Элеонора Гильм

Рябиновый берег

Я – женщина. Любовно-исторический роман

© Гильм Э., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Зимовье

1. Злыдни

Она вздохнула и поглядела на лаз, прикрытый снаружи деревянным, наспех сколоченным щитом. Прохладный ветер задувал в щели, словно дразнил ее. Забрал бы да унес домой… Век благодарила бы, на всех углах кланялась Астафию Ветряку[1].

Злыдни запрещали ей выходить, связывали, ежели противилась, точно могла она убежать.

Злыдни… Сама не знала, откуда взялось словечко. Только оно подходило как нельзя лучше двоим, что измывались над ней.

Спозаранку злыдни ушли то ли на охоту, то ли на ручей за водицей, наказав Нютке стряпать хлеб. А она вместо того сидела на лавке, пыталась развязать толстую веревку, от коей опухли ноги. И думала о судьбе своей несчастной.

Нютка поняла, отчего последний год в батюшкином доме снились ей дурные сны. Тяжелая цепь сдавливала шею, чудища ухмылялись и вели за собою в огненную реку. Все оттого, что нутром чуяла свое будущее.

Как счастливая жизнь дочки богача Степана Строганова превратилась в мучение? Руки расплетали-заплетали косу, а в голове проносились воспоминания.

Да, сначала их предал батюшка. Уехал в Москву, чтобы жениться на девке, Нюткиной ровеснице. Разве так можно? Матушка стала сама не своя, улыбалась, утешала дочек и всех вокруг, а в глазах ее плескалась тоска.

Потом предала Лизавета, крестовая подруга. Упросила глупую Нютку: приведи матушку, повитуху да знахарку, чтобы уберегла меня да дитя. А Лизавета обвинила матушку в смертных грехах да в острог заточила.

Слезы сами собой полились из глаз, Нютка вытерла их грязным рукавом. Уж пора бы стать сильной. А она все ревет и ревет.

Потом строптивицу услали подальше от дома, к тетке Василисе, чтобы не наломала дров. А там… Многое претерпела у тетки, да все надеялась: придут добрые вести из дома, вернется Нютка к родителям и заживет, словно ничего и не было[2].

Обманом забрали ее из дома тетки Василисы, посадили на коня да везли куда-то – через болота да грязь, через холодные реки и высокие горы[3].

Нютка не знала, сколько дней и ночей прошло с той поры. Пережитое сливалось в один ком боли, страха и неотступного желания оказаться за тридевять земель от сырого зимовья, двух злыдней и своего темного будущего.

– Злыдни, все равно сбегу! – сказала она, и стало чуть легче.

* * *

Обычная жизнь брала верх над невзгодами. Выпал первый снег, укрыл сухие листья и лишайники, припорошил ели. Лес словно обрядился на праздник. За окном щебетали воробьи, благодаря солнце, – хоть оно до весны боле не согреет землю. И Нютка решила радоваться тому, что встречает новый день и полна сил, хоть пытались ее сломить да лишить воли.

– А не выйдет, – сказала вслух и показала язык неведомо кому.

Она, узница, в этом жилище была за хозяйку. Злыдни чурались женской работы, заставляли стряпать, стирать и зашивать их вонючую одежку. «Помрите», – шептала она, пожалев, что не читала материну книгу. Может, там бы узнала, как расправиться с ворогами, запомнила бы тайные слова, что сводят со свету.

За очагом, заменявшим в крохотном зимовье печку, стояла большая миска. В ней поднималось, будто живое, тесто. Нютка силилась вспомнить все премудрости. Закваска – кус, что остался с прошлого раза, без нее ржаного каравая не выпечешь. Затвор, жидкое тесто, за ночь поднималось да опускалось при затопленном очаге. Мука, соль, да нужно бы ложку меда (его не сыскать, потому Нюткино тесто обходилось без сладости). Завернуть в лен, дать постоять – и на лопате в печь. У матушки, у Еремеевны, даже у Рыжей Анны ржаной хлеб выходил ладно. Ноздреватый, теплый да с таким запахом, что тотчас же просился в брюхо.

Нюткину стряпню даже злыдни не хотели есть, кривились, выбрасывали жженые корки. Она вздохнула, выскребла из миски липкое тесто и попросила Богородицу помочь глупой девке сотворить добрый хлеб.

Мила пташечка

По саду летела.

Мила пташечка

Звонку песню пела.

А мне нету волюшки,

Нет мне жизни, пташка!

Плачу, заливаюся,

Красная рубашка[4].

Песня, слышанная от Еремеевны – тяжкая, грустная, – всколыхнула душу. Допела ее Нютка, начала сызнова, всхлипнула да ужаснулась: ужели то ее судьба?

* * *

– Не выйдет с тебя жена. Только непотребная девка! – Третьяк ощерил зубы.

Нютка увидала, что меж ними торчало съеденное, и почувствовала дурноту.

Отцов слуга, Силуян Третьяк, когда-то слыл верным человеком. Он оставался в хоромах за старшего, смотрел за делами, кланялся матушке и Нютке. Да в прищуренных глазах, в узких губах, в загорелом лице было что-то сокрытое. Теперь поняла: то была ненависть.

– Ишь как Степка-то рычать будет, как волк бешеный. Его старшую дочку украли, в сонмище продали, – говаривал он и злобно ухмылялся.

Что за сонмище? Отродясь не слыхала о таком. Третьяк все говорил да говорил чудное словцо. А Нютка надеялась, что там девки спят да работают. И много их, оттого так названо.

Но что-то шептало ей: там иное.

– Аксинька, мать твоя, поди, померла уже. В обитель, к черным воронам ее посадили, каяться да молиться, – принимался ворог за свое.

И Нютка хотела бы отрастить острые зубы и разодрать его, словно свирепая волчица.

Третьяк говорил много. Про неблагодарного хозяина, про ведьму Аксинью, про свою женку, что ждет его не дождется. Что скоро он отомстит обидчику и заживет припеваючи.

Ему вовсе не нужны были ответы. Не ждал их, повторяя вечер за вечером одно и то же, точил нож, выстругивал лучины или просто сидел, уставившись в стену.

А второй злыдень молчал, изредка кашлял, резко, отрывисто, будто цепной пес лаял. Не отвечал на шутки и подначивания Третьяка, даже слал его в далекие земли, тихо, сквозь зубы. Второй казался Нютке стариком: в бороде седина, двигается так, будто боится, что от быстроты рассыплется.

А потом он собирался на охоту, обматывал культю льняной тряпкой, брал ловушки и уходил так быстро, что Третьяк только рот успевал открыть.

Второй злыдень был странным, непонятным и оттого казался еще страшней Третьяка, что не скрывал своей мерзости.

На Нютку второй злыдень не глядел. Жил в зимовье так, словно пленницы вовсе нет. Но чуяла: ее присутствие раздражает злыдня.

Григорий Басурман. Как мало Нютка о нем знала! Деревенский кузнец, материн муж, тать, отрубивший руку батюшке, – о том открыто не сказывали, но Нютка что подслушала, что выспросила.

Отчего же мать была такой скрытной? Стыдилась своего прошлого? Считала Нютку малым дитем, коему непонятно многое? О том оставалось лишь сожалеть. Знала бы Нютка больше, может, сумела бы найти верный путь.

– Поди-ка сюда.

Она вздрогнула и посмотрела на главного злыдня. Третьяк развалился на лавке, кое-как прикрытой рогожей, раскинув ноги в стороны и сверкая красной вставкой меж портов. В его ухмылке, во взгляде Нютка почуяла нечто опасное, от чего бежать надобно на край света. Она поглядела на свои связанные веревкой ноги, на лаз, который отделял ее от свободы.

– Поди сюда! – повторил иначе, с угрозой, и даже стукнул кулаком по стене. – Кому велено!

Нютка приковыляла, склонила голову и одними губами прошептала: «Сдохни». И все то время, что стягивала с него заскорузлые сапоги, разматывала грязные онучи – кашель настигал от смрада, – пока мыла его ноги теплой водицей, так и повторяла проклятие. Забыла посреди невзгод: желать смерти – великий грех.

Нютка сделала все, что велел Третьяк, взяла его сапоги, чтобы начистить топленым медвежьим салом, да только мучителю того было мало. Он стукнул по лавке: мол, сядь рядом.

Нютка, не выпуская из рук грязных третьяковских сапог, села на краешек. Ее сотрясала дрожь, она сама ощущала, как плечи ходят ходуном, как трясутся зеленые голенища. «Да угомонись же», – сказала самой себе. Но плоть не слушалась, она жила какой-то своей, трусливой жизнью, не исполняла Нюткиных повелений.

– Ишь как выросла девка. – Третьяк провел по ее щеке, стиснул ухо так, что налилось болью, ухватил за подбородок и потянул к себе, к своему смраду и тяжелому дыханию.

Нютка, позабывши о положении пленницы, взвизгнула и ударила его со всей мочи. Прямо в лицо, наглое, перекошенное, с открытым в ожидании ртом.

– Ах ты!..

Он выкрикнул похабное, гадкое, а Нютка уже ковыляла подальше, проклиная веревки, все прижимала к груди зеленые сапоги, словно они могли защитить от своего хозяина.

– Сейчас тебе устрою, строгановская дрянь.

С проклятиями и ругательствами он встал и, припадая на одну ногу, направился за Нюткой, точно дикий зверь за курочкой. Она оглядывала землянку: Басурман, вытянувшийся на лавке, стол, очаг, в углу свалено все – и сбруя, и сабли, и силки. Ежели выхватить что из кучи…

– Плакать у меня будешь. В ногах валяться!

Корявые пальцы впились в ее плечи, развернули к стене… И Нютка, давно не дитя, могла бы и замужем быть, представив, что сейчас сотворит поганый Третьяк – не отмыться, не очиститься, только в реку прыгнуть, – захныкала, будто обиженный котенок.

– Мамушка, помоги, – повторяла она вновь и вновь, брыкалась, извивалась, когда злыдень задирал юбки, скручивал веревкой руки, кусал шею. – Мамушка, мамушка…

– Оставь девку.

Голос показался невообразимо громким. Низкий, гулкий, будто колокол, и от силы его на миг замер мучитель, поганый Третьяк, что решил свершить насилие над дочкой самого Степана Строганова.

– Чего?

– Чего слышал.

Нютка, используя замешательство мучителя, проворно выскользнула из его рук, засеменила к той лавке, где лежал Григорий Басурман.

Третьяк долго сотрясал стены ругательствами и обещаниями прибить «однорукого вора» и «строгановскую сучку». Басурман по своему обыкновению не отвечал, только положил под подушку легкий топор да проверил остроту лезвия.

Нютка вытянула шею, глядючи, как ловко мужик это делает.

Потом он мазнул рукой по голенищу сапога – поди, там был нож.

Нютка не смела покинуть место возле ложа Басурмана, где обрела она защиту. Просто сидела, затаившись, и ждала.

Спустя время угрозы и ругань стихли. Захрипело, застонало, зачавкало – Третьяк наконец заснул. Нюта долго ждала, вслушиваясь в нечеловеческие звуки. Наконец осмелилась встать и крадучись, на цыпочках, пойти за малым ножом, что валялся в грязном углу.

Она долго перепиливала веревку, пару раз порезала пальцы, сопела, сдерживала слезы, но не осмеливалась просить о помощи. Наконец путы упали, она утихомирила кровушку холодной водицей и тряпкой, подтащила тюфяк к стене, где спал Басурман, укрылась облезлой овчиной и, уже погружаясь в сон, прошептала:

– Спасибо… Ежели бы не ты…

Ответа не было, но по дыханию поняла: благодарные слова услышал.

* * *

Милая ты пташечка,

Ты лети на родину,

К матушке родимой,

Принеси ей весточку

От дочурки милой.

Пусть пошлет защитников,

Пусть поможет пташке…

Плачу, заливаюся,

Порвана рубашка.

С той ночи так и повелось: Нютка спала на тюфяке близ Басурмана. Веревка больше не стягивала ее ноги, и вмятины покинули нежную кожу. Не в голос, сердцем пела про пташку, да боялась: ужели с ней случится самое худое?

Нютка стерегла каждое движенье Третьяка, никогда не проваливалась в сон до самого донца, до беспамятства – и вспоминала материны слова: «Бабье ухо чуткое». Пару раз даже будила Басурмана, почуяв какое-то движение средь тьмы, но… То ли Третьяк слышал ее тихий испуганный голос и останавливался, то ли угроза мерещилась.

Что думал однорукий кузнец, она не знала. Басурман скуп был на слова и взгляды, только недовольно бурчал, если юркая девчонка мельтешила под ногами. Нютка радовалась его нежданному заступничеству, покорно склоняла голову и молчала.

Третьяк не успокаивался, все посматривал на нее, будто голодный на жаркое. Если в зимовье они оставались одни, щипал за бока и без всякого стыда обещал «разодрать в клочья», а дальше такое, что только уши закрывать.

Нютка знала: мужской голод укротить сложно, не зря все детство слушала разговоры матушки да деревенских баб. И сейчас рада бы превратиться в замарашку: не сверкать синючими глазами, не перекидывать с плеча на плечо темную густую косу. Старалась как могла: мазала щеки сажей, шмыгала носом как малое дитя и просила о заступничестве Господа.

Молитвы помогали: Третьяк только грозил, на большее не осмеливался.

Сначала Нютка думала, из двух злыдней он главный. Третьяк носил пищаль, саблю и серебряные монеты на поясе. Слышала, это он придумал план похищения Нютки, знал «многих важных людей в Верхотурском остроге», выбирал то самое загадочное сонмище. Но в Басурмане было что-то совсем иное: сила, злость, какое-то исступление, словно нечеловечье.

Матушка с ним венчалась. Значит, по сердцу ей был? Нютка глядела на старого злого кузнеца и удивлялась матушкиной глупости. Таких любить нельзя.

* * *

Рано выпал добрый снег. Он валил густо, будто решил враз из осени сотворить зиму. Нютка потеряла счет дням. Наступил ли Покров Богородицы? Она не осмеливалась спросить о том своих пленителей, училась стряпать хлеб, ощипывать куропаток и жить сегодняшним днем.

Вокруг не было ни души. За долгие дни, проведенные в зимовье, Нютка не видала следов, не слышала человечьего крика – лишь волки выли лунными ночами, тявкали лисицы да щебетали лесные птахи.

– В Турье пойду, скоро не ждите, – сказал Третьяк. Накануне он смазал лыжи оленьим салом, густо, со знанием дела, прихватил кривую палку и увязал суму – готовился к долгому переходу.

На прощание добавил непонятное:

– Казаки понаедут, цена будет доброй. – Потрепал Нютку по щеке, без злости, будто бы с ласковой усмешкой. И ушел в заснеженный лес.

Так в зимовье Нютка и Басурман остались одни.

Он ходил на охоту, приносил зайцев, не успевших обрядиться в зимнюю шубу, – и Нютке было жаль каждого из них. Сама знала, глупость это – жизнь не терпит жалости.

Нютка готовила зайчатину на очаге в старом горшке, добавляла перец из своей котомки, иногда Басурман нанизывал тушки на толстую ветку и крутил, пока мясо не покрывалось хрусткой корочкой.

«А ведь он мог быть моим отцом», – иногда проносилось в ветреной голове. И Нютка радовалась, что родитель ее – крупный, веселый, громкоголосый Степан Строганов, купеческий сын, а вовсе не тать, угрюмый и страшный.

– А ты ловкий, – сказала однажды, глядючи, как он лихо одной десницей управляется с топориком.

– Иди-ка, – молвил Басурман.

Он поставил на чурку махонькое полено, показал Нютке, как верно опускать топор, как двигать руками, как не попасть по своей же ноге. Ей бы сказать спасибо за науку, а Нютка промолчала.

Но все же дни, проведенные без главного злыдня, стали временем спокойствия посреди бури. Веревки не связывали ее руки-ноги, ничей взгляд не ловил всякое ее движение. Однорукий оказался не так страшен.

«Вот бы Третьяк не вернулся… А потом батюшка нашел меня и забрал», – думала Нютка.

2. Сонмище

Осенью 1622 года самые верные люди Степана Максимовича Строганова, не оставившие его в бедах и поругании, отправились на поиски синеглазой дочери. И во главе того отряда был поставлен Илюха, сын Семена Петуха.

Так, по разумению Илюхи, должна была начинаться былина, что будут слушать его внуки. Много лет назад, сидя за прялкой, сказывала ему бабка Маланья – про молодца, что отыскал царевну и получил полцарства.

– Ты рот-то не разевай! – гаркнул Михейка ему прямо в ухо.

Главным Илюха был лишь в своих мечтах – молод еще. Кто ж такого за человека держит? Степан Максимович поставил десятником Михейку, давнего товарища своего, что перешел на службу с отцова двора.

Илюха пнул носком сапога замерзший кругляш лошадиного помета, и тот отлетел на обочину, подпрыгнул и попал в забор.

Да, за эти седмицы проделали такой путь, что дух захватывает.

От Соли Камской до Орла-городка, да с заездом в деревни, села и острожки. Верхнечусовской городок, Верхотурье… Там Строганов велел сыскивать с особым тщанием. «Не будь дурак, туда Третьяк повезет Нютку».

Испросив разрешения у воеводы, ходили по всем дворам и кабакам, расспрашивали служилых, казаков и простых людей: «Не видали девку красивую, с глазами синими? Да двух хромцов – один черный, страшный, без руки; второй неказист, губы узки, взгляд злобен?» И все без толку.

– В Туринск, а потом и в Тюмень поедем. И торговые дела уладим, и сыскивать дочку хозяйскую будем, – решил Михейка. – Бог нам в помощь.

– А ежели здесь она? Чую, не уехали ироды дальше. И хозяин велел… – с такой речью Илюха пришел поздним вечером накануне отъезда к Михейке. – Оставь меня. Я носом землю буду рыть.

– Ишь выдумщик какой. Гляди, нос не сотри, – ухмыльнулся Михейка. Был он мал ростом, Илюхе по плечо. А людей в узде держал крепко.

– Христом прошу, вели остаться. – Илюха чуть не упал на колени перед десятником. Потом решил, много чести казаку захудалому.

– Христом, говоришь? Ежели будешь подобное городить, велю высечь. – Михейка вытащил откуда-то из портов малую ложечку с утицей на конце, крякнул и засунул ее в ухо. – Чего стоишь?

Все в отряде знали: ежели Михейка взял в руки копоушку, боле от него ничего не услышишь. Так готовился он ко сну.

– Не найдем Нютку – голову нам с плеч сымут. Степан Максимович и… она, – сказал Илюха уже в дверях горницы и пошел прочь с постоялого двора.

Зачем, и сам не ведал.

* * *

– Силуян, худо мне без тебя. – Она села на излюбленного коня.

Всякая баба давно бы закрыла рот и не жаловалась. Поселил ее в Верхотурском посаде, в хорошем домишке – хозяева, двое стариков, их мелкий сын, две такие же бабы, жены служилых, что не завели свои подворья.

Старики все понимали с полуслова, Третьяк заплатил им алтын сверх положенного и велел говорить, что живет у них Лукерья, жена служилого Ивана Малого (такое прозвание показалось ему самым невинным).

О том подумал не зря. Старик сказывал, что по городу ходят люди, спрашивают много. Да только все без толку. Нашли дурака – похищенную девку в городе держать. Пусть посреди леса дикого сидит, глазищи свои на деревья таращит.

Малó Верхотурье – слух по всякой улице идет. Все знали: людишки Степкины зерна закупили, солонины, пороху, рукавиц теплых, овчины – спозаранку уехали в Тобольск. «Несолоно хлебавши уехали», – сказывал Третьяк. Все в нем ликовало. Нудеж Лукашкин – и тот пропускал мимо ушей.

– Иди сюда, – похлопал он по лежанке, застеленной по сибирскому обычаю толстой шерстяной рогожей. – Побалуй муженька.

Лукаша тут же села, задев его вышитым подолом рубахи, потерлась о плечо – угождала. Третьяк держал бабу в страхе и послушании, чтобы знала: ежели что не по нему, тут же плетью огреет. Баба-то она дура, глупее любой псины. И хуже псины – вон, сынка бросила и даже не поминала о нем.

– Чего уселась-то? А сапоги снять, а порты, рубаху, – перечислял он и с удовольствием глядел, как жена, упав на колени, потянула сапог, стащила не сразу – раз на третий, так туго он сидел.

Потом раззадорился от вида ее налитой груди, от обтянутого льном покорного зада, уложил на спину, заставил бесстыже раздвинуть колени – жена того не любила, начинала хныкать, мол, грех. Вдавливал плоть вновь и вновь, да без толку, ударил пару раз, несильно, чтобы взвизгнула, вдруг вспомнил горящие бесовской синевой глаза, тонкий девичий стан и тут же излился в жену, будто давно не творил с ней постельного дела.

– Была бы ты посвежей. Старуха совсем, – сказал ей потом, когда Лукаша в одной рубахе села у печи штопать его портки. Она и не возражала, только сопела тоненько, виновато.

– Эх, кабы мне… – Он не стал договаривать, просто представил, как ладно было бы жить со старой да молодой женками. Одна бы хозяйством занималась, вторая – телом русалочьим ублажала.

Слыхал где-то, такое принято у магометан. Богатые могут и трех, и дюжину баб взять. Остаток дня представлял, каково так жить, и щерил рот.

* * *

Верхотурье на его вкус был городом малым. Куда ему до Соли Камской, Устюга, а тем паче Москвы? Острог утлый, грязный посад, казаки да стрельцы, торгаши бухарские, черные птицы – иноки – и весь городишко. Огорожен тыном со щелями в две ладони. Ежели инородцы явятся с боем, от Верхотурья и не останется ничего. Мостовых нет, осенью грязь да слякоть. Благо сейчас снег выпал, да немалый.

Но в золоте, винокурении, забавах город не уступал иным. Богохульства хватало. Третьяк шел знакомой дорогой в посад, где жили гулящие люди[5], где всякий мог найти забаву. Бани, скоморошьи песни, чарки с медовухой. И самое манкое место – о нем знал всякий казак, служилый, стрелец или торговый человек за Каменными горами.

Сонмище. Сказал – и язык тут же ощущал сладость.

Третьяк постучал в ворота, высокие, из доброй лиственницы. На столбах тех – в полутьме не разглядеть, а Третьяк помнил, не единожды здесь был, – крылатые змеи-аспиды, кои сплелись друг с другом. Чтобы всякий понимал, что творится за воротами.

– Чего стоишь зыришь? Стучи! – гаркнул кто-то ему в ухо.

Третьяк оглянулся – недраный кафтан, шапка с бобровым мехом, рядом два помоложе да с наглыми рожами. Видать, боярских детей сюда занесло.

Сдержал ругательство, постучал в ворота особо: два коротких удара, два с оттяжкой – мол, свои идут.

Гостей встретили да под белы рученьки повели в низкую избу – оттуда доносились пьяные песни, смех и женский визг. Сначала нальют вина или пива вдоволь – только плати. Потом девки в одних срачицах[6] залезут на колени, будут шептать: «Мил сокол, побалуй меня», потом поведут в баню… А там все забудешь.

Третьяк проводил их взглядом, прицокнул – не для того сюда пришел.

В самой глубине двора за колючими кустами сокрыта была изба. Ее охраняли два дюжих инородца, видно, из крещеных.

– Чего пришел? – лениво сказал ему лысый мужик с огромным животом, на нем всякий кафтан расходился. Он сидел за столом, а вокруг него – кувшины с пойлом. В таких местах пост не блюдут.

– Товар у меня есть, да такой… – Третьяк размахнулся, чтобы показать ценность, и получил оплеуху от стражника.

– Веди свой товар, Третьяк, – чуть мягче сказал хозяин сонмища. – Каков собою?

– Девка, самый сок. Глаза синие, бойкая, медовая.

– Ишь как описал! – Толстяк засмеялся, пузо пошло мелкой рябью. – С таким товаром у меня беда. А порченая девка-то?

Третьяк, не успев и подумать, закивал головой: мол, порченая.

Лысый вздохнул, почесал пузо:

– Где такая уцелеет? Ежели так хороша, три рубля дам. Скоро новых людишек пригонят. И всем к Катаю надобно. Так-то!

Третьяк чуть не потер руки: рубль – это лошадь. Повезет, так и телега. А ежели поторговаться?

– Три рубля за такую девку мало. И пять мало! К тебе со всех окрестных земель сбегутся служилые. Глаза во какие! – Третьяк сотворил из своих клешней два круга и приставил к лицу, чтобы лысый хозяин сонмища был сговорчивей.

– Глазища…

– И тут всего довольно. – Третьяк вошел в раж и руками показал пониже, как хорош товар.

– О-ох, режешь ты меня без ножа, прохвост. Так уж и быть, заплачу пятак с полтиной. – Лысый шлепнул себя по животу и загоготал. А за ним последовали стражники – затряслись стены.

Ударили по рукам: третьего дня Третьяк приведет девку.

Он вышел из той избы, и внутри аж все дрожало от радости: пятак с полтиной – это ж такое богатство!

Хоть лысый предлагал, выставлял себя за щедрого хозяина, он к срамницам не пошел. Билось в нем: «Первым отведаю сладости. Потом сдам в сонмище Степанову дочку, в кошеле зазвенят рублики. Месть окажется полной».

Молодой задорный голос выделывал коленца:

Девки в бане парились,

А я рядышком сидел.

Девки юбки поскидали,

Я к ним сразу полетел…

Третьяк, вспомнив свою бесшабашную юность, остановился, заулыбался во весь рот. Молодец в расстегнутом кафтане, с колпаком набекрень, стоял возле бани, а вокруг него вились две девки в татарских сапогах. Сверху платки, а под ними, видно, и не было ничего. Одна тянулась к нему, ловила шею губами, вторая прижималась к плечу, елозилась, будто змеища.

– Кажись, знакомый? – пробормотал Третьяк.

И, углядев рожу, натянул малахай пониже и рысью побежал прочь с Катаевого подворья. Только бы срамницы закружили голову мальцу так, чтобы про все позабыл. Ему ли не знать, как оно бывает.

После той встречи радость Третьякову словно корова языком слизнула.

* * *

– Жена ты мне. – В избу зашел кто-то большой, пропахший хвоей и порохом.

Лицо его пряталось во тьме. Все не могла углядеть, кто там. Послушная, обретшая за последние месяцы покорность Нютка накрывала на стол. Откуда-то взялось вино, терпкое, иноземное, какое пили в отцовых хоромах. Льняная скатерть с вышивкой. На огромных блюдах наложено яств с горою.

А незваный муж все ел и ел.

Наконец насытился и стал еще больше, аж кафтан на плечах затрещал. Вытер пальцы с тщанием приличного человека. Да у него обе руки, с облегчением поняла Нютка. То не старый Басурман. Не хромает – значит, и не Третьяк.

– Иди к мужу своему, – велел он, посадил Нютку на колени и запел колыбельную песню. Да странную: там все про голубя и голубку, про хвосты да крылья.

Потом целовал ее, гладил от самого затылка до места, где заканчивалась податливая спина. Сначала легко, невесомо, потом все настойчивей, вдавливая пальцы в ее плоть. «Жена, жена», – повторял на ухо.

Нютка проснулась, со стыдом вспоминая, что привиделось. Ее окружала безбожная тьма, далеко еще было до рассвета. Нютка вновь видела мужа. Он то гладил ее, то бросал, то умирал в глубоком овраге. И всякий раз, очнувшись ото сна и испив воды, думала, что сны вещие.

Так в маете и видениях Нютка провела немало времени. В зимовье потрескивали поленья, пахло дымом, похлебкой, вчерашним жженым хлебом, и она все не могла вынырнуть из глубоких снов, пыталась понять, знает ли того мужа. А он отворачивался и облачался в сумеречный кафтан.

* * *

Давно настал день. Нютка поднялась, испила водицы, поняла, что в зимовье осталась одна – Басурман, видно, ранним утром пошел на охоту.

Узница – да без стражей. Всякая дура бы попыталась бежать.

Э-эх…

Только Нютка давно поумнела. Недели две назад отыскала старые лыжи, приладила их, доковыляла до первой березы, упала, не скоро поднялась. Пошла в своих котах[7], оскальзываясь на каждом шагу, услышала вой недалеко от себя – и со всех ног бросилась в зимовье. До самого вечера отдышаться не могла. Басурман понимающе хмыкнул, увидав размокшие коты, что сушились возле очага.

Нютка тогда смирилась.

* * *

Загостевали сумерки.

Среди деревьев, где-то в белесом мареве похрустывало и вздыхало. Словно тосковало по родному дому, как и стоявшая у зимовья девчушка в ярком платке. Нютке вновь стало жаль себя, занесенную чужой волей невесть куда. И еще она отчего-то вообразила, что Басурман не вернется, останется где-то там, в лесу, в медвежьей берлоге. Одна Нютка не выживет. Или замерзнет, или…

Что мелькает меж светлых, почти сливающихся со снегом стволов? Какая-то нелепая, кособокая фигура. Движется медленно, тяжело.

– Вернулся! – завопила Нютка, позабыв о своей неприязни, и побежала навстречу.

Да, это был Басурман. Усталый, ловящий губами воздух, он тащил что-то большое. И оставался за ним красный след – Нютка и отсюда углядела его.

Одной рукой Басурману управиться было сложно, Нютка бестолково крутилась рядом, пытаясь помочь, но лишь вызывала негодующий рык. Добыча уже лишилась головы, охотник отрезал ее за ненадобностью. Тонкие копытца волочились по снегу.

– Возьми нож да поленьев принеси, – отрывисто сказал Басурман, и Нютка тотчас побежала исполнять его повеление.

Он развел костер между диким лесом и теплым зимовьем, буркнул зачем-то: «Волков отпугнуть надо». И они вдвоем сдирали шкуру, свежевали, вытаскивали успевшую остыть требуху, и Нютка не раз отходила, сплевывала кислую слюну – от запаха и вида крови мутило. До такой грязной работы ее раньше не допускали. Но Басурман не знал жалости, повторял: в этих землях иначе не выживешь.

Потом поджаривали на костре пласты мяса, нанизанные на прутья. Они исходили соком, шкворчали, обугливались, таяли на языке. Нютка с набитым ртом пробурчала: «Ну и вкуснотища», а Басурман поглядел на нее да глаз не отвел. Что-то в лице его было новым: словно рассмотрел Нютку, малую бойкую птаху. И еще неясное, смутное, Нютке стоило бы разгадать – что.

– А ты в каких землях бывал, расскажи? – завела Нютка разговор, когда мясо и требуху они уже затащили в зимовье, в холодную клеть, когда руки и лица были отмыты от крови, а по телу расплылась блаженная нега от усталости и сытой утробы.

Он буркнул что-то вроде: «Угомонись» – и скоро заснул. Нютка давно чуяла: Басурмана забавляет ее любопытство, ее всегдашнее бесстрашие и надоедливость.

«А отчего ты такой злой? Научишь меня охотиться? Отпустишь домой, я домой хочу», – всякий вечер она спрашивала новое, он ничего не отвечал, но взгляд словно бы теплел, становился не таким колючим, и даже морщины на лбу разглаживались.

Нютка долго не засыпала, примеряла, как бы сделать добрее однорукого кузнеца, бывшего материного мужа. И казалось ей, что сотворит чудо: злейшего татя, колодника, злыдня обратит в друга и заступника.

* * *

– Третьяк пропал. Уж ден восемь нет, – вымолвил Басурман глухо, будто себе, а не пронырливой Нютке.

Но она и не думала молчать:

– Да лучше бы и вовсе не приходил.

Он прочистил горло, хотел, видно, укорить в скудоумии, но боле ничего не сказал.

День наполнен был хлопотами. Басурман рубил мясо, Нютка обсыпала его солью, мазала перцем из своего узелка, вздыхала про себя: пряностей, подаренных братцем, было ой как жалко. Требуху промыли да обильно посыпали солью, лишь кишки Басурман со вздохом отнес в лес диким зверям: растопленной водицы для их прочистки бы не хватило.

Потом он велел Нютке сложить куски мяса в лохань. Полил его чем-то из кожаной фляги, перемешал, потискав каждый кус. Помедлил, плеснул в глиняную чашку, осушил одним махом и сморщился, плеснул вновь и протянул Нютке. Она замотала головой: вина или сбитня девкам отродясь не давали, отец строго-настрого запрещал, поминая пьяных баб в корчме.

– Учись пить. Здесь понадобится, – сказал Басурман, а она не смела перечить.

Нютка вдохнула воздух, точно ей предстояло бежать по лесу, поплескала содержимое чашки, понюхала – какая же пакость! – и все же вылила в себя. Нутро тут же загорелось, словно что-то горячее, почти кипящее оказалось там.

– А-а-а, мамушки, – завопила она, бросила оземь ту чашку, не побоявшись разбить, забегала по избушке, пытаясь унять жар. Зачерпнула водицы, выпила, отломила краюху хлеба, взяла зажаренной оленины и лишь потом смогла сесть, успокоиться и ощутить, как тепло расползлось по телу.

– А хорошо-о-о. Да, хорошо-о, Бас-су-урман, – повторяла она, и что-то стряслось с языком, вяз на каждом слове.

Мужик только вздохнул, пробормотал сквозь зубы какое-то ругательство, что-то вроде «дурень», но Нютка не могла в том ручаться. Лавка манила ее, будто шептала: «Приляг, милая», но она противилась. Встала, пошатываясь, побрела к очагу, чуть не упала, споткнувшись о лохань с мясом. Басурман взял ее за руку, привел к той самой лавке и велел:

– Спать.

В голове шумело, но шум тот казался ей приятным. Нютка впервые ощутила, как страх и тревога куда-то ушли, воспоминания о родительском доме подернулись дымкой. Потрескивали угли, в зимовье пахло мясом, да так, что слюнки наворачивались, а ужасный старик Басурман казался вовсе не чудовищем. Голова боле не кружилась, жар обратился в равномерное тепло, и Нютка поняла, отчего отец, Голуба и иные мужики с таким азартом пили из чарок вино.

Прикрыла куском дерюги оголившиеся ноги, вздохнула и пожалела, что злыдни не пленили вместе с ней еще кого-то. Страсть как хотелось поговорить, посмеяться, сыграть в салки, а с этим угрюмым стариком не сыщешь никакого веселья.

Нютка видела лишь его спину, острые лопатки, прикрытые старой прохудившейся рубахой, черные с сединой космы, руки – здоровую и калечную, что исхитрялись нанизывать шматы мяса на оструганные сосновые ветки. «Помочь бы, что я лежу-то?» – подумала, но не двинулась с места. Тело казалось легким, невесомым, руки-ноги не хотели слушаться.

– А ты матушку мою любил? – вдруг сказала она то, что крутилось на языке не первую седмицу. – Я вовсе ничего не знаю.

Басурман не сделал ни одного лишнего движения, он продолжал нанизывать мясо, потом сгреб угли, поставил на них какую-то железную закорюку и положил ветки так, чтобы мясо густо пропитывалось дымом.

Нютка закашлялась, громко, захлебнувшись. Решила уже спросить еще что-то – вино словно подарило ей бесстрашие. Да Басурман резко встал, обтер дерюгой руку и подошел к Нютке так близко, что она увидела налившиеся кровью белки глаз.

* * *

Лыжи скрипели по свежему снегу, заплечный мешок бил по спине – после полудня Третьяк вылез из-под бока жены и отправился в дальнее зимовье. В России на Ефимия Осеннего[8] слякоть и бездорожье, а сюда, на Камень-горы, пришла зима.

Третьяк шел по звериной тропе, широкие лыжи ходко скользили, не проваливались. Снег налипал, подтаявши, и он иногда останавливался, соскабливал белое месиво кухтарем[9], потом оббивал его о ствол и продолжал путь.

Сквозь еловые ветви светило солнце, Третьяк взмок под теплым тулупом, выругался. Женка берегла его исхлестанную спину, дура, твердила, застудишь.

Все у него вышло чудно, как будто помогал кто. Тогда, в сонмище, увидел Илюху Петуха, затаился, ждал беды. Да только никто за ним не явился. Сосунок упустил удачу свою, а скоро верный человек сказал, что Илюха поехал вослед обозу.

Возле молодой осины увидел свежие заячьи следы, вдалеке мелькнул куцый хвост оленихи. Только нынче не до охоты. Здесь другая добыча… Как додумался до такой затеи – отдать Степкину дочку в сонмище, к срамным девкам, – сам не знал. И от ловкости своей, удачливости Третьяк чуть не закричал на весь лес: «Ай да молодец!», но все ж сдержался. Только стянул шапку, взлохматил волосы, употевшие от долгой ходьбы.

Лес густел, дорога пошла чуть вверх, на пологую сопку. Где-то рядом трещали сороки. «Не ходи один по вогульским местам», – говорил ему седой хозяин избы. А Третьяк верил, что его никто не тронет. Он все ж прижал руку к нательному кресту – Господь убережет раба своего, пошел на лыжах шибче.

От города до зимовья ходу полдня. Ежели местные бесы с пути не сведут. Третьяк прочистил горло, харкнул густой слюной на сугроб. Что-то звякнуло, он поднял голову и вздрогнул. Ленты, платки, яркие бусы трепыхались на ветру – значит, рядом вогульское капище.

– Господи, помоги, – прошептал Третьяк. Все ж не пошел прочь от поганого места, а, пригнув голову, сторожко крался к чистой поляне, путь к ней указывали подношения и оленьи рога на сучьях.

Чутье его не обмануло. Три деревянных лика – выступы-носы, сжатые рты, щели вместо глаз, – и все глядят на него со злобой. Старые, потрескались от ветров и вьюг, с темными прожилками. Язычники не хотели принимать христову веру, мазали губы своим истуканам звериной иль, говаривали, даже человечьей кровью. Здесь же, на капище своем, оставляли иные дары богам: монеты, тряпицы, лисьи да собольи шкуры в деревянных колодах.

– У-у-у, поганые, – погрозил им Третьяк кулаком.

У ног вогульских идолов и снега толком не было, месиво из белого и глинистого. Третьяк ковырнул кухтарем раз, другой, крюк на конце стукнул, уперся во что-то тяжелое. Ужели повезло?

* * *

– Молчи, девка. Дурное в тебя семя, – глухо сказал ей Басурман. – Молчи лучше.

За стеною выл ветер, ветки скребли по крыше зимовья, будто просились внутрь, в тепло. Нютка углядела в его лице такую горесть, не яростную, не жуткую, иную, о какой и не ведала. Что случилось меж матерью, этим неистовым Басурманом и отцом ее Степаном Строгановым, оставалось лишь догадываться.

Басурман так и завис над ней, опершись рукой на бревенчатую стену, – темный, словно обугленный, перенесший такое, о чем и думать невмочь. Не боялась, что ударит иль сотворит иное, паскудное, как Третьяк. Не боялась, только глядела со всей невинностью, какая жила в ней.

Она шмыгнула носом, вытерла рукавом неведомо откуда взявшуюся слезу, и Басурман выпрямился тяжело, по-стариковски, выронив какое-то слово на ходу – не матушкино ли имя? Сел возле очага, спиной к Нютке, и словно забыл о ней.

Отрубленные руки, проклятия, «прелюбодейка», ненависть, щедро рассыпанные по следам матери, тянулись за дочерью, словно она в чем виновна.

– А меня и на белом свете не было тогда, – громко сказала Нютка, не избавившись от смелости, дарованной крепким пойлом.

– Сказывают священники, слава детей – родители их. У тебя – бесславие. И за их грехи отвечаешь, – сказал Басурман больше, чем за все прошедшие дни.

Потом ели они в полном молчании, а, уложивши голову на постель, Нютка повторяла: «За грехи отвечаешь» – и тряслась, точно в зимовье не протоплен был очаг.

* * *

Даже малый покой обрести им в тот вечер было не суждено.

– Оголодал я, словно волк. У вас мясцом пахнет. – Третьяк отодвинул щит, ввалился в зимовье, зажег полдюжины лучин, словно не замечал недоброго взгляда Басурмана.

Рассказывал про идолов вогульских, про буран, что чуть не свел его с пути. Про деньги, которые обещал хозяин сонмища. И меж речами успевал пожирать оленину, сготовленную Басурманом. Жир тек по усам и бороде, щеки лоснились, глаза сыто блестели. Он учуял запах крепкого вина, вытребовал «пару чарок» и стал еще наглее. Потом подозвал Басурмана, что-то шептал ему в ухо – того Нютке знать не полагалось.

Она скукожилась на тюфяке возле лавки, где спал ее однорукий защитник. Третьяк вернулся – вместе с ним и страх. Ужели собирается ее продать за пять рублей? Она ж человек, не лошадь, не телка.

– Гляди, что нашел! – Третьяк все не мог угомониться.

Он вытащил из мешка целую связку собольих шкурок, и Нютка подавила восторженный вздох: в отсветах лучины мех переливался от рыже-золотого до коричневого, будто осветил собою зимовье.

– У местных украл? – Басурман даже не глянул на шкурки.

– Отчего ж украл? Земли наши, нашего государя, значит, и все здесь наше. Неруси соболей в землю зарыли. А зачем, сгниют ведь?

Третьяк долго еще гладил те шкурки, что-то бормотал, видимо, прикидывал, сколько выручит за мягкое золото. Нютка, настоящая дочь купца, знала: продавать пушнину разрешено через таможню, а мошенников строго наказывали, однако ж то не мешало русским торговцам обкрадывать местных и продавать соболей и куниц из-под полы.

– Иди-ка сюда! Ты, девка, ты…

Нютка замерла, стараясь бездвижностью своей обмануть. «Сплю я, сплю», – шептала, точно владела колдовством.

– Оглохла, что ль?

Третьяк сдернул драное одеяло, что укрывало ее, схватил за руку и потащил за собою. Срачица – исподняя рубаха, верхняя рубаха, пояс плетеный, платок сирейский прикрывал плечи – а ощущала себя Нютка голой, беззащитной пред злыднем.

Он вытянул из связки соболя, темного, с седым проблеском, протянул ей, помедлил, вытянул еще одного. С царского плеча бросил и его, а Нютка трясущимися руками сжала их, мягкий шелковый мех словно шептал ей: «Успокойся, худого не сотворит». Хотела бы поверить – да не могла.

– Ты на шею-то накрути. Вот так!

Возле Нюткиного рта оказались пушистые лапки, коготки оцарапали шею, запах мертвого ударил в ноздри – и тошнотворный комок подкатил к горлу.

Бегали зверьки – да оказались в силках. Содрали шкуру на потребу людскую. Так и Нютка в тех силках, и скоро ее обдерут…

– Сейчас-то посговорчивей надо быть.

Третьяк боле не притворялся добреньким дарителем, он сбросил на дощатый пол и соболей, и сирейский платок.

– Басур… – пыталась позвать Нютка.

А защитник ее, укрывшись с головой, спал, уставши после длинного тяжелого дня. А может, решил не укрощать чужую похоть. Кто ему Нютка-то? Дочь жены-изменницы, плод греха, маета и докука.

Третьяк попытался развязать тесемки на рубахе, те не поддавались, берегли хозяйку – и через мгновение разорвал полотнище на две части. От того треска Нютке поплохело. Выдохнул жадно, смял, стянул, ощупал сразу все, да не ласково, как мужик в срамном сне, а грубо, до синяков.

Жесткие обветренные губы впились в нее, язык оказался дальше мыслимого, ощупывал, вторгался в нее, руки его творили худшее, Нютка жалобно всхлипывала и мечтала о сатанинской силе.

– Еще понравится тебе, ведьмина дочь. Просить будешь, – бормотал Третьяк.

Он словно лишился последнего ума, сопел, кряхтел, покрывал ее шею и грудь своей слюной, и ничего омерзительнее с Нюткой в жизни не случалось.

«Святая Сусанна, помоги мне, помоги, милая. Преврати насильника в соляной столб… Разбуди Басурмана, разбуди». Но мольбы девки из зимовья, затерянного под верхотурскими лесами, никто не слышал.

Третьяк отпустил ее на миг, чтобы стянуть порты с напряженного, охваченного похотью тела. Замешкался – видно, руки не слушались. Нютка воспользовалась краткой свободой и в три прыжка – точно заяц – подскочила к палке, что стояла рядом с лыжами у самого входа. Ежели тем крюком и по голове…

– Я те ударю! – сказал Третьяк со злостью, вырвал из ее рук палку и повалил на пол. И пол оказался куда холоднее, чем она ожидала.

* * *

Ночь и день прошли словно в мареве – с Илюхой то было или с кем другим?

Долго бродил он по посаду, угощал вином служилых, завалил с толпой на подворье, да там и остался. Годами не мал, знал, что с бабой делать. Отец всякий раз твердил: жениться тебе пора.

Только здесь иное…

У окна стояла девка – длинные темные косы, рубаха льняная, тонкая, все видать.

«Нютка», – стукнуло сердце. И от радости – раньше всех нашел, и от горя – срамницей сделали, как теперь замуж брать.

Илюха подбежал, тронул за мягкое плечо, повернул к себе – нет, другая девка. Глаза не синие, не колдовские, а всем остальным-то не хуже. Улыбка манкая, дикая, грудь в руке не уместить. Куда старше Нютки, бесами целованная.

– Пойдем со мною. Тебе окромя меня никто не нужен, – шептала на ухо.

Слово свое исполнила, увела его в какой-то темный закуток, долго не отпускала, щекотала темными косами. С такой девкой и жизнь всласть. А потом и другая пришла – о том Илюха вспоминал, краснеючи.

Насилу вырвался из того дома, отдал две монеты, серебряную ладанку с шеи и пояс с богатой пряжкой, что добыт был в бою с татарами. Дорого ему обошлась та ночка, да губы сами собою в улыбку складывались.

Михейка загульного человека ждать не стал, уехал с подворья. Только сани оставил и злобное: «Исхлещу смертно, ежели за день не нагонишь».

Легко сказать… Жеребец в конюшне стоял самый захудалый, такой сам еле ноги волочит. Илюха измаялся, пока отыскал хомут да упряжь, пока вытащил из сарая малые, будто детские, сани, намазал полозья салом, впряг жеребца, собрал нехитрый скарб и то, что оставлено было Михейкой – дрянь всякая, сапоги старые, гвозди гнутые, тряпье, и за них спросят.

– Не подведи, милый, – попросил Илюха.

Жеребец тихонько ответил и схрумкал три большие репы.

Верхотурье, норовистый городишка, остался за спиною. Илюха гнал от себя убеждение, что синеглазая Нютка где-то там, в одной из низких избушек посада или в каком малом селе.

От судьбы не удерешь. А она велела ему сейчас мчать во весь опор за обозом. И жеребец будто понял хозяина своего: бежал быстро, вздымая снежную пыль. А Илюха, запрокинув голову, орал на всю верхотурскую округу:

– Эге-гей! Я Нютку найду!

3. Лохмотья

– Ведьмина дочь, – твердил на ухо Третьяк, пытался ногою раскрыть бедра, распять, сделать своей добычей.

– Пусти-и-и, – выла она и со страхом ожидала насилия. Видела жеребцов, кобелей и прочую домашнюю живность, знала о срамном. И о том, что после такого один путь – в омут.

Она извивалась, кусала, царапала. Рада бы обратиться сейчас в дикую зверицу, разорвать на куски злыдня. Рада бы стать той самой ведьминой дочерью, что умеет укротить всякого.

Но мужская крепость с женской не сравнится. Сил в ней осталось немного: Третьяк не жалеючи ударил пару раз по лицу. Что-то хрустнуло, закровил нос, потекла теплая влага. Нютка, словно жуткое творили не с ней, ощутила, как добрался до внутреннего, как пытается лишить чести и надежды. Она закрыла глаза и решила думать об ином, ежели спастись ей не дано.

Прошел миг, другой…

Перестало давить мужское смрадное, не касались ее грубые руки, не кусал никто шею. Шорох, потом крик, ругань, резкий удар, точно топором по чурке. А Нютка скорчилась на полу, боясь открыть глаза и увидеть, что Третьяк над ней.

– Вставай, чего лежишь? – пробурчал знакомый голос.

Нютка, глупая-преглупая, пуганая-перепуганая, открыла глаза, увидала Басурмана. В руке его была палка с крюком железным, а кровь капала и капала.

Ойкнула, подскочила, укутала голое в порванную одежку. Только после того подошла к Басурману с очередным благодарным шепотом: «Спас ты меня, спас», а он отпихнул ее и, поворотив к чему-то лежащему на полу, грубо сказал:

– Твой грех. Вместе могилу рыть будем.

* * *

Нютка видала мертвецов. Оплакивала отцова слугу Малóго. Рыдала вместе с матушкой и Лукерьей над деревянной колодой, где лежал разодранный медведем Голуба. Молилась над покойным дядькой Митрофаном.

Только ни разу не видала, как живое обращают в мертвое.

Басурман ударил насильника по темечку не до смертушки. Крепкая голова – одного удара железным крюком оказалось мало.

Третьяк скоро завозился, застонал, повторял, еле ворочая языком: «Басурман, ты чего?», попытался встать.

Нютка закрыла свои трусливые глаза, заткнула ладошками трусливые уши, но и того, что пробивалось через неплотный заслон, было довольно, чтобы оцепенеть от ужаса.

Хлюп, стук, чмоканье, деревянным по мягкому.

– Чего ты? Пожалей… Из-за девки? Чего ты?

Шаги Басурмана, тихие, будто звериные.

Стон, и вновь хлюпанье…

Ужели так человека убивают?

При ней убивают.

Из-за нее убивают.

Нютке бы молить Басурмана о жалости: разве угроза им теперь стонущий измолоченный Третьяк? Что сделает худого? Надобно открыть уста и просить: «Пожалей». Господь завещал прощать врагов своих.

Вспоминала грубость насильника, его насмешки, кулаки. И молчала.

Стонов не слышно, ударов не слышно.

Тишина опустилась на зимовье. Не легкая, лесная, внушающая покой. Иная, полная тревоги. И отвратного запаха смерти.

Нютка медленно-медленно, точно полуживая, опустила ладони, открыла уши той тишине.

Открыла глаза, поглядела на лавку, где спал Басурман, на соболей – лишь бы не на мертвое! – потом на красный угол с крохотной иконой. И, вспомнив что-то, подхватила сирейский платок, закрыла образ Спасителя – он и так увидел много худого.

* * *

Вопреки угрозам своим Басурман тащил огромного, словно распухшего Третьяка один. И готовил могилу один. Да и то… Земля промерзла, застуденела, не спешила принять мертвого.

Басурман просто рыл снег – неглубокий, вершка[10] четыре, не боле. Одной рукой орудовать было неловко. Та самая палка с крюком выскальзывала из пальцев. Басурман кашлял тяжело, до хрипоты, сплевывал слюну и рыл вновь. Нютка лезла, голыми ладошками копала снег, отпихнул ее резко, мол, отойди.

Окровавленное тело, в лохмотьях и вмятинах, будто рваный холст или освежеванная олениха… Как Нютка ни отводила глаза, а все ж не выдержала, углядела, на что похож теперь главный злыдень. Навеки то запомнит.

Тело уложил Басурман в ту ямину, засыпал снегом, нарубил еловых лап, прикрыл сверху, будто спрятал от всевидящего ока. Нютка во время того стояла рядом, тряслась осиной на ветру, шептала: «Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое», сбивалась, шмыгала, глотала слезы и начинала сызнова.

Басурман вновь прогонял ее от ямы в снегу, от мертвеца, от ужаса, а Нютка не уходила, стояла рядом и зачем-то просила прощения за сотворенное по ее вине.

– Волки разроют, – буркнул Басурман.

Он еще раз поглядел на то место, где схоронил убитого, даже не перекрестился. Пошел к зимовью, чуть пошатываясь. Нютка плелась следом и каялась за двоих. Да чуяла, Басурману ее молитвы не надобны.

* * *

Она благодарила тех неведомых хозяев или гостей зимовья, что оставили иглу да нитки. Как иначе бы она совладала с подранными рубахами? Еще до рассвета села у лучины и творила шов за швом. Будто, связав воедино лохмотья, она могла забыть о мертвеце и обратить жизнь свою в гладкое полотно.

Басурман встал, долго зевал в кровати, и эта беззаботность его раздражала Нютку. Она скребла снегом и песком кровавый пол, боролась с тошнотой и боялась даже взглянуть на злыдня.

Он вел себя так, будто ничего прошлой ночью не случилось. Принес поленья, настрогал лучин, даже принялся натирать снегом шкуру добытой оленихи.

Ужели убил соратника и совсем не раскаивается?

Потом Нютка вспомнила жену Третьяка Лукашу – теплая улыбка, золотые косы, всегда готова помочь Нютке, а она… Заревела, заголосила на всю избу, да так, что Басурман ушел, не оборотясь. Видно, боялся бабьих слез.

А угомонив сердце долгими слезами – для чего еще они девкам дадены? – починив одежу, вычистив дух смерти из зимовья, Нютка принялась думать, что станет с ней дальше.

Может, злыдень сжалится и вернет ее матушке-батюшке?

4. Не смогли

Дорога расстилалась перед ним – снежная, белая, бесконечная. От неровного, порой взбрыкивающего скалистыми уступами Верхотурья она пошла по благодатной равнине.

Непривычно ехать одному по укатанной многими санями дороге. Сначала Илюха надеялся на попутчиков, а потом решил, что в том есть благодать. Не слушать надоедливых казаков, не бегать во время кратких остановок по малейшим поручениям.

– Ты самый молодой, бери кадушки – и к реке.

Жеребец, которого Илюха щедро накормил овсом, трусил вперед, сани катили по гладкой дороге, а голова его, наконец избавившись от винных паров, светлела.

Ежели бы Степан Максимович поехал с ними на розыски Нютки, все сложилось бы иначе. Илюхе чудилось иногда, что он и не человек вовсе: то ли зверь, то ли бесовская сила. Люди шепотом сказывали байки, как в детстве хозяина чуть не забили, как со свету свести хотели, убивали да все убить не могли. Со всем справился, всех одолел. А еще был справедливым, умел пошутить, оделял людей по заслугам.

– Эх, – выдохнул Илюха.

Хозяин собирался возглавить отряд. Да с ним случилось лихо: за день, как надобно было выдвигаться, он свалился да сломал ребрину. И его, рассыпающего проклятия и богохульства, знахарка уложила в кровать.

Сама благословила каждого казака – ведьма, а крест творила лихо, – обняла всех на прощание. И пахло от нее то ли полынью, то чем еще терпким. А малая Феодорушка, хозяйская младшая дочка, подбежала к Илюхе, пискнула что-то неясное, жалобное, и все засмеялись.

Много верст осталось за спиною. Сколько еще впереди…

Залаяли вдалеке собаки. Стучали топоры, потянуло дымом – и зоркий глаз Илюхи уже разглядел поселеньице. Жеребец пошел веселее, Илюха поторапливал его: «Милый, давай» – и скоро уже увидал двух мужиков, ставящих сруб, детвору, которая, завидев незнакомца, спряталась под крыльцо – то было делом привычным в этих пустынных и полных лихих людей местах.

– Здравствуйте. – Он спрыгнул с коня, поклонился, стянув колпак, и мужики – немногим старше его – поглядели на него приветливее.

– Ты не строгановский ли? – спросили они и повели куда-то на край малой, в десять домов, деревушки.

– А куда идем-то? – спрашивал Илюха, но мужики ничего вразумительного не говорили, подвели к светлой, недавно срубленной избе и оставили.

На пороге появилась хмурая нестарая баба в платке, завязанном так низко, что закрывал брови.

– Цо, к мертвому? Цуть не опоздал, – сказала она, и говор ее выдавал уроженку северных мест.

Илюха чуть не убежал к своему жеребцу, саням – подальше от жути. Но все ж кивнул и пошел в ту избу.

* * *

С прошлого утра Басурман взялся за сборы: уложил в заплечный мешок Третьяковых соболей, завязал в холстину оленье мясо, бутыль с водицей, каравай и все нехитрые пожитки. Велел Нютке выбрать лыжи по своей ноге. Да от того было мало толку. Лыжи выскоблены были в деревянных плашках под ногу мужскую, длинную, широкую, и Нюткина тощая ступня болталась, будто льдина в проруби.

Басурман выдумал: обвязал ее коты соломой, затянул сыромятными ремнями на ноге и решил, что дойдет так до Верхотурского острога через дремучие леса.

Присыпали песком угли, смахнули со стола крошки, перекрестились пред ликом Спасителя, видавшего их грех.

Нютка чуть не завопила: «Давай останемся здесь!» Сколько худого случилось в зимовье, а ей все ж мерещилось, что дальше будет и того страшнее.

– Куда ты ведешь меня? Скажи, Богом прошу!

А Басурман, будто кто заколдовал его, все молчал. Нютке хотелось кричать, плакать, виниться перед Господом за совершенное ими злодеяние… Но она не смела.

* * *

Изба поставлена была так, что несмелое зимнее солнце попадало внутрь через окна. Илюха сразу пошел к тому, кого баба обозвала мертвым. Он лежал у волокового окна, на лавке, рядом в зыбке таращил глаза лысый мальчонка.

– Успел, – выдохнул Михейка и улыбнулся.

Он и правда выглядел мертвецом: по лицу разлилась серость, глаза толком не открывались, нос заострился. Илюха, хоть никогда любови к десятнику не питал, почуял, что на глаза полезла сырость.

– Чего же? Как?

– Ты, видно, солнцем целованный. Напали на нас тати шальные, как верст десять отъехали от города. Хотели обозы отбить, оружие, доспех. Все живы-здоровы, а я вишь… – Михейка отодвинул дрожащей рукой дерюгу и открыл грудь: рваный кафтан, рубаху… а промеж них – красное сочащееся месиво чуть в стороне от того места, где бьется сердце. – Как и жив еще, не знаю.

Он замолк. Видно, пытался изыскать силы, Илюха заботливо закрыл его дерюгой, сжал руку – холодную, будто лед на Туре или иной зимней речке.

– Ты чего? Мож, отлежишься, – неуклюже попытался он утешить Михейку. Но всякому было ясно: в том нет правды.

– Агу, – залопотал младенец, и его радостное было так неуместно, что Илюха чуть не велел бабе угомонить дитя. Лишь потом вспомнил: в чужой они избе.

– Ишь как, один умирает, другой жить начинает, – будто ответил ему Михейка.

А потом долго, покуда хватало сил, сказывал, куда велел ехать казакам, как верно искать Нютку, как отписки составлять через грамотных дьяков Степану Максимовичу, как торговать с сибиряками и об ином, важном. Зачем-то отдал ему свою лядунку для пороха, добрый нож – таким и медведя забить можно, мешок с деньгами и копоушку. Умер он еще до темноты, сжимая Илюхину руку сначала сильно, а потом все легче. Наконец рука и вовсе упала, повисла – и жизнь ушла.

Илюха вышел из той избы, сел на крыльцо и, сам того от себя не ожидая, заревел. Баба не смеялась, только позвала за стол.

Илюха оставил монет за труды и на Михейкино погребение, напоил и накормил жеребца и поехал дальше, прижимаемый к земле грузом. Степан Максимович велел его, дурня, остолопа, назначить главным над отрядом, ежели с Михейкой что случится.

Так узнал он, что получить желаемое – не значит стать счастливым.

* * *

Вышли они по первой зорьке, когда несмело пели какие-то пестрые птахи. Басурман шагал широко, припадая на одну ногу. Нютка не могла угнаться за ним. Лыжи проваливались в снег, коты норовили выпасть из ремней. Несколько раз она, запнувшись о корягу или пень, падала, черпала снег за шиворот, мочила шерстяные чулки, проклинала все на свете. И особенно злыдня Басурмана.

– Куда идем? В Верхотурье?

– Туда, – смилостивился над ней Басурман.

– А что в Верхотурье? Там куда? Можно весточку отправить отцу. Он золота тебе много даст. Я расскажу, что ты спас меня. Какой добрый ты, совсем-совсем не злой.

Нютка все продолжала свою речь, а по затылку Басурмана понимала: говорит совсем не то, и молчание порой дороже злата-серебра. Только она, болтливая сорока, верила: сможет уговорить злыдня и сотворить из горестей своих что-то светлое.

Солнце катилось к закату. Нютка готова была упасть на снег и закрыть глаза: «Пусть умру, да шагу больше не сделаю». И Басурман, упрямый, безжалостный, наконец остановился, сбросил заплечный мешок, обтряхнул поваленный ствол от снега, вытащил бутыль с водицей и снедь.

Нютка, как ей и мечталось, вытащив ноги из окаянных лыж, упала на тот ствол и даже застонала от радости.

Ничего не осталось от балованной дочки. У печи стояла, полы мела, порты вонючие штопала. Да дорога по зимнему лесу оказалась еще тяжелей.

– Ешь. – Он кинул ей бутыль и сверток с едой. – Скоро пойдем. А не то волки настигнут.

– Волки злющие, голодные, – вздохнула Нютка и послушно принялась за еду.

* * *

Сколько дней не видала иных людей, окромя злыдней? Нютка счет не вела, но знала: целую прорву.

Она разглядывала бедную клеть – солома по углам, стол из одной доски, лик Божьей Матери, малеванный безруким, светец с двумя лучинами, лавки. Хозяину постоялого двора, мужику с хитрой рожей, Басурман сказал, что им с дочкой надобна одна клетушка. Показал какую-то грамотку, и хозяин кивнул.

«С дочкой», – чуть не сказала Нютка, да вовремя сдержалась.

Дочка… Крыса серая тебе дочка! Она хмыкнула и тут же раскаялась: кто ее от Третьяка-то спас, честь девичью сберег? Богородица, помоги, пусть смилостивится Басурман, увезет ее в отчий дом.

– Правда же? – спросила Богородицу, а та опустила глаза: – Правда!

В Верхотурье давно пришла ночь. Нютка город и разглядеть толком не успела. Высокие изгороди, мерзлые колдобины, далекий звон колоколов, тихий лай дворовых псов, розвальни, чуть не столкнувшие их с узкой дороги, гневливые мужские голоса. Они проникали и сюда, за тонкие тесовые стены, и будили какое-то неясное предчувствие.

Что готовит ей городок, который отец звал вратами сибирскими?

В животе забулькало, заурчало – и Нютка вспомнила о насущном. Басурман принес в клеть скудной еды – краюху хлеба, лук, кувшин с квасом – и ушел. Куда – неведомо.

Нютка добавила к яствам добрый ломоть оленины – зря, что ль, жарили ее на углях? И принялась за трапезу. Ржаной хлеб печен был давно, нерадивой бабой – даже Нютка стряпала теперь лучше. От кваса на лицо лезла оскомина. Лук – и тот успел погнить в погребах, да Нютка, воздав хвалу, съела все.

Шло время. Она вытащила из Басурманова мешка несколько соболей, продела их меж пальцами, залюбовалась: ишь как блестит. Вдруг померещились ей кровь и лохмотья плоти, услышала: «Пожалей» – и отбросила те шкуры.

– Что делать-то? – спросила Нютка неведомо у кого, услышала за окном чье-то бормотание и решила: была не была, выйдет она из клети. Вдруг найдет спасителя или кого-то из знакомцев своего отца? Здесь не лес дремучий, люди живут.

Нютка намотала платок, накинула однорядку и овчину, заменявшую ей теплую одежу, нацепила старые коты – они все разваливались, Басурман чинил их и так дюжину раз.

Толкнула дверь, а та и не подумала открыться.

– Ах ты, запер, значит? – пробормотала она, не думая, что говорит вслух. – Да что ж это!

Меж дверью и косяком оказалась малая щель, и Нютка разглядела, что закрыли ее на железную петлю.

– Ух тебя, злыдень!

Нютка размотала платок, кинула на пол овчину, села на лавку. Бычий пузырь, вставленный в узкое оконце, не давал разглядеть, что там, во дворе. Но увидела лишь темно-синее небо и звезды, моргавшие Нютке.

– Выберусь я, тебе назло. – И Нютка принялась шарить в Басурмановом мешке, по клети в поисках чего-то пригодного. – Ух ты!

Возле светца горкой лежали лучины, наструганные про запас. Вытянула одну – короткая, вторую – занозистая, третью – корявая. Перебрала все да нашла тонкую, длинную, какую надо.

– Убегу, – повторяла Нютка, пытаясь поддеть ту петлю. Лучина срывалась, расщеплялась на волоконца, вредничала, да всякое упорство вознаграждается.

Раз, другой, третий – и петля со скрипом подалась, полезла вверх, вылезла из крюка. Нютка была свободна!

Она забегала, засуетилась, вытащила из кучи двух соболей и сунула себе за пазуху. Теперь не вспоминала она про свои надежды на Басурмана, на его честь и совесть. «Бежать», – твердило ей звериное чутье.

Скрипнула дверь, неохотно выпуская узницу. Темные сени, да темней некуда. Узкая лестница, от каждого шага ходуном ходит. Бегом по ступенькам – и вниз, где булькает на печке варево, где людей много и шума.

– Ты чего тут ходишь? – Кто-то схватил ее за руку, и Нютка, вздрогнув, понеслась прочь со двора.

Дальше, дальше, билось в ней, а кто-то неясный, страшный, бежал след во след, сопел прямо в затылок. Нютка свернула в узкий проулок, заметалась между заборами и поняла: дальше ходу нет.

– Ты чего бегаешь от меня? Бояться нечего.

Пришлось повернуться к тому, кто внушил ей такой ужас.

И правда, преследователь оказался обычным отроком. Сверстник иль на год-два постарше. Ростом пониже Нютки, неровно стриженные лохмы, добрый, немного растерянный взгляд, латаный-перелатаный охабень с чужого плеча, колпак с беличьей оторочкой.

– Ты кто? Чего за мной бегаешь? – спросила она дерзко. Ей ли не уметь после всего пережитого.

– Ты не бойся меня.

– И не подумаю.

– Семеном меня звать. Я здесь в постоялом дворе на услужении. Зима холодная – здесь ее пережидаю.

– А потом что?

– По деревням пойду.

– Зачем?

– Шубы шить.

– Шубы? – Нютке таким странным показалось, что щуплый отрок занимается таким серьезным делом, как шитье шуб, что она хихикнула в ладошку.

– А чего не веришь? Я хорошо шью, уж два года. Как из дому ушел… – Семен замялся.

– Ты из дому ушел? – Нютка сразу вспомнила свое, горемычное, то у тетки, то у злыдней, и громко шмыгнула. – А чего ушел?

– За правдой, за Божьей правдой.

И почему-то больше ничего спрашивать не хотелось.

– А ты зря по городу ходишь. Здесь мало… – Он замялся, не зная, как выразить то, что оказалось на языке. – Мало здесь девок. Оттого мужики… зло творят. Ты лучше на постоялый двор возвращайся, там спокойней. У хозяина пищаль есть.

– А я дочка Степана Строганова. Украли меня, – наконец сказала Нютка с надеждой. – Гляди, соболя есть. – Она полезла за пазуху, и Семен стыдливо отвел глаза. – И там, в клети, еще, много. Поможешь?

Всю дорогу до постоялого двора она рассказывала Семену про родителей, свои невзгоды, злыдней и щедрую награду. Отрок, доведя ее до клети, обещал поведать служилому, коему шил кунью шапку, про Сусанну, строгановскую дочь. А на прощание перекрестил и молвил: «Все в руках Божьих». Нютка почему-то сразу поняла, что ничего не выйдет.

И смиренно слушала, как закрылась петля на двери, положила под голову соболей, забылась тревожным сном.

Поспать долго ей не удалось. Явился Басурман, сказал зло: «Сбежать хотела?», велел одеваться, взять узел с вещами и идти вслед за ним в верхотурскую ночь.

* * *

Она спотыкалась на каждом шагу, все не могла проснуться.

Басурман прикрикивал, велел поторапливаться, «а то как дохлая тащишься». Потом понял, ничего от Нютки не добиться, взял ее за локоть, тянул за собой. Горели масляные светочи, во дворе было навалено невесть чего, пахло прокисшим зерном.

Изба была темной и грязной. По углам шептались несколько мужиков, а как зашла Нютка, сразу замолчали и принялись глядеть так, что захотелось убежать.

Басурман подвел ее к столу, где, сгорбившись, сидел кто-то темный и неясный. Лицо пряталось во мраке, видно было, что мужик огромен и угрюм.

– Гляди, привел, – сказал Басурман и громко закашлялся. Локоть Нюткин он и не думал отпускать.

Темная груда заворочалась, стало ясно, что мужик то ли спал, то ли отдыхал, упавши на стол.

– Ежели берешь, плати, сколько надо.

К столу подбежала собака, завиляла хвостом, гавкнула тихонько, просительно.

– Пошла прочь! – недовольно сказал Басурман и пнул ее так, что несчастная псина отлетела к двери.

Повисло неясное молчание. Мужик, видно, разглядывал Нютку, а она и не смела головы поднять. Ужели из одного плена в другой перейдет?

– Смилуйся, смилуйся надо мной. – Нютка сама не поняла, откуда взялись слова и слезы ручьем.

Она упала на грязный, заплеванный пол, заголосила, закричала о том, что отпустить ее надобно, ежели сердце есть – у Басурмана, у того, кто решил купить девку, будто не человек она, у шептавшихся по углам.

Да как разжалобить мужиков с сердцами, что тверже камня?

Глава 2

Супротив воли

1. Купили

Она плелась за мужиком: синий выцветший кафтан, широкие плечи, русый затылок, тяжелая поступь.

У-у-у, ирод. Так бы и плюнула! Подпрыгнула и плюнула в темечко!

Ужели православный сотворит такое? Грех, да немалый. Как можно-то? За горстку монет человека купить. Нютка уже открыла рот, чтобы сказать: «Пусти меня, пусти, Синяя Спина. Отец мой богат, золотом да серебром осыплет», но мужик обернулся. И все слова застряли у нее в горле.

Будто не человек – чудище, что похитило царевну да унесло за тридевять земель.

«Мамушка, милая, забери меня отсюда!» Нютка всхлипнула, споткнулась и, растеряв всю прыть, полетела вперед, нацелившись носом прямо на деревянную мостовую, кое-как чищенную от снега и льда.

– Вставай, – приказал Синяя Спина, и, видя, что Нютка и не пытается подняться, схватил ее под мышки, безо всякого трепета потянул, поставил на ноги, и, не бросив лишнего взгляда, пошел впереди, буркнув что-то вроде: «Под ноги смотри».

Ее продали – уроду, страшилищу!

Злому – о взгляд можно иссечь пальцы.

Жестокому – вон как поднимал, даже не подумал, что она мягкая сдобная девка.

Незнакомому – а ежели он захочет сотворить с ней грязное, похабное!

Нютка, вспомнив то, что недавно чуть не случилось в зимовье, вдали от людского духа и человечьей правды, шумно вдохнула воздух и попросила себя, слабую, балованную родителями, об одном: лишь бы не зареветь.

Синяя Спина наконец остановился, сказал: «Пришли мы», и немногословностью своей он напомнил Басурмана. Да так, что захотелось на всю кривую улицу завопить: «Откуда ж вас, нелюдей, столько!»

Кто б ее слушал…

Он отряхнул сапоги от липкого снега, опять буркнул: «Не стой на пороге». Нютка поняла, нужно зайти. Она забралась по скрипучему крыльцу, зашла в мглистую, топившуюся по-черному избу, и сердце ее билось то ли от страха, то ли от чего еще невыразимого. За ней захлопнулась дверь, Синяя Спина остался где-то снаружи. А лучше бы провалился под землю, прямиком к чертям.

* * *

Дым выедал глаза, щекотал нос, оседал горечью в горле. Нютка долго кашляла, чихала, отвыкнув за годы житья в богатых хоромах от топки по-черному. Только, по правде говоря, в избе что-то было неладно: дым, должный выползать в волоковое оконце, оседал здесь же. Она вновь закашлялась, согнувшись в три погибели, осела на лавку, нащупав ее возле входа, и с недоумением услыхала:

– Девка-то хлипкая.

А потом хихиканье, такое, что сразу представила вредную старуху с длинным носом. В сказках такие садят в печь незваных гостей. Ужели ее здесь сожрут?

Нютка отбросила детские глупости и ответила уверенно, будто все знала:

– Что же ты, бабушка, волоковые оконца закрыла? Так и задохнуться можно.

– А ты погляди, мож, и закрытые, – ответила та и наконец вышла из темного угла.

Да, с ней говорила старуха. Сколько лет прожила на свете, бог весть. Лицо ее оказалось незлым, сухоньким. С узкими, съеденным временем губами, с глазами, что, наверное, когда-то были похожими на синючие Нюткины. Сама старуха была махонькой – до плеча, не боле. А может, так казалось из-за скрюченной спины и шаркающей походки – от печи до Нютки шла долго, будто и не двигалась.

Нютка сбросила старые коты, заскочила на лавку – тут же закашлялась, дотянулась до оконца и, чуть не упав, отодвинула заслонку. Дым радостно потянулся на волю.

Даже малое усилие далось тяжело – силушка покинула ее после долгой ночи. Старуха, увидав, как шатается ее помощница, сказала:

– Да что ж такое? Накормить девку надобно!

Поставила на стол хлеб, пузатый кувшин с отколотым горлышком, горшок с чем-то теплым. Нютка, не заставив себе долго ждать, налила молока в канопку, углядела миску и ложку, а старуха кивнула: молодая, давай сама, накрывай да садись.

Сытость наступила быстро. Она не съела и половины миски, как глаза стали слипаться. Нютке захотелось столько сказать старухе: попросить защиты, узнать, отчего Синяя Спина так уродлив. А ежели бы помогла убежать от чудища… Там уж Нюткин отец старуху бы не обидел.

«Обо всем расспрошу завтра», – успела она подумать и провалилась в сон, где Синяя Спина вновь и вновь вел ее по извилистым дорогам, деревянным гатям на болоте и не оборачивался.

* * *

Утро закукарекало в три голоса. Нютка сквозь сон решила: она дома, – и, не открывая глаз, сладко потянулась и зацвела улыбкой. Но радость была недолгой.

– Проклятый Басурман. Проклятая Синяя Спина, – прошептала, будто ее бесполезные речи могли принести вред обидчикам. Если бы дочь ведьмы хоть что-то могла…

За последние седмицы Нютка вслух и внутри себя сказала столько ругательств, что и сосчитать нельзя. А еще кусалась, царапалась, кричала, желала мучительной смерти. Отбивалась от самого страшного, что может случиться с невинной девкой.

Она сглотнула слюну. Постаралась успокоиться, прогнать дюжину дюжин бесполезных ругательств, что делали ее злобу гуще. Как вырваться, как сбежать от Синей Спины? Как найти богобоязненных, добрых людей, что отправят ее к батюшке да матушке?

А ежели старуха… Нютка покрутила головой: в малой избе и спрятаться было негде. Хозяйка дома, видно, пошла во двор и оставила ее без присмотра.

Нютка быстро переплела косы – потеряли блеск, грязные да свалянные, точно брюхо бродячей собаки. Нацепила обувку, оправила суконную однорядку и рубаху. Готова?

Она тихонько, стараясь не топать, подошла к двери, та была низкой, рассохшейся от времени. Нютка наклонилась, чтобы поглядеть в щель, не явился ли за ней Синяя Спина.

По присыпанному снегом двору важно ходил рыжегрудый петух, расправлял крылья, отгонял двух тощих собратьев – холод отчего-то их не пугал, рядом толкались крохотные воробьи, пытаясь поживиться. Старая телега, заметенная снегом, дрова, какие-то постройки, высокие покосившиеся ворота. А хозяйки не видать.

Нютка толкнула дверь, представляя, как пробежит сейчас через двор, откроет засов и выпорхнет наружу ловкой птичкой. Дверь не сдвинулась ни на вершок.

Нютка толкнула раз, другой, третий – и поняла, что старуха заперла ее в избе. Опять под замком! Словно курица – не взлететь.

– С Синей Спиной заодно. Старая…

Продолжить она не успела. Хозяйка, открыла дверь и зашла с корзиной, полной яиц.

Нютка пожелала ей доброго здоровья, поклонилась, как подобает воспитанной девице, забрала корзину и тут же засуетилась у печи рядом со старухой, то ли помогая, то ли мешая той.

Хозяйка затеяла стряпню: каравай, пироги с яйцами и какой-то речной рыбой. Нютка охотно выполняла ее поручения, выбирала кости, мыла судно[11] и пыталась заслужить похвалу.

В хлопотах прошел весь день. Когда солнце покатилось к вечеру, пироги были готовы: румяной крутобокой горкой они высились на деревянном блюде. И Нютка, что съела с утра лишь ломоть хлеба, глотала слюну. Старуха отправила ее в подпол, заставила налить в кувшин из тяжеленной бочки кваса, его медовый дух разнесся по избе – и в Нюткиной утробе забулькало еще громче.

Пироги остывали, квас пузырился в глиняном кувшине. Старуха все чаще поглядывала во двор. Она ждала Синюю Спину.

* * *

От овечьей шкуры пахло старым мехом, сыростью и человечьим потом, и Нютка сморщила нос. Она укрылась с головой, хоть в избе, протопленной днем, сохранялось тепло. Под одеялом могла открыть глаза, скорчить рожу и вообще спрятаться от мучителей.

Лежала тихо, не шевелясь, будто спящая, прислушивалась. Вдруг удастся узнать что дельное.

Напрасно. Стояла тишина. Нютка отогнула шкуру да поглядела в щель. Старуха возилась в бабьем куте, кажется, сучила пряжу. Синяя Спина чинил уздечку или что еще, длинное, кожаное, и Нютка пожелала ему затянуть ремень на своей шее.

За окном подвывал ветер, вновь за Каменные горы явилась незваная метель. Дерево, что росло рядом с избой, скребло ветвями по крыше, Нюткины веки отяжелели, она забыла про мерзкий запах шкуры, свои страхи, неясное будущее и задремала. Сколько прошло, неведомо, она внезапно открыла глаза, поняла, что три кружки медового кваса, выпитые накануне, рвались наружу. Завозилась, пытаясь сбросить тяжелую шкуру, но тихий разговор меж старухой и Синей Спиной заставил ее замереть.

– Худое… Слушала… молит… Верни, – бормотала старуха.

Нютка додумывала: «Творишь ты худое дело. Слушала я слезные мольбы девки. Верни ты ее родителям». Вдруг прислушается страшилище? И тут же принялась о том просить Богоматерь.

Синяя Спина молчал, потом что-то сказал – не разобрать, и Нютка, слыша его низкий голос, вздрагивала. Ей казалось, что он вовсе не человек – черт или иная нечисть, что издевается над людьми, похищает детей и девок, не ведает жалости и любви к ближним. Куда хуже Басурмана… Богоматерь наконец должна услышать ее мольбы и защитить от зла.

Сон пропал. Она представляла, как Синяя Спина заведет ее в далекий лес, съест или сделает что-то еще.

– Что сделано… откажусь. Учудит… Острожек, – ответил он. Куда тише, чем ругался.

Нютка не разобрала и половины. Того, что услыхала, было довольно, чтобы понять: Синяя Спина не передумает, не послушает старуху и участь ее решена.

– Петяня… совесть… Жалко… – вновь затеяла уговоры старуха.

Так Нютка узнала, что Синюю Спину зовут Петром. Тут же решила, что славное имя, кое носил апостол, известный своей честностью и пламенной верой, вовсе не подходит.

Она так и не пошла в нужник. Ежели бы говорившие поняли, что она все слышала, ежели бы Синяя Спина разозлился? А выпитый квас, видно, изошел на горючие слезы.

* * *

Когда Нютка проснулась, Синяя Спина ушел. Она тому обрадовалась, даже спела про утренних пташек, а старуха только щурила глаза и улыбалась. Пирогов осталось всего ничего – старуха скормила их гостье, сказала, мол, самой не надобны.

Хозяйка дала гостье костяной гребень, а потом, пожалев, принялась чесать ее. Нютка ойкала, когда зубья раздирали изрядные колтуны, и потом долго благодарила старуху. Поглядев на грязный платок, та протянула свой – чистенький и ветхий, почистила однорядку от мусора и конского волоса. Когда Нютка завязывала на ноге коты, старуха дала гусиного жира, чтобы смазать обувку.

Нютка ждала, что ей велят собирать скудные пожитки и отправляться неведомо куда, в дом Синей Спины. Но о том речи не было: старуха вытащила из клети большую лохань, затеяла уборку. Нютка терла, полоскала, вывешивала во двор хрусткое, вмиг покрывавшееся льдинками тряпье; зябли пальцы.

Прошло несколько дней. Нютка стала ходить по двору вольнее, пару раз она залезала на ветхий сарай и примерялась: как перепрыгнуть через заплот да убежать. А дальше куда? Старуха словно чуяла ее намеренья, окликала и грозила кривым пальцем.

Потом Нютка оставила эти глупые попытки и решила разжалобить добрую Бабу-ягу. Сказывала, как ее похитили, как тоскуют по ней родители, как рвется сердце ее домой, как нужна ей помощь и добрый совет. Старуха слушала, кивала своей темной кичкой, даже иногда бормотала в ответ: «Бабья доля, ох, бабья». А когда Нютка пыталась узнать, как найти воеводу или кого из служилых, подмогнет ли ей старуха с побегом, спасет ли от Синей Спины, та замолкала и притворялась глухой.

Старуха оказалась щедрой. Дала Нютке новую одежу: рубаху тонкого льна с вышивкой по подолу, телогрею, старую да теплую, ленты и прочего тряпья, что хранится в изобилии у всякой немолодой женщины. Видно, тем и показывала свою жалость.

Кем приходилась она Синей Спине? Нютка думала, теткой или крестной матерью. Когда старуха говорила про страшилище, глаза ее теплели, а голос скрипел куда меньше обычного.

– Помог он мне. Ой помог… – Дальше старуха садилась на лавку, закрывала лицо и долго оставалась такой, бездвижной, странной. Так что Нютка первый раз даже решила, что она тронулась умом.

Но нет. Когда кричали петухи, лаяли псы, скрипела половицами Нютка, наступало время обеда – старая хозяйка пробуждалась и вновь становилась той же: доброй, чуть занудливой и хлопотливой.

Нютка уже решила, что так и останется здесь, в уютной избушке, будет стряпать пироги и слушать рассказы про то, как старухин муж из Лозьвы переведен был в город. Потом он привез сюда женку – Нютка сообразила, была она тогда вовсе и не старухой, много моложе. Были у них и дети, о каждом старуха рассказывала: дочь умерла от черной хвори, сын погиб в бою с татарами, сгинул муж. А последний сынок, видно, оставил ее недавно, потому старуха кручинилась о нем больше всего.

Нютка слушала, кивала, запоминала незнакомые слова, а сама думала о другом: как вернуться домой.

* * *

Они творили вечернюю молитву. Старуха – тихо, неразборчиво, Нютка – громче и с укором. Отчего Спаситель не слышит ее голоса и лишь кротко смотрит?

Старуха уже задула все лучины, окромя одной. Угольки, зашипев, упали в корытце с водой, и тут же кто-то забарабанил в ворота.

– Петяня, – обрадовалась старуха.

Накинув тулуп, она пошла отпирать ночному гостю, а Нютка нацепила поверх рубахи сарафан и душегрею – лишь бы Синяя Спина чего не разглядел. Она пригладила волосы: коса растрепалась, распушилась, будто возмущенная кошка. Спрятавшись за печь, сдернула узкую ленту, принялась плести ее заново, поминая про себя худыми словами гостя.

Его сапоги стучали громко. Всякий сказал бы: идет мужик. И, когда Синяя Спина зашел в избу, склонившись в три погибели, Нютка вздрогнула и выронила ленту.

Его тень казалась огромной – заняла собою весь деревянный пол. Нютка застыла, скрючившись у теплой печи. «Хоть бы не увидел да не вспомнил. Боже, помоги ты мне», – повторяла она, а волосы рассыпались по плечам, словно хотели защитить от зла.

– Где она?

Старуха засуетилась, пугливо повторяя: «Да где ж? Тут, вестимо». И вытащила Нютку из темного угла, хоть та сопротивлялась изо всех сил.

Синяя Спина глядел на нее, растрепанную, злую, стоявшую со склоненной головой и шептавшую одно: «Не трожь». Остался ли он доволен тем, что увидал? Того Нютка сказать не могла, но руки ее дрожали, будто привели ее к чудищу лесному. Отчего она должна сейчас бояться и молить о заступничестве? Она, дочка… Повторенное сотню раз застревало в горле.

– Из дома бежать не пыталась? – спросил Синяя Спина, и старуха принялась уверять, что глядела за девкой денно и нощно, ничего худого не приметила. Спасибо старухе, не выдала страшилищу.

Потом он велел Нютке ложиться спать, мол, завтра в дорогу. Его низкий голос полночи что-то говорил старухе, Нютка силилась расслышать в речах его что-то нужное, но всякий раз проваливалась в сон.

* * *

Ее растолкали утром, до рассвета, когда старухины петухи еще спали. Синяя Спина был одет: кафтан, застегнутый на все пуговицы, скрипучие сапоги, старый колпак. В руках – починенная сбруя и Нюткин узел с вещами.

– Держи. Одевайся, да побыстрее. – Опять в голосе злоба.

За что ж так? Отчего все ненавидят ее, малую, никому зла не сделавшую? Нютка вцепилась деревянными пальцами в котомку, послушно кивнула. Синяя Спина вышел во двор. Хоть привела себя в порядок без мужского глаза. И на том спасибо.

На прощание хозяйка избы обняла ее, подарила тот самый гребень, берестяной короб со всякими приспособами для шитья. Нютка не выдержала, разревелась прямо в ее костлявых, пахнущих мукой и старостью объятиях, со стыдом вспоминая, как считала ее Бабой-ягой. Уж не пыталась просить о помощи, в том не было смысла, но ласковый шепот приносил ей успокоение. Синяя Спина окликал, торопил их, но старуха говорила: «Обожди, Петяня» – и гладила Нютку по голове, повторяла, что все образуется.

Они вновь шли по узким улицам. Синяя Спина привязал ее руку к своей той самой сбруей, боялся побега. Город уже не спал: торговцы раскладывали свой товар, куда-то спешили казаки, старухи шли на заутреню.

Каждому Нютка посылала немую мольбу: «Выручи из беды». Ужели никто не возмутится такому: девку, словно скотину, ведут на узде. Но все отворачивались, глядели так, словно в том не было ничего странного, и лишь один мужик, что вел козу на веревке, подмигнул и сказал что-то вроде: «Хороша девка». А коза поглядела на Нютку жалостливо, будто что-то понимала.

Верхотурье казалось самым мерзким городишком на свете. Здесь жили равнодушные люди, которые допустили неслыханное: Нютку, дочь Степана Строганова, один бесчестный мужик продал, второй – купил.

2. Новый дом

Пробрасывал снег. Он оседал на волосах и ресницах, холодил щеки и тут же таял, лип на Нюткину однорядку и синий кафтан, цеплялся за темную гриву.

Они ехали долго. Или так казалось? Обхватить руками, ощущать его дыхание и биение сердца, прижиматься к ненавистному чудищу – это утро требовало от Нютки больше, чем она могла молча снести.

– А куда ты меня везешь? – спросила она, ожидая грубого «умолкни».

– Там, где жить будешь.

Сказал и натянул поводья так, что Нютка ощутила движение. И всем телом наклонился вперед. А следом и она, растерянная: к незнакомцу, к уроду прижиматься, словно к любимому, – как можно?

Каурый жеребец понял своего хозяина, и деревья замелькали перед Нюткой, быстрее, быстрее. Неведомое чувство заставило ее закричать во всю мочь: «А-а-а!» Не скачки испугалась, нет! Тяжело дышал, прямо в ее затылок, жаром исходил, напрягался рядом. Через несколько слоев льна, шерсти, овчину, а все ж чуяла этот жар. Нютка достаточно знала о мужиках, и внутри стучало: опасно.

– А-а-а! – опять завопила она. – О-а-а-станови!

Синяя Спина сквозь стук копыт и завывания ветра услышал, остановил коня, развязал ее путы. Нютка, сама не понимая как, лихо спрыгнула наземь и побежала в заросли ивы.

– Я скоро!

Услышала в ответ далекое: «Без глупостей» – и, поняв, что пленитель не собирается идти вслед за ней, рванула.

Ветки, давно уронившие наземь листья, больно хлестали по лицу, да не того. Скорей, скорей, бежать, так чтобы не нагнал! Длинный подол путался, мешал бежать, и Нютка подхватила его, радуясь теплым чулкам, греющим ноги.

Скорей, скорей!

Она оглянулась – бежит ли за ней Синяя Спина. Не слыхать!

В зарослях ивы пряталась речка, бурливая, прикрытая тонким хрустким ледком, безвестная для Нютки. Она преграждала ей путь, точно решила сорвать побег, и Нютка нарекла ее Гадиной. Берег осыпался малыми камешками, путал высохшими травами, коварно шептал о чем-то.

– Да чтоб тебя!

Бежать было тяжело, сейчас Нютка много бы отдала за порты и высокие сапоги, какие носят парни. В них куда удобней!

Снег, словно мало было прочего, лип на ресницы, окутывал ветки, лез за шиворот – и он туда же! Меж зарослей показался просвет, кажется, заводь, окруженная березами. Нютка выскочила туда, увидала сразу что-то большое. Колыхнулось сердце: «Догнал, урод!», и, не видя иного пути, она ринулась на тонкий лед, прикрывавший синюю воду, будто возомнила себя Сыном Божьим, но по воде не пошла, замочила коты.

Отяжелел и облепил ноги разом похолодевший подол, и она не противилась, когда Синяя Спина вытащил на берег, непрерывно называя ее лободырой – той, что без царя в голове.

* * *

Зубы ее перестали стучать. Костер потрескивал, раскидывал по сторонам искры, охотно жрал ветки и вовсе не замечал снега – тот стал тихим-тихим, словно тоже испугался Синей Спины.

Нютка пригукла под шубой, тонкой, пахнущей чем-то незнакомым, невообразимо теплой. Она пристроилась у костра так близко, что искры иногда пролетали в вершке от носа. Вовсе и не подумала бы, что в воде будет так холодно, что ноги завопят: «Спаси!», что весь ее побег превратится в глупость.

Синяя Спина сидел от нее далеко, через пылающий костер. Он закрыл глаза, укутался в тощий суконный кафтан: свою теплую одежу отдал Нютке, но вовсе не хотелось его благодарить.

Сейчас он молчал, не говорил про лободырую девку, про свою глупость и зря потраченные монеты, на кои можно было купить топор, панцирь[12] или новую саблю. Нютка и представить не могла, что Синяя Спина так разговорчив. А голос у него грубый, будто дерущий уши… Жуть. Это ж надо быть таким!

Нютка отогнала страх. Сколько можно прятать глаза, будто малое дитя! Она встала, поплотнее закуталась в шубу, на ногах хлябали огромные сапожищи – как запаслив, с собой целый сундук одежи тащит, – и тихонько подкралась к Синей Спине.

Костер то освещал его лицо, то окутывал темнотой. Теплый колпак, нахлобученный до бровей, прикрывал часть безобразия, да все ж… Левый глаз его был зацеплен шрамом: кожа казалась красной, покореженной.

Нютка вздрогнула. Будто мало глазного увечья, вся щека была разворочена. Невольно потрогала свою, порезанную Илюхиным ножом – крохотный шрам, и сравнивать нечего.

Синяя Спина пошевелился, издал какой-то неясный звук, то ли стон, то ли рычание. Нютка отбежала, но, обождав немного времени, вновь подошла к нему. От глаза порезанное шло к губам, нижняя уцелела, а на верхней осталась широкая белесая полоса – да под усами не больно высмотришь.

– Сабля? – прошептала Нютка, слыхавшая разговоры отца да его казаков, видавшая пару раз посеченных в бою. Но таких уродов не встречала.

Знатно досталось.

«Только жалеть его нечего», – решила Нютка и тихонько пошла к своей теплой лежанке, пока урод не проснулся. Она долго еще моргала сонными ресницами, а тот, кто сидел через костер, ворочался. Пару раз померещилось, он открыл глаза, – вздрагивала и тут же успокаивала себя: это был отсвет огня.

«Отчего решил, что никуда не убегу?» – успела подумать Нютка, а потом провалилась в темную реку сна.

* * *

Он взял себе новое имя – Митрий, Митька, в честь священника, что спас от смерти. Возможно, в том было оскорбление его памяти? В таких вещах он вовсе не разбирался. Нехристь, басурман, убивец, тать.

Говорить любопытным людишкам, что зовут его Митькой, было радостно. В голове словно звучал голос священника: «Гриня, расскажи-ка…» И тоска немного отпускала сердце.

За годы накопил немало – три рубля, да еще пять с полтиной, вырученные за Аксинькину дочь.

Трешкой распорядился с умом. Первым делом взял грамотку – кривые строки на ветхой бумаге – и пошел к одному хитрому дьяку. Тот за полтину выправил: «Гулящему человеку Митрию Басурману (прозвание решил оставить) разрешено жить в славном городе Верхотурье по оному велению».

Купил в торговых рядах теплую одежу, мешок ржи, кувшин масла, соли, всякой мелочи, коей следует обзавестись порядочному человеку. В суме оставались соболя, добытые где-то паскудным Третьяком. А пять с полтиной не тратил, зашил в кафтан – лучше сберечь.

За кремлем, в долине меж взгорьем и рекой, коптила кузнечная слобода. Как услышал о такой, сразу и решил – только здесь ему и жить. Первый же утлый домишко, землянка у самого края слободы, показался ему подходящим.

На хриплый крик вышел хозяин – старик, лет на десять постарше Басурмана. Он с ехидной улыбкой оглядел гостя – косматая борода, тяжелый мешок в руке – и позвал внутрь. Так и договорились: за двадцать копеек в месяц старик поселит его у печи, будет кормить хлебом и варевом.

– А старуха твоя где?

– С чертями пляшет, – ухмыльнулся старик. Басурману стало ясно: с избой не ошибся.

А с делом, к коему он привык, оказалось куда сложнее. Кому нужен однорукий? Это в Обдорске его холили да лелеяли, а здесь, в большом шумном городе, что наполнялся и наполнялся людьми – обозы переселенцев видал уже не раз и не два, – его отправляли куда подальше.

Кузнечная слобода растянулась на добрую сотню саженей[13] – каждая изба отстояла от другой, чтобы огонь не перекинулся и не пожрал все.

Первый же кузнец, дюжий детина, поглядел неласково и сказал: «Проваливай». То же он слышал и от других. «Молотом бить не сможешь. Меха раздувать… Калека, да какой в тебе прок? Шел бы ты отсюда», – миролюбиво сказал ему тощий, но жилистый парнишка и вытер пот со лба.

Басурман вдыхал привычный запах дыма и жженой крицы всей грудью. Разболелась увечная нога, словно напомнив о прошлом, так он долго обходил дворы. Солнце уже клонилось к закату, когда он подошел к последней кузне. Над ней не вился черный дым, не было и запаха. Басурман топтался, раздумывая, а стоит ли идти. «Здесь мне делать нечего», – пробормотал он и признал свою неудачу.

– Погодь. Ты кто? Не из наших, местных? – Женский голос заставил его поморщиться.

– Не из ваших, – не оборачиваясь, ответил, сам не зная зачем.

– Кузнец?

– Кузнец. Гляди какой. – Басурман повернулся к бабе, задрал рукав кафтана и показал ей культю.

– Вот несчастье, – протянула та без жалости, просто сказала – и все. Баба была в годах: темные глаза, морщины, волосы, укрытые платком, невысокого роста, с мясом или нет – под одежами не углядеть. –  Ты погодь. Дело у меня к тебе.

Басурман, вместо того чтоб послать куда подальше, кивнул и зашел во двор.

Бабе он и вправду оказался нужен. Сын ее, что недавно обзавелся кузней, сызмальства работал, накопил деньги – упал да расшиб голову. Сначала думали, полежит денек да одыбает. А он все маялся.

Кузня простаивала. Окрест стали говорить, что хворого надобно отсюда выгонять, а кузню передавать умелому человеку. Всяк знал, что казне надобны гвозди, скобы для судового дела, служилым – панцири да копья, люду – плуги, косы, подковы… еще сотни сотен малых и больших вещей, которые выправляются испокон веку кузнецами.

– Пока сынок на ноги не встанет, займись кузницей нашей. Малец-помощник есть, да сам не совладает… Вот… Богом прошу, – повторяла баба и глядела так, как на Григория уж много лет никто не глядел.

– А платить сколько будешь?

– Не обижу. Сколько скажешь, столько и заплачу, – глупо сказала баба.

А ежели бы рубль попросил? Но Басурман, в кошеле коего звенели еще монеты, завел этот разговор лишь потому, что хотел скрыть свою радость.

– Дарьицей меня звать, – сказала баба на прощание, будто бы он спрашивал.

* * *

Теперь Синяя Спина сторожил каждый ее шаг. Веревка крепко обхватывала ее запястья. Не пускал ее одну в лес, стоял рядом. Нютка, когда журчал ее ручей, думала лишь об одном: как бы не посмотрел на нее, не увидел срамное. Но страшилище отворачивал свою голову в теплом колпаке, будто решил продлить ее муки и страх, и вел себя так, будто не девка она, а ребенок.

Нютка вспоминала дурные сны и грезила о защитнике. Да где ж его взять? Город остался позади. Извилистая, застывшая колдобинами дорога вела в чащобу, изредка слышалось рычание каких-то неведомых зверей. Нютка вздрагивала, прижималась к Синей Спине, забыв, что это ее мучитель, вцеплялась холодными пальцами в его жесткий кафтан.

День близился к концу, меж веток виднелись багряные всполохи. Нютка еле сдерживала ойканье: зад превратился в одну большую мозоль. Каурый жеребец, невысокий, крепкий, с чудной шерстью над копытами, шел ровно, да оттого Нютке было не легче. Надобно научиться ездить верхом, будто мóлодец, – только так и можно сбежать из плена, мечтала она.

Синяя Спина казался ей железным: ни усталости, ни вздоха, ни зевка, ни иной человечьей нужды. Останавливались поесть и попить только из-за Нютки. Сам он мог ехать денно и нощно, и оттого еще больше хотелось его ненавидеть.

Сколько ж ему было лет? Много старше Нютки, взгляд недобрый, складки возле рта, а не старик. Ходит быстро, подсаживает на коня, будто она и не весит ничего. Так и не решила: его увечье и ее злость застилали все.

Нютка не знала, как еще отвлечься от монотонной бесконечной тряски, от заснеженного леса, что с каждой верстой казался все темнее и дремучее, от серо-льдистой реки, что мелькала порой меж деревьев. Она поерзала, устраиваясь поудобнее, от мужика шло тепло, и ежели бы не оно, Нютка бы околела от холода.

Синицы тихонько свистели, возились в кустах, они словно убаюкивали несчастную девицу, что оказалась вдалеке от родного дома, и скоро Нютка, прижав неспокойную голову к широкой спине, смежила веки, спрятавшись в единственном доступном ей убежище.

* * *

Пахло дымом, чем-то вкусным, мясным, и Нютка, вздрогнув, проснулась и тут же отодвинулась от Синей Спины, насколько это было возможно. Два больших пса, серо-рыжих, с задорно поднятыми хвостами, бежали вслед за лошадью. Пытались, видно понарошку, укусить коня за ноги, а тот и не замечал их.

– Приехали, – чуть мягче обычного сказал Синяя Спина.

Они оказались у ворот. Высоких, с доброго теса, рубленных недавно. Тын в три ряда, со снежной каймой, за ним двускатные крыши каких-то изб, слившихся в одну длинную, жуткую – будто жило там чудище с десятисаженным хвостом. По углам тына замерли две башни. Нютка видала и побольше, и повнушительней.

«Острожек», – всплыло внезапно, она и сама не поняла откуда.

По левую руку блестел замерзший ручей, он впадал в реку покрупнее. Та застыла, покрылась мутным тонким льдом. Где-то в глубине она несла свои воды, с ней бы утечь и Нютке…

Синяя Спина уже спрыгнул, подставил ей руки – в длинной одеже попробуй соскочи. Нютка мотнула головой: еще бы не помогал мучитель. Тот ушел, не стал спорить.

Конь недовольно повел шкурой – и он устал от долгой дороги. И Нютка, подобрав подол, покатилась по гладкому лоснящемуся боку, не удержалась и плюхнулась на землю. Она только ойкнула, да не зашиблась, снег укрыл все пуховым одеялом. Тут же встала, принялась отряхивать одежу.

– Дай помогу!

Возле нее оказался улыбчивый темноглазый парень, стал проворно сметать снег с шубы, да с таким напором, что Нютка изумилась. Но все ж позволила привести в порядок ее одежу, хоть в том и не было необходимости.

– Спасибо тебе, – склонила голову. И, уже не смущаясь, окинула взглядом парня: высок, строен. Серебряная серьга в левом ухе, взгляд открытый, темный чуб завивается по казацкому обычаю. Такому сразу поверишь – голос приятный, в движениях ловок – всем хорош парень. Не то что Синяя Спина.

– Ромаха, Бардамаев сын, – сказал он и подмигнул, будто приглашая подивиться своему прозванию.

– Сусанна, дочь Степана Строганова.

Парень и бровью не повел. Словно имя «Степан Строганов» было ему неведомо. Разве такое может быть?

Ромаха отвязал от седла сумки, вьюки, ласково шепнул коню: «Сейчас напою да накормлю» – и, не забыв о Нютке, позвал, поманил, как долгожданную гостью:

– Пойдем в избу. Там и стол накрыт.

Она, очарованная им, послушно шла, длинная шуба волочилась за ней, и Ромаха, обернувшись, опять подмигнул:

– Братнина шубейка тебе к лицу.

– Можешь звать меня Нюткой.

* * *

Изба не ведала женской руки – в том убедилась сразу же, проведя рукой по столу. Шелуха, обглоданные кости, рыбьи хребтины, плесень, немытые миски… И посреди разора – огромная миска, источавшая тот самый дух, от коего текли слюнки. Больше ни о чем она не могла думать, пока не села за грязный стол, не вытащила самый смачный, зарумяненный кус мяса, не вгрызлась в него так, что жир потек по лицу и шее прямо на однорядку. Она не увидала на столе ни ломтя хлеба, только пару чесночных голов, но не стала спрашивать о том.

Ромаха управился с делами и сидел напротив нее, глядел, как жадно поглощает еду, налил в ковш водицы и сел вновь, не пытаясь присоединиться к трапезе.

– Вкусно как! Спасибо Господу за пищу и хозяину за приют, – вспомнила она наконец о положенном, насытившись.

Он не стал молиться, как положено у старших, только сотворил быстрое двоеперстие, сгреб кости в сторону – видно, было заведено в этом доме вместо уборки.

– Давай-ка я, – вздохнула Нютка. Она привыкла за последние месяцы к мужскому свинству и лентяйству. Тут же стряхнула в заляпанную лохань сор, вытерла стол, вымела сор из избы. Здесь ей, видно, предстояло жить.

Ромаха, увидав ее прыть, улыбнулся, протянул руку, словно хотел погладить или ущипнуть, да под ярым Нюткиным взглядом отдернул, покрутился на одном месте, подхватил какие-то веревки и скрылся, насвистывая на ходу: «Красна девица с метелкою гуляла…»

– И этот туда же, – молвила Нютка.

Оглянулась, тут же прикрыла рот ладошкой: а вдруг кто услышит? Осторожничала зря, ее оставили одну в женских хлопотах.

Проверила дверь – та не была заперта. Видно, убежать отсюда нельзя.

* * *

От старших да умных слыхала Нютка, что изба все расскажет о хозяине своем, о слабостях его и силе. Старательно примечала самое малое, выметая углы, стряхивая сор с лавок и полатей.

Глинобитная печь с деревянной дымницей[14] и широкой лежанкой наверху.

Горшки с нескоблеными донцами.

Сети развешаны на просушку прямо в сенях, будто других мест не сыскать.

По правую руку пристроена клеть с утварью, бадьями да лоханями.

Нютка вытащила из колчана длинное древко, с испугом оглядела острый наконечник, пригладила пестрые перья. Тут же лежал добротный лук. Отец бы не разрешил ей брать в руки оружие, а здесь, в чужом доме, она позволила себе запретное. Рядом, на деревянном коробе – сабли, бердыши… К ним подойти не решилась.

Красный угол с пыльными ликами Спасителя и Богородицы. Их оттирала долго, с великой бережностью.

Стол, лавки, полати. Кособокий сундук с мужской одежей… Открыла, сморщила нос и захлопнула крышку. Рядом стояли сапоги да всякая обувка, чудная, пестрая, с мехом.

Жили хозяева небогато, да и не скудно.

Возле печи Нютка углядела крышку, не утерпела, открыла: а там лестница, что уходила во тьму. Как не спуститься? Нютка взяла в руки светец, лучина приветливо заплясала в ее руках. Раз ступенька, два… так отсчитала она дюжину ступеней и спустилась в погреб. Пахнуло сырой землею, гнилью и всякой пакостью. Там было полно всего: деревянный короб, бочки, на стенах деревянные плахи с бутылями и кувшинами. Будто здесь могло быть что-то еще? Пошла наверх, осторожно, боясь оскользнуться на узких ступенях.

– Бу, – сказал ей кто сверху.

Нютка вздрогнула, выронила светец с лучиной вниз, во тьму и сырость.

– Ой, испугалась, что ль? – продолжал незнакомый голос.

Нютка и не думала отвечать, упрямо лезла к свету. А когда была уже на первой ступеньке, ей протянули руку и вытащили из погреба.

– Чего ж ты без хозяев по погребам лазишь? – спросил он опять.

Напугал ее мальчонка лет десяти, не больше. Улыбался так, словно увидел сестру родную, протягивал ладошку, и она невольно ответила такой же теплой улыбкой.

Мальчонка был высоким, с Нютку ростом, нескладным, с длинными руками-ногами, светлыми, будто выгоревшими на солнце, волосами. И даже глаза его были светлыми, словно небо посреди зноя.

– Богдашка.

– Нютка… Сусанна, – решила сказать свое полное имя и тут же отправила Богдашку в подпол за упавшим светцом – как бы пожар не сотворить.

За то время, пока он спускался, искал светец и лучину, застрявшую между бадьями, поднимался и отряхивал порты, Нютка успела узнать, что живет он в острожке с отцом, старым казаком, что появился он на свет в Верхотурье, а потом жил много где еще. «Знаешь, как я из лука стреляю? И силки умею ставить».

Нютка сразу вспомнила своих друзей из деревушки Еловой и Соли Камской, отвечала мальчонке с приветливостью, но пыталась перевести беседу на иное.

– А про хозяев этого дома что знаешь? – с ласковой улыбкой спросила она. – Давай покормлю тебя.

Он сразу согласился, мигом уселся за стол, ухватил крупный кус мяса, шумно отпил водицы из чашки, посреди еды пугливо перекрестился и прямо с набитым ртом заговорил:

– Дядька Петр-то – он такой… – И дальше невнятно.

«Петяней, Петром старуха звала Синюю Спину. О нем и речь», – смекнула Нютка.

– Петр бьется славно, его все инородцы окрест боятся. Знаешь как?

– Еще б не боялись, такого-то, – хмыкнула Нютка, но, увидев обиду в глазах Богдашки, исправилась: – Вон какой сильный.

– Да, – кивнул тот. – Батя мой всегда говорит: ежели таким, как дядька Петр, вырастешь, гордиться тобою буду. Его в десятники поставят, отец сказывает. И вообще он хороший, справедливый. Да, хороший.

Нютка скорчила рожицу, но спорить с Богдашкой не стала. Тот Петра боготворил и считал кем-то схожим то ли с богатырем, то ли с ангелом небесным.

– Ромаха ему братец, да?

– Да. – Мальчонка как-то посмурнел.

– А он каков?

– Хлебушка бы, – не ответил на Нюткин вопрос Богдашка.

– А что ж у вас с хлебушком? Матушка отчего не печет хлеб?

– Я с отцом живу. И вообще… Ой, воды натаскать надобно… Пойду я.

Выскочил из-за стола и, не сказав Нютке больше ничего, скрылся прямо в стене – так почудилось. А когда подошла ближе, углядела низкую дверь. Видно, через нее обитатели соседних домов ходили в гости.

Оконце махонькое, да все ж ясно, скоро сумерки. Сквозь бычий пузырь различила мало: избы или сараи, каких-то людей, копавшихся во дворе, услыхала разговоры, лай собак и лошадиное ржание.

Она села за стол, отщипнула от мяса пару волоконец, съела и испугалась: а вдруг уже начался пост? Потеряла счет месяцам и дням, давно – словно целую вечность! – не была в церкви, и упала на колени пред иконой,

Спаситель глядел на нее спокойно и светло, Богородица жалостно улыбалась. Встала Нютка с колен очистившейся и полной надежды.

Устройство жизни в новом месте казалось ей пока неясным, смутным. Она радовалась уже тому, что здесь помимо Синей Спины есть иные люди, что можно обмолвиться словом с кем-то негадким.

– Хороший, – хмыкнула она, вспомнив речи Богдашки.

Как хорошим может быть тот, кто девок покупает, зимой в реку их загоняет, под замком держит? Да еще собирается сделать пакостное – в том была уверена.

* * *

По округе давно стелился вечер. Нюткины ресницы смыкались, она смаргивала сон, щипала себя за правый бок и ждала хозяев. А они все не являлись.

– Самое лучшее тебе – кольчуга, сабли, пищали. А я, я чего? Хуже, что ли? – Кто-то разобиделся не на шутку.

Слова его показалось Нютке забавными.

– Ты обещал. Как уезжал, обещал мне… Несправедливо так… – И еще что-то дальше, глухо, не все и расслышать.

Нютка подняла голову. Как сидела за столом, так и заснула, упавши на доски. Шея затекла, на щеке – рукой потерла: так и есть – остались вмятины. Они красы не прибавят.

– Ромаха, угомонись.

Голоса доносились с крыльца, а потом из сеней – братцы наконец явились домой.

– Что говоришь со мною, будто я голопуз какой.

Нютка хмыкнула: «Голопуз и есть». Она встала, оправила рубаху, подвигала руками-ногами, затекшими после сна, да повела плечом.

– Сказано тебе: слово исполню. Найду. – И вот уже загремела щеколда.

Они вошли: высокий, широкий в плечах старший братец и статный младший – и оба уставились на нее с недоумением.

– Плясать собралась, что ль? – печально, вовсе не в лад игривым речам спросил Ромаха.

Нютка – кто ж дернул ее, не иначе черт криволапый – сняла плат с головы и пошла-пошла той дробной походкой, что предназначена для посиделок за околицей, для хороводов, где голубь выбирает голубку. Судьба обделила ее теми радостями, что скрашивают юность, что разгоняют шибче кровь. То сидела в отцовых хоромах в Соли Камской, то работала на злую тетку в Устюге. А забав-то и не сыскать…

И теперь Нютка кружилась вокруг стола, который недавно оттирала с таким усердием, пролетела мимо сундука, мимо лавок, вновь повела плечами, и молодая упругая грудь ее качнулась под рубахой, а пятки в теплых чулках притопнули, тоскуя о сапогах с высокими каблуками. Как бы ими сейчас прищелкнуть, разлиться дробно, на всю округу.

Она обошла всю избу, облетела, размахивая платком, и в каждом движении ее была ярость, обида на судьбу и неотступная жажда любви. Да не пламени, что срывает одежу и насилует, а ровного огня, что дарует тепло и оберегает от зла.

Наконец она тряхнула головой и остановилась в двух шагах – голубка, решившая вспорхнуть с ветки.

Братцы так и замерли у порога, словно увидали какое диво.

Младший даже не совладал с собою, шлепнул по бедру и выдохнул:

– Ай какая!

Нютка хитро улыбнулась ему, даря посул, о котором и сама толком не ведала.

А старший – пляс не потешил его – поднял платок, тот самый, сирейский, яркий, и велел:

– Прикройся.

* * *

Она ворочалась, уминала жесткую постель и не могла заснуть.

«Ужели оставят в покое?» – вопрошал один бок.

«Да такого и быть не может», – отвечал второй.

Так Нютка и перекатывалась с бока на бок, тревожно вздыхала.

В избе ни звука, только глубокое мужское дыхание доносилось до ее чуткого уха. На лежанке, что прилажена была у печи, пригрел место Синяя Спина, она и сейчас глядела туда – а вдруг чего удумает… У красного угла под тремя шкурами спал Ромаха, иногда он смешно покряхтывал, будто младенец.

Нютку положили на лавку в бабьем куте – решили уже, что она баба, принадлежащая этой избе, выдали старое одеяло, лохматую шкуру. Без единого словечка, будто в наказание за пляску.

Вдалеке стукнуло, загремело, раздались мужские голоса, озорные, будто не ночь стояла на дворе. Нютке хотелось встать, разглядеть все, заглянуть в каждую избу, поговорить с каждым обитателем острожка. И тут же удивлялась своей глупости.

Она знала о настоящей жизни не так много. Родится девка, вырастет у родителей, найдут ей доброго жениха. Потом свадьба, слезы, дети, счастье. А то, что творилось с ней, вовсе не походило на были и сказки Еремеевны, на посулы матери, на разговоры старших подруг. Заброшенное зимовье, двое злыдней; насильник, обратившийся в мертвеца; урод, купивший Нютку, словно корову…

«Проклята?» – спросила тьму.

А та и не подумала отвечать.

3. Волочайка

Братцы смилостивились над ней.

– Покажи ей все. Где надо воду брать, где муку. Смекнешь, не дитя, – велел Синяя Спина за утренней трапезой, когда Нютка суетилась вокруг них, наливая из кувшина пиво, собирая кости и разгрызенные хрящи.

– Трофим велел мне жерди рубить на…

– Мое веление исполнишь, а потом делом займешься.

Ромаха кивнул и вновь уставился на стол. От вчерашней его гостеприимности не осталось и следа. Казался крепко обиженным на брата, на Нютку, на всех подряд. А отчего? Нютке хотелось выяснить, и она, потупив глаза, склонилась перед Синей Спиной.

– Ты и не думай бежать, – сказал он, уже натянув на широкие плечи синий – а какой же еще! – кафтан. – Здесь в округе волков столько – вмиг разорвут.

За ним закрылась дверь, со стуком, задорно, и Нютка показала вослед мучителю язык. Сейчас, при свете утреннего солнца, она не вспоминала о ночных муках, о проклятии, будто бы возложенном на нее. «Выживу да сбегу отсюда. Еще увидите!» – повторяла она все утро.

– Одевайся, – велел Ромаха, а сам все тряс изрядную кость. И наконец, вывалив студенистое ее содержимое на ладонь, втянул его губами и блаженно замер. – Так уж и быть, покажу тебе острог. Супротив братца даже смелый не идет.

Нютка весело натянула коты. Ромаха скорчил рожу и молвил дружелюбно:

– В такой рвани ноги отморозишь. У нас зима крута.

Нютка только развела руками. Что говорить? Дома полные сундуки добра, а тут она как нищенка. Она нацепила однорядку, сирейский платок, остановилась, вытащила из узелка двух соболей, даренных Басурманом, и гордо закрутила мягкие шкурки вокруг шеи.

– Ишь как, – хмыкнул Ромаха. – Шапку из них надобно тебе сшить. – И не выдержал, похвастал: – А мы, ежели Трофим отпустит, на промысел скоро пойдем. Мягкой рухляди добудем. – И показал стопку с себя ростом.

* * *

Наказав Нютке ни на шаг не отходить, Ромаха вел ее по острожку. Было ясно: возводили его для защиты и покоя. А еще здесь бурлила жизнь.

У избы собралась свора собак и раздирала что-то красное, кровавое, рычала, пока высокий – под самое небо – старик не разогнал их дрыном.

– Это Фома Оглобля, сосед наш. Добрый охотник. Собаки у него толковые, не гляди, что рычат. А сынок его, Богдашка, дурень, – сказал Ромаха будто бы со злостью.

Нютка вспомнила милого нескладного мальчонку, что пришел давеча в гости, болтал с ней, рассказывал об отце, том самом старом Фоме по прозванию Оглобля. Отчего ж они так невзлюбили друг друга? Она зябко повела плечами в тощей однорядке, потерла нос – мороз пощипывал, кусал, словно норовистый щенок.

У дальней избы возле высокого тына молодые мужики кололи дрова. Они о чем-то переговаривались, а завидев Нютку, выпрямили спины и уставились на нее, будто хотели съесть.

– Егор Свиное Рыло и Пахом слюни пускают, – сообщил Ромаха с некоторым злорадством. – Они в избе под самой башней живут.

Нютка повторила, будто прибаутку: «Рыло да Пахом вместе живут». Хотела было спросить, кто такие, что за люди да как можно в башне жить, да Ромаха уже рассказывал про острожек, про окрестных инородцев, среди коих бывают и мирные, и злые, про казачьи ватаги, что по дороге в сибирские остроги заглядывают сюда, про строгого Трофима, атамана, десятника, что главный в острожке, про то, что живут они малым коштом, да нескучно.

Ромаха вел ее дальше – к сараю, сеннику, скотному двору и конюшне, что пристроены были к тыну. В стойлах нетерпеливо переступали и жевали овес полдюжины лошадей.

– Ишь какие красавцы, – похвастал Ромаха. – А того, братнина коня, ты знаешь. Беркетом звать. – Он зашел в стойло, погладил жеребца, взял щетку и провел пару раз по лоснящейся шкуре. – По-татарски значит «орел». Его брату князек сибирский подарил.

Он водил Нютку по конюшне, называл каждого коня и его хозяина, одних винил в непослушании, других хвалил. По всему видно было, чуял себя здесь привольно, будто много часов проводил с лошадьми.

– Ромаха, а ты чего здесь прохлаждаешься! Кормушки пустые, стойла дерьмом заросли!

Парень подпрыгнул на месте, вытянулся и замер, словно его заколдовал кто. В конюшню зашел казак немалых лет. Седые короткие волосы, тонкий красный кафтан, щегольские сапоги, без шапки – мороз его не трогал. Он сказал пару резких слов, на Нютку и не взглянул. Будто не дочь Строганова перед ним, а пустое место.

– Все сделаю. – Ромаха поклонился важному в красном кафтане и убежал, торопливо проговорив: – В избу вернешься да в закромах сама порыщешь.

Казак ушел вслед за ним. Возопить бы сейчас, упасть на колени, попросить о помощи. По всему видно, то был Трофим, десятник, и что-то в повадках и взгляде роднило его с Нюткиным отцом. «А все ж слушать не будет», – буркнула она и отправилась разглядывать острожек.

Без Ромахи в том не было ничего приятного. Вздымались бревенчатые стены, пахло дымом.

Скрипел под ногами утоптанный снег. Возле изб без порядка и разумения громоздились сани, телеги и прочие засыпанные снегом предметы обихода. Она поглядела на тын, на башню, на сине-серое небо, захотела оказаться где-то высоко и поглядеть на всех оттуда, с облака или хоть бы с высокой башни, вздохнула и отправилась домой… Верней, в ту избу, которую приходилось теперь называть домом.

Мужики, что кололи дрова, таскали их к тыну – козырек наверху прятал полешки от снега. Нютке видны были склоненные спины, головы, одна в колпаке, вторая – с чубом. Те самые, что в клети под башней живут. Она шла, потупив глаза, повторяла: «Лишь бы не сказали чего», но ее мольбы не услышали.

– Видал, девка идет. Волочайка.

– Угу.

– Что, не слыхал?

– Не до того было.

Оба говорили так, словно Нютки не было тут, на укатанной и унавоженной дороге. Первый мужик говорил так, что и дегтя на заборе не надо.

– Страхолюд привез. Для себя или для братца. А может, и для обоих! – Он захохотал, нагло, чуть повизгивая, и рыло его – и верно, будто свиное – стало красным.

Не таясь уставился на Нютку, она не успела отвести взгляда, защитить себя от наглости и похоти. Шла и шла мимо, ноги становились все тяжелее. Побежать бы – а она не смела. Второй скользнул взглядом да вновь принялся за работу. Рыло, не смущаясь молчания товарища, завел то же:

– Волочайка ладная, я бы от такой не отказался. – А дальше все потонуло в его гоготе и шуме поленьев, сваленных возле тына.

Нютка сбросила с ног своих тяжесть, цепи – не цепи, забежала в избу, закрыла дверь за крючок, придвинула к ней для пущего дела лавку и только тогда села.

Выйти бы, назвать худыми словами, отправить на Кудыкину гору. Да только знала, страх, что сидел внутри ее, зашил губы крепкими нитками. Оставалось лишь слать проклятия, глядючи на обидчиков в мутное оконце.

* * *

С той поры Нютка боялась одна ходить по острожку. День за днем проводила за хлопотами: терла, стирала, пекла, выметала сор и страхи. Братцы уходили с рассветом, а то и раньше, а возвращались они поздним вечером, когда тьма давно держала в плену поселение. Нютка оказалась предоставленной самой себе: пела, иногда тосковала, вспоминая родных и дом.

Жители острожка будто и не замечали, что в избе у восточного тына поселили девку. Лишь один не забывал о ней, наведывался с утра, на обед и еще полдюжины раз. Богдашка охотно уминал булки, не подумав счистить горелые корки, нахваливал: «Хрустят как», показывал глубокую рану на ладони – так он учился мастерить ложки. Отец его, старый казак, с Нюткой не вел бесед: кивал иногда в знак приветствия, а однажды передал через сына охапку целебных трав. Нюхала весь вечер, тосковала по матери – за то была благодарна старику.

Богдашка всякий раз говорил что-то новое про людей, которые оставались для Нютки неведомыми тенями. Слушала его со всем вниманием, охочая до сведений и сплетен.

– Сегодня я Домне про тебя сказывал. А она выгнала меня и постряпушек не дала.

Так узнала, что в острожке живет баба, весьма своевольная, с норовом, судя по словам мальчонки. Нютка порывалась сходить к ней в гости, да не отваживалась: всякий раз вспоминала обидные слова да намеки.

Чаще Богдашка хвалился:

– Батю моего всякий уважает. Характерник он. Знаешь, кто такой? – И, не дожидаясь ее ответа, продолжал: – Самый опытный казак, зелья и словеса всякие знает. Оружие заговаривает.

Нютка хотела спросить, ужели за то здесь не наказывают, не считают колдовством, но молчала. Потом в несладкие ее думы вторгался задорный голос мальчонки:

– Ой, еще два года, я с батей и дядькой Трофимом везде ходить буду. И на охоту медвежью, и в поход, и по Туре в юрты вогульские.

Нютка смотрела на смешного мальчонку со светлыми вихрами и ямочками на щеках, представить не могла: Богдашку – да в дальний поход.

– Ты с отцом живешь. А где матушка твоя? – вдруг спросила Нютка.

– Нет ее. И никогда не было.

Богдашка сразу растерял свою благожелательность и смешливость. Куда там! Стиснул зубы так, что заскрипели, словно песок по дну горшка. Только Нютку враждебными взглядами не испугать.

– У всех матушка есть – иначе и на белый свет не явиться. Даже Христос…

Но тут ей показалось чересчур смелым говорить про Сына Божьего. Кто она такая, чтобы замахиваться на…

– Умерла матушка твоя?

– Отвяжись ты… Вот прицепилась! – И что-то обидное для Нютки мальчишка утащил за дверь.

Как – нет матушки? Нюта весь день перекатывала в голове эти жуткие слова, вновь и вновь воображала свою матушку: темные ласковые глаза, черные косы под убрусом, мягкие ладони, травяной запах, что всегда шел вслед за ней. Далеко она, матушка. И что с ней, неведомо. Но жива – иначе быть не может! – любит дочку и молится за нее. Одно это защищает Нютку от сотни бед.

Так надумала она себе – то про свою матушку, то про Богдашкину, коей и вовсе нет, что заревела. Навзрыд, с потоками солеными, со шмыганьем и стучанием в висках.

* * *

Братцы тем вечером пришли поздно. От них шел сивушный дух, и Нютка сразу вспомнила горькое пойло, выпитое по велению Басурмана. Отчего их тешит этакая гадость? Квас иль травяной отвар куда лучше.

– Еще бы чуток, и я все выиграл, видел, братец? Зарик[15] два раза выпадал! Афонька иль его Домна секрет какой знают. Я их обхитрю, дай только срок, – уверял Ромаха.

Нютка не могла взять в толк, о чем речь. Афонькой звали одного из казаков. Зарик – слово казалось знакомым, но забытым. А потом смекнула: речь вели о какой-то потехе.

Ромаха все говорил и говорил про зарики, про рублишки и окаянного Афоньку, что сорвал куш. Старший брат не слушал. Он, устроившись под иконами, в красном углу, как старший в этом доме, черпал ложкой кашу – быстро, точно кто намеревался украсть, – жевал хлеб и прихлебывал квас из ковша.

Нютка не смела сесть рядом – она давно насытилась и по заведенному обычаю стояла подле стола, готовая услужить. Ромаха говорил уже про Верхотурье, что он наконец увидит весной, про кабак и вновь про игру в зернь. Нютка стояла за его спиной, пропускала мимо ушей юношескую похвальбу и против воли своей глядела на старшего братца.

Увечное лицо его перекашивало во время еды, лучины кидали отблески на шрам, глаза – правый здоровый, левый искореженный – серые, словно лезвие топора, вновь и вновь скользили по ней. Обычно Синяя Спина старательно не замечал Нютку.

Не обращался прямо, все через Ромаху, обходил стороною – так, чтобы не столкнуться нарочно. «Для чего ему надобна?» – думала Нютка. И чувствовала то ли облегчение, то ли досаду.

Урод, отвратное чудище… Он должен пред девичьей красотой шею склонять, а она – отвергать в небрежении. Как в той сказке про Марью и медведя. Синяя Спина все делал наперекосяк.

Сейчас что-то изменилось.

Вытерев губы, стряхнув с усов и короткой бороды крошки, отодвинул миску от себя и велел ей:

– Забери.

Нютка, сдерживая норов, потянулась за миской – через стол, лишь бы не подходить ближе, не касаться урода. А Синяя Спина, словно вселился в него какой-то бес, подвинул миску к себе. Нютка, потеряв равновесие, чуть не упала плашмя – вот потеха была бы.

Ромаха пакостно хихикнул, но после братниного: «Цыц» – благоразумно умолк.

Нютка обошла стол, и каждая жилка ее была насторожена – ужели после выпитого вина решил воспользоваться добычей? «Его убью или себя убью, ежели насильничать будет». Успокоенная страшным своим решением, подошла так близко, что коснулась его плеча, обтянутого льняной, посеревшей от времени рубахой.

Синяя Спина позволил забрать миску, боле не играл с ней, как кот с мышкой. Но взгляд, коим он окинул ее с головы до ног, от темных кос до теплых штопаных чулок, заставил вздрогнуть.

Она мыла в лохани посуду, собирала крошки, прятала горшок в самую глубь печи, где до утра будет теплым. Лопатки жгло, всем телом своим чуяла: Синяя Спина так и не отводит взгляда. Нютка вновь, как с Третьяком в далеком зимовье, ощущала себя оленихой, попавшей в зубы волку.

Сгорбив спину, села на свою лавку у печи, повторяя: «Некрасива я, не гляди на меня», – да увы, колдовской силы в ее речах не было.

Наливши себе еще чарку квасу, Синяя Спина велел:

– Давай-ка, пляши.

Урод, мучитель, изверг хуже Ирода – о том Нютка не осмеливалась сказать. Как перечить? Некому теперь за нее вступиться. Страшно отказать: а ежели рассвирепеет?

Она встала, взяла платок и застыла в нерешительности. Пляс – последнее, чего хотела она сейчас, испуганная, трепещущая, ожидающая несчастья. Отчего она тогда дразнила их, летала по избе – глупая, неразумная девка? Ужели скромности и здравомыслия ей вовсе не отмерено? Не зря матушка кричала на нее, звала пустоголовой…

– Плясать! – Ромаха захлопал в ладони, подскочил, словно ребенок, коему обещали забаву. – Погодите-ка! Свирель сыщу. Пусть под нее пляшет.

Он долго рылся в углу, где свалены были сети, бердыши, панцири, вздыхал, просил дедушку-домового помочь в поисках. Наконец вытащил что-то – Нютка даже шею вытянула, чтобы разглядеть. Ромаха возней своей отсрочил ее пляску – и за то спасибо.

– Грязная ведь. – Она отняла запылившуюся вещицу. Оттерла так, что заблестело дерево, погладила нежно и лишь потом вернула владельцу.

Ромаха поднес ее к губам, подул, руки его порхали по свирели – и нежный, чистый звук заполнил избу. Ромаха закрыл глаза, точно забыл обо всем, а Нютка поняла, что отродясь такого не слышала.

– Пляши, – вновь сказал Синяя Спина, махнув на середину избы. А свирель просила о том же.

Звуки ее напоминали журчание весеннего ручья, шепот пробуждающегося леса, пение сладкоголосых птиц. Нютка забыла о том, кто следил за каждым ее движением, о том, кто владел жизнью ее, о поруганной судьбе и тоске. Она текла вместе с ручьями, спасаясь от неволи. Распускалась вместе с травами навстречу солнцу. Вся обратилась в сладкие звуки свирели и забыла, где она да кто она. И стало легче.

– Устал я дудеть, аж в груди заболело, – сказал потом, неведомо сколько времени спустя Ромаха и положил свирель на лавку.

Нютка, тяжело дыша, наконец оборвала пляску и поглядела на Синюю Спину: довольно ли потешила? А он одним движением – и не заметила как – оказался рядом. Пришлось заглянуть в увечное лицо, так, что учуяла запах вина, железа и чего-то еще, пряного, будто даже приятного. Нютка зажмурилась, обняла плечи и груди свои руками, решив: вот оно, началось. Сейчас он… «Отвратный, гадкий, изыди… Оставь меня».

Открыла глаза – а Синяя Спина уже устроился на своей лежанке. «Ужели услышал думы мои?» – дивилась Нютка.

И совсем не могла понять Петра Страхолюда, прозванного Синей Спиной. Что ж ему надобно?

* * *

По первости Нютка и не думала о том, где оказалась. Дни шли, она жила в крепости возле дикого леса, ходила мимо крепких стен, слушала казачьи беседы.

На исходе XVI века возведен был сибирский град Верхотурье. И стал он воротами в могучую Сибирь. По реке Туре, ее малым и большим притокам стали возникать деревни да заимки. Царь зазывал людей, освобождал от податей, обещал жирные плодородные земли, богатые леса, полные рыбы реки. Поселенцам давали деньги на обзаведение хозяйством, на избу, утварь, корову, лошадь – все, что надобно.

Было в том и лукавство. Инородцы – сибирские татары, вогулы, самоеды, остяки, киргизы, залетавшие с южных степей, разбойники разного роду-племени, и русского в том числе, – лихостью своей наносили немалый урон. Земли сибирские часто давали нещедрый урожай – то ранние, то поздние заморозки, дожди, засуха… с такой земли жить непросто.

Только русского человека тяготами не испугать. В пятидесяти верстах от Верхотурья вологжанин с сыновьями завел пашню, построил избу. Было это на Петра да Павла Рябинников[16] – потому деревушку назвали Рябиновкой.

Несколько лет прошло – рядом прилепились еще избы. Жить бы да не тужить. Но время было лихое, смутное. Полетела стрела по юртам сибирским, пошли те народцы жечь да бить. Жители Рябиновки оказались крепкими да разумными. Поехали с поклоном к воеводе: помоги нам, детей наших убивают. Сами начали лес рубить, тын высокий возводить, а следом и казаки на подмогу пришли.

С той поры стоял на взгорке острог – в челобитных звали его Петровым, по имени святого Петра, а в народе Рябиновым, в честь прозвания апостолов. Казаки надзирали за тем, кто плывет да идет по реке Туре, собирали крестьян, ежели какая угроза виделась.

Только два года назад сгорела дотла деревня – одни угли остались. А люди, кто не погиб в огне да не задохнулся от дыма, били челом воеводе и уехали отсюда кто на запад, кто на восток.

Острог же стоял один посреди безлюдья, то ли укор, то ли надежда на заселение землицы, щедрой на дары и несчастья.

* * *

– Хозяйка, ты не пужайся!

Мужской голос разнесся по двору, Нютка, хоть не велели ей пугаться, вздрогнула всем телом. Кто-то незнакомый пришел в избу, с добром ли, со злом?

Она подхватила одежку, помешкав, засунула в рукав ножик и вышла на крыльцо. На первой ступени стоял казак. Он, словно дело имел с приличной девкой, снял колпак и поклонился. Был невысок ростом, крепок, не молод, да и не стар. Жизнь его изрядно потрепала, нарезала морщин на лице, проредила волосы.

– Давеча Ромаха калиту свою оставил. Видно, на радостях забыл.

Казак протянул ей кожаную суму, тряхнул ей, мол, ничего там нет, и улыбнулся. Нютка невольно ответила ему тем же. Какой приятный, не чета Синей Спине.

– Зовут меня Афонькой, кличут Колодником. Ты не бойся, по навету сажен был в темницу, закован в кандалы. Выпустили – на цареву службу в Сибирь отправили.

Он сел на крыльцо, видно, не желая заходить в избу. Нютка устроилась здесь же.

– Макитрушка, ты отчего затворницей сидишь, в гости не ходишь?

Нютка сначала вроде обиделась на такое прозвание. Отчего макитра-то? Не горшок она вовсе! Да быстро привыкла: в устах Афоньки то звучало ласково. И слово за словом поведала, как оказалась в острожке, отчего боится выходить из дому и как тяжко ей здесь, на краю света. Про родителей, да про Илюху (его величала женихом), про злыдней – про все рассказала.

Казак только кивал в ответ, бормотал изредка что-то сочувственное и на прощание обещал разобраться с теми, кто кричал ей вослед: «Волочайка». Он отказался от угощения, покопался в карманах портов, вытащил горсть кедровых орехов.

– Не печалься, макитра. Все будет у тебя ладно, – сказал.

А Нютка поверила.

Она с улыбкой вспоминала немолодого казака, даже напевала что-то тихонько. Не знала еще, что разговаривать с ним было делом опасным…

* * *

Синяя Спина больше не предлагал ей плясать, не жег серыми глазами, не подходил даже на аршин. Как и удавалось ему в таком тесном жилище?

Возвращался вместе с Ромахой поздно, после захода солнца, съедал варево, потом занимался каким-то делом: строгал лучину, чистил оружие или панцири, вязал сети, вместе с братцем шел во двор и при свете жирника сгребал снег. А порой и вовсе не появлялся несколько дней в избе.

Тогда Ромаха болтал с ней без стеснения: сверкая темными глазами, рассказывал, как непросто живется служилым в Сибири, про киргизов, что налетают с южных степей, жгут деревни и юрты. Про то, как мечтает найти богатые земли встречь солнца, где жирная-жирная земля и много-много соболей. Приведет инородцев под руку государеву. Получит награду да разбогатеет.

– Тебя бы я в жены взял, – сказал он однажды и тут же сменился в лице. – Только братцу о том не говори, Нютка, Богом прошу.

При Синей Спине он боялся ей и слово лишнее сказать, отводил глаза, но Нютка, как и всякая девка, знала, что ему по сердцу. Дышал тяжело, иногда гладил пальцами брошенный ею платок, улыбался, когда братец не видел…

Стать женой Ромахи? Она поглядела на него – как испуган словами, что вырвались у него супротив воли. Парень был хорош собою, не похож на братца-страхолюда: ловкий, молодой, черноокий. Но от мужа – откуда-то Сусанна знала – надобно другое.

Ровесник, Ромаха казался ей ребенком. Спорит, хнычет, обижается, отлынивает от домашних дел, мечтает о чем-то. Не чуяла она в нем силы, опоры, нахрапа. Какая надежа на такого мужа? Но сказала ему совсем о другом.

– Братец твой… – замялась, не зная, как и выговорить, – меня вовсе и не замечает. Не нужна ему. Так отчего ты и слова сказать мне не смеешь, отчего ты так его боишься?

Ромаха подскочил возмущенно, прикусил губу, так, что остались красные следы:

– Боюсь… И вовсе его не боюсь. Он знаешь что для меня сделал! Как он!.. И я слово казачье дал. Да разве ж ты понимаешь?

– Куда мне! – ответила Нютка и поняла: вовсе не хочет быть Ромахиной женой.

Пусть все останется как есть. Синяя Спина обходит ее стороною, не велит младшему братцу и глядеть на нее. А потом растают снега, откроется путь по реке Туре, и отец заберет ее из этого паршивого острожка.

* * *

Нютка сморщила нос: то ли сыростью, то ли тиной, то ли чем похуже несло от большого куска, который вытащила она из ледника утром. Она всегда любила пироги с рыбой. Ой, как готовила Еремеевна! И матушкины пироги удавались на славу.

Как из рыбины, да вонючей такой, приготовить съедобное?

Два дня назад братцы, старый казак Оглобля и Богдашка набили налимов. Столько, что еле затащили в острожек, на горку. Пятнистые, скользкие, с огромными пастями и усами на нижней губе, они казались Нютке чудищами. Подошла поближе, наклонилась, разглядывая рыбищу, а та возьми да махни хвостом. Завизжала, умчалась куда подальше, а Ромаха с Богдашкой потешались весь вечер.

Налимов, пока не промерзли, положили на деревянную плаху, нарубили топором. Рыбную щепу Богдашка собрал, отдал собакам, те проглотили разом и лаяли, требуя добавки.

– Ежели тебя запеку? – спросила Нютка у налима. И цыкнула на себя: совсем умом тронулась, разговаривает с рыбой.

Плеснула в кадушку воды, принялась отмывать от запаха, что, казалось, насквозь пропитал ее. «Слизь какая, мамочки», – повторяла Нютка. А рыбина выскользнула из рук ее, облила рубаху и однорядку. Словно смеялась над неумехой.

Наконец отмыла: чуткий нос ее не чуял тины, нож разрезал белое жирное мясо. Плюх! – и куски оказались в котелке. Сначала вареная, да с солью и лесной травой, потом запеченная с мукой да каплей оленьего молока – его здесь почитали за редкость и брали мороженым у инородцев.

Не сыростью пахло яство – сытостью. Нютка брала в руки светец, выходила во двор, поглядывая, не идет ли кто из братцев. Принялась за трапезу – и до чего ж одной скучно есть, вот в отцовых хоромах всегда полным-полно было народа. А здесь…

– Ишь какая вкуснота!

Богдашка явился на запах, точно мышонок, отдал должное налиму и сообщил, где братцы.

– Ты мне еще рыбы дай, им еда без надобности. Ромаха в зернь играет. Страхолюд сегодня у ворот стоит. Домой, мож, и не придет.

– Опять не придет?

– То казачья служба, – покровительственно сказал Богдашка. – А ты лучше спать ложись.

* * *

Закатные всполохи давно потухли, день сменился ночью. Неугомонная Нютка, обвязав котелок холстом, вышла из дому. Два пса подбежали к ней, игриво завиляли хвостами. Они втягивали воздух, рвались к налиму, да только она не собиралась их угощать.

Ноги скользили по укатанному насту. До ворот шагов тридцать, всего ничего. Нютка боялась встретить обидчиков, оттого шла и дрожала. И не зря.

– Ты куда, красавица, идешь? – спросил ее ласковый голос.

Нютка только крепче прижала к себе котелок. Она не ошиблась: один из тех молодых мужиков, что говорил гадости, вновь оказался на пути. Маленькие глаза, чуб, высоко поднятый колпак, нос будто свиное рыло, сам весь верткий: пока Нютка повернулась на его голос, успел перескочить с одного места на другое, стукнуть сапогом об сапог и посвистеть.

– Отстань, – ответила Нютка со всей злостью, какую носила в сердце. Нельзя молчать да терпеть – о том знала.

– Ты знай…

Рыло перегородил ей дорогу. Не обойти, не убежать. Вот нечисть! Лицо его оказалось близко-близко, светлая борода торчала клочками, будто на худо опаленном борове. Нютка не глядела на него – так проще было держать в узде страх.

– Как братцам будешь не нужна, так ко мне приходи… К нам с Пахомкой. Мы тебя знаешь как приголубим.

Он облизнул розовые полные губы. Нютка невольно подняла глаза и увидала на его рыле обещание такого срама, что она, чуть не выронив котелок, побежала прочь. Есть ли что гаже?

Порой представлялось ей, что мир состоит из таких вот сальных, пакостных, наглых, готовых осквернить ее. «Отчего такие?» – повторяла она всякий шаг, а на самом последнем, у ворот, упала, да на спину, аж зазвенело в копчике.

Лежала, не хотела вставать. Вродь не холодно, мягко. Тут же поняла, что кто-то поднимает ее, вздыхает прямо над ухом, и по одному эту звуку признала кто. А чего вздыхать-то? Ему ужин принесла. Нютка сберегла котелок, так и остался целехонький, ни куска оттуда не выпало.

– Налима сготовила, – угрюмо сообщила она, отряхивая снег с однорядки, с платка сирейского, с длинных кос.

Синяя Спина кивнул, будто то было обычным делом – идти через острожек да кормить мучителя своего. Нютка тут же решила, что боле такой глупости не сотворит.

Казак, сев на чурбан, отдал должное рыбе и свежеиспеченному хлебу – ел так, будто два дня кряду голодным был. Нютка вовсе не хотела глядеть на мучителя – чести много. Она, до того не бывшая ни разу у ворот, потрогала занозистую стену, отшатнулась, увидав прислоненную тут же пищаль и бердыш. Все напоминало о мужской силе и опасности, что могла явиться в острог.

В темноте, освещенная несколькими факелами, прикрепленными на железных крюках, деревянная стена, казалось, уходила в небо. Мощный засов в воротах – неошкуренное бревно. На углу башня, в которой горел огонек – то казак в дозоре.

Нютка понемногу начала привыкать к новому месту, к острогу, к его странной, доселе неведомой ей жизни. Никому бы не созналась, да ей нравилось сейчас вдыхать холодный воздух, глядеть на горящий факел и мощные ворота. И ощущать себя не ребенком – взрослой.

Синяя Спина вытер усы да бороду холстиной, крякнул довольно, выпил чего-то из фляжки, которая хранилась за пазухой. Как и положено грубияну, спасибо и не подумал сказать. А когда вернул Нютке пустой котелок, молвил:

– Не молчи, ежели кто обижает.

«Ты и обижаешь», – чуть не сказала Нютка. Но вовремя прикусила язык.

* * *

Сегодняшним вечером Богдашка пришел понурый, залез на лавку, поджал ноги в теплых оленьих сапогах, шмыгал на всю избу. Здесь обувку носили даже в избе, по полу тянуло, словно мороз испытывал людей на прочность: выживут или застынут, будто лягушки во льду.

Нютка погладила его по голове: мальчонка не вздрагивал, не убегал прочь, как в первые дни. А от ласки такой принялся шмыгать еще громче.

– Гляди, какой пирог с капустой постряпала. Богдашка, садись за стол!

Он помотал лохматой головой и скукожился еще больше. Сразу стал таким маленьким, что Нютка с трудом подавила желание прижать мальчонку к своей груди. Она сама-то была такой же: испуганной, несчастной, будто котенок под копытами лошади. Как спастись?

– Давай-ка я налью кваску, теплой водицы туда плесну, чтобы горло не застудить. Сядем, поедим толком, а потом ты все мне расскажешь.

Мальчонка вовсе ничего не ответил, только качнулся всем телом: мол, не хочу, не буду.

– А я тебе расскажу, как сюда попала. Знаешь, сколько всего со мною было? Жили мы с матерью посреди дикого леса…

Согнутая спина стала потихоньку расправляться, появился любопытный нос, из-под ресниц заблестели светлые-светлые глаза – не нашла в них слез, крепился Богдашка в своей печали, не ревел. Казаку нельзя оплошать.

– Только все сказывай, – пробурчал он и пошел за стол.

– Конечно, – обещала Нютка.

Богдашка только успевал в изумлении рот открывать – да не забывал про капустный пирог – и слушал про Соль Камскую, про родителей и терем в три яруса, про похищение, про злыдней и ободранного оленя. Умолчала о насилии да рублях, плаченных за нее Страхолюдом.

– Ой, какая ты девка!

Щеки мальчонки даже зарделись от восторга. Нютка обняла его крепко-крепко. Повезло ей среди ворогов и равнодушных найти друга.

Горе горькое Богдашки оказалось сущей безделицей. Отец, старый Оглобля, запрещал ему брать в руки сокровенный ларец – там лежало все, что надобно ему было для тайных дел.

– Я открыл, и все рассыпалось. Будто в прах. Батя прибьет меня, – сокрушался он, прожевывая пятый кусок пирога.

Нютка велела принести тот тайный ларец – все равно старый Оглобля не скоро вернется домой. Мальчонка притащил: старый, деревянный, в глубоких трещинах, со ржавым замком, ларец жил на свете куда больше их. Они откинули крышку, та скрипнула негодующе, но показала чудеса.

Нютка почувствовала себя дитенком, пока перебирала содержимое: чудные костяные кубики с выдавленными точками, замысловатые потешки в виде конских голов, резных плошек, чаш из зелено-желтого камня. Нютка обхватила одну из фигурок ладошкой – холодная. Потом камень стал нагреваться, впитывая Нюткино тепло.

– Шахматы отцовы, – благоговейно промолвил Богдашка и забрал у Нютки фигурку.

– Все целехонько. Отчего печалился?

– Вот. – Богдашка вытащил из ларца огрызки и протянул Нютке.

Она поднесла их поближе: целая дюжина мелких клочков уместились в ладони. На ветхой бумаге мелко, уверенной рукой писаны были какие-то словеса.

– «Сма… Смой ты с раба Божия скорбь-кручину темную», – разобрала Нютка.

А Богдашка тут же сложил молитвенно руки:

– Помоги. Я в словесах слаб. Он учил, только разумею худо… Отец всякий раз бил по голове, ежели чего не понимал. Так и выбил. Ежели не верну… – И зашмыгал горестно.

Оставив все бабьи дела, Нютка до самого вечера собирала клочки, пытаясь прочесть заговор казачий. Невольно вспоминала матушку с ее ведовским и знахарским, свои детские страхи и косые взгляды. Заговор выучила, написала на клочке бумаги, который Богдашка своровал у десятника Трофима, клочки спрятала в ворох тряпиц – женщинам такое знать не положено.

Течет реченька

С восхода на закат,

Омывает корешки

И песчаный перекат.

Смой ты с раба Божия

Хворь-кручину темную,

Смой ты с раба Божия

Сухоту песчаную,

Искус, грех уныния

И беду незваную.

Из буйной головушки,

Из сердца горячего,

Из утробы крепкой,

Из резвых рук да ног,

Из глаза зрячего,

Из крови красной, из кости белой,

Из слухмяных ушей,

Из семидесяти жилок да поджилок,

Изыди, изыди, скорей,

В море глубокое, в алконостову могилу[17].

«Казачий заговор – тайный, что вытянет с того света», – стучал в сердце шепот Богдашкин. Слова так и остались в памяти, словно втиснутые каленым железом.

А Богдашка с той поры вечер через вечер ходил к Нютке учиться грамоте. Забавник и говорун, он оказался усидчив, прилежен и скоро писал чище Нютки.

4. Прорубь

Коромысло крутилось, терло плечи, старые кадки вихлялись, будто решили свести ее с ума. Вода в кадушках да лоханях закончилась, и братцы велели ей сходить на Туру. Помыкали, заставляли работать, будто холопку, ворчала Нютка. А сама знала: то обычная бабья юдоль.

– Идти на Туру – нашли дуру, – придумала она потешку. И повторяла раз за разом, прогоняя обиду.

Казаки, возводившие острожек на обрывистом берегу реки, прикинули: тяжко носить воду через главные ворота. В добротном тыне, в самой его сердцевине, прорубили лазейку, да так, что с первого взгляда и не разглядеть.

Афоня, открыв ей тот лаз, сказал: «Ты не оскользнись, милая. Ежели что, кричи», Нютка благодарно улыбнулась.

Скользок да опасен склон. Ежели бы на ногах были старые коты, так и полетела бы к реке. Несколько дней назад Богдашка принес свои сапоги, латаные, чуть скошенные набок, шитые из меха и кожи. Нютка как засунула в них ноги, так взвизгнула от счастья. Расцеловала Богдашку в обе щеки, тот покраснел и вылетел из избы. «Повезло ему», – сказал Ромаха с завистью. А Синяя Спина промолчал.

Нютка придерживала кадушки, ступала осторожно, примеряя каждый шаг, а не дойдя до ледяной кромки, сбросила с плеча надоедливое коромысло и застыла. Пред нею открывался вид такой красоты, какого она за недолгую свою жизнь не видала.

Тура несла свои воды, как говорили местные, с Камень-гор до полноводного Тобола, а сейчас, укрытая толстым льдом, спала. Заснеженное полотно реки, дремучие леса, что высились на противоположном берегу, огромные камни, будто насыпанные здесь неведомым великаном, – все казалось особым, из старинной былины. Здесь был иной мир. Чем отличался он от земель, где выросла, сказать не могла, но самим сердцем своим ощущала, как привольна Сибирь, как могуча и величава она.

Даже для той, что оказалась здесь супротив воли.

Нютка вдохнула морозный воздух, сильно, до боли в груди. Он пах свежестью, хвойной смолой и чистым снегом. Нютка поправила шкуру соболя, что так и носила у шеи, и взялась за пешню. У самого берега обитатели острожка продолбили полынью, немалую, длиной в сажень, шириной в аршин. Морозное утро затянуло ее свежим ледком, и Нютка умаялась, пока разбила его.

– Не дается? А ты задом сядь да растопи, – услыхала за спиною голос. И был он словно речной лед – холодный да колкий.

Не выпустив из руки пешню – может, еще пригодится, – Нютка обернулась. По косогору быстро, будто и не замечая уката, спускалась молодуха. Обряжена она была в крытую красным сукном шубу и новые ичиги[18] – о таких Нютка и не мечтала. Молодая баба казалась разгневанной – на полных щеках цвел румянец, пустые, без кадушек, руки размахивали, словно так и хотели ударить.

– Мой зад не для таких дел, – ответила Нютка, дивясь своей смелости.

О том же подумала и молодуха – она встала напротив и уперла руки в бока. Меж ними повисло тягостное молчание. Обе не двигались с места и словно пытались переглядеть друг друга. Только всяк знает, в том мало толку.

Молодуха была куда ниже ростом, чем Нютка, – и косогор сглаживал эту разницу. Круглолица, пышна грудью и бедрами – всем хороша, если б не оспины, изрывшие лицо. И не дурной нрав.

Нютка на второй день житья в остроге узнала, что в мужском царстве есть бабья душа. Возрадовалась, пискнула: «Подругой будет!», хотела бежать к ней в избу, знакомиться. Ромаха усмехнулся и сказал: «Не надо бы». Тогда же они встретились на улице, возле амбаров, молодуха прошла мимо Нютки, не подарив ни слова. Будто они были знакомы друг с другом и меж ними пробежала черная кошка. А сейчас…

– Для каких дел твой зад? Перед моим Афонькой вилять? – Серо-зеленые бешеные глаза ее сузились.

И на дне их Нютка углядела многое.

– Не надобен мне Афонька, – растерянно сказала она и отступила на шаг.

– Мало тебе двух братцев. Еще и остальных казачков подавай! А это видела? – Домна выкинула вперед крепкую руку и сунула Нютке прямо в лицо сложенный кукиш. – Говорить с ним не вздумай, подальше держись.

– А иначе что? – Нютка чуяла за спиной своей полынью, без ледка, полную холодной водицы. Ежели туда…

– Иначе прибью, – сказала Домна и добавила пару грязных ругательств. Она пнула загнутым носом ичига кадку, та неохотно покатилась и застыла в вершке от проруби.

Баба подошла к Нютке еще ближе, обдала дыханием – и лука, и рыбы в нем было вдоволь, – помедлила чуток, словно наслаждаясь испугом, который ее противница не могла скрыть. А когда Нютка молвила: «Попробуй», толкнула со всей силы – и Нютка повалилась на спину, туда, в темную хладь проруби, навстречу водяному царю.

* * *

Оконца в башне узкие, да света хватает. И не оконца вовсе – бойницы. Ежели кто полезет, встретит его пищаль, остановит, вразумит порохом…

Он устроился на полу – казаки давно постелили старые шкуры, чтобы смягчить дозор. Узелок за узелком, молитва за молитвой – вервица всякий дозор была с ним. Четки плели монахи, да с благословением Божьим. Мирскими руками их можно было испачкать. Только Петрова вервица была особой, хранила благословение семьи и того, кто любил его больше всех.

– Отче наш…

А что еще делать? От рассвета до заката сидеть здесь, пялиться, пытаясь на белом полотне углядеть мелкие точки – обозы, всадников, неясных людишек, что могли нести опасность Верхотурью.

Каждодневный круг забот вовсе не тяготил его. Напротив, приносил довольство собой, службой царю и малым острогом, что словно по насмешке судьбы звался то Рябиновым, то Петровым. Товарищи иногда подшучивали: мол, станешь здесь слободчиком, так переименовывать не надо будет. Петрова слобода.

Но в их смехе не было злости. Петр хорошо знал каждого из них: съели вместе не один пуд хлеба, спали у одного костра, отстреливались от ворогов, в одной реке тонули. Он и не помнил иной жизни: как пятнадцати лет был поверстан новиком[19], так и служил государю. И не его вина, что смутные времена отняли честь и семью…

Зимою 1614 года он, шатаясь от голода и лишений, пришел в Верхотурье. Много воды утекло с той поры…

За размышлениями он, глядевший с башни за реку, на лесные просторы, окаймлявшие острог с двух сторон, не сразу заметил того, что творилось прямо у острожка.

Не надо было обладать орлиным взглядом, чтобы понять, кто кричит и толкается, кто нарушает покой зимнего дня. Не зря старый друг Бардамай сказывал: неурядь одна от кос, юбок, звонкого смеха и…

То, что увидал там, на пятачке возле проруби, заставило подскочить. И, забыв про долг всякого служилого сидеть на посту без отлучек, Петр Страхолюд побежал по узкой, корявой, шатающейся лестнице, перепрыгивая через три ступени так, как не бегал с детских лет.

* * *

– Беду ты сюда привел с этой девкой, – сказала Домна, что ловко забиралась по склону, придерживала подол так высоко, что видел он полные икры в теплых ноговицах[20].

Ежели бы доставало времени, все бы сказал, что думает о ней, о делах ее мутных, а так лишь процедил сквозь зубы:

– Ежели что с девкой случится… – И провел пальцем по своей шее.

Рябое лицо тут же перекосило от страха. Про Петра все знали, он шутить не будет. Ежели угрожает, и правда за делом не поступится.

Девка, его головная боль и маета, сидела на самой кромке. Косы длинные покрылись льдом, одежда промокла, зубы стучали, а глаза были несчастны. Другая бы давно подскочила, вскарабкалась на взгорок, сидела у печи, а эта… Сидела, будто решила замерзнуть и обратиться в прах назло ему, пленителю и злодею.

– За что? А-а-а? – спросила девка.

Что-то в голосе ее, давно забытое, жалобное, напомнило о прошлом, и Петр, подхватив под мышки, поставил на ноги, а та и не подумала держаться, так и повисла на нем, как неживая. От мокрой одежи тут же потянуло стужей. Петр, представив крест на скудном погосте возле восточного леса, выругался сквозь зубы.

– Иди уже, – грубо сказал и тряхнул ее, пытаясь убедить: живи, иди, иначе здесь, в Сибири, несдобровать тебе.

Она хлюпнула носом, потерла заиндевевшее лицо, и Петр – вроде уже так делал? плескалась уже девка в холодной реке? – скинул с себя кафтан, натянул на девку так, чтобы закрывал и голову, и слабую шею, взял за руку и поволок на взгорок. А когда понял, что девка еле перебирает ногами, подхватил ее на руки, окаянную утопленницу, и понес в острожек, пытаясь не замечать веселых и откровенно глумливых взглядов, которые волочились за ним вослед.

* * *

В избе оказалось стыло.

Хозяйка, от которой мало проку, не затопила печь, братец занят был делом в конюшне или иных местах, и в том не было ничего худого. Напротив, когда при деле руки, дурные мысли из головы уходят. Но сейчас Петр был бы рад оставить замороженную девку в избе и уйти, подняться в башню и уповать на малое наказание от десятника Трофима.

– Мамушка, мамушка, – повторяла она, пока Петр стругал лучину.

Нож выскакивал из рук, и он измаялся, пока совладал с этим нехитрым делом. Поленья были принесены – братцем или девкой? – и то славно. Наконец высек огонь, дрова быстро занялись. Не замечая ее лепета, подтащил вместе с лавкой поближе к теплу, гаркнул:

– Ужели сама снять не можешь? Пошел я.

Но тут же, вопреки собственным словам, стянул с нее свой синий кафтан, принялся расстегивать одежку – оловянные пуговки так и выскальзывали из заскорузлых неловких пальцев. А на щеках ее горел алый румянец.

Петр спустился в подпол, отыскал неказистый кувшин, вытащил, плеснул в первую попавшуюся канопку мутной жидкости.

– Пей!

Не стала спорить, выпила, закашлялась, гулко, на всю избу. Петр, поглядев на нее, понял, что надобно девке снимать всю одежу, пропитавшуюся водами Туры.

– Не мамка я тебе, – буркнул он и показал руками, мол, пора бы самой позаботиться о себе. Девка, ободрившаяся после глотка браги, наконец принялась стягивать чулки, верхнюю рубаху. А он отвернулся, будто не отдал за нее половину годового жалованья.

– Я все. Холодно, – жалобно сказала она.

Петр, вспомнив, как грел его тогда Бардамай, старший друг, наставник, товарищ, стянул сапоги и косоворотку, лег на ту самую лежанку – широкая доска, сосна была вековой давности, не меньше, и велел девке устроиться рядом. Она что-то пискнула возмущенно. Кто бы ее слушал?

Пометалась по избе. Убежать, что ль, решила? Но все ж легла на самый краешек лежанки, скукожилась и дрожала там, пока он не положил свою горячую руку ей на плечо, не притянул к себе спиною, чтобы не глядела на его страхолюдие.

Девку трясло, будто зайчонка – держал как-то в руках, еще глупым дитем, забывшим, что зайчата – добрая еда. Дрожь передавалась ему, расползалась по груди и шее, и Петр еще теснее прижал ее. Срачица не успела впитать воду, все ж была волглой, но скоро высохла. Оттого ему было не легче.

Ежели бы то был товарищ, друг, сейчас бы хохотали да вспомнили пережитое. А с девкой…

Утопленница согрелась, но продолжала дрожать. Видимо, теперь от страха. Ее волосы, выбившиеся из косы, щекотали нос. От девичьего тела ее, от исподней рубахи шел такой запах – леса, травы, чего-то неведомого, что Петр понял, что деньги были потрачены не зря.

* * *

Нютка, намерзшаяся, несчастная, вопреки своей ненависти и обиде, вопреки угрозам и ругательствам, могла только блаженно прикрыть глаза и впитывать жар окаянного мужика, впитывать всем своим телом, всей кожей, обожженной ледяной водицей, всем телом, что по воле злобной ревнивой бабы чуть не утопло в реке.

А ежели бы утопла? Ежели бы не зацепилась пальцами за кромку льда, не потянула себя вверх, корябая кожу, соскальзывая по кромке? Ежели бы Домна не спохватилась, не вытащила, обзывая при том молодой сукой и волочайкой?

Сейчас поздно о том было думать. Уцелела, спаслась! И благодарность – не к Синей Спине, не к Домне – к самой жизни поднималась в ней. Нютка замерла, чтобы не прогнать, не забыть, каково это – остаться здесь, на белом свете.

Мужское дыхание согревало шею. Рука казалась тяжелой и сильной, будто придавливала Нютку вниз. А еще та рука оказалась на изгибе ее тела, там, где начинает вздыматься бедро. Никто еще не прижимал ее так, не обдавал жаром – Третьяк не в счет.

Рука его чуть дернулась. То ли убрать решил, то ли за похабством потянулся. И Нютка, не отрывая взгляда от иконы Богоматери, заступницы всех женщин, прервала молчание:

– Спасибо тебе…

Помедлила, не решаясь выговорить мерзкое имя, но все ж выкашляла:

– Спасибо тебе, Петр. Согрелась я.

Тут же выскочила из-под горячей руки, засуетилась, забегала, отыскивая сухую одежу, набросала ее на себя, да слоями, словно капуста, лишь бы получше скрыть плоть. Отодвинула заслонку в печи, поглядела на объятые огнем дровишки, захлопотала, накрывая на стол. И все боялась, что Синяя Спина рыкнет ей: «Возвращайся девка, благодари ласкою за спасение».

Но он только взял краюху хлеба, выпил целый ковш кваса и ушел, зыркнув так, что Нютка чуть не выронила бадью с водой.

Она, пытаясь забыть про купание свое в проруби, про злую Домну, про весь нескладный свой день, до ночи стряпала хлеба и пироги с моченой клюквой, найденной в подполе. А потом, вытащив из печи румяные кругляши – ладные вышли, будто у хорошей хозяйки, села за стол, горестно подперла рукою звеневшую от усталости голову и прошептала:

– Чудной ты, Синяя Спина. Меня зовут волочайкой, была я под самым боком. А ты не… – Здесь Нютка покраснела, будто не сидела одна-одинешенька и кто-то мог ее услышать.

Она накрыла пироги льняной тряпицей, поставила похлебку в печь, чтобы та томилась, насыщалась теплом… «Как я от мужика», – подумала сонно Нютка и, укрывшись толстым одеялом, подогнув под себя озябшие ноги, тоненько вздохнула.

* * *

– Знаю тебя как доброго воина… Сколько лет – не упомнить. – С высокого тона Трофим сбился на обычный, но продолжил громко: – Отродясь такого срама не было! Оставить дозор и бежать за бабьей юбкой. – И еще долго о том же.

Не было нужды в таких речах, Петр и сам знал, что провинился. Еще в первый год службы дубинкой вбили в новиков: выполнять всякое распоряжение сотника и десятника, отвечать головой, ежели нарушил его веление.

– Были бы в Верхотурье, выпороли бы тебя, Петяня, да в темницу посадили. – Трофим говорил спокойней, будто и сам жалел одного из лучших своих людей.

– Батя… – Петр открыл уже рот, чтобы благодарить Трофима за милость: не велит пороть, не собирает людей для бесчестия.

Но тот оборвал его, резко махнул рукой – саблей слово перерубил.

– Ворачивайся в башню, смени Афоньку. И до утра думай, чего сотворил.

Петр склонил пред ним голову, уже не осмелился молвить: «Батя» – так иногда казаки уважительно звали десятника. Многим он заменил отца, павшего в бою с киргизами, татарами. Служилые почти всегда шли тропою отцовой, дедовой. И часто буйну головушку складывали, не прожив и трех десятков. А Трофим был словно заговоренный: лез в самое пекло, и всякий раз выходил целехонький.

Петру то казалось чудом. Он потер свое увечное лицо, без всякого сожаления пригладив огрубелым пальцем шрам: было и было. Шел по острожку, расправив плечи: никто не должен знать, что его к земле пригибает стыд.

Себе на беду купил девку за пять рублей с полтиной.

Афоня не стал ехидничать. Только похлопал по плечу, мол, держись, брат. Да и то, он лучше всех в острожке знал, каково жить рядом с бабой.

* * *

– Глядите, померла!

На площади скопился люд. И все подходили к деревянному столу, крестились, кланялись зачем-то распластанной на нем девке и уходили.

– Он убил! – сказал какой-то мужик, высокий, в богатом кафтане. Вроде было в нем что знакомое, только не вспомнить. – Дочку мою убил.

– И меня убил. – На том столе откуда-то появлялась инородка с черными косами. Она говорила по-русски да показывала перстом.

Оправдывался пред ними, кричал, порой сам обвинял – кто прелюбодействовал, кто разрушил все, все на своем пути. Но всякий раз в том сне выходило, что злодей да душегуб он, Гришка Ветер, а не Аксинька, не Степка Строганов.

Все он один! Нет в том справедливости! Он просыпался, стонал, кашлял, жадно пил холодную водицу и ждал рассвета.

А жизнь текла своим чередом.

День сковывался с днем, седмица – с седмицей, месяц – с месяцем. Григорий работал усердно, приноровил мальчонку к кузнечному делу, помогал с хозяйством. Баба оказалась невредной – кормила досыта, не попрекала, ежели приходил позже обещанного, копейки давала без жадности.

Правда, измаялась вся, молилась за сынка. Приводила какого-то дряхлого старичка, тот давал примочки – а Басурман втихаря плевался: один запах напомнил о том, чего хотелось бы забыть.

Потом баба повеселела: сын ее открыл глаза, начал говорить, ходить, держась за стены. Матери счастье, Басурману – печаль.

Молодой мужик, крепкий. Скоро одыбает, а калечному кузнецу дадут от ворот поворот. Он бил молотом, как остервенелый, шпынял мальчонку-помощника. Бабу и так словесами не баловал, а тут и вовсе замолк. Ждал, когда выгонят.

Как сын бабы начал на крыльцо выходить, худое лицо солнцу подставлять, так и вовсе Басурман почернел от тревоги. Ему без кузни – смерть. Одно в жизни-то его пропащей и осталось.

5. Вне

Мороз сменялся несмелой оттепелью. Нютка потеряла счет дням, что похожи были один на другой. Однажды Синяя Спина молвил между делом:

– Филиппов пост начался.

Кивнул на мясную похлебку – мол, что за непотребство, – да все ж принялся ее хлебать. Голод не тетка.

Потом, когда братцы ушли, Нютка громко сказала в ответ недевичье слово, да еще пару в придачу. И не тому у казаков научишься.

Будто не ведала, что скоромному не место на постном столе! В отцовом доме все правила соблюдали. Да как должна знать о наступлении поста? Без церкви, без батюшки, без честного люда, собиравшегося в пятничные дни на площади!

Здесь она была будто вне России-матушки, вне времени, вне семьи… Ни зажечь свечку, ни склониться пред алтарем. Дикая жизнь. Дикая Нютка.

И она становилась пред иконами, замаливала грех мясоедения и еще один, коего и назвать не могла. Знала только: поселился в ней. Оттого было ей страшно… Где-то между молитвами и раскаянием захватывало дух от ужасного: «А ежели это…» И звала себя грешницей, и молилась еще усердней.

* * *

Туринск – острожек, посад, ямская слобода – был куда скуднее Соли Камской. Много налеплено за высокой стеной: съезжая изба, тюрьма, всякие дворы без разбора. Тут же посад, за Турой-рекой ямщики живут, лошадей по колдобинам гоняют.

Пока сходили по служилым и посадским, пока выспросили, не видал ли кто синеглазой девицы – Илюха отчего-то не хотел уже говорить имени ее, в зубах вязло. Которую седмицу ищут – ни следа, будто под землю провалилась.

А ежели самое худое?..

Нет, отгонял от себя жуть. Жива Нютка, жива. Как иначе?

Степан Максимович, тот о деле никогда не забывает, велел спрашивать, есть ли в городах промышлявшие рыбий да моржовый зуб. И они выполняли, высунувши языки.

Только к ночи ввалились на постоялый двор, требовали лучших горниц да еды посытнее. Хозяин щерился, склонял лысую голову, сторговал два алтына за дюжину человек и дюжину мисок, два кувшина вина. Только на лавках прыгали блохи, варево оказалось дрянным, а вино – кислее уксуса.

– Так мы до Тобольска не дойдем. Ноги носить перестанут. Сосунок до могилы доведет. Сам-то гляди какой мордастый… – И дальше срамное слово.

Над Илюхой потешались его люди, будто скоморох он, а не ставленный по велению Степана Максимовича и Михейки, будто не главный. Все злее да злее. Не то говорит, не те дороги да постоялые дворы выбирает.

Шутил, заискивал, грубил, одному морду набил – все едино. Как на подбор люди у Степана Максимовича, тертые калачи.

Илюха спустился, промаявшись на блохастой лежанке полночи. И его люди маялись так же. Храпели куда тише обычного – через щелястые стенки все слыхать.

– Хозяин, поди сюда.

И ему самому пришелся по душе звук его голоса – похож ведь на Степанов, зычный, с раскатом.

– Чего тебе? – Хозяин постоялого двора вылез откуда-то из горы тряпья и, позевывая, пошел к нему, подтягивая на ходу порты.

Недоумок.

– Голова у тебя лишняя? – тихо спросил, чтобы слова угадывал.

– Чегось?

– Ежели ты моим людям не сыщешь на утро доброго вина и каши, чтобы в брюхо ложилась сама, не накормишь досыта коней… я тебе головешку отсеку.

Илюха не стал показывать кинжал, добрый, в богатых ножнах. Знал: сейчас столько в нем злости – резанул бы недоумка по горлу, по кадыку, что сейчас ходил вверх-вниз, – и глазом не моргнул. Слабые людишки сразу такое чуют – гузном своим.

– Будет исполнено. – Поклон, угодливая улыбка.

– Жаловаться никому не вздумай. Про Строгановых слыхал?

– Чего жаловаться-то?..

– И алтын вернешь…

Недоумок вроде бы хотел возразить, да опять поклонился. Илюха решил, что пора ему возвращаться к сену и блохам. Да вдруг вспомнил:

– Э, погоди. Девки с синими глазами не видал?

– Нее…

– Спросишь утром у всех. Ежели что узнаешь, сразу ко мне.

Утром их ждало красное вино – терпкое, медовое, в каше отыскались кости да требуха, хоть и в разгаре пост. А над Илюхой в тот день не потешались. Молвили «добро» и сообща думали, где еще может прятаться девка-горихвостка.

* * *

– Тебя Домна в гости ждет.

С такими словами на устах пришел Богдашка. Рубашка его обтрепалась – горловина висела лохмотьями, от былой вышивки, что когда-то мелкими стежками украшала горловину, остались только пучки льняных ниток.

– Дай зашью, – велела Нютка.

И, чуть сморщив нос от кислого мальчишечьего пота, принялась латать одежку. Новое полотно надобно – некому о том заботиться.

– Пойдешь? У нее там всякого полно.

Глаза мальчишки заблестели. А Нютке не хотелось и спрашивать, какое добро припасено у вздорной бабы. Только следующие слова мальчонки заставили ее передумать:

– Она все ватаги знает, все тропы казачьи. Отец говорит, нет другой такой бабы во всей округе.

А Нютка уже не слушала его, натягивала на себя одежку. И, хлопнув дверью так, что звякнул кувшин на поставце, выскочила из дому.

– А я? Я с тобой пойду! – несся вослед крик Богдашки.

* * *

Только зря мальчонка бежал за ней через острожек, будто верный пес.

– При бабьих разговорах яйца не нужны, – сказала Домна, да таким тоном, что Богдашка тотчас исчез.

Нютка чуть не спросила, а при чем же тут яйца. Нет кур, на весь острожек ни одной не сыскать. Потом залилась румянцем, это ж надо такое… И тут же забыла про срамные прибаутки.

В своем ли она уме? Одна стоит на пороге избы – избы, где живет лиходейка. Вот только утопить хотела, а теперь Нютка сама в руки к ней идет.

– Заходи, заходи, – ласково протянула Домна и поманила пухлой рукой.

Нютка пробормотала что-то похожее на приветствие. А когда дверь затворилась за ней, еле сдержалась, чтобы не выскочить. «Не убьет ведь», – успокаивала она себя и стыдилась своей трусости. Что бы Илюха сказал? А матушка? Нет, нельзя ей былинкой на ветру трепыхаться.

– Славно у тебя.

Нютка решила принять тон равной и взрослой, а не девчушки, что пришла по первому зову. Слова ее пришлись по душе хозяйке, та сразу расцвела, принялась открывать сундуки, показывать свои диковины. А здесь и правда было чему дивиться. Хоть «славно» – вовсе не то, что стоило бы сказать.

Чудные одежки, отделанные кожей и мехом – видно, местными мастерами. Бусы и серьги – русские и какие-то иные, из кости и камня.

На лавках, сундуках и прямо на полу навалено было вдоволь пушнины и мягко выделанных кож. Нютка невольно ухватила своего соболька – и поймала на себе ехидный взгляд Домны.

– Хочешь, подарю? – И, не дожидаясь ответа, вытянула из кучи пятнистую шкуру и кинула Нютке прямо на голову. – Рысь – с дороги брысь.

От таких подарки принимать – и то боязно. Нютка вернула пятнистый, с коричневыми переливами мех на лавку, откуда он был взят. И невольно вздохнула.

– Зачем меня позвала? – спросила Домну и поглядела на нее, боясь на донце глаз увидеть ту самую сумасшедшинку, с какой молодуха пихнула ее недавно в прорубь.

Но нет, той не было и в помине.

Глаза у нее были серые, с какой-то зеленью по краям, белки пронизаны кровяными прожилками, будто от недосыпа. И вся она, источавшая довольство, показалась вдруг Нютке вовсе не такой уж страшной. Как Анна Рыжая, Лукаша или иная баба – каждая со своими слезами да улыбками.

– А ты к столу иди. Гляди, чего у меня есть.

Домна словно и не слышала вопроса. Подвела к красному углу, усадила, выскочила в сени, вернулась с чем-то в руках, нарезала на столе – да так лихо, что Нютка рот открыла от изумления.

– А сейчас соли да в рот клади. Быстрей-быстрей. – И она сама посыпала солью из деревянной миски тонкий-тонкий ломоть и засунула Нютке в рот.

– Рыба. Сырая? А как такое есть можно?

– И выплюнуть не вздумай! У местных зовется нерхулка[21]. Самая вкусная вещь. Ты еще возьми.

Нютка брала ломоть за ломтем – светлые, тоненькие, на просвет видать, – сыпала соли и отправляла в рот. Сначала вкус казался странным, рыбным да незнакомым, и правда бы выплюнуть, а потом…

– За уши не оттянешь! – хмыкнула Домна. – Съела стерлядки да пошла на б…

От срамного слова Нютка закашлялась.

Хозяйка говорила о пустом, да в нем можно было отыскать крупицы важного. Была она во многих острожках. Окромя Афоньки, знала и других мужиков.

– Всяк свой норов имеет… А Петр каков? – спросила у Нютки, наевшейся черного хлеба да стерлядки. – По нему и не поймешь, злой али добрый.

– Каков?..

Нютка и словцо не могла бы подобрать. Злой? Как глянет одним глазом, так и страшно, и рычит порой, словно зверь. Добрый? Из реки вытаскивал, на руках нес, будто бы жалел Нютку. Силою не взял, а чуяла, хотел бы. Ужели добрый?

– Ишь как! – протянула баба. И по хитрому взгляду ее Нютка поняла: она уразумела что-то.

Потом Домна стала серьезной, будто даже строгой, и продолжила:

– Ты не раскатывай губешки-то. Поначалу они добрые да ласковые. А потом в зернь проигрывают да друзей нами тешат…

Словно были они с Нюткой подругами, а не ворогами, она принялась рассказывать о своей жизни. Да лучше бы молчала.

Домна

Родилась она в верхотурском посаде у срамной бабы, христианское имя коей забыли, звали Злобой за бранливость и тяжелый нрав. Кто отец, не ведал никто. Иногда один иль другой из служилых гладил ее по голове и дарил пряник. А Домне все хотелось, чтобы он назвался отцом, забрал в чистую избу.

Мать опускалась. Пила, говорила скверно, таскала за косы дочку, орала, что от той нет толку. И сулила: как станет чуть старше, будет помощницей матери.

Но Домна, не будь дурой, успела улизнуть раньше. Она приметила у съезжей избы служилого, улыбнулась ему, расплела да сплела косы. И следующим утром уже мчалась на санях куда-то на край земли.

Служилый тот был добрым, ласковым, пошил ей кунью шубу, целовал страстно, не бил плетью. А следующей зимой случилось несчастье: валил деревья на острожный тын и перебил себе ноги. Чудом уцелел, стонал день и ночь, просил Домну ходить за ним. Она не убоялась несчастья: кормила, мыла, меняла подстилку из сена. А потом за служилым приехали его старые родители и выгнали девку.

Домна недолго была одна. В теплую избу ее забрали два казака. Жила с ними как жена, вела хозяйство, шила рубахи и порты, ходила за скотиной. И показывала язык соседкам, что стыдили срамницу.

В Тюменском остроге она оказалась, когда ее подарили, словно добрую кобылицу, боярскому сыну[22]. Там жила хорошо: теплые хоромы, сытная еда, даже девки сенные были в услужении. Но скоро явилась жена-старуха. Первым делом велела слугам поколотить мужнину полюбовницу, а потом выгнала босой на студеную зиму. Боярский сын за нее и не подумал вступаться, старухи боялся как огня. Но с добрым человеком передал пригоршню монет. И на том спасибо.

Потом прибилась к разбойничьей ватаге: жили они широко, промышляли разными делами. Вино там лилось рекою, баб любили веселых, озорных, негордых – прямо как Домна. Она приглянулась одному из главарей, молодому да раннему. Только до весны.

Домна переезжала из острога в острог, из города в город. Ее закладывали, продавали, просто выбрасывали за ненадобностью и подбирали. Многое повидала, могла за себя постоять и словом, и делом. Очередной полюбовник отдал ее Афоньке Колоднику, уплатив долг. И уж два года она следовала за казаком, как нитка за иголкой.

* * *

– От них добра не жди, – говорила Домна с усмешкой. – Ежели ты честная баба, так хоть люди да церковь будут на твоей стороне. А ежели такая, как я… С Афонькой-то мне повезло, Бог послал. Так что мужика от всякого худа берегу, всякую ночь тешу, лишь бы чего…

Нютка слушала молодуху, боясь пропустить хоть одно слово. Ужели такое может быть? Столько ужаса и срама. Продавали, закладывали, да еще и… Не утаила ничего Домна, жизнь свою выложила, словно на ладони.

Всякое бедствие из горестного рассказа Нютка тут же перекладывала на себя. И представлялось, что это она босая да избитая стоит на снегу, а вокруг все показывают пальцами.

– Бедная ты, – вырвалось у Нютки помимо воли.

– Не бедная я вовсе. Богаче иных, – оборвала ее хозяйка. – Всего у меня вдоволь. А ты… такой жизни не выдержишь. Есть у тебя родители, есть семья. Бежать надобно отсюда.

– Как? – вскричала Нютка и даже подпрыгнула на лавке от неожиданности. Неужели ей так повезло? Неужели нашла она помощницу!

– Слушай ты, дурочка…

Нютка вышла от молодухи не скоро. Сначала не могла поверить, что та может вызволить из постылого острожка. Потом, поверив, что Домна не шутит, Нютка обняла ее и чуть не расцеловала – та сразу отошла подальше, будто испугалась.

Но Нютке до того не было дела: «Ужели я попаду домой, к батюшке, узнаю, что с матушкой!» А на обратной дороге пригорюнилась.

* * *

Жизнь Нютки с той поры изменилась.

Срамница Домна оказалась бабой веселой и деятельной. Уборкой да стряпней она заниматься не любила – оттого в избе ее хватало сора и сухих корок. Зато ежели бралась за какое дело – выходило у нее лучше всех. Не любила шить – а, взяв в руки тесьму, иголку да стеклянные бусины, сотворила Нютке такое очелье, что та и снимать его с головы не хотела. Задумала яства – сготовила так, что пальцы оближешь.

– Ночью-то со Страхолюдом сладко? Лицом уродлив, да для этого дела другое надобно, – хохотала Домна.

– Он не… – Нютка хотела признаться, что не миловалась ни с кем, да осеклась.

Перед бывалой молодухой, что прошла через огонь да воду, выставить себя дитем неразумным? Дразнить начнет или чего похуже. И, вспомнив все, что слышала о ночных делах (от той же Домны), сказала важно:

– Ежели супротив силы бабу берут, от того оскомина. Да не жалуюсь, добр он ко мне.

Домна тут же посулила, что скоро она ему надоест, Петр озлится и продаст ее первому охочему до ласки.

– Хоть тому же Рылу. Он на тебя слюну пускает, знаешь, поди.

От Домны она услышала целую охапку советов: как сделать мужика мягче да добрее («А когда он порты стянет, ты…») – и мучительно краснела, и охала, и ужасалась, и смеялась вслед за срамницей.

Седмицы не прошло, а Нютке казалось, стала ей Домна лучшей подругой. Долгие месяцы жила бок о бок с мужчинами, дышала их потом, не могла поведать женскому уху о наболевшем, не могла получить утешения. А теперь черпала из этой проруби раз за разом.

* * *

На острожек опустились трескучие морозы. Нютку они не пугали. Ромаха отдал кожух – нагольную шубу, что была ему мала в плечах. «Пусть греет тебя», – чуть смущаясь, молвил парень.

Нютка вместе со старшей подругой выкроила из мужского кожуха ладный, поменьше, такой, чтобы закрывал колени. С соболей, милостиво дарованных ей Басурманом, сосед, старый казак Оглобля, пошил колпак – сверху сукнецо синее, а по краю – пушистый да искристый мех. Ноги, уютно устроившиеся в теплых сапогах, не боялись холода.

Хороша я девица распрекрасная,

Только молодца где бы встретити,

– распевала Нютка и чистила крыльцо деревянным лотком[23] с железной оковкой.

Уже третий день братцы приходили домой затемно, валились на лавки без сил. Десятник углядел, что одна из стен острожка покосилась. То ли подгнили бревна у основания, то ли древоточцы отобедали тыном, но все казаки не покладая рук разбирали стену, чтобы тут же возвести ее заново, не оставить острожек без защиты.

Железная оковка безо всяких усилий соскребала снежный накат. Сусанна разгорячилась от работы, сдвинула колпак, расстегнула кожух. Где ж тот мороз? Нипочем он красной девице.

Только молодца где бы встретити?

Все не молодцы – звери дикие.

Верно ли Нютка пела, неведомо. Уж сколько времени прошло, как была она на супрядках, женских сборищах, где вспоминали старинные напевы, где старые рассказывали малым.

– Звери дикие, – повторила она громко. А лоток проворно отскребал снег.

– Оставь, Ромаха завтра почистит, – раздалось прямо за ее спиной.

Нютка вздрогнула, выронила лоток. Тот со стуком упал, пребольно ударив черенком под коленку.

Пока она, тихонько постанывая, поднимала лоток, Синяя Спина зашел в избу, громко хлопнул дверью.

– Не зря пела про зверей, – пробормотала Нютка.

Тот вечер тянулся долго.

Каша была давно съедена. Одна из лучин прогорела, Нютка поставила в светец новую – она тухла. Нютка вновь и вновь подносила ее к соседке. Синяя Спина, прошептав сквозь зубы «безрукая», подошел, мягко отпихнул ее в сторону. И в его крупных, потемневших от пороха руках послушная лучина зажглась.

Нютка стояла рядом, глядела на его обтянутую рубахой спину, на стриженый затылок, на серебряную цепь-гайтану, что виднелась из-под ворота.

– Чего зыришь? – Он резко поворотился, будто ощутив затылком ее неуместное любопытство.

И сразу стал виден левый калечный глаз, шрам через всю щеку, что обращал видного парня в чудище. Лицо его, освещенное лучинами, казалось еще уродливей обычного.

– Я… не… – Нютка не знала, что и сказать ему, как выразить все бурлившее в ней, особливо после долгих разговоров с Домной. – Вовсе не…

Смешалась, потеряв все надуманное, все колкие вопросы и жалобы и вечную просьбу свою: «Отпусти к родителям». Все забыла.

Здоровый глаз, серый, лучистый, будто бы видел ее насквозь, со всеми ее глупостями и надеждами. Петр скривил обветренные губы – над ней, что ль, смеется? Русые усы, короткие, когда и стрижет, неведомо. Упрямый подбородок – матушка бы сказала, что у Нютки такой же. Крепкая шея, словно бы загорелая – а ведь когда лето было-то, как давно. Прямо перед глазами ее – подбородок, покрытый короткой русой порослью, она казалась мягкой, а не жесткой, как у отца.

И Нютке захотелось проверить, так ли это.

Она подняла уже руку, не думая, надобно ли совершать такое. И поняла, что Синяя Спина, Страхолюд, коего она боялась, от кого бежала, уже опередил ее.

Ни словечка не сказал, не попросил дозволения – должен ли это делать тот, кто купил девку? Просто прижался горячими сухими губами к Нюткиным, не ласково – грубо, словно наказывал за песню про прекрасную девицу и зверя.

А она-то! Нет чтобы отпрянуть, убежать, укусить охальника… Сначала замерла, испугавшись настойчивой силы. А потом, когда губы его вновь и вновь покусывали ее, когда по коже побежали какие-то горячие токи, когда задышала так, будто на гору бежала, тогда глупая Нютка ответила чудищу, губами охватила его обветренную губу, дотронулась пальцем до русой бородки. И верно, та оказалась мягкой.

Синяя Спина попытался сказать что-то через их слившиеся губы, Нютка того не поняла, но внезапно вспомнила, где она да что творит. Вырвалась из его рук, вытерла рукавом лицо и выдохнула яростное:

– Оставь меня, Страхолюд.

И, даже не накинув на себя одежки, выскочила на крыльцо, заметалась по двору и побежала через острожек, будто испуганная кошка.

* * *

– Ишь как. Скоро бабью долю узнаешь, – лениво говорила ей Домна, выслушав путаный, сбивчивый рассказ. – Потом здесь помнет, – показала на округлые, так и выпирающие под рубахой шары. – А потом туда наведается. – Боле показывать не стала, только зашлась неприятным, громким смехом.

«Для чего ж я все рассказываю ей?» – подумала Нютка. И захотелось взять назад все слова.

– Афонька, скоро Страхолюд отведает сладенького, – говорила Домна позже, усаживая за стол казака, выкладывая пред ним на блюдо пареную репу да печеную стерлядку.

– Зачем так? – вспыхнула Нютка и, не слушая насмешливых речей, вновь побежала на мороз. А вслед за ней мчался громкий бабий смех и хмыканье Афоньки.

В тот вечер она нашла приют у Богдашки и его мудрого отца, старого Оглобли. Тот рассказывал сыну байки про ватагу, что плыла по реке в северные земли. Нютку так и сморило на соседской лавке.

Сквозь сон она ощутила, как чьи-то сильные руки унесли в избу, уложили на постель. Над самым ухом ее кто-то громко вздохнул и, кажется, хотел коснуться щеки обветренными губами. Да не решился.

6. Апостол

За морозами тут же явилась оттепель. Студень[24] решил удивить острожек, затерянный на берегу Туры. Чирикали весело воробышки, Нютка каждое утро насыпала им горстку крошек, и они прыгали, суетились, голодные милахи.

– Да что же вы? Я еще принесу, – пообещала Нютка и побежала к румяному караваю, выпеченному накануне. Кусок отломит – житница не оскудеет.

Но окрик Страхолюда ее остановил:

– Нам к весне самим хлеба не хватит. А ты вздумала птиц кормить.

Нютка послушно склонила голову. Знала: мужик дело говорит. Сызмальства мать приучала к бережливости и разумности. Но оттого ей было не легче.

После того поцелуя Петр Страхолюд стал еще злее. На Нютку только ворчал, ежели сделала что неверно. Братца, Ромаху, – и того не жаловал. Будил спозаранку, не давал продыху, словно решил за что-то наказать и его. Никогда не сидел сам – иль занят был службой, иль что-то мастерил в избе. А перед сном перебирал веревочные четки и шептал молитвы. Нютка не знала, слышит ли такого Господь.

– Совсем с цепи сорвался, – шептал ей на ухо Ромаха, провожая взглядом братца, что темным вечером отправлялся во двор.

А потом шел следом.

Они успели многое: укрепили острожную стену, пристроили к избе клеть, сплели аршины сетей – готовились к весеннему лову. Мочили рожь на солод, ходили вместе с товарищами на охоту, ставили у берега баню, чтобы мыться не в тесноте избяной, а там, да нырять в речку.

Братцы были заняты своими делами, и Нютка отдыха не ведала, обстряпывая да обстирывая тех, кто волею судьбы стал ее домочадцами. Но голова была занята иным.

Нютка и сама не понимала, что с ней творится.

Всякое утро, день или ночь ее осаждали думы. Не хотелось звать пленителя Синей Спиной. Ходил он теперь в тулупе, а не в синем кафтане. Да и прозвание будто унижало его.

Она пробовала на вкус имя Петр.

Апостол, что основал Церковь, изгонял бесов и исцелял больных. Камень, за которым можно спрятаться[25]. (О том Нютка помнила со слов отца Евода, еловского священника.)

Достоин ли славного имени тот, кто купил ее у Басурмана? А тот, кто глядел на нее жадно, как будто решил съесть, прижимался своим горячим телом? Целовал безо всякого стыда? А потом отворачивался, словно забыл про Нютку, дочь Степана Строганова?

Нет, лучше звать Страхолюдом. Правда, испугаешься его изуродованной личины и силы, идущей откуда-то из самых глубин.

Нютка прижала ладони к горящим щекам. Не было в жизни ее такого морока, такой муки. Где остался озорной Илюха и его насмешки, где парни, коих встречала на пути? Все осталось где-то там, за крепкими стенами Рябинова острога, за верстами долгого пути по сибирскому лесу.

Теперь денно и нощно видала перед собой страхолюдие, шрам на все лицо, красные губы. И молилась: «О, святый великий апостоле Петре! Не отвержи мя, рабу твою», чтобы нареченный в честь святого оставил ее в покое.

* * *

Все обитатели острожка утром собрались у главных ворот по велению десятника Трофима. Звали только казаков, но Нютка, испросив разрешения у Страхолюда и получив в ответ: «Иди, коли делать нечего», пошла вслед за ними.

Ромаха приноравливался к ее шагу, ступал медленнее, и, когда она, оскользнувшись на пролитой кем-то и обратившейся в ледок воде, чуть не упала, протянул руку.

– Поторапливайся, Трофим ждать не будет, – тут же велел Страхолюд.

Младший братец улыбнулся Нютке и побежал вослед старшему.

– Не ублажаешь Петяню. – Домна догнала ее, заставила согнуть руку колечком, продернула туда свою. – Довольный мужик так не злобится.

– А шла бы ты к своему Афоньке. Сама разберусь, – ответила Нютка и дернулась в сторону, лишь бы избавиться от назойливой молодухи.

И разлюбезные разговоры, и обещание Домны помочь – все застило каким-то горячим туманом. Одно стучало в ней: «Оставьте меня!»

– Да ты чего фырчишь? Ишь какая, ровно кошка, которой прищемили хвост, – захохотала молодуха, ничуть не обидевшись. Тут же зашипела, передразнивая Нютку: – Ш-ш-ш, я Нютка ш-ш-шлая.

Та не выдержала, расхохоталась, и к воротам они подошли так, будто размолвки и не было. Домна, не отпуская Нютку, обошла каждого из казаков, каждому что-то молвила, осыпала их улыбками и веселыми словечками. Нютке оставалось лишь удивляться ее умению хорошо обходиться со всяким.

– Егорушка, слыхивал поговорку? Лежит бугор между гор, пришел Егор, унес бугор, – говорила она Рылу, тому самому казаку, что дразнил Нютку, обещал забрать в свою избу, когда нынешнему хозяину надоест.

«Да как можно с таким шутки шутить!» – думала Нютка, отворачивалась от Домны и ее собеседника, глядела на братцев.

– Лежит бугор между ног, – ответил Рыло, оба захохотали.

Домна заливалась так, будто что дивное услыхала. Бесстыжая она все-таки. Да чего ж удивляться! Сколько всего пережила. Потеряешь стыд за ненадобностью.

– Синеглазая, слыхала? – Рыло подошел к Нютке близко, да так, чтобы не могла она отвернуться. – Про бугор слыхала? Поглядеть не хошь?

– Оставьте вы все меня! – выкрикнула Нютка. – Оставьте! Я вам не баба срамная, не для утех. Ежели меня пальцем тронешь, прирежу! Слышал, Рыло! А на бугор твой куцый глядеть вовсе не буду. Без него придется жить, ежели от меня не отстанешь!

И тут же поняла, что все стоявшие у ворот услыхали эти слова; что Петр Страхолюд оборвал степенную беседу с Трофимом и пошел к ним; что Ромаха открыл рот в удивлении; что десятник Трофим в высокой куньей шапке, который собрался было уже говорить о чем-то важном, досадливо махнул рукой.

Как она и решилась на подобное, Нютка не знала. Домна не раз говорила ей, что должна уважать да почитать каждого из живущих здесь; что могут наказать ее за непослушание, выгнать голой на мороз или отстегать плетью; что для местных баба – вовсе и не баба, а так, безделица.

– Все слыхали? Страхолюдова девка что позволяет себе!

Голос Егорки Рыла стал тонким, будто и не мужик кричал. Нютка тому порадовалась: задела ублюдка за живое, осрамила. Теперь и наказание не так страшит.

– Слыхали, чего говорит!

Нютка вытерла капли, что долетели до лица. Ужели может такую пакость сотворить Господь? Не парень – дерьмо ходячее. А Рыло все надрывался, словно хотел, чтоб его услышало все окрестное безлюдье.

Петр Страхолюд подошел к ним, и гнев плескался в его глазах. Ужели Нютку будет уму-разуму учить? Мамушка…

Рыло повернулся к нему с новым криком на губах: «Отхлещи свою…», да только слова поперек горла встали.

Нютка вроде и головы не отворачивала, все глядела, кусая губы. На раскрасневшегося, брызжущего слюной. На спокойного, но такого сильного, с искалеченным лицом.

Да так и не поняла, как Рыло, вечный ее обидчик, оказался на утоптанном снегу: вот только хорохорился, а здесь уже оказался барахтающимся на спине, словно щенок. Страхолюд прижал его коленом, молвил тихо, но с такой убедительностью, что Нютка задержала вдох:

– Ежели девку мою тронешь… или слово худое скажешь, или даже подумаешь о чем таком – я тебе покажу.

– Хряпнул[26] так хряпнул, – протянул обычно невозмутимый Оглобля.

Петр Страхолюд не стал смотреть, как Рыло поднимается и отряхивает снег и сор со своих портов. Как его приятель, молчаливый Пахомка, помогает ему, хлещет рукавицей по спине, а сам, не сдерживаясь, кривит губы, то ли злорадствуя, то ли думая о чем другом.

– Гляди, как налетел на него. Такого не дай боже разъярить, – шептала на ухо Домна.

И еще что-то про Петра, Рыло и мужские драки, да Нютка ее не слушала.

Вновь и вновь падал перед ее глазами пакостный свинорылый парень, вновь и вновь Петр тихо и даже ласково повторял угрозы. А сердце билось часто-часто, не желая успокаиваться и возвращаться к обычной жизни.

Но все собравшиеся давно забыли о такой безделице, как малая распря меж казаками, – то было делом обычным. Они слушали десятника Трофима, лица их были серьезны, и никто не смел перебивать его. Только вздох пронесся над собравшимися у ворот людьми.

– Тати самовольно приходят на вогульские юрты, что к северу от нас, наносят урон. Забирают соболей да лис, обижают жен. О том писано верхотурскому воеводе нашему Ивану Ивановичу Пушкину. А уж он нам велит сходить да проверить, расспросить вогулов и отправить письмецо, чтобы еще до оттепелей выступить в малый поход.

Нютка наконец вслушалась в его речь, попыталась уразуметь, о чем он говорит.

Следом посыпались вопросы и бурное обсуждение.

Десятник Трофим выбрал трех человек, чтобы идти на юг, туда, где стояли юртом вогулы, где озоровали разбойники. Назвал Петра Страхолюда – тот сразу поправил шапку, был доволен сверх меры. Назвал Афоню Колодку – Домна улыбнулась, но спрятала свою радость в рукаве. И – казака Фому Оглоблю со словами: «А без тебя, старого, никого не отыщем».

* * *

– Братец, отчего не пойти мне? Я и саблю в руках держать умею. Как налечу, и э-эх! – изобразил Ромаха движение, коим поразит врага в самое сердце. Порты плохо держались на его тощем теле и чуть не свалились во время прыжков.

Нютка, не выдержав, фыркнула и, глядя на его ужимки и прыжки, захихикала в ладошку. Тихонько: вдруг Страхолюду придется не по нраву? Бабе следует быть незаметной. Только у нее так не выходит…

– А ты не смейся, Сусанка! Обо мне еще услышат, зуб даю. Новым Ермаком стану! Да я!.. – Ромаха разошелся не на шутку.

– Ты зубами-то не разбрасывайся. Ежели будешь в далеком походе, цинготная хворь и так пожрет, – неласково ответил старший братец.

Он проверял, все ли уложено в заплечную суму: трут, краюха хлеба, вяленая рыба, крупа, иные малые вещицы, предназначения коих Нютка не ведала. Только про одну из них с чудным названием пулелейка[27] сказывал ей Ромаха. Мол, без нее в походе не обойтись.

Кожаная рубаха с нашитыми пластинами, что ловили отблески лучины, сидела на нем ладно. Называли рубаху куяком, и Нютку отчего-то словечко забавляло. Сверху синий кафтан, широкий пояс. К нему прицеплены рог с порохом, ножи, обернутые в тонкую кожу. Сабля, пищаль за левым плечом – такое Нютка видала у отцовых людей. Только на Страхолюде выглядело все особо. Казалось значительным, угрожающим, способным изничтожить всякого врага.

В разлете плеч было дело или в чем ином? Ай да широки. Ежели кафтан да панцирь – добрая сажень, думала Нютка. Или в изуродованном лице, на коем застыл непроходимый гнев? А может, угроза и гнев его были вовсе не так сильны, как виделось ей…

Страхолюд уже собрался, топтался на пороге – огромный, грозный, словно медведь. Младший братец подскочил к нему, обнял, оцарапался о куяк или что висевшее на поясе, но только захохотал взахлеб, с высокими, почти девичьими переливами.

Нютка с самого утра изображала бурные хлопоты по хозяйству: все перемыла, перебрала зерно да муку в амбарце, завела тесто – лишь бы не встретиться глазами с тем, кто уходил.

В узкую дверцу проскочил Богдашка, присвистнул уважительно, поклонился хозяину и, неугомонный, подбежал к Нютке, зашептал на ухо горячо, взволнованно: «Ты словцо какое скажи, попрощайся. А то вдруг что случится, в походе всякое бывает». Выскочил из избы, будто его и не было.

Что за словцо? Нет добрых на языке – одни злые.

Нютка поставила тяжеленный горшок, вытерла руки о тряпицу и пошла, словно приговоренная, к порогу, к Страхолюду. Уж отправлялся бы в тот поход, не мозолил глаза. Она зачем-то пригладила косу под платком, потерла щеки – а ежели грязные, в копоти? Оправила пояс, ухватилась за него, будто давал ей силы.

Страхолюд хоть что-то бы сказал, помог словом или делом. Не на того напала: стоял да смотрел на нее, пленитель, могучий враг, супостат. Нютка, словно завороженная, застыла напротив. «Что во взгляде-то его? Мамушка родная, сохрани!» – билось в ней.

Не слышала, как хлопнула дверь – то вышел из дома Ромаха.

Не поняла, как и оказалась в его ручищах.

Осторожно склонился. Охватил лицо рукою в шерстяной перстятке[28], погладил, будто умел так – ласково, безъяростно. А потом губами ее овладел, языком вторгся в уста: оглаживал зубы, двигался вновь и вновь, прикусывал губы, словно Нютка обмазала их медом или соком земляничным.

Да как же это?..

Пыталась замкнуть рот, не пускать, да кто ж с таким справится? Вырваться пыталась, дергалась всем телом своим, а толку… Страхолюд и не заметил такой мелочи. Все оторваться не мог, будто пил, ненасытный.

Ишь осмелел как… Платок снял, будто кто ему разрешал, по затылку гладил раз за разом… Ручищи грубые, а водит легко, будто нет за ним силы дюжей.

Он целовал и целовал, так что забыла горемычная, где да с кем находится. Не думала о грехе, не молилась, не называла насильником и уродищем… Запах оружия, чего-то горького смешался с его вкусом, отвратным, немилым.

Отвратным! Иначе и быть не может. Не мил Страхолюд, не может быть мил, не будет мил…

Очнулась, когда он вышел из дому.

Сердце колотилось так, что и дышать не могла. Тук-тук-тук, молотило внутри. Тук-тук-тук, что ж творится…

«Рот промой да выполощи как положено, холодной водицей, – нудил голос. – По материному пути пойдешь, кровь-то дурная, кипит». Не тетка ли Василиса, не ее ли речи в голове ожили?

Ох, не знала Нютка, куда спрятаться от губ своих исцелованных, от страхов, от маетного будущего, что проступало пред ней все отчетливей.

– Не бывать тому, – повторяла она раз за разом, грохотала горшками и проклинала мужское, неотвратное.

А когда легла спать, долго ворочалась, слушала во тьме вздохи Ромахи – и чего так громко, думать не дает? Трогала свои губы, и на ощупь гладкие, горячие. Провела по шее да волосам – как недавно делал у порога, – тут же отдернула руку, будто сотворила что худое. И само собою являлось: где там идет Страхолюд, чудище человеческое, жив ли он, здоров и не встретятся ли на пути малого отряда разбойники?

А может, лучше бы встретились…

* * *

Вышли ранним утром, на Данилов день[29]. Десятник вел свой малый отряд знакомой, давно нахоженной тропой. По прозрачному, чуть зеленоватому льду Туры, потом безымянным притоком – там лед казался тоньше и чуть покрякивал под ногами, но всяк знал: после недавних морозов сдюжит.

Лыжи выбрали узкие да длинные, чтобы шибче двигаться. Трофим – то ли годы сказывались, то ли стрела инородца, угодившая несколько лет назад прямо под дых, – скоро устал, пустил Петра впереди себя. Афонька молвил не без ехидства: «Ишь, будущая голова». Никто не подхватил: когда идешь так споро, не до пустых словес.

Петр поймал себя на мысли: «Жаль Трофима, ужели пойдет на покой», но тут же отогнал от себя дурное и весь обратился в движение. Он любил бесконечную, великую, вечную землю, куда жизнь привела его много лет назад. И редко вспоминал родной Можайск.

Сибирская земля стала новой Отчизной, хоть отец покоился за многие версты отсюда. И была она куда проще, честней и свободней, чем места, знакомые ему с детства.

В этих краях – хоть в Верхотурье, хоть в Тюмени, хоть на дальних, диких реках – ценили смелость и удаль. В лоб говорили, что не по душе, били наотмашь, чествовали погибших – и в том была настоящая жизнь, искренность. Петр здесь повидал всякого: и дурных воевод, что набивали мошну, и врунов, и предателей. Каждый получал по заслугам, точно Господь Бог здесь, в малолюдье и многоземелье, видел каждого с благими и худыми мыслями – чиста совесть или в пятнах. Все как на ладони – и все по справедливости.

В острожке, где пятый месяц служил Петр, ангелы не летали. Десятник Трофим самодурствовал, мог наказать суровее, чем надо, особливо доставалось молодым, тому же Ромахе, да с присказкой: наука будет. Афонька покрывал нехорошие дела в своей избе, там играли, да на рублишки, о том все знали, закрывали глаза. И эта Домна, несносная баба…

Старый казак Оглобля, что обладал многими способностями, на остальных глядел свысока. Егорка Рыло был слаб на девок, однажды снасильничал местную, потом ножами да поклонами от вогульского князька откупался. И Нютке прохода не давал, сучий сын.

Как только о том вспомнил, тут же захотелось вновь ударить по рылу. Остался там, в острожке, ежели опять к ней… Но тут же напоминал себе: труслив он, Петра убоится, девку не тронет. И внезапная слабость, привязавшая к длинным косам да синим-синим глазам, отозвалась тоской и глухим недовольством.

А сам он? Худшее создание рода человеческого. Сколько всего сотворил…

Петр Страхолюд так громко вздохнул, что шедший за ним Афонька окрикнул:

– Эй, не случилось чего?

– Смеркаться скоро начнет. Еще часа два пути, – ответил, чтобы объяснить свой вздох.

Оглобля поправил:

– Поболь-поболь.

Безо всяких происшествий добрались они до стоянки князьца Салтыка. Дюжина изб с земляными крышами – рублены иначе, не по-русски. Еще полдюжины ставлены были ниже по реке. Возилось несколько женщин, они угрюмо покосились на пришельцев. Мальчонки в меховых пестрых одежах подбежали, залопотали приветственное – все было обычным.

Петр не раз бывал в жилищах вогулов и остяков, ночевал, пил да ел с ними, знал и некоторые их словеса, но всякий раз, оказавшись среди местных, был настороже. Ежели кто из казаков поозоровал здесь, прошел мимоходом, достаться могло всем…

Салтык, седой старик с узкими глазами и длинной бородой, принял гостей как полагается. Он расположился на невысоком, крытом оленьим мехом чурбане. По правую руку от него сидел старший сын, по левую – младший. А рядом расположились лучшие вогульские мужи.

– Большой разговор будет завтра, – сказал князец. Махнул рукой – и собравшиеся сразу выдохнули и потянулись к низкому столу, заставленному яствами.

Скоро русская речь перемежалась с вогульской, порой и не разобрать было, кто да о чем. Соболиные промыслы, ойраты[30], что вновь собирали войско в южных степях, а затевали свару – меж собой или с Россией, кто ж знает. Вопреки мудрому слову князца, вновь и вновь заводили речь о трех мужах, что пали в схватке с неведомыми разбойниками, налетевшими на юрт.

Сидели допоздна. Казакам пришлось отпить скоромного отвара оленины и съесть добрый кус мяса, иначе они бы их сочли никудышными гостями.

Трофим и Петр устроились у князца – его молодая жена дала толстые шкуры, чтобы накрываться, и набитые мохом кожаные мешки под голову.

– Ить, Петруха, ждет нас завтра тяжелый день, – сказал со вздохом Трофим.

Но голос его утонул в мягком сумраке, пахнущем шерстью и варевом. Сон уже смежил веки – в вогульском доме спалось сладко.

* * *

– Ярум![31] Опять они! Разбойники! – мешая вогульскую и русскую речь, в дом ворвался старший сын князца и разбудил казаков.

– Велите всем собраться, – буркнул Трофим и долго, с наслаждением, зевал, разморившись после сладкого сна.

Петр успел умыть лицо, прочесать пальцами всклокоченную после сна бороду, подкрепиться у очага и выслушать речи молодого вогула, из коих уразумел главное. Опять напали на стойбище, что ниже по реке; разбойников больше, чем полагали; у одного из них пищаль – и то было неслыханно. Местные в руки огнепалы брать боялись.

Со стойбища забрали всю пушнину – Петр понял, что там припасено было немало: на ясак, на подарки воеводе и на прочие нужды. Сын хозяйский ранил одного из разбойников, а те его и порешили.

– Ярум, ярум, – повторял Салтык. И сейчас казалось, что правит он этим юртом вечно, и каждый прожитый год на него давит – а пуще всего тот, где на мирное стойбище нападали злые люди.

Юрт этого князца пришел под государеву руку давно, еще при царе Борисе Годунове. В смутах и восстаниях замечен не был, поборы платил исправно. В наказе воеводы звучало: «Сыскать да наказать татей поганых, чтобы неповадно было». А где ж их отыщешь посреди зимы да дремучих лесов, за которыми начиналась бескрайняя степь.

– Озоруют, совсем никакого страха нет, – рассуждал Трофим. – Да без нужды людские жизни губят. Видно, совсем… – И дальше сказал матерно, так что вогулы покосились с уважением – все местные уважали крепкое словцо и сами иногда вставляли его посреди своих речей. И то звучало смешно, только не сейчас.

– Салтык-ойка, скажи, где они могут прятаться? И как тащат рухлядь? Она ж не пушинка, вес имеет, – вступил Петр.

– Полозья видел, сани там. Только не оленьи. – Качеда, сын князца, бойко говорил по-русски, с детства приучившись толковать с чужаками.

– Псиные? – всколыхнулся старый Оглобля, что до того сидел в сторонке и клевал носом, видно, не выспавшись на мягких шкурах.

– Наши-то псы для охоты, на них не ездим, а там, встречь солнца, – махнул Салтык на восток, – довольно такого добра. – А дальше начал говорить со своими людьми по-вогульски.

Потом Салтык и сыновья его принесли череп медведя, о чем-то спрашивали его на своем, пели – того было не понять.

– Просять его, чтоб защитил от худого. У них медведь-медведина вроде нашего Христа, сын Божий, – молвил святотатственное старый Оглобля.

Когда солнце поднялось высоко над заснеженным стойбищем, молодые вогульские охотники и русские казаки отправились на поиски. И заступничество высших сил – и Бога христианского, и когтистого вогульского бога – им пришлось бы кстати.

* * *

На снегу кровь видно издалека – бурые пятна на белом полотне. Мертвого вогула уже затащили в избу – вокруг нее видны были огни, по обыкновению местных. Оглобля опустился на колени, даже понюхал, словно был в том смысл.

– Добро – ранили-подранили татя. Далече-то не уйдеть, – сказал он безо всякого выраженья и громко чихнул. – По следу идтить.

Вогульские псы – высокие, крепкие, в толстых шубах – хоть ночуй в снегу, – с задорными, загнутыми в колечко хвостами, вились вокруг людей, нюхали кровь и с неодобрением косились на чужаков.

Старший княжий сын Качеда сказал что-то – и псы побежали вперед, так что люди не поспевали за ними.

Через полверсты они потеряли след, и Трофим только тревожно прищелкнул языком. С нападения прошло уж немало времени: где ж отыскать злодеев?

– Рядом… Тут место. – Вогулы сбивчиво говорили о каком-то урочище, где издавна останавливались охотники и оленеводы, идущие на север. – Там! – показал сын князца.

– Верно ховорят, приют им нужон, – подтвердил Оглобля, а его слову всегда верили.

После недолгого привала, трапезы в два каравая хлеба и доброго ломтя оленины решено было проверить урочище, а уж потом возвращаться в юрт.

Холодало, ветер кусал щеки и нос, задувал под одежу – поневоле поглядишь с завистью на теплые малицы местных, на чулки да сапоги из оленьих шкур. И лыжи их, широкие, с меховой опушкой, куда шибче шли по свежему снегу – казачьи проваливались.

– Мохут ваши бабы пошить мне одежу хорошу-прехорошу, ровно на вас? Моя-то прохудилась на службе, – спрашивал Оглобля, и вогулы улыбались, словно сказал что смешное. – Топор дам, ишо что хорошее. Многоть шкур уйдет, вишь, какой длинный, – не унимался старый Оглобля.

И сын князца обещал ему пошить наилучшую малицу, да задаром, из одного уважения.

Петр в эти разговоры не вступал: он не любил пустопорожней болтовни, которая отвлекает от главного и мешает думать. Сейчас он выкинул из головы синеглазую свою маету – только всполохом являлась – и со всех сторон крутил, представлял, что бы делал он сейчас, будучи татем, разбойником, что налетает на мирные стойбища и убивает людей ради богатства.

«Облик человечий потеряли – это раз. Значит, беречься надо, и нас не пожалеют. Надо им уйти отсюда, да так чтоб в руки не попасться никому – это два. Увезти весь груз надобно да продать кому-то. Это три. Есть к северу от Верхотурья тропа тайная, сказывают, по ней торг краденой пушниной идет. Значит, на северо-восток пойдут, к Камень-горам. Метель начинается, раненый есть, не пойдут сейчас. Если верно угадали, достанем их в урочище».

На тайгу зимней порой темнота опускается быстро. Вот еще светило солнце, день был в разгаре, а тут раз! – и спрятался свет, и тьма опустилась на людишек, и тревога поползла по шее да спине.

– Вона, – показал вогул рукой в теплой оленьей варежке. – Глядите, свет видно.

И правда, возле присыпанной снегом то ли землянки, то ли чума, что притулился к невысокому холму, горел костер.

– Я первый пойду, – сказал Петр. Вогулы тут же принялись возражать: их люди побиты, им и мстить. Но всех угомонил Качеда, сказав по-местному своим людям, а потом повторив для казаков: «Вдвоем пойдем».

Петр с уважением поглядел на вогула: невысокий, щуплый, а ишь какой смелый, за отца не прячется, в пекло лезет. Он только кивнул: мол, согласен с тобою.

Дело казалось непростым. Но кого из мужей останавливают препятствия?

* * *

На Домну нашло желанье хозяйничать, и в том она не знала удержу. С самого утра позвала Нютку к себе, выгребла грязь со всех углов. Зачем-то развела костер прямо посреди двора, покидала туда рухлядь, старые тряпки да лоскуты кожи, щепки… Как Нютка ни возражала, что все это может сгодиться, Домна только кидала в костер, и пламя отражалось в ее глазах, ставших нечеловечьими – будто у какой зверицы.

Полные, красивые руки, заголенные вопреки приличиям, двигались быстро. Нютка шмыгала носом, отчего-то вспомнив солекамские хоромы, Еремеевну и работу, что кипела там всякий день.

– Какие лепешки будут, готовь брюхо, Нютка!

Мешала ржаную муку с чем-то бурым – и плыл по избе запах лета и ягод. Раскатывала тесто, мазала большую сковороду рыбьим жиром, и Нютка морщила нос.

– Научил меня один казачок. Простенькое самое тесто завести, добавить черемухи молотой да на рыбьем жиру жарить, чтобы шкворчало. Угорцы так делают, у них и научился. Во многом казачок тот знал толк. – И молодуха подмигнула ей так, что Нютке сделалось понятно, о чем речь.

Подруга вообще часто намекала на срамное, а потом смеялась над Нюткой. До того ей и не встречались такие бабы. О ночном не принято было говорить – если шепотом, да меж самыми близкими. А Домна вывалила на нее ворох всего: про зелья, что выгоняли ненужное дитя, про мужские слабости, про бабью силу и чары.

– Убегать-то не передумала? – меж делом спросила она, когда лепешки были уже готовы и Нютка, обжигая нёбо, засовывала кусок в рот и жмурила глаза от удовольствия.

Лепешка сразу стала горькой. То ли масло долго стояло? Нютка откусила еще, принялась отвечать, подавилась. Домна долго хлопала ее по спине, повторяя: «Здоровешенька будь», а потом тихо захихикала.

– Гляжу, передумала ты. С лица не воду пить – видно, Страхолюд в чем другом хорош. Возле него отродясь девок никто не видал – другие-то местных щупают… Думала я, он того, несподручный. Ишь как… – Домна поправила свою налитую, ядреную грудь, точно сама собиралась проверить.

Нютке стало пакостно, она засобиралась домой.

– Ты чего удумала? Мы гадать еще будем. Забыла?

На возражения Нютки – не надобно сейчас, да и вообще нет у нее желания узнать, что там дальше, – Домна только щелкнула ее по лбу. И полезла в малый сундук. Она долго что-то искала, громко ругалась, поминая черта и его мать, вытащила на белый свет все, что там хранилось – от кожаных чулок до погрызенной мышами куньей шубы, – и наконец с победным криком: «Вот они!» – вытащила холщовый мешочек. Там были зерни – особые, с тайным знаком – медвежьим ликом. Домна сказывала, такие нужны для гадания.

– Слушай-ка. Вопрос задаешь да бросаешь две зерни. Ежели на обеих белое выпадет, да с медвежьим ликом, точно сбудется. Ежели черное – нет. А белое да черное – ответа не дадено.

Домна первая сграбастала две зерни, согрела их в руке, поднесла ко рту, что-то им прошептала и наконец выдохнула: «Буду ли я до смертушки жить в довольстве?» Кинула зерни так, что они скатились со стола и запрыгали по половицам.

Молодуха встала на колени, Нютка вслед за ней принялась искать зерни. Обе упали белыми сторонами вверх. Одна подмигнула медвежьей мордой, и радостные вопли Домны слышал весь острожек.

– Теперь ты.

Нютка дольше подруги грела в ладони зерни, ощупывала оглаженное многими руками, даже понюхала – однако ж пахли они лишь затхлым холстом от мешочка, где лежали.

– Кидай уже. Да не забудь вопрос-то задать, – не выдержала Домна.

Нютка кинула, осторожно, ласково, чтобы не прыгали по половицам, а когда увидала белое с медвежьим да черное, только выдохнула – то ли с радостью, то ли с печалью.

– А чего загадала-то? Давай говори, так без интереса.

Нютка выдумала первое, что в голову пришло:

– Спрашивала, вернусь ли в отчий дом.

Но врала она неумело. Или у Домны было на то особое чутье? Гадание она быстро свернула, заявила, что хочет спать, и вытолкала Нютку из избы.

* * *

Река давно застыла под толстым панцирем, будто богатырь, заснувший посреди зимы. То ли приток Туры, то ли приток притока – о том Петр не ведал. Берег был невысоким, поросшим ивняком и кустарником.

На противоположной стороне, где вздымалась пологая, будто срезанная кем-то сопка, и располагалось урочище: убогая землянка, притулившаяся у самого подножия. Саженей двадцать[32] того ледяного панциря отделяли русско-вогульский отряд от урочища. Расстояние малое, пройди – не заметишь, пробеги – успеешь только три вдоха сделать.

А ежели там тати, презлые, да еще с пищалью… Трофим чесал макушку, Оглобля кряхтел и шептал что-то ветру – не иначе казацкий заговор.

Решили: Петр и Качеда снимут лыжи, поползут по льду тихо и сторожко – благо милостивые сумерки уже спустились на урочище.

– А чуни у тя плохие. Ишь, как скользят! – протянул Качеда. И тут же велел одному из людей своих скинуть сапоги из оленьей шкуры. Среди русских тут же раздались смешки: вогул был щупл и мал ростом, куда ему до Петра.

– Ты таяныт[33], – не смутился Качеда и развел руки, мол, не охватить. Действительно, Петр, да и рослый старик Оглобля на целую голову были выше местных. – Да ноги и нас держат хорошо на земле. Меряй кисы.

Сын князька оказался прав: меховые вогульские кисы пришлись ему впору. И были они так теплы и удобны, что Петровы ноги, забыв о предстоящем испытании, разнежились. И ему пришлось прочитать молитву и дать укорот плоти.

Петр лег на снег – он был мягок и приветлив, точно девичье тело. Пополз вперед так, как учил его Афоня[34]: пригибаясь к земле, будто хребтину поднять нельзя.

– Ишь как ползет! Змеюка позавидует, – услышал сзади одобрительный шепот десятника и, хоть минута была серьезная, вскользь улыбнулся.

Сзади полз Качеда – он слышал его дыхание, шорох меховой одежи по снегу, какое-то глухое звякание и тревожный, тихий, но ясный в установившейся тишине гул тех, кто остался на берегу.

– Стой, – одними губами сказал Петр, и вогул его услышал. Или просто увидел, что русский остановил свое движение по ледяному панцирю.

Петр всматривался до рези в глазу: есть ли там, в землянке, приметы человека. Дымок, лай собак или…

– Там они. Мож, не все. Но там, носом чую.

Качеда сказал по-своему, в волнении, а потом повторил: да. Петр ухнул совою – можно было махнуть или сделать иное действо, но такой способ вернее: ухали, выли матерыми волками или свистели, словно птахи лесные, всякий раз уговариваясь заранее, перед походом.

В ответ негромко ухнули. Петр облегченно выдохнул и продолжил свое змеиное движение по толстому, чуть присыпанному снегом льду. Ежели сейчас тати выйдут из землянки, почуяв что неладное, то и в полутьме разглядят двух ползущих, а вогненный бой не оставит надежды спастись.

Петр не сторожился смерти. Она всегда летает над служилыми: стычка, хвороба, воспалившаяся рана, лед, внезапно обрушившийся под лошадью… Он шел в бой впереди всех, вызывался на самые опасные дела – вовсе не из лихачества, не из желания показать свою доблесть иль утереть кому-то нос. Просто учен был сызмальства: смерть и на печи найдет. Надобно жить по чести, не срамить имени дедов своих. А там… Как Господу угодно.

Но теперь в его безмятежность вмешивалось чувство иное, жадное, глупое, бессмысленное. Как представлял он, что пуля оборвет его жизнь, что упадет он на лед безымянного ручья, то тут же жгло где-то в левом предреберье: не успел. То было так для него чуждо и непонятно, что исход нынешнего дела занимал его куда меньше, чем положено. Синие глаза не раз являлись ему – то веселые, то испуганные, то несчастные.

* * *

– Ты с братцем моим… – Ромаха замялся, но все ж продолжил, выбрав смешное словцо: – Тетешкаться будешь?

Нютка решила притвориться, что заснула, но, не выдержав, фыркнула:

– Тетешкаться!

Ромаха в ответ тоже фыркнул, и оба уже засмеялись в полный голос. Страхолюда не было, как и старших казаков, и они ощущали свободу, точно дети, оставшиеся без родительского надзора. Говорили громко, спали допоздна, не соблюдали того степенного уклада, что заведен был Петром.

– Домой я вернусь. Скоро… – неожиданно призналась Нютка шепотом и тут же закрыла рот рукой – будто теперь это могло помочь.

– Как домой?

– А так. Только ты не говори ему… Обещай, поклянись, прямо сейчас, Богоматерью поклянись! – Нютка села на своей постели, одеяло сползло, и по спине тут же поползли мурашки.

– Никому не скажу, вот те крест, – после долгого молчания отозвался Ромаха.

– И хорошо.

Нютка все не могла успокоиться. Как побороть в себе дурацкое желание говорить то, что в голову придет? Почему она такая глупая? Ответа не было, и оттого она все больше на себя злилась.

– Я думал, ты с братцем того… – мутно сказал Ромаха, но сразу стало понятно, о чем он.

Нютка тут же ощутила вкус поцелуев на своих губах, увидела изувеченное лицо, и зажглось что-то – то ли в сердце, то ли в еще каком месте. Она прижала руки к щекам – никак себя не побороть.

– Ни того, ни этого! Ишь чего удумал.

– Братец другой какой-то стал… Я и рад, что ты убежишь. Так проще… Я дом отца твоего сыщу и тебя посватаю, – просто сказал Ромаха.

Нютка улыбнулась в темноте, но слова его пролетели мимо ушей. Забавляется отрок, посватает он… И думать про нее забудет.

«Другой стал», – вновь и вновь повторяла она, будто не собиралась через два дня уйти из Рябинова острожка. Ворочалась, а уйдя в сонный туман, вновь видела того высокого, кого считала мужем. Он прятал лицо, целовал совсем как Страхолюд. Только не в избе, не у порога – целовал посреди торговой площади иль на ярмарке, того было не понять – расплетал косу и велел тетешкаться прямо тут. Вырывалась, бежала прочь, а перед ней вырастали огромные зерни с белыми да черными сторонами.

Она прыгала, словно коза. Но высокий настигал ее и ронял на снег, будто на свадебную перину.

* * *

Возле землянки что-то изменилось, задвигалось – а Петр и Качеда были уже в саженях трех. Огонь, поди, от просмоленного светоча, разрезал тьму.

– Бежим, ты туда, – показал вогульскому княжичу одесную[35]. – А я сюда, к огню.

Оба подскочили так, будто бурлили в них силы не человечьи, а звериные. Так оно и было сейчас, перед схваткой, когда от ловкости и везения зависит исход всего дела.

Петр прокричал казачье: «У-у-ю-у», громко, чтобы его услышали товарищи, оставшиеся на берегу, пошли на подмогу. И, уже настигши огонь – держал его коренастый, закутанный в шубу мужик, – продолжал этот крик. Порой он помогал ввести врага в оторопь.

Коренастый оказался не из пугливых. На Петрово счастье, у него не оказалось пищали, только светоч – большая ветка, обмотанная паклей да горящая, будто прямиком из адова пекла. Петр только успевал от нее укорачиваться, отступая, отпрыгивая, словно исполняя для кого-то неведомого танец смерти. А в руке ждал своего мига нож – попьет ли крови?

Он успевал глядеть, как дела у Качеды. Противник того оказался не таким яростным, попытался убежать, но вогул налетел на него и сбил с ног. Теперь оба валялись в снегу, и светоч Петрова противника изредка выхватывал из тьмы их кутерьму.

Татей было не двое – в землянке что-то зашевелилось. Там были еще людишки. Двое, с кем началась стычка, по всей видимости, сидели на дозоре, а сколько их там, в землянке? Ежели много, несдобровать!

– Глянь, – махнул Петр в сторону землянки.

Коренастый, видно, не слишком сообразительный, послушно повернул голову – того хватило Петру, чтобы полоснуть ворога по шее. Тот дернулся, зацепил Петрову спину огнем – так что завоняло паленой шерстью, а когда Петр сызнова прошелся ножом по его шее, изловчился и на последнем издыхании сунул светочем ему в лицо. Будто его мало жизнь изувечила.

Ворог упал, прохрипев матерное, огонь зашипел, вторя ему, умирая в объятиях снега. Как и хозяин его. Петр запоздало понял, что боролся с русским и матерное было русским. Но навстречу ему, громко топоча, бежал новый противник. И не было уже светоча, разрезающего тьму.

– У-ю-у-у, – раздалось за спиной, по правому и левому боку.

А рядом уже бились товарищи, вогулы и русские, – и кричали в порыве ярости каждый свое. Здесь же рычали и драли вражьи порты псы, помогая в схватке.

Все закончилась быстро. Отряд застал татей врасплох, посреди хмельной пирушки – от всех, окромя дозорных, разило брагой. Но оттого не бились они хуже – просто напавшие действовали куда слаженнее.

– Правдать с нами, братцы, – подвел черту старый Оглобля. На нем не было ни царапины, он даже не запыхался. А сейчас, собрав ножи да сабли разбойничьи, собирался читать над ним заговор – иначе оружие врага не будет служить новому хозяину.

– Ужели там ворованное? – Качеда указал на урочище, что укрыто было мраком. Настоящий сын княжеский, радеющий о своем богатстве, первым вспомнил о том, что надобно сходить да проверить, что же сложено в зимовье, которое истово охраняли тати.

Он уже встал возле низкой двери, похожей на вход в звериную нору, когда Петр крикнул:

– Один-то не ходи. Подожди-ка.

Качеда издал звук, означавший, наверное, досаду, но маленький, юркий, нетерпеливый – мудрости и осмотрительности ему не хватало. Лет осьмнадцати, не боле, прикинул Петр.

– Пойти, – буркнул вогул.

Потянул за веревку, что служила ручкой, залаяли оголтело псы, дверь заскрипела… Петр, уловив в том скрипе какой-то иной невнятный звук, со всего маху ударил вогульского княжича по ноге. Тот упал, не удержавшись, на деревянную колдобину, а над головой его пролетело что-то быстрое, огненное. Выстрел разорвал морозный воздух, и рядом раздался вскрик.

* * *

– Пумасипа[36], – сказал Качеда позже, когда обладателя огненного боя, не дожидаясь, пока он выстрелит вновь, схватили Петр и молодой вогул. Когда разожгли костер, вскипятили воду, добавив туда овса и вяленой рыбы, когда отпили из фляжки, что висела на поясе Оглобли, и принялись вспоминать только что произошедшее под гневное мычание связанного злодея.

– Ежели бы Петяня сплоховал, тебе бы… несладко бы тебе, Качедка, пришлось. Молодец, Петяня! – поддержал его Трофим и хлопнул казака по плечу.

– Отправился бы в мир духов, да там и жил, – богохульничал Качеда. – Отец бы не пожалел мне ни лука, ни копья, ни оленей.

Русские срамить его не стали: попов нет, чтобы проповеди читать.

В землянке отыскали награбленное, да не все: лучшие лисы, соболя, бобры исчезли. Под слоем снега Качеда отыскал собачье дерьмецо и следы нарт.

Связанный тать – тот, что палил из пищали в Качеду, – оказался то ли вогуличем, то ли еще кем. По-русски и по-вогульски не говорил, только мычал и стонал жалостно.

– Говори, где рухлядь, – пнул его под ребро Трофим. Жалости к таким людишкам у него отродясь не было.

– М-мы-ы, – отозвался пленник.

Качеда повторил вопрос по-своему. Один из его людей, говоривший по-татарски да по-зырянски, тоже спрашивал пленного, а тот все мычал.

– Ить, свихнулся, что ль? – пробурчал Трофим.

Погоня, схватка с татями, синяки, ожоги да ушибы – многое перенесли, а ворованное куда-то исчезло.

– Хитрый он, – возразил Петр. – Думает, что уцелеет, ежели мычать будет. Видно, уговор у них: одни поехали продавать рухлядь, а этих оставили. Заберем его в острожек, там и поговорим.

С ним все согласились.

Чтобы не идти потемну, легли вповалку спать. Псов пустили к очагу – они того заслужили. Да и пленного татя так можно и не сторожить – псы шагу не дадут ступить.

Все уже спали, а старый Оглобля сыпал на красное, покрытое волдырями лицо Петра белесый порошок и шептал что-то про чудо, святого апостола и казачью удаль.

7. Гости

Выл ветер. Ромаха, забыв наставления старшего братца, остался в избе. Нютка пыталась его разбудить, а он буркнул только: «Попозжа» – и перевернулся на другой бок.

Нютка растопила печь, поела лепешек, стряпанных Домной, заштопала Ромахину рубаху – время тянулось долго, будто бы и застыло на месте. Взять бы в руки веретенце или вышивку причудливую, тем и успокоилась. А здесь ни кудели, ни пялец, ни тонких иголок, что так и норовят выпасть из рук.

Ромаха что-то сказал во сне, присвистнул носом – и угомонился.

Нютка села у тусклого оконца. Через лед, вставленный меж бревен, мало что и разглядишь. Белесые вихри, проносящиеся мимо, чурбак посреди двора… Ужели так всю зиму сидеть? С тоски помрешь. Нютка вздохнула и запела было про добра молодца. Ромаха недовольно дернул плечом – аж одеяло упало. Нютка подобрала, укутала его и решила сидеть тихонько.

Словно было ей до того дело, принялась представлять, как Страхолюд идет сейчас посреди метели, как снег сечет и так исшрамленное его лицо, как кто-то нападает из-за поваленного ствола, – и довела себя до того, что разревелась.

Сколь ни гони от себя думы, сколь ни называй его дурными прозваниями, только правды не утаить…

– Нютка, Ромаха, гости пришли! – Громкий мальчишечий голос вырвал ее из горестей да маеты.

– Какие гости? – вскричала Нютка. Сейчас бы обрадовалась и черту лысому – лишь бы не думать про Страхолюда, не корить себя за дурость.

– Такие!.. Сама все увидишь. К Домне иди, только метели берегись, по стеночке.

Но к тому времени, как Нютка заплела косы, нарядилась – а нарядов-то у нее было скудно, вот незадача! – и вышла из дому, метель улетела куда-то в лес. Серое неприветливое солнце проглядывало сквозь тучи.

* * *

Псы Рябинова острожка будто взбесились. Они лаяли, рычали, оголтело носились вокруг Нютки. Она и не думала пугаться – привыкла к сторожевым, что всегда чувствовали себя вольготно в отцовом дворе.

А еще разглядела несколько саней и псов – они лежали рядом мохнатым колобком. Уставшие изредка потявкивали и грызли кости.

Тут Нютка поняла: псов привели гости. Чудно! Сани есть. А лошади-то где?

Нютка негромко посвистела. Псы – были они чудны, со светлыми мордами и темными спинами, поджарые, улыбчивые – тут же угомонили свой лай, понюхали воздух. Один из них – молодой, мельче прочих – подбежал и тыкнулся в Нюткину ладонь.

– Ишь вы какие! – ласково сказала она, пожалев, что нет у нее лакомства для гостей. Сопровождаемая озорным щенком, подошла к крыльцу, погладила влажный собачий нос и нырнула в натопленное нутро избы.

* * *

Пленник не хотел идти. Он падал на снег, мычал, пускал слюну и пену, плакал, размазывая сопли по лицу. При свете дня разглядели, что лет он на свете прожил мало – не старше Ромахи, Петрова братца.

– Як тебя угораздило, – ворчал Оглобля.

И русские, и вогулы с нетерпением глядели на татя, пару раз даже пнули для острастки – всем хотелось пораньше выбраться из урочища и вернуться домой.

Оглобля все же решил ощупать пленника: ужели хитрит? Здесь, в Сибири, жалость попусту не расходуют. Казак поставил на ноги пленного – тот и держаться не мог, все норовил свалиться. Тощий, узкоглазый, безбородый, на плечах хорошая шуба, крытая сукном, залоснившаяся, в темных пятнах.

– Селезенка перебита. Да еще чего, – наконец сказал Оглобля, отпустив мычащего пленника. – Зелья-зельица хоремычному… Мож, одыбает.

Мужики притихли и с надеждой глядели, как достал он фляжку, всыпал туда какое-то зелье и протянул болезному. Тот послушно глотнул, закашлял, выпучил глаза, упал, завертелся на снегу и затих.

– Отрава? – спросил Качеда.

Петр укоризненно цыкнул, а Трофим изобразил правой своей рукой подзатыльник, какой обычно дают непослушным ребятам. Взаправду дать подзатыльник княжьему сыну, хоть и вогульского племени, он бы не решился.

– Какой зовуткой звать? – внезапно спросил Оглобля пленника, что начал приходить в себя: закашлял, встал на колени.

– Лешкой, – ответил тот на русском. – Матка Волешкой звала. – И громко шмыгнул.

Все изумились мастерству Оглобли, что немого обратил в говорящего.

К полудню дошли до стойбища. Там вдоволь поели. Волешка, отведав оленьих лепешек, рассказал все как есть. Несколько лет назад русские гулящие да местные собрались, принялись озоровать: нападать на путников, промышлять зверя и сбывать его мимо казны царской, грабить – много всего за ними. Волешка, смесь русской да вогульской крови, прибился к татям, был на подхвате.

Ничего путного о судьбе ворованного Волешка сказать не мог – тайных троп и урочищ не знал. Только клички подельников назвать смог после трех пинков, и на том спасибо.

– Помилуй мя, раскаиваюсь во всем! – кричал он, валялся в ногах казачьих.

А когда зелье отпустило, только плакал тихонько, будто девка. И от него отступились. Трофим решил оставить его вогулам. Князь Салтык обещал сохранить его в целости и скоро привезти в острожек для наказания.

* * *

Как Домна не стыдится принимать гостей без мужика своего, без Афоньки! Свободы в ней – через край.

По лавкам расположилось трое мужиков, поглядев на коих, Нютка захотела одного: уйти подальше да их не видеть.

Один был лыс и похож на яйцо, другой – зарос волосами, словно леший. Третий, по прозвищу Дюк, самый молодой, смуглый, с кудрявыми волосами – казался куда приятней, но говорил так, будто является и царем, и Господом, того Нютка не любила.

В избе пахло незнакомо какой-то горечью и отчего-то хотелось чихнуть.

Лысый вытащил из портов холщовый мешок, взял щепоть чего-то, втянул ноздрями, громко закашлял и выругался так, что все покатились со смеху. Мужики попросили отведать того яства. Каждый по-своему: кто втягивал, кто пробовал на язык, а кто и ссыпал да убрал подальше. Меж собою шептали: «Табачище, ай да ядрен».

– Чего воевода? Много ль он знает? Столько всего утекает от казны, тайные тропы ищи да денежки выручай. Верно говорю? – скалил он зубы, а все поддакивали.

Нютке и Богдашке разговоры их казались мутными и скучными, Домна кивала им со всем вниманием, подливала пива в чарки и всячески показывала, как ей дороги гости. Скоро перетекли в избу все, кто остался в острожке. Гости не говорили боле про обман и тайные дела, а принялись похваляться охотничьей удачей и прибытком своим.

– Гулящие они, – шепнул Богдашка, придвинувшись к Нютке, словно братец. – Дядька Петр их страсть как не любит, говорит, от них беды да разорение.

Глядючи, как бегают глаза гостей, как велики нательные их кресты – лысый вытащил и любовался золотыми переливами – и сколько в них наглости, Нютка с тем согласилась.

Смеркалось. На стол легли знакомые Нютке зерни. Зажгли поболе лучин, на блюдо положили хлеб да воду – и началась игра.

– Шернь! – шепелявил заросший волосом гость, и, видно, то было хорошо, потому что его хлопали по плечу.

– Чернь! – довольно сказал лысый и поцеловал кубики.

– Бель! – расстроился Егорка Рыло.

Нютка глядела на игру: чернь-бель, все об одном говорят. Потом смекнула: всякий раз загадывается цвет зерни, мужики ставят деньги и кидают. Ежели выпадает загаданный цвет, так и выигрывает. Все как в гадании. Продолжают они до тех пор, пока не останутся двое.

К удивлению своему, Нютка втянулась и с интересом наблюдала за игрой. Мужики галдели, били по ляжкам, звали в свидетели Бога и черта, требовали от Домны крепкого вина, ругались матерно, вновь и вновь бросали кости, словно в том был смысл их жизни.

Так прошло немало времени – оно летело быстро. Явился Ромаха, заспанный, с припухшими глазами. Гости встретили его подначками и пригласили в игру.

За окном вновь началась метель. В завывании ее слышались обещание нечисти затеять что-то худое. Нютка знала: надобно возвращаться домой, печь пирог с брусникой, хлопотать по хозяйству… а все не могла двинуться с места.

– У девки-то глаз горит, наша порода! – молвил одобрительно молодой гость, Дюк, и подмигнул ей. – Иди ко мне под бок, любушка.

Нютка помотала головой да против воли своей улыбнулась наглецу. Черноглаз, белозуб, невысок ростом – многим девкам придется по нраву.

– Ты к ней клинья не подбивай, Страхолюд на нее метку свою поставил, – раздался ехидный голос Рыла. – Поостерегись, Дюк.

– Страхолюд тебе рожу – прости, друже, рыло – расписал? – захохотал тот в ответ. У Егорки и верно горел синяк под глазом – и туда достал Страхолюдов кулак.

Дюк повернулся к Нютке и дружелюбно принялся ее разглядывать: и платок, и косу, что падала на грудь, и рубаху, и даже ноги в меховых вогульских сапожках.

Кинул на стол зерни – она покатилась и замерла возле Ромахи, – молвил небрежно:

– Бросаю игру. Давайте без меня. – И, не обращая внимания на возмущенный гул, подсел ближе к Нютке.

Внимание гулящего и пугало ее, и тешило самолюбие. Пробуждающимся чутьем угадала она в госте того, кто по сердцу многим, кто дразнит девок и ко всякой найдет свой подход.

– Да не бойся, – тихо попросил он и, склонившись, начал рассказывать о том, какие жемчуга можно сыскать в далеких таежных реках, про ткани, что везут из Индеи, и много всего.

Нютка только рот успевала разевать, забывши про смущение перед незнакомцем.

Потом поднялся крик – Ромаха проиграл лысому и не хотел отдавать, уверяя, что на самом деле выиграл. Решено было взять полушку – больше у парня не было, – а в счет уплаты остального долга надавать ему щелбанов.

Дюк увлекся этой кутерьмой, подсел к игравшим, и Нютка, воспользовавшись свободой, выскользнула в сени.

– Погоди. Поди-ка сюда, – позвала ее Домна. И горячо зашептала на ухо, да то, чего Нютка ждала.

* * *

Гости засобирались в дорогу. Их никто не удерживал. Выхлебали пиво, в карманах своих собрали все копейки, которые неосторожные казаки пустили в зерни.

Ромаха ходил смурной[37]. А ночью в избе раздавались всхлипывания – видно, представлял, как будет строжить его старший братец.

Нютка жила предвкушением: потихоньку собрала скудные вещицы, не забыв о всякой малости. Не опасалась Ромахи: и так не из приметливых, занят он был собою, радостями своими да бедами. С утра пекла хлеба да рогали: и в дорогу с собой взять, и оставить мужикам.

«Выйдете до утренней зорьки. С ними все оговорено, я похлопотала за тебя. И не вздумай опоздать, макитру ждать не будут», – раз за разом звучали в ушах речи Домны.

Как люди-то меняются: недавно со свету сжить хотела. А теперь из неволи вызволяет. Во всяком человеке есть благодать Божья и жалость. Да не всегда он повертывается к тебе этой стороной, порой прикрывается звериной личиной.

* * *

Последняя ночь в острожке тянулась долго, будто река Волга, что течет издалека, – о том часто пели казаки. Ромаха спал, иногда тихонько поскуливал, будто обиженный щенок. В печи, где дрова давно прогорели, что-то тихонько потрескивало: не иначе дедушка прощался с Нюткой.

– И ты прощай, не поминай лихом. – Нютка зачем-то встала, подошла к печи, обмазанной с одного бока рыжей, с крапинами, глиной, прикоснулась ладошкой и вздохнула.

Чужой дом, постылый дом. Чужой Рябинов острог. Отчего же уходить не хочется? И будто ноет что-то, тянет, болит… Дурь все!

Нютка ворочалась с боку на бок, вставала, принималась молиться. Потом перебирала, все ли нужное увязала с собою. Маетным сном забылась лишь под утро: видела Страхолюда с лицом, на коем не было уродства. Он уходил от нее в темную хмарь, потом оборачивался и улыбался, да славно – наяву такого не видала.

8. Страхолюдова

С утра подмораживало. Над острожком, над рекой стоял белесый морозный туман, что случалось редко.

– До вечера будете в Верхотурье, Нютка, – повторяла Домна, гладила ее по спине, будто дитя успокаивала.

– Не боись, доедем быстро! – сулил Дюк.

Утром он казался заспанным и уставшим, из глаз его, обведенных темными полукружьями, пропал блеск, и стал он похож на жутких своих товарищей.

– Спасибо тебе, – обняла Нютка подругу на прощание. – Век добро твое буду помнить.

А Домна только закрыла глаза рукавом – видно, стирала слезы.

– Ты худого не держи! – вдруг крикнула она. – Не со зла я.

Нютка и понять не могла, о чем кричит ей вослед Домна. Села в сани, запряженные теми улыбчивыми псами, что лишились добросердечности, скалили зубы, рвались вперед. И поехала в неизвестность с гулящими, коим доверила свою судьбу.

* * *

Баба год меня ждала, да миленка завела.

Ох, приеду я домой, отхожу их кочергой,

– задорно пел лысый. Голос его разносился над лесом, над застывшей рекой – его слышал всякий. Частушку за частушкой, потешку за потешкой. Потом он втягивал табак, кашлял и вновь пел.

Нютка не слыхала таких забавников. Сначала хихикала тихонько, в ладошку, а теперь хохотала, не скрываясь. И ловила на себе настойчивые взгляды Дюка.

Он усадил Нютку в свои сани, заботливо прикрыл ее коленки волчьей шкурой, велел говорить, ежели что неладно. Несколько раз коснулся ее своей прохладной, узкой, будто девичьей, рукой и улыбался, словно предстояло ему что-то особое.

Ветер, налетевший с реки, разогнал туман. Над лесом поднялось заспавшееся румяное солнце. Свежий, нарядный снег в лучах его переливался, будто жемчужный венец. Нютка между забавными частушками только успевала вообразить: вот она вернулась в отцов дом, там и матушка, и батюшка, и сестрица, и все-все; рады они ее возвращению, обнимают, мед варят. А потом представляла себя в наряде невестином, выступающую павой, счастливую… А кто замуж-то ее берет, о том и думать не хотела.

Синие глазенки

Стояли у сосенки,

Стояли улыбались,

Кого-то дожидались.

Голос Дюка оказался приятным, пряным, точно перец, остатки которого Нютка не забыла увязать в свой узелок. Про синие глаза поет – значит, про нее. Ужели она и правда так хороша, что все вокруг с ума сходят?

«Мерзкий Третьяк, упокой Бог его грешную душу, – прямо на ходу перекрестилась Нютка, – Страхолюд, Ромаха, Рыло… И даже этот лихой парень – вон как глядит, будто съесть хочет».

Сани летели быстро по гладкому льду Туры. Нютка и представить себе не могла, что псы могут так ловко бежать в упряжи – только лапы мелькали. Дюк вытащил из-за пазухи флягу, пригубил, видно ей было, как запрокинул голову, выливая в себя водицу. Что ж еще? А потом громко, на весь ледяной простор запел:

Белые зубки,

Алые губки,

Дай поцелую,

Сладость сворую.

Он повернулся, прикусил нижнюю свою губу, ухмыльнулся, качнул темной фляжкой – и Нютка вздрогнула.

Если под подолом

Также хороша,

Рубликов насыплю —

Веселись душа.

А дальше запел о таком, что Нютка закрыла уши.

– Не хочешь отпить? Нет, не хочешь, – ответил он сам и спрятал флягу.

Дальше все летело пред глазами. Дюк пел то срамное про девок, то про злого царя, что заковывает в железо, то вновь хлебал из той фляжки.

А Нюткино веселье ушло.

– Скоро в городе-то будем? – спросила она.

Сейчас бы узнать, что вон, за изгибом реки откроется Верхотурье. А там… Найдет отцовых людей, достучится, докричится… Да к самому воеводе пойдет, ежели понадобится!

– Скоро, скоро, милая, – ответил он. И, не оборачиваясь, зацепил рукой шкуру, коей накрыты были девичьи колени.

Она отпрянула: зачем это надобно?

– Не бойся, милая, не обижу. – В голосе его был тот бархат, который успокоил бы доверчивое девичье сердце. Только Нютка все не могла избавиться от тревоги.

Псы мчали, словно не чуя усталости. По обеим сторонам расстилался заснеженный дремучий лес, который и пугал Нютку, и манил. Ей все казалось, что здесь, за Камень-горами, люди и звери, леса и реки живут как-то иначе. По малости лет своих она не могла понять как, но безотчетно чувствовала эту особость.

Скоро ей надоело разглядывать однообразные, проносящиеся мимо боры и перелески, пологие склоны и взгорки, где через снежное виднелись серые камни и топорщился бурьян.

– А отчего тебя Дюком зовут? Это ведь богатырь из далеких земель? – осмелилась спросить Нютка. – Из Индеи али каких других[38].

– Много знаешь! Какая девица-то разумная, – насмехался Дюк.

Он громко свистнул, и сани, что ехали впереди, резко остановились. «Отчего?..» – попыталась вызнать Нютка.

Но Дюк, не слушая ее речей, соскочил с саней. В нескольких саженях от Нютки – не услышать, не понять – он с сотоварищами своими о чем-то толковал, показывал в сторону полудня, а лысый ему тихо отвечал. Они дружно поглядели на Нютку, хохотнули, лысый даже прищелкнул пальцами. На том беседу закончили.

А потом неожиданно сани свернули с верной дороги, что пролегала по Туре-речке, скользнули в какой-то узкий, покрытый колдобинам вмерзших коряг и еще какой-то гадости ручей. И то не пришлось по нраву Нютке.

* * *

– Сбежала. Взяла да сбежала с Дюком. А чего, он парень хоть куда! – Домна отряхнула руки о полосатую поневу и встала, подбоченясь, – ни дать ни взять царица захудалого царства.

Петр вернулся в острог раньше всех. Трофим, видя его беспокойство, разрешил: «Ты молодой, не сдерживай прыть». А он и не сдерживал – будто не было двух беспокойных дней, будто не ловил татей, не полз по льду, не бился…

– Как – сбежала? – Петр, всегда сдержанный да серьезный, оглядывал собравшихся, ждал их возмущения. А больше всего ждал, что явится дурная девка с синими глазами, выйдет из дому да посмотрит на него с вызовом. Афонина баба и соврет – недорого возьмет.

– Петяня, Петяня, – продолжила свою речь Домна. – Ты не горюй. Рубликов подкопишь да новую макитру на базаре найдешь.

Баба не улыбалась – скалилась, не говорила – насмехалась. Ее пышная зрелая плоть распирала одежу. И саму ее распирало, будто злоба не могла в ней удержаться, так и просилась на свет божий.

– Запужал девку, а она и сбежала-а-а! – Рыло обошел вокруг Петра. Да осторожничал, держался подальше, чтобы не словить тумака.

– После зорьки уехали. Ежели поторопишься, нагонишь, – неожиданно разомкнул уста Пахомка. Он, в отличие от друга своего, не злорадствовал.

– Не нагонишь Нютку. Не нагонишь! – вослед говорила Домна.

А Петр будто отрастил крылья – а как иначе синеглазую пташку вернуть? – уже бежал в конюшню.

– Братец, конь твой кормлен-поен. – Ромаха с трудом поспевал за ним и говорил еще что-то бестолковое, бессвязное. Что не сразу хватился Нютки, что узелок свой забрала, а еще хлеба, заботушка, на несколько ден настряпала.

С шипами ли подковы? Поправить седло, ежели не затянуто, так погоня не начнется… Беркет, мил друг, не подведи!

– Братец, а ее-то возьми! – Ромаха тянул легкую ручную пищаль да еще нож откуда-то из стены выудил, хороший, местной, верхотурской ковки.

Ничего ль не забыл? Веревка, топорик малый, порох – все на поясе, все с собою…

В один миг Петр велел, ежели с ним что случится, держаться десятника Трофима, скинул с плеч куяк – братец еле успел подхватить – только ноша лишняя для коня и ему стеснение.

Вывел Беркета из конюшни, свистнул – так не безобразничал давно. Жеребец повел недовольно ушами, мол, не балуй. А когда Петр запрыгнул на спину его и ласково провел по шее, молвив: «Вперед, Беркет», послушно потрусил через ворота, а потом по утоптанной дороге – на манкий и опасный лед Туры.

«По льду и на добром жеребце скакать – и себе шею сломать можно, и животину изувечить. Ты, Петька, меня слушай, подковы-то должны быть особые, с шипами – сам должен знать, а то иной кузнец в своем мастерстве несведущ. И бежать надобно особо, ровно, не давать ей разгоняться…» – когда-то давно, целую жизнь назад, говорил дед.

В боях с ливонцами[39] он получил серьезное увечье – все кишки разворотили, чудом спас монастырский лечец. Дед вернулся в свою усадьбу, разводил пчел, растил внука. И умней человека Петр до сей поры не встречал.

Дед учил его, как отличить хорошего коня от захудалого, как увидать ложь в глазах человека, как биться саблей и бердышом[40], как побороть боль и страх. Только в иные дни запирался в своих покоях. Не пускал туда ни бабку, ни внука, читал молитвы и выл, когда было невмоготу, – так болело от старых ран нутро.

Дед давно в раю, с праведниками – в том не сомневался. А наука его пригодна и сейчас. Такими воспоминаниями Петр отвлекал себя от страха за синеглазую, упрямее коей он и не встречал.

* * *

Бабий ум короток, да все ж не настолько, чтобы забыть: от Рябинова острожка до Верхотурья путь-дороженька идет ровнехонько по реке Туре.

– Куда мы едем? Город – там? Правда же? – спрашивала Нютка. Не боялась вовсе, только дивилась: зачем везти неведомо куда.

Дюк отшучивался, говорил про окольные пути-дороженьки и друзей, которых надобно встретить. А когда Нютка стала взывать к его совести, резко остановил сани, свистнул и махнул рукой товарищам: мол, не гоните.

– Ужели ты такая глупая? Насочиняла про батюшку-богача, про выкуп… Думаешь, поверим? С нами пойдешь, до Темной речки, а там решим, что с тобою делать. – Мужик гладил ее руку, улыбался, точно и не говорил таких мерзких речей. – Поняла? Вот и любушка.

– А Домна? Домна же…

– Эх, все же глупая, – покачал головой Дюк. – Домне прибытку немало досталось с того, что тебя увезли. Милая. – И потрепал ее по носу.

Нютке хотелось выхватить из-за пояса его пищаль. И пальнуть, да так, чтобы все испугались. Эх, уметь бы!

Дальше дорога расстилалась перед ней, как в тумане. Сколько можно переходить из рук в руки, точно соболья шкурка или слиток золота? Не знают они, что душа есть у Нютки?

– А Дюком меня прозвали вот отчего: люблю все лучшее. Что вино, что одежу, что баб. Да никогда не боялся спорить с самыми важными да родовитыми. Они из мяса да крови[41]. – Он откровенно смеялся. – А дядька мой в помощниках у воеводы ходит.

* * *

– Ишь как разогнался! Уж думал назад поворотить, коняга мой устал.

Через три притока, разделявших путь-дороженьку по Туре, Петра нагнал нежданный помощник. Девка была его маетой, потому не звал никого в подмогу. Не справится, положит голову где-то на бережку – его дело, ему и рисковать собою.

– Ты погодь. Они втроем, вчетвером, да на груженых нартах. Собаки везут, – отрывисто говорил Афоня Колодка.

По своей воле решил помочь Петру. Вызнал все, что мог, в острожке: куда поехали да зачем. Между делом отвесил пару оплеух своей неуемной бабе Домне.

– Вот удумала – девку несмышленую с татями сводить. Голова набекрень, – ворчал Афонька, поносил свою бабу, и в каждом слове чувствовалось – стыдно ему пред товарищем.

Следы полозьев, чистые, не припорошенные снегом, в окружении многих собачьих, когтистых, ясно указывали: едут гулящие прямо, и настигнуть их – дело времени.

– А ты чего так за макитрой рванул? Монет жалко или что иное? – вновь заводил беседу Афоня.

Не мешал ему ветер, свистевший в ушах, топот копыт, величайшее напряжение, которое разлито было в жилах преследователей, до самой подноготной нужно добраться другу-товарищу.

– Да, Петяня, бабу найдешь себе по сердцу – так радоваться не будешь. Как скрутит, сдавит, хлеще лихоманки. А потом…

– Погодь с разговорами, – тихо, как шепчет высохший рогоз на ветру, ответил Петр. И боле казак бесед не заводил.

Где же они? За какой излучиной, каким поворотом реки? Ежели что с ней сделают… И дальше Петр не мог продолжать даже в думах своих, все подернуто было красным и горячим. Беркет чуял думы хозяина и мчал без устали – приходилось останавливать, беречь ретивца.

* * *

– Долгая дорога у нас будет, морозная. Тебе, девица милая, надобно, чтобы ручки-ножки грели, песни сладкие пели.

Его темные живые глаза с большими зрачками, подернутые каким-то странным блеском, и завораживали, и страшили Нютку. Сколько всяких людей встречала – и жестоких, и злых, и обиженных жизнью, – а такого блеска не видала.

– Дюк, а ты не захворал? – спросила внезапно, углядев в блеске глаз его лихорадку.

– Рядом с такой девкой захвораешь, – сказал он и, оказавшись рядом, бок о бок с Нюткой, внезапно скинул с ног ее волчью шкуру. Раз! – и дернул шубейку. А потом впился в ее шею, будто кровь хотел высосать, сжал пальцами – в глазах темные зайчики заплясали.

Мамушка! А где же товарищи его? Вдруг помогут, оттащат насильника…

– Да чего ты? Да как же? – сипела Нютка – горло ее передавлено было парнем. Так и удушить недолго.

Дюк, словно не ощущал холода, скинул с себя шапку, расстегнул крытый багряным сукном да шитый серебром кафтан. «Ишь, милая, милая», – повторял, но ласки в голосе его не слышала. И все это было так жутко, так отвратно, так знакомо Нютке, что захотелось ей закричать раненой птицей.

– Холодно ведь, – жалобно просипела она, когда Дюк наконец отпустил ее шею и полез за пазуху – туда, где все съежилось от страха и стылых-постылых рук.

– Согрею, согрею тебя… – бормотал он.

А Нютка вспомнила уродливое лицо, серые глаза, в кои боялась смотреть, руки, что никогда не сделали ей худого, ворчание, широкие плечи, обтянутые кольчугой, и закричала вдруг:

– Отстань, отстань от меня! Страхолюдова я, не трожь!

Взбрыкнула, оттолкнула от себя постылого, да со всей мочи – откормилась на хлебах да рыбах Рябинова острожка. Ждала отпора, ударов, силищи мужской, а он потерял равновесие да повалился с саней. Видно, отчаяние обратило тощую девку в богатыршу.

Нютка, не прикрывши шею и грудь, простоволосая, расхристанная, побежала прочь по льду, зная, что ее настигнут, затопчут.

Видно, на роду написано.

* * *

Девку отыскать, да с тремя мужиками, да с нартами и несколькими дюжинами собак – дело несложное.

Петр и Афоня Колодник шли по следу, нюхали воздух, слушали дыхание реки и снежного ветра, знали: скоро нагонят, настигнут алчущих разбойников и покарают их, не щадя живота своего.

Они обменивались только взглядами, берегли словеса, а когда в узком ледяном проулке углядели черные точки, что увеличивались и обратились в сани, людей и какую-то суету, так и вовсе спешились, повели коней под уздцы.

Петр махнул на ивовые заросли – лошадей туда, чтобы не услыхали ржания да шума. Беркета он и привязывать не стал, шепнул: «Жди меня», снял пищаль со спины – только мешать будет.

– Ножом, – одними губами сказал Афонька, провел пальцем по горлу, и Петр кивнул.

Тихо, пригибаясь к земле, они пошли навстречу саням и развалившимся псам, навстречу каким-то отдаленным разговорам и синеглазой девке, высмотреть которую Петр не смог, как ни силился.

Берег речки, пологий, летом пристанище для гнуса, порос высокой болотной травой. Желтая, иссушенная ветрами, она прятала служилых, словно для того здесь и выросла.

«Господи Иисусе, помоги». Петр сжал в деснице нож, проверил второй, что всегда жил в сапоге на случай нежданной схватки – таких было вдоволь в его жизни. То же сделал Афоня. Трое гулящих на них двоих – бывало и много хуже.

Казаки ползли все медленней и медленней. Главным прикрытием их была не высокая трава, шуршавшая при всяком движении, а внезапность. Иначе несдобровать…

Оставалось саженей пятнадцать, когда над рекой разнеслось звонкое:

– Отстань!

И, услыхав неблагозвучное свое прозвище, Петр забыл про осторожность, про траву и тихий шаг, распрямился, рванулся на тот крик, словно выросли за спиной его крылья.

Синеглазая, глупая, неуемная девка уже неслась прочь от саней – словно ждала его, Страхолюда, в его руки стремилась – хотя лишь утром сбежала своею волей из острожка.

– Ты… ты… ты, – только и повторяла, а юная грудь, что соперничала белизною со снегом, ослепила его.

Петр не стал прижимать девку к себе, оберегая от стужи и злодеев, не сказал, что помчался за ней, будто за жизнью своей. Для чего слова тратить попусту?

Только крикнул:

– К Афоньке, быстрее!

И, боле не глядя – добежала ли, посадил ли ее друг на коня, увез ли отсюда, – прыгнул на черного, вертлявого, с непонятной ухмылкой, что прятался за санями, приставил нож к горлу, велел сидеть без движения. Скрутил, словно щенка – паскуда! – связал руки веревкой. А Дюк и не сопротивлялся, только скалил зубы. Петр не сдержался, пнул, хоть в том было что-то неверное.

– Петяня, – услышал за своей спиной голос друга, обернулся.

Тут уж понадобился ему нож, силушка да умение бить так, что ворогу более не встать… И холодная ярость – ее было вдоволь после долгой погони, после беспокойства за синеглазую и особливо ее позора.

* * *

Сначала псы скалили зубы, лежали на снегу, рыча на Петра и Афоню: мол, что с хозяевами сделали?

Дюк, связанный за руки, за ноги, лежал на снегу, хохотал, издевательски повторял: «Неумелые вы… Ни с суками не можете, ни с кобелями». Но когда Афоня Колодник занес над ним кулак, притих.

Синеглазая девка давно оправила свою шубейку, спрятала волосы под колпак с меховой опушкой, успокоилась. Только румянец на щеках алел да руки потряхивало, когда она давала псам сушеную рыбу, вытащив ее из котомки, припрятанной на санях. Да голос, когда шептала им что-то напевное, хрипел, растеряв былую звонкость.

Петр не глядел в ее сторону. Не успокаивал, не шутил, не обнимал за плечи, не…

– Макитра ты, макитра, а ежели бы мы не успели? Увез бы этот Кощей тебя на гору да съел, – мирно выговаривал ей Афонька. – Ты от гулящих держись подальше. Что ж у них на уме… Дюшу-то всякий в округе на сотни верст знает – прохвост редкостный. А ты лучше молчи, – укоротил он загомонившего татя.

Да, Афонька умел говорить с бабами. Девка отвечала, даже улыбалась – то слышно было в ее голосе. Петр, увязывая крепко тюки с соболями, черными да белыми лисами, белками и камусами[42], все ж не удержался, глянул: она гладила псов, те и рычать перестали. Немудрено.

* * *

Обратно ехали долго. Псы, будто чем опоенные, вихлялись и шли не в лад. Два казака, девка, две лошади, трое саней, груженных драгоценной рухлядью, и пленник – оттого всякий бы сошел с ума. Измучившись, порешили: Афонька с девкой поедут в острожек, там он оставит маетную и вернется с подмогой.

Петр сидел посреди морозного безмолвия наедине с пленником. Солнце замерло над лесом – красный уголек надо льдом.

От неподвижности стыли жилы, и Петр, натаскав валежника, развел костер у самого берега. Вытащил вервицу – было за что у Бога просить прощения. Убийство, жестокость, гордыня, похоть – всего вдоволь. Срамным туманом перед глазами – белое в расстегнутой шубейке. И крик: «Страхолюдова я!» Петр, забывшись, сказал то вслух: так велико было его удивление.

– Страхолюдова, – хохотнул тать. И тут же попросил: – К костру поближе бы. Мороз меня щупает, будто баба мертвая за шиворот лезет.

Отказать бы ему, пусть мерзнет, дьяволово отродье… Но Петр все же подтащил его к костру поближе, слушая жалобы и причитания, дал испить водицы и велел заткнуться.

– А она тебя сгубит, Страхолюд. Слышь, сгубит. Ты бы лучше мне ее отдал, я с такими умею… – И дальше речь его оборвалась, захлебнувшись в стонах.

Тать боле не смел открывать рот. Только поднывал тихонько, будто щенок.

Лучше бы издох, прости, Господи.

9. Не кирдык

За рождественским столом все собрались у Трофима, как было принято в их ватаге. Домна настряпала пирогов, сготовила всего, что надобно. На столе нарезана была стерлядка, высилась горкой красная икра. Праздник в далеком сибирском острожке удался не хуже, чем в московских хоромах.

Восславили рождение Сына Божьего, поблагодарили за пищу и теплый дом, вернулись к делам обычным. Казаки потихоньку загомонили, но Трофим завел речь о том же, что и последние несколько дней, перекрыв голосом своим всех:

– Ить ты, Петяня! За девкой безмозглой помчался, а что оказалось-то… Чуял ведь, а, стервец? Убыток казне восполнил! Молодца, молодца!

Десятник рассыпал добрые слова перед своим людом, выдал Петру два аршина красного сукна и рубль серебряный. Да сказал, что воевода непременно узнает, как храбрые казаки задержали татей, как отличился Петр Страхолюд, сын Савелия из Можайска

В тех санях, а верней сказать, нартах – так звали их в сибирских землях, – тати везли многие дюжины драгоценных мехов, кои отъяты были у вогулов, самоедов, а может, и русских промысловиков. Ясак, должный попасть в цареву казну, бывало, утекал в иные руки – через Камень-горы, через путь по Студеному морю, через жадность людскую да стремление к наживе. Потому всякий служилый, что пресек воровство и паскудство, получал награду.

В иные времена Петр бы ставил брагу, устроил пиршество большое. Да не сейчас. Он сидел за Трофимовым праздничным столом безо всякого веселья в глазах. И ушел домой, немного отпив из общего ковша.

* * *

Следующим утром все маялись головой. Только Петр сидел у ворот, соблюдая службу. И Афонька, всегда трезвевший на раз-два, пришел потрепать языком.

– Макитра-то хилая оказалась, – вздохнул он. – Шубейку расстегнули, помяли легонько – и кирдык[43] ей.

– Не кирдык, – веско ответил Петр.

Оба замолчали.

Устроившись на завалинке, Афонька колдовал над пищалью, той самой, что отобрана была у татей. То ли со злости, то ли от неосторожного обращения пружина, что упиралась в носок курка, ослабла.

На улице немного морозило, но солнце, яркое, будто спутавшее зиму с весною, пригревало.

– Ежели Бог сбережет, так и выживет, – успокаивающе сказал Афонька.

Пружинка вылетела из ложа своего, стукнула его по щеке и упала куда-то меж досок. Мужик, кряхтя, принялся искать ее.

– Малая она, а сила в ней ого какая.

Остроглазый Петр высмотрел пропажу, отдал товарищу. И оба так и не поняли, о пружине или синеглазой девке он говорил.

* * *

– Нютка, что ж покоя тебе нет? – спрашивала мать. – Из дома убегла, неведомо где да неведомо с кем живешь. Пропащая ты.

Нютка пыталась объяснить: вовсе не убегала, похитили ее да увели далеко от дома. Не пропащая она вовсе. В таких бедах сберегла себя, честь девичью. Не далась в руки злыдням, что так и вились вокруг.

Только матушка не слушала ее, продолжала гневливое, обвиняющее. Нет чтобы прижать к груди и назвать своей доченькой…

«Матушка, отчего же ты исчезла из жизни моей?» Нютка плакала, точно малое дитя, стыла от тоски и тут же горела, то ли в костре, то ли в печке.

– Совсем худо ей.

Женщиной сказано, да не матушкой.

– Того и гляди…

– Язык бы твой отсечь, – говорил кто-то низким угрожающим голосом. – Из-за тебя, дурной бабы, сбежала… Ты с разбойником свела, ты надоумила, будто змей-искуситель.

Женский голос, вроде тревожный, да с ленцой. Мужской – густой, темный, да с таким страхом… За нее, что ль, Нютку, боится?

– От тебя хотела сбежать. Ты девку сгубил! Чего решили, что врет она про отца да прочее? Ежели правду говорила? Сам ты виноват, Петяня, во всем. Об одном думаете, за людей баб не держите, а потом кто другой у вас виноват.

Мужской голос не ответил на те обвинения, да не было в них надрыва, злости.

«Домна», – поняла Нютка, не раз ее слышала сквозь горячку. Мягкие руки поили, кормили, иногда раздевали и обтирали прохладной водицей.

– Ужели помру? – думала. – Обидно, пожила мало.

Вслух, что ль, сказала?

– Не помрешь! Смертушка-то не станет с нами связываться!

Женский голос стал сочнее, в нем был и смех, и что-то неуловимое. Нютка попыталась понять… Но вновь падала куда-то в бездну, говорила с матерью, плакала навзрыд и боялась смерти.

* * *

– Митрий, Митрий, поговорить надобно.

Баба пришла к кузнице, словно было невтерпеж. Вызвала на крыльцо – сын ее только махнул рукой: мол, иди, не отцепишься.

– Да ты на меня хоть глянь.

С удивления он на бабу-то зыркнул и сразу глаза отвел. Чего ей надобно-то? Глаза у бабы оказались зеленые, мутные, как вода в стоячем озерце, да зато со смешинкой.

Чего ж бабам этим неймется? Прогонять собралась, да еще смеется. О таком надо мужикам с глазу на глаз говорить. Сын ее одыбал, кашу мисками хлебает, а заслал ее… Привык за материну юбку прятаться.

Басурман понял, что нарочно нагоняет в себе злость, и отвернулся, вперившись взглядом в кривую улочку, где за каждым тыном вился дым – стояли кузни.

– Сынок со следующей седмицы-то вернется. Вот!

Голос ее был светлым, молодым – шутка ли, сын выздоровел. А ему-то что за радость? У него один сынок помер, второй остался где-то в Обдорье. Басурман чуть не сказал ругательство, похабное, дурное: чего бы он с ней сделал да как.

Вдруг понял, что и верно бы сделал с бабой, только не силой, по добру. Что за дурость-то полезла? Старик ведь… И она старуха. Сейчас скажет: прощевай, кузнец, скатертью дорога.

– Слава богу-то, хворь ушла. И кузница осталась за нами… Ежели бы не ты… Митрий, ты ж не смейся, баба я темная, все ж думаю, Богом ты послан. Нам помог.

Басурман все глядел вниз, на свои стоптанные сапоги, на снег, что, примятый человечьими ногами да лошадиными копытами, чернел возле кузни. А как услыхал, что Богом он посланный, так, ежели бы мог, засмеялся в полный голос. Чертом, шайтаном послан – никак не Богом! Вот учудила!

Но он крепился, молчал.

– Мы с сынком-то порешали. Будете в кузне вместе. Так и работы больше одолеете. Платой не обидим. И вот… – Баба замешкалась, словно хотела сказать важное, да никак не решалась.

Басурман согласился. Не пел, не плясал, в бабью зелень не глядел. А все ж, когда пошла Дарьица по улице, долго стоял, будто провожал глазами: крепкая баба, не переломишь. И поступь быстрая, хоть подол в ногах путается. Во всем темном, как из землицы выросла, а платок молодухин, светлый.

Дарьица вдруг поумерила шаг да обернулась резко. Басурман и в кузню зайти не успел.

Засыпал вечером, ворочался. Старик-хозяин давно храпел – так, что тряслись стены. А он все перекладывал мыслишки из одной стороны в другую, а потом понял, что со ртом его чего-то случилось, с губами. Пощупал пальцами под усами длинными, под бородой. Все верно, улыбался.

Басурман, посланный Дарьице самим Богом. Смехота!

* * *

Дюка отправили с подвернувшимся отрядом атамана Кротова в Верхотурье. Вывели из темницы, а попросту погреба, рытого в левой башне острога, а тать кричал, бился в конвульсиях и обещал всем удушить. Плюнули ему вослед и забыли.

Тем же днем Трофим велел похоронить подельников татя. Христианский долг велел предать земле всякого усопшего. Но когда казаки вернулись к тому месту, где Петр уложил в схватке татей, увидали: от них остались кости да клочья одежи.

Вырыли в снегу ямину, убрали кости и черепа – один из них исцарапан был чьими-то настойчивыми зубами. Петр и Афоня отыскали камни покрупнее, их немало громоздилось по берегам малого притока Туры, водрузили сверху. Хотя звери и так сотворили с татями все, что им было надобно. Но так повелось: зимою мертвецов засыпали камнями, не землей.

– Упокой, Господи, души усопших раб Твоих, – бормотал Афонька, и Петр чуть слышно вторил ему.

На душе скребли кошки. Все ж он, Петр Страхолюд, убивец. На его стороне правда, на их – зло, да вдруг на Страшном суде сочтут и это грехом?

Рыло отыскал в сугробе саблю с бирюзой на рукояти, гикнул, покрутился на месте: такая стоила немало.

– Петру Страхолюду отдай. Его добыча.

Десятник Трофим всегда был честен и справедлив со своими людьми. Все знали: спорить, наушничать, выпрашивать себе подачку не надобно.

– Его? Опять его? Серебро, сукнецо, девка синеглазая – да еще и сабля! Не много ли Страхолюду чести! И о других людях подумать надобно. А то…

Рыло вложил в последнее «а то» весь свой нахрап и всю обиду. Трофим, крутивший в руках сабельку с бирюзой, поперхнулся.

– Егорка, ты много на себя не бери! Ежели не помнишь, из какого дерьма я тебя вытащил, так в башке дырявой поройся. Ты еще слово мне поперек говорить будешь…

Все замолкли. В таком гневе Трофима редко видели. Петр водрузил на могилу еще один камень и подошел к товарищам.

– Пусть возьмет саблю. Ему нужней.

А Рыло, получив из руки десятника вожделенную добычу, буркнул что-то похожее на благодарность и пошел вперед, не замечая косых взглядов.

– Трофим, ты бы его отправил куда… В Тобольск, Енисейск – там людишек-то не хватает, – сказал Афонька.

– Покумекаю, – ответил Трофим. И всяк знал: десятник недоволен.

* * *

Завьюжило, замело Рябиновый берег. Трофим разрешил отдыхать – пить пиво, есть солонину, играть в зерни, да не на деньги. Казаки веление его выполняли с душою.

Рыло с другом упивались так, что орали ночью непотребные песни и требовали скоморохов – во хмелю и молчаливый Пахомка был буен. Домна и Афонька днем звали гостей, а ночью тревожили округу: мужики ловили бабьи крики и ворочались.

Старый Оглобля мочил усы в медовухе, рассказывал про Ермака да его последний поход, в коем он участвовал отроком, про плавания пинежанина Леонтия, про Пантелея Пянду, ходившего в тунгусские земли. Ромаха сулил, мол, я еще и не туда доберусь, Богдашка просил все новых и новых баек.

Петр слышал их разговор – дверь меж избами держали открытой. Но сейчас было ему не до казацких россказней. Синеглазая спала. Лицо ее стало совсем бледным – будто кто кровушку выпил. Под глазами лежали тени. Вторую седмицу не смеялась, не плясала, не злилась, не хлопотала по хозяйству – все лежала тихонько, иногда стонала или бормотала какой-то бред.

Страхолюд сидел возле хворой, выстругивал деревянные ложки. От березы шел такой запах, сочный, летний, что он поднес заготовку к самому носу. Нютка заворочалась, сбросила одеяльце, мелькнула белая нога – выше нужного задралась рубаха. И Петр сглотнул слюну.

– Чего же ты, девка?

Он отложил недоделку – время найдется, не к спеху. И ложек, и мисок за зиму он наделал с лихвой, учил братца, а тот всякий раз убегал.

Петр не терпел безделья: от него худые мысли и пакости, человек занятый всегда чурается уныния, про маету забывает. Да только все лишь уговоры – себя не обманешь.

Петр встал, застегнул щеколду на двери, из коей мог явиться братец иль Богдашка. А то малы´е чего лишнего увидят.

– Ежели это снадобье не поможет… Оглобля – редкостный искусник. Кого только на ноги не ставил.

Он бормотал то, что приходило на ум. И состоянье такое было непривычным.

Девка закашлялась глухо, будто кто-то изнутри драл ее когтями.

– Медведи-то знаешь, какой жир к зиме набирают. Этого мы еще по осени добыли – повадился к острогу нашему ходить. Так и лошадей задрать мог.

Миску с водой в печь, нагреть. Туда кувшинчик – и скоро твердый жир обращался в мягкий. Засыпать чего-то желтого и вонючего – что в том порошке – не знал, да и не хотел знать. Снадобье готово.

А дальше предстояло самое сложное дело. Петр с руганью помянул Домну, что ушла в загул и не явилась смотреть за синеглазой.

– Сказывает Оглобля, что медвежья выносливость к человеку переходит. Согревается он до самого нутра, до костей, до крови. И ты согреешься.

Петр расшнуровал девкину рубаху – того было недостаточно, но снимать не решился, только приспустил с плеч – и принялся мазать холодную, чуть влажную от испарины плоть.

Шея, тонкая, лебяжья… От подбородка до самых ключиц намазать – так велел старый Оглобля.

Девка очнулась. Как от ключиц пошел ниже, да с жиром, от коего шел нутряной, не самый лучший дух, сразу открыла очи. Поморгала недоуменно ресницами – Петр и вымолвить ничего не успел – и опять спрятала синее, небесное.

Рука его спускалась все ниже, к ложбинке меж грудей, к мягкому животу, к пупку. Да на том остановился. Жир медвежий растекался по гладкой коже, пальцы дрожали, дыхание его становилось все тяжелее.

Вот оно, изнуренье для мужика – девичье, зазывное совсем рядом. Наклонись, вдохни, испей до капли…

– Чего ж со мною? – спросил он то ли у Спасителя, что взирал на распутника ясным взглядом, то ли у святого Петра, то ли у вьюги, что разыгралась за окном.

Петр перевернул девку на живот, осторожно, будто могла она сломаться или рассыпаться. Через спину ее проступал хребет – в болезни отощала. Но руки его тряслись, будто у старика, особливо когда поправлял рубаху и задел мягкое.

– М-м-м… – сказала она потом, когда Петр уже обтер лишний жир тряпицей, положил на спину, вернул рубаху на положенное ей место, прикрыв все белое да сладкое.

– Чего ты?

– М-м-муж, – неожиданно сказала она, видно, и в бреду маясь об извечном девичьем.

– Про жениха говоришь?

Петр поправил ее косы – распушились, темным облаком окружали лицо. Как же такая краса ему, Страхолюду, может достаться? А краса протянула руку, схватила его за то, что подвернулось – то был рукав. Как отказаться?

Все лопотала что-то про мужа и овраг, про матушку и пропащую, когда Петр в рубахе и портах лег рядом, прижал к себе, согревая жаром сердечным – да измазываясь медвежьим жиром. А синеглазая в полусне, в полубреду повернулась к нему, прижалась, словно в том не было ничего странного, словно он и был тем самым мужем, о коем она бредила. Прижалась и затихла. Да только ему тишина была неведома – покрутившись, словно юнец, излился срамным жаром.

Скоро забарабанил в дверь Ромаха, уставши от Оглоблиных баек. Петр осторожно освободил от своих объятий синеглазую, и то причинило ему боль – словно саблей ударили. Как выпустить из рук, как оставить, как…

– Зря ты со мною не пошел. Дед такого нарассказывал. Говорит, черта видел и…

Младший братец увидал примятую постель, остановился на полуслове. Ясно было: там лежали двое. Не решился вызнать правду, смолчал, только косил темным глазом на старшего.

Петр так и остался рядом с синеглазой. Обнимал ее, смирял свою плоть, ждал слов про мужа. Ночь пролетела, будто ее и не было.

10. Без тебя

От Верхотурья до Туринска, от Туринска до Тюмени устроены были ямские подворья для удобства всякого ездока. Накормить-напоить лошадей, дать им отдых, поменять, ежели пришла такая нужда. Да то виделось на расстоянии.

Ямщики пили беспробудно, исчезали не на день, на месяцы, оставляя ям без попечения. Падеж, тати, бескормица – жаловались на всякое.

Иные пытались хамить.

Илюха всех ставил на место – научился за седмицы дороги и бездорожья.

– Лошадь обезножела. У тебя куплю, денег не пожалею.

А ямщик, добрый детина, только пожимал плечами: нету, мол. Оставалось верст десять до Тюмени – это после крюка по всяким зимовьям, слободкам да острожкам, после выспрашивания, проклятий в сто пудов… Нютка-прибаутка, да где же ты?

– Свяжите детину, коня заберите, – сказал Илюха своим людям. И кинул ему два рубля. Пусть будет ямщик с прибытком. – Пожалуешься – худо будет, – предупредил на всякий случай.

До Тюмени ехали вьюжно, студено, из последних сил. Кони хрипели, вязли в снегу, одного, скатившегося с дороги через хребет, пришлось прирезать, а жалко – молодой, ретивый. Люди матерились так, что даже пар, вырывавшийся из ноздрей и рта, был срамным.

– Городом запахло, – сказал один из казачков, Сазонка Быков сын.

Все втянули морозное и тут же загоготали: верно, дымом, навозом, жилым духом тянуло неспроста.

И скоро открылся им старейший город Сибири – добрая крепость на берегу Туры, у впадения Тюменки, с шестью глухими башнями, новыми стенами на загляденье.

Илюха видал, как обновляли острог, Степан Максимович показывал ему да говорил многое – не все уразумел, однако ж теплое отношение хозяина своего к этому городу воспринял.

Тюмень отвечала тем же: расстелила мягкие тюфяки, накормила сытно, до икоты, спела добрую песню на русском да на татарском. Илюха и его люди оставили все дела и молились Господу, чтобы помог в их маетном розыске.

* * *

– День-то какой?

Нютка давно разлепила глаза и смотрела на бревенчатую стену. Там не отыскала ничего любопытного: стол, лавка, кувшин, большая миска, приоткрытая дверь в соседнюю избу…

Все пряталось в полутьме, не было зажжено ни единой лучины. За окном, видимо, сгустились сумерки.

– Есть кто?

Нютка потерла глаза, нащупала сухой гной, комьями облепивший ресницы да веки, ойкнула и села. Кружилась голова, плоть будто не подчинялась.

– На кого похожа? Это ж как? – Нютка тряхнула головой, прогоняя слабость. Ей вовсе не казалось странным очнуться после горячки и тут же тревожиться о том, не украла ли хворь ее красу.

Она встала с постели – пол шатается, стены плывут. Тихонько, осторожно к лохани. Водицы налить, лицо умыть – замарашкой быть не приучена. Вот бы зеркальце из отцова дома! А тут и поглядеть на себя не выйдет.

– Живучая! Уже по избе ходит.

Дверь отворилась, и на пороге стояла та, кого Нютка видеть хотела меньше всего.

Домна, румяная, пышущая здоровьем, нарядная, в высокой кике – словно на ярмарку собралась. В руках ее был холщовый узел, Нютка унюхала что-то сдобное.

Молодуха, словно и не замечала ее взгляда, небрежно уронила узел на лавку у входа, стащила обшитую тесьмой однорядку, оббила снег с сапог, перекрестилась на красный угол. И наконец села возле печи, сложив руки на коленях и с улыбкой глядючи на хворую.

Нютка все то время, пока гостья охорашивалась, стояла, будто кто обездвижил ее. Не было ни в руках-ногах силы, ни в душе ярости.

– Да, хвороба-то никого не красит. – Домна жалостно прищелкнула языком, оглядела Нютку с головы, с немытых кос до ног в старых чулках. – Мужики-то все собрались у Трофима, праздники славят, брагу пьют. А я решила тебя проведать. Думаю, вдруг девке горемычной худо станет.

Домна по-хозяйски заглянула в зев печи, взяла ухват, подцепила горшок и вытащила его, не измарав праздничной рубахи. Горшок мигом оказался на столе.

– Гляди, каша, мужички сварганали. А я постряпушек принесла. С ягодой болотной. Собираешь ее, кислит, язык сводит, а в пирогах…

– Уходи.

Домна замерла, оправила рубаху. Та и не нуждалась в ухищрениях, свободная, все ж обтягивала грудь и бедра, подпоясанная красной тесьмой, ложилась мягкими складками. Нютка тут же с тоскою подумала, что на празднестве все видят Домну такой – яркой, задорной, словно цветок, что в лесу видать издалека.

– Уходи! Брысь! – сказала будто не бабе, а зверюге какой.

Нютка сделала шаг вперед. Не думала, как жалка сейчас в своей заношенной исподней рубахе, особенно рядом с Домной. Не вспоминала о проруби, о превосходстве гостьи своей. Не могла переносить ее голоса, ее вида, ее насмешек. И особенно того унижения, в какое жизнь окунула – Домна ухаживала за ней, видела в слабости да в беспамятстве.

Нютка поглядела вниз – из чулок торчали пальцы, превращая ее в большую оборванку. Что за проклятье!

– Пока я здесь, боле в моем доме не появляйся! А не то…

– А не то… Как испугала-то. На днях-то робкой была, знай, стонала, пить просила да в солому прудила. А здесь осмелела! Уйду, коли так хочешь. Звать будешь, в ноги кланяться – тогда подумаю.

Молодуха не стала накидывать однорядку, подхватила ее с лавки, та упала, да в самый сор и грязь, выбежала.

Нютка взяла постряпушки, румяные, чуть обугленные с одного краешка, утроба отозвалась, забурлила.

– Их тоже с собою забери!

Открыла дверь, впустила стужу, выбросила угощение на крыльцо, словно не знала цены всякой еде.

Да кто бы ее не понял? Дважды обвели Нютку вокруг пальца.

Лизавета, дочь солекамского воеводы, погубила матушку.

Домна, срамница из Рябинова острожка, отдала дьяволу, обманула, окрутила.

Две подруги принесли горести да невзгоды. Обеим верила – и за то поплатилась. Ничего, теперь жизнью ученая.

Нютка нашла черствый хлеб (а ежели и он выпечен Домной?), сгрызла его, отведала каши и легла спать, так и не дождавшись братцев. И какой на дворе день, не уяснила.

* * *

– На цепь ее посажу.

Страхолюд хлебал варево, томленное на солонине, с пшеном и горохом, большего Нютка пока не могла осилить. С каждым днем в руках и хребте прибавлялось силы. Она отмыла косы свои, заштопала чулки, почистила избу – за время ее хвори загадили каждый угол.

– Братец, ты чего? – Ромахина ложка так и замерла возле рта. Ужели Петр не знает меру жестокости?

– Так оставишь ее без цепи да на свободе… Опять сбежит, с первыми же гулящими!

Нютка, стоявшая тут же, подле стола, на подхвате: принести-унести, выпрямила спину. Такое говорят, будто вовсе и нет ее в избе. На цепь? Снилось ей такое, да не зря… Вот сны страшные и сбываются.

Страхолюд, оставив недоеденной похлебку, встал, отодвинув лавку так резко, будто ее он тоже решил наказать и посадить на цепь.

– Сбежишь ведь?

Зачем так на Нютку глядит? Лицо увечное, иссеченное, слова говорит изуверские, а глядит иначе… Без гнева. Глаза-то серые, а там, в глубине искры какие, не понять, зеленые иль золотые.

Отчего руки так и тянутся, окаянные, по щеке провести, той самой, уродливой, волосы его погладить – короткие, да вон как торчат, неслухи. Нютка прижала руки к бокам, к рубахе, лишь бы не дать воли.

А Петр все стоит над душой, не возвращается к своей похлебке. Невкусная, что ль?

Ждет от нее ответа. Ответа… Нютка и рот открыть не может. Правду молвить – да никогда в жизни! Молчание золото, о том старики говорят.

– Сбежишь?

Нютка прикрыла глаза ресницами, лишь бы утаить, что в глубине. Рядом он, совсем рядом. Пахнет лесной хвоей, порохом, снегом и чем-то… Да вот чем! Петром Страхолюдом, угрюмцем и чудищем, тем, кто выручал ее, вытаскивал из передряг, грел, мазал медвежьим жиром, ворчал и…

– Не убегай. Как потеплеет и хворь твоя уйдет, сам увезу – к батюшке, к жениху. Хоть к…

Страхолюд не стал говорить, но Нютка поняла, о чем он. Хоть к лешему. Подальше от Рябинова острожка.

– Прям так и увезешь? – глупо спросила Нютка. И от того, что прочитала в серых глазах – здоровом и калечном, – зашлось ее сердце, застучало, разгоняя кровушку.

Оба забыли про Ромаху, что черпал похлебку. И вздрогнули, когда молвил он:

– Без тебя, Сусанка, скучно будет.

* * *

К Господню Крещению земли по Туре заморозило так, что птахи мерзли на лету. Трещал лед, ему подпевали деревья. Ночами выли волки – то ли от голода, то ли жалуясь на студеную зиму.

В острожке денно и нощно топили печи. Казаки по очереди ездили в лес – заготовленное впрок все вышло. Жеребцов берегли – все освоили езду на собачьих нартах. Она была диковиной для этих мест, но оказалась удобна для неугодья и холодов.

– Тащи, да побыстрее! – прикрикнул Афонька, изобразил пинок, да все ж не тронул Волешку.

Его седмицы полторы назад привезли вогулы. Они были милосердны к пленнику: не били, кормили оленьей требухой и лепешками. Качеда на прощание даже просил казаков не снимать голову с парнишки.

– Сорни-Эква[44], великая богиня, обошла его милостью. Глуп и несчастен Волешка. Пощади его.

И казацкий десятник Трофим кивнул.

Сначала Волешку крестили: хоть был наречен христианским именем Алексей, не знал толком ни молитв, ни учения, ни Святой Троицы. Держали его на длинной цепи в хлеву, возле очага – чтобы не убег.

– А ты, Петяня, расскажешь ему, каким должен быть добрый христианин, – велел Трофим.

Как ни отнекивался Петр Страхолюд, ни говорил, что ему ведомо мало, что он дик и темен, десятника не убедил. Вот и пришлось сказывать пленнику Божьи заповеди, про Иисуса Христа, что страдал во имя искупления человеческих грехов. Волешка таращил раскосые глаза, бормотал в ответ что-то невразумительное. Наконец он выучил «Отче наш» и сотворил себе вервицу – четки из конопляной веревки.

Петр и был тем же грешником, денно и нощно думал не о небесном. Он хватался за любую работу, валил деревья, рубил дрова, давал корм жеребцам и ездовым псам – хотя это не пристало доброму казаку.

– Петяня, ты чего застыл? О баньке мечтаешь? – загоготал Афонька.

– О баньке да молодке с синими глазами, – ухмыльнулся Трофим. – Я б тоже от такого счастья истуканом вогульским застыл.

Сам десятник позволял потехи, не в пример обычной своей серьезности, сегодня все казаки озорничали. Толкали друг друга, кидали за шиворот снег, передразнивали старого Оглоблю, который отмахивался от молодых; и даже Волешке досталась пара дружеских тычков. Только Петр держался в стороне от общего веселья, как ни подзуживал его Афоня.

* * *

В острожке баньку отстроили недавно, потому предстоящего Крещения все ждали и готовились загодя. Рыло со вчерашнего дня топил печку докрасна, перемежая березу и осину, лишь в самом начале насыпал лиственницу. Всякому известно, она дает хороший жар, да столько искр, что можно баньки лишиться.

– Ты знаешь, как мыться? Первыми пойдем мы с Ромахой, потом мужики все. А бабы да девки опосля, чтобы грехи да болести на нас не перешли, – охотно рассказывал Богдашка.

Он собрал все, что положено: утирки, стираные рубаху и порты, стянул с тощей груди крестик, чтобы нечистая сила не разгневалась. Богдашка не любил мытье да воду, ходил чумазый, словно бродяжка, но предстоящее купание в проруби казалось ему чем-то особым и смиряло с мытьем.

Нютка слушала его болтовню, готовила чистое для братцев и себя, наливала в высокий кувшин медового кваса, ставленного к Празднику. А в голове ее уж который день подряд бултыхались слова Страхолюдовы, его обещание, коего и ожидать было невозможно.

Купил, да за немалые деньги… Теперь, пожив среди казаков, знала, как ценно скудное жалованье из государевой казны. И вдруг решил от нее отказаться.

Конечно, батюшка отдаст ему деньги да насыплет монет сверх того, ежели Нютка попросит. А может, и палок отвесит вдоволь.

Отчего Страхолюд так решил?

Нютка чуяла сердцем своим ответ. Ждала его, трепетала, гладила рубаху-голошейку из белого льна, где красную вышивку у ворота доплела сама из страхов своих и надежд.

– А ты чего рубаху-то к себе прижимаешь? Нюхаешь, что ль? – спросил Богдашка.

– Ничего я не прижимаю, – ответила Нютка и велела мальчонке идти в свою избу.

Но он, балованный ее лаской и пирогами, не послушался и продолжал сидеть: болтал ногами, собирал всякие байки про банников да девок, что якобы могут утащить тебя в прорубь, ежели ты не перекрестишься и не прочитаешь молитву трижды.

* * *

– Шибче, шибче хлещи! – велел Трофим.

Он растянулся на высоком, из лиственницы рубленом полке. Ромаха, голый, потный, бил десятникову спину березовым веником так, что листья летели во все стороны. Старый казак Оглобля, жилистый, мощный, будто не замечавший возраст, лупил себя веником.

В очаге трещали камни. Раскаленные докрасна угли давали щедрый пар. Плеснули из лохани водицы – она зашипела, словно банник негодовал на самоуправство людское.

– Прорубь-то не освященная у нас. Попов нет, попадьи тем паче, – зубоскалил Афонька. В словах его было мало смысла: все привыкли жить так, полагаясь лишь на себя в разговоре с Богом.

– Петяня молитву почитал, вервицей своей потряс – и довольно, – сказал неразборчиво Трофим. Он уткнулся в полок, изредка покряхтывал. Ромаха дело свое выполнял со всем рвением.

– От моих молитв толку мало, – буркнул Петр. – Пойду я…

– Ты чего ж? Айда со мною в прорубь. Первыми зады окунем.

Афонька не успокоился, пока не отхлестал друга веником, не вытащил из бани на морозный воздух. Ночь была тихой и звездной, такой, как и положено. От разогоряченной кожи шел пар. Он окутывал их, голых, беззащитных посреди бескрайней тайги.

– Раз, два – в прорубь!

Петр последовал за Афонькой, спустившись с деревянного настила в разверстую водную пасть, окруженную толстой кромкой льда. И его тут же обжег холод, столь сильный и всеохватный, что сразу его и не почуял. Ощутил, как встали дыбом волосы на груди, как перехватило дыхание. Афонька кричал, ликуя от этого холода, а Петр, безмолвно проведя несколько мгновений в проруби, понял, что и от смерти сейчас недалеко. Еще раз, два – и сердце может остановиться.

– Живой? – зачем-то спросил Афонька.

Петр кивнул, не думая, видит ли его друг в сгустившемся зимнем сумраке.

Они вылезли из проруби, цепляясь озябшими пальцами за помостки и опасаясь того темного и ледяного, что осталось за их спиной. Вбежали в вожделенный горячий зев бани, обновленные, полные неясного восторга перед этим днем, прорубью и милостью Господа, дарующего им жизнь и ее радости.

– Надо всему радоваться да о худом не маяться, – сказал ему Афонька потом, когда они, накинув на голые тела тулупы да порты, счастливо хохочущие, будто мальчишки, шли в острог, в свои избы, Афонька – к Домне, а Петр – к той, о ком думать боялся…

По дороге Афонька сказывал, что пойдет с Домной в баньку, когда тьма опустится на острог. И что они там станут делать, всякому было ясно. Афонька знал толк в радостях, умел не изводить себя совестью да раскаянием.

Петр подождал на взгорке у острожного тына, пока нагонит его Ромаха. Головенка его покрыта была наледью, и старший братец велел натянуть колпак.

– Ты сегодня иди спать к старому Оглобле, – велел он Ромахе.

Тот кивнул, рванул от него, словно испуганный, а на бегу стащил колпак со своей мокрой головенки.

* * *

В Тюмень вела старая Казанская дорога, что проходила через уфимские степи. По ней ехали гонцы и государевы люди, иногда там бегали колодники и тати. Илюха выискивал пришедших по старой Казанке, донимал: не слыхали про синеглазую девку? Язык смозолил.

– Ужели так за дело хозяйское радеешь?

Сазонка Быков как-то незаметно стал Илюхе вроде друга. Надо же с кем-то разломить краюху, пошутить или пожалиться, что пальцы застыли – аж не чуют ничего.

Был Сазонка молод, широк костью, отличался бойким языком и наглостью. Любил в равной степени вино и саблю – и тем был похож на Илюху. Вместе они уходили в ночь, ежели надолго оставались в каком острожке или слободке, искали баню иль кабак, поили служилых, гулящих, затевали разговоры про людей и места разные, да вели все к одному. Хорошим помощником стал Сазонка.

Потому ответил ему честно.

– Мы с дочкой хозяйской вместе по деревне бегали. Вот такие были, – показал рукой пониже стола, отрыгнул и продолжил: – А жениться хотели. Так что я и за хозяйское радею, и от своего не откажусь.

– На дочке Степана и я бы не отказался… – Сазонка загоготал и, увидев, что Илюхе это не по нраву, тут же утихомирился. – Свезет тебе, паря.

– Эх, скорей бы!

Илюха выпил еще вина. Канун Крещения, Светлый праздник, всяк справляет как хочет. Всю Тюмень обошли, даже псов в подворотне – пусто. Теперь по метелям да глубоким снегам ехать в Тобольск. А ежели и там не сыщет, под очи хозяйские и являться страшно. Вдруг осерчает да решит выпороть слугу своего.

– Надо бы еще вина и девку славную – чтобы жизнь повернулась мягким бочком. А, друг?

Тот кивнул и похлопал Илюху по плечу.

Тюмень не обманула, оказалась сговорчивой. Потешились вдоволь, так что и не вспоминали про хозяйскую дочь. Хохотали на всю улицу, пели вместе с неведомо откуда взявшимся скоморохом, лили на срамниц пиво и спьяну клялись друг другу в братской любви.

* * *

Она стояла у двери. Темные волосы, заплетенные в косу. Можно ли удержаться, не потянуть легонько, как в детстве соседскую девчушку. Рубаха, поверх шубейка, перешитая из Ромахиной. Сапоги теплые.

– Одна-то не боишься идти? – спросил он небрежно.

Вдруг подумает, что на срамное он намекает.

– Проводить могу да подождать. Вдруг… – Дальше он не смог продолжить, представив, что она будет внутри, без этой шубейки, без рубахи… Выдержит ли он такое, не сотворит ли беды?

Уверен был: откажется, молвит что-то недоброе, обожжет синим всполохом. А она вдруг сказала:

– Ты обсохни да проводи меня. А то и взаправду страшно идти, Богдашка такого наговорил.

Высох ершик его волос. Рубаху сменил, выпил кваса до самого дна и, догнав ее на пороге, взял за руку. Та была теплая, чуть шершавая от ежедневной работы и послушная – спорить с ним не стала.

Рука об руку они так и шли к бане – быстро минули потайные ворота, спустились по тропке. Ее укатали расшалившиеся казаки, и Петр осмелел настолько, что обнял за тонкий стан Сусанну.

В мыслях он избегал называть ее по имени. Девка, синеглазая, глупая – иначе не говорил. Боялся, что ль, назовет – и тем докажет свое особое к ней отношение?

– Пойду я, – тихонько сказала и высвободилась. Юркая, малая в сравнении с ним.

Кажись, улыбнулась. Или то померещилось Страхолюду?

Он стоял, подпирая спиной теплую бревенчатую стену, представлял, как войдет туда, в клубы пара, как увидит ее… Дальше от образов тех ему становилось худо. Зачерпывал снег, утирал лицо, потное, горячее. Слышал, как там льется водица, как она что-то поет – или отпугивает банника? – и вновь представлял до горячего пота.

* * *

Косы щелоком промыть, да несколько раз – избавиться от дурных снов да страхов. Краса и гордость Нюткина, темные, чуть вьющиеся на радость бесам, они потускнели и оставались на руках во время мытья. А ежели ему придутся не по нраву?

– Расти, коса, густая, не до пояса – до пят, – шептала Нютка, бросала волосы в очаг, где они тлели, источая звериный запах.

Терла шею и грудь, обливалась горячей и холодной водицей. У полка отыскала веник с хвойными иголками – отродясь таким не парилась. Отчего не попробовать? Плеснула на разлапистые, мягкие ветки кипятку, шлепнула себя легонько и поняла, почему такие веники в чести. Пахнет летом, елью да пихтой…

– Синяя Спина. Страхолюд. Петр, – повторяла она раз за разом.

Слышала дыхание там, за стенкой. Представляла, как стоит, дожидаясь ее, Нютку, не смея сюда зайти и провести рукой по шелковой ее, покрасневшей от мытья коже. Как сотворился из злого и уродливого мужика тот, чьего касания она так желала?

Нютка не ведала еще, как прихотлива и насмешлива судьба, что посылает нам то испытания, то нежданные дары. И порой не разберешь, что подвернулось тебе на очередном повороте.

* * *

От бани до острога шли они в полном молчанье. Петр сжимал девичьи пальцы, они тихонько трепетали в ответ. В избе Афоньки и Домны собрались все казаки, лишь старый Оглобля сидел в башне – о том напоминал маленький огонек, что можно было углядеть, поднимаясь к тыну.

Кто-то – Пахом или Рыло? – пел, разрезая пьяным, слишком высоким голосом морозную тишину. И Нютка порадовалась, что им туда идти не надобно.

– Холодно тебе?

Какое там! Согрелась в доброй баньке, напиталась жаром и хвойным духом. А пуще того – от взгляда его, от пальцев, что жгли пламенем, от плечей широких, что так и манили…

Закрылась за ними дверь.

Остался за порогом мороз, и громкие песни, и праздник.

Оба замерли, не зная, куда девать руки-ноги, желанья свои и жуткое: «Ежели согрешишь на святой праздник, в адском пламени гореть». Оба слышали про то пламя часто – в исповедях, быличках и сказах, старшие пугали им, призывая к послушанию. И в том нельзя было усомниться.

Снятые нательные кресты поблескивали на столе: крупный медный мужской и малый, тонкой серебряной работы. Оба не стали возвращать их на шею – оттого грех был бы еще весомей. И оба знали, что случится.

– Ты… – начал что-то говорить Петр Страхолюд, осекся. Так и стоял у печи, словно околдованный.

Взяла она деревянный гребешок, провела по волосам своим – раз, другой, третий. Не плести косы, пусть побудут на воле, пусть он наглядится вдоволь. Будто в сказке, что слышала давно, про волшебный гребень да девицу-красавицу.

– Нюта.

Первый раз услыхала имя свое из Петровых уст. Не просто сказал – будто по щеке погладил. Сама не молвила имени его, только отложила гребешок, сделала шаг навстречу. Да в разверстый овраг.

Может, ждал он того шага? Потому и медлил, и глядел на нее с жаждой?

Так и вышло.

Петр, как умел лишь он один, в тот же миг оказался рядом, ловким движением прижал Нютку к груди своей, прижал так, что стало ей страшно: того, что будет сейчас, будет в этой избе, затерянной посреди сибирской глухомани.

Петр Страхолюд гладил ее волосы – меж пальцами его скользили, точно вешние ручьи. Потом склонился к ней и нашел губы ее своими губами. Нютка ответила ему охотно, уже привычная к мягкости его бороды, ко вкусу его и напору. А когда ощутила его язык, поглаживающий ее да стремящийся дальше, овладевающий ртом ее будто добычей, ощутила, как ушло прочь все – родители, Илюха, обиды и надежды, – остался только Петр Страхолюд, казак, купивший ее за пять рублей с полтиной.

Ноги ее ослабели – стоять не могла, все падала в тот самый овраг. Петр подхватил ее и отнес на постель свою. Губы их так и не размыкались, будто склеились в одно. Лишь снимая рубаху с нее, Петр оставил рот ее, Нютка чуть не застонала от разочарования.

Нагой в избе вовсе не было холодно. Подумала, а ежели Ромаха придет да такое увидит, но тут же все выскочило из головы: Петр сжал в пальцах своих ее сосцы, потом отпустил, потом вновь сжал. А Нютка не ведала такой сладости.

Как в том сне про мужа, руки его отправились дальше, оглаживали живот ее – Нютка дрожала и что-то говорила. А потом пыталась убрать руку его, вырваться, убежать. Нахлынул на нее страх. Да такой, что затопил до самой макушки.

– Не надо… не…

Но Петр вновь стал Страхолюдом, он не слушал ее, снимал порты, гладил рукою тайное. В Нютке поднималось что-то горячее, стыдное. Он, застонав прямо над ухом, долго возился, раздвигал бедра ее, стискивал. И наконец оказался внутри. Нютка и не знала, что такое можно сотворить, подчинялась, когда двигался он, когда гладил ее и сжимал со всей силы.

Потом закрыл глаза, затих, не отпуская и во сне. Нютка лежала и глядела на лучину, что жила последние мгновения.

Для чего рассталась с честью своей? Для чего давала Страхолюду целовать себя да гладить?

Стащила с себя тяжелую руку. Он и не проснулся, только всхрапнул недовольно. Встала со Страхолюдовой постели и вернулась на лавку, где спала ночь за ночью.

В самом нутре ее жила боль, слабая – будто ладошку ободрала. Только душа болела пуще. Да было отчего.

В прошлом осталась Нютка, смешливая затейница, чистая и ясноглазая. Теперь звать ее надобно нечистой Сусанной. Стала она грешницей, живущей супротив Божьего и людского закона.

А клялась себе и Господу, что пойдет иной дорогой.

Глава 3

Сласть и горчинка

1. Новое

От Крещения до Сретения[45] мчались дни – не удержать, не остановить. На смену морозам пришло тепло. Казаки часто отправлялись на промысел: закрома за зиму оскудели. Всякая куропатка, олениха или тощий рябчик были весомым прибытком.

Нюта привыкала к новому своему положенью. К покрытой платом голове. К степенности – с ней было хуже всего. Так и хотелось побежать, подобрав подол, заскользить по укатанному снегу или захохотать в полный голос.

Но теперь, чудилось ей, надобно каждый шаг делать с оглядкой, забыть о проказах, словно канули они в реку глубокую. Не Нюткой надобно быть – Сусанной. Только не ощущала она в себе степенности и зрелости.

Что сказала бы матушка да с каким гневом глядел батюшка – на нее, дочь семьи Строгановых, что стала наложницей обычного казака? О том старалась не думать, но все ж мысли налетали темной стаей. И ночью, во снах, видела матушкино печальное лицо.

Дни она проводила в тех же хлопотах: убирала, стряпала, стирала в огромной деревянной лохани, перебирала запасы, шила; ежели братцы долго не возвращались, расчищала тропы близ дома. Когда Петр Страхолюд был на службе – стоял у ворот или сидел в башне, выглядывая ворогов, – носила ему снедь.

Жизнь ее вроде бы не претерпела серьезных изменений. Те же хлопоты, покрасневшие руки, песни метели за окном.

Да ночи стали иными.

Как называть то, что творилось меж ними? Прелюбодейство, похоть скотская – так говорили о том люди. Теми же словами били мать ее, будто кнутом.

Только они вовсе не подходили. Теперь Нютка знала о том.

– Гляжу, не ждала меня.

Стоял в сенях, большой, засыпанный снегом. В глазах – усталость. По решению воеводы велено было восстанавливать сожженную деревню, что притулилась с южной стороны к острогу. Туда собирались привезти пашенных людей.

– Забегалась, – ответила Нюта. Решила промолчать, что ждет всегда. О том знать ему не надобно.

Снявши одежу, заляпанную копотью, отмыв пот да грязь, он принялся за еду. Быстро хлебал варево, обсасывал косточки тощей глухарки, ломал каравай, жевал, прищуриваясь от удовольствия.

Нюта сидела супротив него – вопреки обычаю, разрешил есть при нем. Редко пользовалась тем правом, стряпуха и с пальца сыта бывает. Просто сидела да смотрела, в одном виде его, жадно жующего, находя отраду. Петр тоже глядел на нее – как только умудрялся ложку ко рту подносить? Глядел, словно в одном виде кос ее, стана, облаченного в застиранную рубаху, было что-то украшавшее трапезу.

– Дом разбирали сегодня, косточки нашли. Детские, – спокойно сказал он потом, насытившись.

– Детские? – Она перекрестилась. Страшно как!

– Дитя, видно, родилось да померло сразу.

Померло… Перед ней сразу встало то, о чем и не думала. От ночного – от него ведь рождались дети. Ежели Нютка понесет и… Дитя не выдержит такой жизни. Холодный пот покрыл тело ее. Тут же взмолилась Богоматери, чтобы та не насылала на нее такое испытание. Потом, когда станет взрослей, опытней.

После ужина мыла миски да горшки. И все думала о несчастном младенце, нашедшем последний приют под домом.

Петр Страхолюд и забыл о случайно оброненных словах. Он потушил все лучины, окромя одной, снял порты, оставшись в одной исподней рубахе, но не ложился – ждал Нютку.

– Оставь хлопоты на завтра. – Он начал терять терпение.

Она покорно склонила голову, стащила вязаные чулки, верхнюю замызганную рубаху, развязала сирейский платок; чуть помедлив, сняла исподнюю рубаху – недолго бы она оставалась на теле. Срам свой прикрыла волосами – в острожке отросли они и закрывали теперь самые бедра ее.

Соски ее тут же стали твердыми от холода и ожидания. По спине побежали мурашки. Что глядит на нее? Что медлит?

А Страхолюд все не подходил, обшаривал глазами ее всю – от макушки до ног, точно могло за месяц остаться что-то, ему неизвестное.

– Ложись, – вновь велел он.

– А ежели не буду? – ответила Нютка. Кричать будет или примет игру ее?

– Тогда сам тебя принесу да на постель кину.

– А догони!

* * *

Не думала сейчас, сколько языческого, греховного было в ней, окутанной облаком чуть вьющихся волос, красивой, манкой…

Сам не понял, как стала необходимостью, мороком его и сластью. Грозный Страхолюд, подчинившись желанию ее, бегал по избе, точно мальчишка. А потом, догнавши, снова и снова торжествовал над нею, пил из уст ее, разрывал ночь стонами греховными.

Пляски ночные затихли. Оба лежали, сплетясь руками и ногами, иногда касались друг друга, словно боялись потерять.

Прекрасна она, глаза синие под кудрями; как брусника алые губы ее, и уста ее лакомы; два сосца ее – как двойни молодой оленихи, что пасется меж зелеными деревцами[46]. Прекрасна Сусанна, чиста, точно свежевыпавший снег.

Никогда не молвил бы вслух подобного. Не пристало воину, слуге государеву. А ужели царь иудейский Соломон был слабее?

Петр ребенком по велению воспитателей своих, деда и бабки, читал Ветхий и Новый Завет. Книга была откровением. Таким, что игры с дворовыми и занятия по ратной доблести меркли.

Лет двенадцати отыскал он среди желтых страниц «Песнь Песней» царя Соломона, повторял раз за разом ее и пламенел. Бабка отыскала его в чулане, объятого тем пламенем, велела пороть нещадно. Сказывала про грех и мужскую похоть, про волосатые руки и котлы, где кипят грешники, потом била нещадно. Пощечины были тяжелые, почти мужские.

Тогда же бабка отдала ему дедову вервицу, четки веревочные, чтобы боролся с блудными помыслами и шел праведною дорогой. Молитву за молитвой, чтобы думы чистотой наполнялись…

Нет давно ни бабки, ни деда. Остались с ним вервица и молитвы.

Да, воспитатели и сейчас нашли бы, за что бить его прутьями.

Так думал Петр Страхолюд, пока не заснул. И наяву, и во сне видел синеглазую деву. Ее кто-то пытался украсть, а бабка грозила ему прутом и тут же пыталась прижать выросшего внука к своей груди.

* * *

Утром Нютка вышла на крыльцо и подставила лицо скупым солнечным лучам. Издалека ей махнул рукой старый Оглобля, подскочил Богдашка и принялся рассказывать про волчью стаю, что давно трется возле острога: «Слыхала, как выли?..» Ночью было ей не до волков, но Сусанна потрепала мальчишку по голове, шутя стащила колпак. Богдашка заливисто смеялся, и сердце ее полно было благодарностью.

Окромя кары небесной, больше всего боялась косых взглядов и осуждения. Все думала, будут казаки плевать вослед, показывать пальцем: волочайка, не сберегла себя.

Но в острожке никому и дела не было до того, что творилось между Петром и его девкой. Афонька по-прежнему заходил в гости и дружески поддразнивал Нютку. Трофим и старый Оглобля почти не замечали ее, изредка говорили что-то по делу.

Богдашка, верный друг, молвил только про свадьбу, мол, погулять любит всласть. Но, когда те речи не поддержала, оставил их. Рыло и товарищ его Пахом молчали, не донимали ее, только склоняли головы в знак приветствия.

Лишь один человек из Рябинова острожка не мог смириться с тем, что случилось в ночь на Крещение. Он молчал, когда Нютка спрашивала его, не надобно ли зашить рубаху, отводил глаза, сторонился, насколько то возможно, ежели живешь в одной избе.

* * *

– Ромаха, отчего ты грязь несешь со скотного двора? Сколько говорено: оставляй обувку на крыльце.

Она разом обратилась в большуху – не по возрасту, не по опыту. На Нютку, что не отрастила еще бабьей мудрости, свалились все заботы. Не было у двух братцев матери, тетки, иной взрослой да опытной родни. Вместо них – девка, купленная Страхолюдом. И от нее ждали вкусных пирогов, зашитых рубах и постоянной заботы.

– Грязь не тащи!

– Тебя бы не спрашивал, – огрызнулся Ромаха, тут же вытянув шею и прислушавшись, нет ли поблизости старшего братца.

– А чего бы не спросить? Кто здесь за порядком следит и…

Ромаха, не потрудившись дослушать ее ворчание, прямо посреди избы стащил дрянные сапоги – в них чистил стойла. Сапоги ударились о лавку, полетели комья грязи. Нюта прикусила нижнюю губу, заглушая крик. Что бы матушка, мудрая да разумная, посоветовала?

Она вытащила из печи кашу с олениной, налила кваса, нарезала хлеб. Много чести младшему братцу, что надувает губы, точно каганька. Но покой дороже.

Ромаха медленно жевал хлеб, разглядывал кашу, будто хотел отыскать там жуков и предъявить их хозяйке. Даже квас цедил с отвращением.

Когда все было съедено, миска очищена хлебом – голод оказался крепче гонора, она сказала:

– Ромаха, давай поговорим. Добром, без криков да пакостей.

В темных глазах его тут же мелькнуло удивление. Встал, будто решил сбежать от того разговора, но все ж, поколебавшись чуток, сел.

– О чем говорить-то?

Нюте потребовалось вся собранная за последние месяцы мудрость, чтобы начать.

– Как мы с Петром стали… жить стали вместе…

Она смешалась. Будто раньше вместе не жили. Как назвать то, что ночами слепляло их в единое целое?

– Тетериться стали, – оборвал ее Ромаха. Звякнула серьга, и в голосе его слышался вызов. – Стали да стали, мне-то что?

– Ты грубишь. Слушать ничего не хочешь, будто что худое тебе сделала. А я ведь осталась та же. Друг твой и…

– Друг?

Ромаха вскочил и сжал кулаки. На красивом его, подвижном лице читалось все, будто в письмеце.

– Какой я друг? Я тебя… Я с тобой… – Теперь настала его очередь смешаться и замолкнуть, а потом с вызовом продолжить: – Я тебя тетерить должен. Мне ты была предназначена. А ты перед старшим братцем на спину легла. Каждую ночь ложишься! С-с-с… не захочет…

Он выбежал из дому, оставив Сусанну по обрывкам собирать услышанное.

Вот отчего Ромаха так вел себя неровно: то ластился к ней, то грубил. Зеленый (он казался ей сущим юнцом) и порывистый, Ромаха все не мог смириться с тем, что потерял ему предназначенную забаву. Да выплескивал обиду не на братца, а на ту, что не может отвесить оплеуху.

Нютка видела: через несколько лет Ромаха вырастет в красавца. Будут на него заглядываться девки да молодухи. Не похож он на старшего братца – ниже ростом, у´же в плечах. Глаза темные, не серые, волосы куда темнее, чем у старшего, губы, изогнутые, словно татарский лук… Общей черточки не найти, даже если стереть с Петрова лица страшный шрам.

Была в Ромахе искра – в очах, в движениях, в самой поступи его. Когда-то станет та искра костром.

Только Нютке до того нет дела. Она Страхолюдова девка.

* * *

Ромаха вторую седмицу не ночевал дома. Старший братец о том и не волновался: дом товарища всегда открыт для казака.

– Жену ему приискать надобно, – завела речь Нютка, когда вода тонкой струйкой лилась из ковша на Петров затылок. Он не любил грязи да пота, всегда держал себя в опрятности, и эта черта его была мила.

– Жену? Где ж ее взять? – улыбнулся Петр.

Калечное лицо перекосилось от улыбки. Она, должная нести благость и смягчать сердца, производила ощущение обратное: будто больно ему иль неприятно. Сусанна привыкла к тому и даже не замечала этого отличия от остальных людей. Но сейчас шрам, что перерезал лицо его, заставил отвернуться.

– Там же, где ты меня взял.

Петр весь вечер был не в духе. Он глухо кашлял, ругался сквозь зубы, когда полешко выкатилось из печи, не отвечал на вопросы, отводил взгляд, будто заразившись от младшего.

«Ну тебя, окаянный», – решила Нютка. Ляжет на лавке, где когда-то проводила ночи. Пусть Страхолюд обойдется без нее. Поскучает.

Так думала она, заворачиваясь в овчину и пытаясь заснуть. Не тут-то было. Привыкла к горячей мужской плоти, к рукам, что всегда прижимали ее, к широкой груди. И теперь, уставши после дневных хлопот, не могла успокоиться. Слабость свою показать да к нему под бок идти?

Нютка знала за собою упрямство и своенравие, матушка не раз упрекала ее в том. Но ежели находило на нее, ничего поделать не могла. Отцов нрав, да и матушка та еще строптивица…

– Пустое надумала. Здесь место твое, – оборвал ее думы Страхолюд. Не поленился, встал да перенес синеглазую на свою лежанку.

Нютка всю ночь прижималась к его спине, средь сна тихонько мурлыкала.

Ой да распускались в сердце ее алые маки. Выживут ли они посреди неугодья?

2. Кулема[47]

– Есть ли на земле места богаче, а, Страхолюд?

Афоня шел впереди – старый тулуп, через плечо топор да сума, в каждом движении его ощущалось довольство собою и этим днем.

Редко случалось, чтобы друзья оказались свободны, отпущены были десятником на промысел. Казак, стрелец, пушкарь или иной государев человек знал, что первое дело для него – служба. День ли, ночь ли, обязан он выполнять поручения воеводы, иного начальственного лица. В том приносили клятву. За то получали жалованье: малое ли, большое ли – не суть.

Но как сдержать себя? Рядом – леса, полные дичи да пушного зверя. В том и азарт, охотничий раж и прибыток для дома. Вот и ходили казаки малой ватагой – два, три, четыре человека – на промысел.

– Пойдем к ближнему хвойнику. Там зверя много, – сказал Афоня давно решенное.

Петр ответил согласным «угу», и дальше они шли в молчании. Афоне оно давалось непросто: то щебетал, то посвистывал, передразнивая лесных обитателей,

Но скоро он умолк, не слыхать было и птиц. Тишина стала давящей. Сосны, осины да березы стояли безмолвно, точно берегли чей-то покой.

– Топтыгина домишко. – Афоня кивнул на укрытый снегом невысокий холм. Над ним склонилась береза, и тонкие ветки ее колыхались от легкого пара.

Они быстрым шагом покинули то место, стараясь не тревожить лесного хозяина. В хвойнике ели переплетались с пихтами, было куда темнее и холодней, чем в березняке. Да только белки, птахи и следом за ними самый ценный зверь жили здесь.

– Гляди, его прыжки. – Афоня обрадовался, точно дитя, увидав на снегу росчерки толстых лап. – Ить как скакал, родимый.

Кулему решили ставить здесь. В этих землях всякий охотник знал, как ее сделать. Меж деревьев прилаживали бревно, сверху выкладывали приманку и настораживали. Голодный соболь дергал приманку, а сверху на него падало бревно.

Целой остается шкурка, оттого и продать ее можно дороже, боле сорока рублей за связку[48]. Промысловики ценят кулему – ей, настороженной по уму, не страшен ни мороз, ни ветер.

Петр и Афоня работали споро, и к полудню дюжина ловушек была готова. В животах забулькало, они вытащили из заплечных сум бутыли с водицей да хлеб. Петр развернул тряпицу – заботливая хозяйка положила добрый кус рыбы.

– Молодая да сноровистая она у тебя, – хмыкнул Афонька. – Такую в жены брать надо, а не по лавкам елозить.

– Без тебя знаю, – глупо огрызнулся Петр.

Рядом заворчал ворон, ему ответили какие-то шумливые птахи.

– Мог бы – давно Трофиму кланялся да просил обженить нас.

– Потеряешь макитру-то. Вон осенью в уши мне трещала… – Афоня поднял колпак, будто оттого слова его становились весомее. – Жених у ней есть… И после тебя возьмет, не поморщится.

Друга словно прорвало. Он говорил, что синеглазая девка стоит многого, что ради нее можно и совесть потеснить подальше. А грех – что ж, его отмолит Петр, не зря с вервицей ходит.

– Что же ты свою бабу замуж не зовешь? – не удержался Петр.

– А ей того не надобно. Шалая она, такие дела крутит… Захочет уйти – не отыщу ни в поле, ни в чаще лесной. Ежели только кулемку на нее… – Афоня невесело усмехнулся.

Разговор этот привел их в такую задумчивость, что на обратной дороге каждый маялся своим, заветным. Адам введен был в грех Евой, что лишила его чистоты помыслов и плоти. Вослед за ним всякий мужик прошел тот же путь. Да только в маете той – самый сок жизни.

* * *

Настал Великий пост. Казаки, обычно насмешливые да зубоскалистые, молились куда ретивее обычного, ели рыбу и ржаной хлеб.

Все собирались в Домниной избе, играли в зернь, хоть в пост то строжайше было запрещено, ругали царя и воеводу, срамословили – о том Нютка знала от вездесущего Богдашки. Ходили на промысел и до вогульских юртов, рыбачили. Ждали весны.

Она, проводя день за днем в острожке, с тоскою вспоминала беззаботное детство. Здесь, на краю света, оно казалась нескончаемым праздником, хоть ведомы были ей и голод, и неприязнь людская, и ссоры. С каждым утекающим днем, с каждой седмицей все острей ощущала, что прошлое уплыло, утекло от нее. Жизнь новая, странная пугала и будоражила. Что от нее ждать, неведомо.

Нютка вновь со вздохом вдела нитку в иголку, разложила на коленях кус доброго льна и принялась за работу. Еремеевна учила, что всякая девка да баба должна уметь сшить любое – и порты, и рубаху, и кафтан сотворить, ежели купить нет мочи. Под ее присмотром Нютка выкладывала золотую поросль у ворота отцовой рубахи, шила рубашонку Онисиму, сыну Голубы, – крохотную, детскую. А как на такие плечи-то широкие угадать? Вдруг не подойдет рубаха?

Вздохнула, бросила на лавку ножницы – их, видно, еще при царе Горохе смастерили, за ржавчиной ничего и не видать.

Бестолковая она, беспутная дочь богатого отца.

– Да зато веселая!

Нютка вдруг топнула ногой и закружилась в танце. Ежели бы кто сейчас увидал, сказал бы, девка посреди поста с ума сошла: пляшет, подол задирает, смеется сама с собою. Она чуяла только, как всякое человеческое существо, что нуждается в забавах, надобны ей и люди, и веселье – отторгнутая от ровесниц и семьи, она жила вовсе не так, как положено молодухе ее возраста.

Наплясавшись, тихонько попросила прощения у Богоматери и плюхнулась на лавку.

– Эх, была не была… – И подняла ножницы. Только взялась за них, как в избу забежал Богдашка и крикнул:

– Ой, Домна помирает! Помирает, Господи! – И перекрестился на иконы.

* * *

Ближнему своему прощать надобно все обиды. Лишь тогда грехи отпустит Господь, по искренней молитве да поклонам[49].

Умирает Домна – значит, надобно ей все простить да забыть… Забыть, как отправила на поругание, как чуть не сгубила, да с улыбкой, благословляючи. Все простить должна Нютка… Так, что ли?

Только рассуждать было некогда.

Она, послушная зову, бежала за Богдашкой. Пискнула, с полдороги вернулась, взяла льняные тряпицы со старых рубах да травы, даренные Оглоблей. Вдруг что материно проснется?

– А-а-а-а! – кричало что-то страшное в избе Афоньки и Домны.

Ужели так умирают?

– А-а-а-а! – надрывалось там.

– Будто с ума сошла, – буркнула Нюта.

Псы, услыхавшие тот крик, отозвались дружным воем. А в осторожке нынче их было много: обычные, дворовые, и те, коих впрягали в сани. В многоголосице, кричащей да воющей, такое слышалось, что она перекрестилась.

Порыв, по которому побежала вслед за Богдашкой, прошел. Жутко было заходить в избу – вдруг нечистая сила? Вспомнились все обиды от Домны.

– А-о-а-у, – заходилось страшилище.

– У-у-у, – поддерживали псы.

У всякого бы кровь заледенела в жилах. Только не у Богдашки – он спокойно отворил дверь в ту избу и вошел. Как было уходить да оставлять его с теми криками?

Нюта пошла вслед за ним, шепча «Отче наш», да не готова была к тому, что увидала.

* * *

– В острожке три калеки. Ты да я. Егорка Рыло в башне сидит, Волешка на цепи. Больше некому, – говорил Богдашка.

Как мальчонка десяти лет от роду может быть таким разумным да смелым? Нютка вовсе не такая – и боится, и брезгует.

– Домна худого нам не сделает.

– Так она ведь с ножом! Проткнет – и все. Богдашка, пойдем отсюда. Афоня, Петр – все вернутся да и угомонят ее. Дверь подопрем и…

– А ежели она и правда себя… того? – На лице Богдашки, по обыкновению чумазом, написано было горе.

Нюта и не нашла что ответить.

– А-и-а!

В избе крик тот звучал еще гуще. Одно желание – бежать отсюда, от крика, от кислой вони, что ударила в нос.

Ежели бы не знала, что здесь может быть лишь Домна, не признала бы ее. На столе, посреди костей да огрызков хлеба стояла молодуха. Волосы ее были растрепаны, будто у кикиморы. Глаза казались безумными, под стать крикам. На Домне не было ничего, окромя исподней рубахи.

– Срам какой, – по-бабьи сказала Нютка.

– Это еще чего, – протянул Богдашка и вздохнул.

– О-и-и! О-ни-и, – с трудом разбирали бред.

Домна заметалась на столе, чуть не свалилась с него – так и распороть себе чего ножом могла, – потом принялась показывать на стены, размахивать руками, бесноваться. Сказали бы, что вселился в бабу бес – поверила бы.

Только дело было в ином.

– Домнушка, со стола слезь да нож-то отдай.

Нютка старалась говорить тем особым, мягким, обволакивающим голосом, который мать приберегала для животных или хворых людей, для юродивого или щенка с отдавленным хвостом.

– С ней всегда так. Казаки пиво да вино хлещут – им ничего, с утра на службу. А она… – Мальчонка вздохнул.

– Домна, угомонись…

Но безумная не слушала никого, вновь подняв крик.

– Ой! Чертей видит, – шепотом сообщил Богдашка.

– Чертей?! – Нютка перекрестилась.

– Так побесится, а потом заснет. Лишь бы не убилась.

А Домна тем временем подняла глаза, окруженные коричневыми полукружьями. Что-то в них мелькнуло разумное. И оттого стало еще страшнее. Что вспомнит, чего надумает сотворить с незваной гостьей?

– Ты-ы-ы с чер… тьми… – Язык ее заплетался, но ноги слушались.

Домна умудрилась спуститься со стола, подол задрался так, что Богдашка в стыдливости отвел глаза.

Она застыла перед Нюткой.

Нож.

Безумная пьяная ревность.

А может, еще чего…

«Матушка, смилуйся».

– Ты сюда иди, иди ко мне, – подал голос смелый Богдашка, пытаясь отвлечь чудище.

Да не тут-то было.

Домна уже смыкала руки за спиной Нюты.

Нож со стуком падал на бревенчатый пол.

А Богдашка тихонько повторял: «Ох-ох».

– С… с…трица, с…стра моя, – бормотала Домна и заливала плечо солеными-пресолеными слезами.

Нютка водила дрожащей рукой по ее растрепанной голове, по плечу, по хребту, говорила потешки да прибаутки, лишь бы отвлечь.

Не сыскать Нютке сердечного расположения, всепрощения – больше горечи. Как молодуха да красавица может так опуститься?

Зато в Богдашке всепрощения – полная бадья. Он варил дурно пахнущее зелье, что избавляло от чертей, и напевал себе что-то под нос.

* * *

– Вкусно? Глядите, какой!

Нюта с гордостью отрезала два толстых ломтя от грибного пирога. Вот уж чем овладела она за последние месяцы, так это стряпней!

Петр и младший его братец проглотили все постные яства, не глядючи. От добавки отказались и даже не подумали ей ответить. Только Петр уже с порога велел:

– Ты с умом мучицу-то расходуй и иные запасы. Весна впереди.

И когда дверь захлопнулась, все ей сказала Нютка: как надоел Страхолюд и его укоры, как тоскливо ей живется в этой глухомани. Но дверь даже не скрипнула в ответ.

– У-у, где вы у меня! – повторила и провела рукою по горлу.

Она пыталась занять себя домашними хлопотами, но все валилось из рук. Отчего так важны его ласковый взгляд да доброе слово? Матушка и спорила с отцом, и настаивала на своем, и речи дерзкие вела – о том помнила Нютка.

Ужели она словно щенок, словно дворняжка, все пред ним стелиться будет? А он – пинать сапогом?

Нютка распаляла себя, зная, что Петр прав; что в острожек до весны не привезут снеди и угроза голода начинает витать над скудным людским поселением; что в бурном желании ее услышать доброе слово есть нечто противное самому устройству жизни служилых – грубой, суровой.

* * *

– Ты что ж кулема такая?

Домна расстелила на столе льняной холст, сравняла края его, потребовала ножницы, цокнула языком и твердою рукой начала резать ткань. Вместе все вышло быстро: раскроили да наживили, клинья вшили, чтобы при всяком движеньи было удобно. Не забыли ластовицу с тонкого да мягкого полотна – там, где шея, подмышки да спина, – такая рубаха носиться будет куда дольше. Каждый шов красной нитью, нечистая сила ни за что не пролезет.

– О хорошем думай. – Домна откусила красную нить – мелькнули острые белые зубы. – Только милость в сердце держать. А то худой дорогой можно человека-то повести.

Она поражала Нютку: вот только, пару дней назад, бесновалась, перепивши хлебного вина. А теперь лицо ее было ясным – лишь глаза немного припухли. Не помнила ни о разладе, ни о своем позоре – все легко стекало с ладного ее, округлого тела.

– Разобрало тебя, да, девка? Ишь как стелешься. Пироги, рубахи…

Домна обвела рукою избу и воткнула иголку в моток ниток – теперь здесь осталась работа лишь для той, кто будет дарить одежу.

– Насмешничаешь?

– Чего насмешничать-то… Все по той шелковой дорожке ходили. Ты только гляди, чтоб себя не растерять-то.

Нюта осторожно сложила в холщовый мешок рубаху – светлое с каплями красного – и захлопотала по хозяйству, скоро должны были вернуться братцы. Она и не знала, что ответить насмешнице – не про красные маки же говорить.

– Мой тебе совет, девка: будет воля – беги отсюда. Сказывала ты про жениха, мол, есть он. К жениху тому беги. Хорош твой соболек, измят немного – да не беда, – съязвила она.

Нюта прижала ладони к щекам, все не могла она привыкнуть к шуткам Домны. Налила воды в горшок, посадила его в печь. Собралась с духом и все ж вымолвила:

– Отчего ты давеча… такая была…

– Пьяная да дурная? Богдашка тебе, поди, сказывал, как лютень[50] приходит – так на меня лютость нападает… Да-а-а, вот так.

Она замолкла, стала серьезной, совсем на себя непохожей. Нюта чуть не спросила, отчего ж виноват лютень. Но так и не решилась.

3. Осада

– А вы куда собрались?

– А мы за клюквой пойдем.

Домна улыбалась Егорке Рылу, будто в меду обвалять решила. Нюта уставилась на бойницу на самом верху тына – лишь бы не участвовать в том разговоре. Обе молодухи надели длинные тулупы, рукавицы, отыскали лыжи – короткие, не по глубокому снегу ходить, а так, по тропкам.

– Я бы с вами не отказался, – ответил парень так же приторно и поглядел на Нютку, словно эти слова предназначались только ей. – Не велено никого из острога выпускать.

– Как это не велено!

Домна уперла руки в бока.

– Слышишь, Нютка, чего говорит?

– А вдруг и правда не велено.

– Глянь, молодая-то поумнее тебя будет. – Рыло поправил на поясе саблю, чтобы выглядеть весомее.

– А чего случилось-то? – умерила гнев Домна. – Беда какая? Афонька мой молчит, и остальные ни гу-гу.

– Ничего вам знать не надобно.

– А ежели защекочу? – вновь полила мед Домна.

Она стянула рукавицу и провела по кафтану служилого как раз там, где билось сердце. Потом рука ее скользнула выше, к шее, что не была закрыта одежей, коснулась лба, прикрытого светлым вихром. Егорка Рыло, наглец, отвел ее руку и сказал чуть дрогнувшим голосом:

– Кто-то чужой в округе озорует. Трофим боится, на острожек… – Казак не закончил, но даже Нютка поняла, о чем речь.

Они возвращались медленно, будто что-то давило сверху. И Домна сказала:

– А так хотелось клюквочки под снегом отыскать. Ежели осада будет, ох, свернутся кишочки…

И те «кишочки» долго потом помнились Нютке.

* * *

Следующим утром смутные слова и предчувствия обрели плоть.

– Под стенами тати! Разбойники, воронье!

Ромаха заскочил в избу, заметался, будто ополоумев. Он сорвал со стены лук со стрелами, бросил на пол, вытащил из ножен братнину саблю, провел пальцем по острому лезвию, выругался – на ладони выступили капли крови.

– Ты чего? – Нютка только что видела сон. Там кто-то вел ее по летнему лесу, мирно жужжали пчелы, жизнь казалась прекрасной.

– Нападут на нас. Нападут! – Ромаха плюхнулся на лавку, сгорбился, обхватил голову руками. – Убьют ведь нас, Нютка. Убьют!

Впервые с Крещения Ромаха заговорил с ней по-человечьи, без враждебности да без хамства. Как подменили его. Теперь он жалостно глядел, будто на мамку, которая поможет и обогреет.

– С чего ж убьют? Обойдется все. Пищали, порох, сабли и, главное, казаки смелые. – Она постаралась сказать так убедительно, как только могла.

Разве не Ромаха сейчас должен был утешать ее?

Ловко, чтобы парень чего не увидал, она накинула на срачицу верхнюю рубаху, набросила платок и, чтобы прогнать страх, обуявший после воплей Ромахиных, захлопотала по хозяйству. Вытащила из печи кашу, налила квасу, взяла миски с ложками. И все говорила, будто каганьке неразумному:

– Вот увидишь, обойдется все.

Ромаха съел две миски каши, успевая рассказывать, как увидал под стенами два костра, как побежал к Петру. А тот распознал татей поганых, пошел к десятнику Трофиму, теперь созывают все хилое население острожка.

– Чего я сижу? – вскричал Ромаха и убежал. – Ты никому не говори, что я тебе… Хорошо?

Нютка тихонько вздохнула и принялась натягивать чулки да иную одежу: ежели десятник Трофим собирал всех, значит, и ей надобно там быть.

– Ромаха-то испужался, поди? – Богдашка уже высовывал свою чумазую рожицу в дверь и улыбался.

Он чуял каждого, знал все про обитателей острожка, маленький, неугомонный и всегда утешающий ее одним своим появлением.

* * *

Светало.

Солнце сокрыто было высокими острожными стенами. Но брусничные всполохи его медленно расползались по небу, знаменуя новый день.

Что он готовил Рябинову острожку? Неведомо откуда налетевшие вороны молчаливо сидели на тыне, точно их тоже ждали на сходе. Сусанна поежилась: черные птицы всегда навевали на нее тоску.

– Сказывайте. Какие думки есть, кто под наши стены явился?

Раздались нестройные выкрики. Вспомнили и сибирских татар, Кучумовых сыновей, что бежали на юг[51], и ойратов, даже нечистую силу – о том пробормотал старый Оглобля. Вороги расползлись жирными черными мухами по снежному берегу Туры – разглядеть, кто там, не могли даже зоркие мальчишечьи глаза Богдашки. Но всем ясно было: не свои, служилые, не промысловики, иначе бы давно явились в гости.

– Чего зазря думать-то? К ним человека отправить навстречу, пусть и узнает. – Егорка Рыло подошел к Трофиму и даже заулыбался: мол, какое дельное предложение.

– Ты и пойдешь, – хмыкнул Афонька. – Видал, у них там пищали есть и луки – позаботились, чтоб добром нас встретить. А тебя, друже, не жалко. Рыло все равно… – И дальше потонуло в хохоте.

Парень рыкнул что-то сквозь зубы, но ответить Афоне побоялся.

– Верно говорит.

Сердце Нютки дрогнуло – Петр до того молчал, а здесь наконец сказал свое слово. И что-то подсказывало: оно будет веским.

– Я пойду к ним, затею разговор. Афоня да Рыло встанут по бойницам.

Обтянутые надоедливым синим кафтаном плечи, короткие волосы, припорошенные снегом… Сусанне захотелось встать рядом, уцепиться за руку, шепнуть: «Не ходи к ним. А ежели тебя убьют? Я-то как жить буду?» Но она стояла в десяти шагах от него, не смея открыть рот.

Все слушали Петра молча. Десятник Трофим прокашлялся, сплюнул в снег слюну, и Нютка тут же почуяла, как плючи[52] ее разрывает ответный кашель. Не ушла хворь, затаилась где-то внутри. «Трофим, родненький, возрази Петру, Богом прошу».

Но десятник одобрил его затею. Только велел взять самую надежную пищаль из тех, что хранились в башне, да не забыть про кольчугу: «хоть дедова, да от чегондь, может, и спасет».

– Глядите, там горит! – завопил Богдашка и показал пальцем на юг.

– Вороны смердячие, подожгли деревню! – Трофим матерно выругался. – Только два сруба поставили. И-ить.

Вороны, словно только и ждали его слов, закаркали и поднялись над острогом. Намекали: ничего доброго не ждите.

* * *

Кажется, недавно Нюта провожала Петра в вогульский юрт, глядела, как собирается он, вешает на пояс суму да нож. Не было в ней тоски, тягучей тревоги. А теперь иное…

Тати подошли к самым воротам. Слышны были их выкрики, дерзкие, насмешливые. «Чего, испугались?», «Псы царевы-то дохлые», другие непонятные, на неведомом языке.

Петр собирался, словно в большой поход: удобные сапоги на меху, кафтан, два ножа, сабля. Ромаха со всей осторожностью надел кольчугу на старшего братца – через голову да потом прицепил нарукавья; шлем – погнутый, да зато прочный, в том и сомнения не было. Да спасет ли он Петра?

Нюта, как в прошлый раз, стояла в сторонке, теребила подол. Глаза опущены долу, уста сомкнуты. Кто ее, бабу глупую, замечает?

– Выйди-ка, – велел Петр братцу.

Тот выскочил, словно за ним гнались волки. В избе остались двое.

– Ужель плакать собралась? – недоуменно спросил Петр. – Сусанна, ты чего?

А она, хоть за мгновение до того вовсе и не думала реветь – чести много! – захлюпала носом и взяла его ладонь своими руками – горячее встретилось с холодным.

– Поговорю с иродами да вернусь. Не посмеют тронуть меня. Ты не реви.

Одной рукой он крепко сжал ее холодную, словно лягушка, ладонь, второй коснулся мокрой щеки, погладил. Ужели Страхолюд такой ласковый? Ужели он?..

– Обещал, будет твоя воля – вернешься в отчий дом. Ежели что случится за воротами… – Петр умолк ненадолго, – без меня увезут. Афоня все знает. Только ты…

Но ему не дали молвить слова, коих ждала Нютка.

Десятник велел выходить – незваные гости требовали человека из Рябинова острога.

* * *

Их было немного – ворогов, татей. Петр сразу счел: десяток, да посередине главарь. В алом кафтане с лисьим воротом, щеголь настоящий. Тому он успел поразиться, прежде чем признал его.

– Рад встрече, Петр Страхолюд? Вижу, рад. – Мужик в алом улыбался ему, будто лучшему другу.

Уж кого не думал встретить средь тех, кто осадил острог… В земле бы ему лежать, стыть в холодном ее чреве. Ах, ежели бы тогда, посреди ледяной протоки, пнул его без жалости да расшиб о лед!.. Не скалился бы этот молодчик в красном кафтане!

– Зачем срубы пожгли? – Петр встал супротив главаря.

Тот, невысокий, узкий в плечах, все ж глядел так, словно в имени богатырском черпал силушку. Иль силушку давали ему девять головорезов, что стояли по обеим сторонам от щуплого главаря?

– А чтобы вам правду-матку сразу открыть. Намеренья у нас серьезные.

– Так и скажи сразу, чего хотите. – Петр поправил пищаль, и головорезы сразу задвигались да наставили на него свои пищали и острые сабли.

– Милаха с синими глазищами живая? Не уморил? – Главарь так и насмехался над ним. – Я даж тосковал по ней. Веришь?

Петр сглотнул слюну. В груди загорелось рыжим, лютым пламенем. Ужели за девкой пришел? Быть такого не может, все шутки рассыпает впереди себя.

Дюк был не так прост. О нем, молодом да раннем, давно по землям сибирским ходили слухи. Промышлял соболя, лису, иного пушного зверя, таможне платил исправно, даже в гости к воеводе хаживал. А меж тем говаривали, Дюк у местных вогулов, самоедов да татар выменивает соболя на всякое – топоры, ножи, оружие, что строжайше запрещено. А еще шел слух, что через Дюка и его подельников идет торговля рабами в южные, кочевые земли, а оттуда текут бархат, парча и зелья, кои туманят разум.

Петр не единожды видал Дюка, но и слова ему не молвил, пути-дороги их не пересекались. Его, Петрово, дело маленькое: саблей махать да из пищали палить по воле государевой.

– Сбежал по дороге? – Петр решил вызнать самое важное.

Отправили в Верхотурье Дюка связанного, с изрядными синяками под ребрами. Как же он, довольный да гладкий, вновь оказался под стенами острога?

– А меня ж не поймать, не сковать цепями. Ужели не знал? Волюшку я люблю боле всего. – Он опять глумился, и кулаки Петровы сжимались. – Хватит о девках да о воле. Не для того здесь стоим.

Среди татей его раздался гул – заскучали во время их разговора и теперь кричали: «Скажи ему, Дюша».

– Меха, что принадлежат людям моим, остались здесь. – Дюк махнул рукою на острожные стены. – Промышляли по местным лесам с позволения государева, о том и грамотка есть. Обвинили людей моих в злодеяниях, забрали добытое… Верных людей убили, меня били – ответ надобно держать. Потому меха – соболя, лису, куницу да горностая – вернете. И, чтобы раны мои залечить, девку тоже с теми мехами отправьте. Сроку вам до завтрашнего полдня.

От его наглости – татя, разбойника, лихоимца – Петр окаменел на миг. Ужели то слышит он на самом деле?

– Чего застыл-то? Иди да Трофиму все передай. Ежели миром наше не отдадите, спалим все. А воеводе – в том можете не сомневаться! – донесут, что вы в небрежении сожгли и острожек, и срубы близ него. Да и сами погорели. Пили много хлебного вина, оттого безумие и сотворили.

Дюк улыбнулся, да так, что все зубы его сверкнули. Дьявол во плоти, не иначе, решил Петр. Поборол желание наброситься на него здесь же, порешить, а там будь что будет. Развернулся и пошел быстро, да не бегом, расправив плечи, будто не ждал всякий миг, что в него выстрелят да уложат здесь же, возле ворот государева острога.

* * *

Собрались все в Афонькиной просторной избе – так было привычней. Домну отправили к Нютке, долговолосым здесь делать нечего, да и на Афонькину бабу сейчас глядели косо: Дюк часто терся возле нее, наезжая в острожек. На стол нарезали рыбы малосольной, лука, хлеба не вдоволь, только для вкуса – и закипел разговор.

– Бесово семя. Разбойник, прохвост! Мне, казачьему атаману, смеет условия ставить! – Трофим ярился, будто цепной пес. Шутка ли – попасть в такую западню.

– Нарочно не придумаешь, – отвечал ему Петр, а в руке его змеилась вервица – Божья надежа в час уныния.

– И чего ж ты его тогда не придушил! Без него б не осмелились напасть, – нудил Рыло.

– Дело говоришь, – поддакнул Пахомка.

Казаки цыкнули на охальников. В бою, в справедливой схватке ворога убить почетно, а связанного да захваченного душегубить последнее дело. Супротив Бога и людей идти.

– О другом надобно думать сейчас, братцы, – сказал Трофим. – Как мы татям да разбойникам казну цареву отдадим? Ужели трусами нам слыть по всей земле сибирской?

– Не отдадим! – тут же ответил Петр.

– Не отдадим, – кивнул Афонька.

Вслед за ними слова те повторили все остальные, Ромаха так расстарался, что крикнул несколько раз. Казаки невольно улыбнулись.

– Дело ховорит Трофим, рухлядь та храблена, добыта путем неправедным. Не след отдавать ее ворам. Кумекайте, как Дюшу-то раздюшить. Они на воле, острох спалять да хлазом не морхнут.

Слова такие мог сказать лишь один из Трофимовых людей, старый казак Оглобля, что помнил самого Ермака. Они были справедливы – и казаки ждали, что ответит десятник.

– Есть у меня задумка одна. Слушайте, братцы.

Горели лучины долго, казаки спорили, поминали Бога да черта, грызли сухари, из рыбьих костей сооружали тын острожный и башни, головы стерлядей были людьми, что встретились в сражении. И лишь когда Ромаха заснул у печи, десятник Трофим велел расходиться.

* * *

– А ежели они острог возьмут?

Внутри дрожало что-то жалкое, детское, с чем не хотела она мириться. Но оно лезло наружу, скручивало живот, мучило. Сейчас, глядя на спокойную Домну, Нютка не могла смолчать.

– Не возьмут, ты чего такое говоришь? – возмутился Богдашка. – Так нельзя…

– Ты за дровишками сходи, милый. Гляди, мало как. Соседке подсобишь, – проворковала молодуха.

Мальчишка тут же побежал исполнять ее просьбу.

Домна подсела к Нютке и тихонько сказала, обдувая ухо ее теплым луковым духом:

– Возьмут, не возьмут. Не печалься. Знаю, о тебе Дюк не забыл. Велит выдать вместе с мехами собольими. С ним хорошо будет, вольготно. Пока не надоешь. – Домна захохотала, и по шее ее, белой, запрокинутой, гуляло бесстыдство.

Нютка чуть не вытолкала ее взашей – отчего такие пакости говорит? Она с тем Дюком и воздухом одним дышать не хочет.

– Тебя ему выдать надобно! Тебя, Домна! Не мил он мне, гадкий он, мерзкий…

– Кабы он меня взял… – с неожиданной грустью сказала Домна.

В остроге было тихо. Доносился отдаленный гул мужских голосов, молчали псы, не выл ветер. Те, кто расположились станом под острожным тыном, тоже угомонились – видно, устроились на ночевку.

Богдашка вернулся с охапкой поленьев, уложил их возле печи, затеял докучливый разговор о том, что казаки защитят острог да отгонят ворогов. Но молодухи отвечали ему неохотно – каждой было о чем подумать. Беседа меж ними замерла.

* * *

Нютка в тот вечер долго плела косу. Волосы путались, прядки цеплялись одна за другую – точно как ее мысли. Горела одна лучина, как всегда в предночное время. Но сегодня тьма казалась особенно густой, зловещей, она шептала о чем-то трескучими разбойничьими голосами.

Петр встал напротив ликов святых – то ли молился, то ли просил о помощи. Губы его шевелились, но не слышно было ни единого слова. Петр пришел со сходки угрюм и задумчив. Решение казаков было ему не по душе. Нютка будто бы учуяла, что он думает. Словно прожила в доме этом не один год.

Многое хотела сказать. Поглядеть в глаза да молвить: «Отдашь ему? Как сорок сороков соболей отдашь? Безо всякой жалости?»

Взыграла в ней родительская кровь: гордая материна, спесивая отцова. Нютка плела и плела косу, не зная, заснет ли этой ночью.

– Как подобает надобно молиться. Вдвоем молиться, – сказал Страхолюд и тяжело опустился, стукнув коленями о дощатый пол так, что захотелось поморщиться.

– Иисусе Христе…

Нютка наконец заплела косу и, повинуясь словам его, склонилась пред ликами.

Слышал ли молитвы грешников и блудников Тот, Кто улыбался им, распятый на кресте? А Та, Кто родила Его? О том оба грешника не знали. Но молились о заступничестве Их, о помощи, без которой завтрашний день мог рухнуть на виновные головы.

Потом Петр и Нютка лежали, переплетясь руками и ногами так тесно, словно затеяли греховную схватку. Но оба были в одеже, о блуде и не думали, измочаленные дурными мыслями и страхами.

Текло время.

Нютка моргала во тьме – лучина давно прогорела, острожек замер в тревоге – а она все думала, как переживет утро, Дюковы холодные руки и предательство казаков.

Страхолюд давно спал. Волосы его казались мягкими, словно тончайший лен. Шрам на щеке было не различить, даже пальцы скользили безо всяких препятствий. И спина, крепкая мужская спина под рубахой, так и манила ее – дотронься грешною рукой, прикоснись губами. Вдруг боле не доведется.

Страхолюд спал спокойно, на легкие касания ее не отвечал. Лишь иногда бормотал невнятное, странное, что должно оставаться во снах, но прорывается бредом или стонами.

– Не-ет-да-а…

Она склонилась так, чтобы самым ухом поймать те словеса.

– Не отдам… Не отдам.

Что за нрав у Петра Страхолюда? Не утешил, не ободрил, не посулил, что спасет от объятий немилого. А сейчас, во сне, сказал желанное, необходимое ей, как чистая вода. До самого утра синеглазая бедовая девка так и лежала, слизывая свои горючие слезы и пытаясь вновь расслышать: «Не отдам».

Только он молчал.

* * *

Псы лаяли, катались по снегу и улыбались новому дню. Ежели бы людям из Рябинова острожка так радоваться…

– Оглобля, наслал бы на них падучую – як же хорошо было бы!

Егорка Рыло и Пахомка хорохорились, подкалывали казаков, грузили на сани мягкую рухлядь, точно то было делом обычным, не унизительным. Только начинало светать, но острожек давно пробудился.

– Чего делают? Сказывай, – велел Трофим.

Ромаха, что все утро провел на башенке, послушно перебирал: три костра горят, вокруг люди. Ужо не спят, ждут, переругиваются, чистят оружие.

Дюково сборище готовится к схватке. А може, для вида готовятся. Думают, что острожек сдастся?

– Ишь чего захотели, – пробормотал Петр, но тут же ощутил, как его пихнули в бок. Не разевай рот, мол.

Хитрое дело удумал десятник. Дед его, донской атаман Трофим Полторы Головы, большой был придумщик – громил литовцев и турок, да все с вывертом.

О том, как Дюшу обдурили, расскажут сыны внукам. Расскажут, ежели Петр справится с поручением. И один в поле воин, если он по-казачьи скроен.

* * *

– От тебя, макитра, много не надо. Глазищами хлопай, улыбайся сладко. Ваше бабье племя сызмальства умеет нам башку дурить.

Афоня пел сладкие песни, просил – словно могла она топнуть ногой да молвить: «Не хочу и не буду!» Сказать такое да взлететь голубицей белой – и подальше от десятника Трофима, от Афоньки, а особенно – от Петра Страхолюда.

Выползало ленивое солнце. Домна принесла румяна да белила, душегрею нарядную, сапожки – будто на ярмарку Нютку собирали, на гульбище, не на погибель.

Какие такие румяна? Ножик надобно отыскать, махонький да острый. Зря, что ль, целую жизнь назад училась у Илюхи в руках его держать да в стену бревенчатую кидала.

Вытащила нож из Ромахиного пояса, пока никто не увидел, не забрал со словами: «Глазищами хлопай, макитра». Сунула его в сапожок. Ай да девка, ай да разбойничья беда.

Домна мазала ее, терла, брови углем рисовала. Страшно, в кого обратила Нютку. Хотя до того ли ей, проданной ворогам? Казаки, собравшиеся у ворот, дружно выдохнули: «О-о-о», Рыло громко присвистнул, а десятник Трофим сказал: «Добро».

Снег блестит на солнце.

Псы – белые морды, черные носы.

Сани (узнала: ежели впрягают псов иль людей, именуют их нартами).

С горою поклажа. Там соболь, куница, лиса – все, что забрали казаки у разбойников. И все, что надобно вернуть.

Нюта – в ту же гору, вместе с мертвыми зверушками.

– Девка, ты нам верь. Ничего худого не случится.

Десятник хотел по плечу ее хлопнуть, но передумал и просто махнул рукою, ободряя морозный воздух.

Села в сани, послушная, полумертвая.

Погодите, а Петр где? Страхолюд где? Хоть бы пришел попрощаться, поглядеть напоследок.

Все здесь. Егор Рыло, Пахомка – с пищалями за левыми плечами. Богдашка, расстроенный, мордаха чумазая, в руках топор, Домна – белая, почти как снег, ее бы теми румянами намазать.

«Где он?!» – чуть не крикнула на весь острожек.

А потом подумала: чего кричать-то…

– Улыбайся, да со всей сладостью, – опять сказал Афонька, будто не слышала их увещеваний.

Нож, Ромахин острый нож, что спрятала она в сапожок, успокаивал больше, чем дюжина дюжин слов. Сыщешь ли в них правду?

* * *

В носу словно сам дьявол. Залез и щекочет… Издевается над Петром, враг рода человеческого. Да полно, какой дьявол! Иное, мягкое, теплое щекочет. Побороть слабую плоть надобно, не показаться раньше времени…

«Не щекотно мне. Господи, помоги…»

Верно ли выдумал Трофим? Мудр ли он, словно Соломон, опрометчив, словно Иеффай, что дал клятву принести в жертву первого вышедшего навстречу…[53] О том узнают они сейчас…

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного».

Мгновения, что отделяли сани от ворот, от Дюкового сборища, от испытания, от исхода всего дела, тянулись бесконечно, дольше всего в жизни Петра.

Ежели Сусанна окажется тем агнецом, что принесен будет в жертву… Ежели что худое с ней случится… Как будет жить он, Петр? Для чего будет…

* * *

Синие глазенки

Глядели на меня,

Синие глазенки,

Стосковался я.

Псы пробежали дальше нужного, остановились, упали на снег, высунув языки. «Отчего устали-то? Пробежали несколько саженей», – подумала она.

Все, все сейчас ей были ненавистны, даже белые морды.

Дюк, разряженный, точно был не разбойником, а именитым человеком, подошел, глянул жадно – да не на Нютку. Что ему девка, если за спиной ее высится гора, могущая слабого обратить в сильного, бедного – в богатого.

Жители острога столпились в воротах, мужики вышли, переступали с ноги на ногу – трусы. Над всеми торчала голова старого Оглобли, а того, кого нужно, не видать…

Люди Дюковы чуть отстали. А он откинул холстину, за коей таилось то, чего алкал. Не пел больше про синие глаза, гладил переливчатые меха, пропускал через пальцы, нюхал – а пахло-то мертвым. Причитал что-то. Гнусный…

Нютка примерялась к ножику – сможет ли в человека-то, прямо в мягкое, воткнуть? Сама не знает. Надобно пересилить себя, а там… Она выпрямилась уже, стала вытаскивать из рукава.

Только что-то выпрыгнуло из тех мехов, будто ожили они, стали кем-то большим и лохматым.

Из мертвых зверей – огромное да живое? Ворохнулось сердце испугом – и тут же отпустило, когда разглядела, кто там под шкурами, кто прятался от разбойников.

А Дюк, тать в багряном, закричал матерно, схватился за саблю.

Куда там… Не было у него возможности выстоять в схватке с разъяренным великаном.

Раз – ударил саблей, два – как страшен-то он, Господи! Будто и не обнимала его, к сердцу не прижимала. Вот оно, мужское, бабам неподвластное. Они воины, в руках сила, что может защитить, а может и уничтожить.

Теплое капнуло на Нютку. Она даже не пискнула, не вскрикнула, не двинулась с места, разом успевая понять и увидеть все: Петра Страхолюда, не оставившего ее на поругание, Дюка, упавшего возле саней, схватку меж казаками и татями, крики, звон, выстрелы, что отдались в ушах, чей-то визг, ругань, громкие стоны…

Вот глупая, правда глупая, как Петр повторял. Всегда был с ней, на тех санях, укрывшийся от разбойников. Не оставил ее, вовсе не оставил… Рисковал – и выиграл.

Дюк уже лежал на снегу, и красное, вытекавшее на белое, соперничало яркостью с кафтаном. Сабля Страхолюдова прошла по шее, потом резанула живот татев. Оттуда вытекло что-то длинное, словно змеи размотались вокруг него. Нютка поняла, то кишки. И во рту стало кисло, полезло наверх оскоминой. Сглотнула, удержала – надо приучать нежную бабью утробу.

Возле ворот еще было неспокойно: кто-то из разбойников побежал прочь от острога и казачьих сабель, за ним рванулась погоня – то слышала и видела, а сердцем была с Петром.

Кивнул только Нютке: мол, все обошлось, как говорил. Помог братцу – тот рубился с толстяком раза в три поболе. Помог Афоне – тому раскроили бровь, красным залило все лицо, а он сквозь красное улыбался.

Нютка все сидела, сжимала в пальцах нож, что оказался бесполезным, и мечтала оказаться с Петром в избе, да чтобы не было никого. Спас ведь ее, опять спас…

Кипела сеча – она и не видала такого: и страшно, и красиво сразу. Зарылась в меха да выглядывала – лишь бы не случилось худого. Но казаки были сильнее и ловчее. Всяк рубился, догонял татя, кричал или вытирал пот со лба. Один Волешка замер у ворот – то ли исполнял приказ, то ли боялся поднять саблю на бывших своих товарищей.

Нютка вдруг повернула голову, увидала, что один из татей, крепкий, в толстом тулупе, втянул голову, побежал вдоль тына – и кто бы углядел его.

– Бежит! – завопила, указывая перстом. – Бежит! – повторила еще громче, аж хрипнула в конце.

Только казакам было не до нее. Поглядела на нож – ужели и Нютка сгодится? Встать как полагается… Она выпрямила спину, руку держать свободно и – резко, одним ударом!.. Все, как учил Илюха, сделала. Не помогло – ножик клюнул бревенчатую стену и упал в снег.

Крепыш в тулупе поглядел на нее – рожа корявая, будто семь грехов на ней отпечатались. Перекрестился торопливо, такой – да к Господу обращается! И припустил еще резвее.

Эх, Нютка-неумеха. Нет от нее толку, одна маета да слезы… Кто-то заскулил рядом, обрывая дурацкие ее мысли. Сначала решила, псы, их в пылу схватки задавили иль подстрелили. А потом поняла – баба скулит.

Верно, Домна, обхватив темную Дюкову голову, сидела на снегу и выла. Потом, видно, совсем ополоумев, принялась заправлять петли обратно в живот, раскроенный, страшный, а кишки все выскальзывали. Ничего хуже в жизни своей Нютка не видела.

Она сбросила морок, подбежала к Домне, потянула ее за вóрот со всей дурью, какая в ней была. А та и не думала сопротивляться, пошла покорно, как ребенок за взрослым.

– Заправить надобно, – сказала Домна перед воротами. – Дюшеньке неудобно.

Сусанна вдруг вспомнила ее шуточку: «Свернутся кишочки», поежилась и поблагодарила Господа, что не защитники Рябинова острожка красят своею кровью снег у ворот.

* * *

Сказывала ли матушка, что такое любовь? Вроде бы молчала о том.

Любить надобно Бога, родителей, всякого ближнего и далекого. Добротой делиться – и рубахой своей.

А чего с ней, Нюткой, творится? Ужели то любовь? В груди горит, во рту сохнет, всякое движение или мысль содержит неблагозвучное: «Петр Страхолюд».

«Может, иное? Злое, блудное, сводящее с пути истинного? Как отличить-то, матушка? Ни тебя, ни отца Евода, ни единой мудрой души, с коей поговорить можно».

Долго она сидела, ждала Петра. Уже потухли красные всполохи заката, уже истомилась постная похлебка, уже затащили обратно сани с рухлядью, уже напились Егорка Рыло и Пахом – здесь слышала их голоса. А он все не являлся.

Петр пришел после заката. Тяжело сел на лавку, силы его оставили.

– Сказал бы… Отчего скрыли? Я как… Я ведь думала, а ты… – Нютка лишилась дара говорить связные речи. Только сыпала какие-то обрывки, моргала, лишь бы не вылить слезы, и суетилась вокруг защитника своего и острогова.

Сусанна не видала, чтобы Дюк успел зацепить Петра саблей иль ножом. Но, видно, другие разбойники оказались более везучими: на шее, прямо напротив старого шрама, на левой руке от локтя к ладони тянулись кровавые раны.

– Царапины, – отмахнулся Страхолюд.

Да разве остановишь ту, что полна тревогой и благодарностью? Рубаху с него сняла, будто когда-то раздевала мужиков. О-ох! Он и не противился – поднял руки, как мальчик, что повинуется матушке, прикрыл глаза. Устал Петр, устал…

Промыть холодной водицей, отваром – его взяла у старого Оглобли («Прости, матушка, что знать не хотела твои снадобья»). Промыть слезой чистой – заживут раны, словно их и не было.

Петр, казалось, заснул, привалившись к стене. Дыхание его стало глубоким и мерным, глаза не открывались, лоб разгладился, словно ушли с него все заботы. Видно стало, как молод – не матерый казак, но скоро им станет. «Ежели доживет», – мелькнула дума в голове Нюткиной, и, повинуясь неодолимому желанию, приникла к его обнаженной груди, прижалась щекой к коже, поросшей светлым волосом. Ужели то любовь? Запах железа и сражения, крови и мерзлой земли – а ей милее всего…

– Братец?

Ромаха остановился на пороге избы. Окровавленные рукава, черные разводы по щекам, красные глаза – тяжело дался этот день. «Держись, казак, атаманом будешь», – вспомнила она любимое казачье.

– Пойду я.

Отвел Ромаха глаза, не желая глядеть, как прижимается она к старшему братцу, как счастливы оба назло всем тяготам.

И этому не переспорить – Нютка будто обрела сегодня неведомый доселе дар заботиться о храбрецах.

– Тулуп-ка сними. Да раны покажи. И не спорь со мною. – Она почти коснулась пальцем губ его, чтобы остановить ненужные речи.

Ромаха покорно снимал тулуп, краснел, когда пришлось задрать порты – ниже колена оказалась кровавая вмятина, – терпел прикосновения, стиснув зубы, и, лишь когда косы ее случайно коснулись его руки, застонал.

Этой ночью младший братец остался в избе. Нютка положила его на Петрову лежанку, теплую, у печи, а Страхолюда увела на ту, где спала когда-то одна. Пусть будет тесно. После пережитого и выстраданного каждое прикосновение тела его, что нагрелось от сна крепкого, – сласть.

4. Из темного оврага

После короткой, но памятной осады время помчалось, будто испуганный жеребец. Седмицы мелькали одна за другой. Осталось в памяти, как Афоня Колодник перед всем людом стеганул плетью Домну со словами: «Покажу тебе, как по разбойникам кручиниться!»

Петр Страхолюд, Афоня Колодник и Ромаха вместе с проезжавшим обозом тюменских казаков и торговых людей отправились в Верхотурье. Везли они мягкую рухлядь, ее следовало доставить в казну. А еще – отписку десятника Трофима, где сказывалось о сражении, о Петровой смелости.

Не было их ден десять. Сусанна успела соскучиться: изба казалась пустой и темной, Богдашкины песни и разговоры отчего-то раздражали, а Домна стала тенью себя прежней: ушел огонек, румянец на щеках да задор.

– А ежели не простит меня? – вновь и вновь говорила она, ждала от Нютки заверений в обратном. Будто та могла что-то знать о мужской милости да немилости.

После крика на весь острожек Афоня выгнал Домну: вытащил наружу два сундука, полных ее добра, мешок зерна и копченого осетра – видно, чтобы не оголодала. Боле ей не сказал ни слова, хоть Домна ходила вокруг избы и ревела, как раненая медведица.

Приютил ее сердобольный Богдашка: упросил отца своего, старого Оглоблю, выделить бабе угол.

– Ты же простила меня, да? – вновь спрашивала Домна глупое.

Голову она потеряла, что ль, тогда, рыдая над порубленным разбойником? Нютка кивала, а сама думала: простила иль забыла, кто ж ведает. Уж точно не она, глупая девка.

– Так и он простит. Простит?

* * *

– А скажи, отчего ты так жалела Дюка? Отчего слезы горькие над ним проливала? – не выдержала Нютка.

Ежели слушает она день за днем про горести, прощение да надежды Домны, можно бы и сказать… Но молодуха не отвечала, бормотала матерное сквозь зубы, и руки ее ловко перебирали зерно – в нем невесть откуда развелись жучки.

– Не скажешь – так обижусь, – молвила Нюта, вспомнив детские присказки.

Домна оставила работу и села рядом, подложив под себя пук соломы. И зашептала тихо-тихо, чтобы даже ветер не услышал:

– Сказывала я тебе, что у разбойников зиму провела. Сначала жила с другим, седобородым. А за какую-то лихость подарил он меня молодому, черноглазому. Годка на три младше меня… Целовал нежно, подарки дарил. То и был Дюша. Хорошо было, сладко, только до лютеня. А потом к бабке-ведунье пошла да кровью…

Вдруг, оборвав признания, коих она так упорно добивалась, Нютка вскочила с лавки.

– Псы лают? Не померещилось?

Миска с зерном чуть не перевернулась, рассыпав драгоценное содержимое. Домна осуждающе цокнула языком и убрала съестное куда подальше.

– Приехали! – завопила Сусанна и, раздетая, по мартовскому морозцу побежала со двора.

Сердце ее не обмануло. Казаки снимали упряжь с беломордых псов, таскали мешки с тяжелым. Широкоплечего в синем кафтане видно было издалека.

Казаки шумно переговаривались: в Верхотурье встретили они много знакомцев, услыхали о далеких землях с серебряными залежами, насмеялись вдоволь в кабаке. Было средь их речей и важное: родич Дюка, что прикрывал его лихие дела, лишился головы. Казаки видали ее у стены Верхотурского острога. Нюта тихо стояла в нескольких шагах от Петра, дожидаясь, пока между трудами своими заметит ее.

Петр, ухватив за «уши» тяжелый мешок, сквозь холщовое проступали очертания чего-то большого да круглого – репы? – краем глаза увидал ее, Нютку. Опустил на снег мешок, одним прыжком оказался рядом, поднял так, что ноги ее оторвались от земли, покрутил, точно малое дитя, трижды крепко поцеловал.

Усы и борода его привычно щекотали лицо. Висеть в воздухе оказалось приятно – будто взлетела вольной пташкой. Казаки загоготали, а Нютка и не думала смущаться. Не закрывала глаза, и когда близко-близко оказались глаза его серые – правый целый, левый увечный. После тех трех поцелуев она сама коснулась губами калечного глаза, старых красных бугров и свежего, подернутого нежной кожей. Себя вспомнила, лишь когда казаки вокруг заулюлюкали: «Петр за подол держится!» Всякому было ясно: завидуют.

– Ишь, макитрушка как ждет тебя, Петяня!.. Домой иди. Сами разберемся, – сказал Афоня, и товарищи его согласились.

Нютка, так и не коснувшись земли, на руках Петровых – правая под спиной ее, касается налившейся груди, левая под ягодицей, жжет пуще правой, – оказалась в своем дворе, потом на крыльце. В избе не было уже Домны, и некогда было думать, куда она девалась да простил ли ее Афонька. Некогда.

Петр стягивал с себя рубаху, порты, осторожно укладывал нательный крест на столе под образами, целовал и целовал ее, да срамно, словно съесть хотел, словно не было во всем мире яства лучше, чем она, Сусанна, дочь Степана Строганова.

Потом, когда оба надели кресты и нательные рубахи, когда услыхали, что на острожек опустилась тишина и, видимо, пришел вечер, Петр ел кашу – ложку за ложкой, уже вторую миску, – завязался меж ними разговор.

– Не сбежала ты. Ехал да думал, вдруг опять чего сотворишь, с гулящими или служилыми людьми скроешься.

Сказал Петр, а глаза на нее не поднял, в миску все глядел.

Сусанна поежилась. И чего вспомнил-то? Когда было-то? Поездка ее с Дюковыми людьми казалась чем-то далеким и чудным, то ли сном, то ли бредом.

– Не сбегу я теперь. – Нютка сглотнула слюну. Стала она вдруг тягучей, говорить стало сложно. Вот сейчас надобно открыть, что ее тревожит, что является в голову изо дня в день.

– А отцу тебя ворачивать надобно? – Страхолюд отложил ложку. Вопрос был важен, лоб его разрезали глубокие борозды.

Радуйся, Нютка, привязала к себе Страхолюда. Суровый казак – а такое спрашивает, слабость свою выказывает. Про запреты забыл[54], на руках тебя носит, к губам горячим прижимает.

Она, глупая, вместо того чтобы молвить все как есть, помянуть про венец и свадебные песни, растянула губы в улыбке:

– А это мы еще поглядим.

Больше подобных речей Страхолюд не заводил.

Из Верхотурья он привез снеди, чтобы весной не опухнуть с голода. Побаловал Нютку: отрез доброго сукна на однорядку, красные коралловые бусы и серьги-воронцы. Она благодарила, кланялась, целовала щедрого казака. Только меж ними с той поры стояло туманное: «Еще поглядим».

* * *

– Скудная тут кормежка, да. – Тощий оборванец причмокнул языком и выпил остатки жижи, что плескалась в миске.

Илюха выругался сквозь зубы. Что за чертова загогулина? Что он, будущий зять Степана Максимовича Строганова, забыл в темнице Тобольского острога? Как оно вышло? Вспомнишь – и еще шибче ругань лезет.

По обыкновению сидели в кабаке, хлебали пиво, что вовсе и на пиво похоже не было, стоило две копейки за кувшин. Рядом крутились казаки, стрельцы, гулящие, промышленники – кто радовался доброму жалованью, а кто и кручинился, получив за службу жалкие крохи.

– Не слыхали про синеглазую. Покажем тебе, где живет баба-сводня, сыщет тебе девку… Иль к себе в постель возьмет, – гоготали они в ответ на Илюхины расспросы.

Он тогда будто бы смирился: потерялась Нютка. Растворилась синева ее в водах Туры, Кривого озера иль Тобола.

У Степана Максимовича имелся здесь свой двор – под горой, меж лавок да торговых и жилых дворов. Присматривал за ним осанистый мужик в годах, Курбат, с двумя сынками. Обосновались в Тобольске как в доме – и принялись искать с тем же рвением.

Все обошли, вызнавали у всяких людишек добром, рублем, иногда кулаком. То ли нюх Илюхин подводил, то ли случилось что с дочкой Степановой… От безысходности то стыло в груди, то нападала на него лихость немалая.

И тут, в тобольском кабаке, что у Базарной площади, углядел в темном углу какую-то рожу, корявую и не пьяную, а будто бы грустную, подсел, завел разговор, какой обычно ведут в этих землях: где соболя доброго добывают, где серебро можно сыскать, какие народцы мирные, а от каких пакостей ждать нужно. Мужик с корявой рожей разговор поддерживал, пиво пил да супротив обычного сам угощал пойлом.

А потом, когда Илюха изрядно набрался, корявый мужик молвил вдруг:

– Знаю, где такая девка водится. Жду завтрева на площади.

И не ушел – оборотнем ускользнул от Илюхи.

Когда проспался, окунул дурманную голову в бадью с холодной водицей, проморгал, вспомнил корявую рожу и крикнул:

– Эй, Сазонка! Видал-слыхал, чего в кабаке вчера было?

Товарищ слыхал мало, играл в зерни, курил табак супротив государева закона и ничего путного сказать не мог.

Илюха взял Сазонку и еще двоих, пошел на Базарную площадь. Там теснился люд, бухарцы раскладывали ткани и оружие, калмык показывал чудного жеребца вороной масти, голосили две бабы: «Бублик ядреный, покупай, миленок!», а мужика того не было.

Чего-то стукнуло в голову Илюхе. Отпустил он сонного Сазонку и тех двоих, принялся ходить от одного торгового ряда к другому, не удержался – купил колпак с бархатной оторочкой.

Ждать пришлось недолго.

– Поговорим. – Тот мужик с корявой рожей затащил его в какую-то подворотню и зашептал на ухо.

Понял не все, да и того было ясно, чтобы взбелениться. Мол, синеглазая девка живет срамно, с казаком. А хозяин мужика, Дюшка или еще как, хотел ту девку отбить и оставить себе.

Мужик не соглашался сказать, где синеглазая девка, требовал тридцать рублей серебром, а «то уйду да иному скажу». Илюха не выдержал такого издевательства, двинул мужику прямо промеж глаз – и со злости, что не дождалась его синеглазая Нютка, и от желания тут же выбить правду.

Бил еще. Но кто-то закричал зычно, вцепился в него, принялся отталкивать. Илюха отвернулся от криворожего, вытащил саблицу – зря, что ль, точил!

Махал недолго. Скрутили его, бросили в темницу, а туда же и коряворожего мужика.

Оказалось, схлестнулся Илюха со стрельцами, те отчего-то вырядились в обычные жупаны[55] вместо зеленых кафтанов да епанчи[56]. Одному стрельцу Илюха изрядно подрал рукав, другому подрезал нос. Знай наших!

Озлились служилые изрядно, брызгали слюной и сказывали, что Илюха теперь в неволе и сгниет. Коряворожего тоже сочли подозрительным и оставили в темнице.

Курбат ходил с подарками – мягкую рухлядь взяли, а выпускать Илюху не спешили. Сазонка кланялся дьяку из съезжей избы, тот подарки тоже взял – а Илюха все гнил в темнице. Будто назло!

– Эй, сказывай, где девка? – Илюха дернул за руку коряворожего.

Тот в холоде да голоде совсем затосковал. Говорить не хотел, ночами подвывал и будто разумом тронулся.

– Скажешь где, с собою заберу. Меня отсюда вытащат, хозяин мой – большой человек.

Мужик завозился, высунул из тулупа нос:

– Верно заберешь?

* * *

Белоносые псы, что достались от татей, быстро привыкли к новым хозяевам, ночевали в снегу, ели требуху и все, что оставалось на хозяйских столах, иногда дрались с казачьими псами. Легкие, проворные, они выручали посреди весны, когда нужно было привезти дрова, сена иль с трудом добытого сохатого.

Смотрел за псами Волешка, вместе с ними лежал в снегу, говорил то на русском, то на вогульском. А помогал ему Богдашка, что всей душой привязался к псам. Он носил им кости¸ гладил, играл с молодыми псами. Одна из белоносых сук ощенилась. То было радостью для мальчонки: он таскал на руках подросших кутят и не раз получал нагоняй от строгого бати.

Однажды утром, когда острожек еще просыпался, потягивался и готовился к новому дню, Богдашка явился к Нюткиному крыльцу и заскулил в лад со щенком:

– Ой, Нютка, гляди!

Крепкий щенок попал в беду: кто-то из стаи, наверное, самый злой, сильный кобель учуял в нем будущего соперника да хватанул зубами его бочок – да так, что шкура висела кровавыми ошметками. Пелена застилала глазенки щенка, лапы повисли, будто и силы оставили, а Богдашка тихонько повторял:

– Мать его бросила, к себе не подпускает. Помоги, а?

– Чего ж я сделаю? Кланяйся отцу своему. Он снадобья знает…

Нютка, проводив братцев, все ж устыдилась своей жестокосердности, вспомнила матушку, что выхаживала не только людей, но и иных тварей божьих. Позвала Богдашку и его щенка, омыла рану. Вместе они сотворили снадобье из Оглоблиных трав, накормили щенка досыта, устроили теплую лежанку в сенях.

Братцы вечером явились домой. Нютка слушала, как тихонько поскуливает щенок, и боялась, что велят его выгнать за дверь.

– Псам не место в доме, а ездовым – тем паче, – сказал Петр и поглядел на Нютку. Он хотел сказать что-то жестокое, да поостерегся.

Ромаха потрепал пса по крепкой головушке, возразил:

– Пусть греется божья тварь. Ужели мы нелюди?

Пожалел ли он подранка или просто в очередной раз спорил с братцем, неведомо. Только Нютке разрешили оставить щенка в сенях, кормить его требухой, пока не выправится иль не околеет.

Седмицу спустя Белонос окреп, задорно тявкал, ел за троих. Но, к огорчению Богдашки, привязался к Нютке – ходил за ней, просил ласки, преданно вилял хвостом и даже пытался защищать от других псов.

А Волешка глядел издали на них – синеглазую девку и белоносого пса – и что-то одобрительно бормотал, не осмеливаясь подойти.

* * *

Нежданно-негаданно пришла Пасха. Только празднование ее было скудным.

Ни ночной службы с ладаном, песнопением, душевным трепетом и восторгом: «Господи, Ты рядом».

Ни крашеных яиц (закончились задолго до Великого поста).

Ни куличей.

Ни шумных гуляньй.

Обитатели острожка отметили Воскресение Господне по-своему. Читали молитву в один голос – только получалось вразброд, повторяли «Христос воскрес», целовали друг друга, даже те, кто в сердце таил непрощение, пили по чарке вина – то было государевым даром на Праздник. Трофим с иконою, а следом за ним и все казаки да их домочадцы обошли весь острог и громко пели тропарь – боле всех слышно было Домну и Егорку Рыло.

После Пасхи началась оттепель. Снег не таял, но растерял белизну свою под солнечными лучами, чернел, печалился – на радость людям и зверям. Казаки взялись за пепелище, в которое обратили Дюковы люди недостроенную деревушку. Расчистили да растащили, заново сколачивали срубы – работа, что делается во второй раз, и горька, и проста своей обычностью.

На Красную горку[57] закатили пиршество в избе Петра Страхолюда. Нюта впервые ощущала себя хозяйкой: напекла лепешек, приготовила большой горшок тавранчуга[58], зажарила рыбу в больших сковородах. Домна охотно помогала ей: собрала со всего острожка скудную посуду, мыла, стряпала. И в том было великодушие. Ежели бы не выгнал ее Афонька, гостей бы сегодня принимала Домна.

Петр не отпускал молодую хозяйку от себя – обнимал, садил на колени. Захмелев от вина, он становился веселей, а Нютка краснела под смешливыми взглядами казаков. Сначала уворачивалась от Петровых горячих рук, шептала: «Не надобно», убегала к печи, но потом Домна утянула ее за подол в бабий кут и велела:

– Ты не дури. Ежели Страхолюд пред всеми казаками привечает тебя, говорит с уважением и лаской, значит, и товарищи его не посмеют слова худого сказать. Здесь так заведено. Не тычут в глаза грехами, не зовут потаскухой – ежели ты за крепкой мужской спиной.

В сердцах сказала, с чувством – и выскочила во двор. Не слезы ли решила скрыть?

Было отчего: Афонька будто и забыл про Домну. Сейчас за одним столом с зазнобой праздновал, а головы в сторону ее не повернул. Когда Домна подсела к нему, ласково локоть серой рубахи погладила, так и вовсе отбросил руку ее, будто дохлую крысу.

* * *

После пиршества веселые, гогочущие от соленых шуток Егорки Рыла казаки потянулись во двор. Дневная оттепель сменилась морозцем. Но и в нем ощущалось дыхание близкой весны – оно горячило кровь пуще вина.

Афонька стоял в стороне от остальных, ковырял в зубах куриной косточкой и выглядел таким серьезным, что Сусанна долго набиралась смелости. Кто она, девчонка, слово коей весит меньше пера.

– Афоня Колод… – Чуть не сказала его прозвание, смутилась и внезапно расхохоталась, звонко, серебряным колокольчиком. – Чуть лишнее не вырвалось, ты прости. Можно я…

Афоня окинул ее задумчивым взглядом – от сирейского платка до ног, обутых в вогульские меховые сапожки, – и кивнул. На лице его, как ни силился удержать серьезность, все ж явилась тень улыбки. То обнадеживало.

– Матушка моя говорила, у всякого своя судьба. Не перехитришь ее, не обойдешь.

Говаривала так матушка иль нет, Нютка не помнила. Но показалось уместным обратиться к опыту той, что много старше.

– Верно говаривала. – Афоня чуть прикрыл узкие глаза, будто не прочь был послушать девичьи бредни.

– Рыдает она, места себе не находит. Всегда веселая была да озорная, а теперь сохнет заживо.

Нютка сразу взяла быка за рога. Всякий в острожке знает, как зол Афонька на Домну. Только она потерпит – Нютка, настоящая дочка неуемной Аксиньи, решила, что без ее вмешательства двое людей в Рябиновом острожке так и останутся несчастными.

– Так и сказала мне, без Афоньки жизни нет.

Сусанна перевела дух.

– Прошу я…

Афонька неожиданно хлопнул себя по бедру – звук прошелся по острогу. И казаки, что стояли во дворе в нескольких шагах от них, вытянули шеи: что за разговор идет.

– Все ладно? – спросил Петр, а Нютка с Афоней одновременно кивнули, мол, не беспокойся.

Афоня помолчал – куриная кость, которой чистил он зубы, так и осталась в руке.

– Ты не проси, макитрушка. Не проси. Мало она тебе худого сделала? Слезы ее лживые, ядом полны. Жалуется, плачет – только нет ей веры. Пусть уходит из острога – нового заступника враз отыщет.

Казалось, речи его услышали все. Так громок и грозен сейчас был Афоня Колодник, казак самой добрейшей души, что всех прощал и всем помогал.

Нютка пыталась молвить еще хоть полслова, но Афоня быстро пошел к своему дому, даже не попрощавшись с сотоварищами. За ним последовали остальные. Пиршество закончилось.

Она долго еще мыла миски и горшки, чистила сковороды песком. Горели лучины, при свете их трудно было разглядеть жир, залепивший посуду. И Нютка, прошептав неподобающее, оставила работу до утра.

Страхолюд давно спал. Бок его был горячим, руки охотно прижимали к себе, словно жили сами собою. Нютка все не могла угомониться. Виделось ей в ночной дымке, это ее отвергают с омерзением, это ей не дают слова молвить. Это ее Петр Страхолюд выгоняет из острога.

* * *

Через три дня вернулась зима – дохнула студеным, насыпала белой крупы, посмеялась над людьми, что грезили о тепле.

Захворал Богдашка. Утробу его сводило от боли, мальчонка бегал в нужник, а потом, когда силы его оставили, извергался в лохань, поставленную в закутке, жутко смущался тех звуков, что издавал. Он храбрился: повторял за старшими присказки вроде «не срачка, так болячка», улыбался, просил постряпать пирог «как она только и умеет».

Но всякому было ясно: дела мальчонки плохи. Нюта и Домна сменяли друг друга у его постели, вливали отвары из черемухи и аира – всякое утро готовил его отец, старый Оглобля, размачивали сухари, варили похлебку. Богдашка, только проглотив немудреный обед или ужин, тут же полз к лохани, постанывая от боли и безнадеги.

Нюта тихонько плакала ночью, когда Петр уже спал. Она не могла представить острог без доброго мальчишки, который стал ее другом. Выросши при матери-знахарке, она знала, что с виду легкая хворь в несколько дней может свести в могилу.

Казаки тоже беспокоились за мальчонку: он был младшим, умел найти слово для всякого, каждому из них был то ли сыном, то ли братом. Петр принес ему кресало, чтобы отвлечь от дурных мыслей. Трофим велел отдать весь запас сухарей, Егорка Рыло и Пахом пришли проведать мальчонку, а Ромаха, хоть и недолюбливал, принес ему в подарок стрелу вогульской работы. Нютка пустила Белоноса: щенок терся об руку мальчишки, что свисала с лежанки, и тихо скулил, будто и он понимал, что случилось недоброе.

Дары и забота не помогали Богдашке.

* * *

Оглобля замер подле спящего мальчонки, погладил его по вихрастой макушке. До того Нютка не видала, чтобы он одаривал сына лаской. Старый казак был строг, угрюм, берег слова – ей казалось, что Петр может стать таким через много лет, если сердечная тяга не будет смягчать его нрав.

Домна ушла на реку – стирать тряпицы и порты хворого в проруби. В избе они были втроем. Старый Оглобля, что сегодня отчего-то не пошел на службу, Нютка, хлопотавшая у постели мальчонки, и Богдашка, который все не выныривал из сонного омута. Или просто не мог открыть глаза?

– Неможно тебе помирать, сынка.

Оглобля подтащил чурку, сел у изголовья Богдашки и, сгорбившись, начал странный с ним разговор. Нютка поняла, она здесь лишняя. Но как уйти, не зашумев, не хлопнув дверью? Нельзя сейчас мешать старому казаку, то чуяла она сердцем.

– За двоих живешь, сынка, за двоих. Як тебе помирать…

Отец склонился к сыну еще ниже, замер над лицом его, словно ловя слабое дыхание. И потом громким шепотом принялся говорить про кручину, песчаный перекат, кость и кровь. Сусанна узнала словеса и, помедлив, принялась молиться.

– Водицы чистой дай, – велел вдруг старый казак, на миг оборвав свою речь. И вновь зашептал: – Смой ты с раба божия хворь-кручину темную…

Нюта зачерпнула водицы, с поклоном поднесла (ей думалось, что именно так нужно, с поклоном). Оглобля взял тот ковш, тихонько полил на лицо, на укрытую рубашкой грудь, на больную утробу.

– Як видела да слышала – о том языком не болтать, – велел Нютке старый казак.

Богдашка так и не открыл глаза. Все спал и спал – бабам пришлось осторожно переодевать мальчонку в сухое, менять солому на лавке, молиться за его здоровье.

Следующим утром Богдашка потребовал еды, да побольше. То казалось чудом. Домна кормила его с ложки кашей на воде и смаргивала слезы.

Оглобля вытянул сына своего из темного оврага.

* * *

Богдашка через пару-тройку дней уже скакал зайцем по двору, сгребал мусор, колол дрова, даже порывался чистить крышу длинной избы. Домна по-матерински жалела его, гладила по вихрастой головешке, велела беречься.

– Домна, отчего Богдашка должен жить за двоих? – спросила любопытная Нютка, улучив миг.

А Домна поведала, что знала.

Старый казак много лет не женился, считал баб зряшным, суетливым народцем: мол, только мешаться будет. Однажды, вернувшись из дальнего острога, заночевал у друга-сотоварища. Утром ушел. А опосля выяснилось, что у сестрицы того сотоварища выросло пузо, большое – словно у коровы. Оглобля стал ей помогать, давал зерна да соли из своего жалованья. А когда родились двое сынков, и вовсе назвал их семьей.

Домна не ведала, что случилось потом. Только однажды Оглобля приехал, а из сынков остался живым один. Соседи болтали, в том виновата мать: то ли недоглядела, то ли случайно пришибла. Казак будто бы ударил жену и забрал выжившего сына – то и был Богдашка.

– А ежели не виновата она? Можно ли сына с матерью разлучать? – горюнилась Домна.

И вслед за ней Нютка. Чем дальше жила на белом свете, тем больше открывалось ей, что у всякого есть своя беда, своя тайна, свое прегрешение. С осторожностью надо подходить к людям – заденешь больное, станет только хуже. Как пса – погладишь небрежно, заденешь старую рану, со всей силы прикусит руку.

* * *

Иногда, засыпая, Нютка представляла себе: судьба ее сложилась иначе. Не продана Страхолюду, точно лошадь, а сватана им и взята по любви. Не супротив воли оказалась в Рябиновом острожке – а сама приехала, вослед за милым.

Как ни крутила, как ни вертела, все одно: никогда бы не пошла добром за Петром Страхолюдом. Увидала бы в изрезанном лице его дикость и злость, в широких плечах да несмешливых глазах – угрозу. И сейчас, всякую ночь, и в пост, и в мясоед прижимаясь к нему, много ли о нем знала?

Смелый казак – у Трофима на хорошем счету. Сабля его будто десницы продолжение. Из пищали стреляет метко да из лука – сама видала.

Верит истово. Хоть грешит, да кается потом. И Нютка вслед за ним.

Братца своего, Ромаху, и сотоварищей ценит да в беде не оставит.

Ее, Нютку… А дальше думы ее становились мутными и тревожными. Сама разобрать не могла, чего боится, на что надеется.

Какого рода-племени Петр Страхолюд, как оказался здесь, отчего в чести жить не хочет, не ведала. О том сразу бы спросил батюшка ее, Степан Строганов, ежели бы оказался посреди Рябинова острожка.

Но такие мысли казались ей опасными, тянули в овраг, Нютка тут же отгоняла их. И скоро засыпала, убаюканная глубоким мужским дыханием.

* * *

Питались теперь скудно. Казаки привезли припасы с Верхотурья, да того было мало. Мужиков-то попробуй прокорми. Не едят – ложками по столу метут.

Изо дня в день репа пареная, похлебка с ячменем, квас да хлеб. Балованной отцовскими разносолами Нютке то было не по вкусу. Домна шутила: «Не до жиру, быть бы живу» – и сказывала, как пухли от голода в иные годы. Нютка помнила, и они с матушкой чуть не померли когда-то. Но оттого было не легче.

Братцы черпали ложками варево из сушеной рыбы и говорили: много ль будет соболей будущей зимой, скоро ль вскроется Тура. Нютка сидела рядом, иногда улыбалась своим мыслям, ловила на себе взгляд Петра и приглаживала косы.

Улыбками сыт не будешь. Она зачерпнула похлебки – самую малость, налила в миску – и поморщилась от ее духа. Отломила каравай – темный, пшеницы-то не осталось. Даже в Верхотурье, сказывали, нет ее. До осени не сыскать, до государева жалованья. Она перекрестилась и принялась за еду.

– Ромаха, ты Бога-то не забывай за пищу благодарить, – тут же напомнил младшему Петр.

Тот фыркнул тихонько, но все ж послушался.

– Господи, спасибо тебе за пищу нашу, – частил Ромаха.

А Нютка под ту скороговорку побежала в куть и там распрощалась с тем, что съела.

Боле она и крошки проглотить не могла. Вымыла судно – руки-то худо слушались, убрала избу и, словно не было бабьих дел, легла на лавку, подобрала под себя ноги, закуталась в тулуп, хоть в избе было с утра топлено.

– А ежели у нее хворь, как у Богдашки? – доносилось до нее смутно.

– Рыба прогоркла, оттого все, – успокаивал братца Петр.

– Оглоблю просить надобно…

А дальше все расплылось.

Просить совета у Оглобли не пришлось. Следующим утром проснулась Нютка здорова, весела, будто ничего и не было. Казаки, подговоренные Петром, каждый день ходили на реку с удами и часто приносили свежей рыбы – мелких окуней, пескарей да ельцов. Нютка и Домна ее варили, тушили в латках. Тем и спасались.

5. Выбрала?

На Юрия Вешнего[59] в острожек нагрянули гости. Петр стоял у больших ворот и загодя разглядел обоз из нескольких саней на ледяном покрове Туры.

– Не боятся ведь, лихачи, – пробормотал, точно старик.

Годовальщиков, сборщиков ясака, промышленников и иных людишек не видать до самого вскрытия реки. Редкий гулящий пойдет по весеннему льду или направится по берегу – там и каменистые осыпи, и заросли кустарника, и иные пакости, осложняющие дорогу.

Издали видны были раскидистые оленьи рога, раздавались мычание и характерный стук[60], кричали погонщики в высоких шапках. Видно, загодя предупреждали острожек о своем появлении.

«Гость в дом – Бог в дом», – говаривали в местах, где родился Петр. Но чуял он, всей кожей чуял: в тех санях – недюжинная угроза.

Тати, соратники Дюка? Служилые из Тобольска? Купцы, люди новые, местных обычаев не знающие? Так можно было перебирать без конца и края.

Наконец сани остановились, олень, запряженный в первые нарты, негодующе рыкнул. На землю соскочил мужик с тощей бородой. Молодой, сразу понял Петр.

Мужик стянул шапку, стукнул ичигами о наст и крикнул во всю мочь:

– Эй, служилые, расселись там. Открывайте ворота!

За спиной Петра уже собрались все казаки, что остались в остроге. Он был за старшего – Трофим с Егоркой Рылом и Пахомкой ушли на промысел.

– Язык бы подрубить, – хмыкнул Афонька. – Разговорчивый больно.

Незваный гость не унимался:

– Спите, что ль, после обеда? Эй, служилые!

– Кто такие? Что надобно вам?

Петр сказал сухо, да с намеком: мол, наглецов не ждем. Но молодой и глупый принялся хорохориться, называться слугами важного человека. А когда назвал он имя, то казаки уставились друг на друга, точно услышали что-то невообразимое.

Петр, растеряв спокойствие свое и силу, открывал ворота. И засов медленно покидал петли, не желая пускать гостей.

* * *

Молодой наглец оказался у них за старшего. Среди людей его были и постарше, ровесники Петра. С ними казаки сразу затеяли дельный и обстоятельный разговор: до каких земель ходили; не слышно ли об измене ясачных людей; что известно про нового тобольского воеводу, боярина Сулешова[61], татарина, будто бы крутого нравом и должного заняться устроением Сибири.

Гостей рассадили в Трофимовой избе. Она не отличалась ни чистотой, ни убранством, но так было заведено: гостей неясного рода-племени вести сюда. Налили кислого кваса, поставили рыбы, что осталась с обеда. Гости брезговать не стали, принялись за еду, не забыв перекреститься на образ Спасителя.

– Как звать тебя? – спросил наглец Петра. Он все крутил да вертел головой, порывался выйти – чуть не силком усадили за стол да велели не обижать хозяев.

– Звать меня Петром Страхолюдом, сыном Савелия Качурина, дворянина из Можайска.

В глазах наглеца мелькнуло что-то похожее на уважение. Редко Петр говорил о крови своей, да помнил о том всегда. Она обязывала.

– Илья, Петухов сын, десятник отряда людей Степана Строганова, купца, – молвил он и выпятил грудь, будто именитость хозяина его что-то давала людишкам. – Сказывают, держите вы в остроге девку. Собой пригожа, глаза синие, зовут Сусанной.

* * *

Бывает такое: о чем долго мечтаешь, чего ждешь, словно первого меда или Праздника Светлого, приходит нежданно, когда вовсе не думаешь.

Нютка, умаявшись, разложила по всему двору соломенные тюфяки да тряпицы, тулупы да шубейки – прожаривала от всякой нечисти. Невысокий тын, чурбаки, крыша, бревна, оставленные для расколки, – все пошло в работу. Одной с таким справляться было несподручно – умаялась, запыхалась, зато с довольством глядела на дело рук своих.

– Ой, а ты чего тут? Гости у нас, ужели не слыхала ничего? – Богдашка от нетерпения даже приплясывал на месте.

Нютка тут же приспособила его: велела залезть на крышу да расправить одежку – ему, юркому-то, сподручней.

– Слыхала разговоры. Приехали казаки из Тобольска?

– Ой, тебе надо самой поглядеть! Иди же, иди! – Богдашка взял ее за руку и тащил с недюжинной для мальчонки силой.

– Что случилось-то? Скажи толком.

– Придешь в Трофимову избу, увидишь. Только лицо умой, гостей распугаешь.

– Ах ты!.. – Нютка отвесила другу подзатыльник.

Обуреваемая нетерпением, она умылась, отряхнула рубаху, надела однорядку, шитую из нового сукна, красные бусы, чуть помедлив, накинула на голову сирейский плат – прятать ли волосы ей, что не ходила под венец, не знала.

Богдашка убежал – страсть как любил новых людей, ловил каждое их слово, а она медленнее обычного шла к избе десятника. Что за люди? Сердце-то бьется часто. С чего бы?

Возле избы стоял кто-то в легком кафтане, без шапки. Ветер шевелил русые волосы, трепал рубаху с нарядным, шитым шелком воротом. Красные порты, сабля в темных ножнах. Ужели это…

– Илюха! – завопила она, враз углядев щеку в веснушках, красные уши. Вот так встреча!

Не думая о том, потребно ли так вести себя, она подлетела к другу детства, к Илюхе, с которым столько было пережито. Как скучала, как надеялась, что придут за ней, вызволят – и все сбылось.

Илюха подхватил ее, словно и не весила ничего, закружил, повторяя только: «Нашел, нашел, нашел! Нютка-а-а-а!» Глаза с зелеными крапинками так близко, в них утопнуть можно, губы под усами улыбаются, да так что Нюткины в ответ растягиваются… Руки сжимают вовсе не дружески, теперь она знает в этом толк.

Илюха, Илюха, где же ты раньше был? Ждала тебя, как ждала… А что ж теперь? Зачем теперь?..

За спиной их кто-то прочистил горло. По одному звуку этому Нютка поняла, кто стоит за ними, тихо велела:

– Опусти меня.

Скинула с себя жадные Илюхины руки, отступила на несколько шагов для верности, обернулась, сказав просительно:

– Петр, это человек отца моего…

– Знаю.

– Можно поговорить с ним, разузнать, что да как?

– Говори. Кто ж тебе мешает.

Он вернулся в избу, не одарив и взглядом. Наказывает гневом своим за то, что рада незваному гостю, что ведет себя, будто вольна решать…

– Он, что ль?.. – Илюха не договорил, но без лишних слов ясно было, о чем спрашивает. – Пойдем за тын, тут ушей много. Крикну кого из моих людей, чтобы стояли да приглядывали.

* * *

– Где отец? Отчего нет его с вами? Как матушка? Все ли с ней хорошо? Как Феодорушка?

Нютка сразу задала Илюхе целый ворох вопросов, будто решив засыпать ими необходимость объяснять, как оказалась здесь да кем приходится ей Петр Страхолюд.

Илюха многоречиво отвечал. Отец упал с амбара да переломал ребра, оттого не смог поехать за Нюткой; хотел, да тетка Аксинья его не пустила. Отправил за старшего Илюху, ему оказано такое доверие. Матушку давно, летом еще, выпустили из обители, в том заслуга Илюхи, он и в темницу попал – все, чтобы спасти ее. А сколько острогов да заимок обошли, скольких людей расспросили, все искали синеглазую Нютку.

Лед Туры уже не блестел, словно драгоценные каменья: потемнел, впитавши солнечные лучи, – готовился к весне. Возле тына рогатые красавцы олени под присмотром Волешки разрывали снег, ели прошлогоднюю траву.

Нютка слушала Илюхины речи, радовалась за семью свою, все живы и почти здоровы. И между делом впитывала красоту этого места. Снег, что еще белел средь деревьев, чернота оттаявших берегов, синь неба. Суровая земля, красивая земля, что не терпит слабости.

Нюта старалась не глядеть на Илюху. Он стал совсем взрослым, мальчонка из деревушки Еловой. Внезапно со стыдом ощутила в себе потребность прижаться к его груди, пригладить светлые волосы – длинные, почти до плеч, они охвачены были плетеным красным шнуром. Какая же она дурная! Живет с Петром, а появился Илюха, и сразу…

– Воевода тобольский говорит мне: пойдешь ко мне служить, дам тебе жалованье хорошее… Переманивал, ишь, какой я стал…

Он резко оборвал свою речь, ставшую докучливой: понял, что Нютка не слушает. Притянул ее к себе и тихонько, будто мог их кто слышать, сказал на ухо:

– Завтра поутру поедем. Родители ждут, все глаза проглядели. Нечего тебе, дочке Степана Строганова, делать с этим…

Помедлил и продолжил, чуть повысив голос:

– …Страхолюдищем.

* * *

Разговоры и пиршество затянулись. Строгановские люди и казаки Рябинова острожка стали друзьями: пели про степь просторную, про реку бурливую и Ермака, обнимались и сулились встретиться не раз. Мужская разноголосица разносилась по округе.

Нюта после долгого разговора с Илюхой вернулась домой. Надо бы убраться да сварить ужин. Обещала Домне сходить вместе к проруби за водой…

Только не заставить себя.

Не занять руки делом, думы – хозяйством.

Все клокочет внутри.

Счастья столько! Не потеряна Нютка, нет. Может она вернуться, стать вновь синеглазой проказницей, любимицей отцовой.

Столько ж и несчастья. Что делать-то? Как быть?

Вернуться… А как же все то, что прошла она за долгие месяцы? Бабой стала, не девкой.

Страхолюд, Рябиновый острожек, сама она, новая, не похожая на ту Нютку, которую помнят родители.

Разве можно представить, что явится она домой и про все забудет, про Петра забудет?

А чего бы и нет… Как купил ее, так и продаст. Что за беда такая? Поди, уже по рукам бьют да вино пьют. Кто ее спрашивать-то будет? Волос длинен – ум короток.

От всего, что роилось в бедной голове Нюткиной, она словно захворала: голова кружилась, во рту сохло. А как пахнуло на нее рыбой соленой, так и вывернуло наизнанку – прямо на бревенчатый пол.

Все одно, одно стучало в ней: что делать-то? Какую дорожку выбрать? Лишь один человек мог обнадежить ее, взять за руку, повести за собой. И тогда не мучилась бы Нютка.

Тот человек был неведомо где, и оттого муки ее были еще сильнее.

Под утро кто-то вломился в избу, устроил страшенный грохот, уронил мытые котелки, чертыхался. Нютка, бессонная, раздавленная незнакомыми доселе муками выбора, прислушалась: пьяно голосил Ромаха, младший братец.

Петр Страхолюд так и не пришел к ней.

* * *

Солнце безо всякой жалости заливало острожек. Казаки морщились, поминали его худым словами, жаловались, что вино оказалось дурным. Прокисло, что ль?

Илюха, завидев Нютку, тут же подскочил к ней, сияя, словно яхонт. Встал рядом, попытался обнять, зашептал что-то ласковое – толкнула так, что чуть не упал в кучу собачьего дерьма.

– Ты чего? Тоже одичала…

Говорил он как-то иначе, с усилием. Нютка наконец поглядела ему прямо в лицо – до того все глаза отводила. Губа Илюхина, рассеченная добрым ударом, опухла. На щеке растекалась синева.

– Да кто ж тебя так?

Протянула было руку, да остановилась.

– Еще спрашивает кто! В полдень выезжаем. Торопись.

Он круто развернулся и пошел к своим людям. Те суетились, укладывали мешки, запрягали оленей в нарты и вели беседы с казаками. Вокруг царила суета, что всегда сопровождает отъезд большого обоза, людей и собак стало будто в два раза больше. Нютка так и не выглядела того, кто был ей позарез нужен.

Зато из толпы выскочил мальчонка в одной рубахе – вот кто больше всех заждался весны. И бойким шепотом начал:

– Я такое вчера слыхал! Нютка, ты даже не представляешь! Гость этот, в красных портах, про тебя срамное…

– Вечно ты сплетни собираешь.

Нютка тут же пожалела о своих словах, но мальчонка уже куда-то спрятался. Не вовремя обидела друга, ох не вовремя.

* * *

Порченая стала Нютка. Девичье, ему, Илюхе, предназначенное, отдала другому. Он сжимал кулаки да о том пытался не думать. Сейчас важней иное: уговорить, вернуть домой, выслужиться перед хозяином.

Да и Нютка стала иной, слаще. И взгляд с глубиной, с чертовщиной, и походка особая, манкая, и… Все стало особым, бабье-медовым, таким, что руки сами собою тянутся.

Скоро дотянутся…

Чуял Илюха, вспомнила его Нютка, вспомнила забавы да смех, и то новое, что появилось меж ними. Еще немного – и будет у него, Илюхи, все, о чем мечталось: девка сладкая, и приданое ее, и будущее, от коего дух захватывало.

Одна беда – страхолюдный казак. Как положил Нютку под себя, как сделал своей, того постичь нельзя. Не иначе, насилием.

Илюха поднял руку, тронул губу да щеку опухлую, отдернул, матюгнувшись во весь голос.

Прошедшим вечером, когда сидели Степановы люди и казаки Рябинова острога, Илюха, чуя за собой силу и правду, сказал:

– Миром не отпустишь – война будет. Мой хозяин всякое может: к воеводе жаловаться не пойдет, пищали возьмет да сам дочку заберет.

Казак промолчал, только глаза в него вперил, а калечный особо сверкнул. Ну и жуть!

– Сказывают про таких, как ты, – иной казак хуже разбойника.

– Ты помолчал бы, – оборвал его друг Страхолюдища, мужичок с редким волосьем.

– А чего? Была девка целая, стала дырявой, – усмехнулся Илюха.

А Страхолюдище помедлил, покрутил что-то в руке и, будто только услышав сказанное, подошел вразвалку к Илюхе и врезал ему по щеке, будто голову снести хотел. Степановы люди схватились за сабли – главного своего защитить надобно от поругания. Друзья оттащили Страхолюда подальше, а тот и не противился, будто ударил – и весь порох его закончился.

Тогда же десятник Рябинова острожка велел Илюхе уносить ноги поскорее, иначе может что худое выйти.

Будто нужны их советы.

* * *

– Ты Петра не видел?

– Где Петр?

Солнце приближалось к полудню. Нютка, отбросив всякий стыд, спрашивала у казаков, куда девался Петр Страхолюд. Каждый махал рукой куда-то в сторону, говорил: «Да тут где-то» – и забывал про нее. Что за пакость!

– Домна!

Она побежала за молодухой. Та выглядела довольной, на губах улыбка, длинные волосы разметались по шубке. Нютка не стала думать, отчего такие перемены, выпалила свой вопрос:

– Петра не видела?

– В башне угловой, поди, сидит, ворогов высматривает. Ты скарб-то собрала? Хотя чего тебе? Бедному собраться – только подпоясаться!

К Домне подошел молодой крепыш из строгановских людей, оборвал ее на полуслове, ухватил за бок: «Ай да баба, самый сок!» Она притворно громко ойкнула, покрутила головой, видно, чтобы понять, увидал ли их Афоня. Тем разговор и завершился. Домне было не до подруги: устраивала свою судьбу.

– Чего на той башне делать? Не разберешь, что в головах их творится. – Так Нютка ворчала всю дорогу, пока бежала к дальней башне, что выходила бойницами на густой лес. Оттуда не ждали угрозы, потому десятник редко выставлял там дозор.

Высокий порожек. Ступенька, вторая, десятая…

– Петр! Петяня, ты здесь? – Она впервые назвала его так, Петяней, и оттого ворохнулось сердце.

Башня молчала. Снаружи она казалась невысокой, приземистой, только Нютка запыхалась, пока взобралась наверх. Ужели Петра здесь нет?

Закончилась лестница, взору ее открылся бревенчатый пятачок, узкие оконца-бойницы, стропила, что подпирали крышу. Петр Страхолюд сидел, прислонившись к стене. Глаза закрыты. Вдруг что случилось?

Нютка упала рядом с ним на колени, проверила жилку на шее. Бьется родимая. Уснул, измаялся.

– Поди отсюда, – сказал он.

– Не пойду я никуда. – Нютка села рядом.

Бревенчатая стена ладно подпирала спину, ноги требовали отдыха, словно всю ночь делала она невесть что, а не ворочалась с бока на бок.

– Поди, да подальше, – повторил он обидное.

– Чего ты заладил? Поди да поди! – Нютке бы обидеться, а она знала, отчего Страхолюд говорит так, чуяла сердцем своим. – Ты Илюхе морду разбил? Ты ведь, больше некому.

Кто бы ответил ей. Да как добиться от него чего-то? У, чурбан настоящий!

На полу нашла веревку с узелками. Знала, то вервица Петрова: перебирает, просит о чем-то. А может, ее, Нюткино, имя в тех просьбах мелькнуло? Может, из-за нее тут как полоумный сидит?

Сжала в ладошке, обратилась всем сердцем к заступницам и, затаив дыхание, молвила:

– Ежели попросишь остаться, так и не поеду никуда. Молчать будешь – боле не увидишь меня.

Кто бы сказал еще пару месяцев назад, что будет Нютка такие дерзкие словеса говорить Петру Страхолюду, говорить так, будто имеет на то право, будто не завещано ей от матери, бабки и всех прапрапрабабок подчиняться воле мужской и не сметь выпячивать норов…

– Попросить?!

Она добилась своего, Петр открыл наконец глаза, повернулся к ней, уставился, точно прожечь хотел.

Не на ту напал – Нютка ответила тем же. И не опустит взгляда, пусть и не думает! Вервица грела ладошку, будто наставляла ее на путь истинный.

Услышали ее.

– Попросить… Чего удумала, – шептал Петр позже.

И гладил под рубахой ее грудь, что наливалась упругим жаром, кусал легонько нежное девичье плечо, стягивал с себя порты, не в силах удержаться, чтобы не доказать себе, ей и незваным гостям, что Страхолюд свою добычу никуда не отпустит.

А Нютка потом долго отмаливала грех и просила у вервицы прощения: срамное нельзя со святыней в руках творить.

* * *

– Разве ж сподручно такого старшим назначать? – Афонька высказал то, что летало в воздухе. – Лед не тот, проломится под обозом – рыб кормить будут. И не слушает ведь, олух! – Он плюнул со смаком и злостью.

После шумных сборов обоз выехал далеко за полдень. Илюха, уразумев, что Нютка выбрала дикость Рябинова острожка, пытался уговорить, сыпал посулами и угрозами. Но кто ж переубедит упрямую дочь Степана Строганова?

В конце концов Илюхе все ж пришлось взять письмецо, корябанное впопыхах: «Батюшка мой ненаглядный, матушка моя милая, до земли кланяется вам неразумна дочь ваша Сусанна…»

На санях, что замыкали обоз, ехала Домна. Она улыбалась, сыпала прибаутками и, только когда обняла Нютку, шепнула той: «Горько мне, милая. Береги себя, Богдашку да моего Афоньку». Вытерла слезу да тут же засмеялась гортанно и положила голову на плечо нового своего защитника.

* * *

На том события долгого баламутного дня не закончились. Ближе к вечеру, когда над острожком поплыл сытный запах хлеба – Илюха кривился, да все ж по велению своего милостивого хозяина оставил два мешка зерна, – в ворота кто-то поскреб. Хорошо, Пахомка, что стоял на дозоре, славился хорошим слухом.

Под воротами оказалась Домна, мокрая, продрогшая, измученная. Отчего она вернулась в Петров острожек, никто не уразумел – Домна только лепетала что-то неясное. Богдашка, не замечая возмущенно топорщившихся отцовых усов, вновь привел ее в избу, уложил на мягкий тюфяк и велел спать.

* * *

– Помру я, видно, – стонала Домна. – Да хоть здесь, с вами рядом.

Несчастье случилось недалеко от Рябинова острожка. Двое саней, что замыкали обоз, провалились под лед. Ушли на дно тюки с саблями да кольчугами, утварью и снедью. Двоих людишек да Домну вытащили, а один так и остался на дне Туры.

– У берега-то костер развели, греться стали… Они меж собою-то беседы ведут. А я сижу, мокрая, продрогшая да страшная, и глядеть на них не хочется. Мужичок-то мой, Сазонка, утоп. Прости, Господи. – Голос Домны уже не казался хворым. – Представила Афоню, друга сердечного. Поняла, не могу отсель уехать.

Она замолкла. Улыбаясь, думала о чем-то и наконец попросила:

– Богдашка, позови его. Скажи ты, что Домна кончается уж… Предсмертная просьба у нее.

Нютка с еле сдерживаемым смехом наблюдала, как молодуха приглаживала мокрые волосы, как щипала щеки, чтобы зажглись те румянцем, как оправляла вырез рубахи, чтобы наливалась яблоками грудь. Что ни делай с Домной, не исправить ее.

Афоня явился. Не заметив Нютку, он бросился к «умирающей», обхватил ее руками, точно хотел согреть, исцелить всю да разом: «Домна, Домна, ты не помирай». Забыл враз про все обиды, про грехи незадачливой молодухи, про своеволие…

Только истинная или мнимая опасность обнажает нашу душу и дарует прощение.

Нютка увела Богдашку в свою избу и пыталась шибче греметь котелками – так шумно в соседней клети Афонька отогревал заледеневшую Домну.

6. Рябинка

Вскрылась Тура ночью, погрохотала среди безлюдья, выдохнула полной, свободной от ледяного панциря грудью и помчалась навстречу Тоболу. Пахнуло летом: как-то враз стаяли снега. Бурные ручьи день-два изводили обитателей Рябинова острога да быстро стекли в реку, оставив глиняные извивы. Две звонкоголосые птахи свили гнездо под крышей Страхолюдовой избы и каждое утро начинали возню свою куда раньше людей.

Нюта так и не дождалась от Петра малости, о коей грезила. Но стал казак еще покладистей да заботливей: спозаранку сам топил печь; приносил с промысла клюквы, налившейся сладостью после зимы, иногда чуть подкисшей, – до ягоды Нютка стала большой охотницей. Не замечая ворчания Ромахи, велел тому помогать в женских хлопотах: носить воду с реки, ставить квас и пиво, вытаскивать из подпола остатки снеди.

– Спасибо тебе за добросердечие, – кланялась Петру в пояс да тут же проказничала. – Ежели так и дальше пойдет, обленюсь, белоручкой прослыву.

В том было мало истины: каждый из обитателей острожка занят был делом всякий день да всякий час. И тем служили они во благо земли русской. Муравей невелик, а горы копает.

* * *

В воскресенье, день, свободный от службы, казаки шли на промысел, ходили в лес, проверяли силки да забирали птицу. А чаще выходили в полую воду на лодках-долбленках, рыбачили.

Домна и здесь своевольничала:

– Афоня, с тобой хочу.

Как ни отнекивался казак, она все ж настояла на своем да взяла с собой Нютку. Выдала сапоги добрые, свиной кожи, велела нацепить поболе юбок, «чтобы гузку не промочить».

Лодка быстро шла по высокой воде. Половодье взбаламутило Туру, засорило былую синь. Полный каравай только появился над лесом, пригрел небо и бурую водицу. Наступало утро.

Петр и Афоня гребли размеренно, со сноровкой, обретенной за многие годы. Они молчали, только иногда перемигивались и прятали улыбки в бородах.

Ой, рябинушка стоит

На крутом берегу,

Ой, рябинушка молчит,

А я громко спою.

Домна тянула со всей силы, да в голосе ее, низком, гулком, недоставало ласки и мягкости. Про рябинушку Нютка слышала не раз – здесь, в острожке. Потому дальше пели вместе. Звонкий колокольчик сливался с низким колоколом, и Тура отвечала молодухам громким плеском, баламутила пену, словно ободряла: «Пойте, милые».

Ни студеные ветра,

Ни хмельная жара

Ту рябину не согнут —

Она сдюжит сама.

Ой печали да кручины

Обойдут стороной,

Зацветет рябинушка,

А я той же порой.

– Ты, Домна, хлеще всякой рябины – цветешь да цветешь обо всякую пору, – то ль насмешливо, то ль с восторгом сказал Афонька.

Будет ягодой манить

На крутом бережку,

Ярким всполохом гореть,

Да себе на беду.

Придет молодец на тот,

На крутой бережок,

Оборвет рябинушку

На венчальный венок.

Ой, рябина не стоит

На крутом берегу.

Та рябинка замолчит,

А я громко спою.

Солнце все выше поднималось над рекой, а голоса Домны и Нютки с каждой строчкой все слаженнее пели. Перестал насмешничать Афоня, молчал Петр: слова проняли до нутра.

– Где-то есть тот крутой бережок с тонкой рябинкой, – молвила Нюта и вздохнула.

Рука ее потянулась было, чтобы провести по Петровой шее, по намокшей спине. Но застыдилась. Так и глядела на него, двигающегося плавно и размеренно, словно завороженная. Не видно было его увечного лица и всегдашней настороженности – только широкий разворот плеч, русый затылок, крепкие руки, на которых бугрились жилы.

* * *

Лодка вильнула носом и свернула в протоку – там было куда мельче, зато вода текла спокойней. Левый берег порос высокой травой, а правый вздымался каменной кручей. Утки, громко хлопая крыльями, взлетели, и Афоня протянул:

– Нашу рыбу жрут!

Оставив молодух на берегу, они отправились керогодить – ставить сети от одного берега узкой протоки до другого. Работали быстро и слаженно, вели разговоры – доносился веселый, задиристый голос Афони и спокойный Петра.

В десяти шагах от берега начинался хвойник – ели в обнимку с соснами. А во влажной тьме вытягивались к свету узкие заостренные листочки.

– Гляди, Нютка! Скучать нам будет некогда. Черемшица!

Скоро их окутал неповторимый чесночный дух – каждое сорванное перышко источало его, словно девица – слезы. Чем дальше в хвойник уходили они, тем сочнее и крупней становились листья. Уже и корзина набрана была с верхом, а жадные руки все продолжали срывать и срывать.

– Погодь. Знаешь, чего тебе сказать хотела?

Хвойник поредел. На смену елям пришли высокие сосны, под ними рос мох и низкие травы, сразу стало солнечно и тепло. Молодухи сели на поваленный ствол, вытащили припасенную краюху хлеба и кувшин с квасом.

– Про Илюху, жениха-то твоего – такого наслушалась! – Домна задорно хрустнула листом черемши.

– Про Илюху? – Нютка не ждала услышать его имя. Она решила выгонять из памяти своей тот приезд. Саднило, мучило ее что-то, будто больной зуб.

– Да-да.

– Сказывай все, что слышала.

– Ишь ты, какая быстрая. – Домна, как всегда, насмешничала.

– Сказывай, Богом прошу. – Нютка умоляюще сложила руки, и подруга тут же сменила тон.

Домна говорила немало: про Илюху, корысть и мужиков, кои ищут богатых наследниц. Нюта почти не слушала ее: вспоминала веснушки на носу, ласковый взгляд, забавы детские да поцелуи, что были почти взрослыми. Провела по щеке – шрам стал почти незаметным, да памятным.

Эх, Илюха. Ужели все ради денег?

* * *

Они вернулись на берег, накормили рыбаков хлебом, сушью[62] и черемшой. Те уже поставили керогоды.

День разгулялся – щебетали птахи, пригревало солнце. И Домна подговорила всех остаться на бережку «еще хоть на чуточку». Они с Афоней поминутно целовались, будто молодожены, и скоро исчезли в лесу.

– Лоботрясничаем здесь, а в остроге дел столько, – с досадой молвил Петр.

Он и восхищал, и раздражал тягой к работе, к делам, средь которых не находилось времени для отдыха.

– Работа не волк – в лес не убежит, – сказала Нютка, а он поморщился: не то. – Ужели ты со мною не хочешь немного побыть? Они-то… – махнула в сторону, где скрылись в лесу Афоня и Домна.

– И правда. Не придется тебе здесь по нраву, ты и убежать от меня можешь.

Петр сбросил серьезность свою, словно синий кафтан, что-то мальчишечье блеснуло в глазах – таким Нютка его любила.

– Убегу! Попробуй поймать меня! – вдруг звонко крикнула она и побежала по берегу. На миг похолодела: ужели не откликнулся на ее призыв? Но тут же услышала за собою топот и громкое дыхание, припустила еще быстрее.

Коряги. Камни. Сплетение трав.

Бежать по берегу – можно и носом землю клюнуть. Нютка вспоминала детство свое, забавы на берегу Усолки (тут всплыло «Илюха»), и ноги сами собою мчались вперед.

– Погоди, погоди ты! – кричал за спиною Петр.

Нютка летела, будто быстрокрылая птица, успевая перепрыгивать через коряги, огибать топляк, замечать, как хороша земля, что зацвела после долгой зимы.

– Не догнал! – наконец остановилась она, и в тот же миг ее охватили крепкие руки.

– Словно ласточка, – шепнул на ухо. И тут провел пальцем по шее, скользнул в вырез рубахи, принялся водить вверх да вниз по ложбинке меж грудей.

Как понять-то его? То злой да серьезный Страхолюд, то обавник[63] Петяня. Так думала Нютка, подставляла шею ласкам его, стонала, бесстыже развязывала гашник на мужских портах – да безо всякого успеха, и оба тихонько смеялись тому – ощущала, как ветер с реки холодит тело ее. А потом вовсе перестала думать, с новым удивлением постигая, что плоть может пересиливать разум. Он вновь и вновь целовал, Нюта с охотой отвечала, откуда-то зная, что такие поцелуи куда ценнее тех, что в разгаре страсти.

Они ополаскивали тело холодной водицей, и Нютка визжала, когда Петр брызгал на нее, словно расшалившийся мальчонка. Он поплыл на тот берег, поросший густым лесом. Кажется, близко, рукой подать, а Нютка измаялась, пока выглядывала: где же он, плывет ли, не утянула ли нечисть на дно.

Когда Петр вернулся, отфыркивался – далеко ли от младшего братца ушел, – она молвила:

– Измаялась я.

– Ты за меня не бойся. С детства как пескарь в воде плескался.

Обратно плыли медленно, против течения. Домна, разморившись, уснула в лодке. Мужики гребли уже без шуток и разговоров. А Нютка углядела на взгорке невысокую рябинку и уговорила мужиков выкопать ее да забрать с собой.

* * *

Рыбы и правда добыли много. Следующие несколько дней Нюта и Домна, не разгибая спины, потрошили, солили, вешали под нарочно сплетенную мелкую сеть окуней, ершей и мелких карасиков. Рыбья слизь на руках, пропахшие тиной рубахи – Нютка вспомнила про забытую хворь. С утра до вечера боролась с тошнотой, пила холодный квас, а вечером валилась на лавку безо всяких сил.

– Неладно дело с тобою, краса моя, – сказала однажды подруга. И что-то хотела добавить, да Нютка отсекла ее резким: «Не твое дело».

Самых крупных окуней жарили на больших сковородах, коптили над костром, запекали в углях на радость всем, окромя Нютки.

Она в ином находила отдохновение: приходила к рябинке, которую посадила за домом, нюхала горьковатые листья и грозди, что набирали цвет, молила Богородицу о милости. И пела тихонько, не вслух, чтобы лишь деревце слышало:

Ой, рябинушка стоит на крутом берегу…

* * *

Следом за рябиной посадила она редьку, укроп и репу. Нютка, отродясь не любившая огородной маеты, заскучала по ней, вспомнила матушку свою.

– Сади, коли осилишь такую затею, – хмыкнула Домна и принесла семена в льняном узелке – в ее сундуках можно было отыскать все.

Согнувшись в три погибели, дергала Нютка сорняки. Кусачая крапива, одуванчики, лебеда – все те же старые знакомые бурно лезли за домом. Здесь, в острожке, пашни да огородов не заводили. Всяк жил хлебным жалованьем и тем, что добыл.

Измазавшись до самых бровей, взрыхливши и засяевши землю, Нютка стояла и любовалась плодом рук своих. Ни у кого не будет репы, а у нее, Нютки, все вырастет!

7. Пташка

Ранним утром большой струг приплыл к деревянным сходням близ острожка. Казаки конопатили суденышки, потому сразу увидали гостей. Петр на правах старшего – Трофим с Пахомкой уехали за ясаком – поклонился и спросил, кто такие, куда путь держат.

Высокий, одетый в богато расшитый кафтан, с саблей в серебряных ножнах, выступил вперед, представился. Из шелкового рукава его торчала деревяшка. Средь людей Петр углядел знакомого наглеца и понял, что день его именин будет непростым.

Гостей без проволочек пригласили в острожек. Высокого Петр повел в свою избу, остальных поручил Ромахе.

Ежели бы мог он отправить гостей вниз али вверх по реке – куда угодно подальше от острожка, – так бы и сделал. Но все мы в руках Божьих.

* * *

– Нюта, дочка, жива-здорова, румянец вон какой – на обе щеки! Как матушка тебе будет рада, словами не описать. Сколько слез пролила!

Нюта не могла наглядеться на отца, наслушаться его рассказов. Поистине чудом казалось то, что Степан Строганов, ее батюшка и надежда многих месяцев, приплыл сюда, в Рябинов острожек, за дочкой. Он постарел, резко, словно не виделись несколько лет: проблескивала седина в густых волосах, глубже стали морщины. Походка стала тяжелой, иногда морщился он и хватался за бочину – видно, болели перебитые ребра.

– Илюха сказал, что ты… – Отец замолк, подбирая словцо. – Живешь тут…

Он брезгливо отряхнул лавку и сел, будто здесь не изба была – хлев. Нютка тут же посмотрела его глазами. Конечно, где любимые отцом ковры да безделицы, бархат да дорогая посуда. Бревенчатые стены, солома на полу. Скудность одна.

– Живу, – сказала она и тут же подумала: с отцом так вести себя не подобает. Поправилась: – Живу хорошо, не жалуюсь. Ты к столу-то садись, – наконец вспомнила она про обязанности хозяйки. Вытащила из печи вчерашний пирог с рыбой, налила похлебки.

Но отец отодвинул от себя миску.

– Чего же ты? – обиженно протянула Нюта.

Он смягчился, отломил пирог, потом еще и признал:

– Хорошо вышло. Скажу матушке, какой стряпухой ты стала.

– Я и печь умею, и пиво ставить, и рыбу потрошить да солить. Много чего.

Но отец вовсе не хотел говорить о том. Клонил разговор все в одну сторону.

– А этот? – Отец наклонил голову в сторону двери, будто там, по его мнению, скрывался Петр Страхолюд и подслушивал разговор. – Муж тебе иль как? Все знаю: купил тебя, супротив воли держал…

Он сжал здоровую руку так, что побелели костяшки пальцев, и Нютка, вспомнив нрав своего отца, его силу и власть, тут же принялась частить:

– Так уж вышло. Худого никто не хотел, с заботой ко мне. Батюшка, ты не… – Нютка растерялась и сказала первое, что явилось в голову: – Ты его не наказывай. По сердцу мне Петр Страхолюд. – И шмыгнула, будто малое дитя. Знала: только так можно разжалобить отца.

* * *

Пост кончился – оттого встреча была весела. Гости привезли хорошего вина, в закромах острожка было крепкое, на хмелю настоенное пиво. Домна расстаралась, наметала на стол все, что отыскала в закромах – своих и соседских. Половина ватаги была здесь еще весной, с Илюхой, у других отыскались общие знакомые на просторах от Дона до Енисея.

Уже вытащили зерни и начали игру. Звенел задорный голос Домны – неугомонная баба смеялась, вихляла задом перед мужиками, и Петр в который раз подвился другу, который такое терпит.

– А ты чего сидишь невесел, что головушку повесил? – прямо над его ухом раздался наглый голос.

Никак его Нютку не оставят в покое. Отчего все пытаются утащить ее, вырвать из его рук, похитить? Петр ощущал, как поднимается ураган внутри.

– Мало тебе в прошлый раз было? Добавлю? – ответил негромко, так, чтобы никто не услышал.

Но сидящий по соседству Афоня тут же повернул к ним голову:

– Братцы, вы потише.

– А чего потише-то! Я жених Сусанны, родители благословили. Отец здесь, чтобы все было как положено. А ты… как там тебя? Страхолюд, кто ты?

Конопатый уже кричал, видно, рассчитывая на заступничество своих товарищей. Глаза его налились кровью, кулаки сжимались. Ай да жаждет отомстить за прошлую обиду. Победа ему нужна, понял Петр.

– Не захотела она с тобой ехать. Меня выбрала.

Вокруг них клубилась тишина. Даже игравшие в зерни остановились, словно в беседе Петра и его молодого противника было что-то захватывающее.

– Запугал ее. С такой-то харей! А она глупая, молодая совсем, не понимает ничего. Отдай ты ее добром.

– Не отдам.

– Денег заплатим много. Ты же служилый. Сколько в год – пять, десять рублей? А отец ее больше заплатит. Ты себе новых парочку купишь, чего тебе?

Конопатый был откровенно пьян, он брызгал слюной и размахивал руками, качался, будто так и не спустился с ладьи. От волненья напился, от страха. Сам еще зелен. Что от такого ожидать? А ежели Нютка и вправду так для него ценна…

– Деньги мне ваши не надобны, и твоего хозяина – тем паче. Ты залезь-ка на полати да угомонись. Иначе водицы холодной налью за шиворот, – сказал он, и товарищи принялись утихомиривать конопатого.

Петр и не увидел, что в избу зашел Нюткин отец, так велико было его стремление побороть в себе гнев и гордыню, вступиться за честь свою и служилых, за синеглазую, что стала для него дороже всех на свете.

В избе скоро стало тесно. Пирушка выкатилась на улицу вместе с лавками, столами, кувшинами и кубками, вместе с зернию и смехом. Только Петр вернулся в свою избу, прижал Нютку к сердцу и скоро заснул, успокоенный ее близостью.

* * *

Строганов оказался не промах. Его люди тут же, в острожке, устроили торг. Меняли добытых соболей, черно-бурых лисиц, бобров на ножи, холсты, снедь и то самое фряжское[64], жутко дорогое вино, которое все распробовали вчера.

У «родича» он останавливаться не пожелал. Сам разбил шатер, точно турок, прямо посреди острога. А людишек своих расселил по куреню.

Петр надеялся, что гостевать он долго не будет. Наговорится вдоволь с дочкой любимой и уедет восвояси.

Но ошибся.

Строганов объехал все окрестности, и как-то вышло, что Петр дал ему своего коня, к которому никого не подпускал. Познакомил с вогульским князьком Салтыком. Тот все дивился деревянной деснице, даже пытался приладить ее к себе – третьей рукой.

Салтык и Строганов пировали, о чем-то долго беседовали один на один, остались довольны.

Съездил на охоту да рыбалку, позвал Афоню и Ромаху, те о нем только и говорили. Покорил Домну, вручив ей длинную нитку жемчуга. Словом, вел себя как владелец здешних угодий.

Казаки вспомнили (не без усилий строгановских людей), что отец Степана отправлял на Кучума, на Сибирское царство Ермака Тимофеевича, что дарил ему пищаль с особой надписью – тем род Строгановых был мил и почтен для всякого обитателя острожка.

А еще он проводил много времени с дочкой. Осыпал ее подарками и ласковыми речами, и всякий по блеску синих глаз – отцовых и дочкиных – видел, как они похожи, сколько в малой девке, которую считали за обычную, гуляющую, которой и не верили, доброй крови.

Петру казалось уже, что его острожек стал чужим местом, где волю имеет лишь Степан Максимович Строганов, отпрыск именитого рода, насмешник, богач, рядом с коим он – блоха хромая.

* * *

– Маетно мне. – Нютка прижалась к плечу батюшки, ощутила: не хочется отпускать. А как иначе?

Словно окунулась в прошлое да вспомнила свое детство, непростое, безотцовое: насмешки деревенских, свою надежду, с коей она не могла расстаться. Обрела батюшку синеглазая девчушка, да какого!

Почему же так непросто все устроено? Сесть бы сейчас на тот струг да уплыть в родные места.

А как же без Петра, без Страхолюда, без… Нюта вспомнила еще один довод, хоть и махонький, да самый важный, что не давал ей оставить острожек, своего милого и этот мир, что так быстро стал родным.

– Слушай, чего надумал я.

Отец сказал так весомо, что Нютка тут же закивала изо всех сил. Мудрый он, опытный, придумает способ. Она слушала его и становилась все печальней. Нет, с тем не согласится ее Страхолюд. Никогда.

Уговаривал так и этак, напоминал о хворой матери, о милой Феодорушке, о родной землице, обо всех, кто скучал по синеглазой потеряшке. Будто острым чем по сердцу – а ей покой надобен. Нютка чуть не сказала о том отцу, да не смогла, язык не повернулся.

* * *

– Дело у него большое: рухлядь, рыбьи клыки, угодья. Торгует со многими. Заимка своя, да много что еще.

Об отце непривычно было говорить в таком духе. Нюткин язык заплетался.

– Зовет он нас к себе, обещает, что тебя как родного… Хорошо все будет. С воеводой он уладит, и со всеми… Петр, я хочу с семьей быть.

Нютка подняла на него глаза – знала, в них полно водицы. Синие, омытые слезой. Ужели сможет отказать?

Потом он молчал – только скрипел кожаными ремнями – чинил седло, что стерлось от времени. Хмурил лоб. Нюта надеялась, то следы не ярости, а раздумий. Пахло лошадиным потом, дегтем и старой кожей. А еще – страхом. Ее, Нюткиным.

Лепетала все быстрее. Они обвенчаются в главном храме Соли Камской. Иль еще где, неважно ей вовсе. Будут жить на отцовой заимке в отдельной хоромине. Петрова острая сабля и ум по достоинству будут оценены. Станет первым помощником хозяина, а их с Нюткой дети унаследуют отцово дело. Лучшей жизни и сыскать невозможно.

– Без тебя я никак… никуда не поеду, – добавила в конце, чтобы привязать Петра Страхолюда к себе невидимыми нитями, чтобы не смог выпутаться из них.

Но первые же слова его порвали нити. Сразу, в один миг.

– Не выйдет по-вашему. Не ждите.

Нютка ожидала чего угодно: насмешек, криков, грубых доводов. Хотела на всякий довод найти свою завязку, убедить, надоумить.

– Отчего? Петр, я…

– Отцу твоему служить не буду, я на службе царевой и тем горжусь. В хоромах его жить не хочу, не привык на готовое приходить. Сам хоромы добуду – или в хижине умру. Кланяться я, Петр Страхолюд, дворянский сын, не буду! Да и забыли вы: у твоего отца есть помощник. Конопатый.

– А жениться?

– Не могу я на тебе жениться. Того и не обещал.

Нютка и ответить ничего не смогла. Выбежала из дому, спряталась на задворках, обняла рябину и зарыдала. Не сбывается по ее, Нюткиному, хотению. Никогда!

Зеленели листочки – то были первые всходы. Для чего их сажала? Кому они надобны?

Кто-то прижался к ней, повеяло теплом и сочувствием. Открыла глаза – то был Белонос. Он встал на задние лапы, потом принялся слизывать с лица ее слезы.

– Уйди, брысь! – крикнула Нютка, и пес ушел, опустив хвост.

* * *

Письмецо от матери она засунула за пазуху – пусть греет сердце. Прочитает его потом, когда суматоха уляжется, когда отец и люди его уедут.

Всякий день она выдерживала натиск отцовых уговоров и доводов. «Ежели нужна ты ему, так из-под земли найдет». Должен и о ней заботиться, всякий мужчина печется о своей милой. Матушка скучает, плачет по старшей дочке. А куда денется острожек и казак Петр Страхолюд? Съездит она да вернется…

Да, Нюта не ведала, каким убедительным, каким настойчивым может быть отец. Недаром он свел с пути истинного матушку, недаром успешно вел торговые дела.

Степан Строганов впивался волчьими клыками и не отпускал. Нютка улыбалась, гладила батюшку по здоровой руке, занозила ладошку второй, деревянной, щебетала о чем-то малозначительном, сулила, обещала. И вся извелась от тревоги.

Петр же говорил с ней мало и сухо. Будто она виновата была в чем-то темном, неясном, что мешало взять ее в жены. Она ходила теперь, будто разъяренная кошка. Если рядом не было отца, так шипела на всякого: на Богдашку, на Ромаху, на Домну, на беломордых псов и воробьев, что прилетали за крошками со стола.

Всем доставалось!

* * *

Вечером накануне отцова отъезда она все ж застала Петра Страхолюда одного, у речки. Вопреки своей нелюбви к безделью он стоял и глядел на зеленевший лесок, на Туру, что ластилась под темным, вечерним небом. И даже не замечал гнуса, что вился вокруг. Перебирал вервицу, думал о чем-то неподвластном ей, глупой бабе.

– Матушка моя согре… – Запнулась. А можно ли так? Но все же смело продолжила: – Во грехе, не от мужа родила меня. С детства самого слышала я всякое – звали вымеском, крапивным семенем, живучкой. Матушка так с батюшкой и живет… Без венчания, на смех и срам людской. Так судьба ее сложилась. Я малая была, понимала вот столечко, – показала щепотку, – да клялась себе и священнику нашему, мудрому отцу Еводу, по стопам матушки не пойду.

Настырная, обошла его, встала на цыпочки, пытаясь застить реку, зеленый бережок, саму его мужскую смутную жизнь, в которой оказалось ей мало места. Так мало, что и под венец не хочет вести. Ее, дочь Степана Строганова… Ее! Нютка растила в себе гнев – лишь бы не заскулить жалобно потерянным щенком.

Петр глядел вдаль, над макушкой ее глядел. Пнуть его, что ль? Надерзить, пробить панцирь ледяной… На Туре нет его давно, истаял, а Петр все со льдом ходит, даже посреди лета.

– Я тебя Синей Спиной звала, – неожиданно сказала Нютка. – И еще по-всякому.

Шрам на щеке дрогнул – улыбнуться захотел? Окаянный, плакать надобно. А он веселится!

– Отчего Синей Спиной? – И правда, в голосе смех.

– Кафтан у тебя такой, выцветший, синий. И похож ты на Синюю Спину, злой, непонятный. – В голосе ее зазвенела обида – не за прошлое, за настоящее, за то, что вершится сейчас.

Наконец отвел взгляд от темной глади реки на нее, Нютку. И поразилась жалости, что жила в его глазах, жалости и еще чему-то – не хотела называть.

Так он смотрел, будто хотел спрятать на своей ладони или за пазухой да держать там во веки вечные. Что мешает-то? Спрятал бы, обогрел, заслонил собою ото всех бед и людей, хороших и плохих, даже от батюшки родного.

– Уезжай. Худо тебе со мною будет. Ты в богатых хоромах выросла, отец твой вон какой, Строганов. Что тебе со мною…

– А жениться? – Нютку все не отпускало это слово, будто прилипло, паршивое, к губам. И не отлепить, и не избавиться.

– Не могу. Женат я, Нютка, – сказал Петр.

И та, что хотела греться в его ладонях, выпорхнула.

Оба так заняты были тяжелым своим разговором, так рвали себе сердце, что и не заметили, как в кустах копошился кто-то мелкий и любопытный, услыхал все до единого слова, прошептал: «Ой».

* * *

«Ласточка ты моя, пташка моя ненаглядная! Сколько пережила я невзгод, сколько печалей, все о тебе скучала. Что же с тобою сотворили злодеи, куда тебе увезли… Пишу, а сердце материнское стонет и рвется к тебе».

Нютка разбирала строчку за строчкой, они расплывались пред ней, будто кто озера сотворил из глаз ее. Хлюпала носом, утиралась рукавом и вновь принималась читать сначала.

О злоключениях своих мать писала немного. Все больше о «пташке своей», о тревоге, об отцовой хвори: «Не считается с годами своими, прыгает аки барашек, а мне потом майся с ним». Здесь Нютка невольно улыбнулась, она будто услышала голос матери, ворчливый, негодующий, но полный любви, которой она щедро делилась со своей семьей.

Наконец дочитала и спрятала письмо за пазуху.

Вокруг нее раздавались крики, гребцы под дружное: «Э-э-эх, наляжем!» – двигали веслами. Один из отцовых людей, почти седой, велел налегать шибче.

Отец, твердо встав на самом носу струга, глядел вперед. Нютка знала, что он предвкушает возвращение на заимку. Рядом с ним терся конопатый помощник. Нютка сморщила нос, как только заметила его: отчего-то Илюха казался ей виновным во всех бедах, хотя все эти дни держался от нее подальше. Только порой ощущала на себе горячий взгляд. «Дырку не прожги», – говорила ему мысленно и отворачивалась.

Сейчас он, погруженный в разговор с отцом – доносилось «ватага», «Тобольск» и «до Медового Спаса», – успевал искоса посматривать на нее, Нютку, будто то было ему разрешено. Потом он поклонился хозяину, перебросился парой шуток с гребцами («Эх, его бы туда посадить, не веселился бы так») и пошел прямо к закутку с невысокой лавкой, где сидела Нютка.

– Хоть и будешь ты сейчас фырчать, а скажу: рад я, что ты домой поедешь, Нютка.

Имя ее сказал особо, напоминая о тех солнечных деньках, когда бегали они вдоль Усолки, когда озорной Илюха сначала изводил синеглазую кроху, чуть не довел до смерти, а потом раскаялся и оберегал ото всех несчастий.

– Дело отцово хочешь унаследовать? Оттого так стелешься? – грубо спросила Нютка и сама себе подивилась: она такой никогда не была. Все берегла людей. Да теперь иное…

Он помолчал. Не ждал таких слов, собирался с мыслями. А Нютка сверху добавила:

– Ежели жениться-то собрался, гляди. Засмеют потом. Не говори, что не предупреждала тебя. – И встала с лавки.

В этот миг суденышко качнулось, Нютку тряхнуло так, что она зашаталась, потеряв опору, но с гневом отвергла предложенную Илюхой руку.

Так, с трудом приноравливаясь к движениям ладьи – волны забурлили, словно почуяли маету и тревогу, – придерживая рукою живот, точно грозило ему что-то, Нютка пошла к отцу. Решила сейчас, в начале пути, сказать то, что касалось будущего ее. А Илюха глядел вослед и шептал: «Вот чего здешние земли с людьми делают».

Только на судне поднялась такая суета, что стало не до бесед.

* * *

Много лет назад мальчонка Петяня подобрал под кустом ольхи птенца. Серый, с белой грудкой, с забавным пухом на голове, он пищал, раскрывая крохотный клюв, трепыхал крылышками и чего-то боялся.

Петяня взял его на руки, погладил и забрал в дом. Пришлось ловить букашек, чтобы кормить того птенца.

Занятый трудами и мальчишечьими потехами, недосмотрел: большой бабкин кот добрался до птенца и слопал. Залезши на самую высокую яблоню, семилетний Петяня ревел тогда, будто слабая девка. «Петр! Петяня!» – То дворня вышла поздним вечером его искать, да безуспешно. И только дед нашел, велел спускаться с дерева и, вглядевшись подслеповатыми глазами, протянул только: «Ну, паря» – и увел домой…

Сейчас страшный Петр Страхолюд, казак, чье имя знали по всем сибирским острогам, казался себе мальчонкой, что нашел перышки возле плетеной клетки.

Исчезла птаха, улетела. Цела, слава святому Петру, только не догнать ее, не изловить, не… Из бойницы еще виднелась ладья, что увозила синеглазую строптивую Нютку. Девку, которую купил он за пять рублей с полтиною. Купил себе на погибель.

Он застонал. Руки, не повинуясь ему, схватили вервицу да потянули в разные стороны. Еще чуть-чуть – и порвется она, дедово благословение. Будто от этого станет легче.

– Гляжу я на тебя да дивлюсь, – едкий бабий голос прилип к его спине.

Что ей, окаянной, надо? Мало Афони? Петр чуть не сказал о том, но решил промолчать. Вдруг вздорная баба молвит что дельное, вдруг синеглазая просила ласковое передать.

– В окошко глядишь, веревочку в руках теребишь… Девку у тебя увозят, да какую! Ты, страх рода человеческого, угрюмец и бедняк, вовсе и не заслужил ее. Даже я – как ненавидела, как со свету сжить хотела Нютку – и то полюбила как сестрицу. А ты!..

Домна плюнула, да не притворно. На бревенчатом полу растекалась пенистая лужица. Мужик в кичке, а не баба. Такую и ударить… Господи, прости!

– Ежели мог бы, удержал, – все же ответил, испытывая неудобство от одного того, что он должен с ненавистной срамницей обсуждать сокровенное.

– Ежели бы мог, ежели бы мог… Все вы об одном говорите!

В голосе ее загремело такое, что даже Петр, равнодушный к бабьим делам, понял: не о Нютке говорит.

– Осталась бы она с тобою, да как миленькая. В ножки бы упал, сказал, что мир без нее не мил. Сказал бы, что дитя – счастье твое, что Бога молить будешь…

Петр Страхолюд слушал ее и дальше. Много всего сказала Домна про тех, кто баб держит за тягловых лошадей, не видя в них души да света, про глупость мужчицкую, про Адама-паршивца и еще много чего негодного, за что могла быть порота плетьми. Слова плыли мимо него. Домна горячилась, повторяла что-то, пыталась услышать ответ. Да все без толку.

– Дитя? – наконец спросил он недоуменно, будто впервые слышал такое словцо и не ведал, что оно значит.

А когда Домна ответила, наконец сделал то, чего вздорная баба требовала: стремглав сбежал во двор, крикнул что-то товарищам, отвязал лодку и спустил на реку.

* * *

Отец ругался, да как-то весело, с хитрецой, будто знал что-то неведомое остальным. Нютке хотелось его о том спросить, но она все ж робела.

Илюха вместе с товарищами черпал воду, что потихоньку заливала струг.

– Ручонки пооборвать бы! – костерили пакостника, который повытаскивал деревянные гвозди из обшивки.

Нюта в том разумела немного. Поняла лишь, что заминка бередит душу: вон, отсюда видать острожек, башни вздымаются в синее небо. И там ее уже потихоньку начали забывать…

– Гляди, плывет кто-то! – крикнул паренек, ровесник Нютке.

– Еще бы не плыть, – сказал отец и скрипнул деревянными пальцами.

Нютку и пугала, и забавляла новая его привычка.

Люди отцовы ловко и споро починили обшивку, вычерпали воду, распустили кожаный парус, ожидая лишь крика: «Давай, братцы!» Поднялся ветер, теплый, задорный. Он решил расплести Нюткину косу, пробежался по ее щеке, охальник, поднял подол и заколыхал юбки.

«Петр», – сразу зашлось сердце, будто лишь он мог забавляться с ней. Окаянный.

И словно отвечая на думы ее, по стругу прошел тот же шепот: отцовы люди, среди которых были остроглазые, разглядели, кто плыл в той лодке.

* * *

Ей бы рассмеяться да сказать что-то дерзкое: теперь, обретя защиту батюшки, могла все.

Ей бы разъяриться да велеть выбросить со струга мучителя своего: пусть плывет к женке своей, не к Нюте.

Однако ж она молчала. Казалось, что не видела Петра Страхолюда много дней и ночей, а не малое время. Для чего явился? Издеваться над ней? Уйди, уйди…

Поклонился отцу почти до земли, по обычаю троекратно прощения попросил, что отнимает время ценное у Степана Максимовича. И, вновь кланяясь до земли, испрашивал разрешения поговорить с глазу на глаз. Хоть и слова говорил смиренные, не унижением веяло от него – силой.

– Пойдем, Петр, – радушно позвал его отец.

«А я!» – чуть не крикнула Нютка, глядючи на двух мужчин, что скрылись в клети. Оба высоки да широки в плечах – все ж отец крупней! – оба считают, Нютка для того разговора и не нужна вовсе. «У-у-у, сил моих нет!» – подумала она и нежданно поймала на себе взгляд одного из старых отцовых людей.

– Все ладно будет, Сусанна Степановна.

И от ласки, звучавшей в его голосе, от неожиданного навеличивания по имени-отчеству, от появления того, кого она мнила прошлым, о ком лила слезы, она ощутила: вся морока последних дней, зажавшая слабую-слабую пташку, отступила.

* * *

Петр был готов ко всякому: отгонят руганью, выкинут за борт, поднимут на смех. Тогда он будет, словно умалишенный, кричать синеглазой – глядишь, она услышит, пожалеет, отзовется большое ее сердце.

А к обстоятельной, серьезной беседе с отцом ее оказался вовсе не готов.

Строганов не облегчал ему задачу. Сидел на крытой бархатом лавке – видно, его, хозяйское место. А гостю сесть не предложил. Поигрывал своей рукой-деревяшкой, развернул какую-то длиннющую грамотку и будто бы не замечал никого.

– Знаю, много сотворил… – Петр не с того начал и быстро откашлялся. – С дочкой твоей…

Вновь не знал он, что молвить этому суровому, сильному человеку, чью дочь он купил, склонил к блуду и теперь собирался взять в жены. Хоть пред Богом не имел на то права.

– Тяжела она, – бухнул он наконец, перебрав все возможные доводы и сочтя этот самым увесистым. – Я… меня… Рад тому… Потому перед людьми надо…

Да какое дело Строганову, рад он или нет! Опять не о том.

– Счел бы тебя скудоумным, ежели бы до того не знал, – наконец оторвался его мучитель от письмеца. – Давай поскорей, скучно мне. – Он откровенно издевался, словно находил особое удовольствие в косноязычии гостя.

– Прости меня, много худого сотворил.

На Петра ухмылка подействовала словно ушат воды. Мысли, разбежавшиеся по углам, выстроились в рядок, и он наконец сказал главное:

– Дочку твою пред людьми ославил, да женюсь на ней. Сознаюсь, венцы держать не будут над нами…[65] Но все сделаю, лишь бы была она счастлива.

– Внук, да первый – подарок настоящий А что касается остального, дочку свою неволить не стану. Дочь, поди сюда. Дочь! – Чуть громче, только не было надобности.

Нютка зашла в клеть, испуганно поглядела на отца, потом, что-то разглядев на его лице, опустилась на лавку напротив Страхолюда – а глаз ее синих так и не увидал.

– Замуж зовет. Пойдешь, дочка? – в четыре словца он уложил все.

Нютка, даже не испрашивая ничего, не изображая обиды или сомнения – так любимых бабьим народом, – тут же взвизгнула и бросилась к Петру, повисла на его шее.

Как при отце родном такое творить? Но Петр прижал к себе ненаглядную пташку и даже шепнул в ухо, прикрытое темными завитками: «Отчего про дитя смолчала?» Но ответа так и не услыхал.

О чем-то еще говорили, Петр запомнил лишь, как будущий тесть молвил: «Подходит он нашему семейству. Руки целые, зато лицом не удался», а Нютка тихонько захихикала, потом засмеялась в полный голос.

Строгановские люди, увидав Петра и Нютку, что вышли из клети, держась за руки, заулыбались, сказали крепкое казацкое по удалого молодца и дивчину.

Петр знал: на этой ладье он поменял жизнь свою бесповоротно. И синеглазую пташку приковал к себе цепью – теперь не улетит.

Глава 4

Круг

1. Успокоилась

– Повяжи мне на голову плат.

Нюта улыбалась, когда его неловкие пальцы завязывали узел, а лоб напрягался от усилий. Некому боле собрать ее на свадьбу.

– Ромаха, глянь, готово ли все.

В острожке было тихо и пустынно. Гости-то где? Сначала напугалась, потом решила: все с женихом, на берегу – там решили праздновать.

У реки никого не оказалось. Ромаха принялся кричать, звать братца старшего и казаков. Нютка все держалась за живот, а потом поняла: свадьба-то будет под водой.

Позвала Ромаху, они рука об руку спустились в холодную водицу. Мимо проплывали рыбы большие и малые. А на самом дне увидали Петра, он то ли спал, то ли…

Она просыпалась посреди ночи. Давила крик и не верила.

Ужели то сон? Трогала ладошкой живот – твердый, упругий, защищавший кровиночку, ее дитя. А Петр Страхолюд? Вот он, рядом, не на дне и в могиле. Втягивала запах – и сразу ощущала мужской, чуть терпкий, родной.

Поворочавшись да помолившись Богоматери, она засыпала. Спина поближе к горячему мужскому, живот прикрыт рогожей. Уйдите, худые сны. Вам не рады.

* * *

А утром топила печь и, улыбаясь, вспоминала недавнее. Как вернулись с отцова судна, Петр перед всеми казаками острожка сказал: «Ты, Сусанна, будь мне женой», и в глазах его серых увидала она свое счастье. Нютка в ответ поклонилась ему чуть не до земли (так Домна научила) и молвила: «А ты, Петр, будь мне мужем».

Речи их потонули в криках и свисте, жениха подняли на руки да обнесли вокруг. Потом то же решили сделать с Нюткой, она кричала и противилась, только никто ее не слушал.

Вечером пили мед и царское вино. Бабы напекли пирогов, зерном одарил Нюткин отец в счет приданого. Постель брачную сотворили по казачьему обычаю. Под тюфяк положили саблю, чтобы родился сын. Да в том не было надобности – Нютка и так шептала: «Наш сынок». По углам избы воткнули стрелы с соболями да калачами для богатой жизни. Рябины ветки – той самой, что ловила Нюткины слезы, – над ложем от нечистой силы.

Молодожены и гости не поминали про венцы и Божье благословение, будто и не надобны были. Таков был обычай казаков, у коих свадьбы играли быстро, невест и женок покупали, а где-то в далеком прошлом оставляли семью – память о ней пускали по ветру. Лихостью назови сие, распутством или простотой, да в том истина вольных сибирских земель.

Первая брачная ночка Нютки и Петра Страхолюда вовсе не была первой. Казаки веселились, требовали сласти и с гиканьем проводили их к ложу.

– Расскажи про женку свою, – потребовала Нютка, сняв верхнюю рубаху. – Знать должна, с кем делю тебя. – И вздохнула тоненько, по-детски.

– Сегодня праздник наш, не буду о том. Ты мне женка, нельзя скрывать. Расскажу, все расскажу. Дай прижму тебя…

Она не стала спорить – и так настроптивила немало. Прильнула к Петровой груди, защекотала ресницами там, где бьется сердце, – и скоро им было не до разговоров.

Под утро он заснул. Нютка все вспоминала, как гадала с Домной да спрашивала: «Буду ли женой Петра Страхолюда?» Тогда зерни промолчала, ведомо отчего. Матушка всю жизнь свою не жена и не любовница, и ей, видно, уготована та же участь. Плакать ли, виниться ли во грехах?.. Или просто жить да радоваться всякому дню, словно божья пташка?

* * *

Как сыграли свадьбу, Нютка успокоилась. Дни ее полны были довольства – о коем и не мечтала.

Дом Петра, малая часть казачьего куреня, острожек на берегу Туры, таежные раздолья, подступающие к самому тыну, – все стало ее, Нюткиным, владением. Она гордо ступала, всякого могла укоротить, рядилась в бабьи одежды: косы закрыла льняным повойником, пошитым из нового полотнища, на шею надела гайтану, что принадлежала Петрову роду.

Она стала вальяжней. Дитя заставляло ее медленнее ходить, плясать вполсилы, работать не до ломоты в спине. Она не ощущала бессилия, не приходила к ней тошнота или иное: словно здоровее стала.

Петр баловал ее пуще прежнего: возил гостинцы с Верхотурья – посуду, перец, сласти. Звал синеглазой птахой. Ежели был в остроге, так всюду чуяла она пригляд: возьмет чан с водицей – тут же под рукою Богдашка иль Ромаха, велят поставить.

Соберется в баню – муж вызовется вести, будто сторожит ее от несчастья. Обнимет, прижмет к себе, а ежели найдет на него, так и поднимает на руки, словно играючи. Нютка только сверкает на всех синими глазами, смеется иль прячет лицо на груди его. И стыдно ей своего счастья, и хочется поделиться с другими.

«Як вокрух нее ходит, не по-казацки. За такое бы на Дону ославили», – недоверчиво качал головой им вослед старый Оглобля.

* * *

На Анну Летнюю[66] вдалеке появились тяжелые тучи. Мохнатые, налившиеся влагой, они висели над дальним хвойником, над посмурневшей Турой. Стрижи носились высоко в воздухе, и пронзительные крики их внушали надежду: ежели прольется дождь, зима будет теплой да снежной.

С самого утра Петр, Ромаха и Афоня, наточив до звонкости косы, ушли на луга. Беркета да остальных жеребцов, главных помощников, долгой зимой нужно кормить.

– Отчего женка твоя все твердит: «Сынок да сынок будет»? – Афоня на миг остановился и вновь взмахнул косой. Шел он широко, оставлял после себя ровный луг – сразу видно крестьянскую жилку. – Кто там сидит, никому не ведомо, то ль мальчонка, то ли девка, то ли кто… – Он подавился смехом.

– Окороти! – Петр помедлил и сказал куда резче обычного: – Ты про своих сыновей думай, друг.

Дальше они пошли молча. Ромаха косил в отдалении. Работал он неровно: то махал косой без устали, то становился похож на старца, что лишился последних сил.

– Эй, Ромаха! – крикнул неугомонный Афоня. – В Верхотурье плывем третьего дня. Опять к Катаю в гости пойдем?

Ромаха ничего не ответил, уши его покраснели – стали ярче ворота рубахи. Петр не углядел в прошлый раз, как отправились казаки в сонмище да прихватили с собой мальчонку. «Мальчонку?» – тут же осекся он, вспомнив себя, что в шестнадцать лет казался себя зрелым да многоумным. И женок знал…

Ромаха – дело другое. То ли отец относился к нему, пока жив был, с большой сердечностью, спускал многое. То ли он, Петр, что-то недоглядел. Жалел остолопа, а надо было розгами охаживать.

– Девкам-то он понравился, – сказал Афоня уже Петру, будто нарочно пытаясь позлить. – Отпускать не хотели. Слышишь, велели опять приводить! – крикнул он с расчетом, что Ромаха услышит.

– Вы бы в грязь братца моего не окунали, – тихо, но твердо сказал Петр.

– Он и рад окунуться, – остановился Афоня.

И Петр, невольно подражая ему, тоже опустил косу и поглядел на братца. Да, вырос он. Почти мужик, высокий, ловкий. Разгорячился, рубаху снял…

– Не уймешь ты его, жеребца, – хмыкнул Афоня. – А с сынком-то своим… Стараюсь я да Домна моя изо всех сил… Ишь, нет пока, время не пришло.

– Дай-то Бог, – перекрестился Петр. – Сгребать надобно.

– Намокнет, отсыреет сенцо… Служба, будь она неладна, воли не дает. То на дорогу шлют, то тын возводим, то по инородцам бегаем… Как все поспеть!

– Воевода все… Наш-то Трофим и рад бы нам помочь…

И дальше говорили все об одном: о нескончаемой службе, о том вожделенном времечке, когда дадут им выдохнуть. Только оба знали: оно никогда не придет.

Дождь начался только к ночи. Бурные потоки обрушивались на крышу, грохотали, будто молотом по наковальне. Синеглазая жена тесно прижималась к Петру, шептала что-то испуганно. А он гладил ее темные волосы – по девичьей привычке она распускала косы. Касался длинной шеи, ласковой груди. И утешение нужно было ему, Петру Страхолюду, – последние седмицы жена не подпускала его к себе, заботилась о сынке, что сидел в утробе.

2. Пусть знает

День догорал рыжими всполохами на реке. Пищали какие-то птахи, по округе плыли веселые голоса. В острожке все собрались восславить Илью-пророка. За столом раздавались казачьи песни – одна за одной. Потом, разухабившись, Домна плясала. На утоптанном дворе она сбивала каблуки новых красных сапожек, а казаки хлопали в ладоши, ждали, когда их вытянет в круг молодуха. Афоня только смеялся и крутил ус. Знал: Домна без веселья – как казак без сабли.

Ай, на небе много звезд – полуночной не найти.

Ай, на свете много девок – да к любимой не прийти,

– запевал Егорка Рыло.

Остальные подхватывали.

– Устала я, хочу к речке, – шепнула Нютка на ухо Петру. Пощекотала его дыханием, почуяла, как напряглась крепкая, загорелая шея – теперь откликался на всякое слово, не называл глупой, – и скоро они уже глядели на темные воды Туры.

– Вон как далеко кинула. – Нютка взяла небольшой камешек. Он булькнулся шагах в десяти от берега.

– Ежели так…

Петр долго выбирал что-то средь насыпей на берегу, остановился, что-то примеряя, и тихонько бросил. Камень ударился о поверхность воды – круги пошли, и еще раз, и еще, словно заколдованный. И наконец ушел на дно речное.

Он улыбнулся по-мальчишечьи, Нютка тут же подумала, как хорош был Петр Страхолюд, пока сабля не изувечила лицо. И нрав, верно, был проще, открытей…

Кидал камни, всякий раз выбирал какие-то особые, потом они вдвоем следили за прыжками по воде. А та становилась все темней и темней.

– Доколе камень тонет, я тебя не оставлю, – сказал нежданное.

Нютка не нашла что ответить. Она бросила камень – тот и не думал прыгать, булькнулся в воду.

– Да и не буду! – по-детски озлилась. Такое с ней случалось нередко.

Изнутри полезло что-то глухое, раздраженное. Петр, желая успокоить, прижал к себе. Да так, что живот ее упругим комом уперся в него, то ли отталкивая, то ли прося защиты.

– Доколе камни… Ту женку оставил. А вдруг и меня… – Она шмыгнула и вдруг заревела так, что Тура зашумела в ответ. – И-и-к… И-и-к-камни не п-п-помогут! – Икота не давала выговорить, что хотела, и Нютка плакала еще горше.

– Ты чего же? – растерялся Петр.

Нютка и себе дивилась. Только что была весела и довольна, камешки кидала, муж слова ей такие сказал – век не дождаться… А у нее горе горькое. Ничего с собою не поделать, слез не остановить, льются реченькой.

– Боюсь я, – добавила тихонько.

Все приходили ей сны, такие, что и днем не забыть. Муж – теперь разглядела, Петр Страхолюд, – то уходил от нее под землю, то в воде жил, то обращался в скалу каменную.

– Хотела ты про женку узнать? Так уж и быть, расскажу.

– Ага. – Тут же утерла рукавом слезы.

* * *

Настойчивая, словно репей, упрямая Нютка вытянула историю, кою хранил он в самых потаенных уголках души. Хранил давно, с той самой поры, как судьба перемолола жерновами Петра, дворянского сына, и его семью. Не понял, как открыл женке своей – женке пред людьми, а не Богом – куда больше того, что намеревался.

А можно ли иначе, когда глядят на тебя синие доверчивые глазищи, омытые слезами?

Петр Страхолюд, сын Савелия Качурина

Родился он под Можайском в 1595 году. Дедова усадьба, окруженная березовыми рощами и россыпью малых озер, казалась самым чудесным местом. И дарована была государем за верную службу.

Дед – звали его тоже Петром, прозвание носил Качура – о заслугах своих говорил скупо, только по большим праздникам. Но всякий в семье знал: под Иван-городом дед проявил отвагу, был замечен воеводой и получил усадьбу с хорошей землицей.

Отец пошел по тому же пути, сражался с крымчаками, ляхами и ливонцами. Петр знал его мало: во всякий миг жизни с ним рядом были дед и бабка. То заботливые, то суровые, то с розгами, то с пирогами, они были его настоящими воспитателями. Мать, родивши его тринадцати лет от роду, казалась скорее сестрицей.

Детство его закончилось, когда в усадьбу однажды пришли нищие. Показывали язвы свои, стращали, мол, в Москве воцарился Антихрист[67]. На рассвете ушли, оставив после себя тела бездыханные – бабку, мать да двух прислужниц. С женской половины утащили все что можно: шубы, подсвечники, иконы, кольца. Очистили погреба, прихватили последние мешки с зерном, кочаны капусты и бочку солонины.

Горевали долго, заказывали молебны. Дед, собрав оставшуюся дворню, решил из усадьбы сотворить крепость: копали рвы, возводили тын. Презрев раны свои, учил внука и холопов, как пули отливать, как саблю в руках держать.

Призвали деда в Можайск, присягать царю Дмитрию, потом – Василию Шуйскому, потом – боярам злонамеренным[68]. Он всякий раз ездил. И однажды услыхал, что сын его, Савелий, прислуживает нехорошим людям, у тушинского вора в приближенных.

Дед после того ругался срамно, сулил, что своими руками придушит Савку. Ночь и день молился, а потом свалился с горячкой. Петр сидел над ним денно-нощно. Дед оправился, стал похож на себя прежнего, только говорил, что «правит ноне Иоанн Васильевич, достойный царь-государь», а война идет с ливонцами – слегка тронулся умом.

Впрочем, сие не мешало ему заботиться об усадьбе: однажды дедова прозорливость уберегла их от ляшеского нападения. Враги не успели взять усадьбу за полдня, получили из пищалей, да изрядно, а там и подоспели русские полки.

Жили трудно: боялись и своих, и чужих, будто стала Россия мачехой, а не матерью.

– Надо тебе женку, – молвил дед, глядючи на внука, что раз за разом сбивал с ног своего противника, детину с большими кулачищами. Петр окреп, выглядел старше лет своих, владел рогатиной, саблей да пищалью, стрелял из лука на тридцать шагов, шириной плеч удался в деда. – А то забалуешь еще.

«Баловать» Петр вовсе и не собирался, про девок вспоминал редко – их в усадьбе и не было, только старухи-прислужницы. Но деду виднее: пятнадцати лет от роду Петра обвенчали с Анастасией – спокойной дородной дочкой дедова товарища. Не успел и понять, что значит быть мужем, его призвали на службу.

Беда тогда была одна: нельзя было толком понять, кто правит Русью и отчего чужеземцы на всяком шагу. Самозванцы, бояре, что призвали на трон польского царевича, воры и ворята – неведомо кого он должен был защищать. Попался ему на пути мудрый человек, Павел Богатырев из Серпухова, сказал идти в ополчение. Мол, там радеют за свою землю, а остальные только мошну набивают.

Вместе с Богатыревым Петр оказался в Нижнем Новгороде, своими глазами видал Кузьму Минина, Дмитрия Трубецкого – с последним даже хлебал из одного котла.

Уразумел Петр, Божье благословение с ополчением: по правильному пути идут, освобождать страну от ворогов. Одно мучило его: отец. У всякого спрашивал, не видали ли Савелия Качурина сына из Можайска. Отвечали ему все: не видали.

Петяня был молод, горяч, рвался в драку с ляхами, шведами, иными ворогами, был на хорошем счету, служил в конном отряде под началом Павла Богатырева. Зимой 1611 года вместе с лучшими силами он отправился в Ярославль. Четыре месяца провели в славном городе, били ворогов, созывали в ополчение дворян, купцов да посадских.

Летом 1612 года к Москве выслали конные силы, в числе их был Петяня. Встали они табором у Тверских ворот. Дни были сырые, город дышал кровью и кострами. Засеки, сторожа у крупных дорог и улиц, приветливые улыбки, что скоро обращались в выстрелы, – пришлось им несладко.

Богатырев со своими людьми попал в одну из таких засад. Рубились плечо к плечу, товарищи падали, а ворогов становилось больше: будто не ляхи это, а Змей Горыныч, у коего росли все новые головы.

Петр поборол рослого ворога, казака из наших, – шею порубил, аж кровушка хлынула. Увидал, что на Павла Богатырева наседают двое, рванул на помощь. Вместе, в четыре руки и две сабли, – и со змеем многоголовым справишься…

Всех бы одолели… Только Петяню словно дернул кто-то повернуть голову да увидать в десяти шагах от себя знакомое до боли лицо – родное, отцово, в ляшеском отряде.

А дальше все было смутным, красным, горьким. Бился саблей, отбегал, матерился, выхватывал нож из сапога, слышал крики своих, внутри билось: «Ужели отец там?» А потом что-то горячее потекло по лицу, заволокло взор, пришла боль, жгучая, невыносимая. И забытье – как будто в бочку окунули.

Петяня очнулся возле табора. Пощупал голову: замотана тряпицами. Спросил себя: жив ли? Застонал тихо, дюжину раз пытался подняться, падал, да все ж встал.

Потом, несколько седмиц спустя, узнал, а чего не узнал, то додумал: отряд с Павлом Богатыревым во главе весь полег у того монастыря. И Петр с ними – порубить его хотели на куски, да не успели. Отец не дал семя свое в обиду, отстоял, утащил к табору противника. Раненого видел дозорный, крикнул на помощь. А не то валяться бы Петру порубленному у монастырской ограды.

Рана затянулась быстро, ангел отвел горячку да антонов огонь[69]. Шрам навеки обратил его в Страхолюда. То не мешало сражаться под Москвой. Петяня все всматривался в пестрые ряды вражеские: то ли боялся, то ли хотел отыскать отца среди ляхов и предателей.

Осенью 1612 года Петр Страхолюд вместе с тысячами товарищей своих брал Китай-город, ужасался чанам с засоленными руками-ногами, копченому ляшескому мясу и бесчеловечью тех, кто пришел с чужих земель на Святую Русь.

Сражения тем не закончились. Многие казаки и дворяне-предатели защищали воренка – сына самозванца, и Петр, решивши, что там его отец, прошел многие месяцы по зимним дорогам.

Встречались им разоренные села, погромленные церкви и убиенные – мужики, бабы, дети, монахини. Того не забыть. Возле кладбищенских крестов нагнали они нескольких оборванцев – в руках те тащили лампады, бархат и парчу. Средь них узрел отца. Биться не стали, оборванцы покидали оружие да награбленное, сами сдались. Их посадили под замок, стражник был добр и пустил Петра к заблудшему среди смутных годин отцу.

Там услышал он многое. Про жадных бояр, про царей, что не помнят о людях своих, про свободу, кою могли обрести русские люди через чужеземцев, – ради того стоило постараться. Много странного сказал ему отец, обнял, поцеловал трижды, велел помнить о чести и справедливости.

А ночью вместе с тремя товарищами Савелий Качурин, сын можайского дворянина, пытался бежать. Убил стражника и зарублен был подоспевшим отрядом тут же, на месте.

Петр не выдавил ни слезинки. На ближайшем кладбище оставил тело отца своего, чтобы похоронили весной на освященной земле близ церкви Христа Спасителя.

Со службы его отпустили спустя год, выдав жалованье, небольшое, да достаточное, чтобы прожить до Рождества. Петяня поехал в дедову усадьбу и узнал, что там нынче другой владетель. Дед помер полгода назад, не дождавшись любимого внука, отца назвали предателем, лишили земель. А про Петра забыли.

В старом улье отыскал кубышку – дед спрятал еще в начале Смуты, велел запомнить да прийти, ежели настанет темный час. Мудрый, славный дед.

Поехал Петр искать жену свою – ни лика ее не помнил, ни голоса, все застила война. Надеялся, что ласкою Анастасия – от имени одного теплее на душе – затмит ужасы пережитые. Жены не отыскал: сказывали, ее семья уехала от тягот; куда – неведомо: то ли на Волгу, то ли в северные земли.

Тяжело стало ему жить в родном городе. Все от Страхолюда шарахались, девки округляли глаза, дети малые плакали, словно не человек он – чудище.

Остался так без дома, без семьи, без чести – ту запятнал отец. Был дворянином по деду – стал гулящим, без роду, без племени.

Надо бы ходить кланяться, к князю Пожарскому пробиваться, кричать, что воевал за Россию, что брал Китай-город. Воцарился молодой Михаил Федорович. Сказывали, мягок сердцем он, жалостлив, многих прощает – и бояр-изменников, и воров, и забывших долг. Только Петр не смог себя пересилить, кланяться кому-то, требовать или молить.

Услыхал, что надобны люди в далеких сибирских землях, без разбора. Отправился туда, где пригодится острая сабля и умелая рука. Где некому бояться его ран.

* * *

Слова нанизывал ровно, без гнева или сожаления, словно узелки на вервице. Нютка слушала его: то ли сказка, то ли быль про кого знакомого да не близкого. Дед, усадьба, женка – все это словно проходило мимо нее, и от своего равнодушия делалось страшно.

Любит ведь, любит его, в том сомнения нет – отчего не жалеет?

Тут услыхала: «Валялся порубленный у ворот», и словно что-то врезалось в нее – острое, колкое, заревела в голос, вцепилась в рубаху, ухватила за шею крепкую. А он говорил, будто и не замечая, только голос стал чуть тише. Всмотрелась в лицо – да, Страхолюдово, только лучше не бывает.

«Миленький ты мой, бедный ты мой», – шептала так, чтобы не услышал, не разгневался. Вдруг жалость женская для него – яд?

Он все продолжал и продолжал. Попросить бы: «Замолчи, не хочу больше слушать про сражения, про боль и смерть». Только знала: нельзя обрывать, потом не расскажет боле, закроет душу.

Рыдания ее утихли. Турская землица впитала слезы, напоила травы, что шумели у берега. Когда Петр наконец замолк, Нюта усадила его на поваленное дерево, словно хотела, чтоб он стал меньше ее, ниже ростом – малым Петяней из усадьбы под далеким Можайском, прижала к животу своему, все ж сказала: «Бедный ты мой», а он и не спорил, не ярился. Бедный так бедный. Только уткнулся носом – и где-то рядом, за несколькими слоями льна и нежной женской плоти – шевелился сын, продолжение рода его.

* * *

На старости лет Басурману оказан был почет. Вместе с тремя старыми кузнецами из Верхотурского посада он отправлен был разведывать железо по Туре и ее притокам, по малым озерцам. «Воевода велел сыскивать болота да реки, чтобы по берегам да дну отыскивать и добывать… людям знающим и умелым».

– Тебе, Митрий, в дорогу собрала – хлеба, соли, рыбы да кваса. Сказывают, на седмицу али две…

Дарьица улыбнулась и протянула узелок. Ишь неугомонная баба. И посылал ее за тридевять верст, и рычал, и скалился, аки пес смердячий. А ей хоть бы хны: улыбается, ласково молвит да все заботится, будто о родиче каком.

– Ты берегись, Митрий. Муж мой так и помер. Пьяный был да упал в болотце.

Баба посмурнела. Надоело вдовицей ходить, вот и мучает увечного. Твердит все: «Митрий, Митрий». Чужое имя, пусть и священниково, режет жилы, будто и не с ним, Басурманом, разговаривает.

– А мне в болотце самое место, – ухмыльнулся он.

Только узел взял: чего ж там, голодать?

– Ты не шути. Я вот за тебя молиться буду. Погоди, лука-то положить забыла! – всполошилась она.

Басурман не стал дожидаться. Он явился раньше всех к пристани, развалился на траве, будто ждал его праздник. Когда явились остальные, он кивнул каждому, взял свою ношу и, словно молодой, запрыгнул в лодку.

Тяжко было: из рек да озер ил донный черпали, нюхали, пробовали на вкус, ковыряли камни да плавили. Тонули, ногами мокли, гнус кормили, поминали Бога и черта.

А все ж, видно, Дарьицыны молитвы берегли: три седмицы спустя, разведав две дюжины добрых мест, где железо показывалось на белый свет, Басурман вернулся.

Дарьица его ждала – подол трепало сильным ветром, лицо еще больше загорело, будто и не русская, а татарских кровей. Она не улыбалась. Так смотрела на однорукого кузнеца, что страх брал даже его, крученого да перекрученного.

Басурман лихо спрыгнул с ладьи на корявый деревянный берег да прошел мимо нее, будто и не знал.

Вернулся в избу, откостерил деда, тот и не смел к нему лезть, вытащил из печи котелок каши, съел вприкуску с черным хлебом. Сидел один, словно сыч, до самых сумерек. Вспомнил про всех, кого бил да предавал, про женку-изменницу, про рыжую Ульянку, про синеглазую Нютку.

Кто он? Черт, зверь, проклятый? Или просто один из многих, творивших насилие оттого, что не знал иного?

А потом пошел к Дарьице: пора сказать ей, что зовут его Григорий Ветер и грехов его столько – не перечесть и не отмолить. Пусть знает.

3. Пашенные

Лето близилось к концу. Стали длинней ночи, примолкли птахи, чуяли скорую осень. А Нюта становилась все круглей: каганька рос не по дням, а по часам.

– Скоро оладушкой будешь. Ой! – взвизгивал Богдашка, получив звучную оплеуху.

Да, стать ее девичья, легкая поступь обратилась в иное: пышную, набухшую грудь, располневшие бедра, круглые щеки. Водная гладь врать не умела и показывала ей все как есть. Только не горевала Нюта, не тосковала по тонкости своей, а с гордостью принимала изменения, дарованные самой природой.

В ней была краса, наполненная жизнью, сосредоточие будущего земли сибирской. В глазах Страхолюда и иных мужских – Ромахиных, Свинорылых, Афониных – мелькало восхищение новой Нютой, той, что готовилась принести первое дитя в Рябиновом острожке.

– Гляди, какой лен тонкий. В самый раз дитя заворачивать, – нежно-нежно говорила Домна.

Она притащила целый сундук холстов, пряжи, связала одеяльце для Нютиного сына. Как не обнять подругу?

– Мох сухой тебе пригодится. И травы всякие: подорожник, череда для дитя. Укроп и пастушья сумка тебе, ежели молоко не сразу придет, – то сухо говорил старый Оглобля.

– Ему.

В руке Волешки чудная вещица – с бубенцами да длинными нитяными язычками. Она взяла в руку – и загремело еще веселей.

– Чтобы куль[70] не пришел.

Боялся Волешка баб, обходил стороной, да тут не выдержал, сам пришел с подарком. И Нютка накормила его от души.

– Гляди, какую корзину сплел. Страхолюд твой привяжет к очепу – вот и зыбка. – Егор Рыло держался робко, что было в диковину.

Дар его был так нужен, что Нютка молвила на весь острог:

– Спасибо тебе, Егорушка! – И успела увидать, как полыхнула огнем его шея.

Каганька еще не явился на свет. Его так ждали, будто все устремления маленького поселения сосредоточились на одном.

Но скоро произошло событие, оттеснившее подальше Нютку и ее сына.

* * *

– Надолго ли ты? А успеешь ли до морозов?

Назойливая, словно осенняя муха. И ничего не поделать с извечной женской тревогой.

Шутка ли: пришла грамотка от воеводы! В один день велели собраться и плыть в Верхотурье за хлебом и иным жалованьем. В том была радость: летом спасались дичью и рыбой, грезили о пшеничных караваях. В том была и печаль: без мужа Нютка не находила себе места.

– Скоро обернемся. Ладья быстрая, да есть к кому спешить, – ответил Петр куда мягче обычного и даже поцеловал ее в лоб, не прикрытый повойником.

К полудню казаки отплыли, оставив на защиту поселения Оглоблю, Егорку Рыло, Волешку и свои молитвы. Ладья ловко скользила по реке, крыльями чудной бабочки вспорхнули холщовые паруса, подул ветер. И Нютка с Домной в один выдох молвили:

– Скорей бы воротились.

* * *

Вечер молодухи проводили вместе, в Афониной избе. Скребли остатки репы в сусеках, перебирали чернику, цедили дикий мед в кувшин и говорили то, что приходило на язык.

– Страхолюд твой гордый такой ходит. И не узнать. Забавный… – В голосе Домны проскользнула горечь, только она облизала липкие пальцы, чтобы подсластить.

– Лучшего мужа не сыскать, – молвила Нюта.

– Гляди, как бы не сглазить… Повезло тебе, милая, – все ж улыбнулась Домна и протянула руку к животу подругиному. – Толкается?

– Еще как!

– Ай! – вскрикнули обе и засмеялись.

Что-то дивное, непостижимое было в том, что существо, которое не явилось на свет, сидело там, во глубине Нютки, уже могло являть себя и выказывать свой нрав.

– Ночью так толкается, что уснуть порой не могу. Только мне все в радость. Сынок мой. – Нюта бросила в рот горсть черники и блаженно зажмурилась. Кислинка и терпкость услаждали ее.

– Счастливая ты, такая счастливая. Муж есть, дитя скоро народится… – Домна вздохнула. За этим выдохом таилось много маетного, горького, греховного.

– Ты тоже будешь счастливой, не меньше моего, – ответила Нютка, и Домна не стала спорить.

Оставшийся вечер провели в хлопотах и песнях, дразнили Богдашку, что явился поесть, молились о казаках. Верней, Нютка молилась, а Домна только глядела на иконы.

* * *

– Где Петр? Где он?

Только пришла ладья, тяжело груженная, просевшая так, что волны чуть не захлестывали через край, только казаки потащили по сходням мешки – пузатые, добротные, от которых так и веяло сытыми зимними вечерами, – а она уже подняла крик.

Беда случилась.

Бросил ее.

Пропал.

Скрылся в водах Туры.

«Где, где, где он?» – билось ее сердце. И каганька тоже дрыгался внутри, боялся за батюшку.

– Нет его тут!

– Как же… – Нютка чуть не упала, благо за локоть ее придержала Домна.

– В Верхотурье остался Петр Страхолюд, порученьице от воеводы, – с усмешкой сказал Трофим, будто тревога забавляла его.

– У-у, дикий ты мужик, даром что десятник! Она же на сносях, ты чего тень на плетень наводишь? – плюнула Домна и разразилась бранью, от коей даже привычные казаки зашлись хохотом.

– Бабу свою угомони, Афоня, – велел Трофим и ушел с пристани, провожаемый хохотом.

Всякий знал: с Домной не совладать, она что думает, то и говорит.

Потом по всему острогу растеклась весть: в три дома, отстроенные казаками по весне, приедут пашенные люди. Они уже там, в Верхотурье, средь других семейств, собирают скарб, получают коров да кур. Скоро по Туре да иным рекам поплывут струги с насельниками сибирской земли.

Все, даже старый Оглобля, были тем взбудоражены. Появление пашенных должно было изменить устоявшийся уклад, внести новый поток в жизнь Рябинова берега.

* * *

К началу осени Тура обмелела, иссохли луга, стосковавшиеся по дождям. Коч казацкий близко к берегу не подошел: кого пересаживали на лодки, кто сам добирался вплавь, передав тюки с добром. Коней и трех справных коров вели за собой мужики.

Нютка углядела средь них Петра, погладила живот, шепнула сыну: «Ишь, батька у тебя в стороне остаться не может». Они с Домной и Богдашкой глядели, как к берегу подплывают лодки, как шумит люд, и не удержались, побежали к реке. Богдашка прытко, подбрасывая ноги, Домна – задрав высоко юбки, а последней – Нютка, обхватившая живот руками.

Три семьи, сразу видать: хозяева да хозяйки, дети, узлы, мешки, корзины, будто не скудноимущие пашенные переезжают, а кто побогаче.

– Гляди – макитра. – По одному наклону головы можно было понять, что на душе у Домны.

И правда, из лодки выходили бабы, немолодые, в теле, а последней – крепкая, статная девка, возле нее уже вьюнами вились молодые казаки.

– Ты в проруби-то ее не топи, – не удержалась Нютка от колкости. Хоть и сдружились теперь, и все простила, да жива обида-змейка, как ворохнется иногда…

– Не буду. Река-то замерзнет не скоро еще.

– Чего ж ты маешься? – сменила тон Нюта. – Афоня души в тебе не чает. Зачем ему чужие макитры-то?

Домна помолчала и сказала тихо:

– А ежели ему надобен… – И кивнула на Нюткино пузо.

Не стала она глядеть на суету и толкотню, выругалась сквозь зубы и ушла, гордо подняв голову.

К вечеру три срубленные избы заполнились людьми. Пашенным помогали все: несли тюки с добром, показывали, где сподручнее брать водицу, делились снедью и приглядывались к каждому. Нет ничего любопытней: понять, чего стоит другой человек, каков его нрав, каков грех, есть ли с ним что общее или, напротив, чуждое, то, что может обратить во врага.

* * *

– Как ты да сыночек мой?

Петр Страхолюд провел по животу с такой лаской, что защипало в глазах. Да ежели бы на него какая девка призывно глянула, и Нютка бы последовала примеру Домны. Прорубь не прорубь, а в косы бы вцепилась!

– Все ладно. – Не стала жаловаться на десятника, говорить о своих страхах да тягостях. Ей надобно силой мужа наделять. – А ты отчего невесел?

Петр пытался отмахнуться от ее вопросов, да все ж сказал без охоты:

– Пашенных сюда прислали. Жалованье обещали по пять рублей на человека. А есть они чего будут? Озимые, дай Бог, посеют, а сена – и того нет. На голову им выдали по две меры ржи да овса на месяц. С голоду им пухнуть, что ль…

Нютка о том не ведала, воеводы да прочие умные мужи пусть о том радеют. Она только тихонько вздохнула, прижалась к мужу:

– Мы подмогнем.

Хлопнула дверь, и Нюта отпрянула от мужа. В уединение их всегда кто-то вторгался, будто назло.

– Здравствуй, братец, здравствуй, сестрица. – Ромаха шутовски поклонился, стянул сапоги так, что они стукнулись о стену.

Нютка поморщилась, но ради дружелюбного «сестрица» она готова была стерпеть и не такое безобразие. Рос ее живот – и Ромаха становился добрее.

– Поработали всласть, – рассказывал он, прихлебывая квас и притом успевая то почесать голову, то вскочить и пересесть на другую лавку, звякнув серьгой. Глаза его блестели, будто светляки в лесу. – Обычай у них чудной. Кто помогает – бабы всех проходят и оделяют куском хлеба, поят молоком. И троекратно… Вот так! – Он причмокнул губами.

– Теперь каждый день будешь ходить в деревню да помогать?

Петр сказал то серьезно, но Нютка услышала насмешку и прикрыла рот ладонью. Потешаться над Ромахой нельзя, обидится еще… А сласть как хочется!

– Отчего каждый? Трофим-то не разрешит. Нюта, сестрица, а? – завел Ромаха опять, да таким голоском – льстивым, сладким, – что она улыбнулась, уже не скрываясь.

– Чего тебе, братец?

– Рубаха-то моя выходная, гляди! – Он вытащил из сундука белую косоворотку и кинул на колени Нютке. – Края обтрепанные, сама грязная. Ты…

– Починю. Как звать-то ее?

– Кого?

– Девку ту, ради которой наряжаться собрался.

– Параня, Паранюшка.

И так Ромаха выговорил имя, что в Нютке полыхнуло что-то неясное, стыдное – и самой не разобрать.

Потом, пригревшись у мужнина бока, она повторяла: «Параня», и все ей было не по нраву: мягкая, пахнущая свежим сеном постель, крики петухов за тыном и возня в углу, где спал братец. Привыкла она, что Ромаха глядит на нее пристально, дерзит иль, напротив, ласкою полон. А теперь появилась Параня.

* * *

Тоненькая рябинка склонилась, налилась рясными гроздьями, хорошо прижилась на новом месте. Заморозков еще не было. Нютка не спешила собирать ягоды – так, срывала иногда одну-другую, разгрызала – в их горечи находила успокоение.

Свой скудный урожай она сняла. Высушила возле печи пахучий укроп, помня наставления старого Оглобли. Крепкие кругляши репы да редьки, засыпанные в погреб, станут малым подспорьем долгой зимой. Порой приходили сомнения: она дурная хозяйка, следовало бы запасти куда больше; в семье будет дитя, а значит, и забот прибавится.

Братцы добыли уток – накоптили их во дворе в надежде, что дым защитит от порчи. Черника, лесная малина, маслята и красноголовики, корни шиповника и рогоза – Домна с Богдашкой знали окрестные леса, водили с собою Нютку, показывали ягодные да грибные угодья. А с тех дальних полян, куда не могла она дойти, приносили полные корзины – и одаряли в полной мере. Вообще в казачьем поселении жили дружно, не зарились на богатство соседа, кормили да обогревали, ежели случилось какое несчастье.

Настырная трава опять проросла на взрыхленных чистых грядах. Нютка встала на колени, склонилась над ней, чуя, как кряхтит спина – и ей, молодухе, дитя давалось непросто. Она, перебирая мысли свои, будто грибы из лукошка, потянула крапиву, зеленую, жгучую, позабывшую про осень, и тихонько взвизгнула – палец прижгло.

– Эй, – позвал ее знакомый голос. – Нютка, стою на тебя гляжу, а ты и не замечаешь.

Мужнин братец стоял прямо над ней – высокий, статный, с гладким лицом, в новых портах и той самой рубахе, о кою она стерла костяшки пальцев, отстирывая.

– Помоги-ка.

Ромаха без лишних слов подал руку и поднял ее с коленок – рубаха покрылась буро-зелеными пятнами, что-то мелькнуло в его глазах: может, воспоминание о том, что Нюта могла быть его женой. Это тронуло ее, и путаный рассказ мужнина братца слушала со всем вниманием.

– Я там пашенным помогал и… на свирели сыграл, Параня просила. Как вышло-то, сам не знаю, Христом Богом клянусь, не нарочно. Параня… Родители ее были на поле, а мы в сеннике. Как теперь?.. Не было у ней никого, а меня…

Ромаха вытягивал из себя слова, клялся нательным крестом, повторял одно и то же. Только Нюта и без того поняла, что сотворил младший мужнин братец.

– Отец-то строгий у ней. Кулак во такой! – Он показал свой, не самый мощный, и вздохнул.

– Отчего ты мне говоришь о том, не Петру?

– Ты баба, должна помочь. А он примется ругаться, кричать, про зерни и всякое поминать.

Большие темные глаза его глядели так жалостно, губы складывались просительно, кудри, что вились вокруг лица, похожего на девичье, трогали сердце. Нютка и сама не поняла, как вышло, но обещала подсобить и пока не сказывать Петру про сотворенное.

* * *

Деревушка лежала чуть ниже острога, в излучине Туры. Окружали ее заросли ивы и смородины, заливные луга, сменившие зеленый наряд на желто-золотой, поля, недавно распаханные под озимые, с севера подступал дремучий лес. Казалось бы, недавно там и не было ничего, окромя пожарища, а теперь все здесь говорило о бурной людской жизни: сети, развешенные на невысоком, недавно вбитом тыне, бадья с черной ягодой, петух, что недовольно захлопал крыльями, учуяв незнакомых баб.

– Гляди-ка, баба хваткая, – завистливо протянула Домна. Она уже была в деревушке – Рябиновке, как стали звать ее пашенные, – и без всякого колебания распахнула калитку, зашла на подворье, где жила порченная Ромахой девка.

Прямо посреди двора стоял большой чан, и от него шел густой рыбий дух. Крупная сноровистая баба обмывала водицей плотву, окуней, щук, бросала в чан, и брызги летели на ее полное гладкое лицо, на рубаху, прикрытую клетчатым передником.

Она не могла не заметить гостий, но продолжала свою работу, и чавканье, с которым окунь встречался с собратьями, перемежалось мушиным жужжанием и стуком топора на крыше соседского дома.

Домна негромко покашляла и махнула рукой, отгоняя надоедливых мух. Да ей ли нужен был разговор с хозяйкой избы? Нюта выдохнула, поймав себя на малодушном «уйти, что ль», и молвила громко, будто ее могли не услышать:

– Здравствуйте, Бог в помощь! Поговорить бы надобно.

Баба подняла глаза – выцветшая зелень, усталость и любопытство, – поздоровалась и позвала в избу, вытерев руки передником.

В избе виделись следы недавнего заселения: тюки с добром, котелки, составленные возле печи, иконы без шитых рушников, тюфяки, положенные прямо на бревенчатый пол – лавки еще не сколотили.

Возле печи возилась девушка, и сейчас стало видно, как похожи они с матерью – тонкое деревце и то, что крепко вросло в землю. Светло-русую голову Парани охватывала девичья повязка, рубаха не скрывала изрядные бедра. Завидев гостий, она забегала, выставляя на стол нехитрые яства постной среды: ржаной хлеб, рыбу, лук и квас.

Ее мать грузно села за стол, отломила хлеба, густо посолила его и отправила в рот. Нютка последовала примеру, так и не решаясь начать разговор.

– Вы из вологодских земель приехали-то? – спросила Домна.

И верно, вот о чем надобно спросить.

– Из вологодских, из вологодских. – Ее долгое «о-о-о» поплыло по двору, то ли лаская уши, то ли, напротив, раздражая их. – Поранька, поди-то во двор. Рыб сло-о-жи в чан да солью пересыпь.

Девка вышла из дому, даже дверь прикрыв за собою безо всякого звука.

– Натворил наш пострел делов, – сказала Домна так, будто Ромаха был ей не чужим. А слово «пострел» сказала, как хозяйка, окая. – Надо теперь грех-то покрывать.

Баба улыбнулась, нехотя, словно под нажимом, но сразу стало видно, что она не так стара.

– За косу-ти оттаскала. Ишь, только оказалися здесь, а подол задирать. Полоротую выростила, – не сказала, плюнула она.

И поглядела на Нюту, будто та вела разговор. Все на себя взяла бойкая Домна вместо нерадивой подруги.

– Полоротку?[71] – все же спросила Нютка и тут же заторопилась: – Сватов к вам зашлем, все будет честь по чести.

– Есть ли нам цесть от вашего жениха-то? – молвила непонятное да прицокнула языком. – Не казак перекати-поле нужон, а наш, пашенный.

Домна, вновь ухватив нить беседы, сказала, что охальник рад жениться, сказала про жалованье казацкое немалое да всякие промыслы. А в конце вызнала, что надобно родителям, когда прийти со сватами, чтобы все было как заведено, когда сподручней свадьбу играть.

Паранина мать – ее звали Марьей – потом стала куда добрее, спрашивала про Нютино пузо, про житье на сибирских землях, про то, когда выпадает снег и ждать ли злых инородцев. Бабой она оказалась толковой. Скоро беседа меж ними текла, будто знакомы все трое были тьму-тьмущую лет.

Параня вернулась в избу, когда Нюта с Домной уже собрались обратно в острожек.

– Порешили? – испуганно спросила девка и тут же, углядев что-то на материном лице и на лицах гостий, улыбнулась осторожно, одними глазами.

* * *

На Покров Святой Богородицы повалил снег, обряжая в белые одежды стылую землю, посеревшую Туру, высокий острожный тын и казачий курень. Это словцо, подцепленное у сотоварищей, и сейчас казалось чудным: изба, хоромы, зимовье, землянка – то было делом привычным, а длинный дом, похожий на нору, принесли сюда вольные люди с Дона и Волги.

Почти три десятка лет прожил на белом свете, а никогда не был так доволен жизнью, каждым ее днем. В схожей череде их находил не утомительную скуку, а довольство, гревшее сердце. Еще недавно казалось оно каменным, а теперь по воле синеглазой забавницы стало горячим, бьющимся гулко и громко, стоило лишь услыхать ее голосок, напевающий что-то или бранящий пса.

Тогда, углядев в грязном кабаке ее рядом с одноруким мужиком, он замер на мгновение: такие девки в этих краях не водились. Все его намеренья: привезти неуемному братцу женку, самому держаться подальше от сарафанов да кос – все оказались пустыми, словно пуля без пороха. И одно желание снедало его: прижать к себе, увидать в глазах ее не ужас, а восхищение. Защитить ее от семи ветров, от горя да несчастья.

А она противилась.

Твердила про отца да жениха своего. Сбегала, словно лисица дикая. Выказывала отвращение. А он, Страхолюд, все надеялся – и дурно справлялся с ее защитой.

Месяцы прошли, не годы, а Нютка, Сусанна, гордая дочь Степана Строганова, ждет его дитя, его сына. Ходит куда медленней, ворочается, тихонько кряхтит во сне. Пополнел ее стан, потяжелела она, изменилась. А для него нет на всем свете лучше да краше.

Снег все падал. Он невольно вспомнил бабкино: «Много снега на Покров – жди свадеб» – и улыбнулся. Сколько можно стоять на крыльце? Что удумала?

Петр собрался было вернуться в избу, да передумал: расстроится ведь.

Наконец услышал он шаги, прижал телом своим дверь – пусть помается, открывая.

– Петр! – тут же донеслось возмущенное, и он тихонько отошел, выпуская свою женку.

Вот отчего она велела ждать на крыльце. Свадьба для бабы – большая сласть, даже если та свадьба чужая. Сусанна была достойной дочерью Евы: юбка с красной вышивкой, а под ней – еще юбки. Углядел краешек – и тут же захотел подцепить, поглядеть, что там; шубка красного аглицкого сукна, расшитая бисером, да с пуговицами большими, а на вороте соболь – местный, пушистый, самолично добыл его прошлой зимой и приберег. Шубка распахнута, а надо бы прикрыть грудь, виднеются бусы яркие в три ряда.

– Хороша? – скромно улыбнулась.

Только его не провести, знает Сусанна о красе своей. О том, как соболь оттеняет темные ресницы и брови, какой легкостью веет от нее, под просторной шубкой не углядеть, что ждет дитя.

– Хороша, – ответил скудно и, взяв за руку, повлек за собой. Трое саней, должные довезти до деревушки всех обитателей острога, ждали их у ворот.

Все казаки нарядились. Трофим вытащил лисью шапку, изрядно потраченную временем. Оглобля – кафтан польского покроя, взятый неведомо где. Богдашка – тот выпросил себе волчью шубу, длинную, и сейчас путался в ней, вызывая смех у казаков.

– А жених-то где? – заволновалась Сусанна.

Да зря. Он уже показался на пороге избы под самой башней, где жили Егорка Рыло и Пахом. Все трое вышли, шутили о чем-то своем. Друзья стукнули братца по плечу: «Гляди, не оплошай!» Они пошли, чуть вихляясь из стороны в сторону, и Петр еле сдержал докучливое желание оттащить жениха, окунуть в свежий снег.

* * *

Жеребцы застоялись в стойлах, рванули рысью. Полозья сдирали белое покрывало, и за санями оставались земляные полосы. Братец засунул два пальца в рот, залихватски свистнул и напугал жеребцов.

– Угомонись, Ромаха, – молвил Петр и поймал на лице братца недовольство.

Дай Бог, крестьянская дочь Параня успокоит его, придаст серьезности и покоя. С каждым годом Ромаха становился старше, да не умнее. Не отказаться от него, не оставить одного плыть по волнам бурной реки. Поддерживать его, беречь, пока не окрепнет, – обет выполнил, как и надобно.

– А-а-а, за невесту-у-ушкой еду-у-у! – завопил жених, встал на ноги и, придерживаемый друзьями, раскинул руки, будто собирался лететь.

Все заулыбались: ишь, как парня-то распирает, как не терпится!

– Братец, упадешь ведь, – спокойно молвил Петр и услышал неожиданно дерзкое:

– Вовсе и не братец. Забыл, что ль?

Хохот полетел за санями прямо в деревню Рябиновку, где Параня, ее семья и соседи ждали свадебный поезд[72].

– Ромаха, думаешь, женкой обзаведешься – так сразу вровень с нами встанешь? Честь держи, а то живо охолодим. – Трофим – по лицу видно, разгневанный – вступил в разговор.

С ним Ромаха не посмел поспорить. Сел в сани, как положено, одернул богатый наряд и попытался придать себе тот вид, что положен жениху.

– Как не братец? – услышал он рядом тревожный шепот Сусанны и только накрыл ее холодные ладошки своей горячей рукой.

4. Даруй избавление

Свадьба Ромахи и Парани удалась на славу. Осень – время сытости, изобилия и разгула. Обитатели Рябинова острога и три семейства пашенных сидели за столами, полными яств, любовались статной, пышной невестой и удалым женихом, кричали «Горько!» и провожали молодых в Петрову избу, где приготовлена была холодная клеть, наспех сколоченная на прошлой седмице.

Медовухи выпито было немало – на что Петр всегда знал меру, и то увлекся, осушал чарку за чаркой. Пили за новую семью, за счастье и детей, что не замедлят появиться.

Отец Прасковьи – Парамон Ла´муха, невысокий мужик куда ниже женки и дочери, – оказался толковым и сметливым. Сказывал, как худо ему жилось в родных местах, что забирали все ловленное да собранное на поле; здесь, в Сибири, надеялись они, опосля первой голодной зимы отъедятся.

Петр сказывал ему, что здесь всяк рукастый найдет себе дело. А потом зачем-то принялся вспоминать друга своего Бардамая, как радовался бы он свадьбе. Крепким оказалось вино – Петр говорил о всяком открыто и сам себе дивился.

– Пойду я в Домнину избу. Полежать бы, сынок брыкается.

Голос Сусанны оторвал его от разговора с новым родичем. Что-то насторожило: надтреснут, слаб тот голос. Ужели захворала? Но женка уверила, все ладно.

Медовуха оставила Петра за столом, в веселье и лихом разгуле. Афоня усадил его рядом, затеял обычное: «Помнишь, друже, как мы под старым зимовьем…», и потекли мужские байки.

Скоро за столом не осталось женок. Петр подивился, куда ж девались они. И ответ вышиб весь хмель из его дурной головы.

* * *

– А-а-а-а…

Сначала крик ее был недоуменным: отчего так больно, когда должно быть радостно? Каганьку она рожает, сына. Какие ж тут муки?

– Терпи, терпи, милая, – упрашивала ее Марья, невестина мать.

– А-а-а-а!

Потом проснулась в ней ярость: чего ж она должна посреди праздника, посреди застолья испытать такое? За что? Петр сидит там, пьет медовуху, будто и не мается она здесь, не кричит, не…

– На карачки-то встань, – ласково сказала Марья.

Нютка подчинилась. Колени – на старый тюфяк, сама – будто кошка, больная, измученная кошка, что еле двигается… «Мамушка, где же ты?»

Потом в ее «а-а-а» не было ничего, кроме страха: «А вдруг никогда не закончится?»

Так и было.

Ее трясло, тянуло и выворачивало. Бабы сказывали, это схватки, и велели тужиться сильнее. А куда сильнее?

– А-а-а-а, Богородица, помоги, помилуй, тебе ведомы муки мои.

Когда схватки отпускали ее ненадолго, на самую малость, Нютка падала на локти, слышала, как говорят про воды, про худое предзнаменование и то, о чем вовсе не хотелось слышать.

Шепотки эти перекрывало зычное Домнино: «Уймитесь, дуры. Ишь раскудахтались!» Она никогда не выбирала словечек.

Сколько минуло времени? За оконцем было темно. Но была ли то другая ночь или длилась все та же: для Ромахи и Параньки свадебная, для нее – погибельная?

Приходя в себя, вспоминала смутные материны речи про тяжкие роды. Про Лизавету, что потеряла дитя. Многое открылось ей теперь, когда рожала она и не могла разродиться, обливалась потом и кусала губы до крови.

Бабы и правда присмирели, давали ей водицы, глядели в срамной зев, из коего должен был явиться сын. Когда забрезжил рассвет, остались с ней Домна да Марья.

– Мужа моего… Петра сюда!

Бабы противились: нечего ему здесь быть. «Ежели помочь хочет – пусть разденется да в сенях стоит!» – сказала Марья.

И так дивен был тот обычай вологодской земли, что Нюта через муки свои – и то скривила губы, представив мужа, что стоял бы голым у чужой горницы[73].

– Петра! – вновь закричала она.

* * *

– Защити жену мою и сына, даруй им милость свою…

В честь кого из святых – Сусанны Вавилонской, Сусанны Салернской, Сусанны Ранской[74] – назвали женку, не ведал, оттого просил всех, надеясь, что не оставят они в заступничестве.

Ковши ходили по кругу, медовуха лилась не только в разверстые рты, но и за шиворот, на колени и застеленный душистым сеном пол. Трезвому глядеть на пьяных – что разумному средь дураков товарища искать. Он сел на лавку у входа, ждал, молился, да не решался в таком бедламе вытащить вервицу.

Не сможет родить.

Худо станет.

Дитя не будет дышать.

И еще дюжина жутких образов, невесть где почерпнутых.

В голову все лезло худое, будто не казак, а бабка-плакальщица. Всякое видал: иные мужики, у коих бабы рожают, и вида не подают, зубы скалят, пьют, а то и к девкам гулящим лезут, куражатся.

Такой срам не по нему, Петру Страхолюду, внуку Петра Качуры.

– Иисусе Христе, помилуй… – так шептал он, зная, что слова правильные отгонят страх и все худое.

Только не выходило. Средь молитвы кололо его рогатиной: не венчаны они, не муж и жена пред Богом, значит, дитя подвержено нечистой силе. Громкие песни сменились бормотанием и храпом.

Так разнилось сытое, пьяное довольство товарищей с метелью, бушевавшей за окном и в душе Петра, что он ощутил гнев. Тут же раскаялся: всяк на свадьбе веселится.

Ночь еще текла, когда за ним явилась Домна. И, продираясь за ней через хлещущие по лицу снежные вихри, Петр подумал: случилось худое.

– Пояс на рубахе-то развяжи! – грубо молвила Домна. – И гашник! Только порты держи, чтобы не свалились.

Он и не спорил, сделал все, что велела дерзкая баба. Лишь бы Нюта родила, лишь бы живой осталась!

* * *

Сусанна лежала на боку, под ней – рваный тюфяк, небрежно брошенный на грязный пол. Петр взъярился: отчего так. Хотел уже возмутиться, собрать лавки по всему куреню, притащить в Афонину избу. Да всмотрелся в лицо ее, бледное, покрытое потом, в распушившиеся косы, в усталую складку возле губ, напряженную выю – все, все кричало в ненаглядной его женке о том, как тяжко ей.

– Ты чего же?.. – Петр взял ее руку в свою, грубую, горячую, что-то еще хотел сказать, не отыскал ничего путного в голове.

– Петр, ты послушай… Петр, ты послушай меня… – Она улыбнулась, солнечно, будто не мучилась всю ночь. – Родится сынок, а я… Чего случится со мной, ты родителям отдай. Матушка добрая, заботливая, выходит сынка. Подрастет – с тобой будет… – Она опять улыбнулась, будто хотела сделать еще больней. – Как Богдашка с Оглоблей…

– Все с тобою ладно будет, Сусанна. Ты ведь… Без тебя хоть в землю ложись, – сказал нежданное, то, в чем и себе боялся признаться.

Да, без этой синеглазой бойкой девки, которую он купил, силою привез в острог, чуть не погубил, обратил в бабу и считал даром Божьим, ему и жизни не будет.

Он вещал что-то еще заплетающимся, непослушным голосом, гладил ее по липким от пота волосам, по бледным щекам, а потом бабы выгнали его взашей, поминая про грехи.

Что-то мелькнуло в нем, что-то нужное, спасительное. А пойдет ли? Спросил себя. И решил: убедит, непременно убедит. Зря, что ль, столько верст сибирских прошли бок о бок.

* * *

На море-океане, на высоком кургане

Стояла хатка да с тремя окнами.

В той хатке трон златой, да с каменьями,

А на троне том Пресвятая Матушка Богородица,

Сидит, пряжу прядет да ровненькой делает,

Чтобы сохранить рабу Божью Сусанну

От всякой напасти, от дневного, от ночного глаза.

Даруй, Матушка, избавление от бремени,

Защити ея дитя, укрой покровом белым.

Во веки веков, аминь, аминь.

Не сам я лечу,

Матерь Пресвятую Богородицу прошу.

Глухой голос окутывал облаком, баюкал, обещал избавление и защиту, будто и Матушка Пресвятая, и самая обычная, Нюткина матушка пришли к ней да прошептали слова ласковые, отогнали беды-несчастья, помогли ненаглядному каганьке, что, словно предчувствуя тяжесть земной доли, не шел на свет божий.

– Дядька Фома, спасибо тебе, родненький. – То Домна благодарила старого казака. Ужели он читал тот заговор над Сусанной? Заговор казацкий, обережный. Так, что ль, худо все?

– Не бабка повивальная – такие словеса шептать. Срам срамной. Ради Страхолюда и не то сделаешь…

Оглобля вздохнул тяжело, по-стариковски, мол, устал я от вас, окаянных, и Сусанна открыла глаза, молвила тихонько:

– Спасибо. – А конец этого доброго словца утонул в новом протяжном «О-а-а-а-а!», которое длилось долго, под одобрительные причитания баб и понукания: «Крепче, крепче тужься».

Потом уши ее сдавила тишина. И неясное… Что там за согнутыми коленями, за измазанным подолом рубахи, за болью и криками, за пóтом в три ручья?

– Ну, – резко сказала.

Взялись откуда-то силы, даже хотела встать, поглядеть сама.

– Ложись на спину, макитрушка, – велела Домна, и голос ее, грудной, низкий, был нежен. – Права ты была. Сынок, ишь какой!

Сусанна хотела уже взять на руки, ликовать: родила, родила она Петру сынка! Его звать надобно! Но опять скрутило что-то огненное, жуткое. Кричать уж не было сил, просто завыла, а бабы велели терпеть и тужиться: за дитем лезет послед.

Потом, когда из уставшей утробы вышло все, что надобно, когда Марья обрезала пуповину, Домна обтерла сынка и завернула его в Петрову рубаху, когда Сусанну обмыли от пота, крови и памяти о прошедшей ночке, она прижала к себе сынка.

Сам махонький, глаза синие, добрые. Курносый, кулачки сжатые, словно готов отпор дать. И прямо по сердцу ее ударило: мать она теперь, мать, за дитя в ответе!

– Страшно как, страшно. – С этим шепотом она заснула.

Не видела, как Домна взяла в руки дитя, как пела про кота-котишку и сладкие сны, а он, измученный долгим приходом своим на белый свет, открывал ротик и пытался отыскать молоко в той груди, где его и быть не могло.

* * *

Сына Петра Страхолюда и Сусанны окрестили Фомой, в честь достославного апостола и того, кто заговором обережным спас его да матушку от смерти.

Трясущимися руками Трофим окунул младенца в лохань, заменявшую купель. На несколько десятков верст окрест не сыскать было попа – потому честь сия была предоставлена десятнику Рябинова острога.

– Я уж забыл, когда своего сынка в руках-то держал, – говорил Трофим, вспоминал вслух женку и детей, чего отродясь не делал.

Крестной матерью Фомы стала Домна, и не было человека счастливей ее в острожке. «Собою неказистый да нравом вздорный», – шептала она и так глядела на дитятю, что всякий тут же понимал: такими словами отгоняет бесов.

Петр Страхолюд решил: крестным отцом быть Фоме Оглобле. Старый казак сначала не верил, тряс бородой, принялся отнекиваться: я-то, я-то чего? А потом, принимая из рук Трофима мальчонку в белой рубашке, молвил растроганно: «Честь-то какая».

Крестины Фомушки – так ласково стали величать его в острожке и деревушке Рябиновке – праздновали три денька, будто свадьбу, а потом начались обычные дни, полные хлопот и радостей.

Улыбнулся, агукнул, обрадовался новой потешке, напрудил прямо на десятника, когда тот, зашедши в гости, посадил мальчонку на колени… Все эти мелочи, что скрашивают жизнь матери да в лучшем случае женской половины семьи, стали общим достоянием. Ведь Фомушка был первым ребенком, рожденным в Рябиновом острожке. С каждым днем становился он все крепче и веселей, оттого сердца людские открывались ему навстречу.

5. Мать

Какая ж матушка у тебя,

Нерадива-а-я,

Взяла хлебушек сожгла,

Нерадива-а-я!

Сусанна вытащила из печи каравай да чуть не заплакала. Зерно-зернышко, драгоценное, таким путем дальним приплывающее в их земли, сытное, русское. А она… Ух, косоручка!

Сынка обихаживала, грязное из люльки убирала, оттого поставила в печь раньше положенного срока – и черным-черна корка.

– Веселая ты баба. Набедокурила – да все ж песни поешь. – Домна зашла безо всякого окрика да стука, будто к себе домой. Стряхнула снег с одежи да ичигов, прошлась по избе, села в красном углу как званая гостья. –  Я много давеча напекла. Скажи Богдашке, пусть мужикам твоим принесет. Чего ж им в сочельник[75] угли грызть?

Сусанна взяла на руки сынка и, перекрывая его лепет, молвила тоненьким голоском:

– Спасибо тебе, крестная. Спасибо тебе, милая. Как мы без тебя…

Подруга тут же засверкала улыбкой, подхватила крестника и принялась отвечать так серьезно, будто тот действительно благодарил:

– Я тебя да мамку твою так люблю, ой как люблю…

Обе давно застили былые обиды и размолвки, холодную прорубь и белое-белое Дюково лицо взаимным сердечным теплом. За три месяца, прошедших с рождения Фомушки, они сблизились пуще прежнего.

– А сношенница твоя где?

Гостья покрутила головой, будто Параня могла сидеть под столом или прятаться в ином месте. Фомушка тут же решил, что это новая потеха, и принялся крутить головешкой вслед за ней. Светло-русый чуб с трудом поспевал за ним, и обе молодухи тут же засмеялись.

– Где Паранька-то?

– Матушке помогает. – Сусанна скребла ножом горелую корку и тихонько кляла себя.

– Ишь как. Живет да кувыркается здесь. А хлопочет там. – Домна даже подобралась, словно кошка перед прыжком.

– Знаю, тебе она не по нраву… Только Параня добрая, милая. И с Фомой помогает.

– Помогает!

Параня, Ромахина жена, действительно выручала Сусанну: укачивала дитенка, скребла полы, мыла судно, топила печь. Но чаще с самого утра убегала в родительский дом, где всегда нужна была помощь. Взамен ей давали молоко да сметану для Фомушки, деревянные ложки да миски – отец ее был мастеровитым. Но это не застило подмеченного Домной: в избе не появилась вторая хозяйка.

Сусанна решила, в семью мужнина братца лезть не станет: кто она, чтобы поучать? Ромаха да Параня ее ровесники, а то и постарше. Однако ж настойчивые вопросы разбудили в ней досаду.

А подруга забыла и думать про Параню. Фома, сидючи на Домниных коленях, успел измочить ее. Поднялась суета: дитя обтереть да переодеть в другую рубашонку, Домне приискать сухую одежу, посмеяться в три голоса – заняты были долго. И новая беседа потекла не сразу.

– Тебе Петр про Верхотурье-то сказывал? – Домна на миг оторвалась от крестника и опять запела ему медовым-медовым голосом: – Ой да будем жить в городе-граде да леденцы на палочке есть.

– Про Верхотурье… Сказывал, конечно, сказывал. – Сусанна не умела врать и тем порой тяготилась. Муж обнимал ее и сынка, обсуждал хозяйственные хлопоты, а про службу молчал – будто женка у него дурная да непонятливая.

– Скорей бы уехать с острожка. Да, да, Фомушка, уехать. Скучно тут, ни ярмарок, ни купцов. Душегрея новая, сапоги на каблуках – а показать их кому? Старому Оглобле да этим… пашенным. А ты, матушка, хочешь в Верхотурье? – Теперь Домна говорила тоненько, изображая Фому, а тот веселился, ему забава эта не приедалась.

– Не хочу. – Неуверенность сквозила в голосе, а потом, прислушавшись к себе, Сусанна молвила тверже, будто втаптывая словеса в деревянный пол: – Не хочу я из острожка уезжать.

– Отчего ж?

– Насильно меня сюда привез Петр. Рвалась я отсюда, словно птица из клетки. А потом поняла: не сыскать места лучше. Счастлива я здесь.

– Да ты разревись еще! Тут счастлива, а там еще лучше будет. Мужик у тебя добрый, как за тыном высоким.

Давно ли стращала она Сусанну, сулила ей тяготы великие от Петра? А теперь Домна с тем же пылом расхваливала – и не хотелось спорить. Даже казаки шутили, что Петр Страхолюд обратился в Добролюда, мол, сынок его да жена сотворили чудо.

Только отъезд из Рябинова острожка оттого не становился желанней. Сусанна проводила подругу, накормила сына – тот потешно чмокал, жадно сосал молоко, а потом сытно отрыгивал. А сама все маялась одним: таким родным стал рябиновый берег Туры, острожек, прилепившийся на взгорке, длинный курень, где все друг друга знали, крохотный огородик и деревце, что посадила она, Сусанна.

* * *

– Разбоя да татьбы боле в округе не сыскать, инородцы миром ясак дают. Оттого воевода повелел Петров… Рябинов острог разобрать. – Трофим оглядел всех собравшихся с особым выражением: мол, повторить кому? И куда тише добавил: – Братцы, деревушка тут будет, а мы…

– А нас под зад ногой? – крикнул Егорка Рыло да изобразил действо, пнув зазевавшегося пса. Тот гавкнул, негодующе покрутился на одном месте и потрусил подальше от охальника.

Многие засмеялись, даже Сусанна не сдержала улыбки.

Афоня поддел смутьяна:

– Тебя как раз под зад и надо.

– Угомонитесь! – рявкнул десятник. – Я грамоту от воеводы пересказываю, а вы устроили потеху. В Верхотурье нам велено приехать. А там – куда пошлют. Мож, оставят там при остроге. А мож, сами знаете, – скомкал он речь.

Среди собравшихся сразу видно было тех, кто жаждал вырваться из острога, а кто – остаться. Спорили, смеялись, предвкушали забавы и тосковали. И посреди многоголосицы громко прозвучало жалобное:

– А я что же?

Волешка, выпятив нижнюю губу, глядел то на десятника, то на Петра, то на старого Оглоблю.

– Меня куда? Арыг?[76]

Десятник молчал, будто и сам не знал, что делать с бывшим татем, который на положении то ли пленника, то ли холопа жил в остроге. Петр под просительным взглядом Сусанны ответил уверенно, хоть сам той уверенности не наскреб бы ни понюшки:

– Ежели поручимся за тебя, так в казаки возьмут. Да, Трофим?

Тому пришлось неохотно кивнуть. Волешка запрыгал на одном месте, точно дитя, подбежал к Петру и, не зная, как и выразить свою благодарность, стоял, глядючи ему в глаза, словно благодарный пес.

– Казак с него выйдет на славу, – молвил Оглобля и хмыкнул в седые усы. – Ты, Петр, думал бы, чего говоришь.

* * *

Зима 1624 года выдалась ласковой, будто забыла про морозы да вьюги. Небо почти всякий день было затянуто серой пуховой пеленой, сыпал снег – один день мелкий, частый, другой – крупными хлопьями, как творог у хорошей хозяйки.

То была первая зима, когда она ощущала себя взрослой: жена смелого казака, мать сынка, что становился все бойчее, крепчал с каждым днем, хозяйка, от чьего слова зависела жизнь их малого семейства.

«Ежели бы ты видела меня, матушка, так и гордилась мною. На зиму засолила грибов шесть кадушек. Холст покупаем в Турье да шьем все здесь. Фомушка здоров, цвел[77] несколько недель, прошло без следа», – так писала она, перепрыгивая с одного на другое, то ли хвастая, то ли оправдываясь.

Лишь долгая разлука с родителями – ложка дегтя в бочке с грибами. Да уже привыкла: два года минуло, как увез ее братец Митя из отчих хором в Великий Устюг. Сколько извилистых тропок, добрых да злых людей, страхов и надежд!

Все вынесла, пережила да сильнее стала. Не сыскать теперь Нюты, Нютки, озорной дочери Степана Строганова. Теперь она и сама говорила про себя «Сусанна, жена Петра Страхолюда» и одергивала тех, кто пытался кликать по-старому.

– Аюшка, – подал голос сынок. – А-ю-ю. – И захохотал заливисто, громко.

– И чего же ты веселишься, Фомушка? Ишь какой у меня!

Она отложила письмецо матери – обрывок желтой бумаги да чернила, выпрошенные у десятника, воронье перо – и пошла к забавнику. Фома не желал сидеть или лежать в люльке, завернутым в пеленки, поднимал крик. Соорудили ему гнездышко из старой овчины, сухой травы да всяких потешек в самом теплом углу, недалеко от печи, чтобы он ползал, агукал, да все на глазах у матери.

Фомка лазил по рябине,

Его сойки теребили.

Сусанна щекотала сынка, а он тянул к ней ручонки, смеялся пуще прежнего, лепетал, то ли повторяя потешку, то ли о чем-то своем.

Малые котяточки

Царапали за пяточки.

Розовые пятки, что торчали из-под рубахи, были нежными да мягкими – не чета истоптанным взрослым. «Спасибо тебе, Богородица, спасибо, Сусанна Салернская, за сынка самого лучшего, за счастье бездонное. Защити да обереги…»

– Разбалует его, как пить дать! – хмыкнул Ромаха.

Братцы вернулись со службы уставшие да недовольные. Трофим беспрекословно выполнял повеление воеводы. А шутка ли: до весны разобрать две башни и острожный тын, сложить бревна большие и малые прямо у реки.

– Свое дитя заведи да женке указывай. Мою не тронь. – Петр ответил младшему спокойно, как умел он один: без гнева да угрозы, только сразу все желание перечить уходило.

Сынка – в гнездышко, самой – на стол метать все, что приготовлено. Да помалкивать: тому она научилась за последние месяцы.

Оба сняли тулупы, занесенные снегом, сапоги меховые, верхние порты из толстого сукна и, перекрестясь, сели за стол.

– Непременно заведу сынка, да не одного, – сказал Ромаха и сытно отрыгнулся. – Крепче вашего будет.

Похлебка с зерном, каша на сушеной рыбе, клюква моченая, пироги, квас на меду – никто не скажет, что Сусанна плохая хозяйка. Она убирала миски да ложки, носила водицу да наливала в лохань, боролась с собой, с бабьим языком без костей.

– Ежели ты, Ромаха, женку свою в избе удержишь, так и сынка заведешь! – сказала Сусанна. И поглядела на мужа: не укорит ли?

Петр хмыкнул и потрепал младшего братца по затылку. А тот дернул головой и, не допивши кваса, выскочил из-за стола. Похватал одежу – кафтан тонкий да красный колпак, – хлопнул дверью, будто в избе и не было никого.

– Да куда ж он? – спросила Сусанна. Для чего уколола Ромаху, можно бы и помолчать.

– Вестимо куда, к Афоньке – в зернь играть.

И боле о том не говорили.

Сусанна шила сынку рубаху, в каждый стежок вшептывая любовь свою материнскую. Петр чистил снег, облепивший окошки да крылечко, что-то напевая про казачью долю да белую дорогу. Не надо было им видеть друг друга, чтобы чуять: они семья, молодая да крепкая, сплетенная корнями, ветвями, пустившая побег на сибирской непростой землице.

Позже, когда Сусанна сняла верхнюю рубаху и погасила лучину, явился Ромаха. А женка его осталась в деревушке – как и во многие другие вечера.

* * *

В четыре руки стряпать – потеха, а не забота. О том думала Сусанна, глядючи на ловкую невестку. Всем хороша Параня: пригожа, добра, хозяйственна, опрятна. Скромна – так то достоинство. Отчего жизнь их с Ромахой не ладится, кособоко идет?

– То не любопытство… Гляжу я на вас да переживаю. Параня, отчего…

Сусанна искала слова, чтобы проложить прямую дорожку. Одна семья – как остаться равнодушной? Да сказала прямо, ох не по душе ходить вокруг да около:

– Не по сердцу тебе Ромаха? Отчего ты уходишь да бросаешь его?

– Бросаю?

Серые глаза ее стали больше – словно два блюдца, узкие губы недоуменно изогнулись. Рваными движеньями она стала поправлять волосы, что выбились из-под повойника. Да все без толку.

– Измазалась. – Сусанна вытерла невесткину щеку, испачканную мукой, поправила непослушную прядь, а мгновение спустя та хлюпала носом, точно девчонка, и сказывала про свои горести.

* * *

Накануне Великого поста обитатели острожка и деревни собрались на берегу – все до единого, даже закутанный до самых глаз Фомушка. Словно чудом у заснеженной Туры, чуть выше полуразобранного острожного тына, выросла небольшая клеть.

В полтора человечьих роста, с причудливыми вратами – посреди высеченных на дереве узоров можно разглядеть Петров большой ключ да меч святого Павла, боле похожий на казачью саблю. А венчала сооружение узкая маковка с крестом.

На сильном ветру свечи зажечь надобно еще постараться. Но когда собравшиеся заходят в церковь, Парамон Ламуха, отец Парани, помогает каждому. Все ждут, тихонько молятся, и только Егорка Рыло что-то шепчет на ухо Пахомке, а старый Оглобля шикает и грозит ему здоровым кулаком.

– Да когда же? – шепчет Домна.

– Идут!

Богдашка заскакивает, становится подле отца, берет свечу и ждет вместе со всеми. На лице каждого – нетерпение.

Наконец в открытые врата церкви заходит долгожданный гость, и все склоняют головы, просят благословения.

– Потом, потом, – ласково говорит он. И продолжает: – Господи помилуй. Молимся о всех во славу Божию потрудившихся в созидании и благолепнем украшении святыя часовни сея.

Служба прошла быстро для тех, кто измаялся без Божьего слова. Только Фомушка трижды агукал, перебивая зычный голос священника, оттого красные пятна поселились на щеках Сусанны.

– В том нет худого, – шепнул ей муж. – Дитя малое, неразумное.

Отец Гавриил, вместе со служилыми ехавший в Тюмень, освятил часовню Петра и Павла. Крест ее отныне виден был всем ехавшим в сибирские земли. То был прощальный дар казаков десятника Трофима, за прошедшие три года сроднившихся с Рябиновым берегом.

Отец Гавриил обвенчал Ромаху и Параню. Осенил крестом Фомушку, благословил жителей острога и деревушки. И уехал в Тюмень.

* * *

Несколько дней спустя случилось несчастье, и часовня впервые впустила во врата свои почившего.

Сусанна глядела на белое, без единой кровинки лицо, на бороду, что при жизни торчала вперед, на испачканный тулуп. Вмятина на виске, жуткая, глубокая, смертельная.

– Чего же ты, говорил, будешь беречь сынка моего, а сам… Как же это? – повторяла она вновь и вновь мертвецу.

– Да как? Бревно сымали сверху, с тына. А он и замешкался. Бревно покатилось, и тут Оглобля… Старый уже.

– Проворней тебя, Ромаха, будет! – с гневом выкрикнула Сусанна.

– Чего злишься-то? Трофим сказал, не виноваты мы с Рылом!

– Еще и с Рылом!..

Умом Сусанна понимала: нет вины на Ромахе да на беспутнем Егорке Рыле. Всякое может случиться – и случается раз от разу. Но старый казак Фома Оглобля казался ей сейчас близким да родным. Крестный сынка – и верно, родня!

– А чего ж сразу про нас худое… Не виноваты!

Домна сняла с мертвого сапоги да тулуп, даже не поглядела, как обиженный парень комкает в руках колпак. Какие ж тут обиды, ежели смерть пришла на Рябинов берег?

– К обряду его готовить будем, ты здесь не надобен. Лучше Богдашку милого сыщи, он с Афонькой рыбачит. Скажи ему про отца-то, про несчастье. Не грубо скажи. Пожалей мальца.

– Лучше мы скажем! Поди прочь, Ромаха, – велела Сусанна. И голос ее был гнусав от слез и яростен.

Старик еще не окоченел, казался спящим. Прилег на миг, а сейчас откроет глаза да молвит: «Бабы бабьи, а ну брысь!»

В четыре руки они обмыли старика. Капали слезы, чистые, искренние. Домна взяла рубаху – новую, снежно-белого льна. Верно, запасливый дядька Фома готовился к смерти. Сняли вместе старую, пропотелую, обрядили в нарядную. Потом перенесли в часовню. Казаки молились над телом его всю ночь и поминали характерника, что всегда стоял меж ними и смертушкой.

* * *

– Теперь ты у нас, Богдашка, заговаривать раны будешь да отгонять бесов? – спросил Афоня и потрепал мальчонку по голове.

– Не буду, – ответил тот угрюмо. – Я без батюшки ничего не буду.

Весь день казаки жгли костры, копали могилу на северной окаемке леса. К вечеру захоронили старого Оглоблю и поставили высокий, в полторы сажени, крест. Сынок его, Богдашка, всю ночь и день крепился – слезы лить казакам не велено. А когда Домна взяла его за руку, повела в свою избу, усадила за стол и велела хлебать щи, заревел во весь голос.

Так Богдашка обрел новую семью, а Домна, хоть и не родила, стала матерью.

6. Переезд

– Горшки, утирки, рубахи, сапоги – вродь не богаты… А попробуй все собери да увяжи!

Сусанна оглядывала тюки да сундуки, свертки и корзины, закутала заботливо ту, что с иконами.

Да когда, как успела она обзавестись большим хозяйством? Приехала сюда с малым узелком, а теперь… Одежи вдоволь, разной утвари. Отдельно сложено казачье, и там вышла изрядная гора: сабли в кожаных ножнах, луки со стрелами, седла да стремена, сети – и еще тьма-тьмущая того, чему и названия не сыскать. Рядом носились псы, они чуяли предстоящую дорогу, весело скалились, нюхали тюки с добром и, получивши за то пинки от казаков, поджимали хвосты и убегали. Половину псов решили взять с собой в Верхотурье, остальных – отдать Салтыку.

– Аю, – залопотал сынок и отвлек ее от маеты, в коей прошли последние дни.

Параня стояла во дворе и держала на руках крепыша: румяное забавное личико, меховой колпак, сам замотан в толстую овчину от застуды. Плен ему не по нраву – весь в матушку, елозит, зовет, требует воли. Чудо-сынок.

Сусанна не могла противиться его зову, подошла, ущипнула легонько за щеку, пропела «Фомушка» – ласковым, одному ему предназначенным голосом. А сынок начал хмуриться, а потом и закричал во всю мощь глотки.

– Голодный. Ты ж с утра не кормила – вся в хлопотах. Я хлебушек размочила в молоке, а он нос воротит, – молвила Параня.

– Забыла, ай забыла мамка. Пойдем, пойдем, Фомушка. Верхотурье не Верхотурье, голодать мы не будем. Расти нам надо, большими, большими, как батюшка. А-а-а? – Сусанна забрала сынка у невестки и, ведя глупый да приятный обоим разговор, зашла в избу.

Там было все вверх дном: обрывки веревок да тряпиц, черепки расколотой впопыхах посуды, мышиный помет – на запустение явились хвостатые гости. Страшно глядеть на свой дом, что внезапно осиротел.

Еще топилась печь. Пахло свежим хлебом, кашей, и оттого было еще тяжелей. Сусанна быстро стянула с себя зимнюю одежу, вытащила сынка из мехового мешка; как снимала колпак, на макушке тут же встал дыбом забавный вихор.

– Казачок мой, – приговаривала она, развязывая рубаху. Выпростала правую грудь – большую, в прожилках, белую, будто снег. – Ешь, ешь.

Фомушку и не нужно было уговаривать, он обхватил ее сосок беззубыми, но твердыми деснами, зачмокал.

– Бедненький, голодный мой.

Сусанна закрыла глаза и вся отдалась одному чувству. Теплый, довольный, уже сытый – материнским счастьем на ее руках. Не хватило ему правой груди, она высвободила левую. В той довольно молока – сынок насытится. Что-то пела и шептала, забывши про скорые хлопоты, про переезд и свое недовольство. Сейчас во всем мире были они вдвоем.

Скрипнула дверь. Паранька пришла? И Сусанна, не открывая глаз, попросила тихонько:

– Милая, накрой на стол.

Параня отчего-то ей не ответила. Только задышала тяжело, глубоко, будто долго бежала, захворала или… Сусанна открыла глаза и, увидевши жадное перекошенное лицо, вскрикнула.

– Ромаха, ты чего? – только и смогла она вымолвить.

Младший мужнин братец, не сняв тулупа, не стряхнувши снег, все глядел на большую грудь кормящей матери, щедро открытую белому свету. Стыд-то какой! Стыд…

Сусанна запахнула рубаху. Отчего же мужики так падки на тело, на голое, на беззащитное? Только и успевай прятаться, укрывать потаенное. Будто иной заботы нет.

Завязала тесемки, туго, прямо до шеи. Закуталась в плат и душегрею – а лучше бы в дюжину дюжин одежек, от жадности, от греха. Уложила сынка на лавку, подоткнув тюфяком, чтобы не свалился. А Ромаха все буравил ее темными наглыми глазами.

Как хотелось ей стать такой, как Домна – смешливой, дерзкой. «Чего уставился? Слюни подбери!» Эх, подруга бы нашла что сказать.

– Ромаха! – окрикнула резко – насколько могла наскрести резкости в себе, разомлевшей, довольной жадно сосущим сынком. – Не смей! Не надо… – продолжила тише, не зная, как назвать пламя во взгляде, не потушенное, не смиренное двумя свадьбами да пропастью меж ними.

Отчего на Параню, жену свою, так не глядит? Молода, хороша, ласкова, послушна. Ох, Ромаха… Пристыдить, напомнить о долге мужнином.

– У женки твоей беда. Да еще дитя в животе – твой сын!

– А я чего ж делать должон? – огрызнулся он. – Дозволил женке остаться в Рябиновке, неволить не стал.

– Добрый ты. – Сусанна сказала то с насмешкой.

Только Ромаха, видно, ее не понял. Как не похож на старшего братца. Оттого что молод и суетен? Он словно и не понял, что у Парани несчастье: матушка ее с зимы жаловалась на резь в животе да стонала ночами. К весне поплохело, Параня осталась помогать семье – отцу да младшему братцу, молить Бога об исцелении и заступничестве. А Ромаха того и знать не хочет.

– Чего ж на меня кричишь? Сама виновата, грудь распустила! – сказал он наконец, прикрыв развязностью жажду свою.

– Дитя кормлю – не распутничаю. – Вспомнила материн суровый голос, решила так же говорить, весомо. – Ежели такое случится вдругорядь…

– Петру пожалуешься на братца, да? Пожалуешься?

Что-то в голосе его, в согнутой шее, жалком румянце, коротких, намокших от снега усах заставило ее молвить:

– Не пожалуюсь. Только ты ищи себе в Верхотурье иной дом. Почему не можешь жить с нами, сам Петру скажешь. Слова нужные найдешь.

Ромаха кивнул и, вновь сверкнув темными глазами, уставился на грудь ее спрятанную, на бедра, налившиеся после рождения первенца, на лицо:

– Чего так злишься? Жалко, что ль? От моих гляделок с тебя не убудет.

Ушел. А когда следом за ним в избе явилась Параня, сказала, что Петр велел собирать сынка, что сани уже готовы и вот-вот отправятся они в дорогу, Сусанна поняла, что та все слышала. Повинилась бы – вдруг она чем виновата? – ежели родственница бы упрекнула иль спросила.

А Параня только улыбнулась печально да молвила:

– Наелся твой Фомушка? – А потом опустила руку на чуть округлившийся живот да спросила тихо: – Сын… Ужели знаешь, что сын у меня родится?

* * *

Дорога стелилась звонким серебром по реке. Да еще вдоволь было казачьей ругани, женского смеха, агуканья, лая и визга запряженных в нарты собак, лошадиного ржания. Ворохи тюков да корзин на санях, и то часть поклажи осталась на Рябиновом берегу, деревенские придержат до весны, до первых стругов.

Выехали поздно, хоть и говорят, что Евтропий торопит[78]. Недолгая дорога – долгие сборы. Подъезжали к Верхотурью на рыже-золотом закате: солнце выхватывало из сгущавшейся тьмы высокую кручу, а на ней – башни да деревянный тын.

Только не все углядеть с реки. Шумен молодой город, крепок да многоречив. Отсюда растекались пути-дорожки: по рекам да гатям, по просекам в лесу и тяжким волокам. В 1598 году по велению царя приехали в эти земли воевода Василий Петрович Головин и письменный голова Иван Меньшой Воейков.

Острог вырос на Троицком камне, над Турой-рекой, словно гнездо орлиное. Сказывали, стояло здесь в седые времена городище вогульское, да о том мало кто помнит[79]. Троицкий храм, двор воеводы, гостиный двор да таможня – не перечесть всего, чем славен город.

За четверть века Верхотурье растеклось по берегам, возле острога люди ставили дома да мастерские – так появилась Жилецкая слобода, где теснились избы пашенных да посадских – кузнецов, плотников, портных, салотопов. В устье реки Калачик, что впадает в полноводную Туру, черный поп Иона основал Ново-Николаевский монастырь. А недавно верст четыреста от города выросла и женская обитель – Покрова Пресвятой Богородицы.

В сравнении со скудным житьем Рябинового берега град Верхотурье – словно улей, гудящий да манящий многими богатствами. Искушающий да просветляющий – смотря кому что надобно.

* * *

Сусанна, прижимая к груди спящего сынка, слезла с саней – Петр придержал. Рука его ласково скользнула по спине, утешая да ободряя. Рядом крутился Белонос и несколько его сородичей.

– Так это ж изба…

К стыду своему поняла, что не узнала имени доброй хозяйки, и осеклась на полуслове. Петр просунул руку, нащупал засов на воротах. Хоть нужен ли он был? Ворота отворились, и петли, скрипнув, чудом удержались, не упали в сугроб. Петр велел идти в дом, не ждать, пока он сгрузит поклажу да поможет разместиться иным служилым.

Все здесь осталось по-прежнему: вросшая в землю изба, сарай у покосившегося тына, даже телега была на том же месте – под оконцем, занесенная снегом.

– Кто эт? Чего надобно? – Хозяйка, сгорбленная пуще прежнего, встала на пороге и вглядывалась во тьму, чуть разреженную масляным светочем.

– Мы приехали, мы! – счастливо ответила Сусанна и, завязая на каждом шагу в снеге, что толстым слоем покрывал нечищеные дорожки, побежала к хозяйке. А псы – за ней следом.

Когда-то звала ее Бабой-ягой, боялась, потом молила старуху о помощи и проклинала. Сюда, в эту ветхую избушку, привел ее Петр, купивши за пять с полтиной рублей. Здесь начался путь Сусанны на сибирскую землю, путь к семье и непростому счастью.

Старуха не отвечала, только растерянно шарила руками по морозному воздуху, словно что-то потеряла. Ужели с глазами неладно иль с головой?

– Кто мы-то?

Фомушка проснулся, завозился, подал голос – сонный и голодный.

– Дитя, что ль, плачет? – встревожилась старуха.

– Петяня с женкой и сыном.

– С сыном! А чего же стоим-то, заходите, милые!

При свете лучины старуха долго рассматривала Сусанну, даже отвела с лица ее плат и, узнавши, заохала:

– Как не узнала-то, как не узнала! Петяниной семье всегда рада. И тебе, милая.

* * *

Старуха велела звать ее Леонтихой – Леонтием кликали ее покойного мужа.

– Ежели мы теперь одной избой жить будем, надо обвыкаться.

А Сусанна, будто бы вчера отсюда ушла, тут же вспомнила про волоковые оконца, что открывались тяжко, будто приросши к стене. Про матушку-печь – куда больше, чем была в избе, что осталась на Рябиновом берегу. Про трех ярых петухов – из них остался один, да самый тощий.

Накормив сынка и поручив его заботам старухи, она с утра до ночи хлопотала по хозяйству: скребла половицы, вычищала углы, полные мусора и черных тенет, мыла горшки и сковороды, стряпала, раскладывала да расставляла привезенное с собой по сундукам, клетям да сараям.

Петр и его товарищи, не успевши стряхнуть снег с сапог, тут же были отправлены воеводой за ясаком вверх по Салде-реке, да в два дня лыжного пути. Сусанна нынче ощущала всю тяжесть судьбы женки служилого, что должна одна справляться со всем. Как нужна была ей Параня, Ромахина женка, что осталась там, на Рябиновом берегу!

– Работящая ты молодуха, – одобрительно говорила Леонтиха и щерила в улыбке почти беззубый рот. – Я такая же была. От зари до зари не разгибала спины. А нынче… Э-эх, старая совсем бабка. Да, славный мой?

Фомушка что-то лепетал, отвечая старухе. Сусанна уверяла, что без нее бы не справилась, что советы ее не имеют цены. А старуха, посадив дитенка на свои костлявые, прикрытые несколькими юбками колени, начинала рассказывать очередную историю – про родную деревушку на берегу Северной Двины, про мужа, сыновей или про комету, что однажды пролетела по небу, разметав огненный хвост. Она то бормотала неразборчиво, то говорила громко, почти кричала. Иногда замолкала на полуслове и обрывала историю.

– Сынок-то мой, Максимка, немного прожил. Старой уж была, как родила его. Ласковый был, смешливый – вроде твоего Фомки. Рос крепким, в казаки пошел. Далеко ходил – на реки сибирские, серебро искал, за царя воевал. И отовсюду к матери возвращался. Молодая ты, лихолетья, поди, не помнишь… Смутно тогда было, людишки местные не слушались. Казачки утихомиривали их всяко: и лаской, и кнутом. В поход с воеводой тогда пошел Максимка. И Петяня… Вместе они служили да хлеб с солью ели. Дружили, значит. В засаду у Черной горы попали, татары да вогулы ждали, перебить хотели. Ых, – выдохнула старуха и замолчала.

– Б-а-а, – внезапно сказал Фомушка и засмеялся. Забавное личико так и светилось в полутемной избе.

– Бойкий у вас сынок. Рано говорить будет. Как мой Максимка. – На бесцветных глазах старухи вновь появились слезы.

– Б-а-а, – сказал Фомушка и показал на чуть крючковатый нос старухи. В том можно было не сомневаться – словцом этим он обращался к ней.

Леонтиха прижала его к себе да принялась целовать, будто родного, повторяя: «Ты мой славный». А Сусанна и не осмелилась спросить, что же случилось в засаде у Черной горы.

* * *

Здесь, в Верхотурье, их шпыняли, будто сосунков. Поди туда, принеси то.

Надоело киснуть в Рябиновке – скукотища, ни вина сладкого, ни игры толковой. Явились в большой острог – а толку?

Поглядел на крепкий затылок старшего братца – так разгорячился, что шапку стянул. Ноги движутся, будто и не человек вовсе, руками машет в лад. Не поспеть за ним! Ромаха подавил привычное раздражение и принялся тешить себя запретным. И не накажет никто – ведь все в голове у него. Выкусите!

Сам не знал, чего он такой бедовый.

Полно, разве бедовый? Что худое сотворил?

Играл в зернь – кто ж не играет.

Пил? А найди казака, у какого сухо в глотке!

Девки веселые? Так к ним всяк ходит. Окромя братца.

Все с ним, с Ромахой, ладно. И нет его вины, что синеглазую да полногрудую отобрали. Сейчас бы ему улыбалась, его сынка бы кормила. Не прятала белое да сладкое. Испить бы дала… А дальше думы его вели в такие кущи, что жутко делалось.

Все старший братец. Страхолюд, окаянный вор.

– Оста-на-а-авливайся! – разнесся по округе крик десятника. Какая-то хищная птица заклекотала в вышине.

Трофим углядел на дереве зарубки – три кособоких угла. Так местные отмечали, что рядом селение. Теперь им надобно туда прийти, вести степенные разговоры со старейшиной, забрать ворох шкур, оставить подарки – ежели ясака будет довольно. Тоска!

Ромахе надобно было иное: походы в неизвестные земли, выстрелы из пищали – да чтобы все боялись. И золотой на шапку[80]. Ермак и его казаки – всяк о них знал, отдавал должное смелости да смекалке. А он, Ромаха, Бардамаев сын, чем хуже?

Через пятьдесят шагов обнаружили еще одну зарубку – те же три кривых угла. Афоня принялся шутить, мол, инородцы нарочно наделали зарубок, чтоб казаков запутать. И то верно. Кому ж хочется пушнину отдавать?

– Пойдем по двое, – решил Трофим. – Мы с Афоней проверим эту зарубку. А вам, братцы, туда наведаться надобно. Оглобля, земля ему пухом, места эти знал как свои десять пальцев. А я вверх по Салде не ходил.

Все перекрестились, поминая добрыми словами Фому Оглоблю, характерника родом из станицы на Дону. Каждый был обязан ему: кто вправленной головой, кто зашитой раной, кто неведомой хворью, что покинула тело, будто бес вылетел.

– Вслед за мной иди, не отставай, – сухо велел братец.

Будто Ромаха малый да безмозглый и ничего не разумеет. Когда его за взрослого считать будет?

Чуть не спросил о том. Сдержался. Чего посреди зимнего леса, заснеженных уступов, быстрого бега на лыжах заводить нелепые споры? Они так и двигались молча. Меж деревьев вилась еле заметная тропа, и то давало надежу, что зарубка верная, приведет к селению.

– Гляди, капище басурманское! – выкрикнул Ромаха. Он первый разглядел, не братец.

За невысокими разлапистыми елями и верно обнаружилась поляна, где местные поклонялись своим божкам. Самый высокий из них, высеченный из цельного дерева, старик с морщинистым лицом, неприветливо глядел на пришельцев.

– Тьфу, нехристи, – плюнул Ромаха на снег.

Хотел уже подобраться поближе да рубануть топором – зря, что ль, висит на поясе, – да братец остановил:

– Не трогай. Их дело, кому молиться.

– Помнишь, поп говорил, крестить поганых надобно? А ты чего ж?

– Трофим сказывает не трогать. Ежели они люди мирные, нам худого не делают, наши церкви не разоряют, так и мы должны уважать.

– Мне бы волю, всех бы крестил.

Ромаха опять плюнул на снег. Верующий братец, с вервицей ходит, а простого не понимает. Надобно всех к кресту привести, тогда порядок будет.

– Пойдем, – велел Петр.

И младший, как обычно, покорно пошел вслед за ним.

* * *

– Напали тогда на наших соколиков, местные-то.

Старуха завела разговор сама, без назойливых вопросов. Будто чуяла: надо знать Сусанне ту давнюю историю. То ли чтобы лучше чувствовать мужа своего, то ли от вечного женского любопытства.

Нить в руках замерла. Редко матушка садила ее за прялку, не заставляла дочку любимую заниматься делом маетным. И теперь старая Леонтиха показывала, как верно держать веретенце да зачем рядом кислая клюква – от нее слюна появляется, нитку смачивает, чтобы ровная была.

– У Черной горы, распадок там, с одной стороны лес, с другой – гора. Притаились вороги, стрелами наших засыпали. Баба я, мало чего знаю. Только сынку моему худо пришлось. В грудь ему стрела-то попала. Упал он наземь, кругом вороги. А Петяня-то туда полез да вытащил его. Не убоялся ведь. – Старуха вытерла слезы нетвердой рукой.

– Смелый он, хороший, – прошептала Сусанна. Для себя, для сердца своего тоскующего.

Только старуха услыхала, кивнула темным платком:

– Хороший, славный, ты его береги… Петяню тож зацепило, бок. А он моего сынка тащил на себе неведомо сколько верст. Вот так.

– А Ромаха? – внезапно спросила Сусанна.

– Чего Ромаха? Тот дитем еще был. Ромаха-то другой… Не будет он хребет ломать ради кого-то. Нрав не тот. Братцы ж они по клятве, кровушка разная.

Старуха закашлялась.

– Сынок мой долго болел – то ли стрелы чем отравили, то ли рана поганая. До Филиппова поста прожил. Петяня мне вместо сына стал. Ежели бы не он, легла бы да померла. Петяня все ходил ко мне, старухе, разговоры вел, помогал, чем мог. Крыша, сарай, ворота… И мне в радость накормить да рубаху сшить.

Тем вечером долго они говорили про покойного сынка Леонтихи, славного Петра, норовистого Ромаху. Успели и посмеяться, и поплакать.

Фомушка все бойчее лопотал «б-а-а» да «м-а-а» и показывал на мамку и обретенную бабку сжатым кулачком. А Сусанна ночью видела сны, где мужа ее настигали стрелы и сабли, где он истекал кровью и мерз посреди зимнего леса. Проснулась и подумала: пусть старуха меньше рассказывает о казачьих тяготах.

7. Правда

– Ну братец!

Петр знал: ежели отправится вместе с Ромахой, что-то приключится. Умел младший притягивать неприятности и баламутства. Отец его, Бардамай, мужиком был основательным, умелым – что топором, что саблей владел всем на зависть. Петра многому научил. А сынок его – словно от другого корня.

– Так чего ж, не виноват я! – Ромаха сидел на заду и разглядывал свою ногу, верней, лыжу, что переломилась точно посередине. Деревянная основа хрястнула, обломки держались только шкурой, приделанной снизу для легкости скольжения.

Рыбий клей или иные приспособы – глядишь, Петр бы починил лыжу. Только всего с собой не возьмешь, в вогульский юрт отправились налегке. Что ж делать-то?

– Кто с горы решил скатиться, чтобы ветер в ушах свистел? – Петр ощущал себя седым умудренным отцом пред юношеской глупостью младшего братца.

– Ежели бы не та береза… – Ромаха наконец принялся отцеплять лыжину.

От расстройства пальцы его не слушались, и Петр развязал веревки сам.

– Бери мои лыжи да иди к людям. Вогулы близко, гляди, вон дымок поднимается.

Петр слукавил, не видел он там дымка, но чуял, что река Салда и Бурундуков юрт должны находиться к югу.

– Пойдешь, попросишь помощи. По-нашему они понимают.

– А ты как же?

Ежели бы снег был мелок и накатан, то Петр по нему и без лыж добрался бы. Но в верхотурских лесах этой зимой выпало его вдоволь. Без лыж встать – по самые чресла провалишься.

– Петр, Петр, я быстро! – Братец натянул лыжи, привязал их к вогульским меховым сапогам, зачем-то свистнул, спугнув соболя или ласку, что шуршали в сплетении веток, и скрылся.

Петр остался наедине с лесом и своими думами. Да не о синеглазой женке. Не о крепком сынке.

Отчего-то думал об ином. Как вышло, что дурной Ромаха, в коем ни капли родственной крови не сыскать, стал его братцем?

Бардамай – христианского имени никто не знал – служил в Верхотурье давно, с самого основания острога. И до того мотался по Сибири, ходил до ногайских степей, у сотников да десятников всегда был на хорошем счету.

Так вышло, что Петр Страхолюд, потерявший свой род, чуждый казачьих шуток да вольницы разудалой – дворянское, пусть и худородное, из себя сразу-то не выгонишь, – прибился к нему. На привалах они делили лепешки и сушенину, вместе вызывались в ертаульщики[81] или дозорные. Оба были молчаливы, серьезны, уважали людей дела, молились до полуночи, изредка позволяли себе разговоры по душам. Петр сказывал про дедову усадьбу, отца-предателя и взятие Китай-города. А Бардамай обмолвился однажды, что человека погубил, оттого убежал из родной деревни и с той поры не видал своих: «Забыл давно, каковы они с лица-то – родители, братья да сестры».

В думы вторгся какой-то протяжный звук. Он растекался над замерзшим лесом, словно заполняя его собой. Потом стал гуще, сильнее. А он, погруженный в прошлое, все не мог различить, кто тянет эту странную песнь.

Бардамай не был монахом. Лет десять назад набеленная баба привела ему мальчонку. Сказала, мол, твой сынок от Воробьихи, померла она. «Значит, тебе и ростить». Бардамай сына принял. Подросши, стал тот чуром, молодым товарищем в казачьем отряде. Сызмальства терпел Ромаха голод и жажду, учился пули лить и саблей махать. Только нерадение да баловство никуда не делись.

Многажды выручали друг друга Петр Страхолюд и Бардамай, словно родными стали. А когда лихорадка свалила с ног старшего товарища, когда все травы да примочки оказались бессильны, Петр поклялся перед ликом Богоматери, что будет Ромаха ему младшим братцем, что поможет ему на всяком повороте, уследит, ежели не туда пойдет. В клятве не было нужды – Петр никогда не оставил бы в беде Бардамаева сына. С той поры так и повелось.

В отряде их не звали иначе, чем «братцы». А кто за давностью лет и забыл, что Петр да Ромаха не родичи. Все текло мирно да гладко, ежели не считать Ромахиных выходок – то в зернь проиграл, то вогулок распугал, то курень чуть не спалил…

А как привез Петр девку синеглазую да полюбил ее, так и встал меж ним и братцем камень высокий в две сажени. Не говорил о том, думать боялся, только знал: Бардамай был бы тому не рад.

Петр Страхолюд давно разжег костер: огонек неохотно лизал промерзшие ветки. Съел сухари, смастерил из бересты туес, растопил водицы. Братца все не было. А далеко за деревьями опять раздался протяжный звук.

Петр понял, кто поет. Волки, оголодавшие, злые.

* * *

– Близко вогулы, близко… – шептал и шептал в лад своим движениям.

Не было дымка. Не было лая и человечьих голосов. Не было зарубок. Да что же это?

Солнце все ниже сползало в лес, щерилось красно-рыжим, издевалось. Петр бы давно отыскал вогулов, привел подмогу, уж и ясак бы принялся собирать, шкуры считать. Это он, Ромаха, негодный казак, негодный братец.

Пот заливал его лицо, капал за шиворот, въедался в исцарапанную спину. Девки у Катая были жаркие, стонали, впивались в плоть, будто кошки, как на них ни кричи. Зачем перед походом к ним ходил, силу мужскую тратил…

– Да где поганцы? – Ромаха выругался грязно. Здесь, в лесу, никто не услышит, а на душе легче.

А мож, надобно молиться?

Но Ромахе было не до того. Он плутал по вогульским угодьям, раз за разом проезжал мимо узкого распадка, поросшего кустарником. И лишь потом понял, что леший с узкими глазами издевается над ним.

– Господи, помоги. Ежели с Петром что случится…

Так он говорил елям, нахохлившимся на взгорке, печальным березам и птахе, что смотрела на него с ветки. Он и закончить не успел – а правда, что будет-то? – как услышал протяжный женский голос и олений рык.

Вон оно – скупые огоньки вогульского поселения. И в тот же миг услышал вдалеке, где-то в лесном многодеревье выстрел.

* * *

В пищаль засунуть порох. Зажечь фитиль. Выстрелить в темноту.

Раз. Второй.

Пороха осталось на один выстрел, поделил с забывчивым Ромахой. Где он там, добрался до вогульского юрта или плутает без разумения?

Петр, прислонив пищаль к колену, поворошил костер. Ему бы веток да хвои, сухого мха – разгорелся бы так, что побоялись сунуться. А где ж взять те богатства?

Он разрыл снег, нашел несколько шишек и хвойную лапу, пожелтевшую с осени.

Вот конец для государева казака – быть пожранным диким зверьем! Не в схватке пасть, выполняя долг свой. А здесь, в глухой чаще, стать голыми костями…

Вой подбирался все ближе. Стая, оголодавшая в зимнюю бескормицу, сверкала глазами средь деревьев.

– Святой Георгий, сохрани от псов своих ретивых. Сохрани не ради жизни моей суетной – ради женки и сына.

Матерый, бурый с подпалинами волк был виден в отблесках костра. Вожак, первый лезет на рожон. Стаю свою прокормить хочет, зачем-то подумал Петр. Пищаль в руках его дрогнула, страшно быть разодранным на куски да без Божьего благословения.

Волк вышел на свет – похож на дедова пса, только ступает иначе, сторожко. Петр зажег порох, выстрелил в третий раз. Ворог отпрыгнул, заскулил, но в кустах послышался дружный вой. Теперь защиты не сыскать.

Петр стиснул в руке саблю и, поминая Георгия, волчьего пастыря, принялся ждать – то ли звериных зубов, то ли подмоги. Обнять бы женку да погладить ее гладкий бок, прижать бы к сердцу своему Фомушку, а потом и умирать можно…

Скоро костер потух – остались одни угли, что не испугали бы даже волчонка. Песня, голодная, в несколько глоток, подступала к Петру все ближе и ближе.

И, когда в памяти своей стал раз за разом воскрешать синие женкины глаза, держа в одной руке острую саблю, в другой – нож, заслышал человечьи разговоры, а потом и братнин высокий голос и выдохнул: жизнь.

* * *

Вогулы лопотали по-своему – средь гула их слышно было «салыуй» и «пилтал»[82]. Ромаха обнимал старшего братца, даже шутил что-то про заговоренных казаков и волчьи зубы. Тут же забрал у Петра саблю и пищаль, будто братец враз сделался слабосильным после волчьей осады в несколько часов.

«Успел, успел, не оставил в беде, привел подмогу!» – громко пело внутри.

А тихонько, под ложечкой пришептывал какой-то гаденький голосок: пришел бы позже, рыдал бы да корил себя. А потом… Стал бы защитником вдовицы с малолетним сыном. Стыдные, дурные мечты. Ромаха краснел и все ж обнимал братца, раз за разом сказывал, как добрался до вогулов, как привел подмогу.

Ночевали они сытно и тепло. Молодой крепкий князек – или кто чином поменьше, в том Ромаха не разбирался, – велел накормить их олениной, икрой, вываренной в рыбьем жире, и хлебом с коричневыми сгустками крови.

Девка – длинные темные косы, лукавые губы – играла на изогнутых гуслях что-то печальное. Длиннокрылая птица, рисованная на ее руке чем-то темным, словно пыталась вылететь из чума. Петр и князек вели разговоры то ли на русском, то ли вогульском, а на Ромаху напала нежданная кручина.

* * *

Ясака взяли, сколько положено – пять сороков и дюжину соболей, бобров два сорока, белок немало.

– Тебе защита, – сказал князек и дал Петру что-то мелкое и неказистое, завернутое в кожу.

Страхолюд поклонился и поблагодарил. И лишь потом, когда зашли в лес, Ромаха выхватил у него дар – там оказался каменный волк с огромной мордой и оскаленными зубами[83].

– Лучше выкинуть.

Петр лишь усмехнулся и убрал в заплечную сумку вогульского волка.

«Не понять братца. На кой черт нужен идол, даренный нехристями? Тьфу!» – плевался Ромаха несколько верст, но молчал о том. Попробуй скажи.

Через день они встретились на том же месте с Трофимом и Афоней. Те взяли ясак у вогулов, что жили ниже по Салде, спокойно, без лихости. Ромаха вновь слушал, как Петра хвалили за смелость. О том, кто шел за подмогой один через буераки, и не вспомнили.

Тогда Ромахе открылась истина: ежели бы он заблудился да не явился вовремя к братцу, сейчас бы терзали его муки адские. Только помучался бы один раз. А так исходить завистью жгучей всю жизнь.

Если не сделает чего путного.

* * *

Сквозь плеск водицы и визг сынка, который не желал мыться в лохани, Сусанна услыхала лай псов и какой-то шум. В подворье Леонтихи банька была крохотная, покосившаяся, сколоченная на скорую руку. Но и такая в радость.

Сусанна наспех промыла волосы щелоком, потерла тело, со стыдом ощутила тоску по мужу и его жарким губам. «А вдруг вернулся», – мелькнуло в ней, но тут же погасло. Знала, так быстро не возвернется – немало юртов надобно казакам обойти.

– Встречай гостей! – Домна сама выскочила ей навстречу – нарядная, румяная, веселая.

И Фомушка тут же потянулся к ней, негодник.

Богдашка уже трескал за обе щеки – в каждой руке по пирогу, будто кто отберет. Леонтиха завела тесто и еще до рассвета принялась стряпать птах. С большого глиняного блюда пытались взлететь сорок жаворонков – по числу мучеников[84].

– Сынок, все не смолоти, – ласково сказала Домна, – с кем весну-то звать будешь?

– Непременно нужно звать!

Старая Леонтиха, в которую жаворонки будто вдохнули силы, суетилась вокруг гостей, поддакивала громогласной Домне, наливала кваса Богдашке, казалось, даже спина ее выпрямилась в честь праздника.

– Всех позовем да сами в гости сходим, – подмигнула Домна.

Во дворе отыскали шест, привязали к нему пять птичек – боле не уместилось, подняли вверх.

– Жаворонки прилетели, на голову детям сели. Повторяй, Богдашка, – велела Домна.

Сынок на Сусанниных руках только успевал крутить головешкой да показывать пальчиком на птичек, что трепетали в синем небе. Ему, впервые увидавшему такое, все было в диковину, хоть разумел еще мало. А старшему Богдашке забавы те были без надобности, он завидел у соседей двух мальчишек-ровесников и скоро, отпросившись у «матушки» – так стал он называть Домну, – убежал со двора.

Раскрошенные птахи мигом исчезли в пасти Белоноса – он оказался удачливее прочих и теперь плясал в ногах Сусанны, пытаясь поймать ее милость. Занятая дитем, давно она не гладила его по широкой спине, не чесала белые уши.

– Ишь какой. Всем мужикам ты надобна, – пошутила Домна. Только над той шуткой смеяться вовсе не хотелось.

Рассказать про Ромахину жадность, про свой стыд и бабьи тревоги? Сусанна решила о том промолчать. Что-то подсказывало ей: такие тайны лучше хранить у себя за пазухой.

Не успели они уйти, как поднялся крик. Богдашка сцепился с соседскими мальчишками. Шмыгал кровавыми соплями, досталось и противникам. Как бабы ни кричали, ни сулили розги, так и не допытались, что не поделили. Богдашке велели сидеть в избе да развлекать Фомушку, ежели с добром к людям идти не желает.

* * *

Когда-то Верхотурье казалось ей самым мерзким городишком на всем белом свете: грязным, равнодушным. Теперь город изменился: распахнул двери лавок – скорняжных, гончарных, суконных и свечных; улыбался десятками приветливых лиц – с голубыми, угольно-черными и зелеными глазами.

Они с Домной зашли в храм, и Сусанна поняла: полюбит Верхотурье, будто родной город. Пахло благодатью и ладаном, курился дым, священник в темной рясе о чем-то шепотом говорил со старухой. Резной иконостас, тонкие лица святых, а в центре – Святая Троица. Как объять все взглядом, как молвить спасибо за чудо?!

Сусанна молилась и ставила свечи за здравие мужа, сына, родителей и всех близких, за упокой Оглобли, а Домна уже подмигивала какому-то казачку в потрепанном кафтане. Ничего бабу не берет!

В храме стало безлюдно, подруга куда-то исчезла, видно, отправилась болтать с тем казаком. Сусанна не осмелилась подойти к священнику да испросить благословения, исповедаться во всех совершенных грехах пришлось бы до зари. Откланявшись иконам, она вышла за врата.

– Вот два сапога пара вы со Страхолюдом: один с вервицей ходит, вторую из церкви калачом не выманишь! – Домна фыркнула.

Богохульница – и все как гуся вода. Сусанна сдержала укоры: ссоры с подругой вовсе не хотелось.

Домна тут же принялась сказывать, что казак, с коим она хихикала, служит в Тобольске, там много сытнее да проще. Сусанна слушала вполуха: она только начинала привыкать к Верхотурью. К его деревянным неказистым строениям, острогу, что высился на крутом берегу, храмам, монастырям да многоголосице. Отчего Домна такая неугомонная?

Они шли к гостиному двору. «Тебе непременно надо поглядеть! Там и немцы, и агличане, и басурмане с намотанными на голову платками», – вещала Домна.

И была права. Двор походил на добротную усадьбу: высокие, украшенные резьбой хоромы, вокруг множество неказистых строений, привязанные кони, бранливые собаки и – главное – шумная толпа и торг.

Кто вытащил ткани и бусы прямо на улицу, на деревянных лотках, кто зазывал в лавку. А кто-то и вовсе, будучи человеком важным, снисходительно глядел на суету.

Домна купила золоченых пуговиц, похожих на чудные ягоды, и отрез шелка, а Сусанна – ах, бабья натура! – не удержалась да выбрала яркий, расписанный цветами да листьями плат в руках бухарского торговца и две щепоти перца. Они еще побродили по рядам да лавчонкам, пытаясь охватить взглядом все изобилие.

Домна усмотрела и другое.

– Смотри, вон, в коротких штанах, – это агличанин. Баба одна сказывала… хех… на наших мужиков всем похожи, только жадные – самого худого подарка не дождешься.

Иноземец в кафтане с широкими рукавами и чудных портах – сверху свободных, внизу узких, как бабьи чулки, – заметил Домнины ужимки и помахал им, просияв улыбкой во все зубы.

– Гляди, чего наделала. – Сусанна потянула подругу за руку.

Куда там! Та зазывно улыбнулась в ответ и оправила однорядку, словно и так не было видно, как высока ее грудь, как ярок румянец.

– Афоня-то ежели узнает, срам будет. Домна, побойся Бога! Нехристь, а ты ему улыбаешься, будто зовешь к себе, – увещевала Сусанна, будто это она была старше. – Домна! Сколько ты говорила, что хочешь праведно жить…

Пока агличанин пробирался сквозь толпу, Сусанна успела утащить Домну, хоть та противилась, выдергивала руку и возмущалась во весь голос. Потом, две улицы спустя, когда они купили калачи и ковшик сбитня, Домна угомонилась и признала, что улыбаться агличанам не стоит.

– Сказывают, спят они в большом сундуке – иначе клопы одолевают. А бабы у них почти голые ходят, весь срам наголе. – Домна один за другим поведала множество слухов, что ходили о дальних странах. – А еще живут они на острове, а с одного конца его – люди с трубами вместо голов.

– Нелепицы все! Батюшка сказывал, всякие немцы – те же люди. И живут похоже на нас.

– Прям и знает твой батюшка, – протянула Домна и отдала ручку от калача подвернувшемуся нищему.

– Мой батюшка все знает, – ответила Сусанна. И подруга не стала спорить. – Волнуюсь я, все ли хорошо с Фомушкой. Вдруг чего…

– Старуха-то приглядит. Вон какая бодрая она у тебя. Мне б такую!

Обратный путь оказался утомительным. От острога до нижнего посада, где жили они, идти – каблуки сбивать. Дорога от непрерывно спешащих куда-то саней, конских копыт и человечьих сапог понемногу таяла. Снег обращался в рыхлое месиво и, перемешанный с нечистотами, конскими лепешками и всяким сором, словно вцеплялся в обувку.

– Кто бы знакомый подвернулся да подвез, – мечтала Домна.

Внезапно она оживилась, сверкнула улыбкой. Сусанна огляделась: поблизости агличан иль кого стоящего не наблюдалось. Только серая толпа: измученные бабы, нищие, несколько монахов, вездесущая детвора.

– Я ж такое тебе не рассказала! Слушай, макитрушка. Когда Афонька в дорогу собирался…

Сусанна предвкушала нечто важное. Бабий нюх подсказывал: замуж Афонька позвал подругу, не иначе. Давно пора. Да и нет у Афоньки жены, что затерялась где-то в пучине земель и годов да мешает пойти под венец.

– Бусы протягивает мне и говорит…

Внезапно Домна, ее милая оживленная болтовня, запах свежего хлеба, который пекли где-то неподалеку, узкая улочка с избами, средь которых были бедные, покосившиеся, и богатые, за высоким крепким тыном, стайка мальчишек, сани с запряженным каурым – все исчезло для Сусанны. Остался мужик, что стоял шагах в двадцати от нее – серый, страшный, знакомый.

Он тоже разглядел Сусанну в сгущавшихся сумерках, разглядел и вроде бы даже ухмыльнулся. Иль то привиделось? Она моргнула – и серый мужик исчез, словно слился с темным тыном и зарослями бурьяна.

– Ты чего? Оборотня увидала? Нютка, смешная ты баба, – хохотнула Домна.

И морок прошел.

* * *

Не зря тревога заползла в сердце.

Леонтихе, что настряпала сорок жаворонков и настоялась у горячей печи, к вечеру поплохело. Она свалилась наземь, стукнулась головой об угол стола. Плат и лицо ее были залиты кровью. Фомушка, увидав ее, зашелся криком и все не мог угомониться.

Сусанна, вернувшись домой, так и застала их: одна в крови, другой в слезах. Оба испуганные да не могущие отыскать спасения.

Ей бы рядом сесть да закричать во весь голос: утешьте, отгоните серого мужика.

Куда там… Пришлось петь прибаутки для Фомушки, вытирать кровь с морщинистого лица Леонтихи, присыпать золой рану и вязать тряпицу, будто она, Сусанна, похожа на знахарку.

* * *

Отчего она не сказала батюшке правду? И сама не ведала, глупая.

Сколько выспрашивал – и на берегу Туры, где были одни, и в иных местах: кто увел тебя из дома теткиного? не сотворили чего худого? где они, тати, сейчас?

Насколько сил хватило, все поведала отцу, будто на исповеди. Когда доходило до Третьяковых жадных рук, опускала глаза. Как отцу такое?.. Но он, мудрый, и так все понимал. Темнели его синие глаза, становясь подобны грозовой туче, сжималась здоровая шуя, желая нанести удар.

– Третьяк помер… Басурман его убил да закопал.

– А Басурман где, жив ли?

– Тоже помер, – отвечала Сусанна, а потом начинала плакать иль заводила речь о другом.

Лгунья.

Кто он ей, первый материн муж? Похититель, разбойник, вор, мучитель, продавший за пять рублей с полтиной.

Выдать батюшке.

Упросить, чтобы батогами били, до крови!

Отомстить за сотворенное, за сговор с Третьяком, за…

А потом поднималось иное, жалостливое. Басурман ведь спас, спас от великого срама. Ежели бы не Григорий Басурман, быть ей испачканной, быть втоптанной в грязь. Не быть вовсе…

Значит, благодарить его, молитвы возносить за здравие?

Нетушки! Сусанна решила забыть о том. Окунуться в счастье свое с мужем и сыном. Было да прошло. Унесли те дни птицы черные, развеяли над густым лесом, прокаркали над костями Третьяка, спрятали в небытие.

Размечталась…

Григорий Басурман, серый мужик, зачем-то ходил по верхотурским улицам, глядел на нее, Сусанну, словно было у него такое право.

Не было, вовсе не было права.

Сокрыться должен.

В покое оставить ее и всю семью, словно нет его на белом свете.

Через несколько дней она писала матушке – о новом доме, о милом сынке, о Леонтихе и Домне. А о встрече, так ее взбаламутившей, смолчала. Матушка, когда узнает о таком, расстроится.

* * *

Пригрело робкое солнце, и всяк сразу понял: весна, долгожданная весна идет. Богдашка загодя надрал веток. Их поставили в теплую воду да капнули меда, чтобы распустились в срок.

Белонос, почуяв оттепель, совсем сдурел: лаял на всякого прохожего, ночами скулил, скреб землю, а однажды сорвался с веревки и, перемахнув через тын, убежал. Не возвращался третий день.

– Нагуляется да вернется. Мужики – они такие, – хохотала Домна, а вслед за ней тихонько кудахтала Леонтиха.

Обеих изрядно забавляло беспокойство Сусанны: ежели о псах тревожиться, себя да всех вокруг изведешь.

Только она вмещала в сердце своем горячем и любимого мужа, коего ждала к Пасхе, и сынка-непоседу, и всех, кто был рядом, даже непутевого пса.

И не думала о том, как похожа тем на мать свою, Аксинью Ветер.

* * *

В высоком глиняном кувшине стояли вестницы скорого тепла – веточки вербы, освященные в храме. Светлые, пушистые, словно маленькие котята, они так и тянули к себе.

Сусанна меж праздничными хлопотами то и дело подходила, вдыхала чуть заметный запах свежих побегов, показывала диво Фомушке – и тот успевал всякий раз оторвать пушистый комочек от веточки, тер, тащил в рот, на первые зубы, а потом принимался звонко чихать.

– Надо отвар сделать – на удачу да богатство, – тихонько сказала Леонтиха и, кряхтя, встала с лежанки.

После того несчастья она изрядно ослабла. Хорохорилась, говорила, что к лету оправится, пуще прежнего бегать будет. Сусанна надеялась, все так и случится.

К вечеру они в четыре руки приготовили скоромный стол: постные блины с рыбным припеком, кашу на воде и большой горшок похлебки с рыбой и сарацинским зерном[85] – дня на три, не меньше.

Только поблагодарили за пищу и взялись за ложки, как кто-то заколотил в оконце с криком: «Наши приехали!»

Верно, братцы вернулись – и в избе словно стало светлей.

– А дух-то какой! Прямо к столу успели! – радовался Ромаха и как был, в тулупе и сапогах, вознамерился идти трапезничать.

– А ну брысь! – шутливо возмутилась Леонтиха и хлестнула его утиркой по плечу.

Потом он снял грязную одежу, помыл руки под бдительным присмотром старухи, принялся что-то весело рассказывать, дразнить Фомку. Только Сусанне с Петром было вовсе не до них.

Всякое расставание словно приближало их друг к другу. И сейчас она стягивала с мужниных плеч кафтан – уж не синий, зеленый. Ставила к печи тяжеленные сапоги. Лила водицы, чтобы он ополоснул уставшее лицо. И все ворковала: как скучала по нему; у Фомушки появился третий зубок; Домна с Богдашкой нашли избу в двадцати шагах, раз – и прибежали гости.

– Братец, чего не сказываешь женке, как волчью стаю одолел? – ворвался в тихую беседу задорный голос Ромахи. – А еще о том, что младший братец подмогу привел.

– Волчью стаю?

У Сусанны тут же ослабели ноги, так и села бы на пол, ежели бы муж не поддержал, не прижал к себе крепко.

– Слушай ты его боле. Языком-то мелет, – неохотно сказал он.

И женка сразу поняла: бережет, правды не говорит.

Мужиков усадили за стол, накормили всем сготовленным – и Сусанна поблагодарила старуху, что решила завести стряпни на десятерых.

Ромаха, не подумав поблагодарить стряпух, поменял одежу да отправился в гости, старуха укачала Фомушку и сама легла спать, оставив одну лучину, а Сусанна и Петр сидели, взявшись за руки, и целовались, будто впервые испробовав друг друга на вкус.

– Худо без тебя, – шептал ей муж на ухо.

Позабывши обо всяких запретах, они согревали друг друга на узкой лежанке. Петровы руки вновь и вновь гладили ее пополневшую грудь, потом спускались на бедра, легонько, словно и не сильный казак, что одолел волчью стаю и еще сорок недругов.

Сусанна отвечала той же лаской, всматривалась в лицо его. Темнота прятала увечье и открывала не всем ясное: муж ее хорош, лучше и не сыскать.

* * *

Братцы спозаранку ушли на двор воеводы. Сусанна уж испекла пшеничного хлеба и пирогов, вычистила избу сверху донизу, вместе с Домной и вездесущим Богдашкой сходила на реку, перездоровалась со всеми соседками.

А Петр все не ворачивался.

Ромаха давно пришел. Он возился во дворе: чистил пищали, сушил лыжи и заплечные сумы, чинил сапоги – у ретивца оторвались подметки. Он, что было чудно, молчал, только насвистывал что-то про волка и молодца.

Бабье терпение – как снег на крыше. Терпит-терпит да ка-а-ак сползет с громким треском. Сусанна многажды проходила мимо мужнина братца и все не решалась завести беседу.

– Пирогом-то накормишь? – наконец спросил Ромаха, встал с чурбака и потянулся, как довольный, разомлевший на солнце пес.

– Словно когда-то голодным ходил. – Сусанна разгневалась для вида, а сама побежала накрывать на стол да кормить окаянного родича.

Наконец, когда он насытился и вытер пальцы о края вышитой красным скатерки, молвила:

– Верно говоришь, не врешь? И правда мужа моего от смертушки спас?

Довольный Ромаха не стал отпираться и изображать молчуна, вывалил на нее весь ворох пережитого: зарубки на деревьях, в коих и не разобраться, лыжи, разлетевшиеся на куски, долгий путь по вогульским буеракам и помощь.

– Вот какой оберег неруси нам дали. – Он отыскал в заплечном братнином мешке волка с огромной пастью. – Гляди!

Сусанна взяла волка в обе ладошки, вгляделась в его крохотные глаза-бусины и решила, что будет он лежать в сундуке с самыми ценными вещами.

– Можно с вами жить буду? Богоматерью клянусь, я… – Ромаха запнулся, не желая называть свой грех.

– Ежели не будешь на меня глядеть, – милостиво разрешила Сусанна. – Только помни: я тебе сестрица, об ином и мыслить не смей. Про женку свою Параню думай, про сынка.

Ромаха дернул серьгу в левом ухе, поморщился – видно, перестарался. Всякий бы сейчас разглядел на приятном лице его явное нежелание соглашаться с мудрыми словами Сусанны.

– Чего? – резко спросила она, всей душой желая, чтобы у мужа не было никаких братцев, никаких клятв и обязанностей по воспитанию недорослей.

– Божусь пред… – Он не закончил, глазами указав на две иконы – Христа Спасителя в серебряной ризе и Николая Угодника.

Тем беседа закончилась. Она выгнала Ромаху во двор, чтобы накормить сынка без лишних глаз. Оголодавший Фомушка радостно чавкал, щурил синие глазенки и не жалеючи дергал мать за длинную косу.

Оббив порог, Ромаха вернулся в избу, принялся для виду что-то мастерить – ложку иль миску. Сусанна возилась с грязными мисками да горшками, склонилась над лоханью, терла щелочь. И хребтом своим чуяла: глядит, несмотря на все обещания.

Петр пришел домой в сумерках, довольный. На все вопросы домочадцев отвечал загадочным:

– Чуть погодите, я вам все расскажу про воеводу да про дела. Настанет срок.

А еще заставил женку, что собралась уже спать, выйти во двор. Накинув на рубаху сирейский платок, она, позевывая, отправилась вслед за мужем – разве можно спорить с хозяином? – и тут же радостно завопила:

– Вернулся!

– Куда там! Я его привел, – сказал Петр и потрепал Белоноса по длинным, стоящим торчком ушам.

Пес согласно гавкнул и съел две миски похлебки, оголодав за две седмицы свободы.

8. Бабы

Весна в Сибири приходит быстро. Раз! – почернел снег на пригорках, скукожился, подернулся тоской по былому разгулу. Два! – побежали ручьи звонкие, сказать бы чистые – а нет, полно всякого сора. Три! – выглянуло солнце да обсушило мокроту.

Василий Парильщик[86] принес верхотурским землям настоящее тепло. Земля, раскинувшаяся под благодатными лучами солнца, так и манила к себе: прижмись ладонями, поблагодари матушку, помолись о добром урожае.

– Неспроста печет. Хорошо земля уродит, – обещала Леонтиха. И добавляла, будто с укором: – Не ленись, дочка.

Она теперь часто выходила во двор, садилась на лавку – два чурбана да меж ними грубо отесанная доска – и грелась. Фомушку устраивали рядом, кутали в теплые одежи, а он так и норовил все сбросить с себя да поползти, будто кутенок, по доброй черной земле.

У Сусанны весной прибавилось работы.

Двор Леонтихи зарос бурьяном: желтыми космами стелился пырей, там и сям возле тына торчали прошлогодняя полынь, крапива, лебеда. Когда-то здесь был огород, места для гряд с капустой, репой, огурцами, морковью да луком вдоволь. А старость хозяйки принесла запустение и разор.

– Нютка, на что тебе маета? Царь дает зерна да всякого пропитания. Надобно тебе в земле-то возиться? – насмешничал Ромаха.

Только его не слушали. Петр, засучивши рукава, вскапывал гряды, срезал засохшие, покрытые белесой коростой ветви с кустов. А однажды сказал младшему братцу:

– Ты не скаль зубы. Придет время, испрошу я рядом с Верхотурьем землицы доброй, на берегу речки. Заведем заимку, хлеб будем сеять – не меньше семи десятин. А как службу казацкую не потяну, кур да иную живность возьмем и пчел заведем, как мой дед. Э-эх!

Боле Ромаха над тем не смеялся. Сусанна прикидывала, ежели Петр исполнит свои слова и заведет заимку, младший братец вмиг отыщет службу в иных краях. На то и надежда.

Ее слова мужа согревали не хуже весеннего солнышка. Так она бы и хотела встретить старость: с мужем да любимыми детьми-внуками, со справным хозяйством и улыбкой на устах. «Ежели та старость когда-нибудь настанет», – добавляла она и трижды крестилась.

* * *

Петра милостью воеводы назначили десятником. То ли помогли добрые слова Трофима, то ли людей, могущих достойно исполнять волю государеву, в остроге не хватало. По обычаю, собрали казацкий сход и спросили людей: согласны ли они Петра Страхолюда слушать. Все крикнули: «Любо!» – в память о дедовых устоях.

Трофим с той же весны стал сотником, то было и великой честью, и тяжестью. Но каждый был тем доволен: знали и про ершистый нрав, и про насмешки. Только дело Трофим разумел и за каждого вставал горой, как родной отец.

– До сколько ж их явится-то?

Сусанна всплескивала руками. На лице ее, живом, подвижном, цвел румянец. Как удержаться да не поцеловать?

– Два десятка, не мене. А ежели с женками да детьми… – Он открыто улыбался.

– Да где ж уместить всех? А яств сколько сготовить? – Сусанна глядела на него с укором, будто он предложил что-то несусветное.

Всякая казачка знает: как становится муж атаманом, надобно стол накрыть, пива да меда налить. Иначе беда стрясется.

– Домна с Богдашкой помогут. И Леонтиха – самой малостью.

Сусанна уже сменила гнев на милость и улыбалась ему так, словно решила посреди дня уложить на перину. Ловко вытащила ухватом горшок из печи, сдернула румяную лепешку, что служила крышкой, да отправила в рот кусочек: готово иль нет.

Облизнула губы, склонилась перед печью, чтобы вернуть горшок. Петр сглотнул слюну. Что слаще – женка иль вкусное варево?

– Наготовим каши со свежей рыбой. Ромаха, ежели на охоту сходит, принесет зайчатины. Пироги с морковью, кулебяка… Квас поставить надобно. А пиво, пиво-то варить? – вновь испугалась женка, опустилась на лавку да приготовилась поднять крик.

– Принесут пива товарищи. То для них самое главное.

В избе они были вдвоем, хоть близился вечер. Ромаха ушел куда-то к дружкам иль в сонмище – о том не ведал, не в силах совладать с буйством младшего братца. Леонтиха увела Фому к соседке – у той, казачьей вдовы, был сынок схожего возраста.

– Женка, иди сюда, – велел он.

Она и не думала противиться, подошла, помедлила чуток, а Петр посадил женку к себе на колени. Гибкая, будто змея, она исхитрилась повернуться да поцеловать от души, как не велено бабьему полу, обвела языком своим сахарным его губы, затеяла игру. Что-то стряслось с дыханием, и руки стали двигаться сами собой, гладя да сжимая, успевая все да сразу. А когда проник в место, коего вожделел, она застонала громко – так, что закрыл ей ладонью рот.

Потом, когда порты и рубахи возвращены были на место, когда Петр подумал о том, что творит грех, а стыда-то и нет, женка сказала:

– Так я скоро второго понесу.

Петр промолчал, а в душе порадовался, представив дочку с синими глазами и матушкиным нравом.

* * *

Отгуляли добро: вынесли столы во двор, пели казацкое на всю улицу, били ковши, дрались: Рыло сцепился с молодым казаком из верхотурских, Афоня приревновал Домну к усатому литвину. Предвкушали новый поход, сказывали байки заплетающимися голосами. Этакой вольницы женки да подруги не выдержали – ушли петь бабьи причеты в Домнину избу.

– Видал друг мой своими глазами, вот те крест! Сидит баба из золота, на коленях у ней младенчик, тоже золотой, аж переливается на солнце. А нехристи кланяются ей да жертвы всякие носят.

– Егорка, ежели бы ты сам видал… Я б, может, и поверил. Да и то навряд ли, – ухмылялся в усы Трофим.

А молодой казак горячился:

– Оглобля наш, земля ему пухом, другие ермаковцы – все говорят, был тот идол, был. Когда крепость взяли, думали, там золотая баба…[87]

– А бабы все убежали, – закончил Афонька под дружный хохот. – Друже, выпьем за то, чтобы бабы от нас не убегали.

– Чего смеетесь? Слыхал я, что сам государь велел того идола изловить да на утварь церковную переплавить.

– А то верно! – горячо поддержал его Ромаха. – Нечего им на нашей земле поганью заниматься.

– Ты не горячись, – осадил его Трофим. – Петр, а ты чего про бабу эту думаешь?

– В Библии писано про Золотого тельца, кто ему поклоняется, тот язычник. Нет духовного, одна скверна. Про золотую бабу, идола сибирских народцев, слыхал – как и вы все. Ежели бы видал своими глазами, так рассказал. – Петр выпил пива. Доброе, пенистое, оно хорошо смачивало глотку. – Думаю, ежели та баба есть, прячут ее так, что вовек не отыщешь.

– А ты, Волешка? Поклонялся бабе золотой, щипал за зад? – захохотал изрядно подпивший Егорка Рыло. – Ты же вогулишка. Должон знать!

Парнишка весь вечер сидел тихо, потупив глаза. Ел да пил исправно, только шептался о чем-то с Афонькой – лишь бы кто не услышал. Он словно боялся, что будут его укорять прошлым.

Так и вышло.

– Завсегда так: ни рыба ни мясо. Толком ничего сказать не можешь. Нужон ты нам, зряшный казак. – Рыло глядел с вызовом, да не на Волешку, а на Петра. Будто его пытался разозлить.

Волешка встал, и шею его залила густая краска. Разбойники выучили его саблю да пищаль в руках держать, Петр показал, как Богу молиться. А на такие пакости отвечать – только сам уразумеешь, как сдачи давать, как наглеца угомонить.

– Рассуди, десятник, – зашумели казаки.

– Не нашего ты роду-племени, Лешка-Волешка, – протянул Егорка Рыло и пьяно улыбнулся. – Вогулешка? Э-э-э?

Язык его заплетался, словно утерял он над ним власть. Голова качалась, будто шея худо ее держала.

– Ты чего так говоришь? Наш он, казак, веру принял, саблю взял, с нами ходит!

– Принял… А сам, поди, божкам молится.

– Что сказал?

Ежели раньше Петр Страхолюд, сын Савелия Качурина, мог молчать да поминать про Христову щеку – ударили по правой, подставь левую – теперь нельзя. Не сможет за себя постоять Волешка – значит, ему надобно вступаться. Не будут уважать, не будут за таким десятником казаки идти.

– Свиное Рыло, сюда иди.

– Да ты чего?

Казак вытаращил свои маленькие, будто свиные, глазки. Казалось, хмель выскочил из него. Привык, привык задирать да не получать оплеухи.

– Я же ничего худого!.. Шутил ведь. Петр, охолонись! Я ж ему сказывал, не тебе.

– Иди, иди, ежели такой смелый, – зашумели все.

Тем, кто давно знал Петра, было ведомо: повадкой спокоен, даже равнодушен. Только, ежели надобно, всякого поставит на место. Людям новым, не знакомым с ним, было еще любопытней: чем закончится драка.

– Да ничего такого не сказывал. Золотая баба али обычная, из мяса, – упирался Егорка Рыло. – Русский али вогул. Друже, вы чего? Волешка, давай обнимемся.

Казаки теснили Егорку к Петру да придерживали, чтобы не убег. Тут же освободили место в центре, на вытоптанной земле, а сами встали в круг – чтобы всякому было видать.

– Чего? Чего вы? – Он, смелый на словах, всегда тушевался, ежели доходило до кровушки.

Петр молчал, растирал кулаки, вспоминая, как той зимой налетел на Егорку да воздал ему по заслугам. Там было иное: гнев хлестал через край, за синеглазую, за честь ее вступился. А здесь – глупость пьяная, не боле. И Волешкина безответность.

Петр и Рыло встали напротив друг друга, один держался на ногах крепко, чуть присел, чтобы ловчее отбиваться, другой покачивался, будто дерево на ветру.

– Долго ждать-то будем? Не хотят драться!

– А может, щелбана Егорке отвесить?

– Лучше пусть козлом помекает, хоть потешимся.

Казаки заскучали, видя, что драки не видать. Петр был не из тех, кто кидается на слабого, Егорка боялся и шаг сделать.

– Афоня, отвесь ему щелбанов, – попросил нелепое Петр и ушел к столу. Гадко стало на душе, отчего – и сам не ведал.

– Раз! – Афоня отвесил звонкий щелбан по Егоркиному лбу.

– Два!

– Три!

Казаки не успокоились, пока не заставили проигравшего встать на колени да помекать ретивым козлом на всю улицу. Петровы псы от того взбеленились, принялись гавкать да носиться вокруг Егорки.

– Теперь обнимайтесь!

Замирили Рыло и Волешку, выпили еще несколько ковшей пива, разошлись по домам. Только растерянные, пьяные, а потом налившиеся злостью Егоркины глаза Петр помнил еще долго.

А еще решил, надо Волешку учить, как за себя постоять. Не всегда Петр Страхолюд или кто похожий рядом будет. Такие Егорки своего не упустят.

* * *

На Ивана Долгого[88], провожая мужа в дорогу, пролила три ручья слез: на зорьке, когда собирала снедь в дорогу; на пороге, когда обнимала горячо; на берегу, куда побежала, чтобы взглядом проводить да перекрестить.

Разлука предстояла долгой: воевода велел казакам сотника Трофима идти до Пелыма и дальше, собирать дань с вогулов, самоедов да прочих – о них Сусанна знала мало. А вот про мужа, за которого сердце болело, про любовь свою жгучую – много… Предстоящее лето казалось долгим, одиноким да маетным.

– Такая уж судьба у нас бабья. Мужиков провожать да Богородице молиться, чтобы сберегла. Отцов, братьев, мужей, а потом сыновей… – Леонтиха утешала, а в ней самой силы осталось только на то, чтобы сползти с печи да прижать к себе Фомушку.

– Ежели что с Петром случится, так и помру на месте. Не смогу я без него.

– Молодая ты да горячая. Не помрешь, у тебя сынок, об нем думать надобно. Ты лучше, поди, помолись, не думай о худом.

И Сусанна молилась. Вставала со вторыми петухами и молилась. Ходила с соседками на речку, стирала в холодной водице, выпалывала окаянную траву, топила печь и молилась. Кормила кур и прожорливого Белоноса (остальных псов, что громко рычали, муж увел к соседу), ставила закваску, чистила погреб от неведомо откуда взявшейся плесени, стряпала, кормила старую Леонтиху и сынка. И вновь молилась.

Петр оставил ей мешочек, туго набитый монетой, сусеки полны были ржи да ячменя. Мешки с сушениной, грузди да моченая брусника, репа и лук – припасов, привезенных с Рябинова острожка, было вдоволь. Голод им не грозил.

Два раза на седмице приходил казак – молодой, смешливый или другой, в годах, с седым чубом. Спрашивали, все ли ладно да чем помочь. Так было заведено: служившие в городе помогали семьям товарищей, что ушли в поход. Кололи дрова, приводили коней да пахали землю, делились снедью. Наказывали обидчиков. Хоть смелых сыскивалось мало: кто сунется к казачьей женке?

Служилые, что оставляли дом на месяц, полгода али целый год, знали: о семье позаботятся.

* * *

– Фомушка, ты ж мой славный сынок. Когда батюшка вернется, ты уж говорить будешь. Скажи, ба-а-а-тюшка.

– Ба-ю-ю! – заливался смехом сынок, а Сусанна целовала его упругие щеки.

Печалиться долго она не могла. Весна сменялась летом. Буйно цвели смородина да небольшая бишмула[89]. Дерево, что скребло ветками по крыше и когда-то пугало Нютку, оказалось рябиной. Раскидистые ветки ее набирали цвет, оберегали избу и весь двор, оттого на душе становилось теплее.

Полезли укроп да репа, появились упрямые стрелки лука да чеснока. Сусанна гладила их, будто просила дать ей силу и упорство. Через толщу земли, через любую непогодь лезут к свету, зреют, насыщают человеческое племя, чтобы в следующем году начать сызнова.

9. Зверь – не зверь?

– Хозяйка!

Кто-то стучал в ворота, да так настойчиво, что столбы ходуном ходили. Белонос тут же закрутился вьюном вокруг Сусанны, будто сама не слышала.

– Угомонись! – Нагнулась и потрепала пса по широкой серой спине.

День только начинался. Солнце, сокрытое серыми тучами, все же дарило тепло. Сусанна возилась в огороде, измазавшись в земле, Фомушка лепетал рядом, на расстеленных тряпицах, не желая терять из виду неспокойную мамку.

– Есть кто живой?

Голос был незнакомым. Сусанна, решив, что один из казаков явился узнать, как живется семье Петра Страхолюда, пошла отпирать ворота. Они натужно скрипнули. Белонос тут же оказался рядом – главный защитник, не иначе.

За воротами стоял мужик – не молод, не стар, ровесник мужа. В темных портах, простой рубахе, а лицо его казалось чудным, словно в черных веснушках.

Он мгновение глядел на Сусанну – не ждал, что хозяйка молода да синеглаза, пусть измазана в земле. Прокашлялся, видно, в попытках обрести голос, и наконец сказал:

– Басурман помирает. Знаешь такого? – Помялся, ожидачи, что его пустят во двор иль ответят. Да зря. – Ты Нютка будешь? Сказывал искать тебя на улице, что вниз от острога. Басурман, он зовет тебя. Все говорит, говорит раз за разом. То Оксюшка, то Нютка – зовет и успокоиться не может.

Слова его не сразу дошли до ушей – будто летали вокруг докучливыми оводами.

Басурман.

При смерти.

Зовет.

Мать.

Или Нютку.

Чего захотел!

– Не знаю никаких Басурманов.

Сказала и затворила ворота.

* * *

Жила бы с малым сынком – некому было бы вгрызаться в душу. А здесь началось.

– Милая, а кто приходил к нам? Про Басурмана какого-то слышала, кто такой?

Хворая, бессильная Леонтиха словно ожила. Она спрашивала раз за разом, болтала через тын со сплетницей-соседкой. Бабье любопытство – великая сила и великое испытание.

– Леонтиха, я… Богом прошу, не надобно ничего про Басурмана.

Тем вечером Сусанна дольше обычного возилась в огороде, с особой остервенелостью драла сочную крапиву, не замечая, что пальцы покрылись волдырями. Пару раз прикрикнула на Фомушку – он выплевывал вкусную, сдобренную медом кашу. Принялась варить щи с той крапивой да опрокинула варево на себя.

– Ты посиди, милая, – сказала Леонтиха и принялась, не разгибая спины, хлопотать по хозяйству – впервые за много-много дней.

Наступила ночь. Ждала от нее забвения и покоя, только их и в помине не было. Тихонько посапывал сынок, храпела старая Леонтиха, а Сусанна все ворочалась с боку на бок.

Басурман – прозвание это следовало неотступно, а за ним – боль, обида и страх.

Сусанна встала, прошлепала босиком по деревянному полу – он приятно холодил гудевшие от усталости ноги. Светлая июньская ночь о чем-то пела птичьими голосами, шелестела ветками и назревающими ягодами, лаяла голосами псов в чужих дворах – Белонос благоразумно спал.

Тихо-тихо зачерпнула водицы. Тем разбудила старую Леонтиху, та заворочалась, закряхтела, закопошилась, принялась спускаться с лежанки, чуть не упала – Сусанна вовремя подхватила легонькую старушонку.

И, посидев немного у стола, та молвила:

– Сказывай, милая.

Как ни противилась Сусанна, как ни отгоняла старуху, а все ж решилась.

– Лишь бы сынок не проснулся. Чего сказывать-то? Украли меня тогда. Украли из дома тетки в Великом Устюге. Отцов слуга и… этот Басурман.

Сначала она спотыкалась, пила колодезную водицу. Как тяжко рассказывать о таком. О злыднях и зимовье, о жадности и убийстве. О Синей Спине, мучителе, что обратился в любимого мужа.

Леонтиха слушала хорошо. Не задавала глупых вопросов, не перебивала, только охала да шептала: «Бедная ты, бедная». Словно не в ее доме держал Синяя Спина свою пленницу, будто не ее, старуху, просила о помощи. Да кровью изойдешь – всем обиды припоминать.

Сидели они долго. Уже занялась заря, подал голос сынок, что всегда требовал молока спозаранку, а Сусанна все не могла отыскать ответ: для чего надобна она Басурману? как посмел звать ее?

Леонтиха, ежели и хотела чего сказать, молчала, только причитала по привычке своей о бабьей доле да несчастье. Словно издевалась: то спрашивает без умолку, то и махонького совета дать не желает.

Не выдержавши, Сусанна молвила:

– Так чего же мне делать? Не обязана я ничем… Хромой однорукий зверь – пусть по-звериному и умирает.

– Так ты ж человек, – ответила старуха.

* * *

Как отыскать дом, где умирал злыдень Басурман? Сусанна не поленилась, сходила к колодцу. Ни одна из баб такого прозвища не слыхивала. Богдашка, коего отправили к верхотурским казакам, тоже вернулся ни с чем.

Сусанна плюнула на гору навоза, что выгребла из курятника, и решила: не быть ей человеком.

– Гляди, к нам гостья пришла! – Леонтиха грелась на солнце, забавляла Фомушку и первой услыхала стук.

Сусанна успела выбежать во двор, оглядеть гостью: полное лицо с морщинами, старый убрус, истоптанные сапоги и печаль в глазах.

Только и оставалось, что, услышав: «Ждет тебя… Помрет скоро… Богом прошу», переодеть рубаху да умыться. Спросить старуху: «Уследишь за Фомушкой?» И пойти к человеку, которого вовсе не хотела знать, к человеку, который умирал где-то посреди залитого вечерним солнцем Верхотурья.

* * *

Бабу звали Дарьицей. Несмотря на изрядный возраст, она почти бежала по хитросплетению улочек и переулков, луж, что никогда не высыхали, тупиков и остервенелых псов.

Она не стыдила Сусанну, не сказывала, кем ей приходится Басурман, не спрашивала ни о чем. Просто шла вперед, изредка оглядывалась, будто боясь, что строптивая молодуха отстанет и свернет куда-нибудь в подворотню, не желая исполнять последнюю волю умирающего.

Улочка, где она жила, коптила, дымила и обжигала нос резким запахом. Сусанна сразу и не поняла, что это, да потом услыхала и увидала кузни – несло каленым железом. Она сморщила нос, прикрыла рукавом, а потом устыдилась – тоже нашлась барыня.

Дарьица провела ее во двор, ловко нырнула в какую-то клетушку. Сусанна решила, что надобно следовать за ней. Склонила голову, ступила в темноту, пахнущую болезнью.

Да, этот дух ни с чем не перепутаешь. Тут же вспомнила, как мучился муж тетки Василисы, как боялись его горницы девки, и выдохнула громко, так, что Дарьица, поди, услыхала ее.

– Вот.

Что-то неясное скукожилось под тряпьем…

Оно заворочалось, выпростало руки – и Сусанна с замиранием сердца поняла, что там лежит, умирает – не обманули! – Григорий Басурман, ее похититель, тать.

– В кузне беда случилась. Молот… А он одной рукой не совладал. Вот так… Пойду я. Привела к тебе Нютку, слышишь?

Дарьица постояла рядом, то ли ждала от Сусанны ответа, то ли какого-то слова от умирающего.

Оба молчали.

Дарьица размашисто перекрестилась, молвила: «Вот», провела трясущейся рукой по лицу и вышла.

Сусанна успела подумать, что же есть меж этой немолодой бабой и Басурманом, а в следующий миг куча заворочалась, вытянула голову – черную с сединой, лохматую. Голова что-то попыталась сказать, да не вышло. Опять – и наконец пробормотала:

– Оксюша, поди сюда.

– Я Нютка, а вовсе не Оксюша.

– Поди!

Теперь это походило на Григория Басурмана, сурового, даже страшного – такого она знала. Целой десницей показал на место рядом с собой и даже подвинулся с громким стоном, чтобы могла привольно сесть.

Как ни претила близость с Басурманом, Сусанна все же устроилась рядом – на самом краю лавки. И чуть не закашлялась, так велик был смрад от гниющей плоти, спрятанной под тряпьем.

– Пришла, все же пришла… Оксюша, женка… Бог видит, видит.

Басурман говорил что-то бессвязное, странное, пугающее, иногда хватал ее за руку. Вначале хотелось встать и выбежать на волю, подальше от умирающего и его безумного взгляда, потом она стала понимать, о чем он. Из обрывков слагать целое.

– Оксюша, как увидел тебя, сразу понял, моя будешь. Две цапли на берегу. Судьба, да… Я ль тебя не любил, я ль тебя не холил? Ради взгляда твоего на все готов был.

В надтреснутом, полуживом голосе столько страсти. Ужели и правда все было: молодой Басурман, матушка и любовь? Отчего же не говорила о том дочке, словно засов повесила на прошлое?

– Оксюша, Аксинья, красивая… Я-то ведь старик, а ты словно прежняя. Как же это? Чары твои колдовские? Аксинья…

Басурман поднял свою руку – грязную, заскорузлую. Сусанна сжалась в комок. Отодвинуться бы – да не смела.

Отчего же решил он, что пред ним Аксинья, отчего спутал? Не похожи, совсем не похожи. У матушки глаза черные, у нее – синие. Лицо, стать – все разное… Только до них ли умирающему?

– Молодая, гладкая. Такой всегда и была.

Почти не дыша, Сусанна сидела, а он все гладил ее по щеке, по шее. В движеньях его не было ничего срамного, грязного. Басурман словно не верил себе, руке своей, взгляду своему – и пальцы почти не касались ее, мягко, без силы и ярости.

Дальше бормотал что-то про берег Усолки, про дом, про кузню. Потом про острог и холод. Сусанна боялась посмотреть на Басурмана. Не из презрения, гнева иль отвращения. Нет, боялась иного…

– Я же там был, на краю света, а все про тебя думал. Ревновал, а такая тоска… Отец Димитрий все твердил. Раскаяться надобно, простить… Я уж решил, приду к тебе да обниму крепко. Скажу: моя ты, моя.

Сусанна закрыла лицо ладошками – спряталась или укрывала слезы?

Суровый, страшный Басурман, мучитель. «Почему сейчас ты другой? Почему для матушки моей, для тебя любовь оказалась погибелью?»

– Аксинья, чего же ты молчишь? Обиды помнишь?

Рука его упала на постель. Внезапно Басурман замолк. Тело его дрожало, словно кто-то изнутри решил вытрясти душу. Зубы стучали. Казалось, настал последний миг.

Тряпицы он, сражаясь с кем-то неведомым, откинул, ноги заголились, и Сусанна сглотнула слюну. Был человек – старый, хромой, отвратный. Упало на него тяжелое, переломало, искромсало… А теперь – матушка моя! – ноги его ниже колен перебитые, черные, уже не были живыми. Длинная рубаха не скрывала, что чернота ползла выше, к животу, к сердцу.

* * *

Время утекло.

Осталось там, за спиной, в лесных дебрях, в обдорских пустошах. А с ним случилось иное.

Разверзлась земля, поглотила годы и грехи, вернула Оксюшку. Вот ее голос. Звонкий, колокольчиком – сразу радует. Обиженный – сердце режет, довольный – согревает.

Ее, Аксиньин, рот алый. Ее стать. Гибкая, тонкая да сильная. И пуще всего сила ее в норове, в упрямстве беспредельном.

Откуда взялась-то? Аксинья далеко. Изменница, со Степкой хороводится…

Господи, отчего же так больно. Внизу огнем горит, будто зверь зубастый огромный на части рвет… И сердцу больно, будто есть оно.

Кто сидит-то здесь, за руку держит? Оксюшка? Нет?

Смеются над ним.

Мать, дочь – не разобрать, где какая… Путают, туманят голову – в ней и так всполохи. Последние – сам знаю.

Нютка, да! Нютка сидит.

Нет чтобы желать ее как бабу. Снасильничал бы, и дело с концом…

Нет, другое… Он, Басурман, будто дочку отыскал. Красивую, вредную, похожую на мать. Дочку… Таял, супротив воли своей улыбался – не так, чтобы увидал кто, потаенно, одной душою. Хотя осталась ли у него та душа?

Эх, Нютка… Потом видел глаза синие, наглые, отцовы, вновь вскипало внутри. Чужое семя проросло в утробе его женщины, его жены. Забрал богач то, что даровано ему Господом. А он растаял, размяк, дурень, глядел на Аксиньину дочку.

«Ты куда лучше Третьяка, второго злыдня», – звучал в голове тоненький голос.

«Глупая ты. Не лучше я, хуже. Жалел тебя, а продал казаку за рубли. Нет души-то моей, растерял ее по дороге. А теперь о прощении говорю. Жалкий старик.

Оксюша, Аксинья, женка, приди ты ко мне, напои своим зельем, даруй прощение и покой. И дочке своей скажи, пусть простит зверя».

* * *

Будто мало сказал, будто мало ее мучил, теперь Басурман говорил о другом. Сколько слов-то излилось. За месяцы, проведенные в зимовье, не слыхала столько. И все искренние, обжигающие. Или ей, дурной, так кажется?..

Кто ж с таким справится, кто? Ежели только сердце из скал высечено. А это вовсе не про Нютку, не про Сусанну, не про дочь Аксиньи. Слабая она, жалеет всех – и птах, и зверей, и грешников.

Она не вырывала руки своей из лапищи Басурмана, всхлипывала, будто и правда была ему кем-то близким. Будто пришла к умирающему, чтобы облегчить муки его.

– Басурман, ты меня продал казаку, Петру. Я женкой стала… Живу под его защитой. Сын у нас народился, Фомушкой зовут. Простила я тебя.

Сусанна все говорила. Понял ее иль нет, о том не знала.

Басурман утих.

Мертв иль жив?

Глаза закрытые – темные полукружья, щеки ввалились, пятна по лицу да шее. Гниль под тряпицей. Немного ему осталось.

Сусанна встала, чтобы уйти, прекратить слезы, маетные разговоры. Простила – и хватит.

– Погоди, погоди, – хрипнул он. – Сынок мой Тошка Заяц. Знаешь ведь? За меня сорокоуст[90] закажи… да за него. Сделаешь?

Басурман попытался схватить ее за руку да упал на постель. Не сыскать ему силушки, вся вышла.

– Тошка? Сорокоуст? – Сусанна моргнула.

Что ж не так? Отчего все внутри противится? Отчего встрепенулось?

Вспомнила долгие разговоры старших и ту мутную историю.

Искалечив отца своего, Георгия Зайца, натворив дел, Тошка убежал, побоялся сурового наказания. Потом нашли мертвеца в рубахе его да с крестом, решили, помер. Похоронили даже. А матушка не верила, всем твердила: вовсе не умер Тошка.

Сусанна пыталась припомнить что-то еще, да не смогла. Тогда ей, девчушке, говорили немногое. Но Тошку, давнего друга семьи, жалела. И не ведала, что отец его настоящий – Григорий Басурман. Матушка скрыла – как всегда.

Сколько тайн в родительских сундуках. Разобраться бы да понять…

– Живой Тошка Заяц, – сказала Сусанна.

Подумалось сквозь пелену слез и удивления, что милостивая Богородица нарочно привела ее к Басурману. Лежит грешник, прощения просит, о сыне мертвом скорбит. А она, Сусанна, послана дать ему надежду.

– Живой он был. Матушка о том сказывала, а ей нельзя не верить. Она правдой живет.

Басурман боле ничего и не спрашивал. Отчего живой, кто допустил такую страшную путаницу… Только перекрестил Сусанну и закрыл глаза.

* * *

Когда вышла из пропахшей гноем и сукровицей клетушки, за окном уже сгущались сумерки. Дарьица сочувственно поглядела на зареванное лицо гостьи, позвала к столу.

Кусок не лез в горло – после такого-то! Рядом, за стенкой, умирал Басурман. Не зверь – человек. Ведь ежели раскаивается и просит прощения, то человек – всем ведомо.

Речи казались лишними и пустыми.

Дарьица только проронила:

– Поговорили, да?

Сусанна кивнула.

До дома ее проводил мужик с черными крапинами на лице, сын Дарьицы. Он назвал Басурмана умелым кузнецом и посетовал, что добросердечная мать привязалась к нему на старости лет.

А у самых ворот мужик поклонился Сусанне, отдал сверток со словами: «Сама знаешь, на что». Внутри звякнули монеты. Она развязала кошель, и на ладонь выпали пять рублей с полтиной.

* * *

«Благодарствую за дар, матушка. И за многи версты твои молитвы защищают меня да Фомушку. Ладанка, даренная тобою, всегда с внучком твоим».

Сусанна замерла. Чернила капнули на письмецо, как всегда, насмехаясь над неловкой грамотейкой. Но словеса были видны, и перо ее поползло дальше. Про мужнин отъезд, про добрую Леонтиху, что расхворалась пуще прежнего, про Верхотурье и гостиный двор – много чего. Не забыла поклониться, послала ответный дар – мягкие ичиги вогульской работы.

Только ни словечка не написала про Басурмана и прощение. Про смерть его (преставился три дня назад). Про то, что сорок служб будут поминать имя грешника Григория в Троицком храме – все, как он просил.

Разве бумага – желтая, старая, добытая где-то по случаю – такое стерпит?

Вечером Сусанна явилась в указанную отцом лавчонку – крохотное окошко, запах кожи и воска, – отдала письмо. А потом, когда вышла за дверь, подумала: отчего же не написала все матушке? Ей знать надобно, ведь когда-то любила Басурмана и могла его простить… Иль не простить.

Нет, такое надобно говорить в глаза, прижавшись к родному плечу, тихонько – из души в душу. Не иначе.

Прощение было надобно злыдню, похитителю, великому грешнику. И она простила – за себя, за мать, за своего сына Фомушку и всех, кого обидел посреди долгой маетной дороги, что идет от рождения к смерти через взгорки и обрывы, через ручьи и зловонные болота.

* * *

Матушкины и батюшкины беды, грехи Григория Басурмана, шепотки про ведьмину дочь – все оставит она в прошлом, закроет на замок да боле не будет отпирать.

Ей, Сусанне, жене Петра Страхолюда, надобно смотреть в будущее, растить сына, прислушиваться к нутру своему – там вновь бьется сердечко, – встречать утро за утром и верить: зло людское пройдет стороной.

Что ждет их на вольной сибирской землице, не ведала Сусанна, не гадала. Чуяла сердцем своим горячим, что не будет жизнь пряничной да медовой, что осенью вновь налетят злые ветра. Что муж вновь и вновь будет уходить от нее в далекие юрты, к большим и малым острожкам, уплывать по вешним водам, а она будет молиться, чтобы остался он цел да невредим.

Знала и другое: рядом с ней те, кто не предадут, не оставят в беде и лихости. Любовь, горячая, искренняя, сбережет рябиновый цвет от заморозков да жестоких рук.

(Продолжение следует)

Послесловие

«Когда будет продолжение?» – спрашиваете вы, мои дорогие читатели.

Я стократно благодарна вам – за нетерпеливые вопросы, за сердечное отношение к «Женской саге» и ее героям. История об Аксинье Ветер и ее семье создавалась и создается как большое разноцветное полотно, где бурлит жизнь, полная любви, надежды и света. Да и без тьмы не обойтись: иначе не бывает.

Роман «Рябиновый берег» открывает историю синеглазой Сусанны, дочери Аксиньи и Степана Строганова. Это первая сибирская страница большой истории. Кстати, Верхотурье и его окрестности сейчас относят к Уралу, а тогда, в XVII веке, этот город стоял на краю Сибири, был воротами в богатейший край.

Период, о котором я рассказываю, богат свершениями. Казаки-землепроходцы, стрельцы и гулящие люди вопреки стуже и бездорожью шли вперед, «встречь солнца», осваивали все новые и новые земли, возводили зимовья, остроги и острожки. Заводили женок, а те рожали детей.

Я надеюсь, вы тоже отдадите должное подвигу землепроходцев и всех, кто шел в Сибирь. Мы знаем громкие имена, самое славное из них – Ермак. Обычные люди, казаки, стрельцы, их семьи, как всегда, остаются невидимы. Но оттого их деяния не становятся менее грандиозными.

Верхотурье, Туринск, Тюмень и Тобольск – старейшие остроги, сердце Урала и Сибири, их история – интереснейшие страницы нашего прошлого. Рябинов острожек является плодом моего воображения, но он вдохновлен реальным историческим материалом. Десятки таких малых крепостей вырастали на сибирских просторах, их стены защищали служилых и пашенных людей. Часто острожки за ненадобностью разбирали. А память оставалась.

В ходе работы над книгой я использовала исторический, этнографический, картографический материал. Ценными источниками информации стали монографии «Заселение Сибири и быт ее первых насельников» Петра Никитича Буцинского, «История Сибири» Петра Андреевича Словцова, «Сибирская эпопея» Николая Ивановича Никитина, «Ермак» Дмитрия Игнатьевича Копылова, «Покорение Сибири. От Ермака до Беринга» Михаила Исааковича Ципоруха, «Очерки по истории географических открытий» Иосифа Петровича и Вадима Иосифовича Магидовичей и многие другие.

Отдельно хочу отметить труды Николая Николаевича Новиченкова, директора Верхотурского музея-заповедника. «Били нам челом Верхотурского города казаки. Из истории верхотурского казачества», «От Царя и Великого Князя всеа Русии… в Сибирь, на Верхотурье воеводам нашим… Верхотурские воеводы XVII века» полны драгоценных деталей о жизни воевод, служилых и всех сословий сибирского города.

Стократное спасибо всем, кто меня вдохновлял, кто помогал мне в долгом путешествии по сибирским дорогам XVII века: моей семье и особенно маме, лучшему ридеру и консультанту; всем коллегам, особенно Евгении Преображенской, автору сказочного цикла и бессменному бета-ридеру саги; книжным блогерам, читателям, подписчицам моих групп – всем, кто поддерживает меня и дарит свое тепло. Пусть Рябиновый берег будет всегда в вашем сердце!

Братск, 04.11.2024

Примечания

1

Астафий Ветряк – православный святой Евстафий Римский, 20 сентября (здесь и далее даются даты по старому стилю).

2

Жизненный путь Нютки и ее семьи описан в романах «Обмануть судьбу», «Искупление», «Волчья ягода», «Счастье со вкусом полыни», «Ведьмины тропы».

3

Речь про Бабиновскую дорогу, которая соединяла Соль Камскую и Верхотурье.

4

Здесь и далее авторские песни, вдохновленные русским народным творчеством.

5

Гулящие люди – разряд населения, который состоял из не приписанных к определенному сословию людей, не платили податей, чаще всего отпущенные на волю слуги, крестьяне, вышедшие из общины. В Сибири гулящие люди часто нанимались на промысел.

6

Срачица – нижняя женская рубаха.

7

Коты – кожаные башмаки.

8

Ефимий Осенний – День памяти Евфимия Солунского, 15 октября.

9

Кухтарь – палка для передвижения на лыжах.

10

Вершок – старинная мера длины, равная 4,45 сантиметра.

11

Судно – на Руси так называли посуду.

12

Панцирем на Руси называли разновидность кольчуги.

13

Сажень – старинная мера длины; простая сажень равна 152 сантиметрам.

14

Дымница – деревянная труба, с помощью которой дым от печи выходил наружу. Делали на некотором отдалении от печи, чтобы дым успевал остыть.

15

Зариком на Руси называли игру в зернь, кости. Так называли и саму игровую кость, и определенную сумму костяшек, приносившую выигрыш.

16

День Павла и Петра Рябинников – День памяти святителей Петра и Павла, епископов Никейских, 10 сентября.

17

Написано на основе этнографического материала – сохранившихся казачьих заговоров.

18

Ичиги – мягкие сапоги у татар, башкир, народов Сибири, стали частью русского костюма.

19

Новик – молодой дворянин или сын боярский, впервые поверстанный на государеву службу.

20

Ноговицы – чулки до колена.

21

Нярхул – строганина по-мансийски.

22

Боярский сын – привилегированное сословие в России, наряду с дворянами относились к служилым людям по отечеству.

23

Лоток – так раньше называли лопату. Изготавливали ее из дерева, а режущую часть оковывали железом.

24

Студень – старинное название декабря.

25

Петр – скала, камень (др. – греч.).

26

Хряпнул – ударил (из говоров донских казаков).

27

Пулелейка – старинное приспособление для отливки пуль.

28

Перстятка – старинное название перчатки.

29

Данилов день – День памяти святых Даниила, Анания, Азария и Мисаила, 17 декабря.

30

Ойраты – группа западных монгольских народов, частично предки калмыков. С XV века существовало Ойратское ханство, усилившееся с падением Сибирского под ударами Ермака. В XVII веке ойраты порой оказывали вооруженное сопротивление казачьим отрядам, воевали с другими кочевыми племенами (ногаями, казахами).

31

Ярум – беда (манс.).

32

20 саженей составляют примерно 30 метров.

33

Таяныт – такой большой (манс.).

34

Казаки-пластуны происходили с Запорожской Сечи, известны с XVI века. На окраине Дикого поля, в зарослях камыша, пластуны следили за движением татар, турок и поляков.

35

Одесную – направо (старорус.).

36

Пумасипа – спасибо (манс.).

37

Смурной – печальный, хмурый.

38

Дюк – персонаж известной былины. В некоторых вариантах он родом из Индии.

39

Речь идет о Ливонской войне 1558–1583 гг. между Россией и Ливонией. Впоследствии в войну вмешались Речь Посполитая, Швеция, Дания.

40

Бердыш – холодное оружие, топор с широким и длинным лезвием в виде полумесяца.

41

В былине рассказывается, как Дюк Степанович не побоялся вступить в спор с князем Владимиром.

42

Камус – название шкуры с голени северного оленя, лося.

43

Кирдык – конец, провал и т. д. Слова пришло из татарского языка.

44

Сорни-Эква – у манси (вогулов) богиня, вдыхающая в людей жизнь, дословно «золотая женщина».

45

Крещение – 6 января, Сретение – 2 февраля.

46

Петр Страхолюд вольно излагает «Песнь Песней» Соломона.

47

Кулема – в данном случае неповоротливая, медлительная баба; также охотничья ловушка сибирских охотников, возможно, оба значения слова связаны: зверь, зашибленный кулемой, бездвижен.

48

Соболя продавали связками по сорок шкурок, за одну связку платили от сорока до шестисот (очень редко) рублей.

49

Нюта искажает: «Прости ближнему твоему обиду, и тогда по молитве твоей отпустятся грехи твои». Сир. 28:2 (Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова).

50

Лютень – одно из старорусских названий февраля.

51

После смерти Кучума, правителя Сибирского ханства, его сыновья и внуки, Кучумовичи, созывали людей и совершали набеги на южные границы России от Тюмени до Уфы на протяжении почти полувека.

52

Плючи – легкие (старорус.).

53

Речь идет про эпизод из Ветхого Завета. Судья Иеффай дал Богу обет отдать на заклание первого встретившегося ему после победы на войне. Первой его встретила дочь, и он принес ее в жертву. Книга Судей Израилевых 11:31–39.

54

Во время Великого поста запрещено предаваться утехам плоти.

55

Жупан – укороченный кафтан, распространенный на юге России.

56

Епанча – вид длинной накидки, что защищала от холода и дождя

57

Красная горка – народное название первого воскресенья после Пасхи, праздник весны.

58

Тавранчуг – похлебка из разных сортов рыбы.

59

Юрий Вешний – День поминовения Георгия Победоносца, 23 апреля.

60

Северные олени при ходьбе постукивают особым образом, звук издают связки, что задевают суставы.

61

Сулешов Юрий Яншеевич – боярин царя Михаила Федоровича, сын знатного выходца из Золотой Орды. Занимал важные должности, участвовал в первом и втором ополчениях и русско-польской войне. В 1623 году был назначен воеводой Тобольска.

62

Сушь – старинное название вяленой рыбы.

63

Обавник – забавник, затейник, привлекательный мужчина.

64

Фряжское – итальянское, иногда греческое, вообще иноземное.

65

Даже в XVII веке главным условием заключения брака была свадьба – народное гулянье. Венчания в церкви могло не быть по разным причинам.

66

Анна Летняя – День памяти пресвятой Анны, матери Пресвятой Богородицы, 25 июля.

67

Антихристом называли Лжедмитрия – самозванца, который объявился в России и занимал престол в 1605–1606 гг.

68

Речь о Семибоярщине, боярском правительстве 1610–1612 гг., которое не защищало национальные интересы России.

69

Антонов огонь – так часто называли гнойное воспаление тканей, гангрену.

70

Куль – в мифологии манси (вогулов) лесной дух, который может навредить человеку.

71

Полоротая, полоротка – разиня, невнимательная, неосторожная (диалект.).

72

Свадебным поездом называли вереницу саней, что везли участников свадебного гулянья.

73

В Вологодском уезде при тяжелых родах отец должен был раздеться и стоять в сенях.

74

Имеются в виду Сусанна Вавилонская, VI в. до н. э., Вавилон, героиня известного библейского сюжета про целомудренную Сусанну и старцев; Сусанна Салернская, III в., мученически погибла в монастыре близ Рима; Сусанна Ранская, V в., армянская аристократка, мученица.

75

Имеется в виду Крещенский сочельник, 5 января.

76

Арыг – лишний (манс.).

77

На Руси говорили, что в течение некоторого времени после рождения ребенок «цветет», то есть покрывается красной сыпью.

78

Евтропиев день – День памяти мученика Евтропия Амасийского, погибшего за веру от рук язычников, 3 марта.

79

Для строительства острога было выбрано старое городище манси под названием Неромкар. Но воевода перенес его на другое место, Троицкий камень.

80

Золотой – знак отличия с изображением святого Георгия, предшественник орденов. Носился на рукаве или на шапке.

81

Ертаульщики – разведчики в казачьих отрядах.

82

Салыуй – волк; пилтал – храбрый, смелый (манс.).

83

У некоторых родов манси (вогулов) свинцовые фигурки волка почитались как защитники людей и скота от хищников, покровители рода.

84

Сороки, Сорок сороков – народное название Дня памяти сорока Севастийских мучеников, 9 марта. В этот день пекли 40 жаворонков из теста – по числу мучеников.

85

Сарацинское зерно – так в старину называли рис.

86

Василий Парильщик – День памяти Василия Парийского, епископа из византийского города Пария, 12 апреля.

87

Речь идет о взятии Ермаком крепости Кашлык (Искер), столицы Сибирского ханства.

88

Иван Долгий – День памяти святого Иоанна, 19 мая.

89

Бишмулой на Руси называли иргу.

90

Сорокоуст – молитвенное поминовение на церковной литургии сорок дней подряд.

Content

Элеонора Гильм
Рябиновый берег

Глава 1 Зимовье

1. Злыдни

2. Сонмище

3. Лохмотья

4. Не смогли

Глава 2 Супротив воли

1. Купили

2. Новый дом

3. Волочайка

4. Прорубь

5. Вне

6. Апостол

7. Гости

8. Страхолюдова

9. Не кирдык

10. Без тебя

Глава 3 Сласть и горчинка

1. Новое

2. Кулема

3. Осада

4. Из темного оврага

5. Выбрала?

6. Рябинка

Глава 4 Круг

1. Успокоилась

2. Пусть знает

3. Пашенные

4. Даруй избавление

5. Мать

6. Переезд

7. Правда

8. Бабы

9. Зверь – не зверь?

Послесловие

Примечания