Эдуард Мартинович Скобелев

Мирослав – князь Дреговичский

Дума о минувшем

ЭДУАРД СКОБЕЛЕВ

МИРОСЛАВ, КНЯЗЬ ДРЕГОВИЧСКИЙ

МИНСК «МАСТАЦКАЯ ЛIТАРАТУРА» 1979

Р2 С4

70302 14Ц ~ Издательство «Мастацкая литаратура», 1979 г.

302(05) – 79

Глава первая

ПРЕДТЕЧИ И ПРЕДКИ

Се аз починаю о Мирославе, князе Дреговичском, про житие его и славные свершения, ниже про мнозие горести Словеньской земли, иже выпали по воле богов на княжение (Мирослава). Безумна дерзость повестити о горьких уроках судьбы, о слышанном и сведанном от древлих уследителей времен, труд сей нескончаем, але изречено: безумец почнет, разумный потянет, конец же сложится сам собою.

У человеца два глаза – зрети радость и печаль; два уха – внимати похвале и хулению; две ноги – опиратись о твердь и бествердье; две руки – кормитись и питати пищею. Одна же голова: сопрягати сомнение и надежду, мгновение и вечность, просветление и блуждение во тьме, дабы боль и радость стекались, яко события стекаются в жизнь, долгие дни в короткие годы, а плынь свивает ручьи и реки в неоглядное море. Опорою (человеку) и залогом совершенства (его) – пять пальцев, они же пять поколений [1]; помнити, ведая, – долг словени и наипервая заповедь от Начал. Не ведающий о предках что еще знает? Кто не подражает, идеже сыщет пример и обрящет силу? Кто не памятует, чем укрепит и восполнит потраченную, волю, идеже почерпнет восторженные глаголы? Се предание о словени: «Землею своею володеют от бозей, прежде них володетелей не было. А пришли неохотою с берегов теплого моря, а еще раньше спустились с гор, идеже впервые познали свет истины; путь пролегал сквозь пустыни и степи, и шли сто одиннадцать лет, давая имены и словы разноликим племенам. До Скуфи, царства ста царств, звашеся склове или склоне, и имя сохранялось триста лет при Скуфи; Скуфь же стояла тысячу лет. Речь свою сберегли в чистоте при арянех и старнах, хатех и языгах». Говорит еще Предание, сели по Непру при скуфьском царе Артамаке. Река же тогда текла не только в море, але и в Небо; и бози подставляли ковши, блиставшие радугой, дабы утолити жажду. Об отце словеньского рода сказают: сын Могожи, от которой все бози, именем Сколон, желая украсити мир, обращался то в зверя, то в птицю, то в ползучего гада, и (таким образом) населял землю; от него же не убавлялось, како ведь и случается при творении. Наконец, похотел Сколон оберлутись чело-вецем. Бози же, брате его, взнегодовали и реша: «Человец – самое непотребное существо: хощет того, о чем не ведает, и не ведает о том, еже хощет; и самое подлое – мерит мир шагами и поприщеми и не испытывает благодарности; коли не унижен прежде, гордиться не может; богам пеняет за свои недостатки». Сколон отрече: «Хочю человеца, еже испытал бы радость от радости (другого) и познал бы себя, прежде чем стал бы судити о бозех». И посмеялись над Сколоном, глаголаше: «Тогда иди от нас прочь и не возвращайся». Оскорбившись, ступил Сколон на землю и принял образ смертного человеца. И родил трех сыновей: Чесна, Лузга и Подла. Рече к ним пред кончиною: «Се три дара оставляю в наследство, разделите меж собою. Одному дам истину и следом изведу трудом и мукой сомнения. Другому дам ложь и возвышу в пустоте. Третьему не дам ни истины, ни лжи, научу же кланятись и пре-успевати, не преуспевая; дни (его) протекут незаметно, и, бесплодный, лишь унавозит посевы». И выбрал Чесн первое, Подл взял второе, а третье досталось Лузгу, ибо не знал, что взяти ему. И речет еще предание: людье, смешавшееся ныне в племёнех, от сыновей Сколоно-вых; честные от Чесна, бесчестные от Подла, лузга же человеческая от Лузга; одни гибнут, другие напложа-ются. Иные расскажут иначе о Предании; повещю, како обык слышати.

Всяк из словени, и дрегович, и деревлен, и полен. и кривич, и ильмен, и полота, и протчие, почитающие Даждь-бога, Перуна, Влеса и Могожь, преждь ведали отцов в пяти коленех; выкликаемый князем оглашал восемь, и подтверждали ручальники. Обычай Словень-ской земли велит блюсти память о пяти отцех и трех родовичех также белой волхве и прорицателям. Прот-чим довольно до праотца. Заповедано: лгущий о предках лишен чести. Велик позор – преувеличить (о них), ибо (тем) преуменьшим. Первое слово человеца – о предках, и правду следят бози; лживый лишен благоволения Неба, душа его, яко тростник побуревший, – зря шепчет ветру.

Се родовичи Мирославли: Милан, Святовйт и Бог-ша. Мнозие моленья свершались в их память, обидно жертвовали в (их) честь пред алтарями.

Прежде всех называет Предание Милана из рода ратаев, иже тружали ся на пожнях, насыщаясь от своих рук. Говорят доныне, пахали и сеяли (ратаи) в первых среди словени, сидя по Дунаве, и не было им соперников, кроме римцев; не раз сходились с ними а битве 2.

Егда ко Дунаве придоша олане и, нарушив мир со словенью, сложились с римцами, польстившись на злато и оружие 3, и почали утесняти словень, грабя и разоряя селища, уводя скотье и травя посевы, ратаи, ниже иншие из словеньских родей по совету волхвов ушли на Нестр и Непр-реку, откуда поднялись до Холодного моря; оланей же нарекли вечными ворогами; се бысть народ мужный и открытый сердцем, но горюч разумом, падок на лесть и подарки и переменлив, яко ветр; бози покарали его, отступившего клятв.

Бе Милан онгда старейшиной ратаев. И вот по всей земле, теплой прежде до Беломорья, встало холоданье; и не было отлеги; в полнощных сторонех не таяли снега, скуднели нивы и пажити в полдневных, не плодися зверь, и бчела не пробуждася. Поднялся округ голод, и стали люди мрети, яко мухи. Явися в те поры по Ду-гаве и Неменю из Варяг люди на сорока лодиях и ре-ша: «Нету нам пищи и крова, умираем, и жены наши, и малые дети». И кормила их Словень, и Весь, и Водь, соузцы. Окрепнув, сказали варязи годь4, ибо таково было имя их рода: «Надоела Полунощь, наскучили стю-жи и вьюги, хотим в Полдневье». И позвали иные из родов словеньских: «Идите с нами; оставляем селища, чтобы вернутись на Непр-реку». И обрадовались годи; пришли на Непр-реку и кормились серед словени в мире и согласии три лета; и был у всех достаток, ибо зверь отовсюду сбежался в леей по Непру, и птиця слетелась, и рыба сплылась, и жито успевало родити до по-зимья. Когда стало истощатись изобилие, взник ропот супроть пришлецов. Рече к ним князь, сидевший в Славье: «Уходите!» И другой сказал, сидевший в Го-раде, от какого ныне нет и следа: «Ступайте прочь?» [5] И снялась годь, таксамо словеньские роды из пришедших последними, и сели в лодии с женами и детьми, и повел их Милан со своею дружиной, и к дружине при-совокупися множество рыси, како прозвалися мужи от пересевших родей, бо рыскали за счастьем и долей; роды же их, истощившись в гладе и бедствиях, почти совсем прекратились. Рече Милан, вспомнив о клятве ратаев и желая отмстити за изгнанных: «Олане (воюют) за Дунавой, возьмем земли их, и жен, и коней; си-це брали они». И позвал в помогу сарматей, говоривших подобно [6], им же дала словень откуп после неудач в бранных спорах.

Пришли сармате с большой дружиной и гадали о походе; триждь жертвенный бык орошал кровию священный сосуд на требище и триждь в закланном (животном) находили змею, а огнь возжженный потух от ветра. Сказали сармате Милану: «Се идет с тобою годь, убей ее, растопчи с семенем, неисчислимое зло расплодится от нее, и мы погибнем, и сам погибнешь в муке, – позор и бесчестье именем ее сотворятся». Рече Милан: «Не преступлю обычая; путниками явились, путниками уйдут» [7]. Слышала это годь и славила громко сло-веньский обычай, а на сарматей затаила недоброе.

Вошел Милан в землю Олани, и собрала Олань несметное войско, и сошлись раницей серед поля, и была сеча зла; никто не уступал два дни, на третий одолел Милан и не всхотел брати в полон, мстя за обиды. И рассеялись олане в страхе; бежавшие к восходу встретили смерть в стране хунской [8]; отступившие к заходу блукали долгие лета, не находя пристанища и теряя память о предках.

Щедро наградил Милан дружину и соплеменников, и рысь, и годь, и сарматей. Дружине дал злато, сарма-тям скот и оружие, а годи земли и жен оланьских, так что стало у каждого (из годей) по десяти жен. Бозьернися Милан с громкою славой, и позвали его с почестью в Горад, бо умре тамошний князь; и княжил до дни, егда исполнися прорицание сарматей.

О рыси Предание вестит сице: огрузившись добычей, мужи выбрали себе новых старейшин и сели за непрскими Порогами, говоря: «Свое потеряли, станем володети чюжим. Наша земля (у нас) отняла, поищем, "еже даст». И в то же лето и на другое лето, и после, спускались в Понтское море и воевали с понтцами; дани же никому не платили.

Сармате воевали онгда со Скуфью, неколи многославной и обилной, чтимой по Словени, ибо жили бок о бок, меняшеся обычаем; не было скуфинам удачи, изнемогали в бранях, снедаемы разладом и внутренней смутой.

Беды умножаются, срастаясь, яко облаци; присуще судьбам. Настали холода по Лукоморью и поразили Скуфь гладом, некому стало поддержати ослабших и схоронити оставивших заботу; обезлюдели грады, и таврские, и пантикопейские; поля лежали пусты, сады стояли бесплодны, и очаги не дымились. И перемогли сармате без мечей, обложив Скуфь данью; скуфины же умирали от позора, потому что обращали их в рабов. Иные из скуфьских племен ушли к Дунаве и за Дунаву; сказают, быццом подходили к Риму, обещавшему помогу, але забывшему вскоре про обещания.

Но прежде того прислала Скуфь послов в Словекь-скую землю, прося о заступе; скликал Милан дружину и позвал соузцев. Случилось (то) через двадцать лет после первого похода. Годи, хотя необычайно умножились числом, допомочи отперлись: «Нам скуфины не родня, а дани сарматем не велики». И в последних на-деждех обратися Милан к рыси; и пришла, говоря: «Веди нас, коли отдашь две трети добычи». Милан со-гласися; и послал по обычаю сказати (ворогам), что нет больше мира. И быша бози на стороне Милана: сколько ни наряжала Сармать ратей, косили (их) травою полки словеньские; рыси же снискали славу непобедимых; обыкнув тружатись на кровавой пашне зимой и летом, считали сечу трудом, достойным мужа, и быша в нем искусниками. Прошел Милан с дружиной до границ Скуфи, и сказала рысь: «Идеже (обещанная) добыча? Не обрели в Сармати, возьмем у скуфинов, ибо ждут нас дети и жены, и отцы наши». И было, что вождь Скуфи, обещавший заплатити, умре, наследника же ему долго не находилось, и злата не несли. Рассорилась рысь с Миланом и ушла от нъ к Порогам. Годь, пока Милан ходил походом, обнево-лила мелкие племены по Непру и сговорилась с Кимрами и сарматеми. И выступила Годь, гордо сияя бляхами, в челе своих соузцев; почернела и зашевелилась земля от воев, и пыль от комоней застлала небо. Рече дружина к Милану: «Не устояти супроть такого множества». И посмеялся Милан, бо (николи) не трусил пред вороги, но презирал их: «Глядите на Годь, вчера просила полбы, днесь вострит ножи; песьим хвостом виляла – с волчьих зубей слюна течет. И се удивленье: слабее каждого, кто с нею, но сильней всех соединившихся».

Снялись ночью словене в степь. Но годь настигла, повсюду имея соглядатаев. И секлись серед поля и во ерузех, и не одолела годь. Послала к Милану: «Ваших уже мало, а наши только седлают. Замиримся, еще не поздно». И вышел Милан, дабы урядитись с князем годьским; он, ведя сладкие речи, выхватил нож и ударил (Милана) под сердце. Сице умре князь Милан, а дружина его, обнажившая мечи, полегла до единого, постелив себе телами ворогов. И свершися (это) по предсказанию.

И дальше свершилось, како прорицали. Наняла Годь рысь и других, кого склонила, и, захватив врасплох сарматей, заставила (их) платити дань, и брала еще с пантекопейцев 9; возгордившись без меры, годи вошли в Словень и покорили в два лета лютвичей и серпов, называемых и доныне сиверами, а также весь и чудь, и мордву, и мерю, пересельцев, занимавших онгда землю по Верхнему Дону, по Оце, по Тесне и Сейму; быша велми истощены бедствиями и уступили после первых сражений. Се позоротили годи на Дунаву, и пошли с ними заодин рысь и словеньские роды за Дуна-вой; и бранились долго с римцами, но были разбиты [10]; скликав соузцев, пошли вверх по Дунаве. Было их так много, что выходили реки из берегов от бессчетных ло-дей; и вот нагорним каменем скатились в Рим и жгли костры из дворцов, творя поганое дело [11].

Вот (что ведаю) о Милане, родозиче и предтече Мирослава, зиждителе славного колена дреговичей. Теперь о Святовйте; им назидал князь Мирослав ослабших духом.

Святовит бе от сына Милана; в песнях, иже услышишь от скоморосей или нищей переброди, Святозит – от внука брата его, и (это) подобно правде; уверяет Словйша, владыка, в летописании, сыном Милана от-купися Горад от разоренья, принеся его в жертву богам; сказ о том велми темен, и не мне проясняти.

Смилостивился Даждь-бог [12], отступил холод от Сло-веньской земли, паки растеплело; встал разноцвет, и полетела бчела, и пахарь вышел на поле до Варяжского моря, с надеей налегая на рогачи и ведя рало. И в осень пустились ратаи по Непру вверх, подобно другим родам, одни в землю предков, другие примаками, ища себе новой доли; опустелые городища и селища попадались им встречь; осталось совсем немного перенесших Великое холоданье. Поднялись ратаи до Припади и тамо поклялись пред Могожью на братство с дерев-лянеми, заплатив седельное златом и оружием.

Когда Святовиту исполнися двадцать лет, выкликнули его старейшины князем Деревляньским, и вече именовало.

В Гораде в те поры княжил Бос, многомудрый и мужный; от всех словеней ходили к нъ за советом и правдой; пасьтба его была легкой и суд скорым и безобидным, выгоды же ни в чем (для себя) не искал.

И се Хуна [13] объявила войну Годи, разжиревшей в жадности и самоумьё: долго удача скакала белкою; хуне держали верх в чистом поле, годи стояли твердо у градей, иже презирались хунеми; для них ведь всякая кровля могила и стена, яко жернова на перси. Прислали хуне к Босу знатных мужей: «Вспомогите су-проть годей. Длинна змея, но довольно удара, чтоб укоротить вдвое. От двух и вовсе четверть». Собрал Бос князей и старейшин, и разделилась дума; иные опасались, победив Годь, встати лицем к лицу с Хуной; от беды беду искати довольно ли проку? Пока ждали ответа послы от Хуны, явились послы от Годи: «Давно уже не платят сиверы, и лютвичи ускользнули из-под руки, и Чудь, и Мордва; хотим взяти, еже недоимали, пропустите дружину; не пропустите, и вас данями обложим».

Поскакали гонцы от Боса к сиверам и лютвичам, к веси, мордве и чуди: «Идут годи, хощут прежние дани, пожгут вас и потопчут. Оратимся едино». И сговорились, отрядив дружины. Рече Бос к послам хунским: «Пусть ваши выступают, и мы ударим не мешкая». Алз хуне (нарочно) задержались, и остался Бос, яко перст, и было слишком мало (войска), чтобы осилити ворога. И въехал Бос к Рыси, в станы ее, курени [14] и сторожи, и заклинал Перуном и Могожью: «Ужли примкнете к годем на нашу погибель? Или не брате?» Сказали ры-сичи: «Не тужи, князю. Пока цела выя, цела и голова». Однако запросили за меч вдвое против обыкновения, и Бос согласился по неволе.

Сошлись обе рати за рекою Псёлом, и потонула земля в криках и стогне. И стали перемогать годи; обступили словеньское войско, прижали к реке и мнозих потопили. Але нету напрасной заботы, узрит радость (свою) себя не щадящий. Подал знак князь Бос полкам деревляньским и рысичам, иже таились в засаде. И подъехав, сошли с комоней, и ударили пеши в топоры, а впереди Святовит. И пошатнулось от ярости (их) войско годьское, и дрогнуло, и отступило. Победа была куплена дорогою ценой; плакал Бос над телами павших, и погребли по древлему обычаю, предав Огню и не курганом, но каменем скорби, валуном, отметив могилу; стоит могила до сего дни, ищет на ней Перун огненными руками мечн-харалуги, великое мужество ушло вместе с павшими.

Говорит еще Предание, отступая, князь годьский Витард [15] взял в полон (несколько воинов) из рыси и, подивившись храбрости их, спросил, кто такие. И ответили: рысь-комони, рысь, кая не пашет [16]. И понудил Витард своих мужей пронести рысичей в носилках, яко знатных старейшин, и отпустил их, егда отказались служити. И пошло с тех пор – рысомони, и называли тако рысичей годь и другие племёны. Позднее же именили рось или русь, и прижилось, звучало бо имя рысь не токмо гордостию, но и вызовом, не токмо похвалою, но и обидой [17].

Получив весть о победе Боса, великого князя сло-веньского, хуне вступили в годьские пределы, и грабили, сколько могли, а большой битвы уклонялись, ибо Годь скоро собралась с новой силою, и хитрили хуне, соглашаясь замиритись, и брали откупы, и паки просили (Боса) о помоге. И понял Бос, еже обманут, але поздно: подступило войско годьское, и было больше прежнего. Вышли словени встречь, не полагаясь на стены Горада, и расположились на холмех; и были разбиты; была измена, и напала годь ночью.

Опутали власяными вязивцеми и великого князя, думавша в шатре с княземи, старейшинами и воеводами, не ведая о близкой погибели. И детей (его) взяли, и жен, и (весь) обоз. Рече Витард: «Тебя и твоих (людей) отпущу на волю, коли сберешь много войска и поможешь супроть Хуны. Клянись». Бос отрече: «Аз не решаю бранитись или миритись, но совет князей и старейшин». И боялся навлечи беду на Словень, по-ссорясь с Хуной; бе Хуна сильнее Годи, переломила бы и Годь, и Словени не дала бы покою; или сговорилась бы с годеми: пуще битых обидчиков нет.

И уби Витард старшего сына Боса пред очьми (отца), пронзив мечем сердце. Впроси: «Пойдешь ли теперь со мною? Вот еще твой сын, и знаешь, что ожидает (его)». Отрече Бос: «Теперь же николи». И стал насмехаться Витард: «Сам умрешь и других уведешь во мрак». Отрече Бос: «Отомстят, на то обычай, и неколебим». И полыхнуло небо огнем, и ударил град; испугавшись, воскликнул Витард: «Всех отдаю в жертву богам!» Але вновь загремело небо, отвергнув словы. И повелел Витард разложити большой костер, и сказал Босу: «Пусть ты или кто-либо из твоих мужей войдет в огнь и выйдет, тогда поверю силе ваших бозей». И рванулся меньший сын Боса, безусый отрок, але удержал Святовит. И сам, како был, в цепех, вошел в пламень, вышел же без цепей, без брады и без глаз, черен, яко уголье. И стоял долго, дымясь и тлея, доколе не упал. И содрогнулись, кто видел. И тотчас поворотил Витард из Словеньской земли, в ярости убив Боса и всех полоненных [18]. Оплакали словене смерть Боса и его мужей и сохранили память о Святовите; первый кубок на всякой тризне пьют деревляне доныне за Святовита, ибо вошел в Огнь и Огнем остался.

Витард же и вся Годь были сокрушены гневом Перуна: в то роковое лето прекратилось их царство; забрали их землю и жен хуне и кормили собак телами убитых [19].

Ждет жестокость жестоких, и неотвратима. Добро же, яко зернье, – поднимается нивой.

Теперь о Богше Дреговичине. Але преждь о Трияне, великом князе, его волю вершил Богша.

Триян княжил в Гораде после Идара и Улича, названных княземи по смерти Боса; он разбил хуней, подперших Словень с полудня, и выгнал их за пределы Полянской земли; замирился с охотою, егда Хуна запросила мира, потерпев неудачу у Дунавы, иделсе годи выступили заодин с тиверцами и хорватеми, с влашски-ми, дуцкими и сарматскими родами [20]. Хаканы хаканов искали дружбы Трияна, он же володел Непр-рекой со всеми отоками до устья, делясь только с Рысью. И пошел (Триян) морем в Царь-град [21], и вступил в соузье супроть годи и хуней. Чрез лето от договора с цесарем отрекся, сведав, еже ромеи об том же согласились с ху-неми и годеми супроть Словени. И уставил с Хуной новый ряд, взяв в жены дщерь хунского вождя, и помогал ему против годей. Видя однако, что замиренье непрочно, повелел словени и соузным племенам руби-ти грады, ставити вежи и сыпати по Окраине валы, се у Порогов, а ниже ведь сидела Рысь, и вожди ее правили с отока, иже зовется ныне Хорица [22] во славу тамошнего властеля Хоря, брата великого Кыя. Иные еще скажут, оток назван по капищу Хорса, але то неверно.

И тружалась словень усердно, и хуне дивились со страхом и раздражением.

Богша, внук Святозита, старейшина ратаев, исполняя волю Трияна, срубил остережье на Непре ниже Го-рада в месте, еже памятно во веки веков: там полегли полки славного Боса и Святовит принял лихую смерть. Назвали остережье Замчий, бысть бо вмыслено заперти от ворогов Непр-реку [23]. Возводили три лета и сложили святище Даждь-богу, заступнику и хранителю рода; жертвенник высекли из черлен-каменя. И се было предвосхищение Кыева; поныне укажут старцы на Ключ-горе за Пучайной дрезлие степени; ими всходили жер-цы класти законные требы [24].

Узрев Замчий, Триян в радостех воскликнул: «Быти здесь новому Риму – семь холмов округ, и в море текут думы его!» Сказал Богша: «Горькота в уподоблении; поднялся Рим высоко от высоких и пал низко от низких».

На все воля бозей. Пред сильным ворогом достигают совершенства, пред слабым деются кичливы и саыона-деяны. Словень же во все времёны трепали и копытили сильные вороги. Сдюжили и перестояли предки, нам уже легче. Почто же порою не достигаем их стойкости и редко смеем сказати един другому: «Содеяли, еже смогли. Не соблазнились легкостию, но честью».

Замыслив примучить Словень, сказали хуне: «Вдай-те нам, сколь давали в пользу годи, и больше вдвое, бо (мы) вдвое сильнее». Триян отрече: «Рады бы, да нету». Хуне сказали: «Жирная утка жалобней крячет». И выступили, собрав несметную рать. Вышла навстречь словень, исполчилась по валам на Окраине, но собралось мало, иные племёны не послушали великого князя, отказали в нужде, окольной думой питая (свои) негромкие дела. «Не велика честь покласти головы на чюжом порозе», – отвещали (они) гонцам Трияна. И была еще надея на Рысь, але и Рысь отперлась; откупились ры-сичи, обещав хунем третицу от добычи. Прознав (о том), рече Триян: «От чюжого уберегся; брат мой помог мя погубити». Порешив однако не отступать брани, принес богам жертвы; сказали волхвы: «Мало, потребна еще прекрасная дева знатного рода». И нашли деву, метнув жеребье серед отцов; и се повели на заклание, гадав на смерти; обагрена кровию, скончалась со стоном. Истолковали волхвы: «Горька земля обиженным, жажду (их) воды не утолят». И повелел Триян повсротити дружину и все войско деревляней, полян, сиверей и лютвичей-хорват, пришедших от Нестра: «Отступим, братия; не пересилим, и коли един муж одолеет десятерых». Снялись словеньские роды с исконных селищ и погнали скотье, и повезли повозом скарб и утварь, и повели лодии-долбуши, покинув на произвол жнивья и борти, пажити и ловли. Разделил Триян войско на тысячи и нарядил нападати на пришлецов в день и в ночь, в лесях и на узких тропах, на перевозах и бродах, – дабы успело людье сокрыти ся за Тесну и Прм-падь.

И се наступили дни беззакония и лиха. Дымом поднялись в небо труды и упования человеца, ворон клевал павшего в битве, лисы и волки терзали плоть загубленных безвинно, и кости во множестве истлевали по дорогам. Плакали старцы детьми, а дети старцеми, и каждый в собину рыл по оврагам норы, бо негде было схоронитись от стрел и ременных удавок.

Але устояла земля. Неколи полдневье спасло полнощные роды, теперь же полунощь укрыла полдневных. Отступили за реки и багнища, во темные боры, заколод-ные чащи, идеже нету пути ни конному, ни пешему, – только зверь лютует да леший колобродит. Тут и застряли хуне, много их потонуло и заблудилось, еще больш было перебито.

Се днесь словень, растлена христами и плетьми их, алчными болярцеми, бесхребетна и низкопоклонна, забыла вольницу, холопит, вьюном стелет ся, преждь знали люди себе цену; исполнены гордости, являлись миру, и был им закон предков и имя (свое) дороже всего на свете. Вот же предание о Борогде, сыне Елфа, хороб-рейшем из хунских хаканов. Полонил в сече тридцать семь дружей сиверского князя Малюты; рече к ним, поставив в ряд и мысля обесчестити: «Ведаю, еже истой словени серед вас мало, больше елсуки, верь и закола-вы; величающий ся словенью падет от меча, иного племени будет помилован». И впроси первого из полоненных. Отрече с твердостию: «Словень есмь». И отрубили ему голову в глазах содружей. И остальным отрубили, ибо каждый назвал ся словенью. Сказал Борогда, сын Елфа, великому хакану Хуны: «Николи не переможем в сей земле, ищи замиритись». И осердясь, казнил его хакан хаканов. Есть же доныне у Непра велик камень, и зовется Борогда; се могила Борогды, и людье окрест помнит предание.

Когда Богша увел ратаев из Деревлян в Дреговичи, перейдя Приладь, опустел Замчий, любый сердцу горо-дец; пали дожди, и замуравели дороги; и залесилось, бо вырубили вокол (еще) мало. Найдя на городец, сожгли (его) хуне, како иные селища и грады; что жа-лети хуну? – не орет, не сеет, мнозие ремесла не правит, шорник и коваль, а боле никто; сидючи на коне, и нужду правит, и жену за перьки берет, и яст, и пиет, и опочив держит. Олане быша дики и необузданны, але ведали снисхождение; черные хуне слезам и стенаниям поверженных смеялись, пили кровь младенцев и забавы ради волокли конями жен и матерей.

Велик был страх пред полчищами находников: ждали хуне ледостава, дабы перейти болота и реки и покорить всю Словеньскую землю. Но сильны бози и дают от силы (своей) человецу, егда в твердости и терпении. Скликал Триян князей на думу, и явились князи от Дреговичей, от Ильменьских словен, от Кривичей, Свя-тичсй и Влжей, от всех племён словеньских и от соуз-цев – от Мери, Невской Чуди, Веси и инших. И положили совокупити рати и стояти вместе, говоря друг другу: метла, еже разметана по голью, сора не держит, и лодья, еже худеет только в одном месте, тонет, как если бы продырявилась кругом.

И в зиму сошлись хуне и словени; за Припадью, у случья с Непром. Воеводил Богша, ибо Триян бысть тяжко ранен накануне. И секлись, безмерно ожесточясь с обеих сторон, доижде не затемнело. В сумерках расступились, не ведая, кто одолел. Заутре предложили вожди хуней: «Вдайте от всех племен, и отступим. Будете нам брате». И отказал Богша. И секлись внове, и бессчетно полегло словени и хуней. Сказают очеви-децы, прежде не видели столько бездыханных, даже лед проломился от тяжести павших. В сече стрёлили Богше глаз и отсекли руку по локоть, але остался на коне; с тех пор прозван Недосекой. Паки разошлись к ночи обе рати и паки не ведали, чья перемога. Хуне, обойдя бранное поле, послали сказати: «Владейте собою сами; коли не хотите под дань, одарите мехами и медом, житом и скотьем, бо стыденье для нашего вождя – не имати с вас, получая с племён до римских застав». И стала дарить Словень хунским вождям летом и зимою по возу от рода, и держался мир, але понизь Непра хуне не пропускали, и ходили словени в торги по Варяжскому морю к урманем и свеям. В Рыси же, яко прежде, на торжищах не гостили, ни мехов, ни ло-дей, ни меду, ни воску, ни жита не везли и не торговали ни паволок, ни соли, ни коней, ни заморских овощ, ни оружия; боялись хуне, еже сольется словеньская сила с бранным умельством рысичей. Лишивши ся продаж, ходила рысь за добычей в гречские пределы, в Царь-граду, и в Иберы, и в Казарь, повсюду ища злато и всякое изобилие и продавая полоненных в рабство. Мнозие чужеземцы холопили на рысьских жнивах, корчевали лесье, готовили тес, сыпали валы и ставили огороды; сами рысичи тружались мечем и сулицей, все больш презирая раденье пахаря. Але холопей долго не держали, отпуская за выкуп или усердие; иных по воле оделяли скотьем и полем и позволяли ходити в походы.

С Хуной Рысь николи не ссорилась, блюдя ряд; водя по обычаю многих жен, дабы восставляти семя, изрядно ведь мужей погибало в сечах, рысичи пояше хунских дев, давая большое вено; оттого потомки рысичей ликом смугляны, чернобороды, велми храбры, но обидчивы и ленивы, нет в них раденья к трудам постепенным и тяжким, за невид хулят сородичей. Белая волхва смуглецам Веды не поверяла и в тайны бозей не святила; сказают еще, из руси с хунской кровью писцы неискусны, холопе лукавы, склонны казаковати, аз же не потвержю.

В те поры Рысь была многочисленна; слава о мужестве и богатстве рысичей бе притчею во всех языцех; иные отожествляли Рысь со Словенью, и то заблуждение; другие путали с Хуной, и то неправда [25]. Рысь первой среди словени владела от ромеев писаным зраком земли и моря и разумела плавати по звездам, читая (в них) пути к берегам, подобно тому как белые волхвы читают пути к судьбам. Ходила рысь в великие походы с хунеми супроть Рима и соузцев [26] и обыкла получати двойную добычу на живых и павших.

И вот о Богше, о нем ведь и речь, протчее для пущего уяснения: нет птицы без неба, а рыбы без воды, и мужи свершают подвиги среди народов. Народы же сущи сами по себе, и выше (нашего) разумения: и земля в них, и прошлое, и грядущее. Жив народ ради другого (народа), еже приидет, обновляя думы; тако древо суще ради лесья, в лесех его осмысление, одинокое же – зачем?

Сел Богша со своим родом в Дреговичех и клялся Даждь-богом и Перуном, и Влесом, и Кикиморой, духом зыбучих багнищ; по прошествии времён назван был князем Дреговичским. Однако княжил недолго; объединив дреговичские роды, умре вослед за великим Трияном, егда Рим дымися от пожарищ, и холопе, облачившись в багряницы, чесали спины цесаревым жезлом; онгда словеньские полки ждали у застав хунскую рать, хуне же отступили, говоря сами себе: «Словень, еже болото: взору открыта, а дороги ке обрящешь».

От Богши племя неслышно бе до Суднбора. Иные рекут, сородичи Богши выбирались старейшинами, ина-кие, быццам кудесили и лечили зельем. Кончались же безгласно, тружаясь в поте лица, яко простолюдины, иже измеряют судьбу не подвигом и силою страсти, но блюдением обычая и твердостию духа; Сварожичем [27] рождены, Сварожичем обращаются в тлен, и память (о них) – вечность рода и грусть неподкупных друзей, вскоре веселящихся внове.

По смерти Трияна не сыскалось единого вседержителя на Словени; князи поумнели в глупости и разучились дорожить согласием; вновь взялись за оружие, взывая каждый к бозем своего рода. И бранились, утесняя друг друга и соседей, по кои некие из родей прекратились или же изменили обычай. Поляне взвели тогда себе новый град, Черниги; сожженные же дотла хунеми Горад и Славье задичали, заглохли в травах и лесье, не дождавшись возрождениа. И се верховодили в Словени сиверы и деревляне. Едва хуне из неколи огромного царства своего сотвориша уделы, мало-помалу разошлись словеньские роды по прежним землям. Вскоре поляне, усердно водя рало быками, подняли тучные нивы и паки разбогатели; и давали хунем жито, а брали скотье и жен. Но богаче и сильнее полян содеяли ся уличане и тивэрцы [28], ниже хорвате, кых всбаюкала Дунава; серед них быша нёпры и дроване, серпы и па-нонцы.

Але могучей всех на Словеньской земле была Рысь. Рожденный рысичем касался седла и меча преждь сос-цев кормилицы; кони рысичей скакали без устали от зари до зари, набойные лодьи плыли сквозь бурю, стрелы летели без промаха. В соузье с хунеми и без хуней Рысь воевала, кого хотела, и брала дани, сколько могла снести; отнимала и у слозеньских племен, и у грецей, и в Таврах. Ромейские владыки, ища дружбы рысичей, принимали старшин в Царь-граде, отдавая в жены прекраснейших из (своих) дщерей. В Полежье, великом граде близ Лукоморья [29], идеже рысь снаряжалась в походы, капище окружали мраморяные столбе, крытые серебром; сосуды же в святище Перуна, покровителя рыси, были из червленого злата.

Идут времёны, несут перемены, воды притекают все новые, и новые люди тщатся разгадати прежние тайны. О ясноокий отец наш, Непр! о добросердная матерь, Дунава! о мудрый брат, Доне! Вспоили и вскормили сло-вень, дали пищу родам, укрылище градем и мир селищам; почто же, осердясь, отступились теперь, позволив злым коршунам умолчить воркот горлицы? Почто пропустили в Словень новых мучителей и истязателей ее? Только зарубцевалось от годей, а уж пробито было до сердца хунеми; заросло от хуней, и вот новые находни-ки терзают плоть, поганые степняки точат сабли о долгое терпение.

Надвинулись от Воложи обры [30] и перешли Дон, и стали у Непра, и было их видимо-невидимо: гнулась степь, яко лук под могучей рукой, и днем темнело – пыль от коней застеняла солнце. Просила Рысь мира, але не получила. И позвала в помощь хуней, и встала на другом берегу Непра у перевоза. И помчали обры под свист и крики, и страх тенью побежал пред ними; в бараньих шапках, брадаты, казались обры велми велики и могучи, але рысь не дрогнула, и обагрились воды Непра кровию, а ввечеру, иссякнув и ища роздыха ст сечи, обры отступили.

Предводил рысью в те поры Богдасим, и воеводою при нем был сородич Трияна по имени Кый; иные называли также Триян, але (это) путает память.

Заутре, ни свет ни заря, явились к рысичам обрьские послы и предложили мир. Было же обманом, ибо перевезлись ночью через Непр ниже по реке и взяли По-лежье, перебив, кого нашли, и малых, и старых. Узнав о том, Богдасим, старшина, повернул вместе с хунеми ко становищам – оборонити оставшихся, уберечи скотье и поле. Кый с малой дружиною борзо пошел к уличам и тиверцам, дабы склонити к скорому выступлению супроть общего ворога. Обры же, имея соглядатаев из хуней, и сами хитры и коварны, упредили Кыя, послали к тиверцам и уличанам подарки златом и женами и сговорились. Прождя понапрасну, впроси Кый: «Можно ли битись, коли персты не сложены в кулак?» Отве-щали уличане и тиверцы: «Рысь подмоги николи не давала и сама не просила, что ж ныне трусит?» И было нестерпимым униженьем; отъехал Кый без поклона в Дулебы, к Мужку, тамошнему князю, але (и тот) отперся, полагаясь на свою силу. Рече Кый: «Отныне засеют оборяне вашу землю, бо несть им числа. Назади (у них) казаре и булгара, и столько (их), сколько звезд на небе». Сел в лодьи и пошел ь Царь-град. Обласкал его льстивыми глаголами цесарь Юстин31, видя, что муж смышлен и оберегаем боземи. Рече Юстин: «Анты [32] добрые друзии, хочю держати с ними соузье. Войско мое растеклось по мнозим сторонем, егда сберу, помогу образумити недругов ваших. Пока же помогите». И взял Кыя в службу купно с дружиной, и послал к Дунаве, радуясь: «Вот щит границе моей». Служил Кый цесарю исправно больше лета; верен клятве, дваждь бился с хорватеми, серпами и обрами и поставил городец, не пожелав рассеяти дружину по ромей-ским крепостям; чуял лицемерие и измену.

И се, пройдя без помехи сквозь уличей и тиверцев, обры покорили дулебов; были жестоки, ибо сомневались в своей силе; мужей казнили лютой казнью; от жен дулебских торопились наплодити свое семя; отроков и отроковиц запрягали в повозки и, погоняя, яко волов, изнуряли до смерти. Встретив на реке Горюни деревляней, обры посекли (их) войско по последнего мужа, але устрашась ярости, поворотили на полдень, гоня впереди себя хорватей и лехов, серпов и панонцев; всякое племя билось в собину и не доискалось перемоги.

Всплакал Кый, услышав о бедствии родной земли, близка была ему горечь розних. Когда словеньские роды, со скотеми и женами, перевезлись через Дунаву, ища спасения от обров, и преступили ромейские границы, Кый отрекся от клятвы Юстину и смял ромейцев, избивавших беззащитных [33]. После ушел с дружиною к Порогам, к рысьским становищам, замысля соедините словеньские роды подобно Трияну. И велми торопился; застал Богдасима на смертном одре, и сход старшин и сотских выкликнул вождем Рыси Междамира, сына Богдасима, хотя сечи склонялись к Кыю, правнуку Трияна; Кыя же поставили изнове воеводою. Рече Кый: «Сберем Словень воедино». Согласися Междамир и старшины. И позвали думу в Черниги. Съехались от поляней Щек, от деревляней Хорив, от сиверей Блок, от уличей Яромир, от дреговичей Тур; не было от тиверцев, от кривичей и от мнозих инших племён. Рече Междамир: «Сложимся, кто пришел, и выберем (себе) достойное начало». И рядили так и этак, одни хвалили Яромира, другие Тура, а Междамира не всхотели, бо бе от Рыси. И сговорились Щек и Хорив, и вступились в пользу Кыя; «Вот лутший заступник и радетель». Меж-дамир оспорил: «Не по чину почет; Кый – при мне воевода, а своей земли не держит». Отрече Кый: «Есмь от колена великого Трияна. Что же до земли, то в Рыси (мне) тесно, а в Словени просторно». И выбрали Кыя, и на радостях пировали. Рече Кый ко князем: «Много ли, други моя, вдадите из дружин для войска?» И ответили: «Сколько ни дадим, благодарствуй, ибо ты для нас, а не мы для тебя». И увидел Кый, насмехаются над ним, але не показал виду.

И задумал Кый возвести новый град. Увидев треби-ще на месте спаленного Замчего, неколи заложенного Богшей, внуком Святовита, повелел ставити тамо новый град о крепких стенах, а вдоль стен вежди, дозорные башни, и назвал (город) Славье, дабы напоминало о Трияке. И стал Кый населяти Славье мужами, еже сподоблены всякому делу: железа варити, камни теса-ти, мечи ковати, оральца клепати, стрелы строгати, ножи вострити, горшки лепити, сбрую коням шити, сапо-зи точати, лодьи долбити, терема рубити, дороги мости-ти. Украсился и ущитился город в три лета. И послал Кый по князем словеньским, прося войско на обров; князи же не ответили, тяготясь державной заботой. И Междамир не дал ни единого мужа из рысьской дружины. Впросил Кый: «Разве не воевода рыси аз есмь, почто не веришь дружины?» Междамир отрече в усме-шье: «(Ты) назван великим князем, а мы подручники; порешим идти в поход, дадим полки; покуда не решили, жди». И в гневе ударил Кый мечем Междамира и убил насмерть. Возмутились люди по курем и станем, и просил Кый на коленах назвати вождем, але старшины и сотские отказали: «Ступай прочь, нарушил закон». И ушел Кый из Рыси, и тризновали по нем, како по убиенном.

Изречено многомудрыми: станем ли добро творити, не ведая лика его? Добро всем – иному зло, ведь и зло всем – кому-либо в радость.

Прослышали обры, что Словень сбирает войско, борзо оратились и поступили к деревлянем и полянем. «Поучим гордецов, – говорили. – Сидит лиса в норе, пока шуба не нужна». И разбили обры дружины словень-ские, разметали по полю, яко вихрь копы сена. Бежали Щек и Хорив об одних исподних и достигли Славья.

Рече Кый: «Спасу от лютыя смерти, коли назоветесь (мне) братеми». Они согласились и поручили Кыю оставшихся мужей. Сложил Кый (всех), кого мог, и холопем дал вольницу, посадив на коней, и внезапу настиг оборей и посек без пощады; оставшиеся побежали в Дулебы звати (своих) на подмогу.

Рече Кый к Щеку и к Хориву: «Братья любезные, послушайтеся мя и тако избавите Словень от ворога и паки вмогучите ее». Поклялись Щек и Хорив; собрали в Деревлянех и в Полянех новые дружины, и повел их Кый в рысьские становища. Рече ко старшинам: «Нарядите первым князем, обретет Рысь все словеньское войско». Старшины, подумав с сотскими, отреша: «Пойдем с тобою против обров, але князем не нарядим, всуе мечешь глаголы». И встал Кый на колены с мольбою, але услыхал прежнее: «Всуе клонишь выю, бо непокорна ей голова».

Взял Кый рысьскую дружину и со всем войском прошел от моря до моря Словеньскую землю, подчиняя с жестокостию слабые роды сильным, а сильные сильнейшим и ставя в племенех новых князей; и росла власть (Кыя), яко волна под тугим ветром 34, и вознамерился воевати чюжие стороны, однако остерегли волхвы; им же покорялся (Кый) безраздельно, жертвуя обил но бозем и капищам.

Послушных одарял (Кый) щедро и волей не тяготил, перечивших упрямо заточал в темницы. Твердят сведущие, першая темниця в Словени от Кыя.

Свет призывает тьму, заботы об умножении радости выкликают печаль. Досыть быша браней промеж братеми. И се горечь: в неправде пролитая кровь единит больш праведного разумения. И се горе: послушен че-ловец силе, не желанию ума. Высоко поднялось величие Словени, прозрели народы и засуетились: запестрело в Славье от послов и торговых гостей, и (всех) принимали с почетом в теремах великого князя. Сам Кый тружался неустанно, на думе выслушивал каждого из подручных князей, не осекая, але воздавал по мудрости. Онгда привез от Хвалис рысьский купец Баско, сын волхва Лешка, буквицю. Многосведущ и велми смыслен, Баско сподобился писати по-словеньски и читал Кыю; Кый восхитися безмерно, и о том есть на скрижалех Предания: «Сице добавили к словеньским просторам еще одну землю». И бе справедливо; если слово сосуд мудрости, опора желанья и ключ судьбы, то удержанное в письменах – сама мудрость, само желанье и сама судьба. И подарил (Кый) Баско прекраснейшую из жен, и позвал думцем ко двору; когда же Баско умре, тужил о нем, яко по родном сыне, и тризновал со всем людьем.

Писаша буквицей Баско белые волхвы, и повестили о приключениях словеньских родей, о преданиях и заветах; ведех от тех времен Перуново каменье, идеже вписано о законе и обычае. Ведех и другие древлие пись-мены [35], причудливы, яко хвост кура; ныне (их) мало кто разумеет, даже из волхвы; писцы же обучались письму, сказают, до первых седин.

В лето, егда почал единити Кый племёны, подступили обры ко Славью. Обойдя скрытно, ударил Кый им в спину, прижал к Непру и потопил в водах. Уже в преклоне лет надумал Кый прогнати обров из Дулеб-ской земли. И случися затыка: летучий мор в Дулебах; войско Кыя поворотило с полдороги; обры же, умирая в муках, побежали в Придунавье. И было карой бозей за зло, причиненное обрами; скоро забылись имены и вершения оборьских хаканов, развеяло обров по свету, яко подорожную пыль; рассеялись под мечами моравов и панонцев [36]; кто скажет о них ныне?

Кый жил долго и почил смертию в дряхлости; плакали словене на могиле и радовались, еже был серед них великий муж. Именем его назвали Славье – Кыев.

Щек и Хорив, лишены власти, скончались допреж Кыя; повестит Падун Кривой, были задушены по велению Кыя; не нахожу подтверждения у других летописцев, але все едины, оба князя жили в насильном затворничестве.

При Кые растеклась Словень изнове до Лукоморья; Рысь расселась до Дона. И ссорися Кый с Рысью, пеняя за обычай казачити, или, яко преждь рекли, казарити; и рысичи, недовольны чюжим судом, поднимались на Кыя и в концех ушли в Запороги; на Доне поставили великий город Драгань, идеже вели торги с ромеями и персеми, с казареми, албанеми и азнавурой [37].

Окончилось насилие обров, але не настал мир и покой на Словеньской земле; нарушив ряд, почали набе-гати на становища по Дону казаре [38]; грабили гостей из Рыси и обижали соузные племёны. Сказала Рысь каза-рям: «Не пропускаете нас в Хвалисы и на Воложу, не пустим на Дон и к Понтскому морю». И заложили проходы. Казаре же, умножась числом необычно, пошли от Воложи до Азнавур, воюя и разбивая грады и селища разноликих народов и обращая полоненных в рабов, а после прикочевали к Дону и стали пасти стада. Едва рысичи собирались в погоню, казаре уходили, едва возвращались в становища, казаре вновь кружили поблизости, высматривая добычу. И собралось казарей видимо-невидимо, и выступили внезапу супроть Рыси и ее соузцев [39]; бились обе рати крепко; видя же, что силы истощаются, а казарей еще неисчислимо, рысичи оставили Драгань и отступили к устью Дона и дальше, к Купани, идеже селились неколи греки; потеснив годь и урлан, сели на тех благодатных землях и возвели Торги, город огромный и богатый; ныне на его месте Тмутаракань; иные скажут, город заложен казареми, и се от невежества.

Грустно повестити о временах безвременья, иже являются и к родем, и к человецем, – о тяжких, ночных временах мелкотных умыслий и дробязных деяний, ко-марих страстей и зычного самовосхваленья; ничтожности судьбы ведь сопутствует кичливость, а грязи живота громогласные поучения в чистоте. Не минуло и десяти лет после смерти Кыя, а междоусобья паки потрясли Словеньскую землю, распалось соузье и отложилось вновь племя от племени. И Рысь поубавила силу, разделившись на части; сидели одни в Запорогах, другие, почитавшие ся спасителями старины, ненавистники Кыя, сородичи и друзи Междамира, – по Доне, а еще по Купани, близ вустья, але про тех аз рекох. Онгда утвердися за рысечами имя русь, а прежнее бе взабытех.

Память уносит течением лет; и вот уже утрачено предание в словех, неколи тешившее ум и веселившее сердце. Словы умирают вослед за веками, оставляя укор в непонятных звуках.

Видя несогласие в Словенн, надвинулись казаре и глотали по кускам, дабы не подавитись. Реша к Руси по Доне: «Дани не просим, давайте от добычи, воля же вам ходити по земле Казарьской и за пределы». И согласились русьские старшины. Казаре же, внуздав донцев, навязали седло и купанем; и те понесли долю от добычи. Быша казаре легкими ворогами, стали тяжкими друзиями, быша хвалисы, годи и азнавуре соузцами, содеялись противниками: не торговати, но воевати почала ходити к ним русь вкупе с казареми, – сице повернули лукавые степняки. А и запорожем надели хомут; заполонили Лукоморье и Тавры подперли копьями, не роздыхнуть русичам, не повернуться: с коня плати подорожное, с лодьи поречное, с человека походное.

Горе, горе! Братья одного племени столковатись не могут, тать же с татем на разных языках (друг друга) понимают!

В те поры сидели за Воложей булгари, народ смирный, соседям зла не чинивший, числом же преогромный. И настал у них голод; травы погорели, стада полегли, дикий зверь разбежался, рыба изморилась. Отчаявшись, покинули булгари свои селища; мечем добыли жито в Казарех, потом, устлав телами степи, поворотили к Дону; отняли жито у Руси; вошли в Лукоморье и достигли Непра, протекли сквозь тиверцев, у Дунавы сразились с хорватеми и склавинцами и, победив (их), остановились волною, ударившей о скалистый берег. Тут, серед словени, и сложилось царство их; и назвалось новое царство Волгарь [40].

Замирившись с черной булгарой, почаша казаре воевати Словеньскую землю. Наняли русь и пришли вместе с русьго – о горечь души! о позор мысли! Испугались поляне сечи и согласились под дань. За ними и радимичи, и сиверы, и ватичи, и дерезляны, и меря. И всхотели казаре взяти еще с кривичей, похваляясь: «С робкой овцы три шкуры лупят». Кривичи же ущитились. И позвали дспомочи ильменцев и полоту; и преломились у лесных озер казарьские сабли о словеньские топоры; и русичей полегло немало, изменила им вечная удача, не простили им бози. Не дали дани и уличи, принявшие в землю свою словеньские роды, бежавшие от черных булгар.

Ненавидели повсюду казарей, а восстати, взявшись за оружие, боялись; срам для Словени, сильной во сла-бостех, але немощной в неодолимой силе. Пал же свет с полунощи: полнощная Словень опоясалась единой думой и волей [41]. Сидели ведь словени до Варяжского моря, поднявшись кто от Висьлы, кто от Непра, кто от

Дунавы, и не спорили с помореми; меря и чудь промышляли охотой по верхней Воложе и Дугаве. Во вре-мёны Холоданья ушла словень и мзря к полдневью; на земли их пересели веси и сголь, а Лукоморье заняли варязи. Возвернувшись к могилам предков, словень, чудь и меря не нашли прежнего мира: мучили (их) варязи, отнимая и жито, и жен, и скотье. И сложилась словень с чудинеми, взяв еще от веси и от карелы; и тако прогнали варязей за море. При Кые паки размежевались роды и племены, и всякое получило свое кня-женье, и в Ильменье, и в Полоти, и в Сужье, и в Воло-ченех; словень и меря ходили сообще на восход до Ува-лей и воевали черную Булгару.

Когда же подступили казаре, собрались князи на думу и сгадали первым князем ильменьского Богомила, сидевшего в Слав-граде [42]. Иные укажут не Богомила, а Пересвета, але (то) заблужденье; Пересвет вокняжися после Богомила; происходил же из Мнуд, от кревей. Богомил дваждь разбил казарей и устроил Словеньскую землю, подражая (в том) Кыю; ходили пред ним сподручные князи, яко сынове пред отцем. Он строил грады, брал мало полюдья с ремесл, но много с торгов. Заядлый купец, снаряжал Богомил свои лодии и ходил гостем в Варязи, в Словеньские Поморяне и в Лютви-чи, – в Радибожье, Милену, Бранибор и Бзег; продавал меха и меды, воск и кожи, покупал жито и соль, дорогое оружье и убрусы для жен. В Булгару возил меха и брони, беря коней и узорочье, злато и серебро, еже доставляли из Хвалис; онгда в Хвалисы словзнь не ходила, бо казаре, держа Воложу на замке, грабили, убивали и холопили словеньскнх гостей. Владея насмет-ными сокровищами, князь Богомил щедро одарял волх-Еов-прорицателей и давал для святищ; при нем волхвы долбили на отоке в Ильмень-озере пещерь о семи ходах и воздвигли капище Могожи; тогда же уставили обычай жрети в капище достойнейшим от волхвы – владыкам.

Наслышась о Богомиле, взроптала русь в Запорогах супроть казарей; нанимались ведь к хакану поденщиками, ходили в Тавры и в Корсунь, и довольно было поживы, казаре же забирали лутшее, оставляя руси худшее. Реша руси к казарсм: «Словень по Дунаве бьет ро-мейцев и берет богатые дани [43], мы их не хуже; нам тут мало, пойдем без вас». И позвали русь-купаней и русь с Дона, идеже посели беглецы от полян и сиверей; и стали грабити Побережь, сносясь с сорочинами, и взяли выкуп от Сунопы; подступив с моря и с суши, осадили Царь-град и стояли упорно, пока цесарь Юстин не откупися дарами [44]; и позвал цесарь русей на службу, они с охотою согласились и ходили с ромеями супроть сорочин [45]. Сорочины однако отмстили, разрушив по Доне становища и уведя в полон множество русьскик жен и детей [46].

Долгие лета ромеи были русам яко друзии и позволяли ходити безмытно в Корсунь и в Царь-град на торжища; от ромеев переняла русь новое письмо, понеже белая волхва воспретила писати прежним суетное и преходящее; от руси же ромейское письмо у казарей [47].

Едва казаре потерпели поражение от сорочин, сказала русь в Запорогах хакану: «Отныне не вдачи». И послали к словеньским родам, ходившим под казаре-ми: «И вы отныне не давайте дани, лутше мечи для во-рожих голов и землю для намогильных курганов». Сло-вене ответили: «(Мы) Руси не вспомощники. Идеже были, егда (наша) кровь лилася?» И вышла одна русь супроть казарей, и казаре побежали. Сказала русь: «Ступайте прочь с Непра, будет вам мир; не уйдете, постучимся в Итили». И со славой прошли до Дона, и тамо секлись в ярости, але не перестояли, истощив до крайности и казарей; с той поры Русь добычей уже (ни с кем) не делилась.

Тружатись ради хлебов штодневных и ясти, разделяя брашно с друзиями, – счастье. Умножати род и прозирати в чадех грядущее – счастье. Блюсти обычай, не отступая, – счастье. Не кланятись пред вороги, стояти неколебимо в беде и брани, доискиваясь правды и истины, – счастье. Хотети жену и утехи ее – счастье. Подыматись с колен, превозмогая обиды, – счастье. Счастье – ступати по земле, любуясь окрест. Божье в нас, понеже растем древами, воспаряем духом, расстилаемся травами, утоляем криницею, заслоняем ветвями. Яко полные реки, и мы творимы течением. Нет никого, обретающего нечто, еже бессуще. Все дни судьбы – радость. Самоцвету нужда в гранех, дабы искри-тись, душе нужда в уставах ровных и мудрых, – не будет сметена бедствием и смущена ожиданием. Бывати ли дню без ночи? Бывати ли жаре без холода? Бывати ли слову без сомнения? Бывати ли обладанию без пустоты в руце (обладателя)? Увы, увы, недолог час горлицы, но воркочет приветливо, недолог час цвета макова, но пестрит в поле без скорби. Не станем (и мы) скорбети, дондеже живы; живое – в любование, отжй-лое – в поучение, а тяготы не в счет, ибо не укло-нитись.

И вот о Судиборе, пращуре Мирослава; княжил в Дреговичах семь лет, на восьмом вече не выкликнуло, и,умре в язвах терзания, уличен в злодействе, какого не свершил. Але впряжем коня, прежде (чем) сести в сани.

После Богомила княжил в Слав-граде Пересвет, после Пересвета Бравлин Окаянный, первым позвавший в Словень варязей. Слыл (Бравлин) загребаем и лихоимцем, жертвовал мало и только Влесу, волхве не доверял; однако был храбр и тверд духом, позирк имел вострый, яко нож, и трепетали его. Прослыша, еже в Запорожех сундуки и залавья трещат от добра и на-польем служат хвалисские коврища, скликал полнощных князей и просил первокняженья и войска. И се, уповая на посулы, назвали (Бравлина) первым князем и дали войско, преступив обычай, велевший давати во дни брани и не давати во дни мира. Придя в Кыев, Бравлин сказал: «Не платите казарем, платите мне. И дружину дайте, хочю отмстити хакану». Радимичи и ва-тичи отказались: «Что будет завтра, не ведаем, пока терпимо, терпим». Другие дали от дыма, кто коней, кто жита, кто соболей и бобров. И пошел Бравлин в Запо-роги, и прибавил еще себе обилия от руси; спустясь по Непру, разбил казарьскую рать; дабы не обременятись, казнил полоненных. Перевез ся в лодиях в Тавры и та-мо, яко ралом, провел от Сурожа до Корчева. Однако Корсуня не тронул, получив большой выкуп; ради выкупа принял христову веру [48], але в тайне от дружины. Когда же русичи потребовали дележа добычи, Бравлин послал их в Царь-град, быццам для помоги цесарю, а сам известил: «Идут за добычею, станут говорить, на-ниматись в службу; не верь и живыми не отпускай». Стыденье глаз, (эти) строки! Угрызения чести, укоры сердца! Нет зла на свете, что не повторилось бы вновь и вновь; ничем не удивит человец человеца.

На возвратном пути захватил Бравлин русьские становища, перебил сторожу и грабил татем, не пропуская ни одного куреня. И вот поляны всхотели получити свою долю добычи, спеша домови, ибо минул уже солнцеворот, и Лось подолгу пропадал из Еиду [49]. Бравлин сговорися с тупчаками и уграми, приведенными каза-реми с Воложи, и ночей перерезали (они) полян, яко хорь кокотей, а было полтысячи. И тщися Бравлин утаити злодейство, глаголаше округ, быццам взбунтовались и изменили полки; всуе быша слове, ни волхва, ни людье веры не давали: бессловесно дитя, узрев князя, спросило: «Почто не жертвовал, а уж весь в крови?»

Зимьем стоял Бравлин в Кыеве, замышляя овладе-ти и кыеЕским столом. В те поры нагрянули на Дреговичей ятзязи, и жгли селища, и угоняли скотье; кинулся (за ними) в погон князь Судибор; увлекшись, не углядел засаду; побили лутших мужей, едва избежал смерти. Ятвязи быша многочисленны и обвычны к разбоям и бранем; происходили от обров и сголи, сопрягая достоинство и храбрость с нищетой и терпением. Сказают о ятвязех, ловят бобра и щуку, ныряя, сеяти жито не умеют, ходят полунази, кроз возводят, оплетая деревья. Ятвяг в болоте ужом плывет, в буреломе под корчем медведем лежит, во кустех птицею тенькает, спит в трескучий мороз по седмице без просыпу; на коне сидит, что ворона на шесте, в поле мечем володе-ет плохо, в лесу же бьется насмерть рогатиной и сули-цей, стрелы мечет без промаха; летом неуловляем, зимою без псов гонит зайца [50].

Рассудили дреговичи: лепш просити Бравлина о до-помоге супроть ятвезей и разом покончити, чем рыска-ти с дружиной до весны без толку. Выслушав Судибора, сказал Бравлин: «За помощь дайте (столько) серебра али мехов, сколько важит мой конь; принесу в жертву богам». И привел огромного коня под седлом с торокою, а в тороке песок. Судибор не стал торговатись и повелел собрати по просьбе князя, Взял Бравлин и забыл про обещанх-е, ждали притулы его посулы. Вече же в Турье спросило Судибора: «Идеже серебро и меха? йдеже полки Бравлиньи?» И послало к великому князю, але тот отперся: «Не видел ни серебра, ни мехов». И пало подозренье на Судибора, и раздували злобу тайные супротивцы; отъяли у князя и меч, и брони, и печать; дом разбили, изобилие растащили, крича: «Еще и убьем за обман!» Напрасно клялся Судибор – не слушали его; нет тяжелее такого горя: хощешь, чтоб поняли, и не понимают, а сила дерзати, доказывая, уже ушла, и времёкы искушений миновали. Обесчещен коварно, лишился Судибор ума; просил пустити (его) к Бравлину, и пустили. И се простоял пред крыльцом терема все лето и умре от обиды, и погребен, яко смер 81. Когда открылось злодейство Бравлина, возгласила белая волхва по Словени прощение Судибору, а мужей рода его причислили к познавшим тайны (волхвова-ния). Бравлину же долго не удавалось отмстити. Дваждь ходила русь искать его смерти и дваждь навлекала на ся посрамление, ибо ускользал; иные утверждают, бысть Бравлин выродком злого духа и обращался то в туман, то в квакшу, то в собаку. Пришла месть от ильменцев: ускучило людем ожидати, когда позовут, и самочинно сошлись на вече, и стащили Бравлина с княжьих мостков; взывал (он) к дружине, але и дружина промолчала; задушили Бравлина, покрывая дорогими коврами.

Поминают Судибора сведущие до сего дни; свершил много достойного: заботился о благоденствии смерей в общинех и вервех [52], ведя искусные подсеки; по его заботе исковали железяно насечье на ральце, и вошло в обыкновение. Судибор первым из дреговичей уставил летописание, поощряя серед волхвы любовь к письменам. От времён Судибора поют в народех песню, сложенную мужами, иже ходили в поход с Бравлином к Сурожью и Корчеву.

А в поле, а в поле лен синий,

мати ждет не дождется сгинувша сына.

Ждет сердце без срока,

мати плачет о сыне,

а в поле, а в поле лен синий…

Поют многозвучно, зачинает песню отрок. Голос тонок и протяжен напоминает о днях печали и разлуке.

В словце малом уместится ли мир? Се причина, что не разумеют, соприкасаются желанием, а чистым помыслом редко. В чюжих садах красны яблоки, да злы сторожи. Вступают в сады, хотя и с опаскою, коли в надеждех на плод; коли не зрят ни плодов, ни завязей, равнодушны. Враждебно и страшно разумом не охьаченное, а разум с наперстье. Постигая Красоту, ужасаемся (своему) отвратительному лику, уясняя Добро, поражаемся (своей) корысти. И все же не дым ли (то) от огня, иже, согревая, ядет очи? Возьму песок и посею – не растет. Возьму мысль от бозей и осветлю душу свет-цем негасимым – темны (в ней) углы. (Ничто) не поселяется (там), идеже нет духов прошлого. И зернье, и древо, и мысль, и сам человец. Коли прежде не думал, на что обопрется дума? Коли прежде не страдал, проникнешь ли в страдание? Коли прежде не угадывал совершенного, найдешь ли (ему) верное имя? (Одно) умирает и дает жизнь (другому), и без конца череда. Взникали племены, умножаясь, и пропадали; рассеивались в победителях, и победители исчезали в побежденных. Обошел мир, удивляясь неодинакости его: кто кому первый брат? кто кому учитель? кто кому господин? Златый век за спиной; но что ведаем о древлих, положивших начало?

Хочю глаголити улицей, выходит околицей – перемешана в глаголех истина; вестят страхи и самомнение, бози молчат, открывая (нам) не в словех, но в муке дня. В старину рекли: «Разум – гора, далеко с нее видать; разум – яма, ничего не увидеть». Але кто взялся повестити, не утомляйся и от усталости; не доскажешь – ложь, перескажешь – ложь, правда же выходит, если в единой строке и не доскажешь и перескажешь; доступно же немногим.

В год смерти Бравлина Дреговичи выбрали (себе) князем сына Судибора Бовшу, мужа многосведуща и неотступна в затеях, чюжой славе не завистника, своей ревнителя.

Онгда внове напали на Дреговичей ятвязи; и сгово-рися Бовша с мазовеми, вдачеми варязей и супротивце-ми ятвяжского племени. Але ятвязи поспешили умирот-ворити мазовей и предстали грозною силой. До зимы примеривались оба войска, в концех схватились на Вепрь-реке, пред вечернею зорицей. И запел лед, едва ступил на него Бовша. Истолковали волхвы: «Нам тру-бити победу, аще будем тверды, яко лед». И почалась сеча, но без удачи: стали одолевати ятвязи, заманивая дреговичей в лесье; и сеялись стрелы, погубляя слове-ней, ибо подступали от реки, а берег бе крут и безлесен. Увидев, что оробели дреговичи, просекся Бовша до хоругвей и убил ятвяжского князя. Одушевилась дружина и сошлась с ворогами в пешем строю; рубились мечеми и бились руками до густых сумерек, и полегли ятвязи до единого; с того дни кличут лесье по Вепрь-реке Ятвяжим бором.

Немало радел Бовша о законе; срастенье родей, навязанное Кыем, упразднил и восставил вновь, но.всякий род, малый ли, великий, паки избирал (себе) голову, и всем полагалось место в думе; градских старейшин лишил первенства пред селищными; але князем держати дружину в родех не велел, спрашивая с самочинцев велми строго. Думу выслушивал терпеливо, повторяя однако: «Буду вам обельным холопем, останетесь без хозяина». И пресекал затевающего споры о старшинстве.

Алчный Бравлин не послушал волхву; они же остерегали, назидая годеми, иже внесли разврат в нравы и ввергли словеньские роды в нескончаемые беды; дозволил Бравлин варязем ходити от моря и Нев-озера через Ильмень и Лавать по Кунье и Жмости в Непр-реку; последыши (его), подобные же златолюбы и близоручцы, пустили варязей и в Воложу по Мете и Медведице, и по Тверце. И платили (варязи) подорожье и корабельное в три раза меньш, нежели брали со словеней казаре, егда уселись на Непре, и в два раза меньш, нежели булгари за повоз до Казарей или казаре за повоз до Хвалис. Кто (из варязей) не лежебочил, в единое лето богател, како не богатеют от мозолей; и потянулись злыми осьми на чюжой мед; брали у словени, у чуди и у мери лутшие меха за бусы и ожерелья, за бронзовые зерцалы, засте-ги и миткали на убрусы, и шло за бесценье, словени ведь или чудинем торжища зрелище и сходбище, лик досужей небывальщины, а не поприще судьбы. Се побаска от скоморосей, горька для достойного:

Приде из свеев гость,

взял бобриный тулупец за гвоздь.

И се оглупела словень -

жито несет за кремень.

Воротися домови удачливый свей,

взял за выручь младу жену да коней.

Посели варязи по Лукоморью; дивилось людье: ужли (все) купцы? Они же смеялись. Честолюбцы за малое подношенье дарили земли; сему луг, тому прилужье, сему бор, тому приборок, а после спохватились: идеже самим проход к морю? Варязи же лезли в раздоры, ущеливаясь повсюду; наускивая горьких на горемык, оттеснили Чудь и примучили Водь, и все давали (им) дань. Терпя неудобь и стесненье, словень и другие племёны подумали с грустью: приманили, как же от-вадити?

В иное лето собиралось варязей до тысячи, и все с оружием; шли в Кривичи, в Деревляны, на Русь, в Булгару или к буртасем; далей в те поры не забирались, не в нуждах, прибыточнее – близко; гибло их немало от горячих людей, особно от разбойников-обров, бежавших с Верхней Дунавы, идеже вновь посели па-нонцы [53]; але ведь тянула легкая добыча. Огрузившись всяким обилием, просили варязи на возврате вместительные лодьи, ибо свои черпали бортами; словень же царила: обычай велел давати гостю, что полюбилось.

Бовша-Дрегович повидал отроком всякое чюже-земье: любя дальние хождения, Судибор возил (его) с собою. Внушал Бовша думцам: «Здоровы и дюжи народы, иже купечествуют своим товаром; у какого народа купцов мало или нечего продати, прозябает в бедности, жмется в тень в невеждем стыденье». И бе сам первым купцом в Дреговичех, без счету снаряжал ло-дии и повозы и держал перекуп; иные из нарочитых мужей ему подражали. Давали варязем меды, воск, вервье на снасти, больше меха; давали лодьи и турьи рога под питейные кубки, сыпали мешками, не считая; Бовша же сокрушался: на вес золота рог, окованный серебром; искал искусника по Дреговичам и доискался: был умелец из смерей, ковал худой медью, зане бысть нищ, имя его Лобан. Оправленные серебром, сыщешь питейные роги Лобана в Кыеве и Царь-граде, в Гкезно и Ширване; примечал у моравских и немецких послов; Лобан сковал крылатого овна, еже в святище Хорсу в Ладожи; пленяет душу сия бесценная страсть.

Меняли товар по Дреговичем зимьем, три дни после Солнцеворота, и об осень, на Влесов день. Быша торжища у Случья, Бересны и Непра; в Погостье, еще в старых Менцех на Припади; игрались игрища, и сходилось на затеи людье из градей и селищ.

Ингда в сумненье: что искушати судьбу? Маюсь, пугаясь неведомого, тянет к жизни и не нахожу (ее) следов, а расстаться жаль. Злая сила мутит, но не мерю своим аршином, на все провиденье Могожи: одни ли мы твари? для себя ли созданы? Достойнейшие из предков рекли: «Искушай, не стомляючись, понеже сто-мишься, не искусив». И се истина: постигаемое – жизнь, постигнутое – память о временах. Боязно человецу, ищет спокойствия, оттого беспокоен, и нет замирения в душе. Сице племя: пусть искушает судьбу, будет крепко и жизнелюбиво; меч в поножех скорее тупится, изреченная мудрость уже оглобли уму. Хотя без оглобель куда поедешь? Бози не считаются (с нами), верша события: хощеши мира, ан идут на тя бранитись, хощеши прозрения, блуждаешь в сумерках, хощеши веселия, потрясает скорбь, хощеши живота, глядь, смерть уже на пороге. Але ведь и бози беззакония не творят: топор не летает и жбан не квакает. От людей правда, над людьми же она; заблуждается мнящий, будто держит в руце (ее). Искушати судьбу, чем бы ни окончилось, – се истинно, коли в искушении свет души, проникшей в простор; легче не будет, проще не будет, радостнее и свободнее не станет, и чело-вец плывет от берега начала к берегу конца.

Час искушенья настал, надобь деяти, а медлят, на-добь решатись, а сомневаются: казаре, поразметанные сорочинами, вновь напитались силой и подступили. И послал Луд, вождь Руси в Запорожех, ко князем сло-веньским: «Се грядут от Дона и от Сурожья [54], раскопы-тили землю, расплескали реки, в ерузи оборотили дороги». Отвещали князи: «Нас не тряси, мы како вси. Ранын пересиливали и днесь пересидим». Дали полки свои токмо деревляне, сиверы и дреговичи, другие не дали. И встали у Порогов, сколько собралось, – без малого 20 тысяч. Казаре же привели 50 тысяч; и не захотели губити (свою) силу, зная, что не бегает словень с поля брани. Реша послы хакана: «Не станем воэвати ни Руси, ни Деревлян, ни Дреговичей, ни Сиверей. С других же возьмем дань. Коли они не ропщут, вам зачем?» И думали, что ответить. Рече Луд: «Обманут казаре, ибо не верят единому богу [55]. Але не станем биться за неразумных братьев, сбережем соузье, недалек час испытанья». Бовша рече: «Небо накажет неразумных. Спасем хотя бы Кыев, нет на Словеньской земле града богаче и крепче». Рече Луд к казарем: «Отселе Русь сядет в Кыеве». И вошло словеньское войско в Кыев, Полянские же мужи с князем своим повсюду вопили: «Изменники! Братоубийцы!» И побежали в Черниги, проклиная Русь. Встужил Луд, жалея, что послушал Бовшу: «Како докажу ныне, что заступник Кыеву, а не тать? Како уверю в дружбе не проницающих мои добрые замыслы?»

И се прошли казаре с мечем по Полянем, Радимичем, Ватичем и Кривичем, уставив тяжкие дани; Непр же не переступили, боясь, как бы Русь не сложилась с уграми; угры ведь рассорились с хаканом, не пожелав служити холопеми, и грозили войною; с русичами же водили в тот час дружбу.

И вступили казаре в Ильменьский край. Покорилась меря и некие роды из веси, другие же оратились, прося о подмоге ильменьского князя Водиму, сына Еолхва, почти отрока, але по храбрости зрелого мужа. Водима стоял в Ладожи, идеже от века словень ладила и снаряжала корабели. И нанял Водима в войско случившихся в Ладожи варяжских гостей, обещав серебра. И ударив всей силой, смял казарей и рассеял по словеньским просторам. Угры, одушевясь, в свой черед погнали казарей к Сурожу и за Малый Дон; але тамо уперлись казаре и стояли крепко, обротав лестью русь по Доне и по Купани.

Рече Луд: «Дымят и сипят казаре, яко головня в угасшем кострище. Пойдем к ромеям, получим, что не додали (они нам) при Бравлине. Вот и таврские греки давно не присылали подарков, обещали же первому князю на Словени. Аз есмь первейший». Сице помышлял о себе Луд, уверившися в сопутье удачи и покровительство бозей. Самомненье же уловляет мужа пуще язвы. Отвращал Бовша (Луда) от нелепых помыслов: «Инакш сыщи долги. Пусть помогут в Таврах супроть казарей». Луд же уперся: настает час, и сильный не чует уже предела силы, и разумному кажется, что все разумеет, – роковой час гордыни и изгубленья трезвых. Рече Бовша: «С тобой не пойду, пойду с Водимою, ибо снова поднимаются казаре. Ты же гордец, кто назвал тя первейшим в Словени, опричь самого и блюдолизов?» И отложились (также и) Деревляне. Взъярясь, Луд послал за варяземи, обещая (им) больше серебра, нежели дал Водима. И пришли варязи из-за моря, числом до тысячи; и было то изменой Словеньской земле: Водима позвал варязей в нуждах, Луд из-за блажи.

Сице взмутилось по Словени, и неспокоило в сопре-делех [5б]; засомневались люди в справедливости, бози же покидают усомнившихся. «Камо грядеши, челове-це?» – вопрошали вокруг в отчаянии, и не ведали ответа, погрязнув в себялюбии и помышляя: «Лишь бы нам хорошо, а тамо хоть огнь не вари и рыба в море не плавай».

Выступили казаре из Ватичей, идеже кормились, и пошел Бовша с дружиною, дабы поможти Водиме, але занедужил и помре; преемник же поход отменил, и разбили Водиму в жестокой сече. Реша к Водиме варя-зи: «Дай обещанное серебро, и втрое на мертвых». И не поскупися Водима, они же попросили набавити еще, и не дал, возмутясь наглостью. Реша варязи: «Не воздал по заслуге, пеняй на себя!» И се егда Водима почал сбирати новые полки супроть казарей, кые бесчинили уже в Слав-граде, варязи наводнили Лукоморье и посели в Ладожи. Восклица Водима: «Горе, горе, у татя от татей просил помоги!»

Вскоре однако (положение) изменилось, како и случается, коли мужи не теряют стойкости и терпения. Пришли на помощь Водиме полотьцы, еже были под рукою Бовши, але вышли по его смерти. И Чудь, и Весь привели кметей, понеже уразумели: сядут казаре на ильменьцев, поедут варязи на поморех, на чудех и на весех. И кривичи поднялись. Шла война пять лет, и отступили казаре.

Теперь о русьском князе Луде; в алчном размыслии о царьградских и сурожских данях нанял варязей и дал наперед, они же плохо повиновались, обернувшись обузой. И отнял Луд, что дал прежде, силою; поссорившись, взялись за мечи, и пролилась кровь; замирясь, двинулись в Греки. Послал Луд к болгарем, чтобы пропустили, они же отказали [57], и пошла русь морем; придя в Греки, продавали холопей, меха и меды, а распродавшись, воевали землю гречскую и возвернулись с богатой добычею, щедро наградив варязей. И было в осень. Ушли по Непру варязи, по весне же, едва вскрылась Река, спустились вновь, – по уговору с Лудом. И быша варязей втрое больш прежнего, – птицею разлетелась весть о несметных богатствах и удаче Руси и о приволье Полдневья. Иные из варязей, пришед на Непр с родичами, не всхотели уходити на зиму, зимовали в русьских становищах, брали русьских жен, перенимая обычай и речь.

Что ни год, водил Луд варязей за море, и трясли гре-цей яблонею чюжого сада, нападая, идеже не ожидали; торговали в Корчеве или в Тразунте, а жгли в Су-нопе или в Суроже, корабели же перехватывали повсюду. Били челом цесарю обиженные, и повелел цесарь искати и топити русьские лодьи. И прикараулили близ Сунопы, и вспомогли бози грецем, понеже русь и ва-рязи быша обидчики. Разметали греци русьские корабели, и мнозие погребла пучина с гребцами, корабель-цами и сечами; потонул и Луд, окончив бесславно славное начало, – тако зацветает древо, плод обещая, источает же завязь червь до срока.

Во дни тризны по Луде восстали поляне и прогнали русь и подручников ее, варязей, из Кыева, казаре же ухмылялись усобице.

Собралась русь в Запорогах, решая о князе; и выбрали златоуста Дмира, старшину Хорьских куреней. Другие скажут Дира и родом варяжина, ссылаясь притом на Начала; извод сей летописи вершил ся при Ользе, насеян ложью и злым умысльем, превозносит варязей уместно и неуместно; в других летописаниях упомянут Дмир, старшина Хорьских куреней.

Дмир бе суров и строг, во всем следовал обычаю. Молвил пятью молвеми, удивляя (всех) мудростию и разумением. В отрочестве схватили его казаре и, заковав в цепи, холопом повезли в Корсунь. Он же, в цепех, прыгнул с корабеля в море. Бились об заклад казаре: «Захлебнется самогубец». Але выбрался на бережь. Продали его в Марагу и Багдад, и скитался по разным землям, делая всякое ремесло; придя с хозяином в Греки, сбежал в Никее и едва ли не пеш достиг Руси.

Паки о Дреговичех; а что многословен, чтущий простит: порвешь едину нить в паутине, пролетит муха; сице в раздумьях, прогонишь мысль, еже терзает, и вот уже солжешь. Чиво стараю ся? Стараецца душа, мы же в холопех у неа. Первейшая заповедь Книжия есть: «Жизнь обойдется (без нас), се непреложно. Оставити жизнь, еже (без нас) обошлась бы, – се печаль и забота человеца».

Рок отказал Бовше в сыновех; был же у него внук Бушуй от Милены, первой дщери, и Осьмиглаза, волхва, служителя Ярилы в Случье, и о том береста; Бушуя, кротка и вселюбива, едва вступивша в зрелость, наггаа-ло вече Дреговичским князем, И продлил (он) род достойных; ради храбрости и стойкости в невзгодах прозван от людья Бушуй-Тур; имя и слава (его) доныне украшают землю.

Поча княжити в лето, егда Водима противостал ка-варем, а Луд опошний раз отчалил от Кыевской пристани; в то время в Дреговичи вновь вступили ятвязи, сложившись с корсеми; быша еще в недругах дреговичи с полотою и с радимичами; бежали (радимичи) от казарей за Сожь, в дреговичские пределы, и насилили тамо, отнимая у людья обилие и угодья.

Тяжкое наследие принял Бушуй-Тур, але прося бо-зей о помоге, тружался во славу их неустанно; желания возвышают мужа, желаньями созидаются народы, желаньем творится и вера. Обретает совершенство (человек), коли помнит во всякий час: есть многое на свете, еже значительнее и лутше его; глядя (только) на себя, не увидишь мира и себя не обрящешь. Впроси Бушуй-Тур радимичей, пойдут ли супроть казарей. Отре-ша: «С тобой нет, ибо слаб». Рече Бушуй-Тур: «Желающий воли от себя (ее) и получит». И прогнал радимичей за Сожь, грозя впредь выдавати насильников казарем, яко беглецов. Потом оборотился супроть ятвязей и Кореей; подстерег на Виляти 58, окружил, говоря: «Не хочю губити, но проучити. Отдайте мечи, зарекши ся впредь искати чюжое». Они же отвергли; велик позор лишити ся оружия. И вновь послал Бушуй-Тур к ятвязем, предлагая замиритись. Ответили с небрежением: «Еще без брады, а поучаешь, еще не побежден, а унижаешься о мире». И велел тогда Бушуй-Тур дружине посечи окруженных, и посекли до единого; плакал о них князь, быццам о сородичех, – была же то первая сеча (в его) жизни.

Вскоре Бушуй-Тур урядился с Полотою, великодушно разграничив волости; затем пошел с дружиною в Кривичи и в Ильменские Словене и соединился с войском Водимы. И отступили казаре поле многокровавой сечи.

В то время вокняжил на Руси Дмир. Неждан, нагрянул в Кыев к полянем и наказал за мятеж и непослушание, а князя и иных из нарочитых мужей повесил. И было неслыханной жестокостию. Горели селища, и мертвяки устилали Кыявье, некому было схоронити. И ужаснулась Словень, и позвал Бушуй-Тур княжью думу. Съехались в Турье князи вольной Словени и Дмир от запорожей. Рече Дмир: «Хочю быти первым средь Бас, уставлю землю с помощью вашей и прогоню каза-рей». Рече деревлянский князь: «Аз хочю приняти почет первокняжителя. Деревляне чтут бозей, николи не отступая, дани никому не платили, чюжого не брали, варязей не кормили и братьев не вешали». И поднялся спор, и в страсти хватались князи за рукояти мечей. Рече Водима: «Разъедемся, худой мир лутше доброй усобицы». Бушуй-Тур возразил: «Посмеются вороги несогласию промеж нас. Урядимся хоть о белой волхве». И уставили, не пререкаясь, давати для заглавных свя-тищот княжьего двора, а за ильменьскими владыками подтвердили право наряжати волхвов и прорицателей-кудесников по капищам, идеже пожелают; вменили князем допомогати белой волхве ради общего летописания, урекая, что каждый (из князей) смотрит со своего крыльца. И было (то) важным уставленьем и заслугою Бушуй-Тура; он же, не справившись у волхвов, николи не починал дела, сопряженного с последствиями.

Разошлись князи без радости и принялись за свое, земля же наполнилась тревогою: в канун Купалья объяви ся в небе хвостатая звезда, и хвост извивался, яко у змея. Проницатели судеб сказали: «Се час испол-нити последний долг и успокоити совесть».

Воротясь в Кыев, Дмир сыскал посадника из полян и, умиротворив тако племя, пошел с дружиною в За-пороги; чиня суд и расправу за неблюдение законов, справедливостию вернул покорность; варязем же ста-вити опричные станы воспретил, указав (им) место серед русьских. И спустися от Запорог в Белобережь, и возвел новое остережье взамен разрушенного казареми, укрепив его крепкими стенами и вежами. Пойдя в Су-рожье, затвердил мир с казареми; на Доне понудил русьского князя к послушанию; Купаньского князя, самошника, заковал в цепи, а вместо него посадил своего мужа. Почуяла Русь единую волю, яко дети кровлю отчего дома. Прибыв в Корсунь, Дмир урядился о торгах; достигнув с посольством Царь-града, пировал с цесарем, назвав ся соузцем и поклявшись не разорятй боле гречской земли; цесарь же обещал пускати русь-ских купцов со товарищи в Царь-град и ни в чем не чи-иити утеснения, буди в менех, в постое, в поездах или других свободех. Еще сговорились супроть казарей и угров, и согласися цесарь брати в службу русьских князей с дружиною, кто пожелает [59].

Разменявшись подарками, Дмир вернулся. По весне нарядил богатое посольство к моравем и к болгарем, и к немецкому хакану [60], и всех просил о дружбе и совете. Казаре же следили за Дмиром, аки волки за овцою; прознав о его делах от соглядатаев, рече хакан: «На-добь убити Дмпра, добьется своего, не силой, так хит-ростию. Проведайте, не жертвуют ли послы Дмира уже нашим богам?»

Вскоре Дмир вступил с дружиною в Тиверь, яже заспорила с влахами за устье Дунавы; и разбил (Дмир) воевитых влахов; тнверский князь в благодарность назвал ся меньшим. На обратном пути в Кыев пировал Дмир с князем уличским, и случися ссора; не ведомо, кто обидчик, але убил Дмир на пиру уличского князя, взял его жену и навязал уличам своего посадника. Попритихнув травами пред бурею, взирали народы с удивлением и страхом: что дальше? И вот собрал (Дмир) еойско, какого еще не собирала Словень, – вся русь с варяземи, и уличи, и тиверцы, и деревляне, и дреговичи с Бушуй-Туром, и сказал уграм, еже перешли Непр, отбиваясь от казарей: «Се наша отчина, ищите себе другую». Угры сказали: «Давно хотим, идеже сидели обры, предки, такова воля бозей». И ушли [61], а Русь заступила перевозы и сразилась с казареми, и было (то) началом большой и долгой войны. И хотел Дмир идти по Дону в Белую Вежу, чтобы вырвать сердце хакану, и русь донская тянула, але деревляне и дреговичи уговаривали битись с казареми в Словени; и уличи упирались на Дон. Тяжкий выбор пал на Дмира, он же всхотел кругом поспети. Пошел борзо в Поляны и, легко разбив казарей, очистил Полянскую землю и наполовину Сиве-рей; неволею отпустив по домам деревлян и дреговичей, стрелою полетел к Дону, делая переходы в день и в ночь. И опять разбил казарей в ожесточенной сече, але Белую Вежу не одолел, слишком высоки быша стены; опустошив окружье, скокнул к Воложе и внезапу явился возле Итиля; и поднялось смятение, хакан же бежал из града уже без надежды. И узрел Дмир на пристани купецкие корабели, нанятые грецеми, и отнял, перебив корабельцев, взял без счету серебра.

Молнией сверкнул над Хвалисами, и тамо добыча была огромна: везли (ее) на тысяче возов; одних невольников за двадцать тысяч; але много погибло, изнурившись от жары и безводья. Не пройдя Сурожья, послал гонцов в Кыев и в запределье – набирати новую дружину. В тот же час послал и к хакану, прося замн-ритись, и знал, замиренья не будет.

Теперь о Водиме ильменьско:м, дабы прояснилось, отчего Бушуй-Тур склонился к Водиме и отверг дружбу Дмира. Изгнав казарей, соединил Водима племёны Полнощной Словени супроть варязей, и быша соузниками полота и все кривичи, веси и чудь, ибо варязи, заняв Лукоморье, обложили данями чудинов, водь и иных из весей; держа Ладожь, подступали к Слав-граду; тщились пробитись к Непру по Дугаве, полота же костьми легла, але не пропустила; помогал поло-чанам Бушуй-Тур. И сошелся Водима с варязьми на Волхе; рубились те и другие с яростию, не желая усту-пити, и дрогнули варязи, храбрые в натиске и умелые в сече, однако самобереги, мало выносливы и терпеливы. Отошед, погрузились на корабели и отчалили за море.

И пришед к Водиме, Бушуй-Тур подивился упорству сечи, славил с победою и рече: «Вот (моя) дружина, коли надумаешь в Ватичи или Радимичи». Отрече Водима, печалясь: «Варязи изнове нагрянут, ищут поживы, а наших уже мало. Не пойду ни в Ватичи, ни в Радимичи, боюсь ссоры с Дмиром; коли встанет супроть мя, не обрящет Словень покоя». Рече Бушуй-Тур: «Назови Дмира первым князем – и перестанешь тужить». Отрече: «Назвал бы, да глядит на Полдень, нами же помыкает».

Пишю и мыслю: и Дмир не пошел дальше Полян, чтобы не столкнутись с Водимой. Ныне не докажешь, тако ли, сяко ли, но дума упорна: оба ведь были Беяп-кие мужи и радели о Словени, зря дальш своего хотения, и знали предел своеволию.

Быстрыми водами уплывает жизнь. Только созреет замысл, только изощришь ся умением и отыщешь друзей, глядь, те в могиле, эти уж недруги, и свершить за-мысленное опять нету силы, а умение иссякло, яко криница.

Гляжу на развалины древлих градей; шепчут им леей и ветры, понять же бессильны; тако старые люди, окруженные детьми и внуками; глаголят старикам, ура-зумети же (их) речь не могут. В свой черед поймут, когда слово пронзит судьбу, осядет в сердце неисходною болью; старость обнажает истину, идеже словы излишни или беспомощны; выходящему в путь все ясно, вернувшегося из странствия грызет тревога, и прошлое кажется сном.

Понеже бози не следят судьбы, а беды неисчислимы, и правда обретает ся единоборством, неразумно покор-ствовати; в покорствии неможно постичь волю бозей и снискать благорасположение Неба; пристало (нам) мя-тежити супроть ся, возмущатись противу течения злых событий. «Колеби опоры ради новыя прочности их, потрясай душу ради новыя чистоты ее», – учил владыко Дунав, и разве не так? Не эта ли заповедь иссечена на столбех в святище Хотежскоом? И коли гибнут мужи в дерзании, не свята ли погибель?

Се пировал Бушуй-Тур в Слав-граде, и прибыли к Водиме гонцы от Дмира: «Помози набрати две тысячи варязей и дай проводника, спешное мое дело». Ответил Водима: «Опоздал, князю, прогнали варязей, понеже тащили из-под нас наше, насиля и беззаконя. Коли нужа в варязех, пошли от варязей, пусть наберут за морем, пропустим без задержки». И явились вскоре от Дмира Асколд, Ронал и Рорик, нарочитые мужи, варя-зи, жившие в Запорожех со дней Бравлина и знавшие хорошо русьскии обычай; ходили в походы, покрыли ся славой в Грецех и под Белой Вежей в Казари. Принял их Водима, яко друзей; с попутным ветром отплыли мужи Дмира за море; вернулись на мнозих корабелех с дружиною, и Водима дал провожатых. Але споздни-лись варязи ко Дмиру, ожидавшу в Кыеве: войско его, посланное к Порогам с воеводою, разбили казаре на Волчьей реке. Бессчетно ворогов сразили русьские вои(ны), але и сами сложили буйны головы. Тужил Дмир крепко, обвиняя Водиму: не прогонял бы варязей из Ладожи, приспела бы подмога. И разладилось меж ними, и стал подстрекати Дмир против Водимы, творил (ему) неудобь, причиняя убыток и урон, а спохватился, свершилось уже роковое.

Говорят, людье содеяло то или не содеяло се; а ведь людье – завседы Кот да Паря, Сиволап да Крючок. И се подпихивал Дмир ежа под Водиму, хуля (его) через своих мужей и возводя напраслину, ильменьцы разгорячились и стащили князя, взяв себе другого. Ушел Водима с женами и детьми, со всем домом в По-лоту, а потом в Дреговичи, в Турье; тамо до сего дни покажут «терем Водимы», але то не Водимы, но сына (его) Всесвета, убита в ссоре на свадебном пиру.

Разбрелись без Водимы племёны, яко овцы без пастыря; егда же нагрянули снова из-за моря варязи, не сыскалось (никого), кто встал бы супроть; заняв Лукоморье, всхотели варязи пустити корени глубж и пахали мечем от Ладожи; уставили неслыханно легкие дани на кривичей, на чудь, на водей и на мерю; ильменьцев обложили тяжко, с весей не брали вовсе; грабити однако не ходили, обид не чинили и рассуживали по совести; князем взяли себе Трувора из варязей-руси. Тру-вор служил еще Бравлину, сподоблен был русьской речи и знал обычай. Хитрили алчные находники, искали потиху перессорити племёны, развести их друг от друга; боялись однако, како восприимет злочиние остальная Словень и Русь. Дмир промолчал, ибо дела его шли хуже и хуже. Казна пустела, стало нечем пла-тити (варязем) за службу; вой же роптали, не желая временити. И греки пристали с уплатой за корабели, взятые в Хвалисах, и назначили срок. Отчаянна бе дума Дмира и роково решение: вести дружину и соуз-цев уличей, тиверцев и полян на Царь-град. «Такобуде вспомогут бози, – рече (Дмир) ко гридем, – всем дадим со щедростью, не вспомогут, кто станет пеняти?» Сыскался вскоре и предлог. Бесчиня, казаре понудили русь с Дона, и бежала (русь) на Купань, осилив тамо казарей, ибо сложилась с тамошними племенами. Греки из Корсуня и Сурожи, обязавшиеся неколи пред Дмиром препятствовати своими корабелями казарем, если замыслят идти по Дону, злокозненно пропустили (их). Много руси погибло, когда казаре внезапу высадились близ Купани.

Поиде Дмир с войском в Корсуньскую землю, и бе жесток, и взял дани, сколько захотел. В другое лето, сговорившись с болгареми 62, пошел в лодьях и на конех в Царь-град; и подступив, бил вороты быками 63; обрушив стену, сражался в проломе, смущая грецей храб-ростию. И поспешил цесарьи заключить мир ценою огромной дани, и на радостех понудил Дмир христитись иных из нарочитых мужей; христились варязи, русь и другие словени не всхотели оставити своих бозей. И воз-гратися Дмир в Кыев, и были все доеольны походом [65]. Лсколда же, варяжина, поставил Дмир воеводою.

Торопим события. В них же зерно погибели.

Весною, едва прилетные птицы почали вить гнезды, реша варязи ко Дмиру: «Пойдем еще в Царь-град. Возьмем, еже не додали (греки)». И увещал (их) Дмир оставити замыслье; как раз принесли весть, сбирается казарьский хакан в большой поход; варязи же смеялись заботам руси, еже орала свои поля. «Не поведешь, князю, сами отыщем дорогу и получим болып, нежели у тя». И было мятежей и непослушанием, ибо заплатил Дмир варязем наперед. Унизив ся, просил Дмир остаться, але они, седлая коней, сказали: «Вдвойне ьернем твое серебро». Оскорбясь глумлением, повелел Дмир Асколду схватити верховодей и зачинщиков и казнил (их) в Кыеве и по запорожским станам, дабы все уверились в его непреклонной воле. Других варязей вовсе прогнал со службы, ниже Ронала и Рорика, поколебавшихся в верности присяге. С оставшейся дружиной решил однако идти на Царь-град, и бе в неволю. Гадали волхвы, и выпали худые вести: «Завоюет завоеванное». Рече Дмир: «Нет уже отступленья. Бози с тем, кто победит; успокою недовольных удачей. Пойдем с купанеми в Казарь и тамо поищем». Снова принесли жертвы и гадали, и знаки выпали еще хуже: «Казарей не сокрушишь, свою славу надвое преломишь». Рече Дмир: «Что теперь со славою моей?» И выступил по Непру, и.прошел мимо Корсуня. Корсуньцы же известили цесаря Михаила: «Правит в Купань, станет до-могатись в Казари, хощет еще на Царь-град». И подговорил цесарь казарей осадити Кыев и обложити Запорожские станы. И было ударом в сердце. Дмир же еще не знал, пируя в Купани.

В дни, егда вскипел Непр от гребей, и побелело от парусей, и людье, толпясь по бережи, провожало войско Дмира в поход, сгадали Водима с Бушуй-Туром и деревляньским князем Урехом прогнати находникоз-варязей и вновь взяти Полнощную Словень под единую руку; негодовали нарочитые мужи в Деревлянех и в Дреговичах на Дмира: пускает на торги в Кыев, а дальше не пускает, требуя пошлины быццам от иноземцев; русь да варязи возят меха и меды древляньские и дреговичские в Греки, возвращаются с богатыми куплями, с паволоками, узорочьем и всяким невиданным овощем. И обещал Водима, утвердясь на столе в Слав-граде, пойти с Урехом на казарей в Радимичи, Ватичи и в Сиверы и поможти Уреху сести в Кыеве, от века граде дерев-ляньском, дабы купцы без препон ходили в Греки, в Корсунь, в Персь, куда пожелают; Дмира же, своевольца, порешили лишити силы.

Искал, снедаем любопытьем, что обещали князи Бушуй-Туру, нигде не нашел; упоминает Искорстень-ское Книжие, быццам ходил Урех с ятвяземи супроть варязей; какие варязи, не указано; верно, из тех, иже разбоили на Висьле и Немени.

Гладко языком водити, да шершаво глотати. Умыслили одно, получилось иное. Выгнал Водима варязей, иных перебив, других полонив; захватил и неколько корабелей со снаряженьем. Назвали его ильменьцы князем, другие же под него не всхотели: ни Кривичи, ни Весь, ни Чудь; мери промолчали, не ведая своей выгоды. Больше всех мутила Полота, перешептываясь: «Неспроста Бушуй-Тур и Урех допомогли Водиме, поделят нас меж собою». И почались усобицы, и мстил род роду за неверное слово, и пролитая кровь умножала вражду и подозрение. Видя свершающееся, кручи-нил ся деревляньскии князь Урех, понеже Водима не мог уже исполкити обещаний. Едва казаре обступили русьские станы в Запорогах, вошел Урех в Кыев, назвал ся великим князем и другом казарей. И было началом нового безумия.

Бушуй-Тур, князь дреговичский, разойдясь с Водимою и Урехом, умре в те тревожные дни, и ходила молва, отравлен сыном своим Всемиром, взявшим в жены дочь Водимы Забаву. Отвергнута не могу, поверити не хочю: улсли человец столь многоязык? ужли в единой груди уживется честный и бесчестный, щедрый и скаред, храбрый и трус? Увы, коли так: обманет ся человец и не заметит, и будет (то) последним роковым обманом.

Не попросися Всемир князем в Дреговичи по смерти Бушуй-Тура, велми порочило подозрение; пошел в ильменьскую дружину сотником, и за то долго не благоволили к нъ волхвы и старейшины.

Казаре же собрали огромное войско, больше 60 тысяч. Похвалялся хакан: «Рассядусь на Словени; пить буду из Воложи и Дугавы, ноги мыть стану в Непре и Доне».

Дмир, прознав, что в осаде Запороги, вернулся в спешке и сражался неудачно; не зря рекут «поспе-шенье – конец разуменья»; погуби немало лодей в бурю, в Белобережи угоди в засаду под казарьские стрелы. Однако пробился к станам и отогнал казарей. Уре-ха же, севша в Кыеве, поклялся рассечи надвое. И запамятовав, что перехитрит себя хитрящий, сгозо-рися с хаканом о корыстном. Сице накрыла Словень черная туча, и светило Солнце (сверху), внутри же че-ловец лишился тепла и света.

Позва Водима в Слав-град полнощных князей, и сошлись, будто на свои похороны. «Зачем первый? – вопрошали, ковыряя затылки. – Али сами собою воло-дети не можем?» Рече к ним Водима: «Завтра приидут казаре,. кто поведет племёны на брань? Захотите мя, буду братом и отцом». «Тебя не хотим, – сказали. – Како брат, (ты всегда) старший, како отец, безмерно строгий. Не останется нам воли подле тЕоей». Водима рече: «Назовите, кто люб, приму с покорностию». И загудели шмелеми над скошенным луговищем, сговорн-тись же о лутшем сред ся не могли: изъян правит серед почитающих себя без изъяна.

В то время пришли в Слав-град Дйвий и Сивко, старшины от Запорожской Руси, мятежившие супроть Дмн-ра; в ссоре великого князя с варязьми держали сторону Ронала, варяжского воеЕоды, ибо тоже хотели за добычей в Греки; наказаны Дмиром, с полком русичей бежали в Кыев и быша с почестию привечены Урехом, де-ревляньским князем; Урех подговорил Дивия и Сивко пойти в Слав-град и стояти за варязей-русь, помышляя толкнути варязей супроть Дмира. Едва полнощные князи позволили думати русичам, те сказали: «Нем все равно, лишь бы урядитись о единой голове. Слышали (мы), быццам неплохо служили словени варязи-русь, и мы их добро ведаем. Посредничая, не держат ни сынков, ни пасынков. Коли поклянутся блюсти закон и обычай, что еще надо? Казаре приидут, варязи-русь пособят, и от варязей огородят». И склонили думцев. Один Водима возразил: «Не спите, братья, а сны видите. Не будет по-вашему, але по-ихнему. Укусишь ли потом локоток?» И были на думе белые волхвы. Могли еще по-вернути; они же, недруги Водимы, говорили свое, а не божье, и от неприязни, а не от широты ума; пеняли Водиме, что три лета не давал на святища, но тратился на мечи и лодии; варязи же почитают словеньских бо-зей, говорили, жертвуют богато, и перечисляли (от них) подарки. Безумие, безумие, доколе в жажде насолити ближнему будешь терзати народы? Доколе глупцы будут попирати мудрого и трусы проливати кровь муж-ных?

Сказали владыки: «Когда вси господа, пити несет слуга. Зовите варязей-русь, пусть присягнут богам и князем. Сколупнем, коли не по нас». И положила дума позвати изгнанного Трувора, а с ним Ронала и Рорика, хвалили же обоих прежде всего за ссору с Дмиром. И нарядили посольство за море, от племени по нарочитому мужу, и были послы от Кривичей, от Чуди, от Веси и от Мери; Всемир от ильменьских словен, Сивко от Руси, от Полоты же никого не было, ибо передумали и варязей не захотели. Реша послы: «Земля наша велика и обилна, а порядка нет, ибо нет (нам) судьи. Приходите судити по справедливости и рассуживати по закону» [6б]. Трувор отрече: «Аз есмь стар, хочю взяти шурина». И взял Синеуса. И пришли Трувор и Синеус со своими мужами, а Ронал и Рорик со своими. И клялись в Ладожи оружием на верность словеньскому обычаю. И скрепили клятву грамотой: землю ильменьцев, веси, кривичей, води, чудин и мери стеречи и опекати, под князей, своими столами володеющих, не копати, бозей, сущих по Словени, почитати, святищам жрети; взамен дали варязем (право) торговати безмытно и обещали мзду на каждого. Владыко Творимир в «Песнопениях» ручается, еже зрел грамоту в гриднице Олги; идежо ныне, не ведомо; бе варязем яко щепа в глазу.

И посели варязи в Ладожи; Трувор, стар и недужен, але мудр и мягок нравом, попросился в Слав-град, и

Водима дал ему лутший терем. И се вменил Трувор Си-неусу уряжати от своего имени рози меж племенами. Ронал же и Рорик оставались в Ладожи 67, идеже было торжище, и почитались Труворовыми воеводами.

В то время приде из Руси Асколд со своими мужами, говоря, что наскучило служити Дмиру. И радовались Асколду Трувор, Синеус и Ронал, ибо был Асколд честен и храбр и снискал кругом громкую славу. Рорик же, скопище пороков, але сокрыт до поры, подобно неизлечимому недугу, люто взненавидел Асколда и строил ковы, твердя повсюду: «Вот соглядатай Дмира и приспешник, ищет место Трувора, других хощет оттес-нити». Рече князь Водима по наущению Рорика к Асколду: «Ступай прочь, нет тебе веры». И ушел оскорбленный Асколд к запорожам; Дмир же принял его вновь на службу с почетом.

Едва ушел Асколд, Рорик поча наговаривати и на Ронала, приписывая недружелюбие к словени, умыслье поссорити ильменьцев и кривичей с чудеми и весеми. И было наветом, ибо Ронал блюл уставления, а Рорик не блюл; считал ся равным Трувору, будучи древлего княжьего роду; триждь молвит Трувор, прежде нежели услышит Рорик. Двоедушием обманул Водиму, слывшего проницателем человецей; проницатели ведь больше всех ошибаются, понеже хотят зрети слишком многое даже в малом. Остерегали Водиму: «Сторонись сего мужа, коварен, боятся его дети и псы». Водима жс не внял.

Замыслив изгубити Ронала, позвал Рорик его на пир; упоив велми, отай утопил в котле с брагою; сунул (туда его) голову и держал, доколе не захлебнися. Оставшись один в Ладожи, почал Рорик укрепляти градские стены и умножил дружину сверх уговора, принаняв варязей на свое серебро. Впроси Водима: «С кем хоще-ши бранитись?» Отрече: «Мало даете», и было обидой для Водимы, ибо давали по уговору.

Приехав в Белоозеро на охоту, увидел Рорик дщерь весьского князя, малолетку, и взял (ее) силой, вено же отцу не дал, говоря: «Рорик уже вено». И передали Трувору. Трувор сказал: «Прогоню Рорика, нарушил клятву». И послал Синеуса. Рорик же обманул Сннеуса и схватил его в Ладожи како заложника; поспешил в Слав-град, хитростию проник к Трувору, притворясь, будто разминулся с Синеусом, и лишил Трувора власти, назвав ся первым среди варязей-руси 68; пугая лютой смертию, понуждал Трувора отречись прилюдно, але без успеха.

И вступися Водима с дружиною за Трувора, собрати же всех мужей не успел, окружили его на подворье изменники и клятвоотступцы, и была сеча, и немногие из дружины уцелели; Всемир, тяжко ранен, добрался до площи и ударил в зазывало. Сбежалось славгородское людье и стало побивати варязей каменеми, але варязей было множество, приспела еще дружина Рорика из Ла-дожи; и запалили варязи город; искавших выбраться из пламени убивали, буди стар или млад. И схватили кнкзя Водиму, и отсекли голову. Идеже погребен сей достойный муж, неведомо [69].

После того как Слав-град был сожжен, Рорик заложил неподалеку остережье и назвал Новгородом [70]. И срубили княжий терем наподобь вежи. Упоминают, при Олзе иноземных послов водили в «палаты Рорика», аз же нигде не видел даже следов.

И пошел Рорик с мечем по земле, кую поклялся блюсти и стеречи, твердя облыжно, быццам ищет «людей Водимы»; расправлялся жестоко с каждым, кто не кланялся в пояс. Князем от словени и чуди льстиво внушал, Водима домогался первого стола, он же, Рорик, исполнил повеленье Трувора. И отправил Трувора в Изборье, приставив своих слуг, так что доживал князь узником, не смея явитись пред люди. Синеуса же затворил в Белоозере и тоже опекал соглядатаями, яко бе-зумеца. Невыносима была ложь, але обыкает людье, боясь до поры несправедливости к себе больше, нежели к другим. Едва успокоилось, повелел Рорик удушити Синеуса; а Трувора, дряхлого старца, извел отравой; схоронил обоих с почестью, дабы отвести (от себя) подозрение.

И настали дни, предреченные Водимой; начата варязи утесняти и словеней, и чудь, и весей, и мерю, и не знали удержу в грабежах и насилиях. Понравится ва-ряжину чюжой конь, возьмет коня, понравится чюжая жена, придет за женой, а кто воспротивится, того прибьют на месте. И поднялся ропот. Сказали словеньские князи и старейшины от чуди: «Почил Трувор, пора ря-днтись с тобою, Рорик». И сказавших о ту же ночь убили; убили и слышавших словы. И поставил Рорик вместо убиенных мужей холопствующих; какой род или племя не приняли, остались и вовсе без князя, с посадником. И тогда побежали люди, бросая поля, целыми родами; устремились к полудню, але ведь и там поджидали насильники-казаре. И всполыхнул гнев, и покусились отважные на Рорика, чудом избежал смерти; испугавшись, обещал уняти бесчиния, теперь уже нещадно карая варязей, уличенных в неправде. Коротка и легка людьская память, – дай надежду, и приимут все тяготы безнадежья; почали хвалити Рорика: вот кому люба справедливость! Правя суд на вечевой площе в окружении гриди, подражал Рорик римским цесарям; ища поклонения и славы в непрочных языцех, оправдывал бедного и слабого, осуждал богатого и сильного; але бедные и слабые оставались бедны и слабы, богатые не теряли богатства и всесильные не утрачивали влияния.

Мечтал Рорик о постыдно великом, часто повторяя: «Годи, предки, покорили полмира, мы покорим целый мир». И выступив с дружиной, в лето примучил Мерю и Мурому и победил полочан, однако потерял (при этом) мнозих мужей, ибо заодин с Полотою встали дреговичи, ими же воеводил Всемир. И вошел Рорик в Полотсь. И все грады, Изборье, Росставье, Муром и Полотсь, раздал нарочитым мужем, прежних володетелеи казнил или оставил при себе в пустом услужении. И уладился с казареми, поделившись полюбовно. Але чуял (Рорик) со страхом: грядет беда с Полдневья, и ненавидел Дми-ра, и Асколда ненавидел, подсылал убийц, але втуне быша усердия.

Чтох у достойных про Рорика, имя ему от отца подлинно бе Трориг, означавшее «печалный». И было, умре мати Рорика, беремиця, до его рождениа. Реша прорицатели к отцу: «Се знак Неба. Бози не хощут спасти чадо. Навлечет беду на мнозие роды». Але отец не внял прорицателем и выпростал чадо из мертвого уже чрева. Сице народися Рорик, бич человецей.

Продолжю однако о Дмире; воротясь в Запорот из Итиля от казарьского хакана, затеял брань с деревля-нами, с Урехом и (его) преемниками, перемочи же не мог; деревляны радели о славе предков, почитали Перуна и поклонялись судьбе; презирая опасность, покорялись только мертвые; в лесех ходили налегке, без броней, в поле же укрывались тяжелыми щитами и рубились топорами о долгих рукоятех. Русь приобыкла сходитись стройным полчищем, подобно грецем и варя-зем, деревляны же бились по старинному обычаю, разойдясь цепью, хитрили, отступая и наступая, и зав-седы находили уязвити противника. Триждь пробивалась русь до Кыева и триждь поворачивала обратно, ибо дождем сеяли деревляне со стен града стрелы, и каждую в цель; вспомогали деревлянем поляне, принимая русь, яко обидчиков.

Могуча буря, сила же в спокойствии. Все утишается, и лишь безмолвие вечно. Быша деревляны бурею, русь спокойствием. И одолели, и заняли Кыев в лето, егда рассорися Асколд с Рориком и Водимой. И пришел Асколд в Кыев, и показал ся ревнителем русьского обычая, како ведь и случается ингда меж великих иноплеменников, одержимых жаждою свершений и жертвующих бозем без сожалений вси дни судьбы. Плакал Дмир, воспоминая о былых походах, сице плачет лы-бедь с пораненным крылом, видя отлетающих (товарищей). Рече: «Аз есмь еще не стар, и могущество Руси еще высоко. Чихаю, слышат в Царь-граде и Ктили, пускаю ветры, рвут парусы на Варяжском море. Ищут дружбы моей болгаре и моравы, и лехи, домогаются привета угры и волохи, трепещут корсуньцы. Тряхнем силой, пойдем на Царь-град, давно не дарили нам червонного злата, и мечи давно не вострены о серебряные шеломы». И было красиво и многословно, како бывают речи старцев, желающих имати, еже имати не могут. И собрал (Дмир) великое войско, взяв варязей, уличей и кривичей, бежавших от утеснений Рорика; принеся жертвы бозем, отчалил от пристани. Дошед до Понизья, Дмир тяжко занемог. Рече ко дружине: «Что лист, павший с дуба? Поведет вас к славе мой сын, а при нем воеводою Асколд». И возвернися; сыну же его, именем тоже Дмир, было двенадцать лет.

Гадали волхвы княжичу о судьбе, и выпало несчастье. Рече юный Дмир: «Бози предрекают неудачу, отец же повелел идти, послушаюсь отца, прежде мира сего дан (нам) от бозей». И полюбились словы дружине, и пошли борзо, и достигли Царь-града, але поднялась буря и разметала русьские лодьи, немногих утешил обратный путь [71]. Асколд разлучися с княжичем в море и уверил ся, еже погиб. Вернувшись в Кыеь, Асколд с плачем поведал о бедствии. Сказал Дмир: «Горе мне, погибла дружина моя! Горе мне, нет больше сына моего! Стану ли еще жити на свете, если бози надсмеялись над отцовским благословением моим?» И повелел руси искати себе другого князя; отдав все распоряжения и обиходив, что мог, взял меч и с твер-достию поразил ся в сердце. Сице окончил дни великий муж, свершивший небывалые подвиги во славу рода; был же- велми мудр, но неосмотрителен; чаще следуя чувству, нежели разуму, изведал горести и радости, иже выпадают человецу. Дмир первый на Словени ввел в обыкновение зиждити святища и алтари из каменей и жрети в священных сосудах из злата; первый составил «Назидание», впрочем не сохранившееся; сказают, погибло при пожаре. Одно из множества размыслий Дмира приведено в Володимиро-вом «Изборнике дивных речений»: «Делайте больше ошибок так, чтобы делати (их) еще больше; жизнь истекает, коли уже не ошибаются и (стало быть) не поправляются. Если пред вами тяжкий выбор, изберите (все-таки) путь, идеже можете еще ошибаться; сытостию не прельщайтесь, сладок сытый день, але горьки сытые годы, не оставляют следов в памяти; не прельщайтесь и безмерной славой, многославному уже мало радости в мелких поступках, они же всего дороже».

В совершенных по красоте словех сокрыто несовершенное, и разумное одному (человеку) неразумно для другого. Однако красота всегда утешает. Мир разделен на землю и воду; тако и людьское слово поделено на веды, словы, иже внушены Небом, и речи, еже придуманы людьем. И се древлее пословье: «Ведун – молчун, рэченью чужд, не чешет уст». Истинная красота не бывает многословной и прихотливой в зримой сути.

В последний день тризны по Дмиру пришел в Кыев пропавший сын; лодию его выбросили волны на берег в Болгарех; болгаре дали коней и провожатых. И взли-ковала печалная Русь, возгласив Дмира князем всея Руси, понеже присоединилась русь от Дона и русь от Купани. Рече Дмир: «Замирюсь с грецеми; лишениями толкает (к этому) судьба моя». И отправил Асколда с посольством к цесарю, дав наставления, и были то наставления не отрока, но зрелого мужа. Уставил Асколд прочное соузье с грецеми; урядились о торгах, торжищах и торговых людех, ниже о спасении бедствующих; цесарь милостиво освободил более ста дружин из сло-веней и варязей, полоненных в бурю. В подтверждение добросердечия и с позволения Дмира Асколд и иные из свиты христились вере гречской, ибо таково было желание цесаря [72].

При Дмире-сыне не было больше походов за море, воевала же Русь постоянно с казарьскими племенами, нападавшими от Донца; торги были преогромны, везла Русь в Корсунь и в Греки меха и меды, холопей, воск и рыбу; домой шли с паволоками и с коврами, с кубками, сосудами из сребра и злата, дорогим оружием, узорочьем и диковинной овощью. Подобно Богомилу Дмир-сын не брезговал купечити, внушая гридем: «Много получит Русь, владея копьем, еще больш, пускаясь в торги. Але потребно знати себе цену, умом не дешевити и совестью не менятись». Сидела тогда исконная Русь от реки Медведицы до Понизья Непра, и возводили русичи новые станы, и прежние многолюдели, грады же богатели – Кыев, Влешь, Обережь, Порожь, Родославь [73].

Князь Трувор волхвам угождал и на подарки не скупился; Рорик же, льстя без меры, превзошел (Тру-вора) щедростью. Дивлюсь, откуда знал (Рорик) проникнута в сердце словенем? Мечем их не взяти, падут на колена, залиты кровию, але следом восстанут, отринув страх в презрении; не взяти и насилием: сколько ни бей, расстелются холопеми, поднимутся господами; не взяти и растлением, внушая покорность Року и топча совесть: почнут забывати память, предадутся беззаконию и бесчестию, але спохватятся и поразят чистотою помыслов и добродеянием. Взяти словекей (возможно) их же верою, их думою и мечтою, – последуют (даже) за злым духом, коли станет заклинати боземи. Пришел ведь Рорик, убив Водиму, тотчас к белой волхве с покаянием и, по обычаю, полз от Светлого Ручья до Влесовой Ступени, идеже вход в святище; облачась в белую сорочицу, шел, покорен и бос, с простой головою, чтобы приобщитись Открывшейся Мудрости. Але было хитростью; добился Рорик, чего хотел, жертвуя трижды по сто гривен златом. Рече ко владыкам: «Варязи поклоняются Сварогу 74, словене – Перуну, се два имени единого бога. Примем речь и обычай ваш, примите (и вы) наше имя своему богу». Думали владыки, искали в древлих Ведах и нашли: «Не спорьте об именах бозей, суетные языки и страсти искажают их, имя для всех одно – Вершение Жизни». Реша владыки: «Ради согласия примем». И позволили класти требы Сварогу по всем капищам. И было уставленьем в Полнощной Словени, в остатних землях волхвы воспротивились.

Бе Всемир полбтьским воеводою, але безначальным, Полота ведь лишилась стольного града и князя; князь прислуживал в Полотей посаднику Рорика. И стоял Всемир по берегу Дугавы на виду варязей, и ходил в лодьях и стругах до Земьголи, перехватывая чюжие корабели. Узнав, что по святищам приносят жертвы Сварогу, Всемир рече: «Почтенны владыки, истинно (все), изреченное ими, доколе же будут однако выбира-ти сами себя? Не волхве ли решати о владыках, како племёны решают о князех?» И было кощуньем; владыки ведь, числом одиннадцать, избирали себе замену только по смерти (кого-либо из них); кого хотели, выкликали, кого не хотели, не выкликали, какие бы чю-десы не содеял; волхвов же называла община из посвященных; волхвов племени одобряли владыки. И было от века; и вот увидели, и обычай стареет, а безголосица черной волхвы нестерпима. И всхвалили дреговичские волхвы Всемира; когда же Дреговичи искали князя, волхвы указали на Всемира, сына Бу-шуй-Тура, и тако перевесил соперников.

И поча княжити Всемир, и княжил долго; удача сопутила (ему) в замысленном. И увидел, бедствует Словеньская земля, и никому не спрятаться во дни смуты; не убежати, не затворитись за высокими стенами: не заденет душу, заденет тело, минует тело, преломит душу; рождение и смерть не сопрячи, но нераздельны они. Округ же занималась кровавая заря: в Полотей снарянсали варязи войско, чтобы вконец примучить Полоту и заволодеть Дугавою, науськивали ятвязей и чудей супроть дреговичей; быша варязем дреговичи костью поперек горла. Обочь, за Сожью, стенали радимичи, и казаре считали, сколько даней Могли бы взяти еще и с дреговичей; деревляне, враждуя с русью, забыли о вечном долге пред Землею, Родом и Словом; ватичи, неколи могучее племя, обнимавшее мнозие племёны и простиравшее власть до Дона, смирились со счастьем данников.

И случися у ятвязей мор, и охватил Зекьголь, и варязи, испугавшись, увели корабели из Дугавы. Всемир, распустив слух, быццам язвенный мор поразил Дреговичи, борзо вступил в Радимичи и разбил каза-рай; когда приспело новое войско, разбил и его. Бэ сине: радимичи, измучены насилием, страшились казарей; Всемир подпер их сулицей, поставив впереди (своей) дружины, и неволей одушевились на сечу. Радуясь победе, просили радимичи Всемира в князи, он же отказался, попросив, в свой черед, небольшую волость по Непру, идеже сидели смйлы, и тамо, у селища, близ перевоза, поставил остережье и ходил по Реке свободно до Деревляней. Явися остережье по времени началом Смилени.

В те поры умре Рорик, окаменев в членах [75], и варязи заспорили о преемеце. И се Олг, воевода Рорика и сородич его, возгласил ся князем; тех из варязей, иже воспротивились, схватил и убил. Але убоясь соперников, именовал ся опекуном Игра, сына Рорика, еже бысть онгда детеск; другой сын Рорика Ралд умре прежде отца.

Искусен в бранех, суров и коварен в державном деле, Олг мудрости не насеял и любви не снискал; сло-веньской речи не разумел и осмеивал словеньские обычаи; при нем нахлынули в Словень варязи, и раздавал им земли ильменьцев, чуди и весей, ровно свои; с волх-вой обходился строго, жертвовал мало и неохотно, предавался винопитию и игре в кости; самомнением же не уступал Рорику.

И поняли роды, какую беду навлекли на ся, прослушав советы Водимы и решившись на варязей, але поздно: и кто поднимал голос, гибнул без славы, и кто не поднимал, без славы же уходил; были токмо дни и не стало веков. Поклонись, травушка, могучему ветру! Нужда была совесть спасати, да не находилось совестливых. Нужда была гордость хранити, да перевелись горделивые. Осудити легко, смею ли осуждати? Просто глаголити, непросто дело делати, честь бере-чи – себя не жалети, мнозие ли ныне столь крепки духом? О доверливость, ждешь с тоскою и болью. Ужли правы люди в неправоте, и бози не при чем?

Скажут старики, со дней Олга пошло называти пришлеца и недруга варягом, врягом или, како уже рекут, ворогом.

Встали радимичи на дреговичей, за пустяк всхоте-ли переведатись силою; в бранех примерещилась им правда; увещал Всемир, але втуне быша увещания. Иные сказают, получили радимичские князи от варя-зей подарки и посулы вечного мира, иные заключают, казаре коварством толкнули радимичей истощити себя в напрасной брани; аз не ведаю, следы затерялись среди пролитой крови.

Увы, сохранити величие труднее бывает, нежели обрести; утратити мир и счастие легче, нежели найти. За что грызутся во дни общего лиха, пеняя летошнему дождю за зимнюю стюжу? Говорят, как могли бы – и не могут никак. Радимичи и дреговичи посекают один одного, засевают гневом поля скорби, деревляне с русью за невид бесчестят друг друга; радуются вороги недомыслию, атукают. Велик ли ум венчающих ся величием? Не в мелочех ли иссякает? Долга ли людская благодарность? Не короче ли тени в полдень?

Дмир-отец пред кончиною уразумел, еже навлек пагубу, позвав варязей в совещатели; Дмир-сын, лишившись трезвости в распрях, изнове обратился к ва-рязем. И обещал Олг прислати лутших мужей, прикинувшись другом, и не распознали; потребовал наперед злата, зная, что нету, и сказала Русь: заплатим. Але идеже было взяти? Идти в Казарь? – много не наскребешь, да и самим хвост укоротят, притомилась дружина – вражда и побоища без конца, границы в штодневной тревоге. Идти в Греки? – мало силы, и толкнут казарей, завели промеж ся опасную дружбу.

Сице, слабея, утрачивают мудрость, беднея, роняют достоинство. Повел Асколд дружину в Купань, оттуда, соединив полки, в Абесун [76] и разбивал хвалисские грады; воротися с добычей скупой и тощей: хватило на шапки, иже сносили в походе, а на тризну павшим уже не достало; боясь сраму, стали побирати для варязей, и повеле князь гридем срезати златые застеги с платья. Уведомили Олга: «Посылай своих мужей, дадим за вид, когда же рассечем выю ворогов, деревляней, добавим за доблесть». Олг рече: «Пособлю супроть деревлян, готовьте мзду». И не могли остановити, обедневшему ведь горше всего показати ся бедным, оглупевшему глупым, обесчещенному бесчестным. Олг же отправил послов к деревлянем: «Коли пособите, сокру-шю русь; хочю без запинки ходити в Греки, вам отдам Кыев и другие грады». И обещали деревляне, переклюкав самих себя; рассудили сице: истощатся варязи, побивая русь, станем повелевати теми и другими. И послал еще Олг к дреговичам: «Уступите Смилень на три лета, отдам с прибытком». Смилень же как раз была у радимичей, ибо ушли дреговичи с дружиною супроть ятвязей. И держал Всемир думу со старшей чадью, и согласились на варяжью хитрость, говоря: «Вернем Смилень чюжими руками». О позор! Возможно ли умолчати? Умолчав, объяснити ли бедствие сло-веньсккх родей? указати ли причину (их) бесславия? восчествовати ли достойно богатырей, вернувших былую славу?

Напал Олг внезапу на радимичей, рассеял их и отнял Смилень [77]; поставил тамо посадника, але не тронул князей радимичских, подданников казарьских. И пошел дальше по Непру, занимая поречные грады и селища, дреговичские и поляньские, ниже Любеч и Случь, и вступил в Русь. Спросила сторожа у Кыева: «Кто такие?» Олг отрече: «Князь варяжский; привел воев князю Дмиру. Коли не возьмут, пусть пропустят в Греки, найдется служба у цесаря». Услыхав об этом, Дмир и Асколд порадовались: «Возьмем немногих (ва-рязей), понеже в сундуках скудость; остальным укажем в Греки». И не хотели пустити Олга в Кыев, сами, пришед ко Непру с гридеми, выбирали воев и придирались, чтобы взяти меньше; Олг же заспорил, меча хульные глаголы, понеже имел в душе злой умысл; любил Олг разозлити противника, ибо в злобе теряю г (мужи) осмотрительность, а стало быть, силу. Рече Дмир, рассердясь: «Не князь ты, коли растопырилсп, яко пузырь на воде. Не ведаю, что ищеши в Словени; никто с тобою ряда не держал, но с Трувором». Отрече Олг: «Слежю волю Рорика, Труворова преемца, при малом сыне его». Рече Асколд: «Поканси сына». Олг отрече: «Здесь в лодьях». Асколд рече: «Если неправда, будут служити нам варязи безмездно три лета».

Слг согласился будто нехотя, и пошли к лодьям, миновав русьскую сторожу. И показал Игра издали. Асколд же, усомнясь, всхотел подойти ближе. И обступили (тут) варязи русьских, набежав во множестве, и убили Дмира и Асколда, и гридей (их), и бросили во ржище. Обнажила мечи сторожа, чтобы отняти тела для достойного погребения, варязи посекли и сторожу. И вступили в Кыев, побивая мужей Дмира.

Посадник Дмира в Запорожах, узнав о злодействе, явися с дружиной, стерегшей станы от казарей, и сра-зися с варяземи на Непре. И бились в лодьях, а потопив лодьи, сошли уцелевшие на берег и бились мечами и топорами, и сеча была неистова, и повергоша варя-зей русь; звал Олг в отчаянии Святозора, деревлянь-ского князя, умоляя допомочи, и жалуясь пред бози, будто из-за него погубил честь и полки. Святозор, сказавшись недужным, выслал однако дружину с Увети-чем, воеводою, строго-настрого наказав в битву не встревати, стояти в сторонех, наблюдая. И содеял тако Уветич. И се варязи, не выдержав натиска, уже велели корабельцем поднимати парусы. Олг хотел воспре-тити бегство, но был сброшен с коня и потоптан. Але превозмог ся, бросился к Уветичу и, умоляя едва не на коленах, обещал горы злата и княжение в Деревлянех. И соблазнися Уветич. Презрев долг, ударил свежею силой в спину притомившимся русичам, и отступили в беспорядке; варязи же спаслись от неминучей погибели. С тех пор невзлюбила русь деревляней, зовет их чернопятыми, бо ходят до зимы без лаптей и сапозей, деревляне же обзывают русь хохолями; стародавний обычай у руси – стричь ся, оставляя на макушке чуб, бают, быццам духи, благоволя к русичем, носят (их) во сне к чюдесному источнику, напояющу живой силой и мужностью; всякий из руси похвастает, еже омывался в водах, но мне (это) кажется неправдоподобным.

В благодарность Року за спасение позеле Олг строи-ти на месте, идеже потерял и вновь обрел надежду, остережье, и назвал Уветич [78]. Самого же Уветича возгласил деревляньским князем и держал под Кыевом с дружиною; дружина быстро таяла, – убегали мужи ко Святозору, возмутясь обманом. Когда пришла новая варяжская рать от Новгорода, а с нею полки от Кривичей, Радимичей и Мери, а всего больш двадцати тысяч, вступил Олг в Деревляны, торопясь, пока не осилилась Русь в Запорогах. И вот минуло лето, але покорити не смог.

Почто искушает Небо честных? Почто приятствует бесчестным? Снова повезло Олгу: случай схватили варязи Святозора, прокравша ся ночей к варяжским шатрам. Убиша хороброго князя, и сразу пошло на убыль: запросили мира истощенные деревляньские роды и приняли Уветича князем и посадником Олга, князя Новгородского и Кыевского, како стал величати ся Олг. Але власть томила его, тревога все умножалась. Реша к нъ мудрейшие из варязей-руси: «Не усидишь на столе, если даже всякое лето приведешь дружину из-за моря. Они (славяне) дети еще, понеже (каждый) великий народ живет десять тысяч лет; не терпят еще порядка, присущего взрослым и быстро стареющим, не чтут его из-за страха, ибо не дорожат собой. Дай жесткий устав, и станут роптати против него, о тебе позабудут, ибо победившим (в их глазах) покровительствуют бози. Не возглашай род не равным роду и человеца не равным (другому), скорее же сложатся супроть тебя, но возгласи равными: станут спорити меж собою и опять о тебе забудут. Будешь властити, пока в забвении; аще вспомнят, потребуют, что сами себе и в мысли дати не могут, и сице переломят. Пуще всего однако бойся руси, победити ее вовсе не ищи, триждь погибала до единого мужа и триждь возрождалась, еще более могучая, нежели прежде. Сей народ и злою бедою не проймешь, в беде зрит и чует себя; лишь в довольстве себя не зрит и терзает еще больше». Аз перенес словы из Книжия, иже от некого варяжина-руси, хо-дивша под стременем Святославлим; от него вестие, еже чтеша словы великие князи на Словени, искали суть, и не все нашли.

Присягнув уряженью племен с Трувором, уставил Олг дани [79], отделив толику на подручных князей и посадников; волхве доли не оговорил; одарял больше владык, нежели святища, и их расположения домогался. Остереги и вежи ставил по земле в изобилии, але не доверял их подручникам; расчислил дружины подвольных: по сорок мужей; опальным и того менын; бранные ссоры меж княземи воспретил вовсе: «Сам буду отныне судией, карая месть князя князю или посадника посаднику». И было супроть обычая и не благополезно, ибо стали угождати Олгу, а не обычаю. Взнялся в людех ропот, и говорили меж собою: «Пропасти народу, коли пропадает обычай».

И в родех взнедоволили: угодники Олговы почали попирати старейшин; преждь старейшины сговаривались о князе, кого захотят, и выбранный не поучал, в нос перстом не тыкал, наследовати не помышлял. Стало ярмо подручников еще тягостней и ненавистней, нежели ярмо Олга: от него откупился, и забыт, а угодник штодень над душою и не усовестится: сего прибавь сверх урока, то отдай сверх устава, лутшие пахоты себе и пажити себе, пересмера общего избегает и пе-ределяти не хощет; общинников же, глаголящих о правде, обличает ворами племени и ворогами Слга; гибнет в насилиях истина, стонут доискивающиеся ее. Мнозие, глотая слезы обиды, повторяли онгда из Вед: «Вольный народ, обленившийся заступатись за малую правду, вскоре обеспокоится большой ложью и своей неволей».

Из огня да в полымя, родная земля; беды твои все невыразимей. И что варязи? – страшнее быша прислужники.

Вступися черная волхва за общины, да услыхати ли глас? Се наказанье бозей: заполонили дороги и грады обездоленные и нищие, плачют у ворот, толпятся на торжищах; гонят их княжьи тиуны да конюхи, смеется над ними челядь, секут кнутами емцы да ябедники. Откудова нищета? – не было мора. Откудова бесчестье? – сами в себе обневолились прежде чюжих цепей. Вот все повторяли: «Кто не холоп, тот и не князь», и содеяли ся холопеми. О проклятье! Смеры, нищая, идут в рядовичи и наймите, ибо обхудилась кругом община; благоденствуют бесхребетники да лукавые изгои, безумие округ, яко николи преждь: и всяк тащит к себе, раздевая до нага ближнего. Не равен уже человец человецу пред Небом и земной властью, пропало былое доверие ко князю, ибо не возвысился, но возвышен, не вознесся, но вознесен. Не стало радости в событиях, и падение нравов указало на преобладавшую печаль. Недороды и свирепые зимы еще приумножили страдания. Отчаявшись, почаша доброе людие избивати варязей; чуть отъедет варяжин от града или остережья, настигнет его стрела, и мертвяк пропадет неведомо куда. Мстили варязи без жалости, сожигая селища и казня неповинных, але еще сильнее мстила честная словень; воспротивились холопству вольные души: не мстящий обидчику втройне обижает свою совесть.

Князь Всемир громогласно хулил варязей, подстрекая племёны к ропоту и восстанию, приютил в своем тереме сыновей Святозора и иных мужей, не признавших Уветича. Сговорися (Всемир) с Волынью и хорва-теми о допомоге супроть варязей, и с сиверами отай, и с ватичами; мыслил прогнати казарей, а после оратитись сокупно супроть Олга. Тянули с ответом только радимичи, высматривая, идеже болып мзды, время же уходило, и не соединились в свой час.

Олг, ища отвратити заговоры и уняти неспокой, созвал по обычаю думу, и сошлась в Кыев белая волхва, подручные князи и посадники. Рече Олг: «Не любят мя, аз же пекусь о благе родей, населяющих Словень. Коли благословите, положу конец казарьскому насилию. Пусть получившие свободу не клянут меня, яко свободные ныне». И бе ложь в словех, але обыкшие ко лжи не замечали; тако ведь и случается: приобыкнет к себе человец и не видит, сколь мал ростом и ужасен ликом, в удивление иные ему и не верит им; аще есть хворь глаза, то и хворь души; и не болит, а чуять (положенное ей) не чует, и нет постижения божественного; вода отражает, когда спокойна, душа – когда чиста. Выставляя ся в личине спасителя, затевал Олг примучнтн другие земли; сомневался в прочности стола, беззаконность воккяжения была еще на памяти, и замирение (Олга) с белою волхвой примиряло не мнозих.

Собрав войско из варязей, ильменцев, кривичей и деревляней, прогнал Олг казарей из Сиверской земли, сивере же не всхотели Олга князем и позвали дреговичей, але радимичи не пропустили Всемира, и полегли сивере одиноко на бранном поле; взложил Олг легкую дань на побежденных; когда же перестали копытитись, увеличил дань втрое [80].

Понеже ватичи не дались и Всемир глядел в спину, не распустив войска, поиде Олг по Сейму и Тесне в Радимичи; они же готовили хлебы и соль, гадая, что получат от Олга, ибо ведь не пропустили дреговичскую дружину. Олг, пришед, наградил на свой лад: «Давали (дань) казарем, отныне станете мне. Были сами по себе, будете под моей рукой».

По малому зернышку склевывают воробей житное поле, по песчинке крошит ветр гору, – шаг за шагом утвердились варязи в Словени, пользуясь словеньскою же силой. Узнав о беде сиверей и радимичей, потерял надежду Святозор, сын Святозора; восклица: «Есть ли смысл жити такому телу? Голова не знает, что на устех, уста не примечают, что творят руки, разум не ведает, куда идут ноги». По кои пронзил ся мечем и испустил дух.

Позвали из Руси, и пошел Всемир; прежде ведь деревлякьской враждою застилались (туда) дороги. Сошлась на Хорице, непрском отоке, вольная Словень; русь, уличи, тиверцы, волынь, дреговичи, ниже князи, не признавшие Олга; бежали ведь со своими мужами и челядью из Ильменьской земли, из Полотьского края, из Черниг и Смилени. И было, яко зарница пред долгою ночью: правила единая воля, не вопили громче всех близоручцы. И се порешили для начала отняти у варязей Кыев.

Похвалялся Олг в тот час меж своими: «Армане Парижа не взяли [8!], аз поднял на копье Кыев, возьму и Запороги, а тамо наступит черед Царь-града». И се держал повсюду соглядатаев, але сговора словени не открыл.

И выступили единовольцы, сведав предначертанье Судьбы; дреговичи и волынь соединились у Турья, уличи и тиверцы подошли к русьским станам у Медведицы. И заняли дреговичи Смилень, закрыли Реку на ключ, русь же смяла варяжские полки и обступила Кыев. И бился Олг безо всякой уже надежды. Убоясь долгой осады, попытал ночью ускользнути из града, русичи же переняли; при луне почалась сеча, и злее долго не было по Словеньской земле. К утру стала одо-левати русь и посекла бы войско Олга, да ударили в спину деревляны, многоопытные ратники; озлобились давней враждою, позавидовав великой победе; и повернули щиты русичи, и пока отбивались, варязи бежали, опрокинув уличей, а с ними Игр, сын Рорика; Олг на чюжом коне, в одежех простого мужа, утек к Сурожи 82; и подговорил казарьских князей допомо-чи супроть Руси, обещая огрузом серебро и меха.

Спустил хакан с Дона печенезей, соузцев своих, и то бысть упершиню, егда вступили печенези в Сло-веньские пределы, прежде о них слыхом не слыхали 83. Напали храбро, ибо не изведали еще русьской силы, и стали грабити Запороги, тащити в полон детей и жен; и ушла русь из Кыева, а за русью покинули город уличане, тревожась о домах и посевах; в Кыеве остались тиверцы и дружина Всеслава. Рече русь к пече-незям: «Не замиритесь и не восполните обиды, рассыпем горохом и семя потопчем; не укроетесь от гнева». Испугались печенези, Олг же, быв при них со своими мужами, подбадривал, суля богатую добычу. И была сеча, и бились обе стороны неистово: русь пересилила, и печенези бежали в Поле; Олг же снова ускользнул; искали серед убитых и не нашли, гнались за бежавшими и не встретили.

О люди! Вози ниспослали пробужденье; настал час сбросити ярмо и вернути волю, но шия обыкла к хомуту и спина к вожжам. Потребно было соединитись, почали же паки разбредатись, яко шелудивые овны. Кривичи поносили ватичей, полота пеняла дреговичам, ильменьцы считали обиды на весняков и укоряли чу-дей, Русь трясла свои чекмени, и деревляне навозили свое поле, и тиверцы, и волыняне, и вси остальные. Кыев стоял пуст, и не находилось разоренному граду достойных володетелей: взненавидели роды первый стол, приписывая ему порушенье прежних нравои и устоев; обрыдла самовольцем даже мысль о великом князе. Сице в неверных заботех о сбережении прежнего погубили старину; не всхотели роды выбирати князей, и шла перепалка, и сомневались, прогоняти ли варязей вовсе или повременити.

Понуры, возвернулись в Кыев Полянские князи; тиверцы ушли к Дунаве допомочи влахам, ибо на них поднялись угры; волыне бились с лехами, лехи увязли в спорах с луземи, дреговичи ссорились с ятвяземи; по прошествии дней все недоумевали: лишились княжения варязи, како же вновь обрели (его)?

За Любечем, идя с дружиною по Реке, встретил князь Всемир два челна; люди в них, разбойные видом, таились в лозняках. Реша дреговичи: «Се беглые холопе. Спытаем, откуда, не видели ли ворогов наших?» И спросили беглецов, они же плохо разумели по-сло-веньски и навлекли подозрение. И опознал (некий) муж, полочанин, служизший прежде в Новгороде, серед беглецов переодетого Олга. И схватили всех. Гадали волхвы по речкой волке и вышло: «Пологтениые не полонены». Рече ко Всемиру Олг: «Аз есмь великий князь словеньский, присягнувший земле; боземн поставлен над тобою. Княжил и буду княжитн, ты же причинить беды (мне) не сможешь». И потащили убити Олга, але остановил Всемир мужей, смутившись нежданно словеми варяжина. Рече к Олгу: «Не отсеку преступной главы, ибо не единый мстец. Лепей скажут роды, считая злочинства». И дал (пленникам) пити и ясти. Обременив себя, не знал, идти ли ему домови, како шел, или повернуть обратно в Кыез; и заночле-жил, и поместил Олга в шатре рядом с собою, повелев стеречи. II уже задремал, когда явися волхв: «Убей Олга, князю, не дай жити ему (эту) ночь». Впроеи Все-слав: «Отчего?» Волхв рече: «Крячет во тьме лыбедь по-утиному, утица шипит по-змеиному, быти большой беде». Всемир же не послушал вещуна и даже не умножил сторожих. А в третьи петухи хватились: пропали пленники; у шатра удавленные сторожи, в шатре Всемир уже бездыхан, пронзен мечем; убит во сне, не по-противившись злодеям.

Пустилась дружина вдогонь, загнали коней до храпного вспенья, злодеев же не схватили: куда ни повернись, сто дорог, разбойничья тропа одна.

Свезли дреговичи убиенного князя в Турье и предали Огню; на тризнище застигла лихая весть: вступились за Олга деревляны с Уветичем, Олг же объявился в Смилени, куда в страхе стеклись все варязи: Дугаву ведь заступили полотьцы, а Лавать закрыли ильменьцы. Але богам было угодно воротити Олгу могущество: пришли к нъ кризичи и радимичи по своей воле и повинились в непослушании; следом мери и веси били челом, торопясь снискати благорасположение, и Есех простил Олг, князей же и самых знатных старейшин одарил подарками. Одни неразумные ильменьцы исполнились. Спросил Олг: «Чего хотите от мя?» И не сказали «не хотим тя», сказали «блюдения древлих устоев хотим, меньших даней и нового ряда: не ты, но дума вольна решати о призыве и найме всякого заморского мужа». Рече Олг: «Буди по-вашему». И уладился с ильменьцами, а потом и с Полотой. И перешел Дугаву, вступив в Дреговичи; воевал от серпеня до лютого, и понудил (дреговичей) с Непра и Сожи. И долго еще замирялся (Олг) с семи и теми, вилял хвостом пред волхвою и обещал держати в дружине не больш тысячи варязей, остатних же дружин брати от словени. Уставив мир с Русью, с уличами и тиверцами, позвал (всех) на Царь-град, желая одоволь-ствовати и осытити честью и великой добычей.

Тако приободрилась Словеньская земля, але не посулами и не мольбами малодушных, но кровию подвижников; из них воздаю ныне хвалу Всемиру. Не пропадает ведь дело, пусть даже малое. Содеял в муках (нечто), и мнится, – ничего не переменит окрест, але то заблуждение и слабость. Содеянное не пропадает, и труды измыслены боземи, дабы поощрити и по-двинути человеца. Глаголишь – и нет ответа, кричишь – и молчание; и все ж отзовется (кто-либо) и повторит словы, усилив трубные звуки. Величие – не славное вершение, ибо окончено, не приятные рас-суждениа, ибо бесполезны, но твердость идти к правде, тружаясь всякий день ради нее, утоляющей дух. Луна сеет свет, чтоб всветилось Солнце; трудись, безнадежный, и явится надежда.

Теперь о Ярополке, сыне Всемира и отце Мирослава, многовидце и страдальце земли, украсившем ее добрым примером. Повещю не по мелкородному умыслью и не мзды ради, но ради памяти о времёнех, пробудившихся страданием; страдание ведь – начало и конец пути к правде и мудрости; правда – слуга жизни убегающей и тленной, мудрость – бесконечной и нетленной, ниспосланной (человеку) в озарении единого мига из тысяч. Да приидет и мой миг, а вы, чтущие, судите и смейтесь, н обливайтесь слезьми (вместе) со мною. Принесу дровец – и поглотятся огнем ради тепла и света; тако и жизнь (наша) – тепла и света ради.

Было у Всемира три сына. Старшой бысть убиен ятвяземи в сече; меньшой, увязавшись за отцем в Кыев, утонул в Непрядве; середний, Ярополк, хил и слаб от рождениа, оставался с матерью в Менех, poдовом селище Всемира, олюдневшем при отступленье дреговичей за Непр. Явися Ярополк в Турье тризнова-ти по отце, и реша старейшины: «Не будешь (нам) князем, велми слаб, князю же быти сильным, яко конго в бороздех». И вот затеяли игрища, и Ярополк одолел мнозих мужей, и удивились кругом. «Не крепок телом, но духом тверд, яко харалужье, – сказали о Ярополке старейшины. – Покличем его». Але Ярополк, разобидевшись, поиде к задугавьской полоте, яже купно с земьголью и красеми противостала Олгу и его подручнику Гудыму, полотьскому князю; был ведь не кликнут вечем, ко посажен насильно. И княжил Ярополк в Рославье; град же назван по имени опошнего всеполотьского князя Рослава, заточенного Рориком в темницю, а преждь звался Выбор; сидел Рослав в яме двенадцать лет и бежал, подняв роды супроть варязей, и был схвачен, и убит Олгом в Новгороде. Позвали Ярополка тесны, повятцы, усмёнь и икшие из родей полотьских; был им отцем в судьбе и воеводою в брани. Нельга зарекатись. Сёння богат и чтим, завтра презираем и нищ. К Еершннам стремятся, але у подножия очутяются вновь и вновь, и несть конца восхождению, тешатся (люди) призраками, и мимо идут годы, лишь умножаясь. Ищут слепцы жизнь и не находят, а сыти-тись богоданным не умеют. Взгляну на ушедших: не равны ли друг другу? Смешалось меж ними счастье и горе, беда и удача, не различимы (они); се долг мой и всих долги – прнняти неустрашимо, что выпадает, не жалея и не завидуя; але не лежебочнти, не ожидати доли, но кскати, идя встречь, како ходили предки. Вот заслышу старинную песнь, и волненье пробудит решимость стояти вопреки всему, одолевая преграды.

Днви гуси отлетают,

лише елок никуды не уходит,

гой ты, гой, лише влок

никуды не уходит.

Солнце сокрылось,

а ночь холодна,

тянется долго,

гой ты, гой,

ночь тянется долго.

И нету серед звезд крылатой,

еже унесла бы думы,

гой ты, гой,

нету звезды крылатой.

Думы о родных братех,

иже ке вернулись,

гой ты, гой, о братех,

иже не вернулись.

Когда после долгого и тяжкого пути вернешься домови, душа бывает обласкана памятью о добром и почивает в сладости. В доме и в отчине присно толика каша. Оттого приметы родного скажут о многом: и дымы над селищем, и жнивье у дороги, и барвинок, и аир, и журав, парящий над дрягвою, и притуги в ко-пех сена, напасенного за баней, и латырь-камень на раздорожье, и потертая, потеребленная медЕедика, на какой играл еще младенцем.

Была мати, и душа не ведала вражды. Был отец, и сердце не наполнялось страхом. Было утро, и, вставая, не находил себя одиноким… Але продолжю повесть; се долг совести, что пред ним долги терзанию сердца?

В лето, егда взял себе Олг новую жену, из Кривичей, а казаре, жестоко воюя на Дсне и Купани, вошли в русьские земли и оттеснили русь в горы, кдеже сидела онгда олань и касожи, случися кеурод по Слове-ни – и в Полете, и в Ватичах, и в Дреговичах; зпмьем текли ручьи, и девы сушили первый подснежник [84], а в лето налегли морозы; обвякнув, полегли нивы, и сеножати не уродили. И почалось великое бедствие, некому было ни погребати, ни тризновати; разбредались роды кто куда. Не стало у Ярополка содержания дружине, и распустил мужей кормитись по селищам, с немногими оставшимися нанялся к полотьскому посаднику Туболду, размыслив сице: «Инакш не прокор-митись; аще сберегу дружину, Еоспрянет еще Полота». Послал Туболд Ярополка в Чудь, и стоял тамо, пресекая роптание на Олга и сторожа от грабителей общинные погребы и клети с семенем; съев семя, обрекают ся роды на погибель, но страшна ли гибнущим? И хвалили Ярополка за службу, а он своим говорил: «Не станем тружати ся усердно, покличут еще пришлецов, нам же нужда уберечи ся от голода. Будем лутшими меж всеми». Але предстала служба пыткою и хуже пытки: како зрети безумства голодных? Осталось (у Ярополка) на десять мужей по одному коню, и те под седлом валились. На другое лето паки случися неурод, и скончилось даже семя, и не знали, чем сеяти по весне. И не могли купити, понеже у казарей не было, а греки просили две меры серебра за меру чю-жого жита.

В злой нуже позвал Олг в поход на Царь-град: «Отъедимся и с собой наберем». И собралась Словень, кроме дреговичей, волыней и белых хорват. И выступили запорожи, указуя путь, за ними двинулись варязи и вся словень85. Шли пеши и на конех, плыли в стругах и в набойных лодьях вдоль берега, причаливая идеже становилось войско. И отнимали на покорм у тиверей, и у влахов, и у болгар, и у грецей, наводя ужас насилием, и достигли вскоре Царь-града. И выступили греки, и было их тридцать тысяч, у Олга же набралось сорок семь. Не хотел Олг губити в сече варязей, полагался на них болып, нежели на словень, пред которой хитрил. Рече к руси: «Вы привели, вы и починайте». Отрече русь: «Почнем, но и поделим добычу». И не всхотели жадные варязи, вступили (в битву) купно с русичеми, и русичи погнали грецей; против варязей стояли же греки прочно. Увидев (то), рече Олг ко своим: «Покуда не воззолодеем Русью, шататься Кыев-скому столу». Рече Торволд, воевода, брат Олга: «Пусть русы будут друзиями, како были прежде; откроем им сердце, доверливых не обманут». И не сподобилась речь Олгу. Послал брата в гущу сечи, дав Ярополка с полочанеми; бились полки ярополчьи с беспримерной отвагою и вызеолили варязей, уже изнемогавших; и отдал Торзолд Ярополку свой меч, назвав братом.

Остатки греческого войска затворились в Царь-граде, и были стены града высоки и неприступны. Повелел Олг обложити его с суши и с моря, и Торволд с Ярополком пошли от моря и встали у цепей [86]; вечерь жгли огни на стругах, сами же на долбушах отай пробрались в залив и захватили гречские корабели, перебив охрану. Заутре русы и ильменьцы, искусные в волоках, поставили лодьи на колесы и, распустив пару-сы, пошли ко граду по суше, и было лодей великое множество; смутились греки, ибо николи прежде того не видели, и сказали: «Берите выкуп, только поклянитесь не воевати наши земли». Олг сказал: «Клянитесь и вы, что не станете вымогати и утесняти наших купцов». И поклялись, каждый своими боземи. И принялся Олг делити принесенное грецеми, и дал варязем болып, нежели руси. Рече к Олгу вождь русичей: «Меч мой тяжелее (твоего), почто добыча легче?» И прибавил Олг молча, не споря. Паки рече вождь: «Не злато делит людей, но жадность». И еще прибавил Олг, и получилось поровну. Але русьский князь не унял обиды:

«Аз просил у тя правды, и ты станешь». И повелел своей дружине седлати коней и ставити парусы [87]. Греки, увидев ссору, не торопились с договором: «Се трудное дело, второпех не можем. Пришлите послов» [88]. И не посмел Олг возразити, ибо умалилась его сила с уходом руси; и укорил Олга Торволд, Олг же на нъ замахнулся [89].

Отречась от соузья, в прех с Кыевом, дваждь ходила Непрская Русь промышляти в чюжеземные страны и звала с собою русь с Купани и Дона [90]. С Олгом вели (дело) дерзко, и Олг боялся брани. Але когда рядился о мире с грецеми, послав посольство, обещал цесарю удерживати русь от походов в Греки, и в земли, иже под рукою Грек [91]|.

Воротясь в Кыев, позвал Олг на пир всех князей и старейшин Словеньской земли и наградил храбрейших и достойнейших мужей войска; первую печатную гривну червонного злата повесил на грудь Ярополку, вторую Торзолду, брату своему, а третью деревлянь-скому князю Малу, взобравшемуся на Царь-градские стены; щит Мала бысть прибит Олгом ко вратем Второго Рима. Русичем Олг послал десять златых гривн, они же отвергли, гозоря сице: «Приимем награды лишь от бозеп, земным володетелям каграждати ся не велим».

Ярополк же вокняжил на всей Полотьской земле, ибо Гудым погиб в походе, и Торволд попросил за Ярополка. Собрали по обычаю вече, и вече охотой именовало.

Вскоре занедужил Олг, и приходили лечцы варяжские, но не смогли облегчить страдания; и позвал лечцев от белой волхвы; был серед них старец, неколи предрекший Всемиру бегство полоненного Олга, и благоволил (к нетту) Олг и боялся (его), ибо проницал старец времёны и ведал все зелья и все снадобья. Спросил Олг: «Можешь ли излечитн?» Рече старец, осмотрев Олга и совершив, гадание: «В три дня выздоровеешь. Але не минет лета, погибнешь, знак о том на челе». Олг удивися велми: «Отчего суждено?» Отрече старец: «От тщеславия, страха и яда; любимые принесут погибель». И дал Олгу снадобья, и в три дни встал Олг с постели; и ушел старец, (ничего) не взяв (за труды); брали ведь белые волхвы только на святища, сами жили нищи и носили Еетхое платье; роскошь и расточительство быша им в стыденье.

Печалился Олг, веря и не веря предсказателю; тщился узнати погубителей, гадая у многих. Губители же были под боком и штодень говорили льстивые речи; але Олг обманывался в людех; тако обманывается возвеличивший себя и не слышащий уже от друзей порицания.

Теперь об Игре, сыне Рорика, понеже тут угнездились злые духи, а бози отреклись, наглядывая, достанет ли (у него) силы; бози ведь непричастны к судьбе бесчестного и не приемлют его жертвы; указан путь (человеку) при рождении; кому мало от бозей, принимающих лик Истины, просит от злых духов, от лешего, упыря, от всякой нечисти.

Держал Олг Игра при себе, быццам пленника, приставив соглядатаев; едва Игру минуло тринадцать, женил его на дщери казарьского хакана; породнясь, замирился с ее отцем, и не раз сговаривались за чюжой счет. Вскоре Игр распустися, жена бо неплодна бе, к тому лее предерзкого нрава. Пленися Игр внучкой Трувора Тордис, и взял в жены, и была утешением. Вначале Олг радовался выбору и прибавил на вено, потом, заподозрив неведомое, взненавидел; бе Тордис кротка и благочестива и почитала словеньский обычай. От нее Игр родил сына игденем Донал. Иные скажут Ярл, но Ярл, первенец, умре в малых летях. Миновало незаметное время счастья, и скончалась Тордис; оже-нися (Игр), ища забытись, але тоска не проходила. Рече Олг: «Дам еще другую жену». И привел Олгу, дщерь варяжского посадника в Исках, остережье су-проть ятсязей и летьголи. Епископ Пасий, отрекшийся от Христа, бича человецей, и изобличивший христов [92], немочей и блудников духа, указует в Житие: «Назва-ша Олгу в честь великого князя и прочили како дар ему; бысть же растлена Олгом и по свадьбе с Игром не отпускал (ее) от ся». Не подтвержю известия, понеже от других не слыхал, але правдоподобно и объясняет, еже объяснити инакш непосилно.

От Олги родися две дщери и сын Святослав [93]. Донал багокал брата и играл с ним, любя; Олга же пеклась о сыне мало, поглощена иною заботой; жена сия бе одержима сонмищем позорных похотей и властолюбица без меры. Штодень попрекала Игра: «Сын Рорика княжит над псами [94], пасет не роды, но обиды и небрежения. В доме его чюжие слуги». Тяжко иго алчной и сварливой жены, хуже погибели, нет ни дня, ни ночи истязаемым своеволием и причудами. Избегал супротивной Игр, прятался от нее, она же жалила осою: «Убей Олга, твое место занимает, бози простят сильнейшего. Старик уже, тебе стола не дает и не ведомо, даст ли. Торволд хощет княжити; у него дружина, и людье (его) знает, тя же не знает, ибо затворник». Игр, честен, но слабодушен, не унял Олгу, но сказал (ей): «Делай сама, только отвяжись». И подговорила Олга (одного) варяжина; на случай неудачи вшила ему в шапку пергамен, якобы от Игра, идеже Игр признавал умысл умертвити великого князя; на другой стороне пергамена написала сама, якобы к Игру, порицая его и Торволда за коварство.

И вот задумал Олг поклонитись праху чтимых (им) мужей. И пошел в Новгород, а оттуда в Ладожь, взяв по обыкновению с собою Игра с Олгою. Туда Ладожь, поспешил отай и нанятый убийца. Рече Олг пред тем как взойти на курган ко праху Трувора: «Клянут люди жизнь, должно клясти (самого) человеца, премного хощет, оттого уходит не насытясь с печалью и пустыми руками. О Рорик, Рорик, почто соблазнил мя своею властью?» И поднялся по степеням на холм. Игр, Олга, ладожский посадник Свиналд, волхв и два отрока великого князя остались у подножия; принято е день поклонения: каждый идет особно и наедине поверяет духу умершего сомненья и просит опоры; в день поклонения духи не бывают злы, для верности еще приносят жертвы, але лутше не заклание, но раздача пищи и серебра страждущим; одежды поклоняющихся должны быть белы, се правило давно нарушают, оттого духи оскорблены. И был в белом Олг; и Ескрик-кул внезапу, наклонясь, и вытащил из ноги стрелу, пущену убийцей; обагрились кровию одежды Олга, и почал вопити уже истошно, ибо предчувствие (смерти) охватило его. Кинулись слуги искати погубителя, Олга же повеле (им) нести великого князя, а искати послала своих; п истощались быстро силы Олга, была ведь стрела с отрчзсй; и умре бессловесно на руцех плачющих отрокоз. Испугались Игр и Свиналд-посадник, еже на них падет подозрение. Рече к ним Олга: «Помните волхва, предрекша погибель? Скажем, укусила великого князя змея, выползшая из могилы Тру-вора». И промолчал Игр. Свиналд же рече: «Змея выползла из могилы любимого коня князя. Вот здесь он принесен в жертву по смерти княгини». И стало заговорщикам страшно, содеяли мерзкое и не зрели еще последствий. Впроси Свиналд: «Что сделаем с волхвом и слугами, ведь свидетели?» Отрече Олга: «Никто из нас не видел убийцу и стрелу никто не нашел. Волхв и слуги – моя забота, вы же говорите округ, что слышали». И вздохнул Игр в печали: «Тянет мя в пучину судьба. Недаром злой дух содеян из женщины». Однако попротивити ся не решился.

И говорили повсюду по измыслию Олги: великий князь умре от укуса змеи. И хотя шептались в людех еще и о другом, (это) прижилось и осталось; верят легче измыслию, коли любопытно и не удручает, безобразную же правду не приемлют; истина тревожит человецей гораздо меньше их желаний. И была еще молва, что змея – возмутившийся дух Трувора; понеже суетное поминанье духа не к добру… [95]

…Не торопи коня, в конце одной дороги другая, и се без счету; избавишься от нынешних бедствий, одолеют завтрашние. Вчера проклинали Олга, сёння пугались его смерти, гадая, кто наследует, и повторяли старинное речение: «Молоды князь власть поймет, напрасные головы сымет, а стары заправит, напрасные головы приставит». Варязи говорили: «Торволд не млад, не стар, ему доверимся». Словень же в своем доме мечтала о лавке; иные хотели деревляньского князя Мала, иные полотьского Ярополка.

Рече к Игру Олга: «Теперь внемли каждому слову (моему), иначе лишишься живота». И послушал Игр. Не пошел в Кыев гонцом, но остался встречати хозяином; не ударился лоб о лоб с соперниками, но стал судити издали, остужая их ярость и умаляя силу. Послал (Игр) по всем градем, говоря, быццам пред кончиною просил Олг погребти прах в Ладожи. И съехались в Ладожь князи и старейшины со всей земли, и пришли от волхвы с Ильмень-озера, и от всея Руси, и от хакана, и от корсуньцев, и от болгар, и от протчих, населявших мир и украшавших его деяниями. И были

Торволд и Ярополк, и Мал деревляньский, удивлявший красотою, но еще болып дерзкой храбростию и смело-стию: задней мысли (ни от кого) не таил и желаний не прятал по обыкновению человецей. Тризновали три дни, и угощал Игр, и щедрость была без границ, обычно же скупился. Рече на пиру Свиналд к Олге: «Все тут собрались, госпожа моя, и без дружины, опоясаны же мечемы самые знатные; у мя пятьсот мужей на коне». Отрече Олга, смеясь: «Пагубное на уме. Нарушим обычай, сложатся супроть (нас), кто выручит (тогда), твои ли пятьсот?» Ходили же серед застолья люди, подкупленные Олгой, и доносили (ей) о хмельных и неосторожных глаголах.

Половина удачи – ведати час деяти.

Рече Олга: «Назовут князем Торволда, коли не поспешим». И встал серед пира Игр, и сказал: «Подымем поминальные чаши ео здравие любивших Олга». И сам обнес круговую, а Торволду чашу не наполнил. И поразились мужи, Торволд лее столь оскорбися, что не нашелся стветити. И настал час расходитись, пачало уже пустети притомленное трпзнище. Рече Игр: «Завтра в полдень решим здесь о князе, приходите». И вскочил с песта Торволд и, схватив Игра за одежды, вос-клица: «Се неслыханно и позорно! По обычаю (это) предлагает владыко владык, ныне слышим от тя, не-удого [96], не посвящена волхвованию, не знакома ни дружине, ни гридям!» И случилась свалка, и люди Игра обнажили мечи против людей Торволда, и были убитые и изувеченные. Торволд же, сбив кулаком Игра, встал (ему) коленом на грудь, требуя (взяти) назад дерзкие словы, его же оттащили. И разошлись мужи, ке ведая, приходить или не приходить на думу; и опасались, что решат без них и впредь нуждаться не станут, н склонялись придти, – тако ведь и рассудила Олга. II всю ночь пекла хлебы на грядущий день. Позвала деревляньского князя Мала и сказала от Игра: «Час решения наступил, поддержи супроть Торволда, получишь, что пожелаешь». «Хочю сам княжити, – сказал Мал. – Дайте Кыев, не то отниму силою. Просила варязей Полнощная Словень, таможде и сидите «. И поклялась Олга, что Игр отдаст Кыев, если поможет Мал. Рече Мал: «Кыев стоит бесчестия (моего), вспо-могу. Лще обманете, не имать остати камень на камне от вашего княжения». И ушел. И молвила Олга вослед, како вестят сведущие: «Мне бы (такого) господина, владела бы миром». И послала Свиналда по гридем, кые оставались в Ладожи и Новгороде, дав шестьсот гривн на подкуп: «Твоя судьба в твоих руцех, а ночь на исходе. Содеешь, како велю, воздастся сторицею». И пришел челядин к Олге, и рече: «Вот, госпожа, будили Ярополка, князя полотьского, по желанию твоему. И не добудились». И поехала сама, и разбудила, стуча в вороты: «Все уже за нас, выбирай». Отрече Ярополк: «Подлому выбирати до смерти, у мя нет колебаний. Пойду за Торволдом». И стращала Олга, и прельщала, и поняла, нашла коса на камень; прямому ведь и хитрость не вредит. И поехала к послам Руси, уже перед рассветом; Ярополк лее поспешил к Торволду. Рече Торволд: «Теперь не кзбежати брани промеж племёны словеньские и варязи. Давно просят (тебя) дреговичи, возьми и их под княжью руку, умножится твоя сила, и мне в нуждех дономога». И отослал Ярополка, не ведая, что измена уже кругом, и надеясь на малую дружину, шедшую из Кыева в Новгород.

Рече Олга к русьским послам: «Днесь назовут Игра великим князем». Спросили послы: «Доколе варяжин будет сидети в Словени?» Отрече: «Присягнет на любовь и верность Словеньской земле и, положив новый ряд, не обидит». Реша послы: «Русь милости не ищет, но справедливости». И сказала несговорливым злоязычная Олга: «Прогоните сего князя, но как от себя освободитесь? И побогатеете, а бедность останется, потому что нищи; станете внимати мудрым, але никого, кроме себя, не поймете, ибо мало в вас благородства; не берется мечем, не дается рождением, не приходит с наставником, – судьбой и страстью обретается, очищением души и помыслов, ваши же судьбы бесплодны, яко глина, и помыслы мелки, яко песок. Сице рекут о вас ваши волхвы». И было наветом. Послы же смутились и не возразили: предречение худого колеблет твердость в человеце, и пользуются (этим) бесчестные.

И пришло утро. Собрались нарочитые мужи, и не хватило терема, рядили на подворье, принеся щедрые жертвы богам. Возопили первыми ильменьцы: «Хотим Игра!» И старались покупники и подголоски Олги, але перевесил Торволд. В час, когда решалось, собрались у терема толпища разнолюдья: мнозие с оружием, еже хоронили под платьем. И повеле Торволд окружити подворье дружеми ради спокойствия. И обратили доброе деяние во вред. Закричал Свиналд: «Ищут уже нашей смерти, ибо не терпят несогласия! Можно ли рядити без несогласных?» И было знаком. Поднялся переполох, и почаша мужи бити друг друга, не разобравшись; подосланцы Олги смертельно ранили Тор-волда, кый разнимал и успокаивал, безоружный ходя меж спорящих. И было, яко глас Перуна с ясного неба. Утишились вдруг, узнав о злодействе и своем безумии. Рече Мал деревляньский: «Убит Торволд, муж славный и справедливый; пусть вокняжптся сын Рорика; И пусть сидит в Новгороде, держа тех, с кем урядился; мы же хотим жити по своим законам и чюжих не примем». И, сев на коня, поехал прямиком в Кыев, ибо не терпел отсрочки. Вошел в Кыев с дружиной, разогнав немногих варязей и крепко настращав полян; они же побежали с жалобой к Игру и быша першими жалобщиками пред ним; есть с той поры погозорка: «Идеже выплачется полянин, если не в коленах ва-ряжина?»

Ярополк принял княжение в Дреговичех; и се явились вестники из Новгорода в Турье и славили нового великого князя; и встужил о Торволде Ярополк, предчувствуя беду. И пошел к прорицателям в Слу-чесь, клал требы в капище Перуна и Влеса и поминал Рода, прося о мудрости и прозрении. Кудесили волхвы, верша кобь, и сказали: «Покорясь, добьешься, но потеряешь. Восстав, потеряешь, но добьешься». И думал, како истолковати себе в упование. Та же дума в тот час терзала Игра; навыкл слушатись Олгу и был в потерех; недаром гриди назвали заглазно Олгу «сокняжа». Како ни искал (Игр) ублажити племёны, не верили; порочил князя перешепт за спиной: «Зевает влок, насытясь, але все равно овця на уме». Внушал Игр с обидой: «Не чужак вам, из варяг-руси, тою же землей рожден и вскормлен». И расхваливал сло-веньский обычай, не зная (его).

Кто обоймет единой мыслью Словень? Вот Чудь и Весь, и ильменьцы, и мери присягнули Игру, выговорив легкие дани и свое княжение; в Ватичех и Радимичех же бурлило, яко в омуте, а чего хотели, не ведали. Кривичи тяготели к Полоте; полота, сложившись с дреговичами, обрела неодолимую силу, да не умела (ею) распорядитись. На Полдневье самодержецы – Деревляны, Хорвать, Уличи – смеялись общим заботам. И могучая Русь смеялась. Отовсюду, затаив дыхание, глядели на неисчислимые запорожские станы, идеже сечи, лихие вой, жили без опаса, ходили не в грубых котыгах, но в кафтанах из дорогих тканин, не в козьих тулупах, но в шубах собольих и бобряных, в красных чоботах, со златыми перстнями, а купавые жены в заморских убрусах, с ожерельями из самоцветов; не ведали сечи штодневных трудов на пашне, но брали дани в чюжих сторонех и холопем (своим) велели ходити за скотьем, орати поле и сбирати жито 97. И Тиверь, густой и смелый народ, стояла вольно, але сама по себе, без мира, бранясь с буйными степняками. И попросились кривичи под Ярополка, он же заколебался, рассудив сице: одному кривичей не вызволи-ти; если же к полоте и дреговичам присовокупити бужан, сподобились бы, яко щитом, перегородить Сло-вень от варязей, а таможь, сыскав соузье в Деревлянех или в Руси, сбросити пришлецов в море. Сице сгадал Ярополк; Игр же почуял соперника и послал к нъ Свиналда, воеводу. Рече Свиналд: «Самочинно захватил (ты) княжение в Дреговичех. Выбирай Полотсь или Турье, чтобы служити правдой, и жди согласия от Игра». И торопил Свиналд с ответом, и свита его не снимала кольчуг. Рече Ярополк: «Покликало мя вече, кегоже уклонятись долга. Обожду хотя бы лето». С тем и уехал Свиналд. И вскоре Игр с большим войском подступил к Полотьской земле. Встретил его Ярополк и, помолясь, положил на бранном поле без счету варязей, и словени, и весей. И разошлись для роздыха, ибо Игр не признал ся побежденным. И наустил Игр, прельстя посулами, ятвязей и летьголь супроть Дреговичей и Полоты; и радимичи внезапу оратились, по-хотев володети кепрскими берегами. Послал Ярополк к деревлянем; Мал же, воюя полян, ожидал ссоры с Русью и не вступися. Игр, размыслив, что коли и сокрушит Полоту, погубит (свою) силу и не вернет Кыев, предложил Ярополку: «Буди братом, володей Дрегови-чеми, не платя дани, Полотсь же уступи посаднику моему; узнают радимичи и летьголь, что моя волость, отступят; тем легче проучишь ятвязей». Не хотел уступати Ярополк, одушевясь победой и помня пророчество, але вече положило инакш: «Другие племёны признали варязей, мы не хуже. Станем одни битись, переможем ли? Ступай, князь, в Дреговичи и не поминай (нас) лихом». Рече Ярополк: «Ваша милость, ваше право. От трусости (вашей) прольют слезы словеньские роды, и пожалеем еще. Како бы ни был крепок ворог, Только сражаясь, переможем. И погибнув, восстанем для новой брани. Покорившись же, погибнем навеки». И донесли о (тех) речах Игру, и затаил еще больше на Ярополка; виду же не давал, але и не мирволил, колыуеи паче Ярополк крепися для новых браней. Отогнав ятвязей, поставил остережи по Бужью, Немени, Бересне и Непру, другие расстроил, обнеся стенами, по кои учредил на границах дозоры, како есть обыкновение у руси. И перебрался с гридеми из Турья в Ме-несь, заведя двор с подворьем, конюшнями, подклетями и глиняными ямами для жита, – на случай осады. И был всем пастух и пестель; процветали онгда, богатея и многолюден, и Браслав, и Городня, и Любеч, и Витьсь, и Друть, и Логожье, и Случесь; в Случеси считали в те поры тринадцать общин со свободеми. И насаждал Ярополк во градех ремеслы и торги, несколько лет не беря пошлин. Варившим железы ставил крицы, ковалям раздавал наряды и платил щедро. Велми радел о грамоте, внушая волхвам: «Не обряще-ши могущества в племёнех, доидеже не приемлют». И еще повторял: «Волхвам – откровение Неба, мужем – словы Книжия, людинем – воля волхвов и князей, всем ясе – мудрость обычая». И приохочивал к летописанию – о доблестях предков; многоискусни-кам жаловал иному гривну, иному скотье и жито, яко Семон Болгарин [98]; писали же буквицею русьской [99] и тою, еже нзмыслена бысть христами по велению цесаря для болгарей и моравов [100]. Сам Ярополк владел дреслей грамотой, со слов (его) писали «Душу словес-ну»; книжие утрачено, але сохранились упоминания. Вот известное всем речение: «Словы честного сердца и словы правдивой мысли – се пути к бозем, иного нету; лелейте (их), яко сады и пашни, поливайте щедро заботой, и произрастут плоды чюдесны, – явится жизнь прекрасна, како бы ни протекала, и смерть будет не страшна». Вот же еще из летописи Семиреки: «Нет мелких человецей, но мелкие души; позор мира, оттого что иные народы прославляют ся в праздномыслах безмерно, не зная истины; тщатся вознестись; пагубно попрание другого, николи не простится. Людье розно, право едино, и козявке любо солнце столь же, сколь и человецу. Приидет час, от-плачются всякой лисе курьи слезы». Словы се прочте-ти легко, постичь же сложно, бо постижение – дело жизни, а не разумение словесно.

Однако продолжю об Игре. Замирившись с Яропол-ком, двинулся с великим войском на Кыев. Реша русичи к Малу: «Побиваем друг друга, кто третий схоронит (нас)? Уступи Кыев, будем заодин». Отрече Мал: «Аще ценою Кыева, николи». И пока рядились, препираясь, считая предков, сидевших в сем граде, послал Игр к вождю руси, говоря: «Возьми Кыев, аз хочю дани от деревлян, кую обещали в Ладожи, а не дают». И вошел Игр с варяземи, ильменьцами, весью, кривичами, радимичами и иншими в Деревляньскую землю, требуя велми легких даней. Русь же стояла под Кые-вом. Оставил Мал Кыев и сразися с войском Игра на Сдвиже. Победил Игр, переломила сила силу, и подчи-нися Мал, согласивши ся подручником. Игр, радуясь победе, но истощась, послал за новой дружиной. Впро-си Русь: «Покорился Мал, чего хотите еще?» Рече Игр, утяжелив словы богатыми дарами: «Держу войско, боясь, что восстанут деревляны. Хотим еще откупа с уличей, посылали Еедь Олгу». Успокоились русичи и вскоре выступили на Хвалисы и Дербень, и было (их) от Запорог, от Дона и от Купани, паки отнятой у ка-зарей, больш 40 тысяч. И пошли от Непрз. к Дону, и всплескалось море от обилия лодей; подойдя к Сар-келу, просили казарей пропустити к Воложе и до Хва-лис, обещая долю от добычи. Согласися хакан, боясь Руси, и грезилось (ему) много злата. Переволочились руси в Воложу, спустились вниз, мимо Итили; пусто-шили Семендр и Дербень, и Шемахань, беря злато и паволоки, узорочье и рабов; рабов же сразу продавали или отпускали за выкуп. И жили на отоках в море, и были властелями его. Порознь и вместе выступали обиженные племены против русей, але без успеха; удаль бысть славою русича от колыбели в родной земле до надкурганья в чюжих просторах. Насы-тясь казачити и нагрузив лодьи разновсяким богатьем и женами, пошли руси обратно, было же серед них уже немало хворых и увечных. Игр не дремал, умея платити чюжим для чюжих ради (своей) прибыли. Обещал хакану под дань Ватичей; хакан нее возбудил супроть руси алахОв [101], единоверцев Семендерских и Шемаханьских родей; але боясь мести, послал сказа-ти, что нападут, прежде забрав в Гирлах свою долю добычи. И увидели руси: вот, ворогов видимо-невидимо, заступили Воложу и дальше не пускают. Рече русьский вождь ко старшинам и наказным головам, ко хорунжим и ко простым сечам [102]:: «Хотят отняти (наше), а нас погубити. Пусть возьмут (добро), ибо приходит и уходит, а славы не отдадим!» Реша старшины и наказные головы, и хорунжие, и простые сечи: «Се наша судьба – умножение славы. Не ходит вспять Русь и не уступает». Сошли на берег и исполчились на виду ворогов, оттолкнув лодьи от берега, дабы не сму-щати ся мыслию о спасении. И вступили в многотрудную битву. К ночи перемогли и стали погребати павших, тризнуя. С рассветом увидели: вороги лишь умножились числом. И вновь секлись руси с утра до ночи; пробились к Дону, но уже немногие: полегли славные дружины; хищные степняки растащили обретение их, обирая мертвых. Миновав Донец, разделилась русьская рать, – донцы пошли к себе, купани к себе, запорожи к себе, и послужило к погубленью. Ударили внезап буртасе, подкараулив, и паки насеяли русьскими костьми знойные степи. Возвернулись домой лишь недосеки, и ветр трепал седые их чубы, плача о неудаче; вои(ны) же сурово молчали; нет глаголов великому горю.

Взликовали супротивцы Руси, видя час посрамления, и почали терзати (ее): вступили казаре в Купань-скую землю и отняли Купань; город сожгли дотла и построили новый – Тмутаракань. Печенези вошли в Запорожь; и грабили и разоряли ее, быстро уходя от погони; извещен о неудаче руси, напал на Кыев Игр, успев до того примучити уличей и замиритись с Ти-верью; с ней же боялась ссоры даже Русь. И прия Кыев, и назвал своим стольным градом [103].

Сице, одно за другим, покорялись словеньские племены словеньским же мечем. Хуже всего было, что ослабел закон предков и обычай, и явилось два закона из одного, не одинаких, и обесценил ся человец, и взне-волил сильный слабого, а слабый слабейшего, и не находилось (никому) простора и волн. Времсны смуты души и горького беспечия от нее, можно ли сказатп о них?… [104]

…За долом необходимо горы. Сегодня робкие исходы, а завтра могучие древы. Тако и Русь обрела новую силу [105]; не было только Кыева, и страдали братья по Доне.

В летех исчезают событья, не сохраняясь. Суть, еже ведали современи, ныне забыта и (никем) не угадана; и се память приоткрывает крупицу истины, – оживают вновь голоса вершителей судеб, смех, слези и думы о сокровенном. Сопряжено с добром худо, а с худом добро – от бозей; николп не пересилит одна сторона, ибо не дано (ей) правды. Немало словени уходило в русьские пределы, идеже хранили обычай и помнили предков. Але менялись времёны: Олг искал посадников из варязей; Игр, чтоб удержати стол, вернул словени княжения и ставил посадниками верных мужей, не глядя, варяжин или словень; посадил словеня в Псках и весняка в Белоозере; в Ладожи и Изборье сидели варязи, Любеч вернулся к полянем, и княжил (в нем) Милко; род его многажды володел Полянской землею.

Прежде, при Олге, словень еще выкликала себе князей по обычаю; Игр дозволял выкликати (только) из тех, кого называл. И властили угодники, знатные роды хирели в забвении, однако, храня достоинство, не искали милости на княжьем подворье, объедками не сытили ся, яко просквози из разбогатевших холопей, иже достигнув власти, забывали переделяти свои наделы, но тщились наследовати, подражая варяжским велможам, и бе в поругание и изврат древлим законам. И по общинем загомонили дерзко безбородые юноши с пороками суматошного века: отчего и нам не выде-литись? И вот уже изгойничали по своей воле и еще похвалялись. Але еще хуже было, егда раздавал Игр уделы; уделял и дарил ведь и общинные, сгоняя семьи, тесня роды и урезая угодья. Иным велможам уступал волость с данями, вирами, откупами и продажами, и шел новодержец, болярин, под долг великому князю; сетуя однако на непомерность долга, – всякий ведь досужец и прохвост обыкает к награде, и уже кажется малой, – вымогал лишнее с общин, умножая несправедливость и обиды; и богатели одни быстро, другие нищали еще быстрее; проклинали (в народе) варязей, але свои варязи были еще горш. Суды судили, быццам горшки варили, не переставая; мнилось, вся Словень хощет судитись и ищет свидетелей.

И спросил ся Игр в те немые леты, есть ли имя земле под его рукою; было ведь еще при Олге; егда собрались писати ряд в Царь-граде и усомнились, греки сказали: вы Русьская земля, понеже добро ведаем Скуфь, ведаем Русь, и другие ведают, Словень же знаем мало. И не всхотели словени ззатись Русьскои землею, называли ся по-прежнему; даже величая первым князем Игра, не признавали ведь за ним волости. И указал Игр своею волостью Поляны, теплый, урож-ливый край, и ушел из Новгорода, оставив посадничать и воеводити Свиналда. Взроптали словеньские князи, Игр же ублажил их подарками; иных из поляней возвысил, иных, обнаживших меч, поразил мечем. Не заспорила с Игр-ом в те поры Русь, ибо раздробилась и убеднела ее сила; обособились донцы, не получив обещанной помоги; обидясь, отказались купани от соузья с запорожеми; рассорились старшины, и степняки не давали покою, и теснила Тиверь, и торжища остались в Кыеве, за заставами. Рече Игр, подольстясь: «Быти ли Русьскои земле без Руси? Ступайте под мою руку и пусть ваши без пошлин и накладов торгуют и селятся в Кыеве, а наши пойдут на торги в Корсунь и Царь-град; клянусь блюсти вашу вольницу и закон и помогати супроть ворога, даней ииколи не брати, дружине же давати подобающее место». Собрались старшины и, наспорившись до крика, реша: «Разумно под першего князя, с ним наши брате». И назвалась Словень Русьскои землею, и вскоре обыкло людье; о деревлянех услышишь доныне деревляны, о ватичах ватичи, когда же обо всех, скажут Русьская земля. И нет (ей) пределов; идеже суща словень, все Русьская земля: нива и обычай, бозн и память, слово и мысль животворна. Запороги кличут ся в станах по-прежнему русь и гордятся исконом; еще словят ся запорожи или сечи, или казачи; слово от степняков: казачити рекше рыскати в чистом поле, бродити отрядом, искатн Еорога; скажут ненароком казачити, коли кто ищет лутшей доли, ниже про лайдака или подорожного грабителя. Тако в летех меняются речи племён, и гибнет старина и память, уступая новой суете и страсти.

И всхотэ Игр на Греки, и подговорил Русь; бе недоволен, еже (греки) забыли прежний ряд 106 и утесняли гостей; ссылаясь на смуту 107, отбирали товары, попирая право, обычай и достоинство. Соединив войско, пошли на конех и в лодьех 108. Достигнув Болгарьской земли, без надоби насилили тамошние роды, ни в чем не желая терпети нужды; болгарьскому же князю говорили: «Болгарей не воюем, но идем в Греки». И се, обидясь, известил князь грецей, что идет Русь шэ. И встретили дружину Игра на суше и на море. И на суше русьское войско вначале победило, на море же рассеяли греки русьские лодьи страшным огнем, мечу-чи его с корабелей. И разбегались русьские вои(ны), ибо впервые видели такое диво; победили греки, и осталось мекьш половины русьского войска. Порицали сечи Игра: нерешителен, опутал безволием испытанных воэвод, не уклонился битвы, когда могли уклонитесь, и уклонялся, когда могли одержати победу. Сказала Русь Игру, восполнив свою дружину: «Готовь, князю, новый поход в Греки, умрем без победы; сами же поищем пока в Дербени и Хвалисах, ибо не смог (ты) одети и какормити нас, как прилично нашему званию». И пошли со своими старшинами мимо Корсуня. Ждали их в устье Дона, они же объявились близ Купани; але чепать казарей и осаждать Тмутаракань не стали; поднявшись по Купани, спустились по Хуме в Хвали-сы; караулили (их) дербеньцы, они же расстаяли в море; и вошли в Куру, и взяли копьем Берды110, ширваньский град, идеже скопилось много сорочинско-го злата и сребра, шелков и паволок, узорочья и оружия. И брали добро в изобилии, бердынцев же не трогали. Когда же приспело ширваньское войско, ударили внезапу бердынцы в спину русем, и осердившись за вероломство, побили (руси) тех и других, а полоненных принесли в жертву Перуну. И пошли на Ганжу; прознав однако, что подступает новое войско, поворотили коней. И были беспечны, ведя за собою тысячи рабов; ширваньцы же отравили колодези, и почался пор среди рабов и перекинулся на сечей, и гибли в муке и без славы, бросая мечи. И молили Могожь о спасенье, была же неумолима; кто не погиб, был продан в рабство; и разошлись руси в цепех по разным сторонем. Возвернулись иные домой старцами и не узнали их близкие.

Те из руси, иже добрели до Купани, спрятав добычу высоко в горах, попали в засаду; наскочили на них касоги, изменив ряду, и страшна была участь ослабших. Искали касоги потом русьское злато и не нашли, кого пытали, не выдал; и по сей день, сказают, услышишь в Дербени о несметных русьских сокровищах; найти же клада никто не может.

Велми скорбели в Запорогах о неудаче; николи прежде не терпела Русь (такого) сраму. Реша волхвы: «Наказаны Небом. Явив храбрость предков, не явили мудрости». И думали старшины о словех, и сказали Игру: «Вот уже дважды разбиты, с тобой и без тебя, чего не случалось прежде. Промашка твоя и наша: володея Русьской землей, ходити с малой дружиной». Согласися (с ними) Игр и собрал большое войско из русичей и варязей, полян и кривичей, ильменьиев и инших, кто пожелал; пристали к Игру также тиверьцы и печенези, получив мзду наперед. Не пошли только дрегозичи и деревляны; дреговичи опасались потеряти дружину и остаться нази под хлыстом Свиналда, державшего полки в Смилеки; деревляны же, в обиде, что сидят по думским лавкам после руси, уповали возвы-сити ся после похода и не желали (Игру) успеха.

И выступило войско, и задрожала земля, и ветр побежал впереди, и слухом прониклось пространство. Увидели корсуньцы, караулившие в устье Непра, и известили Царь-град, что идут русьские, и корабелеми покрылось все море, блещут парусы морскою пеной. Предупредили цесаря и болгаре, сосчитав русьских воетз и печенезей. Просил цесарь задержати русьское войско при перевозе через Дунаву, ибо не был готов. Послал лутшего полководца с тысячей воев, и дали тысячу болгаре; але Русь перевезлась, не задержась ни на день, и бе заслуга полков Добрына, сына Милко, Лю-бечского князя, и Рогволда, варяжина-русича из колена Синеуса; перешед реку в лодьях, (они) секлись с грецеми и болгареми, не ведая страха, и заняли берег, идеже пристали другие русьские лодьи. И погибли все греки и болгаре, и от русьских полков осталось немного. Получив весть о гибели заслопа, послал цосарь к Игру: «Зачем истребляем ся? Сотворим мир и уставим дружбу, простив обиды. Дам откуп, сколько Олгу, и больше». И получив откуп, вернися Игр со славою в Кыев, и одарил (всех) богатыми подарками, и принес жертвы богам, своим покровителям. Рогволду и Добрыну пожаловал златые гривны, сам повесив на грудь; и нарядил Рогволда со временем в Пеки посадником, Добрына, в отроках прислуживавша Игру, поставил воеводою в Новгород, понеже не схотели иль-меньцы Еаряга, говоря, что скорее позовут нового князя, чем оставят прежнего воеводу; тако перебрался Свиналд в Кыев. И созвал Игр великий совет. Собрались его сородичи н (все) подручные князи, и посадники, и белая волхва, и гриди от старшей дружины; хотел блюдением древлих уставов снискати любовь в на-родех, ведь не обрел и сочувствия. И думали о выгодах мира с грецеми и корсуньцами, и пеняли запорожем, еже берут корсуньские корабели и грабят рыбарей, а гостей не пускают по Непру, отнимая (товары) у Порогов. И нарядили посольство к цесарю; и быша меж ними знатные мужи, писавшие в Царь-граде прежний ряд, погубленный временами и бесчестием ш. Ходило посольство от Игра в Царь-град и посольство от цесаря в Кыев, и клялись в вечном мире, каждое по своему обычаю. Греки обещали, и есть о том пергамен, не утесняти русьских гостей, позволяя (им) покупати и продавати, что захотят; и урядились о ценах, дабы не чинити обиды, и дорожил раб в те поры две простых паволоки; несли же на торги паволоки, за какие брали по десяти отроков и отроковиц; (эти) тканины надле-жали княжему двору, простолюдинем имати возбранялось. И был ряд с грецеми не плох и не хорош, остались (в нем) следы былой вражды и таилось зернье новой обиды и неразумения, хотя присягнули допомогати; грецем Игр – супроть печенезей, болгар и казарей, русьским греки – супроть печенезей и казарей "2.

Отослав с почестями гречеких послов, позва Игр деревляньского князя Мала и рече к нъ: «В Деревлянех (ты) князь князей, предо мною болярин, радеющий за мою честь и болящий за крепость Русьской земли. Ты один не явися здравити мя. Почему?» Отрече: «Не здравлю за каждый чих. Нет (твоей) победы над гре-цеми, – друзии поневоле. Надолго ли и за чей счет?» Рассердися Игр: «Всех меньше даешь полюдья, велю отныне давати вдвойне; не пришлешь, сам приду за данью». Отрече Мал: «Не решает великий князь о мире, войне и дани без думы, ты же не спросил». И вступил Игр с дружиною в Деревляны искати своего права, и взирала Словень с отвращением. Мал, искуснейший в брани, ущитился, внезапу напал и разбил Игра. Игр скликал новую дружину, а Мал позвал пече-незей, недовольных, что не дал (им) Игр от гречских даней; и воевали печенези Запороги, и не прислала русь (свою) дружину, и не смог пересилити Игр; просити же подручных князек затруднялся: тяжко винитись в слабости после похвальбы о могуществе. Затянулась война, и домогались и Мал и Игр подсоб-ленья от Тивери, тиверьцы нее упирались, обещая тому и другому. И стали изнемогать деревляны; рече Мал к Игру: «Почто взъярился, аки лютый зверь? Согласен болярином (твоим), на дани же не согласен, не ниже ни Руси, ни Дреговичей. И никого иного не ниже. Не уйдешь из Деревлян по добру, скинем по неволе. Род мой древлее твоего». Рече Игр: «Ты нож пред сердцем моим». И бесчинил в Деревлянех; деревляне же ке уступали; помогали им стояти дреговичи. Послал Игр с угрозою к Ярополку: «Не оставишь потыки Малу, возьму дани и с тя». Отрече Ярополк: «Вперед всех даней уступил Полотьскую землю, чего еще хощеши? Отныне не зови думатн, ибо не внегдлешь разуму». И велел РХгр Свиналду, воеводе в Кыеве, взяти под дань Дреговичей. И тогда Ярополк позепл ятзязей и леть-голь, обиженных варяземи, иже силою посели по Дуга-ве. И разбил Ярополк Свиналда на реке, яже зовется с той поры в Дреговичех Переможа; полотьцы называют Межа, а кривичи Можа; и ускочил Свиналд в Новгород об одном сапоге, бросив хоругви, и пенял словенем, что предали (его). И взял Добрын дружину и варязей, ожидавших в Ладожи, и выступил со Сви-налдом; понял Ярополк, что не устоит: вот и ятвязи отправились восвояси, и летьголь возвратилась к своим капищам: уверил их Игр, станет платити пошлины за проход Дугавы – по 10 золотников с лодьи и по 20 золотников со струга.

Але до сечи с Добрыном не дошло: не похотел Игр трепати новое войско, бысть в нем нужа супроть деревляней. Рече к Ярополку: «Будем прежними дру-зиями, не нарушу уставов Дреговичей, перестань по-соблятн Малу». И вечевал Ярополк, говоря: «Днесь легче уступити, однако и завтра легче уступим». Вече же порешило: замиритись. И замирился (Ярополк); на другой день объявил в Турье: «Не хочю служити (вам) князем, ибо дваждь ломали совесть». И почаша просити остатись; он же потребовал: «Назовите князем по день смерти, а вечю мя не судити». Реша турьские мужи: «Много просишь, не было в обычае. Стоишь доверия и награды, але и другие после тебя будут до-могатпсь, уже недостойные; утратит вече голос, идеже услышим правду?» И ушел Ярополк с позором: обычай бе людем всего дороже.

Лишившись поддержки, Деревляны запросили мира; и согласися Игр вопреки желанию, по настоянию Олги. Слыхал от почтенных о любах меж Олгою и князем Малом; совлекаше ся и быццам молви Олга: «Прекрасен (ты), лутше всех. Был бы мужем, нету ведь мне господина». Мал, тоже властолюбец, отрече: «Распустись с Игром или погуби (его)». И смеялись оба, и немало утешали ся, пока Игр походил. И се оскорблял Игра людьский перешепт. Како было ему погубитп Мала? – подтвердил бы позор. Отступити же вовсе тоже не хотел. Рече к деревлянем: «Давайте прежнее, будет мир и ваше княжение». Рече Мал: «Отныне не перечю». И пришел Игр за данью, пил мировую с Малом, и взял, сколько сговорились. Уже возвращаясь, надумал сказати Малу с глазу на глаз об Олге, ибо болело. Отпустил большую дружину с данями и вернулся з Искоростень; и пал пред ноги Мала в слезех: «Не срами мя пред всеми, оставь княгиню». И сжалился Мал. Отрече: «Встань, князю! Хоть и промеж нас, не псдобает те лить слёзы. Отныне друг, и се правда: княгиня извратница, утратила стыденье; ублажали ее мои холопе». Рече Игр: «Лжешь!» Рече Мал: «Николи не лгал и не таил правду. Отдай Кыев, явлю блуд пред очи твоя». И вышла ссора; был Игр гневлив, яко (всякий) ревнивец, и коварен, яко (всякий) без нужи унизивший ся. Выхватив меч, ранил Мала, Мал же, защищаясь, тяжко ранил Игра, и умре великий князь со словеми: «Ненавижю тя; славлю же, что лишил жизни, ибо обременяла» [113].

Искушения дней! Придет час, и се в потерех: избавитесь ли обступивших тягот? И легче смерть, нежели жизнь, но час сей и есть час подлинной жизни: обнажает ее пределы и душу в красе и безобразии; тогда важнее всего утвердити волю и устояти. И что речи мудрых пред метаниями и болью? Красиво в словех, да тяжко в яви; поверишь, да выбирати самому, а исход сложностям прост и ужасен. Но и это жизнь.

Известил Мал Олгу: «Собрал Игр дани, але вернулся, пожелав еще болыи. Возмутясь, убили его и мужей». И свезли деревляне в Кыев тело Игра и выдали Олге, ожидая, что скажет. И прошел день, а она молчала. Была ей задача; хотела за Мала и знала, не будет госпожою, но холопкой, ибо прежде нее любил князь славу. И держала совет с Ивором, купецким старшиною, мужем хитрым и прозорливым, ненавистником словени; не боялся Олги и мог ее переклюкати. Рече Ивор к Олге: «Пойдешь за Мала, взропщут варя-зи, восстанет Запорожь и Новгород отшатнется, не хощут уступати Деревлянем; и Поляке воспротивятся, и Сиверь, уймешь ли беспокойство и беспорядок по земле? Возьмешь Мала, первыми скажут словенн: зачем Олга в князех? Или нету мужа, кому верим? И паки единятся, накличешь пагубу на себя и сына (своего); не хотят ведь гриди Святослава, и мал он [114], хотят Донала, сына Игра, не твоего сына» [115]. «Что же мне теперь?» – впроси Олга. Рече Ивор: «Вырвати сердце из груди, бо бессердечен мир сей. Почни княжити с твердостию днесь, завтра приидет соперник и не столкнешь. Захочет Мал Кыева, а у него Волынь в ку-мовех и Уличи послухи ныне, великим величают. Не много ли великих на одну землю? Возобладают Дерев-ляны, пропало дело Рорика». И решилась Олга после-довати совету, было для нее дело Рорика свято; Рорик ведь грезил о царстве, идеже варязи были бы княземи да боляреми, яко иудеи хотели в Казари. Позвала (Олга) дружину и пролила жалобные слезы: «Погубили деревляне Игра; привязали по своему обычаю к согнутым деревам, яко татя, и разорвали, отпустив (их). И вам грозятся». Сказала дружина: «Долг наш – мстити». И повеле Олга привести послов от Мала и за-копати живыми пред дружиной и нарочитыми мужами. И сотворили. Сказали дружи меж собою: «Будет (нас) кормити досыть, ибо нет (в ней) жалости». Переглянулись нарочитые мужи: «Худо быти ее ворогом, не ведает пощады».

И стала сбирати Олга войско, але было мало; тогда подговорила своих людей повсюду молвити: «Нет силы у Олги отмстити. Пойдет за Мала, будет Мал (нам) господином». Услыхав, реша поляны к Олге: «Отмсти», и дали (свою) дружину. И русь в Запорогах не утерпела: «Отмсти», и дала свою. Сиверцы и ватичи промолчали; и дреговичи промолчали, ибо не было с ними Ярополка. Другие возмущались: «Нет в обычае, чтобы баба на мужех возила и кнутьем погоняла. Баба на столе, аки жаба в седле». Варязи же хотели Донала, старшего сына Игра, или дядю его Асмута [116], мужа незлобива, честна и строгого нрава. Испугавшись, обневолила Олга служку уморити Донала; и всыпали яду, и Святослав видех мучения любимого брата; слыша предсмертные еопли и проклятия из чистых уст его, осиротел душою и взненавиди мать свою княгиню.

Меж тем послала Олга к уличам и волыньцам; реша послы: «Собрала княжа несметное войско, идет мстити, не помогайте Малу». И отвергли: «Наш долг и воля; было преждь, будет и ныне». И восставила Олга печенезей, и пропустили (их) русичи; вошли печенези в Уличи, разграбляя селища и грады и побивая людей. Рече Олга еще к лехам: «Пойдите на Волынь». И послала злато; лехи сказали: «Не наймиты». Але вступились, понеже давно спорили с Волынью. Олга же пошла на Искоростень [117]. Рече Мал, заступив дорогу полками: «Лжива и подла полюба моя; не мне хощет мстити, но роду и земле, берегись ныне». И сошлись рати, и просил Свиналд бросити первое копье Святослава, еще ребенка, и бросил (тот), и угодило в ногу коню; и почали гракати вороны, кружа над Святославом. Реша волхвы: «Се знак Неба. Копьем Святослава пронзится сердце взрастившего его, сам же падет в сече». И был с тех пор Святослав не мил Олге, ждала от него беды и сторонилась,

И затянулась война; и вскоре истощилась Олга, а деревляны стояли крепко. Рече Олга к варязем, и о том повестит Улеб из Полотей, ссылаясь на Рогволда: «Почто коситесь на Словень, не доверяя? Станем поби-вати (всех) без разбору, восстанут и развеют нас, яко плевелы; будем бити и награждати, и не станет дружбы меж ними; обыкли спорити, не прощая друг другу удачи, себя и свое не уважая; содеют по обещанию и сломят ради шутки, поднимут по воле и толкнут в яму по безразличию. В присловьях духи племён; и рекут: «За морем каравай, только рот разевай». Будем для них людьми из-за моря, являя рассудительность и непреклонность». И умножила дружину словенеми, и после того стала пересиливати; Малу было неоткуда черпатн помогу и затворился в Искоростени. Не сумев взяти града, раскинула Олга шатры в виду стен, надеясь выморити голодом. И тризновала по Игру; сзывая нарочитых мужей со всей Русьской земли, понуждала у кургака приеягати себе и Святославу. Рече к ней Мал: «Святотатствуешь и скоморошишь всуе, пуста могила г.:ужа твоего, потай погребен в Кыеве, на дворе Гудовом, яко холоп. Замирись, истощаем землю, и много неповинных (уже) погубили». Рече к къ Олга: «Выйди и поручи ся власти моей, тебе хощю мстити, твоим не хощю». И не пускали Мала гриди. Он же, поклонясь искорестенем за верную службу, выехал за вороты. И схватила его Олга; велможи из варязей реша: «Погубим дело Рорика, коли уйдем, ни примучив деревля-ней». И ке ушли от города, и хотели взяти приступом, и опять ке сумели; и вот обманули доверливых князей деревляньских, поклявшись боземи, будто Мал решил откупити ся их жизнью; отворили обманутые вороты, и ворипся Свиналд с дружиной, перебив без пощады всех, кого нашел; иных же охолопнл; уцелевших князей бросил в темницю.

Гадала Олга о судьбе Мала и сына его Доброслава и склонялась погубити, але в словенех узнялся сильный ропот; призвала ведь (Олга) в лето войны много варязей, и (они) требовали серебра, почета и челяди, и получали в дар отчины казненных. И поручила Мала Ватичам; спрятали у бортников на реке Оце, и жил под оком неусыпных сторожек; вскоре однако бежал, не утерпев бесчестия и неволи, и укрыл Мала и Добро-слава, еще ребенка, князь Ярополк. Искала Олга Мала по всем землям и не нашла.

И затеяла брань с уличами "8, придравшись, что приютили беглецов из Деревлян, и велми спешила, понеже всем памятна была ее клятва: николи не воэвати Уличской земли. Уличи бились храбро и стояли цепко; прогнали печенезей и стелили полки Олги, яко траву коса. Недоумевали повсюду, и се открылось: доблестный Мал воеводил уличами. Варязи страшились его мести; словень взирала (на Мала) с восхищением; одна русь с завистью, ибо умолкла в тот час слава сечей. Говорили старшины запорожские: «Видно, наш черед идти под дань, иссякла сила: прежде заставляли дорогу степняками, ныне едва управляемся отбитись».

И пришел из Новгорода Добрын с дружиною, и победил Мала; бежал Мал в Болгары и тамо умре; ско-мороси и поныне поют (о нем), прославляя подвиги в Болгарех супроть цесаря [119].

Разрушив Улич, Олга поставила (на его месте) новый град и назвала Пересечь, понеже пересекло тамож-ды ворогов войско ее.

После победных пиров в Кыеве повелела вершити новое летописание и дала уставы; уставы се быша злой пагубой для словеньских обычаев, але приняли прихвостни в землех; кроме Руси, идеже возмутились сечи безмерно, грозя отложитись. Упразднила Олга выкли-канье князей, позволив наследовати, и указала наследника в первом сыне; заискивая пред белою болхвою, умножила число владык до сорока; расчислила, сколько давати на покорм и на возведение святищ. Быша еще строго уставлены свозы и погосты; сама Олга не ходила уже в полюдье, како Игр.

Внушали варязи, чествуя Олгу: не ведала Словень прежде порядка, знала лишь клёкот и бурление своевластия; але новые законы плодили несуразицу и неволю; населяли грады холопе, и умножались числом повсюду, пуще всего в душех: стало бессчетно володе-телей над человецем, прежде ведь властили Небо да старейшина. И прорастало холопство в нехолопех, яко пырей в жите, и тяжелел век на плечех честнейших. Та-ко живем, говорили, не жалуемся, полны терпения; не проклинаем, сыны земли и надежды. Не возвышало уже, но унижало течение времён – кругом неудобь и неправда, куда ни обернись, и все не устроено; се дом построил, а уже кровля течет; зернье собрал, а уже мыши грызут; истину нашел, а послушати некому. Скучнело в племёнех, был человец вольным, пока не встали над ним, глаголя, еже берегут волю; варязи же глаголили (о том) неумолчно.

Се быша леты, егда отлетали птицы, дабы николи не возвернутись.

Глава вторая

ВСКОРМЛЕНИЕ СВЯТОСЛАВОМ

Всё брани, неурядицы, недовольствие и обида; нет мира и счастия в народех и в человецех; преждь имел (то), к чему стремлюсь ныне; завтра стану искати, чем володею днесь. Был – и не был, се теснит и смущает. Але не страшусь пути: нет ничего, что было, все, бывшее сущим, паки суще; велика мука и труд подперти времёны судьбою, дабы сверкали славой. Каждый сверши достойное бозей, иначе отвернутся они от рода, и не одолети мерзоты бытия. Восторженно приемлю заповеди, почто отвергает их жизнь? Безобразна их красота, глупость мудрости печалит, гнетет подлость событий, – что делати, дабы не зрети очми: вот, труды мои бесплодны и сам зря?

Легко обессмыслити (все) вещи и даже жизнь. Але едва исчезнув, смысл наяЕляется вновь. Не взяти и ярмом духа: внушат ядовитые уста, что все суета сует; коли же ум не короче жабьего хвоста, узришь следом: все исполнено смысла, повита мудростию отвратительная дробезь и ничтожнейшая примета життя; названное суетой и бессмыслием продолжает жизнь с ее сокровищами, нарождая вечность. Постигаемое – самое непостижимое; беспробудный глупец что ведает о том? Если кто не столкнет соперника, почнет извращати веру его. Тако ведь и Олга. Хотела подняти ся выше владык и тем накликала бедствие на Русьскую землю. Издревле обычай: в Слове о бозе ведают владыки; протчие, волхвы, князи, старейшины от родей и просто-людье, ведают в боли и радостех, внемлют владыкам, посредникам, сопричастным тайне Неба. Все ведь постижимая тайна, и остается непостижима. Жито взра-стити – тайна, меч сковати – тайна, приметы – тоже тайна. Олга же, по бессоромию и пороку любопытья, взалкала мудрости владык, еще более (их) высокого имени. И отказали владыки причащению и имени, однако обещали учити, и было ошибкой. Язися Олга босо-нож и в ветхом платье ко святищу на Отоке; и были беседы; о них пространно повестит Вран, волхв, во Христе Епифаний, впавший в смуту души, но раскаявшийся. Рече Олга, выслушав владык: «В ужасех ныне: велик мир, мне же, княгине, простору (в нем) нету, и места, сколь и простолюдине; бозей не постичь, вечности не обрести, как так?» Реша владыки: «Восстает дух твой супроть тя, хощеши более, нежели (положено) имати человецу. Бози судьи нам, не господа, ты же обыкла властити, не судя ся по совести, и в том горе твое: пи в чем не сыщешь успокоения. Не вправе чело-вец желати от бозей болып, нежели птиця от дни своего. Бози повсюду и рядом, всё сущее они, понеже всему есть душа пли смысл; Истина они. Идут к Ней, и дорога далека, ибо не в видимом, а в сути, суть же видима и незрима. Не прошедший пути не мудрец, але ищущий мудро; постиг же, сколь и ушедший далеко. Прозревшие и воспарившие духом живут в дни много дней, жизнь (их) тянется по 300 и 500 лет, если даже рано отходят света».

Рече Олга: «Трудно понять язык ваш. Блещут сло-вы, яко камени чюжого ожерелья; слышу, но далека разумения». Владыки реша: «Мудрость добра, сочится ради доступности для каждого глупостью, оттого и добрая глупость чревата мудростью; мудрость – от несовершенства мира; добрая глупость – от спокойствия невежества. Трудность словей в непривычии, все просто, и в конце речи молчание. Об одном твердят тайны мира: (всякая) жизнь – радость, и радость – вершение долга, блюдеиие обычая, служение совести, еже дана от семени при нарождении: греться в солнце ради плодоношения, не ломатись в бурю, пока не усох, и не желати лишнего, дабы до срока не исполнити ся скорбию».

Рече Олга: «Отчего наших кумиров мало и бедны, а не богаты? Нет в них величия и нет образа, чтобы помнить». Владыки реша: «Бози – не для человецей, но для всего сущего, и для скотей, и для полей, и для рощ; лика нет у бозей иного, нежели у вещей, наполняющих мир. Кумиры – се знаки памяти, обращенные к сердцу, и каждый раз особо; како содеяны, енце любы, всяк увидит своё. Злато же ценят не бози, а чело-веци».

Рече Олга: «Правда ли, что люди живут после смерти?» И отвещали: «Безсомненно. Духи, иже николи не обретают тела, но царят в памяти живых; с девятого колена и они исчезают в бесплотье Неба. Нозая телесная жизнь умерших – ересь и блуд ослабшего духа». Возмутися Олга: «Рекут же волхвы об этом! Почто тогда погребати с конеми и челядью и ставнти златые сосуды?» [120] Засмеялись владыки: «Чего хотят люди, то и правда. Словень же енце погребати не обычна. От скуфей пустой обряд; желали властели безмерного, людье же уставало от бремени: не перечесть заботы у человеца».

И взненавиди Олга белую волхву: не велели быти первой владычицей пред боземи, многое утаили и не посулили даже бессмертия, предрекли же неутешное бдение и ожидание чуда до последнего часа. Але ведь пустое тяготит заполнити ся. Варязн, принявшие хри-щение в Царь-граде, внушали, еже Христос, сын божий, прощает и отцеубийце, и лжесвидетелю, верующий в него обретает бессмертие души и рай за гробом; цесарь в Грецех – первый среди жрецов, говорили, и поклоняются ему, яко богу; великолепие же теремов и храмов Царь-градских неможно отобразити. Расспрашивала Олга о вере грецей, гостьми приходивших в Кыев, они же соблазняли, преувеличивая, так что пожелала ехати в Царь-град, – полюбоватись торгами и храмами, и блеском стола. Позвал цесарь, и пошла с велмо-жами согласно тщеславию [121]. И подтвердили прежний ряд о нерушимом соузье. Олга христилась, изменив богам, и христились след за нею иные из (ее) посольства 122. Повестят, быццам соблудила Олга пред алтарем с цесарем; почитаю наветом, хотя и подобно правде. Повестят еще, что патриарх убеждал Олгу христити Русьскую землю, говоря: все великие народы уже приняли Христа, вот и болгаре христились, и лехи порицают дикость свою, вы же стоите особняком; и хуля обычай словени, обещала Олга привести ко Христу сородичей и нарочитых мужей; греки дали попов и иконы, зодчего для возведения церквы и разновсякие подарки 123. Се бысть посеян во чрево Русьской земли змей о двенадцати головех; зрел долго, але пришел час, и вышел на свет уловляти честные души и развращати подлостпю: один бог – не насмешка ли над истиной? не бесстыдная ли ложь? Уподобление человеца богу – не глумление ли над рассудком и над Природой, яже повсюду Могожь? Оскорбившись, владыки долго судили об Олге и, склоняясь прежде к перемене обычая и просвещению волхвы, утвердились вопреки всему блюсти прежнее. Зло укрепляет зло, и глупость плодит глупость; сице ведь и бесчестие служит оправданием бесчестным.

Не взлюбиша Олгу по земле; высокоумье (ее) и глумливый нрав корстели от лета к лету; под конец жизни торчала в церкве безвылазно, проводя дни и ночи в пустых молениях; чадь страшилась ее похотей и Ееселья, ибо кончалось истязаниями неповинных и казнью их. Ведая о неприязни Олги к Святославу, выказывали ему особое почтение. Святослав же, вспи-тан кормилицей-деревлянкой, любил словеньскую речь и обычай, и пение, и гусельников, и скоморосей; чужд был ему дом матери, але не перечил, чаще избегал. Когда Олга почала соблазнятп Христом, сказал: «Вози – те, какими рожден, другие – ложь и посрамление духа».

Теперь о Дреговичах. Ярополк умре в Менеси старейшиной рода, оставив сьгнозей Ванта и Мирослава и дщэрей Лыбедь и Верёсю; сыновей учил книжному разумению, письму и закону; в наставники упросил Пёвеня, волхва племени, остромысла, неунывеца, легко слагавшего граны: много лет прислуживал белой волхве и удостоился имени владыки, але не пожелал затвор-ничать; Певень исполни полную летопись Дреговичей; из нее черпаю, чего не знаю, всякий раз воздавая хвалу достославному искуснику и правдолюбецу.

По смерти Ярополка имение его заключали три селища округ Менеси – Узречье, Плески и Осиличи, и сорок холопей с рядовичами [124]; Вант, старший сын, остался в Узречье; Мирослав пошел в Турье, идеже был от Ярополка дом со двором и подворьем, и служил

Дреговичскому князю Ушмяну, вступившу в соузье с Волынью, Хорватеми и Тиверью 125; дваждь ходил (Мирослав) с дружиною Ушмяна к уграм, прежде чем замирились, побратавшись, и единождь к Влахам. Когда стал скликати Святослав добрых мужей в дружину, отпросися (Мирослав) к Святославу, помня наказ отца: лишь теряючи в решимости, обретаем; и младость – время непрестанных потерь ради обретения, како зрелость – время обретения ради потери.

Боялась Олга, еже отложится Запорожская Русь; отложились ведь Ватичи, егда воевала уличей; хотела прибрати к рукам русьскую силу. Рече льстиво к старшинам и становчим: «Дам князя, с каким вернете славу и обретете прежнее богатство; разорились в бра-нех со степняками». И предложила Святослава, рассудив: «И этим недосуг и стесненье будет роптати, и тот уберется со двора». И согласились запорожи; взяли старшины Святослава, и пошел с охотою, наслышан об удали сечей. И поклялся блюсти верность русьскому обычаю; носил одежды сечина, пити, ясти и почивати обык, како сечин, ограничиваясь малым, изнуряя ся трудом и терзая тело непогодью; страха в сердце не имел подобно деревляньскому князю Малу, был честен и считал хитрость трусостью; мудрости поклонялся, охотно слушал из книг, чтети же и писати затруднялся.

И повел дружину в Деревляньскую землю, идеже посадничал Свиналд, – восстали деревляны, жалуясь на неуемные поборы; князи их говорили: «Не оставите насилия, не сбросите дани, уйдем к Волыни, чтобы с нею возвернутись». И уменьшил Святослав дани, пригрозив Свиналду, вестника же Олги, передавша о возмущении княгини, велел напоити допьяна и, переодев женою, отправил восвояси. Из Деревлян пошел Святослав в Ватичи [126], не завернув в Кыев, через Сиверь. Ватичи, отложившись, вошли в соузье с казареми, обещав допомогати друг другу супроть печенезей и Олги [127]. И быша заодним (с ними) Булгаре, Буртасе и Мокши, ибо все терпели от печенезей. Казарь в те норы сотрясали неурядицы и смута; не было единства меж родами, в каждой земле сидел свой хакан: по Воложе от смыка с Доном до Понизья, в Понизье Дона до Тмутаракани и в Таврах, и вси враждовали [128]; пред тем был великий заговор, и прогнали с Итильского стола великого хакана, казнив со мнозими подворными; бысть уличен в злой вороже, вызвавшей мор и голод, ниже в беззакониях, богохульстве и потворстве ино-верем.

Вступил Святослав в Ватичи, и прошел, яко вихрь поле, и преклонились ватичи пред силой, и возверну-лись в лоно Русьской земли, согласившись на дани в Кыев. Реша сечи: «Не хотим служити одной Олге и себе хотим. Се долг пред совестию: вызволити братей, вернути земли по Доне и Купани, отмстити лжецам-ка-зарем и буртасем». И зимовал в запорожских станех Святослав; весною спустился по Непру в море; и овладели русичи Тмутараканью, сожгли Белую Вежу 129, разрушили Итиль и, взяв бессчетные сокровища и рабов на продаж, пошли, яко шла прежде русь от Ганжи; искали злато, неколи оставленное в горах, и хотя был с ними сечин, видевший, куда прятали, не нашли того места, ибо прошло много лет, и выросли новые древы, а старые рухнули от старости, и камени переменили цвет и откатились с прежнего места, уступив бурливым потечем; и содеяли (то) злые духи.

Спустившись с гор, отмстила русь ясам и касожем, заставив платити Тмутаракани, идеже вновь зазвучал русьский говор.

Ходил в тот поход Мирослав, и приметил его князь Святослав за мужность и ратные старания; и приблизив, доверился ему.

Потряслась душа Мирослава увиденным: скорбию побежденных и радостию победителей, смертию друзей и коварством ворогов, шумом сечи и слезьми сирот на пепелищах. И зрел в чюжеземье иные нравы и иные обычаи, и уразумел: повсюду живет человец, и равно слаб повсюду, радость его мимолетна, и хощет мира и пищи, идет же в тороиех коротким путем, свершая противные себе насилия; и понял, богатый хощет богатети, а бедный боится бедности, мудрец влачится в рубищах поневоле, и словы толкуются разно, понеже разные у человецей очи и души; и понял еще, недужат все единым недугом, а приблизити ся друг другу бессильны, тяготясь терпением и трудами, ничего не сулящими, и страшась конца. Человец ведь не верит пагубно в разум, но пользуется им ради лжи; не верит заблудно и в любовь, но прикрывает ся ею от ненависти. И понял еще, сильный берет повсюду, не спрашивая слабого и не сожалея о нем, и справедливость – право сильного, а слабых бози не защищают; счастье кругом худо, упования ущербны. И было не разочарованием, но прозрением; о радостех же для всех еще не ведал.

Вернися в Запороги дружина Святослава; метала злато на всех семи Порогах, жертвуя Реке; и ходили в Кыев гуляти, меды пити, в дорогих нарядах щеголяти, хвастати оружием в самоцветах.

Кто удержит молву? – скачет по свету без преграды. Валом повалило людие в Запорожь с Русьской земли, и приходили прежде богатыри и умелецы, и каждый получал по роду и званию своему надел и меч, коня и щит; шапку нужда была добыти самому. Водили запорожи обычай – не выдавати ни ускочившего холопа, ни разбойника; если кто минует заставы у Пере-яславля [130], получал свободу и прощение, и прощеников были тысячи; не раз на великокняжих думах порицали обычай, але Русь держалась его крепко.

О ту зиму взял Святослав в жены Малушу, полянку, сестру Добрына, новгородского воеводы; благоволила к воеводе Олга, говоря: «Ведаю доселе двух благороднейших болярей на Руси, второй Добрый».

И вот о Малуше; была, сказают, яко облаце в утре, нежна и небесна, разумница, верою истова и норовом кротка, таких жен ныне мало по лживой земле, разор и искус от нынешних супротивных, не утешение; затевают с мужем спор и драку, оставив Могожь и жалуясь попам, растлителям своим; заполонити душу суженого надолго не способны: пуста казна сердца. Любил Святослав Малушу, Олга же оттого взненавиди; от Малуши народися вскоре Володимир, третий сын Свято-славль [131]. Были еще старшие Ярополк и Олг от грекини и угорьской княжны, сосватанных Олгою; замышляла, породнясь с угорьским домом, разрушити соузье угров с Волынью, грозившей купно с Дреговичами и Тиверью. Бысть отдана Малуша с отрочества в прислужье княгине в Кыев отцем ее Милко, князем Любечским, неко-ли князем Полянской земли, – в знак покорности его; отдал ведь и Добрына без ряда яко холопа; и возвысился Добрын, и стал повелевати, научившись подчиняти свою волю. Служила Малуша ключницей, спальницей и нарядной девою у княгини; была (Олга) ей милостницей, других же служек бичевала от рук своих и таскала за власы. Узрев однажды Малушу, Святослав влюбися и обладал ею, и бе преступлением; по сло-веньскому закону нельга ведь мужу спати с девственницей, но только с женою, дав вено и принеся клятву пред волхвом о любви и заботех; имети же наложницу, холопку, есть обычай руси, порицаемый по Словени, но распространившийся при Олге и погубивший мнозие души; ведь дети, нажитые от рабынь, считаются рабами. И попросил Святослав в жены Малушу, и взнегодовала Олга, ибо не хотела породнитись с Любечским князем. «Исполнилось прорицание, – говорила, – сосет сын червем сердце матери. Почто берешь из словени да холопку?» Отвещал Святослав: «Не холопка, но княжна, и велми древлего рода. Словеньский же обычай не вредит мне, ибо есть обычай моей земли». И не хотела Олга уступати. Рече Святослав: «Умыкну (Малушу), коли безумны преграды, оженюсь, и бози не осудят». И уступила Олга, боясь разрыва со Святославом. Пировали свадьбу в Кыеве и в Переяславле, и в Любече, и ушел Святослав с женою в сечские станы. Боляре из варязей пеняли Олге, убеждая, чтоб отдала (по смерти своей) стол не Святославу, сыну, но Велмуду, племяннику от брата, убита в Дерэ-вляньском походе. Велмуд же, хрищен вместе с Олгой в Царь-граде, жестокосерд и развратен, чтил предком своим Рорика. Любила Олга Велмуда, потакая прихотям его, и держала рядом с собою, поучая. Велмуд заискивал перед Святославом, але ненавидел его. Святослав говорил о Велмуде: «Сладок, приторен, проглотишь – вытошнит»; и презирал за лебезивый нрав; неволею брал в иные походы, давая равную долю с гри-деми, але николи не спрашивал совета, како и совета от других христов; о христах повторял с презрением: «Что найдешь в душе (их), кроме чюжих заповедей?»

Рече Олга к Святославу: «Хочю одарити мужей своих, и нечем. Пойди в Ватичи, возьми с них больше полюдья, ведь и обещанного не везут, паки замышляют отложитись, прогнали посадников». И пошел Святослав в Ватичи, и разбил их 132, и согласились давати больше, свозя исправно к указанным погостьям. Спустившись по Воложе, покорил (Святослав) Мурому и взял дани с булгарей; буртасям мстил без пощады за прошлые обиды запорожей, и поссорися с печенеземи, приняв ненарок их рать за буртасей и побив изрядно.

Реша русьские старшины: «Пусто на Доне и по Воложе, казаре прогулялись и пробились, печенези сами нази, пойдем князю, в Тавры и в Корсунь, богаты их города». Рече Святослав: «Возьмем Корсунь, идеже станем держати торги? Не пустят (нас) в Царь-град, а в Дербень далеко». Реша старшины: «Пойдем на Дуна-ву – и взяти, и продати; приходят туда чехи, угры, грецы, лехи, поморяне и всякие немцы, нет исчисления товарам». Пополнил Святослав дружину, сговорился с уграми и пошел по Реке, послав сказати болгарем по обычаю Руси: «Иду на вы, исполчитесь и ждите» [133]. Спросили болгаре у вестника: «Откуда скачешь?» Сказал: «От Запорог. Седлал первого коня в полудень, князь же поднял парусы в утро». Сказали болгаре меж собою: «Велми труден путь, але скоро (русичи) будут здесь», и стали готовить дружину; Святослав же нагрянул раньше, нежели ожидали, соединился с уграми и разбил болгарей, заняв много городов; греки, давно зарясь на Болгарскую землю, вступили с другого конца, притворясь, будто спасают болгарей от Руси. И встретил грецей Святослав и легко разбил их; и был подобен молнии, оберегали его бози, им жертвовал, не считая. И послал цесарь известити: «Остановись, и мы остановимся, и дадим тебе (за то) богатый откуп». И со-гласися Святослав; сел в Переяславце [134], и была с ним Малуша.

Рече Святослав ко князем болгарьским: «Хочю княжити у вас; аз есмь друг, греки же вороги». Реша болгарьские князи: «Отними нашу землю у грецей, станем служити». Другие реша: «Греки вороги и ты недруг. Мать твоя, Олга, без спросу сидит в Словеньской земле, ты же, не спросив, пришел к нам». И не покорились, выжидая. Но проходят бури и утишаются страсти; ищут люди, како жити в доме, еже сохранили, учась любити уцелелое. Потянулись болгаре к Святославу, яко к заступнику, и внимал им, не обходя милостью. Приохотился к болгарьским книжиям, и читали грамотники, а он слушал. И повеле сыскати сведу-щих мужей, чтоб учили чтети и писати отроков из

Руси, яко чтут и пишют у болгарей, и собрали их, свезти же в Русьскую землю не успели.

Свидетельствует Мирослав: пришел с греческими данями некий велможа именем Клюкйр; был умен и смел в суждениях и понравился Святославу; пил с ним Святослав заздравную чару – примета уважения, не любил ведь хмельного, яко обыкли варязи и русь; ведомо, удерживают бози своих избранников от обилия желаний; приверженный похотям утрачивает вкус любви, неумеренный в пище не знает запаха хлеба и быстро заболевает, разнузданный в хмельном питии лишен присущей радости; одни радения в трудех прибавляют мудрости и чести.

Рече Клюкйр к Святославу: «Позови болгарей и пойди с ними на Царь-град; как обложишь город, отворю тебе, ты же помоги (мне) утвердиться на столе, получишь откуп, и признаю тебя в Болгарех великим князем». Рече Святослав: «Любо войти в Царь-град на коне ради согласия и вечного мира» [135]. И созвал бол-гарьских князей, чтобы вдохновить их на грецей, но греки опередили, ибо давно искали избавити ся от Святослава. Узнав, что сбирается в Запорогах новая дружина, подкупили печенезей и толкнули на Кыев и на Переяславль [136]. Олга с воеводою Свиналдсм затворилась в Кыеве, боясь сразитись, ибо печенези преобладали. И пришли с полками к Кыеву князи и болярцы от Любеча и Черниг; и встали на другой стороне Не-пра, затрудняясь перевезтись. Осажденные же изнемогали от жажды: было сухое лето, и переняли печенези источники, заняв посад и сторожьи башни, а из колодезей не хватало. Узнав о беде, Святослаз борзо пришел с дружиною, и отступили печенези; он же нагнал их и понудил к замирению, поверив клятвам, хотя говорили (Святославу): «Слово печенега, яко перекати-поле, куда подует, туда покатится».

Вскоре Святослав паки собрался в Болгары, и яви-ся к нъ наказники от ремёсл Кыеза: «Не уходи, князю, Олга слаба, супротивники же твои хощут посадити на стол Велмуда, а нам печаль». И отпустил наказников Святослав, не ответив; рече к Мирославу с горкотой: «Не хощет мя Олга, не мати, но мачеха». Олга же хво-рела; Святослава к ней не впускали, и правили ее душою попы от грек. Скончалась, не пожелав свидеться со Святославом, и схоронили (ее) по обычаю христов близ церквы, ею же возведенной. По сей день сохранилась могила, и лишена пышности и высокомерья; дума, от нее истекающа, гнетет и странно веселит душу: не возносись, человече, по одной земле ходишь, и общая всем дорога.

И сел на столе Святослав 137, и никто не оспорил права его; здравила дружина, здравили князи и боля-ре Русьской земли, и белая волхва, и многие были рады, и надежда явилась вновь, како случается, когда одни времёны уходят в память, а другие еще грядут. Раздавая земли и службы, Святослав расточал мужей Олги, подозреваемых в сговоре, по дальним пределам; всех понуждал присягати, и присягали в святище на Щековице, идеже были в те поры Торги, Дружинный двор и Вестничьи конюшни. И посадил сына Ярополка подручником в Кыев, Олгу дал Деревляньскую землю [138]. И гадал, куда приставити меньшего Володими-ра: в Ватичех непрочно, в Сиверех бедно, у полочан беспокойно, Уличи открыты набегам степняков. Рече к Святославу Добрын, шурин его: «Дай Володимира в Новгород, тамо начало воли твоей». И согласися Святослав: «Далече отпускаю, але с тобою, и спокоен. Не держи за рукав, но бей по рукам, коли не то возьмет». Сам же с дружиною пошел к Переяславцу. И понудил с собою Велмуда и еще Свиналда с варяжскими полками, зная, что недруг и подстрекатель.

Но кто же, вернувшись к прежнему, застанет его? Се склонилась дума моя над юностью моей, а прильнуть некуда. Сгибаюсь над скрижалью и тружю писало, сколько мочи, продолжая вчерашнее, але аз есмь днесь уже не вчерашний; навещу друга, и он не прежен, новая в нем боль и новая радость, и забота иная. Повсюду, идеже хощет торжествовати человец и уверен, терпит (он) поражение, идеже поражаем и в сомнении, суща для него крупиця надеи. Тако и Святослав. Вошли лодьи его в Дунаву, и всплеска-лись синие воды, и вот уж стены Переяславца с белыми вежами, откуда еще недавно провожали со слезьми, махая платками; глядь, а со стен не словы привета, но тяжкие камения и каленые стрелы летят навстречь. В отлучье Святослава подбили греки болгарей на возмущение. Разделились болгарьские князи; иные за Святослава, в упованье, еже вспоможет вернути Волгари величие и волости ее; другие супроть: «Русь надобь кормити, сама не пашет; и далека, а греки под боком. С грецеми одолеем Святослава, под ним ведь и мышь не пикнет, свирепо погубил огромные царства» [139]. И не знал великий князь Болгарьский, кого держатись, заискивал в Царь-граде, послам же Святославлим отве-щал, что любит Русь и готов урядитись.

Рече Святослав: «Идеже нет разума, судит меч!» Але не мог высадиться у Переяславца, ибо по всему берегу стояли болгаре; и тогда оборотил их силу в слабость: ударил конным отрядом с тыла [140] и рассек полки на части, и тамо, идеже рассек, вышли на берег русьские вои(ны) и стали теснити болгарей. Однако слишком поспешил Свиналд; ища славы, высунулся вперед, и обступили варязей, ибо подошла к болгарем помога, и стали посекать; послал Святослав к Свинал-ду тысячу сечей, и не смогли пробитись; и вот старшина их пал смертию, и повел сечей Мирослав, рубясь в челе подобно Святославу; и было знойно, и сбросили запорожи брони, и взяли тяжелые щиты и топоры, и пеши пролагали дорогу с устрашающим криком, и падали, скользя по крови, и оступались о тела павших. И почал Мирослав в виду града оттесняти болгарей от ворот, и смешались, и дрогнули, но бились все еще крепко; и стали изнемогать сечи, тяжела ведь пашня среди утесов, но пали знамены болгарьские, подсечены Святославлей рукою, и поднялись, яко птицы, затрепетали русьские белые хоругви с Красным Солнцем и одушевили дружину. И вошли русичи в Пе-реяславец, даровав жизнь и свободу всем полоненным. Еще не вложив меча в ножны, послал Святослав гонца в Греки со словеми: «Днесь встал в Переяславце, завтра шагну до Царь-града». Отвещал цесарь [141]: «Нас слишком много, не хватит твоей дружины, лутше подумай, как дальше». И сказал Святослав: «Не спрашиваю, сколько вас, спрашиваю, готовы ли?» Собрав уцелевших болгарьских князей, просил идти вместе на Царь-град, поклявшись изгнати грецей из Болгарьскои земли. И согласились; и подошли угры на подмогу, але было уже менып, чем прежде. Заутрэ выступил Святослав от Переяславца, и шла дружина на лодьях и на конех, мнозие же были пеши, а оружие везли на колах.

Узнав о выступлении Святослава, поднялся Клюкир с приспешниками, и противники цесаря воспрянули духом 142. Затрудняясь воевати со Святославом, греки заговорили о данях и откупах; Святослав же запросил, сколько насоветовал Клюкир, и было слишком, и греки отказали. И прошел Святослав с мечем по Бол-гарьской земле, взял Доростол, Трояны, Филиппы, Добриж и другие грады и разбил гречское войско. На пути к Царь-граду застигла его весть, еже Клюкир схвачен, мятежи умиротворены, и новый цесарь идет навстречь с новой силой. Хотел Святослав сокрушити грецей по частям в горах, але соглядатаи доносили о его переходах и замыслиях, и всякий раз греки упреждали. И вот раскрылся заговор в стане Святослава: гречские лазути сносились с христами из дружины; и казнил Святослав Велмуда, Улеба, другого сородича, и с ними еще немало варязей. И был после того жесток, како николи прежде, оставляя лишь пепел во градех, откуда отступал; не брал уже в полон грецей, веля посекати или жрети богам; был хмур и недоступен, даже не смотрел на дорогое оружие, еже подносили; любил прежде любоватись харалужными мечеми в плетеных ножнах, янтарными рукоятями в изумрудах, резными навершиями, шеломами и шестоперами, шитыми тулами и щитами с обережными письменами, и бронями, и кольчугами, и сбруей, и седлами, и шпорами; все, что веселило его преждь, уже не веселило. Однако, свидетельствует Мирослав, не страшился судьбы и был полон надежды, (даже) когда отшатнулись болгаре [143]. И послал в Русь и в Кыев за вспомогою, и к уграм послал, обещая щедро заплатити за конников; повторял: «Аще дадут (нам) роздыху, растащу цесаря, яко сноп, по колоску». Известили угры, что идут, и пошел Святослав к Доростолу встречать, оставив в Преславе сечского старшину Пригоду и при нем Мирослава. Не остыли еще следы ушедшей дружины, а уж подступили греки, и было столько, что смутился Пригода. «Много косити, – сказал, – хватит ли коней свезти сено?» Затворились русьские во граде купно с верными болгареми и бились крепко, греки же подвели огнестрельные пороки и сносили со стен воев, яко горшки с лавы; и почались пожары, и была измена, и осилили греки; ворвались в город, русьские же укрылись в детинце, в теремах великого князя и во дворцовой церкве. И подожгли греки терема, и все пылало округ. Рече Пригода к русичем и болгарем: «Потянем, братья, по предкам, иже и в пламени не оставляли меча». И выступил с отроком своим, и стал по-бивати ворогов, и пошли за ним остальные, страшные решимостью; разметав грек, ускользнули в Доростол; в Доростоле умре от ран Пригода. На тризне рече Мирослав: «Се бысть богатырь русьский; смотрите, дружи, исчахнет земля, не нарождая таких мужей; их могучий дух не ведает преград, от ких плачют робкие, и тем правит судьбу племён на веки». Внемля словем, уронил слезу Святослав, и бе первая и последняя, еже видели от нъ.

Преждь рекли: «Черпает лодья жизни бортами памяти». Просторная речь; многие думы о прошлом подобны яду, и бози дают позабыти, и лет отпущено че-ловецу по памяти его; гнев Судьбы и немилость не в счет. Дольше (всего) хранит память миг детства и час прозрения, ниже обиду, добро ближних, красоту, отчиню и доблесть, но и они покидают душу.

Вижю минувшее и (потому) без трепета ожидаю грядущее свое.

Не дождался Святослав угров; оправдывались потом, что не пропустили их влахи, но трудно было по-верити; недаром был слух, перекупили греки. Меж тем подступил цесарь к Доростолу. Рече Святослав к дружине: «Завтра поворотим судьбу или (вовсе) лишимся ее. Не посрамим земли Русьской. Мертвые сраму не имут, а победившим слава и память!» И до зари, впотьмах, вышла дружина из города. Было русьских воев вместе с болгареми 23 тысячи, греки же привели к Доростолу 42 тысячи и собрали еще 3 тысячи болгарей. Исполчил Святослав дружину клином, в челе встал сам, слева поставил Свиналда, справа сечского старшину Погуляя; конников поручил Мирославу, и отъехали они, незамеченные, затаились за лесьем, по придунавской речице, под носом у грек; слышны быша говор их и поступь, и пляск щитов, и звон доспешей. И была бы пагубна затея, повелевал бы кто иной, – Святослав проницал замыслы ворогов, вчюдесен бозе-ми; провидел, затянет цесарь сечю, чтобы обойти по Дунаве и оттеснити от града. Поставил со собою Святослав верных болгарей, а за ними дружин, не пригодных уже к лобовой сече, – тот кульга с пораненной ногою, этот едва держит на ременах щит, еще тот об одно око. Подступили с рассветом греки со знаменами и трубами. И справа стал цесарь в златых бронех со стратегами и со всею пышною свитою, пустив на Святослава лучников и пращников, дабы осьей назойливостью исчерпать терпение; русь же закрылась тяжелыми щитами, выставив переди себя окольчужных сечей, грозных видом и смелых в тесном бою. Постреляв, отошли лучники и пращники назад, не причинив большого урона; и вновь затрубили рожки, и хлынули с гаем и воплями черные люди, потрясая копьями, а греки следили, когда разрушится строй русьских, выбирая, куда ударити. Святослав же расступися внезапу, и наткнулись насевшие на болгар, и те стали посекать их; зная работу, окружили, не позволив развернуть силу. Святослав же подвинулся вперед, и Свиналд и Погуляй подвинули полки, сводя крылы к челу; и вот Свиналд обошел Святослава, потому что греки послали уже конницу – рассечи строй; и надвинулись лавой, а русьские ощетинились сулицами и подняли луки; накатились передние конники на стрелы и сулицы и, морскою волною устремивши ся в немногие просеки, увязли и полегли с конями, остатние же поворотили в сторону Погуляя, ибо не смогли иначе с разгону, упершись о Свиналда; похотели теперь обойти русьских от Дунавы; сего страшного мгновения дожидался Святослав; и подал знак, и вторили с доростольских стен, и тотчас ударил Мирослав вдоль спины переднего строя грек, на виду у задних полков, иже продвигались медленно и грозно, готовясь к сече; и прошел вихрем за спиною у цесаря, многих губя на пути, и увидели греки, ходят русьские, идеже захотят, и не трепещет сердце их пред скопищем противников. Развернувшись, пошел Мирослав за гречскими конниками, понуждая (их) меж стенами града и Дунавой, и сечи, стоявшие позадь болгарей, вовсе перегородили грецем дорогу; и смешались греки, не зная, куда им, и приостановились, и наехал на них Мирослав. Сверкнули мечи, и заржали в тревоге кони, и всадники закричали, выбитые из седел тяжелыми сулицами. Тем часом почалась уже битва пеших полков, и все смешалось, и ждал цесарь, когда изнурятся русьские, чтобы смять их новым отрядом конников. И были еще силы, але стал Святослав отходить, устрашая вступающих на поле числом побитых грецей; легко было отличить павшего гречина от русьского. И бились русьские вой с утра до полудня и от полудня до склона дни, предвечерьем же подошли к грецем свежие полки, и отступил Святослав ко граду. Сказал цесарь, объехав бранное поле: «Кого станем славити, победив еще раз?»

Обложили греки город, насеяли огненосные кора-бели их Дунаву, почалась тяжкая осада. Не ведал Святослав, вспомогут из Руси или не вспомогут, – уходили мужи его сквозь гречские сторожи, и не было обратной вести [144]. Город же переполнися ранеными; сам Святослав бысть ранен трижды, Мирослава внесли в Доростол едва жива, с разбитым плечом, потоптана конеми. И взнялся мор и голодание, ибо мало было запасов; не тризновали уже каждого мужа, яко в первые дни, не жгли погребальных кострищ на виду у ворогов, но разбирали домы, чтобы приготови-ти пищу. Подвели греки подкопы и стерегли день и ночь, готовя пороки и долби, огнестрелы и лестницы. Реша сечи: «Не обвычны сидети за стенами. Вели ухо-дити, князю, седмица еще, и не сможем ступати, а коней почти уже нет». И согласился с ними Мирослав, а Свиналд промолчал, держа на уме свое. Святослав же бысть исполнен надежды, и бодрились, кто видел его. Созвал (Святослав) на думу лутших мужей и спросил каждого. Выслушав, принес великие жертвы богам; гадали волхвы и кудесили кудесники, и слово их было: «Дни приносят надежды, чтобы унести следом». Рече Святослав к дружине: «Наступила пора от-дати совести. Высока слава у Руси по землям и народам, одною славою отворяли грады и брали дани. Але позор сильнее славы; побежим, и забудут о нас роды, не станет им примера и опоры, и разойдутся врозь. Лутше сложим головы, нежели уступим честь; за смерть отмстят, позором опозорим детей и внуцей».

Вышла из города дружина и стала крепко; и бились топорами, и дрогнули греки, и почали отходить, но содеялась буря, и подул ветр в лице русьским, и сыпали греки песок, слепя их. И паки отвел Святослав дружину в город, потеряв мнозих мужей. Цесарь же послал сказати: «Нет у тебя силы пробиться, проси мира». Ответил Святослав: «Завтра пробьюсь, и не удержишь, но прежде обращу в могилу холмы округ Доростола. Вернусь с новой дружиной и пойду к Царь-граду, како ходили предки. Не будет уже пощады: растет (мой) гнев быстрее, чем тают силы».

И вновь предложили греки мир; и был (мир) горькой мечтою Святослава, ведь множились его заботы, тогда как греки укреплялись. Съехались по уговору Святослав и цесарь на берегу Дунавы в виду Доростола, за утокой, идеже ставили прежде доростольцы свои челны. И пришел цесарь на коне, Святослав в лодье, сидя на веслах вместе с мужами [145]. Были с ним Мирослав, названный пред тем воеводою, и Погуляй, сечский старшина.

И почал Святослав без привета и не кланяясь, ибо ожидал поклона цесарь: «Скажи, чего просишь, скажу, на что согласен, и разойдемся». И указав на камень, сел сам. И сел цесарь, поражаясь, что подчинился; был опытен в людех и сразу понял, како вести дело со Святославом, чтобы не разгневати. И сказал свое цесарь; и сказал Святослав, дослушав толмача: «Буди по-твоему, но поступи, како укажу». И согласился цесарь, уступив больш, нежели хотел. Радуясь однако, что сговорился со Святославом, искал польсти-ти: «Удивлен мужностью твоих воев. Откуда (такое)? Ведь и мои мужи клялись в верности, а приходится погонять». Святослав отрече: «Раб ни за что не в ответе ни пред собою, ни пред боземи, ни пред людьем; страшится в светло и в темь окруживший себя рабами и сам раб. Свободный же за все держит ответ, и честь ему дорога». Подивился цесарь слозем: «Русь берет много рабов». Рече Святослав: «Прежде Русь не владела рабами, но брала их ради продаж и выкупа, отпуская (на волю) за радение. Ныне, правда, немало уже своих холопей, и вот видишь, не аз поучаю тя, но ты мя». И посмеялся цесарь, и впроси: «Что бы сделал со мною, если бы победил?» Рече Святослав: «Вчера бы отпустил, сегодня велел бы казнити». Побелел цесарь, ке поняв Святослава, и расстались, тяготясь друг другом.

Повел Святослав уределую свою дружину в Перея-славец, взяв обозы с добычей и раненых, дал же взамен слово николи не возвращатись. От Переяславца на лодьях добрался до Белобережи и узнал, рыщут по уличем печенези, плач стоит по земле, а утешить сирот некому. И было пустынно вокруг, ибо разбежались жители, и не смогли русские вои(ны) сыскати даже немногих коней.

Выступил Святослав из Белобережи и пошел по Непру; поднимавшийся по Реке ведает, с какими трудами сопряжено; и настигла весть у Черных каменей: «Предупредили греки печенезей, идешь с небольшой дружиной и богатой добычей. Поджидают у Порогов» [146]. И мог пробитись Святослав, и дружина просила, он же остановися и повернул вспять. Паисий утверждает, Святослав убоялся, – лживо! Мирослав, бывый неотступно при князе до его смерти, глаголит иное, и верю ему: горько бе Святославу возвращатись без славы, впервые не посрамил, но посрамился. И не было ответа из Кыева, хотя посылал многажды; знал наверняка, не все гонцы перехвачены, иные достигли двора Ярополка или Олга. Наставленные бабкою, оба не любили отца, не почитали его, како положено детям, от которых всегда сокрыто сокровенное о родителях, смеялись вместе с Олгой, называя заглазно глупцом, суматохой и бегуном, и не было тайной от Святослава; переносил однако, пока был силен. Како же было снести слабому, с голой обидой? Кем бы назвался в Кыезе, растеряв на Порогах остатки дружины? Бьют сильнее всех (человека) ближние (его), каким отдал половину судьбы или даже всю судьбу; но кто, не изведавший (этих) ударов, проникнет в чюжую обиду? Только возвысившийся в неустанных трудех и бдениях самоотреченья и вновь падший по воле злых духов постиг бы муку его, безмерную людьскую муку, ибо разом утратил, что имел. Вчера торжествовал над мно-зими народеми, славили наперебой все языки, сёння и слуга не услышит, коли не возвысишь гласа. Вчера раздавал столы, а ныне самому нужа кормитись. Сса-жизати сына или посадника? Просить у запорожей, когда сам поклялся блюсти закон их? И без того быша недовольны сечи, упрекали в лице., не похотел взяти добычу и уйти восвояси, но назвал ся князем болгарь-ским; чему пошел на Царь-град? чему не замирился, како предлагал цесарь о начало похода? чему остался в Доростоле, когда предложили греки уйти в Переяславец? – и поныне сидели бы там. Всё одобрят люди, когда победа, и все проклянут, когда нет ее.

Рече Свиналд к Святославу: «Пошли кого-либо из велмож в Кыев, приведет новую дружину, и пройдем без потерь». Отрече Святослав: «Лутшие мужи уже перебиты. Мирослава не послушают, а над запорожеми посмеются, рады ведь беде их [147]. Иди (ты) и сделай, како укажу». И попросил Свиналд охрану из варязей и много злата, говоря: «Не поможет слово, выручит меч, не Еыручит меч, спасет злато». И дал Святослав не скупясь. Отъехал Свиналд, и ждали его, како не ждут и любимой. И вот уж леса запестрились, и воздух стал прозрачен и гулок, и поплыли по синим водам Непра палые листья, и туманы отяжелели, и вдаль потянулись птипы, и журавы, и диви гуси, и носатые буслы. И затворилось солнце угрюмостню – пора дождей наступила. А Святослав все ждал, и вой ожидали, предчуя недоброе. Гадали волхвы по бычьему сердцу, по назему и по звездам, и реша: «Червем источено яблоко, упадет с ветви красно». И не пожелал Святослав истолкозания, сидел одиноко, вопрошая, нет ли гонцов из Кыева. И не было их.

Погубляет напрасное ожиданье пуще искушения судеб. Не хватало шатров, ибо бросили в Болгарех, дабы не обременяти ся; в тех, еже остались, и в княжьем, хоронились недужные и калеки; остатние, и Святослав, мокли под дождеми. И делила брашно дружина поровну, и (все) вой равно несли дозоры. Рече Мирослав: «Будет ли гонец, не будет, не ведаем, что принесет, а холода близко, вот и паук оставил паутину, и зори истончились, и воды замедлились, и вепрь перелег глубже в чащу. В надобь рубити избы да готовити корм Огню. И о конех озаботитись». Рече Святослав: «Не может того быти, чтоб не пришли на подсоб. Свиналд – хитрая лиса, але и он остережется ступити поперек». Рече Мирослав: «Великий Цесарь, родоначальник [|48], победил ворогов, но умре от руки друзей». И от тех словей Святослав взьярися; воскликнул; «Кто бы ни был ослушник, не уйдет кары! Ждем еще три дни!»

И ждали три дни; поскольку надеялись, не пошли к лесью рубити стан, но остались на берегу Реки; и тащили лесины издалече, и были сырыми и тяжелыми, ибо хватились поздно. Ставили общи, избы без простору, едва о рост человеца, такие ныне уже в редкость, разве что (сделают) после пожара, сгубивша все селище. И окружили стан тремя дозорными вежами, рва не копали и частокола не били, едва-едва взяли от реки, приспособив вслед под загон для коней, – пал уже снег и не растаял – случися ранняя зима.

В Кыеве же было вот что. Когда Святослав вышел из Болгари, Ярополк испугался за свой стол и убедил брата Олга отай губити гонцов, чтобы оправдатись в куже: не приходили, не ведаем, куда подевались. Прознал (о том) Претич, кыевский воевода, поставленный Святославом, и стыдил Ярополка, надеясь пробу-дити (в нем) совесть; был князь всего одиннадцати лет от роду, к тому же труслив, слабодушен и подвержен чюжому влиянию. Але Свиналд, явясь в Кыев, подговорил Ярополка схватити и казнити Претича; и содеял Ярополк. Свиналд, почуяв поживу, посыпал солью раны себялюбия Ярополка: «Отец твой просит большую дружину, всхотев изнове идти на Царь-град. Не дашь, посадит в Кыеве послушника своего Володимира, дашь, останешься гол, и Володимир, словеньская кровь, пересилит и сядет сам. Ступай и возьми Новгород, а о Святославе не печись, головы не ломай, обложили (его), яко зверя, без дружины не придет». И губя совесть и сыновий долг, послушался Ярополк и, доверившись, просил Свиналда своим воеводою. И метил еще выше (Свиналд), подстрекая к обиде кыевский народ; вот словы Свиналда, обращенные к думцам: «Не дорожит Святослав отчиной, вдали (от нее) ищет себе славы, погубил наших братьев. Теперь просит еще войска, не думая о нас». Злато же от Святослава присвоил, гозоря, что бросил, спасаясь от печенезей.

Но утаити ли шило в мешке? Како ни исстязали и не стерегли, бежал из темницы некий гонец Свято-славль и, терпя мнозие лишения, достиг Белобережи, идеже, умирая, поведал обо всем. И успокоился Святослав, зная теперь, что делати ему. Рече: «Кто же предвидит грядущий день (свой)? (Никому) не миноза-ти разочарования и обиды, и чем необъятней, тем крепче должно стояти, ибо пытают бози на крепость. Победа в испытаниях наполняет гордостью, гордость же за имя (свое) не покидает (человека) до крайнего часа – что иные обретения?» Сказала дружина: «С тобою, князю, приимем судьбу». И отрядил Святослав мужей искати по сторонем жито и мясы, ибо решено было зимовати. Печенези же кружили близко, влоками нападая на русь; стращали людей по селищам, и (те) разбегались, так что нельга было ни купи-ти, ни взяти силой. И послал Святослав к болгарьскому князю Мирко, кый ненавиди греки, аки вороги, а русь люби, аки братья. И дал знать Мирко: «Везу много (всего), встречай». И вышли навстречь, и вот узрели, остужась душою: обагрены снеги кровию, и недвижен Мирко и люди его, а хлебы и мясы украдены. И было тихо серед елани, идеже свершилось злодейство, и (только) Святослав скрипел сапозьми по снегу, обходя мертвых. И погребли по обычаю, како своих мужей, и сказал Святослав: «Запомните и отмстите!» И подивились дружины меж собой: николи прежде не рек «отмстите», но «отмщу».

Почалось зимованье, и было морозно и снежно, а брашна не хватало. С утра ели и пили и ходили в сторожи и на охоту, и рыбалили, и готовили дровье, сумерничали же былинами и небылицами, сгрудясь, бра-даты, округ очага и глядя на игрище огней; иные из мужей пели, иные играли на дудцех и гусельцех. Гриди не пили уже ни вин, ни медов, но судили о делах прошлых и о грядущем, и было волхвам всюду первое слово. Умыслил Святослав послати к сыновей грамоты, грозя лишити столов, коли не образумятся. Но гонцы опять не вернулись. Мирослав утверждает, перехватили грамоты печенези и предложили Ярополку за выкуп, але греки, пронюхав, дали печенезям вдвойне, опасаясь, что убоится Ярополк или Олг отцовского гнева.

Предвесеньем наступи в Белобережи голоданье и бе свирепо, падали люди от истощения, но ни един не бежал из стана. И приходили мошенники и соглядатаи от печенезей, от тавров и от корсуньцев, и продавали репу, жито и мясы; платил Святослав разбойникам по две гривны за овцю и по гривне за меру овса, так что серебро вскоре истощилось. Сам ел, как вси, не прося княжеского, и впервые недужил; лечцы из волхвы давали (ему) зелье. И родилась (у Святослава) от Малу-ши дщерь, и нарекли Снежей; повивали в муках, простудися дитя и умре. Схоронили по обычаю и тризно-вали, але скупо.

Увы мне, увы, одна тоска (у всего), и нельга допо-мочи: было солнце – и уже уходит, были древы – и уже потрухли, были грады – и вот уж трава на (их) пепелищах, и царства были – не скажут, идеже стояли, были люди добра и чести – забыты (их) могилы. Уеы мне, увы, плачю, видя чюжие слезы. Ужли все равно богам, верят (им) или не верят, воздают хвалу или порицают? Ужли ничтожны все равно, и принявшие, и восставшие, и нашедшие мудрость, и забавляющиеся глупостию? Како отдати (богам) божье, сохранив (человеку) человеческое? Много страдал, желая постичь загадку, и се постиг, божье – в человеческом; правим божье, блюдя обычай и следуя предкам. Нету награды от бозей, награжден уже каждый: чем еще наградити, кроме милости обретати ся в божьих чертогах, чем почествовати, кроме радости стояти за честь серед бесчестных? (Ничего) не сыскати человецу от Неба, помимо себя самого. Богатство же, власть и (все) удовольствия богатства и власти хоть и приятны, не принадлежат нам; вне души, а у кого в душе, – лишь подобие человеца. Подобиями людьскими населяем мир болып, нежели человецеми, и подобия громче судят о мире.

Дума моя о Святославе, с ним и в нем исчезла древ-ляя Русь; обочь стоит уже иная, не узнающая и не узнанная; погибла честь, умножилось бесчестье и холопство духа, восторжествовала ненасыть.

Видех в Белобрежи печалный курган, покоятся (в нем) останки мужей, отошедших света сего от глада и хворей в Суровое Зимование.

Едва вскрылась Река, снялся Святослав к Порогам, и причалили близ Страхуна, у Скуфьских каменей 149, и тамо поставили лодьи на колесы; волочили в тяжи сами, ибо не было ни коней, ни холопей и некого было впрячи. Сказали дозоры: «Впереди перекопано». Шли же в сумерках, торопясь, и наткнулись на ров, и не могли обойти. Скочили из засады печенези и обступили дружину; ночь наизлет травили стрелами и кричали волчьим повьшом. Але не пужлиЕа Русь, коли решилась, и приимет уже без страха долю: огородились лодьями и поставили заслоны. Едва развиднело, затрубила дружина Святослава и подняла хоругви. И стала биться, и бились крепко, засыпая роз телами ворогов, и побежали печенези, выманивая русь в чистое поле, и не выманили: что пеший в поле против трех конных? И вновь нахлынули печенези, и паки секлись в отчаянии, но идеже падал печенежин, вставало десять, и прижали русь к лодьям, а лодьи подожгли. Бросились спасати добро иные из дружин, Святослав же сказал: «Переможем, еще добудем, не выстоим, все равно не наше». И оставили гореть, и тогда отступили печенези, убоясь, еже погибнет добыча.

Сице миновала русь еще два порога, и были уже близки цели, когда вновь наскочили печенези. Падали в сече русьские вой, и вот осталось (их) совсем мало; бросали печенези тенеты из конского волоса; опутав воя, тащили прочь на коне с диким воплем и обессилевшего вязали, яко пардуса. Других поражали стрелами, и не было от них укрылища, ибо щитов осталось мало, а брони прежде посвергали от усталости. Крикнул Святослав Куре, печенежскому хакану: «Эй, волк степной, стань супроть, погляжу, стоишь ли победы?» И не посмел печенежин, але, заломив шапку, засмеялся от радости: «Побежден непобедимый доселе Святослав! Аз одолел его, Куря!» И стрёлили печенези издали, оставаясь неуязвимы. И се пронзила стрела горло Святославу. Вырвал ее князь, обагренную кровию, мол-вити же ничего боле не смог и пал на землю. Бросились печенези к телу Святослава, побивая его отроков, ибо несметное богатство было обещано (тому), кто возьмет Святослава живым или бездыханным. Мирослав, видя творимое поругание, просекся в толпище и отнял тело великого князя, потоптанное конями. И подивился, как легок был Святослав, а вслед за тем пал и сам, подрублен печенежскою саблей.

Иные скажут, чуял Святослав пред битвою погибель, и воля его ослабела. Мирослав отвергает со гневом, говоря, что (князь) сильно разболелся. Никто не ведал, когда он недужил, и тут скрыл от старшей чади, чтобы не коснулось дружины; Святослав простудися, егда тащили лодьи у Скуфьских каменей, на юру было; пред первою битвой уже забледнел и кашлял, и очи блестели лихорадкой. Николи прежде не отвергал пищи и мог ясти впрок в любое время, не брезгуя, але в день сечи еды не коснулся, хотя напоминали. И кудесника с пророчеством к себе не допустил, торопя события; совет пред опошнею битвой был самым кратким, ничьих мнений не спрашивал и тяготился даже своею речью.

Повестят иные, рассек Куря Святослава и из черепа (его) сделал винную чару, и оковали ее златом, но се лживое баснование. Когда умре Куря, сын его, Куря же, хвастал чарою, будто бы (она) из темени Свято-славля, а кто пиет, страху неймет, але Мирослав виде своими очьми, бысть предано Огню тело князя на другой день после битвы ускользнувшими русичеми, и останки собрали в сосуд серебрян и погребли в кур-ганище близ волоков. Недаром Володимир, идя в Тавры, искал у Порогов погребенье отца и сосуд, дабы перевезти в Кыев в капище Перуна, але не нашел. Куря ли сын похитил, осквернив могилу, или иной кто из степняков? Оскверняли ведь и грабили (могилы) во множестве (всякие) разбойные люди, и копали потай скуфьские усыпальни, и казаре разрушили бессчетно могил словеньских предков.

Сказают еще, калики подняли у Порогов серьгу Святослава, злато с каменем Антоха, царя царей Ску-фи, каменье же от первого римского храма; будто, кто носит, непобедим, и вот носили оберегою старшины Тмутаракани. Услышишь по селищам или на торжище от скоморосей и такое: быццам осталась жива Снежа, дщерь Святослава, и продали ее печенези в Куразан, идеже стала царицей, но и это пустое измыслив.

Бе млад и велми внадеян; пришед в Ильмен ко святищу, впроси: «Идеже свет, изгоняющий тьму? Хощю ведати Истину». Отрече владыко Бусл: «Хоще-ши истину в словех – забавно; истина алчет (столько) словей, сколько звезд в небе и капель в море. Почну глаголити, и состаришься, и умрешь, так и не услыша конца, и дети твои, и дети детей не услышат». И се поразило (меня) безмерно: велик мир, быти ли малой Истине его? Рече Бусл: «Просто отчаятись, але спасение дано от бозей: истина жизни доступна вне словей. Яко боль души и тела. Не изреченное и не изречи-мое – се истина, и горкотна. Живи, ища, и ищи, пока жив, болью постигнешь больше, нежели умом». Сице Мирослав: осветлили терзания, вкусил от страдания своего. Добравшись до Руси, узнал, нелюбезны Яро-полхсу мужи Святославли; кого заточил, кого погубил, кого обидел; и отправился домови, минуя Кыев; оскорбление бысть непомерно: чавк и смехи новых гридей у стола, и обилие велеречивых, и Свиналд, изменник, порицает отца пред сыном во всеуслышанье, и никто не решится вступитись.

Вернися Мирослав в Дреговичи чрез десять лет странствия; и умре уже брат, и мнозих инших не застал; и прежнего князя, и еще четырех, последников его. Ке знала земля ни радости, ни достатка: дрегович утром пашет, в полдень сошник ржою сточен, в обед серед друзей, в ужин серед ворогов. Не было мира: то бранились с Ятвязью, то купно с волынеми ходили в Лехи, то к тиверцам, изнемогавшим от печенезей; и замирились с Новогородской землей, но потеряли дружбу Полоты; сидел же в Полотей посадником Рог-волд, неколи любимец Олги, брат Тура, княживша в Дреговичех после Ушмяна; Тур свершил немало доблестных подвигов, известных по Русьской земле и за морем; Кул, отец Рогволда и Тура, варяжский князь, служил Руси, посадничал в Полотей, но был изгнан за убийство; прощен, вернулся уже в Новгород; Рог-волд рожден Кулом от кривичской княжны, Тур – от дщери ольсичского старейшины; распустися с ней Кул вскоре по рождении Тура, и вырос Тур в Дреговичех, отчего считал ся словенью, тем паче что находил выгоду.

Бе имя Святославле по Дреговичей на устех: сам богатырь, и меч-кладенец при нем; идежь конем проскачет, встанет озеро, идежь копием торкнется, горы воздыбаются; с малой дружиной покоряет мнозие страны, и бози ему заступники. Приняли Мирослава в Турье с честью, аки соратника Святослава, близкого и Кыеву, и Искоростеню, и Новгороду, ибо словесно и прилюдно возносили отца своего и Ярополк, и Олг, и Володимир; рассказам Мирослава о походах внимали с жадностию, а мудрость речей (его) покоряла. Реша старейшины от родей, и волхва, и гриди меж собою: «Разумен и опытен муж сей, покличем в князи. Другим откажем, видят не стол, но застолье: старший для них закон – из ближнего душу вон». Просило вече Мирослава, и со-гласися, але немало быша соперников из нарочитых мужей, больше всего из Ольсичей. И подстерегли (его) на охоте, и обнажили мечи, он же, опытный в бранех, легко разогнал их, проучив плетью; мстити же не стал; и было всем любо. Бысть любо и другое: взял в жены дщерь ятвяжского князя, обретя надежных соседей. Рече по свадьбе: «Не токмо дикий зверь, и че-ловец, и племя усыпляет силы своя, коли нет достойного ворога. Обилие же ворогов подтачивает силы».

И спорил штодень Рогволд из-за верховьев Дуга-вы, – хотели варязи ходити повсюду, идеже прибытно торговати и ухапно грабити, – дреговичи же не пропускали без пошлин; пошлины взимали у Витьи-реки, в селище, указанном неколи Олгою в числе погостий; укрепил Витсь Мирослав прежде других градей, и, поставив новые стены 150, отдал посаднику, чем навлек порицанье от Турьского вече: было ведь еще не в обычае Дреговичей посадничати при князе. Много заботы положил Мирослав ради Менеси и Берестья; в обоих градех расстроил торги и по примеру отца освободил ремёсл на три лета от наложей и накладей. Умельцам же платил за прочность и столь же за красоту содеянного.

По смерти Святослава снова поднялись усобицы по Русьской земле. Отложились уличи, не получив от Кыевского стола вспомоги супроть печенезей; Ватичи и Запорожь отказались признати Ярополка над собою; говорили запороги: «Перст не кулак, чилига не плетень, а Кыев не Словень». Тиверь, исчерпавшись в бранех и внутренней смуте, попросилась под Волынь; и вошли волыньцы в Тиверьскую землю, и сами стали терпети от степняков, иже умножились числом повсюду. Даже запорожи покидали исконные земли, уходили со старшинами, иные на Донец, к сиверем, иные на Дон, еще иные на Купань или в Тавры, или на Дунаву; и таяла, хирела великая сила, и никто не знал, отчего отвернулись бози. Мало руси осталось по запорожским станам; которые остались, не наследовали уже былую славу. Перунов Огнь сожигал селища и грады повсюду; запустение стало уделом; шел слух, будто вопил на площе в Новгороде черный петух человечьим голосом, а в Кыеве видели рогатую свинью. Реша владыки: «Триждь себе не поверит словень, прежде (чем) возьмет в толк, от неверия (ее) слабость». И было, и поныне есть: неверие торжествует над верою, бесчестие отворяет двери христам; кто не верит Небу, не верит в себя, кто не верит в себя, тому напрасно уповати.

О тайны превращений! Живу и не знаю, жив ли еще и что знаю (о себе). Идеже прежние заветы? Иде-ясе прошлый обычай? – ужли порушен упрямой заботой о сохранении (его)? Смешались мудрецы: камо грядеши, чёловече? – вопрошают растерянно, видя с печалью, богатство сеет нищету, плеть пестует нерадивого, алчность плодит холопа, а обилие поучающих – невежество. Вещает чрево приявшего злой дух. Ва-рязи ли повинны? Вошли в Русьскую землю или Русьская земля (в них)? Разделили или разделилась? И се словы Мирослава, а судити не мне: «Варязи погубили обычай, ибо наследовали (власть) сами и понуждали наследовати».

Не порывал прежде князь с общиной, получал и терял свой смер, и людье не остерегалось молвити (князю) поперек, понеже власть была от вече, – пропустишь ли мимо уха чюжую думу, коли завтра вторят ей другие? После Святослава редко уже по Русь-ской земле спрашивали (вече) о князе; смеры и наделы обратили в отчины и не токмо не позволяли переделяти, но прирезали, постыдно отнимая у общины. И шло от макушки до пят: великий князь называет болярцеми, болярцы называют огнищанами, огнищане называют тиунами; и кто не люб выгодой или покорностию, того не возвысят; не заметили сами, как стали глядеть холопеми, и уже не кланялись князем, но падали ниц пред ними; униженье было в почете, а достоинство и честь в небрежении; новые же люди не ведали прежнего и принимали, что находили. И стали повсюду прятати желания и насилити совесть, и пропал закон, но вьявилось два разноликих: для близких судьям и для далеких судьям, и се бысть губленье началам; ложь точила человеца, и наглел пронырливый, глупел умнейший, храбрейший обращался в труса, ибо кругом находились ему ненавистники. Безмерно бысть по земле ожидание великого чуда, але не явилось: много жаждущих, да нету роющих колодези.

Серед неисчислимых обид была оскорблявшая: княжил в Кыеве не Ярополк, но Свиналд; богаче всех мужей кыевских, повсюду держал волости; сам Ярополк, нуждаясь, просил у Свиналда злато и дирхемы; одних торжных стругов, согласно Улебу, быша сорок, а скупщики и перекупщики его ходили в чюжеземье; нанимал в дружину из варязей, а из руси и словенеи мало. И было два сына у Свиналда, Мстиж и Лют; и оскорбляли обычай, умыкая чюжих жен и позоря юных дев; того же, кто искал правды, убивали. Возмущалось людие пред Ярополком, он же потворил Свинал-ду, боясь его. И тако нарастал ропот супроть варязей. Свиналд же внушал Ярополку: «Не обыкла Словень к порядку. Разбрелись, нету князя, еже встал бы над всеми. Ты первостольный, совокупи земли воедино, почав с Деревлян; были и остались смертными ворогами Кыеву. Лиши власти Олга, дай деревлянем посадника, и тебе соберет (дань), и себя не обидит. Вот сын мой Лют – чем не верный слуга?» Деревляны же, видя торжество варязей в Кыеве и в Полотей, говорили Олгу: «Пришлецы не вечны в Словени. И ты не усидишь, коли не уважишь (наш) закон. Вспомни Святослава, – не утеснял словень, но гордился и потому побеждал». Отвещал Олг: «Аз еемь не варяг, хотя и от варяжского рода, буду блюсти обычай». И любили де-ревляне Олга за легкость княжения. Улеб Полотчанин повестит, будто подбивали деревляны (Олга) идти на Кыев и прогнати Свиналда с подручниками, утвердив Ярополка, и будто готовили уже поход; але подтвер-ждениа у многосведущих не нахожу.

Чему быти, того не миновати. Отправился молодший Свиналдич на охоту и, травя зверя, пришел в Деревляны, в лесье, идеже в тот час охотился Олг. Наехал Лют на мужей князя и в ненависти хлестал, яко мелкородных, плетью. Возмутися Олг и повелел схватити обидчика, он нее не давался, и убили его 151. И взликовали кыевцы; рече Свиналд к Ярополку: «Отмсти за мя, служил честно и деду, и отцу твоему, и над тобою стоял, уберегая. Не отмстишь, не воевода тебе». Послал Яро-полк к брату в Искоростекь: «Иду мстити за мужа своего, ибо пастырь ему». И почалась позорная брань. Разбил Олг дружину Ярополка и сказал: «Вот (тебе) урок. Не мсти за мужей своих, но держи в узде, дабы не ввергли в бедствие». Й хотел замиритись Ярополк. Але Свиналд распалял самолюбие: «Поучает, яко холопа. Осмеял тя пред всеми. Какой ты держатель первосто-ла?» Вышел из себя Ярополк и собрал еще большую дружину, и сам повел в Деревляны 152. Олг встретил его подле Уручья, и бились жестоко. И стали одолевать деревляне; Свиналд же привел с собою еще печенезей; и спустил (их), егда рассыпались полки Олга, преследуя кыевскую дружину; и не устояли деревляны, побежали в город; второпех сгрудились на подъемном мосту, и обвалися (мост) в ров, и многие потонули, а с ними князь Олг.

Вошел Ярополк в Уручье и искал Олга; едва опознали среди погибших, был же в простой кольчуге и простом платье. И плакали люди по Олгу, открыв в нем добрую душу; по смерти отца своего Святослава горько каялся Олг в сыновней неверности; и сделался ревнителем веры, како не бе прежде, и подружился с волх-вою, жертвуя без сожаленья, что имел. И се погиб, едва обнажив свое лице. Разит высоких мужей низкая беда и, падая, сокрушают радости и надежды народов.

Многими слезьми оросил сердце Ярополк над телом мертвого брата; и терзался неискупностыо вины. Свиналд же говорил: «Радуйся, отныне в твоих руках княжение в Русьсксй земле». И пошел (Свиналд) с войском по Деревлянем, корчуя знатные роды, и бессчетно голов скатилось с плеч, прежде чем сказали дерезлянь-ские князи и старейшины: «Признаём над собой Яро-полка».

В пору Деревляньской войны, на второе лето, Рог-волд, Полотьский посадник, объявил ся князем земли и отложился от Кыева. Владея сильной дружиной, наполовину из варязей, выступил супроть Дреговичей и отнял Витсь; хотел еще отняти берег Дугавы, але приспел Мирослав с дружиною, и убрались мужи Рогвол-да восвояси. Свиналд, сносясь потай с Рогволдом, похвалил (его поступок), говоря, что соединивши ся, вдвоем легко одолеют Новгород и образумят взгордив-шуюся словень; ведь Добрын-воевода воспретил варя-зем ходити в Новогородскую землю без дозвола, дозво-ла же не давал, так что варяжские корабели, простояв в Ладожи, уходили к Дугаве. Убеждал Свиналд Рогвол-да: «Почни спор с Новгородом и тем дашь повод нам. Пора напомнити словени, кто мы. Считают (нас) наемниками у себя, мы же должны нанимати (их). Пусть будут тенью, еже укроет (нас) в зной, и солнцем, еже обогреет в стюжу». Се предерзкие словы из книжия

Усхопы, новгородского волхва, изымавшего пергамены и берёсты в доме Рогволда по смерти его.

Посадником в Изборье, еще от Олги, сидел варя-жин; сговорися с ним Рогволд и наводнил внезапу Изборье варяземи, и подняли мятяж; хватился князь Володимир, ан поздно: занял Рогволд Изборье. И по-чалась война меж Рогволдом и Володимиром; увидели новогородцы, еже побеждены уже Деревляны, а Олг убит, и запросили мира; Рогволд же, поощряем Свиналдом, не согласися; требовал земли до моря, иде-же сидели летьголь и водь, платя дань в Новгород, но имея свое княжение. Рече Рогволд к летьголи и води: встаньте со мною супроть Новгорода, сниму с вас дани. И выступили сокупно, и была сеча, варязи же в дружине Володимира изменили, и перемог Рогволд; подступив к Новгороду, говорил повсюду: Володимир не хощет подчинити ся Кыеву, како уставил Святослав, и он, Рогволд, карающий меч Ярополка. Реша новогородцы, боясь, что разграбят город и учинят кровопролитие: «Мы не против уставленья Святослава и послушники Ярополчьи». Впроси в отчаянье Володимир у Ярополка: «Братр мой, како же быти? За что гоненье?» Отвещал Ярополк, подучен Свиналдом: «Аз есмь не братр, но великий князь. Выдай Добрына, укрывша деревляньских беглецов, ныне разыскиваемых (мною). Сам же приди в Кыев для объясненья». И понял Володимир: ждет погибель, если поручит ся Ярополку. И бежал с Добрыном и с другими верными мужами в Ладожь, а из Ладожи в Свей [153]. Набрав (там) дружину, послал по словеньским землям спроси-ти: кто вспоможет супроть Ярополка? Сказали Кривичи и Ватичи: «Поможем» [154]. И Дреговичи сказали: «Поможем»; сами же бились с двух сторон – на Тес-не [155] и на Припади, терпя великие трудности. И стоял на Тесне Полсен, сын Рогволда, на Припади Блут, новый воевода Ярополка, тоже Свиналдич, сам же Свиналд был неотступно при князе. Потребовал Ярополк от Мирослава выдати влешей и хуран [156], дерев-ляньские роды, еже сокрылись в Дреговичи, спасаясь от изгубленья. Мирослав отрече: «Заступаюсь по воле волхвы, ты же нарушаешь обычай». И была битва близ Холмища, и разбил Мирослав дружину Блута; Свиналд, севший в те дни в Новгород посадником, расхворелся и нежданно умре. Тужили по нем варязи, како по своем вожде. И усомнился Ярополк, то ли затеял. Варязи же, окружавшие его, подбадривали: «Хватит (нам) дружины на три Холмища. Возьмем еще печене-зей». И склонили послати за печенезями.

Мирослав, подойдя с дружиной к Полотей, понудил Рогволда уйти из Новгорода. Едва ушел, высадился в Ладожи Володимир и привел с собою варягов от тестя, князя в Свеях; обещал им по две гривны злата. Встретили новогородцы Володимира яко спасителя; и пришли, и поклонились князи от кривичей, от води и от чуди, обманутые Рогволдом. Рече Добрын к Воло-димиру: «Схватились с Ярополком не на живот, а на смерть, попробуем замиритись хоть с Рогволдом. Есть у него дочь Рогнед, посватайся». И слушал во всем Володимир Добрына, полагаясь на честь и опытность его. Послал сватьев в Полотсь. Рече к ним Рогволд, держа свое на уме: «Хочю замиритись с Володимиром и рад бы отдати дщерь в жены, да посватался прежде Ярополк; что мне выбирати, спросите Рогнед». Она же по сговору с отцем не соглашалась за Володимира; и не отступали сватья, (так что) сказала: «Не хочю разути рабичича» [157]. И передали Володимиру, и оскор-бися велми; Малуша ведь, мать Володимира, считалась рабынею Олги, егда была в услужех. Рече Добрын: «Все равно ворог нам Рогволд и ударит в спину, едва поскользнемся. Возьмем Полотсь, отмстиз за непочтение к нашему роду». И пошли на Полотсь, и помогал Мирослав; разбили дружину, Рогволда же и сыновей полонили. Повелел Добрын Володимиру взяти Рогнед пред очьми отца, и бысть сотворено насилие; Рогволда же с сыновеми умертвили [158].

Егда князь Володимир впервые узрел Рогнед, не плакала и не трепетала от страха, но в спокойствии ожидала свою судьбу; и се полюбилась князю. Была (Рогнед) умна и ликом прекрасна; в сужденьях даже мудрые находили много смысла, а насмешки (ее) повторялись из уст в уста. И был свадебный пир, и пировал вместе с Володимиром и Добрыном Мирослав; Володимир расспрашивал о Святославе и тако проникся к дреговичскому князю почтением и дружбой. В Доб-рыне же нашел Мирослав единодумца.

И пошел Володимир по Непру в Кыевскую землю, Мирослав же не пошел, ибо люди Рогволда, бежав в Летьголь, собирали дружину, опять призывая варязей из-за моря.

У Любеча встретились два войска, Володимира и Ярополка, и встали насупроть, обрывшись. Ярополк ждал печенезей; не дождавшись, рече: «Постыдна вражда сородичей. Замиримся». И согласися было Во-.лодимир, Добрын же воспрети: «Не ты начал, но он, погубив Олга и изгнав тя. Луком выгнулся ныне – берегись стрелы». Сказали гриди: «Сокрушим Ярополка; готовый отречись от веры, отречется от слова» [159]. Але не торопились, ибо Ярополк был велми силен. И се Добрын почал богатыми дарами и посулами склоняти на сторону Володимира кыевских мужей, недовольных засильем варязей.

И вот переметнулись одни, и другие готовы были передаться, и отступил Ярополк к Кыеву, говоря в слезех: «Люди, люди, не хозяева (вы) клятвам, но прислужники страстям; николи нельзя на вас положитись, оттого и радости мимолетны».

Затворися Ярополк в Кыеве, заранее наполнив ямы житом и сушеным овощем, а подклети салом и медами. Блут же, воевода Ярополка, увидез, что все равно не выстоят долго, послал к Володимиру: «Помогу против Ярополка, чем отплатишь?» Отвещал Володимир: «Явив благоразумие, умножишь имение». И точил Блут волю Ярополка, пугая заговором и убийством; ке пускал князя ни на градские стены, идеже сражались вой, ни к людью, уставшу в ожиданиях. И лишися Ярополк крепости в себе, день ото дня проникаясь думой о никчемности жизни, яже слабит и губит (человека) сильнее яда.

Толкали Володимира к миру гриди из варязей. Рече Володимир: «Замирюсь с Ярополком». Добрын про-гневися: «Держащий в руце тысячу сердец, смеет ли думати об одном? Тяжка доля избранника, але от бо-зей. Гляди на мя, озабочен ли сугубой заботой? В муках, а понуждаю ся забыти о себе, инакш не сотво-рити высокого; не правят зараз людьское и божье». Не убедив Володимира в справедливости своих словей, бил великого князя палкою, и в том признался Еолодимир Мирославу ка тризне по Добрыыу; бия, Добрын приговаривал: «Не властити учю, ибо рожден для того, не держатися стола четырьмя лапами, ибо достоин, но прозирати, что проходит и что остается в человеце и родех, и служити вечному» [160].

Меж тем убедил Блут Ярополка оставити Кыев: «Хощет схватити тя людье, а печенези уже на подходе». И бежал Ярополк в Родню, в остережье, поставленное неколи запорожскими сечеми. Но Блут обманул: не пришли печенези наниматись к Ярополку, а ясти было нечего; обложил городец Володимир, копая под стены.

И наступил голод [161]. Прозрел Ярополк, увидев, куда завели его пустыми посулами. Сказал: «Не князь (вам) больше, пойду, повинюсь пред братом, пусть лутше убьет, чем терпети одинокость, нету ведь мне друга». И просил Володимира о встрече. Блут же, испугавшись, что замирятся братья и изобличат его измену, удумал мерзкое.

Послал от себя к Володимиру: «Уговорил Ярополка по обещанию. Идет покорным, замыслил же тебя погу-бити, спрятал под платье нож». И пришел Володимир с Добрыном и мужами в терем Святославль, еже под Родней, меж Непром и Медведицей; и Ярополк пришел с Блутом и своими мужами. И был весел Ярополк, говоря в надеждех: «Вот первый раз, когда сам решил и сам исполняю, волен, яко птиця, и нет надо мной отныне иной воли. От человеца ведь зависит, видеть ему солнце или не видеть». Блут же подговорил двоих из свиты убить Ярополка; едва вошли в терем, пропустил Блут князя и заговорщцей, а других, верных князю мужей, не пропустил, зачинив пред ними двери. И убили беззащитного Ярополка, терзая, аки дикие звери, пронзили мечеми грудь и спину, и подбросили нож, сами вбежали к Володимиру с криком: «Злодеи, злодеи!» И велел Добрын хватати мужей из свиты Ярополка, они же успели скрытись, одни в Родню, другие в Поле, к пе-ченезем [162].

Горевал Володимир по убиенному брату: «Ужли не хватало нам вдвоем места на земле?» И оставался долго безутешен. Взял же себе жену Ярополка; говорят иные, что уже несла от прежнего мужа, но скрыли, дабы потом не вышло спора 163. Схоронили Ярополка по словеньскому обычаю, и тризновали по (всей) Русьской земле. Блута же и убийц пытали злою пыткой и казнили в Кыеве.

Сице стал Володимир единодержцем, и поклонились ему князи да болярцы Русьской земли; и приходили послы из разных стран с поклонами от великих князей и хаканов. Чествуют всегда победителя, ибо человец ищет покровителя в человеце. Был и Мирослав от Дреговичей, и принимали (его), яко первого друга.

Глава третья

ИОД СТРЕМЕНЕМ ВОЛОДИЛ1ИРЛ

Что молвити о дне, пока не настала ночь, об урожае, пока не собран, о буре, пока не кончилась? Сице и о жизни, пока не завершена.

При вокняжении Володимира чествовали Мирослава, аки почтеннейшего из мужей; мнозие державны обращались к нъ за советом, и не отказывал, считая, мудрость – не в словех, але в свершениях, и ум – в уловлении истины поступка, не в досужем рассуждении и силках подлого обмана.

Когда Володимир с Добрыном почали сбирати Русь-скую землю [164], умножились междоусобья. Вспыхнула вражда помеж Дреговичами и Волынью; Волынь воспротивилась Володимиру, желая посадити своего князя Велизара на кыевский стол. В дни осады Родни Ве-лизар купно с ятвяземи и лехами вошел в Деревляны и достиг Случи, отнимая грады и подбивая деревляней на мятеж; вступил (Велизар) и в землю Дреговичей, захватив Берестье. И подускал тамошние роды супроть Мирослава; встребовали они (от Мирослава) оставити помогу Кыеву и вернутись с дружиною, указуя, что радимичи и ватичи не вмешались. Едва сев в Кыеве, выступил Володимир вместе с Мирославом против Волыни [165]. Мирослав пошел от Турья, Володимир от Иско-ростеня. И ударили с двух боков, и в жестокой и долгой сече перемогли волыньцев и их соузцев; Мирослав вернул Берестье, а Володимир присоединил к Кыевской земле Перемысл и Червен с волостями и тем отсек от

Волыни галичан, како звали ся хорвате, смешавшись с уличскими и тиверьскими племенами, и восставил у них свое княжение. Велизар бежал к лехам, и выбрали волыньцы нового князя, присягнувша Володимиру на вечную дружбу; не полагаясь однако на обещания, Володимир посватался за его дщерь, но она, сказают, умре за день до свадьбы, а причина не ведома.

На другое лето Мирослав дваждь ходил с дружиною в помощь Володимиру супрсть ватичей [106], еже отложились сразу по смерти Святослава. Убеждал Мирослав взяти еще и войско от волыней, Володимир же отказался, и потерпели поражение от князя Удала, вел ми изощрена в ратном деле; не ведал вовсе поражений; покорил Мещеру, Мокшу и Буртась, а булгарей понудил признати ся данниками, позволив однако (им) торгова-ти по своей земле без мыта. Воеводил у ватичского князя Могута, како назвал ся Доброслав, сын деревлянь-ского великого князя Мала.

Удал бе из племени маскуфей, иже ведут начало от последних скуфьских царей; маскуфи ставили честь превыше всего и скорее погибали в бою, нежели отступали; повестят, в старости маскуфи убивают сами себя, избирая смерть по желанию, ко больше отдавая ся на растерзание диким зверем; землю свою (они) называют Маскуфь, что значит Мать-Скуфь; размовляют же почти все уже давно чисто по-словеньски. До покорения Володимиром Ватичей Маскуфь имела свое княжение; понеже по доброй воле уступила землю, и лесье, и реки, ватичи всякое лето дарили Маскуфи сорок самых прекрасных дев в жены; тяготело над маскуфеми проклятие: из десяти рожденных в племени дщерей девять уносили злые духи; утверждают, происходило в темные и ветренные ночи, и маскуфи покорно принимали кару бозей. Наказаны были за царя Артуга, родоначальника; пресытясь блуда, нарушил обычай, дав право женам избирати мужей, отчего приключилось много несчастий, навлекших погибель на неколи огромную державу. Сам Артуг умре нечестиво: жена его, цариця, связавши ся с челядином, уби мужа и бежа к его ворогам. И се прокляли бози род Артуга, известив, не снимут проклятье, доколе не очистятся от блуда в помыслах маскуфьские жены.

При рождении Удала отцу его, князю Маскуфи, предсказали, еже приимет смерть от сына; и повеле (князь) бросити новорожденного в реку. Але младенец поплыл и выбрался на берег. И поведали слуги князю; он же приказал сжечь. Слуги повиновались и бросили в огнь, але порыв ветра вынес младенца из пламени. И замыслил князь удавити сына, и в тот же миг отнялись (у него) руки. Убедившись в неизменной воле бозей, князь повеле отнести ребенка в дремучее лесье, говоря: «Коли не уйду судьбы, пусть хоть забуду о ней». Но не забыл и вскоре явися в месте, идеже оставили младенца. И вдруг все увидели, выехал из гущарья на волке отрок. В ужасе князь бросился бежать, ступил в болото и захлебнулся. Маскуфи же поклонились отроку, прося в князи; недаром родовое прозвище Удала Увлук; на прежнем языке маскуфей значит «оседлавший волка».

Володимир остерегался новой брани с Ватичами, настоял же Добрын: «Удача, что можем побивати (противников) порозь, сложится Удал с кем-либо, не управимся». И собрали новое войско, взяв от Новгородской земли, от волыней и от переяславских сечей, а всего с дружиною Мирослава больше 16 тысяч. Пришли в пору созревания жита и почали жечь поля и угоняти скотье. Искали дружину Удала, чтобы разрешити спор, и тщетно; Удал нападал малыми отрядами в ночь и на переходах, и таяло занепогляд кыевское войско.

Рече Мирослав к Володимиру: «Николи не переможем здесь, ибо насилим. Замирись, не требуя дани, и прибавь (земли) Ватичам за счет сиверей; дай еще ясито дешевле, нежели продают булгари, возместити же попроси скотьем, ибо меняют (ватичи) коней и овец у булгарей; станут разводить сами, чтобы отдать, и поссорятся с булгареми; тогда поможешь ватичам су-проть булгарей и тем обретешь (их) доверие и покорность». Похвалил Добрын совет, и принял Володимир: «Тако поступлю, чтобы не увязнути на посмешище ворогам. Але боюсь, промечемся в хитрых надеях». И послал Мирослава к Удалу, и уставили почетный мир. Через два лета случися по предречениго. Рассорились булгари с ватичами, и вступися Володимир за ватичей, разбил булгарей, хакана не тронул, але детей (его) взял заложниками в Кыев. Рече Удал к Володимиру: «Обманули мя, оставили без соузца, и се понуда отныне давати дань в Кыев». Могута же, воевода Удала, бежал в Радимичи и тамо поднял совесть 167 супроть Володимира.

В то время ятвязи, промышлявшие разбоем, пройдя лесные завалы и топи, напали на мазовей и, воюя их, достигли поморских градей. Взяв богатую добычу, (ятвязи) с литеми и земголью вступили в Волыньскую землю, а после сусечили по Дреговичем; в Полоте к ним пристали варязи. И позвали дреговичи и волыньцы Володимира в помощь, и выступил Володимир. И преследовали ятвязей по пятам, понуждая сразитись. Сошлись на правом берегу Бужа, и потерпели ятвязи поражение, ибо литы, земьголь и варязи, устрашенные жестокостью побоища, отступили в неподходящий час. Оставшиеся в живых ятвязи укрылись в Укшеге, осте-режье по Бужу; бе градец мал, але неприступен: стены высоки, а под стенами рвище с глубокой водою, – лестниц не поставити, вала не насыпати. Але Володимир не похотел уходити, прознав, что спрятаны в Укшеге сокровища, одного серебра в дирхемах [1б8] десять больших кадей. И вот некий ятвяжин согласися показати за мзду подземный ход. И дал золото Володимир вопреки предостереженьям Мирослава. Привел человец к подножию холма за рекою и показал вход в подземелье. И вошли одни за другим триста воев, и не было от них вести, достигли града или нет. И внезапу закачался холм, будто при землетрясении, и обрушился с тяжким стоном, засыпав лутших мужей войска, и не знали, идеже копать, чтобы найти хоть тела. Страшная весть облетела стан, и заколебались гриди, говоря: уйдем (отсюда), Ятвязь – обиталище колдунов и злых духов, молятся ведь (ятвязи) не Добру, но Злу; и не смогли удержати войско и продолжать осаду. Молву об ужасном событии и поныне услышишь по Русьской земле.

И замирились с ятвяземи; часть их земли присовокупили к Волыни, еще часть к Дреговичам, ибо отка-казались дати откуп. Вот что (известно) о Ятвяжском походе. Укшег вскоре был выжжен дотла и не возродился, потонув в багнищах. Ятвязи же с тех пор переменили нрав. Великий мор, случившись вслед за поражением, погубил в них гордость; прежде ведь (их) земля доходила до моря, вбирая мнозие роды; ныне сидят по болотам, прячутся за трясинами, забыв, что были у них грады и предания.

…Повестил уже о булгарьском походе 169. Теперь об опошнем походе, еже выстоял Мирослав с дружиною за великого князя; был еще в Корсуни, але яко вельможный болярец, и про то особое слово.

В те поры Булгарь простиралась едва не до Хвалис, бе могуча велми, платили (дань) булгарьскому хакану даже печенези. Собрали булгари войско, столь огромное, что не смогли перечесть ся, и пошли в Ватичи; дым от пожаров до неба отмечал (их) дороги. Послал Удал в Кыев к Володимиру, торопя: «Приди скорей, коли назвался другом». И пока седлали, пока тороки вязали, был ранен Удал в битве; расхворелся и несчастно умре, осиротив племя. Володимир впроси хака-на: «Чего хощеши от ватичей?» Отрече: «Получити долги с друзей моих прежних, ныне с твоих». И было правдой, ибо обещали неколи ватичи за помощь су-проть Володимира половину из того, что возьмут с бур-тасей и мордвы, и не давали. Рече Володимир: «С меня получишь за них». Отрече хакан: «Еще утесняют моих купцов. Преждь позволяли торговати, идеже хо-щют, по градем и селищем без пошлин, ныне в селища не пускают, во градех неволят поборами». И паки было правдою, ибо увидел Удал, что обирают булгарьские гости людье, колеблют добрые нравы; если нет у жены серебра, наградят узорочьем за бесчестье; если нет у мужа, за шапку или чару винного зелья велят прислу-живати холопом; и сбегается людье на торжища, быц-цам на диво, оставляя работы и забывая радети о нивах и скотех. Рече Володимир: «Ни бабка моя, Олга, ни отец мой, Святослав, не дозволяли чюжеземцем торговати по селищам, но только по градем на торжищах, уплатив мыто, како водится по всем сторонем. Не пеняй ватичам, (тут) моя воля». Отрече: «Будем битись, и отниму Мордву и Буртасей; заставлю ватичей давати (дань) до конца дней моих, а тебя проучу». Рассердился Володимир на дерзость, Мирослав же остудил горячность его: «Война – не игра, и выиграешь, в карман не положишь, и проиграешь, из кармана не выбросишь. Стоит ли губити силу, рубя гнилое древо? Яко прежде Казарь, в беспорядке и смуте ныне Булгари; гибель им уже приготовили сокровища их; продают много, покупают же охотнее всего жен и не гордятся уже бранною славою, но удачливостью купечских затей. Победим булгарей, станут ли оглядываться печенези? 17° Буртасе и Мордва соузцы вати-чем, пока силен и жаден хакан; ослабнет хакан, и буртасе войдут в Ватичи грабителями». Добрын сказал: «Не сможем надолго замиритись с хаканом, ибо считает (нас) слабее. Чем ждати, доколе ударит, лутше ударом отвадить заритись на наши земли». И послушали Добрына. Впроси Володимир у ватичей: «Кого хотите?» Ответили: «Уже все равно». И указал Володимир на Сухана из рода протичей, и выбрали князем 171, и присягнул на верность Володимиру; с тех пор ватичи считают ся Русьской землею и подручны великому князю. Тако ведь слагаются судьбы: стремишься всю жизнь в муках и не можешь получити, потом, глядь, лежит обочь и доступно, плачешь от радости и жаль потраченного всуе, а не вернешь, и долга ли утеха?

Гадали маскуфи о грядущем с Булгареми, знамениты ведь их волхвы предсказаниями. Едва пала ночь и прояснел Вышезар, принес Володимир богатые жертвы; и вышли волхвы на поляну в торжественном одеянии, и бросали вверх медные поножи и соломещные вязла, и сыпали пепл от священного дуба, заклиная Небо открыта грядущее. Реша: «Вязло держит сноп, а три не удержит, ибо вязло по снопу, а не сноп по вязлу». Сице растолковали словы: «Переможет Володимир хакана; але не отнимет царства».

Сошлись оба войска на Могожи-реке; имя Реке ке от племени, еже (там) обретает, но от Всебожи; поклоняются ей тамошние роды, не зная обычая: ничто не называть именем божьим, схороняя только для памяти. И встали русьские вой в излучье спиною к реке, полноводной и крутой берегами; нельзя было отступити, зато и ворогам не обойти. Предвидя же, что поищут обойти, ибо превосходят числом, а поле брани узко, поставил Володимир в чело мордву и буртасей, за ними ис-полчил искоростенеи, новогородцев и кыевцев; в левом крыле, по речной луке, поместил свою дружину с варяжским полком, полком сюждалей и ватичской дружиною; в правом крыле, тоже по луке, Мирослава. Хакан, радуясь, что загнал словень в мешок, выступил вперед лучниками, булгари ведь тут снискали себе славу, и обрушили стрелы на войско Володимира. Отвечали булгарем, не подпуская близко, буртасе и мордиа, сами примерные стрелки. И разгадал хакан умыслье русьских воевод, не ударил лутшими полками по бур-тасе и мордве, чтобы не обрезать рук о деревляньские топоры, ударил конницей по крылам, рассудив: станут вспомогати крылам и ослабят чело; тогда и наступит час рассечи ворога пополам и потопити. Выставили поперед (себя) вой Мирослава суни, пуки заостренных лесин, яко вяжут (их) дреговичи по обычаю супроть конников, и ощетинились сулицами. Ударилась лава, сотрясая землю, и потеснила строй, но не опрокинула, ибо стояли дреговичи насмерть. Варязи же на левом крыле поступили в опромет – выслали встречь конников; и не удержали ворога, смяли их булгари, врезались в варяжские полки и разметали; бросились на подмогу сюждали и полегли до единого; варязи успели налади-ти строй, но отошли, обнажив кыевцев, а потом побежали. И вступили (в сечу) кыевцы, але без удачи, помешали бегущие варязи; тогда Володимир, по слову Добрына, велел вступити деревлянем. И почали тружа-ти ся искоростени, будто цепами, молотя жито; сдвинули булгарей в реку черные щиты с красным солнцем 172, и потонуло ворогов без счету, а с ними немало варязей и кыевцев. Но не ужаснулся хакан потере, обрадовался, что ослабло чело русьского войска, и тотчас проломил конниками буртасей и мордву; вошли в брешь булгари, и встретили их новогородцы и ватичи; на деревляней же пустил хакан печенезей. И смеялся, избоченясь, ожидая победу. Прискачил к Мирославу Волтысь, ватичский воевода, без шишака, в разорванной кольчуге, руки и лик в крови, упрашивая перейти в чело. И не было сговорено с Добрыном, але увидел Мирослав, изнемогли новогородцы и ватичи, и поворотил свою дружину. Сомкнулись червленые щиты с белым аистом; бились дружи, не оставляя про запас (ни сил, ни жизни). И вот смешалось всё; в ином месте преобладали булгари, в ином русьские. И посвергали кольчуги деревляне, оголились до чресл по древлему обычаю, и, поплевав на ладони, яко корчеватели лесья, вдарили из последнего, призвав на помощь Перуна; и последовали за деревлянами новогородцы, а за ними туряне; и побежали булгари с криком; и взяли хоругви их и шатер хаканский с ларцами, златыми чашами, черпаками и сосудами, с почивальным ложем из серебpa и с сотней наложниц-отроковиц от разных племён; обычай у булгарей: празднуя победу, награждает хакан лутших воев своими наложницами, а те берут (их) в жены. И полонили множество ворогов; Мирослав отнял у хакана меч и снял перстень; и поднес Володимиру, он же вернул перстень, в слезех целуя Мирослава, и ехал, счастливый, по полю серед бездыханных богатырей, не узнавая по именам.

Щедро наградил Володимир поредевшее русьское войско, дав втройне на павших; и князей буртасьских и мордву оделил по доблести их. Хакана же отпустил с миром, не губя царства его, но взяв слово о дружбе. И берег хакан слово, пока не умре, отравлен братом, а тот забыл о великой битве, како забывают науку в поколениях. Река же хранит память до сих пор подобно всем рекам, полям и горам, зрящим совестию в людь-скую душу любым мгновеньем; мы же, смертные, не примечаем.

Вспомог Мирослав Кыевскому столу при походе в Радимичи [173], не пропустив восставших деревляней, иже пошли соединитись. Выслал Володимир супроть радимичей ватичскую дружину, дав в подпоры чернижские полки; Могута же, воевода радимичского князя, разбил войско, и бежали с позором. И повернул Могута в Деревляны. Испугался Володимир, что приимут там князем, и второпех выступил навстречь, требуя от радимичей выдати Могуту. И соблазнились радимичские князи откупитись; схватили Могуту, дабы выдати Воло-димирову воеводе Молчуну прозвищем Волчий Хвост. Але бежал Могута, обманув сторожей; Молчун же, следуя указу, напал на радимичей, Еелми истрепав их; сице утратили волю от гордыни и зломыслия. Когда уладилось в Радимичах, послал Володимир Мирославу златый щит, признав заботы от умножении силы Русь-ской земли. Щит висел в гриднице турьского терема, исчез бесследно во дни мятежа супроть Мирослава, о чем еще срок повестити.

Теперь вкоротех о Болгарском походе [174], ибо с того времени расстроилось у Мирослава с Володимиром; пропали надежды сохранити волю Дреговичей, и раскаялся, еже сам вспомогал губити и искореняти вольницу, приближая свой черед. Рече Добрын к Володимиру: «Возьмем землю хорватей, истощили ее и угры, и лехи, и моравы, заберут совсем, подступив к Дерев-ляньской земле». Было же в Деревлянех опять беспокойно, и усмиряли огнем и мечем; огнь умирал на пепелище, и мечи ломались, а деревляне стояли на своем. И попросил Володимир у Мирослава дружину. И впервые отказал Мирослав, ссылаясь, что нападают радимичи, и полота подстрекает дреговичские роды к возмущению. Рече Мирослав: «Ропщут на мя дреговичи, упрекают, что забросил землю и пасусь на Кыев-ском дворе». И было сущей правдой, ибо может отлучи-тись муж от жены, не может отлучитись соха от поля; добрый же князь соха, взрыхляющая почву.

Поиде Володимир в Хорвате, а хорвате поклонились болгарем. Реша болгаре к Володимиру: «Ты братр нам и хорвате братья. Не воюй их, но бери невеликую дань и буди заступником». Рече Добрын к Володимиру: «Разумно. Примучим, все равно не станут везти тяжкие повозы: они в сапозех, а мы в лаптех» 175. Отрече: «Не учи мя, аз есмь великий князь, а ты в слугах моих». И было непочтением и обидой, але сдержал ся Добрын, не уронил пред думою горячего слова, молвив с покор-ностию: «Не слуга твой, но слуга Русьской земли. Не слушати совета – сила слабости, не зрети истину – слабость силы». И с того (случая) часто хворел; был же вси дни жизни строг, не послаблял ни себе, ни ближнему, жил скупо и ел черство, и в трудех не знал отдохновения, питая ся сладкого мыслью, кой следовал неуклонно мнозие лета.

Володимиру же давно шептали о Добрыне велмо-жи, особливо из варязей: «Сколько опиратись о поводыря, или слепец?» И велел (Володимир) гадати о сече. Реша волхвы: «Гонит жажда, але насыщению не быти». И не всхотели мужи правдиво истолковати словы, убоясь после Добрына крутого нрава Володими-ра, и лгали впервые громко и безутайно. Рече Володимир к дружине: «Разобьем хорватей и возьмем богатые дани. И в Болгарех возьмем, показав пред всеми свою силу и отмстив за Святослава, ибо подтолкнули к гибели». Вошли в землю хорватей и победили. И достигли Волгарей, и сразились с ними 176; бились до полудня, а когда разошлись, спросил болгарьский князь: «За что сечемся, укажи причину? Завтра приидут к тебе печенези, а ко мне греки, и всплачем оба о напрасных потерях. Возвращайся домой со славою, дам подарки на всех воев». Сказала дружина: «Ничего более не в надобь». И торки, иже помогали Володимиру 177, сказали: «Почто зря тупить сабли?» Но не послушал Воло-димир, заутре вновь исполчил войско. И разразился гнев Перуна, и пала с небес невиданная дотоле река, и протекла промеж болгареми и русьскими. Реша волхвы: «Се знамение. Велят бози остановитесь». И урядился Володимир с болгареми; и поклялись: «Скорее камень почнет плавати, а хмель тонути, нежели нарушим клятву о мире». Мирослав осудил поход в Болгары, яко постыдную и пагубную затею; когда донесли Володимиру, он сказал: «Тако есть». И изумились мужи. О власть имущий, воля – закон и прихоть – суд твой!

Теперь упомяну о Грецех, принесших много огорчений; от них переворот в извратившей ся Русьской земле; тенью легла тяжесть на времёны и поколения, растоптана и смята гордая душа человеца, и се раб округ, и жизнь раба уготовил сыну своему. Случися в Грецех великая смута; явились послы от цесаря в Кыев, щедро сулили посулы, умоляли прислати дружину, говоря: «Мало у цесаря верных мужей, и завтра беззакон-ники обезглавят его». Обещал Володимир Царь-граду 10 тысяч войска, корабели же снарядили корсуньцы [178]. И стал сбирати ратников (Володимир); сыскались доб-рохотцы, але недоставало, и послали по землем. Сказали Мирославу вестники: «Великий князь хощет, чтобы дал тысячу лутших воев и встал воеводою». И воспротивился Мирослав. Рече к нъ Добрын: «Пока жив, не дам (тебя) в обиду. Не пойдешь в Царь-град, другой возвернется со славой; станут искати ему волость и найдут в Дреговичах». И поведал о (тех) словех Мирослав турьской думе: она сказала: «Иди». И исполни Мирослав по ее указу.

Спустился Мирослав по Непру к вустью, идеже стояли наготове корабели, и вскоре достиг Царь-града, не потеряв ни единого воя. И от Царь-града прошел Гречскую землю, наблюдая обычаи и законы; секся за морем с ворогами цесаря и победил; всего ходил в девять походов, и ни разу не дрогнули русьские вой, Перун и Род оберегали их честь; и растеклась слава о ру-сичех, и приходили иные посмотреть, из чего сотворены, из меди или костей, и поражались (их) виду; были мужи крепки и осанисты, имея свою одежду и свое оружие. И увидел Мирослав: бози, какими бы именами ни нарекались, повсюду одинаки к людем, люди же в поте лица добывают хлеб, и тако же плачют, погребая близких, и тако же веселятся в праздник, и тако же скупы будни их и каменисты дороги, и зависть кабалит человеца, неволя холопит, а нужда изгоняет мудрость. Любовался Мирослав чюдными скотеми и разноликими птицами и рыбами, и было в диковину. Летают в за-морье змеи на крылах, а ящеры в пять саженей, и поедают быков, раскусывая (их) пополам; и произрастают необычайные древы, а на древах плодов без счету и все солодкие, ни единого горького. А еще водятся древы, на кых созревает жито, и людье, сбирая его, толчет в ступех и выпекает калачи и ситники. И есть племёны богатые и племёны бедные, чтущие мудрость и не ведающие о ней, и есть обычаи, достойные подражания, ибо хвалят стариков и законы, есть и мерзкие (обычаи), достойные осуждения: гость грабит приютившего, правды доискиваются мздою, а чести ложью, сосед пользуется женою соседа, дщерь вступает в связь с отцем, и оба похваляются; народы же, подпавшие беззаконию и разврату, исчезают, растворяясь в других. И увидел еще, что гречские жерцы, попы, жестокосерды и во мнениях не свободны, ибо Христ, их бог, взыскует, яко хозяин с раба; секут же вместо него палачи из людей. И увидел еще Мирослав, что (повсюду) трепещет душа в тревоге, жаждя вечности и тверди, и нигде не находит; подвержен человец болезни и горестям, и годы не спасают, но губят, а надежда обманывает. Поразися (Мирослав) более всего, еже в иных сторонех, далып гречских, разделено людие не токмо по имению и знатности рода, але и по занятиям: горшечнику не дадут возводити храм, плугарю не позволят в скомороси, броннику воспретят переписывать книги, а князь всегда будет княжити. И нашел Мирослав такой закон велми противным естеству человеца: налагает на нъ еще и новые ковы, и вот уже негде сыска-ти счастья, ибо счастье – делати то, на что сподобила человеца Природа, и не делати того, на что не сподобила.

Тосковал Мирослав на чюжбине по родным краям и летел весенней душою вослед журавам. Когда исполнили (русьские воины) долг, одарил всех цесарь, спросив: «Хотите ли служити еще, како служили?» Отвечал Мирослав: «Отпусти; честь носим с собою, сердце же покинули домови». И отпустил воев цесарь, дав быстрые корабели, и вскоре были в Кыеве [179].

Впроси Володимир: «Чему не сказал цесарь, когда дадут (мне) в жены сестру свою Анну [180]? Обещали, теперь молчат. Предлагают иных дев, како растлителю, а не великому князю». Отрече Мирослав: «Не ведаю». И увидел, Володимир много переменился со дня погребения Ярополка, – обык к власти и успехам в делах, безмерной стала его гордыня. Рече Володимир, покраснев от гнева: «Иди в Турье, воротись же через две седмицы, в том моя нужда. Повоюем Корсунь и возьмем землю их: не исполнили греки обещания».

Немало расспрашивал сведущих о Корсуньском походе [181], искал известия в пергаменах и размышлял без конца, – не злой дух вызвал его и не обида на Царь-град, но страх Володимира и безверие; взмутил воду, и не осела муть; волхва была недовольна [182], старшая чадь косаурилась, затаив недоброе, и людье округ роптало и возмущалось, упало почтение к законам, а обычай разрушили и попрали; князя в Володимире не чествовали, но презирали, ославляя любодеем и бражником и по-прежнему замышляли стянути со стола [183]. И множились вороги, але не хотел (Володимир) восстав-ляти древлий обычай, не находя в том себе корысти.

Но лутше о событиях: велик грех толковати лето-писцю: пристрастие искажает суть, а правда никому не подвластна.

Недоброе предчутье томило в те поры Русьскую землю. Был слух, прилетело чюдо-юдо о семи хвостех и семи головех и пожирало ненасытно малых детей; был еще (слух), что пал с неба Перунов огнь и дотла сжег Кыявку, селище; метили бози в Кыев, вертеп беззакония, да пожалели, отсрочив погибель; тамо и сямо вещало зверье человечьими голосами, предрекая кровопролития и мор. Говорили, быццам приидут Магомеды и станут побивати всех, кто совлекался с чюжой женою и пил хмельное зелье; другие провидели, явятся лукавые казаре и подкупят князей, постлав (им) дще-реми; дети же, сев на столе, пркимут казарьскую веру, уморят (законных) наследников, оборотят словеней в холопов и продадут печенезям и в Греки; третьи уверяли, еже лазути от грек отравят колодези.

Егда Мирослав воротися в Кыев, тамо уже стояла большая дружина Володимира и несколько полков от земель. И гомонили, предаваясь винопитию и буйству. Нигде не нашел Мирослав ни твердости, ни воли, ни ясного слова, – лодья без гребей и без парусей. Миновала седмица, прежде нежели объявили: идет великий князь в Корсунь отмстити грецем за утеснения русь-ских купцов и нарушение ряда. Але не было негодования в людье, како обыкновение при походах, пожимали (все) плечьми, а иные твердили, близок уже конец света, и накликали богоотступники.

Явившись в Корсуньскую землю морем, разбивали грады нехотя и со злобой; бежали корсуньцы пред русь-ским войском, яко сухой лист пред ветром; гибло же воев без счету по разброду и недосмотру. И осадили Корсунь, але без усердия. Мирослав вызвался сыпати вал вровень со стеною, и сыпал, не получив и половины воев, потребных для успеха. И се изменил корсуньцам Анатас 184, ведавший торгами и наймом корабелей; але Володимир не всхотел следовати его совету – перенята подземные колодези, откуда пили корсуньцы. И стали насмехатись греки над бессильным от безначалия войском. Возмутились мужи супроть Володимира и (тем) понудили его раскопати деревляные трубы и отвести воду. Изнемогая, послали корсуньцы в Царь-град. И се предложили послы от цесаря замиренье. И согла-сися Володимир, потребовав залогом Анну в жены себе и нового ряда для гостей, утесняемых в Царь-граде безмерной пошлиною и унизительным постоем; а еще велел не наускивать печенезей супроть Русьской земли, признав, что он, Володимир, вершит в Хорватех и во всех землях до Дунавы, а болын никто. Реша греки: «Много просишь, даешь мало». И тогда взял Володимир Корсунь; войдя в город, заточил именитых кор-суньцев в темницю, грозя смертию. И передали от цесаря: «Христись нашей верою и возврати Корсунь, получишь искомое». И обещал Володимир, але дружина возроптала: «Ужли велик князь, сторонящийся своих бсзей?» Добрый же уговаривал, того прельщая, того стращая, перед третьим бия себя в груди: «Его право, хощет женитись, беды земле не будет; не минуем, коли рассоримся с грецеми». Свидетельствует Мирослав: было то ложью и бесчестной игрою, и ступали шаг за шагом, ведая гнусность человеца: скажи (ему), хоще-ши отняти жизнь, возмется за меч; скажи, лишишь сладкого пития, возопит, але стерпит; завтра уже послушно войдет в узилище, а послезавтра покладет голову на плаху, думая: аз есмь одна хлебоясть, может, и взаправду повинен? Было давно сговорено в Кыеве, и держали от всех в тайне, еже готовы отречись от бо-зей и приняти гречскую веру, дабы навязати Русьской земле, и только выдавали ся за понуждаемых судьбою. И что роптавшие? кого, опричь себя, почестили ропотом? Заткнул мелкие глоты Володимир, раздавая злато и паволоки. Сам же прикинулся хворым; и объявили, что слепнет и вовсе ослеп. Рече Володимир к волхвам: «Возможно ли найти врачевателя, чтобы вернул свет очам?» Отреша волхвы: «Николи. (Ты) ослеп, ибо замыслил поступитись зрением исконной веры и светом обычая». И смолчал Володимир, готовя волхвам скорое посрамление. Смиренно повторял: «Не прошу понимания, ведь не поняли и себя, не прошу и прощения, простили только себе, прошу сочувствия, ибо завтра поменяемся местами». И что ни день, жертвовал Перуну, – сице смущал гридей, отвращая заговор.

Когда же привезли в Корсунь Анну, и попы от грек христили Володимира, восклица в притворном изумлении: «Прозреваю в сей миг! Хвала те, Господи!» И возвестили войску о чюде, и вестники вострубили о необычайном исцелении. Рече Володимир: «Кто друг мне, христись след за мною». И христились иные из столоз-чих великого князя, те, что ожидали себе корысти. Христился и Добрын, Мирослав же отверг с негодованием. Впроси Володимира Куконос, владыко Кыевской земли: «Хощеши ли христити русьских людей позорною верой?» Рече Володимир: «Не стану таити сокровенной думы. Христясь сам, еще не хотел, а узрев ся в стаде христовом и ощутив божью заботу, всхотел, потому что прозрят и они». И было лицемерием. Рече Куконос: «Отъезжаю от тя, отныне лишний в свите». И задержал его и других волхвов Володимир силою, боясь, чтобы не стали смущати Русьскую землю и не восставили людье супроть стола. И просил за волхвов

Мирослав, але без пользы. В разочарованье рече Мирослав к Добрыну: «Вот начало конца обычая и русьско-го духа, быти неисчислимым бедам, станет хрищение пагубнее призвания варязей, оскопит волю и охолопит сердца, приидут греки, и заговорим чюждым языком». Отвещал Добрьш: «Потщись вникнути, не приемлющий. Толкает ведь отречись не одна подлость, але и честь, не одно безнадежье, але и надежда. Случается нужда порою, хоть и восстает совесть и негодует разум. Алчет по земле дух, погибелью грозит голод его». И не согласися Мирослав: «В мудрых устех правдивы лживые словы. Але что правда в словех? – рыба в окияне. Зачем державный стол, коли плачют дети его?» И заспорили, и защищал Добрын Володимира, Мирослав же порицал обоих: «Можно купити чюжого бога, согреет ли душу? Можно наняти в Грецех и врачевателей, и зодчих, и книжников, прибавится ли красоты и богатства? Не верим в себя все больше, чюжим препоручаем судьбу – страшнейший недуг; все иное излечимо. В Царь-граде из русьского меда варят сосучки, а русь-ские купцы набивают ими короба и везут, яко диво. И вот уж презирается родной обычай и славится чюже-земный».

Вернися Володимир из Корсуни в долгом лодейном обозе: тамо великая княгиня со служками и отроковицами, тамо попы корсуньские и царь-градские, тамо богослужебные книги, тамо церковные сосуды и благовония, тамо одежды, иконопись и распятия. Только Ана-тас пришел в Кыев с чадеми и холопеми, со скарбом и утварью на десяти лодьях. Поднят был к первым мужам верткий зловред, тень грядущей ночи Володимиро-вой, и возносился все выше, бесстыдно насаждая при дворе ловчаков и проворников из Грек, своих сородичей. Сице повсюду: теряющий величие или заурядный все более опирается на новоявцев, источенных пороками и злым умысльем; возвышают разумных разумные и достойных достойные; окружение вестит о князе прежде его словей. Замечено предками, и превозмочи не дано державному мужу: знати и употребляти знание – одно ли? Мало хотети, надобь умети; мало и умети, надобь деяти; и деяти мало, надобь сеяти добро, и се доступно немнозим, ибо сердце доброго всегда кровоточит. Анатас же из заезжих разносчиков лука в Царьграде; отец его исхитрился польстити цесарю, в день светлого рождения раздавая бесплатно рыбу и лук. И сказали подкупленные им, указуя: «Се муж бескорыстный и честный, возлюбивший багрянородного. Иде-же еще сыщеши (такого) среди мздоимцев?» И доискался, ради чего хитрил с сородичами: поручили ему доставляти овощь для цесарева двора. Прибытно торгуя, озолотился и возвысился, але прометнулся вскоре и впал в немилость, вступив в сговор с ворогами цесаря; бежал в Корсунь, идеже подрядися зиждити пристань и церкву, и паки озолотился. Анатас, сын его, бысть уличен в подлогах; совратив дщерь знатного мужа, взял ее в жены и вскоре хитростию завладел имуществом ее отца; хитростию же сделался управителем торжищ и назирателем пристаней; схвачен за лихоимство, але помилован при осаде, после чего перекинулся к Володимиру. Повещю подробно, ибо Анатас подпирал христителей |85. Бози покарали его за мерзкие деяния: поражен ужасным недугом, недвижен, погнил заживо; род же его не прекратился, хотя иные из детей впали в безумие, другие погибли в гнусных развлечениях и бесчестных затеях. Зло часто не карает ся тотчас, але возмездие неотвратимо; бози не торопятся в надежде на раскаяние; ведь разрушая чюжие храмы, разрушают прежде всего свои, и всякое добро иссякает прежде из сердца (человека), а потом из (его) жизни, и это бессильны постичь ищущие коварно любой ценою претворити (некие) корыстные замыслы, глупо принимаемые за счастье человецей и избранных племён.

После Корсуньского похода и преступного изгнания словеньских бозей из святищ навсегда охладело меж Володимиром и Мирославом. Володимир, забыв прежние речи по обыкновению мужей дальних целей, почал подрывати стол Мирослава, але до поры потай, словесно уверяя в прежней дружбе.

Повестят (ныне) о властелех, упуская (как раз то), что образует день земного бытия. Всему свое значение, всякой вещи, но плачет душа, не встретив родного и понятного; князь, созерцающий пашню, более князь, нежели восседающий на троне и ведущий пространные речи с иноземными послами; первое суть, второе служение сути; мнозие служат служению сути, но не самой. И се уношю с почтением думу и зренье в минулые времены: не излеплен скукою и не домыслен, но рожден матерью, жил серед нас князь Мирослав, радовался или сожалел, а божьего в нем, сколько в каждом из достойных; бе, како мы ныне, и нет (его), како не будет нас, урок же (его) остался; а наш – кому пойдет впрок?

Держался Мирослав обычая и заповедей и не поступался николи ради выгоды. Нет выгоды в выгоде, говорил, если не внемлешь глаголам предка, ибо боль произвела их. Чтил бозей, жертвуя щедро, гадал же у кудесников-прорицателей только о походах; когда Во-лодимир с Добрыном почали суетно и бездумно возве-личивати бозей, ища возвеличити ся, и повелели повсюду ставити лики и богатые святища, воздвиг святи-ще Могожи в Заславье о сорока столбех и с резною кровлей, верх дубяный, опора из круглых валунов, требище из тесаного гранита со стоком, медными светцами для ночного возжигания и двумя помостьеми для Огня; кумира же содеял Векш из Менеси; изваян из глины, аки все сущее, обожжен в печи, с накладами златого и серебряного листа весом в 30 гривн. Сие искусное творение было однако разрушено и разграблено христами в лето брани с Дрютьской землею.

Возвеличение бозей, нареченное «Нововведением», хотя одобрено ильменьскими владыками, велми поколебало устои; изменили обряд и жертвы, позволив дары, подношения и посвящения, иже запрещал строго древлий обычай, грозя наказанием посвятителю и лишением имени принявшему волхву; не было подкупа совести, по Нововведению творилось бессчетно; оглупляли бозей глупые, бесчестили бесчестные, роптали мздоимцы. Мирослав долго увещал волхву поступатн по Дреговичем, како в Кыеве; и убедил, але ограничил самый великий дар резаном серебра, дабы жертвующие не искушались задаривать грехи, а волхвы не алкали обогатитись; и не поощрял кормления нищих в святищах, считая долгом общины; говорил: «Увидят (общинники), не им кормити нищего, не будет конца нищете не только от беды и кары небесной, но и от лени, от беззаботия и от насилия нод слабым». Мкозие из волхвы не признали устазлекий Володимира, справедливо упрекая, еже вредят беспорочности; пити и ясти волхву богаче смерей считалось прежде позором; по Нововведении иные волхвы, подражая новгородским, кыевским и чернижским волхвователям, завели богатые одежды и коней, и упряжи и стали презирать посуду из глины, хотя глина завсёды почиталась единственно полезной здоровью; от серебра ведь или олова заводится в теле яд, и желудок уже не освобождается полностью; причиняются язвы и головные боли, и че-ловец теряет в радостех.

Из нововведений Мирослав охотно принял обряд заклания, и жерцы не возразили, и людье быстро обыкло, перестав суетитись и толпиться у алтарей, но предоставив волхве и служкам. Прежде ведь удушение вменялось приносящему жертву, и коли животное вырывалось, подозрение в нечистоте падало на того, кто был наказан болып злыми духами и самим собою, нежели Небом; сохранилось же прежнее: если животное бьет приносящего жертву рогами, жертва не принимается, и воскурят благовония, жертвуя вновь чрез одиннадцать дней; если повторится, должно покаятись в грехах, ибо сведанное волхвами уже не замолити. Не сохранили однако простоту жертвоприношения; уставили, чтобы кровь животного оросила жертвенник, и жерцы смыли кровь из священного сосуда; если же кровь не попала на жертвенный камень, или животное вырвалось, жертва отвергалась приговором волхва, а приносящего подозревали в свершенном преступлении; уставили также отделяти от скотей заднюю левую ногу для сожигания вместе с содержимым желудка: хотя и позволили по-прежнему из остатка трапезовати у Древа, идеже вкушает всякий, вменили преждь выставляти голову жертвенного скота на колу округ капища; неимущему положили жрети (только) внутренность животного; дозволили воскуряти пред алтарем, изгоняя злых духов, але воскуряти на общих трапезах запретили. Мнозие не ведают, еже Володимир сократил число священных животей; в Дреговичех (ими) остались изюбрь, журав и бобр; их приносят в жертву волхвы племени, а боле никто; охоты (на этих животных) свершаются в дни, угодные богам.

Вот еще сохраненное прежним, но искаженное запретами: предкам рода жертвуют сообща в Перво-снежь; именит, выкликая по выбору, волхв, и каждый из сородичей вестит о предке и деяниях, не сведущий внемлет волхву на трапезе, идеже вспоминают; не ведающие не ядут. В день поклонения Роду и спустя седмицу никто не пьет хмельного зелья, а муж не соединяется с женой, сходятся же селищане на погостье, але торги не дозволены и дары не уместны.

Како всяк обыден из словени, Мирослав праздновал обычай строго, не упуская подробности. Повторял при этом слова Певня, владыки: «Нет хуже перемены обычая, обычай и есть народ. Погиб народ, (народ) еще не погиб, погиб обычай, и нет народа». Крепче всего держался древлего уставленья: семь лет – забавам, семь – вразумлению и родителем, семь – сыновей и женам, триждь по семь – ралу и мечу, остатнее – созерцанию мудрости.

По Нововведении стали повестити о праздниках волхвы племени, посылая в роды. Прежде ведь повестили по Русьской земле инакш: возжигались огни по требищам на заре, и людье сходилось осветити ся; и сами волхвы зарубали дни лета на столбех капищ; по отметам легко прознати о временах, о дождливых днях и засушливых и сказати о работах.

Коляды починали прежде в ночь с волхвованья, и угождали Ляду, злому духу, чтобы не порушил желанное течение жизни; по уставу Володимира Ляду уже не несут отступного и не пятнают пеплом пред порогом; мечут же горсть жита за гумно злыдням; также приносятся накануне Колядовья общие жертвы; принесенное по достатку и чести складывают в капище, идеже с поклоном принимают отроковицы, готовя угощение; заклание свершают волхв и старейшина. В Щедрёц сходятся на обед, возжигая пред капищем родовой Огнь. Каждый, причащенный Роду 186, бросает полено, а чье не горит, того изгоняют, яко недостойного. В Веселец паробки и паробицы ходют с пением в харях и ряжениях по дворищам, людье же угощением и откупом отвращает от дома злых духов. Песни поют прежбывые:

Гей-гей, вставайте, лычцы обувайте, к добрым гостем выходите, рушники несите!

Се паробки, а вот и сокупно:

Ко Ляду, ко Ляду,

по пояс брадату,

несите чаши со хмельным медом,

несите чаши со сладким квасом.

Кто певцей чествует,

заботы не знает [187].

Славки, величающие хозяев, поются по-стародавнему, але сквернословливые весёлки заповеданы вовсе. Из угодного брашна в эту пору предпочитают гусиные потроха, рубец, вяленую рыбу, репу и моченые в бруснике груши; ядут колоба и пиют медвяные квасы. В обилное лето ядение щедро и густо, пареные бобы с салом – любая пища словени; в неурод людье радо и ореху, и сухому грибу. Праздник вершится по обычаю: после сумерек воскладают костры, хороводят, умельцы играют на гудцех о две струны, еже восприняты от де-ревляней; скоки и пение без навычья возбраняются, ниже игра на пузырех. Служки волхвы, скомороси, следят блюденье обряда.

До Нововведенья Кудесье приходилось на третий и на четвертый дни. Починали с жертвы, приносимой па-робками и отроками на полянах и по опушкам зверю и птице. Слеза точит, когда душа воспомянет. Древы, воды текущие и дремлющие, разновсякое животье и сам человец – духи бозей торжествующие; не перестаю восторгатись и черпаю силу в час скорби и обиды; схлынет паводок, и судьба обнажит прежние берега.

В полудень, пасмурно или солнце, бросали в Огнь по рукоделью, еже хорошо послужило, и приходили мужи и жены, и старые люди, и каждый гордился работою; отроки дарили Огню любимые потешки и забавки.

Солнышко, Солнышко,

несем те го зернышку -

твои чада безвинны,

скотинки и людины.

Вторенье хором сице:

Лелю ясный, прибывай,

что давал, дай и вперед.

Пусть родит жито и плодит скотье,

тем умножится наш род!

К Ворожем приступали ввечеру; гадали по лучине, по кади с талой еодою, по скрипу ременных петель, по кокотем, для чего закутье в хате посыпалось сухой полынью; дозволялась ворожьба по топору, по угольку и по игле; паробки бросали метлу, и куда указывала, тамо искали суженую. Кому в ворожех выпало добро, не разглашали, кому выпало худо, рассказывали, ища отвести беду. На посиденье сходились в самую просторную избу; ряженые и хари однако в эту ночь быша занретны: через них ведь проникают злые духи. Слыхал от матери, будто на посиденье в канун Новогодья подайся средь девок Ляд в облике козла; когда же, испугавшись, (девки) бросились вон из избы, принял облик девы в златом платье и в венце и сице миновал порог, идеже стерегли мужи с дрекольем, и упорхнул ночною птицей. Людской почуд, не инакш, але необъяснимое творится чаще всего в се дни. Недаром в полночь, за-вершающу Кудесье, причащенные Роду умываются над огнем у требища; сходитись с женой и пити хмельное всю ночь и еще десять ночей грешно.

И вот о Пробудех, – како творилось до Нововведения, а в Дреговичех и по сей день; люди обращали к бо-зем желания и питали ся радостию надежды, восполняя скудости долгого ожиданья; ведомо, сколь уделишь душе, небесной нити к бозем, столь получишь и сам. Затевали Пробуди в разные дни, и се бысть таинство, открытое волхвам; подымется медведь из берлоги, наступят (Пробуди), до той поры Пост, Зимава и Дрёма; охоты возбранялись до скончания праздника: вышедший в лесье с рогатиной и стрелами в это время возвращался недужным и не избегал осуждения и позора. Се волненья и воздыханья памяти: поутру, затемь, пробуждаются селищане ударами бубнов, потом и песий лай бологошит: ведут медведя, хозяина лесья, покровителя словеньского племени, медвежатиной ведь спаслись от неминучей голодной смерти внуки Могожи, склове.

Прежде изловляли (зверя) лутшие из охотников и тащили на веревьех жива, теперь обойдутся ряженым в медвежью шкуру, и медвежатины ясти не станут, бо пагубно. В сей день у Родового Древа приносят в жертву ягненка, а коли нету, иного скотего первородка; свершает заклание старейшина. В Пробуди, в Разговенье, ядут вепря и дичину одни запорожи и деревля-не, еще ватичи; дреговичи мяс не ядут, але блины с репой, корени, соленые сыры и горох, отчего деревля-не называют дреговичей «комоядь», прозвище для дреговича обидное. После моления Могожи – Разговенье, и нет удержу ни в чем ни жене, ни мужу, ни молодому, ни старому. На четвертый день (праздника), в Чистец, послабленье сменит запрет и пиют только воду, даже жидкие квасы не дозволены; повсюду топятся бани; избе баня как листы древу, и рубят баню прежде избы; жити без бани словени мерзко и грех, баня ведь очищает от скверны, переступить порога ее не могут злые духи. Камени раскаляются велми крепко, и моются прежде мужи, а потом жены; помывшись, обегают вокруг бани нази, по дождю и по снегу, детей же и в стю-жу не несут на руках; при мытье хвощутся бере-зовьем, и обычай до христов блюла словень от моря до моря.

Очистившися от скверны, в пятый день Пробудей, с Наявы, готовят с утра пищу Роду и всем усопшим; се день поминания и поклонения мощем. Сносят ядение в лукошках, горшках и латках в капище, идеже наря-женые волхвом служки, скомороси разделяют на пять долей; четыре на общий обед, а пятую, освященную заклинанием, уносят в сухую баню для духов Рода; воду ставят на пороге, а порог посыпают пеплом. В иных родех поминание усопших в Пробуди называют еще Пятицей.

На обеде поют Роду и Рожанице, славят великих предков, поминая и близких, отошедших света; (всякий) род ведь разделен на мертвых и живых, промеж духи, и кто не восчувствует в себе совокупно, тому не явится ни сила, ни мудрость, ни стойкость в изнурениях и напастях, сам же потеряется для живущих. В Пробуди рассуждают (обо всем) без стеснения, и всякий речет, еже надумает, а протчие внемлют: никто не ведает, чьими устеми изрекают бози; бывает, умный из-рыгает непотребное, а глупый прорицает.

Опошними Пробудеми впроси мя князь Мирослав: «Отчего Могожь, матерь бозей, слабее Даждь-бога, сына своего?» Мысль снедала его; коснися тайны и встревожился о человецех: Даждь-божьи внуци сильнее бозей, коли посмели отречись [188]. «Творение выше создателя», – аз рекох с твердостию, сам же в сомнении: почто Естеством творимо противное естеству?

Вернусь к Умасленкам, се шестый и семый день Пробудей. Зарано сожигают лик Худа и Огнь заливают водою, единят тепло и холод, чествуя Зиждителя: сотворено ведь тело человеца Тьмою, а душа Светом, оттого раздвоен во всякий миг, одержим желаньями добра и зла; сердце его – узел страданий. Сырами, блинами и обилными мясами приманивают в Умасленки духов, а после изгоняют у Огня заклинаниями в круговом пля-сании, и вси ядут угли. После очищения, с полудня восьмого дни, творятся Съездки – наряжают коней, и в торжественных одеждех объезжают на санех сородичей; едут и по окрестным селищам и во грады, идеже бывают большие торжища. Подлетки повсюду катаются с ледяных гор, паробки сходятся на кулачки, а причащенным Роду дозволено целоватись за выкуп.

Что есть праздник? – моление о насущном. Але не молениями приближаются к Истине, услаждая ся в томлении дней, но жертвою; и не есть лишь жертва закланная, но и незакланная, – сам человец завсёды простерт на жертвеннике. И се праздник – вспомин (человека) о себе через бозей и о бозех через себя; очищение души от суетных забот и пустой памяти; аки в стойле выметают, тако и в душе следует, инакш не различите жизни от подобия, тока событий от песка времён, правды от пустого слова о ней. Отгуляв праздник, впроси ся нелицеприимно: что открыто глазьми и мыс-лию в мире, егда опустил натруженные руки? И кто не припомнит, праздновал ли? Не был ли при сем?

Мирослав не боялся обнажитись, понеже искал; только ведь мнящий, что нашел, боится явить (пред всеми) свою голь. Неколи на общем обеде Мирослав впроси Веско, волхва племени: «В чем суть жизни, владыко?» Отрече: «Во всем, особливо же, чтобы дать людем пример и образ, ибо (это) всего тяжёле, а нужа всего болып». Рече князь: «А коли проще и яснее? Вот для меня, для меня?» Нахмурился Веско: «Под тя приспособити Истину? Содеяти Солнце свечою, дабы взяти в руку? Снова о власти думы и терзания, о славе, о злате, о влекущей деве. Скучно мне – все будет; скучно мне – все было; скучно мне – (от всего этого) ничего не осталось». Мирослав же не уймися: «Аз не ради того, чтоб осталось, ради насыщения души. Чем сытит ся?» Отрече: «Безумной отвагою, больш ничем. Самые великие подвиги незримы, самые солодкие плоды точимы гнусным червем. Терпети нестерпимое, славитись бесславием, знамениту быти во устех забвения, не с надеждою, что поймут или пожалеют, с надеждою, что повторят и ужаснутся невыразимости боли, – се имя Истины». Проникнути в Слово – не то же ли, что проникнута в человеца? и в Нем беспредельное сокрыто, але как вызнати? и как наполнити памятью, еже необъятна? Менее затронут Новоуставленьем Солнцеворот, еже называют исстари Купалье, ибо очищение родей свершается бегущими водами; от иных услышишь ныне Ярило, и то неверно: Ярило – початок Купалья, имя новорожденного Даждь-бога. Се припевы в Дреговичех и в Руси, и в Полянех:

Ярило, Ярило,

дай жито и силу,

дай землю и воду,

и скотью породу,

дай крепкое племя

и легкое стремя!

Купалье починается о самый долгий день лета, егда завершен укос и сложено сено, и сеятель лицезрит ниву, прося у бозей; урод и неурод ведь от снисхождения и милости Ярилы: от него тепло, и свет, и ветры, и дожди, от него расплод всякой летучей, ползучей и ска-кучей твари. За три дня до Купалья, в Распряженье, мужи выгоняют скотей на пастьбу, оставляя луговати; чистят клети, подклети, стойла, закрома и голубяни, посыпая золой и толченой крапивой и полынью; жены и девы скребут, моют и выметают, в избах полы устилают свежей полынью, двери венчают ярилиным оком; из ярицы и гречи готовят сыту, лапшу, блины, пекут хлебы и квасят квасы, сносят в дом огороднину; сами же ядут кисели овсяные, холодные щи и всякую зелень. В ночь ловят рыбу сетью, острогой не бьют, понеже рыба потребна быти живой, и сажают в морды; кади же со хмельем еще запечатаны. В стародавнье медовые браги и хмельные зелья держати по семьям возбранялось, се бысть забота общины, и хмелились сокупно в уставные дни; иные скажут, винопитию пристрастилась словень от Скуфи; более достойные ручаются, нравы поколеблены хунеми, от Скуфи же воскурения конопель, дурмана и лешьего лыка, обычай почти забытый; в Дреговичах не воскуряли вовсе, разве что холопичи и кенды; прежде меды варились общиною к свадьбам, поминальным тризнам, к Купалью, Русалочьей седмице, Корочуну и Первоснежью; подносили еще недужным и раненым. А злого вина не пили даже на княжих застольях, считая отравой. И было позором везти хмелье на торжища. Пристрастившихся пороку (винопития) изгоняли из общины; умерших с перепою хоронили в скотей яме. Ныне же, како вижю, обычай иной; воротившиеся из походов, идеже причаствовали застолью руси и варязей, тянутся хмелитись, хваля обычай; хвалит чюжое (человек) от скуки жизни своей и от тягот ее непреходящих; потребны подпоры, чтоб устояти валкому.

Накануне Купалья, с полудни, оставляют работы и гасят очаги; каждому вменяется наряжати ся в обнову, а у кого нет, возьмут у старейшины поясы и рядно. В Ярилин день выходят из домов до света и стучат в горшки палкою, с первым лучом разбивая (их). Затем в чистых одеждах идут в капище класти требы. Жены и девы в венках из полевых цветов, у жен свои венки, у дев, не познавших мужского ложа, свои и у отроковиц свои, – всякому приметно. Старейшина отбирает из стада жертвенных быков или овнов, или иное скотье – по имению общины. Мужи несут белых ку-рей, и старейшина указует подобающую птицю; принесший вспомогает волхву при заклании, прежде других получая с общего стола. Умерщвляя петуха, волхв кровию окропляет жертвенный камень; петух подлежит Огню; жены и девы мечут Огню венки из ярилина цвета; чей сгорит, того жертва принята, а чей не сгорит, тот немедля пойдет и даст откуп Домовому, какой назначит волхв. Прежде чем поглотит Огнь, петуха извлекают, и волхв гадает по внутренностям о грядущем общины, и если предсказание худо, умножают дары, жертвуя голубей или горлиц; если (и этого) мало, приносят в жертву священного журава; если и журава недостает, волхв объявляет о желании Огня людьской крови; и приносят в жертву свершившего последнее преступление, достойное казни; иноземцев жрети Яриле не принято, только Перуну и на бранном тризнище. Прежде в иных родех по Словень-ской земле, сказают, приносили Яриле младенца, рожденного последним; одевали в дорогие одежды, покладали в челн и пускали по течению. Се баснование правдиво, ведь и до сего дни в утро после Купалья девицы и паробки рыщут по рекам младенца; кто найдет живого, Еозьмет (его) сыном, и то знак божьего расположения; князь же одаряет нашедшего.

Паки уклонился по неумению;

многословие – се порча книжию:

скудно и угрюмо густолесье,

а опушка радует и зверем,

и грибом, и ягодою.

Рекут мудрейшие: «Песчинку увеличю рассуждением и увижю гору». Разумнее поэтому не касаться тайн Неба: вот дни наши, вот наши руки, вот наши словы и свершения, остальное не наше.

Покончив с гаданьем, жертвуют быков или овнов, сожигая кровь и внутренности. По знаку волхва мужи относят туши на шкурах к священному Древу, возжигают Огнь и пекут на угольях мясо, а жены приносят дровье и садятся за спиною мужчин; следят порядок, указуя, стольники и обедники из почтенных старцев, они же раздают хлебы. К яденью мяс и медо-питию пригласят чужеродника и чуженина, калику или странника и посадят подле старейшины. После благодарения Роду скомороси поют былины и сказают о славных мужех; скоки и плясанье не уместны. Охмелевшему без меры старейшина укажет: «Пойди в кут», и он тотчас исполнит, и се позорище, ибо вместе с ним удалятся (все) из его семьи, хотя бы (он) был моло-дейшим. Отобедав, (люди) шествуют к могилам и ко схоронам предков, идеже волхв рассыпает пепл жертв и сожигает шкуры закланных животей; заклиная, окончит словеми: «Яко небо покрытие земли, яко шкуры покрытие жертвам нашим, тако и вы покрытие нам на вечные времёны; пока целы вы, и мы невредимы»-По кои людье расходится в молчании; плакати и при-читати не принято; усопшего в сей день не погребают.

Вечерьем, после возжжения Огня, и если бози не воспретят бранью или нежданной бурей, починается Ку-палье: уравняются от мала до велика, и нет уже ни волхва, ни князя, ни старейшины, и никому нет суда друг на друга; даже за преступление судят позднее судом общины. Преждь таинство Обновления свершалось не столь исступленно, како ныне, егда развращены нравы и расшатаны устои; не было обид и злочи-ний, коими укоряют ныне правоверей христы, утаивая, еже сами бессчетно злочинят по Русьской земле, и нет сравнения бедам, иже навлекают.

Купалье – се божья Купель, очищающа от стом-ления ложью буден и зряшных хотей, возрождает (человека) к небесному имени; оттого обряжается великим торжеством. Идут к реке общиною и раскладывают на береже по кругу костры, от каждого дворища; у костров на белых рушниках ставят угощение – хлебы-прощенники и медовые квасы. И по знаку волхва свершается всеобщее замирение; младый да прыгнет чрез Огнь обиженного им, старый да подаст Огню десницу свою; сице обретают (все) прощение, и чисты, ядут от хлеба друг друга, смеясь с доверием. Для волхва возжигается Огнь в среде круга. Вопрошает (волхв): «Все ли замирились? Все ли довольны миром?» Коли найдется строптивец, судит прилюдно, не отзовется истец, велит (каждому) взяти от костра горящую головню, и вси идут в молчном пении ночи к воде, и наполняется река блуждением огней и тенями; в воде гасят Огнь, приговаривая положенное, – клянутся Роду. Ра-зоблачясь, омываются нази; после же, рассыпавшись по бережи, ищут люб люба, оставаясь до зари, кто с кем пожелает, и то угодно Могожи и Роду, и Рожанице, и есть не прелюбодейство, но обет братства и жертва богам восторженная; нет ведь володетеля че-ловецу серед человецеи, но друзии и сомысленники от единого Рода, в нем пробужденные и в нем засыпающие; ревнующих не случается, ревность – гнусен грех и бесстыдство обретателя; дети же, из чьих чресл ни вышли бы от сей ночи, угодны богам, и растут в семье матери, яко дети мужа; дознание, кто от кого зачат, преступно и навлекает беду. Преждь было: от князя рождала простолюдина, а смер совлекался с женою князя. Увы, увы, обет первородного братства не таков уже ныне: властоимцы, наследуя противоправно, извратили и мудрый обычай, порицая и осмеивая, и се воздвигли новую стену промеж людьем и управителями; ныне по Русьской земле купальствует обыка, талдыка да колупай, а передние мужи и посередыши уже сторонятся; не купаюцца, но омакиваясь для вида, торопятся с домочадцеми в домы, быццам грабители уже расхищают имение их; сходятся с чюжою женой отай, обманом, пакостят, насиля, хуже безответных тварей, але поучати горазды; позорище окружило нас и ложь, тяжко дышати ныне; стоим же, верные Могожи, и не валимся: тяготы – промысл Неба и испытание. Обличаем христами яко соромное дело, обычай чист и многоречив: не потерпи, человече, округ ся стяжающих себешников; всё от общины, сам по себе (человек), затворившийся в тесноте своей, чернеет нутром от алчности и неволи; псем чужой и одинок навеки; свободен творити бесчестное, а чести себе уже не обрящет.

Под взорами Неба вершится Купалье; с первою зарею торопятся (люди) в капище, идеже волхв возжигает курение и приносит общую жертву. Тако настает Искупление, и вси веселятся и поют подобающие песни; затеваются игрища, и всяк вспоминает перед сходом о неправдах князя или общинника, а сход одобряет или не одобряет ропотом или рукоплеском; не снискавший одобрения откупается брашном; когда лез истощатся упреки, подарки вымогают шуткою, и завзр-шаецца общим обедом. В Искупленье гадают о грядущем по сливу ручьев, плыни рек и клокотанью криниц. Ведуны и балии сбирают утрем на Искупленье травы и листья древ; собранные раньше или позднее мало полезны плоти. Есть еще предание, быццам в Искупленье, полночью, русалки открывают клады, а в лесье зацветает папороть, и цвет ее для ворожьбы и чародейства; кто найдет, тому удача во всем. Баснование или правда, трудно судити, людье же не усомняется; в (эту) ночь ходят оборотни, губя и похищая неповинные души.

Велми исказились Нововведением Громы, Перунов день; воспрещены жертвы кровью и поединки; и починается с хождения к могилам. Мужи с оружием и в бронех, але в клятвах уже мало торжества. Накануне топятся бани, и, моясь, покрывают (люди) лице и тело тестом из толченых в ступе еловых порослей и из травы-новогодицы.

В полудень свершается Ристание; родовичи состязаются в беге, скачках и кулачном бою; награды ри-стателем бывают немалые и почет велик. Прежде сильнейшим мужем позволяли выбирати из (всех) невест, вено же платил род. В Громы пестрят праздничные одежды, свиты, полощеницы и белотканные кошули: опоясанные мужи, ходившие в походы, сияют серебром и златом. Жертвы приносят обилные, и только Перуну; общие обеды бывают скудны. Винопитие возбраняется, уличенных в соитии в день сей отлучают общины. В Громы много любования силою и ловкостью и всякой потехи; скомороси и гудошники поют былины о богатырях. Любо праздновати в стольном граде, тут и князь, и владыко, и вся старшая чадь в богатых одеждах; Ристание многолюдно, мужи блещут оружием и жалованными гривнами, а жены похваляются узорочьем. В Громы дреговичи возлагают щит и копье князя у Огня Турьского святища; в иных сло-веньских племенех, принявших Обряд Володимира, возлагают к подножию кумира.

В осень, по обмолоту, егда поля, отдав ноши, отдыхают, и тишина снисходит округ, скотье же, умиротво-рясь, сбивается в стада, а птицы отлетают в полдневные стороны, славят Рода и Щура [189], поминая усопших и принося жертвы из приплода и урожая (года), и меняются оберегами [190]. Волхва по всей Русьской земле отвергла (тут) Нововведение и соблюдает старинный обряд: отцы и матери ведут отроков и отроковиц к Священному Древу, идеже волхвы посвящают в мужей и в выданниц. Отрада глядети на младых дев, наряженных в платья с поддевами, зрелых и цветущих летеми; каждая принесет рукоделье, волхв со служками и мамкою, плакальницей, восславит искусниц и раздаст (им) колты [191]. Отроков остригут, аки воинов, и вручат копье и стрелы. И вот уже юные мужи, состязаясь, стрелят в цель и мечут копье, ингда скачут на конех. До сумерек празднуют Рода и Щура, вечеряют по хатам, накрывая Щуру у порога, а Роду оставляют в капище.

По седмице от Рода и Щура в стольном граде праздновали Дружину; в сей день набирал князь ратников, и сходились богатыри отовсюду, именитые и простород-цы, и являли доблести в состязании, яко надлежит дружем. В стародавние леты, сказают, ристааше (сам) князь, позднее вместо нъ испытывал мужей сильнейший из гридей. Сходящихся на Дружину одаряли щедро конеми и паволоками, победивших князь брал в службу. Ныне редко уже празднуют Дружину, а коли и празднуют, инакш, нежели прежде, ибо пали нравы. Даже Мирослав, строгий в блюдении обычаев, набирал в дружину из сородичей подручников да боляр-цей; они же вымогают; оттого сила друл:ины уже не та, что прежде. Нелегко урожденному для ратного подвига вступити ныне в дружину, – мало поклонитись, ища благоволения воеводы.

Трудно зимьем; жив, коли сыт, только и жив наполовину; зима – пора усыпания, гуда вьюг и унылой скорби. Кто зимовал один или с немногими сотоварищами серед снежной пустоши, при недостатке, согласится; другие вольны глаголити, еже заблагорассудят; ветр, ветр мненья людьские: чем уже щели, тем выше звуки, в листьях шумит, а на поле не слыхать. Зима – ночь для духов усопших, и лишь весною (они) оживают, едва заблещут по лугам рябые воды и распустится верба. Души безвинных, души обиженных и претерпевших, русалки, ищут отмстити за невыразимую боль; и се оборотятся злыднями, зовя в помогу водяных и леших, полевиков, болотных кикимор и берегинь; караулят, идеже не ждут, – в святых рощах, по ручьям и рекам, по колодезям, криницам и багнищам. В Ру-салье каждый не преминет дати откуп, притом богатейший, ведь в сей праздник не ядут от закланного – грех. И горят огни по ночам всю седмицу; вот же сло-вы клятвы: «Лутше помрети, нежели обидети слабого, лутше не знати ни роду, ни племени, чем обидети правого». То совесть человецей, от них отделенная, – русалки; часто казнят неправдою, како и мы казним ближнего; но не нашим безрассудьем, – просветляя ум, елее спокоен лишь в глупости, в шорах и дрёме. Казнят искушеньем (русалки): иному ни за что вверяют богатства и указуют пути, другого улозляют в тенеты и губят; хуже всего, если отпугивают духов в Наявье, и те не приходят, и тако удача сторонится дома.

Дваждь видех русалок. Прежде на охоте; до полудня гнали лося, и вдруг оборвися след – впереди топь непролазна, и вялые огни в сумраке, – пляшут русалки; нази и бессоромны, впрямь обольстительные девы; будто бесплотны, прозрачны, руки дымом вьются, изгибаются; и хохот: обманули охотников, со следа сбили, ложными увлекли, очнулся, егда по пояс втянули в болото, насилу уберегся. И вот уже недавно, ночью, предвестьем новой и непоправимой беды. Ехал в один на коне чрез брошенное поле и пустое селище, сожженное христовереми; поворотила дорога к лесью. И се чюдо: скачет лунный свет по листыо. Пригляделся – русалки серед ветвей, купавницы и чаровницы, белотелы, со власами долгими и зыбкими, яко туман, ухают филинами; тянут руки, путь загораживают, бы-ти худу; конь фырчит, упирается, дыбится, прядет ушами. Бросил русалкам кольцо златое, единственное мое, и заклинаю в голос. И отступили, не тронули; будто стая ворон, прошумели над головою и скрылись.

Нелюбый праздник Мирославу – Русалье; на жену его, Улебу, берёмицу, навели безумье русалки и тако напужали, что выкинула и сама умре от крово-точения. Нелюбый праздник, и обереги носил князь (только) от русалок, и в ладони николи не бил, аки вси старцы, еже и на вече рукоплеска не приемлют, даб:д не дразнити русалок, – забавный предрассудок.

Сия книжиця малая, но многотрудная – то ли забава, то ли утешение. Погляжу, како судьба створилась и что (со мною) поделала; вот, долгие леты потрачены на учение и размыслив о мужах наидостойных, але глуп и наивен по-прежнему; тяготы и скорби со-путят поискам совершенства. Когда воспомянет душа, еже обманут и оскорблен в сокровенном, и отчаяние осилит, мнится книжиця последним прибежищем надежды: с кем еще поделюсь, кому скажу страдальное слово? Много людей на земле, а велми пусто бывает.

Разве вешние воды воротишь? сошли – и нет их. Разве забудешь обиды? – невыразимы, занозят память. И непреклонность моя – кому утехой?

Но сыт ли, голоден, болит ли сердце или не болит, хмельное, доверясь суетному, тружю писало, назидая о добром, – худое ведь само себя учит. Чего хочу, часом не ведаю, – все перетрусилось во днях; жаль однако немого людья. Округ смеются: «Не жалей, поболе твоего счастливы нехитрые люди». Оле в жалостех непостижимых. Счастлив, конечно, и петушок, и жучок, и таракашка, – всяк по своему разумению; что же человец? не для мудрости ли путь ему уготовлен? и возможно ли славити свое, коли счастие других мимолетно и ничтожно? Лишнее глаголю: кто ведает, что велико, а что мало? Сказано: «Не ищи, что важнее сего, а что важнее того. Час приидет, и важно то, час приидет, и лишь се значит. Не торопись с указкой, идеже злато, идеже назем, ошибешься»-

Светелочка моя махонькая, оконце о двух пузырях, и свету снопок. Зажгу свечечку. И чадит, и пламя дрожит от сквозняка, и мышка подстенница тихо-тихо скребется, и жизнь где-то неуловимая рядом, может, за дверью, идеже не продохнуть от истомленного ратного людья; храпят, набившись, на лавах да покатом на полу, плачет ребёночек, аз же не ропщу, всех пожалею и тем одушевлюсь; испью водицы, закушу корочкой, заем луковкой и раскрою книжицю; придвину берестяный лист и почну сам с собою рассуждати, и свидетели мне добрые духи. Заполонят слове свете-лочку, и каждое просится, болит каждому; а в Огне не воск потрескивает, – дни жизни калики перебро-жего, иже в отчине искал и не сыскал отчего и горько тужит о слепоте. Одинок (человек), еже восчувствует: нечто рушится в мире, и нет уж привычного, а он бессилен.

Глава четвертая

ВРЕМЯ ВЕЛИКОЙ СМУТЫ

Зову человеца по имени, и нет рядом, – се горе необъятно. Аз есмь песчина средь вихря, что обо мне? – времёны смертны, не преодолеть. Одумался ли кто, услыша правду о себе или мире? Правда то лето, и греет, то зима, и холодит, то весна, и дарит надежду, то осень – лишает мечты. Нет прежних дней и прежних дорог, немож-но вернутись к прошлому, иначе как переступив (через него). Радовался солнцу или же беде ближнего, (все) вынесет на суд могильный курган, ибо смысл (жизни) – в благодарности и вере грядущих следом; не оскудело бы в родех дерзающими, и сам род – не погубился бы ложью. Иные сделают вид, будто постигли нечто, но рекут не об истине, но о своем видении. Сути просты и глубинны, к богам уходят, а на вершинах мудрости не различимы уже ни ложь, ни правда; смыкаются добро и зло, отвернувшись от человеца, но Истина еще резче воссияет далеким светом. Неизреченно истинное, изреченное же с пороками изрекшего.

Народы уходят в человецах; како сказати о них? Смурен и тяжек сердцем воротися Мирослав из Кыева. Ночью пришел на конех в Турье и сразу послал вестников по Дреговичам – кликати на думу князей да нарочитых мужей, а сам заперся в гриднице с ближними советчиками – Чередою, владыкой, провидцем и вещуном; князем Видбором, посадником, двоюродным братом своим; Буслом, воеводою; Тур-Ольсичем, градским старшиной. И поведал Мирослав о беде и угрозах Володимира, они же сказали: «Кустом пугаешь. Кто повелит отречись от веры, ежели сами рядим и судим и даней (никому) не платим?» И дума в свой черед подивилась заботем Мирослава: «Не туда оглобли воротишь, в Кыеве пусть нагишом ходют, нам что за докука?» Не проникнув тревоги, упрекали: «Мно-зие леты служил по чюжим столам, про свой запамя-тал». Громче всех возглашал противные речи Ольсич, турьский старшина, князь, володевший таббличеми, от кых сильнейший род в Галичех, еще велёмичеми и езёричеми, иже возводят домы посреди вод на сваях; в пределах Ольсича жили и деревляны, бежавшие от утеснений кыевцев; но больше всего деревляны посели в Турье, их община бе самой многочисленною во грг.де; князи их Буен Бык и Немизь держали ремесла и заморские торги, а богатьем могли сравнитись с Володи-миром; возвели за Торгами святище Могожи, отлив кумир из чистого злата в две сажени высотою, и людье сбегалось отовсюду поглазеть и полюбоватись, славя Сумника из Случья, сына Радея-лодейщика, еже содеял кумира. Рече Ольсич: «Хотим наследовати и по Дреговичем, како уставилось кыне по Русьской земле; ни князю, ни старшине, ни старейшине не возможно судити по совести и правити по уставлению; свершают (все) с оглядкой, не ведая, держати назавтра кормило или покрытись стыдом и пасти жертвою заговор-щцей, завистников, смутьянов и лежебок; людье развращено, и нету прежнего сладу, в распрях общины и смеры; милее им вече стояти, нежели поле орати». И закричали, одобряя Ольсича, старейшины от кобо-рей и от дулёвцев; и были заодин с ними кроены, а еще сидевшие по Непру виты, полёши, дёрбичи и радичи; другие молчали 192, не принимая стороны; и Велига молчал, второй подручник в Дреговичах; княжил в Друтеси, держа в те поры друтичей, смйличей-скидё-лей и мерею, род уже смешанный, како и (сами) дру-тичи. Выслушав Ольсича и согласных с ним, Мирослав рече: «Грядет пагуба обычаю, и вы пособляете ворогам. Не вы ли соперничаете, побивая друг друга? не вы ли подкупами и посулами истощаете людье в кровавых побоищах? не вы ли требуете и берете с общин больше, чем обурочено мною? не вы ли, развратясь богатьем и винопитием, бежите селищ и ставите городища, и набираете челядь сверх нужи, сманивая отовсюду умельцев ради бессчетных похотей? Что нее пеняете смерем? Что вопите о злобе черни? Сядете наследно, погибнут Дреговичи, утратят свободу: много бед причинит своеволец. Минет час похмелья, и всхощет чюжого, и найдет причину для ссоры, кто его остановит? Самодержца страсть – всесилие, и закон ему помеха; спокойно спит средь своеволей соучастник кривды, а доискивающимся истины некуда встать». И вот, ожесточась, спорили до утра, але не столковались. Мирослав, не желая, чтобы наследовали, потребовал осудити противных обычаю 193. Потребовал еще увеличити полюдье ради умножения дружины и укрепления градей и вновь звати в думцы волхву от родей, како до Рорика. И не послушали Мирослава, и разошлись на три дни, дабы остудити головы.

Крепко прогневися Мирослав, ибо промолчали на думе мужи, считавшие ся единомыслами; промолчал ведь и Видбор, брат его. Рече владыко Череда: «Далече зашел, князю, поздно поворотити, быти сговору меж недругами. На кого хощеши опертись, тому дай; ты же намерен еще и взяти; не будет опоры, таковы ведь и близкие и далекие». И минул день, и стаяла надежда: решились за Ольсича лбтвичи, род, умножившийся за счет жудйнов и кбрсей, а также видмйны, нёвры и крё-вы; Ольсич назвал в Турье сородичей, и пировали, грозя Мирославу. Рече владыко Череда: «Обложили тя, яко волка, и завтра загонят». Отрече Мирослав: «Вчера хотел отдати княжение, теперь не уступлю; близо-ручцы тянутся к власти». И велел сбирати немедля дружину и кликати вече; ударили биричи в било, и вестники поскакали; сам же Мирослав укрылся в чю-жом доме. Искали его противники, ходя по домам с оружием, и не нашли. Меж тем собрались на площе турьские мужи, болыи тысячи, и сильно взволновались из-за слухов, что Ольсич станет домогатись княжения и уменьшит полюдье и градские дани; был еще слух, быццам по прихоти Мирослава разбранились с Кыевом, и ятвязи уже седлают коней. Просто оговори-ти, а людье завседы верит, ибо злорадно.

Явися на вече Ольсич с приспешниками и встал перед Горкой, так что встревожился воевода Бусл за Мирослава; случалось, убивали князей на вече, подсылая наймитов. Ведая однако, что Мирослав слишком горд, чтобы нарушить обычай, Бусл выпустил из темницы двух разбойников, приказав: «Бегите на вече к Горке, просите князя и людей о помиловании»; сам же со сторожеми бросился вдогон и тем остерег мужей Ольсича 194; средь суматохи появися Мирослав с писцом и глашатаем и взошел на крытую кое-ром Горку. Рече Мирослав: «Кто даст народу разум больший, нежели тот, которым он владеет?» И поведал о хрищении в Кыеве и о споре с Ольсичем. Говорил неторопко и разумно, але без успеха: мнозие новости ведь вредят разумению, и вече любит слушати не о мудрости, но о своем желании. Реша турьские мужи: «Кыевцы тамо, мы еде; болит сильнее, что при нас. Верим те, князю, але внемли и Ольсичу: обессилело людье от раздоров и злочинии властолюбецеи, что ни лето, урезают при переделах землю, отчаяли смерей; не осталось веры к держителям. Пусть и наследуют, да только вернут справедливость и спокой, уймут разврат и остерегут смутьянов. Пусть и наследуют, поклявшись, еже не преступят обычай, како преступают». Воскли-ца Мирослав: «Самогубцы, не ведаете, еже творите. Потеряв совесть, можно ли вернуть честь? Похерив обычай, что уповати на клятвы?» Люди же закричали сердито, осекая: «Замолчи!» Не велит князю обычай словити более двух раз, разве что отвечая. И было, будто Мирослав уже неугоден, и стали глаголити люди Ольсича, и не гнушались подлостью, понося Мирослава; за него же никто не вступался. И се приблизился к Мирославу отрок от Велиги, подручника, и передал его словы: «Заступлюсь за тя и поворочу людье, ты же обещай вперед исполнити просьбу». Сказал воевода: «Соглашайся». Мирослав отверг: «Покуда князь, честен, а бесчестному и в холопех не ходить». Меж тем потребовали ольсичи: пусть (Мирослав) покажет о своем имении, не утаивает ли полюдье. И возбудились вечцы, и содеялся шум велик; хватали за платье Мирослава, и было позорищем, он же молчал. Владыко Череда, стоя рядом, ободрял: «И се стерпи, минет час безумия. Указчиками старшим назначили бози младенцев, судией мудрых призвали глупцов. Прости людем и неправду, ибо ты для них, а не они для тя. От них обвинение, но от них и прощение, от них хула, от них и слава, от них грязь, от них же и чистота. Прежде сотворены народы, а потом мудрецы. Прости им и николи не требуй и не ожидай благодарности, николи не прикрывайся ими и не обеляй себя заботою о них; жертвуй для них безгласно, ибо ничего нет человецу в мире, кроме них, кроме радости, от них нисходящей, и обиды, причиняемой ими». Отчаявшись, сказал от себя Бусл отроку Велиги: «Пойди к господину своему, будет исполнено желание». И поднялся на Горку Велига, муж многославный, умевший скрывать пороки, и речь его была долгой и гневной; не прибавил к Мирославу, но вече вдруг умолкло, и просветлились люди, и унялась смута в душех, ибо минул час безумия. И впросил владыко Череда, егда окончил Велига: «Что, мужи, оставим Мирослава?» И закричали: «Да будет (так), владыко!»

Вернувшись домови, впроси Мирослав: «По своей воле услужил Велига или по наущению?» И признался воевода в своеволии, Мирослав же опечалился: «Не ведаю, что попросит, але попросит много, недаром рассорился с Ольсичем. Не потянула бы жажда его больше ковша моего». И совещался с друзиями о грядущих заботах. Рече владыко Череда: «Коли уж вече заколебалось, сохранить ли обычай, погибнет он». Рече воевода: «Берегись Ольсича; вели выслати из Турья, идеже и кум его, и сват; Дрютьскому же князю прибавь за счет ольсичей». Мирослав рече: «Не трону Ольсича, не стану враждовати с градскими общинами, пусть плетет сети на виду, а не за спиною. Велига же и без того сильнейший в Дреговичах. О брате забота моя и о деревляньских князех». Рече владыко Череда к Мирославу: «Древо к воде пригнулось, дабы укре-пити корени и не упасть в воду. Наклонись и ты к не-ДРУгу, дабы вырвати меч из рук его. Пошли Видбора посадничать к дулевцам и кроснам; спорят меж собою, ссорятся с кобореми и ятвязям грозят [195-196]. С княземи деревляньскими, что ныне заодин с Ольсичем, поступи так: пусть Буен Бык посадничает в лотвичах и вйдни-сах, берет полюдье в летьголи, уряжается с полотою и ловит с кривичеми диких варязей [197]. Немизь же пусть правит твою волю в скоболех, еже сварятся с ольсиче-ми». И не принял совета Мирослав, говоря, уповают в общинах на порядок и правду, что им новые погонялы и нахлебники; пойдут посадники с домочадцами и челядью, с разным допоможным чином, кто напитает (их)?

И позвал Видбора, и узнал, не ворог ему брат, но отягчен бременем жизни и едва влечет. Рече Видбор: «Не хощу боле ни мирити, ни ссорити, ни дарити, ни от-нимати, змеи округ опостылели; аз есмь не посадник, но торговец страстями и ловец пороков, обрыдло притворство сторонних, и свое невмоготу; стыд потерял, и жажда жити пропала, нет больше чистой радости». И оставил Видбор посадничество, и дом свой, и семью, и посвятил ся богам, отшельничая. Удручась велми, Мирослав не стал претися и не осудил брата, превоз-могша немало напастей: единый сыне умре в юных летех, дщерь, совращена нечестивцем, утопилась от сраму, а любейшая из жен сгорела в пожар, испустив дух на руцех Видбора; сам не раз иссекался ятвяземи и чуть не загинул на ловех от медведя; вещун же предрек (Видбору) двойную смерть – от яда и от ножа. Рече Мирослав: «Брате мой чтимый, бысть неоскудна милость твоя ради мя, немало проблукавша по чюжим землям, не презри заботу, ступай в Заславье, идеже удалившиеся от скорбей судьбы, – и прежний влады-ко волыньский Скордята, и болгарьский пленник ума Чстень; серед достойных сыщеши успокоение усталому сердцу».

Были у Мирослава в Заславье, отчем владенье, два терема; один о трех ярусех на гранитных валунах, столь красив, что, увидев однажды, Болодимир, великий князь, впроси: «Кто, вдохновленный Влесом, воздвиг сию райскую обитель?» Узнав же, упросил умельцев в Кыев, дав общине и Мирославу отступное в сорок гривн. Распустясь с Рогнед [198], просил продати заславьский дворец, Мирослав же подарил с прилежащей землею в десять поприщ; отдал Болодимир (дворец) Рогнед, и поселилась в нем. В другом тереме, при святище, приветил Мирослав волхвов и отшельников. Тамо нашел пристанище Видбор, раздавший пред тем имение: половину родичам, половину святищу Мого-жи в Турье – на голодающих и сирот.

По уходе Видбора упросил Мирослав посадничать в родех, не колебнувшихся в верности, воеводу Бусла; се быша радичи, нёвры, карговичи, венты, сутйны, беличане и любичи [199]. Воеводити же стал Севко, старшина Менесьских общин, беличанин. И позвал Мирослав в дом свой Ольсича, идеже с глазу на глаз остерегал от вражды и заговора. Отрече Ольсич, выслушав угрозы: «Крепкому древу довольно своих кореней, гнилое же и на подпорах не устоит. Ты стар, Мирославе. Мужи долга Есегда стары. Видишь родной землю, еже у тя в мечте, чужда в яви». Сице сказал Ольсич и ушел, и щемили дерзкие словы. И повелел Мирослав позвать на конь дружину; поставил недалечь от Турья и всякий день упражнял ратной заботою, не позволяя виноиитие и веселье, так что мужи вскоре взроптали. Рече Мирослав: «Кто хощет служити, служи, кто не хо-щет, ступай прочь». Изгнал нерадивых, взамен набрав усердствующих. Не позволял лежебочити и старшей чади, раздавая работы, посильные для старателей. Строго обошелся и с деревляньскими княземи, потребовав во всем блюсти свою волю.

Како ни полнится река вешними водами, не изменяется лик пространства; внезапу же случается разлив, и вот уже блещут воды до небесного окоема, мечутся люди, гибнет скотье и зверье, и жизнь предстает совсем иною. Се Мирослав: тешился надеждой, и вдруг переполнился тревогой: заповеди, яко черепки разбитого горшка, и закон еле держится; не чаял уже вер-нути утраченное, необъятным предстало половодье бесчестия и неправды. Не уповая, просил владыку скликати дреговичскую волхву, чтобы подумати с нею. Владыко уклонися: «Зачем смущати смущением?» И поверил Мирославу великую тайну: съезжается уже белая волхва со всей Русьской земли и решит о грядущем; идеже съезд, утаил. И были слухи, что кыевские святища разграблены, и многие волхвы схвачены; иных пытают, иных расточили по темницям, еще иных уже убили отступники, подстрекаемы гречскими душегубами. Призраки страха подняли ся над обыднями. И принес Мирослав жертвы Перуну и Влесу ради скорой погибели христов, и жертвовал в старом святище, без ликов и без кумиров, под небом и ветром, влекущим по свету пыль сомнения и пыль веры, пыль удачи и пыль невезения.

И прибыл вскоре вестник из Кыева: «Просит Во-лодимир ожидати в Заславье; идет в надобех, по нужде, а при нем Добрын». И поспеша Мирослав в Заславье, и встал, дожидаясь, в Дозоре, веже за частокольегт, еже притыкалась в те поры к Безымянке, узкой, але полноводной, ибо не сыпали еще вала и не запружали. И се сошлись в тереме Рогнед; Володимир с Добрыном и с епископом Иоанном, а также с Чудином, переяславским болярцем, и Шихберном, варяжином, казначеем; Мирослав с посадником Буслом. И трапезовали, и Рогнед сидела обочь Володимира; первостольник ел много и вина пил довольно, не вспоминая о деле, и се заботило Мирослава; бе вдогадех, еже пожаловал не ради пблюбей с Рогнед. И прежде не раз наезжал таем; любы их быша странны и порочны, ссорились и бранились, а свиданья не скончались. По смерти Рогнед [200] рече Володимир в слезех: «Сладка жена, всколебавшая страсти; незабвенна же, в кой увидел ся и уразумел». В сих словех нахожу облик Володимира: есть ли сокрытое в человеце, что не открыто его любовью? Предают великое, ибо требует всего человеца, ничего не обещая. Слава ведь всегда ущербна, особно, коли оспаривают. Себя зрел князь в очех Рогнед; всякий знает ущербность свою болып, нежели людье; николи не убеждает других, но себя. Гордися Володимир, взяв в жены Анну, свидетельствуют однако, ничей приговор не принимал ближе к сердцу, нежели Рогнед. Она же тяготела к варязем, а не к словени; Добрына ненавидела люто, и он не должал, заслоняя князя; Добрын поторопил распуститись, пугая заговором, ибо ва-рязи славили повсюду Есислава [201], сына Рогнед, яко преемеца великого князя. Повторял Добрын о Рогнед: «Ни мать, ни жена, ни цариця, – любодейная ослиця. Ничтожна песчина в сапозе, а далеко шагнуть не дает». Всему сыщешь не одну, но много причин и много объяснений найдешь. Впроси Мирослав у Володимира при Рогнед: «Почто отринул веру и тем обрёк на беду Русьскую землю?» Князь отшутися: «Рогнед виною, укоряла в женолюбии, блудил же по неспокою своему, але неспокоен и поныне». Рече Рогнед: «Сердце утишается, обретая пристанище; коли на времёны, не обойтись без тоски. Меня же (ты) взял по державному происку. Не была и любовь домом твоим, но съезжей избою. И разве великий муж способен услажда-тись жизнью? Приемлет человецей и события, яко тропу в дальнем пути; ластишься к къ, а он уж в ином месте, среди других голосов».

И открылось нежданно: идет Добрын с епископом Иоанном порушити веру отчич и дедич в Новогородской земле, завернули же в Заславье охристити Рог-нед; христили зарано с тиунами и конюшими, со всей челядью, с отроками и отроковицами, и Мирослава понудили зрети се премерзкое бесчестие и разврат духа. Приняла Рогнед пострижение, и вскоре пошел слух, быццам по хрищении свершилось чудо: исцелися хромый сын ее Ярослав и почал ходити, а прежде не ходил. Лживый слух пущен христами; в те поры Еси-слав и Ярослав оставались в Кыеве, и лечили Ярослава царьградские балии ядом змей, вылечив гораздо до хрищения Рогнед; Ярослав не был хром от рождения, но захворел отроком, ибо купали дядьки в Непре, в нечистом месте, куда сбросили кумир Перуна, и (тому) есть очевидецы; лживому слуху благотворно опровержение; (он) лишь крепнет, оттого и слукавили христовы блудодеи [202].

Впроси Володимир Мирослава: «Что замышляют супроть мя волхвы? Камо сокрыл ся владыко Череда?» Отрече: «Пять дней назад зрел владыку в Клече-си творящим дознание о краже в святище». Засмеялся зло Володимир: «Замышляет волхва недоброе супроть, але час ее миновал, коли уже в святищех завелись тати». И добавил: «Не неволю, помятуя, что служил правдою, однако поразмысли. До дни сего не дают полюдья (одни) дреговичи, и се дурной пример для Русь-ской земли. Нетерпимо, бо платят уже без отвороту и Ватичи, и Русь скоро понесет вместо подарков уставные дани. И от Запорожи, и от Тмутараканя. Помысли о сем, Мирославе. Ныне же прошу: нужа мне ставити в Заславье монастырь и церкву, с казною же стесненье». Рече Мирослав: «Когда дарил терем, не думал, еже вторгнешь во грудь гнездилище ненавистников. Чюжим кочедыком да в мой лапоть. Смею ли потворити?» Побагровел Володимир, але не вспетушися: «Ожидать ли помоги?» Отрече с твердостию: «Не могу противного чести, и люди (мои) не станут; серебра же пришлю в Кыев, коли кругом издержался и на Христа просишь от Могожи». И хотел прочь, да Володимир удержал мягкостию, усугубив тревогу: не ищет ссоры, како же чает заполучити полюдье? чему молчит о хрищенье?

Ввечеру, егда застолье клонилось к концу, Мирослав решися разведати о замыслье Володимира. Рече: «Велми поскорбишь, еже приял чюжого бога. Народ подобен реке, – мнозие веки складывается русло. Изменив русло, не изменишь, ли реки? Что, кроме обычая, единит народ?» Володимир, охмелен, указал отвещати за ся епископу. Иоанн рече: «Если истина просит из-менити лик и сердце, что помешает? Христос – истина, остатнее ложь». Оспорил Мирослав: «Знаем истину своего желанья и мгновенья, не знаем истину вечности. Один бог – како не помрет со скуки?» Рече Иоанн: «Суть бога выше нас, ты же измеряешь человецем». Отрече Мирослав: «Ежели суть бога выше меня, то выше и тебя, смеешь ли судити суждения мои? Да и что богу служити, не помня людьского долга? Разве бози не то, что окружает и что наполняет? Не в познании ли себя познание их?» Иоанн рече: «Ваших болванов нет, а наш бог есть». И засмеялся Мирослав: «Гуще наше, и наша каша, и наша параша. Болваны – утешение глупых, пять лет, како измыслены, а преждь тысячи лет обходились без оных» 203. Вмешался в спор Володимир: «Растерянность души – се многобожие; коли Рим отказался, и цесари отреклись, и нам нет сраму». При сих словех погасли огни на светцах, а стояло много в гриднице по углам, – будто задул кто. И было знаком, и вси взволновались. И стали расходи-тись, Добрын же молвил: «Кто хощет величия, подобного величию других народей, узнаег и унижения их; кто хощет славы иной, узнает и бесславие иное». И промолчали мужи, быццам не поняли. Утром же разъехались, и оставил Володимир для Рогнед попа со служками и дружин.

Пришед в Турье, всхоте Мирослав напитись из колодезя. И принесли ковш. Только пригубил, прибежал огнищанин и рече: «Ждет Велига». И выпал из рук Мирослава ковш и соскочила (с него) серебряна оправа, и было к худу. Рече Велига: «Помнишь ли обещание?» Отрече Мирослав: «Помню». И попроси Велига в жены себе Всенежу, жену Мирослава; взял ее Мирослав перед походом в Корсунь, и была из ятвя-зей, дщерь князя Уилы, имя же ей от рождения Арда. Велми поразися Мирослав просьбе, тем паче что (Всенежа) неплодна бе; любил ее Мирослав, хоть и взял ради мира с Уилой. Але сдержался, не дал ся прогне-вати: «Коли не пойдет за тя?» Рече Велига: «Пойдет». И привели Всенежу, и согласилась распуститься. Мирослав, заподозрив в ошеломлении, еже блудодеяла, позвал челядь и девок, чтоб обличили под клятвой; они же не свидетельствовали против, то ли боясь гнева его, то ли будучи подкуплены. И всех тотчас отпустил со службы Мирослав, дав нескупно, сам же велми огорчился: «Всё рушится, и нет уже святого, не боятся бо-зей; забывают благодарность, понеже сами добра не делают». И взял трех случайных свидетелей, уплатил судье виру [204] и распустился с женою, а вено велел отослати к ее отцу [205]. Велиге же сказал: «Твердо мое слово, не отступился его. Если же забудешь (об этом), спрошу вдвойне, ибо поступил подло».

И се возворотися владыко Череда. Рече к Мирославу: «Мнозие еще почивают душою, пробудившись, прольют кровавые слезы. Недаром сказано в Книжии: «Егда умирают бози, безумеют людьские дети». И поведал о великом вече волхвов; сошлись и выбрали владыку владык – Боруслава от Деревляньской земли и в совет ему Череду от Дреговичей и Святозара от Кривичей; от Полян и Руси (никого) не выбрали, ибо прежние их владыки были заточены Володимиром. И гадали о судьбах земли и веры. Рече Боруслав: «Пока право-веры еще повсюду, преступно промешкати; пока сильнее христов, но силы тают. Володимир поклялся пред епископами в Вышгороде искоренити веру, не жалея противящегося и не щадя заблудшего. Неразумно однако отмстити вероотступнику смертию, наследуют дети его, хрищенцы, и пока малы, приставят (к ним) христы гонителей еще пуще; умолкшие варязи во-стщатся вернути прежний глас и приведут еще варязей отвне, дабы источити словеньскую силу. И греки не упустят добычи; учил цесарь христителеи, наряжая в Кыев: «Оплот Христа – мы здесь, блюдите нашу правду. Не сумеете словом приумножити стадо, допо-можем силой». Бахвальство в угрозе, не выступят греки, ибо в смутах и раздоре, могут же купити печене-вей и толкнути болгарей; христова ложь ведь лишает народы зрения своего и смотрят уже чюжими очьми. Не лепей ли почати законный спор за первостолье; обретя, восставити веру и порушенный обычай, возвысити нравы, уладити в общинех, покончив с усобицами?» Восклица Мирослав: «Справедливо!» Но остудил вла-дыко Череда горячность его: «Ко глупой голове мудрости не приставить. Шумети шумели, и в грудь били, и бородами трясли, а конь ни с места; едины в желании, да не едины в старании. Одни глаголили: «Кто вернет прежнее? – не волхва, но князь; приищем князя». Другие перечили: «Почто первыми бранитись? – накличем на ся погибель; не волхве встревати, оспаривая мирское, надобь порядити с Володимиром, не может быти, чтобы всех понудил; кто не хощет, останься в своей вере, а тамо поглядим». Третьи рассуждали: «Чему спешити? – надобь приготовитись; чем болын разозлит Володимир народ, тем (нам) легче». Иные же и вовсе советили уйти из Словеньской земли: «Совокупимся и пойдем, куда глаза глядят, приищем новую обитель». Были еще и пятые и десятые. Те говорили: «Како спорити с христами? – не знаем, что проповедуют; пусть кто-либо скажет, почнем толковати в родех и племёнех о христовых неправдах». И вот что положило вече: послати к Володимиру трех мудрейших мужей, и уже по их приговору решити дальше». Огорчися Мирослав мешкотою, и владыко Череда тужил велми. И впросил Мирослав звезды о грядущем, и указали на долгое бесславие и бедствие. Рече Мирослав: «Не проворонить бы в Дреговичех. Отменю Нововведение, бо развращает волхву». И было правдою; раньш волхвы жили от трудов, получая лишь (немного) за суды о наследстве; Володимир же обурочил общины пойти, кормити и одевати волхвов с семейством их, и давати по нужде коней, надела же лишил, дабы день свой проводили в служении богам, устройстве свя-тищ и заботах о нравах. Але вышло не по доброму за-мыслью, како случается, когда к великому делу подступают невеликие. Раньш понуждал ся волхв орати и сеяти вместе со смереми, в урожай радовался, в голод терпел, от старейшины и князя не зависел, первым получая надел; считался лишь с обычаем и совестью. Нововведение удалило волхва от мира, иные почали тяготитись селищным, перебрались во грады, идеже в капищех кормление было гуще, а одежды расшиты златом; получая обилие от старейшин, (волхвы) по неволе угождали им; мира больше не признавали, понеже перестали избиратись общиной, но назначались владыкою; владык же искушали нарочитые мужи, предлагая наперебой своих чадей и сородичей, ибо не в меру легок стал хлеб волхвователя [206].

Рече владыко Череда к Мирославу: «Яд от доброй пищи, Нововведенье от владык. Смотри, восставишь су-проть ся волхву и лишишься опоры». Внял Мирослав словем, але было нестерпимой понудою; переживал до конца дней, еже послушал владыку, а не последовал совести. Сокрушался позднее и о том, еже не ходил в полюдье, – по старинному обычаю, проглядев мнозие перемены. Всуе быша самоукоры; видел и понимал, и толковал верно (князь Мирослав), але что возможет человец, если и бози порою не хощут вступити за ся?

Зимою пошел Мирослав на пересуды. И объехал земли бранчан, лютичей и ольсичей, идеже сказал ему некий муж: «Замышляют твою смерть, князю, будь настороже»; Мирослав же не поверил, ибо ходил с ним как раз Ольсич, и клялся в дружбе, выпросив обменя-тись оберегами. Всюду судил и пересуживал Мирослав нелицеприимно, а в Кутех, Дорах, Горыни, Поставцех, Узречье и Рысице изгнал в то лето старейшин за лихоимство и утеснение правды. Людье однако не радовалось, боясь мести; и вот оставил для назирания дружин, сам же повернул домови с немногими спутниками, и была вновь стюжа. Придя в Голядь по бездорожи, всхотел ночевати, бо нависла метель, и спешился у крайней хаты; и увидел, ветха и непригодна для обитания ни человецу, ни скотью; нашел однако в ней, серед снега и тряпья, четырех малолеток, пятый, грудник, бе уже мертв. И тулились друг к другу, за-мерзаючи, людьские дети, и плакали от страха; завидев князя, молили о пощаде. И прознал князь, еже отца их, смера, забил мечник за утай зернья, сбираючи полюдье, и отнял скотей, а мати свел ко старейшине. Велми прогневися князь; вошед к мечнику, узре тамо старейшину и волхва, предающихся винопитию и творящих блуд с чюжими женами. И вопияли беззакония их. Собрав общину, Мирослав казнил старейшину и мечника, а волхва, взяв в цепи, забрал на суд владыке; хотел взяти и детей, мати же их, безумна от горестей, не отдала; и подарил несчастным коня. Отъехав изрядно от селища, вернулся, чтобы забрати сирот, ибо взболело сердце, але вновь ке дала вдовиця. И увидел, зарезали уже его коня и ели запретное всей общиной. И не усовестил их. Вдовицга же оделил гривной злата; других страждущих не оделил, ибо (ничего больше) не имел с собою. Бозвратясь в Турье, узнал: и вдовиця, и дети ее убиты разбойниками, искавшими гривну. Рече волхз при известии: «Се наказание бозей: отныне, что ке станем творити в радость, обернется скорбию». И горезал Мирослав о случившемся, и много думал об устройстве общин, пугаясь разорению и нищете сме-рей. Надумал воспретити продаж наделов; и не согла-сися (с ним) большинство нарочитых мужей, и князь Ольсич, и князь Велига, называя грехом, если не засеет кто поле и другому но даст. Рече владыко Череда: «Не налагай запрета, неимущих не спасешь, имущие же восстанут». Мирослав не послушал и до Пробудей послал по градем и селищам объявити о запрещении продаж (земельных наделок), а также о наследовании земли и переделах единождь в три лета; почали ведь передсляти бесчестные едва ли не дважды в лето, обижая слабых, так что иные все болын богатели, иные же беднели и не могли преодолети бедности, и оплакивали свою долго. И вот известили по Дреговичем об указах, а ликования ни в ком ке нашли; противники Мирослава, осмелев, пеняли (ему) прилюдно за своеволие, шептуны за спиною пускали порочные небылицы.

Всяк, творя добро, да усомнится в деяниях; не первый и не последний на земле, спроси, достиг ли правды правдейший? Знай, наследник, любя преемеца, ке все наследуется (даже) самыми благодарными. Ожесточась сердцем, не дал ся Мирослав сомнению; но стану ли осуждатн? – бе одинок, и времёны быша одиноки: каждый Еспсминал (лишь) о себе, оставлен бозэми и надеждой; единой Правды не было, ибо ке нуждались (в ней), а правда пустых словей всегда пуста: отзвучала – и кету в помине. Если б свершившееся свершилось иначе? Праздно вопрошать: если б могло, свершилось бы, а то ведь Небо не допустило. Мелкими обнаружились человеци в сравненье с желаньем, а бози не умалили желанья и не возвысили людья. Возмолшо уклонитесь иных ударов судьбы, нельга уклонитесь судьбы. Але продолжю, оставив отвлечение, дань вздоху о несбыточном; повестити надобь, не прибавляя от себя и не заботясь о приговоре, но как избежати пристрастия?.tic Приде Мирослав к Буслу, посаднику, в Менесь. И рядился с Рогкед, ибо требовала много жита, и мяса, и меда, и огороднины, не спеша платити; нагнала хо-лопей до сотни, штодень везли к ней черниц, и монастырь почали уже зиждити, имея своих камнесечцев и плотников; в окрестье же сеяла смуту, понося Мо-гожь и Влеса. Спорили с нею, отступницей, и с попом отшельники-правоверы, Видбор, брат Мирославль, и Чстень, болгарьский пленник ума; Скордята же склонялся ко христам, и были ссоры, и сходились в Заславье мнозие мужи, бранясь кулачно. Рече к Мирославу Дом-жар, заславьский старейшина: «Не счесть зла от гнездовья скверны; дай им угодья, пусть сами сеют и пашут, и ходят на ловы, а нас не скребут». И поступил по совету; рече к Рогнед: «Пусть твои люди сами добывают пищу, а у моих не берут, аз прибавлю земли, дам поле и выпасы, и лесье, и озерище рыбное, ты же воспрети попам творити непотребное и не доводи до побоища». И позвал землемерей, и объехал с Рогнед на конех угодья, размежевав. В то же лето, предвидя беду, заложил на Немизи, за Горками, остережье с каменной вежею, а также новую усадьбу. Работал Притыка, плотницкий старшина из Случья, прозвищем Рутын, бо кривичского племени, из рутов. Остережье поставили на развилье дорог, у брода; во сне явися к Мирославу старец в белом и рече: «Ставь на развилье, Вил обережет»; оттого наречено место Свилье; тамошние смере назовут и по-старому Немизь. Когда ятвязи приходили в Дреговичи и сожгли Менесь, Свилье переиме-нили в Менесь, сице почестив павших.

И приключилось вскоре: шел Мирослав второпех в Турье и переходил Птичь в самой быстрице, и потонул конь челядина, еже перевозился первым. Птиця же вещая рогай кричала в кустех, не взлетая. Рече волхв: «Худой знак, вернемся». И вернулись на бы-тень, заночлежив; ночей неведомые люди покусились на Мирослава, – бросили в палатку тяжелое копье. И попало в верею, раздробив в щепы. Рече волхв: «Ищут смерти твоей, воротись в Менесь». Мирослав посмеялся: «Смерти пугаться или жизни? Смерть всегда (следует) по пятам, а жизнь впереди». И велел седлати.

Миновали Птичь и въехали в чащу; и закричали вне-зап люди, и упал замертво отрок, ехавший обочь Мирослава: пронзила горло стрела, ятвяжская, со злою отравою, так что не успел молвити ни слова. И искал убийцу Мирослав, але всуе; гадал, кем подослан, и вышло: «Клянущимся в дружбе». Пало подозрение на Ольсича. Реша верные мужи: «Вели пытати». Мирослав же отказался: «Нет улик, а чести мало судити по подозрению». Вскоре случися пожар в княжьем тереме, и сгорела клеть с одрищем, загинули две холопки; Мирослав спасся, и опять не нашли душегубей.

Ветр, пробежавший над полем, идеже след твой? Мгновения источают долгие веки, мелкие беды, капля за каплей, губят великую силу (в человеке). Кто укроется от стрел Стрибожьих? – тлетворное во времёнех живительно, живительное тлетворно, а чистая радость лишь коснется и тотчас исчезнет. Без смысла вечное вне суетного, и великое смешно без ничтожного, але поздно приходит разумение. Стражди, человече, гласит Ильменьское Откровение, стражди, бо нету жизни без страсти; стражди и не робей; страх – все несчастие твое, и все нечистое в тебе – страх.

Воздаю Мирославу: превозмогал страх; и в бедах, умножающихся трудной порою, держал крепко кормило судьбы. Еще не стихли пересуды о пожаре, а уж людье заговорило о новом преступлении. Рокш, племянник Ольсича, убил КНЯЗЯ Улеба, своего отца. Схватили люди злочинца, чтобы казнити по обычаю, забросав каменеми, он же кричал в оправданье, еже отец взял силою его невесту. Отбил княжича мечник Ско-рына; и выпало судити Мирославу. Рокш же был единственным прямым наследником Ольсича; хотел (Оль-сич) спасти княжича и говорил округ: «Станет Мирослав судити пристрастно, хощет лишити мя преемеца». И собирал недовольных, смущая облыжными речеми. Мирослав, пытав княжича и выслушав очевидцей, дознался, еже Улеб силою сходился с невестою сына, дщерью купецкого старшины. Однако, решая по обычаю, казнил смертию княжича на градской площе и на Ольсича, брата Улебова, наложил немалую виру за посрамление девицы в пользу отца ее. И было справедливо. Ольсич же вскопытился, подстрекая людье; подкупом замирился со старшиною и понудил очевидцей отречись от сказанного прежде. И вот всхулили Мирослава, упрекая в жестокости.

Что же торопитись с правым судом? И правда, слу-чаецця, кормит ложь и бесчестие, а искусство князя (в том, чтобы) крепити правду, ибо людье безответно в горячности и не зрит зримое искусным управителем. Како яд врачует, врачует и малая неправда, от большей же неумолимая смерть. Честь среди бесчестных – возможет ли помочи добру? О горько, горько сие бесстыдное признание, але в чем еще вина Мирослава?

Не миновало лета, и вновь всколыхнулось во стольном граде, догукнувшись аж до Кыева и Новгорода: Буен Бык, деревляньскии князь, схватил в своем доме Боголепа, сына Мирославля; застал творяще блуд с женою и боряшетися с ним, и хотяше связати; вбежал на крик сын Быка и ударил Боголепа ножом, Бо-голеп же, защищая ся, убише его. Хитер и коварен, Буен Бык не стал мстити тотчас смертию, но выдал Боголепа турьскому старшине Ольсичу. И пытал Оль-сич Боголепа железами и крючьями. Заспорили Мирослав и Ольсич: кому (из них) вершити суд и приговор? Обычай не возбранял судити сородича, главным же су-диею был князь. Ольсич однако оспоривал, говоря, суд князя лицеприятен, ибо в преступлении уличен сын. Созвали гридей, и (те) высказались в пользу Мирослава. Но не спало бремя с души, был Боголеп любимым сыном; преждь отличался кротостию нрава и послушанием, разумностию и прилежанием в постижении мно-гомудрия жизни. И се открылось, подвержен порокам: брал отай подарки и подношения от нарочитых мужей и от людья, обещая замолвити слово пред Мирославом; жил с княжною Лагодой, сестрою, яко с женой, и родил сына от Весейки, холопки ее; обретя в товарищи пусто-гласов и приживал, пил (с ними) хмельное зелье и творил богопротивное, обижая просточинцев; отнимал коней и дорогую сбрую, не исполнял обещаний. Впроси Мирослав, плача внутри ся, но с твердостию присущей: «Знаешь ли, что должен умрети?» Отвещал Боголеп: «Знаю, батюшко, и готов». И назначили казнь, и в ночь пред казнью повеле Мирослав привести Боголепа в дом, и хоте усадити за стол с яствами, и позва мати (его) и брата; он же рече: «Приведите Лагоду». И вошла, не подымая глаз. И поцеловал руки (ее), и просил отпустити грех, заклиная Могожью; вслед за тем велел ей уйти; и впроси ключевой воды, и даша испити. Испив, рече: «Близок час разлуки, и жизнь завершена, хощу побыти один, яко и бывает человец во днях судьбы. Прости мя, батюшко, не достоин имени твоего, и все простите». Вернися Боголеп в темницю, и плакала княгиня, и Мирослав бысте велми печален. Приде вла-дыко Череда и почаша утешати: «Впроси наутрия людье турьское, хотят ли помиловати, заменив казнь вечным заточением? Аз подучю, и скажут: хотим. Си-це убережешь сына». И не всхоте Мирослав послуша-ти: «Како уберегу, коли не уберег? Не по обычаю совет, сын уж мертв, сушит сердце недостойная смерть его». Казнили княжича на площе, до светанья, и палач триждь рубил выю, ибо осекалась рука его. И поднялись в небо горлицы, и ударил сокол, и сшиб, и упала (одна) птиця на лобное место. Рече волхв, бывши при том: «Се знамение, свершили (мы) по обычаю, але не угодное богам, не праведное». И разошлось людье молча.

Беда же не оставила Мирослава: искала удавити ся Лагода, дщерь, токмо случай спас от погибели: вошед невзначай, увидела холопка и почала вопити, отвращая. И не принимала Лагода пищи, таяла свечою; узнав про то, Хелмор, князь Рутский, из кривичей, пожелал Лагоду в жены; и отдал Мирослав, считая мужем благородным и славным.

Хелмор, присоединив земли своей прежней жены по смерти ее, володел в те поры землею до моря, и мно-зие роды быша вдачи ему; поссорясь с полотьским князем, посадником и подручником Володимирозым, Хелмор едва не завладел всею Полотою, помешали ва-рязи, ударив в спину; и был конюгом [207] их Рыжий Улаф, служивший неколи Ярополку. Але не пересилив, позвал Улаф в помощь ятвязей, и те пошли. Спросил Хелмор Улафа: «Чего ищеши?» Отвещал: «Богатства и славы [208]. Коли не дашь ки того, ни другого, верни становища у моря, кыми владели, ходя в Греки». И стали варязи теснить дружину Хелмора, и хотя (Хелмор) замирился наспех с полотьским посадником, потерпел поражение. Захватив иные из градей и осте-режья, варязи однако затупили мечи. В зиму, егда пришла внезапу стюжа и варяжьи лодии вмерзли в лед, одолел Хелмор, и находники бежали; ушли в свои пределы и ятвязи, пограбив, сколько могли. Вот как (обстояло дело) с Хелмором. И пришел к Мирославу за деузьем и помощью супроть ятвязей, полоты и нового-родцев, иже приготовились воевать Рутскую землю. Рече Хелмор: «Дай серебра, найму варязей и одолею Полоту и новогородцев, пока не ущитились довольно; возьму землю ятвязей и (тогда) рассчитаюсь с тобой». Мирослав же, сомневясь в успехе, осторожничал и тем обманулся; были Руты опошней надеей, але не уразумел; коли ж и разумел, чаял минути спора с Володи-миром. Обещал серебра и не дал в свой час. Честные мужи паче иных казнимы есмы; рисковати лее – искусство князя, егда приходят времёны смуты; страх упреждает славу, мелкое отнимает великое, и дни, бегущие борзо, лишают вечности. Надеялся Мирослав перестояти судьбу, але кто в ливье останется сух, коли не под кровлей?

Что бы ни постигали, постигаем (одну) душу свою. Непрочно счастие, и жизнь зыбка и скоротечна; глаголю себе, согрешая во всякий час не против другого, но против самого себя: ищи себя в себе, всем рискуя и ничего не жалея, божье ищешь; в этом и совершенность и несовершенство, – скорбим ведь о дорогах, кие выбрали. Хощет потешити, усладити душу челозец, а и тут поле неоглядно: сколь ни паши, ни сей, урожай будет съеден и забыт, и назавтра взрыхлять новое поле. Не достигнуть вершины в делах, всегда будет (казаться) мало; и мало есть. Обретший величие велми несчастен бывает, узрев просторы, от взоров других сокрытые.

Любуюсь лесьем и полем, и теплыми лучами, и запахом пашни; любование сущим – исток радости. Но также не беспредельна (радость), ибо рядом страждущие, помыслы о них истязают вновь и вновь. А дней жизни хватает лишь, чтобы воскликнути горько: се жить не умеем, и уроки житья не впрок, ждали напрасно и поклонялись чгожому.

После отъезда Хелмора приснися Мирославу странный сон: округ спелое ржище, а не жнут, у дороги же, впереди, дуб, не стар, но кроковат; и жарко князю, и всхотел опертися о дуб, але сломал его; и вот пред ним подколодный змей, ползет ужалити; и стал рубити его (князь) на части, але каждая часть обратися в змея; и чем больше сек, тем болын становилось. Пробудясь, позвал Мирослав Дукору, вещуна и провидца, и Дуко-ра истолковал сон: «Не ищи (ни в ком) опоры и (ни с кем) не бранись; оставь, как есть». И было заведомой ложью, ибо вошел Дукора в сговор; Мирослав же поверил и в нерешимости навлек на ся новые беды, страшнее прежних.

Задумав сгубити человеца, изматывают злые духи прежде душу его. Придоша гонцы от Володимира: «Кличет первостольный. Седлай скоро и скачи борзо». И взял Мирослав в догад, что донесли в Кыев соглядатаи о посольстве Хелмора, и се всполошило. Але не стал перечити и чинитись. Едва съехал со двора, нагнал его челядин купецкого старшины, неколи опозоренного Ольсичевым племянником, и рече: «Господин мой на смертном одре, истомлен хворобой, неведомой прежде по Словени, обратилось тело его в сплошную язву; никто не хощет навестити, боясь смрада и тлена, все отвращают лице, и чада, и жены; покинули ходившие прежде в друзиях. Ступай к нъ, поведает тайну». Поворотил коня Мирослав и заехал к старшине; и был (тот) уже при последнем дыхании. Рече в тяжкости угасания: «Тебе есень, мне огнь да плесень. Обвороти-ли тя, князю, не повинен Боголеп, сын твой, вероломством и хитростию заманил его в сети Ольсич, прознав о порочной любви к Лагоде. Казня совесть, склоняли к винопитию, брали же подарки и отнимали коней от его имени; к жене Быковой приволокли, оглушив зельем, и сына Быкова не убивал Боголеп; егда насилили над простолюдьем, Боголеп унимал зачинщиков, они же расходились еще пуще, ища ославити (тебя) в людь-ской молве. Велик заговор, и Ольсич, и Буен Бык, и Ве-лига – кропоткие души, недруги, продают тя на всех торгах». Сказал Друсь, воевода, провожавший князя: «Поправити зло не можешь и сына не вернешь, остави-ти же правду в обиде грешно. Вели схватить заговорщ-цей, явлю вину их пред всеми и вырву ядовитое жало». Отрече Мирослав в печали: «Аз есмь убийца, кто еще? Обо мне ли думати? Доказати же вину коварных погубителей моих – непростая задача, жди, пока возвер-иусь». Рече Друсь внове: «Схвачю злочинцев». И воспретил князь, и паки было роковой промашкой. Содеяв одну, трудно упредити новые.

Пошел Мирослав к Кыев, а при нем немнозие гриди и отроки, и брат Видбор, и Чстень, болгарин, поклонявшийся древлим богам своего рода, и Дыю, и Могожи. И се близ перевоза открылся взорам Кыев, чюдесея град на холмех; полыхает (в нем) пожар, и дымится до облацей, и багрово в водах Непра, и било гудит тревогою. Рече путник, шедший на колах: «Пылает в на-родех, горит в домех. Схватил Володимир волхвов, еже придоша умиритись и спасти веру; ин молвит, христов пожигают, друг сачит – правоверем мстят за долготерпение их. Яга в Словеньском краю, отступники указали дорогу».

И подъехали к Речным вратем, еже ныне зовутся Гостиными; сторожи на конех и пеши, прохожан расспрашивают, под рубахи лезут, порты ощупывают, иных пропускают, других волокут на дознание; толпа шумит, кони ржут, колы скрипят, жены на колах пла-чют. Дорога перед рвом – колдобины, грязная жижа, коню едва не до брюха; быша в те поры Речные враты бревяны, але мостки надо рвом подымались не на пеньковых веревьех, яко в Турье, а на железных цепех, по-добное в Святицких вратех и Печенежих. И почали сторожи разгоняти людье кнутами, мостки же приподняли. Рече Мирослав: «Се примета, братия: творимое у ворот града творимо и во граде. Небывалое прежде вижю: непорядок и бестолковица, и глумление над лю-динеми». И послал отрока объявити о приходе. И долго ждали; и вот опустились мостки, и явися болярец в красной шапце и шемаханьском накиде, медяный христ на шее, грязен и нечесан, кокоший пух во браде и голос сипл; мечем опоясан, а рукоять у пупа. Рече к Мирославу: «Те оружие дозволяю, але у твоих отберу: повеленье Володимира; разбой во граде». Отвещал Мирослав: «Почто отбирати, ежели разбой? Безоружны не въедем, бо противно званию и обычаю». И отъехали от ворот, и встали на взгорье. Окинул Мирослав взором простор и рече в грусти: «Тут стояла Триянова роща, тысяча лет дубраве, аз славил в ней бозей, при-шед впервые в Кыев; ныне пни догнивают». И покло-нися пням. Чстень же указал на отрасль у пней: «Погибли, но возродятся. Если б не теряли, не обретали. Кто не страждет, тому ничто не дорого; кто не достигает богатстза, не может восславити нищету; совершенное от несовершенства; познаем чрез невежество». И сподобились словы Мирославу, ибо думал о сыне. Рече: «Все же многое творится непонятно, и не отступают сомнения». Чстень рече: «Мужу, кый все разумеет, нечего (делать) на свете».

Промедление – се зрак зряшных. Заполдень пришли от Володимира; мужи чинные, на борзых конех с дорогой сбруей; пропустили Мирослава и свиту в вороты, и людье смотрело со Есех сторон, але без любо-пытья. И пустися дождь, унимая дальний пожар. Радости же не было ни в конных, ни в пеших, иже попадались по мосткам; свои заботы у Кыева; се селищане, голыть, недоеды, изгои, толпясь пугливо на Рядной площе, дожидались найма; се холопе с рогожными ку-леми на головех, зазывали на постоялые дворы, обещая овес конем и мясы постояльцем. Все примечал Мирослав, быццам хотел провидети, что ожидает у Володимира. Миновали тесный посад, низкие клети, с коня рукою достати стреху, узкие оконницы, глухие вороты; проехали Болярский Конец, двухъярусные хоромы за огорожеми, и расступилась улица – за осенним садом свинцовые кровли великокняжьей усадьбы – терема с узорным стеклом и петухами на спицах. И вздрогнул Мирослав, и придержал коня: се под дождем на холме, за площей, насупроть дворца, будто толока, – множество людья. Спросил провожатых: «Идеже святище Перуна?» Отвещали: «Нет больше; на том месте ставят храм святого Василия». Рече Чстень: «Уж не Володимир ли свят? [209] Вчера в татех, ныне в святех. Высоко поднялась христова церква, але не простоит долго на чюжих подпорах». И осекли мужи Володимировы: «Злоречивым коротят языки. Не боишься, старче?» Отрече Чстень: «Страх велик – пред всеми имети страх. Никто не прожил время страха своего».

Пытлив и недоверлив, Володимир встретил прибаутками: «В дождь и в стюжу гость нужен, в день погожий – упаси боже». Рече Мирослав: «Чюждой стала столица». Отрече: «Мнозие винят мя, а ведь хочю добра, верша по знанию своему». Вот то-то же; и спросил Мирослав о волхвах. Признал Володимир, что брошены б темницу, прибавив: «Требовали невозможного и грозили. И без того штодень поджоги и убиения. Волхвы почали уже войну и думают, супроть мя – супроть Русьской земли; неправая их брань». Рече Мирослав: «.Доволен ты собою, и се худо. Преждь друзей искал, а ныне сытишь ся холопеми».

Встал Мирослав со свитою на княжьем дворе, в приставном теремце; прислуживал Сивер, старший конюший, знакомец по дружине Святослава. Хотя и хри-щен, блюл отай свою веру. Открылся (ему) Мирослав, он же уберегал от соглядатаев.

Созвал Володимир подручных князей и позерил им, еже сбирается на хорватей, замысливших отречись от соузья и передатись лехам. Каждому вменялось сказа-ти, сколько приведет дружины и ополченья и сколько даст серебра, коней и припасов. И открыл Сивер Мирославу, не в лехах причина, – в нежелании хорватей принять христову веру: убили посланного епископа и прогнали посадника, вотщивша ся поставити церкву; опасался Володимир, еже в досаду (ему) приимут хри-щение и опеку от Рима [210]. И еще открыл Сивэр, выспрашивая, кто сколько даст, Володимир выведывает силу и замыслия подручников; донесли (ему), еже лу-кавецы и прижимы утаивают наполовину и войско, и серебро; Кыеву же невмочь и границы стеречи, и державу дёржати, и земли христити; претяжкая обуза, але решено промеж Володимиром и Добрыном, главным подсказчиком, и нетерпеливыми епископами, с кого почнут и на ком окончат; готовы уже идти на Тмутаракань, смущающу Русь и всю Русьскую землю вольницей; в Тмутаракань ведь побежали тысячи мужей из Кыева и иных градей, спасаясь от хрищенья, не в Запорожь, еже открыта набегам степняков.

Исполнися надеждою Мирослав, але росла и тревога; видел: противятся повсюду христам розно, хотя и с успехом, како в Тмутаракани и Новгороде, о чем скрывал Володимир. Христил об симу Добрын-посад-ник мнозих из нарочитых мужей Новгорода; понеже дружина не пожелала приняти Христа, прогнал дружин со службы, наняв взамен варязен, однако лишь усилил вражду. Летом, приведя митрополита Михаила и трех епископов, почал свергати кумиры и рушити святища, вознамерившись христити поголовно, людье же, поощряемо волхвою, возмутися и переби приспешников Добрына, ревнителей-христов и варязей; обиженные нарочитые мужи и дружины, и людье новогородское составили необоримую силу, и покидали Христа уже хрищенцы. Сам Добрын с трудом выбрался"из Новгорода; один епископ был убит, а митрополит ранен. И встал Добрын под градом, пугая Хелмором и рутеми и хитростями склоняя к послушанию, гражане же положили на вече изгнати Добрына из Новогородской земли, како святотатца и насильника. И се набрал Добрын новых варязей, и подступили ко граду; правоверы же затворили вороты и приготовились к битве. И се пожгли варязи посад, убивая старых и малых; и вышел воезода Угомон, и разбил варязей наголову, а Добрын бежал в Кыев.

Радуясь, не радовался Мирослав: одержав победу, бездейничали правоверы, христы же сбирали все новых вспомощников, и Добрын уже приготовился во-ротитись. И се прислал владыко Череда к Мирославу берёсту; жалуясь на разноголосицу, просил сведати о схваченных волхвах, а коли удастся, вызволити; и затруднялся Мирослав дознатись об узниках, было сокрыто даже от Сивера. Но больше томило, еже в безделице погубляет дни, сидя обочь событий, а Володимир не отпускает. И замыслил бежати; Добрын, пришед, рече: «Не погуби безумием княжения, доносят на тя Ольсич и Велига; прислали к Володимиру, согласны приняти хрищение; он же пока не ответил, не желая ссоры». Внял Мирослав словем Добрына, видя благорасположение (его); и сам воздавал должное сему не-подражаему мужу, изменявшему порою замыслиям, но николи не изменившему почутью. И взмолил Мирослав Добрына отпустити домови, и по твердости отказа понял, не ради прихоти задерживает великий князь, но по дальнему расчету. И просидел, бременя ся, Мирослав в Кыеве до зимы, и другие просидели: от кривичей и от радимичей, старшины от запорожей и два годь-ских вождя – от родей, подданников Тмутаракани. Забавлял Володимир (князей) ловами бобров и гонами на пущного тура, угождал дорогими подарками и веселил богатыми пирами; на пиры сзывал отовсюду плясунов, шутов-пересмешников и гудошников; гордился немнозими скоморосеми, насильно хрищенными; и пелись сказы, и говорились преданья, и были затеи с ряженьем и учеными медведями, а словеньские бози не поминались. Первостольник, с утра хмур и напорист, неутомим и распорядителен, ввечеру предавался вино-питию, часто безудержному; захмелей, любил непристойности и сам бысть велми горазд на выдумку; женил (кого-либо из) подгулявших мужей на козе, убеждая, се заколдованная цариця, и понуждал, глумясь, ко старинному обряду со сватами и хорами, с показом мужской срамоты по скуфьскому обычаю [211]; и волокли жениху в постелю козу в паволоках и парче, заутре же требовали ягнят на съедение. С отчаянием взирал на шумное застолье Мирослав, видел омраченной душою не приметное оку: не от силы и радости гультай-ская щедрость и безудержные смехи, но от усталости и сомнения; бе растерян князь князей и снедаем тяжкою думой; по слухам, не ладил уже с Добрыном, старым, але по-прежнему многомудрым вольником; не спорили уже, враждовали, и на думе, по свидетельству Сивера, грозился Володимир повесити на суку Добрына, яко обузу стола. Будто бы прежняя жизнь вершилась по Русьской земле, – сеятель пахал в поле, коваль сошников раздувал горны, судья брал виры, купец спешил на торги, корабельщик ставил ветрило, гриди правили княжью волю, мытники считали полюдье, жены зачинали, носили плод и рожали; вершилась жизнь, и все ж не было прежнего, таилось по дням роковое. Ослепительно сияла слава Володимира, але в сиянии пропадали черты и князя, и (его) державы. Зиждили, не щадя сил, але гибло, не щадя зиждителей. Возводили в Кыеве два великих храма [212], Дружинный двор, Конюшни, ставили новые стены с неприступными вежами, але многое из сотворенного рушилось и горело; набирали княжьи мужи смысленных отроков и учили грамоте, письму, счету и христовым заповедям по болгарьским книжиям, а епископы с прихвостнями отнимали силою и скупали повсюду древлие словеньские пергамены и бересты, знищали в огне великую мудрость и память о минулом; вот и воеводы недрёмно сторожили границы от печенезей и похвалялись силой, но сколько ни сходились в чистом Поле, побеждали (слишком) дорогой ценой, так что не было радости от побед; крепли печенежьи рати и уже приводили с собою целые полки правоверей, бежавших от понуд и утеснений; и пусто-шили полдневные селища и грады, так что бросали смеры поля и домы, и зарастала земля лопухом и дер-нйцей. Мирослав не одобрял, еже прибегают правовере к помоге ворогов и соединяются с ними, але разделял отчаяние и горечь бежавших; видел, не сотрясают набеги кыевского стола, но упрочают, ибо округ молчат, и глядит Володимир уже заступником всей Русьской земли и миротворцем. Ускользала правда, и не находилось (ни в чем) опоры, а людье, ради которого страдало сердце, уклонялось борьбы и страдания и жило, не ощущая уже вечного течения жизни, но горьким мгновением и короткой надеждой. Рыскали в ночех сторожи и караульщики по градем, але умножались грабежи и разбои, и в утро находили зарезанных, а разбойников не находили; казнили о всякой седмице, и сходились ротозеи к лобному месту с охотою, нибы к общему застолью. Се проклинали нравы нехристей попы и епископы, возглашая льстиво кротость, любомудрие, умеренность и послушание, воспретили водити многие жены, оскорбив словеньский обычай; и сокращалось племя, и умножался разврат; во хрищенных градех бродили волочайки, и залеживали их старцы и отроки на глазах у людья. Славили христы здоровье, а недужных прибавлялось бессчетно. Славили христы царство трезвости, а вцарилось винопитие, и в церквы вступали в грязи и небрежении, одуревши от хмеля. Все смешалось и спуталось. Нищие и бродяги заполонили землю; вещали округ о предстоящем конце света и уже ожидали громы и падение Неба, але мир не угасал, не скончался, не освобождал казнимых от казней их. Серед правоверей смутьянили отступники, называя ся пророками, и обличали белую волхву, уча прозрению, како есть искушение у слепцов. Прорицали, еже грядет невиданное безбожие и идолопоклонство, голь и срам души; победят христы и всех распнут, но все будут жить, медленно умирая, и наступят бездневные дни, когда желаний прибавится, а исполнений (их) убавится; когда процветет рабство, лень, бесчестие тела и ума, вспучится язва чинопочитания и возобладает блуд языка, младые не всхотят тружа-тись, а старые, прозябая в пианстве, забудут имя рода своего; и будет яйцо учить курицю, а жена плевать в мужа, и обмелеют сердца, и обмелеют реки, и выродятся мужи, и выродится лесье, и почнут дышати смрадом, яко на пожаре, и приидет новый Хун, разрушит грады и сожжет селища, сравняет погосты и осквернит святыни, обесчестит жен и дщерей, а потом убьет всех; и скажет в отчаянии последний: «Нелюбь человеца к человецу погубила народ сей, бражник и лентяй обессилели его, раб духа и своего бесчестья», но скажет тем не все; да и что словы?

Приснися Мирославу вещий сон; узряху разом людей, населяющих вси земли, и труды, и скорби их, и пробудился в неком озарении: вот, отличны племены и обычаи; противное одним по вкусу другим, поучения не совпадают, ибо страждут разно, и превыше всего Мысль Обо Всех Живых; нет такого закона и заботы (такой) не дано, а Мысль благоденствует, и от тепла ее человец прорастает в человеце, и бессмертны гордостью оба. И еще понял (Мирослав): страшен ненасытный, но пуще насыщаемый; ложь уловляет лгущих, заждители своего счастья разрушают свою судьбу, а бози только смеются глупости; и душа должна ведати часы сна и отдыха, просить пищи, а насытясь, не тер-затись новыми похотями; хуже зверя боящийся смерти, но хуже зверя и вовсе не боящийся ее; люди ушли с указанной тропы и бродят то справа, то слева, истинный путь потерялся в гущех ложномудрия и пустого знания.

Уязвляют явью мечтания о высоком, и мелкое оскорбляет неодолимостию. Приходим к понятию, а на-утре отрекаемся, ибо плачет душа, не найдя места в просторном мире.

Уплывают воды в Вечное Море, влекут события к Предначертанному. Вскручинилась Анна, великая княгиня, встосковала по родным сторонем; и обещал Воло-димир, ублажая, воздвигнути Царь-град посреди Кые-ва. Собрав камнесечцев, иных приведя издалека, почал ставити дворец богаче и роскошнее цесарева; везли ка-мени на плотех и на колех из Корсуни и из Волгарей, в Кыеве отливали всякую зодчую надобь, выжигали плинты и тесали столпы, гранитны и мраморяны. Возводили (дворец) в княжьем саду, простиравшемся о те поры до градской стены у Пучайны, идеже неколи бы-ша лодейные торги. Дивясь хлопотам, Чстень рече: «Растут дворцы – взрастет и полюдье». И ходил на-зирати, хотя запрещалось строго, и стояли повсюду сторожи. В некий день приметил: сторожи, отперев желе-зяные двери, вошли в стену, неся брашно и питие в кадях нибы свиниям; и придя в ночь, в снег и стюжу, стоял (Чстень) у отдушины и чуял смрад и слышал людьские стоны, и видел отблески света. И спустил в отдушину бечеву, а на ней берёсту, впросив: «Кто в узилище сем?» И отозвались: «Волхвы, послы от святища Ильменьского». И се известил Мирослав о тайне владыку Череду; быша от него в Кыеве мужи на торжищах. И миновал тыдень, и случися в ночь во дворце небывалая суета и смятение, окружила дворец княжья сторожа, и искали по всем клетям и истобкам, на кровлех и в подполех, в углах и закоулках. Встретив Володими-ра, полного заботы и гнева, рече Мирослав: «Ужли вновь печенези?» И не всхоте отрешти; от Сивера же узнал: бежали из узилища некие преступники-душегубы. И вскоре после того Стефания, в правой вере Панргду, болярца, кому быша подначальцеми теремные сторожи, заменили варяжином; мнозих из сторожей схватили и, пытав свирепо, казнили без указа [213]; были, сказают, правовереми; сгубили ся за малое, лишь непреклонностью заплатив за смерть, ибо открылся заговор прежде срока. Але кто вправе осудити: умрети за малое – не в том ли великое сердца?

Терзаясь неудачею, Мирослав захворел; рече в скорби: «Коли грех давлеет, все грешны, над каждым преступление, свое или чюжое, содеянное наяву или свершенное в мыслях». Отрече Видбор: «Коли все грешны, смерть николи не приходит рано».

По прошествии многих испытаний возьмешь в разум: жизнь (человека) есть жизнь духа (его); презрит (человек) лишения и страдания плоти, творя свою судьбу. Насыщения же не дано: съел – и опять голоден, взял – и вновь пусты ладони, але пережитое душою и открытое ею мудро и пребывает вовек; довлеет доля честному, на кого же в обиде? Тепло жизни в челове-це, является же отвне, и счастие в обретениях души, иное – блуждение и суетные ожидания. Тяжко страда-ти, но разве дано лишь нищему? Тяжко лишатись и теряти, но что теряти голому? И вот: обретаю, чтобы терять, страдаю, чтобы блаженствовать, достигаю, чтобы отступатись. Ярмо же ненавижю и насильника не терплю: нет надо мной хозяев, окромя Могожи и

Влеса и окромя души, ими возжженной для совести! Но полно, остановись писало, не тупи ся понапрасну, еще не час тризны, еще время труда и правдивой повести, – доколе плачешь, не иссякла надея; надея же не оставит: прекрасна жизнь, пока жива душа.

Почали искати волхвов по всему Кыеву, боялись заговора и чинили немало насилия над неповинными, ходя вназырь за всяким совестником. А по весне погнали тысячи кыевцев, со скотеми и детьми, к полдневным границам, в припустелые запорожские селища; ужасно бысть зрелище невольников, лишенных крова и очага, и родной общины, без счету умирали в пути. Володимир приставил к изгнанникам своих мужей, и велели селитись по холмем и рекам; едва обживались, понукали бездолей возводити остережья и заставы от степняков, иже заняли исконные земли (руси) по Непру. Сказают, мысль сселяти непокорных внушил Володимиру митрополит Леон, сменивший умершего вскоре Михаила [2И]. Како бы ни было, исторгла мысль слепота и ненависть; и се прониклись печалью пространства, рыдание потрясло Русьскую землю; след за кыевцами погнали на выселки из других градей, – вереницы бездольных. Опустел Новогород, осиротела Сиверь, притихло в Деревлянех, Кривичех и Тиверцех. Злой понудой и кровию сеяли христы холопий нрав по душам, люди же недоумевали: не иноплеменники неволят к покорству, – вчерашние братья; но братья ли вознесшие ся вероломством и подлостию над питающими их?

Все (наши) потери и утраты судьбы – восполнение недодач в жертвоприношении помыслами и деяниями; вдали бозем менын, нежели получили. Не скорбети о потерях, ибо не наше. Але скорблю и не утешаюсь.

В лютые морозы пришел к Мирославу посланник от Друся, Турьского воеводы, и от Бусла, Менесьского посадника: «Ворочайся, сносятся недруги потай с Воло-димиром, возмущают супроть тя людье. Изнемогли в спорах и ссорах, поправити же (дело) не можем». Рече Мирослав к великому князю: «Отпусти восвояси, нету (мне тут) службы, бесполезен. Не отпустишь охотой, неохотой уйду». Отрече: «Ступай, коли невтерпеж, но прежде женись на сестре моей снохи, жены Вышесла-ва [215]; чем не люба? И ты (ей) по сердцу. Хощу породнитиеь». Рече Мирослав: «Хотел бы, отдал бы дщерь». Отрече Володимир: «Старшая в подлетех, не гоже сва-тати. Не хощещи женитись, твоя воля. Вот же дело невольное: поднялись волхвы уж открыто, перечат власти моей, нарушив клятвы и обещания. Доносят, решено волхвою восставляти роды супроть Кыева и христианской веры; сбираются противитись оружием; презрев обычай, избрали себе нового князя, беглеца и преступника Могуту, и се отребье, лживые самочинцы ищут взергнути Русьскую землю в раскол и усобицы, погубити единство ее и силу. Преступления волхвы стану отныне карати без пощады, пищем запищат, и людье не шелохнется, бо моя правда, а волхвы – пособники печенезей; кто им пособник – лютый мне ворог». Взликовал Мирослав, услыхав о выступлении волхвы, але и опечалился: хитер и коварен Володимир. Рече без объездов: «Плутуешь, князю, наговариваешь на волхву. Не приемлю христов, николи же не истреблял (их) веру, терпел в гридех и дружине. И что волхвы? – не они ли пособили те на первый стол, не они ли утверждали славу твою? Ныне жаждут самого малого и самого разумного, еже бывает в людьских спорах – терпения: кто хощет, христись, кто не хощет, поклоняйся своим богам». Рече Володимир, почав в ярости, окончив в лести: не ведала узды в страстех стесненная душа его: «Не бывати двум верам в одной земле, едина правда на свете, и бог един. Велик был хакан Казарьский, слава затмевала солнце, але пустил в царствие чюжого бога, принял иудейскую веру, и преломилась держава: идеже ныне Казарь? Быша волхвы украшением племен, ныне не так; о весне поют, а уж реки остановились, восклицают о зиме, а уж цветёт по лугам. И Череда мутит воду, гляди, не навлек бы на тя жестокой беды. Се моя воля: всхощет Могута пройти в Деревляны, идеже ожидают раскольники, не пропусти чрез Дреговичи, смерем и холопем бежати (к нему) не дозволяй, аще соблазнятся». Рече Мирослав: «Содею по воле, але и совесть отмою, коли напрасно закидаешь грязью. Ведай же: держал, ныне держати холопей при себе не стану. Один лжец оклевещет десять честных мужей, один холоп охолопит тысячу». Засмеялся Володимир: «Минули времёны нищей чести, ныне всяк служка с кружкой, требует (себе) слуг; погляжу, чем заплатишь подручникам. Откупился бы, достало бы серебра; не слепой: предо мною до пояса изгибаются, в своем уделе в ноги кланя-тись велят, вси беззаконники, бичуют не токмо холо-пей, але и смерей по прихоти; коли же рассудити, како и сдержати ленивое и дерзкое людье, коли не страхом? Развращены волхвою и обычаем, – абывсяк себе князь». Не сдержа ся Мирослав: «Высокомерное речешь; холопей ищешь, холопеми откупаешься, а усидети чаешь». Рече Володимир: «Казнил бы тя смер-тию, да премного заботы. Прими ж поцелуй». Сице расстались. Отъезжая из Кыева, сказал Мирослав Чстеню и Видбору, брату своему: «Державный муж, еже хвалим в голос, но порицаем в шёпот, (ничего) не достиг; (ничего) не достиг и тот, чью волю не исполняет слуга, первым услышавший о ней. Во времёны великого властеля ожидают добра, во дни ничтожного боятся беды; великий учит далеко зрети, ничтожный вопит (о том), что под носом». Се словы заметили спутники Мирослава, и мне радость указать их. Умное слово – лутшее украшение всякой жизни, она же – дело.

Воротясь в Турье, позвал Мирослав Друся, воеводу, Бусла, посадника, и старейшин: Демиша от ради-чей, Яруна от полешей, Соловья от беличан, Перко от сутиней и Дмира от вентов. Реша мужи: «Втуне хлопоты твои. Лутше бы не возвращался, повернул Оль-сич против тебя, мы лее немного успели. Завтра покличут вече, и распрощаемся» 216.

Соблазнил Ольсич мнозих мужей, требуя закона продавати (земельные) наделы, наследовати купленные и выделятись из общины с наделом; вчера, запа-мятав обычай, хотели мужи, чтоб старейшины держали в родех до недужной дряхлости, сёння, заручась поддержкою, глаголили: наречем (старейшин) боляр-цеми, пусть наследуют подобно князем. И говорил Ольсич, ища поссорити Мирослава с гридями и дружиной: пора умножкти покори старшей чади, жито подорожало, а серебро подешевело. И впрямь возросли мени из-за неуродов, – за короб ржи или полбы просили в полтора раза болып прежнего, за быков – в полтора раза, за коня – вдзое; кадь меду шла за три новых векши [217], а высадка воску – за семь; але за пустую хвалу, показуя власть и богатство, уступали нередко князи корсуньцем или варяжским гостем товар дешевле прежнего, сами нуждаясь в нем.

Совещался Мирослав со владыкою Чередою в свя-тище Хорса; таился владыко сторонних взглядов, ибо кругом быша соглядатаи. И узнал Мирослав, нет единства в белой волхве, раскололись, ослабив ся; Череда держит сторону Буруслава деревляньского и Богомила новогородского, мужа велми мудра, прозвана ради сладкоречиа Соловьем; оба хотят немедля ответи-ти христам силой на силу. Святозар же от кривичей и Хвост от переяславцев противятся; Боруслав хощет восставити права древлей знати, Богомилу и Святозару и слышати (о том) противно, боятся оттолкнути нарочитых мужей из новой чади; Боруслав наряжает послов в Тмутаракань, Святозар склоняется к варязем, ибо много варязей среди сподручников его, Хвост же поносит тмутараканей за криводушье. Злой дух споткнется в неразберихе; поет каждый свое, а песни не слыхать.

Впроси Мирослав: «Идеже днесь Могута?» Отрече: «Скоро узнаешь». Рече Мирослав: «Дам (ему) в помощь, что имею и сверх того, лишь пустити через Дреговичи не пущу, бо дал слово Володимиру». Рече владыко: «Володимир ворог тебе и сам слова не держит, почто лезешь в петлю?» И было как бы погрозою. Уди-вися Мирослав: «Что же переменился ко мне?» И укорил: «Уж и дружины ущитились, селища полыхают, и кровь льется, тысячи убиенных безвинно, а ты все толкуешь о мире и непорочной чести». И узнал еще Мирослав, ограблены прихвостнями Володимира капища, раскрадено их обилие. И Богоздань осквернили хрищенцы по наущению грек, растащили несметные сокровища, а были (среди них) жертвенные дары и Мирослава, и (его) предков. Ведомо, Богоздань первое святище на Словеньской земле; в Деревлянех, а не в Полянех, како есть тяжба промеж родеми, – в трех сменах коней от Турья, коли держати на Полудень. Не все допускались зрети чюдесы, но (только) свершившие подвиги. За пять лет до поверженья кумиров на Щеко-вице топорами и крюками отступников, цвело озери-ще, еже обочь взгорья и рощи, кровавым цветом, и прорекли гибель Богоздани. И свершилось: разрушена до основания обитель духа, разбиты жертвенники, возведенные Авистом и сыном его Дулебом во времёны Скуфи. Ступень Судьбы со священными письменами от Влеса уволочена и утоплена; тащили на полозех по каткам сто коней, и кони пали, людины же, творившие святотатство, поражены слепотой и беспамятьем. И се злодейство: загублены жерцы богозданьские, послушники их и служки, а всего за сорок мужей.

Аз зреах ступень, и Мирослав молися пред нею по смерти Святослава о благодати и вечной памяти павших. По преданию иссечена Ступень пращурами, але письмены на ней не от руки человеца; прочтены в отражении, егда залило Камение вешними водами, и (то) вершит ся единожь в столетие. Словы, взывающие к размыслью, повторены на златых скрижалех в Иль-меньском храме, уже по-словеньски. Вот же они, звучавшие при вокняжении Володимира в устех Горюна Витсьского, богозданьского владыки: «Аз есмь Последний Свидетель Прошлого, царь царей, владыка владык, смертный в познании, радостех и скорби, бессмертный в исканиях и надежде; говорю (вам) в день сей и в каждый из дней:

– не торопите времён, ибо не возможете замедли-ти их;

– горе починающим сызнова, если лишены пуповины; горе (тем), кто отступает заповедей предков, они же ведали неведомое ныне и остерегают;

– нет одного откровения, еже заполонило бы душу мечтой и верой, сомнение и печаль присущи (человеку) от зари до зари; нет и одного дела, нет и одной безделицы, нет и одной надежды;

– жизнь чюдесна во всякий час, ухудшают ее улучшающие для себя; алчность неволит ум, сковывает руки и пустошит сердце;

– един ум слаб, множество полагающихся (друг на друга) еще слабее;

– нет блага, ради какого должно отдати (всё), чем владеешь, и беды нет, ради избавленья от какой стоило бы пожертвовати миром;

– нет знания, нет и невежества, неотвратимо источающих счастье;

– жена снизу, а бози сверху; не опускайте бозей, чтоб не попрати ся, не возвышайте жену, чтоб не пасть на колени и не погубити людьского рода;

– верьте Небу, сколько себе, и сколько себе, не верьте; закон Неба – обман ваш, как обман Неба – ваш закон;

– поклоняйтесь красоте и жертвам (ее) неустанно, нет ничего (в поднебесной), кроме красоты, и жизнь сама – красота, отличившая ся от хаоса и лжи духа; ищите несправедливость в (самом) человеке;

– вечны круги искания: болын тружаемся, болып предстоящих трудей; дальше уходя, приближаемся, ближе подходя, удаляемся, и ничтожное застит очем; в искании познаем волю бозей, в суете покорствуем нелепости;

– словы, иже заповеданы, правдивы сокупно, по-розь – ложь духа, цепь сердца, отрава разума;

– не бойтесь повторения, лишь повторение уберегает; придя поздно к новому для себя, возопите горько; и новое не явится новизною».

Указают многомудрые: разумеем бедою, не разумеем радостию; бездонно Откровение, скорее постигнем течение звезд на Небе, нежели проникнем словы Его единой мыслью; але и блуждение – Истина, доколе блуждают светло. Недаром Стрибог – покровитель Бо-гоздани: ветры бытия, несущие дожди, тепло и стюжу, несут и страсти; зацветают (люди) или увядают. Во дни отрочества моего Стрибогу ставили самую старую прялку; прядет на ней Стрибог свои ветры, чтобы сшити богам одежды; тако и мы прядем мысли, чтобы одети Истину.

Но вернемся к событиям. Сказал Мирослав владыке Череде: «Завтра сойдется вече, что делати?» Сказал Череда: «Князи проходят, а обычай пребывает. Волхвам взрыхляти поле души и сеяти заповеди: се удел наш, остальное ваше. Вот, изменив обычаю, восхвалили волхвы Володимира, вознесли до небес, и что же? – пожелал в святые и отрекся восхваливших. Кто возьмет мирское, упустит божеское, а кто держит божеское, не даст упасти и мирскому. Се наука нам и слово тебе, не требуй окромя». Не отступил Мирослав: «Помози, Ольсич сносился уж с Володимиром о хрищении. Отдам все свое серебро, возьмите тихо еще из святищ, чтоб не толковали в людех, ибо донесут в Кыев». Череда сказал: «Много надеи было на тя, теперь вижю, напрасно полагался,- трепещешь Кыева. Серебро же оставь себе, аз повелел от нужи вскрыти скуфьские усыпальни; не осуди и не воспрепятствуй, не на жизнь сошлись с христами, но на смерть; кто убережет память (о Скуфи), если не устоим?» Велми огорчися Мирослав: «Како смеем скверни-ти? И наши могилы разроют, коли тревожим усопших». Отвещал Череда: «Истинно речешь, але идеже взяти оружие? Идеже сыскати коней? Нам повсюду теперь за-града: Олов, застольник и сображник Володимиров 218, воспретил торговати ратной сброей, и в Корсуни требуют княжих печатей. Превозможем суетное, восторжествуем, предадимся соблазнам дня, упустим вечность. Егда враждуют людьские бози, нет людью мира от полагающих, еже постигли их волю. Моравы забыли Дыя и Рода, уступили грецем, надеясь на защиту, а ныне и мо-равы, и чехи заискивают пред немцем, содеяли ся ревнителями чужого бесстыдства [219]. Блукают племёны, теряя исконную веру, и всем холопе».

Неустрой и неуряд смутил Мирослава: впервые вла-дыко Череда не разделил (с ним) думы. На другой день позвали (князя) на вече. И вот, минуя толпище, слыша приветы, но больш поношения, подумал: «Не ради ли (этих) людей страсти мои? Почто же томим гордыней, еже хощу лутшего, нежели они?» И прояснилось. По-клонися Мирослав людем, они же, подусканы Ольсичем, возопили: «Хотим продавати и покупати наделы!» Ре-че Мирослав: «Буди отныне по-вашему, если откупщика примет община». И возопили: «Хотим, чтобы старейшины правили закон без оглядки, пусть наследуют!» Паки рече: «И се буди по воле большинства, коли согласится родовой сход». Видя разрушение хитростей, вскричал Ольсич: «Удвой покорм дружине и гридям!» И опять рече Мирослав: «Коли хотите, утроим, але прежде решите об утроении полюдья; и гражанем пла-тити: аз кормлюсь ведь больше от отчины, отдавая (все) на гридей и дружин». И взроптали тогда концевые [220], быцца в те поры в Турье четыре конца о дюжине общин: Княжий посад, Деревляньский луг, Гридин ряд с Торгами и Застенье, идеже преобладали закупы и рядовичи; вечевати же им возбранялось. Реша концевые: «Мы свой обычай не уступим!» Одумались и болярцы: «Негоже умножати бремя смерей, и без того велико и подымное, и подушное». И взнегодовали на Ольсича. Мирослав же еще больш вразумил, поведав об избиении волхвы и насилиях над правовереми, ниже (о том), что Ольсич просил Кыев христити. И взяли мечники свидетеля и, раскалив железо в огне, заставили принести клятву. И сказал людин, что лжет Мирослав; когда же подвели к огню, чтоб поручился, обличил Ольсича. И закричали вечцы неутерпно: «Не хотим Ольсича градским старшиною!» И лишили Ольсича гривны старшины. Разошлись люди в возбуждении, восхваляя Мирослава; он же, радуясь нежданной удаче, отправился пеш в святище и принес жертвы Могожи, Влесу и Роду, и жгли костры всю ночь, и раздавали мясо жертвенных быков, было же их болып двадцати.

Але переменлив нрав удачи, сникает счастье, едва объявив ся. Вскоре наезжаша в Турье послы от Хлуды, хорватского князя, и от Велизара, волыньского князя; рекоша к Мирославу: «Час спасати словеньскую веру и обычай от посягателей грек и от изменника, присягнувшего им; восстала волхва повсюду, и роды подымаются вослед; Могута сбирает в Ладожи великую рать, стекаются к нъ отовсюду, из Кривичей и из Ватичей. Будь с нами заодин». Убеждал и владыко Череда: «Решайся, единожь судьба предлагает, зря потом искушает». Метался Мирослав; хотел заодин с Хлудою и Велизаром и боялся погубити Дреговичей: обещал ведь Володимир не порушати прав земли. Вселися в Мирослава дух Вила, и раздвоилась душа; страдал (князь) пуще, нежели когда казнил сына. И позвал думу, мужи однако сказали: «Скоро уж отзимит, пора подумати о земле, мало-снежь бысть ныне до лютых морозов, что, коли на неурод? и что нам с неугомонами? все равно не устоит Володимир, продался лживому богу, и будет наказан, назовут хорвате еще ятвязей, лехи да печенези пойдут в помощь; нам же абы тихо». И отказал Мирослав княжим послам. Рече владыко Череда: «Не защитивший бозей честен ли? Созерцающий молча глумление не глумливец?» И взял в сердце словы Мирослав, и занедужил. А тут явились послы и от Володимира, покликали на брань с хорватеми. Узнал Мирослав, уж и еойско выступило, да задержалось в пути из-за переполошья в стольном граде; случися небывалое знамение: рубили лед рыбари у Кыева, и всплыл в прорубь Перунов истукан из каменя; и побежали, испугавшись, рыбари во град, и рассказывали о том повсюду; и собрались люди, допы же успокаивали, обличая рыбарей и грозя расправой; и пошли все на Реку, и увидели, что правда; христы же, подошедшие близко, дабы сокрушити истукана, провалились и потонули. И почалось во граде смятение, так что вернулся Володимир и ездил по площам, внушая, что не было истукана; очевидцев же схватил и повесил, обвинив в поджигании церквы святого Илии, первой из церквей на Словеньской земле; она же сама возжглась от переполнявшего лицемерия.

Спросил Мирослав (у послов): «Пойдет ли на хорва-тей сам Володимир?» Отвещали: «Уже идет по совету Добрына и митрополита Леона, дабы явити пред усомнившимися христианское мужество». И понял Мирослав: торопится Володимир, боясь соузья взроптавших с ятвяземи и Печенежью, ибо успели уже сговоритись с лешским князем Болеславом [221]. Болеслав же без промедлений выступил встречь Володимиру, и бе удача ему в сопутех; але поступал с хорватеми и Волынью, быц-цам с холопеми, требуя от них низкой службы и серебра, и раскаялись вскоре, что позвали его. Володимир же велми прогневися, ибо в осень еще, принимая в Кыеве Болеслава и одаривая богатыми подарками, получил уверения в дружбе и слово, что не вступит в сговор с противными столу. И се послал Володимир к чехам, и те обещали супроть Болеслава, натерпевшись от него прежде.

Рече Мирослав к послам: «Недужен ныне, идти в поход не могу». И снарядил Славуту, сына своего, и с ним 500 конных; двести из дружины и триста из охочих мужей. Проводив войско, встретил весть о кровавом хрищении в Новгороде. Случися же вот что: егда Мо-гута объявися в Ладожи, новогородцы решили не пуска-ти (его), убоявшись угроз Володимира. И просил Могута о соузье князя Хелмора, противника новогородцев; пока уряжались, Володимир прислал к Хелмору, увещая замиритись с Новгородом, а Могуту не слушати; Хел-мор согласися, пожелав серебра, и Володимир обещал, однако тянул, подговаривая варязей схватити Могуту.

В те дни перестали подчинятись Володимиру Свя-тицкие словени и Меря. Сказали Могуте: «Приди кня-жити и защити (нас): рубят старую знать под корень, и ловкие холопе, христясь, завладевают обилием». Собрался Могута, але изменили нанятые варязи и схватили его; держа под стражею день и ночь, впросили Воло-димира, сколько даст (за него). Ответил: «Вдвое против того, что просите, коли поднесете отдельно тело и главу Могуты».

Добрын в тот час подошел к Росставыо, имея пять тысяч конных. Появясь внезапу, вошел во град без сечи и казнил с жестокостию нарочитых мужей, детей и жен (их) отослал в Кыев, людье же христил, кропя водою на морозе, и поставил епископа. Святич Воложскии взял хитростию, обманув, что идут росставьцы, спасаясь от Добрына, и беспечные, поверив, отчинили вороты. И христил людье, пожегши древлие капища; разрушил святище Хорсу, идеже жертЕОЕали с трепетом и мордвы, и булгари; кумир из чистого злата семи локтей высотою с подставою из меди похитил. И оставил в Свя-тиче своего воеводу и часть войска, и держали они гра-жаней в страхе, лютуя по навету и наговору [222]. После того двинулся Добрын к мятежному Новгороду. Ново-городцы, извещены о жестокостях в Росставье и Святи-че, приготовились к битве; але в нарочитых мужех не было согласия, дваждь вечевали, прежде нежели выбрали старшиной и воеводою Угоняя, тысяцкого, славного родом и храброго в опасности. В тот день люди от ильменьской волхвы напали на варязей в Ладожи и перебили (их), освободив Могуту. Позвал Угоняй Могуту в Новгород, говоря: «Буди воеЕодою». И отказался: «Не хощу воеводити лживыми, попросят христы продать мя, и продадите, ибо торжище для вас дороже святища».

Меж тем подошел Добрын; бе оттепель, и вскрылись реки, и разлилось, так что встал Добрын близ города, ожидая, пока спадут воды. Схватив трех владык из Иль-менья, рече к новогородцем: «Стучусь к вам от великого князя, не достучюсь, казню смертию владык, а следом и вас, зачинщиков». Однако Богомил, владыко Но-вогородский, призвал людье стояти крепко, не уступая, и вывели (новогородцы) на мост через Волху пороки, сняв со стен, а мост разобрали на самой середине. И се казнил Добрын владыку Крота пред стенами града, и было неслыханным поруганием обычая; Перун не поразил святотатца огнем в укор раздорному людью, людье же, возмутясь, проникло в дом Добрына; и убили жену его и сородичей, кого нашли в городе, а усадьбу разметали и предали Огню. Узнав (о том), приступил Добрын с отчаянием, и была сеча у предмостья и на мосту, и пересилил Добрын, заняв Гончарную горку, и пристани, и торжище, в те поры обнесенные лишь малым валом. И возгласил: «Не считает грехом Христос изгубленье лжеверей. Однако кто христит ся, сохранит жизнь и имение». И почали христити, силком волоча людей к Иоакиму, епископу из грек, хрищенцы же, не дойдя до дому, отрекались. Казнив немало, увидел Добрын, еже кровию не вспоможешь, и раздавал подарки принимавшим Христа; приходила чернь, одни и те же людины по многу раз. И вот стало (положение) у Добрына усу-гублятись, зароптали дружи из новогородцев, обличая его жестокость; близко к Новгороду подошел Могута, и дозоры его уже наезжали на дозоры Добрына, посекая их. Замыслил (Добрын) отступити, ибо не хватило сил, помога же из Кыева задержалась: шли слухи о вторжении печенезей, а Володимир с войском увяз в Хорватех. И попытал Добрын хитростию, послав во град перебежчика, иже поведал Угоняю, что близко Могута, а Добрын в намерех сняти осаду. Угоняй не поверил перебежчику, але, укрепляя дух, открыл новогородцам о Могу-те, и се бысть роковая ошибка: только и говорили отне-ле, что о помоге, имя Могуты было на устех, и воспользовались (тем) вороги. Ночью перевез Путята, воевода Добрына, на лодиях тысячу росставьцев выше Новгорода и, сделав крюк, подошел с ними на рассвете к Чудь-ским вратем. Спросили сторожи, что за войско, и сказал Путята, войско Могуты, прося поскорее проводить к старшине. Взликовали новогородцы, не подозревая обмана, и пропустили, дав провожатого. И вошел Путята в дом к Угоняю, и поднялась тревога. Але поздно, перебили христы безоружных; Угоняя схватили с чадеми и домочадцеми и сказали: вели отворить вороты Добры-ну; коли не исполнишь, убьем тебя и детей. И подъехали к вратем, Угоняй же, сидя на коне, крикнул стороже: «Не отворяйте, измена!» И пал под ударами мечей [223]. Не растерялись сторожи, вступили в сечу с яро-стию, але силы быша неравны. Овладел Путята вратеми и впустил Добрына с дружиною; успели занять Медвежий угол прежде, нежели были остановлены владыкой Богомилом, исполчившим простолюдье для отпора насильникам. Облаченный в кольчугу, с копием в руце, владыко Богомил крепко ободрял новогородцев; и стали теснити войско Добрына, когда же подоспела дружина, и вовсе погнали, ранив Путяту и епископа Иоакима и убив немало из нарочитых мужей. Видя бедствие изнемогающего войска, послал Добрын к варязем, служившим Новгороду: «Можно пересилити Добрына, але николи великого князя Русьской земли. Аще перейдете на сторону законников князя, каждый за день сей получит, яко за год службы». И переметнулись варязи с ко-нюгом Шихберном; следом за варязьми перекинулся Гостята, концевой Нерева, а с ним Веребей, купецкий старшина [224], сородич и друг Добрына, бывый с ним в сговоре, ненавистник Угоняя. Веребей освободил христов, запертых гражанеми на конюшем дворе Малого детинца; и вот толпище христов, сыскав оружие и коней, ударило в потыл новогородцам, однако было рассеяно и с позором бежало; и затворились христы в церк-ве [225] и тамо молились. Возмущенные же правоверы разбиша церкву, убиша христы и разграбиша домы их.

Але (для победы) мало было Добрыну Шихберна, Гостяты и Веребья, повелел поджечи избы и дворы про-столюдья в Плотницких рядах; и занялся великий пожар, и испугались гражане, бысть еще самый початок весны, другая седмица, – куда податись лишенным крова? И побежали тушити, каждый к себе, остались ведь в избех дети да жены, и запросил владыко Богомил замирения. Рече к Добрыну: «Аз восстал и восставил людье супроть тя, душегуба, мя судите, у других вины нету». Схватил Добрын Бомогила и всех волхвов и, сковав цепеми и приставив стражу, пеше повел в Кыев, иде-же загибли в пытках. Усмиряя, казнил новогородцев без счету против обещания. Сокрушил, глумясь, кумиры и святища; согнав людье в Волху, еще стюжливу, во льдинех, христил порозь мужей и жен. И се поднялся тяжкий стон по граду, ибо мучили (всех), кто отрекался; искавших спастись побегом, ловили и убивали на месте. Иные из подвижников веры сами лишали ся жизни, говоря: «Что теперь без бозей? – пуст мир, егда опустела душа». И в лето наполнися земля нищими и сиротами, и бездомные скитались по всем дорогам [226].

Получив вести о Новгороде от случесьского купца, ходивша в Свей, рече Мирослав к друзиям в смятении: «Прав владыко Череда: не уклонитись Дреговичам спора с Володирлиром, не избежати с ним браки; лутше вспомочь Могуте, нежели после казнити ся, оставшись безсрузцев».

Болюч опыт жизни, не ищу легких дней, дабы не отяготити (их); пуще всего не ищу холопей, боясь охо-лопитись; чернь гнусна – безвинно лишили ее людь-ской природы; але еще подлее холоп, поменявшийся местом с господином по воле бескровного случая, – несть гнуснее бёзделя, горше пианицы, свирепее самодура, безжалостней истязателя; велми трудно, даже не-можно холопу обрести добродетель мужа, оттого во всякий час проклинаю холопство, корень бед нынешних и причину несчастий грядущих; вся мерзота, еже затрудняет хождение в людех, – от холопей или кичливости холопей в одежех вольных мужей, – се клятвоот-ступье, лень, равнодушие, бессовестность, самомненье, алчность, трусость, глупость, лживость, страсть окру-жати ся холопеми; вглядываюсь, трепеща: сколько округ мя честных, николи не бывых холопеми? Але что загадки? Дни загадают и дни переиначат, оправдав предчутья, не оправдав желания. Принесли новую весть Мирославу; князь Ольсич отказался давати полюдье. И судили еще мужи о дерзости, егда приспело и другое известие: «Друтичи заодин с ольсичами, таболичи, ве-лемичи и бранчане; хотят, сложившись, схватити Мирослава, зная, что нету большой дружины». Восклица Мирослав: «Не обнажи сердце, человец, пред людине-ми: тотчас ударят. Что мы и наше томленье? – гибли великие царства и вместе с ними знавшие о причинах погибели. Однако же потянем, не сетуя, что глупость победивших громче мудрости поверженных в прах». И велел Друсю, воеводе, кликати дружину и звати войско. И прознал, сговорились старейшины меж собою, верховодит не Ольсич, но деревляньские князи Буен Бык и Немизь; деревляны обещали пособити Ольсичу на Турьский стол, он, в свой черед, вспоможти Могуте супроть Володимира; старейшинам же посулил Ольсич умножити покорм и позволить наследовати.

Се горькое усмешье судьбы: разве Мирослав не был душою с Могутой? Ставят нам в нежелание желания наши и пеняют за несодеянное, добрые словы обращают супроть нас; приближаем свою беду, ища отдалити.

И миновал день; была сильная буря, шел дождь, и Мирослав оставался с дружиною в Турье. Опустело в тревожном граде: иные бежали к Ольсичу, другие спасались от смуты. И донесли Мирославу, близко Ольсич и с ним три тысячи воев, из них две тысячи деревляны, искушенные в бранех. И быша у Мирослава две тысячи, из них пятьсот конных, а еще двести держал в Менеси. Реша гриди: «Лутше встретити Ольсича у стен града, затворимся при неудаче». Мирослав рече: «Коли не осилим, бежати мне некуда». Реша: «Позови Велигу из Менеси». И было поздно. И принес Мирослав жертвы Могожи и Влесу, Перуну и Роду по обыкновению своему [227]. Гадал, и выпало: «Получишь, еже хощеши, але не всхощеши (того), еже получишь».

Утром вывел дружину из града и исполчил на холме у Черного Брода, пред Бобрами. И выступил Ольсич; обошел Мирослава, оттеснил от Турья, имея больше войска. Мирослав не препятствовал, угадав замыслье; вне-запу ударил по главным силам, легко смял и погнал пред собою, быццам стадо козлищ. Рече к Мирославу Друсь-воевода: «Хитер Ольсич, да и мы кашу мимо рта не носим. Повороти дружину, иначе деревляны, еже за спиною, займут холмы и почнут прижимати нас к озеру». Але не внял Мирослав; чуял в себе крайнее стом-ление и думал о превратности, мелкоте и дикости свершающегося на бранном поле; беззаботно играл со смер-тию, удивляя гридей; каялся (в том) сам князь спустя леты. Пока Мирослав побивал бегущих, деревляны почти смахнули с холмов турьский полк. И оставив погоню, Мирослав разделил дружину, указав воеводе обходити холмы справа, сам же всхоте идти слева, держа солнце пред лицем; положил сице: у Брода, поворотив, удари-ти с обеих сторон, дабы ворожья сила осталась праздной, ибо тесно на холмех, не разойтись. Рече воевода, изумясь: «Неразумно. Непосильная работа. Не свежие ведь; потрудимся еще, прорубаясь к Броду, на холмех вывалим ужо языки, а деревляны полны сил». Рече Мирослав: «Делай, како велю». Друсь отрече: «Что пре-пиратись? Не стану вершить глупое, поищи другого». И пошел сотским на холмы, к турянем, что держались уже едва, Мирослав же поставил воеводою, на правое чело, тысяцкого Пригодича. И подумал посреди сечи со спокойствием, како николи прежде, бо злой дух и горечь вселися в сердце: «Правдиво прорицание: не ища поражения, не хочю ведь победы, страшит нынешнее и грядущее бремя. Како жити на земле, идеже (все) переменилось?» И открылась тайна страха: покинут волх-вою; склонял владыко Череда супроть Володимира, в упованье теперь на Ольсича и на деревляньских князей. И се пребы Мирослав в полоне думы; и бысть поражен в голову брошенным копьем. Стал пересиливати Ольсич, ездя меж полками, одушевляя своих криком и понукая гневом; и вот уже пали смертию хоробрые вои Пригодича, и сам воевода рухнул под деревляньски-ми топорами. Сложив остатки войска, пробился Друсь к Турью, потеряв (при этом) лутшую часть дружины; всего же погибло в сече болыы тысячи конных и пеших.

И обложил Буен Бык город, Ольсич же и Немизь пошли к Случью, идеже стоял уже посадник Бусл, извещенный о тяжкой неудаче. Было с ним кроме дружины до тысячи ополченья; и секлись в ярости, и истощились обе стороны от кровопролития, Бусл же не дрогнул; и отступил Ольсич, погребя Немизя и всех павших у Случь-реки, близ Переката.

Меж тем Друсь едва удерживал Турье; и вышел, чтобы спровадити в Менесь князя Мирослава, бывша все еще в беспамятстве, и домочадцев его, а также выпус-тити на еолю немощных от голоданья населенцев Турья, ибо княжьи припасы быша отравлены лазутеми Ольсича. И пробился Друсь, але Буен Бык кинулся в погоню, так что пришлось отрядити к обозу много войска, сам Друсь с немногими загородил дорогу, а после вернулся во град. И пришел обоз цел и невредим в Менесь, осажденным же в Турье сделалось совсем невмоготу; о третью седмицу осады, по смерти воеводы, город был взят приступом; в живых осталось всего семнадцать мужей. Казнив их, Ольсич сел княжити, не спрося вече и не торопясь с обещанными указами.

Очнися Мирослав в Менеси и вскоре исцелися усердь-ем и заботою Ставра, почтеннейшего из балиев в Дреговичах, волхва при святище Рода в старой Менеси. Ставром составлено неколи Поученье о здоровье; Мирослав, обретя сие бесценное книжие, повеле (его) спи-сати и спис подари Володимиру; Володимир часто слушал из книжия и, рассуждая, извлекал пользу. Леты жизни ни при чем, поучал Ставр; женолюбию предел положен в напоре семени, здоровью в недуге усталости, коли не поражен кто язвою от грязи и пресыщения; знай, занедуживший усталостию, не в недуге гнетущая скорбь твоя, но в пределе здоровья; повесь вервье с корзиною и отягчай каменеми, много выдержит, а добавишь камешек с ноготок, и лопнет; тронь же перстом едва до разрыва, загудит; сице человец: нагружай, яко вола, и будет тянути с усердьем; если же загудело в нем от усталости, останови, чтобы не каятись. И еще поучал: недуги тела и духа от перемены божьего брашна: света, ветра, тепла, воды, душевного познания; хо-щеши ведати много и жити долго, яси, пей и работай одно и то же; не ищи нового для тела, но ищи нового для духа, ибо тело ядет, что сегодня, то и завтра, дух же не ядет прежнего. И еще поучал Ставр, балий: здоровье – от здоровой пищи, и (ее) не должно быть много, ведь и плечи не держат, еже нести не могут, чревоугодие – скорый путь к недугам и смерти. И се верно, развращены ныне обилием. Прежде восхваляли скудость, лишь бы свежо да чисто, и быша люди здоровее; ныне хлебы пекут из помола, а прежде жито парили или жарили напаренное без масла. Или вот еще: мясы готовят на медных противнях, а положено на угольях или в глиняных лотках. И травоедение в уродные леты забыто. Неколи знали от мала до велика, какой корень полезен, и когда срок яденья, – одни ведь сушат и толкут, другие варят и пьют отвар, третьи жуют. Примечаю: коли дух в человеце нестоек, и здоровья не сыще-ши (в нем). Ныне все меньше по Словени крепких людей, подобных прежним: ночь спали нази на голой земле, мяс не варили, досыта николи не ели, медами не опивались и ложью себя не травили, трудов не избегали, оттого и не ведали недугов с рождения до смерти.

Тяжко глаголити о печалном; и если кто уклоняется мыслью, таит (в себе) боль сокрытую, боясь обнажи-ти, ибо не верит.

Очнулся князь Мирослав, и вот – сидит уже на столе Ольсич, никем не избран, але наречен наследным, а Дреговичи поделены – у Случья межа: по одну сторону дружина Бусла, по другую полки Турилы, сподручника Ольсичева, заискивавша преждь у Мирослава. И первый друг Ольсича – Уила, ятвяжский князь; воюет коборей, и дулебов, и кроснов, Ольсичу ж никакой заботы; вместе грозят Мирославу. И Велига, Дрють-ский князь, не признает Мирослава, полюдья не шлет, звати в войско от родей своих не позволяет, с Рогнед и попами (ее) водит застолье. Але обидою обид – влады-ко Череда; проезжая из Ильменя, в Менесь (даже) не завернул; и волхвы нахохлились, супроть слова не молвят, но нету былого сердечия.

О бози! взгляните на страсти малых детей своих: со вороги округ, ходившие прежде в друзиях, се кровососы, неколй клявшиеся в любви; горе нежданно и безнадежно: любимые мои против меня; и сам себе более не вспомощник.

Казнился Мирослав беспечием на бранном поле: вправе ли державный муж жрети себе державное? вправе ли, ведя других, блукати сам? Случается однажды беда, (все) остальное – подбедки, последыши ее. Скликал Мирослав старейшин от верных родей. Рече: «Долг не спрашивает о числе и силе, но о совести. Поищем со-узцев, ибо тяжко (одним) восставити прежний закон, наказав и Ольсича, самозванца, и ятвязей, и Велигу, замыслившего отложитись, приняв хрищение». И послал к рутем и к виднисам, сородичем, в Полотьскую землю, и к жудинем, корсем и лотвичам с просьбою, але По-лотьский князь Видгар, посадник Володимиров, и слу-шати не пожелал о безмездной помоге: «Обещай Витсь с землею мереев и смиличей, пойду (с тобою) супроть Велиги и в Ятвязи».

Было же в те дни: вняв сладкоречию кыевских послов, замирился Хелмор с Полотьским князем и рассорился с Могутою; секлись уже дваждь Могута с Хелмо-ром и Видгаром, и победил Могута, имея впятеро меньше войска, но вдесятеро больше ожесточения.

И пришел в Менесь из Кыева, на пути в Заславье, к Рогнед, болярец Сивер и, выслушав нужды Мирослава, рече: «Коли надобь просити, проси Могуту; ведают в Кыеве о сношениях Ольсича с Могутой и велми беспокойны: не Ольсич ведь верховодит, но Буен Бык: при-идет Могута в Деревляны, и заполыхает сильнее, нежели при Малом». Изумился Мирослав: «Звати Могуту – бранитись с Володимиром». Отрече Сивер: «Не избегнешь брани, да и что теряешь, столько потеряв? Теперь же, по слухам, Тмутаракань и Печенежь сбираются со-купно на Кыев. Оттого Володимир торопится уладити с Хорватеми и Волынью, не радый, что связался. Разбили воевод его хорвате и лехи, паки зовет Добрына».

Реша мужи к Мирославу: «Поклонимся Могуте». И возразил: «С Могутою Ольсич, сотрапезник его, ворог наш, не подавимся ли попроском? Пошлем лутше к Хел-мору, обещался прежде». Ожидаючи ответа, сомневался однако и велми тревожился, так что дивились люди, знаЕшие прежде его твердость. Рече Мирослав: «Мудрость николи выгоды не сулила, только честь. Але и того довольно». И сказал Чстень: «Мудрость – тень бытия, князю, и жизнь творима не мудростию, но безрассудством. Горько, але истинно, иначе отчего гибнет человец? Всему научишься, ео всем мудрость постигнешь, да дней жизни уже не достанет». Спросил Мирослав: «Како уйти терзания своего? Самое страшное – хотети и не верити, знати и быти без силы. Вот округ поклоняются только обилию и власти, невозможное прежде, понеже вси быша равно богаты бедностию, а власть беремила честных и не услаждала бесчестных. Подкрался недуг, и не заметили. Недужный не зрит, когда подкрадаецца недуг, – зрав видящий». И усмехнулся Чстень: «Украшаем былое, ибо нынешнее безобразно. Зряшное беспокоит, не мы во времёнех, а Ерамёны в нас. И что закон? Аз есмь стар и немощен, во днях прощания, глаголю дерзко: постиг волю бозей, але и воля (их) супротив мя».

Вскоре умре Чстень, и тужил по нем Мирослаз, еще более переменясь нравом. Погребли болгарьского пленника духа по древлему обычаю – в Огне, именовав внове [228], не сыпав холма и не тризнуя вовсе. Рече Мирослав на могиле: «Погребение не смеет быти торжественным, ибо на суд вечности предстают нагими. Единственный памятник – людьская память, але и она смертна».

Нечто увидев, каждый о чем-то вспомянет и к радости и печали присовокупит прежнее, – оттого необъятны чувства у переживших. Завижю кострище и дым черный, вспомню плач погребальный в Понежех, селище, еже по стольной дороге от Турья к Волчьему Логу. Неколи подъехал на дым, и вот – сходится людье на тризну, и лежит усопший уже в санех на подворье, крытый рогожею; ждут волхва. На санех скатерть, обсыпана пеплом очага, копье и щит умершего и соха с рукоя-теми долу. Бысть поражен, что строго хранится обычай; послушав плакалей, поразися (еще) более: старинное пение, л мнозие словы смутны в уяснении даже мне, книжнику. Жалею, что не упомнил, складено чюд-но сколько вспахано тобою, сколько посеяно, сколько взлелеяно, сколько друзей привечено, сколько ворогов посечено, хватило бы на царство, достало же тебе одному; видит тя солнце спящим впервые и в последний уж раз видит оно; песня допоется, и тризна окончится, останутся с тобою Земля и Небо, и будут утешением, ибо уже не прибавишь к людьскому горю… Жаль, не упомнил тогда песнопения, протяжного, со стучальце-ми кленовыми, не с плоскими и короткими, како ныне увидишь, а с круглыми и долгими, взятыми медвежиной о концех.

Плачют и жалуются в родех по-разному; добро, что близким плакати в голос не велено, дабы отчаянием не отчаяти духа умершего.

Утишился и сник в себе князь Мирослав после смерти Чстеня; не терпел прежде непорядка и нерадения, стал вовсе не замечати. Прежде от зари до зари во тру-дех: на конюшню заглянет, огнищанам прикажет, в счеты посмотрит, с тиунами и вирниками поговорит, с гридеми поспорит, вестников послушает; станет суд правити или дело рядити, николи не отложит начатого, Гостей угостит, волхвов почтит, с думцами посоветуется; по мосткам, еже кладут из теса, походит, хоромами, еже рубят, полюбуется; мелочью в нос не потычет: се так, а то этак, но (только) повторит поговорку «вам жи-ти, вам и домы рубити, вам помирати, вам и судьбу вы-бирати». И штодень ищет уважити чюжие труды: к гончарам пожалует, присядет глину месити, бронников и оружейников навестит, меч сковати попробует, навер-шия сулиц закалити попытает, у лодейщиков в лодью залезет, топором заусенье прогладит, у кузнецов мехами подует, железа молотом постучит, расспросит камнесеч-цев, городников, бочаров, ложечников, седельников, тульников, чеканщиков, гвоздочников, кожемяк, швецов, литейщиков, замочников, среброделов, плотников и других, иже от пота ведают тайну своего ремесла. Из-менися Мирослав, пропала спрыткость и радость на всякое дело. Часами сидел на заднем дворе подле растворенных дверей, внемля курему кокоту, свиньему похрю-ку и людьским беседам, толкотне ступ и хрусканью жерновов; редко играл в тавлеи, еще реже возился с вну-цеми, их же быша о те поры трое. Повторял, если донимали державной заботой: «Свершающееся свершится, а худо или добро, не нам судити». И следил сны, и толкователя, угождавшего ему, награждал более гридей.

Бусл, посадник, взирал на князя со слезьми жалости, не узнавая. Рече Ставр, балий: «Недужен, але не плотию, но душою. Рухнет остановившийся на полном скаку». И упросил Бусл князя поехати по родем, дабы укрепити надежду в людех; и отнекивался, але в кон-цех согласился. И вот увидел повсюду падение нравов, раззрат духа и попрание обычая; отроки перечат от-цем, жены обличают мужей, несовершенные упрекают бозей за свои несовершенства, страждущие – за страсти и подлые – за подлости, и говорят, сея ложь и путаницу: «Бози должны давати; у христов дают, зачем те, еже берут, не давая?» О христах слыхали вполуха, а восхваляют: поносителям и смутьянам от века ведь почет среди недовольных от неразумности, жаждущих более, чем могут, и требующих сверх заслуги. Умножились беззакония, бранятся на всех углах люди, а возмущения не слышно; заимодавцы взыскуют рези по произволу, ряда никто не блюдет, обидчиков не наказу-ют, истцов не удовлетворяют, судьи требуют взятки; мнозие покидают общину, забросив пахати, прельстясь житьем в городех и зарясь на чюжие богатства; изгои скитаются, не трудясь, прибегая к татьбе и разбою. И вот неслыханное: убили смеря из Песков близ Нового Дворища; дворищане, чтоб не платили виру, оттащили убиенного за сбою межю – к Колодне, те без стыда тянули распухшего, в червех и зловонии, до Бобров, и никто не возвысил гласа, не упредил бесчестия. И еще случай – и то с Мирославом: придя в Заречье, узнал, разбойники из Радимичей увели скотье, жен похитили, селище сожгли; бродя у пепелищ, узре (Мирослав) двух смерей, иже сводили счеты в надрыв пупа, истекая кро-вию. У одного брада оторвана, висит клочьями, другой без ока; и се бессловесно и тяжко убивают друг друга. Обочь смеются, поднатыкивая, проезжие варязи; поодаль назирают, молчны, яко камения, опираясь о посохи, старцы; хрипом хрипят бшощиеся, и нет для них мира кроме ненависти. И кинули им топоры, и, похватав, сошлись и рубанулись, и оба упали, и доколе не отошли света, в злобе когтили землю. Бпроси Мирослав: «За что приняли погибель?» Отрече один из старцев: «Тот, без брады, седмица, како снял уздечку с коня того, без ока». И спросил: «Идеже конь?» Отрет че: «Вчера угнали тати». Возопил Мирослав: «Доколе темнота будет гасити свет? Не бози вершат судьбы, но злыдни; добрые же покорствуют, и оттого всем худо. Последний сторож Неба на земле – совесть человецей, еже глаголит: приидет ли завтра справедливость для всех, не ведаю, но сёння воспрещю несправедливое». Паки переменися с того случая Мирослав; собрал волхвов и сказал: «Не христы поядут, но сами себя по-ядем; прежде столь бесчестно не жили, бесчестный бысть соломиной в очех, ныне же бревены друг у друга не замечают; и словес на ветр не бросали, умрети (за них) не боялись; ныне жизнь ценят высоко, а чело-веца и словы (его) низко; прежде человецем дорожили, а не жизнью. Гляжу на предков: аки драгоценные ка-мени в пыли наших дорог. Много ли подобных?» Отве-щал Чурило, волхв, велми почитаемый в Менеси: «Не спрашивай об Истине, словы вещают о ней, сколь мертвый о живом. Истину чуют, а не выражают, ибо невыразима; сторонись кладбища речений, чувствуй, пока жив, твори по велению бозей. Имеющий умножит имение, неимущий увеличит неимение». Прогневися Мирослав: «Се мудрость праздных от сытости, для тружа-ющихся от глада – блуд. Не о том вопрошаю; идеже стоим, братия? Алчность вкоренилась в человеца, себялюб, яко николи прежде. Солнцу велит: свети, земле велит: рождай, саду: плодоноси, другу: угождай (мне) и приятствуй; и от бозей того же требует: который больше наобещает, тому и молится. Враждует один против другого с отменной яростью – отчего? Нет умирения, нет спокою душе, ускользает от нее (все), чего ни коснется. Было богатство – обернулось нищетой, нищие толпятся у святищ, видано ли прежде? Общины николи не оставляли бедовати сородича, ныне сородичи запамятовали имены свои, бегут из общины, быццам от мачехи, и грады, рассадники мерзости, поглощают их. Почали любити не то, что любимо, але что во мзду обратимо: восхваляют, в чем нужа, а бесполезное для себя зазирают без совести. Рушится подъ, не на что оперти ся, остается душа безутешной и голодной, ведь насыщает не съеденное, ко отданное на съедение, не милостыня, но дар. Почто не разумеем? Трудно взяти, но дати еще труднее – тянут руки неблагодарные». Рече Чурило: «На всё – наставления желания и наставления погубителей его. В мире искал и лишь в себе нашел. Что изменишь? Спасения отвне не дано; всетворящего завета не сыщешь, тайны не разгадаешь. Надобь жити, замкнувши ся в хотех: хощеши ясти – яси, хощеши любити – люби, хощеши почивати – почивай…» И подхватил Мирослав: «Хощеши взяти чужое – возьми, хощеши убити – убей… Глуп изрекший, что умен (он), но дваждь помысливишй про себя. Помянешь мя, Чурило: отречешься от ел овей, ибо постыдны». И разошлись, не ведая, како допомочи в беде, была же повсюду; не ожидали, а пришла, не хотели, но явилась, не замечали, но встала, застенив все округ. И приснися Мирославу вещий сон, – будто сидит на сенех, а столбы подрублены, и вот обрушилось, падает быстрей и быстрей, а земли нету, ждет удара, и не ударяет. Заутре пришли на княж двор купцы из Кыева и поведали: обступила стольный град печенежья рать, и полков без счету; серед ворогов ненавистники Володимира: Гу-нард-варяжин, неколи болярин Ярополч, Содко и Госто-мысл, Полянские князи, бежавшие от хрищения. И сказали еще: идет за печенэземи Купаньская Русь с 50 тысячами войска, и не устоит ни Кыев, ни Новгород; кончится насилие христов над правою верой, и древлие роды, изгубляемые Володимиром, паки восставят побеги. И явися онгда с грамотицею гонец из Червеня, от Славуты, сына Мирославля: «Брани конец, але добычи нету, идем домови; полку моего убыло на 127 мужей; коли не намерен обесчестити мя, ходивша по твоей воле, дай щедро на дружину». И поведал гонец о мужно-сти Славуты и еще о походе. Придя в Хорвате и Волынь, почал Володимир христити людье, сажая епископов и веля возводити церквы 229. И быша велми много недовольных, и выступили супроть Володимира, призвав в помощь Болеслава, соблазнявша христитись от Рима. И перемог в сече Болеслав, осилившись дружинеми хор-ватей и волыни, и позвал еще пособити ятвязей и угров, и обещали, так что Володимир, подпертый одними чехами, подумывал уже отступити, дабы не губить войска. Однако Добрын, пришед, переманил удачу: побудил угров ко блюдению прежнего ряда с Кыевом; ятвязей отвлек угрозою Видгара, Полотьского князя, и Хелмоpa, князя Изборьской земли, стравив ловко за Поду-тавье; в Лехах поддержал Масуру, соперника Болеслава, а из хрищенных хорватей и волыни составил новые полки; и легко разбил Болеслава; и погнал (его) за Висьлу, так что лехи запросили мира. И не хотел (Добрый) миритись, але, прознав об осаде Кыева заговорщ-цеми и печенеземи [230], поспешил уставити мир, даже не спросив с лехов ущербного, а волынем оставив прежнее княжение; хорватем же навязал посадника.

И было, что из Хорватей и Волыни бежало мятежное людье, числом до двадцати тысяч, и осели в Ятвя-зех; Уила выдал их Видгару и Хелмору, избавивши тем ся от бранного спора и разорения. Видгар, ища похвалы Володимира, повелел избивати беглецов-право-верей до смерти; Хелмор же, покорствуя волхвам, приветил несчастных; и вновь поссорились Видгар с Хел-мором. Могута поспешил на выручь к правоверям и столкнулся с Полотьским князем. Увы бранящимся: когда двое вступили не на живот, а на смерть, является третий, менее сильный, и встает над обоими.

Вскоре вернулся в Менесь Славута и при нем огузье дружины. Гордился Мирослав возмужалым сыном в надеждех, со Славутой прогонит Ольсича из Турья и проучит Велигу. Але заблуждают надежды: что желания человеца в мире, полном иных людей и желаний? Рече Славута: «Почто не даешь обещанного на дружину?» Отрече Мирослав: «Одаряет (обычно) водивший, але не кручинься. Вернем от ворогов и стол, и землю, и полюдье, и домы, и челядь, и серебро, одарим дружину с лихвою». Рече Славута: «Ты мя опростоволосил, како предстану ныне пред мужеми? И смею ли бранитись с Ольсичем? Вот был в Турье на возвратном пути с Воло-димиром и Добрыном. Пал Ольсич в ноги великому князю и просил христити Турьскую землю, пеняя тебе, еже препятствуешь, и то причина возмущения; рече: «Смиренно, аки стремчий, введу коня Мирославля в Турье и верну князю стол, едва приимет христианскую веру. Не вели мя прогнати, вели до той поры оставити» [231]. И упало сердце у Мирослава, и опустились руки; впроси: «Ужли лучше смиритись?» Рече: «Смирись, в том польза твоя и моя, на покори достанет, а тамо и переменится. Глядишь ведь очеми юности (своей), и то заблуждение; глаголишь о времёнех, еже миновали, и о мужех, иже перевелись. Прав Ольсич, требуя наследовати: при ссорах, обидах и перекупах возможно ли выкликатидо-стойного? Едина Русьская земля, едину быть и обычаю». Взглянул на сына Мирослав и узрел отметника. Впроси: «Не хрищен ли?» Отрече, нимало не устыдясь: «Воспринял Христа с любовию и сожалею о блудящих в сумерках». И сказал Мирослав, погребая надежды: «Не Христа воспринял, сыне, но продал душу чюжому богу, осиротев. Ради чего?» И, взбледнев, молвил Сла-вута: «Смирен пред тобою. Не искушай же мя, отпусти с дружиною. Пойду в Полотсь искати славы». И не удерживал Мирослав: «Бедствую ныне: абывсяк на счету, однако противно смеяние в людех. Не принявший науки отца да приимет науку истца; коли глупый назовет ся разумным, кто воспретит? Зычно тявкает щенок, але еще не пес». И отпустил Славуту с дружиной. В тот же день явися к Мирославу владыко Череда, велми озабочен; рече, не преступая порога: «Хо-щешь ли миритись со мною?» И обнял его Мирослав: «Твои и мои помыслы (принадлежат) земле и вере. Знаю, обманул Ольсич». Рече владыко: «Знаешь, да не все. Казнен Буен Бык, а с ним немало других славных мужей. О седмице нагрянут в Турье попы для хрище-ния». И содрогнулся Мирослав; подумать не успеешь о беде, а уж у ворот: «Неуж и о печенезей не обломает клыки Володимир?» Отрече владыко: «Увы-увы, доколе с ним Добрын, уйдет расставленных сетей». И думали об Истине и о блуждениях ее и о Добрыне, великом муже, въявившем ся во славу и в наказанье Русь-ской земле за беззакония. Замышляли волхвы сгубити Добрына, прорицатели же не велели; и стали искать приворожити, прознав, что поостыл к христам и открыто насмехается над (их) учением. Се застольничали гриди в Кыеве, и сказал епископ Илларион, вкусив хмельного: «Не доблестию победяше язычников, но истою верою и чистою молитвою»; и поносил Перуна и Влеса; Добрын же оборвал в гневе: «Хвалилась куриця, что выше топора ночевала. Чтох со вниманием писания о Христовом вчеловечении и о будущем веце, и о проро-цех от апостолов. И что же? – язык и пылинку обратит в облако, преувеличивает молва, вознося земное до небесного; обширно суесловие, так что лень и недосуг чтети, пуще же отвеяти плевелы; и вот кричат толстодумы и хитрые лицедеи: мудро! мудро!» И возрази Илларион, прибегнув к поносным словем; Добрын же велел облить его квасом, связати ради буйства его и выволочи на поветр. И донесли (о том) Володимиру; воскликнул: «Не язычников пора побивати каменеми, но еретиков, и Добрын первый меж ними, богохульствует, не признавая никого над собою». И рассорились Воло-димир с Добрыном, порушилась былая дружба, и ушел старый Добрын в Новгород в обиде, прилюдно назвав великого князя хлыстом от Грек и пророча: «Верою вознесся, але в безверии рухнешь, в друзиях найдешь ворогов, е слугах предателей, в судьях мздоимцев, оюро-дишь ся, хвастая чюжим и чюждым». Случися ссора вскоре по замирении с печенеземи; иные скажут, по возвращении Добрына в Кыев из Хорватей, но то неправда.

Паки о Мирославе. Внушал (ему) владыко Череда выступити против Ольсича, говоря, все упустит упустивший свой час. Решился Мирослав, но было мало дружины. И позвал владыко Череда Могуту; яви-ся князь в Менесь с немногими мужами. Думали от утренней зари до вечерней, а к единому не пришли. Ре-че Могута: «Восставим ли прежнее, не погубив нынешнего? Нельга ясти без ложки. Возьми деревляней, иже бежали от смерти из Турья и скитаются по лесем, и пересилишь Ольсича». Мирослав рече: «Не хощу огре-шенья пред Володимиром и упреков, будто восставляю деревляней». Рече Могута: «Сколь ни исхитряйся, не уклонишься ссоры с христами. Ужли не зришь разрушения племени (своего)? Сложимся в один, и Велигу прогоним, и Ольсича накажем, и до Кыева доберемся. Подоспеют скоро тмутаракане, у них 50 тысяч с найми-теми, кто устоит супроть? И много ли получим, коли приидем за обозами?» И предлагал взяти в войско из хорватей, отбитых у Видгара, Мирослав же попросил серебра, и не упирался Могута. Нанял Мирослав из рутов, виднисов и летьголи, платившей дани, а всего, со своими, составилось до семи тысяч; и вышел против Ольсича, получив счастливое знамение и весть о неудаче Во-лодимира у Кыева. Борзо достиг Турья, але не хватило толикой силы для перемоги, и потерпел тяжкое поражение; увел остатки войска к Случью и тамо бысть сражен новою вестью: Володимир вступил в Кыев; Добрын оттеснил правоверей и печенезей за Трубеж, разбив их полки; из Тмутаракани тоже дали знать о беде; поход отложили, ибо разбранилась русь с годеми и черными печенеземи. Открылось спустя леты: паки Добрын помешал походу тмутараканей. Бывше в Червени, склонил Володимира послати злато и серебро, что взяли, корсуньцам, требуя ради спасения веры возбудити сурожскую Казарь, черных печенезей и годь супроть купанцев. Сице хитростию и подкупом бысть отвращено возмездие; и продлилось бедствие племён; отвернулись бози, ибо люди не устояли в искушении, продавая душу прежде, нежели узнавали (ей) цену.

На пути к Кыеву Володимира перехватили печекэ-зи и посекли дружину, шедшую в челе, так что великий князь остановился, прося о подмоге, идеже только мог. Тем временем Гостомысл, и Содко, и Гунард, прозванный Варяжком [232], воевали Кыев вместе с печенеземи и, торопясь, ломали стены с трех сторон. И гибло много из осаждавших, владело ими нетерпение, христы же на стенах сражались обочь с обманутыми правовереми, одни превосходя в отваге других; ночью заделывали (то), что разрушалось днем; и вот не осталось во граде уже ни каменя, ни бревена, а все древы были срублены; тогда Константин, тысяцкий, старший сын Доб-рына, сломал свои домы, володел же каменными хоромами, самыми роскошными в Кыеве; последовали примеру и другие. И все же мятежные запорожи овладели (одним) проломом, и ждали только печенезей, чтобы войти в город; Константин, Еооружив своих холопей, отчаянной храбростию сбросил запорожей со стен и стоял неколебимо, доидеже не приспел Добрын и с ним Володимир. Правоверы отступили, але Добрын преследовал, дабы коварно посечи до единого. И настиг противников за Трубежем. Исполчившись, послал к пече-незем сказати: «Зачем губити воев? Ужли без крови не разойдемся? Сыщите богатыря в своем стане, а мы в своем, пусть померятся силой. Переможет наш, замиримся и забудем об обидах, вы же выдадите (нам) изменников и мятежей. Аще ваш богатырь пересилит, заплатим на каждого». И было хитростию; искал Добрын задержати печенезей, ожидая чернижские и си-верские полки. И согласились печенези, посовещавшись с Гостомыслом и запорожскими старшинами. И велел Добрын битись своему холопу именем Ждан, вати-чулмужу недюжинной силы, усмарю. Але не торопил, выгадывая время. Печенези, почуяв подвох, дали срок до полудня. И сошлись богатыри, и бились крепко, и победил Ждан 233. В тот час приспела подмога, и напал. Добрын, и разбил противное еойско, лишь немногие спаслись от ярости христов; Гунарда же, прозвищем Ва-ряжко, Содко и семерых печенелсских князей взял в полон. И возвратился в Кыев со славою; по хотению кыевцез Володимир освободил Ждана из холопей, да и честь подневольному была невелика; и назвал Ждана.;. Иоанном, быццам христа, приставив своим рындою, после жэ езял в дружину, але так и не заставил приняти хршценье 234.

Тризновал Мирослав неудачу в Случье, и скорбел вместе с ним владыко Череда, утешая: «Сколько горя округ; нашей ли бедою почалось или кончилось, а солнце светит и греет, и нам правитн долг, пока живы. Счастлив всякий, покинувший утробу матери и увидавший свет, и что его смерть потом? Кто же уяснил себя средь мира, бессмертен». И оставались еще надеи на Тмутаракань, але вести приходили хуже и хуже; и на Доне перессорились старшины, объявися средь них про-христи и смутьянили, обольщая истомленных замирением с Кыевом; казнили отступников, але смута не улеглась. И Могута, вопреки усердию, не сподобился осилитись и укрепитись в Кривичех: дружина (его) то умножалась, то таяла: мзда невелика, христы же будто утихли, а Новгород и Кыев быша далече, и се покидали смере дружину, не удержати ни словом, ни по-грозой. Але пожар полыхал, ибо дымилось, и рушились стены на глазах. Нежданно-негаданно замирились Вид-гар и Хелмор и вместе выступили супроть Могуты, насилу избежал сечи, укрывшись в дремучих лесех за Смиленью. И се новая тревога: умре Хелмор; узнялся слух, быццам вероломно отравлен Видгаром, а воевода Хелмора соучастник и подкуплен. И было похоже, ибо полоте взяли тотчас Изборье, яко пирующие свою чару, и всю землю Хелмора заняли до самого моря; Славута же, сын Мирослава, вызвысился, поставлен посадни-чать в Изборье с благословленья Володимира.

Долги, тянулись дни безвременья; никто не ведал смысла вершившихся событий, пророки пророчествовали всуе, гадатели говорили о нескончаемой тьме, а бо-зи молчали, и веры не было никому, и утомилось людье ожидать и искати. Мудрость (только) у мертвых, разве живому остатись живу, восприняв (ее)? Страшна и тя-* жела Истина, долу гнет, в землю по пояс вгоняет. Че-ловец не постигает воли бозей, потому и ближнего не разумеет и себя не знает; душа болит, куда ни обернись – нищета и голь; плачют, да не о том, смеются, але не по тому поводу; процветают сорняки: горчак, пустыльник, напрасница, горюн, погремок, топтун, а злаки питающие усыхают.

Безмерная красота, поразившая душу, обращается в недуг (души), коли не вчеловечена. Подобно же безмерная боль, коли не выказана; всех тяжелее смолчавшему и не уронившему слезы. Тако ведь и мудрость, – бессмысленна в одиноком. В единую душу не заперти ни Красоту, ни Мудрость, ни Страдание; се божьи дары, и погубляют, аще бесследно погубляются в человеце; и не служат надежде; от Красоты ведь Страдание, от Страдания Мудрость, от Мудрости Красота; переливается радуга – тайна велика. И се першая заповедь: без отчаяния приняти любые напасти; в человеце надежда, а коли без надежды, пустынно и зря.

И грянуло – потряс Перун человецей, ибо не осталось в них веры, изгоняющей сомнение. Почалось видением Буслу в осень, егда тяжко захворел. Пришед к нъ, Мирослав нашел (его) в отрешенности и нелепой заботе. Босонож и беспоясен, в долгой рубахе, отворив слу-хонце, пучился в беспроглядный, запустелый простор, – постарел славный муж, исчез в прежних летех; слабое и жалобное творит время из могучего духа. Рече, не признав князя: «Быццам вопит… Карачун ходит, карачун бродит, дымит головешками погребальных кострищ». И услыхал Мирослав тонкое жужжание, вроде шмель запутался в горохе или повилике, – позудит, позудит и отпустит. Вот оно – тенёты и муха-назойни-ца, а над нею мизгирь; туда-сюда егозит, пырская слю-нищем, опутывает! Рече Бусл в страхе, утираючи пот: «Ссосет мозги, и никто не приидет на помощь».

Не к добру примета – зрети, како сытится паучи-на. И впрямь: постучал следом гонец из Кыева, потребовал Мирослава и огласил указ: посажен в Турьской земле и в Деревлянех по Уборть подручным князем Святополк, сын Володимиров, а посадники (его) Ингвар и Ольрич. Растерялся Мирослав, не ожидал сей злодейской подгады: еще митрополит Михаил упрашивал Во-лодимира раздати земли меж сыновеми, дабы потеснили прежнюю знать, Добрын же воспрепятствовал, опасаясь мятежа и раскола; вот его словы: «Близким ссо-ритись. проще, нежели далеким, землю же русьскую должно крепити единой волей».

Добрыню, Добрыню, сеял, добро взрыхляя, але на неуродицу, тоща почва для справедливости. Безмерно возобладали христы, внуздав коня, еже потерял доброго седока.

И се нагрянул в Турье Святополк с дружиною [235], с попами и епископами из грек, со старшей чадью из ва-рязей и полян; встал в тереме Мирослава и сразу почал зиждити новые хоромы и церкву. И послал Мирослав к великому князю грамоту, наполнив упреками и требуя отменити без промедления указ, отнимавший землю у законного володетеля. И был ответ: «Аз есмь великий князь в Русьской земле законом и обычаем ее, да не совершится (ничто) без моей воли. Ты же, названный князем, остался без дружины, две трети Дреговичей ныне супроть тя, како же было допустити новое унижение (твое), если бы Ольсич пошел (на тебя) с Ве-лигою? И если хотят христити ся в Турье, дело не мое, но господне; ты же, противник веры, упорствуешь в заблуждении, тогда как сын твой Славута наследует царство божие и мою любовь».

Вынести ли боль, еже больше души? Ободрял Мирослава владыко Череда: «Твой срок настал, крепись и ты, уповая. Наша ведь еще сила, а не христов: вот и Деревляны вновь поднялись, и Ватичи, и Кривичи; Переяславская Русь клокочет, в Изборье восстал внук Хелмора». И в гневе отрядил Мирослав другого гонца в Кыев: «До тебя пеклась Словень о своей силе и дорожила обычаем, забытым ныне тобою; отцом величаешь ся понапрасну, доколе не признан в детех; в Дрегови-чех же ни ты, ни пращуры твои не княжили и даней победных не имали. Аз есмь князь Дреговичей волею племени, и (твоего) указа не приемлю».

Воротися гонец без ответа, с новою вестью: послан подручником в Полотсь Есислав, сын Рогнед 236, а посадниками при нем Славута и Видгар.

И позвал Мирослав старейшин от верных родей и волхву, и съехались в Менесь от беличан и сутиней,;от вентов и кревов, от невров и даничей, от волоков, ду-леЕцев и полешей [237]. Рече к ним: «Подступают христы, дабы отняти обычай и веру». И закричали в ярости: «Убьем Володимира, от него напасти. Убьем, и каждый будет изнове сам по себе». Мирослав рече: «Ужли (так) слепы, что желаете погибели себе и Русьской земле?» И обвинив ся, обвинил волхвов: «И ваша вина за свершившееся, ибо слово бозей не стало словом души в людех, не напитало их сердце. Не христы развратили (нас), но мы, развратясь и разуверясь, призвали христов. И се вопрошаю ныне: «Како быти человецу, дабы пребывати (вечно) на земле с неомраченной совестию?»

И не ведали, что ответить.

Глава питал

МОЛЕНИЕ СОВЕСТИ

Горька туга ум полонила: ужли не возможно инакш? Се аз живу и лутше жить не умею, вижю несовершенства свои и лицемерь, але беспомощен поправити. Рекох и паки реку: скован человец цепью души; все цепи разорвет, а цепь души не осилит. Постигнути ли истину, коли на цепи? Прежде думал: нет постижения, кроме нескончаемых дорог заблуждения и прозрений, плача и смеха, гнева и радости, усталости и женохотения, трудов и подарков случая. И вот: яко орех во скорлупце, и мы в кожуре гордыни и чюжего проклятия. Не оставлены боземи, но одиноки; не смеем осмыслити их начертания, разрываемы на тысячи сторон: и то бедность, и то суета; кто же обнимет (всё) разом? И смиритись хотел бы, и не миритись хотел бы, и простити, и не прощати, быти на виду пред всеми и незаметну, и голодну, и сыту, – мнится, заутре сподоблюсь постигнути (истину), а заутре, что и вчера, что и чрез лето, и – до скончания дней, алчущий и неуспокоенный, смятенный и страждущий. Нет (мне) счастия, ибо не ведаю, что есть оно.

Взойдет необходимое Слово над курганом ракитою, – тамо погребен ушедший от боли, но кто прочтет в ветвех?

Страшны времёны, егда на дорогах пресмыки да хлюзды. Что же дерзнувшему воспарити? – в пустоте полет, и нет обочь ликующих и благословящих, но только насмехающиеся; нету подлым радости большей, нежели топтати честного, а ничтожным великого. Але еще страшнее времёны, иже уходят быстрее, чем идут. Скорбь нескончаемая мнозих – и бессилие одного, и тьма во душех неутоленных. И что наставляемые, ежели (сами) наставники ползают, а того не замечают, гордясь ростом. Обида неутешима – все отдати человецу и вдруг узрети: далек он и ничтожен. Но позволяют бо-зп – для чего?

Внимал премудрым; и то говорили, и другоэ; и были правы порозь и первые, и вторые, и десятые, вместе же выходила ложь и прежняя пустота, и жажда оставалась. Слушал всех и шел сам, и было правдой (моей); прозрел и ослеп, возвысился и упал, восславил и проклял, роздал – и не обрел взамен; счастлив, что прошел в муках, ища. И только одна боль, и неразделима: меркнет уж свет, але все не приходит на свиданье мечта. И се превозмогаю: долг выше жизни и выше слабости. Упорство мое однако – для чего? Нет ему объяснения среди желающих объяснити. Повещю о днях и заботах князя Мирослава. Ему правда (моя), и безутай-на, але не с ним и не со мною (она). Легко пеняти волхвам, но что же несущие веру? Се словы Мирослава: «Согласились на кумиров и идолов, одели во злато, поделили бозей и утеряли вершину духа, еже бе светочь. Нёколи поклонялись, не требуя, ныне ж требуем, не поклоняясь».

Кто скажет, како прежнее оборотилось в нынешнее? Кто разъяснит, како случися? – стали внимати не слову, но шелепуге, не разуму, но страху. Повинна ли (в том) Могожь, праматерь словеньских бозей? Ведь все, что выходит из прошлого, (что) рождается и умирает, цветет и вянет, начинается и приходит к концу, есть Могожь; лика нет у нее, и измерения нет ей – бездонны ложесна мира. Могожь – все сущее и воплощенье его: и река, и поле, и мысль, и тайна соития тварей; никто (ничего) не свершает от себя, но отдает свершенное Могожью, и блажен, отдавпшй сполна. Древлее предание гласит, от Могожи три сына: Даждь-бог, Влес и Род, отец их Дый [238], а болып бозей нет, только духи, их дети, и бесконечны числом; одни добрые, другие злые. Володимир, единя племёны, велел поклонятись и чюжим бозем, не обычным по Словени, и богам славнейших из родей, и се суть заглавные: Сварог, Стрибог, Симаргл, Хоре, Перун, Триян, Вил, Лель, Щур, Лешь; им воздвигли кумиры в стольном Кыеве; але поклонялись по-прежнему, всякий род своим богам, ниже богам Сло-веньской земли. Нововведение потрясло обычай, людье не ведало о бозех, каким повелели жрети владыки. Заклания едва ли не воспретили, позволив приносити телец и овнов из древа и глины, и было глумлением. Тако не стало прежнего порядка в жертвовании; але еще прежде в душе: жертва ведь не ради милости бозей, но ради милости приносящего жертву; отдав последнее богам, отдашь и человецу, еже обочь; утаив от бозей, утаишь и от людья. Не стало порядка и в поучениях волхвы, ибо Нововведение всперечило Ильменьским Ведам. Оттого ведь просил Володимир владык прояснити Учение; и сбирали предания в родех и откровения мудрейших, дабы испечи един хлеб на огне от разных очагов. И вот испекли, але сами пекари не всхотели ясти свои хлебы и отреклись; и воспротивилась белая волхва но-воглупству, и ввели насилием; поставили позорно одних бозей над другими, чего не было преждь; и сохранили иные предания, а иные объявили ложными, умножив (тем) непонятное. Учили: от Могожи Дый, Даждь-бог и Влес, а отец их Сварог; от Дыя Хоре и Стрибог, от Даждь-бога Перун и Лель, от Влеса Род и Рожаница, Симаргл и Щур. И вот толкование: зримое небо и звезды, удерживающие его, – Дый; солнце, напояющее теплом, родник земного действа – Даждь-бог, движет свет и мрак, тепло и холод, воды и соки, мысль и безмыслие; Влес же – душа сущего и начертания его: травам – расти, стадам – пастись, человецу – ясти от стад и пити от рек, блюсти обычай и познавати волю бозей; купец и скоморох торопятся жрети прежде Вле-су, и пахарь, и судия, и ростовщик, и всякий ремесл, и мудрец; книжные словесы – тоже Влес; он страж обилию в племёнех и умельству в людех. Мировой Огнь, питающий Могожь, и Тьма проникающая – Сварог; поставлен варязьми при Олге выше Могожи, але не признан в родех; всяк Огнь бушующий – дыхание Сва-рога, и всякая тьма – тень от него. Но не во чреве ли Могожи рожденные дети ее и отец их? О Перуне изречено: дарующий справедливость, покровитель ищущему, карающий ворога, страж чести. Стрибог – вспомощник Перуна; без него не мечутся огненные стрелы, не гремят громы, не лиют дожди и не злобятся метели; ему подвластны пороки и страсти; поставлен Судиею, чего руках судьбы скитальцев, и се причина, отчего любим русью. Хоре же есть Судьба, скованный Огнь, ему над-лежат души отошедших света; иные еще скажут, что Хоре подобен Иокё берендеев и торков, але (то) заблуждение; Иока – смерть и отнимает души, Хоре уберегает; Иока следит, чтобы человец боялся смерти и торопился, Хоре внушает не убоятись смерти и искати совершенства, подражая великим предкам и не ропща на тяготы доли; в Наявье кладут требы Хорсу; в Дрего-вичех сущи два святища Хорсу: в Турье и в Святиче. Воды, иже текут или стоят, ветр холодный и теплый, в наказание и в надежду, – се Стрибожий надел, завеси неба, облаци, – его же забота; поклонится ему грамот-ник и волхв из почитающих Нововведение; смер-оратай, бортник, охотник и скотий пастух поклонятся полевикам, лешим, русалкам и водяным, пия из криницы, я злых духов отгонят молитвой, обращенной к Могожи либо к Перуну. Весна и Пробуди, любовые чары – се древлий Лель, образ его – цветущее древо, птиця (его) бусл-клекотун; Перуна – орел, а Стрибога – ластка; сии птицы священны по Словеньской земле.

Охотнее всего Словень кладет требы Роду, чрез него видят и слышат бози человеца; отверженного Родом не восприимет ни единый из бозей, ибо не поймет; се тайна велика и всеохватна: путь к богам пролегает от человеца к человецу, и путь (этот) Род. Род правит закон предков и обычай; Роду и образу его, Огню, жертвуют все, и волхвы, и князи; прежде после сечи, на тризне, сожигали ворогов, се быша дары Роду и Перуну, Нововведением же воспрещено; Роду от века первый кус хлеба и последний глоток воды, понеже уберегает от исчезновения в других языцех и сохраняет речь и предание; да почтит сын отца, и дваждь почтит внук деда, и то почтение Рода. И вот Рожаница – явь и сон, отец и мать воедино и таинство связи их в совокуплении духа и тела; дети Ее повсюду, идеже не разъять; да убиет охотник столько, сколько съест, и поймает рыбак столько же, и с поля возьмет (каждый), чтобы достало на пропитание, а больше грех; и детей родит всякий, сколько выпестует. Рожаницей пробуждается мужское и женское естество, не ради блудодейства и пустой забавы, но ради живородящего семени, а кто без семени, про-клят, и да искупит грех, взращая плоды чюжого семени. Избранное животье Рожаницы – лягушка, древо

Её береза; оттого муж и жена хвощутся в банех бере-зовыми пучками до изнеможения, – се обычай в честь Рожаницы; кто залежит жену в бане, того отвращает-ся; всякое отвращение Рожаницы чревато недугом.

Се бог, внушающий страх, ибо принимает облик ядовитой змеи, – Симаргл; его надел провидение и память; в таинства посвящены немнозие, и (даже) не все волхвы и провидцы. Знаки жизни и смерти, тернии по-знания – се суть Симаргл, и приметы, и знамения, ибо знает (обо всем) прежде, нежели свершилось; сим божеством не клянутся; словень убеждена, силу Симарг-ла заменяет сила Влеса, и чаще молится Влесу. Щур же, домовой, в очаге пребывает, доидеже дом цел и счаст- лив, пред несчастием покидает; очаг горящий радость Щура, угасший – печаль; единственный из бозей, жй-вый серед человецей и защищающий (их) от духов зла; явися на свет вопреки воле своего отца Влеса и им наказан: Щур слеп и бестелесен, аце могучей бури. К кому (Щур) благоволит, тот всхощет посильного, кого ищет погубити, обратит в бремя для людей и обузу для рода, понудив возалкати непосильного; Щур от сглаза и хворобы; обереги, не освященные Щуром, лишены чар; преждь, возводя истобку, умилостивляли Щура: на сырой очаг стлали поленье и сучья и покрывали шкурою влока; на сем ложе спала ночь непорочная из дщерей семьи, а у кого не было, старшая жена спала три ночи подряд, и муж не смел коснутись (ее); который внидет, бывает поражен неисцелимым недугом. Ныне обычай впозабытех, хотя и не запрещался; кто помнит и поступает подобно предкам, (того) высмеивают, ведь высокоумье в человецех сильнее ума. И другой древлий обычай забыт, хотя много в нем любви и чести: уходя от земли рождения в другие земли, возьмут каменье от очага и вложат его (затем) в новый очаг; каменье называют пращур; сице зовут ныне и дальних предков.

За двумя зайцами припустились Володимир с Доб-рыном, творя Новый Обряд, диво ли, не ухватили ни единого? Во что прицелился, в то промахнулся: уклонилась волхва пособляти великостольным заботам, не стала столпом и кормилом державы, согнулась раньше, нежели оперлись (о нее). Роды можно единити и разделяти мечем, а бозей и вселюбовию нельзя. И вот иные, холопствуя, приняли Нововведение, иные не пожелали, третьи приняли одно и не приняли другое; сице Мирослав: «И преждь не ведали своей мудрости, теперь за несуразностями и вовсе не разглядети [239]. Раздали наделы богам, а царство (единое) потеряли». Негодовал, еже волхве заказали орати, сеяти и про-мышляти ремеслами, вменив учити (людье) неустанно обычаю, законам и благочинию, запамятовав: поуча-ти – не учити, повторяти мудрые словы – не взращать мудрецов. И се вопрошали сведущие от волхвы: како Влес мог быти прежде Рода? страдания человеца от человеца или от бозей? идеже матерь Перуна? – если Могожь, нелепо; многолик ли Щур, один и тот же в домех или разный? Множилось суесловие, и терялись в нем крупицы истины; идеже густое глаголенье, тоща мысль.

До Нововведения волхвы учили: сущее, бессущее и внесущее есть Могожь и сотворено Могожью из частей Земли, частей Воды и частей Огня, какие свет или чувство. И вот добавили еще две части: Волю, завершающую образ, и отнесли ко Влесу; и Времёны, дарующие судьбу; но не времёны грядущие или прошлые, а протекающие сразу в обе стороны и будто бы исходящие от Сва-рога [240]: от одного уходят и к другому приходят, и то, от чего уходят, есть то, к чему придут, то же, к чему приходят, будет тем, от чего ушли; для человеца ведь времёны идут вперед, если (считать) от рождения, и назад, если от смерти. В изощрении ума – смысл, а для веры – пагуба: просто ли истолковати творение без образа или судьбу без времени? И коли в человеце время течет и вперед и назад, то не от Сварога, но скорее от Могожи, ибо суть сущего. Верющий в одно богатство нищ, поклоняющийся (одной) радости пребывает в печали, домогающийся множества друзей одинок, алчущий перемены наслаждений горек и иссушен сердцем. Падати ниц пред избранным богом, высокомерно избегая Сонма, – бескрайняя слепота ума и скудость души, отрицание божественного, не о том ли замечено в первой же строке Вед? Един Мировой Обычай и Закон, сущи вечно и бози творят по Обычаю, никем не созданы и не рождены, како рождает женщина, но неразъемны от мира, яко живое тело от живого огня. И ложь велика – глаголенье, будто помогают или не помогают людью, сице толкуют неразумные и несведущие из волхвы, и повторяет невежественное простолюдье. Угоден богам не поклоняющийся ревнитель выгоды, но постигший душу вещи, еже есть Могожь; помощь и милость бозей – в уразумении и блюдении их воли, одной для всех и разной для каждого, в приобщении к Заповедям рода, иже от Неба; заблуждение – думати, что бози дают несущим дань; невежды и близоручцы уповают, но более всего христы; блуд христов умышлен, оттого мерзок вдвойне.

Сотворенное новым уже старое, а духи сообитающие проникают и перекрещиваются [241]; что заклинания без тайны духов? – пустые словесы. Тайны же просты и величественны, доступны всякому, во вразумении мудрости или в зрении чувства. Истина в слове дана немногим, ибо велик труд держати разум в разумности; правда же открыта совести. Отношения бозей подобны отношениям вещей – уследишь в столкновении и споре; вне же неуследимы; люди зависят от вещей и сами суть вещи; вещи же – въявление Могожи. Двя начала повсюду: рождение и смерть, тепло и холод, добро и зло; на перекрестье начал рдеет плод и обретает суть и зримые черты всякая вещь, и бози – на стыке бытия и небытия, веры и безверия, како Огнь на стыке древа и воздуха. Недаром Вил – великий дух Могожи; всякое развилье и перекрестье священно и свято; скрести мысли – извлечешь истину; скрести тела – исполнишь зачатие; скрести дороги – внидешь в познание; скрести дерзания, повитые истинно сокровенной мечтою, – обретешь счастие судьбы, еже не совпадет непременно со счастием жизни. Древо поднимается, развиляя ветви, сице мысль, сице слава, сице творение, сице память.

Не одинок в страданиях о земле словеньской, не счесть мужей достойнейших, более стойких в неприятии порока и противлении насилию. Поклонюсь низко волхвам Бояню и Осколу-слепцу, и князю Веремью, раздавшу обилие свое воям Могуты и погибшу в неравной сече, их пример одушевляет. Тайны, иже откроем, ничто в сравнении с тайнами, иже не мы открыли. Не обольщаю ся силою ведения, але не упускаю (случая) просветитись. Однако что почерпнешь душою во дни, не принадлежащие нам, разве разочарование?

В прежние леты ходил по святищам Русьской земли, жертвуя скотьем и серебром, вопрошал прорицателей, платя по дирхему, ныне же полишел, другое знобит мичуру, в святищех неуют, и все незнакомо. Се Медвежий Брод у Толокны, – прежде был жертвенник из простых каменей, частокол полукружьем с обережны-ми черепами, обочь плетеная истобка волхва и послуха. И се настала порча вере – хоромы о четырех резных столбех, волхвов трое и еще прорицатель, ради малой жертвы и возжигати взленятся; жен водят своей дорогой, мужей своей, а не единой, яко встаринех. Частокол упразднили; пожертвуешь овцю, и негде освя-тити, забирают служки; обереги продают во множестве, меняй, сколь хощеши, але окромя медвежих зубей да турьего рога что взьмешь? Выделка же не та, прежде тружались послухи, – стали нанимати холопей, и те плодят по образцу, без благочиния.

Кто же зрит дальше хотей своих? Молвил лишь словце, а уж летит с плеч голова, незерно шагнул, а уж погубленье целому роду. Зачем было звати перессорившихся волхвов в первые думцы, како до Рорика, в веки Трияна? зачем было давати им долю от полюдья, дабы не тружались от зари до зари ради пропитания? зачем было предпочитать богатство праведности? зачем было рубити по земле новые святища, разрушая прежние? зачем ставити кумиры златые и серебряные с человечьим ликом, говоря (при этом) облыжное: «Поклонялись пустоте, не зрели свой образ»? Растрепали волхву: мнозие отреклись от кумиров в образех, смешно ведь молитись куклам; и стали утесняти своедумцев, яко злыдарей, и взникли распри и обиды, и не в помощь, в тягость и обузу обернулась волхва Володимиру 242; открыто грозилась стянути со стола, разве не так?

Се примета: пред наявленьем мрачных времёней властелей обступают безымянные, судят осужденные и пророчествуют безумцы; несть меры в самовосхвалениях, но мало упорства в трудех; разумеют разумные, але бездеют; тяжка повинность жити, егда торжествует окрест разврат духа, и нету вдохновения, а смысла не ищут, полагая, что найден; и вот уже не обрести спасения от злых духов, и оборотни одолевают. Мир подарен, потому не вечен. Подобно свету, сгорит в пасти мрака, но не бесследно, – ради возрождениа. И будет новый мир, але (и он) постареет и сгинет. Ни единому дню не повторитись, повторитись ли миру? А и повторится, еще более жаль: ужли без след дороги наши, и мудрость без пользы? Увы, увы, отыди мя кощунство: за боземи еще бози, и более могущественны, чего же хотети чело-вецу? Мое познание – в познании бозей; познавая их, познаю ся. Отыди мя наваждение: неколи бози быша людии, и людии – бози. Но нет пути человецу в небо, только в землю. И преодолел, и се аз спокоен: кто выйдет за пределы самого себя? Кто выйдет за пределы судьбы? Повернешь налево, повернешь направо, судьба не в том, куда направити стопы; Рок, дух всезря-щий, следит, сколько озарения и сколько шагов суждено. Але не обольщаюсь ли пустотою, яко Тревзор? Рече, попирая камени: «Се суть камени, зачем (они)? Нет ничего бестолковей в чертогах твоих, Могожь». И выде Дух каменей и возглаша: «Аз есмь Дух, оскорбленный (тобою)». Рече мудрец: «Коли Дух, содей, дабы ведал, сколько ты». «Да свершится», – отрече, – и человец тотчас преобратися в каменье. Молви Дух с укоризною: «Что же прикинулся каменем и молчишь, и поднята ся не возможешь? Отвечай, аз, Дух, вопрошаю тя?» И подумало каменье: «То, что ведаю, нельзя удер-жати в глаголах человеца, необъятно и неизрекаемо».

Волхвам пеняю предерзко за порушение обычая: упивались самомнением, напрасной мудростию искушались; не терпит вера и вдохновенье мнозие словесы, всуе давати имёны отверстому в пространстве для смиренного взора, неистинна истина мятущихся. Почалось падение от Рорика, от него исток бесчестия; присягнул Рорик белым волхвам, принеся богатые дары в злате, конех, паволоках и невольницах, они же, приняв от князя вопреки обычаю, вопреки обычаю восхвалили (его). Не они ли сносили обиды от варязей и от руси, превозносивших Царь-град и христову веру, яко чюдо всеа земли? Не они ли кивали Олге, рубившей церкву для цареградских гостей? – и наполнились змеиные гнезда змеенышами. Кто остерег гридей, позорно хри-стивших ся в дальних походах? Не ведаю, уберегли бы (души) от разврата, але заповедано свято стеречи обретенное в тяжких трудех и не расточати, но умножати.

Чему же не пал от руки (их) первый, согнувший спину не от нищеты и немощи, но от алчности к обретению и завидущего ока? Чему смолчали при первом слове неправды? Чему осуждали сомненья, а не укрепляли сомневающихся? Безмерные хотения духа приводят к его самоизгублению; чему не внушали се недовольным другими больше, нежели собой? 243 Довольно туманитись обидой, проглядели волхвы недуги; и мы благодушны ныне в уповании, и послужим посмешищем, не отряхнувши ся от своей грязи, не преодолев суесловия и пустых упреков; вина (разделена) поровну меж всеми, и что искати виновного за тьму? – нужа сыскати способного возжечь Огнь.

Истине предан больше, нежели чувствию, говорю: и Нововведение – не от ненависти, но от любви; Добрын и Володимир чаяли поправити устои; или не помним, что расплодились святотати и злоречие процветало? или забыли о подлых душех к насмешках над волхвой и боземи? Внушали пустогласы: «Не верьте богам, пожирают праведных, а грешников выплевывают. Кто больше вдаст, того и правда». И обличали кудесников с кудесами, сами же прорицали по куроклику и вороньему граю, по ухозвону и окомигу, рекоша: «Огнь бучит, жаба кычет, хоромина трещит, кошка мявкает – (все) о человеце предсказывают; людьми были, и вот заколдованы». Усомнясь в вере, смутьянили: «Искати и думати – от заблуждения, все божественное вложено в человеца, и ни познание, ни блюдение обычая не прибавляют, а счастье – всякая жизнь, пока не болит совесть». И умножились отшельники, и случися допрежь Нововведения: покидали домы и ближних и уходили из мира, истомленные страстями, жили одиноко в священных рощах, указуя лживый путь человецу, ибо отвращались обличения лжи и восставления справедливости. Что же не запретили волхвы? Что ж не напомнили беглецам о долге? Считали, како и прежде, в благодушные времёны, (отшельника) умершим и тризновали по нем; и не обхужали, но похваляли. Что же благоволили к послухам, иже селились при святищех и быша хлебоясть, а не вспомощники веры? В горе оборотилось счастие. Увы-увы, уж коли кто глупец, на весь свет; кто мудрец, мудрец для всего света; починают кланятись, лоб расшибают, починают хвалити, до небес возносят, и уже сами не ведают, есть ли выше. Але ведь не осуждаю: коли не пожелают и упрутся, громом не подвинешь, всхотят, гору прогрызут и облацеми дорогу вымостят; в холопех из холопей холопе, во князех из князей князи, ревущее море, бездонные хляби, волны, не ведающие ни силы своей, ни употребления силе. И се скорбь, повторяю: могущество оборотилось в немощь, взволни-лось море ветром блудодеев, ибо, истомленное всуе, жаждало бури. Како же не быти наказанию? Усомнившийся в своих бозех тотчас обретает чюжих, а чюжие не дозволяют сомнений, оскопляя дух ревностию 244.

Сице случися бедень беденей, – времёны погубления святого. Опустел Кыев и иншие стольные грады опустели: нагрянули христы, насиля и беззаконя, называя ложь правдой, а правду ложью. Меркла память о родех и племенех: свергались кумиры, потрясавшие велик» лепием, вырубались древы о тысяче лет, разрушались Капища, сожигались святища, разбивались священные камения с речениями из ильменьских Вед, знищались рукописания и книжия; дикость, явившись, возглашала повсюду: «Дикие – не следующие за нами и не поклоняющиеся нам».

Что же людье? – покорялось понуждению, але христы изобличали ся. Кто не ослеп, вскоре увидел: не радетели мудрости божьей, но хлысты злой воли, прожорливые влоки, слуги корысти. Замыслили покорити мир с помощью Христа, медами яд предлагают, хлебами меч протягивают. Обобрали правоверей, а похваляются: вот, нашли вечное! Еще Рим кланялся Волчице-матери и о Христе слыхом не слыхали, а праведники уже по всей земле огням творящим молились, зная начало, конец и действо, полагающее конец новым началом 245. Извращено (всё) христами, отвратна лесть их на потребу толпищам холопей, мнящих ся вольным людием. Уподобили коварные льстивцы бога нынешнему человецу, а тем лишь унизили и бога, и человеца, поощряя мерзость всехотения и необузданной страсти. Недаром самоядь верит: у муравы – муравий бог, у екотей – скотий; тако ведь и у человеца – человечий, коли разумение скотье.

Завидев истукана, христы злорадуют: «Правоверы ищут человеца в бозе!» Напраслина: не от веры се, от Нововведения, противного обычаю. Да и осмысление иное: всему свой образ и слово, учат владыки; слово же не есть то, на что указует; сице образ изваянный и в ка-мене иссеченный не есть бог, но печать и примета (человека) о памяти (своей). Мнозие Перуны высились и доныне высятся в образе воителя, другие стояли и стоят в образех скотих, птицых и рыбих, со знаками, освященными преданием. Христы же толкуют не про образ, икона им суть, ибо идолопоклонники. От века так: вопят о том, Чем (сами) недужат; ворог наш носит ветхое наше. Заговорщики, душегубы, алчущие ярма для всех человецеи, а себя видющие на троне: идеже ваш бог? На небе? Укажите обитель. Наши бози округ нас и с нами, (они) повсюду, и лице их разно.

Христы глаголют: (самое) совершенное – бог. Несуразица: пределы совершенного лишены уже жизни и близки смерти. Истина в другом: бози в несовершенном и суть несовершенство совершенного или же совершенство несовершенного.

Еще глаголют христы: «Жизнь поделена на земную и небесную». И се обман. Жизнь едина и не делится, однажды проистекающа и повторения не имеюща. Але что кручинити ся? Смерть – начало (всякой) жизни, и не смерть страшна, но жизнь, лишенная жизни. Сам себя обрекаю на погубленье и сице творю; обрекаю на смерть и тем пребываю в жизни. Уходим, оставляя духов; оттого праведная словень поминает до пятого колена, христы же и дедов своих едва помнят, лишились предков, голы и беззащитны под Небом и кнутом истязателей веры.

И еще глаголют (христы): бог искупляет; укради, убей, пожелай хлеб и свет ближнего, но истинно покайся – и нет греха; один заблудший, но опомнившийся дороже для христов ста праведных. Не мерзость ли сочит во вкрадчивом лицемерии? Истина в другом: бози не награждают и не наказывают, не прощают и зла не таят: сам человец награждает ся и наказывает, сам прощает, постигая или не постигая волю Неба; постижение воли есть благоволение бозей, неведение – их гнев; что молити о милости, не угадав воли? 246 Не в че-ловеце и не в бозех причина юдоли, но округ человеца и округ бозей – в поклонении лживому, еже велит одному побивати другого; духи смерти искушают людей, и люди злотворят, отступаясь совести. Неспокойные, неутоленные, ищут услаждения, навлекая на ся погибель; на топях увидишь самые яркие цветы, и самое злое искажение божьей воли бывает от завистников к богам.

Христы под бичем, праведник под Иебом: доступны его предначертания. Труден путь судьбы, вильнист и краток, остры тернии, горьки надежды, але исполнивший волю Неба счастлив и (ни о чем) не сожалеет. Не ослабнем и мы пред судьбой, памятуя: ища во всем достатка, терпим лишения; возвышаясь, унижаемся; вла-стя, прислуживаем; набирая силу, идем к пределу ее; опрометчиво умножая знание, предаемся глупости, проповедуя добро языком, творим зло руками. Владыко Череда повторял: «Боюсь ревнителей веры, они же после ниспрозергатели, ибо, не постигнув глубин, хощут более, нежели дано, ищут, идеже пустота». Не тако ли и с Володимиром? Несыть блуда, в пороках, яко рыба в чешуе, бысть притчею во языцех; не постигнув мудростей веры, не обретя чистоты, попрекал белую волхву: велика земля наша, и лежат ниц пред нею народы, а славы и торжества мало, волхвы ходют в рубищах, и святища не ослепляют великолепием; словы наставников не лечат сомнения и нет (от них) спокойствия духу; противятся наши мудрецы книжному учению, в других же сторонех книги дороже злата. И все то была ложь, тем опасней, еже в устех первостольника, не рассуж-дающа, но повелевающа. Книжному учению противились волхвы не по невежеству, но следуя острашью ильменских Вед: «Не ищи во лжи, изолгешь ся. Не изощряй ся мудростию, – пребудешь в глупости. Нет в писаниях мудрого, – отсвет солнца на зеркале, сравним ли) с солнцем? Мысль, отраженная словом, теряет в тепле и силе и в животворности. Увлекает в пустоту мудрость, поносящая обычай». И се от владыки Переяслава, Кривича: «Книги – разврат духа для неразумеющего (их). Како находишь ся в чюжом мире, обращая в свой мир, тако сыщи ся в чюжом слове, обратив в свою думу. Егда чтеши, не скачи борзо по словем, не кочки на тропе; в каждом (слове) сокрыто божье, и обнажается думою о совести; так сердце омывается мыслию о предках, не течением громких глаголов; истина сердца не может быти сложной, (она) проста, и что повторяти изречение? – лутше претворити изреченное» [247]. Указано верно, всяк ведь изощрен хитрити о чюжой беде, а о своей не смыслит. Не о том ли предание о Святогоре? Се жил муж могучий среди человецей, равный богам, и поднесли ему (бози) правду, ибо просил. И поднял на плечи, и прогнулась под ногами земля; ступив же, ушел в землю по самую шею, и пролилась кровь от натуги, и сице скончался; ныне та правда покрыта горой, а гора за Чернигами, и зовется Святою. Услышишь инакш: быц-цам Святогор добыл правду из своего сердца, был же ею раздавлен; и вот не горою сокрыта (правда), но гора и есть, только окаменела.

Правоверы не смогли подняти правду Святогора, христы и подавно не сумеют, двуличием пронизаны их помыслы. Всуе лают о пришествии христова царствия, божье царство – округ нас и в нас самих, не созданное, но вечно сущее; почто же, разрушая, мним сберечи?

Христы величают ся поборниками справедливости; рабство порицают, але холопят души, надевая колодки и цепи; что же пагубней? Вгляну по языцем: быша народы, и вот христились, и нет их боле, – содеяли ся рабами: сосут соки их христители их. Явились христы заговорщцеми и ворогами словени, замышляют развратом духа и тела покорити вси земли, како покорили Рим; ни нищий, ни страждущий (их) не заботит, – лицемерны речи о милосердии. Сулят златые веки, златыз же давно минули, наступили железные, веки вражды и обиды, но и эти лутшие, грядут еще труднее: веки обмана и пустой надежды; станут искати опоры и не найдут; станут оживляти тени и не смогут; але не обречены, доидеже не обрекут ся.

Поучения христов возмущают подлою кривдой и суесловием; переняли мудрость, а слов ее не поняли, надели чюжие чистые одежды, свое же исподнее в крови и помете. Во славу ли Христу – что нет у христов истины выше Христа? Даже мысль, прибежище божьего духа объявили лукавством, коли не превозносит Христа [248]. И се истина: измыслен Христ для уловления душ, для их обмана и порабощения измыслившими; смиритись зовут, освящая насилие и несправедливость, вознося ловких и повергая простодушных.

Повторяют христы краденое: «Возлюби ближнего, яко себя»; что же говорят про меж собою? – «Проклят внемлющий человецу и надеющийся на нъ» [249]. Совместити ли одно и другое? Правда правоверей о человеце сильнее: око за око, зуб за зуб, добро за добро, радость за радость. Толкуют Веды: «Не зовите Небо судией меж человецеми, людям рассуживати людьское; не призывайте бозей уряжати меж народами, народам поби-вати друг друга или уряжатись. Нет избранных меж вами, нет доверенных, нет непогрешимых, вси равны, вам же искати, како соблюсти равенство». И еще: «Дай ближнему болын, нежели взял бы для себя, в этом честь; требуй (от него) меныл, нежели от себя, в этом совесть; от всех же не требуй ничего».

Оглянусь и увижю: се вороги округ, иже сокрушают не мечем и не десницею, – татьбою духа, сея сомнения, ослепляя вкрадчивой ложью о тщете замыслов; и вот уж пало бдение, и вот не понуждаем ся тружатись, делаем спустя рукава, вот уж предаемся лени и пианству и унижаем сами себя, отвращаясь справедливости, угодничаем, покрываем поклепами и князя, и волхва, и вирника, и падают в нерадивости и беспечии нравы, нет единенья в родех, нет и воли, – тогда приходят они, спасителями выступая из тени наших домов, и надевают нам цепи из нашего железа. Оглянусь – и увижю в разных одеждах.

Тихою сапой подкрались христы, давно зарясь на Словеньскую землю; под спудом делали (свое) дело, толкая "Володимира в расставленные сети, сами же развозят ныне баснование, быццам испытал Володимир разные веры и лутше не нашел 250. Похваляются (христы): наша вера – истинная, коли выбрал ее Володимир со всею славною думой, и превозносят первостоль-ника; умудрили и освятили бабку его, и ложь сия мерзка и нестерпима для помнящих неправедные вре-мёны Олги и высокомерие (ее) ко словеньскому обычаю. Дрожю при мысли: преставятся очевидцы, обыкнет людье и станет повторяти облыжное, на то ведь и расчет.

Дознавался повсюду, был ли выбор, о каком толкуют. И не сведал (ничего); глаголют тако и сяко, а истина притемнилась. Се словы Мирослава: «Не выбирали, але приходили из других земель, дабы уловити душу Володимира, и склоняли велмож». Верю Мирославу, ибо пороки Володимира искушали мнозих иноземных влас-телей. Не напрасно ведь (Володимир) порицался и осуждался волхвою за богохульство и разврат; наложницам и волочайкам не знал числа и тратил (на них) болыл, нежели на дружину251. Мирослав указует, еже Добрын вел беседы о вере с послами от разных языков, егда греки отказали выдати Анну за Володимира 252. Будто бы Магомеды из Булгарей, принеся с собой богатые подарки, сказали: «Коли примете нашу веру, будем вечными соузцеми, вспоможем супроть печенезей, и купцы ваши станут ходити к нам безмытно». Добрын, послушав про закон Магомеда, ответил: «Люб мне закон, але подождем, что надумает великий князь». И было лукавством, не обременял ся раздумьем Володимир; прождали булгари на Гостевом дворе целое лето. Уже христясь, смеялся (Володимир) над Магомедами: «Хороша вера, и в раю обещает дев [253], далеко же ходити замаливать грехи» [254].

Послы от Рима убеждали: «Все древлие народы прияли наш духовный престол и благоденствуют». Сказал Добрын: «Ищете оглупити, дабы властити; весь мир вам сыть, достанет ли брюха?» Але болыл других обхаживали евреи; триждь приходили в Кыев, получив дозволение, и приводили своих дщерей в наложницы; улащивали Добрына: «Пусть князь поймет нашу веру, станем жити среди вас, принесем с собою много серебра и тя ублажим лихвою. Израиль ведь единственный народ на земле, для какого спускался бог» 255. И сказал Добрын: «Не приимем вашей веры; боюсь, станет ваш бог говорить только через вас, а нас не услышит».

Играли богоотступники то с римцами, то с Магомедами, чаяли же получити от грек, давно замыслив сраинятись с Царь-градом; тамо искали похвалы, тамо чаяли найти паволоки и вины, и перец, и орех, и сосуды, и узорочье, и оружие, оттоле перенимали одежды и свычаи; хулит ведь свое от века не знающий своего. И се аз Еопрсшаю: веру ли искали? не злато ли? не ублажения ли тщеславию своему? Не мудрость прельщала. Пресытились вольницею духа и холопства захотели; свободный до разнуздия уже ведь холоп, к хо-лопем приклеилась душа его, бо не честен к слову своему; тружатись надоело ленивым, простор мысли отчаял безмысленных. Премудрость веры отчич и де-дич – в выборе доброго действа, вероотступники же польстились на заповеди, обыкнув считати на пальцех и повторяти повторенное. Легко и потешно жити всхотели, не ведая: кто хощет жити легче, живет труднее. Всхотели большего богатства и тем распростерли бедность; всхотели всеобщего поклонения и тем произвели недовольных [256].

Мудрость в слове, учат ильменьские письмены, – опошняя тень мудрости, свет, тысячекратно отраженный. Бози хранят заглавные ответы в тайне, чтобы (мы) искали. Долгая жизнь – в исканиях и переменах дер-занья; а кто не ищет в дерзании, живет всего день, еди-ножь всходит солнце на небосклоне его. В человеце ведь два начала – от бозей и от злых духов, от жизни и от смерти. Одно начало зовет к добру и разуму, требуя са-моотречениа и непомерности силы. Второе, не требуя, усугубляет заблуждения, ненависть и вражду. Первое – труд, второе – уклонение от труда, первое – страсть, второе – уклонение от страсти. Однако же отдавший ся страстям умиротворяется, а умиротворяющий ся страстию погублен бывает; отдавший добру обретает и в нищете, отдавший злу теряет и в богатстве; душу беспорочного заполнит и миг, порочную душу не украсит и вселенная. Се Закон Неба, и трепещет (его) всякий сведущий: непомерность в желаньях разрушает: стремление к долголетию опресняет дни, бушующий Огнь любви пустошит пожаром, жажда единения с лю-дием приводит к одиночеству, хотенье богатства и власти обращается в жестокость и преступление, обретение великой мудрости наполняет печалью и грустью о простоте; подвиг покоится на самоотреченье; почав жити, невозможно не окончить, оканчивая, невозможно не печати, а бози и духи тьмы образуют круг – одни вверху, а другие внизу.

Смущают христы приятной ложью искания сердца. Однако доколе стоит мир, не возвращался умерший, бытие праха не доступно живому; и бози не сходили на землю в образе человеца, чтобы судити, и не говорили с человецем на языке его, но укрепляли истинно дерзающих. Жертвы, приносимые богам, – дань веры; не они нуждаются в жертвах, но человеци; нести жерцам, яко христы попам, взращая сословие праздных лукавцев, – позорно; нет посредника между человецем и боземи, и волхв – ведущий в хоре славословия и хранитель обычая, но не избранник Неба [257].

Тяжко жити – хотят отняти мою землю, порушить обычай и мя обратити в холопа; тяжко жити – не хотят зрети мя в радости, обихаживающа чадей и жито, и скотье; тяжко, ибо праведность трудна и не сулит мзды ни от бозей, ни от людия, – истина приоткрывает на миг безысходность, а ложь прельщает пустой надеей, черпает (праведник) в муке, и безутешен; уходит, покинут всеми, – кто боль оплакал невыразимую? кто слезы освятил пролитые? кто отмстил за поругание провозвестника? Тяжко жити еще оттого, что не хотят разу-мети мя в глаголех моих, и аз сам не разумею, понеже много беды окрест, а силы противостати ей мало. Повздыхаю, и отпустит; вот и небо насмурится, да прояснеет, вот и бози забудут, да вспомнят. Нет только одной радости, – радость и беда нерасторжимы, и се блаженное достоинство жизни. Не искати жадно радости, не бежати трусливо печали, хранити достоинство; не смеются и не плачют леса и реки, лишь грусть полей неоглядна.

Вечно алчет душа живая, присуща (ей) своя неразрешимая тайна.

Утолити ся хощет, насытитись днями, свершить великое даже и в малом, хощет быти уважена и примечена, яко примечают свет и тепло; пугает (ее) преходящ-ность, и жутко исчезнути бесследно и бесславно, канути без правды и без истины о ней, коробится и точит немой кровию от унижений и горечи, от вдовости и обид, – кто ей вспоможет? кто утешит (ее)? Но дана благодать, глазам – небо и зеленя в просторах земли, груди – вольный подых, руцем – совершенство, чести – бесстрашие; и еще дано памяти – заветы предков и голос их тишины неразличимый, але различает (она) в себе, во трепетах совести и непорушности чести.

Се аз паки наставляю ся: утешь ся, человец, здесь скорбь, но все для утешения здесь же, серед твоих бес-сердых палачей.

Хощу поведати, а в словех искажено; чувствие шепчет: нет большей отрады, нежели стремитись к ближнему, возлюбленному и другу, ко всякому, еже страждет обочь, а от нас зависит допомочи. «Другому радость отдай прежде ся; ступи навстречь и дерзящему, ибо дерзость, тьма неведения, проходит, а боль остается», – наставляют Веды.

Смятенная душа незряча. Безмятежная от глупости еще несчастней. Не нашед ся меж бозей, не тщися найти ся меж человецей, ибо место, указанное каждому, – огнь привораживающий. Что мудрость, если не наслаждают глупости? Дни несчастного уподоблю странствиям вдали от родины; и даже вознесясь гордыней, видит (страждущий), что ниже и плоше последнего изгоя. На-блукавшись, постиг, ликование ближних – мое ликование; и род мой, и племя – в моей судьбе. Счастлив окруженный счастливыми, созерцающий скорбь не успокоит сердца.

Се явились за счастием, ведая, идеже (оно), але уже и курган, над ним, на кургане же буйныя травы.

Глава шестая

ВОЙНА

И наступила осень. Завечерь са-дися князь Мирослав у дубе без отрока, под навесом, покрывшись овечьим тулупом, и пнемля речем дождей, мыслил о жизни, хитря вызволити ся из беды, подступившей к порогу. Единожь задремал, и приснися вещий сон: быццам воз-воротися (князь) после охоты со псарьми, заклавши рогатиною мед-ведицю; медвежаток же малых порвали собаки, ибо не успели отнять. И свежевал на подворье, снял шкуру и велел ду-бити, а сам отправися почивати. Ночью пробудися ото сна в тревоге – и вот луна, и медвежатки скребутся под окном и плачют, яко людьские сироты, зовя мати. И встал, и вышел на крыльцо Мирослав, глядь – нет никого, токмо белый свет на подворье, густ, аки снег, и привратники храпят в рогожех, побросав колотушки. Рече заутре волхв, толкуя сон: «К худу. Спасаешь, не ведая что, и все равно не спасешь». И пришел на коне в полдень вестник от карговичей, крича в испуге: «В Гощех и Мнулех, у кревов, мор, падают мужи и жены, и слепнут: биясь о землю, захлебываются пеною; почалось с богохульства: раскопал некий смер древлии могильник и, нашед злато, разбросал прах, не укрыв». И седлал тотчас Мирослав с гридеми и владыкою Чередой. Пришед, узрели: карговичи, соседи гощан и мну-лей, обступили проклятые селища с оружием и (никого) не пропускают. Рече Мирослав: «Воистину почался мор, в наказание от Неба или от умыслья ворогов». Рече владыко Череда: «Станут кревы мстити карговичам и разбранятся, не досчитаемся в дружине сильнейших родей». И гадал по полету птиц: «Над погостьем ворон бесхвост, буслы врозь полетели к болоту. Се знак: на-добь убити недужных кревов, предав Огню их домы и скотье, и все имение, иначе перекинется мор на другие селища. Аз уряжусь со старейшиною. Не велика печаль, если избегнешь еще большей». Рече Мирослав: «Како велю убити единоплеменных?» Але не посмел противитесь. И повелел владыко умертвити недужных, и содеяли сице. И явились к Мирославу в ночь скорбные духи, и жалились под окнами, вопрошая: идеже наш заступник? Понял Мирослав, еже содеял неправое, и каз-нися велми мукою совести.

Вскоре приключися новая беда, и опять истолковали к худу. Еще во дни спора с Ольсичем взял Мирослав в подручники ВитоЕта, старейшину Дербичей, многочисленного рода, державшего земли от Непра до Сожа. Поставил Витовт в Рогачах крепкое остережье и почал возводити за стенами его терем о трех ярусех с резными столбеми, венчав янтарным кумиром Рода. И тру-жались лутшие из умельцев. И вот окончили работу. Витовта же поразил тяжкий недуг; не вставал с одри-ща и не мог зрети чюдесного терема, на который потратил все свое состояние. И пришел к Витовту Мирослав, и велми хвалил терем; и пролил Витовт горючие слезы радости. И понесли Витовта на ложе, дабы узрел сотворенное, он же умре на пороге. Реша волхвы к Мирославу: «И ты не узришь возведенного тобою».

После того как в Турье вступил Святополк, а в По-лотсь Есислав, и Мирослав, утратив лутшие земли, уподобился ореху меж зубей великана, пришла весть, что Могута сел в Колодех и в Смилени с дружиною в десять тысяч, перенял Непр и еще до солнцеворота послал вестника в Кыев со своею стрелою; и подал вестник, не поклонясь. В гневе Володимир преломил стрелу и бросил в лице вестнику, принимая вызов. Сице почалась великая брань меж правовереми и христами, и уже не скрывали в Кыеве, сбирая полки от всех подручников и соуз-цев.

Рече владыко Череда: «Ступай к Могуте; предрекли ему, летом возьмет Кыев и восставит обычай. Славят Могуту в Тмутаракани, надеются на нъ все пле-мёны Русьской земли». Отрече Мирослав: «Никто не ведает, како вершити долг человецу, кроме него. Еще погожу».

И вот явися верный муж из Заславья с доносом: «Князь Дрютесьск Велига в полюбех с Рогнед, черницею, съезжаются в охотничей стороже близ Бобрищ. Боясь тя, ходил Велига к Есиславу, и сговорились о скором хрищении друтичей». И дали совет Мирославу овестити о блуде Володимира; обличением сокрушишь Велигу, говорили, коли ж соединится с Есиславом и Святополком, не устоишь и все потеряешь. Отвещал Мирослав: «Негоже роняти честь ради бесчестья». И решил, видя, что нет выбора, и со всех сторон влоки рыкающие, идти на Велигу; если же выступит Есислав или Святополк, или оба вместе, то звати Могуту.

В те дни умре Бусл, посадник, достойнейший из мужей Мирослава, и погребли по древлему обычаю, дав новое имя – Умил-Тур, ибо прославился, защищая обычай. И повелел Мирослав воеводе Куфину, сыну Витов-та, скликати дружину и полки от родей. И выступил, собрав до 2 тысяч воев. Была стюжа и снег; чаял Мирослав дойти без стычек до Друтеси и там внезапу сломить Велигу. Открылось, еже Велиге ведомы умыслья Мирослава; встретил исполчившимся на холмех, политых водою ради ольдениа; и было у Велиги до тысячи воев. Рече Мирослав: «В надежех Велига, коли ис-полчился, отчего?» И донесли шедшие в дозорех: «За лесом сокрыта еще дружина. И все на конех». Подивился Мирослав, идеже взял Велига столько воев, однако не поворотил и смело ударил, говоря: «Коли уж тружа-тись, чтоб не зря». Огласились холмы криками, и потаял снег от крови и дыхания. И вот, егда стал одоле-вати Мирослав, выскочил засадный полк Велиги. И уви-де Мирослав, не друтичи (это) и не варязи-наемники, и не видмины, и не угоры, но кенёды – роды от кривичей и от ятвязей, жившие по болотам в Полотьской земле. В волчьих шапках, с гиканьем понеслись, пуская меткие стрелы. Заступил им дорогу Мирослав с малой дружиной и остановил; посек мнозих, но изнемог; оставшиеся, обойдя другой стороной, смяли менесьские полки. И вструбил Мирослав отступление, потеряв тысячу лутших воев; Велига же не преследовал.

Потерпев неудачу, послал Мирослав к Есиславу, хотя не признавал его: «Ворог, коли помогаешь супроть мя». Отрече Есислав: «Не ворог, дал воев за мзду по обычаю. Спор с друтичеми не моя забота». И было насмешкою, але сдержался Мирослав, видя, не время бра-нитись с Есиславом. И узнал вскоре, чем заплатил Ве-лига полотьскому князю: отдал Суражь и Витьсь, лут-пше торги Дреговичей и богатейшие на Руси мыта, – ходили гости по Дугаве отовсюду – и с Непра, и с Во-ложи, и варязи, и булгари, и немцы, и сорочины; в иные леты сбирали подорожье до ста гривн златом. И всту-жил Мирослав об утрате, паки послал к Есиславу: «Не свое дал Велига, смутьянящий подручник мой, ни Суражь, ни Витьсь не Друтичей, но Дреговичей, друтичи же брали в управу». И стал снаряжати новый поход су-проть Велиги, следя происходящее и не связывая ся обещаниями: вновь отослал без ответа послов Могуты. И явился сам Могута в предпоследний день Стрибожь-их Хороводей и пробыл до Сборов Зимавы, убеждая сло-житись войском и ожидая послов от хорватей и от во-лыньцев. Рече Мирослав: «Помози супроть Велиги, Еси-слава и Святополка, вспомогу супроть Володимира». Рече Могута: «Что Велига и что Святополк? Ударим по голове, опустятся руки. Надобь поспешити в Деревля-ны, пока (всех) не перебили, а тамо и Кыев не устоит. Коли не промешкаем, возьмем к Посевам. Не хощеши дати войско, дай коней и жита, мяса и сена, ибо негде (мне) взяти; у смерей разживляюсь последним, обрекая на нищету и погибель. Гибнущему ведь и до бозей нету заботы». Мирослав отпихнися: «Сам вскоре иду на Ве-лигу, лето же было велми скудным». И не попрекнул Могута бранным словом, молвил: «Отец детям, похвально. Однако же как сбережешь своих, отвратившись чюжих?»

Меж тем Якун, внук Хелмора, поддержан в лотви-чех, корсех и жмодех, с успехом отбился от полотьско-го войска; отступил Славута, воевода, с великими потерями. И Святополку встала поперек горла Турьская земля: не приняли (его) виты, и деревляней не мог о долети, они же паки восстали по всей (своей) земле. Отправил Володимир часть войска в Переяславль стеречи Поле, другую в Искоростень, а с третьей, наибольшей, выступил супроть Могуты; Могута же, продвигаясь быстро, разбил кыевских воевод у Колодни и Заполья; в отнятых градех восставил прежний обычай, церквы сожег, христов, державшихся веры, казнил лютой смер-тию; войско его умножилось до 15 тысяч. Повсюду встречали Могуту освободителем, и князи присягали ему, другие, сомневающиеся в его удаче, бежали в стан Володимира. Вся Русьская земля вслушивалась в ржанье коней на непрских полех, Кыев трепетал, готовясь к долгой осаде; Черниги и Любеч быша в смятении. Страшился Володимир, еже подымутся Хорвате и Волынь, и Лехи изменят уряжению; и посылал к чехам богатые дары, заверяя в дружбе; взял во Влахах княжну в жены Вышеславу, старшему сыну; и штодень кланялся в Царь-град; изнемогая в смутах, греки много обещали, але присылали обидно токмо попов, иконы, сосуды, святые мощи и служебные книги. Отдавал Володимир не серебром, но с лихвою медами и мехами; греки же радовались щедрости охристованного. Несчастен приявший чюжого бога; стучатись станет, не достучится, унижатись будет, желанного не получит. И давая и беря, греки вынуждали кланятись и благодари-ти; горчили их солодчайшие вины.

В те леты торги оскудели, ибо приопаснились купецкие пути. Ходили ведь гости в Царь-град морем от Корсуня или повдоль Волгарей; до Корсуня добирались Непром, але от Черных каменей, согнав русь, сидели уже печенези; мало было им подорожья; в гибняках стерегли еще разбойники, и трудно было уберечься) Много хаканов промышляло в Поле, порядку же не было, ссорились и бранились меж собою буйные степняки и досаждали соседям. Тиверь, влахи и болгаре, не токмо русь, терпели от них беду и неправду.

Отягчен заботами стола, не отступал Володимир по-губления правой веры; окружен епископами от грек и гречскими лукавыми велможами, сыновеми и братеми епископов и сородичеми их, искавшими не службы, но богатства, сеял торопливо христовых змиев то в словех угасающих, то в словех горящих, ведая: не введешь в обман мудрых, и глупые не искусятся. И посадил в Вышгороде, идеже прежде содержал наложниц, ученых чернецов; и перекладали гречские книги и писания на словеньскую речь, тружая ся неустанно; переписывали, столько могли, книги же развозили по епископам.

Але что малый ветр, коли близится неотвратимая буря? Проклято настоящее, и во тьме, незримо грядущее, и сердце полно ожидания; тужит человец о свете, уповая на воссияние. Готовясь к побоищу с Могутой, Володимир повсюду стелил солому. Се сговорися с Boj леславом Лешским и взял зрелую дщерь его в жены юному Святополку; смеялись люди, говоря: меняются оберегами, а ножи точат друг на друга. И была свадьба, и раздавали народу хлебы и рыбу, мясы и меды, – tio обычаю. Але и на свадьбу легла тень бедствия Русь-ской земли: Болеслав пришел со всей велможной свитою, Володимир же придти не смог, ибо внезапу выступил Могута; и просил вместо ся волыньского князя. Болеслав, обидевшись, стал наускивати Святополка: «Верно молвят, не родный ты ему сын, но от Ярополка, великого князя, еже и по матери от царей». Сице восставлял сына супроть отца, и падало подлое семя в жирную землю, бысть бо Святополк подвержен коварству и гневу и не ведал благодарности.

Речет молва о Святополке немало порочного; свершил неслыханное беззаконие на свадьбе, и о том ручаются мазовецкие лехи в «Часослове Казимзша». Был у Ольсича племянник, юный и прекрасный ликом, в ле-тех Святополка [258]; находясь постоянно при князе, ревниво исполнял его волю. На свадьбе, разгорячась от вина, похотел поцеловати лешскую княжну, дозволял ведь (то) древлий словеньский обычай. Але Святополк, увидев, возопил: «Се поганый язычник, вяжите его!» И повелел содрати кожу с руки, кою юноша обнял княжну. И кликнули палача, он же, пораженный, замешкался, и приступил сам Святополк, и велможи из подлых помогали ему. Рече палач: «Озабочен не княжим делом». Святополк же, взьярясь, торкнул палача ножом, лишив глаза. Смолчали гриди пред беззаконием, и Ольсич не обронил ни слова, хотя племянник его велми вопил от боли; не вынеся пытки, умре в тот же день. И погребли в домовине, по обычаю христов, и утаили правду о смерти. Рече Святополк к Ольсичу у гроба: «Испытал тя через племянника, буди при мне отныне первым мужем». И Ольсич поклонися Святополку.

Не оставь мя беспристрастие мое, ибо что скажет пристрастный, окромя бранного слова? идеже узрит истину, кроме как в почутьях боли? Переступали полки Могуты и Володимира с места на место, примериваясь притомленными кокотеми, и чаял один переклю-

кати другого, а битвы не было; Болодимир ожидал До-брына, кый, наняв до двух тысяч варязей, разбил заслоны мятежей у Смилени и подходил все ближе, нигде не задерживаясь. Могута метался, ища скорее пройти в Деревляны, але Володомир всякий раз заступал дороги. И вот, егда войску Добрына остался день до Лю-беча, Могута перешел ночью Непр, уже в полынех из-за оттепелей; Болодимир, узнав, стал переходити вослед, але с неудачею, и потонуло до ста лутших мужей дружины, и было плохим знаком. Ночь напробой торопился вдогон и попал в засаду. Але и Могута не достиг Припади, ибо дружина Володимира паки успела упре-дити. И переметнися к Могуте русьский переяславский полк; старшина его Светич уби воеводу из варязей, уни-зивша честь русичей. И се заменил Болодимир воевод-варязей словеньскими княземи и старшинами; боясь измены, слишком мнозих варязей поставил прежде начальными вопреки Добрыну, и увидел опрометчивость.

И вот удалось окружити войско Могуты: позади Добрын с 6 тысячами дружины, спереди Болодимир с 12 тысячами, считая ополченья, а за Володимиром Свя-тополк с 4 тысячами, – у Припади разделился надвое: Ингвар с 2 тысячами и Ольсич с 2 тысячами. Всего собрал Кыевский стол 22 тысячи, у Могуты насчитывалось 10 тысяч. Але не одно множество решает (в бра-нех); уповал Могута на победу, послав к деревлянем сказати: «Скоро буду у вас, ободритесь и ждите».

И были добрые, и были худые вести. Восстала Рос-ставь, и сожгли (люди) церкву, возводимую христами, и перебили приспешников Володимира; и заперли епископа Феодора с попами в ожидании приговора владыки, епископ же бежал, сделав подкоп; потом возглашали в Кыеве, быццам свершилось чюдо – рассыпались железяные запоры, и сторожи заснули средь бела дня. Стремясь удержати печенезей от набега, Болодимир послал хакану их богатые дары, але тем лишь раздразнил его алчность; однако же (он) прогнал от себя мятежей, и ушли правоверы на Дон, а купно с ними немало русичей; нестерпимы сделались для них утеснения печенезей. В Переяславле стояло войско Володимира в 12 тысяч конных и пеших, и вот, положившись на Христа, великий князь вызвал пять тысяч к Кыеву; Могута же (об этом) не знал.

За седмицу до Пробудей ударил Могута переяслав-дами по дружине Добрына и будто хотел уйти за Депр, – послал уже обозы и часть конных; Добрый,; стоя крепко, известил Володимира, и тот, боясь, чтобы Могута не ускользнул, в поспешенье и с великими тяж-костями перешел с дружиною Непр, а место его застудил Святополк с Ольсичем, приняв под себя иные из полков Володимира. И внезапу поворотил Могута, бросив ненужные обозы, ибо кончились (у него) припасы, рассек надвое войско Святополчье и вырвался к Припади, идя борзо, так что не поспевали за ним Святополк и Ольсич.

И был Ольсич уже в тайном сговоре с Могутой, и доносил о всех замысльях Володимира; предложил: «Выдам Святополка, обещай княжение в Турье, коли возьмешь Кыев». Отрече Могута: «Не нужен Святополк; перейди с дружиной и получишь». И согласи-ся Ольсич, и выжидал, сносясь с Могутою, Святополка же, ненавистя своего, задерживал, како мог, а после заблуждал Володимира и Добрына.

Перешед Припадь, остановися Могута, дабы собра-ти отставших; и вот случай вышел ко стану Ингвар, Святополч воевода, и принял Могуту за Святополка. Могута же окружил Ингвара и посек его (воев) без милости; немногие оставшиеся в живых сдались и примкнули к мятежей. Осилившись еще от деревляньских бо-лярцей, подступил Могута к Кыеву; Володимир же с Добрыном промешкались, ибо стало уже обилно таяти, и дороги сделались едва проходимы; але торопились, как могли. И вот два дни стоял Могута пред кыевские вороты, але взяти града приступом не смог, не имея ни порок, ни стенобитей, ни осадных лестниц, ни приступ-ных щитов. Была надежда на правоверей в Кыеве, однако из-за измены не удалось им открыта вороты, и были перебиты, а головы их брошены за стену к Могуте. И подошло с восхода войско из Переяславля, а следом Володимир, Добрый и Святополк. И было у Могуты 15 тысяч воев, Володимир же собрал под Кыев больш 25 тысяч. Затаила дыхание Русьская земля, и весь мир обернулся с волнением: предстояла не сеча, но состязание веры, и ждали, быццам нарождение правды.

Надеялся Могута еще на Ольсича, еже поклялся привести турьские полки под деревляньские хоругви; и сговорились, перейдет в начале битвы, по знаку Могуты, дабы вызвати смятение в войске Володимира. И грянула великая битва меж ревнителями Перуна и холопеми Христа; сколько бы ни стояла Русьская земля, память ее склонится пред богатырями сей битвы, идеже решалось совестью о правде, и Могожь увидела мужество и любовь к себе, болып какой уже нет ныне [259].

Умыслил Володимир обойти Могуту и прижати ко градским стенам или к Непру; Могута же в сумерках отошел от града, не дробя силы, так что христова рать из Переяславля, стоявшая по бережи, упустила его; и ударил в подбрюшье, и пока Добрын со Святополком и Ольсичем окружали войско правоверей, смешал пе-реяславцев и без счету потопил в Непре, ибо лед был уже тонок и не выдерживал человеца; однако другая часть переяславцев, отступив к городскому валу, сражалась храбро, и из Кыева приспела им свежая помо-га. И вот обступили к полудню Могуту, и придвигались все ближе, отнимая простор, и позади были переяслав-цы и кыевцы, справа Володимир, слева Добрын, а перед лицем Святополк с Ольсичем, – червонели щиты дреговичей. Исполчился Могута, нацелясь меж Добрыном и Святополком; поставил лутшие силы в левое чело и позади, ибо (своим) правым челом чаял заполучити Оль-сича; и подал знак, и не ответили, и паки подал, и паки не ответил Ольсич. Рече Могута: «Не остановити уже полки Могуты, не погубив Русьской земли. Пусть умножаются вороги, лишь бы не разуверити ся в дру-зиях. Содеем посильное, дабы не пеняти судьбе».

Меж тем Ольсич, боясь прогадати, спросил Володимира: «Если прорвется Могута, кто удержит (его)? Мы смешаемся, вы же через нас не пройдете, а позади лесье». Сказал Добрын: «Трусишь или плутуешь, Ольсич. Думали ведь и об этом. Могута прорвется, буди нас триждь столько, сколько есть, и тебе забота не удержа-ти, но задержати». Володимир же, видя, решается вел-ми многое, передумал, всхотев имати болып, нежели мыслил прежде: «Упустим Могуту, не станет ли он ло-вити (нас) через лето?»

И се остановися Святополк, и почаше отходити, а Володимир, загибая, ударил конными справа и в лоб, Добрын же придвинулся пешими полками слева. Дрогнула земля, и огласилась криком надежды и страха.

И было знамение: засветилось виезапу солнце, а доселе скрывалось. Одушевились сыны Даждь-божьи, и ра-гдость удвоила силы. Отбросил Добрына левым челом Могута, але Володимир потеснил продвижение войска, опрокинув радимичей, – тяжко было смерем противостояти окольчужным варязем, обыкшим к пахоте смерти. Крикнул Светич Могуте: «Вели переяславцам перенята варязей!» Могута же сказал: «Идеже поставлены, тамо рубитесь. Пусть твоя голова болит за себя, тогда и моей болети легче». И поспешил к радимичем, столь неистов и удачлив в сече, что смутились варязи и поворотили коней; однако отъехав, лаки всхотели с разгону врубитись в остатки радимичей. Те же по знаку воеводы пырснули в опошний миг по сторонем, и варязи, не удержавшись, прошли узкий строй радимичей и уткнулись в полки Добрына, а в спину им тотчас уперлись пиками переяславцы, лутшие конники по всей Русьскои земле. Пока варязи и добрынцы, отходя с потерями, исполчились вновь, Могута поправил уже правое чело и встал впереди войска, насупроть Ольсича; тот, увидев, что войско Могуты обтрепано, а Володимир с Добрыном едва ввязались, испугался исполнити обещанное. Рече Могута к своим: «Изменив себе, насладишься ли жиз-нею? Ольсич, Ольсич, недоброе тя ожидает». И пророчили словы. Бились полки с ожесточением дотемна, и Смерть в ступе своей без жалости толкла воев, не отличая христа от правовера и прислужника лжи от служителя правды; кликал Могута Володимира на поединок, и не осмелился великий князь. В сумерках пробились правоверы к лесью, але оставалось (их) уже мало, почти все полегли на бранном поле, содеяв по силам и спокойно уже ожидая грядущее. Але и Володимир не мог преследовати Могуту, ибо не досчитался больше половины войска.

Ушел Могута в Деревляны и затерялся в глухони, всуе искали (его) воеводы Володимира; он же нападал из засад, когда хотел, побивая христов неисчислимо; оседлал Непр и останавливал словеньских купцов и иноземных гостей, отнимал припасы и брал заложников, ингда меняя на волхвов, и мени вершились близ Кане-ва или в Гатье, селище у Припади, называемом ныне Свозы.

Пересилив Могуту, ликующий первостольник замыслил искорчевати вовсе правоверей; солодко лилось ео-круг, да горьким было питие. И се державные указы Во-лодимира, ввергшие Русьскую землю во тьму, грязь, трусость, идолопоклонство, чинопочитание и лень: о наследовании подручных князей и болярцей; вменил дер-жати им бранную силу по размеру отчин и приводити по первому зову; всех старейшин из христов именовал болярцеми; возгласил великие виры за обиды, еже нанесут им, требуя от людья послушания пред ними яко пред своими наместниками [260]; указал нехрищенным князем и болярцем христитись в Кыеве, а кто промедлит, лишит ся имени и отчины; и еще указал Володи-мир, коварно причислив правоверей к разбойникам: общинем, иже отдал или отдаст на кормление подручникам, малым князем или болярцем, нести полюдье за скисные дворы; аще кто из смерей уйдет из верви и не докажут, идеже обретает ся, вервем давати и за ушедших [261]. И вот постыдное и пагубное уставление от Во-лодимира: «Порушити капища, идеже не порушены, сожечи святища, идеже не сожжены; идеже сожжены, а беснования не убавились, сожечи курильни и банные постройки, дабы не клали в них требы». Вредоносный указ в немнозие леты изгубил словеньский обычай воскурения трав и омовения, очищающа телесно ради духовной чистоты 262. Печална ныне участь христов, забывших банити ся, живущих в мерзости и запустении; смрадет от них, яко от козлищ.

Але вернусь к Мирославу. Зиму напролет пыхали тревожные слухи об змеях, пожирающих небо; о Мо-гуте одни говорили, быццам разбит и полонен, другие вестили, еже взял Кыев и восставляет обычай.

Не примиря ся с судьбою, готовил Мирослав новый поход, много размышляя о счастии жизни и злой доле человецей. И ходил по родем, судил и рядил, советил и просил совета; два лета кряду урожай выпадал тощ, опустело по закромам и сусекам, лишь тревога полнила душу.

Зима случися суха и малоснежна, пахали по весне широко, поперек склонов. Гуси прилетели крепкие, и ожидалась долгая весна и прохладное лето. И задержало с посевом, и скотье выгоняли на негари и пожухлые прошлогодники. Волхвы предрекали голод, ссылаясь на приметы; у первой портомойки мостки были мокрые, и выпали перьки из-за рядна; усатый ворон голосил на заре младенцем. И свершилось: лето не плодило ни трав, ни ягод, ни грибов; лесье погорело от ночного Перуна, а в осень дожди встали столбеми, и реки вышли из берегов. И почалось голоданье по Дреговичем и по всей Русьской земле, и в Булгарех, и в Присурожье, и на Доне, и в Тмутаракани, поразил неурод Грецей, и Лехов, и Влахов, и Моравов, и Немцев. Пущенники вернулись к хозяевам и плачучи умоляли (забрати их) назад ради покорма, рядовичи и закупе просились в холопе за кадь овса или лукошко меду.

Быша в беспомощи и горе вси русьские земли; опустели грады и обезлюдели селища; мор стоял велик, са-моядь и разбой творились повсюду, и покидали люди родные края; спасались по лесям и озерам, промышляя рыбой и зверем, але и се обилие оскудело, и поедали травы бессловесными животеми. Реша волхвы: «Се наказанье за измену богам, за ложь и трусость». И стали хватати христов, идеже находили, и приносили в жертву Перуну и Влесу, сожигая малых и старых. В Менеси быша сожжено четверо христов; егда схватили в За-славье поповича, и Рогнед умоляла не губити, вступи-ся за нъ Мирослав, порицая людьские требы. Рече к волхвам из Ильменьского Книжия: «Втуне моления, ибо не человецеи хотят бози, но душ человеческих, и не погубленных, но живых и радующихся». Люди же закричали: «Не учи, князю, не то и с тебя спросим круто». И сожгли поповича, (даже) не умертвив прежде, ибо поддались суеверию от голода и страданий. Совокупившись числом до трехсот, пошли по дворам и дворищам Менеси, проверяя, у кого что есть; и разбивали клети старшей чади, доставая спрятанное, а кто противился, (того) убивали. Видя, сколь неистово нетерпение и отчаяние страждущих, Мирослав раздал обилие, припасенное для дружины на случай брани. И не хватило, и взроптали (люди) пуще прежнего, думая, что оставлены боземи; ведь оставленному Небом нет уже земного закона. И велел Мирослав усмиряти оружием, и убили немало, прежде нежели устрашили отчаявшихся. Каз-нися Мирослав злою понудою судьбы, говоря, еже погубил ся сим погублением повинных своим неповиновением.

На другое лето уродило по Словени отменно; посеяли много, с надеждой: и умирая от глада, хранит сло-вень по обычаю семя для сева. Едва собрали урожай, от моря к Чудь-озеру надвинулись варяжские полчища и воевали волость Якуна, наследника Хелмора, не подвластного Есиславу; и убивали водь, ища вовсе исксре-нити племя; разбили дружины кривичей и летьголи, але дани не получили и Якуна не смирили. И пролилась кровь в Мерях и Муромах; их же понищили булгари, нарушив уряженье. Печенези пустошили в Полянех; когда же прогнали, ушли в Тавр и Сурожь и бесчинили тамо.

Разбранясь с Болгареми, греки подбивали Володи-мира выступити; и склоняли еще переяславцы. Узнав, что лишен власти и убиен брат великой княгини, Воло-димир собрал войско. И ходили в поход переяславские, чернижские и волыньские полки, всего болын 20 тысяч 263. Володимир же оставался в Кыеве. И взяли воеводы в Болгарех много злата и серебра, и паволок, и вин, и драгоценных каменей; раздавал Володимир хлебы и меды кыевскому людью, чтобы славили (его) победу, але пение бражников заглушало гласы воздающих хвалу.

Добрын, а с ним иные велможи из старой знати осудили поход. Оскорбясь, что не послушал (его) Володимир, но внял советам епископов, покинул Добрын Кыев, говоря сице: «Се аз оставляю блудилище с блудодеями. Словень пограбляет словень, перейдет обретение от обоих гречину». И болын не возвращался в стольный град до смерти. Иные скажут, встречался с Володимиром на думах, але то неправда, ибо не терпели уже друг друга; Добрын изгнал из Новгорода варязей, не обновив с ними ряда, и уже не звал служити; Улаф 264 и другие конюги поносили Добрына пред Володимиром, первостольник же, хотя и потачил варязем, не решися встревати открыто, ведая непримиримость Добрына, велмн почитаема людпем по Словени.

Два лета не слыхали о Могуте; гадали в Кыеве, уж не помре ли с голоду, и вот явися неждан вновь в Дерев-лянех, и содрогнулась земля под его силою – собрал до 15 тысяч воев, одних конных более тысячи. И рассеял воевод Святополка, пройдя без запинки чрез его ео-лость; был слух, быццам грядет от Хорватей и Влахов, идеже скрывался; другие говорили, от Болгарей. Се тайна неразгаданная, пытал мнозих (о том), але не до-внался. Подходя к Кыеву, разбил Могута полки Боря-Чгича, лутшего воеводы Володимира, мужа сноровиста и дерзка, но и сам изнемог в кровавой сече; едва передохнув, паки узрел пред собою великую силу: прислал Во-лодимир Борятичу свежие полки, а всего составилось войска до 33 тысяч.

Сговорися князь Могута с печенежским князем Улою, и подступи Ула к Василеву [265], обойдя полдневные остереги и крепости. И возмутися кыевское людье беспечием Володимира, и тогда вышел встречь печене-зям сам великий князь. Кто не разумен, владея силою? Кто не славен, коли в сопутье удача? Вот было у Володимира 12 тысяч войска, Ула же привел до 10 тысяч. И сразились у Волчьих Ярузей, и изменил Володимиру Ольсич, старший воевода, и побежал Володимир, уже не чая ускользнути полона; дваждь убивали под ним коня, и шел пеш с немнозими гридеми и отроками; послал Ольсич схватити Володимира, але по крайней случайности утеряли его следы. Явися в Кыев Володимир едва не бос, в смятении и страхе пред изменою, и впервые оставался в нужде без Добрына. Однако не прошла даром прежняя наука хитреца и лукавеца, стойкого в напастях и осторожного при удачах: опомнясь, замирился Володимир с Улою, перекупив невиданными дарами. Ольсич, не полагаясь более на печенезей, повел полки к Могуте; и се заупрямились хрищенцы, боясь мести; вышел спор и несогласие, и умре Ольсич позорною смертию от руки холопа, замыслившего искати чести у Володимира. Смирились полки и вернулись с повинной. Володимир же предал холопа, губителя Ольсича, прилюдной казни, сказав: «Велика честь по-служити первому князю, еще больше бесчестие измени-ти господину». И сложив в мешок, привязали к ногам убийцы обещанное серебро и сице бросили в Непр.

Великий – человец, иже терпит великие муки, не изменяя кличу Судьбы; остатние – чада Удачи. Изменил Судьбе Ольсич, бо зрел впереди славу, а не свершение; унизился ради славы, и был унижен смертию.

Едва умиротворились печенези, а Ольсича постигла неудача, Могута снял осаду Кыева, поворотил на Боря-тича, разбил его полки и, не взяв никого в полон, перевез ся чрез Реку – поспешил к Ватичам, идеже еолнилось супроть христов и Володимира. Але не нашел похвалы в ватичских велможах, – пребывали обочь событий, суетой питая свои надеи, бранитись не на живот, а на смерть остерегались; убеждал их Могута, они же искали, что легче, а не что справедливей, како вси, не заметные в мире, повторяя мудрость постороней: «Нет счастливее веребья в просе».

Много жил, много ходил и мнозим внимал, – блу-кают люди, вопя, еже хощут воли, – не воли алчут, но позлащенных цепей, выгоды и успокоения. Наставляют Веды: «Нельга обрести, не отдав, а душа николи не бывает довольна. Истина в человеце, егда вокруг (него), и вокруг, егда утвердися в нем; и там, и тут купно, але не там и не тут врозь». Скорблю о терниях знания; мало исполнитись могуществом Даждь-бога и неоскудным всесилием Могожи, мало постичь Творение во всем наполнении, ибо чем болып хотения, тем меньш ведают о себе, а чем болып ведают, тем больш хотения; вот беда – означен ли предел, кроме Смерти? Одни бози создали зримое и незримое, слышимое и неслышимое, другие, подобно кругам на воде, произвели рождение, третьи – вдохнули в живые души тоску о прекрасном и жажду совершенного, четвертые – перемешали истину и ложь, говоря: конец (всякой) истины да явится ложью, предел во лжи да станет началом истины; есть еще и пятые, и десятые, побуждающие в беспределье и самообольщение, а последних нет и по имени (до сих пор) не названы.

Мудрец, посмейся над мудростию своей. Узревшему свет истины мерзко нетерпение и плач себялюбия: не одни (мы) во вселенной и, равные солнцу, не равны улите. Не торопитесь к счастью, несчастие ваше впереди. Попрекаем себя: не ведаем, куда грести, куда пра-вити челн желаний, але ведь нету ему единого пути; и ведение то уже не есть бытие духа, але умирание его. Затвердили: наказаны, наказаны! А за что? За похоть легкого, за возалкание сладкого, за прославление блестящего, за унижение силой лутшего. Стали поклоня-тись одному Перуну – кто возопил о богоотступниках? Стали улащивати духов добрых и уклонятись злых, не разумея причин и сути доброго и злого, – кто оскорбился гнусностью? Стали терпеть двуязычие, кто остерег, еже погубляют правду, кто обличил двуязыкого? Пуще же всего бысть блудение духа от бессилия и невежества, – вера в вечность праведника и спасающую десницу Неба. Але не вспомогут радивому и не воскресят умершего для неомраченного бытия – всему непреложный вакон. Вот и вера в Христа, купленного у грек, – воплощение робости и лени, щадящей ся, а не истину. Тешит уши, да жжет язык. У бозей ведь свои заботы, в людь-ские не мешаются, опричь духов, во всякий час стерегущих и искушающих, от них сердце то тверже каменей, то мягче терёбицы; встают бози в помощь познавшим волю (их), а как войти в познание, – о том лишь словесы, яко горошины, круглые, куда наклонишь, туда покатятся. Единожь втолковывал о вере фрязем, и потешались: «Если бог не заступник, кто же?» И се утробное разумение; и птиця ждет своего, и червь; а, человецу не совестно и не глупо ли? Даны бози всему сущему, и образ им – сущее, иного нет. Чувствующий да восчувствует чувством бозей, зрящий да узрит зеницею их, мыслящий да прилепится к течению Мысли Извечной. Смешное хотенье – низводити божеское в кокотей, несущих яйца. Несуразица и глумление! И вот еще бесстыдство – ожидание рая. Нет ни рая, ни ада, кроме жизни протекающей, нет и уставов, кроме уставленных; дума о бессмертии противна жизни. Изречено: всяк волен жити во дне бегущем, грядущем или ушедшем, волен и во всех сразу, всяк волен удли-нити (свой день) или скоротити, и живет, сколь захочет, и что ему час разлуки? Отселе устав дерзающим: искати бессмертия в смертности своей, превозмогати преграды, согласуясь в Творением, еже завсёды справедливо и прекрасно. Оттого прекрасно подражание Творению. Бози вдадут и заберут назад, прекрасное же не уходит (от нас), повсюду оно, але не приметить незрячему.

Останусь собою, како сотворен, чтобы достало жизни. Не устрашусь утечением реки: дней (моих) довольно, если и завтра уже срок; живущий по заповедям не погибает от суеты, и всего у него в достатке, не просит дней лишних, а отпущенные не теряет, тружаясь, и но-щию сожигает свечу размышления. И оконченное не окончено у нёпутя, умелец же дело завершит, и не оконченное (у него) окончено; что дом, что поле, что скотье, что слово изреченное – во всем безмерное от Творения.

Мало ведающих, много несведущих; (им) просто сложное и сложно простое. Ильменьское Книжие уловляет: идет к правде и бегущий от нее, жива Истина, если и не названа; первый шаг к Истине равен последнему, понеже путь одинаково нескончаем, а заповедям нет конца, и одни противоречат в слове другим; сице что-либо зрят с разного расстояния: то великое, то малое, а какое – кто знает?

Что же остается? Жити, але ради чего? Ради славы? ради чести великие? ради богатства, власти, утех? чего ради? И вот: ради штодневной радости – творити живое из неживого, достигая совершенного. Але и это – дым от огня тающий и искры гаснущие, огнь – (само) творение, егда чаруем ся красотою сотворенного в неустанном добромыслии. Бесконечье – и миг. Чтущий словы се не разумеет, разумеющему же (они) излишни.

Взболит и всплачет душа, встретив ликующего обидчика. Повещу о времёнех, пронзивших сердце, и кровь истекает, не ослабевая. Промешкали сильные, поздно спохватились, и растаяла (их) сила, и отступили, и округ восторжествовали христы.

Сами сковали цепи и сами надели их.

В лето, егда Могута ушел от Кыева, не осаждая 266, съехались христы и освятили церкву Святой Богородицы, назвав соборной, и была о 25 верхах, по числу земель Словеньской земли, але под рукою Володимира стояло (всего) 19 земель [267]. И была церква велми роскошна, пол из гладких разноцветов, лики по стенам из смальты и злата, а на потулке краской-водяницей отображены жития святых и самого Володимира; не постыдились кривды и мерзкого тщеславия. И се Володи-мир, вознесен лицемереми и хитрыми пролаземи до об-лацей, позволил епископам брати с прихожан десятую долю от обилия их [268], а сборщиком поставил мздоимца и кознодея Анатаса, гонителя словеньского духа. Сице обирали людье ради насыщения христов; представлялись же печущимися. По освящении Десятинной церк-вы раздавали по площам хлебы и мясы, задобряя простодушных, але в ту ночь рокотал гневный Перун, и вспыхнула огнем церква, и едва потушили, а пристройки сгорели дотла. Рыскали мечники и сторожи по граду, аки серые влоки, искали поджигателей; и вот увидели люди в церкве Илии кумир Хорса, стоявший в аларе выше Христа; и вспомнили о правде отчич и дедич о защитниках веры, волхвах, и всплакали. И взнена-идели грек и варязей, беззаботно пирующих на чю-ом застолье, и гридей Володимира взненавидели, бес-естников сих, отчепродавцев, долбивших лбом пред олваном осмеивающего их бога. И говорили с радостию О Могуте; и се потекли изверившиеся ко князю подобно ручьям, еже устремляются к морю; он же воротися из Ватичей, не поладив с тамошними княземи, думавшими не о Влесе и Могожи, но о пирогах с грушами, о златой рыбице в грибах да о чюжих волооких женах. Паки встал Могута по Непру, так что ни купцы, ни перекупцы, ни вестники, ни повозники полюдья не могли пройти от Новгорода или от Кыева без великой охраны. И озлясь, умыслили (христы) новую беду на правоверей и на словеньские роды. Скликал Володимир подручников и указал им христити людье в родех и об-щинех поголовно; тех же, кто восстанет и возропщет, не желая Христа, хватати без промедления и казнити без суда. И узнялось неслыханное по Русьской земле, ибо всякий холоп искал преумножити указанное господином; вот, куда ни взглянуть, повсюду оглобли и усердные плети, и плач неповинных, и кровь честных; день ото дня множилось число господ, и каждый (из них) искал добыти себе холопей, а вольных преследовали. Завели болярцы дружины, и грабили без совести на себя и на князя, и на попа, и на великого князя, донага раздевая смерей; противящихся же постыдному, неправому и непосильному бремени бросали в узилища и убивали. И возопила благим матом Русьская земля от беззакония, вспомнили люди прежние времёны, егда не утесняли душу, лишь своя нужда велела тружатись, а не погрозы тунеядцей; и бежали в лесье или в иные земли, или, обессилев и обнищав, скитались по градем, селитись же могли только в СЕободех, вне стен, и бедствие сих изгоев поневоле вопияло.

Жалок удел лишивших ся своих бозей, – одиноки (они). Сколько бы ни богатели, бедны, скудным думам их нет опоры, и делу не положены корени. Лишившие ся своих бозей, лишают ся и своей судьбы.

Смута, смута торжествовала по Словени. Аз есмь сын и не нахожу матери, аз есмь плуг и не нахожу поля. Все мне чюжое, ибо воздвигнута ложь меж человецеми, ввергнуто недоверие меж ними и розь; утесняют друг друга ради своего, и никому нет надежной доли.

Многоцветие мира – причина зрящего ока. Видят небо и белым, и синим, и красным, и черным, – какое оно? Сице блуждение Правды, знание и незнание Истины – причина разума. Какая она, Истина? Близка ли Правде моей? Видя боль людьскую, паки восчувствую свою. Великий князь Володимир, отвергши труды мои, порицал: «Язычник! Ненавидишь Христа!» А возможно ли полюбити бесчестие? Скоблят ныне книжия древ-лих подвижников, словы мудрые извратно пишют, не разумея, тщатся утаити Истину. Зачем? О ней ли суди-ти смертным? Ведь и сами пройдут, пустомыслы, а Истина пребудет, и сияние ее не ослабнет. И что маратн вздорное в угоду епископу? или князю, требующу себе мудрости, как полюдья, но лишь пьянеющу от угождения и безумеющу от славословия? Не растет и лопух, коли приставити листья дуба. Зелены ветви притворных похвал, но и они обнажаются, открывая сокрытое прежде.

Желает смерти моей лживо прославляющий мя.

Кем стал в родной земле, не ведаю ныне, бегу по отчине травленным зверем, и нет пристанища. Але не отвернусь гласа судьбы: служю боли и совести, не кала-чю и не мягкой постеле. Не должен никому серед должников; закуплены по последний день, не ведают радости от воли в душе; ядут и совлекаются ради яденья и совлеченья, а дни мимо в ложной торопливости и пустой суете. Идеже восчувствовать бозей, коли нету служителя им?

В лихой год хрищенья обретал ся в Кыеве стольным летописцем, обучен грамоте милостью Будислава Сивер-ца и нужею разума отца моего Солна, сына Домослав-ля, неколи старейшины в Ипутех; приняти Христа отказался с негодованием; Истина ведь одна, если бы миров и было бессчетно; чюжие же бози хуже своего лешего. Болярец Ингерд, тысяцкий, купно с попами от грек наущал тогда Володнмира прогнати или казнити ослушников; простое замышляли: посечи прежние опоры, а свои поставити, искоренити князей словеньских, дабы самим вокняжитись. Не вышло, цел о лысину, сло-мися гребень о нечесанную браду; наветы и клевета потрясли гридей, штодень вершились побойные споры и уреканья, однако устояли. Дружины роптали: «Кому иные князь в службех?» И людье ударило в набат, едва опрокинули кумиры на Перун-горе, и учинило неповиновение; немало пролилось крови; унесена волнами, смыты следы, але вечно преступление в душех преступников, и правда пугает их.

О мука мук – зрети подлого раба, жгущего святыню вольного мужа! С поспешеньем татей ломали святища, и правили во граде корсуньские лукавецы да кыев-свие недотепы.

Много трудов, да мало плодов. Забыты быша мои старания: и бденье по остережьям, и хождения в Пече-неж под стременем Ярополчим, и посольство в Булгарь; все забыли и самого недосеку-одноручеца; издержался до последних меней кормилец престарелому отцю, сестре-вдовице, хворым женам и неразумным еще чадем; два холопа были, касожин Коча да муром Анко, отпустил на волю – нечем кормити, а продавати по честной службе – совесть; снес в торги гридиче платье, бисер и колты от жен, и коня, и седло печенежье в серебряных бляхах, и землю продал, и дом; только и осталась клеть о едином окне, плетеный короб с книжиями да берёстами от знатных мужей; да еще меч русьский, жалован Святославом. Чего ждал в Кыеве? – соромно было нищу и бесславну ворочатись в Менесь, да и как? – меньш четверти гривны за двенадцать душ провоза не встанет, да еще брашна напасти. Сице терпел в заботех, пренебрегаем былыми друзиями, але не падал духом: все переменливо, не токмо удача, но и бедствие. Об лето еще так сяк: поднимусь до зари, выйду с детками чрез Полнощные вороты, выпрошу у перевозчиков долбушу, отведем повыше по Реке и бьем рыбку острогою или вы-ловляем удою. Заскрипят возы на ближней дороге, сме-ре на Торжок повалят с луком, репой и мясами, а мы уж тут как тут – домой трусим. Коли уловно, жены рыбу запекут в дубовом листке, убрусы пониже повяжут да ко Своду пойдут, – люди в маяте суда-ряда дожидаются, того вирники привели, того мечники притащили, а другой и сам от судьи правды всхотел. Иные купят рыбу и квасу попьют с охотою, а нам пропитание. Об зиму, ведомо, потуже, – куда однорукому на охоту? – дровишек собрати, и вся забота. Жены, те напрядут и наткут, да много ли возьмешь за товар? На Менном дворе жито уже не дают, запрещено указом. В голод и холод били челом волхвам; кормили отцы обычая, обогревали, не оставляли в отчаянии; сестру и батюшку схоронити пособили и на тризну серебра дали. Умышляли ведь христы коли не силою, то разорением и нищетою растлити и расслабити душу; ввергнути (человека) в одиночество искали, оставив глаз на глаз с бедою. Але не падали правоверы, бо поддерживали друг друга; легче легкого ведь погубити ся, коли радети (только) о себе. Мирослав, случай повстречав мя, пло-кал чистой слезою: до чего довели! Аз же бедствую, але в услужение не иду; обида безмерна, да и людье округ держалось стойко, не отступало бозей. И горшечники ко мне приходили, и мостари, и коЕали, и швецы, и рыбари, вси отверженные, и ободрялись взаимно. Подсылали доносчиков от митрополита, да убирались нечестивцы не солоно хлебавши: записная харя чумаза, да за сто поприщ блестит. И се учинили христы искушение для бедствующих; возводя в Кыеве Богородицкую церкву, позвали тружатись, кто хощет; нароком платили хлебами и мясами в изобилии. Але никто из истых правоверей не соблазнися. Возведена церква отступниками да холопеми. В Ведах же сказано: «Сотворенное холопем не утешит сердца и не простоит долго».

О мука бессильных свидетелей! Поруганы капища, кумиры посечены, кощуне святым каменем мостят пло-щу пред церквою; образы древляные, искусно сработанные, обобраны, сорвано (с них) злато, сковырены жем-чуги. Спасено мало; уцелелое собрал на своем подворье Михаил, митрополит, и потай пустил на изгуб. На грамоты, на жития и летописания охотились, быццам на редкого зверя; платили серебром по весу. С умысльем топтали Слово Предков, и князь Володимир, ослепнув в угождении лукавому Христу, потворил сожигателем сотворенного подвижниками на радость человецей и просветление их. Се преступление преступлений, не сы-скати (ему) искупляющей кары. Взращаемы в долгом прилежании, аки жито, мудрые книги пособляют кре-питись в напастех судьбы. Предпочтет смерть человец одинокости своей и отчаянию, коли не услышит гласа человеца, в ком признал бы единодумца во страстех и надеях. И се книги, творящие чюдо вспоможения от души к душе, знищены, и нет их отныне; осталась боль в людех, и неизживна.

И вот еще бесчестие Володимира, за него опозорен навеки. Собор возводимый не возводился: что в день построят, в ночь разрушат, и творили сами христы, дабы спихнути на волхвов, говоря: их колдовство и гадания вызывают злых духов. Схватил Володимир волхвов, а с ними владыку Провида Полянина, и задушили в узилище, еже под митрополичим теремом. В ту же ночь христы подожгли домы правоверей в Старом посаде, и сгорело до сотни, людей и того больш. Сгорел дотла и Олгов Дом, святище чюдесно, единец по земле; в Доме прорицали прежде грядущее, и прореченное сбывалось; предсказали ведь и хрищение, и низложение Перуна, и отречение от бозей, але никто не принял надлежаще; дальнюю беду не держат на виду, особно бес-печливая словень. Заложен Дом Олгом, сыном Свято-славлим, еще в отроческих летех, и строили десять лет поляне и деревляне, сосуды для треб, злато и самоцветы для украшения от руси и тиверей; мнозие племёны почтили Дом своими дарами, и болгаре, и моравы, и ле-хи. Быша воздвигнут на тёсаных столбех из черного ка-меня; вежа с помостеми и перилами, крыта медяным накатом; жертвенник белокаменный, кумиры серебряны, литы по изложницам Ступой, ильменьским волхвом, а всего сорок кумиров. Прежде чем запалити, ограбили христы святище, растащили его владение: не сыскалось на пепелище ни единого кумира. И взнялась неистовая смута по Кыеву, и ходили воеводы, утишая гражаней; иных убили, иных расточили по темницам. И мя схватили, тати: пристукнул было некого богоот-ступеца клюкою за нечестивую речь. Скрутили вервием и бросили в яму с водою по колено. Ни пити, ни ясти, думал, отойду ужо света, але не скорбел о себе, о чадех малых мыслил и добрых моих семейницех – что с ними? Видел, и их похватали и покидали в воз волочай-кины выметки; пожить, яже сыскалась в клети, растащили; благо, что книжия и летописания, томим предчутьем, отправил прежде сородичем к брату Пересвету в Менесь. Больно, больно глаголити. Сице судьба распорядилась: вчера был среди нарочитых мужей, и князи наперебой справлялись, здоров ли, сёння повергнут в грязь, и всеми забыт. Се имя жизни; блажен умерший до своего позора и унижения; але не назову Счастливецем миновавшего напасти: иная нищета его дней. Сидючи в яме, не взроптал на бозей: человецеыи творимо доброе и злое; заступничества не просил, утешался вещими словеми волхва Водимы: «Нет мира промеж боземи, пакуль нету промеж людьми, им жертвующими».

Тяжко стояти, злой дух искушает: погоди, само обойдется; а ведь не обходится николи. Уклоняющийся тягот уклоняется жизни. И что сомнение? Краса сущего – в переведанье силою; сдюжити, перестояти, одолети ворога явного и тайного, превозмочи усталость и страх и добитись правого и желанного, како бы ни преобразилось, – радость земная, торжество достойного. От бозей почати и к богам придти, сохранив от челове-ца, – искупление за муку дней присно и во веки, въяв-ление Могожи и познание ее. Вразумлял ся, угасая в бессилии: что есть во днях, кроме радости? она суть и смысл всего сокровенный. Дерзати, доколе возможно, се радость, а большей нет. Радоватись, чтоб не печалити, – тут межа человецей. Але ведь и радость разнится в ду-шех. Изрекаем, а к Истине ближе, когда молчим.

Засыпали мя землицею и ужо засыпали, однако спасся, ибо не терял терпения и дух испустити не поспешал. Донесли Володимиру о мече Святославлем, и про-будися на миг в нъ совесть, взнегодовал на дотошных прислужецей. Вытащили мя, обмыли колодезьной водою, раны снадобьем смазали, одежду приискали, пити и ясти поднесли, сбирайся, говорят, к Володимиру. Аз же прошю показати моих чад, что (с ними) сотворили? И дали коня, и поехал с провожатыми к Вышгороду. На полдороге свернули в лесье, за лесьем остережье – вежа за частоколом, у ворот сторожа верхами, и главный средь них Ферлавь, варяжин, христившийся триждь: в Царь-граде, в Корсуни и в Кыеве. Не пропустил, заспорил с провожатыми, мне же недосуг ожидати – шасть в вороты; кто знает надумье судьбы в следующее мгновенье? Что отложишь, почти николи не сбудется. Мати моя, Могожь, заступница правых, ужасное отверзлось! Дыхом не дыхнуть – полон двор и конюшня страждущих – жены, и дети, и старики. Все домочадцы не отрекшихся, схвачены в Кыеве, вторую седмицю взаперти; окромя репы, ничего не дают, огнь возжечи велят, а воды – по ковшу на брата за долгий день, азыскал своих в околевающем сем улье, больно зрети несчастных. И вот вести: умре младшая дщерь Оленя; животик распучило, ручки-ножки задубели, синюха по лицу и горлышку – и конец. Сторожи-христы свирепы, пристанешь с нужею, прибьют; погребенье воспретили, забрали Оленю в мешок да и закопали в лесье, яко падаль; человечьему телу, божьей плоти мыслящей, каково во червех изводити ся? Се поругание, забвение красоты жизни, подлость и стыденье памяти. Дам волю гневу – паду под мечеми, едва поразив одного из нечестивых; они же того ожидают; и се скрип зубовный – мое дерзанье и ясная ненависть без предела – залог моей перемоги.

Вывел отца-старца, противных и чадушек, да разве возликуешь, коли округ страдания? Детки малые бегут следом, цепляются за порты, просют хлебушка – разрыв души голос голодного.

Сице возвернулись домови; ночь – и гонец от князя с двумя плетеными ларями при свече. В одном меч мой, платье велможное, шапка, подбитая соболем, са-пози мягкие, опоясье с серебряной застежей; в другом ларе – мясы копченые да хлебы, да вины заморские, да сласти корсуньские – виноград сушеный, орехи и прочее, чему нет названия на языке моей бедности. Заглаживает князь кривду, а мне обида еще пуще; грызут чады хлебушек-то, а у мя слезят очи: во родной земле гонимы и побиваемы – за что?

Заутре ко князю; поморили на подворье, впустили в ожидание. В светлице всё чернецы, немчура смугля-ная. Кликнули мя в Стольную палату. Вот и писцы сидят, а пусто. Вот и окны, набраны желтым корсуньским стеклом, отворены настежь, а дышать нечем. Прежде-то княжье седалище осенял серебряный Перун, отлитый и отверстанный Ступой, – с тяжкой мыслию старец, в одной руце – пук стрел, во другой – сноп жита, живые колосы. Ныне вместо кумира распятие – жертва, измученная истязанием, холодный мертвец, исход человеца в сем беззастенчивом мире. Экая нелепиця посеред злата и шемаханьских коврищ, и светильников из турьих рогов, оправленных в самоцветы: вот один пронзенный искатель правды, и всякий другой приимет неотвратимо подобную же казнь. Пугают Христом: се доля праведника серед поклоняющихся словем о праведности.

И вошел великий князь, смур и сутул, движенья не властеля, но заговорщца; постаршел, посивела брада, запали очи. Рече: «Что поклон? Не все ли равно от такой чести? Друг мне – возлюбивший Христа, иной недруг». Аз не удержал гнева: «Вчера был другом кланявшийся Перуну и Влесу. Справедливо ли мордачити за верность своим богам? Или не ты учил верности? Рубишь опоры стола своего, потакая иноземцу, у него же иное на уме, и мера иная; кто больше даст, тому и слу-жити горазд». Рече Володимир: «Остановити ли пущенную стрелу? Идеже много бозей, много голов, полагающих ся первыми. Великому же царству без единой воли не быти. Явися свет, а вы всё впотьмах. Противитесь в блуждении духа. Или не отец Еам любящий, или не Русьской земле слава моя и совесть?» И возразил: «Единая голова у ничтожного тела, и то оба безумны; како же приставити едину к великому телу? – не счесть нелепостей». И услыхал от великого князя: «Ежли б ни упрямство волхвы, разве затеял бы переворот? Не помнишь, как упрашивал их признати владыкою? Не токмо першим, и опошним не всхотели». Притворщик Володимир пуще скоморосей на игрищах, але на сей раз не притворил; побурел в лице, вспомнив о несговорчивости ильменьских владык; осмеяли после болгарьского похода: «Вси человецы под Небом, и князи. Владык же выбирают из познавших бозей в умении правити страсти». Урекали за блудодейство; не ведал ужо, чем смиркти ся; по всем землям выискивал диковинных жеребиц.

Аз попенял Володимиру за велмож от варязей и грек, застящих правду. Отрече: «Како обойдусь без них? Свои-то лукавят: попросишь помоги, нарядят полк, а чуть споткнешься, обступят тремя. Да и то причина: словень без соперников обыкла дремати; серед себя звезд не терпит; только соперничая, явит несравненную силу; со словенью ведь проще всего бранитись миром». Чюжие, лживые словы осели на устех; сице внушают находкики о своей пользе. Что волею влезет упрямецу в уши, клещеми из головы не вытащишь. Не оттого ли усомнилась в себе словень, что округ стола сгрудились варязи да греци и, перемигиваясь, наперебой подхваливают друг друга? Сговорясь грабителями, повсюду говорят о себе: мы и умнее, и сноровистей, и честнее, и справедливей; а что часто твердится, то ведь я крепко в душу садится.

Не каюсь, еже не сдержал ся: с негодованием отверг служити Володимиру, склонял мя ставити остереги по Ирпеню. Сказал ему напоследок из Вед: «Создавший дом в нем чужой». И сказал Володимир с небывалой кротостию: «Вси камени правящему божью волю, одинок до могилы, утешит лишь лживый».

Вспоминая горькое, уклонился повести; продолжи). Вот сходились ко князю Мирославу в Менесь оби-ясенные, и давал иным землю, иных селил во градех и брал в дружину, и было вызовом, нетерпимым для христов. Ненавидели окаянные и строили ковы. Володимир без надобей, быццам посла, держал при Мирославе Еси-фа, попа из Переяславля, полянина, искушена в христовом учении, мужа неистова и льстива, в очех мысли читающа, по руцем судьбу предсказующа; был соглядатай после епископом в Смилени. И вели просторные беседы, ища поколебати один другого; люди же следили, чья правда возобладает. Рече Мирослав к Есифу: «Христы глаголют: рожден человец для страдания, отчего?» Отрече: «Сия жизнь – ступень к загробной, ся призрачна, та подлинна. Посему нет (здесь) надежды от человеца, но лишь от бога; гибнет правый и виноватый, всех уложат, яко снопы, в свой час». Рече Мирослав: «Живем, егда живы, и живы, пока не истощили надежды на человеца, и бози не при чем, понеже вершат законы, а не поступки. И се колодезь надежды: никто не поступит со мною, како не было еще (поступлено) с человецем преждь, путь хоженый, радость и скорбь новы для меня, не новы для бывых на земле. И коли терзаюсь, чтобы возгласити о боли, тоже ведь было; приму судьбу достойно и с твердостию, хуже (мне) не будет, чем было (другим); стану утверждати ся наперекор всему, коли считаю правым, ибо тяжелее всего уйти, унеся совесть в молчании: нет ведь суда божьего кроме людьского».

Сказал Есиф: «О мудрости жизни охотно рассуждают несчастные, сытые счастием рекут о будничном, уловляемом в очевидном. И что искати слишком большой силы, коли следом приидет бессилие? Пустая веpa – начало человеца и пустая вера – исход его». Й паки возрази Мирослав: «Не создан мир ни нашими боземи, ни вашим богом, но из бозей соткан. Коли ire было (ему) почина, не будет и конца; коли не было смысла, не будет и бессмыслия, коли не было пстшпл, не будет и лжи».

Сказал Есиф: «Ваши бози – пустые знаки, не мс;к-но их уловити в буднях. Наш же един и во всякий час сущ в трех лицех: бог-отец, бог-сын, и бог-дух». Сказал Мирослав: «Украдено суждение; указуют Веды: бози – что зришь, о чем размышляешь и закон, по какому совершается. Веды же писаны до Христа».

Сказал Есиф: «Учение Христа было и до Христа, але не открыто для людей и не познано ими. Искали наградити хлебом, потребна же была истина. Вот, заспорили неколи богач и мудрец, кто больше даст голодным. Богач возгласил: «Аз накормлю». Мудрец оспорил: «Накормишь на день или на два, аз же дам истину, еже накормит во всякий день». Ваши бози, что богач, наш Христос, что мудрец». И посмеялся Мирослав. «Сю притчу слышал от дед своих. Але есть и другая еще: «Некий князь пожелал узнати, кто в племени наибольший искусник. Созвал для суда мудрейших. И пришел человец, и высек из каменя лик князя, подобный живому, и все изумились, говоря: «Искусник! Зрим одно и одно чувствуем». И пришел другой, и отлил из серебра некую вещь. Сказали: «Се ящерка». И еще сказали: «Се орел, расправивший крылы». И приговорили мудрецы: «Еще больший искусник: зрим одно, а чувствуем многое». Обиделся умелец, приходивший первым, и послал к судьям своего холопа; он же, влача горшок с горстью пыли, вопил: «Великая святыня! Великая святыня!» Сказали мудрецы: «Сей непревзойден, зрим многое, а чувствуем одно». И заключил Мирослав: «Егда чересчур внушают людеы, сомневаются в правоте; со временем переубедишь и тех, кто думает инакш, але правда останется, какою была, и увидят ее вдруг среди застолья лжецов».

Сице спорили Мирослав и Есиф, не таясь от мужей, внимавших спору. И однажды вошел к ним огнищанин и рече: «Взгляните в окно». И увидели во дворе волхва, неколи ушедша в Кыев со словеми: «Не стоит брани-тись с сильнейшим; и слабейшего ничтожити без смысда. Все свершается помимо нас, и если не защитят себя бози, что (им) наша заступа?» И вот стоит без ушей и без носа. Позвали несчастного, и впроси Мирослав: «Кто посмел надругатись над тобою, обезобразив?» От-рече: «Христы, понеже был неразумен и упорствовал. Ныне же принял Христа и отверг Могожь и Влеса, и счастлив. Христись и ты, ибо долг, тяготящий душу, обуза, и нет святого ни в нем, ни в ней». Отпустил Мирослав богоотступеца и велел уйти Есифу, невмочь уняти огорчения. Призвав владыку Череду, впроси: «Устоят ли смере, коли отрекаются волхвы?» Отрече: «Прежде всех отрекаются поучавшие, возомнив, еже постигли; але до нового страдания в судьбах. Будет новое страдание, и новый позор, и новое бесчестие поучавших и внимавших поучениям, и приидут к прежнему, ибо в конце всякого пути – начало его». Сказал Мирослав: «Народ теряет свой прок – вот горе. Будет уже новый народ и не признает прежнего». И утешил владыко: «Нашего ли ума забота? Народ не подсуден; сам судия, сам истец и сам ответчик. Але и он часом вершит неправду и тогда ненавидит праведников». Воскликнул Мирослав: «Кто же, кроме народа, услышит правду и сохранит истину? – нет никого!»

В то лето умре Добрын, Новогородский князь, подручник, николи не бывый подручником. И встужила велми Русьская земля, – почил муж, зревший сквозь времёны [269]. Страшившийся одинокости, умре Добрын одиноко, в ссоре с Володимиром [270], и был слух, еже отравлен, понеже усомнися в христах; не велел уже гна-ти древлюю веру и не принимал епископов из Кыева, но ставил своих, требуя в Новгород митрополита. Достове-рит о том Мотримон, книжник, бывый при Добрыне до опошнего часу. Разум трезвый, не застящий себе пред-рассудеми и неразумным своеволием, увиде (Добрын), сколь крови и горя приняли словеньские роды за бозей, Христос же не осчастливил, вместо радости умножились скорби, и торжествовали льстивецы и угодники, радетели напоказ, а честных мужей губили, како губят могучие древы, иже видны древосечем издали; поклоняясь Христу, болярцы поклонялись князем, а огнищане болярцем, а тиуны огнищанам, а стольники и чашники тиунам, и младший ожидал, что прикажет старший, а старший ожидал, что повелит старейший, и вси бездейничали, когда времёны требовали непромедления и действа; и негодовал Добрын, не терпевший в слугах холопей, но искавший в них ревнителей своей еоли. Роптала еще душа (Добрына), встречая гнусноэ нетерпение человеца к человецу и лютую злобу к инакомыслам; прежде ведь жили в Словсни по правоверным градем и Магомеды, и огневцы, и мертвоеды [271], и не замышляли одни искоренити других, како замыслили христы, разящий меч подлых заговорщцей. Осуждал Добрын десятину и наследные наделы гридем, предрекая: «Положили жизни, чтоб единити Русьскую землю, станут тащити по кускам; у мелких мужей узкое горло, да востры ради того зубья».

Воздаю памяти Добрына, доблестна мужа, норовом крута, горяча, жестока, в походех неутомима, в сечех неустрашима, вина не пиюща, подражающа (в том) великому цесарю [272], жен не балующа, но держаща в страхе, тружающа ся от зари до зари и всех понужающа тружатись, пуще всего (своих) чад; (при этом) глаголю-ща: «Рай – егда всяк в поте лица добывает себе хлебы. Не ведающий цены Езращению доброго не уразумеет цены ни человецу, ни божу; всуе взывати к совести, нету хребта в (его) понятиях; како богатье, возвышая, низвергает в нищету, сице праздность, веселя тело, оскопляет дух».

Князь Мирослав мнозие леты служил Кыевскому столу обочь Добрына; егда спросил о велмсже, припомнил не сечи и не охоты, не застолья и не державные думы, но некое размовленье при осаде Корсуня. Было же, осердясь, оттаскал Добрын за браду воеводу Шихберна и повздорил за то с Володимиром; пригаед в шатер к Мирославу, с горкотою рече: «Вопят о равности; пла-чю: не равны человецы. Равны пред боземи, але не в бозех, пред истиною, але не в истине. Судят о муже по тому, что содеял ради мзды и выгоды днесь – и своиi, и чюжие, прежние плоды и будучие от взращиваемых садов не в счет». Обронил Мирослав, ища успокоитп: «Лутше всех судят отец и мати». И отверг в нетерпении: «Потатчики – кому в добро, а болып – в худо. И сын, и дщерь, и жены благодарны (нам) опосля (нашей) смерти, егда уразумеют во днях жизни (то), что не уразумели в нас». Впроси Мирослав: «Како ж судпти о ловеце? Идеже мера?» Отрече: «Что содеял человец из себя сам и что за то заплатил – се мера, и едина. Батюшко мя колотил и гладом морил, егда не по его воле, аз же плакал, негодуя. А мати рекла: «Все равно прав, даже неправый, ибо хощет блага твоего и верит, что простишь». Ныне понял: бысть многомудра мати моя. Отец рос сиротою, преодолел тяжкости судьбы, не сломившись, судити его нарядили от племени и не хулили николи. Мне ли было порицати волненья духа? мне ли, не знающу его муки, не содеявшу добра и сотую от его?» Се словы запали в сердце Мирославле, и облик первого велможи запечатлелся в них. Каждому немногое оставляют богатые люди, но многим достает сего (богатства) с лихвою.

Умре Добрын, и быццам лопнул обруч на кади, – рассыпались все надеи; гадали волхвы и реша: грядут новые беды. И в тревоге собрались отовсюду на погребение, и не было Володимира; Добрын же завещал схоронити ся по древлему обряду, без христовой колоды; и схоронили близ развалин прежнего Слав-гра-да; кургана не сыпали, – по обычаю словени до Скуфи; тризновали новгородцы, вси без понуды, оплакивая Добрына, и правоверы, и богоотступецы-хри-щенцы. И пришел Мирослав поклонитись праху, и пришел еще некий, неузнанный муж; позволяет ведь обычай тризновати, скрывая свое лице. И воскликнул муж сей, меча горстьми земль в угасшее кострище: «Просторный храм разрушен, нет подобного!» И сочил на коня, и открыл лице, сверкая взором, и отшатнулись люди в страхе и удивлении, ибо то был князь Могута. Озадачились сим бесчестники и долго еще гадали…

Великий дает (нам) уяснити ся; и мысль, и чувство (его) равно увлекают бездной; але поняти (великих) не можем: самое великое (в них) искажено нашим коротким зрением и недоступно.

Умре Добрын, и потрясла (его) смерть, взывая к правде. Возмутися роды в Росставьской земле и в Сюж-дале, и в Муроме; изгоняша лихоимных князей, поби-ша новых болярцей, отверзоша узилища и темницы, пожгоша церквы, убиша попы, закликаша к себе волхвов и восставиша старейшин, и те, усмиряя людие, по-слаша лутших мужей к Могуте и к булгарьскому хака-ну, прося о помоге; Володимиру же сказали: «Тебя не хотим, нерадив к племенам, берешь непомерное полюдье, потворишь беззакониям».

Реша болярцы в Новгороде: «Не хотим и мы пла-тити в Кыев, отощали роды и нам пеняют». Реша подобно болярцы в Смилени: «И мы не хотим».

Могута же, собра вой многы, пошел в Ватичи, к Воложе, туда ведь бежали ильменьские волхвы, спасая Веды и иные святыни.

Увиде Володимир, все ропщут округ и недовольны. Позвал епископов, они же, проклиная мятежей и моля своего бога наказати их, сказали о Русьской земле: «Ненадежна обитель сия деля Христа. Кто сеет скупо, и пожнет скупо, а кто сеет щедро, и пожнет щедро». И вспроси Володимир у епископов серебра на дружину, ибо издержался и не доставало. И не отказали, пролазы, сев по первых лавках в княжей гриднице, и много льстили Володимиру; и вот, лишен друзей, еще больш полюбил хвалебные глаголы, еще выше вознесся гордыней, сделавшись подозрителен к мужам, реку-щим встречь; сице не уверенный в своей правде и в своем уме, опаслив к вещающим независимо о справедливости и ненавидит прозорливых. Спросил думцев: «Како уняти чернь и смуту ее? како одолети поганых?» Сказали: «Чтобы отнять, нужда прежде дати. Укажи отменити смертную казнь для бродяжей, разбойников и уклоняющихся полюдья; мятежат гонимые отчаянием, неудержимы лишенные надеи». И упразднил Володимир смертную казнь, заменив тяжкою вирою, уставил по землям полюдье, уменьшив до виверицы от дыма [273], како было преждь. И утвердил торжищные мерила, спуды и свесы, указал по торгам твердые мыта, повелев менятись безобманно [21А]. И ублажив подарками иных из недовольных велмож, послал большое войско в Муром, и Сюждаль, и в Росставь, требуя повиновения и обещая не понуждати боле к хрищенью. Ватичи, меря и мурома, поверив лживым обещаниям, рассорились с Могутою: «Не хотим тя ни князем, ни воеводою. Володимир ищет замиритись, и наша воля». И кончатно разделились волхвы; держались стойкие до той поры едино, и не стало совсем согласия; также и серед ильменьских владык; говорили одни: «Истощилась земля от кровопролития, идеже можно словом, почто мечем?» Другие негодовали: «Пусты обещания; дока не скинем Володимира и не прогоним грек, не росставити веры». И приключися позорная сеча меж дружиною Могуты и войском ватичей; надумали строп-хивецы полонити Могуту ради похвалы Володимира, и бе ранен Могута.

И се вернули воеводы Володимира князей и боляр-цей на прежние земли, а мятежей хватали и казнили. Искали Могуту, але (тот) ускользнул с дружиною в Кривичи. И подступил после того Володимир к Булга-ри [275], идеже сокрылись мнозие мятежи, ища купити за злато дружбу хакана; не надежна такая дружба, продается купленное, не продается лишь выстраданное; и выдал хакан по сговору бегляней до двух тысяч, волхвов же более сотни. Поклялся Володимир не казни-ти их смертию; однако, сковав цепеми, отправил с охраною на Сулу возводить остереги и сыпати валы от пе-ченезей, и послужило к изгубленью несчастных: тяжкие заботы, глад, хвори и степняки быша им палачами.

Идя к Росстави, послал Володимир к новогородцем: «Помозите дружиной; коли не уймем холопей, и вас сметут». И дали два полка. Володимир задержал их в Ватичех, сам же пошел с войсками в Новгород [276]; и се унял высокоумье наивецей, обвинив в самоуправстве и посадив князем старшего сына Вышеслава от Оло-вы-варяжки, тогда как в Росстави посадил Ярослава от Рогнед, а Глеба и Бориса, от грекини Анны, в Сюж-дале и Муроме, поделив землю Ватичей и Мери.

В Новгороде Володимир стоял до холодов, ибо роптали новогородцы, не желая Вышеслава; стращал одних, одаривал других и примучивал третьих – сице угомонил; сбирался ужо в Полотсь и в Смилень ради хрищения, егда напали печенези; и не удержали (их) воеводы на Медведице, сиречь Русь-реке, ибо посели по ней запорожи. Печенези, разбив соузцев торков, разграбили и сожгли Уветич и подступили к Белгороду. Затворились белгороди, прося помоги от Кыева и Пере-яславля, они же не присылали, не имея свободного войска. И не перестояли бы осажденные, не подсоби князь Могута. Продвигаясь к Кыеву от Здвижена, столкнися Могута с печенежей ратью, але не уклонися сечи, ибо внушали христы по Русьскои земле: «Могута заодин с печенеземи, лютыми ворогами». И было у Могуты до 8 тысяч, у печенезей больш 12 тысяч, и разбил печенезей (Могута), прогнав в Поле277. Понесла весть о славной победе сама земля, и вскоре достигла (весть) Володимира, але не сыскалось радости в его сердце.

На дворе долгий ветр – зима будет снежная, долгая будет. Знаю: великий труд просит ежедневной лепты, и тяжко в недугех понуждати ся тружатись; вчера глядел в оконце – одевалось в зелень, ныне стюяса стеклянит белые лужи, и сил зимовати в заботех уже совсем мало. «Дни жизни тесны, – глаголааше волхв Яромил, – и человец – пружина в замке, согбен и натужен; ждет распрямитись и новой доли ждет, но не будет. Назначение открывать и закрывать – не ему входити в дверь, не ему любоватись убранством светлицы. Свершается жизнь сёння, яко вчера и позавчера, и леты назад; недостает ступеней к мечте, ибо там, идеже ищем, нету истины; но и подле не сыскати». Грустно, звучит вихрь над ветхою кровлей. В пустех надеюсь; дни бегущи и есть мои дни, а другие не принадлежат и новых не будет. От цепей тяжко, и вопим, корчась, але ведь без цепей еще тяжелее, и нет ничего. Добровольные возлюбили, понудные ненавидим; по-нуда – от слабости и бесчестия, а добрая воля – от совести и долга. Исполнити долг – се честь, но и тут причитаем о тяготах; отступая долга, попусту тратим дни; быша мнозие услады, идеже ныне? Пред лицем смерти не воспомянем об отлетевших радостех, – о долге станем скорбети и исказимся небывалою еще мукой; возможно избежати правды о мире, але о себе николи.

Иной скажет: вот честный, исполняющий заповеди, украшающий род свой, вот и бесчестный, ублюдок, позорящий имя отец своих; и первый бывает унижен п несчастлив, второй часто живет дольше и сытнее и ездит на богатом коне. Се правда; повторял и повторяю: разумно. Если бы непременно воздавала судьба за честь, всяк потянулся бы за наградой; честь же и совесть сама себе награда, и выше нет; какою б ни была судьба, честный и совестливый служат примером, дышут втрое шире, и время (их) течет медленнее, радости глубже, нужда в них для рода непреходяща и велика, хотя бы нечестивый был князем, а муж долга чистил его конюшни. Смеются над совестливыми, но се торжество глупых; истязают их, но се преобладание осознавших свое ничтожие; завистливы к ним узкие душою и мерзкие помыслами; по зависти отличишь тех и других.

Видя свершающееся, вспоминаю притчу, слышанную от переяславской руси. Поспорили злые и добрые духи. Злые сказали: «Человец плох, обуян гордыней, берется за непосильное, и потому вечны его блужде-яия». Добрые сказали: «Человец хорош. Творит же по силам, ежели берется за непосильное». И позвали двух князей в сокровищницу, искушая: «Тут мешки, есть волшебные, уемные, в них спрячешь и гору, есть и другие, простые, однако беда – те и другие дырявы, а залатати нечем». И взял первый князь волшебный мешок: «Накормлю народ, и еще останется, и прославят мя». Второй поднял простой мешок: «Мне много не унести, накормлю тех из народа, еже тружаются без удачи; успокою (тем) совесть». И набрали злата, сколько хотели, и понесли, и видят: не выдержали мешки, сыпется злато сквозь прорехи. Сказал несший в волшебном мешке: «Что останется, оделю нищих». Другой, сложив мешок вдвое, взял втрое менып, говоря: «Теперь вполне посильно бремя. Накормлю тех, кто кормит своею мудростью». И не донесли ни первый, ни второй, оба пришли с пустыми мешками. Вопрошает повестящий внемлющего: отчего напрасны труды обоих?

Иные, не уразумев смысла притчи, говорят: нет в ней простора сомнению. Аз же зрю серед велмож русь-ских несущих и непосильное, и всуе желанное, и себялюбивое, предвосхищая конец их. Известно ведь, глупые признают мудрость, покуда не обличает глупости; непонятное же глупо и для мудрецов.

Бози не спорят супротив ся. Уставленное свершается; чему быти, будет, чему не бывати, не случится. Слыхал проповедников, сулящих златые яблоки на ракитах, и удивлялся, еже внемлют речем их с охотою. Слыхал и споры: что лутше у яблони: побег юный? цвет весенний? плод сладкий? ствол усохший, пригодный на клюку старцу? И видел: не шутя затеяли споры, горят огнем глаза спорющих. Коли бози во всем, можно ли безо лжи указать: вот лутшее, вот важней-ше? Всё – само по себе, и хотя одно желанно более, чем другое, возьми, и прояснеет: от заблуждениа. Мающее надеждой не лутше того, что изводит скукою; чего хощу, не лутше того, что имею; але не во внешнем, во внутреннем. Куда ни взгляну, все одинако хорошо; сегодня обойдусь без сего, а завтра не смогу. Не прибавляти, – убавим, не убавляти, – прибавим без надоби. Но где же дерзость к переменам? В событиях время, а в созерцании – мгновенная вечность. Каков ни есть час судьбы, равно прекрасен; и в слезех не боюсь повторити; се воспринял муку и восстал супроть утеснптеля, и победил в потерях судьбы, але не проклял и часа страдания, понеже помог избавити мя. Влады-ко Ми фей учил: «Лечи здорового, толкуй мудрому. Всякий день чюдесен, и чюдесней не жди; у всякого своя забота и своя правда, но равно неповторимы в чюдесах». Постигнув словы, не отринешь суеты и не погрязнешь в ней; себя же не пощадишь.

Горечью наполнилось сердце, кровию сочится память, вжимает в земь обида, людье округ не замечает мя, и слабость шепчет унижению моему, аз же глаголю: прекрасен день мой! И вчерашний лутше не был, и завтрашний хуже не станет; аз же содею ся лутше наперекор всему, увижю дальше и больше, восчувствую вдохновенней и повторю необъятное: прекрасен день мой! Трудился бчелою, летел облацем, падал дождем и лежал туманом. И что горести, разве не от жизни? Кто за меня преодолеет? – у других свои.

Во дни надежды неомраченной, егда увязло войско Володимира в Булгари, кликнул Мирослав дружину; и гадал о походе; и выпало: «Что выиграешь, давно выиграно, что проиграешь, давно проиграно». Не сму-тися однако прорицанием и выступил в поход на Ве-лигу, Дрютьского князя. Велига же, давно ожидая расплаты, держал наготове дружину и сторожей по границе; едва Мирослав достиг Берёсны, вышел навстречь, послав за подмогою к Есиславу. Есислав же не пожелал ввязатись в спор, ненавидя Велигу за полюбы с Рог-нед, вершившиеся бессоромно, в очех людья; але не терпел по узкодушию и Володимира, отца, попрекая заглазно буйствами и расточительством. И послал Мирослав к Славуте, воеводе Есиславля, говоря: «Употреби ся, сыне, дабы не встрял Есислав». Рогнед же, сведав (о том) от осведомителей, послала к Славуте берёсту с коварными словеми: «Пора те в князи вместо

Цв» нет (от него) спокоя соседям, и нелюбим Кыевом. дде пошлет Есислав войско и скажет «ступай, але не ввязывайся», ты, напротив, смело вступай в битву; коли одолеешь Мирослава, клянусь Христом, сядешь в Менеси вместо отца, его же час пробил».

И вот Есислав известил Мирослава, еже не хощет бранитись и пошлет войско для отвода глаз, уступая докукам от Рогнед. И поверил Мирослав. Вскоре после того сошлись дружины Мирослава и Велиги; крепко стояли друтичи, однако одолел Мирослав, и бежал Ве-лига; войдя в Друтесь, Мирослав сжег церкву и прогнал попов, и людье приветило его освободителем и законным князем. Схватил Мирослав всех из рода Велиги, и малых и старых, и объявил заложниками. Дошел до Витьси, и легко взял Витьсь, и занял Усвяты. И передал Есиславу: «Вернул свое; хощеши владети моим, проси, и урядимся». И повернул с дружиною в Менесь, але внезапу заступил дорогу Славута, исполнив свое войско для сечи. И пошли дреговичи в обход, смеясь шутке Славуты, полотьцы же встретили стрелами; и вот пали мнозие мужи, обливаясь кровию; и умирали в стогнах: «От обмана погибель. Отмсти, князю!» Видя то, Мирослав оставил коня, снял шелом, бросил меч и пошел встречь полотьцам: «Лутше по-мрети, нежели терпети позор; час гибели моей наступил; что тебе, Русьская земля, если сын уже мечет стрелы в отца?» Закричал Куфин, воевода: «Вяжите князя, не ведает, еже творит от горя!» И бросился к Мирославу, заслоняя от ворогов, и тут же пал наземь, пронзен стрелами. Ударили дреговичи, не смутись потерею, и смяли в ярости полотьцев, рубя топорами и коля сулицами, и бежала, оробев, дружина Есиславля; Славуту полонили и нашли при нем берёсту от Рогнед.

И се выдал Мирослав Славуту волхвам, и выпало судити владыке Череде; рече: «Достоин смерти Славута, але ведь опошний из сыновей Мирослава, нет больше наследника его роду. Возвернется в прежнюю веру, помилуем, а тамо, может, смягчится и Мирослав: прощают отцы детям чаще, чем дети отцам, ибо отягчены не одной, но мнозими обидами». И согласились волхвы, и известили о том Славуту. Рече Славута: «Снимите цепи, совестью моей одеты уже навечно».

И сняли; поклонившись волхвам, он сказал: «Смею ли вернутись к родным бозем, если отверг отца?» И выхватив меч у стража, ударил себя в грудь и испустил дух; никто не успел помешати. Узнав о смерти сына, Мирослав занедужил от горя, але не осудил самогу-беца. Погребли Славуту по словеньскому обычаю близ Менеси на берегу Птичи и насыпали великую могилу; тризновали же скупо.

Постучит беда в окно, отчиняй двери. Забыли о Ве-лиге, запамятовали, волнуясь другими волнениями, але побитая змея жалит наверняка; объявися Велига в Радимичех; получив от Рогнед довольно серебра, нанял дружину из радимичей и присовокупил еще пятьсот но-вогородцев, пообещав Новгороду Усвяты. И пришел (Велига) в Друтесь, перебил людей Мирослава, освободил заложников, вернул попов из изгнания и заложил новую церкву Богородицы 278. Есислав же вновь занял Витьсь; найдя однако в Усвятех послов от новогородской думы, поссорился с Велигою, пеняя ему за обман; Велига, в свой черед, упрекал Есислава за не-блюдение ряда. И вот Велига восставил прежнее владение, а войско Мирославле, посланное в Друтесь, потерпело поражение.

У (всякой) беды длинное начало. Было еще вот что: жила в Полотей жена Славуты с дщерью Оляной, любимицей Мирослава; и позвал к себе их Мирослав по смерти сына, они же отказались, прокляв его за погибель отца и мужа. И взял Брячислав, сын Есислава, Оляну в жены; Мирослава даже не позвали на свадебный пир и подарки его вернули, не распечатав. В первых гостех пировали на свадьбе Рогнед и Велига и пророчили Брячиславу княжение в Менеси. Ослепясь ненавистью к Велиге, подметнул Есислав к Володими-ру безымянную берёсту, обличив заговор и плутни Рогнед; не утаил, еже передарила Велиге серебро от Воло-димира, и кубки, и сосуды, называя новых володете-лей из радимичей; и о том не утаил, еже родила (Рогнед) от Велиги и умертвила младенца, боясь позора.

Володимир же, вернувшись из Новгорода, возносил в моленьях с епископами хвалу Христу за избавленье Кыеза, убеждая кыевцев, еже господь навел на поганых ослепление, оттого перебили друг друга; кто же, возмутясь ложью, называл избавителем Могуту, того пытали страшными пытками. И носили по улицам цареградские мощи, и Володимир раздавал гражанем мясы, хлебы и вины.

Получив подметную грамоту с обличениями Рогнед, Володимир посчитал, еже от Мирослава. Ненавистен человецу раскрывший позор его; сице Володимир: замыслил лишь недоброе на дреговичского князя. Распалясь однако ревностию и обидой, велел некому церковному велможе ехати в монастырь и сведати (обо всем), дабы уличити Рогнед. Явися посланник в Заславье, и расспрашивал у черниц и привратников о Рогнед, она же истолковала се кознями Мирослава и мстила наговорами.

Застят взор слезы, омрачают ум терзания души, ка-ко пересилити ся, како узрети правду и сказати о ней? – выше нас; добра ли, зла ли, выше, а сказати – перший долг (человека), ведь и совесть (всего лишь) – жажда правды. Безутешен, сыщу и утешение: любозь мешает узрети правду, але ведь она же и вспомогает. Богам люди что рыбы и травы, хощут сохранити тех и других, але невмочь: твари, обретшие волю для творения, замыслили соперничанье и уже не повинуются. Скорбное безумье окончится самоизгубленьем, едина правда, никому не уклонитись. Ненавижю Володимира, но и сникаю пред ним с восторгом. Изречено: самый справедливый несправедлив и справедлив самый несправедливый; аз же, убогий, зрю прежде снопы на поле, а не зернье в колосех. Свидетельствуют, еже Володимир возвратися из Новгорода с иным сердцем; приумнолсило правды, вкусив от горечи ее; преждь был опекаем Добрыном; оставшись один и трудно нащупывая дорогу, ужаснулся бремени самодержца и покинутости средь сонмища кланяющихся; полно округ прислуживающих, да мало служащих, довольно советующих, да мало правящих волю; много порицающих мзду, да вси мздоимецы. На могиле Добрына почуял внезап границю жизни, яко дыхание в лице; становятся (самими) собою люди, все свершившие и от людей в свершениях более уж не зависящие. Таким стал Володимир; уразумел, еже свершил возможное свершити, а невозможное не свершит; уехал удачлив, вернулся мудр, уехал молод, вернулся стар, дней же пробежало совсем немного. Быццам отверзлись очи: оувиде алчность и ненасытность ближних – протянули руки и к богу, и в нем зрят должника своего, дойную корову, нечесан-ную овцю. Жалися Володарю, первому воеводе: «Паки глаголют слуги христовы: мало даров и приношений, хотят еще больш; торопят умножити стадо, ради чего? Богу-то дороже заблудшие, не грех ли творити насилие, поспешая излишне? Епископам что? – держат ответ пред богом, а мне еще и пред людием держати, – легко ли (жити) нелюбиму с любящим сердцем? Неволя острит обиду». Однако же не прозрел судити о боге по жерцам и уступил еще немало в то лето, прибавив к церковным судам [279].

Человец, что кадь: аще вычерпает из себя, растрескается. Сице Володимир: свершив многое, предал ся сомнению. Не любили его люди и выказывали явно. Придя в Будути, идеже бысть рожден матерью, оувиде Володимир: сидят старцы под дубом и ведут беседу, а его, приметив, не примечают. Подъехал на коне, рече к ним: «Чему не встанете и не поклонитесь? аз есмь князь ваш». Старцы же не встали и не поклонились, а некий (из них) отрече: «Преждь князи не молвили ни к сельчанем, ни ко гражанем, сидючи в седле, людьс лее поклонялось токмо бозем». И было то больно Воло-димиру, понеже считал ся достойным благодарности и любви.

В тоске души искал Володимир уловляти сердца человецей; завел частые застолья и звал на пиры, кроме гридей и попов, простолюдье – смерей и ремеслей, ниже купцов и христов-скоморосей [28°]; скомороси плясали и пели, играли на гудцех и забавляли учеными медведями и собаками, показывали чуды и дивы, сказывали былины о предках, поминая Перуна и Влеса, и Володимир не осекал, епископы же называли былины богомерзкими и затыкали уши. И внимал Володимир о делах Русьской земли всем, приходившим на застолье, однако редко следовал советам. Сведущие приводят его словы: «Уйдут от мя силы, коли уйдут люди. Друзей обманешь, жен обманешь, народ не обманешь. Сколь ни стращай плетью, не станет слушати, сколь ни раздавай пирогов, благодарити не будет, коли не узрит в князе заступника правды и не почует в делах его доблесть и мудрость». Раздавая подарки и брашно, оделяя же больш всего нищих и калек, чаял Володимир еще спасти душу, отягченную неблаговидными поступками.

Однажды зимою привели к Володимиру почти на-аих правоверей, старца с сыном, иже не бунтовали су-проть Христа, но, ходя по погостам, учили народ безмыслию и покорности судьбе. Реша придворцы к Володимиру: «Словень уже повинуется, нет в ней больше силы поклонятись болванам». Впроси Володимир приведенных: «Что несете?» Рече старец: «Покорность судьбе». Рече младый: «Терпение»; и взяв из жаровни горящий угль, держал в ладони, доколе не запахло паленым. И дал им Володимир серебра и одежду, и отпустил, оставшись в тяжкой задумчивости. Спросили придворцы: «Почто хмур?» Отрече: «Не заблуждайте, народ от мя отшатнулся. Да и другой уже: не токмо терпит, но ищет смысл и радость в терпении. Если неправда остается, а они учат «молчи», нет уже (никому) надежды». И озлясь, повелел вернути во дворец старца с сыном; и пытали странников, и забили до-смерти.

Страшна безответная любовь, дика и ревнива, сродни ненависти. Похвалялись епископы чюдёсами, исцеляя немощных, и се пришел к Володимиру По-визд Овручанин, и рече: «Аз силою Могожи и Влеса, исхитряющего мудрости, содею чудесы, еже не содеют христы». Рече Володимир к епископам: «Дайте кого-либо, кто мог бы прилюдно потягатись с волхвом». И дали мужа из грек. И привели двух хворых людиней; гречин исцели одного словом, волхв же исцели другого взглядом. Рече гречин: «Аз расчислил беги небесные и увидел: быти завтра затмению солнца». Отрече волхв: «Аз глянул в небесное книжие и вижю: не будет затмения, но лишь подтечет в полдень солнце, а в ночь падут на землю звезды». И случися по волхву. Узре Володимир, еже волхв наделен большею чудотворною силой, и впроси: «В чем твоя сила?» Отвещал: «В руцех». И схватили волхва, и связали ему руки; приторочили к дикому коню и пустили коня в степ, и волочил волхва за собою, доколе не умре несчастный в мучениях.

Жестокость возбуждаема страхом. Како уняти страх, коли совесть неспокойна? Неспокойна же, по-* кинув обитель обычая. В старину рекли! «Два дни (осталось) до смерти – день (проведу) на пашне, любу, ясь посевом; день до смерти – полдня (проведу) серед лесья и поля, любуясь красотою». Ныне нет уже спокойствия души, события непонятны, труд наслаждает мало, а красота бередит зависть. Увы потерявшему опоры духа, и ходит, а погребен, и сущ, а бесплотен. Случися в Турьской земле великое зло. У болярца Святополча именем Улис, христа из свеез, безумеца суща, не было детей; которую жену ни возьмет, всяка неплодна. Наконец, уродкся сын, але пожив с месяц, помре. И повеле Улис собрати детей со своей волости, иже родися в то же лето, еже почивший сын, говоря, зовет тризновати; детей убил и закопал Еместе со своим младенцем. И восстало людье; Улис же послал мужей с оружием, и перебили восставших. Однако сведав о причине возмущения (людей), взнегодовали сами ратные мужи; Улис бежал в Случье, идеже был схвачен и казнен по воле Мирослава. Ища ссоры, говорил повсюду Володимир: казнил Мирослав болярца, дабы толкнути людье супроть Святополка. И леденели все болып словы Володимира; чуял Мирослав, хощет сгу-бити (его) великий князь, како сгубил уже мнозих из старой знати. И се встребовал Володимир полюдья от Дреговичей, быццам на войско супроть печеиезей, сам же желая брани. И растоптав гордость, понеже не имел силы противитись, стал давати Мирослав от своей волости, а Святополк давал от своей. Когда же Володимир позвал в Кыев, (Мирослав) ехати отказался, сославшись на недуги; пребывал в тревоге и томлении души, видя с грустию таянье дней своих под солнцем чюжой удачи. Самые сильные люди, уставая, тоскуют порой о смерти; безмерны быша их силы, еще безмерней явилась усталость. Ища забыти позор и горе, превозмогал ся Мирослав; тружался без покоя и послабления. «День труда и есть день праведной жизни, – повторял. – Добыт хлеб в поте лица и съеден благодарно, – тело жизни, а думы и мечтания – одежды ее; богаты и бедны бывают, но сохраняют тепло. Отрекаемся желаний, видя недоступность (их), и се измена богам, посеявшим желания ради дерзания истины». Старейшин и чадь без надоби не звал, просьбами не докучал, советы всуе не расточал, сам же по обычаю разумел всякое дело: бобра ловити, оленя травити, орущного тура гоняти, влока стреляти; рыбу неводом поднимал и острогой бил, с бортниками мед выбирал, с огородниками лук и репу сеял, со смереми подсеку вел, на соху сошники ставил, жито косил, снопы вязал и в бабки складал, в овине сушил, цепом молотил, зернье веял да по корзинам сыпал. И бабьей работы не чурался, але уже со служкой: сыту сварит, малину и чернику сберет и посушит, бруснику намочит, гриб засолит и завялит, крыжовник в меду настоит, зерно истолчет да и хлебы испечет. За плотницкое дело возьмется, на обе руки ловок, на оба глаза востер; ведает, когда какое древо валити и сколько держати; станет избу рубити, бревна отешет, венцы заправит, выпуски разузорит; ни пилы, ни гвоздей (ему) ке надо, на тыбли поставит, швы мхом заложит, шатровую маковку на тереме еловым венцом покроет. Любил глядети на плотницкую толоку, пуще же, коли с пением. Плотники ведь лутшие певцы по Словени, идеже еще услышишь складное многоголосье? разве что у исконной руси? В песнях приобщение к миру, и всякое дело спорится у поющего.

Вот наша работа, полюбуйтесь!

Вот наша работа, полюбуйтесь!

Старшой увидит, похвалит,

князь посмотрит, заплатит,

девица вздохнет и улыбнется,

баба на сносях вздрогнет,

молодец затылок почешет,

а старый плюнет и скажет,

посохом стукнет и скажет:

«А прежде-то работали лутше».

Любо душе пение, когда ведет голос тонкий да за* топыристый, а хором припевают, и всякий раз по-своему.

Судил Мирослав редко, но строго, пытливо и скоро. Другие князи брались больше за пересуды, к Мирославу шли с (любым) рассудом, и николи не прогонял: ни смера, плачуща о потраве жита, ни рядовича в жалех на хозяина, ни мечника, обличающа повалившего древо с гнездом аиста, ни падчерицу с выбитым от мачехи оком, – кому кудель прядут, кому вретенищем в зеницу суют. Каленым железом пытал, починая с обидчика, с молодейшего или с того, кто богаче; карал смер-гию злоумышцев-убийц и поджигателей, прочих, еже раскаялись, изгонял из племени. В трудных делах к колдовству не прибегал, преступника по крику птиц или теням на лице не искал, но коли подозревал кого, держал в заточении. В спорах о наделах был велми осторожен, дознавался о подробностях, семейные наделы делити не позволял, како пошло при христах в Кыеве и Чернигах. Сказают, рече однажды (Мирослав) к жадному купцу, притащившу на суд переброжего ярыжку: «Украл у тя хлеб? Отдай несчастному еще столько же по добру. Пусть поверит в человеца. И ке ему дашь, – себе».

Невзгоды жизни пускают корени в душу, и челоьец бежит в дело и в думу для отвлечения; чем строже (их) власть, тем сильнее страх и чувство: зияет округ пустота; небо сокрыло от взора бездну пространства, суета, являя никчемность дней, сокрыла от мысли прах и безвременье; по краю предчувствия ступает (человек) и не сознается (себе). Сице вижю ся, если и лгу себе. Не оттого ли волнует отрочество? Не оттого ли манят прежние леты? Вот, любил Мирослав старинные вещи; гордился дулебскими светцами из меди, скуфьским походным котлом, русьским мечем, сар-матьскою тулою с серебряными накладами и дреговичскими тавлеями из оленьего рога. Хвалил, говоря: «Жизнь остановленная струит. Несуетность и красота присущи бесхитростным вещам древлих; быша вещи вершением их судьбы». И разве не прав? Ныне вещью украшают скорый день, холопеми творимы они; преждь подолгу не менялись, запечатлевая времёны и отмечая судьбы; люди жили просто, даря ся друг другу, дана была беспредельность тоске, оттого и радость бывала беспредельной; скупо бысть имение их и больш имети не жаждали. Тяжко было жити, але объяснения себе не требовали: дождеми падали и ручьями утекали. Довольствовались охотой и пиром, и мудрой беседой, и лаской жены, и не было мало, хотя неизмерим человец.

Мирослав ведал обычаи и обряды, жалея, еже иные забываются в превратностях жизни племён и ро-дей. Се истинно: ныне редко скажут с толком, идеже должно поставити в доме топор или копье или повесити тулу со стрелами, какие словы молвити, прежде нежели разложити огнь в очаге, како умилостивити доового и прогнати злого духа или непотребное наявье. прямь забыто, запамятовано уже многое, и многого ясаль. Теперь, когда повсюду (завелись) тати, распрягают на подворье, коли пусты сани, прежде распрягали у ворот, и коня вводили под уздцы, а притвор в во-ротех не делали, ибо недостойно. В драных лудах старики не ходили, развалин люди не касались и могил не разрывали; не боятся ныне ни гнева бозей, ни закона, ни самой смерти, подкапывают, а чтоб не изобли-чити ся, сбывают украденное перекупем и иноземным гостем, часто за безделицю и бесценок. Смутны времё-ны наши и проклинаемы со всех сторон. Спросишь сме-ра, и не скажет, какому богу како жрети, како баню топити, како сватов посылати, како умершего обря-ясати; нередко увидишь: соседа встречают за порогом, нахмеленные выбегают из избы по воду, у жены перси нази, у мужа сором не покрыт, – преждь невиданное позорище. На все ведь быша приметы: дубок на дороге поднялся – свой сказ о судьбе, сорока трещит справа или слева – свой сказ, овця шерсть опалила – свой, младенец заголосил, испугавшись, – свой; ныне живут тоскливо, не разумея бозей и духов и знаков их. Жизнь исполнена смысла, коли блюдутся обычаи рода, а честь человецу дороже всякой прибыли; безродному и бесчестному что за сладость на земле?

Похвалял Мирослав древлий, але давно оставленный обычай ратичей: на склоне лет, свершив подвиги, иже, выпали от судьбы, и взрастив сыновей, с благо-словленья волхвов уходил ратич в лесье, идеже скитался от весны до осени без пристанища, не заботясь ни о чем, не запасая пищи впрок и не размышляя о том, чего нет пред взором; скитальцы не дневали вместе и не ночлежили, а при встречах обыкновенно молчали. Пред скитанием ратич платил долги, приносил последнюю жертву богам, отдавал распоряжения и ложился у порога, быццам умерший; его оплакивали близкие и на плечех относили до опушки, оставляя в схороне хлеб и воду; скитальцу сыпали могилу, аки пропавшему или убиенному на чужбине; и покладали в нее для привлечения духов (какую-либо) вещь, принадлежащую скитальцу, но не оружие и не одежду. Про скитальцев молва, еже понимали язык птиц, зверей и трав и слышали шелест кореней от подземного ветра. Аз много пытал сведущих об обычае и слышал в ответ разные словы; одни рекут, избранные из ра-тичей приносили ся в жертву богам, другие утверждают, еже мудрейшие постигали в скитании неизреченную истину; она же выше и полнее изреченной; и если люди передают друг другу изреченную, сообщаясь в ней, неизреченной николи не обменятись, и нет понимания о ней даже среди друзей; владеют неизреченной истиной звери и травы, – не просто восчувствовать ее человецу. Изреченная истина зовет к риску, велит делати или не делати, неизреченная взыскует примиритись с судьбою накануне исхода в вечность.

Видя метания Мирослава и блуждения (его) духа и боясь, что переломится к радости ворогов, пришел в Менесь владыко Череда; долго был в отлучье, – сбирал по Русьской земле приверженцев да сторонщиков Могуты. Рече к Мирославу: «Смеешь ли желати сверх того, что желали предки? И разве житие может дати что-либо сверх того, что давала?» Отвещал: «Кровию точит память, лишила мя радости и смеха». Рече Череда: «В ком не осталось слез, не осталось и любви, в ком не осталось смеха, и праведного гнева не сыщешь. Если содеял доброе, но огорчился, не найдя благодарного, не добро деял, но корысти искал». Рече Мирослав: «Ради чего творим доброе? Ради спокойствия – тоже корысть. Нету добра вне корысти, и самое великое добро сопряжено с самой великой корыстью; ищу уже чести в корысти, але и там не нахожу. Наибольшие беды причинил себе, егда уклонялся себя. Не стремлюсь ныне к лутшему в обход, але все равно нет проку. Идя от себя, придешь ли к себе? Идя к себе, много ли пути одолеешь? Заблуждение всесильно, ибо бессильна истина». Отрече Еладыко Череда: «Богопротивное изрыгаешь. Одинок человец, доколе одинока истина его. Сетующий, что нет близкого, сам виноват: таился (от близкого), не доверял (ему), гнал доброго за злых, иже опалили сердце. Разве одинок человец, волнуемый судьбою другого человеца? Разве одинок обихаживающий плоды сада (своего)? А что не видят боли и тягот, – в сути вещей. Если бы вечность восприя-ла или запечатлела наш облик, окончилась бы; если бы кто вздумал разделити все, что в нас, стал бы незрим; потому неразумно обнажати ся пред соболезнудощими лицедеями. Кому поведал о боли вепрь, раненный и вслед за тем убитый нами, срубленное древо, рыба, поднятая на острогу, птиця, угодившая в силки? Всякий, останься со своей болью – со мудрость. И радость – ваша, и боль – ваша, несите другим другую радость и другую боль. Человец мучится (оттого), что не знает себя и не видит мечты, и се принимают за одинокость; смысла лишает труды своя и ближних винит за грех, в котором повинен сам. Одинок заблудший в себе, не помогут (ему) люди. Изнемогают без сочувствия и жалости, ибо ослабел; аще посочувствуют и пожалеют, он и шкуру (свою) продаст, и судьбу (свою) променяет. Сильным ли поддаватись скорбям одинокости, сиречь слабости, страху пред тяготами и сомнению в замысльях? Обновятся силы, коли суждено, а трудности одолеет течение жизни. И вот: достоин осуждения проливающий слезы о самом себе; приимет пытки мудрец, ищущий избежать мудрости; не перехитрит жизни».

И ободрился Мирослав; была ведь его жизнь, сокрытая в памяти, мукой и распадом надежды, а дом пустел год от года.

Женился (Мирослав) три раза; во младых летех на ятвяжской княяше Арде, после на Верее, дщери Дреговичского владыки Бовы, предшественника Череды; опошний раз пояше себе женой в 37 лет, вернувшись из-под Родни в Кыев 281, Истому, дщерь воеводы Роланда, варяжина, и чернижской княжны Улады, сестры князя Сиверьского Боголепа, ходивша в Царь-град старшим воеводою при Игре и с посольством в Рим при Ярополке. От ятвяжки детей (у Мирослава) не ро-дися; от Вереи четверо: сыновэ Боголеп и Славута и дщери Лагода и Доля; от Истомы трое: сынове Траян и Добромысл и дщерь Олена. Вси дети умряша несчастно при жизни Мирослава; Доля, Траян и Добромысл вскоре после рождениа. Княжну Лагоду взял за себя Хелмор, князь Рутский, але распустися с нею вскоре; и взял ее Смиленьский князь Рослан второю женою; когда же (он) был убит в усобице, вернися (Лагода) в отчий дом с сыном от Рослана Чурилою; нрава же содеялась пыхливого, о себе высокодумна; любя серебро и веселье, часто уезжала к сородичем в Новгород, по упрямству тощего ума презирая словеньские обычаи и хваля чюжеземные; и христилась первою из семьи Мирослава.

Олена же удалась разумницей, бе кротка и послушна богам, и любил (ее) Мирослав пуще других; за рукоделия и вселюбовь благословлялась в святилище Могожи и дважды выносила колесо Даждь-бога; любя хрустальной душою, при жизни была утешением Мирославу, по смерти – истоком нескончаемой скорби.

Из жен достойна упоминания княгиня Истома; о других не скажешь и немногое, не отличались ни скромностью, ни великодушием; быша несчастием и ошибкою (Мирослава), присущей впрочем великим: изливают свой свет на тех, кто рядом, и мнится, сами светят; едва же отойдут, и вот тьма бедности и запустение при алчности велми богатых и ухоженных.

Поняти ли бесчестным изнывающего под бременем чести? Сочувствовати ли нищим уставшему от тяжкого обилия своего, ибо некому раздати? – ни един не достоин. Что пустоте заполненность? Что молчанию крик? Что глупости истина? Вижю с болью, слабые от самых сильных требуют непосильное, казнят ничтожные большую душу.

Люди мне дали сокровища, они же и отняли у мя.

Внемлющие другим слышат себя, внемлющие себе не слышат других. Идеже любовь помнящего (лишь) о себе? Другие в его душе николи не устанут, другие в его совести николи не достигнут, другие в его сердце николи не заплачют.

Похотевшего болып, нежели дано, ожидают горькие беды. Не хвались возжегший огнь, – когда погаснет, мрак еще непроглядней. Дерзающий не избегнет муки; тернист и труден путь его среди безголосых и безлицых; не наказан ли боземи за дерзость? И не вызов ли божьей мудрости людьская? Обуян гордыней, смертен и ограничен со всех сторон, как смеет искати необъятную Истину, как смеет возноситись выше говорящего скотья? И се возмездие: взявшие на ся тяготы сникают в мучениях; отнимают у тех, кому должно дати, и дают тем, у кого должно отняти, – разошлись желания бозей и дерзких человецей.

В лето похода на Велигу паки случися по Дреговичей неурод. Созвал Мирослав думу и рече: «Не возьмем полюдья, скудоба по общинем и вервем». Гриди рнша: «Коли послабишь и не потребуешь, не жди по-людья ни в завтре, ни в послезавтре, станут ходити нави, лишь бы не дати». И урезал Мирослав уставы вчетверо, але не помогло, и в зиму почался глад, и был жесток по всей Словени. И просило людье хлеба в заим, у Мирослава же не было. Нёлюбы и недруги нашептывали округ: «Скрывает жито для дружины». И вот, когда князь был в Случье, в Менеси почалось возмущение; пришли на княж двор смере и ремеслы, числом до тысячи, прогнали челядь и стали разбивати клети, ища обилие. И вышел на крыльцо тиун огнищный, увещая образумитись, они же схватили (его) и убили. И почаша грабити княжьи хоромы. И был серед толпы волхв именем Вёндя, муж пустой и вздорный, подверженный порокам и посещаемый злыми видениями; возопил: «Аще не принесем жертву из семьи князя, не будет (нам) ни брашна, ни пива!» И потащили в костер княжича Чурилу; было ему о ту пору шесть лет. Мати его, Лагода, спряталась, говоря: «Людьская мерзота страшнее болота». И се вышла уняти людье Олена, дщерь Мирославля, и встала на колены, заклиная Могожью, так что иные прослезились и вошли в разум. Волхв же закричал: «Се образ злого духа, не искушайте ся!» И убили отрока Чурилу и княжну Оле-ну, и принесли в жертву Перуну.

Узнав о беде, вернулся князь без промедления в Менесь. И увидел содеянное зло, и убелилась глава его в единую ночь, яко поле от снега. Реша гриди: «Жестоко покарай возмутителей, подло людье, покорно лишь силе, ее славит, беззащитных топчет». Возразил Ле-шок, старейшина из Сёниц, случившийся в Менеси: «Не губи души во гневе. Праведен гнев, але горе людь-ское в твоем, не прихоть. Прими молча и тем сильнее сокрушишь обидчиков».

И было тихо во граде и во свободех, и в ближних селищах; притаились люди, ожидая мести. Мирослав же не стал мстити. И потекло к нъ людье с поклоном и раскаяньем, и несли похищенное, кто котел, кто ковер, кто ларец, кто веревья конец, и вернули все. И привели волхва Вендю и с ним пятерых зачинщиков; они же, безумствуя, не боялись смерти. И взял в цепи Мирослав волхва Вендю, остальных отпустил, сведав, еже Умряша от глада жены их и дети. Рече Мирослав в горечи: «Беспрестани казнимы есмы. Вот, сеял и пахал для людей, а жатва не моя; положил леты на заботу и уже не вернешь, люди же равнодушны и злы, како и прежде». И кивали согласно внимавшие. Один Ле-шок возразил: «Есмь древлего и славного рода, нико-ли не холопил и лгати мне недостойно. Неправ, князю. Люди всегда правы, если и неправы. В людех усилва-ются (наши) пороки, и не новы, но возвращаются к нам. Не требуй смысла от добродетели, ибо выше (смысла). Честный не гадает, кую мзду поймет за честность. Како ни живешь во вне, внутри живешь для себя, и не отвне, но изнутри богатство и нищета судьбы; суета бесследна, след созерцания 282 вечен. Не поклонились люди – отчина поклонится; станут складывать времёны и без тя не обойдутся; те забыли, другие воспомянут, и гордость наполнит сердца их, и пойдут твоею дорогой, назвав предтечею». И сподобились сло-вы Мирославу. Рече: «Все знают в назидании похвально жити, и аз ведаю похвально, да жизнь (моя) не ведает».

Минуют времёны, и истины приходят все в новом обличье. Вчера плакал неутешно, погребая близких, ныне улыбаюсь новорожденному; кто завтра насыпет курган памяти моей? Нет свободы, пока (ее) нету в душе, нет и рабства, пока не овладело душою. Влекущий цепи подчас свободней погоняющего бичем, но кто стремится к цепям? Вот богатый, а вечно озабочен. Вот всесильный, а всякий день начеку. Достиг сего и сказал: не то. Достиг и другого и опять сказал: не то. Никак не успокоится: выше всех людей поставил себя, но бози еще выше, и не сравнятись. «Если не увеличивать богатство, тает», – изрек и увидел: чем больш богатство, тем больш долгов, и бедность не уменьшается. Иное звери и птицы; коли здоровы, то и веселы, и рады всему – и пище, и лучу солнца. За все благодарны: и се по душе, и то по сердцу. Спокойны души их, некуда им падать: на земле лежат. Блаженны лежащие на земле, нет числа казням летающих в поднебесье.

Любуюсь Творением, слащу душу мудростию его. Аз не ведаю волю бозей в словех своих, но в созестн ведаю: всякое творение сочится истиной и истиной живо. При полной луне быстрее растет трава и мысль, и легче постичь прекрасное. Увидишь (прекрасное), а не дается, ускользает: лишь прекрасной душе отворяются его двери, аз же источен червем блуждений и не очищю граней, чтобы блистали зерцалом.

Се луна прозрачна меж изумрудных облацей. Катится – и на месте. И ветры шумят в тростниках, шумят в порослях и не умолкают. И шорохи, и звуки объятий, и томливое стрекотание. Но ведь – и плачи, и всхлипы, и последние мгновения. Вот суть, нет прекрасного для всех, чюжими слезьми омыта наша радость, умиляемся неведомому преступлению. В горах призраки упавших, в море призраки утонувших, в лесах призраки растерзанных, в полях призраки погребенных.

Все изречено. Все, что познали и познаем. Але изреченное не есть усвоенное, обладаем ли увиденным? Нет вечного в сотворенном, лишь творение вечно.

Трудно повестити о Мирославе, грустны людьские сказки, суд мой пристрастен, а истина безразлична, и правда неприглядна. По смерти внука Чурилы и дщери Олены (Мирослав) прогнал Лагоду и распустился с Вереей, дав распустное [283]; и остался с хворою княгиней Истомой.

Вот было гнездо, полное птенцов, и птицы сидели на ветвех, и вот – пусто древо и безлистно, и умолкло пение.

От христов быша мор сей на домы и зараза сия на души, дышали люди смрадом беззакония и пропадало (в них) стыдение. У Сиволапа, воеводы, забрюхатела дщерь, а стал пытать, открылось, еже блудила и с уеми, и с подворными холопеми; позор для воеводы, осуждение в молве. Отец в муках, а дщери ни хны, выкинула и сама увязалась за кыевским сотником; он же и вена отцу не дал, и в жены ее не принял, заво-лочилась, не любы, но прелюбы недостойных стали (ей) уделом, давилась не калачами белыми и не пряниками печатными, а гороховой кашею да головастиками 284.

Отчаяние правит человецем на пепелище. Скорбно ясити вне времен и событий. Приняв много огорчений, возалкал Мирослав забвения; тяжко болен рассеянием Духа, с ревностию лечил княгиню Истому. Искал снадобья и редкие ныне травы, сзывал искуснейших лечцев и ведунов, щедро одаряя; одевался и ел, равно смер, напрочь позабыв об имени своем и державных заботех. И пришел Хлуд, волхв из святища в Рогатье, балий, искуснейший в Дреговичах, наделен чюдесною силой: по звуку бчелы ведает, со взятком летит или без; тронет коня рукою, и се бесится, в мыле, быццам влок в конюшне, или же успокоит самого норовистого; кому прикажет: спи, спит, кому прикажет: бодрствуй, не найдет сна; духов умерших вызывает и душе велит странствовати. Сказают, обидел Хлуда некий велможа, ударив плетью; рече к нъ Хлуд: «Поди с плетью к холопем своим и проси постегати за мя; который содеет, тому дай гривну». И не воспротивился велможа, и поступил по слову.

Осмотрел Хлуд княгиню и рече: «Сохранит живот, пакуль будет пити из озера Семи духов». И возили воду для княгини на конех, ходя три дни к озеру и три дни от озера. И однажды задержались, переходя реку, а запас воды исчерпался, и вот испила княгиня ключевой воды и тут же скончалась; и погребли с почестями, и в тот же день отпустил Мирослав своих хо-лопей и закупей, оставив одного отрока; терем уступил дружине, серебро раздал бедным, удивляясь, сколь много оказалось (их) на его земле.

«Мудрость мудростей не имат слове», – гласят Веды; в толкующем Книжии звучит иначе: «Страшна мудрость, деля кой уже не сыскати словы, але истина есть». То и другое не равнозначно, но велми любопытно, хотя и грустно: ужли разум на вершинах утрачивает разумность? Але постигшие Веды впрямь не размыкают уст. В Книжии еще сказано: «Не имеющие своей жизни разрушают чюжую; живущие своей созидают (чюжую)». Трудно жити своею жизнью, в на-добь мужность и терпение; легко ли низати жемчуги дней на нить судьбы, коли в страхе потерь?

Со дней Великой Скуфи словень не избирает князем (человека) несчастного; если же (избранный) князь становися несчастен, отпускали, считая, еже не угоден богам. Дольше всех держался обычай в Дреговичех и в Мерех; другие же, уступая силе, не следовали предкам.

Оставшись один, позвал Мирослав думцев и просил сыскати нового князя. Они же не согласились. Але не потому, что любили (его), но боясь за себя: тревожны быша времёны, и бурно море событий, никто не знал, куда правити насад и будет ли ему пристань. Реша думцы: «Неловко нам, князю, у нас домы, а ты один, возьми себе жену; не велми стар, будут у тя еще деда». Отрече Мирослав: «Не исполню (вашего) желания; не поведав о жизни (своей), не возьму (девицу) в жены, поведати же не могу: в боли душа, хощет, чтоб разумели молча». Они же, не оставив затеи, стали наперерыв звати Мирослава в гости, и всякий раз показывали (какую-либо) девицю знатного рода. Мирослав же не замечал. Але изречено: если хотят женити люди, вспомогают им злые духи. На исходе зимы, в Ве-ребьин день, принося жертвы в святище Даждь-богу, узре Мирослав среди толпившихся обочь алтаря деву с перуновыми лозьями, дщерь Лешка, старейшины из Сениц; было ей имя Забава. И посла Мирослав к ней отрока спросити, не пойдет ли позабавити князя; и отвещала: «С охотою». И посватался Мирослав с ра-достию и, дав вено, женился. Жена же рече к нъ по второй седмице: «Многоречив ты, князю, хощу спы-таги, каков (ты) есть, излишне ведати, каков был». И оборвися сердце у Мирослава; уразумел ошибку: отсечешь ли прежнюю муку, если и ушла прежняя жизнь? И вот отослал к Лешку дщерь его; Лешок же оскорбился, возжегшись коварной враждою; стал потай доносити Володимиру в Кыев об умысльях Мирослава; Мирослав же, хваля мудрость Лешка, доверялся ему, не чуя беды.

Усталому от потерь во днях нельга женитись, едино ему снадобье и спасение – сочувствие; исчерпана душа, оскорбляют ее неуемные поборы, и жадность ближних особно нестерпима. Сочувствием, притворным ли, искренним, починается и кончается путь к человецу; разумение человечей сути – пустые слове и грезы, и напрасные ожидания. Счастие всегда в стороне и не наше. Скажут еще иные, еже позади, але то не счастие, но время надежды и нашей крепости; превозмогали, еже ныне не превозмочь. И се горечь: чем болып человец, тем болын преград (ему) поперек, тем тяжелее бремя (его). Непросто глаголити о тяготах жизни, каково же о тяготах великого сердца, еже несет Добровольно? Решти о себе – быццам похвалятись, а похвалитись нечем: остались помыслы помыслами а силы утекли водами. Как обойтись без сочувствия от него отлега в усталости; только идеже обретешь, не давая? – давши, (сам) не захощешь уже имати: кз восприимет душа торжище.

Беда очищает от бед, коли устояти, и если беда не приходит одна, – чтоб сберечи в нас возможное сое-речи. Неудача в женитьбе просветлила Мирослава; посмеялся над глупостию своей: что же ничтожное сокрушает болын, нежели значительное? Вернул н:е бодрость духа (ему) Володарь, Володимиров воевода; составила заговор старая знать, замыслили убити великого князя на охоте; Володимир же, сведав от предателя, схватил заговорщцей и казнил без суда, прежде жестоко пытав в каменных подклетях митрополичьего терема, в сих змеиных норах, идеже загибли сотни ревнителей правды и правой веры; чудом ускользнул Володарь от секиры. И пришел потай в Менесь сам-шёст, со случайными провожатыми, ища пути к Могу-те, ибо вновь оставил Могута Деревляны и скрывался где-то близ Смилени; и просил Володарь поручитись: не брал Могута никого из князей в дружину, опасаясь измены. И принял Мирослав Володаря с самыми близкими из мужей, и быша меж ними владыко Череда и Лешок.

Рече Володарь: «Гибнет земля, и видети боле нестерпимо. Чаяли переждати бурю, а дождались, порушены домы, сами поруганы и в цепех. Мечем и глумлением понуждает Володимир к христовой вере, истекают кровию сыны даждь-божьи». И поведал, тысячами бродят по Русьской земли сироты, быццам после обрь-ского нашествия, пустеют селища и из градей разбредается людье, ровно при чуме; Володимир пуще прежнего обуян нетерпением; причислен епископами к лику святых, рассыпается дробней мака, чтобы угодити татем духа; прежде первостольник по Словени смотрел всякий час, довольны ли подручники и гриди, верят ли ему; ныне же, остерегаясь кнута, болярецы гадают, доволен ли ими, верит ли им? Говорил прежде кто-либо из старшей чади: «Неправда в словех твоих», и пред всеми искал князь оправдати ся, ныне же сказавший поперек тащим на судилище, и нет ему ни поддержки, ни защиты; переменился обычай, чюжд и нелеп закон:

Слишком много началящих и бессчетно раболепящих пред ними, слуг же отчей земли немного; утратили честь и волю: слишком часто говорили о них и рабам доверяли хранити. Возвышенные возвысились не от своих достоинств, но от чюжих пороков.

Рече Володарь: «Бич душ, жёлч сердец, проклят Володимир, нет ему ни радости, ни счастья: люди для него тавлеи, а бози с человецеми не играют; самомнение (его) безгранично, ибо кричат греки: свят, свят, велик, велик! А иных голосов не слышно; коли нет пианому протрезвления, ужли не помыслит, ежз трясет землю?» Егда расписывали красками стены в соборе, позвали Володимира с княгинею и детьми и стали малевати (их) подобия. Впроси Володимир расписчиков, негодуя: «Почто не прибавили (мне) роста?» Отвещали: «Одного роста с апостолами». Он же рече: «Апостол, кто ныне держит, а кто держал, лишь дух святый». Землею не дорожит: в исконных отчинах посадил и торков, и черных клобуков, и берендеев; глаголит, похваляясь: «Нарядил (их) стеречи от влоков Русьскую землю»; они же больше всех грабят (ее), – берут мзду житом и соболями, и серебром, и холопеми, а священные рощи, взлелеянные запорожеми, рубят без счету [285]. Переяславль сожжен и обезлюдел, в Чер-нигах и Любече черная чума. Кыев, быццам Вавилон, – конюшня и подворье для иноземцев, не продыхнуть от грек, а за ними годи, корсуньцы, казаре, печенесл, сорочины, тащат по сторонам словеньское обилие, умножая блудниц и бражные домы; в позор оборотились торжища: за стеклянные запястья и за медяные колты берут бобрами и шкурами туров. Пока жил Добрын, угодники выше велможкого пупа глаз не поднимали; вразумлял плетью и смеялся над ними: «У казарьских курей яйца в шерсти, у булгарьских коров по два вымени, у годьских дев по три ложесна»; и епископам воли не давал, и великого князя внузды-вал; ныне же хощет (Володимир) списати имены кы-евских мужей и дати им наследно полегчениа в законах, – подражая римским цесарям. Рече еще Володарь: «Прежде князь судил, дабы самому судиму не быти. Новая знать вслед за Володимиром судов избегает, ибо бесчестна. Судят епископы, и нет ни уема, ни ограды беззакониям: бьют и плакати не велят.

Месть равняла; ныне же равняти ся не хощут, уряжаясь откупами; все началят, кто над столом, кто над котом, и человец для них, еже без посады, ничто. Раб божий, раб княжий, раб велможный – идеже не раб ныне серед нас?» [286] Сокрушался Володарь: старую знать окружали просточинцы, самозванцы отгородились посредниками, ибо никому не знакомы; свирепы, повсюду рыщут добычи; нарочитые мужи в родех блюли честь, высуни рассуждают: брань на вороту не виснет, и вот торгуют солью и ссужают серебро, и домы внаем дают, и скупщиков завели, сбирают по смерем (всякий) товар, перепродавая втридорога. Не перечесть ныне нарочитых мужей, и чернь множится, яко тень от них; кружит вороном, чующим поживу. Не холопе ли по духу христились легко и беззаботно? Не они ли первыми отреклись от обычая? Не ищут себе чести, по ждут указа, и вот уж указчик на указчике сидит и указчиком погоняет; глянь, толпища возниц шумят и бранятся, а конь с поклажею обочь стоит и не ворохнется. Не негодование бы и не ропот, не обличения бы правоверей, секли бы Русьскую землю кнутами, – отделалась вирами [287]. Надолго ли? Ни запрета, ни удержа на епископов, насилят, сгоняют по церквам, а несогласных пытают; нелепицями очерняют достойнейших; одного обвиняют, быццам застали с четверо-ножиной, другого – быццам приваживал злых духов у овина; клевета и наветы в почете, нет людем заступника [2S8]. Рече Володарь: «Мало, что опустошили святыни, пустошат еще и сердца. Пожгли бани [2S9], воняют христы, аки цареградские мощи». И еще рече: «Пагубна нищета одноженства; не будет отныне скорого умножения ни в родех, ни в племенех, и в домех отныне не сыщеши веселия; многими женами спаслись от погубления в находниках; источают ныне силу словеньского возрождения; [2В0] неволят рукоблуды именем Христа, обличают обычай, сами же растленны; первый среди них ржет на каждую кобылицю. Более же всего страшно, еже подрывают подсыльные проповедники уважение детей к отцем, к отцем, а не к детем их обращая угрозы; неслыханно сокрушение нравов: бичуют отцей и правду их лживые заступники детей, множится непочтение, розь и высокомерие ленивых, ущербляется жизнь семейного духа [291]. И се граят общины, увеличивая полюдье по прихоти, отиимают волости правоверен, серебро их, домы их, землю их и скотье, погубляют древлие письмены и сами пишют о событиях, но уже лживо и извратно, восхваляя «недостойное хвалы и хуля достойное подражание. Не-еправедливый ко своим, будет ли справедлив к чю-жим? Не остерег Володимир лешского свата, Болеслава, воююща хитростями чешские земли; просил чешский князь помоги от Володимира и не допросился, и умре в обиде» [292].

Се изрече Володарь; аз прибавлю к слозем его, видя правдивость, ибо тогда же ходил к сестре своей Лю-бави во Мши, еже в Сиверьской земле, в двадцати по-прищех от Кури [293]. Муж Любави Довгуш, олехбвич, сотский Курьского полка, умре от ран, отбивая стяги у печенезей на Уже-реке, и бысть погребен с почетом. Аз беахъ неслъ во Мши скорбное вестье и мою тризну, имея при себе гривну серебра и некие пожити, а также угорьского коня. Любави причиталась еще доля за мужа, две гривны, шли же с полком; живым и неувечным давали по гризне, не считая оружейного, постойного и кормлениа. Два дни пробыл во Мшах, и клали требы в память Довгуша, и молились богам, и святили волхвы в капище Перуна меч Довгуша, иже сохранил и привез для сыновей, и принял (его) старший сын Славкб, и целовал, поклявшись отметити. Была тризна, и сошлись мшичи и от окружных общий. Еще не окончили обедати и не сожигали по обычаю, – появи-ся с людьми Воротила, болярец, державший даровый надел близ Мшей; откупал полюдье во Мшах [291], ненавидим за бесчиния и неуставные поборы. Ударили в било, и закричали зазывалы, и сошлось людье у торжища пред усадьбой старейшины. И возгласи с крыльца Воротила, еже великий князь Володимир повеле свергати кумиры во Мшах и христити людье новой, истинной верой. И вот свергли Перуна и Даждь-бога, Рода и Влеса, и всех остатних словеньских бозей; рубили в щепы топорами болярские холопе. Плакали, видя се, люди от поругания души и святыни ее. И плюнул волхв под ноги болярцу, и пошел прочь, а за ним и община, проклиная христов. И в новый день согнали людье на площу, и привел болярец попа в златых оде-жех, говоря: «вот стаду поводырь»; он же, Воротила, починает рубити церкву, и кто похощет испытати новую веру, того Христ избавит от беды и спасет от напасти, а кто воспротивится, тому платити двойное полюдье. И взошел поп на крыльцо, и возгласил о грехах и страхе господнем, да переломися на полуслове, сражен меткой стрелою. И схватил Воротила в заложники трех почтенных старцев, требуя тотчас выдати убийцу. Старейшина просил обождати, пока найдут, обещая за попа виру, како за княжа мужа, болярец же не внял и велел оторвати старцам брады; и свершили по повелению. Взволновались люди, взнепорядили и убили болярца; холопе же его, испугавшись, реша: «Нас самих понудили христитись. Не наше дело, куда делись поп с болярцем, про старцев же объясняйте, что хотите». И ожидали в селище. Заутре увидели люди, налилась рябина кровью, – к худу. И хватились вскоре смера именем Хвощ, негодника и лынду. И коня его не нашли. Реша люди: «Бежал, чтобы выдати (нас)». И послали вдогонь, и как не знали дороги (беглеца), послали по всем. Сами же искали стрелившего в попа, и пало подозрение на Славко, сына Довгуша. Рече Славко: «Аз стрелил по обиде». И взрыдала ма-ти (его), повторяя: «Убили мужа, и вот уже и сына отнимают». И волнились, гудели Мши, быццам улей пред закатом, и (все) говорили о Славко: «Его оправдают». И приехал из Кури болярец Феодор, а с ним полсотни дружины и доносчик Хвощ. Схватили они холопей Воротилы и насадили на одну цепь, яко разбойников. Мир же паки закликали на площу. Рече к Феодору старейшина: «Вот Славко, стреливший в попа». Феодор же, оттолкнув старейшину, возопил: «Кто христит ся, будет прощен, кто отвергнет, пеняй на ся!» Але христитись не пожелали. И почал Феодор избивати людей смертным боем, не глядючи, отрок ли, старец ли, брюхата ли жена. Мнозих попластали мечеми, а селище подожгли. Аз едва уберег ся, однако отняли мои по-жити и гривну тоже. Что скажешь насилию, еже беспредельно? Случится малая несправедливость, потянем обидчика в суд и не успокоимся, пакуль не накажут. Егда же необъятна (несправедливость), рвется душа с корени ее, сохнет сердце и не обличает более, переполнено отчаянием: сильные въявляют свои похоти, не спрашивая о правде.

Тяжко и горько (живется) людем; в страстях и терзаниях, караемы судьбою, безгласно отходят в мир духов. Жаль до слезы горючей, помочь же бессилен, – «времён не остановити. Плачю, но не легче. Велики бо-зй, огромны (их) чертоги, и малы люди; вечно уповают, и радость мимолетна; нази являются и нази исчезают, не оплаканы в обидах; подобны дитю, яже умирает сразу после рождениа.

Что же усталому от тягот, если обочь уже нет близких? Сил мализна, а осень и зима тянутся долго; ветры воют надрывно, выстуживая душу; нет прежних ожиданий, и прежние радости не манят, а новые ничтожны. Струят тихо времёны, але мимо судьбы, и не страшен исход. Се мудрость усталых: пребыти в покое, избегая страстей и риска. Зачем другая (мудрость), если не приложима, если златые плоды увядают вместе с древом? Скажю и усомнюсь в сказанном: минут-на моя истина, лишь горечь неизменна и постоянно желание Правды. И что же Правда? Не то ли, что успокаивает совесть? Не то, не то – опасно заблуждение…

Вернусь Володарю. Выслушав его о бедах Русьской земли, впроси Мирослав: «Что же надумал?» Отвещал: «Или погибну, или погублю Володимира; совесть не велит боле прислуживати беззаконию». И благословил Мирослав, поручась за него перед Могу-той; в ту же ночь проводили князя и спутников его люди от владыки Череды. Але Могута не принял Во-лодаря, бе суров и жесток его приговор: «Не верю тебе; коли прежде отрекался от веры, своего ищешь, не божьего. Ступай прочь и не поминай лихом. Коли не самолюбец, найдешь себе дружину и нового Могуту». И пошел Володарь в Тмутаракань, к руси. Русичи ска-вали: «Нас кыевцы не учат, и мы учити не собираемся. Мы сами по себе». Прогневися Володарь: «Сами по себе остались лишь мертвые. Учат же (как раз) того, кто учити ся не хощет. Еще пожалеете обо мне». И быстро седлав коней, поехал на степ к печенезям. Было с ним молодцов ужо до сотни и, сказают, много злата. Едва покинул Тмутаракань, разразися невиданная буря, ветр опрокинул каменного кумира Даждь-бога и затопил поля и становища; корабели, причалившие у града, разбил в щепы, так что осталась Тмутаракань без корабелей. И пожалели русичи о нелюбезности с Володарем; реша волхвы, гадав о судьбе: «Опасен ветр воле, иже обернулась облацем».

Проводив Володаря, обеспокоился Мирослав течением жизни; рече ко гридем, по обычаю разделяя (с ними) совет и мудрость: «Человец сам торит просторы судьбе. Хощет страдати малым, страждет от малого, хо-щет страдати великим, страждет от великого. Страх обуздывает ум и желание. Коли обвиняет кто за утраты и тернии весь мир, значит, лишился мечты, и силы на исходе. Тысячу лет думали лутшие мужи и сказали: постигни себя, человец, убеди ся, того ли жаждешь, о чем толкуешь. Будут думати еще три тысячи лет, чтобы изречь: еще важнее уяснити человеца, о котором судим легко и скоро».

В те дни пришла с гонцом позва от Володимира. Собрался было Мирослав ехати, да остерег владыко Череда: «Или забыл, что исчезают неугодные в кыевских темницах?» И спросил Мирослав у Володимира, в чем его нужа. Ответил (великий князь), быццам обельному холопу: «Почто привечал изменника и заговорщца Володаря? Почто держишь дружину не по уставу моему? Почто забыл обещание христитись, отринув поганую веру? Почто не воспретил Череде, ненавистнику моему, сноситись с Могутой?» И возмутися Мирослав вероломством; поразмыслив же, рече ко своим: «Таится промеж нас наушник и прихвостень Володимиров». Рече владыко Череда: «В свой час изобличишь доносчика, теперь же озаботься, как миновати каленых клещей». Рече Лешок, старейшина: «Коли (мы) не решаемся, судьба решает за нас; случаецца, что и поздно».

И пришли волхвы из Турья и из Полотей, посланцы Череды, и поведали: Святополк и Есислав готовят поход супроть Мирослава, подбивая выступити ятвязей и лехов. Увидев, что заказано замирение, утвердися Мирослав в решимости постояти за честь. Собрав дружину, повелел нагнати и задержати повозы со своим полюдьем в Кыев, и настигли в Приречице, егда перегружали в лодии; навьючив коней, вернули обилие обратно. И выслал по всем сторонем дозоры, и созвал полки от родей, и смотрел их с оружием. Получив известие, еже противники готовы выступити, решил упредити, испытав ратную силу; собрались под его стягом лутшие мужи от Дреговичей числом до 5 тысяч. Святополк выставил 4 тысячи, 8 тысяч снарядил Есислав, тысячу ятвя-зи и тысячу лехи, мосуры и мазове. И Велига, ликуя, скликал дружину; ненавидел Мирослава пуще прежнего, трепеща мести Володимира.

И се насторожися вся Русьская земля, увидев, что и Мирослав не перестоял бэды; реша меж собою нарочитые мужи: «По одному, яко орехи, грызет Володимир соперников». Володимир же о брани с Дреговичеми не объявлял, чаял обойтись потиху, да разве гора может (сдвинутись) потай от мышей, в горе поделавших норы? [295] Ведал Мирослав о замысльях Кыевского стола от владыки Череды. И выступил с малою дружиной на Велигу; скбкнул серым блоком в сумерках у Немизи, в ночь же вошел в сонную Друтесь, ибо отворил вороты (ему) Мирко со своими отроками. Мирко, купец, сын Бу-евича, сокольничьего, служивша в Турье Мирославу, бе велми богат, в предприятиях удачлив, силы недюжинной, отваги беспримерной. Отказался приняти христову веру; и послали к нъ сторожей, он же взял оглоблю, посшибал (их) на землю, связал единым веревьем и отослал к Велиге со словеми: «Сущие христы, ибо трусливы». И отрядил Велига дружин схватити Мирко. Он же, опоясавшись мечем, встал на улице и не пропустил дружин. Народ смеялся и поднатыкивал, поносно словце пометывал; «сорок овец, лишь один удалец». Рассерчав, обнажили мечи дружины, и положил иных Мирко, другие образумились и бежали ко князю, твердя о бесовской силе. Рече Велига: «Сей муж стоит моей обиды. Пусть нехрищен, надобь привадити (его)». И уговорили Мирко пойти сотским в дружину; он же, набрав правоверей, потешал силушку назло попам, насмех люду. Выйдет в кулачки поиграти, стенка на стенку по обычаю, – трещат лбы на христовом конце Друтеси, да побитых еще после зазирает, плясати понуждает, – и молодцы никнут перед силой. Или медведя в сани заложит и сице на торжище пожалует, – кони храпят, псы брешут, жены визжат, опасливый народ разбегается, – а Мирко, заломив шапку, подмигивает да зазывает попов: «Садись, игумен, подвезу до игуменьи».

Сего Мирко, сына Буевича, нарядил Мирослав в Дру-тичех посадником; церкву же разметал, попов и чернецов взял в заложники, полюдье в пользу Володимира упразднил, а Велигу казнил за самовольство и злочиния. В тот же день, взяв Мирко с дружиною, пошел к Бересне; достигнув реки, посадил засаду у перевоза и прежде, нежели пришла в Полотсь весть о смерти Ве-лиги, разбил чело полотьского войска. Содеял сице: едва перевезлись конники с Есиславом, запечатал реку своими лодиями и стал побивати отделившихся; при этом Мирко тяжко ранил Есислава копьем в ногу. Бу-ривой, воевода Мирославль, в тот час остановил у Волчьего Лога, близ Немени, ятвяжского князя, шедша со-единитись с Есиславом, але слишком ввязался в сечу и потерял немало мужей; захватил однако болыи двухсот коней; ятвязи ради быстроты держат всегда смену коней, хотя их дикие кони устают мало, а зимою сами находят себе пищу.

Видя успех Мирослава, Святополк, достигший с дружиной и лехами Случеси, послал сказати Есиславу, не оставившему войска, и ятвязем: «Не давайте ся бити порозь; когда сложим силы, сокрушим (противника) в решающей сече». И велел Есиславу идти в Заславье через Логожье, ятвязем через Ивье. Рассердися Есислав, еже Святополк выдает себя за старшего, але промолчал, зная его строптивость и своеволие. Увиде Мирослав, что вороги обступают и уже близко, и позвал гридей на совет. Рече Лешок, старейшина: «Затворимся в Менеси, укрепив стены, хватит припасов на лето и больше». Бу-ривой, воевода, возразил: «Чтоб отсидетись, потребно вдвое больш войска; чтоб прокормити (это войско), потребно вдвое больш припасов». Рече Мирко: «Пустите мя с сотнею мужей в Полотсь; поднадымлю ветошьем, и воротится войско Есислава, нам же полегчение. Перемогают либо умом, либо безумьем…»

Вышел Мирослав из Менеси, забрав с собою оружие и припасы, а что осталось, раздал по градянем. Рече к Мирко и к Сигулду, креву, сотскому, мужу отважну и верну: «Ступайте один в Полотсь, другой в Турье: коли сумеете напугать ворогов, подсобите (нам) и тем избавите от неминучей погибели». И метнули жеребий, и выпало Мирко в Турье, а Сигулду в Полотсь. И дал Мирослав каждому серебра довольно, лутших мужей и лутших коней. Когда снарядились, рече: «Буду ожидать в сем месте сам или люди мои – вас или ваших вестников». Была же пора жатвы. Узнав, что Мирослав ушел из Менеси, Святополк вступил во град вместе с лехами, и пировали переможцеми в тереме Мирославлем, отнимая у градяней жито и меды; Есислав же дожидался Святополка в Заславье, и Рогнед готовила встречу; дождались лишь вестника: «Зовет (вас) князь Святополк в Менесь». Рече Святополк, прежде нежели пришел Есислав: «Нелепо есть быти дому моему без единой веры»; и повеле разрушати святища; и согнали людье в реку и створили над ними хрищение. Люди же, стоя в реке, молились по совету волхвов: «Могожь, ма-ти, омой стыденье с души и с тела»; позор ведь входите без нужды в реку в одежех. Впроси Святополк градяней: «Довольны ли, что приняли Христа от рук моих?» Реша к нъ: «Не видели того, о ком глаголишь, руци твои пусты». Разгневался Святополк и воскликнул: «Се глядите на перст его. Аз ва имамъ мучити да не возмогут помошти вама». И велел запалити огнем жито на полех; смерей, иже бросились спасати, убили. И приде к Менеси ятвяжский князь, и встал вблизи стен. И приде Есислав, и тоже встал у града, в свобо-дех. Реша велможи Есиславли к Святополку: «Позови брата в терем, не бе бо сам мощен сидети на коне от раны и болезни». Але Святополк указал на дом воеводы: «И тамо тепло, а кому холодно, не ходи в поход». И было оскорблением, и ночлежил Есислав в шатре среди дружины. Сице простояло войско несколько дней, не ведая, что дальше; Рогнед же пожалися Володимиру на Святополка, так что Володимир пригрозил (ему) за своеволие; Есислава же, велми расхворевша, увезли в Заславье. И вот пришла весть, быццам взято Турье дружиною Мирослава, и грабят, и хотят пожечи в отместку. И не поверил Святополк; доносили ему, еже Мирослав стоит за Бересной; однако послал в Турье воеводу с двумя полками. Сведав (о том), погнался Мирослав за воеводою, догнати же не смог. И встретил Святополч Еоевода другого вестника; тот рече: «Мирко, посадник Дрютесьск, посеял в Турье смятение, придя с малой дружиною; нарядили ся (его) мужи купцеми, попрятали своих в сани и тако миновали вороты; стража не доглядела, ибо дали мзду. Войдя во град, стали побива-ти людей; велми настращав градяней, сожгли церкву, попов взяли заложниками и ушли, детинца же не одолели». И се поспешил Святополч воевода назад. Увидел Мирослав: идут турьские полки и беспечны; напав из засады, посек едва ли не половину, хотя турьцы оборонялись крепко.

Вернулись остатки турьцев в Менесь, Святополк же вместо похвал за преданность казнил воеводу, овинова-тив ослушником своей воли. Сказают о Святополке, еже бысть сдержим яростью с детства и рос зловредой; развлекался, бросая в яму, к голодным медведям, то пса, то кота; однойчи воспылал похотью к холопке старше летеми; когда же забрюхатела, подстроил, еже утопилась. Ни пред кем не робел, кроме жены, дщери Болеслава; ее же беспутство и льстивость быша повсюду на устех, зная о тайных пороках Святополка, умела уго-дити, не гнушаясь и тем, что звала к нъ замужних подруг; держала при себе холопей из лехов, римцев по вере, а гречских попов ненавидела. О Святополке говорила во всеуслышанье, в нем кровь цесарей от матери и разбойников от отца; и в самом деле, сказают, мать прабабки Святополка княгини Олги от варяжина, осуждена в своей земле за разбой к смерти. Не ведаю, правда ли, але Сзятополк немало хвастал наследной крутостью нрава; порою истязал и самого себя, не чувствуя боли; постился строже чернеца, в походах был неутомим, не почивая по три дни кряду.

Едва Святополк казнил воеводу, пришли вестники из Полотен и передали: «Град наш наполовину разрушен пожаром; проникли люди от Мирослава и подожгли сразу во всех концех. Посадник, не растерявшись, схватил поджигателей; настиг и остатних ворогов и перебил до единого».

Тако погиб храбрый Сигулд со своею сотней; Мирко же загинул при возвращении, наскочив ненарок на ят-вязей; и повезло ятЕязем, ибо сразу убили Мирко, поразив з глаз стрелою; сотня же пробилась, унеся тело богатыря; и погребли достойно близ Друтеси; позднее, егда Есислав восставил княжение от Велиги, ничтожные его рода срыли курган, осквернив могилу, але селище, еже вблизи от погребениа, и поныне зовется Закурганьем.

Оправившись от болезни, Есислав почал загоняти Мирослава, аки пущного тура; завладел (его) припасами; в кровавой сече у Друтеси Мирослав с трудом избежал полона; был убит Буривой, воевода, и с ним мно-гы другие славные мужи. Взликовали противники, уверенные в близкой победе, отпустили ятвязей, заплатка сокровищами от разоренных святищ. Але неждан, нагрянул в Дреговичи князь Могута со своею дружиной. И напал на Святополка, и опрокинул, и побежали турь-цы, яко утиця пред кречетом; взял в полон Могута лешского воеводу; Святополк же был ранен и в беспамятстве унесен с бранного поля. Есислав, опытный в ратном деле, выжидал, следуя по пятам; и вот напал на истощенную дружину Могуты, и отступили правове-ры пред решимостью и мужеством полотьцев. Послал Есислав к Володимиру, торопя: «Скорее приди, разом покончим с Могутою и с Мирославом». И выступил Во-лодимир без промедления, и миновал уже Турье, когда известили, что идут вновь печенези несметной ратью и ведет их на Кыев Володарь [286], а с ним русичи. И были проливные дожди и бури; переправляясь через Приладь, Володимир погубил в волнах немало воинов; утонул и его конь, велми недобрая примета. Рече великий князь: «Для меня уже почался конец света» [297]. И впрямь, повисла судьба на волоске: Володарь обступил Кыев, и удача благоприятствовала ему; ударил нощию русичеми и захватил Полдневые вороты, вспомогли пра-воверы с той стороны. С рассветом двинулись на город печенези, предводимые Володарем. И вышли встречь кыевские болярцы в одеждах, расшитых златом, и низко поклонились Володарю: «Несокрушима твоя сила, – сказали, – волен войти во град со всем воинством, але не содеешь, коли честен, ибо ограбят и порушат (его), и тако погибнет красота и гордость Русьской земли. Хощеши, чтобы урядились (с тобой), отведи печенезей». И отвел Володарь печенезей от стен Кыева на три полета стрелы; рече к болярцем: «Хощу свободы для пра-воверей; кто любит Христа, пусть любит, а кто не любит, (того) не неволити. Еще хощу, чтоб дума низложила Володимира, пред всеми обличив беззакония. Одно лето буду вам князем, а после укажет вече». Реша болярцы: «Дозволь подумати; ведь присягали, не легко отступитись присяги». И отпустил их Володарь, говоря: «Даю день на размыслье, на второй не стану спраши-вати». И сошлись велможи на думу, и не было серед них единой воли: одни ненавидели Володимира и князей церквы от грек, другие ненавидели Володаря и старую знать и боялись мщения от них; третьи ненавидели всех, окромя себя, але велми лукавы и обвычны к двуязычию, умышляли выиграти и при победе Володаря и при (его) поражении.

Реша к Володарю мужи, иже принимали его княжение: «Боятся болярцы, потребен (им) страх, чтобы оставили вовсе Володимира и переметнулись к тебе; приди и постращай». Епископы же, призвав потай ревнителей веры из велмож, реша сице: «Противное Христу свершается ныне, может, конец света предреченный настает, ибо истощается наша любовь, соблазны о себе пере-важили службу Господу. Погубит Володарь христианскую церкву, и на нас, свидетелей, падет грех, его же не смыти до Судного дни. Кто (из вас) прольет кровь Володаря, обретет славу Володимира, похвалу патриарха и вечное царство Господа». И составился заговор из недостойных, возвысившихся на крови прежних именитых мужей, и первым серед заговорщцей бе Олг, купецкий староста, сын попа, еже служил в церкве святого Илии еще до хрищения, по отцу гречин, по матери полянин; рождались у него увечные дети; и се рекли епископы, благославляя: «Исцелятся чада свершением твоим». И пали словы на скупую душу его, и мерещилась ему слава и благоволение Христа, ощутил ся дланью его, како (всякий), ущербный от судьбы.

Незащищенный доверчив, благородный из словени вдвойне. Желая успеха предприятию, наивней котяти, не пойдет и к подлым в панцире и с мечем, но сам обнажит грудь пред убийцею; прозревает времёны, видит вершины далеких гор, але увлечен и уповающ на правду, ерузи и реки на пути к ним не примечает. Увещал Володаря брат его Пересвет: «Чему торги, постыдны и унизительны? В твоей руце сила и правда, возьми Кы-ев и володей, како пожелаешь. Что тебе одобрение бо-лярцей?» Володарь же искал опоры в (предстоящей) брани с Володимиром, и се тулился ко гнилой колоде;1 велможа, глядел велможными очьми; и правда искажала боле, нежели ложь. Вот чистые, прозрачные воды; коли же побегут рекою, кто угадает прежний облик каменей, устилающих дно?

Когда Могуте донесли о торгах Володаря с болярце-ми, воскликнул: «Обагрится кровию душа, еже хощет избегнути кровопролития серед убийц!» И оставил Мирослава, поспешив с дружиною к Кыеву; и плыл в лоднях, торопя парусников и понукая гребцов: «Успеем, вернется Русьская земля на стезю предков, не успеем, чюжие страсти исказят черты ее навеки», И шел так быстро, что обогнал войско Володимира; увидя гусей, отлетавших в полдневные стороны, просил волхвов га-дати о грядущем. Реша волхвы: «Нечистое не очистится, чистое не загрязнится». Истолковали иные: «Из-за.печенезей случится неуспех; кто же приводит соседа на спор с женою?» Другие осмыслили сице: «Станешь побеждати, князю, и не победишь, будут торжествовати над тобой и не восторжествуют».

Меж тем собрались болярцы в тереме Володимира. И пришел к ним Володарь, оставив на подворье сотню дружин и брата своего Пересвета. И вошел в гридницу с отроком. Едва же почал убеждати болярцей, теряя терпение, Олг, заговорщец, набросился со своими людьми на Володаря; и умре князь, исколот ножами, а с ним и отрок. И вскричал некто громоподобно: «Убили Даждь-бога, се кровь его, и больше не возродится!» Оглянулись болярцы в ужасе – и не было кричавшего, глас же изошел с Неба. Увидев убийство, лукавецы борзо сговорились меж собою. И привели из узилища двух мужей болярского роду, правоверей, и умертвили возле тела Володаря. Тело же завернули в сорочинский ковер и вынесли во двор со скорбию на лицех и с причитаниями. Реша к Пересвету: «Поступи с нами, како благо-рассудишь; се погублен князь злодеями, а мы не упредили». И пал Пересвет на грудь убиенного, возрыдал, глаголя: «Почто поверил змеям, коли змеиное у них на уме? Почто вступил в соборище негодяев? Нет другого (такого), никто тя не заменит, много чистых огней светило в (твоей) душе». И спустился с вежи во время плача дозорный, некий кыевский муж, и возгласил: Идет ужо Володимир, блестят шишаки за дальним лесом». Поднял очи Пересвет и узрел: идет войско ко граду. Болярцы же пали на колены, говоря, быццам в раскаянии: «Торопись, князю. Отмсти нам, виноваты, и ступай с дружиною к своим печенезям, ибо настал час». Рече Пересвет, утерев слезы: «Горе непоправимо, и что месть моя, коли станет вопияти о мести вся Русьская вемля?» И затворил вороты, оставшись в Кыеве, ночью же снялся в степ со всею дружиной, боясь уже печенезей, – ждали (они) обещанного серебра, а у Пересвета не было. Уходя из Кыева, подивился Пересвет, еже встало войско Володимира вдали от града и близко от печенезей. И не ведал, се бысть дружина Могуты; боляр-цы же кыевские знали (о том), трепеща от подлого страха. Так иные, встретив Судьбу, посланную боземи, пугаются и робея уходят прочь, не послужив людьским надеям. Ушел Пересвет с дружиной в Тмутаракань. Спросила русь: отчего не сел в Кыеве, узнав об убийстве брата? Рече, удивившись сам себе: «Не ведаю». Не нашлось (у него) другого ответа, понеже николи не думал о первом столе и не возвышал ся до первого князя даже во сне.

Погребен Володарь за Трубежем, место же никто точно ныне не укажет, курган ведь не сыпали, праха в сосуд не заключали, а погребавшие князя вскоре разбрелись и погибли.

Узнав о смерти Володаря, Могута, велми печалясь, восклица: «Прости мя, Володарь, и тревогу мою! Слишком не верил тебе и жив, ты же поверил слишком и нет тебя». И упрашивал печенезей идти на приступ, они же сказали: «Кыевцы обещали нам заплатить долги Володаря». И поворотил Могута от Кыева, глаголаше ко дружине: «Вот засветилась звезда в небе и вот погасла. Але не станем теряти надеи; пока живы, не совратны, будем стояти, не склоним выю, и бози не оставят (нас)».. Володимир, пришед в Кыев и узнав о смерти Володаря, заплатил на радостех печенежским князем, взяв слово, еже пойдут на Тмутаракань с полками Володимира, после чего поймут еще столько же. И пошли с кыевскими воеводами; Русь же по Купане была истощена долгой бранью, противостоя одиноко печенезям, сурожцам, годем и корсуньцем; без брани признала власть и руку Володимира и согласилась приняти князем его Мстислава 298. Мстислав, сев в Тмутаракани, построил церкву, низверг кумиры и понудил русь ко хри-щению, пролив немало безвинной крови. Иные из старшин, не подчинясь, ушли с женами и детьми к Дону и в Касожь и тамо поставили новые кури и воздвигли новые кумиры.

Олг же, Попович, убийца, бысть обласкан епископами и митрополитом, от Володимира принял боляр-ское звание и волость в Сиверех; ему же, по смерти Раг-дая, ватича, прославивша ся победами над степняками, доверил великий князь стеречи полдневные русьские вемли; водя полки, христил Олг некие из печенежских родей, дабы привлечи на службу Володимиру; правдо-верей же преследовал, избивая с жестокостию 2".

Уходя с дружиной из Дреговичей, рече Могута к Мирославу: «В неподходящий час покидаю тя. Не считаешь ли изменой?» Отрече: «(Ты) помогал мне без просьбы, яко подлинный друг, укорю ли, если уходишь ради общего дела?» Сам же был велми встревожен, ибо дружина его совсем умалилась от потерь, и противники были намного сильнее. И уклонялся сечи Мирослав, его же преследовали по пятам. В одну из ночей поздней уже осени донесли, воеводы Есислава заступили дороги впереди, а Святополк подпер сзади, и нельга ускользну-ти. Реша ходившие в дозорех: «Измена, князю, кто-то (нас) выдал». И позвал Мирослав ближних мужей, и вот открылось: нету Лешка, старейшины. Утром, исполчив дружину, увиде Мирослав предателя серед ворогов в болярской шапке. И была сеча коротка и неистова, и пробился Мирослав, але непомерной ценою: осталось из дружины всего 37 мужей, другие пали со славой. И ушли изгнанниками по первой пороше, и долго прощались с Дреговичеми, печално предчуя: расстаются надолго и лишь с собою уносят бозей земли. И се перевезлись по черным водам Непра, и лица мужей суровы быша в слезех от белого снега.

Ужасен вид бранного поля – простерлись округ бездыханные, иссечены мечеми, изувечены топорами, исколоты пиками, потоптаны конеми. Се израненные, ползли к ручью в изнурившей жажде, и у воды распластаны без пощады. Небывалое ожесточение промеж братеми. Люди, люди, сохранити ли теперь для любви сердце ваше? Попран разум неистовством; чести ли кланялись? истине ли служили?

Како створити, чтобы (повсюду) искали Правду, еже одна на всех? Како избежати ненависти? Вчера знал, сёння забыл, вчера мог, сёння обессилен. Како внушити, надорвется грабитель от награбленного, а яду-щий от чюжих рук ими же бывает удавлен? Како втол-ковати: не сокрытись от возмездия и сильнейшему? Како прояснитщ забавляясь чюжой бедою, николи (уже) не насладйтись своею радостью? Горе, горе, гибнет великое молча серед ничтожных.

Душа наша столь же в других, сколь и в нас самих; идеже словы, дабы возвестити (о том) понятно? Ужли в сечех (токмо и) родится час мира? Ужли нет наставника в народех кроме страха? Ужли вечно ярмо глаголющих от имени подъяремных? Ужли токмо серед лжи пробивается правда, яко травы сквозь камени? Ужли серед одних мук хоронится блаженство, и нигде боле? Содрогаюсь. Что ж, о себе помышляя, не помышляет о себе человец: о питие и брашне, о жене и жилище, о коне и сиденье высоком посреди застолья времён, поющих безвременью. Не дума о вечном побеждает суетность и пустоту, но дума о суетности поползновения к вечному, о наготе и одинокости посреди Творения противостоящего Истине Его. Кто обнимет и защитит (человека) в заблуждении, коли бози не хотят вразумити, но призывают вразумивших ся? Всяк просящий приимет по просьбе, коли посильна. Внемли: стенают округ о тяготах жизни – подла и несправедлива. Смеются бози над немощными: дали разум, а владеющие им неразумны. Аз же о другом – о тяготах. И се мудро от Неба. Коли всем по щучьему велению, еще свирепей и злее (будет) человец к человецу, еще бесполезнее Разум и безнадежней Надежда. Изречено: «В тяготах превозмогу, в грязи очищусь, в безумии обрету разум». Все приемлю без ропота; але терпети глупое – глупо, сносити жестокое – жестоко, покорствовати несправедливому – несправедливо; не стану терпети, не стану сносити, не стану покорствовати, последую за Разумом, за Совестью – сице познаю Истину. Думал, что счастие мое в довольстве и умиротворении, але то смерть моя; счастие мое – чистые слезы мои, аз же не разумею, ибо дик, хищен и чюжд идущему встречь. Жизнь – се тяготы добровольные, а кто без тягот, не жив; жизнь – се тяготы подневольные, а кто не противится, не жив. Не ведая о счастии своем, что ведаю о себе? Обретаю ли от утрат? поднимаюсь ли от падения? от боли постигаю ли радость? от несовершенства совершенствую ли?

Ища и не находя, слушая и не слыша, внемля и не понимая, плесневеет и изгнивает человец заживо. Но кто, кроме человеца, наставит его мужеством, кто взовет подражати великому, превозмогая пустое в бренности и мелкое в пустоте? Идеже такой? Не змыслен ли в лице Христа небесного лицедеями кре-та земного? Потрясает, коли обман. Кощунь в мыслех, аки и паки является же на ум: доколе веруешь в бо-ей, не поднимешься (до них); но если не веруешь, куда станешь подниматись? Пусть горит мир, и мы задыхаемся в дыму, станем повестити о боли души, даначе (все равно) смерть.

Зимой поделил Володимир земли Мирослава, и тако раздробились Дреговичи [300]. Святополк получил волости со градеми до Случья, сиречь, бранчан и полешей, дербичей, отчасти и любичей; Есислав же принял под себя остатнее, включая Друтичей; иные волости со градеми отдал Володимир под волыньских подручников. Святополк бысть велми недоволен, считая ся обделенным, и рассорися жестоко с братом Есиславом. Сказают, бросил в лице Святополку при споре Есислав вещие словы: «Кто породнится с ворогом отца, отречется и от матери своей». Се быша опошние словы Еси-слава, ибо с той поры не вставал уже с постели и по весне умре.

Глава седьмая

УВЕЩАНЬЯ И ЗАПОВЕДАНЫ!

Князь Мирослав бе (слишком) мудр, чтобы следовати (только) мудрости; шел стезьми часто наитяжкн-ми, порою даже неразумными, приумножая (тем) разумение бозей и человецей. Оставлено (им) Назидание для сыновей, велми утешительное и благополезное уму бдящему, радующему ся просторны!,: рассуждениам о добре и зле и о примерном княжении. Назидание бысть вписано в пергамены pi скреплено печатью в последнее лето дружбы с Володими-ром; грядущее Дреговичей, хотя омрачено, казаше ся чисто и тепло, яко вечерье погожего дня. Аз пишю из пергамен, почтя важным присовокупити к Житию; да зрит всякий чтец: се мнозие мужи исполнены мудрости, а живут тяжко и ходят над пропастию; просветление внидет (в них) дымом от огня, сгубившего их времёны и надеи.

Дети моя трудно молвити слово правды, оле триждь жити по правилам, понеже божьи пути означены терниями; укрепляют же волю любящих праведность; разно видят, что есть счастие, и никто не убедит, хотети того или иного, но (все) должны равно зрети, что есть долг, и не преступати его. Утвердити долг, не мешаючи исканиям, – назначение князя; искати же, не порушая долга,- – назначение людей. «Человец спасает ся, чуя близость погибели». Отриньте сие ложномыслие, усыпляет до крайнего часа, епасаите честь свою во всякий нас. Предвидети – се перший дар живых, ради него остальные.

Нет памятника человецу окромя его жизни. Легко уратити попусту дни, трудно обратити их в судьбу вопреки ковам злых духов. Наставляю: смысл деяниям придает стол, але деяния – от челогеца; красит место, коли (человек) способен украсити (его); посему князю должно обозревати дела земли и (ее) заботы, разумея суть сутей столь же, сколь желания единого человеца; не разумеющий уподобляет ся путнику, мчащему в теплое море на льдине; оставь кормило, не ведающий, куда правити лодию, ибо не утаишь неспособности и осрамишь ся в предках.

Не сетуйте на рок; не искуситесь осуетитьея. Славную судьбу даруют бози (тому), кто в силах нести ее, не отчаиваясь в тяготах, – они очищают сердце, и меч ведь закаляется в огне. Истина не в том, чтоб угасить желание, но чтоб идти к желанному неотвратимо, поднимаясь после падения; к поднявшимся благоволят бози. Все в мире проходит свой круг, повторяясь; идите до конца, не поддаваясь усталости и не доверяясь отдыху, нет отдыха на земле человецу чести; отдыхающий уже вполовину мертв. Пуще зеницы берегите совесть, делу же, какому посвятите ся, отдайте все силы и тем достигнете совершенства; удивятся вашим деяниям и станут подражать им – и в твердости духа на бранном поле, и в мудрых законах. Людье николи не средство, но цель, получите (от них) тем больш, чем вдадите; радость же за радость не просите и воздаяния за воздаяние не требуйте; не было от века, чтобы Дал человец равное человецу, и оба довольствовались; чья жертва больше, тот и правит незримо миром, чье сердце мягче, к тому и тянется сердце. Кто справедлив, без отчаяния встретит несправедливость; кто честен, не оскорбится бесчестным; кто тружается не покладая рук, пожертвует плодами сада своего; добродей не обусловит благодарностью; праведник не будет упова-ти на награду.

Нету вам обязанных, нету должников, своими трудами засевайте землю, дабы вкусити от ее плодов. Отец и мать не должны вам, и брат не должен, но исе вместе Должны совести своей; пусть каждый поступит по совести, а у кого нет, да понесет презрение, – за то, что нет совести (у него), а не за то, что не дал вам. Рожд» ние ваше искуплено родителями и предками, им воздайте, не требуя (себе) ничего. Давати и жертвовати право Жизни, право Счастия и Красоты; брати и утаи-вати, скаредничая, – от ущербности, бесправия, отчаяния и потерянности. Не считайте своих даров, и николи не истощатся. Простите неблагодарного, – от нищеты неблагодарен, простите и невежду – от болезни неведение; простите и дерзкого – от пустоты дней дерзость; насильника однако искореняйте без жалости.

Радость – уразумети: и бози – творения сущего, только совершенны, и все сущее равно меж собою – ветви единого древа. Вглядитесь, есть ли (что) в че-ловеце, кроме любви или ненависти, кроме мудрости или глупости, кроме Слова и Дела? Изречено праотцами на заре времен: «Не пищею плоти, но преждь пищею духа…» Об том пусть и будет забота ваша, ибо что значит сытый, не ведающий, куда деватись ему с сытостью? Горе одиноким, нет (им) радости и смысла, горе и тем, еже потерялись в толпе, чужда (им) радость толпы и дик жадный клик ее. Сходясь и разбредаясь, венчаясь и развенчиваясь, славя и проклиная, угадывая и вновь ошибаясь, – сице убережем ся и достигнем совершенства.

Аз скажю тайну тайн, а вы послушайте: жизнь мира человецей – от человецей; рождены волей бозей, должны родити ся заново, чтобы воплотити их волю; когда научимся? – не ведаю, покуда же не умеем, и примеров велми скупо, но и о них нет у мя известия. Одолеть замкнутость тела и духа, превозмочи узость желания, мнимую завершенность знания, неколебимость невежества и тоску о недостижимом. Мы дети божьи (пока) по имени, став же по сути, соединим разорванное кольцо времён, стреножим Злого духа и освободим Доброго – для нового века, идеже все потечет, како прежде, но по-иному; ради сих времён несут предки потомков, яко волны челн к бережи Бесконечья. И разве за то только, чтоб помянули или поклонились праху? За то, чтобы закон и честь пребыли навеки. Не мало ли? Ничтожный скажет: мало. И великий скажет: мало. Мир же скажет: большего не дано, все остатнее меньше гораздо.

Укрепляйтесь в Добром духе, дерзайте и богатырствуйте, помня: испытанья, кие грядут, труднее (тех), кие уже выпали (вам) на долю; каждый пройдет путь земли, и (путь) справедлив, ибо для всего сущего: было – и нет, цвело – и увяло, стояло скалою – И рассыпалось в прах. Но не смущайтесь, краткость пути взыщет (с вас) гораздо более, нежели были бы (вы) вечны. Вечность еще предстоит и повторится, а дни исканий и страсти не повторятся. Тут человец, серед живых явити ему облик, – ничего ведь не остается кроме заветов памяти; и от вас (должно) остатись заветам и обычаям.

Жити в идущем и проходящем – жити без детей и надежды. Свойственно людям соотносити ся в грядущее. И се закон, охраняющий жизнь: торжествовати младенцу; иное – желанье отсрочити смерть или усти-лить покрывами приход ее; мало помогает. Только чистота нравов завещенная подвигает роды к вечности, служа силе, здоровью, мужности, мудрости и достатку; неправедность же подвигает к преждевременной гибели, к бессилию, болезням, трусости, лихоимству и нищете; забываются имена гордых племен и память о них, в забвении подвижники, – отмщенье нерадивым потомцам!

Спросите, како судити о мире, разумен или не разумен? Отвечу: равное место в нем и для разума и для безумия. Суесловно приписывати миру и цвет, и запах, и свойства, ибо вне человеческого измерения, хотя и измеряется, вне понимания, хотя и понимается; но нет и зыбкости, нет пустоты пустот, совместить же (это) в понятии (мы) бессильны; что ни придумаем, тотчас же и опровергнем. Спросите еще, куда движется мир? Скажю: и влево, и вправо, и ко тьме, и к свету, и к зрелости и к постарению. Не ждите погибели, как не ждете своей кончины; никто не ведает, сколько живет мир, никто не ответит, младенец (он) или глубокий старик; постаревшие приписывают ему дряхлость, юные считают молодым. Да и не погибнет (мир) вовсе, ибо нет ничего, что погибало бы, не нарождая, как ничто не нарождает ся, не губя. Любите мир и все в нём; кто сильнее любит, мудрейший; сладки дни мудрецу, а глупому безвкусны. Любите жизнь: по любви и воздаст.

Сказают, есть некие травы; кто поядет от них, разумеет древы, реки и жнвотей, але открывается не многим. Тем же, кто хощет постичи в людех немногое открывается велми многое. Бози содеяли человеца миром, не меньше окружного, и душа (его) соприкасается с боземи, минуя мир, и с миром, минуя бозей. Чтобы не ошибитись в суждении (о людях), идите от человеца к закону, а не от закона к человецу; от человеца к обычаю, а не от обычая к человецу [301]. Блюдите не закон, ибо переменлив, блюдите людьскую совесть, она начало законам. Не будьте слишком строги, чиня судилище; если бы (вы) видели жизнь, яко стоящие пред вами ответчцеми, вы бы затруднялись пригова-ривати и даже не смели бы судити; как и они, дожидались бы с покорностью и негасимой обидой еще одной несправедливости 302.

Законы подобны святищам, им стояти вечно; потому много размышляйте, прежде нежели дать законы; не соблюдаемый и вызывающий насмешки закон погубляет в людех надежду; хуже нет, если закон вещает одно, а обычай другое, – тогда напложаются празднословы, лжецы и двоедушцы. Слишком малое полюдье поселяет во смерех праздные мысли, слишком великое сопряжено с равнодушием и нищетой. Соразмеряйте, дабы не лишити людье радости, но и воспре-тити лежебочить.

Не изгои порушают общину, а скудость быта.

Се замета горького опыта: холопствует держащий холопа. Обходитесь без холопей; идеже холопе, таыо лень и проволочки, и чинятся один пред другим, умножая глупость; каждый буди хозяином своего дела, а не рабом чюжого; если конюх станет спрашиватп ключ у ключника, сена у амбарника, овса у тиуна, не съедете со двора в час неволи.

Не стремитесь все охватити сами, не думайте: вот, пропадут без мя; есть мужи, иже отмечены добродетелью больше вас, – преследовати их глупее глупого; привлекайте к державным заботем, поручая самое трудное и одаряя наиболее щедро; не зрети чюжие доблести хуже, нежели оставити втуне свои. Не вершите дела, еже могут свершити без вас, но свое не откладывайте к делайте, дабы николи не переделывать; триждь сеют нерадивый и жадный.

Ужасен холоп, помыслиеший не с воле, но о тиунстве. He доверяйте (человеку) подневольному или низкого звания, если его достоинства не очевидны и если словы (его) о предстоящих свершениях превосходят имеющее свершитись; не позволяйте (ему) властити; в жажде возвысити ся прольет многы крови. Опаснее лентяя муж, елее приидет и скажет: знаю, как достичь замысла или даже благоденствия земли; лентяя можно вразумити палкою, негодник же, в себялюбии и алчности увлекающий соблазнами, причинит большую беду. Искореняйте сих резвых и назойливых мужей, иже хощут правити чюжим правлением и славитись чужою славою.

Нельга обещати князю от того, что (ему) не принадлежит; лутше содеяти, не обещая; не исполненное подрывает веру в божественный промысл власти и навлекает хулу на святыни.

Годы умножают тяжесть неосуществленной мечты. Оле каждодневное тружание воссоздает надежду, человец же – тень надежды; какова надежда, такоз человец. И великий, лишенный надежды, уже ничтожен. Надежда – здоровье души, при больной мыслимо ли исцелити тело? Жив человец, дондеже жива надежда. Пусть не остановят (вас) неудачи в предприятии: часто с неудачи починается истинно удачноэ дело; кроме того богам, прежде чем наградити, угодно испытати наше мужество. Не поддавайтесь неудачам, но продолжайте дело и победите или достойно сложите голову, како бывало до вас и будет после, – все слезы уже пролиты, вздохи испущены, токмо мужество вершит судьбы, а трусость разрушает душу. Не оставляйте в решающий час одного дела ради другого, сулящего больше выгоды; обычно не бывает удачи, если пристрастия меняются раньше, нежели что-либо достигнуто. Всякое дело трудно и кажется нескончаемым; приступайте с усердием и не послабляйте се – вскоре завершится само собою к долгой и заслуженной радости.

Не ройте колодезей, когда захотелось пити; не ищите мудрых, когда потребовался скорый совет. Изрекаемое мною уже изречено моим отцем и вашим дедом; бе умнее, бо учил короче: «Дай сыну болын, нежели получил; не сердись на укорившего в недостатках, ибо бози предупреждают его устами; обычаи предков сохрани без ущерба; пока (в себе) есть хоть одно желаыие, дела все еще хороши; самое непростительное бедность владеющего землею и руками».

Аз убедих ся, обойдя Словень и окраины, и чуже-земье, чадь неименитых скорее приобщается к мудр0. сти, нежели дети именитых: в них меньше предубеждений, крепко желание учитись и созидати великое, вкушая земную славу. Ищите же слуг повсюду, и в до-мех простолюдья. Народ жив богатырями; не скупитесь на подарки богатырям и привечайте неустанно тружливых ради благоденствия земли. Все минет – и царства, и законы, но честь пребудет и обычай должен остаться.

Мир держится на трех столпех, и они суть: Вещное, Течение и Красота; Красота же есть Мысль. Злое складывается и доброе складывается, посему князь не смеет княжити неискусно; даже пахарь николи не починает сначала. Душа бессмертна; переселяясь, остается в народех, если человец успевает достигнути (первой ступени) совершенства до того, как нарождает сына.

Тружаясь во всякий час бодрствования и постигая связь вещей, памятуйте: самые добрые из мудрецов – самые неудачливые, ибо не отвечают злом и несправедливостью. Будьте снисходительны к мудрым и добрым; нет (ничего) опаснее для царства, нежели мудрец, у которого скончилась надежда; рубища и лохмотья да не помешают (вам) услышати праведного гласа; але мудрецу жити в народех. Много неудачцев – предвестье беды и неправды. Заботьтесь, чтобы каждому было и поле, и конь, и жена, и добрый пример, тогда никто не победит вашего племени. Берегите обычай, он оберегает народ.

Ведаю, мало помогут мои советы, ибо являются в крови, не в красоте слова. Словы, яко волны, а смысл, яко песчаный берег, волны приходят и уходят, а берег все тот же; один назовет грудою песка, другой – окончаньем тверди. Видя лишь себя, ничего не постигнешь в мире; нет для себя смысла или слишком беден и горек. Пусть будет, что есть, и это радость радостей. Пусть ищут и не находят, и это радость радостей. Пусть находят и торжествуют, и это радость радостей. Ничего не придумать сверх. Алчущий ядет, уставший спит, беспокойный напрягает мысль, сильный развлекается, что еще?

Если (нас) не научает свой опыт, разве научит чюжой?

Измены и слабости присущи (людям), от них подлость, злоба и невежество; преодолети себя – долг долга, ибо кто избавит человеца, если не сам? Нескончаема борьба в душе меж боземи и злыми духами; отвергнув повсюду искати обретениа, (душа) обретет радость, позарившись на удовольствия, найдет мучения; отвергнув покой, получит отдохновение; возал-кав безмятежности, иссякнет в стонах; строя, разрушит, и лишь разрушая, построит. Мудрости не бывает много; сказавший «аз утомился под бременем мудрости моей», недалек и незряч. Повернути вспять бег солнца – разве мудрость? Опустити небо – разве мудрость? Мудрость – не пожелати больш, чем дако (человеку). Смысл – во всем, созидающем радость; кто не радуется, мертв; да не отравит смрадом благоухания живых. Некто в унынии: «Аз есмь не вечен. Какой смысл у вечности?» Но если бы (мы) были вечны, вечность лишилась бы смысла. Не подобно ли, если вопят: «Аз есмь слеп, зачем зрение людем?»

Жизнь – тень от пролетевшей птицы. Оле без смысла не быти мудрости, смысл же во всех человецех, не в одном, во времёнех, не во днях, в земле, не в селище, в бозех, не в едином. Всему (свое) назначение, и ветр не может и толкати лодью, и служити пищей. В беде являют волю: чем труднее и горш, тем тверже и возвышенней; беда открывает, каков человец; горе скажет о нем, удача и веселие промолчат. Одна смерть; и нет боли больше, нежели восприимут душа и тело, чего же трусить? Испьем и мы (свое), како испивали предки; мгновением больш, мгновением меньш – мало разницы, а честный и бесчестный – как правда и ложь; смотрит (на нас) прошлое и грядущее, ждут потомки нашей победы, а не жизни любой ценой, ждут свободы, а не рабства, хлеба, а не укора.

Мудрость – честь души, храбрость – честь сердца; мудрость – жизнь духа, неведение о смысле вещей – смерть (его). Утолишь жажду, противно будет пити; насытишься, ясти боле не станешь; натешишься веселием, мерзкими содеются лики пирующих в беззаботии; одной мудростию не переполнишься и совершенства в деле своем (так и) не достигнешь, радость ясе (от них) во всякий час; тяжкости и печали не в счет се ступени, и каждому тщися вверх; чем болып муки, тем ярче озарение; излишек же боли погубляет неотвратимо. Мудрость зиждит ся не на истине, но на справедливости и правде; мудр и малосведущий, але (лишь) многознающие в почете у бозей и человецей. Мудрость – дух рода, украшение племени; сопряжена со слезьми, но радость (от нее) беспредельна; лишь радость мудрого без горечи.

Овладети вещьми, еже не сулят прибытка.

К чему тяготы обретения (мудрости), если мудрый умирает наравне с глупым и счастие не от одной мудрости? Рассудите сами: коли бози платили бы за мудрость полегчениами судьбы, всякий бы пожелал; была бы мудрость в постижении мудрости? Вси людье за мудрость, отчего мало мудрецов? вси за правду, отчего не переводится лживый? Вси за жизнь, а умирают без числа. Не ищите причины, желание (никогда) не совпадает с исполнением и потому только бессмертно. Не внемлите безымянным с именами, не слушайте спавших во время жатвы, дремавших при поучении, скучавших в праздник, не рисковавших животом ради ближнего, не познавших своего лика. Человец – тайна, подвластная и не подвластная человецу: како величает мир, тако величает ся, како любит себя, тако и мир; злой сердцем умирает от язвы души, разоряющий дом свой первым гибнет от холода. Что покой морю? – - зацветет и затухнет; бороздят волны страстей, але знает Еолна, идеже берег.

Самообман не помогает нести ярмо. Опьянение кончается стыдом и срамом. Помогает правда, и вот она: принять, что выпало. Быти садом при дороге жизни, не дать завянути и погнити плодам, но напитать мимо идущих и страждущих – напитает судьбу. Праздноду-мы глаголют: «Округ – пустота, и без смысла; ничего не удержати и самому не удержаться». Се страх мелких и робость ничтожных; смерть – перший жезл справедливости, а преходящность вещей сообщает (им) истину и смысл. Людям не выправити замыслы бозей, но ведь (они) постигают их; в каком поколении при-идет Великий, никто не знает. Он может быть вашим сыном, ваша дщерь может стать матерью Его. Бози сказали людям: «Покажите, на что способны, сравняйтесь с нами, и откроем вам землю, еще более прекрасную». f**». Жизнь дана, дабы познавати радость и горе. Нера-. зумно искати укрылища от жизни: как бы и не жити вовсе. Нелепо хотети беды, но нелепо стремитись к одному благополучию, все подчиняя ему; «идеже не насытит радость, насытит печаль», – глаголют ильменские Письмены. Ищите себя повсюду, не бойтесь лишений, дни в лишениях лутше прозябания в достатке; а что болит сердце и покороблена душа – от приверженности суетному; коли можете выбрать, выбирайте судьбу, идеже болын запомните и менып забудете. Не твердите, что много округ бесчестных: кто из вас изнемог в борьбе с бесчестием? Честь одного сохраняет честь всех, бесчестие одного бесчестит остальных. Нет пользы для племени от пустосевов и ругателей всуе, наипаче от убедивших ся в своем совершенстве. Будьте милостивы к раскаявшимся; к злоумышленникам, чья вина доказана, снисхождения не являйте; судя одного, судите всех, но судя всех, не судите каждого. Прегрешение неискупно в жертвах покаяния; ложится в душу всякий грех и отягчает ее; бози не напомнят, люди забудут, а вы помните, что поступили не по совести, и терзайтесь. Не повторяйте ошибок; нет безошибных, мудрый же ошибается по разу на каждой ступени; мудрым присуще сшибаться, глупым – ПОВТОРЯТ!! Ошибки.

Признаюсь, дети моя, в глас божий, понятный всякому, не верю, – се уклонение заповедей и выдумка соблазкиков. В сны же верю, особно в совесть, глас Неба непрерываемый, ибо кто оставлен боземи, без совести; совести не учат, а она во всяком деле научи-тель. Вот, слышны жалобы на несвободу и стеснение, стеснен же и несвободен человец более в себе, нежели отвне. Несвободный даже более свободен, а свободный более отягощен, свобода ведь – - неуемно в беспрестанности одоление несвободы. Желает свободы благородный, а подлому довольно легких цепей. Ищите свою свободу в друзиях и единомыслах, одинокий – холоп более других, нет (ему) достойной цели.

Люди хотят для себя, у каждого плоть; для себя хощет и честнейший; не позор, пока искания мзды на заменили заповедей предков. Заботьтесь о насыщении жизнью подданцев, зная, пресыщение хуже голода и опаснее чумы. Не бойтесь бремени в днях, не отзра-щайтесь сомнений, всё жизнь, а по смерти не будет; счастлив миновавший испытания и не отступивший надежд, питает народы и память (их); узнают о безвестном и поклоняются ему. Мудро что-либо достигать, но еще мудрее, исполняя долг, остаться незаметным. Разве солнце, проходя по Небу, возвещает о себе иначе, нежели лаской тепла и света?

Велика цель праведной жизни, але и за нее нельга закладывать душу; победа, обретенная поражением души, – тягчайшее из поражений. Тружайтесь в радости и от всего почерпнете радость, – от желанного и от нежеланного; держите душу спокойной во всякий час, даже при гневе; свершённого уже не пересовершишь. Вылейте до конца из сосуда своего, дабы увлажнить живородящую землю. Не питайте зависти – не ведаете ни ярма чужого, ни сомнений, ни сокрытой болезни. Зависть убавляет достоинства, ослабляет ум и бичует тело. Се худший из пороков; нет исцеления ни мертвому, ни глупому, ни завистливому.

Понуждаемое суетой, людье не способно зрети грядущее, долг князя – видети тень его, ибо омрачен (ею) нынешний день; все, что свершается, – начало того, что свершится; кто не понимает провозвестников и вещунов, прося у невежд растолковати, приведет племя к погибели. У вольного народа вольный князь, народом-холопом княжит холоп. Завистливый раб – худо; завистливый князь – еще хуже.

Мудрость повсюду и доступна каждому. Если при-идут мудрецы, а вы (их) не поймете, не считайте мудрецами. Мудрость помогает (только) тем, что отовсюду черпает радость, даже из безотрадного, но дать богатства суеты не может. Мудрость укрепляет дух, но не ручается за успех.

Иные из страстотерпцев, не поняв и не приняв земное, проповедует небесное. Не идите за ними, – глаголют устами заблуждения и страдания. Дано земное, чтобы не покидати его; дано небесное, чтобы стремитесь к нему. Исповедуйте, что исповедует (ваш) род изначала, и не исповедуйте, чего не исповедует; мудрейшие уже прошли, и нынешним умам трудно (даже и) сравнятись; что кладется на весы, взвешено; что имеет высоту и глубину, измерено; что полезно, используется; никто не откроет ни пищи телесной, ни пищи духовной, все было, словы сказаны, клятвы изречены, и претыка за дерзанием; этим и различаются люди; одарок судьбы – дерзость каждодневного труда, что ясе еще? Ранняя пташка клювик теребит, поздняя очки трёт.

Избыточествующий народ погубляем пороками; не знающий строгих законов и порядка, кланяющийся успешливым, вечующий по безделице и не деющий по нужде разуверяется в себе и тако мельчает и пропадает. Блюдите душу народа, умножайте крепость его; собранное полюдье не прогуливайте, но кормите дружину, долбите лодии, покупайте оружие, породистых коней, платите вено за плодовитых жен, созидайте остереги, правьте суды и одаряйте волхвов; внемля мудрецам, не оделяйте их: станут лгати, почуя легкую поживу; однако всим обнищавшим и голодающим дайте хлеб и семена: страждущий без надежды – укор княжителю.

Нельзя, не возбуждая неприязни, потребовать от людей большей добродетели, нежели та, какой (они) достойны. Требуя исполнения закона, нельзя давать законы, даже и справедливые, какие бы обратили в преступников многих из племени. Како бы ни радел князь, обвинит (его) молва в неудаче, а потому мудрость необходима; окружайте ся достойными, советуйтесь, не выпячиваясь и не раздражаясь; и наилучшее решение бесполезно, коли не претворено надлежаще. Заботьтесь, чтобы слуги неустанно искали, како лутше исполнити (вашу) волю.

Заповедано: не пожелайте суда и хлеба (только) для племени своего; будете голодать, доколе рядом останутся ненакормленные, изойдете в беззаконии, доколе не обретут закона соседи, и разум не расстанется с безумием, доколе не найдут разума окружившие вас. Обычай словеньского князя – простирать мысль и правду, давая честному иноплеменнику столь же, сколь сородичу, спрашивая с него, как с родного сына; се блюдите, дабы не пало достоинство в племени; разочарованный и оставленный без поддержки не станет умелецем; в умелецах же сила племени и могущество князя.

Прощайте искусникам несогласные словы, – буря бушует в человецех, образующих нечто из ничего, из бури тишину, а из безнадежности надежду. Остальным не прощайте, наипаче льстивцем и угодникам; льстят и угодничают немощные в деле; от неспособного – колченогое, от льстивого – уродливое. Знайте себе цену: знающим излишни подтверждениа – не страшна лесть.

Берясь за дело, не поддавайтесь усталости и отчаянию, сражайтесь до крайности; часто лишь в безнадежности приоткрывают бози надежду; зрите Борогов, предвосхищайте коварства и козни и не позволяйте господствовать (над вами); стремитесь к нагорнему, к восхождению, искушая судьбу и тем украшая ее; стремясь вверх, уповайте на ся; не берите не принадлежащее вам. Ворогов не щадите; умиляйтесь в час умиления и бейтесь мечем в час сечи, правьте рало в час пахоты pi закидывайте неводы в час ловли; наследство отцей храните и славу племени приумножайте; побеждает миром и без потери способный легко одолети противника в бою; будьте же Есегда готовы сразитись и победить.

Отличайте слуг от корыстолюбивых прислужецей; громогласны или же вкрадчивы льстивые уста, дела с виду ошеломляют, но, приглядитесь, ничего не изменили и стали бременем. Избавляйтесь от сих красно-бающих просквозей, не позволяйте влежаться, яко ка-меню, ибо после не сдвинете, а дорогу преградят. Не путайте услуги и пользы, услуга – вам, а польза – племени. Более всего остерегаю не от заговора, не от злой ворожьбы, не от наветов, но от бесчестия слуг. Множество заурядных округ, множество лиц, подобных по выражению, – се знамение грядущей погибели; вглядывайтесь штодень. Не бойтесь ворогов отвне, – крепость княжьего дома за стенами града. Не бойтесь тех, что приидут с мечем, – (они) не одолеют; страшитесь тех, что приидут с улыбкою и поклоном и станут тихомолком, исподтишка развращать род ваш и племя, уча бездумному любодейству, безудержному пианству, мздоимству, неуважению сородича к сородичам и забвению обычая. Сих бойтесь, от них погибли сильнейшие народы; следите неусыпно и искореняйте.

Не любите хора славящих – оглохнете; не любите блеска – ослепнете; не любите сонмища кланяющихся. – среди холопей затаился убийца. Признайте правду, дабы искоренити ложь, покайтесь в слабости, дабы Обрести силу, не обманывайте себя и других не придется. Не заискивайте перед вечем, – не поверит, не льстите ворогам, ножа тсчити не перестанут; решайтесь, ибо нет хуже промедления, когда судьба на пороге. Не многословьте, избегайте велеречений, мера мудрости не рукоплески и кличи, а мысль, озарившая чело внемлющих. Оставьте княжение, если связаны (ваши) руки, и совесть болит молча.

Остерегайтесь и подозревайте твердящих о пользе племени, держащих однако на уме свою корысть и корысть своих сородичей. Что полезно вашему роду, полезно и всим родам. Не тщитесь вознести ся и встати над другими народами, неугодно Могожи; любите че-ловецей и всих, любящих их: радости мира – от че-ловецей и труда их.

Держитесь бозей отец и праотец своих. Не поддавайтесь льстивым искусителям, ищущим погубити вас похвалами и хмельными пирами, и пустыми отвлечениями, праздным женохотением и бродяжничаньем нищего духа. Се предлагают ныне Христа, коварное умыслье полонити ваши сердца; аще переварите Христа, предложат и антихриста, дабы оскопити вовсе дух ваш, лишити силы и опоры и сице оборотити в рабствующих для усмехающихся вашей глупости и считающих злато за причиненные вам несчастья. Юные сердцем падчивы на мятеж супроть всего мира, ибо не ведают закона его, коварным же уловителям того и надо; примечайте, не хотят вашей чести, хотят бесчестия вашего, пугаются вашего здоровья, но довольны вашей болезнью, рыщут не допустити, чтобы СЕое обретал каждый без поклонов; хваля закон, мзду ставят превыше закона; толкают к волоките и лени, праздность ваша и избиение друг друга больше всего радует их; учитесь же зрети суть сутей и тако избавитесь от них.

Ложь, что мир равнодушен к вам, если даже источаемы бедствием; ложь, что развлечения наполняют жизнь, если и упестряют дни; ложь, что своеволие прибавляет свободы, – были слугами бозем, станете рабами разнуздию, прислужецеми у ворогов своих. Всему уместное в свой час; честь же и трезвость да прэбудут во вси мгновения. И возвеличенный, и падший да проведут дни свои в размысльях о судьбах племени, не боясь принести ся в жертву ради справедливости; се угодно Могожи и Перуну.

Под конец все убыстряется, и времени уже недостает; стремитесь, чтобы до кончины созрели плоды (вашего) сада; только сад останется с вами, даже вырубленный злодеем, прочие отрекутся задолго до беды; приготовьтесь и не сетуйте.

Лутшая из побед (та), идеже нет побежденных [303]!. Идя к цели, жертвуйте всем, опричь совести, дабы не раскаятись, достигнув (цели). Не стремитесь к цели, которой не починается новая цель, такая цель подобна окончанию жизни, пристанищу с призраками печали; жизнь же отверзает ся на дороге искания.

Вы говорили: вот, человецы неблагодарны, сегодня освищут оступившегося, служившего беспорочно и безотказно мнозие леты, и не признают мудреца, обличившего глупость. Отвечу: тако и есть; но разЕе честь блюдется ради признания? неблагодарные – еще не весь род ваш; благодарны в совести познавшие неблагодарность. А вы (сами), всегда ли поддерживали начинавшего? всегда ли без зависти принимали чюжой успех? всегда ли печалились, видя споткнувшегося впереди вас? Не осуждайте же человецей, ибо не от доброго разума и не от радости жизни, – от слабости и нищего духа.

Вы спрашивали: для чего живы? все долг и честь, а дальше? ужли обречены нести ярмо до скончанья? ужли неможно послабитись, вкусив от хлебов боле, чем надобь для утоления глада? Растолкую, дети моя: сами раскидываем тенеты для уловления своего. Солнце светит, а не требует мзды и не просит покоя; дай (ему) на миг опочить, и погаснет. Тако и в вас исчезнет сила, едва похотите взяти боле, нежели раздаете человецем, чьих имен не ведаете. Нельга остатись серед злого мира, говоря: аз опочю, а дни – ступайте без меня. Едва промолвите, уж не догоните того первого дня и потеряете счет времён; зряшны и суетны будут дальнейшие пути, обскачет (вас) улита, и червь посмеется: се избранная мне пища!

Народ, еже подвержен внутренней смуте и падению нравов, не свершит достойного; сице охваченное недугом тело уже мало справляется у головы, а голова бессильна. Всякому народу, како всему живому, положено число дней; вот занедужил, но выздоровел, вот занемог и умре; и если отверстая язва провозвещает погибель человеца, ложь торжествующая провозвещает погубленье народа; идеже не обопрется человец о человеца и не сыщет себе друга, и некуда будет ему приклонить ся, дабы исплакати душу, негде притулить ся, дабы роздыхнуть, тамо пропадет народ в самопзгуб-ленье, и смердящий труп закопают другие народы. Поэтому старайтесь, чтобы вси были брате: учите доброму обычаю. Закон не заменит обычая, понеже закон творим страхом, а обычай доброй волей.

Не удивляйтесь безднам падения человеца, вершины духа тоже беспредельны; достигали (их) немногие, умевшие правити желаниями. Один забываем собой и боземи по недостатку дня, другой по избытку; мало тех, у которых день творения сравнялся с днем желания.

Коли счастлив, не ищеши счастия, коли несчастлив, не найдешь, але надежда не покидает. Изречено Вогулом, владыкою: «Дабы испытати счастье, буди, кем возможешь, и не буди, кем не возможешь». Легко доступное легко и ценится; если все недоступно, теряются желания. Еще хуже, коли бесчестный торжествует над честным: не устоит долго земля, идеже тзорится неправое, и никто не возвысит гласа.

Все остается в своем круге, и общий (круг) очерчен небесным окоемом, тем, что виден, и тем еще, что не виден, но существует. Всяка птиця свой полет совершает, всяк червяк своею дорогою ползет; помыслы же (об этом) умножают терзания странников. Высоко счастье – зрети процветание племени, коли и сам немало потрудился (для этого), жертвуя безоглядно. Счастливых народов нет, есть тружающиеся с упованием и уповающие без многих трудов; вторые безнравственны и не умудряют судьбою. И великий народ должен слишком верити в себя и слишком оберегати волю (каждого) мужа, дабы владети достойным князем. Единенные роды – челюсть могучего медведя, разрозненные – выбитые зубы; кого остережет выбитый зуб?

Не бойтесь однако соперников и ворогов, – без них еще труднее. Привыкайте сражаться во всякий час.

И мысль, и красота допускают множество толкований, ибо предрекают грядущее. Словеми опаляется людье больш, нежели огнем. Щадите словы, да не жгут и не морозят, – случившееся николи не таково, каким мнится сначала: не спешите осудити и не будете осуждены.

Человец сдается постепенно, отрекаясь от самого себя; смерть приходит к смирившемуся, и ужасна; непокорные не ведают смерти, легко переходят в небытие. Присуще думати о судьбе лутше, чем есть. Чего бы мы стоили в глазах мира, если бы не стоили так много в своих? Много думати о себе – беда, мало думати – беда, а меры никто не знает. Нелегко приобыкнуть, еже оставляем мир прежде, нежели воплотим замыслы. И вот заповедь: ни дня без радости свершения; смерть должна быть последним ответом (человека) на свою жизнь. Умрети достойно, подобно другим, хотевшим жити больш (нашего) и глубже тянувшим борозду любви и умельства. Тяжко, тяжко, говорю вам, пройти, не согнувшись под ношею чести, се труд неустанный, бдение неусыпное, але и награда: не посрамлен, но возвеличен духами предков, и что до злопыхателей?

Племёны достойны князя, а князь достоин племён. Храните, что наследовали. Не плюйте в свои колодези. Можно без руки, но нельзя без реки, можно без соли, но нельзя без поля, можно без брата, но нельзя без стада, можно без хлеба, но нельзя без неба. Людье хо-щет доброго, оправдания себе и сочувствия; не кривя душою и не лицемеря, скажите (людям) о долгожданном, – достойны, хотя и кажутся недостойными в час негодования. Сначала милосердие, потом закон.

Хорошо, если сокровища мира и игра плоти утешают душу; худо, если душа в прислужницах плоти, и сокровища мира ничто ей, когда противится и страждет плоть; худо, если вечное для преходящего, хорошо, если преходящее для вечного.

Всякий свершит посильное, коли не пощадит ся; сила же зависит от ближних. Итак, выбирайте друзей, полезных душе, находите слуг, способных к делу, но строже всего выбирайте жен, ведь дом – первое гнезди-лище судьбы. Дом бывает полным и пустым в полноте, окрыляющим и унылым, дающим отдохновение и умножающим скорбь духа, питающим силою и отнимающим здоровье. Коня легко сменити и забыти, труднее сменити и забыти жену, – кроме раны в сердце оставит наследника, ради которого труд ваш штоднев-ный и радения в муках; от злой и нелюбимой жены не ждите добрых и благодарных детей; скорее разрушат сложенное вами, чем достроят начатую башню, скорее проклянут, чем восславят. А потому – не берите в жены низкородной или от ленивых родителей, пожинающих плоды чужого приобретения; нет ничего ужаснее свинии с рогами или ленивицы, не ждущей запол-ночь супруга. Остерегайтесь самомнящих, знающих ответ прежде вопроса: станут сваритись из-за сажи в чужом очаге, в беде будут защищати себя, а не ваше дело. Жена, забывшая о смирении, готовит себе и мужу неисчислимые беды, ибо в пороках своих жена превосходит все сущее; пороки мужа от нее же: она свет, а муж лишь тень света; свет мягок, не погубляет, но жизнетворен и сеет тепло, а потому покорность жены – первое достоинство ее. Рабствовати должно жене, чтоб властити; николи не подымет ся в глазах своих выше, чем подымет любящий муж; устами мужа воз, вышается ее душа. Будьте великодушны к добрым женам и заботтесь о них, яко о матерех; скажет муж о добродетелях жены, а боле никто. Берегитесь властных, с грубыми голосами, берегитесь жадных, назойливых, похотливых и нетерпеливых. Достойна изгнания жена, порочащая мужа хотя бы мыслью, и та, что избегает понравитись ему во всякий час.

Чем болыы наберет душа ваша сокровищ, тем далып будет от нее жена, славящая устами ее сокровища; чем больш станете попускать ей, тем требовательнее сделается, ибо природа ее другая, нежели ваша; муж – подвижник, странник истины, поборник правды, она же утешается домашним обилием, ищет поклонения и неистовствует, доколе не получит. От-верзнутся ложесна ее, и чадо сделается милее всего на свете, и продаст мужа за чадо; но не осуждайте, такова природа, и мать ваша была подобной. Горька правда, але подслащенное – уже ложь. Обманчива жена, мимолетны грезы любви; долг выбора и честь памяти да не разлучат до срока; коли же пришел конец страсти и памяти, и чюжое узрели в неколи родном, распуститесь достойно, блюдя взаимные тайны. Любовь истинного мужа – не женохотение, но дело рода его; не наскучит, не изменит и не объявит нежданный норов. Блаженны жены, чьи мужи владеют делом, несчастны, чьи изнывают от бесплодных желаний. Тяжко бремя рассевания семени и лелеянья всходов, але богатый урожай – отрада сердцу; жены, ищущие сравнятись с мужем, утратят (то), что (их) возвышает. Мир жены открывается в муже, явитесь миром огромным, и по жене скажут о вас, высоки или низки. Жены же пусть трепещут вас и слышат не изреченное вами. Честь мужа есть честь жены. Бесчестие жены есть бесчестие мужа. Не связывайте возлюбленных, а пуще жен, с делом судьбы предреченной, мало среди них идущих до конца; разочарование и горечь подкопает и обрушит ваши силы. Да будут жены украшением дома и желанной утехою, полем (для) зерна и нивой (для) стад, опорою же (вам) не станут; обломятся в неподходящий срок, кого станете винить? Без нужды не давайте женам дружины и не поручайте ни дани, ни полюдья.

Обычай и вече – закон для князя, обычай и князь – закон для мужа, муж – закон для жены, родители – закон для детей; для всех же законом бози и духи предков. Чем труднее, тем крепче держитесь избранного пути; великое и праведное достигается в долготерпении, и лишь зло и мерзость стбят немногих усилий. Прекрасна победа, одержанная страстями всей жизни, а не одного дня. Не любите ничего выше чести и долга; отриньте искушения, грозящие чести и долгу; ни женою, ни серебром, ни властью, ничем не натешитесь, все уплывет, лишь честь останется с вами и исполненный долг согреет душу; радость – от благодарности к предкам.

Доброй совестью сотворенная вещь – образ мудрости, и мудрость сама – образ добротной вещи. Торопитесь достичь совершенства в трудех, быстро проходят дни и силы; и умения, и дерзости уже не достанет близ росстани.

Недужные мы: если б не недужили, как узнали бы о здоровье? Для очищения (даны) пороки; порочные – недужные из недужных, исцеление в руцех их, они же безвольны и обречены. Худшие из пороков – бесчестие, зависть, мздоимство, славоблудие, сребролюбие, лень, трусость; и вот еще – пристрастие к хмельному еелью; бражник и ярыжка не замечают, еже обидели родную землю; поют в хоре ворогов и совратителей своих. Один бражник разрушит дом, два – общину, три – вызовут бедствие всего племени; совращающий винопитием погубляет, яко мечем, и, тверезый, господствует над упившимися. Выродились народы, предававшиеся блаженству скудости своей, и имен не сохранилось. Идеже они, подбадривавшие друг друга: «Вино – веселие, не может быть пагубным обычай многих»? Всп помыслы достойного мужа надлежат земле.

Помните свои дурные поступки и забывайте о дй5-рых. Правая и скорая месть укрепляет закон, но мстк-ти в мелком – умельчать душу и коротить дни. Аз еемь ревнитель вечерних молений; каждый, уединясь, перечисли свершенное в дне и осуди ся за упущенное; не замеченный день – мимо прошедшая жизнь.

Доискивайтесь правды, але не доказывайте без крайней нужды, – разумеющий ведает, не разумеющему не докажешь; люди страдают от того же, что и вы. Преследуйте зло словоблудия и лени, от них терпелл отцы. Клятвоотступничество и ложь подобны змеэ: едва дашь просунуться голове, пролезет все тело. Но сдержавший и малого обещания – лжец.

Не угнетайте инакомыслей, дабы не остаться в одиночестве, коли утеснят события; инакодумецы – голос совести вашей; лутше всего раздавайте (им) работы, сопряженные с трудами; тако обретете соузцей или обличите неблагожелателей. Ворогов помните поименно и не упускайте из виду. Радуйтесь поношениям, тем паче несправедливым, – о слабости недругов вопиют пустые поношения. Правда николи не признается в день нарождения: средь многих младенцев лжи кто отличит ее? кто расслышит невнятные еще звуки? Стойте на своем, если уверены, и людье узрит правду в правде, како находит ложь во лжи. Князю надлежит убедити в истине и последнего раба, своеволити же постыдно: власть от правды, а ложь – уже безвластие, хотя с жезлом и с печатью.

Не спрашивайте, в чем (ваше) счастье, спрашивайте, в чем несчастье, ибо предупреждает; не спрашивайте, что радует, спрашивайте, что печалит, ибо отверзает очи.

Однажды некий князь собрал премудрых со всей Словени. Впроси: «Чего жаль более всего на свете?» Отрече один: «Матери, коли умрет». Рече князь: «Истинно жаль, безмерна потеря, только мати прощает, не оставляя зла в сердце. Однако же все уходят в свой час – зряшны споры с судьбою». Рече второй мудрец: «Мечты жаль более всего». И паки возразил князь: «Жаль и мечты, але хотелось слишком много потерявшему, коли содеял ради мечты столь малое; кто хощет много, пусть принесет втрое, чтобы жрети и подстерегающей неудаче». И спорили долго и без успеха. Рече некто: «Времени, потраченного зря, жаль более всего». И никто не оспорил. Се аз глаголю вослед: времени, потраченного всуе, более всего жаль. Торопитесь вершить дела, пренебрегая безделицей. И не вопрошайте о смысле поспешания: и после нас поле должно родить, а жена плодить, солнце светить, а река течь, умаляя жажду, птицы щебетать, и звери населять лесье, и после нас радоваться радостям, каким радовались отцы, и племени сохранять силу и предание.

Без мудрецов неплодна земля бывает, але серед одних мудрецов меркнет свет. И мудрость отриньте, если противна совести и убеждению; лень же и страх преодолейте и неумелость превозмогите. Все за правду, але узрети (ее) не позволяет ложь, еже в нас; сице глупый не уразумеет своей глупости; и вот: мудрый – примечающий свою глупость.

Бози творят (нашу) судьбу нашей волею. Уважая других, уважаем себя, почитая других, почитаем себя, любя других, любим себя, вредя другим и ненавидя других, вредим себе и себя ненавидим. Жизнь проста, але поучение ее сложно и бесконечно. Живя для себя, живем для других, живя для других, живем для себя. Если живем трудно, значит, (живем) хорошо; если же хорошо, значит, трудно. Заключаю: оттого беды, что люди не знают себе подлинную цену, самомнение безмерно; не знают цены и другим, невежество непреодолимо, требуют силою, чего не достойны.

Случаются люди умышленно кроткие, ко всем с ласкою и терпеливы без меры; чего-то хотят; не возропщут, не укорят, снесут неправду и промолчат о напраслине. Сих ненавижю: берегут ся – для чего? Истинная душа – природа: и восшумится, да уляжется, и взледенеет, да оттает, и нахмурится, да развеселится; и при всем останется равно красива. Есть же еще люди, благообразные в улыбке, але омерзительные в. гримасе зла, – недоброе таят.

Проницайте незримое; подражайте усердию и осмотрительности народов, сохраняющих мир в себе и в соседях; любите братьев исконных, ибо явили в тысячелетиях и честь, и мудрость, и мужество. Преследующий иноплеменника – без совести, угнетающий сородича – без чести; унижающий иноплеменника унижен, унижающий сородича лишен памяти и свободы; не будьте низкопоклонцеми, дабы не содеятись рабами, але и носа не задирайте, дабы не ступити о грабли. Верьте в себя и свершите невозможное, уважайте душу свою и (тем) воспретите бездушие других. Вси народы да будут вам друзиями, и вы пещитесь о них; человеци – из единого кореня и разошлись, чтобы сойтись, а коли не сойдутся, разметет их буря; разделят языки и уже не столкуются.

Страшась смерти и не ведая о подлинном блаженстве, ищут мнимое, решаясь на позор и преступление; крадут, прелюбодействуют, усыпляют разум и отупляют чувство; чревоугодничают, любят почет, а не славу, и богатство, а не достаток, падки на власть; праздность им праздник. Внушают мудрецы: се заблуждение и пустота, оле не верят (им). Якоже бо владыко Горюн Полотьский учаше: «Которые из нас холопе? Хотят жирно ясти да сладко пити, не ведати ни заботы, ни работы, пустословити о несбыточном, полеживать лягушками в иле: абы тихо, не в нужех и коврига. Иде-же один рубит, а семь в кулаки трубит, вси холопе. Доколе слово ломко, а одрище соломка, вси холопе; доколе сомневаются в мудрости предков, вси холопе; и под болярскою шапкой торчать рваным ушам да ка-зати ся клейменым лбам».

Что жизнь без страстей? Что без исканий и терний духа? Блаженство исполненного долга – се мудрость мудрости. Но како доказати, чтобы вняли? Доказати же нельзя, бо словом докажешь слово, а криницу, родившую слово, словеми не выразишь; не охватишь ведь и знанием незнания (своего). Исток выше течения, вера выше знания, еже во всякий час тень (нашего) невежества. И вера – тень (нашего) безверия. Бози же не дают за послушание: оно и есть мзда их.

Растут плоды на древе, еже глубоко корени внедряет; жизнь ушедшая – корени; всхотевший грядущего да омоет ся водами прошлого. Кто из юных рано вос-приимет мудрость предков, успеет обрести совершенство; он не последует за толпою сверстников, возглашающих чюжое, яко свое, и пренебрегающих своим, яко чюжим, ибо свое требует свершений, а чюжое не требует, поблажая лживому себялюбию.

Оувидех пять ужасных вещей в свете:

– бесчестие и блуд языка,

– ненасытность утробы,

– мерзость себялюбия,

– безумие сильного,

– хотенье миновати тяготы Пути.

Не рвитесь в занебесный простор: там меньше смысла человецу, там теряет земная душа его. Бессмысленней всех одинокий, стоящий над веком. Жалок великий мудрец, постигший сокрытое от других. Вре-мёны умирают в человецех. Велика печаль в том, что не запомнят в грядущем нашего лика, не разделят ни мук, ни радостей; мертвыми останемся даже в бессмертной проповеди. Но не робейте, живущие рядом, как бы скверны ни были, помнят наш лик и способны разделить чувства; жити для современей и в совреме-нех; о вечности думати мало чести. Вам путевожу: великий князь – не позволивший себе лживого слова. Лутше умрети, нежели терпети неправду; кто снесет и единождь, обесчещен, и вот уже трус, навечно подте-нечен злым духом. Зависть и ссоры губят силу, еще распутство, винопитие, пир тупости, идеже мнозие ослабляют поясы; бесчестие унижает – все чаще молчат перед неправдой, а над мудрым смеются.

Если захотите чего-либо достигнуть, лишитесь отдыха; если же захотите отдохнуть, ничего не достигнете. Большое дело съедает человеца целиком, малое выплевывает разжеванную душу. Все простите противникам, посягательств на устои племени не прощайте. Смутьянящих, подрывающих обычаи надлежит казни-ти, милосердие не у места; все, что каралось смертию при отцех, караемо смертию и при сыновех; что паграждалось, награждается; народу охраняти заповеди и память, како охраняют кровь в теле и зеницу в оке. Велика и свята мудрость, но (и она) уступает перед обычаем, ибо обычай – тысячи тысяч, а мудрец сам по себе или с немнозими единодумцеми.

Честный не терпит бесчестия, наипаче от близких и случившихся рядом. Обличайте, не боясь последствий и угроз; ничто так не украшает князя, как слуги, снискавшие уважение своею честью. Не позволяйте гридем пустошити казну, пуще же пустошити времёны державной заботы. Горе вашему замыслу и дому, если тиунами будут глупые и бесчестные; по праву скажут о вас, глядя на них. Не черпайте до дна из чаши славы, власти, удачи, любви, радости, умения своего и самой жизни, ибо на дне самое позорное бесчестие, бессилие, горе, ненависть, печаль, неспособность и лютая казнь; не новою тщетой, но размышлениями украсьте закат, и без того горек меркнущий свет.

Княжичей же учити, приставляя мудрейших из волхвов, искуснейших из дружины и усерднейших из надворцев: обычаю, приметам, почитанию бозей и предков, чтению книг и счету, пению и сказу, земле-дельству, рыбальству и охоте, уходу за конем и рубке избы, ясновидению, речениям, мерам, ратным уловкам, обычаям народов. Достойному избрания (князем) воло-дати мечем, правити конем, орати и гнати вепря, дер-жати совет с думцами, делити угодья, раскладывати полюдье и указывати слугам.

Всяк молви слово, выслушав преждь; молодший да почтит старшего и да простит ему кажущееся обидным; бремя лет знает (о том), о чем не подозревает еще юный мудрец; поучение времён – се мудрость, и сберегаема родом, еже хощет сохранити и умножити ся. За столом место и слово прежде старейшему, затем мудрейшему, после нъ избранному миром. Нарушение обычая да не отменит обычая; плохой поступок да не послужит оправданием поступити плохо. Польза рода превыше всего, але не превыше правды; да не оскорбит людьской совести, ибо польза – от человеца и для немногих, а совесть – от бозей и для всех.

Бози не потребуют болып, нежели человец от самого себя; однако же не требующих многого считают бози наземом; каждый род славен подвижниками, умелецами и блюдением обычая. Детям идти дальше отцей, не порывая с отцеми; им искати и находити свою истину, не отвергая истины отцей: надежда сих истин возродила сыновей. Вправе вычесть (тот), кто приумножил, вправе добавить к обычаю (тот), кто свято соблюдал его.

Гибнет земля, если среди гридей князя не наявля-ются все новые мужи, честью и умом превосходящие прежних. Глупость и порок – свойства проходящего. Даже самые святые и мудрые наши словы не обнаруживают ни святости, ни мудрости при споре с жизнью. А потому следуйте самой жизни болын, нежели наставлениям, быццам подчерпнутым из реки опыта. Ложью становится истина, коли ей поклонятись, не пользуясь ею штодневно.

Глава восьмая

СРЕДИ ГОНИМЫХ

Станет лед на реке – срок колоти свиней; я дут мясы (их) по Дреговичем в зиму, а сало весной, егда орют и сеют. Вепря же и иную дичину, и рыб, и птиц ядут от лета до лета, кроме седмиц расплода, окота, нереста, выси-да и спаренья; блюдут седмицы строго, и даже при гладе волхвы редко снимают запреты.

Станет лед на реке – потянутся над дворищеми и по опушкам, неда-лечь селищ, сблазнивые дымы, – добро коптити свеженю при морозном ветре. Отроки, угождая старшим, пошмыгивают, быц-цам мыши в подклети, блестят на угощенье очьми. Сей порой ожиданий любил князь Мирослав ходити сели-щеми, размовляти со встречными, братничати в избех, идеже случится. И се его словы: «Иачаток зимы – время дум о предстоящей жизни, како и начаток старости. По весне украсят мужа воспомины о свершенном». Любил еще (Мирослав) одаряти детей в Новогодье и гридям велел поступати так же, нередко дознаваясь, кто сколько дал. В добром обычае много радости для детей.

Але не вернутись уже к былому, глубоки о нем вздохи. Схлынуло прежнее, явились дни изгнания и терпения без надежды; чувства съежились, мысли окоченели, холод, холод пронизал насквозь Русьскую землю.

Не тщись сведати Судьбу, проникнути в тайну; стар и бессилен, повержен и растоптан познают ее; во младости и зрелых летех Судьбы не ведают, зрят лишь дщерей ее – то красивых, то безобразных, то богатых, то нищих; сопрягают с болью или с радостью, а с истиной не сопрягают; яко бози лишены образа, совпадаю-ща (с ними), сице Судьба не совпадает с днями ее и плодами, иже обретаем в муках. И вот порок и лицемерие среди людей: поклоняются Небу, але ползают впотьмах по земле; хвалят Правду, но утешаются ложью; никнут пред властью, ненавидят же власаь имущих; восхваляют совершенных – и стоят на пущ ищущих совершенства, проклиная их; славят любовь, но давят ее в своих душех, мудрствуют об умеренности желаний, похотям же не ставят предела.

Першую зиму изгнанья князь Мирослав прожил в стане Могуты на Угре, во глухом бору, за топями и багнищами; из них иные не замерзали и в лютую стюжу. Зимовал Могута тамо неколько лет кряду, поставив городище с вежами и крепкими стенами, при двух капищах – Даждь-богу и Перуну.

Горько недоумевал Мирослав, – долго сбиралась, да нежданно быстро пришла беда, и сразу опустело округ, и переменилось житье, и повраждебнело пространство. Несправедливость на ладони, а истоки – идеже? Жуток и дик смех пианого при погребении, не дик ли и праздный день обыкшему тружатись? Подолгу беседовал Мирослав с волхвами; сбежалось (их) отовсюду немало, спасаясь от смерти; и быша иные с женами и детьми, жили тесно и скудно, яко и другие в стане; в тепло промышляли сбором грибов, ягод и орехов, чистили дикие борти, рыбалили и охотились; пред градом, на подсеке, сеяли жито и горох, и оепу; чинили упряжь и лепили горшки, не отступая обычая, – ведь всякая вещь, подобно человецу, должна следоватп обычаю и только так хорошо служит своему назначению. Быша иные из волхвов не в унынии и не в радости, но в покорности Року; говорили: «Идеже сы-скати прибежище от времён и обиды своей, если лица округ в тех же слезех? Дни (наши) – умножение мук, и никто не снимет проклятия». И говорили еще, мешая вздорное с истинным: «Человец алчен, алчно всё, вышедшее из утробы, нет пределов ненасытю; не может не грабити и не обижати ближнего, ибо в том его жизнь; съест себя изнутри, а после примется за остальных; станет обирати и обижати землю и воды, и лесье, и небо, и пропадет воздух, и воды исчезнут, како исчез-к ro и пропало доверие человеца к человецу. Посильно ли бозем возвысити (нас), коли ищем унижения? Могут ли спасти, коли требуем смерти? Але Судия поставлен всем хищным. Единожь в одиннадцать тысяч лет, подчиняясь закону звезд, идет Завоеватель; идет со стороны солнца, и тень его, достигая краев земли, погло-щает (его) самого. Сгубив всех, хоронит себя».

Быша серед волхвы обличители словеньского бес-печия, из них назову Божеслава, владыку Муромского, и Курняву, ильменьского волхва. Странно видеша свершающееся, але не без замет мудрости. Вот же глаголы от Курнявы: «Полагаясь на бозей, запамятовала словень о злых духах; худшие из бед приходят от ближних, забывающих свое имя ради мзды обольстителя. Что же дали тяготившимся неизреченностью и незрячестью? Уязвлен глупостию: решилась волхва на Нововведение и тем погуби ся и роды. Стали каждому равно доступны бози, карающие судьбою; куда дели совершенство и совершенных? Преждь учили инакш: бози открываются совершенному духом, а не (всякому) кладущему требы. Перестали трепетать Неба и искати его благоволения, забыли по невежеству изреченное еще Бовою: «Три лика у человеца: в мире – кротость, во брани – мужность, в страдании – мудрость; обними все лики в одном и прозришь. Радуйся обретая; но радуйся и теряя, ибо смысл – радость немногих дней, а другого нет, не ищи всуе». Они же искали; развращает богатство, но развращает и бедность; разрушают обычай метания, но разрушает и равнодушие к своей доле. И Божеслав обличал со гневом Ново-уставленье: «Преждь требы клались только бозем. Заблудшие из волхвы всхотели и человецем, и вот стали искати мзду, брали подношения, говоря: «умилостивит бозей твоя жертва мне». И угождали люди уже не богам, но слугам и прислужникам, и бе разврат духа, пахотою уготовивший для посева христов; своими сосцеми вздоили; пагубно бе позволение избирати серед бозей сильнейших, чтобы (их) милостивити, а другим не давати. До Нововведения поклонялись всем равно, не избирая, но следуя обычаю рода, – не искали в бозех заступников, но искали быти заступниками бозей. И се извратили обычай, провели межю через Небо, быццам по земле общины: тут твое, а тут мое. Могожь не считали преждь ни женой, ни мужем, древлий кумир (ее) в Запорожех едино при удех мужа и ложеснах жены; чтили яко прародительницу необъятного, мать сущего; не было на уме, не получив (чего-либо) от Мо-Гожи, просити у Влеса».

Рече Мирослав: «Не оспорити вины (волхвов). Покидают бози души человецей, забывших обычай и прислуживающих непорядку. Борзо умнеют в глупостех. Аз же про себя: радел о людех, а ныне христит ся Менесь, чествуя незаконного князя, а обо мне нету и воспомина». Отвещал Божеслав: «Зря радел о людех, недостойны ни заботы, ни сочувствия, ибо поклоняются не доброму, но злому. Всяк честен и добр серед них приимет от них казнь. Пиют кровь праведников своих и (тем) благоденствуют. Сказают о неком князе-мило-стнике: случися глад велик, и гибло людье без счету. И явися Дух князю: дай всем от души твоей, и насытятся; ты же не умрешь, коли хоть единый возблагодарит. И се извлек князь душу, и каждый насыщался от неа. Но допрежь вопрошал» «Идеже причитающаяся мне доля?»

Терялся Мирослав в мыслех, слыша притчу о мило-стнике, и не в догад быша, из словей зиждят смущенные душой, еже отроки из речного песка: хитро выходит, але все забава. И отрекся от слабости своей (Мирослав), говоря: «Доколе есмь, не унижю боле себя плачем о суете дней, бо лживо и недостойно; не ослаблю десницы тугою об одинокости и бренности живота; аз есмь не путник, хотя и прохожу, не облако, хотя и бегу быстро от юности сердца к ветхости телес; аз есмь хранитель и сеятель, сын Творениа, украшение земли; спорят обо мне бози со злым духом: доброе сильнее в человеце или злое? правда или ложь? Паки и паки искушают мя: и хоти мои, и друзии, и недруги; будут прельщати мя, аз же не уклонюсь дороги, неколебим в вере: не быша глупцами предки, мудрость трепетала в груди их, и обо мне, потомке, напрягали чистые помыслы, разя ворогов, возделывая поле и возглашая правду. Христы прощают за грех, але наказание у них от людей, в истинной вере нет прощения, але нет и кары, помимо божьей. Истина во всемогуществе человеца, христы же низводят до песчины».

Легко являть на люди благородство неблагородным; у благородного же несть числа изнуряющим за-ботам. Не терпя праздности, тружался Мирослав наравне с другими: и древы рубил, и оленя гонял, и лодии долбил, и весла тесал, и учился плетению кольчуг, ремеслу искусников. Об зиму ходил с другими мужами к Мордве и привез сорок возов жита и три короба соли; и купцов провожал к немцам и чехам, ибо обманули Могуту печенези; и варяжские гости, покорны Володи-миру, отказали продати мечи и брони.

Обострившись зрением, взирааше Мирослав на дружин князя Могуты с любопытьем, переполняясь отрадою: не сварятся и не пеняют друг другу столь часто, яко волхвы, не дерут один одного за власы и мордой о пень не тычут, не доносят мелко друг на друга, не попрекают прежним, не ропщут на тяжкости, – покинули ведь домы, оставили и отец, и жен, и детушек на понукание и глумление, кровию несут полюдье за верность обычаям. Але боль сердец всколыхнет ся песней у очага. Се вьюжит за бревенами, и темь непроглядна, и сто поприщ до ближнего селища, бородачи же, прокопчены дымом, пред огнеми вплетают души в узоры пения. И ознобишься, внемля, от счастия, слеза набежит – не спросится: се опоры могучие и несгибаемые.

Ой, реченька-реченька, чему ж ты не полная, чему ж ты не полная, чему ж ты не вольная?

Голос, высок, задрожит явором, вострепещет, замается тревожным почутьем:

Береги высокие, стеженьки далекие. Далеко до морюшка, близенько до горюшка.

И снова раздольно, в твердом и грозном единенье судьбы:

Ой, тученька-тученька,

ой, кручина-крученька,

полюшко широкое,

полюшко раздольное,

идеже спят – не пробужаются.

И паки един глас, звезда в бездонье ночи:

Не сыскати в нем ни дома родимого, не сыскати ни сына малого, -

лише пепел грызет мои глазыньки.

И внове хор, кряжисто и густо в неизбывной тоске; и тонко, что колоколец, звенит над краем многоголосна:

Ой, мати-матушка,

моя родная сторонушка,

мачеха моя, моя зазнобушка.

Не ищи мя средь пахаря,

не ищи мя средь пастыря, -

ищи средь ветры буйныя,

ищи средь ночи темныя.

Нож булатный во рученьке

пашет младость мою безотрадную.

Ныне (уже) не услышишь подобного пения по Русь-ской земле, – лишено пестрого многоголосна и вольного сказа, всякий раз разного, по чувству заглавных пёвцев, – отринуто христами, яко молитвы Могожи; песнопевцы пестовались прежде волхвою, им первым наделяли в общинех землю, из них ведь и скомороси 304.

Весною, накануне выступления в поход, князь Мо-гута судил дружин, уличенных в бражнех. И построились полки с хоругвеми, и на виду их лишили бражников оружия и коней, и было тяжким позором. В тот час пришли люди Мирослава и реша: «Вчера в ночь умре внезапу Рогнед, и хранят в тайне, послали вестника в Кыев, ждут приезда Володимира».

Рече Мирослав к Могуте: «Пойду, незрим, с малым отрядом и схвачу Володимира. Уверился, еже безнаказан, але взывают к отмщенью неповинные жертвы». Отрече Могута: «Трудное замыслил. Коли же исхитришься, будут ужо нам и заложники. Вызволим из темниц правоверей». И выступил Мирослав без промедления, и встал в лесех по дорогам к Заславью, але спозднился: миновал уже их Володимир. И погребли Рогнед по христианскому обычаю в каменной колоде, и се словы Володимира на тризне: «Мнозих любили, ища притулы и услаждениа; острую рану в сердце недоумением оставил не тот, кто любил в ответ и проникал (наши) думы, но с кем не утихала боль и было крайне одиноко». Примечательно, але не в пользу Володимира; другие из повестящих, приводя словы, славят великого князя. Глаголют с восторгом: ищет людей человец, ибо хощет разделити и боль, и радость. Аз же не восторгаюсь: ищет, але не ради благодейства, но услаждениа себялюбиа деля. Примечено премудры-9Ми: сокрывший радость от других в слове, понесет ее (людям) в деле, переживший боль только в себе, не причинит ее другому. Душа умирает без отзвука в другой душе; ищет человец человеца – се правда. Але ведь и палач ищет жертву, и господин себе холопа. Не тороплюсь вынести из души, дабы не обнйщити ся; кричащий тотчас в ответ порочен: дано врэмя ласкати любимых, дано время глядети на мертвых, дано время размышляти об Истине. Боюсь повестити своей скорбью, – лживо.

Однако продолжю о Мирославе. Оворотист, укараулил Володимира на обратном пути из Заславья; ехал великий князь мрачен, уронив поводья, много поперед провожатых; и завалили просеку подрубленными прежде деревами, скочили из засады с превеликой отвагою и перебили охрану, а Володимира связали и с ним Иоанна, епископа, Феодора, боляреца, будутинского старейшину, и Дермелу, княжа писца. И шли весь день без передыху ко стану Могуты, боясь погони, и остановились в овраге, и, развязав, кормили и поили полоненных. Узрев Мирослава, Володимир удивися. Рече Мирослав: «Давно не виделись, князю. Велми преобразился». Отвещал Володимир с усмешьем: «Се время, брат Мирославе. Мы не считаем, черти ведут дням усердный счет». Рече Мирослав: «Не время старит, но тяжкая совесть, ты же в грехах, яко шкодливая коза в репьех». И понял Володимир, что ожидает (его) недоброе, и спросил, станут ли казнити; услыхав, что лишится головы, рече: «И слава богу, ибо устал, а дело не вяжется. Хощеши лутше, а выходит еще хуже, не узнаёшь (своего) указа; даю, чтоб утереть слезы, а плачют еще громче». И попрекал Володимира Мирослав, и прослезися (тот), кивая согласно: «Повсюду ходят нечестивые, когда возвысились ничтожные из сынов человеческих [305]. Рекут: великий князь – хозяин слугам, аз вижю противное: холоп им, не дальше, не выше их не возможет. Добрын остерегал: напрасно волостьми оделяешь, платити должно за службу, попомни, разжиревшие коты мышей не ловят. Истинно, але идеже (взяти) столько серебра? Давал бы на срок откупати полюдье, так ведь взмутят общины, оберут до нитки и кукиш в карман положут. И Христом зря в глаза колешь, – сами люди изверились и усомнились. Ни Перун, ни Могожь лутшего не обещают, о завтрем не говорят. Вот за тобой и Могутой тысячи, но за мной больше гораздо». Возмутися Мирослав, пеняя за насилия и за бесчиния епископов. Отрече Володимир: «Правда суща. Змеи округ мя, напитана ядом лесть их. Сунул палец, ухопили руку. Своеволят, мало десятины, холопей подай. Хощю законы строгие и для боляр-цей, и для епископов; пока же бранюсь с тобою и Мо-гутою, и другими мятежеми, могу ли утеснити своево-лей? Разделена Русьская земля и гибнет. Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; всякий град или дом, разделившийся сам в себе, не устоит [306]. В разделившемся доме не найдешь справедливости, сыщеши лишь глаголы о ней». И паки обличил Мирослав великого князя: «Чюжа правота чюжого взгляда. От безнадежья в людех гибнут бози. Не от правоверей, но от христов смута. Замахнулся на святое, и не простят, и не успокоятся, доколе не вернут обычай. Буди прозорлив, неповиновение от людей, иже терпят неудоби в доме своем; не строгостию манишь, развратом прельщаешь. Сказано: «Претерплю глад, выстою в брани, але не вынесу пустоты в доме, одна жена замучит мя жадностию, нескромностию и лихоимством души». Ужасны времёны порушения обычаев – что ни день, переменяются князи, и роды, разбредаясь, теряют надежду и силу, и равнодушно покоряются соседним племенем». И ударил Володимир ся в груди: «Ужли обманут чюжою мудростию? Изречено: хороший новый дом построит, кто без сожалений сожжет старый. Мы же не сожгли; на полпути (всегда) полно недоумений и скорби. Да и кто прозрит незримое? Кто скажет, что добро и что худо? Слабое становится сильным, а сильное слабым, телесное бестелесным, а бестелесное телесным, пагубное полезным, а полезное пагубным. Из-под черных туч солнце блещет невиданно ярко, так стоит ли осуждения свершенное с умыслом: коли уж смертны, послужим к бессмертию рода своего?»

И се пожалел Володимира князь Мирослав, растроган слезьми и заботеми; восклица: «Како же терпишь несправедливое округ ся, коли ведаешь о нём?» Отрсче: «Мнозим дано ведати, да не мнозим разумети, мнозим дано зрети, да не мнозим видети, мнозим властво-вати, да не мнозим правити, похваляясь удачею. Дер-жат мя за обе руки велможи, а отряхнуть страшно: и по одну сторону ненавистники, и по другую. Всем мало, одинок серед грызущих от плоти моей. Дети алчут, не любя мя и не чтя душою, яко велит долг чада к отцу. И матери детей не прияют, а прежних друзей все меньше. Вот, вернул бы те княжение и другим отдал бы, если бы присягнули по чести и не мятежили по пустякам». И облилось сердце горючей обидою, але превозмог (Мирослав) гнев свой, подумав о Володими-ре: «Хоть угрызается, другие христы вовсе не ведают раскаяний». И рече, не постигнув еще, еже поколебленный ворог опаснее непоколебленного: «Пущу на волю, не буду домогатись казни твоей. Поклянись, не затаишь зла и перестанешь неволити ко Христу, удержишь от насилий хищных несытей; отпусти на волю (всех) заточенных тобою за веру, прости, яко аз прощаю те». И поклялся Володимир страшной клятвою. И дал ему Мирослав провожатых из своих отроков, и отпустил, представив, быццам бежал Володимир вкупе с будутинским старейшиной; епископа же Фео-дора с княжим писцом оставил при себе. Отпустил Володимира под чарами злых духов, пожалев тотчас (о своем поступке); и велми терзался, что правда одна и едина, не дробится на части, а люди разно разумеют: людей ли вина или правды? Учуяв сомнение, рече Фео-дор: «Родные бози живут и в моей душе; отрекся словом, да не отрекся помыслом; что сан мой и молитва моя? Але есть в христианской вере (нечто), чего лишены правоверы. Христос, божий сын, – человец, и се пример человецу для вечного подражания; легки отныне тяготы (его) и зряшны терзания, сожаления о себе пусты; свет негасимый впереди – буди, яко Христос! Неси крест, бо велит совесть, а для чего (несешь), не спрашивай, не твое дело. Мир ведь постижим лише в красоте, а в безобразии отрекаются (от мира). Христос вернул (миру) изначальную красоту: грех – и искупление, заблуждение – и праведность, мука – и прозрение к блаженству». Рече Мирослав: «Вкрадчивы глаголы, лукавы словы, але мысли се заемны у правоверей. Могожью превозмогают непреодолимые тяготы. Сколь от нас ни убавити, от нее не убавится нам ложь, а ей всегда правда». Рече Феодор: «Нет ничего, чего не было бы прежде. Заемны, верно, украдены, верно, але очюдесены новым сиянием. Разводит мороз узоры, беря воду из воздусей, але красота безобманна и неповторима». И задумался Мирослав: что же есть правда, если всяк волен не токмо по-своему зрети, но по-своему и доказывати ее? И коли есть правда влоку, потребна быти и овце. Коли есть влоку и овце, знать, и одному человецу есть, и другому.

Мне ли осуждати? Мое дело о былом повестити, судити же не смею, и сам случай сомневался (в том), чему поклоняюсь. Многолика правда. Только ложь однолика.

И вот о Могуте: вси дни судьбы бе в брани, окружен ворогами, але светил долгу непогасимо. Не ведал колебаний, дыша под тяжкой ношею, яко под небом. Подвиги свершают богатыри, и коли племёны нарождают богатырей, то богатыри возрождают племёны. Много забудут, але (князя) Могуту не забудут, и забывая: кровь его в человецех, поклоняющихся подвигу, вечен в дерзающих. Что стремитись к тому, что нам не принадлежит? Обилие серебра не наше и наслаждениа не наши, даже тело не присвоити – получено внаймы; лишь подвиги наши, и остаются в судьбах. Се словы Могуты, изречены серед застолья к буйным молодцем, ко дружинем и гридем правоверныим: «Все бренно, братия. Але труд плодоносящий николи не напрасен: Бренное вскормлено Вечным, а Вечное – се Бренное, творимое нами». Отмечены мудростию и другие (его) глаголы: про Смела, прадеда по матери, тиверьского князя, рече: «Бе Смел самым великим из (моих) предков. Свершил возможное: хранил мир, крепил обычай и покрывывал подвижникам. При нем гордились и любовались Словом».

Сказают, Могута бе удачлив; истинно, не знал поражений в сечех; помогали ему бози, але не чюдёсами, но вдохновляя тружатись, когда иные опускали уже руки. Он вступал в битву по своему желанию; не ведал, как окончит, вступая, но вступив, предчуял потребное для победы; николи не упускал удобного времени, покоряя случай. Ставил (Могута) в пример славных мужей Словеньской земли; о них рассуждая, приводил подробности, запечатленные в самых старинных преданиях, какие и услышати доведется ныне не всякому, озабочену памятью словеньского племени; глаголы живут, доколе повторяются во устех человецей; повторяются же вспомогающие истине. Чаще вспоминал Могута о Дмире, великом князе, находя в его поступках достойное подражания; не подражающие ведь дашены радости и забываются прежде своей смерти.

Однажды некий велможа, не найдя себя в делах, како бывает с не слишком незаурядными, чюждающи-мися заурядных трудов, заспорив с Дмиром, сказал: «Обременяет обычай. Хощу жити по своей воле, аз есмь равен всему (на свете) по праву рождениа; кто смеет быти над моей волей, кроме Неба? Но и о нем не хощу слышати, пусть позаботится о себе». Спросил Дмир: «Освободить ли тя от обычая?» Сказал: «Освободи, ибо ропщет моя душа». Сказал Дмир: «Нет ей пристанища на земле, коли лестницу обратила в путы, а путы невмочь обратити в лестницу; теперь вовсе не защитит ее обычай». По кои изгнал велможу из племени.

Было еще, окружили дружину Дмира вороги; и гораздо превосходили числом, але предложили замири-тись. Сказали гриди Дмиру: «Замирись; ты победил всех, с кем бранился, поражение умалит твою славу». Отвещал: «Коли замиримся в слабости, и в силе нас не приметят. Пусть каждый исполнит долг, не заботясь об исходе; коли одолеют нас, а долг исполним, се прибавит славы и чести более, нежели победа». Побеждают мирным днем. Следуя правилу, Могута много радел о дружине. Часто смотрел оружие и коней и совершал трудные и быстрые переходы. Преследова-ти сломленные полки посылал заведомо малые силы, говоря: «Бесчестие силой битись супроть слабости, но слава (сражатись) со мнозими ворогами». Своих, иже обращались в бегство, Могута изгонял из дружины с позором, смеясь, еже воеводы в Грецех и в иных сто-ронех нередко смертию казнят воев, не выдержавших упорства сечи.

От христов услышишь обилно о свирепости Могу-ты, аз же свидетельствую и ручаюсь: се ложь; не щадил ворогов на бранном поле, полоненных же (христов) не посекал, како посекал полоненных правоверей Во-лодимир. Случалось, продавал взятых в полон яко холопей иноземным гостем, в Булгарь или в Печенежь* ради серебра по крайней нужде.

Вот же другое о Могуте: неоскудно являл щедрость, раненых николи не оставлял,-сирот по селищам сбирал и свозил в зимний стан, веля кормити и одевати. Неко-ли рече к Мирославу: «Помыслю, все человеци из малых детей, и жалко бывает. Злодея пожалеешь, помилуешь душегуба и упрекнешь ся за строгость».

В поры, егда укрыл ся Мирослав серед мятежей, быша у Могуты две жены, одна с двумя малыми отроками, другая, старшая, с дщерью Зимавою, кроткой и смысленной, але слепой от рождениа. Просила сле-пиця: «Батюшко, хощу зрети Солнышко; разочек гля-нути, и в могилку не боязно». И се помре от недуга, (ничего) не изведав, кроме печали, и повеле Могута всякий раз ставити брашно духу ее за столом справа от себя.

Аз погребал Зимаву с дружеми. В скорби явися странная мысль: что станут думати о нас, уже мертвых, живые? Будем слишком далеко, и удивятся нашей мудрости, але не уразумеют словы ее и наполовину, влагая в старую тулу новые стрелы. Не переступити мыслью от живого к мертвому и от мертвого к живому. День вчерашний, в долгу перед тобою; неоплатный долг, але не тяготит мя, – закрыт вечностию.

Отпустив Володимира, вернулся Мирослав в стан Могуты на Сожь. Впроси Могута: «Что, князю, не удалась затея?» И открылся Мирослав, бо солгати было неможно. Не прогневался Могута; выслушав молча, рече с грустию: «Весь мир обошел, нет доверливей и честнее словени, нет и лживей. Обманул тя кыевский лицедей. Полезна наука в отрочестве, а при седине еще полезней: в отрочестве откупаются легкой слезою, при седине тяжкой бедою». Рече Мирослав: «Дал мне слово; отречется ли от нъ?» Рече Могута: «Недолго ожи-дати. Теперь же ступай на Угру да озаботься станом, укрепи, сколь возможно, не спозднитись бы, коли пожалуют христы. А надумаешь (пойти) в поход с дружиной, извести, пришлю за тобою». И пошел Мирослав на Угру, радуясь, что Могута угадал (его) желание. И взял с собою, помимо отроков и Девятиглаза, волхва, полоненных: Феодора, епископа, да Дермелу, княжа писца. Минуя сожженные селища, думал с горечью: чему ожесточение промеж братей? Что им не подели-ти? Ужли не можно миру и справедливости правити краткие дни их? Посекал в бранех христов с твердостию, а душа отвергает: что справедливости причина несправедливости? Уязвлена совесть временами копания ям И сотворения темниц, и кования цепей по Русьской земле. Восстает сын на отца и брат на брата, доносит жена на мужа, и раб возвышает голос на господина; наживаются подлые, а неколи богатые и знатные нищают и разоряются; доблесть не ценится, о родословных не вспоминают, ибо нету (родословных) у вчерашних холопей или придуманы; развращены нравы, льется хмельная брага не в праздник, а тусклым буднем, по обыкновению обибок и разбойников; пиются чюжие меды, ядут не заработанное и не взятое с меча, но украденное и отнятое без брани.

Со дня на день ожидал Мирослав перемен, и не наступали. Рече к нъ Дермела: «Побивают друг друга люди, ибо одни зовут бога так, а другие этак. У бога же нет ни имени, ни числа, ни места; никому не принадлежит, но обнимает все сущее. Названный по имени уже не бог, исчисленный уже не бог; не узрен, не понят, а принят опорою». Восклица Феодор, епископ: «Еретик! Како таился обочь великого князя, ревнителя веры?» Отвещал Дермела: «Нельга уклонитись ереси, старче, коли разуму учат неразумные, а вере неверующие. Поклоняюсь Слову, без него ни бога, ни черта, ни истины, ни лжи; бог мой безлик, нет у него ни головы, ни хвоста, и храма нет у него, кроме людьской души, и требует не больше, нежели дают. Кто не верит в сего бога, тому безразлична правда, кто же верит в бога, восславлена в кумирах или иконах, зидит только вершок правды». Рече Феодор: «Вернешься в Кыев, переломят те суставы, богохульное изрыгаешь». Отрече Дермела: «Уже не вернусь; подобно тебе, забыт Воло-димиром. Вот, служил всю жизнь ради хлеба, а душа изнывала от голода, теперь же поморю тело, але напитаю душу, сице должно (человеку) перед концом. Отпустит князь Мирослав, пойду по земле странником. Куда облако, туда мой путь, куда ветр, туда моя тропа. Стану жити нищетой и богатством дней, подлостию и благородством их, скукою и радостию их, бесславием и славой их, безделием и тяжким трудом их, и тем насыщу душу, еже вольна от ныне. Нет правды ни выше, ни ниже, какая бы радовала, нет и лжи ни выше, ни ниже, еже отчаивала бы до смерти. Сорвусь листком пожелтевшим со случайного древа, но всякая осень напомнит обо мне и бывых прежде меня». Сподобились словы Мирославу. Рече к Дермеле: «Пойдем странниками вдвоем; хощу вкусити от рабской воли и нищего богатства». Отрече: «Играющие не вступят в храм мудрости, але вижю, и ты одинок ныне и стенешь от неведения. Пойду с тобою, возможно, проникнешь самого себя».

Отговаривал Мирослава Девятиглаз: «А коли прибьют разбойные люди? Или порвет дикий зверь?» «Тому и быти», – отвещал Мирослав; и снял юфтевые сапози, и сменил льняную сорочицю на свитку из конопель; и пошел бос и без шапки, с пустою торбой, а рядом (пошел) Дермела. И хлестали дожди, и сушили ветры, и был холод, и была жара, и пробирались (странники) сквозь лесье, и шли болотом, и ели от подаяния в селищех, и голодали, и мнозие встречные разделили с ними заботу души и думу сердца. По прошествии дней впроси Мирослав Дермелу: «Утверждают, избыток боли безумит (человека). Аз же почуял: падают духом и дичают и от избытка красоты и мудрости. Правда ли?» Отрече: «Неправда. Ибо пока живы, не испытана (вся) боль, не увидена (вся) красота и не понята (вся) мудрость. Ставя себя началом, поймешь ли конец? Немало знаешь, Мирославе, але еще больш сокрыто от тя». И забрели каликами в Дреговичи, в Ершесь, селище на Непре; спросили тамошних сме-рей: «Хорошо ли (вам) живется?» Отвещали: «Хорошо, наши князи обещают, не отказывая, дают ответ, не выслушивая, садят за стол, не спросив имени и звания, взыскивают лишь за невыпитое и несъеденное; урок определяют по посеянному, а нести велят из сжатого, и хотя биют, не милуя, зато милуют, бия». Спросил Мирослав: «Кто же княжит вами?» – «Симеон, сын Велиги». – «А кто прежде княжил? И подобно ль было?» – «Преждь Мирослав и Велига, и было подобно же». И всплакал Мирослав, никем не узнан. И сказали: «Что слезишь, старче?» – «Вот, вспоминаю князя Мирослава. Добрый был пастырь». И сказали: «Всуе воспомин. Все пастыри добры, докуль на овцех шкура».

Сказал Мирослав: «Князь Мирослав хранил заповеди Предков и стоял за веру». И сказали: «Стояти стоял: легче было (ему) стояти».

Когда отошли от Ершеси, рече Дермела к Мирославу: «Слыхал ли прежде о себе от говоривших не для тебя?» И признался Мирослав: «Такого николи. Жил по заповедям – и несчастлив ныне». Рече Дермела: «Коли жил по заповедям и несчастлив, знать, слишком добры были заповеди к тебе и жестоки к людем». Мирослав же, взнегодовав, рече: «Нет, слишком жестоки ко мне и слишком добры к людем; не имею ведь и того, что имел починая». И хотел ударити Дермелу за дерзкие речи, але сдержал ся, рассудив: «Ища мудрости, негоже уклонятись противного мнения». Дермела же, быццам учуя, рече: «Давай расстанемся, ибо (ты) не странник уже, но странствующий князь, и боюсь тя». Рече Мирослав: «Отпущу, коли ответишь, в чем причина злобы твоей и чего ищеши серед чело-вецей? Льется сквозь мудрость яд разящий, и, веря, не верю; легки твои глаголы, но велми тяжка суть их. Не хватит ста судеб, чтоб испытати и сотую долю изреченного тобой». Отвещал Дермела: «Воистину. Живу в мире тысячу лет, снедаем изнутри мудростию; она же неизменна и жестока, и славит один Огнь, больш ничего не славит. Хощу столь много, что не знаю, чего хощу. С князем тяжко, со смерем горько, с честным скучно, с бесчестным пусто; со всеми же тесно. Не пожелай моего знания, бо станешь тенью его и не сыщешь уже ни в чем радости. Невежество платит дань от судьбы, многознание берет лихву от души. Человецу нужен бог, сколько богам человец, бывает, не нужен вовсе, бывает, необходим. Скорбны дни у бозей, нечем измерить (их). И у людей, иже умиротворены, скорбны дни, нет им времён. За пределами земли, еже прокля-та, нет красоты, нет счастливого смеха, и мудрость не греет, но студит сердце». Рече Мирослав: «Отпущу тя по уговору, але вижю, одержим (ты) злыми духами». Отрече: «Хощу створити мир заново, але не ведаю, како уничтожити сей, и тоска мне». И вот видит Мирослав: оборотился Дермела в клубье дыма, покружился вихрем и вовсе растаял. И понял Мирослав: бе искушение (ему) от бозей, и пал на колены, и молился всю ночь; и толкал кто-то на страшную клятву, и поклялся Мирослав принести в жертву богам первую из тварей, еже увидит и сможет убити. Боясь встретити человеца, держался дремучего лесья и шел долго, но ни зверь, ни птиця не попадались ему; внезапу же расступились древы, и открылась поляна, а на ней – дитяти, сын древосеки, играющий беспечно. Приблизился Мирослав к нъ и занес нож, и со стоном удержал руку: был схож мальчик ликом с Чурилою, убиенным внуком Мирослава; и смотрело дитя, не мигая и не страшась. И подошел в молчании древосека, и поведал (ему) Мирослав, кто он, откуда и куда путь держит, и отчего покушался на неповинную жизнь. Рече: «Убей мя, ибо прогневил бозей еще и лживою клятвой, еже бесчестна». Древосека же, покачав головою, увел с печалью (своего) сына. И снова пошел Мирослав, и шел до сумерек; лице и руки его в кровь исхлестали ветви, а ноги искололи шипы. Обессилев, стал на ночлег, и разложил огнь, чего прежде не делал, боясь привлечи зверя и человеца. И се услыхал треск сучьев, и взник древосека, бросил в огнь кровавый топор, положил к ногам Мирослава мертвого сына, обернутого шкурою, и быстро удалился, ступая по-над землею. Тщетно кричал и звал Мирослав, готовый умрети в сю ночь, никто не пришел и не лишил его жизни. И произнеся заклинания, отдал Мирослав Огню свою жертву, и полыхнуло ослепительным пламенем, быццам молния, и в пламени вознесся к звездам жйвый ребенок: не приняли бози жертву.

Егда вернулся Мирослав в стан мятежей, отлетели уже в Полдневье последние птицы, и бе тихо и звонко в снулых лесех, Могута же с дружиной был еще в походе. Рече Мирослав к Девятиглазу, волхву: «Сомнение в бозех укрепляет веру. Слеп николи не усомнившийся, но триждь потерян в себе, кто усомнился и не преодолел сомнения. Опошняя (моя) забота – достойный конец». И было по обычаю; в давние леты судили ведь о человеце не токмо по роду и по свершению, но и по смерти (его); самой достойной считалась смерть в сече и по скончании всех трудов, посему мужи не боялись брани и торопились осуществити задуманное.

И узнал Мирослав, великий князь Володимир обманул его, не исполнил обещания; напротив, усилил гонения на правоверей, умножил смертные казни волхвов и скоморосей и стал ставити по Русьскои земле монастыри, неприступные, ровно остереги; быццам болярцы, получали (монастыри) в подарок наделы. Сам же (Володимир) содеялся велми осторожен, не полизывая ся боле на люди; если же и появлялся, (то) в окружении великой охраны; на погребение прежней жены в Черниги послал своего велможу.

Каясь в оплошности, принялся Мирослав усердно за устроение стана, кольми паче волхвы реша (ему) о грядущем: «Дважды умреши на месте сем и дважды воскреснешь». В один из дней рече к Мирославу Вислоус, становой старейшина: «Стоит Могута супроть Кые-ва, а беда за спиной. Доносят мужи: вышел Ярослав из Новгорода с большой дружиной и воеводы из Росстани, хощут пожечи (наши) станы, дабы вовсе сокрушити об зиму».

Выслал Мирослав дозоры по всем дорогам. И получил вскоре вести еще хуже: вышел Святополк из Турья, Могута же отступил за Тесну. Увидев опасность, Мирослав рече: «Встанем здесь насмерть; удержим стан, будет, идеже зимовати, не удержим, останется время Могуте искати новый». И собрал (всех), кто был в стане, и сосчитали их: малых детей, жен и стариков до 2 тысяч, ратных мужей – едва 500. И поставил жен, стариков и отроков подсыпать валы и плотину, державшую воды, а ратным мужам и волхвам велел укрепляти засеки и разобрати мосты; вела в стан одна дорога, а вокруг тянулись зыбучие земли и непролаз-ные топи. И посчитали жито и иные припасы, и свезли в стаи сено, приготовленное с лета. Объехал Мирослав дальние селища, строго наказывая тамошним старей-шинам-правоверем: «Следите, чтобы никто из ваших не провел христов ко стану; знают дорогу, да не ведают тропы».

И се надвинулись ворожьи полки, и заступили дорогу ко стану. И не искали провожатого, ибо привели с собою – Дермелу, кыевского писца. Увидели его дозоры, следившие за христами, и известили Мирослава. И послал Мирослав трех самых отважных мужей встречь ворогам, наказав убити Дермелу. И сели в за-еаду на легких охотницых лодьях, и подпустили совсем близко Дермелу, шедша впереди со щупалом по болоту; и были лутшими стрельцеми, а промахнулись вси трое; и схватили их христы и, пытав свирепо, утопили. Рече

Мирослав: «Что делати? – помогают Дермеле злые духи». И вызвался некий муж исполнити волю князя; ходил много раз от Могуты в Новгород, знал христианскую веру, был велми хитр и удачлив. И поклялся Родом и Могожью, говоря сице: «Ворогам остался еще переход. Ночью, когда зажгут костры, проберусь к их шатрам и найду Дермелу».

И видит Мирослав: предвечерьем поворотили с. верной тропы полки новогородские и пошли по пояс в Еоде к острову; от него виднелся уже стан Могуты, але болото, разделявшее остров и стан, было самое гиблое. Недоумевал Мирослав; и привели дозорные людина; он же рече к Мирославу: «Дермела велел овестити, зарано поведет новогородцев через болото; как зайдут по грудь, обходите и вершите ратное дело». И удивися Мирослав пуще прежнего; рече к незнакомецу: «Возвращайся и предупреди Дермелу, аз послал к нъ убийцу». И было поздно, запылали уже по острову ночные костры. И услыхал Мирослав, еже кричат в стане новогородцев, и смятение велико. Утром топтались новогородцы на острове, не ведая, куда идти. И вошли иные в студеное болото с конеми, и двинулись ко стану Могуты, щупая дно шестами. И вот стала вода доходить до груди, и хотели уже поворотити обратно, и остановились, и сразу же потонули вместе с конеми. И пронесся крик ужаса, и снялись ворожьи полки, и пошли обратной дорогой. Рече Мирослав: «Поторопимся, братия, ударим христов, ибо нет (у нас) сил противостати в поле». И заступили выход из болота на твердую землю, и остановили в болоте (все) новогородское войско, некуда было ему ни вправо, ни влево. И побивали лучники беззащитных; потерял в тот день Ярослав больш тысячи воев, пока отвне не приспела помога. Рече, осилясь, Ярослав: «Теперь держите поганых за луку, не отставайте ни на шаг, будем теснити и по следам войдем в стан». И увидев то, разделил Мирослав воев: половину мужей с Вислоусом отправил в стан, ко другим рече: «Тут нам и помрети, братия, нельга отступи-ти, ибо приведем ворогов ко стану; будем стояти, дабы не упрекнули, быццам влегке отреклись от своего долга». И почалась брань люта, и новогородцы обошли воев Мирослава, постелив гать, але (те) не отступили и бились в окружении до темна и в темно серед лесья

и болота; Мирослав бе тяжко ранен; нашли его почти как мертвого. От гибели спаслось всего несколько мужей, отбивших лодии у новогородцев. И кружили два дни, прежде нежели пристали недалечь от стана. И се очнися Мирослав; подкрепив ся сытой из дикого меда, рече: «Предвещали волхвы, что умру дважды. Раз уже воскрес».

И пошли мужи Мирослава ко стану разведати, и видят: едет встречь новогородец. Обнажили мечи и остановили его. Он же сказал: «Убейте мя или пособите бежати, нельга уже терпети позор». И спросили, что приключилось. И поведал: перебив отряд Мирослава, новогородцы пришли ко стану, взяли его и умертвили всех до единого; в святище Могожи нашли затворившихся волхвов и малых детей. Сказали волхвы: «Мы выйдем отсюда, детей же не троньте: грех (всякому), кто станет искати правды во храме». И не вняли христы, взломали двери и убили неповинных, крича: «Смерть поганых – слава Христу!» И схватили жену Могуты, и надругались; раздавили суставы на ногах и руках и бросили еще живу в костер: «Се наша треба Перуну!» Ныне же празднуют победу. Варязи, наевшись и напившись, катаются по земле, похваляются храбростию: «Нам заплатили, и мы порезали вместе с вами ваших братей; если бы черт заплатил, мы бы и вас порубили в капусту: презренна и бесчестна семья, идеже побивают друг друга».

Услыхав о случившемся, Мирослав вскочил во гневе с ложа своего, ища оружие, и вновь открылись раны, и пал беспамятно и не приходил в себя несколько дней. Восчувствовав же, рече: «Паки воскрес. Теперь вижю: смерть со славой легче бесславной смерти».

Еще до морозов ушел Мирослав от страшного места, едва избежав погони. И хотя округ по селищем были верные люди, найти Могуту не мог. Видя, что вороги собрали огромную рать и хотят вконец извести право-верей в бранех, Могута разрознил дружину на отряды, и разошлись по глухим краям, – в Ватичи, в Полнощную Чудь, к Беломорью, в Мордву, к низовьям Воло-жи, куда приходят на торги хорезмите и половцы, еще к Дону; сам же Могута сокрылся в Летьголи, и пришед, всхоте склонити варязей к походу на Кыев; и соглашались, але запросили слишком много серебра, и когда отказался (Могута), пытались схватити (его) и выдатн Брячиславу, князю Полотьской земли. И се Могута вместе с летьголеми сожег становище варязей и их корабели.

Обыскал Володимир Русьскую землю в поисках Могуты и не нашел; епископы же повсюду возглашали о великой перемоге. И се занялся ропот в людех, вой-ски ведь обирали общины постойными поборами и творили насилия; повсюду рушили святища и губили волхвов, и христили людье по градем и селищам, ставя попами десятских, ибо уже нехватало. Едва уходило войско, людье избивало попов и восставляло кумиры; гриди Володимира, возворотясь, казнили мятежей со свирепостию, але тем еще болып ожесточали людье. Се Подугавьскйе и Поволожские кривичи, восстав, убиша своих болярцей, кого настигли, усадьбы (их) разметаша и пожгоша, а холопей и закупей отпустиша на волю. И собрали дружину, и выбрали князем Ровду, скомороха, он же послал к Могуте, прося о помоге.

По весне сошлась дружина Могуты вновь воедино в Бобрех, селище в Сиверех, и каждый отряд привел еще немало новых воев, и пришли русичи, бежавшие из Тмутараканя, а всего собралось болып 10 тысяч, оружия же было мало и не было коней на смену. Приготовились уже выступити, дождавшись счастливого знака, и (тут) пришел Мирослав. И всхоте повестити о гибели стана, Могута же остановил: «Человец слаб, пока есть слезы, но силен, егда истощились».

И выступили правоверы, и прошли Муромскую землю, держа ко Смилени, и разбивали по пути грады, ломали церквы и убивали попов и новых болярцей, искали повсюду оружие и коней. И се вышли наперехват три христовых войски: из Черниг, из Смилени и из Мурома, всего до 15 тысяч. И встали преградою. Послал Могута сказати ворожьим воеводам: «Собрались вы, яко снопы на гумно в урожливое лето, будет цепам потеха». И разбил их, ударив столь яростно, что лишь немногие спаслись бегством. И взяв довольно оружия, коней и припасов, поспешил к Ровде. И пришли в За-горцы, градец невелик, идеже бе стан мятежей, и видят: обедает дружина, принеся богам жертвы, безудержно веселится, предаваясь бражному медопитию, пляскам и разнуздию в женолюбии; сам Ровда, в колдаке-столбуне, велми нахмелен, сидит под священным дубом с полоненной княжей дщерью, и у той, обрюх-щей уже, титки нази. Возмутясь безмерно сим непо-уребством, рече Могута: «Стыдливость – першее украшение жены; сыскати ли в твоей избраннице?» Ровда, быццам не приметив словей, подал Могуте, не вставая, рог с медом. Рече: «В день сей положено веселитись, оставив черные думы; бози не прощают, коли мешают божье дело с земной заботой. Свадьба моя, мое веселье, и ворог, кто не угостится от брашна моего». Отрече Могута, приняв питие: «Всяк женится, да не всяку женитьба удавается. Муж в лес по дрова, баба замуж пошла». Вскричал Ровда: «Почто испытываешь мое терпение?» Отрече: «Тому, пресветлый князю, что испытание твое рядом. Близко уже смилене и полоть-цы, завтра доедят недоеденное и допьют недопитое. Твой же щит, еже на вратех дома [307], затянул мизгирь паутиною; колесо в паутине – худой знак» 308. И пошел Могута прочь от обедавших, оставив досаду, недоумение и тяжкое предчутье. Сказал Мирослав: «Со-узец Ровда, зачем было обижати?» Отвещал Могута:

«Раб презирает славящего его и уважает поносящего; смущен подарками и хорошо чувствует себя от наказания. К тому же иной соузец хуже ворога, ибо на постоянство ворога можно положитись».

И вот об исходе дней Ровды. Когда пришли войски христов, Могута рече к Ровде: «К полудню исполчи свою дружину у Медвежьего брода, пригоню туда христов, а ты не дай им перейти». И крепко взявшись с двух боков, Могута и Мирослав оттеснили к броду полотьские и смиленьские полки, а Ровды все не было; наки в ночь веселились, а заутре спали беспробудно; аока спохватились, ускользнули христы, и посечи их не удалось. И казнил Могута Ровду в глазах дружины его. Рече Мирослав к Могуте: «Ослабляем ся чрезмерней строгостию». Могута же, неприступен в ярости, отрече: «Бесполезен в брани не держащий (своего) слова. И другим наука за легкодумное рукобитье».

Сице умре Ровда, муж отважен и любим по Кривичей, але подвержен порокам, иже вредят совершенству и большой судьбе. В память (о нем) остались словы, изреченные о Могуте: «Желанна, но непрочна дружба с великими». Толкуют, предчуял от нъ свою погибель.

И выбрали себе мятежные кривичи нового князя, Валдая, старейшину в Уборех, еже по Вилюти-реке, притоке Воложи.

В то лето триждь разбивали войско христов, але перемоги в противоборстве с Володимиром не достигли. Рече Мирослав к Могуте: «Вот море, расступается пред корабелем, но смыкается за кормою. Тако и мы: будем побеждати ворогов еще и еще и не добудем победы; не пустити корени гонимым ветром; потребна своя земля, на ней растет сила, и не токмо от побед, но еще болын от труда и блюдения чести». Рече Могу-та: «Оба (мы) безотчинники и изгнанники. Идеже найдем себе землю?» И позвали дружину, и думали, и разошлись желания; одни говорили: уйдем к Чуди Заволжской, несметно (ее) обилие; другие звали к перелогам на Дон, к руси, говоря: «Ходют в золоте, ядут на серебре, жены (их) спят на агарянских коври-щех». Третьи уговаривали на Заман-озеро, четвертые склоняли отбити Тмутаракань; были и пятые, иже твердили: обоки Дунавы, близ болгарей и влахов, (наши) исконные земли. Але велми могие хотели оста-тись в своей земле. И положил Могута по большинству, и сели по истокам Дугавы, Воложи и Непра, в Оков-ских лесех. Княжил Могута в сей земле два лета, Мирослав и Валдай были при нем первыми мужеми; и два лета была затишь, ибо воеводы Володимира бранились то с печенеземи [309], то с булгареми [310], то со свеями, грабившими племены по Лукоморью; Полотсь и Турье враждовали меж собою, а Смилень после поражения была слишком слаба.

Просто ли самодержецу в Русьской земле, коли и бозей растерял, и людье отвратил, и друзей взнена-гидел, и слуг не нашел? Сыскались лишь угодники беззакония, наперсники зла; и се поют славу бесславному, хвалят мудрость неразумного, поднимают на помост мелкого ростом; ложь извратила зрение и одурманила пуще мухомора; никто уже ни в чем не уверен, и никто не прозревает грядущее; обыкают глаголити всуе и отвыкают тружатись: лень требует лжи, и правда (ей) ненавистна; и се ложь, которой искали утверди-тись, подтачивает основы; трещит возведенное строение; трещит и долго не падает, ободряя лживых лживой устойливостью. Ложь от жаждущих чужого, от них же кровь и несправедливость. Ворог сражающимся – кто извлечет мзду из их победы и кто извлечет мзду из их поражения; ворог живым – кто богатеет от их труда и от их праздности. Але не находилось разумевших правду.

Оувиде Володимир, не сломити Могуту силой; але и Могута исчерпался, и дали по неволе роздых друг другу. Многостольник же, изощрен в хитрости, не дремал, зная: коли бьешь спереди, и не валится, ударь сзади, и упадет. И замирился с булгареми, и с печене-земи завел дружбу; и хотел послати епископов для хрищения, але не приняли печенези; отвергли хрище-ние и от грек; согласились приняти священника из Рима, и не препятствовал Володимир, послушав своего свата Болеслава, только и римец не прельстил Христом печенежских князей [311].

Готовясь сокрушити Могуту в решающей брани, Володимир укреплял повсюду епископии и насадил новые в Смилени, Полотей и Турье. И принял Номоканон [312] от митрополита. Митрополит же внушал князю: будешь, аки цесарь, опекати патриархов, дай только срок укрепитись епископам. И бичевали попы прихожан пуще прежнего, пугая вечным кипением в смоле и терзаниями от хищных зверей, и мнозих отлучали от Христа, другие же сами отлучали ся, отчаявшись от насилий и обмана проповедников. И вот уже преследовали обычай, приходя на подворье и заглядывая в ок-ны; наложили запрет на словеньское погребение и не велели ни тризновати, ни плакати, ни обедати, а ско-моросем возбранили играти; и мужам уготовили новое позорище: попы стали утешителями нерадивым женам. И явились нежданно пред всеми новые челове-ци, неведомые дотоле: учуяв легкую поживу, отбросили всякое стыденье, осмеивая равнявшихся на скромных, и ловко грабили ближних, и восхваляли ся прилюдно, и промышляли куплей и продажей по градем Русьской земли, грезя о великих богатствах. Столь расползлось вскоре беззаконие, что Володимир повелел писати новые законы; але и в новых не обнаружилось и крупицы справедливости, было же довольно невежества и бесстыдства. Преждь не мерили совесть на гривны, теперь и совести нашли мерила и спуды. Беду от человеца человецу не засыпати коробеми ржи, обиду не уняти серебром, душа алчет уважения и возмездия, а не отплаты, и пребывает без того в бесчестии и попрании. Прежний обычай бе прост и справедлив: смерть за смерть, око за око, слово за слово; злочинец долго не жил, обидчик получал по заслугам; коли не доставало силы у обиженного, мстили сородичи. Але нет уже сородичей у богоотступей, лишились ближних и не признают, шатаются по градем хмельны, нечесаны и праздны, и кто обочь их? Нет им ни сочувствия, ни друга, – одни соумышлецы вокол, и вси они холопе, токмо в разных шапках [313]. Что брал князь прежде кроме полюдья? Ныне же во всем ищет поживу для себя и со-трапезцей. И за закон подай (князю), и за обычай неси. Преждь брали закупей при свидетеле, ныне неволя вести в суд и оплатити поручье суда, сице обирают труж-ливых; а коли уйдет закуп до срока, то сами не ищут; и коли сам найдешь, опять неси.

Видя приготовления Володимира, остерегал Мирослав Могуту: «Быти грозе после затиши». И пошел с волхвами в Дреговичи, и привел (оттуда) еще тысячу правоверей; и просились в дружину разбойники, Мирослав же клеймёным зи отказал, и без того гудели попы с амвонов: разбойники смутьянят по Русьской земле. И выбрал место за багнищами-плывунами, за дико-лесьем, средь логовищ вепрей и лисьих нор, и срубили тамо в лето стан о стенах и с вежею; напасли оружия и жита, и вырыли колодези и подземные ходы; часто-колье били в два ряда, за первым рядом утыки и суни, заостренные бревены, еже связаны пуком, – кони не обойдут, а лучнику или пешему с мечом и секирою ук-рылище.

О хмель надежды! Не вчера ли еще утешались покоем души?

Течет речка, речка быстрая,

течет реченька издали.

Мы огни зажжем великие,

сзовем добрых молодцев,

добрых молодцев да молодушек,

угостим их божьим хлебушком.

Сядем на лавки на кленовые,

за столы сядем за дубовые,

послушаем Леля-батюшку.

Огни ревут, и котлы кипят,

и булатны ножи, востры,

блестят, и козел стоит,

бородой трясет,

ради доброго духа кровь прольет.

Веселитесь, добры молодцы,

веселитесь, красны девицы,

славьте Леля-батюшку,

Могожь-мати и родную сторонушку!

Течет речка, речка быстрая,

течет реченька издали.

Сколь воды утечет,

столь ведь и останется.

Воды сбежали, по пригоркам муравы зазеленели, солнцесвет раззолотился, – возвестили волхвы Первую Борозду. Заскребли по сусекам жены, принялись печи жавороней и оладьи с побегами солнцесвета, и запахи закружили голову, напоминая изгнанникам о минулом; оратаи вышли в чистых кошулех, расшитых узо-реми, – яко преждь. Вечор пронесли по стану старый плуг, каким поднималось родное поле; хранится в (каждом) святище, наделен чюдесною силой. Девицы в поддевках, шитых цветною нитью, в венках из подснежей и солнцесвета; идеже отроки и отроковицы ни покажутся, угощают (их) печеньем и березовым квасом; триждь прошли с пением, и вот уж поставили плуг у околицы, и с первой звездою волхв возжег Огнь, и пока разгоралось, с криком тащили люди (всякий) хлам со двора и,метали смеясь в кострище. А самые проворные уже завели скоки вкруг Огня под бубны и гудцы. В полночь девицы ворожили, чьего коня запрягати, и ждали, над чьим домом повиснет копыто Лосихи, небо же заволоклось, и пропали звезды, и пришед, положил волхв на землю орехи по числу изб, и, творя ку-десы, кинул златое кольцо, и покатилось к крайнему ореху. И побежали отроки с кличем: «Полкану почин, жити без кручин!» И вышел Полкан, и поклонился, рад-радешенек: с него почнут делити угодья. И стерегли плуг отроки всю ночь. На заре же отправились вси в поле, со старыми прилежнеми и голосливыми груд-нышеми, и принес старейшина в жертву петуха, и, обагрив кровию плуг, чтоб пахарю не братись за меч, повел первую борозду в месте, указанном волхвом Томи-лой, – тако почалась страда и окончился праздник. Пение же сладко и пугливо томило сердце.

Из-за моря летят птицы, торопятся, машут крылами белыми. Запищат по гнездам птенцы малые, и ты, наша сторонушка милая, подымешь, как прежде, нивы тучные. Прежняя любовь не забудется, старый друг не раздружится, ой-люли, ой-люли, летят птицы, торопятся, машут крылами белыми. А поле ждет пробуждения.

Пускает земля побеги, кудрявится и блестит травою, все нежится в тепле, сакочет в радости, лишь молчит усталое сердце. Вот еще одна весна покатилась, что завтра ждет человеца?

Весна весела, ручьями песни завела, по ерузем понесла, меня, молодку, извела. Идет молодец по бурьяну, на ушке шапочка бобровяна, несет синие красочки своей девице за кладочку. Кто осудит мою любовь? -

прежде смерти сердцу дана [315].

Како ветр пред грозою, како тень пред светом, бежит пред событием его предчутье. Зрящей и внемлющей душе дано уловити, а слепая, еже закована в суету, встрепещет ли? Вот пел жаворонь после заката, и понял Мирослав: быти худу. И пришед к Могуте, впро-си: «Нет ли вестей из Кыева?» И не было. Рече Могута: «Не гнись от забот, человече; что смерть предстоящая, коли не отсутствие заботы? Приидут беды, и встретим, яко званных на пир, ведь и беды минут в свой час». На другую ночь приснися Мирославу, быццам пробит его фрязьский, льняной панцырь. И растолковали: «Вскоре не будет дома в родной земле». Рече Мирослав к Могуте: «Сбирайся уже на брань». Рассмеялся Могута и велел отроку принести златые кубки и хмельного меду; и вот известили: «Пришел некий муж из Кыева, едва жив». И ввели его, он же рече: «Могута, се весть от Бовы, владыки, аз донес (ее) на дюжине комоней: три дни назад ушел из Кыева Володимир с дружиной. С ним 10 тысяч алданей 316. К тебе спешит войско…» И не окончив словей, пал вестник замертво, ибо скакал от Кыева без передыху. И пришли вестники также от Турьской волхвы, от Полотьской, от Новогородской и от Сюждальской, и каждый поведал, что идут войски. Посчитали, и вышло, что всего до 40 тысяч, у Могуты же

было пять тысяч. И позва Могута на думу; реша мужи: «Не перестоит конь дороги, неможно нам пе-ресилити, укроемся в Заволожской Чуди». И людье, еже сбежалось к нам, не покинем». Рече Могута: «У каждого глаза своя правда, единую зрят оба. Мирослав поведет людье в Полнощную Чудь, мне же укрыти (его) от погони. Трепали нас и чесали, ныне станут ссучи-вати, мы же и в нитьях не пропадем».

И выступил Мирослав, не мешкая, со своею дружиною, а за ним бедные бежцы, долгий обоз; старые и малые, жены и немощники; и скотье погнали, и имение навьючили; вси пеши, мало кто сел на конь, отдали коней дружине Мирослава; на плытах и лодьях по Воложе не пошли, опасаясь росставьцев. И оставил Могута Валдая с тысячью воев в стане, сам же борзо подступил к Смилени, але уклонились сечи смиличи, ожидая полотьцев; те же остановились, ожидая ново-городцев, одни новогородцы не имели страху. Рече Могута к дружине: «Ударим, забрав себе (всю) славу; ведь слава – устояти там, идеже нету надежды, остатнее удача». И вот исполчились; увидели христы, что мало правоверей, и велми одушевились. И благословил христов епископ Ионисий: «Легко победите, коли не усомнитесь в силе господа». И случися небывалое чю-до: стали перемогати христы, и тут вострубили трубы христов к отступлению, и смутились воеводы; отступая, смешали ряды, и створилась сумятица; Могута же, воспрянув, посек до пятисот мужей, и побежали остальные. Егда остановились, епископ восклица: «Нечестивцы, лутше бы вас всех попластали!» Покуль препирались и искали виноватого, два полка, полотьскии с тысяцким Алдонисом и новогородский с воеводою Ща-пой, перекинулись к Могуте; быша хрищены мужи, але правоверы, узревшие в чюде знамение и призыв по-каятись пред бози отец. Алдонис бе единый сын полоть-ского волхва Тадея, принесша ся в жертву Сварогу и Влесу при первом хрищении Полотей Есиславом; вошел в Огнь в белых одеждах, порицая беззаконие; Алдонис же был приближен Есиславом по совету Рогнед из-за великой славы Тадея и ради умиротворения дружины. О Щапе известно, еже купецкого роду, отец (его) прославися, положив в Новгороде дубяный стлан; в предках его по матери князь Водима, а женат бе на свояченице князя Добрына; о Щапе говорили, еже богаче всех в Новгороде, а может, и на Словеньской земле; велми возвысился при Вышеславе, ссужая (его) серебром, и ведал торгами и полюдьеми; при Ярославе же впал в немилость.

И вот подступил Володимир со Святополком и с пе-ченеземи, и окружили Могуту, и была сеча с утра до полудни, и застеняло солнце от печенежих стрел, и гибли лутшие мужи Могуты, не явив силу рук и отвагу, але все же прорвися Могута и ушел бы от погони, да застрял, промешкавшись, полк Алдониса; ранен, поворотил Могута коней, глаголаше ко Щапе: «Иди к остережью, к Валдаю, аз догоню». И было промашкой; обступили дружину правоверей еще плотнее, и не смог уже пробитись, и был паки тяжко ранен, и схвачен Булгаком, Святополчим воеводою. Перевязали (Могуте) раны и привели в шатер к Володимиру. И узре Могута серед велмож Алдониса. Алдонис засмеялся, спросив: «Ведаешь ли, кого спасал?» Отрече Могута: «Себя, не ведая, каков аз есмь, но больше обычай, он ведь превыше измены. Кто не бережет обычай, и себя не сбережет. Плохо закончишь дни, Алдонис».

Горе мне, горе: победы принесли поражение, богатство – нищету, слава – позор, мудрость – заблуждение, а молодость обернулась старостью. Корчится че-ловец от боли, молчит или кричит нестерпимо, но кто же объяснит боль в словех? Кто выразит живою? Кто разделит ее, не умаляя? Кто приимет? Нет подле такого. Плачю о Могуте, ибо не вижю уже меж звезд самой яркой, не досчитался среди надежд самой заветной. Достойных округ немало, а достойнейшего нету. Толчется в уме прорек Ратая Бужанина, уморенного Воло-димиром в Кыеве за непокорный и горделивый нрав: «Прощаться сёння – завтра словы остынут, творити доброе сёння – завтра память посеет в Еечность».

Все сущее в движении: и птиця, и туча, pi река; знают, чего хотят. Худо человецу, егда на раздорожье: чего хощет, не скажет: то плохо, то недостойно, а то недоступно. Голову кружит, быццам от хмеля; ясное прежде неясно, и шатаются устои моих времён. Живущий неясно живет напрасно.

Прежде дров в лес не возили, не искали всуе, все было на ладони: вот люди, вот и ты серед них. Недаром старцы сокрушаются: минул златый век, и новый уж не для великих. Не ведаю, тако ли, але жрети судьбе разучились, повсюду лишь о мзде вздохи очей, ослабло в душех единое и единящее, прельщаются тем и сем, а что есть, уже не наполняет и не сытит: душа в прорехах. Бози, бози в забвении – плачют безутешные судьбы, тяготит их пустотою. И се удивление: от голоду меньш помирают, а голодают болып. Преждь нищие не кишели; коли бедствовали, (то) всем родом, ныне же прорва горемык. Бедствия живых умножились – бли-зок час перемены, но дождатись ли? – человец ведь вершит ся во днях, а не в столетиях.

Пировал Володимир победу, думая: свалил древо, трудно ли теперь порубити сучья? И подступил ко стану, идеже затворились Валдай со Щапою. Але хитро выбрал Могута место для остережья – не повернутись с громоздным войском: тут болото, там густолесье, не ступити конем. И сыпати вал – земли округ мало, литой камень. И почали рубити лесье мужи Володимира, и, расчистив, кликнули лучников-печенезей; приготовили бычьи лбы – дубовые стенобиты, окованные железом, с поручеми на сорок и на сто носил, и наполнили мнозие сани каменеми, дабы засыпати рвы, идеже понесут стенобиты. Говорили осажденные меж собою: «Не устояти стенам и на валу не удержатись – сшибут стрелами». Рече Валдай: «Не перехитри ся, мудрый. Коли мы устоим, и стены удержатся». И велел ва-рити в котлах смолу и ставити на стенах бойничные щиты, иже измыслил Выдгарь, новогородский волхв: от стрел укрывают, а битись не мешают. Володимир же подвел камнестрелы, дабы смести щиты, и послал к Валдаю сказати: «Обещайте христитись, оставим жизнь и дом и наградим щедро. Коли не уступите, не ждите пощады». Отрече Валдай: «Наша вера есть жито нескончаемое, молитесь Христу, а мы принесем жертвы своим богам и помянем Могуту вашей кровию. Будьте беспощадны, ибо и мы не пощадим».

Проводив людье в Чудь, Мирослав оставил тамо иных из дружины, с остатними мужами борзо воротился назад; и узнал, полонен Могута, а остережье в осаде и вот-вот падет. Рече Мирослав ко дружине: «Отобьем Могуту или погибнем». И закричали вой: «С тобой, князю, до крайнего часа». И посла разведати, идеже прячут Могуту: Осьмиглаза, волхва, проницавша людь-ские мысли, и Посоку, бирича 317, в ложном хрищении Онцифера. И пошли каликами, пророчествуя от Христа. И зарыли ради хитрости в разных местах три сосуда, медяный, серебряный и златый, наказав своим: приготовьте носилки, спрячьтесь и ждите недалечь златого сосуда; как придем в сопровождении христов, нападите и освободите нас. Подошед ко христову войску, славили Володимира, говоря: «Было нам знамение, и теперь знаем, идеже подземные клети ильмень-ских волхвов». Услыхав (об этом), позва их Володимир и впроси: «Идеже сокровища?» Реша: «Приведи своего самого злого ворога и спроси его; что ни ответит, мы верно истолкуем ответ, вразумлены божьим откровением». И согласися Володимир. Епископ же, чуя подвох, отговаривал: «Порочат имя божье, повторяя всуе, вели вразумити (их) батожьем и прогони прочь. Иди пытай злою пыткою, не наглядатаи ли поганых? Хотят разведати, идеже Могута и жив ли». Але гриди рассудили инакш: «Кто преломит ныне нашу силу? Найдут злато, нам прибыль, не найдут, казним обманщиков, и снова не в убытке». И велел Володимир привести вместо Могуты одного из своих велмож, внарошь связав вервием. И выслушал словы его Осьмиглаз; дождавшись вечера, повел людей Володимира и, отмерив шагами, указал: «Копайте». И извлекли медяный сосуд. Рече Осьмиглаз к великому князю: «Обманули тя, сей человец – лютый тебе ворог, але не самый лютый». И согласися Володимир; и не отпустил велможу, заподозрив в измене. И привел другого (велможу), в котором сомневался. И бормотал молитвы Посока, и Осьмиглаз молился усердно. Когда же по вечерней заре откопали серебряный сосуд, Осьмиглаз рече к Воло-димиру: «Почто заблуждаем? И сей лютый тебе ворог, але еще не лютейший». И паки согласися Володимир; а велможу велел пытати. Обуял страх гридей, и поднялся ропот: «Что же, князю, лукавишь? Или не ведаешь, кто лютейший?» И се явили пред очи Осьмиглаза Могуту. Ввечеру привел Осьмиглаз людей Володимира к лесью, и вот достали из земли златый сосуд. И велми все возбудились. Волхв же рече: «Пусть кто-либо немедля отнесет сосуд Володимиру, а остальные копают, ибо много тут злата, всем хватит; берите лопаты и копайте, скоро ведь стемнеет, и выйдет нечистая сила». И унесли сосуд, и подал знак Осьмиглаз, и выскочил из засады Мирослав, и перебил христов. Рече Осьмиглаз: «Поспешим на выручь к Могуте». И взяли носилки, приготовленные загодя, и спрятали в них во-ев, а другие вой понесли (носилки) на плечех. Осьмиглаз же и некий из велмож Володимира, кого пощадили, реша к сторожим: «Несем злато Володимиру, та-мо еще несметно». И пришли к шатру. Выскочили вой, перебили охрану и схватили Володимира, еже ожидал сокровищ в нетерпении. Впроси Мирослав, идеже Мо-гута. Отрече: «В соседнем шатре, в оковах, при мнозих сторожих. Коли захочет войти кто из чюжих, заколют (Могуту), сице сговорено». Рече Мирослав: «Убъем тя, коли не освободишь Могуту и не вспоможешь нам выбраться на волю». И кликнул Володимир воеводу, и привели закованного Могуту. И снял Мирослав с него цепи. И тут поднялась тревога по всему стану. Обступили христы шатер плотным кольцом, так что не проскочила бы и мышь, зажгли огни и стояли до утра. За-утре рече великий князь к Мирославу: «Ваших капля в моем море. Уходите, не стану гнатись до полудня». Рече Могута к Мирославу: «Что верити Володимиру? – стол лишил его чести, и черту недовесит, и богу недодаст. Коли собрать пролитые (им) слезы, и сам бы утоп, и дружина бы не выплыла. Лутше убъем его, а тамо по воле бозей». Мирослав же отверг: «Не для того сняли с тя цепи, чтобы тризновати. И что Володимир? – ужли в нем только наша беда?» И пошли пра-воверы, держа меч у груди великого князя, и расступились христы, дивясь доблести Мирослава и его мужей; отойдя довольно от стана, отпустил Мирослав Володимира, сдержав свое слово. И Володимир, верен обещанию, не гнался до полудни, в полдень снарядил Свято-полка на перехват с лутшими мужами; и триждь сменив коней, обошла Могуту погоня еще до Смилени и встала в засаду близ Волок, большого и богатого селища, зная, истощились правоверы, и нет у них припасов. Сказал Мирослав, едва приблизились к Волокам: «Великое селище, десять языцей опаснее одного, обойдем стороной». И не всхоте Могута послушати совета: «На-добь быстрее в Деревляны, авось, еще не забыли ни Влеса, ни Могожи и мя поминают». И се напоролись на засаду; нельга было уклонитись, и почалась сеча, и яростней, сказают, не было еще на Русьской земле даже павшие не выпускали из рук мечей. Никто не ведал ни страха, ни усталости, никто не просил пощады. Но падали один за другим богатыри, даждьбожи вну-ци; сразили Осьмиглаза, волхва, положили Посоку, крушивша христов литою о полный пуд; и Мирослав, обливаясь кровью, рухнул наземь. И пересилили христы. Могуту взяли тяжко раненным и в беспамятстве [318]. И лечили Мирослава и Могуту в Смилени: нету ведь радости палачу рубити уже мертвую главу.

С Валдаем лее и со Щапою приключися вот что. Три дни ломали и не могли сломати вой Володимира стены остережья, на четвертый взяли остережье приступом и сожгли дотла, перебив (всех), кого нашли. И повеле Володимир проклясти место, идеже потерял до двух тысяч лутших воев, воспретив (там) пахати, сеяти и сели-тись; и назвали (место) Закляты; смере же окрест назовут (его) до сей поры Валдай.

И вот о Щапе. Сокрылся с немнозими мужами в подземелье, и обрушилось во время приступа; и быша обречены, и умирали в муках, але волею бозей пробили лаз и бежали.

Меж тем, едва прилечив раны, повезли Могуту и Мирослава в цепех в Кыев, и сопровождали два кыев-ских полка из великокняжьей дружины. Привезя ночей во град, посадили розно, како и везли, в застенье митрополичьего дома, идеже христы учили вольные души христовым добродетелям. И собрал Володимир старшую чадь и епископов, и думали о судьбе Мирослава и Могуты; порешили сице: Мирослава заточити навечно, дабы не волновати казнью Дреговичей и не,возмущати старой знати, но пред всеми явити милосердие стола. Пуще всего боялись огласити, еже князь, именит и прославлен Святославом, Добрыном и самим Володимиром, – заодин с мятежеми; давно уже внушали людью, нет ни мятежей, ни мятежного войска, – токмо толпище разбойников и смутьянов, не желающих ни орати, ни сеяти и промышляющих татьбой и граблением купно с печенеземи. И увезли Мирослава отай в Вышгород, и бросили в темницю великокняжь-его терема; даже стражи не ведали, кто узник, ибо запретили им молвити хотя бы слово: и входил в темницю, подавая пищу, некий чернец от митрополита, и имя его сокрыто.

С Могутою же положили обойтись круто, сломити ролю и судити, коварно заставив отречись от Могожи; людье ведь только и говорило о полоненном, ожидая суда. Пытали Могуту самыми страшными и гнусными пытками; не можно их описати, сохраняя разум; сломити же не сломили; приходя в себя, в охраках крови, князь воздавал хвалу родным бозем, предрекая изгнанье христов и позорную гибель христовой веры по Русьской земле. Опошние дни сего беспримерного мужа подлинно не известны. Утаили христоверы от людья по страху своему даже имя его, еже дали отец и мати по рождении.

Казнили Могуту в Кыеве четвертованием, оклеветав прилюдно раскаявшимся пред Христом разбойником; очевидецы свидетельствуют: бе Могута от пыток едва жив и ликом себе не подобен; очи вынуты из глазниц и вырван язык. Волхвы, ходившие к лобному месту, ручаются, еже казнили вовсе не Могуту, но похожего человеца. Сомнительно ручательство, сведущие не разделяют; в народех же ходит, быццам пра-воверы подкопом проникли в узилище и освободили Могуту; князь умре от увечий и ран уже на свободе и погребен по обычаю в Деревлянех; в могилу его сложены кумиры словеньских бозей из злата и требные сосуды из серебра; везли сокровище к месту погребениа в тороках на десяти конех; идеже могила, никто не ведает. Другие расскажут инакш, и велми многие принимают се правдой. Быццам пытали палачи Могуту целое лето, але не преклонился; и стал помирати, и пришел к нъ Володимир, и рече: «Не утихнет на Руси, коли ты, князю, не велишь мятежей сложити оружие и служити новому богу; истечет кровию земля в усобице на радость ворогам». И согласися Могута. И повезли его в лесье, к заколодам и завалам, идеже засели пра-воверы. И крикнул Могута из последнего: «Братья, аз есмь князь ваш Могута, велю вам змогатись, не оставляя брани с христами!» И тотчас упал мертв, ибо стояли за его спиною сторожи от Володимира с мечеми. Одушевились мятежи орлиным кличем и не смирились с насилием, не отступили правды.

Горе мне, горе! пишю о смерти своей страданием своим. Можно доказати истину, но как доказати правду? – (ее) чувствуют или не чувствуют; можно доказати лржь, но как доказати заблуждение души? Искомое в нас и вокруг, и негде больше искать. Все изречено, прибавити нечего. Многознание бессловесно. Внемли ветру и шуму древ, плеску волн и шелесту трав – есть ли мудрость превыше? И се (их) мудрость, облечена в наши словы, иже грубы и неуклюжи: «Прими всякий день и всякую заботу, и всякий труд; дерзай, служа роду своему и миру, посреди которого жив; не желай больш, нежели предки, – не сулит радости».

Страшна смерть для сердца, але страшней для памяти. Был и нет – неодолимо. Не превозмочи ни горечи, ни раны, не породнившись с вечною тишиною. Не сами ли бози повинны в гибели своих детей? Вечное отдохновение терзавшимся вечно. Встреча кончается, и свет меркнет, и исчезает тоска, и истончается радость; повторяясь, не повторится уже, – будет другая встреча, иной свет прольется, иная боль наступит и непохожая радость. И се печаль, ее же не объять. Умру – не жаль; облик забыли – не жаль; словы отлетели – не жаль. Жаль – не возродити того, что было сокрыто за жизнью и за обликом, что таилось за словеми, проращая (их). Рекут от века: «Все повторимо, кроме истока». Казалось легким речение, а ныне понял и обомлел: скажешь ли больш?

Не родивший сына не плачет о его смерти, сирота не горюет на тризне родителей, не волнуемый страстью не ведает разочарования, поставивший себя ниже всех не терпит обиды, нищий не боится кражи богатства, не дорожащий собой не страшится кончины; но угодно ли богам, если кто не хощет рождати сына и подавил в себе страсти, если безразличен к истине и равнодушен к свободе? Если обретенье – жизнь, не жизнь ли и утрата? И если радуемся обретенью, отчего же полны страха потеряти, ведь утрата неизбежна; и легче ли та, о которой не знаем? проще ли та, еже пронзает живое оставшихся после нас? Много страдал и много думал, много терпел и много слушал о бедствиях, и се возглашаю: всякая жизнь – в радость, и огорчения всуе; идите спокойно от поражения к победе и от победы к поражению, не теряя трезвости при удаче и не сожигая ся печалью при неудаче. О судьбах решает число побед поражений, о доброй памяти – наша твердость и мельство.

Не трудно высказать мудрость, трудно следовать ей; еще труднее, последовав, не отринути в разочарованье. Трудно людем всходити по степеням добра, але еще труднее поверить, еже восхожденье возможно.

Два лета схороняли князя Мирослава в заточении. Если б ни мир в человеце, стерпети ли неведомость судьбы и одинокость? перенести ли умертвленье жизни, заполнявшей преждь? Вот что слышал от Мирослава о днях заточениа: «Повторил в памяти вси шаги, верные и неверные, и те, что кажутся верными, и те, что кажутся неверными. Укорял ся и терзал ся, и поклонялся бозем благодарно. Многое передумал, и немалое открылось. Але чем болып ведал о жизни, тем горш было ведение и тем менын ведал, како жити должно, чтоб уберечь честь и устояти в мире падения; и заро-дися сомнение, задумывается ли мудрейший, не скользит ли по накатанному, сторонясь совсем иного рассуждения как обмана? Не та же глупость – мудрость, пугающаяся лишь глупости? Ведь рассуждение мудрейшего – николи не жизнь, и часто бессмысленно, а поступок глупейшего – жизнь, и полон смысла. Истина повсюду, перемени страдание, и переменится правда».

Се времёны остановились, и память уже не черпает, но возвращает вычерпанное, и в видениях нет искаженности, присущей волнениям бегущего; быша противоречивы и незавершены – завершились болью, быша неправдоподобны, – содеяли ся единственной утешливой правдой; красивое изукрасилось, худое по-хужело. И видел Мирослава, и слышал безутайные сме-хи его; вот сидит вприщур на солнцепеке и сушит окуней на лозьях, вот льет свечи из вощины, а вот ранен Мирослав, – обкладывает лечец рану сухим болотным мхом и стягивает льняною лентой. Стюжливой осенней ночью коротили время беседой у сонного очага. И ветр, и дождь, – бесновалась буря во мраке, скакали по углям духи Огня, пыхали искрами, трещали и сипели в голов-нех. И внезапу впорхнула ночная птиця – тенью мелькнули крылы, и с жалобным писком прочь унеслась из тепла и покоя в холод и брань непогоды, – и тяжко заныло сердце в загадке, истеклось тревожной жалостию ко всему страждущему в огромном и непроглядном мире; дух Смерти пронесся, дохнув дождеми и березовым дымом, но кто остерегся (этим)? – шли еще от победы к победе, и грядущее манило надеждой.

Образ думы сокровенной – чиркнет видение, и прежнее затеплится, и вновь проживается наяву. Се Доляна, дщерь Симгола, волхва из Певней, селища на Шелони, – молодость, молодость, далека (ты) ныне! Мати Могожь, безмерны щедроты Творения на полюби и ласку; како бы ни иссушило и ни заснежило ныне, стану жити прежним, и его мне достанет. Пук ржи заломан на поле – не от сглаза, – ищи мя, сокол, сизую голубицю; и древо зарубано – не от худого гостя, – жду не дождусь, одною утехой не утешусь. Звоните, небесны колоколецы, серебряны усерязи, зовите моего друга; мелькни, парчовый очелец, укажи, идеже моя зазноба; не перени постелены и не ковры разостланы, – красны маки и незабудки на нашем счастливом ложе; не мёды припасены в голеке, но хмель на губах твоих; сойдемся, како прежде, всему благодарны, – не очистят воды [319], очистят родники звезд, ибо быстро умчалось время свидания; забыта в муравах льняная на-бедренница и тонкий платок качается на раките; следы щедрого пира; ни у кого не отнято, но всем роздано; идеже пирующие? – раздарили округ себя и небо, и душу, и поле, и поцелуи; умылся бы твоей нежной красотою, укрылся бы твоей доброй лаской и воды бы твоей не отвернулся [320]; не любовным грибом приворожила, но мягким взором, не благовонием мяты, но благоуханием юности и сырокваши, моют ею волосы невесты; яко дятл дебает клювом, стучит мое сердце – ждет день нового свидания.

О грезы, грезы, утешение обманутых! Вот голоден, и явились сны о хлебе, вот заточен, и думаю о воле, вот ослаб, но мигает в темной тоске ожидание новой силы.

Глухие стены – и молчание тишины, и тьма подземелья; редкий луч на закате глянет в отдушину, и опять тьма, и комарий гуд, и пыхтит некий зверь, то ли грызет, то ли роет, – надо мной, подо мной, по всей земле. Вот оно! Небо – яркая синь над позолотою рощи, глазам больно; ластки уж отлетели, в лесах гул и звонь, и в одиноком поле смер с сохою, бредет медленно, быццам боль ему всякий шаг. «Не рано ль пашню теребишь?» – «Аз есмь хвор, муже, печет нутро, пришла моя лихомань; лягу ввечеру, а встану ль заутре, не ведаю». – «Что ж изнуряешь ся непосильным? Нет ли (у тебя) брата? или свата? или кума?» – «Все одно, муже, кто-то должен пахать поле».

Кто-то должен пахать поле. Кому печалью печаль пахаря? кому потом пот его? кому стоном стон? кому слезою слеза? – кто-то должен пахать поле.

А вот и селище, сожженное христами. Торопи коня, не время скорбети над пепелищем. А душа свое примечает, млея в обиде: се малые детки; качаются еще на слабых ножках, а уж прячутся, тонкошейки, курят-ками хоронятся по лебедам да репейникам; голосят над убитым отцем, не разумея, отчего не встает, кличут мати, но и ее не докличутся. Кто помрет, а кто и останется, поднимется колоском на гари, серед вечной уже заботы, и жвднь все так же останется бременем, – нет близкого человеца человецу, – надолго ли? – все на свой лад нищи, – нищий же нищему слабая утеха. Не заботимся чюжой бедою, не проникаем чюжое горе; взойдешь на гору, чтобы зрети дальш, и не видишь уже, что под горою; останешься под горою, застит полнеба.

Вышед на волю, сказал князь Мирослав: «Лишь горе вполне наставляет, когда нету надежды. Учится человец видеть не примеченное прежде, ценит не оцененное, радуясь (тому), что возможет радоватись. Горе открывает подлинное в нем; искажают человеца досужие желания, и не ведает о себе, но только о них».

Не было покоя душе узника, но разве обрел покой в узилищах вольной жизни? И что же стенание? – чьи еще плечи удержат Небо и Землю?

Казнили Могуту, заточили Мирослава, погубили их верных споборников, а не утихло по Русьской земле, – како примирити ся с утратою бозей, питавших радо-стию? Змеились страшные слухи. И была правда, и была ложь, и лжи было больше, правда бо бе неприглядней и злее, нежели думали о ней. Повторялось в тревоге из уст в уста проклятие и пророчество Невзора, Ильменьского владыки: «Многим поклонитесь, люди, за предательство бозей, и своим, и иноплеменным, станете заискивать пред ними и вновь надолго лишитесь своих князей, станете имати в муках то, что (вам) причитается по закону; обман станет привычным, и мздоимец будет в почете; и погрязнут в пороках и в лени, в безнадежье и унынии, угнетая и преследуя один другого. Возродятся, але новой кровию, отринув чуже-божие и паки поверив в себя». И не было счета чюде-сам и знамениям, и все толковали к непрочности времён, мору и новой смуте. В Чернигах, сказают, на глазах людья откопали из могилы воскресшего мужа; в Белгороде вознеслась на небо корова, в Кыеве дваждь зидели на площе пред христовым храмом кумир Перуна; взникал из разверстой земли и пропадал вновь. Умножался стон, росло нетерпение, и вси быша недовольны. Володимир казнил справедливых одного за другим, и вот некому стало молвити слово за обычай; ведь новые велможи, возвысясь поклонением, поклонением чаяли сберечи ся, николи не перечили неправде и не обличали зла, сокрывая свои думы. И засевали христы Русьскую землю блудилищеми, сколько могли, и теми, идеже молятся не совести, но карающей плети, и теми, идеже поднимают чаши с отравою надеждам.

Низкие и слабые люди хощут быти выше и сильнее, але праведно желание обращается в преступление; хощут того, на что не способны, и потому творят то, чего не хощут, але не отрекаются по своей низости и слабости.

О некий день зимы пожаловал к Мирославу в узилище Володимир; внесли слуги свечу и скамью, и сел великий князь, морщась от смрада; и не бе трезв, ликом же сильно переменился, и телом огрузнел, и борода проседела. Рече Мирослав: «Убери свечу – нестерпимо очем от света». И задул свечу Володимир с покорно-стию. Рече Мирослав, ненавидя мучителя: «А коли убью?» Отрече спокойно: «Мне и легче. Се тебе нож». И подал нож. И не взял Мирослав; впроси: «Сколько (сижу) здесь и долго ли еще гноити ся?» Отрече: «Злые перемены в судьбе удлиняют леты, твои быша коротки». Мирослав возрази: «Долгие леты быстро проходят, короткие тянутся долго». Рече Володимир: «Прости за грехи, не волен в поступках и тем терзаюсь. Хуже оков мне судьба моя». Рече Мирослав: «Всуе жа-лобишь. Уже не раз обманывал». Отрече, тяжко вздохнув: «И для бесчестных приходит время чести. Охмелен, але не радостью и не скукой, – недугами совести. Каюсь пред тобою, яко пред Христом. Господь молчит, ты же молви хоть слово». Впроси Мирослав: «Чего хо-щеши от мя?» Рече: «Буди мне совестью, другим нет уже веры: велможи боятся и лгут; народ, кланяясь, презирает, виня в напастех. Сходит с ума человец, осознав: николи не был и не будет понят в людех. На них же стоит мое царство и ради них оно, убери, и не сыска-ти мне оправдания». Рече Мирослав: «Во хмелю жалеем, трезвые казним. Поделом. Ты мя обесчестил, лишил княжениа, разорвал на части Дреговичи, и аз должен разделити тоску и остеречи советом? Почто же пришел отай, боясь, что увидят?»

И повеле Володимир вывести Мирослава из темницы. И как отпарили в бане и дали новое платье, и усадили за яства, рече великий князь: «Неоглядно царствие мое, много рабов и много здравящих мя, и немало громогласно хулящих, але те же льстивецы, токмо обойденные подарком; соратников же нет: дорожат велможи шапкой больш, нежели честью. Отчего, не Еозьму в толк». Рече Мирослав: «Преждь блюдолизам да брю-холазам шапок не раздавали. Шапка не кормила, но чести служила; ныне поит и кормит, тому нет отбоя от протянутых рук. Инакомыслы гонимы; кто же изречет правду, отличную от твоего заблуждения? Не тычу в зеницу прежним, доставало и подлости, але свиниям рог (ов) не жаловали; племя выкликало в князя; и служили князи племени, ныне же ты один указуешь и прислуживают тебе одному. Помянешь, и тебя не послушают, бо наследуют, не спрося. Легко поломати обычай, восставити же не по плечу и великим». И молви в тугех Володимир: «Се вижга, але уже бессилен: мало ведати, идеже правда, мало и знати, како достигнути ее, – надобь достигати, тружаясь и рискуя. Люди же не станут служити и спасению своему, коли мзда им невелика; хотят невозможного, тому что нету (им) возможного, и боятся подступитись; аз же в недоуменье: ждут люди перемен, шепчутся о них, егда же наступают, превозносят и защищают прежнее, не желая посту-питись и ничтожным; и открывается: ярые ругатели и хулители – ревнители и хранители прежнего, воители за него, хулили ради миновавшей их славы, ругали ради обошедшей их правды. И еще тайна: пособившие погубити прежнее после говорят: «ке того хотели, не о том помышляли», и первые готовы отречись». И попроси Володимир Мирослава к себе первым мужем, и отверг Мирослав с негодованием. Але стал жити с того дни в княжьем тереме, и прислуживал ему отрок, и был волен князь ходити, идеже хощет, на коне или пеш. Однако долго не еыходил, страдая недугом глаз. И спросил его однажды некий придворец, лукавя по сговору с Володимиром: «Куда лутше: в Дреговичи подручником или в лесье, к мятежей?» Отрече Мирослав: «Что море вареной рыбе? Что честь живому, коли нету князя Могуты? Что наша воля в сравнении с его непреклонностью?»

Наезжая в Вышгород, Володимир наведывался к Мирославу, возбуждая тем гнев в держителях христианской веры. Але и сам бывал озлен ими. Рече к некому епископу при Мирославе: «Почто стращаешь адом и прельщаешь раем? Пугатись вечности и стремитись к ней – се причина пороков: и бесчестия, и зависти, и алчности, и властолюбия. Доброе имя при жизни – что больше? Познати, кто ты и чему сподоблен в мире сем, – что больше?» И не нашелся епископ ответить, ибо повторял Володимир из Ильменьских Вед. Одумавшись однако, каялся Володимир в богопротивных речех и молился истово и прилежно; после же раскаивался в раскаянии, говоря, не сыскал в князех веры ни опоры, ни путеводей.

Растление племени попрежь не щадит растлителя; позещю о Володимире без злорадения, с единой мыслью: всякое горе бескрайне и неделимо: топитель потонет, губитель погибнет, пожелавший зла от зла же и возопит. От христов нерадение в народех, от них поклонение пред князем небесным – и презрение к мужем земным, стращение судом божьим – и равнодушие к суду людьскому.

Если горит в доме, кто же не обуглен сердцем? Побежден победитель своей победой. И разум служит безумию.

Пришел однажды Володимир к Мирославу велми удручен. Впроси Мирослав: «Почто самые великие обойдены любовию? Падают ниц пред ними, а бескорыстного тепла лишены». Отрече: «Разве ничтожные разделят бескрайнюю заботу? Да и что (тг.кое) любовь?

He напрасная ли мечта? Есть похоть телесна и себялюбие безмерно – се удел бесчисленных; себя любят в избраннике, – нашли, куда поместити алчность; свою радость боятся потерять». Оспорил Мирослав: «Истом-ление шепчет разуму твоему». И согласися Володимир: «Увы мне, нет подруги, еже постлала бы мягко усталости моей. Не хощу притворницы, не хощу покор-ницы, хощу приюта душе [321]. Добр к женам закон христов, а не проистекает доброта; единственная хозяйка гостю своему, а угостити не может. Учю среди детей: жена, не моги устати духом, а муж телом; коли муж устанет телом, дом не разбогатеет, коли жена устанет духом, дом разрушится. Учю, а сам неуч. Удручает подлость жизни: мудрец серед домочадец глуп, великий в своей опочивальне мал и зауряден. Тружаюсь, сколько могу, а прочности нет». Рече Мирослав: «Таковы времёны отречения от бозей: в трудех не бывает смысла и прочности, и нет благодарности ни радетелю, ни старателю добра».

Больш всего терзался великий князь раздорами промеж детей [322]. Раздал волости, отняв у прежних володе-телей, и увидел вскоре: не хотят быти под рукою, тяготятся, каждый считает ся коли не равным, то первым; однако же не избежати обузы князю: и умирая, думает о наследниках. Много размышлял Володимир, кого по-ставити першим, кому отдати великий стол, дабы еще при жизни своей побудити остальных к послушанию перед ним. Сице глаголил Мирославу о детях: «Умельчились в сравнении с нашими отцеми, не ведают уж ни вдохновения, ни дерзости, ни любви, ни привязанности, и в умении нет прибавы; собой дорожат, а цена (им) резан 323. Ярослав – залишне хитр и коварен, хощет властити и не содрогнется пролити братнюю кровь; Святополк – умен, але не провидец, залишне непостоянного нрава, жесток, многопорочен, почитает истиной свои хоти, а волю правдой; Мстислав – храбр и честен, але нетерпелив, беспечен и не искушен в княжении; Святослав – в себе сомневается, другим верит; Борис – ласковое теля, всех мамок сосет, а настояти на своем не может; другим же безмен более к лицу, нежели жезл великого князя». Потай гадал Володимир о сыновех у Тадея, волхва-прорицателя, предсказавшего славу и подвиги Илие из Мурома; и выпало вещее:

«В ссорах и брани отыщет ся наследник; ты же не ищи, не навлекай беды». Володимир однако не послушал, убоявшись попреков от митрополита, сведавшего о грешном гадании. Егда по настоянию христов позвал Бориса 324 в первые думцы и доверил большое войско, разгорелась свара меж братеми; яростнее всех схватились Святополк и Ярослав.

О ту пору быша в Кыеве великие торжества; съехались Андрих, князь чешский, Стефан, князь угорьский, Болеслав, князь лешский, и многия иншия, включая топчаков и печенезей. И проводили время в пирах и охотах, одаряя друг друга подарками. И узре Болеслав дщерь Володимира Предславу, княжну велми учену и многомудру, ликом красовиту, поступью и повадками величаву; рече к Володимиру: «Отдал любимую дщерь за сына твоего Святополка, породнимся же теснее, отдай за мя Предславу». И отказал Володимир, ибо хотел отдати ее за гречского наследника и уже сговаривался. И обиделся Болеслав; тотчас седлал коней и уехал из Кыева, оскорбив тем Володимира и осрамив пред гостеми. Пришед в Турье к зятю Святополку, почал возбуждати супроть отца: «К тебе не благоволит, указал на Бориса, аки на преемеца, на тебя не указал, тебе же, старшему, скорее надлежит первый стол». И говорил еще, обольщая пустой надеждой: «Прими, како и аз принял, римскую веру, получишь благословение от великого Рима и помощь от мнозих государей, станешь первым в Русьской земле». И соблазнися Святополк. И вскоре, стараниями Болеслава, появился в Турье епископ Ренберн, муж вкрадчивый и обольститель, сородич немецкому цесарю; и стал поучати Святополка, како отторгнути Русьскую землю от гречских патриархов. Володимир, сведав о происках Болеслава, подослал своих мужей к Святополку, але без успеха, ибо держалось (все) в строгой тайне. Сведали ведь о турьском заговоре преждь в Царь-граде от соглядатаев при папском дворе, а после подтвердил доносом и турьский епископ. Огорчися Володимир подлою изменой; велел Святославу, сыну, схватити Святополка и жену его, понеже не ехали в Кыев по зову; и содеял Святослав по воле отца, войдя, неждан, с дружиною в Турье; и привели Святополка в Кыев, и сам Володимир пытал (его) об умысльях, заточив для назидания ослушникам в темннцю 325, Святославу же указал поса-дничать в Турье. Ренберна, римца, велел отпустити, не стращая, искал ведь коварный Болеслав поссорити Во-лодкмира с немецким цесарем.

Рече Володимпр к Мирославу: «Лутше (мне) сове-щатись с тобою, нежели с другими: те соглашаются, осуждая в душе, ты же редко соглашаешься, но часто одобряешь душою». И паки рече: «Горе мне, ошибаюсь, слушая разум больше сердца. Подхваливают, коли все отдаешь; едва придержишь честь или совесть, и уже плох и неугоден. И преждь Еидел, поминает родню Болеслав чюжими блинами». Сказают ведь, ехал однажды второпех (Болеслав) с Подола к торговым рядам и увиде в дорожной пыли дирхем; аще не мог слезти с коня без (помощи) слуги 326, ждал, пока подымут серебро. Сице глаголют, аз же не слишком верю, почали по-рочитн Болеслава после похода на Кыев, а преждь хвалили взахлеб.

Ослеплен обидой, проговорился Володимир о Сеято-полке: «Сей сглуздень замышлял совокупити супроть мя мятежей по Дреговичем и Деревлянем». И отдалось в душе Мирослава томлением и болью; подумал: еот, он сломлен и пленник, другие же не сломлены и не склонили выю.

На другой день, обуян упреками совести, покинул Мирослав теремной двор и пошел к вышгородским торгам; знал, соглядатаи не спускают (с него) глаз, и бе впервые тем озабочен. Примечал: тот ремесл христит ся, оборотясь к церкве, сей лее вовсе встал к церкве задом. И подошед к нъ, впроси Мирослав: «Что принес на торги?» Увидев в коробе резные игрушки, выбрал для детей (своих) прислужников. Давая мени, присовокупил еще и берёсту, сказав: «Отнеси своему волхву». И (ничего) не ответил ремесл, бересту же спрятал в торбу. На берёсте значилось: «Сыщите мужа, добро ве-давша Мирослава, князя Дреговичского, пусть встанет на торгах с подателем берёсты через три седмицы». Сам же повадился на торги, смотрел то коней, то сбрую, ингда покупая (какую-либо) безделицю; соглядатаи же, приобыкнув к его страсти, уже не усердствовали. И настал условленный день; явися Мирослав на торги, и вот стоит подле ремесла волхв, ходивший с Мирославом в Заволожскую Чудь. Рече Мирослав: «Готовьте коней и завтра ночью ждите за княжьей усадьбой у дороги». Назавтра же, предвечерьем, пришед к Мирославу в грусти, великий князь327 рече: «Нечто случится с тобою, приснися сон, будто ты умре. Доверь нужду, ц сниму своею заботой». И подумал Мирослав про себя, наверно, учуяли о (готовящемся) побеге. Отрече же си-це: «Ничего не прошу, князю, але на закате жизни хо-щет всяк (человек) имети дом и, разводя огнь, знати, есть, идеже опочити и что съести». Рече Володимир: «Дам тебе город». Отрече: «Нет надоби во граде. Другая моя забота: соедини земли Дреговичей в единую, како было от века; пусть княжит твой сын, але не разрывай земли, – погибнут обычаи; без них земле не бы-ти». Не сподобились словы великому князю; рече, ох-мурясь: «Идущим, куда глаза глядят, кажется, идут вперед. Заблудший – кто уверен, еже не заблуждаем. Если бы человец прозревал грядущий день, (он) не был бы столь неразумен и нетерпим». Всперечил Мирослав: «Если бы человец разумел дни протекающие, был бы честнее и чище, и больше бы внимал, нежели изрекал. Живет единожь, зачем ради одного брюха? зачем ради одного страха? Рано или поздно насытит (человек) утробу и Есплачет об утраченной чести». Рече Володимир: «Высоко ставишь человеца, он же был и остался меж Небом и Землей, не избежит Судного дни. Паук николи не запутывается в паутине; и человецу сдается, быццам желает себе добра, охотясь за счастием». И попрекнул Володимир (Мирослава): «Судишь не князем о своей земле, но досужим созерцателем о чюжой; легки глаголы, надлежащие ветру, а не временам». И представив ся велми обиженным, спросил Мирослав: «Станешь ли удерживати, коли захочу уйти от тебя?» И был ответ: «Знаю, что не смирился. Попомни же: су-проть христов – се супроть мя. Ненадежны греки, лживы их речи, непрочны обещания, але Царь-град – неоскудность памяти, мудрость мира и несметные богатства. Вижю мерзости серед нас, – сами повинны; плохи учени, еже не превзойдут наставника». И расстались. Се быша опошние словы Володимира к Мирославу.

Сколько раз слышати (человеку) в судьбе опошние словы! Грустно, коли предчует, але предчует редко.

Ночей бежал Мирослав из Вышгорода; были обнесены неприступной стеною лишь княжьк терема с коюшнями, а градские стены починали ставити заново, насыпая новый вал. И опасался Мирослав погони, ибо выпал снег; путал следы, выбирая окольные дороги. И достиг Дреговичей, и скрывался долго в Припадьских лесех, пережидая, ибо рыскали округ отряды Святослава; и выбрался глухой зимою ко стану мятежей близ Случи, идеже предводил Посока, бывший бирич Выше-слава, новогородского князя. Удивился Мирослав, считавши, еже (Посока) убиен христами. Рече Посока в радостех: «Сколько мертвых, о кых думаем, что живы, и сколько живых, почитаемых мертвыми». Впроси Мирослав: «Ужли слепы (мои) глаза? Пока шел к тебе, встречал по лесем не дружин, не могучих богатырей духа, но жалких заговорщцей, толпища разбойного людья; грабят по дорогам и по селищам, возбуждая ненависть смерей, сечи же с епископами да прихвостами их уклоняются; нету им единого князя, бессчетно вожаков, не почитающих волхву и не слыхавших о Могу-те». Отрече Посока: «Сожигает мя позор сей, але бессилен. Нету ныне сынам Даждьбожим главы, еже мыслила бы о Русьской земле, и очей нет, прозирающих со-бытья; князи перебиты, волхвы задушены в темницех, а те, иже в лесех, утратили гордость». Рече Мирослав: «Мокрая куриця цыплят не водит; ужли перемогли нас христы? Не упасли бозей, может, убережем обычай». Рече Посока: «Истоптаны уже и в наземе, яко обере-мок сена у коновязи. Мало чести ныне в человецех, легче им уже холопити, нежели волей искати свою волю. Се присловье ядовито, да на всех устех: «Холопя, обретешь княжение, а княжа, охолопишь ся». Рече Мирослав: «Ведал, трудно сберечи честь, але не ожидал, что так просты и скоры пути к бесчестью». И думали с Посокой о грядущем, и стали закликати (к себе) мятежей, дабы единити силы. Але новые вожаки их сказали с погрозою: «Кто такие, чтобы звати нас и ве-лети нам?» И недоумевал Мирослав. И вот пришла весть, еже Болеслав, князь Лешский, выступил супроть Володимира, и с ним немцы и печенези, всего до 30 тысяч войска; по слухам была уже сеча, и разбили лехи и немцы близ Берестья войско Святослава 328.

Все перепутано в лихолетье, и правда сокрыта неисчислимой ложью. Иные из болярцей, возвышенные Святополком, ободрившись поражением Святослава, позвали своих сторонщиков и обратились к правоверям: «Будем заодин; идет Болеслав выручити Святополка, нашего князя, ибо Святополк супроть христов и супроть кыевцев, измучивших (нас) поборами». Возмутясь клеветою и подлостию, Мирослав ходил по станам и по селищам вместе с Посокою, говоря повсюду: «Лгут прихвостни Святополчьи; или (вы) забыли, кто преследовал и утеснял совесть? кто сдирал непомерное полюдье со смерей? кто губил веру и разрушал святища? Идет Болеслав не ради Святополка, но ради своей мзды, еще ради римцев, иже хотят христити деревляней и дреговичей в римскую веру, она же злее гречской». И призывал встати едино супроть находников. Ему отвещали: «Осилим христов с помощью лехов и печенезей, а тамо и их прогоним». И обличал Мирослав наивные речи глупых ленивцев, але не мог переубедити: оттого сильна ложь, что застит правде.

Болеслав же, продвигаясь без задержки, занял Турье; встретили его турьские болярцы яко первого друга и, доверившись, сами открыли вороты. Обещал Болеслав не грабити стольного града своего зятя; однако, войдя, позволил грабежи и бесчиния, како и повсюду по Дреговичем. Реша к Болеславу печенежские князи: «Теои и немцы все растащили, нам же, несущим тебе победу, мало добычи, идеже обещанное?» Болеслав отрече: «Вам кругом недохап; позычте по церквам и монастырям, тамо спрятано злато и серебро». И разбивали печенези церквы, и убивали людье, требуя сокровищ. И бежали от лютости их христы в лесье, одни к Сакуле, Святополчу болярцу, другие к Мирославу; он же сложил из беглян (целый) полк и воеводою поставил Петра, Беличанского старейшину, христа по принуждению. И порицаша (Мирослава) волхвы, он же держался на своем, внушая: «Увидят люди вашу заботу и вспла-чют о прежних бозех».

И се привел Сакула свои полки к Болеславу, и было с ним кроме христов до тысячи заблудших правоверей. Рече Болеслав: «Добре, добре, поведу вас на Володими-ра, вы же найдите себе коней, оружие и припасы».

Собрав до 5 тысяч воев, выступил Мирослав супроть Болеслава; воеводами (его) были Посока, упомянутый уже Петр и Склов, велемич, купец из Турья; и нападали без роздыха из засад, посекая ратную силу находников. И се окружили Мирослава у Припади за Волчьим Взлобьем. И послал Болеслав вперед Сакулу, сам же с дружиною встал назади. И сжег селище Болеслав, а селищаней велел убити от мала до велика; и было без нужды, от пустой ярости; и доныне на том опаленном месте одна бузина, другое же ничто не растет. Увидели правоверы, еже обманулись, и, раскаявшись, перекинулись к Мирославу, исполчившемуся для брани. И едва попалась сеча, побежали полки Сакулы; и велел Болеслав избивати бегущих; сказал воевода Бо-леславль Вжеш, пожалев несчастных: «И сами ведь бегаем от силы». И се стащили старого воеводу с коня, и отняли меч. И погнались (лехи), и секли мужей Сакулы, поражая со спины; и убили Сакулу; предатель ведь подобен ореху: коли не разгрызут его одни зубы, раскусят другие.

И вот рассеялись вороги, и тогда отступавший уже Мирослав снова крепко ударил, сложившись всею силой, и опрокинул лехов, и посек еще немало немцев, случившихся на пути; и ускользнули бы в лесье (правоверы) с победой, але приспели как раз печенези и разбили войско Мирослава; всего лишь тысяча воев убереглась от смерти.

На другой день к Турью подошло войско Володими-ра: дружина Волыньского князя Всеволода и новая дружина Святослава; сам Володимир, сильно простудившись, остался в Кыеве, ожидая набега печенезей. И сразились войски, являя друг пред другом образцы мужества, и разошлись, усеяв поле павшими, а победы не было никому. И возмутились печенези, ибо Болеслав щадил лехов и немцев и не щадил печенезей; сказали их князи: «Заплати сполна, не то перейдем к Во-лодимиру». И вышла ссора, и схватились за оружие, и быша убитые от лехов и от печенезей. И снялись уже печенези к Святославу. В сей час подали Болеславу грамоту от Володимира; назначалась упредити сражение, але коварно запоздала. Предложи Володимир, не желая губити полки и боясь стесненья по границам: «Верну Святополку Турьский стол, ты же уходи немедля». Обрадовался Болеслав, покинули ведь его печенези, с чехами же и с немцами опять осложнилось; и послал тотчас к Володимиру: «Замиримся на том».

И пал Святополк в ноги Володимиру, и в слезех повинился пред ним; Володимир же отдал Берестье и прилегающие земли Всеволоду, Волыньскому князю, дабы прервати впредь сношения Святополка с лехами. И вернулся Святополк в Турье, затаив зло на отца, на Святослава и на других братей. Вернувшись, немедля позвал варязей в дружину; вскоре, наняв лжесвидетелей, обвинил Володимирова воеводу в молениях к Могожи и посадил на цепь, яко разбойника и татя; и было дерзким вызовом. Володимир же промолчал, поглощен иными заботеми.

В тот час исполни ся тревогою вся Русьская земля;, ожидали люди большой войны с лехами и с печенезями. Полотьскии князь поссорился с ятвяземи, и кончился долгий мир, и вновь почались брани и людьские беды; дымом поднимались обретения общин, родей и целых племен; вспомогали ятвязем семголи и варязи. И кругом были недовольные, и осуждали Володимира, больше всего пеняя ему, что простил Святополку, а не покарал жестоко за измену; нельга ведь князю проплати ни единой неправды, дабы не погубити ся и земли своей мнозими неправдами. Всяко зло, коли не наказано, обращает людье на князя.

И пришло возмездие: обидевшись на отца, Ярослав отказался присылати в Кыев полюдье [329]; и ссылался на неурод, было же пустой и очевидною отговоркою; сместил (Ярослав) по примеру Святополка Володимиро-вых воевод и удвоил дружину за счет варязей. И триждь посылал к Ярославу Володимир с увещаниями, але без пользы, – тяжкий удар в родительское сердце: почал ведь (Ярослав) препиратись в пору крутого стесненья: егда напали печенези, и переяславцы, потерпев поражение, молили о скорой допомоге. Хворый, але превозмогая страдания плоти, снарядил Володимир Бориса супроть печенезей. Провожая, рече: «Казню Яро-полка, чтоб отвадити сыновей терзати печень отец своих». И велел сбирати новое войско и мостити реки для обозей, говоря, сам пойдет на Новгород, але сокрушил недуг великого князя. И слег в постелю, но и тогда не отступился, не пал духом, исполненный надежды и обыкший к силе. Рече: «Погожу седмицу». И повезли его в Березье, в новый, не обжитый еще терем, идеже содеялось ему совсем плохо. И позвали Фотия, инока Печерского монастыря, мужа велми учена и любима Володимиром; и умре великиии князь ™, не веривши в свою смерть до самой смерти.

Холопе, холопе, кто из холопей не надругался над телом мертвого господина? Умолчали подло о смерти Володимира митрополит и первые велможи, боясь Свя-тополка; он же появился в Кыеве, едва известили о недуге отца, и просил дозволения пойти воеводою су-проть Ярослава, ибо ненавидел брата, аки главного себе соперника. Однако ж и таити долго о кончине великого князя было неможно: стояла жара, и тело подпортилось331. И возвестили, егда уже молва о смерти потрясла Кыев, и Святополк, занявши княжий терем со своими мужеми, потребовал привезти покойного и вызвал к себе турьскую дружину; але тоже не послал вестников по Русьскои земле, велев напрочь закрыти кыевские вороты; и переняли дороги, не впуская и не выпуская людье. Рече Святополк при погребении: «Аз есмь старший, более всех любимый и любящий сын почившего, и се наследую, верный заветам». И сместил всех, принявших враждебно, иных тотчас повесил, а поклонившихся осыпал подарками; и пошли велможи Еереницею, и каждый проискливо воздавал хвалу Свя-тополку, обещая верную службу. И князи церквы, на-стращены свирепостию, приняли Святополка с притворным радушием, быццам запамятав, что не дорожит христовой верой. И видя поддержку, ободрился Святополк и послал убити братьев Бориса и Глеба, дабы не оспорили его прав и не сложились с Ярославом. Братья, предупрежденные о замыслии, пытались защитити ся, быша однако вероломно оставлены велможами и слугами; поторопились холопе предати слабых, ожидаю-чи себе мзды от сильнейшего [332]. Се растление нравов, насмешка над обычаем, неслыханный прежде позор! Быти ли живу слуге или гридю, покинувшему в беде князя? – но то прежде, то прежде, ныне же процветает. Не отрекся бы Володимир от христов, увидев мерзости, творимые на свежей могиле? Христос явил облик в терзающих Русьскую землю. Всё смешалось, честь оборотилась в пустое слово, люди погрязли во лжи и двуязычии; лишились правды и даже желания правды. Подлое вершилось повсюду уже открыто, и кто возвышал голос совести, платил жизнью. Ярослав, ненавистник отца, получал тайные вести о замысльях его от

Предславы, сестры, девы быстро растлившейся в пре-мерзких похотях, тоже зложелателя к отцу своему – обвиняла Володимира, и за Болеслава не отдал и в Царь-граде не просватал; и вот, готовясь выступити супроть великого князя и не ведая еще, еже умре, учинил Ярослав в Новгороде кровавое побоище, убивая с помощью варязей приверженцев Кыевского стола и Великой Руси, верных мужей Володимировых; они же, вооружившись, призвали новогородцев и стали посекать заморских наймитей. И не погнушался Ярослав вероломно отмстити своему народу: успокаивая и сея обещания, отнял мечи, а вслед за тем перебил безоружных; и пролилась кровь неповинных, вопия супроть лжи и насилия [333].

Тако неправое дело, кем бы ни вершилось, оканчивается стыдом и позором. Вещими быша словы, неко-ли изреченные Володимиром: «Чем величее муж, тем нелепее (его) конец».

Домыслы и догадки обкутали смерть Володимира, а правды ни от кого не слыхал, свидетелей не осталось. Живуча молва при живой лжи, не умолкает в людех. Иные говорят, не умре Володимир, и другой муж бысть погребен под именем его; возмущен безмерно алчностью детей, коварством и хитростями князей церквы, Володимир разочаровался в княжении, разуверился в правде, отвратился христианского учения и ушел в Болгары, идеже скончался тихо, отшельничая, в правой вере, чтя Могожь и Влеса. Другие утверждают, был отравлен по сговору неких епископов и князя Бориса, добавляя (при этом), еже Фотий, инок Печерского монастыря, по вокняжении Святополка исчез бесследно. Не смею ни приняти, ни отвергнути, ведаю же, что христы присвоили себе новые права, ссылаясь на словы Володимира, изреченные якобы в день кончины [334]; и вот, еще более неволя души, потащили христы люд на расправу, и правда совести и желания была для них первым преступлением.

Се пример горькой судьбы: покинул Володимир родных бозей, и бе оставлен ими. Умудрили же его ради пущей казни: тянулся к мудрости, але не проницал ее. Любил чтение о великих мужех, находя пользу в поступках и поучениях; примерным государем считал Актавия 335, оглашавшего пред думою и народом писания мудрых, але николи никому не следовал. Из князей Словеньской земли больше всех хвалил отца своего Святослава, замечая с грустию: «Великие души терзаются убогостью человеческого и жаждут божественного, оно же недосягаемо…» 336

Его деяния не принадлежат уже ему; желания вознесли и желания погубили, но что человец без желаний? Узнав о смерти Володимира, Мирослав воскли-ца: «Умре ворог мой, кого ненавидел больше других, и се горюю. Странно горе мое не разделити, але человечно оно». И было – как бы внезапу замерло пение птиц, жутко умолкло округ и смешалось в сомнении. Уходили многославные вожди племён, и леты погребали память о них, и не скорбели юные побеги о вырубленных рощах, – в первые же дни терзает взор пустота: бе хозяин – и нету, бе властель – и явилось подобие его. Смерть простого людина оставляет боль в сердцах близких, смерть великого мужа завершает времёны; исторгая тем скорбь безмерну и необъятну о минулом, рождает и новую надежду. Но пусто во дни погребениа, и дрожит каждая душа о себе, прочь гоня видения о недалеком. Рече еще Мирослав: «Жил Горим – был хулим, умре Горим – все ушло с ним. Много беды причинил Русьской земле Володимир, але ведь на свой лад пекся о благе ее. Не тако ли и мы заблуждаемы в желаниях? И не в том ли порок человеца, лишивший сна и надежды: стремитись к одному, а творити другое? Мечта николи не подобна достигнутому».

Во имя правды признаю свою ложь, если увижю (ее). Кто не сознаётся во лжи, смеет ли поминати правду? Починал Володимир под сенью Добрына, удивляясь, еже одни латки, а пекут блины разно. Глаголил тогда ко гридям от науки наставника: «Зачем вы, если хотите думати моим умом? Одну тень мне подарило солнце, ужли другой обязан подаркам, иже раздаю, и плетям, кыми учю ослушников?» Але со временем забылась наука: коли развращати, развратит ся и самый непреклонный, коли изо дня в день внимати льстиве-цам, утратит меру и самый разумный.

Привязали душу христы, стянули цепеми лжи, але во всю жизнь (Володимир) не доверял Христу; полагая, еже души умерших (праведников) во всякий час стоят над живыми, многие из молитв обращал отай к духам тьмы, они же, как известно, не внемлют человецу; любил починати дело, коли из лунного серпа не скатывается яичко; причину всякого мора находил в том, что поганят протекающие воды; услыхав о неком ярыжке, помочившемся в Реку, велел бити его едва ли не до смерти.

Признаком мудрости считал Володимир краткость суждений, Впроси у нъ однажды некий сурожский князь: «Ни конца, ни краю твоей земле, скакати – не обскачешь, летети – не облетишь, како же управляешь?» Отрече: «Изменяя привычку». Другой раз рече к нъ свейский конюг: «Мы, свей, ловчее, и скоро вершим всякое дело. Русьские просторы располагают к лени ума и тела. Большое колесо и медленнее раскручивается, и медленнее останавливается». Отрече: «Але ведь и дальше везет».

У каждого племени свой путь; все вышли из одного и, разойдясь лучеми солнца, сойдутся в одном, и каждое (племя) осветит и согреет мир. Но не суетным ожиданием, а Еечной заботою обо всех и тяжким тружени-ем ради истины.

Идеже Русьская земля ныне, куда повели ее хрис-ты? Быша могучи духом словеньские племёны, а ныне торят чюжие тропы: сытят их ложью, умиротворяют бесчестием, одушевляют посулами, одаряют словеми Христа и казнят от имени его. Но сколько бы ни блуждали, вернутся к истоку и вновь обретут свою правду, ибо в ней – они сами; переварят вредную пищу, еже съедена неволею. Мнозие погибнут, пока (это) случится, но скажут уцелевшие: меж человецем и боземи не бы-ти посредникам: человец починается в божьем, (он) часть мира, равная со всеми частями, и продолжение в оба конца; (он) служит вечности обретением совершенства в преходящем.

О скорби скорбей, дайте досказать внятно, не истекайте, словы мои, в слезы и в молчание, доколе не окончу.

Собрал Мирослав правоверей отовсюду, сколько мог, и не было средь них согласия, – изнемогли в лишениях, ибо (ничто) не предвещало уже победы. Глаголили иные даже из волхвов: «Что бедствовати по лесам гонимым? Лутше христитись, сохранив в душе бозей, нежели лишитись жизни, – поверженные не сберегут ни веры, ни обычая». И се округ мятежили люди, – в Рос-стави, в Сюждале, в Смилени, в Менеси, в Чернигах, але иными быша их хоти; не ведая о прошлом, тешили ся обманом христов, говоря, не от людей людьские беды, но от всевышнего промысла. С горечью внимал (этим) людем Мирослав, а они с недоверием слушали его. И звали бити кто попа, кто боляреца, кто князя, проклинали разлад и неспокой русьского духа, а разумения было мало. Гремела гроза уже о новых времё-нех: от Новгорода и от Кыева шли встречь друг другу великие войски [337], и стонала земля от множества коней, и скрип саней и бряцанье оружия раздавался от Варяжского моря до Сурожья. Рече Посока: «Чюжою стала родная земля; сколько болеть душой? сколько ясти березовую кору и липов лист? [338] – поищем доли в иных пределах». И снарядился в далекий путь. Последовали за ним многие правоверы, и жены их, и дети, а всего больше 10 тысяч, и Мирослав не удерживал их. Когда же спустились по Буже, ограбили (их) печенези; изгнанники же, отчаясь, уже ни о чем не жалели. И ушли за море, и поселились в Сирийской земле; до сего дни тамо их селища; называют ся могутеми, поклоняясь Могуте, аки первопредку своего племени. Се словени, сказают, воздвигли великий храм Могожи, защитившей (их) на трудном пути. Когда плыли, поднялась невиданная буря; ужасныя волны одну за другой проглатывали переполненные лодин, и страх объял людей, п приготовились уже покорно принять свою участь; волхвы же, облачившись в лутшие одежды, взывали к Перуну, але не внял (Перун) оставившим древлие святи-ща, и молились Влесу, и тоже не ответил; смилостивилась лишь Могожь; спустила с Неба белого сокола, и улеглись морские хляби. Но разве утешились сердца? Земля родная ведь не та, еже оделяет прибытком, но та, идеже судьбы – наши и наших отец.

Вслед за Посокою разошлись и другие правоверы, больше всего в Заволожскую Чудь; немногие остались с князем Мирославом. И гадали волхвы о грядущем, и выпало древлее рекло: «И ратай плакал, а жниця не весела». И думал Мирослав с грустью: отступились люди, принеся бессчетные жертвы, – разве осудишь? По-хотели спасения, не желая болыи умирати, – разве возразишь? Спасает себялюбие, но оно же чревато погибелью; в любви к другим сокрыта истинная любовь к себе, – было ли бегство любовью?

Горе нам, горе! Вот, люди похожи, различаются лишь времёны; и если различаются люди, то сходятся их цели. Настоящую мысль не поймешь, – буравит ум дальней красотою, волнует неодолимым почутьем правды, и тоскливо, что (ты) не причастен к сей мысли и не разумеешь ее; но мука досадного непонимания обнажает иные истины, – не прибавляют и часа жизни, але радостней шаги сердца.

Слезы размочают, каменность души приводит к трещине; плачю, чтобы собраться с силою, сдерживаю слезы, чтобы не расстаться с нею.

Недостойно, коли помнит муж о смерти; идеже и когда встретит, не его печаль. Помнящий (о смерти) дерзнет ли ради подвига? Достигнет ли совершенства в заботах? Страстью и верой в бессмертие сотворит муж имя свое. Се словы из Вед, и разве не истина? Серед убогих, неимущих смерей редко услышишь об исходе, – пресыщенный жизнью боится боле голодного. Довольство ся бережет, лишь нужда не щадит. А человец – разве не беспощадность ко страхам? Не ведаю, предчу-ял ли князь Мирослав погибель, але речи его быша напоены тревогой. Се его словы, морозящи догадою: «Коли времёны убыстрили бег, и (ты) невмочь задержа-ти, нагрянула старость». Не усомнися (Мирослав) в повелении совести, але усомнися в ближней удаче. Рече: «Дабы уцелети, надобь принята, еже отвергает совесть. Горько питие лекаря, але легче бывает. Вози вернут ся, времёны не воротятся. Победим христов, себя же не возродим. Кто наследует нам, коли не сбережем наследства?» И не все согласились, иные попрекнули изменой; осудишь ли непреклонного?

Рухнуло древо жизни; обочь одинокий, и нет ему близких, иже утешили бы штодневной заботой. В удаче суета губит, в беде спасает земная забота. Обесчадев, вдов от близких остался Мирослав к исходу дней, какою же силой укреплял себя? Не разгадана мною вполне притча об Артамаке, скуфьском вожде, Мирослав же повторял ее часто. Вот, не рождались у вождя дети; и брал новых жен, и повторялось. Сказали волхвы: «Самое плохое новое лутше самого хорошего старого. Отречись и обретешь сына». И жалко было оставити стол, и не было уверенности, что сбудется, але отрекся. И вскоре родися ему сын, и бе счастлив Артамак, и се речение от него: «Нет обретения, еже дороже доброго сына, без семени своего угасает человец задолго до смерти». Находил Мирослав в притче еще и то, что не бросается в глаза.

Зимовал Мирослав в земле езеричей, в Сховах, селище близ Птичи, и было с ним воев около сотни. И пришли мятежи от Случи, христы и правоверы, числом до трехсот, и привел их Куконбс, христ, бывший стремчий Святослава, сына Володимирова. И стал Куконос рядом в Гребёнех. Впроси Мирослав: «Чего ищеши, Куконос?» Отрече: «Грабим и убиваем болярцей и огнищан, утес-нителей наших, и князей не любим. Тебя же не тронем, наслышаны о тебе. К весне нас сберется в десять раз болып, поведи в Тавры, сказают, тамо велми богато, много поживы, и лежит без присмотра». Рече Мирослав: «Преждь не разбоил и ныне не стану. Вижю однако серед толпища, еже с тобою, богоотступником, истых правоверей». И устыдясь, перешли иные из право-верей к Мирославу. Рече Куконос: «Поплатишься». И ударил Мирослав плетью Куконоса, говоря: «Кто смеет стращати вольного князя?» И отъехал Куконос со своими, убоясь ссоры. И случися вскоре после того нужа Мирославу идти в некое селище, идеже ожидал хворый Дулей, владыко Дреговичский. И пошел (Мирослав) к нъ с немнозими мужеми. И перешли по льду Птичь, и вот почал спотыкатись конь Мирославль. Ре-ша мужи: «Дурной знак, князю, надобь поворотить». И не поворотил Мирослав, торопясь, бо Дулей бе при последнем дыхании. Едва въехали в лесье, стрёлили в Мирослава из засады люди Куконоса отравленными стрелеми; и попала одна стрела в руку, другая в гортань, в кровоток. Подхватили мужи князя, он же успел промолвити: «Нелепо, нелепо». И впал в беспамятство; потеряв много крови, до темна умре.

Сице завершил путь Судьбы князь Мирослав. Всего дней его жизни было семьдесят два лета, четыре месяца и два неполных дни. Погребен по древлему обычаю на правом береже Птичи. И сыпали могилу: Домжар, волхв, друтич; Куфин, волхв, жудин; Моргун, турь-ский болярец; Дадон, купецкий старшина из Черниг;.Усхоп, беличанин, старший конюший; Семидбл, сотский; Крев, сотский; Морозко и Молчун, скомороси; Дружина, новогородец; Тур, Лепко, Севко, Умил, Ратай и Шапко, дреговичи, смеры; Ерумил, чашник из Кые-ва; Голм, жудин; Чурила-плотник; Крев-чеботарь; Ярун Ведрич; Найден и Волк из Постави, рядовичи; Ненаш, Лепко, отроки; и аз милостию Неба, пишющий строки; остатние пали в битве, храбро сражаясь и отмстив Куконосу.

Всплачьте, люди, взрыдайте тихо, ибо больна память, и аз безутешен: принял Огнь и навек сокрыл великое сердце; с Мирославом ушло время моей жизни. Почил славный богатырь Русьской земли, не изведав всех радостей бытия, но с лихвой испытав горе, еже случается серед живых; события искушали его, толкая к ненависти и к вероломству, к обману и злобе, он же не поддался, и, павший, торжествует.

Шепчут уста к Могожи и Роду, не умолкает надежда. Тяжки времёны, вменяющие в вину незаурядное стремление и умельство (мужа); се железы на икрах бегущего; коли сердце не удержати, дальше тела летит оно в скорби, и вновь пустует дорога. Нет утешения; принесли себя в жертву, что же безмолвствует Небо? Что же бози молчат о Правде? К чему послужили брани, раздоры, насилия? К чему послужили словы мудрых и уроки великих? К чему послужили все обретения, коли исчезают? Не скажут дни о смысле дней, и мудрость о мудрости не скажет, но поскольку (мы) рождены, не отступим заповедей родивших нас, станем жити вместе, проведем сей час в радости, утешась посильными свершениями. Не станем изощрятись: все указано самой жизнью; средь нас бессмыслие, среди нас и смысл, средь нас подлое, але и честное средь нас; не объяти мудрости нашей. Се отчаялся, але вслед обрету надежду, всплакал, але вслед рассмеюсь, исполню долг и предназначенье, а о протчем и не помыслю, – пустое. Долг мой – посильное, предназначенье – непосильное; изречено предками: «В дерзанье оправдание пред бози».

Скорбь моя о Русьской земле; подобно человецу, не ведает до поры о себе племя; дано пострадати, дабы очистити душу и прояснити зрение. Что ьерно о чело-веце, верно и о племени; возрождается жйвый, и коли бе честен, человецем, коли бе псдл, – змеем ползучим, аспидом. Бозродившийся на земле находит уже знакомое. Воистину: всех, кого вижю, встречал прежде; сэ почутье правых, ничто им не ново, покоряя новизною, и дает силы устояти. Увы мне, увы, трудною и несправедливою содеяли жизнь мою хорошие люди, слишком хотевшие быти лутше, нежели есть; не скверные, не подлые, не нищие сердцем, но великодушные и богатые; в непосильном бремени желаний и неутолимости опершиеся на худых и тем сгубившие в них свою силу. Одумаются ли, что от них зависит? Не умолкнут ли вовсе пред сонмищем низких и никчемных, павших наземом?

Измучен ночной тишиною и вечерьем судьбы, говорю запоздало: живи, как бы вечен; пугаясь смерти, (ничего) не доведешь до конца; не оставившие плодов, хотя бы цвета, зряшны, и се не оспорити в поколениях. Велика любовь и безмерно счастье любви неомраченной, але и любовь пуста – голое дерево, коли не сыскать плода меж ветвей. Не возношусь: кто есмь? и что есть богатье мое в сравнении с богатьем людей и времён? Не дорожу собой, что жизнь моя? – не удержит и дня, другому уготовлю место. Болью пишю – лишь кровь оставляет следы; ожерелье из слез окаменелых повесьте у сердца в память о Мирославе, ибо страдал вместе с ним. Имени же нет у меня.

Жизнь приснившаяся и (жизнь) наявленная. И во сне протекает в радостях и в огорчениях, в обретениях и утратах, – отличити ли подлинную? И в одной добро или зло сотворится, и в другой, и в одной желание настигнешь или упустишь, и в другой тоже, – когда жил? когда радовался? И в одной друзии и вороги, и в другой, и в одной заблуждение и прозрение, и в другой, – идеже суть? в которой из них? Але вот различие: аз сберегаю сон, явь же сберегают люди; и коли ни в чьих очех не отразился мой лик, и мое свершение не обратилось в ступень для восходящих вслед, (то и) не бысть наяву, а все приснилось.

Противоречием отмечены древлие письмены. Их краткость – удар стрелы после долгих хождений в поисках добычи, вздох о пережитом во всей жизни. «Возбуждающие красоту и любопытство сеют неспокойное. Мудрости обременительно полное знание, а полному знанию обременительна жизнь. Красота делает чело-веца забывчивым и отрешает от заботы. Малое знание пагубнее невежества, а самодовольство хуже страха»… Але ведь и другое прочтешь в «Изборнике поучений»: «Ум себя губит и воссоздает. Красота себя исчерпывает и нарождает. Процветают же народы, у которых больше мудрецов и больше сказаний».

Когда дождь и ветр, и сосна, раскачиваясь, скребет ветвью о ставень, и всё в доме спит, думаю о прежних людех: нечто ведали, о чем утаили. А коли и поведали немногое (из сокровенного), како истолковати гордые их словы, бередящие и боль, и радость, и тоску, и новую надежду?

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Символика, связанная с древнеславянским языческим культом. Знание предков рода в пяти поколениях считалось, как видно, условием духовного совершенства.

2 Не совсем ясно, какие события имеются в виду. Во всяком случае римский император Траян (98 – 117 гг.) пытался овладеть междуречьем Дуная и Днестра, однако войны против племенного союза венедов, в котором славяне занимали выдающееся положение, приняли затяжной характер и не привели к намеченной цели.

3 Со II века аланы проникают до Дуная. Сначала они вряд ли серьезно тревожили римские гарнизоны, но затем, рассорившись, повели против империи большую и успешную войну, нанеся римлянам ряд крупных поражений. В 242 г. аланы разгромили во Фракии войска Горднана III.

4 Речь идет о собственно готах, первоначальных готах, которые в конце II – начале III века, возможно, по указанным причинам дзинулись от берегов Балтийского моря на юг. В IV веке готы, обеспечив себе сильные позиции в союзе кочевых и полукочевых припонтийских племен, дали название варварской диктатуре, державшейся на непрерывных грабежах и войнах.

5 В доступных нам источниках не упоминаются Славье и Горад как центры славянских племенных образований, хотя арабские историки единодушно называют два крупных торгово-поли-тических центра Древней Руси, правда, уже в более позднее время, – Джерваб (в другой транскрипции Хордаб или Хадрат) и Селябе. Славье и Селябе, Горад и Хадрат близки по фонетическому звучанию, хотя, разумеется, на этом основании трудно утверждать, что в рукописи и в арабских документах говорится об одних и тех же городах.

6 Среди ученых до сих пор нет единого мнения о прародине славян. Одни ищут ее в Северном Причерноморье, другие доказывают, что она на Нижнем и Среднем Дунае, третьи называют Северное Прикарпатье, иногда Висло-Одерское междуречье, бассейн реки Припяти, Закавказье и Северный Иран. В известной степени все они правы, ибо праславяне, сначала охотники-кочевники, а затем и оседлые земледельцы, мощный этнический поток древних времен, прошли за тысячелетия своей сложной истории все указанные территории.

Весьма любопытно, хотя и крайне двусмысленно упоминание о «сарматах, говоривших подобно». Придерживались ли сарматы точки зрения Милана или же иные из сарматских племен говорили на языке, сходном с праславянским? Нельзя исключать вовсе последнее допущение. Ведь праславянский язык по разным параметрам обнаруживает сходство со всеми индоевропейскими языками, в том числе и с такими, как кельтский или хеттский. Следует также иметь в виду, что сарматы не избежали влияния более высокой скифской культуры, а связь славян и скифов представляется современным исследователям гораздо Солее многосторонней, чем допускалось прежде.

7 Забота о благе гостя у древних славян считалась одним из основных критериев нравственности. Хозяин обязан был отомстить за гостя любому обидчику. Причинить зло гостю, в том числе иноземному, считалось тяжким преступлением и позором. Об этом упоминают многие древние авторы, в том числе византийский император Маврикий (582 – 602 гг.).

8 Гунны полностью разгромили аланов-танаитов, т. е. аланов, поселившихся на Дону. Видимо, это произошло в самом конце III или в начале IV века.

9 Скорее всего имеется в виду Боспорское царство. Надежных сведений о дани Боспорских царей в пользу готов нет, но в 237 г. готы пришли в устье Дона и овладели Танаисом, принадлежавшим в то время, по крайней мере номинально, Боспорскому царству.

10 С середины III века готы опустошают балканские провинции Римской империи, разоряют и грабят греческие и малоазиатские города – Эфес, Нимею, Никомедию. В 251 г. многоплеменные полчища во главе с готами овладели Филиппополем во Фракии, захватив в рабство тысячи людей. Войска императора Децня, уЕлекшись преследованием, попали в болота и были разбиты наголову. Преемник погибшего императора Галл обязался выплатить готам большие суммы «субсидий». В 267 г. 250 – 300 тыс. готов и их союзников с семьями и имуществом вторглись вновь в пределы империи, располагая большой армией и мощным флотом. Однако Клавдию II удалось остановить их на подступах к Греции и повернуть назад. Вскоре после этого единый готский союз племен распался, и готы разделились на так называемых западных и восточных.

11 24 августа 410 г. вестготский вождь Аларих, нарушив клятвенное обещание в вечном служении империи, напал со своими союзниками на Рим. Три дня вестготы и присоединившиеся к ним римские рабы грабили город.

12 Покровитель славян, бог Солнца. В языческом пантеоне древних славян насчитывались десятки богов, полубогов и духов, связанных сложной системой соподчинения, основанной на мифах, до нашего времени, впрочем, почти не сохранившихся. Выражая нравственные табу и императивы языческого общества, мифы отражали преобладавшие воззрения на происхождение человечества и роль человека. В этом отношении языческая культура древних славян принципиально не отличалась от языческих культур, например, Египта, Греции, Рима, Таиланда, Индии или Китая, хотя история восточнославянского жречества, как социальной силы, паразитирующей на мифах и заинтересованной в их развитии и систематизации, значительно более суровая и короткая. В настоящее время исследователи все еще не располагают достаточным материалом для полнокровного воссоздания мифов и религиозной философии древних славян, однако различия и даже расхождения языческих представлений простого народа н высшей прослойки жречества подтверждены материально.

13 Речь идет о гуннах, тюркоязычных кочевниках, пришедших нз Центральной Азии и образовавших к IV веку в Приуралье в результате смешения, главным образом, с уграми и сарматами самостоятельную этническую группу. Считается, что гунны в конце IV в. положили начало Великому переселению народов.

14 В «Слове о полку Игореве» курени упоминаются в качестве наиболее характерных поселений Руси: «Всеслав князь людем су-дяше, князем грады рядяше, а сам в ночь влоком рыскаше: из Кыева дорискаше до кур Тмутороканя». К сожалению, понятие «кур» до сих пор неверно трактовалось переводчиками «Слова»; они переводили: «Дорыскивал до петухов Тмутороканя» (см., например, перевод И. П. Еремина).

Курень, кур – многозначное, интересное слово; в древние времена оно означало поселение непостоянного типа, группу изб, людское гнездовье. Отсюда курная изба, т. е. изба с открытым очагом. Энциклопедический словарь Брокгауза (1896 г.) еще отождествляет курень с лесосекой, и это наводит на мысль, что первоначально курени ставились в лесных массивах, в какой-то мере защищавших от набегов врага.

15 Искаженное имя готского князя Винитара, одного из преемников Германариха, короля остготского союза племен, разгромленного в 375 году гуннами.

16 Из этого, между прочим, следует, что в Поднепровье должна была быть и «пашущая рысь», и, возможно, «рысь ремесленная», т. е. уровень социального размежевания здесь, вероятно, был выше, чем в других государственных образованиях древних славян.

17 Вопрос о происхождении слова и понятия «Русь» до сих пор еще не решен однозначно исторической наукой. Объяснения в рукописи представляются довольно любопытными. В самом деле, в период значительного похолодания, по крайней мере, в Европе, когда в движение пришли сотни тысяч людей, оседлые жители Среднего Поднепровья могли окрестить беспрестанно прибывавших переселенцев «рысью», то есть людьми кочевными, рыскающими в поисках лучшей доли. Это название скорее всего должно было закрепиться не за пришлыми родами, сохранившими свою организацию и вернувшимися позднее к насиженным местам, а за остатками распавшихся и погибших родов, за голодающим, обездоленным и беззащитным людом, добравшимся до Среднего Поднепровья уже мелкими группами. Это была, думается, по преимуществу демократическая масса, в которой уже несколько новую роль играли князья и старейшины, – самоорганизация «Рыси», насколько можно судить, с самого начала отличалась от традиционной организации социальной жизни в славянских племенах, и об этом имеются свидетельства.

Оказавшись без пахотной земли в условиях стихийного и, конечно же, весьма относительного перенаселения, без средств заполучить землю и обработать ее, «рысь» вынуждена была на первых порах или наниматься холопами, что при общей угрозе голода и примитивности земледелия было выходом немногих, или продавать свою «рабочую силу» единственно возможным тогда обра-8ом – идти в наемники, спрос на которых хотя и колебался, но никогда не исчезал полностью. Дружины профессиональных воинов, «рысь», а затем «русь», сложились постепенно; на протяжении многих десятилетий их питали беглецы из всех земель необъятной Древней Руси: холопы, изгои, авантюристы, люди, по разным причинам преследуемые властью. «Рысь» явилась истоком, прообразом и колыбелью гораздо более позднего казачества, этой своеобразнейшей и своеобычнейшей социальной группы Российского общества, унаследовавшей вместе со станоБой организацией некоторые внешние атрибуты древней «рыси», например, чуб, какой с гордостью носил и Святослав.

Не следует думать, что «Рысь» – уникальное, чрезвычайное явление тогдашних времен; рыцарско-разбойничьи союзы были весьма характерны для эпохи зарождавшегося феодализма; другое дело, что «Рысь» складывалась на гораздо более широкой основе, создав мощные государственные образования, сначала в Под-непровье, а затем в Причерноморье, на Дону и на Кубани; родо-племенную связь в этих образованиях заменили более продуктивные и прогрессивные морально-этические принципы общности а языке, вере, территории, традициях, политических интересах. Не исключено, что «Рысь» или «Русь предшествовавшая» явилась первой народностью на территории восточных славян; ее включение в состав Киевского государства, естественно, ускорило процесс образования единой древнерусской народности, а выдающаяся роль в истории государства была закреплена принятием ее названия для всей восточно-славянской земли.

18 Готский историк Иордан упоминает, что Винитар приказал распять славянского князя Божа вместе с сыновьями и 70 старейшинами. Иордан указывает также, что в это время готы уже находились в зависимости от гуннов.

19 Гунны разбили войско Винитара и убили его самого. Остатки готов в панике бежали на Дунай, но и оттуда были вытеснены могучим нашествием гуннов.

20 В конце 70-х годов IV века придунайские готы, теснимые гуннами, просили Римскую империю принять их под свое покровительство и дать право поселиться на ее землях. Положение готов было катастрофическим. Усилившись однако за счет союза со славянскими племенами, с даками и остатками сарматов, готы нанесли гуннам поражение и на некоторое время задержали их продвижение. Чтобы рассчитаться с союзниками, готы повели их за добычей в богатые провинции Римской империи. Под Адрионо-полем римляне были разбиты, потеряв 40 тыс. убитыми.

21 Столицей Римской империи с 330 г. стал Византии, названный в честь императора Константина (306 – 337 гг.) Константинополем.

22 Имеется в виду остров Хортица, на котором в древние времена, по преданию, находилась мощная крепость и священная дубовая роща.

23 Должно быть, это знаменательное событие произошло в конце IV или в начале V века. Сомнительно, чтобы автору рукописи, избегающему хронологии, удалось соблюсти безукоризненную последовательность в изложении событий. Впрочем, это, кажется, и не входило в его задачу.

24 Судя по всему, речь идет о жертвах, приносимых в установленные религиозные праздники. Вряд ли оправдано допущение, что в конце IV – начале V века у славян уже существовало устойчивое жреческое сословие. Даже широко известные храмы, игравшие роль общеславянских духовных центров, обслуживались скорее всего волхвами рода или племени, на территории которого находились.

25 Византийские и арабские источники подтверждают, что в IV – VI веках в Среднем Поднепровье, а возможно, и в Причерноморье жил народ, называвшийся «рос». Иные говорят о государстве, другие о неспокойном, воинственном и чрезвычайно многочисленном племени, имевшем весьма своеобразную организацию.

Государственность «росов» («рыси», руси), конечно же, весьма существенно отличалась от государственности тогдашних «цивилизованных» стран. В силу особенностей своего возникновения и развития «Рысь», вероятно, в то время вовсе не знала налогов и обычной для феодальной диктатуры бюрократии.

26 К середине V века окончилось почти столетнее господство гуннов в Европе. В 451 г. гунны не смогли добиться победы над объединенными силами римлян, франков и вестготов и вынуждены были отступить. Гуннский вождь Аттила все еще уповал на военную удачу, но в 453 году умер. После его смерти гунны утратили лидерство в огромном союзе разноликих племен с центром на Среднем Дунае; союз этот распался. Вероятно, в этот период восточные славяне, почти оттесненные из степной полосы, начали новое энергичное продвижение на юг. В конце V – начале VI века славяне беспрестанно тревожат границы Восточной Римской империи.

27 Сварог – бог неба, бог космического огня. Славяне-язычники считали огонь живительным началом, некоей живородящей субстанцией Вселенной. Примечателен, но еще не вполне объяснен наукой тот факт, что мифология язычников, и не только древних славян, имеет преимущественно материалистический смысл, хотя порою проследить это довольно трудно из-за крайней символики.

28 Тиверцы к VIII веку прочно владели Приднестровьем и отчасти Прибужьем.

29 Не исключено, что это предшественник более позднего Олешья. Поскольку днепровские гирла меняли русло, загадочное Полежье, возможно, все еще ждет своих открывателей и исследователей.

30 Обрами славяне называли кочевников аваров, одну из трех ветвей единой тюркской группы (авары, хазары, булгары). Во второй половине VI века они, подобно гуннам, вторглись в причерноморские степи и, заполонив их, прошли дальше на Запад, потеснили славян и влахов и создали между Дунаем и Карпатами так называемый Аварский каганат, продержавшийся до начала IX века.

31 Юстиниан I (527 – 565 гг.) пригласил на службу именитого антского князя, поручив ему охрану и защиту важнейших крепостей по Дунаю. Однако сотрудничество этого князя с византийцами было непродолжительным. Судя по отображенным событиям, здесь речь может идти о Юстиниане II (565 – 578 гг.).

Академик Б. А. Рыбаков, сравнивая историю киевского князя Кия в изложении «Повести временных лет» с рассказом Прокопия Кесарийского об антском князе Хильбудии, не исключает тождественности этих исторических деятелей (см. «Образование древнерусского государства», Москва, 1955 г.).

32 Славянские племена были известны в Византии под общим названием «анты».

33 В 578 году около 100 тыс. славян переправились через Дунай, наводнив Фракию и Северную Элладу. Византийцы встретили беженцев мечом и рабскими цепями. Славянские племена мужественно оборонялись, быстро перенимая военное искусство византийцев, и вскоре нанесли войскам империи несколько чувствительных поражений. К середине VII века, как свидетельствуют древние историки, славяне расселились по всей территории Балкан до Греции; часть их разместилась даже в Малой Азии.

34 Это чрезвычайно важное событие в истории древнеславян-ской государственности. Однако не ясно, какие именно роды упразднил Кий. Источники подтверждают, что в VI веке у восточных славян действительно происходили родовые и племенные «переформирования». Обилие мелких родов препятствовало их консолидации: несколько слабых всегда имели возможность противостать одному сильному, поэтому ревниво оберегали равновесие. «Укрупнение» родов и племен повело к усилению процесса распада общинно-родовых отношений.

35 Имеется немало свидетельств, что славяне пользовались письмом задолго до введения христианства. Славянский мыслитель X века Храбр в сочинении «Об азбуках» утверждает, что язычипки-славяне применяли добуквенное письмо.

з6 в VI – VII веке складывались новые, более устойчивые государственные образования славян, и этот процесс значительно ускоряла аварская угроза. В 623 г. был создан мощный союз западнославянских племен. Его вождь Само, избранный в 627 г. королем Чехии, разгромил аваров, остановив их дальнейшее продзи-женне в Европу. Этот союз до 658 года успешно противостоял и натиску франков.

37 Албания – одно из государств на территории Армении в VII веке; Азнавуры – правящая династия в Грузни, с которой иногда отождествляли грузин.

38 В VI – VII веке в Прикаспийской части Кавказа образовался Хазарский каганат с центром в Семендере (Дагестан), а потом в Итили (в волжских гпрлах). В VII веке хазары начали играть уже заметную роль в политической жизни народов Кавказа, поделенного в те времена на сферы влияния между Византией и Ираном.

Скотоводы-кочевники тюркской группы, хазары были язычниками, но постепенно в их массу внедрилось христианство и ислам. Незадолго до полного крушения Хазарского каганата его правящая верхушка приняла иудаизм.

В течение VII – X веков, т. е. более трехсот лет восточные славяне вели ожесточенную борьбу против каганата, завершившуюся его крахом и полным исчезновением с исторической арены.

39 Нигде не находим прямых ссылок на участие в этой битве на стороне руси грузинских князей, однако известно, что в середине VII века «из горной страны Азнавуров» приходили на Русь послы и просили объединиться против хазар, притеснявших грузин и другие народы Кавказа с такой же жестокостью, как византийцы, а затем и арабы, вторгшиеся в 640 году в Армению.

40 Булгары одержали победу над славянскими племенами на Нижнем Дунае в 677 году; союз тех и других образовал Болгарию. С течением времени славяне ассимилировали булгар.

На Среднем Поволжье собственно булгарское государство просуществовало до XIII века. Кочевники-булгары постепенно осели и занялись земледелием. В начале X века Булгарский каганат принял ислам.

41 Арабские историки (Ал-Истархи, Ибн-Хаукаль и др.) указывают, что в Древней Руси (VII века) существовало три самостоятельных государства – Славия, Артания и Куяба. Славия – это скорее всего союз «северных» славянских племен. Куяба – это, бесспорно, Кыявье, Киевщина, обнимавшая южную группу восточных славян, частично находившихся в зависимости от Хазарского каганата. Наконец, Артания – это, вероятно, Русь в низовьях Днепра и в Таврах. Арабы утверждают, что в Артании «убивают всякого чужеземца и оттуда вывозят очень ценные клинки для мечей и мечи, которые можно согнуть вдвое, но как только отводится рука, они принимают прежнюю форму».

Вероятно, в то время русь на Кубани не представляла еще грозной самостоятельной силы. Остается открытым вопрос: куда в таком случае отнести уличей, тиверцев и дулебоз (волынян)? Или арабы не проникали столь далеко? Или эти племена входили в другие государственные объединения? В этих умозрительных построениях есть своя надежда: полагаться только на арабские источники нельзя; многое в них, совершенных по литературным качествам, сообщается понаслышке, и часто какая-либо явная несуразица кочует из сочинения в сочинение, не обрастая подкрепляющими доводами.

42 Арабский историк ал-Идриси в «Развлечении истомленного во время странствий по землям» называет Слав главным городом Славии.

43 Очевидно, ссылка на события 681 года, когда булгары и славяне, объединившись, одержали ряд крупных побед над византийскими войсками.

44 Судя по тому, что Юстиниан II, о котором идет речь, правил до 695 года, осада Константинополя русами произошла вскоре после похода булгар. Византийские хронографы отмечают этот факт.

45 Достоверными свидетельствами о широком использовании русов в византийских войсках в конце VII – начале VIII века мы не располагаем. Но более поздние свидетельства весьма определенны. Так, в походе на остров Кипр, отбитый Византией в 746 году у арабов, принимала участие дружина из Руси.

46 Арабский полководец Мерван, пройдя с мечом Хазаршо, пытавшуюся противостоять арабам на Кавказе и в Прикавказье, пишет, что пленил на Дону в 737 году 20 тысяч славян. Другие источники подтверждают это свидетельство.

47 На рубеже VII – VIII веков Византия переживала глубокий кризис, испытывала огромные внутренние и внешние затруднения. Феодальная система, развиваясь, порождала много противоречий, недовольство пронизало все слои общества. К тому же значительную часть территории империи захватил арабский Халифат. Восстания, мятежи и заговоры не прекращались. Лишь величайшим напряжением сил урезанная империя постепенно вновь укрепила свои позиции, однако вернуть прежнее величие и блеск не смогла, хотя и просуществовала еще 700 лет, до 1453 года.

После свержения Юстиниана II (695 год) началась чехарда власти: за 22 года сменилось 6 императоров. С 716 года Византия стала уплачивать дань Болгарии, в 717 – 713 гг. под стенами Константинополя стояли арабские еойскэ. В этих условиях византийский двор заигрывал с Русью, быстро набиравшей политическую мощь, и поощрял развитие с ней торговых и культурных связей. Есть сведения, что уже в VII в. Русь использовала греческий алфавит.

48 Об этом упоминается в византийских источниках.

49 Лосем в Древней Руси называли созвездие Большой Медведицы. Однако не ясно, что имеется в виду; трудно допустить, что звезды служили полянам единственным ориентиром в обратном пути.

50 Утверждение не совпадает с преобладающими взглядами современных историков на ятвягов. Кажется, теперь положен конец долгим спорам подчас полуфантастнческого характера; ятвягов относят к древним пруссам, близким по происхождению к литовским племенам. Считается, что ятвяги занимались земледелием и рыболовством, имели развитое ремесло; в X веке ятвяж-ские племена представляли значительную Еоенную силу.

51 То есть, как простой пахарь, смерд.

Смерды – название всего земледельческого населения Древней Руси в эпоху разложения родовых и общинных отношений.

Вопрос о содержании понятия «смерд» занимал многих исследователей. Очень плодотворно рассмотрел его Б. Д. Греков (см. «Киевскую Русь», Москва, 1949 г.). С полным основанием он считает, что в далеком прошлом термин «смерд» еще не означал землепашца. Б. Д. Греков, кажется, разделяет точку зрения Н. Я. Мар-ра и П. И. Шафарика, что «смерд» от персидского mard – человек (отсюда, якобы, удмурты, мордва и т. п.). Не затрагивая вопроса о происхождении самого слова и его смысловых метаморфозах на протяжении столетий, уместно предположить, что слово «смерд», имевшее в глубокой древности форму смеръ (подобно ветвь – ветъ, вервь – веръ), на более поздних этапах означало полноправного члена общины, долевика, участвующего в периодических пересме-рах земельных угодий между семьями (отсюда, возможно, и слово «смерити»),

В период феодального закабаления кичливая идеология превосходства правящего класса стремилась придать слову смерд унизительный смысл и породила оскорбительное словечко «смердети», новообразование от «смрадети», т. е. дымить, вонять, дурно пахнуть и т. п. С введением христианства, особенно в годы татаро-монгольского нашествия, слово «смерд» стало вытесняться словом «крестьянин».

52 Среди исследователей нет единого взгляда на содержание понятия «вервь». Скорее всего это община в период интенсивного разложения родового строя – община территориальная, в которой члены были связаны не единым происхождением, а доверием, нравственным договором о блюдении традиций общины.

53 В 791 г. Карл Великий одержал победу над аварами в Пан-нонии, после чего Аварский каганат стал стремительно разваливаться.

54 Сурожье – Приазовье.

55 См. примечание 38.

56 Автор рукописи имеет в виду, безусловно, пограничные страны. Однако в начале IX века социально-политическая ситуация почти повсеместно была неопределенной и неустойчивой, а в духовном отношении крайне гнетущей, поскольку продвижение христианства и ислама сопровождалось воинствующим догматизмом и ожесточенным преследованием инакомыслящих. Средняя Азия была охвачена восстаниями против арабского Халифата; от Хооезма до Памира в 806 – 810 гг. шли беспрестанные схватки. В 816 – 837 гг. восстание прокатилось по Южному Азербайджану. В 821 г. началось восстание Фомы Славянина в Малой Азии, поддержанное закабаленным людом. Восставшие осадили Константинополь. Лишь с помощью подкупа в среде мятежников и благодаря болгарским подкреплениям византийскому императору Михаилу II (820 – 829 гг.) удалось к 825 году «нормализовать положение».

Кризис переживал и Хазарский каганат. Скандинавские страны в этот период особенно широко выделяли «избыточное население»; норманны-грабители превратились в страшный бич приморских европейских стран.

57 Молодое болгарское государство, сумевшее отстоять свою независимость в противоборстве с многочисленными врагами и набиравшее силу при Омортаке (814 – 831 гг.), больше устраивала ослабшая Византия; развал империи, конечно же, угрожал новыми осложнениями для самой Болгарии; отсюда ее политическая линия.

58 Возможно, речь идет о нынешней Вилии, притоке Немана.

59 В византийских хрониках упоминается, что около 839 г. император Феофил принимал посольство Руси во главе с великим князем. Подробности договора империи с Русью не известны.

60 В «Вертинских анналах» сообщается, что 18 мая 839 года император Людовик I Благочестивый принимал в Ингуленгейме в составе посольства Византии послов «Росского хакана», к которым отнесся однако с большим подозрением.

61 Трудно поверить в эту довольно простодушную версию, но факт остается фактом: в середине IX века венгры без задержки прошли южнорусские степи и, вклинившись между славянами и волохами, осели на Тисе, где жили остатки аварских племен.

Русь в тот период, видимо, действительно достигла расцвета ссоей военной мощи. В «Житие Георгия Амастридского» языческая «Рысь» подвергается высокомерному очернению: «Этот губительный на деле и по имени народ, начав разорение от Пропонтиды и посетив прочее побережье, достиг, наконец, и до отечества святого, посекая нещадно всякий пол… И не было никого помогающего, никого, готового противостоять».

62 Речь идет о князе Борисе (852 – 83Э гг.), при котором Болгария расширила свои границы до Адриатики.

63 Очевидно, стенобитные устройства.

64 Византийский император Михаил (842 – 867 гг.).

65 Исторические хроники сообщают о некоторых подробностях этого похода; они указывают, в частности, что войско русичей приходило в основном на судах и осадило Константинополь 18 июня 860 года. Константинопольский патриарх Фотий, использовавший вторжение руси для проповедей в подкрепление христианского благочестия, восклицает: «О, как все тогда расстроилось, и город едва, так сказать, не был поднят на копье!… От боли неприятелей зависело – пострадать ему или не пострадать…»

Великая держава тех времен, Византия, вынуждена была во всеуслышанье заявить о нарождении другой великой державы. Тот же Фотий, сгущая, по понятным причинам, негативные краски, говорит о Руси: «…Народ неизвестный, но обретший имя со времени похода против нас, незначительный, но получивший значение, уничиженный и бэдный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства… быстро и грозно нахлынул на наши пределы, как морская волна, и истребил живущих на этой земле, как полевой зверь траву…»

60 В «Повести временных лет» под 862 год читаем: «Реша русь, чюдь, словени, и кривичи и вси: «Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нет. Да пойдете княжит и володети нами». В Ипатьевской летописи: «Ркоша – Русь, Чюдь, Словене, Кривичи и вся…» * Это место летописей, привлекавшее особенно пристальное знимание исследователей, переводилось ошибочно «Сказали руси (разрядка наша. – Э. С.) чудь, словене, кривичи и весь…» Неверный перевод объясняется прежде всего тем, что цитированное выше место в летописи полно скрытых противоречий из-за нелепых позднейших вставок, на которые обращал внимание еще А. А. Шахматов. Между тем летопись сообщает совсем другое: к варягам-русп обращались: русь, словене, кривичи, меря, чудь и весь. Глагол «решти» (сказать) употреблялся преимущественно с предлогом «к» («рече к ней Михаилъ») или же, позднее, требовал соответствующего падежа («богородица рече Михаилу»), поэтому исправление переписчика переводчиком было невежественным и неуместным **; на деле же послужило «аргументом» в пользу крайне надуманной и ложной исторической концепции. Ошибка перевода тем более не простительна, что чуть ниже в летописи (см. «Повести временных лет» или Ипатьевскую летопись) следует: «И изъбрашася з братья с роды своими, поя-ша по собе всю русь, и придоша». Это уже противоречие переводу. Из текста легко заключить, во-первых, что Рюрик, Си-неус и Трувор не были братьями, а составляли политический союз, ибо единокровные братья надлежат одному роду; во-зто-рых, что «братья» еще не представляли собственно всей руси; в-третьих, что именно это место летописи, не понятое переписчиком, испорчено совершенно бессмысленной вставкой, возможно даже в желании придать ей смысл: ведь если «братья» пригласили с собой «всю русь» (в летописи варязи-русь объявляются народом, подобным англичанам, шведам и т. д.), то каким же образом «братья» сразу оказались и властелинами «целого народа», готового по их приказу немедленно покинуть насиженные места? Да и что за странные существа эти чуди и кривичи, ради князя-посредника готовые посадить на свою шею целый народ? Неосгтсримо, что слова летописи («пояша по собе всю русь») имеют в виду приглашение дружественно кастрсенных варягов, пожиеших какое-то время среди руси Поднепровья и хорошо познакомившихся с ее обычаями: приставка «русь» в летописи («варягп-русь») имеет то же смыслозое значение, что и аналогичные приставки в современном языке: например, «полешук-американец» – это житель Полесья, побывавший в Америке; «казах-китаец» – казах, проживающий в Китае или прибывший из Китая, где, возможно, и родился.

Русские летописцы вершили свой труд в конкретной политической ситуации и часто были вынуждены не столько излагать исторические события, сколько прославлять определенных князей; чтобы овладеть достоверной летописной информацией, нужно уметь ее верно прочитать и истолковать, устанавливая изъятия, пробелы и более поздние фальсификаторские вставки. Вот, например, одна из таких вставок, напоминающая грубую заплату на дивном но красоте платье: «И от тех варяг, каходкнк тех, прозва-шася Русь, и от тех словет Руская земля» (см. «Новогородскую первую летопись»). Летописание в Древней Руси было «земельным», т. е. местным, а не общерусским, даже важнейшие порой события не находили отражения отчасти по слабой осведомленности летописцев, но главным образом в силу политических пристрастий. В данном случае не обязательно уличать переписчика-редактора в проваряжских симпатиях, – в долгой борьбе за преобладание между Новгородом и Киевом новогородцы были заинтересованы в том, чтобы преувеличить свою роль в общерусской истории и, соответственно, преуменьшить роль Киева, Древлянской земли и Запорожской Руси, древнее прошлое которых было несомненно ярко и величественно. То же можно сказать и о Киеве по отношению к Новгороду. Утверждение «Новогородской Первой летописи» – «новогородстии людие до днешнего дни от рода варяжьска» – наивный, но распространенный в Средние века полемический прием: смотрите, мол, да мы все от княжеского рода! Как тут не вспомнить насмешку киевского воеводы над ноеогсрод-цами накануне решающей сечи 1016 года: «Эх, вы, плотники», т. е. люди неблагородные, невоенные.

* См. также, например, комментарии к «Летописи Несторовой, по древнейшему списку Мниха Лаврентия», издание профессора Тимковского, Москва, 1824 г.

** Досадно, что предпринятое в некоторых, более поздних летописных списках и, соответственно, в изданиях текстов летописей исправление «русь» на «руси» повторяется без всяких уже оговорок и комментариев современными публикаторами (см., например, «Памятники литературы Древней Руси», Москва, 1978 г.).

67 Известие расходится с летописью. «Повесть временных лет» утверждает, что Рюрик сразу сел в Новгороде, Сннеус в Белоозсре, а Трувор в Изборске. Это, конечно, более поздняя переработка летописного текста, сделанная в угоду Рюриковичам; подтасовка очевидна: варягов ведь призывали не для каждого племени, а для всех. Ипатьевская летопись сообщает, что Рюрик сел прежде в Ладоге.

68 Летопись, разумеется, утверждает, что Рюрик «принял власть» по смерти Синеуса и TpyEop?-.

69 Летопись не изобличает Рюрика в клятЕоотступничестве и узурпации власти. Никоновский извод, тем не менее, сохранил упоминание об убийстве Рюриком Водимы, хотя, и это понятно, не уточняет, кто такой Водим?…

70 Факт подтверждается летописями и считается вполне достоверным многими исследователями, в том числе и С. М. Соловьевым (см. его «Историю России с древнейших Еремен»).

71 Летопись относит поход Аскольда на Царь-град к 866 году.

72 Новый договор о союзе с Византией был заключен в 866 – 867 году. Патриарх Фотий в своем послании восточным патриархам чрезвычайно преувеличил значение крещения небольшой группы русской знати, стремясь таким образом ободрить церковников в их напряженной борьбе за христианизацию.

73 Общеизвестно, что Русь называлась иностранцами Гардари-ка, страна городов.

В арабских источниках (Мутаххар ибн-Тахир ал-Мукаддаси) говорится, что численность русов, живших «на острове, окруженном озером», составляла более 100 тысяч человек. Свидетельства тех времен расходятся относительно местонахождения политического центра Руси. Одни утверждают, что его следует искать в устье Днепра, другие – на берегах Азовского моря или даже в Крыму.

74 Некоторые историки полагают, что Сварог – варяжский бог.

75 Смерть Рюрика относят к 879 году.

76 Поход руси к побережью Каспия – 880 год.

77 Смоленск был занят варягами в 882 году.

78 Вместо русского князя Дмира и его знаменитого воеводы Аскольда в летописном рассказе фигурируют два малозаметных «варяга» Аскольд и Дир, самозванцы, – явная фальсификация, призванная оправдать претензии Олега на Киевский стол. Впрочем, отголоски фактических событий все же сохранились: убийство Аскольда и Дира и по летописи выглядят вероломным и подлым.

79 По летописи, прежде всех, в 882 году, данью были обложены ильменцы, кривичи и меря, за ними наступил черед древлян, с которых брали «по черне куне».

80 Северяне были побеждены Олегом в 884 году.

81 Олег высмеивает норманнов, безуспешно осаждавших Париж в течение 885 – 886 гг.

82 На эти события летопись не ссылается, однако намекает, и намек, видимо, был хорошо понятен современникам: «и властвовал Олег над полянами, древлянами, и северянами, и радимичами, а с другими народами воевал». Учитывая, что позорное изгнание Олега из Киева не вписывалось в официальную версию о «вещем Олеге», об изгнании попросту умолчали, как умолчали и о широком антиваряжском движении, которым были охвачены в то время древнерусские земли.

83 Есть свидетельства, что печенеги впервые появились в Среднем Поднепровьз в конце IX века.

84 Указание на какой-то языческий обряд.

85 Поход Олега на Византию – 907 год. О походе подробно рассказывает летопись, в основном в духе мифа, прославляющего «вещего Олега».

86 Царь-градская бухта запиралась в те поры на цепи, исключавшие проход вражеских кораблей.

87 В летописи иное изложение событий. Сообщается о жестокости Олега: «Много убийства сотвори около града греком, и разбита многы полаты, и пожгоша церкви». Что касается дани, то греки якобы дали по 12 гривен на каждый из 2 тыс. кораблей и отдельно на крупнейшие города. Летопись сообщает также о том, что Олег повесил свой щит на вратах Царь-града, «показуа победу».

88 Летопись под 907 год подробно излагает условия мира: право русских послов на содержание византийским двором и право купцов на льготное пребывание в Византии до шести месяцев. Греки отказались давать месячину купцам, приходящим без товаров, оговорив за собой право размещать русичей в монастыре святого Мамы под Константинополем и пропускать в столицу не более 50 купцов в одни ворота, без оружия, в сопровождении «царева мужа», однако освобождали от уплаты торговых пошлин.

89 В источниках не находим ссылок на брата Олега. Как явствует из последующего, в интересах Рюриковичей было вовсе не упоминать о нем.

90 909 – 910 гг. – набеги руси на Западное и Южное побережье Каспия.

91 Посольство Олега в Царь-град относят к 912 году.

92 То есть христиан.

83 Святослав родился в 942 году.

94 Здесь намек на увлечение охотой.

95 Дальше 11 строк не поддаются прочтению из-за повреждений рукописи.

96 Оскорбительный намек на какой-то телесный недостаток.

97 Явное преувеличение молвы.

98 Имеется в виду болгарский царь Симеон (893 – 927 гг.), снискавший славу покровителя письменности и литературы.

99 Константин Философ (Кирилл) в середине IX века, до того, как создал свою азбуку, видел в Корсуни книги, что были «писаны русьскими письмены».

100 В 863 году Византия, пытаясь остановить продвижениэ Римской церкви в славянские земли, направила духовников Кирилла и Мефодия для проповеди православия в Великоморавию. Придумав или усовершенствовав славянскую азбуку, они в короткий срок перевели богослужебные книги на славянский язык. Исследователи склоняются к тому, что первым вариантом их азбуки была глаголица, т. н. кириллица представляла из себя уже значительную ее модернизацию.

101 То есть мусульман.

102 Видимо, старшины – это князья, в данном случае, подручные. К сожалению, мы все еще не располагаем достаточно полным материалом о внутреннем устройстве собственно Руси и ее самобытной культуре.

103 По летописи, печенеги впервые напали на Русскую землю в 915 году. Если это верно, значит, Игорь лишь через два с подосиной года после смерти Олега овладел Киевом.

104 Текст испорчен, невозможно прочесть шестнадцать последующих строк.

105 В 935 г. византийский император использовал русский флот и русскую боевую силу в своих походах.

106 Речь идет о договоре, подписанном в Константинополе послами Олега; договор регулировал многие стороны отношений между Русью и Византией, в особенности торговые, включая имущественные претензии.

107 Скорее всего, это ссылка на восстание «Медной руки», охватившее Малую Азию после тяжелого голода. Началось восстание в 932 г. и в течение нескольких лет сковывало силы Византийской империи.

108 Поход состоялся в 941 году. Войско Игоря насчитывало 10 тыс. человек. Сколько из них приходилось на флот, точно не известно.

109 Имеется в виду болгарский царь Петр (927 – 969 гг.). Испытывая сильное давление Византии, болгары лавировали, чтобы, с одной стороны, не поссориться с Игорем, с другой, чтобы не навлечь на себя гнев константинопольского двора, – вполне понятная позиция.

110 Армянский город Бердаа, долгое время находившийся в руках арабов, был в то время крупным торговым и ремесленным центром.

111 В поименном составе посольства «Русьской земли», приводимом летописью, преобладают варяжские имена. Этот факт не должен смущать исследователя: и варяги принимали славянские имена, и славяне из правящей верхушки называли детей варяжскими именами. Для тогдашней ситуации была характерна как враждебность и настороженность с обеих сторон, так и стремление к сотрудничеству и единению, и вторая тенденция в конечном счете возобладала, ускорив процесс обрусения варягов.

112 Русско-византийское соглашение было подписано в 945 году.

113 Летопись относит смерть Игоря к 945 году, указывая, что он похоронен у Искоростеня.

114 Святославу было в это время три года.

115 Источники умалчивают, был ли у Игоря еще сын, помимо Святослава.

116 Возможно, имеется в виду воевода Асмуд, упоминаемый летописью наряду со Свенельдом.

117 Древлянский поход Ольги – 946 год.

118 Воеводы Ольги около трех лет не могли покорить уличей, хотя силы были явно неравны.

119 Интересные догадки о судьбе древлянского князя Мала высказал А. Членов (см. «Дружбу народов» № 8, 1975 г.) К сожале-нию, исследователь несколько вольно интерпретировал собранный им богатый материал. Но основная позиция А. Членова, безусловно, верна: Древлянская земля сыграла важную роль в истории Древней Руси.

120 Любопытные подробности о погребальном обычае русичей приводит арабский писатель Ахмед Ибн-Фадлан в сочинении о своем путешествии на Волгу в 921 – 922 году. Женщина или девушка, согласившаяся сойти в могилу вслед за умершим вельможей, – обычно из числа его жен или наложниц, – совершала в продолжение 10 дней сложный ритуал с песнопениями, плясками и оргиями, после чего ее умерщвляли и сжигали в лодье вместе с покойным и некоторым количеством жертвенных вещей. Для бедняка последний обряд намного упрощался: «Если (это) бедный человек из их числа, то делают маленькую лодку, кладут в нее и сжигают вместе с лодкой».

121 Ольга посетила Царь-град в 955 или в 957 году. Торжественный выезд со свитою в 100 человек преследовал не только личные, но и политические цели. Однако надежды, связанные с визитом, не оправдались, Ольга осталась не удовлетворенной результатами переговоров с Константином Багрянородным (912 – 959 гг.), касавшихся политического союза и торговых отношений.

122 Крещение Ольги, по всей видимости, произошло в Царь-граде.

123 Несмотря на всю пышность византийского двора, цезари уже во многом не сохранили гордых традиций древнего Рима. Возвратясь в Киев, Ольга не торопилась посылать ответные подарки, и император напомнил: «Я тебе много дарил, потому что ты говорила мне, возвращусь на Русь, пришлю богатые дары – рабов, воску, мехов, пришлю и войско на помощь». Ольга ответила: «Когда ты столько постоишь у меня на Почайне, сколько я стояла у тебя в цареградской гавани, тогда дам обещанное».

В византийских документах точно зафиксированы подарки Ольге – 40 и 20 червонцев, а всего 60.

124 Рядович – одна из форм использования наемной рабочей силы в Древней Руси; смерд, терпевший нужду, заключал ряд, т. е. договор на выполнение определенных работ как постоянного, так и сезонного характера. Несоблюдение договора грозило рядовичу полным холопством; нарушение условий договора нанимателем также предполагало определенные санкции, но по мере разложения общинного строя феодальное насилие возрастало, а бесправие угнетенных усиливалось.

125 Масуди, арабский историк, свидетельствует о том, что на Руси середины X века существовал мощный союз племен под главенством волынян. Об этом союзе известно очень мало; можно предполагать, что запоздалый этот союз был создан в ответ на «объединительные» усилия Ольги после утраты самостоятельности великим княжеством Древлянским и княжеством Уличским.

120 О походе Святослава в Древлянскую землю летопись не упоминает; первый поход к вятичам относит к 964 году.

127 Летопись, напротив, упоминает о дани, которую якобы платили вятичи хазарам, – «по щьлягу от рала».

128 К сожалению, о Хазарии накануне ее полного краха известно очень мало.

129 Так древние руссы называли хазарский город Саркел, мощную крепость на Дону. Точное местоположение его не известно до сих пор.

130 Уже при Олеге, в 907 году, русский Переяславль считался третьим по значению городом Словеньской земли.

131 Владимир родился примерно в 966 году.

132 Второй поход Святослава в землю вятичей – 966 год.

133 Поход состоялся в 967 году. Византийский историк X века Лев Диакон изображает поход как результат успеха византийской дипломатии. Он сообщает, что Святослав получил от императора Никифора Фоки тысячу пятьсот фунтов золота за обязательство ослабить Болгарию. Святослав якобы выставил 60-тысячное войско против 30-тысячного болгарского. Пытаясь представить болгарскую политику Византии в выгодном свете, Лев Диакон приводит «факты», поражающие своей чудовищностью, но еще более полным несоответствием с действительностью. Так, он повторяет с чужих слов, что, взявши город Филиппополь, Святослав «пересажал на кол двадцать тысяч пленных». С полным основанием М. Н. Тихомиров уличает Льва Диакона в недобросовестности (см. рецензию на книгу Б. Д. Грекова «Киевская Русь»),

134 Точное местонахождение Переяславца, богатого и многолюдного города, до сих пор считается спорным.

136 Своеобразную версию этой истории с Патрикием Калоки-ром, крупным вельможей константинопольского двора, излагает Лев Диакон Калойский (см. «Историю Льва Диакона и другие сочинения византийских писателей», С-Петербург, 1820 г.).

136 Летопись упоминает об осаде Киева и о героическом поступке киевского отрока.

137 Летопись относит начало княжения Святослава к 946 году, а не к 969 году, когда умерла Ольга.

138 Святослав раздал уделы в 970 году.

139 Арабский географ и историк Ибн-Хаукаль говорит (это относится к 70-м годам X века), что Русь разрушила землю булгар и опустошила землю буртасей: «не осталось и следа ни от Буртаса, ни от Булгара, ни от Хозара», поскольку руссы «истребили их всех». Как бы мы ни трактовали подобное свидетельство, сокрушение мощи крупнейших государств, находившихся в пределах одного из главных очагов цивилизации тех времен, производило на современников сильнейшее впечатление.

140 Лев Диакон, имея в виду руссов, утверждает: «У них не было обыкновения сражаться на конях; они никогда тому не учились». Это безосновательное утверждение в отношении народа, столетия воевавшего с кочевниками, использовавшими прежде всего конницу. Другое дело, что в древнерусском войске коннице отводилась часто второстепенная роль, вследствие чего использовалась конница союзников (венгров, торков и др.) Кстати, тот же Диакон сообщает об упорной битве конных отрядов руссов и византийцев у Доростола.

Следует проявлять осторожность в истолковании исторических материалов, равно тенденциозных и в древние, и в средние века. Тот же Лев Диакон, не преодолевший в своем сочинении велико-римского высокомерия, довольно часто и явно изменяет истине. Когда ему нужно подчеркнуть военное искусство императора Иоанна Цимисхия, он указывает, что в битве у Доростола, где руссы, кстати, проявили чудеса храбрости и не раз обращали византийцев в бегство, погибло 15 тысяч «скифов» и всего только… 350 византийских воинов. Масштабы преувеличений легко понять, читая, как восхваляет Диакон чудо-оружие империи, «индийский огонь», применявшийся византийским флотом против судов противника: «даже камни превращает в пепел». Впрочем, широко известные факты вынуждают Льва Диакона признать, что «народ сей (русы) отважен до безумия, храбр, силен». Вот как отзывается о воинской доблести древних руссов другой современник – Ибн-Мискавейх: «Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства… До тех пор они не могли быть убиты, пока не убивали в несколько раз большее число» своих противников.

141 Византийский император Иоанн Цимисхий (969 – 976 гг.).

142 В это время империя переживала затруднения, связанные с восстанием Барды Фоки, претендовавшего на престол.

143 Видя столь значительный перевес сил у Цимисхия, часть болгарской знати отказалась от союза со Святославом.

144 Осада Доростола с 23 апреля по 20 июля 971 года.

14! Лев Диакон красочно и подробно описывает эту встречу.

Святослав, по Диакону, – прототип классического казака-запорожца: в белоснежной рубахе, без бороды, с усами, голова обрита кружком, «кроме одного клока», чуба, «означающего знатность рода», в одном ухе серьга, украшенная жемчужинами и рубином.

146 Поздняя «Запорожь» находилась выше днепровских порогов, и это свидетельствует о том, что при безусловной ориентации сечской Руси на добычу от военных походов, связи с Киевом, Черниговом и другими славянскими городами играли важнейшее значение в ее экономике и культуре. К сожалению, часть ценнейшего археологического материала все еще скрыта от нас; «исконный» город сечской Руси, Переяславль, был полностью разрушен степняками уже в X веке.

Сечская Русь в гораздо большей степени занималась земледелием, скотоводством и ремеслом, чем отражено в рукописи. И это понятно: для ее автора те стороны тогдашней жизни, которые нас особенно интересуют сейчас, представлялись самоочевидными, само собой разумеющимися.

147 Намек на новое нападение печенегов на запорожские земли.

148 Речь идет о Гае Юлии Цезаре (100 – 44 гг. до н. э.), колоритнейшей политической фигуре Древнего Рима.

149 Возможно, название одного из семи Днепровских порогов. Преодоление их было сопряжено с большими трудностями; об этом сообщает Константин Багрянородный в своем сочинении «Об управлении государством».

150 Витебск впервые упоминается в летописи под 974 год.

151 Событие, произошло в 975 году.

152 Столкновение Ярополка с Олегом относят к 977 году. Чтобы верно истолковать действия Святославичей, следует принять во внимание, что Ярополку в то время было примерно 15 лет, а Олегу 14 лет; по крайней мере, так исчисляет их возраст С. М. Соловьев, и нет сколько-нибудь серьезных оснований не согласиться с ним.

Вообще, то, что известно о княжении Ярополка, наводит на размышление о серьезном противоборстве между Киевской и Древлянской землями; подготовка к схватке шла исподволь: Ярополк ходил на печенегов, одержал победу и склонил одного из влиятельных печенежских князей к союзу; был подтвержден прежний мирный договор с Византией. Налицо обеспечение тылов на случай затяжного военного противоборства.

153 Бегство Владимира в Скандинавию относят к 977 году, что, может быть, и не совсем точно. В летописях не упоминается о войне Новгорода с Полоцком, но есть свидетельства о необычайном усилении Полоцкого княжества.

154 Решался важный для государства вопрос: будет великим князем проваряжский ставленник или «мятежная Словень» приищет себе князя, готового проводить последовательно общерусский курс. В основе столкновения, вылившегося в форму межплеменной розни, лежал социальный кризис древнерусского общества; обострившаяся борьба против варягов была своеобразной попыткой разрешения внутренних проблем, на которые вскользь, но достаточно определенно указывает рукопись. Уместно предположить, что насильственный процесс феодализации, процесс крушения старых форм быта вызывал недовольство не только крестьян, но и старой, опальной знати. Разумеется, те и другие были антагонистами по своей природе, но в силу исторических обстоятельств попытались разрешить противоречия на пути преодоления варяжского засилья, с которым народная мысль связывала ухудшение положения масс, падение нравов и забвение обычаев, а старая родовая знать – попрание своих интересов.

155 Скорее всего, Диена, приток Западной Двины.

156 Лев Диакон называет древлян германцами; не по названию ли упомянутого племени, занимавшего в какое-то время, быть может, господствующее положение в союзе племен, каким, без сомнения, являлась Древлянская земля?

157 Свадебный обряд требовал, чтобы жена, подтверждая готовность делить с мужем его судьбу и заботиться о нем, омыла ему ноги. Обряд совершался в присутствии дружков жениха и невесты и как бы завершал церемонию общественного признания брака.

158 Какою бы отвратительной ни представлялась нам эта месть, неуместно искать в приведенной сцене патологию или верх жестокости; следует принять во внимание, что в то время честь рода ставилась превыше всех моральных ценностей.

159 Возможно, Ярополка обвиняли также в связях с Папским двором. Не исключено, что варяжское окружение Ярополка ставило вопрос о принятии христианства от Рима, стремясь подорвать не столько язычество, сколько эпизодическую солидарность между славянской верхушкой и народными массами, и таким образом обеспечить себе преобладание в борьбе за влияние на политику Древней Руси.

160 Добрыня воспет народом как величайший заступник Русской земли. Его биография подробно разрабатывается историками, в том числе по былинам, сохранившим немало ценнейшего исторического материала.

161 Этот эпизод ярко и поэтично излагается в летописи.

162 По летописи, Блуд не повинен лично в убийстве Ярополка. И конечно, в ее признании, что убийство совершили варяги, больше похвалы, чем осуждения: мол, устранили тирана.

163 Девушку-гречанку необыкновенной красоты привез в жены Ярополку из болгарского монастыря Святослав.

164 Образование древнерусского государства вряд ли возможно приурочить к какому-либо одному событию, действительная история трудно прикладывается к меркам исторических хрестоматий с их четкими хронологическими градациями. Однако независимо от того, с какого времени исчислять историю древнерусского государства, не подлежит сомнению, что его создание знаменовало важнейший этап в жизни восточного славянства, оказало существенное положительное воздействие на судьбы всеевропейской цивилизации. Подобно славянству глубокой древности, Русская земля приняла на себя и приостановила мощнейшие, сокрушительнейшие варварские потоки, – сначала печенегов, потом половцев, затем татаро-монголов. Нет никакого преувеличения в замечании академика Б. А. Рыбакова, что древнерусское государство «подарило Западной Европе несколько столетий мирной жизни» (см. его работу «Образование древнерусского государства», Москва, 1955 г.).

165 События относятся к 981 году. Возможно, обязательства перед Мирославом имели какое-то значение в политических расчетах Добрыни и Владимира, но далеко не определяющее; причиной столкновения были претензии Волыни на главенствующее место в объединенной древнерусской державе. В новых условиях Волынь играла примерно ту же роль, что и Древлянская земля в пору столкновения ее с Игорем.

166 Летопись говорит, что Владимир воевал с вятичами в 981 году.

167 Это дословный перевод.

168 Дирхемы – серебряные монеты, чеканившиеся в Арабском Халифате; широко использовались в торговых операциях стран Востока и Европы.

Начало устойчивого денежного обращения в княжествах Древней Руси на основе монет чужеземной чеканки следует исчислять, по крайней мере, с VIII века, а применительно к поднепровской Руси, в значительной степени ориентировавшейся на торговлю, – еще раньше.

169 Поход Владимира на волжских булгар – 985 год.

170 Намек, что печенеги были вынуждены считаться с опасностью булгарского вторжения, как Русь считалась с опасностью печенежских набегов, в самом деле усиливавшихся по мере ослабления Булгарского каганата, наследовавшего часть распавшейся Хазарской державы.

171 Вероятно, Владимир не настолько прочно чувствовал себя в Вятичской земле, чтобы дать ей простого посадника.

172 Судя по тексту, древлянский герб.

173 Поход Владимира на радимичей – 986 год.

174 Поход состоялся в 987 году.

175 Поборник мощного общеславянского государства, Добры-ня считал пагубным любое ослабление Болгарии, Владимиру же казалось более важным на том этапе, когда уже вовсю шла закулисная политическая игра о христианизации Руси, «показать перед всеми свою силу», т. е. повысить свои шансы накануне неизбежного торга с Византией. Антиваряжские установки Добрыни, вероятно, исторически уже исчерпывали себя, потому что реально вырисовывалась угроза византийского влияния при Киевском дворе. Спор Владимира с Добрыней о болгарском походе показывает, что Владимир уже вполне созрел как государственный деятель крупного масштаба.

176 Византия активно стравливала Киевскую Русь с Болгарией, стремясь не допустить их союза. Неоспоримо, что русско-болгарский конфликт связан с ее интригами.

177 Торки – одно из племен «степняков», услугами которого пользовался еще Ярополк; киевские князья поселили их частью на южных границах для защиты от печенегов, частью в Древлянской земле, чтобы обуздать непокорных древлян. Не исключено, что это печенежское племя, хотя более вероятно, что это потомки гуннов, жившие разрозненно в приднепровских степях и вытесненные оттуда печенегами.

178 Византия обратилась за военной помощью к Владимиру в 987 году.

179 Одержав блестящие победы у Хрисополя и Авидоса в апреле 988 года и тем самым предотвратив падение «законного» императора, что фактически признает в своей «Хронографии» Михаил Пселл, русское войско продолжало оставаться на византийской службе.

180 Византийскими императорами в то время были Василий и Константин, дети Романа II, которым в 978 г. было соответственно 20 и 18 лет.

181 Корсунский поход летопись относит к 988 году.

182 речь Идет о религиозной реформе, осуществленной вскоре после того, как Владимир утвердился на Киевском столе. Реформа ни в коей мере не способствовала разрешению назревших проблем и окончилась провалом.

Интересно объясняет причины Корсунской войны польский исследователь А. В. Поппэ (см. его работу «О причине похода Владимира Святославича на Корсунь в 988 – 989 гг., «Вестник Московского университета», № 2, 1978 г.). Изучая византийские источники, А. В. Поппэ пришел к выводу, что Корсунь поддерживала мятеж Варды Фоки, племянника императора Никифора, полководца, объявившего себя в августе 987 г. императором, так что выступление Владимира на стороне Василия II (посылка войск в Константинополь и разгром Корсуни) было политической платой за пород-нение с багрянородным домом, действительно строго воспрещавшееся традицией. Так, когда германский император Оттон I попросил для своего сына багрянородную дочь, его просьба была решительно отклонена как «неслыханное дело». Отдавая должное проницательности и аргументации А. В. Поппэ, следует все же сказать, что его точка зрения недостаточно учитывает кризисную внутреннюю обстановку Киевской державы.

183 Несмотря на желание сохранить объективность, автор рукописи, язычник, явно недолюбливает Владимира и временами чернит его безосновательно.

184 История осады Корсуни приведена в летописи. Здесь мы встречаем во многом иное изложение событий.

185 Явное преувеличение роли Анастаса. Впрочем, современники воспринимали насильственную христианизацию и бедствия, связанные с ней, прежде всего как результат иноземного влияния.

186 По всей видимости, речь идет об обряде вступления в совершеннолетие.

187 В сохранившихся обрядовых песнях далекой старины прослеживаются сходные мотивы: выкуп за изгнание злых духов.

188 Имеется в виду введение христианства и то обстоятельство, что некоторая часть знати крестилась добровольно, продемонстрировав тем самым нестойкость прежних убеждений.

189 Этот праздник прослеживается по многим источникам; упоминается о нем, в частности, в монографии «Белоруссия и Литва, исторические судьбы Северо-Западного края», СПб, 1890.

190 Распространенный у восточных славян обычай, скреплявший отношения дружбы и братства.

191 В древней Руси племена имели свои особенности и отличия, в частности, в одежде и женских украшениях; так, по височным кольцам, неотъемлемому атрибуту наряда древнерусской женщины, археологи довольно точно прослеживают ареалы расселения тех или иных племен.

192 В исторических документах эти роды, образовавшие совокупно Дреговичскую землю, не упоминаются. Однако топонимические изыскания (см. «Краткий топонимический словарь Белоруссии» В. А. Жучкевича, Минск, 1974 г.) позволяют проследить их следы, хотя и без достаточной уверенности. Можно предполагать, что новая, профеодальная оппозиция опиралась прежде всего на наиболее богатые и наиболее развитые южные и восточные частя Дреговичской земли, где на процесс расшатывания общинно-родового строя неоспоримое влияние оказывал Киев.

193 Если не имеется в виду некий, не известный нам обычай, требование Мирослава позволяет заключить, что «старший князь» не мог осудить подручного князя или старейшину рода без одобрения думы.

194 Видимо, князю запрещалось приводить на вече своих дружинников с оружием.

195-196 Судя по всему, указанные роды владели землями на западных границах Дреговичского княжества. Из текста не ясно, принадлежали ли коборы к Дреговичскому племени, но нет тем более никаких оснований причислять их к ятвягам. Возможно, это ославяненные обры (авары).

19? pe4bi вероятно, идет о разбойничьих шайках.

198 развод Владимира с Рогнедою последовал в 986 году. По летописи, ему предшествовало покушение Рогнеды на Владимира.

199 Эти роды, вероятно, занимали территорию нынешней центральной Белоруссии.

200 Рогнеда скончалась в 1000 году.

201 Речь идет об Изяславе, впоследствии полоцком князе (ум. в 1001 г.). Возможно, общепринятое написание его имени неточно.

202 С. М. Соловьев приводит, со ссылкой на так называемую Тверскую летопись, иную версию крещения Рогнеды: «Посла (Владимир после крещения) к жене своей Рогнеде, глаголя сице: «аз убо отныне крещен есмь и приах веру и закон христианский, подо-бааше ми едину жену имети, ею же поях в христианстве. Избери убо себе от велмож моих его же хощеши, да съчетаю тя ему». Она же, отвещавши, рече ему: «или ты единь хощеши царствие земное и небесное въсприяти, а мне маловременним сим и будущаго дати не хощеши. Ты бо отступи от идольския прелести в сыновление божие, аз же быв царицею не хощу раба быти земному царю, ни князю, но уневеститися хсщю Христови, а въсприиму ангельский образ». Сын же еа Ярослав сидяще у неа, бе бо естеством таков от рождениа. И слыша глаголы и ответы матери своея к Володимеру, и въздохнув с плачем глагола матери своей: «О мати моя! ео истину царица еси царицамъ и госпожа госпожамъ… И то сего словесе Ярослав вста на ногу своею и хождаше, а прежде бо бе не ходил». Не слишком ли проглядывает в этой сцене желание восхвалить христианскую кротость и чудо, творимое ею? Некрещенная еще Рогнеда изъясняется в духе послушницы, уже освоившей христианские догмы, и это неправдоподобно. Да и Ярославу, только что крещенному, не могла быть присуща такая лубочная умилительность хотя бы по той причине, что ему в это время было 9 – 10 лет.

203 Видимо, предметные изображения богов представляли собой уже еретическое движение в славянском язычестве. Однако вряд ли можно утверждать, что «болваны» распространились только после религиозной реформы Владимира; эта ересь, конечно, проникала постепенно в течение столетий, а реформа Владимира только узаконила ее. К сожалению, некоторые исследователи религий, не преодолев до конца воинствующих христианских толкований, недооценивают или вовсе не учитывают того, думается, бесспорного факта, что классический славянский язычник не персонифицировал богов, но обожествлял стихийные силы природы в их первозданном осязаемом виде, вполне согласуя религиозность с элементами материалистического уяснения мира. Древнерусское язычество не представляло в этом отношении чего-то исключительного: во времена Геродота сохранялись подобные религиозные верования у персов, исторические связи которых со славянством, кстати, еще предстоит проследить во всей полноте.

204 Нечто вроде государственной судебной пошлины, залога или штрафа.

205 В данном случае – приданое, считавшееся в языческой Руси обязательным. Вообще вено – это выкуп за невесту.

206 Религиозная реформа Владимира, несомненно, была нацелена на укрепление объединенного языческого государства и центральной власти. Иерархическое построение жречества, систематическое «финансирование» его расширявшейся деятельности создавали предпосылки для складывания мощной и устойчивой социальной касты. Однако в условиях обострения кризиса родоплеменных отношений дальновидный замысел оказался запоздалым и не только не дал положительных результатов, но значительно осложнил и ухудшил ситуацию. Возникшая жреческая бюрократия, ретиво внедрявшая новую религиозную систему, быстро утрачивала связь с трудовой массой и, понятно, свое влияние. Разумеется, она не хотела примириться с этим и пыталась компенсировать падение авторитета за счет центральной власти, – расширяя государственное влияние волхвы, добиваясь новых привилегий, богатств и т. п. Усиление жречества усиливало желание киевского двора отделаться от опасного соперника одним ударом – путем принятия христианства с его опробированной системой зависимости между церковной верхушкой и центральной светской властью.

207 Конунгом, т. е. предводителем, князем.

208 В этих словах – суть «варяжской философии». Любопытно сравнить со словами, сказанными норвежским конунгом Эймундом Ярославу, сыну Владимира: «Мы намерены помогать тому из вас, кто более всех доставит нам уважения и почестей» (см. Эймундову сагу в переводе проф. Сенковского, Полоцко-витебская старина, Витебск, 1916).

209 Владимир при крещении был наречен Василием.

210 В источниках нет известий о попытках крестить так называемых белых хорватов ранее 992 года. Судя по всему, хорваты в то время объединяли несколько славянских земель, включая, возможно, и тиверцев. Находясь на стыке Моравии и Польши, хорваты играли важнейшую роль в политике древнерусского государства, с самого начала решительно противостоявшего проискам римской церкви.

211 Христианская церковь столь беспардонно клеветала на язычество, что восстановить истину порою кажется невозможно. В «Словах о том, како погани суще языци кланялися идолом» (см. работу А. А. Морозова в «Исторической жизни народной поэзии», Русский фольклор, XVI, Ленинград, 1976 г.), говорится, что «словене же на свадьбах въкладываюче срамоту и чесновиток в ведра пьют». Если этот обычай и практиковался отчасти в Древней Руси, то, как справедливо считает А. А. Морозов, «эти обычаи, как и ритуальная эсхрология (сквернословие), должны были обеспечить плодородие. И, вероятно, ужаснувшая проповедника «срамота» изготовлялась из овощей или печеного теста».

212 В это время шло строительство Десятинной церкви (заложена в 989 г., освящена в 996 г.), а также церкви святого Ва-силия.

213 Обычно смертная казнь в Древней Руси совершалась прилюдно, на площадях, где официальные лица оглашали вину приговоренного к смерти. В данном случае схваченных язычников казнили без свидетелей, ибо власти боялись новых волнений.

214 Михаил умер в 991 году, вместо него из Константинополя был прислан новый митрополит Леон.

2,0 Вышеслав – старший сын Владимира, посланный впоследствии подручным князем в Новгород.

216 Вероятно, обычай запрещал смещать князя в его отсутствие.

217 Векша – товарная меновая единица в Древней Руси, сохранявшаяся какое-то время наряду с металлическими денежными знаками. Некоторые исследователи полагают, что векша – это выделанная особым образом шкурка белки.

218 Имеется в виду норвежский король Олаф Святой (995 – 1001 гг.), поборник христианства, по преданиям, воспитывавшийся при дворе Владимира (см. Древне-северные саги и песни скальдов. Русская классная библиотека, СПб, 1903 г.).

219 Намек на деятелей, подобных пражскому епископу Войте-ху (80-е годы, X век), чеху, гонителю древнечешских обычаев.

223 Концевые – старшины концов, как назывались в древние времена городские районы.

221 Сын Мешко Болеслав I Храбрый (992 – 1025гг.) вел почти беспрестанные войны; существенно расширил и укрепил польские земли, успешно отстаивая независимость в борьбе с немецким императором. Деспотичный и жестокий по характеру, Болеслав был известен как ловкий интриган и безудержный властолюбец: желая избавиться от соперников, двух своих братьев ослепил, третьего до-Еел до безумия, а четвертого держал под домашним арестом.

222 Факт крещения Ростова Добрыней в 991 году находим в источниках, о Святиче же не упоминается. Возможно, в то время так назывался Ярославль.

223 Иоакимовская летопись иначе рассказывает о событиях в Новгороде и не упоминает о героической смерти городского старшины, принижая его образ; однако призыв Угоняя «Лутше нам всем померети, неже боги наши дати на поругание!» звучит для нас, атеистов, не безумным кличем языческого мракобеса, но примером благородства и мужества человека, до конца отстаивающего свои убеждения.

224 Иоакимовская летопись с похвалой отзывается, кажется, об этом Воробье, указывая, что он сын Стояна, воспитанного при дворе Владимира, и отмечает его ораторское искусство и видную роль в крещении новогородцев. Впрочем, Воробей назван в летописи посадником. Не исключено, что в это время старый Добры-ня был назначен подручным князем в Новгород, поскольку новогородская знать считала унижением иметь посадника.

В середине 90-х годов X века, безусловно, кризисных для древнерусского государства, вообще намечается тенденция к назначению в земли подручных князей; зто была вынужденная уступка сепаратистским тенденциям, усилившимся в ходе религиозной войны.

215 Скорее всего, имеется в виду церковь Преображения.

226 Ревнители христианской церкви сообщают совсем иные подробности крещения Новгорода; в их изображении – это невинное наставление заблудших. Когда потрясенные язычники с мольбами бросились к палачам, уничтожавшим кумиры, Добрыня вразумил их такими словами: «Что, безумные, сожалеете о тех, которые себя оборонить не могут, кую пользу вы от них чаять можете?»

227 Похоже, что религиозная реформа Владимира ограничила или отменила вовсе жертвоприношения, введя символический ритуал; как видно, значительная часть язычников не придерживалась нововведения.

228 В источниках встречаем отголоски этого действительно древнейшего языческого обряда, практиковавшегося среди восточных народов, но вряд ли широко присущего славянам. Ясно прослеживается связь обычая с культом злых и добрых духов; считалось, что перемена имени отвращает злых духов от души умер-щего, существующей еще некоторое время и оказывающей воздействие на живых.

229 Поход великого князя Владимира в Червенскую землю – 992 год.

230 Печенежский набег относят к 992 году, однако летописи не упоминают об участии в нем оппозиционных Владимиру русских князей.

231 Униженное обращение Ольсича означало признание зависимости Турова от Киевского стола.

232 Варяжко упоминается летописью под 980 год.

233 Летопись иначе, но красочно и подробно излагает эти события; главным героем выступает уже добродетельный христианин князь Владимир, о мятежниках-язычниках не упоминается вовсе, инициаторами поединка изображаются печенеги, предлагая, правда, нечто несуразное: в случае, если их богатырь бросит на землю русского, «воевати три года».

234 Ян Усмарь, подлинное историческое лицо, русский богатырь. Мало вероятно, чтобы его не заставили креститься.

235 Святополк получил Туровскую землю, включавшую значительную часть Дрезлянской территории, в 992 году; другая часть вошла в Киевскую землю, пополнившуюся, возможно, на том этапе, за счет переяславских и черниговских земель. Смысл этого важнейшего политического решения вполне понятен: ослабить оппозицию, раздробить силы древлян, среди которых вновь возобладали сепаратистские настроения, а также покончить наконец с влиянием старой родовой аристократии, создав условия для широкого наступления христианства. Эта крупнейшая реформа Владимира, способствовавшая единению Древней Руси, таила вместе с тем зародыш будущих кровавых раздоров.

2зо в это Время усилилось давление на северо-западные границы Руси со стороны варягов, подтверждение чему находим в скандинавских сагах.

237 Можно приблизительно определить границы отторгнутых от Дреговичского княжества земель по сведениям из рукописей киево-печерского архимандрита Иосифа Тризны (1647 – 1656 гг.), приведенным в монографии «Белоруссия и Литва» (С-Пб, 1890 г.). В рукописях содержится прямое указание на учреждение Туровской епископии при Владимире, называется первый епископ Фома, а также города и погосты, причисленные к Туровской епископии в 1005 году: Пинск, Новгород, Городен, Берестье, Волко-выск, Здитов, Небель, Степан, Дубровица, Высочко, Случеск, Ко-пысь, Ляхов, Городок, Смядынь.

238 Славянский Дый, латинский Deus от общеиндоевропейского Deiwas, что означает верховное божество. Само же слово «бог», скорее всего, от слова «большой» в его древней форме «самый большой», «великий».

239 Разрыв между религиозным учением и практикой его применения и понимания присущ всякой религии, в том числе и древнерусскому язычеству, – народ знал преимущественно о запретах и обряде; познавательная часть учения, облеченная обычно в форму мифов и притч, оставалась преимущественно достоянием волхвов. Кстати, это значительно облегчило продвижение христианства, которое внедрялось прежде всего как новое нравственное и мировоззренческое начало.

240 Подобные представления прямо или косвенно прослеживаются у многих народов. Так, древние индийцы называли четыре элемента сущего – землю, воду, свет, ветер; древние китайцы признавали пять «первостихий» – воду, огонь, металл, землю, дерево. Соединение эмпирических материалистических взглядов с теистическими – главный парадокс языческих религий.

241 Дословно: пронизывают вещи и сами проникают друг в друга, изменяясь.

242 Жречество в Древней Руси так и не оформилось в устойчивое сословие и не приобрело ни экономического, ни существенного политического влияния. В Древнем Египте, например, во времена Рамсеса III жрецы владели 1/5 всех обрабатываемых земель, десятками тысяч рабов, сотнями тысяч голов скота, сотнями мастерских, кораблей, построек и т. д. Тем не менее волхвы Древней Руси оказали мощное противодействие христианству, как бы возглавив социальный протест закабаляемых смердов. Борьба затянулась на столетия.

243 Мудрость воистину интернациональна. Она объединяет народы, звучит одинаково на всех языках. Сравни с конфуцианским: «Благородный человек предъявляет требования к себе, низкий человек предъявляет требования к людям» («Лунь юй», Древнекитайская философия, Москва, 1972 г.).

244 Это по-существу признание пробелов в языческой религиозной системе, признание спорности ее решений по коренным вопросам бытия. Интересно сопоставить приведенные слова с пониманием религии на ином историческом уровне. Так, Гегель в «Философии религии» утверждает: «Религия – это та сфера нашего сознания, в которой решены все загадки мироздания, устранены все противоречия глубокой мысли, стихает вся боль чувства; она есть сфера вечной истины, вечного покоя, вечного мира». Очевидно, что реальные проблемы верующих далеко выходят за рамки этого определения, предполагающего некое идеальное состояние.

245 Академик Б. А. Рыбаков в своей работе «Языческое мировоззрение русского средневековья» («Вопросы истории», № 1, 1974 г.) правильно указывает: «Противопоставление язычества христианству, существующее в какой-то мере и в современной научной литературе, было основным тезисом церковных проповедников с первых шагов христианства на Руси; оно выражалось простейшей формулой: христианство – свет, а язычество – тьма. Эта демагогическая идеализация христианства не имеет, однако, под собой никакой почвы…»

24G Трудно заключить, отражают эти противоречивые мысли традиционные языческие взгляды или же только «философию богов» самого автора, яростно полемизирующего с христианами. К сожалению, мы слишком мало знаем о познавательной стороне языческих учений, порою достигавшей значительных высот в своем развитии. Вспомним о язычниках, выдающихся мыслителях Древней Греции или Древнего Рима, какие силою реализма преодолевали суеверия, закладывая фундамент сознательного атеизма.

247 Не отсюда ли заимствовал «некий калугер» (монах) поучение о чтении книг? (см. Изборник Святославов, 1076 г.).

248 Столь сильный упрек свидетельствует, что высший круг волхвы и светская элита того времени довольно обстоятельно знакомились с христианским учением. Действительно, христианская церковь относилась к мысли высокомерно и враждебно, поскольку не могла с ее помощью подкрепить свои догмы, (см. апостола Павла: «возвещать вам свидетельство божие не в превосходстве слова или мудрости» (Первое послание к коринфянам).

249 В книге пророка Иеремии: «Проклят человек, который надеется на человека» (гл. 17, § 5). То же и у пророка Исайи: «Перестаньте вы надеяться на человека, дыхание которого в ноздрях его: ибо что он значит?» (гл. 2, § 22).

250 Летопись под 986 и 987 год подробно рассказывает о «выборе веры» Владимиром; якобы хвалили перед ним «закон свой» булгары-магометане, католики из Рима, евреи из Хазарии и греки; якобы по совету «бояр и старцев» посылал Владимир «испытать веру» к булгарам, немцам-католикам и к грекам, и мнение послов предопределило выбор христианства.

Глава о «выборе веры» – одна из самых неубедительных в летописи. На самом деле, при «выборе веры» выбиралась не «красота обряда», но политические и духовные пути развития общества. Христианское духовенство развивало миф о «выборе веры», чтобы подчеркнуть законность христианства.

251 Упоминают о 800 наложницах Владимира, для которых было выстроено несколько больших дворцов и множество домов. Дитмар, епископ мерзебургский (975 – 1019 гг.), современник Владимира, на которого нельзя всецело полагаться, но которого нельзя и полностью игнорировать, упрекает великого князя за то, что он «не украсил христианскую церковь справедливыми делами* (см. П. Голубовский. Хроника Дитмара как источник для русской истории. Сборник сочинений студентов Киевского университета, кн. I, Киев, 1880 г.).

252 Решив принять христианство, Владимир в качестве давления на византийский двор мог распускать слухи, будто всерьез интересуется другими религиями. По летописным сведениям можно заключить, что Владимир, уже обещавший принять крещение от высших духовных лиц, не особенно торопился. „.,

253 По представлению мусульман, попавшего в рай ожидают вечно девственные, прекрасные гурии.

254 Имеется в виду хадж (поломничество) в Мекку и поклонение храму Каабы.

255 Это место почти дословно совпадает со словами Давида, царя израильского (см. 2-ю книгу царств, гл. 7, §23). Нетерпимость и претензия на превосходство слышатся в них.

256 С позиций язычества христианское богословие представлялось нагромождением противоречивых и даже чудовищных положений. Прав И. А. Крывелев в своей «Истории религий»: «Если рассматривать Библию как вероисповедный документ, то несоответствие пропагандируемого ею слова и описываемых дел может восприниматься как проявление либо непоследовательности, либо лицемерия». Знакомясь с Библией, лучшие умы человечества поражались прежде всего тому, как собрание разнородных текстов, начиненных нетерпимостью, злобой и вопиющим невежеством, было положено в основу религиозной морали.

257 Чрезвычайная противоречивость суждений автора рукописи оттеняет кризис язычества как мировоззренческой системы, позволяя, кстати, судить об определенной духовной свободе в среде язычников, которой пользовались, конечно, наиболее просвещенные, в то время как уделом простого люда были жесткие рамки обряда.

253 Святополк родился не раньше 980 года. Ко времени женитьбы, зимой 992 года, ему было 12 лет; столь ранние браки были тогда в обычае правящих династий.

259 двтор рукописи преувеличивает значение этого, видимо, крупнейшего сражения между язычниками и христианами, но надо понять его чувства: десятки тысяч мятежников были обречены на смерть, горькие годы изгнания, нищету и лишения. Все это, очевидно, пережил и сам автор.

260 Историкам пока не известны предшественницы «Русской правды», законодательного свода феодальной Киевской Руси, хотя сам факт их существования не вызывает сомнений. В «Краткой Русской правде» ясно проглядывает конец X века: попытка подорвать язычество путем сужения сферы действия обычного права; хотя «Краткая правда» не отменяла вовсе родовой мести, она ограничивала ее, в том числе и путем установления системы судебных штрафов, вир, закреплявших социальное расслоение и неравноправие. Неоспоримо, что введение христианства, а вскоре вслед за тем и церковного суда, ускорило процесс развития гражданского законодательства. Оно развивалось на основе обычного права, но с резкими антиязыческими акцентами.

261 Налицо попытка феодального задержания смердов на земле, хотя мера формально продиктована борьбой с языческим движением. Таким образом борьба с язычниками, т. е. с огромным большинством смердов, возмущенных усиливающейся эксплуатацией, объективно усиливала процесс феодализации.

262 Имеется в виду обычай воскурения трав, действующих как транквилизаторы и дезинфицирующие средства. Борьба христианской церкви с банями подорвала ритуальную систему народной гигиены, имевшую столетние традиции.

263 Летопись относит поход Владимира против болгар к 994 году.

261 Возможно, имеется в виду норвежский король Олаф Святой, вводивший христианство с помощью меча.

260 Летописи упоминают об этом походе печенегов под 995 год, но умалчивают о противоборстве с язычниками, чтобы не разрушить мифа русской христианской церкви о единодушном принятии народом христианского учения.

266 Возможно, Могута потерпел сильное поражение под Киевом; в этом убеждают все последующие мероприятия великокняжеской власти.

207 Речь идет о так называемой Десятинной церкви. Трудно сказать, как считал автор «словеньские земли», т. е. княжества с различным еще, видимо, юридическим статусом по отношению к «первому столу», но можно с уверенностью отметить, например, что под рукою Владимира в то время еще не было Тмутаракань-ской Руси, Донской руси, возможно, и изборских кривичей, вместе с литовскими племенами отстаивавших свою независимость от варяжских «находников».

2U8 Вопрос о церковной десятине в Древней Руси затемнен по недостатку надежных источников. Церковь представляла дело так, будто Владимир уже в том же 996 году пожаловал ей «от всякого суда десятый грошь, а из торгу десятую неделю и из домов на всякое лето десятое всякого стада и всякого живота», и, кроме того, ввел церковные суды по семейным спорам, наследству и еретическим деянием, под которыми понимались действия, связанные с языческим культом.

289 Вероятно, Добрыня умер в 997 году, позже этого времени найти какие-либо сведения о нем не удается. Если верить расчетам Д. И. Прозоровского, полагавшего, что Добрыня родился в 935 году, значит, он умер в возрасте 62 лет.

270 Не исключено, что автор преувеличивает разногласия Добрыни с Владимиром, воспринимая крах общинно-родовых отношений прежде всего как результат просчетов Владимира и следствие его уступок церкви. Однако там, где автор излагает факты, он невольно вскрывает глубинные процессы кризиса древнерусского языческого общества.

271 Вероятно, какая-то разновидность язычества, возможно, исповедуемого неславянскими племенами.

272 Имеется в виду Гай Юлий Цезарь, по свидетельству современников, отличавшийся неприхотливостью к пище и равнодушием к вину. Культурная элита того времени проявляла большой интерес к истории Древнего Рима. Его наследниками считали себя византийские императоры, а после гибели Византии православные московские цари, символически перенявшие двуглавого орла от императорского дома Палеологов.

273 Вопрос о дани, о полюдье, о налогах – жизненно важный вопрос общегосударственного толка; не случайно летопись, обходя молчанием многие события, любопытные с нашей точки зрения, всякий раз довольно точно определяла размеры поборов в пользу сильнейшего. Так, под 859 год указывается, что хазары брали с вятичей по серебряной монете и по белке от дыма; в 883 году Олег брал с покоренных древлян по черной кунице; в 964 году вятичи платили хазарам по щелягу от сохи.

Виверица – меновая единица Древней Руси, определить ее стоимость не представляется возможным,

274 Налицо попытка расколоть оппозицию и привлечь на свою сторону весьма влиятельное купечество.

275 Упоминается о походе на волжских булгар в 997 году, однако о целях похода источники умалчивают.

276 Указывая на этот поход под 997 год и не проясняя его действительных целей, летопись проговаривается, что в это время была «беспрерывная война». Если бы замечание относилось только к печенегам, Владимир вряд ли надолго оставил бы свою столицу. Неоспоримо, что «беспрерывная война» означала главным образов* борьбу с язычниками.

277 Летопись иначе излагает обстоятельства осады Белгорода и причину ухода печенегов. Неправдоподобность и наивность вер сии, ее сходство с позднейшими апокрифическими писаниями не вольно наводит на мысль, что она была придумана церковниками, чтобы ввести в заблуждение прихожан и ослабить идеологический эффект, которого, весьма возможно, добились язычники в битве с врагами Русской земли.

Согласно летописи, белогородцы долго оборонялись, «и не мог Владимир помочь, так как не было у него воинов» (спрашивается, где же они были?); и вот решили уже сдаться, и тут некий старец придумал, как перехитрить врагов. Собрали белогородцы остатки овса и пшеницы и сварили болтушку, выкопали колодец, вставили в него кадь и залили ее болтушкой; то же сделали, приготовив «пресладкую сыту» из остатков меда. И позвали нескольких печенежских «мужей» в город и, накормив их киселем и сытой, сказали: «Нас ведь кормит сама земля». Те изумились и пересказали о чуде своим князьям, после чего печенеги, разумеется, отступили.

278 В Друцке была построена соборная Богородицкая церковь в 1001 г.

279 Церковники утверждают, будто Владимир единовременным актом в 996 или 997 году предоставил церкви всю совокупность прав и привилегий. Это сомнительное утверждение. Скорее всего христианская церковь в Древней Руси постепенно расширила свои права. Не случайно специалисты (см. «Древне-русские княжеские уставы XI – XV вв.», Москва, 1976 г.) относят сложение архетипно-го текста Устава Владимира к XII веку; первоначальная его редакция, видимо, имела существенные отличия. В компетенцию церковных судов по Уставу входили дела о разводе, супружеской неверности, похищении женщины или девушки, изнасиловании, оскорблении словом и действием, драках между родственниками, наследстве, а также все дела, связанные с язычниками и языческим культом: о еретиках, о колдовстве, о волхвовании, о чародейных узлах для отвращения наговоров, о церковном воровстве, о краже мертвецов, о «посечении крестов», о нанесении на стены магических знаков, о «действиях, непотребных церкви», о «молении» под овином или во ржи» и т. д.

283 Следует различать скоморохов языческой Руси и скоморохов послеязыческой Руси, – у них во многом разные социальные функции. См. также примечание 304.

281 Осада Родни войсками Владимира относится к 980 году. Стало быть, Мирослав родился в 943 году,

282 Дословный перевод: след жизни духа, в радости созерцающего и впитывающего красоту.

263 Распустное – материальное возмещение жене после развода. По обычаю, ей возвращалось вено, а также подарки, полученные за время совместной супружеской жизни.

284 Указание на распутную жизнь. Женщины, избегающие деторождения, ели лягушачью икру, когда головастики вот-вот вылупятся. По поверьям, это на год-два полностью исключало беременность.

285 Смысл политики по укреплению южных границ Киевской Руси, конечно же, извращен. Противники Владимира отказывались признать вынужденность мер, с помощью которых он рассчитывал разъединить степняков и тем ослабить постоянную угрозу их вторжения.

28С Явная идеализация прежних порядков; конечно, имеется в виду не свобода для масс, а вольность для старой родовой знати. Еолодаря раздражает даже не столько иерархия прав, бесконечная лестница власти, сколько дробление ответственности, прогрессирующая феодальная бюрократия, сопряженная с деформацией личности: если правопорядок создает нравственную личность и создается этой личностью, то бюрократия плодит вора, подлеца, лежебоку и ими же воссоздается.

287 Вероятно, в это время предпринимались попытки ввести телесные наказания за мелкие правонарушения; однако, как видим, «опыт византийской культуры», следовавший за христианизацией, утвердился не сразу, слишком сильны были еще прежние традиции и слишком велико влияние вчерашних язычников.

288 Апелляции по делам, входившим в компетенцию церковных судов, были, разумеется, невозможны; на практике церковь проводила политику террора по отношению к инакомыслящим.

289 Бани уничтожались христианской церковью как места языческих обрядов.

290 Весьма любопытное замечание. Демографический фактор всегда играл исключительно важную роль в истории народов. Почти наверняка можно утверждать, что сокращение прироста народонаселения в Древней Руси после введения христианства сыграло свою отрицательную роль спустя два столетия, – когда настало время сразиться с татаро-монгольскими ордами.

291 Если язычество еще несло в себе отголоски стихийной первобытной демократии и некоторую мировоззренческую терпимость, то христианство, особенно в период своего утверждения, означало крайнюю нетерпимость, строжайшую иерархию навязываемых силой авторитетов, духовную кабалу, – отсюда мрачный период Средневековья.

Церковь настойчиво распространяла версию, будто до христианизации древнерусская семья не знала отцовского авторитета и отличалась всеобщим срамословием. Это ложь. Обычное право языческих времен устойчиво закрепляло родительский авторитет и насаждало культ мудрого старца как носителя и хранителя заповедей предков; власть отца зиждилась на прочных нравственных традициях. Овладев семьей, христианская церковь формально выступила против рабства и слепого авторитета, на деле поощряла закабаление, поскольку заменила ритуальное уважение требованиями безоговорочного поклонения и повиновения, подкрепленного угрозой физической расправы.

292 речь идет 0 Болеславе II, чешском короле, смерть которого относят к 999 году. Стремясь выставить Владимира жестоким, Володарь явно преувеличивает его роль в спорах между Польшей и Чехией.

293 Возможно, древний Курск.

294 Имеется в виду сбор налогов для князя с удержанием долн в пользу сборщика.

295 Горькое сравнение точно обрисовывает суть дела: противники Владимира, ставившие ему в пример прежние времена, были обречены на поражение; их реальная сила не имела уже решающего значения, победы носили временный, тактический характер и скорее укрепляли ненавистное им христианское государство, чем расшатывали его.

296 Поход Володаря упоминается под 1000 год.

297 К концу тысячелетия в среде фанатиков-христиан распространились слухи о предстоящем «конце света», в связи с чем церковь усилила преследования еретиков, поощряя крайние формы религиозного благочестия.

298 Один из наиболее колоритных деятелей Древней Руга, прославившийся ратными подвигами. Умер в 1036 году.

299 Не исключено, что это былинный Алеша Попович. Учитывая его заслуги в борьбе с язычниками, христианская церковь, остро нуждавшаяся в «святых» и подвижниках, конечно нее, приложила руку к его возвеличиванию.

300 Когда и при каких обстоятельствах Дреговичская земля вошла в состав Киевской Руси? – этот вопрос пока остается открытым. Считается, что это событие произошло в X веке.

В источниках нигде достоверно не упоминается о судьбе Дреговичской земли. Летописи, рассказывая о расширении новогородскими князьями своего влияния, умалчивают о дреговичах. Между тем дреговичи упоминаются под именем спалов у Иордана (готский историк, VI век); следы их расселения в VI веке обнаруживаются в Северной Греции; о них пишет Константин Порфирородный – уже под именем драгувитов.

С легкой руки Н. М. Карамзина, а затем В. О. Ключевского среди историков утвердилось безосновательное допущение, будто дреговичи были «покорены по ходу» завоевательного движения Олега наряду с кривичами, древлянами, северянами, радимичами, полянами. Однако это допущение ни на чем не основано. Конечно, в летописях немало фальсификаций, немало «фигур умолчания», но известно также и то, что иные летописные свидетельства поражают точным знанием исторических фактов.

301 Основополагающие нормы христианской морали так или иначе заимствованы у язычников. В послании к римлянам апостола Павла говорится: «Как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни».

302 У апостола Павла: тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя.

303 Сравни с мыслью древнекитайского философа Лао-цзы: «Победу следует отмечать похоронной процессией».

304 По всей вероятности, скоморохи сложились в прочную традицию в период расцвета язычества как добровольные служки волхвов при храмах. Позднее, со времени гонений на язычников и в продолжение столетий, скоморохи выступают преимущественно оппозиционной христианству силой, особенно крайним формам христианского благочестия; это носители и хранители народных преданий, былин, сказок, песен, танцев, обычаев, а также выразители настроений, маскируемых шуткою и балагурством. Кажется неверным и недостаточным говорить о скоморохах как о бродячих артистах широкого профиля, это и первоначально целая социальная группа, занимавшая особое место в жизни общества.

305 Слова из псалтыри.

306 Владимир цитирует из библии.

307 Могута высмеивает Ровду, который, подражая князьям, прославившим себя подвигами, повесил щит на воротах дома, к тому же чужого.

308 Речь идет о символическом изображении Солнца на щите. Солнце у древних славян – символ счастья и удачи.

309 Летописи под 1004 г. упоминают о победе над печенегами близ Белгорода. Вероятно, в это время и позже не прекращалась война.

310 Не исключено, что торговый договор 1006 г. с Волжской Булгарией, предостазивщий булгарским купцам ряд существенных привилегий, но одновременно строго воспретивший им ездить по селищам и вступать в торговые сделки с тиунами, вирниками, огнищанами и смердами, явился формой мирного урегулирования послевоенного столкновения.

311 В 1007 г. в Киев прибыл немецкий проповедник Брун; будучи щедро осыпан подарками, согласился на предложение Владимира посредничать в установлении более прочных связей между Печенежским каганатом и Русью. Есть упоминание, что Брун способствовал обмену заложниками, но миссия его была практически безуспешной; он крестил едва 30 человек и под угрозой расправы поспешил убраться восвояси.

312 Законоуложение.

313 Возможно, Владимир делал попытки упразднения кровной мести, и именно о них идет речь.

314 Уголовные преступники и мошенники подвергались в Древней Руси клеймению.

315 Почти идентичный текст песни приводится собирателями фольклора при описании обычая «Погребенье стрелы», отмечавшемся с 15 февраля по 7 марта (см. ежемесячник «Наш край» № 1(4), Минск, 1926 г.).

316 Судя по тексту, печенежское племя.

317 Бирич – один из средних чинов раннефеодальной бюрократии на Руси; первоначально, видимо, оглашал княжеские указы и решения суда по особо важным делам.

318 Поимку знаменитого «разбойника» Могуты источники относят к 1008 году.

319 Женщины-язычницы совершали ритуальное очищение водою.

320 Еще столетия после язычества держалось на Руси поверье, что вода, которой мылась женщина, приносит беду мужчине. Здесь: согласился бы принять от возлюбленной любую беду.

321 Великая княгиня Анна, жена Владимира, скончалась в 1011 году. Возможно, болезни, предшествовавшие смерти, осложнили и без того непростые отношения между супругами. Отличавшаяся набожностью, Анна едва ли одобряла «языческие выходки» Владимира и его «неровное» отношение к высшему духовенству.

322 В летописях перечислены «великого Владимера сынове: Вышеслав, Изяслав, Святополк, Ярослав, Всеволод, Святослав, Мстислав, Борис, Глеб, Станислав, Повизд, Судислав».

Ярослав на правах подручного князя владел Ростовской землею, а по смерти Вышеслава – Новгородской; Изяслав – Полоцкой землею, Всеволод – Владимиро-Волынской, Святополк – Туровской, Святослав – Овручской, Мстислав – Тмутараканьской; Станислав – Смоленской, Судислав – Псковской, Борис – Ростовской после Ярослава, Глеб – Муромской после Бориса, а сначала Суздальской. Скорее всего, раздача уделов была завершена в 1010 году. Кажется, победа над Могутой знаменовала вместе с тем окончательное торжество над старой аристократией, которая или была уничтожена, или перешла в услужение, не представляя уже самостоятельной политической силы.

323 Резан – мелкая денежная единица в Древней Руси. В «Краткой русской правде»: «А в утке, и в гусе, и в журавле, и в лебеди 30 резан».

324 Борис был сыном великой княгини Анны.

325 Заговор Святополка и его заточение относят к 1012 году.

326 Болеслав был необычайно грузным по комплекции.

327 Последние годы своей жизни Владимир проводил преимущественно в Вышгороде.

328 Первый поход Болеслава на Русь – 1013 год.

329 Новгород ежегодно уплачивал Киевскому столу 2 тысячи гривен; кроме того, посадники раздавали гридям еще около 1 тысячи гривен. Отказ Ярослава в 1014 г. пополнять государственную казну, конечно, не означал еще отложения, но свидетельствовал о мощи феодального сепаратизма.

330 Великий князь Владимир скончался 15 июля 1015 года.

331 «Повесть временных лет» рассказывает о погребении Владимира: «Ночью же разобрали помост между двумя клетями, завернули тело Владимира в ковер и спустили веревками на землю, затем, возложив его на сани, отвезли и поставили в церкви святой Богородицы, которую сам создал. Узнав об этом, сошлись люди без числа и плакали по нем – бояре как по заступнике страны, бедные же как о своем заступнике и кормителе. И положили его в гроб мраморный, и похоронили тело его с плачем».

332 Страшная история братоубийств подробно описывается в летописи. Объявив князей Бориса и Глеба святыми, «светильниками и страстотерпцами», церковь стремилась приписать им добродетели, какие навязывала массе верующих, – терпимость и кротость, и одновременно очерняла и без того мрачную фигуру Святополка; не без стараний церковников Святополк утвердился в народном сознании Окаянным, предателем, виновником вспыхнувших междоусобий. По летописи, Бориса и Глеба режут беззащитными и безоружными, поющими молитвы, что вряд ли соответствует действительности. По летописи выходит, будто Борис по высоким моральным соображениям отказался от борьбы за власть и не принял предложения выступить против Святополка, хотя и имел в своих руках дружину отца и войско; и Глеб, коварно вызванный Свя-тополком якобы к больному отцу, не предпринял действий к своему спасению: «Один я остался на этом обманчивом свете».

Рукопись не освещает подробностей вспыхнувшей борьбы за власть, для автора ее, приверженца язычества, важнее всего подчеркнуть, что христианизация не улучшила, но ухудшила нравы на «Русьской земле»; однако его скупой рассказ ясно показывает, что князья Борис и Глеб, на стороне которых, вне сомнения, была провизантииская религиозная верхушка, потерпели политическое поражение. Не сбрасывая со счетов роль прямого насилия и двурушничества, можно смело предполагать наличие в тот период широкой оппозиции прогреческим политическим силам; видя нарастание народного недовольства, оппозиция стремилась отмежеваться от ответственности за трудности и беды, связанные с христианизацией, найти козла отпущения. И этого «козла» нашли вначале в Борисе и Глебе, а затем в Святополке. Нет сомнения, если бы в междоусобной борьбе одержал верх Святополк, и Борис, и Глеб получили бы в летописи совсем иное освещение.

333 Разумеется, летопись основательно приукрашивает облик Ярослава, выставляя виновником резни в Новгороде не самого князя, а жителей города, якобы возмущенных тем, что варяги «творили всяческое зло новогородцам и женам их», почти традиционный мотив, который, возможно, и сыграл какую-то роль. Но даже летопись признает, что Ярослав одолел противников «обманом», указывая, что в числе перебитых новогородцев были «лучшие мужи». Лицемерие Ярослава видно еще из того, что будучи главным виновником нервного потрясения отца, приблизившего его кончину, Ярослав велел три дня кряду звонить в колокола в честь усопшего.

Сложнее обстоит с обликом Предславы; имеющиеся о ней сведения все еще слишком ограничены, чтобы верно осветить ее действительную роль в заговоре против великого князя.

334 Речь идет, по всей вероятности, о так называемом Русском номоканоне, оговорившем права и привилегии церкви, в том числе ее широкие полномочия в гонениях на язычников и еретиков. Некоторые исследователи полагают, что номоканон был составлен только к 1019 году.

335 Имеется в виду римский император Октавиан Август (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.).

336 Из-за порчи рукописи невозможно прочесть семь строк.

337 Начало войны между Ярославом и Святополком летопись относит к 1016 году. Ярослав выставил свыше 40 тысяч воинов, войско Святополка было еще многочисленнее.

338 То есть жить впроголодь: при недородах крестьяне ели лебеду, березовую кору, липовый лист и т. п.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Искушенный читатель, конечно, с первых страниц книги догадался, что перед ним не подлинный исторический документ, а сочинение, в котором использована форма древнего повествования, бережно переведенного на современный язык и прокомментированного ученым. И текст, и комментарии – обусловленный замыслом стилистический прием. Мне кажется, этого требовала столь необозримая и ответственная тема – воссоздание целой эпохи в истории восточного славянства. Пришлось прибегнуть и к стилизации в языке, использовать элементы древнерусской речи, – чтобы оттенить аромат, крепость и выразительность языка наших предтечей.

Изначальной мыслью для построения сюжета книги послужил тот факт, что наши русские летописи, прослеживая исторические судьбы древлян, ильменских словен, полян и других, умалчивают о дреговичах. Нет ничего невероятного в предположении, что путь Дреговичской земли к единению с остальными восточнославянскими землями в могучую Киевскую Русь несколько отличался от путей, скажем, волынян, вятичей или уличей. И хотя события в книге прослеживаются с позиций дреговичского летописца и оставляют вне поля зрения интересные подробности внутренней жизни и развития других земель, я стремился как можно достоверней передать суть действительной истории. В связи с этим мне пришлось высказать некоторые гипотезы и точки зрения, которые, как я думаю, представляют известный интерес. Это касается прежде всего взгляда на проблемы, связанные с историей собственно Руси, с язычеством как теистической мировоззренческой системой, с противоречиями христианизации и развитием древнерусской государственности.

Глубина понимания и осознания народом своей истории в значительной мере определяет его духовную мощь и культуру. «Учиться у уроков истории, – настоятельно советовал В. И. Ленин, – не прятаться от ответственности за них, не отмахиваться от них». С этой точки зрения, смысл книги – воссоздать историческую правду о древних руссах, народе, который столь много значил для судеб других народов.

Основное содержание книги – трагические события религиозной войны после введения христианства, крушение старого языческого мира; кризисный период истории обусловил и противоречия в поступках и воззрениях героев книги.

Прогрессивность феодализма по сравнению с общинно-родовым строем не подлежит сомнению; не подлежит сомнению и прогрессивность введения христианства на том этапе. Однако нельзя забывать о сложностях исторического движения. Христианство было не способно оживить на продолжительное время нравственную и философскую мысль, догматизм крайне обеднял его эстетическое содержание, идеологическое обслуживание господствующего класса выхолащивало христианскую мораль. Языческая духовная культура, растоптанная христианством при своем утверждении, несла немало многовекового народного опыта. В ожесточенной борьбе между христианством и язычеством был сметен целый пласт древней духовной культуры.

Исследователями давно установлено многообразие языческих славянских верований, раскрыта их глубокая связь с природой, показана их поэтичность, образность, органическая связь с реальными общественными потребностями. Первобытная религия, указывал Ф. Энгельс, была религией без сознательного обмана (религия самообмана), тогда как христианство явилось религией, опиравшейся на сознательный обман.

Письменные источники древности запечатлевали историю преимущественно в ее немногих сторонах, важных, безусловно, для жизни народов, но еще более важных для прославления царствующих династий, – это прежде всего стихийные бедствия, «чудеса», как выражение благоволения или неблаюволения небесных сил, принятие новых законов и, конечно, споры и военные столкновения. Даже Владимир Мономах (1053 – 1125 гг.) в знаменитом «Поучении» в качестве важнейшей характеристики своего правления указывает на участие в битвах: «А всего походов было 80 и 3 вз-ликих, а остальных и не упомню меньших».

Древняя русская книга, уже в силу своей малодоступности, предполагала неторопливого, внимательного, любовно осмысливающего каждое слово читателя. Чтение в стародавние времена, роскошь немногих, было в основном учебным процессом и требовало усилий и самоотдачи. Древними авторами ценилось искусство дать в немногих словах духовную пищу многим, с тем чтобы каждый

находил в них в зависимости от кругозора и опыта и возвращался к ним снова и снова, черпая силы для жизненных свершений. Мне хотелось подчеркнуть именно эту традицию древних русских писаний.

В меру своих сил я стремился воссоздать историческую правду, прояснить великую общность единой человеческой культуры, которую в наше время приходится отстаивать в решительной борьбе с буржуазным национализмом и нигилизмом, с империалистической политикой сознательного опустошения и нивилировки человеческой личности.

Хочу высказать глубокую благодарность и признательность всем, кто добрыми советами и пожеланиями помогал мне при окончательной подготовке рукописи книги, – академику Б. А. Рыбакову, докторам наук П. К. Курочкину, А. С. Мыльникову, Л. С. Га-поненко, И. Е. Баренбауму, кандидатам наук Г. В. Штыхову, Н. П. Лобану и другим.

СЛОВАРЬ ДРЕВНЕРУССКИХ II МАЛОУПОТРЕБИТЕЛЬНЫХ СЛОИ

Аз – я

але, оле – но, однако

аце – все-таки, тем не менее

аще – если, хотя

Багряница – пурпурная одежда

балий – врач

баса – красота

батожье – хлысты, палки

бе – был

беахъ неслъ – принес

берёста – всякий документ, написанный на бересте

бо – потому что

борзо – быстро, скоро

бортник – держатель бортей, лесной пчеловод

брань – война, сражение

братчина – общий обед

брашно – пища

бронник – ремесленник, изготовлявший доспехи

бытень – прежнее место

быстъ, быша – был, были

быццам – будто бы

Важити – весить

Варяжское море – Балтийское море

Вдачи – плательщики дани

Ведомо – известно

Вежа – башня

Велми – очень, сильно

Верёи – опоры ворот

Влок – волк

Внегда – когда

Вой – воины

Волочаика – распутная женщина

Выя – шея

Голек – кувшин

гран – стих

греби – весла

гривна – слиток благородного металла определенного веса;

вид нагрудного украшения гриди – члены старшей дружины

Десница – правая рука

детеск – малолетний

детинец – крепость внутри города

дивии – здесь: дикий

доидеже – до тех пор пока

доижде – до тех пор

дондеже – до тех пор пока

дробезь – мелочь; незначительное дело

Егда – когда

еже – что, если, когда

елань – лесная поляна

емцы – фискальные чины

еруга – овраг

Жалитись – жаловаться, плакаться

жрети – приносить в жертву

Зазирати – порицать, осуждать, обижать

заколодети – завалиться деревьями, стать непроходимой

зале – так как, потому что

зачинити – закрыть

зелье – лекарство, питье, приготовленное с использованием трав

змогатисъ – бороться

знищати – уничтожать, истреблять

зрак – вид; зримая суть; здесь: карта

Идеже – где

иже, яже, еже – который, которая, которое

изгой – человек, утративший связь со своей общиной

имамъ мучити – буду мучить

имати – брать, взять

исполнились – построиться в боевой порядок

истобка – изба

Калика – паломник, странник

камо – куда; камо грядеши? – куда идешь?

капище – языческий храм

клеть – комната, келья

кмет – воин

кобь – гадание по полету птиц

ковы – козни

кокот – петух

кола – повозка

колода – гроб, изготовленный из ствола дерева

колты – височные кольца

кольми паче – тем более

комонь – конь

корстети – твердеть, окостеневать

Корсунь – Херсонес

красочки – цветочки

кроковатый – суковатый

кропоткий – мелочный, мелкий

кумиры – изображения языческих богов

купно – сообща

кур – петух

кый – который

Латки – глиняные сковородки с высокими бортами

лайдак – бездельник, беспутный человек

лех – поляк

лечец – лекарь

лита – палица

лихва – процент

лише – лишь, только

лодия – лодка; небольшое парусно-гребное судно

луда – плащ, верхняя одежда

любы – любовь

лютый – февраль

лютый зверь – рысь

Мзда – награда, плата; взятка; выгода

мичура – угрюмый, мрачный человек

мдстити реки – наводить на реках мосты

мраморяный – мраморный

мыто – пошлина

Навершие – наконечник

надыр, биться в~ – здесь: до смерти, не щадя друг друга

назем – навоз

пази – голы

нарочитый – знатный, выдающийся

насад – лодка с набивными бортами

невид, за ~ – из-за пустяка

нелепо – непристойно

нельга – нельзя

немчура – иностранцы

ниже – также

Обворотити – обмануть, ловко провести

оберега – талисман

обельный холоп – полный холоп

обибока – лентяй, лежебока

обилие – имущество

оберемок – охапка

обротати – зауздать

овн – баран

однойчи – однажды

одр – ложе, постель

онгда – в то время

опошний – последний

опочивати – отдыхать, спать

опричь – кроме; отдельно

орати – пахать

остережье – крепость, острог

отеле – с тех пор как

оток – остров

отрок – слуга, младший дружинник

очелец – кокошник

Паволока – тонкая, дорогая ткань

паки – опять, еще

пардус – барс

переклюкати – перехитрить

перемога – победа

переня – перина

перси, перьки – груди

перший – первый

пестовати – воспитывать; отсюда – пестун, пестель

плинты – кирпичи

подтенетить – поймать, изловить

погост – место, куда свозилась дань; поселение, в которое окрестные жители сходились на праздник

пджити – здесь: пожитки

позва – вызов

покрывывати – покровительствовать

полдневный – южный

полнощный – северный

понеже – потому что

поножи – ножны

Понт – Черное море

поприще – путевая мера в 0,5 версты или в 1,5 версты

пороки – стенобитные орудия

порты – одежда, платье

послух – свидетель; здесь: послушник

потыка – потворство

пояти – взять

прелюбы – прелюбодеяние

претись – препираться

примак – муж, поселившийся у жены

присно – всегда

прияти – принять, получить

прорек – прореченье

противный – противник

пря – распря

пыха – чванство

Рало – плуг распуститись – резвестись

рези – проценты

рекше – то есть

ристати – состязаться в силе и ловкости

рында – телохранитель

ряд – договор

рядно – грубая ткань; простая женская одежда

Сани – повозка

самдшник – себялюб, себешник

свей – шведы

свергать – снимать (одежду)

светцы – подсвечник

сглуздень – глупец

се – вот, это

седмица – неделя

сёкня – сегодня

серпень – август

сице – так

Скуфь – Скифия

сором – позор; детородные члены

сорочин – араб

спозднитись – опоздать

сретенье – встреча

степень – ступень

струг – небольшое парусное судно

сулица – копье

супротивная – жена

сустуги – нагрудные бляхи

Тавлея – игральная кость; фигура шахмат или шашек

Тавры – Крым

такобуде – если

тать – вор

теребица – теребленный лен

тиун – служащий в княжеском хозяйстве

токмо – только

треба – жертва

туга – печаль, скорбь

тула – колчан

тыдень – неделя

Убрус – платок

Увалы – холмистая страна к северо-западу от Уральских гор, обнимавшая пространство до Белоозера и Валдайской возвышенности

угры – венгры

уды – члены (тела)

узилище – темница

узорочье – драгоценность(украшение)

уреканье – оскорбленье

урмане – норвежцы

уроки – налоги

усерязи – серьги

усмарь – ремесленник, выделывавший кожи

уй – брат по матери

Фрязьский – латинский

Харалуга – булатный меч (или другое изделие из булата)

харя – маска

Хвалисы – Каспийское море, а также окружавшие его земли

хоругвь – знамя

хоть – желание

Чадь – люди (обычно зависимые)

чап amp;тъ – трогать

чара – чаша

чеботарь – сапожник

червленый, черленый – красный

черница – монахиня

чилига – хворостина, палка

чресла – стан; поясница

Шелепу га – кнут; палка шишак – шлем

Щеляг – монета

Ябедник – стражник; судебный

чин явор – клён

язык – народ; речь, язык

якоже бо – ибо как

ярилый – яровой

ярыжка – пьяница, мошенник

ясти – есть, кушать

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава первая. Предтечи и предки

Глава вторая. Вскормление Святославом

Глава третья. Под стременем Володимира

Глава четвертая. Время великой смуты.

Глава пятая. Моление совести

Глава шестая. Война

Глава седьмая. Увещанья и заповеданья

Глава восьмая. Среди гонимых

Примечания

Послесловие

Словарь древнерусских и малоупотребительных слов

ЭДУАРД МАРТИНОВИЧ СКОБЕЛЕВ

МИРОСЛАВ, КНЯЗЬ ДРЕГОВИЧСКИЙ (Дума о минувшем)

Редактор Г. Б. Нужкова.

Художник А. В. Ружо.

Художественный редактор А. И. Труханова.

Технический редактор М. Т. Попкова.

Корректор Л. Г. Законникова. ИБ № 519

Сдано в набор 19.02.78. Подп. к печати 10.08.79. AT 00274. Формат 84X108/1/32. Бумага тип. № 1. Гарнитура школьная. Высокая печать. Уел. печ. л. 22,68. Уч.-изд. л. 23,38. Тираж 28 000 экз. Зак. 1997. Цена 1 р. 70 к.

Издательство «Мастацкая лiтаратура» Государственного комитета Белорусской ССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 220600, Минск, Парковая магистраль, 11. Полиграфический комбинат им. Я. Коласа Государственного комитета Белорусской ССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 220005, Минск, Красная, 23.

Скобелев Э.

С 4 Мирослав, князь Дреговичский: Дума о минувшем. – Мн.: Мает, лгг., 1979. – 432 с.

Впервые в нашей художественной литературе книга Эдуарда Скобелева воссоздает в своеобразной форме тысячелетний период истории языческого восточного славянства: от мифов о происхождении славян до трагической смерти в 1015 году великого князя Владимира. В центре повествования – драматические события, связанные с христианизацией Руси. Книга насыщена богатейшим опытом истории и непреходящей мудростью народа.

70302 – 149 ББК 84Р7

СМ 302(05)-79 24 – р2

Content

Эдуард Мартинович Скобелев
Мирослав – князь Дреговичский

Глава первая ПРЕДТЕЧИ И ПРЕДКИ

Глава вторая ВСКОРМЛЕНИЕ СВЯТОСЛАВОМ

Глава третья ИОД СТРЕМЕНЕМ ВОЛОДИЛ1ИРЛ

Глава четвертая ВРЕМЯ ВЕЛИКОЙ СМУТЫ

Глава питал МОЛЕНИЕ СОВЕСТИ

Глава шестая ВОЙНА

Глава седьмая УВЕЩАНЬЯ И ЗАПОВЕДАНЫ!

Глава восьмая СРЕДИ ГОНИМЫХ

ПРИМЕЧАНИЯ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

СЛОВАРЬ ДРЕВНЕРУССКИХ II МАЛОУПОТРЕБИТЕЛЬНЫХ СЛОИ