Вы соображаете вообще, что вы мне тут напредлагали⁈ Свиноферма какая-то!

— Можно подумать, вы никогда не изменяли жене!

Вот это меня выбесило прямо сразу.

— Нет!!! — рявкнул я, оборачиваясь.

Хаген на чистых рефлексах свечкой взлетел в «Пантеру».

Вьюга наотмашь — тоже на рефлексах, наверное, — звезданула меня сосулиной! Которую Зверь успешно отбил! Ледыха разлетелась на сотню кусков, и один из них, с кулак размером, со звонким «дзын-н-н!» врезался в личный щит Вьюги прямо напротив её носа.

Княжна сморгнула:

— Успокойтесь, Коршунов! Тоже мне, институтка! Если для вас сложно переспать с несколькими женщинами, мы просто возьмём у вас несколько образцов спермы и проведём искусственное оплодотворение.

Ага! Как на Карлукской ферме зоотехник хрюш да бурёнок кроет! Из трубочки!

— Пошла ВО-О-О-ОН!!! — рявкнул я, поднимаясь на задние лапы.

И она убежала. Может, испугалась. Всё же, раззявленная над головой огромная пасть со светящимися клыками не способствует умиротворению. Может, за подмогой помчалась.

Потому я на атамана, через короткое время явившегося, так и вызверился.

Потом я метался по ангару, а Хаген пытался взывать к моему рассудку.

А потом пространство словно вспухло, и посреди ангара оказались трое: Белая Вьюга, император и… маманя.

— Ильюша! Ильюша! Живой! — мать бросилась ко мне, повисла на шее.

Я замер, хрипло дыша. Отстранил её. Спросил зло:

— Ну что, мама? Как вам новость, что сынка вашего, как хрячка племенного, на случку будут водить? В которую пальцем ткнут, ту и пользовать, покуда не понесёт, а? Список предъявляли, не менее чем из двадцати персон. Вон та вон цаца. Великая магиня! Сама Белая Вьюга так захотела, значит — спорить с ней не моги.

Мать потемнела лицом, обернулась к императору. А тот, словно не замечая этого всего, спросил:

— Что ж ты молчишь, Евдокия Максимовна? Ответь. Сын же спрашивает. Да и я присоединюсь: как тебе такая перспектива? Есть все шансы получить сразу двадцать внуков-медведей. Высших оборотней, м? Или… пятьдесят.

По его интонации как-то непонятно было, как он сам-то к этой истории относится. Однако мне почему-то резко стало спокойней, сердце молотом долбить перестало.

Белая Вьюга стояла, упрямо сжав губы, задрав нос, но глядя при этом ровно в пол.

Но матушку мою носозадирательством хрен испугаешь. Выпрямилась, руки этак вниз, сухонькие кулачки сжала:

— А то и скажу. Хорошо, когда в государстве сильные маги есть. А вот плохо, когда у сильных магов мозгов мало. — Щёки у княжны вспыхнули. — Ты для нас, государь — отец и надёжа, всем своим подданным защитник. А такому, чтоб соплюха невоспитанная детьми твоими как собачками играла — в жисть не бывать. Не поверю.

Княжна возмущённо вскинула глаза, с гневом уставилась на матушку, потом на государя — дескать: неужто спустит простой бабе эдакое поношение⁈ Государь посмотрел на неё в ответ, покивал:

— Согласен, случай вопиющий. Более того, в этом безобразии есть и доля моей вины. Значительная доля. Как же упустил-то я, сестрица, что ни родителей, ни воспитателей своих ты в грош не ставила… — Белая Вьюга поняла, что речь идёт о её дурном поведении и вытянулась лицом. — Моё, моё упущение, — продолжал император. — Что ж, нужно успевать исправлять, покуда ты вовсе границ не потеряла. Впрочем, это уж дело семейное, о том мы подробно наедине переговорим. — И так он это сказал, что мы с маманей оба поёжились, а Хаген вовсе в шагоходе замер, ровно мышь дохлая. — А вот перед Ильёй Коршуновым и перед матерью его изволь извиниться прямо сейчас.

Княжна побледнела, снова покраснела, побледнела… Пробормотала скороговоркой:

— Я прошу прощения…

Государь нахмурился. Показалось ли мне, или в ангаре лампы потускнели? Не, не показалось…

— Изволь. Извиниться. Как следует.

Воздух вокруг императора и магини, кажется, аж загустел.

Губы у Белой Вьюги задрожали:

— Я… искренне прошу прощения за свою глупую и недостойную выходку… Обещаю, что подобного больше не повторится!

Уж не знаю, последнее она нам сказала или государю, но дышать как будто стало легче.

Император кивнул, обернулся к нам:

— Евдокия Максимовна, Илья Алексеевич, я как старший родственник сей девицы и глава рода ещё раз приношу вам наши глубочайшие извинения. Княжна Смолянинова вас больше не побеспокоит. Надеюсь, извинения приняты?

Маманя покосилась на меня. Кивнула:

— Конечно, ваше величество.

— В таком случае я даю вам четверть часа, Евдокия Максимовна, чтобы вы могли пообщаться с сыном.

ВЫПЬЕМ, ХАГЕН! ГДЕ ЖЕ КРУЖКА?

На этом Император и Белая Вьюга исчезли, а маманя снова приникла к моей шкуре, плача и причитая что-то невнятное. Только и можно было разобрать, что «Ильюшенька» да «как же так», «а нам уж похоронка пришла». А я принюхался к её седоватой макушке, и таким родным повеяло, домашним… Оборотился обратно в человека, обнял её:

— Ну, не плачьте, не плачьте, маманя. Жив. Всё хорошо.

Хаген торопливо спускался из «Пантеры»:

— Чайник поставлю, фрайгерр Коршунов? Успеем чаем вашу матушку напоить.

— Давай.

Маман утёрла глаза, всмотрелась в моё лицо… Потом вдруг живо оглянулась:

— Как же вы тут? Железяки одни. Холодно!

Я шлёпнул себя в лоб:

— Ах я дурак! Возьмите-ка бушлат мой, накиньте!

— А ты⁈

— А у меня теперь с морозом особые отношения, — усмехнулся я. — Да вот, полость меховая. Садитесь, да сверху коленки вот так привернём. У нас-то брюки набивные, пуховые.

— Ну давай…

Матушка устроилась, взяла сухарик. Вскоре подоспел и чаёк.

— Ты хоть расскажи мне, сынок, как случилось-то?

Ах-х… пень горелый, не успел я рассказ-то сочинить нестрашный. Пришлось на ходу приглаживать.

— Ох, чую, врёшь ведь, Ильюшка! — проницательно покачала головой маманя и отхлебнула чайку. — Страшнее было, поди?

— Как на духу! — сделал честные глаза я.

И тут снова явился император. Мы повскакали с мест.

— Евдокия Максимовна, время. Не переживайте, скоро Пасха, увидитесь, наобщаетесь вдоволь.

Не успели они отбыть, как в ангар ввалились три князюшки, три весёлых друга.

— Явились, не запылились! — проворчал я. — И где вы были, когда меня тут чуть на принудительную случку не приспособили?

— Но-но-но! — возмутился Великий князь. — Ты сам думаешь — к кому атаман побежал, как увидел тебя в разобранном состоянии? Кто дядюшку оперативно вызвал?

— Господа, будете чай? — дипломатично предложил Хаген и вежливо прибавил: — Как же вы справились? Опять буран начался, связь плохая.

— О, брат! — многозначительно приподнял брови Иван. — Для этих целей есть очень специальные артефакты.

Ядрёна колупайка! Артефакт экстренного вызова! Это ж сколько он стоит!

Видать мысли промелькнули на моём лице, потому что Иван успокаивающе хлопнул меня по плечу:

— Я решил, что более экстренной ситуации, чем потерявшая берега тётушка, в ближайшее время не представится. Тем более, — он принял драматический вид, — что она посягнула на честь моего друга.

— Да ну тебя! — я шутливо ткнул его в бок. — Тебя бы так!..

— Так меня так и хотели, желаний моих не спросясь, если ты забыл, — очень серьёзно сказал Иван. — А кто меня из этой паутины выцарапал?

— Кто обратно молодец⁈ — с хохотом поддержал Витгенштейн.

— По этому поводу предлагаю… — Серго вытащил из-за отворота бушлата бутылочку красного. — Пока чайник ждём, э? Хаген, садись давай, где твоя кружка?

НОВЫЙ РАЗВОРОТ

Однако на этом эпопея с отпрысками не закончилась. Не прошло и двух недель, как атаман вызвал меня для задушевной, так сказать, беседы.

— Ну что, Илья Алексеич, будем мы с тобой прощеваться.

— А чего такое? Аль медичка какую неисправность в моём организьме углядела?

— Сплюнь давай. Неисправность… Бронь на тебя пришла. Как носитель особо ценных кровей освобождаешься от несения воинской повинности, покуда трёх отпрысков не настругаешь. — Он подвинул мне по столу предписание, в котором всё было описано более официозными словами, но суть оставалась та же.

— Ага, — я потёр затылок, — а Хаген как же?

Пока «Саранча» наша лежала в углу ангара грустной грудой, мы выходили на дежурство на «Пантере». И Эмме с нами, между прочим. Вроде как, в зачёт какого-то стажёрства.

— Хаген за тобой, как хвост! — Атаман прихлопнул по столу ладонью. — А девчонка отбывает на курсы ускоренной переподготовки, на русскую машину. В Саратов. Ближайшая дирижабля в четверг должна прибыть. На ей все и полетите. Грузовое место под «Саранчу» зарезервировано.

— А «Пантера»?

Атаман поморщился:

— Не начинай, а? Нахрена тебе эта «Пантера»? С собой волочь, там где-то ставить… Тебе, считай, минимум три года фронт не светит. За стоянку плати, за обслуживание плати…

— А я её студиозусам сдам, под разбор.

— А-а! — махнул рукой атаман. — Глупости. Остальные три ты ж под выкуп сдал?

Да, все взятые на голландской базе шагоходы были записаны в наш с Хагеном трофей. Три я сразу согласился трофейной команде продать. А к «Пантере» привык как-то, что ли.

— До среды подумаю?

— Думай-думай. Учти ещё, девчонка-то уедет — как вы с Хагеном вдвоём на том агрегате корячиться будете? Лучче б на те деньги «Саранчу» свою восстановил.

* * *

Вторая глава будет сегодня, около 17 часов по Москве!

02. ДОМО-О-О-ОЙ!

СОБИРАЕМСЯ

Мы сидели с Хагеном в ангаре и обсуждали новое предписание и наши перспективы.

— Теперь, возвращаясь к «Пантере». Мне тоже этот СБШ понравился. Но вот кто у нас третьим будет — вопрос. Князья уже намекнули, что Эмме в экипаж нам не отдадут.

— Это почему? — наклонил голову дойч.

— Дар у неё. Она не промахивается.

— Да ну? — выпучил глаза Хаген.

— Ну да. Вообще не промахивается. Если теоретически можно попасть — попадёт. А ты как думал? Она из всех — я тебе говорю, из всех выстрелов! — в бою ни разу не промазала. Вот — хотят исследовать. Это же какое-то новое направление в магии. Такое вот условно бытовое. Ежели это смогут повторить, ты представляешь, какой резонанс будет?

— Надо обязательно сестру её привезти и вылечить.

— Там сейчас такая очередь ей в помощники выстроилась…

— Вы обещали!

— Ты давай-ка меня не стыди! Я только заикнулся, как меня та-акие погоны резко осадили — «Государственная необходимость!». Я с Иваном и Петром переговорил — знаешь, что сказали? Что ежели успею первым сестрёнку забрать — хорошо, а так — извольте подвинуться. Это, говорят, дело уже на контроле государя… Такая вот петрушка…

Хаген помолчал.

— Мда. А чего ж Эмме в этих Нидерландах проморгали? Такой талант!

— А потому что баба она. Вот ежели б она не пошла на пилота шагоходов учиться — как бы у неё талант выявился? Картошкой в кастрюлю попадать? Письма, я не знаю, в почтовый ящик ловко забрасывать?

— Действительно.

— Вот и я о том же. Короче, щас прилетим в Карлук, там и узнаем, ежели не вывезли сеструху, то на ближайшем рейсе рванём. Мне, знаешь, тоже обещаниями разбрасываться нет желания.

Одна надежда на то, что государственные структуры, как всегда — махина жутко неповоротливая. Глядишь, и успеем.

Что же касается «Пантеры», то её мы всё-таки решили забрать. Нулёвая машинка, чисто игрушечка же! А бронепробитие! А рычагов как слушается! Хаген каждый раз, как всё это перечислял, впадал в лёгкий экстаз.

А третьего в экипаж — найдём! А может быть, даже и четвёртого. Полный экипаж у «Пантеры» — так-то, четверо. Поэтому сходил я к атаману и от продажи «Пантерки» трофейщикам отказался.

— А ежли, Евгений Спиридоныч, на грузовом транспортнике места под машину не найдётся, я и своим «Дельфином» её до дома утяну.

Атаман покряхтел, вызвал старшего по погрузке. Тот тоже покряхтел, почесал в затылке и выдал:

— Впихнём. Ток транспортник-то с Красноярска сразу на Новосибирск пойдёт, а вам в Иркутск-ить надо?

— Не-не! — обрадовался я. — Мне в Новосибирск даже лучше!

— Ну, значицца, считайте, что пристроили мы вашу цацу.

* * *

Вообще, транспортник в этот раз получался хорошо гружёный. Помимо нас на том же дирижабле улетали три весёлых князя со своим «Святогором», да и «Саранча» в разобранном виде тоже не пушинка. Но это ничего. По весовым допускам прошли — летим!

Компания у нас собралась хорошая. Эх, славно, когда с фронта с прибауточками летишь, а не как трёхпудовой гирей придавленный. Хватило нам времени и лясы поточить, и отоспаться — до Красноярска двое суток пилили. Там встали на разгрузку.

КРАСНОЯРСК

— Восемь часов, не менее, — сурово сказал старший пилот, и мы с лёгким сердцем, прихватив с собой Эмме — пусть на русский город посмотрит — всей развесёлой компанией отправились в город.

Погода в Красноярске стояла не в пример теплее, чем в окрестностях Ледового Моста. В самых уголках теней заборов и северных сторон зданий ещё лежал последний серенький снежок, а так — уже даже не весенняя грязь, а преизрядно всё подсохло. Солнышко днём палило вовсю. Мы, не сговариваясь, расстегнули свои бушлаты и шапки сдвинули на затылок.

— Сухой паёк — безусловно, прекрасное изобретение, — благодушно высказался Витгенштейн, пока мы озирались в поисках наёмного экипажа, — но я, господа, не отказался бы от чуть более изысканной еды. К примеру, от хорошего куска мяса, приготовленного на гриле. С приправками. С соусиком…

— Мясо — это хорошо! — хором согласились мы с Серго.

— В таком случае, господа, — Иван махнул рукой проезжавшей коляске, и когда мы все загрузились, велел: — В «Метрополь»!

И, как вы, должно быть, догадались, из «Метрополя» нас едва не выперли. Едва мы, в наших пилотских бушлатах, успели ввалиться в просторный вестибюль, остеклённый по кругу, как витрина, навстречу блошкой выпрыгнул дядечка в чёрном смокинге и пышном кружевном галстуке по французской моде:

— Господа-господа! Я прошу прощения, но, к сожалению, вам нельзя! У нас свои правила, господа! Прошу прощения, но нельзя-нельзя…

Иван, всю дорогу травивший анекдоты и вообще пришедший в самое благостное расположение духа, услышав эту тираду, хрюкнул. Следом за ним начали ржать Витгенштейн с Багратионом. Три раздолбая, пень горелый. Хаген с Эмме, оба привыкшие к чёткому орднунгу, уже, я смотрю, нацелились на выход. Распорядитель на ржущих князей надулся этак, как снегирь в морозы, и тут мой внутренний Зверь обиженно сказал:

Он что — не хочет дать нам мяса поесть? — и этак слегка рыкнул.

Хаген с Эмме тревожно на меня уставились, князья перестали ржать, а распорядитель замер, широко раскрыв рот.

— Может быть, у вас всё-таки найдётся место для Великого князя Ивана Кирилловича с его друзьями? — Сокол похлопал распорядителя по плечу. — Мы согласны сесть в закрытом кабинете. Чтобы не портить вам вид, так сказать.

— А-а-а… — сипло разморозился распорядитель. — Одну минуту! Прошу обождать, господа! Одну минуту, и всё будет устроено.

И умчался.

— Илюша, ты так больше не делай, да, — очень убедительно попросил Серго.

— Как?

— Понимаешь ли, — Петя поправил верхнюю пуговицу кителя. — У тебя зубы светятся. Голубым. Страшновато.

Я едва не поперхнулся. Вот это побочные эффекты!

Я прошу прощения.

Ты давай аккуратней там…

Снова, как Петрушка из-за ширмочки, выскочил распорядитель, закланялся:

— Прошу за мной, господа, — и тут он увидел Эмме, — э-э-э… и дама! Прошу за мной! Всё готово.

Нас разместили в довольно помпезном кабинете, с поклонами приняли наши шапки-бушлаты и наконец предложили меню. Навыбирали мы — как с голодного мыса! После казённых-то харчей.

— И газет за последнюю неделю, будьте любезны, — попросил Петя, — какие есть.

Газеты поспели в первую очередь, вместе с закусками. Целая кипа! И местные, и даже центральные. Разобрали мы эту прессу и начали листать — интересно же, что в мире делается? И тут Серго как захохочет:

— Ты смотри! Ты смотри, что делает, вах!

— Чего там? — естественно, всем сразу стало любопытно.

— Мамой клянусь, это она! Смотрите! «НЕБЫВАЛАЯ ПРИРОДНАЯ АНОМАЛИЯ»! — заголовок шёл огромными буквами через всю страницу. — Она их заморозила!

Насчёт «она» вариантов было мало. Все сразу подумали про Белую Вьюгу. Поэтому хором спросили:

— Кого?

— Англов же! Смотрите: все порты Англии закованы льдом. Темза промёрзла на три метра вглубь. Ха!!! Наши послы уже выразили англам своё соболезнование.

— А почему Англия? — не поняла Эмме. — Нет, я рада, что не Нидерланды, но база всё-таки была…

— А Стальной Ветер чей? — хитро спросил её Витгенштейн. — Не было бы там интересов английской короны, не явился бы их защищать англский двадцаточник. Так что тут даже гадать не надо, чьи уши из-за вашей базы торчат.

— Полагаю, дядя разрешил ей выместить на нагличанах всё накопившееся раздражение, — хмыкнул Иван.

А судя по императорской выволочке, раздражения там должно было собраться… много, мягко скажем.

Начитавшись новостей и наевшись всякой вкуснятины, мы немного погуляли по центру города. Вернулись к дирижаблю — погрузка всё идёт. И тут меня осенило:

— Слушай, Иван! А позвонить мы отсюда сможем?

— Думаю, проблем не будет.

Мы прошли в очень похожую по прошлому году будочку военной междугородной связи. Всё здесь было похоже на новосибирский узел, даже дежурный офицер. В пять минут он получил разрешение на установление сообщения с Иркутском, и я набрал Афоню. Время к вечеру уже, будем надеяться…

— Алло! — ответил незнакомый мужской голос. — Контора товарищества «Коршунов, Тарутин, Коршунов».

Я немного растерялся:

— Э-э-э… С кем имею честь?

— Секретарь товарищества «КТК», чем могу помочь?

— Ах, секретарь! Послушайте, милейший, это Илья Алексеевич Коршунов вас беспокоит. Мне нужно срочно переговорить с Афанасием Степановичем. Звонок из Красноярска, с военной станции, по оказии. Он в конторе?

— Одну минуту! — трубка стукнула о стол, послышались шаги и приглушённые голоса, потом бряканье, и взволнованный голос Афони истошно закричал: — Алло! Алло, Илья⁈

— Да не кричи уж, ухо глохнет!

— Илюха! Живой! Я, честно сказать, не знал, верить ли мамане или нет, до того рассказ у неё чудесный вышел!

— Афоня, погоди! Время поджимает. Дело у меня срочное.

— Ну, говори, братец, что случилось?

— Короче, мне кровь из носу надо в Амстердам.

Свояк на той стороне аж закашлялся:

— Ни хрена себе, у тебя запросы… Ну если кровь из носу… Твой «Дедьфин» всё равно после северов на профилактику встал, сегодня закончат — и вперёд. Пустой, да на форсаже… Послезавтра к полудню у тебя будет. Хорошо, я его в сетку полётов не включил ещё.

— Вот и славно!

Афоня усмехнулся:

— А чё эт ты — прям с севера да в Амстердам! В квартал красных фонарей захотелось? Ты смотри, Серафима тебе оторвёт всё, что мешается!

Я рассмеялся.

— Афоня, ты не представляешь, насколько ты прав. Именно в этот самый квартал. — На той стороне трубки поражённо замолчало, я прям живо представил себе вытаращенные Афонины глаза. — Только не затем, что ты подумал. Мне нужно оттуда человечка одного забрать да до Новосибирска довезти. К врачам. Я — обещал.

— Если обещал, надо исполнять.

— Так я о том же!

— Ладно! Я распоряжусь, встречайте. Грузовой порт. Стоянку забронирую короткую, давай без опозданий.

— Лады! — я вернул офицеру трубку.

Иван смотрел на меня со странным выражением.

— Ну чего? Ещё папане на меня пожалуйся.

— Вот ещё! — фыркнул он. — А знаешь что, я в этой гонке за тебя болеть буду. Надо их по носу хоть разок щёлкнуть! А то привыкли ни шатко ни валко…

«Они» — это, видимо, те, кто должен был обеспечивать привоз Эмминой сестрицы и тому подобные поручения.

Ну что ж, посоревнуемся. А письмецо именное я у Эмме для Лисси взял. И план подробный она мне нарисовала: куда идти, чего да как. Потому как в Новосибе только мы выгружались, а Эмме прямиком в Саратов летела, на свои спецкурсы.

К МЕСТУ ПРЕБЫВАНИЯ

Хорошо быть владельцем собственного шагохода! А ежели у вас свой дирижабль имеется, то вообще красота. Это я раз в шестой, наверное, подумал.

— И вслух сказал, — обернулся ко мне Хаген.

— Опа! Опять мысли вслух. Но всё-таки — хорошо!

В Новосибирск мы прибыли в ночь с воскресенья на понедельник. Небо — ясное, всё в звёздах. Холодрыга. Под нашу северную форму — самое то, даже расстёгиваться приходилось.

Как разгрузились — начались танцы с бубнами. «Саранча» — это ж почти двадцать тонн неудобного железа. Если бы она сама стояла-ехала, тут один коленкор, а в таком виде — на боку, недвижимой грудой — сплошные неприятности.

— Илюх, мы тебя ждём? — Иван оглянулся на остальных. — Машину придержим и за вами поедем.

А сами, все трое — вижу же — аж приплясывают от нетерпения. Дома жёны да невесты…

— Да ладно, мы нормально доберёмся. Вы только тихо там! По домам разбегитесь да носов не высовывайте. Симе не говорите, что я приехал.

— А если она утром к нам зайдёт? — озадачился Иван. — Спросит ведь. Как не сказать-то?

— Сегодня день какой? Понедельник. Значит, на уроки пойдёт. А к обеду мы причапаем. Незачем здесь сидеть, на луну подвывать. — Серго, задумчиво разглядывавший небо, приосанился и сделал серьёзное лицо. — Двигайте давайте.

Итак, мы грузились.

Одно хорошо, что в армии как — круглое носим, квадратное катаем. За мзду малую, чисто для внутренней смазки, старшина портовой пригнал нам трал военный. Как раз для эвакуации разбитой техники придуманный. И три трактора, уцепившись гуськом, затащили на него «Саранчу». А потом солдатики споро специальные крепления к «Пантере» прицепили. И пошагали мы, этот трал за собой волоча. Бурлак на Оби, блин горелый!

Как мы до университета плелись, ядрёна колупайка! Со стороны, наверное, похоже, как если бы великан на саночках ребятёнка везёт. И медленно. И аккуратно. Да ещё и в обход основного города. Кто ж нас на этой дуре здоровой в центр пустит? Все провода и вывески, какие можно, пообрываем и новомодный асфальт покорёжим. Даже если лапти резиновые одеть. Вес-то за пятьдесят полновесных тонн… А окраинами получилось. Да и то полицейские выделили нам двух урядников конных, чтоб значит спереди и позади сопровождать. Такое нам уважение было.

Зато как на нас смотрели бессменные стражи входа в Институт мажеский, прям бальзам на сердце. Отвисшие челюсти и всё такое. Я, когда мы до входа дотелепались, соскочил и в будочку к ним зашёл.

— А простите, это что? — проблеял мужичок.

— Новейший дойчевский шагоход «Пантера», по нашей классификации СБШ, хотя, может, и ТБШ… весу в ём много. Трофейный, — упреждая вопросы, произнёс я. — Вот документы.

— А-а-а?…

— Англский МЛШ «Саранча». Тоже как вы помните, трофей. В данный момент в неисправном состоянии. Вот документы.

Они, по моему, в бумажки даже не взглянули. Когда над твоей будочкой эдакая махина нависает, это, знаете, братцы, впечатление производит.

— Проходите, только побыстрее постарайтесь, чтоб контур надолго не отключать.

— Мы с пониманием!

Махнул Хагену, а сам за тралом присматривал, чтоб не своротить чего. Это ж легче лёгкого. Своротить, в смысле. Но обошлось. Венская школа пилотирования, не хухры-мухры тебе. Дойч аккуратно завёл «Пантеру» и трал в ворота, а там-то уже и полегче будет.

Но тоже пришлось бежать впереди него, чтоб дурачков, как в прошлый раз, из-под опор отпугивать. «Пантерка»-то сильно побольше «Саранчи» будет, и опоры у неё — мама моя. А еще и эти расширители северные не сняли, под такими-то лаптями и потеряться можно. Но повезло. В лесополосе нам никто не встретился, а как на поле вышли, там уже и служители местные помогли. Студентов разогнали. Однако определённый аншлаг, конечно, имелся. Не каждый день такое зрелище увидишь.

Но все проблемы рано или поздно заканчиваются. Вот уже и родной ангар маго-научного обчества. Хаген подтащил трал ко входу и заглушил машину.

— Щас гляну, чего это нас не встречают?

— А что, фрайгерр Коршунов, ковровой дорожки не хватает?

— Ага, и каравая с солонкой, для героических нас.

Проржались.

Но так-то правда, я думаю, в ангаре все уже почувствовали: СБШ подошёл. А никто и не выходит. Непорядок!

Зашёл в ангар, а там… разброд и шатания в механических войсках…

Швец Антон вместе с Сашей Пушкиным изволят водочку употреблять в немереных количествах. Или в неумеренных? Судя по бутылкам, выстроившимся около стола с саблей от «Святогора», как бы уже не по полуштофу на рыло. И почти без закуски. Потому как одинокая банка — с сайрой, судя по запаху? — при таком количестве алкоголя, за закусь не канает.

— И вот смотри! Если бы мы-ы-ы, вот в этот контур добавочное плетение внесли… то-о…

— И было бы дороже! И коофиицыы… коофициент этот всё равно…

Сидят, грязными пальцами в какой-то чертёж тыкают. Грустные-е-е…

— Господа, о чём спор?

* * *

Дорогие читатели!

Книга очень ждёт ваших сердечек. Это позволяет большему количеству читателей найти её среди моря других предложений.

Всех вас любим! Всем бобра!

03. ВО ИСПОЛНЕНИЕ ОБЕЩАНИЙ

СУРОВАЯ ВОЕННАЯ ВЗАИМОПОМОЩЬ

— О! Покойник! — Швец расплывчато тыкал в меня пальцем, словно будучи не вполне уверенным в моих точных очертаниях. — Нет, этот… геройски погибший!.. Водка говно, я тебе говорю, Саня, го-овно! Не помогла вам наша пушка, хорунжий. И нам не помогла! А мы её в вашу честь назвали! И всё равно — не помогла!

— Вот смотрите сюда, хорунжий! Ничего, что я так, запросто? Может, там у вас… — Пушкин закатил глаза к потолку, — по-другому? Не знаю… — Он ткнул пальцем в какую-то бумагу.

Вот они косые, мама моя!

— Вот, если бы вот тут, добавочное плетение… дублирующее… Тогда-а! Коофи…кооффиц… у-ли-ве-че-ния!.. — по слогам произнес Пушкин. — Силы выстрела было бы на восемь! Восемь процентов! Восемь… А теперь… и вас нет, и Хагена нет, и «Саранча» пропала.

— И мы с конкурсом пролетели, — скорбно качнул головой Швец, чуть не упав под стол.

Тут Хаген и зашёл.

— Антоха! — Пушкин сурово нахмурился в кружку. — Водка и правда — говно! Надо было «Императорскую» брать! А то нам покойники уже парами являются.

— Точно.

Два этих алконавта, пошатываясь, уставились на нас с дойчем.

— Хаген, пулей в «Пантеру»! Военный антидот, живо!

— Яволь!

Антидоты военные не только яды, они и алкоголь не хуже отрезвина из организма выводят. Правда, не всегда приемлемо гигиеническими способами. Как в армии шутили, «несёт со всех концов». Но мне эти ухрики трезвыми нужны были. Чтоб сдать под роспись шагоходы и к жене бежать!

Через минуту Хаген заскочил в ангар с полевой аптечкой в руках.

— Ты её зачем всю притащил?

— Не знаю, — он пожал плечами, — может, ещё что пригодится?

— Так-то верно. Давай их в туалет тащим.

— Лучше в душевую. — Рационализатор хренов!

Я подхватил под руки Антона и потащил его следом за Хагеном и Саней. Душевой блок в маго-научном обществе был знатный — поскольку постоянно приходилось отмывать что-нибудь случайно взорванное или окрашенное в экзотические цвета после химических экспериментов.

Там уложили болезных на кафельный пол и, стянув с них, простите, штаны и исподнее, по очереди вкололи этим бухарикам антидот. Пожалуй, я не буду рассказывать, что было дальше. Вояки и медики меня поймут, а прочим — зачем травмировать нежную психику?

Главное, что уже через десять минут и Антон, и Саня сидели у того же стола и пили крепчайший чай, который вручил им Хаген. И сайру доедали. Оно всегда так. Экспресс-отрезвление — штука страшная, после него жрать хочется, как не в себя.

— Ну, теперь вы в норме?

— Тебе б, хорунжий, такую норму! — хмуро отхлебнул чая Швец. — Что, простых магических отрезвилок не было?

— Так я ж только с войны. Не было… — Я развёл руками. — И, между прочим, не хорунжий, а сотник. Зато такое вам покажу, обалдеете! Но вы вначале рассказывайте: почему пьём, и с чем это вы тут пролетели?

— Грант. Грант мимо нас пролетел. И я даже не знаю, где теперь деньги брать на учёбу. Ты-то — княжеский стипендиат, а мы оба на грантах учились.

— Две сотых балла не хватило!!! — вдруг заорал Саня. — Две сотых, сука, балла! И всё! Домой, в Саратов! Сука!

— Успокойся. Криками теперь делу не поможешь. — Швец скорбно приобнял Пушкина.

Я взглянул на фон Ярроу:

— Хорунжий, давай-ка отойдём.

Мы вышли из ангара. Я оглядел «Пантеру», лежащую на трале «Саранчу» и хлопнул Хагена по плечу.

— Ну что? Вот и решилась наша с тобой проблема со стрелком и заряжающим. Вон они сидят, горюют.

— А если они откажутся? — Хаген как всегда со своим скепсисом…

— Я им предложу заниматься любимым делом за достойную плату. Мы же не бесплатно, и уж поверь, благотворительностью я заниматься не намерен. Отработают кажную копеечку. Но главное — что?

— Что?

— Чтоб человек рад был своему делу. Они теперь не какую-то чужую «Саранчу», они ж теперь свою«Пантеру» будут усовершенствовать! Положим им нормальную зарплату, чтоб за учёбу хватило оплатить, ну и ещё маленько сверху — и хорошо будет. Как тебе идея?

— Да, идея очень хорошая. Осталось получить согласие.

— Не беспокойся, всё будет!

Мы зашли обратно в ангар.

— Господа, — обратился я к Антону и Александру, — у меня есть для вас совершенно эксклюзивное предложение. О как могу, а, Хаген? Мне кровь из носу нужны стрелок и заряжающий на СБШ. Могу нанять вас, или искать кого другого. Но этого бы не хотелось…

— «Саранча» — МЛШ. Там всего два члена экипажа. — Антон не желал выныривать из пучин сожалений и горести. — А благотворительность — это…

— Какая, на хрен, благотворительность? Вы что — убогие какие? Вставай, пошли со мной.

А вот ради этих лиц стоило устраивать все эти пляски с бубнами. Выходишь ты из ангара, а над тобой пятьдесят тонн немецкого железа нависают.

— Это — фе-но-ме-наль-но! Что это такое? — Саша приник к опоре и мечтательно погладил шагоход.

— «Пантера», да? — Швец отошёл немного назад и задрал голову. — Трофей? Но простите, у нас же нет войны с Великой Германской Империей? Или это какая-то частная инициатива? Я не понимаю! Он же совсем новый! Я же вижу!

— Не волнуйся, Антон. Всё абсолютно законно. Это трофей с северной замятни, ты же читал газеты? Так это оттуда. А это вот… всё что от «Саранчи» осталось, — махнул я рукой в сторону трала.

— Так мы её восстановим, будет лучше прежней! — Пушкин обернулся ко мне.

— Ну что, Александр, Антон, пойдёте ко мне в экипаж, вот на эту вот красавицу? — кивнул я на «Пантеру». — Зарплату по мирному времени положу не сильно большую, ну а в военное время уже другой разговор будет. Но сразу скажу, заплатить за учёбу — хватит. Короче, вы думайте. Хаген, сдашь технику под опись! Я домой пошёл, меня жена ждёт, а я с вами-алкашами валандаюсь…

ДОМА!

Как Серафима рыдала, когда я домой приехал — это я вам расписывать не буду. Не смотрела ни на медаль новую, ни на погоны, только жалась ко мне маленькой птичкой. И радовалась, и пугалась, и вглядывалась в меня пристально, когда думала, что я не вижу. Но… однако ж чуйка у меня теперь, её не обманешь. Испугалась и за меня, и нового меня. Зверя во мне испугалась.

Успокаивал я её, применяя всё своё красноречие, как мог. А под конец сказал:

— Серго же ты не боишься?

Она удивилась этой новой мысли и согласилась:

— Не боюсь.

— С Дашей у них всё хорошо?

— Хорошо, — согласилась Сима. — Особенно после того, как он её по-настоящему украл.

— А я тебя сразу как следует украл. Так что у нас с тобой вообще всё ладно будет.

Этот смешной аргумент почему-то окончательно успокоил жену. Потом мы пообедали дома, сына поручили няне, а сами в спальне заперлись. Потому что я соскучился, и до ночи ждать терпежу совершенно нет! И… жар и страсть супружеской постели, на удивление, оказались для Симы более убедительными, чем слова.

А потом я лежал, обнимал её и думал, что встану теперь только завтра. Часов в одиннадцать, чтоб перекусить — и рысью в воздушный порт. Нет, в десять, чтоб сперва ещё разок, а потом уж… Довольный был, как кот, сметаны обожравшийся. И Зверь внутри меня был столь же доволен и окончательно умиротворён.

Но.

Все мои миролюбивые планы поломали три весёлых князя, которые домой явились на несколько часов раньше меня и, соответственно, выспаться уже успели.

И теперь им хотелось праздника, ядрёна колупайка! Привалили с пирогами, винищем, мясом маринованным, которое жарить надо было непременно у нас, радуясь, что я живой.

А мясо — не так уж плохо.

Ладно-ладно. Встаём…

И несмотря на моё внутреннее ворчанье, вечер получился хороший. Уютный, почти семейный. Девчонки все меня обнимали, особенно Маша, которая от радости всё плакала. А она такая забавная стала, кругленькая совершенно. Вот-вот, судя по всему, со дня на день… И вот, прямо пока я это думал, Машенька, весело смеявшаяся над какой-то Витгенштейновской байкой, охнула и замерла.

— Что? — испуганно спросили Даша с Сонечкой.

— А… — тоненько охнула Маша и схватилась за поясницу.

— Ну вот и дождались! — Серафима кивнула Ивану, который ещё ничего не понял: — Давайте-ка потихонечку до дома и вызывайте доктора. Да не суетитесь, спокойно. Первые же роды.

Вот у Сокола глаза стали круглые, по полтиннику!

Зато Марта не потеряла самообладания вообще, быстро прошла к выходу и что-то крикнула с крыльца. В доме мгновенно появились девушки охраны, следом какие-то ещё мужчины из охраны, Марию чуть не на руках вынесли и, словно хрустальную статуэтку, потащили в их домик. Следом торопились Иван, Сонечка и Петя Витгенштейн (этот, видимо, Соню побежал поддерживать).

— Лишь бы всё нормально… Тьфу-тьфу-тьфу, — сплюнула Даша. — Хоть не спи, пока не узнаем…

— Дашенька, — взял её за руку Серго, — там, я думаю, сама императрица помогать придёт. О чём ты переживаешь?

— А как не переживать, когда само переживается? — Даша вздохнула. — Ой, давайте за Машу и младенчика по рюмочке, да пойдём мы, пока нас хозяева полотенцами гнать не начали.

Все с облегчением посмеялись над немудрящей шуткой, выпили по рюмочке и разошлись. Серафима бросилась было со стола прибирать, но Марта живо её выпроводила:

— Идите-идите, фрау Серафима! Мы прекрасно справимся, тут ничего сложного…

И правильно сделала. Потому что я смотрел на жену и чуть не облизывался. Мне ведь завтра опять лететь. А выспаться я и в дирижабле успею…

* * *

Разбудил меня Зверь. Ну, как разбудил. Аккуратно так во сне намекнул, что ночь прошла, а у жены сегодня выходной. И заняться мне в полёте будет нечем. И глупо просто так спать, когда она вот тут, вкусная, мягкая, розовая… Я прям сразу проснулся и… напал, так скажем, без предупреждения. Сладкая моя…

За расслабленным и уютным завтраком нам сообщили новость, что около трёх часов ночи Маша родила мальчика. Младенец здоров. Пока никого не пускают — к дитю и не пустят до сорока дней, по обычаю. Увидеть Машу можно будет дня через три.

Что ж. Всё хорошо — прекрасная новость, как по мне.

В общем, к воротам ангара клуба по вооружению я подходил в совершенно благостном настроении. Внутри, судя по всему, кипела жизнь.

НА АМСТЕРДАМ

Что-то сверлил (если я правильно определил манипуляцию по звуку) Пушкин. Он стоял в некотором отдалении, склонившись у станка над какой-то деталюхой. И наше с Хагеном явление совершенно игнорировал.

— Позови его, а?

Хаген деловито прошёлся через ангар и без лишних слов аккуратно похлопал секретаря кружка по плечу. Адские звуки стихли. Саша обернулся, приподнял прозрачную маску, прикрывающую лицо, и излишне громко спросил:

— Что случилось!

— Иди сюда, друг любезный, дело есть.

Пушкин с сожалением оторвался от станка и подошёл ближе:

— Срочное?

— Срочнее не бывает. Господа, поскольку вы теперь мой экипаж, мы с Хагеном приняли решение взять вас с собой в очень важную поездку. Дней на пять примерно.

— На пять? — Пушкин потёр бровь. — Это куда?

— В Амстердам, — с непроницаемым лицом ответил Хаген.

— Ого! А так разве можно? Раз — и поехал?

— А что такого? — удивился я. — Официально-то — никаких войн, границы открыты, торговля вовсю идёт. Под разрешением нашей транспортной компании пойдём, так что вы, господа, временно зачислены в штат. Скажем… техниками?

Пушкин прищурился:

— А что, это даже интересно! — Он таким же как Хаген манером подошёл к Швецу, который, похоже, совершенно не замечал наших перемещений и не слышал разговоров, чего-то колдуя над стендом, на котором висели чертежи «Пантеры». И где он их, интересно, достал? — Антоха! — Пушкин куда более бесцеремонно хлопнул председателя по плечу.

Тот вздрогнул и стянул увеличивающие очки на лоб:

— Господа? Что случилось?

— Мы едем в Амстердам! — объявил Пушкин.

— Куда? — Антон окончательно оторвался от стенда.

— В Амстердам. Столица Нидерландов, знаешь?

— Да знаю, конечно. Просто тут такая идея шикарная вырисовывается… — Он ткнул пальцем в чертёж. — Вот смотрите…

— Э-э-э, стоп! — рубанул я. — Этак мы тут до вечера встрянем! Собирайтесь, господа. У вас час времени, потом к проходной подъедет такси.

«Дельфин» через три часа в порту будет. Надо всё-таки небольшой люфт оставить. На случай непредвиденных обстоятельств.

— Что, ещё один шагоход в Нидерландах брать будете? — деловито поинтересовался Швец, вешая на крючок рабочий халат.

— Типун тебе на язык. Нахрена ещё-то один? Тут эти два не знаю куда пристроить. В Карлуке, на родине-то, у меня даже ангара под такую здоровую дуру ещё нет. Не построен. Думаю вот… Может, старый военный модульный купить? — Я сдвинул фуражку и почесал голову. — Должны же их списывать как-то?

— Это можно узнать. А сколько мы лететь будем?

Я прикинул:

— Ну где-то двое суток, может трое. В одну сторону.

Швец обрадовался и кивнул.

— Тогда я чертёжики с собой возьму. Прям в полёте на пару с Пушкиным и подумаем!..

Вот что с человеком увлеченность делает! Да и ладно, лишь бы на пользу!

* * *

Так что в «Дельфин» мы грузились вчетвером. Тихо-мирно всё прошло, даже удивительно. Умников наших определили в двухместную каюту рядом с кают-компанией, где они сразу оккупировали своими чертежами один из больших столов. Больше им для счастья ничего не надо было.

А я всё гонял в голове идеи разные. Как бы завалиться в тот самый бордель для уродов… да устроить там заварушку… И как это сделать, чтоб и самим не попасться, и Лиську под монастырь не подвести? Хотя-я оно ведь как? Ежели у тебя свой дирижабль имеется — это ж хорошо?

С этими мыслями я пригласил первого пилота кофе попить. Мы расположились на верхней палубе перед панорамным окном. Закат, лёгкая облачность, всё навевало негу и расслабление. А вот мысли разные, гадкие, у меня из головы не выводились. И плевать им было на закат и прочее.

— Сергей Викентьевич, можно вам пару вопросиков задать?

— Да конечно, тем более, вы — хозяин, и я как наемный работник…

— Позвольте перебить. Вы уж извините, я человек простой и к этим всяким реверансам не привычный. Да и вы, насколько я знаю, человек военный. Правильно?

Он настороженно кивнул.

— Короче, я сам казак и знаю, как слухами земля полнится. А тем более в армии. И про последние наши с Хагеном похождения вам явно уже понарассказали. — Я задумался. — Но вот чего вам явно не могли рассказать — это зачем мы, собственно, летим в Амстердам.

— А мне нужно это знать? — Он прищурился.

— Без вашего совета и без вашей помощи, боюсь, мы не справимся.

— С этого момента поподробнее.

— Постараюсь. Только вы меня не сбивайте, я сам собьюсь… Так вот. Вы как мужчина и человек военный понимаете, что значит держать своё слово. Мы летим в Нидерланды забрать одного человека… девушку. И отвезти её в Новосибирск, к врачам. Это первое. А второе — я бы хотел навестить в частном порядке тех, кто её изувечил…

Сергей Викентьевич тонко улыбнулся.

— Чисто для профилактической беседы, я правильно понимаю?

— Да-да, вы совершенно правы, просто поговорить, сказать — «Ай-яй-яй! Нельзя так делать! Нехорошо девушкам лица ножами резать!»

Капитан немного отшатнулся. Впрочем, улыбаться не прекратил.

— Что, опять зубы светятся? Простите, я не хотел вас пугать… это после северов, не вполне научился ещё контролировать…

— А знаете, это даже красиво, если привыкнуть.

— О как! А вы полны сюрпризов, дорогой Сергей Викентьевич.

— Ну не у одних вас, Илья Алексеевич скелеты по шкафам распиханы… И мы когда-то были рысаками! А в деле пояснить негодяям — я целиком на вашей стороне. Что вы хотите предложить?

04. ДАЛ СЛОВО — ДЕРЖИСЬ

ЭКСПРОМТ — НАШЕ ВСЁ

Вот это уже был правильный разговор!

— У нас есть система десантирования?

— Найдётся. Мне кажется, я понял вашу общую идею. Позвольте внести коррективы. «Дельфин» — военный дирижабль, и я могу, используя малый десантный модуль, спокойно десантировать, а потом забрать вас. Прямо с улицы или с крыши. Спецсигналы согласуем. И я не вижу в этом никаких проблем. А из порта мы выйдем заранее. Часа три повисим над морем, а ночью вернёмся.

Я прям рот открыл. А капитан-то у нас — как бы не диверсант бывший. Просто такими умениями обычный капитан дирижабля похвастаться не может. Хотя чего это я? Бывших спецов не бывает…

— Простите меня, а почему же?..

Я не успел закончить вопрос, как Сергей Викентьевич ответил:

— Женился. Счастливо и по любви. Детей уже двое. Это будет неправильно — внезапно оставить её вдовой, а детей сиротами. А Родине я уже своё отдал. Нет, ежели война, то, конечно, в строй, как все. Но пока мне очень нравится работать на «КТК». Вот так как-то.

— Ну и прекрасно. — Я сделал чопорное лицо и поднял кружечку с кофе, эдак аристократично, с отогнутым мизинчиком. — Я чрезвычайно рад, что в нашем коллективе состоят такие разносторонне развитые люди.

— Я тоже искренне рад, что хозяин моего «Дельфина» — столь разносторонний маг, — рассмеялся капитан.

— Кстати, а у вас случайно чёрной краски нет?

— Если надо — найдём.

— Ну и отлично.

Мех портить не дам!

Никто ничего портить не будет! Сам головой-то подумай! Она у тебя большая! По-любому, слухи о том, что у России Великий Белый медведь появился, уже где надо и где не надо обсуждают.

Ну?

Не нукай. А мы возьмём и покрасим нас в чёрный. И всё! Какие у кого претензии? Они ночью вообще нас за гигантскую пуму могут признать. Или, на худой конец, за гризли, те тоже здоровые бывают.

Мы самые!

Это ты прав. Мы просто обосратушки! Вот и устроим уродам кошмар и ужас в ночи, чтоб сразу на понос исходили при мысли в тот бордель сходить!

А ты что, собираешься кого-нибудь отпустить?

Нарочно — нет. Ежели кто успеет убежать, ну — его счастье.

Теперь надо с самцами стаи поговорить!

Чего? А! Понял. С остальными членами экипажа. Да, ты прав. Вот завтра этим и займёмся.

На следующий день я собрал экипаж «Пантеры» в кают-компании.

— Господа. Многие из вас задаются вопросом: а зачем сотнику Иркутского казачьего войска лететь в дальний город Амстердам?

Я демонстративно не обратил внимание на тянущего руку Хагена. Тем более, что Антон и Саня внимательно внимали моему спичу.

— Многие думают, что мы вместе, всем экипажем, ударно зажжём в самых злачных местах квартала Красных фонарей. Многие! И они ошибаются. Но не во всём! И не везде! Мы таки зажжём! Хаген, гад, чего тебе?

Он так тянул руку, что игнорировать его уже не получалось.

— Фрайгерр Коршунов, вы не заболели внезапно? — И лицо такое серьёзно участливое. Или издевается, аспид, или реально беспокоится. С его белобрысой мордой никогда не угадаешь.

— Я абсолютно здоров! А с чего ты вообще взял?

Он помялся.

— Несвойственные вам речевые обороты, и вообще…

— Нормально всё, забей. Это я тренируюсь перед возвращением на преподавательскую деятельность!

— Спасибо, вы успокоили меня. — И сел. Ага, доклад окончен!

Издевается или нет, а?

— Короче. Так! Пока некоторые тут присутствующие сбивали докладчика с мыслей, спешу доложить: им это не удалось! Господа, мы едем в квартал Красных фонарей. Но не за тем, за чем подумали некоторые присутствующие. Вначале мы заберем одну девушку. А потом ночью, вдумчиво и не торопясь, вернёмся в одно из самых злачных мест уже неоднократно упомянутого квартала. И вот там…

— Охренеть! — совершенно по-русски, причём, с моими же интонациями выдал Хаген.

— Не перебивай! Я, может, впервые почувствовал вкус к пустословию! А ты? Ещё вассал называется! Всё настроение перебил!

Видели бы вы удивлённо-тупые лица Атнона и Сани. По-моему, они вообще потеряли смысл моих разглагольствований.

— Короче. Посадка днём. Быстро находим искомую девушку. Забираем её с собой на «Дельфин», взлетаем. Висим над морем до ночи, потом возвращаемся. Мне нужно в одно весёлое заведение наведаться. Кое-что разъяснить. Можете идти со мной, но сразу предупреждаю, будет много крови. Вопросы?

— Наша задача? — Когда пошла конкретика, мой дойч сразу почувствовал себя в родной стихии.

— Ты, как не маг, контролируешь десантный модуль. Чтоб был там, где надо — в кратчайшие сроки. А вот вы, Антон, и вы, Александр, можете мне здорово помочь. Всю силовую сторону я беру на себя. Но там стопроцентно будут гражданские. — Я помялся. — Рабочий персонал из числа женщин, так скажем… Им надо обеспечить отход от места моих… действий. Возьмётесь?

— Не вопрос! — хором ответили они.

Что ж, посмотрим, как в деле себя покажут.

ДВУЛИКИЙ ГОРОД

В свой первый выход в город я взял с собой только Хагена, оставив Швеца с Пушкиным на борту дирижабля.

Порт Амстердама произвёл на меня двоякое впечатление. Всё такое красивое, но как-то безалаберно. И ждал швартовки «Дельфин» долго, и возница, что вёз нас по указанному Эмме адресу, «благоухал» горелой коноплёй. Я понимаю, господа, у нас тоже такое изредка в увеселительных домах бывает, но чтоб посреди бела дня, да ещё и извозчик? Нет, о таком я даже не слыхал ни разу.

Необходимый дом оказался четырёхэтажной громадиной. Красивая лепнина, блестящие стёкла, всё выглядело до крайности респектабельно… пока мы не зашли в проулок. Крысы, запах мочи и крови.

Крови много.

Да это я даже обычным нюхом чую.

Поднялись по ржавой железной лестнице. Как они тут живут — ежели каждый день туда-сюда лазить? А если нога по весне подвернётся? Я посмотрел вниз.

Падали. Много раз. Ты что, не видишь?

И Зверь заботливо выделил мне для ознакомления и бурый скол на штукатурке, и кусочек, видимо, ногтя на ржавом бордюре. Мда. Европейская красота как она есть. У нас, конечно, тоже не всё красиво, но чтоб такая разительная разница между внешним и внутренним? Ну, не знаю!

Заканчивалась лестница на входе в мансарду. На маленькой площадке перед крашеной желтой краской дверью стоял старик в старой морской форме и курил трубку.

— Ваар аан ви? (к кому? — здесь и далее — перевод с голландского)

Хаген отстранил меня:

— Ишь хет геваль, ванн Лисси Браам! (По делу, к Лисси Браам!)

— Зе ис гелт шульдинг! (Она должна денег!)

Хаген повернулся ко мне:

— Он говорит, Лисси должна денег.

— Спроси: сколько и за что?

Хаген ещё несколько минут переговаривался с консьержем (или кто это был?).

— Фрайгерр, он требует восемьдесят гульденов.

— А не проще его головой вниз спустить?

Хаген улыбнулся:

— Всё-таки у нас с вами наблюдается удивительное взаимопроникновение нравов и мыслей. Именно об этом я и спросил его, поскольку вначале он требовал сто сорок.

— У тебя есть?

— Да, я разменял немного в порту.

— Заплати, и давай пойдём уже. Мне от этого места блевать хочется.

— Мне тоже. Я же говорю — взаимопроникновение мыслей…

Фон Ярроу расплатился, и мы зашли в длинный коридор. По обе стороны в стенах ровными рядами виднелись двери. Ага. С расстоянием между косяками как бы не в метр. Это не комнаты, это клетушки какие-то! У нас в Карлуке у маманиных коз стайки больше. А тут-то не козы, тут люди!

— Комната номер двадцать пять.

— Эмме говорила о шестой.

— На шестую у Лисси не было денег. Уже давно. Консьерж перевёл её в более дешёвую. А мог выкинуть на улицу. Я поэтому оставил его в живых. У старого боцмана ещё сохранилась совесть.

— Добрый ты, Хаген.

— Как скажете, фрайгерр.

Мы дошли до комнатушки с тусклыми латунными цифрами «двадцать пять». Теперь понятно, почему она была дешёвой — прямо за ней была полузакрытая дверь в туалет. Простой деревянный бак. И деревянные козлы над ним. Судя по всему — один на весь этаж. И воняло оттуда…

Хаген постучался. Ему что-то ответили, он обменялся с дверью несколькими фразами. Потом дверца приоткрылась на несколько сантиметров.

— Фрайгерр, будьте любезны, письмо.

— На! — Я протянул Хагену письмо Эмме. Тот сунул его в щель. Письмо исчезло, и дверь сразу же захлопнулась.

— Гостеприимно, что скажешь?

Она голодна и боится. Очень!

Да я уже понял!

И она больна.

Сильно? Сможем вылечить?

Не знаю. Кровь у неё бледная какая-то.

Да ядрёна колупайка! Анемия! Надеюсь, до Новосибирска довезем…

Через пять минут дверь вновь приоткрылась.

— Господа можейт что-то рассказайт о судьбе моей сестры? — спросили из темноты на ломанном русском.

— Мы можем не просто рассказать, мы уполномочены отвезти вас к ней, предварительно обеспечив всё возможное лечение. — В кои-то веки в этой двуличной стране я мог сам что-то сказать!

— У нас не-ет на это деньги.

— Госпожа Браам, я дал слово дворянина вашей сестре, что отвезу вас к доктору. К магу-доктору. Наш дирижабль «Дельфин» ждёт нас в порту. Вы можете бросить всё здесь и спокойно уехать. Ваш долг за жильё погашен. Только согласитесь уехать с нами.

За дверью замолчали.

— Эмме находийт богатый покровитель? Вы его слуги?

Пусть что хочет думает, лишь бы побыстрее из этой вонючей норы убраться.

— Можно сказать и так. Вы едете? Мы прилетели сюда специально за вами.

Снова пауза.

— Я не одна.

— Госпожа Браам, может, вы впустите нас, и мы сможем нормально поговорить?

Через несколько секунд дверь отворилась.

Тут ребёнок. Маленький. Ещё грудной. Очень голодный.

Твою-то дивизию!

— Хаген! Быстро купи какой-нибудь еды! Молока, хлеба, зелени, сыра! Что в этой дыре продаётся? Не знаю, что кормящим можно? Исполнять!

— Яволь! — Дойч убежал, топоча сапогами.

Комнатушка Лисси представляла собой деревянный гроб полтора на три метра. Из достоинств — только уходящий вверх потолок с висящими там тряпками и крошечное, вытянутое вверх окно. Около узкого топчана стояла большая, застеленная тряпьём плетёная корзина с младенцем. Больше в комнате НИЧЕГО не было.

Здесь не пахнет едой. Совсем.

Сейчас запахнет! Ты только зубы не свети, а то напугаем…

Ага.

— Собирайтесь, госпожа Браам. Эмме очень ждёт вас и беспокоится.

— Кто она вам? Вы говорийт о ней с такое тепло… Я немного чувствовайт…

Ядрёна колупайка, она ещё и маг-эмпат? Я впервые прямо обратил взгляд на сестру Эмме. Маленькая, худенькая брюнетка. И чудовищный шрам, разделивший лицо на две неровные половинки. Правая сторона словно уплыла вниз, и из-за этого казалось, что Лиссе саркастически ухмыляется.

— Она мой боевой товарищ. Вместе служили.

Ну а что, почти правда!

— Вы не лгайт. Только правду не говорийт. Не хотейт? Не хотейт обидеть Эмме?

— А чего мне её обижать? Госпожа Браам, мы приняли бой вместе с Эмме, и мной было дано обещание — помочь вам. И вот мы тут… — как-то неловко закончил я. Но зато сейчас вообще без вранья обошёлся.

— Хорошо. Я только одевайт Клаус.

Ждать пришлось недолго. Она завернула ребенка в какие-то ветхие тряпки, я пропустил её, и мы пошли на выход.

Двуличный городишко! Давно я не чувствовал такой бешеной, холодной ярости. Причём такой холодной, что родные Зверю льды показались бы жаркой баней.

Успокойся!

Я спокоен!

Зверь, словно извиняясь, шепнул мне:

Обернись!

Я обернулся. За мной по деревянным перекрытиям расползалась изморозь.

Ну, нам ещё одной Белой Вьюги не хватало!

Вот и я говорю — успокойся!

Спасибо. Постараюсь!

Я глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки. Мы ещё сюда вернёмся!

Ага-а-а!

И в кои-то веки с этим рыком я был полностью согласен.

На выходе я поймал пристальный взгляд консьержа.

— Позаботьтесь о ней, — на вполне понятном русском произнёс он. — Лиссе — хорошая девочка.

— Обязательно, старик.

Я отдал ему честь и начал спускаться по лестнице. На половине нас встретил запыхавшийся Хаген. Попытался сунуть Лиссе бумажный пакет с едой и взять ребёнка. Но та судорожным движением вырвала свёрток и молча протиснулась мимо него.

— Она согласилась?

— Как видишь. Сейчас спустимся, поймай пролётку. Только чтоб кучер был в нормальном состоянии.

— Яволь!

— Что купил?

— Фрайгерр, — стушевался Хаген, — тут рядом нет нормальных магазинов. Тут только… пирожные продают да сладости всякие. Я взял немного. Довезём до «Дельфина», а там уж накормим нормально.

— Ну и ладно. Надеюсь, час они потерпят. Я не знаю, можно голодающим кормящим матерям пирожные?

— Господа, эти выпечка вообще никому не нужно едейт. Они с наркотик. — Тихий голос Лиссе заставил Хагена отбросить пакет, словно он был полон ядовитых змей. Впрочем, это почти так и было. — Если вы хотейт бы покупайт нормальную еду, то это только на той стороне канал, через два квартал.

— Госпожа Браам, вы можете потерпеть пока мы не приедем на дирижабль? У нас отличная кухня, и мы будем рады угостить вас.

— Очень давно меня никто не называйт госпожа. А сегодня уже много раз… — Она неловко улыбнулась и наклонила голову, попытавшись спрятать лицо в тени капора. Или как там эта странная шляпка называется?

Когда надо, Хаген может действовать с ужасающей эффективностью.

Он бросился под колёса ближайшего извозчика, вскочил в повозку, и оттуда вылетел какой-то толстяк. Фон Ярроу крикнул ему вслед что-то ужасно любезное (прозвучавшее на контрасте с действиями настолько дико, что толстяк бросился прочь) и приглашающее махнул в нашу сторону рукой:

— Прошу, госпожа Браам!

Я помог ей забраться в повозку.

— Рююден наар де хавен (гони в порт)! — заорал Хаген. — Драй призен (три цены)!

Извозчик, видимо, так проникся возможностью заработать (или перспективой вылететь со свистом вслед за прежним пассажиром), что мы прилетели в порт аж за четверть часа.

ЭВАКУАЦИЯ

По-видимому, Лиссе так до конца нам и не поверила, потому что, задрав голову и не обращая внимания на то, что с неё свалилась шляпка, она вытаращилась на «Дельфина».

— Это правда есть дирижабль? «Дельфин». Я плохо читайт по-русский, но это есть «Дельфин»?

— Он самый! Сейчас мы поднимемся на борт, вас ждет вкусный ужин и душевая. Извините, но сменной женской одежды у нас нет. Можем предоставить чистую форму матросов.

Хаген кивнул:

— Постараемся подобрать по росту. А на пелёнки не стесняйтесь использовать простыни.

Мы поднялись на борт. А нас встречал небольшой строй матросов, во главе с капитаном. Сергей Викентьевич в полном парадном мундире, с золотом эполетов, с орденами, вышел вперёд и коротко поклонившись торжественно произнёс:

— Экипаж и пассажиры дирижабля «Дельфин», компании «КТК» рады приветствовать уважаемую гостью на борту. Надеюсь, вам понравится путешествие с нами.

По-моему, они перестарались. Лисси лишь слегка кивнула и спряталась за меня. Я, извиняясь, развёл руками и, взяв её под локоть, повёл в каюту, которую мы ей выделили.

— Вот ваша комната, госпожа Браам. — Я негромко велел Хагену: — Поесть распорядись!

— Уже распорядился.

Мы выделили ей стандартную офицерскую каюту. Это было лучшим вариантом из возможных. Отдавая распоряжения перед нашим с Хагеном выездом в город, я немного переживал за скромную обстановку. Понятно, что сестра у Эмме явно не избалована. Но я просто не ожидал, в каких спартанских условиях Лисси жила, и теперь невольно сравнивал каюту с конурой, где она обитала. Небо и земля! Причём я не скажу, что тут прям верх роскоши. Это ж всё-таки изначально — армейский дирижабль, простора, комфорта да всяких украшательств тут минимум. Но всё равно…

— Ужин будет через десять минут. Душ — вот за этой дверцей. С кранами, я думаю, разберётесь. Все прочие удобства — тут. Ужин вам сюда занести? Или удостоите нас чести пообедать в кают-кампании?

— Нет. Я, пожалуйста, тут… Я… до сих пор не верийт… — Она положила свёрток с ребёнком на кровать и провела рукой по полированной столешнице. — Как красиво!

— Хорошо, я пока оставлю вас. Устраивайтесь. — Я вышел и осторожно закрыл дверь.

Так, треть дела сделано.

Почему треть?

Я до последнего опасался, что она нам не поверит.

А-а-а, теперь настало время повеселиться!

О-да-а!

МЫ ЗАБЫЛИ НАПИСАТЬ…

Кстати, самое время поставить лайк, если вы ещё не)))

А это — прототип Ильи с батей. Такие вот красавцы.

05. КВАРТАЛ КРАСНЫХ ФОНАРЕЙ. ДУБЛЬ ДВА

КАМУФЛЯЖ И АГРЕССИЯ

Я вернулся в кают кампанию.

Швец и Пушкин выжидающе смотрели на меня.

— Итак, господа, вам теперь понятно, почему я просто вынужден вторично посетить этот весёлый городок?

— Мы с вами, господин сотник! — хором сказали Антон и Александр

— Я с вами, фрайгерр Коршунов! — эхом откликнулся Хаген. Ну куда ж без него?

— Экипаж «Дельфина» целиком и полностью поддерживает ваше начинание, — неожиданно заверил меня капитан. А вот это уже новость! — Я ввёл членов экипажа в курс дела, в части их касающейся. Поскольку у меня экипаж проверенный, из моих старых, — он подчеркнул последнее слово, — знакомцев. А теперь, увидев нашу пассажирку своими глазами, матросы горят желанием поучаствовать… чем смогут. Рассчитывайте на нас.

— Господа, я, признаться, тронут вашим единодушием. Предлагаю поужинать и обсудить наши дальнейшие планы. Госпожа Браам будет ужинать в каюте.

Матросик, назначенный сегодня стюардом, споро накрыл на стол. Но что-то кусок в горло не лез. Как вспомню лицо Лисси, так зверею прям… Непорядок. Нет, конечно, я прекрасно понимал, что явившись в конкретный бордель, наведя там шороху, в масштабах страны я ничего не добьюсь. Это же этот… как его, ядрёна колупайка?.. О, культурный феномен! Чтоб ему ни дна ни покрышки.

Но вот в данном конкретном месте пусть ответят!

Согласен. Данные конкретные люди — садисты… Да и люди ли они вообще? Не может называться человеком тварь, ради развлечения режущая лицо девушке. Ну и плюс владельцы, буде они там, которые на лечении экономили…

Это я исправить могу.

Бесповоротно исправить!

Да-а-а!

Только вот со злостью надо что-то делать.

— Господа. У нас есть одна проблема.

— Какая? Вернее, которая? — глава стола, капитан Сергей Викентьевич, сцепил руки и упер в них подбородок, сразу став похожим на нашего Иркутского особиста из казачьего войска.

— Меня душит злость. А это в моих нынешних пропорциях чревато разными перегибами. Надо как-то снизить накал агрессии. А у меня не получается.

Хаген поднял руку.

— Фрайгерр Коршунов! У меня есть стопроцентное решение проблемы, но вы меня за него убьёте.

Внезапно.

— Ну-ну, начал говорить — продолжай!

— Вы вчера уже говорили на брифинге, что будете использовать камуфляж.

Да? Говорил? Когда?

А так звучит лучше — камуфляж! А то краска, краска… Камуфляж!

— Э-э, допустим. Говорил, и что?

— У меня возникла мысль покрасить вас определённым образом. Причём, если вам не понравится, можно будет просто дальше докрасить до монотонно-чёрного цвета.

— Ну-у, не знаю… Признаюсь, заинтриговал. И как красить будем?

— А вот это лучше показать на месте. Для закрепления эффекта.

Ой, юлит Хаген!

— Какого эффекта?

— Уменьшения злости. — Точно, задумал что-то.

— Что ж, давайте попробуем.

После ужина командой избранных, то есть капитан и мой экипаж, спустились в трюм. Меня красить.

Наносить камуфляж!

Да-да, камуфляж! Он самый.

Для такого случая Хаген переоделся в форму техперсонала. Сергей Викентьевич достал из шкафчика хитрую приспособу — небольшой бочонок с прилагающимся к нему пневмо-распылителем. Я, признаться, вначале думал: кистью краситься будем. А тут — техника! В довершение капитан раскатал по полу здоровенный кусок прорезиненной технической ткани и со скрытым азартом сделал мне приглашающий жест:

— Ну-с, Господин Коршунов, ждём!

Я прошёл в центр полотнища и обернулся зверем.

— Ой, мама! — Саня Пушкин упал на задницу и с восторженным ужасом взирал на меня. — Я, пожалуй, встану, так чего-то ещё страшнее… — И по стене поднял себя.

А ноги-то подкашиваются!

Не надо их-то пугать, это же свои.

Пусть уважают вожака!

Да они и так…

Я оглядел свою команду. Только у капитана на лице был натуральный восторг. Он, по-моему, искренне наслаждался представленной картиной. Ох и непрост Викентич! Ох и непрост! На лицах остальных отражалась разная степень ужаса. Спокойнее всего у Хагена, и далее по возрастающей — Антон и Саня.

— Господа, это всё ещё я!

— О-бал-деть! — выразил общее мнение Швец. — Какой ты огромный!

— Предупреждаю заранее, в моменты боевой ярости начинают светиться зубы и когти.

— А каким светом? — с неистребимым научным любопытством влез Пушкин.

— Синим таким, с зеленым отливом, как северное сияние.

— Обалдеть… — повторил Саня.

— Господа, обалдевать будем позже. Приступим! — Хаген взял у капитана распылитель и решительным шагом подошёл ко мне. — Давайте, фрайгерр!

Чего он там собирался давать, я лично не совсем вначале понял. Просто выполнял указания. «Повернитесь», «морду сюда», «морду туда», «глаза закройте», «на задние лапы встаньте», «а можно как-то ниже?» — и тому подобные.

Муторно.

Это потому что мы очень большие.

Самые большие!

Самые. Вот именно.

Зато когда мне принесли зеркало из кают-кампании «Дельфина» (тоже самое большое, да)… я просто обалдел. Из зазеркалья на меня смотрел… гигантский панда. Ну не совсем похожий, конечно. Общей такой круглости не хватало. Я приподнял морду, оскалил зубы…

И тут Зверь хихикнул. Вот прям не ожидал от него. Потом я встал на задние лапы… и хихикнул вслед за ним.

По итогу ржали все. Я просто лежал всей тушей на полу трюма, взрыкивая от хохота и периодически долбя лапой по полу. Дирижабль слегка вздрагивал, но, слава Богу, в ангар никто посторонний зайти не пытался. А то наша компания была похожа на сборище жертв мага-ментата. Все ржущие. Прям до истерики. Особенно Хаген, слегка уляпанный в краске, поскольку попробуй покрасить из распылителя огромного белого медведя и не уляпайся, я на вас посмотрю.

Когда все немного успокоились, Саня, в голове которого явно опять включился исследовательский модуль, спросил:

— Послушайте, Илья, а почему вы уверены, что все эти… как бы сказать… художества исчезнут, когда вы обернётесь в человека?

Я представил себя в человечьем виде, с чёрными ушами и чёрными же пятнами вокруг глаз.

Ха-а-х-р-р-р!

И нечего ржать. Это значит, что ты тогда тоже таким останешься. И оттирать тебя придётся в семи водах со скипидаром!

Зверь мгновенно перестал ржать и уставился на Пушкина.

Но мы же…

— Видите ли, господа, — вперёд меня успел ответить Хаген, — я долго размышлял над этим, прежде чем предложить свой вариант камуфляжа. И пришёл вот к каким умозаключениям. — Хаген был сама серьёзность, что после нашего ржача было немного удивительно. — Фрайгерр Коршунов, обращаясь в Зверя, ни разу не задался вопросом: куда в этот момент девается одежда? Полагаю, первоначально обращение было сильнейшим стрессом, а после вошло в привычку. Но! Из образа Зверя в человека ни один оборотень не обращается голым, верно?

Все остальные пожали плечами, поскольку ни разу не имели счастья наблюдать процесс обратного превращения, а я рыкнул:

— Верно!

— Вот! Князь Багратион рассказывал что-то о тонких энергетических планах, о мгновенных переходах энергии в массу и прочее. Я тогда не вслушивался, а теперь жалею. Думаю, что если вы сейчас обернётесь человеком, то будете чистым, а если потом вновь обернётесь медведем, то ваш мех, фрайгерр, вновь будет белоснежным.

О как завернул!

— Вы так в этом уверенны? — уточнил Швец.

— Я видел, как князь Багратион обернулся человеком из уляпанного грязью волка. Он был абсолютно чист. И был в той, чистой одежде, что и перед превращением.

— Поразительно! — Пушкин восхищённо обошёл меня вокруг. — Жаль, что эту функцию нельзя перенести на произвольный объект.

— Это эксклюзив! — поднял коготь я.

И опять все ржали.

— Однако минус в том, что оборачиваться до начала акции вам уже нельзя, — «обрадовал» меня Хаген.

— Н-да, действительно. Иначе насмарку все старания.

АКЦИЯ

По итогу я остался в трюме. Во-первых, коридоры «Дельфина» были мне катастрофически малы, а во-вторых, капитан приоткрыл аппарель, и ветер сушил мою покрашенную шкуру. Да и просто — в медведе мне было просто кабздец как жарко. А в трюме — хоть какая-то прохлада. Да еще с моря сквознячок тянет. Всё легче.

Ну, дойч! Сумел успокоить! Я как представлю, что бордель громит огромная панда, всё равно на хи-хи пробивает. А с другой стороны, может, это какие конкуренты китайские. У них там тоже всякий разврат бывает и курение этого — как?.. — опиума, кажись?

Вечерело. Огромное багровое солнце медленно ныряло в океан. Я сидел на краю пандуса и любовался видом. Вот чего при такой Божьей красоте людям неймётся? Откуда вылезает вся эта гнусность? Непонятно! Однако Господь в мудрости своей дал нам силы исправить зло и навести порядок. И кто мы такие, чтоб противиться этому?

Естественное течение природы!

Ага. Меховой философ блин!

Я такой!

Тьма опускалась на город. Подошёл капитан.

— Пожалуй, пора возвращаться. Адрес мне фон Ярроу выдал, высадим вас точно перед входом. Маски и боевые комбинезоны для господ Швеца и Пушкина готовы.

— Вот вы продуманный! Не обижайтесь, это не оскорбление, а наоборот — восхищение.

— Большая практика. При такого рода операциях подготовка — это половина успеха.

— Вам виднее. Я больше по части рубануть кого. Или вот теперь — лапой треснуть.

— Это тоже нужно уметь!

Он отошёл, оставив меня любоваться наплывающими огнями города. Отсюда, с высоты, Амстердам выглядел дивно красиво — прямые залитые светом улицы, кораблики на каналах, опять же… Я вдруг подумал, что он был как тот дом, где Лисси жила — такой красивый снаружи и такой страшный в подворотнях.

Щас мы его вывернем мехом внутрь!

А давай!

Потихоньку приходил правильный боевой кураж. Медленно так, словно волна. И это было здорово!

* * *

Уже совсем стемнело, когда по громкой связи прозвучало:

— Готовность пять минут, всем занять места по боевому расписанию!

Через минуту в трюм вбежали Хаген и Саня с Антоном. На Швеце и Пушкине были тёмные комбинезоны, внешне почти полностью повторяющие форму, которая была на нас с князьями на мальчишнике. И маски, которые оказались просто тактическими шлемами с закрытым лицом. В человеческом виде я бы, может, и не отличил их — ну подумаешь, Швец на пару сантиметров выше Пушкина! А вот когда я медведь… Пахли они по-разному. Антон пах… наверное, сосредоточенностью и желанием выполнить задание. А Саня — радостью и предвкушением. Как тут перепутать?

— Ребята, поскольку боевого опыта у вас, я так понимаю, нет?.. Нет. Значит, ведём себя так, как совесть велит. И ни минуты сомнений. А то я видел, как сомневающемуся в своих действиях казаку бабёнка вся в тканевых обмотках нож в спину воткнула.

— Это где так?

— Да довелось по малолетству в Каракумах-песках тюрбаны гонять. Император-батюшка попросил, ну и мы спомогли… Будет желание — потом расскажу. Но чтоб тут — никаких сомнений! Совесть велела — выполнил! Ясно?

— Яволь! — Ну это они по-любому от Хагена нахватались!

А и правильно!

Но сильно одинаково, блин!

Вот и пусть!

Скучный ты!

Щас, подожди, спустимся — развеселю! Поводья дашь?

Дам, куда я денусь? Только НИКОГО не едим!

Ну ты чего? Это ж понятно!

Ну и хорошо!

— Готовность минута! — капитан по громкой связи.

— Давайте в модуль! — а это уже Хаген.

Мы еле-еле втиснулись в клетушку десантного модуля. Так-то он, Викентьевич сказал, для десяти человек предназначен, но присутствие гигантской панды (Зверь опять хихикнул) резко ограничивало объём.

— Поехали! — крикнул Хаген, сурово махнул рукой, и мы провалились вниз.

Выпали мы прямо у входа в бордель садистов. Ну или какой тут бордель, мне ж Эмме только адрес дала, я на самом-то деле тут не разбираюсь… Но красивый фасад и всякие господа с дамочками по тротуарам прогуливаются.

А тут с неба падает железная клетка и из неё с рёвом выскакивает огромный панда! На фоне моего феерического появления десантирование Антона и Александра прошло вообще незамеченным.

Н-на, лапой швейцару — и я врываюсь в вестибюль. Или как это тут называется? Здоровенный зал. Посередине широкая лестница, уходящая вверх, и множество всякой двуногой шелупони под лапами. Если честно, бил всех, кто был в одежде. Девчонок (и мальчишек!) в прозрачных накидушках отличить было просто. Они тут, видимо, представляли собой самую витрину товара? Не знаю.

— Всех наверх! — проревел я и принял прямо на грудь жиденький поток огня от одного из посетителей. И это маги?

Добыча!

Только не есть!

Да понял я уже! Не дурак! Смотри как могу!

Зверь подпрыгнул, зацепился одной лапой за люстру и отбил комок молний другой. Молнии влетели в дверь и превратили её в потрескивающую, плюющуюся искрами кучу деревяшек.

Ай, молодца!

Фигня вопрос! Смотри!

Зверь подхватил какого-то бедолагу-посетителя (Хотя почему бедолагу, так ему, с-суке, и надо) и воткнул его головой в пол. Он так и остался торчать в полу, а с рук у трупа срывались маленькие факелы…

Красиво!

Ага!

А потом мы прорывались на верхние этажи. И в каждой комнате градус безумия нарастал. Я, да и Зверь, не собирались отпускать живыми этих любителей плёток, кнутов и колюще-режущей атрибутики. И что меня «приятно» удивляло, это, так скажем, творческая изобретательность Зверя. То он одного запечатает в глыбу льда, прям так, с занесенной рукой и плёткой. То другого порежет одним взмахом когтей и заботливо ножичек, из руки выпавший, трупу на грудь положит…

Следующее, что внятно помню — это бешеные глаза Пушкина и вопль:

— Детей куда?

— Детей?

— Тут почти все — дети!

А потом пролетающая мимо носа сосулька, выбивающая глаз, вместе с половиной мозга, очередному посетителю «весёлого места». И веселое сумасшествие Антона. Бросающего очередной ледяной приветик.

— На крышу! И чтоб Хаген всех забрал! Я сказал, всех!

— Яволь! — Точно нахватались.

А сам вламываюсь в очередную комнату. Вот так, вместе с кусками двери и обломками стены. И очередная тварь прикрывается окровавленными детьми.

— Дат канн ниит! (ты не сможешь!..)

Почему-то в теле Зверя я прекрасно понимаю, что они мне орут. Да и не важно! Привычная сосулька пробивает твари рот. А я вырываюсь в коридор.

— Там двое раненых! Антон!

— Яволь! — От мечется в коридоре, успевая скупыми движениями гасить пожар (откуда огонь?) и тащить на себе трёх… нет уже четырёх детей…

— Фрайгерр, внизу охрана и полиция. Мы тут справимся!

— Яволь! — С-сука, дойча покусаю!

Бью по полу и проваливаюсь на этаж ниже. А вот и охрана! Кто ж вам доктор? Знали, что охраняете! Н-на!.. Кровь и разорванные тела по пустым залам и коридорам. Слава Богу, зверь никого не сьел.

Панды жрут траву!

Шутник, бля!

Ага!

— Н-на! — И очередной охранник, захлебнувшись своим магическим огнём и собственной кровью, улетает ко входу.

А перед входом стоит маг. Один. И костюм его белоснежен. Судя по всему — хозяин.

— Кто ты такой?

Зря он пытается со мной договориться. Если Стальной Ветер не справился, то и этот не сможет! Прыжок — и туша Зверя погребает под собой хозяина. Обратно на крышу бежал, держа в пасти его голову.

Для опознания!

Ну гадость же!

Ага! Но гадость нужная!

Согласен! Но фу-у же!

Ага!

Выплюнул голову в корзину модуля.

— Всех забрали?

Измазанный сажей Пушкин:

— Всех! Вообще всех, кого нашли!

Втиснулся в модуль:

— Взлетаем!

— Яволь! — Ядрёна колупайка, самое распространенное слово сегодня! Саня махнул фальшфейером.

06. ПОЛУЧИТСЯ ИЛИ НЕТ?

ЛЕТУЧИЙ ГОСПИТАЛЬ

Что творилось у нас на борту! Матросы метались, оказывая первую помощь, потроша аптечки. Лечилок даже для обезбола катастрофически не хватало, в дело пошли примитивные перевязочные пакеты. Да и новички мои после этакого боевого крещения оказались не в лучшей форме. Обоих натурально трясло.

— Простите, господин Коршунов! — меня подвинул помощник капитана с бутылкой чего-то чайного цвета в руках. Наплескал в стакан от души, вложил в руку Пушкину. — Пейте, молодой человек! Давайте-давайте!

Саня проглотил алкоголь как воду. Даже не закашлялся. Помощник повторил манипуляцию со Швецом. Покосился на меня.

— Я в порядке.

Я уже был в человеческом образе, и меня не плющило, чтоб вот так. Обычный боевой откат.

— Господин капитан просит вас подняться в командный отсек.

— Понял. Иду.

Пол дирижабля слегка подрагивал под ногами, свидетельствуя об ускорении.

— А господин Хаген оказался прав! — заметил капитан, коротко оглянувшись на меня, когда я вошёл в командную рубку. — Касательно камуфляжа.

— Да, никаких следов.

— Илья Алексеевич, сейчас мы, в поддержание легенды, демонстративно уходим на юго-восток.

— Верно.

— Я, признаться, не ожидал, что «Дельфин» внезапно превратится в госпиталь.

— Да и я оказался не готов. Иначе бы подбил лететь с нами кого-то из целителей или, как минимум, лечилок побольше взял. По честному-то я рассчитывал, что соберём работников заведения в одном месте, а уж прибывшие власти обратят внимание на безобразие и окажут медицинскую помощь. Но когда детей увидел…

— Планка упала. Я понимаю. Бывает. В связи с этим я хочу предложить вам совершить налёт на ближайший населённый пункт. Должны же здесь быть аптеки?

— Так я к чему и вёл! Упасть сверху, растрясти их.

— Сгорел сарай, гори и хата? — усмехнулся капитан. — Признаться, я по инерции поначалу хотел предложить вам купить медикаменты. Но потом понял, что это будет дичайшая демаскировка.

— Ну да-а, — протянул я, — китайцы, расплачивающиеся андрейками — это уж слишком.

— Предлагаю господину Хагену взять с собой одного из матросов. Есть у нас тувинец. На европейский взгляд — это будет стопроцентным доказательством того, что налёт организовали китайцы.

— Тувинец? — удивился я. — Так они же совсем разные! Уж и на тех, и на других я насмотрелся!

— Полагаю, — Сергей Викентьевич тонко усмехнулся, — большинство европейцев вообще не в курсе наименований тех народностей, которые населяют Восточную Азию. Китайцев различают, да индусов, может быть. Остальные для них все на одно лицо. Увидят, что разрез глаз узковат — всё! Значит, китайцы.

— Хм. Что ж, давайте так и сделаем.

* * *

Не знаю, как назывался тот городок, на который упал наш десантный модуль. Аптеку мы нашли быстро, по вывеске. Располагалась она на первом этаже дома, а на втором жил, собственно, аптекарь. Очень удобно!

Хаген стащил перепуганного сонного хозяина на первый этаж и тряс его, как грушу, коверкая речь на китайский (как он считал) манер и требуя (если перевести):

— Лецилка! Лецилка давай!

Тувинец, единственный из нас с неприкрытым лицом, оказался весьма склонен к театрализации. Он заглядывал во все ящики, изображая, что ругается и говорит по-китайски. Бессмыслицу шепелявую лопотал, естественно. Я по мере сил периодически ему отвечал. Получалось нечто вроде:

— Ши шань йооу?

— Чи тау шо!

— Уаси ван дан же! — и прочая околесица.

Наконец Хаген вытряс необходимое, аптекарь вскрыл склад, и мы загрузили в десантный модуль четыре ящика лечилок. Всё, что у него было.

— Хаген, запиши его имя и адрес, — шепнул я, протискиваясь с очередным ящиком, пока Хаген приматывал испуганного хозяина к стулу.

В конце концов, не вор же я? Попрошу Афоню, пусть откуда-нибудь из Китая денежный перевод этому голландцу вышлют. За медикаменты.

— Дао йо ши! — козырнул Хаген.

Тоже в образе, ядрёна колупайка.

* * *

Я посмотрел на развернувшийся лазарет. Некоторые ребятишки были очень плохи. Как после мясорубки, когда в штыки и сабли… В сердце кольнул ужас: неужто кого-то не довезём? Ради этого ли мы их из кромешного ужаса вытащили⁈

— Фрайгерр, капитан приглашает на верхнюю палубу.

— Пошли. И Швеца с Пушкиным бери. Оклемались они хоть?

— Более-менее.

— Вот и пусть идут.

Кроме капитана нас ожидал старпом и один из матросов, занявший по необходимости место старшего медбрата.

— Иван Алексеевич, — обратился ко мне капитан, — каковы ваши дальнейшие распоряжения?

— Мы уже легли на обратный курс.

— Естественно.

— Гнать, не останавливаясь нигде.

— Фрайгерр Коршунов, возможно, нам следует остановиться в каком-то из крупных городов на пути следования? — с тревогой спросил Хаген.

— Действительно, есть несколько подходящих с точки зрения медицины вариантов, — согласился капитан. — Но не боитесь ли вы, что за волокитой и разбирательствами при посадке мы можем потерять как бы не больше времени? При этом вопрос секретности начинает выглядеть весьма проблемно. Информация неизбежно просочится вовне. Возникнет весьма неприятный международный резонанс.

— Что же, мы зря их спасали⁈ — дёрнулся Пушкин.

— Спокойно, молодой человек. Есть ещё один фактор, но решение должен принять Илья Алексеевич, поскольку он — владелец сего транспортного средства.

— Не томи, Сергей Викентьевич, что за фактор? — потребовал я.

— Вы забываете, что «Дельфин» — прежде всего военная машина. Универсального типа, — многозначительно посмотрел он на меня.

— Так?

— Он мог использоваться как грузовой транспорт, так и условно-пассажирский для переброски воинских подразделений.

— То есть, «форсаж» — это не предел?

— Нет. У дирижабля есть второй резервный магический контур. Однако его использование перегружает систему. Для регулярного применения категорически противопоказано. Только на крайние случаи.

— Сколько? — только и спросил я.

— Сколько сможем выжать? — капитан прищурился. — До трёхсот, я полагаю. Если поймаем попутный ветер, то и триста двадцать.

— Так это мы меньше чем за сутки долетим! — подскочил Швец.

— Сергей Викентьевич, я отдаю вам, официальный приказ использовать все средства, какие вы сочтёте возможным, чтобы прибыть в Новосибирск с максимальной скоростью.

Капитан кивнул старпому:

— Вы слышали, Андрей Валерьевич? Выполняйте.

Тот быстрым шагом покинул палубу и спустя буквально несколько секунд по всему «Дельфину» прошла мелкая, какая-то зудящая вибрация. Аж в зубах отдалось. Потом пол слегка дёрнулся, и… все неприятные ощущения исчезли, сменились на низкий равномерный гул на границе слышимости.

— Господа, прошу прощения, мне необходимо свериться с показаниями приборов.

Дальше было шестнадцать совершенно жутких часов, когда капитан и команда выжимали из дирижабля всё, что можно было. Я люто боялся, что не успеем, не довезём. Да все мы боялись. Ждать в каюте не было никаких нервов. Я спустился на главную палубу, где располагались каюты с размещёнными детьми, и потребовал включить меня в санитарную команду. Хаген, понятно, со мной. Следом пришли Антон с Саней. Учитывая, что предельная скорость требовала особого внимания в работе всех узлов и механизмов со стороны экипажа, нам обрадовались.

Но вблизи страх стал ещё сильнее. Не довезём. Как есть, кого-то не довезём.

На подходе к Новосибирску надежда начала приобретать образ отчаяния. Старший матрос доложил:

— Илья Алексеич, четверо совсем плохи. Лечилки на исходе.

Хорошо, приглядите здесь. Я к капитану поднимусь.

В командной рубке царила серьёзная сосредоточенность.

— По расчётам осталось менее часа, — обрадовал меня капитан.

— Отрадно. Сергей Викентьевич, рацио на «Дельфине» есть?

— Да, установлены почти год назад.

— Настройтесь на армейскую волну и начинайте передачу. Содержание таково. «Генерал-губернатору Витгенштейну! Срочно! Чрезвычайно важно! Дирижабль „Дельфин“. Положение критическое. На борту около двухсот тяжелораненных гражданских. Идём на университет. Вызываем медицинскую помощь. Коршун».

— Именно «Коршун»? Не «Коршунов».

— Да. Надеюсь, они поймут. Продолжайте передачу по кругу. Если будет ответ, сообщите.

— Так точно… — капитан слегка запнулся. — Будет сделано, Илья Алексеевич.

* * *

Спустя сорок минут, мы уже над пригородами шли и «Дельфин» постепенно сбрасывал скорость, в «госпиталь» прибежал посыльный:

— Господин Коршунов! Господин капитан велел доложить: получен ответ! «Посадку разрешаем. Университет. Причальное поле за полигоном».

Ну, слава Богу! Нас хотя бы не поджарят в момент снижения!

НА СВОЕЙ ТЕРРИТОРИИ

Дальше началась страшная суета и мандраж. Особых ощущений добавлял десяток озарённых магическими огнями «Святогоров», в кольцо которых на тёмную площадку поля садился наш «Дельфин». На аппарель я вышел первым, тоже подсвечивая себя — аккуратно вышел, хоть и хотелось выскочить. Представляю, парни в «Святогорах» сейчас нервные какие сидят — а вдруг это всё огромный теракт, и дирижбандель наш как рванёт огромной бомбой? Но меня, похоже, узнали. С края поля рванула белая машина с красным крестом, из неё выскочили несколько человек, среди которых я сразу узнал Есению Боброву, а вот не сразу, а когда экстренное спасение перешло в фазу: всё стабильно — ещё одного персонажа.

Детей кутали в привезённые одеяла и выводили из дирижабля, а несколько уставшие целители расселись в большой гостиной и с благодарностью принимали от матросов чай и кофе. Я смотрел на невысокого дядечку и думал — кого же он мне напоминает? Портрет Суворова, что ли? И тут до меня дошло, что эту мысль, прямо вот этими словами, я уже однажды думал!

— Тимофей Константинович? — с узнаванием спросил я.

— Верно! — Он слегка встрепенулся и внимательно на меня уставился. — Мы знакомы?

— А как же! В поезде-то, помните? Вы ещё встречу выпускников отмечали.

— Ах, милейший! Шахматы! Да-да! М-м-мнэ… Илья? Верно же⁈ Как же! Как ваша учёба? И, кстати, не желаете ли партейку? Целый год ведь отыграться мечтал! — он уже потянулся к внутреннему хранилищу, но тут в двери заглянул дюжий унтер и возгласил:

— Сотника Коршунова на выход просим!

— Сожалею, Тимофей Константинович, — тепло улыбнулся я, вставая. — Ежли меня в кутузку не запрут, приглашаю в гости, сыграем. Я нынче здесь, преподавателем. Тут же и проживаю. Супруга будет очень рада.

— Непременно, всенепременно! — Он вдруг вскочил и заторопился за мной, опередив даже Хагена. — А отчего же в кутузку? Друг мой, не последовать ли мне за вами? Я, некоторым образом, не последний человек в нашем медицинском управлении…

— Да не утруждайтесь!

— Никакого утруждения, пустяки! Решительно, еду с вами.

— К господину генерал-губернатору господина сотника только велено… — с сомнением прогудел унтер, оглядев нашу компанию на аппарели.

— Я как вассал не имею права оставить своего сюзерена! — чопорно заявил Хаген. — Вы можете свериться с документами.

— Генерал-губернатор Витгенштейн, без сомнения, будет рад получить предварительный медицинский отчёт, включая совершенно секретные сведения, которыми он, безусловно, заинтересуется! — столь же безапелляционно провозгласил Тимофей Константинович.

— Ну, как знаете.

Мы загрузились в глухую (бронированную, по-моему) будочку военного автомобиля и помчались. Впрочем, недалеко.

Похоже, это был университет. Никуда иначе за три минуты мы бы не доехали. Неприметный подъезд с заднего фасада. Скромный кабинет. За столом сидел сердитый Пётр Христианович. Посмотрел он на меня укоризненно. Велел:

— Хорунжий фон Ярроу, обождите в коридоре.

Хаген щёлкнул каблуками, ответил (что поразительно, по-русски!):

— Так точно! — и вышел.

Пётр Христианович потёр свой обширный лоб:

— А вы то к чему примчались, Тимофей Константинович?

— Как же! — живо воскликнул целитель. — Молодого человека влекут на растерзание, а я останусь в стороне⁈ Увольте-с!

— Да уж не преувеличивайте! У нас с Ильёй Алексеичем… давнее знакомство. И к его выходкам я, в некотором роде, притерпелся. К тому же пользы от него обычно больше, чем вреда.

— Кстати о пользе, — Тимофей Константинович подобрался. — Вам, Пётр Христианович, первому сообщаю: все без исключения дети и даже барышня постарше, которой я оказал предварительную помощь и которой необходимо скрупулёзное целительско-хирургическое вмешательство — все они магически одарены. Дар в большинстве плохо развит вследствие несистемного обучения либо отсутствия такового, но он безусловно есть.

— Вот как? — генерал-губернатор задумался. — Действительно, интересно. Кроме вас это кто-то отметил?

— Этого не могу вам сказать, мы с коллегами ещё не обсуждали ситуацию.

— М-хм. В таком случае, Тимофей Константинович, обождите в соседней комнате… Тетерин! — в дверь заглянул давешний унтер:

— Слушаю, ваш-сиятельство!

— Господ медиков сюда. Да господина Гончарова покуда в соседнюю комнату препроводи. Не бойтесь, Тимофей Константинович, не съем я вашего протеже. Он же героический Коршун, где мы ещё другого такого найдём, — Витшенштейн усмехнулся в усы, и я подумал, что самая буря миновала.

Когда дверь за целителем закрылась, генерал-губернатор посмотрел на меня взглядом уставшего родителя:

— Присаживайтесь, Илья Алексеевич. До сих пор я думал, что никто не способен привести меня в сильнейшую ажитацию, чем мой шалопай-сынок с компанией своих шальных друзей… Рассказывайте, что за двести изувеченных магов-детей.

Я сел.

— Признаться, ваше сиятельство, о том, что это будут маги, и тем более — дети, первоначально мы не имели ни малейшего понятия.

— Что, совсем уж дети? — уточнил он.

— А как назвать? Отроки? Лет от двенадцати и до шестнадцати, где-то так.

— М-хм… Ну-ну, дальше.

Дальше я рассказал ему всю историю по порядку, во всех подробностях, какие только смог припомнить.

Витгенштейн выслушал всё с глубочайшим вниманием и задумался, прихватив подбородок. В коридоре послышались звуки входящей группы людей.

— Тетерин!

В дверь посунулось лицо:

— Слушаю, ваш-сиятельство!

— Медиков привёз?

— Так точно, ваш сият-ство!

— Зови. И Гончарова зови. А вы идите, Илья Алексеевич. Пределов территории университета не покидать до особого распоряжения. Со сторонними лицами подробностей происшествия не обсуждать. Это ясно?

— Так точно, ваше сиятельство!

— Всё, идите.

— Вопрос можно?

Генерал-губернатор посмотрел на меня с величайшим подозрением:

— Какой вопрос?

— Как я уже упоминал, среди пассажиров находится молодая женщина с ребёнком, Лисси Браам.

— А-а-а, сестра этой Эмме, с полярной базы, ну-ну.

— Я обещал Эмме, что ей будет оказана не только первичная помощь, но и восстановительная хирургия лица.

— Не беспокойтесь, Илья Алексеевич. Лисси Браам поступает под покровительство нашего управления. Я лично прослежу за тем, чтобы ей была оказана вся доступная помошь. Лично господин Гончаров будет заниматься. А он у нас — светило, не абы кто! Идите домой, отдыхайте.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — я вытянулся, вполне по-хагеновски щёлкнул каблуками и вышел.

А самого такая досада взяла! Вот так, значит. Я из кожи лез — а меня в сторонку? Дескать, не ваша печаль больше?

Мимо меня вереницей в кабинет проходили целители. О! Унтер в комнатку дальше по коридору заглядывает, Гончарова приглашает! Я дождался, пока профессор подойдёт ближе и слегка придержал его за руку:

— Тимофей Константинович! Страшно рад был вас видеть! Вы уж заходите в гости, прямо сегодня и заходите, всенепременно. Преподавательский городок, седьмой дом. В шахматы сыграем.

Глаза у профессора азартно загорелись:

— Буду! Сегодня же буду, голубчик! Часам к семи?

— Прекрасно, будем ждать.

07. УТРЯСАЕТСЯ

СОЛЯНКА И ШАХМАТЫ

— Вот от тебя я, Коршун, этого не ожидал!

— Чего тебе, болезный?

— Я тебя… Мы тебя полетели спасать, а ты?

— А что я?

Витгенштейн наконец не выдержал и заорал:

— Опять без меня!

— Петя, ты дурак? Ты чего орёшь?

Домой мы с Хагеном ввалились в три часа ночи, всполошив домашних. Рожи у нас, видать, совсем дикие были, потому что Марта деловито принесла из своей комнатки два зелёных флакончика и заставила каждого выпить. После чего я завалился в койку, как подрубленный, и спал до трёх часов дня — пока пришедшая с лекций Серафима не забралась ко мне под бок и не начала прижиматься ко мне своими мягкостями и выпуклостями. В итоге окончательно из постели я выбрался около пяти часов вечера, обрадовал супругу, что через два часа будет гость, получил по загривку полотенцем за этакие сюрпризы и сразу принялся костёр в пикниковой зоне около дома кочегарить, чтоб царскую солянку приготовить. Такую, знаете, со свежими овощами, зеленью, на углях и с пятью сортами мяса… Объедение!

Ну и вот. Сижу себе, никого не трогаю. Тут этот нервический примчался. Орёт, руками машет!

— Мне папаня похвастался, что, мол, твой дружок аж две сотни одарённых для страны добыл! А ты, говорит?.. И смотрит на меня с осуждением! Я, говорит, даже не знаю, на что такой подвиг тянет!.. И смотрит! Что, говорит, сынок, мимо тебя-то сия катавасия пролетела? А?

— Петя! Сядь и не ори! — Я ткнул рукой в деревянную скамейку, на которую Витгенштейн и упал. — Чтоб ты знал, я совсем не собирался никаких геройств устраивать!

— Ага, так я тебе и поверил!

— Петя, ты меня сейчас обидеть хочешь?

— Нет, но!..

— Я ничего такого не планировал! Я летел сестру Эмме забрать. И ты об этом знал! Ну, знал же?

— Ну знал… — недовольно пробурчал Пётр.

— Так какого лешего ты тут обиженку устраиваешь?

Он помолчал.

— Ты не представляешь… Папа изволит бегать по потолку от радости. Такой жирный проект для его генерал-губернаторства! Сразу столько одарённых! Искать не надо, выявлять, просто — нате вам на блюдечке! Сиротки-маги! Новые кадеты для российской армии! И кто их привёз? Коршун! А Коршун кто? Дружок сына. А сын почему не участвовал? И ещё смотрит на меня с этаким снисходительным сожалением… Дескать, не доверяет тебе Илья, не надеется… М-да!

— Петя, я тебе ещё раз говорю: это чистой воды экспромт был! Я ж думал, там взрослые дамочки! Ну что ты — ни разу в борделе не был? Там же детей-то не должно было быть! Да твою-то мать! Щас по-любому вторая серия будет!

— Ты о чём? — успел спросить Витгенштейн, когда рядом с ним на скамью плюхнулся Иван, а на спинку опёрся Серго.

— Ну, колись! Робин Гуд хренов! — Ваня демонстративно принюхался. — Тарелочку мне потом нальёшь? Маше отнесу.

— Э-э, а ей можно?

— А почему нет? Я на всякий случай у лекарей спрошу, если нет — сам съем!

— Так ты же и тут поешь! Вот ты прошаренный!

— Тебе тарелки супа жалко? — Сокол сделал обиженный вид и демонстративно отвернулся. — Да-да! Великий князь изволит гневаться! Ты, аспид, почему нас в Нидерланды не взял?

— Ты вообще, — я ткнул в него поварёшкой, — вообще должен рядом с супругой пребывать! Пылинки сдувать и прочее! А не в квартале красных фонарей ураганить!

— А я? — А вот и князь Багратион.

— Так! — Поскольку прямого участия в готовке больше не требовалось, солянка и сама дойдёт, я сел за стол и крикнул Марте в дом, по-любому прислушивается: — Марта, принеси, пожалуйста, кофе! Много кофе! Садитесь, господа, обговорим дела наши грешные.

Князья перебрались за стол и выжидательно на меня уставились. Я помолчал, собираясь с мыслёй, и продолжил:

— Друзья. Я сразу хочу сказать. Всё, что произошло в Амстердаме — это чистой воды случайность. Никто ничего эдакого не планировал. Ну, думал, ворвусь в бордель, подебоширю… не знаю… посуду побью… Запугаю их до усрачки. А там дети… Ну и понеслась! Кто ж знал-то? Вот ты, Серго, знаешь, где в Новосибирске бордель с детьми?

— Э-э-э! Ты говори, да не заговаривайся!

— Не скачи, я к тому, что и я не знаю! И надеюсь, что нету тут такого!

— Полтора года назад был, — ввернул Витгенштейн. — Папаниными стараниями организаторы и посетители провели увлекательную прогулку до Оби с жерновами на шее. Но это не для официальных кругов. Так-то все, кому это надо было показать — присутствовали. Больше желающих нет. А ежели найдутся — повторим.

— О! Правильный подход! Так и тут так же. Я думал разогнать дамочек, пустить им петуха красного — и домой. — Я помолчал. — Не получилось. А уж как мы потом домой гнали… до сих пор трясёт.

— Ну вот!.. — Серго прервался, подождал, пока Марта поставит на стол здоровенный кофейник, блюдо с какими-то печенюшками и удалится. — А мы бы как тебе помогли!

— Уж вы бы — да-а-а… — протянул я. — Тогда про нас не заметку бы в газете напечатали, а легенду сложили, зуб даю.

— А что это за тоска, молодые люди? — спросил из-за моей спины голос профессора Гончарова. — Такой прекрасный вечер! Илья Алексеевич, примите тортик, — он поставил на стол круглую картонную коробку, перевязанную розовой лентой, — и давайте знакомиться!

— Господа, позвольте представить, профессор Гончаров Тимофей Константинович, алхимик и целитель, прекрасный игрок в шахматы. А это мои друзья… — я по очереди представил князей, и Гончаров хитро на меня прищурился:

— А вы не так-то просты, Илья Алексеевич! А я-то, старый пенёк, бросился вас перед генерал-губернатором выгораживать, думал — всё, конец казачку пришёл! Хе-хе! Ну, что ж — партейку в шахматы?

— Погодите, Тимофей Константинович, сперва соляночки нашей отведайте. Пойдёмте в дом, там девочки стол накрывают. Прохладно на улице уже.

Посидели мы славно. Князюшки стеснялись профессора и не бухтели, а тот отвёл душу, проиграв три партии, а выиграв двенадцать. Ну и ещё парочку мы с ним в ничью свели. Около девяти Тимофей Константинович начал откланиваться:

— Славно, очень славно, господа! Премного благодарен за компанию, однако позвольте мне удалиться. Мне, видите ли, на сегодня ещё ночное дежурство привалило. Когда родина просит — и профессора дежурят, знаете ли. Надеюсь, ещё увидимся!

Я вышел проводить профессора на крыльцо и попросил:

— Тимофей Константинович, не сочтите за праздное любопытство, я слышал, вам будет поручена лицевая хирургия Лисси Браам.

— М-м-м… это той молодой дамы, с младенчиком? Да, действительно. Собственно, к ней я тоже намеревался заглянуть, запустить некоторые, так сказать, процессы перед непосредственным вмешательством.

— Тимофей Константинович, я вас прошу: если можно, не просто восстановить, а сделать ей такую операцию, чтоб прям красавица получилась. Я оплачу всё, что необходимо.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Неужели вы её родственник?

— С сестрой её вместе воевали. Я обещал.

— Ах-х… понятно-понятно. Видите ли, военное ведомство в любом случае оплачивает все расходы…

— Тимофей Константинович…

— Нет, погодите, один вопрос! Илья Алексеевич, а не из-за этого ли вы мне, часом, разок проиграли? То есть, я имею в виду — не специально ли?

— Да вы что! — возмутился я. — Как можно⁈ Это ж шахматы! Какое отношение они…

— Вот и славно! Хе-хе! — Он потёр руки. — Не надо никаких денег, Илья Алексеич. Есть то, что не покупается. Могу я рассчитывать на ваш ответный визит в мою холостяцкую берлогу?

— С удовольствием, как только мне разрешат покидать пределы университета.

— Отлич-чно! Так я вам приглашение пришлю! — Он вытащил из кармашка часы на цепочке, мельком глянул. — Ох, совсем опаздываю! Всё, бегу, бегу, голубчик. Ещё раз спасибо вам за дивный вечер. И не переживайте, всё будет сделано в лучшем виде!

* * *

Ещё три дня выпадало у меня на недельный отпуск, положенный по возвращении. Но совсем дурака провалять мне не дали. Следующим же утром явился посыльный с конвертом, в котором лежало предписание: изложить в письменном виде во всех подробностях доклад об известном мне инциденте (именно такими словами и было написано). И вторая такая же бумага — на хорунжего фон Ярроу.

До сих пор вот это сочетание дико для меня звучит, если честно. Ну ладно. Два часа мы корпели в кабинете, составляя бумагу честь по чести и так, чтобы доклады одинаковые получились, иначе же греха не оберёшься.

Следующее предписание пришло в обед. О том, что на дирижабле «Дельфин» завершён досмотр и на 23.45 назначено его перемещение на ремонтную стоянку военного воздушного порта.

— Почему на ремонтную стоянку? — как-то меня это встревожило. Сюда ж нормально дошли!

Понеслись мы с Хагеном на посадочное поле университета. А там оцеплено всё, караул стоит. Но нас пропустили, на удивление.

— Сергей Викентьич! — кинулся я к капитану, который в полном окружении команды натуральным образом принимал воздушные ванны у центральной аппарели, расположившись на выставленных на улицу стульях. — Почему «Дельфина» на ремонтную стоянку гонят? Что случилось?

— Илья Алексеич! Присаживайтесь, дорогой! — нам с Хагеном тут же нашли два свободных стула. — Контур, — развёл руками капитан. — Перегрузили мы-таки контур. Требуется восстановление. Однако меня заверили, что стоимость ремонта пойдёт в счёт генерал-губернаторского фонда.

— И всё?

— Ну… обещали провести регламентные работы. Впрочем, мы же недавно с профилактики, ничего особенного не предвижу.

— Вы меня прямо успокоили.

— Илья Алексеевич… — Капитан вскользь посмотрел на прохаживающийся в отдалении караул. — Вам приходило предписание о докладе?

— Что, вам тоже?

— А как же. Более того, всех разместили по отдельным каютам и надзирали, чтоб переговоров не было.

— И вы?

Он пожал плечами:

— Написал как было. Мне стесняться нечего.

— С другой стороны — действительно.

— Я решил, что вы просто должны знать.

— Благодарю вас, Сергей Викентьевич. Вы всё сделали правильно. Возможно, я не смогу явиться лично, чтобы принять результаты работ.

— А вы ограничены в перемещениях?

— Пока — да, территорией университета, на неопределённый срок. Поэтому приёмка на вас. Если вас всё удовлетворит, отправляйтесь в Иркутск, поступаете в распоряжение главной конторы.

— Понял, Илья Алексеич, выполню в точности.

На сем мы расстались.

Можно мне уже с семьёй побыть, а?

* * *

ГАЗЕТЫ

А накануне моего выхода из десятидневного отпуска князюшки заговорщицки пригласили меня к Багратионам, коварно отправив всех наших барышень к Марии, которой наконец разрешили нормальное (не на пятнадцать минут) посещение подруг. В общем, собрались мы чисто мужской компанией.

— Ну что, господа! У меня есть любопытная информация. Вы только посмотрите, что пишет европейская пресса! — Иван выложил на стол несколько газет с огромными заголовками.

Я успел разобрать: «АЗИЯ АТАКУЕТ» и что-то вроде «НОВЫЙ ИГРОК НА МИРОВОЙ АРЕНЕ?»

— Это откуда? — Серго с любопытством перебрал газеты. — О, смотрите! Тут даже снимок есть. Смазанный, правда. Илюха, ну ты действительно тут на панду похож, э!

Я посмотрел. Натурально, похож.

— А в виде панды ты такой милый, — хохотнул Витгенштейн. — А если серьёзно, папенька мне вчера целую лекцию на эту тему зачитал.

— На тему «Государства Юго-восточной Азии — вечный торговый конкурент Западноевропейских держав»? — проницательно предположил Иван.

— Именно! И в последнее время азиаты настолько подняли головы, что Европу это начало натурально пугать.

— За американский рынок бьются? — с ленцой уточнил Серго.

— Насмерть! В том числе за рынок дурманящих веществ, которые там разрешены к свободному употреблению даже шире, чем в Европе. И господа европейцы дружно решили, что неизвестная пока сторона, получившая в своё распоряжение высшего оборотня-панду, решила нанести удар конкурентам. И что ваша, Илья, выходка — тщательно спланированная акция устрашения.

— По официальным данным ты там сто восемь человек грохнул, — согласно покивал Багратион. — Не слабо у тебя получилось до усрачки-то напугать…

— Так я не один и был. А данные такие точные откуда?

— Откуда надо данные, — многозначительно приподнял чёрные брови Багратион. — Я тебе больше скажу. Заведение было старинное. Знаешь на что заточенное? Никогда не угадаешь. — Даже Иван с Петром с удивлением уставились на Серго.

— Бордель для извращенцев, чего гадать-то? — Я брезгливо передёрнул плечами. Вспоминать этот мерзкий шалман совершенно не хотелось.

— А вот и не угадал. Это, брат, как оказалось, старейшее в Нидерландах место восстановления для магов высокого уровня.

— Чего-о? Это вот был магический госпиталь? Ты шутишь? — Я чуть кофе не подавился.

— Ни капли. И не в полном смысле госпиталь, понимаешь, да? Они это называли «системой энергетического восстановления». Только для определённого круга лиц, нечто вроде закрытого клуба. Старейшее, известнейшее заведение Амстердама. Для утомленных магов. — Последнюю фразу Серго издевательски протянул. — Там уникальный, разработанный аж в позапрошлом веке каким-то сумасшедшим менталистом узор прямо в стены вплетён… Был. Для того, чтобы из магов силу тянуть и другим её отдавать.

— Так поэтому… — «Поэтому все дети были одарёнными!» — допёрло до меня. — Погоди! А почему «был»?

— Так разрушено здание во время пожара! И теперь секрет этот утерян — уничтожен китайским оборотнем-пандой. Ай-яй-яй! Какой же ты негодяй, Илья! Как ты мог? Такую ценность загубил. — Несмотря на смысл слов, Багратион улыбался.

— Вот ты посмотри, а! — Пётр стукнул по столу, едва не расплескав кофе. — Коршун уникальное здание сжёг! И опять без меня! Господа, меня душит обида!

И все трое посмотрели на меня с укоризной.

— И не надо так смотреть! Всё, кончилась вольница. Завтра выхожу на преподавание, и начнётся у меня скучная и однообразная жизнь.

— Ты меня, Илья, конечно извини, — покачал головой Серго, — но мне не верится.

— А мне верится. — Я нахмурился. — Можно немножко спокойствия а?

УНИВЕРСИТЕТСКОЕ

В университете меня сразу восстановили в преподавателях. До Пасхи оставалось всего-то недели две, но я даже на занятия походить успел. Заметил, между прочим, что некоторые ученики смотрят на меня большими круглыми глазами, а вслед за ними и вся группа начала вести себя… не так как-то. Ну, не так, как раньше — и всё тут. Странно.

Попросил поручика Сергеева:

— Вадим Романович, у тебя, вроде, отношения с учениками наладились — не в службу, а в дружбу, выспроси: чего они на меня так таращиться стали?

— А, так это я знаю! — засмеялся он. — Тут, Илья Алексеич, дело вот в чём. Ты ж помнишь, многих мальчишек из учеников у шаманов забрали?

— Ну, был разговор.

— Так вот некоторые в своём обучении продвинуться больше других успели. Они-то и говорят, что видят за тобой дух огромного медведя. Оттого и опасения у них. И уважение своеобразное. Другое, не то, что раньше.

— Так, может, разъяснить им?..

— Думаю, не стоит. Тут своё понимание мира. Только хуже наделаем.

Спорить я не стал. Сергеев за эти месяцы и впрямь с мальчишками хорошо сошёлся, от прежнего друг ко другу неприятия и следа не осталось.

Что же касается моего экстерната, то вопрос получился весьма интересный. Полкурса только я и проучился. Как быть? Судорожно догонять, умирая за учебниками — извините, не чувствую в себе необходимого таланта (да и рвения, чего уж греха таить). Но поскольку я оставался в певческих преподавателях, преподавательский совет решил отложить покуда моё студенчество. До следующей осени — чтоб, значицца, с того момента, как меня с учёбы выдернули, обратно и воткнуть.

Я этому решению только порадовался (да сколько можно учиться, в самом деле!). Это значило, что у меня в кои-то веки будет много времени на семью. Если, конечно, новой большой войны не образуется, н-да. Тогда уж без вариантов.

08. РАЗНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

ОТ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА

Инцидент действительно получился громкий, и отзвуки его докатились даже и до русских газет. Самое смешное, в заметках подробно описывалось, что официальный Китай немедленно заявил о непричастности к происшествию и даже выразил пострадавшим соболезнования. Зато вину на себя (и очень громко) сразу взяли несколько независимых торговых диаспор из Юго-Восточной Азии. Одни так откровенно имели совершенно пиратскую репутацию.

Вот же ушлые! — удивлялся и возмущался Зверь. — Они ж там вообще никаким боком! Это же всё мы сделали!

О, брат, — успокаивал его я, — это же торговля, большие денежки. Да и особенность в том районе такая: главное — красиво выступить, показать свою якобы силу. Пыль в глаза пустить.

Так раскроется же?

Надеются, видать, что не полезут на них, побоятся. Да мне, откровенно говоря, и наплевать. Что мы — полезем с азиатскими пиратами разбираться? А там они друг друга пусть грызут как хотят.

Мне, по большому счёту, интереснее было, чью мы бошку государевым сыскарям сдали? Не расскажут ведь, поди…

* * *

Через неделю после нашего феерического выступления меня — а, точнее, нас, всю бравую команду, совершавшую амстердамский налёт — догнал неожиданный и очень приятный сюрприз. Особенно для некоторых. С каким удовольствием я явился в ангар магонаучного сообщества и вручил Швецу с Пушкиным благодарственные письма от генерал-губернатора Витгенштейна!

— Но это, ребятушки, ещё не всё! То было приятное, а вот это, — я добавил к письмам по векселю на весьма солидную сумму, — полезное!

Пушкин аж присвистнул.

— Это что же? Проблема с оплатой обучения решена?

— Именно, дружище! — Швец радостно обнял его и по-пиратски прищурился: — А выгодное дельце получилось. Илья Алексеич, может, поинтересоваться при случае: генерал-губернатору не надо ещё кого-нибудь освободить? Кстати, оставайтесь на собрание! Сейчас наши подойдут.

— Это обязательно? — я вспомнил их вечные прения.

— Конечно! — воодушевлённо воскликнул Пушкин. — Всё-таки мы сегодня «Пантеру» будем представлять.

Остался. И нисколько насчёт прений не ошибся.

...

— Итак, господа тема сегодняшнего собрания — варианты модернизации СБШ производства Великой Германской империи «Пантера», — начал Швец.

— А почему мы не можем модернизировать какой-нибудь шагоход российского производства? Я молчу о том, что это опять шагоход сотника Коршунова. Господа, это игра в одни ворота! Что за непотизм? — выкрикнул какой-то новенький участник маго-научного общества. А может, и не новенький, просто я его видел в первый раз…

— Отлично! — возмущённо воскликнул Пушкин. — Я правильно понимаю, вы можете предоставить нам свой шагоход и пилотов к нему для натурных опытов?

— Э-э-э, нет, — новенький слегка стушевался. — Но можно же попросить вспомоществования у военных? Мы же, в конце концов, для империи стараемся!

— Оглянитесь, — довольно сурово предложил ему Швец. — Вот этот «Святогор» был получен нами в результате полугодичных переговоров! Полгода, господа! И это учитывая, в каком состоянии он был после боёв на Второй Польской! А здесь нам предоставлена возможность поработать с новыми иностранными машинами. И поработать с ними, внимание — бесплатно! Я предлагаю тем, кто задаёт подобные провокационные вопросы, попробовать лично договориться о обновлении парка, инструментов или хотя бы наглядных пособий для нашего кружка. Кстати, господин выскочка, вы в курсе, что химические препараты, которые до сих пор использует наша лаборатория, куплены на средства с тотализатора, где участвовал шагоход «Саранча»? И что крупнокалиберный пулемёт «Коршун», разработанный для этого же МЛШ, занял второе место на всероссийском конкурсе молодых разработчиков?

— Но его всё равно не взяли в производство!

— И, я считаю, правильно, там ещё есть немалое поле для модернизации…

— Господа, мы опять спорим не о том!

В общем, препирались они, как обычно, с величайшим воодушевлением. Но в конце концов разошлись, обещавшись за пасхальные каникулы подробно ознакомиться с ТТХ «Пантеры» и выдвинуть предложения по вариантам её усовершенствования.

* * *

С неменьшим, чем Швец и Пушкин, воодушевлением принял награду и Хаген.

В тот же день с нас сняли университетский арест, и назавтра мы вместе с фон Ярроу отправились на ремонтную стоянку, где всё ещё чинился наш «Дельфин» — чтобы вручить благодарности и векселя всему экипажу.

— Что, Сергей Викентьевич, долговато дело идёт с ремонтом? — спросил я, оглядывая дирижабль, зажатый в тисках огромной малопонятной конструкции.

— Напротив, Илья Алексеич. Менее двадцати дней обещано на полное восстановление двойного магического контура — это чрезвычайно быстро. И делают на совесть, уверяю вас.

— Это радует. Так когда говорят к завершению-то дело?

— Грозились к пятнице, и я склонен им верить.

— Так это же и славно! Мы аккурат в пятницу последние занятия проводим — и вместе с вами отвалим домой!

Всё прям одно к одному! Замечательно выходит, я так считаю.

Пасха в этом году была ранняя, раньше даже середины апреля, и мы с Серафимой собирались все десять дней пасхальных каникул провести в Иркутске, с роднёй.

ПРЕЛЮБОПЫТНЕНЬКОЕ

Но, раз уж нас выпустили из-под почти домашнего ареста, я решил навестить профессора Гончарова — обещался-таки, да и личностью он оказался весьма интересной. И шахматы, опять же, я люблю, а тут никто особо подобной страстью не страдает.

Поехал я один, рассудив, что Серафиме с девчонками общаться гораздо приятнее, нежели на наши шахматные баталии глазеть.

На дверях небольшого двухэтажного дома красовался новомодный электрический звонок. Двери открыл лично профессор.

— День добрый! — раскланялся я.

— Ну, скорее уже добрый вечер, голубчик! Как я рад вас видеть! Таки пришли пару партеек сыграть!

— Не без этого. Но и… — Я поднял объёмный пакет.

— И что это? Я прямо теряюсь! Проходите-проходите…

— Супруга передала. Домашние гостинцы. Вот сейчас вместе и посмотрим. Там всё так упаковано, что я, право, и не знаю, что где, и вообще — что там? — Я улыбнулся. Марта с Симой так суетились вокруг этого пакета, что я даже начал сомневаться — а надо ли мне это всё. Но, как любой счастливо женатый мужчина, я понимал, ежели жена вот так вот хлопочет и волнуется — наше дело соответствовать. Ибо нехрен… Своя шея — она дороже.

Мы прошли в довольно строго убранную гостиную, если не считать разбросанных по плоским поверхностям книг, кипу газет на одном из кресел и непременные шахматы — на совершенно шикарном специальном столике

— Вы меня заинтриговали! Сейчас посмотрим, посмотрим… — Профессор пристроил пакет на стул, вынул из него бумажный свёрток и развернул Мартин штрудель. — М-м! Какая прелесть! Это с чаем… А это… Господи, вы посмотрите на эту красоту! — Доктор достал из пакета аккуратно свёрнутые кольца домашней кровяной колбасы, и брови его сложились драматическим домиком. — Голубчик! Дорогой вы мой человек! Простите меня великодушно! Но! Это я буду есть один! Возможно, под одеялом, в одиночестве, в тайне от всего мира! Это ж кровянка, да? Домашняя?

Что-то доктор впадает в ажитацию…

— Конечно, домашняя. Матушка к праздникам прислала, они как забой устроят, так и…

Доктор стоял прикрыв глаза, держа против лица круг колбасы и мечтательно нюхал. Вот уж не знал, что прям такая редкость — кровяная колбаса в Новосибирске!

— Вы не понимаете, да? — Он аккуратно завернул пачку колбасных спиралек в шуршащую пергаментную бумагу. — Думаете, доктор Гончаров рассудком тронулся на почве колбасы? Хе-хе! А, знаете, возможно, и так… Вы, мой дорогой человечек, когда спустя годы получите привет из дома… Давно покинутого дома. Хотя бы в виде запахов… вот этой вот колбасы, почти такой же, что ел с дедом в зимовье… — Он смахнул слезу. — Вы меня поймёте… Я буду есть её по утрам, по одной… С яичком и чёрным хлебом… Да!

Он помолчал, успокаиваясь.

— Вы так мне угодили, дорогой Илья Алексеевич, что я даже не знаю, как вас отблагодарить! Я распакую подарки вашей уважаемой супруги позже, вы не против? Мы сегодня не будем играть в шахматы! Мы будем пить кофе с перцем и есть этот прекрасный пирог! И разговаривать!

Он ушёл на кухню. Спустя пару минут вернулся и поставил на стол серебряный кофейник.

— Сейчас я принесу кружечки, а вы голубчик, нарежьте пирог.

— Это штрудель, профессор!

— Да хоть бы и так. Всё равно, режьте, будем вечерять. Тем более, что я ждал вас. У меня к вам вопро-ос! Прямо заинтриговали вы меня! А тут вы приходите и сбиваете почтенного доктора медицины с мыслей кровяной колбасой! Негодник!

— Дак я же не специально! Я вообще не видел, что там жена в пакет кладёт…

— Супруге вашей, передавайте от меня нижайшие поклоны! Я, может, теперь постоянно к вам на чай вечером приходить буду. На колбасу напрашиваться.

— Так милости просим! Хорошему гостю завсегда рады!

— Ловлю на слове… Но слишком часто вас беспокоить не смогу… работа, больные, да и научная, опять же, деятельность, будь она неладна…

— А что за вопрос-то, доктор?

Он остановился и ненадолго замер:

— А это по поводу той головы, что мне предоставили жандармы. Говорят, её вы принесли, милейший? Может поделитесь подробностями?

— Дак, это, почитай, последний, кто в тот бордель, прости Гос-споди, заявился. Важный…

— В белых одеждах, да?

— Ага. В белых… а вы его знали?

— Корнелис де Ланген. Выдающийся врач, шеф-повар клиники внутренних болезней…

— Ага…

— А все думали: откуда у него такие деньги на исследования? Руки на симпозиумах пожимали! Я как отчёты после вашей поездки прочитал — мыл эти самые руки в пяти водах, и всё равно чувствую себя грязным. Негласное мнение от всех врачей, как минимум России, за это я могу поручиться, а может, и… — Он покачал пальцем. — Вам, голубчик, и вашим родным и близким — всё лечение! Любое лечение! — бесплатно! И если вы кому денег предложите, сразу предупреждаю: обидите. Вот так вот! Детишек высасывать! Вампиры новорощенные! Всех к ногтю!

— Ну, я так и сделал…

— И правильно, милейший! Правильно! А чего же вы кофе не пьёте? Это уникальный, так сказать, рецепт! В Южной Америке меня научили.

И мы пили кофе, ели штрудель и болтали о всяких пустяках.

А кофе, кстати, оказался выше всяческих похвал. Надо к нему Марту заслать — пусть рецепт выведает…

ПАСХАЛЬНЫЕ КАНИКУЛЫ

Очень непривычные у меня ощущения поначалу от этого семейного сбора сложились. Странные… Вроде, и рады мне все до слёз, и гулянья широкие, по чину — всё ж таки Праздников Праздник — ан что-то не то. И только когда детей с нянями играть спровадили, а взрослые собрались за стол да рюмки-то в сторону отставили, стало ясно, что разговор сейчас серьёзный пойдёт.

— Ну что, мать, — батя сурово посмотрел на матушку, — говорил я тебе: предупреди сына. Глядишь, и ловчее бы всё прошло.

Маман, что бывает с ней до чрезвычайности редко, ни слова поперёк не сказала, только покаянно вздохнула.

— Рассказывай теперь, — велел батя. — По порядку давай, чтоб младшим всё понятно было.

Кроме матушки за столом сидело ещё трое её братьев, все младше неё, да и привыкли все давно, что сказать она может складнее, так что — ей и отчитываться.

— Началось всё в позапрошлом веке ещё. Прапрапрадед жену с северов привёз, там её Айгын звали, а тут в Арину перекрестили. Из сильного шаманского рода она была, отец её — великий медведь, по-ихнему-то. А вот она ни разу за жизнь не оборачивалась. Может, потому что совсем молоденькой муж её у рода забрал да от снегов-льдов увёз — того не знаю. Но предупреждение было от её отца, чтоб пять поколений следили да детей предупреждали: может медвежья порода через кровь передаться. Мол, если в пяти поколениях ничего не будет — то и всё, значит, угас дар. Я почему вам ничего и не говорила. Вы ж шестые!

— Почему шестые-то? — удивилась Лиза. — Маманя! Вы саму Айгын-то не считайте. Так-то пятые, выходит.

Матушка замерла, приоткрыв рот, начала загибать пальцы…

— Ахти, мать честная! Как же я считала-то⁈ Точно, пятые ж вы!

— Да не клопочи, Дуся! — сурово остановил её батя. — Теперь уж чего крыльями хлопать. Не угас, выходит, дар-то. Теперь думать надо: чего на запрос отвечать будем?

— Какой запрос? — хором спросили Наталья, Лиза и Катя.

Двоюродные братовья да сёстры от младших-то дядьёв, понятное дело, были младше нас, поэтому и за взрослый стол были допущены не все, а только те восьмеро парней да девок, кому двенадцать стукнуло — и то в порядке исключения и по той причине, о которой я позже расскажу, а на тот момент и сам не знал. Они закрутили головами, переглядываясь, не понимая.

— Погодите, балаболки! — цыкнул на сестёр батя и обернулся к суровым дядьям. — Вы-то получили?

Дядьки — раз все материны братья, выходит, тоже носители медвежьей крови — переглянулись между собой.

— Получили, — кивнул старший. — Вот, посоветоваться хотели…

— Да какой запрос, не томите уж! — нервно воскликнула Лиза.

— А такой, — батя посмотрел на сестёр сурово, — что из государевой канцелярии пришла бумага. Всех наследников от корня Айгын переписать и по достижении двенадцати лет всех без разбора пола отправлять на специальную учёбу в северный городок Кайеркан.

— Бат-тюшки, это где такое? — испугалась Катерина.

— Цыц! — сердито велел батя. — Сказано: на севере. С сентября до Пасхи учёба, потом домой. Перевозка, житьё-бытьё — всё за казённый кошт.

Лиза, у которой старшей дочке аккурат летом должно было исполниться двенадцать, охнула, прижимая руку ко рту.

— А чего так далеко-то? — подала голос Наталья, испугавшаяся пока меньше всех — мальчишки у неё были пока мелкие, пять лет да три года.

— Специальная школа там, — негромко пояснила матушка, — для оборотней-медведей. Белых. В запросе сказано: и взрослые могут приехать, если имеют таковое желание. Специальные тесты пройти, эх… эхстремальные. А все, кто от двенадцати до возраста службы — в обязательном порядке.

Да уж, с предписаниями государевой канцелярии не спорят.

Двое старших сыновей дядьки Дмитрия, поступившие уже на службу и даже успевшие повоевать в Средней Азии, переглянулись.

— Спробанём? — спросил Артём, старший.

— А чего нет? — хмыкнул Серёга, недавно закрывший первый свой полугодовой контракт. — Да и за мальцами хоть по дороге присмотрим.

Младшие дружно таращились.

А у меня наконец окончательно сложилась в голове картинка:

— Поэтому, маманя, молодёжь оборотническая так вас и боится. Даже застрявшие в звериной шкуре. Чуют они огромного зверя. Может, и вам стоило бы на тесты экстремальные скататься?

Матушка посмотрела на меня круглыми глазами, потом на батю. Открыла рот. Закрыла.

— Я… подумаю.

Мальки, сообразившие, что жизнь их с этого момента перевернулась с ног на голову, заёрзали, перешёптываясь.

— Там, Ильюша, в запросе и ты прописан отдельной строкой, — каким-то извиняющимся голосом сказала матушка, — прибыть со всеми на первые пробы нынче же. Пятнадцатого июля дата назначена.

— Ну и чего тут переживать? Надо быть — буду.

09. НА ПАСХАЛЬНОЙ НЕДЕЛЕ

ПРАЗДНИЧНОЕ

Долго мы в тот первый вечер сидели, обсуждали: что да как лучше устроить. Удивлялись — надо ж, как развернулось! Список начали составлять да бросили — всё ж старшим надо было серьёзно подумать: ехать в Кайеркан иль нет. Как ни крути, разом жизнь в другую сторону развернуть — решение не из простых.

А я глядел на них и думал: ничего-ничего! Сейчас очумение пройдёт, головами-то протрясут да всем составом и двинут. А чего? Меня жизнь сколько раз уж мотала да кидала — и ничё, притерпелся. У нас порода крепкая. А там, глядишь, и новый род оборотней у России появится. Высших! Коль есть возможность в лучшем виде отчизне послужить — отчего и нет?

А пока — все немного успокоились и включились в праздничную круговерть: гостей принимали и сами по гостям ходили, всякие концерты да театры посещали, особливо с детьми. Катерина с Лизаветой как с цепи сорвались — надо, говорят, культурой напитаться, а то в ентом Кайеркане, поди, кроме школы культурных заведений-то и нетути! И мы (остальные все) тоже за компанию напитывались. Так что аж пропитались сверх всякой меры, по-моему.

Я коварно ребятишек больше на аттракционы заманивал — приехал к нам снова передвижной парк «Восточная сказка» — ох мы на качелях-каруселях накрутились! А на русских горках — всех нервничающих наших бабёнок посадил да пару раз прокатил. Проорали-и-ись! Забыли, о чём переживали.

Но помимо каруселей в моей жизни случался и натуральный цирк. С конями, пень горелый.

«ОВЕЧКА К ВАМ НЕ ЗАБРЕДАЛА ЛИ?..» или ТАКУЮ РОЛЬ Я НА СЕБЯ ЕЩЁ НЕ ПРИМЕРЯЛ

В этот наш приезд мы с Симой, Хагеном, Мартой и няней останавливались уже в нашем с Серафимой новом доме. Из-за необжитости он слегка напоминал музей, но был к нашему приезду освобождён от чехлов на мебели и подтоплен (всё ж таки апрель в Иркутске — месяц ещё довольно прохладный, особенно ночами). Самостоятельное хозяйство мы изображать не стали — смысл, на неделю? Столоваться ходили к маменьке, а она и рада была до умопомрачения, лишь бы нас кормить.

Так вот, прекрасным утром пасхальной среды барышни наши уже ушли на завтрак и Аркашку с собой увели, а я со свежими письмами в кабинете подзадержался. Выхожу в гостиную — Хаген стоит, в новой казачьей форме с погонами хорунжего, с начищенной медалью, сапоги сияют, вытянулся, как на императорском смотре. А меня увидел — побледнел чевой-то вдруг и ка-а-ак в ноги бухнется.

— Ты с глузду съехал, Хаген? — растерялся я.

— Фрайгерр Коршунов! — торжественно и официально начал он, не вставая при этом с пола. — Я имею к вам чрезвычайно важный и серьёзный разговор!

— Так садись за стол нормально! Поговорим. Чего ты вдруг валяться-то вздумал? И вообще, хватит выкать мне! Ты казак, я казак. Обращайся на «ты».

Он оторвал наконец лоб от пола, стоя всё ещё на коленях и чопорно возразил. Возразил, ядрёна колупайка!

— Фрайгерр Коршунов, но вы ведь, в некотором роде, представляете сейчас замену моих родителей.

— И чего? Атамана я и то в боевых условиях на «ты» зову, хоть и по имени-отчеству.

Он подумал. Кивнул.

— Это приемлемо.

— Ну, теперь скажешь, чё ты по полу валяешься?

Хаген искренне выпучил глаза:

— Я прочитал в учебнике, что такова ваша традиция.

Я вздохнул и понял, что ваще ничё не понял. Потёр затылок. Сел за стол.

— Так! Садись напротив, разбираться будем.

— Хорошо, Илья Алексеевич. — Хаген, к моему облегчению, переместился на стул и уставился на меня выжидающе.

— Ну, что смотришь-то⁈ Я провидец аль чё? Что случилось, говори толком!

— Э-э-э… Дело, Илья Алексеевич, в том… — Похоже, он подбирал слова так, чтобы выстроить предложение без непривычного ему «тыканья». — Вопрос очень важный… Я хотел с в… с тобой, — собращение на «ты» далось принципиальному немцу с усилием.

— Ну-ну? Хотел чего?

— Хотел очень серьёзно поговорить.

— Слушаю, — я напустил на себя суровый вид.

А он чуть не обрадовался, тоже морду кирпичом скроил:

— Илья Алексеевич, я хочу жениться. На Марте.

— Пф! Ничего нового. — Хаген вытаращил на меня глаза, а я развернул свою мысль: — Видно ж было, как ты на неё смотришь да следом ходишь. Конспиратор, тоже мне. От меня какая помощь нужна? Сватов заслать помочь?

Вопрос дойча озадачил.

— Я же… м-м… твой вассал. Разве ты не должен дать разрешение?

Я хмыкнул.

— А я должен? Понятия не имею, если честно.

— И Марта тоже была передана на попечение…

— С Мартой как раз всё понятно. Она введена в полноценное подданство, летом ей восемнадцать стукнуло. За кого хочет, за того идёт. Нет, понятно, что с семьёй все советуются, — остановил я готового разразиться тирадой Хагена. — И моё разрешение, если оно надобно, у тебя тоже есть. Только Марта согласна ли? У нас тебе не Европы всякие, слава Богу. Я заставлять её не буду.

— Полагаю, что она не будет против.

Ага. Значит, есть основания.

— Ну, что… Сейчас тогда парадку надену да пойдём руки́и сердца просить.

— Как?.. — Хаген слегка растерялся. — Просто так?..

— А ты как хотел? С перед-на-под-выподвертом?

— Но я читал! Есть освящённый временем обряд…

— Венчание, понятно, но это потом.

— Нет! Минутку! — Хаген подскочил и умчался к себе, появившись буквально через несколько мгновений с книжечкой, из которой торчало несколько бумажных закладок. — Вот! Здесь все правила!

Я открыл книжицу и обалдел. Нет… Ну, может быть, наших прабабушек по такому чину и сватали… Но мои попытки доказать Хагену, что это… мнэ-э-э… слегка устаревшая информация, вызвали только бурное сопротивление. Он очень хотел, чтобы всё происходило по правилам. По прописанным в книжечке.

Я (который раз за это утро!) потёр затылок. Хотя больше всего хотелось в лоб себе со всего маху врезать. Или Хагену, мда. Подумал. Ткнул Хагена сапогом в носок начищенного до блеска сапога:

— Целовались хоть?

— Я прошу вас, фрайгерр Коршунов!.. — вспыхнул Хаген.

— Да чего вскинулся-то? А то вдруг мы притащимся такие нарядные, а она нам — от ворот поворот? И вообще, мы на «ты» договорились. Так чего?

Он помялся.

— В щёчку только. Но она связала мне шарф для Арктики. И вышила платочек…

— М-гм. Ну, уже неплохо. Ладно, сиди.

Я сходил к себе, нарядился в полную парадку, с медалями, саблей — как полагается. По сапогам тож ещё раз ваксой прошёлся. Ну, можно двигать.

Вышел к Хагену.

— Букет-то купил?

— А про букет тут ничего не написано…

— Да ядрёна колупайка! Как свататься-то без букета⁈

— А… Я кольцо купил и шаль шёлковую…

— Шаль! Ну, допустим, в качестве подарка — ладно. А букет… О! Знаю я!

В оранжерейке, связывающей новый и старый дома, матушка высадила цветы. Всю зиму там было тепло, и кустики роз дружно зеленели, а к Пасхе покрылись мелкими душистыми розочками. На пару белых кустов я варварски и покусился, срезав девять веточек. Обвязал розовой атласной ленточкой из комода.

— Пойдёт! Уж всяко лучше, чем с пустыми руками. Держи!

Почему-то все эти приготовления привели Хагена в этакое предобморочное состояние. Я вложил букет в его неожиданно холодные пальцы и ободряюще похлопал по плечу:

— А ну, давай не ссы! Не страшнее боя против Стального Ветра!

— Да уж как сказать… — пробормотал Хаген, но дышать начал активнее. Даже где-то слишком.

Так мы и вошли в большую столовую — Хаген с букетом и я с книжечкой (убейте меня, я столько за раз выучить не смогу!).

— Ну вот! А мы уж хотели за вами идти узнавать — не случилось ли чего… — начала матушка и осеклась, поскольку я, во всём своём парадном великолепии, прошествовал к камину (печка при магическом контуре не шибко-то и нужна была, но маманя любила иногда поглядеть на открытый огонь). Сейчас камин, понятное дело, стоял холодный, но я, в строгом соответствии с инструкцией, протянул к зеву топки руки, как бы греясь. Хаген тем временем (тоже по инструкции) встал, привалясь к дверному косяку, а я начал:

— У вас товар, у нас купец!

— Ох ты ж! — ахнула маманя.

А я заглянул в книжечку и бодро продолжил:

— Прослышали мы, что у вас есть золото колечко, а у нас к нему — серебряная сваечка!

Серафима смотрела на нас круглыми глазами, а Марта вообще ничего не могла понять. Батя тихо усмехался в усы, зато маманя — как начала чесать, как по писаному! Я только и успевал ей ответы подходящие в книжечке находить. Наконец дошли до прямых вопросов. Дескать, готовы ли они девицу-красу ненаглядную доброму молодцу отдать? И тут маманя говорит:

— А мы сейчас её и спросим. — И обернулась к Марте, которая смотрела на всё как на непонятный спектакль. — Что, Марфушенька, как тебе добрый молодец? — маманя ткнула рукой в Хагена. — Хорош ли жених или другого будем поджидать?

— Жених? — пролепетала Марта и покраснела, натурально как маков цвет.

— А чего ж? — картинно удивилась маманя. — Или ты век бобылкой вековать собираешься?

Я думал, что Марта сейчас подскочит да убежит совсем. Но она, потупив глазки в стол, сказала:

— Хорош.

Вот тут пошла радость, ликованье, благословленье иконами, которые (оказывается) маман давно уж заготовила, Марте колечко одели, шаль шелковую накинули, букетик вручили — да по рюмочке-другой за это дело приняли. Матушка, конечно, опознала в цветочках свои розы, и шутливо толкнула меня в бок:

— Ох, Ильюшка, хулиган-разоритель! Но для такого случая — прощаю.

Теперь осталось день венчанья у батюшки назначить, и желательно б поскорее, покуда у нас Пасхальные каникулы не закончились.

БОГАТЕНЬКИЕ БУРАТИНЫ

Для меня было немного странновато, что Хаген ни словом не обмолвился о том, чтобы своих родителей на свадьбу пригласить. Так-то рассудить — отчего нет? В тюрьму и то на свидания ездят, а вассалитет (или опекунство по-нашему) — совершенно ведь другой коленкор!

Но я со своими ценными соображениями не лез. Мало ли, как там у них устроено? Может, родители не очень-то невесте из простонародья обрадовались бы? А может, и не одобрили бы, что Хаген теперь в Иркутском казачьем войске числится — на каком-то там особом счету, как на пуговицу ко мне пристёгнутый, но всё же?

В общем, с той стороны была полная тишина. Зато Хаген подошёл ко мне с другим вопросом!

— Фрайгерр Коршунов…

— Ну вот, опять!

— Извини, Илья Алексеич! Вопрос такой. Вот у нас меж Алексея Аркадьича подворьем и дорогой полоса земли есть ничейная. Я к голове сельской управы подходил, узнавал. Он сказал, что если Коршуновы не против, может мне её выделить.

— Вдоль дороги? — удивился я. — Так она узкая совсем, метров полста разве что.

— Зато длинная! Она ж аж до следующей улицы тянется! И на огород, и на сад более чем хватит. А при желании даже прудик можно организовать.

— Эк тебя, братец, на хозяйство растащило!

— Это не меня. Это Марту. Но суть не в этом. Мы бы хотели построиться рядом с вами, а других вариантов нет. Так вы не против?

— Ты.

— Я имел в виду всё ваше семейство.

— Так пойдём сразу до бати с маманей, спросим.

Бате идея наоборот понравилась. Мы даже втроём сразу прошлись на ту травой да кустиками поросшую полоску, на месте осмотрелись, где лучше дом ставить.

— А вот эдак в заборе калитку проделаем, чтоб вокруг не бегать! — батя сдвинул фуражку на затылок. — Денег-то хватит, аль накинуть?

— Того, что мне от трофейщиков за голландские шагоходы пришлось, да с премией от генерал-губернатора Витгенштейна — думаю, будет достаточно на дом. Мы с Мартой хотим каменный, как у Ильи Алексеича.

Дальше мы ещё ходили туда и сюда, обсуждали всякое хозяйственное, а я думал. Что Хаген-то — молодец, нашёл, куда свои денежки пристроить. А у меня ведь тоже сумма скопилась, вовсе не маленькая. И что с ней делать? Не на поле же в стране дураков зарывать, как тот деревянный мальчишка из сказки.

Тем же вечером посадил я своё семейство в автомобиль и покатил в гости к средней сестрице, Катерине. Заодно и дела обговорю.

...

Воспользовавшись моментом, пока наши дамы увлеклись обсуждением новых модных музыкальных пластинок, я отозвал Афоню в сторону:

— Пойдём-ка, братец, поговорим.

— Никак, дело очередное?

— Вроде того.

— Ну, пошли в кабинет, там поспокойнее будет. Любаша, — попросил он горничную, — чаю нам с Ильёй Алексеичем в кабинет подайте.

Домашний Афонин кабинет, как и тот, что в конторе, выглядел совершенно по-рабочему. Карты, графики, схемы какие-то исчерченные.

Афоня подвинул со стола бумаги и уставился на меня деловито:

— Ну, рассказывай.

В дверь коротко стукнули и появилась горничная с подносом — чай, плюшки какие-то. Споро расставила на столе.

— Ещё чего не надо ли?

— Спасибо, Любаша, идите.

Афоня кивнул мне вопросительно — говори, мол.

— Да тут просто всё. С северов деньга образовалась. Мы ж три шагохода трофейщикам отдали, а это на минуточку ТБШ, СБШ и маленький, этот, м-13. Я его хотел вначале вместо разбитой «Саранчи» взять, но он такой страшненький… ей-Богу, лучше я на вырученные деньги свой старый восстановлю. А! Мысль потерял, ядрёна колупайка. Деньги!

— Так там часть, я так понимаю, Хагену отписали?

— Верно понимаешь. Но за взятие вражеской базы, да в два рыла, да с учётом предотвращения обширного биологического заражения, да с пленными — это, знаешь ли, прилично накапало. Плюс мне персонально накинули за помощь в пленении Стального Ветра. Да Витгенштейн тут ещё со своей премией. Скопилась кубышка. Короче, я хочу ещё денег вложить в наше товарищество. Глядишь, со всеми хвостами и на новый дирижабль хватит? Может, скоростной взять попробуем, на усиленном магическом контуре, для экстренных перевозок, а? Что думаешь?

Он медленно покрутил ручку в пальцах.

— А что, может и хватить… И даже на новый… при таких-то раскладах… Но, Илья, тогда нам надо заключать новый договор, с тем, чтоб тебе большая часть прибыли причиталась.

— Афоня, тебя по-родственному в жопу послать, или политесы будем разводить? Ты всем тут занимаешься, все эти перевозки, бумажки, а я только деньги вкинул. Знаешь поговорку про бабаев?

Он, усмехнувшись, кивнул.

— Вот и я о том же. Значицца, так: вот тебе вексель первый, — я выложил на стол Витгенштейновскую бумагу. — Вот второй — тут мои премиальные. А третий, за технику, сказали после Пасхи по месту приписки получать — это, выходит, в нашей городской канцелярии Иркутского Казачьего войска, в казначейском отделе. Я тебе доверенность оставлю, получишь. А дальше чего там с ними делать, сам знаешь.

— Я смотрю, небыстрое дело с трофейщиков деньгу получить.

— Ну, а как? Пока оценка, пока туда-сюда. Да праздники ещё, из-за этого задержка. Но так-то всё честно описывают. Тем более, шагоходы-то совсем новые. На ТБШ даже обкатка не пройдена. Так что денег должно быть нормально, не волнуйся.

— Да я не волнуюсь. — Он помолчал. — Илья, у меня в свою очередь тоже просьба к тебе.

— Какая?

— Ты мог бы иногда присутствовать на важных переговорах?

Я вытаращился на него:

— Зачем? Я ж в этих твоих делах не секу совершенно.

— А и не надо. Ты как с северов вернулся… не обижайся, но стал страшный, просто трындец. Вроде и ничего не изменилось, рост, лицо, фигура… А прям дрожь пробирает. Иногда ка-ак глянешь… у меня поджилки трясутся. И не у одного меня. Тут… Серафимин папенька рассказывал, между прочим, — он многозначительно посмотрел на меня, — на днях история произошла. На качелях-каруселях этих. К Катерине карманник пристроился, хотел сумочку подрезать. А ты на него посмотрел. Просто — посмотрел. Так у него до того сердце прихватило, еле парня откачали. С того дня, по словам городовых, стоит тебе на горизонте ярмарки замаячить — вокруг километровая санитарная зона образуется. Слух пошёл, что Коршунов взглядом убить может, лучше рядом не мелькать.

— Ну, крындец, ядрёна колупайка! Нашли тоже Кащея Бессмертного! Афоня, да я ж даже и не помню этого. Какой ещё карманник?

Да был там один. Не понравился он мне. Мерзкий тип… Руки к чужому добру потянул.

И ты на него?..

Ну, глянул раза сердито.

А я?

А ты занят был. Зачем тебя такой мелочью отвлекать?

Афоня, не замечая моего внутреннего диалога, продолжал:

— Вот и я о том же. Ты его даже не заметил, мельком глянул. Вот ты представь, ежели мы твоё такое свойство на переговорах используем, а? Ты просто посидишь со мной рядом, а?

А что? Мне нравится. Мы самые большие и страшные.

Погоди, не сбивай меня.

— Ежели тебе это на пользу, то почему нет? Но только ты здесь, а я в Новосибирске, как состыковываться будем?

Афанасий успокаивающе махнул рукой.

— Так важные переговоры — они ж иной раз за полгода планируются, так что не волнуйся. Можно и в Новосибирске собраться, невелик крюк.

— Ну, если так.

10. ИСПЫТАТЕЛЬНОЕ

ВОТ ТАКИЕ ПЕРЕМЕНЫ

Венчание Хагена и Марты состоялось в первое воскресение после Пасхи. Естественно, весь дом стоял дни между сватовством и собственно свадьбой на ушах. Но оказалось, что не только я подозревал, а потому и готовился. И наряд венчальный для невесты был пошит — нарядная казачья парочка*. И жемчужное многорядное ожерелье с серьгами прикуплены. Только и осталось — гостей назвать да столы наготовить.

*Парочка — облегающая блузка, обязательно с рюшами (а иногда и с кружевом и прочими красотами на вкус хозяйки) и баской, которая выпускалась поверх юбки, плюс очень пышная юбка, на которую могло с лёгкостью уходить двадцать метров шёлка, а то и более.

Гуляли три дня — а там как раз и отпуск наш кончился, и полетели мы обратно в Новосибирск.

Из Иркутска мы уезжали, оставив даже две доверенности для казначейского отдела. Одна — моя, на Афоню. А вторая — Хагеновская, на батю, который снова оставался старшим по строительству.

В Новосибирске меня ожидало чуть меньше двух месяцев преподавания. Этим же периодом нужно было воспользоваться, чтобы пройти первичное боевое слаживание новым экипажем «Пантеры» — благо полигон в университете был отличный. Ну и обкатать усовершенствования, которые щедро обещали мне энтузиасты магонаучного сообщества по вооружению. Посмотрим, посмотрим, насколько их фантазия разгуляется…

ИСПЫТАНИЯ

Итак, отгремели первые послепасхальные диспуты, вынесены на помойку сломанные теоретические копья… Эк меня понесло в поэтику! Одним словом, сегодня у нас было сугубо практическое занятие. И по этому поводу кружок по вооружению собрался в самом полном (и, по-моему, даже в чуть расширенном) составе. А я, пользуясь своими преподавательскими возможностями, пригнал на полигон двух «Клопиков» (не один пригнал, с Хагеном, понятное дело) — иначе же не набегаешься туда-сюда результаты проверять!

В общем, сегодня я выступал в некотором роде спонсором и даже как бы немного меценатом — ну, если с определённого угла посмотреть — и Саша Пушкин торжественно предоставил мне сомнительное право сказать воодушевляющее вступительное слово. Это было неожиданно, поэтому нёс я просто что в голову придёт:

— Так, господа исследователи, наша сегодняшняя задача: доказать возможность установки ваших безоткатных чудо-пушек на СБШ. Я знаю, — предупредил я вскинувшегося капитана Рябушинского, — что вы уже почти год с ними экспериментируете. Но тут важен сам принцип: можем ли мы быстро и безопасно перезаряжать ваши орудия на ходу? Понятно, что на МЛШ это одноразовое оружие, и количество выстрелов в бою будет ограничено количеством пушек. Но у нас-то СБШ, причём дойчевской сборки, а значит — почти ТБШ по весу.

Я помолчал, собираясь с гениальными мыслями.

— Признаюсь, мне чрезвычайно импонирует идея одним залпом уничтожать или наносить фатальные повреждения даже сверхтяжелым ТБШ. Ну, — я встряхнулся, — будем посмотреть! Дмитрий Павлович, командуйте!

Вообще, сегодня должны были проходить испытания аж трёх оружейных систем для «Пантеры», и пушки Рябушинского были первыми. Прозвали мы их «Змей Горыныч», поскольку связка из трёх стволов при выстреле давала такой сноп огня назад, что за «Пантерой» (вначале, пока не переустановили систему подвески оружия) начинала гореть трава. А сегодня Дмитрий Павлович принёс шесть экспериментальных снарядов с, как он утверждал, серьёзно возросшими показателями пробития.

Посмотрим. Судя по тому, как он трясся над опытными образцами — дело перспективное.

Техники зарядили первые, и Хаген вывел СБШ на огневой рубеж. Опытными снарядами решили стрелять с места, а после первичной оценки попробовать заряжать обычные уже на ходу. В качестве мишени использовали стандартный щит от «Святогора». Почему? Да потому что он был как бы не самый толстый щит из всех применяемых СБШ, что нашей армией, что шагоходами возможных противников. И ещё немаловажная деталь — он у нас был! А это при хронической нехватке денег для господ инженеров-энтузиастов было практически главным фактором.

— Выстрел!

Вновь сноп пламени из выхлопных отверстий, и на щите-мишени расцвели три попадания. А ничего так — четыреста метров, и все три попали!

— Ну что? Дмитрий Павлович, помчали смотреть?

— Вы езжайте. И господина хорунжего захватите. Мне важно ваше мнение как практиков, а я тут постою. Что-то нервничаю. Уж простите.

— Да в чём вопрос, конечно, слетаем, посмотрим! Ха-аген! Вылезай, сгоняем на мишени глянем.

Из люка выглянула голова Сани.

— А мне можно?

— Цепляйся на закорки! — это ж не в бою, можно позади кресла прицепиться на манер ливрейного лакея, что в старину позади кареты ездили.

Мы быстро завели «Клопиков» и подбежали к мишени. Осмотрели попадания. Потом обошли щит кругом — пешком уже, понятное дело. Чуть не обнюхали его, глазам своим не веря.

Первым отмер Хаген.

— Это как? Это чем мы стреляли? Это…

— Охренеть! — экзальтированно воскликнул Пушкин.

Святогоровский щит был пробит насквозь. Как и стенка толщиной в шесть кирпичей, к которой он был прислонён. И главное — кирпичи-то были такие неприятно оплавленные. И жар от них до сих пор шёл…

— Это что значит? Это ж мы вроде как щит пробили, а потом и верхнюю лицевую пластину? И вот это всё внутри у шагохода? — Хаген подбрасывал на руке раскалённый осколок кирпича…

До чего дойча стрельба довела — говорить прям как я стал!

— Чего стоим, поехали назад!

Мы прям вприпрыжку доскакали до Рябушинского. Я споро выбрался из «Клопика», обхватил его руками за плечи.

— Дорогой ты мой человек! Это ж не оружие — это мечта получилась! Я сегодня же после испытаний буду звонить генерал-губернатору! Если ему не дозвонюсь, то его сына напрягу! На такое оружие вам непременно любые гранты дадут! Это ж при таком-то весе — и такое воздействие на мишень! Это же просто здорово! Вы, ваша группа — очень большие молодцы!

Капитан слабо улыбнулся.

— Это не совсем моя разработка, это Георгий Константинович предложил использовать метод, что его батюшка открыл. — Дмитрий Павлович ткнул пальцем в стоящего неподалёку скуластого белобрысого паренька.

— Георгий Константинович, дайте и вам руку пожму!

Поручкались.

— Гарантирую, что все мои связи наверху будут использованы для продвижения в войска вашего оружия. А кстати, как назвали-то?

— Да мы как-то привыкли его «Змей Горынычем» звать. А снаряды эти — «Кладенцами». — Капитан извиняющеся добавил: — Уж больно дорогие они, заразы.

— Вот не знаю, дорогими они генерал-губернатору покажутся или нет, но чтоб вот так — бабах и СБШ нету, это, как по мне — дорогого стоит!

— Ваши слова, господин сотник, да Богу в уши. Ну или не Богу, а кому поближе-пониже.

От таких эффектов на стрельбище я пришёл в чрезвычайное возбуждение. В войска-то такое чудо ещё когда пойдёт — уж очень армейская машина неповоротливая, а на моей «Пантере» — уже стои́т! И похрену мне, сколько эти «Кладенцы» сто́ят — куплю и задумываться не буду.

Следующая стрельба из пушек Рябушинского прошла штатно и особых восторгов после первого феерического выступления не вызвала. Нет, вы не думайте, и стреляли и перезаряжались на отлично. Но перебить реакцию на «Кладенцы» уже было сложно.

А потом я задумался. А чего это я? «Змей Горыныч» был не первой новинкой на «Пантере». В самую первую голову Швец и Пушкин взяли свою обкатанную на крупняке «Саранчи» разработку — плетения и эти индийские стекляшки — и накрутили её на стандартную «ахт-ахт» «Пантеры».

Пушка стала просто нереально точной!

Правда, в бронепробитии не прибавила. Антон что-то о пределе Менделеева толковал.

Зато скорость сведения насколько увеличилась!

Ну, так — тут прибавить в чём, в другом месте — наоборот, урезать. А если эти крохи ТТХ сложить вместе, то такими маленькими шажками нашу «Пантеру» можно довести до каких-то запредельных характеристик. Оно, конечно, наш шагоход в таком виде навсегда останется единственным и уникальным прототипом, и в серию целиком комплекс новинок пустить не получится — очень дорого будет. Но для себя-то любимого, а? Это ж не песня — это сказка получится!

Пока я эти умные мысли раздумывал, настал черёд следующего, новейшего изобретения Пушкина со Швецом.

А! Я ж не рассказал, как мы тут изгалялись с идеей, чтоб пением шагоходы ускорять изнутри машин!

Главное, что вынес я из итогов боя на голландской базе — сидеть снаружи, когда идёт замес такого калибра, мне вообще не хочется. Господа изобретатели приняли вызов стойко. И первым делом пригласили местную восходящую звезду с кафедры физики, специализирующегося по вопросам акустики. Гений от физики пришёл с целой тачкой аппаратуры и начал мои певческие экзерсисы замерять.

Использовали мы для этого самые разные движущиеся средства, имеющиеся в моём распоряжении — надо же было сравнить! Понятно, что на всех учебных шагоходах с певческого отделения были смонтированы карманы (кроме «Клопиков», они такие маленькие, сами по себе как карман), но светило озадачило магонаучников тем, что хорошо бы проверить, как действует звук, если его источник (то есть я) будет помещён в различных точках корпуса.

Я представил себя примотанным к броне, и как-то мне стало неуютно, но Швец и Пушкин к следующему экспериментальному заходу раздобыли у университетского завхоза приспособу типа люльки, в какой маляры на фасадах висят да красят, и систему ремней, с помошью которых эту люльку можно было почти на любой конструкции крепить.

Вот и начали надо мной изгаляться. То сзади пой, то сбоку, то спереди. Упурхались с перецеплением этой люлечной конструкции до семи потов. И Хаген во всех видах катал меня по полигону, а я пытался ускорить шагоход пением.

— Зато, господа, однозначно могу заявить, — обрадовал нас гениальный физик, — что лучший эффект достигается именно в том случае, когда источник звука, — он ткнул в меня каким-то приборчиком, — находится ближе к верхней точке движущейся конструкции. Из этой позиции звук, очевидно, лучше обволакивает объект.

— Но всякие люльки и скамеечки — это, извините, не вариант, — заявил Пушкин, когда физик с тачкой своих приборов ушёл.

— Да уж! — совершенно искренне воскликнул я. — Сидеть наверху как шиш на макушке у меня как-то желания нету.

— Будем думать! — сказал Швец. И таки придумал!

Правда, у меня предложенная им конструкция вызывала некоторый скепсис.

Для начала Антон купил у старьёвщика аж пять штук поломанных грамофонов. Сами бандуры выкинул, а раструбы прикрепил на броне (один на самой верхушке пантеры и четыре с выносом метра по два на все стороны). И уж от этого громкоговорителя протянул в кабину трубки, сходящиеся в один рупор, в который, собственно, я должен был вещать. Теперь перед моим креслом в «Пантере» висела трубка переговорного устройства, наподобие тех, что мне тогда на «Пересвет» смострячили. Только удобнее и да, красившее. Да ещё и кожей оббита, на всякий травматический случай.

И вот сегодня эту систему предстояло испытать.

В «Пантеру» мы забрались всем экипажем, несмотря на то, что в данный конкретный момент ни заряжающий, ни стрелок не были нужны.

— Даже не ждите, что я пропущу столь эпохальное событие! — решительно заявил Пушкин.

— Да мы, собственно, не возражаем, — усмехнулся я. — наоборот, лучше фиксировать будете.

И у нас получилось!

Зазвучало прям от души! На первом же испытании «Пантера» уверенно выдала «под пением» на тридцать процентов бо́льшую скорость. Косвенным побочным эффектом оказалось то, что лошади (на довольно близко расположенном университетском ипподроме) этого усиленного звука испугались и понеслись во все стороны, пытаясь скидывать всадников.

— Неудобно получилось, — цыкнул Швец.

— Зато какой эффект! Представляю, какой фурор это произвело бы в Средней Азии! Там-то для всяческих разбойников лошадка — самое распространенное средство передвижения!

— Как-то я об этом не подумал…

— А ты на заметочку-то возьми! И когда документацию подбивать будешь — именно в таком контексте укажи.

— Думаешь, можно уже…

— Конечно! Вот теперь, Антоха, именно что подавай на грант! Я цельный класс пареньков тувинцев пению учу. Значит, скоро твоя злая шарманка зело нужной в войсках будет. Тем более, что она ж и стоит-то копейки — меди пару рулонов да трубки. А какую пользу несёт, а!

Я даже немного досадовал, что такое простое, механическое, я бы так сказал, решение ускользнуло от меня.

— Да как-то гранты с поступлением на службу к вам, фрайгерр Коршунов, — (нахватались у дойча и теперь щеголяют постоянно), — теперь и не актуальны. Денег, слава Богу, хватает.

— Э-э-э, брат, денег много не бывает! И патент на изобретение всё равно нужон! Это я тебе как работодатель говорю!

— Хорошо. Мне нужно два дня, чтобы предоставить все чертежи и сопровождения…

— Отлично! Капитан Рябушинский, обещался как раз в данное же время документы на «Кладенцы» предоставить. Вот вместе к генерал-губернатору и пойдём!

— Что, прям к генерал-губернатору? А чего сразу к нему-то? Пониже никого не найдётся? — не на шутку струхнул Антон.

— Помнишь тот спор, с которого началось моё участие в нашем маго-научном обчестве? Вспомнил? А теперь, как на духу, скажи-ка мне: ты хочешь, чтоб твои шарманки в войсках побыстрее появились? И чтоб «Кладенцами» наши шагоходы врагов на ноль множили?

— Конечно хочу!

— Ну так о чём речь тогда? Будем прям сразу с козырей заходить. И ежели есть у меня возможность привлечь столь влиятельные персоны… Да для блага России я и не на такое готов пойти…

* * *

На этой неделе Петя, пользуясь давнишним приглашением пожить, остановился у нас. Вечером, после уже привычного совместного ужина, я отвел его в сторону и напрямую спросил:

— Пётр, можешь аудиенцию у папеньки для меня попросить?

— Ох, ничего себе! А что так официально, ну-ка давай рассказывай! Опять какая каверза — и без меня⁈

— Во-первых, не каверза, а даже очень пользительное, нужное для Российской империи дело, а во-вторых — как без тебя-то? Если я к тебе и подошёл?

— Тоже верно. К какому времени тебе нужна встреча?

— Да дня через два. Чтоб документы нужные собрали.

— Надо же, как всё серьёзно! Ты не будешь против, если я поприсутствую на вашей встрече? Уж больно любопытно!

— Да конечно, Петя, почему нет? Встреча насквозь официальная, от тебя никаких секретов нет. Ну, ежели ты, конечно, не вознамеришься продавать англам наши технические наработки.

— Тьфу на тебя за такие наветы, Илюха! А что? Прям такие новинки?

— Пока не разглашаем, — я сделал коварную моську, — вот придёшь, послушаешь — обалдеешь!

* * *

Дорогие читатели! Самый лучший подарок автору — подписаться на его страничку. Ну и на её))

Мы работаем для вас. Вы лучшие!

11. ЭКСПЕРИМЕНТЫ

МЕТОДОМ ПРОТЕКЦИИ

— Ловлю тебя на слове! Меня, да и папеньку, чем инженерным удивить сложно.

— Ну вот и приходи — послушай.

В назначенный день мы прибыли в особняк генерал-губернатора. Понятно, что я-то тут был не в первый раз, а вот Швец с Пушкиным да и Рябушинский заметно нервничали.

— Саня, если ты не прекратишь мучать воротник, то твой галстук окончательно превратится в тряпку. Успокойся. Мы уже тут. И самое страшное, что может произойти — наши изобретения не примут. Повторюсь: это самое страшное, что может произойти. А вот если при-имут, м-м-м, — я мечтательно улыбнулся, — вот тогда враги нашей матушки-России попляшут!

— Если примут, мы на их трупах плясать будем, — серьёзно продолжил Швец.

— Экий ты, братец, кровожадный!

— А чего они?

— Тоже верно.

На входе нас встретили. Два седых ветерана, судя по колодкам орденов, проводили нас в прихожую, и я с удивлением понял, что все мои познания в доме Витгенштейнов не помогли бы сейчас совершенно. В этой части усадьбы я не был. Да и зачем? Так что волей-неволей пришлось проникнуться важностью момента. Тем более, что сама приёмная зело способствовала этому. Картины по стенам, золочёная мебель, блеск паркета… Шик и лоск как он есть.

Внезапно подумалось, что с сильными мира сего я виделся исключительно в неформальной обстановке. Даже с самим императором. Ну если не считать тот случай награждения в Сирии… Но там-то я не один был!

Вскоре из высочайшего кабинета выскочил некий полковник и, вытирая обильный пот, протопал на выход.

— Господин сотник с сопровождающими лицами. Просим.

Ага, а это уже нас.

— Не трусить! — Я толкнул Александра локтем в бок. — За-а мной!

Мы зашли в кабинет к генерал-губернатору. А что! Внушает! У меня как бы не весь коттедж в университете такой площади, как тут один кабинет. Громадная полированная поверхность стола. Судя по тёмно-красному цвету, как бы не с чёрного континента древесину привезли. И во главе стола — генерал-губернатор. Тоже внушает.

Сделал положенные три строевых шага и отрапортовал:

— Сотник Иркутского казачьего войска Коршунов с сопровождающими для доклада прибыл!

А он всю торжественность поломал!

— Коршун, прекрати выделываться! Илья, мне и по службе официоза за глаза хватает! Давай, чего там у вас?

И, что характерно, по кнопке звонка стукнул.

Я только и успел вытолкнуть Антона с Саней вперёд, как из неприметной дверцы выскочил Петя. Тоже в парадном мундире, как и папа, только, конечно, орденов и медалей сильно меньше. И встал чуть позади папы. И лыбу тянет, негодяй!

— Привет, Илья! А это, я так понимаю, твои протеже?

— Ага. Члены, так сказать, нашего кружка. Щас они такое покажут, вы обалдеете. Извините, ваше сиятельство!

— Давайте-давайте! Мне уже прям любопытно! Если ты, один из самых удивительных персонажей в моей губернии, Коршун, говоришь об удивлении, то что же там такое?

— Ваше сиятельство, Пётр Христианович, вот эти двое ребят решили проблему с ускорением шагоходов. И чтоб певец внутри, под бронёй сидел!

Швец и Пушкин торопливо разворачивали чертежи на столе.

Генерал-губернатор бодро подскочил, подвигал бумаги, поднял одну — с главным чертежом идеи — и улыбнулся:

— Изящно, изящно… Но! Господа, это требует доработки! Я прямо сейчас вижу один существенный недостаток — посрубают ваши акустические рупоры шрапнелью или осколками — и эффект закончится. Или после каждого боя чинить? Но изящно… и дёшево… — Он похлопал по плечам совсем стушевавшихся Саню и Антона. — Мы выделим некоторую сумму на доработку вашей идеи. И через… допустим, два месяца будьте добры представить уже готовый прототип. Но молодцы! Идея-то копеечная, и серьёзных переделок в существующий парк шагоходов не требующая… Прекрасно.

Он отошёл и сел за стол.

— Итак, некоторое удивление ваши идеи уже вызвали. Но до обалдения, как тут некоторые утверждали, ещё далеко. Надеюсь дальше будет интереснее!

Капитан Рябушинский поправил воротник и в свою очередь принялся раскладывать чертежи. Судя по побелевшему лицу, он реально находился в предобморочном состоянии.

Надо было спасать…

— Пётр Христианович, как вы себе представляете пехотное орудие способное пробить броню СБШ? — спросил я.

Витгенштейн-старший почувствовал подвох и хитро прищурился:

— Хотя тут, вроде, не я должен отвечать, но скажу: вес минимум от полутора тонн, калибр от восьмидесяти миллиметров.

— А если это будет стокилограммовая установка? Чтоб пять человек её в разборном виде транспортировать могли?

— Простите, пять человек? Не лошадь, не трактор?

— Сто килограмм в сборе! — я почувствовал себя рекламным агентом. — Бронепробитие до двухсот миллиметров…

— Четырёхсот! — поправил меня очнувшийся Дмитрий Павлович.

— О! До — четырёхсот! — Я хлопнул капитана по плечу. — Показывай!

— Этого не может быть! — Витгенштейн дёрнул к себе документацию и принялся судорожно листать чертежи и вчитываться в листки с показателями.

— Ваше превосходительство, извините за дерзость, это есть! Я лично присутствовал на стрельбах, когда из орудия капитана Рябушинского был пробит шит «Святогора». Насквозь! И там ещё и кладке кирпичной досталось.

— Так! Это уже не совсем в моей компетенции…

Его превосходительство полез в нагрудный карман и достал уже мне знакомую полупрозрачную снежинку. Опа! Щас кто-то из совсем больших дядей прибудет. Рядом с генерал-губернатором вспухла прозрачная линза и немного недовольный голос произнёс:

— Коршун! Опять ты?

По комнате раздался слаженный стук сщёлкнувшихся сапог и треск натянувшейся ткани.

— Ваше Императорское Величество, никак нет, не я! Вернее, не совсем я!

— Так, что у вас тут происходит? — Император, похоже, обедал, поскольку яичко на подставке в одной руке и ложечку в другой так и не выпустил.

— Извиняюсь, Ваше Императорское Величество, прошу ознакомиться с чертежами, дело государственной важности! — Витгенштейн протянул императору бумаги.

— Если ты рекомендуешь…

Его императорское Величество отложил приборы с едой в пустоту справа от себя. Не перестаю этому удивляться, блин горелый!

Император быстро перебрал чертежи. Оставил в руках листочек с характеристиками. Повернул голову в сторону и к чему-то прислушался.

Потом спросил:

— Коршун, а ты лично видел результаты стрельбы?

— Так точно! Ваше Императорское Величество! Стреляли с моей «Пантеры»! — помня об указе, я старался не орать. Честно говоря, получалось плохо.

— Дмитрий Павлович, сколько человек знают об этих исследованиях? — Рябушинский вытянулся, хотя, казалось, куда уж больше?

— Э-э-э, с уверенностью могу сказать о двадцати — двадцати пяти, Ваше Императорское Величество! Помимо членов кружка на последних испытаниях присутствовало также несколько зрителей из числа студентов.

— Отлично, с сегодняшнего дня переходите в непосредственное подчинение, — император сделал легкое движение кистью, и в кабинете появился Кирилл Федорович.

— На! — Император сунул обалдевшему Великому князю бумажки в руки. — Разбирайся! Обедать не дают!

И исчез.

— Коршун! Опять ты?

Да что ж они все с одинаковыми претензиями-то, а?

— Никак нет! Ваше высочество, не я!

* * *

Дальнейшее приобрело черты до крайности специфического диалога, в результате которого я был отправлен домой, а вот изобретатели остались.

В тот же вечер меня посетили невыразительные господа офицеры из третьего отделения и взяли очередную подписку о неразглашении. Полагаю, им не составило особого труда найти всех свидетелей наших испытаний и провести с ними вдумчивые беседы, выяснив, кому они могли пересказать информацию об увиденном. И поработать с каждым носителем новой государственной тайны индивидуально.

Швец с Пушкиным, по-моему, даже ночевать начали в рабочем ангаре, и вокруг них кипела кружковая деятельность по выдумыванию систем защиты для граммофонов.

А вот капитан Рябушинский отныне из нашего поля зрения исчез и даже в институте больше не появлялся. Говорили, что работал он теперь в совершенно засекреченной лаборатории где-то на территории закрытой военной части. Единственное, чего я через Петра добился: когда будет конечный результат (и если я к тому времени обзаведусь тремя детьми и попаду на войну), меня включат в список приоритетного снабжения. Бесплатно!

— Петя, не хотелось бы показаться занудой, — сказал я в ответ на это, — но мне нужна бумага.

— Бумага? — не понял он.

— Бумага, Петя. Потому что не каждый атаман поверит в то, что князь Витгенштейн что-то эдакое сотнику лично пообещал. А бумаге — поверят. Если она с подписью и печатью, конечно.

— Вот ты жук! — почти восхищённо выдохнул он.

— Учись! Глядишь, пригодится.

— Ладно. Будет тебе бумага.

* * *

Более ничем особым конец весны и начало лета нас не удивили. Я занимался преподаванием, в свободные вечера старался выделить время для проведения общих тренировок по боевому слаживанию, заодно тестируя разные системы на предмет защиты ускорительной системы (так деликатно мы называли торчащие во все стороны граммофоны). Постепенно закончились экзамены, и университет опустел. Осталась только новая группа экстерна да мальчишки-тувинцы. Они уже неплохо говорили по-русски, показывали достойные результаты, и в целом эксперимент по горловому пению был признан удачным, так что в сентябре эти уйдут на второй курс, а к ним прибавится ещё один, снова шпана зелёная. Ну да ничего, мы уж поднатаскались. А пока передо мной маячил север.

НА СЕВЕР

Пятнадцатого июля проходящий через Новосибирск курьерский дирижабль должен был подобрать меня в воздушном военном порту по дороге на Иркутск. Серафима собирала мне в дорогу чемодан и вздыхала. Ей, конечно, приятнее, когда я всё время рядом. Да и мне с ней хорошо, слов нет. Однако же — куда деваться, коли предписание?

Отдельная котомка с запасом продуктов в дорогу уже была изготовлена на леднике. Осталось только попрощаться по-супружески. Для этого у нас ночь была. Длинная…

А под утро она мне и говорит:

— Илюш, по-моему я… ну…

Я разом вынырнул из водоворота сна, в который меня постепенно затягивало, и приподнялся на локте:

— Что такое?

Она мило покраснела:

— Ну… в тягости…

До меня как-то и не сразу дошло. Вроде и не в первый раз — а поди ты!

— А точно⁈

— Не знаю, в медчасть не ходила ещё, но признаки все.

— Так это ж здорово! — я сгрёб её и начал целовать, а Сима неожиданно заплакала и огрела меня подушкой:

— Так и признайся! Только и ждёшь, чтоб из дома поскорее сбежать на свою войну дурацкую!

Я притиснул её к себе поближе и сурово сказал:

— А ну-ка, прекратила бунт на корабле! Ты казачья жена иль как? Что ж я — за жениной юбкой всю жизнь просидеть должен?

— Да-а? А вдруг убьют тебя⁈ Как я останусь? Одна с ребятишками!

— Да брось! За такой красавицей в очередь женихи выстроятся!

За это я весьма ощутимо получил в лоб.

— Дурак! — сердито пропыхтела Сима. Сложно, знаете ли, громко возмущаться и драться, когда руки-ноги держат и дёрнуться не дают.

— Ага! А у тебя муж — дурак! — поддразнил её я. — А ты у меня красавица и умница. А уж слатенькая какая… Так что я ни за что не помру, вернусь всенепременно, так и знай! И вообще, никакой войны покуда не предвидится, подумаешь — на проверку слетать. Вернусь — а ты уж пухленькая станешь, как булочка, сдобненькая такая…

В этом месте я подумал, что ну его, этот сон. В дирижабле отосплюсь! Лучше я ещё раз с женой попрощаюсь…

* * *

Я уж и запамятовал, что военный курьер до Иркутска всего три с половиной часа летит! Кажется, не успел сесть да глаза прикрыть — а вот уж вокруг родня толчётся, все обнимаются, котомки с домашней стряпнёй в руки суют!

— Батюшки-светы! У меня своя вон стоит нераспакованная! Вы как на голодный мыс собрались-то! Тут лететь пять часов с копейками, когда разъедаться-то?

— Ничё-ничё, пустое брюхо к ученью глухо! — бодро возразила матушка, устраиваясь напротив. — Ну чё там, как Серафимушка, как Аркаша, Марта с Хагеном?

Ну всё, поспать мне не удастся.

— Погодите, маман, я лицо хоть схожу умою, а то как чумной.

Дошёл до туалетной комнаты, мало-мало проснулся. Огляделся хоть.

Как я и думал, повалили наши на обследование полным списком. Весь Коршуновский бабий батальон: маман, сёстры. И дядья-Киприяновы все тут, с тремя старшими отпрысками, возраст обучения переросшими — Тёмкой, Серёгой и Пашкой (этот на Пасху отсутствовал, на контракте был). Все трое успели послужить, но семейными узами себя пока не связали.

Мелькнула, между прочим, шалая мыслишка: вот к этим парням вполне могли бы умные люди с предложением подкатить — покрутить шуры-муры с хорошенькими медведицами. Ну, если в них Высший Зверь проснётся, конечно.

Я остановился около дядьёв:

— Здорово, родня! — Руки всем пожал. — Чёт я не пойму, а где ваши младшие-то? Сказано ж было: всех достигших двенадцатилетия посылать? Аль испугались?

— Да куда там! — ответил дядька Дмитрий, старший из всех. — За малыми-то, оказываецца, специальный воспитатель прибыл. Так их сразу с порту в отдельный отсек и повели, с воспитателем. Общение со старшими родственниками в свободное от занятий время, понимаешь. Все пятеро Киприяновых там, да Лизаветина дочка старшая, Иринка.

— Стёпка наш как просился, чтоб в мужской компании, с нами — ан нет, не положено, — усмехнулся дядь Егор. — Не заклевали б его девки.

— Да ну уж! Своего-то, поди, не заклюют. Ладно, пойду. Мамане обещался новости рассказать. Поговорим ещё.

Около кресел матушки и сестёр спиной ко мне стояла невысокая женщина в костюме, похожем на военную форму снежно-зимней расцветки, и что-то объясняла, в такт словам кивая головой. Волос чёрный какой, как смоль! У бурят такие бывают.

Самка. Не Великий Зверь, просто. Маленькая. Но сильная.

Женщина обернулась ко мне, и я понял, что с причислением её к бурятскому роду дал маху. Из тунгусов, скорее всего. Народ этот широко по Сибири раскидан, и вокруг Байкала довольно много их живёт, видеть приходилось. Вот и на севера, видать, забираются.

— Илья Алексеевич! — приветливо улыбнулась она и поудобнее перехватила пачку тоненьких книжечек явно учебного содержания. — Вот, возьмите и вы брошюрку. Пока летим, желательно ознакомиться.

— Спасибо! — я принял пособие.

Благодарствую, что не учебник за пять часов вызубрить велели! А женщина заторопилась к дядьям-братовьям, тоже их осчастливить.

— Ну что, маманя, — я удобно устроился в кресле, — учиться будем?

— Да погоди про ту учёбу! Успеем. Новости вперёд мне обскажи.

Потянулись поближе и сестрицы, и полчаса я усердно пересказывал наше с Симой житьё-бытьё во всех подробностях. Новость о возможном прибавлении в семействе вызвало бурное ликование и такие подробные обсуждения внутри женского кружка, что от меня наконец отстали. Уточнив (для всякого случая) что они выспросили всё что хотели, я даже с радостью уткнулся в книжечку. Ну-ну, посмотрим, что тут пишут.

Первая часть посвящалась народностям, которые и живут в главной вотчине белых медведей-оборотней — на Таймыре. Основных народностей упоминалось пять. Самый распространённый, как я уже успел предположить — тунгусы. Следом, около восьми тысяч по последней переписи — дуулганы. Потом, вдвое меньше чем дуулган — юраки. И совсем уж небольшие народности — самоеды, их на Таймыре меньше тысячи, да монголзеи, тех вообще чуть больше трёх сотен. Однако несмотря на малочисленность, дар Зверя на Таймыре очень широко распространён. Монголзеи те же — практически поголовно медведи.

Дальше составитель сетовал, что в отличие от Кавказа ветвь Высших оборотней среди белых медведей утрачена. Это, понятно, до моего проявления всё было написано.

А отличие просто оборотней от высших в чём? Высшие не просто крупнее (хотя и это тоже, и мой Зверь не преминул напомнить мне, что мы самые). Высший оборотень не теряет возможности творить магию. А обычный — увы, теряет, даже если в человеческом виде к магическим действиям способен. Получается, что все эти мишки могут работать разведчиками или охранниками, но тяжёлой технике или боевому магу противопоставить не могут ничего, кроме собственной звериной силы и ловкости.

В общем-то, понятно, чего Белая Вьюга тогда с такой силой возбудилась.

Ладно. Дальше было подробно расписано, как первые исследователи заинтересовались феноменом оборотничества у северных народов, как организовывали специальные школы, да как там малышню учат. К статейкам прилагалось довольно много картинок-фотографий. Смотрю, сеструхи обсуждают школу-то, малехо успокоились. У Лизаветы, конечно, сердце кровью будет обливаться. С другой стороны, Стёпка в тот же класс пойдёт да дядь Кириллова Олеська. Втроём, поди, в обиду себя не дадут.

* * *

Сегодня один из авторов разразился очередной иллюстрацией. Просим любить! Илья в камуфляже панды))

https://author.today/art/188650

12. МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА. НАЧАЛО

ЛЕТИМ

Поизучав как следует книжечки, бабоньки наши засуетились да начали всех снедью снабжать. Сколь лететь ещё — часа три, поди. Можно и перекусить. Лизавета потащилась было в другой отсек с кульками да пакетами, но оттуда её деликатно выставили. Дескать: не положено. Дети переданы на попечение учебного центра, питанием обеспечиваются за казённый счёт, все сыты, вот будет у них свободное время — зайдут к родне чаю попить, а пока идите-идите, мамочка и, великодушно просим, более воспитателя не беспокоить и учебный процесс не прерывать. Хорошего вам, как говорится, полёта.

Лиза вернулась обескураженная. Но… правила есть правила.

И это, оказывается, взрослых касалось тоже. Раз поехали на проверку — считаемся учениками, пусть и краткосрочными. Также поставлены на казённое содержание. Пришла Лизавета — а тут как раз обед раздают. Суп горячий из армейских термосов, гуляш мясной, компот да булочки. Понятно, что детей так же кормят. Как тут не попробовать? Да и горячий обед всяко лучше сухомятки. Наелись по итогу все, как тузики. Сделались сытые, сонные. К тому ж размеренное движение дирижабля убаюкивало.

Смотрю — мама спит, сёстры носами клюют. Только хотел пристроиться покемарить, слышу негромкое:

— Илюх!

Обернулся — братцы двоюродные руками машут, к себе подзывают. Ну правильно, вокруг меня всё занято да заставлено, а у них сесть спокойно можно. Пошёл.

— Чё такое?

— Да мы поговорить хотели, — начал Серёга. Все трое жулькали в руках учебные брошюрки.

— Понять бы хотелось, — подхватил старший, Артём, — как оно? Не зря ли летим вообще?

— Ну-у, началось! Засомневались, что ли?

— Да не то что… — Артём потёр затылок. — Думали — может, ты подскажешь чё? Чтоб понадёжней вышло?

— Вот, смотри, Илюх, — Пашка открыл заложенную пальцем брошюрку, — читаем: «Оборотень — это маг, черпающий силу в синхронной ему духовной сущности зверя…» Ты нам разъясни по-братски — это как? Думать про него надо или что?

Этот вопрос меня натурально обескуражил.

— Знаете, парни, я не такой прям до хрена специалист… Расскажу вам просто, как оно у меня было, пока бабы спят.

И рассказал. Без утайки, со всеми подробностями, с кровью, кишками и прочее. Смотрю — дядьки тоже прислушиваются.

— Вы уже послужить успели. Кровь-смерти видали или так, в патрулях прокатались?

Младшие переглянулись:

— Да уж всяко было.

— Вот мне почему-то кажется, что вам после того легче будет. Тут главное момент не упустить. Зверь, когда только пробуждается — он тебя самого ещё не знает. Спорить он будет. Верх пробовать взять.

— А-а-а, это как к тёте Дусе с Кавказа-то привозят, которые обернулись, а назад в человека не могут? — припомнил Пашка.

— Ну да. Тут, главное, не спасуйте. И выдавить его не пытайтесь. Твой Зверь — это тоже ты сам, другая сторона твоей сущности. Он сперва может показаться диким, страшным. Но он очень быстро учится. Он будет впитывать твои воспоминания, как губка. Немного по-своему их рассматривать. И вы сольётесь до нераздельности.

— И что же, — Артём глянул на меня пытливо, — ты себя полагаешь зверем?

— Конечно! Только с большой буквы. Я здесь — самый большой и самый страшный Зверь, — я улыбнулся, и братовья слегка поёжились.

— Слышь, Илюх, — осторожно спросил Пашка, — а чё у тебя зубы голубым светятся?

— А… Это мы так иногда шутим.

КАЙЕРКАН

Мне всё-таки удалось ещё пару-тройку часов поспать, прежде чем мы прибыли на место. Дирижабль шёл довольно низко, и в боковые люки можно было рассмотреть бугристую поверхность тундры, сплошь испещрёную оконцами множества крошечных озёр и бочажков. А вон там что-то вроде большой сопки или даже горушки виднеется…

Несмотря на макушку лета, зелень была не такая яркая, как привычно нам. И совсем уж с безудержным буйством, скажем, Кавказа не сравнить. Тут она… словно осторожная была, что ли. И пятнышки… видимо, леса?.. да, очевидно, это лес. Так вот, мелкорослые они были, миниатюрные. Больше на подлесок похожие.

Сурова здесь природа, сурова…

Городок в целом ничем этаким архитектурным из целого ряда виденных мной городов не выбивался. Полагать надо, стены делают помассивнее, для сбережения тепла. Да и оконца поменьше обычных — всё для той же задачи.

В наш отсек вышла та женщина в военной форме:

— Обратите внимание! Сейчас по левому борту будет видно наш учебный комплекс. Центральное здание — это школа, слева длинное — общежитие для учащихся, а справа — медицинское отделение, лаборатории и администрация. Позади зданий вы видите несколько спортивных площадок и тренировочных зон.

Понятно, не университет, но вполне себе с размахом. Это ж сколько здесь медвежек учится?

Дирижабль пристыковался к посадочной мачте, и нас попросили обождать. Первыми выгрузили детей. Мы в окна наблюдали, как они со своими котомками и чемоданчиками погрузились в небольшой автобус и покатили в направлении школы. Второй такой же транспорт ждал, видимо, нас.

Давешняя женщина (Томпуол её звать, вспомнил!) снова вышла в наш отсек и пригласила:

— Прошу всех на выход, мы прибыли.

Взрослых разместили строго по одному в гостевых номерах на первом этаже, где проживали и некоторые преподаватели. Каждого заселили в комнату с наставником. Общение между собой на период прохождения тестовых испытаний, оказывается, запрещено.

Моим соседом оказался страшно шепелявый и очень добродушный самоед по имени Субоптей (что, как он мне сразу сообщил, означает «глубокое, поросшее травой озеро», около которого мать его и родила). Он немедля предложил перейти на «ты» и задавать любые тревожащие (тревозяссие, хех) меня вопросы.

— А по раздельности нас расселили, я так понимаю, чтобы мы друг другу не помешали?

— Верно-верно! Как насинаются разговоры да обсуздения — всё, сразу хузе становится. Долго слиском. Неэффективно.

— И сколько мы вот так порознь будем обретаться? Ну, хоть примерно?

Субоптей усмехнулся:

— Ну, ты, например, сситаисся узе не изолированным. Но пока ты первый, и присоединить к тебе некого. Поэтому я с тобой, стоб ты с тоски не завыл. Ну и кой-какие тесты надо пройти. Потому сто у взрослых обрассённых бывают проблемы с контролем. А остальные по одному, пока не проявится их природа. Или пока совет наставников не ресыт, сто усилия бесполезны. Но тогда оконсятельно необернувсыеся всё равно не могут обсяться с кандидатами, стобы никак не повлиять на остальных. Не заразить их своим унынием.

— Мудрёно. А я думал: просто, чтоб не разболтали, какие ещё испытания будут.

— И это, конесно, тозе. Сейсяс мы пойдём на узын. Не удивляйся, столовая больсая, но накроют нам тозе далеко друг от друга.

— Да это понятно.

И, опять же, лишний стресс для потенциальных оборотней. А стресс, если верить моему опыту, облегчает прорыв зверя. И ещё ощущение холода. Нет, не холода, а холодного, сурового края. Зверь внутри меня довольно принюхивался. Ему казалось, что всё вокруг — правильное, родное. Так и должно быть. Иначе я бы медведём давным-давно стал. Если не в Средней Азии, то в Африке — точно. Вот уж где был стресс.

Эх, жаль, я тогда не прорвался!

Тяжко бы нам пришлось, по африканской-то жаре…

Вообще, после обращения у меня с внешней температурой какие-то интересные взаимоотношения. Вот тут в комнате не сказать, чтоб сильно натоплено. Градусов едва ли восемнадцать. А мне комфортно. Жарковато даже. Хочется развалиться и лениво лежать, млеть.

А дома, с Симушкой, у нас гораздо теплее. И как-то ничего. Переключаюсь, что ли?

С этими мыслями я вышел за Субоптеем в коридор. Особого голода я пока не ощущал — перекус плюс полноценный обед ещё окончательно улежаться не успели. Но, как известно, медведи никогда не прочь поесть впрок, хех.

СЕВЕРНЫЕ РЕАЛИИ

Ужин напомнил столовые где-нибудь на армейке. Просто, без изысков, но вкусно и сытно. С поправкой на местный колорит. То есть, например, чай с ягодой морошкой, жаркое из оленины или энецкие рыбные лепешки кари кырба. Лепёшки напоминали рыбу в тесте, которую и у нас в университетской столовой подавали, обжаренную в масле, но та была отдельными кусочками, а эта — натурально толстыми лепёшками, да ещё с лучком. Я заценил. Вообще, вкуснейшей северной рыбы было множество во всяких видах.

Чувствую, мне здесь уже нравится.

Во всяком случае, кормят весьма неплохо. Боюсь только, на постоянное житьё так далеко на севере Серафима не согласится.

Откуда ты знаешь?

Предполагаю на основании эмпирических данных.

Умничаешь! — фыркнул зверь.

И нечего фыркать. Ты знаешь все слова, которые знаю я. А Серафиму от Великой княгини никто просто так не отпустит.

Точно. Я и забыл.

Вот то-то и оно… разве что на пару недель в отпуск. Можно и ещё севернее забраться, на самое побережье Северного Ледовитого океана.

Теперь Зверь откровенно смеялся:

Боюсь, она не так представляла себе поездку к морю!

А что? Тоже экзотика. Если сперва к Северному, а потом к какому-нибудь южному, то может и прокатить.

Субоптей искоса на меня поглядывал. Потом спросил:

— Ты разговариваес со своим внутренним зверем?

— А что, это проблема?

Субоптей неопределённо покачал головой:

— Спорис?

— Скорее, обсуждаю что-нибудь. Иногда мы видим разные пути решения.

— И кто цяссе побезжает?

— Что значит — «кто»? — я усмехнулся. — Я — Зверь. Если я буду побеждать сам себя, времени на врагов не останется.

— Хм. Тозе верно. Слусай, — он отложил вилку, — мастера просят тебя показать твоего медведя.

— Прямо сейчас? — не понял я.

— Не-не, после узына. На тренировоцную плосядку пойдём.

— Да без проблем.

* * *

На тренировочной площадке собралось довольно много народу. Человек пятьдесят, пожалуй. Наверное, весь преподавательский состав кайерканской школы. Слово взял седой невысокий дядечка. Директор, как я понял.

По большому счёту, это слово было похоже на любое приветственное слово любого директора. «Мы очень рады». «Знаменательное событие». «Мы гордимся, что нам оказана честь». Отличие было в искреннем огне предвкушения, который горел во всех устремлённых на меня глазах. Они никогда не видели высшего оборотня своего вида. И очень хотели увидеть.

— Поприветствуем же нашего гостя! — торжественно завершил директор и поднялся на задние лапы довольно крупным медведем.

И все остальные практически одномоментно обернулись. Пятьдесят белых медведей разом — более чем впечатляющее зрелище! Они стояли на задних лапах, хлопали передними и улыбались.

Как думаешь, пора?

Пожалуй.

А сейчас можно сияния добавить?

Думаю, вполне. Для первого впечатления.

Я перекинулся в Зверя, также поднявшись на задние лапы. Шкура засветилась сполохами, а когти и зубы — сияющим голубым. Пятьдесят белых мишек разом перестали казаться крупными. Чувство у меня было, словно я снова к племяшке в третий класс на утренник пришёл.

По толпе прокатился восхищённый вздох.

— Ну что? — спросил директор, оглядываясь. — Кажется, кто-то желал предложить гостю спарринг?

— Ну, перестаньте, — поморщился я. — Это ж будет…

Так, на фразу про «избиение младенцев» они и обидеться могут.

— … неспортивно. Слишком разные весовые категории. Разве что против двоих?

Двое желающих нашлось.

Без магии?

Конечно, без магии! Своих мы ещё не жгли. А вот ухватки Харитоновской школы давай-ка вспомним. Не так уж и сильно медведь от человека отличается.

Согласен!

В общем, укатал я этих двоих практически в колобки. Когда стало видно, что оба устали падать и вставать, директор дипломатично прервал показательное избиение.

— Спасибо, Илья Алексеевич. Однако, интересная у вас техника боя.

— Есть в Иркутске школа Харитонова. Если напишете туда, глядишь, и пришлют вам тренера. Весьма полезным ухваткам научают. Ни разу не пожалел, что полгода меня мордовали.

— Спасибо, возьмём на заметку! А теперь прошу всех на торжественный банкет в честь прибытия дорогого гостя!

Эвона как. Я ж сегодня уж ел… три раза? Или четыре, если дома-то утром посчитать?

Впрочем, я же медведь. Ха.

* * *

Все последующие дни меня не столько учили, сколько изучали. Скорость. Выносливость. Пределы силы. Работа магией в медвежьей шкуре.

Психологиня местная со мной беседовала. Спокойная такая, рассудительная тётенька. Попросила отдать поводья Зверю и не перебивать его, пока он говорит.

Я слегка усмехнулся:

— А вы не боитесь, что я буду подсказывать ему ответы?

Она посмотрела на меня довольно ехидно:

— Внутри головы, вы имеете в виду?

— Ну да.

— Во-первых, молодой человек, я почувствую это по задержкам ваших ответов. А во-вторых, вы всё равно не знаете, какие ответы я сочту правильными.

— Ты глянь, какая хитрая! – оценил Зверь, и началась довольно долгая беседа.

Причём вели её два белых медведя.

По большому счёту, госпожа-психологиня попросила зверя рассказать всю историю с самого первого обращения и до сегодняшнего дня. В подробностях. С историей нашего притирания друг к другу. С отношениями внутри семьи и к окружающим.

С наводящими вопросами.

Некоторые ответы её, по-моему, обескуражили. В частности, когда на очередной вопрос о Серафиме Зверь сказал:

— На это я не буду отвечать. Это слишком личное.

— Но речь идёт о женщине, которая находится в непосредственной близости…

— Речь идёт о моей жене. Или вам больше нравится слово «самка»? — Зверь придвинулся чуть ближе к медведице. — Не валяйте дурака, сударыня, мы ведь с вами и люди тоже. Так что это — слишком личное. Мы не будем об этом говорить.

Потом мы ещё немного побеседовали, обратившись обратно людьми. И даже пили чай — видимо, для создания атмосферы большего уюта и доверия.

— Итак, каков ваш вердикт, доктор? — шутливо спросил я в конце встречи.

Но она ответила очень серьёзно:

— Мне нужно обдумать кой-какие моменты… Но в целом впечатление очень благоприятное. У вас на удивление гармоничный симбиоз.

— А бывает иначе?

— А как же! Бывают весьма и весьма сложные случаи. Когда две ипостаси личности не могут смириться с существованием друг друга. Когда категорически расходятся во взглядах на различные жизненные обстоятельства. Когда завидуют друг другу, не понимая, что они едины. Хорошо, если человек в такой ситуации догадывается обратиться за помощью. Тогда исход благоприятен. Мы работаем. И довольно успешно. А вот если нет, — она вздохнула, — бывает всё очень плохо.

— В общем, мы молодцы?

— Молодцы, ещё какие! Учитывая, что у вас не было наставника — отличный результат.

— Кстати, — мы уже покидали кабинет, и мне вдруг пришла в голову мысль, — могло быть так, что всё прошло сравнительно спокойно, потому что у меня перед глазами уже был пример высшего оборотня?

— Был пример? — Она закрыла кабинет и живо ко мне обернулась. — И какого же он рода?

— Князь Багратион. Из рода волков. Мой друг.

— Волк? — она высоко подняла чёрные бровки. — И после обращения… вы продолжаете с ним общаться?

— Конечно, он же мой друг!

Мы пошли по гулкому коридору.

— Видите ли, медведи и волки — они, некоторым образом, конкуренты в естественной среде.

— Но мы ведь не вполне животные, не так ли? Наша сила в разуме, а не только в инстинктах.

— Это ваша старая установка?

— Так моя мать обычно говорила тем застрявшим в звериной форме волчкам, которых ей время от времени привозят.

— Ах, Евдокия Максимовна! Да-да, поразительная женщина! — психологиня вдруг осеклась и быстро взглянула на меня. — Извините, пока я не должна вам ничего говорить.

— Не надо извиняться. Не должны — значит, не должны.

Мы подошли к лестничному пролёту. Ей нужно было наверх, а мне вниз, тут мы и раскланялись, пожелав друг другу всего доброго.

13. МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА. ПРОДОЛЖЕНИЕ

ЛИЗА И ИРИНКА

Однако разговор о матери всколыхнул во мне тщательно подавляемое желание пообщаться с родными, и назавтра, выполнив очередные тесты, я спросил у своего провожатого:

— Могу я хотя бы посмотреть, как проходят пробы? Соскучился уж по своим.

К моему удивлению, он сразу кивнул:

— Ты мозешь, однако! Для тебя секрета нет. Посли, тут недалеко. И мне как раз туда надо.

Субоптей повёл меня в один из корпусов. Мы свернули в боковой коридор, прошли немного и начали подниматься по лестнице.

— А снаружи, вроде, нет в этом месте здания?

Субоптей посмотрел на меня лукаво:

— Хитрый ты! Больсой Зверь, умный. Это спрятано в горку, стоб с плосядки внизу не видно было, сто мы смотрим.

— Ах, вот оно что!

— Сам догадаесся, какой главный способ зверя вызвать?

Я вспомнил свой опыт.

— Страх, пожалуй. Нет, не страх — чувство опасности. И ярость.

Наставник прищёлкнул языком.

— Сообразаес ты, да! Так и есть.

Я усмехнулся.

— Кто-то из наших уже отсеялся?

— К созалению, да, — он распахнул дверь и пригласил меня в наблюдательное помещение, — твоя матуска.

Она сидела тут же. Насупленная, как мышь на крупу.

— Не расстраивайся, Дуся, — мягко улыбнулся Субоптей. — У каздого селовека свой путь.

Матушка только вздохнула, а Субоптей извиняющимся голосом пояснил:

— Сыбко смелая, однако. Никакой зверь не боится. Ессё и поддать мозет.

— В этом я ни разу не сомневался, — сразу поверил я, а маман только ещё сильней надулась.

— Ну, смотри! — пригласил Субоптей. — Сейцяс старсая твоя сестра пойдёт.

Окна здесь были не слишком большие, но позволяющие видеть всю довольно обширную площадку, которую я для себя упорно называл полигоном. Снаружи проёмы прикрывало что-то вроде маскирующей сетки из искусно выплетенных (а может, и живых?) травок. Оттуда нас не видно, а нам смотреть нормально.

Полигон был изборождён валами, создающими подобие коридоров или траншей. С нашего возвышенного места было хорошо видно, кто по этим траншеям перемещается. Вот в правой стороне открылась дверь, и показалась Лиза, цепко придерживающая рукой Иришку. Ира не очень была довольна, что мать держит её за ручку, как маленькую, попробовала выдернуть — но Лизавета только шикнула на неё строго.

В дверях стояли две нарядные фигуры — костюмы сплошь в меховушках и бисерной вышивке. Кажется, женщины. Они торжественно подняли руки, напутствуя выходящих и тут же захлопнули за ними двери. Лиза так вздрогнула — даже отсюда видно было.

С минуту она стояла, задумчиво глядя на закрытую дверь. Я уж думал — стучаться начнёт. Нет, пошла. Нервничает как, воротник весь истеребила.

И тут, невидимый пока Лизе, из другого выхода выскочил белый медведь и помчался прямиком к ним.

— Это нас мастер, — прокомментировал Субоптей. — Его дело: напугать. Вызвать зелание засиссяться. Или засиссять.

— Поэтому Лизу отправили с Иринкой?

— Соверсенно верно. Материнский инстинкт самый сильный.

И тут медведь выскочил на Лизавету, отошедшую от входа едва ли на тридцать шагов. И… Лиза вскрикнула и упала в обморок.

— Ай-я… — только и сказал Субоптей.

Иринка отчаянно завизжала и отпрыгнула назад. А медведь рванулся к Лизе, показывая, что прямо сейчас намерен отожрать у неё кусок побольше.

— А-а-а-а! — пронзительно визжала Ира. И вдруг: — А-р-р-рх! — и поднялась на задние лапы белой медведицей!

— Она смогла! Она смогла! — закричал Субоптей.

Тут уж матушка не утерпела и тоже заторопилась посмотреть, заняв соседнее окно:

— Как, не Лиза⁈ Ирочка⁈ — что характерно, маман сразу и безошибочно узнала в белой медведице внучку.

А Ирочка, хоть и совсем молоденькая, но была всё же высшим оборотнем, а потому в размерах нападающему мастеру не уступала нисколько. Она встала над телом матери, яростно и угрожающе рыча. По шкуре волнами бежали голубоватые сполохи. Вообще-то, это выглядело довольно страшно, честно скажем.

И тут на противоположном гребне полигона мелькнуло белое пятно.

— А это кто? — ткнул пальцем я.

— Это? — Субоптей как будто растерялся. — Это не нас…

Медведь тем временем летел к ревущей группе, как примагниченный. Видел их, наверное, сверху.

— Это не нас! — тревожно воскликнул Субоптей и ткнул в какую-то кнопку на стене. — Внимание! Тревога! Дикий медведь! — Потыкал ещё: — Тьфу, связи нет! — и выбежал из комнаты.

Маман приникла к окну:

— Господи, Лиза! Ирочка!

Приблудный медведь — который, между прочим, оказался заметно крупнее рычащего на Иринку мастера — добежал до них и так сразбегу мастеру звезданул, что тот кубарем отлетел и затих.

Я рванул на себя раму, пытаясь обернуться на ходу, но что-то шло не так.

Что смотрим-то⁈ Оборачиваемся! — крикнул я Зверю, но тот только усмехнулся:

Внимательно смотри!

Это что… тоже мастер, что ли?

Конеч-ч-чно!

А вот у матушки не было такого внутреннего диалога. Она видела, что дочь и внучку собирается сожрать дикий медведь — и без сомнений распахнула окно, выскакивая наружу, на склон, оборачиваясь в прыжке.

— Никогда бы не подумал, что маман способна на такое… — пробормотал я, глядя на прилипшие к раме шерстинки.

Я тоже. — Зверь помолчал и добавил с максимальной убедительностью: — Никогда не зли маму.

А матушка уже мордовала второго мастера, оттесняя его в дальний угол полигона.

Она ведь прибьёт его.

Да уж, пошли вмешаемся. Только перекидываемся снаружи. Иначе не пролезем.

Пятеро мастеров, не считая меня, понадобилось, чтобы оттащить матушку от большого медведя.

Потом мне воочию довелось наблюдать, как выглядел я, когда только обернулся, когда две стороны личности ещё не синхронизировались, и каждый орёт своё. Прибежала вчерашняя психологиня (и ещё мастера-медведи, на всякий случай занявшие вокруг маман круговую оборону). Следом прибежал ещё медведь, как оказалось — детский психолог, потому что ошалелая Иринка продолжала на всех огрызаться и никого не подпускала к матери, пошёл переговорный процесс.

— Илья Алексеевич, — с тревогой попросил директор, — вы уж не уходите. Два новообращённых высших оборотня. Если что пойдёт не так, можем без вас не сдюжить.

И я тоже сидел. В звериной шкуре, конечно. Ждал. Потом участвовал в переговорах с матушкой. Потом успокаивал племяшку.

Даже не знаю, сколько на всё времени ушло.

Главное — к Лизавете долго подступиться не могли. Боялись, что дочка испугается, запаникует, придавит её нечаянно. И тут Лиза сама завозилась, села, потёрла лоб и уставилась на испуганную белую медведицу:

— Ирочка⁈

Я прямо услышал, как племяшка облегчённо заревела и кинулась к матери, на ходу превращаясь в испуганную девчонку.

— Слава Богу! — за спиной у меня воскликнул кто-то. Я живо обернулся.

Маман, видя, что дочь с внучкой рыдают и обнимаются, тоже приняла человеческий вид и побежала к ним, протискиваясь между медведей. Воистину, не боится никакого зверя…

Мастера вокруг начали тоже скидывать шкуру. Все первые, кто помогал у матушки мастера отбивать, были помяты — в синяках, кровоподтёках, страшноватых царапинах. А сам он — красивее всех, как побитый драчун после боя без правил. Глаз так вообще не видать, всё багровое, опухшее…

— Мать честная! — всплеснула руками Лиза. — Что мы натворили-то! Пропустите меня!

Она передала Иринку бабушке и заторопилась оказывать первую помощь. Всё-таки Лизка у нас — не супер-целительница, но и не совсем слабая. Средний такой уровень. Уж ушибы убрать, зарапины зарастить — может. С переломами вот сложнее, но правильно сложить и подтолкнуть к быстрейшему срастанию тоже умеет. Тут главное — лубки, чтоб кости не сдвинулись.

Но сегодня, ко всеобщему облегчению, обошлось без переломов, а после Лизиной помощи мастера по большей части приняли вполне здоровый вид. Самый пострадавший только ходил немного бережно.

Потом — ну смех и грех — матушка сама отпаивала всех успокоительными микстурами. И Лизу с Иринкой, и мастеров, и себя заодно.

— И ты, Ильюша, морду кирпичом не строй. Выпей, тебе говорю!

Пришлось и мне бутылёк принять. Для спокойствия души.

ВЫСТУПИТЬ БАБАЙКОЙ

С этих процедур меня увёл директор. Сидели мы друг напротив друга спокойные-е-е, как два удава.

— Видите, Илья Алексеевич, какие неожиданные сложности возникли у нас. А если бы обратилась ещё и Лизавета Алексеевна? Не было бы вас, не удержали бы мы новообращённых даже и всем коллективом.

— Согласен, Кула Чутович, ситуация была критическая. А с обычными оборотнями проще?

Он мягко улыбнулся:

— Гораздо проще. Начнём с того, что чаще всего мы имеем дело с подростками. Они при обращении гораздо мельче наставников. Это сильно воздействует на сознание зверя. Кроме того, большинство из них выросло с мыслью, что внутри они — медведи. Потому что все в их роду — медведи. Для них это естественно. Они ждут своего первого дня. Внутренне они готовы. Многие обращаются на первом своём взрослом празднике, вообще безо всякого стресса. Но если вдруг что-то идёт не так, припомните: они не могут поразить мастера магией, даже когда владеют какими-то умениями в человеческом образе. — Он немного помолчал. — Нам очень повезло, что маленькая Ира не ударила сырой магией по площади. Вы же видели сполохи по шкуре?

— Так у неё, получается, произошла двойная инициация?

— Именно. Мы изо всех сил пытаемся подготовить их к переходу, но у них очень мало времени, чтобы принять своё второе состояние внутренне. И тут вдруг — голоса в голове, накрывающая сила, страх, даже отчаяние — опаснейшая смесь.

— Взрывная, я бы сказал.

Он покрутил в руках ручку, постучал по столу…

— Илья Алексеевич, я вынужден просить вас помочь нам с проведением стрессовых заданий.

— Вы хотите, чтобы я выступал вместо того поколоченного бедолаги?

— Да. Думаю, вас никому не удастся поразить. Даже если у испытуемого пробьётся аналогичная сила…

Я тут самый сильный! — сердито сказал Зверь.

Не заносись. И не расслабляйся. Тренируйся, будешь самый сильный.

Директор слегка запнулся. Чуют они, что ли, когда внутри со Зверем разговариваешь?

— И у меня бо́льший боевой опыт в образе Зверя, — невозмутимо ответил я. — В конце концов, у меня есть щиты.

— Именно об этом я и говорю! Вы согласны?

— А у меня разве есть выбор? Когда приступим.

По глазам было видно облегчение. И ещё радость.

— Завтра с утра. Ваши тесты закончены. Как надолго вы сможете остаться?

— Пока все наши не закончат пробы. Желательно успеть до начала учебного года.

— Надеюсь, мы справимся гораздо быстрее. Ещё вопрос, Илья Алексеевич. Ваши родственники видели вас в шкуре Зверя?

— Только матушка. С остальными как-то… не пришлось.

— Отлично!

— Кстати о матушке. Вы не хотите привлечь её в помощь вашим психологам? Думаю, первый стресс прошёл, и она вполне взяла себя в руки. Грех не использовать специалиста с таким опытом.

Он посмотрел на меня очень серьёзно:

— А ведь вы правы, Илья Алексеич. Прямо сейчас с ней и поговорю.

Ну вот. Тогда у нас есть шанс проводить не один стресс-тест в день, а два. Или даже три!

* * *

На следующее утро, сразу после завтрака, Субоптей проводил меня в тот же коридор, только на этот раз не вверх по лестнице, а ещё сильнее вглубь земляного укрытия, коридорами-коридорами.

— Твоя задася, — наставлял меня Субоптей, — напугать. Видел, как Хоряу делал? Выскосить неозыданно. Сцяссе всего этого хватает.

— А если не хватит?

— Тут слознее. По обстоятельствам смотри. Можно наскосить. Повалить. Дазе призать зубами — прикусить как будто. Если нисево не помозет — крайняя мера. Младсых васых выпускать будем.

— Как с Лизой и Иринкой?

— Вроде того.

— Ну, давайте пробовать. Кто сегодня?

— Сегодня младсые Киприяновы. Степан и Олеся.

— Ага. Группу хотите сформировать?

— Да, их трое, кому по двенадсать. Ира уже инисиирована. Зелательно бы заниматься со всеми тремя, стоб никто не отставал.

— Они выйдут вдвоём?

— Да. Это тозе своего рода эксперимент.

— Ну, что ж, давайте пробовать.

Мы смотрели из другого наблюдательного пункта, на противоположной стороне полигона. Начало — совершенно как с Лизаветой. Открылись двери, детей вывели, мастера торжественно подняли руки и ушли, закрыв выход. Стёпка храбрился. Олеська испуганно крутила головой, стараясь держаться позади.

Они показались мне совсем маленькими. Я даже щиты включать не стал.

— Посол! — скомандовал Субоптей.

Я быстро сбежал вниз по лестнице, двери распахнулись, я выскочил, перекидываясь и понёсся к племяшам навстречу. Вылетел из-за угла, рявкнул. Олеська пронзительно завизжала, аж уши захотелось заткнуть, а Стёпка — красавчик! — рявкнул в ответ и поднялся на задние лапы.

Один есть!

И что же — всё? А она? Рассчитывает на защиту брата?

Да вообще ни на что не рассчитывает. Испугалась и орёт. — Все эти мысли мелькнули у меня в голове слишком быстро, я даже замешкаться не успел.

А мы вот так!

Зверь я гораздо более крупный, чем подросток-Стёпка, так что подмял я его да и принялся месить. А Олеська всё визжит, аж уши глохнут. А я Степана валяю. Не сильно, понятное дело, но встать не даю. Он рычит, огрызается — без толку! За шкиряк схватил — и за поворот потащил, типа жрать. А он выдирается же! Только сил всё меньше и меньше.

Ну что она, так и простоит там?

И вдруг чувствую — кто-то за бок пытается меня кусать. Ну, наконец-то!

Дёрнул я задней лапой — Олеська белым колобком в сторону улетела. Стёпку тоже бросил, отскочил.

— Хорош! Поиграли — и хватит!

А они рычат, засранцы, с двух сторон меня обходят! Смех и грех.

Ну, не бить же их, в самом деле.

И тут голос строгий:

— А ну прекратили хулиганить! — матушка, собственной персоной! Деловая, даже в медведицу обращаться не стала. — И нечего изображать, что вы разом все слова забыли! Говорить по-человечески!

— Тётя Дуся? — вытаращила глаза-пуговки Олеська.

— Ну вот, молодец! Иди, вкусную пастилку тебе дам. И ты, Стёпка, иди. Нечего ершиться. Это же Ильюша, не со зла он, а надо так было… — и дальше, дальше, давай ворковать, вкусняшками их кормить (подозреваю, нервоуспокоительными). Потом и психологиня насмелилась вышла. Я уж так, в сторонке сидел, приглядывал, чтоб без фокусов…

* * *

На обеде Субоптей пригласил меня за новый стол — большой. Там теперь сидели маманя, трое младших двенадцатилеток и Лиза, которая, как оказалось, присутствует здесь в последний раз.

— Улетаю, Илюша. Сразу после обеда сегодня дирижабль на большую землю идёт, так я с ним до Красноярска, а там пересадят меня.

— Не хочешь ещё раз попробовать?

— Ой, нет, увольте! Да и… Знаешь ли, чувствую, в целительстве как будто больше теперь могу. Похоже, вся магическая сила, что мне была отмеряна, туда ушла.

— Тоже слава Богу!

— Мам, может, подольше побудешь? — Иринка, кажется, собралась хлюпать носом.

Лиза погладила её по голове:

— Не положено, милая.

— Ага, у других-то папы здесь!

— Зато с тобой бабушка! Она до самого сентября останется. И дядя Илюша. И вообще, вы вон какие молодцы! Все втроём с первого раза обращение прошли, медвежата наши!

Мелкие разом приосанились и начали поглядывать на разбросанных по столовой родственников со значением. Мол — видали? Мы-то вон чё! И вы там смотрите, ушами не хлопайте.

14. МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА. БУДНИ И ПРАЗДНИКИ

ГЛАВНЫЙ ЗАПУГИВАТЕЛЬ

После обеда мы отыграли ещё два стресс-теста с Киприяновскими девками. А после ужина, чтоб последнюю ученицу на завтра не оставлять — ещё один, последний. Остались только из школьного возраста вышедшие. И если касательно Катерины с Натальей я ещё допускал, что с ними моё выступление прокатит, то в отношении дядьёв и старших парней было подозрение, что могут они забуксовать. Как матушка — взять и не испугаться. А что? Я на их реакцию смотрю — как они на мастеров в медвежьих шкурах поглядывают. Нету страха-то перед Зверем. Другой подход нужен. А какой?

Пошёл я в учительскую, а там, как специально, та тётя из самолёта сидит, Томпуол. Она, оказывается, общим семейным координатором нам назначена.

Ну, на ловца и зверь!

Она услышала, что я по делу, пригласила в кабинет, чаю налила.

Изложил я ей свои сомнения, вот мы вдвоём и призадумались. Сидим, молчком прихлёбываем.

— Слушайте! — пришла мне в голову мысль. Не знаю, насколько гениальная, но точно новая. — А давайте-ка сделаем манекен!

— Манекен? — удивилась Томпуол.

— Вы, должно быть, читали отчёты обо мне? Когда у меня планка упала?

— Когда вы увидели, как медведи пожирают людей, — быстро ответила она. — Вы ещё решили, что им сбрасывают живых.

— Именно! Если я выскочу с окровавленным манекеном… Желательно бы, чтобы из-за стены кто-нибудь крик изобразил, как будто человек ещё жив…

— Мы сделаем лучше! — она даже подскочила и заходила туда-сюда по кабинету. — Вы потащите меня! Поверьте, я очень натурально умею кричать. А вместо крови краску возьмём.

— Не годится! Киприяновы все в деревне выросли. Да и сеструхи мои тоже. Даже курице бошку рубишь — запах крови. Вот тут, — я постучал себя по лбу, — не поверят. В столовой каждый день мясо. Неужели крови не найдут?

— Ах-х… с кровью, боюсь, мне будет сложнее.

— Боитесь нечаянно обернуться? Тогда давайте вернёмся к идее манекена.

Она остановилась, потопала носком расшитого унтика по полу.

— Нет, я справлюсь! Сегодня же вечером потренируемся с вами, я всё обеспечу. Приходите через часок на стресс-блок.

* * *

Кроме Томпуол на стресс-блок явилось ещё десятка два преподавателей. Они приволокли с собой целую кучу изрядно поношенного хлама, из которого мы смастерили для Томпуол костюмчик, вполне подошедший бы какой-нибудь Таймырской бабе Яге — рваньё, лохмотья, куски шкурок.

— Осень дазе похозе, сто миска драл, — одобрил Субоптей. — Кровью мазать будем?

После некоторых обсуждений решили, что сейчас зря кровь расплёскивать — толку нет, засохнет до завтра. А вот перед стресс-заходом — в самый раз. Зато порепетировали как следует, пока все не согласились, что выглядит наш выход более чем натурально.

— И ещё из громкоговорителя нужно сигнал тревоги подать, — предложил кто-то. Типа: «Прекратить все эксперименты! Медведь-людоед на базе!»

Это новшество было также одобрено, на чём мы и разошлись спать.

И что я вам скажу, господа — выстрелило белее чем здорово! Заслышав предупреждение и буквально через секунду увидев меня, Пашка-брательник аж глазами побелел от ярости. Перекинулся мгновенно! И как попёр на меня!

Ох, и здоров братец оказался! И ухваткам казачьим обучен тоже нехило. Так что ринулся в рукопашку — что характерно, абсолютно молча!

Я даже удивиться успел. А потом вспомнил — он же из пластунов*!

*Пластуны — казачьи подразделения,

занимающиеся разведкой и диверсиями.

Вот это спарринг получился, моё почтение! Но Харитоновская школа всё же покруче даже специальной армейской будет. Взял я его на болевой, ору:

— Пашка, успокойся, это я, Илья!

Пока до него в горячке допёрло, думал — руку себе сломает, выдираясь. Ну лапу, в смысле.

Зато потом сидели, хохотали! Назад, правда, он не сразу сообразил — как. Тут уж я своим опытом с радостью поделился. Ну и психологиня его увела на беседу.

Следом на стресс-испытание зашёл Артём. И всё повторилось тютелька в тютельку, разве что рукопашником он был не таким сильным.

— А что, Илья Алексеевич, — спросила Томпуол, — до обеда больше часа, может, ещё одного возьмём?

— Отчего бы и не взять? Бодро дело-то идёт. Единственное, я всё время опасаюсь, как бы вас не затоптали.

— Ой-ё, это мелочи, не переживайте. Я всегда успею отползти. Так зовём?

— Зовите.

Что ж, в итоге все трое Киприяновских парней к обеду сидели за медвежьим столом. А потом настала очередь дядек.

Из столовой я шёл в сопровождении Субоптея. Томпуол побежала раньше — переодеваться, кровью обливаться. А я смотрю — перед нами целая толпа народа валит, и все — туда же.

— Это что? Смотреть?

— Охо! — засмеялся Субоптей. — Знаес, кто утром не присол, все локти себе искусали. Такое пропустить! Настоясяя схватка двух Великих Медведей!

— А что, неплохо со стороны получилось?

— Офигеть просто, вот как я сказу! Все преподаватели идут смотреть!

Потому что я самый сильный!

Ты нос не задирай-ка. Сейчас дядья пойдут, а они тоже все ветераны, да драться не дураки. Взрослые бойцы, матёрые.

Но у нас есть Харитоновская школа.

Вот это правильный подход.

* * *

В общем, с дядьями получилось примерно как с братовьями. Ну и подраться пришлось тож. Здоровы же они были! Но я ловчее, моложе, быстрее и обучен лучше — исход без вариантов.

Со всех сторон я чувствовал десятки любопытных взглядов. А и пусть смотрят. Мы для них, должно, как возвращающаяся легенда.

* * *

На следующее утро остались только сеструхи. Наталья удивила меня пуще всех. Увидела меня с окровавленным человеком в зубах, разом перекинулась, сама на задницу плюхнулась и лапой за сердце хватается:

— Фу ты! Напугал меня, Илюшка! — и никаких тебе прыжков, ни драк. Только спросила: — Кого тащишь-то там? Томпуол⁈ — и сразу в человека обратно вернулась, кинулась помогать подняться. — Бе-е-едненькая! Измотали вас, верно, без передыху куклу изображать!

Да и Катерина тоже. За сердце хвататься не стала, но остановилась и прищурилась этак подозрительно:

— Илья, ты?

Вы видели подозрительно прищурившегося белого медведя? Точнее, медведицу? Очень забавно.

На этом наши с Томпуол выступления закончились, и затворников тоже не осталось. Всех разбили по небольшим подгруппам — не только детей, и взрослых тоже. Прежде чем возвращаться в привычную жизнь, нужно было научиться себя контролировать и дружить с внутренним Зверем. А для этого имелись годами наработанные упражнения.

Меня просили пока не уезжать — на случай непредвиденных обстоятельств. Чтоб я не изнывал от безделья, меня присоединяли то к одной группе, то к другой. Учёба мне показалась дельной, хотя на некоторые задания Зверь смотрел довольно скептически. А по мне — хуже не будет. Учимся.

О ВРЕДЕ НЕУМЕРЕННОСТИ

Через неделю все занятия в медвежьей школе были отменены, потому всенародно справляли какой-то местный праздник. Я, если честно, название пытался заучить, но… не то что запомнить, я его так и не выговорил. В переводе значилось «Поклонение медведю». Наставник Субоптей весьма обстоятельно рассказывал, что таким образом местные народы, в основном тунгусы, поклоняются духу медведя. Пропитываются им. И, говорят, это помогает им пробуждать в себе Зверя. Рассказывал он с этакой хитринкой, подразумевая: тунгусы в своём звере сомневаются, так и сяк прикладываются, чтоб его выманить, не то что природные самоеды да монголзеи. Каждый — сразу медведь, к чему ещё духа вызывать.

Тем не менее, праздновали все. А главным событием этого праздника было… поедание медвежьего мяса. Ага. Чтоб сильнее духом пропитаться?

Ну не знаю, что-т сомнительно. Это если я рыбу ем — в рыбу превращусь?

Если верить, всё возможно.

Ну его нафиг, мне медведем лучше!

Тут согласен! Нафиг-нафиг ваших рыб. Медведь — наше всё. Большой, белый и пушистый. А рыбу только жрать вкусно. Кстати, Субоптей завтра на рыбалку приглашал. Пойдём?

Ещё бы! С удовольствием!

* * *

Но пока мы шли на праздник.

Местом гулянья была выбрана горушка неподалёку от Кайеркана. Она была уже вся заставлена невысокими столбами с медвежьими черепами на верхушке и костями, свисающими ниже. Как сказал наставник: мясо медведя никоим образом нельзя осквернять и, например, собакам отдать — ни-ни. Только так, чтоб птицы и насекомые очистили, и, значицца, в таком случае Дух медведя уйдёт на небесные просторы охотиться.

Оно, конечно можно смеяться. Дескать, примитивные верования и всё такое. Можно говорить, что это костыли для неполноценных изначально оборотней. Да хоть что можно.

Но на моих глазах несколько подростков, отведав под руководством старших в роду медвежьего мяса, инициировались! А могло ведь с ними ничего не случиться. Жил да был бы себе просто какой-нибудь тунгус-охотник или оленевод. А так — самый крупный хищник на планете, на минуточку!

Больше скажу, никаких тяжёлых случаев, как на Кавказе, у них не было. Матушка специально опросила наставников, я сам слышал. А значит, работала эта метода. Как Афоня часто говаривает: «Работает? Ничего не трогай!»

Вывод какой?

Будем участвовать в этих праздниках! И медвежатину есть будем. Может, и Лизавету зря домой отправили? Глядишь, отведала бы мяска, да и обратилась.

Мысль эта мне так понравилась, и я решил, что если всё спокойно будет, следующим летом обязательно её уговорю да привезу сюда, на праздник.

И Серафиму как раз привезём. А потом пообещаем всех на тёплое море скатать, за компанию.

Отличный план!

Хотя по честному-то, сам я не люблю это мясо. И в человеческом, и в зверином виде.

Но колоритно здесь, ярко, красиво. Все в национальных костюмах. Для нас-то диковина. Ткани и кожа выделанная, да всё мехом оторочено и сверху бисером богато украшено. Красиво и жарко, наверное. Я б точно сопрел. Но, по-любому, это ж как для нас — парадка. Слишком ярко. Что-то я не видел, чтоб они в обычное время по делам так ходили.

Я вон тоже на праздник китель с медалями надел, саблю наградную, сапоги, чтоб синее небо отражалось, начистил. Да и брательники от меня не отстали. Честь казацкую не уроним!

Пока гуляли, смотрели. Местные-то особо к нам не лезли, тоже больше со стороны глазели. Но как смотрю, девушки-то местные парням Киприяновским глазки строят, успевают. Прослышали, должно, что среди приезжих Великие Звери проявились. Может, по поводу желанных детишек и намекнул кто. Да и вообще тут, говорят, совсем другие на этот счёт традиции, и у некоторых народов ребёнка от чужака прижить даже замужней жене — никакая не измена, а наоборот, благо.

Так что девицы вовсю улыбались, качали головками, играли на солнце бисерными украшениями. Оно, конечно, красота непривычная — они ж все на тунгусский манер узкоглазенькие, носики кнопошные… Но красивые, ладненькие. Понятно, почему прапрадед жену отсюда привёз. Ежели тут красотки такие водятся.

Сима лучше!

Конечно! Ты совсем, что ли? Симушка вообще самая-самая!

Вот и не смотри на других.

Такой большой медведь, а не то думаешь!

Это как это?

А каком кверху! Я ж думаю о парнях наших! Мож, им какая местная приглянется?

А-а!

Вот-вот!

Меж тем праздник подходил к своему главному моменту. Массовое угощение мясом медведя. От огромной жареной туши каждый местный подходил и специальным ножичком отрезал кусочек. Местные-то ножи странные. Нам особо и непривычные — они как бы вогнутые с одной из сторон и выпуклые с другой. А тунгусы — ничего, умело ими пользуются.

Попробовали мяса. Ну что сказать — обычная медвежатина. Потом к столам отошли. Там уже всякая еда — пирожки-лепёшки разные, птица, рыба, оленина, из рыбы да ягод непривычные диковиные блюда. Ну и алкоголь, конечно. Прям что-то много алкоголя. И тебе наливки разные, и вино, да и просто водки было полно.

Вот там-то он ко мне и прицепился. Кто? Да местный один. Я, вообще, пьяница не очень. Так, в хорошей компании, да под закусь… Или вот с князьями чего учудить. А тут — посреди поля в незнакомой толпе, не-е.

А этот всё лезет и лезет — «Давай выпьем!»

— Не, — говорю, — дядя, я сегодня пить не буду.

И началось!

«Ты меня не уважаешь!» — да: «Приехали тут!» А у самого глаза-то вроде не пьяные, но и не трезвые — не пойму какие! И прилип, как банный лист к заднему фасаду.

— Слышь, мужик, чё те надо? Иди гуляй давай.

Он тут местный вожак, — пояснил Зверь. — Верно, самый сильный. Был.

Чё ж его в учителя не взяли? Характер склочный.

Итак сам смотри — задира. Не иначе, хочет тебя вызвать…

А-а-а! Так чего сразу не скажет?

Не знаю…

Так давай ему поможем.

— Дядя, сдаётся мне, ты поссориться хочешь? Да?

Он удивлённо вскинул голову.

— Да, хочу! А то приехал! Ты от какой реки будешь?

— А с Ангары-реки. Та, что жена Енисею. Дочка Байкалова. Слыхал?

— Слыхал. Ну что, биться будем?

Вот же незамутнённое сознание. Никаких тебе сомнений. «Биться будешь?» — и всё!

Я вздохнул:

— Ну давай, коль не шутишь.

— Чужак! Такими вещими не шутят!

— Артём! — Я оглянулся на старшего двоюродного брата. — Подержи китель и саблю, а?

Тёмка только усмехнулся. Он ещё очень остро переживал переполняющую его звериную силу и от этого почему-то был удивительно благодушен:

— Ты смотри, не прибей там его. Дурак он, конечно, но проблемы лишние, сам понимаешь…

— Никому не нужны, чё уж тут. Буду бить сильно, но аккуратно.

Братовья понимающе заулыбались.

— Давай, Илюха, дело доброе!

Площадка для поединков была устроена тут же неподалёку. Многие желали силами померяться — вся обстановка располагала. С двух сторон аж очередь стояла. Но как только предыдущая пара вымелась с этого странноватого ринга, мой супротивник, важным жестом отодвинув всех остальных, забрался внутрь и на общее ворчание закричал:

— Тихо, тихо! Сам с чужаком драться буду!

Пока я подошёл, он уж в нетерпении приплясывал на противоположной стороне.

Странным от него пахнет. Поводья дашь?

Говно вопрос, конечно дам. И если от него странным несёт — давай аккуратнее, а?

Хорошо. Ничего ему не поможет! Мы самые сильные! Самые большие!

Странный дядька в костюме с кучей ленточек ударил в бубен, и мой противник прыгнул в центр круга, на лету превращаясь в медведя. Ну здоровый, чё! Изрядно покрупнее даже наставника Хоряу, а тот среди мастеров один из самых здоровых.

Давай!

Даю!

И он дал! Зверь подпрыгнул высоко-высоко, как бы метров не на пять. И упал уже на четыре лапы, а потом встал на задние и заревел. Как бы крут ни был местный боец, но он отшатнулся-таки на полметра. Ссышь, когда страшно?

Шкуру давай! Они хотят праздника, я им устрою!

Я накинул щиты, которые уже привычным северным сиянием окутали мою фигуру. К чести противника, он сразу метнулся вперёд и принялся охаживать меня ударами здоровенных лап, периодически пробуя укусить. Только вот щиты не поддавались. Когти и зубы вязли в переливающемся сиянии, а я просто стоял и смотрел на эти потуги.

Со стороны, должно быть, казалось, что он бьёт не меня, а ледяную статую Великого Зверя. И ничего его удары этой статуе не делают.

Зверь подождал немного, а потом рыкнул:

— Надоел!

И треснул противника лапой. Да так, что он кубарем улетел из ринга и врезался в один из столбов с медвежьими костями. Хорошо хоть никого из зевак, собравшихся поглазеть на поединок, не пришибло… И чего-то вставать мой супротивник не желает…

Ты его не убил часом?

Да не должен был. Это ж поединок, а не бой насмерть. Так, покрасоваться перед самками…

Так-та-а-ак. А кто мне про Симу недавно задвигал? А?

Волна смущения.

Ладно. Это я так, по-дружески!

Я, не оборачиваясь, подошёл к лежащей туше. Мда. А запах, если ближе-то подойти — сильнее.

Как будто… грибами пахнет?

— Эй, любезный! — Я повернул морду к давешнему мужику с бубном и ленточками. — А у вас тут грибы растут?

— Почему не растут? Однако растут, много растут! А почему Великий Мишка спрашивает?

— Да пахнет тут…

— Да? — ленточный мужик мгновенно обернулся медведем и склонился над поверженным. — Ох ты-ы! Э-э-эрх!

— Чего там?

— Это хулама дэгиннэктэ! Гриб такой, красный с белыми пятнышками. Ядовитый.

— Мухомор?

— Ну может и мухомор. Хулама дэгиннэкте шаманы едят, духов видят. Уметь надо. Меру знать. Простым нельзя. Дурным станешь! — шаман вновь обернулся человеком и стоял над медведем, потирая затылок.

— Короче. Победил кто? — надоело мне уж тут топтаться. На рыбалку хочу!

— Ты, конечно! Приз забирать будешь? — кивнул он на череп медведя, прилаженный на столбике напротив поединочной площадке.

И куда я с ним?

— Тебе дарю! Владей! Всё, я пошёл.

15. МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА. ПОРА И ЧЕСТЬ ЗНАТЬ

ПОТОЛКУШКИ

Я скинул шкуру и подошёл к братьям. Те радостно захлопали меня по плечам:

— Силён, Илюха! Силён! А что сразу не вмазал? Выпендриться захотелось?

— Ну, что-то типа того…

Праздник разворачивался всё шире, народ ещё прибывал, пополнялись угощениями столы. Когда народу собралось уж совсем густо, посмотрели мы и на невиданные соревнования. К примеру, медвежья стенка на стенку. Я как услышал, подумал — ну всё, сейчас пойдут друг друга в лоскуты рвать. Ан, нет! Пасть не открывать, на задние лапы встать, передние — к бокам прижать да не поднимать. И строй на строй — кто кого перетолкает. По-разному сходились — сперва молодые совсем, для разогреву. Потом постарше. Компания на компанию. А потом и род на род пошли.

— Я смотрю, тут у них круговая система, — сказал Пашка. — Каждый род с каждым.

— Интересно, победитель будет? Или они чисто из спортивного интереса? — усмехнулся Серёга.

И тут к нам с хиханьками-хаханьками подкатил небольшой мужичонка и давай мелким бисером рассыпаться. Мол — так и сяк, новые вы у нас, большие медведи. А что ж обычаев наших не уважаете? Не выходите, дескать, на потолкушки.

— Это будет избиение младенцев, — пробормотал Артём. — Слишком разные весовые категории.

Я пожал плечами:

— Ну уж, не избиение. Вытолкаем их за линию — и дело с концом. Отцов ток зовите да дядь Егора.

— А чё тока отцов-то? — задиристо спросил маманин голос сзади, я аж подпрыгнул.

— Мама! Вы ж не утерпите — или кусаться начнёте или лапами махать!

— Да ладно тебе! Не дурнее уж других. Давай, выкликай первый десяток, мы с девками тоже пойдём.

А что? Честно сказать, я и не против был. Пускай разомнутся, силушку почуют. Но строгую инструкцию сеструхам ещё раз прочитал.

Маманя, к слову, даром что невысокая женщина, а медведицей получалась весьма крупной, как бы не с меня статями. Катерина с Натальей — те чутка поменьше, но всё одно сильно крупнее чужих медведей.

Подошли дядья. Встали мы кружком, меж собой сговорились: баб между старшими поставить через одного, а мы, молодняк, по краям попарно. Хрен нас продавят!

Так, в общем-то, и вышло. Но ощущения, знаете, как будто на детском празднике взрослых зазвали с ребятишками поиграть. Мне всё страшно затоптать их было. Однако навозились и насмеялись, так что снова чего-нибудь перекусить захотелось. Пошли мы к столам.

— А чё ты, Ильюша, всё оглядываешься? — спросила маманя.

— Да младших смотрю. Что-то не вижу никого.

— О-о, их так-то тоже приводили. Посмотреть, мяса медвежьего попробовать.

— Ага, чуть не под конвоем, — сделала большие глаза Катерина.

— Да почему «чуть»? — не согласилась Наташа. — Натурально, под конвоем. Вокруг оцепление преподавателей, человек тридцать. Чтоб никто ближе чем на три метра не подходил.

— Боятся, чтоб не убежали, что ли?

— Ты чё! — Катерина перешла на громкий шёпот. — Боятся, чтоб не украли! Свете с Люськой по четырнадцать, а Тоньке вообще пятнадцать! По местным меркам — самый невесточный возраст. Да и за маленьких страшно — украдут да спрячут в тундре — поди поищи!

Я подумал, что государь-император, лично заинтересованный в благополучном восстановлении родов Высших белых медведей, такого самоуправства бы не допустил и покражу бы точно нашёл. Но зачем детям такие переживания, в самом деле? Так что — бережёного Бог бережёт.

— А чё их рано-то так увели?

— Как — рано? — маман достала из кармашка часы на цепочке. — Одиннадцать уж, детское время кончилось! Спать давно пора.

И тут до меня дошло. Вот я пень берёзовый! Полярный ж день! А мы всё это время просто привыкли жить по режиму. Встал — побежал. И за день так наскачешься, что вечером в комнату пришёл, а там шторы плотные. Упал да вырубился.

Солнце стояло высоко и не собиралось никуда закатываться. А народ, похоже, не собирался расходиться. Игрались ещё какие-то игры — и в медвежьем виде, и в человечьем. Попутно для молодёжи приглядывались женихи-невесты. Девки вовсю строили глазки отличившимся парням. Вон и наши уже в большом кругу с кем-то танцуют, разбавляя северную пляску казачьими коленцами. А и пусть. Дело молодое. А поджениться им вряд ли дадут, я почему-то был в этом уверен. Вот молодуху хорошенькую в койку подложить, а может, и не одну, чтобы понесли, и в роду свой Высший оборотень появился — в это верю.

Я приметил, что и вокруг меня тоже нарезают круги несколько разнаряженных девиц и решил, что хватит с меня праздника.

— Наташка, Катюха, пошли-ка до расположения. А то вы у нас — тоже невесты справные. Как похитят вас, будете знать!

— Сплюнь, Ильюша! — маман, кажется, испугалась. — И впрямь, пошли-ка. Да запрёмся от греха. А то мало ли кому что с пьяных глаз взбредёт.

«А ПУСТЬ ВЫЙДУТ!»

Пошли мы в общежитие. Я ещё на этаж к младшим поднялся — смотрю, там целый усиленный взвод охраны сидит из мастеров. Спросил шёпотом:

— Ну чё тут у вас? Всё нормально? Помощь нужна?

— Всё спокойно, — уверила меня Томпуол, — в каждой комнате тоже находится наставник. Но мы будем дежурить, сменяя друг друга, пока праздник совсем не закончится и приезжие не откочуют.

— А если кто-то захочет вернуться и напасть позже?

— Такого ещё не было…

— Но и высших оборотней в составе учеников у вас ещё не было?

— Это верно. Мы будем решать вопрос. Уверяю, дети не останутся без охраны.

Я вернулся к себе, лёг даже, но тревога не проходила и не спалось. Два часа так промаялся — и таки дождался.

Зазвенело разбитое стекло, закричало сразу несколько голосов — одни гневно, возмущённо, другие пьяно и требовательно.

— Ах вы, суки…

Я даже сапоги надевать не стал — выскочил в коридор в исподнем, сразу обратился в медведя. Проходы да лестницы здесь везде свободные, на оборотней рассчитанные. По коридору уже бежали маманя да сёстры, к малышне наверх кинулись.

Ну а мы выход проверим.

Молодые самцы. Штук тридцать. Спиртом воняют — фу, — сразу сообщил Зверь.

Посмотрим, кто там чем воняет!

На крыльце, плотно перегораживая вход в здание, стояло несколько мастеров, все в шкурах, а напротив них — целая толпа молодых и сильно пьяных самцов.

— Как вам не стыдно⁈ — гневно кричала Томпуол. — В каком виде вы явились⁈ Зачем вы вообще сюда пришли, здесь дети!!!

— Да какие дети, ы-э! — ревели в ответ. — Девки в самой поре!.. Почему закрыли?.. Выпустите их, может они хотят?.. Пусть выберут лучшего!

Я как это услышал, у меня аж планка упала. Вот так, значит? Отдать вам наших девочек? Вам, пьяни подзаборной⁈

Вылетел я, сбив преподавателей, как кегли. И как начал люлей раздавать — только треск пошёл! Насколько они пьяные были, настолько же я был зол. Старался не убить только, но переломанные лапы, свёрнутые носы — это не считал. А уж когда самые здравомыслящие побежали — всем от щедрот ильиным огнём добавил, шкуры подпалил как следует.

Вернулся к крыльцу — зубы горят, когти светятся.

Преподаватели, принявшие человеческий вид, смотрели на меня с опасением.

— Безумства не ждите, — хмуро буркнул я, — но с крыльца я не уйду.

— Я немедленно отправлю срочную депешу о произошедшем инциденте, — сурово сказал директор. Остальных прошу рассредоточиться по периметру большим кольцом. Битых окон нам больше не надо. Хорошо, сейчас лето.

Так я и сидел, медленно-медленно успокаиваясь.

Приходила какая-то толпа, но на дальних подступах была остановлена мастерами. Минут пять они стояли. Выкрики постепенно сменились более спокойным гулом голосов. Ушли.

Всё, не придут сегодня. Спи. Я покараулю.

Я думал, не смогу уснуть — перенервничал-таки, да и светло — какие уж тут сны? Но постепенно усталость взяла своё.

КАВАЛЕРИЯ ИЗ-ЗА ХОЛМОВ

А разбудило меня ворчание приближающегося мотора.

Автобус. Нет, два автобуса!

Слышу. Кто едет, интересно?

Тут ездить-то, в общем-то было особо некуда, городок крошечный. Только от причальной мачты автобусы и бегали.

— К нам ведь едут, — пробормотал я вслух. По лестнице протопали торопливые шаги. Директор! — Не знаете — кто? — спросил я его и подвинулся, освобождая дверной проём.

— Очень надеюсь, что охрана, — он встал рядом. — До сих пор мы не сталкивались с подобными проблемами, прошу меня понять.

Автобусы остановились, и из них начали выгружаться военные. В походной форме, в беретах (эт по новой моде, ха!) в бронежилетах, обвешанные оружием по самое не могу. Но это было не главное.

Ты чувствуешь — все они медведи!

Да. А ещё все они — маги.

Я разглядывал приехавший отряд, и у меня зрело ещё одно предположение.

Хм. Смотри: они все — молодые, здоровые, рослые (что для северных народностей довольно большая редкость). Да и на морды… тьфу, на лица глянуть — нормальные парни, страшных нет. С интеллектом, я надеюсь, тоже всё нормально. Спорим, их отобрали довольно давно и ждали только повода сюда прислать?

Потенциальные женихи?

Естессссно! Зачем государю непонятные браки Высших медведиц с тундровыми кочевниками? У них там, насколько я понимаю, с магией не густо. Кстати, это вполне может играть определённую роль… Не поэтому ли медвежья кровь у нас не угасла? Все в роду всегда были способны к магии. Разной, да. Но, видимо, это как-то способствует передаче… Умникам надо сказать, пусть проверяют эти вопросы, у них бошки большие.

Приехавшие не могли не заметить кровавые пятна и подпалины по всему двору. Время от времени я чувствовал быстрые брошенные на себя взгляды. Смотрите-смотрите, любуйтесь.

Пашка идёт.

Из-за угла школы действительно вывернул Пашка. Морда довольная, китель на плечи накинут, фуражка набекрень. Тоже гарь увидел и меня на крыльце, перестал улыбаться, шаг ускорил.

— Чё случилось?

— Да так… Погонял тут женихов незванных.

Он присвистнул.

— А эти?

— Щас узнаем.

Отряд тем временем построился, и один из бойцов подошёл к директору, бросил руку к виску:

— Специальный взвод охраны для прохождения службы прибыл. Командир отряда капитан Дугу.

Директор лучезарно улыбался:

— Не надо этого официоза, Хендир! Сколько лет тебя не видел? Четыре? Пять? Уже капитан!

Ага. По ходу, это бывший ученик.

— Шесть, Кула Чутович, — сдержанной улыбкой ответил военный. — Расскажите подробнее, что тут у вас произошло.

Директор рассказал всё в подробностях, по ходу дела представив и нас. Пашка тоже слушал внимательно, хмурился. Уточнил:

— А вы, значит, охранять будете?

— По полному протоколу, круглосуточное обеспечение безопасности.

Ты глянь, как отвечает-то, прям со сталью в глазах, — усмехнулся Зверь.

М-гм…

— Слушай, капитан, только без обид, — я посмотрел на него тоже без улыбки. — Если хоть с кем-то из наших дурное случится, я вас всех мехом внутрь выверну. И тебя первого.

Он неожиданно широко расплылся:

— Учитывая, что примерно то же самое нам обещал император, вам придётся встать в очередь. Но думаю, если с моими подопечными всё же случится что-то дурное, я буду уже слишком мёртв, чтобы переживать о наказании.

— Хм. И ещё. Не знаю, как у вас тут принято, а у нас девочка до семнадцати лет — ребёнок, и замуж ей нельзя. Усвой и остальным передай. Девки — ветер в голове. Дуреть начнут, глазки строить. Или, думаешь, я не понимаю, почему именно вас прислали? Средний балл по окончанию училища какой?

Он, кажется, удивился смене темы и несколько нехотя ответил:

— По отряду — четыре и восемь.

— В горячих точках?..

— Минимум три года.

— Ну вот. Боевая элита. И как к зятьям я к вам вполне положительно отношусь. Но всему своё время.

— Усвоил! — заверил меня Хендир.

— Иначе…

— Помню-помню, мехом внутрь вывернешь.

— И это не фигура речи.

Пашка посмотрел на меня искоса.

— А ты как думал. Пошли… — я слегка потянулся, расправляя плечи и потопал внутрь здания. Медведем. Вспомнил, что обращался-то я в исподнем. После угрожающих речей это было бы… как там Соня говорит?.. «Не комильфо», вроде. Негодяще, одним словом.

Пашке надо сказать, чтоб девчонок с магическим даром выбирал.

Вот сейчас и скажем.

РЫБАЛКА И ПРОЧЕЕ

А спустя буквально час мы отправились на рыбалку. И не на ближнюю, как изначально предполагалось, автобусами в недалёкий городок Дудинку на Енисее, а…

Впрочем, начну с начала.

Должно быть, директору Куле, который, по большому счёту, являлся главой не только школы, но и всего крошечного городка Кайеркана, было досадно и неудобно за пьяный ночной дебош аборигенов, и чтобы загладить неловкость, он сговорился с командиром военного дирижабля. Не знаю, как это было оформлено в бумагах — может, выдали справку с большой печатью, что буран или, допустим, резкое обледенение, и корпус надо чистить — но так или иначе, курьер согласился потратить день на нас.

А чтобы старшие не нервничали, в дирижабль следом за всякими походными приблудами загрузили всех наших от мала до велика (вместе с охраной, всё, процесс пошёл). Правда, для начала пришлось активно собирать мужскую часть. Последними явились дядьки, с честными лицами заявившие, что были в гостях, ночной инцидент улаживали.

Верю-верю.

Да ладно тебе.

Итак, полетели мы на большую воздушную экскурсию над Плато Путорана. Ох, и красивый же край, скажу я вам! Грозный, суровый, к человеку неприветливый. Величественные горы с плоскими вершинами, кое-где даже летом снег лежит, вот что удивительно. А водопадов красивейших множество! И глубокие озёра, узкие, словно огромные трещины.

Около одного такого заповедного озера дирижабль и завис. Высаживаться пришлось десантным модулем — но нас таким не напугаешь! Живо разбили лагерь, печки походные настрополили на магическом контуре — хорошо, дров не надо искать! И сразу давай чай кипятить. И тут…

— Ма-ам, гляньте, — позвала Катя, — это, по-моему, черника?

Матушка среагировала мгновенно. Мало ли, девки, к городу привыкшие, наедятся какой-нибудь волчьей ягоды! Но паника была зазря.

— И верно! Черника!

Ягодник начинался буквально в нескольких метрах от воды, сплошным ковром покрывая весь берег влево от стоянки. И ка-а-ак наша женская половина на него бросилась!

— Ну и славно, — довольно сказал дядь Егор, — а мы спокойно рыбку половим!

Озеро оказалось холодное — не для людских купаний.

— Градусов семь, — оценил Субоптей, — хоросо долзно клевать! Если в воду падаес, сразу медведем оборасивайся.

— Слыхали? — спросил братовьёв я. — Особенно тебя, Пашка, касается, ты у нас шебутной.

И пошла рыбалка на гольца. Местные объясняли, что тут, в озёрах, он не такой крупный, как в море, но меня и рыбины в половину моей ноги устраивают, спасибо, с цельную не обязательно. Наловили мы без жадности, чтоб поесть в охоту. Запекали на печках, настроив их на режим, похожий на угли. И пока хозяева колдовали над рыбой, пообещав приготовить её как-то особо по-местному, мы перекинулись в медведей и накупались всласть! Вылезли из воды только на умопомрачительные запахи. И… обожрались. А как не обожраться, когда такая вкуснятина? И чаем с черникой сверху заполировали.

В Кайеркан летели сытые и сонные, как тузики.

* * *

Не знаю, что сыграло — то ли моя злая выволочка, то ли явление отряда охраны, а может, и дядек да братьёв ночная дипломатия (или же всё это вместе) — но больше нас местные не беспокоили. Постепенно всё вошло в размеренное учебное русло, и за две недели до сентября я полетел с оказией домой. Соскучился по Симе с Аркашкой, да и по остальным. Хотелось мне спокойно с семьёй побыть, пока учебный год не начался.

Со мной же летели сёстры и дядья, для которых общий курс настройки был закончен. Летели домой и Артём с Сергеем, но не просто так. Всем троим молодым было предложено остаться в Кайерканской школе.

Детишек стругать.

Не умничай давай. Может, и стругать, но Пашка вот остался сразу, тренером по рукопашному бою — шибко его спарринг со мной заценили. А Артём с Серёгой должны были по прибытии устроиться к Харитонову на курс, а по окончании его вернуться в Кайеркан, тоже уже тренерами. Ну и девчонки местные им понравились, не будем лукавить.

Матушка сказала, задержится ещё месяца на два, приглядит, чтоб у малых никаких перекосов не вылезло, а там, может, и к нам в Новосибирск заглянет.

Такие вот дела.

16. ОПЯТЬ

НОВЫЙ НАБОР

И хорошо, что я пораньше уехал! Почти день в день за мной в университет прибыла новая партия тувинских мальчишек. В этом году удалось избежать некоторых перекосов первого набора, но всё равно были они все взъерошенные и очумевшие от непривычной обстановки и прочих перемен, происходящих с ними в жизни. Мы с Сергеевым, куратором теперь уже второго курса, произведённым недавно в штабс-капитаны и одновременно назначенным заведующим по учебной части всего проекта, сразу впряглись помогать новенькому куратору первачей. Честно говоря, с высоты прожитого года он казался нам совсем салагой — как не помочь? Дело-то одно делаем.

С новой группой прибыли трое толмачей — совсем молодых, чтоб их авторитет не забивал преподавательский.

— Но трое на весь курс — это катастрофически мало поначалу, — тёр подбородок Сергеев. — Помнишь, Илья Алексеевич, как первые недели-то зашивались?

— Как не помнить! Бой в Крыму, всё в дыму…

— А что делать? — сурово посмотрел на нас новенький воспитатель. — Будем прорываться.

— Мне, конечно, нравится ваш героический настрой, поручик… — начал Сергеев. И тут мне в голову пришла мысль.

— Слушай, Вадим Романович, а ты отправь к первачам второкурсников! Всё равно у них второй месяц каникулы, только и дел, что чтение по самоподготовке. Отбери самых толковых, ответственных. Да по паре человек к каждой пятёрке новеньких приставь. Пусть ходят за ними две недели, всё объясняют. Или дежурства организовать посменные, а? Вот тебе пожалуйста — сколько сразу толмачей!

— И можно, не дожидаясь учебного года, занятия с ними по русскому организовать, хоть приготовительные. А то помнишь, как пришлось в столовой изгаляться?

— А я считаю, что и сейчас не грех так начать. Зато сразу поймут, что всё серьёзно.

— И если что-то вдруг пойдёт не так, — Сергеев вручил поручику новенький классный журнал, — можете смело обращаться за помощью к коменданту общежития, господину Андрееву. Он вид имеет важный, усы седые, медалей целый ряд. Как является — сразу думают, что не менее, чем генерал пришёл. Или вот Илью Алексеича в помощь зовите.

Поручик уважительно глянул на мои наградные планки:

— Вижу, вы тоже ветеран?

— И не просто ветеран! — Сергеев поднял палец. — Илья Алексеевич у нас ещё и большой шаман-медведь!

Поручик неверяще посмотрел на нас по очереди:

— Господа, вы шутите?

— Нисколько! — заверил Сергеев. — Господин Коршунов — медведь-оборотень, очень крупный. И многие из учеников способны это видеть.

— Белый, — уточнил я.

— Белый медведь?

— Так точно.

— Поразительно!

— Тем не менее, это наш козырь, — довольно расплылся Сергеев, — и мы не стесняемся его использовать. Вот мы к вам зайдём с дежурными через полчасика, сами посмотрите.

Эффект, конечно, получился вполне ожидаемый. Новички меня испугались и в угрозу остаться без еды поверили сразу и настолько, что за ужином в столовой демонстрировали знания понятий не только «каша», «чай» и «хлеб», но и, например, «котлета». А когда официант бодро начинал уточнять — какая котлета (такая-сякая-третья…), сразу соглашались, повторяя первый же услышанный вариант. Некоторые умудрились заказать даже пирожные с кремом и таращились на этакое диво, не зная, как к нему подступиться. Ну да ничего, освоятся.

Так потихоньку подкатило первое сентября, и потянулись пока ещё не очень насыщенные будни. Преподавание, дом, кружок магонаучного сообщества, тренировки с «Пантерой». Спасибо, на учёбу мне нужно было только с ноября — вот там начнётся такой плотняк, не знаю, как дышать буду. Учитывая, что Серафима начала ощутимо круглеть, а значит, скоро ей придётся отставить в сторонку преподавание. Кто часы её возьмёт? У монголов контракт закончился, все уехали. Новых выписывать? Или попробовать парней со второго курса поспособнее к практическим занятиям в помощь приставлять? С августовскими неделями привыкания весьма неплохо получилось.

Такие вот крутились у меня в голове мысли.

* * *

В октябре приехала маман, привезла нам с северов всяких гостинцев и даже несколько штук свежайшего гольца, при виде которого я чуть слюнями не захлебнулся и сразу побежал жаровню уличную кочегарить — запекать. На дивный запах, конечно же, незамедлительно явился Витгенштейн, а за ним и остальные весёлые князюшки. Посидели-угостились славно.

Матушка погостевала у нас две недели и отчалила домой — а то, говорит, дед-то, поди, совсем одичал в одиночестве.

Я, честно говоря, сомневался, что сеструхи дадут бате спокойно одичать, но возражать не стал. Потому что с понедельника снова начиналась моя учёба, будь она неладна.

СНОВА ЗА ПАРТУ

Я толкнул знакомую дверь.

— Сотник Коршунов для продолжения прохождения ускоренного обучения прибыл!

— Заходите-заходите, коллега, рад вас снова видеть, — светлейший князь Евгений Борисович словно бы и не изменился за прошедший год. Такой же толстенький, всклокоченный и воодушевлённый.

Зашёл, раз приглашают. Шучу, конечно. Столько бумаг пришлось подписать с этим переводом на следующий год, ужасть… Но, как строго сказали в бухгалтерии — денежки любят счёт. А за обучение на экстерне немалые деньги плачены. Вот и подписывайте, не кочевряжьтесь. Да, собственно, мне и не трудно. Только муторно.

Чего-то я отвлёкся. В этот раз я не стал совершать прошлых ошибок и в первый раз зашёл в свой новый класс не в походной форме, а в хорошей повседневке. Наградные планки, сапоги сверкают, да и сам китель из лучшего сукна. Про китель — это Серафима расстаралась. Оказывается, Петя Витгенштейн с Сонечкой свозили её в город и подсказали, что да где. А мерки-то мои у Марты уже давно были. Пошили мне парадку и повседневку такие, что прямо ах! И даже, как полагается, по тушке подогнали. Только не как обычно, самостоятельно — а в приличном салоне, куда деваться.

Тут ведь, видите как, казачья одежда — она ж не офицерская пехотная или какая ещё. Тут специально в крой заложена возможность внутрь складочку сделать. А то, мож, у казака на второй комплект денег не будет? Форму-то нам казна не выдаёт. Она нам вообще выдаёт только винтовку, пику и шашку, а всё прочее-остальное — изволь за свой счёт. Не за то ли потом и льготы нам всякие? Но эт я отвлёкся. Так вот, пошил казак форму (да трёх видов — походную, повседневную и парадную, да летний с зимним вариантом) — а ежли он потом потолстел иль похудел? Что — некрасивым ходить? А так — взял нитку с иголкой да за вечер-другой и подшил или наоборот — приотпустил…

Но, судя по всему, новому моему классу я, также как и старому, не понравился. В прошлый раз слишком бедно одет был, а теперь наоборот — слишком дорого. Снова эти шепотки ползучие тихонькие. А с моим звериным слухом вовсе и не тихонькие.

— И зачем он наградные планки нацепил?

— Как на приём вырядился!

— А вы слышали, его Борисыч коллегой назвал? Это как? Студент-преподаватель?

— А откуда у этого сотника от Демьяновых сукно? Деньги карман жгут? Что-то я не слышала, чтоб казакам так много платили!

— А говорят, он медведь! Высший!

— Враньё! Семью оборотней высших медведей обнаружили в Иркутске. Мой дядюшка доподлинно знает! Где Иркутск, а где мы?

— И кто оборотню вообще позволит учиться в университете? Они же все патологические убийцы!

— Что ты за чушь несёшь…

— А вот и не чушь!

— В прошлом году, говорят, какой-то казак полкурса не доучился — это не он?

— Стали бы его восстанавливать!

Забавно. Всё им не нравится, всё неймётся…

И это только малая часть того, что я услышал, пока шёл на «своё» место. Интересно, что, как и в прошлый раз, эта парта пустовала. Сел. Фуражку на край стола положил, из планшетки тетрадь достал да набор ручек. Тоже Симин подарок. Только собрался слушать лекцию, как в дверь заполошно влетел отчаянно-рыжий парень.

— Уф! Успел, слава Богу! Извините за опоздание, профессор, но эта гадина…

— Господин Дашков, мы с интересом выслушаем сагу о ваших похождениях и причину очередного опоздания как-нибудь в следующий раз. А сейчас — прошу присаживаться, урок начинается!

Рыжий поднялся до моей парты. Недоумённо уставился на меня и протянул:

— Это моё место!

— В аудитории полно свободных мест. И как вы видите, эта парта не подписана!

Рыжий возмущенно заозирался и только набрал воздуха, чтоб что-то сказать, как с трибуны его срезал голос профессора:

— Господин Дашков! Будьте так любезны опустить вашу княжескую задницу на любое свободное место. Вы сбиваете меня с мысли!

Этот самый Дашков сверкнул глазами и плюхнулся за парту позади меня.

— Тема сегодняшней лекции, записываем!..

Всегда мне нравилась живая манера профессора подавать материал. А теперь я смотрел на него не только как студент, но и как преподаватель, примечая для себя полезные лекторские ухватки.

От мыслей меня отвлек болезненный щелчок по шее. Я протянул руку и нащупал… жёванный комочек бумаги! Это у кого, ядрёна колупайка, детство в жопе играет?

Это тот рыжий, что сзади.

А чего не предупредил?

А зачем? Мы его после уроков показательно убьём — и всё. Больше никто к нам лезть не посмеет.

И что? Теперь терпеть до конца уроков?

Не-е. Ты обернись — я на него посмотрю.

Я усмехнулся про себя. Хорошая идея! Коротко повернул голову, глянул через плечо, и сияющий во все тридцать два зуба Дашков мгновенно перестал улыбаться.

Молодец.

Мы — самые…

Ага. Осталось дождаться перемены.

ПЕРЕМЕНА

Но поскандалить на перемене не получилось. Как только прозвенел звонок, и Евгений Борисович отпустил нас, рыжий мгновенно вскочил, забежал вперёд меня и церемонно поклонился.

— Искренне прошу простить моё глупое и неуместное поведение. Был неправ и готов понести наказание.

Я немного опешил. Ни хрена себе эффекты от одного взгляда!

— Ладно. На первый раз прощаю. Но право же — детство. Как-то несерьёзно, ей-Богу!

Рыжий облегчённо выдохнул.

— Как говаривал папенька, от буйства сил детство в жопе играет. Простите.

— Что, Мишенька, нашел себе дружка под стать?

Мимо нас проплыли две дивы. Одеты — дорого-богато, но… на фоне Дашки, люстры бриллиантовой, вообще не котировались бы. Так что, если они пытались произвести впечатление, то увы и ах — «ваши не пляшут».

— Элеонорочка, дорогая, — мой собеседник картинно прижал руки к груди, — я безмерно счастлив, что вы снизошли со своего Олимпа к нам, нижайшим, в грязь… но так можно и сапожки замарать. Так что вы идите, идите…

— Фи, грубиян!

Обе задрали носы ещё выше, хотя, казалось бы — куда уж. И потащились в коридор. За девицами тянулся хвост из воздыхателей.

Рыжий живо обернулся ко мне:

— Это ничего, что я вас к себе причислил, к этим «нижайшим»? А? Илья Алексеевич?

— Однако! Не припомню, чтоб был представлен…

Рыжий плюхнулся на парту напротив моей:

— Дашков Михаил Иванович. Э-э… князь.

— Коршунов Илья Алексеевич. Сотник Иркутского казачьего войска, — я усмехнулся, — не князь!

— Позвольте пожать вашу руку! — воскликнул Дашков.

— С удовольствием.

Он тут же вскочил и принялся энергично трясти мою руку. Так же быстро отпустил, снова живо сел напротив и оглянулся, словно выискивая — нет ли ещё чего-нибудь вокруг интересного. Вообще, Дашков производил впечатление человечка на пружинках. Или сплошь из пружинок. Есть у Афони в мастерской мастер-умелец, из всяких кусочков-остатков такие делает да на подставочках крепит. Только тронь — так и задрыгается игрушка, заколыхается, как будто бежит или прыгает.

— Удивили вы меня, Михаил Иванович. Я понимаю, я рылом не вышел. А на вас-то чего бочку катят?

— О-о, это полная трагических перипетий история, если желаете, я вам её на обеде расскажу.

— Хорошо, если вас устроят мои соседи по столу.

— А они должны меня как-то смущать? Или, допустим, пугать? Вы меня заинтриговали!

РАЗНОВЕКТОРНОЕ

Меж тем раздался звонок, и в аудиторию вновь стремительно вошёл профессор, который только что её покинул. Раздражённо шлёпнул папку с бумагами на кафедру и рявкнул:

— Вторая пара вновь будет теорией магии! Профессор Токмазова заболела! Заходим-заходим, барышни! Быстрее-е-е! Переставляем ноги, левой-правой! Дашков здесь? Отлич-ч-чно! Закрываем дверь! Тема сегодняшнего урока — внезапно! Магия и её разновидности. Пройдёмся по противоположностям. Кто мне ответит, какие пары противоположностей наиболее пригодны в использовании?

— Жизнь — смерть! — крикнули с задних парт.

— Хорошо-о! Стандартно немного, поскольку эту пару называют первым делом, но хорошо. Дальше?

— Земля — вода.

— А вот и не правильно. Противоположностью земли является воздух. Вернее, не противоположностью, но об этом позже! Дальше!

— Огонь — лёд.

— Отлично, на этом пока остановимся. Внимательно рассмотрим последнюю пару. — Профессор прошёлся перед доской и ткнул в аудиторию пальцем. — Главное отличие этой пары в чём?

— В воздействии на окружающий мир.

— М-х! До крайности неточное, дилетантское определение! Рассмотрим влияние огневика и морозника, или, как говорят наши недруги, фриз-мага и фаейр-мага на реальность. Итак.

Профессор повернулся к доске.

— Фундаментальным и единственным — я повторюсь: единственным! — отличием этой пары является разновекторность. В том и ином случае мы всего лишь движемся по чему-у-у?.. — он живо начертил линию, перечеркнув её отметкой «0» и поставив «+» и «–» по краям.

— По температурной шкале, — бодро ответили с первой парты.

— Верно! Там, где огненный маг аккумулирует ману, преобразуя её в энергию температуры в максимально доступной для себя точке… — профессор поставил на плюсовом направлении несколько условных чёрточек, — там же ледяной, снежный, или как угодно его назовём маг тратит собранную им ману как?.. — он обернулся к аудитории. — Ну же?

— На создание льда? — уже не так уверенно ответили с первой парты.

— Господа-господа! Этот примитивный вариант объяснения мы оставим для начальных классов гимназии! Ну же? Кто ещё?

Никаких теоретических объяснений я не знал. Но то, что профессор сказал про жар вполне совпадало с моими личными ощущениями. Значит, достаточно было осознать, что же происходит в момент формирования тех же ледяных стрел…

Я поднял руку.

— Прошу!

— Мы максимально отводим энергию из точки формирования заклинания. Рассеивая её по линии, обратной линии приложения импульса.

— Верно! — он аж пальцами прищёлкнул. — Создание максимально разреженной энергетической атмосферы автоматически, согласно всем известным нам природным свойствам, влечёт за собой резкое локальное снижение температуры.

Не всем понравилось моё замечание.

Они считают тебя выскочкой.

Да и похер мне. Слушай, это интересно!

— Минимальная коррекция формул помогает создавать так любимые боевыми магами артефакты различной формы — копья, шары, взвеси и так далее. Причём — заметьте! — вода здесь — не метод, а лишь подручное средство, благо воды обычно в воздухе предостаточно. А если её нет, маг может воспользоваться любым другим природным компонентом в качестве носителя. Желательно, достаточно пластичным. Во избежание дополнительных усилий.

Например, кровью.

Почему бы и нет?

Или плотью. Она достаточно пластичная?

Мёрзлые шары из кусков поверженных врагов? Бр-р-р.

Зато деморализующе.

Не поспоришь. А вот любопытно…

Я уже хотел снова поднять руку, но тут умник с первой парты спросил именно то, что меня интересовало:

— Уважаемый профессор, а если человек может оперировать обоими, э-э-э, направлениями векторов?

— Отличный вопрос! Это всего лишь значит, что его магический дар максимально внутренне сбалансирован. К сожалению, это так же значит, что он не достигнет высот ни в одной из сторон магии нам известной. Он останется крепким середнячком. Но! Могучий ледяной маг зачастую неспособен создать даже крохотного огонька! А адепт огня не сможет охладить себе даже стакан сока. Учитесь использовать то, что вам досталось Божьим соизволением по максимуму.

Что ж. Будем по максимуму использовать. В конце концов, грех мне жаловаться, особенно теперь.

Дальше мы перебирали все возможные пары магических даров. Конспектировали, строили схемы. Но, надо отметить, учиться у Евгения Борисовича было очень интересно.

А потом мы пошли на обед.

17. ЕЩЕ НЕ ВЕЧЕР, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО

ТРАДИЦИЯ!

Вообще, мне совершенно спокойно хватило бы времени, чтоб сгонять до дома и поесть там. Возможно, я так в следующий раз и сделаю. Но Серафима сегодня собиралась весь день провести у Маши, а Хаген с Мартой — съездить в город, присмотреть будущему малышу кроватку и детское приданое. Не думаю, что няня Малаша будет особо счастлива, если я свалюсь ей как снег на голову.

К тому же первый учебный день в этом году в роли студиозуса надо было провести «правильно». Поэтому я решительно направил свои стопы в университетскую столовую. И, как оказалось, я не один сегодня решил отдать дань традиции.

Наш столик был уже занят. Более того, они составили два столика вместе — ждали меня с Хагеном, возможно? Во всяком случае, вся шалопутная троица уже изволила обедать. Иван и Пётр сидели чем-то недовольные и так надменно поглядывали, типа знать меня не знают. Ага. Что ж, сыграем…

— Господа, эти места не заняты?

— Нет, присаживайтесь, господин сотник! — Иван, когда надо, ловко превращается в скупого на эмоции светского льва.

— А мне можно к вам присоединиться, ваше высочество? — уважительно спросил Ивана Дашков, который от самой аудитории так и шёл за мной хвостом.

— Конечно. Располагайтесь, князь, не стесняйтесь.

Мы уселись.

— Илья, а вы что заказывать будете? — Рыжему не терпелось. Он с восторгом оглядывал Пети с Иваном постные морды, непонятно что предвкушая.

Улыбающийся Багратион цапнул за рукав официанта и озвучил мой заказ:

— Сотник будет как обычно.

— И мне того же, — успел сказать Дашков.

— Будет сделано, — пискнул официант и испарился.

Я в недоумении поднял бровь:

— Как обычно?

— Борщ, бефстроганов и облепиховый компот. — Серго ел какое-то мясо и ответ прозвучал несколько невнятно.

— А-а. Ну если борщ и компот, то действительно — «как обычно!»

— Илья! — Иван сердито брякнул вилкой. — Ты почему до сих пор не устроил никакой, даже завалящей дуэли? Никакой заварушки! Ничего не горит и не взрывается!

Дашков, по-моему, всё терпение потерял. Он подскакивал на сиденье, словно его током било. Но пока молчал. Кажись, из последних сил.

— Не нервничайте, князь, вам это не идёт, — процедил Пётр. — Вы вот, сотник, скажите — вы бессмертный?

— Нет, совершенно обычный человек, — я для верности честно выпучил глаза и несколько раз моргнул (согласно старинному уставу, приняв вид лихой и придурковатый), — а почему вы спрашиваете, ваше сиятельство?

— Коршун, ты в курсе об общеуниверситетском статусе ставок?

— Чего-о? — Я реально ничего не понимал.

— Ты реально не в курсе? Или издеваешься? Нет, господа, — Петя встал и навис над столом, изображая доминирующего над позициями «Архангела», — он принципиально игнорирует общественные ожидания! Илья! Ты понимаешь, чем рискуешь?

— Ну-ну, расскажи-ка мне недалёкому… — мне уже начинал надоедать этот полный недомолвок разговор.

— Помнишь боевое слаживание? — Иван сложил руки домиком и эдак аристократически оперся о них подбородком.

— Помню. А ещё помню, как кое-кто — не будем показывать пальцем — на прошлом слаживании опростоволосился.

Ишь ты! Будут ещё на нас наезжать!

— Ладно. Это истинная правда. Но того ты не знаешь, что некоторые — некоторые! — Иван поднял палец вверх, — зачастую ставят на тёмных лошадок. Коэффициенты слишком выигрышные. Так вот. Некоторые поставили тогда на то, что экстерн выиграет. И ты помнишь, чем это закончилось.

— Ага, мармеладом от Смирновых. Очень жёстким.

— Вот именно. А сейчас одна бриллиантовая особа сделала ставку, что ты в первый же день чего-нибудь учудишь.

— Она так и сказала: «Коршунов в первый же день учёбы практически повторит свой прошлый первый день». А я ей говорю: «Дорогая, ну должен же он учиться на своих ошибках?» А она мне: «Дорогой, в Коршуне я не сомневаюсь! Он — молодец! Но я так же не сомневаюсь в идиотах с экстерна!» — Серго мечтательно улыбался.

— Ну и чего ты-то сияешь аки солнышко?

— Она поставила на кон возможность без всяких споров выбрать первое имя. Это, брат, дорогого стоит!

— Ну если так, постараюсь помочь тебе выиграть!

— Э-э! А мы? — подскочил Пётр. — Как же мы? Я на такие деньги забился с нашими…

— В смысле «с нашими»? — Чего-то мне это было совершенно непонятно.

— С пятикурсниками. Если ты не в теме, сообщаю. У некоторых здесь присутствующих Коршунов есть негласный клуб поддержки. Началось всё с прошлой дуэли, потом феерическое выступление на слаживании, потом свадьбы… Да один летающий слон… Ну и подвиги твои на Ледяном мосту тоже… Короче, у нас тебя помнят и любят. Ну а уж я, в силу своих скромных возможностей, обновляю информацию о тебе среди желающих.

— Илюха, он такие басни про тебя рассказывает, мама моя, — хохотнул Иван. — И самое главное, этому балаболу верят!

— Вот вы гады! — не выдержал я.

— И мы ещё гады! — возмущённо взмахнул руками Витгенштейн. — Вы знаете, господин сотник, сколько мы по вашей милости проиграем?

— Неужели больше десяти рублей? — картинно удивился я. — Сожалею, сожалею… Но, — я сделал максимально светский вид, на который был способен, — право на выбор имени — согласитесь, братцы, это важно. Придётся вам перетерпеть.

— Вот, понимает человек! — довольно осклабился Серго.

Официант мелькнул тенью и споро выставил передо мной и Дашковым заказы, так же стремительно исчезнув.

— С другой стороны, ещё и не вечер, — я с удовольствием принялся за борщ. — Кстати, господа, на случай, если дуэль всё-таки случится, кто из вас готов стать моим секундантом?

— Я!!! — разом подняли руки Сокол с Витгенштейном и повеселели. Серго тут же перестал улыбаться:

— А что, есть предпосылки?

— Пока не знаю. Что характерно, все опять страшно рады меня видеть.

— Э-э-э, а можно я? Секундантом? — неуверенно спросил Дашков. — Никогда не был, знаете ли.

— Уверяю вас, князь, — Петя с гораздо большим энтузиазмом, чем ранее, принялся за свою порцию, — если дело дойдёт до дуэлей, мест хватит всем.

За спиной раздалось пренебрежительное фырканье, и в поле моего зрения показалась давешняя Элеонора со своей подружайкой. Они натурально плыли мимо нашего стола, а за ними косяком тащились парни, пытаясь пробиться поближе к объектам ухаживания. Цирк с конями, ядрёна колупайка.

Три весёлых князя демонстративно рассматривали что-то в противоположной стороне. Процессия пропылила мимо, и Дашков восторженно спросил:

— Господа, вам тоже претит с ней здороваться⁈

— Так! — я расправился с борщом и подвинул к себе бефстроганофф. — Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Михаил? Вы же обещали.

— Ах, да! История, исполненная драматизма. Во всяком случае, для меня.

Сокол удивлённо поднял бровь.

— Ах, нет, не думайте, что я страдаю от неразделённой любви, Боже упаси! Нет, я страдаю, конечно, но более от любви к свободе. Это, верно, беда всех огненных магов.

— А-а, так вы этот Дашков! — сообразил Витгенштейн. — Чрезвычайно одарённый огневик!

— Спасибо, господа, но если верить нашему преподавателю, пределов совершенства мне вряд ли достичь. Во всяком случае, стакан сока я себе охладить могу.

— Ну, знаете! — не согласился Петя. — Это уже кокетство! Как по мне, входить в первую сотню не сильно хуже, чем в первую двадцатку.

— Ого! — сказали мы с Серго хором.

— Спасибо, господа, — Дашков слегка прижал руку к груди, — но обратная сторона… м-м-м… способности — она налицо. Крайняя неусидчивость. Внутри, понимаете, натурально кипит энергия. Требует выплеска. Иногда настолько, что приходится выбегать на переменах, выбрасывать…

— А я думаю — что за протуберанцы мимо окон нашей аудитории нет-нет да и пролетают? — хохотнул Сокол.

— Да, это моя вынужденная мера. Прошу простить, если причиняю неудобства.

— Пустяки, право! — отмахнулся Сокол. — Так что с Юсуповой?

— А это Юсупова была? — удивился я.

— Княжна Элеонора, собственной персоной, — кивнул Серго. — А вторая — баронесса Курагина, Мирелка.

— Именно, — согласился Дашков. — Вся суть драмы в том, что на нашем курсе более нет в этом году девиц. Только вот эти две особы.

Серго фыркнул:

— Полагаю, Юсупова с первого дня поставила себя особым образом?

— Верно полагаете. Надо ли объяснять, настолько это богатый род?

— И Эля — единственная наследница, — понимающе хмыкнул Пётр. — Завидная невеста.

— Именно так, господа. И вот уже полгода я вынужден наблюдать за всеми перипетиями сей матримониальной драмы. Довольно быстро Элечка поставила себя так, что за ней таскается хвостом практически вся группа за исключением пяти-шести наименее перспективных женихов, которых они милостиво скинула Миреле. Включения в этот круг избежали лишь двое. Я, поскольку сочтён шутом гороховым. И Ростислав Жуковский, наш отличник. По-моему, он вообще не заметил, что происходит.

— Это который на первой парте сидит? — уточнил я.

— Он! У него учёба — одна, но пламенная страсть. А прочие, как вы изволили видеть, ходят за нею, как крысы за дудкой. Госпожа Юсупова уверенно поддерживает баланс в этом серпентарии, то приближая, то отдаляя претендентов. Я, откровенно говоря, вообще не уверен, что она действительно выбирает кого-то из них. Скорее, просто привыкла так развлекаться.

— А ведь там есть представители весьма сильных родов. — Петя, которому удобно было (не приходилось оборачиваться), рассматривал волочащийся за Юсуповой хвост. — Вон тот, здоровый, что сразу за ней — не из Толсты́х будет? Клан у них традиционно в боёвке силён. Специализируются на стихии земли.

— Он, — слегка оглянувшись, согласился Иван. — Никита Анатольевич. Но тот, что держится следом, более занимательный персонаж. Если я правильно узнал, Шамбурин-младший, как звать — не помню. И чего он на экстерне забыл? Они же из экономистов, при Казначействе и Банковском управлении клан подвизается.

— Может быть, чисто ради грамоты о получении высшего образования? — пожал плечами Петя. — Не думаю, что здешние преподаватели его способны особо многому обучить. Там семейная практика должна быть такая, что нам и не снилась. Лишних четыре года терять не захотел?

— Всё возможно, всё возможно. — Сокол обернулся к Витгенштейну: — Ставлю на Толстого. Напористость быка довлеет над интеллектом. Никакого расчёта. Мизерная красная тряпочка — и он бросится в бой, пользуясь случаем показать себя эталонным самцом, рыцарем меча и кинжала.

Дашков восторженно хрюкнул.

Но Петя раздумывал.

— Н-да?.. Я бы вон на того поставил. Смотри, как он Толстого плечом оттирает. Альфа номер два. Кто таков — не имею представления. Но уверенность в себе через уши прёт.

— Вон тот высокий, белобрысый? — деловито уточнил Дашков. — Это из новоприобретённых территорий, Сигизмунд Тышздецкий. Папаша — влиятельный магнат.

— Ха! — довольно воскликнул Петя. — Польская шляхта! Там порыться — папе, поди, Сейм накануне войны какой-нибудь гордый титул выписал?

— Графа, — подтвердил Дашков.

— Всё! — Витгенштейн довольно потёр руки. — Ставлю на поляка. Гонор превыше благоразумия.

— Да уж, повезло парнише с фамилией… — пробормотал я, но был услышан. Дашков невольно засмеялся и едва не подавился, пришлось по спине его хлопать.

— А что, господа, — Сокол, изрядно повеселевший, достал из кармашка часы и глянул время, — не прогуляться ли нам до тренировочной зоны? Перерыв позволяет, а господин Дашков продемонстрировал бы нам пару премиальных протуберанцев?

Дашков торопливо вытер рот салфеткой.

— На самом деле, господа, мне это действительно нужно. Чувствую, скоро огоньками искрить начну.

Погода стояла сухая, хоть и прохладная. Впрочем, Михаил любезно предложил за шинелями не бежать, а окутать всю нашу группу общим согревающим заклинанием. Всё равно у него энергии через край.

Отчего бы и не размяться?

НЕ ПОВЕЗЛО СЕРГО

В аудиторию мы вернулись минут за десять до звонка. Вернее, возвращались. Шли, да не дошли.

Напротив входа в аудиторию экстерна у широкого окна стояла дива — княжна Юсупова — в восторженном кольце своих воздыхателей. Не знаю, чего ей ещё не хватало? Или дни критические? Или по жизни характер склочный, и не пороли её никогда? Но за языком эта дамочка явно следить не привыкла, и при нашем приближении довольно громко брякнула:

— Вон они тащатся! Клоун и холуй…

На что я, слегка притормозив, заметил:

— Ваше мнение чрезвычайно важно для нас, княжна, — и улыбнулся, позволив Зверю заглянуть ей прямо в глаза.

Юсупова громко и немузыкально взвизгнула, тут же густо покраснев. Зато круг поклонников взорвался возмущёнными воплями! Голосили кто во что горазд. И «Возмутительно!», и «Да как он посмел⁈» (почему, кстати, они спрашивают друг у друга, а не у меня?), и «Немедленно попросите у её светлости прощения!»

— Для начала, не «светлости», а «сиятельства», если уж на то пошло, — пробормотал стоявший рядом со мной Дашков, но его, естественно, никто не услышал.

И вот — наконец:

— Я вызываю вас на дуэль! — они выкрикнули это хором, Толстой и Тышздецкий. Посмотрели друг на друга довольно злобно, и поляк, чтобы подчеркнуть своё превосходство тут же добавил:

— Я не потерплю оскорбления чести дамы в моём присутствии!

— Я первый, — безапелляционно рыкнул Толстой.

— Принято, — кивнул я. — В семь на стадионе. К следующей паре я пришлю вам своих секундантов. В качестве оружия я выбираю саблю.

Тышздецкий повеселел, а Толстой набычился:

— Саблю?

И тут вперёд просочился тот безымянный Шамбурин. В глазах его натурально мелькали какие-то расчёты, ему и хотелось выступить перед Юсуповой, показать свою смётку (или как уж он понимал удаль молодецкую?), и было страшно налететь на ошибку и опростоволоситься, но этот счетовод полагал, что он чего-то там вычислил, и потому довольно громко выкрикнул:

— Господа! А изволите ли вы знать, что в прошлом году вышел новый дуэльный кодекс за авторством господина Кокорина, и в нём указано, что оружие избирает оскорблённая сторона⁈

— Да ради Бога, господин Шамбурин, — усмехнулся я. — Какой вид оружия вы избираете против меня?

— Я? — едва не подавился тот.

— А что, вы уже передумали вступаться за честь вашей дамы?

Шамбурин почти оглянулся на Юсупову, но передумал и несколько нервно одёрнул полы своего сюртука:

— Я выбираю магию.

— Магия! — рявкнул Толстой.

— Что ж, пусть магия, — согласился Тышздецкий. — Хотя меня устроили бы и сабли.

— Позвольте! — вдруг очень громко сказал Дашков. — А почему никто не говорит со мной? Никто не хочет вызвать и меня? За, скажем, непочтительный взгляд или насмешливое слово? Никто не хочет заступиться за дамочку, чей язык грязнее помойной тряпки? — Он обвёл ряд слегка даже попятившихся студентов шальным взглядом. Полагаю, все уже имели счастье видеть, каков Михаил Дашков в деле, и сейчас они стыдливо отводили глаза. — Вы — стая лизоблюдов, господа. Трусливая стая. Между тем, грязные слова Элечки были брошены нам двоим. Я лично чувствую себя весьма и весьма оскорблённым. И потому вызываю вас, Толстой, вас, Тышздецкий, и вас, Шамбурин — раз уж вы трое решили быть блюстителями достоинства особы, которая ведёт себя хуже базарной торговки. Жаль, что публичную порку за злоязычие отменили, некоторым дамочкам бы весьма пошло.

— Вы подлец! — завопил, не выдержав, поляк.

— Полноте, раньше надо было орать! — сказал голос Сокола из-за наших спин. — Вас уже вызвали, граф. Князь Дашков уже счёл себя оскорблённым, не стоит прибавлять ещё, разве что вы хотите провести две дуэли с ним подряд?

— И чтобы уравнять наши шансы, — великодушно взмахнул рукой Дашков, на мгновение превратившись в настоящего аристо, — и не заставлять людей слишком долго ждать, я предлагаю дуэль два на три. Мы с господином Коршуновым против вас троих. И как оскорблённый… — он выдержал небольшую паузу, и стало слышно, как в окно позади Юсуповой долбится поздняя муха, — я выбираю магию. Впрочем, не этого ли все вы хотели? — он вдруг подмигнул красной Юсуповой и доверительно показал за её спину: — Кстати, Эля, мухи не ошибаются! А вы, господа, если ещё надумаете присоединиться, можете встать на сторону ваших собратьев по хождению хороводом за юбкой. Я приму вас всех. Разом. — Он развернулся к Соколу, сияющему как империал. — Ваше высочество, не откажетесь быть моим секундантом?

— Всенепременно! — заверил тот.

— И я! — добавил Витгенштейн. — Раз уж дуэль массовая, одним не обойтись.

— Ладно уж, пишите меня тоже, э! — Серго был слегка расстроен. Впрочем, не очень. Полагаю, надеялся отыграться на ставках.

Оглушающе, прямо над нашими головами зазвенел звонок.

18. ПАПА СКАЗАЛ…

СКОЛЬКО РАЗНЫХ ИНТЕРЕСОВ!

Оставшиеся два урока прошли тихо-мирно. Никто на перемене не подходил. И даже жизнерадостный Дашков слегка посмурнел. Всё ж таки дуэль — дело серьёзное. Стервозные дамочки сидючи на три-четыре ряда выше меня вроде как притихли, только изредка шептались и какие-то записки близ сидящим ухажёрам подсовывали, которыми те, за спиной лектора, перебрасывались с половиной группы. Кажись, замышляют что-то…

Я в который раз подивился, как война, кровь и близость весьма неприятной смерти меняют взгляд на все эти подковёрные интриги и смешные вызовы. Начинаешь воспринимать их как натуральный детский сад. «Ах! Вы оскорбили наш аристократический вкус своим некуртуазным видом!» Бу-э-э-э.

Нет, мы тоже с пониманием. И за честь дамы постоять готовы. Только какое отношение к чести имеют выбрыки спесивой дурочки — вот это вопрос. И тридцать три богатыря, которые, напыжившись, выскочили-выпрыгнули эту дуру защищать, тоже хороши. Вас бы, ребята, в подбитый шагоход, и чтоб рядом кровью друг истекал. Вот тогда на мир как-то по-другому смотреть начинаешь… Выгоняет оно из человека дурь.

Но, с другой стороны — кто им доктор?

Может мы?

После учебы до начала дуэли оставалось ещё прилично времени. Нужно было сходить Серафиму порадовать… Это так, смешки несмешные… А то потом, ежели я этого не сделаю, таких люлей можно огрести, невзирая на то, что медведь…

Симу злить не надо.

Вот и я о том же.

На удивление, жена историю с дуэлью восприняла спокойно.

— Ты их, Илюша, только до смерти не поубивай, ладно? А то неудобно как-то перед учениками будет.

— Постараюсь, любимая. Но уж тут как пойдёт. Там ребята резкие да борзые.

— Ну дак и ты у меня не одуванчик солнечный! — На этом охренительном заявлении она чмокнула меня в губы и ушла к сыну. Вот и пойми этот нежный пол!

Ладно. Постараемся не убивать…

Да уж.

Поближе к назначенному времени я надел парадку, ордена, сабельку наградную, чтоб при всём параде явиться, да и сел на «Клопика» — а чего ноги попусту бить?

А вот к чему готов не был совершенно, так к ажиотажу вокруг знакомой арены. Трибуны были забиты полностью, куда плотнее, чем в прошлом году. Причём сидели в основном девушки, оно и понятно, а парни столпились вокруг арены. И посреди этой толпы — кто бы мог подумать, а? — стоят Витгенштейн и Багратион. Оба машут руками, и чего-то вещают восторженной публике. Интересно, Сокол где?

Завидя мое приближение, Витгенштейн жестом фокусника выхватил громкоговоритель, которого, вот только что — я поклясться могу! — у него не было, и возгласил:

— Да-а-а-амы и господа-а-а-а! А вот и виновник нашей сегодняшней незапланированной встречи! Сотник Иркутского казачьего войска, И-и-илья Кор-ршуно-о-о-ов!

Толпа пришла в сильнейшее волнение. Вот ты Петя… молодец. Даже из дуэли умудрился аттракцион устроить!

Пришлось раскланиваться, пожимать руки и улыбаться.

А господа противники-то что-то невеселы. Больше всех злится поляк. Чего это он? А потом я увидел причину…

Ах ты ж, ядрёна колупайка!!! По-любому, опять Витгенштейна идея!

А что? Ты как будто в нас сомневался?

Рядом с Багратионом стоял крашенный синей краской фанерный щит, на котором Серго самолично записывал названия ставок.

Здесь значились:

«Победа Ильи и Михаила»,

«Победа Ильи и Михаила в первую минуту»,

почти то же, но «во вторую минуту»,

«Михаил убьёт всех в одиночку»,

«Илья убьёт всех в одиночку»,

«Кто первый из противников Ильи и Михаила сдастся» — с вариантами…

И так далее.

И ни одного, ни одного, пень горелый, варианта на победу наших противников. Это прям настораживало.

— Ты чего творишь, болезный? — Я протолкался к Петру и дёрнул его за локоть.

— Отойдём! — Он оттащил меня за «Клопа» и в относительном безлюдии прошипел мне на ухо: — Папа приказал!

— Чего? — выпучил на него глаза я.

— Того! Я как узнал, что у вас дуэль назначена, сразу ему отзвонился. Папа пришёл в ажитацию и буквально приказал сделать из этой дуэли событие. Я ему: «Так рядовой, в общем-то, случай. Студенческая дуэль!» А он мне: «Не твоего ума дело! Вопрос государственной важности, изволь исполнять!» Ты представляешь? Вот и…

— Слышь, а ты мне лапшу на уши не вешаешь?

— Не-е, в таких вопросах я папеньку стараюсь не подводить. Он все-таки генерал-губернатор, а не только мой отец. Так что, Илья, изволь соответствовать!

— Вот вы где! — К нам бодрым шагом подскочил потеряшка-Сокол. — А чего прячетесь? Но оно и хорошо! Слушай сюда, Коршун! — Он быстро оглянулся, убедившись, что зевак поблизости не наблюдается, и, пригнувшись к моему уху, принялся азартно шептать: — Значит так! Делай что хочешь — медведем оборачивайся, птицей летай, но на этой дуэли должны победить вы. Понял? Мне сейчас папенька в таких красках всё описал, я чуть не оконфузился. Так такие брат политические игры, что если бы вы сами эту дуэль не организовали, её бы пришлось организовывать мне. Представь размах трагедии?

Я присвистнул.

— Потом пояснишь?

— Конечно, в силу моих пониманий.

И допусков по секретности?

Само собой.

— Так, это всё прекрасно, — Иван заторопился, — но я пошёл к твоим противникам, надо же и обязанности секунданта исполнять. Вдруг они извиниться захотят?

— Это вряд ли. Особенно после сегодняшнего… — Я махнул рукой.

— Ага. Но нам и не нужно, чтоб они слились! Всё — я пошёл! — Иван огляделся и увидел Михаила. — О! Вот и твой напарник. Идите… ну не знаю, хоть тактику обсудите…

А и правда. Надо. Михаил, конечно, как сказал Пётр, «тот самый», но и мы тоже чего могём. Я под прицелом сотен заинтересованных глаз подошёл с Дашкову. Он оглядел мой вид и восхищённо присвистнул:

— Ого! Теперь я больше верю папеньке.

— А чего это вам папенька такого сказал? Вы извините, что спрашиваю, князь, просто в нашей дуэли внезапно повылезали интересы слишком многих пап. И все как один из высшего дворянства.

— А-а, не беспокойтесь! Просто ещё с месяц назад папенька вызвал меня на приватный разговор и прямо сказал, что ежели какой казак из университета посмотрит на меня взглядом, от которого под землю зарыться захочется, то немедленно выказать оному казаку всю признательность нашего рода.

— Вот сейчас вообще ничего не понял! Ваш-то отец здесь причём? — Я искренне недоумевал. Что вообще вокруг моей скромной персоны происходит? Старший князь Дашков тут каким боком?

— Папенька состоит председателем попечительского совета Суворовских училищ Российской империи.

— И чего? Какое это ко мне имеет отношение?

— А кто недавно привёз кучу одарённых детей?

— А-а-а! — внезапно дошло до меня. — Но простите, это же, вроде как, государственная тайна?

— Так я её и не треплю направо-налево. С вами и разговариваю. Ладно. Вернёмся к дуэли. Насколько я знаю, вы — крепкий середняк. Какие скрытые козыри кроме страшного взгляда вы имеете?

— А что, ваш папенька вам подробностей не рассказал?

— Он вообще немногословен. Про взгляд сказал — и на этом всё. Представляете, как вы меня заинтересовали, а? Ежели сам папа о вас сказал! Кстати, ещё раз хочу извиниться. Ну, правда, дурацкая шутка была…

— Да бросьте! Вы уже извинились, на этом наш конфликт улажен. А до дуэли… — Я подошёл к нему поближе. — Я оборотень. Белый медведь. Скорее всего, наши противники об этом знают. Только они не знают насколько Зверь большой.

Михаил восторженно подпрыгнул и аж взвизгнул.

— Ух ты! Правда?

— Ага.

— И насколько большой?

— Ну если на задние лапы встану — метров пять-шесть в высоту…

— Сколько? — Дашков огляделся, пытаясь найти предмет для сравнения. — Мама моя! — Живо обернулся к площадке дуэли: — А мы влезем?

Я посмотрел туда же.

— Должны. И ещё скажу — у меня очень мощный щит. И ледяные заклинания в форме зверя исключительно сильные получаются.

— А вы можете творить заклинания? Я думал…

— Я — Высший. Могу.

Он заулыбался.

— Тогда просто отлично! Размотаем их по методике Евген Борисыча. Прям как он учил, огонь — лёд!

Глядя на его солнечную улыбку, я тоже усмехнулся:

— Просвещение в массы, так сказать!

Мы подошли к арене. Мда, маловато места. Особо в облике не побегаешь.

— Здравствуйте! О! Уже сотник! Здравствуйте, сотник! — звонкий женский голос пробился через гомон толпы.

Я обернулся и увидел Есению Боброву.

— Есения! Я тоже рад вас видеть. Вы тут в роли доктора?

— Именно. А вы, смотрю, всё так же по мелочам не размениваетесь. В прошлый раз вас толпа вызвала, в этот тоже?

— Не-е, в этот раз у меня помощник есть, знакомьтесь — его сиятельство Михаил Дашков! А это Есения Боброва, исключительно талантливый маг-лекарь.

— Да мы, некоторым образом, знакомы, — почему-то покраснела госпожа доктор.

Опа! А Михаил-то вообще маком цветёт.

— Тем не менее, рад вновь вас видеть, госпожа Боброва.

— Взаимно, ваше сиятельство.

Они церемонно раскланялись.

Что вообще происходит?

— Я тебе потом всё объясню! Потом, ладно? — нервно произнёс Михаил.

— Я что, опять вслух думаю?

— И что, часто бывает? — спросила Есения.

— Бывает, — я развёл руками, — особенно в минуты стресса, а что?

— Вы потом зайдите-ка в наш факультет, нужно провериться.

— Как скажете, вы у нас доктор.

К нашей троице подошёл Пётр.

— Рад вас видеть, госпожа Боброва. Можно я на минуту украду ваших собеседников?

— Да мы, собственно, уже закончили. — Она чопорно кивнула, развернулась и ушла.

— Ну и отлично… — Петю прервал длинный выдох Дашкова. — Я что-то пропустил?..

— Всё потом, после дуэли. Если вообще живы останемся, — несколько нервозно ответил Михаил.

— А-а, — понимающе протянул Витгенштейн. Он помолчал, задумчиво оглядел Дашкова. — К слову, знаете, князь, как его, — он толкнул меня в бок, — в семействе Сокола называют?

— Нет, не знаю, а это тут к чему? — Михаил немного успокоился и с любопытством уставился на Витгенштейна.

— Свадебный Коршун. Пользуйтесь, пока есть возможность. И я не шучу. — Он многозначительно пошевелил бровями. — Свадебный Коршун.

Звуки толпы вокруг дуэльной площадки неуловимо изменились. Витгенштейн внезапно посерьёзнел.

— Господа, это всё потом. А пока — собрались. У меня для вас неприятные новости.

— Говори.

— Вас будут ещё провоцировать и оскорблять. Ваши противники решили таким образом увеличить своё количество. Ну и шансы на победу, естественно.

— Так, может, и пусть? — Я был настроен развлечься. Всё-таки когда твоя супруга любимая простит не убивать супротивников, это очень греет самолюбие.

— В смысле — пусть? Ты решил поубивать половину нынешнего экстерна? — Витгенштейн выпучил глаза на меня.

— Серафима просила никого не убивать.

— Никого, значит, не убивать? Ну-у-у если Серафима просила — то конечно, то ладно!

— Я чего-то опять не знаю, господа? — Михаил аж заподпрыгивал на месте. — Кто такая Серафима?

— Серафима Александровна, главная лейбфрейлина Её высочества княжны Марии, жены Ивана. Ну и по совместительству его жена. — Он опять ткнул меня локтем.

— Как вы интересно живёте, господа! Возьмите меня в ваш кружок, а? Меня ж теперь от любопытства порвёт! — Князь Дашков аж покраснел от попыток сдержать внутренний огонь.

— Да — запросто! Щас вы их размотаете по арене — и пойдём штрудель фрау Марты есть. И кофе с перцем пить.

— А фрау Марта?..

— Это чуть более длинная история…

— Погоди-ка! — Я отодвинул Петра и вышел к краю арены. Нашёл глазами Ивана и взглядом подозвал его.

— Чего?

— Нам Витгенштейн рассказал, что они хотят увеличить свою группу. Так?

— Есть такое. Дашков же опрометчиво предложил присоединяться всем желающим. Но переговоры с их секундантами пока не закончены. Мы напираем на то, что с твоей стороны подобного заявления не было…

— Считай, что есть.

— А ты что, не против? — Иван недоумённо оглядел меня.

— Говорю же: нет. Так что давай обойдёмся без оскорблений и прочего. Они просто присоединяются, и мы заканчиваем этот аттракцион. Только ткни мне пальцем, кого они ещё подбили?

— Да вон стоят, двое. Патрик О’Рурк, граф, и Нико Накашидзе, про него вообще ничего не знаю. Какой-то гуриец. У меня просьба личная есть — Патрика не убивать. Он, вообще-то нормальный парень, непонятно — как в это дерьмо влез? Я потом с ним сам поговорю, ладно? А то сейчас он меня явно слушать не будет. — Сокол посмотрел на меня с надеждой.

— Принял. Патрика не убивать. Я, если честно, вообще сегодня убивать никого не намерен.

На вопросительный взгляд поморщился:

— Сима просила. Должен же я жену уважить. Да и преподавательская репутация, как-никак.

— Ясно-понятно. Подарочек, значит, для супруги, ну-ну. Оригинальные у вас развлечения!

— Тебя что — Петя покусал? Иди уже, балабол. Вон, ихние секунданты на нас таращатся.

Иван коротко усмехнулся, вздёрнул подбородок, подошёл к секундантам будущих дуэлянтов (их тоже было трое) и коротко поклонился:

— Господа, вопрос улажен. Наша сторона не имеет возражений против присоединения господ Накашидзе и О’Рурка к дуэли на вашей стороне.

Они поочерёдно коротко кивнули и направились к плотной группе Юсуповских воздыхателей. Внутри началось какое-то движение. Что ж, похоже, скоро начнём.

Михаил подошёл.

Нет, ты глянь! Тут дуэль скоро, а он подкрасться ко мне неслышно пытается, шалопутный.

Не оборачиваясь, я спросил:

— Ну что, твоё сиятельство? Готов? — как-то само собой переключился на «ты», по боевой привычке.

Но Дашков принял это легко и сразу, даже внимания особо не обратил. Только слегка разочарованно вздохнул, что его почуяли:

— Готов.

— Не-е, ещё не готов, — усмехнулся я. — Вот я тебе сейчас скажу, что у нас вместо трёх противников — пятеро. Вот тогда будешь готов!

— Как — пятеро? Когда скажешь? Да что такое, я уже запутался, Илья! — он живо подскочил к барьеру.

— Противников пятеро. Там ещё двое вызвались. Обошлось без ругани и прочей шелухи.

Дашков восхищённо закрутил головой, стремясь разом охватить всё — и дуэльную площадку, и противников, и зрителей…

— Круто! Давно я так не веселился!

Я хлопнул его по плечу.

— Наш человек! Пошли!

Я скинул китель, отдал его и саблю улыбающемуся Серго, и мы вступили на песок арены.

19. ДУЭЛЬ

НАЧАЛОСЬ

— Господа, вы согласны с изменением количества бойцов у противника? — ещё раз, в соответствии с дуэльным кодексом, уточнил Иван.

— Да, согласны, — за нас обоих ответил Михаил. Я подтверждающе кивнул.

— Отлично. По правилам я обязан спросить: не желаете примириться?

— Нет.

— Господа, а вы? — это уже противникам.

— Нет! — первым ответил Толстой, и вся их группа забурчала, мол — нет-нет.

Отлично!

Я улыбнулся.

Иван обернулся ко мне, мельком ободряюще подмигнул и быстрым шагом вышел за границу дуэльной площадки.

— К бою, господа.

Я рулю?

Ага!

Маги противников окутались щитами. Каждый своим. Патрик так вообще окружил себя подобием плетёного деревянного кокона. Гуриец принял форму огромного барса. А позади меня полыхнуло чудовищным жаром. Я невольно оглянулся. Позади и чуть слева от меня на месте молодого князя Дашкова стоял пятиметровый столб белого огня, в котором с трудом угадывалась человеческая фигура.

Мощно! Теперь я!

Зверь подпрыгнул и рухнул на песок уже своей трёхтонной тушей. Поверх шкуры я накинул защиту, заставив нас полыхать северным сиянием. Барс, увидев высшего белого медведя, взъерошился весь, превратившись в одну сплошную щётку. Я слегка развернулся в его сторону и позволил Зверю издать настоящий боевой рёв. Зубы вспыхнули синим огнём. Барс, не выдержав ментального давления, вылетел с круга арены. Минус один!

— Мой ход!

Шелестящий голос позади меня совершенно не походил на человеческий. Таким голосом «говорит» таёжный верховой пожар, когда идёт стена огня, и сосны вспыхивают, словно свечки — одна за другой.

Мимо моего плеча со свистом пролетел сгусток огня. И вовсе не изящный и стильный протуберанец, какие Михаил нам в обеденный перерыв показывал. Сейчас это был ослепительно-белый феникс*. И свист его действительно напоминал яростный орлиный клич. Очень крупного такого орла. По ушам резануло.

*Одно из огненных заклинаний высшего порядка.

Шамбурин и Тышздецкий на чистых рефлексах успели выставить щиты. Феникс ударил ровно в их стык. Вода и воздух — не лучшее средство остановить огонь такой силы. Раздался взрыв, и арену заволокло раскалённым паром.

А теперь мы!

Давай!

Сквозь завесу пара к нам шагнуло что-то громоздкое.

Ух ты! Мой размерчик!

Ветер чуть снёс пар в сторону, и я увидел громадного земляного голема. Нет, неправильно! Каменный доспех! Фирменное фамильное заклинание Толстых, которое позволяло магу совершенно спокойно, на равных драться в рукопашную с шагоходами. Только сейчас ему противостоял не шагоход! С привычным рыком Зверь выпустил полуметровые голубые серпы когтей и бросился на шагающую каменную фигуру. А я поймал себя на мысли, что находиться в теле дерущегося высшего медведя — это словно находиться на месте стрелка в шагоходе, которым управляет Хаген.

Я лучше!

Конечно! Но согласись — похоже?

Ага!

Пока Зверь, вися на каменном доспехе, с увлечением откалывал от него куски, попутно умудряясь отбивать удары здоровенных рук, я успевал поливать поляка и умника всеми вариантами льда, которые приходили мне в голову. Должен же был повториться кумулятивный эффект от столкновения заклинаний! Потому что с другой стороны их активно припекал Дашков.

В них летели и банальные снежные ядра, и ледяные копья. С обычными заклинаниями противники успешно справлялись, а ледяные копья поляк и вовсе отбивал непонятной полупрозрачной саблей. А вот с ледяным вихрем, наполненным снегом, им справиться не удалось. Вернее, остановить-то они его остановили. А вот воткнувшийся в него феникс Дашкова — не смогли. Хлопнул очередной взрыв, и ошпаренные маги вылетели с Арены.

Минус два! И тут меня сдёрнуло с каменного доспеха. Гибкие шипастые плети, в которых уже с трудом угадывалось что-то растительное, обвили мою тушу и принялись сдавливать.

Неприятно.

Ага! Секунду! Я нарастил щит и добавил в него холода. Шипы принялись с неприятным скрежетом ломаться о доспех.

Ты глянь, не нравится ему холод! У нас на северах и не растёт толком ничего большого из-за этого! А если так?

Зверь дыхнул стылым холодом на ближайшую ветвь и с хрустом обломил её.

О! Лучше!

— Берегись! — Опять этот шелестящий голос.

Я успел поднять морду и отбил летящую в меня руку каменного доспеха Толстого. Точнее, Зверь её тупо откусил!

А что так можно было?

Можно. Но не всегда. Зубы жалко!

Эт ты прав.

Я отскочил и увидел висящего в огромной огненной ладони Патрика. Тот пытался прикрыться деревянными плетями, но получалось у него это их вон рук плохо — дерево огню не соперник вообще.

— Не убивать! — проревел я.

— Хорошо, — с некоторым сожалением прошелестел Дашков.

У-ух! Зверь увернулся от восстановившего доспех Толстого и запрыгнул ему на загривок.

Ты вообще медведь или кошка?

Зверь творил страшное. Он рвал каменную плоть всеми четырьмя лапами, умудряясь висеть на доспехе, словно на шатающемся дереве. Оно конечно, в своей броне Толстой весил — мама не горюй, но и я тоже не был пушинкой. А когда в толще камня показалось лицо Никиты, я увидел, что тот уже на грани. Уж не знаю — как, но прямо понятно было — сильнейшее магическое истощение.

— Сдавайся! — проревел я в его бешеные глаза, и доспех осыпался щебнем. А в куче камня полузасыпанный сидел Никита и судорожно глотал воздух.

— Сдаюсь, — прохрипел он.

— Долго ты… — недовольно протянул голос сзади. — Чего ты с ним возился?

— Так, я ж не хотел его убивать, вот если б в настоящем бою…

— А давай теперь мы с тобой? А? — Огненный столб качнулся и двинулся на меня. — Раз на раз?

— Князь, вам что — голову напекло? Мы — союзники!

— Союзники? Да? Ой, да-а… — столб схлопнулся внутрь, и Михаил покачнулся. — Вот вечно меня заносит… Простите, Илья, увлекаюсь. Огонь — он как наркотик… Ой, мама, чего-то мне нехорошо…

Он покачнулся и присел на одно колено.

Я оглядел дуэльный комплекс. М-да, неслабо повеселились. Во-первых, все зрители переливались таким количеством щитов, что аж в глазах рябило. Во-вторых, ровная в начале поединка боевая площадка была совершенно варварски перепахана. Собственно, стоящих на самой арене осталось двое — я (в звериной шкуре) и припавший на колено Михаил, всё ещё ошалевший от магического отката. Патрик лежал плашмя и очумело мотал головой, пытаясь откинуть в сторону обугленные куски древесного щита. Толстой медленно выкапывался из кучи камня.

— Господа, вы получили удовлетворение? — Сокол приник к барьеру. Судя по его округлившимся глазам, на него развернувшееся зрелище произвело более чем сильное впечатление.

— Вполне. — Я сбросил облик. — Мы там никого случайно не пришибли?

— Все будут жить! — Иван вошёл на дуэльное поле. — И за Патрика отдельное спасибо.

— Да ладно. Ты попросил, мы постарались…

— По-обедила ко-оманда Дашков-Коршунов! Ура-а! — Заорал Витгенштейн.

ОТКАТ

Трибуны взорвались овациями. Однако далеко не все были рады такому исходу — вон, Юсупова почти убегает в университет. Ну не знаю. Парни за тебя бились, им чуть головы не поотрывали — а ты бежать? Хоть бы поддержала!

— Ой, как мне нехорошо-то… — бормотал Дашков.

Ничего, вон кавалерия из-за холмов летит. В смысле — медицина.

На удивление, Есения сперва бочком подошла ко мне:

— Сотник, вы в порядке?

Забавная, спрашивает меня, а сама всё косится на Михаила.

— Да, спасибо, со мной все хорошо. А вот у князя, кажется, магическое истощение. Вы уж проверьте, пожалуйста.

— Если вы просите…

И пошла походкой от бедра, у-ух! Держись князь!

Вокруг проигравших суетились ещё медики. Поляку и умнику, судя по всему, досталось больше всего. Когда феникс Дашкова врезался в моё морозное облако, их просто выкинуло взрывом с арены. Попутно обварив кипятком. Кожи-рожи-то им починят, а вот волосы… Завтра придут на занятия розовые, как младенцы.

А я пошёл выкапывать Толстого. Классно Николай дрался — мне понравилось!

Мне тоже!

Только что он так сдулся-то? Неужели доспех так ману жрёт?

— Давайте руку, граф, выдернем вас, а то ещё час будете выкапываться.

Ты смотри, несмотря на недовольное лицо, руку протянул, и я вытащил его из кучи обломков.

— Сотник, простите, но это же не белый медведь! Они не бывают такими аномально огромными!

— Николай, простите, но и камень тоже не может двигаться сам. Магия, милейший, это простое объяснение. А что вы так быстро сдулись? Я, честно говоря, ожидал большего.

Толстой отряхнулся. Вернее, попытался отряхнуть безнадёжно угвазданный в пыли костюм.

— А вот это как раз случай подтверждающий вред алкоголя. Есть такая птица — перепИ́л. Вот и я вчера… усугубил. Вы не представляете, как трудно поддерживать стабильное заклинание с бодуна. Спасибо что не нанесли нам фатальных повреждений. Поверьте, я этого не забуду.

— Это вы не меня, это вы жену мою благодарите. — На недоумённый взгляд Толстого пришлось пояснить: — Просила никого не убивать.

— Она настолько верит в вас?

— Видимо, — пожал плечами я.

— Тогда передавайте ей мои наилучшие пожелания и благодарность. — Никита смотрел на меня серьёзно, и чёрт меня дёрнул за язык:

— А что? А давайте совместно отметим удачное окончание дуэли. Вы же согласитесь — оно удачное? Никто не убит, фатальных повреждений нет. Всё хорошо… Вы согласны, О’Рурк? Приглашаю!

Друид всё еще не мог толком прийти в себя, но с согласием кивнул.

Вот только не все были с этим согласны. Когда я с этим же предложением подошёл с Шамбурину и Тышздецкому, поляк начал дёргаться на носилках и приглушённо орать:

— Это ещё не конец! Пся крев, не вечно ты будешь прятаться за Огненного князя! Это ещё не конец! Знай!

— В любое время и в любом месте! — процедил я и, развернувшись, ушёл.

Идиота самовлюблённого кусок! Я его и в одну каску с гарантией порву!

Правильно! Таких злобных нельзя оставлять за спиной. В следующий раз мы его убьём!

А он будет, следующий раз?

Этот идиот же прилюдно обещал. Тем более он опять тебя оскорбил.

Кстати — да! Подлечится, я его снова вызову!

И съедим!

Я подумаю.

Зверь поражённо замолчал. Это был первый раз, когда я его не одёрнул в вопросе съедения…

ПРИЯТНЫЙ ВЕЧЕР

По итогу до нашего дома я отправился в следующей компании: Иван, Пётр и Серго — это понятно. Потом Толстой, О’Рурк и Накашидзе. Последнего притащил в компанию Багратион, шёпотом сказав мне, что у гурийца сейчас чудовищный шок — его зверь впервые взял полную власть над телом и фактически убежал, испугавшись меня. И если сейчас барсу не дать понять, что этот медведь (то есть я) — не враг, а даже, скорее, друг — гуриец лишится возможности принимать облик.

К слову, выглядел Накашидзе действительно — краше в гроб кладут. Бледный, от любого резкого звука дёргается.

— Ты присмотри за ним, Серго. Нам тут ещё психических срывов не хватало!

— Так за тем и позвал. Сейчас мяса съедите вместе — это обязательно! Потом вином заполируете, и его отпустит. Даже, может, рост во владении зверем получит — такой здоровенный зверь, как ты, у него в приятелях.

— Так я пока и не в приятелях.

— Барсу об этом знать не надо. Там, эти, разные тонкие материи.

— Тебе виднее.

— Заранее спасибо, — он хлопнул по плечу меня и ушёл опекать Накашидзе.

А на «Клопике» ехали князь Дашков и Есения Боброва. Последняя делала независимый вид и «Вообще, господа, клятва Гиппократа настоятельно требует от меня убедиться, что с вами после дуэли будет всё нормально, и не наступит никакой откат!» Но взгляды, что она периодически кидала на Михаила, лично мне яснее ясного давали понять, что едет наблюдать она за вот этим конкретным парнем. А другие её особо и не интересуют.

Ну и Бог с ними! Лишь бы на здоровье.

И что вы думаете? По прибытию обнаружилось, что столы уже практически накрыты, фон Ярроу стоит у мангала, а весь наш женский цветник изволит скромно попивать чаи. Только что платочком не машут, встречая.

— Колись, болезный, ты предупредил? — Я толкнул в бок Витгенштейна.

— Естественно. Ты что? Мне бы Соня сразу голову открутила. А она, знаешь, мне дорога, она у меня последняя!

— Целуй! — Сима требовательно протянула мне руку. Я, естественно, приложился. Что я — ненормальный, жену не поцеловать? Тем более такой повод! Муж живой и невредимый домой с дуэли явился!

Пока Сокол представлял всех пришедших, пока рассаживались, подоспели и кофе, и вино, и мясо. Наши противники (да и Дашков, кстати) сначала немного потерялись — не каждый день сидишь за одним столом с великим князем, его супругой и друзьями.

Дамы, конечно, потребовали всяческих подробностев, и конечно, Петя не подвёл. В его изложении это эпических размеров сражение совершенно затмевало и Куликовскую битву, и Ледовое побоище одновременно. А самое смешное, что проигравшие вставляли такие уточнения, что если бы это было правдой, богоспасаемой Российской империи совершенно не понадобилась бы армия. Мы с Михаилом на пару справились бы совершенно спокойно.

Мы самые!

Это, конечно, но не настолько же!

Это да, но жаль, а?

Ага!

— И тут я чувствую, что теряю равновесие, сверху громадный переливающийся синим медведь ревёт. Вот-вот голову открутит! Снизу камень в ноге плавиться начинает…

— Это что? Я как этого мишку увидал, мой зверь, меня сразу с арены унёс! Так вообще ничего и сделать не смог!..

— Ха, господа, а вас никогда заживо не жарили? Абсолютно новые для меня ощущения! А я, слава Богу, третий год в штурмовиках служу и думал, что всякое видел! Но чтоб одновременно — я подчёркиваю, одновременно! — меня льдом запредельной силы и огнём такой же силы… Это, я вам скажу…

Вспомнив просьбу Серго, я взял самый большой шампур с мясом, бокал с вином и подошёл к Накашидзе.

— Господа, позвольте поднять тост за всех здесь присутствующих! И пусть эта глупая дуэль послужит нам началом если не дружбы, то, как минимум, отличных взаимоотношений! В знак этого предлагаю разделить этот шампур на всех. Так сказать, мясо на брудершафт!

За спиной гурийца Багратион показал мне большой палец.

Ну и славно!

20. ПОСЛЕДСТВИЯ

ПОСИДЕЛКИ

Постепенно вечер вползал в свою сытую и ленивую фазу. Расправились с десертом, мы приняли по рюмочке сладенькой наливочки (как выразился Толстой, «на ход ноги») — и трое дуэлянтов-супротивников откланялись.

— Михаил, вы с нами? — спросил Накашидзе, проживавший, оказывается, в соседней с Дашковым комнате.

— Не ждите меня, господа! Я ещё задержусь немного, — отнекался тот. — У меня… некоторым образом, есть ещё дело…

А сам глазами в сторону женского собрания стреляет. Девочки наши сбились в уголок гостиной на двух диванчиках, благосклонно приняв в свой кружок и Есению, и вовсю обсуждали возможные имена для будущих младенцев. Тема была более чем актуальной — прибавление ожидалось и у Багратионов, и у Марты с Хагеном. Да и нам можно бы подумать, хотя я наивно полагал, что думать тут особо нечего — если родится второй малец, назвать в честь второго деда, а если девочка… Впрочем, тут пусть Серафима решает, в прошлый раз я имя давал, теперь её очередь.

Дуэлянты, слегка покачиваясь и поддерживая друг друга, пошли в общежитие, а Миша всё вздыхал. Ну-ну, понятно, что у него за дело. Гляжу, Есению нацелился проводить. А сам нервничает. Вон, сверх принятого ещё рюмку намахнул. Ох, как бы не прописала ему строгая Боброва от ворот поворот. Протрезвинкой, что ли, подпоить его потихонечку? Чтоб не так его качало? У меня в столе на всякий случай завсегда запасец хранится.

И тут, как нарочно, Серго и говорит:

— Господа, пока наши прелестные дамы так мило щебечут, не пройти ли нам в кабинет? Ты, Илья, не против?

— Только за! Мой дом — твой дом! — радушно приобнял его за плечи я. Остальные потянулись следом.

— Слушай, Илюха, — едва слышно шепнул Багратион, — у тебя та книжица лежит ещё?

— Которая? — спросил я и тут же догадался: — Из слона индийского?

— Ага.

— Да лежит.

— Ща Петю разыграем!

Надо сказать, что Витгенштейн наконец-то получил разрешение просить руки у Сонечки Гуриели. Сегодня по секрету радостно с нами поделился. В действительности всё было давно слажено, и само сватовство представляло из себя чистую формальность — но всё-таки! В воскресенье, в торжественной обстановке, при стечении представителей двух родов всё должно было случиться, тогда же объявят и день свадьбы. Петя то сиял как начищенный империал, то вдруг бледнел и начинал паниковать, что всё в последний момент расстроится… Обычный мандраж, одним словом. Отчего бы его и не взбодрить?

Тёплой компанией мы ввалились в кабинет, и предусмотрительный Серго на всякий случай двери на ключик закрыл. Вестимо — от любопытных девчонок. Хаген это увидел (Хаген — он такой, всё замечает), но ничего не сказал, только бровью шевельнул слегка.

— А знаешь ли, Петенька, — преувеличенно бодро и с какой-то нотой драматизма начал Серго, — что женитьба — дело ответственное, и требует особой к тому подготовки?

— Да я насмотрелся, глядя на вас! — воскликнул Петя. — С помолвкой уже сколько хлопот! А свадьба впереди!

— Свадьба — пустяки! — рубанул Серго.

Иван дёрнулся было возразить, но явно заподозрил, что речи эти неспроста, как открыл рот — так и захлопнул.

— А что же не пустяки? — разволновался Петя.

— Не пустяки, мой дорогой — жизнь супружеская! Она, понимаешь ли, особого тщания в подготовке требует. Знакомства с серьёзной литературой.

— Литературой? — брови у Витгенштейна сложились домиком.

— Конечно! Мы вот с Ильёй, знаешь, как готовились? Штудировали учебники.

— Это учебник даже я штудировал, — очень серьёзно сказал Хаген. — Много думал.

Тут уж Иван потребовал:

— А ну колитесь! Что это вы все тут читаете, а я и слыхом не слыхивал?

Я не стал говорить, что зато наши девочки ознакомились с книжкой в полном составе, и достал из верхнего ящика стола томик в узорно-шёлковой обложке.

— Не похоже на учебник, — с подозрением сказал Пётр, но книгу к себе подвинул. Открыл. Дашков с любопытством заглянул ему через левое плечо, а Иван — через правое.

Багратион, изо всех сил старающийся не ржать, сжал губы и опасно покраснел.

Петя перелистнул страницу. Покраснел тоже. Перелистнул ещё.

— У-у, — протянул Дашков, — а вот это интересно.

Тут мы с Багратионом и Хагеном не выдержали и начали ржать. Петя чуть на нас не рассердился, но потом тоже захохотал.

— Мог бы и поделиться, между прочим, — слегка обиженно сказал Иван.

— Да бери, хоть конспектируй! Моя всё равно сказала, что невозможно живых людей в такие крю́ки согнуть. Ну разве что кроме некоторых вариантов.

— Разве что кроме нек… Илья! Ты что — это Серафиме показывал⁈

— И вовсе не я! — отбрехался я живо. — А Дарья!

— Дарья⁈ — Иван посмотрел на Серго, едва не уронив челюсть на пол. — Так она что — всем показывала? И… и Маше?..

— И Сонечке?.. — поражённым эхом отозвался Витгенштейн.

— Да ладно вам, пуритане! — хлопнул их по плечам Серго. — Ну посмотрели девочки одним глазком. Зато не будут спрашивать: ах, как можно этим в живого человека тыкать?

Тут Дашков не выдержал и начал хохотать, да так заразительно, что все в конечном счёте снова ржали, утирая слёзы.

— Так, — совершенно серьёзно сказал Пётр, отсмеявшись, — мне надо выпить. Но книжку я почитать возьму. В смысле — посмотреть.

— Сперва я! — ревниво потянул к себе томик Иван. — У тебя свадьба когда ещё! Успеешь.

— Вы ещё подеритесь! — усмехнулся я. — Да не порвите. Книга всё-таки.

В общем, вместо протрезвина мы выпили ещё по рюмке — чего нашлось. Нашёлся в кабинете только коньяк в придачу к набору стопок, в гостиную мы выбираться не хотели, так что его и употребили. А потом ещё по одной. И Серго, главный провокатор сегодняшнего вечера, возьми да спроси Дашкова:

— А Есения-то на тебя как поглядывает! — Да, наша компания как-то незаметно перешла с ним на «ты». — У вас серьёзно с ней?

Михаил снова слегка покраснел:

— Я, господа, честно сказать, и сам не знаю…

— Да ну? — не поверил Иван. — Нам-то не ври. Все признаки интереса налицо.

Михаил заглянул в пустую стопку и нетрезво, очень грустно вздохнул. Серго тут же ему подлил и сурово велел:

— Рассказывай!

Дашков опрокинул коньяк и начал:

— Полтора года назад, летом, гостил я в поместье у дядюшки. Деревенская пастораль, представьте себе, свежий воздух, а главное — огромный полигон, на котором ничего не страшно сжечь. А у меня как раз, понимаете, вторичный прорыв дара пошёл, и маман страшно боялась, что я сожгу городской особняк. Так у дядюшки мне организовали пожаростойкий домик на отшибе, у речки, со всей возможностью тренироваться хоть до посинения.

— Это всё прекрасно… — Витгенштейн очень глубокомысленно подпёр подбородок ладонью, уперев локоть в стол… ну промахнулся пару раз мимо края — но в конце концов же попал! — Но при чём тут наша милая целительница?

— Имейте терпение, господа, сейчас всё разъяснится! — успокоил Серго всех скопом. — Рассказывай, Миша. И что? Поселили тебя на отшибе?

Дашков несколько раз покивал:

— Живу. Никого не трогаю. Еду прислуга носит. Отрабатываю эти… пр… при-ё-мы. — Он тряхнул головой. — Особенно мне тогда огненные фейерверки нравились. Выйдешь к речке с утреца — как шарахнешь, чтоб сразу целую линию!.. — он мечтательно вытянул руку, и мы в пять глоток заорали:

— Э! Э! Э! Тихо-тихо! Никаких фейерверков!

— Ч-ш-ш-ш… — согласился Дашков. — Понял.

— Так что Есения? — снова спросил Петя.

— М-м-м… Есения!.. Однажды играюсь себе с огнём — и вдруг! Слышу — в ладоши хлопает! Поворачиваюсь — она. Коса простая, золотая, пушистая… платье такое… — Он изобразил руками нечто эфемерное. — А глаза зелёные, как у лесной нимфы… Как ей всякие огненные фигуры нравились! Ну и как-то… — Михаил покаянно вздохнул. — Я же не знал, что она — самого профессора Боброва дочка… Она просто сказала, что её Еся зовут.

— Так вы что?.. — вопрос Ивана повис в воздухе.

— М-гм… — снова кивнул Михаил. — Какое лето было… Сумасшедшее! А потом… однажды она не пришла. Август заканчивался. А вскоре и я уехал. И… Господа, я ума не приложу — как теперь себя вести⁈

Я мучительно вспоминал: за чем же я хотел в кабинет-то зайти?

— Так! — я решительно дёрнул второй ящик стола. Забрякали снадобья в кассетах-коробочках. Выставил бутыльки с протрезвином на стол. — Господа, нам нужна трезвость мысли.

Мы разлили на донышки стопок по полфлакончика. Выпили. Посидели.

— Маловато будет, — критически сказал Витгенштейн, — ма-ло-ва-то…

Приняли ещё.

— Ну вот! — Великий князь повёл плечами, взбадриваясь. — Значит, нужен практический совет? Что ж… Выходит, вы с ней расстались внезапно и умудрились в университете не столкнуться друг с другом с тех пор, как ты, Миша поступил на экстерн? — Дашков всё ещё не вполне трезво кивнул. — М-гм. И всё равно! Я считаю, что сегодня тебе удалось произвести на неё более чем благоприятное впечатление. А теперь его следует закрепить. Пока эффект не развеялся.

И как пошёл чесать! Вот где ловелас записной. Как подойти, чего сказать, как смотреть, как дышать… Я слегка утрирую, но разве что слегка. Как чего дарить, какие цветочки преподносить, куда водить можно, а куда — Боже упаси!

— И серенады не пой! — вставил свои пять копеек Витгенштейн, многозначительно воздев к потолку палец. — Нынче это уж не модно. А вот на танцы сходить — это вполне.

— Не скупись на комплименты! — категорично заявил Серго. — Девушки — э! — ушами любят!

— Но помни, что ей нужно время, — добавил Хаген. — Не стоит слишком форсировать события. И будь деликатен.

Дашков почти в отчаянии посмотрел на меня. Я ж сижу молчу. Где советы?

— Если бы я всё это исполнял, — честно ответил я, — то, наверное, до сих пор бы не женился. Но так-то всё правильно, не поспоришь.

Бедный Миша в отчаянии запустил руки в шевелюру.

— Только волосы не рви, — попросил я, — наши дамы не любят беспорядка.

Это замечание заставило Дашкова снова захохотать. Вот характер подвижный!

— Спасибо за заботу и помощь, господа! — объявил он всем, раскланиваясь. — Постараюсь учесть все ваши ценнейшие замечания. И, пожалуй, начну с попытки сопроводить даму до общежития. — Он смахнул с рукава воображаемую пылинку, проверил верхнюю пуговицу рубашки. — Пожелайте мне удачи!

Наверное, мы выглядели смешно, когда вышли в гостиную, изо всех сил делая вид, что нам вовсе не интересно, как Миша подходит к Бобровой и что-то ей негромко говорит.

Есения, конечно, заметила наши неуклюжие эволюции. Но не рассердилась. Напротив — ушли они вдвоём. А потом и остальные начали потихоньку прощаться. Завтра — будний день, выспаться хотелось всем.

НОВЫЙ ДЕНЬ, А ТАРАКАНЫ ТЕ ЖЕ

Наступившие сутки ознаменовались аж тремя неприятностями:

Первое и самое главное. До Серафимы ночью внезапно дошло, что меня могли-таки убить или покалечить на этой, будь она неладна, дуэли. И ночью я раз пять просыпался от того, что она вцепилась в меня, обняла всеми ручками-ножками и тихонько плачет. А я вам скажу, ножка женская, что на тебя закинута, через пару часиков аккурат отсушивает уже твою ногу. И мураши потом бегают размером с ноготь. И естественно, сна в такой диспозиции быть не может.

Но с этим-то можно смириться. Поревёт и успокоится. Тем более, что я же жив-здоров!

А вот что было делать с непонятными претензиями Сокола, который заявился на утренний кофе и вместо «Здраствуй» начал с наездов?

— Патрика не грохнул — спасибо! А почему поляка не упокоил? Я же видел — была возможность?

— Иван, я же тебе русским языком сказал — жене обещал никого не убивать!

— Вот же! Я думал, ты так шутишь, красуешься… Жаль…

— Ни разу в подобном замечен не был! А чего жаль-то? Ну не прибил — и ладно. И вообще! Ты что — хочешь, чтоб меня за дуэль со смертоубийством из университета выперли?

— Н-да, чего-то я не подумал…

— Вот и я о том же. Ты чего такой взвинченный, чего вам этот поляк поперёк глотки-то встал? — я пил кофе и разглядывал нервного Сокола. Он сидел, крутил опустевшую кружку и о чём-то неприятном думал. Потом как будто решился.

— Дело такое… мутное. Во время Третьей Польской пластуны, что в дальний рейд в тылы врага зашли, обнаружили сбитый малый дирижабль. Уже когда возвращались. Естественно, по вашей казацкой хозяйственной привычке, обстоятельно осмотрели обломки на предмет чего полезного… А там… короче, я только докладные записки читал, так что… Полтрюма женских трупов. Обгорелые, понятно, порванные падением и взрывом. Казачки откопали в этой мешанине одну выжившую. Сильно раненая девушка была. Всё в бреду родителей звала, просила спасти её от «упыря Тышздецкого».

— И?

— Померла она. Не донесли пластуны её до нас живой. А только труп не бросили, наши доктора-анатомы его осмотрели — многократные прижизненные побои и насилие.

— Так чего же этого гада не прижучили?

— А как? На основании слов бредившей крестьянки? Да не само́й, а в пересказе? — Сокол хрустнул пальцами. — А потом, спустя неделю, когда уже армия подошла, следователи осмотрели место крушения… что там ещё осталось — оказалось, что и не сбит дирижабль был, а сильно ранее повреждён, и самое ценное с него загодя сняли, а оболочку с девчонками изнутри взорвали… Такая, брат, история. И другие кой-какие косвенные свидетельства были, что замешан Тышздецкий-младший в торговле живым товаром.

— Так за это в Российской империи двадцать лет каторги!

— Может, потому и испугались? Бросились следы заметать? Фронт-то двинулся как раз, наши в наступление пошли. И всем известно, что по всем польским территориям Тышздецкие — первейшие мародёры были. Технику подбитую захватить, ограбить — в первых рядах, на том ещё папаша в магнаты выбился. Дирижабль разбитый для прикрытия подкинуть — дело для них плёвое.

— Так как же?..

— Доказательств прямых нет, говорю тебе. Очень аккуратно всё зачищено. Так что шляхтичи из грязной истории выкрутились. Набрали свидетелей да доказательств, что никакого касательства к тому случаю не имеют. Дирижабль не их. Девиц знать не знают, ни одного подтверждения знакомства нет. И вообще, в тот период они по Франциям колесили.

— Вполне могло так и быть. Если они с деньгами, вовсе необязательно взрыв своими руками учинять. Заплатили каким мерзавцам, те всё и устроили.

— А исполнителей, как положено — ликвидировали. Н-да-а-а… — Ивану явно всё это не нравилось. — Папку с расследованиями мне буквально на прошлой неделе принесли. Чтение… не из приятных, знаешь ли.

— Как же этот Сигизмунд в наш университет поступил?

— А кто запретит? Обвинения не доказаны. Он теперь подданный Российской империи. Да и не знал я, что он у нас же учится. Тогда в столовой фамилию услышал — чуть со стула не упал. А как список на дуэль согласовали — сразу с занятий ушёл, отцу позвонил.

— А он?

— А он мне — сам решай, дескать, не маленький уже… — и паузу держит эдак выжидаючи… А потом и говорит: «А ты знаешь, сын мой, что теперь эти Тышздецкие подгребают под себя всю реализацию трофеев?»

— Как так?

— А так. Нынче уже не мародёркой. Всякими правдами и неправдами пролезли в нужные комитеты, ручки их загребущие по всей России замечены. — Сокол помолчал. — Так что, может, если бы ты его совершенно случайно грохнул на дуэли, то глядишь и…

Я сердито встал и заходил по комнате.

— Ничего себе у тебя запросики! Ты когда меня в наёмные государственные бретёры решил записать, чего мне-то не сказал? Для пущего соответствия?

— Да там как бы меня самого в бретёры не записали.

— Ну так прижали бы их… я не знаю… налогами там, постоянными проверками или чем ещё. Глядишь, и накопали бы чего… Что — в государстве Российском окромя князей-бретёров рычагов воздействия не осталось?

— Не знаю! — отмахнулся Иван. — Да и знать все тамошние, — он опять кивнул вверх, — расклады не хочу. Просто, если Тышдецкий сосватает Юсупову — это, брат…

— Понятно.

Юсуповы чванливые, Тышздецкие обнаглевшие. Да с объединёнными деньгами…

На душе стало скверно.

— А ты тоже хорош!

Сокол вскинулся.

— Это почему это? Чего это я?

— Про Патрика ты мне сказать не забыл, а про поляка? И теперь Коршунов у тебя весь виноват, получается!

Иван почесал бровь.

— Мда, некрасиво вышло, тут ты прав.

— Ну… думать будем, чего уж…

21. СКАНДАЛЬНЫЙ ДЕНЬ

НЕПРИЯТНОСТЬ НОМЕР ТРИ

А третья неприятность случилась, когда я уже на учёбу явился. Не успел поздороваться с одногруппниками да угнездить свою задницу за парту, как Элеонора Юсупова лично снизошла ко мне со своих облачных эмпирей и милостиво протянула ручку для поцелуя. Встал. Ручку поцеловал, чего уж тут — по этикету положено, если под нос суют. К тому ж — княгиня она. А потом поинтересовался:

— Чем же я, ваше сиятельство, снискал к своей особе внезапное внимание? Не далее как вчера холуём навеличивали — и вдруг такие милости?

— Ну как же, — осклабилась во весь рот Юсупова, — вы же за меня изволили на дуэли биться! Теперь я разрешаю вам объявить меня своей дамой сердца!

Охренеть, заявочки!

— Первое и главное, прошу заметить: я не за вас бился, а за свою попранную из-за вас честь! Это раз! Второе и не менее важное: людей, что как раз бились за вас, вы позорно бросили и убежали. Так что мне милостей от вас никоим образом не нужно. И в-третьих. Вы слабы глазами?

У Юсуповой по мере моей отповеди вытягивалось лицо, и в конце она смогла только пролепетать:

— Н-нет! Почему такие вопросы?

Я поднял правый кулак. И поднёс его к её носу.

— А вот это кольцо вам что-нибудь говорит? Я — женат! Дама сердца, тоже мне! Дома меня дама сердца моего ждёт, вместе с сыном! Ясно?

— Ясно! — пискнула она и стремительно умотала наверх, на своё место.

Последнюю картину и застал молодой князь Дашков, что сегодня, вопреки устоявшейся традиции, не опоздал.

— Чего это она? Я что-то пропустил?

— Ага, — проворчал я. — Меня тут перед фактом поставили. В назначении госпожи Юсуповой моей дамой сердца!

— Чего⁈ Ты шутишь? А Серафима? — вопросы посыпались из него как из дырявого ведра.

— Так я Элеоноре это и пояснил!

— А она?

— А чего она? Щас обидки свои пережует и чего по новой учудит! Бабское племя оно такое…

— Ну не все же стервы! Будем надеяться, приличных женщин гораздо больше! — Михаил вдруг склонился ко мне и заговорщицки зашептал: — Слу-ушай! Тут какое дело, я вчера не удосужился спросить, а почему…

Нас прервали смешки, разлетевшиеся по партам. В дверь вошли Тышздецкий и этот умник… как его?.. А! Шамбурин! Лысые, розовые, как яйца в Пасху. Даже брови послезали. Но с другой стороны — чего смеяться-то? Выжили — и это уже прекрасно! Там такой бабах знатный был. Щиты могли и не выдержать.

А вот смешки-то продолжались. И если Шамбурин принял это с предельным достоинством — просто сел на своё место с каменным лицом, то поляк опасно багровел и зыркал по рядам бешеным взглядом. И это породило новую волну смеха. Уж больно забавно, когда на тебя этакий злой пупс розовый гневно таращится. К слову, я даже не улыбнулся.

— Ты! Да, ты! — Сигизмунд Тышздецкий наконец нашёл причину смеха. И кто бы сомневался — меня. — Ты! Я вызываю тебя на бой на саблях, до смерти!

— Дуэли до смерти на территории университета запрещены! — пробубнил с передней парты Ростислав Жуковский. — Пункт третий, подраздел восьмой правил. Карается увольнением с учёбы!

— Да мне насрать на эти правила! — внезапно заорал поляк. Психический что ль? — Значит будем биться за стеной, если ты не трус!

— Ваш вызов принят, прекратите истерику. — На меня накатила какая-то меланхолия. Ну что, Сокол, ты хотел дуэли до смерти? Будет! — После занятий жду вас за территорией университета. О прочем договорятся секунданты.

Тышздецкий посверлил меня взглядом и, хлопнув дверью, удалился.

— Неслабо у тебя учёба протекает, — протянул Дашков.

— Сам в ажитации.

Лекция прошла на редкость спокойно. Никаких тебе летающих записочек, никаких покашливаний или глупых разговоров шепотком, которые весь вчерашний день с назойливостью мухи царапали и раздражали звериный слух. Юсупова сидела, как примороженная. То ли слова мои переваривала, то ли (в кои-то веки!) задумалась о чём. Может, её так процесс думанья поразил?

Я ожидал, что на следующей перемене князь Дашков не выдержит и продолжит разговор. Чего уж он там выспросить хотел, я точно не знал, но догадывался. По-любому, про Боброву спрашивать будет и про этого, пень горелый, «свадебного коршуна».

Но Михаил сидел, молчал и тоже о чём-то сосредоточенно думал.

Зато Юсупова, как только разблокировали двери, поспешно вышла, раздражённо попросив потащившийся за ней хвост не сопровождать её. И не вернулась.

Мне было совершенно индифферентно, куда она там пошла. Мало ли? Может, девку от расстройства прослабило? Но группа воздыхателей возбудилась — считай, вся почти группа. Всю следующую лекцию они драматически вздыхали, многозначительно кряхтели, сверлили меня глазами и меж собой переглядывались. И довели нервозность в аудитории до такого состояния, что чувствительный Дашков начал слегка искрить. Наш алхимик, впрочем, не растерялся, а, пользуясь этакой оказией, вызвал Мишу к доске и с его помощью провёл какие-то особенные энергоёмкие опыты.

Направляясь на обед, я почувствовал, что новость об очередной дуэли распространилась по всему университету. Мне подмигивали, кивали, останавливались, чтобы сказать что-нибудь оптимистическое в поддержку, и показывали издалека подбадривающие жесты. Тотализатор, поди, уже вовсю раскочегарен.

А в столовой за привычными сдвинутыми столиками сидели всё те же лица. Сокол, что вовсе для него нехарактерно, был погружён в какие-то мрачные думы.

Я сел, не обращая внимание на вопрошающие Петины взгляды, невозмутимо дождался официанта и уже после того, как мне принесли заказанное, спросил у Ивана:

— Теперь твоя душенька довольна?

Он посмотрел на меня непонимающе:

— Ты о чём?

— Сокол, можно подумать, тебе не доложили? После учёбы у меня дуэль с Тышздецким. Поляк требовал до смерти.

— Не-ет, никто ничего не докладывал, — растерянно протянул Иван. — Я вообще только приехал. А как же запрет на территории?

— А мы — за. За заборчик выйдем, и вся недолга. Сокол, ты чего — внезапно поглупел? Мне командир сказал: «Илья, убей поляка», — вот Илья и пошёл выполнять!

— Ты реально так сказал? Иван Кириллович? — с восхищённым удивлением спросил Дашков. — Я тоже такого друга хочу! Сказали: «Иди убей», — он пошёл, обалдеть!

— Да врёт он! Не так всё было! — Иван аж подскочил со стула.

— Ся-ядь, на нас оглядываются! — Витгенштейн тоже сам на себя не походил. Угрюмый, и какие-то мысли гоняет. Что, блин горелый, случилось-то?

— Да мне всё равно, пусть смотрят! — взвился Сокол.

— Это понятно, что всё равно, — я внимательно посмотрел на него, — но всё-таки сядь. Иван, допустим, я его убью… Да не вертись, всё в руке Божьей! Ты понимаешь, что этого совсем не достаточно? У старшего Тышздецкого три сына. Да две дочери до кучи. Мне всех их по очереди на дуэли поубивать?

Сокол сел, продолжая хмуриться:

— Ты, главное, Сигизмунда достань. А там я уже кое-что придумал.

— И что ты придумал? Не поделишься? С друзьями, к примеру, посоветоваться не хочешь? — Петя наконец-то этак многозначительно улыбнулся. Ну да, в этой троице самые шкодливые идеи продуцирует именно Витгенштейн. Коли надо что придумать — это к нему.

— Ой, отстань! Можно подумать, у тебя одного голова варит! — Иван допил компот и встал. — Хотя… Если есть желание поучаствовать — пошли.

И они с Витгенштейном удалились, чуть не бодрой рысью. Морды мрачные, как у заговорщиков — куда деваться!

— Нет, ты видел, а? — Серго отложил шампур шашлыка. — Я же не доел!

— А вас, князь Багратион, и вас, князь Дашков я бы попросил оказать мне честь стать моими секундантами.

— Э-э-э, брат, о чём речь! Щас покушаем и быстренько условия обговорим, хорошо?

— А ты? — Я спросил у Михаила.

Он торопливо прожевал кусок мяса.

— Я — конечно! Я только за, — он запнулся, — только у меня опыта никакого нет.

— У меня займёшь, я в стольких дуэлях секундантом поучаствовал, вах! — Серго хлопнул Михаила по плечу.

— Вот и хорошо. — заключил я.

* * *

На третью-четвёртую пару Юсупова так и не явилась. Подружайка ейная, баронесса Курагина, только обеспокоенно озиралась, по-видимому, совершенно не понимая, что делать и как себя вести в отсутствии старшей товарки. Да и хрен бы с ними.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ…

Когда лекции закончились и студенты шумной толпой вышли из аудитории, мне в коридоре заступила дорогу странная группа. Четверо мужчин. Богато, но как-то чуждо одеты. Европейцы? Лица холеные, спесивые. Трое, видимо, родственники — двое молодых и один кряжистый старик. А четвёртый напрашивался на прозвище «канцелярская крыса». Убей — не знаю, почему.

— Илья Коршунов? Сотник Иркутского казачьего войска?

Старик цедил слова, словно быть казаком — это оскорбление.

— Так точно. С кем имею…

— Граф Тышздецкий. Это мои сыновья и поверенный.

— Чему обязан? — я поймал себя на мысли, что разговариваю с ними, как если бы с Хагеном в бою переговаривался — короткими, рублеными фразами.

— У нас к вам небольшой разговор и несколько вопросов. — Старшего Тышздецкого моя манера разговора, видимо, совсем не смущала.

— Слушаю вас.

— Для начала, давайте отойдём к окну и не будем никому мешать.

— Извольте.

Мы подошли к окну, старик положил на подоконник руку, задумчиво посмотрел в окно и спросил:

— Господин сотник, вы намеренно преследуете моего старшего сына?

От неожиданности вопроса я даже усмехнулся.

— Ни о каком намеренном преследовании речи и быть не может. Оба раза именно ваш сын нарывался на скандал и вызывал меня на дуэль.

— Вот как? — Граф кинул на меня мрачный взгляд. — А у меня есть другие сведения… Но допустим. И всё равно остаётся вопрос: кто вы такой, чтобы бросать вызов графам Тышздецким? Сотник из деревни под Иркутском? Даже если у вас имеются высокие, — он дёрнул бровью, — покровители, вы должны понимать, что рано или поздно высокородным надоест игрушка…

— А вы не зарываетесь, ваше сиятельство? Честь дворянская — она одна на всех, так же как кровь одного цвета у всех людей — кр-р-расная! — последнее слово выскочило с отчётливым отзвуком рыка.

Что-то мне этот разговор стремительно переставал нравиться. Мутные угрозы эти, да и встали оба молодых Тышздецких так, словно отрезают мне возможность к ретираде. Интересно будет на них посмотреть, если я прямо сейчас облик приму. Не обгадятся?

А давай⁈

Возможно, чуть позже…

Графья от прорвавшегося рыка слегка отшатнулись, но тут уж — верно, видать, Петя говорил — гонор застилает разум.

— Вы забываетесь! — нервически воскликнул старший Тышздецкий, покрываясь красными пятнами. — Не знаете своего места! Кто вы — и кто мы!

— Я так думаю, что если разговор пойдёт в таком ключе дальше, мне придётся дуэлировать и с вами тоже. Эта беседа не даст вам ничего, на что бы вы там ни рассчитывали.

— Подождите… — в разговор вкрадчиво включился «канцелярская крыса». — Господа, не стоит ругаться. И для обид пока, — он выделил последнее слово, — тоже нет причин. Господин Коршунов, выслушайте сначала наше предложение.

Он убедительно посмотрел на графа, тот, скривясь, кивнул.

— Мы предлагаем вам некоторую сумму. За отказ от дуэли и последующие извинения с вашей стороны.

— Чего-о⁈ — Боюсь, последнее слово я высказал несколько более громко, чем положено в простой беседе. — Вы в своём уме?

В разговор встрял один из сыновей:

— Казак, ты не бессмертен! И твои родные тоже по земле ходят!

— Нет желания быть следующим, после старшего братца? — я понял, что добром этот разговор явно не закончится. Ядрёна колупайка, Сокол, ты хотел, чтоб я помножил на ноль этих графьёв польских — так они же сами в очередь лезут, на головы друг другу наступая! — Так смотри внимательней…

И только я собрался треснуть ладонью графёныша, как:

— Вах, дорогой, что у тебя тут происходит? — Раздвинув молодых Тышздецких, в наш круг вклинился Багратион и опёрся локтем на подоконник рядом со мной. А за спинами поляков остановились трое пятикурсников и Дашков.

— Молодой человек, не влезайте без надобности в чужие дела! — Старик явно не собирался менять тон.

— Э-э, такой старый, и такой невоспитанный… — Багратион покачал головой, неодобрительно выпятив губу. — Коршун, кто это, расскажи? — он явно развлекался. Ему нравилось! В кои-то веки не Петя и не Иван были главными героями скандала. И, судя по побагровевшим рожам поляков, раскачивать ситуацию Серго прекрасно удавалось.

Я намеренно перешёл на официоз:

— Эти трое — граф Тышздецкий с сыновьями. Право, оно не стоит внимания, князь… — я выделил «князя», и Багратион сходу уловил этот нюанс.

— А-а-а, так это те-е-е Тышздецкие? У которых ты сына сегодня убьёшь?

Глаз старого графа при этом заявлении заметно дёрнулся.

— Да там как бы и этих не пришлось… Предлагали некую сумму денег, чтоб я перед их старшеньким публично извинился, можешь себе представить.

Багратион повернулся к Тышздецкому.

— Значит, оскорбляем моего друга?

— Нет-нет! — вылез вперёд поверенный. — Нас просто неправильно поняли!

— Ты вообще кто такой?

Поверенный не успел раскрыть рта, как я решил подлить масла в огонь и наябедничал:

— Представляешь, Серго, семье угрожали.

— Вах! Как интересно, и кто же этот несчастный, что лейбфрейлине великой княгини Марии угрожает? Дорогой, ты можешь уступить мне право вызвать его на дуэль, а? И заодно на похоронах сэкономят, тела-то не останется…

— Что вы себе позволяете? — по-моему, младшие Тышздецкие таки ещё не поняли, с кем они разговаривают. А вот старший резко помрачнел и повернулся, бросив:

— Войцех, Штефан. Мы уходим!

— Ой, как грубо-о, — протянул Дашков, прямо в грудь которого упёрся граф и попытался его отодвинуть. — Что ж вас в Польше-то вежливости не учат? Может, тут поучить?

— Да ты ещё кто такой? — Похоже, графской терпелке стремительно приходит кабздец.

— Князь Дашков, Михаил. Имел честь вчера дуэлировать с вашим сыном в том числе. И почему-то ко мне, — он оглянулся, словно призывая окружающих в свидетели, — у Сигизмунда претензий нет. Удивительно!

— Ваше сиятельство, — поклонился Тышздецкий Дашкову. — Ваше сиятельство, — продублировал он поклон Багратиону, — не имел чести быть представлен…

— Багратион Серго, — скупо отрекомендовался тот.

Поляк забегал глазами, перестраиваясь:

— Мне кажется, мы все были введены в заблуждение крайне недостоверной информацией о случившемся… Позвольте мне…

— Не позволю! — перебил его Серго. — Приходят, хамят, угрожают… Ты представляешь, Михаил, они говорили, что хотят лишить меня ежеутренних штруделей!

— Возмутительно! — улыбаясь, поддержал его Дашков. — А кофе с перцем? А возможность почитать поучительные книги?

— Какие штрудели, какие книги? Вы что издеваетесь? — прорвало одного из сыновей, кажется, Штефана.

— Свежие, восхитительно свежие штрудели, милейший, — ехидно ответил Дашков. — А что, у вас монополия на оскорбления?

— Какие оскорбления? Вы о чём? — пошёл тот на попятную.

— Угрожать моему другу! — рубанул Багратион. — По-моему, это — оскорбление меня любимого!

Старый граф поднял руки вверх:

— Стоп, господа, стоп! Это всё какое-то громадное недоразумение. Мои попытки спасти от дуэли моего сына, уж простите старика, вылились в это вот позорище. Сыновья — молчать! От лица рода Тышздецких я приношу свои искренние извинения его сиятельству Дашкову, его сиятельству Багратиону и их другу, господину Коршунову. Искренне надеюсь, что эта нелепость будет забыта…

Михаил и Серго переглянулись.

— Мы принимаем ваши извинения, граф, — церемонно ответил Багратион. — Надеюсь, в дальнейшем подобного не повторится, да?

— Конечно. Я сам прослежу за этим, — ответил старший Тышздецкий, но вот взгляды, что он кидал на нас, говорили о крайнем бешенстве.

Ну взгляды на ворота́не липнут…

— Не смеем вас более задерживать, господа, — изысканно поклонился Дашков. — Нас, некоторым образом, ждут дела. Негоже опаздывать, когда речь идёт о вопросах чести.

22. МОЖЕТ, ХВАТИТ УЖЕ?

КОМУ — БОЙ, КОМУ — РАЗВЛЕЧЕНИЯ

— Но вы же сказали, что извинения приняты? — граф исказился лицом.

— Ваши извинения — да, — согласился Дашков. — Но Сигизмунд ничего о нашем разговоре не знает и ждёт в означенном месте. За сим разрешите откланяться.

Серго, Михаил и я в сопровождении троих пятикурсников с боевого быстрым шагом направились к выходу.

Они идут за нами.

Пусть идут куда хотят. На это нам наплевать.

У главного входа в университет нас ждало четыре «Клопика». В одном сидел Хаген, в остальные должны были запрыгнуть мы. Небольшая заминка произошла, когда Дашков несколько стеснённо сказал:

— Господа, я не умею управлять этой техникой.

— Тогда вы на заднюю подножку, я пилотом, — предложил ему один из пятикурсников, остальные также разобрались по подножкам, и мы двинулись вперёд. Если пешочком — далековато, так-то.

Планировать встречу непосредственно у ворот секунданты сочли чреватым, и Серго предложил место в некотором отдалении (примерно там, где мы на мальчишнике кабанов ловили — или они нас?). Но для этого требовалось изрядно углубиться в лес. Пешком но́ги бить я не больно-то хотел, поэтому и предложил воспользоваться малыми шагоходами. Но, судя по протоптанной в снегу широченной тропе, несколько сотен человек впереди нас к месту дуэли сегодня прошли, презрев все неудобства. Надеюсь, они хотя бы не вознамерились превратить просмотр дуэли в пикник?

Судя по запахам — таки вознамерились.

Сверившись со звериным чутьём, я убедился — да. По лесу тянуло дымком костров, жареными сосисками и этой белой штукой на палочке, которую девчонки любят.

Салом?

Да каким уж салом! М-м-м… Зефирки или как их? Сладкие шарики, над огнём обжаривают.

Сладкое тоже неплохо.

Я подумал, что думаю я вовсе не о том, о чём стоило бы думать — и тут нашему взгляду открылась поляна, вокруг которой под сенью сосен стояли большие и малые группы, развлекающие себя в меру своей фантазии каждая.

А вон и Юсупова, между прочим.

Да уж вижу. Устроилась — чисто королевишна. Кресло раскладное с накинутой белой шкурой…

Козьей, — поморщился Зверь.

Но намёк-то явно на нас. Секи, брат. Люди запахов не чуют, а на цвет очень даже реагируют. Покрась эту козу пятнышками — половина будут думать, что шкуру барс носил.

Да ну⁈

Точно тебе говорю.

Неужели она слиняла, чтоб развлечение себе организовать?

Она — вряд ли. Кто-то другой постарался. Глянь: столик, подогретое вино, закуски всякие…

Шагоходы бодро протопали по краю определённой под дуэль площадки и свернули направо, на свободный пятачок, с которого уже махали руками Иван, Петя и ещё несколько малознакомых мне человек. Полагать надо, Великий князь озаботился группой поддержки на случай превращения дуэли в локальную войнушку.

На противоположном краю поляны стоял Тышздецкий со своими секундантами. Злости в нём не уменьшилось ни на грамм. Скорее, она только сильнее начала выпирать изо всех щелей.

— Илья, пора, — сказал Серго.

Дуэль-то на саблях. Раздеваться надо. И даже теплом себя не окутаешь — применение магии запрещено. Впрочем, у меня нынче с холодом весьма специфические взаимоотношения. Главное — в голове тумблер переключить.

— Условия примирения? — напряжённо спросил Дашков.

— Примирение нам нежелательно, — холодно ответил я. — Впрочем, если он публично извинится, покинет университет и удалится в своё имение — возможно.

Поди-ка предложи это поляку! Как бы голову говорящему не откусил.

Подошёл Иван:

— Коршун, Тышздецкий требует подвижной дуэли…

— Да и хрен с ним, пусть бегает, мне без разницы. Границу только чётко обозначьте.

— Это будет, — заверил Иван, и словно в ответ на его слова посреди поляны засветилось ярко-оранжевое кольцо метров двадцати в поперечнике.

Скинул я китель, рубашку, в «Клопика» кинул. Медальон да часы Серго вручил. Подошёл к светящейся границе с наградной саблей. Напротив Тышздецкий встал.

Из круга зрителей вынырнул знакомый по прошлому году артефактник Голубев в своих зеленоватых очочках, осмотрел оружие, во всеуслышанье объявил об отсутствии амулетных и заклинательных усилинов и вообще какой бы то ни было магии. Кстати, светящаяся граница круга — скорее всего, его работа. Он же в прошлом году шаги фиксировал.

В центре сошлись секунданты. И тут…

Тышздецкий папаша добежал.

Да уж. Как бы он нам всю малину не испортил.

— Господа! Господа, я прошу остановить дуэль! — прокричал Тышздецкий-старший, врываясь в круг.

— Отец⁈ — Сигизмунд явно был не очень рад этому явлению. — Зачем вы?..

Вокруг поляны уже стоял плотный круг зевак — когда ещё такое увидишь! Над толпой висел лёгкий гул, но кто-то заботливый усиливал голоса, чтобы слышно было всем.

— Молчи!.. С тобой мы после поговорим!.. — Тышздецкий-старший дышал прерывисто. Видно, действительно бежал всю дорогу. — Господа!.. Я прошу!.. Я уже го… ворил это в ун… университете… — он с трудом налаживал дыхание, — и снова повторю!!! Я как глава рода приношу свои глубочайшие из… винения сотнику Илье Коршунову! Наш род готов выплатить компенсацию в счёт понесённого им ущ… ущерба.

Но тут Миша Дашков не сплоховал.

— От имени сотника Ильи Коршунова заявляю, что примирение возможно лишь в случае, если граф Сигизмунд Тышздецкий лично принесёт публичные извинения, отчислится из Новосибирского магического университета и удалится к себе в имение.

— Отец, я на это не пойду! — выкрикнул Сигизмунд и покраснел. Причём покраснел пятнами. Там, где на голове и теле сохранилась старая кожа — тёмно-багровым, а на восстановленных участках — ярким-ярким, чуть не малиновым.

Элечка Юсупова засмеялась так громко, что некоторые в кругу вздрогнули. А она заливисто хохотала и показывала в сторону Сигизмунда ополовиненным бокалом:

— Как пятнистый поросёнок!

— Отец, вы слышали⁈ — Сигизмунд был вне себя. — Я и так уже ославлен! Выйдите из круга, иначе я вызову и вас тоже!

Тышздецкий-старший уходить не желал. Он кричал, плевался, младшие сыновья и его поверенный кричали тоже. Не вполне понятно было, на что они напирают, но, похоже, поляки сильно хотели, чтобы все присутствующие от их невмерной важности в обморок попадали. Странное желание, учитывая, что тут в кого ни плюнь — то граф, то князь, а то и не просто князь, а светлейший или владетельный, не говоря уже о Соколове, например. Университет-то элитный. Таких стипендиатов как я по пальцам пересчитать можно.

— Господа, прошу вашей помощи! — так, это Иван к своим сокурсникам обращается. Всё ж боевые маги, да и слажены уже, за пять-то лет.

Пятикурсники ловко оттеснили поляков за границу дуэльной площадки и продолжали блокировать, во избежание возможных каверз.

Секунданты перебросились ещё несколькими фразами, и Серго громко объявил:

— Господа! Стороны от примирения отказались. Дуэль между графом Сигизмундом Тышздецким и сотником Иркутского казачьего войска Ильёй Коршуновым состоится по обычным правилам. Стороны согласились не использовать магию и в качестве оружия избрали сабли. Оружие освидетельствовано на наших глазах специалистом артефакторной лаборатории университета господином Голубевым, — артефактник раскланялся во все стороны. — Сторонами избран вариант подвижной дуэли. По требованию графа Тышздецкого дуэль будет происходить до смерти одного из участников. Обе стороны подписывают письменное в том согласие, во избежание дальнейших претензий и судебного преследования.

Каждому из нас поднесли заранее составленную бумагу, в которой осталось только расписаться. Поставили подписи также и секунданты, после чего все лишние вышли из круга, и представитель Тышздецкого крикнул:

— Господа, прошу начинать!

НАЧИНАТЬ ТАК НАЧИНАТЬ

Я неторопливо зашёл в круг, легкими движениями покачивая клинок. Поляки традиционно были сильны в саблях, и у Тышздецкого явно были лучшие учителя из возможных. Вот и сравним наставников школы Харитонова и неведомых польских фехтмейстеров. Графёныш пересёк черту круга и сразу встал в шестую позицию. Прямо у границы. А зачем тогда просил манёвренный бой? Подождём.

Я стоял, опустив клинок. До меня ещё далеко, даже на самом длинном выпаде не достанет. Зачем руку трудить?

А давай посмеёмся над ним?

Как? Что-то я поводов для смеха вообще не вижу. А как художества с дирижаблем вспомню, и вовсе с души воротит.

Неправильно я сказал. Не посмеёмся, а подначим? Больно уж он ровно дышит.

А давай!

— Говорят, пан Тышздецкий, у тебя без порки на самку не встаёт? — Негромко, чтоб было слышно только поляку, произнёс Зверь.

Ого, ты и так можешь?

Ты же разрешил!

А-а-а, ну ладно…

Тышздецкий потемнел глазами и оскалился. Ну вот! А то ишь — спокойный он сделался перед боем! Про все крики-нервы позабыл!

Упражнялся, не иначе.

А ну, ещё поддадим!

— Признайся, панёнок, любишь такое? Чтоб в кровь, чтоб ты женщину мучил, перед тем как попользовать? А, герой-любовник? По-нормальному писюн-то не работает?

— Заткнись и подними саблю! Я тебя разделывать буду!

— Как тех девчонок, что на дирижабле подорвал? Их ты тоже разделывал?

Тышздецкий рванул вперёд.

Удар! Я принял в блок. А он хорош, быстр. Очень быстр!

Отскочил, зашипел:

— Я и тебя так же разделаю. А потом твою жёнушку и всех твоих родственников женского пола!..

Я невольно рассмеялся, представив, как он пытается «разделать» белого медведя. А ведь почти все мои — мишки. Правда, Серафима…

— Что лыбишься, пся крев?

— Да так, думаю ждут тебя, это если ты выживешь, удивительные неприятные открытия…

Удар, блок, удар, удар, ушёл… Ой, хорош! Ай, молодца!

— Знаешь, почему ты не уйдёшь с этого круга?

— Почему? — поляк усмехнулся.

— Тут ведь как. Ты меня убьёшь, допустим. А потом Зверь выйдет на свободу. Ты его уже видел. И как ты думаешь, сколько секунд ты проживёшь? Ставлю на две… Не-е-е, передумал — полторы…

Удар, удар, блок. Клинки глухо лязгнули, и мы в очередной раз разошлись, медленно идя по кругу. У меня царапина на запястье, у него — бедро. Один-один, да?

— Ты лжёшь! С твоей смертью и твой зверь умрёт. Я знаю!

— Ага, умрёт, ты прав, но не сразу!

Правда?

Не-е, я ему вру, зато смотри, как глаза забегали, боится тебя, уродец!

Я самый! Мы самые!

Ага!

В этот момент поляк бросился в атаку. Клинки пару раз соприкоснулись, когда он совершенно змеиным движением прогнулся и насадил меня на колющий в живот.

Больно! С-с-а-а-а! Я упал на колено и увидел, как поляк, развернувшись ко мне спиной, бежит. Что??? Бежит! А-а-а-а-аргх!

Последнее сознательное движение сопровождалось гневным рёвом. Я просто метнул в спину Тышздецкому саблю. И попал. Наградная золотая сабля златоустовских мастеров пробила польского графеныша насквозь. И он упал — головой и половиной торса за оранжевым краем круга.

Больно. Глаза медленно затягивало красной пеленой, но нужно встать! Встать! Я подошёл к лежавшему ничком Сигизмунду и вырвал саблю из спины.

— Дуэль окончена. Вы довольны, граф?

И, кажется, снова упал на колено.

* * *

Воздух вокруг меня светился красным. И командующий голос Есении я слышал, как будто из-под воды:

— Аккуратно! Вот так зафиксировали, держим пять секунд, замерли! Раз-два… — она считала, а я пялился в тёмное осеннее небо, которое сквозь кровавый туман казалось не синим, а глубоко фиолетовым, и тупо думал, что в этот раз ничего Симе не сказал. Будет мне дома выволочка и слёзы в три ручья. А ей нервничать не надо бы…

— … пять! Посадили! Зафиксировали вот так! Пять секунд, замерли! Раз!..

Вроде, багровая пелена спадает. Теперь передо мной было не небо, а деревья, продолжавшие толпиться студенты, подёрнутый красным снег…

Кто-то недалеко сказал:

— Мёртв. Похоже, сердце пробил. Тут без шансов.

— Господа, прошу освидетельствовать смерть…

Я увидел, как Тышздецкий-старший сжал кулаки и отвернулся от дуэльного круга… натолкнувшись на равнодушный и надменный взгляд Юсуповой. Поляк сделал несколько шагов, остановившись вплотную у её столика:

— Вы, сударыня, мерзавка! — он выхватил бокал из её рук и плеснул ей в лицо. — Если б не вы, мой сын был бы жив!

Всё равно я бы его достал!

Но он мог бы выжить. Гипотетически.

Тут меня снова положили, и продолжения я не видел. Зато слышал крики. Много всяких криков, среди которых визжащей свиньёй выделялась Юсупова.

Какая же она дура, ядрёна колупайка. Феерическая.

ПОСЛЕ БАЛА. ТЬФУ! ПОСЛЕ БОЯ!

Домой я пришёл своими ногами. Точнее, на «Клопике» — но сам же за рычаги сел!

Слабость была страшная и тошнота подкатывала, но Есения уверяла, что в течение часа-двух это пройдёт. А может даже и быстрее, учитывая звериную регенерацию. Так что меня отпустили, несмотря на то, что откуда ни возьмись явились господа из жандармского управления и начали опрашивать свидетелей. Подписанной перед дуэлью бумаги от меня им оказалось достаточно, но с секундантом, Голубевым и некоторыми свидетелями они возжаждали переговорить.

Приехали мы с Хагеном, шагоходы около дома под соснами пристроили, кабинки тщательно проверили, чехлами накинули…

— Пойдём, Илья Алексеевич, — первым сдался Хаген. — Ночь уже, посёлок спит. Невозможно бесконечно оттягивать конец.

Я фыркнул.

— Ты сам-то понял, что сказал?

Но в том, что посёлок спит, он прав. Тишина такая… аж звенящая.

Супружницы ждали нас, сидя в гостиной на диванчике. Обе с каким-то рукоделием. Что уж на нервах навязали там — не пришлось бы назавтра всё распускать. Встретили нас строгими взглядами и поджатыми губками. И молчат, главное, обе.

— Что ж, уже поздно, — первой разморозилась Марта. — Я очень рада, что вы оба вернулись домой. Доброй ночи, — и поплыла к ним в комнаты, кругленькая такая.

А Серафима всё на меня смотрела. Глаза большие. И столько в них всего…

Я прям на пол около неё сел, голову на колени положил. Как ей объяснить, что другого выбора не было?

Маленькая ручка погладила меня по голове, принялась ласково перебирать волосы:

— Могла ли я подумать, когда встретила тебя в той кондитерской, что так всё обернётся? Что моя жизнь будет настолько… бурной? Хотя… — ручка на мгновение остановилась, — тот случай в банке должен был меня насторожить. И в парке. И количество наград… Тем, кто в канцелярии спокойно штаны просиживает, столько медалей не достаётся… Но чтобы вот так, каждый день?..

Да. Никаких подробностей обсказывать не буду. Пусть думает, что дурь в башке играет, чем каждый день подосланных убийц боится. Но Ивану-Соколу столько всего скажу, будьте покойны. В экую авантюру меня втравил! Пусть теперь охрану обеспечивает.

— Я ходила сегодня в женскую медчасть, — без перехода сказала Сима. — Сказали, будет двойня.

Я замер, проникаясь новыми ощущениями.

— А точно?

— Точно, два сердечка прослушивается.

— Тогда одно имя моё!

— Илюшка! — она взлохматила мне волосы. — Я ему про важное!

— А имя — разве не важное? Очень даже! — я поймал её ручку и поцеловал ладошку. — М-м! ты теперь вдвойне слаще.

— Да ну тебя! Расплылась вся…

— Вот ещё придумала! Ты у меня — самая красивая! И я тебе прямо сейчас это докажу.

Я подхватил жену на руки и понёс в спальню.

23. ВЫСТУПИТЬ — ТАК СИЛЬНО

НОВЕНЬКАЯ

Я честно, совершенно искренне надеялся, что после двух подряд дуэлей и последовавших за последней разбирательств меня оставят в покое. Отвяжитесь, господа! Дайте доучиться, и я вас больше не побеспокою.

Юсупова на занятия не являлась. Миша Дашков сказал, что её мало того, что вином облили, так ещё и бланш под глазом в потасовке поставили, пока там вся эта куча-мала в снегу да грязи валялась. А Есения заявила, что ресурсы у неё истощены, и лечить Элечку отказалась. Так и пришлось той выметаться с синячищем.

Сидит, поди, дома. Ждёт, пока ажиотаж пройдёт и скандал слегка забудется.

Ухажёры ейные слегка подрастерялись, как будто из стада овец козла убрали. Как, знаете, привыкнут овцы за рогатым вожаком ходить, а убрать его — топчутся на месте бестолково. Только тут наоборот — стадо козлов за одной овцой. Тьфу, главное вслух такое не сказать, а то снова оскорбляться начнут.

В общем, только я успокоился — прилетает!

* * *

— Ах, вот вы где! — совершенно неизвестная мне девица решительно устремилась к моей парте. — Господин Коршунов! Вы уж сколько времени восстановились, а почему не заходите⁈

Не понял, о чём речь? «Восстановился» — имеется в виду, после дуэли, что ли? Что-то не похожа эта дамочка на медичку.

— Э-э-э… Не захожу куда? — осторожно поинтересовался я.

— Как это — «куда»⁈ В дискуссионный клуб, конечно! Вы разве забыли? Одно выступление в месяц.

— Ах, дискуссионный клуб! А куда делась Ангелина?

После моего феерического первого и последнего выступления прежняя председательница клуба делала вид, что не помнит о моём существовании. А я не напоминал о себе. И это взаимное игнорирование меня безмерно устраивало.

— Она же выпустилась в прошлом году! — радостно сообщила девица. — Теперь председатель — я. Меня зовут Виктория!

— Весьма приятно, Илья, — довольно сдержанно ответил я. Честно говоря, меня уже начало припекать от восторженных интонаций. Восторги, понятное дело, относились не ко мне, а очень важным дискуссиям клуба, будь он неладен.

А Виктория заливалась соловьём:

— Вы восстановились в последних числах октября, и я, по-хорошему, должна была уже включить вас в отчёты…

Тут я чуть было не возмутился, но она примиряюще выставила перед собой ладошки:

— Ну, это ничего. Подумаешь, четыре дня. Это мы опустим. НО! — оно прямо прозвучало большими буквами, это большое и грозное «но». — В ноябре вам нужно обязательно выступить! Спасибо вашим друзьям, вас заблаговременно записали.

— Друзьям? — переспросил я, чувствуя подвох.

— Да! Великий князь Иван Кириллович был так любезен, что записал себя, а вас и князя Багратиона взял в содокладчики. Сказал, что тема вам чрезвычайно близка. Я сказала, что обычно мы не записываем докладчиков в их отсутствие, а он… — Она щебетала что-то, почти закатывая глазки, а я всё больше подозревал каверзу. — Ну, вы же сами понимаете, как я могла отказать Великому князю⁈

— Главное, чтоб он у тебя чего другое не попросил, — пробормотал я.

— Что? — оборвала поток бессмыслицы Виктория.

— Я спрашиваю: и какова же тема дискуссии?

— А-а! Тема «Оборотни в современной армии: прогресс или пережиток?»

— Заш-шибися пахнет пися…

— Как?.. — Виктория захлопала глазами, а я изо всех сил сдерживал рвущееся наружу продолжение: «если писю год не мыть!»

— Я говорю: зашёл бы он со мной, вместе бы и записались.

— А-а-а! — обрадовалась Вика. — Понятно! Спасибо, Илья, что понимаете специфику нашей работы. Ждём вас на выступлении послезавтра. Ничего, что так быстро? Иван Кириллович сказал, что вам и подготовка особая не нужна, вы глубоко в материале.

— М-гм. Вы ещё Петра Витгенштейна запишите. Уверяю вас, ему есть что сказать.

— Неужели? — обрадовалась Виктория.

— Да-а-а! Вы не поверите, в операции на полярной базе, буквально полгода назад, ему пришлось очень плотно взаимодействовать с оборотнями. И даже не одного, а двух разных видов. Так что он вполне сможет провести сравнительный анализ психо-физиологических и тактических характеристик.

— Вы серьёзно⁈

— Предельно.

— А из какой он группы?

— Как и Великий князь. Боевой факультет, пятый курс.

— Спасибо вам огромное, Илья! Я прямо сейчас до них и сбегаю!

— Очень правильный подход.

Вот и славно, — подумал я. Как говорится, от нашего столика — вашему.

Жаль, что я не увижу, как Багратион Сокола кусает.

Ну не преувеличивай уж. Серго всё-таки воспитанный. Но жаль, да. Я б на их рожи полюбовался.

* * *

Обедать в столовую не пошёл. Мои все сегодня дома — проведу лишний часок в тёплой семейной обстановке, ещё и с сыном немножко поиграть успею. А господа князья пусть друг другу улыбаются. А то — ишь! Скучно им!

После обеда сегодня у экстерна стояли часы специализации. Как уж с прошлого года было заведено, у меня в это время свои практические занятия с тувинцами были. Оседлал я «Клопика» и на полигон помчал. Так что, если кто-то из трёх весёлых князей приходил по мою душеньку, я того не узнал. Был, так сказать, избавлен.

Возвращаюсь домой к ужину — а в столовой у нас Багратион сидит. Надутый, как мышь на крупу.

— Скажи, что я прав? — сразу спросил я его.

— В чём? — А подозрительности-то в голосе сколько!

— Ты покусал Сокола, признайся?

Серго хмыкнул:

— Я — нет. А вот Петя был близок.

Молодец!

— Да? Так Петю же я записал!

— А кто это всё затеял? — гневно спросил из-за моей спины голос Витгенштейна.

— Ой, да хватит уже разоряться! — Сокол подтолкнул его в столовую и вошёл следом. — Ну записал! В тот момент мне это показалось удачной шуткой.

— Над тобой бы так шутили, э! — вскинулся Багратион.

Я только согласно прищурился на Великого князюшку. Иван сразу поёжился:

— Ой, Илья, только не смотри вот так! — воскликнул он. — Понял я, понял! Был неправ! Простите меня, друзья. Ну — детство стрельнуло, честное слово.

— Пороли тебя мало! — всё ещё сердито сказал Петя, устраиваясь на диване. — Думай теперь: что говорить будем? Эта Вика, — Петя очень натурально похлопал выпученными глазами, изображая новую председательницу по дискуссиям, — хочет ни больше ни меньше, а натуральную межвидовую аналитику! Что я её — рожу⁈

— Да ладно, сейчас мы живо накидаем за и против! — с преувеличенной бодростью сел за стол Иван и достал из планшетки тетрадку. — Я надеюсь, господа, мы с вами собьёмся в одну команду? Или будем дискутировать друг с другом?

— Ещё и друг с другом! — возмущённо хлопнул себя по колену Серго. — Нет уж, давай в одну!

— А что, кроме нас на эту тему ещё есть кто? — сразу спросил Витгенштейн. — Не наши?

— С алхимического, что ли… первый-второй курс, кажись.

— А это, между прочим… — У Пети загорелись глаза. Явно уже измыслил новую шуточку! Он живо пересел за стол и подвинул к себе заготовленную Иваном тетрадку. — Дру́ги! Алхимики у нас — практически вещь в себе. Из своих лабораторий вылазят, только если им угрожают пытками и расстрелом. Спорим, недавняя дуэль пять на два мимо них пролетела?

— Опять ведь задумал что-то? — хитро спросил Багратион.

— О, да! Это будет феерическое выступление! Мы ведь любим выступления?

Пожалуй, да.

— Идея такая…

ЗАСЕДАНИЕ ДИСКУССИОННОГО КЛУБА

Явились мы в дискуссионный клуб как положено — минут за десять до начала. Заглянули в подсобку, а там уже какая-то молодёжь мантии натягивает.

— Точно, алхимики! — обрадовался Петя.

И пока мы своей могучей кучкой в эти хламиды наряжались, он чего-то с их старшим перетёр и даже руку ему пожал. Подскочил в наш угол, тоже давай скорее облачаться.

— Ну и? — спросил Иван.

— Порядок. В зал выходим через одного, начиная с них. Их пятеро.

— А-а, понятно, — закивали Серго с Иваном.

— А теперь чтоб и мне понятно было, — потребовал я.

— Тут принята самая простая жеребьёвка: всех пришедших делят по порядку номеров на первый второй. По мере выхода на дискуссионную площадку.

— Ага! Тогда яволь.

— Серго, готов? Давай, их первый пошёл.

И мы действительно очень ловко разбились на наших и ваших. Вика как-то с подозрением на нас посмотрела, но спорить не стала. Сегодня кроме тумб для выступающих по бокам площадки стояли ряды лавок — нас же, вроде как, много. Расселись. Я до начала успел оглядеть довольно полные трибуны. Похоже, пятый курс боевого чуть не полным составом. О! А вон и Швец с Пушкиным знаки подают, мол: давай-давай, мы за тебя болеем! И Хаген с ними сидит, между прочим. А мне ничего не говорил, партизан.

Виктория позвонила в маленький колокольчик — однако нововведение, раньше без него обходилось. Очень значительно начала тоненьким голосом:

— Прошу внимания, господа! Начинаем жеребьёвку «за» и «против»!

В памятную по прошлому году подставку зарядили прозрачный шар с цветными кубиками, кубики, как положено, запрыгали и вылетели… закружившись в воздухе. По аудитории пошёл вздох.

— Это что такое? — возмущённо вскинула бровки Виктория.

А я успел заметить очень сосредоточенное лицо Пушкина. Так-та-а-ак…

Кубики разлетелись в разные стороны. К нам подскочил зелёный, к стороне алхимиков — красный.

Виктория тоже стала красной. По-любому же, поняла, что кто-то магичил. Она аж подскочила, но тут Великий князь быстро поднялся и громко объявил:

— Наша команда передаёт почётное право первого выступления красному сектору.

Очень серьёзный алхимик в зеленовато поблёскивающих (не иначе, артефактных) очках также быстро поднялся навстречу и поклонился:

— Спасибо, коллега! Итак, начнём наш диспут! — и незамедлительно начал вступительную речь.

Бедной Вике даже слово вставить не дали. Она сердито поджала губки и села, сплетя ручки на груди и сердито поглядывая на участников.

Алхимики готовились, это было видно. Аргументы собрали все, какие только можно, даже притянутые за уши. Они вставали по очереди и выступали со своими блоками. И по возможной психической нестабильности. И описанные в истории случаи каннибализма. И проблемы зафиксированного (опять же, в истории) массового бесконтрольного размножения на захваченных территориях. И вишенкой на торте — массовые проявления диареи у тягловых животных и личного состава как во враждебных, так и в дружественных подразделениях. Тут уж зрители откровенно веселились, и Вике даже пришлось целую минуту звонить в свой колокольчик, чтобы привести зал к порядку.

Наконец закончились положенные для основного выступления алхимиков пятнадцать минут.

— Н-ну хорошо, — протянула Виктория, давайте послушаем, что скажет сторона-оппонент.

По рядам зрителей прошло оживление. Ждут ведь бесплатного цирка, как пить дать!

Иван поднялся первым. Надо сказать, в мантии он выглядел довольно важно, даже где-то величественно.

— Приветствую, уважаемые дамы и господа. Сегодня мы выступаем на стороне поддержки армейских подразделений оборотней. Сразу скажу, что контраргументы нашим противникам мы будем приводить в дискуссионной части, а пока — наши доводы «за».

Что сказать, довольно грамотно Великий князь излагал, чётко, структурно. Но от уходящих в обе стороны амфитеатром рядов распространялась волна лёгкого такого разочарования. Это была действительно серьёзная дискуссия. А где зрелище? Ради чего они все сюда, простите, припёрлись?

— А теперь я передаю слово второму нашему докладчику, — объявил Иван, — Петру Витгенштейну. Князь, прошу.

— Господа! — Витгенштейн бодро одёрнул мантию и прошёлся вдоль нашего короткого ряда, глядя, впрочем, исключительно на зрителей. — Меня попросили представить краткую сравнительную характеристику. Что же, могу сказать, что я действительно наблюдал боевую работу двух видов оборотней в рамках одного боевого подразделения и по ряду обстоятельств с обоими взаимодействовал. Более того, в операции по захвату вражеской базы в крайне неблагоприятных погодно-климатических условиях я принимал личное участие, а операцию по проникновению на особо охраняемый объект непосредственно планировал. И обе они, — Петя посмотрел на притихших зрителей со значением, — завершились с блестящим успехом!

Прозвучало это так, словно всё сложилось единственно благодаря военному таланту Витгенштейна-младшего. Вот что значит — правильно подать!

И, кстати, я понял, кого мне Петя сейчас очень сильно напоминает. Профессора нашего по теории магических потоков, светлейшего князя Евгения Борисовича! Манеру копирует. Прям молодец.

Петя принялся сравнивать волков и белых медведей, описывая плюсы и выгоды каждого вида применительно к конкретным условиям, распалялся, махал руками.

— Я прошу прощения, — вмешалась Виктория, — вы же сказали, что вам не нужны ни доска, ни демонстрационные стенды? Очень опрометчивое решение. Сейчас нам весьма помогли бы наглядные материалы.

— И тем не менее, я продолжаю стоять на своём! — слегка поклонился Витгенштейн. — Стенды тут вряд ли помогут. Сегодня у меня будет два помощника.

— Они помогут что-то вынести? — не поняла Виктория.

— Секунду, вы всё поймёте. Узнав о теме дискуссии, я не мог не воспользоваться случаем проиллюстрировать её на конкретных образцах. Прошу, господа! — это он уже нам с Серго. Мы дружно поднялись со своих мест.

— А где же ваши… образцы?

— Всё здесь! — заверил её Петя. — Господа, прошу приготовиться. Надеюсь, ни у кого не случится внезапной диареи. Давай, Серго.

Багратион обратился, вызвав шквал аплодисментов, выразительно посмотрел на оппонентов и улыбнулся Виктории:

— Прошу не паниковать, э! Сегодня бесконтрольного размножения не предвидится.

В рядах зрителей осторожно засмеялись.

Вика перевела взгляд на меня. До неё, кажется, дошло:

— А-а-а в-вы?..

— А я — полярный медведь, — я поднялся на задние лапы.

— Ва-а-а… — восторженно прокатилось по рядам.

— Вот это я понимаю — бойцы! — сказал кто-то.

— Особой чертой, отличающей высших оборотней, является способность манипулировать магическими потоками в обеих своих ипостасях. Причём, в зверином облике магические возможности даже усиливаются, что делает высшего оборотня ценнейшим кадром! — торжествующе завершил Витгенштейн.

— А теперь мы обсудим вопросы неконтролируемой диареи, — сказал я и улыбнулся, слегка озарив аудиторию синими отблесками. И почесал шею светящимися когтями.

— А может, не надо? — осторожно спросил алхимик, докладывавший по этому вопросу. — Мы считаем ваши аргументы более чем убедительными.

Мы с Серго переглянулись.

— Может, и не надо, — слегка пожал плечами он.

— Но я настоятельно рекомендую вам не поднимать тему каннибализма, — начал я, поскольку это чревато последствиями.

— Но позвольте! — возразила бессмертная Вика. — Я тоже готовилась к диспуту! И я слышала про взятие полярной базы у Ледового Моста. Говорят, там был полный двор разорванных тел. Неужели вы думаете, что человек в момент боевой ярости может настолько контролировать зверя, чтобы никого не сожр…

— Я НИКОГО НЕ СЪЕЛ!!! — Зверь рявкнул так, что в аудитории задрожали стёкла. — Я же предупреждал, — с досадой добавил я.

Нет, диареи не случилось. Но звериный нюх со стопроцентной уверенностью уловил, что не менее пятнадцати человек изрядно подпустили ветру, а некоторые слегка описались. А кое-кто и не слегка. Вот Вика, например, вряд ли со своего места встанет, пока все не уйдут. Хорошо, что у неё стол-тумба со всех сторон закрытая. Да и проветрить стоило бы…

— На этом заседание дискуссионного клуба на сегодня закончено, — деревянно сказала Виктория. — Все свободны.

Больше нас сюда не пригласят.

Не очень-то и хотелось.

Я имел в виду — будем надеяться!

* * *

Дорогие друзья, следующий фрагмент требует чуть больше времени, чем предполагалось, прода будет в пятницу!

24. ИНОГДА ДЕВОЧКИ СИЛЬНО РАССУДИТЕЛЬНЕЕ МАЛЬЧИКОВ

О ЖЕНСКОЙ ПРОНИЦАТЕЛЬНОСТИ

Дома мы с Хагеном, естественно, рассказали о состоявшемся диспуте и о произведённом мной и Серго фуроре. Весело посмеялись. Но перед сном Сима меня удивила:

— Илюш, там ведь ещё что-то было? Я ж чувствую, не всё рассказал.

— Да… не к столу бы пришлось.

Серафима повозилась, пристраивая около меня свой округлившийся животик. Обняла.

— Ну, теперь-то расскажи. Поди, не перебьёшь аппетит.

— Да председательша эта новая, Вика… как я рявкнул, что не ел никого, так и обмочилась.

Сима посопела.

— А кроме тебя заметил кто?

— Заметить — нет. Серго почуял, скорее всего.

Она вздохнула.

— Всё равно неловко как-то вышло. Боюсь, не убедили вы её в полезности оборотней, — Сима хихикнула. — Ой-й-й… А что, если она каждый раз при виде оборотней начёт… Ну?

— Писаться?

— Ага.

— Так-то неприятно.

Серафима приподнялась на локте и заглянула мне в лицо:

— Илюш! А ты ей завтра успокоительного маминого занеси, а? Или нет! Не ходи, мало ли, как увидит тебя… Я сама занесу. Поговорю там с ней, успокою. С Дашей вон сходим.

— Ты уж только не говори, что я тебе рассказал…

— Да ты что! Я ж с понятием! Штук пять унесу, да?

— Отнеси. А то, и впрямь, будет девка мучиться.

На этом опупея с дискуссионным клубом для меня закончилась. Я туда больше не ходил, а Вика в поле моего зрения не появлялась. Автоматом, должно быть, во все отчёты меня вписала. Вот и славненько.

* * *

Что же касается Тышздецких и Юсуповых, то Иван клятвенно уверил меня, что ни те, ни другие нашу семью не побеспокоят. После безобразной сцены на последней дуэли роды знатно меж собой сцепились, и если Тышздецким не хватало веса при дворе, компенсировали они это врождённым гонором. В общем, началась клановая война почище, чем у Монтеки с Капулетти. А нам осталось только на бережку сидеть, поглядывая, как мимо проплывают трупы.

Элечку Юсупову папаша, во избежание, из университета забрал. Ходили слухи, что он, вроде бы, хотел спешно выдать её замуж, но что-то там расстроилось. Мне это неинтересно было, если совсем-то честно.

Больше меня радовало заверение Ивана, что моему дому назначена охрана, и её невидимость лишь свидетельствует о том, что дело своё ребята выполняют хорошо.

СВЯТКИ

Потихоньку подошло к концу первое учебное полугодие, вторая половина декабря была, как положено в высшем учебном заведении, наполнена экзаменами и зачётами, которые я частью сдавал, а частью принимал.

Торжественно встретили Рождество. Наши иркутские практически полным составом на праздники в Кайеркан поехали, а я подумал, что для женщины, беременной двойней, тяжеловатое это будет испытание, и в Новосибирске остался. Так что мы с Симушкой встречали праздники в большом дружеском кругу.

Свадьба Петра и Сонечки была назначена сразу после Святок. Девочки нынче планировали посидеть тихо-мирно, почти по-домашнему, поскольку Маша ещё сильно к ребёнку привязана, а Даша с Серафимой не особо легки на подъём.

Но это ведь не значило, что мужская часть компании тоже будет сидеть на попе ровно? К тому же рождественские каникулы оставляли нам некоторое пространство для манёвра. Времени — навалом. Можно и подурить.

СОБРАНИЕ

— Господа, я созвал вас на торжественное собрание, посвящённое предстоящему проведению моего мальчишника. — Витгенштейн был взволнован и одухотворён. Короче, его несло.

— Петя, ты что — по папиной просьбе в канцелярских комитетах пересидел? — заботливо приобняв его, спросил Серго.

— В смысле?

— В коромысле, как говорит наш друг Илья! Ты чего такими длинными и… э-э… приглаженными фразами вдруг разговаривать стал?

— Не знаю. Может, боюсь я? Вам — хорошо, отстрелялись уже, а мне ясно-понятно намекнули, что если повторится хоть что-то их ваших мальчишников… — Петя горько вздохнул, — ушлют куда-нибудь на Аляску, золотодобытчикам лопаты продавать и чеснок учитывать.

— Почему чеснок? — не выдержал Михаил.

Князь Дашков как-то незаметно и органично влился в нашу шайку-лейку, разбавив своей огненной непосредственностью уже привычный круг.

— Цинга там у них — постоянное явление. А чеснок и лук — первое средство от цинги, — пояснил Петя. — Туда его аж кораблями везут, и всё равно в прибыли остаются.

— Поня-ятно, — протянул Дашков. — А почему на месте не выращивают?

— Да я-то откуда знаю? Я что — агроном, сын агронома?

— Просто интересно человеку, чего ты дёргаешься? — Иван отпил кофе. — Ты давай от главной цели не увиливай. Итак, у тебя планируется мальчишник. Поскольку две основные темы мы для такого случая уже исчерпали, а повторяться — моветон, остаётся ещё одна нераскрытая тема. Но, боюсь, нам за неё головы пооткручивают. Мне — так точно.

— Это какие ещё темы? — не выдержал Дашков. — Мне же тоже предстоит, хм… Я надеюсь…

— О! У вас с Есей?.. — оживился Пётр.

— У нас всё нормально, — сразу отбрил его Михаил, — но сейчас пока рано о чём-то говорить. Ты вот о своих планах ещё не рассказал, а Иван про три этих темы недоговорил.

— Ну с темами всё предельно понятно. Традиционные моменты мальчишника — это пьянка, — Сокол ткнул пальцем в себя, — разгульная драка, — палец ткнулся в Багратиона, — осталось последнее, чего не было ни на одном из перечисленных мальчишников: легкодоступные девицы. Была одна стриптизёрша, так её Серго зарезал, пока торт делил…

— Да ну! Обалдеть! — выпучил глаза Дашков.

— Не было там никого! — возмутился Серго.

И, что характерно, кричали одновременно.

— Ладно-ладно, не горячись, Серго, не было — так не было! — Иван примирительно поднял ладони. — Забыли!

— Ваня, ты дошутишься! — сердито рыкнул Багратион.

— Всё, всё, извини. Но, возвращаясь к мальчишнику — господа, я категорически не согласен применить последний из оставшихся вариантов. Мне моя жизнь дорога. Погибнуть за Россию — пожалуйста, а вот быть замороженным женой из ревности? Я отказываюсь. Совсем не геройская смерть, вы не находите?

— Ты абсолютно прав, дорогой! — мудро согласился Серго и чему-то мечтательно улыбнулся.

— Итак, возвращаемся к нашей теме. Вопрос: как нам провести прощание князя Витгенштейна с холостяцкой жизнью, при этом не оконфузившись банальным повторением и не навлекая на себя гнев?.. — Сокол кивнул вверх.

— У меня есть идея — как, в принципе, соблюсти все эти ограничения и главное, господа, главное — ничего не разрушить! Я собирался вам её представить, пока меня не перебили! — Пётр, оглядел нас и выжидающе замолчал.

— Давай уже, не тяни кота за…

— Господа, мы полетим в нашу дальнюю провинцию. На Гавайи! — он торжественно предъявил рекламный туристический проспект. — Тёплое море, солнце — что из наших снегов уже выглядит завлекательно. Вулканы! А какие там национальные костюмы, особенно у девушек — м-м-м-м!

— Какие? — не выдержал Дашков.

— Травяная такая юбка и венок из цветов на шее, — со знанием дела пояснил Иван.

— И всё?

— И всё, — лекторским тоном подтвердил Витгенштейн. — Там ещё всякие браслеты, ожерелья, но в нашем случае это же совершенно не мешает! На шестой странице можете посмотреть.

Дашков с любопытством принялся листать книжечку.

— Но мы же не будем?.. — с сомнение протянул Сокол, кося в сторону ярких картинок одним глазом.

— Именно! — уверил Петя. — Я тоже жить хочу. Мы ничего не будем! Кроме как смотреть!

— Если только так, — Иван с неугасающим сомнением потёр подбородок. — А то с наших девочек станется превратить нас в тройку с ледяными бубенцами. Будем оправдываться, побрякивая.

— Вах! — оценил этакую мысленную картинку Серго и непроизвольно сел прямее, поджав ноги.

— Да успокойтесь вы! Там же не дикое место, организованный курорт, всё достаточно прилично. — Витгенштейн предпринял последнюю попытку уговорить сомневающегося Сокола, зайдя с козырей. — В прошлую зиму туда деда с бабушкой летали. Экзотика же — из зимы в лето. Так даже бабуле понравилось, хотя она у нас старушка весьма суровых нравов, ты же её знаешь! Уж если Анна Николаевна одобрила, то уж остальные вообще заткнутся!

— Ну если Анна Николаевна… — протянул Иван.

— Вот именно, если сама, то к нам никаких претензий быть не может! Море, пляжи, кокосы эти…

— Хватит агитировать! — Серго слегка расслабился. — Давайте прикинем лучше, что с собой прихватить, чтоб никуда не метаться?

— Вот у меня уже есть предварительные прикидки, чего и сколько надо. — Петя помахал листочком. — Из расчёта на то, что полетим на Имперском скором.

— Это что по времени? — уточнил Дашков.

— Сутки плюс-минус три часа в один край. Потом день там — за глаза хватит — и домой. А?

Сокол оценил список еды и выпивки:

— Идея нормальная. Жизнеспособная идея, но тратить три-четыре дня на мальчишник — не жирно?

— Так, собственно, сам мальчишник же только день — остальное-то дорога. И самое главное, мы ничего тут не разрушим, не поломаем, не напугаем… Там есть совершенно пустынные места! А какие там вулканы! Тебе полезно будет, — Пётр ткнул пальцем в Дашкова, — самая твоя энергия, прям в сыром виде. На одном острове аж целых пять штук!

— Здорово! Я только на камчатских был, но там холодно.

— Нормально там, — не согласился я. — Ты севернее не был! Там, где сейчас мост строят, вот там холодно!

Короче говоря, не особо мы препирались, больше трепались, сбиваясь на всякие попутные темы. А самое забавное началось, когда Иван вдруг предложил взять пару-тройку шагоходов.

Петя вытаращил на него глаза:

— Сокол, ты в своём уме? Зачем⁈

— Гонки устроим по пустынной пересечённой местности! Чем развлекаться-то, раз уж баб того-этого нельзя?

А мне эта идея понравилась!

— Правда, Петь! К вулканам собрались — дорог-то там, поди, нету. Пешком по тропиночкам ноги бить будешь? Так-то всего один день запланирован.

— Правильно, — горячо поддержал нас Дашков. — На шагоходах быстро обернёмся! Я, может, подольше на эти экзотичекские танцы посмотреть хочу? Пока свободен и вообще. И рыбу эту огромную поесть. Как она? Тумец?

— Тунец! — подхватил я. — Тунца я тоже с превеликим удовольствием! Я вообще морских гадов люблю, а в последнее время к хорошей рыбе изрядно неравнодушен стал.

— Ты прям в звериной форме есть своего тунца будешь? — с профессиональным интересом спросил Серго. — У нас, так-то не рекомендуется. Считается что слишком сильное удовольствие. Там та-акие ароматы ощущаешь, такие вкусовые нюансы, вах! Знающие люди говорили — как наркотик. Голову теряешь.

— Ну не скажи. Мне же удалось на той базе никого не съесть? Да и ты в театре, вроде как, никого…

Я задумался. А ел я хоть раз в Звериной форме?

Не-а, не ел. Только покусал некоторых.

Спасибо, утешил. А сам-то хочешь тунца?

А это что?

Рыба такая здоровенная. И мясо красное, словно говядина. Очень вкусное.

Конечно хочу! Рыба — она завсегда вкусная. А если она как мясо, то прямо два в одном!

— Так я никогда полный облик и не принимал. Почти никогда, — поправился Серго.

— Попробую — расскажу. Кстати, я что у тебя давно хотел спросить. Нет желания разок выпустить Волка на полную? Можем по-дружески помахаться. Если Петя прав, там же почти никого на этих пляжах, — я ткнул в красочные картинки из рекламного проспекта. — И если мы пару пальм сломаем, то тоже ничего страшного, а?

— Я подумаю, — осторожно проговорил Серго. — Больно ты здоровый, когда медведь.

— Ну так и ты, когда Волк — здоровенный! — успокоил Серго Сокол. — Просто медведи изначально больше волков, я так полагаю.

Багратион озадачился:

— Вообще, я подумаю. Ты у матушки можешь ту горькую гадость попросить? Чисто на всякий случай, чтоб было?

— Конечно! Прям сегодня позвоню. Итак, идея с шагоходами принята?

— Принята, — решился Петя. — Возьмём твою «Пантеру» и Соколовский «Святогор». Только придётся твой экипаж брать. Но они, вроде, парни нормальные.

— Твой мальчишник, тебе и карты в руки!

ВЫДВИГАЕМСЯ

В назначенный день я поцеловал жену, Хаген попрощался с Мартой, и мы отправились в ангар. И вот от увиденного я, честно говоря, обалдел.

— Это, пень горелый, что за самодеятельность?

«Пантера» стояла в ангаре наряженная — я другого слова подобрать не могу — в национальный костюм этих самых гавайцев. В юбке из нарезанной тактической ткани и с тканевым же подобием венка из цветов вокруг башни.

— Приказ Великого князя, для соответствия процессу, — чётко ответил Хаген. — По-моему, неплохо получилось. Ребята полдня провозились.

— Какому, ядрёна колупайка, процессу?

— Правильному проведению мальчишника. — Сама невозмутимость, блин! Я его когда-нибудь прибью!

— Ага, — всё что удалось выдавить из себя мне.

Не снимать же эти художества! Швец и Пушкин с такой надеждой смотрели на меня, ожидая командирской оценки.

— Если для полного соответствия, то почему у шагохода в манипуляторах нет этого… как его?.. Кокоса соответствующих размеров?

— Почему нет? — окончательно убил меня Хаген. — Вон лежит. Мы думали его как хранилище для запасных вещей использовать.

— О-БАЛ-ДЕТЬ! Да-а, такого ни на одном мальчишнике ещё не было! Грузимся, дирижбандель ждать не будет!

По-моему, все с облегчением выдохнули.

* * *

Как мы шли к грузовому порту — это отдельная песня. Столь масштабного столпотворения, по-моему, ещё ни один шагоход не вызывал. Ещё бы! Такой «камуфляж» в наших широтах — дикая редкость. Да и в любых других. Так что топали мы в окружении экзальтированных толп. Прям как в басне дедушки Крылова, где «по улицам слона водили». Спасибо, без мосек обошлось.

А в порту нас встретил «наряженный» «Святогор». Ну хоть не одни мы клоуны. Эти молодцы даже стандартный меч заменили на что-то типа дубины с «каменными» зубьями. Обалдеть мы, конечно, парочка. Баран да ярочка…

Однако, со стороны всё равно смотрелось грозно. Боевая машина, как ты её ни раскрась, остаётся боевой машиной. А тем более такие подчеркнуто утилитарные как «Пантера» и «Святогор».

Но с другой стороны — это же мальчишник? Значит, будем дурить по полной. Тем более, что из команды Имперского Скорого хоть бы один улыбнулся — как так и надо. Загрузились, и уже в трюме я насел на князей:

— Признавайтесь, аспиды, чья идея была вот на это украшательство? А если мы там ещё каких туристов встретим? Гавайи, я тут ознакомился, всё большую популярность приобретают — там какие-то ещё катания на досках по волнам развивают. Говорят, новый вид спорта будет.

— Или не будет! Чего взъелся? — Петя критически рассматривал наш «туземный камуфляж». — А твои-то креативней сработали, молодцы!

— Рады стараться, ваше сиятельство! — хором весело заорали Швец и Пушкин.

— Так, я в шагоход, там еще багаж разобрать надо! — Петя полез в «Святогор».

— На-а время нашего вылета, приказываю! Официоз убрали! Обращаться всем и ко всем по именам! — рявкнул Иван. — Или по прозвищам. У четверых нас они есть, а остальным по ходу придумаем.

— Э-э, а какие у кого прозвища? — втупил Антоха. — Я чисто для ознакомления.

— Это Коршун, почему — понятно. Я — Сокол, тоже пояснять не надо, да? Это Волк, — Иван ткнул в Серго. — А это Дойч, — показал на Хагена.

— А чего это Дойч, когда всю жизнь был Душнила? — выкрикнул из «Святогора» Витгенштейн.

— Длинно сильно получается! — отрезал Иван и пошел устраиваться в каюте.

И правильно, лучше сейчас выспаться до хруста, чтоб на островах вообще не спать.

25. В ОБЩЕЙ ТРАДИЦИИ

РАССЛАБОН

Летели лениво, много дрыхли, в минуты случайного бодрствования перекидываясь такими же ленивыми фразочками:

— Серго, а вы куда меч-то у «Святогора» дели?

— Так это он и есть, да! Просто наклеили досок да краской заляпали.

— Забавно вышло!

— Да ну! Твои вон кокос смешной сделали — гораздо круче смотрится.

— А вы, получается, там же в военном порту его и наряжали?

— Конечно. Там ангары здоровые тёплые. А вы в университете, что ли?

— Ну да.

— А как шли-то потом? Народ, небось, набежал?

— Ещё как! Мы пока дотопали, прям столпотворение вызвали. Не каждый деть такой шагоход увидишь.

Посидели-потрындели немного, перекусили плотненько да по каютам и расползлись.

В следующий раз собрались уже ночью. Все участники будущего мальчишника, позёвывая, притащились в кают-кампанию.

— Чего-то мне скучно, господа. Давайте хоть в карты перекинемся? — предложил Пётр.

— Чтоб у тебя на свадьбе звезда во лбу горела? — ухмыльнулся Серго.

— В смысле? — уставился на него жених.

— Так мы же на щелбаны играть будем, вот тебе весь лоб и разобьём!

— Это почему это мне? Может, тебе?

— Не-е! Именно тебе, поскольку мы все тебя топить будем, — присоединился к Багратиону я.

— Да почему меня-то? — Витгенштейн сонно захлопал глазами. — Это что за ущемление в правах?

— А чтоб у тебя такое предвкушающее лицо не было! — обвинительно ткнул пальцем Серго.

— Петя, ты на себя в зеркало глянь, — я для верности показал на зеркало, висевшее на стене кают-кампании. — Словно кошак, сметаны объевшийся!

Петя посмотрелся, потёр затылок и расплылся до ушей:

— Признаюсь, есть немного. В смысле — не сметаны, а знаете, господа, я только сейчас начинаю верить, что Соня будет моей…

И такая у него в этот момент довольная рожица была, что Сокол не выдержал:

— Послушайте, мне одному его стукнуть хочется?

— Допустим, не тебе одному… — Багратион потёр заспанное лицо. — Но бить жениха — моветон. Давайте его просто выкинем в море?

— Шутники, — буркнул Витгенштейн.

Но в карты мы всё-таки сыграли. Впрочем, фортуна была к Пете благосклонна, и щелбанов все получили примерно поровну.

* * *

Воздушный порт острова Гавайи находился совсем рядом с береговой линией. И такого белого песка и ярко-синего моря я ещё не видел! Мы выгрузились прямо на этот песок, и шагоходы, покачивая своими брезентовыми юбками, пошагали к стоящим в отдалении домикам. Жара, особенно после нашей-то зимы — просто оглушающая. Но красиво, этого не отнять. Надо будет сюда семью как-нибудь вывезти. А то по северам всяким да по тундре только мне одному интересно и будет. А тут тебе море, песочек, пальмы эти, кокосы-бананы…

Ты же хотел сперва на холодное море, а следом — сразу на тёплое? Вот тебе и случай.

Действительно! Почему нет?

С этими размышлениями мы дошли до места. Аборигены с диким удивлением разглядывали шагоходы. Даже не сколько то, как наряжены, а просто — сами машины. На островах-то, если и есть, то только МЛШ, да и то самые что ни на есть мелкие, чуть крупнее «Клопиков». Особо здесь на громадинах не побегаешь. Просто негде. А тут — мы. Экзотика!

Пока Иван утрясал вопросы с документами, разрешениями на высадку боевой техники и прочей бюрократической шелухой, для нас тут же на берегу устроили приветственные танцы — как ждали! Ху́ла называется. Интересно, ударение чуть смести, и ругань, поношение обидное в национальный танец превращается.

Ну — повысунулись мы из шагоходов, смотрим.

Сначала мужик вышел полуголый, с минуту дудел в раковину, а потом девушки друг за дружкой выбрались из здоровенной палатки. И чего скажу — дурят нашего брата, бессовестно дурят. Одежды, конечно, скудные. Но всё, что интересно мужикам — прикрыто полосками ткани. И внизу, под пышными травяными юбками, и сверху, под гирляндами цветов. Так что никаких тебе эротических танцев. Ну, крутились, трясли юбками — и что? В Новосибирске, помнится, в варьете том, за которое я незаслуженно по шеям получил, и не так трясли… Короче, разочарование одно.

Потом мы потопали на обещанный пустынный пляж. Далеко шли. Выгрузились.

А оказался он и ничего и не пустынный вообще!

Мало того, что какие-то шалаши уже были наставлены, так за нами следом такая толпа притащилась, ужасть просто! Одни давай палатки и навесы всяческие расставлять, другие костры разводят и уже чего-то жарят… Третьи… Вот с третьими я прям ошалел. Огромное количество народа, казалось, вообще ничего не делало, а просто деятельно мешало. Суетологи, ядрёна колупайка!

Вот мужик в травяной юбке — чего-то на углях жарит. Пахнет вкусно. А вокруг пять человек ему советы выдают! Я, конечно, стопроцентной гарантии выдать не могу, поскольку в языке-то местном не шарю совершенно. А с другой стороны — как это ещё понять, когда тебе в мясо пальцем тыкают, что-то вопят, а ты их вилкой здоровенной отгоняешь? По любому — непрошенные советчики!

И так во всем. Трое верёвку тянут — навес натягивают, а ещё четверо рядом толкутся, что-то им кричат. Удивительный народ!

Тут же рядом собрались личности, ко всеобщей суете вообще индифферентные. Маленький костерок, три парня в барабаны долбят, один на маленькой гитарке играет да пара девчонок танцуют. Местное музыкально-развлекательное сопровождение? Или это они так время проводят?

Смотрю, не один я такой ошалелый. Петя вон тоже удивлённо оглядывается.

— Ты когда это всё заказал? — обвел я рукой людское столпотворение. — Ты ж говорил: тишина, пустынный пляж? Какие тут бега на шагоходах? Потопчем же народ.

— Я тут вообще ни при чём, честно! — Петя даже в грудь себя ударил. — Это какая-то местная самодеятельность! Я ведь думал: мы сами, без привлечения внимания… Может, здешний чиновник какой-нибудь подсуетился? Узнал, что Великий князь приехал, выслужиться решил? Нет у меня других вариантов объяснения…

— Ну-ну, пока я тебе верю. Пока! — многозначительно покачал я пальцем. — Главное — шагоходы без внимания не оставлять, сопрут чего — и поминай как звали.

— Это ты правильно говоришь. Предлагаю посменно дежурить, а то обидно будет.

— Да зачем дежурить? Наш костёр и палатки где? — Я оглядел толпу вокруг.

— Э-э-э… не знаю ещё. Давай наших в кучу соберём и посовещаемся.

— Пошли.

С трудом протолкались к шагоходам. Мои так вообще «Пантеру» не оставляли. Саня Пушкин сидел прямо на башне, свесив ноги. И главное, уже в цветочном ожерелье — когда успел? Антон торчал в люке, генеральским взглядом обозревая окрестности, а Хаген стоял у опор и о чём-то трепался с местными. И откуда он язык знает?

— Хаген, ты что — гавайский разумеешь?

— Почему же, — обернулся ко мне смуглокожий абориген. Занимательный персонаж, кстати. Травяная юбка, браслеты, татуированный по самое не могу, даже на лице. Или это краска такая? Выглядит диковато, конечно. — Почти все на островах говорят по-русски. Имперский официальный, всё-таки. Многие учились в России. Ваш покорный слуга, — он прижал руку к сердцу, — окончил институт туризма в Санкт-Петербурге.

— Ну слава Богу, легче жить. А вот это вот всё, — я обвёл рукой окружающий табор, — что такое?

— Простите, но не каждый день к нам прилетают такие гости! И наш долг — продемонстрировать вам наше радушие и гостеприимство. Если бы вы заранее сообщили нам ваши пожелания, всё было бы гораздо лучше организовано. А то мы узнали о прибытии Великого князя с друзьями буквально пару часов назад…

Что-то меня тревожно кольнуло.

— Простите, а кто вам это сказал?

Видимо в лице моём что-то изменилось, потому что туристический деятель сказал тревожно:

— Из губернской канцелярии была телефонограмма, что прибудут господа из общественной комиссии по организации встреч высочайших особ…

— Из комис…

— Нет такой комиссии! — перебил нас Витгенштейн.

— Как же «нет»⁈ — туземец совсем разволновался и указал куда-то за мою спину. — Да, вон они, те господа, самолично присутствуют!

Я обернулся. И чувство тревоги буквально заорало! За кругом палаток стояла группа черноволосых мужчин, разительно отличавшихся от окружающих гавайцев. Местные-то… как бы сказать… немножко пухловатые, что ли. А эти — худые, лица словно из камня высечены, и хоть туземцы тоже были смуглы, кожа этих отливала краснотой. И не просто они стояли, а явно совершали какие-то приготовления!

— Тревога! Сокол! К бою! Тревога!

НА КРОВАВОМ БЕРЕГУ

Хаген, услышав мой рык, мгновенно бросил беседы и взлетел в кабину. Серго — всё-таки хорошо на боевом учат! — в два прыжка заскочил в люк «Святогора», туда же нырнул Иван, и машина, лязгнув, шагнула ко мне:

— Доклад! — прогудели динамики, а огромная рука повела раскрученным ротором крупнокалиберного пулемета.

— Инки! — показывал я уже из бокового люка «Пантеры». — Вон там! Целая делегация!

— Принял.

Экипаж уже ждал меня по боевому распорядку, осталось только люк захлопнуть.

Неизвестно, каков был первоначальный план краснокожих, но заметив наши передвижения, они засуетились хлеще, чем весь этот пляж.

Основная группа из полудюжины магов собралась в кольцо и принялась изгибаться, выстраиваясь в сложные фигуры. А вперёд выскочил высокий седоватый дядька, и… сразу стало понятно, зачем инкам понадобился цирк с изображением приветственной встречи великого князя.

Этот первый воздел руки, и от него метров на двадцать ударило серым тленом. Я не знаю, что это за заклинание, всё-таки школы у нас совсем разные. Но выглядело так, словно пеплом во все стороны долбануло. Люди, попавшие под действие этого заклинания, просто осы́пались, словно детские песчаные человечки. А фигура этого урода скачком выросла! Как бы не до пяти метров в росте добавил, гад.

На пляже мгновенно вспыхнула паника. Оставшиеся в живых побежали, опрокидывая предметы, загорелась ткань палатки, ещё одной, огонь перекинулся на шалаши, обволакивая берег серым удушливым дымом.

И всё это заняло едва ли пару секунд.

«Пантера» разворачивалась в сторону опасности. Первые шаги, самые медленные.

— Ну же! — нетерпеливо воскликнул Швец — и словно в насмешку над ним наш двигатель чихнул и заглох.

— Это что ещё? — Хаген непонимающе дёргал рычаги.

— «Святогор» тоже встал! — выкрикнул Пушкин. — Похоже на антимагию только наоборот!

— Антитехника? — с нездоровым исследовательским энтузиазмом спросил Швец.

— Считалось, что эта школа утрачена. Если это…

Что «это» Саня не успел сказать. Слова застряли. Из круга инков вышагнул второй маг, вытянул руки, и из них вырвались красные змеи, которые хватали бегущих людей и рвали на части. И этот тоже с каждой поглощённой жертвой становился выше, словно обрастая плотью. А оставшиеся трое, воздев руки, что-то вопили. Или это у них песни такие?

Что, так и будем сидеть?

Да щас! Ждать, что нас, как из консервной банки, выковыряют? Пошли!

Да! Шкуру давай!

Н-на!

Я накинул на себя максимально возможный щит. И откинул бронелюк:

— Хаген, я пробегусь!

Выскочил прямо в стелющийся дым, припал к песку, здесь воздух почище.

Быстрее!

Превращусь в последний момент — пусть будет неожиданность.

Хорошо. Дашь порулить?

Конечно!

Все эти сумбурные мысли мелькали, пока я бежал на врагов. А потом, проскользнув под рванувшейся в меня «змеёй», прыгнул. Уже в полёте приняв облик, я упал на змеерукого. И Зверь не подвёл!

Взмах — и голова с частью плеча и рукой инка улетела в сторону!

Я мельком проводил взглядом выпученные глаза и прыгнул на второго здоровяка!

Но эффект неожиданности уже пропал. Меня встретил хлёсткий удар прямо по морде.

Ар-р-рхх-щ-щ-щ!

Меня боком проволокло по песку. Зверь рывком вскочил на лапы. Хорошо, хоть щиты не пробило! Но палёной шерстью завоняло, туши свет. Хотя инка тоже глаза выпучил. Видимо, эффект должен был быть совсем другой? Ну уж извини…

Хотя не, не извини!

Зверь прыгнул вновь. Здоровяк попробовал построить прежний удар. А я извернулся в полёте и рванул руку синими когтями! О, вот и красненькая закапала!

Инка что-то гортанно крикнул. В меня вновь устремился серый веер! Хорошо, для меня в медвежьей шкуре он медленный.

Зверь прыгнул в сторону. И уже в прыжке я увидел, как за оставшейся пятёркой краснокожих гадов раскрывается огромное оранжевое окно портала.

Вопли достигли новой высоты. Вот они орать горазды! А в оранжевый проём шагнула увешанная перьями фигура.

Это вообще что такое?

Шагоход?..

Огромный раскрашенный мужик!

Метров двадцать в высоту! Увешанный перьями и, кажись, черепами. Только вот столь громадных птиц, чтоб такие перья были — не бывает. Как и животных с такими черепушками…

Вот тут нам, Зверюшка, и пришёл северный пушной зверёк…

Это почему?

Да мы ж ему ниже колена!

Ну и давай откусим, что болтается!

Фу ты, дрянь какая! Оторвать — согласен, но в рот — нет уж!

Уж как получится…

Надо чтоб как надо получилось. А как не надо — получаться не надо!

Пока гонял всякие дурные мысли, я обходил по кругу этого исполина. Неудивительно, что он мне шагоходом показался — просто огроменный мужик! Это ж скольких он людей выпил, что такого роста стал?

Тут песок дрогнул, взвыли привода, и мимо меня прошёл «Святогор». Завели-таки! А на башке гиганта вспух взрыв. И «Пантера» подключилась! Ну всё! Теперь ваши не пляшут! Это тебе не безобидного мишку обижать, это сорок пять тонн русской стали при поддержке пятидесяти немецкой!

Сокол разбежался и рубанул инку бутафорской булавой. Но — это она булавой была ненастоящей, а вот меч внутри — самый всамделишный! Гигант отмахнулся возникшей у него в руке кривой палкой, долбануло искрами. Энергией выхлестнуло в мою сторону! И я понял, что опять лечу, кувыркаясь по песку.

Сильный, но лёгкий, ядрёна колупайка!

А давай тех, кто портал открыл, покусаем? А то ещё кого вызовут. Нам таких тут не надо!

Давай!

Но, видимо, такая замечательная мысль пришла не только мне одному. Купол колдунского щита вспух красными переливами. «Пантера» давила крупняком, перегружая защиту инков!

А теперь наш выход.

Зверь рванул вперёд и… я был неприятно удивлён оставшимся, как оказалось, ещё целым «маленьким здоровяком». Когда мы уже вот-вот, почти… этот гад ударом ноги сбил меня с ног, и меня — опять! — проволокло по песку! И выбросило в море!

Агр-р-р-х-х-х!

Я попытался вскочить и понял, что меня что-то держит за задние лапы. С рыком развернулся… На меня огромными глазами таращилась маленькая девушка. Одна из тех, что танцевали нам под барабаны и гитару.

— Замани его сюда! В море! — перекрикивая волны и грохот разгорающейся на берегу схватки, завопила она мне.

— Зачем⁈ — рыкнул я.

— Замани! Прошу! — и нырнула в воду. И только бурун воды мелькнул на том месте, куда она прыгнула.

Заманить? Да пожалста!

Здоровяка даже заманивать не пришлось. Он сам прибежал, размахивая здоровенным топором. И где он его до сих пор прятал? Я встал на задние лапы и приготовился к рукопашной. А в такой позиции мы с ним одного роста! А то прям синдром неполноценности можно заработать, на мелькающих гигантов глядючи!

Ничего, что в воде по пояс?

Отлично! Мы самые!

Да!

Щас мы его!..

Инка пёр на меня, как паровоз. Я приготовился. Вот он забежал в море по колено, и… его в один укус перекусила огромная, как бы не с два меня, акула.

Да что ж сегодня за день то такой — вокруг одни гиганты! Как бы я тут не самый маленький!

Неправда! Мы самые!

Ну нет, ты видел? А? Видел? Вот тебе и схватка с равным по росту соперником!

Из воды выскочила давешняя девчонка.

— Спасибо тебе, Умка!

— Меня Илья зовут! — буркнул я. Ни хрена себе, кто тут водится! Теперь я понимал Серго и его нежелание со мной помахаться. Девочка-акула!

Но это всё потом! Я мотнул головой, прогоняя дурные мысли, и бросился к магам-портальщикам.

26. ТАКИЕ ВОТ ОСТРОВА

ПОМНОЖИТЬ НА НОЛЬ!

Пока я выбирался из воды, инки-портальщики опять завопили во весь голос — и из оранжевого пятна показалась фигура поистине исполинская. Сколько же людей эта образина жизни лишила, чтоб её так разнесло??? Тысячу? Две? Целую площадь⁈

Она была настолько огромной, что в портал ей пришлось пролезать, словно в маленькую дверцу. Сначала, ощупывая землю вокруг, из портала показалась одна монструозная рука, затем полезла громадная голова, увенчанная столь же необъятной короной из перьев, потом…

Чего потом, я ждать не стал и прыгнул на портальщиков — конечно же, не снимая медвежьего обличья. И, конечно, упёрся в красноватый щит. Прям как со Стальным Ветром.

Инки что-то орали. Огромная фигура, не обращая внимания на хаос и мельтешение вокруг, настырно протискивалась в портал. Я ревел и рвал голубыми серпами когтей инкскую защиту. Короче, каждый был занят своим делом.

А потом сбоку долбануло взрывом, и я упал прямо на головы портальщикам. И, не теряя времени, закрутился в их кружке, как механическая овощерезка! Во все стороны полетели кровавые ошмётки!

И тут же меня ударило звуковой волной! Нет, не думайте, не магией. Просто рядом орало что-то невероятно огромное — я аж пригнулся непроизвольно и отскочил, тряся головой.

Ядрёна колупайка!

Я, кажись, на правое ухо оглох…

Я рывком развернулся к новой угрозе.

Вот это монстра!

Да уж, иначе её и не назовёшь.

По песку пляжа каталась и била руками по сторонам огромная женская фигура. Без ног. Точнее, с обрубышами, отсечёнными выше коленей.

А портала-то нет!

Правильно. Мы ж портальщиков на ноль помножили. А эта ведьма пролезть не успела, вот ей ноги схлопнувшимся переходом и отсекло.

Кровь бурным потоком заливала пляж, и гигантская баба становилась с каждой конвульсией… меньше? Силу теряла?

Зверь внезапно подпрыгнул, и под нами пролетела огромная кисть с зажатой в ней дубиной. Сокол тоже весьма успешно занимался расчленёнкой. Раздался оглушающий утробный рёв, и рядом рухнул давешний гигант-мужик. Уже без двух рук. А над ним навис «Святогор» Сокола. Это вам, твари, не гражданских безнаказанно убивать…

— Бабу — ты? — прогудели динамики.

— Не-е, её порталом перерезало, когда он схлопнулся, — прорычал я. — Что дальше делаем?

— Ждём! У них сейчас вся сила вытечет, обычными людьми станут, ну а потом…

НЕ ШАЛИТЬ

Что потом делать, я понять не успел. Пляж вспух пятнами порталов, и на залитый кровью песок прибыл император. И звено «Архангелов». Ага. Кавалерия, как всегда, прибывает последней. К разбору полётов… Но это я так, ёрничаю. На самом деле я был до безумия рад, что теперь можно и расслабиться. Щас большие дяди всё порешают за нас. Можно выдохнуть!

Самый сильный маг Российской империи медленно подошёл к уменьшающимся фигурам. Те уже не орали, а тихонько подвывали, а при приближении императора вообще замолчали.

— Коршун, а ты знаешь, кому ноги оторвал? — обернулся ко мне Андрей Фёдорович.

— Не могу знать, ваше величество! — максимально тихо, насколько мог в ажитации, рявкнул я.

— Это не он! Это они сами поубивались! — на воздух из «Святогора» вылез Иван. Утёр пот и продолжил: — Натуральные вредители! У этой порталом ноги отрубило, а этот, — он кивнул на уменьшившегося до трёх метров бывшего гиганта, — меч СБШ пытался руками отбивать.

Вслед за Иваном из машин торопливо выскакивали и становились в шеренгу все участники нашего сегодняшнего инцидента.

— И вы совершенно ни при чём? — улыбнулся император.

— Абсолютно! — Сокол только что себя в грудь не бил. — Даже не знаю, зачем вы, царственный дядюшка, сюда прибыли, да ещё с таким эскортом? — кивнул он на «Архангелов». — Всё же уже кончилось.

— Смешно. Да… — протянул император, а потом негромко добавил: — доклад!

Иван вытянулся по стойке смирно:

— Группа инкских диверсантов прибыла на остров с целью обустройства засады. По словам свидетеля, предположительно, — он слегка запнулся, — на члена семьи правящего дома Российской императории. Были убиты несколько десятков гражданских. Пока два колдуна отвлекали нас, на остров был проложен портал, в который первым прошёл вот этот, — Сокол указал на безрукого инку. — Потом в портал попыталась пролезть она, но Коршун убил портальщиков, и ей отрезало ноги, поэтому в схватке она участие не принимала. Двух отвлекающих колдунов уничтожил так же Коршун, пока мы пытались завести заглохшие шагоходы.

— Разрешите поправить доклад, Ваше величество? — Я сбросил облик и тоже стоял, вытянувшись во фрунт.

— Дополняй, — кивнул император.

— Одного вражину девчонка местная перекусила, — на недоумённый взгляд Андрея Фёдоровича я пояснил: — она оборотень-акула. Очень большая акула. Прям огромная. Очень-очень, — зачем-то повторил я.

— Что, обидно, что не ты самый большой? — понимающе усмехнулся император.

— Есть маленько. Сначала здоровяки, потом девочка эта… день такой сегодня…

— Хорошо. А теперь посмотрим на наших гостей.

Его величество подошёл к уменьшившимся до нормальных размеров инкам.

— Господа, позвольте представить вам бабушку нынешнего Сапа Инка, уважаемую Чимпу Урна, и, если я не ошибаюсь, одного из его многочисленных племянников. Имени не помню. Их там, если в примерном приближении, за три десятка.

Император помолчал, сделал эдак рукой, и на отсеченных конечностях пленников мгновенно появились повязки. Мда, экспресс-хирургия.

— Это ещё не хирургия, Коршун.

Я что — опять вслух думаю? Пень горелый, надо что-то с этим делать!

— Это просто перевязка, — невозмутимо продолжил император. — А вот пото-ом будет хирургия. Но вам, я думаю, этого видеть не нужно.

— Вы не посмеете! — О! У дамочки голос прорезался. Да ещё и нормальный русский.

— Вы так полагаете, милейшая?

Андрей Федорович сделал пасс рукой, и инки провалились в пятно портала.

— Я понимаю, что вы справились сами, но теперь ваша прямая обязанность — поблагодарить гавайского губернатора, который вызвал меня сюда. И вот эту девочку-акулу.

Девочка, оказывается, стояла позади нас. На фоне огромной… нет — ОГРОМНОЙ рыбины. И губернатор, обильно потеющий от присутствия высочайшей персоны.

— Нам сказали, вы хотели отведать тунца, — неуверенно посмотрел на нас губернатор. — Примите, пожалуйста, наш скромный дар.

Девушка слегка поклонилась.

Иван нахмурился:

— Мне очень жаль. Я глубоко сочувствую погибшим и хотел бы поддержать их семьи. Я понимаю, что деньги не заменят людям близких, но хоть что-то… Дядя, — он посмотрел на императора, — я хотел бы пожертвовать треть моего годового содержания…

Андрей Фёдорович слегка кивнул:

— Соответствующие распоряжения будут отданы.

Гавайцы откланялись, а Витгенштейн с досадой стукнул кулаком по ладони:

— Если бы мы приехали не сюда! Не случилось бы…

— К сожалению, — император оглянулся на океан, — подтверждаются наши худшие предположения. Случилось бы. Есть основания полагать, Ваня, что ты каким-то образом подцепил что-то вроде метки или маячка. На тебя выскочили бы в любом другом месте, где недостаточно охраны, но можно собрать сотню-другую человек для одномоментного вытягивания их жизненной силы. Поэтому, по возвращении домой — немедленное и самое глубочайшее обследование. Нужно найти магический маячок. И уничтожить.

— А если, Ваше величество, снять и прицепить на какую-нибудь свинью? — тут же предложил Витгенштейн. — И устроить засаду на инков?

— Засаду на засадников? — усмехнулся император. — Дельное предложение.

Петя радостно расцвёл.

Император обвёл взглядом наш небольшой строй:

— Что ж, господа, надеюсь, вам не нужно объяснять, что мальчишник пора закруглять. Это мой вам отеческий совет.

Это, в общем-то, и так было понятно. Столько народу ироды положили — какое уж тут веселье.

Михаил украдкой вздохнул. Но император заметил:

— О чём вздыхаете, господин Дашков?

— Сожалею о несостоявшейся возможности посмотреть на местные вулканы, — честно ответил Михаил.

Император слегка выпятил губы:

— Что ж, вулканы — это можно.

По мановению руки государя в каждый экипаж был определён проводник. Оба они забрались в шагоходы с некоторым опасением. Император вытащил из кармана сплющенную золотую луковицу часов, отщёлкнул крышечку и отечески напутствовал нашу компанию:

— Ещё раз отечески прошу вас не шалить. Даю вам на ознакомление два часа. По машинам, господа. Время пошло. — и пропал. И «Архангелы» пропали.

— Господа, — восторженно сказал Пушкин, — а я в первый раз вживую императора так близко видел!

— Ну хоть для кого-то Петин мальчишник удался! — усмехнулся Серго, запрыгнул в «Святогора» и крикнул из люка: — До вулкана! Кто последний, тот индюк!

И мы со страшной скоростью полезли в кабины. И понеслись бодрой рысью. На перегонки!

Что сказать — островки-то действительно маленькие, на шагоходе и не разбежишься. В два счёта домчали.

Что могу сказать — впечатляет. И силища в этих лавовых котлах чувствуется безмерная. Больше всего, конечно, Дашков восхищался — я думал, он из люка выпадет. Но обошлось.

Специальный фотограф сделал наши снимки на фоне огнедышащих жерл, в компании разряженных шагоходов и сопровождающих в национальных нарядах. Фотокарточки обещали всем на дом доставить.

Хотел я названия этих вулканов запомнить, сколько проводников спрашивал — сплошной конфуз получается. Странный этот гавайский язык, совсем он мне чужим показался. Как будто с тобой немой разговаривает или только что язык прикусивший! Всё «у», «и» да «о». Для русского уха очень непривычно. Согласных почти нет, зацепиться не за что. Так и плюнул.

А через два часа нас там же, около вулканов, загрузили в имперский скорый и в обратный путь отправили.

ВСЁ-ТАКИ МАЛЬЧИШНИК

Петя был изрядно обескуражен.

— Такого, господа, я совершенно не ожидал.

— А следовало бы! — захохотал Сокол. — С нами же сам знаменитый Коршун, за которым по пятам следуют приключения и подвиги! А с кем поведёшься, от того и наберёшься!

— То есть это опять Илья свет Алексеевич виноват, да? — возмутился я. — Удобно, чо!

— Можно подумать, до знакомства с ним мы были паиньками, э! — поддержал меня Серго.

— Согласен, согласен, — сразу пошёл на попятный Иван, — планида наша такая, встревать в приключения. Так что, Петя, не расстраивайся. Давай, братец, хоть надерёмся как следует — проводим твою холостяцкую жизнь. Винища-то у нас ещё на два дня припасено!

И провожали мы от души, до такой степени, что я начал бояться, что усну за столом. И, должно быть, уснул — потому что привиделись мне цыгане и пляшущий медведь с бубном, а потом и огромный торт, из которого появилась наряженная под жар-птицу (а, честно скажем, в лоскутики) девица и принялась танцевать. Вот это был натурально эротический танец, куда там варьете! Ещё видел Серго с ножом, успел испугаться, что девчонку он таки прирежет — чего только во сне не привидится!

Проснулся в той же кают-компании на диванчике, скрюченный в три погибели. Напротив, за столом, положив голову на сложенные руки, спал Хаген. Остальные нашлись тут же, разбросанные как богатыри на картине «После битвы».

На соседнем диване сел совершенно мятый и лохматый Петя.

— Решительно нельзя столько пить! — сказал он и зашарил по карманам.

— Протрезвинку ищешь?

— М-гм.

— На, — я протянул ему бутылёк и сам выпил такой же.

— Ну и фантасмагория мне снилась! — Петя потёр затылок и вдруг тревожно на меня уставился: — А где Серго? И главное — где нож Серго?

— Боишься, что он её всё же зарезал? — спросил я и подумал, что звучит это абсурдно. Кого «её»-то?

— Ты тоже видел торт⁈ — возопил Петя. — Значит, он был⁈

— Ну что вы орёте, что орёте?.. — разбитым голосом откликнулся Серго из-за стола.

Я заглянул. Да, он спал на полу. Причём, в волчьем обличье.

— Жар-птица где? — с нотками паники потребовал ответа Витгенштейн. — Она жива вообще⁈

— Да жива, жива, о-о-ой-й-й… — простонал Дашков, ровнее садясь в кресле. — Она с Пушкиным ушла. Или со Швецом.

— Или с обоими, — буркнул из-под стола Серго. — Чего подорвались-то? Спите!

— Ну нет, — Дашков, хоть и держался за голову, по обыкновению взбодрился, — я в такой неудобной экспозиции больше не усну, да и голова… Господа, что там у вас было такое, поделитесь, а?

— Это Коршуновской матушки протрезвинка, — похвалил Петя мою алхимию, — лучше аптечных в сто раз!

В общем, какой уж сон. Все проснулись, завозились, начали лечиться. Откуда ни возьмись появился чай и торт (должно быть, вчерашний, жар-птицевый).

А вот кто заказал цыган и танцовщицу — так никто и не признался. Ну не может ведь быть, что император? Или может?..

27. НЕДОЛГО МУЗЫКА ИГРАЛА

НЕМНОГО ПОКОЯ…

Свадьба у Петра прошла в полном умиротворении. Эдакая зимняя пастораль. Широкое застолье, катание на тройках. С бубенцами, естественно (спасибо, не с теми, которых опасались Сокол с Багратионом). Фейерверки и крики горько — как положено. И ни-ка-ких диверсантов и драк.

Навоевались мы на мальчишнике до отвала, благодарим покорно.

Сразу после торжеств Ивана увезли куда-то, и не было его дней десять. Особых подробностей по возвращении он нам, конечно, не рассказал, но многозначительно намекнул, что неких недоброжелателей одного непоседливого Великого князя ждёт в ближайшем будущем весьма занимательный сюрприз. Останется ли после этого династия нынешних инка на троне или оставшимся в живых вельможам придётся выбирать из среды себя нового императора — большой-пребольшой вопрос.

* * *

Февраль ознаменовался прибавлением в семействе фон Ярроу. Каждый обед Хаген успевал гулять в парке с колясочкой, гордый, как кайзер. Девочку назвали Вильгельмина, глазела на мир она ярко-голубыми глазами и обещалась стать такой же златовлаской, как Марта.

В конце марта у нас с Серафимой родилась двойня — Ваня да Машенька. Зверь сказал: черноглазые, как медвежатам положено. Иван да Марья — это Серафима так сочинила, а я и спорить не стал. По моему разумению Иван, в честь прадеда с её стороны — очень даже хорошо. А Марией и у неё, и у меня бабушек звали — опять подходяще.

Скоро и Серго станет счастливым папашей. Целый детский сад в нашем дружеском кружке организовался.

Постепенно у нас сложилась традиция проводить совместные ужины (к тому же начальник охраны Великой княгини недвусмысленно намекнул, что таки образом гораздо легче обеспечивать всеобщую охрану), и каждый день собирались у кого-то по очереди.

ВОСТОЧНЫЕ НОВОСТИ

После вечерних застолий, собравшись мужским кружком (чтобы не волновать наших прекрасных дам), обсуждали мы и не очень мирные новости.

Японская империя (которая, копируя Британию в её наиболее пафосных проявлениях, именовала себя не иначе как Великой японской империей) замерла в ожидании политического кризиса. Дело в том, что прежний император Японии был при смерти. И кому из двух сыновей (близнецов, к тому же) достанется престол восходящего солнца — вот был вопрос вопросов.

В студенческой среде заключали пари — и на то, долго ли дедуля-император протянет, и на то, кто из сыновей станет новым правителем: Цуёси или Юдай.

Однажды ужинали у Витгенштейнов. Все уже собрались, и Сонечка удивлялась — Петя запаздывал, а, вроде бы, никуда не собирался. И тут он примчался в чрезвычайном волнении, да в таком, что едва высидел ужин, покуда мы мужской компанией не удалились в кабинет.

— Господа! Думаю, завтра-послезавтра это будет в газетах, но я не могу с вами не поделиться.

— Чрезвычайные новости? — усмехнулся Серго.

— Более чем! Японский император…

— Приказал долго жить? — немедленно догадался Сокол.

— Именно! Но соль в другом! Похоже, — он обвёл нас блестящими глазами, — войны за престол не будет.

— Неужели кто-то уступил? — удивился Дашков. — Не верю!

— И правильно не веришь! — Петя смотрел на нас очень довольно.

— Да говори уж, не томи! — воскликнул Сокол.

Витгенштейн чуть склонился вперёд и произнёс многозначительным приглушённым голосом:

— Они договорились.

— Делят империю? — быстро спросил Иван.

— Именно! Будет Северная Япония и Южная Япония. Юг, включая почти все бывшие территории империи Корё (кроме самого севера), захваченные китайские порты и прилегающие территории. Больше скажу, Юдай, которому достался юг, выторговал в свою пользу Кюсю, Сикоку и южную треть острова Хонсю.

— Неужели Цуёси такая размазня? — удивился Серго. — Или братец предложил ему что-то взамен?

— Или! — торжественно возгласил Витгенштейн. — Помните, Британия согласилась построить на своих верфях четыре линейных крейсера класса «Британский тигр»? Они уже идут буксирами в Японию.

— Южный император уступил братцу крейсера в обмен на территории? — догадался Иван и с сомнением выпятил губы: — Я даже не знаю, насколько выгоден этот размен… Они же без оснащения. Пушек нет, одни коробки.

— А вот теперь самая вишенка! — Петя аж в ладоши прихлопнул. — Северная Япония сегодня уже подписала союзнический договор в Великой Германской империей. Все мы, конечно, понимаем, что такое не делается в две минуты. И если сложить эту новость с информацией, что на верфях Северной Японии давно уже происходит какое-то копошение, и туда было направлено изрядное количество германских специалистов…

— Они будут модернизировать крейсера! — хором воскликнули Сокол и Серго.

— Предположительно вместо английских двенадцатидюймовых орудий будут поставлены новейшие немецкие четырнадцатидюймовые. Также будет усилена броня и магический контур.

— Получается, что англичане своими руками построили для японцев куда более мощные корабли, чем есть у них самих? — с улыбкой спросил Миша Дашков. — Это ж уже не линейные крейсера получатся, а настоящие линкоры.

— Да-да, дорогие друзья! — Петя был прямо счастлив. — И по этому поводу в парламенте Британии разгорается нешуточный скандал. Я японцы уж имена кораблям выбрали, в честь четырёх самых больших своих рек: «Тоне», «Исикари», «Китаками» и «Синано».

— Это, конечно, всё здорово, господа, — я потёр подбородок, — но не кажется ли вам, что как только модернизация этих четырёх кораблей будет завершена, Цуёси северный решит, что маловато у него осталось земелюшки? А кто ближе всего?

— Есть вариант, конечно, что они попытаются двинуть вглубь Китая, на материк, — предположил Серго. — Там южнее, мягче климат…

— Сомневаюсь я, — вот не верилось мне в эту версию, хоть тресни. — В глубине материка линкоры роли не играют. Я бы ожидал захвата прибрежных территорий. Наших территорий, от Маньчжурии и севернее.

— Да-а, версия весьма убедительная, — согласился Иван. — Были бы они одни, глядишь, и не рискнули бы, слабоваты. Но при поддержке Германской империи, даже если им будут предоставлены оружие, боеприпасы, технологии… Весьма и весьма вероятно.

ХВАТИТ С МЕНЯ СТУДЕНЧЕСТВА

В конце марта я наконец сдал экзамены за этот дурацкий экстерн. И почти сразу меня пригласил на беседу ректор:

— Илья Алексеевич! Присаживайтесь, голубчик! — со всем радушием предложил он. — Прежде всего, поздравляю вас с получением диплома о высшем магическом образовании!..

— Спасибо, спасибо, — раскланялся я, чувствуя, что это далеко не всё.

— Илья Алексеевич, у меня к вам наисерьёзнейший вопрос.

— Я весь внимание.

— В ваших документах на поступление было указано, что по окончании курса экстерна вы будете направлены на годичные курсы повышения воинского мастерства в Тверское командное училище. — Меня аж холодный пот прошиб, а ректор, не замечая, продолжал: — В сентябре у них начинаются занятия. Так я хотел бы уточнить: может быть нам выписать из Монголии двух-трёх учителей, чтобы подготовить вам замену за лето?

К концу этой тирады я сидел уж как на иголках:

— Дорогой Владимир Евстигнеевич! Учителей вы пригласить можете, и это очень даже будет здорово, но не потому, что я отбываю на учёбу. Честно вам скажу, как на духу: надоела мне учёба хуже горькой редьки! Не хочу! И в высшее командное не хочу! Пока подходящей войны для меня нет, буду мальчишек ускорительному пению учить — для государства Российского ковать технические кадры.

— Погодите, так у вас же бронь? Какая война?..

— А всё! Трое детишек у меня! И бронь моя улетучилась. А выслуги в шесть полных лет у меня нет, так что, случись какая заваруха — я в первый же призыв попадаю.

— Ай-яй-яй! — всплеснул руками Владимир Евстигнеевич. — Как же мы без вас?

— Поэтому и хорошо бы подыскать запасных учителей. Да из старших парнишек хорошо себя показали четверо, их смело можно наставниками по пению в младшие отделения ставить.

— Да-да-да, это я помню… Но кого-то с опытом тоже бы желательно…

В таком вот ключе у нас с ректором состоялась беседа. И отнёсся он к моим словам весьма и весьма внимательно — и к мальчишкам присматриваться воспитателей попросил, и наставников по горловому пению из Монголии выписал. И неплохие такие дядьки оказались, по-русски без затыков говорят, поют отлично, я послушал. Ещё бы им с нашей писаниной разобраться — цены б им не было…

Так рассуждал я (мысленно), заполняя в преподавательской комнате очередной журнал. Педагоги меж тем решили попить чаю, не утруждая себя походом в столовую, и чаёк уже по чашкам разлили.

— Илья Алексеевич, вы с нами? — деловито спросила рослая Агния Порфирьевна, наша геомагия. — Евгений Борисович нынче балует нас гостинцем от супруги, домашним пирогом. С вишней!

— Отчего бы и не присоединиться, коли с вишней, — улыбнулся я, заполняя последние строки.

И тут в преподавательскую ворвался штабс-капитан Сергеев:

— Господа, у меня пренеприятное известие!

— К нам едет ревизор? — усмехнулся физкультурник Беклешов.

— Я прекрасно понимаю вашу иронию, Павел Геннадьевич, но увы — нет. Российской империи объявлена война!

— Это кто ж такой охреневший?

— Павел Геннадьевич, тут дамы! — благородным басом укорила физкультурника геомагиня.

— Пардон, простите великодушно, вырвалось. Привычка к общению в сугубо мужском обществе изрядно портит лексикон.

— А знаете, Павел Геннадьевич, я, в принципе, с вами согласна, — Агния Порфирьевна невозмутимо наполнила ещё одну чашку. — Садитесь, штабс-капитан. Расскажите подробней: кто же это такой… наглый?

* * *

Дорогие друзья, старт шестого тома прямо сейчас!

Пока пишется…

А тех, кто любит читать только законченное, мы приглашаем в наши замечательные циклы — пока пишется следующий том))

«Хроники Белого Ворона» —

наш самый выпестованный первый цикл, про то, как порталами со Старой Земли на Новую уходят люди. И мы с мужем и близкими в том числе. Как вокруг нас формируется община и вырастает в маленькое, но очень гордое баронство. Это мир, в котором правит магия. А в остальном цикл, как и всё у нас — про людей, их хорошие и плохие стороны, и в нём хватит места войне и миру. https://author.today/work/209452

* * *

«Пожарский»

Шикарное альт-историфеское фэнтези, которое немного маскируется под боярку. Перечитала сама только что**. Смело могу рекомендовать))

https://author.today/work/337852

**Да, мы время от времени перечитываем собственные книги. Потому что они нам нравятся. Время проходит, детали стираются, читаешь почти как новое. С удовольствием!

Потому что смысл вообще писать то, что потом сам не хочешь открывать?

* * *

«СССР: вернуться в детство»

Начало восьмидесятых, мне пять лет, и я до ужаса боюсь надвигающейся катастройки и пытаюсь найти пути решения, чтобы помочь хотя бы самым близким. Потом масштабы расширятся. Потом придёт Вовка, известный ходок по мирам. Потом будет экшен. Но в первой книге всё очень камерно и уютно. Советское детство, 1981 год.

https://author.today/work/303862

* * *

«Маша и Медведь»

Жила-была девочка Маша. И был у неё приёмный папа, огромный медведь по имени Баграр. Всю сознательную жизнь Маша переживала, что маг она слабый до невозможности, и по папиным стопам пойти никак не сможет. Пока не выяснилось, что это, оказывается, мир был не тот!

https://author.today/work/317586

* * *

«Не все НПС попадают»

Цикл, которому никто не может дать жанрового определения. Жизнь и приключения в виртуальной реальности. Не потому, что любишь игры, а потому, что выйти из него ты физически не можешь.

https://author.today/work/166695

* * *

«Солнце моё» — двухтомник.

Фантазия на тему: как оно всё могла бы быть, если бы мы с Вовкой встретились на двадцать лет раньше. Про любоф, ага. Немножко в декорациях производственного романа. В антураже самых махровых девяностых.

https://author.today/work/222179

Как видите, интересы у нас очень разносторонние. Потому что мир прекрасен и удивителен, и мы любим рассказывать про него разные сказки))

Мы всех вас любим! Всем добра!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

КОМ-5 (Казачий Особый Механизированный, часть 5)

Content

КОМ-5 (Казачий Особый Механизированный, часть 5)

01.ТОЛЬКО СОБРАЛИСЬ СПОКОЙНО ПОСИДЕТЬ…

02. ДОМО-О-О-ОЙ!

03. ВО ИСПОЛНЕНИЕ ОБЕЩАНИЙ

04. ДАЛ СЛОВО — ДЕРЖИСЬ

МЫ ЗАБЫЛИ НАПИСАТЬ…

05. КВАРТАЛ КРАСНЫХ ФОНАРЕЙ. ДУБЛЬ ДВА

06. ПОЛУЧИТСЯ ИЛИ НЕТ?

07. УТРЯСАЕТСЯ

08. РАЗНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

09. НА ПАСХАЛЬНОЙ НЕДЕЛЕ

10. ИСПЫТАТЕЛЬНОЕ

11. ЭКСПЕРИМЕНТЫ

12. МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА. НАЧАЛО

13. МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА. ПРОДОЛЖЕНИЕ

14. МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА. БУДНИ И ПРАЗДНИКИ

15. МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА. ПОРА И ЧЕСТЬ ЗНАТЬ

16. ОПЯТЬ

17. ЕЩЕ НЕ ВЕЧЕР, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО

18. ПАПА СКАЗАЛ…

19. ДУЭЛЬ

20. ПОСЛЕДСТВИЯ

21. СКАНДАЛЬНЫЙ ДЕНЬ

22. МОЖЕТ, ХВАТИТ УЖЕ?

23. ВЫСТУПИТЬ — ТАК СИЛЬНО

24. ИНОГДА ДЕВОЧКИ СИЛЬНО РАССУДИТЕЛЬНЕЕ МАЛЬЧИКОВ

25. В ОБЩЕЙ ТРАДИЦИИ

26. ТАКИЕ ВОТ ОСТРОВА

27. НЕДОЛГО МУЗЫКА ИГРАЛА

Пока пишется…

Nota bene