Маркиш Давид Перецович

Махатма. Вольные фантазии из жизни самого неизвестного человека

Дорогой читатель,

Перед вами книга, которая является частью масштабного проекта по популяризации имени Владимира Хавкина по всему миру.

За этим стоит удивительная история моей семьи. История, которая долгие годы была мне неизвестна. Я собрал ее практически по крупицам.

Желаю вам приятного чтения и очень надеюсь, что эта книга оставит след в вашем сердце.

Александр Дуэль, издатель и потомок старшего брата доктора Хавкина

Чума не очень страшна, мы имеем уже прививки, оказавшиеся действительными и которыми, мы, кстати сказать, обязаны русскому доктору Хавкину, жиду. В России это самый неизвестный человек, в Англии же его давно прозвали великим филантропом.

А. Чехов (из письма к А. Суворину)

ПРОЛОГ

В разных местах земли птицы поют по-разному – то ли оттого, что места другие, то ли оттого, что птицы другие. Курский соловей щёлкает, московский воробей чирикает, финский филин гукает, кавказский орёл клекочет, а иерусалимский удод постанывает. Весь этот веер звуков составляет, как ни странно, песню – не вопль о помощи и не предсмертный вой, а именно песню, посредством которой певун передаёт и оглашает свои чувства. В точности так ведут себя и люди; они, как видно, выучились этому у птиц, которые старше нас с вами.

На рассвете объединённая птичья песня висит над Бомбеем как полог – как будто само небо, его обращённая к земле жёлто-розовая подложка, тесно набита птицами: поющее бомбейское небо! А если, слушая, запрокинуть голову и вглядеться – нет там никого: ни попугаев, ни павлинов, ни сизых голубей с морскими воронами, ни золотых цапель с чёрными коршунами. Никого нет. То ли они ещё не поднялись со своих ночных мест и только прочищают горлышко, то ли сидят в кронах деревьев, укрытые листвой, и перекликаются, радуясь тому, что дожили до этого дня. Всё может быть… Особенно жаль, что нет павлинов; а ведь где ж им ещё быть, как не в Индии?

Бомбей с головой погружён в зелень – во всяком случае, колониальный старинный Бомбей португало-британской застройки, когда высотным сооружением считалась пожарная каланча для дальнего дымового обзора. Улицы, до краёв залитые публикой, словно прорублены в джунглях. Для полноты картины то здесь, то там появляются пыльные, размером с ведро, какие-то мусорные обезьяны с бесстрашными и дерзкими глазами; они ведут себя совершенно независимо, а то и нагло. Да и публика весьма своеобразна; в своих одеждах, свёрнутых из разноцветных полос и жгутов, она похожа на массовку из голливудского фильма об Индии… О, а вот и корова! Она флегматично шествует, публика уступает ей дорогу. Это, собственно говоря, и не корова, а зебу с горбом на спине. Кто её знает, куда она направляется! Жаль, что это горбатая корова, а не красавец-павлин с драгоценной короной на точёной головке. Но, как говорится, на нет и суда нет, и эстетические чувства индийцев следует уважать: корова нравится им больше, чем павлин. Окажись сейчас вон та старушка, закутанная в лёгкий розовый мешок, на парижских Елисейских полях или на Красной площади в Москве, где в каменном зиккурате отнюдь не зебу залёг, – старушка эта, пожалуй, не сдержала бы возгласа удивления: никаких тебе коров, а прохожие, вырядившиеся нелепо, вертят головами по сторонам, как будто их подстерегает охотник с ружьём или метким луком. Нет сомнений в том, что зебу ей куда ближе и родней, чем покойный Ульянов в хрустальном сундуке.

Равно как и в том, что век назад эта зеленейшая бомбейская улица не сильно отличалась от нынешней – ну разве что не толклись здесь, как мошкара, какие-то жёлтые моторикши, выполняющие роль таксомоторов. А зебу был посреди дороги, и старушка в розовом мешке – была… Незаметно переходя из поколения в поколение, индийцы словно бы и не перестают жить, а продолжают своё задумчивое существование, и, перетекая из одного замкнутого кольца в другое, следуют бесконечной линии священной Восьмёрки.

Итак, старушка, решившая немного отдохнуть, опустившаяся на корточки и прислонившаяся спиною к ограде особняка – была. Как был и старинный особняк за богатой оградой, в глубине парка. Даже и не особняк, а, скорее, дворец позапрошлой, наверно, эпохи, в котором проживал во время оно португальский губернатор до того самого дня, когда и дворец с парком, и окружавший резиденцию город Бомбей был получен вместе со всем прочим приданым принцессы Катерины де Браганса её британским женихом – королём Карлом Вторым. И это очень даже укрепило сердечную дружбу между двумя дворами и народами и поспособствовало британскому освоению Индии; карта мира обрела новые очертания. Но тот, кто предположит, что в основу всего этого куртуазного карнавала легла любовь между Екатериной и Карлом, попадёт впросак: любовь тут была не к месту, как корове седло. Есть вещи поважней, чем любовь – политические страсти, например, жёстко заключённые в скорлупу династических браков… И вот у ворот дворца, в караульной будке, стоит по старой памяти часовой. По старой или по новой – но вот он тут, с ружьём и в военной шапке. Раньше он караулил португальцев, потом англичан, и нынче продолжает свою службу: кого надо, того и караулит. Розовую бабушку его дежурство у забора ничуть не удивляет – точно так же, как и явление зебу посреди дороги. Так было четыреста лет назад, то же самое и сейчас. Да и завтра, если что-то вообще будет – так то же самое: «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Мудрый старый еврей Экклезиаст был прав, а мы до сих пор не можем уразуметь, как это он вдруг взял и обо всём догадался. Связь времён, вот что это такое! Прозрачная, как янтарь с древней мухой в сердце! Появись Экклезиаст сегодня утром и скажи всё, что он сказал три тысячи лет назад, – никто бы ему не поверил.

В зелёной тени улицы к двустворчатым воротам дворца подкатывает и останавливается школьная экскурсия – человек тридцать, под командой учителя. Учитель переговаривается о чём-то с караульным солдатом, школьники послушно ждут, и вот распахиваются узорчатые чугунные створки, пропуская экскурсантов. Школьники тянутся строем к торжественному подъезду и исчезают в его тёмном зеве, как поезд в туннеле.

А створки дворцовых ворот ползут навстречу друг другу и смыкаются. Над ними, в овальном навершии, ознакомительная надпись, собранная из железных кованых букв: «Институт имени Хавкина».

Розовая бабушка, без интереса проследив за культурным событием, переводит взгляд глаз, до краёв наполненных ви́дением, с караульного солдата на зазевавшегося по какой-то причине зебу.

Пустой парк перед дворцом снова тих и безлюден, шум улицы разбивается об ограду парка, как волны морского прибоя о каменный берег земли.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

І. ОДЕССА

Для Веры Фигнер, по прозвищу «Вера-револьвер», Одесса была не чужим городом; она приезжала сюда с радостью, а уезжала с грустью. Во всей империи никакой другой город – ни державный Санкт-Петербург, ни толстомясая Москва или босяцкий Ростов – не мог сравниться с Одессой по совершенной подготовленности к террористической революционной работе. Тому были причины, и веские, и все они своими тёплыми ладонями грели душу красивой Веры.

Дело тут было не в море и не в приятной солнечной погоде. Национальная пестрота создавала среду лёгкую и подвижную, идеальную для политического подрыва. Нигде во всей империи не жили в такой привычной тесноте дворов и домов все подряд: украинцы и русские, евреи и греки, армяне и турки. И все они сохраняли приверженность семейному укладу и родовым привычкам, зачастую довольно-таки странным и вызывающим непонимание соседей. Привыкнув к особенностям своего коммунального города и не обнаруживая в жизни предмета захватывающей любви, они перенесли свои чувства на Одессу и преданно её любили… Вера-револьвер оспаривала своё многозначительное прозвище у другой бандитки – унылой Веры Засулич, отличаясь от неё не только отменной красотой, но и острым умом преступницы, с большим удовлетворением отмечавшей национальные особенности одесского бытия.

Евреи, составлявшие чуть ли ни треть населения города, притягивали её пристальный интерес, как магнит притягивает металлические опилки. Вера не делала разницы между «эллином и иудеем», антисемитизм был ей неинтересен; она искала в людях лишь годность и готовность к осуществлению её революционных планов, прежде всего нового освежающего цареубийства – этого грозного акта справедливости и апогея индивидуального террора. И именно евреи, с их бесконечными и вполне безуспешными поисками справедливости, являлись благотворным материалом для опасной работы красивой Веры. За двадцать лет, прошедших после отмены рабства и выхода людей из крепостного хлева на свет божий, многое изменилось в империи: расцвели, как картошки в огороде, нелегальные революционные сообщества, и худосочные потомки библейских пророков к ним прибились и были приняты с воодушевлением. Это и неудивительно – а куда же им ещё было податься? Страсть к установлению мировой справедливости владела этими радикальными евреями, русский монархический строй не удовлетворял их запросам, и в борьбе за всеохватную свободу они готовы были сложить голову. Национальное происхождение и родовые корни налагали отпечаток на мировоззрение евреев, и, таким образом, целый народец можно было, при разумном подходе, вовлечь в революционную работу. Так рассуждала умная Вера, и она была недалека от истины.

Это, и ещё будущее устройство России, покамест размытое, но непременно воспоследующее за убийством нового царя, пришедшего на смену взорванному, будоражило воображение Веры Фигнер, разглядывавшей кривую улочку близ Итальянского бульвара через гостиничное окно. На полу номера, за спиной постоялицы, горбился наполовину распакованный кофр: одежда была разложена на высокой кровати, хрустальные грани флакончиков туалетных принадлежностей поблескивали на тумбочке у изголовья. Нетрудно было предположить в красивой жиличке опытную путешественницу, привыкшую с лёгкостью и своего рода азартом менять гостиницы и постоялые дворы и привольно, как говорится, с порога, там обустраиваться. Ещё легче было бы утвердиться в этом предположении, зная доподлинно имя заезжей дамы – но это было неосуществимо: в гостинице «Лев и Орёл» Вера Фигнер, из конспиративных соображений, зарегистрировалась под чужим именем и по подложным документам. Целая стопка таких документов, все на разные имена, хранилась в заколотом для надёжности английской булавкой боковом карманчике Вериного ридикюля, изготовленного из гранатового бархата и украшенного по лицевой стороне весёлой французской вышивкой: пасту́шки с пастушка́ми на зелёной лужайке, под деревом.

Рассмотрев улочку и убедившись в том, что филёров нигде не видать, Вера вернулась к своему кофру. До инспекционной встречи с активистами местного революционного подполья оставалось ещё около двух часов.

Этих проверенных активистов набилась на конспиративной квартире целая дюжина – молодые люди, по преимуществу студенты местного Университета, хотя и не все: пробуждающийся рабочий класс был представлен кудрявым мастеровым в косоворотке, а буржуазия совсем ещё юной дочкой богатого провизора и владельца нескольких одесских аптек Хаима Рубинера, по имени Ася. Вообще-то девушку при рождении записали Хасей, но в разноплемённой революционной среде «Ася» звучало проще и понятней. Ну, Ася так Ася: человек сам хозяин своего имени, тем более в подполье…

В ожидании знаменитой охотницы на царей молодёжь вела довольно-таки опасные разговоры о будущем России и о почётном месте в этом светлом здании террористической организации «Народная воля», к которой активисты себя причисляли. Дискуссия носила вполне уравновешенный характер, как будто подпольщики не бомбы собирались метать в своих притеснителей, а пасхальные куличи. Вера Николаевна Фигнер, которую здесь ждали, была горячей народоволкой, но прежде, ещё до убийства Александра Второго, её родным гнездом была обращённая к крестьянству «Земля и воля». Кудрявый мастеровой считал себя в большей степени землевольцем, чем народовольцем: он появился на свет в семье крепостных, ему было видней, что нужно народу, чем Асе Рубинер, похожей на античную камею. Свою позицию мастеровой считал устойчивой и готов был за неё постоять, хотя «хождение в народ» пропагандистов «Земли и воли» справедливо считал занятием пустым и небезопасным: деревенский народ партийных краснобаев не поймёт и по запарке даже может надавать им по шеям.

Начитанные молодые люди обоих полов, в ожидании Веры, рассуждали о несомненном преимуществе радикальных действий народовольцев по сравнению с социалистическим блеяньем адептов «Земли и воли». Одесские активисты были настроены решительно; они желали, не откладывая, учинить покушение на какого-нибудь царского сатрапа и тем самым развернуть мир к лучшему и приблизить наступление эпохи справедливости. Эта счастливая эпоха откроется сразу вслед за тем, как рассеется дым от взорвавшейся бомбы, брошенной твёрдой рукой метателя… Молодёжь свято верит в немедленную смену декораций, поэтому она так замечательно подходит для революционного террора. Старики не верят ничему, начиная со смены декораций. А высокие профессионалы, такие как Вера Николаевна Фигнер, верят лишь в то, что сами организуют и выполняют, и, откровенно говоря, не заглядывают дальше висельной перекладины.

Семнадцатилетняя Ася Рубинер, похожая на камею, не принимала участия в споре. От разогретой спором кампании она держалась в сторонке, как молодая ель на опушке волчьего леса. Внимательный наблюдатель определил бы без особого труда, что рассуждения революционеров о важности и пользе индивидуального террора пролетают мимо её хрупких, фарфоровой лепки ушей, как ветер мимо фонарного столба. Всё её девственное внимание было обращено на крупного, почти громоздкого, с широким разворотом плеч студента-естественника Володю Хавкина. Она и на эти тайные сходки повадилась ходить, чтобы быть поближе к предмету своего поклонения. Мало того: она и папу, вполне прогрессивного аптекаря Хаима Рубинера, готова была заставить сюда прийти и записаться в народовольцы – хотя бы для того, чтобы сделать приятное Володе… Можно не сомневаться: это была любовь! Самая первая! Зелёно-золотая!

Любовь поражает человека и в мирные дни, и в войну, и во всякое время года. Поражению подвержен стар и млад, хотя на молодых да нервных, скользящих по первопутку, выпадает основная масса любовных явлений. Поражённый любовью мается, не находит себе места и, охваченный тёмным восторгом, готов лезть на стену, хотя на ней нет ни ступеней, ни зацепок. Уместно сравнить приступ любви с приступом безумия, но это выматывающее безумие прекрасно, и публика относится к нему с сочувствием и пониманием: любовь зла, полюбишь и козла! И непременное несовпадение характеров между составляющими любовную пару усугубляет сахарную суматоху чувств; захватывающий морок любви даже приводит иногда к сведению счётов с жизнью. Такое в ходу от начала времён и до наших дней, включая сюда живописную эпоху Возрождения и чугунные коридоры большевизма. Тут уж ничего не поделаешь: сердцу не прикажешь…

Нельзя сказать, что свободомыслящий студент Володя Хавкин, урождённый Маркус-Вольф, пятью годами старше влюблённой Аси, был к ней равнодушен; ничего подобного. Он, конечно же, замечал её восторженное внимание, оно было ему приятно и волновало его воображение: в двадцать два года отроду чувственное влечение вспыхивает в молодом мужчине за каждым поворотом, на каждом шагу, как языки пламени над растопкой. Огонь, чистый огонь лежит в основе тесных отношений пары, и Володя не без удовольствия наблюдал за приближением этого опаляющего огня. Он следил и дожидался, когда пламя лизнёт его сильное большое тело, и он вспыхнет, как терновый куст на горе Синай, о котором слышал ребёнком от ребе, в хедере, и запомнил.

Тропку крадущегося огня словно бы песком запорошило, когда отворилась дверь и на пороге лёгким танцующим шагом появилась Вера Фигнер. Мир вздрогнул, прекрасное мгновенье остановилось в глазах Володи Хавкина. Такое тоже иногда случается в нашей жизни.

Спору нет, Вера была хороша собой. Яркая брюнетка с резкими, но и нежными чертами смуглого лица, она словно бы сошла в явочную квартиру прямо со страниц Библии. Никто бы не удивился – ну, может, за исключением кудрявого мастерового, – если бы тотчас, непонятно как, в её руках, занесённых на царя, оказалось блюдо с отрезанной головой Иоанна Предтечи или хоть того же Ирода Великого, – неважно, кого.

Для Веры быстренько освободили единственное здесь кресло, и она в него опустилась, сдвинув колени и поместив на них свой ридикюль с вышивкой. Володя не сводил глаз с визитёрши, он не мог избавиться от мысли, спрятан револьвер в сумочке Веры или нет. Ему хотелось, чтобы револьвер обязательно там оказался, и, если вдруг нагрянет полиция, Вера немедленно откроет стрельбу, а он, Володя, прикрывая героическую гостью, будет действовать железным ломиком, припасённым на всякий пожарный случай и уложенным в штанину брюк. Асе Рубинер в этом этюде не отводилось никакой роли, и она, хмуря чистый лоб, грустно глядела перед собою своими оливковыми глазами, готовыми уже повлажнеть. Ревность, как видно, изначально заложена в человеке неизвестно зачем – возможно, что и по оплошности; что-нибудь другое оказалось бы тут более к месту.

Говорят, женщины «кожей чувствуют» обращённые на них взгляды мужчин – острые и зоркие… Чушь всё это, ничего они не чувствуют – ни кожей, никак. Другой разговор, что женщина в состоянии поймать и проследить мужской взгляд, дерзко упёртый в её грудь, бёдра или замшевый треугольник; это – да.

Вера видела вблизи, во втором ряду, крупное открытое лицо молодого человека, обращённое к ней и, казалось, излучавшее направленный луч света в дурно освещённой комнате: занавеси были опущены, створки ставен приотворены лишь на ширину ладони и зафиксированы держателями.

Приятно пялившийся на неё боевик, крупный молодой человек с плетёной борцовской шеей, мощно втиснутый всеми своими мускулами в студенческую форменку, вовсе не мешал Вере говорить; напротив, он своим лучом не только её высвечивал, но и подогревал, и смертоубийственные наставления красивой гостьи текли без сучка и без задоринки, плавно ложась на душу слушателей.

– Итак, как вам известно, – начала Вера, – наша мишень – генерал-майор Стрельников, – сказала Вера. – Киевский военный прокурор. Это его установка: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Людоед! Он заслуживает смерти, он будет убит. Нами. Здесь.

Внимательные слушатели перевели дыхание, а потом мёртвая тишина вновь повисла над их головами.

– Подчёркиваю: – продолжала Вера Фигнер, – это я внесла предложение в Исполком поставить Стрельникова на очередь, и моё предложение было утверждено единогласно Исполнительным комитетом «Народной воли». Теперь я несу ответственность за приведение приговора в исполнение.

Слушатели вновь вздохнули: близкое будущее окрасилось в багровые тона и приобрело внятные очертания.

– Вы, товарищи, делаете замечательную работу, – продолжала Вера. – Внешнее наблюдение, организованное вами в лучших традициях сыска, позволило установить передвижения Стрельникова по городу и разработать тактику его устранения. Браво, товарищи!

Похвала несколько растопила напряжённую атмосферу явочной квартиры. Боевики зашевелились, задвигались на своих стульях и табуретках, составленных впритык. Стены явки словно бы раздвинулись, открыв перед участниками собрания дивный оперативный простор, пульсирующий опасностью и подвигами. За пределами этого простора, похожего на поле священного боя, простиралось будущее – светлое и непорочное. Парни и барышни, увлечённые революционными словами Веры Фигнер, готовы были прямо из этой секретной комнаты, ничуть немедля, ринуться в битву за правое дело. Даже похожая на камею Ася Рубинер, захваченная общим очистительным порывом, была готова, вопреки собственным намерениям, присоединиться к смелым бунтарям.

Поднявшись со своего места, Володя Хавкин протолкался к Фигнер. Она пришлась ему чуть выше плеча и глядела на него снизу вверх – то ли с симпатией, то ли с любопытством.

– Вера Николаевна, – сказал Володя, – разрешите мне исполнить приговор Исполкома. Я следил за генералом, знаю его повадки. У меня рука не дрогнет!

С симпатией, с симпатией глядела Вера на неуклюжего студента! Какой, видать, силач! У такого в ответственный момент ничего не дрогнет, вот это точно.

– Центр назначил обученных исполнителей, – сказала Вера, – они уже в Одессе. Но я определю вас метальщиком в группу поддержки.

– Я всё сделаю, как вы скажете, – сказал Володя Хавкин.

И Вера Фигнер не сомневалась: сделает.

Убить человека было бы просто, если б не возникающие на ровном месте непредвиденные сложности; иногда это связано с этической стороной дела, чаще с практическими неувязками.

Два проверенных боевика, командированные Исполкомом в Одессу для убийства Стрельникова, назвались для пользы дела вымышленными именами – дворянином Косогорским и мещанином Степановым – и фигурировали под ними до часа собственной казни. От удачного покушения до повешения исполнителей прошло всего лишь четыре дня; на рассвете 22 марта 1882 года, во дворе одесской тюрьмы, они взошли на висельный эшафот. Такая поспешность имела под собой основание: министр внутренних дел Игнатьев телеграфировал из Петербурга в Одессу: «По доведению об убийстве генерал-майора Стрельникова до Высочайшего сведения, Государь Император повелел, чтобы убийцы были немедленно судимы военным судом и в 24 часа повешены без всяких оговорок». Точка. Этот теракт пинком подтолкнул всё одесское отделение «Народной воли», включая силача Владимира Хавкина и Асю Рубинер, похожую на камею, к самой кромке бездны.

Считаные дни, предшествовавшие покушению на генерала и последовавшей казни боевиков, были наполнены событиями. Слежка за Стрельниковым, в которую Володя был вовлечён и которая сегодня называется «наружка», шла своим успешных ходом. Для отвода глаз и высокой конспирации Володя, играя роль портового грузчика-забулдыги и одетый по этой причине в простонародные портки и посконную рубаху, шатался по Николаевскому бульвару, поблизости от Лондонской гостиницы, где в роскошном номере-люкс стоял его поднадзорный. Стрельников столовался в отличном гостиничном ресторане, регулярно там обедал, а после еды непременно выходил на бульвар, посидеть на лавочке и подышать воздухом. И эта неосмотрительная привычка, о которой «грузчик» не преминул сообщить Вере Николаевне Фигнер, стоила генералу жизни. Вера-револьвер, надо отдать ей должное, не ограничилась важным донесением Хавкина – она сверила его с наблюдениями других своих агентов-наблюдателей, числом четыре, и осталась удовлетворена: Стрельников действительно в своё удовольствие ежедневно переваривал обед на лавочке.

Там, на лавочке, после обеда, Вера Николаевна и решила его убить.

Исполнителем был назначен Косогорский; проницательная Вера разглядела в нём человека, безусловно склонного к самопожертвованию ради высокой революционной идеи. Показательный индивидуальный террор «Народной воли» являлся единственным – Косогорский был в этом уверен – действенным средством, способным разбудить клюющие носом народные массы, и исполнитель вполне отдавал себе отчёт в том, что в отплату за живительный теракт его ждёт петля. И это в том случае, если его не подстрелит бдительная охрана, когда он будет приближаться к объекту, или его не разнесёт на части взрыв бомбы, брошенной им в генерала. Но даже и в этом исключительном случае побег с места покушения, от этой скамейки, представлялся маловероятным, а скорее, невероятным вовсе. Боевик, таким образом, выступал здесь не только в роли справедливого убийцы, но и преданного самоубийцы, и был полон решимости довести свою роль до конца. Одна смерть, к тому же своя собственная, в обмен на жизнь целой страны! «Игра стоит свеч!» любил повторять Косогорский при всяком удобном случае. Ну, конечно… Судьба зловредного генерала Стрельникова при таком раскладе, разумеется, не принималась в расчёт.

Допускала подобное развитие событий и Вера-револьвер, и возможная гибель боевика не выбивалась из рамок ответственного мероприятия: здесь важен был результат. Вместе с тем Вера разработала и чёткий план отхода Косогорского, если ему удастся уцелеть. За кустами и деревьями Николаевского бульвара, в полуквартале, на задворках недостроенного дома по Приморской улице, дежурила беговая пролётка, запряжённая резвой лошадью. На козлах торчал, как кривой пенёк на просеке, прибывший из Москвы боевик Степанов – хилый и туберкулёзный, но вооружённый и способный к бою. Степанов прошёл на практике школу террора, на него можно было положиться – в той, конечно, степени, в какой это вообще допустимо между людьми подполья. Косогорский, по плану, должен был добежать до задворок, вскочить в пролётку – и тут уже всё зависело бы от лошади и Степанова… Стоит ли останавливаться на том, что оба боевика загодя изучили поле своих действий в день покушения и готовы были стрелять, метать бомбы и убегать.

Из-за этой пролётки всё дело чуть было ни сорвалось. По Вериному запросу из Центра из Москвы выслали триста рублей для организации покушения. Обеспечение отхода Косогорского сюда, понятно, входило: купить экипаж и лошадку было необходимо, на своих ногах далеко не убежишь. Выслать-то деньги выслали, но в Одессу они почему-то не дошли: то ли где-то залежались, то ли их украли по дороге… Не подготовить отход исполнителя – всё равно что накинуть ему петлю на шею. И медлить было нельзя: Стрельников собирался возвращаться в Киев, боевики нервничали, ситуация складывалась нездоровая. А денег всё не было, и коляски с лошадью не было. Вера, рискуя засветиться, подняла все свои старые одесские связи и добыла аж шестьсот рублей. Присмотренная заранее пролётка была куплена, хворый Степанов, напялив кучерскую шляпу, занял своё место на ко́злах. Теперь дело стало лишь за Стрельниковым на его лавочке, на бульваре. Сегодня он уже отобедал, значит – завтра.

Вечером Вера собрала последнюю перед актом сходку. Приглашение получили только избранные: приезжие исполнители Косогорский и Степанов, два боевика группы поддержки – Хавкин и Бирюков, и четверо следопытов, все эти дни не спускавших со Стрельникова глаз. Схема покушения была ещё раз разобрана по косточкам и собрана, все действующие лица, за исключением разве что лошади, знали свою роль до последнего звука. Медлить с исполнением приговора действительно было никак нельзя: катастрофическая случайность могла провалить весь план и привести к аресту одесской группы «Народной воли». Дело к тому и шло: в армейских казармах Стрельников вёл допросы арестованных с начала года двенадцати молодых людей, преимущественно студентов, попавшихся на своей приверженности социалистическим взглядам. Кто знает, что они могут выболтать на следствии, на кого показать! В придачу к этому, жандармы привезли в Одессу предателя-народовольца Меркулова, знавшего в лицо многих партийных активистов. И вот этот Меркулов разгуливал теперь по бульварам, стараясь опознать в прохожих людях своих бывших боевых товарищей, в ряду которых Вера Фигнер занимала не последнее место.

Картина завтрашнего покушения была закончена и подписана, орудия убийства распределены: револьверы – у Косогорского и Степанова, бомбы, завёрнутые, как пласты сала, в белую холстину, у опытного Косогорского, Бирюкова и Хавкина. Сдержала-таки Вера слово террористки: получил Володя Хавкин свою бомбу!

– Сразу после покушения нужно ожидать волну арестов, – подвела черту под деловой встречей Вера-револьвер. – Будут хватать всех без разбора, кто под руку попадёт. К этому нужно быть готовыми.

Хворого Степанова, не раскрыв его настоящего имени, Вера назначила руководить операцией на месте; московский боевик принял ответственное назначение как должное.

Ещё до полуночи Вера Николаевна Фигнер, не без оснований опасаясь завтрашних арестов и никого не предупредив, собрала свой кофр, съехала из гостиницы «Лев и Орёл» и поспешила оставить Одессу. И это было разумное решение боевого командира.

А уже наутро новость об отъезде Фигнер разлетелась по подпольной Одессе, по той её части, какая так или иначе была причастна к «Народной воле» и намеченному покушению. Новость эта никого особенно не взволновала – ну, приехала-уехала, – а боевиков, выведенных на теракт, и вовсе затронула лишь по касательной: они были вовлечены в убийство, напряжены и заняты собой. Пожалуй, из них один только Володя Хавкин был неприятно удивлён: получалось так, что Вера-револьвер, из каких бы то ни было спасительных соображений, бросила поле боя и своих солдат. В глазах Володи это выглядело не лучшим образом и пахло отнюдь не порохом… К такой оценке подмешивалась и горькая досада: сразу после убийства, проявивший героизм Володя, если уцелеет, надеялся самолично дать отчёт Вере и, может быть, заслужить хоть краешек её расположения. И вот теперь ничего из этого не получится.

Причастная к событиям Ася Рубинер – за одно лишь её участие во встрече с Фигнер на тайной явке, эта похожая на камею девушка села бы в острог – сердечно радовалась внезапному отъезду красивой бандитки. Володю при виде террористки словно дурная болезнь поразила, и вот теперь источник опасной инфекции исчез сам собой. Скатертью дорога, товарищ Фигнер! А судьба генерала Стрельникова занимала Асю лишь по мере сохранности Володи Хавкина; она, впрочем, и не догадывалась о его роли в покушении, не говоря уже о завёрнутой в полотняную тряпку бомбе, вручённой ему Верой и спрятанной под карнавальной посконной рубахой портового грузчика.

Из облицованного мрамором подъезда гостиницы «Лондонская» генерал Стрельников вышел после обеда не один – перед ним из-за высокой парадной двери, отворённой швейцаром, показалась молодая женщина, лет двадцати пяти, в маленькой синей шляпке с вуалью, с нарядным, в оборках, зонтиком в руке, излишним в эту прозрачную студёную мартовскую погоду. Хавкин знал, кто эта дама: её, рука об руку, несколько раз засекали с генералом; они прогуливались. Были зафиксированы и вечерние посещения Стрельниковым её квартиры на Торговой. Появление молодой дамы в Лондонской гостинице было отмечено впервые.

Пара неторопливо сошла по широким ступеням и, гуляючи, направилась через дорогу к облюбованной Стрельниковым лавочке на Николаевском бульваре. Спинкой лавочка была обращена к наливающимся весенней силой кустам барбариса, за которыми, чуть отступя, протянулись серебристой шеренгой пирамидальные тополя́.

Устроившись на лавочке и без интереса поглядывая на редких прохожих, Стрельников с дамой завели приятный послеобеденный разговор, как натуральные бульварные люди, коих немало сидит на одесских лавочках. Проследив перемещение Стрельникова с его спутницей, Хавкин подошёл поближе и занял позицию метрах в тридцати от генерала. Напарник Бирюков, поглядывая по сторонам, шагал по другой стороне улицы в направлении Лондонской гостиницы. Боковым зрением, не поворачивая головы, Володя Хавкин увидел, как Косогорский, с небольшой сумкой через плечо, двигаясь почти бегом позади тополиного строя, приближается к Стрельникову со спины. Время вдруг убыстрило свой ход, поскакало галопом и, обойдя Косогорского, оставило его позади.

А Косогорский, выйдя из-за деревьев и не приближаясь вплотную к кустам, поднял руку с револьвером и выстрелил, целясь в затылок генерала. Стрельников вздрогнул, но остался сидеть как сидел, а его дама вскрикнула коротко и дико. Володе Хавкину, с его точки, показалось, что Косогорский либо промахнулся, либо его оружие дало осечку. В тот же окаменевший миг он уловил, как московский исполнитель рывком выхватил холщовый свёрток из сумки и, не сходя с места, швырнул бомбу. Володя услышал грохот и увидел чёрный султан дыма и как Косогорский отпрыгнул и побежал к Приморской, где его ждал Степанов, уже выехавший с задворок. Метателя преследовали доброхоты, он обернулся на бегу и крикнул отчаянно: «Я за народ, я за вас!» Это не помогло.

Облако дыма отнесло от лавочки ветерком, и Володя увидел на земле два тела: Стрельникова со свёрнутой на сторону головой и даму с оторванными по колено ногами. Дело было сделано, праздный народ сбивался толпой вокруг почерневшей лавочки. Володя подошёл близко и глядел. Девушка была жива, конвульсии пробегали по телу искалеченной. Хрящи раздробленных колен розовели, мясо выше колен было непристойно задрано с костей до середины бёдер… Мы сделали свою работу, и главное – результат. Вот он валяется, результат со свёрнутой шеей. Мы исправили мир, мир стал лучше на одного человека. А девушка? Ну, девушка не в счёт, девушка в синей шляпке – мусор истории.

Всё было позади, и исправление мира индивидуальным террором – тоже. Индивидуальным и непременно показательным. Вот мы и показали… Отойдя в сторонку, за спину прибывающей толпы, Володя Хавкин спрятал ставшую ненужной бомбу в мусорную урну и пошёл прочь от Лондонской гостиницы. Чувство вины перед влюблённой Асей вдруг на него налетело неведомо откуда; ему захотелось тотчас же рассказать ей о событиях сегодняшнего дня – и избавиться от них навсегда.

Он видел, как Степанов выехал на своей пролётке на улицу и, открыв стрельбу по разгорячённым преследователям Косогорского, погнал ему навстречу. Через минуту или две они оба были остановлены, сбиты на землю уличными любителями погонь и расправ и скручены подоспевшими жандармами.

Вера Фигнер оказалась права: волна арестов накатила сразу после покушения, в тот же день. Брали многих, хватали подряд, как рыбёшку бреднем. Студенты, эти читатели поганой литературы, очутились в первом ряду подозреваемых, и не без причины: Университет был рассадником вольномыслия, оборачивавшегося созданием тайных бунтарских сообществ и кровопролитием. Молодые люди с порчей, принимая пустопорожние мечты за руководство к действию, уходили в подполье и грозили оттуда державной власти. Идя на преступления, бунтари во весь рот распевали непотребные песни. Это было безнравственно, это было заразительно. Это требовало повсеместного преследования и сурового искоренения… Никем не виданная свобода заменяла подпольщикам, у которых молоко ещё не обсохло на губах, вековой порядок, обеспечивающий равновесие земли. И самое неприятное заключалось в том, что, как доносят осведомители, некоторые университетские профессора охотно разделяют заблуждения своих подопечных. Воспитатели молодёжи! Поганой метлой гнать надо таких воспитателей из империи долой!

После убийства Стрельникова и первых арестов Университет гудел, как колокол. Собираясь кучками, студенты вполголоса обсуждали слухи и новости, одна другой горячей. Сочиняли черновик открытого письма в защиту арестованных, предлагали адресатов: министр внутренних дел, шеф жандармов. Царя не называли – никто не верил, что обращение к самодержцу хоть чем-нибудь поможет сидельцам. Подписывать письмо вызывались все подряд, и многие из них и вправду подписали бы.

Местом встреч и дискуссий был в Университете большой зал зоологического музея, главный экспонат которого – скелет кита – занимал почти всё помещение. То было ажурное сооружение, составленное из гигантских рёбер, позвоночника и огромной башки, нависшей высоко над полом. Случайно зашедшему сюда человеку не верилось, что это чудовище, обложенное синим мясом, обитает по соседству с нами в морях и океанах. Белый скелет исполина был приподнят вдоль хребта стальными столбиками и на них держался; посетители музея беспрепятственно, не наклоняя головы, расхаживали по межреберью, как по коридору. Кит, таким образом, являлся признанной достопримечательностью Университета. «Где встречаемся? – договариваясь, спрашивали студенты. – У Кита!»

Володя Хавкин был здесь своим человеком: во всём Университете не было студента, увлечённого зоологией более, чем он. Это его увлечение было замечено ординарным профессором зоологии Ильёй Мечниковым, и юный Хавкин сделался его приближённым учеником. Близость к великому учёному, снискавшему мировую славу, не способствовала укреплению Володиного положения в Alma Mater: независимого в своих политических суждениях Мечникова в охранном отделении, внимательно приглядывавшим за Университетом, считали опасным смутьяном, а преданные несдержанному профессору ученики проходили в надзорных органах по разряду «неблагонадёжные». Заботы охранки нетрудно было понять…

Назавтра после убийства генерала, Володя Хавкин встретился с Асей здесь, у Кита.

– Бирюкова взяли, – хмуро сообщил Володя, когда они уселись на скамье, в углу зала.

Чучела окружали их, как звери в лесу: волки, шакалы, барсуки и медведица с медвежонком.

– Тебя тоже могут арестовать? – для поддержки и ласки Ася взяла тяжёлую руку Володи в свои почти игрушечные ладошки. – Но за что?

Не отбирая руки, Володя Хавкин пожал плечами. «За что»! От Асиных ладоней шло целебное тепло, оно вливалось в продрогшее Володино тело и грело его душу. Несправедливый мир, чужой и опасный, вдруг без следа исчез в подступившей темноте дикого леса… Какая маленькая Ася, а какая своя.

– За всё, – сказал Володя. – За Мечникова. За коллективное письмо – меня за него выгоняли, помнишь?.. Ну и сегодняшнее. Выше головы.

– Сегодняшнее? – переспросила Ася. – Ты…

– Не я, – сказал Володя. – А мог быть и я. Не в том дело… Ничего не изменилось, ни на каплю – дело в этом! Изувечили девушку, чуть постарше тебя, на всю жизнь – если выживет. Это кому-нибудь в мире поможет?

Ася молчала, уставившись в пол под ногами.

– Ей оторвало ноги, – продолжал Володя, – вот посюда. – Свободной рукой он, как топором, легонько стукнул себя по коленям. – Я видел: мышцы засучены к паху, как рукав.

– Тебе надо бежать, – сказала Ася. – Укрыться где-нибудь… Хочешь, я с тобой?

– Дым отнесло ветром, – словно не слыша, продолжал Володя, – и снова стало всё видно, даже ещё лучше, чем раньше. Я смотрел во все глаза: ничего не изменилось. И не изменится. Даже если убить двадцать человек, двести – к лучшему не завернёт! Это тупик.

– Может, надо что-то другое делать? – спросила Ася. – По-другому? Ты ведь знаешь…

Володя промолчал.

Его арестовали через три дня по делу о покушении на Стрельникова и выпустили через две недели за недостатком улик. Гласное наблюдение, установленное за ним, подтверждало его неблагонадёжность и грозило, при неблагоприятном стечении обстоятельств, ссылкой в Сибирь.

Из Университета, по представлению Охранного отделения, Володя снова был отчислен, но возможность сдавать экзамены экстерном осталась за ним; он ею и воспользовался, просиживая долгие часы за учебниками и списками лекций. Его трудоспособность и объём знаний вызывали уважительное удивление экзаменаторов, среди которых уже не было Мечникова: доведённый до нервного срыва политическими преследованиями и «закручиванием гаек», он ушёл в отставку. Его охотно звали во многие европейские университеты; он имел намерение присоединиться к Луи Пастеру в его институте в Париже. Судьба Хавкина, на которого он, определённо, возлагал надежды, не оставляла его безразличным. Гласное наблюдение делало его ученика невыездным – он не мог в присутствиях оформить необходимые документы и подобру-поздорову покинуть пределы любезного отечества. Однако, бок о бок с официальными, существовали и иные способы пересечения границы, и вольнолюбивые одесситы имели о них довольно-таки предметное представление.

Публичное убийство Стрельникова, вызвавшее гнев царя и резонанс по всей России, не привело к уничтожению одесской поросли «Народной воли», хотя изрядно её и пощипало: около половины активистов оказались за решёткой, и две дюжины сочувствующих были взяты под надзор. Казнили смертью двоих: Косогорского и Степанова. Вера Николаевна Фигнер выскользнула из цепких пальцев охранки.

А оставшиеся на свободе одесские народовольцы затаились, но даже и не думали о самоликвидации или затяжном простое. Явочные квартиры поменяли адреса, связь с московским Центром организации продолжала худо-бедно функционировать. Сочувствующие, прежде всего из числа студентов, прибывали. Виды на будущее, омрачённые было репрессиями, понемногу очищались от полицейской скверны и наливались вишнёвым соком надежды. Одесские борцы за народ готовы были к новым подвигам во имя всеобщей справедливости.

Володя после убийства Стрельникова лишь однажды явился на собрание подпольного кружка – чтобы, без объяснения причин, заявить о своём выходе из организации. Его не осуждали, объясняя такое поспешное решение нервным расстройством или вдруг проявившимся слабоволием. Всяко случается с людьми, даже такими по-бычьи двужильными, как Хавкин! А рассказывать своим вчерашним боевым товарищам о переломе, в нём хрустнувшем при виде искалеченной молодой спутницы убитого генерала, ему представлялось затеей никчёмной – эта спорная тема касалась его отношений не с боевиками, а с Богом, в которого он не верил, но присутствие которого не брался опровергать.

Переход из подполья на солнечную сторону отдалил Володю от уцелевших народовольцев, зато сблизил с Асей. Похожая на камею девушка перестала появляться на собраниях молодых террористов; следуя за Володей, она с облегчением забыла туда дорогу. Ася по-прежнему желала добра всему миру, желала совершенного успеха борцам за справедливость – но следить за этой борьбой хотела со стороны, выглядывая из-за сильной спины Володи Хавкина. Того же, собственно говоря, она желала всей душой, скучая на собраниях подпольщиков. Вера Фигнер, с её командирской повадкой, представлялась ей исчадием ада; Ася Рубинер была прямейшей противоположностью бесповоротной бандитки.

Тем временем угроза ареста поднадзорного Хавкина не только не рассеивалась, но и сгущалась. Володю дважды задерживали «по ошибке», трижды вызывали на допрос. Охранка не собиралась выпускать его из своего поля зрения: угодив туда однажды, человек оставался там навсегда. «Бывших неблагонадёжных не бывает» – эта аксиома действенна во все времена, во всяком случае, пока режим не рухнет в свой час и не развалится на части; после этого поднадзорные, как правило, становятся надзирающими.

Хавкина травили, и эта откровенная травля изматывала его нервы. Скрыться от неё и спрятаться где-нибудь в глухомани, как предлагала Ася, было невыполнимо: нашли бы и посадили за то, что оставил место постоянного проживания, не предупредив жандармское управление. Можно было, получив разрешение, перебраться в затхлую провинцию, в Бердянск, к тишайшим папе и маме, но там опальному студенту подработать репетиторством было куда сложней, чем в толерантной Одессе, а садиться на родительскую шею Володя не планировал. Оставался открытым, а вернее, полуоткрытым один ход – за рубеж, в край свободы, уже завоёванной и утвердившейся без помощи одесских народовольцев. Эту тему, из здравых опасений, Володя ни с кем не обсуждал, даже, до поры до времени, с Асей – не потому, что не доверял её скрытности, а по той причине, что, в случае побега за рубеж с морскими контрабандистами, девушка, помахав ему на прощанье мокрым от слёз платком, осталась бы куковать на берегу в полном одиночестве.

Такую жизненную перспективу Володя перед Асей не рисовал, хотя видел её отчётливо: тёмный ночной берег, матрос в фелюке подымает парус, Володя сидит в лодке на своей котомке. Поражённая разлукой в самое сердце, Ася заливается слезами… Была и другая возможность: добраться до Бессарабии, это не так далеко, и там перейти румынскую границу. Шансы на успех равны – пятьдесят на пятьдесят, – но сухопутный вариант опасней: на степной дороге можно, как кур в ощип, угодить в лапы полиции. Из этих двух вариантов Володя предпочитал первый: парусная фелюка надёжней бессарабской телеги, и уже к утру станет ясно, удалась ли морская попытка, и, если да, – концы в воду. Свобода! И, может быть, равенство и братство! Жандармская родина с её удушающим надзором останется далеко за кормой – может быть, ненадолго, не навсегда. И маленькая Ася на берегу не навсегда же там задержится – можно будет, обретя устойчивую почву под ногами, выписать её к себе в Париж и устроить жизнь по-человечески… Размышляя о бегстве на Запад, он в своих довольно-таки размытых планах оставлял место Асе; Володя был уверен в её безоблачных чувствах к себе, и это немного утешало его угрюмую поднадзорную жизнь. Их отношения складывались легко и доверчиво до определённого предела, до той границы, которую он, в отличие от румынской, не намеревался пересечь. Он привык к Асе, испытывал к ней заботливую жалость и, в ожидании будущего, берёг её для себя. Она мечтала, он знал, выйти за него замуж, но мечта эта была столь же эфемерна, как полёт на Луну: папа-провизор выпил бы яду собственного приготовления, лишь бы не допустить замужества дочки с сидевшим уже два раза за решёткой подпольным бунтарём и шаромыжником. Увлечение Аси лежало чёрным пятном на почтенной семье, и вполне светский Рубинер при каждом удобном случае молил Невидимого о том, чтобы проклятый мазурик как можно скорее провалился в тартарары и навсегда исчез из вида. Регулярно, почти каждый день, особенно ближе к вечеру, провизор живо себе представлял, что вытворяет уголовник с его девочкой, похожей на камею, и от этих воображаемых картин можно было, по свежим следам, наложить на себя руки… Он беспокоился понапрасну: Володя охранял Асину девственность, как Цербер на цепи. Эта роль была ему не в радость, но он считал, что правильно поступает: Париж Парижем, но попадёт ли туда Ася и поженятся ли они на свободе – это ещё был большой вопрос. И, если нет, папа подыщет дочке подходящего по всем статьям жениха, которому Хася Рубинер должна достаться цельной и непочатой.

В конце концов, Володя окончательно утвердился в решении бежать за рубеж. Сложности, связанные с этим решением, его не смущали: не он первый, не он последний. По слухам, витавшим вокруг Университета, ещё несколько студентов, заподозренных в связях с революционным подпольем, собирались бежать из России куда глаза глядят, скорей всего поначалу в Румынию. Володя допускал, что слухи эти – истинная правда, но вычислять потенциальных коллег и устанавливать с ними связи не спешил; он будет действовать один, на свой страх и риск, как волк в степи. Будет рассчитывать на самого себя – так надёжней и меньше риска, что кто-нибудь из товарищей развяжет язык и завалит всё дело. Пока что рано было начинать разведку в порту, толочься там в сомнительных пивных и кухмистерских и заводить знакомства с опасными людьми. Прежде всего, нужно было покончить с учёбой – сдать экстерном выпускные экзамены и получить университетский диплом, довольно высоко котировавшийся в европейских странах. На Западе ученик Мечникова не кирпичи собирался таскать и не на рынке торговать, а вернуться в лабораторию, уйти с головой в свою науку – зоологию простейших видов, этих неприметных невооружённым глазом зверков, разносивших смертоносные эпидемии и пандемии по всему белу свету. После разрыва с боевым подпольем Володя Хавкин утвердился во мнении, что бороться с «чёрной смертью» куда важней для людей, чем бегать с бомбой за генерал-майором Стрельниковым или даже за самим царём-императором. Ради победы над чумой и холерой стоило рисковать собственной жизнью, а ради убийства генерала и его случайной спутницы – нет, не стоило. Этими своими крамольными соображениями бывший боевик делился с Асей, и она с восторгом их воспринимала – как, впрочем, всё без исключения, что слышала от Володи Хавкина. Да, борьба с чумой! Да, с холерой! Благодарное человечество никогда не забудет! Но тут, главное, самому не прихватить заразу…

Чем ближе дипломные экзамены и день ночного рывка, тем зримей представлял себе Володя Хавкин тайный переход государственной границы, со всеми её заставами, постами и исполненными караульного рвения солдатами. Все эти радости поджидали сухопутного перебежчика, а морская дорога, к немалому облегчению Володи, грозила, в худшем случае, лишь потоплением лодки. Но шаткая морская стихия всё же не была такой скучной и муторной, как чёрствые холмы валашской степи.

Границы, как отточенным ножом, надреза́ли живую шкурку земли и своими гнусными заборами и рвами делили мир на куски. Володя Хавкин в таком делении не видел, как говорится, «ничего хорошего, окромя плохого». Размежеванье вело к междоусобице, озлоблению и войнам. Границы мешали людям понимать друг друга и препятствовали развитию науки. Царская власть держала границу на замке, а граждан – под замком; ветер западной свободы подтачивал основы абсолютной монархии и мешал управлять империей. Нечего обывателям ехать за границу и набираться там чужой заразы – хватает и своей родимой. Дома надо сидеть, судари и сударушки, так куда полезней для нравственного здоровья! «Держать и не пущать!» – это охранители государства не вчера придумали и не позавчера… Противостоять из подполья, с оружием в руках, отечественному произволу Володя Хавкин передумал, и теперь всю силу и волю своего характера направил в сторону западной границы. Там, за начерченной штыком чертой, расположена свобода, как соседняя квартира в большом доме. Дом большой, квартир много. Там не только свобода, у соседей – там другой мир, и люди в том мире живут по другим законам. Другая жизнь, другое измерение. Как будто не пограничный забор уродует общую землю, а непреодолимая вселенная пролегла между странами. Нет, преодолимая! Хавкин преодолеет её или пойдёт на дно моря, как мешок, набитый камнями мышц.

Человек ко всему привыкает, даже к старости, со всеми её неудобствами и ограничениями. Только к терпеливому ожиданию привыкнуть не в нашей воле, долготерпение нам не присуще; мы всё на свете хотим получить до срока – здесь и сейчас, и готовы пасть порвать за эту химеру… Но и ожидание, когда-то начавшееся, когда-нибудь и заканчивается, ему приходит конец – иногда со смертью ждущего, а, бывает, что и раньше.

И пришла, в свой черёд, ночь бегства Володи Хавкина.

Незадолго до этого в одном из самых разгульных и грязных портовых кабаков Хавкиным был обнаружен турок, промышлявший исключительно контрабандой. Этот турок и отдалённо не напоминал просоленного муссонами и пассатами морского волка, он был похож на рядового ловца удачи с большой дороги, с кистенём в рукаве. Сходство, однако, не определяло профессиональной пригодности турка, и его объяснения показались Володе вполне убедительными. Заподозрить контрабандиста в принадлежности к охранному отделению Хавкину и в голову не пришло; это было главное. Не без спора столковавшись о цене и назначив день и место отплытия, они разошлись, довольные друг другом.

Как большинство начинаний, и это упёрлось лбом в деньги. Платить Володе предстояло за всё: за фелюку, за турка, за пищевой припас в дорогу, с доплатой за риск и возможную встречу с пограничной охраной, которой надо будет обязательно дать бакшиш; тёртый турок брался уладить и это препятствие. Бесплатно, значит, прилагался только попутный ветер в косой парус лодки… Ясно, что у Володи, перебивавшегося репетиторством, не наскреблось бы гроша за душой. И вот ведь, действительно, никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь: Асин папапровизор готов был аптеку продать, лишь бы раз и навсегда избавиться от Хавкина. Да ему и не пришлось ничего продавать: узнав от дочки, что её ждёт ужасная разлука на берегу, и для устройства Володиного счастливого будущего нужны наличные, папа, не колеблясь, собрал деньги и с лёгким сердцем передал Асе-Хасе. Володя вклад провизора принял не как отступные, а как долг, подлежащий непременному возврату. Главная часть плана была решена.

Последний день перед ночным побегом принадлежал Асе; так она хотела, так и вышло.

Турок, по договору, обязался с темнотой подогнать свою фелюку к заброшенному, полуразвалившемуся лодочному причалу, верстах в пятнадцати от города, на Большом Фонтане, сразу за мысом. Для упрощения задачи турок, подойдя с моря, должен был помигать керосиновым фонарём, подавая сигнал клиенту на берегу. И, в ответ на это, Хавкин без лишних слов, молчком спрыгнул бы с причала в лодку. Эти предосторожности, предложенные турком, были не излишни: по вечернему берегу шатались для отдыха всякие случайные люди, они отыскивали укромные местечки, где можно было приятно провести время, и, не ровен час, привлечь внимание этих непрошенных свидетелей было бы совершенно ни к чему.

Утром того дня Ася пришла в каморку Володи на Базарной возле Сиротского дома. Володя снимал там жильё у старика-бобыля, торговца битыми курами. Куриный старик уходил по торговым делам ни свет ни заря, и жилец в своей полуподвальной комнатёнке пользовался полной свободой проживания – хозяин возвращался домой близко к вечеру, грел и ел зразы, выпивал стакан чесночной водки и заваливался спать.

– Сегодня последний день, – сказала Ася, войдя. – Наш последний день, чтоб быть вместе. Ты и я.

Володя, сидя за колченогим столом, понуро промолчал. Половина его существа находилась уже далеко отсюда, от этой полутёмной, провонявшей несвежей едой и лежалым тряпьём коморки, – в свободной Европе, а вторая половина ещё обреталась здесь, доживала последние часы в одесском полуподвале на Базарной, и дивная девушка, с которой ему едва ли удастся склеить свою судьбу, пришла к нему сюда, чтобы стать частью его жизни, пусть и остающейся в прошлом. Он никому здесь не нужен, кроме этой девушки, да ещё жандармов, охотящихся на него, как гончие на зайца.

Он весь, целиком растерял бы напрочь липкую связь с этой обрыдлой конурой, городом и всей неуклюжей громоздкой империей, если бы не эта девушка, Ася, в белом платье, стоящая, как жена Лота, посреди комнаты, с плетёной корзинкой, полной винных ягод, в руке. На свою жизнь на берегу империи он глядел уже как бы из уходящей в море турецкой фелюки, вознесённой на высокий гребень волны. И вот вдруг выяснилось, что его удерживает здесь Ася своими кукольными ладошками.

– Наш день, и больше ничей… – повторила Ася, и тогда Володя поднялся и шагнул к ней.

И солнца не стало видно в коморке, и ночь, пахнувшая смоквой, наступила посреди дня. А день стал для них безграничной частицей вечности, которую каждый сущий уважительно воспринимает на свой лад.

Вечернее солнце над Одессой не красней дневного, а грустней: вот-вот оно уйдёт на запад, и померкнет свет и рассеется, а припозднившиеся ходоки, озираясь с опаской, поспешат проскочить безлюдные места на пустырях и в парках и выйти на улицы, освещённые газовыми фонарями. Редко кто из добрых людей любит ночь и на ты с темнотой; ночь внушает страх, это, верно, сохранилось с давних времён, когда в темноте дикие звери и лютые враги могли подкрасться и растерзать. С той былинной поры дикие звери перевелись, а лихие люди остались.

Сумерки застали Володю с Асей на пути к Большому Фонтану. Спешить им было некуда, до появления турка оставалось ещё немало времени. Доехав до ближней к мысу станции, дальше они пошли пешком. Проложенной дороги тут не было, и тропы не было; они шагали по чутким степным травам, никто их не видел и не провожал взглядом, и это было лучшим подарком для них.

– Теперь мы навсегда вместе, что бы ни случилось, – сказала Ася, и захотела услышать подтверждение. – Правда? – Какие только дикие вопросы ни посылает сердце девушки, лишившейся невинности.

– Ну да, – сказал Володя. – Конечно… – Но парусная фелюка была главней, чем правда.

Турок ещё не подогнал свою лодку к заброшенному причалу, и они сели у воды, вглядываясь в тёмное море. Ожидание тоже бывает разное, особенно, если речь идёт о про́водах: Ася готова была сидеть здесь, бок о бок с Володей, хоть до скончания века, она была бы счастлива, если б турок затонул по дороге к причалу, а отчаливающий Володя ждал светового сигнала с большим нетерпением: пора было кончать. Но и оставлять здесь маленькую Асю было горько и жалко, и душу Володи Хавкина, устремлённую к свободе, больно рассекал рубец; так устроена наша душа.

Тишина лежала на земле, как праздничная скатерть. Тишины доставало и для счастья, и для беды, и слова́ были бы излишни в этом необъятном спокойствии мира… То ли из глубины оцепеневшего времени, то ли с моря, рядом, турок, заслоняя ладонью язычок пламени, подавал сигнал своим фонарём. Володя поймал одинокую вспышку света и легко поднялся на ноги.

– Погоди! – сказала Ася, протягивая ему снятую с шеи золотую цепочку с шестиконечной звёздочкой. – Носи её вместо обручального кольца, всегда. Пожалуйста! Ну, иди…

Володя подхватил котомку с земли и шагнул в темноту, к причалу, к лодке. Миг спустя белый парус, чуть различимый под звёздами, качнулся и пополз, пополз… И его не стало видно.

Проводив его, Ася повернулась и зашагала прочь от берега. Под ноги она не глядела, а и глядела б, увидела бы немного: взгляд её искажали слезы, которые она не утирала, а давала им вольно течь по щекам.

Далеко идти не пришлось – на взлобке, на фоне тёмного неба, мутно подсвеченная фонарём с козел, угадывалась одноконная пролётка. От неё, по склону, спускался навстречу Асе, спеша, человек малого роста.

– Мама беспокоится, – сказал этот человек, поравнявшись с Асей. – Вот я и решил тебя встретить. Поехали домой, дочка!

Поднявшись в пролётку, Ася села рядом с отцом и уткнулась мокрым лицом ему в плечо. Кучер отпустил вожжи. Поехали домой, к маме.

Такое иногда случается в добропорядочных еврейских семьях.

ІI. ЛОЗАННА. ПАРИЖ

Говорят, что с древних времён, когда средь редкого народонаселения ходили кожаные рубли и деревянные полтинники, – с той давней поры сохранилась в нас тяга к дальним странствиям. Зачем, в своё время, наши пращуры брали мешок и отправлялись в путь-дорогу – это ясно: голод не тётя ни в какие времена, ни в свои, ни в чужие, и настойчивое желание добыть что-нибудь съедобное гнало прямоходящего во все стороны света. Но нынче?! Смена мест, отнюдь не связанная с бескормицей, наполняет путешественника чувством власти над простором земли и ласкает его любопытство.

Лозанна с первого взгляда заставила Володю, который именовался теперь месье Вальдемар Хавкин, вспомнить Одессу. Именно заставила, потому что вот уже два месяца, проплывшие после побега, Володя почти не вспоминал родной город, как и всё то, что, прости господи, он там оставил. Лозанна бегом спускалась к воде, как ребёнок с горки, и, хоть вода была и не Чёрным морем, а Женевским озером, всё получалось очень даже похоже. Глядя на Лозанну снизу, с берега, Вальдемар угадывал Одессу вполне прохладно; душа его не участвовала в этой игре с прошлым… Другое дело – ему здесь нравилось, в этой Лозанне. И наметившаяся возможность получить работу в Академии, на кафедре биологии, и провести здесь всю зиму, а весной ехать в Париж, в Париж, в Париж, – пришлась ему по душе…

Забрезжившая эта работа приват-доцентом в Академии – старинной модели нарождавшегося Лозаннского университета – не с синего швейцарского неба на него свалилась: Мечников не оставлял вниманием своего ученика, следил за его передвижениями по Европе и помогал чем мог. Рекомендации великого учёного для начинавшего свой путь в научное будущее выпускника Одесского университета стоили куда дороже быстролетящих денег. Вершину этого подъёма Володя видел в лабораторном зале парижского института другого великого микробиолога – Луи Пастера, с которым Мечников состоял в тесном сотрудничестве. Туда и влекли, и тащили Хавкина канаты судьбы, отчасти направляемой верою Мечникова в своего упрямого ученика.

В Лозанне месье Хавкин явился постояльцем; месяцы, проведённые им в Академии, были пересадкой по дороге в Париж. То было доброе время: жалованья с лихвой хватало на крышу над головой и прокорм, а свободные от чтения лекций часы шли на занятия в академической библиотеке и совершенствование в языках – французском, которым он свободно владел, английском и основами немецкого, – выученных в одесские студенческие годы для чтения научной литературы. Библиотечные ежедневные штудии никак не заменяли ему исследовательской лабораторной работы, но разноязычные научные журналы он проглатывал с увлечением, знакомым читателям романов Александра Дюма. Что же до лабораторного микроскопа, тут надо было запастись терпением: в Париже, в тени Пастера и Мечникова, эта мечта может осуществиться. А в Лозанне перед приват-доцентом Вальдемаром Хавкиным такая возможность просто не открывалась: микробиология до почтенной Академии ещё не добралась – её в научном сообществе дружно считали лженаукой, героями которой являются какие-то подозрительные чудаки с их смехотворными беззубыми зверушками, неразличимыми невооружённым глазом.

Первое время новое имя – месье Вальдемар – несколько царапало слух Володи Хавкина. Вроде бы, что тут такого – а что-то такое было, с горьковатым привкусом: сначала Маркус-Вольф, – мама звала Марик, а папа – Вольф, а ребе в хедере вообще называл по-библейски Мордехай. В смешанной школе и дальше, в Университете – Володя. Теперь вот, после перехода через границу – Вальдемар: именно так произносят европейцы русское имя Владимир. В Англии сэр Вальдемар, в Германии – герр. Во франкоязычных краях – месье. Милое дело! Как будто с лёгкостью, без оглядки переводят тебя с одного языка на другой, точно ты живое слово, а не живой человек… Хавкин находил в этом для себя некое нарушение верности первоисточнику, и такая самооценка будила неприятное ощущение в душе. После затяжных размышлений и прикидок он пришёл к выводу, что сокращённая форма от официального «Вальдемар» звучит приятней и милей: «Вальди». Да, это немного фамильярно, зато слух не коробит. А Вальдемара придётся сохранить для официального употребления. И пусть так и будет! Довольно перемен…

А вот перемена мест служила приложением на пути к главной цели – лабораторному столу. Леса и горы, весёлые луга с пёстрыми брызгами коров, дородные реки и синие озёра – от этих мелькающих пейзажей трудно было отвести взгляд: красиво! Вроде бы и не до красоты в той ситуации, в какую угодил нелегально перешедший границу с Европой Вальдемар Хавкин, – ни кола ни двора, одна лишь надежда греет вместо основательной изразцовой печи! Но и надежда крепче стоит на ногах, если кругом, куда ни глянь, царит чистая красота природы, а не свалки да помойки уродуют ближний и отдалённый вид.

Об этом, сидя на парковой скамье у озёрной воды, отливавшей на закате розовым молоком, раздумывал Вальдемар Хавкин, приват-доцент. Один на один с думающим на скамейке Вальди, парк был безлюден; обступившие лавочку густо-зелёные деревья с толстенными стволами, обёрнутыми добротной швейцарской корой, доброжелательно наблюдали за сидящим. В тишине, нарушаемой лишь едва слышным плеском бесконечно набегающих волн, Володя и не заметил, как на краешек его скамьи присел ухоженный старичок, взявшийся откуда ни возьмись.

– Хочу надеяться, молодой человек, что я вам не помешал и не нарушил ваш покой, – сказал старичок голосом тихим и гладким. – Вижу, что вы пришли сюда за тем же, что и я. – И представился: – Месье Ипполит.

– Месье Вальдемар, – обернувшись к старичку Ипполиту, сказал Хавкин. – Просто мне здесь нравится. Очень. Вот я и пришёл посидеть.

– Посидеть-поглядеть… – тихонько повторил Ипполит. – Вот и я тоже. Смотрите-ка, какое совпадение приятное!

– Я не местный, – сообщил зачем-то Хавкин. – Я приезжий. – Он мучительно пытался вспомнить, встречал ли он когда-нибудь этого Ипполита или нет. Получалось, что такая встреча никак не могла состояться, но вместе с тем лицо старичка было до мелких деталей знакомо Володе неизвестно откуда, как будто они, например, сидели рядышком в контрабандистской лодке, под опекой турка, хотя, совершенно определённо, никакого Ипполита в фелюке не было и быть не могло. Такое необъяснимое положение заключало в себе тревогу, но то была, как ни странно, приятная тревога, хотя и совершенно необъяснимая. Оставалось, пожалуй, принять её как данность, что Володя и сделал, доверчиво поглядывая на месье Ипполита.

– И я тоже родом не из этих мест, – сказал Ипполит.

– Да? – удивился Хавкин. Он почему-то не сомневался, что ухоженный старичок – местный человек, коренной житель Лозанны.

– Да, – подтвердил месье Ипполит. – Но это совершенно мне не мешает ощущать себя полновесной частицей мира, где бы я ни находился в физическом смысле: здесь, где мне так нравится, или хоть в Китае.

– Замечательный дар… – пробормотал Хавкин. Ему хотелось продолжать разговор с этим старичком, на берегу.

– Я пожилой господин, – продолжал меж тем Ипполит. – По надуманным мерилам, можно сказать, что старик… А старость, как ничто иное в мире, нуждается в красоте, она просит красоты.

– Почему? – спросил Вальдемар Хавкин. – А молодость – разве нет?

– Перед молодым человеком раз за разом меняются, как в калейдоскопе, картинки с изображением дивной красоты, и он каждый раз выбирает вид природы, городской пейзаж или, скажем, живой портрет барышни. Молодые люди полагают, что запас этих картин неиссякаем. Не так ли?

– Да, так, – подумав, признал Вальди.

– Вот видите, – сказал старичок. – А пожилые господа куда более стабильны и уравновешены в своём выборе. Мы знаем, что вот эта отобранная нами картинка нашего мира, быть может, последняя; её мы возьмём с собой на тот берег. А больше ничего не возьмём: ни денег, ни веры с надеждой, ни красивой барышни… Вы когда-нибудь об этом задумывались, а?

– Над этим – нет, – сказал Вальди.

– Тогда над чем? – спросил Ипполит.

– Над будущим… – едва слышно признался Вальдемар Хавкин.

– Вот уж зря! – встрепенулся старичок и легонько шлёпнул себя ладонями по коленям, обтянутым превосходной тканью штучных брюк. – Будущее – это Нечто, быть может, и Бог. Знание будущего придёт в свой черёд, а, может, и не придёт вовсе.

– А над настоящим? – спросил Хавкин.

Месье Ипполит свободно поддерживал разговор, и это приходилось по душе его собеседнику.

– Молодые люди иногда хотят подправить настоящее, – охотно откликнулся старичок, – чтобы наклонить будущее к лучшему.

– Это плохо, вы думаете? – осторожно разведал бывший боевик Володя Хавкин.

– Желание светлое, – утвердил Ипполит. – Зато такая правка может сильно подпортить будущее, если после этого оно вообще состоится… Но вернёмся на землю – к тому, что я собираюсь, а вы когда-нибудь соберётесь взять с собой.

– Картину? – уточнил Вальди.

– Ну, возможно, эскиз… – сказал месье Ипполит. – Вот это, в моём представлении, и есть совершенная красота, – он плавно повёл рукой, обводя тихую воду озера, выгнутый дугой берег и подступившую к нему высокую ограду леса. – Глядите же: просто прелесть! Здесь так приятно досматривать картинки и доживать жизнь.

– А вы ещё сюда придёте, месье Ипполит? – спросил Вальди.

Ему хотелось, чтоб старичок пришёл снова, и можно было бы с ним сидеть на скамейке и разговаривать о красоте, которую он собирается взять с собой на тот берег.

– Э! – сказал в ответ на это Ипполит. – Вы призываете меня заглянуть в будущее, мой молодой собеседник! Но не в моей власти разглядеть там что-либо – ни приход, ни уход.

Сложно решить, какой язык трудней – русский или немецкий: одному так, другому эдак. Недаром говорят: «Что русскому здо́рово, то немцу карачун». То же касается и английского, и французского. К концу учебного года, к весне, приват-доцент Вальдемар Хавкин управлялся с французским, на котором он вёл занятия со студентами, не хуже чем с русским. Ну, разве что на самую малость… Не вырос вокруг него языковый барьер в Европе, и это облегчало жизнь. Он был восприимчив к языкам – с тех ещё пор, когда в трёхлетнем возрасте ходил учиться в хедер и за усердие получал от учителя сахарное печенье в форме еврейских букв. Так он учил библейский иврит, а идиш слышал от рожденья, и этот простонародный язык помог ему освоиться с немецким, когда возникла нужда. Евреи вообще склонны к языкам, а одесские евреи в особенности.

В весенний Париж, светившийся солнцем, как лимонная долька, Вальдемар Хавкин явился полным надежд, переполнявших душу и переливавшихся всеми семью цветами радуги. Надежда подобна парусу, досыта налитому ветром; кто знает, куда скользнёт лодка, в какую сторону пути… И кто бы предостерёг Вальди от того, что надежда, случается, выплёскивается за серебряный ободок души россыпью огненных брызг и увечит, а то и смерть несёт мечтателю. Кто бы знал!

Великий город лежал, вольно раскинув лапы. Вот он, перед глазами! Предстояло его если и не завоевать, то хотя бы приручить. Хавкин отдавал себе отчёт в том, что таких, как он, завоевателей – тьмы и тьмы, и каждый рвётся к своей цели подобно камню, выпущенному из пращи. Считаные камни поразят цель, считаные счастливчики добьются своего… Крутые тропы, без указателей и отчётливых следов первопроходцев, вели к сердцу Парижа – но с крутизною подъёма надежда Вальди на успех лишь крепла, как одинокий голос под сводами собора Нотр-Дам: там, вверху, светил, подобно путеводному маяку, великий Мечников. Он, один-единственный во всём свете, знал достоверно, что привело Хавкина в этот вожделенный город, он доверял устремлениям своего ученика и разделял его надежды на успех и победу.

Но Мечникова не оказалось в Париже, он уехал на юг на полтора месяца.

Битый час бродил Вальди вокруг роскошного трёхэтажного особняка в Пятнадцатом округе, разглядывал высокие окна и охраняемый парадный подъезд, вход в который был открыт только для посвящённых. Хавкин к этим посвящённым пока ещё не относился, во владения Луи Пастера пробраться было трудней, чем из Одессы в Румынию, – но зато он мог вдосталь мечтать о том, как будет допущен в Институт, за эти сверкающие стёклами окна, в одну из лабораторий. А где, интересно знать, расположен кабинет Пастера? Может, наверху, в одной из мансард? А лаборатория? Неужели и он, Володя Хавкин, скоро займёт своё место здесь – в центре мировой микробиологии? Кружа вокруг Института, он примерялся к чреву этого знаменитого дома: лабораторные залы, библиотека, тихие коридоры и лестницы, ведущие с этажа на этаж.

До возвращения Мечникова с юга всё это оставалось фата-морганой. Да и сам громадный город не стал ещё собранием бульваров и домов, сохраняя в зорких глазах Хавкина чарующие очертания миража. Громадный город, в котором из миллионов одушевлённых и бездушных предметов теплей всего оказался особняк Пастеровского института, куда вход беглому одесситу был закрыт. Несравнимо теплей, чем фанерная времянка торговки Люсиль с её расхлябанным топчаном.

Эта Люсиль торговала на Центральном рынке искусственными цветами, склеенными из птичьих перьев. Кому-то, как видно, они приходились по вкусу: сбрызнутая дешёвым одеколоном продукция Люсиль пользовалась спросом, хотя очереди за нею не выстраивались.

Кормившаяся цветочно-перьевым делом, Люсиль обладала вздорным характером. В мужчинах она более всего ценила напор и жеребячью неутомимость, и беспечную жизнь в фанерной каморке с крепышом Вальдемаром не променяла бы на скучное существование в собственном каменном доме с каким-нибудь худосочным сорбонским очкариком.

Вздорная Люсиль и в сахарном полночном сне представить себе не могла, что её крепыш большую часть своей сознательной жизни провёл за книгами или уставившись в стеклянный глазок железной увеличительной трубки. Зарезать кого-нибудь или зашибить насмерть при такой комплекции – это вполне, этого нельзя было исключить. Но переводить время на чтение книг – вот уж нет! Такое даже в голове не укладывалось…

Каждый божий день, ни свет ни заря, Вальди поднимался с топчана и, вежливо шлёпнув Люсиль по лошадиному крупу, шагал в мясные ряды – таскать неподъёмные для среднего человека говяжьи туши, опушённые белым наплывом жира. Тяжеленные французские говяды – вчерашние быки и коровы – следовало взгромоздить на спину и, согнувшись в поясе для сохранения ножной устойчивости, нести поклажу от телеги до лавки. Такие незаурядные грузчики являлись рыночной достопримечательностью, и любопытные парижане, жертвуя утренним отдыхом, приезжали спозаранку полюбоваться силачами.

Заработок был неплох – во всяком случае, Люсиль так считала. Часть оплаты Вальди получал мясом, и это тоже очень нравилось Люсиль: цветы из перьев, при всей любви к прекрасному, никак нельзя было отправить в кастрюлю. Мясной же продукт, хоть жареный, хоть варёный, ни в ком не вызывал сомнений, особенно в трёх давних приятелях Вальдемара, возникших как-то раз прямиком из его туманного прошлого в фанерной времянке цветочной Люсиль.

– Это мои старые товарищи, – объяснил появление тройки Вальди. – Их надо подкормить, потому что им здесь не везёт.

Люсиль тотчас взялась за жарку мяса, а Вальди с товарищами коротали время готовки, попивая разливное рыночное вино. Говорили они по-русски, как когда-то на сходках «Народной воли».

От опасности сесть в острог, трое приятелей ушли через сухопутную румынскую границу. Охранное отделение эта разлука никак не опечалила: баба с возу – кобыле легче. Да и остроги по всей империи, от Бессарабии до Сахалина, не скучали от безлюдья: не успел либеральный монарх Александр Второй, царствие ему небесное, отменить крепостное право, как микроб свободы расплодился непредсказуемо и вверг подданных Короны в непотребный соблазн западного разлива. И вот уже, усилиями специалистов, многие из доморощенных бесенят очутились за решёткой или были посажены на короткий поводок. Многие – да не все… А жаль.

После убийства Стрельникова на бульварной лавочке эти трое спаслись и уцелели. Чуда тут нечего искать: прочёсывая частым жандармским гребнем сообщество одесских свободолюбцев, патриотические ловцы в голубых мундирах действовали с усердием, граничившим со страстью, – но им не хватало опыта. Нет причин для сомнений: опыт придёт с расширением практических действий, он ещё достигнет своего апогея лет через сорок, в ином политическом обрамлении.

Спасаясь от посадки, трое беглецов и не помышляли о продолжении университетской учёбы на Западе; не для того бежали, рискуя жизнью. А бежали для того, чтобы продолжать из-за границы борьбу с постылым самодержавием, колотить во все колокола и готовить почву для народной революции. Сажать на Западе за нелюбовь к русскому царю не сажали, но и входить в положение беглецов и поддерживать их в борьбе за справедливость не спешили. Свободную Европу русские дела вообще не занимали, словно речь шла не о близких соседях, а о каких-то дикарях с кокосовых островов. Тройка, возглавляемая бывшим студентом-физиком Андреем Костюченко, готова была к совершению дерзких подвигов, но ни одна живая душа не проявляла интерес к этому настрою, и, с течением времени, героический порыв чужаков, плотно обложенных мещанскими обывателями, хирел и выветривался. Долго ли, коротко тянулся такой распад, трудно было определить: время утратило для них очертания, и часы, дни и недели свалялись в комок.

Устоявшаяся жизнь бывшего подпольного соратника в фанерной времянке, с цветочницей, не вызывала осуждения беглых боевиков. Андрей Костюченко, обивший все возможные парижские пороги и ни на шаг не продвинувшийся в поисках поля для революционной борьбы, видел в Володе Хавкине единственную в обозримом пространстве родственную душу. А то, что бомбист занялся теперь перетаскиванием мясных туш – ну, что ж поделать: такова жизнь, как уверяют эти французы!

Любой толковый подпольщик знает неопровержимо, что для успеха общего дела необходимо иметь про запас незасвеченную тихую квартиру, где можно залечь на дно, отогреться и подготовиться к дальнейшим действиям. Базарная времянка цветочницы и была, строго говоря, такой тайной квартиркой. И то, что Люсиль ни бельмеса не понимает по-русски, а Володя, хотя и отошёл от революционной практики, в душе остался борцом, – это была удача. Неудачей было другое: у Андрея Костюченко и его группы ещё ни разу не сложилась ситуация, после которой необходимо было бы «залечь на дно».

Пока мясо шипело на сковороде, Вальдемар и его товарищи вели беседу на политические темы. Разговор носил общий характер: русские гости к французской политике относились кое-как, спустя рукава, и новости, дошедшие до них из случайных газет, были с бородой. Вальди газет вообще не читал, считая это занятие пустой тратой времени и денег, а свободные от перетаскивания мясных туш часы проводил в библиотеке, с головой уходя в медицинские научные журналы. Таким образом, рассуждения мужчин вились вокруг жалоб на чёрствость французов, не желающих ничем поступиться ради устройства в России справедливого общества, и горькой отечественной ситуации, которая, после убийства известного лица на одесском бульваре, ничуть не улучшилась, а лишь усугубилась в общем плане. И к этому, сидя в Париже, нельзя было ничего ни прибавить, ни убавить.

– Главное, чтоб наша борьба разгоралась! – выкрикнул Андрей Костюченко с такой яростной убеждённостью в голосе, что Люсиль вздрогнула у плиты всем своим большим зыбким телом и метнула в сурового гостя неприязненный взгляд. А Вальди, вроде бы совершенно некстати, вдруг улыбнулся широкой, во всё лицо, совершенно несвойственной ему улыбкой.

Глядя на неуместное веселье хозяина, Андрей слегка опешил: тут не смеяться, тут плакать впору.

– Просто ты сказал «борьба», – объяснил Вальди свою лучезарную улыбку, – и я сразу вспомнил: мне завтра в цирк идти, оформляться.

– Какой цирк? – угрюмо поинтересовался Андрей.

– Да шапито, – сказал Хавкин. – Они тут приехали, на Рыбной площадке стоят. Звери, клоуны. Лилипуты. Я с ними договорился на завтра.

– А о чём с ними можно договориться? – с оттенком раздражения спросил Андрей.

Циркачи, включая диких зверей, не подходили для революционной работы; от них не было никакого проку.

– Борцом я туда нанялся, – внёс полную ясность Вальди.

– С кем бороться-то? – спросил Андрей Костюченко.

– С кем придётся, – пожал плечами Вальди. – Из публики. Кто пожелает.

– А деньги? – спросил Андрей уже с изрядным интересом. – Не от нечего делать ты же туда идёшь.

– За один вечер я там заработаю, как за неделю на рынке, – сказал Хавкин. – Утром туши буду носить, а вечером бороться. Вот и считайте!

Все трое гостей последовали совету хозяина и погрузились в расчёты; получалось, что борцовский заработок покрывал с лихвой вложенные усилия.

– А если наваляют? – отвлёкся от арифметики бывший боевик, щуплый паренёк по имени Валера.

– Ну, наваляют, так наваляют, – беспечно допустил Вальди. – Но это ещё как сказать…

– Говорят, если деревянным маслом всё тело натереть, – проявил осведомлённость второй боевик, по имени Семён Дюкин, – то победа обеспечена.

– Ну, это, Сёма, уже чистое жульничество! – возмутился Хавкин.

– В общем, да, – согласился Дюкин. – Но можно сказать, что это военная хитрость. Для победы.

– Вот ты и натирайся, – сказал Андрей. – Все деньги на это масло уйдут.

Тут поспело мясо, и интересные разговоры свернулись сами собой. Над столом повисла приятная тишина сосредоточенного утоления голода.

Подходя к серому шатру шапито на Рыбной площадке, Хавкин раздумывал над тем, как пройдёт для него этот первый цирковой вечер. За победу над противником ему полагался двойной заработок, но и проигрыш не лишал его гонорара – правда, без премиальных. По замыслу устроителей, оба варианта были приемлемы: поражение манежного борца разожгло бы желание подвыпившей публики схватиться с поверженным силачом, в то время как его победа немного насторожила бы и отпугнула потенциальных соискателей славы из зрительских рядов.

Так или иначе, это дело выглядело перспективно. Ещё вчера, за столом, Вальди пообещал Андрею Костюченко отдать половину своих цирковых доходов на нужды революционной борьбы, куда, естественно, входило и пропитание активистов. Вторую половину Хавкин планировал откладывать «про чёрный день» – будущее в фанерной времянке Люсиль выглядело расплывчато, а работа в Пастеровском институте оставалась покамест не более чем сердечной мечтой. Предложение Хавкина было принято единогласно, и с подъёмом. В стороне от демократического решения осталась лишь цветочница: она и не представляла, о чём идёт речь, а посвящать её в суть дела никто не собирался.

У входа в шапито толклась публика: вход был тесный, а народу явилось немало. Вальди прошёл в цирк с чёрного хода, мимо мешков с опилками, накрытых брезентом клеток и кукольного барака – там жили лилипуты.

В последний – и единственный – раз на цирковом представлении, с мамой и с папой, Володя Хавкин был лет двадцать тому назад на Молдаванке, в Одессе. Случай выдался экстраординарный: неимущая семья не часто позволяла себе культурные походы. Володя запомнил запах влажных опилок, клоуна с красным носом и бородатую женщину, прибывшую в Одессу прямо из Германии и выставленную на показ. Теперь вместо бородатой немки французскую публику должен был завлекать русский силач, явившийся сюда прямиком из Одессы. И это было забавно.

Ему дали борцовское трико с чужого плеча и назначили выход сразу за лилипутами – для контраста. Конферансье в мятой шляпе и полосатых брюках объявил: «Знаменитый русский силач Тимофей Годунов вызывает на честный поединок любого из вас, любезная публика! Ну, смелей же! Победителя ждёт слава и успех у девушек!» Разглядывая мускулистого русского, публика робела. Тогда конферансье подал знак заранее подготовленному для растопки цирковому сторожу, посаженному ради такого случая в третий ряд. Сторож прыжком выскочил на манеж, сбросил рубаху и кинулся на Хавкина как лев. Предупреждённый о таком трюке Вальди был настороже: он поймал не вполне трезвого сторожа в крепкие объятия, повозил его по манежу, а потом бережно уложил на лопатки. Публика осталась довольна, она свистела и улюлюкала. Вслед за подготовленным сторожем попытать удачи вызвался добровольный господин из рядов, крепкого сложения. По договорённости с конферансье Вальди не спешил с ним расправляться – народ за свои деньги должен был немного попереживать и получить удовольствие; некоторые азартные зрители, желая заработать, взялись заключать пари. Повозившись с настырным оппонентом несколько минут, Вальди в конце концов прижал его спиной к полу. Третьим вышел на борьбу средних лет толстяк, килограммов на сто двадцать живого веса. Публика затаила дыханье, болея за своего. Двигать толстяка по манежу было затруднительно. Наконец, Вальди исхитрился закинуть противника за спину, как говяжью тушу, и мощным рывком перебросить его через голову. Толстяк рухнул в опилки, не сломав, к счастью, костей. На том поединок закончился победой русского силача Тимофея.

Принимая шальные деньги с премиальными от хозяина шапито, Володя Хавкин испытывал воодушевление и нечто вроде благодарности судьбе: такая вольготная жизнь могла продолжаться по крайней мере до тех пор, пока цирковой шатёр стоит на Рыбной площадке. Да и потом, переберись он на другую какую-нибудь людную парижскую площадку, на другой рынок или хоть на Елисейские поля, возможность борцовского заработка отнюдь не исчезала. Уже через неделю после начала взаимовыгодного сотрудничества хозяин шапито предложил Вальди бросить рынок, присоединиться к труппе на постоянной основе и отправиться с нею в полугодовое турне по Франции. Но Хавкин дорожил своей работой в мясном ряду, спальным местом во времянке цветочницы Люсиль и, прежде всего, близостью к институту Пастера, под крышей которого денно и нощно сверкала ему голубая звезда надежды. Поэтому он без раздумья отверг щедрое предложение хозяина, как и его заманчивое обещание сделать из русского силача Тимофея Годунова звезду манежа: Хавкин не планировал становиться профессиональным артистом цирка.

Хоть Россия расположена довольно-таки далеко от Парижа, русская пословица «Человек предполагает, а Бог располагает» действительна повсеместно; возможно, эта истина и у других народов находит своё отображение. Предположения Вальди о грядущих цирковых доходах и мирном проживании во времянке, с цветочницей, не оправдались: спустя два месяца после появления Хавкина на манеже он получил долгожданное сообщение: в институте Пастера для ученика Мечникова открылась вакансия помощника библиотекаря.

Люсиль эта новость ничуть не окрылила. Разгрузка туш плюс цирковой приварок – вот это было занятием для настоящего мужчины, каким заграничный Вальдемар, без вариантов, выглядел в глазах цветочницы. И тут, как гром с ясного неба, эти книги, эта грошовая служба то ли в больнице для нищих, то ли в госпитале для зверей! Восторженные объяснения Хавкина в пользу борьбы с заразными болезнями и облегчения участи всех людей без исключения не находили отклика в душе безутешной Люсиль: заразы она не боялась, а облегчение участи всем без разбора людям считала грубой ошибкой.

– Мы не должны думать лишь о себе, – увещевал Вальди цветочницу. – Человек на то и человек, чтоб стремиться сделать мир лучше для всех! Таская туши на рынке, этого не добьёшься. Только наука, поверь ты мне, Люсиль, приведёт нас к успеху.

Но Люсиль и не думала верить пустым уговорам, у неё была иная точка зрения на предмет; устройство мира приходилось ей вполне по вкусу, а намерение Вальдемара бросить работу ради чтения книг за грошовое жалованье приводило в исступление. Когда расходившаяся цветочница не бушевала и не скандалила, она ворчала себе под нос и грызла своего русского, и это житейское занятие более всего изводило Хавкина. Лёжа на дощатом топчане, под лоскутным одеялом, он иногда с благодарностью вспоминал Асю, оставшуюся на одесском берегу.

Долгожданную работу Хавкин принял как дар небес, вопреки тревожным сомнениям нашедший-таки адресата. Конечно, помощник библиотекаря – это не экспериментатор над окуляром микроскопа, с чашкой Петри на лабораторном столе. Но, главное, двери института Пастера теперь распахнулись перед ним, как златые ворота Сезама.

Библиотека примыкала к микробиологической лаборатории, и в этом Хавкин, начисто лишённый суеверия, разглядел, однако, добрый знак. Судьба благоволила к нему, это тоже было ясно: вначале бескровный побег из России, потом такая славная остановка в Лозанне, затем Париж – цветочная Люсиль, мясные туши и цирковые аплодисменты. И, наконец, новая реальность наступила: институт, где сразу после закрытия библиотеки, по вечерам и ночью, хоть до самого рассвета, можно работать в соседней с библиотекой лаборатории – микроскоп, пробирки, реторты и колбы, шпатели и пипетки. Всё, что душа пожелает, и о чём можно было только мечтать!

Мечников знал о ночных бдениях своего ученика и одобрял их. Знал не только понаслышке – он эти занятия, строго говоря, и направил, получив карт-бланш из рук самого Луи Пастера. Будущий нобелевский лауреат Илья Ильич Мечников возлагал немалые надежды на Володю Хавкина, и вот теперь пришло время испытаний.

Испытания продолжались из ночи в ночь, и жизнелюбивая цветочница в своей времянке не испытывала восторга по этому поводу. Её русский совсем свихнулся с этими книгами и какими-то чашками-стекляшками, в которых жили, по его словам, неразличимые глазом вредоносные зверушки. Особенно противно становилось Люсиль, когда её сердечный друг заводил разговор о мышах, которым он зачем-то делал уколы. Это уже выбивалось за все рамки: мышам – уколы! С тем же успехом можно было делать змее клизму, а кошке ставить банки. Но на едкие замечания Люсиль обезумевший Вальди обращал столько же внимания, сколько на полёт мухи под потолком… События принимали всё более разогретый характер, разлука становилась неотвратимой.

Конец наступил из-за тех же мышей. Явившись во времянку среди ночи, Вальдемар решил немного развеселить Люсиль, глядевшую на него из-под лоскутного одеяла с большой неприязнью и разинувшую было рот, чтобы начать скандал.

– Как бы я хотел быть котом! – приветливо сказал Вальди. От такого заявления цветочница рот захлопнула и язык проглотила. – Тогда б я ловил мышей, – продолжал Хавкин, как ни в чём не бывало, – и мне не пришлось бы покупать их в магазине.

Тут уж крыть было нечем. Поднявшись с топчана, Люсиль, пыхтя, шагнула к двери, пихнула её и мраморной своей рукою указала сожителю на чёрный ночной проём. Хавкин попятился, переступил порог и, испытывая летучее чувство лёгкости, очутился на воле.

О бытовых переменах в жизни Вальди знали считаные люди: он, разумеется, сам с цветочницей Люсиль да бывший народоволец Андрей Костюченко с двойкой своих боевитых в недавнем прошлом товарищей. Андрей, душевный человек, сочувствовал оставшемуся без крыши над головой Хавкину, но видел в случившемся и светлую сторону: цветочница с её фанерной будкой была Володе не ровней, а так… Утрата мясного источника вызывала в Андрее объяснимое сожаление, но не особенно напрягала: Бог даст день – Бог даст пищу, хотя, как известно, никакого бога не существует в природе. Да и деньги на революционную подготовку, отчислявшиеся от борцовских заработков, были куда как не лишними… Но товарищеская связь трёх бесприютных одесситов с пустившим в Париже корни Володей Хавкиным, в какой бы роли он ни выступал – грузчика мясных туш, циркового борца или сотрудника Пастеровского института – проявлялась прежде всего: Вальди Хавкин на порядок возвышался над кучкой политэмигрантов, и ни у кого из них не возникало сомнений в его необыкновенном будущем. Это, а ещё какая-то неуловимая сильная энергия, которой он смутно светился, привлекала к нему людей.

А об утраченном крове долго горевать не пришлось: были пущены в ход отложенные «про чёрный день» цирковые доходы и арендована, в десяти минутах ходьбы от института, мансарда с видом на иссиня-пепельные крыши Парижа, изначально служившая чуланом для хранения дров. Засыпая на несколько коротких часов в своей мансарде, Вальди перелистывал в памяти знакомые картины; но не было там ни мясных туш, ни циркового манежа, ни цветочницы Люсиль. Да и Ася, похожая на камею, почти не появлялась. Зато весь воображаемый вид был сплошь заполнен разложенными на библиотечных столах открытыми медицинскими книжками, сверкающей лабораторной посудой и золотистым агар-агаром. И из глубины этого великолепия возникал и бесшумно шёл по ковру коридора хозяин всего – великий Луи Пастер.

Два или три раза Хавкину посчастливилось вживе, из-за библиотечной стойки увидеть его в этом полутёмном коридоре, и вот теперь, засыпая, Вальди отличал его от раза к разу всё более отчётливо. И, как по команде, вмиг проявлялась из живых сумерек красивая Вера Фигнер с ридикюлем, оттягивавшим руку из-за спрятанного в нём револьвера. Они шли рядом, Фигнер и Пастер, и Хавкин молча глядел на них поверх своей стойки. И уверенность в том, что не смертельная охота Фигнер на царя, а борьба Пастера со смертью исправит мир и сделает его добрей, не оставляла Хавкина. В этой паре идущих по коридору Пастер был лучше.

ІIІ. АЗИАТСКАЯ СМЕРТЬ

Смерть – вот, пожалуй, единственное, что волнует нас ещё больше, чем жизнь: к жизни мы привыкаем, а свыкнуться с мыслью о смерти никак у нас не получается. И то: с самого рождения мы открываем путь к смерти, и, положа руку на сердце, признаём с унынием, что ни о какой привычке тут нет и речи. В этом признании все одинаковы: религиозные фанатики и поклоняющиеся безбожию атеисты, христиане и басурмане, блондины, брюнеты и шатены, генералы с кабаньей шеей и худосочные пацифисты – все задаются безответным вопросом: а что там, за рубежом жизни? За рекой, рвом или зелёным полем, по которому, по заслуживающему доверия свидетельству, гуляют женщины и лошади? Приятные открытия нам уготованы, в этом почти никто не сомневается. Во всяком случае, хуже не будет, а будет лучше: едва ли кто-нибудь предполагает очутиться в котле с кипящим маслом или на раскалённой сковородке… Но и поспешать с переселением в лучший мир никто не торопится и события не подгоняет – а не то люди пустились бы в повальные самоубийства, и мир давно бы уже обезлюдел. Говорят, что вольготно себя чувствуют на нашем свете лишь особо продвинутые обитатели сумасшедших домов – они думают, что уже умерли и находятся в безветренных закордонных краях.

Обсуждение темы жизни и смерти не то чтобы считалось зазорным, но и прилива энтузиазма в народной гуще не вызывало: на то живут на свете писатели и философы, вот они пускай и занимаются этими высокими материями… Всё дело в том, каким пунктиром обвести эту самую народную гущу.

Ни Хавкин, ни бывший боевик «Народной воли» Андрей Костюченко никак не вписывались в рамки этой гущи. Разговор, который они вели воскресным вечером, в мансарде с видом на крыши Парижа, хоть и отдавал горечью, но, к удовольствию собеседников, тёк свободно и широко. Они сидели за крохотным столиком, друг против друга; никто им не мешал.

– На русском бунте рано ставить крест, – сказал Андрей. – В Европе в каждом большом городе найдёшь политэмигрантов из России – только копни… Но никто не копает, никому до нас дела нет. Нужен Центр, нужна организация. И, как всегда, всё упирается в деньги. Ну, почти всё.

– Деньги найдутся, как только появится организованное движение, – пожал плечами Хавкин. – Ты говоришь – бунт! А если русский бунт выйдет из-под контроля и всё разнесёт в клочья?

– Попробуй построить новое, – упрямо нагнув голову, сказал Андрей, – не разрушив старое до основания. Попробуй! Особенно у нас в России.

– Разрушение – это, знаешь, не исправлять ошибки, не поломки чинить, – возразил Хавкин. – Разрушение – это смерть! Сея смерть, мир не улучшишь. От холеры, от чумы мрут миллионы людей, это-то я знаю. Разве в мире от этого становится легче дышать?

– Я и не говорю, что смерть, – подумав, сказал Андрей, – инструмент для установления справедливости. Но нельзя же отрицать смерть как явление жизни!

– Нельзя, – согласился Хавкин.

– Ну вот, – сказал Андрей. – Мы все, от рожденья, идём по пути к смерти: ни назад повернуть, ни сойти с дороги. Так?

– Так, – снова согласился Хавкин. – Но один из нас успевает что-то сделать в жизни, а другой живёт по привычке, как лошадь: только ноги переставляет.

– Ну, мы-то, может, и успели… – сказал Андрей.

– На бульваре? На лавочке? – спросил Хавкин.

Андрей кивнул молча.

– Да, – сказал Хавкин, – забыть это не получится… И вот теперь мы идём, идём по дороге, с остановками, с пересадками…

– В конце дороги – тупик, – сказал Андрей. – Точка.

– Лозанна – пересадка, Люсиль – остановка, – продолжал Хавкин. – Тупик, ты говоришь?

– Тупик, – повторил Андрей.

– А что в тупике? – спросил Хавкин требовательно.

– Ничего там нет, – ответил Андрей.

– Там калитка, – сказал Хавкин. – Дощатая белая калитка на двух петлях. – Он поднялся из-за стола. – Давай спустимся, пройдёмся немного, а то ноги затекли сидеть.

Они шли по бульвару Монпарнас, в окружении людей, деревьев и домов. Никто не проявлял к ним ни малейшего интереса, и это приятное ощущение безнадзорности в толпе было сродни свободе. Подступающая темнота ночи не несла в себе ни настороженности, ни угрозы.

– Так или иначе, – продолжал Хавкин начатый в мансарде разговор, – Россия осталась по ту сторону… Ты хочешь оставаться здесь, в другом мире, русскими эмигрантом?

– А я и есть русский эмигрант, – сказал Андрей.

– В этом другом мире, – сказал Хавкин, – который скроен по другим правилам и…

– …и даже не думает устраивать революцию, – досказал Андрей за Хавкина. – Они тут сто лет назад уже устроили революцию, с них хватит.

– Именно, – согласился Хавкин. – А России всё это только ещё предстоит: бунт, разрушение, царю голову отрубят. И всё это, похоже, произойдёт без нас с тобой: нарыв зреет изнутри, а не извне.

– Значит, мы так и будем тут сидеть, – спросил Андрей, – как рыбаки на другом берегу?

– Рыба и с этого берега ловится, – сказал Хавкин. – Ты, что, не знаешь? Но местная рыба по-французски говорит, а не по-русски… Французы Бастилию один раз уже взяли. Штурмом, кстати сказать. Теперь они другие опыты ставят.

– Зачем мы им? – мрачно спросил Андрей. – С нашими идеями?

– Не мы им, а они нам, – сказал Хавкин. – Мы сможем мир лечить и здесь, если приспособимся с открытой душой. Но эмигранты не приспособятся, они из другого теста.

– Ты прав, в общем, – сказал Андрей, помолчав. – Конечно, из другого… А ты знаешь, что можно было бы такого хорошего для них сделать? Для местных?

– Пока нет ещё, – сказал Хавкин. – Но, может, узнаю скоро.

Андрей поверил Володе Хавкину. Он вообще верил ему издавна, ещё с одесских времён.

Вальди действительно ещё не знал обстоятельно, что такого можно сделать, но общее представление имел. Первые намётки он получил в Одессе, зачитывая до дыр книги по истории массовых смертоносных эпидемий и медицинские справочники. Он искал хоть намёк, хоть ссылку на глубинную причину мировых пандемий – и не находил ничего: вопрос жизни и смерти оставался без ответа, как скрежет зубовный в пустыне. Светляком на горизонте для него оставалось утверждение Мечникова о том, что микроскопические бактерии вызывают самые чудовищные инфекционные заболевания на свете, такие как холера и чума. Володя Хавкин, студент, слышал это на семинарских занятиях от своего прославленного руководителя, и слова Мечникова, запав ему в душу, определили его путь в микробиологию. В то время, в 80-е годы позапрошлого века, над ней смеялись в открытую, а её адептов называли авантюристами и мошенниками. Само слово «микроб» воспринималось как издевательство над классической наукой, а то и хуже – как брань. Почти двухсотлетней давности изобретение голландца Левенгука – исследовательская увеличительная трубка с линзами, этот ко времени Пастера усовершенствованный предшественник нынешнего микроскопа – никого ни в чём не убеждало: шевеление мельчайших тварей под окуляром прибора, на предметном столике, вызывало недоумение и раздражение учёных мужей. На то, что не вписывалось в их представления о расползании смертельных болезней, большинство из них предпочитали плотно зажмуривать глаза… Но в науке, как и в культуре, именно профессиональные конфликты способствуют поступательному движению, и отважные одиночки-авангардисты выводят общество на новый уровень.

От начала времён неотвратимый мор человечества символизировала «чёрная смерть» – чума. Тому были веские причины: в обозримом прошлом, на закате Средневековья чума, нахлынувшая из Китая, за четыре года убила треть Европы – тридцать четыре миллиона человек. Недаром шекспировская реплика «Чума на оба ваши дома!» осталась зарубкой в памяти человечества.

Одно не исключает другого: помимо чумы, повсеместно злодействовали и другие занесённые в Европу болезни, не менее губительные. Так что Меркуцио, друг влюблённого Ромео, с тем же успехом мог призвать на головы Капулетти и Монтекки проказу, и строптивые аристократы мучительно сгнили бы заживо и развалились на куски… Но он предпочёл чуму – как видно, она была свежей в коллективной памяти европейцев.

Пандемии накатывали на Европу волнообразно. Чума необъяснимым образом отступила, её место к концу девятнадцатого века заняла холера, просочившаяся из Бенгалии. И если на этот раз речь не шла о гибели цивилизации, пустившей уже паровозы по железным путям и приспособившей электричество, бегущее по проводам, для житейских нужд, – но при всём при том жертвы этой азиатской смерти исчислялись в Европе многими сотнями тысяч, а в самой Индии – миллионами душ.

Так что не следует удивляться тому, что Хавкин, в поисках улучшения человеческой породы придерживавшийся масштабов планетарных, а не семейных или же племенных, обратился, едва переступив порог Пастеровского института, к холере. Чума, разумеется, представляла для него не меньший интерес, но чуме уготовано было дожидаться своей очереди. В этом подходе роскошный Шекспир не служил ему указкой: убойная агрессивность холеры делала именно её врагом номер один Европы и мира, а вместе с ними и Вальдемара Хавкина.

Время бежало то рысью, то плелось шажком. Многочасовые, из ночи в ночь, бдения помощника библиотекаря над микроскопом начали приносить свои плоды: увеличенная в сотни раз картина болезнетворных холерных тварей понемногу высвечивалась и освобождалась от тумана. Свои наблюдения и выводы Хавкин обстоятельно, не упуская мельчайших подробностей, записывал в лабораторном журнале. Эти записи, которые он вёл по-французски, легли в основу статьи, подготовленной им «на всякий случай» и нашедшей-таки место в негромком, но вполне серьёзном научном издании. Речь в статье шла о создании холерной сыворотки, ослабленной до необходимого предела, и весьма перспективных лабораторных экспериментах на мышах. Публикация вызвала резонанс: консерваторы, а их было давящее большинство, свысока насмехались над молодым автором, не получившим академического медицинского образования. И вот какой-то библиотекарь, то ли зоолог, место которого, в лучшем случае, в зверинце, берётся судить о методах борьбы с самой разящей эпидемией века!

Реклама и антиреклама растут из одного корня; о Вальдемаре Хавкине заговорили в научном сообществе. И совсем неважно, как заговорили – хорошо или плохо; главное, что не молчали, набравши в рот воды. И Хавкин в одночасье занял своё место в хвосте негустого пока что ряда микробиологов, в голове которого помещались Пастер и Мечников. Естественно, поднятый статьёй шум был услышан и в Институте – всякая публикация, связанная с микробиологией, добавляла устойчивости особняку в Пятнадцатом округе. На ученика библиотекаря сослуживцы стали поглядывать с интересом, а Вальди, отсидев положенные часы за библиотечной стойкой, отправлялся с наступлением вечера в опустевший после рабочего дня лабораторный зал – к микроскопу, плоским чашкам Петри, ретортам и смертоносным штаммам. Работа продолжалась как ни в чём не бывало, и конец её был не виден.

И всё же дерзкая публикация, замеченная строгими глазами критиков и вызвавшая волну, не прошла даром: Хавкин, неожиданно для себя, был повышен в должности и назначен ассистентом при экспериментальной лаборатории института Пастера. Это назначение открывало перед ним новые профессиональные возможности, но он не изменил своей привычке и над противохолерным препаратом, который в скором будущем назовут «лимфа Хавкина», продолжал работать с наступлением темноты, в пустом лабораторном зале, в почти пустом Институте.

В один такой прекрасный вечер к нему в зал спустились с третьего этажа двое: Пастер и Мечников. Третий этаж Института был жилым – там располагалась квартира Луи Пастера, туда допускались лишь самые приближённые люди великого учёного. Мечников входил в этот круг.

Появление поздних гостей на пороге лаборатории, а такое случилось впервые, застало Хавкина врасплох и лишило его дара речи. Они пришли к нему – больше здесь никого не было! Но зачем?

– Сиди, Володя, сиди! – подойдя, сказал Мечников по-русски, а потом перешёл на французский. – Господин Пастер прочитал твою статью и захотел на тебя поглядеть. Знакомься!

– Ваш учитель, – Пастер взглянул на Мечникова, – говорил мне о вас. Вы хотите расправиться с холерой? Решить «холерный вопрос» раз и навсегда? Рассказывайте поподробней! На чём вы тут остановились? – Он указал на микроскоп, а потом, чуть оттеснив Хавкина плечом, приблизил глаз к окуляру, всмотрелся и сказал почти шёпотом, для самого себя: – Изумительный пейзаж!

Вплотную к Пастеру, Хавкин испытывал к нему восторженное доверие, почти родственное. Да, пейзаж! Изумительный! Как в швейцарских Альпах или, может, на тропических островах с кокосовыми пальмами! Какая разница! Сам великий Пастер проявляет интерес к работе Хавкина… И Володя принялся рассказывать о погоне за вибрионом, о своих сомнениях и надеждах, а Пастер расспрашивал, вглядываясь вглубь темы, и разговор казался бы для непосвящённого совершенной абракадаброй.

– Конец, пожалуй, виден, – отстранившись от микроскопа, сказал Пастер. – Вас ждёт испытание: доказательство правоты нужно будет предъявить и нашим коллегам, и публике. И тут мышей, вы понимаете, недостаточно.

– Я понимаю… – кивнул Хавкин.

– Понадобятся испытания на людях, – сказал Мечников.

– Вы думали над этим? – с интересом спросил Пастер.

– Немного… – сказал Хавкин. – Эту проблему я смогу решить.

Пастер и Мечников провели в лаборатории с четверть часа; Вальди минут не считал. После ухода гостей он просидел над микроскопом ещё часа полтора. Негаданный визит выбил его из колеи, он не мог сосредоточиться на работе. Испытание на людях? Да, конечно, он думал об этом. Он понимал, что это смертельно опасный эксперимент, но совершенно необходимый. Решение должно быть осознанное и добровольное – силком тут никого не притащишь, за деньги не купишь. Обещать приговорённым к казни преступникам свободу, если они выживут после вакцинации и последующей инъекции холерного яда? Может, и нашёлся бы какой-нибудь отчаянный игрок, но власти на это не пойдут: микробиология не в чести, и громкий общественный скандал вполне вероятен.

Осознанное и добровольное решение – рискнуть собственной жизнью ради миллионов жизней чужих незнакомых людей. Боевики-народовольцы рисковали жизнью на Приморском бульваре в Одессе – и, выиграв, проиграли: публичная казнь генерала Стрельникова поволокла за собой висельную верёвку для других казней, а ход истории не поменяла ничуть. Испытание противохолерной вакцины может, должно поменять ход истории – если только эксперимент окажется удачным. Но гарантировать благоприятный исход нельзя. Надеяться – можно, а гарантировать нельзя.

Холерный вибрион, лабораторные исследования и вакцина – в этом строгом наборе смерть волонтёра представлялась Хавкину досадным компонентом на заднем плане, составленном из миллионов обезображенных болезнью трупов, разбросанных от Индии до Парижа.

Вальди был слишком молод, чтобы сверх меры увлекаться темой нашего неотвратимого конца и оглядываться на смерть по-соседски – во всяком случае, на собственную смерть, шастающую где-то в отдаленье. А несчётные жертвы холерных вибрионов, вот этих шевелящихся под трубкой микроскопа шустрых тварей, представлялись ему трын-травой на гибельном поле, уходящем далеко за горизонт. Вибрион удобрил поле миллионами людей, и, несомненно, уложит в землю ещё больше – если не скрутить его в узел и не заставить подчиниться прямо сейчас! Эта возможность открылась перед Вальди Хавкиным здесь, в доме Пастера, за лабораторным столом. И на фоне массы безымянных, из которых состоит земля опоясывающего мир безграничного кладбища, гибель одного волонтёра, согласившегося рискнуть своей жизнью ради нового слоя людей, оборачивалась для Хавкина бесспорным поражением и представлялась ему трагедией вселенского масштаба… Кто знает, может, он был и прав.

Новости, скупо просачивавшиеся из Пастеровского особняка, не обходили стороной медицинский мир Парижа. Эти новости, по пути в академические салоны, обрастали нелепыми слухами и обращались в сплетни, захватывающие дух. Сплетни! Во все времена, во всех концах земли сочные сплетни играли немаловажную роль в поступательном движении событий. Зоологические сплетни из Пятнадцатого округа носили анекдотический характер: погоня охотников за зубастыми невидимыми разбойниками подавалась в ироническом ключе, густо сдобренная оскорбительными деталями. В этом не было ничего нового, но всё же после публикации нашумевшей статьи Хавкина признанное медицинское сообщество, заслышав шелест микробиологических сплетен, наставляло ушки топориком. С азартным нетерпением ожидалось появление новой статьи Вальдемара Хавкина, в которой он якобы объявит о своей решительной победе над холерой и наступлении нового, лучезарного века в медицине. Заслуженные медики от таких потрясающих новостей строили гримасы и воротили нос. Никто из них не признался бы в том, что верит в успех ловцов микроскопических зверьков и смехотворных опытов с подзорной трубкой у глаза, – но и опровергать без оглядки результаты таинственной и непонятной работы в Пастеровском институте не отваживался: а вдруг получится, а вдруг, неведомо как, свернут шею эпидемиям? Новое, ненадёжное время наступало, опережая часовые стрелки, и научным наблюдателям следовало не сводить с них глаз, чтобы не отстать и не остаться в дураках. Мир менялся от года к году, грядущий двадцатый век таил в себе немало неожиданностей: народившееся племя нигилистов и ниспровергателей ставило в тупик добропорядочное поколение отцов.

Чем больше месяцев утекало с того памятного вечера в лаборатории, тем ближе подбирался Хавкин к «окончательному решению» схватки с вибрионом, тем неизбежней возвращался он к вопросу, кто станет подопытным волонтёром – истинным героем испытания его противохолерной вакцины. Себя он видел в этом качестве издавна и неотвратимо – но этого было совершенно недостаточно: злокозненные контролёры, настроенные против самой идеи вакцинации, обвинили бы его в подтасовке фактов и мошенничестве. Тут нужен был человек со стороны, далёкий от пастеровского особняка – чтоб его не в чем было заподозрить.

Кто это может быть? Цветочная Люсиль подошла бы бесспорно, но уговорить её будет трудней, чем говяжью тушу из мясного ряда. Цирковые тоже не согласятся и не пойдут в герои ни за какие коврижки: зачем им это? Аплодисменты в шапито их вполне устраивают… Тогда – кто?

Он знал – «кто», знал с самого начала. И откладывал решающий разговор до последнего – до того дня, когда на самом себе убедится в безопасности эксперимента.

Тот день, когда в Пастеровском особняке на свет появилась облегчённая болезнетворная сыворотка Хавкина, ничем не отличался от предыдущего – зато отличался от последующего. Вечером, когда Институт опустел, Вальди положил на стол в безлюдной лаборатории чистый лист бумаги и написал на нём своим безукоризненно ровным почерком: «Я провожу этот эксперимент ради науки, её развития и конечного торжества». Затем набрал в шприц рассчитанную до миллиграмма дозу сыворотки и ввёл её в мышцу левого плеча. Малейшая ошибка в расчётах и концентрации раствора несла в себе угрозу смерти – не сразу, так через несколько дней. За эти несколько дней, в случае успеха, испытуемый доброволец справится с лёгкой, безопасной для жизни формой болезни, он выработает спасительный иммунитет – и тогда проверочное заражение полновесной дозой холерного яда разобьётся о стену защитной реакции организма. На этом принципе и были построены лабораторные изыскания Хавкина, и их благополучный исход, в атмосфере насмехательской враждебности оппонентов, целиком зависел от публичного испытания на людях. Победа Хавкина с его вакциной в пробирке означала бы триумф планетарного масштаба, отправную точку для уничтожения пандемий, унесших сотни миллионов жизней, и утверждение нового направления в науке. Немало для недавнего боевика, базарного грузчика и циркового борца.

Перетерпев предусмотренное недомогание и выждав день-другой, Хавкин без колебаний привил себе дозу активных холерных вибрионов, которой с лихвой хватило бы и на двоих. И назавтра после полудня, не испытывая болезненных симптомов, с лёгкой душой отправился к Андрею Костюченко.

– Я догадывался, что ты придёшь, – сказал Андрей, выслушав Хавкина. – Даже удивлялся, что тебя так долго нет… Ну, конечно, такие вещи за неделю не делаются!

– Не делаются, – подтвердил Хавкин. – Говорю тебе – сначала я на себе проверил. Ошибки нет, тут можно быть спокойным: всё просчитано верно. Погляди на меня – я жив и здоров, а без вакцинации лежал бы уже при смерти.

– Так ты говоришь… – сказал Андрей.

– Да, на себе, – повторил Хавкин. – Была ли опасность? Была… Как говорили когда-то: «Не рискнув жизнью, не победишь врага». Мы с тобой, Андрей, в Одессе рисковали жизнью, и это было в порядке вещей. Теперь всё изменилось, кроме одного: мы и там делали своё дело ради надежды, и здесь, рискуя жизнью, пытаемся продолжать. Может, по привычке… – Вальди усмехнулся чуть заметно и замолчал; ему казалось, что он сказал достаточно, и теперь пришёл черёд Андрея Костюченко.

– А где это делают? – спросил Андрей. – И когда надо?

Хавкин улыбнулся светлой улыбкой:

– Значит…

– Ну да, – сказал Андрей Костюченко. – Конечно. А ты, что ли, сомневался?

– Значит, вакцинация в пятницу утром, через четыре дня, – сказал Хавкин. – В больнице для бедняков, в Девятнадцатом округе. И там же, после инкубационного периода, введение субстанции.

– Холеры? – уточнил Андрей.

– Холеры, – сказал Хавкин. – Внутримышечно.

– Мне-то какая разница – внутримышечно или нет? – спросил Андрей. – Тебе виднее… Я приду, Володя.

Госпиталь для неимущих размещался в здании монастыря средневековой постройки, оставленном монахами почти сто лет назад, в буйные дни Великой французской революции. Там ещё и раньше, при королях, лечили, как могли, за Христа ради, нищих людей и калик перехожих – травами, припарками. Запущенные могилы горемык сохранились за обветшавшею оградой монастыря по сей день.

В этом-то госпитале окружные попечители, отдав должное рекомендации Луи Пастера и поддавшись пламенным уговорам Вальдемара Хавкина, разрешили проведение опыта, о котором уже поговаривали в городе. Не третью роль тут сыграло и пожертвование на нужды заведения – весьма скромное, но пришедшееся очень даже кстати: куда лучше, чем ничего. Дипломированные эскулапы, обладавшие, в отличие от Хавкина, лицензиями на ведение медицинской практики, были приглашены в нищую больницу на обе стадии эксперимента: предварительную вакцинацию и заключительное инфицирование холерным вибрионом. Надо сказать, что большая часть заслуженных лекарей, ради сохранения реноме, отвергла приглашение явиться в третьеразрядную лечебницу для убогих, – такие тогда царили нравы в высоких профессиональных цехах. Но иные из целителей, наслышанные о судьбоносном опыте и ведомые великолепным профессиональным любопытством, пошли – и этого было достаточно для финала.

Слух об эксперименте на людях, строго говоря, мало кого обошёл стороной в парижском медицинском сообществе, и те, кто статью Хавкина не читали, теперь, накануне скандального события, напряглись в ожидании: что ждёт волонтёра? умрёт или не умрёт от холерной заразы? Доводы о том, что этот русский Хавкин уже провёл опыт на себе, мало кого убеждали: он сам всё это затеял, ему верить нельзя. Как будто кому-то в нашем мире можно верить за здорово живёшь…

Битком набитая общая палата на триста лежачих мест размещалась в бывшей монастырской трапезной – сводчатом зале с мелкими оконцами, прорубленными в мощных стенах крепостной кладки. Смирные жильцы обители, разбежавшиеся кто куда при опасных звуках марсельезы, изумились бы, обнаружь они здесь такое многолюдье. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде: лучше всё же тесниться здесь, чем загибаться на улице, под мостом.

Испытуемый волонтёр должен был получить свою дозу вакцины и остаться в госпитале под присмотром. И вот, назначили день и час и приглашения разослали видным столичным медикам. Хавкин приехал в госпиталь рано утром – проверить, готово ли отведённое для испытания вакцины помещение – освобождённую на несколько дней бельевую, расставлены ли там стулья для приглашённых. В этой бельевой после вакцинации останется на весь срок проверки Андрей Костюченко – Вальди настоял на этом, опасаясь, что в общем зале лечебницы его боевой друг подхватит ненароком какую-нибудь инфекцию. Хавкин взял на себя всю ответственность – от подготовки к опыту до его завершения – и, ни на кого не полагаясь, всё делал сам. Поэтому он и явился в госпиталь спозаранку, первым.

Но получилось иначе: в воротах госпиталя сторож сказал Хавкину, что его уже кто-то ждёт.

Порывисто миновав лечебный зал, доверху наполненный стонами и храпом, Вальди толкнул дверь бельевой и вошёл. На стульях, предназначенных для высоких гостей, смирно сидели трое бывших боевиков: Андрей Костюченко, щуплый Валера и Семён Дюкин.

– Я им рассказал, – поднялся Андрей навстречу Хавкину. – И они решили…

– Мы тоже решили рискнуть, – догнал Андрея Костюченко щуплый Валера. – Если, конечно, примешь…

– Но почему? – спросил Хавкин совершенно обескураженно. – Решили – почему?

– Хоть какая польза от нас будет, – разъяснил Дюкин. – А то сидим, как на заборе воробьи: ни себе, ни людям.

Часа через полтора начался съезд приглашённых. Они рассаживались в бельевой на случайных стульях, расставленных невпопад, и обменивались любезными приветствиями. Почти все здесь знали друг друга: круг избранных парижских медиков не широк, попасть туда и быть принятыми куда как нелегко… Ожидание неизбежно ведёт к возбуждению чувств либо к скуке; собравшиеся лениво обменивались шутками и анекдотами, не затрагивавшими, впрочем, напрямую предмета их посещения бедняцкого госпиталя; они были безукоризненно воспитаны. Сиделки в серых монашеских платьях обносили приглашённых прохладительными напитками.

Ожидание, как почти всё на белом свете, снабжено не только началом, но и концом. Бельевая действительно в конце концов набилась битком; ждать больше было некого, можно начинать. Хавкин нервничал. Бледный, с прыгающими желваками, он сжато изложил основу своего метода – предупредительную вакцинацию. Это не произвело желаемого впечатления: приглашённые знали, зачем они здесь, и ждали от экспериментатора не описаний, а действий. И как только в бельевой появились трое подопытных, уже переодетых в бесформенную больничную робу, в помещении вспыхнула оглушительная тишина, как будто сюда ввели приговорённых к смерти и сейчас на глазах у публики состоится казнь.

Волонтёры стояли рядком, лицом к собранию; им не предназначено было ни говорить, ни жестикулировать. С тем же успехом на их месте могли бы стоять каменные статуи или древесные стволы. Одухотворённость неподвижных персонажей отражалась в их лицах, в которые, испытывая смущение от родственной близости с этой выставленной на показ тройкой, сидевшие в бельевой господа избегали вглядываться.

А Хавкин, проверив и подготовив разложенные на операторском столике шприцы, подозвал жестом крайнего из тройки, засучил до плеча рукав его робы и, рассчитанным движением введя иглу в мышцу, сделал инъекцию. Вакцинированный отступил назад, его место занял второй из ряда. Потом третий… Дело было сделано. Хавкин прикрыл полотенцем инструменты на столике и оборотился к сидящим:

– Нам остаётся только поблагодарить наших добровольцев. Они останутся здесь на несколько дней, перенесут лёгкое недомогание, а потом им будет сделана контрольная инъекция – насыщенный раствор возбудителя холеры. Организм испытуемых, уже укреплённый полученным стойким иммунитетом против холерного вибриона, проигнорирует реальную опасность заражения: инфекция их не затронет.

Зал зашевелился и зашелестел, как будто ветер прошёлся по траве.

– Вы, уважаемые господа, – продолжал Хавкин, – получите приглашение на повторную инъекцию. А заключит наш эксперимент мой доклад на собрании Парижского биологического общества; там же будут представлены общественности трое живых и невредимых волонтёров, с которыми вы сегодня имели честь познакомиться.

Актовый зал парижского биологического общества, не в пример госпитальной бельевой, радовал глаз изысканным убранством просторного помещения – картинами на декорированных позолоченной лепниной стенах, живыми цветами в высоких греческих вазах и расставленными дугообразно рядами лакированных кресел, отделанных добротной коричневой кожей и побуждающих сидельцев к вдумчивым размышлениям.

Объявленный доклад, собравший полный зал слушателей, назывался «Азиатская холера и методы её предупреждения». Докладчик Вальдемар Хавкин, впервые в жизни надевший, по неукоснительным правилам Общества, фрачную пару, был собран и держался несколько скованно. Причиной тому был, отчасти, плохо подогнанный фрак с длинными фалдами, взятый напрокат, – он жал, тянул и давил там, где это было совершенно не предусмотрено. Явились, как и обещал Хавкин, трое подопытных добровольцев – Андрей Костюченко, щуплый Валера и Семён Дюкин. Они сидели в первом ряду кресел, вместе с почётными гостями, и ждали начала торжественного собрания.

Гостей здесь собралось раз в десять больше, чем в бельевой. И десятая часть публики, лицом к лицу столкнувшаяся в нищем госпитале с бывшими боевиками и наблюдавшая за их вакцинацией и инфицированием, – теперь явилась заслуживающими доверия свидетелями и гарантами чистоты эксперимента: вот ведь они сидят, герои-волонтёры, живые и невредимые, как и было обещано!

Доклад, оценивая неординарность события, слушали с большим вниманием, хотя время от времени раздавались в зале иронические восклицания: далеко не все разделяли революционную концепцию Хавкина, а большинство упрямо не желало признавать в микроскопических тварях губителей миллионов человеческих жизней… Но вот сидят эти трое, избежавшие холерной смерти, и доказывают самим своим сидением тут правоту Вальдемара Хавкина, биозоолога.

«Про» и «контра» – обычная ситуация на колючем поле науки, да и на культурной поляне дело обстоит точно таким же образом. Да и всё в нашей жизни, если всмотреться получше, устроено из этих «за» и «против», и никому доподлинно не дано знать, за кем правда. И в этом незнании, этой неразгаданности таится зерно будущего развития мира… Учёные люди, собравшиеся в Актовом зале биологического общества, отдавали себе отчёт в том, что, возможно, на их глазах меняет русло река устоявшихся научных представлений, не в последней степени сложившихся и их усилиями. Возможно! Но это вовсе не значит – несомненно. Отнюдь не исключено, что фундаментальные ценности окажутся в итоге незыблемы, и всё останется на своих местах. А если нет – гроза и беда! И проморгавших новые веяния ждёт горькая доля ретрограда.

Доклад вызвал если и не бурю, то изрядный ажиотаж. К Хавкину и его повеселевшим добровольцам-народовольцам подходили с поздравлениями. Просвещённая публика интересовалась, чем теперь собирается заняться месье Хавкин и каковы его планы в борьбе с холерой, упорно наступающей на Европу из диких глубин Азии. Новости неутешительны: болезнь уже добралась до России, в таинственном русском Туркестане пламя эпидемии полыхает в полную силу. Не думает ли месье Хавкин, что на пути холеры Россия станет защитной стеной между Индией и Парижем? Нет, месье Хавкин так не думает, потому что остановить пандемию возможно только поголовной вакцинацией, а русская медицина ещё не владеет этим методом. Бывшие подпольщики, слушая объяснения Вальди, согласно кивали головами: в Туркестане царская власть не то что холеру, нашествие клопов не сможет остановить! Куда там!

Хавкин знал о туркестанской беде и готов был ехать со своей вакциной прямо в ядовитое сердце эпидемии – на юг Средней Азии, куда холера приползла из соседней Персии. Счёт жертв шёл уже на десятки тысяч, а до апогея было ещё далеко. Пастер, не сомневавшийся в том, что только один человек в целом свете – Вальдемар Хавкин – может остановить этот мор, обратился с письмом к царскому правительству с предложением об оказании немедленной безвозмездной помощи. И теперь, держа свои планы в секрете – тьфу-тьфу, не сглазить бы! – Хавкин ожидал ответа из Санкт-Петербурга.

Он хотел ехать, хотел спасать людей от смерти – это было мечтой и целью всей его жизни, для этого он родился на свет. Нельзя терять ни дня – эпидемия катит со скоростью степного пожара… Но, имея дело с русской бюрократической системой, можно было прождать и недели, и месяцы. И не дождаться ответа – потому что Пастер не был указкой для петербургских царедворцев, да и холера не была указкой – авось, земские врачи справятся с напастью, мы ведь и сами с усами, обойдёмся как-нибудь без этой немчуры и французишек, от которых в Россию так и тянет заразным нигилизмом, как сквозняком из-под двери. Это ещё надо взвесить, какая зараза опасней – холера в Туркестане или нигилизм на Неве.

Зал поредел, слушатели потянулись к выходу. Собрался уходить и Хавкин, когда к нему подошёл мужчина лет сорока, в чёрном смокинге, обтягивавшем крепкие плечи.

– Позвольте присоединиться к вашим поздравителям, – сказал этот мужчина. – Я ваш британский почитатель. Очень приятно!

– Мне также, – сказал Хавкин, пожимая протянутую ему руку.

Англичанин пришёл, а из русских никого нет – только он сам да трое бывших бомбистов.

– У вашего метода великое будущее, – продолжал британец. – Ему нет альтернативы… Вы победили, микробиология восторжествует. Вас ждут успех и слава и здесь, и на родине. Не так ли? – Он метнул в Хавкина короткий взгляд, как будто выстрелил в него из двуствольного револьвера.

– Едва ли, едва ли… – проговорил Хавкин, гадая, откуда англичанин узнал о его одесских корнях.

– Как бы то ни было, – заключил поздравитель, – колонии Британской короны – вот оперативный простор для применения вашей вакцины и дальнейших опытов. Если у вас возникнут малейшие трудности, вспомните о нашем разговоре: свяжитесь со мной, и мы распахнём перед вами широчайшие профессиональные возможности. – Он протянул Хавкину визитную карточку, откланялся и исчез.

«Джейсон Смит, – прочитал Хавкин на визитке. – Научный консультант. Лондон».

Три недели спустя пришёл ответ из Санкт-Петербурга. Вот он: «Мы не нуждаемся в услугах неблагонадёжного политического эмигранта Владимира Хавкина и не допустим его возвращения на территорию Российской империи».

ІV. ЛОНДОН. СМОГ. ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО

Смог так же прилип к Лондону, как солнцепёк к Сахаре. Само собою складывается, что Лондон неотделим от смога, а смог – от Лондона. В действительности это совершенное враньё, как и большинство закостенелых стереотипов вокруг нас. Ну, назовём – с натяжкой – «зловещий лондонский смог» не враньём, а нордической фантазией… Позволю себе засвидетельствовать: смог ни с какого бока не подтачивает блистательного достоинства имперской столицы; такую точку зрения разделила бы со мной и королева Виктория, если б это было возможно. Но это невозможно.

Подходя к Военному министерству на Пэлл-Мэлл, консультант Джейсон Смит на таких пустяках, как погода, не останавливал внимания: зонтик он не раскрывал, стало быть, не было и дождя.

Мимо трёхэтажных каменных особнячков он уверенно держал путь к уединённому флигелю, в котором размещалось Управление военной разведки, чьим консультантом по перспективным научным разработкам, на жалованье майора, он и являлся вот уже добрый десяток лет. Что-что, но сомненья не служили основополагающей чертой характера Джейсона Смита; под декоративной скорлупой консультант был человеком решительным, а при необходимости и жёстким, и такой расклад качеств способствовал росту его карьеры в Военном министерстве.

А вот в успехе парижской операции с вакциной Джейсон Смит сомневался. И дело тут упиралось не в Вальдемара Хавкина, изобретателя: он, в силу целого ряда чрезвычайных обстоятельств, только начинал свои опыты, испытывал определённые затруднения и волей-неволей пошёл бы на контакт с англичанами, готовыми предоставить ему самые широкие возможности для исследовательской работы и продвижения его препарата на практике. Дело тут было в русском правительстве – пандемия выкашивала целые кишлаки и городишки на азиатской окраине империи, и царская власть должна была бы в самом экстренном порядке вцепиться обеими руками в такого человека, как Хавкин с его противохолерной лимфой. Но власть в Петербурге почему-то медлила и тянула, народ в Туркестане мёр, а зараза подползала уже к Астрахани и Поволжью. И странная на первый взгляд задержка давала британцам шанс на успех.

Джейсон Смит не считал русских круглыми дураками, вовсе нет. Он, зная кое-что о мятежном одесском прошлом ученика опального Мечникова, не мог всё же допустить, что русские власти не обратятся к беглецу за помощью в борьбе с холерной смертью. К нему, к Вальдемару Хавкину – потому что другого такого Хавкина просто не существовало в природе. Это было совершенно ясно трезво мыслившему Джейсону Смиту, консультанту, поэтому затяжка с отъездом Хавкина в Россию побуждала к незамедлительным действиям по переманиванию экспериментатора в Лондон. Преданная служба беглого русского, а точнее, еврея Британской короне принесла бы значительные дивиденды Военному министерству в целом и Управлению разведки в частности: открытые для смертельных болезней, солдаты Её Величества гибли от инфекционных заболеваний на окраинах империи – в гнилых болотах и змеиных джунглях Азии. Вальдемар Хавкин, весьма вероятно, смог бы избавить Британию от этой напасти, так что игра, как говорится, стоила свеч.

Военное руководство на Пэлл-Мэлл, проинформированное Джейсоном Смитом о впечатляющих экспериментах доктора Хавкина, проявило к теме повышенный интерес. Иначе и быть не могло: солдаты Её Величества, направляемые в Индию для несения королевской службы, подвергались опасности заражения смертоносными болезнями. Да что там подвергались! Подданные Короны безропотно гибли от поганой индийской заразы, противоядия которой не существовало; это было ужасно, это было недопустимо. Ответственность за такое положение вещей тяжко ложилась на Военное министерство, отправлявшее солдат в колонии и отвечавшее за их пребывание там. Рано или поздно эта ответственность перетечёт в вину, и тогда на Пэлл-Мэлл полетят головы… Парижские усилия консультанта Смита несли в себе надежду повлиять на отвратительный ход событий.

В Управлении военной разведки появления консультанта ждали с изрядным нетерпением; сэр Эдвард Чепмен, директор Управления, намеревался по итогам донесения Смита обстоятельно доложить обстановку военному министру. Разведчика здесь поджидали, и нервы тратили не зря: скорей бы! И вот пришёл конец выматывающему ожиданию, и отворилась дверь флигеля: консультант явился. Достоверная информация, которую он привёз из Франции и передал начальству из рук в руки, несла в себе заряд великолепной силы. Ещё бы! Предполагалась, в случае успеха миссии Джейсона Смита в Париже, вакцинировать перед отправкой в Индию всех английских солдат поголовно. И эта несложная операция станет надёжным заслоном от холеры, а в скором будущем, в сотрудничестве с этим покамест не известным никому Хавкиным, возможно, и от других заразных болезней. Блистательная перспектива! Недооценить её значение для армии было бы непростительной ошибкой. Для британской армии, а следовательно, и для всей колониальной политики империи. Этим открытием полезных тварей, неразличимых невооружённым глазом, беглый русский зоолог перевернёт мир! И дорогу к мировой славе ему откроет, когда придёт час, Управление разведки Военного министерства Её Величества королевы Виктории. Такое не будет забыто благодарным человечеством, это точно…

Отечественный ответ на предложение Пастера не стал для Хавкина полной неожиданностью: он предвидел сложности, но всё же не в таком категорическом формате. «Мы не нуждаемся в услугах…» А в чём же тогда вы нуждаетесь? В чудесном избавлении от холерного мора? Но чудеса случаются чрезвычайно редко, и вряд ли следует на них рассчитывать. Значит, мёртвая земля, покрытая мёртвыми телами мужчин, женщин и детей. Людей, которых уже ничто не подымет на ноги, – даже чудо.

Годы спустя, герой знаменитого писателя одесской литературной школы, стоя на краю поля, усеянного трупами, задавался горестным вопросом: «И чего это бабы труждаются?» В месиве гражданской войны и всеобщего одичания ответ являлся как бы сам собою: «Ништо! Новые народятся…»

Народятся новые – замечательный ответ для популяции одноклеточных существ. Но не такими же существами населён захваченный пандемией русский Туркестан – прокалённый солнцем плацдарм для наступления инфекции на северо-запад, к Волге, к сердцу России. Владимиру Хавкину под силу преградить этот смертный путь, но в Петербурге постановили возвращения неблагонадёжного беглеца на территорию Российской империи не допускать ни под каким предлогом. Пусть сидит себе в своей Европе, так куда спокойней.

Это решение русских властей подмешало ложку дёгтя в плошку мёда: исход эксперимента с вакциной был признан в парижском медицинском сообществе убедительным, зато успех микробиологической науки – сомнительным. Никто во Франции даже и не собирался проводить массовую вакцинацию населения: случаи заболевания холерой встречались, но носили единичный характер и до поры, до времени не угрожали обществу. Как говорят в таких случаях русские люди: «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится». В этой неустойчивой ситуации петербургская ложка дёгтя добавила горечи: Хавкин переживал отказ, пришедший с державных невских берегов. И заманчивое предложение лондонского консультанта Джейсона Смита, сделанное месяц назад, теперь оказалось более чем к месту.

Хавкин не имел представления, что ему предложат в Лондоне, и не строил долгосрочных планов. Ве́рхом удачи ему виделась непрерывная, изо дня в день исследовательская работа в оборудованной современной аппаратурой лаборатории, доступ к медицинской периодике и подготовка статей для научных журналов. И, в тихие ночные часы, составление подробного дневника, к чему Вальди в последний год приобрёл большой вкус. Твёрдым бисерным почерком, что называется, «для себя» он исписывал в своей парижской мансарде страницы карманных блокнотов в разноцветных картонных обложках – вмещались туда и характеристики текущих событий, и движение научных поисков, и перечень трат на еду в продуктовой лавке на углу.

Хавкин никогда не задавался вопросом: а зачем он ведёт этот дневник? А если бы и задал, ответить на него было бы непросто. Многие люди, в разные времена, скрытно или явно вели дневник, да и нынче этим увлекаются с не меньшим рвением, чем в давние дни. Одних ведёт протоптанная козлами тропинка графомании, и их немало, другие – тщеславные и чугунно самоуверенные – желают сохранить свой образ для потомства. Ни то ни другое никак нельзя отнести к Владимиру Хавкину. Он принадлежал к исключительной, крохотной части дневниковых писателей – его толкало к столу, к пузырьку с чернилами чувство совершенного одиночества и естественная тяга поделиться обстоятельствами своей жизни если не с друзьями и подругами, которых у него не было вовсе, то с листом бумаги, преданным и терпеливым. По существу, эта еженощная встреча с блокнотом сводилась к откровенному зеркальному разговору с самим собой – без утайки и намёков, свойственных устному общению с себе подобными. Всё его время, с утра и до вечера, занимала работа, либо в лаборатории, либо в библиотеке. Он даже и не пытался выкроить час-другой для милого общения и лёгкого разговора со знакомыми людьми – непрерывная работа его не душила, значит, он не нуждался и в отдушине. Она, эта работа, нацеленная на борьбу со смертью и в конце концов на улучшение мира, избавляла его от груза одиночества. Его устраивала такая жизнь. Иногда он без сожаления вспоминал цветочную Люсиль на её топчане – но на окраине картинки, вдалеке, брезжила Ася, похожая на камею. Они не мешали друг другу, но жемчужный свет, исходивший от Аси, уверенно перебивал базарные цвета Люсиль: зелёный, синий, морковный.

Прежде, чем принять решение, Вальди отправился к Мечникову.

– Поезжай, – сказал ему Мечников. – Присмотрись… Уверен, что только научный интерес, он один определит твоё будущее.

И наступила пора парижского прощания, скорее радостного, чем печального: завтрашний день, несмотря на его совершенную неопределённость и размытость, не говоря уже о настораживающем смоге, оставлял свободное место для надежды… Да и прощаться, получалось, было почти что и не с кем. Лавочники из мясного ряда, цирковые лилипуты и кони – нет, не с ними. Цветочница с её крашеными куриными перьями – и не с ней. Коллеги из Института? Там друзей почему-то так и не завелось.

Проститься, стало быть, оставалось только с подопытными подпольщиками-народовольцами – и в путь.

Все трое пришли к нему в мансарду вечером, накануне отъезда – он уезжал утром. Они тесно разместились за столом, на котором, в окружении стаканов, стояла бутыль вина, золотились поджаристой корочкой багеты и жирно желтел брусок сыра на белой тарелке. Прощальное свидание носило ритуальный характер; разговор вяло вился, видов на последующую встречу не было никаких, и это окрашивало общение в сумрачные тона. Сотрапезникам, в глубине души, хотелось поскорей выпить вино и разойтись по домам.

– Ну, вот, – сказал щуплый Валера, поднимая стакан. – Удачи тебе, Володя… А мы думаем в Россию возвращаться. Тут, сам видишь, нам делать нечего, только дни считать.

– Поймают вас, – с уверенностью сказал Хавкин. – И посадят. Кому от этого станет легче?

– Душе, – сказал Семён Дюкин. – А то душа – воет!

Помолчали со стаканами в руках, словно бы вслушиваясь в этот живой жуткий вой.

– Я тоже так думаю, – сказал Андрей Костюченко. – Нечего нам тут делать…

– Революцию в России будут поднимать, – не нашёл возражений Хавкин. – Не в Париже.

– О том и речь, – удовлетворённо заметил Семён Дюкин, обычно неразговорчивый. – В чащобе, а не на опушке.

Сравнение Парижа с опушкой было неожиданно, и Вальди взглянул на Дюкина с удивлением – не подозревал в нём поэтических наклонностей.

– Да, да, – покачал головой Хавкин. – Конечно… Бунт в чаще леса. О русском бунте никто не сказал лучше Пушкина. Помнишь? «Бессмысленный и беспощадный».

– Нельзя ничего построить нового, не сломав старое, – хмуро напомнил Андрей Костюченко.

– И сорняки все выполоть, – проявил щуплый Валера знание крестьянской жизни. – Поле зачистить.

Хавкину представилось чисто поле, усеянное мёртвыми людьми, и вино во рту вдруг стало горьким.

– Смерть – конечный результат, – покачивая головой на сильной шее, сказал Хавкин. – Убийство лишь метод. Верёвка, пуля или холерный вибрион – нет разницы.

– Это в общем плане, – вернулся к теме Семён Дюкин. – А у нас в России жёсткое разделение: кто по пьянке шею сломал, а кому в петле сломали, на тюремном дворе.

– Сегодня таких единицы, – упрямо продолжил Хавкин, – а завтра будут тысячи. Десятки тысяч. Новая власть придёт с новой верёвкой… Когда это преемник был добрей предшественника?

– История не знает законов, – повернул к концу неприятного спора Андрей Костюченко. – Примеры – есть, а законов нет. Вот мы и надеемся на лучшее.

– Да, – подбил итог щуплый Валера. – Через разрушения и кровь. – И поднял свой стакан: – За надежду!

Все четверо сблизили стаканы над столом. За надежду грех не выпить русским людям! Казалось бы, надежда, как небосвод над головой, одна на всех в целом свете: чтоб завтра стало лучше, чем было вчера. Все на это надеются, даже те, кому надеяться вовсе не на что. Надежда никак не связана ни с добротой сердца, ни с остротой ума; она совершенно независима, и это ставит её особняком от других наших ожиданий.

И всё же, пытаясь охватить неохватное, каждый надеется на свой манер.

Бывшие бомбисты, решившие вернуться из Парижа восвояси, надеялись на разогрев революционной ситуации на родине и на своё участие в этом огненном разогреве. Их надежда была несокрушима, хотя и размыта по краям; они и ведать не ведали, что произойдёт назавтра после свержения, их усилиями, антинародного царского режима и что, начиная с этого победного дня, следует делать. А Володя Хавкин после получения из Петербурга отказного письма интерес к русским политическим делам окончательно утратил, революция представлялась ему отдалённой авантюрой; все его надежды были связаны теперь с заманчивым английским предложением, и оно, ему хотелось верить, имело под собой почву. Под вольно витающую в воздухе надежду всегда можно подвести прозрачные опорные столбы: Хавкин их подвёл, и бомбисты их подвели.

Допив вино, распрощались сердечно и расстались навсегда.

Хавкина в Лондоне ждали. На узком совещании у военного министра приём в его честь решили устроить, разумеется, не в уединённом особняке Управления разведки и вообще не на Пэлл-Мэлл. Доктора Вальдемара Хавкина должны были приветствовать в Генеральном совете организации общественного здравоохранения Великобритании. Действительно, к чему с порога травмировать иностранного гостя повышенным интересом военных к его исследованиям! Совершенно ни к чему. Следует действовать продуманно, продвигаться осторожно. Среди медицинских коллег из организации здравоохранения он будет чувствовать себя куда привольней, чем в окружении высоких армейских чинов. Это предложение сделал Джейсон Смит, консультант, и оно было принято без возражений.

После критически, а то и враждебно настроенных французских медиков британцы проявляли дружелюбие, отчасти даже восторженность. Приглашённые в Генеральный совет гости разбирались в работах Хавкина: они читали его статью в научном журнале, они были в курсе испытаний противохолерной вакцины, проведённых исследователем на себе самом и трёх волонтёрах в больнице для неимущих. Появление Хавкина в актовом зале Совета встретили аплодисментами, а его сообщение о микробиологических исследованиях и первых достижениях науки бактериологии не вызвало в зале порыва протеста, как то бывало в Париже. Стоя за кафедрой перед собравшимися, Хавкин осознал благодарно, что британцы куда менее консервативны в ви́дении научных горизонтов, чем французы. И это внушало надежду…

Вслед за торжественным приёмом, день спустя, начались деловые переговоры. Джейсон Смит присутствовал, давал советы и помогал, как повивальная бабка при родах. Без этой бабки дело шло бы не так накатано; на свет божий рождался план, которому суждено было изменить печальный ход событий, ведущих на кладбище. При таком судьбоносном разрешении от бремени опытная повитуха нужна, просто необходима! И Вальди испытывал к Джейсону благодарность за труды и заботы.

Более всего Хавкину хотелось получить в своё распоряжение лабораторию, где он смог бы без промедлений продолжить опыты по совершенствованию вакцины и без проволочек приступить к изготовлению запаса препарата, достаточного для выборочных вначале, а затем и массовых прививок населения. Такое намерение Вальди отвечало интересам королевского управления Общественного здравоохранения, и это представлялось залогом успеха переговоров.

На исходе третьего дня деловых встреч Джейсон Смит объявил перерыв до конца недели. Свободные дни были отведены для отдыха – осмотра достопримечательностей, пеших прогулок и ознакомительных поездок вокруг столицы. Во время одной из таких приятных поездок Джейсон Смит почти напрямик сказал Хавкину, что его научное будущее благожелательно рассматривается «на самом верху» и решение будет ему сообщено уже в ближайшие дни. Дальше этого Джейсон не пошёл и держал рот на замке, сколько Хавкин ни пытался у него выудить хоть какие-нибудь подробности или намёки: консультант умел красиво говорить, но и молчать он умел не менее красиво.

Воскресным чистым утром Хавкин вышел из своей гостиницы «Савой» на Набережную королевы Виктории и, не спеша, побрёл вдоль реки в сторону Вестминстера. Он понимал, что решение его судьбы последует не сегодня завтра, и ему хотелось в одиночестве обдумать наплывающие события. Нельзя сказать, что все эти дни в Лондоне он сохранял спокойствие – ожидание тяготило его, неизвестность томила; Вальди желал ясности, но и побаивался её: он не знал, что его ждёт. Роскошь «Савоя» и все эти торжественные приёмы и высокие встречи, он понимал, выпали на его долю совсем неспроста – но из гостиницы его могут выселить в любой момент, приёмы прекратить, а встречи свернуть. Всё зависит от последнего слова, ещё, судя по всему, не произнесённого «на самом верху». Ему хотелось верить Джейсону Смиту и его оптимистическому прогнозу, но эта его вера была оплетена сомнениями и полна скептицизма. Он, в глубине души, предпочитал рассчитывать на худшее – подобно поколениям своих еврейских предков, оставивших ему в наследство такой неприятный подход. Оборудованная лаборатория и научная независимость – это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Но что ж тогда окажется правдой?

Запросы были чрезмерны, вопросы – неразрешимы. Ему оставалось только одно – ждать, и, шагая по набережной Темзы, он, довольно-таки безуспешно, старался приглушить в себе кипящее нетерпение. Музей с его жизнью, параллельной нашей, мог отвлечь Хавкина от его постылой заботы, вот он и держал путь к Британскому музею – там, спору нет, было на что отвлечься. Потом он вдруг подумал о тысячах замечательных предметов, которые на него обрушатся осыпью со стен и из витрин, и поменял маршрут: прибавив шагу, взял курс на музей естествознания, где кости и чучела куда родней и понятней.

Уже подойдя к высокой арке входа, Хавкин вдруг почувствовал прилив облегченья: вот сейчас он окажется в знакомой среде, и житейские заботы останутся за каменными стенами зоологического собрания. Он вошёл. Дружелюбные чучела окружали его в высоком, как собор, фойе. Анфилада залов открылась перед Вальди, он проходил их один за другим, будто бы назначенная цель его вела. И действительно, на пороге вытянутого, как ангар, помещения он остановился удовлетворённо.

Во всю длину зала свободно расположился тридцатиметровый скелет голубого кита. Подойдя к боковой стене, Хавкин опустился на каменную скамью и принялся разглядывать гиганта. Кит, пожалуй, на треть, а то и вдвое был длинней того, родного, и это обстоятельство заставило Вальдемара смущённо улыбнуться: ничего не поделаешь, Лондон всё же не Одесса – тут масштаб иной… Этот ангар был несопоставим с уютным залом одесского университетского музея, привычно служившего местом студенческих встреч «У Кита». Тот, одесский кит казался ручней лондонского – официального и высокомерного, как лорд. А Хавкину хотелось, чтобы сюда, «к Киту», вот прямо сейчас пришли посидеть на каменной скамейке знакомые студенты-естественники, посидеть и поболтать, и обменяться университетским новостями. Он даже немного удивился – что это вдруг на него нахлынуло? Да-да, посидеть и поболтать «у Кита», а потом разойтись уже навсегда, каждый в свою сторону пути.

Они прошли по залу мимо Вальдемара Хавкина, молодые люди в студенческих тужурках и барышни в бежевых и белых кофточках, они шли, переговариваясь и приветственно кивая сидевшему у стены Володе, а потом ручейком потянулись к выходу… Прощайте и не поминайте лихом!

Одна замешкалась и отстала, и вернулась.

– Ася, это ты… – сказал Володя, когда она с ним поравнялась.

– Ты помнишь? – сказала девушка, похожая на камею.

– А ты? – спросил Володя. – Помнишь?

– Ты вернёшься? – Ася протянула руку и вытянутым пальцем коснулась щеки Вальди.

– Да, – он сказал. – Я вернусь.

Назавтра, к концу дня, Хавкин получил «с самого верха» предложение отправиться в Индию, чтобы вступить там в специально учреждаемую для него должность Государственного бактериолога Британской короны, и принял назначение без колебаний.

V. ПАКЕТБОТ «БЕНГАЛИЯ». НА БОРТУ И ПОТОМ

Для всякого русского человека, включая сюда и еврея, длительное путешествие оборачивается запойным пьянством, сопровождаемым игрой в карты. Редкое исключение из правил не искажает общей картины, а лишь усугубляет её.

Но, милостивые государи и государыни, как такое может приключиться: «…включая сюда и еврея»? Может, может! Потому что русский еврей, пусть даже он наденет на себя лапсердак и отрастит пейсы, всё же сохранит в складках души заразительную русскость, позаимствованную у соседей по коммунальной жизни. «Особенный, русско-еврейский воздух… / Блажен, кто им когда-либо дышал». Блажен или не блажен – это дело вкуса, но у поэта Довида Кнута были лирические основания сочинить эти строки. Творчество Кнута почти забыто и поросло мхом забвения, а эти строчки сохранились живыми; русские евреи, разъехавшиеся по всей планете, испытывают склонность иногда обращать к ним лицо.

Итак, Владимир Хавкин, собравшийся в Индию, за три недели грядущего морского пути имел все основания запить горькую и кинуться в карточные баталии. К счастью, пьянство его отвращало, а играть в карты он не умел; и это уберегло его от дорожных неприятностей, свойственных путешествующим как посуху, так и по воде. Надо заметить, что вид транспорта – чугунка или же пароход – тут не имели ни малейшего значения, как и маршрут пути… Впрочем, Государственному бактериологу до отплытия в Индию оставался ещё целый месяц.

За это время, помимо преодоления бюрократических процедур оформления в должности, Хавкину предстояло заказать, проследить изготовление и получить в надёжной упаковке необходимое для работы лаборатории оборудование. Все эти радующие сердце и глаз предметы следовало изготовить из химического жаростойкого стекла, и их производство нельзя было пустить на самотёк. Поэтому Хавкин по многу часов в день проводил в стеклодувной мастерской и выучился там азам стекольного производства. Потом он отправлялся в библиотеку, взяв за правило ежедневно просматривать европейские и американские научные поступления, а вечерние часы проводил в гостиничном номере, над дневником, который вёл теперь на английском языке. И так шло время.

В один из вечеров, отодвинув дневниковую книжечку в сторону, он положил перед собою на стол лист плотной почтовой бумаги и написал: «Моя далёкая, милая Ася!», – и отложил перо. Он хотел рассказать ей о её появлении в Китовом зале лондонского музея – как там, когда-то, в студенческой Одессе. Он хотел передать свой восторг – и не знал, как перенести чувство радости на бумагу. Раньше такое никогда с ним не случалось: в дневнике он вдумчиво и внятно излагал случившиеся с ним события. А вот сейчас письмо написать – не мог.

«Я получил от английского правительства, – снова взявшись за перо, продолжал он, – ответственное назначение, и теперь передо мной широкое поле научной и практической работы. Через две недели я уезжаю в Индию».

Что знала Ася об Индии? Слоны, магараджи, чай. Джунгли, кишащие змеями. Да и сам Вальди Хавкин знал об Индии немногим больше.

«Индия, конечно, не близко, – вымученно продолжал он, – но и не так далеко, как два-три десятка лет назад: электричество и паровая машина проложили дорогу технической революции, наука переделывает старый мир». Что бы ещё написать – ласковое, тёплое? Эпистолярный стиль не был сильной стороной Вальдемара Хавкина: «Дальние страны стали ближе, и путешественник может с меньшим риском удовлетворить своё любопытство». С нажимом потирая пальцами лоб, Вальди задумался над письмом. Теперь писать про кита было бы сущей нелепостью, и Хавкин решительно отказался от этой затеи. Вот когда жизнь, идущая по прямой, снова столкнёт его с Асей – тогда он всё ей и расскажет своими словами: и про кита, и про встречу в музее естествознания. Про всё. А пока что: «Моя незабываемая Ася, я непреклонно верю, что наша встреча не за горами, она обязательно произойдёт».

Время не сохранило ответных писем Аси Рубинер – то ли послания Хавкина до неё не дошли, то ли она, горюя над своей судьбой, не желала вступать с Володей в переписку – кто знает…

Суперсовременный, полтора года назад сошедший со стапелей пакетбот «Бенгалия», снабжённый двумя паровыми машинами на винтовом ходу, готовился в Саутгемптоне к выходу в рейс. Кроме почты и груза, как военного, так и гражданского назначения, пакетбот должен был принять на борт и разместить в одноместных и двухместных каютах первого класса три десятка пассажиров, направлявшихся в Индию. Морской переход был рассчитан на три недели, Хавкин планировал прибыть в Калькутту первого июля. До исхода лета ему предписывалось развернуть лабораторию, а осенью начать массовую вакцинацию населения. Только такая радикальная мера могла сбить пламя холерной пандемии, полыхавшей в Бенгалии уже не один десяток лет и до нынешнего, 1893 года, убившей, по скромным подсчётам, около тридцати миллионов человек. На этом жутком фоне гибель от холеры двух десятков тысяч британских солдат могла бы показаться незначительным ущербом стороннему наблюдателю – но только не англичанам из военного министерства. И можно было их понять без особого напряжения мыслительного аппарата.

Со всеми этими горькими подробностями колониальной жизни Хавкина ознакомили в дни его сборов к отъезду. В числе ознакомителей фигурировали люди, знающие толк: армейские офицеры высоких званий, специалисты по тропической медицине, ответственные чиновники министерства иностранных дел. Встречи – их организовывал и на них присутствовал Джейсон Смит, консультант, – проходили в неофициальной обстановке, в гостинице «Савой». За чаем, кофе, сладостями и выдержанным бренди Хавкин слушал рассказы бывалых людей о «жемчужине Короны» и положении там дел; у него складывалось впечатление, что островки британской цивилизации располагаются в крупных городах – Калькутте, Бомбее, Мадрасе, – окружённых бескрайними тропическими просторами, населёнными десятками миллионов дикарей, враждебно настроенных по отношению к английским цивилизаторам. Европейская культура и образование – только они, а больше ничего, помогут сблизить политические позиции колонизаторов и аборигенов. Эта концепция работает и приносит плоды; три университета, основанные англичанами, сделали возможным возникновение образованной группы индийцев, плодотворно сотрудничающих с колониальными властями. Но вместе с тем те же университеты служат рассадником вредных идей и неверно понимаемого свободомыслия в молодёжной среде. В определённой части молодой индийской интеллигенции зреет недовольство политикой Лондона, проявляется опасное стремление к национальной государственной независимости и даже слышны призывы к бунту.

Всё это было интересно и, пожалуй, в меру поучительно, но бунтарские порывы тамошней студенческой молодёжи не трогали ни ума, ни сердца Владимира Хавкина. Азарт бунта и революционную страсть он оставил в своём одесском прошлом и не намеревался к ним возвращаться ни при каких обстоятельствах. С этим было покончено раз и навсегда. Уничтожение холерного вибриона куда нужней людям, чем убийство генерала Стрельникова и даже царя-освободителя Александра Второго. Хавкин в этом был убеждён бесповоротно, но свои взгляды предпочитал держать при себе, а не делиться ими со своими английскими просветителями – не видел в этом ни пользы, ни смысла. Он был готов к отъезду и ждал его с нетерпением, находя в расставании с Европой переломный час всей своей тридцатитрёхлетней жизни. Индию он узнает и, может быть, поймёт не с чужих рассказов, а только увидев своими собственными глазами. Он едет туда с одной-единственной целью: привить вакцину как можно большему количеству людей, сотням и сотням тысяч, кем бы они ни были: британцами или аборигенами, англофилами или бунтарями, лесными дикарями или университетскими интеллектуалами. Привить и заглушить пандемию, как костёр песком.

Путь для этого был открыт: в трюм «Бенгалии» погрузили крепкие ящики с несколькими – на всякий пожарный случай – комплектами лабораторного оборудования, наборами реактивов, стерилизационную аппаратуру последней модели, лабораторные столы и шкафы для хранения стерильных материалов. И, самое главное, на борт поднялся Государственный бактериолог доктор Вальдемар Хавкин, наделённый широкими полномочиями, включающими в себя устройство лаборатории в Калькутте и приём на работу штата сотрудников и помощников.

Наконец, двухтрубный пакетбот отвалил от причала, сопровождаемый гудками пароходных сирен и приветственными криками портовых зевак. Стоя на пассажирской палубе и глядя на тающий в тумане британский берег, Вальди поймал себя на мысли, что не испытывает душевного волнения, естественного, казалось бы, при таких обстоятельствах. Сосредоточившись, он понял причину своего бессердечия: корабль вибрировал, дрожь палубы передавалась пассажирам – от пят до макушки, и эта непрерывная надсада напрочь отвлекала отъезжающих от каких-либо дополнительных переживаний.

Неподалёку от Хавкина стоял, держась за медные поручни, индиец лет сорока пяти, в чёрном костюме-тройке, отлично сшитом и наверняка далеко не дешёвом. Яркий шейный платок, искусно повязанный, оживлял унылый чёрный фон, а на голове индийского господина уверенно сидела чёрная шляпа-котелок.

– Это двигательные машины разгоняют пар, и вся наша «Бенгалия» трясётся, – доступно объяснил незнакомец Хавкину, вцепившемуся в дрожащие поручни. – Как наберёт полную силу, вибрация уменьшится… Разрешите представиться: профессор Бхарата Рам, – и он слегка приподнял свой котелок над седеющей головой. Было ясно, что профессор не новичок в морских делах и не впервые ступил на палубу парового пакетбота.

Постояв и поглядев на отступающие берега Альбиона, договорились идти обедать вместе.

На борту судна, в море, необратимость времени ощущается особенно остро: ничего, вроде, не произошло и не изменилось ни на йоту – море как море, небо как небо, – а день уже ушёл безвозвратно, канул в никуда; вечер надвигается и наступает час обеда.

Обед подавали в кают-компании. За столиком на четверых разместились профессор Рам с женой и сестрой – смуглокожей сухощавой вдовой лет пятидесяти, и доктор Хавкин. Всего здесь насчитывалось восемь столиков, сервированных со знанием дела и занятых сдержанно гомонящими в ожидании еды пассажирами.

Они и чай пить на «файф-о-клок» вместе явились – Хавкин и Рам, а индийские дамы остались в каюте: их то ли утрясло, то ли укачало. Бхарата Рам был первым в жизни Хавкина индийцем, с которым он мог говорить на общем языке и на обоюдно интересующие каждого из них темы. Рам проявлял восторженный интерес к предстоящей работе Хавкина – борьбе с рассадниками эпидемий в болотах и джунглях Индии, а Хавкин, составляя картину общественной жизни в колонии из первых рук, со всем вниманием слушал рассказ профессора о его занятиях в университете Калькутты, где он преподавал историю культуры, индийские литературные памятники и санскрит. Вдовствующая сестра всем иным увлечениям предпочитает политику, она видит завтрашний день Индии лишь в полной независимости от Лондона и разделяет взгляды молодого философа Мохандаса Ганди, которому многие индийцы прочат великое будущее.

К позднему обеду, из разговоров с профессором Рамом и рассказов Джейсона Смита, консультанта, Хавкин представлял себе жизнь столичной Калькутты хоть и схематично, но достаточно живописно. Город был строго разделён на два неравных сектора – Белый и Чёрный, первый из которых населяла английская администрация и богатая, образованная часть коренного населения. Рам не сомневался, что Хавкина поселят в Белом городе, скорее всего, невдалеке от Университета – там выстроен новый жилой район и разбит замечательный, ухоженный парк, не уступающий лондонским. Чёрный город – его название говорит само за себя – замусорен, загромождён уродливыми бараками и будками и битком набит простым людом, перебивающимся с хлеба на воду и, не имея даже дырявой полотняной крыши над головой, проводящим жизнь под открытым небом. Этот неотёсанный, а, проще говоря, дикий люд приливает в Калькутту вполне бесконтрольно из окрестных и отдалённых лесных деревень, в поисках лучшей доли. Надежда – она и в Индии надежда, и, бывает, что и здесь ведёт прямиком к пропасти. Точно так же обстоит дело с надеждой и в России, отметил про себя Хавкин, и это мимолётное заключение почему-то успокоило его душу, всполошившуюся было из-за диких индийцев, ведомых к гибели несбыточными надеждами.

«Отвальный» обед оказался выше всяких похвал – вкусный и обильный. На смену мясным закускам принесли овощной суп-пюре, затем подали жареную треску с картофелем, а за нею следом сладкий пудинг с крыжовником. Ви́на предлагались на выбор – красные и белые. Хавкин предпочёл бы выпить кружку пива, но на столах повсюду стояло вино, а обращаться с расспросами к официанту было неловко. Видя нерешительность Хавкина, миссис Видья Алуру, вдовствующая сестра профессора, поспешила ему на помощь:

– Вы не пьёте английские столовые вина? Вы правы: по поводу возвращения домой можно поднять и шампанское! Не возражаете?

Хавкин не возражал. Да он и против столовых вин не возражал. А пиво – можно обойтись и без него.

– Мой брат сказал мне, – продолжала Видья, – что вы русский. Какая приятная неожиданность!

– Серьёзно? – удивился Хавкин. – А почему?

– Ваша соотечественница, госпожа Блаватская, – сказала Видья, – великая женщина! В русских заключена искра божья. Не во всех, разумеется. Только в избранных. – Английский миссис Видьи Алуру, не в укор Вальди Хавкину, был безукоризнен.

– Блаватская? – повторил Хавкин, скрывая удивление. – Да, я знаю это имя.

Видья глядела на Хавкина испытующе, профессор согласно покачивал головой над ломтиком моркови, а миссис Рам одобрительно улыбалась, выражая полное согласие с сестрой мужа: да, великая, да, искра заключена.

– Это тот пример, – добавила Видья Алуру, – когда один человек дарует величие всему народу. Её идеи заняли фундаментальное место в нашем индийском обществе.

– Да, действительно… – пробормотал Хавкин, судорожно вспоминая, кто такая Блаватская и чем она в мире прославилась.

Ах, да. Блаватская. Ну, конечно! Её теософское общество в Одессе – то ли она сама приехала открывать, то ли прислала кого-то. Об этом в Университете только и разговоров было: «Свобода через познание»! Свободы все желают, это понятно. Такое желание Третьему отделению пришлось не по вкусу, и теософов прикрыли без шума и скандала. Никто этого толком и не разглядел, кроме, кажется, масонов. Но масонов и пальцем не тронули, и они успокоились… «Свобода через познание». Звучит хорошо. Но при чём тут Индия?

– Миссис Блаватская знала наши и тибетские древние источники, как никто другой в Европе, да и Америке тоже, – прекратив кивать головой, сказал профессор Рам. – Я далёк от мистики, но такое глубокое погружение в нашу древнюю историю невозможно объяснить простой усидчивостью… Тут что-то другое.

– Что же? – спросил Хавкин.

– Нечто непостижимое, – пояснил профессор. – Отчасти трансцендентальное. Спиритическое.

– Никакого спиритизма! – строго поправила миссис Видья Алуру. – Она отвергала свою причастность к медиумам. Отвергала с гневом.

– И тем не менее… – возразил было профессор.

– Нет, нет и ещё раз нет! – вспыхнула Видья. – Миссис Блаватская руководствовалась практиками древних мудрецов, наших махатм. Только ими! Отсюда её золотая связь с индийским мировоззрением в целом – и твоим, Бхарата, в частности! Не будь ты моим братом… – Глядя на пылающую Видью Алуру, можно было предположить с высокой долей вероятности, что, не сыграй здесь роль тесное родство, профессору пришлось бы туго.

«Махатма», – повторил про себя Вальди. – Какое дивное слово; оно перекатывается во рту, как леденец.

– Что это значит – «махатма»? – спросил Хавкин. – Буквально?

– Это значит «великая душа», – сказала Видья. – Человек, познавший Божественное откровение.

– Ваша русская Блаватская, – извиняющимся тоном произнесла госпожа Рам, – была к этому причастна, поэтому она занимает такое высокое духовное положение в нашем индийском обществе. – Профессорша, как видно, не без оснований опасалась продолжения спора между братом и сестрой.

Не желая встревать в семейную распрю, Хавкин сидел, не произнося больше ни слова; высказываться на предмет теософии, знакомой ему понаслышке, у него не возникало никакого желания. Глотая суп-пюре, он припомнил разговоры, вившиеся в доме его патриархальных родителей вокруг довольно-таки загадочной теософки: она, дескать, была еврейских корней, происходила от рода барона Шафирова, от его дочки Марфы, выданной заботливым отцом за одного из князей Долгоруковых, причислявших себя к потомкам самого Рюрика. Наши Шафировы, таким образом, породнились с Рюриковичами, и это приятным образом грело души одесских евреев.

– У ваших русских, – продолжала тем временем Видья Алуру, – очень много общего с нами, индийцами.

– Например? – осторожно разведал Хавкин.

– Например, стремление к совершенному равенству, – сказала Видья. – В нищете, в сопротивлении социальному расслоению – во всём! – Слушая сестру, профессор, в знак согласия, вновь закивал головой.

– В России это связано с действиями боевого подполья, – вполголоса заметил Хавкин. – Индивидуальный террор используется как политическое оружие.

– Для нас это неприемлемо, – постукивая ладонью по столешнице, объявила Видья. – Мы используем другие методы, хотя цели наши во многом совпадают.

– Пожалуй, – не стал спорить Хавкин. – Улучшение мира, в самых общих чертах… Все этого хотят, да не все знают, как этого достичь.

– Знание даётся немногим, – сказала Видья. – «Создание ядра Вселенского Братства Человечества без различия рас, вероисповедания, пола, касты или цвета кожи» – так Блаватская это увидела. И это совершенно понятно и ясно. Для всех.

– Ешь суп, – сказала Видье госпожа Рам. – Остынет…

Жуя треску и с опаской поглядывая на пудинг с крыжовником, который он терпеть не мог, Хавкин размышлял над тем, как тесен мир, набитый людьми – такими разными и столь схожими в своих заблуждениях.

День шёл за днём, как то было заведено от начала времён. Пассажиры пакетбота «Бенгалия», не сговариваясь, пресытились видами морских хлябей и с нетерпением, как прежде отплытия из Саутгемптона, теперь слаженно дожидались прибытия своего корабля в Калькутту. Помимо профессора Рама, Хавкин свёл летучие дорожные знакомства с несколькими англичанами – офицером, двумя правительственными чиновниками и завзятым охотником, решившим плыть в Индию, на край света с тем, чтобы застрелить там слона. Найдя в Хавкине благодарного слушателя, новый знакомый плёл ему увлекательные истории из своей охотничьей жизни, где правда была неравномерно перемешана с небылицами, иногда звучавшими дико. Хавкин, однако, в спор с охотником не вступал и удивительные его рассказы не подвергал сомнению; и это способствовало взаимной симпатии.

Из палубных разговоров с чиновниками Хавкин извлёк достоверную информацию: мир Индии строго разделён надвое – расплывчатую массу дремучих аборигенов и горстку европейцев, населяющих Белые кварталы крупных городов. Общение между первыми и вторыми, за редкими исключениями, отнюдь не приветствуется, ограничиваясь деловыми контактами, связанными, прежде всего, с решением бытовых проблем, например наймом обслуживающего персонала в английские дома. Привлечением амбициозных молодых людей из местных к службе во вспомогательных колониальных войсках тоже относится к этому ряду контактов. Исключения – да, есть, это местные англофилы, получившие университетское образование в Калькутте или Бомбее и охотно сотрудничающие с британской администрацией. И всё же расовый барьер очень трудно преодолеть. Скорей всего – невозможно: все попытки упираются в тупик. И это чрезвычайно важно, просто необходимо как можно скорее усвоить тем, кто впервые попадает в Индию.

Эту рекомендацию чиновников Хавкин не склонен был принимать как руководство к действию по приезде в Индию. Чиновничье мнение, он понимал, выражало взгляд колониальной администрации, и было бы противоестественно, если б этот взгляд был иным. Заморские колонии управлялись из Лондона, и британская цивилизация служила остриём копья этого управления; едва ли кому-нибудь в Англии пришла бы в голову идея разбавить традиционную индийскую культуру английским вливанием и, для сближения позиций, поднести этот коктейль коренным индийцам и выпить с ними на брудершафт. Это было бы позорным компромиссом, предательством интересов метрополии. Да индийцы и не подумали бы клюнуть на эту наживку.

Свои предположения Хавкин решил проверить на офицере, прослужившим в Индии много лет и вот теперь возвращавшимся из отпуска к месту несения службы. На все вопросы Хавкина этот офицер, милейший человек, сердечно приглашал попутчика в гости в свой гарнизон, выдвинутый на сто пятьдесят миль от Калькутты, в первобытные джунгли.

– Там у меня есть на что посмотреть! – завлекал офицер. – Слоны, тигры. Змеи. Местные дикари стреляют из луков. Одним словом – джунгли!

В очередной раз, описав Хавкину всю прелесть жизни в джунглях, офицер тащил его к ломберному столику и уговаривал, не откладывая, сыграть партию в крэпс. Уверения Хавкина в том, что он не умеет играть в карты, не принимались всерьёз.

– А в макао? – домогался офицер. – А хоть в английского дурака?

Убедившись в бесперспективности своих попыток, офицер убирал колоду в карман и возвращался к описанию джунглей с их дикими обитателями, отношения между которыми, включая лесных аборигенов, строились с позиции силы. Хавкин слушал внимательно: месяца через два, от силы три он рассчитывал попасть в эти самые джунгли – прививать от холеры деревенских жителей, пускающих, по словам офицера, отравленные стрелы в незваных гостей. То была ценная информация, следовало принять её к сведению.

Таким образом, к прибытию в Калькутту у Хавкина сложилось об Индии весьма живописное представление – от русской Блаватской до лесных лучников. Ему не терпелось взглянуть на жемчужину Британской короны собственными глазами, чтобы картина ожила и обогатилась золотой рамой.

Государственного бактериолога встречали: для первого приветствия в порт прибыл директор медицинского департамента колониальной администрации доктор Грегори Лок. Директор приехал на вместительном четырёхместном кэбе – его держали в каретнике администрации на предмет торжественных случаев, подобных этому, – в сопровождении крытого пароконного экипажа для перевозки упакованного в ящики лабораторного оборудования доктора Хавкина в отведённое для этого место. Самого Хавкина доктор Лок собирался отвезти в приготовленную для него квартиру на зелёной опушке Белого города, в Чоуринге, в новом доме викторианского стиля, невдалеке от укрытой в чаще парке укромной площадки, где на первое время решено было разместить противохолерную бактериологическую лабораторию.

Прощание с несколько поднадоевшими за три недели морского путешествия попутчиками вышло сердечным, но недолгим. Офицер спешил в свой гарнизон, охотник рвался неудержимо в джунгли для борьбы со слоном, чиновники уже видели себя вновь восседающими за начальническими столами, а профессор Рам трогательно радовался возвращению на родину и никуда не спешил. На берегу его встречала целая стайка родственников; мужчины были одеты в европейскую одежду, а женщины – в шёлковые, радостных цветов сари. Вдовствующая Видья Алуру, перед высадкой в Калькутте поменявшая английский костюм на сари, представила Вальди свою дочь Анис, хрупкую юную красавицу, глядевшую на высоченного силача Хавкина во все глаза.

– Это наш русский друг, – сказала Видья, – соотечественник госпожи Блаватской. – А моя Анис закончила медицинскую школу, она мечтает служить Индии, и я была бы счастлива увидеть её в вашей команде. Она упорная девочка, вы не пожалеете о своём выборе.

Профессор Рам поощрительно кивал головой. Условились повидаться в один из ближайших дней. А уже назавтра на парковой площадке, с самого утра, Хавкин указал, где разбивать четыре большие армейские палатки для лабораторных работ и изготовления вакцины – пока не будет готов стационар, сооружение которого шло полным ходом.

Дюжина местных рабочих, под началом бригадира-англичанина, строили временную противохолерную станцию: волокли палатки, вбивали клинья в податливую землю парка и тащили дощатые ящики, приплывшие накануне на пакетботе «Бенгалия». Хавкин торопил строителей, спешил: каждый упущенный день нёс сотни холерных смертей в лесных деревнях, да и в самой Калькутте, в сорных дебрях Чёрного города, тоже. И ответственность за этот мор возлагалась, со дня сегодняшнего, на Государственного бактериолога сэра Вальдемара Хавкина.

Не жёсткая ответственность подгоняла его в этой гонке со временем, в непривычно влажной, удушающей жаре Калькутты. Хавкин, как никто другой в Индии, понимал, что упреждающая вакцинация сотен спасёт от гибели тысячи и тысячи душ. И каждый новый день в головокружительном потоке времени был равен году. Так скорей же, скорей!

Уже после полудня, раскалённого солнцем, Хавкин отобрал из рекомендованных вчера директором медицинского департамента сэром Грегори Локом трёх помощников-лаборантов. На площадку, где две палатки были уже возведены, явились семеро соискателей. Предвидя неизбежные трудности в лабораторных, а особенно полевых условиях, в лесу, Хавкин проявил в отборе железную твёрдость: от будущих сотрудников он требовал достаточный профессиональный навык, знание местных языков, умение ориентироваться в национальной среде захолустья, где, вполне допустимо, обитатели пускают в белых приезжих отравленные стрелы из засады, и изрядную физическую подготовку. Четверо претендентов-англичан были отставлены без излишнего объяснения причин. Один из них протянул экзаменатору записку. «Любезный доктор Хавкин, – писал Грегори Лок в этой записке, – настоятельно рекомендую Вам принять подателя этого письма на должность исполнительного директора лаборатории. Податель доводится племянником ответственному секретарю нашей колониальной администрации, и его участие в Вашем ответственном начинании сослужит Вам добрую службу». Прочитав рекомендацию, Хавкин аккуратно сложил листок бумаги вчетверо и сунул его в карман сюртука.

– Вы свободны, – сказал Хавкин племяннику секретаря. – Можете идти.

– А что передать господину директору медицинского департамента? – спросил племянник.

– Что вы мне не подошли, – ответил Хавкин.

Ближе к вечеру в палатку вошла ещё одна визитёрша, красивая девушка лет двадцати.

– Меня вам представила моя мама, Видья Алуру, – сказала красивая визитёрша. – Меня зовут Анис.

– Да, я помню, – сказал Хавкин и подивился: зачем сказал, что помнит.

Проще было оставить в стороне эту случайную память, неуместную между нанимателем и соискательницей.

– Я хочу работать в вашей противохолерной лаборатории, – продолжала Анис.

– А почему? – спросил Хавкин.

– Это важно для всех людей, – сказала Анис, – и прежде всего для нас, индийцев.

– Ваша мама сказала, что вы получили начальное медицинское образование, – сказал Хавкин.

– Да, медицинское училище, – подтвердила Анис. – Я медсестра. Год проработала в инфекционной больнице.

– Здесь, в Калькутте? – спросил Хавкин.

– Да, в Чёрном городе, – уточнила Анис. – У меня есть рекомендации.

Через четверть часа выяснилось, что после больничной практики Анис легко управляется со шприцом, что она говорит на хинди и урду, может выполнять обязанности переводчицы и готова хоть завтра отправиться в джунгли в противохолерную экспедицию. Этого всего было достаточно, и Хавкин без проволо́чек зачислил её на службу своей помощницей-лаборанткой.

Из своей палатки он ушёл затемно, распустив по домам строительную бригаду. Все четыре палатки стояли уже по своим местам, и часть лабораторной мебели – столы и шкафы – была смонтирована и расставлена. Вальди удовлетворённо обежал взглядом станцию и зашагал по парковым дорожкам к своему дому. Чёрная южная ночь лежала на земле, плотная тьма казалась почти осязаемой. Ночь была насыщена звуками – стрекотали неведомые насекомые, пошлёпывали друг о друга взбудораженные душным ветром толстые листья деревьев, и в глубине парка грустно пел то ли шакал, то ли собака, отбившаяся от дома. Хавкина, широко шагавшего, не тревожили эти смутные голоса и не настораживали; он радостно желал, чтоб скорей наступило утро, и он вернулся бы на лабораторную площадку, куда к восьми часам должны явиться его новые сотрудники – трое и Анис.

И Анис… Шагая в темноте, Вальдемар не без опаски ощущал дальним краем души, что сегодняшнее явление Анис явилось для него событием бо́льшим, чем просто наём нового работника. Это его настораживало, но не расстраивало ничуть. За обёрнутой в серебристо-голубую сари хрупкой Анис проглядывала в тёплой темноте парка Ася, и это соседство, как ни странно, отчасти уравновешивало двух молодых женщин и, оттеняя друг друга, было приятно Вальди… Так, втроём, они и дошли до дома.

По сравнению с парижским мезонином, не говоря уже о рыночной времянке цветочницы Люсиль, апартаменты Хавкина в новом трёхэтажном доме выглядели настоящим дворцом. Четырёхкомнатная квартира была обставлена английской мебелью, на полах лежали узорчатые местные ковры, а за кухней, сверкавшей медной утварью, располагалась комната для прислуги. Квартира имела обжитой вид, ей не хватало только памятных вещиц, говорящих о вкусе и привычках хозяина.

Проходя в столовую, где служанкой был накрыт для него ужин, Вальди мимоходом подумал о том, что нет у него никаких таких вещиц, захваченных из прежней жизни. А что бы это могло быть? Акварель с изображением Николаевского бульвара? Или борцовское цирковое трико? Только книги привёз он с собой в Индию, научные книги и журналы. Нет, не только: золотую цепочку с шестиконечной звёздочкой он сохранил и привёз – память об Асе, оставшейся на одесском берегу. Эту цепочку он всегда держал при себе – носил на шее; немногие её видели. Цветочная Люсиль – да, та видела и проявляла интерес, что это за звёздочка такая вместо крестика, но так и не получила вразумительного ответа.

Тропическая ночь стояла за окном на своих львиных лапах. К рассвету растворились, как сахар в чае, глухие голоса тьмы, им на смену пришли скрипучие вопли обезьян, пробуждающихся ни свет ни заря. Разбуженный Хавкин проснулся с тяжёлой головой: в темноте спальни, ночь напролёт, к нему раз за разом возвращалась переваливающаяся с боку на бок кромка моря, исколотая звёздами, послушная волне фелюка и маленькая Ася на гребне берега, словно вырезанная из чёрной бумаги. Потом фелюка, вздымаясь и опадая, пошла-пошла прочь от берега, и наплывающее видение исчезло. Хавкин поднялся с кровати. Рассвело.

Обратная дорога к палаточной площадке, через парк, показалась короче, чем вчерашняя, ночная. Утренний свет имел розовый оттенок, и ветерок запутался в ветвях, и местные цикады угомонились. В клубах зелени, в просвете над пустынной дорогой, армейские палатки были похожи на военный лагерь. Хавкин пришёл прежде всех. Никто не видел, как он, войдя в палатку, огляделся торжествующе и удобно уселся, положив локти на собранный накануне стол со стеклянной крышкой, девственно пустой. В откинутой полости палатки виднелись аккуратно составленные, надёжно обшитые брезентом ящики с лабораторным оборудованием; привалившись спиной к одному из них, дремал, сидя на корточках, ночной сторож. К полудню распаковка ящиков закончится, к вечеру всё будет готово для начала работы – изготовления «лимфы Хавкина» для самых первых, насущных нужд: вакцинации солдат… Бригада рабочих и нанятые вчера лаборанты – трое и Анис – явятся через полчасика.

Парк был по-прежнему безлюден в этот ранний час. Видья Алуру, миновав Западный въезд, одобрительно разглядывала чисто выметенные песчаные дорожки и ухоженные кусты по обочинам; ей нравилась планировка английских парков, родные джунгли тоже нравились, но в меньшей степени. И в этой склонности к колониальному стилю Видья не обнаруживала никакой идеологической сумятицы.

Видья Алуру ехала к Вальдемару Хавкину на рикше. Езде на человеке, если даже и не верхом, а в оглоблях, не ставила вдову в тупик: до освобождения от колониального гнёта каждый индиец зарабатывает на кусок хлеба как может – один чтением лекций в университете, другой перевозкой седоков. И то, что рикша, впрягшись в оглобли, бежал по указанному адресу и катил за собою коляску с пассажиром, а то и двумя, никак не являлось иллюстрацией благоденствия народа. Лошадь, лошадь должна бы тянуть тележку! Но на лошадь у рикши не было денег, да и у Видьи Алуру их не было, поэтому она наняла рикшу, села вместе с дочкой Анис в коляску и поехала без излишних раздумий. Да и что тут было раздумывать! В Калькутте работали тысячи рикш, и все пользовались их услугами – кроме самих рикш и тех несчастных, что спали вповалку на улицах Чёрного города, под открытым небом. Несправедливость следовало исправить, да! Колониальная администрация никогда не станет этим заниматься. Поэтому, освободившись от британского владычества и придя к власти, Индийский национальный конгресс без промедления займётся решением вопиющих социальных проблем. Проезжая по парку, Видья привычно листала эти замечательные мысли, которые никто из здравомыслящих людей не стал бы подвергать сомнению. И никому же в голову не приходит, что каждому рикше надо дать по лошади, а каждому бездомному по будке. Равенство надо предоставить людям, свободу и равенство – и тогда жизнь обязательно наладится.

Так и доехали до лабораторной площадки.

– Пойду поговорю с доктором Хавкиным, – сказала Видья дочери. – А ты рикшу не отпускай, сиди здесь.

Нежданное-негаданное возникновение Видьи в палатке озадачило Хавкина: он предположил, что с Анис что-то стряслось.

– Рада встретить вас снова, сэр Хавкин, – сказала Видья. – Я вижу, вы почти уже обустроились, и это приближает вас к вашей великой цели… К нашей общей великой цели, – поправилась она, – излечению Индии!

– Ну да, конечно, – сказал Хавкин, ожидавший увидеть здесь кого угодно, только не Видью Алуру. – Спасибо… Моя цель – спасение людей от смерти; всех людей подряд. И я не увязываю эту задачу с политикой.

– «Вселенское Братство Человечества без различия рас, вероисповедания, пола, касты или цвета кожи», – произнесла Видья торжественным трубным голосом. – Помните? Это ваша соотечественница сказала.

– Совершенно с этим согласен … – сухо кивнул Хавкин, не желавший в это чистое утро вступать в политическую дискуссию с кем бы то ни было. – Надеюсь, ваша дочь здорова. С сегодняшнего дня она принята на работу в мою лабораторию.

– Да, она сказала мне, – сказала Видья. – И я здесь, чтобы передать её вам из рук в руки. Я как мать обязана поставить вас в известность: моя дочь – достояние Индии; на таких, как она, строится будущее нашей страны.

– Как мать? – повторил Хавкин.

– Да, как мать, – подтвердила Видья. – Она образованна, умна и последовательна.

– И разделяет взгляды госпожи Блаватской, моей соотечественницы? – спросил Хавкин.

– Разумеется! – в глазах Видьи Алуру скользнула искра подозрения. – А как может быть иначе – Анис моя дочь!

Хавкин вздохнул – вся эта картина, с поправками, легко накладывалась на такую далёкую, одесскую, где воодушевлённые народовольцы вели с открытой душою подобные бессмысленные разговоры. Он угрюмо представил себе, что мамы трёх нанятых вчера лаборантов сейчас заявятся к нему выяснять отношения. Может, так у них тут принято, в Индии… К счастью, он ошибся.

– Ваша дочь должна сейчас явиться на работу, – сказал Хавкин и, потянув за цепочку, достал часы из жилетного кармана и отщёлкнул крышку.

– Не беспокойтесь, она здесь, – сказала Видья. – Я позову… – И шагнула к выходу из палатки.

– Минутку! – остановил её Хавкин. – Можно вам задать один вопрос?

– Почему нет… – задержавшись в проёме, сказала Видья Алуру. – Спрашивайте!

– Вы верите в судьбу? – спросил Хавкин. Вопрос, очевидно, удивил Видью.

– Да, – сказала она. – Верю. Человек нанизан на свою судьбу, как бусина на золотую нитку.

– Говорят, судьба – это Бог, – сказал Хавкин. – Значит, вы верите в Бога?

– А вы? – ответила Видья вопросом на вопрос.

– Я верю в Божественное начало, – сказал Хавкин. – Во вселенский разум… Но судьба не имеет к этому никакого отношения.

– Почему? – спросила Видья.

– Мы объясняем судьбу задним числом, – сказал Хавкин и улыбнулся. – После того, как что-то уже произошло в нашей жизни… – Ему почему-то не хотелось, чтобы Видья снова приплела к разговору Блаватскую. – Так где же ваша дочь?

Гостья шагнула за порог, и в палатку тотчас вошла Анис. Одна.

А Видья, поднявшись в коляску, наклонилась к рикше и скомандовала:

– В город!

VІ. МЕЖДУ ХОЛЕРОЙ И ЧУМОЙ

На исходе второго месяца работы вре́менная парковая лаборатория изготовила запас иммунной противохолерной сыворотки, достаточный для начала планомерной вакцинации. Первыми были привиты Хавкиным сотрудники его лаборатории, работавшие со смертью. За ними последовали английские солдаты, доставленные в колонию из метрополии и беззащитные перед угрозой заражения местными гибельными заболеваниями, потом – государственные чиновники. Статистический департамент колониальной администрации в Калькутте зафиксировал позитивный сдвиг в беспросветной ситуации сопротивления холерной пандемии: доктор Хавкин с его лимфой принёс в Индию надежду.

Эту надежду разделяли и в Лондоне, в Военном министерстве на Пэлл-Мэлл; донесения о деятельности Хавкина исправно поступали в особнячок военной разведки, а оттуда в кабинеты генералов и других ответственных и важных людей, внимательно наблюдавших за ситуацией в Британской Индии. Впервые со времени погружения в индийские тропические джунгли появилась перспектива снизить разящую смертность от болезней в жемчужине Английской короны. За этой радужной перспективой вырисовывалась фигура Государственного бактериолога Вальдемара Хавкина, в недавнем прошлом циркового борца в парижском базарном шапито. Что это – судьба беглого мятежника или счастливая случайность? Не то и не другое; это, пожалуй, зоркая работа агентов Управления британской военной разведки, разбросанных по белу свету.

Сводки из Калькутты поступали регулярно, там не было недостатка в разведывательной агентуре. Первым в Лондоне получал информацию Джейсон Смит. Он знал, что в начале осени временная лаборатория переехала в отстроенный стационар, и доктор Хавкин доволен новым помещением. Знал, что доктор проявляет редкостное трудолюбие, и это завидное качество вызывает уважение в медицинском департаменте и во всей колониальной администрации. Знал, что, несмотря на известную замкнутость характера, Хавкин снискал расположение чиновников и сотрудников – за вычетом одного немаловажного обстоятельства: романтической связи между ним и его помощницей-индианкой. Такого деликатного рода связи с туземцами не то чтобы возбранялись белым сообществом, но и не поощрялись – особенно в том случае, когда интимные отношения выходили наружу и становились предметом публичного обсуждения. А Государственный бактериолог своё увлечение отнюдь не скрывал и, как говорится, не заметал под ковёр. Читая донесения на этот предмет, Джейсон Смит лукаво посмеивался: кот должен мышей ловить, а не мести пол. Работа Хавкина вызывала восхищение в Калькутте и несомненный оптимизм в Лондоне, и обстоятельства его личной жизни ничуть не тревожили наблюдателей.

Но – не всех. Да и где это видано, чтобы единомыслие служило осью общественного мнения! «Мы» – это оболочка стада, «я» – знак индивидуального мышления. Индивидуалисты – может, через одного – неодобрительно поглядывали на русского доктора Хавкина с его индианкой. Этот доктор, по существу, устроил мятеж: своей открытой связью с туземкой нарушил устоявшийся порядок поведения в Белом городе. Ну, во всяком случае, в той его части, к которой принадлежал и сам. Хотя, если приглядеться, Хавкину можно было только позавидовать: эта Анис необыкновенно хороша собой, просто пальчики оближешь!

В Калькутте они жили раздельно, а в экспедициях делили одну палатку на двоих. Экспедиции занимали основное время жизни – до двадцати дней в месяц, а то и больше. Мобильная группа насчитывала шесть человек, включая Вальдемара и Анис. От деревни к деревне передвигались по джунглям и степным зарослям на лошадях, а то и пешком, и не было никакой связи с Калькуттой – там, в стационаре, лаборанты в отсутствие Хавкина занимались пополнением запасов вакцины.

Кинжальные экспедиции в очаги холеры, рассыпанные по всей Бенгалии, за сотни километров от Калькутты, – это была стратегия Хавкина в борьбе с пандемией: поголовная вакцинация населения. А основная масса этого самого населения проживала отнюдь не в европеизированных городах – племена, упрямо державшиеся природной дикости, коротали жизнь в лесных деревушках, не имея ни малейшего представления о профилактической гигиене; и это служило удобренной почвой для беспрепятственного расползания болезней – чумы, холеры, проказы.

Хавкин глядел на свою работу с той строгостью, с какой глядят на чужую со стороны. После лондонской гостиницы «Савой», парижской мансарды и даже фанерной времянки куриной цветочницы Люсиль, индийские джунгли, населённые дремучими аборигенами, казались ему если и не адом, то чистилищем. В зелёной духоте, набрякшей влагой, он чувствовал себя чужеродным вкраплением, и это действовало на нервы. Даже конское здоровье Хавкина не выдерживало в противостоянии с джунглями: малярия его трепала, и случайная еда приводила к неприятным последствиям. Он не позволял себе расслабляться и скучать по ласкающим взгляд европейским рощам и оврагам – воспоминания не принесли бы ему ничего, кроме сердечного расстройства, а этого Хавкин избегал. Как мантру, повторял он при каждом подходящем случае запавшую в память ещё из еврейского детства библейскую истину: «Спасая одного человека, ты спасаешь весь мир». Впрыскивая, иногда силком, ещё одному и ещё одному туземцу свою вакцину, он тем самым спасал всё человечество от холеры. Да, он улучшал мир! Но и такой желанный поворот темы не избавлял его от чужеродности в индийских джунглях, набитых, как гранат рубиновыми зёрнами, бедовыми аборигенами, малярийными комарами и ядовитыми змеями. Возвращаясь в сумерках в свою палатку, парусиновые стенки которой зыбко отгораживали его от враждебного леса, он успокаивался до рассвета вблизи Анис, скрашивавшей его каменную жизнь.

Он смирился бы с экзотической неустроенностью быта, если бы цель и мишень его вылазок – лесные деревенские жители, в хозяйстве которых, между прочим, встречались и те самые луки с набором стрел, обмакнутых в яд, – не противодействовали вакцинации. Но, находя в ней зловредный замысел белого человека Хавкина, направленный, прежде всего, на изничтожение у деревенских людей детородных возможностей или, как сказали бы нынче, либидо, обитатели джунглей упрямо сопротивлялись. Орудием зверского замысла Хавкина служил – они были в этом уверены – предназначенный для вонзания в тело шприц с иглой. И действительно, никогда прежде невиданный в этих местах прибор, оснащённый острым железным клювом, выглядел в глазах простодушных детей природы весьма зловеще; понять их можно.

Сопротивление сводилось либо к всеобщему – мужчины, женщины, дети – бегству в непролазную чащобу леса, либо к активным действиям: бросанию камней, а то и стрельбе из лука, из засады.

А у Хавкина было одно-единственное оружие для борьбы с непокорными: он демонстративно задирал по грудь подол своей рубахи и всаживал шприц в живот по самое горлышко. Зачарованные аборигены, не сводя глаз, наблюдали за белым доктором: им не верилось, что чужеземец станет действовать себе во вред… Вслед за этим общественным показом на вытоптанной босыми ногами деревенской площади появлялась Анис. Она доступно разъясняла потрясённым деревенским людям, что доктор специально прибыл сюда из дальних краёв, чтобы спасти индийцев от самых страшных болезней, несущих смерть без разбора… Наглядная пропаганда оказывала воздействие на публику во все времена, и сагитированные деревенские угрюмо выстраивались в очередь перед Хавкиным, орудовавшим шприцом. Пятеро участников экспедиции, включая Анис, прикрывали Хавкина полукольцом, чтобы никто из числа сомневающихся пациентов не смог незаметно подкрасться к нему сзади и напасть. А такие случаи бывали.

За год, минувший со дня зачисления Анис на службу в лабораторию Государственного бактериолога, девушка не только просветительские речи научилась произносить на деревенских площадях. Со шприцем она теперь управлялась почти так же свободно, как и её наставник. Когда пандемия разрасталась и работы в поле было слишком много, Хавкин разделял экспедицию на две оперативные группы и руководство одной из них поручал Анис. Под её началом два лаборанта дезинфицировали и готовили к употреблению нехитрую полевую аппаратуру и сам препарат – «лимфу» – и ассистировали своей руководительнице по ходу вакцинации. И всё шло как по пальмовому маслу.

Хавкин ничуть не сомневался, что аборигены, для которых результат инъекций оставался не вполне ясен, «своя» Анис была ближе, чем приезжий чужак с иглой в кулаке. И всё же он тревожился об Анис, когда она оставалась наедине с лесом и его обитателями; два лаборанта не составили бы ей надёжной защиты. А собственная судьба его не занимала: Хавкин знал, что не менее полутора-двух лет пройдёт, пока холера отступит, и себя он видел несменяемо в самом сердце этого опасного времени. Он не пренебрегал опасностью, не лез на рожон – если только это выражение, прозрачно русское, применимо к ядовитым индийским джунглям. Но закончить жизнь здесь, в диких дебрях, так непохожих на Одессу, казалось ему возможным исходом. От укуса паука или змеи, от диковинной болезни, от отравленной стрелы – какая разница! Здесь – так, а раньше иначе: Николаевский бульвар, лавочка, генерал с той девушкой. Взрыв бомбы с грохотом сталкивает пласты времени, как медные тарелки в оркестре. За попытку изменить мир к лучшему приходится расплачиваться всем без исключения… Можно было там, на бульваре, голову сложить, а можно здесь, в лесу. И мир продолжит ползти своей дорогой, но это отнюдь не означает, что нужно оставить попытки чуть-чуть подправить, изменить его движение.

Человек привыкает ко всему, даже к ветхой старости; так он, наверно, устроен. Хавкин привык к своим светоносным попыткам, и опасности, им сопутствовавшие, не казались ему тяжким балластом. Опасность смерти, чужой и своей, окружала его со всех сторон – в плетёных, как корзины, хижинах туземцев и в собственной лаборатории в Белом городе. Смерть была условием его личной борьбы за изменение мира; он стоял тут один на один, как недавно в схватках на арене рыночного шапито.

Говорят: «Беда не приходит одна». Отчего ж? Приходит – и в одиночку, и в компании с подобными ей тёмными осложнениями жизни. Явилась она и к Хавкину – пришёл час.

Количество вакцинированных им собственными руками лесных людей – потенциальных распространителей холеры – исчислялось уже десятками тысяч. Пандемия шла на спад: сначала количество заболеваний сократилось на треть, потом более чем наполовину. Лондон одобрительно следил за тем, что происходило в Бенгалии, и это одобрение чутко принималось к сведению в Калькутте, в колониальной администрации; Государственный бактериолог пользовался непререкаемым авторитетом в своём деле. За спиной Хавкина судачили – а за чьей спиной среди обитателей Белого острова в туземной колонии не судачат? – единственно о связи русского доктора с местной Анис; часть общества его осуждала, другая часть сочувствовала осуждаемому, – но безразличных здесь не было. Самого Хавкина, большую часть жизни проводившего в экспедициях и лаборатории, эти пересуды обтекали, как речная вода прибрежный валун; досужие разговоры его не тревожили, он не останавливал на них своего внимания и с Анис эту тему не обсуждал. Положение Анис, он допускал, с точки зрения местного общества было неоднозначным: она принадлежала к высшему слою туземной свободомыслящей элиты, и именно это обстоятельство, полагал её романтический друг, оставляло за ней право выбора – как жить в границах личных пристрастий. Это, однако, было не так или не совсем так.

Маленькая Анис, со всем её либерально-мистическим складом ума, хотела замуж за любимого Вальди – хотела семью в её удобной и красивой буржуазной оправе, детей, устойчивый доход. Так оно, возможно, и сложилось бы – если б не одно препятствие на пути к семейной идиллии: Хавкин не намеревался оставаться в Индии надолго, тем более навсегда, а вывозить калькуттскую колибри в Европу – в английские торфяные болота или германский Чёрный лес – представлялось ему непростительной авантюрой. Да он и сам не знал, куда отправится из Индии: заглядывать в будущее не соответствовало его натуре. Как бы там ни сложилось и не сплелось, в этом непроницаемом будущем не угадывалось местечко для Анис, – да и, впрочем, ни для кого другого, кроме одесской Аси, за истеченьем времени утратившей уже физическую основу и превратившейся в бестелесный символ. Обрастать семьёй доктор Хавкин считал своевременным лишь при соблюдении одного из двух условий: насущной жизненной необходимостью такого шага либо вспышкой любви, в которую он не верил, замещая её внезапным влечением и последующей вязкой привычкой.

Анис, в противовес Вальди, управляла вера: она верила в освобождение от британских колониальных порядков и торжество Индии под руководством Национального конгресса, верила в любовь. Её вера, как заведено, ни на чём не основывалась и держалась на сыпучем песке. Она знать не знала о намерении Хавкина вернуться в Европу – это знание смутило бы её веру, настоянную на индийских корнях. Впрочем, она поплелась бы за Вальдемаром куда угодно, как собачка за хозяином; но он не звал.

Его устраивало сложившееся положение: работа целиком его занимала, и Анис была не в тягость, а в радость. Менять что-либо в этой картине он не желал. И так шло время, и время было счастливым.

В один из этих дней в деревушке, выбранной для вакцинации, Хавкин почувствовал – почуял! – враждебность жителей, не переходящую, однако, в агрессию. Он снова, уже по второму разу, послал лаборанта поговорить с деревенскими, потом продемонстрировал на себе укол и, так и не освободившись от ощущения угрозы, приступил к инъекциям. Ассистенты помогали ему – держали беспокойных пациентов мёртвой хваткой. Уговоры подействовали на лесных людей лишь поверхностно, у Анис это получалось куда лучше. Но Анис должна была присоединиться к ним лишь назавтра – она работала со своей группой в другой деревне, в двух часах пути, так что Хавкину оставалось управляться своими силами.

Тем временем для доктора и его сотрудников, с помощью местных, были разбиты две палатки в лесу: ночевать решили здесь, а наутро трогаться дальше. В походном жилище Хавкина висел гамак, над ним реял лёгкий шёлковый полог от кровожадных насекомых и прочих летающих и ползающих незваных гостей. Закончив работу, почти валясь с ног – блуждающая по жилам малярия не давала о себе забыть, и он уставал быстрей, чем хотелось бы, – Вальдемар добрёл до своей палатки, освещённой изнутри масляной лампой, трепетавшей язычком жёлтого пламени. Прежде чем подняться в гамак, написал в дневнике, приладив книжицу на колене: «Сделал сорок девять инъекций. Деревенские настроены недружелюбно. Около двадцати пациентов убежали в лес и прячутся. Как не хватает Анис! Местные, после уговоров, помогли нам укрепить наши палатки, нарезали пальмовые листья и выстлали ими земляной пол».

Ночь, сплошь насыщенная звуками странной чужой жизни, приглушённо гудела за стеной палатки, как колокол в тумане. Эта ночь была населена цикадами и гнусом, жабами, жуками и звёздами. Уложив в гамак своё большое тяжёлое тело, Хавкин потянул за бечёвку, удерживавшую свёрнутый в витую трубку полог под куполом палатки – и края шёлковой завесы скользнули вниз, почти коснувшись земли.

Теперь, в душной жаре, его должна была отпустить ломота усталости, и вслед за тем не знающий отсчёта времени сон – эта великолепная модель Вечности – обволочёт его и охватит. Он ждал, уже в полусознании, желанного налёта сна – но вместо этого почувствовал на лице, на руках, на груди упавшую на него шёлковую паутину полога, почему-то чуть влажную. Подниматься и заново укреплять защитную сетку у него не было ни сил, ни желания; авось, пронесёт… Вальдемар нетерпеливо сдёрнул с себя полог, повернулся на бок, и сон взял его.

Он проснулся перед рассветом – от пульсирующей боли там, где были царапины на коже и следы свежих комариных укусов. Его познабливало. Прижав ладонь ко лбу, он обнаружил у себя жар. Такое было для него не внове. Укутавшись в покрывало, он свернулся калачиком и постарался снова уснуть. Не получилось. Голова гудела, как ночь за стеной.

Ранним утром явились встревоженные сотрудники, все трое: Хавкин обычно поднимался раньше всех в полевом лагере, а нынче необъяснимо задержался. Рассеянно глядя на своих помощников, – они казались ему размытыми в полумраке палатки – он попросил воды и вымолвил с усилием: «Я захворал». Помощники, пошептавшись, решили дожидаться приезда Анис – они ничем не могли помочь Хавкину и не знали, что предпринять.

Анис появилась за час до полудня и застала Вальди в его гамаке. Палатка была не прибрана, полог валялся на полу. Хавкин оставался в ясном сознании, однако силы его убывали; он не мог подняться без посторонней помощи. Увидев Анис, он улыбнулся облегчённо и попытался сесть.

– Лежи, лежи! – подойдя, сказала Анис и взяла его за руку – горячую, вялую. – Я сейчас вернусь! Мигом! Ты спал без полога? – она кивнула на сброшенную шёлковую сетку.

– Упала ночью, – с усилием выдавил Хавкин.

Анис вышла и скоро вернулась назад, ведя за собою маленькую старушку, завёрнутую в длинную полосу светлой ткани, пропущенную между ногами и наброшенную на плечи. Старушка внимательно оглядела палатку, задержалась над скомканным пологом, а потом подошла к больному.

– Она поможет, – сказала Анис, стоявшая в головах гамака. – Она знает…

Знахарка действительно производила впечатление знающего человека. Своими зоркими, табачного цвета глазами на темнокожем то ли от загара, то ли по причине такой пигментации морщинистом лице она по-птичьи, без всякого выражения глядела на мир. Движения знахарки были рассчитаны и точны, словно ими управлял умный автомат. Наблюдая за ней, можно было предположить, что старушке ведомо куда больше, чем может показаться на первых порах стороннему наблюдателю. Скорей всего, так оно и было…

Своё внимание знахарка сосредоточила на опухлых ранках больного, образовавшихся на месте свежих укусов и царапин. Острым коричневым пальцем она с нажимом чертила круги вокруг покрасневших ранок, не сводя птичьего взгляда с их воспалённой сердцевины.

– Его отравили, – сказала, наконец, знахарка. – Это яд… Я дам мазь, будешь смазывать. Он не умрёт.

– Как отравили… – растерянно повторила Анис. – Когда?

– Ночью, – сказала знахарка. – Ещё не поздно лечить… Уезжайте отсюда, здесь опасно!

– Да, конечно, – сказала Анис. – Только вещи соберём…

– А сетку сожги, – сказала знахарка, указывая на полог босой ногой, но не прикасаясь к нему. – Там яд.

Бенгальский инцидент вызвал изрядную озабоченность в Лондоне, на Пэлл-Мэлл. Отчёт о происшествии, чуть было ни закончившимся гибелью Государственного бактериолога, составил и передал руководству консультант Джейсон Смит из управления военной разведки. Отчёт был снабжён комментариями и выводами, в его основу легла подробная информация, полученная от агентов Управления в Калькутте и отправленная с пометкой «Срочно!» по телеграфной линии Бомбей-Лондон.

Джейсон Смит, «открывший» доктора Хавкина для Британии, продолжал, в меру необходимости, курировать его и в Индии: в военном министерстве отдавали себе отчёт в том, каков научный калибр этого русского эмигранта и сколь полезен он может оказаться на службе Империи в будущем. Варварское покушение на его жизнь явилось событием экстраординарным, и, погибни он в тропических дебрях, эта смерть легла бы пятном на репутацию всего военного ведомства, потому что именно оно, как никто иной, несло ответственность за жизнь Хавкина в колонии. Может быть, несмотря на возражения доктора, следовало настоять на эскортировании его «кинжальных экспедиций» в глухие деревни конвоем, укомплектованным опытными и хорошо вооружёнными солдатами.

Из отчёта следовало, что покушение на жизнь Государственного бактериолога организовали и осуществили дикие туземцы, выступающие против британской политики поголовной вакцинации населения и видевшие в докторе Хавкине подосланного убийцу, впрыскивавшего деревенским жителям смертельный яд. Решено было расправиться с белым чужаком тем же безотказным способом: отравить его. Поскольку подсы́пать отраву ему в пищу было никак невозможно – он к местной еде не притрагивался, даже воду пил свою, привозную, – пошли другим путём: пропитали смертельным растительным ядом сетку полога, вывешиваемую на ночь над спальным гамаком. Можно предположить с высокой долей уверенности, что убийцы, для исполнения своего преступного замысла, привлекли кого-то из местных, нанятых приезжими с целью установки и уборки палаток. При высоком уровне круговой поруки, свойственной диким лесным жителям, выявить преступников и их пособников сегодня не представляется возможным… Далее отчёт утверждал, что спасительницей Хавкина явилась местная знахарка-травница: её снадобье позволило довезти Хавкина живым до Калькутты, где он был госпитализирован для прохождения надлежащего лечения.

Отчёт Джейсона Смита, не предназначенный для досужей публики и засекреченный, давал руководству достаточно внятную картину произошедшего в бенгальских джунглях. Нападения туземцев на британцев случались в экзотических краях, но доктор Вальдемар Хавкин не относился к рядовым чиновником колониальной администрации. Его ответственный труд в самой гуще инфекционных очагов приносил свои плоды – эпидемия была остановлена и шла на спад. Так вот, безопасность и благополучие Государственного бактериолога, считали наверху, в настоящих условиях должна быть гарантирована вдвойне: в Бомбее и на прилегающих территориях проснулась бубонная чума, множественность зафиксированных вспышек страшной болезни предупреждала о наступлении пандемии от западного побережья вглубь полуострова Индостан. И на тревожный сегодняшний день во всей Британской империи только Государственный бактериолог сэр Хавкин может встать на пути «чёрной смерти». Доктор Хавкин, больше никто. И так оно и было.

В больнице на лечении Хавкин провёл около двух недель. Анис, преданный человек, не отлучалась от больного. За несколько дней до выписки Хавкин записал в своём дневнике: «Из Бомбея получены тревожные вести: очаги чумы распространяются по всей провинции и носят характер эпидемии. По всей видимости, моя лаборатория, по решению Лондона, будет перебазирована из Калькутты в Бомбей для борьбы с болезнью. В таком случае мои сотрудники отправятся со мной».

Беда заключалась в том, что у Хавкина и в планах не числилась противочумная вакцина. И ещё в том, что не вихрь эпидемии обрушился на Восточную Индию, а ураган пандемии.

Глядя, просыпаясь, в окно больничной палаты, Хавкин привычно, как много раз виденному карточному фокусу, удивлялся тому, что местные рассветы залиты зеленоватой акварельной краской, а не розовой, как в Европе или Одессе. Хавкин знал секрет этого бенгальского чуда: на пути летящих к земле рассветных лучей громоздились непробиваемой зелёной бронёй заросли мангровых деревьев, гигантских фикусов, пальм и лиан – вот и было зелено за окном. Увидь Вальдемар розовый рассвет на дворе – тут-то он удивился бы от всей души и обрадовался, как нежданной встрече с милой старой знакомой из прошлой жизни. Но повод для радостного удивления никак не подворачивался, и Хавкину оставалось лишь верить в то, что розовые рассветы когда-нибудь вернутся. Он и верил…

Охваченный чумою Бомбей поражал приезжего – а их немного можно было насчитать в это тревожное время – своей прибитостью, почти обречённостью: город был полужив, полумёртв. Трупы не валялись на улицах, как в Европе в обозримом средневековом прошлом, но это ничуть не облегчало истинного положения вещей – необузданная угроза, исходившая от «чёрной смерти», не уступала натиску туменов Чингисхана, победно докатившихся в своё время от монгольских степей до европейской Адриатики.

Хавкин прибыл в чумный Бомбей в сопровождении Анис; сотрудникам предписано было приехать и привезти оборудование через несколько дней, когда определится расположение лаборатории на новом месте. Реальная опасность и строгие указания, полученные из Лондона, сделали своё: Хавкин без проволочек получил в полное распоряжение резиденцию бывшего португальского губернатора настоящий дворец, окружённый дивным садом. Для устройства там лабораторно-исследовательского центра требовалась если и не перестройка здания, то капитальный ремонт: роскошную парадную лестницу можно было оставить, а вот танцевальный зал был решительно ни к чему. А пока что следовало разбить палаточный полевой лагерь хоть здесь же, в дворцовом саду, и немедленно приступить к разработке противочумной вакцины.

На чуму Хавкин глядел, можно сказать, с тем же холодным прищуром, что и на холеру: лабораторный объект для скрупулёзного изучения. Да, опасный. Смертельно опасный. Но от этого не становящийся менее привлекательным для учёного. Напротив: победа над болезнетворной бактерией планетарна, а не камерна. И это, по существу, и есть конечная цель каждого исследователя: улучшить хоть на чуточку нашу жизнь и весь наш мир. Всё прочее – лишь опушка, несущественные подробности. В погоне за высокой целью исследователь находит себя и обнаруживает своё место под солнцем. Тот, кто не добивается прорыва в своих трудах, растрачивает жизнь понапрасну; судьба его горестна, он остаётся один на один с самим собой… То было скрытое убранство внутреннего мира Владимира Хавкина, вход туда был заказан для всех, даже для Анис; он и сам туда редко заглядывал.

Подручного материала для работы с чумой у Хавкина было более чем достаточно: болезнь заползала в хижины бомбейских бедняков и особняки богачей, чумная палочка не делала разницы между имущими и нищими, лесными дикарями и городскими ремесленниками, безграмотными «низами» и образованными «верхами» общества. Не признавал отличий и Хавкин – народовольческая закваска одесской молодости не выветрилась в нём, и метод массовой поголовной вакцинации, опробованный им на холере в Бенгалии, оставался главным тактическим ходом предстоящей противочумной кампании. Хавкину, как и в Калькутте, было совершенно безразлично, кто перед ним – англичанин, индиец, перс или еврей; любой пациент вовремя должен получить свою долю надежды, и он её получит. Такой подход, такое вызывающее равноправие раздражало многих в колониальной администрации, а свирепствовавшая вокруг «чёрная смерть» накаляла ситуацию. У Государственного бактериолога появились высокопоставленные недруги, они ждали подходящего часа, чтобы нанести удар покрепче своенравному «русскому выскочке» и избавиться от него раз и навсегда.

В лаборатории работа шла своим чередом – скакала галопом, не зная ни вечернего отдыха, ни выходных. Хавкин планировал получить противочумную вакцину на исходе третьего месяца и, по парижскому примеру, опробовать её на себе. Но не было при нём тройки товарищей по одесскому подполью, готовых рискнуть жизнью ради всеобщего счастья и науки. А местные энтузиасты на такой рискованный шаг не готовы были решиться – при одном только намёке на добровольное участие в проверочном эксперименте они пятились от Хавкина, как от чумы и холеры, вместе взятых.

Но и сама лаборатория, вся целиком – от Хавкина до ночного сторожа – при всех предупредительных мерах оставалась зоной повышенного риска: в колбах и пробирках, под рукой, зрела чёрная смерть. К счастью, никто из сотрудников не инфицировался и не слёг, изъеденный бубонами; это можно было объяснить лишь счастливой случайностью. И именно они, ходившие под ножом в зоне риска, должны были первыми пройти противочумную прививку – как только Хавкин получит свою вакцину и испытает её.

VІІ. БЕЛЫЙ ПАВЛИН

В Бомбее испытание вакцины носило всё же иной характер, чем в Париже. Там Хавкин отстаивал свою правоту перед недоверчивыми и насмешливо настроенными коллегами, здесь же, после победы над холерой в Бенгалии, никто не сомневался в чудодейственных способностях Государственного бактериолога. Решив опробовать и эту вакцину на себе, Хавкин преследовал одну-единственную цель: опытным путём проверить точность своих расчётов – ведь малейшая ошибка в концентрации болезнетворной составляющей противочумной вакцины вела к необратимым последствиям. Никого на свете не поставил бы Вальдемар перед собой в этой проверке: весь риск первого шага он постановил взять на себя.

А пока лабораторная работа над противоядием верно и довольно-таки быстро продвигалась вперёд, чума, сметая сотни тысяч жизней, блуждала по всему западному побережью Индии, и никто не мог отрубить ей лапы… Хавкин ещё за полтора месяца до начала массовой вакцинации начал составлять подробный план профилактических действий в самом Бомбее и в устойчивых очагах инфекции – в изолированных лесных деревнях: примерное количество пациентов, расположение на местности, доступность. То была непростая работа для его сотрудников. Такая рекогносцировка настораживала лесных людей в зонах поражения и вызывала враждебность: что, мол, эти городские тут вынюхивают, чего им надо? И эти неурядицы, посреди зачумлённых хижин, вспыхивали ещё до появления там белого чужеземца с его шприцем.

Анис, по поручению Хавкина, руководила составлением плана будущих вакцинаций. Она ездила по всей провинции, не всегда поспевая вернуться на ночь в Бомбей, она забиралась в самые глухие уголки, и, с оглядкой на «кинжальные экспедиции» в Бенгалии, её работа выглядела продуктивной и успешной. По официальным данным, в ходе борьбы с холерой Хавкин собственноручно привил вакцину сорока двум тысячам человек. Эта цифра вызывала восторженное удивление у публики, и, по плану Анис, наступление на чуму должно было носить ещё более агрессивный характер. Всё было готово, дело стало лишь за вакциной, над изготовлением которой Вальди просиживал за лабораторным столом с утра до вечера, а случалось, и с вечера до утра.

Свободные вечерние часы, которые удавалось выкроить, он проводил с Анис, если, разумеется, она оказывалась в Бомбее, а не в какой-нибудь заброшенной деревушке, где нужно было вести счёт тем, кому через недолгое время предстояло выстроиться в очередь на укол к доктору Хавкину. Вести счёт и пытаться внушить и уговорить этих непуганых жителей не бояться и ни в чём не противодействовать доктору, который скоро приедет. Появления белого чужеземца многие здесь боялись сильней, чем появления чёрной чумы: с ней были знакомы не понаслышке.

Разговоры с Анис, далёкие от непрерывной лабораторной запарки, согревали душу Вальди и освобождали её от забот. К собственному удивлению, он, для поддержания приятного разговора расспрашивая об отношениях Анис и её сородичей с Высшей Силой, сам увлекался этой безграничной темой, сопоставляя многочисленных обитателей индийского пантеона с одиноким Богом Авраама, Исаака и Яакова. Хавкин в Бога не верил – ни в сердитого, ни в доброго. Но идея вселенского единоначалия была ему близка; он не отворачивал от неё лицо.

Люди окружали Вальди Хавкина, а в Индии ещё и боги – танцующие, сидящие в позе лотоса, двенадцатирукие, со слоновьей или кошачьей головой. Такое пёстрое многообразие свидетельствовало о том, что индийцы склонны к наивному мышлению, детскому восприятию бытия. И это уже не говоря об их патологическом почитании коровы. Впрочем, тут нечего на них кивать: ненависть евреев к хавронье по своему белому накалу ничуть не уступает любви индийцев к бурёнке… Хавкин был далёк от мысли изучать и исследовать людей – хоть коровьих почитателей, хоть свиноненавистников, – подобно неразумным бактериям, на предметном столике своего микроскопа. Нет-нет! В людях-человеках он, не без смущения души, различал отблеск холодного сияния Высшей Силы, и это делало их в глазах Вальди существами высшего порядка – всех, без разбора. Их – да, а корову – нет. Он понимал, что тут всё дело в разнице изначальных культур, но заставить себя проявлять уважение к корове не мог. И представить себе неодушевлённую Высшую Силу, управляющую процессами Вселенной, со слоновьим носом – не желал. Зато он без туда представлял себе реакцию Арона Хавкина, своего отца, на новость о том, что Безымянный, спустившийся к Моисею на горе Синай, размахивал хоботом, – и эта реакция была страшной… Однако же Вальди и не думал вступать с Анис в религиозные споры; он внимательно слушал, мысленно делая отточия на тех или иных интересных деталях. Многобожцы были ненавязчивы, и это привлекало в них Хавкина: свои пристрастия они держали при себе, не нагружая ими посторонних. Миссионерство было тут не в ходу: человеку дано самому разбираться с собою, вот пусть и разбирается.

По пантеону своих богов Анис расхаживала, как ребёнок по магазину игрушек; там было на что посмотреть. А у чужестранца разноцветные фигурки богов – розовые, голубые, жемчужного цвета – вызывали смешанные чувства. Вальди готов был принять правила этой игры, но всерьёз назвать свою Анис язычницей у него бы язык не повернулся. А ведь она, при всей приверженности просветительской идеологии Национального конгресса, оставляла в своих мудрёных воззрениях местечко, на котором сидели рядком Брахма, Вишна, Шива. И не она одна: сам Ганди ставил мать-корову чрезвычайно высоко… На фоне всех этих диковинных фигур Невидимый, шёпот которого, говорят, улавливал, уединяясь за своими шатрами, праотец Авраам, – Бестелесный и Невидимый казался истинным воплощением Высшей Силы в двух словах, прилетевших из космических глубин: «Я есмь!»

Всё, к сожалению, постигается путём сравнения. Ну, если не всё, то многое… Рядом с жизнеописанием Шивы или Брахмы история Авраама, в ожидании божьего сигнала сидящего весь день напролёт за шатрами, на камне, трогала Вальди Хавкина куда сильней индийских небесных сказок. Он помещал себя рядом с Авраамом, на соседнем камушке, и, наставив ухо, вслушивался – но ничего не долетало до его слуха.

Он, Володя, рядом с праотцом Авраамом – это было внове: раньше, в Париже или тем более в Одессе, ему такое и в голову не приходило. А здесь, среди танцующих и перебирающих музыкальные струны индийских небесных героев, такая отечественная картина представлялась Вальди зримой: он и Авраам. И космическое молчание Невидимого и есть его посыл.

Но такие отношения доктора Вальдемара Хавкина с Высшей Силой никого не касались и были его личным делом. Его и старика Авраама. И эти мимолётные свидания случались урывками, в редкий час передышки, и растаивали в песках пустыни за шатром праотца, как только Хавкин возвращался к лабораторному столу.

Он искренне дивился появлению в его жизни пращура, и ощущение от встречи с ним было скорее приятным, чем тревожным. Авраам, вслушиваясь, утверждал не только бытие Главного Созидателя, но и бесповоротное повиновение его воле. Заглядывая в лицо патриарха, Вальди и сам как бы признавал того, в кого не верил, но существование Которого, всё же, не отвергал сплеча. А иначе как бы случились с ним, с Володей, совершенные чудеса, не поддающиеся объяснению? Их немного, их можно пересчитать по пальцам, но тут и одного было бы достаточно. Итак: выпустили из тюрьмы после убийства на бульваре, фелюку не утопили на границе, знахарка спасла от верной смерти. Но самое главное чудо, чудо из чудес – это изобретение противохолерной вакцины и появление, как с неба свалившегося, Джейсона Смита, консультанта неизвестно кого. Без этого консультанта не открылась бы перед Вальди великая возможность применить свой препарат в Индии, в полевых условиях, и остановить пандемию. А иначе, весьма вероятно, вакцина ушла бы в песок, так и не найдя массового применения… Что это всё – случайности, совпадения? Кто или что стоит за этим звездопадом чудес?

Этот вопрос до поры до времени оставался без ответа. У Вальди не было ни желания, ни силы поднять руку и указать вытянутым пальцем: «Вот, Он!» В своей бомбейской лаборатории, на втором этаже бывшего дворца португальского наместника, Хавкин и не искал разгадки – его устраивал поступательный ход событий, и этого было достаточно. Но вопрос оставался, он то возникал, то исчезал, и само его существование побуждало к ответу.

Хавкин уложился в срок, отведённый им самому себе, – три месяца. Противочумная вакцина была получена, препарат готов. Оставалось испытать его.

Хавкин записал в дневнике: «Сегодня, как и было запланировано, испытал на себе противочумный препарат. Состояние удовлетворительное. Результат позитивный. Подробности эксперимента изложил в лабораторном журнале».

Через полторы недели Государственный бактериолог начал иммунопрофилактическую кампанию – массовую вакцинацию населения. Работа эта мало чем отличалась от наступления на холеру – те же нищие лесные деревни, те же недоверчивые, а то и агрессивно настроенные люди. Появляясь, со шприцем в руке, на утрамбованной босыми пятками общественной площадке посреди деревушки перед враждебно притихшей толпой, Хавкин раз за разом ловил себя на мысли о том, что за годы работы в Бенгалии он уже привык к такому приёму и вместо покалывающего страха испытывает лишь раздражение и усталость. Вот так же он привык к виду копошащихся, смертельно опасных крохотных существ под объективом своего микроскопа, как бы они ни назывались – холерой или чумой.

А к Индии он так и не привык: сначала Калькутта, а потом Бомбей оказались для него временными остановками в пути, который в конце концов на закате вернёт его не в Одессу и не в Париж, а в маленький европейский городок: тихие люди, чистые улицы. Бомбей и Калькутта, в сущности, немногим отличались друг от друга: Белый город, Чёрный город, невообразимая толкотня на улочках и в трущобах, бездомные, для которых небо над головой с успехом заменяет потолок деревенских хижин. В Бомбее Вальди с изумлением, почти восторженным, разглядывал сообразительных бродячих собак, забиравшихся в мелкую воду лимана и, погрузившись по самое горлышко, терпеливо там сидевших: подёрнутая рябью водная гладь, и над нею, как пеньки на поляне, торчат собачьи головы. Собаки дежурили в солёной воде часами, иногда с утра до вечера, подстерегая рыбу, – как видно, лютый голод, а не страсть к приключениям, загонял их в лиман.

Голод окружал Хавкина, как насущный воздух, как инфекция, от которой нельзя было наглухо отгородиться: голодные люди, голодные собаки, голодные вороватые обезьяны, скачущие по заборам и крышам. Сытыми выглядели обитатели кварталов Белого города и коровы, разгуливавшие беспрепятственно. Голод выкашивал куда больше людей, чем эпидемии, и не было вакцины, которая с ним справилась бы. Изобретатели – да, эти существовали с древних времён, и все они упёрлись лбом в каменную стену; неудача их постигла. Чтобы расправиться с голодом, следовало улучшить мир, и это оборачивалось непосильной задачей для честного человека. А медоречивые авантюристы и кривоглазые фанатики лишь ухудшали голодный мир, щедро заливая его своей и чужой кровью. Вальди проходил это в недавней молодости, в одесском подполье… Чудо, непостижимое чудо уберегло бы мир от голода и нелепых войн, а не индийский Национальный конгресс и не стреляющий подпольный социализм во главе с красивой Верой Фигнер по прозвищу «Вера-револьвер». Противостояние смертоносным эпидемиям – это индивидуальное сопротивление бывшего народовольца Владимира Хавкина несомненному злу, это его изнурительная борьба, в которой можно сложить голову, как его далёкие товарищи во дворе одесской тюрьмы, в верёвочной петле. Эта борьба не допускает никаких послаблений – ни для других, ни для себя. Связать руки семейными обязательствами, масляным буржуазным бытом означает отказ от прямой дороги к цели, которая не признаёт на свете ничего, кроме самой себя. Цели, движение к которой мучительно. Той животворной цели, которая, сверкая, взошла над горизонтом ещё в его одесской необузданной молодости и ни капли не изменилась за все эти годы. Приблизился ли он к ней, со своим шприцем и десятками тысяч привитых от смерти, хоть на шаг – кто ж определит: его цель не знает ни пространства, ни времени, не измеряется никаким стандартом. Десятки тысяч вакцинированы, сотни тысяч обережены от заразной погибели – и, в противовес его беспросветному труду, миллионы таких же за эти годы умерли от голода, болезней, были убиты в племенных междоусобицах. А цель всё висит, как и вчера, как и прежде, над океанским горизонтом, а Володя Хавкин всё плывёт и плывёт к ней на своей шаткой фелюке… Как всё это соотнести, как принять? Или в хаосе мироздания следует принимать всё, как есть, и не задаваться вопросами?

В непрерывном движении своей работы Вальди обнаруживал не удовлетворение, а холодный смысл жизни: ещё сто инъекций, ещё триста, четыреста… Он шёл, волокся лесными тропами от поселения к поселению, и мерцала ему надежда сквозь ядовитые заросли: остановить чуму. А нравственные ориентиры – улучшение горькой человеческой участи, победа над смертельной бедой, – освещавшие его дорогу, когда он сошёл на холерную землю Калькутты с пакетбота «Бенгалия», выцвели и остались за спиной. Теперь, спустя годы, сомнения коснулись его души, и вид представлялся ему несколько иным – с поправками.

На этот заповедный участок пути, утонувший не в зелёной чащобе джунглей, а в тёмных глубинах сознания, ни у кого не было доступа: Хавкин не желал, чтобы его потаённый мир, внутренний, открывался перед посторонними взглядами, как игрушечный ларчик. Наряду с другими это касалось и Анис. Она, надо сказать, проявляла нежный такт: никогда даже и не пыталась узнать о своём Вальди то, что он считал нужным оставить при себе – прежде всего, сомнения, неведомые юности, да и годам стремительного возмужания незнакомые тоже. А ближе к твёрдой зрелости, к четырём десяткам годов, сомнения уже бродят в душе, подобно бесприютным ходокам в тумане.

Тем временем границы эндемии растягивались. Выезды вакцинаторов из Бомбея в очаги, поражённые чумой, становились всё чаще, охват – шире. «Кинжальные» однодневки превратились теперь в многодневные, а то и четырёх-пятинедельные экспедиции. Хавкина редко видели в Бомбее дольше двух-трёх дней кряду – он исчезал в джунглях, и связь с ним была затруднена, иногда неустановима. Анис ездила с Вальди, а чаще отдельно от него, с тремя лабораторными ассистентами, собственноручно прививая жителей дальних деревень, сыпью разбросанных по лесам. Одна из таких поездок стала для неё последней.

Та деревушка, казалось бы, ничем не отличалась от других: два десятка плетёных из ветвей хижин, вытоптанная площадка посреди поселения, сырая стена джунглей подступает к околице. Здесь Анис намеревалась, управившись к вечеру с вакцинацией жителей, остаться на ночь, а наутро, погрузив оборудование и палатки на вьючных мулов, двигаться дальше – до ближайшего селения было часов шесть хода, а до конца экспедиции оставалось ещё три дня пути; потом можно будет возвращаться в Бомбей. За двенадцать дней непрерывной работы Анис и её люди устали и изнервничались: в деревнях их не встречали цветами, послушное ожидание чумной смерти доводило лесных жителей до отупения и полного безразличия к жизни.

Деревушка оказалась мёртвой. В пустом жилье не нашлось ничего, кроме тряпья, помеченного чумным гноем. Чуть в стороне от домов лежал в жухлой траве, лицом к небу, почерневший труп, изъеденный язвами, другой скрючился на пороге хижины. Живые, как видно, поспешно отсюда ушли, унося с собою болезнь куда глаза глядят, – в лесную глушь или в соседние деревни.

Анис решила не задерживаться здесь ни для короткого придорожного отдыха, ни для подробного обследования и описания, а идти дальше по намеченному маршруту, к следующей деревне: сегодняшние прививки не сделаны, нужно восполнить упущенное. Её помощники, все трое, были подавлены увиденным и желали лишь одного: как можно скорее унести ноги из мёртвой деревни.

Перед уходом совершили необходимое: подожгли хижины, чумная деревня утонула в очищающем пламени. Оглядываясь на золотую шапку огня, Анис думала о том, что Вальди, при всей его твёрдости, не стал бы, пожалуй, жечь эту деревню, это человеческое гнездовье, и сводить его с лица земли: беглецы могли вернуться к родным очагам, и нашли бы пепелище. И другие люди, далёкие пришельцы, могли сюда забрести, на чужое насиженное место, и заразиться, и погибнуть… Мечтательно-твёрдый Вальди, приезжий еврей, не смог бы, а она, индианка Анис, смогла, – и в этом, с нежною горечью она думала, скрыта потаённая разница между ними. Высокий огонь, легко скользящий сквозь дым, умиротворял душу Анис и утверждал красивую молодую женщину в её правоте.

Маленькая группа пробиралась сквозь заросли, узкая лесная тропа время от времени прерывалась вязкой топью или подгнившим и рухнувшим стволом. Навьюченные мулы трясли головами, отгоняя слепней и мух, и то и дело задевали поклажей тесные стены растительности по сторонам. Двигались словно по душному зелёному штреку, вверху наглухо запечатанному сплетшимися древесными кронами, сквозь которые не проглядывало открытое небо. До деревни Тампи оставался час пути, когда, надломившись, распяленная пальмовая лапа упала на путников, на голову цепочки – на Анис и одного из ассистентов.

Усталые люди не обратили на это особого внимания: упала так упала! На ходу они отряхнули сор с лиц и одежды и продолжали шагать, глядя под ноги – чтоб не угодить в припорошенную травой колдобину или не потревожить затаившуюся ползучую тварь. Добравшись до деревни, они развьючили мулов и дали себе полчаса на отдых.

Умывая лицо от пота, Анис обнаружила за ухом маленькую, с однопенсовую монетку, пульсирующую опухоль вокруг укуса какого-то насекомого. Видно, с той пальмовой ветви что-то заползло и ужалило, предположила она. Комар, слепень? Вряд ли. Тогда что? Ответа на этот вопрос нельзя было подыскать, поэтому Анис, поводив пальцем по опухоли, забыла о ней.

Часа через три, к концу работы, когда привитые жители Тампи разбрелись на ночь по своим хижинам, Анис вспомнила об укусе: опухоль увеличилась, шею и верхнюю часть груди покалывало, как при онемении. К наступлению ночи женщину бросало то в жар, то в холод, и озноб набегал на неё. Всё это могло происходить и не от глупого дорожного происшествия, не от случайного падения ветви – но могло ведь и от него.

Наутро она не поднялась: глаза застилал красный туман, пальцы не слушались и не держали ноги.

Километрах примерно в четырёхстах от Тампи, в походном лагере своей противочумной группы, Государственный бактериолог, не изводя себя нетерпением, думал о скором возвращении домой и встрече с Анис, которая, по расписанию экспедиций, возвращалась в Бомбей одновременно с ним, в те же дни. До возвращения оставалось ещё около недели. Вальди хотелось, чтобы эти дни поскорей пролетели, он скучал по Анис, – но предаваться нетерпению не желал: это чувство размывало волю и к тому же было совершенно бессмысленно. Хавкин брался было за дневник – поразмыслить на эту тему и о тоске по Анис, но так и не решился приоткрыть душу: всё придёт в своё время и в свой час, и нечего ощупывать не случившееся ещё событие, как курицу на одесском базаре.

Он хандрил по вечерам, и ничего не мог с собой поделать. Засыпая наполненной звуками тропической ночью в гамаке под пологом, он перебирал в полусознании лепестки воспоминаний, и однажды пришло к нему почему-то вот это, слышанное в детской еврейской школе от белобородого ребе: «Грустить – Бога гневить». Это хасиды придумали на Волыни после истребительных казацких погромов: веселье сердца – заслон от грусти, разъедающей душу и неугодной Богу. Песня против стона, пляска против смерти. Диво дивное! И выжили со своими песнями и плясками, не вымерли евреи до единого под погромным катком и в удушающем трауре уцелевших. Так устроил Бог, в которого Хавкин не верил. В Бога – нет, но хасидское изобретенье вызывало в Вальди восторженное изумление: то был единственно спасительный ход, и он сработал!

Этот школьный ребе являлся незвано, раз за разом, несколько ночей подряд, и настраивал Хавкина на мистический лад, ему несвойственный. Дикий лес, набитое звёздами чужое небо – и вдруг, откуда ни возьмись, этот бородатый старик в чёрной ермолке! Он даже привык к явлению ребе и, укладываясь на ночь, поджидал его прихода. Веселиться в пику бедам и несчастьям, в угоду Главному Дирижёру! Ну да, это укладывалось в психологические рамки прямоходящих. Может, вся идея неохватной борьбы добра со злом и есть локальное сопротивление веселья губительному унынию, изобретённое неодушевлённым космическим разумом?

А попытки Вальди разбудить в себе веселье и, по примеру хасидов, прогнать хандру не удавались: он скучал по Анис и подгонял неторопливые часы времени. На пятый день группа должна была выйти к железной дороге Калькутта-Бомбей и погрузиться в поезд. И вот тогда можно будет вздохнуть посвободней: да здравствует технический прогресс! Он не спасает от превратностей судьбы, но облегчает жизнь.

В поезде, в вагоне первого класса, бездумно глядя из глубокого мягкого кресла на сливающийся в бегущую зелёную ленту пейзаж за окном, Хавкин снова ощутил присутствие того школьного старика, и зябкий ветерок тревоги его коснулся. Анис – больше не о ком ему было тревожиться; не о себе же… Он пытался выстроить связь – ассоциативную или вовсе неуловимую – между стариком из своего одесского детства и индийской Анис, и ничего у него не получалось. Но чувство тревоги его не оставляло, и это раздражало Хавкина и сердило.

По приезде в Бомбей он узнал, что Анис умерла в джунглях от укуса ядовитого паука.

Конечно, Хавкин знал вполне достаточно о диковинных, в глазах европейца, особенностях индийских похорон, но никогда на них не бывал и к душераздирающим подробностям не проявлял ни малейшего интереса. Он и в Европе, и ещё раньше, в Одессе, предпочитал держаться от кладбищ подальше. Почему? Бог весть: интуитивно или по вовсе необъяснимым причинам. Хранилища, куда навечно закладывали переставших быть живыми людей, вызывали в нём недоверие: «вечное хранение» наверняка обернётся временным, поскольку нет ничего вечного, кроме самой вечности, а отсутствие связи между содержимым могилы и тёплым духом ушедшего было для Вальди бесспорным. Кладбища настораживали его своей холодной надменностью, и он, по мере возможности, обходил их стороной.

Да и к самой смерти, этому завершающему факту жизни, он относился с терпеливым пониманием. «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки» – это он тоже запомнил из своего еврейского детства. Время спустя, окружённый смертями, обложенный ими – холерными, чумными, – он испытывал к ним своего рода уважение, как равный к равному. Рано возмужав, он чурался отрежиссированного спектакля погребения – похоронного аншлага с оркестром, зрителями и плакальщицами. Только дети должны хоронить родителей, они одни – это их родовое дело; таким он видел порядок существования. Дети – родителей, но не наоборот.

Анис хоронила её мать Видья и многочисленная родня. Вальди не явился ни на похороны, ни на поминанье – Анис ушла, и соболезнования десятков незнакомых посторонних людей только разбередили бы тупую боль его утраты. Он сидел взаперти, настроив граммофон, в своём флигельке при лаборатории, уверенный, что горе следует переживать в одиночестве. В том, что произошло, он не улавливал глубинной связи событий и не объяснял смерть Анис случайностью. Не паук же ткал паутину случившегося! Тогда кто? Или что? В чём тут смысл? Замысел? Граммофон играл, Вальди, не давая музыке прерваться, поднимался из своего кресла и менял пластинки одну за другой. Он был в доме один – а как бы и не один, и вот благодарно поглядывал на раструб напарника-граммофона, наполнявшего комнату светлыми звуками знакомых мелодий. Музыка мягко поглаживала душу, защищала от наползающих валов горя. Школьный ребе, как видно, не ошибся… Всё здесь было, в доме, как прежде: кожаный диван, кресла, обеденный стол, граммофон, картинки псовой охоты по стенам. Не было маленькой Анис, красивой, как райская птица. Улетела Анис, вернулась в рай.

«Красота спасёт мир», – это знаменитый писатель Достоевский придумал. Не спасёт! Анис мир не спасла, и сама не спаслась. Если уж что его и спасёт от повального вымирания, то это антиинфекционные вакцины. А красота скрашивает жалкое рубище нашей жизни… Хавкин поворачивал голову, и ничто, никакой предмет в гостиной – ни роскошный, на деревянной тумбе граммофон последней модели, ни бегущие по заячьим следам бигли на картинках в золотых рамках – не задерживали его взгляд своей красотой. Красота ушла отсюда вместе с Анис, и заменить её было нечем.

А Вальди здесь было оставаться. Он желал, чтобы в его доме тотчас же, ещё до отъезда в очередную экспедицию, появилось что-то, отвечающее его представлениям о красоте и обращённое только к нему. Он не представлял себе, что это будет и на чём остановится его выбор: бело-зелёный цветок лотоса, ярко раскрашенная богиня с кошачьей головой или высокая сандаловая ваза, резная, звучащая на разные лады от легчайшего к ней прикосновения. Он извёлся сидеть в закрытом пространстве своего дома, ему нужно было выйти на волю, в толпу чужих людей, не имеющих к нему никакого касательства. Затворив за собою дверь флигеля, Вальди пересёк ухоженную лужайку и вышел за ворота парка, на улицу.

Он шёл по городу, праздно глядя по сторонам, пока ноги не принесли его вместе с гудящей, как рой насекомых, толпой к входу в Большой базар. В Бомбее было пять или шесть Больших базаров, и каждый из них соответствовал своему почётному названию: они действительно были крупными, и там можно было найти и купить всё, или почти всё. Торговцы и покупатели, казалось, собрались сюда со всего света. Кого здесь только ни было: индийцы и персы, китайцы и евреи, монголы и арабы. Встречались и чёрные жители африканских равнин, и, реже, розовые обитатели европейского континента. Дружелюбный дух торжища витал над Большим базаром, неистребимое желание объегорить и обжулить кого-нибудь сплачивало публику. Несмотря на национальную пестроту и этническую разбросанность, серьёзными конфликтами здесь и не пахло; в худшем случае могли зарезать какого-нибудь бедолагу в единичном порядке.

Хавкина сюда занесло впервые. Во все глаза глядел он на горы товаров довольно-таки диковинного свойства: сверкающие драгоценные камни вызывающих сомнения размеров, нанесённые на белую шёлковую ткань подробные, снабжённые рисунками наставления по получению чувственного удовольствия, тигриные когти, носорожьи рога и задние лапки песчаного варана для приготовления чудодейственных лекарств. Золото, ткани, чай, специи. Ароматические эссенции с запахом роз и жасмина. Снова золото. Хавкин шагал, впитывая глухой гомон базара. Наконец, людской поток прибил его к рядам торговцев дикими зверями.

Здесь покупателям предлагали возбуждённых многолюдьем толкучки обезьян, змей в плетёных корзинках, щенков гепарда, понурых шакалов, лис и лисенят. Публика вела себя, как в зверинце: глазела с долею недоверия и дразнила зверей. Живой товар не шёл нарасхват, но торговцы сохраняли терпение: придёт, придёт и к ним нужный человек и купит змею или шакала.

Сразу за звериным шёл птичий ряд. И это вполне логично, отметил Хавкин, проходя: тут ему самое место, не в золотом же ряду торговать воронами и галками. Птицы соседствуют со зверями на воле, а человек соседствуя с теми и другими, ловит их и торгует ими без зазрения совести. Так устроен мир – может быть, для того, чтобы получше разглядеть несправедливость его устройства.

Птицы чирикали, каркали и свистели в своих клетках – голубые голуби и сычи, чибисы и зимородки, сапсаны и удоды. Тройка крупных, размером с кошку, ворон держалась надменно. Кривоносые попугаи на жёрдочках вертелись колесом и показывали чёрные языки. Хавкин глядел на птиц с большим интересом, их независимое поведение располагало к ним.

Тесный закуток, примыкавший к птичьему ряду, был обнесён округлой огородкой. Там, в закутке, словно бы отъединённые от плебейской сутолоки базара, царили павлины. Остановившись, Вальди глядел на распушённый хвост райской птицы, разглядывал и не мог отвести глаз от немыслимой красоты в первозданном её виде, не допускающей человеческого вмешательства; этот дивный веер включал в себя всё роскошное многоцветье мира, а его узоры были созданы рукой гениального мастера. Глядя на это божественное изделие, Хавкин поймал себя на мысли, что никогда ещё за все годы в Индии павлин своей безупречной красотой не внушал ему такой необъяснимой радости… Вальди с сожалением отступил уже от ограды и собрался было идти своей дорогой – но вернулся, когда второй павлин без всякого понуждения вздыбил лазорево-зелёные перья и во весь размах, словно бы соревнуясь с первым, развернул радужный веер над спиной. Они были равно великолепны, обе птицы, и совершенно одинаковы; одну можно было заменить другой, и такой обмен в конечном счёте ничего бы не поменял в сохранении красоты: что тот павлин, что этот… Хавкин задержался здесь, и ему не пришлось сожалеть о задержке.

Третий павлин, белый, как молоко, появился из глубины закутка; Вальди видел такого впервые. Держась в стороне от своих карнавально окрашенных собратьев, белый павлин переступил с ноги на ногу, а потом длинные перья за его крыльями пришли в движение и, взмыв, образовали кружевное опахало, достойное самого Будды под его священным деревом. Упруго покачивая опахалом, павлин победно поводил точёной, с детский кулачок, головкой, вряд ли содержащей достойный мыслительный аппарат. Что ж, красота и ум идут разными дорогами, пора бы с этим свыкнуться… Божественное опахало, белые кольца узоров по белому полю, трепетные султаны надёжных сильных перьев. Явленная красота, скрашивающая жизнь.

А если белый павлин улетит в рай и исчезнет из вида, нужно всего лишь купить другого взамен – точно такого же.

– Я беру, – сказал Хавкин торговцу. – Этого, белого.

VІІІ. БЕДА НЕ ПРИХОДИТ ОДНА

Есть, всё же, разница между горем и бедой. Или нет?

Говорят: «Горе – не беда». Что тут хуже? Смотря для кого… Горе продолжительно, а беда как бы одноразова. Стало быть, беда может стать первопричиной затяжного горя.

Смерть Анис стала причиной наступления горестных времён для Вальдемара Хавкина. Он замкнулся наглухо, никого близко к себе не допускал, а его общение с лабораторными ассистентами и помощниками носило характер формальный и сугубо деловой. Никто, никакой человек не искал его дружбы, потому что был уверен: ничего из этого не выйдет, не тот характер у этого доктора. Месяцы шли в затылок месяцам, хлестали ливни и жарило солнце, и четыре противочумных отряда Хавкина вакцинировали деревню за деревней, посёлок за посёлком, уходя в лес за сотни километров от Бомбея. И чума шла на убыль.

Иногда, после долгого дня прививок, Вальди представлял себе невозможное: вдруг, откуда ни возьмись, появлялась здесь, в палатке Государственного бактериолога, тройка его неприкаянных парижских товарищей-народовольцев, так и не расставшихся с мечтой о справедливом переустройстве жизни. Хотя бы на день-другой, хоть на один вечер, в джунглях или пусть в его флигеле, в Бомбее – поговорить без удержу, когда понимаешь друг друга с полуслова, и вспомнить ушедшее и исчезнувшее за горизонтом… Не надо, Володя, вспоминать прошлое, не надо! Но иногда ведь так хочется дать себе послабление и вспомнить, и так приятно допустить несбыточное.

А ещё говорят: «Беда не приходит одна»; и это правда, потому что в тени беды всё вокруг окрашивается в грустные тона, и начальный цвет пропадает. Но, случается – хотя это и не правило – за одной бедой следует другая, и дело тут вовсе не в окраске, а в горьких обстоятельствах.

На второй год после смерти Анис в глухую деревеньку, после сотни противочумных прививок, пришла беда: умерли девятнадцать человек. Такое в практике Государственного бактериолога случилось впервые.

Хавкин вёл тогда другую экспедицию, его отряд действовал в двух днях пути от злополучной деревеньки, где плановую вакцинацию проводил сотрудник лаборатории по имени Сингх Чадрал. О лесной трагедии Вальди узнал через неделю, по возвращении в Бомбей, из полевого журнала, заполняемого руководителем противочумного отряда, и от самого Сингха Чадрала. Разумеется, своими глазами Сингх Чадрал никаких заболевших не видел. Его отряд, привив в деревеньке сто семь крестьян – и это задокументировано в журнале, – переночевал в деревеньке, а на рассвете снялся с места и отправился в следующее поселение для продолжения своей работы. К месту назначения отряд прибыл на исходе дня, а наутро дурные новости нагнали Сингха Чадрала: посланец из заболевшей деревни, перепуганный насмерть, шёл по следам отряда всю ночь и явился в лагерь со сбивчивым рассказом.

По его словам, не все, но многие из привитых заболели страшной болезнью, хотя и не чумой: судорога их свела с ног до головы, а у некоторых лицо неподвижно застыло с выражением гибельного ужаса, и в то же время рот несчастных был широко разинут, словно бы они намеревались начать хохотать, но что-то им мешало это сделать… Клиническая картина, основанная на этом живописном рассказе очевидца, свидетельствовала о том, что причина несчастья никоим образом не связана с чумой. Здесь – другое, и Вальди желал узнать непременно и безотлагательно, что именно…

А Сингх Чадрал, изложив Хавкину версию деревенского посланца, продолжал: как ответственный руководитель отряда, он, Сингх, решил вернуться в злополучную деревеньку и лично удостовериться в том, что там произошло после прививок. Картина открылась гнетущая. Облако страха висело над крышами хижин. Жители имели вид подавленный и угнетённый: чума или не чума, но четверо селян уже умерли с дикой усмешкой на лице, ещё пятнадцать корчились от судорог и боли. И никак нельзя было отделить эти ужасные события от уколов, сделанных накануне Сингхом всем без разбора жителям деревни. А ведь шли к нему с открытой душой, без понуждения: весть о победе доктора Хавкина над холерой в Бенгалии разлетелась по всей Индии, люди увидели в железной игле шприца не ядовитый шип, а панацею от всех бед. Доктор Хавкин, благословенный чудотворец и избавитель! Великая душа!

Слушая Сингха Чадрала и читая его отчёт, Вальди ничуть не сомневался в том, что корни беды, постигшей деревню, не имеют ничего общего с его противочумной вакциной. Это, он полагал, снимает с него ответственность за произошедшее, в какие бы масштабы оно ни вместилось. Власти в Бомбее были поставлены в известность, и выводы комиссии, специально созданной для расследования деревенской трагедии, тоже не могли оказаться иными.

Не могли – но оказались. К началу работы этой комиссии число жертв в деревеньке достигло девятнадцати; на том смертям наступил конец. За считаные дни до своей кончины все умершие прошли вакцинацию, и эксперты комиссии не склонны были видеть в этом простое совпадение. Девятнадцать жертв! Они доверились доктору Хавкину – и вот грянула расплата за доверие… Получалось так, что Государственный бактериолог допустил какую-то ошибку, и во всём виноват он. Разумеется, Сингх Чадрал лишь исполнитель, он тут ни при чём – лимфу-то гнал доктор в своей лаборатории, не Сингх же!

Вальди сердился, хотя никому этого и не показывал. Вечерами он одиноко сидел у себя во флигельке, слушал граммофон, кормил павлина – ничего не помогало. До него дошли услужливые слухи о том, что он будет отстранён от руководства лабораторией – до окончания расследования; такое решение принято в колониальной администрации в Калькутте, теперь ждали «добро» из Лондона.

Нелепость ситуации его злила: дремучие чиновники судили-рядили о том, как в его лаборатории соблюдается стерильность при изготовлении вакцины. Неудовлетворительно, дескать, она там соблюдается, раз девятнадцать мирных деревенских жителей, обработанных этой хвалёной лимфой Государственного бактериолога, отправились на тот свет. Это скандал! Это может вызвать нежелательные политические последствия!

Хавкин, кутаясь в шерстяной плед – он недомогал, малярия его трепала, – не мог отделаться от мысли о том, что за те несколько дней, что унесли этих девятнадцать несчастных, по всей Индии от голода, болезней и кровопролитных междоусобиц полегли десятки тысяч душ. И никому до этого нет дела – ни британской администрации, ни Индийскому национальному конгрессу, ни русским свободолюбцам, поднимающимся на эшафот ради справедливой перестройки мира. Можно перестроить мир, если очень постараться, – сначала развалить его, разрушить до основания, а потом построить наново. Но человека нельзя перестроить, – убить можно, а перестроить нельзя, он для этого не подходит; и Хавкин знал об этом лучше, чем многие-многие другие.

В один из таких сумеречных вечеров к Вальди явился гость, в котором хозяин не без труда признал своего попутчика по пакетботу «Бенгалия»: профессор Бхарата Рам, дядя Анис, заметно постарел, хотя и сберёг аристократическую осанку и сохранил манеру изысканно одеваться. Они уселись в низкие кресла у сандалового столика в углу гостиной и глядели друг на друга с приязнью. Хавкин был благодарен гостю за то, что тот не затевает разговор о смерти Анис и не высказывает выцветших соболезнований. Эта тема была запретна для всех, кроме самого Вальди; он никого и близко к ней не подпускал.

– Я приехал навестить родных, – сказал Бхарата, – и вот по старой памяти решил заглянуть к вам… Знаете, по нынешним временам наша Калькутта просто провинция по сравнению с вашим Бомбеем!

– Метод сравнения, профессор, – улыбнулся Вальди, – не лучшее изобретение человечества: он умертвляет сущность предмета.

– Согласен, – сказал Бхарата. – Каждый предмет хорош или плох по-своему, и такая многосторонность разнообразит нашу жизнь. Вне всякого сравнения, Калькутта куда провинциальней Бомбея!

Павлин закричал за окном дурным голосом, и Бхарата оглянулся:

– Это ваш?

– Мой, – сказал Хавкин. – Вот, глядите!

Белый красавец на куриных лапах разгуливал по подсвеченной вольере под окном флигеля.

– Хорош! – со знанием дела оценил Бхарата. – Вы становитесь настоящим индийцем.

– А я скучаю по Калькутте, – сказал Хавкин, возвращаясь к сандаловому столику. – Иногда…

– Вы скучаете по самому себе в Калькутте, – негромко сказал Бхарата. – Вас там помнят, Вальдемар, и поминают добрым словом, в превосходной степени – за то, что вы расправились с холерой и спасли миллионы людей. Знаете, как вас зовут на улицах? Угадайте!

– Не знаю, – пожал плечами Вальди.

– Махатма! – повысил голос Бхарата. – Махатма Хавкин!

Вот как. Махатма… Хавкин представил себе, как Анис отнеслась бы к такому известию, – серьёзно отнеслась, – и это его не удивило. Надо всё же быть индийцем, чтоб принять эту новость всерьёз.

– Спасибо, дорогой профессор, за добрую весть, – промямлил Вальди. – Это просто замечательно…

– Да, махатма, – продолжал Бхарата. – И это настроение улицы защищает вас от вражды некоторых чинов администрации – ваших соплеменников. К сожалению, лишь в определённой степени защищает. Не высокой.

– Моих соплеменников? – повторил Вальди. – Ну, это не так, вы же знаете…

– Да, вы говорили, – кивнул Бхарата. – Но для простых индийцев все вы, простите милосердно, на одно розовое лицо.

Хавкин усмехнулся невесело: такое определение он слышал уже не раз, от разных людей.

– И что ж за вражда? – спросил Хавкин как бы вскользь. – В чём? Я никогда к этому не присматривался – ни в Калькутте, ни здесь, в Бомбее.

– Всё дело в том, что вы не хотите быть, как все, – сказал Бхарата. – Вы – другой; как говорится, белая ворона. Вот в этом дело.

– Вы тоже так думаете? – спросил Вальди.

– В моих глазах это лишь повышает вашу человеческую ценность, – не дал прямого ответа Бхарата. – Другого такого, как вы, я у нас никогда не встречал.

– Ну, что вы! – сказал Хавкин. – Просто я стараюсь оставаться самим собой, не приспосабливаться к среде, для меня, согласитесь, совершенной чужой. Даже если я заведу дюжину павлинов и ещё слона в придачу, я индийцем не стану. Индийцем надо родиться, вы это знаете.

– А русским? – спросил Бхарата. – Или евреем – как вы?

– Русским – можно, – сказал Вальди. – Немцем – можно. А с нами всё по-другому: из нас еврейское начало не вытравить, не выдавить никакими силами. И поэтому из еврея такой же русский получится, или пусть будет индиец, как свинья из коня – так, профессор, в России говорят. И это правило обоюдоострое: из еврея не выдавить, в индийца не вживить.

Они помолчали, не в тягость друг другу.

– У всякого человека, – словно бы рассуждая сам с собою, начал Бхарата, – есть недоброжелатели. У вас тоже – это естественно. Вашу замкнутость они объясняют высокомерием. Вы вроде бы им ровня – а не ровня: не общаетесь с ними, не ходите к ним на вечеринки.

– Да что мне эти вечеринки! – с раздражением выкрикнул Хавкин. – Терпеть их не могу! Порча времени!

– А они думают иначе, – сказал Бхарата. – Они думают, что вы намеренно их игнорируете, всё их общество, а ведь они – высший свет!

– Никого я не игнорирую, – устало сказал Хавкин. – Мне там нечего делать, в этом высшем свете. Какая глупость! Всё равно что меня позвали бы в гости к царским боярам.

– Социальное чутьё в них развито чрезвычайно, – продолжал Бхарата. – Они держатся вместе, друг за друга, и это позволяет им управлять колонией. А вы для них чужак, вы им мешаете, и они не прочь были бы найти повод и избавиться от вас раз и навсегда.

– И вы думаете, этот повод – девятнадцать смертей в лесу? – спросил Хавкин.

– Я не думаю, – сказал Бхарата. – Я знаю… Они хотят передать дело в суд и настоять на вашем отъезде в Лондон.

– В Лондон? – повторил Хавкин. – Как это они могут вынудить меня уехать?

– Только в Лондоне суд полномочен рассматривать дело Государственного бактериолога, – сказал Бхарата. – Вы уедете, вот они от вас и освободятся. Процесс затянется, а его исход их совершенно не волнует.

И трёх месяцев не прошло, как наступил день отплытия Хавкина из Бомбея в Лондон, на суд. Обвинение было сформулировано однозначно: «Пренебрежение доктором Вальдемаром Хавкиным правил дезинфекции при изготовлении им противочумной сыворотки, приведшее к смерти девятнадцати вакцинированных аборигенов».

Но не всё было так плохо. Сингх Чадрал, единственный квалифицированный участник тех событий, написал объяснительную записку, отклонённую, правда, следственной комиссией и не принятую ею во внимание: собственноручно прививавший жителей деревни, Сингх писал свой отчёт по просьбе Вальди и поэтому был признан заинтересованным лицом. Копию этого служебного отчёта Сингх Чадрал передал Хавкину, и Вальди берёг её для лондонского суда – там, он надеялся, примут к сведению.

Пароход «Пенджаб» неспешно резал морской простор, время монотонно скользило за бортом и за иллюминатором каюты, в которой Хавкин сидел почти безвылазно. Он много читал, приводил в порядок свои записи, сделанные в экспедициях на разрозненных листках бумаги, и кое-что гранёным мелким почерком переносил в дневник. На пароходе у него оказалось полно свободного времени, впервые за много лет; это не укладывалось в привычные рамки жизни.

«Я не стал бы останавливаться на этой гнусной истории, совершенно неожиданно изменившей ход моего существования, – записал он в дневнике. – Впрочем, сама эта нелепица весьма жизненна, хотя во мне она не вызывает ничего, кроме брезгливого отвращения. И дело тут не столько в обстоятельствах лесной трагедии, сколько в людях, несправедливо и бесчестно использовавших эти обстоятельства. Впрочем, никто из мыслящих тварей не сомневается в том, что мир несправедливо устроен; именно в этом устройстве коренится неиссякаемая борьба Добра со Злом, которая, возможно, и есть Высший замысел, неподвластный редактуре. И всё же рядом со злобой и предательством помещена совесть и доброта, и это внушает надежду на постепенное примирение человека с самим собой в нашем мире. Сингх Чадрал, мой ассистент и помощник, составивший – вопреки давлению чиновного начальства и в ущерб личным интересам – правдивый отчёт о происшествии, представляется мне олицетворением такой совестливости».

Свидетельство Сингха должно было послужить главной оправдательной уликой в лондонском разбирательстве. В отчёте скрупулёзно, чёрным по белому был изложен ход событий: прибытие в деревню, подготовка к вакцинации, прививки и, наконец, признаки заболевания девятнадцати из ста семи привитых, не имеющие ничего общего с симптоматикой бубонной чумы. Сингх утверждал и готов был показать под присягой, что смерть девятнадцати жителей деревни наступила в результате поражения столбняком. Он подробно, шаг за шагом описывал произошедшее: передавая ему флакон с вакциной, ассистент случайно обронил пробку и, подняв её с земли, вернул на место – в горлышко флакона. Но этим дело не ограничилось: в спешке, не желая привлекать внимание к досадной случайности, ассистент, затыкая флакон, нажал на пробку сильней, чем следовало, и она провалилась сквозь горлышко внутрь сосуда. Необходимо было её оттуда извлечь, чем Сингх, не подозревавший о загрязнении пробки, и занялся с грехом пополам – вытащить её было не просто… Закончив приготовления, он приступил к вакцинации. И вместе с противочумной вакциной ввёл группе деревенских жителей переносчик столбняка, попавший во флакон с испачканной землёй пробки.

Это было показание не случайного наблюдателя и даже не очевидца событий, а главного действующего лица трагедии. Оно не оставляло тёмных пятен в глазах беспристрастного лондонского следствия, на которое рассчитывал Хавкин в решении своей судьбы.

На исходе третьей недели пароход «Пенджаб» пришвартовался к причалу в Саутгемптоне. Сеял дождик. В толпе встречающих Хавкин с облегчением разглядел Джейсона Смита, консультанта.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ІХ. ЛОНДОНСКОЕ СИДЕНИЕ

Слова́ окружают нас, как рой разноцветных бабочек. Все попытки отвлечь их или прогнать совершенно бессмысленны, потому что наш мир насыщен словами снизу доверху; он из них состоит. Даже если нам представляется, что наступила тишина, – это заблуждение, потому что слова разделены на две части: речённые и немолвленные. «Слово – серебро, молчание – золото» – это, озираясь кругом, народ разглядел. Ну да! Молчание – кубышка, набитая золотыми монетами слов. Откупорь её, и польётся речь.

Немые и безъязыкие, казалось бы, обречены на бессловесную жизнь, но и это только кажется, как и всё прочее: не переливаясь через край, слова кипят в этих инвалидах и составляют картину мира. Слово предшествует делу, уж так заведено, – но и это не чугунное правило: случается, и нередко, что за шампанским потоком слов никакое дело так и не проклёвывается. Такое бывает, и это, строго говоря, тоже в порядке вещей в нашем суматошном общежитии, где часть жильцов, соря словами, насмерть стоят на том, что Земля – плоская, но дважды два всё же четыре. А есть и отрицатели таких интересных наблюдений, и кто тут прав, не возьмусь судить.

Даже сон, этот сумрачный тамбур вечности, насыщен словами: без слов, пусть и не озвученных и не произнесённых вслух, он утратил бы свои сюжетные возможности. А культура! Она вся держится на слове, как дырявый рабочий ватник на золотом гвозде. Её установки, иногда шокирующие, передавались до поры до времени из уст в уста, пока Слово не научились изображать таинственными значками, совершившими переворот в истории разумных прямоходящих. Зародившись в отдалённую эпоху, устная цивилизация предшествовала цивилизации письменной, с изобретением первопечатника Гуттенберга укрепившейся почти повсеместно. И это случилось в те вязкие времена, когда проницательный Нострадамус в своих катранах даже и предположить не мог, что придёт час, и сокрушительная электро-кнопочная цивилизация, пинком отшвырнув предшествующие, непременно обрушится на наши головы.

Литература венчает культуру, как сияющий нимб избранную голову героя. И хотя археологические литераторы, начиная с авторов охотничьих рассказов у древнего костра, не испытывали неудобств от отсутствия пера и бумаги и целиком полагались на устную традицию, нынешние наши писатели в ту разговорную пору чувствовали бы себя неуютно: нам и Гомер не указ.

Сидя у себя во флигеле в обществе павлина и граммофона, Хавкин вглядывался в минувшее время, проведённое им в Лондоне, как в обременительную говорильню, груду слов, засы́павших его с головой. Вернувшись в Бомбей после завершения разбирательства и вынесения оправдательного вердикта лондонским судом, Вальди чувствовал себя здесь куда вольготней, чем в метрополии. За время отсутствия на его флигелёк никто не покушался, и Государственный бактериолог нашёл его точно таким, каким оставил три года назад. Всё в его жилье оказалось на месте и в полнейшем порядке, кроме белого павлина, который околел вскоре после отъезда хозяина. Обнаружив утрату, Вальди в тот же день купил нового, столь же великолепного – один к одному – как старый; обнаружить замену было невозможно, да и ни к чему.

Число слов, изведённых на пустопорожнюю проблему – обвинение доктора Вальдемара Хавкина в гибели девятнадцати индийских аборигенов, – легко тянуло на миллионы. Ещё в день приезда, по дороге из Саутгемптона в Лондон, Вальди услышал от Джейсона Смита, своего давнего знакомца, утешительные вести: никто из влиятельных людей не верит в виновность Государственного бактериолога, всё это пустопорожнее разбирательство не более чем скверный анекдот, выдуманный скучающими чинами колониальной администрации в Индии. И в Военном министерстве, и выше отлично осведомлены о сомнительных настроениях и расстановке чиновничьих сил в администрации Калькутты и Бомбея. Беспокоиться тут не о чем, а этот незапланированный приезд в Англию нужно использовать по максимуму для оздоровительного отдыха и культурного времяпровождения. И ещё вот что: при врождённой медлительности нашего бюрократического аппарата, при переходе дела из рук в руки самых невообразимых инстанций пребывание в Лондоне может затянуться на долгие месяцы. Это не должно огорчать Вальдемара: жалованье сохраняется за ним на весь срок следствия, и отличная казённая квартира будет предоставлена. Так что, в конечном счёте, интриганов и озлобленных недоброжелателей из колониальной администрации можно только поблагодарить: их происки сделали возможным визит Вальдемара в Англию.

Вальди слушал витиеватые речи Джейсона Смита с приоткрытою душой, и только доскональное знание консультантом притенённых закоулков жизни в далёкой колонии несколько настораживало и смущало слушателя. Но – не настолько, чтобы углубляться в тёмную пучину сомнений. Нет, не настолько… Ступив на берег метрополии, Вальди желал, просто жаждал понимания и справедливости, и слова́ Смита ложились на удобренную почву и тянулись к блёклому английскому солнышку, как упорные побеги.

Говорят, что всё началось со Слова; может быть, хотя и не факт… Как бы то ни было, невозможно составить себе представление о безмолвном мире – то будет другой мир, в другом измерении; кто знает. Обмен словами ведёт к приязни или, напротив, ссоре, убийству: Каин объяснил Авелю, почему он занёс камень над его головой. Без персонального объяснения убийство применяется на войне; там подстеречь и убить из-за угла считается военной хитростью. Так, наверно, повелось от первых времён – с той поры, когда всё только начиналось.

Слово, значит, основа и пята мира; свод жизни на нём держится. Оно преданно нам служит, не требуя взамен ничего, кроме любви. А если кто-нибудь понимает любовь к слову извращённо, то и он не подлежит наказанию. Бывали случаи наезда на Слово, но такие бедовые усилия расшибались о стены свода, как мусорная волна о береговую скалу; и брызги уходили в песок.

Джейсон Смит – «человек со связями», едва ли задумывавшийся над потаённым значением слов, но знающий, как говорится, все столичные входы и выходы, был единственным близким знакомым Хавкина во всём Лондоне. Само собой сложилось, что Джейсон стал наставником Вальди во всех его делах, а их обнаружилось множество, с расползающимися к тому же ответвлениями и щупальцами: служебные, научные, судебные, житейские. Нужные люди, с которыми Смит по ходу дела сводил Хавкина, были настроены к нему весьма благожелательно, но никто из них никуда не спешил; и время сочилось по капле.

Главное своё достижение, на которое Вальди ухлопал четыре месяца жизни, состояло в том, что Военное министерство, по контракту с которым вакцину Хавкина прививали солдатам и офицерам армии Её Величества королевы Виктории, предоставило ему в одной из своих секретных лабораторий место вольного учёного. Новое это заведение ни в чём не уступало его бомбейской лаборатории, а кое в чём и превосходило её: самое новое оборудование, самые ценные материалы – всё было здесь к услугам экспериментатора. Доктору Хавкину предложена была полная свобода действий, он ни перед кем не обязан был отчитываться. Сидя над микроскопом, Вальди искал подходы к обезвреживанию растительных ядов, с которыми у него были личные счёты, и смертоносных отрав, распространяемых тропическими насекомыми, к примеру, пауками. Его ничто не подгоняло – ни люди, ни обстоятельства; вот он и не спешил. Эти поиски выбивались из ряда его бактериологических интересов, они склоняли Хавкина к загадкам таинственной химической науки, но это не расхолаживало исследователя, а лишь подогревало его научный пыл.

– Отдыхайте, друг мой! – повторял Джейсон Смит при каждой встрече с Вальди. – После ваших индийских подвигов вам полагается покой. – И иногда добавлял с уклоном в философию: – Жизнь коротка, покой безграничен…

Хавкин не понимал, что такое спокойный отдых, зато понимал очень хорошо, что Джейсон вынашивает смутные планы, в которых ему отводится не последняя роль. Все попытки Вальди разведать, что его ждёт, упирались в глухую стену: Смит на этот счёт был нем как рыба. Не то чтоб это таинственное молчание внушало тревогу – Хавкин, привыкнув к размеренному движению местной вялотекущей жизни, почти разучился реагировать на раздражающие факторы: он старательно их огибал. После первого года лондонского сидения ему и исход следствия по его делу о девятнадцати покойниках – а конец разбирательства всё ещё не проступал в юридической мгле – представлялся событием призрачным, словно рычанье грома далеко за горизонтом. Он жил, не числя дней, и будущее, которое, по всем признакам, наступит после завершения судебного процесса, было для него совершенно непроницаемо. Он не знал, чем займётся, куда поедет и поедет ли вообще после окончания следствия и оглашения приговора. Вероятность посадки за решётку он не исключал полностью, помещая её на самой окраине своего воображения, заметно обедневшего за год лондонского существования, в условиях безмятежного отдыха, рекомендованного ему Джейсоном Смитом, консультантом.

Нельзя сказать, что в этом режиме замедленного ожидания Вальди всё на свете опостылело. Ничего подобного! Но всякое ожидание было противопоказано его душе, склонной к беспокойству и мятежу.

В Одессе он не мучился ожиданием. Жизнь его скакала галопом – в народовольческом подполье, потом в опасных играх с охранкой и, наконец, в бегстве за рубеж. Он не просто ждал ареста в Одессе, а противодействовал ему, по мере сил… Ожидание обрушилось на него в Париже, где он, таская на рынке говяжьи туши, вынашивал под сердцем мечту о работе в институте Пастера, – и его нетерпение скрашивала не толстомясая Люсиль в своей фанерной будке, а совсем другое: запредельный труд циркового борца приносил не только приработок, но и давал робкое ощущение принадлежности к миру артистов – вместе с лилипутами и дрессированным слоном. Как ни странно, именно это пятнышко тепла грело его душу и разряжало удушливую атмосферу ожидания.

Он не умел ждать. Да и кому по плечу это мазохистское умение, противоестественное! Погоня за справедливостью не терпела проволочек, и всякая задержка была Вальди враждебна. Навязанное ему лондонское сидение вместо блужданий по заразным джунглям было как раз такой задержкой; потоки пустословия, с утра до ночи без толку обтекавшие его, как проточная вода, исчезали без следа. Слова роились, где бы он ни появлялся – в присутствиях, на встречах, даже в лаборатории. Вечерами, возвращаясь в свою казённую квартиру, он продолжал и в тишине дома улавливать словесный гомон, оставленный за порогом. Он сидел в кресле, в углу гостиной, точно как в Бомбее, и разглядывал лондонскую темень, липнувшую к окнам. Ему не хватало граммофона; он купил его. А белого павлина он тут не мог завести.

Поначалу, по ночам, когда сон сжимает время в гармошку, наплыв слов не ослабевал, но принимал иной, не столь навязчивый характер. По приезде в Лондон сновидения почти не тревожили Вальди: он спал крепко, как бревно. И вот в эту его последнюю крепость взялись настойчиво проникать красочные фигуры, действовать там вопреки воле спящего и вымогать обременительный разговор. Были там коллеги по цирку-шапито, и боевик-народоволец Андрей Костюченко, и одесский куриный старик – хозяин съёмного угла с Базарной улицы. Мало ли кто!

Но вот, как снег на голову, на Вальди свалились ангелы.

Вначале он увидел овраг, заросший по дну сочной травой и молодым лиственным лесом по склонам. Отвесные лучи солнца освещали овраг. Вальди почуял несравнимый ни с чем запах скошенной травы. Душистый зелёный овраг лежал у него под ногами – не рядом, но в то же время как бы и вблизи; Вальди вгляделся и уловил движение в траве, внизу. Непостижимым образом дно оврага приблизилось почти вплотную, и стало видно, как по траве бегают ангелы.

– Этого не может быть! – волнуясь, крикнул Вальди, не заступая, однако, путь бегунам. – Вы не ангелы! Так не бывает!

Ангелы ничего не ответили, они продолжили бегать из конца в конец оврага, по траве. Их было четверо, они пробегали мимо Вальди, а он, глядя на них, гадал: зачем они бегают по оврагу, с какой целью? И как они тут оказались, когда их нет, они не существуют в природе? Ангелы вместе с тем не оставляли в Вальди сомнений, что это – именно они, хотя никаких крыльев у них не было видно за спиной, они не пели нежных песен и занимала их как будто одна лишь эта беготня. На первый взгляд, они были совершенно одинаковы, но это лишь на первый взгляд: ангелы отличались друг от друга и выражением лица и, пожалуй, ростом – одни были подлинней, другие покороче. Одежда скрадывала очертанья их фигур, они двигались совершенно бесшумно, и дыханья их не было слышно на бегу; никто из ангелов не запыхался. Глядя на них, Вальди радовался молчанию ангелов; они были всецело увлечены своим занятием и ни на что не отвлекались.

Не он один наблюдал за их воздушным бегом: из кустарника выглядывали коричневые в бежевую полоску дикие кабанята размером с собаку, и озабоченно следили за происходящим. Стоя в стороне, Вальди никак не выдавал своего здесь присутствия, да и кабанята ни на что, кроме бегущих босиком, не обращали внимания. Чуткие дикие кабанята, из своих кустов они, наверняка, заметили наблюдающего Вальди, но не подали и вида. Для них появление ангелов было событием неординарным – куда более важным, чем присутствие Хавкина в их овраге.

А Вальди дивился, стоя в траве. Ангелы! Откуда они взялись, когда их нет? Высшая сила, направляющая – да, есть, но не станет же она размениваться на эти ангельские бега в овраге! С другой стороны, вот они бегают, и это тоже неоспоримо: можно протянуть руку и дотронуться до них. Но лучше всё же не протягивать и не дотрагиваться, а только глядеть ненавязчиво.

Сколько времени он там стоял и глядел, Хавкин не знал: время в этом овраге разрядилось и растеклось, и минута слилась с вечностью. А потом пришёл рассвет; с удовлетворением вдыхая запах скошенной травы, Вальди поднял голову с подушки.

В тот день, в библиотеке Британского музея, он повстречал Самуэля Каменецкого.

Чего-чего, а библиотек в Лондоне хватало: и публичных, и научных, и университетских, и клубных – всяких. В библиотеку Британского музея Хавкин наведывался редко, там собирались «на огонёк» люди из российской политической эмиграции, а у Вальди не возникало желания с ними пересекаться и подымать пласты прошлого. Публичные библиотеки, пользующиеся стойкой репутацией в среде читателей, привлекают в свои залы и закоулки людей думающих, а то и выступающих вразрез с устоявшимися стереотипами и политическими клише. Таких диссидентов, поискав, можно обнаружить в любом книжном собрании, в большинстве цивилизованных стран, где Слово худо-бедно отделено от государства и живёт своей жизнью. Книги, значит, составляют питательную среду для проявления инакомыслия. Так было, так есть. Весьма возможно, что и в сожжённой дураками и мерзавцами Александрийской библиотеке была своя «курилка», где собирались стайкой древние диссиденты – обменяться острыми новостями, поболтать о том о сём.

Встреча с ангелами вывела Вальди Хавкина из состояния клейкого покоя. Наутро сочный запах травы приятно его преследовал, голова была свежа, а душа гостеприимно распахнута. Он хотел, не откладывая, совершить какой-нибудь деятельный поступок, словно проснулся не после дивной ночи в овраге, а вдруг освободился от сбившихся в войлочный комок унылых лондонских месяцев, которым не видно было конца. Он решил побороть в себе неприязнь к оставленному вдалеке отечеству, где об оцепенении и скуке не могло быть и речи, и взглянуть хотя бы поверхностно на происходящее там. Ему нужны были свежие газеты – он их в руки не брал уже уйму времени – английские, французские, немецкие и, конечно, русские. Газетам нельзя было верить безоговорочно, но какой русский человек, включая еврея, не умеет читать между строк!

Богаче газетного фонда библиотеки Британского музея не было во всём Лондоне. Сюда и отправился Вальди Хавкин из своей казённой квартиры в Челси. День выдался светлый, лёгкий. Держа путь к музею, Хавкин, удивляясь себе, раз за разом задавался вопросом – с чего это вдруг он проявил интерес к России, как бы много лет назад оставшейся по другую сторону непроходимой реки, забытой и вдруг вновь появившейся в поле зрения? Он не связывал это странное явление напрямую с ночными ангелами, но и скрытую связь с ними не исключал. И было всё это чёрт-те что, полная сумятица.

У высокого стеллажа с русской периодикой Вальди увидел молодого человека неславянской внешности, изогнувшегося, как вопросительный знак, над столом с кипой распахнутых газет. Других читателей здесь не было. Завидев Хавкина, этот человек немедля разогнулся и сказал:

– Утро доброе! Что-то раньше я вас здесь не встречал… Сэм Каменецкий!

Назвался и Хавкин. Его имя, как и следовало ожидать, не произвело на читателя газет никакого впечатления.

– Я отслеживаю резонансные события в России, – продолжал Сэм Каменецкий, – фиксирую их и составляю досье. Чтоб наши люди были в курсе дел на родине… А вы чем занимаетесь?

У Хавкина не было никакого желания делиться с Сэмом Каменецким подробностями своей жизни в Лондоне, поэтому на прямой вопрос он ответил расплывчато:

– Да так… Живу здесь. – Русский язык, на котором он не говорил много лет, желанно звучал в его ушах, и ему хотелось вести разговор с этим Сэмом. – А «наши» – это кто?

– Как кто? Русская эмиграция, – пояснил Сэм. – «Общество Герцена». Хотите – присоединяйтесь к нам! Я дам адрес, приходите на собрание. Это за Темзой, почти в центре. Мы готовим революцию. Колокол продолжает звонить!

– Спасибо, – поблагодарил Хавкин. – Очень интересно… – Он с режущей отчётливостью вспомнил одесскую сходку боевиков на явочной квартире, Веру Фигнер с револьвером в ридикюле. На этом жутком фоне маленькая Ася выглядела чужеродно, как жемчужина в зыбком мясе раковины.

– Ре-во-лю-ция… – старательно выговаривая слоги, повторил Вальди. – Значит, вы революционер, Сэм? Боевик?

Вопрос застал Сэма Каменецкого врасплох.

– Мы, вообще-то, против террора, – сказал он. – Я сюда учиться приехал.

– Но конспиративная квартира у вас есть? – продолжал спрашивать Вальди. – Нет? Ну, ладно…

– Зачем нам такая квартира? – пожал плечами Сэм. – Мы же не в России.

– О численности не спрашиваю, – сказал Вальди, – это, наверно, конфиденциально… А этнический состав, если не секрет? Есть англичане?

– Нет англичан, – ответил Сэм. – Их наше дело не интересует.

– «Наше» – это чьё? – уточнил Хавкин.

– Русских, – лаконично уточнил Сэм.

– А как же вы? – спросил Хавкин, глядя на Сэма совершенно безоблачно.

– Я еврей, – дал справку Сэм Каменецкий и губы поджал.

– И я, – сказал Хавкин. – Из Одессы.

– А я из Каменец-Подольска, – освобождённо сообщил Сэм. – Мой папа был раввин. Но это в нашем Обществе не имеет никакого значения – мы там все как бы русские.

Обнаружив друг в друге единоплеменников, они словно бы снова познакомились – ближе и тесней; такое случается среди евреев, разбросанных по белу свету. Здесь, в Британском музее, над русскими газетами они испытывали взаимные чувства дальнего родства.

– Значит, вы составляете досье текущих событий, – сказал Вальди. – Готовите хронику… Ну, это же очень важно! Отслеживаете публикации в прессе… monitoring… как же это будет по-русски…

– Да так и будет, – сказал Сэм Каменецкий. – Мониторинг.

– Ну да, – сказал Вальди. – Конечно. А как вы сортируете новости? По городам, по губерниям?

Сэм открыл свой портфель, извлёк оттуда пачку тетрадей и показал Хавкину.

– Вот здесь всё есть, – сказал Сэм. – По губерниям, по месяцам, по числам. По именам. Это можно купить у нас в Обществе, недорого… А вас интересует что-то определённое? Что?

– Пожалуй, – сказал Вальди. – Одесса.

– Там относительно спокойно, – по памяти поделился Сэм Каменецкий. – Хотя революционная ситуация назревает.

– Назревает, назревает, – повторил Вальди вслед за Сэмом Каменецким. – Но всё никак не созреет. Двадцать лет назад тоже так было.

– Вся Россия пылает! – заявил Сэм.

– Может, тлеет? – уточнил Хавкин. – Впрочем, я отстал от русской жизни, не стану утверждать.

– Одесса, Одесса… – бормотал Сэм Каменецкий, листая одну из своих тетрадок. – Вот, пожалуйста: «Разгром и ликвидация подпольных революционных организаций. После провала последнего покушения на городского голову угроза нападений на должностных лиц сведена на нет». Что поделаешь: покушение не удалось! Зато вот хорошая новость: «В воинских частях одесского гарнизона зреет недовольство».

– А когда это случилось? – спросил Вальди. – Покушение? Давно?

– В прошлом году, – заглянув в тетрадку, сказал Сэм. – Весной, 23 мая.

– И кто покушался? – продолжал расспрашивать Хавкин. – Известно?

– Независимая ячейка, – читал в тетрадке Сэм Каменецкий. – Последователи Народной воли. Руководителя взяли на месте покушения. Вот: Андрей Костюченко, бывший эмигрант.

– Что с ним? – через силу спросил Вальди.

– Повешен, – сказал Сэм и руками развёл.

Не прощаясь, Хавкин повернулся и вдоль стеллажей, по высокой газетной галерее, зашагал к выходу из библиотеки. Он узнал то, за чем пришёл, а более этого ничего не хотел знать о своей бывшей родине. Не Андрей Костюченко, а Россия билась в петле под висельной перекладиной, и Государственный бактериолог Британской короны Вальдемар Хавкин, не оглядываясь, шёл своей дорогой прочь от места казни.

Май прошлого года, тогда это произошло. Обрублен последний канат, удерживавший Хавкина в зоне видимости русских берегов. Теперь всё кончено, поставлена точка. Вальди вольно оттолкнулся, расплывчатый тёмный берег, обрызганный редкими огнями, исчез из вида. Может быть, исчез навсегда. Проходя по лондонским улицам, Хавкин, удивляясь самому себе, испытывал облегчение. Всё кончено! Ангелы перевелись в России, и нечего искать их там по лощинам и оврагам.

Этим своим открытием Вальди ни с кем не собирался делиться. Его отношения с прошлым принадлежали ему одному – неделимо. То была почти интимная связь, за которой едва мерцал образ жемчужной Аси. Консультант Джейсон Смит понятия не имел о посещении своим подопечным газетного фонда библиотеки Британского музея, не говоря уже об ангельской ночи, побудившей его к этому посещению.

Ангелы больше не появлялись. Вальди звал их, укладываясь в постель на ночь, но они всё не приходили. Наверно, так и должно было быть.

Недели тащились за неделями, месяцы за месяцами. Большую часть дня проводя в лаборатории, Хавкин и за ходом времени наблюдал как бы в окуляр своего микроскопа; предметный столик не вмещал весь мир, а лишь малую его часть, и наблюдатель не стремился увидеть его целиком. Со слов Джейсона Смита он знал о ходе бесконечного следственного разбирательства по своему делу – а больше, пожалуй, ни о чём: политические новости, случись они в Англии, Индии или континентальной Европе, не интересовали Вальди и не щекотали его любопытства. И проницательный Смит разговоры на эту тему с Хавкиным не заводил.

Свыкнуться с мимолётным существованием на этом свете, хоть и с натяжками, но можно, а вот привыкнуть – нельзя. Вот и получается, что самое главное ожидание человека – это ожидание смерти; из него, в конечном счёте, складывается жизнь. Все остальные неприятности, мелкие и крупные, укладываются в это главное; так, живя под его сенью, мы дожидаемся своего часа и всего того, что ему предшествует.

Наступила, в свой черёд, развязка лондонского сидения Хавкина: оправдательный приговор присяжных не оставил сомнений в его совершенной невиновности. Теперь Государственный бактериолог, оправданный по всем статьям, мог выбирать, что ему делать дальше: возвращаться в Индию победителем на белом слоне, или продолжать неспешные исследования в лаборатории Военного министерства, или просто жить в Англии, теперь уже в собственное удовольствие. Вальди нужно было решать – но он медлил и откладывал на потом, не вытянув ещё но́ги из болота лондонского сидения.

Джейсон Смит ненавязчиво ему советовал поберечь здоровье и остаться в лаборатории: условия там прекрасные, и теперь, освободившись от нудной следственной тяготы, он сможет всецело себя посвятить исследованиям растительных и животных ядов. Ехать в Индию, ловить там смертельные бактерии в заразных джунглях? Но он уже насадил на шприц и свернул шею холере и чуме; люди помоложе пусть шастают теперь по индийским дебрям, а Вальди может позволить себе свободно перевести дыхание здесь, в Европе. Как бы то ни было, Европа стоит обедни – даже для махатмы Хавкина.

Вальди выслушивал вполне обоснованные доводы Джейсона, но они не оказывали на него решающего воздействия: он вдумчиво взвешивал все за и против, а стрелка весов всё продолжала колебаться. Впрочем, Джейсон Смит его не торопил – как видно, время ничуть не подгоняло консультанта Военного министерства.

Недели катились теперь необременительно, в затылок друг другу: ни шатко ни валко. Пришёл очередной пакетбот из Бомбея, привёз Хавкину целую кипу поздравительных писем: от научных коллег, от лабораторных сотрудников, а то и от вовсе незнакомых ему людей, следивших издалека за ходом «лесного процесса».

Читая с благодарностью сердца и складывая прочитанное в стопку, Хавкин добрался до подробного и обстоятельного письма профессора Бхарата Рама. За дружелюбными сточками Вальди видел свой бомбейский флигель, вечерний визит профессора и памятный, по душам, разговор, когда Бхарата впервые назвал Хавкина так, как его звали на улицах индийских городов и в глухих лесных деревнях: «махатма». Целебный разговор под негромкую музыку граммофона и выкрики белого павлина за окном.

Хавкина, писал Рам, ждут в Индии друзья, которых у него там куда больше, чем он может себе представить. Борьба с заразной погибелью и победа над ней сделала его народным героем: он спас для жизни миллионы беззащитных индийцев, обречённых на смерть. Он, махатма, совершил невиданное никогда прежде чудо, и его подвиг светит всё ярче. Близок день, писал Бхарата Рам, когда махатма Хавкин снова сойдёт с борта парохода на землю Индии и займёт почётное место в ряду героев.

Праздничный шум победы как раз ничуть не привлекал Хавкина. Но от письма Бхарата Рама веяло дружеским расположением, и поющие струны, уходящие в прошлое, тянулись от Вальди к пакетботу «Бенгалия», к Калькутте, к Анис. В Индии работа была сделана – хорошо, если наполовину: основа инфекционной безопасности – профилактика, и эту сложную социальную систему надо выстраивать с нуля. В Европе усвоили опасность, и понемногу вводят профилактические прививки повсеместно, не дожидаясь, когда грянет беда. Россия? Там защитительными мерами против инфекций даже и не пахнет, особенно в азиатских регионах. Ну, да о чём говорить: Россия – отрезанный ломоть, руки под неё не подложишь…

А в Индии есть что делать, и работы там – невпроворот: основа заложена, можно дальше идти. И появляется чувство удовлетворения, экспериментатору необходимое хоть в самых малых дозах; оно укрепляет уверенность в правильности твоего пути. Первое время в Бенгалии было куда как тяжко и опасно, а потом, не сразу, тёмные лесные люди увидели спасение в этих уколах, и спасителем был он, Хавкин – белый чужак. Надо, раз начал, довести дело до конца или хотя бы продвинуть его, насколько получится.

«Как ни странно, – записал Хавкин в дневнике, – благополучное завершение судебного процесса принесло мне чувство беспримерного облегчения – хотя уж кто-кто, но я-то знал доподлинно, что ни в чём не виновен! Преследование, однако, каким бы диким оно ни было, действует на нервы и внушает чувство тревоги. И вот я оправдан, свободен и теперь не знаю, куда податься. Если действительно в Индии желают меня видеть, я вернусь в Бомбей. Во всяком случае, профессор Рам меня ждёт, и сотрудники моей лаборатории. А где меня ещё ждут? Да нигде».

Это была чистая правда, а не фигура речи: его нигде больше не ждали. За сорок пять лет своей жизни он не приобрёл преданных верных друзей; Анис пришлась ему другом, но её не стало. Жемчужная Ася сохранилась в его памяти как ощущение мимолётного счастья, промелькнувшего ненароком… Знакомые – да, были, их разные лица сливались в одно расплывчатое лицо, и никто из них не помахал ему приветственно рукой из своего далека. На этом унылом фоне располагалась особняком парижская тройка бесприютных одесских боевиков, старший из которых, вернувшись в отечество, не сносил головы, а двое других затерялись без следа на русских просторах.

А Джейсон Смит, не вписываясь почему-то в шаткий пунктир друзей, оставался в ряду деловых знакомых.

Так и получалось, что некому было дружески поманить и позвать Вальди Хавкина, кроме Бхарата Рама, дяди Анис. И Хавкин, одинокий человек, благодарно расслышал зов.

Необъятной тишине океана не досаждало утробное ворчанье паровой машины парохода «Королева Виктория», выполнявшего рейс Саутгемптон-Бомбей. Стоя на палубе, лицом к ветру, Хавкин наслаждался тишиной. Словесные потоки его больше не омывали, Вальди отдыхал от них, оставшихся на британском берегу. Родись он на свет двумя десятками лет позже, он, возможно, повторял бы про себя великие строки: «Тишина, ты – лучшее из всего, что слышал…»

С попутчиками, опасаясь докучливых разговоров, он не свёл знакомств. Скучающие пассажиры поглядывали на него косо и, мучась совершенным дорожным бездействием, судачили: они считали молчаливого Хавкина зазнавшимся гордецом и бирюком.

Вальди завтракал и ужинал в своей каюте, а на обед являлся в кают-кампанию, где занимал отдельный столик, в самом углу. Пообедав, он час-другой бродил по палубе, с неизменным уважением вглядываясь в морскую ширь: зрелище действительно было потрясающим воображение – первородная водная стихия возобладала над суетной сушею с её лесами и болотами.

Сойдя на берег в порту Бомбея, Хавкин узнал от Бхарата Рама о русско-японской войне, Цусиме и разгроме русских армий. Вальди, ничего об этом раньше не слышавший, пропустил боевые новости мимо ушей, чем несколько озадачил встречавшего его Бхарату: военное поражение бывшей родины на Дальнем Востоке, здесь по-соседству, интересовало Вальдемара Хавкина заметно меньше, чем самого профессора Рама, к японцам относившегося с опаской.

Х. ФЛИГЕЛЁК

Прежде чем трогаться в обратный путь, в Индию, Хавкин проверил и уточнил пункты обновлённого контракта и остался удовлетворён: условия, включая и пенсионные выплаты, оказались даже лучше, чем он мог ожидать. Военное министерство и Департамент общественного здравоохранения, действуя от имени верховной власти, обозначили место Государственного бактериолога в колониальной администрации – то было почётное и высокое место.

Высоту горы хорошо измерять издали, а вблизи, у подножья, можно только шапку уронить с головы, уставясь на вершину. Первым делом, войдя в свой флигелёк в парке бывшего дворца португальского наместника, Вальди узнал, что его старое место директора бактериологического Центра занято. Это была бронебойная новость, Хавкин такого не ожидал. Взволнованно встречавшие его на пороге флигеля работники центра любезно ему разъяснили, что в его отсутствие лаборатория не могла простаивать, нужно было без задержек производить лимфу и пополнять запасы, вот администрация и решила назначить нового директора. А Государственного бактериолога ждёт специально для него подготовленная ответственная должность – общий пристальный надзор над всем противоэпидемическим сектором колонии. Что эта должность означает на практике, встречавшие объяснить ему не сумели, да он и не расспрашивал.

Разъяснения он получил назавтра, в администрации, там была организована торжественная встреча новоприбывшего высокопоставленного чиновника – с речами, поздравлениями и пожеланиями. Доктору Вальдемару Хавкину отводился под надзор цех по производству противохолерной и противочумной вакцин, изолированное инфекционное помещение несколько загадочного назначения, экспериментальный блок, вольеры для подопытных животных и, наконец, микробиологическая лаборатория, где он сможет продолжать свои замечательные исследования, нацеленные на выявление возбудителей смертоносных эпидемий. Сверх того, ему поручалась главная роль в планировании профилактических действий, направленных против возникновения инфекционных эпидемических очагов. Кабинет с приёмной, с помощниками и секретаршами ему был подготовлен на третьем, директорском этаже здания администрации, но Хавкин отверг это щедрое предложение со всей решительностью: он останется в бывшей резиденции португальца, там полно места, и нет ему никакого резона перебираться из паркового флигеля на директорский этаж.

Выслушав множество положенных ему красивых слов, Вальди к вечеру вернулся в свой флигелёк. Не зажигая света, он сидел за сандаловым столиком в углу гостиной, граммофон играл, и белый павлин, доставленный с базара, занял своё место за окошком. Вальди раздумывал над тем, что жизнь его за это лондонское сидение изогнулась и поплыла по другому руслу. Другое русло, другие берега. И ничего тут не попишешь…

Он включил настольную лампу под зелёным стеклянным абажуром, открыл книжицу дневника в переплёте с матерчатыми уголками и написал: «После лондонского сидения во мне не то чтобы что-то надломилось, но изменилось значительным образом. Я теперь вроде какой-то другой: прежде жизнь несла меня, как живой поток, а теперь я смотрю с берега, как она мчится мимо, и с меня этого довольно. Коряги в этом потоке, камни, люди, рыбы… А мне всё нипочём: я сижу на берегу.

Лесные экспедиции теперь не для меня: шесть групп вакцинаторов планомерно работают в джунглях, обходя деревню за деревней, посёлок за посёлком. В каждой группе по пять человек, всего тридцать; все индийцы. Тесно! Для меня там и местечка не найдётся. Раньше я бы вышел из себя, взорвался! Теперь ничего подобного: нет местечка – и не надо; они без меня справятся, а я без них обойдусь. Лабораторную работу мне как будто гарантируют, и это главное. В устройстве противовирусной профилактической системы я тоже вижу неотложную задачу, этим надо заниматься с охотой и подъёмом, которого теперь нет как нет. Дотяну до пенсии, уеду в Европу».

И чертили круги стрелки часов на циферблате, и это означало движение времени, большую часть которого Хавкин проводил в лаборатории, в окружении преданных ему реторт и колб, начинённых вирусной смертью.

«Никогда не возвращайся к прошлому» – над этой максимой неотвязно раздумывал Вальди Хавкин, коротая вечера в компании с граммофоном, в углу гостиной, в своём флигельке. А Вальди возвращался и размышлял, на поводу у эмоций и здравому смыслу вопреки, и обнаруживал неизбежную диспропорцию между оставленным когда-то и обретённым вновь. Неприятную, надо сказать, диспропорцию и несомненные изменения к худшему: тёплые воспоминания куда красивей и милей нынешних угловатых реалий, а новые времена, рядом со старыми, кажутся чужими и даже враждебными… И приходит на ум доброе старое время – хотя оно не было ни таким уж добрым, ни особенно старым. Память, за редким исключением, обтачивает камни прошлого, обтачивает и гладит, как морская волна гладкую гальку. «Кто нови не знает, тот и стари рад», – говорят в народе; а народ зря не скажет, хотя, по широте душевной, может и матюгами обложить.

Индия вспоминалась Хавкину из Лондона не совсем такой, какой он её оставил: память смела чиновных пакостников, да и диких стрелков из лука на самую окраину прошлого. Анис светилась посреди той жизни, и полдюжины отважных лаборантов лучились преданностью своему предводителю, чужеземному доктору Хавкину, взявшемуся избавить Индию от ядовитой скверны и тем самым улучшить устои нашего несправедливого мира. Оглядываясь, Вальди видел из-за плеча Индию; близкой и почти родственной она ему вспоминалась из Лондона. Вернувшись в Бомбей, он обнаружил, что от задушевной родственности здесь не осталось ровным счётом ничего. Безжалостное колесо времени принесло других людей на смену тем, которых он смутно помнил, и Вальди, не найдя старой привычной обстановки, замкнуто досадовал по этой причине. Он ждал, сидя в своей гостиной, когда, наконец, откроется дверь и войдёт Бхарата Рам – единственный, пожалуй, по кому он соскучился и кого хотел видеть. Но профессор хворал в своей Калькутте, откладывал приезд с месяца на месяц, и Вальди подумывал о том, чтобы сесть в поезд и поехать навестить Бхарату. Почему-то, без оклика и зова, ему вспомнилось слышанное в ранние годы жизни религиозное изречение: «Посещение больного – дело богоугодное и праведное». Где он это слышал? В хедере? Или в родительском доме, когда отец с мамой были ещё живы и существовала семья, собиравшаяся за праздничным субботним столом, за которым велись библейские разговоры о высоком?.. Как бы то ни было, изречение пришлось кстати, Вальди встретил его смущённой улыбкой – и расплывчатая идея о поездке в не близкую Калькутту обрела вдруг плоть и встала на ноги. Праведное дело: надо ехать! Но – не завтра, не завтра…

Планы он не строил – ни на завтра, ни на послезавтра. Планы остались в прошлом, в джунглях, откуда Хавкин, обозначив для себя цель – вытравить, пусть даже ценой собственной жизни, смертоносные инфекции, – не вылезал неделями. А потом грянул Лондон, как гром с ясного неба, и всё изменилось невосстановимо. Из дебрей леса, сквозь частую решётку из лиан и стволов, мир выглядел иначе: жёстче и проще. Из окна флигелька он виделся иным – дремотным и приглаженным. И дело было даже не в том, как что выглядело; раньше, выбираясь из джунглей урывками, он жил в том мире, а теперь живёт в этом. И тот мир был ему больше по душе.

Сидя над микроскопом в лаборатории или в притемнённом углу своей гостиной, он видел дикий лес, и себя в лесу – со своими сотрудниками, среди непокорных обитателей очередной чумной деревеньки, отбивавшихся от прививки. Хавкина тянуло туда более, чем куда бы то ни было, даже более, чем к больному Бхарате Раму, в Калькутту. Поэтому он решил, не откладывая, ехать в джунгли, в экспедицию. То был рискованный шаг возврата в прошлое, и Вальди осознавал опасность падения с сахарной горы надежды, маячившей перед ним, – но сидячий образ жизни затягивал его в пучину растительного существования; это было почти непереносимо, он не желал этого принять.

По своему обновлённому, повышенному статусу Хавкин мог ехать в экспедицию, в лес лишь с надзорной целью: проверять и направлять работу экспедиционных групп, проводящих лечебно-профилактическую вакцинацию населения. По штату ему полагалась в поездке сопровождающая охрана – отряд из дюжины солдат под началом младшего офицера: в джунглях действительно случались время от времени неприятные инциденты, иногда с летальным исходом. Вторжение в лес этой маленькой армии вызвало бы смятение и нагнало страх на местных жителей, далеко не всегда мирно настроенных по отношению к пришельцам. Совершенно неотличимая друг от друга форменная одежда, обувь и ружья солдат погрузили бы полуголых деревенских людей в оцепенение, близкое к шоку: они с таким маскарадом никогда ещё не сталкивались, и вот природная и милая лесная жизнь ставит перед ними необъяснимую задачу.

Хавкин решил ехать не мешкая. Сборы были недолгими. Джунгли начинались сразу за окраинами Бомбея и тянулись на восток, на непроходимые сотни миль. Этот лес ничем не отличался от бенгальского: та же гуща, та же толчея деревьев. Джунгли как джунгли… Всё то же – да не то; и не только солдаты тут помехой. В калькуттских кинжальных экспедициях Вальди исполнял роль острия клинка: перед враждебной толпой он демонстрировал безвредное действие шприца на себе самом, и иглу дрожащим аборигенам всаживал собственными руками. Переходя от деревни к деревне, он шёл вперёд по своему опасному пути улучшения мира – а теперь, совершая инспекционную поездку, ему предстояло двигаться по кругу. И это, вместе с воинским отрядом, унылое движение его удручало.

Он не жалел о том, что пустился в путешествие; ему вообще несвойственно было сожалеть о чём-либо в своей жизни. Не воинственных дикарей искал он, огороженный солдатами, в чаще леса, не змей с пауками и не смертоносные вирусы – а прежнего себя. Истекшее время он искал, вчерашний день, и себя в том дне. Искал и не находил.

На четвёртый день ему стало ясно, что находки не будет. Поиски безрезультатны, прошлое не откроется. Всё на месте, всё как было прежде – а его, Вальди, там нет. Государственный бактериолог, инспектор Хавкин, принимающий по утрам рапорт офицера охраны в своём шатре – есть. А продирающийся сквозь заросли, покрытый укусами малярийных комаров, царапинами и ссадинами, одержимый своей идеей просветления тёмного мира Вальди Хавкин исчез и, похоже, навсегда. Как, собственно говоря, и сама эта светлая цель на горизонте, ещё недавно казавшаяся достижимой. Другие наступили времена, другие открылись горизонты. А ведь не позже чем вчера, несомненно, всё было совсем иначе, и никакого не имеет значения, что это «вчера» осталось в соседнем прошлом, к которому не следует тянуть руки. Прошлом, расположенном несколькими годами раньше – но и это тоже не означает ровным счётом ничего, потому что люди придумали часовые стрелки, а к ходу времени они непричастны. Можно сколько угодно прокручивать стрелки назад, но это ничего не изменит и не приблизит прошлое. Пустая затея получилась из этого похода в лес, ничего, кроме усталости, не принесшая; можно возвращаться в Бомбей. С безразличием глядевшему на зелёные заросли Вальди вдруг вспомнилась стихотворная строка, слышанная когда-то и где-то: «Не воскрешайте ввек воспоминаний, не обновляйте дорогую быль». Кто это? Кто бы то ни был, но он прав…

– Вот, строчка прилетела, откуда ни возьмись, – рассуждал и раздумывал Вальди Хавкин, неторопливо дожидаясь прихода ночи в гостиной своего флигелька. Граммофон играл Баха, белый павлин покрикивал за окном, давая о себе знать. – Откуда же она взялась? Из ниоткуда?

Дать ответ на этот назойливый вопрос он не мог – не помнил, что именно и при каких обстоятельствах связывало бы его со стихами. Вальди вообще несколько смущало появление в последнее время предметов, ему несвойственных: сны, стихи, размытые видения. Проще всего было бы объяснить весь этот ералаш переломным возрастом, но Хавкин не склонен был облегчать себе задачу, он выслеживал разгадку в иных, высоких и смутных сферах. И не находил.

Тем временем поле деятельности противочумного центра расширялось неуклонно. «Противочумный» – так он назывался по старинке: за узорчатой чугунной оградой бывшего дворца португальского наместника бактериологическая лаборатория стала как бы прикладной частью целого комплекса. Цех по изготовлению вакцин наращивал производство, и виварий расширялся. Теперь там появились и змеи – четверо сотрудников бились над созданием сыворотки от змеиного яда. Хавкин с любопытством наблюдал за их усилиями – эта четвёрка, включая заклинателя кобр, числилась в лабораторном штате. Директор комплекса, деловой человек с коммерческими наклонностями, поощрял работу над товарными изделиями – реализация «лимфы Хавкина», к которой, наконец-то, проявили интерес в Европе, уже приносила изрядный доход, а скорое появление на рынке противозмеиной сыворотки сулило попросту златые горы: змеи жалят людей по всему свету.

Бактериологическая лаборатория, основанная здесь десять лет назад в самый разгар чумной эпидемии, называлась теперь, для простоты и ради красоты устной речи, Институт махатмы Хавкина. Вальди такое уличное возвеличение скорее потешало, чем подогревало его гордость: научные достижения он относил к своим обязанностям, а не к заслугам. Но и достижения с ходом времени шли на спад: азарт погони за общечеловеческой справедливостью изрядно рассеялся, мир остался незыблем, а если даже и изменился на самую малость, то к худшему.

Вести от Бхараты Рама приходили неутешительные: он всё болел, шансы на его выздоровление были ничтожны. Хавкин запасся свежими научными журналами, сел в поезд и через весь Индостан покатил на Восток, в Калькутту.

Затяжное, с путевыми ночёвками путешествие для всякого русского человека – это авантюра особого рода, скорее всё же желанная, чем отталкивающая. Смена обстановки, уклонение от обрыдлых ежедневных обязанностей, заплетающаяся свобода ног, наконец – ну, разве это не великолепно! Одним словом – поехали! А там поглядим… Вон, и Гоголь, помещая в свою бричку мошенника, а на козлы – придурка, не даёт ответа, куда держит путь птица-тройка. Это не главное! А главное то, что в испуге шарахаются от неё и уступают дорогу встречные-поперечные.

От поезда Бомбей-Калькутта никто никуда не шарахался, разве что звери лесные; о слоне, угодившем под паровоз, знали несметные индийские массы. Повезло кочегару, что то был слон, а не корова: окажись под колёсами коровёнка – и индийский народный бунт, не уступающий русскому, грянул бы. Народные бунты повсюду одинаковы, если присмотреться.

Сидя в своём купе, в вагоне 1-го класса, Хавкин провожал взглядом бежавший за окном зелёный пейзаж. Пространство перед глазами Вальди сливалось воедино со временем, и колёса, умиротворённо постукивая, навевали дремоту. Впереди была ночь, и день, и ещё одна ночь. Соседи не досаждали Хавкину ни приглашениями на рюмку бренди, ни предложениями сыграть в штосс; никто от скуки не набивался ему в дорожные собеседники. Это избавляло Вальди от излишних хлопот, но в то же время и настораживало: в долгой дороге всё ж принято знакомиться с попутчиками и коротать время вместе – а тут такая пустота, почти зияющая. Одесский еврей Владимир Хавкин через всю Индию едет в Калькутту навестить профессора Бхарату Рама, такое предприятие выбивается за рамки вялой повседневности, но никто не проявляет к Вальди никакого интереса. Едет махатма Хавкин, сидит в своём купе, как попугай в клетке – ну и пусть себе сидит… Неохотно отвлекаясь от этих необыкновенных мыслей, он перебирал свои журналы, разложенные перед ним на столе, и с головой уходил в одну из научных статей. И мгновенный пейзаж за окном незаметно перетекал в бесконечное пространство формул и цифр.

В Калькутту приехали утром, прозрачным, как леденец. Просторный и комфортабельный номер в отеле Тадж-Палас ничем не отличался от своих лондонских гостиничных близнецов, разве что платой за постой – тут цены были пониже – и прочными железными сетками, натянутым над балконами наподобие забора. Эти сетки не для красоты были здесь устроены и не для защиты от уличных воров-домушников – они служили надёжной преградой от вторжения в комнату обезьян, вольно скакавших по деревьям парка, в центре которого располагался отель Тадж-Палас.

Хавкин нашёл Калькутту такой же, какой оставил её, отправляясь в Бомбей, на войну с чумой; город как город… Правду сказать, и тогда, годы назад, Вальди не особенно вглядывался в столичные черты: борьба с азиатской холерой полностью его занимала, не говоря уже о том, что картины городов, от Одессы до Калькутты, оставляли его безразличным. Исключение, пожалуй, составлял лишь один светлый милый городок – Лозанна, с его неназойливыми жителями, подстриженным парком и тем странным стариком, неизвестно откуда взявшимся и сидевшим на лавочке, на озёрном берегу.

Бхарата Рам жил в старой части Белого города, на зелёной тихой улице, на которой праздные пешеходы встречались нечасто, а коровы вообще не появлялись. Дверь в просторный коттедж профессора отворила Хавкину обёрнутая в белое сари служанка и провела гостя вглубь дома. В гостиной, обставленной добротной английской мебелью, на обитом шёлком викторианском диване Вальди увидел Бхарату в расхожей национальной одежде. На стройном деревянном столике перед диваном лежали раскрытыми несколько газет – местная Indian Post и английская The Times. В клетчатом саронге и просторной рубахе хозяин выглядел здесь как вполне чужеродный человек, случайно очутившийся в богатой лондонской квартире.

– Вот и вы! – протягивая руки навстречу гостю, сказал Бхарата. – Как я рад! Простите, что не могу подняться вам навстречу – ноги не держат.

– Это вы простите, – сказал Вальди, – за то, что редко писал. Дружеские письма не мой жанр; может, дюжина наберётся общим счётом.

Он уселся в удобное кресло с высокой подушкой, с резными подлокотниками, и принялся внимательно, как врач, разглядывать хозяина.

– Да, я изменился, – улыбаясь под пристальным взглядом Хавкина, сказал Бхарата. – Но узнать меня ещё можно, не правда ли?

– Есть вещи, над которыми мы не властны, – сказал Вальди, помолчав.

– Например? – с интересом спросил Бхарата.

– Старость, болезни, – сказал Хавкин.

– И это говорите вы, махатма! – повысил голос Бхарата Рам. – Вы, спасший от смертельных болезней миллионы жизней!

– Миллионы уцелели, десятки миллионов погибли… – пробормотал Хавкин.

– Даже один-единственный человек, спасённый в своё время, в назначенный час, – сказал Рам, – поддерживает равновесие мира. Так он устроен, этот мир.

– Откуда это, друг мой? – вдруг оживился Хавкин.

– Из древности, – сказал Бхарата. – Вам это о чём-то говорит?

– Да, – сказал Хавкин. – «Спасая одного человека, ты спасаешь всё человечество» – так, если не ошибаюсь, утверждали наши библейские мудрецы. Застряло, знаете ли, с детства в памяти.

– Вот видите, – сказал Бхарата Рам, – древняя мудрость одна на всех нас: у неё один корень.

Служанка в сари, двигаясь неслышно и мягко, как белая кошка, принесла чай. Бережно отодвинув газеты в сторону, она поставила на стол поднос с медным чайником и двумя фарфоровыми чашками.

– Вам не противопоказано? – кивнув на чайник, спросил Хавкин.

– Наша жизнь составлена из двух величин: первая – вдох, вторая – выдох, – беспечально ответил Бхарата. – Вы меня застали, махатма, на конце выдоха. Время противопоказаний прошло, теперь мне уже всё можно. – Он помолчал, дожидаясь, когда служанка выйдет из комнаты. – Всё можно, да беда в том, что почти ничего не хочется. Ну, это и естественно!

– Я понимаю, – словно прося прощения, сказал Вальди. – Истончение желаний… Это, может быть, всем нам свойственно. Годы!

– Теперь мои интересы сузились и ограничиваются грубыми реалиями. – Бхарата положил сухую, как щепка, ладонь на стопку газет. – Мне нравится быть зрителем в битком набитом зале.

– Да? – подтолкнул Вальди замешкавшегося было Бхарату.

– Зрителем в театре мирового абсурда… Это так увлекательно, – легонько постукивая ладонью по газетам, повторил Бхарата, – не выходя из дома, следить за ходом событий по всему свету, поражаясь тому, какие дикие и опасные глупости творят сильные мира сего. И чем ближе вы к переходу в другой мир, тем отчётливей это видно.

– Да, верно, – сказал Вальди. – Мы зрители. Изменить ход событий мы не можем. Двадцать лет назад я думал – можем! А теперь передумал.

– Думающий человек всегда вправе передумать, – улыбнулся Бхарата, и смуглое его лицо, складчатое, как печёное яблочко, пришло в движение. – И чем раньше это произойдёт, тем лучше. При чём здесь годы! Несколько лет назад мы думали, что этот новый век принесёт людям мир и покой. Новый двадцатый век, завершающий тысячелетие!

– Ну, войны же пока нет! – возразил Хавкин.

– Европа воюет всегда, всю свою историю, – сказал Бхарата Рам. – А мир. – только перерыв между войнами… Вы читаете газеты?

– Нет! – ответил Хавкин. – Вот уж нет.

– Не буду уговаривать… – сказал Бхарата. – Но поверьте мне на слово: перерыв идёт к концу, Европа накануне большой бойни. Пандемия войны надвигается на мир, и даже вам, махатма, не под силу её остановить. Но кто-то же должен рискнуть! Может, вы?

Вопрос был почему-то неприятен Хавкину; он молчал, глядя в сторону.

– Кстати, а как ваш павлин? – вдруг спросил Бхарата Рам. – Тот белый красавец?

– Хорошо, – машинально ответил Вальди. – То есть плохо; у меня теперь другой павлин, точно такой же. Первый, которого вы видели, погас, пока я сидел в Лондоне, – не перенёс разлуки. А я…

– Значит, он – жертва, – сказал Бхарата. – А вы, мой друг, победитель и триумфатор – и здесь, и в Лондоне. Но я сомневаюсь, что вы останетесь у нас надолго. Вернётесь?

– Вы правы, – сказал Хавкин. – Дослужу до пенсии и вернусь в Европу. Не в Лондон, нет! Сам не знаю, куда.

– А война? – взыскательно спросил Рам.

– А что война! – махнул рукой Вальди. – Вы же сами говорите, что изменить мы ничего не сможем. А сидеть в зале зрителем – так там сцена ближе и видно лучше.

– Вы, махатма, не утратили вкус к жизни! – удовлетворённо заключил Бхарата Рам.

ХІ. 28 ИЮНЯ

В этот день, 28 июня 1914 года, над всей Европой расстилалось ясное небо, лишь кое-где, словно для красоты пейзажа, подёрнутое молочными облачками.

Вскоре после полудня в кафе «Али-баба» на бульваре Распай вошёл доктор Вальдемар Хавкин, пенсионер, и, пройдя через зал, занял столик в углу, у окна. Прислонив к стене изящную буковую трость с рукояткой из слоновой кости, он заказал официанту кофе, вольно откинулся на мягкую спинку полукресла и принялся со вкусом разглядывать ход прохожих за окном. Этот ход, в дневные и вечерние часы не редевший на парижском бульваре, был, по существу, потоком жизни, и глядеть на его ровное движение никогда не наскучивало доброжелательному зрителю. Иногда Хавкину хотелось влиться в эту живую неутомимую толпу и течь вместе с ней неведомо куда, но тогда кто-то другой глядел бы, сидя за столиком, в окно кафе, а Вальди превратился бы из зрителя в статиста. Сидеть за столиком было лучше.

Никто в кафе «Али-баба» не знал Хавкина, и это тоже было приятно и хорошо. Знай его кто-нибудь, пусть даже шапочно – и он утратил бы частицу своей совершенной независимости, которую испытывал здесь, в кофейном зале, среди столов и полукресел. Да и в целом Париже никто его толком не знал, кроме разве что консьержки в доме, в Латинском квартале, где он снимал удобную и совсем не дешёвую квартиру. Возобновлять старые связи и знакомства он не желал, предпочитая жить инкогнито; ворошить прошлое – нет, это его не привлекало. Да и судьба героев этого прошлого отнюдь Вальди не занимала – как там базарные носильщики говяжьих туш? что с цветочной Люсиль, жива ли? а циркачи, как они? И знакомое здание Пастеровского института он обходил стороной: там новые люди, новые веяния, а Мечников, руководящий институтом после смерти Пастера, тяжко болен, и не следует тревожить его сердце картинами минувшего; ему это тоже не надо. И никому не надо… Живя дальше, Вальди Хавкин опасался оглядываться назад: возвращение в прошлое никогда не приносило ему облегчения, а лишь разочарования и тревогу. Он и не оглядывался, и, существуя в Париже сам по себе, жил легко; скользящее время его не захватывало и не увлекало следом за собою.

События большого мира его не волновали: интерес к политике был в нём надёжно атрофирован. Чтение газет привлекало Вальди ещё меньше, чем игра в карты. Наезжавший время от времени из Лондона Джейсон Смит прилежно просвещал его по этой части; Хавкин выслушивал поседевшего консультанта без азарта. Скрытые от досужей публики тайные пружины балканской проблемы и предгрозовые отношения европейских стран, оставлявшие желать лучшего, не будили в независимом пенсионере ни сожаления, ни сочувствия. Нечастые визиты Джейсона, однако же, ничуть не досаждали Вальди, посвящавшего свои одинокие вечера чтению классики, которой так богата французская литература. Читая всё подряд, он открыл для себя Мериме – его хрустальная манера изложения удивительных историй, приправленных щепоткой мистики, приятно будоражила запертую на замок душу Вальди. Это новое увлечение скрашивало однообразие жизни, безмятежность которой, впрочем, не приходилась Хавкину в тягость. Дни перетекали в вечера, вечера – в ночи; часы ползли, а время, подсвеченное изнутри блёстками событий, оставалось неподвижным.

Вот и сегодня, ближе к вечеру, у Вальди назначена была встреча с уведомившим о своём приезде Джейсоном Смитом – здесь неподалёку, в ресторане «Куполь».

Хавкин пришёл первым и сидел, поглядывая на вход. Двустворчатая дверь то и дело распахивалась, пропуская посетителей, – «Куполь» славился своей кухней, от гостей не было отбоя. Зал под высоким куполом гудел от застольных разговоров, и мелькали официанты, лавируя меж тесно составленными столами. И устрицы во льду, на серебряных блюдах, действительно свежо и остро пахли морем.

Смит появился в дверях ничуть не раньше и не позже назначенного часа. Можно было предположить, что последнюю минуту или две он провёл в ожидании у входа в ресторан – чтобы войти в него в назначенный срок, точь-в-точь. Так он был устроен, этот Джейсон Смит, и его необычайная приверженность пунктуальности внушала уважение Вальди Хавкину, хотя малость его и настораживала. Самую малость…

Войдя, Джейсон бегло осмотрел зал, нашёл Хавкина, призывно поднявшего руку, и, расходясь со снующими официантами, стремительно к нему направился. В этой стремительности было что-то необычное для уравновешенного консультанта и настораживающее.

– Знаете новости? – опуская привычные слова привета, спросил Смит. – Видели газеты? Нет, конечно?

– Нет, – пожал плечами Хавкин. – Но что стряслось?

– Запомните этот день, – сказал Джейсон Смит. – В Сараево убит эрцгерцог Фердинанд.

– Убит? – переспросил Хавкин без особой печали. – Как убит?

– Застрелен боевиком, – пояснил Джейсон Смит. – Вам, по старой памяти, это не нужно объяснять…

– Индивидуальный террор? – помолчав, уточнил Хавкин.

– Именно так, – подтвердил Смит.

– Бессмысленно! – сказал Хавкин. – Это не работает.

– Террорист, как видно, полагал иначе, – сказал Джейсон Смит.

Подбежал официант с блокнотиком в руке. Джейсон, не раздумывая и не заглянув в меню, продиктовал заказ, и Вальди машинально кивнул в знак согласия. Официант неодобрительно посмотрел на таких легкомысленных клиентов и, пятясь, как рак, отступил от стола.

– Исполнитель – Гаврило Принцип, студент, – продолжал Джейсон Смит. – Из боевой организации «Чёрная рука».

– Пошлость какая! – сморщил лицо Хавкин. – «Чёрная рука», «Мёртвая голова»… Это же надо придумать!

– У вас было лучше? – разведал Джейсон Смит. – Когда-то?

– Да, лучше, – утвердил Хавкин. – «Народная воля». Здесь есть смысл.

– Пожалуй, – без подъёма согласился Смит. – Хотя у народа, совокупно, нет никакой воли. Воля есть – или нет её – у лидеров… Уж поверьте вы мне, студент стрелял не по воле народа.

– Охотно верю, – сказал Вальди. – Что теперь будет?

– Война, – сказал Джейсон Смит.

Война… Значит, покойный Бхарата Рам был прав, предвещая войну.

Принесли заказ, официант разлил вино по бокалам; белое поле стола расцвело, как клумба.

– Приятного аппетита! – пожелал Смит, и Хавкин ответил:

– Приятного аппетита.

Зал жевал и гудел. Война, первый выстрел которой стукнул этим утром близ Латинского моста, в Сараево, не занимала воображение жующих. Так это устроено, так и должно быть.

– Да, ничего не скажешь… – орудуя специальной вилкой, заметил Джейсон Смит. – Устрицы здесь бесподобные, прямиком из Бретани.

Вальди одобрительно покачал головой над своей тарелкой.

– Кстати, застрелена и София, жена Фердинанда, – сказал Смит. – Оба. В автомобиле.

Из рассказа консультанта перед Хавкиным возникала довольно-таки внятная картина. Покушавшихся было несколько, пять-шесть боевиков, расставленных по ходу движения кортежа эрцгерцога. Первый, крещёный турок, растерялся и прошляпил порученное ему дело. Второй, по примечательному имени Неделько, метнул гранату, угодившую в сложенную крышу кабриолета. Взрывной снаряд отскочил, упал на мостовую, взорвался и искалечил два десятка человек. Отважный Неделько раздавил зубами полученную им накануне ампулу с цианистым калием и для надёжности кинулся в реку. Яд, однако, не сработал, Неделько вырвало, и к тому же утопиться ему не удалось: публика бросилась за террористом вдогон и выловила его из реки. Толпа – эта несомненная выразительница воли народа – накинулась на него со всею яростью; он чудом спасся от смерти… Дослушав до этого места, Вальди отчётливо припомнил, как другая толпа, одесская, сшибла на землю других боевиков, из другой организации, и наверняка бы растерзала покушавшихся, если б подоспевшие жандармы не спасли их из рук народа и не сохранили для висельной петли.

– Балканы – это воспалённое подбрюшье Европы, – доливая вино в бокалы, сказал Джейсон Смит. – Совместное проживание бок о бок разнозначных этносов просто невозможно. А тут вам славяне и турки, и над ними власть австро-венгерской короны ветхого Франца-Иосифа… Собственно, можно было всё это предвидеть.

– А из-за чего тогда весь этот… – Хавкин замешкался, подбирая нужное слово. – По-русски говорят «сыр-бор», но это никак нельзя перевести дословно. Может быть, «балаган», «суматоха». Так из-за чего?

– Из-за чего, вы спрашиваете? – повторил Джейсон Смит. – Молодые люди, под присмотром старших, ищут справедливость и пытаются изменить существующее положение вещей – вот из-за чего. Поиски справедливости? Да на здоровье!

– Ну, прямо-таки «на здоровье!», – с сомнением в голосе пробормотал Вальди.

– Дело в методах, – отрубил Смит. – Террор как вакцина от несправедливости – такой метод вступает в конфликт с интересами государства. Да что я вам рассказываю, вы и сами всё это знаете прекрасно!

– Знал, да забыл, – сухо сказал Вальди. – Другие вакцины меня занимают.

– Сегодняшний теракт не останется без австро-венгерского ответа, – продолжал Смит. – И не только без него… Россия может ввязаться в этот, как вы говорите, балаган – ваш царь отличается непредсказуемостью, а после Цусимы он жаждет военного реванша и убедительной победы. Его вмешательство приведёт к общеевропейской войне, если не шире… Ещё вина! Бургундского! К мясу! – окликнул он официанта, пробегавшего мимо.

– Дикая перспектива, – высказался Хавкин, слушавший внимательно. – И, вы говорите, японцев можно будет винить в том, что Николай вторгнется в Европу?

– Ну, не только! Русский царь не чужд панславянской идее, – промокнув губы салфеткой, сказал Джейсон Смит, – оттого, наверно, что и сам он, и его жена чистокровные немцы. Это, и ещё братская помощь православным сербам – всё нужно учитывать.

– И где же тут несправедливость? – навёл справку Вальди Хавкин.

– Сербским политикам надоело зависеть от австрияков, – терпеливо объяснил Джейсон Смит. – Они хотят собственной власти, они готовы проливать чужую кровь. Сербская военная разведка спускает с цепи «Чёрную руку» и отдаёт приказ: «В атаку!»

– Ах, вон оно что… – легонько побалтывая красное вино в бокале, сказал Хавкин.

– И вот какой-то террорист, недоумок, – повёл рукою с ножом Джейсон, – стреляет в наследника венского престола, и все мы повисаем над пропастью. Время мира кончается, наступает время войны.

Вот так начинаются войны, думал и рассуждал Вальди Хавкин, вполуха слушая рассуждения Джейсона о том, что каштановый мусс в «Куполь» раз от разу становится всё вкусней и лучше. Так начинаются войны, и никто не знает, когда и чем они заканчиваются. Что мы можем сделать? Затянуть маршевую песню? Дезертировать? Отказаться от каштанового мусса? Никого не интересует воля народа во время войны, разве что секретных шпиков, отслеживающих паникёров в хлебных очередях.

– Будут мобилизованы десятки, сотни тысяч солдат, – расслышал он Джейсона Смита. – И всю эту массу придётся прививать от окопных инфекций. Вот тут-то, Вальди, вы, как никто, окажетесь для нас просто незаменимы! Не сомневайтесь, Корона по достоинству оценит ваш вклад в войну.

– А я и не сомневаюсь, – сказал Хавкин. – Значит, вы уверены, Джейсон: начинается?

– Да, – ответил Джейсон Смит, – я уверен. Ещё две-три недели, максимум месяц. Созрело. К концу лета заполыхает. Болгары, турки – все полезут. Так что вам лучше, не откладывая, перебраться в Лондон.

– Вы считаете? – без радости осведомился Хавкин.

– Несомненно, – ответил консультант. – Подписать контракт с военным министерством, подыскать лабораторию. Встретить грядущее во всеоружии!

– А вы? – спросил Вальди. – Во всеоружии?

– А я всегда во всеоружии, – усмехнулся Джейсон Смит. – Разве вы ещё не заметили?

Отъединённая от континента полосой воды, Англия медленно поворачивалась лицом к войне. Из-за Ла-Манша, из Лондона, на боевые схватки лета 1914, сопровождаемые трудновообразимыми потерями в живой силе, британцы смотрели как бы в театральный бинокль: бои между немцами и французами и конное русское вторжение в Европу представлялись им сценическими действиями. Авантюрной драмой оно им представлялось, в которую, на подмостки одной лишь Восточной Пруссии, было вовлечено с обеих сторон без малого полмиллиона солдатских душ.

Русские планировали добежать до заносчивого Берлина, подмяв Пруссию, а немцы тянули руки к нежному французскому горлышку через бельгийскую границу. Нападение на безобидную Бельгию стало последней каплей, переполнившей чашу терпения британцев, и в начале августа они вступили в войну. Солдаты незначительных поначалу отрядов английских войск, привитые против поганых окопных болезней препаратами Хавкина, потянулись на материк, к театру военных действий. Ясное европейское небо затягивало тучами, неверный ветер разносил над дичающими полями запах крови, гноя и испражнений.

Хавкин сидел в своей бактериологической лаборатории на окраине Лондона, как в ложе бенуара: вид на войну открывался ему оттуда вполне отчётливый, а то, что трудно было разглядеть и разобрать, со знанием дела втолковывал ему Джейсон Смит во время своих регулярных посещений. Сохраняя завидное спокойствие духа, Вальди и не думал заводить никаких фронтовых карт и переставлять там разноцветные флажки-булавки с места на место. Лондон с его кинотеатрами, магазинами и пивными, с его нескончаемой толпой на улицах располагался как бы ни просто далеко – не на острове за пограничным проливом, – а на другой планете, отнюдь не вовлечённой в войну. И так продолжалось более года – до того дня, когда германские цеппелины прорвались-таки к Лондону и сбросили на него свои бомбы – на жилые дома и гуляющую публику. Война пришла.

Хавкин, отдавая должное варварской бессмыслице происходящего, не был обескуражен. Что же до Смита – он давно подготовился к такому развитию событий и терпеливо ждал. И дождался.

Совершенно, казалось бы, неуместный в Сити вид разрушенных домов и пламени над развалинами не смутил Джейсона Смита – даже пылающий столичный квартал с сотней-другой убитых не представлял бы угрозы государству. Мерзко было наблюдать за огромным сигарообразным сооружением, по-хозяйски плававшим над городом – набитым бомбами германским цеппелином, сшибить который с ночных небес было непросто.

Но более всего консультанта Джейсона Смита, и не его одного, волновало другое: применение немцами наряду с другими видами оружия отравляющих газов ставило британское Военное министерство в неразрешимое, казалось бы, положение. Противопоставить немцам свой, отечественный газ – это лежало на поверхности и было проще всего; производство функционировало, а его продукция применялась в боевых условиях. Но продуктивным решением тут и не пахло, а только втягивало в смертельную гонку: чей газ лучше? В Управлении военной разведки на Пэлл-Мэлл было известно доподлинно: не только немцы увлечены загазовкой противника, но и французы, и русские. И ведь это только начало! Прогресс налицо, очень скоро отравляющие газы достигнут такой крепости, что нашествие чумы покажется с ними рядом детской игрой.

Это сравнение, не лишённое художественной силы, было более чем близко Вальдемару Хавкину. Ядовитым газом и усовершенствованными средствами его доставки и распыления можно вытравить всю Европу. Да что там Европа! Африканец, китаец, тот же индиец – все они бессильны перед газовой атакой. Вопрос в том, кто раньше приблизится к цели – химики Антанты или Тройственного союза? Кто выиграет в этом убойном забеге? Британцы или немцы? Или, может, газ появится в нескольких секретных лабораториях одновременно, и тогда никто не выиграет, но проиграют все? Такая перспектива была предельно ясна Хавкину и предусматривала траурный исход.

– Всё началось с лёгких газов, – вводил Хавкина в курс дела осведомлённый Джейсон Смит, – першит в горле, режет глаза, солдат заливается слезами вместо того, чтобы бежать в атаку. Такой солдат уже непригоден для военной работы, хотя и жив. Но это ничего не доказывает! Мы знаем достоверно, что в армейском исследовательском центре, под Кёльном, немцы бьются над отравляющим веществом смертоносного массового поражения, и они получат его в обозримом будущем. Вы знаете, что это нам сулит?

– Нетрудно догадаться… – У Хавкина не возникало ни малейших оснований сомневаться в мрачных пророчествах Джейсона Смита – консультант, бесспорно, широко владел информацией.

В одно из своих посещений Смит принёс и молча, но многозначительно протянул Хавкину коричневую папочку с вложенной в неё стопочкой страничек. На каждой страничке, вверху, наискось строго чернел жирный оттиск «Секретно». Вальди смотрел на гостя вопросительно.

– Читайте! – разрешил Джейсон.

Странички содержали полученные разными негласными путями новости о тайных разработках отравляющих веществ в странах Тройственного союза. Новости были неутешительны.

– Удручающая картина, – прочитав, сказал Хавкин. – До нас дойдёт, как вы думаете?

– Вопрос времени, – убирая странички в папку, ответил Смит. – Тут надо учитывать погоду, направление ветра. Многое другое… Научный прогресс не стоит на месте, вы это знаете лучше меня.

– Ну, вы тоже не сидите, сложа руки! – сказал Хавкин с большой уверенностью. – Секрет или не секрет, но вы же готовите немцам какой-нибудь сюрприз в ответ на их газы, подбираете ключик.

– Пока не подобрали… – пробурчал Джейсон Смит.

– Они могут разбрасывать ёмкости с ядом с дирижаблей или аэропланов, – продолжал Хавкин. – Чудовищно: сидеть на земле и покорно ждать газовую атаку с небес. Согласитесь, в этом есть что-то от Апокалипсиса!

– Согласен, – сказал Джейсон Смит. – Поэтому я здесь.

– Да ну? – не без опаски спросил Хавкин.

– Единственный наш ход, – твёрдо сказал Джейсон Смит, – пригрозить немцам оружием более мощным и уничтожительным, чем их газ. И тем самым вынудить их отказаться от его применения.

– И я… – выдавил Хавкин и запнулся.

– Да, вы, – подтвердил Смит. – Вы удушили чуму, значит, сумеете её оживить. Чуму, холеру.

– Вы хотите сказать… – пробормотал потрясённый Хавкин. – Заряжать ваши ёмкости вместо газа инфекционными бактериями…

– Почему только ёмкости? – удивился Джейсон Смит. – Артиллерийские снаряды, мины. Бактериологическое оружие. Самое страшное, что только можно себе представить.

– Верно, – едко подтвердил Хавкин. – Мир вымрет, если подойти к делу с размахом. Уцелевшие клочья человечества вернутся в каменный век.

Они помолчали, думая об одном.

– Одно дело «применить», – вымолвил, наконец, Смит, – другое – «пригрозить».

– Эти понятия – близнецы, – усомнился Хавкин.

– Мы не планируем применять бактериологическое оружие, – убеждал и доказывал Джейсон Смит. – Реальная угроза тотального уничтожения воздействует на противника куда сильней, чем взрыв бомбы, набитой чумными палочками. Немцы и их союзники, если от них что-нибудь останется, ни при каких обстоятельствах не согласятся очутиться, как вы выразились, в «каменном веке».

– Кошмарная постановка, – выслушав Смита, сказал Хавкин. – И вы хотите, чтобы я принял в ней участие? Это не для меня, Джейсон! Я не смогу! Я…

– Вы, Вальди! – отчеканил Джейсон Смит. – Только вы, с вашими опытом и силой воли, сможете противостоять мировому злу.

Противостоять мировому злу… Это, собственно говоря, как раз то, с чего Вальди, тогда ещё Володя Хавкин, студент, не совсем удачно начинал свою жизнь. «Не совсем» – для него, Володи, а совсем неудачно сошлись обстоятельства для генерала Стрельникова и в особенности для той несчастной девушки, погибшей действительно ни за что ни про что – ни за царя с отечеством, ни за «Народную волю», ни за счастливое будущее, – а за так. Боевик Хавкин сыграл в этом свою зловещую роль, но мир не развернул к лучшему ни на йоту. Может, неразрешимая судьба даёт ему теперь ещё один шанс, куда более весомый? Следует всё же над этим задуматься…

«Пригрозить» не значит «применить» … А если применят? Он, Вальди Хавкин, выпустит птичку на волю, но не в его силах будет вернуть её назад в клетку. Да никто его и не спросит, что делать: решать будут без него. И полетит ядовитая птичка, сея гибель и мор. И кого не удушит газ, умрёт от чумы.

Но Джейсон предъявляет доказательства в обратном и готов предоставить политические гарантии, которые, разумеется, нельзя принимать на веру. План не плох, ничего не скажешь: по каналам разведки в германский Генштаб передаётся из Лондона, с самого верха, конфиденциальная информация о сокрушительном оружии в руках англичан и о намерении применить его в том случае, если немцы не прекратят разработку и использование отравляющих газов массового поражения. Тут, спору нет, одно стоит другого: ядовитый газ против смертоносной бактерии. Наступит неустойчивое равновесие сил – балансирование на канате, натянутом над бездной. Бескровное запугивание страхом. Паритет.

Конец цивилизации и одичание мира – или продолжение жизни. Предложение Смита, по существу, безальтернативно. В зародыше, на бумаге оно выглядит убедительно, почти безукоризненно; его охват огромен, а предполагаемый результат глобален. И на этом багровом всемирном фоне кому какое дело до человечка над микроскопом, со всеми его раздумьями и сомнениями… Никому, кроме него самого.

Время ответственно решать, и время уклоняться от ответственности… Особая секретность предприятия замыкала Вальди на себя самого, и по причине этой секретности посоветоваться с кем-либо было никак невозможно. А и появись такая возможность, не нашлось бы ни единого советчика во всём белом свете – кроме Бога, в которого он не верил.

Неисповедимы пути человеческие, и гадать их ход – бессмысленное занятие и дерзкое. Выстрел террориста в Сараево сдвинул мир с его оси и привёл к тому, что Вальди Хавкин должен теперь принять самое ответственное решение за пятьдесят пять лет своей жизни. Если вглядеться в череду событий начиная с 28 июня прошлого года, с того обеда в «Куполь», и по сегодня, – можно помутиться умом. Причинно-следственная связь, так это называется. Связь, не поддающаяся здравому осмыслению.

Надо решать. От этого решения зависят жизни миллионов людей. Непредсказуемо только, что их ждёт – жизнь или погибель.

Вальдемар Хавкин решил принять предложение Джейсона Смита.

Если он и не избавит мир от газового удушья, то, во всяком случае, не будет, сложа руки, наблюдать за его предсмертными корчами.

Новая лаборатория Хавкина расположилась на севере Англии, в Йоркшире, в уединённом поместье, принадлежавшем Военному министерству. Посторонним доступ в поместье был закрыт, да посторонние здесь, на отшибе, близ затерявшегося в вересковых пустошах трёхэтажного каменного особняка, и не появлялись. Посторонним – закрыт настрого, а причастные к делу люди наведывались от времени до времени: офицеры Генштаба, сотрудники Управления военной разведки. В неделю раз приезжал Джейсон Смит, иногда оставался ночевать; ему и персональную комнату отвели в особняке.

Джейсон привозил Вальди стопки научных журналов и разведданные по германской программе, контролирующей разработку и оперативное применение отравляющих веществ. Окопная война, изрывшая вшивыми траншеями линии боевого соприкосновения противоборствующих сторон, собирала десятки тысяч солдат и провоцировала газовые атаки, не требовавшие от измочаленной пехоты ни усилий, ни отваги: дуй, ветер, дуй! Главное, чтоб дул он в ту сторону, в какую надо, а не наоборот. Какая проклятая околесица! Подуй он не туда, и свои же полягут косяками.

Нашествие смертоносных бактерий не зависело ни от ветра, ни от дождя, но и ограничить поле вакханалии микроскопических зверков – планомерно остановить их хаотический набег – было не под силу экспериментатору. Прогресс – грозное явление; никто не знает, что ждёт искателя за ближайшим поворотом. Не знал этого и Хавкин.

А работа в бактериологическом центре Военного министерства шла своим чередом, в ускоренном режиме, и уверенно приближалась к стадии завершения. Разработке подверглись возбудители чумы, холеры и антракса – «персидского огня» или, по-русски, сибирской язвы. Сотрудники лаборатории – офицеры медицинского корпуса британской армии – профессионально были безукоризненно подготовлены и заслуживали всяческих похвал. Джейсон Смит – а похвалы и поощрения сотрудников он держал в своих руках – принимал это как должное: йоркширский секретный проект собрал в себе лучших из лучших.

Напряжённый труд размывает хрупкие границы времени, превращая его в зыбкое желе – без «сегодня», без «вчера» и уж тем более без «завтра». И вышел Хавкину срок писать отчёт о проделанной работе. Накануне Джейсон вёл с Вальди долгий задушевный разговор: отчёт, где все вещи должны быть названы своими страшными именами, задуман как носитель неприкрытой угрозы – и при этом необходимо избежать и намёка на секретные технические подробности, которыми противник не замедлит воспользоваться в своих интересах.

Отчёт Хавкина, в его сокращённом варианте, будет приложен к ультиматуму, составленному специалистами Военного министерства дипломатическим по форме и несомненным по содержанию: если вы не прекратите немедленно и бессрочно применение отравляющих боевых газов, Британия обрушит на ваши головы истребительное бактериологическое оружие. Бронебойным фактором в этом послании явится не ультиматум, а отчёт: люди разведки находят общий язык куда оперативней, чем политические лидеры. Пакет документов, направленный из Лондона в германский Генштаб, ляжет прежде всего на стол командира немецкой военной разведки полковника Вальтера Николаи. И полковник Николаи, опытный человек, поймёт без дополнительных разъяснений, что газ, в лучшем случае, придушит район-другой Лондона, а чума уморит весь Берлин, а потом и всю Германию, и на этом не остановится…

Переписка с немцами, предполагал Джейсон Смит с высокой долей уверенности, много времени не займёт ввиду остроты ситуации – недели три, ну, от силы, месяц. Эти дни, для соблюдения секретности, Хавкину не следует покидать особняк: время военное, немецкие шпионы проявляют большую активность. Да и, будем надеяться, после вступления в силу взаимной договорённости о неприменении Вальди сто́ит задержаться в Йоркшире, возможно, что и до конца войны, который, отчасти и его усилиями, уже не за горами.

Скрупулёзный отчёт был выполнен, под пристальным наблюдением Джейсона Смита, в ударном порядке, отредактирован на Пэлл-Мэлл, снабжён примечаниями и гранёным ультиматумом, одобренным на самом верху, а потом отправлен в плаванье по каналам разведки. В ход переписки с германцами Хавкина не посвящали – это было ни к чему.

Работа была сделана, и теперь Вальди мог употребить своё время на что угодно: на чтение Льва Толстого, пополнение дневника или на избыточный, приятный сон без сновидений. В перерывах между этими необременительными занятиями он, глядя на события из своей персональной ложи, рассуждал о том, что мир, на первый взгляд так рационально сконструированный, на поверку шаток и неустойчив, зависит от вполне безумных действий отдельных людей, одержимых несомненными пороками: завистью, неукротимой жаждой власти, патологической кровожадностью. И, в противовес им, появляются на зелёной сцене другие одиночки, с иным взглядом на свет и тьму мира. Их сшибка, как ни странно, удерживает землю от последней катастрофы и оставляет нас в живых. Вот, действительно, странно! Казалось бы, спасенья нет и нет будущего – но неподдающееся анализу вмешательство распрямляет запутанные ходы событий; доказательством тому – то, что мы живы до сих пор.

Так или иначе, Соглашение между Лондоном и берлинскими коллегами было достигнуто: немцы проявили совершенное понимание сложившегося и, с незначительными поправками, пошли на спасительные для обеих сторон уступки. Были предприняты меры для сохранения Соглашения в полной тайне: Берлин не желал выступить в глазах мира в роли капитулянта, англичан не привлекала роль изобретателя адского бактериологического оружия, грозящего человечеству поголовным вымиранием.

В один из своих приездов в Йоркшир, изрядно поредевших после успешных договорённостей с немцами, Джейсон привёз Вальди знаменательную новость: политическая нестабильность в России набирает обороты на глазах, революционеры и откровенные бандиты полезли из своих нор и раскачивают трон – и за всеми этими пертурбациями просматривается Берлин, заинтересованный в крушении русского режима, свёртывании восточного фронта и выведения России из войны. Санкт-Петербург, или, как его теперь именуют русские из патриотических чувств и в пику германцам, Петроград, может преподнести «граду и миру» пренеприятнейший сюрприз. Последствия такого развития событий имеют размытые очертания и ничего хорошего не сулят.

К удивлению Джейсона Смита, вообще, казалось бы, не умевшего удивляться, Хавкин не проявил к российским новостям никакого интереса – просто пропустил их мимо ушей. А когда Джейсон ненавязчиво вернулся к этой теме, сказал:

– Хоть революция, хоть даже две. Это русское дело, а я, Джейсон, инородец. И чем меньше мы будем вмешиваться в русские дела, тем лучше.

– Но… – собрался было возразить Джейсон Смит. – Вы…

– Да, я оттуда, – кивнул Вальди. – Но я, если на то пошло, ищу мир в себе, а не себя в мире.

– И Россия для вас, – спросил Смит, – значит не больше, чем Индия?

– Меньше, – сказал Хавкин. – Россия для меня – а точней, Одесса, прежде всего – бычки.

– Какие бычки? – опешил Джейсон Смит.

– Рыбка такая, – разъяснил Вальди. – Одесская горбатая рыбка.

– Ах вот как, – сказал Джейсон Смит. – Горбатая.

– Ну да, – сказал Хавкин.

– Надо же! – сказал Джейсон, пожевал губами и перевёл разговор на другую тему.

Хавкин в разговоре со Смитом хоть и плутовал, зато не лукавил: интерес к российским делам в нём не иссох и отнюдь не ограничивался одесскими бычками – но, не желая погружаться в воспоминания, он гнал их от себя мусорной метлой.

Вечером, перед тем как разойтись по своим комнатам, Вальди Хавкин вернулся к дневному разговору и поставил под ним точку.

– Будь в России, – он сказал Джейсону, – хоть царь, хоть народный председатель – я туда не поеду.

ХІІ. ТАБАЧНАЯ ПТИЦА

Поехал.

Двухтрубный «Прованс» раз в две недели выполнял рейс Марсель – Одесса – небольшой, но вполне комфортабельный пароход довоенной постройки, перевозивший, помимо немногочисленных пассажиров, попутные грузы: доброе французское винцо, модную одежду и обувь. Эти и другие, подобные им приятные вещицы предназначались для множества частных заведений – магазинов, кофеен, – в обилии выросших на расшибленных гражданской войной русских пространствах, как грибы после дождя. Наипервейшая человеческая страсть – головокружительное упоение торговлей – уверенно разорвала идеологические поводья новой власти большевиков-комиссаров. Разорвала, как только эти самые комиссары дали послабленье: выпустили торговлишку из камеры смертников в тюремный дворик, а оттуда на ближайшую лужайку, под надзор. Свобода торговли! Большевики взялись за ум и перековались! Да здравствует Новая Экономическая Политика и неистребимая торговая смётка русского мужичка!.. И только считаные единицы не верили своим глазам, видя в НЭПе лишь отпущенную властью передышку для народонаселения, околевавшего от бескормицы и отчаяния.

Действительно, позволенная большевистской верхушкой «частная инициатива» вернула доведённую до отчаяния публику к жизни, и даже смерть главного живодёра и водворение его, наподобие фараона египетского, в мраморную ступенчатую пирамиду, не свернуло праздник торговли и точечного обогащения. Страна вставала с колен, это всем было по душе, хотя в стоянии навытяжку тоже есть свои неудобства. Захваченные шоколадной волной эйфории, хваткие нэпманы и уличные читатели красивых вывесок и не помышляли о конце праздничного сезона. А конец хмельному празднику должен был прийти, как всему приходит конец на белом свете. Могильный конец, а потом, время спустя, новое начало, похожее на старое.

Не раз ходивший за три моря, за тридевять земель – из Британии в Индию и обратно – Вальдемар Хавкин чувствовал себя на «Провансе», усердно пыхтевшем обеими своими машинами, вполне привольно. Качка его не донимала, да её тут всерьёз и не было – настоящей океанской качки. Обогнув Италию и Грецию, пароход взял курс на Дарданеллы, откуда рукой подать до роскошного Босфора, за которым открывается глазу непричёсанная черноморская гладь. Уже в самом коридоре пролива, низкие берега которого сплошь застроены приземистыми мраморными дворцами, Вальди переместился с просторной кормы, где он, помахивая тростью, прогуливался в одиночестве, на нос – там поджидали праздношатающихся пассажиров белые в синюю полоску парусиновые шезлонги. Подойдя вплотную к носовому закруглению поручней, огибавших палубу, Хавкин бездумно глядел перед собой – ему не хотелось пропустить появление Чёрного моря. Так он и стоял – глядя.

Умница Джейсон, когда Вальди рассказал ему о своём решении поехать в Одессу, только усмехнулся в ответ:

– Вы же уверяли меня, что больше в Россию – ни ногой! Ни при царе, ни при народном комиссаре.

Теперь, стоя на душистом морском ветру, на носу корабля «Прованс», усмехался Вальди Хавкин: не всё, нет, не всё открыл он своему проницательному другу. Ни о жемчужно мерцавшей за горизонтом поездке в Одессу не догадывался консультант, ни о том, что манят туда Вальди отнюдь не горбатые бычки. В последний, может быть, раз в жизни возвращался он в своё прошлое, на которое наложил запрет и куда зарёкся заглядывать. Но на то ведь он и запрет, чтоб его нарушить – и смотреть с замиранием души, что из этого получится.

Глядя в ожидании, он перемежал в памяти картины прошлого, как рачительная хозяйка перебирает в шкафу стопки белья, переложенные мешочками саше́ с высушенными цветами лаванды. Ася, жемчужная девушка, похожая на камею, – вот она, на подпольной сходке. Вот в каморке куриного старика, в полуподвале на Базарной. А вот на ночном косогоре, над заброшенным причалом, откуда турецкая фелюка увезла Володю Хавкина навсегда. Навсегда? Но ничего не бывает в нашей жизни «навсегда», кроме смерти. Вот ведь возвращается Володя, всем доводам разума вопреки, к Асе, оставшейся на косогоре.

Чёрное море угадывалось невдалеке, за горлом пролива. Хавкин стоял на носу «Прованса», в потоке весеннего солнца, и то и дело подгонял время, полыхающее в пароходных топках: «Давай быстрей! Пыхти!» Он и сам не знал, зачем ему эта спешка и что изменится, когда море откроется пред ним. Да он и не желал знать, довольствуясь в одиночестве азартом предвкушения, словно то был тайный порок.

Голос раздался рядом – кто-то подошёл, неслышный за гулом паровой машины.

– Доброго здоровья! – прозвучал этот голос любезно. – Вы, случайно, не еврей?

– Ну да, – удивился вопросу Хавкин. – А в чём, собственно, дело?

– Так я и знал! – обрадованно всплеснул руками подошедший, мужчина лет сорока в тёмном твидовом костюме и дорогом кепи. – Я вчера ещё заметил на вас золотой магендовидик на цепочке. Не станет же гой надевать на шею магендовидик!

– Да, вряд ли, – неохотно согласился Хавкин. У него не было желания затевать дорожный разговор с любезным незнакомцем.

– Я Шмуэль Рапопорт, – сказал незнакомец. – Негоциант. А вы?

Хавкин назвался.

– Негоциант? – уточнил Шмуэль Рапопорт.

– Нет, – сказал Хавкин.

– Зачем же вы тогда едете в Одессу? – удивился Шмуэль Рапопорт.

Вопрос был бестактным.

– А вы? – буркнул в ответ Вальди. – Вы – зачем?

– Я там держу шоколадное заведение, – охотно пустился в разъяснения Рапопорт. – Конфеты, торты. Производство на месте и продажа. Деньги надо зарабатывать в России.

– А не посадят? – едко поинтересовался Хавкин. – В тюрьму?

– Поверьте моему чутью, – с большой уверенностью воскликнул Шмуэль Рапопорт, – нет, нет и нет! Большевики взялись за ум, устроили НЭП и теперь с ними можно иметь дело порядочному еврею. Многие туда едут. Конечно, как вы понимаете, с начальным капиталом.

– Значит, вы там живёте… – сказал Хавкин, разглядывая негоцианта. Он впервые видел так близко человека из Советского Союза.

– Ну, как вам сказать… – уклонился от прямого ответа Рапопорт. – Семья в Париже, я в Одессе. Так всё же надёжней.

– Ну, вам видней, – не стал спорить Хавкин.

– Кстати, – спросил Рапопорт, – вы познакомились с нашим капитаном?

– Нет, – ответил Хавкин, дивясь скачкам мыслей негоцианта.

– А с пассажирским помощником? – продолжал Рапопорт.

– Тоже нет, – сказал Хавкин.

– И не знакомьтесь! – потребовал негоциант.

– А почему? – спросил Хавкин без особого интереса.

– Он антисемит! – заявил Рапопорт.

– Да что вы говорите! – удивился Хавкин, как будто Рапопорт ему открыл, что пассажирский помощник – орангутанг. – Откуда вы знаете?

– Мы подходим к Одессе в субботу днём, – сказал Рапопорт. – И я от имени евреев – а нас тут, считайте, восемь человек – попросил этого гоя, этого помощника, причаливать не раньше половины седьмого вечера, когда закончится суббота. И знаете, что он мне ответил? Не знаете? Он мне отказал!

– Но вы ведь, кажется, не религиозный? – спросил Хавкин.

– Если я ношу кепи, – сказал негоциант, – это ещё не значит, что я не еврей. – Он приподнял свою кепку, под которой ладно сидела на голове дорожная плоская ермолка.

– Понятно… – сказал на это Хавкин. – Может, сто́ит обратиться к капитану?

– Они все заодно! – обрубил Рапопорт непререкаемым тоном.

Спереди по ходу корабля накатывало на них Чёрное море.

В порт вошли назавтра, около полудня. «Прованс» ошвартовался у второго причала, опустил трап и загудел бархатным баритоном: «Привет, Одесса!»

Приехали.

Вольный пенсионер, не ограниченный в тратах, Хавкин приехал в Одессу не потому что соскучился по бронзовому Дюку на площади или по Потёмкинской лестнице, вот уже почти сто лет бежавшей к морю без оглядки. Не полузабытую Россию он приехал искать в Одессу и даже не любимую юность, с невозвратимой утратой которой не может безропотно смириться ни один теплокровный человек.

Асю, оставшуюся на косогоре, приехал он искать – жемчужную Асю, сохранившуюся нетронутой в его памяти, в наплыве янтарного времени. Он с отвращением отдавал себе отчёт в том, что всё на свете тут изменилось – всё, кроме, может, косогора над причалом. И Асе суждено было измениться – но поверхностно, но чуть-чуть: ведь должно что-то в прошлом сохраняться неискажённым!

Обустроившись в своём просторном номере гостиницы «Пассаж», Вальди подошёл к обзорному окну и, выглянув, увидел с третьего этажа живое течение толпы по Дерибасовской. Неспешные одесситы шли куда-то по своим делам, ехали автомобили. Вальди всматривался, не находя общего с тем, что видел здесь когда-то. Он подумал, что надо бы прямо сейчас спуститься вниз и, не мешкая – тут совсем недалёко, – бежать на Приморский бульвар, к Лондонской гостинице, к той самой скамейке, которая вряд ли сильно изменилась после теракта… Подумал – и досадливо отогнал эту мысль: не для того он здесь, чтобы воскрешать дух генерала Стрельникова. Да и его девушки тоже.

Но и в номере Вальди не сиделось. Неслышно ступая по ковру, он вышел в коридор, вызвал лифт и спустился в вестибюль; там было пустынно и почему-то торжественно, как в морге. Вальди прошёл в кафе, выходившее окнами на улицу, и спросил кофе.

За столиками сидели вразброс несколько мужчин, покуривали; нетрудно было определить в них иностранцев. Помешивая серебряной ложечкой кофе в тонкой фарфоровой чашке, Хавкин вглядывался в прохожих одесситов за окном и сосредоточенно накладывал скользящую картинку на бульварных парижских гуляк с их кошками и собачками на поводках или в корзинках. Разница, вроде, получалась небольшая: тот же поток жизни, люди одеты пристойно, некоторые даже излишне крикливо, и никаких кошек, зато в толпе беспрепятственно шныряют оборванные дети, выпрашивая милостыню. Похоже на Париж, но всё же не Париж. Впрочем, это и ни к чему: каждому своё, если уж, к радости сердца, не всё одинаково на белом свете и существует это самое «своё».

Вечерело. В кафе зажгли хрустальные бра на синих стенах и лампочки под шёлковыми абажурами на столиках. Идти сейчас на поиски Аси, в чужом городе, было бессмысленно. Завтра воскресенье, выходной день – вот и начнём с утра, на свежую голову…

Начинать Вальди Хавкин решил с дома на Ботанической улице, в котором жил когда-то с семьёй отец Аси, провизор Хаим Рубинер. Улица была не из центральных, редкие лавочки на ней не сверкали витринами и не перемигивались вывесками. Парадный подъезд четырёхэтажного дома был зачем-то накрепко заперт и заколочен, и попасть вовнутрь можно было только со двора. Пройдя через тёмную подворотню, Вальди увидел у открытого чёрного хода в дом старую еврейку, которая сидела на низком сапожном табурете и чистила варёную свёклу над эмалированным ведром. Клеёнчатый фартук прикрывал её растопыренные колени. Очистки, сворачиваясь в стружку, с тупым стуком падали на дно ведра.

– Вот, свекольник готовлю, – заметив внимание Хавкина, объяснила свою работу еврейка, – на свежем воздухе. А вам кого надо?

– Тут когда-то жил один аптекарь, – сказал Хавкин. – Хаим Рубинер. Слышали, может, про такого?

– Слышала про Рубинера! – возмутилась еврейка со свёклой. – Да этот весь дом был его! Он сам тут жил и квартиры сдавал.

– А потом что было? – поторопил Вальди свекольную еврейку. – С Рабинером?

– Ничего, – сказала еврейка. – Он умер. – И добавила шёпотом: – От горя. А вы думали – от чего?

– Остался кто-нибудь из семьи? – продолжал расспрашивать Хавкин.

– Всех их выселили в Гражданскую, – сказала свекольная еврейка, – и дом отобрали. – Хася, дочка ихняя, теперь тут живёт.

– Ася? Где? – продолжал допытываться Вальди. – В какой квартире?

– Они при царе всю квартиру занимали, – объяснила Свекольная, – шесть комнат. А потом Хасю перевели в комнатку за кухню, там раньше кухарка ихняя спала.

– А другие комнаты? – спросил Хавкин. – Там – кто?

– Как кто? – удивилась вопросу Свекольная. – Кого вселили, тот там и живёт – всего шесть семей. Вот я, например, с сыном, невесткой и двумя внучатами живу. Потолки высокие, кухня на шестерых.

– На шестерых… – В этом было что-то новое для Вальдемара Хавкина. – И вы сегодня видели Асю? Хасю?

– И сегодня, и вчера, – сказала Свекольная. – Каждый божий день вижу. Живём же вместе, товарищ!

Ну да. Ася почему-то живёт вместе с этой странной старухой, сидящей со своей свёклой над ведром. Когда-то, студентом, он не замечал еврейских свекольных старух и куриных стариков, они были естественной частью его одесского мира.

– А как к ней пройти? – замирая, спросил Вальди. – К Хасе?

– Никак! – сказала Свекольная. – Она на работу ушла. Вот с работы придёт на обед – тогда, конечно…

– А где она работает? – спросил Вальди.

– В лавочке галантерейной, – дала справку Свекольная. – Пуговицами торгует… А вы кто ей будете?

– Никто, – сказал Вальди. – Знакомый… Я ей передам кое-что, через вас. Можно?

– Боже мой! – сказала Свекольная. – Ну конечно! Давайте!

Вальди, заведя руки за голову, отстегнул тоненькую шейную цепочку с маленьким, с ноготь мизинца, магендавидом – памятный подарок из прошлого времени, от Аси – и протянул свекольной еврейке.

– Вот это передайте ей, – сказал Вальди, – и скажите: шесть вечера, кафе Фанкони. Я там буду ждать… А это вам, – он положил поверх цепочки хрустящий красный червонец. – Не обидитесь?

– Только не волнуйтесь, – успокоила Свекольная. – Сказать – от кого? Цепка?

– Она догадается, – сказал Вальди.

Свекольная еврейка убрала руку с цепочкой и червонцем под фартук, и Хавкину показалось, что она, из-под серо-седых косм, сползших на лоб, заговорщицки ему подмигнула.

Состоять в заговоре со свекольной еврейкой, проживающей в одной квартире с Асей, – это что-то невообразимое, чёрт знает что! И тем не менее именно так обстояло дело: Вальди ничего тут не мог поправить или изменить.

В шесть вечера Хавкин подошёл к кафе Фанкони. В студенческие годы в этом знаменитом заведении он не бывал, не был ни разу – дорого, и репутация торгово-буржуазная. Как видно уже по богатому подъезду, и нынче Фанкони привлекает не первых встречных-поперечных, а публику избранную и изысканную – то ли солидными ценами, то ли устойчивой традицией. На традиции мир держится, как на стриптизном шесте, хотя иногда и срывается.

Зал кафе был освещён золотистым мягким светом; хотелось в него окунуться как можно скорей и поплыть по течению, вглубь комнаты. Хавкин вошёл и остановился на пороге, оглядываясь и выискивая: моложавый стройный старик в отлично сшитом коричневом костюме-тройке, удобных замшевых туфлях, в бежевой фетровой шляпе, прямо сидевшей на голове, с деревянной тростью в руке, украшенной резным набалдашником из слоновой кости: раздувшая капюшон голова кобры. Он был здесь чужим, этот элегантный старик. В нём с первого взгляда угадывался приезжий издалека; он привлекал внимание. Сидя за своими столиками, посетители кафе с любопытством глядели на него – как он шёл мимо них по проходу, легко помахивая диковинной тросточкой.

Пройдя полпути – до конца зала оставалось уже немного, – он увидел слева от себя одиноко сидевшую тучную женщину, не спускавшую с него глаз из-под начерченных чёрной тушью бровей. Эта женщина выглядела лет на семьдесят, землистый цвет лица, неровно тронутого розовой пудрой, выдавал нездоровье старухи. Одета она была скорее неряшливо, чем экстравагантно, и тем отличалась от склонной к эпатажу богемной клиентуры Фанкони: синяя суконная юбка на опухлых ногах, чёрные вдовьи чулки, подвёрнутые узлом под бесформенными коленями, белая шёлковая блузка в пёстрых цветах обтягивала расплывчатую грудь. Голову венчала широкополая красная шляпа, к тулье которой была приклеена распахнувшая крылья птица табачного цвета, величиной с мышь. Табачная птица, сидевшая смирно, была на шляпном поле ни к селу ни к городу, да и сама красная шляпа никак не подходила к одутловатому старухину лицу, на верхней морщинистой губе которого явственно пробивались волоски усов. От этих усов Вальди опешил ещё сильней, чем от табачной птицы. Поравнявшись с женщиной в шляпе, он замедлил шаг, но не остановился. А усатая неподвижно, как куль, сидела на своём стуле; казалось, она свешивалась с него.

Дойдя до конца прохода, Хавкин развернулся и, не глядя более по сторонам, направился к выходу из кафе. Боковым зрением он увидел старуху с птицей, она следила за его приближением, а потом глядела ему вслед – пока он не вышел на улицу и не исчез. Она глядела на его стройную спину, на его руку с тростью, и глаза её на застывшем лице были налиты слезами – горя или же счастия…

А Вальди, выйдя на свет улицы, остановился, как после приступа тяжкого испытания, отнявшего у него все силы.

– Эй, товарищ! – услышал он оклик. – Мистер!

Официант из кафе шёл к нему, что-то держа в вытянутой руке.

– Вы вот забыли! – сказал официант, подойдя. – Дама в шляпе просила передать.

Свекольная еврейка выполнила поручение. Вальди взял свою цепочку из ладони посланца и опустил в карман жилета. Память, значит, останется при нём. А зря…

Не успел официант отойти и шага, как к Хавкину подбежал мальчишка-беспризорник, оборванец с лицом весёлым и лукавым:

– Дядечка, дай денежку!

Вальди сунул руку в карман пиджака – там было пусто. Помешкав, он выудил из жилетного кармана цепочку со звёздочкой и протянул оборванцу. Тот цапнул милостыню – и его как ветром сдуло.

Ну, вот и всё, – шагая от Фанкони к своему «Пассажу» на углу Дерибасовской, рассуждал и раздумывал Вальди Хавкин. – Больше не о чем вспоминать, можно жить дальше – не оглядываясь и не вертя головой. Хватит! Он шёл, шагал сквозь уличные скопления людей, как через чащу и прогалины, – сквозь германский Чёрный лес или индийские джунгли, составленные из холоднокровных деревьев. Всё кончено, можно уезжать отсюда хоть завтра. Куда? Во Францию, в Испанию – какая разница… Повсюду в мире одинаково хорошо, если идти вперёд, а не глядеть назад, не шебаршить кочергой погасшие угли. Ну, действительно, не идти же сейчас в Университет, к Киту, не ехать же на Большой фонтан к тому косогору. Всё кончено! Круг, наконец, замкнулся. Может, всё было так устроено изначально, и вот теперь начнётся снова: необъяснимое просветление на остаток жизни, который не дано вычислить, отщёлкивая косточки на перекидных счётах. Довольно экспериментов с воспоминаниями – они тянут на дно, как чугунный балласт. Завтра, первым же пароходом – не всё ли равно, куда: на юг, на запад или на восток.

В вестибюле администратор протянул ему из-за стойки визитную карточку с золотым обрезом:

– К вам гость, господин Хавкин.

«Семён Наумович Певзнер, – значилось на карточке. – Психоаналитик, профессор».

Имя профессора ни о чём не говорило Вальди. «Но самое время, – он подумал, – для психоанализа. Просто в точку!»

– Просил что-нибудь передать? – спросил Хавкин, двумя пальцами держа визитку над мраморной стойкой.

– Он ждёт в холле, – ответил администратор. – Вон сидит…

– Давно ждёт? – спросил Хавкин, убирая визитку в портмоне.

– Нет, недавно, – сказал администратор.

Хавкин пересёк квадратное пространство холла и подошёл к мужчине преклонного возраста, с аккуратной седой щёточкой волос на голове, поднявшемуся ему навстречу из глубокого кресла.

– Профессор Певзнер? – спросил Хавкин.

– Несомненно, – ответил гость. – Рад познакомиться с вами, Владимир Аронович! Я много слышал о вас…

– От кого же? – довольно-таки бесцеремонно перебил Хавкин, которого по имени-отчеству назвали впервые за много десятилетий – он и забыл, как звучит такое обращение.

– От коллег-медиков, – сказал Певзнер, – и прежде всего от доктора Зигмунда-Шломо Фрейда, моего друга.

– Да что вы говорите! – удивился Вальди, приглашая Певзнера садиться и усаживаясь против него. – Мы встречались с доктором Фрейдом в Лондоне, на какой-то научной конференции, очень мимоходом.

– Фрейд необыкновенный человек, – сказал профессор Певзнер. – Он оценивает собеседника за несколько минут общения. Досконально. Это особый дар… Но меня привёл к вам не психоанализ.

– Тогда что? – спросил Хавкин. После произошедшего в Фанкони он не испытывал никакого желания вести разговоры с кем бы то ни было.

– Вы, может быть, слышали об одесском Палестинском обществе? – начал Певзнер.

– Нет, признаться, – сказал Хавкин. – Не приходилось.

– Мы тут у властей не в чести, – продолжал профессор, – хотя нас пока что не закрывают и не разгоняют.

– Почему вас должны разгонять? – машинально проявил интерес Хавкин.

– Власти препятствуют оттоку евреев в Палестину, – объяснил Певзнер, – это противоречит их национальной политике. Большевики хотят, чтобы евреи пахали землю и гоняли овец здесь, а не там. Чтоб перековались и стали советскими людьми. А мы не хотим.

– Да… – сказал на это Хавкин.

– Они бы со мной давно расправились, если б не мой американский паспорт, – продолжал Певзнер. – Всех бы нас пересажали или, в лучшем случае, сослали в какую-нибудь еврейскую сельхоз-коммуну, в степной Крым, где, как говорят русские люди, Макар телят не гонял.

– Сочувствую, – сказал Вальди Хавкин. Профессор Певзнер был не первым палестинофилом на его пути.

– Мы приглашаем к нам знатных одесситов, – сказал профессор, – чтобы поднять вес Общества в глазах властей. И вы…

– Вы хотите сказать, что я – знатный одессит? – насторожился Хавкин.

– Ну конечно! – воскликнул Маркус. – И тут не имеет значения, кто вы: сторонник возрождения еврейского государства в Палестине или нет. Вы заявили о своей позиции в беседе с нашими представителями ещё накануне Первого сионистского конгресса. Не так ли?

– Так, – подтвердил Хавкин. – Я за сохранение еврейства в странах рассеяния. Но я не занимаюсь политикой, никакой политикой! Боже упаси! Так зачем же я вам понадобился?

– Никто не понуждает вас ехать жить в Палестину, – терпеливо продолжал профессор Певзнер. – Живите, где хотите! Палестина нужна нам как еврейский Национальный дом и прибежище для тех, кто видит цель в полновесном возрождении народа.

– Там арабы живут, – возразил Хавкин. – Сначала нужно найти решение арабского вопроса, а потом строить государство. – Он, вопреки своему желанию, втягивался в спор, и это отвлекало его от только что пережитого убийственного крушения надежд в трёх кварталах отсюда. – Иначе будет война, потом ещё одна, и ещё…

– Палестина – это наша земля, оккупированная арабами, – в знак несогласия повёл головой Певзнер. – Мечта о Иерусалиме сохранила наш народ от ассимиляции и вымирания.

– Мечта о Боге на Храмовой горе, – поправил Хавкин профессора. – Но на этой горе, над Краеугольным камнем, арабы, как вам известно, поставили свой Золотой купол. А сам Камень превратился из надгробия Адама и Евы в академический артефакт.

– Наш артефакт! – шёпотом вскричал профессор. – Наш! А что там построено, может быть разрушено!

– Герр Фрейд тоже так думает? – спросил Хавкин.

– Нет, – сказал Певзнер. – Он думает иначе. Он думает, почти как вы.

– После разрушения Второго храма, – сказал Хавкин, – Бог вывел евреев из Палестины, как когда-то вывел из Египта.

– Ну, что ж! – к удивлению Хавкина, не пустился в спор Певзнер. – Теперь пришло время возвращаться… Вы когда-нибудь были в Палестине, Владимир Аронович?

– Никогда, – сказал Хавкин.

– Почему бы вам не поехать и не посмотреть? – спросил Певзнер. – При виде оливковой рощи где-нибудь в Галилее сердце еврея не может остаться холодным. Посмо́трите – и возвращайтесь! И присоединяйтесь к нам! А Иерусалим можно оставить на потом, на следующий раз: арабский город, замусоренный, грязный. Но мы его приведём в порядок.

– Вы говорите – Галилея? – спросил Вальди. – Оливковые рощи? А что ещё?

– Цфат, – сказал Певзнер. – Горное гнездо каббалистов. Сказочный город на склоне горы, окружён лесами и оврагами. Райское место! Езжайте – мы оплатим вашу поездку.

– Не надо, – отклонил Хавкин. – Я сам.

– Тогда я скажу вам кое-что как психоаналитик из окружения Фрейда, – сказал профессор Певзнер. – Что-то, я вижу, с вами произошло, какое-то тяжкое испытание, вы подавлены, удручены и склоняетесь к депрессии. Гарантирую, путешествие в Галилею выведет вас из этого состояния. Тем более, вы и сами хотите, не откладывая, кардинально сменить обстановку… Из Одессы ехать не так уж далеко.

– Цфат? – переспросил Хавкин.

– Цфат, – подтвердил Певзнер.

– Надо же… – сказал Хавкин и взглянул на Певзнера благодарно.

ХІІІ. АНГЕЛЫ И КАБАНЯТА

Вся наша жизнь состоит из проходов из точки А в точку В или же бесцельных – прогулочных, пеших или конных, на колёсных средствах передвижения, кораблях или воздухоплавательных аппаратах. Мы всё время куда-то идём или едем, изредка останавливаясь лишь для того, чтобы утолить голод и набраться сил для дальнейшего хода. Сон тоже, как правило, хотя и не всегда, требует приостановки движения; всматриваясь в диковинные картины сновидений, мы покидаем окружающую действительность, совершенно забываем о привычном тиканье часов с минутами и перемещаемся в соседнюю вечность, где, по слухам, ни о каком времени речь не идёт.

Последний участок пути, от Галилейского моря до Цфата, выдался для Вальди Хавкина самым тяжёлым: дряхлый автобус, похожий на атрибут страшного аттракциона Луна-парка, подпрыгивал на колдобинах каменистой горной дороги, скрежетал и охал. Трясло. Столб раскалённой солнцем пыли шёл за автобусом, как погонщик, и пассажиры, арабы и евреи, спасались от удушья, обматывая лица платками и подручными тряпками.

На исходе дня посвежело, мёртвая желтизна низового запустенья сменилась горной зеленью. Снулые пассажиры приободрились: скоро конец дороги, Цфат за холмом. Подъезжаем…

При въезде в город, висевший, как пряжка, на плече горы, Вальди успел разглядеть в наплывающих сумерках, глубоко внизу, под ногами, великолепный лес и овраги, его рассекающие. Гостиница, куда его привёз нанятый на автобусной остановке извозчик, оказалась обыкновенной корчмой с жилыми комнатами: кровать, стол, стул, рукомойник. Распаковав свой дорожный баул, Хавкин вышел пройтись перед сном.

Цфат был похож на игрушечный город, по узким и горбатым улочкам которого двигались игрушечные люди – в еврейских средневековых кафтанах и белых арабских рубахах до земли. Из приоткрытых дверей синагог выбивался на улицу золотистый свет и молитвенный гомон голосов. Вальди это почему-то, к его собственному удивлению, пришлось по душе, но заглядывать в синагогу он не собирался. Может быть, как-нибудь потом, завтра…

Он вернулся в гостиницу, вполне удовлетворённый исходом этого долгого дня. В номере, на столе, его ждал ужин: тарелка толчёного гороха, политого оливковым маслом, кружок местного козьего сыра, хлебная лепёшка и кувшин с холодной водой, подкисленной лимоном и заправленной листиками мяты. Ложась в постель, застланную грубой полотняной простынёй, Вальди испытывал почти блаженство: в игрушечном Цфате, один, недоступный ни для кого… Вскоре, в темноте комнаты, возник этот лесной овраг внизу, под горой, и что-то ему напомнил ускользающее, уходящее сквозь пальцы, – и мимолётное беспокойство коснулось его души.

Ему снился лесной овраг, он шёл бесцельно по его отрогу, руками отводя кустарник. Беспокойство не рассеивалось и не оставляло его – он узнавал этот зелёный лог, но никак не мог припомнить, зачем и когда здесь был раньше. В кустах поодаль, на другой стороне, слышался треск сухих ветвей – там кто-то теснился и топтался. Вальди всмотрелся – коричневые в бежевую полоску кабанята выглядывали из зарослей. Всматривающийся Вальди их ничуть не занимал, хотя они, по дикости своей природы, не могли его здесь не учуять. Внимание коричневых кабанят было направлено к верховью оврага, словно бы они ждали появления оттуда кого-то, куда более значительного, чем Вальди Хавкин… Направил взгляд вверх по оврагу и он, и стал ждать.

И они появились – четыре белых ангела, легко бегущие по траве, босиком. Вальди радостно их узнал – это они, они, хотя с тех лондонских времён первой встречи прошла целая вечность! Он захотел выйти из кустов и поздороваться с ангелами, поклониться им – но потом оценил двусмысленность своей затеи и остался на месте… Ангелы проскользнули мимо него, развернулись в устье оврага, снова поравнялись с Вальди Хавкиным и промелькнули. Стоя совершенно неподвижно, он не расслышал их дыхания, сколько ни вслушивался. А они словно бы прочертили травяную тропу по дну оврага, перемахнули через взлобок узкого верховья и исчезли. И кабанята исчезли из кустов, ушли в лес.

Перед рассветом Вальди поднялся с кровати и вышел из гостиницы на совершенно пустую улицу. Голова его была свежа, глаза жадны.

Ночь редела.

Солнце, восходя, выглянуло из-за дальних холмов и выплеснуло мягкий свет в озёрную долину, плавно подымавшуюся к далёкому горному горизонту.

Пока солнце только набирало высоту и не било светом отвесно, а посверкивало искоса и не в полную силу, происходили удивительные вещи: вот, открывая вид, добрые складки земли наползают друг на друга вплоть до самой кромки холмов, до кипящего ободка солнца… Отвесный свет сейчас обрушится и ударит, и расправится с живой перспективой, и разгладит её в плоский пейзаж.

А в тёмной горной поросли обозначились тем временем переменчивые признаки дня – разнотонные, как праздничные лампочки, кусты зелёного оттенка: нефритовые, фисташковые, цвета мятного листа и неспелого лимона. День накинул пёстрое великолепие на зелёную шкуру долины, и вот прямо сейчас, неведомо откуда, явится Нечто, учинившее здесь всё это волшебство. Нечто, которое одни называют Высшей силой, а другие – Богом.

День пожаловал в Цфат, а горожане, очевидно, не заметили в этом ничего примечательного: день приходит, и день уходит… Редкие ранние жители появились на улочках, одни шли в синагоги, другие на базар. Хавкин, похоже, был здесь единственным, бесцельно бродившим по игрушечному городу. Он испытывал необъяснимый подъём, он с упоением глядел вдаль перед собой, вдоль ступенчатых крутых улиц, не оставляя надежды увидеть ненароком своих босоногих ночных встречных. Новый день стал для Вальди продолжением дивной ночи; граница между ними не была проведена. В свободном от навязчивого времени Цфате, под небом, казавшимся ему светлей и выше, чем вчера, Вальди ждал чего-то, что непременно должно было случиться, – сказочного и необъяснимого. Задним умом он неохотно отдавал себе отчёт в том, что всё это не больше, чем его выдумки, что день пройдёт, за ним ещё один, и наступит час отъезда.

Словно спокойным течением, его вынесло к дверям синагоги, и он послушно вошёл внутрь старинного здания. Двери были двустворчатые, деревянные, испещрённые незатейливой резьбой: цветы, львы, сведённые большими пальцами благословляющие руки. В золотистой полутьме зала, тускло освещённого прыгающим пламенем дюжины восковых свечей, Хавкин не сразу разглядел у дальней стены длинный, грубо сколоченный стол на каменном приступке. За столом разместились семеро мужчин, одетых в случайное платье: один в широчайших курдских штанах, другой в обветшалом испанском камзоле с обрывками серебряного позумента, третий в лиловой бархатной жилетке поверх белой ночной сорочки. Перед каждым из них стояла кружка с чаем, и лежал на голой столешнице коржик, посыпанный сахарным песком. Во главе стола по-хозяйски вздымался неопределённых лет старик с бритым светлым лицом под белой шапкой волос, перед ним лежала раскрытая книга, в которую он поглядывал. Можно было с уверенностью предположить, что светлолицый старик ведёт здесь важную работу со своими застольными гостями – учит их либо наставляет.

Не желая мешать, Вальди, оглядевшись, опустился на низкую скамью у входа. Его почему-то притягивала эта картина: старик с учениками, в золотистой полутьме. Синагогальный служка подсел к нему, возникнув из полутьмы.

– Вы пришли учиться? – шёпотом спросил служка. – Чаю хотите?

– Да, – сказал Хавкин.

– И коржик? – спросил служка.

– Тоже, – сказал Хавкин. – А что они учат?

– Каббалу, – сказал служка. – Это синагога рабби Моше Альрои.

– И это он там сидит, за столом? – спросил Вальди.

– Ну да, – ответил служка. – С учениками… Вы, что, не знаете рабби Моше Альрои? Он самый знаменитый каббалист на свете, как можно не знать!

– Я приезжий, – оправдался Хавкин, дивясь такому разговору со служкой. – Специально приехал. – И ждал, когда служка спросит, откуда он специально приехал в Цфат. Но служка не спросил.

– Пойду, чай принесу, – сказал служка, поднимаясь со скамьи.

Он пересёк пустой молитвенный зал и, шагнув на приступок, подошёл к рабби. Подняв голову, Альрои слушал наклонившегося к нему служку.

«Что бы это всё могло значить», – думал и размышлял Вальди Хавкин со своей скамьи. Более всего он удивлялся тому, что, ничуть не противясь, сидит, в этой молельне в ожидании чая с коржиком и ведёт пустые разговоры со служкой. И не может отвести глаз от чужого светлолицего старика во главе стола.

– Он вас зовёт, – сказал служка, вернувшись к Хавкину.

– Меня? – переспросил Вальди. – Но на каком языке…

– Ну, не знаю, – сказал служка. – Идите, идите!

Рабби следил, как Хавкин шёл по залу, приближаясь.

– Я хочу вас благословить, – сказал рабби Альрои, когда Вальди поднялся на возвышение.

– Я не верю в Бога, – сказал правду Хавкин.

– Зато я верю! – живо возразил рабби.

– А как же тогда вы без ермолки! – сказал Вальди. – В синагоге! – До него вдруг дошло, что он говорит с Альрои на идиш, и ему стало хорошо и легко.

– Если я надену ермолку, – сказал рабби и улыбнулся, а голубые глаза потеплели, – я не стану ближе к Богу ни на выдох. Даже две ермолки, а поверх ещё лисью шапку! Но кому нравится, пусть себе надевает – это дело свободного выбора, как всё в нашем мире. Ведь и вы пользуетесь этим выбором, не так ли…

– Да, это так, – согласился Вальди.

– Вы выбираете между единобожием и многобожием, – продолжал Альрои, – в пользу Высшей Силы. Я тоже. Высшая Сила единообразна, но и бесконечно множественна; и это с трудом укладывается в нашем понимании.

Разговор этот, понимал Хавкин, долго не продлится; более всего ему хотелось спросить рабби о ночном сне, о белых ангелах – и утвердиться в своих непостижимых для здравого разума догадках ему хотелось.

– Мне кажется, – начал Вальди, – я не случайно сюда зашёл, в вашу синагогу. И вот…

– Судить следует по результату, а не по причине, – сказал рабби. – Причина не более чем частность, чего никак нельзя сказать о результате. Вы многому удивляетесь, мой господин, и это даёт вам жизненную силу. Пока человек удивляется – хорошему или дурному, неважно, – он существует!

– А результат? – спросил Вальди.

– Результат не виден, – сказал рабби, – и никакая спешка тут не поможет… Но вы спешите спросить меня о диве, которое кажется вам сейчас самым главным. Спрашивайте!

– Рабби, ангелы – есть? – тихо, как о тайном, спросил Вальди.

– Я не видел, – не понижая голоса, сказал рабби Альрои. – Но вы же их встретили – значит, они есть.

– Значит, есть… – потерянно повторил Хавкин. – Они и те… – он оборвал фразу и замолчал.

– …и те, кто выглядывали из кустов, – закончил рабби за Вальди Хавкина. – Вам стоило ехать в Цфат, в такую даль, чтобы удостовериться в этом.

– Вы и это знаете, – чуть слышно пробормотал Вальди. – Непостижимо!

– Я каббалист, – расслышал бормотанье светлолицый старик. – Знание – это моя работа. Но ничто не открыто нам до конца, и, прежде всего, знание.

– Почему? – спросил Хавкин.

– Потому что конца не существует, – сказал рабби. – Мы его придумали, как и многое другое, для собственного удобства.

– А что же существует? – спросил Хавкин.

– Традиция! – оживился Альрои. – Наша традиция настораживает, иногда отвращает. Но она необходима, евреи держатся на ней, как птицы на ветке. Это традиция сохранила нас, разбросанных по всему свету бродяг. Чем строже традиция, тем выше стена, охраняющая народ от распыления. Хотя носители этой нашей традиции предстают в глазах множества совершенными дикарями.

– Кто они, эти дикари, оберегающие народ? – продолжал расспрашивать Вальди. – Я запомню…

– Самые неприступные из них – литваки в их иешивах, – сказал Альрои. – Литовские ультраортодоксы. Люди-скалы. Глядя на их твердокаменность, евреи начинают задумываться над своим предназначением.

– Избранностью? – с сомнением в голосе спросил Хавкин.

– Куда трудней! – опроверг рабби. – Мы не избранники, мы избравшие: Авраам избрал Бога, а не наоборот.

– Свобода выбора, – неуверенно молвил Хавкин и взглянул на Альрои – подтвердит он или опровергнет сомнительное предположение.

Светлолицый старик никак не реагировал. Он выпростал руки из кургузых рукавов своего пиджачка, свёл большие пальцы и, возложив ладони на голову Вальди, стал читать слова благословения.

Выйдя на волю, Хавкин словно бы погрузился с головою в другой, сопредельный мир. Он и игрушечным ему теперь не казался, а так: своеобразным, да и то лишь до резных дверей синагоги светлолицего старика. За теми дверями начинались дивные чудеса, объяснения которым не следовало искать.

Неспешно шагая в гостиницу, Вальди намеревался остаться там, в своём номере, до самой ночи, а наутро, пораньше, отправиться в обратную дорогу, вниз: всё, что только можно было и нужно, он в Цфате уже получил.

Но на исходе дня он передумал: ему захотелось перед отъездом ещё разочек зайти в синагогу Альрои – просто тихо поглядеть на старого рабби, на его голубоглазое лицо, на его нищий кургузый пиджачок – и сохранить этот образ навсегда в памяти. Он и двинулся, и предвечерье освещало ему путь.

Зашёл час вечерней молитвы Маарив, синагога была полна молящимися. Выглядывая из-за спин, обтянутых чёрными лапсердаками, Вальди не различил в глубине зала ни каменного возвышения, ни деревянного стола на нём, ни светлолицего старика с разномастными учениками, словно там их никогда и не было.

– Простите, – наклонился он к ближнему молящемуся еврею, – это синагога Альрои?

– А чья же ещё? – изумлённо откликнулся этот еврей. – Ну, конечно!

– А где рабби Альрои? – предвидя дикое, спросил Вальди.

– Он умер, – сказал еврей.

– Как умер?! – отшатнулся Вальди Хавкин. – Когда?

– Четыреста семьдесят шесть лет тому назад, – сказал еврей и вернулся к молитве.

Спускаясь по тряской дороге к Галилейскому морю, в каменную Тивериаду, разомлевшую от жары, Вальди знал, что больше никогда сюда не вернётся. Он не испытывал от этого ни грусти, ни печали, свойственные иногда дотошным путешественникам, налившим глаза чудесами в чужих пределах. Раскалённые эти края не были ему безусловно чужими, но и своими, родовыми он принимал их лишь отчасти; пример древних евреев, не на птичьих правах здесь когда-то проживавших, бесповоротно его не убеждал. Игрушечный Цфат, расположившийся вокруг синагоги Альрои, он связывал не с Галилейскими горами, а решительно его помещал на Седьмом небе, среди звёзд.

– Лозанна на берегу Женевского озера подходит мне для жизни больше, чем Тивериада или, если вам угодно, Тверия на берегу Галилейского моря! – раз за разом внушал Вальди Хавкин своему собеседнику и соседу по постоялому двору «Привал в Тверии» Аврааму бен-Элиэзеру. Но этот Авраам, религиозный авторитет родом из белорусского Пинска, внушения Хавкина пропускал мимо ушей и не принимал их к сведению.

– Тверия – один из четырёх наших священных городов, – твердил своё Авраам из Пинска. – Иерусалим, Хеврон, Тверия, Цфат. Вы только посмотрите на эту башню! – он повёл рукою в сторону обрушившейся круглой башни, сложенной из чёрных тёсаных камней. – Из этих – вот этих самых! – камней крестоносцы строили свои замки. И где они сейчас, эти крестоносцы? Где Саладин? Где тутеры? Их нет, нет и нет! А мы с вами сидим здесь, на берегу озера, и пьём чай.

Авторитетный Авраам приехал сюда помолиться у святых могил праведных учителей – многие из них залегли в своё время в землю Тверии на вечное хранение и обрели здесь последний приют. Уроженец дремучего Полесья приехал из Иерусалима, куда он, с раввинским дипломом в кармане, перебрался в самом начале века из лесных славянских краёв, поселился в Еврейском квартале и теперь наставлял в учёбе слушателей иерусалимской иешивы «Свет Акивы». Три десятка студентов самых разных возрастов высоко ценили своего учёного наставника. Авраам бен-Элиэйзер был убеждённым ортодоксом, но до литовских ультраортодоксов ему было далеко; сословные различия в еврейском мире очень глубоки и обрывисты.

– Вы поехали в Цфат, потому что у вас еврейское сердце, – разглаживая белый занавес бороды, убеждал и уговаривал Хавкина рав Авраам бен-Элиэзер. – Вы ищете себя в народе.

– Я ищу себя в себе, – поправил Вальди.

Просвещённость раввина в религиозном законоучении привлекала Хавкина, а схоластика с полесским подмесом не отвращала; он готов был дискутировать с учёным евреем.

– Вы искали себя в Цфате, – сказал Авраам. – Нашли?

– Ещё нет, – признал Хавкин. – Но приблизился.

Он рассказал авторитетному Аврааму о встрече с рабби Альрои, жившем на свете пятьсот лет назад, а об ангелах умолчал; ортодокс, пожалуй, бег ангелов в овраге поставил бы под сомнение.

– Вам выпало большое счастье, – помолчав, сказал Авраам бенЭлиэзер. – Мне не выпало, никому не выпало, а вам выпало… Редко, очень редко великие каббалисты возвращаются из прошлого в наше время и являются кому-нибудь из людей. Я знаю о них, но вы первый, кого я вижу собственными глазами. Значит, и мне выпало большое счастье – меньшее, чем вам, но очень большое.

Слушая раввина, Вальди чувствовал неловкость: он ничем не отличился, чтобы осчастливить Авраама бен-Элиэзера из Пинска.

– Вы только посмотрите на это озеро! – с подъёмом продолжал рав. – Где вы ещё такое увидите? Это же скрипка, а не озеро! Но совершенно необязательно жить в Тверии, на берегу, если вам здесь не нравится. Живите себе на здоровье в Иерусалиме!

– Я еду через Яффу, – попытался возразить Хавкин. – Там сажусь на пароход.

– Так сделайте крюк! – нашёл выход рав Авраам. – Быть здесь и проехать мимо Иерусалима! Где вы такое видели!

Вальди молчал, подыскивая ответ. «Сделайте крюк» – а почему бы, собственно, и нет? Что мешает? Никто не скучает по нему ни в Париже, ни в Лондоне, кроме, быть может, Джейсона Смита, интерес которого к нему тоже несколько поостыл после окончания войны… Предложение раввина не стоило отметать с порога – хотя бы ради того, чтобы увидеть Иерусалим и поставить точку в конце абзаца. Наступает старость, приходит время расстановки точек, и ничего с этим не поделаешь.

– Если бы вы пошли учиться в мою иешиву, – продолжал между тем рав, – я бы сделал из вас настоящего еврея. И вы бы нашли всё, что ищете.

– Вы так думаете? – спросил Вальди с некоторым сомнением.

– Уверен, – ответил раввин.

После Цфата Иерусалим, распластанный меж жёлтыми холмами, как шкура для просушки, показался Хавкину ещё более пыльным и унылым, чем был на самом деле. Библейские названия разрушенных цистерн и каменных закоулков тревожили слух Вальди Хавкина, но не его душу. В этом нищем азиатском захолустье он не находил, сколько ни вглядывался, ни Давида, царя, с террасы дворца наблюдающего украдкой за красивой Вирсавией в её бассейне, ни, тысячелетие спустя, римских варваров, поджигающих Храм, от которого останется длишь обломок, кровавая выдумка судьбы – Стена плача. И, не находя, Вальди не обнаруживал воспалённых связей со своим прошлым, здесь протекшим в незапамятные времена, да и настоящее вызывало в нём неприятные противоречивые сомнения. Он не готов был признать родство с выпрашивающим подаяние стариком, рассевшимся на камнях земли и, водя корявым пальцем по странице, читавшим нараспев из Книги пророков, а чернобородый еврей, ехавший по базару верхом на осле, был ему и вовсе совершенно чужим. Но он желал, желал требовательно и необъяснимо, чтобы еврей на своём осле ездил по базару до скончания времён, и нищий чтец Пророков сидел здесь всегда. И в этом желании крылась связь, и связь была неоспорима.

Иерусалим казался ему провинциальным запущенным музеем, куда стоило заглянуть, чтобы подивиться на экспонаты. Пёстрое тесное многолюдье – евреи, арабы и христиане – тоже было своего рода экспонатом города, придававшим ему не столько интернациональные, сколько разномастные черты, вызывавшие подспудное беспокойство у наблюдателя. Хавкин был европейским наблюдателем, и если он по чему и тосковал в Иерусалиме, так это по Европе. Поселиться здесь, среди святых памятников, арабов и евреев ему хотелось ещё меньше, чем в Индии с её десятками тысяч туземцев, коротающих жизнь на улицах больших городов и спящих на тротуарах под открытым небом. Поселиться – нет, но способствовать еврейской жизни здесь, будь то бесприютный чтец Пророков, торговец субботними халами вразнос или Авраам бен-Элиэзер в его иешиве.

Иешива бен-Элиэзера помещалась в просторной комнате, тесно заставленной столами и случайными стульями и лавками. Ученики, в возрасте от восемнадцати лет до серебряных седин, сидели за столами, уткнувшись в потрёпанные книги, знававшие лучшие времена; помещение по самый потолок было наполнено прилежным гулом голосов.

Вальди нашёл в уголке свободное место, и сосед по столу – молодой человек с витыми пейсами, заложенными за уши, – услужливо придвинул к нему открытую книгу Ветхого Завета. Значит, вот он, этот молодой человек, и три десятка других слушателей стали бы соучениками Вальди, если б он принял приглашение раввина Авраама бен-Элиэзера из Пинска и поступил учиться к нему в иешиву с тем, чтобы стать настоящим евреем. Хавкин не отнёсся к этому удивительному приглашению всерьёз, потому что и без учёбы осознавал себя отнюдь не фальшивым, а самым что ни на есть настоящим евреем Маркус-Вольфом Ароновичем Хавкиным из Одессы. Пусть европейским, пусть далёким от бытовых религиозных предписаний – но настоящим! Профессиональные евреи, на каждом шагу декларирующие свою принадлежность к еврейству, были ему отвратительны. Рав Авраам, правда, не нуждался ни в каких декларациях, его национальная жажда была сполна утолена проживанием в Иерусалиме, но, не в обиду ему будь сказано, светлолицый рабби Альрои, в отличие от рава бен-Элиэзера, квартировал не по-соседству с Божьей горой, в Святом граде – он обитал в слепительной близости к Высшей силе. Так, во всяком случае, оценивал непростую ситуацию Хавкин, пользуясь своим несомненным правом свободного выбора.

Вальди не намеревался засиживаться в Иерусалиме – он увидел то, что хотел увидеть, и запечатал ту брешь, которая зияла в его отдалённых представлениях о Святой земле. Он нетерпеливо поторапливался, спешил спуститься в Яффу и ступить на палубу парохода, – но только после того, как непременно и обдуманно встретится с теми, кого Альрои назвал неукоснительными хранителями традиций, – «литваками».

Встречу устроил бен-Элиэзер. Приезжий литвак по имени рэб Залман, влиятельный мудрец из Ковно, явился в иешиву «Свет Акивы» в обеденный час, когда там было пусто. Он был одет в серый полосатый кафтан, подпоясанный чёрным кушаком. На голове его сидела высокая круглая шапка, отороченная чёрным мехом. Белые руки с тонкими чуткими пальцами, идеально подходящими для перелистывания книжных страниц, неопровержимо свидетельствовали о том, что рэб Залман не водонос и не дровосек. Крупное подвижное лицо литвака, опушённое рыжеватой бородкой, выдавало в нём человека умственных занятий; он выглядел старше своих лет.

– Мы оба тут гости, – сказал литвак, поздоровавшись и с интересом ощупывая Хавкина взглядом глубоко посаженных проницательных глаз. – Вы из Европы, я из Ковно. Вы захотели встретиться со мной, а не я с вами. Зачем?

– Разве Ковно это не Европа? – не желая с порога переходить к делу, вопросом на вопрос ответил Хавкин.

– Ковно это Ковно, – сказал рэб Залман. – А Вильно – это литовский Иерусалим… Итак, рэб Хавкин?

– Итак, рэб Залман, – уступил нажиму Хавкин, – я хочу задать вам вопрос… Можно?

– Для этого вы меня позвали, а я пришёл, – сказал литвак. – Задавайте!

– Чем вы, литваки, – спросил Хавкин, – лучше, чем хасиды, или религиозные сионисты, или умеренные ортодоксы, как Авраам бенЭлиэзер, или даже такие неуправляемые евреи, как я? Ну, чем?

– Мы охранители традиций, – ответил литвак, – а на них держится еврейство. Всё еврейство, рэб Хавкин, включая и вас! В этом наше предназначение, и больше ни в чём.

– Ответ принят, – сказал Хавкин, и литвак поглядел на него с новым интересом. – А теперь: ваши литовские иешивы нуждаются в средствах к существованию – для того, чтобы вы и дальше усердно охраняли наши традиции, и евреи – все евреи! – испытывали к вам чувство благодарности.

– Да, нуждаются, – помедлив, сказал литвак. Он, как видно, искал подвох в словах Хавкина. – Мы существуем на пожертвования.

– А если пожертвования придут от такого сомнительного еврея, как я, – сказал Хавкин, – вы их примете?

– Почему сомнительного? – несколько смешался литвак.

– Дело в том, что я не придерживаюсь традиций, – охотно объяснил Хавкин. – И поэтому, я уверен, для многих из вас, ультраортодоксов, я хуже козла и барана. Да что там барана! Хуже гоя, потому что с гоя взятки гладки, а я, всё же, чистокровный еврей… Так примете или откажетесь?

– Примем, – сказал литвак и улыбнулся во всю ширину лица. – Потому что нельзя на еврее, каким бы он ни был, ставить крест! Это грех страшный!

ХІV. ПО ПУТИ К ЛЕТЕ

Чем ближе к Лете, тем голей берега. Об этом беспечально думал и рассуждал Хавкин, провожая взглядом коричневые валуны яффского порта с кормы парохода «Роза ветров».

Действительно, за послевоенные годы круг знакомых Вальди сузился и поредел: те умерли, а другие исчезли куда-то, и искать их не было ни желания, ни тяги. Он не испытывал стеснения от подступающего с годами одиночества. Пёструю пустоту многолюдства, свойственную молодости, он вспоминал с неприязнью.

Один, на корме «Розы ветров», взявшей курс в пустынное море, он великолепно себя чувствовал. Нежно-серая даль, мягко смыкавшаяся на горизонте с блёклым, выгоревшим на солнце небом, пела ему о расплывчатом бесчувственном времени и о Вечности, к которой он сегодня стал ближе, чем был вчера. К той Вечности, что лежит по ту сторону реки Лета – её никак невозможно ни вброд перейти, ни с паромщиком расплатиться подобру-поздорову: никаких денег не хватит.

Ловя лицом влажную морскую прохладу, Вальди улыбался самому себе: за переправу платить не придётся, его деньгам найдено куда лучшее применение. Денег было много: расплачиваясь с ним за работу в Йоркшире, в лаборатории Военного министерства, англичане проявили настоящую щедрость, и жалованье за долгие годы индийского лесного труда составило немалую сумму, и высокая пенсия Государственного бактериолога поступала неукоснительно на банковский счёт… Сказать о Вальди «обеспеченный пожилой господин», значит не сказать ничего; махатма Хавкин был богат. И не раз, просматривая свои банковские документы, он со вздохом вспоминал старинную еврейскую поговорку: «На погребальном саване карманов нет». Для неженатого и бездетного Хавкина эта горькая истина была актуальна вдвойне.

«Время насаждать, и время вырывать посаженное…» Дорожная Библия в коричневом кожаном переплёте, которую Вальди приобрёл, выйдя на пенсию и освободившись ото всех обязательных занятий, была заложена на Экклезиасте. Всю жизнь Владимир Хавкин, как корявый сеятель, насаждал, стремясь улучшить мир. «Всему своё время…» Теперь, на излёте, пришло время Хавкину подводить итоги и расставлять точки. «Время плакать, и время смеяться…» Не с чего было ему смеяться, разве что грустно улыбаться над унесёнными ветром иллюзиями молодости: мир как шёл своим путём, так и продолжал идти, не отклоняясь от него и не приближаясь к лучезарной справедливости ни на шаг, ни на полшага. «Нет ничего нового под солнцем». Как это ни печально, но это именно так. Экклезиаст был экспериментатором, испытателем жизни и смерти, и ничего с его времени не изменилось под солнцем. Кто он, этот гениальный провидец? Вальди желал знать, не знал, и незнание огорчало его; заглядывая в колодец прошлого, он упирался взглядом во тьму. Перечитывая заложенные страницы Библии, он лишь раз за разом укреплялся во мнении, что царь Соломон, которому приписывается авторство Книги проповедника, не имеет к ней ни малейшего отношения. Гениальные книжки сочинять – не царёво дело; на то есть пророки и писатели.

Не оглядываясь назад до шейной ломоты, вольный пенсионер Хавкин тем не менее чётко разделял прожитое на несколько неравномерных отрезков: боевое участие в Народной воле, противостояние смертоносным эпидемиям в Индии, изобретение бактериологического противовеса варварской газовой отраве. Четвёртая, финальная часть, выходит дело, отводилась на осмысление прошлого. Такая перспектива не привлекала Хавкина: время не обволакивало политический террор благородной позолотой, не говоря уже о том, что пресловутый паритет держался на острие иглы: отравляющие газы и смертоносные бактерии содержались под замком лишь до того часа, когда какой-нибудь преступный безумец не выпустит их оттуда… Чтение Экклезиаста утешало Вальди, но ненадолго. Роль стареющего диванного мыслителя и любопытного туриста его не устраивала. Заслуженный отдых был ему противен. Он нуждался в ответственном занятии, которое освободило бы его от этого обрыдлого «досуга», посвящённого пережёвыванию пережитого.

Считаные дни, проведённые Хавкиным в Палестине, принесли ему опустошающее облегчение; он словно бы родился наново. На палубе «Розы ветров», отчалившей от еврейских валунов, приобретавших по мере удаления нежный перламутровый окрас, Вальди обдумывал своё новое занятие, внушённое ему в Цфате, в той синагоге, тем светлолицым стариком на весь остаток жизни – до последнего берега. Хавкин, отплывая, сознавал с удовлетворением, что связь с этим перламутровым берегом, проколотым финиковыми пальмами, не ограничится существенной ежемесячной подкормкой литовских иешив. То будет одностороння связь, и тем она существенней и полней: литовские иешиботники едва ли составят себе хоть какое-нибудь представление о докторе Вальдемаре Хавкине, жертвователе. И эта подробность была ему по душе: вся радость от занятия, без остатка и без сдачи, ложилась на его долю. Ни с кем в целом свете ему не надобно было делиться своей потаённой радостью.

Вальди знать не знал, как выглядят литваки в их иешивах, и ехать знакомиться с ними в «литовский Иерусалим» не собирался. Рэб Залман в лисьей шапке ему не то чтобы понравился, но уважение внушил: умный, твёрдый и хитрый человек, уверенный в высшей важности своих убеждений. И эти его незаурядные качества, разбегаясь волнами из далёкой Литвы, благотворно влияют на старого иерусалимского попрошайку с книгой Пророков на коленях, и на богобоязненных базарных торговцев, и на игрушечных евреев Цфата. «Место еврея там, где он может изучать Тору». Вот рэб Залман и изучает, сидя в своём Ковно.

Ветреное настроение Вальди укреплялось тем, что дальше Марселя, куда держала путь «Роза ветров», он не заглядывал. Куда ехать из Марселя? В Париж? В Лондон? Оставалась Лозанна, терпеливо поджидавшая, но отправляться туда сейчас означало для Хавкина конец пути, самую последнюю золотую точку… Лозанна подождёт, никуда не денется. Спокойный спуск к озеру, зелёный глянец швейцарских деревьев, скамейка на берегу и тот загадочный старик по имени месье Ипполит… Время миновало, стариком стал сам Владимир Хавкин. Ему теперь сидеть на той скамейке, глядеть на вечернюю воду озера и на расплывчатую Францию по другую сторону воды.

Это придёт, придёт в свой срок… Чтобы сидеть на берегу безмятежно, как подобает одинокому старику, следует закончить с делами, вновь возникшими, рассчитаться по новым обязательствам, ответственно принятым. В Лондон надо ехать, в банк, и, проведя там время, выйти освобождённым на волю. Сколько времени, поглядывая на часы, предстоит ему провести в бастионе банка? Собаки или кошки, или птицы – белый павлин, например, – не осознают навязчивое тиканье времени. И в этом они куда счастливей своих хозяев.

О поездке Хавкина из Одессы в Палестину не знал никто – кроме профессора-психоаналитика Певзнера и, быть может, ангелов небесных. А иначе как бы они оказались под Цфатом, в лесном овраге, в нужный час?

Да и явление профессора Певзнера, свалившегося на него как снег на голову в тот жуткий день, Вальди с кормы парохода «Роза ветров» склонен был рассматривать как предусмотренную случайность. До встречи с рабби Альрои он находил в нежданном-негаданном визите палестинофила нелепое недоразумение – но это ведь оно, именно оно привело Хавкина в Цфат и поставило на ребро всю его жизнь! Следовательно, пока потрясённый Вальди плёлся от кафе Фанкони к себе в номер, что-то предначертанно вело друга доктора Фрейда по одесским улицам, вплоть до порога гостиницы «Пассаж». Приди профессор на день позже – и он узнал бы, что постоялец Хавкин выбыл в неизвестном направлении. Приди он на день раньше – и Вальди, захваченный завтрашней встречей с Асей, вряд ли стал бы выслушивать всерьёз его предложения.

Певзнер явился точно в срок, как будто сама судьба, эта наряженная цыганкой фея, прислала его к Вальди. Как будто всё было наперёд подстроено и выстроено: путь в Палестину, лесной овраг, светлолицый рабби, чернокаменная Тверия, иерусалимский нищий с книгой Пророков на коленях, рэб Залман из Ковно, распоряжения для лондонского банка о регулярных перечислениях денег в Литву. Всё расписано наперёд, от встречи в холле гостиницы или ещё раньше, от самого начала времён.

Никто, ни одна живая душа не знала и не ведала, где, в каких краях и на корме какого парохода искать доктора Вальдемара Хавкина, пенсионера. А если кто и знал, то молчал: британская военная разведка, хоть и подрастеряла к нему интерес, но, как подобает всякой секретной службе, не утратила его полностью. Джейсон Смит, консультант, был тем, с кем Вальди хотел повидаться в Лондоне. Это он, Джейсон, сыграл как бы теневую, а в действительности заглавную роль в жизни Вальди. Он, тридцать пять лет назад, в Актовом зале парижского биологического общества подошёл к безвестному Вальди Хавкину, прочитавшему доклад о борьбе с азиатской холерой, и предложил ему помощь и могущественное покровительство Британской короны. Так это началось…

Он знал, как связаться с Джейсоном в Лондоне. Телефон его не отвечал, поэтому Вальди отправил по известному ему адресу записку на почтовом бланке отеля «Амбассадор» с приглашением на обед в отличном гостиничном ресторане. Ответ пришёл незамедлительно, в нём с военной чёткостью сообщалось, что Джейсон Спенсер Смит внезапно скончался четырнадцатого числа прошлого месяца от апоплексического удара и погребён на Хайгейтском кладбище.

Всего менее ожидал Вальди по приезде в Лондон получить такое известие. Джейсон в его глазах был словно бы бессмертен, почти вечен, – во всяком случае до той поры, пока существует сам Вальди. Всегда, всю жизнь он возникал в самый нужный Хавкину момент – давно, в самом начале, по деловым причинам, а потом по-приятельски, почти по-дружески. Он возникал раз за разом, и цепочка этих встреч тянулась вдаль и терялась в невнятном тумане будущего. Смит являлся скрытым двойником Хавкина, один без другого был трудно представим. Им вместе следовало бы подойти к последнему берегу – а там Бог весть…

Свой конец Вальди воспринимал как скучную неизбежность, отделённую, впрочем, от него добрым пластом существования, в котором, несомненно, присутствовал и Джейсон Смит. Как-то само собою получалось, что и там, за пластом, приятные встречи с Джейсоном, к которым он привык за десятилетия, продолжатся в той или иной форме, покамест неведомой, – но они будут напрочь лишены деловой окраски, поскольку на том берегу нет никакой британской секретной службы, в принадлежности к которой Джейсона Смита, научного консультанта, Хавкин, строго говоря, уже давно не сомневался ничуть.

Встречаются среди нас люди, которых хлебом не корми, а дай им сходить на погост. Часами бродят они, как по музейным галереям, по строгим аллеям кладбищ, с пристрастием разглядывая чужие надгробные плиты, вчитываясь в совершенно им незнакомые, ни о чём их душе и сердцу не говорящие имена, и высеченные на камне слова наивных эпитафий, иногда в стихах. У мест вечного хранения знаменитостей любознательные посетители обязательно останавливаются, как около Джоконды в Лувре, и любуются богатыми беломраморными памятниками, изображающими покойников в лучшем виде… Страсть к кладбищенским блужданиям до конца не прояснена исследователями – как, в сущности, ничто не прояснено в нашей жизни до конца. Возможно, римское «memento mori» не на пустом месте выросло, и зрители могил, втайне от самих себя, просто-напросто примериваются к неизбежному.

Вальди Хавкин, если б и захотел, не припомнил бы, когда в последний раз был на погосте; эта часть жизни его скорее отвращала, чем привлекала. Решение идти на кладбище явилось сразу вслед за сообщением о смерти Джейсона Смита. Запланированная встреча должна была состояться, хотя и в другом формате.

Вальди знал, что, отправляясь на кладбище, посетители несут с собой цветы; так принято. Прийти без цветов – всё равно что явиться на вечеринку к приятелям без бутылки вина… Идя на прощание с Джейсоном, Вальди, стало быть, должен принести букет на могилу. Это правило, этот букет смущал Вальди: срезанные цветы – зарезанные, отделённые от животворного корня трупы. Что за связь между трупами цветов и обитателем могилы – глухой гул язычества, подмена жертвоприношений? Роза вместо овцы, пион вместо раба? Не зря, не просто так еврейское кладбище – царство голого камня; цветами там даже и не пахнет… Джейсон, правда, не еврей, тут не о чем говорить, – но зато Хавкин еврей. И он отправился на Хайгейтское кладбище без букета, в глухом чёрном костюме.

По дороге в Хайгейт он раздумывал и размышлял над тем, что выборочность смерти совершенно необъяснима; иные наблюдатели ищут в её непредсказуемости и внезапности отсутствие справедливости. Справедливость? А кто встречал её лицом к лицу? Она живёт в тепле наших душ и нос оттуда не кажет. Трудно было предположить, да и неуместно, что Джейсон вдруг уйдёт и не вернётся. И отведут ему место на Хайгейтском кладбище… Вальди не собирался вести разговоры с могильным камнем, а ведь ещё вчера как ему хотелось рассказать Джейсону об игрушечном Цфате, о молодом старике со светлым лицом и необъяснимо изменившимся направлении жизни. Про ангелов – нет, тут он, пожалуй, промолчал бы: ангелы – личное, почти интимное, и неизвестно, как Джейсон Смит, далёкий от чудес, принял бы эту новость. А вот решением о жертвовании, на годы вперёд, денег из своего состояния богословским школам в Литве – этим планом Вальди собирался непременно поделиться со своим доверенным приятелем и попросить у него рекомендацию в надёжную адвокатскую контору, где должным образом оформят все необходимые документы: учреждение благотворительного Фонда, завещание, распоряжения банку, и ещё, наверняка, найдётся что-нибудь важное. Вальди не сомневался в том, что прагматик Джейсон, хотя и удивится сдержанно, но с уважением примет странное, на первый взгляд, решение своего подопечного товарища: хочет жертвовать литовским иешивам – пускай жертвует; его деньги, его и право.

Теперь Джейсон Смит вряд ли чему удивится, а Вальди Хавкину не остаётся ничего, кроме как в молчании постоять у могильной плиты, в этом театре теней. Постоять, со смиренным недоумением обращаясь к Главному Режиссёру – а значит, обращаясь к самому себе, потому что в каждом из нас, понимал Вальди, божий отблеск, и каждый из нас – Его замысел.

С высоты птичьего полёта все города похожи друг на друга и напоминают кладбища: центральные проспекты, улицы и переулки, а по окраинам покосившиеся домишки, либо покривившиеся старинные надгробия, посаженные в землю кое-как, тяп-ляп, без всякой системы. Живые соседствуют с мёртвыми, не задумываясь над тем, почему планировка их поселений почти тождественна. А действительно – почему? Тут мнения могут разойтись…

Лозанна, к радости Вальди, не изменилась за сорок лет: малоэтажная, серебристо-белая, она по зелёным дорожкам парка легко сбега́ла к озеру. Никто в целом свете не знал – и не мог, не должен был знать, – что Вальдемар Хавкин, пенсионер, освободившись от докучливых хлопот и сует жизни, вернулся, наконец, в Лозанну вольно доживать свой век. Знакомых у него здесь не было, и никто, по его предположениям, не мог подойти к нему на улице, приподнять шляпу над макушкой и воскликнуть «Ба! Да это же месье Хавкин, приват-доцент из Академии!». Он давным-давно забыл своих недолгих бывших сослуживцев, да и они его забыли наверняка. Здесь, в тихой Лозанне, на берегу, ничто не отделяло его и не отгораживало от всецелого, без остатка, радостного единения с неодушевлённой разумной Силой, в которой он различал начало всех начал, а конца не видел, сколько ни вглядывался. Для такого единения он не нуждался ни в затверженных словах молитв, ни в каменных стенах храма. Он просто был, и это солнечное состояние служило ему опорой спокойного счастья.

На второй день по приезде он отправился в городскую синагогу – роскошный дворец, построенный полтора десятка лет назад богобоязненным парижским банкиром; сюда и Бога не зазорно было приглашать по праздникам.

В этот час молитвенный зал под высоким куполом был пуст, но это не нарушало атмосферы благостности, свойственной храмовым сооружениям. Не успел Хавкин опустить монету в копилку для пожертвований и осмотреться, как к нему на мягких ногах подошёл габе – синагогальный староста.

– Вы новенький еврей, – сказал габе, приязненно разглядывая Хавкина. – Я вас раньше никогда здесь не видел.

– А вы всех местных евреев знаете в лицо? – с ноткой недоверия спросил Вальди.

– Ну конечно! – воскликнул габе. – Нас тут не так много… Вступайте в нашу общину, помесячная плата невысокая. И вступительный взнос платить необязательно, если это для вас затруднительно.

– А чем занимается община? – поинтересовался Хавкин. – Собираетесь по субботам? Молитесь вместе?

– Ну, это по традиции и по желанию, – сказал габе. – Кто как решит… Просто евреи пользуются случаем, чтобы пообщаться друг с другом.

– По субботам? – уточнил Хавкин.

– В основном, – подтвердил габе и кивнул головой в большой чёрной ермолке. – Но не только.

– А что ещё? – допытывался Хавкин.

– У нас в подвале пекарня, – сказал габе, – мы тут мацу печём. И халы – каждый член общины получает их совершенно бесплатно.

– Халы? – переспросил Вальди, выуживая в глубинах памяти плетёный субботний хлеб из одесского детства. – Да, да, габе! Хочу! Лучше соблюдать хоть одну традицию, чем не соблюдать ни одной.

– Золотые слова, серебряные слова… – пробормотал габе и достал блокнотик из кармана длиннополого сюртука. – Так я вас записываю.

Спуск к берегу и к той скамейке на берегу Вальди откладывал со дня на день. Не то чтобы что-то его удерживало и не пускало, нет, не так – но он длил ожидание встречи с тем далёким днём, когда он, спустившись к озеру, обнаружил на скамейке рядом с собою месье Ипполита – ухоженного старичка, взявшегося откуда ни возьмись. Прийти снова к этой скамейке, услышать вновь безошибочные слова старика Ипполита, сказанные сорок лет назад, ему, старику Вольфу Хавкину, будет сегодня страшно. Никогда не возвращаться к воспоминаниям – к такому выводу он пришёл, повернувшись лицом к жемчужной тени прошлого и чуть было не разбив голову вдребезги о чугунную стену действительности. Не возвращаться! Никогда! Но «никогда» и «всегда» – эти понятия без берегов не в нашей власти, они принадлежность Главного Кукловода, и больше никого.

Без возвращения на берег озера возвращение в Лозанну было бы неполным. Да что там Лозанна! Незавершённым оказался бы переход из прошлой жизни в нынешнюю, прибрежную.

Он должен был спуститься на берег, и он спустился.

Смеркалось. Песчаная дорожка, тронутая палыми листьями, вела мимо стриженых кустов и упитанных деревьев к озеру, вечерняя вода которого была светла и спокойна. И Франция плыла в дымке, на том берегу; ничего тут не изменилось.

Вот здесь эта скамейка должна быть. Слева от дорожки, у самой воды. Вот она.

На скамейке, спиной к Вальди, уложив руки вдоль гребня спинки и закинув ногу за ногу, сидел тот самый старик. Не веря своим глазам, Хавкин остановился как подстреленный и застыл в неподвижности. Быть такого не может! Но месье Ипполит сидел на этой скамейке, лицом к воде.

Придя в себя, Хавкин соступил с дорожки и, обойдя скамейку по высокой траве, остановился перед месье Ипполитом. Старик не обратил на него ни малейшего внимания и не пошевелился. Сохраняя совершенную неподвижность, бронзовый Ипполит глядел сквозь Вальди на гладь озера, которую с приятным шумом иногда вспарывали плескавшиеся рыбы. Хавкин подошёл вплотную к скамейке и пальцем провёл полосу по влажной от вечерней росы руке монумента.

Вглядываясь в знакомое лицо старика, Вальди наклонился над памятником и прочитал выгравированное на уведомительной дощечке слово: «Писатель».

ЭПИЛОГ

В общественном парке Лозанны песчаная площадка для игры в петанк обнесена низкой декоративной оградой, аккуратно разровнена и прибрана. Полдюжины тяжёлых бронзовых шаров и один маленький, лёгкий, лежат в деревянных гнёздах, в специальном сундуке для хранения снасти.

Каждый божий день, по утрам, сюда являются четверо стариков и играют до полудня. Игроки серьёзно подходят к своему занятию, они увлечены игрой, требующей напряжения сил и изрядной ловкости: прицельно метнуть бронзовый шар – это не всякому по плечу, особенно в преклонные годы. В молодости напоминать самим себе о силе и сноровке нет необходимости, а к старости такая нужда настойчиво проявляется, она бодрит и вызывает волнение в крови.

Вальди Хавкин был одним из этой четвёрки. Старики мало что знали друг о друге, разве что имена. Метатели шаров не проявляли интереса к партнёрам, их захватывал сам ход игры и естественное желание, собравшись с силами, вырваться вперёд и победить. Всё остальное отодвигалось на задний план.

Свежим осенним утром 30-го года Вальди пришёл на площадку первым. Скинув пиджак, он, готовясь к игре, достал из гнезда бронзовый шар, несколько раз подбросил его на ладони и принялся ждать. Осенняя прохлада действовала на него умиротворяюще: сидя на пустой лавочке для зрителей, он зажмурил глаза и, подставив лицо неяркому октябрьскому солнцу, погрузился в чуткое течение дрёмы.

Минут через двадцать игроки собрались на площадке; игра началась. Вальди играл в паре с поджарым усатым стариком, по имени Ксавье. Усач старался, сопровождая каждый свой бросок торжествующим выкриком, но от этого его шары не ложились метче. Вальди прикидывал расстояние, прицеливался, бросал. Правая рука устала, пальцы налились тяжёлой кровью, и Вальди перебросил шар в левую, поймал его в чашку ладони – и вдруг почувствовал в левой руке, вплоть до плеча и глубже, в груди, пронзительную режущую боль. Он выпустил шар, покачнулся и шагнул разъезжающимися ногами к краю площадки. Ксавье попытался подхватить его, не удержал, и Хавкин медленно, словно бы через силу, опустился на землю.

– В больницу надо, – сказал подбежавшим старикам Ксавье, служивший санитаром в Первую мировую.

– Родственников будем вызвать, – сказал один из игроков. – Кто у него родственники?

Но этого никто из партнёров Хавкина по игре в петанк не знал.

– Он же еврей, по субботам никогда играть не ходил, им нельзя, – сказал Ксавье. – Надо в синагогу сообщить, они там знают.

Так и сделали.

Так и вышло.

26 октября 1930 года похоронное братство лозаннской еврейской общины похоронило Маркуса-Вольфа Хавкина на одной из улиц нового городского кладбища Буа-де-Во. Его могила по сей день сохранна и ухожена.

С высоты птичьего полёта, а, быть может, из-за Седьмого неба это кладбище похоже на соседствующий с ним город.

Content

Маркиш Давид Перецович Махатма. Вольные фантазии из жизни самого неизвестного человека

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

І. ОДЕССА

ІI. ЛОЗАННА. ПАРИЖ

ІIІ. АЗИАТСКАЯ СМЕРТЬ

ІV. ЛОНДОН. СМОГ. ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО

V. ПАКЕТБОТ «БЕНГАЛИЯ». НА БОРТУ И ПОТОМ

VІ. МЕЖДУ ХОЛЕРОЙ И ЧУМОЙ

VІІ. БЕЛЫЙ ПАВЛИН

VІІІ. БЕДА НЕ ПРИХОДИТ ОДНА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ІХ. ЛОНДОНСКОЕ СИДЕНИЕ

Х. ФЛИГЕЛЁК

ХІ. 28 ИЮНЯ

ХІІ. ТАБАЧНАЯ ПТИЦА

ХІІІ. АНГЕЛЫ И КАБАНЯТА

ХІV. ПО ПУТИ К ЛЕТЕ

ЭПИЛОГ