Джон Диксон Карр

Окно Иуды

Иностранная литература. Классика детектива

John Dickson Carr

THE JUDAS WINDOW

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1938

Published by arrangement with David Higham Associates Limited

and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© К. В. Красник, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа

„Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Пролог

Что могло случиться

Субботним вечером, 4 января, молодой человек, который в скором времени собирался сыграть свадьбу, отправился в дом на Гросвенор-стрит, чтобы познакомиться с будущим тестем. В молодом человеке не было ничего примечательного, кроме, пожалуй, того, что он был немного богаче, чем большинство его сверстников. Джимми Ансвелл был высок, благодушен и белокур. Он принадлежал к тому типу легких на подъем людей, который всем по душе; злоба и зависть были ему неизвестны. Он увлекался (как мы с вами) чтением детективных историй. Иногда выпивал слишком много, иногда (как мы с вами) вел себя как последний дурак. Наконец, в качестве наследника имения покойной матери его можно было, без сомнений, причислить к достойным внимания холостякам.

Пожалуй, стоит держать в уме все эти подробности во время расследования дела об убийстве, получившем название «Раскрашенная стрела».

Вот события, которые привели к посещению дома номер двенадцать на Гросвенор-стрит. Во время рождественской вечеринки в Суссексе Ансвелл познакомился с Мэри Хьюм. Их любовная связь возникла внезапно и всерьез. Они обсуждали свадьбу уже через двенадцать часов после первой встречи, а к Новому году состоялась помолвка. Воспользовавшись случаем, кузен Ансвелла капитан Реджинальд, который познакомил влюбленных, потребовал за свои труды пятьдесят фунтов. Ансвелл выписал ему чек на сотню и в дальнейшем совершил еще не один безумный поступок в таком же роде. Мэри написала о помолвке отцу и получила от него в ответ искренние поздравления.

Что не могло не обнадежить влюбленных. Мистер Эйвори Хьюм, директор Банка столицы и округов и бывший управляющий отделением этого банка в Сент-Джеймсе, не был склонен относиться к подобным вопросам легкомысленно. Можно сказать, его характер состоял в равных долях из прямоты и подозрительности, которые он неизменно проявлял с самого начала своей карьеры в небольшом фабричном северном городке. Поэтому, когда 4 января Джим Ансвелл оставил праздничную вечеринку и приехал по делам в Лондон, новоиспеченный жених решил не откладывая позвонить своему будущему тестю. Лишь одно обстоятельство оставило его в недоумении. Когда Мэри провожала его на девятичасовой поезд, он отметил необыкновенную бледность ее лица.

Джим Ансвелл размышлял об этом по пути на Гросвенор-стрит в начале седьмого вечера. Ему не пришлось звонить Эйвори Хьюму. Старик сам позвонил Джиму домой в середине дня и пригласил к себе. Хьюм был леденяще вежлив и формален, что, как смутно предполагал Ансвелл, должно было соответствовать обстоятельствам: «Учитывая все, что я слышал, полагаю, нам стоит уладить вопрос относительно моей дочери. Подойдет ли вам шесть часов вечера?»

«Я бы не назвал это приглашение дружелюбным», – подумал Ансвелл. Старик мог бы, по крайней мере, позвать его на ужин. Время было поздним, и его такси медленно продвигалось в сыром белом тумане. Ансвелл с удивлением вспоминал испуганное лицо Мэри. Черт возьми, Хьюм не мог быть настолько ужасен! А если он таким окажется, его послушный зять готов был популярно объяснить, куда конкретно этот мистер Хьюм может отправляться! Затем Ансвелл сказал себе, что все это чепуха. К чему так нервничать? В наши дни всякий, кто чувствует себя не в своей тарелке перед встречей с семьей невесты, рискует прослыть персонажем дурной комедии.

Однако то, что произошло дальше, комедией не назовешь.

Дом номер двенадцать по Гросвенор-стрит оказался точно таким, как предполагал Ансвелл: массивное строение из желтого песчаника с неуместными балкончиками. Типичный дворецкий провел его в типичный внушительный холл, заполненный тиканьем старинных напольных часов; стрелки показывали десять минут седьмого.

– Мое имя… э-э-э… Ансвелл. Мистер Хьюм меня ожидает.

– Да, сэр. Могу я взять вашу шляпу и пальто?

В этот момент, совершенно случайно, Джим обронил свою шляпу. Котелок покатился через весь холл на другую сторону. Ансвелл почувствовал, как краснеет его шея под воротничком, когда увидел себя со стороны: неуклюжий чурбан, стоящий в окружении благочинной мебели, пока невозмутимый дворецкий идет за его шляпой. Он сказал первое, что пришло на ум:

– Пожалуй, я останусь в пальто. – Выпалив эту идиотскую фразу, он добавил почти грубо: – Проводите меня к мистеру Хьюму.

– Да, сэр. Следуйте за мной.

Ансвелла проводили в комнату в задней части дома. Когда они проходили мимо высокой лестницы в центре холла, он заметил, что кто-то смотрит на него сверху; ему показалось, что он разглядел приятное лицо женщины в очках. Должно быть, то была мисс Амелия Джордан, экономка; о ней упоминала Мэри. Интересно, подумал Ансвелл, будет ли участвовать в смотринах и брат старика, доктор Спенсер Хьюм.

– …К вам, сэр, – произнес дворецкий, открывая дверь высокой комнаты, обставленной наподобие конторы, если не считать крупного буфета у стены.

В центре помещения на современном столе с плоской столешницей горела современная настольная лампа. Два окна, закрытые железными ставнями, еще больше наводили на мысли о конторе (или банковском сейфе). В прошлом веке помещение представляло собой просторную, несколько прохладную гостиную, теперь же золотые обои были заменены на черные, а в интерьер добавлена парочка неудобных кресел. В стене напротив двери располагался камин из белого мрамора, демонстративно лишенный всякого декора. Единственное украшение, которому позволили остаться в комнате, висело над камином: три стрелы, образующие треугольник; каждая окрашена в свой цвет, на каждой вырезана дата. Оперение стрел высохло и пожухло. В центре треугольника была бронзовая табличка или медальон.

Отец Мэри поднялся из-за стола; его лицо блестело от света лампы. Похоже, он только что закрыл шахматную доску и сложил фигуры в ящичек, который сейчас отодвинул от себя. Эйвори Хьюм был плотным энергичным мужчиной среднего роста, весьма бодрым для своих шестидесяти лет, с тяжелым взглядом. Остатки пепельных волос аккуратно покрывали большой череп. На нем был надет серый твидовый костюм с высоким старомодным воротничком и косо сидящим галстуком. Поначалу Ансвеллу не понравилось выражение его несколько выпуклых глаз, но вскоре он изменил свое мнение.

– Можешь идти, Дайер, – обратился Хьюм к дворецкому. – Подгони машину для мисс Джордан. – Его голос ничего не выражал. Во взгляде, брошенном на гостя, не было ни враждебности, ни радушия; он был таким же невыразительным, как голос. – Пожалуйста, садитесь. Мне кажется, нам о многом стоит поговорить.

Хьюм подождал, пока закроется дверь, затем опустился в кресло за столом и принялся изучать свои руки. У него были толстые пальцы с ровными, ухоженными ногтями. Внезапно он произнес:

– Вижу, вы разглядываете мои трофеи.

Ансвелл снова покраснел и, ощущая странное напряжение, отвел глаза от треугольника за спиной хозяина. Нижняя стрела, заметил он, была выкрашена в пыльный желто-коричневый цвет; на ней была указана дата: «1934».

– Вы увлекаетесь стрельбой из лука, сэр?

– В детстве на севере мы стреляли из сорокафунтового лука, как здесь мальчишки играют в крикет и футбол. В этих краях, как выяснилось, стрельба из лука относится к числу модных развлечений. – Эйвори Хьюм умолк, казалось, он тщательно обдумывает каждую свою фразу, рассматривая ее со всех сторон, как люди рассматривают убранство дома; затем он продолжил своим скучным голосом: – Я состою в Королевском обществе лучников и в Обществе кентских лесничих. Эти стрелы – трофеи с их ежегодного состязания. Тот, кто первым попадет в золото…

– В золото? – переспросил гость, заподозрив в этих словах какой-то намек.

– Центр мишени. Первый попавший в золото становится Хозяином Леса на весь следующий год. За последние двенадцать лет я победил три раза. Стрелы по-прежнему остры – ими запросто можно убить человека.

Ансвелл подавил желание вскинуть на говорившего удивленный взгляд.

– Весьма полезно, – сказал он. – Но послушайте, сэр, что вы имеете в виду? Я пришел сюда не для того, чтобы красть ложки или совершить убийство, разве что это будет абсолютно необходимо. Дело в том, что я хочу жениться на мисс Хьюм и… ну, в общем… Как насчет этого?

– Весьма благородно с вашей стороны, – ответил Хьюм, впервые улыбнувшись. – Могу я предложить вам виски с содовой?

– Спасибо, сэр, – с облегчением сказал гость.

Хьюм поднялся и подошел к буфету. Открыв графин, он разлил виски по двум стаканам, сильно разбавил напиток содовой и вернулся к столу.

– Позвольте пожелать вам всяческих успехов, – произнес он. Выражение его лица слегка переменилось. – Мистер Джеймс Кеплон Ансвелл. – Он произнес это имя, не сводя со своего гостя пристального взгляда. – Буду с вами откровенен. Эта свадьба была бы выгодна для обеих сторон. Как вам известно, я уже дал свое согласие. У меня нет никаких возражений… – (Ансвелл пробубнил что-то неразборчивое в свой стакан.) – Я имел честь быть знакомым с покойной леди Ансвелл, и мне прекрасно известно, что финансовое состояние вашей семьи не пустой звук. Поэтому я собираюсь сказать вам… Молодой человек, что с вами? Вы сошли с ума?

Ансвелл увидел, как рука хозяина, державшая стакан, замерла на полпути ко рту, а на лице появилось выражение сильного испуга. Зрение Ансвелла помутилось, он почувствовал сильное жжение в горле, которое затем распространилось вдоль плеч и вверх, к вискам. Голова закружилась, картина утратила четкие очертания. Стол бросился на него, и Ансвелл понял, что заваливается вперед. В его голове, прежде чем он потерял сознание, возникла безумная догадка о том, что напиток был отравлен; однако ее быстро заглушил невыносимый шум в ушах.

Впрочем, ход его мыслей не прервался окончательно, даже несмотря на боль. «Напиток был отравлен» – эти слова продолжали вертеться в сознании, словно возвращаясь вместе с ним к жизни. Джеймс Ансвелл выпрямился, чувствуя твердую спинку кресла; его голова будто поднималась к потолку длинными спиральными витками. Он поборол подступающую тошноту, что удалось далеко не сразу, и наконец разлепил глаза, быстро заморгав под ярким светом настольной лампы.

Мгновение паники сменилось неотчетливым пониманием, где именно он находится. Затем в одно мгновение все встало на свои места. Хьюм давал ему свое благословение, когда он потерял сознание. Похоже, хозяин дома подмешал что-то в его виски. Но это не имело никакого смысла. Зачем Хьюму отравлять его напиток? И где, во имя всего святого, Хьюм находился сейчас?

Внезапно почувствовав настойчивую потребность немедленно отыскать хозяина дома, Ансвелл заставил себя подняться на ноги. Голова разрывалась на части; во рту, полном слюны, оставался сильный привкус мяты. Он придет в норму, как только с кем-нибудь поговорит. Ансвелл чувствовал себя так, будто опоздал на поезд или увидел хвост процессии, в которой должен был принимать участие, исчезающий в конце улицы за углом. Что произошло и сколько он пробыл в отключке? Пальто было по-прежнему на нем, и Ансвелл стал неуклюже рыться в карманах в поисках часов. Когда он вошел в дом, было десять минут седьмого. Теперь стрелки его неправдоподобных часов показывали шесть тридцать.

Он схватился рукой за стол и уставился под ноги, пытаясь сфокусировать плавающий взгляд. В тот момент он заметил чью-то старомодную туфлю и несколько дюймов обтягивающего ногу носка. Ансвелл обошел вокруг стола, споткнувшись о чью-то ногу.

– Поднимайтесь! – услышал он свой голос. – Поднимайтесь, черт возьми! – Затем добавил жалобным голосом: – Встаньте с пола и скажите что-нибудь!

Эйвори Хьюм вставать не собирался. Он лежал на левом боку между окном и столом (откинутая правая рука почти касалась ножки, как будто он пытался ее схватить). Ансвелл перевернул его на спину. Нечто повернулось вместе с телом, и Ансвелл резко дернулся назад. В этот момент он заметил кровь. Длинная узкая стрела торчала из груди Хьюма, погруженная в сердце на восемь дюймов. На ее конце трепетали лохматые пыльные перья.

Мужчина был мертв, но еще не успел остыть. На суровом лице застыли удивление и злоба; высокий воротник и галстук смяты, руки покрыты пылью, на правой ладони – свежая царапина.

Пытаясь встать на ноги и одновременно отпрыгнуть подальше от тела, Ансвелл повалился на спину. В этот момент он почувствовал в заднем кармане брюк под пальто некий предмет (что это было, он выяснил потом). Ситуация была невероятная: Хьюм лежал на ковре посреди своего кабинета, в перепачканном кровью пиджаке, насаженный на вертел, как цыпленок. Настольная лампа деловито освещала бумаги на столе, светло-коричневый ковер и раскрытый рот мертвеца.

Молодой человек в панической растерянности оглядел комнату. Позади него располагалась дверь. Слева – два забранных железными ставнями окна. Справа у стены стоял буфет. На стене прямо перед ним висели стрелы – теперь только две. Та, что составляла основание треугольника, с датой «1934», торчала из мистера Эйвори Хьюма. Ее древко было окрашено в пыльный желто-коричневый цвет, оперение состояло из трех перьев. Половина центрального синего пера была оторвана.

С того момента, как Ансвелл вошел в этот дом, он почувствовал: что-то здесь неладно. Его беседа с Хьюмом представлялась ему фантастичной. Седой дворецкий, большие часы, отмеряющие время в холле, женщина на лестнице – все это казалось отдельными частями ловушки, иллюзии. Кто-то пришел сюда, пока он лежал без сознания, и убил Хьюма. В таком случае где убийца находился теперь? Было очевидно, что в комнате его нет: здесь совершенно негде спрятаться, нет даже шкафа.

Пятясь назад от тела, Ансвелл услышал громкий и настойчивый звук – то было тиканье его часов, которые он по-прежнему сжимал в руке. Он вернул их обратно в карман и направился к двери; безуспешно повернув дверную ручку несколько раз, Ансвелл осознал, что дверь заперта изнутри на засов.

Но кто-то же выбрался отсюда! Он медленно приблизился к окнам. Железные ставни на каждом окне были закрыты на плоские стальные щеколды, плотно задвинутые в пазы.

Ансвелл стал поспешно обходить комнату. Других выходов не было. Единственным предметом, который он не заметил прежде, был электрический обогреватель, стоящий за решеткой беломраморного камина. Через каминную трубу невозможно ни попасть в комнату, ни выйти из нее: дымоход казался не толще дюйма и был покрыт толстым слоем непотревоженной сажи. Ансвелл вдруг почувствовал, как ему жарко в пальто (будто на него дохнуло огнем из камина). Неужели Хьюм покончил с собой, сойдя с ума и решив исполнить причудливый танец смерти, чтобы повесить убийство на другого (расхожий сюжет в книжках, которые любил читать Ансвелл)? Чепуха! Тогда единственным подозреваемым был…

Разумеется, никто не поверит в то, что он это сделал? Зачем ему убивать Хьюма? К тому же он мог легко объясниться: ему подмешали что-то в напиток. Ансвелл не заметил, как это сделал Хьюм, однако виски наверняка был кем-то отравлен. Он мог это доказать. Пришла абсолютно ясная мысль: свой виски он не допил. Когда первая волна накрыла его, Ансвелл машинально поставил стакан на пол возле своего кресла.

Он поспешил взглянуть на то место, но стакан исчез, и Ансвелл нигде не смог его найти. Стакан, из которого пил Хьюм, тоже пропал.

С легким, несколько неопределенным чувством страха Ансвелл внимательно осмотрел буфет, обнаружив хрустальный графин с виски, сифон с содовой и четыре высоких стакана. Графин был наполнен до самой крышки; ни капли содовой не покидало, казалось, сифона; четыре стакана были чисты, прозрачны и, очевидно, никем не использовались.

Позже он припомнил, что в тот момент произнес вслух какие-то слова, не понимая их смысла, просто чтобы заглушить свои мысли, как будто разговаривая, он перестал бы размышлять. Однако размышлять было необходимо. Время не стояло на месте: он все еще слышал тиканье часов. Если дверь и оба окна закрыты изнутри, значит он единственный человек, который мог убить Хьюма. Казалось, его любимые романы превратились в ночной кошмар. Полиция реального мира ни за что не поверит в его невиновность – его повесят. Легко рассуждать о хитрых приспособлениях, с помощью которых запирают дверь изнутри, оставаясь при этом снаружи; он понимал, что на самом деле это невозможно.

Однако Ансвелл снова отправился взглянуть на дверь. Она была сделана из добротного тяжелого дуба и плотно сидела в дверном проеме, так низко, что при открытии царапала пол. Даже замочная скважина отсутствовала: раньше комнату закрывали на американский замок, который, однако, был теперь сломан и застыл в позиции «открыто». Дверь же была заперта на длинный тяжелый засов, настолько тугой (использовали его довольно редко), что Ансвеллу потребовалось потом приложить серьезное усилие, чтобы сдвинуть его с места.

После исследования засова Ансвелл принялся изучать свою правую руку. Он несколько раз сжимал и разжимал кулак, затем подошел к лампе, чтобы лучше видеть. Пальцы и ладонь были покрыты серой пылью, которая, когда он сжимал кулак, становилась шершавой, как песок. Откуда она взялась? Ансвелл точно знал, что не трогал ничего пыльного с тех пор, как зашел в комнату. Тут он вспомнил о предмете в заднем кармане брюк, однако не стал его доставать в полуосознанном страхе перед тем, что мог обнаружить. Затем он снова посмотрел на мертвеца, лежащего в гипнотическом свете настольной лампы.

Стрела, много лет висевшая над камином, вся покрылась серой пылью, за исключением узкой линии на той стороне, которая, очевидно, была прижата к стене. В одном месте, однако, пыль была стерта – примерно на середине древка. Склонившись над телом, Ансвелл заметил на стреле четкий отпечаток пальца. Невольно он перевел взгляд на свою ладонь, держа ее перед собой, будто после сильного ожога.

И в этот самый момент, рассказывал он, в его сознании забрезжила догадка, чтó именно мог означать тот телефонный звонок, а также бледность на лице Мэри, некоторые разговоры в Суссексе и торопливое письмо, написанное накануне вечером. То было лишь промелькнувшее облако или призрак, прозвучавшее имя, которое он пропустил мимо ушей. Он чувствовал себя абсолютно потерянным, находясь в кабинете Эйвори Хьюма, стоя над телом Эйвори Хьюма, ибо в этот момент возникли иные, более важные обстоятельства, требующие его неотступного внимания.

Нет, то был не шум крови в его голове.

Кто-то настойчиво стучал в дверь.

ВЕРХОВНЫЙ УГОЛОВНЫЙ СУД

4 марта 1936

КОРОЛЬ

против

ДЖЕЙМСА КЕПЛОНА АНСВЕЛЛА

Обвинение: преднамеренное убийство Эйвори Хьюма.

Судья: его честь Рэнкин.

Прокуроры: сэр Уолтер Шторм, К. Ю.[1] (генеральный прокурор), мистер Хантли Лоутон, мистер Джон Спрэгг.

Адвокат: сэр Генри Мерривейл, К. Ю.

Две стрелы остались висеть вплотную к стене над камином.

Боковая дверь, ведущая из коридора на бетонированную дорожку между домами, найдена закрытой, но не запертой на ключ. Скорее всего, это не имеет отношения к делу; задняя дверь тоже была не заперта.

Дверцы буфета в кабинете заперты, ключ от них найден в кармане покойного; однако буфет пуст. (?)

Глава первая

«Достичь истинного примирения…»

– Всем лицам, имеющим что-либо сообщить Верховному уголовному суду его величества, следует приблизиться и принять участие.

– Боже, храни короля и Верховный суд его величества.

В зале заседаний номер один судья в красном[2] занимал свое место. В своей яркой мантии с черными полосами судья Рэнкин, человек невысокий и упитанный, выглядел еще ниже и дороднее. Однако двигался он с удивительным проворством. Под белоснежным париком, сидевшим на его голове не хуже настоящих волос, светилось здоровым румянцем округлое лицо. В небольших узких глазках, которые легко было представить сонными, сквозило настороженное внимание, что делало его похожим на директора школы.

Мы с Эвелин занимали привилегированные места позади юристов; помещение отсюда больше напоминало школьный класс, чем судебный зал заседаний. Даже столы были расставлены наподобие школьных парт. Выкрашенный в белый цвет высокий купол завершался стеклянной крышей, затуманенной влажным мартовским утром. Стены были обиты дубовыми панелями. Скрытые под карнизами электрические лампы отбрасывали на купол желтые отсветы, высветляя дубовую отделку стен и придавая прочим деревянным предметам в зале желтоватый оттенок. Возможно, сравнение со школьным классом приходило на ум благодаря царившей в помещении казенной чистоте, а может быть, виной тому было отсутствие спешки и суеты, как в движениях маятника старинных часов.

С наших мест лица барристеров[3] были не видны: лишь мантии и парики, несколько ярусов белых париков с кудряшками на кончиках. Будто школьники на уроке, они наклонялись друг к другу и о чем-то шептались. Слева от нас на возвышении располагалось место для подсудимого, в настоящий момент пустое. Прямо напротив, за длинным столом солиситоров[4], в глубине зала, стояли скамьи присяжных, рядом с ними – кабинка для свидетелей. Справа – массивные высокие кресла судей; над центральным креслом вертикально висел Меч Государства[5].

Его честь судья Рэнкин поклонился публике на галерке, судебным чиновникам и присяжным заседателям (то были поясные поклоны, наподобие восточного приветствия). Два секретаря, сидящих за столом под судейским возвышением, одновременно развернулись лицом к судье и поклонились ему в ответ. Эти очень высокие мужчины в париках и мантиях настолько четко и слаженно отреагировали на движение судьи, что на какой-то миг события приобрели характер сценки из представления Панча и Джуди[6]. Затем все сели на свои места, и зал огласился покашливаниями. Судья Рэнкин занял место слева от Меча Государства (центральное кресло предназначалось для лорд-мэра или одного из олдерменов[7]). Нацепив очки в роговой оправе, он взял перо и разгладил широкие страницы большой тетради. Свет мартовского дня, проникавший сквозь стеклянную крышу, на несколько секунд сделался ярче, но вскоре опять потускнел. В зал привели обвиняемого.

Невозможно долго смотреть на обвиняемого в зале суда. Я, во всяком случае, не могу: начинаю чувствовать себя невольным свидетелем чужого несчастья. В тот раз мы с Эвелин увидели Ансвелла впервые. Он показался нам вполне приличным молодым человеком, который мало чем отличался от присутствующих в зале. Обвиняемый был прилично одет и тщательно выбрит, однако что-то в его облике давало понять, что его мало волнует происходящее. Он застыл на своем месте чуть ли не по стойке смирно. Позади нас расположились несколько любителей скандалов, чьи имена нередко упоминались в светских хрониках. В нашу сторону Ансвелл не смотрел. Когда был зачитан обвинительный акт, он ответил «невиновен» голосом неожиданно вызывающим. Далее последовали казенные формулы; судья, казалось, управлял ходом событий с помощью специальных жестов.

Присяжные заседатели начали произносить свою присягу:

– Клянусь Всемогущим Господом, что буду добросовестно стараться достичь истинного примирения между нашим королем и обвиняемым, за которого отвечаю, и вынесу справедливый вердикт в соответствии с доказательствами.

Зал суда по-прежнему невыносимо напоминал школьный класс, нет, хуже – кабинет самого директора. Обеспокоенная Эвелин, поглядывая на облаченные в черный шелк спины, прикрыла рот ладошкой и тихо произнесла:

– Кен, я не понимаю, почему Г. М. допустил это судебное заседание. То есть я знаю, что он постоянно на ножах с чиновниками; когда он встречает министра внутренних дел, у них почти доходит до драки… Но ведь он прекрасно ладит с полицией. Этот старший инспектор… Как его имя?..

– Мастерс?

– Да, Мастерс. Он следует советам Г. М. быстрее, чем приказам начальства. И если Г. М. может доказать невиновность Ансвелла, то почему он просто не выложил все полицейским, чтобы они закрыли дело?

Ответа я не знал. На эту тему Г. М. хранил несколько агрессивное молчание. Несмотря на то что барристеры сидели к нам спиной, было нетрудно разглядеть среди них Г. М. Его одинокая фигура располагалась на левом краю первой скамьи – локти выставлены далеко на стол, так что тело, облаченное в древнюю мантию, казалось еще шире. Его парик выглядел чрезвычайно нелепо. Справа на той же скамье о чем-то переговаривались представители обвинения: сэр Уолтер Шторм, мистер Хантли Лоутон и мистер Джон Спрэгг. Их шепот невозможно было разобрать. Стол перед Г. М. оставался относительно пустым, чего нельзя было сказать о прокурорах: пространство перед ними было завалено книгами, стопками аккуратно отпечатанных документов, желтыми брошюрами с фотографиями, свежими розовыми промокашками. Каждая спина в зале, которую я мог наблюдать, была мрачна как могила, и все же я замечал (или мне так казалось) под привычной маской вежливого внимания, столь популярной в стенах Олд-Бейли[8], искренний интерес, сдобренный толикой иронии, всякий раз, когда кто-нибудь бросал взгляд в сторону Г. М.

Эвелин тоже замечала это и пребывала в ярости.

– Ему не следовало здесь появляться, – не сдавалась она. – Он подрабатывал адвокатом до войны, но Лоллипоп сказала мне, что Г. М. не надевал своей мантии вот уже пятнадцать лет; они просто съедят его живьем. Ты только посмотри на него, сидит там, будто пьяный в стельку! Если ему станут действовать на нервы, он обязательно сорвется, и ты прекрасно это знаешь.

Я должен был признать, что Г. М. далеко не безупречный кандидат на роль судебного защитника:

– Если не ошибаюсь, его последнее выступление в суде прошло не очень гладко. Впрочем, я разделяю мнение большинства свидетелей того процесса, что слова «итак, болваны» – не самое удачное обращение к присяжным заседателям. Однако, как ни странно, дело он выиграл.

Пока присяжные произносили свою клятву, в воздухе гудели голоса и скрипели стулья. Эвелин внимательно осмотрела помещение: в нем не осталось ни одного свободного места. На длинном столе солиситоров располагались вещественные доказательства, вложенные в аккуратные конверты или пакеты. Два особенно важных вещдока стояли отдельно, прислоненные к свидетельской кабинке; неподалеку от них застыл судебный стенографист. Затем Эвелин посмотрела на судью Рэнкина, восседавшего на своем месте с отрешенностью йога.

– Судья выглядит… сурово.

– Он и правда суров. Говорят, Рэнкин – один из самых умных людей в Англии.

– В таком случае, если парень виновен… – Эвелин произнесла запрещенное слово и сразу осеклась. – Как думаешь, он это сделал?

В ее голосе появилась вкрадчивая нотка, с которой этот вопрос обычно звучал среди зрителей судебных заседаний. Честно говоря, я считал, что Ансвелл либо виновен, либо сошел с ума, либо и то и другое вместе. Я не сомневался в том, что его повесят. Уж он-то сделал для этого все, что было в его силах. Впрочем, размышлять о его вине было некогда. Последние из присяжных, включая двух женщин, без возражений принесли свои клятвы. Обвинительный акт был снова зачитан. Снова раздались покашливания. Наконец сэр Уолтер Шторм, исполняющий обязанности генерального прокурора, поднялся с места и открыл судебное разбирательство следующими словами:

– Ваша честь… Господа присяжные заседатели….

В воцарившейся тишине его звучный голос будто доносился из глубокого колодца. Вязаная макушка его парика появлялась перед нами всякий раз, как он вскидывал голову. Кажется, на протяжении всего заседания мы увидели его вытянутое лицо лишь один раз, когда он повернулся в нашу сторону, – красное, длинноносое, весьма примечательное на вид. Он был беспристрастен и неумолим, напоминая терпеливого директора школы, выговаривающего глуповатому ученику. Его речь, лишенная каких-либо эмоций, отличалась легкими модуляциями и прекрасной дикцией и походила на монолог театрального актера.

– Ваша честь… Господа присяжные заседатели… – произнес генеральный прокурор. – Подсудимый обвиняется в убийстве. Мой долг обязывает меня рассказать, какой линии будет придерживаться обвинение. Прошу не сомневаться в том, что выступающий в этой роли принимает ее весьма неохотно. Жертва преступления, сотрудник Банка столицы и округов, на протяжении многих лет пользовался всеобщим уважением; позже, если не ошибаюсь, он вошел в совет директоров. Подсудимый – отпрыск благородной семьи, получивший прекрасное образование и владеющий значительным состоянием; фортуна одарила его привилегиями, в которых отказала многим другим. И однако же, вам будут предоставлены факты, которые, без сомнений, указывают на то, что мистер Эйвори Хьюм был жестоко убит стоящим перед вами человеком.

Покойный был вдовцом и на момент своей смерти проживал в доме двенадцать на Гросвенор-стрит со своей дочерью, мисс Мэри Хьюм, братом Спенсером Хьюмом и личным секретарем мисс Амелией Джордан. С вечера двадцать третьего декабря по пятое января мисс Мэри Хьюм отсутствовала в доме, находясь в Суссексе у друзей. Вы узнаете, что тридцать первого декабря мистер Эйвори Хьюм получил от дочери письмо, извещающее о ее помолвке с мистером Джеймсом Ансвеллом, обвиняемым, с которым она познакомилась у друзей.

Также вы узнаете, что покойный поначалу был весьма доволен этой помолвкой. Он выразил свое одобрение в ответном письме, в котором принес мисс Хьюм свои поздравления. Позже он высказал их устно по меньшей мере в одном телефонном звонке. Вам может показаться, будто нет ничего удивительного в том, что мистер Хьюм дал свое согласие, учитывая перспективы обвиняемого. Однако позвольте обратить ваше внимание на дальнейшее развитие событий. В промежутке между тридцать первым декабря и четвертым января отношение покойного к свадьбе (а также к обвиняемому) неожиданно переменилось.

Уважаемые присяжные заседатели, обвинение не может установить, когда и почему произошла эта перемена. Однако оно просит подумать над тем, каким образом это могло отразиться на обвиняемом. Вы узнаете, что субботним утром, четвертого января, покойный получил от мисс Хьюм еще одно письмо. В нем говорилось, что обвиняемый в тот же день должен появиться в Лондоне. Мистер Хьюм не откладывая связался с обвиняемым, а именно: в половине второго позвонил ему на квартиру, расположенную на Дьюк-стрит. Слова, сказанные им по телефону, случайно были услышаны двумя свидетелями. Вы узнаете, в каких выражениях и в каком резком тоне он говорил с обвиняемым. Вы узнаете, что, бросив трубку на рычаг телефона, мистер Хьюм громко произнес: «Мой дорогой Ансвелл, я разделаюсь с вами, будьте вы прокляты!»

Сэр Уолтер Шторм замолчал.

Он говорил беспристрастно, поминутно сверяясь с бумагами. Теперь, когда он выдерживал паузу, взгляды многих людей невольно обратились к Джеймсу Ансвеллу, который безучастно сидел в своем закутке в окружении охраны.

– Во время того разговора мистер Хьюм попросил обвиняемого приехать на Гросвенор-стрит в шесть часов вечера. Затем, как вы узнаете, он сообщил дворецкому, что ожидает посетителя, который (вот его точные слова) «может доставить нам некоторые неприятности, так как ему нельзя доверять».

Примерно в пять пятнадцать вечера покойный удалился в свой кабинет в задней части дома. Занимаясь банковским делом на протяжении многих лет, он устроил в своем доме нечто вроде конторы, подходящей для работы. Вы узнаете, что существует три входа в этот кабинет: дверь и два окна. Тяжелая, плотно пригнанная дверь закрывается изнутри на засов, а снаружи на американский замок. В ней даже нет замочной скважины. Оба окна закрываются железными складными ставнями, которые, как вы узнаете, были специально задуманы для защиты от взлома. Именно в этой комнате покойный привык хранить важные документы и письма, которые приходилось забирать из банка. Однако в последние несколько лет кабинет не использовался в качестве сейфа, поэтому покойный не считал нужным запирать дверь и окна.

Он держал в этой комнате свои трофеи. Уважаемые присяжные заседатели, у мистера Хьюма было хобби – он увлекался стрельбой из лука. Состоял в Королевском обществе лучников и в Обществе кентских лесничих, существующих ради поддержки и развития этого благородного, освященного веками спорта. На стене его кабинета висело несколько сувениров с ежегодных состязаний: три стрелы, с указанными на них датами: «тысяча девятьсот двадцать восемь», «тысяча девятьсот тридцать два», «тысяча девятьсот тридцать четыре» (в эти годы покойный завоевал трофеи), – и бронзовая медаль, также полученная от Кентских лесничих в тысяча девятьсот тридцать четвертом году за рекордное количество очков, или точных попаданий в цель.

В тот вечер, четвертого января, мистер Хьюм зашел в свой кабинет примерно в пять пятнадцать. А теперь прошу вашего внимания! Он вызвал к себе Дайера, дворецкого, и попросил того закрыть и запереть ставни на окнах. Дайер переспросил: «Ставни?» – выражая этим удивление, так как покойный не закрывал их с тех пор, как перестал использовать комнату в качестве конторы. Покойный ответил: «Делай, что я говорю. Думаешь, мне хочется, чтобы Флеминг видел, как этот дурак будет себя вести?»

Вы узнаете, что мистер Рэндольф Флеминг, сосед мистера Хьюма, разделяющий его увлечение стрельбой из лука, живет в доме по другую сторону узкой бетонной дорожки, на которую выходят окна комнаты. Дайер исполнил приказ и надежно запер ставни на щеколды. Стоит упомянуть о том, что два подъемных окна также были закрыты изнутри. Осмотрев комнату и убедившись, что все в порядке, Дайер заглянул в буфет, где обнаружил хрустальный графин, полный виски, сифон с содовой и четыре чистых стакана. Затем он покинул комнату.

В шесть часов десять минут прибыл обвиняемый. Вы услышите свидетельские показания, которые позволят вам решить, пребывал ли мистер Ансвелл в ужасном волнении или нет. Он отказался снять пальто и потребовал, чтобы его немедленно проводили к мистеру Хьюму. Дайер отвел его в кабинет и вышел, закрыв за собой дверь.

Примерно в шесть двенадцать Дайер, который остался стоять в узком коридоре за дверью, услышал, как обвиняемый сказал: «Я пришел сюда не для того, чтобы совершить убийство, разве что это будет абсолютно необходимо». Несколько минут спустя раздался крик мистера Хьюма: «Молодой человек, что с вами? Вы сошли с ума?» Затем послышались звуки, о которых вам расскажут позже.

Генеральный прокурор снова сделал паузу, на этот раз весьма небольшую. Сэр Уолтер Шторм входил во вкус, хотя голос его по-прежнему оставался беспристрастным, и он произносил слова все с той же тщательной артикуляцией. Единственным жестом, что он себе позволял, было движение указательного пальца, который он медленно направлял на присяжных, когда читал с листа. Шторм был высокого роста, и полы его мантии слегка колыхались в такт его речи.

– В этот момент Дайер постучал в дверь и спросил, все ли в порядке. Его хозяин ответил: «Да, все хорошо, уходи», что тот и сделал.

В шесть тридцать мисс Амелия Джордан спустилась со второго этажа и, прежде чем выйти из дома, решила заглянуть в кабинет. Она хотела постучать, но услышала, как обвиняемый воскликнул: «Поднимайтесь! Поднимайтесь, черт возьми!» Мисс Джордан попробовала открыть дверь, но та была заперта на засов. Тогда она побежала по коридору и вскоре наткнулась на Дайера. «Они там дерутся! Убивают друг друга! Останови их!» – крикнула она. Дайер ответил, что, пожалуй, будет лучше вызвать полицию. «Раз ты такой трус, – сказала мисс Джордан, – беги позови мистера Флеминга». На это Дайер возразил, что неразумно оставлять мисс одну в доме, будет лучше, если она сама сходит за мистером Флемингом.

Она пошла и встретила соседа, выходящего из своего дома. Вернувшись, они нашли Дайера на пороге кухни с кочергой наперевес, и все трое направились к двери в кабинет. Дайер постучал; спустя минуту они услышали тихий скрип, в котором верно распознали звук отодвигаемого засова. Я говорю «верно», господа присяжные заседатели, ибо засов действительно двигали. Этот засов очень тугой, и требуется определенное усилие, чтобы его отодвинуть, сам обвиняемый неоднократно об этом упоминал.

Обвиняемый приоткрыл дверь на несколько дюймов, разглядел стоящих в коридоре и распахнул ее до конца со словами: «Ну что ж, пожалуй, вы можете войти».

Оставляю на ваше усмотрение, стоит ли расценивать это высказывание как весьма легкомысленное, учитывая обстоятельства, которые были таковы: мистер Хьюм лежал на полу между окном и столом (в какой именно позе, вы узнаете позже), пронзенный стрелой, торчавшей из его груди. Вы узнаете, что это была одна из трех стрел, висевших на стене кабинета, – именно там ее видели в последний раз, когда покойный был жив.

Относительно этой стрелы мы предоставим медицинское свидетельство, согласно которому она вошла в тело с такой силой и в таком месте, что попала точно в сердце и стала причиной мгновенной смерти.

Вы узнаете со слов привлеченного эксперта, что стрела никак не могла быть выпущена из лука, но использовалась как колющее оружие наподобие ножа.

Вы узнаете от сотрудников полиции, что стрела (которая много лет висела на стене) была покрыта пылью, кроме одного места, где остались весьма разборчивые отпечатки пальцев.

Наконец, вы узнаете, что отпечатки принадлежали обвиняемому.

Что же произошло, когда он открыл дверь мисс Джордан, мистеру Флемингу и дворецкому? Вскоре все трое установили, что обвиняемый находился в комнате наедине с трупом. Мистер Флеминг спросил: «Кто это сделал?» – на что обвиняемый ответил: «Полагаю, вы скажете, что это сделал я». Мистер Флеминг сказал: «Выходит, его убили вы; надо вызвать полицию». Тем не менее они продолжили изучать комнату и нашли, что окна и железные ставни были закрыты изнутри. Далее мы покажем, что обвиняемый был обнаружен наедине с убитым в закрытом помещении, где не нашлось буквально ни малейшей щели или трещины, через которые мог бы выйти или войти другой человек. Пока мистер Флеминг обыскивал комнату, обвиняемый сидел в кресле и с совершенно невозмутимым видом (вам подтвердят это свидетели) курил сигарету.

Раздался чей-то громкий кашель, который несколько разрядил напряженную обстановку; люди зашевелились. Не могу точно сказать, с какими чувствами присутствующие слушали речь генерального прокурора, однако в такие моменты всегда возникает определенная атмосфера… Тогда в зале суда она была зловещей. Позади нас, на местах, отведенных для сотрудников Городской земельной корпорации, сидели две дамы. Одна симпатичная, одетая в леопардовый жакет, вторая – невзрачная дурнушка с густым слоем косметики на породистом лице. Следует отдать им должное: они не ерзали на стульях, не смеялись и не болтали в полный голос. Их злорадный шепот слышали лишь мы одни.

– Представляешь, я видела его один раз на вечеринке, – говорила леопардовая дама. – Все это ужасно возбуждает… Только представь – через три недели его повесят…

– Тебя это правда забавляет, дорогая? – отвечала плосколицая. – Лично я считаю, что в зале суда могли бы поставить стулья поудобнее.

Сэр Уолтер Шторм положил ладони на стол и пристально рассматривал присяжных:

– Итак, господа присяжные заседатели, что скажет обо всем этом сам обвиняемый? О том, как очутился в комнате наедине с убитым. Как объяснит отпечатки пальцев на оружии? И зачем ему было приносить с собой в дом заряженный пистолет (об этом факте вы узнаете позже)? Дальше вы услышите, что говорил обвиняемый в тот вечер, обращаясь к мистеру Флемингу, Дайеру и доктору Спенсеру Хьюму, который появился вскоре после того, как было обнаружено тело.

Слова обвиняемого уже включены в протокол, составленный детективом-инспектором Моттремом на основании допроса в ноль часов пятнадцать минут пятого января. Инспектор Моттрем и сержант Рэй отвели подсудимого на Довер-стрит, где он добровольно сделал заявление, которое я намерен вам зачитать.

«Это заявление я делаю по своему желанию и без принуждения, зная, что все сказанное мной будет записано и использовано в суде в качестве улики. Я желаю себя оправдать, так как полностью невиновен. Я прибыл в Лондон этим утром, в десять сорок пять. Покойный знал о том, что я буду в городе, так как моя невеста сообщила ему письмом о том, что я сажусь на девятичасовой поезд во Фроненде, в графстве Суссекс. В час тридцать мистер Хьюм позвонил мне и попросил навестить его в шесть вечера. Он сказал, что хочет уладить дела относительно своей дочери. Я приехал к нему в шесть десять. Он тепло встретил меня, несколько минут мы поговорили о стрельбе из лука. Когда я заметил три стрелы на стене, он сказал, что они по-прежнему остры и ими можно убить человека. Тогда я ответил в шутку, что пришел к нему не для того, чтобы совершить убийство, разве что это будет абсолютно необходимо. Я уверен, что в тот момент дверь не была закрыта на засов, а в моих карманах не лежало никакого оружия.

Я сказал, что хочу жениться на мисс Хьюм и прошу его согласия. Он предложил мне выпить, и я согласился. Мистер Хьюм налил нам виски с содовой в два стакана. Затем он провозгласил тост за мои успехи и объявил, что полностью одобряет нашу свадьбу».

Сэр Уолтер Шторм поднял голову от своих бумаг. Казалось, целую вечность он буравил взглядом присяжных заседателей. Нам не было видно лица, однако затылок его парика был весьма выразителен.

– Обвинение просит вас поверить подсудимому, что покойный действительно позвал его, чтобы «уладить дела относительно его дочери». В остальном вам придется самостоятельно решить, насколько это заявление правдоподобно. Не успевает подсудимый войти в дом, как разговор заходит о стрельбе из лука и мистер Хьюм в самой дружелюбной манере замечает, что одной из стрел на стене можно убить человека. Весьма странное развитие событий, впрочем позволяющее подсудимому пошутить по поводу убийства. Еще более странно то, что после тех слов, которые покойный произнес раньше тем же днем в присутствии свидетелей, он желает подсудимому успехов и дает согласие на свадьбу. Посмотрим, что здесь написано дальше.

«Я выпил примерно половину стакана, когда голова моя закружилась и я почувствовал, что теряю сознание. Я понял, что в мой напиток что-то подмешали, но не мог произнести ни слова. Затем я начал заваливаться вперед, на стол. Последнее, что я услышал, были слова мистера Хьюма: „Что с вами? Вы сошли с ума?“

Когда я пришел в себя, то по-прежнему сидел в кресле, хотя был уверен, что раньше с него упал. Чувствовал я себя ужасно. Посмотрел на часы – была половина седьмого. Затем я заметил ногу мистера Хьюма, торчащую из-за стола. Он лежал там, мертвый, в точности как вы видели. Я попросил его встать, еще не понимая, что произошло. Потом я обследовал комнату и заметил, что одна стрела исчезла со стены. Попробовал открыть дверь, но она была заперта на засов. Тогда я подошел к окнам и увидел, что ставни закрыты на щеколду. Меня осенило, что в убийстве наверняка обвинят меня, поэтому бросился на поиски стакана с виски, которым меня угощал мистер Хьюм. Однако найти его не смог. Графин снова был наполнен, как и сифон с содовой. Четыре стакана в буфете стояли чистыми, хотя мы определенно использовали два из них. Этого я объяснить не могу.

Вскоре я снова подошел к двери, чтобы внимательнее ее осмотреть. Заметил пыль на своей руке и вернулся к телу, чтобы изучить стрелу. В тот момент раздался стук в дверь. У меня не было выбора, так что я ее открыл. В комнату ворвался крупный мужчина, за ним слуга с кочергой в руке; мисс Джордан осталась стоять на пороге. Вот все, что я могу вам сказать. Ни разу в жизни не касался я той стрелы».

Сэр Уолтер Шторм зашуршал бумагами, складывая их на стол в аккуратную стопку. Такое же шуршание донеслось из разных концов зала.

Леопардовая дама прошептала:

– По-моему, Ансвелл совершенно сошел с ума.

– Ты так думаешь, дорогая? – откликнулась плосколицая. – Какая же ты наивная. Он просто хочет, чтобы все так решили.

– Ш-ш-ш!..

– Господа присяжные заседатели, – произнес сэр Уолтер, разводя руками будто бы в некотором замешательстве, – я не собираюсь комментировать ни это заявление, ни вещественные улики, которые будут представлены вам свидетелями и сотрудниками полиции. Как понимать эти странные показания, как будет их толковать сам обвиняемый и мой уважаемый ученый коллега – все это выходит за рамки моей компетенции. Суть обвинения такова, что этот человек, испытав на себе гнев Эйвори Хьюма, узнав о его неожиданном, твердом намерении не допустить свадьбы, повздорил с ним и жестоко убил ни в чем не повинного старика.

В заключение я хотел бы напомнить, что ваш долг – установить, подтверждают ли предоставленные вам улики вину подсудимого или нет. Это неприятная процедура, однако она совершенно необходима. Если вы придете к выводу, что обвинение не смогло, несмотря на всю очевидность, достаточно обосновать свою позицию, прошу вас принять оправдательное решение без малейших колебаний. Я откровенно признаю, что мы не способны назвать убедительную причину, по которой отношение покойного к обвиняемому резко изменилось. Однако враждебность эта является неоспоримым фактом, который я призываю вас положить в основание всего дела. Если вы затем посчитаете, что обвинение вполне доказало свою состоятельность, прошу вас не допустить, чтобы слабость характера подсудимого стала одной из линий его защиты; вы обязаны в таком случае без малейших колебаний приговорить обвиняемого к высшей мере наказания, предусмотренной законом.

Глава вторая

«Взгляните на фотографию номер пять…»

Генеральный прокурор, шурша мантией, опустился на свое место. От стола солиситоров ему передали стакан воды. Судебный исполнитель, ходивший на цыпочках перед скамьей присяжных, согнувшись в три погибели, чтобы не мешать им следить за речью прокурора, теперь выпрямился в полный рост. Мистер Хантли Лоутон, помощник сэра Уолтера Шторма, поднялся, чтобы допросить первых свидетелей.

Ими оказались представители официальных ведомств, которые весьма поспешно ответили на все вопросы. Гарри Мартин Кумб, полицейский фотограф, подтвердил, что определенные фотографии были сделаны им на месте преступления. Лестер Джордж Франклин, земельный инспектор Вестминстерского района, осмотрел здание под номером двенадцать на Гросвенор-стрит и составил различные чертежи дома. Копии этих планов передали каждому из присяжных. Мистер Хантли Лоутон, напыщенный человек с крючковатым носом, задержал второго свидетеля:

– Если я правильно понимаю, пятого января по просьбе детектива Моттрема вы провели инспекцию комнаты, которую здесь называют кабинетом, в доме двенадцать по Гросвенор-стрит?

– Верно.

– Удалось ли вам найти какой-нибудь вход или выход из этой комнаты, помимо двери и двух окон? Я имею в виду что-нибудь вроде тайного лаза или коридора.

– Ничего похожего.

– То есть стены комнаты были гомогенными?

Молчание. Свидетель бросил взгляд по сторонам.

– Вас спрашивают, не было ли в стенах отверстий, – произнес судья Рэнкин.

У него оказался мягкий спокойный голос, в котором звучал тот особый здравый смысл, определяющий истинное значение каждого предмета. Всем сразу стало ясно, что судья – мастер своего дела. Он замер, сидя на краю высокого кресла, с любопытством рассматривая свидетеля, пока тот не произнес:

– Отверстий, ваша честь? Нет, никаких отверстий.

Судья записал его ответ в тетрадь, а мистер Лоутон монотонно продолжил допрос:

– То есть вы не нашли в стенах щели, достаточно широкой, чтобы сквозь нее прошло древко стрелы?

– Нет, сэр. Ничего такого.

– Спасибо.

Перекрестного допроса не последовало; Г. М. только покачал головой и ссутулился еще больше. Его застывшая поза ни капли не изменилась; оставалось лишь надеяться, что он не пялился все это время на присяжных заседателей своим обычным злобным взглядом.

– Вызываю мисс Амелию Джордан.

На место свидетеля (узкую кабинку с навесом, стоявшую между скамьей присяжных и судейскими креслами) привели мисс Джордан. В обычное время она наверняка была спокойной, уверенной в себе женщиной, однако в тот день споткнулась у входа в кабинку и, по всем признакам, пребывала в расстроенных чувствах, когда произносила слова присяги. Невозможно было сказать, споткнулась ли она по причине волнения или наоборот; вновь обретя равновесие, мисс Джордан густо покраснела. Выглядела она неважно. Амелии Джордан недавно перевалило за сорок; ей удалось сохранить остатки былой привлекательности, несколько подпорченной недавней болезнью. Элегантные хромированные очки были почти незаметны на лице, каштановые волосы собраны в аккуратную прическу, голубые глаза смотрели строго. Ее наряд был удостоен похвалы от наших соседок. Она была одета в черное, насколько я помню, на голове черная шляпка с козырьком.

– Ваше имя Флора Амелия Джордан?

– Да.

Быстро ответив, она откашлялась, как бы подбирая для голоса нужную тональность. Мисс Джордан не смотрела ни на судью, ни на присяжных, ни по сторонам – только на утешительную фигуру Хантли Лоутона, который старался показать себя с лучшей стороны.

– Вы были личным секретарем мистера Хьюма?

– Да. То есть нет… Я оставила эту должность, так как он не нуждался в услугах секретаря после того, как… В общем, я занималась домом, чтобы ему не пришлось нанимать экономку.

– Его честь и присяжные вполне вас понимают, – мягко проговорил мистер Лоутон, пытаясь успокоить мисс Джордан, проговорившую последние слова слишком поспешно. – Вы состояли в определенных отношениях.

– Нет, у нас не было отношений. У нас…

– Мы вас вполне понимаем, мисс Джордан. Как давно вы были знакомы?

– Четырнадцать лет.

– Вы знали его достаточно хорошо, не так ли?

– О да, очень.

Далее мисс Джордан показали два письма, имеющие отношение к помолвке мисс Хьюм: одно было написано девушкой отцу, второе – ответное письмо мистера Хьюма. Мисс Джордан видела первое письмо раньше, а другое помогала составить. По этим письмам можно было судить о характерах людей, их писавших. Мэри Хьюм, очевидно, была импульсивной, капризной и слегка рассеянной девушкой, что вполне соответствовало ее фотографии (блондинка с широко посаженными глазами), украшавшей утренний выпуск «Дейли экспресс»; впрочем, в ее характере безусловно имелась твердая практичная жилка. Эйвори Хьюм представал добрым, заботливым отцом со склонностью к занудным нотациям. Одна мысль особенно сильно приводила его в восторг:

Вряд ли я загляну в слишком уж отдаленное будущее, если скажу: однажды у меня появится внук… (Когда зачитывали этот фрагмент, обвиняемый побледнел, как привидение.) …и я настолько в этом уверен, моя дорогая дочь, что собираюсь оставить все, что имею, твоему сыну; я также уверен, что всех нас впереди ждет много счастливых лет.

Раздались неловкие покашливания. Ансвелл сидел, слегка наклонив голову, положив руки на колени. Мистер Хантли Лоутон продолжил допрос свидетельницы:

– Вы можете вспомнить, что говорил мистер Хьюм о помолвке в целом?

– Да, он часто повторял: «Все складывается просто замечательно. Лучше не придумаешь». А я возражала: «Но вы совсем не знаете мистера Ансвелла». Он отвечал: «Славный молодой человек, я знал его мать, она была весьма достойной леди». Нечто в этом роде.

– Другими словами, он считал свадьбу делом решенным?

– Ну, нам так казалось.

– Нам?

– Доктору и мне. Доктору Спенсеру Хьюму. По крайней мере, я так полагала, за других не могу говорить.

– Хорошо, мисс Джордан. – Прокурор сделал паузу. – Заметили ли вы перемену в поведении мистера Хьюма между тридцать первым декабря и четвертым января?

– Да, заметила.

– Когда вы заметили ее в первый раз?

– Субботним утром, в день его смерти.

– Пожалуйста, расскажите об этом.

Гипнотическая манера речи мистера Лоутона почти совсем успокоила мисс Джордан. Она говорила негромко, но ее хорошо было слышно. Поначалу она не знала, куда девать руки: то складывала их на бортике кабинки, то убирала вниз; в конце концов она решительно обхватила бортик. Упоминая о письме, которое помогала писать, мисс Джордан с трудом сдерживала слезы.

– В пятницу я и доктор Спенсер Хьюм, – начала она, – должны были отправиться к Мэри в Суссекс, чтобы провести выходные с ее друзьями. На самом деле мы просто хотели ее поздравить. Предполагалось поехать на машине, однако в середине субботы мы все еще находились в Лондоне, потому что у доктора Хьюма оказалось много срочных дел в больнице Святого Прейда[9]. В пятницу вечером Мэри позвонила из Суссекса, и я сказала ей, что мы собираемся приехать. Упоминаю о ее звонке, потому что…

– Мистер Эйвори Хьюм собирался поехать с вами? – спросил прокурор.

– Нет, он не мог. В воскресенье у него были дела, кажется связанные с Пресвитерианской церковью. Но он просил передать свои наилучшие пожелания. И мы должны были привезти Мэри обратно с собой.

– Понятно. Что же случилось в субботу утром, мисс Джордан?

– В субботу утром, – было видно, что она говорит о событиях, которые давно не давали ей покоя, – во время завтрака, от Мэри пришло письмо. Я поняла, что оно от Мэри, потому что узнала почерк. И удивилась – зачем ей было писать, если только вчера вечером она говорила с отцом по телефону.

– Что стало с этим письмом?

– Я не знаю. Мы искали его повсюду, но так и не нашли.

– Тогда просто расскажите нам, что сказал или сделал мистер Хьюм, получив это письмо.

– Прочитав его, он резко поднялся из-за стола, положил листок в карман и отошел к окну.

– И?..

– Я спросила: «Что случилось?» Он сказал: «Жених Мэри будет сегодня в городе и хочет нас повидать». Я ответила: «Значит, в Суссекс мы не поедем», имея в виду, разумеется, что нужно встретить мистера Ансвелла и составить ему компанию за ужином. Мистер Хьюм повернулся ко мне и произнес: «Вы должны поехать в Суссекс, как и предполагалось».

– Каким тоном он это сказал?

– Отрывисто и в ледяной манере, в таких случаях ему лучше не перечить.

– Понятно. Что было дальше?

– Я спросила: «Вы, конечно, пригласите его на ужин?» Секунду он смотрел на меня, а потом ответил: «Мы не станем никуда его приглашать, тем более на ужин». Затем он покинул комнату.

Прокурор положил руки на спинку скамьи. В этот момент обвиняемый резко вскинул голову.

– Мисс Джордан, если я не ошибаюсь, примерно в половине второго того же дня вы проходили по холлу мимо двери, ведущей в гостиную?

– Да.

– И услышали, как мистер Хьюм разговаривает по телефону?

– Да.

– Вы заглянули в комнату?

– Да. Он сидел в кресле спиной ко мне около низкого столика между двумя окнами, на котором стоял телефон.

– Не могли бы вы повторить, как можно точнее, слова, которые он тогда произнес?

Свидетельница спокойно кивнула и сказала:

– Он произнес: «Учитывая все, что я слышал, мистер Ансвелл…»

– Вы можете поклясться, что именно эти слова он произнес?

– Могу.

– Пожалуйста, продолжайте.

– «Учитывая все, что я слышал, полагаю, нам стоит уладить вопрос относительно моей дочери».

Судья остановил свои маленькие глазки на прокуроре и проговорил все тем же спокойным голосом:

– Мистер Лоутон, как вы собираетесь установить, что человеком на другом конце провода был обвиняемый?

– Ваша честь, у нас имеется свидетель, который слышал этот разговор по второму телефону, стоящему в холле. Полагаю, он согласится сообщить нам, принадлежал ли голос в трубке обвиняемому или нет.

С левого края первой скамьи раздался возмущенный, если не сказать злобный, кашель. Г. М. поднялся со своего места, опираясь костяшками пальцев на стол. По неведомой причине косица его парика задралась вверх, напоминая поросячий хвостик. Его голос оказался первым по-настоящему человеческим звуком, который мы услышали в тот день в зале суда.

– Ваша честь, – прогрохотал Г. М., – чтобы сэкономить время, предлагаю сразу признать, что по телефону говорил обвиняемый. На самом деле мы на этом настаиваем.

Отвесив несколько поклонов и вызвав неумеренное изумление и любопытство, он рухнул обратно на свое место. В ответном поклоне мистер Лоутон умудрился смешать ледяную вежливость с усмешкой (которую разделяли и остальные юристы в зале).

– Продолжайте, мистер Лоутон, – сказал судья.

Прокурор повернулся к свидетельнице:

– Вы передали нам слова покойного: «Учитывая все, что я слышал, полагаю, нам стоит уладить вопрос относительно моей дочери». Что еще он сказал?

– Он сказал: «Да, буду весьма признателен…» – затем немного помолчал и произнес: «Не стоит обсуждать это по телефону. Не могли бы зайти ко мне?» Затем: «Подойдет ли вам шесть часов вечера?»

– Каким тоном он это сказал?

– Отрывисто и формально.

– Что случилось потом?

– Он тихо опустил трубку на рычаг, несколько секунд смотрел на телефон и произнес: «Мой дорогой Ансвелл, я разделаюсь с вами, будьте вы прокляты!»

Тишина.

– В каком тоне он сказал эти слова?

– Так же как раньше, только теперь он был чем-то доволен.

– Вам не показалось, что в этот момент он разговаривал сам с собой, высказал вслух свои мысли?

– Да.

Рассказывая свою историю, мисс Джордан, как большинство свидетелей, занимала оборонительную позицию. Она понимала, что все сказанное может быть использовано против нее. Ее увядшая красота и модные очки почти растворились в тени черной шляпки с козырьком. Мисс Амелия Джордан принадлежала к тому типу весьма практичных женщин, которые, однако, всецело зависели от мужчин. Она изъяснялась необыкновенно нежным голоском, поэтому любая грубость, даже фраза «будьте вы прокляты», казалась в ее устах неуместной.

– Что вы сделали после того, как услышали эти слова?

– Я быстро ушла прочь, – неуверенно ответила мисс Джордан. – Я была… настолько удивлена неожиданной переменой и тем, как мистер Хьюм разговаривал с мистером Ансвеллом… Не знала, что и подумать, поэтому не хотела, чтобы он меня заметил.

– Спасибо, – ответил прокурор, а затем произнес в задумчивой манере, четко выговаривая каждое слово: – Учитывая все, что я слышал… Вы полагаете, мистер Хьюм что-то узнал о подсудимом и это заставило его изменить свое мнение о нем?

В этот момент раздался невозмутимый голос судьи (казалось, ни один мускул не дрогнул на его лице, пока он говорил):

– Мистер Лоутон, я не могу вам позволить задать этот вопрос. Генеральный прокурор отметил, что обвинение не будет доискиваться до причины, которая заставила покойного изменить свое отношение к обвиняемому. Поэтому прошу вас воздержаться от предположений на этот счет.

– Прошу прощения, ваша честь, – проговорил прокурор с искренним смирением, быстро развернувшись к судье. – Уверяю, я не хотел делать никаких предположений. Попробую еще раз. Мисс Джордан, можно ли сказать о мистере Хьюме, что он был человеком, чьими поступками часто руководила мимолетная прихоть?

– Нет, только не он.

– Он был благоразумным человеком, который привык подчиняться доводам рассудка?

– Да.

– Давайте предположим, что в понедельник мистер Хьюм решил, что Джон Смит – весьма умный джентльмен. Станет ли он считать его дураком во вторник, если не обнаружит очень вескую причину для такой оценки?

Мягкий голос судьи заглушил все прочие звуки в зале, когда он сказал:

– Мистер Лоутон, я настаиваю, чтобы вы прекратили задавать свидетельнице наводящие вопросы.

– Как-будет-угодно-вашей-чести, – скромно-вежливо пробормотал прокурор и сразу же обратился к мисс Джордан: – Итак, давайте вернемся к вечеру четвертого января. Сколько людей, по-вашему, находилось в доме в шесть часов вечера?

– Мистер Хьюм, Дайер и я.

– Проживает ли в доме кто-то еще?

– Да, доктор Хьюм, повар и горничная. Однако последние двое взяли отгул, а доктора Хьюма я должна была забрать на машине из больницы Святого Прейда не позже шести пятнадцати, потому что оттуда мы хотели сразу же отправиться в Суссекс…

– Хорошо, мисс Джордан, – пресек прокурор ее нервозную многословность. – Где вы находились в тот вечер примерно в шесть часов десять минут?

– Я была наверху, собирала чемодан доктора Хьюма – он попросил меня это сделать, потому что у него не было времени вернуться за своими вещами из больницы. И мне, конечно, не стоило забывать про свой саквояж…

– Да-да, понятно. Полагаю, примерно в шесть десять вы услышали дверной звонок?

– Да.

– Что вы сделали?

– Я выбежала на лестницу и посмотрела вниз через перила.

– Вы видели, как вошел обвиняемый?

– Да, я… я разглядела его через нижнюю часть перил, – проговорила свидетельница и покраснела. – Я хотела узнать, как он выглядит.

– Вполне естественно. Не могли бы вы рассказать, что произошло дальше?

– Дайер открыл дверь. Этот человек… – быстрый взгляд в сторону обвиняемого, – вошел и сказал, что его зовут Ансвелл и мистер Хьюм ожидает его. Затем уронил свою шляпу. Когда Дайер предложил забрать шляпу и пальто, он ответил, что останется в пальто.

– Ответил, что останется в пальто, – медленно повторил прокурор. – Как это было сказано?

– Сердитым тоном.

– А потом?

– Дайер повел его через холл к коридору, ведущему в кабинет. Проходя мимо лестницы, он посмотрел наверх и увидел меня. Затем они вошли внутрь, а я вернулась к чемодану, не зная, что и подумать.

– Просто говорите о том, что делали, мисс Джордан, этого будет достаточно. Перенесемся вперед – на часах почти половина седьмого. Где вы находились к тому времени?

– Я надела шляпу и пальто, взяла багаж и спустилась вниз. Дайеру было велено пригнать машину из гаража на Маунт-стрит к парадной двери, однако внизу никого не оказалось. Тогда я пошла к мистеру Хьюму спросить, не хочет ли он передать через меня сообщение дочери или дать другие указания, прежде чем я уеду.

– Мистер Хьюм сообщения не передал, – с неуместной скорбью прокомментировал мистер Лоутон. – Что было дальше?

– Я хотела постучать в дверь кабинета, но услышала голос, который сказал: «Поднимайтесь, черт возьми!» – И снова грубое выражение послужило ярким контрастом к ее нежному голоску. Она произнесла его со смущением, как это принято в обществе.

– Что еще вы услышали?

– Кажется, он добавил: «Встаньте с пола и скажите что-нибудь».

– Громким голосом?

– Да, скорее громким.

– Это был голос обвиняемого?

– Я едва смогла его узнать. Мне пришли на ум слова, которые мистер Хьюм сказал днем…

– Вы попробовали открыть дверь?

– Да, один раз.

– Она была заперта изнутри на засов?

– Ну, я не подумала тогда про засов… Но да, дверь была заперта.

– Что потом?

– В коридоре появился Дайер, одетый в пальто и шляпу. Я подбежала к нему и сказала: «Они там дерутся. Убивают друг друга. Останови их». Он ответил: «Я схожу за констеблем». Я возмутилась: «Раз ты такой трус, беги позови мистера Флеминга».

– Что вы сделали потом?

– Мне кажется, я приплясывала на месте от нетерпения, а он никуда не шел. Сказал, что лучше сходить мне, чтобы не оставаться в доме одной. Я согласилась и пошла.

– Вы быстро нашли мистера Флеминга?

– Да, он как раз спускался по лестнице своего крыльца.

– Вы вместе вернулись в дом?

– Да, и встретили Дайера, когда он выходил из кухни с кочергой. Мистер Флеминг спросил: «Что происходит?» – а Дайер ответил, что в кабинете тихо.

– Дальше вы направились к кабинету?

– Дайер постучал в дверь. Потом мистер Флеминг, гораздо сильнее.

– А потом?

– Мы услышали шаги, я имею в виду в кабинете; потом стали двигать засов.

– Вы совершенно уверены, что дверь оказалась закрыта на засов, который необходимо было отодвинуть?

– Да, это было понятно по звуку. Засов двигался медленно, рывками, и дверь слегка дрожала.

– Сколько, по-вашему, прошло времени, пока засов не был полностью открыт?

– Не знаю, наверное, немного. Но мне показалось, что прошла целая вечность.

– Возможно, прошла одна минута?

– Да, пожалуй.

– Скажите присяжным, что произошло дальше.

Но она не хотела говорить с присяжными. Не отрывая взгляда от своих рук, охвативших бортик кабинки, мисс Джордан продолжала:

– Дверь открылась на несколько дюймов, и я увидела того человека. Он посмотрел на нас, затем раскрыл дверь нараспашку и сказал: «Пожалуй, вам лучше зайти». Мистер Флеминг бросился вперед, Дайер последовал за ним.

– Вы не вошли в комнату?

– Нет, я осталась на пороге.

– Скажите, что именно вы увидели.

– Эйвори, лежащего на спине у стола, ногами ко мне.

– Вам знакомы эти фотографии? Мне показалось, вы кивнули, мисс Джордан? Да. Спасибо. Возьмите их, пожалуйста. – Он передал свидетельнице желтую брошюру. – Взгляните на фотографию номер пять. Мистер Хьюм лежал в этой позе?

– Думаю, да.

– Поверьте, я глубоко… Да, можете их положить. Насколько близко к телу вы находились?

– Я не прошла дальше порога. Они сказали, что он умер.

– Кто сказал?

– Кажется, мистер Флеминг.

– Можете вспомнить, что говорил обвиняемый?

– Я помню, как мистер Флеминг задал ему вопрос и обвиняемый ответил: «Полагаю, вы скажете, что это сделал я». Мистер Флеминг сказал: «Выходит, его убили вы; надо вызвать полицию». Я хорошо помню все, что видела, но кто что сказал, припоминаю с трудом. Мне было нехорошо.

– Как вел себя обвиняемый?

– Он был спокоен и прекрасно владел собой, вот только галстук его болтался поверх пальто.

– Что сделал обвиняемый, когда мистер Флеминг предложил вызвать полицию?

– Он сел в кресло у стола, достал из внутреннего кармана портсигар, взял сигарету и закурил.

Мистер Хантли Лоутон застыл на пару секунд, касаясь стола кончиками пальцев. Затем наклонился к своему боссу и о чем-то быстро заговорил; мне показалось, что это была уловка, призванная подчеркнуть последние слова свидетельницы. Конец допроса был похож на глоток свежего воздуха после погружения в океанские глубины. Каждый присутствующий в зале, кроме, пожалуй, судьи, бросал украдкой взгляды в сторону обвиняемого. Перо судьи Рэнкина замерло на месте; он поднял голову от тетради и терпеливо ждал. Свидетельница, очевидно, решила, что проведет на своем месте остаток жизни, и пыталась с этим смириться.

У мистера Хантли Лоутона в запасе оставался последний рывок. Когда он вновь обратился к свидетельнице, по залу пронесся шелест, как будто люди принимали прежние позы.

– Полагаю, мисс Джордан, после обнаружения тела вас отправили за доктором Спенсером Хьюмом в больницу Святого Прейда на Прейд-стрит?

– Да, мистер Флеминг положил руку мне на плечо и попросил как можно скорее ехать в больницу, потому что, если доктор Хьюм будет занят на операции, ему не смогут передать сообщение.

– У вас есть что добавить?

– Нет.

– Насколько мне известно, вернувшись из больницы, вы заболели воспалением мозга и следующий месяц провели в постели?

– Да.

Прокурор положил руку на стопку документов перед собой:

– Я прошу вас внимательно подумать, мисс Джордан. Возможно, вы могли бы рассказать нам что-нибудь еще, например о словах обвиняемого? Произнес ли он что-то, пока садился в кресло и зажигал сигарету?

– Да… Мне кажется, он ответил на один вопрос.

– Какой вопрос?

– Кто-то спросил: «Вы что, сделаны из камня?»

– «Вы что, сделаны из камня». И что он ответил?

– Он ответил: «Это ему за то, что отравил мой виски».

Секунду-другую прокурор внимательно смотрел на мисс Джордан. Затем сел на свое место.

Сэр Генри Мерривейл поднялся для перекрестного допроса.

Глава третья

В маленьком темном коридоре

Никто не мог представить, какую линию выберет защита, – пожалуй, была слабая надежда свести дело к невменяемости подсудимого или даже к непредумышленному убийству; однако, зная Г. М., я сомневался, что его устроят подобные компромиссы. Первый перекрестный допрос мог бы кое-что прояснить.

Его царственный подъем был подпорчен громким треском рвущейся ткани, напоминающим непристойное фырканье, – на мгновение я пришел в ужас от мысли, что он действительно издал этот звук, но оказалось, что его мантия за что-то зацепилась и порвалась. Г. М. расправил плечи. Пускай его юридическая сноровка оставляла желать лучшего – именно на перекрестном допросе, где позволено задавать наводящие вопросы и говорить о чем угодно (в пределах разумного), его обычная суматошно-беспорядочная тактика могла бы принести результат. Однако в данном случае все было не так просто. Мисс Джордан успела завоевать симпатию зала, включая присяжных заседателей, – давить на нее было бы неразумно. Нельзя было ее волновать. Бросив через плечо мимолетный злобный взгляд на порванную мантию (мы увидели, что его очки сидят на самом кончике широкого носа), он обратился к мисс Джордан почти так же мягко, как Хантли Лоутон. Его звучный голос сразу же успокоил свидетельницу и всех остальных. Он использовал тон «давайте-ка-присядем-что-нибудь-выпьем-и-обо-всем-поговорим».

– Мэм, – беспечно произнес Г. М., – вы полагаете, мистер Хьюм что-то узнал о подсудимом и это заставило его изменить свое мнение о нем?

Молчание.

– Я не знаю.

– И все же, – настаивал Г. М., – поскольку мой ученый коллега озвучил этот вопрос, давайте разберемся. Он предположил, что если мистер Хьюм изменил свое мнение, то очевидно, он что-то от кого-то узнал, не так ли?

– Конечно, я так и подумала.

– Конечно. С другой стороны, если бы он ничего не узнал, то не стал бы менять свое отношение к обвиняемому?

– Полагаю, что так. Не стал бы.

– Мэм, – продолжал рассуждать Г. М., – кажется, он пребывал в прекрасном настроении в пятницу вечером, когда попросил вас поехать на следующий день в Суссекс. Верно?

– О да.

– Выходил ли он тем вечером из дому?

– Нет.

– Принимал гостей?

– Нет.

– Поступали письма, звонки, какие-нибудь сообщения?

– Нет. Ах да, тем вечером звонила Мэри. Я взяла трубку, и мы поболтали несколько минут. Потом мистер Хьюм подошел к телефону, но я не слышала, что он говорил.

– Сколько писем пришло на следующее утро во время завтрака?

– Только одно – с почерком Мэри.

– Так-так. Выходит, он мог узнать что-то плохое про обвиняемого лишь от собственной дочери?

Послышался тихий шелест – сэр Уолтер Шторм хотел было встать, но лишь наклонился к Хантли Лоутону и что-то ему зашептал.

– Ну… Я не знаю. Откуда мне знать?

– И все же именно после чтения того письма мистер Хьюм впервые продемонстрировал свою неприязнь к обвиняемому, не так ли?

– Да.

– Все началось тогда и там, верно?

– Насколько я могу судить, да.

– Да. Итак, мэм, предположим, я сообщу вам: в том письме про обвиняемого не было ни слова, кроме того, что он приезжает в город. Что вы на это скажете?

Свидетельница коснулась своих очков:

– Я не понимаю, что должна на это ответить.

– Дело в том, мэм, что именно это я вам и сообщаю. У нас имеется то письмо, и мы предоставим его суду в надлежащее время. Итак, если я скажу вам, что в том письме не сказано ни слова про обвиняемого, кроме того, что он приезжает в город, изменится ли ваша оценка поведения мистера Хьюма?

Не дожидаясь ответа, Г. М. сел на свое место.

Оставив зал суда в изрядном недоумении, он не пытался опровергнуть ни одного показания свидетельницы, но сумел создать впечатление, будто в них явно что-то не так. Я ожидал, что мистер Лоутон продолжит допрос, однако поднялся сэр Уолтер Шторм и произнес:

– Вызываю Герберта Уильяма Дайера.

Мисс Джордан покинула кабинку, уступив место благочинному Дайеру. С самого начала было понятно, что из него выйдет надежный, убедительный свидетель. Дайер оказался учтивым тихим человеком под шестьдесят c коротко стриженными седыми волосами. В его одежде особенности личного вкуса гармонично сочетались с обличьем дворецкого: на нем были надеты черное пальто и брюки в полоску; вместо воротника-стойки[10] он носил накрахмаленный воротничок и темный галстук, излучая респектабельность, которая никому не могла показаться оскорбительной. Я заметил, как, проходя мимо присяжных заседателей и стола солиситоров, Дайер то ли кивнул, то ли слегка поклонился молодому блондину, сидевшему за столом. Он произнес присягу четким голосом, после чего опустил руки и замер со слегка вздернутой головой.

Глубокий голос сэра Уолтера Шторма заметно отличался от резких, настойчивых модуляций Хантли Лоутона.

– Ваше имя Герберт Уильям Дайер и вы провели на службе у мистера Хьюма пять с половиной лет?

– Да, сэр.

– Если не ошибаюсь, до него вы проработали одиннадцать лет у последнего лорда Сенлака, который за верную службу указал вас в своем завещании?

– Это так, сэр.

– Во время войны вы состояли в рядах четырнадцатого Миддлсекского полка[11] и были награждены медалью за безупречную службу в тысяча девятьсот семнадцатом году?

– Да, сэр.

Далее он подтвердил показания мисс Джордан относительно телефонного разговора с подсудимым. Дайер пояснил, что второй телефон находится под лестницей в задней части холла. Дворецкому было велено позвонить в «Пиренейский гараж», чтобы узнать о состоянии машины мистера Хьюма, нуждавшейся в некотором ремонте. Примерно в половине второго он поднял трубку и услышал голос покойного, который просил соединить его с абонентом 0055; затем покойный попросил позвать к телефону мистера Ансвелла, после чего мужчина на том конце провода произнес: «Слушаю». Теперь он может утверждать – то был голос обвиняемого. Убедившись, что связь установлена, Дайер положил трубку на рычаг. Проходя по холлу мимо открытой двери в гостиную, он уловил окончание разговора, в точности совпадающее с показаниями предыдущего свидетеля. Он также услышал злополучные слова, произнесенные покойным после разговора по телефону.

– Когда в следующий раз мистер Хьюм заговорил о подсудимом?

– Почти сразу после того, как положил трубку. Я вошел в гостиную, и он сказал мне: «Сегодня вечером, в шесть часов, я ожидаю посетителя. Он может доставить нам некоторые неприятности, так как ему нельзя доверять».

– И что вы ответили?

– Я сказал: «Да, сэр».

– Когда мистер Хьюм снова коснулся этой темы?

– Примерно в пять пятнадцать, возможно, чуть позже. Мистер Хьюм позвал меня в свой кабинет.

– Расскажите нам, что случилось дальше.

– Он сидел за столом перед шахматной доской, решая шахматную задачу. Не поднимая глаз, он велел мне закрыть ставни. Должно быть, я невольно выказал удивление, так как мистер Хьюм, передвинув фигуру на доске, ответил: «Делай, что я говорю. Думаешь, мне хочется, чтобы Флеминг видел, как этот дурак будет себя вести?»

– Насколько часто мистер Хьюм объяснял вам причины своих указаний?

– Никогда, сэр, – решительно ответил свидетель.

– Правильно ли я понимаю, что окна столовой мистера Рэндольфа Флеминга выходят на узкую бетонную дорожку между двумя домами и на кабинет покойного?

– Верно, сэр.

Генеральный прокурор махнул рукой. Из-под свидетельской кабинки достали любопытный вещдок: металлические ставни, закрепленные на муляжной раме подъемного окна. В зале раздался возбужденный шепот. Ставни были сооружены на французский манер и походили на раздвижные двери, только без проемов и отверстий; по центру размещалась плоская стальная щеколда с рукояткой. Муляж установили достаточно высоко, чтобы его могли видеть свидетель и присяжные заседатели.

– Вот металлические ставни, – продолжал сэр Уолтер Шторм невозмутимым голосом, – с окна, помеченного на схеме буквой A. Они были пригнаны к муляжной раме инспектором Моттремом под присмотром мистера Дента из чипсайдской компании «Дент и сыновья», которая устанавливала ставни на окна кабинета. Скажите, это те самые ставни, которые вы закрывали в субботу вечером?

Дайер внимательно, не спеша осмотрел предмет:

– Да, сэр, это они.

– Не могли бы вы их закрыть, как в тот раз?

Щеколда поддалась не без труда и вошла в паз с лязгом, скверно прозвучавшим на этом школьном уроке по изучению судебного права. Дайер отряхнул руки. Казалось, он совершил нечто большее, чем просто закрыл окно. Леопардовая дама позади нас непринужденно заметила:

– Послушай, разве они не двигают засов, когда открывают люк в полу виселицы?

Довольный свидетель вернул щеколду на место и снова отряхнул руки.

– Позади этих ставен, полагаю, – произнес генеральный прокурор, – находились два подъемных окна?

– Верно.

– Они тоже были закрыты изнутри?

– Да, сэр.

– Хорошо. Теперь расскажите присяжным заседателям, что произошло после того, как вы закрыли ставни.

– Я обошел комнату, чтобы убедиться, что все в порядке.

– Вы заметили три стрелы над камином?

– Заметил.

– Говорил ли с вами покойный?

– Да, сэр. Он спросил, по-прежнему глядя на доску, достаточно ли в буфете напитков. Я заглянул туда и увидел полный графин виски, сифон с содовой и четыре стакана.

– Посмотрите на этот графин и скажите, это тот самый, что стоял в буфете субботним вечером в пять часов пятнадцать минут?

– Тот самый, – ответил свидетель. – Я купил его по приказу мистера Хьюма у «Хартли» на Риджент-стрит. Весьма дорогой хрустальный графин.

– Сказал ли покойный еще что-нибудь?

– Он упомянул о том, что мистер Флеминг зайдет позже вечером, чтобы сыграть партию в шахматы, поэтому надо приготовить достаточно выпивки. Я решил, что это была шутка.

– Потом, в шесть часов десять минут, вы открыли входную дверь и впустили обвиняемого?

Показания Дайера почти полностью совпадали со словами предыдущего свидетеля, однако его рассказ звучал более напряженно.

– Я отвел обвиняемого в кабинет мистера Хьюма. Они не пожали рук. Мистер Хьюм сказал мне: «Это все, можешь идти. Проверь, готова ли машина». Я вышел и закрыл дверь. В тот момент мистер Хьюм сидел за столом, обвиняемый – в кресле перед ним. Не припомню, чтобы я слышал, как дверь запирается на засов. Не могу сказать, что я был встревожен, однако мне было как-то не по себе, поэтому я решил остаться за дверью.

Его последняя короткая фраза оказалась весьма наглядной. Легко было представить Дайера, застывшего у двери в маленьком темном коридоре. Даже днем там было мало света, заметил он. В конце коридора находилась дверь, выходящая на бетонную дорожку со стороны дома мистера Флеминга. Раньше в ней была стеклянная панель, но полгода назад мистер Хьюм, оберегая свое личное пространство, установил новую глухую дверь. По вечерам в коридор проникало лишь немного света из холла. Вот как выглядит рассказ Дайера, сведенный к форме официального заявления:

– Я услышал, как обвиняемый сказал: «Я пришел сюда не для того, чтобы совершить убийство, разве что это будет абсолютно необходимо». Ответа мистера Хьюма я не расслышал, очевидно, он произнес его слишком тихо. Вскоре мистер Хьюм заговорил резким голосом, но его речь по-прежнему оставалась неразборчивой. Наконец я отчетливо услышал: «Молодой человек, что с вами? Вы сошли с ума?» Раздались звуки, похожие на драку. Я постучал в дверь и спросил, все ли в порядке. Мистер Хьюм ответил, что все хорошо, но мне показалось, что он тяжело дышал, как будто задыхался.

Он попросил меня сходить за машиной, и я повиновался. Я был обязан это сделать, иначе потерял бы свое место. Я надел шляпу и пальто и направился в «Пиренейский гараж». До него минуты три-четыре ходьбы. Там я узнал, что мастеру потребуется еще немного времени. Затем я поехал обратно, однако на улице стоял туман, и я вошел в дом, когда часы в холле показывали шесть часов тридцать две минуты.

Повернув в коридор, ведущий к кабинету, я увидел у двери мисс Джордан. Она сообщила, что в кабинете драка, и попросила вмешаться. Затем она побежала ко мне, споткнулась о чемодан доктора Спенсера Хьюма и упала на пол. Когда я предложил вызвать полицию, она накричала на меня. Кажется, она была в слезах.

Затем по моему совету она пошла за мистером Флемингом, а я в это время взял кочергу. Потом мы трое приблизились к кабинету и стучались около минуты, пока наконец обвиняемый не открыл дверь (несомненно, она была заперта на засов).

Обвиняемый сказал: «Ну что ж, пожалуй, вы можете войти», и мы с мистером Флемингом так и сделали. Я сразу подошел к мистеру Хьюму, который лежал в точности как на той фотографии. Стрела, которую вы мне показывали, торчала из груди. Я не стал слушать его сердце, опасаясь испачкаться в крови. Вместо этого я пощупал пульс – он был мертв.

В комнате никого больше не было. Я сразу направился к ставням, позвав с собой мистера Флеминга. Дело в том, что даже тогда мне не пришло в голову, что убийство мог совершить джентльмен, каковым я считал обвиняемого. Ставни и окна были закрыты.

Сколько людей, столько и мнений, однако Дайер был нужен генеральному прокурору лишь для подтверждения показаний мисс Джордан.

– Скажите, Дайер, как отреагировал обвиняемый на предложение вызвать полицию?

– Он сказал: «Полагаю, надо с этим кончать, и поскорее».

– Вы что-то ответили?

– Да, сэр. Я знаю, что мне стоило промолчать, но я не смог сдержаться. Он сидел в кресле, перекинув ногу через подлокотник, будто хозяин дома, и зажигал сигарету. Я спросил: «Вы что, сделаны из камня?»

– И что он сказал?

– Он ответил: «Это ему за то, что отравил мой виски».

– Что вы тогда подумали?

– Я не знал, что и думать, сэр. Я посмотрел на буфет и спросил: «Какой виски?» Он указал на меня сигаретой и произнес: «Послушайте, ваш хозяин угостил меня виски с содовой, в котором было что-то подмешано, какой-то наркотик. Я потерял сознание, и тогда его кто-то убил. Меня подставили, и вам это известно».

– Вы проверили буфет?

Первый раз свидетель положил руки на бортик.

– Да, графин был наполнен виски, как и прежде. Сифон с содовой тоже не трогали, на его носике даже остался бумажный фиксатор. Стаканы были абсолютно чистыми.

– Проявлял ли обвиняемый симптомы, которые могли бы навести на мысль, что он был отравлен или находился под влиянием наркотика?

Дайер нахмурился:

– Не могу этого утверждать, сэр. – Он вскинул свои честные глаза, осознав, что нарушил негласные правила, и поспешил исправить положение, вгоняя длинный гвоздь в виселицу Джеймса Ансвелла. – Однако я слышал, как полицейский врач утверждал, что обвиняемый не принимал никаких наркотиков.

Глава четвертая

«Либо окно есть, либо его нет…»

В начале второго был объявлен перерыв на обед. Я и Эвелин с унылым видом спускались на первый этаж. В Олд-Бейли, как обычно, было полно народа; шарканье сотен ног отдавалось эхом от мраморных плит. Мы угодили в самую гущу толпы наверху лестницы центрального зала.

Я сказал то, что было на уме у нас обоих:

– Не понимаю, какого черта мы должны принимать его сторону. Только потому, что Г. М. решил выступить в его защиту? Или потому, что он имеет вид честного парня, который всегда готов одолжить десятку и помочь в беде? Проблема в том, что все выглядят виновными на скамье подсудимых. Если обвиняемый владеет собой, это плохой знак. Если сходит с ума – еще хуже. Пожалуй, во всем виновата наша британская вера в то, что не будь человек виновен, он бы никогда не оказался на скамье подсудимых.

– Хм… – произнесла моя жена с тем сосредоточенным выражением лица, которое обычно предвещает безумные идеи. – Я тут подумала…

– Говорят, это ужасно вредно.

– Да, я знаю. Но, Кен, пока свидетели давали показания, я не могла не думать о том, что только невиновный мог вести себя настолько нелепо. Но потом сказали, что он не принимал никаких наркотиков. И если медицинское заключение это подтвердит… Что ж… Тогда Г. М. все же придется сделать ставку на невменяемость.

Чего хотел добиться Г. М. от последнего свидетеля, было совершенно непонятно. Он долго мучил Дайера, требуя, чтобы тот подтвердил, что Хьюм в день убийства пытался связаться с Ансвеллом еще в девять часов утра. Правда, Г. М. сделал одно интересное замечание о стреле, которая послужила орудием убийства, но даже этот момент остался загадкой. Г. М. привлек всеобщее внимание к сломанному синему перу. Перо было целым, когда Дайер видел стрелу на стене до убийства? О да. Вы уверены? Абсолютно. Однако половина пера исчезла, когда обнаружили тело? Да. Осталась ли она в комнате? Нет; ее искали, следуя чистой формальности, но так и не нашли.

Последняя атака Г. М. казалась еще более туманной. Три стрелы над камином целиком крепились к стене? Не совсем, ответил Дайер. Две из них, образующие стороны треугольника, целиком, но та, что была в основании и пересекала остальные, лежала на небольших скобах и отставала от стены примерно на четверть дюйма.

– Г. М. задавал вопросы голосом кротким, как у ягненка, – заметила Эвелин. – Послушай, Кен, это весьма странно. Он умасливал дворецкого, будто тот был свидетелем защиты. Думаешь, мы могли бы сейчас повидаться с Г. М.?

– Сомневаюсь. Вероятно, он обедает с прочими барристерами.

В этот момент один человек привлек наше внимание. Был ли он сотрудником суда или посторонним, жаждущим поделиться своим открытием, мы так и не узнали. С ловкостью, достойной Маскелайна[12], он протиснулся через толпу и хлопнул меня по плечу.

– Хотите увидеть двух участников Большого Процесса? – спросил он шепотом. – Они прямо перед вами! Вон тот справа – доктор Спенсер Хьюм, а слева – Реджинальд Ансвелл, кузен того самого. Они спускаются с нами и вынуждены идти рядом. Тсс!

Двое мужчин, на которых он указал, стояли зажатыми толпой у перил мраморной лестницы. Холодный мартовский свет, проникавший в окна, обходился с ними не вполне любезно. Доктор Хьюм был толстяком среднего роста c седеющими черными волосами, разделенными на пробор; они были настолько аккуратно расчесаны, что его круглая голова напоминала колесо. Когда он смотрел по сторонам, мы видели самоуверенно вздернутый нос и недовольно поджатые губы. В руках он держал весьма неуместный цилиндр, стараясь спасти его от участи быть расплющенным.

Рядом с ним оказался молодой человек, что сидел за столом солиситоров, тот самый, которому кивнул Дайер, проходя мимо. Он был хорошо сложен: сухопар, подтянут, широкоплеч; на его лице проступали красиво очерченные скулы. Портной на славу потрудился над его костюмом. Он стоял, рассеянно постукивая кончиками пальцев по котелку в руке.

Когда парочка двинулась вниз, шаркая ногами, как это принято в Олд-Бейли, они обменялись быстрыми взглядами и решили наконец друг друга заметить. Я ожидал проявлений враждебности, однако они предпочли ее не выказывать, и, пока велась натянутая беседа, воздух между ними сгустился и сделался вязким, будто клей.

Реджинальд Ансвелл говорил тоном, идеально уместным на похоронах.

– Как держится Мэри? – спросил он хриплым шепотом.

– Боюсь, неважно, – покачал головой доктор.

– Очень жаль!

– Да, к несчастью…

Они спустились на одну ступеньку.

– Я не видел ее в зале суда, – заметил Ансвелл, почти не разжимая губ. – Она будет выступать свидетелем?

– Только не свидетелем обвинения. – Доктор Хьюм с любопытством посмотрел на своего спутника. – А почему они не вызвали вас?

– О нет, мне это ни к чему. Да и защите я не нужен. Ничем не могу помочь кузену. Я приехал, уже когда он… потерял сознание. Бедный Джим. Мне казалось, он сделан из более крепкого материала. Разумеется, он совершенно безумен.

– Поверьте, я вам весьма признателен, – пробормотал доктор Хьюм, быстро оглядываясь через плечо, – и сам хотел бы подтвердить это под присягой… Однако у прокурора остались на этот счет некоторые сомнения, да и сам обвиняемый говорит… – Он замолчал. – Надеюсь, вы на меня не в обиде?

– Нет. О нет. Однако вам нужно знать, что в нашей семье имелись случаи безумия. – Они миновали почти целый пролет. – Ничего особенного, конечно. Легкое помрачение рассудка несколько поколений назад. Интересно, чем его сейчас кормят?

– Кто знает? – ответил доктор и тут же процитировал: – «Он горькую сегодня пьет, – ему в ответ капрал»[13].

– Какого черта, – тихо произнес Ансвелл, – при чем здесь армия?

– Это было сказано для красного словца, мой друг. К тому же я не знал, что вы по-прежнему связаны с армией, – озабоченно проговорил доктор. Они остановились под высоким куполом центрального зала с его тусклыми фресками. Теперь доктор Хьюм был настроен весьма доброжелательно. – Будем откровенны: все это весьма печально. Вам известно, что я потерял брата. Однако жизнь продолжается; как говорится, мужчины должны работать, а женщины – скорбеть. Кажется, нам стоит поскорей забыть об этом неприятном деле, не так ли? До свидания, капитан. Не будем пожимать руки у всех на виду; в сложившихся обстоятельствах это покажется непристойным.

После этих слов доктор поспешил скрыться в толпе.

Жизнь окончил Дэнни Дивер, похоронный марш трубят…

Полк построился в колонны, нас уводит капитан….

Было что-то в атмосфере этого места, что настраивало людей на морализаторский лад. Возможно, поэтому эти строки проносились в моей голове, однако неожиданное и приятное появление Лоллипоп, светловолосой секретарши Г. М., которая пробиралась к нам сквозь поток людей, в мгновение ока рассеяло наваждение. Лоллипоп остановилась перед нами как раз в тот момент, когда покрасневшая Эвелин (она была невероятно привлекательна) говорила мне: «Ради всего святого, пойдем отсюда…»

– Привет! – выдохнула Эвелин.

– Меня послал Г. М., – пояснила Лоллипоп, что было, пожалуй, излишне. – Он хочет вас видеть.

– Где он? Чем занят?

– Сейчас, должно быть, ломает мебель, – неуверенно произнесла Лоллипоп. – Когда мы виделись в последний раз, он сказал мне, что собирается этим заняться. Думаю, к тому времени, когда вы его найдете, он будет обедать. Идите в таверну «Голова Мильтона», это на Вуд-стрит в Чипсайде, прямо за углом. Боже мой, боже мой.

Обширные познания Г. М. по части странных заведений объяснялись его знакомствами со странными типами (и чем хуже у них репутация, тем лучше). «Голова Мильтона» располагалась в конце чуднóй маленькой улочки, отходящей от Вуд-стрит; казалось, стеклянные окошки таверны не мыли со времен Великого пожара[14]. Внутри тоже пылал «великий пожар», сражаясь с промозглой мартовской погодой, которую подчеркивала стоящая на подоконниках искусственная герань. Нас проводили на второй этаж в отдельный кабинет, где мы обнаружили Г. М., сидящего перед большой оловянной кружкой с пивом и тарелкой с бараньими ребрышками. Запихав салфетку за воротник, он грыз одно ребрышко в манере, которую популярные кинофильмы обычно приписывают Генриху Восьмому[15].

– Арр… – проговорил Г. М., открыв один глаз.

Я молчал, стараясь определить его настроение.

– Надеюсь, вы не собираетесь оставлять дверь открытой на весь день? – Его ворчливый голос оказался не таким уж злобным. – Хотите, чтобы я от пневмонии помер?

– Раньше вам удавалось находить верное решение таких задачек, когда, казалось бы, очевидные факты подсказывали совсем иное, – заметил я. – А как насчет этого случая?

Г. М. положил ребрышко на тарелку и широко раскрыл глаза; на застывшем лице отразилось удивление.

– Так-так, – произнес он, – значит, вы считаете, им удалось намылить шею старику, а?

– Не совсем. Г. М., скажите, этот парень виновен?

– Нет.

– И вы можете это доказать?

– Буду стараться изо всех сил. Все зависит от того, как они воспримут мои доказательства.

Не оставалось сомнений, что старик был обеспокоен и почти этого не скрывал.

– Кто поручился за вас по делу?

Он мрачно потер рукой свою большую лысую голову.

– Вы имеете в виду солиситора? Никаких солиситоров у меня нет[16]. Видите ли, я единственный, кто ему поверил. Я всегда питал слабость к побитым собакам, – прибавил он, будто оправдываясь. Затем немного помолчал и продолжил: – Если вы ждете драматического появления скрытого свидетеля, который ворвется в зал суда в последние минуты, чтобы устроить переполох, советую выбросить это из головы. В присутствии благочинного Рэнкина устроить переполох не легче, чем на шахматной доске. И я хочу, чтобы все происходило именно так: один ход за другим, как в шахматной партии. Или, может быть, как на охоте. Помните песенку про Джона Пила: «Сначала найти, потом отследить, потом поутру уничтожить…»?[17]

– Что ж, желаю удачи.

– Вы могли бы помочь, – пробурчал Г. М., наконец добравшись до сути дела.

– Помочь?..

– Да помолчите вы, черт возьми! – перебил меня Г. М. – Я не собираюсь с вами хитрить или подставлять под арест. Я лишь прошу передать сообщение, которое нисколько вас не скомпрометирует, одному из моих свидетелей. Сам я не могу, а телефону больше не доверяю, после того что узнал из этого дела.

– Какому свидетелю?

– Мэри Хьюм… Принесли ваш суп, так что ешьте и молчите.

Суп оказался превосходным. Г. М. немного расслабился и ворчал по разным поводам, что служило признаком (относительно) недурного настроения. В темном от сажи камине весело плясал огонь. После еды Г. М. расположился в кресле с толстой сигарой, положив ноги на каминную решетку, и с хмурым видом вернулся к нашей теме.

– Я не собираюсь ни с кем обсуждать это дело, – сказал он, – однако если у вас есть вопросы лично ко мне, а не к адвокату на процессе…

– Есть, – откликнулась Эвелин. – Зачем вам понадобилось доводить дело до суда? Разве вы не могли все рассказать полиции?..

– Нет, – ответил Г. М., – этот вопрос задавать запрещается.

Он глубоко затянулся, глядя в огонь. Я сделал вторую попытку:

– В таком случае можете ли вы объяснить, поскольку Ансвелл невиновен, как настоящий убийца умудрился войти и выйти из комнаты?

– Гори все огнем, ну разумеется могу! Иначе как бы я, по-вашему, защищал его в суде? – возмущенно откликнулся Г. М. – Только последний тупица стал бы соваться в это дело без альтернативной версии событий. Если подумать, все вышло довольно забавно. Решение этой загадки подсказала мне Мэри Хьюм. Славная девушка. Я сидел и размышлял и ничего не мог придумать, а потом она упомянула об одной штуковине, которая ужасно раздражала Джима Ансвелла в тюрьме. Я имею в виду окно Иуды. И тогда меня осенило.

– Вот как? А что такое окно Иуды? Только не говорите мне, что в окнах или на ставнях в кабинете был спрятан какой-то хитрый фокус.

– Ничего подобного.

– Значит, это дверь, да? Но ведь они утверждали, что она была заперта на засов изнутри и никак нельзя было запереть его снаружи!

– Думаю, они не ошиблись.

Мы выпили пива.

– Конечно, здесь нет ничего невозможного, – проговорил я, – такое и раньше случалось… Может быть, сыграла роль техническая хитрость…

Прозвучавшая в моих словах ирония, похоже, понравилась Г. М.

– Все было так, как было. Прочная, надежная дверь – закрыта; прочные, надежные окна – закрыты. Никто не пытался колдовать над замком. И вы слышали слова земельного инспектора: никаких щелей, мышиных нор и прочих отверстий в стенах; все это правда. Вот что я вам скажу: убийца вошел и вышел через окно Иуды.

Мы с Эвелин обменялись взглядами, понимая, что Г. М. действительно что-то обнаружил и теперь с восхищением рассматривал свое открытие с разных сторон. Слова «окно Иуды» звучали довольно зловеще. Возникали разные образы и ассоциации; казалось, некая темная фигура уже заглядывает в тесный кабинет таверны через стекло…

– Черт возьми, – не выдержал я, – если все обстоятельства описаны верно, такого просто не может быть! Либо окно есть, либо его нет. Разве что в комнате было установлено специальное приспособление, которое не заметил инспектор?..

– Тот кабинет ничем не отличался от любой другой комнаты. У вас дома тоже есть окно Иуды, и здесь оно тоже имеется, как и в каждом помещении Олд-Бейли. Проблема в том, что мало кто его замечает.

С некоторым трудом он встал на ноги и подошел к окну, где, попыхивая сигарой, бросил мрачный взгляд на скопление крыш.

– А теперь, – проговорил он спокойным тоном, – нас ждет работа. Кен, я хочу, чтобы вы отнесли письмо мисс Мэри Хьюм на Гросвенор-стрит. Дождитесь ответа, пусть она скажет вам: да или нет, потом немедленно возвращайтесь. Я хочу, чтобы вы присутствовали на заседании, потому что, когда они вызовут Рэндольфа Флеминга, я задам ему весьма любопытные вопросы относительно пера. Если внимательно слушать показания, которые прозвучали и еще прозвучат в зале суда, то будет понятно, откуда я беру своих свидетелей и почему.

– Что-нибудь еще?

Г. М. вытащил изо рта сигару и задумчиво произнес:

– Пожалуй, нет – не хочу, чтобы у вас были проблемы. Просто скажите Мэри Хьюм, что вы мой помощник, и передайте ей записку. Если девушка захочет поговорить о деле, вы можете поддержать беседу, так как все равно ничего не знаете. Если к вам пристанут с вопросами другие, дайте волю своей склонности к болтовне – немного загадочного беспокойства нам не повредит. Только не упоминайте об окне Иуды.

Больше мы не смогли ничего от него добиться. Он попросил принести ему конверт и листок бумаги, набросал несколько строк и передал послание уже в запечатанном виде. Меня не оставляли в покое его слова, сказанные про окно Иуды. Спускаясь по лестнице, я смутно представлял себе тысячи домов и миллионы комнат, составляющих огромный лондонский муравейник; каждый освещен уличными фонарями, излучает респектабельность, и в каждом есть окно Иуды, заглянуть в которое способен один лишь убийца.

Глава пятая

«Здесь не логово великана…»

Таксист, высадивший меня у дома номер двенадцать по Гросвенор-стрит, бросил на него любопытный взгляд. То был типичный палевый особняк; в наше время на таких часто висят таблички «Сдается в аренду»; небольшой мощеный дворик окружала железная ограда. Узкая забетонированная дорожка слева отделяла дом от соседнего. Я быстро поднялся по ступеням крыльца, спасаясь от пронизывающего ветра, гулявшего по Гросвенор-стрит. Опрятная маленькая горничная, открывшая дверь после моего звонка, почти сразу же начала ее закрывать со словами:

– Извините-сэр-мисс-Хьюм-больна-и-не-принимает…

– Передайте ей, что у меня сообщение от сэра Генри Мерривейла.

Горничная отступила, и дверь распахнулась от ветра. Поскольку ее не захлопнули у меня перед носом, я решил войти. Большие часы в холле имели несуразный вид и скорей потрескивали, чем тикали. По колыханью портьер в арке слева я догадался, куда исчезла девушка. Вскоре оттуда раздался тихий кашель, и в холле появился Реджинальд Ансвелл.

Он снова показался мне привлекательным молодым человеком, однако теперь я заметил, что мрачное выражение его смуглого скуластого лица плохо сочетается со светлыми волосами. Глаза под высоким лбом казались слегка запавшими, но смотрели твердо и прямо. В целом он выглядел довольно подавленно, однако тот вид «смирения-перед-ликом-смерти», который он демонстрировал на лестнице в Олд-Бейли, исчез без следа, и я решил, что в обычных обстоятельствах он был вполне ничего.

– Вы от сэра Генри Мерривейла?

– Да.

Он понизил голос и заговорщицки зашептал:

– Послушайте, старина: мисс Хьюм… не вполне здорова. Я как раз пришел, чтобы ее навестить. Я… вроде как друг семьи, и уж точно – ее друг. Если у вас к ней письмо, я могу легко его передать.

– Извините, но сообщение адресовано лично мисс Хьюм.

Он удивленно посмотрел на меня и рассмеялся:

– Ей-богу, вы, адвокаты, слишком подозрительны! Послушайте, я действительно передам ей сообщение. Здесь не логово великана или…

Он замолчал.

– И все же я бы хотел ее увидеть.

Мы услышали быстрые шаги на лестнице. Мэри Хьюм не выглядела больной. Напротив, ее напускное спокойствие плохо скрывало напряженные до предела нервы. Фотография в газете на удивление точно передавала ее внешность. Широко расставленные голубые глаза, короткий носик, резко очерченный подбородок – такие черты по отдельности не считаются красивыми, однако в ее случае их сочетание казалось очаровательным. Светлые волосы были разделены на пробор и собраны в узел на затылке. Она была одета в полутраурное платье[18], на пальце блестело обручальное кольцо.

– Правильно ли я расслышала – у вас для меня сообщение от Г. М.? – спросила она ровным голосом.

– Да, если вы мисс Хьюм.

Реджинальд Ансвелл отошел к вешалке для шляп, откуда вскоре показалась его широкая, обаятельная улыбка в обрамлении разнообразных головных уборов.

– Что ж, я пойду, Мэри.

– Спасибо за все, – откликнулась она.

– Да ерунда, справедливый обмен, – весело сказал Ансвелл. – Мы договорились, верно?

– Ты меня знаешь, Редж.

Во время этого загадочного диалога ее голос оставался спокойным и тихим. Когда Ансвелл кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, она проводила меня в комнату слева по холлу. Мы очутились в небольшой гостиной с телефоном на столике между двумя окнами и ярко горящим огнем в облицованном мрамором камине. Она взяла у меня конверт и, ломая печать, подошла к огню. Прочитав послание, бросила его в камин и, не отрывая взгляда, ждала, пока оно не сгорело дотла. Потом посмотрела на меня яркими глазами.

– Передайте ему «да, да, да»! Нет, подождите, не уходите. Вы были утром в суде?

– Был.

– Присядьте, пожалуйста, на минутку. Возьмите сигарету в том ящичке. – Она опустилась в широкое низкое кресло у камина, подложив одну ногу под себя. В блеске огня ее волосы казались пышнее. – Скажите, это было… ужасно? Как он держался?

Она имела в виду не Г. М., и я сказал, что мистер Ансвелл вел себя очень достойно.

– Я так и знала. Вы на его стороне? Пожалуйста, возьмите сигарету, – настаивала она. Я взял со столика портсигар и протянул ей, затем дал прикурить (она держала сигарету обеими руками, которые слегка дрожали и были очень нежны, и неотрывно смотрела на пламя спички). – Обвинению многое удалось доказать? Что бы вы подумали на месте присяжных?

– Не так уж много. Они сказали вступительную речь, были вызваны два свидетеля, но их допрос занял слишком много времени. Мисс Джордан и Дайер…

– Ну, их я не опасаюсь, – рассудительно произнесла Мэри Хьюм. – Джимми нравится Амелии – она обожает рассуждать о любви двух юных сердец. Он бы понравился ей еще больше, если б она не была так привязана к отцу. – Мисс Хьюм нерешительно помолчала. – Я… я никогда не была в Олд-Бейли. Расскажите, как там относятся к свидетелям? Кричат им в уши, нападают и обличают, как в кино?

– Разумеется, нет, мисс Хьюм. Ничего подобного.

– Впрочем, это не важно. – Глядя в камин, она выдохнула длинную струю табачного дыма, посмотрела, как та возвращается назад, отразившись от пламени, и повернулась ко мне. – Послушайте, вы могли бы поклясться мне перед Богом в том, что с ним все будет в порядке?

– Мисс Хьюм, Г. М. о нем позаботится, можете не сомневаться.

– Я знаю. Правда. Ведь я первая обратилась к Г. М. Это случилось месяц назад, когда солиситор отказался вести дело Джимми, потому что не поверил ни единому его слову. Я… я не пыталась ничего скрывать, – невразумительно объяснила она, очевидно полагая, что я понимал, о чем идет речь. – Просто я не знала и не могла догадаться, что это как-то связано… Сначала Г. М. сказал, что не в состоянии мне помочь, орал на меня, метал молнии. Боюсь, я тогда заплакала… Он еще немного побушевал, а потом сказал, что согласен взять дело. Мои показания могут слегка помочь Джимми, но вряд ли его спасут. А как Г. М. намерен его спасти, у меня нет ни малейшего представления. А у вас?

– Никто никогда не знает, что у него на уме, – признался я. – Но раз он так упорно хранит молчание, то наверняка что-то задумал.

Она взмахнула рукой:

– Наверное, вы правы. Но я не успокоюсь, пока не узнаю. Какой толк вечно твердить, что все будет хорошо?

В ее голосе звучало неподдельное чувство. Она встала с кресла и принялась ходить по комнате, обхватив себя руками за плечи, будто замерзла.

– Когда я рассказала ему все, что знаю, он обратил внимание лишь на две вещи, которые, по-моему, не имеют никакого отношения к делу. Первая – что-то насчет окна Иуды, а вторая – спортивный костюм дяди Спенсера.

– Спортивный костюм? Он-то тут при чем?

– Костюм исчез.

Я моргнул. Мисс Хьюм явно пыталась мне что-то объяснить. Мне было позволено разговаривать с ней о деле, но теперь я мог только молчать.

– Обычно он висит в шкафу, а теперь его там нет, – сказала девушка, усаживаясь обратно в кресло. – И я совсем уж не понимаю, при чем здесь штемпельная подушечка.

Я не мог не разделять ее беспокойство. Если линия защиты Г. М. включает в себя окно Иуды, спортивный костюм и штемпельную подушечку, это должна быть весьма удивительная линия защиты.

– Я имею в виду подушечку, что лежала в кармане спортивного костюма; мистеру Флемингу она была очень нужна. Я… я думала, вы что-то знаете. Теперь и подушечка, и костюм пропали. О боже, я не знала, что в доме кто-то есть…

Последние слова она прошептала так тихо, что я едва их услышал. Она встала, бросила сигарету в камин и тут же превратилась в спокойную гостеприимную хозяйку дома с лицом не более выразительным, чем печеное яблоко. Я обернулся и увидел доктора Спенсера Хьюма, быстро, но бесшумно входящего в комнату (как будто именно так было принято ходить в этом доме после того, что случилось).

Его круглое лицо (волосы по-прежнему идеально расчесаны, с пробором примерно в четверть дюйма толщиной) по-родственному выражало симпатию и беспокойство. Слегка выпуклые глаза, в точности как у покойного брата, если верить фотографиям, равнодушно скользнули по мне, обшаривая комнату.

– Здравствуй, дорогая, – беспечно сказал он. – Ты не видела мои очки?

– Нет, дядя. Уверена, их здесь нет.

Доктор Хьюм ущипнул себя за подбородок, внимательно оглядел стол и каминную полку и наконец остановил свой вопросительный взгляд на мне.

– Это мой друг, дядя Спенсер. Мистер…

– Блейк, – откликнулся я.

– Как поживаете? – равнодушно произнес доктор Хьюм. – Кажется, я вас знаю, мистер Блейк. Мы раньше не встречались?

– Ваше лицо мне тоже знакомо, доктор.

– Возможно, сегодня утром на процессе, – предположил он. Покачав головой, доктор Хьюм выразительно посмотрел на девушку; невозможно было поверить, что буквально несколько минут назад жизнь в ней била ключом. – Скверное дело, мистер Блейк. Не утомляйте Мэри слишком долго, хорошо?

– Как проходит суд, дядя Спенсер? – быстро спросила она.

– В точности как и ожидалось. К несчастью… – (Мне еще предстояло узнать, что он часто начинал свою речь в обнадеживающей манере, а затем хмурил брови и произносил: «К несчастью…») – Боюсь, что вердикт может быть только один. Конечно, если Мерривейл знает свое дело, он привлечет к суду врача, чтобы установить невменяемость. К несчастью… Вот те на! Я вспомнил, где видел вас, мистер Блейк! Не вы ли разговаривали с секретаршей сэра Генри в центральном зале Олд-Бейли?

– Сэр Генри и я были партнерами на протяжении многих лет, доктор Хьюм, – признался я.

Он посмотрел на меня с интересом:

– Вы участвуете в процессе?

– Нет.

– Хм… Могу ли я спросить вас (строго между нами), что вы думаете об этом скверном деле?

– Разумеется, мистер Ансвелл будет оправдан.

Возникло молчание. Комната освещалась лишь огнем из камина; день за окнами сделался темным и ветреным. Я не знал, удалось ли мне подпустить «немного загадочного беспокойства». Доктор Хьюм задумчиво достал из кармана жилета черные в полоску очки, аккуратно водрузил их на нос.

– Виновен, но невменяем, вы имеете в виду?

– Вменяем и невиновен.

– Но это абсурдно! Чрезвычайно абсурдно! Этот человек безумен. Взять лишь его показания насчет виски… Извините, я, пожалуй, не должен это обсуждать. Полагаю, меня позовут сегодня днем в качестве свидетеля. Кстати, я всегда считал, что свидетелей обычно держат вместе под охраной, как присяжных заседателей; но оказалось, что так делается лишь в особых случаях. Обвинение не считает нужным поступать таким образом в этом деле, потому что оно слишком… очевидное.

– Если вы свидетель обвинения, дядя Спенсер, – сказала девушка, – разве они разрешат вам сказать, что Джимми сумасшедший?

– Скорее всего, нет, дорогая, но я попытаюсь это предположить. Я обязан сделать это ради тебя. – Он сурово посмотрел в мою сторону. – А теперь послушайте, мистер Блейк. Я уважаю вашу позицию. Понимаю, что вы пытаетесь утешить Мэри, подбодрить ее, пока не закончился суд. Но подавать ей напрасные надежды, сэр, это просто бессердечно! Именно так: бессердечно, по-другому не назовешь. Мэри, не забывай, что твой бедный отец лежит там, под землей, убитый, – пусть это служит тебе поддержкой. – Он замолчал и посмотрел на часы. – Мне пора идти, – поспешно сказал он. – Как говорится, время и прилив никого не ждут. Да, кстати… Мэри, я слышал, ты несла какую-то чепуху о моем коричневом твидовом костюме?

Она теперь сидела на стульчике у камина, обхватив руками колени. Отвечая на вопрос, мисс Хьюм вскинула голову:

– Прекрасный костюм, дядя Спенсер. Он стоил двенадцать гиней. Разве вы не хотите его вернуть?

Он смотрел на нее с участием:

– Вот, Мэри, прекрасный пример того, как люди, пережившие тяжелую утрату, цепляются ко всяким пустякам. Боже всемогущий, зачем тебе понадобился мой костюм? Я же говорил, что отправил его в химчистку. Разумеется, в свете прочих событий я и думать о нем забыл! И никого за ним не послал, поэтому он до сих пор там, я полагаю.

– Но…

– Ты меня понимаешь, не так ли, дорогая?

– Да, – ответила она. – Выходит, ты отправил этот костюм в химчистку вместе со штемпельной подушечкой и резиновыми печатями в карманах? А как насчет турецких тапочек?

Эти слова, сами по себе маловразумительные, не должны были вызвать беспокойство. Однако, услышав их, доктор Хьюм снял очки и трясущейся рукой положил их обратно в карман. В этот момент я заметил, как у двери шевельнулись портьеры и между ними возник худой седовласый мужчина с малопримечательным лицом. Я не мог хорошенько его разглядеть, так как в комнате царил полумрак. Одной рукой он вцепился в портьеру и, казалось, с силой ее перекручивал.

– Видимо, я так и сделал, – ответил доктор Хьюм совсем другим голосом, чем-то напоминающим судорожную хватку руки на портьере. Впрочем, он по-прежнему силился говорить беспечно. – На твоем месте я бы не стал об этом волноваться. В химчистке работают честные люди. Итак, мне пора идти… О, прошу прощения, это мой друг доктор Треганнон.

Человек у двери отпустил портьеру и поклонился.

– Доктор Треганнон – психиатр, – объяснил доктор Хьюм. – Ну я пошел. Доброго вам дня, мистер Блейк. Не загружайте Мэри всякой чепухой и не позволяйте ей загружать вас. Постарайся поспасть немного днем, дорогая. Вечером я дам тебе кое-какие пилюли, и ты забудешь обо всех проблемах. «Сон, распускающий клубок заботы»[19] – так, кажется, у Шекспира? Да, несомненно. Хорошего дня.

Глава шестая

Фрагмент синего пера

Мужчина, занимавший место свидетеля в зале заседаний номер один Центрального уголовного суда, говорил громким уверенным голосом. Когда я пробирался на свое место, он заканчивал фразу:

– …и я сразу подумал о штемпельной подушечке. Как говорится, «принял меры до прихода врача». Только в этом случае пришла полиция.

Мистер Рэндольф Флеминг был высоким дородным мужчиной с жесткими рыжими усами, которые даже на лице военного сорок лет назад выглядели бы незаурядно. Его осанка и уверенные манеры вполне им соответствовали. По мере того как день за окнами становился темнее, отсветы скрытых под карнизами лампочек на белом куполе все больше походили на блеск театральных софитов. Однако, пока я крался по проходу, опоздав на несколько минут к началу заседания, в голове моей вертелось сравнение не с театром, а с церковью.

Эвелин бросила на меня сердитый взгляд и зашептала:

– Ш-ш-ш! Он только что подтвердил показания Дайера о том, как они нашли тело, а также слова Ансвелла об отравленном напитке и что виски и содовую на самом деле никто не трогал. Ш-ш-ш! Как тебе блондинка?

Я шикнул на нее в ответ, заметив, как несколько голов недовольно повернулось в нашу сторону; к тому же я был заинтригован упоминанием о штемпельной подушечке. Мистер Рэндольф Флеминг глубоко вздохнул, выпятив грудь, и с интересом оглядел зал. Казалось, его жизненный тонус оказывает бодрящее действие даже на прокурора. На увядшем широком лице рыжие усы доминировали над обвислыми щеками. Глаза его смотрели остро и проницательно из-под морщинистых век. В облике Флеминга будто чего-то не хватало: монокля в глазу или шлема на жестких каштановых волосах. В перерывах между вопросами – когда в зале все замирало, будто в кинопроекторе застревала пленка, – он внимательно изучал судью и барристеров, а потом поднимал взгляд на галерку со зрителями. Пока Флеминг говорил, его челюсть двигалась вперед и назад, как у гигантской жабы.

Допрос вел Хантли Лоутон:

– Объясните нам, при чем здесь штемпельная подушечка, мистер Флеминг.

– Вот как было дело, – ответил свидетель, втянув подбородок, будто пытаясь понюхать цветок в петлице своего крапчатого, цвета перца с солью, пиджака. – Когда мы заглянули в буфет и узнали, что графин и сифон наполнены доверху, я сказал обвиняемому… – Он замолчал, будто что-то прикидывая. – Я сказал: «Будьте мужчиной и признайтесь. Посмотрите на стрелу, – сказал я, – на ней отпечатки пальцев; наверняка они ваши, не так ли?»

– Что он вам ответил?

– Ничего. Аб-со-лют-но ничего! Тогда я решил снять у него отпечатки. Я всегда был человеком действия, вот и подумал об этом. Спросил у Дайера, найдется ли у него штемпельная подушечка… Знаете, такие небольшие штуковины, к ним обычно прижимают резиновые печати. Мы могли получить с ее помощью прекрасный набор. Он ответил, что доктор Хьюм недавно приобрел комплект резиновых печатей и штемпельную подушечку и они наверняка до сих пор лежат в кармане его костюма, что висит в шкафу на втором этаже. Дайер вспомнил об этом, потому что собирался их оттуда достать, пока они не испачкали карман. Он предложил сходить наверх и принести…

– Все понятно, мистер Флеминг. Вам удалось найти штемпельную подушечку и взять у подсудимого отпечатки?

Свидетель, который с чувством произносил свою речь, был весьма раздосадован тем, что его перебили.

– Нет, сэр, не удалось. То есть не удалось найти ту подушечку. Похоже, Дайер не сумел отыскать костюм. Тогда он достал старую штемпельную подушечку с фиолетовыми чернилами из ящика стола, и мы получили отпечатки пальцев подсудимого на листе бумаги.

– На этом листе бумаги? Пожалуйста, покажите его свидетелю.

– Да, на этом.

– Пытался ли обвиняемый сопротивляться?

– Да, немного.

– Что он сделал?

– Ничего особенного.

– Повторю свой вопрос, мистер Флеминг: что он сделал?

– Ничего особенного, – опять пробурчал свидетель. – Он сбил меня с ног, вроде как толкнул ладонью. Я ударился об стену и потерял равновесие.

– «Вроде как толкнул», понятно. Он сделал это со злостью?

– Да, он вдруг рассвирепел, будто дьявол. Нам пришлось вдвоем держать его руки, чтобы снять отпечатки пальцев.

– Он «вроде как толкнул» вас, и вы «потеряли равновесие». Другими словами, он стремительно и сильно вас ударил?

– Он сбил меня с ног.

– Просто отвечайте на вопрос, пожалуйста. Внезапно он стремительно и сильно вас ударил, не так ли?

– Да, иначе он не сбил бы меня с ног.

– Хорошо. Теперь скажите, мистер Флеминг, вы осмотрели место на стене, показанное на фотографии номер восемь, откуда была сорвана стрела?

– Да, я обследовал всю комнату.

– Те небольшие скобы, на которых лежала стрела, – похоже, их сорвали со стены?

– Да, они валялись на полу.

Прокурор замолчал, изучая свои записи. Приходя в себя после словесной перепалки, Флеминг расправил плечи, положил руку на бортик и окинул взглядом зал суда, будто бросал вызов всякому, кто сомневается в его словах. Лоб его был иссечен мелкими морщинками. В какой-то момент наши взгляды встретились, и я, как обычно в таких случаях, подумал: «Что у этого человека на уме?»

Впрочем, гораздо интересней было узнать, что происходило тогда в голове у обвиняемого. Вел он себя беспокойнее, чем утром. Малейшее движение арестанта в зале суда всегда бросается в глаза, будто он находится в центре пустой танцплощадки, на которую его закуток был чем-то похож. Ерзанье на стуле, нервное потирание рук – ничего не остается не замеченным. Часто он кидал беспокойный взгляд на стол солиситоров, кажется, в сторону мрачного, погруженного в свои мысли Реджинальда Ансвелла, на лице которого застыла циничная ухмылка. Широкие плечи обвиняемого поникли. Лоллипоп, секретарша Г. М., тоже теперь сидела за столом солиситоров, в белых бумажных нарукавниках, сосредоточенно изучая лист с отпечатанным текстом. Прокурор прочистил горло и вернулся к допросу:

– Вы сообщили, мистер Флеминг, что являетесь членом нескольких сообществ лучников и занимались этим спортом на протяжении многих лет?

– Так оно и есть.

– Можете ли вы назвать себя экспертом в данном вопросе?

– Да, пожалуй, могу. – Свидетель кивнул и надулся от гордости, снова став похожим на жабу.

– Я хочу, чтобы вы описали нам вот эту стрелу.

Флеминг взял предмет в руки с озадаченным видом:

– Я не понимаю, что вы хотите услышать. Это стандартный тип стрелы из красной сосны для мужского лука, длина – двадцать восемь дюймов, толщина – четверть дюйма, железный наконечник, роговой хвостовик. – Он покрутил стрелу в руках.

– Роговой хвостовик, конечно. Не могли бы вы объяснить, что это такое?

– Небольшая заостренная канавка из рога на другом конце стрелы. Вот она, прямо здесь. Стрела этим местом ложится на тетиву. Таким образом.

Он отвел руку со стрелой назад и, к своему удивлению и раздражению, ударился локтем о заднюю стенку, что поддерживала крышу над кабинкой.

– Этой стрелой могли выстрелить?

– Исключено. Тут и говорить нечего.

– Вы утверждаете, что это невозможно?

– Разумеется, невозможно. К тому же отпечатки пальцев того парня были единственными…

– Прошу вас не опережать события, мистер Флеминг. Почему этой стрелой невозможно было выстрелить?

– Посмотрите на хвостовик! Он так сильно погнут и закручен, что ни одна тетива в него не войдет.

– Когда вы увидели ее в теле покойного, хвостовик уже находился в таком состоянии?

– Да.

– Передайте, пожалуйста, стрелу присяжным заседателям. Спасибо. Итак, мы установили, что стрелой невозможно было выстрелить из лука. Теперь скажите, на густой пыли, которая ее покрывала, вы заметили другие следы, кроме отпечатков пальцев?

– Нет.

– У меня все.

Прокурор сел на место. Пока стрела ходила по рукам присяжных, громыхающий кашель предварял выступление Г. М. На свете бывают разные звуки – этот объявлял войну. Некоторые в зале это почуяли, и одной из них была Лоллипоп. Она издала тихий испуганный вздох и отложила в сторону листок, который до тех пор изучала. В воздухе осязаемо запахло неприятностями; впрочем, первые фразы Г. М. звучали вполне спокойно.

– Вы сказали, что в субботу вечером собирались зайти в гости к покойному на партию в шахматы?

– Да, собирался. – Агрессивный тон Флеминга как бы говорил: «И что с того?»

– Когда вы об этом договорились?

– Примерно в три часа дня.

– Ага. И на какое время?

– Он попросил заглянуть к нему где-то без четверти семь; мы собирались закусить холодным ужином, потому что в доме больше никого не будет.

– Вы также сказали, что, когда мисс Джордан прибежала к вашему дому, вы как раз направлялись на эту встречу?

– Да, я вышел немного раньше. Лучше так, чем опоздать.

– Ага. Теперь будьте добры взглянуть – хуррум – еще раз на эту стрелу. Посмотрите на три пера. Кажется, я не ошибусь, если скажу, что они крепятся острыми концами к древку примерно на дюйм от хвостовика и имеют длину около двух с половиной дюймов?

– Да. Размеры перьев бывают разными, но Хьюм предпочитал самые большие.

– Вы заметили, что среднее перо довольно грубо разломано примерно посередине? Оно таким было, когда вы обнаружили тело?

Топорща рыжие усы, Флеминг смерил его подозрительным взглядом:

– Да, таким и было.

– Вы слышали, как Дайер утверждал, что перья были целыми, когда обвиняемый вошел в кабинет в шесть десять?

– Слышал.

– Конечно. Мы все это слышали. Выходит, перо было обломано в промежутке между этим временем и моментом, когда обнаружили тело?

– Да.

– Если обвиняемый схватил эту стрелу со стены и ударил Хьюма, держа ее в середине древка, как вы думаете, могло ли сломаться перо?

– Откуда мне знать? Возможно, во время борьбы. Хьюм мог перехватить стрелу, когда увидел, что происходит…

– Он перехватил стрелу за заднюю часть, хотя ему угрожали острием?

– Вполне вероятно. Или перо могло сломаться, зацепившись за скобу, когда стрелу схватили со стены.

– Еще одна теория. Значит, половина пера отломалась либо (первая версия) во время борьбы, либо (вторая версия) когда стрелу схватили со стены. Ага. В любом случае где же вторая часть? Вы ее нашли, когда обыскивали комнату?

– Не нашел. Но маленький кусочек пера…

– Полагаю, что этот «маленький кусочек пера» был длиной в дюйм с четвертью и шириной в дюйм. Намного больше, чем полкроны. Вы наверняка заметили бы полкроны на полу, не так ли?

– Да, но при чем здесь полкроны?

– Перо было намного больше. И окрашено в синий цвет, если не ошибаюсь?

– Думаю, что да.

– Какого цвета был ковер?

– Точно не помню.

– Тогда я вам скажу: светло-коричневый. Вы согласны со мной? Да. А согласны ли вы, что в кабинете почти не было мебели? Ага. Вы тщательно обыскали помещение, но фрагмента пера не нашли?

Прежде свидетель, казалось, наслаждался своим остроумным выступлением, его лицо сверкало довольством, а в перерывах он гордо пощипывал кончики усов. Теперь его терпение явно было на пределе.

– Откуда мне знать? Может, перо где-то застряло, может, оно все еще в той комнате. Почему бы вам не спросить инспектора полиции?

– Я так и сделаю… А теперь позвольте мне воспользоваться вашими глубокими познаниями. Поговорим о трех перьях на конце стрелы. Они приносят пользу во время стрельбы или служат исключительно для украшения?

– Разумеется, они весьма полезны, – удивился Флеминг. – Как видите, они находятся на равном расстоянии друг от друга, параллельно к линии полета. Естественный изгиб перьев заставляет стрелу вращаться в воздухе – ззз! – вот так. В точности как пулю из винтовки.

– И одно перо, как правило, отличается по цвету?

– Да, ведущее перо; оно указывает, в каком месте нужно устанавливать стрелу на тетиву.

– Когда покупаешь такую стрелу, – продолжал Г. М. громким и несколько мечтательным тоном, не обращая внимания на удивленный взгляд свидетеля, – перья уже приделаны к ней или надо крепить их самому?

– Как правило, они идут вместе со стрелой. Разумеется. Но некоторые предпочитают использовать свой особый вид перьев.

– Прав ли я, предполагая, что покойный был одним из таких любителей особых перьев?

– Да. Не знаю, откуда вам это известно, но он всегда пользовался особыми перьями. На большинстве стрел установлены перья индейки. Хьюм отдавал предпочтение гусиным; полагаю, ему нравилась старая добрая традиция использовать в стрельбе перья серых гусей. Вот эти как раз гусиные. Обычно их прикреплял разнорабочий по имени Шенкс.

– Что касается вот этого джокера – ведущего пера, как вы его назвали. Верно ли мне сообщили, что Хьюм использовал особый вид краски, когда расцвечивал перья в разные цвета?

– Верно, в своей мастерской…

– В своей мастерской! – повторил Г. М., внезапно оживая. – В своей мастерской… Где располагалась эта мастерская? Возьмите план дома и покажите нам.

Присяжные заседатели зашелестели бумагами, отыскивая нужный чертеж. Некоторые из нас приподнялись со стульев, чтобы лучше разглядеть, какой козырь сейчас достанет Г. М. из рукава своей сомнительного вида мантии. Рэндольф Флеминг, указывая волосатым красным пальцем на чертеж, поднял глаза, нахмурился и произнес:

– Она здесь. Небольшое строение в задней части сада, примерно в двенадцати ярдах от дома. Кажется, раньше там была оранжерея, но Хьюма такие вещи не интересовали. Частично домик построен из стекла.

Г. М. покивал:

– Что покойный держал в мастерской?

– Снаряжение для стрельбы. Луки, тетиву, стрелы, специальные перчатки и прочее в том же духе. Старый Шенкс красил там перья специальной краской Хьюма.

– Что еще?

– Раз вы желаете получить весь каталог, – язвительно пробурчал свидетель, – я вам его предоставлю. Ручные фиксаторы, колчаны для стрел, шерстяные тряпки для очистки наконечников, несколько бочонков с маслом для перчаток, всякие инструменты, конечно. У Хьюма были золотые руки.

– Что-нибудь еще?

– Больше ничего не приходит в голову.

– Вы уверены? – (Свидетель издал фыркающий звук.) – Хорошо, теперь вот что. Вы сообщили о том, что стрелой нельзя было выстрелить. Мне кажется, вы сказали совсем не то, что имели в виду. Вы согласитесь со мной, что стрелу можно было запустить?

– Не понимаю, в чем разница.

– В чем разница? Посмотрите сюда. Видите эту штемпельную подушечку? Если я возьму ее и брошу в вас, это нельзя будет назвать выстрелом, однако подушечка все-таки будет запущена. Не так ли?

– Да.

– Да. И вы могли бы взять эту стрелу и запустить ее в меня?

– Да, мог бы! – ответил свидетель. Его тон явно говорил: «Боже, как бы мне хотелось это сделать!»

Они говорили все громче и громче. В этот момент сэр Уолтер Шторм, генеральный прокурор, поднялся с места и, прочистив горло, произнес тоном, насколько глубоким и спокойным, что посрамил бы самого епископа:

– Ваша честь, я не имею желания перебивать моего ученого коллегу, однако хотел бы уточнить, предполагает ли он, что стрелу весом около трех унций вероятно бросить таким образом, чтобы она вошла в человеческое тело на восемь дюймов? Возможно, мой ученый коллега перепутал стрелу с ассагаем[20] или гарпуном?

Парик Г. М., казалось, ощетинился на затылке.

Лоллипоп судорожно взмахнула рукой.

– Ваша честь, – процедил Г. М., – то, что я имел в виду, станет ясным из моего следующего вопроса.

– Продолжайте, сэр Генри.

Г. М. восстановил дыхание и обратился к Флемингу:

– Вот что я желал бы знать: можно ли было выпустить эту стрелу из арбалета?

В зале стало тихо. Судья аккуратно положил ручку на стол и с любопытством наклонил свою круглую, похожую на луну голову:

– Сэр Генри, что именно вы называете арбалетом.

– Я принес один с собой, – ответил Г. М.

Он вытащил из-под стола большую картонную коробку, в какие обычно упаковывают костюмы. В ней оказался тяжелый, блестящий полировкой механизм смертоносного вида из дерева и стали. Его ложе, на одном конце которого находился небольшой ружейный приклад, занимало не более шестнадцати дюймов в длину. На другом конце располагалось широкое полукружье из гибкой стали; от его краев была протянута тетива к зубчатой лебедке с костяной рукояткой; лебедка соединялась со спусковым рычагом. В центре плоского ствола проходил неглубокий желоб. Приклад был инкрустирован перламутром. Арбалет, оказавшись в центре всеобщего внимания, в руках Г. М. должен был выглядеть по меньшей мере несуразно. Однако он так не выглядел. Арбалет не казался устаревшим оружием прошлого, – напротив, он производил впечатление грозного оружия будущего.

– Этот короткий арбалет использовался французской конницей в шестнадцатом веке, – простодушно сказал Г. М., похожий на ребенка с любимой игрушкой. – Принцип работы таков: необходимо взвести… вот так. – Он начал поворачивать рукоятку. По залу разнеслись отвратительные щелчки – пришла в движение тетива, оттягивая назад углы полукружья. – В этот желоб кладется стальной болт. Вы нажимаете на спусковой рычаг, и срабатывает механизм, как у катапульты. Обычно болты делались из толедской стали, довольно тяжелой… Они короче, чем обычные стрелы. Но из арбалета можно выпустить и стрелу.

Он нажал на спусковой рычаг, и раздавшийся звук произвел изрядное впечатление. Поднялся сэр Уолтер Шторм, и его голос заставил умолкнуть взволнованный гул в зале.

– Ваша честь, – произнес он с серьезным видом, – все это весьма интересно, даже если не касается нашего дела. Верно ли я понимаю, что мой ученый коллега выдвигает новую теорию, согласно которой преступление было совершено с помощью уникального механизма, который он держит в руках?

Казалось, ситуация его немного забавляет. Судья, однако, этого чувства не разделял:

– Сэр Генри, я собирался задать вам тот же вопрос.

Г. М. положил арбалет на стол:

– Нет, ваша честь. Этот арбалет взят из Лондонского Тауэра. Я принес его исключительно для демонстрации. – Он снова повернулся к свидетелю. – У Эйвори Хьюма были арбалеты?

– По правде сказать, были, – ответил Флеминг.

В этот момент двое мужчин, сидевшие ниже скамьи присяжных на местах для прессы, поднялись и на цыпочках покинули зал, спеша доставить материал для изданий, которые должны были выйти ранним вечером. Свидетель по-прежнему имел сердитый вид, но теперь был явно заинтересован.

– Много лет назад, – добавил он, – Кентские лесничие в течение года пытались ввести в обиход арбалеты, но те никуда не годились: слишком громоздкие и по дальнобойности сильно проигрывают обычному луку.

– Ага. Сколько арбалетов было у покойного?

– Мне кажется, два или три.

– Они были такими же, как этот?

– Кажется, да. Я видел их года три назад…

– Где он держал свои арбалеты?

– В той мастерской в задней части сада.

– Однако минуту назад вы забыли об этом упомянуть?

– Да, как-то вылетело из головы.

Они вновь заговорили на повышенных тонах. Массивный нос Флеминга, казалось, вот-вот достанет до подбородка, как у куклы Панча.

– Теперь прошу вас поделиться с нами своим мнением специалиста: могла ли эта стрела быть выпущена из арбалета?

– Точный выстрел вряд ли получился бы. Стрела слишком длинная и плохо подходит к желобку. Вы не попали бы в цель и с двадцати ярдов.

– Однако я спрашиваю вас, могла ли эта стрела быть выпущена из арбалета?

– Полагаю, что да.

– Полагаете? Вы чертовски точно знаете, что могла! Дайте мне стрелу, и я вам покажу.

Сэр Уолтер Шторм поднялся и учтиво произнес:

– Ваша честь, в демонстрации нет нужды. Мы принимаем утверждение нашего ученого коллеги. Мы также ценим, что свидетель осмеливается высказывать свое мнение в столь напряженных условиях.

– Я же тебе говорила, – прошептала мне Эвелин. – Видишь? Они будут травить старого медведя, пока он не ослепнет от крови.

В самом деле, казалось, что Г. М. ведет дело из рук вон плохо и до сих пор, по сути, не смог доказать ровным счетом ничего. Последние два вопроса были заданы им чуть ли не печальным голосом.

– Не важно, какая у него точность с двадцати ярдов. Возможно ли метко выстрелить из арбалета этой стрелой с короткой дистанции, скажем в несколько футов?

– Пожалуй.

– На самом деле с такого расстояния промахнуться невозможно?

– Да, если стрелять с двух или трех футов.

– У меня все.

Во время повторного допроса генеральный прокурор разнес предположения Г. М. в пух и прах:

– Для того чтобы убить покойного тем способом, который предложил мой ученый коллега, человек с арбалетом должен был находиться в двух или трех футах от жертвы?

– Да, – ответил Флеминг, заметно успокоившись.

– Другими словами, в комнате?

– Да.

– Совершенно очевидно. Мистер Флеминг, когда вы вошли в эту закрытую и запечатанную комнату…

– Возражаю! – Г. М. вскочил со своего места с внезапным грохотом и шелестом бумаг.

В первый раз сэр Уолтер был сбит с толку. Он повернулся к Г. М., и мы увидели его суровое, волевое, мрачное лицо, покрытое легким румянцем. На протяжении всего процесса генеральный прокурор и Г. М. обращались исключительно к судье, будто он выступал между ними в роли переводчика.

– Ваша честь, против чего именно возражает мой ученый коллега?

– Против слова «запечатанная».

Судья смотрел на Г. М. прямым, исполненным любопытства взглядом, однако голос его был сух:

– Пожалуй, эпитет был слегка экстравагантен, сэр Уолтер.

– Охотно его снимаю, ваша честь. Мистер Флеминг, когда вы вошли в эту распечатанную комнату, в которой все возможные входы и выходы были заперты на засов…

– Снова возражаю! – вскричал Г. М.

– Скажу по-другому. – В голосе прокурора невольно зазвучали громовые раскаты. – Когда вы вошли в комнату, дверь которой была надежно заперта на засов изнутри, а окна забраны ставнями, закрытыми на щеколды, вы заметили в ней нечто похожее на этот уникальный аппарат? – Он указал пальцем на арбалет.

– Нет.

– Такой предмет сложно не заметить, не так ли?

– Это уж точно, – ответил свидетель с легким смешком.

– Спасибо. Вызываю доктора Спенсера Хьюма.

Глава седьмая

Возле потолка

Пять минут спустя, когда доктор Спенсер Хьюм так и не появился, всем стало ясно – что-то пошло не так. Я заметил, как Г. М. сжал свои большие кулаки. Поднялся Хантли Лоутон:

– Ваша честь, похоже, что свидетель… э-э-э… отсутствует.

– Я это вижу, мистер Лоутон. Вы собираетесь отложить заседание до тех пор, пока свидетель не будет найден?

Между прокурорами последовало короткое совещание, при этом их взгляды неоднократно устремлялись в сторону Г. М. Наконец поднялся сэр Уолтер Шторм:

– Ваша честь, суть дела такова, что мы можем сэкономить время и пренебречь показаниями этого свидетеля, продолжая дознание в обычном порядке.

– Решение остается на вашей совести, сэр Уолтер. Однако, если свидетель получил повестку, он обязан был явиться. Прошу расследовать этот вопрос.

– Конечно, ваша честь. Я вызываю Фредерика Джона Хардкасла.

Полицейский констебль Фредерик Джон Хардкасл дал показания о том, как обнаружил тело. Он дежурил на Гросвенор-стрит, когда человек по имени Дайер (знакомый констеблю) вышел из дома и сказал: «Идите за мной, случилось нечто ужасное». Когда они поднимались по лестнице к входной двери, подъехала машина, в ней находились доктор Спенсер Хьюм и женщина (мисс Джордан), которая, похоже, потеряла сознание. В кабинете они нашли обвиняемого и человека, который представился как мистер Флеминг. Констебль Хардкасл спросил у обвиняемого: «Что здесь случилось?» Тот ответил: «Я ничего не знаю» – и не сказал больше ни слова. Тогда констебль позвонил в свой полицейский участок и оставался на месте, пока не прибыл инспектор.

Перекрестного допроса не последовало. Обвинение вызвало доктора Филипа Маклейна Стокинга.

Доктор Стокинг, худощавый мужчина с высокой копной волос, имел на удивление сентиментальный вид, несмотря на твердую линию рта и узкие губы. Он ухватился руками за бортик кабинки и не разжимал их на протяжении всего допроса. На нем был надет черный костюм, не вполне подходящий ему по размеру, и неопрятная бабочка; однако руки доктора блестели чистотой и казались отполированными.

– Ваше имя Филип Маклейн Стокинг и вы профессор судебной медицины в Лондонском университете, а также судмедэксперт центрального отделения полиции Лондона?

– Да.

– Четвертого января этого года вы приехали по вызову в дом номер двенадцать на Гросвенор-стрит примерно в семь сорок пять?

– Верно.

– Что вы там обнаружили?

– Мертвое тело человека, лежащее между окном и столом лицом кверху, очень близко к столу. – У свидетеля оказался весьма хриплый голос – ему приходилось делать усилия, чтобы говорить разборчиво. – В комнате находились доктор Хьюм, мистер Флеминг и обвиняемый. Я спросил, прикасались ли они к телу. Обвиняемый ответил: «Я повернул его на спину. Он лежал на левом боку лицом к столу». Ладони покойного были холодны, однако верхняя часть рук и прочие части тела оставались теплыми. Трупное окоченение распространилось сверху на левой руке и на шее. Я сделал вывод, что он скончался немногим более часа назад.

– Можно ли поточнее?

– Могу сказать, что смерть наступила между шестью и половиной седьмого. Точнее установить нельзя.

– Вы проводили вскрытие тела?

– Да. Смерть наступила вследствие того, что железный наконечник стрелы вошел в грудную клетку на восемь дюймов и проткнул сердце.

– Была ли смерть мгновенной?

– Да, скорее всего. Вот такой. – Он внезапно щелкнул пальцами, будто продемонстрировал публике хитрый фокус.

– Мог ли покойный успеть что-нибудь сделать? Например, пройти несколько шагов? Я имею в виду, – торопливо продолжил сэр Уолтер, подняв руку, – хватило бы ему сил задвинуть засов на двери или закрыть окно после того, как в него попала стрела?

– Это совершенно невозможно. Он рухнул там, где стоял.

– Какие вы сделали выводы, изучая рану покойного?

– Стрелой воспользовались как ножом, причем удар был очень мощным, такой способен нанести только сильный мужчина.

– Как обвиняемый?

– Да, – согласился доктор Стокинг, бросив на Ансвелла быстрый взгляд.

– Что навело вас на эти мысли?

– Направление раны. Стрела вошла довольно высоко, вот здесь, – он показал, – затем по наклонной линии проникла в сердце.

– Под острым углом, вы имеете в виду? Удар сверху вниз?

– Да.

– Могла ли, по-вашему, стрела быть выпущена из оружия?

– По-моему, это весьма маловероятно, почти невозможно.

– Почему?

– Если бы стрелу выпустили из оружия, она, конечно, вошла бы в тело более или менее ровно, а не под таким углом.

Сэр Уолтер поднял два пальца:

– Другими словами, доктор, если стрелу выпустили в покойного, стрелявший должен был находиться где-то возле потолка?

Мне показалось, что он с трудом удержался, чтобы не продолжить: «как купидон». В голосе сэра Уолтера звучала откровенная насмешка. Я мог бы поклясться, что заметил на лице одного из присяжных промелькнувшую улыбку, хотя обычно эти люди мало чем отличаются от манекенов. Атмосфера в зале стала еще более холодной.

– Да, что-то в этом роде. Или жертва должна была сильно наклониться вперед, будто отвешивая стрелявшему поклон.

– Вы обнаружили следы борьбы?

– Да. Воротник покойного и галстук находились в беспорядке, пиджак задрался, руки испачканы, на правой ладони – царапина.

– Откуда она могла взяться?

– Не могу сказать. Возможно, от наконечника стрелы.

– Когда покойный вскинул руку, пытаясь защититься?

– Да.

– На руке осталась кровь?

– Да, царапина немного кровоточила.

– Во время осмотра вы обнаружили следы крови на других предметах в комнате?

– Нет.

– Следовательно, весьма вероятно, что царапину оставила стрела?

– Думаю, да.

– Расскажите нам, что случилось после того, как вы закончили первый осмотр тела.

Свидетель вновь с неприязнью посмотрел на Джеймса Ансвелла.

– Доктор Спенсер Хьюм, с которым я был немного знаком, попросил меня взглянуть на обвиняемого.

– Взглянуть?

– Осмотреть его. Доктор Хьюм сказал: «Он поведал нам безумную историю о том, как его опоили наркотиком. Я только что его осмотрел и ничего не обнаружил».

– Как обвиняемый себя вел?

– Очень спокойно. Разве что иногда проводил рукой по волосам, вот так. События волновали его значительно меньше, чем меня.

– Вы осмотрели обвиняемого?

– Довольно поверхностно. У него был неровный, быстрый пульс, хотя обычно, когда принимают наркотик, пульс понижается. Зрачки нормального размера.

– По-вашему, он принимал наркотик?

– По-моему, нет.

– Спасибо, вопросов больше нет.

– Все пропало, – проговорила Эвелин.

На побледневшем лице обвиняемого было написано замешательство; в какой-то момент он даже приподнялся на стуле, будто хотел что-то возразить, чем весьма насторожил своих охранников. Я заметил, как губы Ансвелла беззвучно шевелятся. Лай гончих собак, идущих по его следу, раздавался все ближе. Если он действительно был невиновен, полагаю, в тот момент он мог испытывать лишь неподдельный ужас.

Г. М. поднялся с обычным грохотом и целую минуту молча глядел на свидетеля.

– Значит, вы осмотрели обвиняемого «довольно поверхностно», не так ли? – (Его голос заставил судью поднять взгляд от своих записей.) – Вы всех своих пациентов осматриваете «довольно поверхностно»?

– Мои пациенты здесь совершенно ни при чем.

– Особенно те, что скончались, не так ли? Вы полагаете, что человеческую жизнь можно поставить в зависимость от «довольно поверхностного» осмотра?

– Нет.

– А как насчет показаний под присягой? Достаточно ли для них «довольно поверхностного» осмотра?

Доктор Стокинг сжал губы еще плотнее:

– Моим долгом было осмотреть тело, а не брать у обвиняемого анализ крови. Я считаю доктора Спенсера Хьюма достаточно авторитетным врачом, чтобы разделить его обоснованную точку зрения.

– Понимаю. Значит, вы не можете дать показаний от первого лица? Ваши слова основаны на том, что подумал доктор Хьюм… который, кстати говоря, не явился сегодня в суд.

– Ваша честь, я возражаю против этого намека, – выкрикнул сэр Уолтер Шторм.

– Сэр Генри, будьте добры держаться в границах того, о чем говорит свидетель.

– Прошу-прощенья-ваша-честь, – отозвался Г. М. – Мне показалось, что свидетель повторяет слова мистера Хьюма… Можете ли вы сами дать клятву, что подсудимый не принимал наркотик?

– Нет, – огрызнулся свидетель, – я не буду давать такую клятву; я могу лишь поделиться своим мнением. И поклясться, что оно правдиво.

– Я не могу понять, – вмешался судья мягким спокойным голосом. – Вам кажется невозможным, что подсудимый принимал наркотик?

– Ваша честь, мне не кажется это невозможным; это было бы слишком.

– Почему же?

– Ваша честь, обвиняемый сказал мне, что принял наркотик, уж не знаю какой, примерно в пятнадцать минут седьмого. Я осмотрел его около восьми. Разумеется, к этому времени воздействие препарата по большей части должно было пройти. С другой стороны, доктор Хьюм осматривал подсудимого до семи часов…

– Заключения доктора Хьюма мы не услышали, – заметил судья Рэнкин. – Я хочу, чтобы это было понятно, так как данный вопрос очень важен. Если следы загадочного наркотика должны были исчезнуть к моменту вашего появления, мне кажется, вам не пристало рассуждать на эту тему.

– Ваша честь, я сказал, что могу лишь поделиться своим мнением.

– Хорошо. Продолжайте, сэр Генри.

Г. М., явно довольный, перешел к другим вопросам:

– Доктор Стокинг, есть еще кое-что, о чем вы отозвались как о весьма маловероятном, почти невозможном событии. Я имею в виду то, что стрела могла быть выпущена из оружия. Давайте рассмотрим положение тела. Вы согласны с заявлением обвиняемого, что сначала покойный лежал на левом боку лицом к столу?

Доктор мрачно улыбнулся:

– Кажется, мы собрались здесь для того, чтобы проверить показания обвиняемого, а не для того, чтобы соглашаться с ними?

– В этом нет сомнений. Разумеется. Однако вы могли бы согласиться лишь с этим его заявлением?

– Допустим.

– Из известных вам обстоятельств что-либо этому противоречит?

– Нет.

– В таком случае давайте примем это чисто теоретически. Предположим, покойный стоял около стола лицом к буфету (посмотрите на схему кабинета). Далее предположим, что он наклонился над столом, чтобы что-то взять. Если в это время стрела была выпущена со стороны буфета, могла ли она войти в тело так, как это получилось?

– Теоретически это возможно.

– Спасибо, у меня все.

Г. М. шлепнулся на свою скамью. На повторном допросе генеральный прокурор был краток:

– Если бы все случилось по версии моего ученого коллеги, остались бы в кабинете следы борьбы?

– Полагаю, что нет.

– Воротник и галстук покойного не пребывали бы в беспорядке, пиджак не стал бы задираться, руки не были бы грязными, а на правой ладони не оказалось бы царапины?

– Нет.

– Могла ли царапина на руке у покойного появиться оттого, что он пытался поймать выпущенную стрелу в полете?

– Я считаю такое предположение абсурдным.

– Как вы полагаете, мог ли убийца прятаться в буфете вместе с громоздким арбалетом?

– Нет.

– И последнее, доктор. Я хотел бы кое-что уточнить относительно вашего права судить о том, принимал ли подсудимый наркотик. Если не ошибаюсь, вы проработали в больнице Святого Прейда на Прейд-стрит более двадцати лет?

– Да.

Наконец доктору позволили удалиться, и обвинение вызвало самого главного из своих свидетелей – Гарри Эрнеста Моттрема.

Инспектор Моттрем находился все это время за столом солиситоров. Несколько раз я останавливал на нем взгляд, еще не зная, кто он такой. Инспектор был человек неторопливый, уверенный в себе, осторожный в поступках и словах. Относительно молодой мужчина – ему едва исполнилось сорок лет, – он отвечал на вопросы четко и без особой спешки, выказывая немалый опыт участия в судебных процессах. Стоя навытяжку, он будто говорил: «Мне не по душе набрасывать петлю на чью-то шею, но будем благоразумны: убийца есть убийца и чем быстрее мы от него избавимся, тем лучше». У него было квадратное лицо с коротким носом и массивной челюстью; пронзительный взгляд указывал на его проницательность, хотя, возможно, ему просто нужны были очки. Инспектор излучал ауру честного семьянина, стоящего на страже общества. Он произнес присягу громким голосом и сфокусировал свой острый (или близорукий) взгляд на прокуроре.

– Я, детектив-инспектор полиции Лондона, был вызван четвертого января в дом номер двенадцать на Гросвенор-стрит и прибыл туда вечером, без пяти минут семь.

– Что случилось дальше?

– Меня провели в комнату, которую называют кабинетом, где я нашел обвиняемого в компании мистера Флеминга, дворецкого и констебля Хардкасла. На мои вопросы они отвечали в точности то, что повторили потом здесь, в суде. Потом я спросил обвиняемого, хочет ли он что-то добавить. Он ответил, что, если я выставлю из комнаты трех гарпий, он постарается мне все рассказать. Я попросил остальных покинуть помещение, закрыл за ними дверь и сел напротив обвиняемого.

Далее он озвучил первые показания Ансвелла, которые мы уже слышали со слов генерального прокурора (он зачитывал их во время вступительной речи). В сухом изложении инспектора Моттрема они прозвучали еще более тускло и бессодержательно. Когда инспектор добрался до отравленного виски, сэр Уолтер его перебил:

– Обвиняемый сказал вам, что покойный угостил его виски с содовой? Что он выпил половину стакана, а потом поставил его на пол?

– Да, около своего кресла.

– Мне кажется, инспектор Моттрем, вы ведете трезвый образ жизни.

– Это так.

– Скажите, вы уловили в дыхании обвиняемого запах виски? – спросил прокурор мягким голосом.

– Нет, я совершенно ничего не почувствовал.

Этот аргумент оказался настолько простым и очевидным, что, полагаю, обвинение специально приберегало его напоследок, чтобы обрушить как гром среди ясного неба. И это действительно возымело действие, так как суть дела была знакома и понятна каждому из присяжных заседателей.

– Продолжайте, инспектор.

– Когда он закончил, я сказал: «Вы понимаете, что все это не может быть правдой?» Он ответил: «Меня подставили, инспектор. Клянусь Богом, меня подставили. Но я не понимаю, кто из них в этом замешан и зачем они это сделали».

– Как вы полагаете, о ком он говорил?

– Я думаю, о людях в доме. Со мной он разговаривал свободно; я бы сказал, проявлял дружелюбие и готов был во всем мне помогать. Однако остальным он не доверял: ни родным покойного, ни его друзьям. Тогда я спросил его: «Если вы признаете, что дверь и окна были закрыты изнутри, как мог кто-нибудь сделать то, о чем вы говорите?»

– Что он ответил?

– Он завел речь о детективных историях, – ответил свидетель слегка обеспокоенным тоном, – о том, как там умудряются запирать двери и окна изнутри, оставаясь снаружи, – при помощи проволоки и других приспособлений.

– Вы любите читать детективы, инспектор?

– Да, сэр.

– Вам известны методы, о которых говорил обвиняемый?

– Кое-что знаю, сэр. Некоторые из тех методов могут сработать, если сильно повезет. – Инспектор нерешительно помолчал и продолжил: – Но только не в этом деле.

По знаку прокурора вновь достали ставни, а заодно и дубовую дверь на оригинальной дверной коробке.

– Полагаю, в тот вечер вы и сержант Рэй разобрали дверь и ставни, чтобы отнести их в участок для изучения?

– Да.

– Можете ли вы объяснить, почему те методы не могли бы сработать в данном случае?

Объяснения Моттрема оказались стары как мир, однако они были надежны и неопровержимы, как сам Олд-Бейли.

– Что вы сделали после того, как расспросили обвиняемого про дверь и окна, инспектор?

– Я спросил, не возражает ли он, если его обыщут. Он встал – до этого времени он сидел в кресле, – и я начал его обыскивать; вскоре я нащупал уплотнение в заднем правом кармане брюк, под пальто.

– Что он сказал?

– Он сказал: «В этом нет необходимости. Я знаю, что вам надо». Затем он раскрыл пальто, достал из заднего кармана предмет и передал его мне.

– Что он вам передал?

– Автоматический пистолет тридцать восьмого калибра, полностью заряженный, – ответил свидетель.

Глава восьмая

Старый медведь еще не ослеп

«Уэбли-энд-скотт» тридцать восьмого калибра был предъявлен для опознания. Кто-то позади нас тихо напевал «О, кто сказал, он не убил…» на мотив песни «О, кто отважится со мной…»[21]. Всеобщая атмосфера скептицизма сгустилась настолько, что стала физически ощутимой. Мой взгляд случайно упал на Реджинальда Ансвелла, и я заметил, что улика впервые вызвала его интерес. Он резко вскинул голову, однако его угрюмое привлекательное лицо не выражало ничего, кроме высокомерия. Вскоре он опять опустил голову и принялся постукивать пальцами по графину с водой, что стоял на столе солиситоров.

– Это тот самый пистолет, который вы достали из кармана обвиняемого? – продолжил допрос сэр Уолтер Шторм.

– Да.

– Обвиняемый объяснил вам, почему он приехал обсудить предстоящую свадьбу с пистолетом в кармане?

– Он отрицал, что принес его. Сказал, кто-то подложил ему пистолет, пока он лежал без сознания.

– Кто-то подложил ему пистолет, пока он лежал без сознания. Понятно. Оружие было ему знакомо?

– Обвиняемый заявил: «Я хорошо знаю, чей это пистолет. Он принадлежит моему кузену Реджинальду, который живет со мной, когда приезжает с Востока. Последний раз я видел этот пистолет месяц назад в ящике стола в гостиной».

После долгого и подробного рассказа об обыске в кабинете свидетеля попросили подвести итоги:

– Как, по-вашему, было совершено преступление?

– Полагаю, стрела была сдернута рукой со стены в движении справа налево (некто схватил ее за древко в том месте, где были обнаружены отпечатки). Убийца, очевидно, находился у камина со стороны буфета, так что покойный, должно быть, оббежал стол с левой стороны, спасаясь от нападения.

– Другими словами, он хотел, чтобы между ним и убийцей оказался стол.

– Именно, – согласился инспектор и для наглядности расставил руки. – Далее убийца, по моему мнению, бросился следом, завязалась борьба, при этом покойный стоял очень близко к столу, лицом к буфету. Во время этой борьбы половина пера оторвалась, а покойный порезал ладонь. Затем был нанесен решающий удар. Покойный свалился на пол около стола, испачкав руки в пыли, когда… водил руками по ковру прежде, чем умереть. Думаю, все случилось именно так.

– Возможно, покойный испачкал руки, когда схватился за древко стрелы? Я имею в виду ту часть, которая вошла в тело и потому не могла быть изучена на предмет отпечатков.

– Возможно.

– И последнее, инспектор. Мне кажется, вы специалист по части отпечатков пальцев и прошли специальный курс по дактилоскопии?

– Да, это так.

– Вы взяли отпечатки у обвиняемого: сначала на Гросвенор-стрит, используя штемпельную подушечку с фиолетовыми чернилами, которую вам предоставили, а потом в полицейском участке?

– Верно.

– Пожалуйста, взгляните на эти фотографии – здесь показаны разные наборы отпечатков – и объясните вашу точку зрения присяжным… Спасибо. Отпечатки на стреле принадлежали обвиняемому?

– Да.

– Вы обнаружили в комнате отпечатки, не принадлежащие обвиняемому и покойному?

– Нет.

– Где еще вы нашли отпечатки обвиняемого?

– На кресле, в котором он сидел, на столе и на дверном засове.

Допрос завершился еще парой замечаний о деталях ареста Ансвелла. В некотором роде показания инспектора собрали воедино все обстоятельства дела и подвели под ними жирную черту. Если Г. М. планировал контратаку, сейчас был самый подходящий момент. Стрелки часов, висящих на стене над нашими головами, продолжали медленно отсчитывать время; за окнами темнело, стеклянная крыша блестела редкими каплями дождя. Свет в зале суда пришлось сделать ярче. Г. М. поднялся на ноги, положил руки на стол и в отрывистой манере задал свидетелю неожиданный вопрос:

– Кто закрыл дверь на засов?

– Простите, что вы сказали?

– Я спросил: кто закрыл дверь на засов?

Инспектор Моттрем даже не моргнул:

– На засове были отпечатки обвиняемого, сэр.

– Мы не отрицаем тот факт, что он отодвинул засов. Однако кто его задвинул? Вы нашли другие отпечатки на засове?

– Да, отпечатки покойного.

– Выходит, покойный тоже мог задвинуть засов?

– Да, он вполне мог это сделать.

– Давайте еще раз проясним обстоятельства дела. Свидетель Дайер сказал, что примерно в четверть седьмого он услышал слова покойного: «Молодой человек, что с вами? Вы сошли с ума?» – потом раздались звуки, похожие на драку, верно? По вашему мнению, Хьюм был убит во время этой драки?

Инспектора Моттрема нелегко было заманить в ловушку. Он покачал головой, нахмурился, немного подумал и наконец проговорил:

– Вы хотите узнать мое мнение, сэр?

– Да.

– Изучив показания, мы пришли к выводу, что это была небольшая потасовка и она закончилась, когда Дайер постучал в дверь и спросил, все ли в порядке. После этого дверь была заперта на засов…

– Для того, чтобы спокойно и без помех продолжать драться?

– Такого я утверждать не могу, – безмятежно ответил свидетель. – Думаю, дверь была заперта, чтобы никто не смог войти.

– Значит, потом они продолжали драться в течение пятнадцати минут?

– Нет, через пятнадцать минут драка могла снова начаться.

– Понятно. Однако обвиняемый задвинул засов в шесть пятнадцать, – очевидно, он уже тогда задумал убийство? Мог ли он задвинуть засов и вернуться к спокойной беседе с покойным?

– Такое возможно.

– Вы полагаете, присяжные в это поверят?

– Я полагаю, что присяжные поверят в факты, принятые судьей, сэр. Вы лишь спросили мое мнение. К тому же я согласился, что сам покойный мог запереть дверь…

– Ах вот как?! – пророкотал Г. М. – Похоже, вы считаете, что именно покойный ее и запер?

– В общем, да, – согласился инспектор, выпятив грудь.

– Хорошо. Далее нас убеждают в том, что обвиняемый пришел в дом с заряженным пистолетом в кармане. Это означало бы, что он задумал убийство заранее, не так ли?

– Люди обычно не носят с собой оружие, если не готовы им воспользоваться.

– Однако пистолетом он не воспользовался?

– Нет.

– Убийца, кто бы он ни был, пересек комнату, схватил стрелу со стены и напал с ней на покойного?

– Мы так думаем.

– Собственно говоря, из этих фактов и состоит все ваше дело? – настойчиво спросил Г. М., наклоняясь вперед над своим столом.

– Это лишь часть дела.

– Однако самая важная, не так ли?

– Оставляю это на усмотрение судьи.

Г. М. похлопал рукой по макушке парика, будто пытаясь не взорваться от переполнявших его эмоций. Сухой, вкрадчивый голос свидетеля звучал безмятежно: инспектор Моттрем говорил только то, что хотел сказать.

– Давайте обсудим исчезнувший фрагмент пера, – продолжил Г. М. вежливо-рычащим тоном. – Вы его так и не нашли?

– Нет.

– Вы тщательно обыскали комнату?

– Очень тщательно.

– Значит, он не мог от вас укрыться, не так ли? Вы согласны? Где же он в таком случае?

Выражение лица инспектора Моттрема приблизилось к улыбке настолько, насколько это позволялось в суде. Его настороженный, близорукий взгляд не отрывался от Г. М. Он знал, что неразумные показания могут выставить его в неприглядном свете, однако был, похоже, готов ко всему.

– Мы размышляли об этом, сэр, – сухо ответил он. – Возможно, перо покинуло комнату с кем-то…

– Постойте, – тут же перебил его Г. М. – С кем-то? Это мог быть один из тех, кто уже выступал в суде?

– Возможно.

– Выходит, один из свидетелей лгал и доказательства, собранные против обвиняемого, частично построены на лжи?

Инспектор сразу дал задний ход:

– Вы не дали мне закончить. Я лишь хотел исключить все варианты, сэр; мы обязаны это делать.

– И что же вы собирались сказать?

– Я хотел сказать, что перо могло покинуть комнату на одежде обвиняемого. На нем было надето пальто, к которому перо, возможно, прицепилось.

– И в этом случае, – заметил Г. М., – становится очевидно, что оно сломалось во время драки?

– Да.

Г. М. сделал знак солиситорам за столом и воззрился на свидетеля; его облик излучал зловещее ликование.

– Инспектор, вы довольно сильный мужчина, не так ли? Могучий, можно сказать?

– Не сильнее большинства, полагаю.

– Хорошо. Теперь посмотрите на предмет, который вам показывают. Вы знаете, что это? Это гусиное перо. У нас есть и другие виды, если пожелаете. Я хочу, чтобы вы взяли его и попробовали разломать на две части. Можете его гнуть, крутить, растягивать – делайте все, что хотите.

Руки инспектор Моттрема сомкнулись на пере, плечи поднялись. В полной тишине он дергался всем телом, однако ничего не происходило.

– Проблемы, инспектор? – мягко спросил Г. М. Свидетель посмотрел на него из-под насупленных бровей. – Пожалуйста, повернитесь к старшине присяжных заседателей, – попросил Г. М. уже громче, – и попробуйте побороться с ним за это перо. Осторожно, не перетяните друг друга через бортик. Ага, вот так!

Старшина присяжных был эффектный мужчина с седыми усами и подозрительно яркими каштановыми волосами, разделенными на пробор. Инспектор, ухватившись за перо, стал тянуть его со скамьи, будто рыбу на крючке. В конце концов в воздух от пера полетели какие-то ошметки, а предмет спора стал напоминать раздавленного паука.

– На самом деле, – произнес Г. М. в напряженной тишине, – его невозможно сломать. Такими перьями я обычно прочищаю свои трубки, поэтому знаю, о чем говорю. Давайте теперь посмотрим на сломанное перо от стрелы, которой совершили убийство. Видите? Оно сломано не строго посередине, однако место слома ровное и оставшаяся часть совершенно целая.

– Вижу, – спокойно ответил Моттрем.

– Вы признаете теперь, что перо не могло быть сломано во время драки?

«Боже мой, – прошептала Эвелин, – он это сделал!»

Моттрем молчал. Он был слишком честен, чтобы это отрицать, поэтому лишь переводил взгляд с пера на Г. М. и переминался с ноги на ногу. Впервые на процессе обвинение было поставлено в тупик. Однако тревожная атмосфера слегка разрядилась, когда сэр Уолтер Шторм с холодным здравомыслием произнес:

– Ваша честь, опыт моего ученого коллеги был весьма впечатляющим, однако не вполне убедительным. Могу ли я посмотреть на перо, которое тут использовали?

Перо передали прокурору, он и Г. М. обменялись кивками. Было ясно, что обвинение готовится к бою. Вплоть до этого момента оно было уверено в легкой победе.

Г. М. прочистил горло:

– Если у вас остались сомнения, инспектор, можете сыграть в эту игру еще раз с одним из перьев на стреле… Повторяю вопрос: вы признаете, что перо не могло быть сломано во время драки?

– Я не знаю. Не могу сказать, – честно ответил Моттрем.

– Но вы сильный мужчина, и у вас не получилось!

– И все же…

– Просто отвечайте на мои вопросы. Перо сломалось: как это произошло?

– Ведущее перо было старым и… хрупким, как… Сухим. Поэтому, если…

– Как это произошло?

– Я не смогу ответить, сэр, если вы меня будете перебивать. Я не считаю, что перо настолько несокрушимо, что его невозможно разломать на две части.

– Вы смогли это сделать?

– Нет, я не смог сломать перо, которое вы мне дали.

– Попытайтесь еще раз с теми, что остались на стреле, – они такие же хрупкие и старые. Сможете их сломать? Нет. Хорошо. Теперь посмотрите на эту штуку. – Он поднял арбалет. – Предположим, вы кладете на нее стрелу. Ведущее перо вы, конечно, определите по центру желоба, не так ли?

– Пожалуй, да. – Голос Моттрема сделался хрипловатым.

– Затем вы станете двигать стрелу назад, пока она не упрется в спусковой механизм?

– Возможно.

– Следовательно, когда вы взведете механизм, кончик пера попадет в зубцы на лебедке, не так ли?

– Я не разбираюсь в арбалетах.

– Но я держу арбалет перед вами. Смотрите. И наконец, – громко сказал Г. М., прежде чем прокурор успел возразить, – когда механизм, рассчитанный на толедскую сталь, сработает, выпустив стрелу, перо, застрявшее в зубчиках лебедки, будет разрезано на две части, что и случилось на самом деле!

Он опять нажал на спусковой рычаг, и раздался зловещий хлопок, когда тетива ударилась о перекладину арбалета.

– Где, по-вашему, останется фрагмент пера? – возбужденно спросил Г. М.

– Сэр Генри, – произнес судья, – прошу вас задавать вопросы, а не спорить.

– Как-будет-угодно-вашей-чести, – пробормотал Г. М.

– Полагаю, все это имеет прямое отношение к делу? – спросил судья Рэнкин.

– Да, ваша честь, – ответил Г. М., раскрывая наконец свои карты, – в нужное время мы продемонстрируем арбалет, из которого, по нашему мнению, было совершено убийство.

Желтоватую казенную мебель в зале, казалось, охватила эпидемия скрипов и тресков. Воздух огласился кашлем. Судья Рэнкин некоторое время изучал фигуру Г. М., прежде чем вернуться к своим записям; вскоре его перо вновь забегало по бумаге. Даже обвиняемый с удивлением смотрел на Г. М., – впрочем, он был лишь слегка заинтересован происходящим.

Г. М. повернулся к инспектору Моттрему, который тихо стоял на своем месте:

– Поговорим о стреле. Вы осмотрели ее сразу, как приехали на Гросвенор-стрит?

– Осмотрел, – ответил инспектор, прочистив горло.

– Ранее вы сказали, что стрелу покрывала пыль, кроме того места, где были найдены отпечатки пальцев.

– Верно.

– Посмотрите на фотографию номер три и скажите, насколько точны были ваши показания. Как насчет вот этой тонкой линии, идущей вдоль древка стрелы, – немного размытой… На ней пыли нет?

– Я говорил, что в пыли других следов не было. Это правда. Линия, на которую вы указали, изначально не была покрыта пылью, потому что стрела в этом месте соприкасалась со стеной. Как другая сторона картины, понимаете?

– «Как другая сторона картины», говорите? Вы видели эту стрелу на стене?

– Разумеется, нет.

– Вот как? Разве вы не слышали показаний Дайера о том, что стрела не соприкасалась со стеной и держалась на небольших скобах?

Пауза.

– Я заметил, что остальные две стрелы крепились вплотную к стене.

– Да. Они представляли две стороны треугольника, поэтому крепились плотно к стене. Но как насчет той, что служила основанием?

– Не понимаю вопроса.

– Скажу по-другому. Две стороны треугольника крепились вплотную к стене, так? Третья стрела в основании пересекала две другие. Следовательно, она касалась этих стрел и отставала от стены примерно на четверть дюйма. Вы согласны с заявлением Дайера по этому поводу?

– Если судья принял его как доказательство, то согласен.

– Отлично, – пророкотал Г. М. – Но если стрела отставала от стены на четверть дюйма, то она должна была покрыться пылью целиком?

– Не вполне.

– Не вполне? Вы согласны с тем, что она не касалась стены? Выходит, стрела покрывалась пылью со всех сторон, не так ли?

– Это сложный вопрос.

– Да, непростой. Однако стрела все же не была целиком в пыли?

– Нет.

– На древке осталась чистая тонкая линия?

– Да.

– Вот что я вам скажу, – проговорил Г. М., по-прежнему с оружием в руках. – Единственная причина, по которой могла появиться эта линия, такова: стрелу поместили в желоб арбалета и произвели выстрел.

Он провел пальцем по желобу, обвел зал враждебным взглядом (в этот момент мы увидели его лицо) и опустился на свое место, произнеся напоследок:

– Бах!

В этот момент по залу пронесся легкий вздох облегчения. Старый медведь еще не ослеп от крови и сумел всех поразить. Инспектору Моттрему, свидетелю вполне честному, изрядно от него досталось. Не то чтобы инспектор дрожал от возмущения, он лишь плотнее сжал челюсти, как будто мечтая побеседовать с Г. М. при иных обстоятельствах. Впрочем, он, кажется, с нетерпением ожидал повторного допроса генерального прокурора.

– Мы неоднократно слышали, – сэр Уолтер приступил к делу в резкой манере, – о «единственной причине» того или иного события. Я хотел бы обратить ваше внимание на кое-какие улики на фотографиях. Кажется, вы не сомневаетесь в том, что стрела была сорвана со стены резким движением справа налево?

– Да, сэр.

– Сорвана настолько резко, что скобы вылетели из стены?

– Верно.

– Чтобы сорвать стрелу таким образом, вам пришлось бы ее схватить и дернуть в сторону?

– Полагаю, что так.

– Следовательно, вы могли провести стрелой по стене и оставить на древке похожий след?

– Пожалуй, да.

Судья Рэнкин взглянул на генерального прокурора поверх очков:

– Боюсь, возникла небольшая путаница, сэр Уолтер. Согласно моим записям и вашим показаниям, на задней части стрелы пыли не было. Теперь мы слышим о том, что пыль была стерта. Какую из этих версий вы предлагаете принять?

– Все очень просто, ваша честь. Подобно моему ученому коллеге, я лишь пытаюсь привести наглядный пример. Мой ученый коллега настаивает на «единственной причине» появления линии. Полагаю, он не станет возражать, если я приведу еще несколько причин… Скажите, инспектор, у вас дома висят на стенах картины?

– Картины, сэр? Конечно, много картин.

– Они висят вплотную к стенам?

– Нет, они подвешены на гвоздях.

– Однако, – сказал прокурор, посматривая на женскую часть присяжных, – на задниках картин почти нет пыли, не так ли?

– Должен сказать, ее там очень мало.

– Спасибо. Поговорим о «единственной причине», по которой сломалось перо, – продолжал сэр Уолтер звучным, вежливо-насмешливым тоном. – Полагаю, что, занимаясь этим делом, вы навели справки о принципах стрельбы из лука?

– Да.

– Правильно ли я понимаю, что ведущее перо – в нашем случае сломалось именно оно – изнашивается быстрее остальных перьев? Оно указывает, в каком месте необходимо поставить стрелу, а значит, его чаще трогают, оно портится или повреждается от руки и тетивы.

– Так и есть. Их часто приходится менять.

– Разве так уж невозможно, что во время драки между мужчинами, когда один из них сражался за свою жизнь, ведущее перо сломалось?

– Думаю, это вполне вероятно. Хотя должен признать…

– У меня все, – грубо перебил его сэр Уолтер и выдержал драматическую паузу, пока свидетель покидал свое место. Затем повернулся к судье. – Ваша честь, это был последний свидетель со стороны обвинения.

Худшее осталось позади. Несмотря на повторный допрос сэра Уолтера Шторма, положение обвиняемого явно улучшилось; основным настроением, царившим в зале суда, было удивление. А оно, как известно, есть начало всякого разумного сомнения. Прикрывшись ладошкой, Эвелин возбужденно зашептала:

– Кен, Г. М. провернет это дело! Я просто уверена! Повторный допрос был слабым. Вопросы звучали неплохо, но в целом – очень слабо; прокурору не стоило говорить о пыли на задниках картин. Разумеется, там всегда есть пыль – выше крыши. Я смотрела на присяжных женщин и знала, о чем они думают. Такой небольшой предмет, как стрела, был бы весь в пыли, если б не крепился плотно к стене. Теперь они уже ни в чем не уверены, чувствуешь?

– Ш-ш-ш! Тихо!

Судья посматривал на часы, пока звучал громкий голос одного из секретарей:

– Господа присяжные заседатели, когда обвиняемый стоял перед мировым судьей, его спросили, что он может сказать в ответ на предъявляемые ему обвинения; ему также сообщили, что у него есть право не говорить ничего, однако все, что он скажет, будет записано и использовано в суде в качестве улики. Обвиняемый сказал: «Я не признаю себя виновным, и мне рекомендуют воздержаться от защиты. Из-за этих обвинений я потерял все, что мне было дорого в этой жизни. Поэтому делайте что хотите. Однако же я невиновен. Это все, что я могу сказать».

– Если сэр Генри не возражает, – бодро проговорил судья, – мы отложим заседание до завтра.

Толкаясь и шаркая ногами, все поднялись одновременно с судьей.

– Всем лицам, имеющим еще что-либо сообщить Верховному уголовному суду его величества… – (Дождь равномерно стучал по стеклянной крыше; наступил тот вечерний час, когда утомленные люди обычно размышляют о стаканчике крепкого коктейля.) —…Следует удалиться и вернуться завтра в десять часов тридцать минут, чтобы принять участие.

– Боже, храни короля и Верховный суд его величества.

Судья развернулся и поспешно двинулся вдоль кресел косолапой походкой. Публика первого зала заседаний распалась на отдельных людей, которые, надев свои шляпы, спешили по домам. Раздался громкий зевок, а потом чей-то голос отчетливо произнес:

– Держи его, Джо!

Пораженные этим возгласом, все повернули голову в сторону суматохи на скамье подсудимых. Надзиратели бросились вперед и схватили обвиняемого за плечи: около прохода, который вел к тюремным камерам, Ансвелл внезапно развернулся и медленно пошел обратно к решетке. Мы слышали, как его шаги раздаются на танцплощадке, отполированной множеством ног, чьи хозяева давно уже были мертвы. Когда он открыл рот, нам показалось, что заговорил глухонемой.

– Какой смысл продолжать? Перо на стреле сломалось, когда я вонзил ее в тело Эйвори Хьюма. Я убил старого борова и признаю это. Так что давайте с этим покончим.

Глава девятая

«Алая мантия не спеша…»

Если бы меня спросили, что, вероятнее всего, последует за всей этой суматохой, то я подумал бы о чем угодно, кроме того, что действительно случилось. Мы все смотрели на судью, потому что обвиняемый обращался к нему. Судья почти добрался до двери, из которой появился в начале заседания, и, пожалуй, на десятую долю секунды замедлил шаг, слегка повернув голову со взглядом погруженного в себя человека. Затем мелькнула косица его парика, и алая мантия не спеша исчезла за дверью.

Он «не услышал» слов, которые обвиняемый с озлобленной отчетливостью прокричал в пустоту зала. Поэтому мы их тоже не услышали. Будто толпа глухонемых, мы взяли свои шляпы, зонтики, портфели, собрали документы, глядя прямо перед собой или делая вид, что ведем беседу с человеком по соседству.

– Боже мой, да послушайте! Разве вы не слышали, что я сказал?! – (Присяжные покидали свои места, похожие на стадо овец; никто не смотрел по сторонам, кроме одной напуганной женщины, которую взял под руку судебный исполнитель.) – Пожалуйста, ради бога, послушайте! Я убил его, признаюсь…

Раздался успокаивающий голос одного из охранников:

– Ладно-ладно, парень, пойдем отсюда. Джо, веди его… Спо-о-окойно…

Ансвелл замолчал, перебегая взглядом с одного охранника на другого. Никто из нас не видел его лица, однако мы понимали, что он ощущает себя попавшим в западню сильнее, чем когда-либо прежде. Горящим непонимающим взглядом он смотрел, как его засасывает в нее все глубже и глубже.

– Но послушайте!.. Подождите, я не хочу идти… нет. Погодите немного… Я… Разве они не собираются меня выслушать? Я признаюсь!

– Конечно-конечно, парень. У тебя еще будет время… Потихоньку теперь… Осторожно – ступенька…

Так же молча, в стройном порядке мы двинулись прочь, покидая безжизненный школьный класс, заставленный желтой мебелью. Бледная Лоллипоп сделала мне знак рукой, который я интерпретировал как «внизу у лестницы». В толпе я Г. М. не заметил. Начали гасить свет. Вскоре нас накрыла плотная сеть вкрадчивых шепотков.

Голос возле моего уха проговорил:

– Все кончено, теперь только казнь.

– Точно, – отозвался другой. – А я почти поверил…

– Что он невиновен?

– Откуда мне знать… И все же…

– Думаю, они правы, – сказала мне Эвелин, когда мы оказались на улице. – Что-то я неважно себя чувствую. Кен, меня ждет Сильвия, я обещала быть у нее в половине седьмого. Пойдешь со мной?

– Нет, мне нужно передать Г. М. сообщение от мисс Хьюм – простое «да». Придется его подождать.

Эвелин плотнее запахнула на себе меховое пальто:

– Я не хочу здесь оставаться. Пропади оно пропадом, Кен, зачем мы вообще сюда пришли? Похоже… дело дрянь, не так ли?

– Зависит от того, как примут его слова. Вряд ли их можно считать доказательством вины.

– О, доказательство! – презрительно воскликнула Эвелин. – Кого оно волнует? Что бы ты подумал на месте присяжных? Вот что имеет значение. Я жалею, что мы пришли сюда, что вообще узнали об этом деле. Как вела себя девушка? Нет, не говори. Не хочу знать. Эти его последние слова… Пока, дорогой. Увидимся позже.

Она поспешила прочь под дождем, а я остался наблюдать за толпой. Дождь почти прошел, однако люди разбегались от дверей Олд-Бейли, как цыплята, похожие на учеников в конце школьного дня. Холодный ветер проносился вдоль улицы и заворачивал за угол. Газовые фонари на Ньюгейт-стрит светили тускло и печально. Среди тесно стоящих машин важных чиновников я заметил «воксхолл» Г. М. (не тот «ланчестер», будь он неладен) и его шофера Луиджи. Я прислонился к машине и попытался закурить на ветру. Меня одолевали воспоминания. Вон там, за церковью Гроба Господня, проходит Гилтспур-стрит, за ней стоит Плейг-Корт – много лет назад мы с Г. М. бродили среди его призраков[22], когда в голове Джеймса Кеплона Ансвелла еще не зародилась мысль об убийстве. Людской поток, вытекающий из Олд-Бейли, медленно редел. Двое полицейских с высокими шлемами, напоминающими каски пожарных (только обитые синей тканью), начали закрывать отдельные двери на засов. Г. М., тяжело ступая, вышел одним из последних: громоздкая высокая шляпа на затылке, полы пальто с побитым молью воротником развеваются на ветру. Судя по губам, которые беззвучно складывались в отборные ругательства, он мысленно вел беседу с Ансвеллом.

Г. М. затолкал меня в салон машины.

– Ужин, – коротко сказал он и добавил: – Нет, ну надо же! Этот мальчишка, этот осел все испортил!

– Значит, он все-таки виновен?

– Виновен? Ну уж нет. Он лишь ведет себя как добропорядочный молодой человек… Я должен спасти его, Кен, – удрученно сказал Г. М. – Джеймс Кеплон Ансвелл этого стоит.

Когда мы поворачивали на Ньюгейт-стрит, проезжающая мимо машина едва не задела наше крыло. Г. М. высунулся в окно и разразился такими отборными и изобретательными проклятьями, что стало совершенно ясно, в каком плачевном состоянии он находится.

– Полагаю, – продолжил Г. М., – он думал, что стоит ему признаться, как судья скажет: «О’кей, сынок, этого хватит. Возьмите его и повесьте». Прямо так, без лишних слов.

– Но зачем ему было признаваться? И кстати, разве признание считается доказательством вины?

Точка зрения Г. М. на этот счет совпадала с мнением Эвелин.

– Конечно не считается. Здесь главное, какое впечатление оно произвело, даже если старина Рэнкин попросит не обращать на него внимания. Я доверяю Рэнкину, Кен… Только не говорите мне, что вы решили, будто все худшее уже позади, раз обвинение допросило последнего свидетеля. Сынок, наши проблемы только начинаются. Больше всего я боюсь перекрестного допроса Ансвелла. Вы когда-нибудь слышали, как ведет перекрестный допрос Уолтер Шторм? Он разбирает показания на отдельные детали, будто часовой механизм, а потом просит свидетеля вернуть все маленькие шестеренки на место. Строго говоря, я не обязан помещать Ансвелла в кабинку свидетелей, однако, если я его не вызову, Шторм не преминет это прокомментировать; к тому же история убийства не будет полностью рассказана, если я не вызову парня на допрос. Но я боюсь, что мой свидетель выступит против меня. Если он поклянется в том, что сказал сегодня… Тогда это станет доказательством, и старик останется с намыленной шеей.

– Однако повторю вопрос (проклятые судейские замашки ужасно прилипчивы): зачем было Ансвеллу признаваться?

Г. М. фыркнул. Он сидел, откинувшись на подушки, надвинув шляпу на лоб и сложив руки на груди.

– Кто-то с ним явно поговорил. Я не знаю как, но догадываюсь кто – дорогой кузен Реджинальд. Вы заметили, как они весь день обменивались многозначительными взглядами? Впрочем, вы с ним незнакомы.

– Знаком. Я встретил его сегодня днем в доме Хьюмов.

Маленькие острые глазки тут же обратились ко мне.

– Вот как? – с интересом проговорил Г. М. – И что вы о нем скажете?

– Ну… Он ничего. Вполне приличный, немного высокомерный молодой человек.

Г. М. отвел взгляд:

– Ага. Кстати, а что сказала девушка?

– Она передает вам «да», весьма решительно.

– Славная девушка. – Он неотрывно смотрел на стеклянную перегородку из-под полей надвинутой на лоб шляпы. – Это может сработать. После обеда дела шли неплохо, однако я пропустил несколько скверных ударов. И самым скверным оказалось то, что Спенсер Хьюм не явился на заседание. Я рассчитывал на него. Будь у меня волосы, они бы поседели, когда я об этом услышал. Гори все огнем, неужели он дал тягу? Неужели?.. – Какое-то время он о чем-то размышлял. – Люди считают, что я лишен чувства собственного достоинства. Что тут сказать, когда мне и Лоллипоп приходится носиться по всему городу, отыскивая свидетелей и делая всю грязную работу, которую положено делать солиситорам. По-вашему, это подходящее занятие для барристера?

– Откровенно говоря, вы не смогли бы работать с солиситором, Г. М. Вы всегда стремитесь руководить парадом в одиночку.

К сожалению, это была абсолютная правда, поэтому Г. М. моментально вышел из себя, тем более что, как показал тот случай с машиной, он уже был на пределе.

– По-вашему, это все, что я заслужил?! Так-то вы меня благодарите?! После того как я бегал по вокзалу, будто посыльный…

– По какому еще вокзалу?

– Не важно, – быстро ответил Г. М. с суровым видом, однако был настолько доволен, породив на свет еще одну мистификацию, что сразу успокоился. – Кхм… Скажите, Кен, услышав сегодняшние показания в суде, на какой вокзал вы бы отправились?

– То есть на какой поезд я бы сел? – переспросил я. – Почему вы вдруг заговорили о поездах и вокзалах? Намекаете на то, что доктор Хьюм сделал ноги?

– Это вполне возможно. Гори все огнем, неужели… – Мгновение он молчал, потом возбужденно повернулся ко мне. – Вы, случайно, не встретили сегодня в том доме доктора Хьюма?

– Встретил. Добродушный дядюшка со склонностью к избитым фразам.

– Вы последовали моим указаниям и подпустили немного загадочного беспокойства?

– Да, и мне кажется, весьма в этом преуспел, впрочем не могу утверждать наверняка. Как бы то ни было, он объявил нам, что собирается давать показания во второй половине дня. Он сказал, что постарается внушить всем мысль, что Ансвелл невменяем. Кстати говоря, с ним был еще один человек, психолог, доктор Треганнон…

Шляпа Г. М. медленно съехала по его лицу и свалилась на пол, как будто Г. М. хотел продемонстрировать мне трюк, удерживая ее на носу. Вообще-то, он гордился своей шляпой, однако сейчас даже не заметил, как она упала.

– Треганнон? – механическим голосом повторил он. – Доктор Треганнон. Боже всемогущий, похоже, мне стоит к ним заехать.

– Надеюсь, мы не собираемся спасать главную героиню? – сказал я. – В чем тут дело? Вы опасаетесь, что дядюшка-злодей может повлиять на показания Мэри Хьюм в качестве свидетеля защиты? Я тоже об этом думал и полагаю, что бояться нечего. Давайте не будем все усложнять: вы же не верите, что он способен навредить собственной племяннице?

– Нет, – ответил Г. М., – не верю. Однако на кону стоит его респектабельность. Дядюшка Спенсер может сильно разозлиться, когда узнает, что мисс Хьюм искала и не нашла его турецкие тапочки… Так-так-так!

– Полагаю, здесь имеется некая загадочная и зловещая связь со штемпельной подушечкой, вокзалом, окном Иуды и спортивным костюмом?

– Совершенно верно. Впрочем, не важно. Скорей всего, мисс Хьюм в полном порядке. Все, что мне сейчас надо, – это ужин.

Однако прошло немало времени, прежде чем его желание исполнилось. Когда мы подъехали к его дому на Брук-стрит, то увидели, как по лестнице поднимается какая-то женщина в меховой шубе и криво надетой шляпке. Увидев нас, она сбежала вниз, нашаривая что-то в своей сумочке. Я узнал голубые блестящие глаза Мэри Хьюм. Она тяжело дышала и была на грани слез:

– Все в порядке! Джим спасен!

Лицо Г. М. оставалось мрачнее тучи.

– Гори все огнем, – пробурчал он, – я просто не верю, что нам может повезти в этом деле. Похоже, само Провидение отказало парню в удаче…

– Но это правда! Дядя Спенсер… Он уехал и оставил мне письмо, чуть ли не признание…

Она продолжала копаться в сумочке, уронив на асфальт губную помаду и носовой платок. Когда наконец она достала письмо, ветер выхватил бумажку из ее руки, и я с трудом поймал ее на лету.

– Пошли в дом, – сказал Г. М.

Он проживал в одном из тех элегантных особняков, которые, казалось, существуют исключительно для того, чтобы устраивать в них приемы. Однако Г. М. почти все время находился там в одиночестве, если не считать прислугу, – его жена и две дочери круглый год отдыхали на юге Франции. Как обычно, он забыл свои ключи, поэтому принялся стучать и бесчеловечно орать на всю округу, пока не появился дворецкий и не спросил Г. М., не желает ли он войти. В прохладной темной библиотеке Г. М. выхватил письмо из рук девушки и разложил на столе под светом лампы. Послание было написано убористым красивым почерком на странице, вырванной из блокнота.

Понедельник, 2 часа дня

Дорогая Мэри,

когда ты получишь это письмо, я буду пересекать границу; сомневаюсь, чтобы кому-то удалось отыскать мои следы. Меня не оставляет горькое чувство, ведь я не сделал ничего, совершенно ничего постыдного, – напротив, я лишь пытался оказать тебе дружескую услугу. Однако Треганнон подозревает, что Мерривейл добрался до Куили и собирается использовать его завтра в качестве свидетеля. То, что я услышал сегодня дома, заставляет меня разделить его подозрения.

Я бы не хотел, чтобы ты думала плохо о своем дяде. Поверь, я все рассказал бы тебе, если бы полагал, что это принесет пользу. Некоторые обстоятельства этого дела ужасно меня удручают. Теперь могу признаться, что это я подмешал наркотик в виски Ансвелла – то был брудин, производное от скополамина, вещество, которое вызывает сумеречный сон; мы неоднократно экспериментировали с ним в больнице.

– Черт возьми! – прорычал Г. М. и грохнул кулаком по столу. – То, что нужно, юная леди!

Девушка пытливо вглядывалась в его лицо:

– Думаете, письмо оправдает Джима?

– Здесь лишь половина того, что надо. А теперь тихо, черт возьми!

Он действует очень быстро и обеспечивает потерю сознания почти на тридцать минут. Ансвелл пришел в себя на несколько минут раньше, возможно из-за того, что его пришлось приподнять, чтобы влить в горло мятный настой, перебивающий запах виски.

– Помните, что говорил Ансвелл? – спросил Г. М. – Первое, что он почувствовал, когда пришел в себя, был ужасный вкус мяты во рту, – похоже, он проглотил немало этого настоя. Со времен дела Бартлетта ведутся споры о том, можно ли влить жидкость в горло спящего человека, чтобы тот не захлебнулся.

Я по-прежнему ничего не понимал:

– Но кому и зачем потребовалось лишать его сознания? Какого черта они пытались сделать? И как все-таки относился к Ансвеллу Эйвори Хьюм: любил его или ненавидел?

С самого начала я считал, что глупо добавлять брудин в полный графин виски вместо того, чтобы подсыпать его в стакан, – ведь тогда от графина придется избавиться. Поверь, Мэри, мысль о том, что кто-то потом найдет этот графин, приводила меня в ужас.

В итоге я обо всем договорился с Треганноном и Куили, и на этом список моих прегрешений подходит к концу. Не моя вина, что благие намерения привели к столь плачевным результатам. Далее ты поймешь, почему я не мог обо всем тебе рассказать.

Переворачивая страницу, Г. М. издал приглушенный звук, который превратился в жалобный стон. Наши надежды рухнули, будто сломанный лифт.

Разумеется, если бы Ансвелл действительно был невиновен, я не стал бы молчать. Ты должна мне поверить. Я уже написал, что мое признание не смогло бы ему помочь. Он виновен, дорогая, виновен, насколько это возможно. Он убил твоего отца во время одного из тех приступов ярости, которыми давно славится его семья, и я лучше отправлю его на виселицу, чем позволю тебе навредить. Вполне вероятно, что он искренне считает себя невиновным. Возможно, он даже не помнит, как совершил убийство. Брудин до сих пор мало изучен. Он считается безобидным препаратом, однако, когда его действие проходит, у пациента могут наблюдаться частичные провалы памяти. Я понимаю, насколько ужасным тебе это покажется, но позволь мне рассказать, как все случилось на самом деле. Ансвелл подумал, что твой отец подмешал отраву в его виски, желая сыграть с ним какую-то злую шутку. Как только Ансвелл почувствовал действие препарата, он осознал, что его пытаются отравить. И когда пришел в себя, разумеется, это было первым, о чем он вспомнил, забыв про все остальное. Раньше, к сожалению, в их разговоре упоминалось убийство с помощью стрелы. Поэтому он и схватил стрелу со стены и заколол твоего отца прежде, чем несчастный Эйвори понял, что происходит. Вот почему твой драгоценный жених очнулся в кресле, когда память наконец к нему вернулась. К тому моменту все было кончено.

Клянусь, Мэри, все случилось именно так. Я видел это собственными глазами. Прощай, и благослови тебя Бог, даже если мы никогда не увидимся.

С любовью,

дядя Спенсер.

Г. М. опустился в кресло, закрыл ладонями глаза и принялся яростно их тереть. В каждом из нас теперь зашевелился маленький червячок сомнения.

– Разве это не… – в слезах начала говорить девушка.

– …Спасет его? – задумчиво посмотрев на нее, закончил Г. М. – Если вы отнесете это письмо в суд, ничто в мире не сможет его спасти. Я теперь сомневаюсь, спасет ли его вообще что-нибудь. Подумать только!

– А нельзя ли отрезать нижнюю часть письма и… показать только первую часть?

Г. М. смерил ее сердитым взглядом. Она была очень симпатичной молодой особой и гораздо умней, чем можно было заключить, выслушав ее последнее предложение.

– Нет, нельзя, – отрезал Г. М. – Не то чтобы я был выше таких фокусов; чертова проблема в том, что плохая часть письма находится как раз на обороте хорошей, где речь идет об отравленном виски. Перед нами доказательство, признание, и – гори все огнем! – мы не можем его использовать! Скажите, юная леди, вы по-прежнему считаете, что Джеймс Ансвелл невиновен, несмотря на это письмо?

– Ну разумеется, да… Нет… Я знаю, что люблю его и вы должны его как-то спасти. Вы же не собираетесь отказаться от дела?

Г. М. сидел, уставившись на стол, сложив руки на животе. Наконец он насмешливо произнес:

– Кто, я? Ну уж нет. Я тот самый козел отпущения, которого вечно загоняют в угол и дубасят по голове, приговаривая: «Что, он по-прежнему в сознании? Ну-ка отвесьте ему еще разок!» Однако, гори все огнем, я не понимаю, зачем этому парню врать. Я имею в виду нашего доброго дядюшку. Он признался, что отравил виски! Я мечтал допросить его сегодня, готов был порвать его на части, чтобы добиться правды. Я был уверен, что ему все известно, даже личность убийцы. А теперь он клянется, что это был Ансвелл… – Г. М. задумался. – «Я видел это собственными глазами». Эта часть письма не дает мне покоя. Будь оно проклято, как Спенсер Хьюм мог видеть убийство? Он же находился в больнице, когда это случилось. У него алиби размером с дом, мы это проверили. Он лжет – но если я это докажу, тогда первая часть письма не стоит и горстки пепла. Либо одно, либо другое.

– Может быть, сейчас, – спросил я, – вы поделитесь с нами, как будете защищать Ансвелла завтра? О чем вы намерены говорить? Что тут вообще можно сказать?

На лице Г. М. появилось выражение злобного восторга.

– По-вашему, старик не умеет быть красноречивым, да? – вопросил он. – Вот увидите: завтра я встану, посмотрю им в лицо и скажу…

Глава десятая

«Я вызываю обвиняемого…»

– Ваша честь… Господа присяжные заседатели…

Отведя одну руку за спину, широко расставив ноги, Г. М. смотрел им в лицо, как и обещал. При этом мне хотелось, чтобы он меньше походил на укротителя львов, входящего в клетку с кнутом и пистолетом, или хотя бы перестал сверлить присяжных своим убийственным взглядом.

Зал заседаний номер один был набит до отказа. Слухи о сенсационном развитии дела охватили весь город, и уже в семь часов утра возле дверей протянулась длинная очередь из желающих попасть на галерку для зрителей. Если вчера на процессе присутствовало лишь несколько журналистов, то сегодня каждая газета в Лондоне, кажется, посчитала нужным посадить своего человека на весьма неудобные стулья, отведенные для прессы. Прежде чем появился судья, Лоллипоп успела поговорить с обвиняемым через решетку перед скамьей подсудимых; он выглядел измученным, но спокойным и завершил их беседу усталым пожатием плеч. Этот диалог вызвал интерес угрюмого капитана Реджинальда Ансвелла, который за ними наблюдал. В двадцать минут одиннадцатого сэр Генри Мерривейл поднялся со своего места, чтобы открыть заседание вступительной речью со стороны защиты.

Г. М. сложил руки на груди.

– Ваша честь… Господа присяжные заседатели… Полагаю, вы гадаете, какую линию выберет защита. Что ж, я вам расскажу, – великодушно кивнул Г. М. – Во-первых, мы постараемся показать, что ни одно из заявлений, сделанных обвинением, не может быть правдой.

Сэр Уолтер Шторм поднялся на ноги и сухо откашлялся.

– Ваша честь, это утверждение настолько поразительно, что я хотел бы сразу его прояснить, – сказал он. – Думаю, мой ученый коллега не станет отрицать, что покойный действительно умер?

– С-с-т! – прошипела Лоллипоп, когда Г. М. вскинул в воздух сжатые кулаки.

– Итак, сэр Генри?

– Нет, ваша честь, – проговорил Г. М. – Мы допускаем, что смерть покойного остается единственным фактом, который генеральный прокурор смог установить без посторонней помощи. Мы также допускаем, что у зебры есть полосы, а гиена умеет выть. Не хочу проводить никаких сравнений между гиеной и…

– Зоологическая часть вопроса не представляет для нас интереса, – перебил судья Рэнкин, не моргнув глазом. – Продолжайте, сэр Генри.

– Прошу прощения, ваша честь, я отзываю свой вопрос, – откликнулся генеральный прокурор серьезным тоном, – прежде, однако, напомню общеизвестный факт, что гиены не воют, а смеются.

– Гиены… О чем бишь я?.. Ах да. Господа присяжные заседатели, – продолжил Г. М., положив руки на стол, – обвинение представило вам дело с двух позиций. Они спросили у вас: «Если обвиняемый не совершал преступления, тогда кто же его совершил?» Затем сказали: «Мы не можем показать вам даже тени мотива убийства; следовательно, этот мотив должен быть очень сильным». Обе позиции вызывают большие сомнения. В основу своей аргументации они положили преступника, которого не могут найти, и мотив, которого не знают.

Давайте сначала рассмотрим проблему с мотивом. Вас пытаются убедить в том, что обвиняемый отправился в гости к Эйвори Хьюму с заряженным пистолетом в кармане. Зачем? Полицейский, который вел расследование, сказал нам: «Люди обычно не носят с собой оружие, если не готовы им воспользоваться». Другими словами, вас незаметно хотят заставить поверить в то, что обвиняемый направлялся в гости, чтобы убить Эйвори Хьюма. Но зачем? В качестве прелюдии к семейной жизни этот поступок выглядит довольно радикально. Что его к этому подтолкнуло? Из того, что вы слышали, речь может идти только о телефонном разговоре, во время которого, обращаю ваше внимание, не было сказано ни одного неприятного или грубого слова. «Учитывая все, что я слышал, полагаю, нам стоит уладить вопрос относительно моей дочери. Подойдет ли вам шесть часов вечера?» И так далее. Разве Хьюм сказал обвиняемому: «Я разделаюсь с вами, будьте вы прокляты!»? Ничего подобного. Он произнес эти слова, когда уже положил трубку, он сказал их самому себе. Все, что услышал обвиняемый – и свидетели это подтверждают, – лишь формальное, несколько прохладное приглашение в гости. И по этой причине, как вас хотят убедить, именно по этой причине обвиняемый хватает чей-то пистолет и бросается к своей будущей жертве, а на лбу у него огромным буквами горит слово «убийство».

Почему? Закрадывается подозрение, что покойный узнал о подсудимом нечто весьма плохое. Вы так и не услышали, что именно он узнал, потому что обвинение не в силах это выяснить. Они утверждают: «Нет дыма без огня», однако не способны показать вам даже дым. Они не в состоянии найти ни одной причины, по которой Эйвори Хьюм стал бы вести себя как помешанный. Однако, видите ли, я эту причину знаю.

Было очевидно, что Г. М. полностью завладел вниманием публики. Он произносил свою речь слегка небрежно, уперев руки в боки и сверкая глазами поверх очков.

– Факты, просто факты как таковые в этом деле не вызывают никаких сомнений. Однако мы собираемся подвергнуть сомнению их причины: продемонстрировать вам истинные мотивы поведения покойного, которые не имеют к обвиняемому никакого отношения. Мы покажем, что дело против этого человека от начала до конца сфабриковано и является тщательно продуманной аферой. Обвинение не может найти мотив чьих-либо действий, а мы можем. Обвинение не знает, что случилось с загадочно исчезнувшим крупным фрагментом пера, а мы знаем. Обвинение не может сказать, кто, кроме обвиняемого, мог совершить преступление, а мы – скажем.

Как минуту назад я отметил, дело было представлено вам с позиции «Если обвиняемый не совершал преступления, тогда кто же его совершил?». Однако вы не можете просто сказать себе: «Трудно поверить в то, что это сделал не подсудимый». Если это так, вам придется его оправдать. Я не собираюсь внушать вам разумные сомнения в его виновности; но мы покажем, что не существует ни малейших разумных сомнений в его невиновности. В конце концов, гори все огнем…

Шея Г. М. покраснела, когда Лоллипоп предупреждающе махнула ему своим загадочным листком с отпечатанным на нем текстом.

– Ну хорошо, хорошо!.. Другими словами, вы услышите иную версию событий. Вообще-то, не мое дело указывать вам, кто настоящий убийца, если подсудимый невиновен. Это выходит за рамки моей работы. Однако я покажу вам два пропавших фрагмента пера в таких очевидных местах, куда никто не подумал заглянуть, и спрошу еще раз, где, по-вашему, стоял преступник, когда Эйвори Хьюм был убит. Вы услышали много разных мнений и версий. Злобные ужимки и сумасбродное поведение обвиняемого были также обрисованы вам весьма наглядно. Сначала утверждалось, что от сильного беспокойства он не мог держать шляпу в руке; затем вам сообщили, что он был насколько цинично спокоен, что закурил сигарету. Честно говоря, мой простой ум не способен понять, почему эти два события должны вызывать подозрение. Вы услышали, как обвиняемый угрожал Хьюму, после чего Хьюм запер дверь на засов, видимо чтобы упростить работу своему убийце. Вы слышали о том, что мог совершить подсудимый, что он, скорее всего, совершил и чего он совершить не мог. А теперь, клянусь огнями Тофета[23], пришло время услышать правду! Я вызываю обвиняемого.

Пока Г. М. жадно глотал воду из стакана, один из надзирателей дотронулся до руки Ансвелла. Дверь, ведущая к скамье подсудимого, отворилась, и он прошествовал по залу в сопровождении охраны. Ансвелл двигался нервной походкой и, проходя мимо присяжных, не поднял взгляда. Его руки так часто теребили галстук, что тот теперь свободно болтался на шее. Он производил впечатление человека, стоящего под перекрестным огнем. Его светлые волосы были зачесаны на правую сторону; привлекательное лицо свидетельствовало скорее о богатом воображении и чувствительности, чем о высоком интеллекте. Стоя на свидетельском месте, он постоянно дергал свой галстук, поводил плечами или бросал взгляд на крышу кабинки, в которой было установлено зеркало для отражения света – реликт былых времен. Казалось, это зеркало чем-то его зачаровывало. Взгляд его слегка запавших глаз был неподвижен.

Я знал, что Г. М., несмотря на свирепый вид (он пил воду так, будто полоскал горло), сильно волнуется. Наступил поворотный момент всего дела. Пока обвиняемый находится на месте свидетеля (как правило, он проводит там больше часа, иногда целый день), его судьба зависит от каждого сказанного им слова. Ансвелл был достойным молодым человеком, который не должен был дрогнуть перед ожидавшим его сокрушительным перекрестным допросом.

Голос Г. М. был обманчиво спокоен:

– Итак, сынок. Ваше имя?

– Джеймс Кеплон Ансвелл.

Ансвелл говорил очень тихо, однако его голос прекрасно резонировал в зале суда. Прочищая горло, он каждый раз отворачивался в сторону, а затем бросал виноватый взгляд на судью.

– Вы не состоите на службе и проживаете в доме двадцать три на Дьюк-стрит?

– Да, я… там жил.

– В конце декабря прошлого года вы обручились с мисс Мэри Хьюм?

– Да.

– Где вы тогда проживали?

– В доме мистера и миссис Стоунмен во Фроненде, графство Суссекс.

Г. М. задал обвиняемому несколько безобидных вопросов насчет писем, однако тот по-прежнему оставался в напряжении.

– В пятницу, третьего января, вы решили на следующий день отправиться в город?

– Да.

– Для чего?

Невнятное бормотание.

– Вам придется говорить громче, – тут же отозвался судья. – Мы не услышали ни слова из того, что вы сказали.

Ансвелл посмотрел по сторонам, при этом застывшее выражение его запавших глаз нисколько не изменилось. Он вновь заговорил тем же тоном, однако примерно на середине предложения наконец нашел нужную громкость:

– …И хотел купить обручальное кольцо. Я еще не успел это сделать.

– Вы хотели купить обручальное кольцо, – одобрительно пророкотал Г. М. – Когда вы приняли решение поехать? Я имею в виду, в какое время суток в пятницу?

– Поздно вечером.

– Ага. И что вас навело на эту мысль?

– В тот вечер мой кузен Редж собирался в Лондон и спросил, не хочу ли я, чтобы он подобрал для меня обручальное кольцо. – Долгое молчание. – Тогда я первый раз об этом подумал. – Еще одно долгое молчание. – Пожалуй, я должен был подумать об этом раньше.

– Вы рассказали мисс Хьюм о своих планах?

– Да, конечно, – ответил Ансвелл, и на его лице промелькнула чуть заметная улыбка, которая, впрочем, моментально исчезла.

– Вы знали, что в тот день она звонила отцу в Лондон?

– Нет, тогда я этого не знал.

– Вы приняли решение поехать в город до или после этого звонка?

– После.

– Что произошло потом?

– Произошло? А, понятно, – сказал Ансвелл как будто с облегчением. – Она сказала, что напишет отцу, села за стол и составила письмо.

– Вы видели это письмо?

– Да.

– В этом письме было сказано, на каком поезде вы отправитесь?

– Да, на девятичасовом из Фроненда.

– Дорога занимает примерно час сорок пять минут, не так ли?

– Да, на скоростном поезде. Фроненд ближе к Лондону, чем Чичестер.

– В письме было указано время отправления и время прибытия?

– Да, десять сорок пять, вокзал «Виктория». Мэри всегда приезжает на этом поезде в Лондон.

– Значит, мистер Хьюм хорошо знал этот поезд?

– Полагаю, что да.

Г. М. относился к обвиняемому с предельным вниманием, позволяя ему спокойно размышлять над каждым вопросом. Ансвелл, все с тем же застывшим взглядом, начинал каждое предложение четко и ясно, однако потом оно будто растворялось в воздухе.

– Что вы сделали после того, как прибыли в Лондон?

– Я… пошел и купил кольцо. Разобрался с разными мелкими делами.

– Что потом?

– Поехал домой.

– Во сколько вы туда прибыли?

– Примерно в час двадцать пять.

– И тогда покойный вам позвонил?

– Да, примерно в половине второго.

Г. М. наклонился вперед, сгорбившись и широко расставив руки на столе. А руки обвиняемого в этот момент сильно затряслись; он снова бросил взгляд на крышу. Казалось, оба приближаются к резкому повороту, перед которым необходимо было двигаться с предельной осторожностью.

– Согласно свидетельским показаниям, покойный неоднократно пытался дозвониться до вас тем утром.

– Да.

– На самом деле он звонил вам начиная с девяти часов утра?

– Да.

– Вы слышали, как Дайер это говорил?

– Да.

– Ага. Однако покойному должно было быть известно, что вы не сможете ответить на звонок, не так ли? В девять часов вы только отправлялись из Фроненда, дорога до Лондона занимает час сорок пять минут. Он прекрасно знал расписание поезда, на котором часто приезжала его дочь, и должен был понимать, что связаться с вами сможет только через два часа.

– Думаю, вы правы.

– Что он вытворяет? – зашептала Эвелин в мое ухо. – Разделывает в пух и прах собственного свидетеля?

– Давайте теперь обсудим телефонный разговор, – продолжал Г. М. – Что вам сказал покойный?

Ансвелл повторил показания других свидетелей. Теперь в его голосе звучала неподдельная искренность.

– Сказал ли покойный нечто для вас оскорбительное?

– Нет.

– Что вы подумали в целом о его манере речи?

– Ну, он не был приветлив, но, в конце концов, это могло оказаться чертой его характера. Я решил, что он просто необщительный человек.

– Возможно, вы подумали, что ему стало известно о самой ужасной вашей тайне?

– Нет, насколько я помню, ничего такого мне на ум не приходило.

– Когда вы отправились к нему в гости тем вечером, вы взяли с собой пистолет вашего кузена?

– Конечно. Не. Взял. Зачем он мне?

– Вы подъехали к дому покойного в шесть десять? Да. Далее, мы слышали рассказ о том, как вы уронили шляпу и сердито отказались снимать пальто. Почему вы так себя вели?

Судья Рэнкин снова прервал быстрое бормотание обвиняемого:

– Для вашей же пользы советую вам говорить громче.

Обвиняемый повернулся к нему и озадачено всплеснул руками:

– Ваша честь, я очень старался произвести выгодное впечатление. – Молчание. – Тем более что по телефону мистер Хьюм был… не слишком любезен. – Молчание. – Когда я вошел в дом, шляпа выскользнула из моих рук. Это меня взбесило. Я не хотел выглядеть как…

– Как кто?

– Как полный дурак.

– Как полный дурак, – ровным голосом повторил судья. – Продолжайте.

Г. М. поднял руку:

– Полагаю, все молодые люди во время первого разговора с тестем чувствуют себя точно так же. А что насчет пальто?

– Я не хотел… Не хотел этого говорить. Но после того как сказал, уже не мог взять свои слова обратно, иначе вышло бы хуже…

– Хуже?

– Я показался бы придурком, – выпалил свидетель.

– Ну ладно. Дальше вас проводили к покойному? Да. Как он вас встретил?

– Прохладно и… странно.

– Что значит «странно»?

– Не знаю. – Молчание. – Странно.

– Хорошо, просто скажите присяжным, о чем вы с ним говорили.

– Он заметил, что я смотрю на стрелы на стене. Я спросил, увлекается ли он стрельбой из лука. Он стал рассказывать мне о том, как играл с луком в детстве на севере, и о том, насколько это модно сейчас в Лондоне. Затем пояснил, что стрелы – его сувениры с ежегодного состязания Кентских лесничих. Он сказал: «Первый попавший в золото становится Хозяином Леса на весь следующий год».

– В золото, – повторил Г. М. громким голосом. – В золото. Что он имел в виду?

– Я тоже об этом спросил, и он ответил, что имел в виду центр мишени. При этом он странно на меня посмотрел…

– Поясните, пожалуйста. Только не волнуйтесь…

Ансвелл снова взмахнул руками:

– Как будто решил, что я пришел к нему ради золота. Ради его состояния. Такое у меня создалось впечатление.

– Решил, что вы пришли к нему ради золота. Однако мне кажется, вы не похожи на охотника за чужим состоянием?

– Очень на это надеюсь.

– Что он сказал потом?

– Он посмотрел на свои руки, потом на меня строгим взглядом и сказал: «Эти стрелы по-прежнему остры. Ими запросто можно убить человека».

– Так-так. А дальше? – мягко подстегивал его Г. М.

– Я подумал, что мне стоит сменить тему, и постарался обратить все в шутку: «Послушайте, сэр, я пришел сюда не для того, чтобы красть ложки или совершить убийство, разве что это будет абсолютно необходимо».

– Ах вот как?! – прогремел Г. М. – Значит, прежде всего остального вы сказали: «Я пришел сюда не для того, чтобы красть ложки»? Представляете, мы слышим об этом в первый раз. Вы в самом деле так сказали?

– Да, я точно помню, что сначала говорил про ложки, потому что у меня в голове по-прежнему сидело его «золото» и я размышлял, что же все-таки он имел в виду. Это вполне естественно.

– Конечно, конечно. Что было дальше?

– Я решил, что больше незачем ходить вокруг да около и прямо сказал ему: «Я хочу жениться на мисс Хьюм. Как насчет этого?»

Далее Г. М. не спеша допросил его по поводу виски:

– Прошу вас основательно подумать и сказать, что именно он говорил и делал после того, как разлил этот виски; меня интересует каждый взгляд, каждое движение, все, что сможете вспомнить.

– Он сказал: «Позвольте пожелать вам всяческих успехов», затем выражение его лица переменилось и стало… Оно мне не понравилось. Он произнес «мистер Джеймс Кеплон Ансвелл» так, будто за кем-то повторил мое имя. Затем посмотрел мне в глаза и продолжил: «Буду с вами откровенен. Эта свадьба была бы выгодна для обеих сторон».

Г. М. поднял руку, перебивая свидетеля:

– Минуточку. Будьте очень внимательны. Он сказал «эта свадьба», не так ли? Не «ваша свадьба»?

– Именно так.

– Продолжайте.

– Затем он сказал: «Как вам известно, я уже дал свое согласие».

– Позвольте мне повторить, – снова быстро вмешался Г. М. Он опять поднял руку и отмечал каждое выделенное слово движением короткого пальца. – Он произнес: «Эта свадьба была бы выгодна; я уже дал свое согласие»?

– Да.

– Понятно. Что он сказал дальше, сынок?

– «У меня нет никаких возражений. Я имел честь быть знакомым с покойной леди Ансвелл, и мне прекрасно известно, что финансовое состояние вашей семьи не пустой звук».

– И снова подождите! Он сказал: «ваше финансовое состояние» или «финансовое состояние вашей семьи»?

– «Финансовое состояние вашей семьи». Затем: «Поэтому я собираюсь сказать вам…» Вот все, что я слышал. В этот момент наркотик, подмешанный в виски, начал действовать.

Г. М. глубоко вздохнул, так что мантия его сильно заколыхалась, и вернулся к прежнему спокойному тону:

– Давайте снова поговорим о телефонном звонке, во время которого вы получили приглашение на Гросвенор-стрит. Покойный знал, что вы прибываете в Лондон на поезде, который отходит от вокзала во Фроненде в девять часов утра?

– Должен был знать.

– Он также был в курсе, что поезд не доберется до Лондона до десяти сорока пяти, а значит, связаться с вами до одиннадцати будет невозможно.

– Мэри все ему сообщила.

– Вот именно. И все же он без конца названивал к вам в квартиру начиная с девяти утра, когда вы еще даже из Фроненда не выехали?

– Выходит, что так.

– До того как вы разговаривали с покойным по телефону субботним днем, в половине второго, вы когда-нибудь раньше слышали его голос или встречались с ним?

– Нет.

– Я бы хотел услышать начало этого разговора. Просто скажите, как он начинался.

– Зазвонил телефон, – спокойно сказал Ансвелл. – Я поднял трубку. – Он показал, как это сделал. – Тогда я сидел на диване и протянул руку к телефону, не отрываясь от газеты. Мистер Хьюм заговорил первым. Мне показалось, что он попросил к телефону Кеплона Ансвелла, и я ответил: «Слушаю».

Г. М. наклонился вперед:

– Вот как? Вам показалось, что он попросил к телефону Кеплона Ансвелла? Однако позже, вспоминая этот разговор, вы поняли, что ошиблись?

– Да.

– Что же вам тогда сказали?

– Что-то другое.

– Не сказал ли голос в трубке следующее: «Могу ли я поговорить с капитаном Ансвеллом»?

– Да.

Г. М. бросил на стол папку с документами, в которую заглядывал, когда цитировал показания, протянул вперед обе руки и убийственно мягким голосом произнес:

– Короче говоря, во время этой беседы и позже, у себя дома, покойный предполагал, что разговаривает с вашим кузеном, капитаном Реджинальдом Ансвеллом!

Глава одиннадцатая

В центре внимания

Секунд десять в зале суда не раздавалось ни звука: ни шепота, ни скрипа. Мне казалось, я слышу дыхание людей. Смысл сказанного медленно доходил до их сознания. Теперь этот новый факт, который возник из ниоткуда, необходимо было приобщить к делу, и я гадал, позволит ли судья это сделать. Обвиняемый, чье усталое лицо приняло озлобленное выражение, пытался встретиться взглядом с Реджинальдом Ансвеллом. Безрезультатно – Реджинальд сидел за столом солиситоров спиной к кабинке свидетеля, стуча пальцами по графину с водой, и, казалось, ничего не слышал. Его угрюмое лицо выражало ленивое удивление.

– Да, я говорю об этом человеке, – настаивал Г. М., привлекая к нему всеобщее внимание.

Капитан Реджинальд покачал головой и выдавил из себя презрительную улыбку. Сэр Уолтер Шторм во всеоружии поднялся со своего места.

– Ваша честь, – сурово проговорил он, – хочу заметить: обвиняемый не мог знать, что предполагал мистер Хьюм.

Судья поразмышлял над его словами, слегка массируя виски маленькими ладошками.

– Я принимаю ваше замечание, сэр Уолтер. Однако, если сэр Генри способен предоставить нам какое-нибудь доказательство, думаю, мы должны его выслушать.

– Да, ваша честь, у нас есть доказательство.

– В таком случае продолжайте, однако не забывайте, что подозрения обвиняемого доказательством не являются.

Несмотря на то что главный прокурор без возражений опустился на свое место, было совершенно ясно, что война объявлена. Г. М. повернулся к Ансвеллу:

– Я хотел бы еще раз поговорить о телефонной беседе… Ваш кузен должен был приехать в Лондон днем раньше, не так ли?

– Да. Во Фроненде мы жили в одном доме.

– В Лондоне он тоже обычно останавливался в вашей квартире? Кажется, мы уже слышали показания на этот счет.

– Это так.

– Выходит, если покойный захотел бы с ним связаться, вполне естественно ему было позвонить вам на квартиру в девять часов утра?

– Да.

– Когда вы приехали в дом на Гросвенор-стрит, кто-нибудь упоминал ваше имя (а не фамилию)?

– Нет. Дворецкому я сказал: «Мое имя Ансвелл», а докладывая о моем приходе, он произнес: «Джентльмен к вам, сэр».

– Значит, слова покойного: «Мой дорогой Ансвелл, я разделаюсь с вами, будьте вы прокляты!» – по-вашему, сказаны не про вас?

– Уверен, что нет.

Г. М. пошелестел бумагами, чтобы позволить новым фактам просочиться в сознание присяжных. Затем вернулся к моменту, когда обвиняемый пил виски, и снова прошелся по этой части истории. Мы понимали, что показания Ансвелла должны быть правдой, однако не могли решить, виновен он в убийстве или нет. Его нельзя было назвать лучшим свидетелем в мире, хотя говорил он вполне убедительно и имел вид человека, попавшего в западню. Допрос получился долгим, и обвиняемый произвел бы хорошее впечатление, если бы прошлым вечером не кричал о своей вине со скамьи подсудимых. Это признание бросало тень на каждое его слово, хотя никто о нем сегодня не упоминал. Еще до того, как Ансвелл начал говорить, он был убийцей, признавшим свою вину. Казалось, существует две версии этого человека, которые накладывались друг на друга, как фигуры на фотопластинке с двойной экспозицией.

– В какой момент вы стали подозревать, что произошла ошибка и покойный принимает вас за вашего кузена? – громко спросил Г. М.

– Я не знаю. – Молчание. – У меня тогда мелькнула эта мысль, но я ее отогнал. – Молчание. – Потом я снова об этом подумал. После всего, что случилось.

– Была причина, по которой вы ни с кем не поделились своими подозрениями?

– Я… – Колебание.

– Просто скажите: у вас была на это причина?

Осторожно, Г. М. Ради бога, осторожно!

– Вы слышали вопрос, – сказал судья. – Отвечайте.

– Ваша честь, полагаю, что да.

Судья Рэнкин нахмурился:

– Была причина или нет?

– Причина была.

Г. М., кажется, уже обливался потом.

– Вы знаете, почему покойный хотел назначить встречу вашему кузену, а не вам?

Казалось, между адвокатом и обвиняемым стояли весы, и теперь одна из чаш резко упала вниз. Упрямый свидетель расправил плечи и сделал глубокий вздох. Положив руки на бортик, он обвел помещение ясным взглядом.

– Нет, не знаю, – сказал он твердым голосом.

Молчание.

– Не знаете? Однако была же причина, по которой покойный хотел назначить встречу и допустил ошибку?

Молчание.

– Возможно ли, что…

– Нет, сэр Генри, – прервал судья нарастающее напряжение, – я больше не могу вам позволить задавать свидетелю наводящие вопросы.

Г. М. поклонился и сел на свое место, сжимая кулаки. Было совершенно очевидно, что продолжать не имело смысла. Какие только домыслы и фантазии, скрытые за безучастными лицами, не роились в тот момент в голове присутствующих в зале! Первое, о чем подумал я: все это связано с Мэри Хьюм. Предположим на секунду, что между ней и безденежным капитаном Ансвеллом существовал пылкий роман. Предположим также, что практичный Эйвори Хьюм пожелал разделаться с кузеном, прежде чем тот испортит выгодный брак. Все обстоятельства говорили в пользу этой версии, однако трудно было поверить, что обвиняемый скорее позволит набросить веревку себе на шею, чем согласится обо всем рассказать. Будем благоразумны: в наши дни такое поведение встречается очень редко. Слишком отдает рыцарским духом. Должна была найтись другая причина, которая затрагивает Мэри Хьюм, однако никто из нас, кажется, не мог тогда до нее додуматься. Мы поняли Ансвелла, лишь когда все обстоятельства выплыли на свет.

А пока Г. М. уступил свидетеля грозному Уолтеру Шторму, который поднялся для перекрестного допроса.

– Вы уже пришли к выводу, виновны вы или нет?

Существуют определенные интонации, с которыми нельзя обращаться к человеку, каким бы беспомощным он ни был. Сэру Уолтеру Шторму удалось добиться того, чего не смогли другие. Ансвелл резко вскинул голову и посмотрел генеральному прокурору в глаза:

– Это все равно что спросить: «Вы перестали жульничать в покер?»

– Мой вопрос не имеет никакого отношения к вашим карточным привычкам, мистер Ансвелл. Не могли бы вы просто ответить: виновны вы или нет?

– Я этого не делал.

– Хорошо. Полагаю, у вас хороший слух?

– Да.

– Если я скажу вам: «Кеплон Ансвелл», а потом «капитан Ансвелл», вы сможете различить эти фразы, даже несмотря на досадный шум в зале? – (Реджинальд Ансвелл, сидящий за столом солиситоров, слегка улыбнулся и закатил глаза. Невозможно было догадаться, какое впечатление оказывает на него происходящее.) – Пожалуйста, отвечайте. У меня такое ощущение, будто вас периодически одолевают приступы глухоты.

– Нет. Я был тогда несколько рассеян, обычное дело. Ответил на звонок, не отрываясь от газеты, и стал внимательно слушать, лишь когда прозвучало имя мистера Хьюма.

– Однако его имя вы прекрасно расслышали?

– Да.

– У меня здесь ваше заявление, улика номер тридцать один. Вы сообщили полиции о своей теории – о том, что покойный мог сказать «капитан Ансвелл» вместо «Кеплон Ансвелл»?

– Нет.

– Несмотря на то, что подумали об этом уже в вечер убийства?

– Я тогда не придал этому значения.

– Что заставило вас придать этому значение потом?

– Ну… У меня было время подумать.

– Вы упоминали о своей догадке мировым судьям?

– Нет.

– Вот что я стараюсь понять: когда эта идея наконец обрела для вас четкую форму?

– Я не помню.

– Может быть, вы помните, что помогло ей обрести форму? Нет? Короче говоря, не могли бы назвать нам хоть один разумный и убедительный довод в пользу вашего соображения?

– Да, могу! – закричал свидетель, сбросив наконец свою апатию. Его лицо пылало; в первый раз он выглядел по-человечески живым.

– Очень хорошо. И какой же довод?

– Я знал, что Мэри дружила с Реджем еще до того, как мы познакомились; это Редж представил нас у Стоунменов…

– Вот как? – вкрадчиво спросил сэр Уолтер. – Вы хотите сказать, что в их отношениях могло быть нечто предосудительное?

– Нет. Не совсем… Просто…

– У вас имелись причины считать, что в их отношениях было нечто предосудительное?

– Нет.

Сэр Уолтер запрокинул голову и потер лоб, будто пытаясь привести в порядок странные ответы обвиняемого.

– Позвольте, я изложу ваши соображения по этому вопросу; пожалуйста, поправьте меня, если я ошибусь. Мисс Хьюм дружила с капитаном Ансвеллом, при этом в их отношениях не было ничего предосудительного. По этой причине мистер Хьюм, человек весьма разумный, возненавидел капитана Ансвелла и внезапно решил с ним «разделаться». Он звонит ему по телефону, однако трубку берете вы и по недоразумению принимаете приглашение в гости вместо капитана. Затем направляетесь, безоружный, в дом мистера Хьюма, где он угощает вас отравленным виски, будучи уверенным, что перед ним сидит капитан Ансвелл. Пока вы находитесь без сознания, кто-то кладет пистолет капитана в карман ваших брюк и (вы говорили об этом моему ученому коллеге) вливает мятный настой в ваше горло. Придя в сознание, вы находите свои отпечатки пальцев на стреле, которую не трогали, а виски, который вы пили, вернулся обратно в графин, на котором вообще нет никаких отпечатков. Верно ли я изложил вашу позицию? Спасибо. Неужели вы всерьез полагаете, что присяжные в это поверят?

Стало очень тихо. Подбоченившись, Ансвелл обозревал зал суда. Затем он произнес небрежным тоном:

– Я давно понял, что они не верят ни единому моему слову. Но если вы считаете, что у каждого поступка имеется разумная причина, советую занять ненадолго мое место – посмотрим, как вам это понравится…

Резкое замечание судьи прервало его речь, однако было понятно, что обвиняемый наконец сумел справиться со своей нервозностью и застывшее выражение исчезло из его глаз.

– Вот как, – невозмутимо откликнулся сэр Уолтер. – Хотите сказать, ваши поступки не имели под собой разумных оснований?

– Я всегда считал, что имели.

– А как насчет ваших поступков вечером четвертого января?

– Да. Когда ко мне обращались в таком тоне, как вы, я держал рот на замке.

Ансвелл вновь получил выговор от судьи, но впечатление, которое он сейчас производил, было намного лучше, чем на прямом допросе, что было несколько странно, поскольку сэр Уолтер разделывал Ансвелла под орех, и в зале, пожалуй, не нашлось бы и трех человек, которые верили хотя бы одному его слову. Свидетель сильно подвел Г. М., но теперь он вел себя как нужно, и я гадал, не подстроил ли старик все заранее.

– Вы сообщили, что отказались снимать пальто и обращались со свидетелем в грубой манере, потому что не хотели выглядеть «как полный дурак». Все верно?

– Да.

– Вы решили, что в пальто вы будете выглядеть умнее, чем без него?

– Да. Нет. Я имел в виду…

– Что вы имели в виду?

– Просто мне так показалось, вот и все.

– А если я предположу, что вы не сняли пальто, потому что не хотели, чтобы кто-нибудь заметил пистолет в заднем кармане ваших брюк?

– Нет, об этом я не думал.

– Вы не думали о пистолете в вашем кармане?

– Да. То есть никакого пистолета там не было.

– Давайте вернемся к вашему заявлению, которое вы сделали в полицейском участке четвертого января. Вы понимаете, что ваши показания сегодня полностью ему противоречат?

Ансвелл немного отодвинулся назад и снова стал теребить свой галстук:

– Нет, я не обратил на это внимания.

– Позвольте зачитать вам кое-какие отрывки, – сказал сэр Уолтер все так же невозмутимо. – «Я приехал к нему в шесть десять. Он тепло встретил меня…» Теперь вы утверждаете, что отношение к вам мистера Хьюма было не такое уж теплое, не так ли?

– Пожалуй что да.

– Каким же словам мы должны доверять?

– И тем и другим. В тот вечер он принял меня за другого человека, поэтому не был дружелюбен. Однако лично ко мне он всегда относился с большим теплом.

Несколько секунд сэр Уолтер молча смотрел на свидетеля, затем наклонил голову, как бы пытаясь не потерять самообладания:

– Мы не будем разбирать ваш ответ. Боюсь, вы не поняли моего вопроса. Относился ли покойный к вам дружелюбно во время этой встречи, независимо от того, кто, по его мнению, перед ним находился?

– Нет.

– Это я и пытался выяснить. Выходит, заявление, которое вы тогда сделали, – ложное?

– Тогда мне казалось, что это правда.

– Однако с тех пор вы успели кардинально изменить свое мнение? Хорошо. Далее вы говорили: «Он провозгласил тост за мои успехи и объявил, что полностью одобряет нашу свадьбу». Поскольку вы теперь решили, что покойный вел себя недружелюбно, как вы объясните это одобрение?

– Я неправильно его понял.

– Другими словами, – проговорил генеральный прокурор, – вы просите присяжных принять ваши новые показания, которые противоречат важнейшим показаниям, сделанным ранее?

– В принципе, да.

В течение целого часа сэр Уолтер Шторм с мрачным видом разбирал показания свидетеля, слово за словом, на отдельные фрагменты. В конце концов, когда он сел на свое место, от показаний Ансвелла мало что осталось; я никогда не встречал ничего подобного. Все ждали, что Г. М. подвергнет свидетеля повторному допросу, однако он лишь сказал:

– Вызываю Мэри Хьюм.

Надзиратель проводил Ансвелла обратно на скамью подсудимых. Ему принесли и передали через решетку стакан воды; он жадно начал пить, но замер, когда заметил следующего свидетеля.

Я не знаю, где находилась Мэри Хьюм, пока допрашивали обвиняемого. Казалось, она внезапно появилась прямо в середине зала, как будто не должно было возникнуть ни малейшего промедления на пути свидетелей к правосудию. Реджинальд Ансвелл теперь выглядел иначе; поначалу перемена была почти незаметна – лишь выражение некоторой опаски, будто кто-то хлопнул его сзади по плечу, и он не спешил оборачиваться. Впрочем, довольно скоро на его привлекательном скуластом лице вновь появилось скучающее выражение, и он как ни в чем не бывало забарабанил пальцами по графину. Затем посмотрел на обвиняемого, который теперь улыбался.

Мэри Хьюм бросила очень быстрый взгляд на затылок капитана, когда проходила к свидетельской кабинке. Не считая инспектора Моттрема, она оказалась самым спокойным из всех свидетелей (по крайней мере, производила такое впечатление). У нее на плечах была накидка из соболиного меха – рассчитанная на эффект, как не преминула сообщить мне Эвелин, – возможно, Мэри таким образом пыталась продемонстрировать свою независимость. Шляпку она не надела. Золотистые волосы были разделены на пробор и гладко зачесаны назад, открывая нежное, необыкновенно чувственное лицо, на котором доминировали голубые, широко расставленные глаза. Оказавшись в кабинке свидетелей, она судорожно схватилась за бортик обеими руками, будто собиралась прокатиться на акваплане. В ее манерах не осталось и следа от той покорности, которую я наблюдал раньше.

– Клянетесь ли вы Всемогущим Богом в том, что будете говорить…

– Клянусь.

– Она до смерти напугана, – шепнула мне Эвелин.

Я ответил, что это совсем не заметно, но Эвелин лишь покачала головой.

Независимо от того, в чем состояла истина, появление в суде этой девушки предвещало грозу. Даже маленький рост мисс Хьюм, казалось, подчеркивал ее значение. На местах для прессы царило оживление. Г. М., который никак не мог прокашляться, пришлось дожидаться, пока волнение в зале поутихнет. Один лишь судья оставался совершенно безучастным.

– Хуррум! Ваше имя Мэри Элизабет Хьюм?

– Да.

– Вы были единственным ребенком покойного и проживали в доме двенадцать по Гросвенор-стрит?

– Да, – ответила она и кивнула, будто сомнамбула.

– Вы познакомились с обвиняемым во Фроненде, в Суссексе?

– Да.

– Вы его любите, мисс Хьюм?

– Очень сильно, – ответила девушка, смело блеснув глазами.

В зале воцарилась абсолютная тишина.

– Вам известно, что он обвиняется в убийстве вашего отца?

– Конечно.

– Мэм, то есть мисс, я попрошу вас внимательно взглянуть на это письмо. На нем стоит дата: «третье января, девять тридцать утра» – вечер за день до убийства. Вы можете подтвердить присяжным, что это ваше письмо?

– Да, его написала я.

Далее письмо было зачитано вслух.

Дорогой отец,

Джимми вдруг надумал отправиться завтра утром в Лондон, так что я решила тебе написать. Он поедет на поезде, на котором обычно еду я, ты прекрасно знаешь его расписание: отправление в девять, прибытие на вокзал «Виктория» в десять сорок пять. Я знаю, что он рассчитывает с тобой повидаться.

С любовью,

Мэри.

P. S. Надеюсь, ты позаботишься о том деле?

– Вы не знаете, получил ли ваш отец это письмо?

– Получил. Как только я услышала о его смерти, то, конечно, сразу примчалась в город. В тот же вечер я нашла письмо в одном из его карманов.

– Когда вы его написали?

– В пятницу вечером, когда Джим внезапно решил поехать в город за обручальным кольцом.

– Вы пытались отговорить его от поездки?

– Да, но не очень настойчиво, чтобы не вызвать подозрений.

– Почему вы пытались его отговорить?

Свидетельница облизала губы.

– Потому что его кузен, капитан Ансвелл, отправился в Лондон тем же вечером, чтобы поговорить с отцом на следующий день. И я боялась, что Джим встретит его в доме отца.

– У вас была причина не хотеть, чтобы они встретились в доме вашего отца?

– Да, да!

– Какая же?

– Понимаете, раньше на той неделе, – ответила Мэри Хьюм, – капитан Ансвелл потребовал от меня, вернее, от моего отца плату за свое молчание – пять тысяч фунтов.

Глава двенадцатая

«Сначала найти, потом отследить…»

– Вы говорите об этом человеке? – спросил Г. М., непреклонно тыча пухлой рукой в сторону Реджинальда Ансвелла.

Казалось, капитан попал в центр безжалостного света прожектора. Его лицо обрело землистый оттенок; он вытянулся в струнку и глубоко и часто дышал. В этот момент мне все стало ясно. До сих пор капитан чувствовал себя в безопасности: ему казалось, Мэри Хьюм не посмеет его предать, так как их связывали особые отношения. Она дала ему слово, умело разыграв испуг, что станет молчать. Теперь мне была понятна ее покорность, до меня дошел смысл ее слов: «Спасибо за все». Я снова и снова вспоминал их короткий разговор. Сначала его многозначительные слова: «Справедливый обмен. Мы договорились, верно?» – и ее бесцветный ответ: «Ты меня знаешь, Редж». Уже тогда она все продумала.

Несколько голосов быстро заговорили, один за другим.

Первый принадлежал генеральному прокурору:

– Разве капитан Ансвелл сидит на скамье подсудимых?

Вторым был Г. М.:

– Пока что нет.

Третьим – судья:

– Продолжайте, сэр Генри.

Г. М. повернулся к свидетельнице, круглое симпатичное лицо которой было совершенно спокойно. Она не сводила взгляда с затылка Реджинальда.

– Значит, капитан Ансвелл шантажировал вас, вернее, вашего отца, требуя пять тысяч фунтов?

– Да. Разумеется, он знал, что таких денег у меня нет, но надеялся получить их от отца.

– Ага. Что же позволяло ему вас шантажировать?

– Я была его любовницей.

– Да… Возможно, имелась и другая причина, гораздо серьезнее?

– О да.

Во второй раз на этом процессе обвиняемый поднялся на ноги, собираясь что-то сказать. Он явно не ожидал услышать того, что услышал. Г. М. сделал свирепый жест в его сторону:

– Назовите нам другую причину, мисс Хьюм.

– Капитан Ансвелл меня фотографировал.

– Что это были за фотографии?

Ее голос дрогнул.

– Я позировала обнаженной и… в определенных позах.

– Я вас не расслышал, – сказал судья. – Говорите громче.

– Я сказала, – ответила Мэри Хьюм твердым голосом, – что позировала обнаженной и в определенных позах.

Ледяная непреклонность судьи внушила всем присутствующим чувство неловкости, когда он спросил:

– В каких позах?

Вмешался Г. М.:

– Ваша честь, только для того, чтобы стало понятно, почему обвиняемый категорически отказывался об этом говорить, а также объяснить его порой необычное поведение, я принес одну фотографию с собой. На оборотной стороне написано: «Одна из ее лучших вещиц для меня». Я хочу, чтобы свидетельница подтвердила, что почерк принадлежит капитану Ансвеллу. Затем я передам фотографию на рассмотрение присяжным заседателям и попрошу приобщить ее к делу в качестве улики.

Фотография была вручена судье. Пока тот ее рассматривал, в зале стояла оглушительная тишина. Оставалось лишь гадать, что чувствовала в этот момент свидетельница, – все глаза были устремлены на мисс Хьюм, рассматривая ее в другой одежде – или вовсе без нее. Сэр Уолтер Шторм пребывал в молчании.

– Можете передать это присяжным, – спокойно произнес судья.

Фотография прошла свой путь перед безучастными лицами присяжных.

– Сколько существует таких фотографий? – спросил судья у свидетельницы.

– Около дюжины.

– У вас находится только одна, та самая, которую передали в качестве улики?

– Да, остальные у Реджа. Он обещал отдать их, если я не стану говорить в суде о том, как он пытался меня шантажировать.

Реджинальд Ансвелл медленно встал и направился к выходу. Он старался двигаться спокойной, непринужденной походкой. Никто, разумеется, не пытался его окликнуть или остановить, однако Г. М. нарочно медлил, чтобы напряженное внимание всего зала сфокусировалось на капитане, подобно объективу его фотокамеры. Стулья, люди за столом солиситоров, локти, ноги – все, казалось, мешает ему пройти и в то же время заставляет идти быстрее. Продвижение Реджинальда Ансвелла было похоже на бегство из театра во время представления, когда пытаешься незаметно пробраться вдоль ряда, спотыкаясь о чужие ботинки. К выходу он добрался, уже перейдя на бег. Полицейский, дежуривший у двери, смерил его взглядом и посторонился. Мы услышали вушш стеклянной двери, ведущей в коридор.

– Итак, – строгим голосом произнес Г. М., – давайте восстановим историю этих фотографий. Когда они были сделаны?

Девушка снова облизала губы:

– П-примерно год назад.

– Вы разорвали отношения с капитаном Ансвеллом до того, как познакомились с обвиняемым?

– Господи, давным-давно!

– Вы просили вернуть вам фотографии?

– Да, но он лишь засмеялся и сказал, что от них не будет никакого вреда.

– Что сделал капитан Ансвелл, когда узнал о вашей помолвке с обвиняемым?

– Он отвел меня в сторону и поздравил. Сказал, что это просто замечательно и он рад за нас.

– Что еще?

– Он добавил, что если я не заплачу ему пять тысяч фунтов, то он покажет фотографии Джиму. Сказал, что у всех, похоже, целая куча денег, так почему бы ему тоже немного не заработать.

– Все это случилось в течение недели: с двадцать восьмого декабря по четвертое января?

– Совершенно верно.

– Пожалуйста, продолжайте, мисс Хьюм.

– Я ответила, что он, наверное, с-спятил; у меня нет пяти тысяч фунтов, о чем ему прекрасно известно. Он сказал, что отец готов будет заплатить даже больше. Он… он сказал, что все, о чем мечтает мой отец, – это устроить для меня выгодный брак и…

– И?..

– И что он уже отчаялся найти для меня подходящую пару…

– Погодите, мисс, постойте. С вами уже такое случалось?

– Нет, нет, нет! Я лишь повторяю слова Реджа… капитана Ансвелла. Он сказал, что мой отец не позволит из-за пяти тысяч фунтов упустить такую удачную рыбку, как Джим Ансвелл.

Г. М. помолчал, внимательно глядя на свидетельницу.

– Ваш отец был непреклонным человеком, не так ли?

– Да.

– Он всегда получал, что хотел.

– Всегда.

– Ваш отец знал об этих фотографиях?

Мисс Хьюм в удивлении уставилась на него, будто не могла поверить, что такой глупый вопрос действительно был задан, пусть даже из чистой судебной формальности.

– Нет-нет, конечно не знал. Рассказать ему было бы почти так же жестоко, как…

– И все-таки вы ему сказали, не так ли?

– Да, у меня не оставалось выбора, – удрученно ответила мисс Хьюм.

– Пожалуйста, расскажите, при каких обстоятельствах это случилось.

– Ну, Редж… капитан Ансвелл дал мне несколько дней, чтобы наскрести нужную сумму. Кажется, в среду… да, я написала отцу, умоляя срочно со мной увидеться по важному делу относительно свадьбы. Я знала, что, прочитав такое, он обязательно приедет. Надолго уехать из дому, ничего не объясняя, я не могла, тем более что местные благотворительные организации постоянно присылали своих людей, чтобы выразить благодарность, так как счастливый Джим сорил деньгами направо и налево. Поэтому я попросила отца приехать в четверг утром и встретиться со мной в деревне неподалеку от Фроненда…

– Пожалуйста, продолжайте.

– Я увиделась с ним в трактире «Синий кабан»; кажется, он стоит у дороги на Чичестер. Думала, отец будет в бешенстве, но он спокойно меня выслушал, несколько минут походил по комнате, сложив руки за спиной, и наконец сказал, что пять тысяч фунтов – сумма невообразимая. В последнее время дела у него шли неважно, и он рассчитывал на деньги Джима. Я предположила, что капитан Ансвелл, возможно, согласится снизить цену. Отец ответил: «Нам не придется ему платить; предоставь это мне, я с ним разделаюсь».

– Так-так-так. «Предоставь это мне, я с ним разделаюсь». В каком состоянии он тогда находился?

– Побледнел как простыня, и думаю, если бы Редж был с нами, отец бы его убил.

– Хм, понятно… – проговорил Г. М., указывая большим пальцем в сторону. – Теперь желание вашего отца разделаться с капитаном Ансвеллом и подмешать ему наркотик в виски не кажется таким уж безумным, как во время выступления моего ученого коллеги, не так ли? – И быстро продолжил, прежде чем кто-нибудь успел возразить на это неподобающее замечание: – Он объяснил, как именно собирается с ним разобраться?

– Отец сказал, что возвращается в Лондон, чтобы все хорошенько обдумать. Попросил сообщить ему, если Редж что-нибудь предпримет.

– Что еще?

– Он также попросил выяснить, где Редж хранит фотографии.

– Вы попытались это узнать?

– У меня ничего не вышло. Из-за меня… все и произошло. Редж рассмеялся мне в лицо и сказал: «Вот, значит, что ты задумала? В таком случае, маленькая леди, я поеду в Лондон и сам повидаюсь с твоим отцом».

– Это было в пятницу, не так ли?

– Да.

– И что вы сделали?

– Я позвонила отцу в тот же день, ранним вечером…

– Тот самый звонок, о котором здесь говорили?

– Да. Хотела предупредить его и спросить, что он намерен делать.

Г. М. сделал несколько плавных жестов, будто пытался загипнотизировать свидетельницу:

– Прошу вас передать нам все, что он произнес, – каждое слово.

– Постараюсь. Он сказал: «Хорошо, у меня все готово. Завтра утром я с ним свяжусь и приглашу его домой. Обещаю, больше он нас не побеспокоит».

Мисс Хьюм повторила эти слова с глубоким чувством, так что Г. М. выдержал паузу, позволяя присяжным осознать услышанное. Затем снова их произнес и задал новый вопрос:

– Мистер Хьюм объяснил вам, как собирался разобраться с капитаном Ансвеллом?

– Нет. Я его спросила, но он отказался поделиться со мной своими планами. Лишь поинтересовался, где будет Редж завтра утром, и я сказала: в квартире Джима. Отец добавил: «Я так и думал. Я там уже побывал».

– Он сказал, что уже побывал там. – Г. М. повысил голос. – Он упомянул о том, что выкрал оттуда пистолет капитана Реджинальда?

Шум, который вызвали эти слова, был прекращен судьей:

– Свидетельница уже сообщила вам, сэр Генри, что больше ничего сказано не было.

Довольный Г. М. погладил свой парик.

– И после всего этого, – продолжил он, – ваш жених внезапно тоже решил отправиться в Лондон, и вы испугались, что может случиться несчастье?

– Да, я просто места себе не находила.

– Поэтому вы написали отцу в пятницу вечером, уже после звонка?

– Да.

– Ваш постскриптум «Надеюсь, ты позаботишься о том деле?» относится к успешным разборкам с капитаном Ансвеллом?

– Да, конечно.

Г. М. глубоко и громко вздохнул и проговорил:

– Последний вопрос. Один из свидетелей заметил, что ваш отец странно себя повел, получив письмо в субботу утром, за завтраком. Он подошел к окну и сказал мрачным тоном, что ваш жених собирается приехать в город и хочет его повидать. Свидетель ответил: «Значит, в Суссекс мы не поедем, надо будет пригласить его на ужин», что-то в этом роде. Покойный, однако, велел им обоим – доктору Хьюму и мисс Джордан – отправляться в Суссекс, как и предполагалось. И добавил: «Мы не станем никуда его приглашать, тем более на ужин». – Г. М. хлопнул ладонью по столу. – Покойный имел в виду, что ни в коем случае нельзя приглашать его на ужин, чтобы он не встретился там со своим кузеном?

Сэр Уолтер Шторм вскочил на ноги:

– Ваша честь, в последний раз я вынужден выразить протест против попыток допрашивать свидетелей о том, что они не видели и не слышали, тем более в форме наводящих вопросов.

– Прошу вас не отвечать на последний вопрос, – откликнулся судья Рэнкин.

– По вашему личному мнению, – продолжил Г. М. после серии обычных формально-насмешливых извинений, – учитывая все то, что вы видели и слышали, ваши слова проливают свет на то, что произошло в вечер убийства?

– Да.

– Разве женщина решилась бы пройти через то, что пришлось пройти здесь вам, если бы не была полностью уверена в невиновности этого мужчины?

Он сделал вид, будто ждет ответа, затем рухнул на свое место, сотрясая скамью.

Со всех сторон до нас доносился вкрадчивый шепот, похожий на шорох ветра в кустах. Мэри Хьюм стояла, опустив взгляд, выводя пальцем узоры на бортике кабинки, поглядывая на генерального прокурора, который не спешил приступать к перекрестному допросу. Ее лицо горело, каждую минуту она бессознательно куталась в меха. Неизвестно, как долго она сможет продержаться. Мэри Хьюм разнесла вдребезги много важных пунктов обвинения – всем, включая присяжных, стало понятно, что большая часть неуверенных и нелепых показаний Ансвелла представляют собой неоспоримую истину. Гул в зале нарастал, напоминая теперь ветер в кронах деревьев. Кто-то настоятельно требовал показать публике фотографию свидетельницы. Я заметил, что места для прессы опустели, хотя не видел, чтобы кто-нибудь из них покидал зал. Признания мисс Хьюм теперь попадут на первые полосы газет и станут предметом обсуждений в каждом лондонском доме.

– Ну держись, сейчас начнется… – яростно прошептала Эвелин, когда Уолтер Шторм поднялся для перекрестного допроса.

Никто не мог сравниться с генеральным прокурором в его симпатии и уважении к свидетельнице. Голос сэра Уолтера звучал тихо и предупредительно:

– Поверьте, мисс Хьюм, мы весьма ценим вашу искренность и смелость, необходимые для того, чтобы продемонстрировать столь необыкновенную фотографию. Если не ошибаюсь, вы без колебаний согласились позировать для целой дюжины таких работ?

– Для одиннадцати.

– Хорошо – для одиннадцати. – Он помолчал, выстраивая папки у себя на столе в ровные стопки. – Обо всем, что вы говорили здесь под присягой, вы знали уже в день убийства?

– Да.

– Вы сказали, что, как только услышали о смерти отца, сразу выехали из Суссекса и прибыли домой в тот же вечер?

– Да.

– Разумеется, – откликнулся генеральный прокурор, дотошно складывая еще одну папку на вершину стопки. – И все же ни тогда, ни позже вы не упомянули в полиции об этих удивительных обстоятельствах?

– Нет.

– Вы рассказывали о них кому-нибудь?

– Только… – Девушка сделала жест в сторону Г. М.

– Мисс Хьюм, если бы вы передали эту информацию полицейским и сообщили им, что капитан Ансвелл пытался вас шантажировать, вам не пришлось бы приносить фотографию в зал суда. А также подвергать себя унизительному допросу, который, я уверен, именно таким вам и показался.

– Да, я это знала.

– Знали? – повторил сэр Уолтер, с неподдельным интересом поднимая взгляд от папок на столе.

– Я… наводила справки.

– Предполагаю, что вам не нравится давать показания в суде.

– Нет, не нравится, – ответила девушка, напряженно глядя на сэра Уолтера.

– Тогда почему вы ничего никому не рассказали? Вы могли помочь обвиняемому, не доводя дело до суда.

– Я…

– Возможно, вы решили, что он виновен? В этом случае ваши фотографии не имели бы никакого отношения к преступлению.

Г. М. поднялся на ноги с видимым трудом.

– При всем уважении к заботливости моего ученого коллеги, мы хотели бы знать, чего он добивается своими вопросами. Принимает ли обвинение версию, о которой мы давно сообщили, что подсудимый расслышал «Кеплон Ансвелл» вместо «капитан Ансвелл» и что покойный пытался разобраться не с тем человеком?

– Едва ли, – улыбнулся сэр Уолтер. – Мы принимаем фотографию в качестве факта, как и предположение, что ее сделал капитан Ансвелл. Однако мы вынуждены отрицать, что эти два факта имеют касательство к нашему делу – виновен обвиняемый или нет.

Эвелин больно ткнула меня в бок.

– Надеюсь, они не собираются опять об этом спорить, – прошептала она. – Для меня все ясно как день.

Я ответил, что у нее предвзятое отношение.

– Шторм искренне верит, что Ансвелл – заурядный убийца, который пытается отрицать очевидные факты. Он теперь постарается выставить Мэри Хьюм обманщицей, которая хочет спасти Ансвелла: будто бы между ней и капитаном были всякие шуры-муры, однако шантажировать ее никто не пытался; якобы они с Г. М. хотят таким образом построить свою защиту.

– Звучит ужасно глупо. Ты в это веришь?

– Нет, но посмотри на тех двух женщин-присяжных.

Злобные взгляды, которые бросали на нас со всех сторон, заставили меня замолчать. Генеральный прокурор произнес:

– Возможно, я плохо выразил свою мысль. Попытаюсь еще раз. Все, что вы сказали нам сегодня, вы могли сообщить во время ареста обвиняемого?

– Да.

– По-вашему, это не принесло бы обвиняемому пользы, однако помогло ему сегодня, как, очевидно, полагает мой ученый коллега?

– Я… я не знаю.

– И все же вы ничего не сказали.

– Нет.

– Вы предпочли (простите мне это слово, мисс Хьюм, боюсь, оно необходимо), вы предпочли выставить себя напоказ в зале суда, а не объяснить все это раньше, в полицейском участке?

– Это никуда не годится, сэр Уолтер, – строго вмешался судья. – Должен вам напомнить, что здесь не полиция нравов. Мы достаточно натерпелись в прошлом от борцов за моральную чистоту, поэтому вынужден сделать вам замечание.

Генеральный прокурор поклонился:

– Как будет угодно вашей чести. Лично мне казалось, что я остаюсь в границах перекрестного допроса… Мисс Хьюм, вы сказали, что в пятницу вечером, третьего января, капитан Ансвелл выехал из Фроненда в Лондон, чтобы навестить вашего отца на следующий день?

– Да.

– Для того чтобы получить деньги за фотографии?

– Да.

– Почему же они так и не встретились? – (Свидетельница открыла рот и застыла. Несмотря на хрупкий вид, она прекрасно владела собой – до этого момента.) – Позвольте мне пояснить вопрос. Несколько свидетелей дали показания – которые вытащил из них мой ученый коллега, – что в субботу вашего отца никто не навещал; он не получал никаких сообщений, ему никто не звонил – не считая писем и звонков, о которых уже упоминали. Капитан Ансвелл и близко к нему не подходил, даже не пытался с ним связаться. Как вы это объясните, учитывая ваше заявление о том, что капитан помчался в Лондон ради встречи с вашим отцом?

– Я не знаю.

Сэр Уолтер поднял руку:

– Вот что я скажу, мисс Хьюм: в субботу, четвертого января, капитана Ансвелла даже не было в Лондоне.

– Но это невозможно!

– Мисс Хьюм, полицейские проверили всех, кто причастен к делу, и, согласно их отчету, в пятницу вечером капитан Ансвелл поехал из Фроненда к своим друзьям в Рочестер, а в Лондон попал только около полуночи в субботу.

– Нет!

– Более того, капитан сообщил нескольким людям во Фроненде, что собирается поехать в Рочестер, а не в Лондон.

Молчание.

– Согласитесь, мисс Хьюм, хотя бы с тем, что, находясь в Рочестере, он никак не мог быть в Лондоне.

– Возможно, он меня обманул.

– Возможно. Давайте посмотрим на это с другой стороны. Вы сказали, что фотографии были сделаны год назад?

– Примерно. Может быть, чуть раньше.

– Как долго после этого вы оставались в отношениях с капитаном Ансвеллом?

– Недолго. Около месяца. Недолго.

– После того как вы расстались, прошло много времени – он пытался вас шантажировать?

– Нет.

– Или как-то иначе использовать эти фотографии против вас?

– Нет. Но разве вы не видели его лицо, когда он выбежал отсюда?

– Мы не обратили на него внимания, мисс Хьюм. Однако могу предположить, почему ваши показания его смутили, и шантаж здесь совершенно ни при чем. А вы можете?

– Не отвечайте на этот вопрос, – вмешался судья, положив ручку на стол. – Прокурор только что упомянул, что не обратил на капитана внимания.

– Вы сказали, что за все это время капитан Ансвелл ни разу не пытался вас шантажировать?

– Да.

– Вы понимаете, что такое присяга?

– Конечно.

– Мне кажется, что все ваши показания о шантаже капитана Ансвелла, а также о желании вашего отца «разобраться» с ним – это неудачная выдумка от начала и до конца.

– Нет, нет, нет!

Сэр Уолтер помолчал, глядя на мисс Хьюм внимательным мягким взглядом. Затем покачал головой, пожал плечами и сел на свое место.

Если кто-то подумал, что Г. М. будет повторно допрашивать свидетельницу, то он ошибался. Г. М. с утомленным видом поднялся со скамьи и выразительно произнес:

– Чтобы наконец покончить с этим делом раз и навсегда, вызываю доктора Питера Куили.

Я был уверен, что слышал это имя раньше, причем недавно, однако человек, ступивший на свидетельское место, был мне незнаком. Это был шотландец с грубыми чертами лица, спокойными манерами и чрезвычайно ясной дикцией. Ему едва исполнилось тридцать лет, но выглядел он сильно старше. Г. М. обратился к нему в своей обычной бесцеремонной манере:

– Ваше полное имя?

– Питер Макдональд Куили.

– Вы заканчивали медицинский факультет Университета Глазго и получали степень по научной криминологии в Университете Зальцбурга?

– Да.

– Чем вы были заняты начиная с десятого декабря прошлого года по десятое января этого года?

– Работал помощником доктора Треганнона в его частном санатории в Темз-Диттоне, графство Суррей.

– Как вы туда устроились?

– Должен пояснить, – с расстановкой ответил Куили, – что являюсь сотрудником Всемирной медицинской ассоциации. Меня пригласили в Англию в качестве специалиста по проведению экспертизы душевных заболеваний для разбирательства дел, в которых необходимо участие психиатра.

– То, что вы собираетесь нам сообщить, является частью вашего доклада Британской медицинской ассоциации, который уже был там прочитан и всецело одобрен?

– Да.

– Вы были знакомы с покойным, Эйвори Хьюмом?

– Был.

– Пытался ли его шантажировать капитан Реджинальд Ансвелл?

– Насколько я знаю, да.

– Да. Теперь расскажите, что вам известно об этом деле.

– В пятницу, третьего января этого года…

Первые же слова свидетеля потонули в гуле многих голосов, включая и шепот Эвелин. Перед нами стоял человек, в надежности которого сомневаться было невозможно. С кровожадной неторопливостью на этом процессе Г. М. кромсал пункты обвинения на мелкие кусочки. Он позволял им вести перекрестные допросы сколько вздумается и не считал нужным повторно допрашивать свидетелей. Не спеша, косолапой походкой, он продвигался к своей цели. В моей голове вновь зазвучали слова той песенки, которую цитировал Г. М., – теперь они казались мне скорее формулой, чем припевом: «Сначала найти, потом отследить, потом поутру уничтожить».

– В пятницу, третьего января этого года…

Глава тринадцатая

Штемпельная подушечка – ключ ко всему делу

Сенсационные показания Куили надолго задержали утреннее заседание – лишь в два часа дня мы с Эвелин и Г. М. устроились наконец в кабинете на втором этаже таверны «Голова Мильтона», что на Вуд-стрит, чтобы спокойно пообедать. Почти все обстоятельства дела Ансвелла были нам известны, однако кое-что по-прежнему оставалось неясным. Г. М. сердито оттолкнул тарелку и устроился в кресле у камина, похожий в его свете на китайского божка с косо торчащей изо рта сигарой.

– Ну что, тугодумы, теперь вам все понятно?

– Не совсем. Мы не понимаем, каким образом одно здесь связано с другим. И пожалуйста, объясните, как, во имя всего святого, вам удалось выйти на доктора Куили?

– Сидя в кресле и размышляя. Знаете, почему я вообще взялся за это дело?

– Конечно, – честно ответила Эвелин. – К вам пришла молодая девушка и начала плакать; а вы любите, когда юным созданиям хорошо и весело.

– Я так и думал, – проговорил Г. М. с достоинством. – Гори все огнем, повсюду я вижу одну неблагодарность! Вот, значит, какого вы мнения о сильном, молчаливом мужчине, который… А, ладно! Теперь послушайте, что я скажу. – Судя по тону, он был настроен весьма решительно, так что мы навострили уши. – Мне нравится выступать в роли Укротителя Строптивости. Вы уже слыхали, и не раз, как я рассуждал о всеобщей строптивости нашего мира, и думали: старик лишь выпускает пары. Однако я говорил вполне серьезно. В обычных обстоятельствах эта строптивость кажется забавной. Даже вне себя от злости мы тайком удивляемся тому, как она устроена: спеша на важную встречу, мы обязательно опаздываем на поезд или, пригласив девушку на ужин, выясняем, что забыли дома бумажник. Однако не приходило ли вам в голову, что то же самое происходит и в более крупных масштабах? Попытайтесь взглянуть на свое прошлое под этим углом – сколько важных событий в вашей жизни произошло не по причине злых или добрых поступков, а из-за нечестивой, проклятой строптивости этого мира?

Я смотрел на него с любопытством. Он яростно дымил сигарой и, очевидно, испытывал облегчение, которое и стало причиной этого необычайного многословия. Его главный свидетель положил сэра Уолтера Шторма на обе лопатки – острый ум генерального прокурора не придумал ни одного возражения против показаний Куили.

– Надеюсь, вы не собираетесь основать новую религию? – спросил я. – Если вы всерьез полагаете, что мироздание плетет интриги ради того, чтобы отвесить человеку божественный пинок под зад, то вам лишь остается переехать в Дорсет и начать писать романы[24].

– Об этом я и говорю, – ответил Г. М., глядя на меня с мрачным весельем. – По-вашему, единственное проявление строптивости – это посадить вас в лужу. Помните, как в греческих трагедиях: если уж боги кого невзлюбили, то у бедняги не остается ни малейшего шанса. Так и хочется крикнуть: «Эй, играйте честно! Отвесьте ему пару затрещин, раз так надо, но соблюдайте правила игры: если бедолага вышел из дому в лондонский туман, нельзя отправлять его обратно с солнечным ударом». Нет, сынок. Вот как это работает: одно лечит, другое калечит. Строптивость мира загнала Ансвелла в ловушку, и она же указала мне способ его спасти. Штука в том, что такое невозможно объяснить с помощью логики, хотя Уолтер Шторм и старается. Можете называть это как угодно: судьбой, Городом Души[25], гибкостью неписаных правил – речь будет идти все о той же строптивости.

Возьмите, к примеру, это дело, – разошелся Г. М., размахивая сигарой. – Как только девушка пришла ко мне, я сразу догадался, что там случилось. Думаю, вы тоже, когда услышали показания свидетелей. Джим Ансвелл по ошибке ответил на звонок и отправился прямиком в силки, расставленные для его кузена Реджинальда. Однако ни Ансвелл, ни мисс Хьюм не могли тогда этого понять, потому что находились к истине слишком близко, – не разглядели бревна в собственном глазу. Они лишь догадывались, что бревно где-то должно быть. А когда я наконец вытащил из девушки всю эту историю, было слишком поздно: прошел месяц и дело уже передали в суд. Теперь мисс Хьюм никто бы не поверил, в точности как Уолтер Шторм сегодня, – он и в самом деле не поверил ни единому ее слову.

Да и что, по-вашему, – фыркнул Г. М., – должна была подумать сама девушка? Она узнаёт, что отец умер, возвращается домой и находит своего жениха, запертого наедине с мертвецом в комнате-сейфе с отпечатками пальцев на стреле, где все указывает на то, что он – убийца. С чего бы ей подозревать, будто кто-то пытался его подставить? Пока ей не открыли правду, все это не имело в ее глазах никакого отношения к кузену Реджинальду.

– И человеком, который открыл ей правду, оказались вы?

– Разумеется. Таковы были обстоятельства, когда я впервые сел и задумался об этом деле. Нетрудно было догадаться, что старик Эйвори Хьюм тщательно подготовился к встрече с кузеном Реджинальдом. Вы сами все слышали. Он названивал в квартиру начиная с девяти утра, несмотря на то что знал – Ансвелл не приедет в Лондон раньше чем в десять сорок пять (об этом черном по белому написано в заявлении обвиняемого). Он ни с того ни с сего отослал из дома повара и горничную. Он велел запереть ставни, чтобы никто не мог заглянуть в комнату снаружи. Он привлек внимание дворецкого к полному графину виски и сифону с содовой в буфете. Он закрыл дверь на засов, когда находился в кабинете наедине с Ансвеллом. Он громко произнес, так чтобы услышал дворецкий: «Молодой человек, что с вами? Вы сошли с ума?» – в тот момент, когда заметил, что гость теряет сознание. Он не сказал «Вам нехорошо?», или «Вы больны?», или даже «Вы в стельку пьяный!».

Вполне очевидно, что Эйвори Хьюм решил сыграть в какую-то игру. Чего же он хотел? Заставить кузена Реджинальда молчать, причем бесплатно. Я должен был узнать побольше об этом кузене, чтобы добраться до правды, и выяснил достаточно от девушки – а также и от вас. Разве мы не знаем теперь, что в семье Реджинальда бывали случаи безумия?

В моей голове вновь зазвучали голоса посреди шарканья сотен ног на лестнице в Олд-Бейли. Реджинальд Ансвелл и доктор Хьюм вместе спускаются по ступеням, и сквозь их притворную вежливость просвечивает откровенная злоба. Реджинальд делает хитрый выпад: «Однако вам нужно знать, что в нашей семье имелись случаи безумия. Ничего особенного, конечно. Легкое помрачение рассудка несколько поколений назад».

– Этого было вполне достаточно, чтобы все понять, – проговорил Г. М. – Вполне достаточно. Интересно, о чем думали эти двое на лестнице? Оба знали правду и намерены были, конечно, держать рот на замке. Впрочем, продолжим. В семье Реджинальда бывали случаи безумия. А брат Эйвори Хьюма – врач. Для хитрого замысла недоставало лишь наркотика и психиатра, владеющего частным санаторием, – например, близкого друга Спенсера Хьюма доктора Треганнона. Потому как требуется присутствие двух врачей, чтобы установить…

– Выходит, они собирались заточить Реджинальда в сумасшедший дом, – сказал я.

Г. М. потер лоб:

– Ну, поначалу я лишь рассуждал об уликах. – Он сунул сигару в рот и принялся обсасывать ее, как мальчишка мятный леденец. – Мне казалось невероятным, что Эйвори и Спенсер Хьюм задумали только это. Давайте поразмыслим о том, как их фокус-покус должен был сработать. Конечно, они допустили ужасную ошибку, пригласив Джима вместо Реджинальда, однако разве это повлияло на ход событий? Посмотрим. Реджинальда необходимо было заманить в дом и вывести из себя. Каким образом? Элементарно. Всем было известно о его связи с Мэри Хьюм, даже Джиму Ансвеллу.

– А о фотографиях Джим знал? – с интересом спросила Эвелин.

– О нет, – ответил Г. М., – он выяснил про них уже за решеткой, когда я ему сказал. Ох и намучился я с ним. Джим Ансвелл не похож на героя, который сует голову в петлю, вместо того чтобы признаться, что девушка ему изменяет. Однако, когда речь зашла о фотографиях, он просто не мог себя заставить рассказать о них в суде, на весь белый свет. Даже ради спасения собственной жизни. А вы бы смогли?

– Не знаю, – признался я, пытаясь поставить себя на место Ансвелла. – Чем больше об этом думаешь, тем ужаснее это кажется.

– А вот она смогла, – довольным тоном заметил Г. М. – Поэтому она мне и нравится: очень честная и простая девушка. Впрочем, судья тоже заслужил букетик цветов. Когда старина Рэнкин сделал замечание о том, что суд – это не полиция нравов, гори все огнем, я готов был прямо там вручить ему коробку сигар. Тридцать лет я ждал того, чтобы судья в красном принял такие вот факты жизни без лишних комментариев. Я же говорил, что доверяю Рэнкину. Однако хватит меня перебивать, черт побери! Я рассказывал вам о ловушке для Реджинальда.

На чем я остановился?.. Ах да. Так вот, все знали о его связи с Мэри Хьюм. Также всем было известно, что у Реджинальда нет денег, и Эйвори Хьюм никогда не согласился бы на их свадьбу. А потом богатый кузен Джеймс объявляет о своей помолвке. И Реджинальд бросается к старику домой вне себя от ярости.

Теперь вам понятен план Эйвори Хьюма? Разговор на повышенных тонах услышан за дверью. Свидетели (которые ни о чем не подозревают) врываются в кабинет и находят там Реджинальда с пистолетом в кармане. На стреле, столь очевидно (чертовски очевидно!) сорванной со стены в безумном угаре, обнаруживаются отпечатки его пальцев. Прическа в ужасном беспорядке, галстук сорван с шеи. Рядом – Эйвори Хьюм, тоже со следами борьбы. Что произносит Реджинальд, имея безумный и несколько глупый вид, как будто не понимает, где находится? Он объявляет, что ему подсыпали наркотик и подставили. Однако рядом стоит врач, который отвечает: никаких следов наркотика нет, а чистый графин в буфете наполнен виски до отказа. Не могу представить, что еще они могли придумать, разве что нашпиговать его волосы соломой.

Каков будет девиз участников этой игры? – рассуждал я дальше. Полагаю, такой: «Ш-ш-ш! Тихо! Молчок! Пускай обо всем этом знает лишь несколько свидетелей, готовых подтвердить то, что видели». Несчастный молодой человек сошел с ума – это должно остаться тайной. Особенно для специалистов по экспертизе душевных заболеваний. Парень что-то бормочет о Мэри Хьюм, о каких-то фотографиях, о том, что его подставили? Разумеется, эта клевета, эти бредни сумасшедшего не должны выйти за пределы узкого круга людей. Почему бы не поместить его в санаторий доктора Треганнона под руководством Спенсера Хьюма? Сам Джим Ансвелл, которому придется сообщить эту печальную новость, более других пожелает, чтобы судьба его кузена не получила широкой огласки. Накануне собственной свадьбы он вряд ли захочет, чтобы на каждом углу трубили о том, как Реджинальда пришлось силой препроводить в места не столь отдаленные.

Разумеется, врачам придется позаботиться о личных вещах пациента: об одежде, ключах и прочем. Где бы он ни прятал фотографии, их бы вскоре обнаружили и бросили в огонь. – Г. М. щелкнул пальцами. – Вот и вся история, тугодумы. Она обошлась бы мистеру Хьюму весьма дешево. Кузен Реджинальд должен был оставаться под охраной, пока не пообещает вести себя хорошо, – в сущности, он это заслужил. Ужасно жаль, что план не сработал. В любом случае Реджинальд не смог бы ничего доказать, потому что заработал репутацию человека, у которого протекает крыша. А дочь Эйвори Хьюма к тому времени была бы замужем. На самом деле такое уже случалось, и не раз. Обычный способ респектабельных семейств тушить скандалы.

Какое-то время мы обсуждали эту историю. Наконец я сказал:

– Эйвори Хьюм – человек непростой.

– Не совсем так, сынок. Он пользовался уважением. И к тому же имел практический склад ума. Его шантажировали, необходимо было что-то предпринять – и он не стал ждать у моря погоды. Вы слышали сегодня его дочку, вся в отца. Я не имею ничего против людей вроде Хьюма. Когда я наблюдал за этим маленьким спектаклем, за этой собачьей грызней, мне в самом деле стало обидно, что его план не сработал и нашего дорогого кузена Реджинальда не отправили в санаторий доктора Треганнона, чтобы он маленько поостыл и понял, что существуют другие способы заработать деньги. Впрочем, я адвокат старой закалки, Кен, и даже целая свора собак не заставит меня отправить клиента на виселицу. С самого начала я знал, что обязан найти свидетеля, которому что-то известно об этом плане. Я был даже готов предложить взятку Треганнону, чтобы тот все рассказал…

– Вы сказали «взятку»?

– Ну да. Однако я заполучил Куили, благодаря тому что Медицинская ассоциация давно приглядывалась к Треганнону. Оказалось, что Куили удалось подсмотреть, как Эйвори, Спенсер и Треганнон готовят свою похлебку, и он затаился в санатории, выжидая случая вывести их на чистую воду. Об этом я и говорил, когда распинался о строптивости, которая одно лечит, а другое калечит.

– И какова теперь ваша линия защиты?

– А-а! – воскликнул Г. М. и замолчал с очень хмурым видом.

– Вам удалось доказать, что существовал некий заговор, однако сомневаюсь, что Уолтер Шторм готов поднять белый флаг. Пока ничто не доказывает, что Ансвелл не убийца.

– Ну-ну, – проговорил Г. М., – просто внимательно проанализируйте все известные вам факты, от начала до конца, так, как это сделал я. Понимая, каков был план, вы найдете целую кучу полезных подсказок, как именно его собирались претворить в жизнь. Вот вам одна такая подсказка. Кое-что не давало мне покоя. Эйвори и Спенсер действуют вместе, чтобы поймать Реджинальда в капкан, – хорошо. Однако в тот вечер Эйвори выпроваживает из дому всех, кроме дворецкого. Повар и горничная уехали. Амелия Джордан и доктор Хьюм собираются в Суссекс. Я сказал себе: стоп! Спенсер не может просто взять и уехать. Он нужен брату, иначе кто же войдет в комнату и поцокает языком над фальшивым психопатом? Кто его обследует, поклянется в том, что безумец не принимал никаких наркотиков, если не доктор Хьюм? Он был важной частью плана, гвоздем программы!

– Вы забываете о докторе Треганноне.

– Вряд ли Треганнон находился тогда в доме – это выглядело бы слишком скользко. И здесь же запрятан ответ на вопрос о докторе Хьюме. Если бы Спенсер ошивался поблизости со своим стетоскопом, если бы вся затея прошла слишком гладко, это могло бы вызвать лишние подозрения. Истину подсказала мне вчера на судебном заседании мисс Джордан. Первый раз я слышал ее показания месяц назад и еще тогда обратил на них внимание. Помните, что она собиралась сделать? Заехать за Спенсером на машине, забрать его из больницы и поехать в Суссекс. Вспоминаете?

– Да, и что же?

– А вы помните, – продолжал Г. М., выпучив глаза, – чтó Спенсер попросил ее сделать? Он попросил собрать его чемодан и привезти в больницу. И это, гори все огнем, был чрезвычайно ловкий трюк! Она собиралась поехать в Суссекс, а он – нет. Если хотите поручить кому-нибудь дело, с которым никто на свете не справится, попросите небрежным тоном собрать для вас чемодан. Тот человек будет очень стараться уложить все, что, по его мнению, вам пригодится, и обязательно что-нибудь забудет. Доктору был необходим предлог, чтобы вернуться домой. Мисс Джордан приехала бы в больницу и услышала вежливые слова: «Ага, вижу, вы привезли мой багаж. Надеюсь, вы положили мои щетки с серебряной ручкой?» Или халат, или даже запонки – все что угодно. Ему остается лишь перечислять, пока не отыщется то, что было забыто. «Вы это не положили? – спросит он. – Боже правый, женщина, по-вашему, я могу путешествовать без моего чего-то-там? Мое чего-то-там мне абсолютно необходимо. Что за несчастное недоразумение! – (Думаю, вы легко можете представить себе, как Спенсер это произносит.) – Боюсь, нам придется вернуться домой».

Потирая живот, с ухмылкой глядя на нас из-под вскинутых бровей, Г. М. поразительно напоминал доктора Хьюма, так что мы почти услышали его голос. Затем наваждение исчезло, и Г. М. спокойно добавил:

– Они должны были поехать обратно и появиться (случайным образом, подстроенным самим Провидением) как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как Эйвори Хьюм побеждает маньяка, который пытался его убить.

Возникло молчание.

– Вполне ловкий трюк, весьма правдоподобно, – согласилась Эвелин. – А женщину – Амелию Джордан – посвятили в план?

– Нет. Иначе фокус-покус не стоил бы таких трудов. Она была одним из свидетелей, которые ничего не знали; другими двумя были Дайер и Флеминг…

– Флеминг?

Г. М. достал сигару изо рта и с мрачным выражением на лице вернулся за стол.

– Вы слышали, что сказал Флеминг. Эйвори попросил его заглянуть в гости без четверти семь. Зная привычки Флеминга, хозяин мог ждать его немного пораньше. А теперь посмотрите на весь этот изящный расчет времени, по которому план должен был работать. Эйвори пригласил будущего психопата на шесть часов вечера. Учитывая, что речь шла о шантаже, он был уверен, что тот явится без опозданий. Дальше Эйвори попросил Амелию Джордан отправляться на машине (которую Дайер должен был пригнать из гаража) вскоре после шести пятнадцати. Дайте мне кто-нибудь карандаш и бумагу. Эйвори Хьюм был человек весьма методичный и подошел к своей афере так, будто составлял условия закладной.

В шесть часов вечера приезжает Реджинальд. Его видят Дайер и Джордан. Дворецкий провожает его в кабинет и отправляется за машиной, немного постояв под дверью (он был предупрежден, что гостю не стоит доверять, помните?). Дайер покидает дом, скажем, в пять минут седьмого и возвращается на машине минут через десять. Через пять минут Амелия Джордан отправляется в больницу. От Гросвенор-стрит до Прейд-стрит, что около Паддингтона, совсем недалеко, так что она приедет, скажем, в шесть двадцать две. Джордан передает Спенсеру чемодан и узнает, что забыла положить в него чего-то-там. Они возвращаются назад примерно в шесть двадцать семь или в половине седьмого.

К этому времени сцена полностью готова. Эйвори Хьюм поднимает занавес, вернее, открывает дверь на стук дворецкого, демонстрируя следы неистового сражения в кабинете. Заторможенный Реджинальд с диким взглядом, похожий на маньяка после вспышки безумия, не может связать и двух слов. Прибывает доктор, цокая языком. Пока страсти не улеглись, появляется Флеминг, последний свидетель. Вот так.

Г. М. выдохнул дым и развеял его рукой.

– Только все вышло совсем не так, – заметил я. – Кто-то воспользовался этим планом и убил старика.

– Вот именно. Я лишь объяснил, что должно было произойти. Далее, чтобы помочь вам разобраться в остальном, я покажу, что произошло на самом деле. Я представлю вам график событий того вечера, весьма полезную штуку. Весь официальный тайминг, например время прибытия полиции, или факты, которые касаются самого убийства, вы уже знаете из показаний в суде. На прочих временных аспектах внимание не заострялось, так как предполагалось, что они не имеют прямого отношения к делу. Однако у меня все это переписано из полицейского протокола, вместе с моими комментариями, которые я включил в правый столбик после разговора с Ансвеллом и Мэри Хьюм. Предполагаю (черт возьми, я уже ненавижу это выражение!), что, немного поломав голову над этой таблицей, вы много чего поймете.

Он достал из внутреннего кармана большой, неопрятный, захватанный руками лист бумаги и аккуратно его развернул. Наверху стояла дата – месяц назад. Левый столбец был, очевидно, отпечатан Лоллипоп. Комментарии в правом – накорябаны Г. М. синим карандашом. Вот как это выглядело:

18:10. Приезжает Ансвелл, его проводят в кабинет.

Опоздал из-за тумана.

18:11. Эйвори Хьюм велит Дайеру подогнать машину. Дверь кабинета закрыта, однако не заперта на засов.

18:11–18:15. Дайер остается в коридоре за дверью. Слышит слова Ансвелла: «Я пришел сюда не для того, чтобы совершить убийство, разве что это будет абсолютно необходимо». Затем резкий ответ Хьюма, поначалу неразборчивый, потом отчетливая фраза: «Молодой человек, что с вами? Вы сошли с ума?» Доносятся звуки, похожие на драку. Дайер стучит и спрашивает, все ли в порядке.

Никакого упоминания о ложках.

«Вы сошли с ума?» – неубедительно. Подумать об этом.

«Драка»? Ансвелл упал на пол?

Была ли дверь заперта на засов? Нет, иначе Дайер услышал бы звук засова, входящего в паз.

Хьюм отзывается: «Да, все хорошо, уходи».

Весьма смело со стороны Хьюма; и весьма подозрительно.

18:15. Дайер уходит за машиной.

Послушный дворецкий. Прибывает в гараж в 18:18.

18:29. Амелия Джордан заканчивает паковать свой саквояж и чемодан доктора Хьюма, который он попросил ее собрать.

Трудно поверить. А если она забудет что-нибудь положить?

18:30–18:32. Амелия Джордан спускается на первый этаж. Идет в коридор, направляясь в кабинет. Слышит голос Ансвелла: «Поднимайтесь, черт возьми!» Пытается открыть дверь, но та заперта на засов. Или иным способом.

?

Разумеется, на засов. Американский замок сломался в позиции «открыто».

18:32. Дайер возвращается на машине.

18:33–18:34. Амелия Джордан просит Дайера вмешаться в драку или позвать Флеминга. Затем идет за Флемингом сама.

18:34. Находит Флеминга на крыльце его дома по соседству.

Вышел рановато; впрочем, не имеет значения.

18:35. Флеминг возвращается вместе с Амелией Джордан. Все трое стучат в дверь кабинета.

18:36. Ансвелл открывает дверь.

18:36–18:39. Осмотр тела и кабинета. Дверь и окна заперты изнутри. Спокойное поведение Ансвелла вызывает удивление. Ему говорят: «Вы что, сделаны из камня?» Ансвелл отвечает: «Это ему за то, что отравил мой виски». Графин и сифон – полные. Стаканы не тронуты. Ансвелл утверждает, что его подставили. Перо на стреле сломано пополам.

Наркотик все еще действует. Брудин?

Как Хьюм избавился от первого сифона? И графина? Ансвелл говорит, что не заметил, как в стакан что-то добавляли; значит, в графин?

N. B. С замками не побалуешь. Дверь толщиной в полтора дюйма. Крупная тяжелая ручка, сплошная панель. Ставни из металла, без щелей. Окна тоже закрыты.

Кулды-кулды.

Проклятье.

18:39. Флеминг отправляет Амелию Джордан за доктором Хьюмом. Хочет тем временем взять у Ансвелла отпечатки пальцев. Дайер говорит, что в костюме Спенсера Хьюма лежит штемпельная подушечка.

Зачем? Привык совать нос не в свое дело.

18:39–18:45. Дайер не может найти ни подушечки, ни костюма. Ансвелл не желает давать свои отпечатки. Отправляет Флеминга в полет через всю комнату, затем, очевидно, падает духом и соглашается на процедуру.

Был ли обыскан стол в кабинете? (N. B. Да – я проверил.) Куда же подевался фрагмент пера?

18:45. Дайер выходит на улицу и зовет полицейского констебля Хардкасла.

– Стойте-ка, – сказала Эвелин. – Значит, начиная с момента, когда они вошли в комнату, и до того, как Дайер пошел за констеблем, прошло всего девять минут? В зале суда казалось, что прошло намного больше времени.

– Конечно, – сердито проворчал Г. М., – это потому, что они слишком много болтают. Но здесь все записано точно.

– Чего я не могу понять, – сказал я, – так это шума вокруг несчастной штемпельной подушечки. Кажется, она вообще не имеет к делу никакого отношения. Какая разница, удалось или нет Флемингу добыть отпечатки пальцев Ансвелла? Полиция все равно бы их сняла и сравнила с отпечатками на стреле. Однако даже обвинение посчитало нужным упомянуть об этой штемпельной подушечке.

Выдохнув еще одну тучу дыма, Г. М. откинулся на спинку кресла с выражением глубокого довольства, прикрыв один глаз.

– Разумеется, обвинение не могло об этом забыть. Однако их не подушечка интересовала. Они хотели привлечь внимание к тому, как Ансвелл отреагировал на попытку Флеминга снять отпечатки – жестоко набросился на него и сбил с ног. Якобы он так же обошелся и с покойным, понимаете? И все же я очень доволен, что они заговорили об этом; я и сам собирался поднять тему штемпельной подушечки. Она меня весьма интересует, потому как является ключом ко всему делу. Вам это тоже понятно, не так ли?

Глава четырнадцатая

Тайминг для лучников

Последние слова Г. М., прозвучавшие в тесном кабинете с низким потолком в «Голове Мильтона», где мы коротали время в ожидании второй части заседания, кажутся мне теперь изящной виньеткой, не менее броской, чем прочие обстоятельства этой истории. Отблески камина играли на оловянных пивных кружках, на огромных ботинках Г. М., на его очках и лице, охваченном замечательным весельем. Эвелин сидела, положив ногу на ногу, наклонившись вперед и опираясь подбородком на ладонь; ее карие глаза выражали одновременно досаду и интерес – чувства, которые Г. М. вызывал в каждой женщине.

– Вам прекрасно известно, что нам ничего не понятно, – сказала она. – Перестаньте хихикать, трястись и кривляться, будто Тони Уэллер, который представляет, как он разделается со Стиггинсом![26] Иногда вы просто невыносимы… Почему вам так нравится ставить людей в тупик? Остается лишь позвать мистера Мастерса, и вечеринка будет в полном составе, не так ли?

– Мне это совсем не нравится, черт побери! – проворчал Г. М. – Все кому ни лень пытаются оставить меня в дураках, надо же как-то сводить с ними счеты. Ладно, – продолжил он успокаивающим тоном, – не стоит отвлекаться, лучше просмотрите таблицу до конца. У меня остался только один вопрос: если убийца не Джим Ансвелл, тогда кто же?

– Нет уж, спасибо, – ответила Эвелин. – Знакомая картина. То же самое было во Франции и в Девоне. Вы преподносите нам список подозреваемых, мы выбираем преступника, а потом оказывается, что у вас был кто-то еще про запас. Не удивлюсь, если убийцей в этом деле окажется сэр Уолтер Шторм или судья. Нет уж, спасибо.

– И что все это значит? – спросил Г. М., глядя на нее поверх очков.

– Вы показали нам таблицу, что уже выглядит подозрительно. Такое впечатление, будто вам интересны лишь те, кто находился неподалеку от места убийства. А как насчет остальных?

– Остальных?

– Да хотя бы этих троих: Реджинальда Ансвелла, Мэри Хьюм и доктора Хьюма. Вот вам пример: генеральный прокурор выложил сегодня мисс Хьюм правду о том, что Реджинальда не было в Лондоне, – он находился в Рочестере и не появлялся в столице почти до полуночи. Вы ничего не возразили, по крайней мере, не стали подвергать свидетеля повторному допросу. Однако так ли все было на самом деле? Мы точно знаем, что Реджинальд побывал в доме тем вечером, – я слышала, как он говорил об этом, спускаясь по лестнице в Олд-Бейли. Мэри Хьюм тоже туда приехала, хотя и с опозданием. Как и доктор Хьюм, который теперь и вовсе пропал. Сначала вы сказали, что у доктора Хьюма железное алиби, а вчера вечером Кен сообщил мне о письме, в котором тот клянется, что видел преступление своими глазами. Как вы собираетесь расставить все это по местам?

– Если бы вы досмотрели таблицу… – простонал Г. М. Затем он ненадолго замолчал и наконец признался: – Кое-что меня и правда беспокоит. Вы не слышали, что суд выписал ордер на арест дяди Спенсера? Старина Рэнкин не позволит ему выйти сухим из воды – доктору грозит тюрьма за умышленную неявку в суд по делу об убийстве. Мне показалось, что Уолтер Шторм слишком легко согласился пропустить этого свидетеля, он ведь мог попросить об отсрочке. Уолт наверняка понял, что доктор сделал ноги. Как и судья… Гори все огнем, а что, если… Впрочем, не важно. А вы что думаете, Кен?

Моя позиция была простой.

– Я не большой поклонник социальной справедливости, поэтому мне безразлично, кто и почему убил Эйвори Хьюма. Здесь я согласен с Мастерсом: меня интересует не мотив, а механика. У нас всего три варианта: первый – его заколол Ансвелл; второй – Хьюм покончил с собой, случайно или нет; третий – неизвестный убийца сделал это неизвестным нам способом. Согласны ли вы ответить на несколько прямых вопросов без обычных ваших уверток и двусмысленностей?

Его лицо разгладилось.

– Конечно, сынок, валяйте.

– Вы полагаете, что убийца проник в комнату через окно Иуды, верно?

– Да.

– И убийство было совершено с помощью арбалета. Таково ваше мнение?

– Именно.

– Почему? Я имею в виду, с чего вы так решили?

Г. М. подумал.

– Это же логично, Кен: арбалет подходит лучше всякого другого оружия. К тому же использовать его было проще всего.

– Проще всего? Ту здоровенную неудобную штуку, которую вы показывали в суде?

– Проще всего, – сурово повторил Г. М. – Не такой он и большой, сынок. Довольно широкий, да, однако в длину не так уж велик. Обратите на это внимание. Я говорил, что речь идет о коротком арбалете, и Флеминг согласился, что с близкого расстояния даже любитель не смог бы из него промахнуться.

– Я как раз хотел вас спросить: с какого же расстояния выпустили стрелу?

Г. М. бросил на нас поверх очков мрачный взгляд:

– Судебная манера речи ужасно заразительна. Один судмедэксперт сказал в зале суда: «Все это похоже на экзамены в колледже, только под присягой». Я себя чувствую с вами точно так же. Не могу ответить на ваш вопрос, Кен, в точности до дюйма, уж извините. Однако, чтобы меня не обвинили в увертке, скажу так: стрелок находился не дальше чем в трех футах от жертвы. Довольны?

– Не вполне. Где находился Хьюм во время выстрела?

– Он беседовал с убийцей, стоя за столом. Затем он наклонился вперед, желая кое на что посмотреть, и в этот момент убийца нажал на спусковой рычаг арбалета: отсюда острый угол, под которым стрела вошла в тело. Уолт Шторм отпустил немало шуток насчет острого угла, однако это истинная правда.

– Наклонился вперед, желая кое на что посмотреть?

– Именно.

Мы с Эвелин обменялись взглядами. Г. М., покусывая остаток сигары, подтолкнул ко мне график событий.

– Теперь, когда вы наконец облегчили душу, почему бы не заняться вопросами не менее важными? Например, Спенсером Хьюмом. Он оставил много пустот в нашем деле, так как не давал показаний в суде. Он не сделал ничего особенного, когда вернулся в дом, однако его поведение все же представляет определенный интерес. Вообразите, какой шок испытал Спенсер, когда выяснил, что на самом деле они поймали не Реджинальда, а Джима Ансвелла!

– Доктор Хьюм видел кого-нибудь из этих двоих раньше?

– Да, – ответил Г. М. со странным выражением лица, – он был единственным в этом проклятом деле, кто знал их обоих.

18:46. Спенсер Хьюм приезжает на Гросвенор-стрит.

У дяди Спенсера железное алиби (vide[27] отчет полиции). С 17:10 до 18:40 он находился на дежурстве в больнице. В 18:40 спустился вниз и ждал в вестибюле. Затем вышел на лестницу. В 18:43 примчалась А. Джордан (быстрая езда) и попросила его поскорее сесть за руль, так как Эйвори убит, а жених Мэри сошел с ума. Администратор в приемном отделении видел, как он сел в машину и уехал.

Теперь дядя Спенсер сделал ноги. Кулды-кулды.

18:46–18:50. Констебль Хардкасл пытается допросить Ансвелла, затем звонит в полицейский участок.

18:46–18:50. Спенсер Хьюм отводит наверх Амелию Джордан, которой стало плохо.

18:51–18:55. Спенсер Хьюм появляется в кабинете. Ансвелл говорит ему (в присутствии Флеминга и Дайера): «Вы же доктор, бога ради, скажите им, что меня опоили». Спенсер отвечает: «Не нахожу никаких признаков отравления».

Почему Спенсер не сказал правду об отравленном виски? Слишком опасно?

18:55. Приезжают инспектор Моттрем и сержант Рэй.

18:55–19:45. Первый допрос Ансвелла инспектором Моттремом; допрошены остальные свидетели; в кабинете проводится обыск инспектором Моттремом и сержантом Рэем.

Полиция обыскивает кабинет в первый раз.

На стреле тонкая чистая линия без признаков пыли. Очень подозрительно. Стрела была выпущена из оружия?

Перо сломано пополам; этого не могло случиться во время драки; четкий, ровный обрез – оно в чем-то застряло. Механизм? Был ли выстрел?

Что за механизм? Узнать, что могло храниться в доме лучника.

(Позже) Дж. Шенкс, разнорабочий, исполняющий всякие поручения для трех домов, докладывает о пропаже арбалета из ящика в сарае позади дома.

Арбалет исчез.

Спортивный костюм исчез.

1 + 1 Equo ne credite[28], о копы.

19:45. Появляется доктор Стокинг, полицейский судмедэксперт.

19:45–20:10. Обследование тела.

Обратить внимание на положение тела. Направление раны? Может быть! Не сходится.

20:15. Спенсер Хьюм звонит Мэри Хьюм во Фроненд.

Ужинала вне дома, однако, вернувшись, вовремя получила сообщение.

21:10–21:40. Дальнейшие расспросы и обыск в доме. Ансвелл теряет сознание.

21:42. Звонят кузену Ансвелла Реджинальду.

Реджинальд только что появился в квартире, приехав из Рочестера. Известно, что он покинул Рочестер около 17:15; сказал, что по пути заехал в отель, где не спеша отужинал; прибыл в Лондон в изрядном подпитии. Не смог вспомнить ни названия отеля, ни деревни, в которой тот находился.

21:55. Реджинальд Ансвелл прибывает на Гросвенор-стрит.

22:10. Джеймса Ансвелла забирают в полицейский участок, Реджинальд едет с ним.

22:35. Мэри Хьюм приезжает в Лондон первым же поездом.

22:50. Тело доставляют в морг; там обнаруживается пропажа двух писем, которые раньше находились в карманах покойного.

Их взяла Мэри: зачем?

00:15. Последнее заявление Ансвелла в полицейском участке.

Вывод: изучив вышеперечисленные время и факты, можно, вне всяких сомнений, установить личность настоящего убийцы. Кулды-кулды-кулды.

– Неплохой обзор событий, – прокомментировал я и посмотрел на Г. М. строгим взглядом. – По-вашему, прочитав его, мы должны все понять? И кстати, зачем вы все время повторяете это «кулды-кулды»?

– Понятия не имею, – ответил Г. М. виноватым голосом. – Эти слова приходили мне на ум всякий раз, когда передо мной маячили очертания истины.

Эвелин продолжала изучать таблицу:

– Что ж, если вы здесь не блефуете, можно спокойно устранить Реджинальда из числа подозреваемых. Вы пишете, что он покинул Рочестер в пять пятнадцать, и это было установлено. Рочестер находится от Лондона на расстоянии примерно тридцати трех миль, не так ли? Да. Даже если предположить, что можно проехать это расстояние за час, несмотря на интенсивное движение на дорогах – особенно в центре города, – он все равно не успел бы добраться до Гросвенор-стрит, чтобы совершить убийство. А доктора Хьюма вы исключили еще раньше.

– Исключил Спенсера? – возмутился Г. М. – Ну уж нет. Ни в коем разе.

– Вы же признали, что у него железное алиби.

– Ох уж эти алиби! – воскликнул Г. М., потрясая кулаком. Он вскочил на ноги и принялся ходить по комнате. – Убийца Красной Вдовы имел прекрасное алиби, не так ли? Как и тот приятель, что провернул дело с чайным сервизом[29]. Алиби меня совершенно не волнует. Что меня беспокоит, так это дьявольское письмо, которое дядя Спенсер написал прошлым вечером своей племяннице – и поклялся, что видел убийство собственными глазами и что совершил его Ансвелл. Зачем он это написал? Если Спенсер врет, то, черт возьми, для чего? Самая вероломная часть письма – это предположение о том, что Ансвелл искренне считает себя невиновным: он убил Хьюма и просто об этом забыл. Нет, ну надо же! Похожим способом Диккенс предполагал закончить «Эдвина Друда»[30]: будто бы Джаспер совершил убийство, накурившись опия, и поэтому ничего не запомнил? Ту же идею использовал Уилки Коллинз в «Лунном камне» в истории о краже драгоценности, так что не удивлюсь, если эта теория окажется правдой. Однако если моя прекрасная версия развалится на части из-за такого предположения… Нет, этого просто не может быть! Гори все огнем, это же бессмысленно! И что насчет того пера? Дядя Спенсер был первым, кого я начал подозревать…

– Потому что у него было алиби? – спросил я.

– С вами бесполезно разговаривать, – недовольно пробормотал Г. М. – Вы не способны разглядеть настоящие трудности. Я предполагал, что если он не совершил убийство, то наверняка его подготовил…

Тут мне пришла в голову новая мысль.

– Однажды я читал о похожем деле, – сказал я. – Это было давно, поэтому я не помню, шла ли там речь о подлинных или вымышленных событиях. Человек был найден мертвым в комнате наверху высокой башни у самой кромки моря; грудь его была разворочена выстрелом из ружья, которое нигде не нашли. Рядом с ним обнаружили одну лишь рыболовную удочку. Дверь этой башни находилась под наблюдением – в нее никто не входил и не выходил. Единственное маленькое окошко комнаты располагалось на гладкой стене высоко над морем. Кто убил человека и куда подевалось оружие? Разгадка довольно проста: он совершил самоубийство. Мужчина установил ружье на окне, дулом к себе, и спустил курок с помощью удочки. Отдача выбросила ружье из окна в море. Дело в том, что в случае убийства (а не самоубийства) его семье полагалась страховка. Вы предполагаете, что в кабинете Эйвори Хьюма был установлен некий механизм, который выпустил в него стрелу, когда он до чего-то дотронулся?

– Такого быть не могло, – возразила Эвелин. – Нам ясно дали понять, что убийца разговаривал с Хьюмом, прежде чем его застрелить. Если, конечно, это не очередная мистификация.

– Так все и было, – согласился Г. М.

– И все же, – настаивал я, – мне кажется, что нас пытаются отвлечь от главной причины событий. Забудем об убийце – каков был его мотив? Только не говорите мне, что Ансвелл мог схватить стрелу и заколоть Хьюма просто потому, что будущий тесть подмешал ему в виски усыпляющее средство. Разве что он действительно сумасшедший, каким пытались выставить Реджинальда. О мотиве в этом деле говорят на удивление мало. У кого вообще могла быть причина для убийства Хьюма?

– Вы что, забыли о завещании? – спросил Г. М., останавливая на мне задумчивый взгляд.

– О каком завещании?

– О нем говорили в суде. Эйвори Хьюм, как и большинство мужчин, которые сами всего добились, мечтал о внуке. Преемственность поколений и все такое. Он собирался завещать все, что имел, – все, что имел, обратите внимание, – этому предполагаемому наследнику.

– Он успел составить это завещание?

– Нет, не успел. Поэтому я решил, что будет любопытно посетить Сомерсет-хаус[31] и выложить шиллинг, чтобы взглянуть на первое завещание, которое теперь будет признано истинным. Дочь, разумеется, указана там главной наследницей, однако остальным тоже перепадает по изрядному куску от хьюмовских богатств; весьма непредусмотрительно с его стороны. Даже старине Дайеру достанется немалый куш, не говоря уже о сумме в три тысячи с половиной фунтов на постройку охотничьего домика для Кентских лесничих – эти деньги приказано вручить секретарю общества, который затем волен распорядиться ими по собственному усмотрению…

– Выходит, Кентские лесничие построились в шеренги, прошли маршем до Лондона и закололи Хьюма стрелой? Чепуха, Г. М.! Это на вас не похоже.

– Я лишь накидываю варианты, – ответил Г. М. на удивление мягко, глядя на нас из-под насупленных бровей, – чтобы взбаламутить ваше серое вещество. Вам никогда не построить хорошую защиту, Кен, – вы не замечаете зацепок в показаниях, чтобы находить по ним свидетелей. Приведу пример. Предположим, я считал бы жизненно важным отыскать дядю Спенсера, чтобы немного с ним поболтать, раз уж не получилось привести его в суд. Как бы мне… до него добраться?

– Бог его знает. Этим обычно занимается Мастерс. Если уж полиция его не найдет, не понимаю, как вам это удастся. Не забывайте, у него хорошая фора. Он мог бы добраться до Палестины.

Стук в дверь вывел Г. М. из ступора. Он бросил окурок на тарелку и расправил плечи.

– Войдите, – сказал он. – Да, он мог бы туда добраться, однако не добрался.

Дверь осторожно открылась. Одетый с иголочки доктор Спенсер Хьюм – в одной руке котелок, с другой свисает сложенный зонтик – вошел в комнату.

Глава пятнадцатая

Какой формы окно Иуды

Если бы позолоченная фигура Правосудия соскользнула с купола Олд-Бейли и явилась к нам в комнату, думаю, ее приход был бы не столь впечатляющим, как появление доктора Хьюма.

В тот день он уже не казался добрым и заурядным дядюшкой Спенсером, но выглядел больным и уставшим. Хотя его темные волосы были по-прежнему аккуратно причесаны, румянец покинул щеки, а в глазах застыла тревога. Увидев нас с Эвелин, сидящих у камина, он страшно смутился.

– Все в порядке, сынок, – заверил его Г. М., который вернулся за стол и прикрыл ладонью глаза. Доктор невольно бросил взгляд в окно на высокое здание, в котором его так ждали. – Это мои друзья. Одного из них, если не ошибаюсь, вы вчера видели. Присядьте и возьмите сигару. Есть одна старая артиллерийская поговорка: «Чем ближе к цели, тем безопаснее». Пока вы сидите под носом у старины Рэнкина, волноваться не стоит. Можете занять очередь на галерку и устроиться над головой судьи, пока он думает, что вы не ближе Китая.

– Мне… мм… это известно, – ответил Спенсер с намеком на горькую улыбку. Он с достоинством опустился в кресло, сохраняя прямую осанку, и, положив руки на колени, отказался от предложенной сигары. – Я провел на галерке все утро.

– Ага. Я был уверен, что видел вас там, – произнес Г. М. будничным тоном, однако его слова заставили собеседника побледнеть еще больше. – Этот фокус далеко не нов. Чарли Пис поступил точно так же, когда молодого Хаброна судили за убийство, которое совершил Пис[32]. Честно говоря, вы оказались смелее, чем я думал.

– Однако же вы… меня не выдали?

– Терпеть не могу шума в зале суда, – ответил Г. М., изучая свои пальцы. – Он вредит атмосфере и нарушает интеллектуальное равновесие. К тому же это было бы не к месту. Полагаю, вчера вечером вы получили мое сообщение?

Доктор Хьюм положил шляпу на пол и прислонил зонтик к подлокотнику кресла.

– Разве вы не видите, что я пришел, – огрызнулся он, впрочем довольно вяло. – Не могли бы вы ответить на один вопрос: как вы узнали, где меня искать?

– Никак, – ответил Г. М. – Я лишь попытал счастья в самом очевидном месте. Вы решили удрать, однако нашли время написать очень длинное, очень аккуратное и очень взвешенное послание своей племяннице; люди, которые зависят от расписаний самолетов или поездов с пароходами, редко имеют такую возможность. Вы знали, что вас будут искать, так как неявка в суд считается уголовным преступлением. Существует лишь одно оправдание: серьезное заболевание. Я решил, что вы, скорее всего, бросились прямиком к своему другу Треганнону и залегли на дно в его санатории среди постельного белья и белых халатов. Думаю, теперь у вас наготове свидетельство о том, что вчера вы были чертовски больны. Я много раз говорил, что искать людей нужно по принципу глупого мальчика из бородатого анекдота про убежавшего коня. Мальчик сказал: «Я подумал, куда бы я отправился, будь я конем; я пошел туда, и он был там». Я отправил вам сообщение туда, и вы были там.

– Весьма странное сообщение, – сказал Спенсер, внимательно глядя на Г. М.

– Да. Предлагаю перейти к делу. Отправляя сообщение, я полагал, что есть по крайней мере один человек, которого вы не хотели бы увидеть на виселице.

– Вы имеете в виду меня самого?

– Именно, – согласился Г. М. Он достал часы (большие и дешевые, в форме луковицы) и положил на стол. – Послушайте, доктор, я не собираюсь с вами блефовать. Через пятнадцать минут я должен быть в зале суда, где намерен завершить защиту Джима Ансвелла. Не скажу наверняка, но думаю, что шансы примерно сотня к шести, что после заседания вас арестуют по обвинению в убийстве.

Несколько минут Спенсер размышлял, барабаня пальцами по коленям. Затем достал из внутреннего кармана портсигар, вытащил сигарету и захлопнул его с резким звуком. Когда он заговорил, голос его был спокоен:

– Вы блефуете, теперь я в этом не сомневаюсь.

– А если я скажу, что знаю, куда пропали штемпельная подушечка, спортивный костюм и все остальное? И все это находится теперь у меня? Вы по-прежнему будете думать, что я блефую?

С невозмутимым видом Г. М. достал из своего внутреннего кармана жестяную коробочку с черной штемпельной подушечкой и резиновой печатью, на которой стояло чье-то имя, и бросил на стол рядом с тарелками. В сотый, наверное, раз я поразился контрасту между резким движением его рук и невозмутимостью лица. Доктор Хьюм, однако, не выглядел как человек, застигнутый врасплох, скорее он был подавлен и озадачен.

– Но, сэр… Да, разумеется… И что с того?

– И что с того?

– Доктор Куили уже расправился со мной сегодня в зале суда, – произнес Спенсер с горечью. – Полагаю, его вердикт был принят всеми. Даже если допустить, что вы покажете присяжным эти любопытные улики, что они изменят? Утопленник хладнокровно взирает на перспективу морского путешествия. – На его лице вновь промелькнула улыбка, на этот раз довольно мрачная. – Кажется, это слова Кай Луня[33]. Фактически я уже осужден, поэтому ваши глупости меня не волнуют.

Резким движением он зажег спичку и закурил. Некоторое время Г. М. молча его изучал, затем выражение его лица изменилось.

– Гори все огнем, – медленно проговорил он, – я всерьез начинаю верить, что вы считаете Ансвелла виновным.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Прошлым вечером вы поклялись Мэри Хьюм в письме, что видели, как произошло убийство. Вы могли бы сказать мне, правда это или нет?

Спенсер поднял сигарету вертикально и сдул с нее пепел.

– Не в моих правилах делиться своим мнением даже о погоде. Однако кое-что я вам скажу. Меня раздражает и… просто сводит с ума, – он сделал энергичный жест, – тот факт, что я абсолютно ничего не сделал! Лишь пытался помочь Эйвори. Помочь Мэри. Возможно, это было неэтично, однако я верил, что действую ради всеобщего блага… И что же получилось? Меня преследуют, да, сэр. Преследуют! Однако вчера, даже собираясь исчезнуть, я хотел оказать Мэри еще одну услугу, признавшись в том, что передал Эйвори брудин, когда он меня попросил. И конечно, я был обязан написать ей, что Джеймс Ансвелл – убийца, и готов подтвердить это даже на смертном одре.

Несмотря на неискоренимую любовь Спенсера к избитым фразам, очевидная искренность, звучавшая в его голосе, возобладала даже над жалостью к себе самому.

– Вы видели, как он это сделал?

– Я должен был себя обезопасить. Если бы я написал лишь про отравленный напиток, вы смогли бы использовать мое письмо в суде, чтобы спасти Ансвелла-убийцу.

– Ага, понятно, – произнес Г. М. уже другим тоном. – Вы намеренно солгали, чтобы мы не приобщили ваше послание к делу.

Доктор Хьюм махнул рукой и снова взял себя в руки:

– Я пришел к вам, сэр Генри, сильно рискуя, для того чтобы получить информацию. Справедливо, не так ли? Весьма справедливо. Я бы хотел уточнить свой юридический статус. Во-первых, у меня имеется свидетельство о вчерашнем недомогании…

– Выданное доктором, который вот-вот лишится лицензии.

– Однако пока еще он не дискредитирован, – отозвался Спенсер Хьюм. – Раз вы настаиваете на технических терминах, я тоже буду ими пользоваться. Не забывайте, что сегодня утром я присутствовал на процессе. Во-вторых, обвинение приняло решение отказаться от меня в качестве свидетеля.

– Верно. Однако вас могут вызвать в качестве свидетеля защиты.

Спенсер Хьюм аккуратно положил сигарету на край стола и развел руками:

– Сэр Генри, вы не станете меня вызывать, потому что я разнесу вашу защиту в пух и прах всего за пять минут.

– Так-так. Теперь, значит, мы говорим об отказе от судебного иска через соглашение сторон. – Хьюм бросил на нас беспокойный взгляд, однако Г. М. продолжал смотреть на него вполне доброжелательно. – Не волнуйтесь, я и сам довольно изворотливый тип. Выходит, если я осмелюсь вытащить вас из укрытия и поставить в кабинку свидетеля, вы угрожаете поведать историю о том, как видели убийство собственными глазами? Невероятная, фантастическая дерзость! Я вами восхищаюсь, сынок, честное слово!

– Я лишь скажу правду, – спокойно ответил доктор.

– Однако, услышав ее от вас…

– Это совершенно не важно. – Он погрозил пальцем. – Сегодня утром судья постановил, что суд – не полиция нравов. Мэри призналась в своих плотских грехах, однако ее показаний никто не отменял. Только потому, что я задумал бескровно и безболезненно отправить шантажиста туда, где ему самое место (не столь уж кошмарное преступление в глазах английского общества, уверяю вас), мои показания насчет убийства не покажутся менее достоверными.

– Понятно. Раз вы так ненавидите шантажистов, зачем пытаетесь шантажировать меня?

Доктор Хьюм глубоко вздохнул:

– Право слово, я не имею желания вас шантажировать. Я лишь вежливо прошу не вызывать меня в качестве свидетеля. Ваша защита построена на пропаже фрагмента пера. Каждому свидетелю вы настойчиво задавали один и тот же вопрос: «Куда пропало перо?» Так вот, оно у меня.

Он снова достал портсигар и аккуратно вытащил из-под ровного ряда сигарет фрагмент синего пера примерно в дюйм с четвертью длиной и дюйм шириной. Так же аккуратно он положил его на стол.

– Обратите внимание, – доктор Хьюм нарушил напряженное молчание, во время которого лицо Г. М. было абсолютно непроницаемо, – что края потрепаны гораздо сильнее, чем на второй половине, что осталась на стреле. Однако уверен, что они прекрасно подойдут друг к другу. Где перо находилось все это время? Бог свидетель, разумеется, у меня. Я машинально поднял его с пола кабинета в вечер убийства – не для того, чтобы скрыть улику, а из любви к чистоте. Почему я никому его не показал? Вижу, вы готовитесь задать мне этот вопрос. Мой дорогой друг, лишь одного человека на свете волновало это перо – вас. Полиции не было до него никакого дела. Полагаю, они о нем даже не подумали, как, впрочем, и я. Признаться, совершенно о нем позабыл. Однако, если теперь перо приобщат к делу, результат будет налицо. Удалось ли мне вас убедить?

– Вполне, – ответил Г. М. с широкой и устрашающей ухмылкой. – Наконец-то вам это удалось. Вы убедили меня в том, что ничего не знаете про окно Иуды.

Спенсер Хьюм стремительно вскочил на ноги, сбив рукой сигарету со стола. Очевидно, из любви к чистоте он сразу же наступил на нее ногой. В этот момент в дверь опять постучали. Затем она поспешно открылась, и, опустив голову, чтобы не удариться о притолоку, в комнату вошел мистер Рэндольф Флеминг, сверкая рыжими усами, со словами:

– Послушайте, Мерривейл, мне передали, что вы… Ба!

Он замер, удивленно уставившись на доктора. На свой лад он выглядел денди не меньше, чем Спенсер Хьюм: на голове лихо заломленная коричневая шляпа, в руке – трость с серебряным набалдашником. Надув поблекшие щеки, Флеминг в замешательстве разглядывал Спенсера, затем, вернувшись к двери и убедившись, что она заперта, угрюмо произнес:

– Черт возьми, я думал, что вы…

– Смотали удочки? – подсказал Г. М.

Флеминг предпочел выразиться повежливее, бросив через плечо:

– Разве ваше появление не доставит вам кучу неприятностей? – Затем повернулся к Г. М. с таким видом, будто собирался выложить все начистоту. – Для начала я хотел бы вот что сказать: я не держу на вас зла за то, что вы набросились на меня вчера в суде. В конце концов, это ваша работа. Адвокаты… Что с вас возьмешь? Ха-ха-ха. Однако кое-что я хотел бы узнать. Мне передали, что, возможно, вы намерены снова вызвать меня в качестве свидетеля защиты. Зачем?

– Нет, – ответил Г. М. – Думаю, показаний Шенкса будет вполне достаточно. Если вас и спросят о чем-то, то лишь для проформы. У меня есть арбалет, и я хочу, чтобы кто-то подтвердил, что он принадлежал Эйвори Хьюму. Шенкс прекрасно с этим справится.

– Разнорабочий? – пробормотал Флеминг и пригладил усы тыльной стороной затянутой в перчатку руки. – Послушайте, вы не против…

– Не против, – ответил Г. М., пока его собеседник пребывал в сомнениях.

– Чтобы не ходить вокруг да около… Вы по-прежнему считаете, что бедняга Хьюм был убит из арбалета?

– Никогда в этом не сомневался.

Флеминг не спеша обдумал его слова.

– Я не собираюсь отзывать свои показания, – произнес он недовольным тоном, – однако мне кажется, я обязан вам кое-что сообщить. Вчера вечером я поставил эксперимент, просто чтобы убедиться. И понял, что такое было возможно. Возможно, учитывая короткую дистанцию. Не утверждаю, что так все и случилось, однако возможность была. И еще кое-что…

– Ну же, сынок, говорите, – мягко поторопил его Г. М., бросив взгляд на доктора, который сидел очень тихо, лишь иногда издавая какие-то приглушенные звуки, будто пытался незаметно прочистить горло.

– Я сделал три попытки – в смысле, стрелял три раза из арбалета. – Флеминг показал руками. – Ведущее перо в самом деле застревает в зубьях лебедки, если не быть чертовски осторожным. Один раз, когда я выстрелил, оно целиком вышло из древка. В другой – сломалось пополам, вот так: к-к-к-кх! В точности как вы показали в суде. Однако, повторю, – он покачал пальцем, – я не возьму назад ни единого слова, сказанного под присягой. Просто этот факт меня беспокоит. Чертовки беспокоит, не могу ничего поделать. Я подумал: будет лучше обо всем рассказать. Правильный поступок, только и всего. Не очень-то мне хотелось к вам идти. Разумеется, я передам то же самое генеральному прокурору и тогда наконец смогу успокоиться. Строго между нами, что же случилось с тем дьявольским фрагментом пера?

Г. М. некоторое время молча его изучал. На столе, почти невидимое из-за тарелок, лежало синее перо. Пока Флеминг говорил, Спенсер Хьюм сделал движение, однако Г. М. его опередил: он схватил перо, положил на тыльную сторону руки и выставил вперед, как будто собирался на него дунуть.

– Странное дело, – заметил Г. М., не глядя на Спенсера, – мы как раз обсуждали эту тему, когда вы пришли. Вам не кажется, что это и есть тот самый фрагмент пера?

– Где вы его нашли?

– Ну… именно об этом мы и говорили. Не могли бы вы посмотреть на перо взглядом специалиста и помочь нам определить, оно это или нет?

Флеминг аккуратно, недоверчиво взял перо. Окинув подозрительным взглядом Г. М. и доктора Хьюма, он отошел к окну и внимательно изучил предмет в тусклом свете дня. Рассматривая перо, он иногда поднимал взгляд и обводил глазами комнату.

– Чепуха! – внезапно воскликнул он.

– Что за чепуха, сынок?

– Вот это перо – чепуха. Вернее, то, что это может быть тот самый фрагмент.

Спенсер Хьюм достал из нагрудного кармана сложенный носовой платок и принялся утирать им лицо, как будто для того, чтобы оно заблестело еще ярче. Сомнение и мука, что отражались в его глазах, казались мне ужасно знакомыми. Совсем недавно я видел точно такой же взгляд. Бегающие глаза, нервные руки… Где же я мог их видеть?

– Значит, – мягко спросил Г. М., – вы точно уверены, что это не то перо. Почему?

– Это перо индейки. А я вам говорил, что старик Хьюм использовал лишь гусиные перья.

– Между ними такая уж разница?

– Большая разница! Ха! – Флеминг щелкнул по краю шляпы. – Если вы отправитесь в ресторан и закажете индейку, а вам вместо нее принесут гуся, вы сразу же поймете разницу, не так ли? С перьями та же история. – Вдруг его осенило. – А что у вас здесь вообще происходит?

– У нас здесь все в порядке, – уверил его Г. М. спокойным тоном. – Небольшое совещание при закрытых дверях. Мы…

Флеминг, однако, его перебил.

– Вообще-то, я ненадолго, – проговорил он с достоинством. – Я лишь пришел, чтобы поделиться своими мыслями. Теперь совесть моя чиста, и, признаюсь, я с удовольствием попрощаюсь с вами. Однако осмелюсь заметить, здесь явно творятся какие-то весьма странные дела. Кстати, доктор. Если я увижу генерального прокурора, должен ли я передать ему, что вы вернулись и готовы давать показания?

– Можете передать ему все, что угодно, – тихо ответил Спенсер.

Флеминг открыл было рот, будто собираясь разразиться долгими проклятиями, однако лишь мрачно кивнул и вышел из комнаты. Ему и в голову не пришло, что именно его присутствие придавало атмосфере комнаты нечто «странное». Г. М. поднялся, глядя на Спенсера Хьюма сверху вниз.

– Вы должны радоваться, что не оказались с этим пером в суде, – мягко сказал он. – Успокойтесь, я не собираюсь вызывать вас свидетелем. Я бы не посмел этого сделать, когда вы в таком состоянии. Однако сейчас, между нами, признайтесь, что вы сфабриковали эту улику.

– Пожалуй, что так.

– Какого черта вы это сделали?

– Потому что Ансвелл виновен, – таков был его ответ.

И в этот момент я понял, кого мне напоминает выражение его глаз: точно с таким же взглядом угодившего в западню человека Джеймс Ансвелл отвечал на вопросы в зале суда. Слова доктора удивили даже Г. М. Продолжая смотреть на Спенсера Хьюма, он сделал жест, значения которого я не понял.

– Окно Иуды вам ни о чем не говорит? – настойчиво спросил он и снова как-то неопределенно махнул рукой.

Спенсер озадаченно за ним следил:

– Клянусь, что нет.

– Тогда выслушайте меня. У вас два пути. Вы можете исчезнуть или пойти сегодня в суд. Если Уолт Шторм отказался от вас как от свидетеля и у вас на самом деле есть медицинская справка, вас не смогут арестовать, разве что старина Рэнкин выйдет из себя, в чем я сильно сомневаюсь. На вашем месте я бы отправился в Олд-Бейли. Возможно, вы услышите там нечто весьма интересное, что заставит вас заговорить. Однако прежде вы должны узнать, где на самом деле застряли фрагменты пера. Их всего два: один – в лебедке арбалета, я его покажу на процессе; второй – в окне Иуды. Но предупреждаю: если я увижу, что все оборачивается против меня, то буду вынужден поставить вас на место свидетеля независимо от того, сколько проблем вы можете мне доставить. Впрочем, не думаю, что до этого дойдет. Больше сказать мне нечего – пора идти.

Мы вышли за ним из кабинета, оставив задумчивого Спенсера за столом, с отблесками угасающего камина на лице. Вчера в это же время мы впервые услышали про окно Иуды. Не пройдет и часа, как оно откроется перед нами во всей своей очевидности, простое и полезное, как буфет, хотя и несколько иных размеров, произведя фурор в зале судебных заседаний номер один. Однако в тот момент мы знали лишь, что комната, в которой произошло убийство, была заперта.

На улице Эвелин схватила Г. М. за руку.

– Вы, по крайней мере, можете ответить на один вопрос? – произнесла она сквозь зубы. – Небольшой вопрос, о котором я не подумала раньше…

– Так-так. Что за вопрос? – поинтересовался Г. М.

– Какой формы окно Иуды?

– Квадратное, – быстро ответил Г. М. – Осторожно, ступенька.

Глава шестнадцатая

«Я сам его покрасил…»

– …Только правду и ничего, кроме правды?

– Ага, – ответил свидетель.

Он не жевал жвачку, однако его подвижный рот и частые щелчки языком, которыми он сопровождал свои ответы, наводили на мысль, что он усердно этим занят. У него было узкое лицо, на котором сменяли друг друга простодушие и вызов, очень худая шея и копна волос цвета лакрицы. Желая подчеркнуть особенно важную мысль, он дергал головой в сторону, будто перебрасывал во рту невидимую жвачку, не отводя при этом серьезного взгляда от собеседника. Тенденция обращаться ко всем в зале, кроме Г. М., «ваша честь» выдавала, возможно, благоговейный трепет или же повадки юного коммуниста, заметные также в сурово поджатых губах и вызывающем галстуке с изображением серпа и молота.

Г. М. приступил к допросу.

– Ваше полное имя Гораций Карлайл Грэбелл и вы проживаете в доме номер восемьдесят пять по Бенджамин-стрит в Патни?[34]

– Точно, – согласился свидетель вызывающим голосом, обводя взглядом зал суда.

– Раньше вы работали в многоквартирном доме «Комнаты Дорси» на Дьюк-стрит, где проживал обвиняемый?

– Точно.

– Чем вы там занимались?

– Я был экстра-уборщиком.

– Каковы обязанности экстра-уборщика?

– Он вычищает разный мусор, который не по душе горничным. Жильцы вытряхивают пепельницы в корзины, разбрасывают где ни попадя старые бритвы и так далее – все это работа для экстра-уборщиков. Особенная нужда в них после вечеринок.

– Вы работали в доме примерно третьего января этого года?

– Точно в тот день, – поправил его Гораций Карлайл Грэбелл, дернув головой. – Точно в тот день я находился на работе.

– Хорошо. Вы были знакомы с покойным, мистером Хьюмом?

– Не имел чести быть представленным…

– Просто отвечайте на вопрос, – резко перебил его судья.

– Конечно, ваша честь, – быстро ответил свидетель, усердно двигая челюстью; его верхняя губа приподнялась, обнажив ряд зубов. – Я лишь хотел сказать, что однажды его встретил, и мы отлично поладили. Он дал мне десять фунтов, чтобы я никому не сказал, что он вор.

Уже неоднократно на этом процессе судебный стенографист имел полное право отпечатать слово «сенсация» в своем отчете. Сообщение Грэбелла, строго говоря, нельзя было назвать таковым, поскольку никто не понял, что он имеет в виду, однако сказанные будничным тоном его слова прозвучали очень весомо. Судья медленно снял очки и сложил на столе, внимательно глядя на свидетеля.

– Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? – спросил он.

– Еще как, ваша честь.

– Я лишь хотел убедиться. Продолжайте, сэр Генри.

– Мы попытаемся это установить, ваша честь, – прогрохотал Г. М. – Итак. Откуда вы могли знать покойного в лицо?

– Раньше я работал в другом месте – неподалеку. Каждое субботнее утро должен был относить кожаную сумку с недельной выручкой в Банке столицы и округов. Я служил кем-то вроде охранника, понимаете, сопровождал человека с сумкой, хотя надобности особой не было. Покойный, он-то ничего такого не делал, я имею в виду, не принимал деньги за конторкой или еще чего. Он лишь выходил из маленькой дверцы в дальнем углу и стоял, сложив руки за спиной, кивая мистеру Перкинсу, который приносил деньги, будто давал свое благословение.

– Сколько раз, по-вашему, вы его видели?

– Да разве сосчитаешь…

– Раз двенадцать?

– Больше, – покачал головой свидетель и свистнул через дырку в зубе, – примерно полгода каждую субботу.

– Где вы находились утром в пятницу, третьего января?

– Вытряхивал мусорную корзину в три-си, – быстро ответил Грэбелл. – Это квартира Ансвелла.

Он сунул кулак под подбородок, будто пытаясь поддержать падающую голову, и сделал дружелюбный жест в сторону подсудимого, после чего вновь принял торжественно-напыщенный вид.

– Где была корзина?

– На кухне.

– Дверь из кухни ведет в столовую?

– Как обычно, – согласился Грэбелл.

– В то утро дверь была закрыта?

– Да. Почти. Оставалась щелка.

– Расскажите, что вы там увидели и услышали.

– Ну, я работал довольно тихо и поэтому услышал, как дверь в столовую открылась – я имею в виду другую дверь, которая ведет в прихожую, – и подумал: «Вот так да!» – потому что мистера Ансвелла мы не ждали. Я заглянул в щелку и увидел, как в столовую вошел мужчина, двигаясь тихо и быстро. Я сразу понял, что он задумал неладное. Шторы в столовой были задернуты. Сначала он обстучал стены, как будто искал спрятанный сейф. Потом начал открывать дверцы буфета и наконец что-то достал из ящика; я не понял что, так как он стоял ко мне спиной. Затем мужчина подошел к окну и поднял штору, чтобы получше разглядеть предмет в руках, и я увидел, кто это был и что он достал.

– Кто это был?

– Покойный мистер Хьюм.

– И что он достал? – спросил Г. М., повышая голос.

– Пистолет капитана Ансвелла, тот, что лежит у вас на столе.

– Прошу передать его свидетелю. Посмотрите внимательно, вы уверены, что именно этот пистолет покойный взял утром пятницы из буфета?

– Он самый, – ответил свидетель, взглянув на серийный номер пистолета до того, как взять его в руки. Привычным жестом он вытащил обойму и тут же вогнал ее обратно, затем покрутил оружие в руках, напугав при этом женщину, сидевшую неподалеку на скамье присяжных. – Мне уже приходилось доставать эту обойму, когда одна вечеринка вышла из-под контроля.

– Что случилось после того, как вы узнали мистера Хьюма?

– Я не мог поверить глазам. Он достал небольшой блокнот и что-то там проверил, очень внимательно, после чего положил пистолет в карман. Тогда я решил, что с меня довольно, быстро открыл дверь и сказал: «Привет». Не очень-то вежливо, но ведь я обращался к вору. Изрядно его напугал, хотя он постарался не показать виду. Медленно повернулся ко мне, сложив руки за спиной и хмурясь, как Наполеон. «Вы знаете, кто я такой?» – спрашивает. Я отвечаю: «Я вас знаю, и знаю, что вы украли пистолет капитана Ансвелла». Он попросил меня не говорить ерунды, сказал, что это такая шутка. Только его тон был мне хорошо знаком, им часто пользуются благородные особы, когда натворили дел и стараются выйти сухими из воды. Думаю, мистер Хьюм понял, что я вижу его насквозь. Черт возьми, помню, как лорда Борфастли поймали врасплох с тузом, королем и валетом в жилетном кармане…

– Эту историю мы пропустим, – проговорил судья.

– Конечно, ваша честь. Я отвечаю: «Шутка или нет, только вам придется спуститься к управляющему и объяснить, зачем вам понадобился пистолет капитана Ансвелла». Тогда он сразу присмирел и говорит: «Ну хорошо. Вам известно, полагаю, с какой стороны хлеб маслом намазан?» А я ему: «Не могу знать, шеф, потому как никакого масла я в жизни не видал». Тогда он отвечает: «Будете держать рот на замке, и я дам вам фунт». Могу поспорить, в своем банке он так не разговаривал. Тогда я решил посмотреть, что он задумал: «То, что вы, шеф, предлагаете, всего лишь маргарин, на моем куске этого добра и так полно». – «Хорошо, – отвечает, – десять фунтов, и ни фунта больше». После чего он ушел – вместе с пистолетом.

– Вы взяли десять фунтов? – спросил судья.

– Да, ваша честь, – вызывающе ответил Грэбелл. – А что бы вы сделали на моем месте?

– Я не стану выносить суждение на этот счет, – отозвался судья Рэнкин. – Продолжайте, сэр Генри.

– Он ушел вместе с пистолетом, – Г. М. покивал головой. – Что вы сделали дальше?

– Я понял, что он задумал неладное, поэтому решил предупредить капитана Ансвелла.

– Вот как? Вы рассказали обо всем капитану Ансвеллу?

– Да. Я считал это своим долгом, хотя грош цена этому капитану.

– Когда вы его предупредили?

– Капитана не было в городе, однако он неожиданно появился на следующий день…

– Ага. Значит, он все-таки находился в Лондоне в вечер убийства, не так ли? – Г. М. помолчал, наблюдая, как свидетель двигает челюстями, будто пережевывая ответ. – Когда вы его встретили?

– В субботу, примерно в шесть десять вечера. Он подъехал на парковку для жильцов позади дома. Вокруг никого не было, так что я подошел к нему и сказал, что мистер Хьюм приходил днем раньше и украл его пистолет.

– Что он ответил?

– Он был удивлен. Постоял минутку, размышляя, а потом произнес: «Спасибо, вы очень помогли» – и дал мне полкроны. Потом опять сел в машину и уехал.

– Теперь послушай меня, сынок. Пистолет, найденный в кармане обвиняемого, – вот этот самый пистолет, который, как предполагали, он взял с собой, чтобы убить мистера Хьюма, – был на самом деле украден из квартиры самим мистером Хьюмом днем раньше? Верно?

– Даю голову на отсечение, все было именно так, – запальчиво произнес свидетель, высунувшись из кабинки навстречу указательному пальцу Г. М.

Тот же, услышав ответ, сел на свое место.

Грэбелл показал себя нахалом и пустомелей, однако его показания произвели изрядное впечатление. Теперь все ощущали, что назревает драка. Неприязнь между свидетелем и сэром Уолтером Штормом стала очевидна еще до того, как генеральный прокурор произнес первое слово. Каждый лондонец испытывает невольный трепет и глубокое уважение при виде алой мантии, которая смутно олицетворяет для него Империю и Закон, – нечто, уходящее корнями в далекое прошлое; возможно, поэтому Грэбелл проявил по отношению к судье смирение и покорность. Однако представители обвинения подобных чувств у него не вызывали. Уолтер Шторм казался ему, скорей, человеком, который желает его унизить. Грэбелл, должно быть, поглядывал на прокурора с тех пор, как зашел в кабинку, готовый ощетиниться в любой момент. Невольно надменный взгляд сэра Уолтера также не способствовал установлению мира.

– Э… Грэбелл. Вы сказали, что приняли от мистера Хьюма десять фунтов?

– Да.

– Вам кажется, это был достойный поступок?

– А вам кажется достойным с его стороны предложить мне эти деньги?

– По-моему, мы не обсуждаем здесь привычки мистера Хьюма…

– А стоило бы обсудить. Потому что из-за них этого бедолагу пытаются отправить на виселицу.

Генеральный прокурор, должно быть, принял весьма угрожающий вид, потому что свидетель немного отодвинулся вглубь кабинки.

– Вам известно, что такое неуважение к суду, Грэбелл?

– Да.

– Если вы не знаете, судья может вам это прояснить. Чтобы избежать неприятных последствий, должен сказать, что ваша обязанность – отвечать на мои вопросы, и только. Вы меня поняли?

Побледневший Грэбелл выглядел так, будто вот-вот сорвется с привязи, однако лишь дернул головой и ничего не сказал.

– Хорошо. Рад, что мы договорились. – Некоторое время сэр Уолтер наводил порядок на своем столе. – Из вашего поведения я сделал вывод, – продолжил он, искоса бросив долгий взгляд на присяжных, – что вы исповедуете учение Карла Маркса?

– Никогда о таком не слыхал.

– Вы коммунист?

– Может, и так.

– Еще не решили? А как насчет взятки от мистера Хьюма – вы ее получили или нет?

– Получил. А потом направился прямиком к капитану Ансвеллу и все ему рассказал.

– Понятно. Пытаетесь нас убедить в том, что «в бесчестье коренится ваша честь»?[35] Что вам можно доверять, потому что вы дважды не оправдали доверия?

– Чего вы ко мне привязались?! – воскликнул свидетель, затравленно глядя по сторонам.

– Вы сказали нам, что третьего января работали в «Комнатах Дорси» на Дьюк-стрит. Вы по-прежнему состоите у них в штате?

– Нет. Я… ушел.

– Почему?

Молчание.

– Вас уволили?

– Можно сказать и так.

– За что?

– Отвечайте на вопрос, – сказал судья резким тоном.

– У них было слишком много сотрудников, а я не ладил с управляющим.

– Управляющий дал вам рекомендации, когда вы уходили?

– Нет.

– Однако, если причина вашего увольнения была такой, как вы говорите, вам должны были выдать рекомендательное письмо.

Уолтер Шторм не был готов к появлению этого свидетеля и не располагал точными данными, но многолетний опыт безошибочно подсказывал ему, в какое место следует наносить удары.

– Вы сказали нам, что в пятницу утром, третьего января, вы «вытряхивали мусорную корзину» в квартире обвиняемого?

– Да.

– Как давно отсутствовали мистер Ансвелл и капитан Ансвелл?

– Примерно две недели.

– Примерно две недели. Зачем тогда было вытряхивать корзину, если в квартире давно никто не жил?

– Они могли вернуться в любой момент.

– Однако несколько минут назад вы сказали моему ученому коллеге, что никого не ждали. Разве нет?

– Рано или поздно корзину нужно было убрать.

– То есть этого ни разу не делали на протяжении двух недель?

– Нет… То есть…

– Не кажется ли вам, что корзину должны были убрать, как только жильцы покинули квартиру?

– Да, но я хотел убедиться, что это сделано. Послушайте, ваша честь…

– Далее вы сказали нам, – продолжал генеральный прокурор, опираясь обеими руками на стол и выставляя вперед плечи, – что делали свое дело очень тихо, а шторы на окнах были задернуты?

– Да.

– Вы привыкли чистить мусорную корзину в темноте?

– Послушайте! Я не обращал на это внимания…

– И почти беззвучно, чтобы никого не потревожить в пустой квартире? А что, если я предположу, что вы находились в квартире, если вообще там были, совсем не для того, чтобы вытряхивать мусорную корзину?

– Вы ошибетесь.

– Значит, вас там не было?

– Я там был, а вы мне слова не даете сказать. Говорю же, что старик Хьюм тоже туда явился и украл пистолет, хотите верьте, хотите нет!

– Давайте посмотрим, во что еще мы должны поверить. Если не ошибаюсь, в «Комнатах Дорси» работает швейцар?

– Да.

– Вы примете мое заявление, если я скажу, что швейцар был допрошен полицией и показал, что не видел никого похожего на покойного в «Комнатах Дорси» в пятницу или в любой другой день?

– Возможно, он поднялся по черной лестнице.

– Кто поднялся по черной лестнице?

– Мистер Хьюм. В любом случае именно так он и ушел, я сам видел.

– Вы доложили об этом полиции?

– Каким образом, если я уволился оттуда на следующий день?

– Вы уволились на следующий день?

– Мой испытательный срок – месяц – подходил к концу в ту субботу. К тому же я не знал, что это так уж важно.

– Очевидно, не знали. Вы не первый человек с весьма интересными взглядами на события, которые не казались ему важными раньше, однако внезапно показались важными теперь, – сухо произнес сэр Уолтер. – Может ли кто-нибудь подтвердить ваше заявление о том, что капитан Ансвелл находился в тот день на парковке?

– Никто, кроме самого капитана. Почему бы вам не спросить у него?

– Замечание свидетеля, – вмешался его честь судья Рэнкин суровым тоном, – хотя и неуместное, все-таки относится к делу. Присутствует ли Реджинальд Ансвелл на заседании? Учитывая тот факт, что часть показаний зависит от информации, которую может предоставить только он…

Г. М. вскочил на ноги и, как обычно, свирепо-учтиво произнес:

– Ваша честь, капитан Ансвелл появится здесь как свидетель защиты. Не стоит за ним посылать, ему давным-давно была отправлена повестка в суд. Мы проследим, чтобы он непременно явился, хотя сомневаюсь, что ему это сильно понравится.

– Что это значит? – шепотом спросила Эвелин. – Разве Реджинальд не говорил, что не собирается выступать свидетелем? Он не мог не знать о повестке. Ничего не понимаю!

Несомненно, то была очередная хитрость Г. М., который во всех обстоятельствах должен был оставаться хозяином положения – эдаким старым маэстро. Это все, что можно было утверждать наверняка.

– У меня к свидетелю больше вопросов нет, – отрывисто произнес сэр Уолтер Шторм.

– Я вызываю Джозефа Джорджа Шенкса, – сказал Г. М.

Пока Грэбелл покидал кабинку, уступая место Джозефу Джорджу Шенксу, представители обвинения устроили совещание. Они оказались в довольно щекотливой ситуации и должны были найти из нее выход. В том, что Джеймс Ансвелл стал жертвой недоразумения, что Хьюм задумал ловушку для Реджинальда, даже в том, что он украл у последнего пистолет, сомнений почти не осталось. Однако эти обстоятельства, несмотря на все сказанное, отнюдь не доказывали, что подсудимый был невиновен. Я вспомнил слова из заключительной речи знаменитого адвоката на другом сause célèbre[36]:

«Господа присяжные заседатели, бывают случаи, когда косвенные улики так же убедительны, как показания очевидцев. Если позволите, приведу один пример. Представьте себе комнату с одной дверью и закрытым окном, а также коридор снаружи. Человек проходит по коридору, входит в комнату и видит мужчину с пистолетом в руках, а на полу – мертвое тело: в данном случае косвенные улики будут весьма убедительны, если не сказать – неоспоримы».

У нас была точно такая же ситуация. Обвиняемого нашли в закрытой комнате. Косвенные улики были по-прежнему неоспоримы. Отправная точка всего процесса оставалась вне сомнений. Какие бы потери ни понесло обвинение, сэр Уолтер Шторм должен был закончить свое дело.

Голос Г. М. вывел меня из раздумий:

– Ваше имя Джозеф Джордж Шенкс и вы состоите разнорабочим в доме номер двенадцать по Гросвенор-стрит?

– Да, сэр, – ответил свидетель, приземистый человечек, столь сильно похожий на карликовую версию Джона Булля, что его воскресный костюм выглядел на нем весьма не к месту[37]. Из его шеи, подобно двум кинжалам, торчали острые углы воротника, из-за которых, казалось, он пытается держать голову как можно выше и старается говорить очень тихо.

– Сколько вы там работаете?

– Эм… – произнес свидетель, размышляя. – Думаю, лет шесть.

– В чем заключаются ваши обязанности?

– В основном содержать в порядке реквизит мистера Хьюма для стрельбы из лука, чинить что-то, если потребуется…

– Взгляните на эту стрелу, которой убили покойного, – (свидетель тщательно вытер руки о свои парадные штаны, прежде чем взять улику), – и скажите присяжным, доводилось ли вам видеть ее раньше.

– Ну-конечно-доводилось-сэр. Я сам крепил на нее перья. Прекрасно ее помню, краска на ней слегка темновата.

– Вы часто прикрепляли к стрелам особые перья, которые предпочитал покойный, и красили ведущие перья? Об этом нам сказал вчера мистер Флеминг.

– Да, все верно, сэр.

– Предположим, я покажу вам фрагмент пера, – продолжал Г. М. таким тоном, будто вступал в жаркий спор, – и попрошу вас определить, оторвался ли он от этого пера на стреле… Вы сможете это сделать?

– Думаю, что смогу, сэр. Ведь фрагмент должен подойти к перу.

– Должен. Однако сперва я задам еще один вопрос: вы обычно работали в небольшой мастерской в задней части сада, не так ли?

– Я вас ничуть не тороплю, сэр, – великодушно ответил свидетель. – Что вы спросили? Ах да, верно, там я и работал.

– Держал ли мистер Хьюм в мастерской арбалеты?

Шорохи и скрипы, волной прокатившиеся по залу, вызвали у Шенкса приятное чувство собственной важности. Он позволил себе расслабиться и положил локти на бортик кабинки. Однако, видимо почувствовав на себе чей-то строгий взгляд с галерки, осознал неуместность своей позы и поспешно выпрямился.

– Да, сэр, три арбалета. Весьма опасные штуки, скажу я вам.

– Где они хранились?

– В большой коробке, похожей на ящик с инструментами, под верстаком. – Свидетель моргнул, будто пытаясь сосредоточиться.

– Вы посещали мастерскую в воскресенье утром, пятого января, на следующий день после убийства?

– Да, сэр, несмотря на то что было воскресенье, я решил, учитывая…

– Вы заметили в мастерской какие-нибудь перемены?

– Заметил, сэр. Кто-то явно порылся в том ящике с инструментами, вернее, в коробке, которую я так называю. Она лежит прямо под верстаком, понимаете, сэр, и на ней всегда оседает много стружек и пыли, так что сразу видно, если ее кто-то открывал.

– Вы заглянули в нее?

– Да, сэр, конечно. Один из арбалетов исчез.

– Что вы сделали, когда обнаружили пропажу?

– Я сказал об этом мисс Мэри, но она ответила, чтобы я перестал волноваться о таких пустяках, учитывая обстоятельства. Так я и сделал.

– Вы могли бы опознать этот арбалет?

– Мог бы, сэр.

Г. М. сделал жест Лоллипоп, и та достала оружие, очень похожее на арбалет, которым Г. М. иллюстрировал вчера свое выступление. Пожалуй, этот был покороче, а передняя часть – шире; на прикладе стальными гвоздиками крепилась небольшая серебряная пластинка.

– Это тот самый арбалет? – спросил Г. М.

– Он самый, сэр. Здесь и гравировка на пластинке с именем мистера Хьюма.

– Посмотрите на зубчики лебедки, возможно, там что-то застряло. Ага, нашли, теперь достаньте этот предмет. Держите его так, чтобы присяжным было видно. Что это, по-вашему?

– Это кусок синего пера.

Сэр Уолтер Шторм поднялся на ноги. События давно перестали казаться ему забавными. Теперь он был серьезен, мрачен и чрезвычайно вежлив:

– Ваша честь, должны ли мы предположить, что перед нами тот самый, весьма загадочный фрагмент пера, о котором было задано так много вопросов?

– Только один кусок, ваша честь, – откликнулся Г. М. – Если его изучить, станет ясно, что не хватает еще одного фрагмента – примерно в полдюйма длиной. Мы предполагаем, что перед нами второй фрагмент, а всего их три. Третий еще нужно найти. – Он повернулся к свидетелю. – Можете ли вы точно установить, оторвался ли фрагмент, который вы держите в руке, от ведущего пера на этой стреле?

– Думаю, что могу, – ответил свидетель и снова моргнул.

– В таком случае посмотрите внимательно и сообщите нам, что вы решили.

Пока Шенкс склонялся над пером, прищурившись и ссутулив плечи, по залу опять разносились шорохи и шарканья ног: людям не сиделось на месте, многие пытались тайком приподняться, чтобы получше все разглядеть. Обвиняемый, который уже не выглядел таким уж потерянным, тоже внимательно следил за Шенксом, – казалось, он был не менее озадачен, чем все остальные.

– Все верно, сэр, – объявил Шенкс. – Это фрагмент от пера на стреле.

– Вы точно в этом уверены? Полагаю, легко обмануться, когда имеешь дело с небольшим кусочком пера, не так ли? Даже если это гусиное перо, выкрашенное специальной краской, можно ли установить, что фрагмент оторвался именно от нашей стрелы?

– С этим пером я абсолютно уверен, да, сэр. Я сам его покрасил. Смотрите: здесь осталось небольшое светлое пятно в форме вопросительного знака. Верхнюю часть мы видим, а точку и нижний хвостик – нет…

– Можете ли вы поклясться, – мягко проговорил Г. М., – в том, что фрагмент пера, который застрял в этом арбалете, является частью пера на стреле, что лежит перед вами?

– Могу, сэр.

– На данный момент, – сказал Г. М., – у меня все.

В движениях генерального прокурора, когда он поднимался с места, проглядывало нетерпение. Под его взглядом Шенкс явно занервничал.

– На этой стреле стоит дата: тысяча девятьсот тридцать четвертый год. Значит, тогда вы ее подготовили и покрасили?

– Да, сэр. Кажется, это было весной.

– Доводилось ли вам видеть ее вблизи с тех пор? Вот что я имею в виду: после победы на ежегодном состязании в тридцать четвертом году мистер Хьюм повесил стрелу в своем кабинете?

– Да, сэр.

– С тех пор вы ее не видели?

– Нет, сэр, пока этот джентльмен, – он кивнул в сторону Г. М., – не попросил меня взглянуть на стрелу месяц назад.

– Однако вы не смотрели на нее с тысячи девятьсот тридцать четвертого года?

– Верно, сэр.

– Предполагаю, что за эти годы вы изготовили для мистера Хьюма немало хороших стрел?

– Да, сэр.

– Сотни, возможно?

– Ну, сэр, это уж слишком.

– Попробуйте назвать примерное число. Правильно ли будет сказать, что вы изготовили с тех пор более сотни стрел?

– Да, сэр, полагаю, вы правы. Они часто бывали нужны.

– Понятно. «Они часто бывали нужны». Вы хотите сказать, что из всех стрел, которых за эти годы накопилось более сотни, вы безошибочно можете узнать ту, что покрасили в тысяча девятьсот тридцать четвертом году? Напоминаю, что вы находитесь под присягой.

Услышав это устрашающее напоминание, свидетель посмотрел на галерку, будто бы ища поддержки:

– Понимаете, сэр, это моя работа…

– Хорошо, допустим, – сказал генеральный прокурор, который уже добился нужного эффекта. – Теперь…

– Хочу все-таки уточнить, что я в этом вполне уверен.

– Однако поклясться вы не можете, хорошо. Теперь, – продолжал сэр Уолтер, поднимая со стола тонкую бумажку с отпечатанным текстом, – у меня здесь заявление обвиняемого, которое он сделал в полиции. Прошу вас, передайте его свидетелю. Мистер Шенкс, пожалуйста, прочитайте нам первый абзац.

Удивленный Шенкс машинально взял лист бумаги и некоторое время смотрел на него, растерянно моргая. Затем он принялся хлопать себя по карманам без особого, впрочем, результата, при этом затянувшаяся по его вине пауза терзала его все больше и больше, пока окончательно не расстроила.

– Никак не могу найти свои очки, сэр. Боюсь, что без них…

– Правильно ли я понимаю, – ответил генеральный прокурор, совершенно верно интерпретировав моргание свидетеля, – что без очков вы не способны прочитать заявление?

– Не то чтобы совсем не могу, сэр, просто…

– Однако вы смогли опознать стрелу, на которую наносили краску в тысяча девятьсот тридцать четвертом году? – спросил сэр Уолтер Шторм и опустился на свое место.

В этот раз Г. М. с грохотом поднялся для повторного допроса, готовый к открытой войне. Впрочем, он задал всего несколько коротких вопросов:

– Сколько раз Эйвори Хьюм побеждал в ежегодных состязаниях?

– Три раза, сэр.

– И каждый раз ваша стрела приносила ему специальный приз, не так ли?

– Да, сэр.

– Выходит, эти стрелы не просто одни из «более сотни стрел»? Это скорей особенные стрелы, памятные сувениры?

– Да, сэр.

– Мистер Хьюм показал вам эту стрелу или как-то иначе привлек к ней ваше внимание, когда победил в состязании?

– Да, сэр.

– Ха! – воскликнул Г. М., приподнимая свою мантию, чтобы подтянуть штаны. – Этого вполне достаточно. Нет-нет, не туда, сынок, там судейские места; сейчас вас проводят.

Он сел на место, подождал, пока Шенкса уведут со свидетельского места, и снова поднялся.

– Я вызываю Реджинальда Ансвелла, – сказал Г. М.

Глава семнадцатая

Окно открывается

Строго говоря, Реджинальд Ансвелл не находился под арестом: когда судебный исполнитель вел его на свидетельское место, он выглядел как свободный человек. Однако позади него я разглядел знакомую фигуру, имевшую зловеще-добродушный вид похитителя. Его имя некоторое время ускользало от меня, пока я не вспомнил – старший сержант Карстерс, человек, который обычно дежурил у входа в берлогу Г. М. на Уайтхолл.

По залу снова прошелестел знакомый ветерок – шепотки жадной до скандала толпы. Люди крутили головой, отыскивая Мэри Хьюм, но ее в зале не оказалось. Длинное скуластое лицо Реджинальда было бледным, но решительным. Помню, я сказал себе, что с этим парнем лучше держать ухо востро, что бы ни задумал Г. М. Впрочем, мое суждение, возможно, было продиктовано неприязнью, которую я почувствовал, глядя на его тщательно уложенные волнистые русые волосы и предельно хладнокровный вид – скорее второе, чем первое. Он произнес присягу четким, приятным голосом.

Казалось, Г. М. глубоко вздохнул, прежде чем произнести первое слово:

– Ваше имя Реджинальд Уэнтуорт Ансвелл; у вас нет постоянного места проживания, однако, находясь в Лондоне, вы останавливаетесь в «Комнатах Дорси» на Дьюк-стрит?

– Да.

– Хочу, чтобы вы понимали, – сказал Г. М., скрестив руки на груди, – что не обязаны отвечать на вопросы, которые могут послужить основанием для любых обвинений. – Он сделал паузу. – Следующий вопрос, однако, таковым не является. Когда полиция допрашивала вас по поводу передвижений в вечер четвертого января, вы сказали им всю правду?

– Нет, не всю.

– Вы готовы сказать ее теперь, под присягой?

– Готов, – ответил Реджинальд с неподдельной искренностью. В его глазах, однако, застыло сомнение – по-другому не скажешь.

– Рано вечером четвертого января вы находились в Лондоне?

– Да, я выехал из Рочестера и добрался до «Комнат Дорси» в самом начале седьмого.

Напряжение в зале стремительно нарастало, пожалуй затронув и Г. М., который наклонил голову набок и произнес:

– Во-от как? А я полагал, что вы приехали в десять минут седьмого.

– Прошу прощения, все-таки пораньше. На приборной панели моей машины есть часы, и я на них посмотрел.

– Вы собирались увидеться тем вечером с покойным?

– Да, я хотел нанести ему неофициальный визит.

– Вы встретили в «Комнатах Дорси» свидетеля Горация Грэбелла?

– Встретил.

– И он сообщил вам о том, что покойный побывал в вашей квартире в пятницу?

– Сообщил.

– Он сказал вам, что покойный взял ваш пистолет?

– Да.

– Что вы сделали потом?

– Мне это не понравилось, я не понимал, что происходит. Поэтому решил не ехать к мистеру Хьюму. Я снова сел за руль, немного покатался по округе и вскоре покинул город. Вернулся лишь… совсем недавно.

Г. М. стремительно опустился на свое место. Слова «совсем недавно» были сказаны с довольно любопытной интонацией, и Г. М., казалось, это уловил. Сэр Уолтер Шторм вскочил на ноги не менее быстро.

– Капитан Ансвелл, – произнес генеральный прокурор, – вы сообщили, что «немного покатались по округе и вскоре покинули город». Как долго вы катались?

– Примерно полчаса, может, чуть дольше.

– Целых полчаса?

– Да, мне нужно было подумать.

– Где именно вы ездили?

Молчание.

– Должен повторить вопрос: где именно вы ездили, капитан Ансвелл?

– Я поехал к дому мистера Хьюма на Гросвенор-стрит, – ответил свидетель.

Мы не сразу осознали, какие последствия могут иметь его слова. Даже генеральный прокурор, что бы ни было у него на уме, колебался, прежде чем продолжить допрос. Откровенность свидетеля, на мой взгляд, прекрасно подходила тому «обаятельному» Реджинальду Ансвеллу, с которым я познакомился вчера.

– Вы сказали, что поехали к дому мистера Хьюма?

– Да. Я надеялся, что вы не станете задавать мне этот вопрос. – Он бросил взгляд на обвиняемого, который не сводил с него глаз. – Я говорил им, что от меня ему пользы не будет, и считал, что не попал в список свидетелей.

– Не забывайте, что ваша обязанность – говорить правду. Зачем вы поехали к дому мистера Хьюма?

– Точно не знаю. Я не собирался заходить внутрь, просто хотел проехать мимо, посмотреть, что там происходит.

– Когда вы туда подъехали? – спросил генеральный прокурор, пожалуй впервые на процессе повысив голос в нетерпении узнать правду.

– В десять минут седьмого.

Судья быстро поднял голову:

– Одну минуту, сэр Уолтер… – Он остановил свои маленькие глазки на свидетеле. – Вы приехали туда ровно в то же время, что и обвиняемый?

– Да, ваша честь. Собственно говоря, я видел, как он вошел в дом.

Насколько мне известно, не существует единицы измерения неподвижности. Поэтому лишь скажу, что никогда не видел Г. М. таким застывшим, как в тот момент. Он сидел там, огромный в своей черной мантии, сжимая в руке карандаш, и, кажется, перестал даже дышать. Внезапно под Джеймсом Ансвеллом скрипнул стул. Обвиняемый сделал странный непонятный жест, как школьник на уроке, который хотел было поднять руку, но потом передумал.

– Что случилось дальше? – спросил генеральный прокурор.

– Я не знал, что делать. Пытался понять, что происходит и зачем Джим приехал к мистеру Хьюму. Когда мы виделись последний раз во Фроненде, он не говорил, что собирается сюда. Я пытался понять, связано ли это как-то со мной, ведь раньше я ухаживал за мисс Хьюм. Не собираюсь извиняться, – сказал свидетель, приосанившись, – за то, что сделал дальше. Мне было известно, что между домом мистера Хьюма и соседним находится узкий проход…

Сэр Уолтер Шторм (не могу об этом умолчать) вынужден был откашляться. Он уже не был прокурором, который ведет обычный или перекрестный допрос, – но лишь человеком, который пытается дознаться правды.

– Вы бывали раньше в доме, капитан Ансвелл?

– Пару раз, хотя с мистером Хьюмом никогда не встречался. Только с мисс Хьюм. Ее отец не одобрял нашей связи.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Я… я…

– Вы слышали сэра Уолтера, – произнес судья, спокойно глядя на свидетеля. – Рассказывайте дальше.

– Я много слышал о кабинете мистера Хьюма от его дочери и решил, что Джима будут принимать именно там. Я прошел по дорожке вдоль дома, ничего не планируя, клянусь вам; я лишь хотел оказаться рядом с ними. Вскоре я обнаружил несколько ступеней, что вели к двери со стеклянной панелью, прикрытой кружевной занавеской. По ту сторону находился коридор, в котором был вход в кабинет мистера Хьюма. Я посмотрел сквозь занавеску и увидел Джима и дворецкого, который стучался в дверь.

Бумаги на столе прокурора находились теперь в полном беспорядке, как будто их разметал сквозняк.

– Что случилось потом?

– Я… стал ждать.

– Ждать?

– За дверью. Не знал, что делать дальше.

– И долго вы ждали?

– С шести десяти или двенадцати до примерно половины седьмого или чуть позже, когда они ворвались в кабинет.

– И вы, – вопросил сэр Уолтер, тыча в свидетеля пальцем, – вы, как и все остальные, никому об этом не сообщили?

– Нет. Думаете, мне хотелось, чтобы кузена повесили?

– Это неподходящий ответ, – резко сказал судья.

– Прошу прощения, ваша честь. Я… скажу иначе: я боялся, как мои показания могут быть использованы.

Сэр Уолтер на мгновение опустил голову:

– Что вы увидели, находясь за дверью со стеклянной панелью?

– Я видел, как Дайер вышел из кабинета примерно в шесть пятнадцать. Как мисс Джордан подошла к двери примерно в половине седьмого и постучала. Затем я слышал, как вернулся Дайер и как мисс Джордан говорила ему, что в кабинете драка. И все остальное…

– Минутку. Между шестью пятнадцатью, когда Дайер покинул комнату, и половиной седьмого, когда мисс Джордан спустилась, вы заметили кого-нибудь возле кабинета?

– Нет.

– Вам хорошо была видна дверь?

– Да. В небольшом коридоре света нет, однако лампы в главном холле горели.

– С того места, где вы стояли, – дайте, пожалуйста, свидетелю план, – вам видны были окна кабинета?

– Да, они находились неподалеку от меня, слева, вот здесь.

– Кто-нибудь приближался в это время к окнам?

– Нет.

– Мог ли кто-то сделать это незаметно для вас?

– Нет. Извините. Полагаю, мне грозит наказание за то, что я не рассказал все это раньше…

Я сделал паузу, так как на процессе в этом месте тоже возник своего рода пробел. В тот день мы услышали показания парочки неожиданных свидетелей от защиты. Капитан Ансвелл оказался неожиданным свидетелем обвинения, который ловко набросил петлю на шею обвиняемого. Лицо Джеймса Ансвелла приобрело странный цвет, он не сводил со своего кузена рассеянного, недоуменного взгляда.

Во время этой паузы изменилось еще кое-что (возможно, лишь в моем предубежденном сознании). До тех пор бледный, с сурово поджатыми губами, Реджинальд говорил весьма вдохновенно (на свой тихий лад) и был очень убедителен. Он взял на себя роль, которой так не хватало этому делу, – роль очевидца, способного подтвердить косвенные улики. Однако после его последней фразы – «Полагаю, мне грозит наказание за то, что я не рассказал все это раньше…» – что-то изменилось. Ненадолго. Словно произошла осечка в работе механизма или на мгновение приоткрыли ставень, позволив заглянуть внутрь дома; а может быть, на свет показалось то клейкое лицемерие, которое уже сквозило раньше в его манере говорить. Я был уверен в одном: этот человек врет. Более того, он занял свидетельское место, заранее приготовив свою ложь, и ждал лишь случая, чтобы спровоцировать нападение Уолтера Шторма…

Конечно, Г. М. это знал. И значит, был к этому готов? Он сидел по-прежнему очень тихо, прижав кулаки к вискам. Впрочем, не имело значения, как слова свидетеля подействовали на Г. М., – важно, как они могли повлиять на присяжных заседателей.

– У меня больше нет вопросов, – сказал Уолтер Шторм в явном замешательстве.

Г. М поднялся, чтобы приступить к повторному допросу, который на самом деле был перекрестным допросом собственного свидетеля. И первые же его слова прозвучали в манере, к которой не прибегали в Олд-Бейли со времен судьи Арабина[38]. Они несли в себе угрозу и были сказаны с глубоким удовлетворением, от которого Г. М., казалось, подрос на целый фут.

– Я даю вам две секунды, – произнес он, – чтобы признаться в том, что вы пережили приступ белой горячки и все, сказанное вами, – ложь.

– Вы откажетесь от этих слов, сэр Генри, – откликнулся судья. – У вас есть право допрашивать свидетеля обо всем, что имеет отношение к показаниям, прозвучавшим во время перекрестного допроса сэра Уолтера, выражая свои мысли надлежащим образом.

– Как-будет-угодно-вашей-чести, – ответил Г. М. – Мое поведение станет понятным, когда я начну задавать вопросы… Капитан Ансвелл, вы не желаете отказаться от своих показаний?

– Нет, с какой стати?

– Что ж, – произнес Г. М. весьма беззаботным голосом, – значит, вы наблюдали события через стеклянную панель в двери?

– Да.

– Была ли дверь открыта?

– Нет, я не заходил внутрь.

– Понятно. Если не считать событий четвертого января, когда вы в последний раз посещали дом?

– Около года назад, должно быть.

– Ага, я так и думал. Разве вы не слышали вчера показаний Дайера о том, что дверь со стеклянной панелью заменили полгода назад на обычную? Если у вас есть сомнения на этот счет, можете взглянуть на отчет официальных лиц – он лежит на столе, среди улик. Что вы скажете на это?

Голос свидетеля, казалось, прозвучал из глубокой шахты:

– Дверь… возможно, была открыта…

– У меня все, – отрывисто бросил Г. М. – Ваша честь, прошу принять надлежащие меры, учитывая все, что мы здесь услышали.

Сказать, что случившееся явилось для всех потрясением, было бы слишком мягко. Из ниоткуда возник свидетель, который сумел подтвердить вину Джеймса Ансвелла, а спустя всего восемь секунд был уличен в лжесвидетельстве. Впрочем, не это было главным. Казалось, симпатии присяжных претерпели сложную химическую реакцию: я видел, как некоторые из них впервые смотрели на обвиняемого прямодушным взглядом, который, как известно, лежит в основе всякого сочувствия. Слово «подтасовка» витало в воздухе, будто произнесенное вслух. Даже если бы Г. М. заранее знал, что Реджинальд выкинет подобный номер, результат не мог бы быть лучше. Расположение к Джеймсу Ансвеллу охватило зал суда. Если бы Г. М. знал?..

– Вызывайте следующего свидетеля, сэр Генри, – спокойно произнес судья.

– Ваша честь, если у генерального прокурора не найдется возражений, я прошу вызвать повторно одного из свидетелей обвинения для опознания некоторых вещей, которые я хотел бы приобщить к делу. Мне необходим человек, проживающий в доме покойного, чье знакомство с этими вещами не вызовет сомнений.

– У меня возражений нет, ваша честь, – откликнулся сэр Уолтер Шторм, незаметно утирая лоб носовым платком.

– Что ж, хорошо. Свидетель находится в зале?

– Да, ваша честь. Я хотел бы пригласить Герберта Уильяма Дайера.

Не успели мы осознать очередной поворот этого дьявольского дела, как свидетельское место вновь занял дворецкий. Обвиняемый сидел очень прямо, глаза его блестели. Суровый Дайер, одетый с иголочки, как и вчера, разве что костюм его был чуть светлее, внимательно наклонил седую голову. Тем временем Лоллипоп успела разложить на столе несколько таинственных предметов, завернутых в коричневую бумагу. Первое, что сделал Г. М., – это развернул коричневый твидовый спортивный костюм. Мы с Эвелин обменялись взглядами.

– Вы видели этот костюм раньше? – спросил Г. М. – Пожалуйста, передайте ему сверток.

– Да, сэр, – ответил Дайер. – Это спортивный костюм доктора Спенсера Хьюма.

– Полагаю, вы вполне способны его опознать, раз доктора Хьюма нет поблизости. В вечер убийства вы искали именно этот костюм?

– Да.

– Теперь посмотрите, что лежит в правом кармане пиджака.

– Штемпельная подушечка и две резиновые печати, – ответил Дайер, демонстрируя свою находку.

– В вечер убийства вы искали эту подушечку?

– Да.

– Хорошо. У нас здесь и другие штуковины, – непринужденно произнес Г. М. – Чистое белье, турецкие тапочки и так далее. Мисс Джордан наверняка может все это опознать. Однако узнаете ли вы этот предмет?

На этот раз Г. М. извлек большой продолговатый чемодан из черной кожи с золотыми инициалами, выбитыми около ручки.

– Да, сэр, – ответил Дайер, сделав полшага назад. – Это несомненно чемодан доктора Хьюма, который мисс Джордан собрала в вечер… происшествия. Мы совсем о нем забыли; мисс Джордан серьезно заболела после всего, что случилось; а когда она спросила меня, что произошло с чемоданом, я не смог вспомнить. С тех пор я его не видел.

– Понятно. У меня есть еще одна вещь, которую только вы способны опознать. Посмотрите на этот хрустальный графин, внимательно изучите его крышку и прочее. Виски налит почти до краев, не хватает примерно двух порций. Вы видели этот графин раньше?

На минуту я подумал, что Г. М. взял вещдок, принадлежащий обвинению: графин был неотличим от того, который демонстрировал раньше сэр Уолтер Шторм. Очевидно, Дайер подумал о том же.

– Он выглядит… – произнес свидетель. – Он выглядит как графин, который мистер Хьюм держал в буфете. В точности… как тот…

– Конечно, так все и было задумано. Способны ли вы отличить, какой именно графин стоял в буфете?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Возьмите по графину в каждую руку. Вы можете поклясться, что мой графин, который вы держите в правой руке, не тот, что вы купили у «Хартли» на Риджент-стрит? И что улика в вашей левой руке не его копия, сделанная из более дешевого материала?

– Я не знаю, сэр.

– У меня больше нет вопросов.

После дворецкого показания дали три свидетеля, каждый не дольше пяти минут. Мистер Рирдон Хартли, глава фирмы «Хартли и сыновья», что на Риджент-стрит, подтвердил, что подлинный графин, который Г. М. называл своим, был куплен в его магазине для мистера Хьюма, а тот, что демонстрировало обвинение, – копия, приобретенная также Эйвори Хьюмом в пятницу днем, третьего января. Мистер Деннис Моретон, химик-аналитик, сообщил, что, изучив виски в графине Г. М., обнаружил сто двадцать гран брудина, производного от скополамина. Показания доктора Эштона Паркера, профессора прикладной криминологии из Манчестерского университета, оказались самыми наглядными.

– Я обследовал арбалет, принадлежащий, как мне сказали, Эйвори Хьюму. В желобке, что проходит по центру, в который помещаются снаряды, – вот здесь, – доктор Паркер указал пальцем, – с помощью микроскопа были обнаружены пятна, которые, как я установил, являются следами высохшей краски. Думаю, краска была стерта с деревянного снаряда во время сильного трения после выстрела. Анализ достаточно ясно показал, что краска представляет собой вещество, известное как «икс-лак»; эксклюзивные права на его продажу принадлежат компании «Хардиган», у которой покойный приобрел стрелу. Свои показания на этот счет я составил также в письменном виде.

Стрела была… любезно предоставлена мне детективом-инспектором Моттремом. Под микроскопом я увидел прерывистую линию, идущую вдоль древка, где краска была стерта.

В зубьях лебедки арбалета я обнаружил фрагмент синего пера, который сейчас перед вами. Я сравнил его со сломанным пером на стреле. Два фрагмента сошлись в единое целое, не хватает лишь небольшого кусочка, которого я не нашел. У меня с собой микрофотографические снимки обоих кусков, на которых они увеличены в десять раз. Место разлома пера видно очень ясно, и лично у меня нет ни малейших сомнений, что оба фрагмента принадлежат одному перу.

– По-вашему, из этого арбалета была выпущена стрела?

– Безусловно.

Его выступление прозвучало очень убедительно. Под перекрестным допросом доктор Паркер допустил теоретическую возможность научной ошибки, однако в остальном не уступил ни пяди.

– Я помню, ваша честь, – ответил Г. М. на вопрос судьи, – что до сих пор не объяснил, откуда у меня этот арбалет и другие предметы, а также не рассказал, куда подевался последний фрагмент пера. Сейчас мы это исправим. Вызываю Уильяма Кокрана.

– А это еще кто такой? – прошептала Эвелин.

Г. М. сказал как-то, что в присутствии Благочинного Рэнкина устроить переполох не легче, чем на шахматной доске, однако уровень любопытства в зале суда, казалось, вот-вот достигнет точки кипения. Способствовало этому и появление пожилого, скромно одетого мужчины, который спокойно произнес слова присяги.

– Ваше полное имя?

– Уильям Рат Кокран.

– Ваша профессия, мистер Кокран?

– Управляющий отделением камер хранения Паддингтонского вокзала на Большой западной железной дороге.

– Думаю, мы все знаем принцип работы камер хранения, – сказал Г. М., как обычно, на повышенных тонах, – однако я все-таки его напомню, на всякий случай. Если кто-то хочет оставить там сумку, пакет или что-нибудь еще, он передает свои вещи через прилавок и получает взамен квитанцию, по которой может потом забрать их обратно.

– Все верно.

– Вы можете назвать точный день и время, когда вещи были оставлены?

– Да, они указаны на квитке.

– Предположим, – произнес Г. М. с нажимом, – кто-то оставил вещи, а потом не пришел их забрать. Как поступают в таких случаях?

– Зависит от того, сколько времени они пролежали в камере. Когда за вещами долго не приходят, их перекладывают в специальное хранилище, созданное для этой цели. Через два месяца предметы могут быть выставлены на продажу, а выручка пойдет на нужды железной дороги; однако мы делаем все возможное, чтобы отыскать владельцев.

– Кто главный в вашем отделении?

– Я. Вернее сказать, оно под моим управлением.

– Приходил ли кто-нибудь к вам в офис третьего февраля этого года, чтобы задать вопросы о чемодане, оставленном в камере хранения в определенный день и час?

– Да, это были вы, – ответил свидетель с едва заметной улыбкой.

– Находился ли со мной еще кто-нибудь?

– Двое мужчин, теперь я с ними знаком, – доктор Паркер и мистер Шенкс.

– Через неделю после нашего посещения приходил ли другой человек, связанный с этим делом, который также наводил справки об этом чемодане?

– Да, мужчина, который представился как…

– Не важно, как он представился, – поспешно сказал Г. М. – Нас это не волнует. Что касается людей, которые пришли первыми, вы открыли чемодан в их присутствии?

– Да, и меня убедили, что чемодан принадлежит одному из них, – ответил Кокран, строго глядя на Г. М. – Весьма необычное содержимое чемодана было в точности описано, прежде чем я его открыл.

Г. М. указал на большой черный кожаный чемодан с инициалами доктора Спенсера Хьюма:

– Можете ли вы подтвердить, что это тот самый чемодан?

– Это он.

– Я хочу, чтобы вы также опознали предметы, которые находились внутри. Я буду показывать, а вы поднимайте их перед свидетелем. Это? – Он указал на спортивный костюм. – Да. Теперь это. – Ворох разнообразной одежды, включая пару аляповатых тапок из красной кожи. – Это? – подняли графин, который Г. М. приобщил к делу, – графин с отравленным виски, в котором не хватало двух порций напитка. – Это?

Сифон, тоже почти полный, не считая примерно двух дюймов. Потом настал черед пары тонких перчаток, с надписью «Эйвори Хьюм» несмываемыми чернилами. Затем свидетелю показали небольшую отвертку, два стакана и бутылочку с мятным настоем.

– И наконец, этот арбалет – он тоже находился в чемодане?

– Да, он как раз помещался внутри.

– В зубьях лебедки торчало синее перо?

– Да, вы обратили на него мое внимание. Это же перо показывали раньше в суде.

– Ага. В субботу вечером, четвертого января, кто-то пришел на вокзал и оставил этот чемодан в камере хранения?

– Да.

– Вы смогли бы, если возникнет необходимость, опознать этого человека?

– Один из моих сотрудников сказал, что запомнил его благодаря…

– Спасибо, у меня все.

Немного помедлив, сэр Уолтер Шторм приподнялся на стуле и произнес:

– Вопросов не имею.

По залу пронесся вздох облегчения. Судья Рэнкин, чья рука, казалось, не знает усталости, продолжал что-то записывать в тетради. Когда он остановился и поднял голову, Г. М. молча обозревал помещение.

– Ваша честь, у меня остался последний свидетель. Он поможет мне продемонстрировать, как убийца мог войти и выйти из закрытой комнаты.

– Боже мой, наконец-то, – прошептала Эвелин.

– Этот свидетель, – продолжал Г. М., задумчиво потирая лоб, – находился в зале с самого начала заседания. Проблема в том, что он не умеет говорить. Поэтому я вынужден кое-что пояснить. Если возникнут возражения, я могу сделать это во время заключительной речи. Однако, поскольку мои пояснения приведут к установлению некоторых фактов и к появлению еще одного доказательства, я прошу суд проявить терпение, ибо линия защиты без этого останется неполной.

– Мы не имеем возражений, ваша честь, – откликнулся сэр Уолтер.

Судья кивнул. Г. М. хранил молчание на протяжении, казалось, долгого времени.

– Я вижу инспектора Моттрема за столом солиситоров, – наконец сказал он, заставив Моттрема резко к нему обернуться. – Хочу попросить у него об одном одолжении: достать еще раз вещественное доказательство, принадлежащее обвинению. Нам демонстрировали раньше металлические ставни на окне и большую дубовую дверь. Пожалуйста, достаньте эту дверь еще раз…

Инспектор, как и прочие полицейские в зале, наверняка знаком с такой штукой, как окно Иуды. Предполагается, что подобные окошки бывают только в тюрьме на дверях камер – небольшие квадратные проемы, прикрытые задвижкой, через которые надзиратели могут незаметно проверять заключенных. В нашем деле такое окошко сыграло решающую роль.

– Я вас не понимаю, сэр Генри, – резко сказал судья. – В двери перед нами нет никакого «окна Иуды», как вы его называете.

– О, но ведь оно там есть… – ответил Г. М. – Ваша честь, окно Иуды имеется почти на каждой двери, если подумать. Ведь у дверей есть ручки. На нашей она весьма большая, на что я обращал внимание разных людей.

Если вы снимете ручку с этой двери – что вы найдете? Квадратный стержень, проходящий через квадратное отверстие, – совсем как на окне Иуды. С обеих сторон стержень крепится к ручкам с помощью небольших винтиков. Если протолкнуть все это вперед, откроется отверстие, в нашем случае, как мы увидим, площадью примерно в половину квадратного дюйма. Это довольно широкий проем, через который можно многое разглядеть; через минуту мы устроим для вас небольшую демонстрацию. Вот почему я возражал против того, что комната была запечатана.

Предположим, вы хотите все подготовить заранее, для этого нужно открутить ручку снаружи; помните, в чемодане, который был оставлен на Паддингтонском вокзале, лежала маленькая отвертка? Сейчас я попрошу инспектора это сделать. Ага! Теперь мы имеем квадратное отверстие, из которого торчит стержень. В нем остались дырочки от винтиков, и вы продеваете в одну из них крепкую длинную нитку и крепко ее завязываете вокруг стержня. Далее проталкиваете стержень пальцем, пока он не войдет в ручку на внутренней части двери. Теперь у нас есть только одна ручка – на другой стороне, – в которой торчит стержень; с вашей стороны нить обеспечивает натяжение. Всякий раз, когда вы захотите подтянуть ручку и стержень обратно, вам лишь нужно будет потянуть за эту нить. Вставить стержень во внутреннюю ручку не составит труда: он легко проскользнет по прямой линии и войдет в квадратный паз, когда достигнет окна Иуды. Как только он вошел, вы обрываете нитку, ставите наружную ручку обратно на стержень, закручиваете винтики… Все это предельно просто, однако дверь снова выглядит запечатанной.

Итак, мы предположили, что механизм с привязанной ниткой был подготовлен заранее. Теперь представим, что некто находится внутри комнаты, а дверь закрыта на засов. Вы снимаете наружную ручку, а человек внутри ничего не видит, пока внезапно не замечает, как дверная ручка с его стороны немного выдвигается вперед. Далее вы что-то говорите ему через дверь, а он пытается понять, какого… что именно здесь происходит. Он делает шаг к двери, наклоняется, как сделал бы всякий, кто хочет поближе взглянуть на ручку. В этот момент он представляет собой цель, которая находится всего в трех футах от стрелка, на расстоянии, с которого промахнуться невозможно…

– Ваша честь, – вскричал Уолтер Шторм, – мы предоставили защите свободу действий, однако должны возразить против последнего вывода…

– …Направив стрелу в отверстие, вы стреляете в свою жертву через окно Иуды.

В зале воцарилась оглушительная тишина, в центре которой застыл инспектор Моттрем, сжимая в руке отвертку.

– Ваша честь, – произнес Г. М. извиняющимся тоном, – я должен был это сказать, чтобы стало ясным то, что мы увидим дальше. Итак, эта дверь с вечера убийства находилась в ведении полиции. Никто не мог с ней ничего поделать, она осталась в точности такой, как была… Инспектор, вы отвинтили ручку от стержня? Хорошо. Теперь сообщите присяжным и его чести, что вы там видите.

– Пожалуйста, говорите громче, – попросил судья Рэнкин, – отсюда ничего не видно.

Голос инспектора Моттрема разнесся по залу в гробовой тишине. Вряд ли я когда-нибудь забуду, как он стоял там, освещенный мягким светом электрических ламп, с этими дубовыми панелями, вряд ли забуду и эту желтую мебель, и сидящих рядами людей, которые уже без стеснения поднимались со своих мест. Даже судейское племя, облаченное в белые парики и черные мантии, повскакивало со скамей, загораживая нам вид. В самом сердце всего этого беспорядка, будто в блеске прожектора под белым куполом Олд-Бейли, стоял инспектор Моттрем, переводя взгляд с отвертки на штифт и обратно.

– Ваша честь, – сказал он, – похоже, к стержню привязана и обмотана вокруг него черная нить.

Судья записал эти слова своим аккуратным почерком:

– Продолжайте, сэр Генри.

– Теперь, инспектор, – сказал Г. М., – надавите на стержень пальцем или отверткой, если так будет проще, чтобы весь механизм выдвинулся с другой стороны. Да, вот так. Мы хотим увидеть окно Иуды и… Так-так, вы что-то обнаружили? Что-то застрявшее в проеме?.. Скорей покажите нам!

Инспектор Моттрем выпрямился, изучая предмет, лежащий на его ладони.

– Похоже, – медленно проговорил он, – это небольшой фрагмент синего пера, примерно четверть дюйма в длину, треугольной формы; явно оторвался от чего-то…

Каждая доска деревянного пола, каждая скамья, каждый стул в зале, казалось, издали свой собственный, особый скрип. Эвелин рядом со мной, судорожно вздохнув, тяжело опустилась на стул.

– И на этом, ваша честь, – мягко проговорил Г. М., – предоставив для опознания последний фрагмент пера, мы завершаем опрос свидетелей со стороны защиты. Бах!

Глава восемнадцатая

Вердикт

16:15–16:32. Из заключительной речи адвоката, говорит сэр Генри Мерривейл.

– …Таким образом, до сих пор я пытался выделить и озвучить основные положения этого дела. Вам было сказано, и думаю, теперь вы в этом убедились, что обвиняемый оказался жертвой тщательно подготовленной ловушки. Вы слышали, что он и не думал брать с собой пистолет, направляясь в тот дом, так как собирался на встречу с человеком, которого более всех прочих хотел расположить к себе. Вы также услышали разнообразные показания, которые до того исказили все, что говорил обвиняемый в тот вечер, что лично я отныне стану относиться намного внимательнее к своим словам. Эту ловушку задумали и подготовили несколько человек; один из них выступал перед вами, замыслив недоброе – отправить своего кузена на виселицу. Об этом стоит помнить, когда вы пойдете обдумывать свой вердикт.

Однако пусть вами будет руководить не жалость или симпатия. Ваша задача – правосудие, обычная справедливость, это все, о чем я прошу. Итак, я утверждаю, что все наше дело зависит от двух предметов: от фрагмента пера и арбалета.

Обвинение просит вас поверить в то, что этот человек – без какого-либо мотива – внезапно схватил стрелу, что висела на стене, и заколол Эйвори Хьюма. Перед нами простейший случай, в котором все решает ответ на простой вопрос: сделал он это или нет? Если он это сделал, то он виновен. Если нет, тогда он, очевидно, невиновен.

Сначала поговорим о пере. Когда Дайер вышел из кабинета, оставив обвиняемого наедине с Эйвори Хьюмом, перо находилось на стреле – целое и невредимое. Этот простой факт никем не был оспорен, с ним согласился даже генеральный прокурор. Когда засов был отодвинут и Дайер с мистером Флемингом вошли в комнату, половина пера со стрелы исчезла. Они обыскали помещение, но пера не нашли (опять же – простой факт). Инспектор Моттрем тоже устроил обыск, и с тем же результатом (снова простой факт). Все это время, как вы помните, обвиняемый не покидал комнаты.

Где же находилось перо? Единственное предположение, которое могло прийти в голову полицейским, – его случайно унес с собой на одежде обвиняемый. Я утверждаю, что это было невозможно, и на то есть две причины. Во-первых, как вы могли убедиться, двое человек не способны сломать перо во время борьбы; следовательно, никакой борьбы и не было – один этот факт мало чего оставляет от обвинений. Во-вторых, и это даже важнее, мы узнали, что перо на самом деле осталось в комнате.

Вы слышали показания управляющего отделением камер хранения Паддингтона о том, что некто – не обвиняемый – оставил там чемодан ранним вечером четвертого января. (В любом случае обвиняемый не мог никуда отлучиться, так как находился под наблюдением начиная с того момента, когда был обнаружен в комнате с телом.) В чемодане лежал арбалет, который вы видели. В зубчиках его лебедки застряла часть недостающего фрагмента пера.

Полагаю, нет сомнений в том, что фрагмент принадлежит перу на стреле. Вы видели микрофотографии, на которых можно было сравнить каждую деталь; также вы слышали, как человек, который прикреплял перья к стреле, опознал недостающий фрагмент. Короче говоря, как и во всех остальных случаях, вы все видели сами и сделали необходимые выводы. Как же фрагмент пера там оказался и как это согласуется с теорией, по которой обвиняемый схватил стрелу со стены и использовал ее в качестве ножа? Об этом вам надлежит хорошенько подумать. Даже если предположить, что он был способен заколоть покойного, остается много такого, чего он сделать никак не мог, утверждаю это, положа руку на сердце. У него не хватило бы сил разломать перо; он никак не мог засунуть один фрагмент пера в зубья лебедки арбалета; и он, безусловно, не имел возможности положить сей аппарат в чемодан доктора Хьюма; ведь чемодан, если помните, даже не был собран и находился на втором этаже до половины седьмого.

Кстати, о чемодане. Я считаю, что этот предмет сам по себе полностью оправдывает обвиняемого. Не берусь утверждать, что мисс Джордан, собирая вещи на выходные, упаковала арбалет вместе с запонками и тапочками. Нет, я лишь хочу сказать, что чемодан был брошен в холле и кто-то им воспользовался. Однако какое отношение он имеет к подсудимому? Чемодан был собран и спущен в холл в половине седьмого. С этого момента и до того, как трое свидетелей вошли в кабинет, он находился на виду. Покидал ли обвиняемый кабинет? Не покидал. Вы часто об этом слышали, особенно со стороны обвинения. Приближался ли он к чемодану для того, чтобы положить в него арбалет, графин или что-нибудь еще (все это, предполагаю, лежало пока где-то в другом месте)? Короче говоря, имеет ли обвиняемый хоть какое-либо отношение к чемодану? Нет! Он не мог его видеть до преступления и уж точно не видел его после.

А теперь, гори все огнем – Хуррум! – господа присяжные заседатели, хочу обратить ваше внимание на другой момент. Часть пропавшего пера обнаружилась в чемодане, который, как мы решили, не был доставлен призраком Джеймса Ансвелла на Паддингтонский вокзал. Однако существует еще один фрагмент того же пера, и вы знаете, где он находился все это время. Вы сами его там видели – в окне Иуды, как я решил называть это место удобства ради. Опять возникает тот же вопрос: как присутствие этого фрагмента в окне Иуды вяжется с теорией о том, что подсудимый использовал стрелу как нож?

Никак. Однако перо находилось там и, несомненно, попало туда во время убийства. Инспектор Моттрем забрал в тот вечер дверь к себе в участок, где она с тех пор и хранилась. С момента обнаружения тела и до того, как инспектор забрал дверь, в кабинете все время кто-то был, значит перо могло оказаться в окне Иуды только во время убийства. Несколько минут назад вы слышали показания профессора Паркера; он опознал этот кусок пера как последний недостающий фрагмент и сообщил, почему он сделал такие выводы. Как же мой ученый коллега объяснит появление фрагмента пера в таком месте? Хочу отметить, что я не желаю насмешничать над представителями обвинения, которые добросовестно вели это дело, храня объективность в отношении подсудимого и предоставляя защите всю свободу, на которую мы могли рассчитывать. Но что я могу сказать? Подумайте сами, насколько нелепым выглядит предположение о том, что Джеймс Ансвелл в бешенстве прикончил Эйвори Хьюма и в это же время кусочек пера от стрелы попал в отверстие за дверной ручкой. Можете ли вы придумать способ, сколь угодно оригинальный, который не показался бы смехотворным?

Итак, вы услышали достаточно причин, по которым обвиняемый не мог приблизиться ни к арбалету, ни к чемодану. Впрочем, никто и не утверждал, что он к ним приближался. То же самое относится к фрагменту пера и нити на стержне. Думаю, вы согласитесь со мной, что это нехитрое приспособление было подготовлено заранее, однако Ансвелл никогда прежде не бывал в доме. Механизм управлялся исключительно снаружи комнаты и предназначался для того, чтобы вытолкнуть ручку, действуя с другой стороны, однако Ансвелл находился внутри, а дверь была заперта на засов. Как я сказал, невозможно связать обвиняемого с этими уликами, не впадая в нелепицу, и чем больше вы станете об этом думать, тем очевиднее все это вам покажется, иначе вы просто сборище тугод… иначе вы не те мудрые английские присяжные заседатели, каковыми я вас считаю.

Итак, перо находилось там. Оно туда каким-то образом попало – обычно в таких местах перья не торчат. Рискну предположить, что, вернувшись сегодня вечером к себе и открутив ручки от всех дверей в доме, а потом пройдя по своей улице и сняв все дверные ручки у соседей, вы не найдете ни одного пера ни в одном окне Иуды. Осмелюсь пойти на еще больший риск и скажу, что существует лишь один набор обстоятельств, при которых в окне Иуды можно найти и перо, и механизм с ниткой. Сорванная со стены стрела не имеет к этому никакого отношения, если не считать возможности использовать одурманенного наркотиком человека в роли козла отпущения. Я уже намекал на эти обстоятельства раньше: некто, стоящий за дверью, запертой на засов, выпустил стрелу в сердце Эйвори Хьюма, стреляя почти в упор.

С вашего позволения, я постараюсь описать вам, каким образом преступление было совершено, и показать, как известные нам факты поддерживают мою версию событий, опровергая версию обвинения.

Однако прежде я чувствую себя обязанным вернуться к одному обстоятельству. Невозможно игнорировать жука на носу и необъяснимое заявление в зале суда. Господа присяжные заседатели, вчера днем вы услышали, как обвиняемый произнес вопиющую ложь, – он солгал единственный раз на этом процессе, признав свою вину. Тот факт, что он не находился тогда под присягой, возможно, и склонил вас к мысли, что он говорит правду. Теперь вам известно, почему он сделал это признание. Вероятно, его не волновал тот факт, что он выносит себе приговор, – другие усердно трудились над этим без его участия. Вам решать, является ли его признание хорошим или дурным поступком. Теперь я имею право встать и обвинить своего клиента во лжи, потому что он сказал, что заколол Эйвори Хьюма стрелой, перо от которой порвалось во время борьбы. Вы не можете и не имеете права вынести обвинительный приговор, если не верите этому утверждению. Однако вы не можете и не имеете права ему поверить, и я объясню почему.

Господа присяжные заседатели, вот как, по нашему мнению, было на самом деле совершенно это преступление…

16:32–16:55. Из заключительной речи прокурора, говорит сэр Уолтер Шторм.

– …Так что моему ученому коллеге нечего бояться. Я скажу вам то, что, возможно, намеревался сообщить в своей речи его честь судья: если показания со стороны обвинения показались вам неубедительными, значит со своей задачей мы не справились, и ваш долг – оправдать обвиняемого. Не думаю, что кто-нибудь из вас может заблуждаться на этот счет, особенно после моей вступительной речи. Обязанность доказать вину лежит на плечах обвинения, и я всегда стараюсь об этом помнить, представляя дело присяжным заседателям.

Однако моя обязанность также состоит в том, чтобы собирать и демонстрировать убедительные факты, которые свидетельствуют против обвиняемого. Я перечислил эти факты во время вступительной речи и неоднократно говорил о них во время всего процесса. Теперь я спрашиваю вас: если отбросить в сторону чувства, сколько из этих фактов было на самом деле исправлено или опровергнуто?

Мой ученый коллега сделал достойную и весьма интересную попытку по-своему их объяснить, однако должен признать, у него это не получилось.

Что мы имеем в остатке? Обвиняемый был найден с заряженным пистолетом в кармане. Он отрицает, что взял его с собой из дома; кто может подтвердить его слова? Свидетель Грэбелл, чьи манеры вы могли оценить во время моего допроса. Получается, только он видел покойного в «Комнатах Дорси» в пятницу утром. Как мог посторонний пробраться туда никем не замеченный? Откуда у него ключи от квартиры обвиняемого? Почему, собственно говоря, Грэбелл вытряхивал в темноте корзину, которую, по его же словам, почистили две недели назад? Понятия Грэбелла о чести и честности вызывают сомнения, а он остается единственным свидетелем по данному вопросу. Кто еще мог дать, пусть косвенное, подтверждение того, что Эйвори Хьюм украл пистолет? Только Реджинальд Ансвелл. Однако здесь, должен признаться, я ступаю на зыбкую почву. Господа присяжные заседатели, скажу честно: когда он рассказал нам историю, которая должна была подтвердить виновность подсудимого, я ему не поверил. Он появился здесь как свидетель защиты, и я ему не поверил. Вам решать, воспользовался ли его словами мой ученый коллега в своих целях, – мы его примеру не последуем и не станем опираться на ложные показания, будь они сделаны со стороны защиты или обвинения. При этом Реджинальд Ансвелл – тот самый свидетель, который беседовал с Грэбеллом о пистолете. Если мы узнали, что свидетель солгал во второй половине своих показаний, должны ли мы поверить в искренность первой?

Если обвиняемый все же взял с собой пистолет, направляясь в гости к мистеру Хьюму, то он задумал свое преступление заранее. Я полагаю, так оно и было.

Какие факты у нас остаются? Отпечатки пальцев на стреле. Такого рода улики сложно опровергнуть. Они определенно свидетельствуют о том, что обвиняемый касался стрелы независимо от того, прав или нет мой ученый коллега, предполагая, что кто-то поместил руку обвиняемого на стрелу, пока тот находился без сознания.

Какие улики подтверждают его обморок, его отравление, на которых основываются все дальнейшие рассуждения об отпечатках? Если вы откажетесь поверить в то, что обвиняемого отравили, то отпечатки пальцев станут решающим доказательством его вины. Каковы же улики? Графин, наполненный отравленным виски, идентичный тому, что находился в комнате, был найден в чемодане, который оставили в камере хранения на Паддингтонском вокзале, вместе с сифоном, в котором не хватает некоторого количества содовой. Не сомневаюсь, что в Лондоне можно отыскать множество похожих графинов; однако что мне хотелось бы увидеть, так это убедительное доказательство того, что обвиняемый вообще пил виски, отравленный или нет. Напротив, вы слышали мнение полицейского врача, который сказал, что обвиняемый не принимал никаких наркотиков. Справедливости ради должен заметить, что свидетель, который мог подтвердить это мнение, доктор Спенсер Хьюм, исчез (по непонятной нам причине); мы, однако, не можем утверждать, что его исчезновение как-то связано с делом, пока не услышим его показаний. Это то, что я называю фактами.

Несмотря на разнообразные выпады против доктора Стокинга, я по-прежнему считаю, что к показаниям врача с многолетним опытом работы в больнице Святого Прейда не стоит относиться легкомысленно.

Какие еще факты мы имеем? Показания Дайера о словах, сказанных обвиняемым покойному: «Я пришел сюда не для того, чтобы совершить убийство, разве что это будет абсолютно необходимо». Теперь эта фраза, как на том настаивает мой ученый коллега, претерпела некоторую поправку со стороны обвиняемого; в нее добавились слова «Я пришел сюда не для того, чтобы красть ложки». Обратите внимание, что остальные показания Дайера были приняты моим ученым коллегой, можно сказать, с удовольствием, так как большая часть доказательств защиты основывается на словах дворецкого. Значит, мы должны поверить, что Дайер из тех свидетелей, которые говорят правду в час дня и врут в пять минут второго?

Господа присяжные заседатели, теперь вы понимаете, под каким углом я прошу вас взглянуть на это дело. Прояснив это, позвольте еще раз пройтись по всем уликам с самого начала, от факта к факту, от события к событию…

…Приводит нас к концу этой истории. Теперь что касается арбалета и трех фрагментов пера – эти улики стали весьма серьезным ударом по обвинению, о котором нас не предупредили заранее. Разумеется, вполне законно представлять улики без предупреждения; у защиты были все основания так поступить, хотя обвинение обычно заблаговременно информирует защиту о том, какой линии будет придерживаться во время заседания. Итак, что касается арбалета и трех кусочков пера, у меня нет ни желания, ни намерений это комментировать. Как фрагмент пера – если он действительно оторвался со стрелы, которая лежит перед вами, – как этот любопытный фрагмент угодил в отверстие дверной ручки, я не знаю. Как другая часть пера – с той же оговоркой – попала в зубья лебедки арбалета, я тоже, честное слово, не знаю. «Они там», – говорю я, и больше мне сказать нечего. Если вам кажется, что эти факты говорят в пользу обвиняемого, ваш долг учитывать их при вынесении вердикта. Вы не имеете права осудить этого человека, пока у вас не останется ни малейших сомнений в том, что все факты и улики, изложенные нами, неоспоримо указывают на его виновность. Разумеется, последнее слово остается за его честью; и я уверен, что он скажет вам…

16:55–17:00. Из заключительной речи судьи Рэнкина.

…и перед нами, господа присяжные заседатели, дело, построенное на косвенных уликах. Чтобы понять ценность такой улики, следует задать вопрос: исключает ли она все другие разумные вероятности? Или, говоря строже: исключает ли она все другие теории и вероятности? Если у вас нет абсолютной уверенности в вине подсудимого, вы не сможете вынести приговор при отсутствии разумных оснований для сомнения. Закон в этом отношении прост и ясен как божий день. Человек не может быть обвинен, особенно в убийстве, на основании одних лишь вероятностей: разве что, собранные вместе, они приводят к разумной уверенности в его вине. Во всех остальных случаях обвинения с него должны быть сняты. Вопрос не в том, кто совершил преступление, а в том, совершил ли его обвиняемый. Вы слышали показания свидетелей, слышали достаточно подробное описание всего дела от прокурора и адвоката, моя же цель – сделать краткий обзор всех доказательств, представленных ранее. О фактах здесь судите вы, а не я. Прошу помнить об этом, когда вам покажется, что я упускаю что-то из виду или, напротив, излишне подчеркиваю определенные обстоятельства, опровергая тем самым ваше мнение, к которому вы успели прийти.

Давайте рассмотрим так называемые релевантные факты с самого начала. В первые минуты заседания было сказано много слов о манере поведения обвиняемого. В суде разрешено давать показания о том, как человек выглядел и как себя вел: казался ли он счастливым, возбужденным и так далее. Вам, следовательно, надлежит внимательно отнестись к показаниям на этот счет. Однако должен заметить, что не стоит придавать слишком большое значение подобным заявлениям. Думаю, вам хорошо известно, что и в обычной жизни такого рода оценки доверия не вызывают. Пытаясь оценить поведение других людей, вы допускаете, что их реакция на события – трагические, странные или даже банальные – должна быть такой же, как у вас; полагаю, нет нужды рассказывать вам об опасности подобных допущений. Если перейти теперь к фактам, которые были изложены ранее…

…Поэтому я считаю, что в этом деле важны не столько факты, сколько их интерпретация. Учебник по арифметике не может состоять из одних лишь ответов. Дело, подобное этому, не может состоять из одних событий, без объяснения их причин – именно о причинах ведутся здесь споры. Вы должны прийти к решению насчет двух важных обстоятельств: во-первых, действительно ли Эйвори Хьюм задумал опоить капитана Ансвелла, инсценировать его нападение на собственную персону и заключить его под стражу как сумасшедшего; во-вторых, правда ли, что за капитана Ансвелла ошибочно приняли обвиняемого.

Я уже сообщил вам, что, на мой взгляд, улики говорят в пользу обоих предположений. Вы слышали показания доктора Питера Куили, сотрудника Всемирной медицинской ассоциации; он подслушал разговор покойного о том, как тот собирается завладеть пистолетом капитана Ансвелла, пригласить его к себе, подмешать в виски с содовой брудин, избавиться от улик, создать видимость борьбы, оставить отпечатки пальцев капитана Ансвелла на стреле и, наконец, положить пистолет к нему в карман. Это дополнительное доказательство кажется мне вполне убедительным. Верите ли вы, что все произошло именно так? Если нет – таково ваше мнение, и на него вы должны опираться. А если верите, то всякие разговоры о «фактах» лишь запутают дело.

Хотел ли покойный, чтобы пистолет был обнаружен в кармане его гостя? Если ответ положительный, думаю, мы не можем использовать этот «факт» против обвиняемого. Если покойный в самом деле замышлял отравить виски, а потом избавиться от всех улик, то обвиняемый не виноват в том, что этот план удался. Если покойный задумал оставить отпечатки своей жертвы на стреле – и вы полагаете, что ему это удалось, – то нет ничего удивительного в том, что они там оказались. Приведу пример: если А обвиняют в том, что он украл бумажник у Б и этот бумажник находят в кармане у А, то этот факт ничего не будет стоить, если вы уверены, что туда его положил некто В.

Должен признаться, в этой истории я не нахожу у обвиняемого мотива для убийства. Все, что нам было предложено в этом плане, – это неприязнь к нему со стороны мистера Хьюма. Однако, если верить тому, что я вам сказал, неприязни не существовало. Без мотива, без оружия обвиняемый приехал в гости. Вы слышали показания о борьбе в кабинете; советую отнестись к ним с предельной осторожностью. Должен также заметить, что если каждое обстоятельство, поведанное с помощью косвенных улик, доказывает одновременно и виновность и невиновность подсудимого, то дальнейшее умножение подобных обстоятельств не приблизит вас к выводам о его виновности.

Возьмем, к примеру, показания первого свидетеля…

…И наконец, господа присяжные заседатели, мы подходим к самому важному вопросу, ответ на который станет решающим для вашего вердикта: был ли покойный убит стрелой, которую держал в своей руке обвиняемый.

Если обвиняемый взял стрелу и умышленно заколол ею человека, то он виновен в убийстве. С одной стороны, у вас имеются отпечатки его пальцев на стреле, а также закрытые изнутри дверь и окна. С другой стороны, вы слышали показания, о которых я уже упоминал, а также альтернативную версию того, что произошло. Вам сказали, что, когда обвиняемый остался наедине с мистером Хьюмом, ведущее перо на стреле было целым и невредимым. Однако во время обыска комнаты сразу после обнаружения тела фрагмент этого же пера, примерно полтора дюйма в длину, пропал. Ни мистер Флеминг, ни Дайер, ни инспектор Моттрем его не нашли. Обвинение предположило, что оно прицепилось к одежде подсудимого.

Перед нами теперь стоит вопрос: что произошло с утерянным фрагментом пера? Его можно сформулировать аккуратнее: являются ли два фрагмента пера, показанные нам защитой, один, найденный на арбалете, другой – на дверной ручке, частью пера со стрелы, которой совершили убийство? Если ваш ответ отрицательный, если вы решите, что ни один из этих кусочков не имеет отношения к стреле, то о них можно попросту забыть. Обстоятельства, при которых они были найдены, безусловно любопытны, однако нас они совершенно не волнуют. С другой стороны, если вы придете к выводу, что один или оба фрагмента оторвались от пера на стреле, то сам этот факт уже станет вполне разумным основанием для того, чтобы усомниться в виновности подсудимого.

Мне не вполне понятно, какое положение занимает в этом вопросе обвинение. В своих записях я нашел их предположение, что первый фрагмент пера, который был найден на арбалете, не имеет никакого отношения к перу на стреле; однако никаких дальнейших пояснений на этот счет не последовало. Давайте рассмотрим это обстоятельство в том виде, в котором оно было нам представлено, и поглядим, не приведет ли это нас к неоспоримому выводу о том, что…

17:20–17:26. Из протокола стенографиста мистера Джона Кейса.

Присяжные заседатели вернулись в зал после шестиминутного совещания.

Секретарь суда. Господа присяжные заседатели, пришли ли вы к согласию относительно вердикта?

Старшина присяжных. Да.

Секретарь суда. Признаете ли вы обвиняемого виновным или невиновным в совершении убийства?

Старшина присяжных. Невиновным.

Секретарь суда. Вы говорите «невиновным», выражая при этом мнение всех присяжных заседателей?

Старшина присяжных. Да.

Его честь судья Рэнкин. Джеймс Кеплон Ансвелл, присяжные заседатели, рассмотрев обстоятельства дела, признали вас невиновным. Я также согласен с этим вердиктом. Мне остается лишь объявить вам, что отныне вы свободный человек, и пожелать счастливого пути.

Обвиняемый отпущен на свободу.

Заметки.

Широкая ухмылка на лице генерального прокурора, – кажется, он доволен вердиктом. Старик Мерривейл беснуется и яростно сыпет проклятьями; не понимаю почему: его клиента только что оправдали. Обвиняемому отдали его шляпу, – кажется, он не может найти выход. Люди напирают на него, среди них та девушка. (???) На галерке сходят с ума, «и даже тосканские полки едва удержались от рукоплесканий»[39].

17:45. Из летописи Олд-Бейли.

В зале судебных заседаний номер один гасили свет. Два охранника, без своих шлемов совсем непохожие на полицейских, остались одни посреди опустевшего школьного класса. За дверями постепенно затихало шарканье сотен ног, порождая смутное эхо. По стеклянной крыше размеренно стучал дождь – теперь его было отчетливо слышно. Раздался щелчок, и ряд лампочек, скрытый под карнизом, погас, затемнив дубовые панели и светлый купол. Еще два щелчка, и помещение почти погрузилось во тьму. Звук дождя теперь казался громче, как и шаги охранников по ненадежному деревянному паркету; их головы напоминали парящие в воздухе тени. В полумраке едва виднелись высокие острые спинки судейских кресел и тусклая позолота Меча Государства. Один из охранников со скрипом распахнул дверь, когда второй внезапно произнес:

– Эй, погоди-ка. – Его голос многократно отражался от невидимых стен. – Здесь кто-то остался.

– Привидение увидел?

– Нет, правда. Сидит вон там, позади скамьи подсудимых. Эй!

В здании, построенном на костях Ньюгейта[40], несложно было увидеть привидение. В темно-сером свете на самом краю скамьи застыла фигура. Она не шевельнулась даже в ответ на разбуженное охранником эхо. Тот направился к загадочному силуэту тяжелой походкой.

– Послушайте, – проговорил охранник тоном, который можно было назвать снисходительным нетерпением, – вам придется…

Сгорбленная фигура произнесла, не поднимая головы:

– Не уверена, что могу подняться. Я кое-что выпила.

– Кое-что выпили?

– Какое-то дезинфицирующее средство. Думала, что справлюсь, но не смогла… Чувствую себя ужасно. Вы не могли бы отвезти меня в больницу?

– Джо! – резко крикнул охранник. – Иди помоги мне.

– Дело в том, что это я его убила. Поэтому и проглотила ту гадость.

– Убили кого, мэм?

– Бедного Эйвори. Мне так жаль… С самого начала я об этом жалела. Мне хотелось умереть, только без боли. Меня зовут Амелия Джордан.

Эпилог

Что случилось на самом деле

– Я лишь хочу сказать, – произнесла Эвелин, – что речь генерального прокурора показалась мне самой убедительной из всех. До последней минуты я боялась, что он выиграет дело. Он меня просто поразил…

– Хо-хо, – усмехнулся Г. М. – Вы, значит, боялись? Уолт Шторм замечательный прокурор, лучше, чем вы думаете. Не знаю, намеренно или нет, но он сделал все для того, чтобы судья разнес его речь в пух и прах. Один из самых ловких трюков, какие я видел, – как в боксе, когда незаметно подставляются для удара. До Шторма слишком поздно дошло, что парень невиновен, иначе генеральный прокурор мог отказаться вести дело дальше. Но я был намерен рассказать всю историю от начала и до конца, чтобы не осталось никаких сомнений. В результате вы наблюдали занятный спектакль про то, как умный человек пытается вычерпать воду решетом. Речь его звучала весьма впечатляюще, однако ни черта не значила.

Это был ветреный мартовский вечер, мы сидели в офисе Г. М. на верхнем этаже высокого здания с видом на набережную Виктории. Г. М., приготовив изрядное количество пунша с виски (по его словам, в память о деле Ансвелла) и склонив долу лампу на гибкой ножке, устроился в кресле, закинув ноги на столешницу. В камине горел яркий огонь, за столиком в углу у окна примостилась Лоллипоп, занимаясь какими-то отчетами. Каждые несколько минут дым от сигары попадал Г. М. в глаза, а пар от пунша – в нос, и он то отфыркивался, то принимался кашлять.

– Я никогда не сомневался в вердикте, – объявил Г. М.

– Вот как? – ответила Эвелин. – Вы забыли, как себя вели? Когда вердикт был озвучен и заседание закончилось, кто-то подошел к вам с поздравлениями и случайно сбил на пол книгу со стола. Вы разразились проклятьями и бранью на целых две минуты, не меньше…

– Что ж, приятно сбросить с плеч такого рода дело, – проворчал Г. М. – Остался еще порох в пороховницах… Однако, если позволите мне еще одну метафору, мы всегда волнуемся на скачках, даже поставив на фаворита. Понимаете, я должен был добраться до конца заседания, чтобы произнести заключительную речь, в которой спрятал несколько прозрачных намеков для настоящего убийцы, надеясь, что они благотворно на него подействуют…

– Амелия Джордан! – произнес я, и мы погрузились в молчание. Г. М. задумчиво разглядывал кончик своей сигары, затем сделал большой глоток пунша. – Значит, вы с самого начала знали, что это она?

– Ну конечно, сынок, и при необходимости мог легко это доказать. Но мне нужно было вытащить клиента со скамьи подсудимых. Я не мог объявить о ее виновности в суде. Впрочем, изучив мою таблицу, каждый поймет, что лишь один человек мог совершить это убийство.

– Вот как?

– Я вам все расскажу, – сказал он, ерзая в кресле, – просто потому, что чертовски приятно говорить, не подчиняясь никаким правилам.

Значит так, я не буду повторять всю историю, она вам хорошо известна – до того момента, когда Джим Ансвелл выпил отравленный виски и свалился на пол в кабинете Хьюма. Вы знаете все, кроме признаков (вполне очевидных), по которым можно было определить убийцу. С самого начала я раскрыл заговор, который был задуман с целью отправить капитана Реджинальда в психушку. Однако вопрос о том, как было совершенно убийство, раз Ансвелл невиновен, сводил меня с ума, пока Мэри Хьюм не обронила, что ее дружок, находясь в тюрьме, больше всего ненавидел там окно Иуды. И тут меня осенила мысль, что на самом деле окно Иуды имеется в каждой двери. Я не находил себе места, обдумывая эту идею, прикидывая что да как. Потом сел и набросал временную таблицу; тогда наконец события стали проясняться.

Я всегда полагал (и полагаю до сих пор), что ловушку Реджинальду Ансвеллу придумали двое: Эйвори и Спенсер. Однако было вполне очевидно, что об их плане прознал кто-то еще и настоял на том, чтобы принять в нем участие.

Почему? Подумайте сами: если окно Иуды было использовано для убийства, значит убийца действовал заодно с Эйвори Хьюмом, ведь он должен был понимать, что происходит в кабинете. Наверняка именно убийца вынес оттуда лишний графин, чтобы его не нашла полиция (я поставил вопрос о графине в таблице). Это указывает на то, что преступник был третьим участником заговора, – сначала он работал сообща с Эйвори Хьюмом, а потом ловко использовал обстоятельства, чтобы его убить.

Кто же это мог быть? Конечно, в первую очередь мы должны обратить свои взоры на дядюшку Спенсера, поскольку он являлся несомненным сообщником Эйвори Хьюма. Однако совершить убийство ему было невозможно, по крайней мере своими руками, о чем говорит его прекрасное алиби, подтвержденное половиной больничного персонала.

Кто же остается? Просто удивительно, как знание еще об одном участнике заговора сужает число подозреваемых. У Эйвори Хьюма было мало друзей, среди них ни одного, которому он мог бы доверять, – только семья. Семья стояла для него на первом месте. И поделиться своим планом, пусть даже вынужденно, он мог лишь с очень близким человеком.

Не забывайте, что в то время я лишь сидел и размышлял, – у меня не было ничего, кроме одной идеи. «Некто очень близкий», – повторял я себе. Конечно, теоретически кто угодно мог проскользнуть в дом и совершить убийство (например, Флеминг), однако это было весьма сомнительно. Флеминга нельзя считать близким другом Хьюма – чтобы это понять, достаточно было выяснить, в какой манере они общались. В любом случае постороннему пришлось бы незаметно проскочить мимо целой артиллерии внимательных глаз; я, разумеется, говорю о Дайере и Амелии Джордан, каждый из них в то или иное время находился в доме. Однако, держа в уме, что такой вариант был возможен, давайте вернемся к нашей прежней теории и посмотрим, куда она нас приведет.

А приведет она к убеждению, что третьим участником заговора могли быть либо Амелия Джордан, либо Дайер. Все настолько просто, что требуется время, чтобы это осознать. Дайер совершенно точно не являлся частью плана. И дело тут даже не в том, что болезненно респектабельный Дайер был последним человеком, которому болезненно респектабельный мистер Хьюм разрешил бы заглянуть в свой шкаф с фамильными скелетами. Он мог позволить дворецкому сыграть роль свидетеля, но не роль помощника. Из таблицы также понятно, что Дайер не мог совершить убийство, и вот почему.

К тому времени я уже пришел к выводу, по известным вам причинам, что Хьюм был убит стрелой из арбалета. Кому-то пришлось дожидаться, пока на Джима Ансвелла не подействует наркотик. Затем этот кто-то вошел в кабинет, помог влить мятный настой в горло жертвы и унес графин с сифоном (при этом под каким-то предлогом захватив с собой из комнаты стрелу). Далее Хьюм должен был запереть дверь на засов (как его убедили сделать это, пока стрела находилась за пределами комнаты, я тогда не знал). Затем этот кто-то запустил механизм окна Иуды, убил Хьюма, вернул все на место, избавился от арбалета и графина и навел в кабинете необходимый порядок. Вы следите за ходом моей мысли?

Дайер впустил Джима Ансвелла в шесть десять (это было установлено). Прошло по меньшей мере три минуты, прежде чем Ансвелл выпил отравленный виски в кабинете, и еще дольше, прежде чем наркотик начал действовать (установлено самим Ансвеллом). Дайер вышел из дома в шесть пятнадцать (установлено мной; в правой колонке таблицы, куда заносились исключительно бесспорные факты, я записал, что он пришел в гараж в шесть восемнадцать; в суде он и сам правильно сказал, что прогулка пешком до гаража занимает три-четыре минуты). Можно ли предположить, что за полторы минуты Дайер успел бы провернуть все манипуляции, необходимые для убийства Эйвори Хьюма? Разумеется, нет. Временной фактор снимает с Дайера вину.

Итак, я остался лицом к лицу с очевидным фактом: Амелия Джордан была единственным человеком, который находился в доме вместе с Хьюмом и лежащим без сознания Джимом Ансвеллом целых семнадцать минут, пока Дайер не вернулся с машиной в шесть тридцать две.

О-го-го. Подумайте минутку об этой женщине, насколько она отвечает нашим требованиям для вакансии участника заговора. Она жила с Хьюмом четырнадцать лет; четырнадцать лет, дети мои, – этого вполне достаточно, чтобы стать частью семьи. Она была, или казалась со стороны, фанатично преданной своему Эйвори (когда она приходит в возбуждение – как, например, было на судебном заседании, – то начинает звать своего бывшего босса по имени; один лишь брат покойного так его называл). Ее положение в доме позволяло ей знать обо всем, что там происходит. Если Эйвори был вынужден поделиться с кем-то своим замыслом, самым лучшим кандидатом стала бы практичная, расторопная, трудолюбивая женщина, которая за многие годы успела войти в узкий семейный круг.

Все это лишь теории, поэтому давайте посмотрим, чем она занималась в те загадочные семнадцать минут между четвертью седьмого и шестью тридцатью двумя. В шесть тридцать (по ее же словам) Амелия Джордан спустилась в холл, закончив паковать багаж. Мы будем следовать ее показаниям в суде, так как они полностью совпадают с тем, что она сказала полиции в самом начале следствия (я тогда тщательно изучил ее показания, как и все прочие). Она сказала, что собрала небольшой саквояж для себя и большой чемодан для дяди Спенсера, а потом спустилась на первый этаж.

Сюда любопытным образом встает фрагмент из показаний Дайера, который возвращается из гаража и находит мисс Джордан у двери кабинета – у двери кабинета, обратите внимание. Она бежит ему навстречу, изображая панику, кричит, что мужчины в кабинете убивают друг друга, и просит дворецкого сходить за Флемингом. Затем Дайер сказал, что мисс Джордан «споткнулась о чемодан доктора Спенсера Хьюма и упала на пол».

В этот момент я подумал: а что чемодан делает в коридоре? Главная лестница – вы ее видели, Кен, – находится против входных дверей. Выходит, Амелия Джордан спустилась по ней и, собираясь пойти попрощаться с Эйвори, вошла в коридор с чемоданом в руках? Разве не странно? Насколько я знаю, люди первым делом бросают чемоданы у лестницы, а не таскают их с собой по всему дому, пока со всеми не попрощаются.

Тут я ощутил странное покалывание в области затылка; меня стали посещать разные видения. В таблице я нарисовал знак вопроса напротив действий Амелии Джордан. Что мне тогда было известно об убийстве? В отличие от полиции, я был уверен в следующем:

а) Хьюма убили стрелой через окно Иуды из арбалета, который затем бесследно пропал;

б) Амелия была единственным человеком, кто находился в доме в течение семнадцати минут;

в) Амелию нашли в необъяснимой компании с огромным чемоданом, о котором больше никто с тех пор не слышал.

Затем меня еще больше озадачил следующий факт:

г) в тот же вечер из дома исчез спортивный костюм дядюшки Спенсера.

Вот это да! Нам даже известно точное время, когда обнаружили пропажу. Рэндольф Флеминг, как только узнал про убийство, сразу загорелся желанием снять с подозреваемого отпечатки пальцев. Дайер вспоминает, что в кармане костюма Спенсера наверху лежит штемпельная подушечка. Он быстро взлетает по лестнице – и видит, что костюма нет. Ничего не понимая, Дайер в замешательстве возвращается в кабинет. Куда подевался костюм? Разумеется, в тот вечер все находились в расстройстве чувств из-за убийства, иначе где бы, по-вашему, они бросились искать костюм в первую очередь?

– Я знаю, – сказала Эвелин. – Они бы решили, что костюм упакован в чемодане.

– Ну конечно, – согласился Г. М., с сердитым видом выдыхая дым. – Некая женщина только что закончила паковать чемодан по просьбе хозяина этого костюма. Дядюшка собирался провести выходные за городом. Что, ради всего святого, в таких случаях кладут мужчины в свой чемодан в первую очередь? Твидовый спортивный костюм, да здравствует Англия!

Проследите на минутку за моей незамысловатой нитью рассуждений. В шесть тридцать девять (смотри таблицу) Флеминг просит Амелию съездить в больницу за Спенсером. В эту же минуту, не успев и вздохнуть, он высказывает идею снять отпечатки пальцев. Если бы только, говорит он, у нас была штемпельная подушечка. Дайер вспоминает про подушечку в спортивном костюме и выходит из комнаты. Не забывайте, что женщина по-прежнему там (опять же смотри таблицу). Она все это слышит. Почему же в таком случае мисс Джордан не сказала: «Нет смысла искать костюм наверху, он в чемодане, который я оставила в коридоре»? (Даже если бы она достала подушечку из кармана, прежде чем упаковать костюм, она должна была сказать: «Не ищите в костюме; я положила подушечку в такое-то место».) В любом случае почему она промолчала? Не могла же она забыть, какие вещи положила в чемодан? Амелия Джордан – женщина очень практичная, которая, работая на Эйвори Хьюма, привыкла обо всем думать и помнить. Однако она молчит. Почему?

Обратите внимание еще на одну деталь: костюм так и не был обнаружен. Он как будто исчез навсегда, а вместе с ним – красные турецкие тапочки (они бросаются в глаза, поэтому их пропажу легко заметить). Становится ясно, что чемодан исчез вместе со всеми вещами.

Знаем ли мы, что еще пропало тем вечером? Еще как знаем, черт возьми! Пропал арбалет. Давайте подумаем: короткий арбалет с широким полукружьем… В небольшой саквояж он, конечно, не влезет, однако прекрасно уместится в чемодане, с глаз долой.

Г. М. раздраженно пытался раскурить потухшую сигару. Честно говоря, я полагал, что это дело стало одним из лучших в списке его побед, однако не спешил ему об этом говорить, зная, что он лишь примет мои слова как должное и потешит себя очередной мистификацией за наш счет.

– Продолжайте, – попросил я. – Вы ни намеком не дали нам понять, что убийцей была мисс Джордан, вплоть до заключительной речи в суде. Но вы всегда поступаете по-своему. Так что продолжайте.

– Предположим, – сказал Г. М. с максимально довольным лицом, на которое был способен, – предположим, чисто теоретически, что арбалет убрали в чемодан; становится сразу ясно, почему женщина не проговорилась Дайеру о том, что костюма наверху нет. Не могла же она допустить, чтобы дворецкий открыл чемодан и обнаружил арбалет. Ей нельзя было себя выдать. Однако что же дальше? Дайер направляется на второй этаж, и она, должно быть, решила – готов побиться об заклад, – что, как только пропажа костюма будет установлена, все выйдет наружу. Из мешка выскочит кот с оглушительным «мяу». Дайер скажет: «Мисс, не могли бы вы открыть чемодан, нам необходима штемпельная подушечка». Поэтому ей нужно было вынести чемодан из дому как можно скорее. К счастью, у нее появился великолепный повод: она должна поехать за доктором. Флеминг оставался в кабинете, Дайер был наверху – она могла схватить чемодан и незаметно дойти с ним до машины.

До тех пор я ступал по надежной почве, однако потом…

– Подождите минутку, – перебила его, нахмурившись, Эвелин. – Кое-чего я не понимаю; не могла понять с самого начала. Что находилось в чемодане? В смысле, кроме одежды дяди Спенсера.

– Вот вам список, – ответил Г. М. – Один арбалет. Один хрустальный графин. Один початый сифон. Одна бутылочка с настоем, который способен перебить запах виски. Одна отвертка и два стакана.

– Именно. Об этом я и говорю: зачем было уносить из дому и прятать столько предметов? Зачем им нужны были два стакана? Не проще было вылить отравленный виски из графина, помыть его и наполнить чистым напитком? Затем помыть два стакана, вернуть их на место и долить в сифон содовой? Разве это вызвало бы подозрения? Я не говорю про арбалет – он был частью плана убийцы, не Хьюма. Однако что насчет всего остального?

Г. М. издал сдавленный смешок:

– Вы забываете, что изначально обо всем знали лишь Эйвори и Спенсер.

– И что с того?

– Из той небольшой картины событий, которую мы обрисовали, – продолжал Г. М., жестикулируя сигарой, – становится ясно, что Дайер ничего не знал. Как и (предположительно) Амелия Джордан. Реджинальд Ансвелл, приятный молодой человек, должен был войти в дом и остаться в кабинете с Эйвори. С этого момента и до тех пор, пока Реджинальд не был обнаружен в виде бормочущего шизофреника, как Эйвори мог покинуть кабинет? В доме все время кто-то находился: когда Дайер пойдет за машиной, в доме останется Амелия, когда Амелия поедет за Спенсером, останется Дайер. Теперь понимаете? Эйвори не мог пробраться на кухню, чтобы незаметно вылить виски, помыть графин, наполнить его снова и вернуться в кабинет, пока его гость лежал там без сознания с открытой дверью. Это было очень трудно провернуть, особенно когда свидетель в доме предупрежден о возможных неприятностях (Дайер и, конечно, Амелия были начеку). Точно так же Эйвори не мог вымыть и вытереть стаканы или показаться с сифоном в руке. Нет, он должен был затаиться в своем кабинете. Именно поэтому я придавал такое значение тому, что поначалу только двое были посвящены в план.

Пора заканчивать с этой частью истории и показать, как мои подозрения в виновности Амелии превратились в неоспоримый факт. Эйвори подготовил все необходимое согласно плану: в буфете на верхней полке стоял графин с отравленным виски, в нижнем ящике – его дубликат, второй сифон и чистые стаканы. Ради бога, не забывайте, что в задумке Эйвори Хьюма не было места полиции. Тщательного обыска кабинета не предполагалось. Он лишь хотел обмануть трех простодушных свидетелей, своих свидетелей, которые не стали бы потом ходить вокруг и все вынюхивать. Ему лишь требовалось подменить графин, сифон и стаканы, заперев их в нижнем отделении буфета. Он мог избавиться от них позднее, когда бормочущего Реджинальда уведут в психушку. Посмотрите на заметки инспектора Моттрема к чертежу дома: ключ от буфета был найден в кармане покойного.

Однако, став частью плана, Амелия не пожелала оставлять эти улики в кабинете, где собиралась убить Эйвори Хьюма. Потому что на сцену выйдет полиция, которой нельзя было позволить найти настоящий графин и прочее; эти предметы необходимо убрать из дому, иначе парень, который валялся без сознания в кабинете, не попадет под арест.

– Она мне нравится, – внезапно сказала Эвелин. – Черт возьми, я имею в виду…

– Хочу вам кое-что прочитать, – сказал Г. М.

Он выдвинул ящик в столе и достал одну из тех ужасных папок с синей каемкой, на которые я вдоволь насмотрелся в прошлом (эта, впрочем, еще не успела покрыться пылью). Раскрыв папку, Г. М. изрек:

– Вы уже слышали, что она скончалась в больнице Святого Варфоломея прошлой ночью, однако прежде успела сделать заявление. У меня здесь его копия, зачитаю вам несколько абзацев.

Я работала на него четырнадцать лет. Точнее будет сказать, вкалывала из последних сил. Однако я не возражала, потому что долгое время полагала, что люблю его. Надеялась, что после смерти супруги он женится на мне. Я ошибалась. Другие мужчины предлагали мне руку и сердце, но я всем отказала, потому что ждала предложения от него. Но он лишь твердил о вечной памяти своей покойной жене. Мне некуда было идти, поэтому я осталась экономкой в его доме.

Я знала, что он упомянул меня в своем завещании, отказав мне пять тысяч фунтов. Эти деньги были единственным, чего я ждала в своей одинокой жизни. Потом мы узнали о помолвке Мэри, и он поделился со мной безумной идеей поменять завещание, отказав все до последнего пенни внуку, который еще даже не появился на свет. Самое ужасное было то, что я сразу поняла – он действительно намерен это сделать. Я не могла этого допустить и не собиралась…

…Конечно, мне с самого начала было известно обо всем, что он задумал со Спенсером и доктором Треганноном, хотя Эйвори об этом не подозревал. Он считал, что женщину нельзя посвящать в такого рода дела, поэтому ничего мне не сказал. Должна кое-что уточнить: мне очень нравится Мэри; я бы ни за что не убила Эйвори, если бы знала, что во всем обвинят мистера Кеплона Ансвелла; этот Реджинальд шантажировал Мэри, и я решила, что, подставив его, воздам ему по заслугам. Откуда мне было знать, что к нам пришел не тот человек?

– Амелия Джордан говорит правду, – заметил Г. М. – Отчасти поэтому она и слегла с воспалением мозга – когда поняла, что натворила.

– Однако она не призналась, – заметила Эвелин. – Напротив, поклялась в суде, что старик Эйвори с самого начала был настроен против Джима Ансвелла.

– Она защищала семью, – ответил Г. М. – По-вашему, это так уж странно? Нет, думаю, вы ее понимаете. Она защищала свою семью и себя заодно.

Я сказала Эйвори, что знаю о его планах, примерно за пятнадцать минут до того, как убила его. Когда Дайер ушел за машиной, я спустилась с багажом, пошла прямиком к кабинету, постучала в дверь и сказала: «Я знаю, что вы опоили его брудином; в доме больше никого нет, так что откройте дверь и позвольте мне вам помочь».

Как ни странно, он почти не удивился: ему нужна была помощь; он никогда раньше не совершал бесчестных поступков, поэтому оказался рад моей поддержке. Что ж, это был и мой первый бесчестный поступок, однако я была намного искуснее в таких делах. Он это почувствовал и стал делать все, что я ему велела.

Я сказала, что глупо надеяться на то, что капитан Ансвелл – я тогда полагала, что на полу лежал он, – не поднимет страшный шум, придя в сознание, и не потребует обыскать весь дом. Я напомнила ему, что должен прийти мистер Флеминг, который тоже наверняка будет настаивать на обыске, чтобы найти графин, стаканы и прочее. Он понял, что я права, и испугался. Прошло, думаю, семь лет с тех пор, как я его разлюбила; в тот момент я его ненавидела.

Дальше я сказала, что оставила свой саквояж за дверью и через несколько минут собираюсь уехать из города. Почему бы мне не забрать все улики с собой, а потом избавиться от них по дороге? Он сразу со мной согласился.

Мы положили пистолет в карман молодого человека и влили ему в горло настойку (я боялась, что он захлебнется). Затем мы взяли со стены стрелу и порезали руку Эйвори, чтобы все выглядело убедительно… Я бы на его месте побоялась это сделать, но Эйвори, в конце концов, не был трусом… Затем мы оставили на стреле отпечатки пальцев. Самым сложным для меня оказалось вынести стрелу из кабинета, не вызвав у него подозрений. И вот как я это сделала. После того как убрала графин, стаканы и прочее, я притворилась, что слышу Дайера, и выбежала из комнаты со стрелой в руке, крикнув ему, чтобы поскорее запер дверь на засов. Он так и сделал, ни о чем не думая, возможно, потому, что засов поддавался с трудом, а он был человеком пожилым.

Теперь я должна была спешить. Арбалет уже лежал в коридоре, я заранее положила его в темный угол, собираясь потом вернуть в мастерскую. А нить уже находилась внутри дверной ручки…

Г. М. бросил папку на стол:

– Хуже всего было то, что, закончив свое дело, она действительно услышала, как возвращается Дайер. В своих расчетах она не учла время, необходимое на уговоры старика. Она едва успела поставить дверную ручку на место (в перчатках Эйвори Хьюма, которые потом нашли в чемодане), как дворецкий появился в доме. Амелия не собиралась прятать арбалет в чемодан, лучше было вернуть его в мастерскую, чтобы не возбуждать лишних подозрений. Но теперь на это не оставалось времени. Она даже не успела достать кусочек пера из лебедки. Гори все огнем, что же ей было делать с арбалетом? Через тридцать секунд Дайер появится в коридоре и все увидит.

Здесь кроется обстоятельство, которое пустило меня по ложному следу. У Амелии Джордан был небольшой саквояж и большой чемодан, оба остались в холле. Она, разумеется, собиралась сложить все улики в саквояж, чтобы избавиться от них позже, а арбалет отнести в мастерскую – самый лучший вариант. Однако Дайер вернулся слишком быстро, и арбалет пришлось засунуть в чемодан Спенсера. Для саквояжа он был слишком большим.

Это заставило меня (долгое время) подозревать в убийстве самого Спенсера: чемодан исчез вместе с его выходной одеждой, а он ни слова об этом не сказал…

– Точно, – откликнулся я. – Я слышал, как в первый день суда Спенсер утверждал, будто оставил спортивный костюм в химчистке.

– И я предположил, что он тоже замешан в убийстве, – печальным голосом сказал Г. М., – спланировал его вместе с Амелией Джордан, аккуратно подготовив себе алиби. Мы теперь восстановили всю историю до того момента, как Амелия выбежала из дому, чтобы отправиться к Спенсеру в больницу Святого Прейда; тогда мне казалось вполне вероятным, что они замыслили это грязное дело вместе.

Чем больше я сидел и думал, тем больше мне не давал покоя один момент. Амелия Джордан выскользнула из дому с чемоданом и, конечно, не хотела возвращаться с ним обратно в тот же вечер, опасаясь подозрений или дальнейших поисков штемпельной подушечки. Ей было необходимо поскорей от него избавиться, так как нужно было спешить в больницу за дядей Спенсером. Если бы они были в сговоре, то Амелия могла бы оставить чемодан в больнице: наверняка там нашлась бы свободная комната или, на худой конец, шкафчик дяди Спенсера. Однако администратор в приемном отделении видел, как Спенсер сел в машину и уехал – никакого чемодана Амелия ему не передала (я записал это в свою таблицу).

Никакого чемодана. Куда же, черт возьми, он подевался? Она не могла выбросить его в канаву или отдать слепому попрошайке; избавиться от багажа (даже на время), полного опасных сувениров, – дьявольски сложный трюк. Как видно из таблицы, у Амелии было очень мало времени, поэтому оставался лишь один выход. Больница на Прейд-стрит, как вам известно (а если нет, просто поверьте мне на слово), стоит прямо напротив Паддингтонского вокзала. Поэтому чемодан наверняка был оставлен в камере хранения. Именно так, друзья мои. Других вариантов я просто не видел.

Можно сказать, мне немного повезло. Я додумался обо всем в феврале. С вечера убийства Амелия лежала с воспалением мозга, ей не разрешали выходить из дому, и к февралю она еще недостаточно поправилась, чтобы забрать чемодан. Логика подсказывала мне, что он по-прежнему лежит в камере хранения…

Поэтому я, как тот глупый мальчик, «пошел туда, и он был там». Вам уже известно, что я позвал с собой старого приятеля – доктора Паркера – и разнорабочего Шенкса, хотел забрать чемодан и достать из него улики при свидетелях. В тот момент я уже не мог предотвратить передачу дела в суд. Во-первых, прошел целый месяц, а во-вторых, и это даже важнее, что бы я сказал властям? Представьте себе старика (ни министр внутренних дел, ни главный прокурор не питают к нему нежных чувств), который приходит к ним с важным видом и говорит: «Итак, парни, у меня для вас распоряжение. Я хочу, чтобы все обвинения с моего подопечного были сняты, и вот почему: Амелия Джордан врет, Спенсер Хьюм врет, Реджинальд Ансвелл врет, Мэри Хьюм врала. Короче говоря, почти все участники этого проклятого дела врут, за исключением моего клиента». Разве мне бы поверили? Конечно нет, я должен был собрать всех участников под присягой – на равных условиях, или, говоря иначе, отдать их под меч правосудия. Вот почему мне пришлось держать обстоятельства всего дела в тайне.

Вам известно, где я нашел свидетелей и почему выбрал именно их, однако я по-прежнему не мог понять, был ли Спенсер Хьюм замешан в убийстве.

Чемодан находился у меня, а раньше он пролежал на вокзале с вечера преступления. Если бы Амелия и Спенсер действовали сообща, она бы, конечно, попросила его забрать свой багаж как можно скорее, до того как в него сунули нос. Лишь через неделю после моего посещения (к тому времени лихорадка Амелии Джордан уже прошла) некий мужчина пришел за чемоданом – и это был не Спенсер.

Я рассматривал и отбрасывал разные версии, пока меня не осенило – в конце первого дня суда. Спенсер убежал, оставив Мэри письмо, в котором клялся, что убийство совершил Джим Ансвелл. В этом письме содержалась истина, которой не найти в его бесконечных цитатах. И в то же время я понимал, что письмо лжет. И наконец до меня дошло – бах! На протяжении всего дела Амелия Джордан выступала в роли простодушной невинности, а Спенсеру достался образ коварного обманщика с подкрученными усами. Проблема дяди Спенсера в его наивности – за ним нужен глаз да глаз. Четырнадцать лет он верил каждому слову этой практичной женщины (и, наверно, правильно делал), поэтому, когда она сказала ему, что видела, как Ансвелл совершил убийство, он ей сразу поверил, как искренне верит во все банальности, которые изрекает. Вот и все. План Амелии был прост: она сообщила Спенсеру, что Эйвори посвятил ее в заговор и попросил использовать чемодан, чтобы вынести из дому графин, стаканы и все остальное. Затем Амелия сказала, что выбросила чемодан в реку (об этом можно прочесть в ее последнем заявлении), поэтому Спенсеру придется распрощаться со всеми вещами, если он не хочет нажить себе серьезные неприятности. Ни слова про арбалет, разумеется. Поэтому Спенсер держал рот на замке. В своем письме он не выдал Амелию Джордан, сообщив Мэри, что получил информацию об убийстве от другого человека. Думаю, мы недооценили благородный рыцарский дух дядюшки Спенсера.

– Постойте-ка! – запротестовал я. – Кто же тогда пришел за чемоданом на Паддингтонский вокзал через неделю после вас? Вы спросили об этом свидетеля на заседании. Я прекрасно это помню, так как изрядно тогда разволновался, решив, что это и есть наш убийца. Кто же приходил на вокзал?

– Реджинальд Ансвелл, – ответил Г. М. довольным голосом.

– Что?!

– Наш дорогой кузен Реджинальд, – с елейной кротостью продолжал Г. М., – проведет несколько следующих лет в тюрьме. Вы не знали? Что ж, он поклялся в суде, что практически видел убийство своими глазами. Мне очень хотелось поставить его на свидетельское место. Если он попытался бы что-нибудь провернуть (а я надеялся, что так и будет), я бы прихлопнул его как муху; но, чтобы обвинить его в шантаже, у нас не было достаточно улик. О да. Поначалу я сказал ему, что повестка, которую он получил, была отправлена лишь для проформы и, скорее всего, свидетелем его не вызовут. Дело в том, что я не хотел, чтобы он скрылся, как дядя Спенсер, – а он уж точно сделал бы ноги, если бы узнал, что на судебном заседании всплывут факты о шантаже Мэри Хьюм. Поэтому когда он вышел давать показания, то попытался вернуть мне комплимент, развалив мою защиту. В результате капитан Ансвелл приговорен к двум годам тюрьмы за дачу ложных показаний. Но самая прекрасная, великолепная и чудовищная часть всего этого состоит в том, что, если не считать кое-каких мелочей, он действительно видел, как произошло убийство.

– Что?!

– Ну да. Реджинальд не знал, что я был в курсе его разговора с Грэбеллом – по поводу украденного Хьюмом пистолета – до второго дня суда. Он ужасно на меня сердился за то, что я поднял тему шантажа, когда он сидел за столом солиситоров. Вот он на меня и набросился. Однако вся первая часть его показаний была правдой. Он действительно прошел по дорожке между домами, на самом деле приехав на Гросвенор-стрит, и поднялся по ступенькам к боковой двери. Если помните, в заметках Моттрема к чертежу сказано, что эта дверь не была заперта…

– Но, черт возьми, вы же сами доказали, что он не мог ничего увидеть сквозь деревянную панель…

– Вы опять кое-что забываете, – с прежней кротостью ответил Г. М. – А именно: два стакана виски.

– Два стакана виски?

– Да. Эйвори Хьюм наполнил два стакана: один для себя, к которому не притронулся (не желая попробовать брудин), и один для своего гостя, который успел выпить лишь половину. Вы слышали, как Амелия Джордан убрала эти стаканы в чемодан. А я вам скажу: на самом деле она сделала кое-что другое. Ведь ей нужно было сначала вылить из них напиток. Раковины под рукой не было, окно она открывать не хотела (запечатанная комната должна оставаться запечатанной), поэтому она просто открыла боковую дверь и выплеснула виски на улицу, тем самым…

– Тем самым?..

– Открыв Реджинальду вид на коридор. Помните его реакцию, когда я сообщил ему о проблеме со стеклянной панелью в двери? Он немного позеленел и ответил: «Дверь, возможно, была открыта…» – и это было правдой. Дверь была открыта. Он даже не обратил внимания, какая там дверь, поэтому сказал в суде о стеклянной панели, которую видел раньше; ему не хотелось сознаваться в том, что он сунул свой нос внутрь дома. Я не знаю, что именно он там увидел. Сомневаюсь, что он разглядел, как Амелия Джордан стреляла из арбалета. Однако он точно видел достаточно, чтобы шантажировать ее и чтобы понять всю важность подозрительного чемодана. Проблема в том, что чемодан исчез, и он не знал куда. Наверняка ломал себе голову над этим, теряясь в догадках. Трудно понять, что на самом деле происходило в его голове и насколько близко он подошел к Амелии Джордан. Она так измучилась за это время, мне было ее искренне жаль, впрочем не настолько, чтобы отправить своего клиента на виселицу. Тогда я решил, что ей пойдет на пользу, если правда всплывет во время заседания. К тому же я мечтал поставить Реджинальда на свидетельское место и посмотреть, как этот мерзавец будет корчиться там, будто на раскаленной сковородке. Теперь мне приятно сознавать, что его посадили в тюрьму за показания, которые, по сути, были безупречной правдой.

Мы молча смотрели на Г. М., пока он глотал свой пунш. Этот человек всегда, во всех обстоятельствах должен был оставаться хозяином положения – старым маэстро, и, клянусь всеми богами, следовало признать, что он им был.

– Я считаю, – сказала Эвелин, – что вы бросаете тень на все славные традиции английского правосудия. Но поскольку мы здесь среди друзей…

– Полагаю, вы правы, – задумчиво согласился Г. М. – Говоря формально, я нарушил закон, попросив своего дружка-взломщика Шримпа Каллоуэя пробраться ночью в офис инспектора Моттрема и заглянуть в окошко Иуды, чтобы найти там кусочек пера. Не мог же я испортить свое потрясающее драматичное выступление в суде… В любом случае перо было на месте. Старику нравится, когда юным созданиям хорошо и весело, и я думаю, что в своем браке Джим Ансвелл и Мэри Хьюм будут не менее счастливы, чем вы двое. Так какого черта, гори все огнем, вы ко мне придираетесь?

Он снова сделал большой глоток пунша и зажег потухшую сигару.

– Значит, Реджинальда упекли за решетку, – произнес я, – извратив непорочные нормы правосудия. Теперь я начинаю подозревать, что и Джима Ансвелла тоже оправдали благодаря какому-то фокусу; что все это дело управлялось… чем же, черт возьми?

– Могу вам это сказать, – серьезным тоном проговорил Г. М. – Нечестивой, проклятой строптивостью этого мира…

Примечания

1

Королевский юрист – адвокат или прокурор, чье право выступать в суде признается короной.

2

Судья Верховного суда, одного из высших судебных инстанций Англии и Уэллса, носит алую мантию с черными полосами. Прочие юристы одеты в черные мантии.

3

Барристеры – юристы, которые ведут судебные дела.

4

Солиситоры – юристы, осуществляющие подготовку судебных материалов для ведения дел барристерами.

5

Меч Государства (англ. Sword of State) – одна из регалий короля, символ королевской власти.

6

Панч и Джуди – персонажи традиционного уличного кукольного театра.

7

Олдермен – в Англии член муниципального совета, иногда выступавший в роли судьи.

8

Олд-Бейли – традиционное название Центрального уголовного суда; назван так в честь улицы, на которой находится.

9

Уильям Прейд (1747–1833) – широко известный в Англии бизнесмен и политик. Существует улица в Лондоне, названная в его честь, на которой располагается больница Святой Марии. Разумеется, Уильям Прейд никогда не был канонизирован.

10

Стойка – воротник в виде полоски, охватывающей только шею.

11

Миддлсекский полк – линейный пехотный полк британской армии, существовавший с 1881 по 1966 г.

12

Джаспер Маскелайн (1902–1973) – знаменитый британский иллюзионист.

13

Здесь и далее цитируется стихотворение Р. Киплинга «Дэнни Дивер» (1890) о солдате, приговоренном к смерти на виселице за убийство товарища. Перевод А. Оношкович-Яцыны.

14

Так принято называть пожар, бушевавший в Лондоне четыре дня в сентябре 1666 г. и ставший одной из самых разрушительных катастроф в городе.

15

Генрих Восьмой (1491–1547) – король Англии с 1509 г.

16

Адвокат может выступать в Олд-Бейли только по поручению солиситора. Однако существует два исключения: «правовая помощь» и «защита по назначению». В первом случае адвокат назначается судьей, если у обвиняемого нет денег, чтобы его нанять. Если таковой не назначен, обвиняемый сам имеет право нанять любого человека в мантии, который находится в зале суда. В случае Ансвелла, разумеется, проблема была не в деньгах. Как впоследствии выяснилось, он не захотел иметь дела ни с кем, кроме Г. М., так что технически мы имеем «защиту по назначению». Я узнал, что такое случается редко, но вполне одобрено законом. «Защита по назначению» – одно из достоинств Центрального уголовного суда. Любой адвокат в зале, каким бы прославленным он ни был, обязан предоставить свои услуги, если его изберут. Приложить все усилия для оправдания обвиняемого становится тогда делом чести, хотя гонорар защитника составляет всего один фунт три шиллинга и шесть пенсов. – Примеч. автора.

17

Известная в Англии песня «Вы знакомы с Джоном Пилом?» написана композитором Джоном Вудстоком Грейвзом (1795–1886) в честь его друга, охотника за лисами.

18

В Англии традиционно различают четыре периода траура. Во время полутраура разрешено носить лиловые, серые или пурпурные платья.

19

Шекспир У. Макбет. Перевод М. Лозинского.

20

Ассагай – разновидность копья у народов Южной и Юго-Восточной Африки.

21

Песня английского композитора Роберта Лукаса де Пирсолла (1795–1856).

22

Отсылка к роману Дж. Д. Карра «Убийства в Плейг-Корте».

23

Тофет – долина южнее Иерусалима. В христианской традиции часто ассоциируется с адом.

24

В графстве Дорсет родился и проживал знаменитый писатель Томас Гарди (1840–1928), который в своих книгах любил изображать власть враждебной случайности над человеческой судьбой.

25

Город Душа (англ. Mansoul) – выдуманный английским писателем и проповедником Джоном Буньяном город (по сути – душа человека, которую обманом захватывает дьявол), описанный им в аллегорической книге «Священная война» (1682).

26

Речь идет о персонажах романа Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1836–1837).

27

Смотри (лат.).

28

Коню не верьте (лат.). Г. М. немного изменяет строку из поэмы Вергилия «Энеида»: «Коню не верьте, о Тевкры» (речь идет о троянском коне).

29

Упоминаются события романов Дж. Д. Карра «Загадка Красной Вдовы» и «Убийства павлиньим пером».

30

Последний роман Чарльза Диккенса «Тайна Эдвина Друда» не был завершен. Существует много версий окончания этой весьма запутанной детективной истории.

31

Сомерсет-хаус — общественное здание в Лондоне, где во времена действия романа находился Генеральный архив актов гражданского состояния.

32

Английский грабитель и убийца Чарльз Пис (1832–1879) совершил убийство констебля, в котором обвинили живших поблизости братьев Хаброн. Один из братьев был оправдан, а другой приговорен к смертной казни, позже замененной на пожизненную каторгу.

33

Кай Лунь – персонаж многочисленных детективных историй английского писателя Эрнеста Брама (1868–1942).

34

Патни — район Лондона.

35

Цитата из «Королевских идиллий» Альфреда Теннисона. Перевод В. Лунина.

36

Знаменитое дело (фр.). Так принято называть нашумевшие судебные процессы.

37

Джон Булль – собирательный образ англичанина, краснолицый толстяк, одетый, как правило, в красный сюртук и белые лосины, с цилиндром на голове.

38

Уильям Арабин (1773–1841) – британский юрист и судья, был известен весьма эксцентричным характером.

39

Строка из стихотворения британского политика, писателя и поэта Томаса Маколея (1800–1859) «Гораций» (из сборника «Песни Древнего Рима»).

40

Ньюгейтская тюрьма долгое время (1118–1902) оставалась главной тюрьмой Лондона. Располагалась в непосредственной близости от Олд-Бейли.

Content

Джон Диксон Карр
Окно Иуды

Пролог Что могло случиться

Глава первая «Достичь истинного примирения…»

Глава вторая «Взгляните на фотографию номер пять…»

Глава третья В маленьком темном коридоре

Глава четвертая «Либо окно есть, либо его нет…»

Глава пятая «Здесь не логово великана…»

Глава шестая Фрагмент синего пера

Глава седьмая Возле потолка

Глава восьмая Старый медведь еще не ослеп

Глава девятая «Алая мантия не спеша…»

Глава десятая «Я вызываю обвиняемого…»

Глава одиннадцатая В центре внимания

Глава двенадцатая «Сначала найти, потом отследить…»

Глава тринадцатая Штемпельная подушечка – ключ ко всему делу

Глава четырнадцатая Тайминг для лучников

Глава пятнадцатая Какой формы окно Иуды

Глава шестнадцатая «Я сам его покрасил…»

Глава семнадцатая Окно открывается

Глава восемнадцатая Вердикт

Эпилог Что случилось на самом деле

Примечания