Джон Диксон Карр

Читатель предупрежден

Иностранная литература. Классика детектива

John Dickson Carr

THE READER IS WARNED

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1939

Published by arrangement with David Higham Associates Limited

and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Н. К. Нестерова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа

„Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Часть I

Сумерки

Предсказание исполняется

Письмо мистера Лоуренса Чейза доктору Джону Сандерсу

Линкольнз-Инн-Филдс, Соун-стрит, 81

26 апреля 1938

Мой дорогой Сандерс!

Чем ты собираешься заняться в эти выходные, 30-го числа? Надеюсь, мне удастся уговорить тебя отложить все дела. Нам очень хотелось бы видеть тебя в Форвейзе. Не мог бы ты заодно привезти с собой Генри Мерривейла?

Как тебе, возможно, известно, Форвейз принадлежит Сэму и Мине Констебль. Сэм приходится мне дальним родственником, а о Мине ты просто не мог не слышать. Они просили передать вам обоим свое самое настойчивое приглашение. Все дело в том, что Мина нашла телепата.

Клянусь честью, это не розыгрыш и не шутка. И пусть мои слова не смущают твою ученую душу. Речь не идет о каком-нибудь фокуснике из мюзик-холла. Кажется, он занимается исследованиями. На шарлатана не похож, во всяком случае, я с моим слабым умом не обнаружил в его действиях никакого подвоха. Очень скромный малый, никакой напыщенности и помпезности. Но он, кажется, в самом деле умеет читать мысли, да так, что волосы на голове становятся дыбом! И у него есть теория, будто мысль – это физическая сила, которую можно использовать в качестве оружия.

Гостей будет немного: только Сэм и Мина, наш приятель-телепат – его фамилия Пенник, и я. А еще Хилари Кин – новенькая у нас в компании и моя хорошая подруга, так что без глупостей, ясно?

Ну как, мне удалось тебя заинтриговать? Встречаемся в пятницу, 29-го. Где-то в 5:30 вечера от Чаринг-Кросс отходит поезд до Камбердина. На станции тебя будет ждать автомобиль. Напиши, если сможешь приехать.

Всегда твой,

Лоуренс Чейз.

P. S. Твоя прекрасная дама Марсия Блайстон все еще в кругосветном круизе с родителями? Слышал, между вами не все гладко. Надеюсь, ничего серьезного не произошло?

Письмо доктора Джона Сандерса мистеру Лоуренсу Чейзу

Институт Харриса, Блумсбери-стрит, Центральный Лондон

27 апреля 1938

Мой дорогой Чейз!

С радостью присоединюсь к вам в пятницу, но, боюсь, Г. М. приехать не сможет. Он вынужден отправиться на север по делам. Впрочем, ваш телепат его заинтересовал, и он обещал заглянуть к вам в воскресенье, если будет не слишком поздно.

Я воздержусь от суждений, пока не услышу всех доказательств, замечу только, что если ты правильно передал его слова, то с научной точки зрения этот твой телепат несет первостатейную чепуху.

Передай мою искреннюю благодарность мистеру и миссис Констебль. Поезд до Камбердина отходит от станции Чаринг-Кросс в 5:20.

Всегда твой,

Джон Сандерс.

P. S. Не понял твоего замечания про «глупости». И про «не все гладко». Да, Марсия все еще в круизе. В последний раз она писала мне из Гонолулу. Оттуда они отправились на Ямайку и домой вернутся в июне.

Глава первая

В пятницу днем, 29 апреля, доктор Джон Сандерс отправился в Суррей на поезде, который ему порекомендовали в письме.

Он не имел ни малейшего представления о том, что станет свидетелем преступления, от обстоятельств которого волосы у юристов стали бы белыми, как парик, и которое создаст небывалый прецедент, способный огорчить не только представителей закона, но и докторов. Тем не менее на душе у Сандерса было неспокойно. И даже чудесный весенний день с легким ветерком и ясным безоблачным небом не мог развеять его тревогу. Поезд оказался переполнен, так что Сандерсу даже не удалось вытащить из кармана письмо и снова изучить его с такой же дотошностью, с которой он изучал через микроскоп опытные образцы.

Разумеется, никаких причин для беспокойства не было. Марсия Блайстон по-прежнему оставалась его невестой, пускай в тот момент она и находилась в шести тысячах миль от него, где-то в Гонолулу. В кругосветный круиз ее семье пришлось отправиться из-за небольшого скандала, связанного с убийством Хэя. Ее отец так некстати оказался втянутым в этот скандал. Она не очень-то хотела уезжать, – впрочем, Сандерс не винил Марсию за чувство приятного предвкушения, которое вызывала у нее предстоящая поездка. И она часто писала ему. Письма были очень подробными, иногда веселыми, причем, как ему казалось, даже слишком веселыми. Он предпочел бы получать от своей невесты более сентиментальные или даже страстные послания. Но однажды в Греции Марсию внезапно охватило сентиментальное настроение, и Сандерс получил именно такое письмо, после чего несколько дней ходил с мечтательным видом.

Однако такое случалось редко. К тому же в последнее время ему не давал покоя некто по фамилии Кесслер, который стал слишком часто появляться в письмах Марсии.

Сперва он промелькнул как бы между прочим: «Пассажиры на борту совершенно отвратительны, но один человек произвел на нас благоприятное впечатление. Кажется, его фамилия Кесслер». Затем недавно она написала: «Мистер Кесслер в этом круизе уже в четвертый раз и очень нам помог». А еще: «Слышал бы ты, как Джеральд Кесслер рассказывал о своем путешествии на верблюде через Гоби!» К черту Гоби, а заодно и этого хлыща! При этом она всегда писала «мы», но начиналось все с «Джеральд Кесслер рассказывал нам», а заканчивалось: «Джерри сказал».

Сандерс видел, что во время плавания это случайное знакомство перерастает в нечто большее, так же ясно, как морской офицер, отмечающий на карте движение своего крупного лайнера от порта к порту. Кесслер никак не давал ему покоя. Он лишь смутно представлял себе лицо соперника, хотя Марсия прислала их совместное фото из Йокогамы: на нем высокий вальяжный Кесслер был запечатлен в белых фланелевых брюках и с трубкой в зубах. В своем воображении Сандерс невольно наделял Кесслера выдающимися достоинствами. В холодной промозглой Англии, в период между декабрем и мартом, он получал эти письма с историями о теплых водах, разноцветных фонариках и местах, где все кажется таким прекрасным в тени цветущих миндальных деревьев. От таких рассказов Сандерс, изучавший внутренности трупов по поручению полицейского патологоанатома, временами впадал в уныние. А тут еще этот безликий Кесслер. Теперь они были в Гонолулу. Сандерс смутно представлял, где Гонолулу находится. Он только знал, что там играют на гитарах и надевают друг другу на шею цветочные гирлянды. Но прекрасно понимал, какое губительное воздействие все это могло оказать на девушку вроде Марсии Блайстон.

Кесслер, Кесслер, Кесслер! Кстати, а что насчет еще одного субъекта, о котором она упоминала в своих письмах лишь мельком? И не мог ли Кесслер служить лишь ширмой?

Вместе с тем временами Сандерса мучил вопрос: не начал ли он сам терять интерес к Марсии? При виде очередного послания рядом с окошечком для писем его далеко не всегда охватывали привычные чувства. Иногда, читая бойкие, цветистые описания Марсии, он с трудом удерживался, чтобы с грустью не воскликнуть: «Свет очей моих, не болтай ерунду!» В такие минуты совесть укоризненно грозила ему пальцем, но он ничего не мог с собой поделать.

Таково было его настроение, когда он отправился на выходные в Форвейз – загородный дом Сэма Констебля. Возможно, это отчасти и стало причиной дальнейших событий, этого Сандерс не мог сказать наверняка.

В четверть седьмого поезд умчался, оставив его посреди вечернего безмолвия на придорожной станции Камбердин. Сандерсу нравилась тишина, он любил оставаться в одиночестве, наконец-то ему удалось расслабиться. Потемневшее небо было ясным и прозрачным, как отполированное стекло. Под таким небом особенно хорошо ощущалась свежесть окружавших его просторов. Деревенский воздух наполняли запахи вечера и весны. Машина не встретила Сандерса, но его это на расстроило. Начальник станции, чей громкий глухой голос эхом разносился над платформой, сообщил ему, что больше никакой транспорт здесь не ходит и что Форвейз располагается в полумиле вверх по дороге. С тяжелым чемоданом в руке Сандерс бодрым шагом отправился в путь.

Когда он наконец отыскал Форвейз, то пришел к выводу, что этот дом никак не назовешь жемчужиной архитектуры. Зданию удавалось выглядеть одновременно массивным и компактным. Типичная викторианская готика: снизу дом представлял собой гладкую узкую мощную стену из темно-красного кирпича, которая величественно поднималась вверх, словно борт корабля, а затем разветвлялась на маленькие остроконечные башенки разной формы и похожие на изящные безделушки дымовые трубы. Этот особняк находился внутри треугольника, образованного пересечением двух дорог, в глубине участка размером шесть-семь акров, обнесенного высокой кирпичной стеной, причем одна только эта стена в 1880-е годы, вероятно, обошлась своему владельцу в целое состояние.

Тот, кто построил Форвейз, явно стремился к уединению, и он его получил. За стеной у перекрестка стояла постовая будка с регулировщиком. Но за воротами дорога резко сворачивала, скрывалась за деревьями и тянулась сквозь парк, пока перед прибывшими не появлялись витражные стекла и крошечные балкончики.

Доктор Сандерс с большим любопытством шел по грунтовой дороге, слушая шуршание песка под ногами. Около входа в поилке для птиц несколько пернатых трепетали крыльями, а воробьи с громким чириканьем летали кругами перед фасадом Форвейза. Сандерс ничего не знал о Сэме и Мине Констебль, за исключением того, что они были хорошими друзьями Лоуренса Чейза; он не имел ни малейшего представления, почему с ним так хотели встретиться. Чейз, добродушный, но немного рассеянный молодой барристер, по какой-то причине считал, что все должны обо всем знать.

И все же, несмотря ни на что, Сандерсу дом скорее понравился. Он взял большой железный дверной молоток и постучал. Птичий гомон стал еще громче, но ему никто не открыл.

Выждав немного, Сандерс постучал снова, и опять никакого ответа. За дверью он не услышал ни шагов, ни каких-либо шорохов. Принимая во внимание отсутствие машины на станции, Сандерс стал с тревогой обдумывать разные возможные варианты: он ошибся с датой, что-то напутал или последнее письмо от Лоуренса где-то затерялось. Сандерс постоял еще немного, поставил на землю чемодан, повернулся и пошел вдоль правого крыла дома.

Оно целиком состояло из одного просторного помещения, которое занимало всю пристройку к центральной части здания. Там находился зимний сад – в конце девятнадцатого века оранжереи были в большой моде. Просторный зал, выстроенный из дерева, с высокими витражными окнами, от земли до потолка, и круглой стеклянной крышей. В наши дни такие постройки кажутся архаичными, чопорными, напыщенными. Одно из витражных окон было приоткрыто, и, к своей радости, Сандерс услышал голос. Он принадлежал женщине, которая говорила сквозь тихий мелодичный шум, напоминавший журчание воды.

– Он должен уехать, – сказал голос. – Ларри, убеди Мину отослать его. Иначе будут неприятности. Неужели ты сам этого не видишь?

Голос звучал так напряженно, что Сандерс невольно остановился. Затем кто-то другой усмехнулся, и он услышал голос Лоуренса Чейза:

– В чем дело? Боишься, что он прочитает твои мысли?

– Знаешь, немного да, – призналась девушка.

Сандерс откашлялся и зашагал по усыпанной песком дорожке. Затем пересек лужайку, которая отделяла оранжерею от подъездной дороги, постучал по стеклу и заглянул внутрь.

– Бог ты мой! – воскликнул Чейз, оборачиваясь.

Девушка в темном платье тут же вскочила с бортика миниатюрного фонтана.

Сандерс не ожидал, что в оранжерее окажется настолько тепло и душно. Сквозь украшенный позолотой стеклянный купол крыши проникало мало света. Большие субтропические растения вперемешку с папоротниками и пальмами только сгущали мрак. В центре зала на выложенном тусклой плиткой и устланном коврами полу возвышался маленький фонтан, из которого била настолько тонкая струйка воды, что она издавала лишь тихое журчание. И посреди этого старомодного интерьера светился переносной электрический камин, его оранжево-красный свет отражался от плитки на полу, брызг фонтана и стеклянной крыши.

– Это же старина Сандерс! – проговорил Чейз с немного изумленным видом. – Послушай, извини насчет машины. Но выходные начались очень неудачно. Кстати, давайте я вас друг другу представлю: доктор Сандерс, это мисс Хилари Кин.

Он бросил на Сандерса многозначительный взгляд, словно хотел повторить: «Только без глупостей, ясно?» Его и без того длинное лицо вытянулось еще сильнее и заметно помрачнело. Лоуренс Чейз, высокий и худой молодой человек, казался немного медлительным, но обладал большим талантом по части юриспруденции. Он был из тех, кто за словом в карман не лезет. Во времена, когда построили этот дом, в ходу было выражение, которое точно описывало его внешний вид: «одет с иголочки». Но сейчас мрачное выражение лица портило всю картину.

– К сожалению, у нас здесь все пошло наперекосяк, – объяснил он. – Поэтому тебя никто и не встретил. У нас тут случилось одно происшествие.

– Происшествие?

– Да. Мы с Миной, Хилари и Сэмом приехали на поезде. Как и наш друг-телепат Пенник. А все четверо слуг отправились на машине Сэма с нашим багажом. Багаж-то нам доставили, но, к сожалению, без слуг.

– Без слуг? Почему?

– Никто толком не знает. Ходжес, шофер Сэма, слишком резко развернулся и врезался в грузовик на холме неподалеку от Гилфорда. Я не понимаю, как такое могло произойти, ведь Ходжес – самый осторожный водитель из всех, с кем мне только приходилось ездить.

– То есть они серьезно…

– О нет, никто серьезно не пострадал. Но из-за синяков и пережитого потрясения сегодняшнюю ночь им придется провести в больнице. И теперь даже яичницу некому пожарить. Так неудобно. Но им, бедолагам, еще хуже, – быстро добавил он.

– Намного хуже, – согласилась Хилари Кин. – Кстати, я могу приготовить яичницу. Как поживаете, Сандерс?

Сандерс хотел поскорее завершить ритуал знакомства. В полумраке ему трудно было рассмотреть девушку. Вероятно, она была его ровесницей – лет тридцати с небольшим, но выглядела значительно моложе благодаря мягкости, нежности и какой-то особой живости не только тела и ума, но даже манеры разговаривать. При этом Хилари не производила впечатления хрупкой особы, скорее просто юной. Она не была красавицей, для этого ей не хватало тех особых черт, которые отличают истинных красавиц. Ее голубые глаза и темно-каштановые волосы со стрижкой боб выглядели совершенно обычными, и, если бы не особенная живость натуры, она вряд ли привлекла бы к себе внимание. Однако, задержав на ней взгляд, Сандерс уже не мог его оторвать. Помимо ее энергичности, он обратил внимание на необыкновенное спокойствие и сдержанность манер. Она сидела на бортике фонтана в простом темном платье и все равно вызывала интерес.

А какая приятная у нее была улыбка!

– Странно, – задумчиво продолжил Чейз, – но без прислуги в доме так одиноко. Просто поразительно, мы шестеро останемся здесь на все выходные, на этом корабле без капитана и матросов.

– Правда? – спросила Хилари. – И что же здесь удивительного?

Несмотря на ее мгновенное возражение, Сандерс почувствовал ту же атмосферу, которую, возможно, ощущал, но не мог выразить словами Чейз. Из комнаты, прилегавшей к оранжерее, раздался бой часов. Казалось, тяжелые портьеры в Форвейзе заглушают все звуки, отгораживают от остального мира.

Чейз сделал паузу, а затем ответил:

– Ну, даже не знаю. Может, просто дело в том, что я разделяю всеобщие взгляды на телепатов. К тому же вдруг у старины Сэма станет плохо с сердцем оттого, что незаменимый Паркер не приготовит ему ванну и не застегнет запонки на манжетах? Между прочим, Хилари, – добавил он, быстро и непринужденно меняя тему, – работает в той же сфере, что и мы, друг мой. Она из Департамента государственных обвинителей. Предъявляет преступникам обвинения, в то время как ты проводишь вскрытия их жертвам, а я защищаю или обвиняю их. Как повезет. Мы – славная компания упырей, не так ли?

– Думаю, что так, – согласилась Хилари с серьезным видом, а затем обратилась к Сандерсу: – Но… вы же еще друг сэра Генри Мерривейла?

– Во всяком случае, один из его друзей.

– И он приедет в воскресенье?

– О да.

– Хилари считает, что с нашим приятелем-телепатом обязательно возникнут какие-нибудь проблемы.

Чейз говорил с какой-то особенной нежностью, словно потворствовал капризам маленькой девочки.

– Теперь меня обвиняют еще и в слишком богатом воображении, – проговорила Хилари, рассматривая свои ногти. – Тогда позвольте задать один вопрос, чисто гипотетический. Представьте, что этот человек в самом деле не мошенник. Представьте, что он действительно обладает всеми теми способностями, про которые говорит, и, приложив определенные старания, сможет прочитать наши мысли, как если бы они были напечатаны на бумаге. Я не утверждаю, что он настоящий телепат, хотя мне еще не доводилось видеть ни одного выступления ясновидящего, от которого мне становилось бы настолько не по себе. Но если все же предположить, что он умеет читать мысли, вы понимаете, что это может значить?

Вероятно, взгляд Сандерса был полон сомнения, поскольку Хилари посмотрела на него с видом фехтовальщика, готового отразить удар; похоже, ум ее и вправду был острым, словно клинок. Она улыбнулась:

– Доктор Сандерс не верит в то, что можно читать чужие мысли.

– Даже не знаю, – честно признался Сандерс. – Но продолжайте. Давайте рассмотрим вашу гипотезу. Что в ней основное?

Хилари перевела взгляд на фонтан.

– Я обсуждала с Ларри пьесу «Опасный поворот». Возможно, вы помните ее главную идею? Она заключается в том, что в любом разговоре между друзьями или родственниками может возникнуть тот самый опасный поворот, когда одно ничего не значащее слово способно привести к катастрофе. Обычно мы такие повороты успешно проезжаем, но иногда колеса соскальзывают. И тогда всплывают чьи-то тайны. Как только ты сворачиваешь, приходится ехать дальше по этой дороге. Одна раскрытая тайна ведет к следующей, уже о другом человеке. Так постепенно вскрывается правда о каждом. Причем картина вырисовывается не самая приятная. Такой поворот событий достаточно опасен. Но он происходит случайно, по неожиданному стечению обстоятельств. А теперь предположим, что некто прекрасно осознает, где такой поворот находится и к чему он может привести. Этот человек умеет заглядывать в мысли других людей. И выяснять все их секреты. О таком даже страшно подумать. Ведь если это правда, жизнь становится просто невыносимой. Вы согласны?

Хилари говорила тихим монотонным голосом и лишь в самом конце подняла глаза.

Лоуренс Чейз посмотрел на нее с удивлением и раздражением, как будто ее слова вызвали у него серьезные сомнения:

– По-моему, все это сплошная теория…

– Нет, Ларри, это не так. И ты прекрасно знаешь.

– И еще я начинаю подозревать, что ты, девочка моя, слишком узко мыслишь.

– Может, и так. Честно говоря, не знаю. Но я обратила внимание, что люди всегда начинают обвинять тебя в неправильном мышлении, когда ты пытаешься заставить их немного задуматься.

– Я хотел сказать, что ты слишком невысокого мнения о человечестве в целом, – поправился Чейз. До этого момента он говорил весело и непринужденно, время от времени поглядывая на Сандерса, словно побуждая его внимательно слушать слова девушки. Теперь он весь собрался и так распрямил спину, что сквозь ткань пиджака стали видны его острые лопатки. – Да, ты права. Будем вести себя отчаянно серьезно. Обратимся к пьесе, о которой ты говорила. Насколько я помню, перед тем как ее герои закончили раскрывать тайны, они выяснили, что каждый из них повинен чуть ли не во всех грехах, перечисленных в десяти заповедях. И что же теперь? Ты серьезно считаешь, что это все можно применить к абсолютно любой группе людей?

– И кстати, насчет грехов! – с улыбкой сказала Хилари. – У меня вопрос. Представь, что каждую мысль, которая приходит тебе в голову в течение дня, записывают, а потом зачитывают вслух твоим друзьям.

– Боже сохрани!

– Тебе бы это не понравилось?

– Я бы предпочел, чтобы меня сварили в кипящем масле, – задумчиво ответил Чейз.

– Но ведь ты же не совершал ничего дурного. Я имею в виду серьезные преступления.

– Нет. По крайней мере, моя совесть чиста.

В помещении стало тихо.

– И вот еще, – продолжила Хилари, и в ее голубых глазах заиграли озорные огоньки. – Не будем говорить о твоих преступлениях. Даже не станем принимать во внимание женщин, которых ты покорил или пытался покорить. Тебе не придется признаваться, что, знакомясь с симпатичной девушкой и приглашая ее куда-нибудь, ты думаешь: «Вот и славно, еще немного, и она моя», хотя в тот момент ты совершенно ничего о ней не знаешь. Ведь когда люди говорят о секретах, они обычно имеют в виду состоявшиеся или намечающиеся любовные интрижки…

– Обычно так и есть, – честно сказал Чейз. Но даже в полумраке было видно, что у него кровь прилила к лицу.

– Итак, если мы исключим преступления и все, что связано с сексом, ты…

– Нет, послушай! – перебил ее Чейз. – Это уже слишком. У нас тут чисто теоретический спор, а не игра в правду или действие. И потом, почему мы должны рассматривать мои недостатки и глупые поступки? Ты не хотела бы представить на всеобщий суд свои мысли, пришедшие тебе за день?

– Я очень надеюсь, что этого не случится, – с жаром ответила Хилари.

– Ага! Значит, даже если не брать во внимание преступления и секс, у тебя имеются мысли, которые ты предпочитаешь оставить при себе?

– Да.

– А иногда ты даже думаешь о преступлениях и сексе?

– Разумеется.

– Ну тогда ладно, – немного смягчился Чейз. – Наверное, лучше оставить эту тему, пока мы не переругались.

– Мы не можем это так оставить. В том-то и дело, разве ты не понимаешь? Ты же сам только что увидел, как легко начинаются подобные разговоры. И не потому, что мы все преступники, а потому, что мы люди. Поэтому мы должны убедить Мину отделаться от этого Пенника.

Чейз в нерешительности промолчал, и тогда Хилари обратилась к Сандерсу:

– Из-за него у нас у всех будут неприятности. Я не хочу сказать, что у него злые намерения и он попытается нас разыграть. Нет. Напротив, его намерения самые благие, а в его скромности есть даже какое-то очарование…

– Тогда из-за чего ты так переживаешь? – удивился Чейз, хотя у самого у него вид был весьма встревоженный.

– Потому что в этом и состоит главная проблема. Пенник действительно верит в свой дар, если только он не шарлатан высочайшего класса, что маловероятно. Несмотря на внешнюю кротость, он пойдет на все, лишь бы убедить людей в своей правоте. Тем более что мистер Констебль…

– Сэм.

– Хорошо, Сэм. Так вот, тем более что Сэм постоянно ему возражает. Ты же помнишь, что случилось, когда он решил продемонстрировать свои способности в их городской квартире? Представляешь, на что он может пойти, если действительно захочет посеять смуту в нашей компании? Или в любой другой компании? Что вы на это скажете, доктор Сандерс?

Небо за стеклянным куполом потемнело, журчание фонтана разносилось глухим эхом по оранжерее, а растения превратились в тени. Оранжево-красный прямоугольный экран электрического камина теперь сиял ярче. Сандерс начал понимать, по какой причине его пригласили в Форвейз.

Он взглянул на Чейза:

– Скажи, это была твоя идея позвать нас с Г. М., чтобы мы исследовали деятельность этого типа? Выяснили, настоящий он телепат или мошенник?

Чейз с обидой посмотрел на него:

– Ну зачем ты так? Ничего подобного! И Сэм, и Мина очень хотели пригласить тебя.

– Спасибо. И между прочим, где наши хозяева? Я должен с ними познакомиться. А то ворвался в их дом…

– Ничего страшного. Их здесь нет. Они поехали в Гилфорд проведать слуг, а заодно найти кого-нибудь, кто сможет что-нибудь приготовить на скорую руку и заняться домом. Мину так все это расстроило, тем более у нее новая книга на подходе.

– Что новое?

– Книга. Ну ты же знаешь. – Чейз осекся и стукнул кулаком по лбу. – Боже всемогущий! – воскликнул он. – Ты хочешь сказать, что не знаешь? Я думал, это известно всем.

– Откуда мне знать, если ты мне не рассказывал?

– Мина Констебль, – пояснил Чейз, – на самом деле Мина Шилдс, известная писательница. Только не смейся.

– Какого дьявола я должен смеяться?

– Не знаю, – мрачно пробормотал Чейз, – просто женщина-писатель – это само по себе забавно. Как бы то ни было, Мина – новая Мария Корелли. Я ни в коем случае не хочу сказать, что она пишет напыщенные, легкомысленные или нравоучительные книги. Мина подходит к работе очень серьезно, тщательно собирает материал. И хотя она сочиняет разные романтические истории о реинкарнациях в Древнем Египте или появлении Сатаны в сельской местности, но написано все это со знанием дела. Когда Мина задумала роман о храме во Французском Индокитае, она не ограничилась чтением книг на эту тему, а сама отправилась во французский Индокитай. Это путешествие едва не убило Сэма, да и саму Мину тоже. Оба заболели малярией. Сэм говорит, что с тех пор никак не может согреться. Поэтому у них по всему дому расставлены эти переносные камины, а в доме жарко, как в духовке. Так что не открывай слишком много окон, а то он разозлится.

Хилари оглянулась на фонтан и заговорила с заметным напряжением в голосе:

– Это уж точно.

– Да ладно!

– Миссис Констебль – замечательная женщина, – сказала Хилари. – Мне она очень нравится. А вот мистер Констебль – нет, и я не буду называть его Сэмом. Ни за что!

– Чушь! Все с Сэмом нормально. Он просто типичный завсегдатай британских клубов. И чересчур дотошен.

– Он старше ее лет на пятнадцать, если не больше, – бесстрастно заметила Хилари. – И на мой взгляд, в нем нет ни капли привлекательности. А то, как он вечно ею командует, придирается по мелочам, критикует на глазах у всех… Знаете, я бы лучше спряталась в уголок и выпила там яд, чем позволила какому-нибудь мужчине так со мной обращаться!

– Она его обожает, – развел руками Чейз, – и ничего тут не поделаешь. Как одного из героев своих книг. Он считался видным мужчиной, пока не отошел от дел.

– Чего мы себе позволить не можем, – с горечью заметила Хилари.

– Ох, ну ладно. – Чейз хотел что-то сказать, но затем, кажется, передумал и замолчал. – Наверное, все-таки не стоит обсуждать Констеблей в их же доме. – Он снова сделал паузу. – Сандерс, знаешь, нет смысла отрицать, что малярия немного изменила его, да и Мину тоже. Иногда он бывает несдержан, но все равно умеет расположить к себе. Даже не знаю, хочу я, чтобы этого телепата разоблачили как мошенника или чтобы он в самом деле доказал свое умение читать мысли. Его нашла Мина, и, кажется, она хорошего мнения о нем, хотя иногда у меня закрадываются подозрения, что она просто решила над нами подшутить. Сэму он не нравится, и у меня такое чувство, что назревает серьезная ссора. Поэтому я и хочу спросить, готовы ли ты и знаменитый Г. М. помочь нам в этом деле разобраться?

Глава вторая

К Сандерсу вернулось до некоторой степени утраченное присутствие духа. Ему было очень лестно услышать эти слова в свой адрес, и впервые за неделю на душе потеплело.

– Конечно. Но…

– Что «но»?

– Боюсь, у тебя сложилось превратное мнение на мой счет. Я не детектив. Моя сфера деятельности связана с судебной медициной. Я не знаю, как мои специальные познания и навыки можно применить к этому человеку. В то же время…

– Какой осторожный зануда! – пояснил Хилари Чейз.

– В то же время трудно сказать, к какой ветви науки или лженауки можно было бы его отнести, если он и правда обладает какими-то способностями. Кстати, какими знаниями он владеет? По каким правилам работает? Или делает вид, что работает.

– Кажется, я вас не понимаю, старина.

– Большинство телепатов, с которыми я встречался, были фокусниками из мюзик-холлов. Ну знаешь, у них есть такой прием. Они работают парами. Женщина сидит с завязанными глазами. Мужчина ходит по зрительному залу и задает вопросы вроде: «Что я сейчас держу в руке?» Есть, конечно, типы, которые работают в одиночку, заставляют писать вопросы на клочках бумаги, а потом читают их, не извлекая из запечатанного конверта. Но обычно фальшивка видна невооруженным глазом, и достаточно самых примитивных познаний в области фокусов, чтобы ее разоблачить. И если ваш телепат относится к одному из этих двух типов, я ничем не смогу вам помочь. Он ведь один из них?

– Господи, нет! – воскликнул Чейз, не сводя с Сандерса пристального взгляда.

– Почему ты так резко реагируешь?

Хилари Кин скорчила недовольную гримасу.

– Ларри имел в виду, что у него множество научных заслуг, – объяснила она. – Разные там ученые степени. Я не говорю, что так уж впечатлена, но это придает определенный вес всем его заявлениям. К тому же он совсем не похож на описанные вами типажи.

– В таком случае чем же он занимается? Вы же не хотите сказать, что он просто смотрит в глаза и говорит: «Сейчас вы думаете о кабинке для переодевания на пляже в Саутенде»?

– Боюсь, именно так он и поступает, – ответила Хилари.

Тьма за окнами сгущалась все быстрее, очертания пальм таяли в сумеречном полумраке, а красно-оранжевый прямоугольник камина выделялся ослепительно-ярким пятном. И все равно они не могли не заметить выражения лица Сандерса.

– Ага! – с глубокомысленным видом воскликнул Чейз. – Вижу, на тебя это произвело впечатление. Почему?

– Потому что это просто невероятно. С научной точки зрения – полнейшая белиберда. – Сандерс запнулся и добавил: – Я не буду отрицать, что в прошлом уже проводились достаточно успешные эксперименты, связанные с телепатией. К примеру, в нее верил Уильям Джеймс. А также Гегель, Шеллинг и Шопенгауэр. Но в последнее время интерес к этой теме был утрачен и новых исследований не проводилось. Проблема в том, что научным фактом можно признать лишь то явление, которое происходит регулярно и непроизвольно, чьи основы можно определить и изучить. Что же касается телепатии, то в большинстве случаев доказать ее существование не получается. Если лицо, которое проводит эксперимент, жалуется, что оно не в настроении или что условия неподходящие, то, возможно, его слова совершенно искренни, однако такой подход нельзя назвать научным. И кстати, кто этот человек? Что вам о нем известно?

Последовала долгая мрачная пауза, затем Хилари ответила:

– Честно говоря, почти ничего. За исключением того, что он, судя по всему, достаточно обеспечен и не стремится заработать на всем этом ни пенни. Мина встретила его на обратном пути из Индокитая. Он представился ей исследователем.

– И какова же область его исследований?

– Сказал, что изучает силу мысли. Вам лучше самому его расспросить. И все же временами, – продолжила Хилари, и в ее мягком голосе зазвучали напряженные резкие ноты, – у меня складывается впечатление, словно с ним что-то не так. Я не хочу сказать, что он мошенник, но как будто он что-то скрывает. Тревогу? Робость? Комплекс неполноценности? Возникает ощущение, что он расценивает чтение мысли как своего рода прелюдию к чему-то… Ох, даже не знаю! Поговорите с ним сами, если он не будет возражать.

– Я буду только рад, – раздался новый голос.

Послышался шелест травы около оранжереи. За витражными стеклами сгустились сумерки, и какой-то мужчина вошел через открытый прямоугольник окна.

Свет был таким слабым, что лишь обрисовывал контуры его фигуры. Вновь прибывший оказался среднего роста, с широкой грудью и кривоватыми ногами. Когда он наклонил голову, возникло ощущение, что он улыбается. Говорил незнакомец медленно, низким и приятным голосом.

– Свет. Давайте включим свет, – быстро сказал Чейз, и Сандерс готов был поклясться, что услышал в его голосе легкую панику.

Он встал и включил свет. Под стеклянным куполом вспыхнули гроздья круглых электрических светильников, похожих на сияющие фрукты. Выглядели они аляповато, но такая форма светильников пользовалась популярностью в конце девятнадцатого века, а их свет только подчеркивал всю безвкусицу позолоты, пальм и витражного стекла.

– Спасибо, – сказал мужчина. – Доктор Сандерс?

– Да. Мистер…

– Пенник, – представился вошедший, – Герман Пенник.

Он протянул руку. Трудно было представить себе более ненавязчивого и располагающего к себе человека, чем мистер Герман Пенник, несмотря на то странное мимолетное впечатление, которое он произвел своим неожиданным появлением у окна. Он осторожно вытер об оконную раму подошвы ботинок, чтобы не принести грязь в помещение. А прежде чем протянуть руку, оглянулся и на всякий случай их проверил.

Выглядел он лет на сорок пять. У него была большая тяжелая голова, невзрачные рыжеватые волосы, простое широкое лицо, потемневшее от жаркого солнца, со складками морщин вокруг рта, широкий нос и светлые глаза под рыжеватыми бровями. Маловероятно, чтобы подобное лицо принадлежало человеку с хорошо развитым интеллектом. Особенно при такой тяжелой угловатой челюсти. Но Герман Пенник, похоже, в совершенстве овладел искусством казаться неказистым и неприметным.

Он говорил каким-то извиняющимся тоном, слегка пожимая плечами:

– Как поживаете, сэр? Прошу прощения, но я слышал, о чем вы здесь говорили.

Сандерс ответил ему с такой же церемонной учтивостью:

– Надеюсь, мои слова прозвучали не слишком прямолинейно, мистер Пенник, и не смутили вас?

– Что вы, что вы… Поймите, мне самому невдомек, зачем сюда приехал. К тому же я не большой знаток светских манер. Но миссис Констебль пригласила меня, и вот я здесь.

Он улыбнулся, и Сандерс испытал странную эмоциональную реакцию. Репутация, которую создал себе Пенник, вызывала у него беспокойство, как бы сильно он ни пытался его подавить. Пенника словно окружала какая-то тревожная, зловещая аура, и ее нужно было развеять. В голову невольно закрадывалась мысль: «Что, если этот субъект в самом деле может читать мои мысли?» Ведь после его появления обстановка в оранжерее неуловимым образом изменилась.

– Давайте сядем, – внезапно предложил Пенник. – Мисс Кин, вам подать стул? Возможно, на нем будет удобнее, чем на бортике фонтана?

– Мне вполне удобно и здесь, спасибо.

– Вы… э-э… уверены?

Хилари улыбнулась, и Сандерс почувствовал, что она тоже заметила одну характерную особенность Германа Пенника. Когда он обратился к ней, его поведение вдруг изменилось, он стал запинаться, как смущенный маленький мальчик, а затем торопливо сел в плетеное кресло. И в то же мгновение снова расслабился, хотя Сандерс и обратил внимание на то, как глубоко он при этом вздохнул.

– Мы рассказывали доктору о некоторых ваших способностях, – начал Лоуренс Чейз, худой и высокий, с легкими залысинами на лбу.

Пенник только отмахнулся от его слов:

– Спасибо, мистер Чейз. И что он на это… сказал?

– Честно говоря, я думаю, он был немного потрясен.

– Правда? Могу я спросить, что вас поразило?

Сандерс почувствовал себя уязвленным, как будто теперь ему, а вовсе не мистеру Пеннику придется отражать нападение. В то же время доктору хотелось, чтобы этот тип не глядел на него так пристально. И к черту всякие смутные намеки. Все это время Сандерс невольно пытался поймать взгляд Хилари Кин, злился на себя и каждый раз быстро отводил глаза.

– Я не стал бы называть это потрясением, – сухо заметил он. – Скорее удивлением. Для человека, привыкшего иметь дело с анатомией и другими реально существующими науками…

– Так-так, – вмешался Чейз, – только, пожалуйста, без грубости!

– Любой ученый выступит против утверждений, которые… – Сандерс сделал паузу. Он хотел сказать: «Заявлений, которые противоречат самой природе», но понял, что его слова прозвучат слишком высокопарно и напыщенно и, скорее всего, вызовут только улыбку. – Против таких утверждений.

– Понятно, – ответил Пенник. – Выходит, ученые отказываются исследовать это явление, поскольку результаты могут их не устроить?

– Вовсе нет.

Пенник нахмурил свои невзрачные брови, но его глаза заблестели.

– Тем не менее вы, сэр, сами признали, что в прошлом уже проводились весьма успешные эксперименты в области телепатии.

– В какой-то мере да. Но не в такой, чтобы сделать на их основе серьезные выводы.

– Вы не согласны с тем, что я могу достичь прогресса? Честное слово, сэр, это настолько же неразумно, как отказаться от дальнейших экспериментов с беспроволочным телеграфом из-за того, что первые опыты были незаконченными, хоть и успешными.

«Осторожнее, – подумал Сандерс. – Если он продолжит в том же духе, то легко переспорит тебя. Ложная аналогия в качестве аргумента – старый прием».

– Именно к этому я и веду, мистер Пенник. Беспроволочный телеграф работает на основе принципов, поддающихся объяснению. Вы можете объяснить принципы вашей деятельности?

– Могу, но только подходящему слушателю.

– То есть не мне?

– Сэр, – ответил Пенник, смерив его тяжелым, прямым и встревоженным взглядом, – постарайтесь меня понять. Вы считаете мои аргументы ложными, поскольку я использую сравнения. Но если речь идет о совершенно новом явлении, как еще я могу что-то объяснить? Есть ли какой-то другой способ внятно донести свою мысль? Представьте, что я попытался бы рассказать о принципах работы беспроволочного телеграфа… скажем, дикарю из Центральной Азии. Прошу прощения за это возмутительное сравнение. Представьте, что я пытаюсь объяснить принципы работы беспроволочного телеграфа высокоцивилизованному римлянину, живущему в первом веке нашей эры. Для него эти принципы так же загадочны, как и результат, и точно так же кажутся невероятными. Абсолютно в таком же затруднительном положении нахожусь и я, когда от меня начинают требовать чертежей и схем. Дайте мне время, и я все вам объясню. Если же в общих чертах, то суть в следующем: мысли, или то, что мы называем мыслительной волной, обладают физической силой, мало отличающейся от силы звука. И если для того, чтобы объяснить римлянину принципы работы беспроволочного телеграфа, потребуется недель пять, не удивляйтесь, что вы вряд ли сможете разобраться в таком явлении, как беспроволочная телепатия, за пять минут.

Сандерс проигнорировал его слова:

– Вы утверждаете, что мыслительная волна обладает такой же силой, как и звук?

– Именно.

– Но ведь сила звука поддается измерению.

– Разумеется. Звуковой сигнал может разбить стекло и даже убить человека. То же самое, естественно, применимо и к мысли.

Пенник строил свои рассуждения тщательно, и звучали они весьма здраво. Сандерс понял, что его первое впечатление о нем как о сумасшедшем оказалось ошибочным.

– В настоящий момент, мистер Пенник, – сказал он, – мы не будем рассматривать вопрос о том, можете ли вы убить человека одной лишь силой мысли, словно какой-нибудь колдун из племени банту. Вместо этого давайте говорить простым языком, понятным даже людям с ограниченным интеллектом вроде меня. Что именно вы делаете?

– Я могу объяснить вам на примере, – просто ответил Пенник. – Если вы сосредоточите на чем-либо свои мысли – на чем угодно, но в особенности на каком-либо человеке или важной для вас идее, – я расскажу вам о ваших мыслях.

Его слова прозвучали как вызов.

– Вы утверждаете, что способны проделать подобное с кем угодно?

– Практически с кем угодно. Разумеется, если вы не захотите помочь и начнете скрывать свои истинные мысли, мне придется труднее. Но, полагаю, я все равно справлюсь.

То абсолютное прямодушие, с которым рассуждал этот человек, задело Сандерса за живое. Он почувствовал, как его мысли бросились врассыпную и попрятались по углам, чтобы их никто не увидел.

– Вы хотите, чтобы я испытал ваши способности?

– Если у вас есть такое желание.

– Ну хорошо, начнем, – сказал Сандерс и весь напрягся.

– В таком случае, если вы… Нет, нет, нет! – обиженно воскликнул Пенник. – Так не пойдет.

– Что не пойдет?

– Вы пытаетесь прогнать из своего сознания все важные для вас мысли. Можно сказать, вы запираете на замок все двери вашего разума. Не бойтесь меня. Я не причиню вам вреда. Например, сейчас вы решили сосредоточить свои мысли на мраморном бюсте одного ученого (кажется, Листера), который стоит на каминной полке в какой-то библиотеке.

Это была абсолютная правда.

Некоторые эмоции невероятно сложно сдержать, поскольку они бывают спровоцированы совершенно неожиданным образом. Не слишком приятно, когда ваши мысли внезапно угадывают. Если это делает друг, который вас хорошо знает и которому удается своим предположением пробить вашу защитную броню, это вызывает негодование и чувство беспомощности. Но вы ощутите себя полностью разгромленным и прижатым к стенке, когда вашу мимолетную, ничего не значащую мысль угадает незнакомец, который смотрит на вас как собака, только что принесшая палку…

– Нет, нет, – запротестовал Пенник и строго погрозил пальцем. – Не могли бы вы предоставить мне больше возможностей? Бюст Листера ничего для вас не значит. С таким же успехом вы могли подумать о статуе Ахилла или паровом котле на кухне.

– Подождите, – вмешалась Хилари, которая до сих пор сидела на бортике фонтана. В своих маленьких ручках она крепко сжимала носовой платок. – Он угадал?

– Да.

– Ну и ну! – пробормотал себе под нос Лоуренс Чейз. – Попрошу женщин и детей покинуть зал суда! Я же говорил тебе в письме, Сандерс. Просто не представляю, как это может быть фокусом. Это совсем не то же самое, как если тебя просят написать что-нибудь на листке бумаги.

– Фокус, фокус, фокус, – несколько раз повторил Герман Пенник с легкой иронией в голосе.

Но Сандерс почувствовал, что, несмотря на эту напускную легкость, Пенник прилагал большие усилия и в глубине души был очень тщеславным человеком. Проще говоря, он сейчас рисовался перед ним. И вполне возможно, что собирался продолжать в том же духе.

– Фокус, фокус, фокус! Вот и все, что вы, то есть мы, англичане, думаем об этом. Итак, доктор, вы готовы попробовать еще раз?

– Да. Хорошо. Начинайте.

– А я постараюсь… Вот, уже намного лучше, – сказал Пенник, прикрывая глаза ладонью и глядя сквозь пальцы. – Теперь вы играете честно и сосредоточились на своих эмоциях.

Почти сразу же он начал рассказывать о Марсии Блайстон, которая была в кругосветном круизе в компании с неким Кесслером.

Сандерс испытал очень странное ощущение. Как будто он почувствовал на себе физическое давление, словно факты медленно вытягивали из него, как зубы.

– Я… эм… надеюсь, вы не против, – ненадолго прервался Пенник. – По правилам я не обязан быть настолько откровенным. Я всегда следую девизу королевы Елизаветы: «Video et taceo» – «Вижу и молчу». Но вы попросили меня рассказать, на чем сейчас сосредоточены ваши мысли. Если хотите, можем продолжить. Ведь вы пытаетесь кое-что от меня скрыть… – Он сделал паузу. – Мне продолжить?

– Продолжайте, – процедил сквозь зубы Сандерс.

– Я предпочел бы…

– Продолжайте.

– Это произошло совсем недавно, – сказал Пенник, и в его внешнем облике вдруг появилось удивительное сходство с сатиром. – С того момента, как вы вошли в этот дом, вы испытываете сильное влечение к мисс Кин, вероятно, все происходит на уровне эмоций. В этом влечении и заключается причина вашего настроения. Вы подумали, что, возможно, мисс Кин подходит вам больше, чем та, другая леди.

– Так и знал! – воскликнул Лоуренс Чейз, вскакивая.

Хилари молчала, как будто ничего не слышала. Она по-прежнему сидела вполоборота и с безразличием смотрела на блестящие брызги воды в фонтане. Свет играл на ее густых темно-каштановых волосах и подчеркивал изящное очертание шеи. Но было очевидно, что она испытала некоторое удивление, причем не столько от слов Пенника, сколько от его тона.

– Доктор, я прав? – спросил Пенник, его голос снова прозвучал бесстрастно.

Сандерс не ответил.

– Значит, ты признаешься в этом, – сказал Чейз. – Ладно, мистер Пенник, скажите, и что же я об этом думаю?

– Я предпочел бы этого не делать.

– Неужели? Может, кто-нибудь объяснит, почему меня всегда обвиняют в пошлых мыслях? Почему все считают, что я думаю только о…

– Никто тебе такого не говорил, – мягко заметил Сандерс. – Похоже, это и станет камнем преткновения во всей нашей игре. Совесть не дает нам покоя.

– В таком случае скажите, о чем думает Хилари? – предложил Чейз. – Какую постыдную тайну она скрывала все те недели, что я был с ней знаком?

К счастью, им помешали. Из темного дома через стеклянные двери, завешенные бархатными портьерами, донеслись поспешные шаги, а затем послышался голос человека, запыхавшегося от быстрой ходьбы. Портьеры немного раздвинулись, и в оранжерею стремительно вошла женщина. Она улыбалась, ее шляпка немного съехала набок. Это была не кто иная, как хозяйка дома, и Сандерс испытал огромное облегчение при виде ее. Он уже начал понимать, что в игре с чтением мыслей нельзя заходить слишком далеко, иначе все может кончиться не очень хорошо. Однако человеческое любопытство часто заставляет нас идти до конца. В этом и заключается проблема. И теперь его невольно мучил вопрос: что же еще случится в эти выходные?

Глава третья

– Простите, что оставила вас тут одних, – сказала Мина Констебль. – Боюсь, у нас ничего не получится толком организовать, и я просто не знаю, за что хвататься.

Сандерсу она понравилась – одним своим появлением Мина как будто немного привела их в чувства. Были в ее облике доброжелательность и искренность, казавшиеся неподдельными. Маленькая, живая и гибкая, она, несмотря на свой изящный вид, производила впечатление выносливого и неутомимого человека. У нее были большие мечтательные темно-карие глаза, смуглая кожа и черные, коротко постриженные волосы. Сандерс обратил внимание, что одета она по последней моде, пускай ее шляпка и съехала немного набок. Мина буквально излучала обаяние, которым окутывала своих собеседников. Однако не ускользнули от доктора и признаки перенесенной малярии: расширенные зрачки и то, с каким трудом она держала сумочку.

Миссис Констебль быстро оглянулась.

– Я… мм… спешила, чтобы сказать вам… – продолжала она, все так же тяжело дыша. – Хотела предупредить вас не придавать словам Сэма особого значения. Если он вдруг окажется не в настроении. День у бедняги выдался ужасным: сначала та авария, а теперь еще нам не удалось никого найти на выходные. Нет, со слугами все в порядке, слава богу; болтают без умолку, негодники этакие. Вы представляете? Ой! – Она заметила Сандерса и осеклась.

Чейз взял на себя труд представить его. Вероятно, появление Мины застало его врасплох, так как он проявил несвойственную ему бестактность.

– Не льсти себе, Мина, – весело сказал он, обнимая ее за плечи. – Этот человек никогда не слышал о тебе. Ты далеко не так известна, как тебе кажется.

– Я и не считала себя знаменитой, – сдержанно возразила Мина и улыбнулась Сандерсу.

– Он не слышал, – продолжал с нескрываемым удовольствием Чейз, – ни о «Миледи Иштар», ни о «Сатане из деревни», ни даже… Между прочим, наша Мина пыталась проявить себя и на детективном поприще. Но я до сих пор считаю, что эта попытка закончилась неудачей. Отказываюсь верить, что тот тип смог провезти труп через весь Лондон, а затем обставить все так, будто тот человек на самом деле умер в Гайд-парке. А еще мне кажется, что главная героиня – просто дурочка, теряет голову из-за каждого пустяка. С другой стороны, не будь она дурочкой, не было бы и всей истории, и ничего тут не поделаешь.

Его слова задели Сандерса за живое.

– Прошу прощения, это вы написали «Двойное алиби»? В таком случае я знаком с вашим творчеством. И совершенно не согласен с Чейзом. Вас, наверное, уже замучили этим вопросом, но все же, как вам пришла в голову идея с тем ядом? Это что-то новенькое, а главное, звучит обоснованно с научной точки зрения.

– Ой, даже не знаю, – уклончиво ответила Мина. – Я общаюсь с разными людьми, они мне многое рассказывают. – Было видно, что ей хочется поскорее сменить тему. – Так хорошо, что вы приехали, но, боюсь, нас ждут самые ужасные выходные. Кстати, как вам Форвейз? Правда, очень милый старый дом? – спросила она с искренней гордостью. – С детства мечтала о таком. Знаю, некоторые начинают недовольно стонать, когда я его им показываю, но меня он полностью устраивает. Мне нравится атмосфера. И Сэму тоже, он меня в этом понимает. Ларри, будь душкой, принеси нам чего-нибудь выпить. Умираю, хочу коктейль, и я знаю, что Сэм не откажется от джина с вермутом. Правда, дорогой? – Она с веселым видом обернулась, и Сэм Констебль вошел вслед за ней в оранжерею.

Мистер Сэмюэль Хобарт Констебль собрался было ответить, но внезапно осекся, увидев незнакомца. Он тоже тяжело дышал. Даже в том, как мистер Констебль отказался отвечать, ощущалось нечто нарочитое, как будто он намеренно из вежливости решил смолчать. Его называли ужасным человеком, но Сандерсу он показался просто капризным и самовлюбленным. Сэму Констеблю было уже под шестьдесят. Пресыщенный, избалованный, своевольный. Невысокого роста, но поразительно красив той особой аристократической красотой. Даже простой твидовый пиджак сидел на нем как влитой, ведь любая морщинка могла только испортить картину. Выдержав многозначительную паузу, мистер Констебль вдруг обратил внимание на открытое окно. Он снова окинул присутствующих взглядом, спокойным размеренным шагом подошел к окну и аккуратно закрыл его, после чего снова посмотрел на остальных.

– Как поживаете? – поприветствовал он исключительно Сандерса, больше ни на кого не обращая внимания.

– Дорогой, у нас все хорошо, – вмешалась Мина и весело похлопала его по руке. – Ларри сейчас сделает коктейли – правда ведь, Ларри? – и нам станет лучше. В конце концов, миссис Чичестер обещала что-нибудь приготовить…

Муж проигнорировал ее слова, не отводя глаз от Сандерса:

– Вы, наверное, слышали, что произошло? Знаете, молодой человек, считайте себя большим счастливчиком, если вам удастся хоть что-нибудь поесть. По крайней мере, в этом доме. Упомянутая миссис Чичестер согласилась нам помочь, но достойный обед она приготовить не сможет, просто обещала принести нам кусок холодной говядины и сделать хороший салат. – При этих словах его бледные щеки слегка порозовели. – Меня это не устраивает. Я не хочу холодную говядину и хороший салат. Я хочу нормально пообедать достойно приготовленной едой. И раз уж…

– Сэм, мне действительно ужасно жаль, – перебила его Мина, сняв шляпку и бросив ее на плетеный диван. Она с нескрываемой тревогой дернула мужа за рукав. – Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но сегодня все рано закрывается, так что, боюсь, придется довольствоваться холодными блюдами.

Сэм Констебль повернулся к ней с учтивым видом. Выражение лица у него было надменным, а тяжелая коренастая фигура только усиливала это впечатление.

– Дорогая моя, разве я в этом виноват?

– Но ведь слуги не смогли приехать…

– Меня это не волнует. Или я должен сам пойти с корзиной в лавку, чтобы купить мясо и все прочее? Мина, постарайся взглянуть на вещи разумно. Если ты смогла протащить меня восемь миль через малярийное болото, подготовившись к этому путешествию в кратчайшие сроки (и видела бы ты сейчас свои глаза!), то я имею все основания надеяться, что в нашем доме окажутся необходимые продукты. Впрочем, нам не следует спорить в присутствии гостей.

– Если хотите, я могу приготовить, – предложил Герман Пенник.

Эти слова прозвучали настолько неожиданно, что все повернулись и уставились на него. Чейз, который уже пошел готовить коктейли, даже остановился и выглянул из-за папоротника, чтобы лучше рассмотреть происходящее.

А Сэм Констебль удивился настолько, что снизошел до разговора с Пенником.

– Друг мой, вы повар? – спросил он с легким презрением в голосе, словно пытаясь сказать: «Так я и знал!» – В довершение других ваших навыков?

– Я очень хороший повар. Горячий обед я приготовить не смогу, но мои холодные закуски вам точно придутся по вкусу.

Хилари Кин засмеялась. Это был непроизвольный смех, попытка снять напряжение. Она спрыгнула с бортика фонтана.

– Как замечательно! Просто чудесно! Прошу вас, миссис Констебль, садитесь, располагайтесь поудобнее! – предложила она. – Честное слово, вам не кажется, что из проблемы с обедом пытаются сделать трагедию? Если бы вы были так же бедны, как я, то точно не переживали бы об этом. Мистер Пенник приготовит обед, я накрою на стол…

– Нет, нет, нет! – с удивленным видом воскликнул Пенник. – Вы накроете на стол? Нет, я не могу этого допустить. Предоставьте все мне.

– Вы покорили его сердце, мисс Кин, – заметил Сэм Констебль, изъясняясь, как всегда, немного старомодно и нарочито.

Его то ли забавляла перспектива увидеть Пенника в роли повара, то ли польстили слова Хилари, намекнувшей на его взыскательный вкус, но Сандерс обратил внимание, что внезапно Сэм повеселел. У Мины, которая по-прежнему с надеждой оглядывалась по сторонам, словно желая удостовериться, что все по-прежнему считали ее мужа чертовски замечательным малым, несмотря на небольшие недостатки, взгляд снова стал мечтательным.

– Значит, договорились, – объявила она. – Разве Дюма не готовил для французских гурманов? Жаль, я не умею. Кажется, где-то на кухне есть поварской колпак. Знаете, такой высокий, белый, с оборкой наверху? Мистер Пенник, вы можете надеть его.

– Ему он пойдет, – мрачно заметил Сэм. – Но дайте слово, что не отравите нас, хорошо?

В разговор вмешался Чейз. Он толкал перед собой плетеный столик, который громко шуршал по плитке пола. От этого звука Сэм подскочил на месте и снова нахмурил брови. А Чейз поставил на стол поднос с бутылками, стаканами и чашей с кубиками льда.

– О, он нас не отравит, – заверил его Чейз. – В любом случае этого он делать не станет. Ему это не понадобится.

– Не понадобится?

– Нет. Ему нужно просто подумать о нас, и все… конец! Джин с вермутом или приготовить коктейль?

– Что ты вообще несешь?

– Истину, и ничего более! – сказал Чейз и стал быстро разливать напитки. – Ну что, голосуем? Никаких коктейлей? Хорошо. А ты, Мина? Не хочешь коктейль?

– Меня все устроит, Ларри. Джин с вермутом тоже чудесно.

– Мистер Пенник, – вернулся к прерванному разговору Чейз, – рассказывал нам, что мыслительные волны – это физическая сила. Разумеется, мы об этом уже знали, но теперь он утверждает, что при надлежащем использовании они могут убить человека.

Сэм Констебль взял стакан, и на лице у него появилось выражение безысходности. Он словно хотел сказать: «Ну вот. Никогда мне не обрести покоя и не избавиться от мучений! Почему меня вечно преследуют всякие неприятности?» За его напускной холодностью ясно проступало раздражение и жалость к самому себе.

– Неужели? – сказал он и сделал шумный глоток. – Значит, вы опять развлекались угадыванием мыслей?

– Спроси Сандерса. Просто спроси его. Мистер Пенник попросил его подумать о чем-нибудь и угадал с первого раза. Даже когда Сандерс попытался скрыть свои мысли, в том числе о…

– Всякой ерунде, – перебила его Хилари, не сводя глаз с фонтана.

– Неужели мне попался действительно кто-то подходящий? – сказал Сэм, глядя на Сандерса поверх своих очков. – Вы медик, молодой человек?

– Верно.

– Мне сказали, что вы консультируете патологоанатомов в Министерстве внутренних дел.

– Да.

– И вы готовы согласиться со всей этой чушью?

– Я ни с чем не собираюсь соглашаться, мистер Констебль. Но я признаю, что мистер Пенник изумительным образом продемонстрировал нам свои способности. Думаю, это честное определение.

Хозяин дома неожиданно вскочил с места:

– Мина, ради бога! Хватит раскачивать и трясти стакан, как старая карга, которая потягивает джин в пабе! Если у тебя так трясутся руки, что ты не можешь держать стакан, поставь его на стол и пей через край. Во всяком случае это будет приличнее, чем выставлять себя на всеобщее посмешище.

Сэм Констебль осекся, и у него даже хватило совести изобразить легкое смущение после неожиданной вспышки гнева. Возможно, он не имел в виду ничего дурного. Но его слова прозвучали жестоко, ведь дрожащие руки были одним из очевидных симптомов перенесенной малярии.

Мина ничего не сказала.

– Ну ладно-ладно, извини, – проворчал мистер Констебль и осушил стакан, а затем еще раз опрокинул его, словно проверяя, не осталось ли чего-нибудь на донышке. После этого он снова уселся. – Но из-за вас я теперь чувствую себя стариком. Имейте хоть немного жалости. Я часто говорю, что Мина сведет меня в могилу своей привычкой все ронять. Что-то нервы расшалились. Не выношу всего этого. Тем не менее я считаю, что чтение мыслей – полная чушь. Это неправильно. Это… – На лбу у него вздулись вены. – Это противоречит всему, чему нас учили. Противоречит самой природе!

– Сэм, ты себя накручиваешь, – жалобно проговорила Мина. Ее глаза заблестели. – Разве ты не видишь, как это занимательно? И ты прекрасно помнишь, как мистер Пенник рассказал тебе, о чем ты думал, когда решил устроить ему испытание. Только ты перебил его и крикнул: «Неправда!» – прежде чем он успел договорить. А потом отказался от дальнейших испытаний. Прости, мой дорогой, но ты знаешь, что это так.

Сэм взглянул на жену.

– Может, сменим тему? – с наигранной любезностью предложил он, а затем достал часы и внимательно посмотрел на них. – О, недурно, недурно! Уже почти семь тридцать. Самое время принять ванну и переодеться к обеду…

– Но, Сэм, мы ведь сегодня не будем наряжаться к обеду?

Он снова внимательно посмотрел на нее:

– Разумеется, мы переоденемся к обеду, моя дорогая. Или ты видишь какую-нибудь вескую причину изменить нашу традицию? Если я переодевался к обеду даже среди тех чертовых негров, что помешает мне сделать это в собственном доме?

– Конечно, если тебе так хочется.

– Мне так хочется, благодарю тебя. Паркер предпочел провести эту ночь в больнице, а ведь он единственный знает, как правильно разложить мои вещи. Ну что поделаешь. Как вышло, так и вышло. Тебе придется заменить его, моя дорогая, если, конечно, ты в состоянии сделать это. Хм. – Он слегка откинул голову и взглянул на Германа Пенника. – Друг мой, я должен поблагодарить вас за предложение приготовить для нас обед. Скажите, вы сможете управиться к началу девятого?

– Как пожелаете, – сказал Пенник и задумался, после чего добавил: – Но вы, мистер Констебль, вряд ли сегодня будете обедать.

Услышав это, мистер Констебль подскочил на своем стуле:

– Не буду обедать? Почему же, черт побери, я не смогу этого сделать?

– Полагаю, потому, что к тому моменту вас уже не будет в живых, – ответил Пенник.

Прошло около десяти секунд, прежде чем значение этих слов дошло до окружающих. И намного больше времени, пока у кого-то не нашлось решимости нарушить тишину.

Весь предыдущий разговор Пенник сидел, внимая каждому слову, звуку, жесту. Он вел себя так тихо, что о нем почти забыли. Никто с ним не разговаривал. Все даже не осознавали, что рядом находится такая личность, возможно, очень важная личность. Пенник сидел на стуле, в своем добротном синем костюме из саржи. Он скрестил ноги, развел в стороны колени и сжал ладони так сильно, что на каждом его ногте выступило по синеватому полукругу. В ярко освещенной оранжерее каждый тихий звук усиливался: журчание фонтана – до громкого плеска, ясно слышалось всякое шуршание подошв обуви по покрытому плиткой полу.

В этот момент в жарком помещении оранжереи внезапно похолодало.

Сэм Констебль упрямым и недоверчивым, как у ребенка, голосом нарушил паузу, и помещение оранжереи снова ожило.

– О чем вы говорите?

– Я сказал, что к началу обеда вас, скорее всего, уже не будет в живых.

Лоуренс Чейз вскочил со своего места.

– Сердечный приступ? – с неожиданной тревогой спросил хозяин дома.

– Нет.

– В таком случае будьте любезны объяснить, что вы имели в виду, мой друг? Эта попытка запугать… – Сэм Констебль осекся, с подозрением огляделся по сторонам и взял свой стакан. – Вы же не хотите сказать, что кто-то подсыпал мне яд? – добавил он с преувеличенным сарказмом.

– Нет, я не это имел в виду.

– Я вам скажу, что он имел в виду, – тихо произнесла Хилари. – Мистер Пенник, вы можете прочитать или, по крайней мере, считаете ли, что способны прочитать мысли каждого из нас?

– Возможно.

– И кто-то замышляет убийство мистера Констебля в самое ближайшее время?

– Возможно.

Снова воцарилась тишина.

– Разумеется, я не утверждаю, что это непременно случится, – подчеркнул Пенник, сжав руки еще крепче и кивая при каждом слове, как будто стараясь подобрать как можно более точные слова. – Я… хочу сказать, что для этого есть основания. Я накрою вам на стол, мистер Констебль. Но возможно, вам уже не суждено за него сесть. – Он поднял глаза. – И поскольку вы высоко цените одно качество, которое называете спортивным поведением… Считайте, что это мое вам предостережение.

– Что за чушь! – вспылил Чейз. – Слушайте…

Сэм что-то неуверенно пробормотал, а затем поднял глаза. Он открыл рот, и на его лице появилось воинственное, но вместе с тем веселое выражение, что вызвало у Сандерса невольное восхищение.

– Что ж, – сказал хозяин дома, – спасибо за предупреждение, сэр. Буду смотреть в оба. Но кто собрался меня убить? Моя жена? Чтобы списать все на несчастный случай, как в той истории, о которой писали в газетах? Будь осторожна, Мина. Когда убьешь меня, не забывай, что ты разговариваешь во сне. По крайней мере, это заставит тебя хранить целомудрие после того, как ты станешь вдовой. – Он толкнул локтем стакан, и тот разбился о кафельный пол. – Господи, что за чушь я несу! Я собираюсь наверх переодеться. Кто-нибудь еще пойдет со мной?

– Сэм, он говорил совершенно серьезно, – сказала Мина.

– Дорогая, с тобой все хорошо?

– Сэм, он не шутил!

– У входа я нашел чей-то чемодан, – быстро проговорил хозяин дома. – Это ваш, доктор Сандерс? Хорошо. Он сейчас в прихожей. Пойдемте со мной, я покажу вам вашу комнату. Мина, проводи мисс Кин в ее апартаменты. Ларри, будь добр, покажи мистеру Пеннику, где находится кухня и… э-э… все остальное. Брр, как же холодно!

– Да, – мрачно заметил Пенник. – Мне хотелось бы перекинуться парой слов с мистером Чейзом.

– Сэм… – Мина едва не сорвалась на крик.

Он крепко сжал ее руку и вывел из оранжереи. Сандерс оглянулся и увидел, что Пенник и Чейз стоят посреди домашних джунглей около плетеного столика; Пенник что-то сказал, а Чейз вздрогнул и огляделся. Шорох шагов отдавался эхом под стеклянным куполом. Часы пробили семь тридцать вечера.

Глава четвертая

Без четверти восемь Сандерс услышал тихий крик в соседней комнате. Выглянув из окна, он пришел к выводу, что Форвейз похож на борт огромного корабля. Миновав несколько комнат с мягкой мебелью и коврами, можно оказаться в главном холле с мелкой белой плиткой на полу. Из холла на второй этаж вела центральная лестница у стены, состоявшей преимущественно из высоких витражных окон. Почти у всех светильников были либо плафоны из резного хрусталя, либо витые бронзовые подставки, либо и то и другое. На втором этаже – всего их в доме было четыре – располагалось шесть спален, двери которых с трех сторон выходили на прямоугольную площадку.

Сама площадка была небольшой, на полу лежал толстый ковер, в углу стояли напольные часы. С каждой из трех сторон прямоугольника находилось по две спальни, четвертую занимала лестница. Сандерса поселили рядом с комнатой Хилари Кин. Сэм и Мина жили в комнатах, выходивших дверями на лестницу. Чейз и Пенник, вероятно, разместились в двух спальнях с третьей стороны.

В тот момент Сандерсу хотелось только одного – немного отдохнуть и подумать. Спальня полностью соответствовала его ожиданиям. На окнах – тяжелые занавески в несколько слоев, напоминавшие старомодные нижние юбки у дам; в центре стояла большая латунная кровать, а на столике у окна – фарфоровая лампа, которой, судя по всему, никто не пользовался. Центрального отопления в Форвейзе не было, зато в доме имелось много ванных комнат, и одна из них оказалась в спальне Сандерса.

Он выключил обогреватель и открыл оба окна, чтобы немного проветрить душное помещение. Занавески так и не удалось задвинуть обратно, поэтому он оставил все как есть. За одним из окон оказался крошечный, тесный и совершенно бесполезный балкончик, выступавший над высокой стеной. Сандерс немного подышал свежим воздухом, наспех принял холодную ванну и стал быстро одеваться. Перед тем как надеть жилет и пиджак, он закурил и задумался.

Несмотря на то что Герман Пенник продемонстрировал свое умение читать мысли, можно было сказать, что он действительно…

Но подождите!

Он готов был поклясться, что слышал тихий крик. И готов был поклясться, что прозвучал он в соседней комнате, хотя из-за толстых стен точно отследить источник шума не представлялось возможным. Сандерс замер, прислушиваясь к звукам, похожим на тихое бормотание или скрип оконных рам. Затем одновременно произошло нескольких событий.

Тяжелая репсовая штора на дальнем окне вдруг раздулась, как будто кто-то отчаянно сражался с ней. Столик между окнами закачался, фарфоровая лампа соскользнула с его гладкой поверхности, перевернулась в воздухе и упала на пол с таким грохотом, что его, вероятно, было слышно даже на первом этаже. Из-за шторы сначала появилась черная атласная туфелька, затем нога в телесного цвета чулке, потом – рука и темно-синее платье, и, наконец, тяжело дыша, в комнату ввалилась Хилари Кин. От сильного испуга у нее, казалось, побелело не только лицо, но даже и глаза, она была на грани обморока, но все равно старалась держаться и не показывать своего ужаса.

– П-простите, что вломилась к вам, – пробормотала она. – Но я не могла иначе. В моей комнате кто-то есть.

– В вашей комнате? Но кто?

– Я проникла сюда через окно, – начала объяснять она с тщательной скрупулезностью человека, находящегося на грани помешательства. – Там есть балкон. Пожалуйста, позвольте мне на минуту присесть, я и так опозорилась уже дальше некуда.

С момента их знакомства Сандерс пытался разгадать, в чем же заключалась ее главная особенность. И понял только теперь, когда она была так расстроена. Речь шла о ее необыкновенном внимании к деталям. Все в ее облике: гладкие плечи и руки, глаза и лоб – словно говорило о том, насколько щепетильна и аккуратна их обладательница. Одна бретелька платья сползла на плечо, и она быстро поправила ее. Руки и ладони перепачкались сажей, пока Хилари перебиралась по балкону, и когда она это заметила, то лицо у нее стало таким, словно она сейчас разрыдается. Хилари присела на край кровати.

– Успокойтесь, – попытался поддержать ее Сандерс. – В чем дело? Расскажите, что произошло?

Она не успела ответить, как в дверь спальни Сандерса громко постучали. Хилари вскочила.

– Не открывайте! – воскликнула она. – Сделайте вид, будто не слышите. Заклинаю вас, не открывайте…

Однако через мгновение дверь распахнулась, и Хилари облегченно вздохнула – на пороге возник всего лишь Сэм Констебль, в тапочках и халате, который он завязывал на ходу.

– Что за шум? – с удивлением спросил Сэм. – Я подумал, что дом начал разваливаться на части. Мне уже и переодеться спокойно нельзя?

– Извините, – сказал Сандерс. – Ничего страшного. Просто упала лампа.

Но хозяина дома не особенно заботила судьба лампы. Он уставился на Сандерса и его гостью, выпучив глаза, и, похоже, уже сделал определенные выводы.

– А знаете что… – начал он, приподняв брови.

Хилари к тому моменту немного успокоилась:

– Нет, мистер Констебль. Не стоит делать преждевременных выводов. Это совсем не то, что вы думаете.

– Я могу поинтересоваться у вас, мисс Кин, – мистер Констебль вновь заговорил со своим прежним высокомерием и напыщенностью, – какие именно выводы я должен сделать? Не могли бы вы объяснить поподробнее? – Он произнес это дрожащим голосом, как будто его достоинству только что нанесли серьезное оскорбление. Подняв руку, мистер Констебль пригладил свои густые и шелковистые седые волосы и добавил: – Я пришел выяснить, что это был за шум. Оказалось, что ценная фамильная вещица разбита, а вдобавок я застал двух своих гостей в ситуации, которую во времена моей молодости сочли бы достаточно щекотливой. Но разве я задал хотя бы один вопрос?

– Мисс Кин рассказывала мне… – начал Сандерс.

Но Хилари перебила его:

– В моей комнате что-то случилось, и меня это напугало. Я перебралась сюда через балкон. Можете взглянуть на мои руки, если не верите. И мне ужасно жаль, что лампа разбилась. Я опрокинула ее, когда залезала в окно.

– Это такой пустяк, – сказал мистер Констебль, хитро прищурившись. – Но мне грустно слышать, что вы испугались чего-то у себя в комнате. Что же это было? Может быть, мыши?

– Я… я не знаю.

– Значит, не мыши. Если вспомните, пожалуйста, скажите мне, я во всем разберусь. А теперь прошу меня извинить, не смею больше нарушать ваш покой.

Сандерс понимал, что, если тоже попытается объясниться, ухмылка Констебля станет еще хитрее, поэтому воздержался от замечаний. Констебль и так уже, очевидно, осознал, что сможет одержать моральную победу в сложившейся ситуации.

– Кстати, мистер Констебль, – сказал Сандерс, – как я понимаю, пока вас никто не пытался убить?

– Еще нет, доктор. Еще нет, и я рад вам об этом сообщить. Альбом с газетными вырезками все еще стоит на своей полке. Увидимся на обеде.

Сандерс с удивлением уставился на закрывающуюся дверь:

– Что он хотел этим сказать?

– В смысле?

– «Альбом с газетными вырезками все еще стоит на своей полке».

– Не имею ни малейшего представления, – сказала Хилари. – Я даже не знаю, смеяться мне или плакать. Но, кажется, вся эта история поставила вас в ужасно неловкое положение.

– О, ничего страшного… Намного важнее, в каком неловком положении совсем еще недавно оказались вы.

Хилари снова замолчала. Похоже, пережитое потрясение оставило след, и Сандерсу не понравилось, как она время от времени вздрагивает, казалось, без какой бы то ни было причины.

– Это не важно. Я могу воспользоваться вашей ванной? Не хочу сразу возвращаться к себе в комнату.

Он жестом указал ей на дверь в ванную и взял сигарету, которую отложил, когда она вошла. Неожиданное появление Хилари и ее внешний вид сильно встревожили его. И для этого было достаточно причин. Хилари вернулась очень быстро, и от Сандерса не ускользнуло, как крепко сжаты ее губы, словно она приняла какое-то важное решение.

– Мне нужно время, чтобы все обдумать, – заявила она. – Простите меня, доктор Сандерс, но я не могу вам ничего сказать. Поверьте, здесь и так назревает серьезная катастрофа, и я не хочу добавлять своих ничего не значащих проблем. Не случилось ничего…

– Как раз кое-что случилось. Выражаясь простым языком, вас кто-то преследует?

– Я не понимаю.

– Неужели?

– Нет, все не так, как вы думаете. Это нечто иное. – Хилари вздрогнула. – Наверное, я просто слишком разволновалась. Взглядом ведь невозможно сломать кости, правда? Дадите мне сигарету? – Она села в кресло, а Сандерс протянул ей сигарету и зажег ее. Какое-то время мисс Кин молчала, выпуская кольца дыма. – Так мне рассказать вам, что с нами со всеми происходит и почему это должно кончиться для нас не самым приятным образом?

– Я вас слушаю.

– В детстве у меня была книга со сказками, которые я очень любила, хотя какие-то из них казались мне странными. В этих сказках показывался мир, где ты можешь получить все, что захочешь, если только понравишься ведьме или колдуну. В одной из тех сказок рассказывалось о ковре-самолете – самом обычном волшебном ковре-самолете. Волшебник сказал мальчику, что ковер отнесет его куда угодно, но при одном условии. Во время путешествия на ковре мальчик не должен был думать о корове. Как только он подумает о корове, ковер снова опустится на землю. У мальчика не было никаких причин думать о корове. Но как только ему сказали, что нельзя этого делать, он уже не мог думать ни о чем, кроме нее. Эта мысль прочно засела у него в голове и не отпускала всякий раз, как только он смотрел на ковер. Нет, я не сошла с ума. Я тогда не понимала, какой психологический смысл заключался в той истории, она мне просто не понравилась. Но смысл действительно был. Если кто-то говорит: «Вот человек, который умеет читать мысли», ты невольно начинаешь думать о том, что тебе хочется скрыть от всех. Мы сосредоточиваемся на мыслях, которые не хотели бы сделать достоянием общественности. И как бы мы ни старались, эти мысли никуда не уходят.

– И что же?

– Ой, только не нужно изображать из себя праведника!

Сандерс невольно опешил от ее слов.

– Видит бог, праведника я из себя не строю, – сказал он. – Но все равно не понимаю. Возможно, вы придаете происходящему слишком большое значение? Я склонен согласиться с Ларри Чейзом: будет очень неприятно, если о наших мыслях станет известно, но ничего криминального в этом нет.

– Неужели? Прямо совсем ничего? Например, у меня есть мачеха. Я ее ненавижу. И желаю ей смерти. Что вы на это скажете?

– Только то, что не вижу в этом никакой ужасной тайны.

– Я хочу получить ее деньги, – с ожесточением сказала она. – Точнее, деньги моего отца, которые он оставил ей в пожизненное владение. Из-за них она и вышла за него – они поженились, когда отцу было столько же, сколько сейчас мистеру Констеблю. Она не намного старше меня, и сердце у нее из камня. И я учусь быть такой же жесткой, как она… Скажите, что вы думаете о нашем телепате, мистере Пеннике?

– Я считаю, что он мошенник, – ответил Сандерс.

Хилари, все это время смотревшая на сигарету, вдруг подняла глаза с удивлением и тревогой во взгляде, но было в них и чувство облегчения, а также другие эмоции, которые Сандерс не смог разгадать. Однако он видел, что затаившиеся в глубине ее души суеверия заставляли Хилари верить в способности Пенника.

– Почему вы так говорите? Он ведь прочитал ваши мысли.

– Очевидно, что да. Я думал об этом и пока не пришел к определенному выводу, но вполне возможно, что ответ на этот вопрос связан с Ларри Чейзом.

– С Ларри Чейзом?! – воскликнула Хилари. – Каким образом?

– Вы же знаете, какой он болтун. Обожает расспрашивать людей об их жизни. А потом разбалтывает все подробности, после чего совершенно искренне заявляет, что никому не сказал ни слова. Между прочим, я тут вспомнил, что он знает или, по крайней мере, подозревает о Марсии Блайстон и еще кое о чем, но мне не хотелось бы это обсуждать. Он упоминал это в своем письме. И если этот Пенник умеет выуживать из людей полезные ему сведения, а потом делает так, чтобы они об этом даже и не вспомнили…

– Но это все равно не объясняет, как Пенник узнает, о чем вы думаете в определенный момент.

– Даже не знаю. Но он определенно опытный психолог. Все успешные предсказатели обладают этим качеством.

– А что насчет статуи Листера, или как его там? И… – Хилари замялась и отвела взгляд. – Простите, что заговорила об этом, но как насчет еще кое-чего? Я о его последнем высказывании в ваш адрес.

– С Листером, честно говоря, получилось непонятно. Что касается, как вы сказали, последнего высказывания, то, вероятно, я не умею сохранять невозмутимый вид и скрывать свои чувства.

Хилари молчала на протяжении нескольких минут. Она выбросила сигарету в пустой камин, встала и начала ходить по ковру.

– А как же его пророчество о мистере Констебле?

– Насколько вам известно, – вежливо заметил Сандерс, – мистер Констебль пока что жив. И даже если Пенник умеет читать мысли, то провалиться мне на этом месте, но я все равно не верю, что он может предсказывать будущее.

– Но если все это одна большая афера…

– Я этого не утверждаю. И в определенной степени вполне допускаю существование телепатии. Возможно, Пенник просто подкрепляет свои навыки легким сознательным подлогом и выдающимися дедуктивными способностями. В общем-то, немало вполне честных людей поступают подобным образом.

– Значит, вы не верите, что мысль может стать физическим оружием?

– Я и на смертном одре готов буду в этом поклясться.

Едва стрелка на часах Сандерса отмерила восемь вечера, как из комнаты неподалеку донеслись крики Мины Констебль.

И было в этих криках нечто животное, как будто их причиной послужила боль, а не страх. Судя по всему, Мина Констебль пыталась одновременно кричать и говорить, поэтому до них доносилось только имя ее мужа, которое она постоянно повторяла. Хилари оперлась о каминную полку и повернулась с выражением чистого суеверного ужаса на лице. Сандерс испугался, что она сейчас не выдержит и тоже начнет кричать.

Он подбежал к двери и распахнул ее, а крики все не утихали. Перед его глазами возникла сцена, которую ему приходилось много раз описывать впоследствии.

Сэм Констебль, полностью одетый к обеду, стоял на верхней ступени лестницы, прислонившись к перилам. Он сильно наклонился вперед и держался одной рукой за опорную стойку перил. Вторую руку он поднял, словно в конвульсии, пальцы были скрючены; он распрямил спину, и Сандерсу показалось, что еще мгновение, и Констебль, перелетев через перила, рухнет вниз, но тело уже не слушалось его. Констебль сполз на пол, весь изогнулся и замер около балюстрады, рука с глухим стуком упала на ковер. Он лежал к ним спиной, и Сандерс смог бы увидеть его лицо, только перевернув Констебля на спину. Крики смолкли.

Мина Констебль стояла около приоткрытой двери одной из двух спален, выходивших на лестницу, и кусала платок. Она даже не двинулась с места. Пронзительный шум стих, и можно было осмыслить произошедшее. Сандерс подбежал к Констеблю и присел на корточки. Когда он нащупал пульс, сердце как будто еще билось, но совсем слабо и через мгновение остановилось. Констебль умер.

Сандерс, не вставая, огляделся по сторонам. Три двери в холл оказались открытыми: в комнату Мины Констебль, в его спальню, а также в комнату Хилари. Слегка наклонив голову, он мог заглянуть в спальню Хилари и рассмотреть, что находилось за креслами, под кроватью, а также под туалетным столиком у дальней стены. Его взгляд тут же привлекли очертания одного предмета, который, вероятно, закатился под туалетный столик и остался там незамеченным и никому не нужным. Предмета, о котором он еще вспомнит впоследствии.

Это был высокий белый поварской колпак с оборкой наверху.

Раздался мелодичный звон, затем он благопристойно смолк, сменившись размеренным официальным уведомлением – напольные часы на лестничной площадке пробили восемь раз.

Глава пятая

Теперь краем глаза Сандерс заметил, что, помимо него, за происходящим в коридоре следят еще три человека. Мина Констебль была около приоткрытой двери, ее подбородок дрожал. Хилари сделала пару шагов к Сандерсу и Констеблю и замерла на месте. В этот момент дверь напротив нее открылась и на пороге своей комнаты появился Лоуренс Чейз. Все стояли неподвижно.

В углу лестничной площадки около напольных часов, которые скорее шелестели, чем тикали, горело несколько тусклых электрических лампочек. Их свет отбрасывал тень от перил на лицо и тело Сэма Констебля. Сандерс тщательно осмотрел его, стараясь ни о чем другом не думать. То, что он обнаружил, внушило ему не тревогу, а, напротив, большое чувство облегчения. Тем временем – он скорее почувствовал это, чем увидел, – Чейз на цыпочках подкрался поближе и предпринял несколько безнадежных попыток заглянуть ему через плечо. Но Сандерс не стал оборачиваться до тех пор, пока Чейз внезапно не схватил его за руку. Он был без жилета и воротничка, плотная ткань сорочки вздувалась между подтяжками, а длинная шея казалась еще длиннее. В руке он сжимал свой воротничок.

– Послушай, – проговорил Чейз осипшим голосом. – Он ведь не умер? Скажи, он не умер?

– Он мертв.

– Сэм умер?

– Сам посмотри.

– Но этого не может быть! – сказал Чейз. Одной рукой он держался за Сандерса, а второй размахивал воротничком у Сандерса перед лицом. Чейз наклонился еще ближе. – Это неправда. Он не это имел в виду. Он так не мог.

– Кто не мог?

– Не обращай внимания. Как он умер? Просто ответь. От чего?

– Успокойся. Ты меня сейчас с лестницы столкнешь. Отойди, черт тебя побери! Скорее всего, от разрыва сердца.

– Разрыв сердца?

– Да. Или от сердечной недостаточности. Когда сердце слабое, оно может просто остановиться. Так ты отойдешь или нет? – сказал Сандерс, отталкивая воротничок от своего лица с таким чувством, словно Чейз тряс перед ним не меньше чем сотней таких воротничков. – Ты же слышал, что он говорил о приступе. Не знаешь, как у него было с сердцем?

– С сердцем? – повторил Чейз, и его глаза заблестели надеждой или облегчением. – Я не знаю. Возможно, плохо. Скорее всего. Бедный старина Сэм. Спроси у Мины. Точно, Мина должна знать!

Хилари тихо подошла к ним. Сандерс взял их обоих за руки.

– Послушайте меня, – сказал он, – и прошу вас, делайте так, как я говорю. Останьтесь с ним, но не трогайте его сами и не позволяйте кому-либо к нему прикасаться. Я вернусь через минуту.

Сандерс подошел к приоткрытой двери, за которой ожидала Мина. Он осторожно отодвинул ее в сторону, вошел и закрыл за собой дверь.

Она не пыталась его остановить, но колени у нее начали подгибаться, и не потому, что она собралась упасть в обморок, просто они вдруг перестали держать ее и стали хлипкими, как бумажный фонарик. Сандерс подхватил ее под руки и осторожно усадил в кресло. Мина еще не закончила одеваться к обеду – на ней был большой розовый стеганый халат, обволакивающий все тело, кроме тонких рук и растерянного лица. Ее черные волосы были зачесаны назад. На рукаве халата Сандерс заметил пятна, похожие на застывший воск. От прежней живости Мины Констебль не осталось и следа. Губы побелели, сердце билось очень часто. Похоже, она лишь теперь поняла, что Сандерс не хотел подпускать ее к мужу, удерживая в кресле, и начала сопротивляться.

– Миссис Констебль, успокойтесь. Мы уже ничего не можем сделать.

– Но он ведь не умер! Он не умер, я видела…

– Боюсь, что он действительно скончался.

– Вы так считаете? Ну да, вы ведь врач. Вы должны в этом разбираться, верно?

Сандерс кивнул.

Она замолчала, ее тело била дрожь. Наконец она позволила себе расслабиться и откинуться на спинку кресла, как будто все это время вела какую-то внутреннюю борьбу, однако теперь на смену этой борьбе пришло нечто новое. Она, кажется, попыталась взять себя в руки, и ее большие лучистые глаза наполнились слезами.

– Миссис Констебль, все дело в его сердце, не так ли?

– Что вы сказали?

– У него было слабое сердце?

– Нет, он всегда… нет, нет, нет! – воскликнула Мина, приходя в себя и глядя на Сандерса влажными от слез глазами. – Сердце у него было сильным, как у быка! Доктор Эдж так ему и сказал неделю назад. Такого хорошего сердца еще поискать! Но какое это теперь имеет значение? Я не знаю. Я не дала ему двух чистых носовых платков. Это последнее, о чем он меня попросил.

– Но, миссис Констебль, скажите, что произошло?

– Я не знаю, не знаю, не знаю!

– Хорошо, почему вы кричали?

– Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Сандерс постарался взять себя в руки и не показывать своего сочувствия, которое в ту минуту переполняло его сердце.

– Миссис Констебль, я не хочу причинять вам беспокойство. Но поймите, мы с вами должны кое-что сделать. Нужно послать за врачом, за его врачом, и, возможно, обратиться в полицию. – Он почувствовал, как напряглись мускулы ее руки. – Я избавлю вас от всех этих затруднений, если вы просто расскажете мне, что случилось, и после этого я смогу все уладить.

– Да, вы правы, – сказала она, стараясь не расплакаться, но слезы уже текли по щекам. – Так я и поступлю. И спасибо за вашу доброту.

– Что же случилось?

– Сэм был там…

Они находились в спальне Мины Констебль, которая, несмотря на изящное убранство, отличалась простотой обстановки. Эта комната примыкала к спальне мужа, с которой у них была общая маленькая ванная. Теперь обе двери в ванную оказались открытыми. Мина Констебль провела ладонью по лбу, выпрямилась и махнула в сторону ванной комнаты:

– Он был там, заканчивал одеваться. Я сидела здесь, за туалетным столиком. Я еще не приготовилась, поскольку помогала ему одеться, а сама не успела. Все двери были открыты. Он кинул мне: «Я спускаюсь вниз». И это было последнее, что я от него услышала. Я ответила: «Хорошо, дорогой».

Эти воспоминания спровоцировали новый приступ рыданий, хотя ее глаза оставались неподвижными, а веки – словно приклеенными.

– А потом, миссис Констебль?

– Я услышала, как закрылась дверь его комнаты, та, что выходит в коридор. – Она снова замолчала.

– Так.

– Потом я поняла, что не помню, положила ли ему два чистых носовых платка. Он просил меня об этом. Один – для нагрудного кармана, а другой, ну, чтобы использовать по назначению.

– Да, и что же?

– Я решила спросить его. Встала, накинула халат, – она коснулась халата дрожащими пальцами, иллюстрируя свой рассказ, – пошла туда, открыла дверь и выглянула в коридор. Я думала, что он уже спустился вниз. Но нет. Он стоял ко мне спиной. Качался и как будто даже пританцовывал на месте.

И снова прошло несколько секунд, прежде чем Мина продолжила. Все это время она упрямо пыталась контролировать выражение лица, стискивая челюсти и прижимая язык к зубам, чтобы не расплакаться от горя.

– Качался и пританцовывал?

– Это так выглядело. Потом он упал. Завалился на перила. Я боялась, что он рухнет вниз. Начала звать его. Но я понимала, что он умирает.

– Почему?

– Я чувствовала это.

– Хорошо, а дальше?

– Вот, собственно, и все. Потом вышли вы. Я слышала, что вы сказали Ларри Чейзу.

– В таком случае этого вполне достаточно, миссис Констебль. Остальное я возьму на себя. А вы пока прилягте. Кстати, вы никого больше не видели в коридоре?

– Нет.

– Значит, вы в последний раз поговорили с мужем, а затем вышли в коридор. Сколько времени прошло между двумя этими событиями?

– Около минуты. Для чего вы хотите это знать?

– Мне просто интересно, как долго продолжался приступ.

Однако Сандерс заметил, что ее голос теперь стал звучать как-то иначе. А еще почувствовал в ней какое-то отвращение к самой себе, сильное сомнение, не позволяющее принять важное решение. И этот внутренний конфликт продолжал нарастать, пока она снова не выдержала и не воскликнула:

– Не могу лежать! И не буду. Я хочу пойти, посидеть с ним. Я хочу подумать. «Меж тем сиянье, маяк-звезда, мне Адонаис шлет из сокровенных сфер, где Вечное живет»[44]. О Господи, помоги мне!

– Идите сюда, миссис Констебль. Здесь вам будет удобнее.

– Не будет.

– Вот так уже лучше, – сказал Сандерс и бережно накрыл ее одеялом, когда она улеглась в постель. – Подождите минуту.

Ее долгий глубокий вздох немного успокоил его. Сандерс подумал, что стоило бы поискать в доме снотворное или бром. Что-нибудь подобное здесь наверняка имелось, ведь чрезмерно яркое воображение Мины Констебль буквально превращало ее в комок нервов и пробуждало в ней потаенные страхи. А ему хотелось затуманить ей сознание, прежде чем она начнет думать о Германе Пеннике.

Сандерс вошел в ванную. Ее освещало только слабое сияние из спальни Сэма Констебля, поэтому он включил свет. Ванная комната оказалась крошечным закутком, в котором пахло сыростью. Здесь находилась только ванна, вешалка для полотенец, умывальник с горячей и холодной водой и медицинский шкафчик. Сандерс заглянул в него – там было множество пузырьков и разных приспособлений, поэтому пришлось все аккуратно отодвинуть в сторону, чтобы ничего не разбить; в конце концов он обнаружил картонную упаковку с таблетками морфия в четверть грана каждая. Выдана она была по назначению доктора Дж. Л. Эджа.

Он взял две таблетки. После чего закрыл дверь шкафчика и взглянул на свое отражение в зеркале.

– Нет! – сказал он вслух, затем убрал таблетки обратно в упаковку, вернул ее в шкафчик и снова вышел в спальню.

Мина тихо лежала на кровати, вокруг прищуренных глаз собрались мелкие морщинки.

– Я буду рядом, если что, зовите, – пообещал он ей. – Не подскажете, как зовут врача вашего мужа?

– Нет… Да. Который живет неподалеку? – Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие и рассудительность. – Доктор Эдж. Можете позвонить ему. Гроувтоп, шестьдесят два.

– Гроувтоп, шестьдесят два. Мне погасить свет около вашей кровати?

– Нет!

Сандерс отдернул руку, но не из-за того, что Мина резко приподнялась. Он увидел нечто, усилившее его неосознанные опасения и укрепившее в уверенности, что в этом доме никому не стоит давать никаких лекарств. Возле кровати находился ночной столик с лампой. На выдвижной панели для письма в ряд лежали заточенные карандаши и несколько скомканных и порванных листов бумаги. Кончики всех карандашей были истерты или изгрызены острыми зубами. Прямо за столом на расстоянии вытянутой руки от кровати находилась пара маленьких книжных полок. Там стоял Оксфордский словарь, словарь синонимов, пухлые записные книжки и альбомы с газетными вырезками. И среди них Сандерс увидел высокий тонкий томик в обложке из искусственной кожи с ярлыком на корешке, на котором неровными печатными буквами виднелась надпись: «Новые методы совершения убийств».

Он тихо вышел в коридор. Хилари Кин и Лоуренс Чейз уже успокоились и стояли спиной к лежавшему у балюстрады телу, ожидая Сандерса.

– Ну что? – спросил Чейз. В руке он все еще сжимал смятый воротничок.

– Ты хорошо знаешь, что и где в доме находится. Иди к телефону, позвони – Гроувтоп, шестьдесят два, попроси доктора Эджа, осведомись, сможет ли он сейчас приехать. В полицию пока обращаться не будем.

– В полицию? Что ты удумал, старина?

– На всякий случай. А чтобы понять, о чем я сейчас думаю, не нужно быть телепатом, как… Кстати, а где Пенник?

Все трое переглянулись. В этот момент они особенно остро ощутили отсутствие Пенника. Во всем огромном доме не было слышно ни звука, кроме тиканья часов и тихих глухих рыданий, внезапно донесшихся из комнаты Мины Констебль.

– Я пойду к ней, – быстро сказала Хилари, но Сандерс остановил ее:

– Минуточку. Сначала придется устроить что-то вроде военного совета, ведь нам, скорее всего, придется отвечать на одни и те же вопросы. Вы ведь согласны, что крики, которые здесь раздавались, смогли бы и мертвого поднять из могилы? Так где же Пенник?

– Почему ты смотришь на меня? – спросил Чейз. – Откуда мне, черт побери, знать, где он?

– Когда мы уходили наверх, чтобы переодеться, ты остался вместе с ним в оранжерее.

– И что с того? Я задержался всего на пару минут, а с тех пор прошло уже больше получаса. Я только проводил его на кухню и сказал: «Действуйте!» Затем поднялся к себе в комнату, где и находился до недавнего времени. Какой, ты говоришь, там номер? Гроувтоп? А дальше? Шестьдесят два? Ладно. Позвоню доктору Эджу.

Он развернулся и едва не споткнулся о тело Сэма Констебля, затем собрался и быстро сбежал с лестницы. Все это время лицо Хилари Кин оставалось совершенно непроницаемым. Она снова сделала шаг вперед, но Сандерс опять преградил ей дорогу.

– Может, вы все же пропустите меня? – спросила она. – Сердце бедняжки сейчас разорвется от рыданий.

– Послушайте, – сказал Сандерс. – Я не пытаюсь указывать, как поступать. Но поверьте, мне уже приходилось прежде иметь дело с преступлениями. – «На самом деле, всего с одним», – признался он про себя, но ему до сих пор не удавалось забыть случившегося. – И если с самого начала не сказать всю правду, это может привести к очень неприятным последствиям. Вы можете ответить всего на один простой вопрос?

– Нет.

– Но…

– Нет, не могу! Я пойду к ней. – Затем Хилари замолчала, а ее голубые глаза лукаво заблестели, когда она увидела выражение лица собеседника. – Ну так и быть. Говорите. Что там у вас?

– Сегодня вечером кто-то или что-то напугало вас до полусмерти. Это был Пенник? Он пробрался в вашу комнату?

– Боже правый, нет!

– А, – с облегчением вздохнул Сандерс. – Тогда все в порядке.

– Почему вы решили, что Пенник оказался у меня в комнате?

– Не важно. Это всего лишь предположение.

На щеках Хилари заиграл румянец.

– Очень даже важно. Что бы вы там ни говорили, но это очень важно. Почему вы подумали, что Пенник был у меня? Почему именно я вызываю у всех самые ужасные подозрения? Сначала у Ларри Чейза, потом у мистера Констебля, а теперь еще и у вас!

– Мы ни в чем вас не подозреваем. Если мы кого-то и подозреваем, то только самих себя.

– Объясните, я не понимаю.

– Простите, что завел этот разговор. В данных обстоятельствах…

– Ой, ну покойный-то все равно вас не услышит.

– Я только могу сказать…

– Вы меня тоже простите. – Тон Хилари резко изменился.

Она поднесла ко рту сжатый кулак и стала нервно покусывать костяшку указательного пальца, а затем едва не расплакалась – так взволновало ее произошедшее.

Сандерс тут же смягчился:

– Если бы я только знал, что вас так напугало. Возможно, это как-то связано с этим, – он кивнул в сторону лестницы, – с этим покойным. Но он действительно не услышит ваших слов.

– Вы считаете меня строптивой штучкой, не так ли? – тихо спросила Хилари, поднимая глаза. – Не забывайте, где я работаю. И не забывайте, что мне, возможно, не меньше вашего известно о насильственных смертях. А впрочем, что вы обо мне можете знать, ведь я для вас всего лишь одна из множества ассистенток, которые помогают настоящим юристам работать над делом. Но, честно говоря, я ничего не хочу об этом знать. Просто не хочу. – Она коснулась его руки. – Почему вы спросили о мистере Пеннике?

– Подойдите сюда, – предложил Сандерс. Он подвел Хилари к открытой двери в ее комнату. – Наклонитесь и загляните под туалетный столик. Видите тот предмет на полу? Белый поварской колпак?

– И что?

– Сегодня в начале вечера миссис Констебль предлагала Пеннику надеть его, сказала, что в доме есть такой колпак. Вот я и предположил… – Увидев сосредоточенное, но растерянное выражение лица Хилари, он сделал паузу. – Возможно, это ничего ровным счетом не значит. Всего лишь мои домыслы. Если вы скажете, что это был не Пенник, то и не будем больше об этом вспоминать.

– Тот скромный и даже милый человечек?

– Благо он вам таким кажется. Но где же теперь этот скромный человечек?

Лоуренс Чейз почти бесшумно поднимался по устланной толстым ковром лестнице. Он перепрыгивал через две ступеньки и, вероятно, поэтому так запыхался.

– Все в порядке, – успокоил он их, – доктор Эдж уже едет. – Лоуренс схватился за опорную стойку своими длинными сильными пальцами. – Знаете, Сандерс, может, у меня просто предобеденный мандраж, но мне кажется, нам все же стоит вызвать полицию.

– Нет смысла спешить. А почему ты так думаешь?

– Во-первых, доктор Эдж сказал, что у Сэма с сердцем все было хорошо. Во-вторых, Пенник…

– Ты видел Пенника?

– Строго говоря, нет, – ответил Чейз и сжал стойку еще крепче. – Не видел. Не волнуйся, он внизу. Мы не должны слишком серьезно относиться к той чуши, которую он мелет. Но он внизу. Я слышал его, только мне совсем не захотелось с ним встречаться. Я заглянул в столовую. Он оставил дверь в кухню слегка приоткрытой и подоткнул под нее колышек, чтобы та не захлопнулась. И он находился на кухне, я слышал, как он что-то насвистывал и, кажется, мешал салат в деревянной миске. И… он подготовил столовую: свет был зажжен, лучшая фарфоровая посуда расставлена, столовые приборы разложены. На столе – скатерть и салфетки из ирландского льна, который так любит Мина, в вазе – цветы. Но стол накрыт только на пятерых.

Часть II

Тьма

Смерть витает в воздухе

Пресса

«Ист-Суррей монинг мессенджер», 30 апреля 1938

Смерть мистера С. Х. Констебля

Многочисленные друзья Сэмюэля Хобарта Констебля, проживавшего в поместье Форвейз близ Гроувтопа, будут опечалены, узнав о внезапной кончине мистера Констебля прошлым вечером. По непроверенным данным, у мистера Констебля случился сердечный приступ в тот момент, когда он спускался по лестнице к обеду.

Мистер Констебль скончался в возрасте всего 56 лет, он был сыном сэра Лоуренса Ч. Констебля, текстильного промышленника, и получил образование в колледже Хартонби и Саймона Магуса в Кембридже. После года обучения в Кембридже его пригласили на гражданскую службу, где он сделал пускай и не выдающуюся, но достойную карьеру в лучших традициях Империи. В 1921 году после смерти отца он отошел от дел. В 1928 году женился на мисс Вильгельмине Райт, более известной своим многочисленным читателям под псевдонимом Мина Шилдс. Детей у мистера Констебля не осталось.

«Лондон ивнинг гридл» (ночной субботний номер), 30 апреля 1938

Супруг популярной писательницы триллеров умирает от загадочного приступа! Что на самом деле послужило причиной смерти?

Полиция «озадачена»

Рэй Додсуорт, репортер отдела криминальной хроники

Прошлым вечером Сэмюэль Констебль – богатый муж Мины Шилдс, автора любовных романов, – умер на глазах у друзей в своем доме в Суррее.

Что его убило?

По официальной версии, причиной стал сердечный приступ. Однако коронер потребовал провести вскрытие после того, как доктор Дж. Л. Эдж отказался выдать заключение о смерти. Это вскрытие проводилось сегодня утром доктором Эджем при содействии доктора Джона Сандерса – известного патологоанатома. После вскрытия врачи совещались почти семь часов. Почему?

Судя по всему, им так и не удалось выяснить причину смерти. Ни один из органов покойного поврежден не был.

– У врачей есть соображения на этот счет? – спросили журналисты у полковника Ф. Дж. Уиллоу, старшего констебля Суррея.

– Мы, безусловно, озадачены, – ответил полковник Уиллоу. – Больше никаких заявлений на данный момент я сделать не могу.

– Но может ли человек умереть безо всякой на то причины?

– Больше никаких заявлений на данный момент я делать не могу, – повторил полковник Уиллоу.

Задавать вопросы гостям, приехавшим на выходные в мрачное загородное поместье Форвейз, где и произошла загадочная смерть, нам запретили.

«Лондон ивнинг гридл» (тот же выпуск)

СРОЧНО В НОМЕР!

Старший инспектор Хамфри Мастерс из Скотленд-Ярда отправится завтра в Гроувтоп в Суррее, чтобы расследовать загадочную смерть Сэмюэля Х. Констебля.

Глава шестая

В воскресенье утром, когда, казалось, поля и леса медленно пробуждались ото сна, солнечный свет лениво струился через открытую дверь отеля «Черный лебедь», находившегося между Гилфордом и Гроувтопом. Доктор Сандерс сидел перед открытым окном в обеденном зале, пил кофе и щурился от яркого солнца. Тишина стояла такая, что он слышал, как по двору за отелем бродили куры. Затем раздался шум подъезжающего автомобиля, и Сандерс с облегчением вздохнул, увидев крупное спокойное лицо старшего инспектора Мастерса, который вышел на дорогу и заметил его.

– О сэр! – сказал Мастерс, вплывая в зал, словно галеон на всех парусах, и, обменявшись с Сандерсом бодрым рукопожатием, продолжил: – Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! Прекрасное утро, не так ли?

– Да, наверное.

Старший инспектор пребывал в отличном расположении духа и ни за что не хотел с ним расставаться. Однако, усевшись за стол, он стал вести себя чуть тише.

– Кофе? Я бы тоже не отказался. Бог мой, сэр, у вас немного усталый вид.

– Наверное. Но только самую малость.

– Что ж, я надеюсь, нам удастся все исправить, – с жаром заверил Мастерс. Принесли кофе, и он стал энергично размешивать его. – Как у вас дела? Есть новости от мисс Блайстон? Надеюсь, у нее все хорошо?

– Насколько мне известно, у нее все замечательно, – резко бросил Сандерс и устремил на собеседника такой ледяной взгляд, что тот невольно вздрогнул.

Лоб Мастерса заметно покраснел. Затем, смерив Сандерса проницательным взглядом, старший инспектор принял какое-то решение и с видом заговорщика подвинул стул поближе к столу.

– В чем дело, сэр? – спросил он тихим дружелюбным голосом. – Вы так ополчились на меня из-за вопроса о мисс Блайстон, хотя я, конечно, понимаю, что меня это совершенно не касается.

– Извините, я не хотел.

Мастерс пристально посмотрел на него:

– Главное, разумеется, это письмо, которое вы мне отправили. Вы позвали меня, и вот я здесь. Только, видите ли, доктор, вы же прекрасно понимаете, что у меня есть обязанности. Я должен был поехать сразу в Гроувтоп и доложить о своем прибытии суперинтенданту. Вот так вот! – Он говорил очень убедительно. – Так почему же вы попросили меня с вами встретиться и выслушать все, что вы собираетесь мне сказать?

– Потому что иначе вас ждало бы большое разочарование, – прямо ответил Сандерс. – Если бы вы сразу поехали туда, то быстро вышли бы из себя. Я решил, что вас лучше предупредить.

– Все так плохо?

– Да.

– Бог ты мой, вот опять, – проворчал Мастерс, а после паузы добавил: – Ну, что есть, то и есть. Мне все равно. Поверьте моему слову. За последние лет шесть или семь я столько всего повидал, и меня уже ничем не удивишь. – Однако в его голосе слышалось явное беспокойство. – Так в чем, собственно, дело? Насколько мне известно, причин для волнения нет. Супруга этого пожилого джентльмена, Констебля, видела, как он вышел из спальни и направился к лестнице. Там у него вдруг случился приступ, он упал и через пару минут умер. Верно?

– Пока что да, верно.

– Хм… – протянул Мастерс, бросив на Сандерса быстрый взгляд. – Вы можете что-то еще сказать?

– Совсем немного. И не волнуйтесь, это никак не усложнит дело. В пятницу в шесть вечера в Форвейзе собрались шесть человек: мистер и миссис Констебль, мисс Хилари Кин, мистер Лоуренс Чейз, мистер Герман Пенник и я. Теперь я немного ознакомлю вас с нашим местоположением перед смертью мистера Констебля. Сэм Констебль одевался у себя в комнате, которая является смежной со спальней его жены через ванную комнату. Миссис Констебль одевалась у себя. Мистер Чейз также одевался в своей спальне. Мисс Кин разговаривала со мной в моей комнате. Все эти комнаты расположены на одном этаже, их двери с трех сторон выходят в прямоугольный холл. Еще один гость, мистер Пенник, находился внизу, на кухне, готовил нам на скорую руку обед. Примерно без двух минут восемь Констебль сообщил своей жене через открытые двери ванной между ними, что он оделся и собирается спускаться вниз. Она услышала, как дверь его комнаты закрывается, и вдруг вспомнила, что забыла дать ему два чистых носовых платка. Она встала и вышла в коридор. Обе их комнаты располагаются прямо напротив лестницы с перилами, которая находится с четвертой стороны прямоугольного холла. Миссис Констебль увидела, что ее муж стоит в холле к ней спиной. И даже не совсем стоит. По ее словам, он пританцовывал и покачивался.

Мастерс вытащил записную книжку и раскрыл ее на столе. Его взгляд был жестким и задумчивым. Он как будто почувствовал, что во всем этом заключен какой-то тайный смысл, но пока не понимал, какой именно.

Откашлявшись, он произнес:

– Пританцовывал и покачивался? Так-так. Что она под этим имела в виду?

– Она не смогла объяснить или не захотела этого делать.

– Ясно. Продолжайте, сэр.

– Констебль рухнул на перила лестницы, и тогда она закричала. Я выбежал в холл через пару секунд после того, как услышал ее крик. Констебль повис на перилах, извиваясь всем телом, затем поднял вверх левую руку и… Мне показалось, что он пытался оттолкнуться от перил. Но вместо этого сполз на пол и умер через несколько секунд после того, как я подбежал к нему.

– От чего? – тут же спросил старший инспектор.

– Сначала я подумал, что от разрыва сердца. Все признаки были налицо: внезапная сильная боль, судороги, потеря сознания, резкое падение температуры тела, холодный пот. К тому же в начале вечера он говорил о приступе, как будто боялся его. Но мне не понравилось, как были расширены его зрачки. Я пытался узнать у миссис Констебль о состоянии его сердца. Но у нее в тот момент ничего невозможно было выяснить. Вот как обстояло дело – сами посудите, ситуация довольно простая. По крайней мере, так казалось до приезда доктора Эджа – лечащего врача мистера Констебля.

– Понятно. И что же дальше?

– Сердце у него оказалось таким же здоровым, как у нас с вами. А страдал он разве что ипохондрией. Хуже того. Мы провели вскрытие и обнаружили, что все его органы были здоровыми, поэтому нам даже не удалось установить причину смерти.

– Но вы ведь найдете ее? Правда, доктор?

– Не понимаю.

– Да ладно вам! – сказал Мастерс и, поджав губы, громко причмокнул, словно хотел так выразить недоверие к словам Сандерса. Затем он обратился к нему снисходительным тоном: – Возможно, выглядит все и не очень хорошо, но я не вижу особых причин для опасений. У докторов всегда так. Вечно спорят о причинах смерти…

– Да послушайте же, в данном случае ничто не указывает на причину смерти! Или вам дом должен на голову свалиться, чтобы вы поняли, насколько это важно? И у докторов не всегда так.

– В таком случае как насчет яда? – предположил Мастерс с видом человека, пытающегося сделать честное деловое предложение.

– Нет.

– Даже так? Вы уверены?

– Да. Если только вы не предоставите мне загадочный неизвестный науке яд. Только я все равно не проглочу вашу наживку. – Сандерс невольно улыбнулся. – Инспектор, я готов поставить на кон свою репутацию (какой бы она ни была), что Констебль умер не от яда в любой его форме: твердой, жидкой или газообразной. Мы с доктором Эджем проводили исследования, пока у нас не зарябило в глазах, и, если какой-то тест мы упустили из вида, хотел бы я знать, какой именно. Но все равно ничего не выйдет.

Старший инспектор почесал щеку. Во взгляде у него появилось подозрение, – судя по всему, он был сильно встревожен.

– Значит, что-то здесь не так, – объявил он. – В конце концов, от чего-то же он умер. Не может человек просто так упасть и умереть, должно же что-то указывать на причину смерти?

– У Констебля это получилось, – ответил Сандерс.

– Сэр?

– Напротив, я могу назвать вам по меньшей мере три случая, когда совершенно здоровый человек может умереть так, что не останется никаких – ни внешних, ни внутренних – следов, которые указывали бы на причину его гибели.

– Но так не пойдет.

– Почему?

– Да потому, что… Боже мой! – не выдержал Мастерс и взмахнул рукой. Он вскочил и уставился в залитое ярким солнцем окно, позвякивая монетами в кармане. – Согласитесь, это может поставить нас в весьма затруднительное положение? Скажите на милость, что делать полиции, если люди начнут умирать и невозможно будет понять, от чего это происходит?

– Вот мы и подбираемся к сути проблемы. Мы пока еще не нашли разгадку, но уже близки к этому. Я написал текст заявления, можете передать его прессе, если ситуация совсем уж накалится. Между прочим, автор этого заявления не я, и его можно считать вполне авторитетным. Это цитата из Тейлора, а ему стоит доверять.

Он развернул лист бумаги, исписанный аккуратным почерком: «Среди непрофессионалов бытует предубеждение, что невозможно умереть насильственной смертью таким образом, чтобы на теле не осталось повреждений, несовместимых с жизнью. А именно: видимых механических повреждений органов или жизненно важных кровеносных сосудов. Это предположение в корне неверно, поскольку смерь может наступить из-за нарушений в деятельности важного для жизни органа и без видимого изменения его структуры»[45].

Сандерс подвинул листок к старшему инспектору:

– Вот, коротко и доходчиво. Я повторяю, что могу назвать не меньше трех способов насильственной смерти человека, при которой не останется никаких следов: ни внешних, ни внутренних.

Мастерс ухватился за его слова с азартом терьера:

– Да неужели? Насильственной смерти, говорите? Вы имеете в виду убийство?

– Да.

– Понятно, – пробурчал старший инспектор после паузы. Он уселся на стул и распрямил спину. – Честно говоря, постоянно узнаю что-то новое. Только в разговорах с вами или с сэром Генри Мерривейлом я выясняю нечто такое, что мне совсем не по душе. Значит, три способа? Ну хорошо, доктор, выкладывайте.

– Во-первых, известны случаи, когда люди умирали от неожиданного удара в верхнюю часть живота, или эпигастрий. В этот момент происходит сильное воздействие на нервную систему или нервный узел. Но никаких следов, кровоподтеков или внутренних повреждений, способных повлечь за собой смерть, не остается.

– Подождите минуту, – встрепенулся Мастерс. – Вы же не хотите сказать, что можно взять и убить кого-нибудь неожиданным ударом под дых?

– Ну, я не назвал бы этот метод надежным. Можно убить, а может и ничего не получиться. Но такие случаи известны. Если удастся сделать это без свидетелей и жертва умрет, то никто не узнает, что стало причиной смерти.

– Даже так, – задумчиво произнес Мастерс. – Но продолжайте. Какой второй способ?..

– Во-вторых, люди умирали от сотрясения мозга. Следов при этом также не оставалось. Человек получает сильный удар по голове, падает и умирает на месте или позже, не приходя в сознание. На коже головы иногда остается небольшая ссадина. Но ее может и не быть. Как может не произойти и повреждения мозга или разрыва кровеносных сосудов, а все остальные органы останутся в целости и сохранности. Но человек умрет насильственной смертью.

– Хм… Третий способ?

– И в-третьих. Нервный шок, вызванный сильным потрясением или испугом. Обычно в таких случаях смерть списывают на внезапно возникшую сердечную недостаточность. И не нужно фыркать, это неопровержимый факт, имеющий под собой веское научное обоснование. Человек действительно может упасть замертво без всяких внешних или внутренних повреждений. Есть и другие способы, но все они неприменимы в данном случае. К примеру, люди умирали без видимых повреждений при сильном ударе током, что вполне может произойти в доме с большим количеством электрооборудования. Но вблизи не находилось ни одного прибора, способного убить его. К тому же в случае с электричеством есть еще один момент – если оно убивает, то убивает мгновенно. Кроме того, есть ряд лекарств вроде инсулина, которые очень сложно обнаружить, если ввести их подкожно, но я думаю, мы все равно обнаружили бы след от инъекции. Не буду вводить вас в заблуждение. В конце концов, я хочу помочь вам в этой затруднительной ситуации.

(Просматривая заметки о том, что я говорил по этому поводу, полагаю, справедливым будет добавить, что Констебля не мог убить какой-либо механизм, включившийся в отсутствие виновного лица. Виновное лицо непременно должно было присутствовать на месте, лишь тогда этот метод подействовал бы. Читатель предупрежден. – Дж. С.)

Какое-то время Мастерс молча, прищурившись, смотрел на Сандерса с задумчивым видом, его лоб покраснел еще сильнее.

– Извините, доктор, – ласково сказал он. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Более или менее.

– Рад слышать это. Потому что хоть убейте, но я не понимаю, что вас так тревожит. Господи, да вы только что все объяснили. Неужели вы не понимаете? Что еще вам нужно? Так, давайте посмотрим, правильно ли я вас понял. Мистер Констебль мог умереть от удара кулаком в живот. Или от удара по голове тупым предметом. Или – ха-ха! – кто-то тихонько подкрался к нему и крикнул: «Бу!» Если вы не возражаете, – со снисходительным скептицизмом в голосе сказал Мастерс, – мы назовем последний способ как-нибудь поприличнее, к примеру неявной сердечной недостаточностью. Как бы то ни было, но смерть могла наступить во всех трех случаях?

– Да.

– Ясно. И вы считаете, что это было умышленное убийство?

– Именно так.

– Подождите! – сказал старший инспектор, поднимая вверх палец. – Не будем принимать скоропалительных решений. Нам нужны факты, друг мой. Но давайте обсудим эту версию. Пожилой джентльмен – мистер Констебль – сказал своей жене, что собирается спускаться вниз к обеду и вышел в коридор.

– Да.

– Скажите, сколько прошло времени между их разговором и тем моментом, когда она открыла дверь и увидела, что с ним случился припадок?

– Она говорит, около минуты.

– Около минуты. Кто-нибудь еще выглядывал в коридор прежде, чем леди начала кричать?

– Нет.

– Значит, всю эту минуту Констебль находился там один?

– Верно.

– Представим себе, – продолжал Мастерс, – что убийца поджидал его там. Предположим, что он напал на Констебля, когда тот вышел из комнаты. Так? Ударил его в живот или по голове. У преступника было достаточно времени, чтобы сбежать вниз по лестнице или вернуться в одну из спален прежде, чем миссис Констебль выглянула в коридор?

– Согласен, более чем достаточно.

– И значит?..

– Видите ли, – объяснил Сандерс, – вот здесь мы и подходим к самой сути загвоздки. Все это может быть правдой. Выбирайте любую из предложенных вами версий. Вопрос только в том, как вы это докажете?

Стало тихо. Мастерс приподнялся, словно хотел встать, и собрался что-то сказать, но не проронил ни слова и снова сел, уставившись в одну точку.

– Я ведь достаточно ясно выразился? – спросил Сандерс. – Ничто не указывает на причину его смерти. В этом и проблема. Он мог умереть от удара в живот или по голове, который, вполне возможно, получил при падении. В любом случае у вас нет никаких оснований заявлять, что он умер именно так, а не иначе. С таким же успехом он мог пережить нервное потрясение, опять же в полном одиночестве. Нет области более загадочной, непредсказуемой и малоизученной, чем то самое нервное потрясение, над которым вы потешались минуту назад. Люди умирают от вида железнодорожной катастрофы. Или слушая радио. Или в результате розыгрыша. Да просто от страха, что на них нападут, когда рядом нет ни одной живой души. Но поскольку мы не имеем ни малейшего представления о том, как умер Сэм Констебль, вы ничего не сможете доказать. Мастерс, даже если это убийство, убийца находится в полной безопасности с точки зрения закона.

И снова наступила тишина.

– Но это же противоречит всякому здравому смыслу! – возмущенно проворчал Мастерс.

– Нет. К сожалению, иногда такое происходит.

– В таком случае, сэр, нужно придумать, что мы можем сделать, – с наигранной веселостью сказал Мастерс. – В любом случае, я признаю, мне не нравится полное отсутствие улик…

– О, это самая меньшая из ваших проблем.

И снова старший инспектор хотел что-то сказать, но промолчал и смерил собеседника подозрительным взглядом:

– Минуточку, доктор. Если бы я не знал вас так хорошо, то, разрази меня гром, подумал бы, что дело здесь нечисто. Вы уверены, что мы не идем по ложному следу? Убийство? Но судя по тому, что вы мне сказали, это мог быть просто несчастный случай. Ну да, именно так. И зачем мутить воду подозрениями, что мистер Констебль умер не от естественных причин?

– Видите ли, телепат Герман Пенник предсказал, что Констебль умрет в пятницу около восьми вечера, – ответил Сандерс. – А я не верю в предсказателей.

За окном над дорогой солнце поднималось к зениту. Мимо лениво проехал воскресный автобус и остановился, скрипя тормозами. Сандерс взглянул на часы. Старший инспектор Мастерс все это время сидел, не сводя глаз с доктора. Затем с глубоким вздохом он встал и вышел из зала. Доктор Сандерс услышал, как он заговорил с кем-то ласковым тоном человека, пытающегося задобрить дурачка.

– Мисс, – сказал он, – бар по воскресеньям работает?

Возмущенный женский голос ответил, что работает.

– Ага! – воскликнул Мастерс. – Тогда, будьте любезны, две пинты биттера, мисс.

В этот момент из автобуса вышел Герман Пенник. По какой-то необъяснимой причине доктору Сандерсу показалось, что он выглядел совершенно неуместно на этой проселочной дороге в тихий воскресный день. Однако Сандерс все еще не мог избавиться от гнетущего чувства, возникшего у него после смерти Сэма Констебля. Ему казалось, Пенник как личность растет не по дням, а по часам, словно побег мангового дерева – поднимается ввысь, сбрасывает скрывавшую его тусклую ткань, раскидывает во все стороны свои ветви.

Старший инспектор Мастерс вернулся с двумя кружками биттера. Он старался держаться легко и непринужденно.

– Возьмите, доктор! Кстати, давно видели старика? Я про сэра Генри.

– Он приедет сегодня днем.

– Да неужели? Он уже знает о том, что вы мне рассказали?

– Пока еще нет.

– Ага! – сказал Мастерс с нескрываемым удовольствием в голосе, которое нельзя было списать на одно лишь пиво. – Значит, ничего не знает? И для него это станет сюрпризом? Так, так, так! Что ж, ваше здоровье.

– Ваше здоровье. Между прочим, я хотел бы вас кое с кем познакомить. Вот и он. Мистер Пенник! Идите сюда! Это, – продолжал Сандерс, – мистер Мастерс, старший инспектор Скотленд-Ярда. Мастерс, это Пенник, я рассказывал вам о его феноменальной способности читать мысли. Его я тоже пригласил сюда.

Выражение задумчивого удовлетворения тут же покинуло лицо Мастерса. Он поставил на стол кружку, бросил на Сандерса укоризненный взгляд и в своей обычной вежливой манере обратился к Пеннику:

– Послушайте, сэр, кажется, я не совсем понял…

– Доктор Сандерс называет меня чтецом мыслей, – сказал Пенник, не сводя с собеседника взгляда. – Он сообщил мне, что вы будете вести это дело.

Мастерс покачал головой:

– Боюсь, что пока официального назначения не было. К тому же я так мало знаю о случившемся. Тем не менее, – продолжил он доверительным тоном, – все, что вы расскажете, будет, разумеется, строго конфиденциально, только между нами, но не исключено, что ваши показания помогут мне. Присаживайтесь, сэр. Хотите что-нибудь выпить?

«Когда старший инспектор в таком настроении, с ним нужно держать ухо востро!» – подумал Сандерс.

– Спасибо, – ответил Пенник. – Я вообще не пью. Ничего не имею против алкоголя, но от него у меня всегда воспаляется желудок.

– А! Вы правы, многим действительно лучше вообще не пить, – заявил Мастерс, глубокомысленно разглядывая свою кружку. – Но все же! Видите ли, проблема в том, что никакого дела, возможно, и вовсе нет. Согласитесь, мы попадем в неловкую ситуацию, если после всей этой шумихи выяснится, что мистер Констебль умер естественной смертью?

Пенник слегка нахмурился и посмотрел удивленно, но добродушно на Сандерса. И снова у того перед глазами возникла неприятная картина разрастающегося дерева манго.

– Доктор Сандерс и не мог подробно рассказать вам об этом деле, – произнес он. – Но, разумеется, смерть не была естественной.

– Вы тоже так считаете?

– Конечно. Я это знаю.

Мастерс усмехнулся и спросил:

– Знаете, сэр? Тогда, возможно, вы скажете нам, кто его убил?

– Естественно, – ответил Пенник и, подняв руку, легко коснулся груди. – Его убил я.

Глава седьмая

Это движение руки и стало для Сандерса разгадкой всего. Сначала он не понимал, почему сегодня утром ему казалось, что в облике Пенника появилась какая-то легкая вычурность. Одет он был в твидовый пиджак, скромный и неброский, как и у Сэма Констебля. Его мягкая шляпа и изогнутая трость лежали на столе. Держался он настолько сдержанно (возможно, чтобы скрыть свой буйный темперамент), что его манеры казались неестественными. А на мизинце носил кольцо с гелиотропом.

И это кольцо так разительно контрастировало со всем, что его окружало: с деревенским пабом, с воскресной атмосферой сельской глубинки, с курами во дворе и яркими солнечными лучами, падавшими сквозь чистые шторы на круглую голову Пенника. Кольцо изменило его, словно озарив необыкновенным светом.

Сандерс настолько явно увидел это и так сосредоточился на открывшейся перед ним картине, что даже не обратил внимания на выражение лица Мастерса.

Но хорошо расслышал тон старшего инспектора.

– Что вы сказали?

– Я сказал, что убил его. Разве доктор Сандерс вам не передал?

– Нет, сэр, не передал. Так вот почему вы приехали? – Мастерс расправил плечи. – Герман Пенник, вы желаете сделать заявление относительно смерти мистера Констебля?

– Если вы так хотите.

– Минуточку! Я должен предупредить, что вы не обязаны давать какие-либо показания. Но если вы все же сделаете это…

– Все в порядке, инспектор, – заверил его Пенник, и Сандерс заметил, что, несмотря на спокойный внешний вид, вся эта ситуация, похоже, забавляла его, но вместе с тем вызывала легкое раздражение. – Но я не понимаю, почему доктор Сандерс ничего вам не рассказал. Не понимаю я и причины всего этого переполоха. Доктор Сандерс подтвердит – я осторожно предупредил мистера Констебля в присутствии остальных о том, что собираюсь его убить. Я не говорил, что он непременно умрет, поскольку не был уверен, получится ли у меня. Но я намекнул о своих намерениях. Сложно представить, как в данной ситуации могло возникнуть недопонимание. Я, разумеется, не приписываю себе сверхъестественных способностей, ведь, насколько мне известно, никто не может предсказывать будущее. Я намекнул Констеблю, что собираюсь его убить, и я его убил. Так к чему весь этот шум?

– Боже всемогущий! – вздохнул Мастерс. – Позвольте мне вставить слово, сэр! Я должен предупредить вас, что вы не обязаны давать показаний, но если вы это сделаете…

– Я повторяю, вам не о чем беспокоиться, мистер Мастерс. Мне сообщили, что я могу делать какие угодно заявления без угрозы моей персоне.

– Кто вам это сказал?

– Мой адвокат.

– Ваш…

– Или, точнее, – поправился Пенник, – он был моим адвокатом. Я имею в виду мистера Чейза. После случившегося он отказался со мной работать, поскольку до последнего был уверен, что я шучу. Но я не шутил.

– Не шутили, сэр?

– Нет. Перед убийством мистера Констебля я спросил у мистера Чейза, могут ли мне предъявить обвинение в убийстве, если я убью его при описанных мною обстоятельствах. Мистер Чейз сказал, что не могут. В противном случае я не стал бы этого делать. Я очень боюсь оказаться запертым в замкнутом пространстве и не стал бы проводить этот эксперимент, если бы знал, что меня могут осудить за него.

– Ясное дело, сэр. И все же, что вы думаете о повешении?

– Вы считаете, что я шучу, мистер Мастерс?

Мастерс громко откашлялся:

– Успокойтесь, сэр. Не нужно так нервничать… Доктор, извините, но этот джентльмен сумасшедший?

– К сожалению, нет, – коротко ответил Сандерс.

– Спасибо, доктор, – со спокойной серьезностью сказал Пенник, однако Сандерс заметил, что губы под его широким носом побелели, как будто от злобы, и эта бледность растеклась по всему лицу, делая его плоским и невыразительным.

– А почему вы не поведали вашу историю местной полиции?

– Именно так я и поступил, – ответил Пенник.

– Когда же?

– Как только они вызвали меня. Понимаете, я хотел убедиться, что мне за это ничего не будет.

– И как же они отреагировали?

– Они согласились, что ничего нельзя предпринять… Что же касается их мнения о случившемся, то это уже другое дело. Мне кажется, полковник Уиллоу сохранил невозмутимый вид и присутствие духа, а вот у суперинтенданта Белчера выдержки не хватило, и, как я понимаю, лишь наличие жены и четырех детей не позволило ему сунуть голову в газовую духовку.

Мастерс повернулся к Сандерсу с ледяным спокойствием, за которым скрывалась угроза:

– Доктор, это правда?

– Абсолютная правда.

– Тогда какого черта вы не рассказали мне?

– Я пытался, – терпеливо ответил Сандерс. – Поэтому и пригласил вас сюда. Как и мистер Пенник, я вас предупреждал. Мне показалось неразумным… кхм… выложить все сразу.

– Вы что, черт побери, полицейских тоже за психов считаете?

– Нет, они не психи, – успокоил его Пенник. – Хотя сначала отнеслись ко мне так же, как и вы. И все же я согласен с вами, что доктору Сандерсу следовало обо всем вам рассказать. Я говорил об этом доктору Сандерсу и другим гостям в Форвейзе сразу же после случившегося. Удивительно, но, похоже, у всех, кроме доктора, я вызываю какой-то суеверный ужас. Они даже отказались есть ужин, который я так старался приготовить. Я пытался все объяснить, но они и слушать не стали. Разумеется, я горжусь тем, что мой план увенчался успехом. – И снова странная бледность разлилась по его лицу. – Но я все-таки обычный человек и не претендую на какие-либо сверхъестественные способности. Эта идея просто абсурдна.

Мастерс, судя по всему, с большим трудом сдержался, чтобы не наговорить лишнего. Он медленно и глубоко вздохнул, как будто считая про себя, а затем поднял голову.

– Сэр, если вы не возражаете, – заговорил он с приторной учтивостью, – давайте начнем все сначала. Хорошо? Значит, вы утверждаете, что убили мистера Констебля?

– Боюсь, инспектор, мы не сможем продвинуться дальше, если вы хотя бы не попытаетесь отнестись к такой вероятности серьезно и не перестанете задавать мне один и тот же вопрос. Да. Я его убил.

– Ну конечно! Конечно! А как вы его убили?

– О, это мой секрет. – Пенник задумался. – Я вдруг осознал, насколько этот секрет важен в нашем мире. Вы же не думаете, что я его раскрою?

– Разумеется! Но постойте… Давайте успокоимся, спешить все равно некуда. Так. Почему вы его убили?

– На этот вопрос намного легче ответить. Я считал его вздорным глупцом, который дурно обращался с женой, грубил гостям и одним фактом своего существования мешал умственному и моральному прогрессу. Как человек, он стал настоящим испытанием для моего терпения. Как объект для эксперимента – оказался из тех, чья кончина вряд ли стала бы для кого-нибудь серьезной утратой. И хотя доктор Сандерс не согласен со мной в остальных вопросах, здесь он вряд ли захочет вступить в спор. Вот поэтому я сделал Констебля объектом для своего эксперимента.

– Эксперимент! – повторил Мастер. – Продолжайте, сэр! Когда я спрашивал, как вы это сделали, – он старался говорить как можно убедительнее, – я лишь имел в виду, какими средствами вы пользовались? Вы изобрели новый удар в солнечное сплетение? Который убивает сразу наповал? Или новый метод оглушить чем-нибудь? Или просто напугали бедолагу?

– Значит, вам известно о тех возможностях, которые были доказаны с научной точки зрения? – заметил Пенник и уставился своими светлыми глазами на Сандерса.

– Так какой из этих методов вы использовали?

– А это вам предстоит выяснить самому, – улыбнулся Пенник.

– Даже так? Но вы признаете, что использовали один из них?

– Напротив. Ни одного. Ну если только в некоторой степени.

– В некоторой степени? Что вы этим хотите сказать?

– Что я пользовался оружием, которое может наносить удары, а если им воспользоваться должным образом, то и убивать. Если вам нужно конкретное название, то можете именовать его телесилой – она позволяет получать информацию или, напротив, воздействовать на других людей на расстоянии. Я не знал, – и снова кожа вокруг глаз и на подбородке у него вдруг побелела, – что эта сила может быть настолько сокрушительной. Инспектор, я очень устал. Не надо меня больше мучить расспросами. Но это связано с теми же самыми процессами, которые позволяют мне узнать, о чем вы сейчас думаете.

– Значит, вам известно, что я думаю о вас? – спросил Мастерс, наклонив голову набок.

Пенник слабо улыбнулся:

– Разумеется, о моей безвременной кончине. Это поймет каждый, кто увидит сейчас ваше лицо. Но я говорил о ваших тайных мыслях, о мыслях, которые вы пытаетесь изгнать из своего разума. Вы так старательно изображаете благостное расположение духа, хотя на самом деле сильно переживаете. У вас есть ребенок (думаю, что дочь), и завтра она ложится в больницу, ей должны вырезать аппендикс. Она слабенькая, и вы всю ночь не могли сомкнуть глаз, переживая за нее.

Мастерс покраснел, а затем внезапно побледнел. Сандерс никогда еще не видел его таким.

– Вы ему рассказали? – спросил инспектор, резко разворачиваясь.

– Я ничего не знал, – ответил Сандерс. – И очень вам сочувствую.

– Но это правда? – уточнил Пенник. – Послушайте, друг мой. Вам все равно рано или поздно придется это признать.

– Сэр, давайте не будем затрагивать мои личные дела. Будьте так любезны! – сказал Мастерс. – Хмф! Полагаю, вы не сможете доказать, чем именно занимались в тот момент, когда был убит мистер Констебль?

– Я все ждал, когда вы зададите мне этот вопрос, – ответил Пенник и широко улыбнулся, показывая зубы. – Давайте же проясним все раз и навсегда. Доктор Сандерс, а также мисс Кин подтвердят, что в пятницу вечером еще без четверти восемь мистер Констебль был жив и пребывал в добром здравии. Вероятно, он явился в комнату Сандерса, чтобы прояснить одну любопытную странность. – Он посмотрел на Сандерса, и тот сразу ощутил переполнявшее Пенника злорадство. – Я в то время находился внизу. Где-то без четверти восемь зазвенел колокольчик на двери черного хода. Пришла некая миссис Чичестер, которая обещала помочь с приготовлением еды в отсутствие слуг. Вместе с миссис Чичестер явился ее сын Льюис, – вероятно, он ее провожал. Я сам готовил обед, но сказал им, что при желании они могли бы мне помочь. По какой-то причине вид у обоих был встревоженным…

Сандерс не выдержал и вмешался, поскольку это был один из тех моментов, которые его особенно смущали:

– Мистер Пенник, почему вы не хотите рассказать старшему инспектору, из-за чего они так разволновались?

– Я не понимаю.

– Миссис Чичестер и ее сын, – объяснил Сандерс, – скажут вам, что, когда мистер Пенник открыл им дверь, он тяжело дышал, словно после бега, и вращал выпученными глазами. В промежутке между без четверти восемь и восемью часами он вел себя так, словно с ним случился легкий эпилептический припадок. А когда в восемь часов миссис Констебль начала кричать наверху, они не выдержали и бросились бежать со всех ног, словно за ними гнался сам дьявол, и больше уже не возвращались.

– Да, сэр. Что вы на это скажете? – с хмурым видом спросил Мастерс.

Сандерс взглянул на Пенника:

– Мне только интересно, почему он так тяжело дышал, когда открыл дверь. Возможно, потому, что находился на втором этаже, когда постучали?

– Нет, меня там не было, – возразил Пенник. – Но доктор Сандерс оказался любезен. – Он сделал небольшую паузу, после чего добавил: – Оказался очень любезен, описав все происходящее вместо меня. Миссис Чичестер и сын скажут вам, что в промежутке между без четверти восемь и восемью часами вечера я не выходил за пределы кухни или столовой: дверь между этими комнатами была приоткрыта, и они не могли усомниться. А доктор Сандерс подтвердит вам как медик, что мистер Констебль умер около восьми часов. Полагаю, это решает все мои проблемы.

Мастерс уперся кулаками в бедра:

– Да ну? Просто идеальное алиби, как я погляжу.

– Совершенно верно, идеальное алиби, – усмехнулся Пенник.

Наступила тишина.

– Инспектор, я хорошо знаю английские законы. Вы не посмеете меня арестовать. Вам даже ордер не выдадут. И вы не можете прибегнуть к такому оружию, как допрос с пристрастием, и запереть в камере под предлогом того, что я являюсь важным свидетелем, ведь я сам рассказал вам, как боюсь замкнутых пространств. Как бы то ни было, я не свидетель. Я просто убил того человека. Но даже представить себе не могу, что вы способны в данном случае предпринять.

Старший инспектор молча уставился на него. Пенник взял шляпу и трость. Горячие солнечные лучи падали на его жидкие рыжеватые волосы. Затем он быстро расправил плечи и поднял глаза. Его голос вдруг зазвучал ниже, как будто к нему внезапно пришло озарение:

– «Когда в седьмой раз священники трубили трубами, Иисус сказал народу: воскликните, ибо Господь предал вам город!» – Он сжал свою большую ладонь в кулак и стукнул ею по столу. – Силой своего сердца, тела и разума я создал новую могущественную силу, джентльмены. Я разграбил сокровищницу неизвестного. Доктор Сандерс подтвердит, что нет области более загадочной, непредсказуемой и непонятой, чем та сила, которая называется нервным потрясением. Но я разгадал ее тайну. И я должен был доказать ученым, что они безнадежно слепы в своей логике, словно летучие мыши и совы. Однако этот дар нужно использовать бережно. И только для благих целей. Да. Только для благих целей. Всегда, всегда, всегда! Мистера Констебля, какое бы уважение он у вас ни вызывал, вряд ли кому-то будет недоставать…

– А вам не приходило в голову, – заметил Сандерс, – что по нему будет горевать жена?

– Его жена! – с легким презрением в голосе проговорил Пенник.

– Она достойная и весьма полезная для общества женщина. И если предположить, что это действительно ваших рук дело, то вы понимаете, что своим поступком разбили ей сердце?

– Допустить, что это моих рук дело? – повторил Пенник, слегка приподняв свои рыжеватые брови.

– Именно так.

Пенник наклонился над столом, и голос его изменился.

– Сэр, вы пытаетесь бросить мне вызов? – спросил он.

Повисла пауза, которую нарушил старший инспектор Мастерс.

– Успокойтесь! – прорычал он. – Тихо! Так больше не может продолжаться. Не может – и все тут!

– Вы совершенно правы, – поддержал его Пенник, глубоко вздохнув. – Прошу прощения, доктор. Я должен держать в уме определенные факты и не совершать никаких грубых или поспешных поступков. – На его лице проявилось легкое раздражение. – Прошу вас понять меня, джентльмены. Я не утверждаю, что обладаю какими-либо сверхъестественными способностями, я оперирую лишь природной силой, хорошо мне известной. И я не пытаюсь сказать, что этими силами можно будет воспользоваться в любой момент. Нет, нет и еще раз нет! Я слишком скромен для таких заявлений. Я бы сказал, что могу добиться успеха в семи случаях из десяти. Именно так я и передам представителям прессы…

У Мастерса появился новый повод для беспокойства.

– Погодите-ка! – воскликнул он. – Секундочку! Вы хотите сказать, что собираетесь пообщаться с газетчиками?

– А почему нет?

– Но, сэр, вы не можете этого сделать!

– Неужели? И что мне помешает, инспектор?.. В полицейском участке Гроувтопа собралось много журналистов. Я сказал им, что сделаю заявление позже. Сначала ко мне обратился, – он вытащил из кармана визитную карточку и прочитал то, что на ней написано, – мистер Додсуорт из «Ивнинг гридл». Мне сказали, что это желтая газетенка. Но в данном случае я не имею ничего против – скандалы будоражат общество и вместе с тем способствуют его оздоровлению. Но были и представители других изданий, которые уже не назовешь желтыми. Так, сейчас я посмотрю. Мистер Бэнкс из «Ньюз рекорд». Мистер Макбейн из «Дейли трампетер». Мистер Норрис из «Дейли нон-стоп». Мистер О’Брайен из «Ивнинг баннер». Мистер Уэстхаус из «Дейли уайелес». И да, вот еще, мистер Кинастон из «Таймс».

Мастерс судорожно вздохнул:

– Вы хотите огласки?

– Мой дорогой сэр. Я не жажду огласки, но и не скрываюсь от нее. Если у этих джентльменов есть ко мне вопросы, я с радостью на них отвечу.

– Даже так? И вы собираетесь сказать им то же, что сказали сейчас мне?

– Естественно.

– Вы же понимаете, что им не позволят напечатать ни слова из услышанного?

– Поживем – увидим, – равнодушно ответил Пенник. – Будет весьма прискорбно, если мне придется снова воспользоваться своей силой в качестве доказательства. Не заставляйте меня прибегать к таким крайним мерам, друг мой. Я человек простодушный и хочу поступать по совести. А теперь, если я вам в данный момент не нужен, разрешите откланяться. Вы сможете найти меня в Форвейзе, как только пожелаете. Да, миссис Констебль велела мне покинуть дом, ее неприязнь к моей персоне стала просто маниакальной, однако полиция приказала остаться, а я, как вы уже имели возможность заметить, всегда рад подчиниться разумным требованиям.

– Сэр, скажу вам прямо! Я запрещаю что-либо говорить этим газетчикам…

– Инспектор, не говорите глупостей. Всего хорошего.

С этими словами он надел шляпу, взял свою изогнутую трость и, холодно кивнув Сандерсу, вышел из зала.

Они увидели в окно, как Пенник идет к остановке. При этом вид у него был какой-то застенчивый.

– Ну? – только и смог выдавать из себя Сандерс.

– Он ненормальный, – заявил старший инспектор.

– Вы так считаете?

– А кто он еще? – ответил Мастерс и добавил с задумчивым видом: – И все же есть в нем нечто особенное. В этом нет сомнений. Видит бог, со мной никто никогда еще так не разговаривал. Я просто не могу обращаться с ним как с одним из тех умалишенных, которые приходят ко мне и признаются в убийстве. Этих типов я хорошо знаю, видел таких тысячи и скажу вам, что он не из их числа.

– Давайте предположим, – пробормотал Сандерс, – только, пожалуйста, не надо кипятиться, но предположим, он скажет, что в определенный момент умрет еще один человек, и это произойдет на самом деле.

– Я все равно ему не поверю.

– Ответ очень прямолинейный и благоразумный, но нам он вряд ли поможет. Вы представляете, во что превратят такую историю популярные газеты? Не случайно же они считают эту тему такой горячей.

Мастерс скептически покачал головой:

– Эта сторона вопроса меня меньше всего беспокоит. Ни одна газета в городе не напечатает такой материал, даже если у них будут развязаны руки. А получив соответствующие распоряжения, они тем более не станут этого делать. Больше всего меня тревожит… хм… Да, я готов это признать. Больше всего меня тревожит, что этот тип почти убедил меня, будто он действительно убил мистера Констебля.

– Неужели вы поверили в это?

– Нет, не совсем так. Может, и не поверил. Но, доктор, этот человек говорил так искренне. Провалиться мне на этом месте, но он и правда так считает. У меня нюх на подобное. Я хочу сказать, что, возможно, он изобрел новый простой и надежный способ отправлять людей на тот свет, вроде нового удара в живот…

– Но ведь миссис Чичестер и ее сын могут подтвердить, что все это время он находился внизу.

– Нам нужны факты, – уклончиво ответил Мастерс. Он задумался, и его глаза вдруг мечтательно заблестели. – Пока у нас есть одно утешение. Что ж, посмотрим, как пойдут дела, когда за расследование возьмется один наш с вами знакомый! – И он с радостным видом подмигнул Сандерсу своим круглым глазом. – Кстати, между нами, доктор, как думаете, что по этому поводу скажет Генри Мерривейл?

Глава восьмая

– Чепуха! – заявил Г. М.

В те времена, когда построили Форвейз, в моду благодаря стараниям отдельных предприимчивых декораторов вошел элемент внутреннего убранства, получивший название «турецкий уголок». В углу гостиной создавался небольшой альков, который завешивался тяжелыми восточными портьерами из плотной ткани, украшенными кисточками и бахромой. Внутри этого алькова стояла полосатая оттоманка, а на стене крест-накрест висели потускневшие от времени кривые восточные сабли. Иногда нишу освещал маленький светильник из желтого стекла, но обычно она оставалась темной. Турецкий уголок должен был создавать атмосферу таинственности и романтизма, а также неизбежно привлекал к себе жаждущие уединения влюбленные пары и собирал всю пыль, которая находилась в доме.

Г. М. сидел на краю оттоманки в полумраке сгущающихся сумерек и свирепо вращал глазами.

Даже Мастерсу редко доводилось видеть такое недовольное выражение на его лице. Он беспрестанно поправлял очки и смотрел то на доктора Сандерса, то на старшего инспектора. Время от времени, когда Г. М. немного передвигал свое тучное тело по оттоманке, на его лысую голову опускалось облако пыли, отчего он смотрел наверх и тихо ругался. Однако излишняя сосредоточенность или чувство собственного достоинства не позволяло Г. М. пересесть в другое место. А возможно, ему просто нравился турецкий уголок.

– Вот такая у нас ситуация, сэр Генри, – почти что с радостью завершил свой рассказ Мастерс. – Что бы вы могли сказать об этом навскидку?

Г. М. фыркнул и сварливо ответил:

– Я скажу то же, что уже говорил прежде. Понятия не имею, почему так происходит. Но знаете, Мастерс, вы умудряетесь впутываться в самые про`клятые Богом дела, о которых мне только доводилось слышать. Они словно преследуют вас. Кажется, что преступникам в конце концов надоест выдумывать для вас все новые изощренные фокусы и они решат поиздеваться над кем-нибудь другим. Но нет. Удача отказывается встать на вашу сторону. Скажите, почему так происходит?

– Наверное, это все потому, что я легко выхожу из себя, – честно признался Мастерс. – Как и вы.

– Как я?

– Да, сэр.

– Что значит, как я? – спросил Г. М., внезапно вскинув голову. – У вас, черт возьми, хватает дерзости утверждать, что именно я…

– Нет, что вы, сэр! Я ничего подобного не имел в виду.

– Рад слышать это, – сказал Г. М., с важным видом разглаживая лацканы своего пиджака и немного успокаиваясь. – Этот мир полон бесконечных ошибок и недоразумений. Возьмем, к примеру, меня. Вы думаете, меня высоко ценят? Ха! Как бы не так!

Сандерс и старший инспектор глядели на него во все глаза. Им еще не доводилось видеть Г. М. в таком настроении. И дело было, конечно, не в его жалобах, а в мрачном тоне, который словно намекал, что всякая плоть – трава[46], а жизненный путь неизменно ведет всех нас к смерти.

– Но… ничего ведь плохого не случилось?

– Что вы имеете в виду?

– Сэр, я про ту диету для похудения, она не навредила вашему здоровью?

– Я выступал с речью, – объяснил глава Департамента военной разведки, с угрюмым видом разглядывая свои ботинки. А затем не выдержал и снова вспылил: – В конце концов, я всего лишь пытался оказать кое-кому услугу. Я же все-таки член правительства, не так ли? И я хотел помочь Скуиффи. Да, Скуиффи собирался официально объявить об открытии новой железнодорожной линии на севере страны. Но заболел гриппом и не смог прийти, тогда я предложил выступить вместо него. Успех был просто оглушительным, и все бы хорошо, если бы не одна неприятность на обратном пути. Они запустили специальный поезд. И я случайно узнал, что машинист – мой старый друг. Разумеется, я решил ехать в кабине машиниста со старым Томом Портером. А как иначе я мог поступить? Потом я ему сказал: «Том, подвинься, давай я сам поведу поезд». А он ответил: «Ты знаешь как?» И я сказал: «Разумеется, знаю», недаром же у меня технический склад ума. Он сказал: «Ну хорошо, только поезжай медленно».

Мастерс смерил его долгим пристальным взглядом:

– Вы же не разбили поезд, сэр?

– Нет, конечно, я не разбил поезд! – сказал Г. М. таким тоном, словно этот факт вызывал у него особое сожаление. – В том-то и дело. Я просто сбил корову.

– Что вы сделали?

– Сбил корову, – объяснил Г. М. – И меня потом сфотографировали, когда я ругался с фермером. Скуиффи пришел в бешенство, вот вам и благодарность. Он сказал, что я позорю людей, занимающих высокие государственные посты. Что я всегда так поступаю, но это же ложь! В последний раз я присутствовал на публичном мероприятии три года назад в Портсмуте, когда спускали на воду новый минный тральщик. Разве я виноват в том, что корабль отпустили слишком быстро и я стукнул бутылкой шампанского не по борту, а по голове мэра? Провалиться мне на месте, но почему это вечно происходит именно со мной?

– Понимаете, сэр… – начал ласково Мастерс.

– А я вам объясню! – прорычал Г. М., внезапно отыскавший корень проблемы. – Можете мне не верить. Но до меня доходили кое-какие сплетни. Я слышал эти низкие, злые разговоры о том, что меня хотят спровадить в палату лордов. Мастерс, скажите, они ведь не смогут этого сделать?

На лице Мастерса появилось сомнение.

– Трудно сказать, сэр. Но я не представляю, как им удастся отправить вас с палату лордов только потому, что вы сбили корову.

– Я в этом не так уверен, – сказал Г. М., полный мрачных подозрений по поводу возможностей своих оппонентов. – Они без устали твердят, какое я ворчливое, тупоголовое старое ископаемое. Помяните мои слова, Мастерс, они уже взялись за свое грязное дело, и, если им удастся использовать в своих интересах новые происшествия, я очень быстро окажусь в палате лордов. А тут еще и это! Я приехал сюда в надежде тихо провести последний выходной после тяжких трудов, и что вы мне приготовили? Очередное убийство. Вот что!

– Раз уж речь зашла о смерти мистера Констебля…

– Я не желаю говорить об этом, – перебил его Г. М., складывая руки на груди. – На самом деле я и не собирался. Я хотел извиниться и смыться подальше отсюда. Между прочим, сынок, где миссис Констебль? Где все остальные?

Мастерс озадаченно огляделся по сторонам:

– Не могу знать, сэр Генри. Я сам только что приехал из полицейского участка. Но доктор Сандерс оказался здесь раньше меня…

– Миссис Констебль, – сказал им Сандерс, – сейчас наверху, в своей комнате. Прилегла отдохнуть. С ней мисс Кин. Чейз разговаривает с полицейским, которого оставили дежурить на кухне. А Пенник, похоже, исчез.

Г. М. немного смутился.

– Значит, – сказал он, – леди тяжело перенесла смерть мужа?

– Да, очень тяжело. Хилари пришлось ночевать в ее комнате и в пятницу, и вчера. Но сейчас ей уже лучше, и она очень хотела с вами повидаться.

– Со мной? С чего бы это?

– Потому что она считает Пенника одновременно мошенником и сумасшедшим преступником и говорит, что вы сможете вывести его на чистую воду. Миссис Констебль все знает о делах Ансвелла и Хэя. Она ваша большая поклонница, Г. М. И так ждала этой встречи, только о ней почти все время и говорила. Не разочаровывайте ее.

Г. М. заерзал и сердито нахмурился.

Но взгляд его маленьких проницательных глаз тут же стал сосредоточенным. Г. М. поправил очки и внимательно посмотрел на собеседников.

– Так она считает Пенника мошенником? – с любопытством спросил он. – Но это странно, согласитесь, сынок? Разве не она нашла Пенника и готова была поклясться, что он настоящий телепат? Даже перед мужем выгораживала его?

– Да.

– Тогда почему же она так внезапно изменила мнение? Когда это произошло?

– Когда Пенник убил (по крайней мере, он так утверждает) Констебля. А затем объявил об этом во всеуслышание.

– Неужели? Она считает, что к этому может быть причастен кто-то еще?

Сандерс развел руками:

– Она не претендует на объективность. В настоящий момент она не способна думать, только чувствовать. Она хочет поквитаться с Пенником. Поэтому надеется, что вы с Мастерсом сможете разобраться в этом деле. Мне уже две ночи приходится иметь дело с этой свистопляской, и, надо сказать, это были не самые приятные моменты в моей жизни.

Г. М. пробормотал что-то себе под нос, а затем поднял глаза.

– Мастерс, – сказал он, – а ведь это дело намного необычнее, чем вы думали.

– Да уж, необычнее некуда, – признал старший инспектор. – Но не забывайте одну вещь. Мы не можем точно сказать, было ли убийство…

– О Мастерс, сынок! Конечно это убийство.

– И тем не менее…

– Пенник говорит, что Констебль умрет около восьми вечера. И тот в самом деле умирает около восьми вечера. Подумать только! Неужели в вашем невероятно подозрительном разуме, не доверившем бы даже своей родной матери наполнить детскую бутылочку молоком, не зародилась хоть капля любопытства?

– Все это, конечно, замечательно, сэр, – продолжал упорствовать Мастерс. – То же самое сказал и доктор, и я в какой-то степени с этим согласен. Вопрос в том, как нам это доказать при полном отсутствии улик, подтвердивших бы причину смерти мистера Констебля? Теперь-то вы согласны, что из-за неспособности ничего обосновать мы попали в ужасно затруднительное положение?

Г. М. пришлось смириться под столь бурным натиском.

– Угу, – признал он.

Встав, Г. М. начал расхаживать по комнате, засунув большие пальцы в карманы жилета, при этом его огромный живот, украшенный большой золотой цепочкой от часов, величественно выступал впереди, словно галеонная фигура на носу военного парусника. Если он немного и уменьшился в размерах с тех пор, как Сандерс встречался с ним в последний раз, то это было совершенно незаметно.

– Ну хорошо, – проворчал Г. М. – Давайте все обсудим. Только не думайте, что я решил взяться за это дело!

– Как вам угодно. Но скажите, – настойчиво продолжал Мастерс, – что вы думаете о нашем друге Пеннике?

Г. М. замер на месте.

– Ну уж нет, – твердо заявил он. – Я не буду говорить вам, что думаю о нем. Вот еще! Мастерс, я слишком переживаю. От одной только мысли, что мне придется надеть мантию и корону, сынок, у меня мурашки по коже! Если эти гиены в самом деле затаились в засаде и ждут нового предлога, чтобы запихнуть меня в палату лордов, я должен придумать способ их перехитрить. Я готов выслушать, что вам известно по этому делу, но рассказывать о своих размышлениях будете вы мне, а не наоборот.

– Хорошо, сэр, – кивнул Мастерс. – Начнем с того, что я – человек простой и не верю в чудеса. За исключением библейских, но речь не о них. Мы с суперинтендантом Белчером внимательно изучили все факты, и я заявляю, что Герман Пенник не совершал убийства (если таковое вообще имело место), поскольку просто не мог этого сделать. Это первый шаг. Далее нужно осмотреться, кого еще мы можем исключить из круга подозреваемых на основании надежного алиби. Кто еще не совершал убийства? – Он сделал чисто риторическую паузу.

– Я, – неожиданно для самого себя ответил Сандерс. – И Хилари Кин тоже. Мы можем подтвердить алиби друг друга, так как были вместе.

– Это доказанный факт, сынок? – поинтересовался Г. М.

– Да, – ответил Мастерс, – это так. Хорошо, сэр. Следуя логике, мы делаем вывод, что если мистера Констебля убили, то сделать это могли либо миссис Констебль, либо мистер Чейз.

– Но это же чушь! – коротко возмутился доктор Сандерс.

Мастерс поднял руку:

– Минуточку, сэр. Всего один момент. – Он повернулся к Г. М. – Есть ряд возможностей совершить такое преступление. Удар в живот. Удар по голове. Старый джентльмен мог умереть и от внезапного нервного потрясения. И его жена, и мистер Чейз могли совершить нечто подобное. И ни у одного из них нет алиби. Видите?

Г. М. все еще ходил по комнате.

– Пока что, – продолжил Мастерс, – мы опирались на версию миссис Констебль о том, что старый джентльмен вышел из своей комнаты и в коридоре с ним случился приступ. Белчер принял эту версию. И полковник Уиллоу тоже. Но так ли это в самом деле? Доктор Сандерс увидел старого джентльмена только уже в самом конце приступа, за мгновение до смерти. Леди вполне могла ударить его. Или напугать. Или же это мог сделать мистер Чейз, а затем скрыться в своей комнате, оставшись незамеченным. – С этими словами Мастерс многозначительно поднял вверх палец. – Что нам нужно рассмотреть далее, сэр? Конечно же, мотив. У кого был мотив для преступления? У Пенника его не было. По крайней мере, того, что я мог бы назвать веским мотивом. Все его разговоры о научном эксперименте – просто белиберда. У доктора Сандерса не было мотивов. И у мисс Кин тоже. Но что насчет мистера Чейза и миссис Констебль? Позвольте высказать предположение. Мистер Чейз приходится Констеблю родственником. К тому же мне говорили, что он проявлял о старике особую заботу и внимание, не свойственные его ветреной натуре. Вполне возможно, что он хотел получить приличную часть денег мистера Констебля. Что же касается миссис Констебль, то, – на лице Мастерса снова появилось скептическое выражение, – мне не нужно тратить всю ночь на мучительные поиски причин, по которым она могла желать смерти своего богатого мужа. Тем более он был старше ее на двадцать лет. Могу с ходу назвать вам несколько.

– Разрешите мне кое-что сказать, – попросил Сандерс.

Г. М. молча кивнул.

– А сказать я хочу вот что. Никогда в жизни я еще не видел женщины, настолько убитой горем, как миссис Констебль.

– Неужели? – спросил старший инспектор.

– Я не просто высказываю свою точку зрения, а готов подтвердить это как медицинский факт. Могу поклясться, что она не убивала мужа и не могла этого сделать. В пятницу вечером эта женщина сама едва не умерла.

– От разбитого сердца? – уточнил старший инспектор.

– Если хотите, можно и так сказать. Мастерс, врача не обманешь крокодильими слезами, но она даже не предпринимала таких попыток. Она действительно испытала сильное потрясение и была напугана смертью мужа. Точно так же, как Хилари Кин потрясло и напугало нечто, находившееся у нее в комнате тем же вечером в пятницу. У них обеих наблюдались одинаковые симптомы. – Сандерс сделал паузу. – Я хочу рассказать об этом в первую очередь вам, вы и так наверняка обо всем узнаете. Но будет лучше, если это расскажу вам я. В пятницу вечером, примерно без четверти восемь – но это вам уже, наверное, известно – что-то напугало Хилари в ее комнате. Она прибежала ко мне, воспользовавшись балконом, на который выходили окна наших комнат. Забираясь ко мне в окно, она смахнула лампу. Мистер Констебль услышал шум и пришел проверить, в чем дело. Когда он уходил от нас, я сказал ему что-то вроде: «Похоже, пока никто не пытался вас убить?» А он ответил: «Пока нет. Альбом с газетными вырезками все еще стоит на своей полке». Подождите! Я не понял, что означало его замечание, да и до сих пор этого не знаю. Могу только сообщить вам еще один факт. В спальне миссис Констебль около прикроватного столика, за которым она, возможно, писала в тот вечер свою книгу, есть две небольшие полки. И среди книг на них я обнаружил большой альбом для вырезок, помеченный как «Новые методы совершения убийств».

И снова стало тихо.

Вид у Мастерса был очень задумчивый.

– «Новые методы совершения убийств», – медленно, с нарастающим волнением проговорил он. – Знаете, доктор, я не удивлюсь, совсем не удивлюсь, если это вдруг поможет найти то, что нам нужно! Что скажете, сэр Генри?

– Даже не знаю, – проговорил Г. М. – А что так напугало девушку?

– Хм?

– Я спросил, что так напугало девушку? – повторил Г. М., прекратив расхаживать по комнате и раздраженно повернувшись к Сандерсу. – Ну эту Хилари Кин, с которой ты разговаривал. Кажется, все уже знают, что она испугалась, но никому, похоже, не известно, чего именно. Или же всем просто нет до этого дела. Ваш друг Белчер расспросил ее?

Мастерс усмехнулся и стал листать свой блокнот:

– О да, суперинтендант спрашивал ее. Поверьте мне, он весьма подозрителен. Хотел выяснить, что она делала в комнате Сандерса. Она сказала, что внезапно испугалась из-за предсказаний Пенника и поняла, что не может больше находиться в комнате одна, вот и забралась к доктору. – Он замялся. – Вроде бы ничего необычного, правда?

– Ох, Мастерс, сынок! Но почему ей понадобилось лезть через балкон?

– Да, это, конечно, странно.

– Вот именно. На балконах обычно грязно. Да и залезая в окно, тоже можно перепачкаться. К тому же выглядит это не слишком прилично. Если вам хочется с кем-то поговорить, к чему все эти сложности, когда просто можно выйти в коридор и открыть дверь? Далее она разбила лампу, и Сандерс говорит, что девушка была на грани истерики. Значит, что-то или кто-то оказался между ней и дверью в ее комнате.

Свет за высокими окнами гостиной померк и стал совсем тусклым. Полированный пол напоминал бледную озерную гладь, по которой скользили их тени, а за занавесками и изящной мебелью сгущалась тьма. Зато оранжевый прямоугольник электрического обогревателя в мраморном камине сиял еще ярче.

«Значит, – подумал Сандерс, – Хилари и полиции ничего не рассказала».

Затем он почувствовал, что Г. М. смотрит на него.

– Но тебе-то, сынок, она сказала? Или хотя бы намекнула?

– Нет.

– Не захотела ничего говорить?

– Можно и так сказать.

– Но все-таки ты там был. Неужели не возникло никаких предположений?

– Нет. В какой-то момент мне представилось, что я знаю разгадку, но все оказалось не так, и об этом можно забыть.

– Мастерс, подождите! – Г. М. махнул рукой старшему инспектору в тот самый момент, когда тот уже собирался вмешаться в разговор. Тон Г. М. изменился. Он поправил очки и уселся на оттоманку, которая жалобно заскрипела под его весом. А затем добавил, продолжая двигать очки вдоль носа: – Знаешь, сынок, ты меня тревожишь.

– Тревожу вас? Почему?

– Кто эта девушка?

– Мисс Кин? Я не знаю. Мы познакомились всего пару дней назад.

– Ясно. И ты уже влюбился?

– Не понимаю, почему у вас сложилось такое мнение?

В глубине души Сандерс всегда испытывал перед Г. М. какой-то благоговейный ужас. Иногда старик казался ему забавным, особенно Сандерсу нравилось, с какой серьезностью и даже рассудительностью он рассказывал об очередном своем нелепом поступке. Но даже в такие моменты, слушая ворчания Г. М., Сандерс не мог избавиться от этого чувства. Поэтому пришлось собраться с духом, чтобы дать ему решительный отпор. Который не произвел, однако, никакого впечатления.

– Хо-хо! – усмехнулся Г. М. – Я умею читать мысли, вот в чем дело. И если, как и я, благодаря одной лишь наблюдательности и интеллекту Пенник смог обратить на это внимание, вам следовало бы наградить его позолоченным колпаком волшебника. Это такой старый средневековый обычай. – Затем он заговорил серьезно: – О, не нужно возражений. Я могу сказать вам, кто она. Ее отец – старый Джо Кин – после смерти первой супруги женился на хористке. Она выступала в водевиле около Холборнского виадука и подыскивала себе богатого покровителя. Слышал, что дочка Джо Кина очень умненькая девушка. Но дело не в этом, сынок. Главное сейчас, – и он смерил Сандерса очень пристальным взглядом, – это кто или что ее так напугало?

– Я думал, это был Пенник, – сказал Сандерс и рассказал им про поварской колпак под туалетным столиком.

Мастерс тут же заинтересованно оживился и хотел перебить его, но Г. М. не позволил.

– И ты спросил ее об этом?

– Да, но она сказала, что это не так, и на этом все закончилось.

– И все же поварской колпак редко кто хранит в спальне под туалетным столиком, не так ли? Она не объяснила, как он там оказался?

– У нас были другие темы для обсуждений.

– Хочешь сказать, она тебе не ответила?

– Я хочу сказать, что мы об этом больше не говорили.

– Успокойся, сынок. Играем по-честному. Какие еще у тебя были причины предполагать, что в ее комнату мог пробраться Пенник?

– За эти выходные, – устало проговорил Сандерс, – мы привыкли к взвинченному состоянию, когда обстановка накаляется так, что рано или поздно мы не выдерживаем и раскрываем, что у нас на уме. Наверное, все дело в этом. Вероятно, меня смутило поведение Пенника по отношению к ней, его почти собачье обожание. В ее присутствии он держался скованно, не мог с ней нормально разговаривать. Остро реагировал на все, что как-то связано с Хилари. Он как будто был на грани. У меня возникло нехорошее чувство, что все это пророчество по поводу смерти Констебля возникло из-за его желания произвести на Хилари впечатление. Если честно, то, когда она забралась ко мне в окно, ее состояние нельзя было охарактеризовать как легкий испуг впечатлительной женщины.

Г. М. заерзал:

– И что же случилось? Скромный поклонник внезапно пошел вразнос? – Он замялся. – Знаете, Мастерс, мне это не нравится. – Г. М. снова сделал паузу. – Она ведь не из робкого десятка.

– Да.

– Так вот почему, доктор, – вмешался старший инспектор, – сегодня утром вы спросили у Пенника, не поднимался ли он в пятницу вечером на второй этаж. И он сказал, что не поднимался.

– Именно так, – подтвердил Сандерс.

Г. М. нахмурился:

– Все-таки мне это не дает покоя. Она ведь могла разобраться со всем намного жестче, правда? Я не хочу обобщать. Но они часто говорят одно, если видят, что человек не способен держать себя в руках, а затем поступают иначе. Нет, меня это определенно беспокоит. Предположим, что все было не так, как вы думаете. Чем мог Пенник так напугать ее?

Своим вопросом он попал в точку.

Подсознательно это мучило Сандерса еще с пятницы и сейчас наконец-то оформилось в ясную мысль.

– Но она же сказал, что это был не Пенник, – заметил он, – и, думаю, так на самом деле и было. Мы не знаем, кто это. Нам только известно, что она испугалась.

– Тсс! – быстро сказал Мастерс.

Они разом обернулись, услышав шаги по выложенному плиткой полу в коридоре. Лоуренс Чейз стремительно вошел в комнату. Вид у него был непринужденный, спина прямая, а походка пружинистая, словно он поднимался по лестнице. Улыбнувшись, он с нескрываемым интересом уставился на новых гостей.

– Знакомьтесь, – сказал Сандерс, – мистер Чейз – старший инспектор Мастерс. И сэр Генри Мерривейл.

Пока Чейз, с трудом сдерживая энтузиазм, обменивался рукопожатиями с новоприбывшими, его острый взгляд улавливал все малейшие детали.

– День добрый, – сказал он. – Вот и тяжелая артиллерия прибыла. Ужасно рад вас видеть. Как поживаете, старший инспектор? И вы, сэр? Мне так много рассказывали о вас обоих! – Затем он с самонадеянным видом развернулся и небрежно бросил Сандерсу: – А ты мог проиграть деньги, старик.

– Деньги?

– Если бы заключил пари.

– Какое пари?

– Что Пенника не было в комнате Хилари в пятницу вечером, – пояснил Чейз, вытаскивая из бокового кармана портсигар. – Не имею ни малейшего представления, почему это заинтересовало властителей Скотленд-Ярда, но тем не менее. Честно говоря, я чуть не забыл про него, но он все-таки там был. Я сам его видел.

Подвинув к себе жесткий неудобный стул, Чейз уселся на него, распрямил колени, вытянул перед собой длинные ноги, подбросил портсигар, поймал его и с любопытством обвел всех присутствующих взглядом, словно ожидая услышать аплодисменты за свой ловкий трюк.

Глава девятая

Мастерс не выдержал и вмешался в разговор.

– Минуточку, сэр! – потребовал старший инспектор. Он достал записную книжку и для порядка бросил на Чейза суровый взгляд, демонстрируя всю серьезность своих намерений. – Вы сказали, что видели мистера Пенника в комнате мисс Кин в пятницу вечером.

– Ну если быть точным, я видел, как он оттуда выходил, – пояснил Чейз, продолжая крутить в пальцах портсигар.

– Могу я поинтересоваться, в какое это было время?

– Где-то без четверти восемь.

– Неужели? Но мы, сэр, располагаем сведениями, что примерно без четверти восемь мистер Пенник находился внизу и открывал дверь для миссис Чичестер и ее сына.

– Да, верно, – сказал Чейз. Затем, немного задумавшись, добавил: – Как раз в тот момент, когда Пенник сбегал вниз по лестнице, я услышал, что звонят в дверь черного хода.

Мастерс пристально посмотрел на него:

– Скажите, сэр, вы уже дали показания суперинтенданту Белчеру?

– Конечно. Славный старина Белчер. Фамилия только не самая звучная! – Чейз вдруг понял, что сказал что-то не то, его лицо сразу же приобрело суровое выражение, а узкие плечи расправились. И хотя за всей этой позой по-прежнему скрывалось любопытство, теперь он заговорил сдержанно и серьезно: – Я дал показания суперинтенданту, верно. И что?

– Об этом вы ему не упомянули.

– Нет. А зачем? Это никак не связано со смертью бедняги Сэма. И потом…

– Если не возражаете, – сказал Мастерс, поднимая руку в повелительном жесте, – позвольте зачитать мне выдержку из ваших показаний. Вы говорите: «В семь тридцать миссис Констебль попросила меня отвести Пенника на кухню, остальные в это время поднялись наверх. Я показал ему кухню, холодильник и все остальное, после чего тоже поднялся на второй этаж. С Пенником я провел не больше двух минут. После этого сразу пошел к себе в комнату, чтобы переодеться, и не выходил, пока не услышал крик миссис Констебль в восемь часов».

– Да, все так. – Чейз поднял голову после того, как внимательно выслушал старшего инспектора. – А в чем дело? Это правда. Я не покидал своей комнаты. Я не находился в одном с Пенником помещении и не разговаривал с ним. Но я его видел.

– Сэр, вы можете объяснить это поподробнее?

Чейз заметно расслабился:

– С удовольствием. Где-то без четверти восемь я разделся, пока ванна наполнялась водой. И тут услышал громкий шум, как будто разбилось стекло или фарфор. Я открыл дверь и выглянул в коридор. И увидел, как Пенник вышел из комнаты Хилари, закрыл за собой дверь и стал спускаться вниз. Вот и все.

– И вам это не показалось странным?

Чейз нахмурил брови. Он поднял голову и уставился на Мастерса взглядом человека, пытающегося хорошо рассмотреть большую картину.

– Нет, конечно. А с чего бы? Хилари предложила ему помочь с обедом, по крайней мере накрыть на стол, и Сандерс это подтвердит. Я подумал, что за этим он и приходил.

– Доктор Сандерс, так и было?

– Совершенно верно.

– Хм! Но звон разбитого фарфора не насторожил вас, мистер Чейз?

После некоторых колебаний Чейз ответил:

– В какой-то момент насторожил. Но затем я понял, в чем дело, и после этого уже не думал о Пеннике. – Выражение его лица стало холодным, отчужденным. – Когда Пенник спустился вниз, дверь в комнату Сэма открылась, и на пороге появился бедный старина Сэм. На ходу натягивая халат и надевая тапочки, он быстро направился к комнате Сандерса и постучал в дверь. Ему открыли. Я слышал, как он спросил, что произошло. И Сандерс ответил ему: «Все в порядке, просто упала лампа». – Он сделал паузу.

– И что же, сэр? – поинтересовался Мастерс.

Чейз дернул плечами:

– Я также услышал голос Хилари.

– И?

– После этого я закрыл дверь, – подчеркнуто равнодушно ответил Чейз, словно ему хотелось поскорее покончить с темой. – Меня это совершенно не касалось. Да и зачем мне думать о Пеннике? Тем более что Хилари не было в ее комнате.

Чейз замолчал, поскольку в дальнейших объяснениях не было необходимости.

«Так вот почему у Чейза в эти выходные такое настроение!» – подумал Сандерс. Похоже, возникла одна из тех ситуаций, когда все просто были не в состоянии понять мотивов окружающих. Но он ничего не сказал, поскольку старший инспектор взглядом велел ему молчать. Мастерс внезапно заговорил мягким, душевным тоном. На Чейза, кажется, это подействовало, и он тоже немного расслабился.

– Ясно, – заявил старший инспектор. – Можно сказать, вполне понятно! Давайте тогда уж разберемся во всем раз и навсегда?

Чейз улыбнулся:

– Задавайте вопросы, старший инспектор. Только не вздумайте запудривать мне мозги. Грязными уловками меня не проведешь. Не забывайте, я хорошо знаю законы, и меня не так-то просто сбить с пути.

– Как скажете. Увидев мистера Пенника, выходящего из комнаты Хилари Кин, вы не заметили в нем ничего странного?

– Вы постоянно используете это слово «странный». Что вы имеете в виду?

Мастерс только развел руками.

– Нет, я ничего такого не заметил. Свет в коридоре был такой тусклый, что я не разглядел выражения лица, если вы об этом. Разве что шел мистер Пенник немного вразвалку, как чертова большая обезьяна. Но к тому моменту (и нет, я не боюсь обвинений в клевете) я уже подозревал, что у него не все дома.

– Не все дома?

– Послушайте, старший инспектор. – Чейз снова подбросил портсигар и поймал его. А затем, словно приняв какое-то решение, продолжил: – У меня и так уже возникли некоторые неприятности из-за этой истории. Тогда, на кухне, он действительно спросил, могут ли его обвинить в убийстве, если он убьет человека при определенных обстоятельствах, которые описал. Я сказал, что даже при нынешнем состоянии законодательства нет ничего преступного в том, чтобы размышлять о самом дурном поступке в отношении какого-либо человека. Пенник рассуждал с такой дьявольской рациональностью и основательностью, что вызывал невольную симпатию. Сандерс, ты со мной согласен?

– Да, пожалуй.

– Но разве можно было воспринимать его слова всерьез?

Из турецкого уголка, где все это время с кривой ухмылкой на губах сидел Г. М., послышался тихий мрачный смех.

– Хо-хо! – произнес Г. М. – Но теперь-то вы воспринимаете его всерьез, сынок?

Чейз махнул в его сторону портсигаром.

– Что ж, чтение мыслей ради развлечения – это одно, – сказал он таким голосом, словно собирался объяснить какую-нибудь непреложную истину. – Но ломать человеку кости или череп силой мысли, словно смертоносным лучом, это уже слишком. Только представьте, если все это возможно на самом деле! И тогда вполне вероятно, что, скажем, Гитлер однажды хлопнет себя ладошами по лбу, воскликнет: «Майн готт!» или «Майн кампф!» – или что там он обычно кричит – и упадет замертво. Я тогда прямо спросил Пенника: «А вы, например, можете убить Гитлера?»

Эти рассуждения так заинтересовали Мастерса, что он даже захлопнул свой блокнот. Г. М. опустил очки и спросил:

– И что же он вам ответил, сынок?

– Он спросил: «Кто такой Гитлер?»

– Даже так?

– Да, именно. У меня вдруг возникло ощущение, что я разговариваю с человеком, который прилетел с Луны. Я спросил его, где он находился последние пять или шесть лет. Пенник совершенно серьезно ответил: «В разных частях Азии, куда редко доходят новости». А потом еще попросил меня – меня! – не терять голову. Он сказал, что, во-первых, не гарантирует результат во всех случаях. Во-вторых, должен встретиться с жертвой лично, чтобы «подогнать по ней шляпу» – понятия не имею, что он этим хотел сказать, – и только в этом случае у него все может получиться. И наконец, в момент убийства ему необходимо находиться в непосредственной близости от жертвы, чей интеллект должен быть ниже его собственного.

Старший инспектор Мастерс с насмешкой взглянул на Г. М.

– Значит, – заметил он, – по тем или иным соображениям из списка возможных жертв нам придется исключить Гитлера, Муссолини, Сталина и всех других крупных политиков. Но обо всем этом вы узнали не в пятницу вечером, когда перекинулись с Пенником буквально парой слов?

– Нет, нет, я расспрашивал его обо всем вчера. Он… А кстати, где Пенник?

– Все в порядке, он не причинит вам вреда, – успокоил его Мастерс.

– Нет, конечно, еще чего! И все же где он?

– Думаю, этот джентльмен сильно огорчился и бродит теперь по округе. Он хотел поговорить с репортерами в полицейском участке, однако я убедил их, что Пенник совершенно безобиден, – с нескрываемым удовлетворением заявил Мастерс. – Но послушайте, сэр! На вас ведь не произвела впечатления вся эта чушь, не так ли? Почему же вас так волнует, где он?

– Меня он совершенно не волнует, – ответил Чейз. – Мне просто показалось, будто я только что видел его за окном.

Мастерс встал. Подошел к одному из трех высоких, до потолка, окон эркера, располагавшегося на фасаде дома. Угасающий дневной свет все еще проникал сквозь шторы, украшенные по краям маленькими помпонами, вроде тех, которые пришивают к полям испанских шляп. Мастерс наклонил свои мощные плечи, схватился за раму и со скрипом осторожно поднял окно.

– Здесь слишком жарко, и с вашего позволения я проветрю, – объяснил он свой поступок. Затем высунулся наружу и вдохнул полной грудью; прохладный воздух стал наполнять комнату.

Тишину нарушали легкие звуки: хлопанье птичьих крыльев у кормушки, шелестение плюща на стене дома, засыпающего с наступлением ночи. Но на тропинке перед домом никого не оказалось.

– Возможно, он где-то поблизости. Мне говорили, что Пенник любит бродить в одиночестве, – продолжал Мастерс, вдруг оживившись. – А теперь, мистер Чейз, я хотел бы задать вам еще один вопрос. Не о мистере Пеннике, а о вас. Между тем… доктор, не могли бы вы пойти и пригласить сюда мисс Кин?

Сандерс встал и вышел, закрыв за собой двойные двери гостиной.

Ему не понравилось, как Мастерс выглядывал из окна – словно снайпер на башне. Но когда он поднялся наверх и постучал в дверь миссис Констебль, обстановка в ее комнате наполнила его сердце ощущением тепла и уюта. Хилари Кин сидела у окна и с сосредоточенным видом вязала. Она наклонилась поближе к стеклу, чтобы поймать последние лучи дневного света. Мина расположилась в мягком кресле у кровати, завернувшись в цветастый шелковый халат. Рядом с ней стояла пепельница, полная окурков, а сама она курила очередную сигарету, перекатывая ее в губах, словно та была слишком скользкой, чтобы удерживать ее. Обе женщины взглянули на Сандерса с нескрываемым облегчением. Атмосфера в комнате казалась спокойной, но это было то вялое и усталое спокойствие, которое наступает, когда все темы для разговоров исчерпаны и остается только ждать дальнейшего развития событий.

Мина внезапно ожила – так же быстро вспыхивает огонек в зажигалке.

– Кто там внизу? – спросила она, вращая большими глазами. – Опять суперинтендант? Я слышала, как вы впускали его в дом.

– Нет, миссис Констебль. Это старший инспектор Мастерс и сэр Генри Мерривейл. Они хотят видеть…

– Я знала! Я знала! Сейчас же оденусь и спущусь. Но у меня даже нет черного платья. О боже, у меня вообще нет ничего черного! – На мгновение Сандерсу показалось, что ее глаза снова наполняются слезами. – Не важно. Какая разница? Надену что есть. Доктор, вы попросите его подождать?

Сандерс замялся:

– Миссис Констебль, пока не нужно одеваться. Посидите, отдохните, они сами поднимутся к вам. Честно говоря, сначала они хотели бы поговорить с мисс Хилари.

Хилари, которая все это время с хмурым видом вязала что-то из белой шерстяной пряжи, подняла голову:

– Со мной? Почему?

– Возникла небольшая путаница в показаниях. Успокойтесь, миссис Констебль!

Мина протиснулась мимо него и поспешила в ванную, споткнувшись об электрообогреватель, включила свет, сняла с вешалки полотенце и, наконец, развернулась в дверях. Взгляд у нее стал жестким. В ней ощущалась какая-то решительность, сила и проворство, которых он прежде не замечал. Но не это привлекло его внимание. Свет из ванной падал на ее прикроватный столик и книжные полки за ним. Высокий альбом с вырезками, озаглавленный как «Новые методы совершения убийств», исчез.

– Небольшая путаница в показаниях? – спросила Мина, вытирая руки полотенцем. – А какая именно?

– Ничего важного. Честно.

– Это как-то связано с Пенником? С этой жабой, в голове которой скрыт драгоценный камень?[47]

– Да.

– Я знала! Я знала!

– Пожалуйста, сядь, – успокоила ее Хилари. Она обернулась к Сандерсу и сказала: – И… Джон, – они все еще сильно смущались, называя друг друга по имени, – есть один вопрос, который нужно решить здесь и сейчас. Завтра утром тебе нужно вернуться на работу?

– Да, скорее всего. Должно быть еще следственное дознание, но его перенесли.

– Ты можешь отпроситься под каким-нибудь предлогом?

– Да, конечно. Но для чего?

– Видишь ли, леди, – она кивнула в сторону Мины, которая продолжала рассеянно вытирать руки, – нельзя оставлять на всю ночь одну. Я не шучу, Джон. Звонили из больницы и сказали, что двое слуг, повар и горничная, приедут не раньше завтрашнего дня. У миссис Констебль появилась навязчивая мысль: она во что бы то ни стало хочет остаться одна, но этого нельзя допустить. Я бы сама с ней побыла, но завтра мы рассматриваем дело Раиса-Мейсона, и, если я сегодня не уеду отсюда, меня просто выгонят с работы. Ты сможешь остаться?

«В конце концов, – подумал Сандерс, не сводя глаз с пустого места на книжной полке, где раньше стояли „Новые методы совершения убийств“, – я не полицейский. Меня все это совершенно не касается. Но так жаль, что эта книга исчезла».

– Ты что, не слушаешь меня?

– Конечно слушаю, – сказал Сандерс, прогоняя от себя все мысли. – Я с радостью останусь, если миссис Констебль не будет против. За ней нужно понаблюдать хотя бы еще одну ночь. Она не настолько хорошо себя чувствует, как ей это кажется.

Мина зажмурилась, а затем ее лицо вдруг озарила очаровательная улыбка. Отбросив полотенце, она стремительно вбежала обратно в комнату и взяла Хилари за руку.

– Что бы ни случилось, – сказала она, – все равно спасибо. Вы очень достойно повели себя по отношению ко мне, вы оба. И я просто не знаю, что бы делала без тебя, Хилари. Ты готовила! И даже мыла посуду!

– Ужасное занятие, – сухо заметила Хилари. – Просто каторжное. Оно меня всю вымотало. Скажи, а что ты делаешь во время путешествий по диким местам, когда некому мыть посуду?

– О, я кого-нибудь нанимаю, – немного уклончиво ответила Мина. – Знаешь, это помогает сэкономить время и силы. – Ее тон изменился. – Но не нужно переживать за меня, моя дорогая. Со мной все будет хорошо, просто замечательно. Я с нетерпением жду дальнейшего развития событий. Если, конечно, удастся убедить и эту жабу Пенника остаться здесь.

– Пенника?

– Совершенно верно.

– Но я думала…

– Я хочу поговорить с сэром Генри Мерривейлом, – продолжала Мина. – Там поглядим, что будет дальше. А теперь уходите, вы оба. Мне нужно переодеться. Кыш!

Она выпроводила их с настойчивостью человека, находящегося на грани нервного срыва, и с шумом захлопнула дверь. Сандерс был даже рад, что их выгнали. Он хотел кое-что сказать Хилари, но все не мог решиться.

В коридоре было темно, лишь сквозь витражные окна около лестницы струился тусклый свет. В полумраке они оказались еще более высокими и напоминали по форме раковину. У Сандерса возникло ощущение, словно они очутились внутри теплого разноцветного калейдоскопа. «На гербовом щите еще приметней кровь королей»[48], – вдруг вспомнил он строчку из поэмы Китса, пока они с Хилари спускались по лестнице, устланной толстым ковром. Слова же, которые он хотел ей сказать, застряли в горле. Тогда заговорила Хилари:

– С ней нельзя беседовать откровенно. Вот в чем проблема. Так замыкается в себе, что не поймешь, о чем она на самом деле думает…

– Кто?

– Мина, кто же еще? Или, наоборот, становится ужасно разговорчивой. Возможно, она в обоих случаях ведет себя совершенно искренне, но хотелось бы понять, что происходит на самом деле.

– Хилари.

– Да?

– Почему ты не рассказала мне правду о том, что в пятницу вечером Пенник был у тебя в комнате?

Они замерли. Им оставалось преодолеть еще около десяти ступенек. За спиной наверху размеренно тикали напольные часы. Сандерс боялся, что те, кто находился в гостиной, могли услышать разговор.

– Иди сюда, – сказал он и потащил мисс Кин за собой наверх, заставляя подняться на несколько ступенек.

Она подчинилась, ее ладонь у него в руке была такой мягкой и безвольной. Наконец она тихо спросила:

– С чего ты взял, что я не сказала тебе правду?

– Ларри Чейз видел, как он выходил от тебя за мгновение до того, как ты забралась в мое окно. Чейз рассказал об этом полиции, поэтому они и хотят тебя видеть. Но ничего страшного в этом нет. Им только нужно узнать, что тебя напугало. Он ведь был там?

Хилари глубоко вздохнула.

– Да, – ответила она. – Он был там.

Глава десятая

– Тогда почему же ты мне не сказала?

Она снова прибегла к уловке – на этот раз изобразив капризную особу. Получилось у нее это замечательно, хотя такой образ совершенно не соответствовал ее натуре. Сандерс сразу это почувствовал. Словно викторианская дама, Хилари сделала учтивый реверанс, после чего уселась на ступеньки, обхватила колени и посмотрела на доктора снизу вверх. В полумраке и бликах от витражных стекол выражение ее лица невозможно было рассмотреть.

– И тогда она спросила: «А почему я должна рассказывать вам об этом?» – произнесла Хилари, качая головой.

– Прекрати.

– Возможно, кое о чем неиспорченному молодому человеку вовсе не следует знать.

– Возможно. Но неиспорченные полицейские могут разозлиться, если не узнают всей правды. Вот что я имел в виду.

– Ты мне угрожаешь?

– Хилари, послушай, – сказал Сандерс, садясь рядом с ней. – Ты сейчас ведешь себя как героиня плохого детектива. Пытаешься изобразить оскорбленное достоинство и скрыть какой-то пустяк без особой на то причины. Полицию интересует Пенник и все, что он делал. Меня это тоже интересует, но по другой причине. Чем Пенник так тебя напугал?

– Что ты себе вообразил?.. А, ну да, чувствуешь себя героем плохого детектива. Ты думаешь, мне хочется заявить об этом во всеуслышание? Ты считаешь, что любая женщина готова поднять по этому поводу шум, чтобы привлечь к себе побольше внимания? Разумеется, есть такой тип женщин, для них существует определенное название. Но в моем случае лучше притвориться, что ничего не случилось. Это…

Настроение Хилари вдруг изменилось. Сандерс почувствовал, как по ее телу прокатилась дрожь.

– На самом деле ты прав, – сказала она. – Это совсем не то, о чем ты подумал. Бедняга ко мне даже не притрагивался.

– Бедняга?

Хилари прислонилась к стене под высоким витражным окном, прижалась головой к раме и расслабилась.

– Скажи, – внезапно начала она. – Эта девушка, на которой ты собираешься жениться. Мисс Блайстон. Какая она? Расскажи мне. – Хилари говорила с какой-то особой настойчивостью.

– Но…

– Пожалуйста, расскажи.

– Ну… она немного похожа на тебя.

– Чем?

Сандерс вспомнил протяжный гудок парохода, освещенные солнцем белые трубы, похожие на башни замка; вспомнил толпу, в которой мелькала смущенная Марсия Блайстон, старавшаяся со всеми успеть попрощаться. Кесслер наверняка тоже был в ту минуту на палубе.

– Не знаю, да и какая, собственно, разница? Она не такая взрослая, как ты. Более… живая. – Он сказал так, потому что ненавидел это слово. – Любит вечеринки, хорошая собеседница. Легка в общении, не такая зануда, как я.

– Как она выглядит?

– Ниже тебя ростом и худее. У нее карие глаза. Она художница.

– Наверное, это очень интересно.

– Ну да.

– Ты любишь ее?

В глубине души Сандерс ожидал этого вопроса:

– Да, конечно.

Мгновение Хилари сидела неподвижно.

– Конечно любишь, – сказала она, распрямляя спину, а потом заговорила очень быстро: – И поэтому мы с тобой можем стать хорошими друзьями, правда?

– Мы уже хорошие друзья.

– Да. Я хотела сказать… – Хилари осеклась. От ее викторианского кокетства и прежней настойчивости не осталось и следа. Она снова заговорила, но теперь очень тихо и с какой-то отчаянной серьезностью: – Послушай. Минуту назад ты упрекнул меня, что я рассуждаю, как героиня детектива. Я посмеялась над тобой, но на самом деле именно так я себя сейчас и чувствую. Злой гений преследует девушку. То, что случилось позапрошлым вечером, – ерунда в сравнении со смертью Констебля. Но по-своему это было ужасно. На самом деле Герман Пенник даже не злой, просто опасный. Я не стану им все рассказывать, не хочу, чтобы поползли слухи… Ах, забудь. Пойми, если я расскажу им все, меня обвинят в том, что я утаивала все это время важные для следствия факты; а если расскажу не все, то меня никто не защитит. В последний раз мне было так же страшно, когда меня еще ребенком запирали в темной комнате. Я сильно напугана. Мне нужен тот, на кого я могла бы опереться. Но ты ведь поддержишь меня?

– Ты же знаешь, что можешь на меня положиться, Хилари… – Сандерс не договорил.

В зале внизу появилась полоска света. Раздался стук шагов, тихие ругательства и грохот опрокинутой пальмы в кадке.

– Сэр, сперва нашли бы выключатель! – послышался раздраженный голос. – Уж извините, но если бы вы сначала посмотрели, куда идете, то ничего бы не сшибли.

– Черт побери, я, по-вашему, филин, что ли? – послышался еще более сердитый голос. – Разрази меня гром, Мастерс, или вы считаете, что выключатель так просто разглядеть в темноте? Я сам знаю, что делаю. Ага! Вот он!

Послышался щелчок, Хилари и Сандерс вскочили с виноватым видом как раз в тот момент, когда свет в зале зажегся и осветил их. А также их лица, которые теперь хорошо могли рассмотреть Г. М. и Мастерс, стоявшие внизу у лестницы.

– Ох, – проворчал Г. М., воздержавшись от дальнейших комментариев. Он начал тяжело подниматься по ступенькам. – Добрый вечер. Вы – дочь Джо Кина?

Хилари молча кивнула.

– Когда-то давно я знал вашего отца. Славный он был малый, старина Джо, – сказал Г. М., шмыгнув носом. – Видите ли, старший инспектор хочет задать вам несколько вопросов. Вы не против того, чтобы спуститься? Нет, сынок. – Он взял Сандерса за руку. – Ты пойдешь со мной. Хочу, чтобы ты представил меня миссис Констебль.

И снова Хилари сдержанно кивнула.

– Я готова, – ответила она, взглянув на свои наручные часы. – Только надеюсь, это займет не много времени. Мне еще нужно приготовить обед.

Она легко сбежала вниз, а Мастерс стоял и наблюдал за ней со строгим и важным видом. В этот момент Лоуренс Чейз выглянул в коридор и присвистнул сквозь зубы. А Сандерс поднялся вместе с Г. М., который шел молча и все время оглядывался по сторонам.

Несмотря на ощущение растерянности, Сандерс понимал, что все это делается вовсе не в его или Хилари интересах. Что-то здесь было еще. А что именно, он понял, как только представил Г. М. Мине.

Мина встретила их в коричневом платье. К ней уже вернулось утраченное самообладание.

– Я как раз собиралась спуститься, – сказала она, закрывая дверь. – Но мы можем и здесь поговорить. Садитесь. И давайте сразу перейдем к делу.

– Мэм, – начал Г. М. с неуклюжей слоновьей учтивостью, которая производила не менее ошеломительный эффект, чем его самая буйная ярость, – мэм, я совсем не рад, что оказался здесь.

– А я, напротив, польщена вашим визитом, – улыбнулась Мина, стряхивая с шеи пудру. Ее взгляд прояснился. – Я только жалею, что вы не смогли приехать… раньше. Вы останетесь у нас?

Ее предложение прозвучало немного нелепо, а Г. М. только покачал головой в ответ:

– Нет, мэм. Я говорил, что смогу заглянуть к вам только днем. Однако, – он осторожно опустился в кресло, положил руки на подлокотники и хмуро посмотрел на нее сквозь очки, – однако мне сказали, что вы хотели поговорить со мной. И я подумал, что мне будет проще, чем Мастерсу, задать вам некоторые вопросы. Довольно неудобные вопросы, мэм.

– Спрашивайте все, что пожелаете.

– Что ж… Хорошо. Это правда, что ваш муж с некоторых пор думал, будто вы собираетесь его убить?

– Кто вам такое сказал? Ларри Чейз?

Г. М. в ответ только махнул рукой:

– Прямо он мне об этом не говорил. Все всплыло само по себе, как пузырьки на поверхности чистого колодца. Так это правда?

В комнате была включена только лампа на прикроватном столике, и она находилась у Мины за спиной. Но Сандерс услышал, как миссис Констебль тихо усмехнулась:

– Нет, нет, нет, нет! Это полнейший абсурд! Да и зачем Ларри такое говорить? Он прекрасно все знает. Нет, он бы такого не сказал. Просто Сэм так любил шутить.

– Это довольно серьезная тема для шуток, мэм.

Мина Констебль снова стала бодрой и живой. Наблюдая за ней, Сандерс чувствовал, что она приготовила свою шпагу для словесного поединка (или, по крайней мере, ей так казалось).

– На самом деле нет. Понимаете, – на губах Мины появилась легкая улыбка, – я пишу книги.

– Мне это известно.

– Вот и славно. Видите ли, я написала всего одну чисто детективную историю, и критики ее безжалостно разругали; но почти во всех моих книгах присутствует загадочная или жестокая смерть. Сэм… – Ее взгляд замер и не двигался. – Сэм говорил, что у меня преступный склад ума. Я же, напротив, отвечала, что это добрый знак, потому что по-настоящему преступные намерения появляются у людей, которые их старательно подавляют. Так что он просто шутил, утверждая, что я хочу его убить.

– И вас это совершенно не волновало?

– Нет, совсем. – Она посмотрела на него с нескрываемым удивлением.

– Я тут подумал… где вы берете материалы для описания всех этих ужасных таинственных смертей?

– О, многое можно узнать из разговоров с людьми. А еще массу сведений я почерпнула из египетских и средневековых источников. И разумеется, собирала альбом с газетными вырезками. Так и назвала его: «Новые методы совершения убийств».

Услышав это, даже Г. М. невольно заморгал от недоумения. Игроки в покер в клубе «Диоген» считали совершенно бесполезным занятием все попытки угадать его мысли по выражению лица. Но сейчас у него был сильно удивленный и подозрительный вид. Он сложил руки на животе и стал крутить большими пальцами.

– Значит, альбом? Было бы интересно взглянуть на него, миссис Констебль.

– Нет, слава богу, это уже невозможно, – ответила Мина, сжимая ладони. – Вчера я его сожгла. Я больше не буду думать ни о чем подобном, даже в своих книгах. – Она наклонилась вперед. – Сэр Генри, не знаю, сказали ли вам, почему я так хотела вас видеть. Я вами восхищаюсь. Совершенно искренне, это не комплимент. Я знаю обо всех ваших делах, даже о Дарвортском деле тридцатого года или об убийстве кинозвезды под Рождество тридцать первого. И об отравленной комнате лорда Мэтлинга. Мне кажется, что вас недостаточно высоко ценят. Я часто говорила, что вы давно уже должны были стать членом палаты лордов.

Лицо Г. М. приобрело ярко-пурпурный оттенок.

– Особенно мне нравится, – продолжала Мина, даже не подозревая, как сильно задели ее слова собеседника, – то, что нет такого препятствия, которое вы не способны преодолеть, нет такого злоумышленника, которого не сможете вывести на чистую воду. Нам нужны такие качества, очень нужны! Именно поэтому я обращаюсь к вам в надежде, что вы мне поможете. Я хочу разоблачить Германа Пенника. Хочу, чтобы вы его арестовали, чтобы он получил по заслугам, а если возможно, то и был повешен. Вы уже встречались с ним?

Г. М. тяжело вздохнул. Но по-прежнему вел себя на удивление тихо.

– Ну что ж… – начал он. – Вы открываете передо мной большое поле для деятельности, миссис Констебль. Значит, вы считаете, что Пенник убил вашего мужа тем самым способом, который он описывает?

– Не знаю. Мне только ясно, что этот человек – мошенник.

– Мэм, вам не кажется, что вы рассуждаете несколько непоследовательно? Сперва вы утверждаете, что он мог убить вашего мужа с помощью сверхтелепатии. Потом говорите, что он мошенник. Что вы на самом деле пытаетесь сказать?

– Не знаю. Я говорю только о том, что сейчас чувствую. Вы уже встречались с Пенником?

– Нет.

– Вы его найдете где-то здесь, он бродил неподалеку, – сказала Мина и, прищурившись, добавила: – Сэр Генри, я очень долго пыталась понять, кого мне этот человек напоминает. И теперь знаю. Он похож на Питера Квинта из повести «Поворот винта». Помните эту жуткую историю о напуганной гувернантке в поместье Блай? Блай – даже само это название такое короткое и загадочное. Квинт в башне, Квинт в окне, Квинт на лестнице. И повсюду – вечные сумерки. И кстати, теперь я знаю, как можно справиться с Пенником. – Она наклонилась еще ближе. – Он любит гулять, вы можете столкнуться с ним на улице, когда совсем стемнеет. А знаете почему? Он страдает болезнью, которая называется клаустрофобией. Не выносит замкнутых пространств. Поэтому здесь ему нравятся большие комнаты с высокими потолками. Теперь-то вам известно, что делать, правда? Задержите его под любым предлогом. Заприте его. Заприте на неделю в самой маленькой камере, какую только найдете. И тогда он заговорит! Он все вам расскажет!

– Мэм, боюсь, мы не можем этого сделать.

– Но почему? – с сожалением в голосе спросила она. – Никто ведь даже не догадается.

Г. М. смерил ее долгим взглядом. Было видно, что он испытывает легкое замешательство.

– Понимаете, мэм, есть такая штука, как закон. Нравится нам это или нет, но закон есть закон. И с ним шутить нельзя. Мы ничего не можем предъявить Пеннику, даже если он будет во всю глотку кричать, что убил вашего мужа. К тому же закон не позволяет использовать пытки.

– Пытки? А ему не запрещено пытать людей?

– Ну…

– Значит, ему можно было ставить эксперимент на Сэме? Так? Ведь Сэм не имел ценности для мира, правда? Его не жалко? Понятно. Получается, вы отказываетесь мне помогать, сэр Генри?

– Да что вы такое говорите! – прорычал Г. М. – Успокойтесь, мэм. Я просто старый человек. Я помогу вам, чем смогу. Но дело скользкое, и пока непонятно, как за него взяться так, чтобы оно не выскользнуло из рук, словно уж. И пока мы во всем не разберемся, невозможно ничего предпринять.

Он замолчал, поскольку в это мгновение по лицу Мины пробежала тень: оно снова стало суровым и решительным. Миссис Констебль как будто снова спряталась в свою раковину и больше ни с кем не желала общаться. На губах застыла рассеянная улыбка.

– Послушайте меня! – сказал Г. М. с неожиданной тревогой в голосе. – Вы меня слышите?

– Да.

– Если я должен сделать что-то полезное, то вам, мэм, необходимо мне помочь. У меня есть идея, довольно смутная, и мне нужны от вас факты. Вы скажете мне то, что я хочу узнать?

– Извините, – сказала Мина. Ее глаза снова ярко заблестели, она точно очнулась от сна. – Разумеется, я вам все расскажу.

Сандерс видел, что Г. М. встревожен не на шутку. Он обращался с Миной так, как будто его слова были спасительной веревкой, которую он бросал ей в надежде вытащить обратно. Какое-то время Г. М. молчал и только хрипло дышал.

– Ну хорошо! – сказал он наконец, окидывая взглядом помещение. – Скажите, муж не делил с вами эту комнату?

– Нет, нет. Он жаловался, что я разговариваю во сне. Его спальня там. Хотите взглянуть? – Она встала со скучающим видом и проводила их в комнату Сэма Констебля через ванную, где предварительно зажгла свет. Комната мало чем отличалась от других спален в доме. Квадратная, неуютная, с высоким потолком. Мебель из темного ореха – кровать, гардероб, комод, стол и несколько стульев – выделялась на фоне ядовито-зеленых обоев и украшенных позолотой деревянных панелей. Несколько картин в тяжелых рамах не добавляли этому помещению привлекательности.

Г. М. осмотрелся. Затем медленно обошел всю комнату по кругу. В углу стоял чехол для ружья, на крышке комода были сложены шляпные коробки, на столе лежало несколько выпусков «Татлера» и спортивных журналов. От прежнего обитателя здесь не осталось почти никаких следов. Одно из окон вело на крошечный тесный балкончик с каменной лестницей до земли. Г. М. внимательно все изучил, после чего повернулся к Мине, стоявшей в дверях спальни.

Все это время она не сводила с него глаз с желтоватыми белками.

– Кхм, а что находится под этой комнатой, мэм?

– Под этой? Столовая.

– Ясно. А теперь давайте вернемся к вечеру пятницы. Вы с мужем поднялись к себе в семь тридцать, верно? Что он после этого делал?

– Принял ванну и стал переодеваться.

– Где в это время были вы?

– Здесь.

– Здесь?

– Да. Его слуга Паркер в больнице, поэтому мне самой пришлось разложить всю его одежду для обеда и прикрепить запонки к рубашке. На это ушло определенное время. Мои руки… – Она замолчала.

– Продолжайте, мэм.

– Он уже почти оделся, и я завязывала ему шнурки…

– Что? Он не мог сам завязать себе шнурки?

– У бедняжки начиналось сильное головокружение, когда он наклонялся. – Она взглянула на гардероб и крепко сжала зубы, очевидно, что воспоминания причиняли ей боль. – Я завязывала ему шнурки, когда раздался жуткий грохот. Я сказала: «Это в соседней комнате». А он ответил: «Нет, это разбилась лампа моей прабабки в комнате того молодого дурачка-доктора». Я ни в коей мере не согласна с его словами по поводу доктора Сандерса. Просто Сэм надеялся ворваться туда и обнаружить там Пенника, но его ждало разочарование. Теперь я его хорошо понимаю… «Но не волнуйся, Сэм. Я обо все позабочусь».

Глядя на нее, Сандерс вдруг поймал себя на мысли, что ему не по себе.

– Он решил пойти посмотреть, что там такое. Накинул халат и вышел. Где-то через минуту Сэм вернулся. Сказал, что Хилари Кин и доктор Сандерс были… – Она вдруг спохватилась. – Прошу прощения, доктор! Я вас не заметила. В любом случае ничего страшного не произошло. Так вот, после того как я помогла ему надеть рубашку, он сказал, что я могу идти к себе и одеваться, иначе опоздаю. Галстук он собирался завязать сам, все равно с моими руками у меня бы это плохо получилось. – Она грустно улыбнулась. – Я ушла к себе в комнату. Через несколько минут я услышала, как он чистил свой пиджак. Затем он сказал, что спускается вниз. Я ответила: «Хорошо, дорогой». Когда же дверь захлопнулась, я вспомнила о двух носовых платках. Что было дальше, вы уже, наверное, знаете. Я повторяла это снова, и снова, и снова. Мне еще раз рассказать?

– Нет, – ответил Г. М.

Он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, упершись кулаками в бедра, и внимательно слушал. Было что-то зловещее в немного опущенных уголках его губ и сиянии лысой макушки. Он шмыгнул носом.

– Хмф, – сказал Г. М. – Послушай, сынок. – Он повернулся к Сандерсу. – Я тоже не очень люблю наклоняться, потому что я толстый. – Он указал вниз. – Там, на полу, у ножки кровати. И здесь, рядом с миссис Констебль. Нагнись, посмотри и скажи мне, что это.

– Похоже на… – ответил Сандерс, разглядывая ковер, – на пятна воска.

– Воск! – произнес Г. М. и почесал крыло носа. – Что бы это значило?

Он снова огляделся. Сверху на комоде стояло два фарфоровых подсвечника, и в каждом находилось по декоративной зеленой свече. Г. М. медленно подошел к ним. И потрогал их по очереди.

– Холодные, – сказал он. – Но кто-то зажигал эти свечи. Обе. Взгляните на верхушки. Это сделали не вы, миссис Констебль?

– Боже правый, нет!

– У вас не возникало проблем со светом?

– Нет, никаких.

– Но кто-то же их зажигал, – настойчиво повторил Г. М. – Вам об этом ничего не известно?

– К сожалению, нет. Я ничего такого не замечала. – Она прижала ладони к лицу. – Вам это о чем-то говорит? Почему это так важно?

– Потому что это очень странно, – ответил Г. М. – Это единственный предмет, который совершенно выбивается из этой чистенькой, аккуратной комнаты и этого чистенького, аккуратного злодеяния. Некто ходит с парой зажженных свечей по дому, где столько светильников, что ими можно осветить площадь Пикадилли. А прямо за этой дверью с человеком случается приступ, рядом никого нет, и он умирает. Просто удивительно! И к тому же…

Бледное лицо Мины Констебль было полно решимости.

– Сэр Генри, вы закончили осмотр?

– Кажется, да. По крайней мере, пока.

– А я еще не закончила, – сказала Мина, улыбаясь нервной и полной сочувствия улыбкой. – Напротив, я только начинаю. Сейчас покажу вам. Спуститесь со мной вниз? Пожалуйста!

Сандерс не имел ни малейшего представления, что у нее на уме. Как, очевидно, и Г. М. Молча они вышли из комнаты и спустились по лестнице. Мина направилась прямо в гостиную, где двойные двери были теперь распахнуты. Под тусклой люстрой сидел Мастерс и что-то старательно записывал в лежащий у него на коленке блокнот. Лоуренс Чейз наблюдал за ним. Оба с удивлением подняли голову, когда, не обратив на них никакого внимания, Мина вошла в комнату. На столике около эркера стоял телефон.

Она сняла трубку и положила ее на стол. Затем сжала левой рукой запястье правой, чтобы не дрожала, и начала набирать номер. На ее лице появилась уверенность.

– Коммутатор, – медленно произнесла она вслух и снова взяла трубку.

Мастерс вскочил со своего места.

– Прошу прощения, – сказал он. – Вы ведь миссис Констебль? Ну конечно! Может, скажете, что вы сейчас делаете?

– А в чем дело? – спросила Мина, поворачивая к нему свое милое улыбающееся, но сосредоточенное лицо. Затем она снова отвернулась. – Коммутатор? Я хочу заказать звонок в Лондон. Мой номер – Гроувтоп, тридцать один. Соедините меня с Центральным Лондоном, девяносто восемь семьдесят шесть. Да, пожалуйста… Что вы сказали?

Мастерс сделал всего несколько больших шагов и оказался около нее:

– Я спросил, что вы делаете, миссис Констебль?

– Звоню в «Дейли нон-стоп». Я знакома с редактором литературного отдела, писала для них когда-то статьи. Больше я там никого не знаю, но он подскажет, к кому мне обратиться. Извините. Алло! «Дейли нон-стоп»? Могу я поговорить с мистером Бертоном?

– Секундочку! – строго заявил Мастерс и положил большой палец на рычаг. Связь со щелчком оборвалась. – Простите меня, миссис Констебль.

Мина подняла глаза:

– Вы хотите сказать, что я не могу позвонить по телефону из своего дома?

– Конечно можете, миссис Констебль. Разумеется, – ласково и виновато ответил Мастерс, широко улыбаясь. – Только… знаете, может, сначала вы поговорите с нами? Мы хорошо разбираемся в таких делах и можем дать полезный совет. Что вы собирались им сказать?

Мина не стала возмущаться. При ярком электрическом свете она выглядела изможденной и усталой. Но, несмотря на отрешенный вид, продолжала крепко прижимать к груди телефонную трубку.

– Вы, наверное, старший инспектор Мастерс? – уточнила она. – Ответьте мне, какое самое страшное оскорбление вам известно?

– Сложно сказать, – рассудительно ответил Мастерс. – Если вы собираетесь применить его ко мне…

– Я хотела применить его к Герману Пеннику. – Она задумалась. – Мой муж любил заводить разговор на одну тему, которая выводила Пенника из себя. Интересно почему? Но я бы назвала его просто Мошенником с большой буквы и обычным обормотом.

– Миссис Констебль, может, все-таки отдадите мне трубку? Ага. Спасибо! Так о чем мы там?..

Мина сдалась и огляделась по сторонам. В комнате, вероятно, не было ни одного человека, чье сердце не сжалось бы от сочувствия при виде выражения ее лица.

– Я прошла через настоящий ад, – сказала она. – Ради всего святого, дайте мне хотя бы малейший шанс на реванш.

Слезы наполнили ее глаза.

Телефон щелкнул и звякнул, когда Мастерс в полнейшей тишине положил трубку на место. Через открытое окно в комнату ворвался прохладный ветерок.

– Я знаю, мэм, знаю, – сказал Мастерс с искренним сочувствием. – Но поймите, это не выход. Вы не можете просто позвонить в газету и назвать имя этого человека.

– Я и не собиралась так поступать.

– Неужели?

– Нет. Вы же знаете, – продолжала она очень тихо, – что мистер Пенник заявлял, будто он способен использовать мысль как оружие. Глупый маленький врунишка. Видите ли, мой муж был довольно богатым человеком. И я думаю, что Сэм одобрил бы мой поступок. Сэм, который никого и ничего в своей жизни не боялся. Ну хорошо, пусть эта жаба Пенник опробует свое оружие на мне. Я бросаю ему вызов. Вот что я собиралась сказать мистер Бертону. Я выведу его на чистую воду. Пусть попытается меня убить. И если у него получится, пусть все, чем я владею, отдадут любой благотворительной организации на ваш выбор. Но только ничего этого не случится. Я просто выведу его на чистую воду и сделаю хоть что-то для бедного старого Сэма. И предупреждаю, я распространю эту новость по всем газетам Англии, чего бы мне это ни стоило.

Лоуренс Чейз приблизился к ней на пару шагов.

– Мина, – проговорил он, – будь осторожна со своими высказываниями. Я тебя предупреждаю.

– Ой, чушь!

– Ты сама не знаешь, что говоришь.

– Боюсь, вы тоже, сэр, – сказал Мастерс, стоявший за его спиной. – Дамы и господа! – Он откашлялся и стукнул кулаком по телефонному столику. – Прошу внимания! Успокойтесь. Это уже какая-то истерика! – Он даже умудрился изобразить некое подобие улыбки. – Ну вот. Так лучше, правда? А теперь, миссис Констебль, – мягко продолжил Мастерс, – почему бы вам не сесть в это мягкое удобное кресло. Мисс Кин сейчас приготовит что-нибудь на обед. – Он кивнул в сторону закрытой двери в столовую, из-за которой доносился уютный стук тарелок. – И пока она этим занимается, мы посидим здесь и постараемся вести себя благоразумно.

– Как пожелаете, – весело согласилась Мина. – Я просто сказала, что думаю. Вы не сможете вечно стоять около телефона и не подпускать меня к нему.

Мастерс нарочито ей подмигнул.

– Я скажу вам еще кое-что, – доверительно поведал он. – Вам не стоит так переживать из-за мистера Пенника. И говорить всем, что он мошенник. Мы об этом знаем.

Мина резко развернулась на месте:

– Что это значит?

– Помилуйте, а для чего, по-вашему, существует полиция? – спросил Мастерс. – Мы точно знаем это. На самом деле мы только что это доказали.

На тропинке за открытым окном послышался шорох чьих-то шагов.

Сандерс находился к окну ближе всех, он слышал шаги, но не обернулся. Его сознание зафиксировало звук, но вспомнил он об этом лишь впоследствии. Он полностью сосредоточился на изучении лиц всех присутствующих в этой ярко освещенной и богато украшенной комнате, где стук шагов по отполированному дубовому паркету заглушал все прочие звуки.

– Лавочка разорилась, миссис Констебль, – заверил ее старший инспектор. – Могу продать вам чудеса с большой скидкой. Почему? Да потому, что мистер Чейз нам только что рассказал, а мисс Кин подтвердила, что по меньшей мере в двух случаях наш друг мистер Герман Пенник притворялся, будто читает мысли. На самом же деле он просто повторял полученную ранее информацию.

– Прошу прощения, – с оскорбленным видом вмешался Чейз. – Я не позволю искажать мои слова. Я этого не говорил. Вы не так все сформулировали.

– Называйте это как пожелаете, сэр. Я не возражаю.

– Если бы я могла в это поверить! – воскликнула Мина. – Хотите сказать, что чтение мыслей было просто мошенничеством?

– Совершенно верно, миссис Констебль, – успокоил ее Мастерс и взглянул на Г. М., который за все это время не проронил ни слова. – Жаль, вас здесь не было, сэр! Боже, это просто замечательно! – Затем лицо Мастерса помрачнело. – Сегодня он мне здорово потрепал нервы, не стану отрицать. Говорил о моей дочке! Хмф! Я скажу ему все, что думаю об этих его рассуждениях про мою дочь и операцию, которая ей завтра предстоит! Хотел бы я знать, откуда ему об этом известно. Если же вам нужна общественная огласка, то не волнуйтесь, я разошлю в газеты информационное письмо, которое выставит этого джентльмена полным идиотом! Что до вашей затеи, – он смерил Мину странным язвительным взглядом, смысл которого Сандерс не совсем понял, – то это бессмысленная трата сил. Этот джентльмен никого не способен убить своей дурацкой телесилой. Он даже муху не сможет прихлопнуть мухобойкой. А если сможет, я завтра же сложу с себя все полномочия.

– Послушайте! – резко вмешался Чейз.

Его неожиданный окрик заставил всех замолчать, так что громкое позвякивание ключей в чьем-то кармане и еще более громкое возмущенное фырканье Мастерса тут же стихли. На этот раз уже все услышали шуршание песка на тропинке перед домом.

Чейз устремился к окну. Сандерс, стоявший около эркера, выглянул наружу. На ясном ночном небе сияли звезды. Деревья стояли неподвижно, ветер не раскачивал их кроны, а воздух был чистым и прозрачным. Около дома никого не оказалось, но кто-то медленно уходил прочь, стараясь держаться в тени деревьев.

– Это был Пенник, – коротко и четко сказал Чейз. – Интересно, что он теперь придумает?

Глава одиннадцатая

– Все необходимое для завтрака, – сказала Хилари, натягивая перчатку, – ты найдешь в кладовке. Как откроешь, сразу увидишь. Свежий хлеб – в корзине справа, тот, что слева, – черствый. Уверен, что справишься? И о Мине позаботишься?

– Можешь, конечно, не верить, – ответил ей Сандерс, – но иногда мне приходилось самому готовить себе завтрак. Боже всемогущий, женщина! Это не такое ужасное занятие, приступить к которому можно только после бессонной ночи, проведенной за размышлениями и молитвами! Разбиваешь на смазанную маслом сковороду пару яиц, кладешь несколько ломтиков бекона. И к тому моменту, когда поджарится вторая порция тостов, все уже готово. Что до Мины, то она крепко спит после того, как я дал ей четверть грана морфина, и проснется не раньше девяти утра. Что так тебя тревожит?

Он чувствовал, что-то с Хилари было не то, и обращался к ней в такой шутливой манере, поскольку сам испытывал похожее странное ощущение. Они ждали в столовой под огромными пастозными картинами, на которых (если смыть темный налет) можно было рассмотреть изображение гигантских окороков и овощей. Часы Сандерса показывали без двадцати минут девять.

Хилари расправила перчатку. Ее дорожная сумка уже была собрана и ждала свою хозяйку. Через открытую дверь парадного входа слышался слабый гул полицейской машины на подъездной аллее.

Мисс Кин натянула вторую перчатку.

– Мы все тебя оставляем, – сказала она. – Убегаем, как крысы. Как крысы с корабля. Сначала этот милый человек Пенник ушел куда-то и даже не захотел явиться на обед. Затем Ларри Чейз внезапно вспомнил, что у него срочная встреча, и умчался в Лондон…

– Ему нужно встретиться со своим помощником. Он говорил нам вчера об этом.

– В воскресенье вечером? Да еще в такой момент? А я надеялась, что он поможет мне помыть посуду. Но он сказал, что всегда ненавидел это занятие. Мне кажется, наш Ларри хотел избежать кое-чего другого, не связанного с мытьем посуды. Но не мне его судить. Теперь и я тебя бросаю. – Она яростно дернула перчатку. – Куда же запропастился Пенник? Почему он не пришел? Ты понимаешь, что остаешься в доме, где, кроме Пенника и Мины, никого больше не будет?

– Не волнуйся. С Пенником я справлюсь.

В глубине души Сандерс не был в этом уверен. Но в то же самое время он не хотел, чтобы Хилари уходила. Ее щеки порозовели, а голубые глаза блестели от волнения или возбуждения. Серая одежда сильно контрастировала с румяным лицом и яркими глазами; Хилари почти не пользовалась косметикой, и ее кожа сияла свежестью. Этот образ навсегда остался в памяти Сандерса – как она стояла там, под мозаичной люстрой в столовой.

Хилари взяла сумку и протянула ему свободную руку:

– Что ж, до свидания. Сумасшедшие выходные выдались, правда?

– Да.

Сандерс взял у нее сумку. Около двери они остановились.

– Джон, если вдруг что-то…

– Послушай, – мягко возразил он, – я же не в Бастилии остаюсь, где больше никогда не увижу солнечного света. А в довольно уютном доме. Доктор Эдж, возможно, приедет часам к десяти, чтобы проведать Мину. В буфете стоит пиво. А еще в доме есть библиотека, которую я пока не обследовал. Поезжай спокойно, встретимся за обедом во вторник вечером?

Хилари кивнула. Сандерс продолжал успокаивать ее, но, когда они вышли в прихожую, он невольно почувствовал, что тревога, которую все это время гнал от себя, и дух противоречия снова завладели им. По лестнице спускались старший инспектор Мастерс и сэр Генри Мерривейл.

– Садись в машину, – сказал он Хилари. – Мастерс отвезет тебя на станцию. – Сандерс закрыл за ней дверь, убедившись, что девушка ушла и точно его не услышит. Затем с хмурым видом повернулся к Мастерсу и Г. М. – Я могу кое о чем вас спросить? Только не нужно больше вытирать об меня ноги, хорошо?

Мастерса его просьба удивила.

– Вопрос, доктор? Разумеется, – ответил он с искренней улыбкой. – Что вы хотите узнать?

– Что вы собираетесь с ней сделать?

– С ней?

– С миссис Констебль. Вам не кажется, что ей угрожает серьезная опасность?

Никогда еще он не чувствовал себя таким чужим для этих двоих, которых считал своими друзьями. Общение никак не ладилось на уровне не только мыслей, но и ощущений. Даже Г. М., которому он полностью доверял, выглядел хмурым и угрюмым. Мастерс же, напротив, по-прежнему казался любезным и веселым.

– Неужели? О какой опасности вы говорите, доктор? Кто ей угрожает?

– Пенник. Разве вы не понимаете, что он за человек? Не важно, умеет он убивать силой мысли или нет, но он определенно способен на убийство. Вы же слышали, как миссис Констебль бросила ему вызов?

– Миссис Констебль бросила ему вызов? – задумчиво повторил старший инспектор. – Да, сэр. Слышал. А еще я слышал историю про мальчика, который кричал: «Волк!» Вы, вероятно, тоже?

– Я только помню, что в этой басне, – ответил Сандерс, – волк в конце концов все-таки появился.

– Что ж, сейчас нас Пенник не волнует, – мягко заявил старший инспектор. – И вам тоже не советую из-за него беспокоиться. На самом деле я бы на вашем месте обо всем этом просто забыл…

Повисла пауза. Сандерс молча смотрел на Мастерса:

– Но если Пенник вернется…

– Он точно не вернется, сынок, – мрачным голосом произнес Г. М. – Мы только что были у него в комнате. Он сделал ноги. Собрал вещи и сбежал, пока мы обедали. Но он оставил кое-что на туалетном столике. Мастерс, покажите ему.

Старший инспектор вытащил из своего блокнота сложенный пополам листок и передал его Сандерсу. На нем мелким аккуратным почерком было написано следующее:

Полиции

Я сожалею, что из-за определенных обстоятельств, не только нынешних, но и тех, что могут возникнуть в будущем, мое дальнейшее пребывание в Форвейзе стало нецелесообразным и нежелательным. Однако, чтобы меня не обвинили в попытке скрыться от правосудия, я довожу до вашего сведения, что собираюсь остановиться в отеле «Черный лебедь», где встречался сегодня утром со старшим инспектором Мастерсом. Насколько мне известно, это единственная гостиница в округе, и она показалась мне вполне сносной во время моего краткого пребывания в ней. Я готов к встрече в любое время.

Всегда ваш,

Герман Пенник.

Сандерс подумал, что письмо принесло ему одновременно и чувство облегчения, и новые тревоги. Он вернул его Мастерсу:

– Но миссис Констебль…

– Послушай, сынок, – сказал Г. М. очень тихим голосом, который Сандерсу редко доводилось у него слышать, – мне хотелось бы думать иначе. Но факты говорят о том, что отважная, убитая горем миссис Констебль сознательно наговорила нам много лжи.

Сандерс не понимал почему, но эти слова удивили и в какой-то степени даже потрясли его.

– Хочешь узнать, в чем заключалась эта ложь, сынок?

– Очень.

– Тогда начнем, – проворчал Г. М., потерев шею. – Попробуй мысленно вернуться к той маленькой авантюре, произошедшей за пятнадцать минут до убийства, когда Сэм Констебль услышал грохот разбившейся лампы в твоей комнате и пришел посмотреть, что случилось. Два человека описали это довольно подробно. Ты сам слышал. Этот молодчик Чейз и миссис Констебль. Чейз рассказал нам, как Констебль выскочил из своей спальни босиком, спотыкаясь и надевая на ходу тапочки. Мы все переживали нечто подобное. И знаем, как это бывает. Все было описано слишком подробно. Ошибки быть не могло. Либо он говорил правду, либо полностью лгал.

– Ну да? – сказал Сандерс, который уже догадался, к чему клонит Г. М.

– Что, с другой стороны, сказала нам леди? Она заявляет, что, когда Констебль услышал шум и выбежал, она завязывала шнурки на его ботинках. Значит, на нем уже были носки и ботинки. Опять же, все очень подробно. Значит, либо это правда, либо чистая ложь. И боюсь, сынок, речь идет все же о лжи.

– А почему не мог солгать Чейз?

Г. М. провел ладонями по своей большой лысой голове.

– Потому, сынок, что я вижу, когда человек лжет, – устало сказал он. – И она не большой мастер по этой части. Но если ты считаешь, что я сейчас просто мелю чушь, то вспомни хорошенько. Ты же сам видел этого человека. Ну? Что на нем было: ботинки или тапочки?

Сандерс прежде даже не думал об этом. Он был слишком поглощен другими переживаниями, чтобы обратить внимание на эту нестыковку. И пускай ему хотелось забыть ту сцену, она во всех подробностях возникла у него перед глазами.

– Тапочки, – признался он.

– Так-так, значит, она лжет…

– Второй пункт, – продолжал Г. М. – Ты слышал, как она клялась с трогательной простотой и горячностью, что ничего не знала о двух свечках, которые кто-то зажигал в спальне ее мужа? Конечно слышал. И сама она тоже не ходила с теми свечами? Может, ты заметил, как она подпрыгнула, когда я их обнаружил? Но не будем принимать это к рассмотрению. Теперь скажи, в пятницу вечером на ней был большой розовый стеганый халат, так? Мы с Мастерсом осмотрели ее комнату и нашли этот халат. На правом рукаве по-прежнему пятна от воска, они попали туда, поскольку у нее дрожали руки.

Сандерс не стал возражать. Даже не предпринял попыток. Перед глазами навязчиво застыл образ Мины Констебль, которая сидела, сжавшись в комочек в мягком кресле, в стеганом халате с пятнами воска на рукаве.

– Видишь, сынок? – осторожно спросил Г. М.

Но ответом ему послужила тишина.

– Кроме того, – продолжал Г. М., – возникает вопрос по поводу того большого альбома с газетными вырезками, который, по ее словам, она сожгла. Она этого не делала. Сжечь альбом с обложкой из чертовски прочной искусственной кожи, не оставив при этом никаких следов, можно единственным способом – бросить его в печь. Но печки здесь нет. Нет даже ни одного камина, который бы топился поленьями или углем. И никаких следов обгоревшей книги тоже нет. Она лжет, сынок. Но не надо ее будить. Если бы существовало хотя бы одно доказательство, что убийство – ее рук дело, ей бы уже предъявили обвинение и увезли в Кингстон.

– Черт возьми! – воскликнул Сандерс.

– Вот именно, – согласился с ним Г. М.

– Но все, что она говорила и делала… В конце концов, какая разница, был Констебль в тапочках или в ботинках? Зажигала она свечи или нет?

Г. М. сурово нахмурился:

– Хотел бы я знать, сынок. Мне еще не доводилось иметь дело с такими странными уликами.

– И вы также утверждаете, – настойчиво продолжал Сандерс, – что все ее поведение: слезы, обмороки, упадок сил и даже попытка бросить вызов Пеннику через газеты – все это притворство и нарочитая игра на публику?

Мастерс добродушно усмехнулся:

– А вы, сэр, как думаете? Вы заметили, насколько легко удалось ее отговорить от затеи с газетами?

– Мне кажется, вы ошибаетесь.

– Мы в свободной стране, доктор. Каждый имеет право на свое мнение. А теперь, если не возражаете, – Мастерс посмотрел на часы, – нам с сэром Генри пора ехать. Сначала – в Гроувтоп, а потом – в «Черный лебедь» повидаться с мистером Пенником. Вы не представляете, с каким нетерпением я жду этого разговора. Когда сэр Генри наконец с ним встретится…

– Женщине по-прежнему угрожает опасность.

– Ну ладно, доктор. Охраняйте ее. Спокойной ночи и всего хорошего.

Он открыл дверь и жестом позвал Г. М. за собой. Тот взял свой видавший виды цилиндр, снял такое же старое пальто с вешалки у входа, сделал два медленных шага вперед, повернулся и сказал:

– Мастерс, послушайте. А что, если этот молодой человек прав?

Мастерс чуть ли не завыл в ответ:

– Зачем вам только это пришло в голову? Мы ведь уже все обсудили и договорились, что по поводу всего этого думать. Разве не так, сэр?

– О, конечно. Конечно. Мы всегда знаем, о чем нам думать. Каждый раз, когда кто-нибудь поскальзывается и падает, это происходит оттого, что он знал, о чем ему нужно было думать. Ну хорошо, давайте выслушаем эту печальную песнь. Так что мы по этому поводу думаем?

Мастерс осторожно огляделся по сторонам, закрыл дверь и обратился к Сандерсу:

– Что миссис Констебль намеренно убила своего мужа, но как у нее это вышло, мы пока не разгадали. А кроме того, хочу сообщить вам кое-что еще. Я не читал книг этой дамы, не волнуйтесь. Зато вот моя жена их все читала, и она рассказала мне пару интересных моментов, когда я уходил сегодня из дому. В одной из книг про экспедицию в Египет сразу несколько человек умирают от проклятия гробницы фараона, а потом выясняется, что их всех убили угарным газом, которым очень хитрым образом воспользовались. Жена не смогла вспомнить, в чем там была суть, но сказала, что такое вполне можно устроить в домашних условиях. Она даже подумала, удастся ли ей воспользоваться этим способом, если захочется со мной разделаться.

Сандерс пожал плечами:

– Ну хорошо, допустим. А в «Двойном алиби» жертва умирает от подкожной инъекции инсулина. Звучит жутковато, потому что с научной точки зрения это практически невозможно обнаружить. Помню, в пятницу вечером я сказал миссис Констебль нечто подобное. Но что с того? Констебль умер не от угарного газа и не от инсулина. Что это вообще доказывает?

– Это доказывает мою версию, – заявил Мастерс, постучав указательным пальцем по ладони. – О том, что подобные фокусы – по ее части. Если бы она решила кого-нибудь устранить, то придумала бы нечто в этом роде. Что-то совершенно дикое и безумное, но при этом предельно простое. То, что можно организовать в домашних условиях и без каких-либо специальных знаний с помощью двух наперстков и куска мыла.

В эту минуту лицо Г. М. удивительным образом переменилось. Оно вдруг раздулось, как будто он собирался громко и с издевкой фыркнуть, а затем снова разгладилось и приобрело взволнованное, удивленное выражение.

– Подумать только! – пробурчал он.

– Сэр?

– Не обращай внимания, сынок, я просто размышляю вслух.

Мастерс повернулся и посмотрел на него с мрачным подозрением.

– Я же сказал, что просто размышляю! – раздраженно повторил Г. М. – Продолжайте. То, о чем я думаю, к делу не относится. Я просто вспомнил о пятнах воска на ковре и о том, где именно они находятся. Разрази меня гром, Мастерс, почему вам все время кажется, что я хочу вас одурачить?

– Потому что обычно именно это вы и делаете, – коротко ответил старший инспектор. – А теперь слушайте, сэр…

– Да, изложите вашу версию, – сказал Сандерс. – И как в нее вписывается Пенник?

– Это же ясно как божий день, разве вы не видите, доктор? Пенник знал обо всем или догадался. Ему стало известно, что она собирается сделать и по какой причине. А когда все случилось, он использовал убийство как доказательство, что и вправду может убивать с помощью телепатии, и никакие это не безумные фокусы. Хочу вам напомнить, что Пенник был довольно сдержан в своих предсказаниях. Уточнил, что не гарантирует результат. И только после того, как все произошло, он с гордостью заявил, что это его рук дело. Помните? Я уверен, что он ее сообщник. И он ее просто использовал. Вот почему она на него так разозлилась. И, доложен признать, в этом своем гневе она совершенно искренна. Пенник заявляет, что это сделал он, но она-то прекрасно знает, что это не так. Хочу спросить вас прямо: разве это не объясняет все неувязки, с которыми мы имеем дело?

(Просматривая мои заметки по этому делу, я даже сейчас поражаюсь, сколько у нас было подозрений по поводу разных людей, которые могли оказаться сообщниками. Возможно, если я сообщу, что в данном конкретном случае убийца действовал в одиночку, ни с кем не делясь своими планами и не прибегая ни к чьей помощи, это поможет лучше сосредоточиться на расследовании. Читатель предупрежден. – Дж. С.)

– Объясняет, но только если она умалишенная, – заметил Г. М.

– Я не понимаю.

– Ох, Мастерс, сынок! Вам не кажется, что все выглядит слишком уж надуманно? Она разозлилась на него, потому что он взял на себя вину за ее преступление?

– Даже не знаю, сэр. Может, это очень тонкий блеф с ее стороны? – предположил Мастерс.

– Возможно. Все может быть. В таком случае ее «вызов» – это чистой воды блеф. Все выходит слишком гладко, за исключением одного пустяка: мы не сможем ничего доказать, даже если будем уверены, что это правда. Я только знаю, что крупица правды в этом точно есть. Что же касается твоих опасений, сынок, – он злорадно взглянул на Сандерса, – то сегодня ночью эта женщина будет здесь в полной безопасности, как в Английском банке. Но нам пора, а то дочь Джо Кина опоздает на поезд. Спокойной ночи, сынок. Пойдемте, Мастерс.

Доктор Сандерс стоял в дверях Форвейза и смотрел, как задние фары полицейской машины исчезают за деревьями. Похолодало. На мгновение он поднял взгляд к чистому звездному небу. Потом вошел в дом, закрыл дверь, запер ее на замок и на засов. Он остался наедине с тихой и милой миниатюрной женщиной, которую двое его коллег считали убийцей. Эта мысль вызвала у него улыбку. А впереди его ждала одна из самых ужасных ночей в жизни.

Глава двенадцатая

Впоследствии Сандерс вспоминал, что вначале его охватило ощущение свободы, даже почти радости.

Он мог посидеть, почитать или просто обдумать свои личные проблемы, наслаждаясь роскошью одиночества. Возможно, ему не стоило оставлять зажженными все светильники в чужом доме, но яркий свет так соответствовал его настроению, что он даже и не думал об экономии. Но просто поразительно, насколько восприимчивым становится человек, как обостряется его слух и даже зрение в абсолютной тишине. Все кажется намного ярче и четче. Любой звук – от стука ботинок о покрытый плиткой пол до шелеста листьев пальмы в кадке, случайно задетых рукавом, – кажется чистым, словно музыкальная нота.

Сандерс вошел в гостиную, где его шаги по паркетному полу звучали еще громче. В комнате стало холодно, и он закрыл высокое окно. Затем, подумав, вернулся к нему, чтобы запереть на задвижку. Окна на первом этаже были от пола до потолка, и Сандерс невольно задался вопросом, а все ли они закрыты? Если задуматься, дома подобной архитектуры как будто целиком состоят из сплошных сквозных арок.

Сандерс вошел в столовую, посмотрел на большие темные картины и увидел массивное блюдо на буфете. Он вспомнил, что в буфете должна была остаться наполовину недопитая бутылка пива. Он вытащил ее и поставил на стол со слишком громким, как ему показалось, стуком, затем подошел к глубокому посудному шкафу за стаканом и неожиданно вздрогнул, когда увидел свое отражение в зеркале внутри. Он также взял из буфета фарфоровую пепельницу, которая стучала, звенела и странным образом ударялась обо что-то всякий раз, когда он стряхивал в нее пепел.

Теплое пиво сильно пенилось. Он терпеливо и осторожно наполнил стакан, закурил сигарету, уселся за большим круглым столом и задумался.

Наверно, интересно будет однажды написать монографию и рассмотреть в ней страх с медицинской точки зрения. Разумеется, его уже исследовали прежде, однако лишь после того, как Сандерс стал отбирать факты для своего маленького отчета Мастерсу, он понял всю сложность и загадочность такого явления, как нервный шок. Это была совершенно новая территория, напоминавшая зыбучие пески. Несколько человек в доме пережили нечто подобное, включая Хилари. И… подумать только… он ведь до сих пор не выяснил, что именно тогда увидела Хилари! А если взять более конкретный пример, то можно ведь предположить, что Сэм Констебль умер от нервного шока, когда увидел или услышал нечто специально для этой цели приготовленное.

Распашная дверь на кухню за спиной со скрипом приоткрылись.

Сандерс с трудом сдержался, чтобы не подскочить на месте. Он выждал мгновение, затем осторожно оглянулся.

И ничего не увидел, впрочем, иного он и не ожидал. Тот импульс, едва не заставивший его подпрыгнуть и вызывавший у него легкое чувство стыда, был вызван внезапным движением неодушевленного предмета. Сквозняк, треск рассыхающегося дерева, да и другие причины способны приводить неодушевленные предметы в движение и будоражить нервную систему не самым приятным образом. Сандерс обратил внимание, как темно было в кухне, а также в оранжерее, которую он мог видеть через закрытую стеклянную дверь.

Но возможно, время для изучения нервной системы он выбрал не самое подходящее. Сандерс решил встать и заняться каким-нибудь делом. К примеру, сходить проведать Мину Констебль.

Затушив сигарету, он допил пиво и поднялся наверх. Постучал в дверь ее комнаты, но ответа не услышал. Его это не удивило – к тому времени морфий уже должен был подействовать. Он тихо открыл дверь и заглянул внутрь.

Кровать Мины оказалась пуста.

Одеяло было откинуто и скомкано, лампа на прикроватном столике ярко освещала белоснежную простыню. Подушки смяты и свалены в кучу, халат и тапочки, которые он видел на Мине, когда в девять вечера она послушно ложилась спать, исчезли. В ванной никого не оказалось. Там было темно и неуютно, как и в комнате ее мужа, поэтому вряд ли кто-то ради удовольствия захотел бы отсиживаться или прятаться в этих помещениях.

– Миссис Констебль! – крикнул Сандерс.

Никто не ответил.

– Миссис Констебль!

Ужасно неприятно, когда человек, с которым вы находитесь наедине в одном доме, наверняка слышит вас, но по какой-то причине не желает отвечать. Это напоминало некую неприятную игру. Но Мина продолжала прятаться от него.

Он обыскал комнату, предполагая, что найдет ее в гардеробе, и уже мысленно размышляя о том, что скажет, если обнаружит ее там. Вдруг у нее на самом деле случился приступ? Но тогда она вряд ли успела бы надеть тапочки и халат. Сандерс бросился обратно в ванную, ударился голенями о выкрашенный в бронзовый цвет металлический обогреватель и опрокинул стеклянный стакан, который с жутким грохотом упал в раковину. Шум немного привел его в чувство. Он тихонько осмотрел все комнаты на втором этаже, включая свою собственную. Затем спустился вниз и заметил, что в прихожей произошла небольшая перемена. Высокие створчатые двери в гостиную, которые он точно оставил открытыми, теперь были закрыты.

Когда он открывал их, зазвонил телефон, и этот звонок вначале сбил его с толку, поскольку Сандерс не ожидал, что он окажется таким громким. Пока он осматривал комнату, телефон продолжал звонить, чем вызвал у Сандерса раздражение. Лучше было ответить. Взяв наконец трубку, он обнаружил, что та была все еще теплой, – вероятно, совсем недавно кто-то держал ее в руке.

– Алло, – послышался настойчивый голос. – Это Гроувтоп, тридцать один?

– Нет. Да, – сбивчиво ответил Сандерс. Он откашлялся и посмотрел на диск телефона. – В чем дело?

– Звонят из «Дейли нон-стоп». Я могу поговорить с мисс Шилдс?

– С кем? Ох, простите. Мисс Шилдс нездоровится, и она, к сожалению, не может…

– Со мной все хорошо, доктор, – прошептал ему на ухо знакомый голос, и лицо Мины выглянуло у него из-за плеча.

Мелькнула рука, тонкая, загорелая и вся в веснушках, – он хорошо ее рассмотрел, когда откинулся свободный рукав халата. Мина забрала у него трубку:

– Алло! Да, это я. Раз вы мне перезвонили, значит убедились, что это не розыгрыш?.. Да, да, я понимаю, вы должны быть осторожны… Да, напечатайте все, что сможете… Нет, все в порядке, я больше не могу с вами разговаривать. Правда не могу. Я действительно нехорошо себя чувствую. Большое спасибо. До свидания, до свидания, до свидания.

Она со стуком положила трубку обратно на рычаг и отошла от телефона.

– Извините, что пришлось вас обмануть, – сказала Мина после небольшой паузы, подняв глаза. – Но я же говорила, что никто не помешает мне воспользоваться телефоном в моем собственном доме. Как только они ушли, я спустилась вниз. Ждала удобного момента. Они все равно не позволили бы мне позвонить.

Сандерс отступил назад:

– Ничего страшного, миссис Констебль.

– Теперь вы сердитесь.

«Конечно я сержусь! – подумал он. – А кто бы, черт возьми, на моем месте не сердился?»

– Ничего страшного, миссис Констебль. Если я решил выставить себя дураком, это мое личное дело. – Он вдруг вспомнил, как кричал на весь дом, даже не скрывая своего испуга. – Но расскажите, как вам удается быть такой активной после большой дозы морфия?

– Я его не принимала, – быстро ответила Мина с каким-то отчаянным и гордым лукавством тяжелобольной женщины.

Увидев, что она едва сдерживает истерику, Сандерс немного смягчился.

– Я только притворилась, что приняла его. Теперь-то я отомщу Пеннику. Я с ним рассчитаюсь. Они не напечатают все, что я им сказала, по их словам, это похоже на злословие, или клевету, или на что-то в этом роде. Но даже этого будет достаточно. Более чем достаточно! Я выставлю этого месье Вудуа полным идиотом. Представляете, профессор, который плыл с нами на корабле, называл Пенника месье Вудуа. Даже не знаю почему, но он приходил от этого в ужасную ярость. Но я с ним разделаюсь. Сейчас я поднимусь наверх, приму лекарство, и со мной все будет хорошо.

– Разумеется. Ступайте немедленно!

– Вы ведь пойдете со мной? Я совсем одна, а ночью мне намного страшнее оставаться одной, чем при свете дня. Все крысы покинули корабль. Кроме вас.

– Не бойтесь, миссис Констебль. Я с вами.

На лестничной площадке второго этажа большие напольные часы мелодично зазвонили и пробили десять. Этот звук разнесся по дому гулким эхом. В двадцать минут одиннадцатого Сандерс снова уложил Мину в кровать и на этот раз проследил, чтобы она проглотила таблетку, после чего накинул сверху халат и заботливо укутал ее, а затем услышал усталое глухое бормотание – лекарство начало действовать. Мина уткнулась лицом в подушку, свернулась калачиком и уснула.

Сандерс надеялся, что ее не будут тревожить дурные сны. Он проверил пульс, понаблюдал какое-то время, держа в руке часы, после чего выключил свет. Спускаясь вниз, он размышлял о том, что эта честная на вид женщина тем не менее постоянно лгала.

И все же страх, пережитый после ее исчезновения, кое в чем ему помог. Он избавил Сандерса (или, по крайней мере, так в ту минуту ему казалось) от беспричинного нервного расстройства. Одного раза оказалось вполне достаточно. Тем не менее он был так взвинчен, что не надеялся уснуть этой ночью. Сандерс знал, что нужно хотя бы попытаться лечь спать, ведь завтра ему предстоит работать, но также понимал, что это совершенно бесполезно. Он бродил по дому, садился, потом снова вставал, постоянно возвращаясь в столовую. В одну из таких прогулок он запер все двери и окна на первом этаже. В другой раз изучил довольно скромную коллекцию книг в библиотеке. Часы на лестнице пробили десять тридцать, затем – без четверти одиннадцать. А потом и одиннадцать.

Примерно в половине двенадцатого Сандерсу показалось, что он увидел лицо Германа Пенника, смотревшего на него через стеклянную дверь оранжереи.

Впоследствии доктор вспомнил, что стакан, из которого он допивал пиво из бутылки, выскользнул у него из пальцев и разбился о край обеденного стола, превратившись в кучку стеклянных осколков в пенистой коричневой жиже. Он просто оглянулся, и вот пожалуйста.

Какое-то время до него доносился тихий звук, такой слабый, что напоминал больше вибрацию или гул в ушах. Он чем-то напоминал журчание воды, и тут Сандерс вспомнил, что звук, вероятно, исходит от миниатюрного фонтана в оранжерее, который как ни в чем не бывало продолжал работать и после смерти Сэма Констебля. Сандерс развернулся на стуле, чтобы проверить свои предположения, взглянул на стеклянную дверь оранжереи и увидел взирающего на него Пенника.

Он даже не помнил, как вскочил со стула и бросился в оранжерею. На мгновение ему показалось, что он видит свое отражение в стеклянной двери, но потом заметил нос и пальцы Пенника, прижатые к стеклу, похожие на серовато-белые пузыри. Пенник бросился бежать. Сандерс распахнул дверь в оранжерею, и на него тут же обрушились горячий, наполненный запахами растений воздух и тишина.

Он остановился в дверях. Ни света, ни звука, ни какого-либо движения, пока он не вошел внутрь и маленькие джунгли не оживились, не зашуршали листьями, когда он случайно задевал их. Сандерс не помнил, где находится выключатель. Пробираясь на ощупь, он быстро понял, что искать его бесполезно. И причина крылась не только в темноте. Одно из витражных окон, прежде закрытое, теперь оказалось распахнуто – надежный путь к бегству.

А как же Мина Констебль?

Мина Констебль спала наверху под действием наркотика.

Сандерс сдерживал себя, чтобы не броситься бежать со всех ног, когда поднимался наверх, спеша в темную комнату. Но тревога оказалась ложной. Мина была жива и невредима: она спала, дыша тихо и ровно. Однако на этот раз Сандерс решил не рисковать. Он запер дверь ванной, убедился, что окно надежно закрыто, а когда вышел в коридор, запер дверь снаружи и убрал ключ в карман.

Снова ложная тревога, и она выматывала еще сильнее, чем настоящие происшествия. Но он ведь на самом деле видел Пенника? Или ему почудилось? Внезапно Сандерс понял, что не может дать точный ответ. Он видел его лишь краем глаза, возможно, у него просто разыгралось воображение или даже (от этой мысли Сандерс невольно вздрогнул) это была галлюцинация? Но открытое окно? Он сам мог оставить его открытым. Теперь он не был уверен, точно ли его закрыл.

Ему стало чуть лучше. Однако он решил не уходить далеко от комнаты Мины и сел на верхней ступеньке лестницы. Он дышал уже не так часто, но в голове крутились мысли о том, как это, оказывается, легко – вызвать призраков. Сандерс закурил еще одну сигарету и стал наблюдать за струйкой дыма. Часы пробили без четверти полночь. Немного успокоившись, он начал спускаться вниз…

Снова зазвонил телефон.

Нужно было ответить.

– Алло! – послышался приятный голос. – Гроувтоп, тридцать один? Это из «Дейли трампетер»…

– Извините, но никаких заявлений… – проговорил Сандерс, опуская руку с трубкой к рычагу.

– Подождите! – сказал голос с такой настойчивостью, что рука Сандерса невольно замерла в воздухе. – Пожалуйста, не вешайте трубку! Мне не нужны ваши заявления. Я хочу вам кое-что сообщить.

– Что?

– С мисс Шилдс все хорошо? Вы же понимаете, что я имею в виду?

– Нет, не имею ни малейшего представления. Конечно, у нее все хорошо. А почему вы спрашиваете?

– С кем я разговариваю?

– Моя фамилия Сандерс. Я друг семьи. Почему вы вдруг спросили, все ли с ней хорошо?

– Доктор Сандерс? – быстро спросил голос. – Доктор, вы должны знать следующее. Нам только что позвонил мистер Герман Пенник.

– Да? – Сандерс уже представлял, к чему это может привести.

– Он сказал, что мисс Шилдс, возможно, умрет сегодня до наступления полуночи. Предупредил нас, что не дает никаких гарантий и не утверждает, что именно так все и случится, но считает, что сможет убить ее к тому времени. Естественно, мы не придали его заявлению особого значения, но решили все же предупредить вас на всякий…

– Постойте! Вы не знаете, откуда он звонил?

Последовала небольшая пауза.

– Из отеля под называнием «Черный лебедь», он всего в четырех милях от вас.

– Вы уверены?

– Да… я только что все проверил.

– Как давно он звонил?

– Минут десять назад. Мы теперь думаем, как поступить. Доктор, если вы хотите нам помочь и сделать заявление…

– Это все неправда. Миссис Констебль спокойно спит у себя в комнате, ее дверь заперта, и рядом никого нет. С ней все хорошо. Можете мне поверить.

Сандерс наконец положил трубку, и телефон тихо звякнул. Затем доктор посмотрел в эркер, нащупав в кармане ключ.

Но действительно ли с Миной все было в порядке?

Прямо под его локтем снова раздался оглушительный телефонный звонок.

– Гроувтоп, тридцать один? Звонят из «Ньюз рекорд». Извините за беспокойство, но не могли бы вы как-нибудь прокомментировать заявление, которое сделал человек по имени Герман Пенник? Он только что позвонил к нам в офис и сказал…

– Я знаю. Он собирается убить миссис Констебль методом, который называет телесилой. Он повел себя очень скромно, не гарантирует, что этот трюк получится…

– Не совсем так, – возразил голос. – Все это он утверждал пятнадцать минут назад. Сейчас же он говорит, что она умерла.

Какое-то время Сандерс просто рассматривал цифры на белом телефонном диске перед собой. Затем, не слушая, что еще говорят на другом конце провода, положил трубку.

Он не позволит еще раз одурачить себя. У него просто разыгралось воображение, и ему показалось, будто он видел Германа Пенника в доме, в то время как сам Герман Пенник находился в отеле «Черный лебедь» в четырех милях отсюда. Во всем виновато воображение. Но оно нарисовало такой четкий и яркий образ Пенника, который стоял, прижав к стеклу нос и пальцы, что у Сандерса волосы на затылке встали дыбом при воспоминании об этой большой голове с рыжеватыми волосами.

И все же он точно видел Пенника! Он готов был поклясться, что видел его.

Снова затарахтел телефон.

– Гроувтоп, тридцать один? Звонят из «Дейли уайелес».

На этот раз Сандерс сразу осторожно повесил трубку. Он вытащил из кармана ключ от комнаты Мины, вышел из гостиной и стал подниматься на второй этаж, где-то на середине лестницы он не выдержал и бросился бежать. Вставил ключ в замок, открыл дверь и устремился к кровати.

Когда через несколько минут Сандерс снова вышел в коридор, в голове у него крутилась только одна мысль. Мина по-прежнему лежала в постели, но ее позу уже нельзя было назвать спокойной, если только речь не шла о спокойствии смерти.

Бедная несчастная женщина, к которой он проникся такой симпатией, лежала, раскинув руки и ноги, а ее душа уже покинула бренное тело. Сандерс же думал только об одном: как заглушить звон телефона, который по-прежнему яростно и настойчиво разрывался внизу.

Часть III

Кошмар

Бесполезные улики

Новости разлетаются по миру

«Дейли нон-стоп», понедельник, 2 мая 1938

Мина Шилдс бросает вызов мистику и умирает. Вторая смерть, вызванная загадочной силой.

«Дейли трампетер»

Телесила – новая угроза для человечества?

«Дейли ньюз-рекорд»

Ученый звонит в редакцию и предсказывает смерть от так называемого мыслительного луча.

Что такое телесила?

«Ивнинг гридл» (последний вечерний выпуск понедельника)

Смерть без каких-либо видимых причин. Новая жертва телесилы сеет панику в Суррее!

(Эксклюзивный материал!)

…но мы это слышали. Да-да! Мы с моим муженьком все слышали по радио. Вот я говорю ему: «Раз ты не веришь Би-би-си, кому вообще тогда можно верить?» Прямо так ему и сказала. Если не верить Би-би-си, то кому тогда верить? Боже мой, все только об этом и говорят. Куда ни пойдешь, только об этом и судачат. Бедная миссис Дрю так перепугалась! Знаете, у нее муж работает в гараже в Гроувтопе. «Хоть бы его повесили, – говорит она, – этого Пенника». А я ей: «Пусть лучше он сначала убьет Гитлера, а там поглядим». Я рассказала мужу – он-то все об этом знает, читает разные научные статьи в журналах, в общем, я у него спросила: «Что это еще за телесила такая?» А он мне: «Ой, она очень мощная. Как радио, только еще сильнее». Ну а я спрашиваю: «Что с этим Пенником-то сделают? Мне интересно. Его повесят? Что с ним сделают?»

– Еще пинту, пожалуйста, мисс. Спасибо. Знаешь, старик, мне жаль такое говорить, но, боюсь, это слишком реакционный подход. Да, старик, я боюсь, что ты чересчур радикален. Надеюсь, ты не обидишься и сам поймешь, какой ты ретроград. Верю ли я в это, старик? Почему нет? Это же наука. Время идет, все меняется. Лет тридцать или сорок назад никто бы не поверил, что возникнет такая штука, как радио. Ты сам в это поверил бы? Ну если бы жил тогда. А теперь радио стоит у тебя дома, нужно только повернуть маленькую ручку, и вот, пожалуйста. Ты меня понимаешь, старик? Помяни мои слова! Через тридцать или сорок лет этой силой можно будет убить и Гитлера, и своего начальника, и кого только захочется. Я бы им всем задал, если бы знал только, как ею пользоваться! Бах, бах, бах, бах, бах. Как из автомата! Хочу сказать, старик, это почти то же самое. А вот Пенник. Он на такое не способен. Конечно, люди вроде Эйнштейна или Герберта Уэллса – они все замечательные, но… Да, спасибо, старик, не откажусь. Еще такую же пинту, мисс. Спасибо.

– «Ивнинг гридл»? Звонят из Нью-Йорка. Как слышите? Алло! «Ивнинг гридл»? Соедините меня с Рэем Додсуортом. Да, верно, с Додсуортом. Алло! Рэй? Это Луи Вестерем из «Флудлайт». Как делишки, Рэй? Слушай, ради всего святого, скажи, этот чехословацкий ученый и правда собирается прикончить Гитлера смертоносным лучом? Что? Выходит, все это брехня? Что значит, материал намного интереснее? Что? Слушай, Рэй, я могу на тебя положиться? История? Ничего себе! Да это же просто сенсация… Погоди минуту, всего одну минуточку… Сейчас прикину, как будет выглядеть заголовок. Т-Е-Л… Ничего себе… Что значит успокойся? Ой, ради всего святого, Рэй, почему тебя это так заботит? Это же новость, верно? И сенсационная к тому же, так? Даже если никто не в курсе, что это такое, это ведь никому не помешает обсуждать случившееся? Мы продадим эту телесилу американцам, можешь не сомневаться. Заставим каждого мужчину, женщину и ребенка в этой стране узнать о ее существовании. Подожди, Рэй, не вешай трубку. Я хочу, чтобы ты поговорил с… Алло! Алло!

– Ne coupez pas, mademoiselle, ne coupez pas! Quelqu’un sur la ligne. Retirez-vous, imbecile![49] Это опять британское Министерство обороны? Вот и славно. Элл, дружище, это ты? Я звоню, чтобы передать тебе мои самые искренние поздравления. Честно говоря, это просто чудесно. Вы окажете неоценимую услугу Entente Cordiale![50] Ха-ха! Мы же понимаем, о чем идет речь, не так ли? Бум! Та машина, которую сконструировали ваши инженеры? Нет, я больше не скажу ни слова. И не стану на тебя давить. Секретность очень важна. Я просто хочу тебя поздравить. Вы держитесь просто восхитительно. Я тоже подозреваю, что линия прослушивается. Но наши инженеры могут обратиться к вам за помощью? Я вас не понимаю. На линии какой-то треск, ее точно прослушивают. Да, погода в Париже прекрасная. В саду Тюильри расцвели тюльпаны. A’voir[51], друг мой.

Глава тринадцатая

Вторник выдался дождливым. Дождь разошелся не на шутку, когда доктор Сандерс поднялся из метро на Трафальгарской площади и поспешил в ресторан в самом начале Уайтхолла, чтобы встретиться там за ланчем с Мастерсом и Г. М. и все обсудить.

Вернувшись в город, он испытал большое облегчение – здесь, среди людской суеты, так просто было забыть о своих фантазиях. Но кое-что по-прежнему не давало доктору покоя, с той лишь разницей, что, если за городом он слышал только тихий шепот, в городе на него обрушивался шум миллионов голосов. Мастерс поприветствовал его, встав из-за столика около большого зеркального окна, выходившего на улицу. Через стекло Сандерс видел заголовки на газетных стендах неподалеку. Одного этого ему оказалось достаточно.

Г. М. опоздал всего на несколько минут. Сандерс с Мастерсом увидели, как он вышел из машины и пошлепал по лужам, в своем большом прозрачном дождевике с капюшоном, который покрывал его целиком вместе со шляпой и делал похожим на зловещего призрака, окруженного магическим облаком.

Г. М. снял плащ, стряхнул с него воду и с наслаждением втянул носом запах вкусной еды. Увидев его, Мастерс встал:

– Сэр, вы же обещали…

Г. М. только недовольно застонал в ответ.

– Мастерс, ваши упреки бессмысленны, – сказал он. – Вчера я просто не мог приехать в Форвейз. Не мог, и все тут. Здесь у нас такая чертовщина творится! Если не удастся выпутаться из этой истории, меня отправят в палату лордов, как связку лука на рынок Ковент-Гардена.

– Неприятности?

– Неприятности? – повторил Г. М., засовывая кончик салфетки себе под воротник и изучая меню. – О нет. Просто международная ситуация полностью вышла из-под контроля. Правда, сейчас все уже намного лучше. По крайней мере, я на это надеюсь. Но хотелось бы знать имя того недоумка, который написал, будто бы у нас есть смертоносный луч, способный сбивать в небе бомбардировщики на высоте от полумили и ниже. Теперь нам приходится изворачиваться. Глаза бы мои всего этого не видели! Знаете, Мастерс, такое чувство, что каждый раз, когда в мире начинается какая-то заварушка, нашему брату приходится вмешиваться и все улаживать. А в награду за все старания мы получаем очередной пинок под зад за то, что не проявили должного проворства.

Мастерс указал на газетный стенд под дождем:

– Как долго, сэр, будет еще продолжаться эта чушь?

– Понятия не имею. Надеюсь, все закончится быстро и весело.

– Но ведь Пенник не может этого делать! – заметил Мастерс.

– Тут нет никаких сомнений, старина. И тем не менее он делает.

– Такая шумиха в прессе. Ничего подобного никогда не видел. В трамваях, в метро, в автобусах все только и говорят о телесиле и что нам теперь с этим делать. Я слышал очень неприятные высказывания. Люди говорят, что это позор. Сегодня утром в поезде ко мне прицепился один джентльмен и на полном серьезе предложил запереть Пенника в цинковом ящике, как радиевую трубку. Во всем виноваты газетчики, и хотел бы я знать, кто их на такое надоумил.

Г. М. похлопал себя по груди меню.

– Это моих рук дело, – сказал он.

– Что?

– Конечно. Заметьте, сынок, что ни один из журналистов Лондона не считает Пенника истинным пророком. В каждой их строчке столько скрытой иронии. И если я смогу…

– Но люди-то верят в это!

– О да. Пенник стал новой сенсацией. Подождите, завтра вечером он будет выступать по радио.

– Боже всемогущий! – пробормотал Мастерс. – Вы же не хотите сказать, что его пригласили на Би-би-си?

– Нет. Это французская радиостанция. В семь пятнадцать вечера он выступит на радио Бретани, в коммерческой программе, которую спонсирует компания «Спридона», они еще производят сырные бисквиты. Знаете, Мастерс, – Г. М. провел ладонью по своей большой лысой голове, – некоторые моменты современной жизни меня сильно удивляют. Честное слово. Как такие передачи могут рекламировать эту продукцию? «Дорогие дамы и джентльмены! Послушайте Германа Пенника, он способен убивать молниеносно и даже без помощи сырных бисквитов от „Спридоны“»!

– И это тоже с вашей подачи?

– Ну, скажем так, я не пытался этому воспрепятствовать.

Мастерс промолчал. Он внимательно рассматривал Г. М., как будто придумал более подходящее, чем палата лордов, место, куда ему хотелось бы его отправить.

Но Г. М. не шутил. Он расправил плечи и с чувством собственного достоинства произнес:

– Доверьтесь старику, и все будет хорошо. У меня есть свои причины так говорить. Только…

– Только?

– Что ж, если ничего не выйдет и я попаду впросак, мне даже не хочется думать, что будет. Придется собрать вещи и побыстрее уехать на все четыре стороны.

– Это вполне может случиться, – мрачно заметил старший инспектор.

Сандерс заметил, что Г. М. не на шутку встревожен.

– Вот поэтому, – продолжал он, – нам нужно незамедлительно приступить к делу. Я должен знать все факты. Необходимо вооружиться до зубов, ведь у Пенника неплохой арсенал. Я читал ваш отчет. – Он взглянул на Сандерса. – И твой, сынок. Вчера ты делал вскрытие миссис Констебль?

– Да, – ответил Сандерс.

– И снова не обнаружил никаких указаний на причину смерти?

– Нет. Но все ее органы находились в очень плохом состоянии, организм был сильно истощен. И хотя ей удалось сохранить немного физической силы, она легко могла стать жертвой…

– При любой попытке покушения.

– Да.

– Угу. Теперь я хотел бы услышать всю историю от начала и до конца. Обо всем, что произошло в воскресенье вечером, после того как мы уехали и оставили тебя. И миссис Констебль тоже, упокой, Господь, ее душу. Говори медленно, спокойно и со всеми подробностями.

Сандерс им все рассказал. За это время они успели съесть суп и наполовину покончить со вторым блюдом. Сандерс излагал эту историю, наверное, в десятый раз, но он не упустил ни одной детали. Г. М. ел и внимательно слушал. Салфетка все это время висела у него на воротнике, иногда он замирал и придирчиво рассматривал то, что у него лежало на вилке. Сандерс не мог понять, что в его истории казалось Г. М. особенно важным, но иногда замечал в его взгляде любопытство.

В конце рассказа Г. М. положил на тарелку нож и вилку.

– Итак, – пробурчал он, скрещивая руки на груди. – Итак!

– Мне кажется, – вмешался Мастерс, – мне кажется, мы немного заблуждались по поводу миссис Констебль.

– Неужели? И это вызывает у вас еще больше сомнений? Но раз я так уверен, что нахожусь на верном пути, значит смогу объяснить, как именно произошла подобная ошибка, правильно? А у вас есть какие-нибудь предположения?

– Мне не нужны предположения. Я хочу знать наверняка. Иными словами, расскажите, если вам, конечно, что-то известно.

Г. М. задумался.

– Давайте соберем все факты вместе. Мастерс, скажите, вы уверены, что у Пенника железное алиби на воскресный вечер?

Мастерс решительно кивнул:

– Абсолютно. Он, как я и говорил, поселился в «Черном лебеде». Вы же помните, мы приехали туда и попытались с ним встретиться, но он так возгордился, что не захотел с нами увидеться.

– И что же?

– В «Черный лебедь» он явился около девяти вечера. К себе в номер ушел в первом часу ночи и до того момента все время находился в поле зрения по меньшей мере двух свидетелей. Ах да! Разумеется, он сделал это специально. После того как бар закрылся, Пенник собрал вокруг себя небольшую группу людей и выпивал вместе с ними. Они решили, что у него не все в порядке с головой, но это и неудивительно. На губах у него вдруг выступила пена и все в таком духе.

– Значит, он все это спланировал?

– Разумеется. Они даже видели, как Пенник звонил по телефону, хотя было шумно, а он говорил тихо, и они не расслышали его слов. Но с девяти до начала первого ночи у него незыблемое алиби. – Мастерс сделал паузу и глубоко вздохнул. Давление у него стало подниматься, как ртутный столбик в термометре. – Я знаю, что оно незыблемое, – повторил он. – Единственная проблема в том, что доктор Сандерс заявляет, будто видел Пенника разгуливающим по Форвейзу в половине двенадцатого ночи.

Стало тихо. Г. М. повернулся к Сандерсу:

– Сынок, ты в этом уверен?

Сандерс кивнул. В этот дождливый день в шумном, людном ресторане он снова отчетливо вспомнил сумрачную атмосферу загородного особняка. Слишком хорошо врезались ему в память тот звук и пять пальцев, прижатых к двери в оранжерею, а также лицо Пенника за стеклом.

– Да, это был Пенник, или его призрак, или брат-близнец.

– Может, и призрак, – спокойным ровным голосом заметил Г. М. – Что-то вроде астральной проекции? Я же говорил, что Пенник – настоящая сенсация.

– К дьяволу эти ваши астральные проекции! – проворчал Мастерс, чье лицо покраснело еще сильнее. – Но… боже мой! Сэр, вы хотите сказать, что он не только способен убивать, не оставляя отметин на телах жертв, но еще и присылает своего призрака, чтобы тот сделал за него всю работу? Вы это пытаетесь сказать?

– А как же вы тогда все объясните?

– Не знаю, – признался старший инспектор. – Мне только ясно, что я схожу с ума. Медленно, но верно полностью теряю рассудок…

– Ну же, успокойтесь, – приободрил Мастерса Г. М., осуждающе глядя на него поверх своих очков. Затем ласково сказал: – Постарайтесь сохранять спокойствие и не стучать кулаком по столу. Держитесь с достоинством. Как я. Хо-хо! – На его губах появилась дьявольская улыбка. – Моему чувству собственного достоинства позавидует даже Скуиффи. Ешьте ваш сыр и думайте о Марке Аврелии. Как дела дома? Как дочка?

Лицо Мастерса озарила радостная улыбка.

– Прекрасно перенесла операцию. Все замечательно, и я так этому рад. Миссис М. сейчас с ней. У меня было столько дел…

– Конечно, поэтому ваш мозг не способен нормально функционировать.

– Покорнейше благодарю, сэр.

– О, не благодарите. Послушайте, теперь и я хочу получить от вас кое-какую информацию. Когда мы виделись в прошлый раз, у вас было одно намерение. В нашу предыдущую встречу вы собирались разузнать о Пеннике как можно больше. Так вы что-нибудь выяснили?

Мастерс успокоился и снова взял себя в руки:

– О, совсем немного. Но хорошо хоть это удалось узнать.

– И что же?

– Часть рассказал Чейз, а еще мне повезло, и хозяин «Черного лебедя» тоже кое-чем поделился. – Мастерс нахмурился. – Как вы понимаете, главным было узнать, кто такой этот чертов Пенник и откуда он взялся. Вчера я встретился с мистером Чейзом. Похоже, он единственный располагает сведениями о Пеннике и при этом все еще жив.

Г. М. удивленно округлил глаза:

– Какая забавная мысль. Надеюсь, она его утешает.

– Между прочим, сэр, я… кхм… я спросил у мистера Чейза, не сможет ли он приехать сюда и встретиться с нами. Подумал, что вам самому захочется с ним побеседовать. Но это просто к слову пришлось. Я решил разузнать, какое у Пенника образование. Мистер Чейз сказал, что он учился в Оксфорде и Гейдельберге. Только в Оксфорде о нем ничего не знают. Как и в Гейдельберге, за исключением того, что пятнадцать лет назад он окончил с отличием факультет (только не удивляйтесь) метафизики. И тогда его имя писалось с двумя буквами «н» на конце.

– Ну надо же.

– И еще кое-что рассказал мне хозяин «Черного лебедя». При первой встрече с Пенником у всех складывается впечатление, что он иностранец, но никто не может понять почему. Я тоже над этим ломал голову. Как и хозяин «Черного лебедя». Он попросил Пенника зарегистрироваться в журнале для иностранных посетителей. У Пенника это вызвало раздражение, он отказался и показал паспорт Южно-Африканского Союза. Хозяину этого оказалось достаточно, но некоторые подозрения остались, поэтому он тихонько выписал номер паспорта. Я решил направить на всякий случай запрос по поводу владельца этого паспорта.

Г. М. хмыкнул:

– Ответ пришел?

– К сожалению, еще нет.

– Похоже, ему и здесь все сойдет с рук, – проворчал Г. М. – Провалиться мне на месте, но как у него получается не оставлять никаких следов? Или все же следы есть? Возьмем, к примеру, убийство миссис Констебль. Теперь даже вам придется признать, что это было убийство. Мы только что слышали странный рассказ Сандерса. Полагаю, вы уже побывали на месте преступления? Искали отпечатки, закатившиеся запонки и тому подобное?

– Еще как искал.

– Так. И что-нибудь нашли?

– Нет, сэр, ничего. Мы обшарили вдоль и поперек всю комнату, в которой умерла леди, перевернули вверх дном весь дом, но ничего не обнаружили. Отпечатки пальцев? Да, разумеется! Их там море. Кто только по дому не ходил! – Мастерс наклонился вперед и ожесточенно застучал ножом по столу. – Бедная леди лежала на кровати в ночной рубашке и том самом розовом халате, а вся постель была измята. Миссис Констебль, без сомнения, сопротивлялась, яростно сопротивлялась, доктор это подтвердит.

Г. М. удивленно поднял глаза:

– Подождите! Вы говорите о физическом сопротивлении?

Старший инспектор замялся и взглянул на Сандерса.

– Я бы так не сказал, – ответил последний, ярко представив себе кровать и ее хозяйку. – На теле жертвы не осталось никаких отметин или синяков. Это напоминало сильный приступ, вроде того, который случился с ее мужем в коридоре накануне смерти.

В теплом душном зале вдруг словно повеяло холодком.

– Да, но если все-таки оперировать конкретными категориями, – возразил Г. М., – мог ли кто-то напасть на миссис Констебль, заставив ее сопротивляться?

Сандерс задумался.

– Мы со старшим инспектором уже обсуждали такую возможность, но я в этом сомневаюсь. В последний раз я видел миссис Констебль в половине двенадцатого. После чего запер дверь ее комнаты, предварительно заперев дверь в ванную. Затем минут пятнадцать просидел на лестнице. Без четверти двенадцать спустился вниз, как раз в этот момент зазвонил телефон. Я поговорил с журналистами и бегом поднялся наверх, минуты через две, в крайнем случае три. Разумеется, комната не была герметично запечатана. Замки на тех дверях очень старые, их легко взломать дюжиной разных способов. К примеру, кто-то мог проникнуть в спальню через ванную, пока я сидел на лестнице. И также есть несколько способов, позволяющих убийце вернуться в ванную и повернуть ключ, торчавший в двери с другой стороны. Все это так. Но если бы на Мину напали, пока я сидел на лестнице около двери в коридоре, я точно услышал бы шум.

– Хмф! Ты был рядом с ее дверью, сынок?

– Всего в восьми футах от нее. А как сказал Мастерс, миссис Констебль яростно билась перед тем, как умереть. Я уверен, что услышал бы это.

– Логично. Не перебивайте, Мастерс. Значит, никакого шума не было?

– Нет. Ничего подобного. В таком случае нападение должно было произойти в те две или три минуты, пока я внизу разговаривал по телефону. Да, признаю, такая возможность есть. Но тогда убийца должен был пройти через закрытую дверь, убить миссис Констебль, оказавшую ему сопротивление, при этом воспользовавшись методом, который не оставляет следов, а после снова уйти из комнаты. Конечно, убийца мог все это сделать. И закрыть за собой дверь, как я уже говорил. Мне кажется, что у него было слишком мало времени.

– Тогда получается, что она умерла одна, – медленно произнес Г. М. – Как и ее муж в коридоре.

Выражение лица Мастерса стало настолько приветливым, даже ласковым, что Г. М. посмотрел на него с подозрением.

– Минуточку, сэр, – вмешался старший инспектор. – Всего одну минуточку. Вы хотите сказать, что в воскресенье ночью в доме, кроме доктора Сандерса и миссис Констебль, больше никого не было? Никакого третьего лица?

– Не знаю. Мы так и не пришли к согласию по поводу астральной проекции Пенника.

В ответ на упоминание астральной проекции Мастерс разразился коротким, но не слишком приличным эпитетом, а затем добавил:

– Потому что, сэр, я в состоянии доказать… что там находилось и третье лицо.

– Слушаю вас.

– Помните те две зеленые свечи на комоде в комнате мистера Констебля?

– Помню, – ответил Г. М., прищурившись.

– В воскресенье вечером, перед тем как уехать из поместья, мы заглянули в комнату Пенника и выяснили, что он исчез. Так вот. Мы также заглянули в комнату мистера Констебля. Помните, вы показали мне те две зеленые свечи, и они обе обгорели где-то на полдюйма?

– Продолжайте, сынок. Я вас внимательно слушаю.

Мастерс откинулся на спинку стула.

– После смерти миссис Констебль, – сказал он, – те свечи стали еще на полдюйма короче.

Глава четырнадцатая

– Но я не понимаю, что нам это дает, – развил свою мысль Мастерс. – И как это связано со смертями мистера и миссис Констебль. Это даже нельзя называть уликой. – Он тихо усмехнулся. – Ох, признаюсь, есть у меня одно предположение. Сначала я подумал об отравленной свече. Я читал роман (даже два), где убийство осуществили с помощью отравленной свечи. Но наш доктор готов поклясться, что ни одна из жертв не была отравлена каким-либо ядом в твердой, жидкой или газообразной форме. И мне этого достаточно. – Он многозначительно поднял указательный палец. – Это не дает никаких доказательств относительно совершенных убийств. Однако более или менее подкрепляет подозрения о присутствии третьего лица в Форвейзе в воскресенье вечером. Мы с вами, сэр Генри, покинули его последними, и тогда свечи еще не стали короче на один дюйм… Скажите, доктор, вы не зажигали их?

– Нет, конечно.

– Ну вот. – Старший инспектор сделал паузу и продолжил: – У покойной тоже не было никаких причин их зажигать, верно? Стойте, я знаю, что вы ответите. Она могла это сделать. Согласен. Но для чего? Имелись ли для этого причины? Нет. Разве что она решила покончить с собой. Но ведь свечи не отравлены и никого не могли убить. Боже, боюсь, все это закончится для меня сумасшедшим домом!

В разговор наконец вступил Г. М.

– Это портит всю картину, – произнес он.

– Что портит?

– Свечи. Я почти уверен, что нахожусь на верном пути. Скажите, Мастерс, на свечах есть какие-нибудь отпечатки?

– Нет.

– А не появились ли новые следы от воска? Вроде тех, которые были на ковре в комнате Констебля, я еще вам их показывал.

– Ни пятнышка.

Г. М. недовольно закряхтел:

– Нет. Думаю, их и не должно было остаться. На этот раз убийца вел себя осторожнее.

– «Вел себя»? – пробормотал старший инспектор, не сводя с Г. М. напряженного взгляда. – Значит, убийца был в доме в воскресенье вечером? Сэр Генри, я хочу сказать прямо. Если у вас есть предположения о том, как все произошло, или как этот чертов Пенник умудрился быть в двух местах одновременно, и какую во всем этом роль сыграли эти дьявольские свечи, скажите! Хватит уже ходить вокруг да около. У меня нет для этого настроения.

Г. М. снова закряхтел:

– У меня, собственно говоря, тоже. Черт возьми, Мастерс, скажите, не бывало ли у вас такого чувства, что разгадка уже близка, вы еще не знаете, в чем она заключается, но уже почти подошли вплотную к решению? – Он сжал руку в кулак и провел им по скатерти. – Почти! Вот и все! Это как пытаться вспомнить, что вы только что видели во сне. На самом деле не самое приятное переживание. Лучше расскажите мне кое-что, а я потом тоже обменяюсь с вами информацией. Вы нашли тот большой альбом с газетными вырезками, которые собирала миссис Констебль?

– Нет.

– Вы его искали?

– Ха! Искали ли мы его? – с сарказмом спросил Мастерс. – Да мы с суперинтендантом и его людьми прочесали весь дом дюйм за дюймом. В буквальном смысле слова. В доме его точно нет. Удивлен ли я? Как вы можете заметить, нет. В воскресенье вечером все гости уезжали с чемоданами и большими сумками. И альбом унесли в одной из них. Кто-то тихонько умыкнул его.

– Конечно, это вполне возможно. У меня только одно возражение на этот счет – я в это не верю. Я уже говорил прежде и, несмотря ни на что, повторю снова. Мина Констебль спрятала альбом незадолго до того, как ее убили. Если я умею читать по лицам, то я точно увидел это на ее лице. И готов голову дать на отсечение, что альбом все еще в доме.

Старший инспектор призвал к себе все свое благоразумие – было видно, как он старается сдержаться и не выйти из себя.

– Доктор Сандерс! – сказал он. – Вы единственный видели этот альбом. Скажите, он очень большой?

Сандерс задумался.

– Где-то дюймов восемнадцать высотой, около дюйма толщиной и десять или двенадцать – в ширину.

– Восемнадцать дюймов в высоту, – повторил Мастерс и поднял руку над полом на указанную высоту, – десять или двенадцать в ширину. Я бы сказал, что это довольно большая книга. Просто огромная. Да еще и тяжелая из-за обложки из искусственной кожи. Миссис Констебль, как вы сказали, не могла ее сжечь или еще каким-то образом уничтожить. И все это время она не покидала дом. И где она могла спрятать книгу так, что ее не удалось найти?

– Не знаю, сынок. Но я все равно буду стоять на своем.

– Ну разумеется. Вы хотите сказать, что в альбоме скрывается секрет всего этого фокуса?

– Вроде того. Вполне возможно.

– Но если это так, – сдержанно произнес Мастерс, – боже мой! В интересах нашей нации этот альбом стоит купить и выставить в Британском музее! Во-первых, он может становиться невидимым. Во-вторых, в нем содержится тайна двух зеленых свечей, которые зажигают всякий раз, когда кто-то умирает. В-третьих, там рассказывается, как Пеннику одновременно удалось находиться в баре загородного отеля и в оранжерее в четырех милях от этого самого отеля…

– Угу. Согласен. Вся загвоздка в Пеннике. Но не исключено, что на самом деле все достаточно просто. Насколько я могу судить об этом Пеннике…

Мастерс перебил его:

– Насколько вы можете судить о Пеннике, которого даже не видели? Он ведь не захотел встречаться с нами в отеле «Черный лебедь» в субботу. Так что вы его вообще не видели.

– О нет, видел, – возразил Г. М., снимая очки, отчего его глаза вдруг показались тусклыми и провалившимися, а лицо – чужим и незнакомым.

Он посмотрел на свет сквозь стекла очков, после чего снова надел их. Какое-то мгновение действительно был похож на дряхлого старика.

– О нет, видел, – повторил Г. М. – Как и тот молодой человек Чейз в одной интересной ситуации, я не разговаривал с Пенником, но имел возможность понаблюдать за ним со стороны.

– Когда? Где?

– Вчера вечером в ресторане «Золотой гриль» в отеле «Коринфянин». Дети меня балуют. Любимое развлечение двух моих дочек – не дать мне выспаться. Каждый час моего недосыпа для них как маленькая победа. Итак, после театра они потащили меня ужинать в ресторан. И там был Пенник во всем своем великолепии. Вместе с Хилари Кин.

Старший инспектор не удержался и присвистнул.

Сандерс, со своей стороны, засомневался, можно ли на этом свете хоть кому-нибудь доверять. Лицо Г. М. казалось непроницаемым.

– И что с того? – спросил Сандерс, но тут же почувствовал болезненный укол ревности, как будто в него впился дротик. – Почему она не могла с ним поужинать? Знаете, я и сам собирался пообедать с ней сегодня, и она ничего не говорила об этой встрече. Правда, обед в отеле «Коринфянин» мне не по карману.

– Хотите сказать, – проговорил старший инспектор, – что юная леди – сообщница Пенника…

Усталым взмахом руки Г. М. немного успокоил его пыл.

– Ох, Мастерс, сынок! Нет у Пенника сообщников. Пенник – одинокий волк. Но неужели вы не видите, к чему я веду? Она была вся такая разрумянившаяся, в открытом платье, прямо как мои девочки. Но выглядела, Мастерс, сильно испуганной, просто едва живой от страха. И краем глаза все время наблюдала за Пенником, даже когда он просто подзывал жестом официанта. – Он сделал паузу. – Что до Пенника, то Пенника явно кое-что не устраивало. Ресторан роскошный, все в позолоте и красном бархате. Однако сам зал маленький. И когда там собирается много народу, то человеку вроде Пенника, испытывающему страх перед замкнутым пространством, должно становиться не по себе. И только присутствие Хилари позволяло ему держать себя в руках. Он просто очарован ею, и мне это, честно говоря, не нравится. Вот тут мы и переходим к сути дела. – Он повернулся и взглянул на Сандерса. – Пока я старался не затрагивать твои личные дела, сынок. Это твое увлечение дочерью Джо Кина, наверное, вызвано желанием забыть прежнюю любовь. А может быть, ты в самом деле влюбился в нее. Сейчас это не так важно. Важнее другое – события развиваются таким образом, что ваше с Пенником столкновение становится неизбежным. Это ясно как божий день. Ты не думал об этом?

– Нет.

– Так подумай, сынок, – мрачно сказал Г. М. – Потому что Мастерс как-то говорил мне… День добрый! – Он осекся и нахмурил брови.

Через вращающиеся двери ресторана вошла Хилари Кин собственной персоной в сопровождении Лоуренса Чейза. Они на ходу стряхивали дождевую воду со своих плащей. Хилари опустила зонтик и с опаской посмотрела на улицу. Гроза, казалось затихшая, разразилась с новой силой. Бледные вспышки молний озаряли массивную громаду зданий Уайтхолла, за низким пологом неба прокатился тихий раскат грома, вслед за которым тут же хлынул ливень.

Чейз наклонил голову так, чтобы вода стекла с полей котелка, и взглянул исподлобья.

– Добрый день, добрый день, – сказал он. – Каждый, кто скажет «легок на помине», получит от меня приз за самую банальную фразу дня. Тем не менее у меня такое чувство, что вы сейчас говорили либо о Хилари, либо обо мне. Я прав, как любит спрашивать Пенник?

Хилари также старалась держаться легко и непринужденно. Они с Сандерсом переглянулись и тут же отвели взгляды.

– Вы правы, – сказал Г. М., махнув официанту рукой. – Присаживайтесь. Выпейте с нами кофе. Покурим сигары.

– Я не хочу сигару, – сказала Хилари, снимая шляпку и встряхивая своими густыми каштановыми волосами.

Сандерс подал ей стул.

– И я смогла вырваться только на минутку. В отличие от некоторых, не могу тратить на ланч два с половиной часа. Я как раз возвращалась на Ричмонд-террас и тут встретила этого искусителя. И мне стало очень любопытно.

Чейз бросил на стол свой портсигар и признался:

– Между прочим, мне тоже. До сих пор умираю от любопытства.

– Неужели? – вежливо поинтересовался Мастерс. – По какому поводу?

– Если бы точно знал, – ответил Чейз, – мне было бы не так любопытно. Ну, во-первых, мне интересно, почему вы непременно хотели меня увидеть? Неужели еще что-нибудь произошло? Помимо того, что нам уже известно. Боже, бедная старушка Мина! – Края его век порозовели. Он подвинул стул поближе к столу. – Просто в голове не укладывается. Даже не верится, что какой-то человек, зверь или как там его, способен заварить такую кашу. Вы только посмотрите на все эти киоски – о чем пишут в газетах, которые там продают! Эти газеты читают повсюду, за каждым столиком! – Чейз быстро огляделся по сторонам. – Скажите, кому-нибудь известно, что мы имеем к случившемуся в некотором роде отношение?

– Сэр, если вы не будете так кричать, то никто ничего не узнает.

Чейз буквально сник на глазах.

– Простите, – прошептал он. – Но я предупреждал Мину, только она меня не слушала. Не думаю, что тот тип обладает сверхъестественными способностями, тем не менее убийства продолжаются. И я должен во всем разобраться. Возможно, вам известно, что Сэм приходился мне дальним родственником?

– Правда? – заинтересованно спросил Мастерс.

– Да, вы не обратили на это внимания в некрологе? Его отца звали Лоуренс Чейз Констебль. Я его троюродный брат, – хмуро сказал Чейз. – Только все равно его денег я не получу.

– Не получите?

– Нет. Разве что сотню фунтов, но их не стоит принимать в расчет. Вопрос в том, кто теперь все унаследует. Я могу доверить вам один секрет?

– Разумеется, сэр.

– По своему завещанию Сэм, – начал объяснять Чейз, открыв портсигар, – оставлял все, чем он владел, Мине. Но Мина умерла, не оставив завещания, поскольку никогда не задумывалась о таких делах. А у Мины нет ни одного живого родственника. Это означает, что все ее имущество и вдобавок весьма значительное имущество Сэма должны отойти Короне. Конечно, все это приведет к большой заварушке, ведь родственники Сэма будут оспаривать такое положение дел. Но только не я! Начнем с того, что меня вместе с замшелым старикашкой Ричем – сэром Джоном Ричем – назначили душеприказчиками Сэма. Во-вторых, из живых родственников у Сэма остались только сестра и два кузена. Если они выиграют дело, то большую часть состояния унаследует сестра, остальное поделят кузены, я ничего не получу, даже если попытаюсь что-то отсудить. Вот так на самом деле обстоят дела. На меня свалили всю грязную работу по управлению имуществом, и если что-то пойдет не так, то отдуваться придется тоже мне. А все из-за этого Пенника, будь он трижды неладен… – Чейз распрямил плечи и, расправив свой элегантный пиджак, с сосредоточенным видом закурил сигарету, очевидно решив не вдаваться в дальнейшие подробности.

– Не повезло вам, сэр, – посочувствовал ему Мастерс.

– Да что уж там. Таковы правила игры. Самое печальное, что бедняги Сэм и Мина умерли.

– Это так, сэр. Но…

– Что «но»?

Старший инспектор вел себя с нарочитой учтивостью, однако было видно, что он втайне припас метафорическую ручную гранату. Он уже осмотрел ее, вынул чеку и теперь ждал удобного случая, чтобы бросить.

Нахмурив брови, Мастерс ответил:

– Ничего, сэр. Но мне кажется, не стоит столь нелестно отзываться о мистере Пеннике в этом обществе.

– В этом обществе?

– Я хотел сказать, в присутствии мисс Кин.

– Послушайте, какое отношение ко всему этому имеет Хилари?

Мастерс изобразил крайнее удивление.

– Но ведь мисс Кин и мистер Пенник – хорошие друзья. Правда, мисс? Не случайно же вы пошли с ним ужинать в модный ресторан на следующий день после смерти миссис Констебль…

Хилари молчала.

Она сидела вплотную к Сандерсу, но даже не повернула к нему головы. Он только видел ее волосы, достаточно длинные и уложенные волной под ушами, и точеную шейку над воротом простого темно-синего платья, но чувствовал, как тяжело она дышит.

Неловкую паузу нарушил официант, который начал расставлять на столе чашки с кофе.

Тогда Хилари подняла голову и обратилась к Г. М.:

– Почему вы так меня не любите, сэр Генри?

– Я? Не люблю вас?

– Да. Разве не так? Это все потому, что вы дружите с сэром Деннисом Блайстоном?

– Моя дорогая девочка, я не знаю, о чем вы говорите. Какое к этому имеет отношение Денни Блайстон?

– Не обращайте внимания, – ответила Хилари, вертя в руке спичечный коробок. – Я видела вас в «Коринфянине» прошлым вечером. Вы смотрели на нас во все глаза. Но делали вид, будто не замечаете, хотя один раз даже проковыляли мимо нашего столика, чтобы получше нас разглядеть. Вероятно, это вы рассказали обо всем старшему инспектору?

Г. М. ответил не сразу. Выглядел он на удивление взволнованным. Он долго и тщательно выбирал сигару из ящика для сигар, который официант по очереди предлагал всем присутствующим, и что-то бормотал себе под нос.

– Так… вы там были?

– Да. О боже, да. Я там была.

– Вы пришли по доброй воле?

– По доброй воле.

– «Коринфянин» – место публичное. В любую минуту туда могла ворваться толпа репортеров с фотоаппаратами…

– Так и случилось. Когда мы собрались уходить.

– И вам это понравилось?

– Нет, совсем не понравилось, – ответила Хилари и положила на стол коробок. – Вы обладаете большой властью над людьми, – продолжала она тихим голосом. – Я хочу сказать, вы можете заставить других думать и чувствовать то же, что думаете и чувствуете вы. Пожалуйста, не делайте скоропалительных выводов. Не пытайтесь прийти к какому-то заключению, не узнав причин того или иного события.

– Я ничего подобного не делаю, – так же тихо возразил Г. М. – Честное слово, лучше бы вы поверили, что рассматривал я вовсе не вас. И мимо вашего столика прошел, чтобы хорошенько разглядеть руки Пенника.

– Руки Пенника? – нахмурилась она.

– Его руки, – подтвердил Г. М. – Я даже не исключаю возможности, что вами двигали куда более благородные намерения, чем могло показаться на первый взгляд.

Хилари откинулась на спинку стула и вздохнула. Сандерс рассмеялся, чтобы немного снять нервное напряжение.

– Может, кто-нибудь расскажет мне, что все это значит? – спросил он. – Мы ведь собрались не для того, чтобы обсуждать вечерние посиделки? И почему мисс Кин не может поужинать с тем, с кем ей хочется?

– Действительно? Почему нет? – холодно спросила Хилари. – Но старшему инспектору почему-то захотелось об этом поговорить…

– Послушайте, мисс…

– В конце концов, – поддержал Хилари Сандерс, – сегодня вечером она обедает со мной, раз уж мы завели об этом речь. Правда?

– Конечно, Джон. Только…

– Так ты пойдешь со мной?

– Да, да, конечно. Но здесь неподходящее место обсуждать все эти темы. Мне нужно возвращаться на работу. Прошу меня извинить.

Хилари допила кофе, встала и накинула на плечи плащ. В первый раз за все это время она повернулась к доктору. Ее движения были энергичны, манеры спокойны, она держалась с большим самообладанием.

– Ну хорошо, – весело сказал Сандерс. – Я зайду за тобой ровно в семь тридцать. Не задерживайся.

– Джон…

– Ты поедешь на такси. Не идти же тебе до Ричмонд-террас пешком.

– Джон, можно с тобой поговорить минуточку? Остальные нас простят, правда?

– Мисс, – сказал старший инспектор Мастерс, глядя на нее с любопытством, – нас это совершенно не касается. С другой стороны, вы уж извините, но, может, очень даже и касается. Готов биться об заклад, я знаю, что вы собираетесь ему сказать. К тому же меня интересует все, абсолютно все, имеющее отношение к этому чертову Пеннику или людям, которые с ним как-то связаны. Так почему вы не можете сегодня пойти пообедать с кем-нибудь другим?

Мастерс вдруг вскочил.

За большим высоким окном, исчерченным дождевыми каплями, появилась фигура человека, идущего сквозь ливень. Он свернул к ресторану, толкнул вращающуюся дверь и вошел внутрь. Сняв мокрую шляпу и плащ, Герман Пенник снисходительным жестом подозвал официанта и улыбнулся присутствующим.

Глава пятнадцатая

Манговое дерево разрасталось.

Именно это дерево Сандерсу напоминал Пенник. Он буквально видел, как новые побеги появлялись из-под его одежды и покрывались цветами.

Хуже всего было то, что им всем приходилось притворяться, будто они собрались здесь на самый обычный ланч, как и еще несколько человек, которые перекусывали в почти опустевшем теперь ресторане. Дым и чад, висевшие в воздухе и покрывавшие тонкой пленкой зеркала и стены, стали понемногу рассеиваться. Официанты стряхивали со скатертей засохшие крошки. В такой сонной атмосфере невозможно было повысить голос, чтобы не привлечь к себе внимания, поэтому приходилось вести себя спокойно и сдержанно, несмотря ни на что.

Пенник заговорил первым. Разумеется, ни его внешний облик, ни отдельные черты лица ничуть не изменились – это была лишь оптическая иллюзия. Однако появилось новое выражение, как будто у него возник еще один повод для радости, и Сандерс не мог понять, какой именно.

– Сэр Генри Мерривейл? – спросил Пенник, уставившись своими светлыми глазами на Г. М.

– Совершенно верно. Присоединитесь к нам?

– Благодарю вас.

Он отдал плащ и шляпу официанту. В это мгновение на лице официанта особенно ярко отразилось эмоциональное состояние всех, кто собрался за столом. По его взгляду было видно, что он узнал Пенника. Забрав вещи, официант развернулся и быстро ушел.

– Мне нужно идти, – заявила Хилари. – Правда нужно. Джон, можно тебя на пару слов?

– Мисс Кин, прошу вас, сядьте, – попросил Пенник. Он говорил спокойно и вежливо, но Сандерс почувствовал, что Пенник с трудом сдерживал радостную дрожь в своем плотном теле. Удивительно, как ему удавалось производить впечатление куда более нескладного, неуклюжего и недалекого человека, чем он был на самом деле. – Нет, нет, не уходите. Даже если опоздаете на работу, все можно уладить.

– Если бы это и правда было возможно!

– Конечно! Жаль, что не все проблемы можно решить так же легко! – сказал Пенник. – Будь я королем, вы бы носили платья из солнца и луны!

– Это было бы очень мило, – произнесла Хилари, садясь.

– Как поживаете, мистер Мастерс? – поинтересовался Пенник у старшего инспектора, который наблюдал за ним с опаской, словно за котом, который обязательно должен был что-нибудь свалить. – И вы, мистер Чейз?

– Прошу прощения. Мне пора. Извините, – проговорил Чейз.

Он встал и вышел из ресторана, держась очень скованно. Свой плащ он накинул на плечи и даже не потрудился надеть его. Все видели, как, выйдя из ресторана, Чейз остановился и стал оглядываться по сторонам, словно не зная, куда именно ему нужно идти. Он был без шляпы, и дождь тут же намочил его уже начавшую лысеть голову. Затем Чейз столкнулся с кучкой праздношатающихся, которые столпились под козырьком у входа и заглядывали в ресторан.

Без сомнения, назревало нечто очень серьезное…

– Я сожалею, – продолжал Пенник, снова сосредоточивая свое внимание на Г. М., – я искренне сожалею, что не смог встретиться с вами в «Черном лебеде». Мне очень хотелось с вами познакомиться. Но вы же понимаете, что в тот момент вы отвлекли бы меня от чего-то очень важного?

Г. М. закурил сигару.

– Не нужно извиняться, сынок. Кстати, что привело вас сюда?

– Если честно, то я шел за мисс Кин.

– Так это были вы… – сказала Хилари.

– Ехал за вами на такси? Да, моя куколка, к несчастью, это был я. Мне нравится на вас смотреть. Честное слово, мне очень нравится смотреть на вас, если вы понимаете, что я имею в виду. Вы так вдохновляете! Благодаря вам я чувствую, что даже скромный парень вроде меня способен на великие свершения.

Лицо Хилари вспыхнуло, но она не решилась что-либо ему ответить. Пенник развел руками:

– Когда я увидел, что все наши… э-э… протагонисты собрались здесь, я просто не смог не присоединиться. К тому же мне очень хотелось увидеться со старшим инспектором Мастерсом.

Мастерс распрямил спину и замер.

– Я хотел задать ему один вопрос, – объяснил Пенник.

– Если здесь кто-то и может задавать вопросы, – прервал его Мастерс, – то, с вашего позволения, это буду я. А у меня есть к вам вопросы, мистер Пенник. Что вы делаете в Лондоне? И где вы сейчас проживаете? Это на случай, если нам понадобится с вами связаться. В последний раз вы останавливались в отеле «Черный лебедь». А теперь?

Пенник улыбнулся:

– Нет, там я не живу. У меня есть квартира в Блумсбери – очень скромная, но меня вполне устраивает. Я напишу вам адрес. А у вас, мистер Мастерс, я хотел спросить следующее. Вы не станете возражать, если я покину страну?

Кажется, Мастерс легче перенес бы удар в солнечное сплетение, чем такой вопрос.

– Покинете страну? – охнул он. – Да, сэр, возражения будут, и еще какие. Если вы рассчитывали поднять весь этот шум, а потом тихонько улизнуть, то совсем скоро убедитесь, что ничего у вас из этого не выйдет.

Пенник снова улыбнулся. И хотя все это время он не сводил влюбленного взгляда своих маленьких светлых глазок с Хилари, слова инспектора не ускользнули от его внимания.

– Не переживайте, мистер Мастерс, у меня нет намерений вас покинуть. Я лишь хотел на несколько часов посетить Францию. Меня удостоили большой чести, пригласили участвовать в радиопередаче…

– А, да, да, – со злобной усмешкой сказал Мастерс. – Помню. Ее спонсирует производитель сыров, верно?

Пенник громко рассмеялся. Выглядел он при этом странно, как будто его лицо не привыкло к смеху, и теперь, от этого нового действия, на нем возникли странные морщинки. Судя по всему, Пенник испытывал искреннюю симпатию к старшему инспектору. Он вообще ни на кого не держал зла.

– Нет. Разве вы не слышали? Меня официально пригласили выступить на французской государственной радиостанции завтра вечером. Я буду сначала говорить по-французски, потом – по-английски. Если вам интересно, то передача начнется в девять сорок пять и закончится в десять пятнадцать. – Он раздраженно нахмурил лоб, но глаза по-прежнему весело блестели. – Знаете, дружище, боюсь, что французы неправильно истолковали мое заявление. Все эти безумные слухи о машинах-убийцах и прочий пустой треп. – Он покачал головой. – Знаете, джентльмены, они только вводят себя в заблуждение. Продолжают приписывать мне способности, о наличии которых я никогда не говорил. Видит бог, у меня очень скромная теория. Она вызывает такое удивление только потому, что лишь недавно нашла применение в науке. Это нечто совершенно новое. – Пенник вдруг осекся, но Сандерс не понял, по какой причине. – Я не хочу, чтобы все эти слухи сбили людей с толку и привели к разочарованию. В то же самое время, когда они услышат, что я им скажу, не думаю, что они будут обмануты в своих ожиданиях. Как и мои друзья в Англии. Клянусь Богом, джентльмены, миллионы людей, которые это услышат, не будут разочарованы!

Все внимательно смотрели на него.

– Минуточку, сынок, – сказал Г. М., положив сигару на край своей тарелки. – Вы собираетесь объявить об очередном убийстве?

– Да, – ответил Пенник.

И снова прошло около минуты, прежде чем кто-то решился нарушить тишину. Затем, предвидя возможные возражения, Пенник подробно все объяснил:

– Джентльмены, не стоит говорить, что до сих пор я выставлял себя не в самом выгодном свете. Я и сам это признаю. Меня не назовешь великим стратегом. Я обычный человек и склонен к импульсивным поступкам. Я намеренно убил мистера Констебля, поскольку был твердо уверен, что поступаю правильно. Но смерть миссис Констебль… Что ж, почему бы нет? Почему нет? Если я действовал, повинуясь ярости, то почему бы нет?

Мастерс обратился к нему совершенно равнодушно:

– Значит, вы сделали это после того, как я сказал, что вы не способны даже муху прихлопнуть мухобойкой?

– Я принял ее вызов. И она умерла. Но послушайте меня еще немного! – Он постучал по столу толстым коротким указательным пальцем. – Я не собираюсь злоупотреблять силой, которая кажется мне такой простой, а вам – такой загадочной. Я говорил, что ее нужно использовать в благих целях, и действительно так считаю. Но я не собираюсь отказываться от возможностей вроде этой. Только подумайте, что все это может значить. Я получу шанс, который выпадал лишь очень немногим людям в мировой истории. Мне предстоит объяснить неразумным детям то, чего они совершенно не понимают. И я должен предоставить доказательства, которые поймет даже младенец. Так вот, когда завтра вечером я буду выступать, одни лишь разговоры их не удовлетворят. Мне придется взять в руки человеческую жизнь, словно стеклянный шар, и разбить об пол, чтобы они сами могли убедиться в моей правоте. Я скажу им, кто должен умереть, когда и при каких обстоятельствах. И, увидев, как трещат кости и останавливается сердце, возможно, они осознают смысл моих слов. – Пенник перевел дух. Он немного успокоился и теперь просто улыбался с какой-то сдержанной и зловещей веселостью. – Слишком много болтовни, слишком много, – добавил он и быстро потер руки. – Как сказал Антоний Клеопатре – помните, мисс Кин? – я здесь не ради разговоров. Но знаете, мистер Мастерс, вы уж извините, но есть в вашем лице нечто такое, что еще больше повышает мою самооценку. Как бы то ни было, вот такие у меня планы. И я в самом деле не представляю, как вы можете меня остановить.

– Спокойно, Мастерс! – резко сказал Г. М. – Сядьте.

– Но…

– Я сказал, сядьте, сынок.

Стул заскрипел. Все это время Г. М. продолжал спокойно и неторопливо курить сигару и стряхивал пепел почти после каждой затяжки. Доктор Сандерс не сводил с Пенника глаз. А когда тот в начале своей речи слегка наклонился к Хилари, он в первый раз обратил внимание, какие у него толстые губы.

– Если этот джентльмен, – начал старший инспектор, – считает, будто сможет поехать во Францию, чтобы пустить там всем пыль в глаза, и если он думает, что я не смогу его остановить, то, клянусь Богом…

– Вы можете немного помолчать? – перебил его Г. М., а затем повернулся к Пеннику. – Ну… что ж. Если хотите поехать и устроить там переполох, это ваше дело. Завтра вы вряд ли здесь кому-нибудь понадобитесь. Разумеется, завтра днем будет проводиться судебное дознание, но в ваших показаниях нет необходимости.

Пенник тут же проявил живую заинтересованность:

– Судебное дознание. Какое еще дознание?

– По поводу первой жертвы, Сэма Констебля.

– Боюсь, я вас не понимаю, сэр. Но ведь судебное дознание по делу мистера Констебля уже проводилось. Правда, потом его отложили на неопределенный срок.

– Совершенно верно, сынок. Но по закону рано или поздно его необходимо провести, что и произойдет завтра.

Пенник расправил плечи:

– Все равно не понимаю.

– Видите ли, – сказал Г. М. и яростно потер ладонями лоб, – человек умер, так? Полиция считает, что дело тут, возможно, нечисто. – (Пенник при этих словах улыбнулся.) – Поэтому они попросили перенести судебное дознание, чтобы подготовить больше материала. Но если улик для предъявления кому-либо обвинений по-прежнему недостаточно, то, согласно закону, коронер все равно должен провести дознание. Чтобы официально установить причину смерти вместе с присяжными.

– Но они все равно не смогут установить причину смерти?

– Нет, не смогут.

– Для чего же тогда нужно это дознание?

Огромным усилием воли Г. М. сдержался, чтобы не сорваться.

– Не знаю, – ответил он. – Такой вот закон. Не я, в конце концов, его придумал. Будьте снисходительны к нашему невежеству; не забывайте, что не каждый день коронер проводит дознание по делу жертвы телепатического удара по темечку. И постарайтесь понять это, пока окончательно не довели меня до ручки своими расспросами. Это просто формальность – вопрос о причине смерти так и останется открытым. Они просто не смогут ее установить. Так что, если хотите, можете ехать хоть в Париж, хоть в Тимбукту. Вы все равно не являетесь свидетелем.

– Я знаю, – с гордостью сказал Пенник, – что я не свидетель. Но я убийца и поэтому испытываю некоторый интерес к расследованию. Когда будет проходить дознание?

– Завтра в три часа дня.

– Где?

– В Гроувтопе. Слушайте, вы же не собираетесь приезжать туда?

Пенник выпучил глаза и ответил:

– Сэр, простите меня за мой нездоровый интерес к публичным зрелищам, но если вы считаете, что я решу воздержаться от присутствия там, то меня плохо знаете. Может, я и всего лишь убийца, но мне любопытно будет услышать, что обо мне говорят. – Он задумался. – В три часа. Да, я смогу приехать. Если хотите знать, то в моем распоряжении находится самолет компании «Эйр Франс». У меня будет достаточно времени, чтобы съездить на дознание, а затем вечером прилететь в Париж. В случае необходимости я даже могу дать показания. Вдруг они помогут коронеру выйти из этого затруднительного положения.

Старший инспектор Мастерс смерил его пристальным взглядом:

– А вы, кхм, а вы, случаем, не боитесь, что вас линчует толпа, сэр?

Пенник рассмеялся:

– Нет. Вы плохо знаете деревенских жителей, друг мой. Они могут о многом говорить между собой, но врожденный страх ввязаться в какую-нибудь историю заставляет их вести себя на людях тихо. Даже если вы скажете им, кто я такой, в худшем случае они меня просто проигнорируют, но с этим уж я как-нибудь смирюсь.

– Значит, вы собираетесь явиться туда при всем параде?

– Да.

– Вы действительно хотите поехать в Париж и… и…

– Убить кого-нибудь еще? Да, именно. Конечно, из самых лучших побуждений. Скажите, вы меня по-прежнему считаете мошенником?

Мастерс вцепился в край стола:

– Почему бы вам самому мне об этом не сказать, мистер Пенник? Вы же вроде умеете читать мысли. Или притворяетесь, что умеете. Так скажите!

– С удовольствием. Вы считаете, что я совершил эти убийства, но прибегнул к какому-то обычному физическому методу устранения, который вы пока что просто не установили. Я прав? О, по вашему лицу вижу, что прав. Что ж, поскольку этот «обычный физический метод» должен быть чем-то куда более интересным, нежели мои скромные попытки объяснить случившееся, я не стану вам возражать.

– Вы пока не выбрали следующую жертву?

– Ею будете не вы, старший инспектор. В глубине души вы не такой уж и плохой человек, а в чем-то даже полезны. Нет, в…

Хилари вдруг заговорила тихим спокойным голосом:

– Простите, но я больше не могу это выносить. Мне нужно вернуться в офис, и все!

– Моя дорогая, любой ваш каприз должен быть исполнен. Только это не каприз, а полнейшая чепуха, – решительно возразил ей Пенник. – Вы ведь слышали, что я сказал? Все можно уладить.

– Ой, какой смысл об этом говорить? Я ничего не хочу улаживать. Я хочу отсюда уйти. Подвиньте ваш стул…

– Извините, – сказал Пенник, и его лицо помрачнело, – что я так внезапно раскрыл все свои планы. Но, увидев выражение лиц этих джентльменов, я просто не смог удержаться, вот и поторопился. Прошу вас, сжальтесь и выслушайте меня! Я не хочу, чтобы вы возвращались на работу. На самом деле я надеялся, что смогу убедить вас поехать со мной в Париж.

Впервые с момента появления Пенника доктор Сандерс вмешался в разговор:

– Уберите руку с ее плеча.

В это мгновение все в ресторане как будто замерло. В буквальном смысле слова. Сандерс, сам того не осознавая, повысил голос, хотя все это время они разговаривали очень тихо и спокойно. При этом он даже не кричал, но все равно его реплику можно было сравнить с камнем, брошенным в окно. Официанты застыли на месте, не смея пошевелиться.

– Прошу прощения?

– Я сказал, уберите руку с ее плеча, – повторил Сандрес.

Теперь их голоса звучали громче и четче. Пенник развернул свой стул.

– А, мой друг доктор, – спохватился он. – Я вас не заметил. Как поживаете, сэр? Вы сидели совсем тихо, наверное, о чем-то глубоко задумались, а я оказался таким невежливым, что даже не обратил на вас внимания.

– Интересно, сможете ли вы угадать, о чем я думал?

Пенник устало махнул рукой:

– Сэр, мы это уже проходили. У меня прежде не раз появлялись опасения, что между нами может возникнуть конфликт. А в воскресенье утром в отеле «Черный лебедь» я в этом уже почти не сомневался. И все же позвольте предложить вам перемирие. Сейчас меня не стоит беспокоить этими салонными играми. В данный момент они не имеют никакого значения. Это была лишь легкая hors d’oeuvre[52], чтобы привлечь всеобщее внимание…

– Ну надо же.

– Могу я спросить, почему вы так сказали?

– Потому что именно так я и подумал, – ответил Сандерс.

За большим зеркальным окном перед ними все стало белым от молнии, яркий свет подчеркнул все до малейшей детали: от изгиба губ в улыбке до узора на ложке. Но Пенник сидел спиной к окну, и Сандерс не видел его лица. Он пожалел, что не имел такой возможности, поскольку ему казалось, что его выражение изменилось так же сильно, как освещение за окном. Затем по небу прокатились удары грома и стихли за шумом дождя.

– Все равно не понимаю, – едва слышно произнес Пенник.

– Но вы же умеете читать мысли. В воскресенье вечером Ларри Чейз рассказал Мастерсу, что вы выведываете сведения обо всех. На этом и строятся все ваши фокусы с чтением подсознания. Если человека что-то очень тревожит, вы просто говорите: «Вы скрываете это в своем подсознании». И тут даже нечего возразить, не так ли? Но на самом деле вам только и нужно, что собрать сведения. Остальное можно дополнить с помощью дедуктивного метода и еще одного приема, о котором я прочитал позавчера вечером в какой-то книге. Он называется «анализ и интерпретация непроизвольных движений»…

Хилари Кин встала за спиной Пенника и начала подавать Сандерсу отчаянные сигналы. Но Сандерс не обращал на них внимания:

– Так что если вы действительно убили тех двух человек…

– Если я их убил? – повторил Пенник. – Насколько я помню, вы уже говорили нечто подобное. И я вынужден задать вам тот же самый вопрос и высказать то же самое предупреждение, не пренебречь которым у вас тогда хватило благоразумия. Вы бросаете мне вызов?

Сандерс отодвинул свою кофейную чашку на край стола.

– Да, – произнес он.

Глава шестнадцатая

Казалось, что дождь будет идти вечно. Когда в пять двадцать вечера от станции Чаринг-Кросс, выпуская облака пара, словно чайник, отошел поезд, за окном висела непроглядная мгла. Пассажиров в поезде почти не было, и купе первого класса оказалось в их полном распоряжении. Не прошло и пяти минут, как Г. М. не выдержал и сказал:

– Ради всего святого! Неужели эта гусеница не может ползти чуть быстрее?

– Хотите, я пойду поговорю с машинистом? – предложил Мастерс не без доли сарказма в голосе. – Дам ему полкроны или около того. Сэр, к чему такая спешка? Вас ждали в Форвейзе еще вчера, когда вы обещали приехать, но не сделали этого. Почему они сейчас не могут подождать?

Г. М. ничего не ответил, только посмотрел сквозь очки и уперся кулаками в бедра, а затем бросил недовольный взгляд на сидящего доктора Джона Сандерса.

– Молодой осел! – проворчал он.

Мастерса его слова развеселили.

– Доктор, как вы себя чувствуете? – шутливо спросил он. – Никаких внезапных приступов учащенного сердцебиения? Холодного пота и тому подобного? Боже мой, скрывать не стану, вы здорово приободрили меня! Щелкнули его по носу в тот момент, когда он этого совершенно не ожидал.

– Мастерс, вас это забавляет? – спросил Г. М. – Помолчали бы лучше! Послушай меня, сынок. Зачем ты это сделал?

Сандерс встал и ответил:

– Да кем себя этот Пенник возомнил? Кем-то вроде Бога, который может явиться и сказать, кто сегодня умрет, а кто пойдет с ним обедать? Его телесила – полная чушь, и вы знаете об этом не хуже моего. Ну так дадим ему возможность, пусть попробует, и посмотрим, что из этого выйдет.

– Хм, – проворчал Г. М., почесав подбородок. – Но ты ведь испугался?

– Да, в какой-то степени. Совсем немного, – честно признался Сандерс.

– Тогда почему же ты это сделал?

«Почему бы не признаться во всем честно?» – подумал Сандерс. Почему не признаться, что все это из-за голубых глаз Хилари, из-за ее смеха, да, все из-за той самой Хилари, чей облик так ясно стоял теперь перед его глазами? Когда речь заходила о Хилари, они с Пенником начинали вести себя как два пса на собачьей свадьбе. Не лучшее сравнение, неприятно даже думать о таком применительно к Хилари, но зато, если уж говорить начистоту, очень точное. И Пенника никак нельзя назвать галантным рыцарем. Он убил бы его, если бы появилась такая возможность, в этом тоже не оставалось никаких сомнений. Доктор вспомнил, как Пенник попросил у официанта свою шляпу и плащ и тихонько вышел из ресторана под дождь. А учитывая прошлое поведение Пенника, это само по себе было очень опасным сигналом.

Сандерс поднял голову и спросил:

– У вас нет ни малейшего представления о том, почему я это сделал?

– У меня? – спросил Г. М. – Ну конечно. Вы сомневаетесь в моей проницательности, если в ней в данном случае вообще есть какая-то необходимость. Но я не могу помешать людям совершать сумасбродные поступки даже после того, как настоятельно предупреждал их не делать этого. Пенник ожидал твоей реакции. Неужели ты этого не заметил? Но нет. Далее последовал вызов на поединок, надеюсь, теперь ты собой гордишься. И это несмотря на все знаки и предупреждения, которые за последние пять дней ты получил в избытке…

– Но…

– …однако намека ты так и не понял. Как думаешь, почему та девушка, дочь Джо Кина, встречается с Пенником и с такой добросовестностью тешит его тщеславие? Да чтобы не допустить того, что случилось сегодня днем, вот почему! Чтобы помешать Пеннику напасть на вас.

Внизу под ними гремели и стучали колеса.

– Вы это серьезно? – тут же спросил Сандерс.

– Ох, сынок, еще как серьезно. Еще как. Я в этом уверен. Ты ведь понимаешь, что Пенник хочет убрать тебя с дороги? И ему нужно только законное основание, чтобы выпустить когти. Но в этом и заключается проблема. Пенник по-своему весьма честный человек.

Старший инспектор Мастерс презрительно фыркнул.

Г. М. повернулся в его сторону:

– Так и есть, Мастерс. Еще один подобный пренебрежительный жест, и будете заниматься этим делом сами, без меня.

– Успокойтесь, сэр Генри. Я ничего такого не имел в виду…

– У Пенника есть совесть. Признаюсь, временами он производит очень неприятное впечатление. Я также подозреваю, что у него не все в порядке с головой, и если ему не окажут помощь, то он может в конце концов свихнуться окончательно. Но он честный и совестливый и переживает из-за всей этой истории с Сандерсом. Маленький дьявол говорит ему: «Да». Совесть возражает: «Нет». Маленький дьявол продолжает убеждать: «Давай покончи с ним». Совесть говорит: «Нет, если ты это сделаешь, то из ревности, просто потому, что кто-то еще посмел приблизиться к ней. И это докажет, что ты никакой не сверхчеловек». Маленький дьявол говорит: «Ты совершишь это в интересах науки». Совесть возражает: «Да какая там наука!» Но теперь ты сам дал ему оправдание, и совести больше нечего возразить. Он сделает тебя своей следующей жертвой, если сможет.

Мастерса это встревожило еще сильнее.

– Постойте, сэр! Вы правда думаете, что он сможет это сделать?

– Если сможет, – упрямо повторил Г. М. – Нет, я не готов так далеко зайти. Я даже утешу вас и скажу, что, на мой взгляд, Сандерсу ничего не угрожает…

– Да, сэр, это все, конечно, замечательно, – сказал старший инспектор. – Но по поводу миссис Констебль вы утверждали то же самое, а она теперь мертва, как Тутанхамон.

– Да вы просто два сапога пара, оба умеете утешить! – справедливо возмутился Сандерс. – Два, черт возьми, старикашки, упивающиеся чужим горем. Вы уж простите, что я так прямолинейно. Будете заказывать мне саван для гроба прямо сейчас или дождетесь нашего возвращения в город?

– Сынок, не надо так переживать, – постарался успокоить его Г. М. – С тобой все будет хорошо, если ты…

– Знаю. Если я буду доверять старику. Хорошо, считайте, что мое доверие вы уже получили. – Сандерс погрузился в мрачные размышления. – Как бы то ни было, но до этого момента я всегда считал, что живу в строго упорядоченном, заурядном мире, где мало что происходит. Я немного завидовал Марсии, скрывать не стану, я вообще завидую людям, которые могут просто так взять и поплыть в Японию. И по большому счету в моей жизни за последнее время ничего не изменилось. Я все так же ем и сплю. Обои в моей комнате все те же, и я не стал зарабатывать больше денег. Но я все равно чувствую, что оказался вдруг в совершенно новом мире, где может произойти все что угодно.

– Мы все будем чувствовать нечто подобное, – угрюмо заключил старший инспектор, – если позволим продолжиться этому безумию с телесилой. Подумать только, телесила! Вы слышали, о чем говорили на станции? И та женщина, она еще высунула голову из окна вагона? А видели заголовки газет в киоске? Жаль, не купили вечернюю прессу. Может, еще успеем приобрести что-нибудь на следующей станции.

Поезд покорно остановился, плавно скользнув к перрону и замерев на месте, как балерина. Мастерс исчез за серой пеленой дождя и вернулся со стопкой газет.

– Хм, – протянул Г. М.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги, затем поезд снова тронулся.

– Это все равно что пытаться взгромоздить Вавилонскую башню поверх Пизанской, – проворчал Г. М. – Среди ученых мужей возникли разногласия. Профессор Хаксдейн в недавнем интервью ограничился только одним словом: «Белиберда!» Представляю, как взбеленится Пенник, когда это услышит. Профессор Триплетс, со своей стороны, признал, что теоретически подобное оружие вполне может существовать и сама по себе эта идея не нова. Это разозлит Пенника еще больше. Да, неплохо, – проворчал Г. М., глядя на Сандерса. – Если бы только ты не вмешался! И помалкивал в его присутствии!

Доктор Сандерс откинулся на спинку кресла:

– У меня только один вопрос. Скажите, почему меня выставляют главным виновником? Почему все на меня так взъелись? Я предложил разоблачить блеф Пенника единственным возможным способом. И вместо того чтобы поблагодарить меня за это, вы ведете себя так, словно я сорвал вам какие-то планы.

– Так и есть, сынок.

– Каким образом?

– Все из-за твоего ужасного упрямства, – устало ответил Г. М. – Я действовал тонко, все тщательно спланировал. Оставалось только взять и поймать Пенника! – Он щелкнул пальцами. – По крайней мере, шансы были примерно сорок против шестидесяти, очень хорошие шансы. Но из-за тебя они теперь где-то десять против девяноста. Черт бы их побрал! Вот поэтому нам нужно как можно скорее приехать в Форвейз. У меня есть еще две возможности…

– Поймать Пенника? – спросил Мастерс.

– Совершенно верно.

– И когда мы это сделаем?

– Если повезет, то завтра.

Мастерс бросил на него пристальный взгляд:

– Что ж, с этим лучше не затягивать. Я, конечно, не верю во всю эту чушь. И все же вдруг Пенник решит разделаться с доктором раньше времени?

– Нет, – серьезно ответил Г. М., качая головой. – У нас в запасе двадцать четыре часа. Пенник не станет ничего предпринимать, пока не выступит в Париже завтра вечером.

– Ха, ха, ха! – расхохотался Сандерс.

– Ты можешь помолчать? – сурово приказал ему Г. М. – Тебя это не касается. Как я уже сказал вам, Мастерс, он не станет сбрасывать свою бомбу, пока не будет полностью к этому готов. Так что пока нам ничего не угрожает.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, сэр. Но скажу прямо. У меня возникают подозрения, не сошли ли вы с ума. Вы ведь не позволите ему произнести эту речь? Вы просто не можете так поступить. Мне на ум сразу приходит с полдюжины способов его остановить. Довольно простых способов.

– Еще чего! Зачем его останавливать?

Мастерс на мгновение замолчал.

– И вот еще, – продолжил он после небольшой паузы с хмурым от подозрений лицом, сжимая в руках газету. – Вы видели это? «Ивнинг плэнет»?

Г. М. с немного виноватым видом ответил, что не видел, и спросил, о чем идет речь.

– Сейчас расскажу вам о чем, – ответил Мастерс. – Там напечатали две мои фотографии. Под одной написано: «Старший инспектор Мастерс собственной персоной». Под другой: «Старший инспектор Мастерс изображает из себя ист-эндского громилу». Так вот, на фотографии, где я представлен «собственной персоной», я гораздо больше похож на опасного мордоворота, чем там, где изображаю «ист-эндского громилу». Но суть не в этом. Я, как бы вы сказали, посидел, подумал и попытался вспомнить, у кого могла быть фотография, на которой я переодевался громилой из Ист-Энда. Скажите, это вы отдали фотографию газетчикам?

– Тише, тише.

– Так это были вы?

– Не кипятитесь, Мастерс.

– Я постараюсь. У меня также есть подозрение, что вы написали письмо, которое опубликовали в колонке «Письма читателей» в «Дейли уайелес». Нет, я не утверждаю, что вы сошли с ума, сэр. Я этого не говорю. Но когда вас запихнут в палату лордов, я надеюсь оказаться в первых рядах зрителей, чтобы не пропустить это зрелище. Вот и все. И почему мы сейчас едем в Суррей? Что вы рассчитываете там найти?

Г. М. продолжал упорно стоять на своем.

– Во-первых, – начал он, – я должен найти альбом с газетными вырезками, принадлежавший миссис Констебль.

– Неужели? Вот как? После всего, что я вам рассказал, вы считаете, что он находится в доме?

– Да.

– И где, по-вашему, его стоит искать?

– В том-то и дело, что я не знаю.

Мастерс прекратил расспросы. Запотевшее окно озарилось вспышкой молнии, гром, похожий на грохот обрушившейся кирпичной стены, слился со стуком колес. Никто больше не проронил ни слова, пока поезд не прибыл в Камбердин, где их встречал на машине суперинтендант Белчер, которому Мастерс послал телеграмму.

Поездка по открытой местности в грозу, судя по всему, никому не пришлась по душе. Когда они подъехали к Форвейзу, стены поместья стали совсем темными от дождя, земля вокруг превратилась в болото. Дом, как никогда прежде, казался пустым, заброшенным и мертвым. У суперинтенданта Белчера был ключ от входной двери; зайдя внутрь, они услышали, как громко барабанит по крыше дождь.

– И что мы теперь будем… – начал, но не договорил Мастерс после того, как они включили свет.

Г. М. окинул прихожую взглядом:

– Не торопите меня. Дайте подумать. А, точно! Когда вы искали альбом, в оранжерею заглядывали? Хорошо там все осмотрели?

– Можете не сомневаться. Если вы думаете, что альбом спрятан под одним из растений, то это исключено. Мы, разумеется, не выкапывали их с корнем, но почва в ящиках и кадках такая сухая, что мы бы заметили, если бы ее потревожили.

– И все же давайте пройдем туда и еще раз проверим.

Гостиная, столовая, оранжерея. Сандерс хорошо запомнил все эти комнаты после той ночи, когда умерла Мина Констебль. На обеденном столе под мозаичной люстрой все еще лежали осколки стекла в липком застывшем пиве. Сандерс разбил стакан, когда ему показалось, что за ним следит Пенник.

Это зрелище воскресило прошлое не хуже запаха или звука.

Пенник ничего не мог ему сделать. Самое обычное пу́гало. Пеннику сказали, чего он на самом деле стоит. И тем не менее…

Г. М. открыл застекленную дверь в оранжерею и наклонился, внимательно рассматривая ее.

– Если вы ищете отпечатки пальцев, – с кислой улыбкой заметил Мастерс, – то с таким же успехом можно разглядывать кирпичную стену. Никаких отпечатков здесь нет. Да, я помню, доктор утверждал, что Пенник прижимал к стеклу нос и пальцы, мы все проверили. Но он либо потом стер их, либо просто не оставлял.

Доктор не мог не вставить свое слово:

– Значит, вы утверждаете, что у меня были галлюцинации?

– Не забывайте про астральную проекцию, – проворчал Г. М. и подвигал дверь назад-вперед. – Сынок, скажи, ты видел только руки и лицо Пенника?

– Да, именно так.

– Ты слышал, как он убегал.

– Нет, кажется, не слышал. Но я могу поклясться, что он был здесь, и мне это точно не привиделось.

Пенник ничего не мог ему сделать. Однако его образ, огромный, уродливый, словно призрак, захватил весь дом.

Мастерс протиснулся мимо Г. М. и нащупал выключатель. Грозди сияющих фруктов ярко вспыхнули по углам стеклянного потолка; а звон дождевых капель, стучащих по стеклу купола, был таким оглушающим, что приходилось повышать голос, иначе они бы просто не услышали друг друга. Но Сандерс испытал огромное облегчение оттого, что не увидел Пенника в плетеном кресле, которое стояло посреди субтропических растений. Г. М. подошел к неработающему фонтану в центре зеленого лабиринта.

– Ха! – воскликнул он.

– Что?

– Очень важный вопрос, сынок. Когда в воскресенье вечером ты увидел через стеклянную дверь Пенника и прибежал сюда, фонтан работал?

– Нет.

– Ты в этом уверен? – спросил Г. М., наставив на него указательный палец.

– Могу поклясться. Я запомнил, какая здесь была мертвая тишина. И помню, как проходил мимо фонтана. А в чем дело?

– Только, – мягко ответил Г. М., – в этом. Если все так, как ты говоришь, значит перед нами одна из самых важных улик в этом деле.

Мастерс быстро подошел к нему:

– Минуточку! Важная улика? Вы считаете, это как-то доказывает присутствие или отсутствие Пенника здесь той ночью? Или объясняет, как он вообще тут очутился? Что в этом фонтане такого особенного? Самый обычный садовый фонтан, качает по кругу два галлона воды. Я сам думал купить такой же.

– Хотите вы себе купить такой фонтан или нет, это, Мастерс, не важно. И мне плевать, как он работает! Суть не в этом. А теперь давайте посмотрим… – Г. М. окинул взглядом богато обставленную и украшенную позолотой гостиную. – Здесь есть еще двери? Ах да, одна, и она ведет на кухню, верно? Думаю, да. Но черной лестницы здесь нет. Так и запомним, никакой дополнительной лестницы.

Г. М. заглянул на кухню. Мастерс снова последовал за ним:

– Но…

– С одной стороны, – продолжал Г. М., быстро бормоча себе под нос и отмахиваясь от Мастерса, – спальня нашего покойного друга Сэма Констебля расположена прямо над столовой. Я помню, что миссис Констебль говорила мне об этом. Да. А еще я помню, что в его комнате есть балкон с каменной лестницей до земли. Мастерс, если вы не прекратите ходить за мной по пятам, я вас убью. Значит, из столовой можно незаметно подняться в ту спальню по лестнице и спуститься обратно. Если мы…

– Боже! – невольно воскликнул старший инспектор.

От неожиданности все подпрыгнули на месте, но причиной стала вовсе не яркая вспышка молнии, хотя она озарила зловещим ярким светом оранжерею и их бледные лица, так что на мгновение там стало светло как днем. Все дело было в оглушительном раскате грома, который начался с протяжного грохочущего звука, похожего на треск стекла на крыше, а затем разорвался оглушительной канонадой прямо над их головами. Купол задрожал, одна из маленьких стеклянных панелей действительно упала и разбилась, а сквозь образовавшееся отверстие в оранжерею хлынул дождь. Все произошло в считаные доли секунды. А их лица показались такими белыми в свете молнии, потому что в эту секунду весь остальной свет в доме погас.

– Этого еще не хватало! – раздался из темноты голос Г. М.

– Ничего страшного, – успокоил его голос суперинтенданта Белчера. – У меня есть электрический фонарик. Как думаете, что произошло? Оборвало провода или выбило предохранители?

Мастерс не разделял его оптимизма. После удара молнии стены все еще дрожали, а тьма стала просто кромешный. Он ответил громко, чтобы перекричать дождь:

– Я думаю, провода. В этом месте столько электроприборов, что наверняка установлены отдельные предохранители на каждые две-три комнаты, и невозможно разом отключить весь дом, если только…

– Распределительный щит, – сказал вдруг Г. М.

– Что, сэр?

– Я говорю, распределительный щит. Мастерс, когда вы обыскивали дом, в распределительный щит заглядывали?

– Нет, а зачем? Я уверен, что его не трогали после смерти миссис Констебль…

– Не думаю, что он как-то связан со смертями. Я полагаю, что, – прозвучал из темноты голос Г. М., – это прекрасное место, где можно спрятать плоскую книгу в восемнадцать дюймов высотой и десять шириной. – После паузы он добавил: – Так где этот щит?

– По правде говоря, он находится в шкафу в комнате миссис Констебль, – ответил Мастерс. – Пойдемте туда.

Луч фонаря суперинтенданта освещал им дорогу. В опустевшей спальне у стены напротив кровати стоял большой платяной шкаф с раздвижными дверями. Внутри над верхней полкой висел выкрашенный черной краской распределительный щит, крышка которого была привинчена двумя небольшими шурупами. Ящик был достаточно крупного размера: около двух футов высотой и в полтора глубиной. Мастерс встал на стул и осторожно отвинтил шурупы. Как только крышка отошла, высокий тонкий альбом в черной с позолотой обложке шлепнул его по лицу и со стуком упал на крышку.

– Так вот где он все это время находился! – прорычал Мастерс.

– Совершенно верно, сынок. Лежал себе тихо и спокойно с тех пор, как Мина Констебль спрятала его здесь в ночь смерти мужа. А еще это прекрасный тайник. Вы видите распределительный щит, и вам даже в голову не придет, что в нем может оказаться что-то, помимо предохранителей. Чудесный тайник. Но крышка прилегала не слишком плотно – места явно оказалось недостаточно. И все же, если захотите спрятать деньги от воров, делайте как миссис Констебль. Это одна из ее самых изобретательных идей.

– Изобретательная идея? – сказал Мастерс и потряс альбомом. – Ну да. Только мы его все равно нашли! – Он потряс его еще энергичнее. – Думаете, здесь то, что нам нужно?

– Да, возможно. Если в нем есть то, на что я надеюсь, Пенник у нас в руках. Положите альбом на стол, давайте заглянем в него.

Дождь по-прежнему стучал в окна, когда Мастерс положил на туалетный столик альбом, подписанный как «Новые методы совершения убийства». Старший инспектор открыл альбом, все встали у него за спиной, суперинтендант светил фонариком.

В определенном смысле это был жутковатый экспонат. Он состоял из аккуратно вырезанных газетных статей, посвященных различным насильственным смертям. Судя по всему, здесь были представлены материалы за последние семь-восемь лет. Некоторые вырезки оказались старыми и пожелтевшими, другие – потрепанными и помятыми, как будто долгое время лежали в тумбочке, пока хозяйка не решила включить их в свою коллекцию, другие, напротив, выглядели совсем свежими. Над некоторыми сверху указывалась дата и название газеты, но в большинстве случаев там стоял только знак вопроса или информация и вовсе отсутствовала. Несколько статей были из популярных журналов, в том числе медицинской тематики. Вырезки шли не по хронологии: статья, датированная 1937 годом, располагалась перед материалом 1935 года, а между ними попалась вырезка из газеты 1932-го. Видно было, что Мина Констебль обладала высоким интеллектом, но отличалась большой неряшливостью.

Г. М. уже успел выразить свое неудовольствие по этому поводу. Однако издал еще более громкий возмущенный стон, когда на последней странице обнаружился только пустой прямоугольный фрагмент листа: статья и надпись над ней оказались неровно вырезаны ножницами.

– Она не оставила нам никаких шансов, – сказал Г. М. – И наверняка сожгла ту вырезку. Мастерс, нам крышка.

– А вы надеялись узнать что-то с помощью этого альбома?

– Я не утверждаю, что он оказался совсем бесполезным. Хм, может, и нет. Но я чувствовал, что смогу доказать собственную правоту самому себе, да и остальным тоже. Если бы в этом альбоме оказалась только одна маленькая штучка, всего только одна…

Он постучал пальцами по альбому, а затем, спотыкаясь и наталкиваясь на мебель, добрался до большого кресла и сел в него. Позади кресла за окном, по которому стекали дождевые капли, слабо сверкнула молния.

Мастерс покачал головой:

– Боюсь, сэр, ничего из этого не выйдет. Если бы остался обрывок хотя бы одной строчки, я подключил бы всю полицию и мог бы поставить десять к одному, что мы нашли бы нужную вырезку. Но у нас нет никаких зацепок. Мы не знаем, в какой газете была напечатана эта статья и даже в какой стране: здесь есть и американские, и французские. Нам неизвестны день, месяц или год. Мы просто не знаем, какую статью искать. Если бы, – голос старшего инспектора стал визгливым от раздражения, – если бы вы подсказали нам, что имеете в виду и что хотите этим доказать!

Г. М. обхватил ладонями голову. В темноте все видели, как он теребит еще сохранившиеся на висках волосы.

– Угу. Конечно. Я понимаю все эти трудности. У Мины Шилдс не было секретаря. Она даже не являлась клиентом какого-либо бюро, продающего газетные вырезки, – я это хорошо проверил. А то, что я хочу доказать, легко и просто объяснить.

– И что же?

– Я хочу доказать, что один и тот же человек может быть и мертвым и живым одновременно.

Учитывая обстановку, в которой они находились, это замечание никому из присутствующих не пришлось по душе. Своим зловещим смехом Г. М. только подлил масла в огонь.

– Хо-хо! Теперь-то вы убедились, что я окончательно спятил? Такой интеллект загублен! Нет, дружище. Я сказал именно то, что хотел сказать. Вы также в упор не видите мотивов этого дела. Вы же не поверили мне, когда я говорил о существовании такого явления, как «окно Иуды», но я показал вам его, верно?

(Весьма справедливое замечание. Теперь я это понимаю. Мотивы убийства, пускай и подробно описанные в этом тексте, на первый взгляд не так очевидны и подразумевают определенные юридические тонкости. Всем, кого интересует решение этой проблемы, я посоветовал бы внимательно вникнуть в суть вещей. Читатель предупрежден. – Дж. С.)

– Может, и так. Но вы точно не покажете мне живой труп, потому что это просто невозможно. По крайней мере, пока я еще не сошел с ума. Знаете, сэр Генри, мне все это надоело. Я и раньше считал, что иногда вы переходите всякие границы, но такого мне еще не приходилось слышать. Так что забирайте-ка ваши астральные проекции, зеленые свечи, садовые фонтаны и живые трупы и просто…

– Ого! Вам страшно?

– Сэр Генри, я могу спросить вас, кого вы сейчас назвали трусом?

– Вас, Мастерс. Вот теперь-то вы по-настоящему испугались! Вы начали бояться этого дома и всего, что в нем находится. Разве я не прав?

– Нет, сэр. Это не так. Я отрицаю…

– Смотрите, как вы подскочили от какого-то удара грома! Скажите честно, разве вам теперь не стыдно?

– Перестаньте! – с нескрываемой тревогой вмешался доктор Сандерс. – Еще немного, и вы заставите его кусать от стыда ковер.

– Послушайте меня. – Г. М. внезапно заговорил таким резким и тихим голосом, что они все замерли. Сандерсу даже показалось, что он видит в темноте, как злорадно блестят его глаза. – Вот, уже лучше. Теперь ответьте, вы хотите поймать убийцу?

– Конечно, я хочу поймать убийцу.

– Славно! Если хотите услышать научные факты, я дам вам пожевать кое-что более полезное, чем ковер. А теперь послушайте, какой у нас будет план атаки. Мы начнем ее завтра. Возможно, потребуется много чего сделать и потратить на это достаточно времени, но у нас есть шанс, и это главное. Начнем на дознании. Пенник думает, что сможет разыграть там свой нечестивый спектакль. Ничего у него не выйдет. Или, по крайней мере, мы его в этом убедим. Придется получить разрешение, но, думаю, я смогу все устроить. Мы сделаем заявление, что…

Часть IV

Утро

Финал

Пресса

«Дейли нон-стоп», 4 мая, среда, 1938 (заголовок на первой полосе)

Пенника не допускают к дознанию по делу его предполагаемой жертвы. Сегодня он испытает телесилу в действии.

«Дейли трампетер»

Зрители не допущены на дознание по делу Констебля. Чехарда в правительстве. Сегодня в Париже – телесила!

«Ньюз рекорд»

Пенник обещает новую жертву – сегодня он ответит на вызов, однако самоназванного убийцу не допустили к дознанию по делу его жертвы.

«Дейли уайелес»

Сэр Генри Мерривейл

Эксклюзивное интервью

Телесила, телесила, телесила

…мы можем сколько угодно посмеиваться над какими-то из заявлений, которые нам так усиленно навязывали в последнее время, но человек думающий не может не принимать во внимание куда более серьезные обстоятельства, возникшие перед нами сегодня. Речь идет об угрозе столь дорогим нам личным свободам. Дознание, проводимое за закрытыми дверями, без допуска широкой общественности – это смелый шаг, безусловно требующий дополнительных объяснений. Правительство всегда поступало разумно и правильно, так позвольте ему установить личность тех, кто принял столь незаурядные меры, и отреагировать на случившееся должным образом, поскольку нельзя возлагать всю ответственность на одного коронера – мистера Фридайса…

…миссис Топэм, хотите посмотреть, что там происходит? Боже ты мой, я ничего не понимаю!

Глава семнадцатая

Ратуша Гроувтопа, где проводилось дознание, представляла собой претенциозный образец пышной и витиеватой викторианской архитектуры, совершенно не соответствовавший масштабам этого маленького городка. Однако в той части ратуши, где проходило дознание, не было ничего помпезного. Длинная комната с низким потолком располагалась на цокольном этаже. Сквозь зарешеченные окна виднелись ноги прохожих на лужайке перед ратушей. Пахло мелом, как в классе. Внутри стоял полумрак и всегда было прохладно, несмотря на ржавые, покрытые асбестом печные трубы под потолком, а стук шагов по каменному полу разносился гулким эхом.

Над столом коронера висела лампа с белым плафоном, напротив стола стоял стул для свидетеля. Присяжные разместились на некоем подобии помоста. Остальную часть этой сумрачной комнаты занимали ряды простых деревянных стульев, в самом первом сидело несколько человек. Атмосфера в помещении казалась холодной и официальной и сильно контрастировала с веселыми криками, доносившимися снаружи. Через окна виднелись многочисленные ноги (и даже лица) людей, собравшихся у ратуши.

– Прошу тишины! – сказал коронер, раскладывая на столе бумаги. – Это просто невыносимо! Сержант!

– Да, сэр?

– Будете любезны, закройте окна. Иначе мы просто не услышим показаний свидетеля.

– Есть, сэр.

– Я не могу это терпеть! Что все эти люди здесь делают? Почему вы их не разогнали?

– Видите ли, сэр, толпа очень большая. Она собралась от перекрестка на Хай-стрит и до главного шоссе. Никогда не видел тут толкучки с тех пор, как во время войны сбили дирижабль над фермой Хайдеггера!

– Сержант, даже если все население Лондона решило почтить нас своим визитом, меня это не волнует. Я строго следую инструкции. Идите и скажите им, пусть уходят. Неужели блюстители порядка совершенно бессильны? Бог мой, это еще что?

– Похоже на аккордеон, сэр.

– Да неужели?

– Да, сэр. Джо Кроули играет «Кто знает Бобби Пила?». Он…

– Мне все равно, пусть хоть сам Рахманинов исполнит здесь свою «Прелюдию». Никто не имеет права играть перед зданием суда! Вы прогоните их?

– Да, сэр.

– Итак, господа присяжные. Мне очень жаль, что нам с вами приходится иметь дело с этим досадным недоразумением. Постарайтесь не обращать на них внимания, и давайте перейдем к допросу последнего свидетеля. Доктор Сандерс!

Сандерс, сидевший на стуле для свидетеля, обернулся. Он подумал, что никогда еще в своей жизни не видел более мрачного места. Из полумрака на него смотрели каменные лица Г. М., Мастерса, суперинтенданта Белчера, доктора Эджа и Лоуренса Чейза, которые участвовали в официальном опознании тела. Все держались очень тихо.

Но Сандерсу показалось, что присяжные сидят как на иголках.

– Итак, доктор! Вы очень ясно и точно сформулировали результаты осмотра, который провели сразу после смерти покойного, а также во время вскрытия. Считаете ли вы свои исследования исчерпывающими?

– Да.

– Значит, как я понимаю, вы согласны с мнением, высказанным доктором Эджем?

– Да, согласен.

– Успокойтесь! Разойдитесь! Разойдитесь!

– Эй, чего толкаешься!

– Немедленно расходитесь! Все!

– Ага! Думает, раз нацепил этот шлем, то может командовать?

– Фу-у! Позор! А ну-ка все вместе, ребята: «Кто знает Бобби Пила, что носит шлем смешной? Кто знает Бобби Пила, который день-деньской…»

– Будьте так добры, кто-нибудь, закройте второе окно! Спасибо, инспектор. Лучше уж задохнуться, чем оглохнуть. Боюсь, что в такой обстановке нужно действовать решительно. Слушаю вас, доктор Сандерс.

Сандерс отвечал машинально, почти не задумываясь. Он целую ночь просидел за книгами, и теперь его мучила тупая головная боль, а шум за окнами не способствовал ее облегчению. К тому же где-то глубоко в сознании засела одна мысль, не дающая ему покоя. Мысль о том, что вчера вечером Хилари так с ним и не встретилась, следовательно первый раунд выиграл Пенник.

– Доктор, вы также сказали нам, что ни один из жизненно важных органов не был поврежден?

– Совершенно верно.

– И невозможно установить, что именно стало причиной смерти мистера Констебля, хотя существует ряд обстоятельств, при которых возможно такое состояние?

– Да.

«Чертов Пенник и все, что с ним связано! – подумал Сандерс. – Я все равно не уснул бы сегодня ночью, даже если бы попытался. От одних только мыслей об этом по коже бегут мурашки. Чего только не нафантазируешь! Сейчас уже три часа дня. Солнце движется к закату. Пенник попытается провести свою игру с девяти сорока пяти до десяти пятнадцати вечера. Остается всего семь часов».

– Скажите, доктор, покойный умер мгновенно?

– Нет. Очень быстро, но не мгновенно. Смерть наступила примерно в течение двух минут.

– Как вы думаете, покойный испытывал боль?

– Очень сильную боль, да.

«Это было так унизительно, я зарезервировал столик в гриль-баре отеля „Коринфянин“, заехал за Хилари в ее крошечную квартирку в Вестминстере, а оказалось, что она уже уехала с Пенником, передав свои извинения через уборщицу. Но оставила записку: „Пожалуйста, доверься мне и ни о чем не спрашивай. Я работаю теперь на Г. М., и у него есть план“. Только вот какой план?»

– Доктор, я прошу вашего внимания.

– Извините.

«Но какой план? И что скрывается за каменным выражением лица Г. М.?»

– Доктор, давайте проясним один момент. Вы не верите, что смерть могла наступить по каким-либо сверхъестественным или паранормальным причинам?

– Абсолютно в это не верю.

– И вы готовы назвать подобные заявления чушью?

– Да, готов.

– И в заключение, подводя итог под всем вышесказанным, вы утверждаете, что ни вы, ни я, ни кто-либо еще не может установить причину смерти?

– Да.

– Спасибо, доктор. На этом все.

Один из присяжных – худощавый рыжий тип с высоким воротником, ерзавший на стуле больше остальных, – вдруг откашлялся и сказал:

– Подождите! Прошу прощения, коронер, мы можем задавать вопросы?

– Да, конечно. Задайте свидетелю ваш вопрос, если считаете, что он относится к делу.

Рыжеволосый наклонился вперед и уперся руками в колени.

– Как насчет телесилы? – поинтересовался он.

Присяжные заволновались и все разом наклонились вперед, словно под действием какой-то невидимой силы. Председатель – крупный мужчина, владевший самой процветающей таверной в Гроувтопе, – с раздражением посмотрел на рыжего, как будто хотел спросить то же самое, но не успел. Однако это не помешало ему повторить вопрос.

– Никогда не слышал об этом, – коротко ответил Сандерс.

– Сэр, вы не читаете газет?

– Я имел в виду, что никогда не слышал о ней как о научном явлении. Если хотите знать мое мнение, то я поддержу профессора Хаксдейна, назвавшего телесилу белибердой.

– Но…

– Джентльмены, – холодно перебил их коронер. – Прошу прощения, что препятствую вашему естественному и достойному одобрения желанию обстоятельно разобраться в этом деле, но я попросил бы вас ограничиться вопросами, имеющими только непосредственное отношение к дознанию. Вы выслушали медицинское свидетельство. Ваше решение должно быть вынесено исключительно на его основании. И я не просто прошу вас поступать подобным образом, джентльмены, боюсь, я вынужден распорядиться сделать так, как вам велено.

Тишину тут же нарушили возбужденные голоса присяжных, которые все это время сдерживались, а теперь заговорили разом.

– Но это же неправильно! – кто-то возмущенно крикнул коронеру.

– Сэр, мой метод проведения дознания вызывает у вас сомнения?

– Врачи, – с отвращением произнес глухой хриплый голос. – Врачи! Вы отняли у меня жену. Когда она умерла, врач сказал…

– Джентльмены, я попросил вас сохранять тишину, и я этого добьюсь! Вы меня поняли?

– Боже мой! Это он!

– Кто?

– Салли, скорее сюда! Садись ко мне на плечи! Он выходит из машины.

– Ничего себе!

– Вы только гляньте! Я узнал его! Эй, старина, не хочешь кокнуть мою женушку?

– А теперь, джентльмены, к сожалению, я должен попросить вас обратить свое внимание на меня, а не на то, что творится за окном. Думаю, мне не стоит объяснять, что происходящее за этими стенами не имеет к нам никакого отношения. Спасибо, доктор Сандерс, у присяжных больше нет к вам вопросов. Они довольны…

– Это убийца, вот кто он такой!

– Фу-у! Позор! Фу-у!

– Я же говорю. Пускай все будет по-честному. Дайте ему шанс.

– Что он сделал? Что он сделал?

– Да он нацист, разве вы не знали?

– Что они говорят? Что там?

– Нацист. И друг Гитлера.

– Точно говорю. Слышал вчера вечером в пабе. Один высокий толстый джентльмен из Лондона, лысый и очень знатный. Так вот, он сказал…

– …улики, и одни только улики, господа присяжные, должны иметь для нас значение. Доктор Сандерс был последним свидетелем на слушаниях. Теперь мне предстоит подытожить все факты и помочь вам вынести вердикт. И к сожалению, вы можете вынести только один вердикт. Но позвольте представить на ваше рассмотрение…

Сандерс на цыпочках прошел мимо остальных участников слушаний, которые неподвижно, словно марионетки, сидели на стульях в первом ряду. Он бросил быстрый взгляд на Г. М. – тот сидел, закрыв глаза и сложив руки на груди, а его большой живот мягко поднимался и опускался, словно Г. М. заснул. Мастерс с сосредоточенным видом не сводил глаз с коронера. Но у доктора Сандерса так разыгрались нервы, что больше всего ему хотелось покурить.

Он открыл скрипучую дверь и вышел в подвальный коридор. Там было маленькое окошко и мусорная корзина. И здесь он неожиданно столкнулся с Германом Пенником, спускавшимся по лестнице.

Закатное солнце светило Пеннику прямо в лицо, поэтому на несколько секунд Сандерс оказался в тени. Он с удивлением обратил внимание на то, каким мечтательным выглядело лицо Пенника, и это была мечта о безграничной власти. Солнечные лучи падали на его толстые веки, отчего глаза выглядели особенно выпуклыми. Он явно собирался в путешествие, надел новую аккуратную шляпу и плащ, а в руке держал чемодан. Однако, увидев дверь в комнату на цокольном этаже, он немного замялся, поскольку не любил тесных замкнутых пространств. Но не успел спуститься с лестницы, как дорогу ему преградил полицейский.

– Да, сэр? Что вам нужно?

– Друг мой, я хотел бы принять участие в дознании по делу мистера Констебля.

– Вы свидетель?

– Нет.

– Пресса и зрители не допускаются на слушания. Поднимайтесь наверх, живо.

– Я собираюсь сделать заявление. Мне говорили, что каждый желающий имеет законное право присутствовать на дознании и давать показания.

– Нет, в данном случае это невозможно. И не я отдавал такой приказ.

– Но вы не понимаете. Я – Герман Пенник. Человек достаточно известный, и я убил…

– В таком случае, – с невозмутимым видом сказал констебль, – ступайте в отделение полиции и сдайтесь правосудию. Мне все равно, кого вы убили, здесь вам делать нечего.

– Вы пытаетесь… – начал Пенник.

Ситуация накалилась до предела. Пенник поднял свою толстую руку и уже собирался ударить констебля по лицу с такой же небрежностью и отвращением, как если бы смахивал попавшуюся ему на пути паутину.

Но через секунду он опустил руку.

Констебль посмотрел на него с любопытством.

– Не знаю, что вы сейчас хотели сделать, дружище, – сказал он, – но, если попробуете еще раз нечто подобное, у вас будут большие неприятности.

Дверь в комнату для судебных допросов снова со скрипом открылась. Г. М., упершись кулаками в бедра, протиснулся в коридор.

– Все в порядке, сынок, – сказал он констеблю. – Впустите его. Коронер уже закончил заседание. А я хочу поговорить с ним.

Пенник спустился с лестницы. Поставил чемодан на пол, снял перчатки и убрал их в карман своего бежевого плаща. На Сандерса он даже не взглянул.

– Значит, дознание закончилось? – спросил он. – Как жаль! Увы, меня задержали. Отсюда я поеду в аэропорт Кройдон, чтобы сэкономить время, поэтому и взял с собой чемодан, и…

– Ваш костюм – просто чудо портновского искусства, – сказал Г. М., разглядывая его. – Я все думал, приедете вы или нет.

– Да. Что ж, сэр Генри, придется мне попытаться проникнуть в ваши мысли, – Пенник заговорил с интонацией дантиста, пытающегося успокоить пациента, – и выяснить, что происходит. Признаюсь, меня заинтриговало решение Министерства внутренних дел сделать это дознание закрытым. В особенности мне любопытно, почему сюда не пустили ваших друзей-газетчиков. Я не увидел ни одного репортера. У меня также есть подозрение, что все это своего рода приманка, вызов, если можно так сказать.

Г. М. покачал головой:

– Нет, сынок. Я не хотел, чтобы вы приезжали. Правда не хотел. Но теперь, когда вы здесь, думаю, вы тоже можете войти и выслушать вердикт.

– Так вы пытаетесь напугать меня? – спросил Пенник и рассмеялся ему в лицо. – Как недостойно с вашей стороны, позвольте заметить. – Он приблизился к Г. М., едва не задев локоть Сандерса, по-прежнему продолжая полностью игнорировать его. – Я советовался с адвокатом и прекрасно знаю, что меня не могут обвинить ни в каком преступлении.

– Да, совершенно верно. Вас нельзя обвинить в каком-либо преступлении. Но вы можете просто войти и выслушать вердикт. Вот и все. Послушайте, Мастерс, – крикнул Г. М. через плечо, за которым тут же появился старший инспектор, – берите-ка его под другую руку. Идем слушать вердикт.

– Могу я спросить, что вы делаете?

– Мы идем слушать вердикт. Фу, вы пользуетесь духами? Или это масло для волос?

– Уберите от меня свои руки!

– Не волнуйтесь. Нам сюда. Сядем в последнем ряду, чтобы нас не было видно.

Шум снаружи, почти не слышный в коридоре, теперь обрушился на них со всех сторон, едва они вошли в комнату для слушаний. В комнате, и без того темной, начали собираться тени от ног за окном.

– Итак, господа присяжные, какой вы вынесли вердикт?

Все присяжные вдруг в едином порыве собрались вместе, словно игроки в регби, а затем рассредоточились единым фронтом. В этот момент около одного из окон блеснула вспышка фотоаппарата, озарив зал ярким светом, высветив лица Пенника и двух его сопровождающих. Председатель присяжных с раскрасневшимся лицом вскочил с места. В руках он держал лист бумаги, который рассматривал с хмурым видом:

– Господин коронер.

– Да-да? Минуточку.

На этот раз полиция за окном перешла в наступление. Ноги за окном бросились в разные стороны. Председатель оглянулся с таким видом, словно его мысли умчались вместе с ними. Затем снова взял себя в руки и насупился.

– Господин коронер, – повторил он, – прежде чем зачитать наш вердикт, могу я задать вопрос?

– Да, да, конечно, если считаете это необходимым. Что вы хотите знать?

– Господин коронер, вы примете любой наш вердикт?

– Конечно.

– Некоторые из нас не совсем уверены, – продолжал председатель. – Законы – штука сложная. Есть ли вероятность, что какой-нибудь судья или апелляционный суд сможет отменить наш вердикт, признав его ни к черту не годным?

– Нет, конечно. И я не вижу причин выражаться здесь подобным образом, господин председатель. Поймите, это не суд как таковой, а дознание, и я должен действовать в соответствии с вашим решением. Но, без сомнения…

Председатель глубоко вздохнул и поднял свою большую руку, прерывая дальнейшие объяснения.

– О, это все, что я хотел знать. – Он взглянул на бумагу, которую держал в другой руке. – Мы, присяжные, – объявил он громовым голосом, – пришли к заключению, что смерть покойного наступила в результате умышленного убийства, совершенного Пенником с помощью телесилы…

Коронер вскочил. Это было незабываемое зрелище. Вердикт так взволновал его, что он забыл о лампе, висевшей над столом, и стукнулся лбом о тонкий белый плафон, раздался звук, похожий на звон колокола. Чтобы лампа перестала раскачиваться, коронер схватился за провод и закричал:

– Господа, прошу вас, одну минуту!

– Я же говорил, что ему не понравится, Тед, – раздался чей-то голос.

– Конечно, я не могу влиять на ваш вердикт. И у меня даже нет такого желания. Вы сами должны оценить факты, не я. Но прежде чем ваш вердикт будет зарегистрирован, я умоляю вас остановиться и подумать. Вы просите меня предать мистера Пенника суду по обвинению в убийстве?

– Да, мистер коронер.

– Но вы понимаете, что такой процесс обернется фарсом? Вы понимаете, что суд не признает его виновным?

Маленький рыжеволосый присяжный вытянул шею.

– Тогда стыд им и позор! – заявил он. – Если убийце позволят разгуливать на свободе, во что мы все превратимся? Нам все равно, что говорят врачи. Это же в газетах, во всех! А раз обо этом пишут газеты, значит тут уже не политика, а настоящая правда. Даже «Дейли уайелес» об этом написала, хотя газета-то консервативная. Там было интервью с одной большой шишкой по имени сэр Генри-какой-то-там. И если убийцу не смогут осудить, то это уже их проблемы, их позор. Мы со своей стороны сделали все, что могли.

– Правильно сказал, Чарли! – послышался одобрительный голос.

– Но, джентльмены, я в последний раз умоляю вас остановиться и подумать! Вы хотя бы представляете, во сколько обходится налогоплательщикам процесс по делу об убийстве?

– И во сколько же? – снова послышался одобрительный голос, теперь уже с нотками заинтересованности.

– Это не имеет никакого отношения к нашему дознанию.

– Но вы сказали, что имеет, – возразил одобрительный голос.

– Ну раз вы так настаиваете, то, думаю, около пяти тысяч фунтов.

– Пять тысяч фунтов?

– Да, джентльмены, около того. А теперь послушайте, неужели для вас это ничего не значит?

Лицо председателя помрачнело.

– Еще как значит, – ответил он. – Раз они все равно постоянно спускают деньги в канаву, то, скажите мне, почему бы им не потратить хоть немного на поддержание закона и порядка в этой стране? В мой бар вчера приходил один джентльмен – упитанный такой, говорил правильные вещи. Так он сказал то же самое. Раз они все равно спускают…

Коронер опустил голову:

– Не будем больше продолжать эту дискуссию, джентльмены. Я готов выслушать ваш вердикт.

Он с мрачным видом слушал, пока председатель вновь зачитывал вердикт. Сандерс не сводил глаз с его лица, не смея взглянуть ни на Г. М., ни на Мастерса, ни на Пенника, сидевшего между ними. Бледное вытянутое лицо коронера ярко освещала лампа у него над головой, и Сандерс был готов поклясться, что на мгновение на нем мелькнула улыбка.

– Спасибо, господин председатель. В зале присутствует представитель полиции, который ведет это дело?

Мастерс встал со своего места в конце темной комнаты.

– А, старший инспектор? В силу данных мне полномочий поручаю вам задержать…

– Он здесь, сэр, – ответил Мастерс, кладя руку на плечо Пенника. – Встаньте, мистер Пенник. И подойдите к коронеру.

Присяжные поднялись со своих мест. Сандерс не видел лица Пенника и не хотел его видеть. Он запомнил, с каким нарочитым видом Мастерс держал одной рукой Пенника под локоть, а второй – нес новенький блестящий чемодан своего подопечного. Окна теперь полностью загораживали ноги полицейских.

– Мистер Герман Пенник? – спросил коронер.

Пенник слегка поклонился.

– Боюсь, мистер Пенник, что мне придется предать вас суду. Старший инспектор Мастерс скажет, что в данный момент вы ничего не обязаны говорить, но, если все-таки скажете, ваши показания будут записаны и могут использоваться в качестве доказательств. Также я…

Пенник перебил его четким и спокойным голосом:

– Господин коронер, я даже не знаю, как мне реагировать: смеяться или сердиться. Ситуация кажется просто фантастической, вы же сами сказали, что такой процесс будет фарсом.

– Я этого не отрицаю. Но поскольку вы, вопреки моим распоряжениям, явились на дознание, – сказал коронер с нескрываемым любопытством в голосе, – значит, скорее всего, отдаете себе отчет, что я не смог бы отнестись к вашему делу более беспристрастно, даже если бы выступал в роли вашего защитника. Но у меня просто нет выбора.

– Это неразумно, и это несправедливо. Но если настаиваете, я готов пойти вам навстречу и сдаться в руки правосудия. Я предстану перед судом, раз это так необходимо. Вы знаете, где меня найти. Однако в данный момент передо мной стоит важная задача: визит в Париж. Разумеется, я гарантирую, что вернусь. А теперь разрешите откланяться…

Два констебля встали около двери.

Коронер покачал головой.

– К сожалению, мистер Пенник, – сурово заявил он, – все не так просто. Вы не поедете в Париж или куда-либо еще. Вы будете помещены в тюрьму и ограничены в своей деятельности.

Прошло секунды три, прежде чем Пенник смог ответить. Сандерс заметил, как он расправил плечи под своим щегольским плащом.

– Вы же не хотите… не хотите сказать, что меня ограничат в передвижении? Запрут под замок? Только не в тюремную камеру!

– Именно в нее. Это обычная процедура. Не рассчитывайте, что к вам будут относиться лучше или хуже, чем к любому другому, кого обвиняют в убийстве.

– Но меня не могут осудить, – рассудительно, но вместе с тем с каким-то отчаянием в голосе возразил Пенник. – Мне ничего не угрожает. Вы сами прямо сказали мне об этом. Это же полное безумие – запирать в камеру человека, которого невозможно осудить. И все из-за того, что кучка тупоголовых мужланов приняла решение, противоречащее всем законам и здравому смыслу…

– Как вы нас назвали? – возмутился председатель жюри присяжных, спрыгивая с помоста.

Коронер тут же обернулся к нему:

– Господа присяжные, прежде чем разойтись по домам, будьте любезны, пройдите вон в ту комнату, за этой дверью. Мне нужно сказать вам пару слов, а потом я вас отпущу. Пожалуйста, не возражайте, а делайте, как вам говорят. Я не задержу вас надолго… Мистер Пенник, я не могу больше с вами пререкаться. Старший инспектор, поручаю арестованного вашим заботам.

– Но когда состоится суд? – повысил голос Пенник. – Сколько мне придется находиться под арестом?

– Точно я не могу сказать. Сейчас начало мая. Возможно, вы предстанете перед судом присяжных в Кингстоне в конце июля. Точнее не могу сказать.

– Через три месяца?

– Да, примерно.

Даже несмотря на широкие плечи и грудь Пенника, Сандерс не ожидал, что тот обладает такой необыкновенной силой. Пенник проявил такое поразительное проворство, что ногти Мастерса лишь скользнули по ткани его плаща, но не смогли схватить его. Стол коронера был тяжелым, дубовым, но Пенник одним мощным рывком поднял его на вытянутых руках и изо всей силы ударил бы им коронера по лицу, словно каменной плитой, если бы в эту минуту у него не подвернулась лодыжка. Стол в его руках задрожал, а через мгновение Мастерс уже обхватил Пенника за плечи и грудь; стол задрожал еще сильнее и с грохотом упал на пол, а двое полицейских тут же набросились на Пенника.

У коронера побелели губы, но он только потрогал свои очки, словно проверяя, на месте ли они.

– Думаю, этого достаточно. Инспектор, вы держите его?

– Да, мы его быстро скрутили, сэр,

– Полагаю, нам больше не стоит рисковать. После такой выходки вы уже сами решите, в какую камеру поместить мистера Пенника. Мистер Пенник, вы говорили о необходимости точно следовать букве закона, именно так мы и поступим в вашем случае. Но похоже, ваша собственная микстура вызывает у вас изжогу. А теперь, господа присяжные, прошу следовать за мной…

Громко шаркая по полу ногами, присяжные покинули зал вслед за коронером. А захваченный в плен Пенник остался в темной комнате. Сандерс по-прежнему не видел его лица, но нарядные плащ и шляпа слишком сильно контрастировали со сложившейся обстановкой.

Затем Пенник снова заговорил.

– Господь всемогущий! – сказал он, неожиданно прижимая костяшки пальцев к уголкам глаз и не оборачиваясь. – Вы не можете так со мной поступить. Это чудовищно. Это жестоко. Это настоящая пытка. Три месяца в камере, три месяца взаперти, три месяца, чтобы сойти там с ума! Я этого не выдержу. Я требую соблюдения закона!

Г. М. подошел к Пеннику тяжелой, но на удивление бесшумной походкой и встал рядом. Подвинув к себе стул из переднего ряда, он уселся на него и очень тихо обратился к Пеннику:

– Садитесь, сынок.

Глава восемнадцатая

На участке, где дежурил констебль Леонард Ридл, серьезные происшествия и преступления происходили очень редко. И Ридла это вполне устраивало.

Он любил свой участок не только за тихую благопристойную жизнь, но и за то приятное чувство, которое ему дарили знакомство с благородными обитателями этих мест, за возможность наблюдать за ними со стороны, а также незаметно беречь покой этих восхитительных домов. Он начинал свой обход с Парк-Лейн, затем шел вдоль Маунт-стрит до Беркли-сквер, оттуда – до поворота на Керзон-стрит, а затем снова возвращался на Парк-Лейн. Просто удивительно, сколько всего можно узнать о людях, причем совершенно для них незаметно. Как обстояли у них дела, кто куда отправился, какие возникали домашние неурядицы. А ведь для всех этих людей он оставался всего лишь малознакомым полицейским, которому они могли в лучшем случае пожелать спокойной ночи. У констебля Ридла были и любимчики, и наиболее приятные части маршрута. Некоторых жильцов квартала он знал по именам и дружил с их шоферами. Но большинство мысленно снабжал номерами и краткими описаниями. Точно так же гардеробщик дает своим клиентам запоминающиеся прозвища и безошибочно возвращает каждому владельцу его шляпу. Иногда в Ридле даже пробуждались чувства сродни отцовским, временами он ощущал себя почти что божеством. И когда в дружеском разговоре Ридла называли знатоком человеческой природы, тому было приятно слышать такие слова.

На самом деле такое определение дал Ридлу один из его «номеров». Однажды вечером житель дома номер одиннадцать по Д’Орсе-стрит (молодой, а не старик) возвращался в три часа ночи с веселой попойки. Этот номер одиннадцать с Д’Орсе-стрит стоял, повиснув на почтовом ящике, и сперва ему захотелось поговорить об астрономии, а затем – о коварстве женской натуры. Все дело в том, что номера одиннадцать только что бросила невеста, и он пребывал в философском настроении. В одном из своих высказываний он и назвал констебля Ридла знатоком человеческой природы. Как это часто бывает, когда мы навеселе, хочется думать, что наш собеседник является такой же глубокой личностью, как и мы сами. После этого случая Ридл стал относиться к номеру одиннадцать с большой симпатией, и именно это стало причиной того, что Д’Орсе-стрит – маленькая тупиковая улочка, отходившая от Маунт-стрит, – вызывала у него такой живой интерес.

Но теперь у него появилась новая причина интересоваться этим местом. На этот раз уже не такая приятная. Ридл знал не много имен. К примеру, дом номер девять, красивый особняк эпохи регентства, перестроили в многоквартирный дом с немыслимо высокой арендной платой. Мистер и миссис Констебль жили в квартире на втором этаже. Как и весь Лондон, теперь Ридл многое знал о семье Констебль, но ему мало что было о них известно, пока эхо тех ужасных преступлений не докатилось даже до благополучного района Мэйфэр.

Вот, к примеру, миссис Констебль. Бедняжка несколько раз пыталась расспрашивать его о работе полиции. Однажды она сбежала вниз по ступенькам на улицу, шла рядом с Ридлом вприпрыжку, сжимая в руках шляпку и стараясь поспеть за ним, и засыпала констебля вопросами. А если что и вызывало у Ридла раздражение, так это когда кто-то пытался совершать обход вместе с ним.

Констебль думал о ней несколько ночей. Нельзя сказать, что она стала его навязчивой идеей, – ничего подобного с ним никогда не случалось. Но посреди всей этой шумихи, когда заголовками о телесиле пестрели все газетные киоски и ее обсуждали на каждом углу, Ридл, проходя мимо дома номер девять по Д’Орсе-стрит, всегда замедлял шаг и задумывался.

Расследование преступлений его не интересовало. Однажды они устроили рейд в одном из домов по Керзон-стрит и обнаружили там подпольный игорный дом. Ридла тогда это потрясло – он хорошо знал район и не имел никаких подозрений, пока не получил соответствующие распоряжения. Он чувствовал досаду оттого, что даже не догадывался о присутствии здесь игорного дома. Но опять же, как и все лондонцы, он мысленно пытался найти всему какие-то объяснения. Однако ему не нравилось думать об этом, он вообще не любил мыслей, которые вызывали беспокойство, и ничего не мог с этим поделать.

В тот ветреный вечер среды, вскоре после того, как закончилось дознание по делу о смерти мистера Констебля, внимание Ридла привлек газетный стенд на Парк-Лейн. Он не читал вечерних газет, просто не успел, и в глубине души надеялся увидеть там что-нибудь о человеке по имени Пенник. А в газете на стенде эта фамилия была напечатана большими красными буквами: «Пенник в Париже».

Гнев зародился в душе Ридла и стал растекаться по всему телу, как жидкий клей из пузырька. Значит, его отпустили. И он снова взялся за старое. И одному Богу было известно, как далеко на этот раз мог зайти этот мерзавец. Ридл чувствовал, что никому на свете нельзя доверять, и совсем скоро он столкнется с совершенно невероятным событием, сравнимым с военным кризисом, и это событие изменит все самым радикальным образом.

В начале Маунт-стрит он замедлил шаг.

Ридл испытывал некоторый соблазн совершить поступок, на который никогда бы прежде не решился. У него был приятель, неплохо продвинувшийся по службе и ставший сержантом в дактилоскопическом отделе их части. И у Ридла возникло подспудное желание позвонить Билли Уину (можно было воспользоваться телефоном у четвертого номера – химика), изложить ему свои размышления, которые не давали ему покоя уже несколько дней. Конечно, Билли не был большим начальником. Но все равно работал в уголовной полиции и знал, к кому можно обратиться. У самого Ридла знакомых среди высокого руководства не было. Он только раз видел старшего инспектора Скотленд-Ярда Мастерса. Это произошло пару лет назад на Ланкастер-Мьюз неподалеку отсюда, когда там случился большой переполох, связанный с делом «Десяти чайных чашек». С ним еще был пожилой джентльмен по фамилии Мерривейл. Но все равно лучше сначала поговорить с Билли Уином, пусть он всем займется.

Значит, нужно позвонить Билли?

Нет, лучше этого не делать. Он только получит нагоняй, и за дело. Констебль Ридл снова пошел по темной и, как ему казалось, совершенно пустынной улице. Высоко в ясном небе светила луна, теплый порыв ветра выбросил на тротуар перед ним растрепанную газету.

Сзади доносилось привычное ворчание машин, размеренно тикали часы, все казалось таким спокойным и обыденным. Было без двадцати минут десять. Пенник в Париже, Пенник в Париже, Пенник в Париже! Разве Пенник не собирался выступить по парижскому радио без четверти десять? Во фруктовой лавке в доме номер 4Б по Рассел-Лейн – в маленьком переулке неподалеку отсюда – было радио, он мог бы заглянуть туда на пару минут и послушать. Но лучше этого не делать. В десять ему предстоит встретиться с сержантом, его дежурство должно быть выверено по часам.

Констебль Ридл, снова подавив мучивший его соблазн, двинулся дальше привычным шагом и свернул в тупик, носивший название Д’Орсе-стрит.

Пройдя его до половины, он остановился.

Внимание привлек необычный звук.

Ридл хорошо знал, какие звуки обычно доносятся с вверенных ему улиц, как обычный человек знает шум улицы, на которую выходят окна его комнаты. Все непривычное мозг фиксирует мгновенно, даже раньше, чем приходит осознание. Звук был тихим, но Ридл смог осторожно отследить его источник, и находился он в роскошном особняке номер девять, чья высокая кирпичная стена поднималась к лунному небу.

Перед номером девять, где на втором этаже еще недавно проживали мистер и миссис Констебль, виднелись высокие узкие железные ворота, украшенные причудливыми завитками. Ридл знал, что позади девятого номера находится большой сад, обнесенный высокой стеной, и попасть туда можно только через эти ворота. Теперь они оказались открыты, тихо стучали и скрипели, раскачиваясь на ветру. При хорошем зрении это было видно даже издалека. За четыре года патрулирования квартала Ридл ни разу не видел ворота открытыми.

Мистер и миссис Констебль умерли и не могли открыть их. Ридлу было известно, что жилец с первого этажа в отъезде. О хозяйке квартиры на третьем этаже он мало что знал – в последнее время она находилась на юге Франции и, возможно, еще не вернулась. По крайней мере, когда она была дома, в ее окнах всегда горел свет, раздавалась музыка и веселый смех. Теперь же все окна в доме номер девять были темными, а ворота продолжали скрипеть.

Ридл толкнул их и прошел в сад за домом.

В саду были только деревья и трава. Тонкий яркий серп месяца освещал все вокруг, оставляя в тени ту часть дома, которая выходила окнами в сад. В темноте Ридл смог рассмотреть, что яркая белая штукатурка на стене покрылась пятнами и потрескалась, также он заметил, что на каждом этаже имелся балкон из кованого железа, тянущийся вдоль всей стены. Перила украшал замысловатый орнамент, у каждого балкона имелась своя лестница, позволявшая спускаться в сад жильцам с разных этажей.

Держась в тени дома, Ридл осмотрел сад. И увидел там Пенника.

Ошибки быть не могло – лунный свет падал ему на лицо, и самые разные фотографии этого лица в анфас и в профиль смотрели в последнее время со страниц всех газет. Каштан, на котором только что распустились листья, отбрасывал густую тень на край поляны, но Пенник вышел из нее, не сводя глаз с дома. Он был без шляпы, а его лицо (возможно, всему виной изменчивый лунный свет) казалось раздутым, как у покойника. Ридл заметил, как он спрятал руку в карман и что-то достал из него. Тишину нарушал только ветер, шуршавший листвой. Ридл ясно услышал щелчок и увидел, как в свете луны блеснуло лезвие, когда Пенник нажал на кнопку складного ножа.

Затем Пенник убрал в карман открытый нож и бесшумно направился к дому.

Ридл подкрался к нему. Не успел Пенник поставить ногу на первую ступеньку железной лестницы, как Ридл уже оказался так близко, что слышал его дыхание. Он едва не схватил Пенника за руку, когда тот взялся за перила. Но Ридл ничего не стал предпринимать, он ждал, пока Пенник поднимется на несколько ступеней, чтобы последовать за ним.

Словно огромные обезьяны, они бесшумно взбирались вверх в темноте. Пенник ни разу не обернулся. По крайней мере, Ридл надеялся, что он двигается совершенно бесшумно. Если констебль в тот момент и думал о чем-то, так это о том, что он оказался прав. Нужно было позвонить Биллу Уину. Возможно, ему бы это только пошло на пользу.

Но в любом случае Леонард Ридл испытывал огромное чувство удовлетворения. Если он захочет, сможет кое-что рассказать. Значит, Пенник снова одновременно оказался в двух местах? Ничего подобного. И Лен Ридл объяснит почему. Может, в лондонской полиции и знают всё о работе детективов, но им ничего не известно о браконьерах…

Железная лестница тихо заскрипела. Пенник почти поднялся на второй этаж, Ридл уже видел окно в стене с потрескавшейся штукатуркой. Пенник внезапно замер, и Ридл тоже, причем так резко, что вся лестница едва не заходила ходуном. На балконе над ними появился еще один мужчина.

Ридл не смог разглядеть его лица, но незнакомец был среднего роста, в фетровой шляпе и держался руками за перила балкона. Ридлу показалось, что он молод, а кроме того, у него возникло ощущение, будто, когда голова Пенника, словно черт из табакерки, появилась над краем балкона, мужчина испугался, хотя и постарался не подать вида. Эти двое смотрели друг на друга и как будто пытались собраться с духом.

Пенник заговорил тихим, едва различимым шепотом.

– Добрый вечер, доктор Сандерс, – сказал он.

Сандерс? Сандерс? Почему эта фамилия кажется такой знакомой?

Молодой человек отошел от перил и встал у последней ступеньки лестницы. Он тоже разговаривал шепотом.

– Что вы здесь делаете?

– Пришел уладить кое-какие дела, доктор Сандерс, – ответил Пенник.

Вдалеке колокол церкви Альдхейма пробил без четверти десять. Пенник откинул назад голову и поднял руку, вглядываясь в циферблат своих наручных часов. То, что он там увидел, похоже, его полностью удовлетворило.

– Совершенно верно, – прошептал он. – А вы, доктор, что здесь делаете?

– Хотел бы я знать, – ответил мужчина, крепко сжимая перила балкона. – Сам не знаю. Мне ничего не объяснили.

– Я могу объяснить, – отозвался Пенник и запрыгнул на верхнюю ступеньку.

В этот момент полицейский констебль Ридл перешел к действиям. Никакой театральности – это было не в его привычках. Он просто преодолел оставшиеся ступени двумя длинными энергичными шагами и аккуратно похлопал Пенника по плечу. В тот же момент констебль отстегнул от пояса фонарик, включил его и направил луч прямо в лицо Пеннику, когда тот развернулся.

– Ну а теперь, – сказал Ридл, – объясните, что все это значит?

Вопрос был риторическим. Он сам не знал, какой мог услышать ответ. Но менее всего Ридл ожидал увидеть выражение лица, которое смотрело на него в свете фонаря. До этого момента Пенник вел себя очень сдержанно, поэтому увиденное поразило Ридла и едва не вызвало шок. Лицо Пенника казалось таким странным и опухшим оттого, что он плакал, плакал, как ребенок, так что веки его распухли, а белки глаз покраснели. Он прикрыл ладонью глаза от света фонаря. Уголки губ опустились, и Пенник захныкал.

На решетчатом полу балкона послышались чьи-то шаги – очень осторожные, но все равно хорошо различимые. Появился луч фонаря, который упал прямо на Ридла.

– Во имя всего святого, что вы тут делаете? – пробормотал чей-то голос, и сколько же в этом шепоте слышалось скрытой злобы. – Выключите свет!

Оба луча исчезли после того, как Ридл поднял свой фонарик вверх. Но увиденное так потрясло его, что он рискнул и снова быстро направил его на собеседника, не веря своим глазам. Перед ним появился старший инспектор Мастерс. Надвинув котелок на лицо, он отмахнулся от фонарика таким жестом, словно пытался стряхнуть что-то с лица. Рядом с ним стоял пожилой джентльмен, которого Ридл уже видел в тот раз, на Ланкастер-Мьюз. Затем он попытался собраться с мыслями, что было нелегко сделать на обдуваемом ветром балконе темного дома.

– В чем дело? – пробурчал Мастерс. – Что вам нужно?

– Ворота были открыты, сэр, – машинально ответил Ридл. А затем перешел к более важной теме. – Я поймал Пенника. – Он схватил Пенника за воротник.

– Да, да, верно. А теперь спускайтесь вниз, слышите? Спускайтесь. И не задерживайтесь, вы нам тут не нужны.

– Сэр, это же Пенник. Он не в Париже. Я знаю, как он это сделал; точно так же поступали браконьеры в Ланкашире. Мой отец…

– Отпустите его! Что вы творите?

– Прошу прощения, сэр! Я собирался позвонить Билли Уину, но хочу, чтобы вы меня выслушали. Они были братьями-близнецами, самыми удачливыми браконьерами в нашей округе. Том и Гарри Годдены. Один вволю охотился в парке сэра Марка Уилмана прямо под носом у смотрителя, но у него всегда было алиби, потому что второй выпивал в это время в пабе на глазах у дюжины свидетелей…

– Вы спятили?

– Пенников двое, – продолжал стоять на своем Ридл, сжимая воротник Пенника еще крепче. – Я и раньше об этом догадывался, но теперь знаю наверняка.

– Успокойтесь, сынок, – перебил его низкий голос.

Ридл услышал, как сэр Генри Мерривейл вздохнул в темноте.

– Мастерс, не горячитесь. Знаете, в какой-то мере он прав.

– Спасибо, сэр. Так вот, мой отец…

– Ну же, ну же, отпустите его, сынок. Уберите руку. Он ведь ничего не сделал.

– Сэр, но эти убийства…

– Он никогда не убивал, сынок.

Ридл опустил руку, тем более что даже в темноте он почувствовал на себе суровый взгляд старшего инспектора Мастерса. В этот момент в беседу вмешался тот молодой человек, Сандерс. Он говорил рассудительно, но констеблю показалось, что тот сам многого не понимает, и он с удовольствием просветил бы его, если бы смог.

– Послушайте, сэр, – сказал Сандерс, – пришло время раскрыть карты. Больше никаких фокусов. Вы говорите мне, что делать, и я подчиняюсь, даете мне понять, насколько важную роль я могу сыграть в происходящем, чего стоит опасаться и как вам помочь. Но будет справедливо, если вы все же объясните, что происходит.

– Ага. Хорошо. Что ты хочешь знать?

– Значит, теперь вы утверждаете, что Пенник не совершал убийств?

– Он ничего не делал, – послышался низкий, глухой, достаточно усталый голос. – Никого не убивал, он даже не знает, каково это – совершать убийство. Он не совершал никаких преступлений и не являлся их соучастником.

Внизу под высоким балконом ветер зашелестел листьями деревьев в саду.

– Вот, – продолжал низкий жутковатый голос. – Вот, смотри. Это тот самый злой дух, который так пугал тебя, да и весь мир последнюю неделю. Но пойдемте со мной. Если хотите, я покажу настоящее зло.

Г. М. двинулся к железной лестнице, ведущей на верхний этаж. Несмотря на тяжелое дыхание и неуклюжие движения, шел он почти бесшумно. Сандерс последовал за ним.

– Но ведь квартира Констеблей здесь! На этом этаже. Здесь они жили. Зачем подниматься наверх?

Весь этот необычный обмен репликами происходил весьма эмоционально, но шепотом, и это уже начало утомлять всех присутствующих. Крутая лестница заскрипела, когда Г. М. стал подниматься по ней. На верхнем этаже лунный свет проникал через витые прутья балкона. Когда Г. М. уже почти поднялся, он замер и обернулся. Лунный свет отражался от стекол его очков и от старого цилиндра, который он надвинул поглубже на голову. Он вытянул свои полные руки, словно пытаясь загородить проход на лестницу. А когда обернулся, раздался тоненький, но пронзительный звонок у входной двери в квартиру третьего этажа.

– Полагаю, что в дверь звонит настоящий убийца, – тихо произнес Г. М. – Послушайте, мы сейчас заглянем внутрь через окна, которые специально для нас оставили открытыми. Если кто-нибудь произнесет хотя бы слово, пока мы будем находиться на балконе, я его убью. Хочу только сказать, что это квартира особы, ради которой и затевалась вся эта грязная схема практически с самого начала, особа, которая должна сегодня умереть. Идемте.

Его плащ исчез наверху. Над ними нависал козырек балкона. Лунный свет посеребрил черепицу на крыше и высокие окна до пола. Такие окна распахиваются как двери. И два из них оказались приоткрыты на пару дюймов. За окнами тяжелые розовые занавески, наверное в полдюйма толщиной, были слегка раздвинуты. Помимо плотных портьер, на окнах висел тонкий золотистый тюль. Он даже не колыхался на ветру и окутывал все туманной дымкой, создавая ощущение нереальности происходящего. Через эту тонкую газовую пелену они заглянули в тускло освещенную комнату.

Перед ними была спальня или будуар женщины, обставленный в стиле Франции восемнадцатого века. Стены, отделанные шелком, зеркала в тяжелых золотых рамах. Кровать, стоявшую слева, накрывал балдахин, похожий на шатер, – ткань складками падала с позолоченного деревянного кольца на потолке, где также висела тяжелая хрустальная люстра. Но из светильников в комнате были включены только два электрических бра в виде свечей на стенах. Спиной к окну сидела, вероятно, хозяйка квартиры, но высокая спинка кресла полностью скрывала ее.

Послышался звонок убийцы. Из-за спинки кресла послышался голос, предлагающий войти. Раздался шум шагов – кто-то шел через другие комнаты.

Сердце у доктора Сандерса билось так сильно, что он испугался, как бы не упасть. В это мгновение Г. М. схватил его за руку и подтащил к щели между занавесками. Прямо напротив него находилась дверь в комнату. Она открылась, и на пороге появился гость.

Ридл не выдержал и нарушил приказ Г. М. Прерывистым дрожащим шепотом он заговорил над ухом Сандерса:

– Я знаю, кто это, сэр. – Казалось, он едва сдерживал крик. – Я часто видел ее здесь, в квартире мачехи. Это мисс Хилари Кин.

Глава девятнадцатая

Туманная атмосфера нереальности происходящего за золотым тюлем, два электрических бра в виде свечей, отбрасывающих тусклый свет на обитые шелком стены, шаги и голоса, заглушаемые толстыми коврами и шторами, – все это, словно опиум, дурманило разум тех, кто наблюдал за происходящим с балкона.

Хилари смотрела на окружающую ее роскошь с легким осуждением и смущением. Она как будто запыхалась, на щеках играл легкий румянец, возможно, оттого, что слишком быстро поднималась по лестнице. В одной руке она держала квадратный сверток в коричневой бумаге. На ней был темно-зеленый твидовый костюм, явно сшитый на заказ, и мягкая шляпка, надвинутая на глаза. Несмотря на осуждающий вид, ее улыбка казалась совершенно искренней.

Из кресла, в котором сидела хозяйка квартиры – ее мачеха, – послышался радостный приветственный возглас:

– Хилари, дорогая моя! Как мило, что ты пришла!

С этими словами хозяйка вскочила с места.

Сандерс слегка склонил голову набок и увидел отражение миссис Джозеф Кин в одном из высоких зеркал, висевших на стенах комнаты. Она была миниатюрной, пухленькой и невероятно миловидной блондинкой с длинными волнистыми локонами, ниспадавшими на плечи, чувственными губами и маленькими сияющими глазами. Женщина выглядела лишь немногим старше Хилари и рядом с ней казалась просто крошечной. Одета она была в богато украшенный кружевом пеньюар, облегавший ее тело блестящими шелковыми складками. Подбежав к Хилари, она звонко расцеловала ее в обе щеки.

– Как поживешь, дорогая Синтия? – поинтересовалась Хилари, позволяя целовать себя.

– Я знала, что ты придешь! – с триумфом в голосе заявила Синтия. – Я обещала, что здесь никого больше не будет, так и есть! Хилари, ну ты и негодница! Я столько дней пыталась с тобой встретиться…

– Но ты же вернулась только в воскресенье, – возразила Хилари. Она сделала паузу и спросила с любопытством в голосе: – И как тебе Ривьера?

– Божественно! Совершенно божественно!

– Могу себе представить.

– Да, так и было. Я встретила милейшего… Ах, это не важно. Ты ведь знаешь, что я хочу от тебя услышать. Расскажи мне об этом Пеннике. Хилари, ты становишься знаменитой. Все те ужасы, про которые пишут в газетах… Просто не понимаю, что с нами происходит? А ты оказалась в самом центре событий, да еще таких интригующих! И это еще не все. Пенник! Говорят, ради тебя он что угодно готов сделать, что он тебя обожает и просто души не чает.

– Вероятно, так и есть.

– Стелла Эрскин видела вас двоих вчера вечером в «Боронони». Стелла сказала, что он у всех на глазах взял тебя за руку и поцеловал ее. Честное слово! Тебя это не взволновало? Неужели? Это же все равно что пойти на свидание с Гитлером или Муссолини, ты ведь понимаешь, о чем я? Хилари, мне теперь прохода не дают, как только узнают, что мы с тобой родственники. Но мне ты расскажешь обо всем первой, правда? Ты ничего не утаишь от меня?

– Дорогая Синтия, ты все узнаешь. Я ведь обещала.

Синтия радостно потерла руки:

– Умничка, Хилари! Проходи, садись. Мне уже не терпится обо всем узнать. Он милый? Он уже… Ну ты же понимаешь, о чем я? Говорят, это прямо настоящая большая страсть, как в романах о французских королях, которые теряют голову и затевают что-нибудь грандиозное! – Она на мгновение нахмурила лоб, но затем легко улыбнулась. – Стелла считает, мне нужно быть осторожной. Она утверждает, что слышала, как Пенник говорил, будто мне не место на этом свете, ведь я забрала деньги твоего отца или что-то в этом роде. Абсурд какой-то! Правда, дорогая? Но не стой так, прошу тебя. Положи свои вещи. И что там у тебя в руке?

– Маленький подарок для тебя.

Синтия широко распахнула глаза и зарделась от радости:

– Для меня? О Хилари, как это мило! И кстати, я тебе тоже кое-что привезла с Ривьеры. Ничего особенного, но это самые лучшие часы, которые продавались в магазине, у них алмазная головка или что-то в этом роде. Понятия не имею, что это значит. Ну вот, про свой подарок я тебе рассказала. А что у тебя? Давай откроем?

– Милая Синтия, ты обо всем узнаешь через минуту, – ответила Хилари.

Ускользнув от протянутых рук Синтии, она положила сверток на белую мраморную каминную полку. Затем с улыбкой сняла шляпку и встряхнула свои густые каштановые волосы.

– Хилари! В чем дело? Ты дрожишь!

– Все в порядке, дорогая Синтия. Я могу воспользоваться ненадолго твоей ванной комнатой?

– Ну конечно, – сказала Синтия с хитрой улыбкой.

Хилари продолжала натянуто улыбаться, но в полумраке комнаты было видно, как она смерила свою собеседницу долгим удивленным взглядом, а у Сандерса в эту минуту все похолодело внутри. Затем она быстрым движением схватила свою сумочку и так же стремительно направилась к ванной, а исчезнув в ней, закрыла за собой дверь.

Сандерс слышал, как тикают чьи-то часы. Он не мог ни о чем думать. Просто не смел задуматься. В какой-то момент он сделал шаг вперед, словно желая вмешаться, но рука Г. М. крепко сжала его плечо.

Синтия Кин что-то напевала себе под нос и смотрелась в зеркало, склонив голову набок. Затем она медленно повернулась, изучая себя, и радостно усмехнулась, закурила сигарету, которую достала из шкатулки, стоявшей на маленьком столике рядом с креслом, и тут же затушила ее. Очевидно, ей хотелось поскорее услышать все подробности, и она просто не могла усидеть на месте. Наконец дверь ванной распахнулась, и атмосфера в пышно убранной комнате ощутимо изменилась. Возможно, оттого, что в нее проник холодный воздух.

Но все же трудно было сказать, что именно стало причиной такой перемены. Тусклое бра горело рядом с лицом Хилари – сбоку от двери в ванную комнату за ее спиной. Было видно, что лицо девушки раскраснелось еще больше, а дыхание стало немного тяжелее, но не более того. Она по-прежнему выглядела довольно милой, если бы не слегка напряженный суровый вид. Хилари завела руки за спину и толкнула дверь в ванную, закрывая ее.

А затем сделала шаг вперед. Синтия издала нервный смешок:

– Дорогая, в чем дело? Ты так глупо себя ведешь! Что-то случилось?

Хилари сделала еще шаг, по-прежнему держа руки за спиной.

– Хилари!

– Ничего не случилось, – ответила Хилари, немного разряжая обстановку своим тихим нежным голосом. – Все со мной хорошо, дорогая Синтия. Просто…

Она уже почти подошла к креслу. Теперь все, кто находился за окном, почувствовали новый, едва уловимый запах – запах хлороформа. Синтия, вероятно, тоже его ощутила или просто увидела какую-то перемену в поведении Хилари, поскольку внезапно обернулась, и сразу в нескольких зеркалах отразилось ее бледное лицо. Хилари снова заговорила. Она не повышала голоса, но контраст между ее мягким тоном и смыслом сказанного был разительным.

– Я просто собираюсь убить тебя, как убила Мину Констебль, – сказала Хилари и набросилась на мачеху.

Но она слишком рано раскрыла свои планы.

Сандерс знал, что сопротивляющегося пациента не так просто усыпить хлороформом, как считают обыватели. Полотенце, которое Хилари им пропитала, едва не выскользнуло из ее рук, а Синтия Кин уже собиралась закричать – они увидели, как она обнажила зубы, но затем ее лицо скрылось за локтем Хилари. Обе женщины исчезли за высоким креслом. Из-за его раскачивающейся спинки теперь доносились только шлепки и тяжелое дыхание. Прошла минута, прежде чем ноги Синтии в белых атласных комнатных туфлях перестали биться и замерли.

Хилари встала и попятилась назад.

Она сильно сгорбилась и тяжело дышала, волосы закрывали половину ее лица. Голубые глаза были пустыми, но в то же время внимательно за всем наблюдали: Хилари оглядела каждый угол, напряженно и сосредоточенно вслушиваясь в окружающую ее тишину.

Затем она осмотрела себя. На чулке появилась стрелка. Хилари машинально поднесла палец к губам, смочила его слюной и провела по краю того места, где чулок порвался, после чего распрямилась. Отдышавшись, она откинула волосы назад и посмотрела на отражение своего лица в зеркале над камином. Но при этом она ни на мгновение не теряла бдительности, продолжая внимательно следить за обстановкой. Все время оглядывалась по сторонам, словно опасаясь, не выскочит ли кто-нибудь из угла. Тишина стояла гнетущая, не слышалось даже тиканья часов.

Словно опомнившись, Хилари подбежала к двери и заперла ее на ключ. Затем быстро разорвала веревку, которой был перевязан сверток в коричневой бумаге. Там оказалась большая картонная коробка, в ней находилось несколько предметов. Сначала мисс Кин вытащила тяжелые, но мягкие на вид черные жгуты, очевидно сплетенные из порезанного на куски пояса от халата. Затем достала резиновые перчатки и профессиональным жестом натянула их на руки.

После этого приподняла мачеху и поволокла ее к кровати. Лицо Хилари, видневшееся из-за плеча Синтии, сильно раскраснелось, его исказила уродливая гримаса. Она втащила Синтию на кровать и толкнула в темный альков парчового балдахина.

Наконец Хилари заговорила:

– Мне придется раздеть тебя, дорогая Синтия. Люди должны быть раздетыми, чтобы умереть так, как умерли те двое. Затем я свяжу тебя этим – веревки мягкие и не оставят на тебе синяков. А потом, – она подбежала к каминной полке и вернулась с носовым платком и несколькими кусками пластыря, – я заткну тебе рот этим и заклею пластырем. Хочу, чтобы, умирая, ты была в сознании.

Хилари распрямилась и осмотрелась, словно пытаясь что-то отыскать.

Она двигалась легко и грациозно, как танцовщица, и эта легкость движений не сочеталась с ее напряженным взглядом. Хилари посмотрела на окна, в нерешительности замерла и отступила назад. Женщина на кровати слабо застонала.

– Да, совсем скоро ты придешь в себя, – быстро сказала Хилари. – Нужно еще кое-что сделать.

Через пару минут она накрыла покрывалом извивающуюся и мычащую женщину, которая больше не могла пошевелить ни ногой, ни рукой.

– Синтия, ты слышишь меня? Если бы я только посмела. Если бы смогла вытащить кляп… Синтия!

Под балдахином, который трясла теперь Хилари, не было видно ничего, кроме сгустившейся тьмы. Затем, кажется, и сама Хилари очнулась от своих размышлений. Напротив кровати у стены стояло лакированное с позолотой бюро на коротких приземистых ножках. Его крышку украшала пасторальная роспись с пастухами и пастушками в стиле Ватто. В бюро было встроено радио. Хилари покрутила колесико, но лампочка так и не замигала. Она торопливо проверила розетку – радио было подключено – и снова покрутила колесико, так и не добившись никакого результата.

– Синтия, почему радио не работает? – Хилари подошла к кровати и заговорила тихо и рассудительно: – Понимаешь, бедная моя овечка, я должна услышать выступление Пенника. Он объявит твою смерть, и я хочу знать, когда мне тебя убивать. Телесила совершенно бесполезна, если он, сам о том не догадываясь, не окажет мне небольшую помощь. Старший инспектор был прав, когда сказал однажды, что Пенник не способен даже прихлопнуть муху, хотя сам Пенник искренне считает иначе, и ему эта мысль вскружила голову. – Она наклонилась ниже. – Ты даже не представляешь, скольких трудов мне стоило убедить его убить тебя. Он хотел проучить Джона Сандерса и так напыщенно и важно рассуждал об этом! Я все замечательно устроила, но надо же было Сандерсу вмешаться и бросить Пеннику вызов! Пришлось начать все сначала. И все же мне удалось убедить его – ты ведь понимаешь, о чем я, Синтия? О, конечно, ты-то меня понимаешь! – чтобы он выбрал тебя. Он все-таки обещал мне солнце и луну в подарок, а уж выполнить такую скромную маленькую просьбу не составило для него труда.

Хилари рассмеялась, и в этом смехе отразилась вся живость ее натуры, вся та кипучая энергия, которая ее переполняла. Но вскоре настроение изменилось. Широко расставив ноги и положив руки на бедра, она снова склонилась над кроватью, как мать над колыбелью:

– Ты хотела об этом узнать все, правда, Синтия? Хотела услышать о Пеннике, на что он способен и кто он такой. И ты услышишь, я же обещала. Выражаясь вульгарно, ты думала, у меня появилось новое увлечение? Сейчас узнаешь, что это за увлечение. Тебе известно, кто такой Пенник? Что он такое?

Хилари протянула руку в темноту над кроватью.

Послышался легкий треск, она оторвала пластырь, вытащила носовой платок изо рта Синтии и швырнула его на пол.

– Знаешь, Синтия?

С кровати снова донеслось нечленораздельное хныканье.

– Он мулат из Восточной Африки, – сказала Хилари. – Его отец был белым охотником из хорошей семьи. По крайней мере, Пенник так утверждает. А мать – дикаркой из племени матабеле. Его дедушка был колдуном или знахарем племени банту. Сам Пенник до восьми лет жил в африканской хижине.

Притаившиеся за окном переглянулись.

Как стрела со свистом впивается в самый центр мишени, как стук биты может многое сказать о чистоте удара, точно так же истина, заключенная в этих словах, вдруг стала им всем ясна. Эти слова пробудили множество воспоминаний. Нарисовали множество картин. Объяснили все противоречия и представили цельный образ Пенника.

– Ты же видела, как он ведет себя на людях, – сказала Хилари. – Вспомни его губы, его нос, его тяжелую челюсть. Форму его головы, его тело. А помимо всего прочего, те синеватые полукружия в основании его ногтей. Ошибиться невозможно, да одного его поведения достаточно. Он всегда очень сдержан. Даже не употребляет алкоголя. В душе он на три четверти цивилизованный джентльмен, а на одну – суеверный дикарь. Но, как видишь, даже такого дикаря можно усмирить. Так что я выбрала себе чудесное увлечение, дорогая Синтия. Черного парня.

Хилари не могла долго стоять на одном месте. Она отошла от кровати. Теперь ее щеки порозовели еще больше, ее всю трясло. Она стала ходить по комнате маленькими короткими шажками.

– В любом случае он очень умен. Тут нет никаких сомнений. Это стало ясно, еще когда он был ребенком, поэтому английский священник и немецкий врач занялись его образованием. Они забрали его у колдуна и продали слоновую кость, которую тот добывал, за очень хорошие деньги, так что у чудо-мальчика появилось небольшое состояние, способное обеспечить ему безбедную жизнь. Но, к сожалению, дед-колдун оказал на него слишком сильное влияние. И с этим мне пришлось мириться. По крайней мере, некоторое время. Колдун слишком многому научил его. Лучше бы Пенник не слышал, как дед бормочет заклинания у себя в хижине, чтобы покарать того, кто находится за сотни миль от него. Пенник в это верит. Он видел, что заклинания действовали. Всю свою сознательную жизнь он пытался найти этому научное обоснование. Пытался изучить разум с научной точки зрения. Только этим и занимался, считал, что в разуме заключена какая-то особая сила, надеялся с помощью науки обуздать ее, исследовать, дать ей определение, а затем использовать. Не стану скрывать, известные способности у него имеются. Но не те, о которых он твердил. Только иногда у него в голове как будто что-то щелкает, и он возвращается в свое первозданное состояние. Я не возражаю, ведь благодаря этому маленькая Хилари получает то, что ей нужно. По крайней мере, получит в самое ближайшее время, когда я увижу, как ты умрешь. Он вернулся в это состояние в прошлую пятницу в доме Констеблей – тогда нам так и не удалось воздержаться от обсуждения некоторых тем. Ты наверняка слышала об этом. Мы сидели в оранжерее – Сэм и Мина Констебль, доктор Сандерс, Ларри Чейз и я – и даже не представляли, что совсем скоро всплывет на поверхность. Если бы я тогда знала! Но нет, никто ничего не знал. Этот лощеный джентльмен, Сэмюэль Хобарт Констебль, подтрунивал над Пенником и в конце концов вывел его из себя. А дорогой доктор Сандерс подлил масла в огонь, когда сказал: «Мы пока не будем рассматривать вопрос о том, можете ли вы убить человека одной лишь силой мысли, словно какой-нибудь колдун из племени банту». Пенник и сам допустил ошибку, когда в споре использовал слово «дикарь», но тут же исправился. Однако после этого он уже не мог уйти от этой темы. Тут в разговоре всплыл поварской колпак, и мистер Констебль с издевательской улыбочкой сказал, что Пенник мог бы надеть его. Мина Констебль спросила, не готовил ли однажды Дюма обед для французских гурманов, а Дюма, как известно, был октороном. И в довершение Сэмюэль Хобарт заявил: «Если я переодевался к обеду даже среди тех чертовых негров, что помешает мне сделать это в собственном доме?» После этого разум моего маленького мулата померк. Он сказал, что Сэмюэль Хобарт должен умереть. И он бы умер, если бы заклинание банту в самом деле могло его убить. Тогда, мешая салат, Пенник наводил на него порчу. Именно это так напугало кухарку и ее сына и заставило их убежать из дома. Вот почему на губах у Пенника выступила пена. Вот почему он пробрался ко мне в комнату и попытался соблазнить весьма грубым образом прямо перед обедом. Да уж, Синтия, надеюсь, твои ухажеры ведут себя намного деликатнее. Так вот, он сказал мне, что убьет Сэмюэля Хобарта, принесет его мне в жертву, обещал бросить драгоценные камни к моим ногам. Так что в какой-то момент он страшно напугал маленькую Хилари. И на меня все это произвело огромное впечатление. Ведь Сэмюэль Хобарт действительно умер, как и говорил Пенник. Но вот что самое забавное – Пенник не имел к его смерти никакого отношения. Маленький мальчик из племени матабеле совершенно безобиден, если знать, как с ним обращаться. Но он стал для меня хорошим прикрытием, когда я решила убить Мину Констебль. А убила я ее, чтобы она не разболтала правду о смерти Сэма. И тогда я смогла заняться настоящим делом – разобраться с тобой, по-прежнему под прикрытием загадочной силы Пенника. Точнее, той таинственной чуши, которую он нес! Я прекрасно знаю, что делаю, ангел мой. Знаю, что я буду вызывать определенные подозрения и мне начнут задавать неудобные вопросы. Но я к этому привыкла. Мне даже нравится иметь дело с мужчинами. Понимаешь, как бы сильны ни были их подозрения, они ничего не смогут доказать. Даже если поймают Пенника на лжи, под подозрением все равно окажется он. А я буду сидеть в сторонке, как всегда, само очарование, ведь на время смерти Сэмюэля Хобарта Констебля у меня железное алиби.

После этого Хилари Кин совершила ошибку, которая, возможно, была неизбежна. Она окончательно потеряла голову. Продолжила говорить, не в силах остановиться.

Ее лицо порозовело, она начала пританцовывать, что выглядело очень грациозно, но вместе с тем нелепо, и выдавало ее внутреннее состояние еще больше, чем все слова.

– Как же мне надоело вести себя благоразумно и осмотрительно, когда люди вроде тебя, стоит им только свистнуть, получают все, что захотят! Я решила, что отправлю тебя в могилу сразу, как только узнают истинную причину смерти Сэмюэля Хобарта Констебля. Синтия, я ведь уже говорила тебе, что не убивала его? Нет, нет! В тот день, когда он умер, мои помыслы были совершенно невинны и чисты. Иначе я не призналась бы доктору Сандерсу так легко, что желаю твоей смерти. Правду о смерти Сэмюэля Хобарта я узнала, потому что две ночи спала в той же комнате, что и Мина. А Мина, как всем известно, разговаривала во сне. Я сложила фрагменты головоломки один за другим и поняла, как легко избавиться от тебя, прикрываясь Пенником. Можно сказать, что с точки зрения закона смерть Сэмюэля Хобарта была несчастным случаем. По сути своей, так и есть. Но все же это не случайность. Пенник несет за нее ответственность. Если бы Пенник всего этого не сказал и не сделал, не предрек бы смерть в Форвейзе до восьми вечера, Сэмюэль Хобарт до сих пор был бы жив и здоров. Но это должно было случиться. Если бы я тогда хорошо прислушивалась к разговору, то поняла бы, насколько это все неизбежно. Люди ведут себя в соответствии со своей натурой, и этот маленький толстяк Сэмюэль Хобарт получил по заслугам. Я тоже получу все, что мне причитается. Сейчас расскажу тебе, как он умер, ведь ты умрешь точно так же.

Хилари слегка присела в реверансе, и Сандерс вспомнил, что она сделала точно так же на лестнице в Форвейзе. Он также узнал выражение ее лица, поскольку уже видел его под мозаичной люстрой в столовой: румяные щеки и блестящие глаза. Она выглядела точно так же, когда оставила его одного за несколько часов до смерти Мины Констебль.

Хилари подбежала к каминной полке вприпрыжку, словно школьница, и запустила руку в картонную коробку.

– Если радио не работает, – рассудительно заявила она, – ничего не поделаешь. У меня еще море времени до того, как он обо всем объявит. Синтия, я хочу, чтобы ты выслушала меня внимательно. Это самый чудесный способ убийства, о котором я только слышала. Не нужно никаких специальных знаний, иначе у меня бы ничего не получилось. Старший инспектор Мастерс высказал одну мысль, которая оказалась необычайно точной. Я тогда стояла тихонько у двери и подслушивала, а потом они отвезли меня на станцию, но в поезд я так и не села. А сказал он следующее: «Что-то совершенно дикое и безумное, но при этом предельно простое. То, что можно организовать в домашних условиях и без каких-либо специальных знаний с помощью двух наперстков и куска мыла». Так все и было. Мыло! Мыло! Кстати, подожди минутку. – Она бросилась в ванную, и через мгновение два крана загудели под мощным напором воды. – Здесь мне не нужно переживать из-за шума, – сказала Хилари, снова появляясь в дверях. – В отличие от Форвейза, где пришлось быть очень осторожной, когда я убивала Мину. Бедный глупенький доктор Сандерс слышал шум воды, но решил, что это фонтан в оранжерее. Знаешь, Синтия, у меня не сложились отношения с этим парнем. Я все пыталась пробудить в нем страстную любовь ко мне, даже сидела с ним в темноте, но он так и не поддался. Он все еще безумно любит какую-то глупую девицу вроде тебя. Она сейчас в круизе, и ему кажется, что она ему изменяет, что вполне вероятно, но он просто не может побороть себя и увлечься кем-нибудь еще. А ведь у меня почти все получилось. Он сравнил меня с героиней детектива, и я решила, что именно в этом ключе мне стоит играть свою роль. Согласна? Дело было верное, Сандерс так легко верил лжи, и я не сомневалась, что, даже если он поймает меня в Форвейзе в воскресенье ночью, мне удастся убедить его поклясться меня защищать. Он бы мне очень помог. Хотя он и так мне помог. И пришлось дать отставку бедняге Ларри Чейзу, которого я сама попросила отвезти меня в Форвейз. Знаешь, Синтия, ты мне даже начинаешь нравиться. Ты не представляешь, какое это облегчение не играть больше перед тобой роль благовоспитанной особы и служить всем девочкой на побегушках. Думаю, я позаимствовала у тебя самые лучшие идеи и фокусы. Я изучала тебя с тех пор, как ты вышла замуж за отца. Но вот незадача, все мои поклонники оказывались бедняками. Зато тебе повезло… Не шали!

– Ничего у тебя не выйдет! – Женщина на кровати забилась под покрывалом и закричала.

Хилари подскочила к ней. Она замолчала, вид у нее снова стал сосредоточенным и спокойным.

– Что-то я разговорилась. Совсем как Пенник, – холодно и непринужденно заметила Хилари. – Не нужно так кричать. Знаешь, я даже думала прижечь тебе ноги спичками перед тем, как сделаю то, что задумала. Не думаю, что полиция обратит внимание на парочку мелких ожогов. Ладно, приготовься. Мне нужно тебя перенести.

Синтия Кин закашлялась, но ее голос прозвучал на удивление чисто:

– Ничего у тебя не выйдет.

– Почему это, дорогая?

– Потому что с балкона за нами наблюдают, – сказала Синтия. – И что бы ты там обо мне ни говорила, у меня еще осталось немного скромности. Я развязала почти все твои чертовы узлы и теперь могу дотянуться до своего неглиже. Но они могли хотя бы предупредить, что меня ждет.

– Ладно, ребята, – сказал Г. М. своим обычным тоном.

Он распахнул окно, отодвинул занавески и тюль в сторону и вошел в комнату.

Глава двадцатая

– Да, – сказал Г. М., поднося к свету высокий стакан и разбалтывая в нем сахар, – я тебе все расскажу, сынок. Мы с Мастерсом могли бы сделать это и раньше, но боялись, как бы ты не проболтался девчонке, хоть и не нарочно. Но ты имеешь право обо всем узнать. Это очень простая история, сынок.

– А расскажете о методе убийства, которое можно повторить в домашних условиях с помощью двух наперстков и куска мыла? – поинтересовался Сандерс.

Г. М. кивнул, а старший инспектор Мастерс усмехнулся.

Они засиделись до рассвета в кабинете Г. М., который находился на самом верхнем этаже здания в конце Уайтхолла. Несколько часов телефон звонил не переставая, и Г. М. снова и снова веселым голосом отдавал распоряжения. В кабинете за последнее время ничего не изменилось: тот же широкий рабочий стол, та же лампа на гнущейся ножке, тот же железный сейф с бутылками и стаканами.

– Хм, – протянул Г. М., шмыгнул носом, отхлебнул из стакана и выпустил клубы дыма, окутавшего мундштук его черной трубки. Причем проделал он все это на удивление быстро и проворно. – Только и нужно было сесть и хорошенько подумать, как нам стало известно главное. А именно – что человек может быть одновременно мертвым и живым и существует только одна медицинская или физиологическая причина для такого состояния. Когда я рассказал об этом Мастерсу, он отреагировал очень бурно, но это в самом деле так. – Г. М. задумался. – Будет лучше, если я расскажу тебе обо всем с самого начала этой истории, с вечера прошлой пятницы. Хилари Кин… Что ж. – Он взглянул поверх очков. – Мы не будем много о ней говорить, но все, что она сказала, правда. Она заявила, что это было практически неизбежно, поскольку все вели себя в соответствии со своими характерами. Именно так и обстояло дело. Теперь я хочу, чтобы ты мысленно снова перенесся в Форвейз, в оранжерею, к фонтану, в семь тридцать вечера прошлой пятницы. Перед тобой словно чистый лист бумаги: мертвые все еще живы, и все должно повториться заново. Пенник делает громкое заявление о том, что Сэм Констебль, возможно, умрет до восьми вечера. Но что сказал Пенник на самом деле? Действительно ли в тот момент он объявил, что убьет его? Вовсе нет! Кто-нибудь истолковал его слова как намерение совершить убийство? Нет! Вы играли в чтение мыслей. Поэтому Хилари Кин тут же спросила: «Кто-то замышляет убийство мистера Констебля в самое ближайшее время?» И Пенник с улыбкой кивнул и ответил: «Возможно». Вы все тогда интерпретировали это заявление, исходя из собственных наклонностей. Никто не подумал о Пеннике как о возможном убийце, и поэтому все пришли в такой ужас впоследствии, когда он хладнокровно объявил, что на самом деле имел в виду. Вы все решили, что кто-то еще в доме планирует убийство мистера Констебля, а Пенник смог прочитать его преступные мысли. Так все и было?

Сандерс кивнул.

– Верно, – признал он и снова вспомнил жаркую душную оранжерею.

– Хорошо. И как отреагировали хозяева дома? Сэм и Мина Констебль? Попытайся вспомнить. Я слышал, что Констебль был законченным ипохондриком, поэтому сначала подумал о приступе, а потом ему – раньше всех остальных – пришла мысль об убийстве. Он сразу вспомнил старую идею, которую уже много раз высказывал, о том, что молодая и привлекательная жена может его убить. В действительности он не считал, что она на это способна. Однако относился к тому сорту мужчин, которые любят устраивать такие эксперименты над своими женами. В его словах было три четверти шутки и одна четверть предостережения – не играть с ним в такие игры. Во всех своих высказываниях он постоянно сворачивал на эту тему. Даже предлагал варианты убийства: «Мина сведет меня в могилу своей привычкой все ронять». Или уже более прямолинейно: «Она меня убьет и выставит все как несчастный случай, как в той истории, о которой писали в газетах». Ха! Они оба понимали, о чем идет речь, поскольку тот случай был описан в статьях из альбома Мины. И вот, пока он с укором глядел на нее, о чем, по твоему мнению, думала его жена? Она уже слышала все это прежде. У нее было богатое воображение, она не до конца оправилась от последствий малярии и шарахалась от каждой тени. И просто боготворила этого старого хрыча. Поэтому она думала нечто вроде: «Бедный старый Сэм считал, что я могу его убить. Разумеется, я никогда бы так не поступила. Но ведь я могла сделать это ненамеренно». Тогда она поверила в Пенника с лихорадочной одержимостью. И восприняла его пророчество на свой счет. И у нее появилась эта ужасная мысль: «Если я его убью, меня повесят». Очень плохая мысль.

– А Пенник?

– Пенник нес ответственность за все. Играл роль эдакого бога из машины. И он оказался гораздо более сильной личностью, чем вы все думали. Сумел собрать компанию самых обычных вздорных людей, и после того, как закончил «читать» твои мысли, вы все начали думать о том, о чем вам не следовало думать. Ты, мой дорогой друг, решил, что тебе больше нет никакого дела до Марсии Блайстон. У Хилари Кин зародились неприятные мысли относительно ее мачехи. Сэм Констебль стал бояться, что жена убьет его. А Мину Констебль начал мучить страх, что она действительно способна на убийство. Эмоциональное давление оказалось слишком сильным. Рано или поздно должен был прогреметь взрыв. И это случилось. В семь тридцать Констебли удалились в свои комнаты, чтобы переодеться. И этой женщине с трясущимися руками и пугливым воображением пришлось готовить Сэмюэлю ванну и застегивать запонки на манжетах. Еще внизу он успел намекнуть, что она может убить его, даже когда будет одевать. Представим, что она это сделала? Предположим, что у нее было подсознательное – боже мой, как мы все обожаем это слово и боимся его! – подсознательное желание убить мужа. И это самое ужасное во всей истории. Теперь ответьте, Сэмюэль пошел принимать ванну сразу же, как только они вернулись в свои комнаты? Позже Мина сказала, что именно так и обстояло дело, она заявила, что он принял ванну и почти полностью оделся, так что ей оставалось только завязать шнурки на его ботинках. И случилось это как раз без четверти восемь, перед тем как он выскочил из комнаты на шум разбитой лампы. Но без четверти восемь Сэм Констебль был в халате и тапочках на босу ногу. А все потому, что он на тот момент еще не принял ванну. Все это время он предпочел донимать разговорами свою жену, чем разволновал ее еще сильнее, а когда наконец собрался принять ванну, разбилась лампа. Он пошел посмотреть, что случилось, затем вернулся и отправился в ванную между семью сорока пятью и восемью вечера. И вот мы переходим к самому главному! Сэмюэль Констебль всегда жаловался на холод. Ему никак не удавалось прогреть дом. Перед тем как вы все разошлись в семь тридцать, он громко брюзжал по поводу холода. И что он сделал, чтобы избавиться от этой своей мании в помещении, где людям обычно бывает холодно? Я имею в виду ванную комнату? – Г. М. злорадно взглянул на Сандерса. – Да, сынок, позднее ты пару раз видел в ванной электрический переносной обогреватель. Самый обычный, с двумя лампами. Ты даже споткнулся об него, помнишь? Но очень подозрительно, повторяю, очень подозрительно, что ты видел обогреватель в субботу и воскресенье, однако в пятницу, когда заглянул ненадолго в ванную после смерти Сэма Констебля, обогревателя там не оказалось.

Это было правдой.

Сандерс сразу же вспомнил ванную, в которой пахло сыростью, когда он вошел туда, чтобы найти успокоительное для Мины Констебль. В пятницу вечером он на все обращал пристальное внимание, и обогревателя в ванной не было. Однако позже он привлек к себе внимание, этот электроприбор бронзового цвета, о который они с Миной несколько раз споткнулись.

– И в ванной сильно пахло сыростью, – внезапно сказал он.

– Разумеется, – проворчал Г. М. – Потому что Сэмюэль Хобарт Констебль пошел принимать ванну только ближе к восьми вечера. Черт возьми, я отчетливо представляю себе, как все это происходило. Он забрался в ванну, кляня на чем свет стоит сквозняки и холод. Жена хлопотала вокруг него, словно его камердинер. А он вел себя будто король или император. И машинально, даже не задумываясь, рявкнул, как тысячу раз до этого своему слуге, чтобы жена подвинула обогреватель поближе к ванне. И в этот момент ею овладел подсознательный страх или подсознательное стремление – как она того и боялась. Мина на автомате взяла обогреватель теми самыми руками, которыми не могла удержать даже стакан. И внезапно, когда подняла его, они оба подумали об одном и том же. Обогреватель выскользнул у нее из рук в воду. Вот и все, джентльмены. Неминуемая смерть. – Г. М. глубоко вздохнул. – Знаешь, сынок, городской совет Лондона правильно принял совершенно зверские правила по поводу использования электроприборов в ванне. Они даже не разрешили размещать внутри помещения выключатель. А уж придвигать электрообогреватель вплотную к ванне – это какое-то самоубийственное безумие. Если он упадет в воду, сразу же случится короткое замыкание. И весь электрический ток, находящийся в доме, пройдет через самый лучший проводник – воду, а также через тело жертвы, которая сидит, погрузившись в эту воду по плечи. На теле не останется ни отметин, ни ожогов, поскольку воздействие тока рассредоточено по всему телу. Ничего, кроме расширенных зрачков. Недавно в Бристоле произошло два подобных случая, и бедная Мина Констебль прекрасно о них знала, у нее в альбоме была газетная вырезка. Напряжение не так уж и важно. Двухсот десяти вольт достаточно. Она вечно все роняла и в конечном счете убила его этим. И то, чего она так боялась, произошло на самом деле. Что дальше? Она осталась стоять в темной, забрызганной водой ванной с телом мертвого мужа. Нет, не перебивайте! Она должна была убедиться, действительно ли он умер. Предохранитель перегорел, и свет погас. Но, как мы с вами выяснили, в Форвейзе на каждые две-три комнаты свой предохранитель. И свет погас не только в комнате Мины, но и в спальне Сэмюэля Констебля и их ванной. В комнате Сэма на комоде стояли две свечи. Мина побежала туда, зажгла их, потом вернулась в ванную и попыталась выяснить, что произошло. Но за это время она запачкала воском рукав халата и оставила пару пятен на ковре. Одно – у ножки кровати, а второе – около двери в ванную. Ты это помнишь, сынок? В воскресенье днем, когда мы с ней разговаривали и она стояла у двери в ванную? Я еще сказал тебе посмотреть на пятна воска возле кровати и рядом с тем местом, где она находилась. Да уж, мы тогда заставили ее понервничать. И я в этом очень раскаиваюсь. Но что было, то было. Итак, ее муж умер. А ее могли повесить за убийство. Вы же знаете, какой у этой женщины был характер. Она сразу в красках нарисовала себе всю картину от начала и до конца: и судью, и эшафот, и как ее ведут на казнь. Фокус-покус Пенника полностью завладел ее воображением и не давал покоя. Теперь никто не поверит в несчастный случай. Сэмюэль Хобарт в присутствии свидетелей заявил, что она его убьет и спишет на несчастный случай вроде той истории, о которой писали в газетах. Она ведь сама обдумывала такой метод убийства для своей следующей книги. Значит, она виновна. Как же иначе? Можно себе представить, о чем думала Мина, пока стояла в ванной со свечкой в руке. Маленький дьявол нашептывал ей на ушко: «Ты ведь можешь притвориться, правда?» – «Нет, нет, я любила его, – возражала она, – ничего не стану делать». – «Но ты ведь этого не хотела». – «Это не важно». – «Но если получится, – продолжал дьяволенок, – ты могла бы вытащить его и сделать так, чтобы никто не узнал, какую роль сыграла во всем этом ванна».

Это так просто. Она бесконечно обожала своего мужа, но мысль об аресте и казни была для нее невыносима. Никогда еще она не продумывала план действий так быстро и лихорадочно. Мина Шилдс вела себя как настоящий профессионал и уложилась всего в пару минут. Однажды она написала детектив – кажется, тот молодой тип, Чейз, упоминал о нем, – где убийца перенес свою жертву в другое место и обставил все так, будто смерть произошла именно там.

Сандерс с мрачным видом кивнул:

– Да, Чейз что-то об этом говорил. Он тогда представил меня Мине Констебль и заявил, что отказывается верить в вероятность возможного.

– Ясно. Идеи витают в воздухе, не так ли? Что ж, Мине на ум пришла та же самая мысль: перетащить тело. Включить свет в комнатах незаметно для остальных оказалось несложно. Щит с предохранителями находился в ее комнате. Она вставила запасные предохранители и вернула свечи обратно на комод. Следующий момент оказался для нее особенно ужасным, ведь ей предстояло одеть мужа. Господа, я видел Мину Констебль в воскресенье и могу сказать, что только мысли о палаче могли толкнуть ее на этот шаг. Если держать в уме ее последующие действия, то вы все поймете. Перетащить Сэма Констебля оказалось несложно, он был не очень тяжелым, и вы все наверняка заметили, какие крепкие у нее были руки, даже несмотря на тремор. Я видел, как маленькие женщины справлялись со своими пьяными вусмерть мужьями, без особых затруднений раздевали их и укладывали в постель. Ей пришлось проделать обратное, и на все оставалось десять минут. Одежда была разложена, запонки уже прикреплены. Больше всего она переживала о том, как вытащить мужа в коридор. Она отволокла его к лестнице и прислонила к перилам, как будто он завалился на них. Перила поддерживали тело. Но это было еще не самое ужасное. Ни в коей мере! Господа, – Г. М. обвел своих собеседников долгим зловещим взглядом, – дальше раздались те крики! Всех, кто их услышал, едва не парализовало от страха. Говорят, они даже мало напоминали человеческие. Мина стояла в дверях своей комнаты и кричала словно безумная, впрочем, в тот момент она и правда едва не сошла с ума. Она не играла. О нет. Чтобы избежать виселицы, она приложила сверхчеловеческие усилия, вытащила наконец бренное тело в коридор и перекинула его через перила. Но когда оглянулась назад перед тем, как закрыть дверь, то увидела, что ее муж пошевелился. Запомни хорошенько, мой юный друг, ни один из свидетелей не видел в тот момент Сэма Констебля стоящим. И ты тоже, хотя и выскочил из своей комнаты почти сразу, как только услышал женский крик. Не было никаких покачиваний и пританцовываний, которые она выдумала. Ты видел, как он висел на перилах, где она его и оставила, положив одну руку на опорную стойку. Но ты не видел, чтобы он двигался. Ты видел, как его тело извивалось в конвульсиях, рука слегка подергивалась, а пальцы скрючились. Он безвольно висел на перилах, но все-таки мог шевелить спиной и рукой. Весьма характерные симптомы, не так ли?

– Да.

Г. М. повернулся к Мастерсу:

– Док хочет сказать, что есть только одна разновидность смерти, когда человека можно признать официально умершим, его сердце перестает биться, но при этом спустя несколько минут он еще может подавать признаки жизни. И это смерть, вызванная электрическим шоком[53]. Как вам известно, в прежние времена такое случалось во время казни на электрическом стуле в Америке, однако сейчас там хорошо изучили эту тему. Когда человек получает только один удар током, например случайно, у себя дома, он часто может подавать признаки жизни после искусственного дыхания. Но обратите внимание, Мастерс, я говорю именно о признаках жизни. Не изобрели пока что искусственного дыхания, которое заставило бы сердце снова биться. Если сердце останавливается, жертва умирает. Тем не менее у нее можно увидеть те же признаки жизни, что и Сандерс видел у Констебля. А почему? Да потому что Мина, сама того не подозревая, произвела действия, схожие по эффекту с искусственным дыханием, когда одевала его. После всех этих лихорадочных манипуляций она прижала его грудью к перилам – это вдохнуло в тело искру жизни. Спазм, стон, ничего более. Но Сандерс по ужасному стечению обстоятельств решил, что именно в этот момент жизнь покинула тело Констебля. Господи, но кто может винить его в этом? Кто бы заподозрил, что он стал свидетелем оживления человека, пережившего удар током, ведь, согласно всем уликам, Сэмюэль просто упал и умер на лестнице собственного дома? Это была в своем роде вторая смерть. Из-за нее мы все толковали неверно время, место и причину гибели. И направились по ложному следу. Я не доверяю этому молодому человеку как детективу, но доверяю ему как врачу и могу сказать, что никто не смог бы определить, что на самом деле произошло. Это было неизбежным развитием неотвратимых событий. И в конце концов едва не убило миссис Констебль.

– Спасибо, – сказал Сандерс.

Он вспомнил Мину в спальне после смерти мужа. Ее сильную растерянность, учащенный пульс, как у человека, пережившего серьезную физическую нагрузку. «Но он ведь не умер! Он не умер. Я видела…» Теперь в ее словах для него появился совершенно иной, скрытый смысл. «Вы так считаете? Ну да, вы ведь врач. Вы должны в этом разбираться, верно?»

Да, теперь он понимал, какие чувства она тогда переживала. Ее отвращение к самой себе, ее замешательство, с трудом сдерживаемое желание сразу обо всем рассказать.

– Кроме того, – сухо продолжал Г. М., – вы также могли без особых трудностей спокойно и рассудительно проанализировать ее состояние, когда Пенник заявил во всеуслышание, что это он убил Сэмюэля Хобарта с помощью телесилы. Вам сразу станет ясно, почему она так ополчилась на Пенника и стала кричать, что он мошенник и проходимец. А он между тем, глазом не моргнув, заявлял, что устранил бесполезного члена общества. Пытался сделать себе на этом рекламу. А ей осталась только бренная оболочка, о которой она не могла даже позаботиться. Трудность заключалась в том, что Мина не имела возможности во всем признаться. Больше всего на свете она хотела разоблачить его. Бросить вызов его телесиле, которая не могла причинить ей вреда. Но рассказать об этом она не могла. А теперь оставим миссис Констебль в покое. Ведь она не убийца. Она была достойной женщиной и просто пыталась спастись. После случившегося она спрятала мокрый взорвавшийся обогреватель в свой гардероб, а на следующий день поменяла его на новый из сотни тех, что стояли по всему дому. Заметив, как Сандерс рассматривал альбом с вырезками, она его спрятала. И случилось это как раз после того, как он не обнаружил в ванной обогревателя. Теперь же она покидает сцену. А мы переходим к не очень приятной фигуре убийцы, настоящей и единственной убийцы в этом деле. Я говорю о Хилари Кин, чья мачеха получила право на пожизненное владение всем состоянием Джо Кина. А Хилари деньги могли достаться только после ее смерти.

Старший инспектор Мастерс крякнул и поднял взгляд от своего блокнота. Г. М., сидевший за широким столом с лампой на гнущейся ножке, которая была опущена почти до самой столешницы, откинулся на спинку своего вращающегося кресла. Он прикрыл ладонью глаза в очках. Уголки его губ были опущены, он по-прежнему шумно пыхтел уже опустевшей трубкой. Однако Сандерсу показалось, что маленькие проницательные глаза наблюдают за ним из тени под рукой.

Наконец Г. М. снова заговорил:

– Нет. Мне мисс Кин не нравилась. И она была достаточно умна, чтобы заметить это. Я знал ее отца. Но она, сынок, паршивая овца, хотя я и не мог тебе прямо об этом сказать, иначе ты вцепился бы мне в глотку за клевету на бедную благородную девушку. Ты так и не влюбился в нее, хотя она изо всех сил старалась тебя очаровать, ведь ты мог ей пригодиться. Я даже рад, что ты ею сильно не увлекся, ведь теперь-то ее точно повесят.

И это были первые слова, которые причинили Сандерсу боль.

– Не дергайся, сынок. Это неприятно слышать, но и она сама неприятный человек. На твоем месте я бы извлек урок из своих ошибок и постарался ничего особенно не рассказывать Марсии Блайстон, когда она вернется домой в июне. Ты же слышал, что говорила дочь Джо Кина, когда была уверена в своей безнаказанности. Поэтому мне не стоит задерживаться на характере этой девушки: практичный ум сочетается у нее с душевной черствостью. И она быстро ориентируется в ситуации. Пенник чуть не лопнул от гордости, когда поверил, что это он убил Сэма Констебля и обладает силой, которая даже ему, Пеннику, внушала ужас. Да, именно в таком состоянии он тогда находился. И Хилари сразу поняла, что его можно использовать, – заключил Г. М. с мрачным выражением лица. – Но позвольте теперь рассказать вам, что я по поводу всего этого думаю. Вы двое втянули меня в это дело в воскресенье днем. Я приехал в Форвейз, чтобы провести спокойный день за городом и отвлечься от переживаний по поводу ссылки в палату лордов, и что же я там обнаружил? Какой-то сумасшедший дом. Все только и бормотали о том, как убивать силой мысли. Миссис Констебль, рыдая и едва держась на ногах, умоляла разоблачить Пенника и в то же самое время наговорила мне массу лжи. И о чем же я подумал? О чем подумал бы на моем месте любой другой человек? Я был согласен с Мастерсом, что если бы Сэма Констебля убили, то это могла сделать только Мина Констебль. Я сказал, что ей ничего не угрожает, что она в полной безопасности, как в Английском банке, и до сих пор считаю, что у меня были на то все основания. Но Пенник меня встревожил. И я просто не мог представить, как миссис Констебль могла убить своего мужа. Я только знал, что ванная была как-то связана со случившимся. Все следы вели в нее. Пятно воска от свечи у двери. Сандерс подробно описал ванную после смерти Констебля и сказал, что там не было обогревателя, но в воскресенье я своими глазами увидел большущий бронзовый обогреватель. И казалось странным, что человек, так не любивший холод, не установил обогреватель в комнате, где он точно необходим. Я проявил ужасную недогадливость, Мастерс. Но, с другой стороны, меня тогда тревожили другие мысли, поэтому я и поверил болтовне доктора, утверждавшего, что Констебль умер на лестнице. И лишь поздно вечером в воскресенье, когда я сидел дома и размышлял, меня вдруг осенило, что свечу в ванной могли зажечь, если основной свет отключился, а свет мог отключиться от того, что кто-то уронил электрический прибор в ванну. Это объясняло судороги у трупа. И было единственным объяснением его расширенных зрачков. Сначала сложилось впечатление, что Пенник и миссис Констебль сообщники: пока Пенник грезил своей телесилой, миссис Констебль взяла дело в свои руки. Я отправился спать со счастливыми мечтами о том, как разоблачу их, однако, проснувшись, узнал, что миссис Констебль убили, а у Пенника снова оказалось алиби. И вот тогда я разозлился. Вся эта история с телесилой наделала столько шума. А я оказался так занят работой, что смог полностью ознакомиться с обстоятельствами смерти миссис Констебль только во вторник за ланчем. Тогда я выслушал вас обоих. Черт возьми! Я знал, что был прав, потому что: а) свечи снова зажигали и б) Сандерс, который сидел в столовой, расположенной прямо под ванной комнатой наверху, слышал непрекращающийся вибрирующий шум и плеск воды, но решил, что он исходил от фонтана в оранжерее.

Г. М. замолчал, а Сандерс мрачно кивнул:

– Понятно. Это текла вода из крана, наполняя ванну.

– Нет, сынок.

– Что значит «нет»?

– Это вода вытекала из ванны, – ответил Г. М. – Видишь ли, наполнить ванну практически бесшумно несложно, и у убийцы это получилось. Она просто наполняла ее медленно. Скорее всего, ты даже не услышал бы сквозь толстые стены, как течет вода. Но вот когда воду из ванны спускают и она начинает течь по трубе, издавая тот самый вибрирующий звук, который ты слышал, на это уже никак нельзя повлиять. Вода текла вниз мимо столовой в канализацию. И ты ее услышал. После этого мне стало совершенно ясно, что убийца – Хилари Кин.

Старший инспектор Мастерс выпрямился на своем стуле:

– Постойте, сэр! Я ничего не понимаю.

– Неужели? – спросил Г. М. – Взгляните на остальные улики. Что нам рассказал Сандерс о том воскресном вечере в Форвейзе? Он дал миссис Констебль таблетку морфия, уложил ее в постель и спустился вниз примерно в двадцать минут одиннадцатого. Вскоре после того, как часы пробили половину двенадцатого, он услышал шум воды, оглянулся и увидел «астральную проекцию» Пенника – ха-ха! – который смотрел на него через дверь оранжереи. Он обыскал оранжерею, никого не нашел и затем поднялся наверх проведать миссис Констебль, но та, кажется, спала мирным сном. В таком случае когда же она умерла? В течение пятнадцати минут после этого Сандерс сидел наверху лестницы меньше чем в восьми футах от ее двери в абсолютной тишине. Если вы хотите мне сказать, что за эти пятнадцать минут убийца успела все сделать: перетащить слегка одурманенную наркотиком женщину, которая наверняка была частично в сознании, уложить ее в ванну, бросить туда обогреватель, который будет издавать громкий треск и пускать яркие искры, затем одеть ее, перетащить обратно в постель и все за собой убрать, – если вы хотите сказать, что это случилось именно тогда, а человек, сидевший в восьми футах от двери не услышал ни единого звука… Что ж, Мастерс, мне остается только посмеяться над такими утверждениями. Точно так же, как если вы скажете, что это случилось за те две минуты, когда Сандерс внизу разговаривал по телефону. Нет. Учитывая тот факт, что воду из ванны спустили вскоре после одиннадцати тридцати, можно сказать лишь одно. Мина Констебль умерла до одиннадцати тридцати. Но Сандерс обнаружил живую и дышащую женщину в ее кровати в одиннадцать тридцать. Правда, он сказал, что свет в комнате был выключен. А Мина Констебль лежала, зарывшись лицом в подушку. И она закуталась все в тот же толстый стеганый халат, который был ей слишком велик и в котором Сандерс уложил ее в постель. Но живая женщина в темной комнате не была Миной Констебль. А если это была не Мина Констебль, то задумайтесь на мгновение и спросите себя, кто же занял ее место.

Сандерс хорошо помнил этот самый зловещий момент во всей истории. Они с Мастерсом переглянулись, а Г. М. кивнул:

– Конечно, сынок. Дочь Джо Кина. Она только притворилась, что села на поезд, когда мы подвезли ее до станции. Еще в субботу утром она узнала о намерении миссис Констебль бросить Пеннику вызов. Она представляла, когда это произойдет, и внушила легковерному Пеннику, в какой момент ему необходимо нанести следующий удар с помощью своей телесилы. Мисс Кин тихонько вернулась обратно в Форвейз – времени для этого оказалось более чем достаточно. Хилари знала, что Сандерс остался в доме один, и не сомневалась, что убедит его ее прикрыть, если он вдруг обнаружит ее присутствие. В дом она пробралась по наружной лестнице, которая вела в дом Сэма Констебля. Ей только оставалось перетащить из какой-нибудь пустующей комнаты на верхнем этаже один из многочисленных электрических обогревателей, спрятаться и ждать подходящего момента. Ведь вряд ли Сандерс остался бы сидеть всю ночь в комнате миссис Констебль. И ее расчет оказался правильным. Миссис Констебль находилась под действием наркотика, но все же оказала слабое сопротивление. Однако дочь Джо Кина знала, как справиться с этой проблемой, вы же видели, что она сделала со своей мачехой. Дальше все шло как по маслу. Она вытащила свою жертву из ванны, вытерла ее, одела на нее ночную рубашку и вдруг кое-что осознала. До этого момента она не выдала себя ни звуком, но воду, которую спустила по водосточной трубе, наверняка могли услышать на нижнем этаже. Она должна была проверить это. Поэтому спустилась по основной лестнице, из прихожей прошла на кухню и, не заходя в столовую, сразу проникла в оранжерею, а оттуда уже заглянула в столовую, прикрываясь «астральной проекцией» Пенника. Впрочем, про всю эту идею с астральной проекцией уже можно забыть, – сказал Г. М., поднимая руку. – Хилари даже не была уверена, что Пенника в тот момент кто-то заметит. Но ее заметили. Сандерс почти не обратил внимания на журчание воды, однако подскочил на месте, когда перед ним мелькнуло лицо Пенника. И Хилари поняла, что должна действовать быстро. Было ясно, что Сандерс сразу же поднимется наверх проверить, что там с миссис Констебль. И если он обнаружит миссис Констебль мертвой, всей игре придет конец. Она могла бы еще объяснить свое присутствие в доме, придумав какое-нибудь хитроумное объяснение. Но наверху оставались все улики: свечи в ванной, включенный электрообогреватель, который сделал свое грязное дело, мокрая ванна и выбитый предохранитель. Если тело обнаружат, прежде чем она от всего этого избавится, то весь миф о телесиле будет разрушен в ту же секунду. Что ж, у нее все получилось. Хилари действовала бесшумно, вы сами видели, какая она ловкая и осторожная, и я готов поклясться, что она разулась и ходила в одних чулках. После того как Сандерс увидел ее через дверь оранжереи, она тихонько прокралась к окну, открыла его, выбралась наружу, затем снова поднялась на балкон по наружной лестнице, пока доктор все это время обыскивал оранжерею. Затем спрятала тело Мины Констебль под кроватью, надела ее халат, забралась в постель и уткнулась головой в подушку, приняв позу, в которой обычно спала Мина. Сандерс не смог бы включить свет, даже если бы захотел, поскольку предохранитель сгорел. Расчет был на то, что он обрадуется, увидев миссис Констебль живой, и не станет осматривать комнату, а тем более ванную. И расчет оправдался. Пока доктор сидел на лестнице, Хилари тихонько лежала, притворяясь спящей. Знаете, ей даже нравилось, все это так волновало и будоражило. Услышав, что доктор спустился вниз, она уложила Мину Констебль на кровать, раскинув ее руки и ноги, и заменила предохранитель, потратив на это всего несколько минут. Затем открыла дверь ванной, которую Сандерс запер изнутри, даже не заглянув в нее, проникла внутрь, закрыла за собой дверь, словно она все еще оставалась запертой, и навела там порядок. Ее следующий поступок отличался небывалой дерзостью. Сам я об этом не догадался, но мы все слышали крики Хилари, когда поймали ее в квартире мачехи…

– Лучше не вспоминайте, – быстро вмешался Сандерс.

– Продолжайте, сэр, – проворчал Мастерс. – Кажется, я догадываюсь, что вы хотите сказать.

– Эта негодяйка оставалась в доме всю ночь. Обнаружив тело миссис Констебль, доктор Сандерс растерялся, да и не мог он одновременно находиться в нескольких местах. Он бросился к телефону. Вызвал полицию, впрочем, полиция могла приехать только утром, не раньше. Поэтому ему все равно пришлось лечь спать до их появления. А Хилари за это время успела ликвидировать последние следы своего пребывания. На цыпочках она прошла в теперь уже не запертую спальню и закрыла изнутри дверь в ванную. Затем отнесла перегоревший обогреватель в одну из комнат на верхнем этаже. Это напоминало игру в прятки, но ей она даже нравилась. В половине шестого утра, на рассвете, Хилари выскользнула из дома со своей маленькой дорожной сумкой. Вышла на дорогу, села на ранний автобус до Гилфорда, там – на поезд, а затем явилась на работу, как всегда скромная и очаровательная. Подобно кошке, которая погуляла по крышам и теперь, сама невинность, скромно свернулась клубочком в углу. Вот и все. Именно такое впечатление сложилось у меня о ней во вторник. Но Пенник продолжал маячить на заднем плане, неуловимый и загадочный. Была ли она с ним заодно? Казалось, существовали определенные доказательства, которые указывали на правильность этой версии. Но я не мог в это поверить. Я видел Пенника в понедельник вечером в ресторане при отеле «Коринфянин», и у меня возникло некое смутное представление о нем. Есть, господа, такая штука, как психологическая правда, и провалиться мне на месте, если я сразу не раскусил его как субъекта, который совершенно искренне верил во все, что говорил. Мастерс, вы ведь тоже это почувствовали? И ты, сынок. Любой, кто поговорил бы с Пенником хоть пять минут, понял бы, что тот непричастен к преступлению. Я много раз повторял вам, что он одинокий волк. И по-своему, абсолютно честный человек. Еще до того, как я увидел Пенника, у меня появились подозрения насчет его африканского происхождения из-за привычки постоянно оправдываться и тех голубых полукружий в основании ногтей. Это стало еще одной причиной, пробудившей во мне желание выяснить, чем же он руководствовался. И существовал единственный способ сделать это: миссис Констебль предложила мне его в субботу. Что, если попробовать запереть Пенника на месяц-другой? Да. И как еще это сделать, если не поднять такую шумиху в газетах, что любой британец не выдержит и закричит: «К черту здравый смысл, сажайте его в тюрьму!» И тогда старый хитрец, – Г. М. внезапно потер руки, не скрывая зловещей радости, – снова взялся за свои ухищрения. Нет, Мастерс, я вовсе не спятил. Ничего подобного. Правда всплыла на поверхность во вторник, пока мы сидели в ресторане с Хилари Кин и Пенником. Но причина всего этого оставалась для меня неведомой. Я был уверен, что дочь Джо Кина что-то замышляет. И не сомневался, что целиком в свои планы она Пенника не посвятила. Но независимо от того, были они сообщниками или нет, я никак не мог понять зачем, зачем дочь Джо Кина убила миссис Констебль? Ведь не для того же, чтобы все поверили в телесилу? И вы знаете ответ. Миссис Констебль могла разоблачить Пенника. Более того, она собиралась это сделать. Несколько раз она едва не сорвалась и все не разболтала, вы сами видели. Если бы такое случилось еще раз, если бы Пенник приписал себе еще одно убийство, Мина Констебль устроила бы грандиозный скандал. Поэтому Хилари пришлось убить ее, прежде чем Пенник продолжил свое триумфальное наступление. Ведь совершенно очевидно, что следующей жертвой, ради которой все это и затевалось, станет миссис Синтия Кин. Вы помните, как резко, не терпящим возражения тоном Хилари перебила Мастерса, когда тот стал задавать вопросы о возможной жертве, а Пенник так разоткровенничался, что едва не проговорился? Я понял, что нашел наконец фрау Франкенштейн. Тогда-то меня и посетила радостная мысль, что мы поймали их обоих. Вы понимаете? Нужно было позволить Пеннику поехать в Париж и произнести свою речь. И разрешить девчонке снова попытаться воспользоваться фокусом с телесилой, а потом поймать ее на месте преступления. В то же время нельзя было допускать Пенника на дознание, чтобы честные присяжные вынесли свой вердикт и мы смогли арестовать его, как только он произнесет свою речь. А потом запереть в камере и заставить во всем сознаться. Итак, одним выстрелом мы убивали двух зайцев. Только вот…

– Вмешался я, – пробормотал Сандерс. – И бросил Пеннику вызов.

– Сынок, я был готов убить тебя собственными руками, – признался Г. М. – И Хилари разозлилась на тебя не меньше, чем я. Ведь если бы Пенник заартачился и сказал: «Сандерс умрет», ей бы это смешало все карты. Как я уже тебе сказал, она изо всех сил старалась, чтобы он не выбрал тебя. Буквально молилась об этом. Это было видно невооруженным глазом, пока мы все сидели за столом. Она должна была не допустить этого. И я надеялся, что у нее получится. Мы разоблачили бы аферу с телесилой, если бы Пенник сказал: «Сандерс умрет», а Сандерс остался бы в живых, но это не помогло бы нам поймать настоящую убийцу. И пока мои надежды таяли на глазах, я стал продумывать другую линию атаки. Во-первых, теперь я уже не сомневался, что для умерщвления жертвы использовался электрический обогреватель. Оставалось только найти этому доказательства. От самого обогревателя в данном случае толку было немного. Я не мог просто найти перегоревший обогреватель и сказать: «Смотрите! Обогреватель не работает, и это доказывает, что с его помощью убили человека». Альбом с вырезками мог принести намного больше пользы. Я готов поклясться, что его спрятала миссис Констебль, а дочь Джо Кина вообще ничего про него не знала и выяснила все, как она сама призналась, подслушав разговоры Мины Констебль во сне. Когда я размышлял об электричестве, мне вдруг пришла в голову мысль, что щит для предохранителей – необычное, но очень удачное место для тайника. Но в таком случае Хилари Кин должна была обнаружить альбом. Она его нашла, но, поскольку он ее никак не изобличал, не стала ничего предпринимать. Нам, как это ни прискорбно, альбом тоже ничем не помог. Но у меня был еще один план атаки: не пустить Пенника на дознание. Чтобы вердикт вынесли в его отсутствие и арест произвели уже после парижской речи. Нужно было принять меры, чтобы Пенник не явился на дознание, хотя он и пообещал приехать. Пенник мог попытаться проникнуть в зал. В таком случае нам пришлось бы арестовать его на месте, а это ничем хорошим не закончилось бы. Вся затея заключалась в том, что дознание проводилось за закрытыми дверями, и, если бы присяжные вынесли нужный нам вердикт, Хилари не узнала бы, что Пенник арестован или что его ждет арест. Мы могли бы скрыть это от прессы или даже задержать присяжных до тех пор, пока потребность в секретности не отпадет. Итак, Пенник все же явился на дознание. И присяжные вынесли тот вердикт, на который рассчитывали. Сначала Пенник озверел, а потом сломался. Мы с Мастерсом отвели его в маленькую комнатку…

– В которую, – с грустью перебил его Сандерс, – меня не пустили.

– Да, сынок. Впускать тебя было слишком опасно. Ты не поверил бы рассказам о девчонке, пока своими глазами не увидел, какую игру она затеяла. Положение было очень шатким, но мы добились от Пенника признания. Я объявил ему, что все подстроил, и пообещал помочь избежать тюрьмы, если он все расскажет. Он мне поверил. Поведал историю своей жизни и сообщил, что его телесила – это колдовство дедушки-знахаря. А теперь я хочу растолковать вам один деликатный момент. С точки зрения науки даже его чтение мыслей – чистой воды мошенничество. Он использовал информацию, которую узнавал заранее или же выяснял у своего объекта. К примеру, суперинтендант Гроувтопа многое рассказал Пеннику о Мастерсе, которого он хорошо знает. Но дело в том, что Пенник это мошенничеством не считает. Он действительно обладает выдающимся умом, необычайной проницательностью и умением читать мысли, точнее, по мимике и движениям определять, о чем тот или иной человек может думать. О чем-то серьезном или незначительном? И здесь его способности поражают воображение, а если вдобавок он еще получит о вас какую-то информацию, можно считать, что вы у него на крючке. Он рассказал нам, как ты, сынок, подпрыгнул на месте, когда он точно определил, что ты думаешь о бюсте Листера в Институте Харриса. Однажды ты упомянул в разговоре с Чейзом, что всегда думаешь об этом бюсте, если хочешь прогнать лишние мысли. А Чейз все передал Пеннику. Вероятно, ты об этом забыл. Пенник догадался, что ты не хочешь думать о чем-то серьезном, опасаясь, как бы он не прочитал твои мысли, и решил испробовать этот вариант. И он оказался прав. Людей неискушенных такие выходки могли сильно напугать. Проблема заключалась в том, что он постепенно убедил себя кое в чем еще. Он убедил себя, что этот его дар, который иногда бывает присущ даже детям и идиотам, на самом деле является могущественной силой, имеющей под собой научное обоснование. Он считает, что магия банту связана с этой силой, что у них одни и те же корни. Пенник потерял голову, превратился в дикаря и, наложив заклятие банту, убил человека, и это окончательно убедило его в своей правоте. Он считал, что устранил последнюю преграду. И вот такого человека мне предстояло вывести на чистую воду. Разгадать его тайну. Я медленно и осторожно объяснил ему, как на самом деле умерли Сэм и Мина Констебль. Он мне не поверил, и какое-то время приходилось общаться с безумцем, особенно когда я ему рассказал, кто на самом деле такая Хилари Кин. Природная смекалка на этот раз не выручила Пенника, он без ума влюбился в эту девушку, и любовь сделала его глухим и слепым, лишила разума и воли. Он сознался, что собирался той ночью испытать свою силу на Синтии Кин. И вот, выведав у него эту тайну, настолько же опасную, как спрей для насекомых, я несказанно обрадовался, ведь теперь у нас появились все шансы выиграть эту партию. Я сказал: «Ну хорошо. Вы не верите мне, что эта особа дурит вам голову. Вы считаете, что она не будет убивать ту женщину самым обычным электрошоком. Хорошо. Тогда помогите нам, и увидите все сами. Поезжайте в Париж, произнесите свою речь, я организую, чтобы вас выпустили. А потом посмотрим, что будет». Он согласился. Его сопровождал полицейский в штатском. В прессу не просочилось ни слова о его аресте, ведь Пенник, бледный, но свободный, поднялся по трапу самолета под прицелом репортерских камер. Именно этого я и хотел. Я хотел, чтобы он улетел, не сказав девчонке ни слова. Но я знал, что он не выступит на радио. Просто не сможет этого сделать. Его гордость была уязвлена, и он рыдал, как ребенок. Мы знаем, что случилось потом. Пенник полетел в Париж, но не мог вынести, что ничего не знает о дальнейшей судьбе Хилари. Он ускользнул от сопровождавшего его полицейского. И каким-то чудом сумел вылететь обратно в Лондон на аэротакси. Он должен был увидеть развязку своими глазами. И развеять последние сомнения.

Старший инспектор Мастерс глубоко вздохнул:

– М-да! Вы предсказывали, что он может так поступить, сэр. Честно говоря, я не особенно удивился, когда увидел, как он лезет к нам на балкон, когда мы собрались задержать юную леди, – добавил Мастерс с широкой улыбкой, – с помощью ее мачехи.

Сандерсу стало обидно.

– А я очень удивился. Когда обернулся и увидел, как Пенник взбирается по лестнице, то решил, что он пришел за мной. Вы знали, что у него был нож?

– Знал, – сурово ответил старший инспектор. – И крепко держал его за руку все то время, что мы стояли около окна. Нож предназначался не вам. А мисс Кин. Он бы сам со всем разобрался. Хоть и рыдал тогда, как дитя, но все время только и думал, как ее прикончить! Мне совсем не жалко этого джентльмена, сэр Генри. В отличие от вас.

– Успокойтесь, сынок!

– Ни капельки. Хотел помыкать всеми нами, а заодно время от времени возвращаться в свое племя, чтобы верховодить там и жить в примитивной хижине. Он сам нам об этом рассказал. И эти его резиновые маски!

– Резиновые маски? – удивился Сандерс.

Г. М. с немного виноватым видом почесал шею.

– Маски из темной резины, точные копии его лица. Такие носят колдуны, сынок, – объяснил он. – Их делают немного больше, чем настоящее лицо, а резину можно растягивать, отчего выглядят они еще более угрожающими. Вы знаете про эту разновидность фетишизма? Сейчас уже слишком поздняя ночь или раннее утро, чтобы разглагольствовать на тему разных религий, но африканские дикари исповедуют те же верования, что и колдуны в средневековой Европе. Вальденсы, секта бедных ломбардцев, появились в одиннадцатом веке. Их еще по-другому называли «вудуа». Именно от этого слова произошло замечательное «вуду». Мина Констебль говорила вам, что Пенник начинал злиться, когда профессор на корабле называл его месье Вудуа? У Пенника было несколько таких фетишистских масок, и одну он носил с собой. Милая малышка Кин выпросила ее у него или украла. Ведь с ее помощью всегда можно было вызвать астральную проекцию Пенника.

Небо за окном посерело. Какое-то время старший инспектор Мастерс сидел, задумчиво уставившись на край стола, но в глазах его блестели веселые огоньки. Он взял свой стакан, к которому почти не притронулся, взболтнул его и осушил одним залпом. Затем усмехнулся. А потом еще несколько раз, пока его смешки не перешли в грубый хохот.

– Боже ты мой! – громко воскликнул он, хлопнув себя по бедру.

Г. М. взглянул на него поверх своих очков:

– И что в этом смешного, Мастерс?

– Сэр, я вспомнил того пожилого джентльмена из поезда, который хотел, чтобы Пенника поместили в оцинкованный ящик. Телесила! Скольких людей она напугала! И все эти слухи про смертоносный луч, способный сбивать бомбардировщики в воздухе. А на самом-то деле… просто электрический обогреватель упал в наполненную ванну!

– По-вашему, это смешно?

– А по-вашему, нет?

– Нет, – ответил Г. М. – Как вы думаете, почему вообще этой истории позволили наделать столько шума?

– Что вы хотите этим сказать?

– Исключительно для того, чтобы преподать обществу урок, – ответил Г. М. – Когда сегодня днем выяснится, что телесила – полнейшая белиберда, вся эта псевдонаучная чушь будет заслуженно развенчана. Все было тщательно спланировано. Страшная угроза окажется пшиком. Пресса расскажет, что такое телесила на самом деле и кто за всем этим стоит. И когда в следующий раз всякие паникеры начнут бегать и кричать о невероятных бомбах, которые сбрасывают вражеские самолеты и которые могут уничтожить целую страну, или утверждать, что весь Лондон от Хэмпстеда до Ламбета окутало ядовитое газовое облако, – так вот, когда станут расползаться все эти слухи, вы просто посмотрите на свой сад, тихонько скажете себе: «Телесила», и на душе сразу станет спокойно. Мы, сынок, знаем, что делаем. – С этими словами он махнул в сторону Уайтхолла. – Не позволяйте всяким паникерам напугать вас. Трезубец Британии по-прежнему сверкает на монете. И на Биллингсгейтском рынке пока что говорят не на эсперанто. Если вы слышите про все эти сверхсамолеты, супергазы или про нашу якобы невероятную слабость, тоже думайте о телесиле. Люди склонны верить в любое пугало. Оно кажется ужасным, но не стоит забывать, что это всего лишь резиновая маска, ее так просто растянуть, чтобы придать еще более угрожающий вид. По большей части все это вуду, сынок. А вы знаете, что для вуду у нас здесь места нет.

Сэр Генри медленно встал и фыркнул. Переваливаясь с ноги на ногу, он направился к окну, где рассветные лучи озарили его лысую голову с квадратным подбородком, и устремил свой взгляд вдаль, на реку и величественную панораму Лондона.

Примечания

44

Перси Биши Шелли. Адонаис. Перевод К. Бальмонта.

45

Тейлор А. Принципы и практика судебной медицины. 1930. Т. 1. С. 381. – Примеч. автора.

46

Ис. 40: 6.

47

Имеется в виду бафонит, или жабий камень, – вымышленный драгоценный камень, который, по средневековым легендам, находился в голове у жаб, обладал целебными свойствами и мог служить как противоядие.

48

Перевод С. Сухарева.

49

Не разъединяйтесь, мадемуазель, не разъединяйтесь! Кто-то вклинивается. Положите трубку, идиот! (фр.)

50

«Сердечное согласие» (фр.) (другое название Антанты).

51

До свидания (фр.).

52

Закуска (фр.).

53

См. «Принципы и практика судебной медицины» А. Тейлора, раздел «Электричество». Т. 1. С. 560–573. – Примеч. автора.

Content

Джон Диксон Карр
Читатель предупрежден

Часть I Сумерки Предсказание исполняется

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть II Тьма Смерть витает в воздухе

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть III Кошмар Бесполезные улики

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть IV Утро Финал

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания