Элеонора Гильм

Счастье со вкусом полыни

© Гильм Э., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Окунули ее в жидкое пламя, залили в глотку три бадьи кипятка, чтобы внутренности спеклись. Аксинья слышала, как молится женщина, как воет ветер за окном, как скребут ветки по крыше.

Не открывая глаза, она ощупала живот. Сколько дней лежит в бреду? Неведомо.

Живот оказался плоским. Тот, кто сидел в утробе ее, вышел наружу. Живой ли, мертвый ли, Аксинья не знала. Огонь, горевший внутри, лишал сил и намекал, что сын не выжил. Она попыталась открыть глаза, но веки, словно сшитые чьей-то дерзкой рукой, отказывались свершить сие нехитрое действо.

Кто-то погладил ее запястье шершавой рукой, промычал что-то, и Аксинья вспомнила Горбунью.

– С-с-сын, сын мой… Что с ним? – Она говорила и говорила, но никто не спешил отвечать. – Сын, сын, сын, сын!

Тело предавало ее, рука только мелко дрожала под ласковыми поглаживаниями повитухи. Аксинья знала, что не вынесет и мига страшной неопределенности. Увидеть тельце, рыдать, просить о милости…

– Аксинья, тебе лучше? – Она узнала голос Анны Рыжей и попыталась повторить завязшее в зубах слово. – Ты чего шепчешь-то? Не пойму я.

Аксинья все растягивала губы: «Сын». Трясущимися руками она провела по векам – не сшиты ли? Нет, значит, можно разлепить.

Она с трудом открыла глаза. Сразу ударило по зрачкам пламя свечей. Горбунья сидела возле ложа, Рыжая Анна держала миску в руках, что-то жидкое плеснулось на половицы. Она подняла на Аксинью тревожный взгляд, повернулась к Горбунье, а та только крутила длинным носом из стороны в сторону.

Издеваются, что ль? Аксинья хотела поколотить всех. За глупость, непонятливость, за то, что погубили ее дитя. Если бы она могла сама… Гнев придал ей сил, и Аксинья попыталась встать, да только тело противилось.

Глава 1. Семья

1. Возвращение волка

Шла вторая неделя Поста, вечер обитатели дома проводили в тихих разговорах.

– Когда уж вернутся они? Истосковалась я по голубю своему ненаглядному. – Молодуха с ладным, чуть оплывшим лицом переплетала нитки на ткацком стане. Тонкие проворные пальцы выполняли непростую работу играючи, бело-коричневая пестрядь[1] рождалась на глазах.

– Настанет срок – приедут, – с показным равнодушием отвечала ей вторая, занятая вышивкой.

Она переступила порог четвертого десятка, но морщины почти не коснулись гладкого, чуть смугловатого лица. Темные, вытянутые к вискам глаза, смоляные брови и ресницы выдавали толику инородческой крови. Волосы прятались под светлым убрусом, что плотно обхватывал голову, но всякий бился бы об заклад, что косы ее темны, словно грива вороного коня.

– Аксинья, ты не меньше моего ждешь. Только изображаешь равнодушную да спокойную. – Молодуха выпустила из рук нити, резко встала, охнула и схватилась за поясницу.

– Ты, Лукаша, не гневайся. Дитю покой в утробе нужен. А что ж до меня… Боюсь: Хозяин вернется – и вновь покоя не будет.

– Слышала я все… Все! Как вы там… – Лукаша подошла к большому бронзовому шандалу[2], поправила свечку, что зависла в печальном поклоне.

– Мне смущаться уж нечего. Сама знаешь – и в кипяток ныряла, и по ледяному полю ходила. – Аксинья смотрела на молодуху словно на малое, неразумное дитя. – А с грехами мне самой жить – Бога гневить.

– Да ты прости, подруженька. Вырвалось лишнее слово сгоряча.

– Подслушивала-то зачем?

Лукаша поймала ее чуть насмешливый взгляд. Руки Аксиньи не прерывали ни на минуту работы, нить выходила ровной, гладкой, словно волосы той, что не приносила еще дитя.

– Проснулась да пошла до нужника. Случайно там оказалась. – Краска залила ее милое лицо. Лукаша еще не научилась усмирять предательский румянец.

Аксинья давно, от матери, слыхала, что молодость уходит вместе с умением мучительно, резко краснеть. Научишься врать – постареешь.

– Скажу, ежели знать хочешь… Только за дверцей глянь – нет ли Нютки моей? Ей, ребенку, слышать срамные слова не надобно.

Лукаша послушно выглянула из светелки, поправила лазоревый убрус, обошла вокруг Аксиньи, словно хоровод вокруг весенней березки водила.

– Ты с ним, со Степаном, жить как жена будешь?

– А это как он велит. Хоть как жена, хоть как служанка последняя, в хлеву выгребать загаженную солому. Подневольная я. – Аксинья наконец отвела глаза от Лукаши. И самой себе не призналась бы, что разговор для нее тягостен.

Как дать разумный, спокойный ответ на те вопросы, что терзают денно и нощно?

– По сердцу он тебе иль нет? Гляжу и понять не могу. Зубами щелкаешь, как волчица, от одного имени кривишься, а там… – Лукаша оборвала себя на полуслове.

Аксинья представила, как молодая женщина прижималась к шершавой бревенчатой стенке, слушала, замерев, и закрывала рот ладошкой, чтобы не вырвался вскрик негодования или изумления. Вернулась под бок к мужу, прильнула теплым, зовущим телом к его спине, гладила жадными ладонями, ощущая непонятную жажду, а потом со вздохом отодвигалась – запрет пастырей строг[3].

– Бывают чувства ровные, ясные, точно погожий летний день. Так у тебя с мужем. Степан и я – буря и деревья, что клонятся к земле. Гляжу на него, поднимается что-то к горлу. Плакать тянет, и кричать, и смеяться – все сразу. – Аксинья, обычно сдержанная, серьезная, чувствовала, что слова рвутся из нее, текут полноводной рекой.

Люб не люб, она и сама не могла сказать, что кипело в котле ее души. Ярость, обида, воспоминания о предательстве: кто оставил ее, беззащитную, с ребенком и не удосужился появиться ни разу за долгие восемь лет? Жгучая благодарность за помощь, за мешки с зерном… Желание прижаться крепко-накрепко, превратить наглую усмешку во взгляд, полный восхищения. Все, что бурлило в ней сейчас, требовало выхода.

– Потехе дурно стало! Мамушка! – белым вихрем ворвалась в светлицу синеглазка лет десяти. По взволнованному голосу ее Аксинья и Лукаша поняли: дело серьезно.

Девчушка припустила вниз по лестнице. Резные перила, невысокие ступени были удобны для маленьких женских ног. Аксинья, подобрав подол домашней рубахи, побежала вслед за ней, словно не давили три прожитых десятилетия.

– Да куда же вы? – Лукаша медленно спускалась, держась правой рукой за перила, левой окутывая живот, защищая его.

В переплетении сеней, жилых и нежилых клетей прятался небольшой закуток, где обитал Потеха. Стены, увешанные пучками трав, ветками малины и смородины. На лавках – корзины с шиповником и вяленой рябиной. Живой дух пижмы и тысячелистника витал здесь, словно на луговой окаемке леса.

– Потеха, ты чего ж удумал? – Аксинья с тревогой вглядывалась в небольшого человечка, который скрючился на лавке под рваным одеялом.

– Помирать пора, Окшушенька, – неразборчиво пробормотал он и обхватил узкую ладонь женщины непомерно крупной рукой, что, казалось, принадлежала более молодому и сильному мужчине.

– Да куда ж тебе помирать? Что стряслось, Потеха?

– Шел, шел да упал, полешки по кухне рассыпал. Мамушка, помоги Потехе. Как без него? – Девчушка схватила со стены зеленый пучок, трясла им, словно мать не видела травяного изобилия.

– Нюта, угомонись. Мне с хворым поговорить надобно… Ромашку оставь в покое и верни на крюк.

Аксинья подвинулась к старику поближе, так, что тепло ее крепкого тела перетекало в его изнуренную плоть.

– Пора мне отдохнуть, девонька. Да и на кой нужен я, штарый пень? – Потеха обращался к ней словно к босоногой хохотушке.

– Как мы без тебя? Нютка следом за тобой ходит, слово ловит. А Хозяин… – Она долго увещевала Потеху, заваривала травы, вливала их в ставший покорным и жадным рот, терла шерстяной рукавицей руки и ноги, просила помощи у матери-природы.

Потеха стал для Нютки дедом, которого не успела она узнать, старшим добрым другом для Аксиньи и Лукаши, а уж с Хозяином дома, Степаном Строгановым, старика связывало что-то особое, сокровенное, уходящее в такую глубь, какой Аксинье никогда не узнать.

* * *

– Упокой, Господи, души усопших раб Твоих: родителей моих, сродников, благодетелей Василия, Анны, Федора, Матвея… – Аксинья шептала слова молитвы, перед взором ее проходили те, о чьем упокоении она просила.

Отец – умелый гончар и видный мужчина, крепкий, разумный, и невзгоды не смогли согнуть его спину. Мать – воплощение доброты и благости. Брат – несчастный Феденька, который любил и защищал младшую сестру, грешницу. Матвейка… Здесь по лицу Аксиньи лились бесконечные слезы, сердце, должное просветлеть, преисполниться благости, сжималось от бесконечной вины.

– И за Степана Строганова, благодетеля моего, прошу, – шептала она на исходе молитвы и сил, когда свеча догорала и мрак клубился за окном словно черный кот.

Дочку давно сморила шелковая ночь, она, укутавшись пуховым одеялом, видела третий сон. Аксинья, терзаемая муками совести, все не спала. Суббота четвертой седмицы Великого поста истончалась, уходила в прошлое вместе с молитвами и страхами.

* * *

Ручей бежал, позвякивая серебряными колокольчиками, окатывал ледяной водицей поваленный ствол вековой сосны. Аксинья в одной рубахе сидела на том дереве, опустив пятки в ручей. Солнце пригревало ее темную непокрытую голову, уши ловили жужжание пчел, и жизнь казалась легкой и благодатной. Она закрыла глаза, уйдя в негу и…

Обнаженных ног коснулось что-то теплое, мягкое, пощекотало колени. Она, не открывая сонные глаза, протянула руку, коснулась густой шерсти и, ни капли не убоявшись, впилась ласковыми перстами в лохматый бок, зверь отвечал ей довольными звуками. Перекатывались мощные мышцы, волк, чуть повозившись, привалился к ее ноге, обдав шерстяным жаром.

– Устал с дороги? – спросила Аксинья, продолжая гладить зверя.

Тот не отвечал, лишь рыкнул что-то неясное, не гневливое – скорей усталое.

– Как жить мне теперь? – Она открыла глаза, чтобы вглядеться в существо, что застыло покорной глыбой у ног.

Светлая шерсть с бурыми подпалинами на спине и боках, мощная грудь, заостренная морда с черным, влажно поблескивающим носом, прикрытые пушистыми веками глаза. То ли дикий волк, то ли мирный пес, то ли…

– Степан? – спросила она.

Волк насторожил уши, открыл очи – темно-синие, злые, – поглядел так, словно сказала она что-то непотребное, гадкое, обидное.

– Да что ж ты со мною так? По сердцу ты мне, да не ланью хочу быть – волчицей твоей… – Волк не дал договорить. Он вцепился острыми зубами в ее ногу, и раздирал плоть, и клыки окрасились кровью. А крик так и не сорвался с губ Аксиньи.

Скоро настало утро, петухи заголосили, окаянные птицы, выдернули из ночной неги и ночных страхов. Строганов, синеглазый волк, ночевал в ее снах.

* * *

Постная трапеза собрала всю семью за длинным столом.

Да, они могли считать себя семьей. Лукерья с дитем Пантелеймона Голубы в утробе, счастливая жена и хозяйка. Аксинья, оставшаяся в доме – то ли наложницей, то ли служанкой; довольная Нюта, дочь Степана Строганова; Потеха, старый слуга, еще не оправившийся от недуга.

– Ты, Акшинья, – хитрая душа, – щурился Потеха на знахарку. – Лиша, да не рыжая, а чернобурая. – Он звучно хлебал грибные щи, постукивал ложкой по дну миски.

– И в чем моя хитрость? – Аксинья, раскладывавшая да перекладывавшая воспоминания о ночном звере, против воли улыбнулась.

– Взяла да поштавила на ноги штарика. Мне ужо в могилу пора. Нешпроста, ой нешпроста, – шепелявил старик.

– Дед, как не знать! Радеет о тебе, мамушка, – ввернула Нютка и, поймав строгий взгляд родительницы, поперхнулась.

Сколь ни вбивала Аксинья в пустую дочкину голову правила да поучения – все без толку. «Не перебивай старших. Веди себя скромно. В церкви не разглядывай людей, молчи во время службы», – словесные ручьи текли мимо синеглазой Нютки.

– Ради Штепана штаралашь-то, ради него, ненаглядного. Вижу, ждешь его, дождатьша не можешь. Рашкажу Штепану, как исцелила ты меня, похвалю. Да рашшкажу о… – Потеха отложил ложку и уставился на Аксинью. Темное его лицо в глубоких прожилках морщин, с клочковатой седой бородой, являло собой воплощение лукавства.

– Одолели вы все меня! Мочи нет! Каждый норовит сказать. – Аксинья с грохотом отодвинула лавку, Потеха качнулся, но улыбки с лица не убрал. – Наелась досыта.

– Ты, девонька, не кричи…

– Какая тебе я девонька! Года мои велики, а ум мал. – Аксинья взяла свою миску и потянула к себе посудину Потехи.

– А ты забери. – Старик не отдавал миску и улыбался беззубым ртом, и тут же гнев Аксиньи спрятался под рукав. Как можно злиться на седого шалуна?

Лукаша, Аксинья и Нютка суетились, убирали со стола, отмывали миски да канопки[4], гремели кадушками, натирали горшки песком, по дому уже разносился тихий, вкрадчивый напев.

Вечерами в клетушке Потехи возле печи собирался люд. Аксинья и Лукаша не могли преодолеть этого зова и шли в клеть, смущались, старались не замечать запаха мужского пота и конного двора.

Семеро служилых, оставленных Строгановым для порядка и защиты при доме, не пропускали вечера, приходили послушать старика. Устраивались на лавках в темном углу, от женщин отводили глаза, но от их шепота, смеха, глубокого дыхания в доме становилось жарко. Занимались всякий своим делом: чистили оружие, строгали что-то из деревяшек, чинили сбрую.

Добрый старик, устроившись у печки, начинал говорить нараспев, и слова его лились, текли, заполняли стряпущую[5], все внимали ему, не замечая шепелявости.

– Полна земля русская

Богатырским духом

Да силушкою немереной.

Ох, вы слушайте, милы детушки,

Про Добрынюшку про Никитича,

Как врагов своих побивал мечом

Да великой своей мудростью[6].

Нютка старалась быстрее управиться с бесконечной домашней работой и, открывши рот, внимала Потехе. Аксинья и Лукаша не выпускали из рук веретенца, за напевами старика не забывали о деле, а девчушка вся уходила в былины о славном богатыре.

Нютка закрывала глаза, представляла Хозяина с мечом в руках бьющимся с огромной змеей да младыми змеенышами. Видела она, как добрый конь переступает ногами и давит нечисть, как пот катится градом и цепляется за брови, как застилает боль синие глаза. Нютка слушала – словно в теплую водицу окуналась. Мать прогоняла ее в горницу за сладким ночным сном, она все противилась и просила старика: «Расскажи еще про Добрыню».

* * *

– Я штарый, и то слышу. – Старик показал пальцем вниз. – Псы наши лают, чертяки. А теперь шкулят, как щенки. К чему бы?

– Голуба! – Лукаша подскочила с лавки, охнула, обхватила свой большой живот, жалобно глянула на Аксинью.

– Ты не спеши, открою ворота.

– Я раньше! – Нютка подхватила сарафан так, что замелькали ноги в шерстяных чулках. – Приехали! Наконец-то!

– Тулуп да платок накинуть не забудь!

Аксинья проворно спускалась по лестнице, слышала довольные вопли Нютки, смех Голубы, низкий голос Хозяина, разговоры служилых, лай взбудораженных псов, ржание коней – всю суету и многоголосицу, что сопровождает обычно появление ватаги.

Она шла все медленнее и хотела бы, чтоб ступеньки были неисчислимыми. Отсрочить эту встречу, обмен взглядами у мира на виду. Всем до единого – от Лукаши до служилых – любопытно, что скажет да как посмотрит Строганов на ту, что недавно поселилась в его доме, на мать ребенка, на строптивицу и греховодницу.

– Батюшка! – Нютка повисла на Степановой шее, обхватила ручонками его заметенную снегом шубу.

– Буде! – Он осторожно опустил дочку на пол, но Аксинья видела – порыв Нютки доставил ему несказанное удовольствие.

– Голуба! – Лукаша рванулась к мужу, забыв о своей тяжести.

Тот скинул с головы меховую шапку, обхватил молодую жену, захохотал, словно ретивый конь, хотел поцеловать в подставленные губы, да не решился – не пристало лобзаться на людях.

Аксинья стояла в стороне. Счастьем веяло от всех четверых: незамутненный восторг от встречи, радость без края. А она, приблудная собачонка, наблюдала за ними в тоске.

Голуба отбросил извечную боязнь «что люди скажут?», прижался губами к Лукашиному ласковому рту, обхватил женское раздавшееся тело, и все собравшиеся глядели на них – кто с ласковой улыбкой, кто с завистью.

– Нютка-утка. – Голуба отпустил счастливую жену, зажал свой широкий нос, гундосил, а хозяйская дочь смеялась. Он подмигнул Нютке, ласково провел по темным косам. Будет хорошим отцом, всякому ясно.

Степан пророкотал Лукерье: «Здравствуй, хозяйка», скинул шубу прямо на пол, не заботясь о мехе, и лишь потом увидел Аксинью. Синие глаза глядели на нее настороженно, будто в доме поселилась кикимора болотная и вышла теперь к нему с приветственным словом.

Аксинья пыталась улыбнуться, но губы, неподатливые ледышки, не слушались ее. Одного доброго слова, скупой улыбки достаточно было сейчас для нее – и расцвела бы, и подбежала ласковой, льстивой кошкой.

Но не приберег для нее Строганов добросердечия: кивнул неохотно, выглянул во двор, отдал приказания служилым, попросил Лукашу накормить всех уставших с дороги.

Знатная выдалась встреча.

* * *

Аксинья пережила за свои тридцать два года многое. Устанешь перебирать в памяти – словно век целый прожила.

Яростная любовь к кузнецу Григорию, побег из отчего дома, покой в объятиях любимого мужа, попытки обмануть судьбу. Пустая утроба, что отказывалась выносить дитя. Обман, предательство мужа и крестовой[7] подруги Ульяны. Гордыня и желание отмстить, толкнувшие ее в объятия Степана, вымеска богатого рода Строгановых.

Она ощущала себя былинкой, что клонится под ветром Божьего гнева. Перешептывания за спиной, грехи и ошибки, голод и тревога за Нютку лишали ее сна и покоя. Дочь, незаконное дитя, пятно на ее подоле и счастье души, придавала ей стойкости. Былинка гнулась, да не ломалась, переживала долгие зимы и бури.

Прошлой осенью Степан Строганов, своевольный богач, решил забрать у матери Нютку, свою плоть и кровь. Многие годы он жил, не вспоминая про шальные объятия жены кузнеца, не видал дочери, а тут взял да выполнил свою угрозу.

Через мороз и метель пошла Аксинья к дочери своей, и Морена чуть не унесла ее жизнь. Смилостивился Степан, оставил ее в доме. Да только жалость его поперек горла[8].

Она кусала ни в чем не повинное одеяло, сдерживала рыдания, что рвались наружу. Безмятежная дочь сопела рядом, и последнее, чего Аксинья хотела сейчас, – разбудить Нютку и услышать: «Отчего ты заливаешься белугой?»

Навыдумывала Бог весть чего, точно неразумная девчонка. Ждала Строганова, дни перебирала, точно камешки на бусах. Грех отмаливала да с замиранием сердца ждала, позовет, соскучится по ее рукам да груди горячей.

А он и слова не молвил. Вгрызся в нее, в сны, в память дурную, мягкую, бабью, да кровь не по вкусу пришлась. Волк он и есть.

* * *

– Служанки нужны. Как с такой оравой управиться? А скоро ты дитя на свет народишь, с ним возиться будешь. Лукаша! – Молодуха рассеянно кивала, звенела ключами на поясе, но думы ее летали где-то далеко, словно птахи, скрывшиеся в густом лесу.

– Аксинья, неудобно мне… Нет…

– Да что с тобой приключилось? Голуба обидел? – Аксинья выговаривала эти шутливые слова, а сама отчего-то заходилась тревогой. Давно приучилась ждать подвоха от судьбы… И от мужчин, что держат ее поводья в крепких руках.

– Нет, да нет же. – Лукаша зарделась, облизала и без того влажные сочные губы, потянулась к уху старшей подруги. – Поведай, нет ли вреда для него? – Погладила острый, выпирающий из просторной рубахи живот.

– Вред отчего? Вы с ним… – Аксиньин голос выдал улыбку. Праведница Лукаша – и такое!

– Гладил он по животу, целовал да крепко к себе прижимал, радовался. И заснул, голову на живот пристроивши. Насилу спихнула с себя. Вдруг сына раздавит!

– Лукаша, живи и радуйся каждому мигу. Добрый муж тебе достался. – Аксинья не могла не радоваться Лукашиному довольству, но бабье горькое, зловредное естество вопило от зависти.

Отчего ей не привелось увидеть радости на мужском лице? Никто не прижимал ее к себе с ласковыми словами, некому было Нютку через порог перенести, в рубашку свою обрядить[9]. Ходила Аксинья и голову склоняла от взглядов недобрых, от вины своей неизбывной. Да что вспоминать…

– А Хозяин, он пришел к тебе?

Тяготилась она вниманием Лукашиным, любопытством немереным. Давно ведомо: если есть чем похвастать, любой собеседник в радость. А печаль-кручина с радостью не гуляют, другие песни поют, хороводы не водят, на кулиги[10] с надеждой глядят: подальше от людей да поспокойней.

– Аксинья, в покои к хозяину зайди. – Голуба сказал серьезно, да что-то озорное услышала в голосе его, что-то прожурчало и утекло под камень.

Не выдержала, забежала в горницу, поправила убрус, надела бусы, Лукашин дар, да сняла, фыркнув возмущенно.

Что Степану до ее нарядов?

* * *

Аксинья заглянула в покои. Все так же висели сабли на стене – душа владельца, видно, в них залетела да там и осталась. Постель перекрученная, одеяло скинуто на пол, по полу раскиданы сапоги да вещи. Вздохнула, пробурчала: «Свин», принялась подбирать рубахи, заляпанные грязью порты, кушаки – куда их столько развел? Словно щеголь московский.

Не заходила в горницу после того сражения, когда безропотно подчинялась Степану, таяла в его здоровой шуе и калечной деснице[11], а Степан покорялся ей, словно не было меж ними долгих лет разлуки.

– О чем задумалась, ведьма?

– О тебе, вестимо. – Аксинья с трудом удержала испуганный вскрик. Строганов умел застать ее врасплох.

– От тоски поди иссохла?

Она расставляла у стены сапоги: толстая свиная кожа и тонкий сафьян, юфть и бархат. Мягкие чеботы, атласные ичиги, сапоги синие, черные, белые да червленые, с высокими каблуками, подбитые серебряными гвоздиками. Работа искусная, добротная – и все в пыли да глине, без должной заботы скукожились сапоги.

– Не я ссохлась – обувка твоя. Звал меня за какой надобностью?

– Голуба не сказывал? – враз сменил тон Строганов. – Оставь ты сапоги! Потеха соберет, почистит, его дело. Слуга мой, парнишка, совсем плох. Седмицу в себя не приходит… И Третьяк тоже захворал, ногу нехристи располосовали. Поможешь?

– Все сделаю, что в моих силах, – склонила голову Аксинья. Этот разговор был ей близок и ясен. – За травами бы моими кого отправить…

– В деревню – как ее там – Елки? А отчего давно не забрала скарб свой? Знахарка без трав – что мужик без срамного уда[12]. – Мужчина хрипло засмеялся, но, поймав ее недоуменный взгляд, поумерил веселье.

Аксинья могла бы сказать: страшилась вернуться в родную деревню; не решалась попросить о том Хмура, который остался за старшего среди строгановских слуг. Но зачем душу перед волком открывать? Насмешничать начнет да стыдить.

– Съездишь, коли надобно. – Он отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен.

– Слушаюсь, Хозяин, – не выдержала Аксинья.

Он ничего не ответил на колкость… Или принял ее за чистую монету? Гордец, честолюбивый да чванливый, куда ему уловить потаенный смех!

– Да, забыл… За Потеху спасибо. Не зря тебя в дом взял. – Слова ударились о спину ее и улетели.

Сказал бы в глаза да улыбнулся с теплотой.

Не обучен Степан благодарить да теплом одаривать вдоволь. А ей под силу изменить того, кто обладал суровым нравом и острым языком? Кто она супротив Строганова? Не лань, не волчица… Блоха на волчьей шкуре.

2. Богатырь

В Соли Камской вовсю царила белокрылая зима: она рассыпала перья по двору, тормошила сонных псов, оседала на Нютиных ресницах и противилась весенним ветрам, налетавшим с юга.

«Отец вернулся», – билось ее сердце, губы сами собой расплывались в улыбке, мир казался радушным и благодатным. Он словно распахивал перед дочкой объятия, напевал что-то звонкое.

Отец… От Нютки так долго пряталось это чудное слово, она, сколь себя помнила, ощущала свою убогость, нецельность. Так растет порой деревце с обломанной макушкой, тянется ввысь, а невдомек ему: никогда не стать высоким да крепким, как соседние деревца.

Мать скрытничала.

Твердила, что Нюткино отчество звучит скрипуче, точно цепь на шее дворового пса: «Гр-р-ригор-р-рьевна», что родила ее от деревенского кузнеца, а все остальное – сплетни да бабьи выдумки.

Хитрая мать, знахарка, ведунья, да только не умеет врать. Малой птахой была Нютка, но чуяла подвох. Крылась в рождении ее постыдная тайна, мать неспроста звали грешницей да прелюбодейкой.

Отец внезапно появился, выскочил откуда-то, словно богатырь-спаситель. От голода уберег, жизнь их серую расцветил красками. Нюта из «той, что знахарка нагуляла» превратилась в дочь богатого купца. Да, видела, теперь глядели на нее без отвращения, с любопытством и завистью.

Обломанное деревце выпрямилось, и верхушка оказалась целехонька.

Нютка сразу и с великим ликованием приняла весть, что она – дочка Степана Строганова. Весь он от синих глаз, точь-в-точь как у Нютки, от огромного роста и громового голоса до обрубка в правом рукаве был ее отцом. Долго не объявлялся – так делами торговыми занимался, человек немаленький. У матери без спроса забрал – все устроилось, теперь они вместе в Соли Камской, жизнь становится все лучше с каждым днем.

– Хозяин… отец, – осторожно выговорила Нюта, зная, что матери словцо это не по душе, – к воеводе зовет. Зачем, не ведаю.

Она удерживала улыбку, супила брови, но от матери радостный щебет в душе не укроешь.

– Раз звал, значит, надобно, – сухо ответила Аксинья и, подхватив повыше утирки да скатерти, пошла дальше по нескончаемым делам.

Нютка знала, что меж отцом и матерью проскочила злонравная кошка, что глядят они друг на друга с опаской. И что судьбою предназначены друг для друг, как Василиса Премудрая и Иван-Царевич.

* * *

– Ты получше шкурой закройся. Нос любопытный не высовывай, – повторял он, а Нютке от ворчливо-веселых ноток в отцовом голосе хотелось громко петь.

Девчушка глубже залезла под овчину, натянула платок на самые брови, исподтишка разглядывала того, кого так долго ждала. Как ни старалась придумать хитроумный вопрос – такой, чтоб непременно ответил да дочку похвалил, – ничего не выходило. Слишком серьезен, строг сегодня отец. Казалось, какая-то дума терзает, замутняет синие глаза, отвращает от Нютки.

Двое служилых ехали перед санями, двое позади, охраняя Хозяина и ценный груз. Нютка, даром что девка, сразу поняла, что к воеводе поехали не с пустыми руками.

На санях бесформенной кучей громоздились большие тюки, что-то мягкое, заманчивое скрывалось там внутри, за рогожей. В ногах у Нютки поставили ладный ларец. Эх, поди ж там сокровища несметные, привезенные из далеких-далеких земель.

– Батюшка, а что бы ты… – набралась она смелости.

Да опоздала.

– Тпру-у, – протянул возница, и послушные лошади остановились.

Отец и не обратил внимания на Нютку с докучливыми вопросами.

Хромой Третьяк спрыгнул с козел, подхватил ее и поставил на землю, словно она калека, что и сама спуститься не может. Много лет Нютка бегала по Еловой в простых нарядах, скакала воробышком. Сейчас от нее требовали иного – важничать и привычки деревенские позабыть.

Наряды носила теперь богатые, приятные телу и глазу: бархат, кружево, парча, серебряное шитье. Сапоги мягкие, словно по ее ножке сшитые, бусы в три ряда. Отец на Нюткины наряды копеек не жалел.

По нраву ей пришлась такая перемена: кто ж в своем уме откажется от новых душегрей да бус? Только меньше чуяла Нютка воли. Где друзья, соратники по веселым затеям? Где салки и хороводы? Где смех до упаду и подначки? Все осталось там, в родной Еловой. Она подавила вздох и пошла вслед за Хозяином.

Терем воеводы поражал величиной и богатством. Все балясины[13], перила, столбики с затейливой резьбой выполнены были истым мастером. Гостей встретил веселый слуга, подмигнул Нютке, поклонился отцу и распорядился проводить девчушку в горницу. Та только вздохнула: отчего-то виделось, что пойдет вместе с отцом в покои воеводы.

– Ты кто такая будешь? – круглые насмешливые глаза разглядывали ее словно гусыню, выставленную в клетке на базаре. – Что пялишься на меня, а?

Горницу заливал дневной свет, и всякому становилось ясно, что в семье воеводы заняты делом. Дюжина девок – и у каждой рукоделие, шитье иль вышивка. Ткацкий стан, прялки в руках полной женщины – по всей видимости, хозяйки дома – пяльцы, натянутые полотнища.

Девчонка, что смеялась над Нюткой, полная, крупная, в шитом золотом сарафане и богатой душегрее, одна маялась без дела. То подходила к девкам, то улыбалась хозяйке, то кружила посреди комнаты, надоедливая муха. Корзинка с рукоделием, со спутанными нитками притулилась в уголке широкой, обтянутой кумачом лавки.

– Я с отцом в гости к вам приехала. Ты не знала? – набралась смелости Нютка.

– А кто твой отец? Что у батюшки забыл? К нему всякое отребье не ездит!

– Язык придержи. Отец мой из Строгановых, тех самых, что государевым указом именитыми людьми признаны[14]. – Нютка вспомнила рассказы Потехи о Хозяине, о чести великой. – С отчеством именуются.

– И тебя небось с отчеством? Замарашковна?

– Дочка, сердечко мое, утихомирь свой язык. Девица должна быть мягка и сердечна к гостям своим. – Мать сквернословки не удосужилась даже прикрикнуть на дочь, говорила тихо, плавно, словно песни пела.

Нютка стояла посреди горницы, ощущение собственного бессилия накатило на нее бурной волной – как после прокисших яств в животе поднимется буря, требующая посещения нужника.

– Ты…

– И слова молвить не смей. Я воеводина дочка! Прогневишь меня – и в острог отправишься.

– Дура ты, а не воеводина дочка. – Нютка готова была сейчас и в подземелье пойти, и к самому черту в логово, лишь бы проучить зазнайку.

– Дура?! Да ты сейчас поплатишься… – Круглое лицо пошло красными пятнами.

– Хозяйка, – одна из девок оборвала сквернословку на полуслове. Она поклонилась хозяйке и дочке ее, но Нютке померещилась ухмылка на ее худом лице. – Хозяин позвал Лизавету Гавриловну и…

– Ты отчего речи мои обрываешь? Матушка!

– Иди к отцу, доченька. Что-то нехорошо мне. – Хозяйка обмахнула платком полное лицо.

– Гостью тоже звали, – напомнила девка.

– Убогий не гость, – фыркнула воеводина дочка.

Нютка шла за ней след в след, вперилась глазами в красный плат гадкой девчонки. Эх, попасть бы этой сквернословке в Еловую, вмиг бы Илюха ее проучил! Уши надрал бы да не посмотрел, что девчонка. Привыкла всю жизнь за спину отцову прятаться, гадостями всех поливать.

Девчонка обернулась и показала ей язык. Нютка высунула свой, задергала кончиком, подняла вверх да почти добралась до носа – и она не лыком шита.

Горница воеводы оказалась низкой и темной: застелена богатыми коврами, с иконами и сундуками, столом, заваленным всяким хламом. Посреди комнаты – тюк, что везли с собой гости, развязанный, расхристанный, он приковывал к себе внимание.

– Экая лиса, – восхищенно протянула Лизавета, выхватив из кучи шкуру. Сквернословка закуталась в нее, вопросительно уставилась на отца, крупного, кряжистого мужчину, который восседал на широком кресле.

– Дочка, подойди ко мне, – улыбнулся воевода, и Нютка поняла, отчего девчонка так балована. Смотрел на нее воевода Соли Камской и сопредельных земель так, словно являла она собой ангела небесного.

Он потрепал дочку по пухлой щеке:

– Гляди, Степан Максимович, невеста у меня растет.

Отец кивнул и отвернулся, сквернословка, воеводина дочь, мало его занимала. А та не смотрела на отца, зарылась по локти в груду пушнины: серые белки, рыжие лисицы, рыси, богатые соболя… И Нютка сожалела лишь о том, что богатство достанется гадкой Лизавете.

– Дела мы с тобой решили, Гаврила Васильевич?

– Поговорили, пора и за стол. А девчушка хороша! – Нютка оглянулась и поняла, что речь шла о ней. Хороша не хороша, воеводе-то что?

– Жениха предложить хочешь? Рано ей еще. – Строганов сел на лавку и стал качать загнутым носом длинного сапога.

– А ты скажи мне, девчушка эта… Как звать тебя?

– Сусанна. – Нютка гордо выпрямилась и перехватила ехидный взгляд воеводиной дочки.

– Сусанна, хех, – то ли подавился, то ли засмеялся воевода. – Дочь твоя, Степан Максимович? Разные слухи ходят. Иль не дочь? – воевода вглядывался в гостя.

Хозяин ответил. И сердце Нюткино подбитой птицей упало на камни.

3. Горемыки

Ядреный запах мужского пота и застоявшейся мочи ударил в нос, Аксинья закашлялась. Ни разу не довелось ей побывать в клетях, отведенных для строгановских казачков. В обиталище их вела особая дверь, Лукаша с Аксиньей в немудреное хозяйство их не лезли.

– Отчего такой запах стоит? – Аксинья окликнула молодого крепыша, устроившегося за столом.

Тот равнодушно поглядел на нее, разломил краюху несвежего ржаного хлеба и с чавканьем откусил. Крошки повисли на усах и бороде.

– Третьяк! Ему помощь нужна! – Аксинья отдернула одеяло и сморщила нос. И бывалой знахарке тяжело было смотреть на парнишку: без бабьих заботливых рук он, видно, целыми днями лежал в испражнениях, медленно гнил заживо.

– Ах ты зайчик, сейчас. – Она вытащила из-под тощего тельца соломенную подстилку и гаркнула Третьяку: – Иди сюда!

– Ишь, хозяйка нашлась! Кукушка ночная, – бубнил себе под нос. Аксинья расслышала каждое слово да промолчала: всему свой срок.

Третьяк тяжело, с неохотой встал и, припадая на левую ногу, пошел к ложу больного парнишки.

– Как зовут?

– Да вестимо сам приходил. Малым кликали, а во крещении имени не ведаю. На том свете ему напомнят.

– Не каркай тут! Быстрее ты к Господу отправишься.

Третьяк, кряхтя, волоча ногу, дотащил парнишку до хозяйского крыльца. Несуразный, тощий, Малой казался невесомым в его мощных руках.

Аксинья наслушалась слов неприличных, сетований на судьбу тяжкую, что послала ему, больному да изувеченному нехристями, дурную бабу. Тащить покойника незнамо зачем, и нога отнимается…

Под строгим взглядом Аксиньи он принес парнишку в дом и небрежно кинул на лавку. Третьяк долго растирал свою ногу, постанывал, выпросил у Потехи ковш ягодного кваса. Шептал и о доброй чарке вина, но старик не расслышал.

– Спасибо тебе за помощь великую, Третьяк, – Аксинья не скрывала ехидства в голосе. – Больше не потревожу тебя.

– А ногу мою заговаривать да травами лечить?

– На тебе как на собаке все само заживет. Будь здоров.

Аксинья знала, что Третьяк шлет ей сейчас худые да обидные слова, проклинает колдунью, но ей ли привыкать? Она уже забыла про вздорного мужичка. Жизнь молодого слуги находилась в ее руках.

Потеха обнюхал Малого и поцокал языком. Как и знахарка, он понял, что Доля[15] загуляла где-то да забыла про несчастного парнишку, оставила его во власти злой Недоли.

Долго они мыли хворого в корытце, вливали в непослушные губы снадобье, оборачивали усохшее тельце в подорожник, сверху приматывали рогожу. Аксинья шептала над парнишкой тайные слова, не забывая о молитвах.

– Дед Потеха, имя-то какое у бедолаги?

Дед пошевелил губами, прочесал лысый затылок, молодо хихикнул:

– Имечко такое, незвучное… Вспомнил! Ананием матушка назвала.

Аксинья и сама не сознавалась себе, что чернявенький, юный, измученный парнишка напомнил ей Матвейку, ненаглядного братича.

* * *

Хоромы Строганова располагались в самом в конце безымянной улицы, на левом берегу Усолки. Одной стороной дом упирался в глубокий овраг, к другой прилепились усадьбы и амбары, потемневшие от времени, в них соледобытчики хранили свои запасы. Через дорогу, на другой стороне улицы, раскинулись владения старого купца и достаточной семьи, много лет служившей государям. Старики доброжелательно кивали при каждой встрече всякому; хозяева второго дома, люди непростые, на Аксинью и не глядели.

Она и не сокрушалась о том.

Здесь, в Соли Камской, жили куда свободнее. Не спрашивали о всяком шаге, не вытягивали шеи, разглядывая застиранные порты. За высоким забором и спится слаще.

Аксинья быстро привыкла к огромному дому, малой горнице с мягкой периной, печи, где можно было приготовить три дюжины пирогов и хлеба на всех домочадцев. В светлице наверху так славно было проводить вечера вместе с дочкой и Лукерьей. В клетушке Потехи она перебирала травы и коренья. Погреба, амбары, хлев, птичник, сенники – она выучила наизусть всякий уголок строгановского дома. Словно хотела остаться здесь навсегда…

Степан не глядел на нее и слова о том не молвил. А неизвестность для бабьего сердца – худший яд. Аксинья терпела, опускала глаза и верила: уйдет стылая зима, и станет легче.

* * *

Но весна не спешила прилететь на Солекамскую землю. Накануне Благовещенья Богородицы[16] выпал снег. Сугробы громоздились, словно не ведали о том, что скоро побегут они по дорогам и склонам, затопят овраги и лощины.

– Мамушка, ты скучала по нашей деревушке?

Аксинья прокашлялась, словно в горле что-то мешало дать правдивый ответ.

– Нютка, сколько здесь лет прошло, сколько воспоминаний худых да хороших…

Но умолчала она, что устала оправдываться, ждать оплеухи или шепота в спину, устала жить там, где изведала много худого. По родным берегам скучала, по Усолке, покрытой льдом, по избушке, что пряталась в лесу, недалеко от деревни. По тем, кто любил ее, поддерживал и ждал подмоги: Георгий Заяц, вся его неспокойная семья, Настя, вдова Никашки, Неждан.

– А я соскучилась, – протянула Нютка. Мать услышала за этими словами нечто большее, чем тоску по родным местам.

Который день дочь ходила хмурая, нерадостная, на все расспросы отвечала угрюмым молчанием. Но весна вступит в свои права – и Аксинья достучится до строптивицы.

Дорога блестела на солнце, шитая серебром. Нютка напевала, подскакивала на лавке, не в силах сдержать радость – мать не одергивала ее, только улыбалась и подставляла лицо зимнему солнцу.

За поворотом открылась Еловая, дорога пошла с горы, Хмур придержал разогнавшихся меринов. Навстречу им лениво поднимался белый в рыжих подпалинах жеребец, Аксинья всматривалась, да не могла узнать: под овчиной возницу не разглядеть.

– Домой возвращаешься иль погостить приехала? – Под шкурой прятался еловской староста, Яков Петух. Он сбросил овчину, улыбался знахарке, словно дочери родной, даже привстал, пытаясь поклониться.

– По местам родимым соскучилась. – Аксинья не могла скрыть растерянность в голосе. Никогда не слышала она такого радушия в голосе вредного старосты.

– И верно, надобно в родные края приезжать.

– Как Настюха, как внучка, все ли хорошо?

– Да что им, у нас с матерью живут, как у Христа за пазухой. Внучка горластая, егоза. И жениха Настюхе приискали. С первым промашка вышла, окаём[17] да пьяница. Авось со вторым повезет, – разговорился Яков.

Мерины недовольно крутили головами. На покатой дороге их охватывало одно желание: мчаться вниз словно ветер. Хмур натягивал вожжи, лишь бы удержать ретивых.

– Рад повидаться, – цвел новой улыбкой староста.

Что за диво приключилось в Еловой? Аксинья чуть не фыркнула вслух, представив, что в родной деревушке все кланяются да радуются встрече с ведьмой. Лихорадка напала на односельчан? Грибов ядовитых наелись на исходе зимы?

И верно, наелись.

Односельчане, завидевшие сани, подходили, ласково здоровались, расспрашивали о делах, восхищались отороченной зайцем душегреей… Словно не грешницей – праведницей слыла, не ведьмой – богомолицей.

Хмур остановил сани возле ворот Георгия Зайца. Аксинья влетела туда любопытной синицей, столкнулась с Тошкой, вскрикнула от радости.

Дочь затеяла возню с детворой. Беготня, смех, визг: во дворе Зайца всегда хватало ребятишек. Гошка Зайчонок, как всегда чумазый и жизнерадостный, пятилетний Гаврюшка, мелкая Филька… Нютка получила то, чего ей так не хватало в скучной Соли Камской.

После долгих объятий, расспросов, вороха новостей, что высыпал на нее любимец, спросила о главном:

– Отчего ж это все полюбили меня? Что изменилось, скажи мне, Тошенька?

– Хах! А ты не знаешь, Аксинья? Удивила! – Тошка щурил свои темные глаза, складывал губы в ехидную усмешку.

Какой красавец вырос, крепкий, темнобровый, с норовом! От такого девичье сердце замрет – и забьется пуще прежнего. Похож, чертяка, на отца своего Григория. Да только тот дерганый, ломаный, с темным дном – Тошка светлей, открытей, улыбка у него широкая, солнечная.

– Что ж ты тянешь кота за хвост, изверг? – шутливо возмутилась знахарка.

– Мамушка, мамушка, отец мой теперь Еловой владеет! – Нютка заскочила в избу, прокричала так, словно хотела, чтобы каждый в деревушке услышал.

Царь отдал Еловую да пару десятков других деревень возле Соли Камской Максиму Яковлевичу Строганову. Были свободные крестьяне – стали холопами[18]. Давеча писчие людишки приезжали, бумажками трясли, говорили, сколько зерна должны еловчане отдать, когда за солью съездить. Заплакала деревня, затосковала по былому. Да только жить ей отныне несвободной. «Под каблуком Строганова», – горько усмехнулась Аксинья.

* * *

Нютка и Гошка Зайчонок убежали – раз, и след простыл. Соскучилась дочь по забавам деревенским, по друзьям своим ненаглядным. Аксинья не стала звать озорницу, разыскивать, кричать на всю деревню. Пора наведаться в свою избушку, забрать немудреный скарб.

На санях вмиг домчались до конца единственной улочки Еловой. Экая барыня выискалась, ножками по снегу глубокому ходить не может… Человек к хорошему быстро привыкает, к холе да неге, говорила себе Аксинья.

Коля Дозмор, добродушный пермяк, что волею судьбы оказался занесен в русскую деревню, помахал Аксинье, растянул щербатый рот в искренней улыбке.

– Оставим сани у твоего двора?

– Мыйнӧ[19], – затряс лохматой головой пермяк. – Напою, сена дам.

Хмур шел впереди, протаптывая большими сапогами тропу в рыхлом снегу. Дорога до знахаркиного дома тонула в сугробах: незачем теперь ходить сюда еловчанам. Аксинья зачерпнула снег, недостаточно высокими оказались ее коты[20] из толстой свиной кожи.

Когда Аксинья и Хмур добрались до крыльца, уже перевалило за полдень. Изба встретила их стылостью и обиженным молчанием. На печи остался горшок с кашей, на сундуке скукожилась Аксиньина рубаха. Иней проник в избу, засел по бревнам и лавкам.

– Печь? – Хмур всегда был немногословен.

– Давай обогреемся. Я озябла, да и ты – не противься – устал.

Хмур скривился, словно сама мысль, что он может проявить слабость, казалась ему оскорбительной. Он сноровисто растопил печь, в каждом его движении чувствовалось удовольствие от немудреной работы. Аксинья поставила в зев миску с водой, а сама косилась на Хмура. Невысокий, по-отрочески стройный, он выглядел ее ровесником. Прозвище дали ему служилые неспроста. Никто не видел улыбки на лице Хмура, не слышал его смех. Хмур всегда казался сосредоточенным на деле. Голуба доверял ему самые важные поручения, относился к нему с большим уважением, да за спиной посмеивался: рядом с Хмуром и парное молоко скиснет.

Аксинья рылась в сундуке, вытаскивала из клети все самое нужное: драгоценный Вертоград с рецептами снадобий, травы, одежонку, Нюткино приданое. Она сложила горкой скарб: вышло совсем немного. Скудны запасы бедняка, не надорвешь живота перенося. В избе потеплело, сразу заплакали бревна, засочились влагой стол и поставцы – таял иней.

Знахарка заварила кипрей, подождала, пока трава отдаст свою силу кипятку, протянула канопку мужчине. Хмур кивнул, взял в руки теплую посудину.

– А человека просто отравить? – Он задал вопрос, не глядя на знахарку, а она закашляла, подавившись отваром.

– Все худое просто сотворить, да непросто с совестью потом договориться.

Она подошла к нему ближе и не утерпела, задала вопрос:

– Слышала я, с женой твоей беда. Помочь чем?..

– Моя беда и есть. Не лезь в душу.

Он поставил канопку с двумя глотками отвара на донце и вышел во двор. Лукерья сказывала: жена Хмура, молодая ядреная баба, слегла много лет назад: сначала не двигались ноги. Потом руки перестали слушаться. Она не узнавала мужа, родных, лишь тонкая нить держала горемычную в этом мире.

Ужели со злым умыслом Хмур вопрос задал? Всю обратную дорогу до деревушки Еловой Аксинья не могла избавиться от дурных мыслей, вглядывалась в насупленное лицо мужика, словно могла прочитать, что там творится, под суконной шапкой.

* * *

Дозмор ждал Аксинью возле саней, и рядом с ним топтал снег крепыш лет четырех.

– Неждан, как вырос-то! – Аксинья опустилась на колени перед парнишкой.

Дитятко! Первый месяц Неждан провел на знахаркиных руках, она поила теплым козьим молоком, тетешкала, пела колыбельные и жалостные песни про Агашу, покойную мать.

– Забирай зонку[21]. – Коля насильно впихнул в руку Аксиньи холодные мальчишечьи пальцы.

Она выпрямилась и теснее сжала робкую лягушачью лапку: казалось, Неждан холоднее воздуха, что вливался в глотку острыми льдинками.

– Ты чего?

Дозмор тараторил на родном языке, и Аксинья не могла различить ни слова. Понимала лишь, что речь идет о чем-то плохом, грустном для мужика, его глаза подернулись влагой.

– Я не понимаю, Коля, говори по-русски.

– Умерла хозяйка. Жена, видно, у него умерла. – Хмур нежданно выступил в роли толмача.

– Зоя быри, – кивнул Дозмор.

– А дочка ее где?

– Приехали гортсаяс. Зойку забрали.

– Родные взяли, – перевел Хмур и так ясное.

Коля Дозмор еще долго рассказывал Аксинье, что он остался в Еловой лишь из-за Неждана, все думал, куда пристроить мальца. Сам пермяк решил вернуться в родное селение, семья простила прегрешения незадачливому пермяку; шаман, которого он крепко обидел, умер. Но мальчишке нельзя жить с Колей. Новый шаман разглядел в нем что-то опасное и объявил, что белоголовый может навлечь опасность на весь род.

Аксинья слушала речи пермяка в скупом переводе Хмура, силилась понять: правду говорил ей Дозмор или врал, желая сбагрить мальчонку? В конце концов, какая разница? Неждан вновь оказался лишним.

– Пойдешь со мной? – Аксинья улыбнулась парнишке.

Видно, малец еще не научился говорить, в ответ вякнул нечто похоже на «Га» и, вырвавшись из ее рук, крепко обнял Дозмора.

– Прощай, зон…

– Был бы сыном, так не бросал на чужих людей, – расщедрился на речи Хмур.

Коля Дозмор насилу отлепил от себя мальчишку, прошептал ему что-то на ухо и бережно подвел к Аксинье. Хмур с презрением поглядел ему вслед.

– Он не родной отец мальчишки. Ты, Хмур, не осуждай… Если бы не Коля Дозмор, Неждана бы и на свете не было.

– Ежели мужик бросает тех, за кого отвечать должен, – грош ему цена. – Хмур небрежно закинул котомку Аксиньи в сани, поднял парнишку, укутал в толстую овчину. Аксинье помощь никто не предложил, она забралась в возок сама, путаясь в длинных юбках.

– Мамушка, про меня не забудь! – Розовощекая запыхавшаяся Нютка бежала по улице, следом мчались Гошка Зайчонок, Илюха и Ванька Петухи.

Аксиньина дочь всегда находила общий язык с мальчишками. Она с охотой играла в опасные игры, смелая, упрямая, не походила на осторожную мать. Илюха Петух, видно, чуял в ней эту силу, бесстрашие и относился к ней по-особому.

– А я уж думала, здесь ты, дочка, останешься.

– Тетка Аксинья, здравствуй! – крикнул Илюха громче, чем следовало.

Нютка забралась в сани, продолжала весело галдеть, рассказывая друзьям о своем житье. Мальчишки обступили добрых холеных меринов, гладили их богатые гривы, заглядывали в добрые глаза, легонько щипали бока.

– Отошли. П-у-ць-ць-ць! – выдохнул Хмур, и сани споро покатились по дороге.

Деревенские мальчишки бежали за санями, как молодые ретивые псы. Но быстро отстали, запыхались, сели прямо на заснеженную обочину. А настоящий пес, черный, словно уголь в печи, с громким лаем мчался за санями. Он всем видом своим показывал: умру, да только бежать и дальше буду!

– Хмур, останови!

Мужик выразительно хмыкнул, но выдохнул: «Тпру-у-у», мерины послушно остановились. Пес запрыгнул в сани со всего маха, щедро засыпав седоков снегом и шерстью. Он скулил, крутился от Аксиньи к Нютке, успевал, казалось, ластиться сразу к обеим хозяйкам, лез шершавым языком прямо в лицо, смахнул с лавки узел с вещами, топтал длинные юбки. Пес был счастлив.

Сани тронулись, вкусно поскрипывая полозьями.

– Черныш! Чернышенька! – Нюта заливалась радостным смехом, прижимала к себе зверюгу, чесала его грязный, усеянный соломой затылок.

Аксинья улыбалась, глядя на дочку, ворошила лохматый бок и молчала. Она даже не вспомнила о псе, оставленном Зайцевым-Федотовым, не спросила Тошку о судьбе лохматого беса. Но Черныш, бескорыстный и любящий, не укорял ее, не ворчал.

– Чеш, – лепетал Неждан, осторожно касаясь черного хвоста.

Щедрый пес и его осенил любовью. Провел розовым языком по чумазой мордахе, словно говоря: «Теперь ты наш».

4. Законная добыча

После поездки в Еловую Аксинья выслеживала Строганова, как охотник сторожкого соболя. Еще до зари Степан уходил по делам – их за последнее время прибавилось. Ночью приходил поздно, после того, когда дом уже засыпал. Казалось, что Хозяин находился в каком-то ином месте: так редко видели его обитатели хором.

Дождавшись, пока Нюта уснет, Аксинья взяла свечу, накинув на ночную рубаху теплый летник[22], пошла туда, где быть ей не следовало. Без Степана покои казались пустыми и неопасными. Аксинья поставила подсвечник на стол, с любопытством вгляделась в письма и бумаги, прихотливо разбросанные неряшливым хозяином.

Отписки от дьяков, грамоты от воевод, списки с рухлядью и длинным перечнем снеди, оружия, пороха… Она шевелила губами, всматриваясь в убористые строчки. Неровный свет – и вереница дел проходила пред нею. Бесконечные тяжбы, походы, жалованье казачка́м, челобитные сотников… Как же разумом все охватить?

Аксинья вспомнила добрым словом травницу Глафиру, передавшую обычной крестьянской девчушке азы грамоты. Обычный ход жизни не доставлял неудобства тем, кто не разумел мелких козявок, рассыпанных по бумаге или бересте. Чаще всего Аксинья не задумывалась о своем даре. Но сейчас, перебирая письма, ощущала свою странную причастность к делам Степана лишь оттого, что могла прочитать все, разбросанное на столе, кроме самых путаных речей.

Треть свечи обратилась в текучий воск, Аксинья все раскладывала грамотки и отписки: за этой забавой она потеряла счет времени. Хозяин не спешил вернуться в свои покои, а Аксинью одолевала дремота. Она скинула летник и скользнула под теплое, подбитое волчьей шкурой одеяло. Уж давно шептались все, что знахарка проводит ночи в постели Строганова. Здесь она и останется.

Мех согревал, и в стылой горнице Аксинью охватил жар. Она выпростала из-под одеяла ногу, ловя холод разгоряченной плотью. Аксинья завозилась, ища удобное гнездышко, скоро поняла, что в горнице не одна. Тьма казалась непроглядной. Вовсе не жар, но тихий стук медленно снятых сапог, шорох одежды разбудил ее чуткое ухо. Она хотела встать с постели, приняв подобающий вид, поговорить со Строгановым. Или не хотела?

Он не дал времени на размышление, быстро сдернул одеяло, застыл, глядя на незваную гостью. Рубаха закрутилась вокруг ног, обнажая коленки, волосы разметались вокруг лица. Темнота должна была скрыть непотребство, но волк видел все. Аксинья ойкнула, попыталась поправить рубаху. Он, прошептав что-то неразборчивое: «Ведьма?» – лег на нее, прижал своим телом и – раздавил волю. Как всегда.

После той ночи Аксинья ждала его яростного внимания, горячих рук – руки, шарившей по телу. Что бы ни говорила Лукаше, Потехе и себе, она тосковала долгими зимними ночами по насмешливому голосу, по дерзким губам. Предвкушение разливалось по жилам ее, когда охальник был рядом.

Находила ли тоска отклик в Степановом сердце, бог весть. Но движения ласковых пальцев, чертивших буквы на его напряженном животе, находили. Ее губы, язык, подчинявшиеся сначала настойчивой воле мужчины, а потом затеявшие свою игру, и грудь с животом, внезапно лишившиеся всякой защиты и прижимавшиеся все теснее к нему, и бедра, стосковавшиеся по похоти, блудодейству, находили.

Она двигалась вместе с ним, и пот с лица капал и капал, и что-то горячее и неотвязное подступало к Аксинье, клубилось в животе и ниже него, настолько мощное и страшное, что она попыталась вырваться, но где там! – и с одной рукой Степан держал ее – как волк законную добычу.

– Ты чего? – соизволил он разомкнуть уста, не дал ответить, вновь впился губами.

Шуя обхватила Аксинью, подтянула еще ближе, еще теснее – и что-то обрушилось на нее, закрутило, сжало, смелó. Потом она ощутила, как тяжел Строганов, навалившийся всей плотью, как слиплись они, словно пропитанные медом пряники, как вдавливается в ее грудь мешочек с косточками, что висел на Степановой шее.

Отпустил ее, скатился с Аксиньи и, кажется, в то же мгновение стал дышать ровно, провалившись в счастливый сон.

Знахарка понимала умом своим, что нужно уходить. Не получилось разговора – Бог с ним, найдет еще время. Но место рядом со Степаном казалось таким уютным, а постель такой мягкой… Она прижалась всем телом к мужчине и спокойно уснула.

Еще не наступил рассвет, а она уже ощутила горячие касания губ на своей спине, страстная пляска прошедшей ночи продолжилась, став лишь чуть медленнее и ласковее. Аксинья, наверное, лишь сейчас, в предрассветном угаре, растекаясь негой по мягкой перине, поняла, что вся ее история со Степаном, незаконным, признанным сыном Максима Яковлевича Строганова, не случайна. Послана была ей то ли на счастье, то ли на беду, перевернула всю жизнь…

Степан. Слезы и глубокая обида – кулаком в сердце. Но и спасение, страсть, тот высокий заплот[23], возле коего она может перевести дух.

Утонув в мыслях, она не ощутила бури, лишь спокойную радость: он рядом с ней, и сыт, и доволен. Когда Степан отдышался, потянулся, словно довольный кот, погладил мимоходом ее бедро, Аксинья осмелилась завести разговор, ради которого и пришла в покои:

– Степан, я в Еловую ездила. И там… Не рассказывал ты, что моя деревня вошла во владения Строгановых.

Он натянул порты – ловко, хоть орудовал одной рукой, повернулся к ней и хмыкнул, но без злости в глазах:

– Твоя деревня? Думалось, что моя… Видно, позабыл, что отчитываться пред тобою должен.

– Хотела я просить милости. Вольную дать одному парню.

– Начну всем вольные раздавать, кто на земле работать будет?

– Степан, прошу тебя. – Аксинья коснулась его плеча, поросшего светлым, почти прозрачным волосом.

– Отчего так просишь за него? Шашни были?

– Степан, что за домыслы? – Он умел вернуть на землю, как никто другой. – Тошка мне словно сын родной.

– А второго сына ты в мой дом привела? Ишь развела сыновей! Только своего нет.

Другая бы, молодая да глупая, в словах мужских укор услыхала или намек, да Аксинья вдоволь наелась обещаний, знала им цену. Пропустила слова Степановы, будто не слышала.

– Хорошо, воля твоя. Ты позволишь Неждану жить у нас?

– Неждан? Да пусть живет малец, поди не объест.

Порой Усолка не промерзала до середины зимы. Так, тонким ледком покрывалась опасным, манким. Детвора норовила побегать по нему. Да ледок не выдерживал – и озорник нырял в эту ледяную воду. Разговор со Степаном – словно хождение по льду Усолки. Никогда не знаешь – пройдешь иль провалишься в обиталище сонных рыб.

* * *

Аксинья бережно разложила на сундуке Вертоград – старый лечебник, доставшийся от Глафиры. Страницы потемнели от времени, кое-где мыши погрызли углы, не заботясь о том, что книга драгоценна. Телячья кожа, защищавшая лечебник от времени, стала основой для похлебки: в смутные время Аксинья выварила все съедобное. Но снадобья, бесчисленные советы монахов, травников разных стран и народов остались нетронутыми.

Свеча плавилась, время текло незаметно. Аксинья устала разбирать убористые строки с прихотливыми буквицами: она искала средство, что принесло бы облегчение Малому.

– Пей, золотко мое, пей! – Ложечкой вливала в обметенные потрескавшиеся губы отвар, темный, горький, словно судьба мальчишки.

– Не жилец он, Аксинья, оставь в покое. Попа надобно звать, а не снадобья ведрами вливать.

– Потеха, не ворчи под ухо.

Старик крякнул недовольно. Неждан устроился на лавке рядом с Малым, гладил того по холодной руке, вздыхал и смотрел на Аксинью с надеждой. Потом забывался, принимался что-то лопотать, неразборчиво петь. Она лишь улыбалась: хворый был в том состоянии, когда разговоры да смех не мешают, а могут стать той ниточкой, что вернет в мир живых.

Малой заворочался, зашептал какой-то вздор, махнул резко рукой да выбил из рук Аксиньи плошку с отваром. Трава намочила светло-лазоревый подол, плошка укатилась под лавку, самой знахарке хотелось лишь залезть в дальний уголок и реветь, утирая слезы рукавом.

– Молодой да крепкий. Борись с хворью, сражайся с ней, – с неожиданным гневом выговаривала она парнишке. Темные полукружья под глазами, заострившийся нос – Малому становилось хуже с каждым днем.

Берлога Потехи из захламленного жилища одинокого старика превратилась в самое оживленное место дома. Аксинья приходила несколько раз в день с новыми снадобьями и мазями, ее знахарское сердце не могло поверить в тщетность усилий. Следом стала прибегать Нютка: Малой, почти ровесник, вызывал у нее жгучее любопытство.

– Матушка, он умрет? – спрашивала Нютка с сожалением. – Могли бы по двору бегать да играть в салки… А так и не узнаю его.

– Нюта, он стоит на границе меж жизнью и смертью, а ты про забавы думаешь! – Ребячливые слова Нюты порой раздражали Аксинью до крайности.

Нютка фыркнула и выскочила из клети.

Дочь не желала набираться разума, житейские и знахарские секреты, что мать пыталась передать, ее не занимали. Песни, затейливые рассказы служилых, детские игры, наряды, отцова любовь – вот и весь скудный круг дочкиных дел и потешек.

– Потеха, что ж я не так делаю? – Никому, кроме доброго старика, Аксинья не смогла бы задать этот вопрос – уста бы не вымолвили такого.

– Ты, сама знаешь, умница да разумница. Ничего худого ты не делаешь, окромя того… – Потеха натолкнулся на растерянный взор Аксиньи, и последние слова утонули в его беззубом рту. – Разные вы с дочкой птицы, в этом весь сказ. Ты – мудрая да рассудительная ночная птица, меру знаешь, но когти да клюв острые, в гневе необузданна. А она у тебя – птичка утренняя, певчая, щебетать любит, по веткам порхать, от тягот бежит, да не ведает…

– Того, кто от тягот бежит, они сами найдут, – продолжила Аксинья. – Не приведи Бог. Защити дочку мою, покровительница Сусанна Солинская[24].

– Отец ее лучше всех защитит.

Аксинья удержала при себе возражения да обиды. Мудрая ночная птица должна уметь промолчать.

– Аки… Аки!

– Что, внучок? – Потеха взял за грязную ручонку Неждана, улыбнулся ему, словно тот действительно приходился ему родней.

Неждана по указанию Строганова разместили здесь же, у старика. Аксинья пыталась возражать, спорила с Хозяином, напоминала про малый возраст мальчонки.

– Пусть с мужчинами живет, – ответствовал Строганов. Он, как всегда, мало обращал внимания на чье-то мнение.

Впрочем, мальчонка был здесь счастлив. Аксинья глядела на Неждана, вспоминала несвязные рассказы Агаши, оторопь Игната, получившего в руки нежданного сына. Зоя, жена Игната, воспитывала мальца и тешила свою ненависть к нему. Не баловала жизнь Неждана, репейником цеплялась к нему, раздирала в кровь: не помнил он ни матери, ни отца, рос в грязи и хворях, лишь жалость Дозмора, добросердечного пермяка, и знахарки Аксиньи вернула его с того света.

– Что разговорился-то? – Аксинья погладила Неждана по круглой вихрастой голове. – Потеха, ты недавно хворал, а на тебя такое хозяйство повесили? Не утомили тебя Малой да Неждан?

– Один на лавке лежит в беспамятстве, другой бегает да прыгает, улыбается – вишь как! – Потеха щипал Неждана за нос, тот уворачивался, пытался дотянуться до старика, оба получали несказанное удовольствие от незатейливой игры. – Своих внуков редко вижу, так хоть они пусть радуют.

– А Малой-то очнулся! Смотри! – Аксинья опустилась на колени перед лавкой, где лежал парнишка. Темные короткие ресницы его трепетали, рука шарила по постели, словно пыталась что-то поймать.

5. Большой дом

Большой дом – большая морока.

В большом дому чего не хватишься – того нет.

Лишь сейчас Аксинья, скромная крестьянка из деревушки Еловой, поняла, что скудная изба приуменьшает хлопоты. Огромный строгановский дом вытягивал из Аксиньи и Лукаши все силы. Два полных дня посвящали они уборке трех ярусов, на кладовые да амбары сил не оставалось.

Лукаша сейчас дохаживала последние дни, каганька должен был скоро явиться на белый свет. Огромный живот мешал ей не то что хозяйством заниматься – ходить и сидеть. Аксинья от тяжелых работ подругу отгоняла, заставляла строгановских слуг, того же Третьяка, таскать дрова в дом, носить воду и припасы из кладовых. Но каждый вечер ощущала: сил все меньше.

Аксинья обшарила все кладовые, амбары, коих насчитала не меньше двух десятков. Сколько было здесь припасено! Лари с ячменем, овсом, рожью, пшеницей. Целые короба с сотами цветочного меда. Окорока и копченые туши, связки гусей и уток, дичи. Нити, унизанные сушеными белыми грибами, красноголовиками, лисичками. Бочки с солеными груздями, рыжиками, волнушками. Моченая брусника, вареная на меду земляника, малина, смородина, черника.

Люди ходили сюда нечасто, а четвероногие протоптали дорожку. Следы помета, шерсть, тени, прятавшиеся под ларями, и, самое главное, следы зубов на припасах ввергали Аксинью в глубокую печаль. Ей, прошедшей через голод и бескормицу, казалось настоящим преступлением так обращаться с самым необходимым на свете – пропитанием. Для избавления от пакости расставляли ловушки, развешивали смрадные травы: пижму, полынь да чернокорень. Но мыши и крысы продолжали свои разорительные походы. Лишь одна хитрость могла помочь в этой неравной борьбе, и Аксинья решила не откладывать в долгий ящик.

– Нюта, я на рынок поеду. Ты со мной? – Она не так часто оставалась теперь наедине с дочерью, скучала по их неспешным беседам, по дочкиным улыбкам и утреннему писку.

– Лучше с Малым посижу. – С той поры, как парнишка очнулся, Нютка не отходила от хворого. Они тихо разговаривали, делились секретами, словно давние друзья, но стоило кому-то из взрослых зайти в клеть, замолкали. Малой еще не вставал с постели, темные полукружья вокруг глаз, слабость, приступы головной боли напоминали о том, что парнишка чудом вырвался из цепких лап смерти.

Аксинья так и не признала хворь, что накинулась на Малого. Но чудесное его выздоровление приписывала травам, уходу Потехи и неусыпному вниманию Нютки. Может, вырастет из дочки травница?

– Нютка, в ряды пойду, где перцем, гвоздикой торгуют. А как без тебя-то?

– Мамушка, за Малым и дед Потеха приглядит. – Нютка, подпрыгивая, побежала по лестнице, задирая подол сарафана выше, чем следовало. Аксинья в который раз напомнила себе, что с дочкой пора говорить о приличиях и присущей девице повадке. Сорванец, а не будущая невеста!

* * *

Третьяк, как самый бесполезный для хозяйства, был снаряжен с Аксиньей и Нюткой. Он нарочито хромал, долго усаживался на козлах, неприязненно косился на Аксинью. Она будто слышала, как повторял он не то в мыслях, не то вслух: «У, ведьма проклятая».

Впервой ли было Аксинье сталкиваться с нелюбовью да презрением? Полжизни слышала за своей спиной шепотки, проходила сквозь туман недобрых взглядов. Ее беспокоил вовсе не Третьяк, вздорный, непригожий мужик.

Сусанна, синеглазая дочка, прыгала по лесенкам, шутила, ворковала, смеялась, стала похожей на себя прежнюю. Только змеилось в ней что-то неясное, смутное, глубинное, и мать силилась вытащить за хвост эту гадюку.

– Нютка, ты отчего кручинишься? Расскажи матери.

– О, гляди, какие сани чудные, расписные. Словно царские!

– Царям в наших местах делать нечего… Нютка! – Аксинья повысила голос, не вспоминая о недоброжелательных ушах возницы. – Кто обидел дочку мою?

– Мамушка, никакой обиды. Мне скучно.

Откуда в Нюте бралось это упрямство, это доводящее до бешенства желание настоять на своем? Аксинья хорошо знала свою дочку – еще бы не знать! – и чуяла: сейчас Нютка ни слова не скажет.

– К торговым рядам подъезжай, – Аксинья сказала повелительно, словно хозяйка, и на миг смутилась, а потом прогнала сомненья: – Да с северной стороны, поближе к входу.

– Будто без тебя не знаю, – огрызнулся Третьяк.

Солекамский рынок за последние годы разросся, заполнил всю торговую площадь, выпучился лавчонками на соседние улочки, в подклете каждого дома бойко продавали самый разнообразный товар. Кувшины, мечи, стремена, котелки, битая дичь, ретивые жеребцы, шелка, пряности, рыба, сено, квас, калачи… Крики торговцев сбитнем, обрывки разговоров, ругань тех, кто так и не договорился о цене, смех, довольные женские глаза.

Россия, словно израненная орлица, восстанавливала силы и крепла. Михаил Федорович Романов со всем пылом молодого горячего сердца вел страну к процветанию. Аксинья мало что разумела в делах больших, государственных – для того царь, бояре да великомудрые дьяки есть. Но даже скудного ее ума достаточно было, чтобы обозреть путь, пройденный Россией, – от тягот Смуты до нынешнего довольства.

– Слыхали, опять пятину собирают. Крохоборы!

– Все деньги с нас высосут да на помойку выкинут, – поддакивал куцему мужичонке второй, дородный, осанистый.

– Неспроста у царя беда с невестой[25]. Наказанье Божье ему, все за страдания людские.

– Вот дурень. Забыл, кто до него был? Самозванцы да воры?! По рылу тебе бы заехать!

Аксинья продиралась сквозь толпу, дочь крепко сжимала ее пальцы. В торговый день на базаре всякого люда довольно. Зеваки, болтуны, скоморохи, воры, нищие запрудили площадь, пройти сквозь их плотную завесу – как через заросли шиповника продраться. Аксинью ощутимо толкнули, Нютке чуть не оборвали жемчужные нити на шапке, а Третьяк, что должен был облегчать их путь через людское море, куда-то запропастился.

Аксинья увидела пустую лавчонку, затащила Нютку и привалилась к дощатой стене. Ее глаза еще не успели привыкнуть к мягкой полутьме, а Нютка уже завопила:

– Мамушка, какие запахи!

Да, в этой лавчонке царил невозможно густой, ни с чем не сравнимый аромат. Аксинья вдыхала его и ощущала на языке пряности, церковные благовония, лесные травы и нечто незнакомое, слишком душное, терпкое. На поставцах скромно стояли бутыльки, скляницы, кувшинчики. Каждый из них источал особый запах.

Нютка подошла к ближнему поставцу, прежде чем мать успела одернуть ее, взяла в руки крохотный кувшинчик, перевязанный полоской льна.

– О! Словами описать не могу!

– Глаза закрывай, вдыхай – слова придут.

– А-а-а… – Кувшин выпал из ее рук, глухо шлепнулся на земляной пол, покатился. Аксинья и Нютка, оцепенев, глядели, как распутался лен и выпустил на волю густую жидкость.

– Я не нарочно. – Дочь подняла кувшинчик. На светлых половицах расплылось жирное пятно.

– Мы все оплатим! – крикнула Аксинья в пустоту.

– Какая суета, не плачьте, красавицы! – Низкий голос заполнил всю лавчонку, неожиданно громкий, он казался голосом не человека – существа из сказок, да притом иноземных.

Хозяин лавки, мужчина лет сорока, оказался столь же мощным, как и его голос. Широкие плечи, огромный живот, рост под три аршина, нарядный кафтан с золотым тиснением – от него нельзя было оторвать взор.

– Сколько? – Аксинья в который раз с благодарностью подумала о Степане: теперь она могла не трястись над каждой копейкой.

– Покупай другой запах. Разлитый твоей прекрасной дочкой кувшин в подарок. Волшебное дерево сантал[26] для вашей радости. Агапка Ибрагимов к вашим услугам, госпожи. – Он поклонился удивительно ловко для грузного тела.

– Нютка, выбирай. Только будь осторожна, крепко держи в руках.

Дочке не нужно было повторять дважды: она переходила от поставца к поставцу, обнюхивала каждый кувшин. Иные кувшинчики задерживались в ее руках надолго, иные ставила на полку тотчас же, безо всякого интереса. Аксинья шла за дочкой, словно ее внимание могло уберечь дочку от неосторожного движения.

– Госпожа, смотри. Вот что тебе по душе придется. – Торговец вытащил на середину лавки скрыню[27], неказистую на вид. Его пальцы ловко нажали на незаметные выступы, Аксинья на миг зажмурилась, увидев содержимое скрыни.

Перед ней сияла сокровищница. Серьги и подвесы, ожерелья, кольца, браслеты всевозможных, самых прихотливых очертаний сверкали на темном бархате. Какое женское сердце смогло бы устоять!

– Смарагды[28] из Индеи. Гляди: ярче весенней травы, глубже морских вод. – Толстыми пальцами он ловко вытащил из гнездышка кольцо и крутил его перед самым носом гостьи.

– Как красивы! – Взяла чудную вещицу в руки. Не встречала такого мастерства: напоенные красками иных земель, камни переливались, отражая огни светильника.

– Фирюза, говорят на родине моего отца.

– Бирюза. – Аксинья взяла в руки прелестное ожерелье и вспомнила вещицы, что украшали когда-то юную шею.

Она не ходила в замарашках, знала толк в красоте. Целую жизнь назад жена кузнеца Григория Ветра могла себе позволить украшения. Да только давно ушли те года, та любовь… На чьем пальце то кольцо с бирюзой, чью шею обвивают те длинные бусы?

– Червленый яхонт[29]. Такой пристало носить боярыне или той, что завладела сердцем богатого мужчины. – Купец смежил припухшие веки и скорчил довольную гримасу, будто он покорил того богача.

Аксинья отвела руку с серьгами несказанной красы. Не нужно искушать сердце роскошью: всяк сверчок знай свой шесток.

– Нютка, ты выбрала?

– Мамушка, его хочу! – трясла дочка ароматным кувшинчиком. Как бы вновь из рук не выпал!

Аксинья быстро вытащила из мешочка, прикрепленного на поясе, монету и протянула ее Агапке. Тот проверил на зуб, поклонился со всем почтением, но на прощание сказал лукаво:

– Возвращайтесь, госпожи. Мои сокровища вас еще удивят.

Аксинья вышла из лавки, долго моргала привыкшими к полутьме глазами. Они с Нюткой словно переместились в какое-то сказочное место – хоромы подземного царя? Логово Змея Горыныча? Эти богатства далеки были от кипучей и простой жизни солекамского люда, от круга забот Аксиньи.

Не собирался Степан баловать знахарку и рядить в яхонты да смарагды: стара, ворчлива, руки красны от непрестанной работы.

– Мамушка, лавочник знает, кто мой отец!

– Да, не зря он так кланялся нам.

– А мы к нему вернемся?

Аксинья не успела ответить дочке, на них налетел рассерженный Третьяк и битый час возмущался непомерной глупостью бабьего племени.

* * *

Обратная дорога выдалась веселой. Следом за санями несся такой вой, что на них оборачивались прохожие. Мальчишки бежали следом с криками: «Бесы!» Пять клеток, закрытых дерюгой, прятали от прохожих то, что купила Аксинья.

– Мамушка, отчего они плачут?

– От страха, от разлуки с домом.

Четыре клетки давно молчали, смирившись с тряской и путешествием в никуда. А пятая продолжала завывать на все лады. Самим чертям в преисподней сделалось бы тошно – и они не вынесли бы такого крика.

– Знахарка, да утихомирь… – Третьяк закончил смачным ругательством.

– Ты на хозяйское добро рот не разевай. Сиди правь лошадьми.

Сани завернули во двор, Аксинья, не дожидаясь помощи слуг, спустилась с возка и помогла дочери.

– Третьяк, ты покупки наши в дом занеси. Клетки в амбар поставь. И не вздумай открыть!

* * *

Аксинья обшарила все торговые ряды: кошек в Соли Камской после голодных зим сыскать было сложно. Всех хвостатых, что могли предложить торговцы, она купила, не жалея монет. Изгаженные, изгрызенные мышами запасы обойдутся много дороже.

Аксинья открыла первую клетку и вытащила белую кошечку с серыми подпалинами. Она уже переросла молочный возраст, но казалась слишком мелкой и слабой.

– Дай мне, мамушка, – попросила Нютка и с восторгом воззрилась на испуганное существо. – Будет Белянкой.

Аксинья уже стягивала дерюгу и открывала вторую клетку. Серый котенок, похоже, обладал хорошим нравом. Он сощурился, втянул воздух сарая, пропахший гнилой травой, зерном, мышами, коротко мявкнул.

– Хороший зверь! – одобрительно погладила его по загривку Аксиньи и подтащила к корытцу с молоком.

Белянка, пугливо поджимая уши, присоединилась к нему. В третьей клетке что-то громко копошилось. Аксинья отодвинула защелку, черная стрела промчалась мимо нее и спряталась где-то в соломе.

– Пугливый да быстрый. Будет толк.

Трехцветная мурлыка не желала покидать клетку. Она повернулась к Аксинье спиной, словно желая показать, что все перенесенные страдания ожесточили ее. Знахарка осторожно погладила шелковый бок, поворошила черно-рыже-серую шерстку. Во взрослой душе, зачерствевшей за годы мытарств, просыпался трепет давно забытой, юной Оксюши, что обожала кошек.

Обладатель самой большой клетки, тот, что криком взбудоражил улицы, встретил Аксинью тихим шипением.

– Ах, ты уже не кричишь? Иди сюда, голосистый ты наш! – В голосе знахарки помимо воли появились те ласковые напевы, что обращаться должны лишь к ребенку. Черный, с белым пятном на морде, крупный, но отощавший кот пучил на нее желтые глаза.

– Мамушка, она мертвая? – Нютка вытащила из пятой клетки котенка. Пятнистая заляпанная шкурка не подавала признаков жизни. – Помоги ей, ты ведь умеешь, мамушка. Жалко зверушку. – На глазах дочки уже вскипали слезы.

На базаре, как известно, два дурака: один продает, другой покупает. Сегодня расклад оказался не в пользу Аксиньи.

* * *

– Задуй свечу, Степан.

– Зачем? Пусть глаз радуется.

– Степа…

Ночь превратилась в ее подругу, соратницу и колдунью. Она опускалась на солекамские улицы, усыпляла псов, стражников, детей, девиц, но для двоих приберегала совсем другое зелье. Аксинья помнила присказку, что слышала от ведуньи Глафиры: «В одну реку не войти дважды», была в тех словах великая мудрость и великое сожаление о прожитом.

Аксинья и Степан босиком зашли не в ту же реку – в бурлящий поток: яростное, неистовое притяжение понесло их вперед. Она не верила, щипала себя за локоть украдкой: с чего бы Строганову, признанному сыну богача, именитого человека, привечать знахарку, бедную крестьянку? Проводить с ней ночи напролет, прижимать к себе так, словно хотел ее кто-то отнять да увести силой… Да кому ж нужна она? Не свежа, изнурена непростыми годами, дурна нравом, с тягостной историей за плечами. Да с мужем в Обдорском остроге, то ли мертвым, то ли живым…

Как ни крутила Аксинья думы свои, одинаково всякий раз у нее выходило: она товар бросовый, зряшный, для Строганова – мера прогорклой пшеницы.

– Слушай-ка, Малой на поправку пошел? – оборвал Степан ее бесконечные думы.

– Слава Богоматери, парнишка выжил.

– Ах ты, ведьма моя, – прошептал в самое ухо горячо, ласково, так что нежданные мурашки побежали по телу, еще не остывшему от объятий. «Ведьма», – слово, что кидал оземь каждый раз в пылу ссоры, упрекал им и стыдил, как весь мир вокруг, звучало теперь похвалой ее знахарскому дару.

Потом, смиряя дыхание, остывая от ласк его, ощущая внутри жар мужского семени, грешница Аксинья долго лежала, слушая сонное дыхание Строганова. Разметав руки-ноги по кровати, он тихо сопел, словно мальчик, а не муж, покрытый шрамами. Прижималась остывшим носом к горячему плечу, вдыхала запах, что становился родным.

Кажется, она отпускала на волю слабое бабье сердце, которое всегда тянется к теплу, как зеленый росток. Лишь бы заморозки не ударили по самому сокровенному.

6. Ореховая веточка

Вербное воскресенье должно нести благость и покой. А с самого утра дом стоял на ушах: крики, суета, взбудораженные мужики, суетливый Потеха, чаны с горячей водой на печи. Сквозь всю эту суматоху слышался тонкий измученный Лукашин голосок:

– Мамушка, родная, помоги!

– Нет матушки твоей, заинька. Я помогу тебе, все будет хорошо, – увещевала подругу Аксинья.

Она молилась о скором разрешении Лукаши от бремени. Жизнь послала спокойные месяцы: с прошлой осени Аксинья не принимала роды, не перевязывала пуповину, не боялась каждый миг потерять роженицу или дитя. Изо всех знахарских дел роды давались тяжелее всего: сразу две жизни зависели от ее мастерства.

Голуба явился в покои Степана на ранней зорьке, старательно отводя глаза от темной Аксиньиной косы, проговорил:

– Лукаша… Того… Рожает, видно.

Первый ребенок мог обернуться долгими муками, Аксинья отправила Потеху за опытной соседкой: лишние руки не помешают. Он скоро вернулся вместе с крупной говорливой старухой, что работала где-то по соседству.

– Ишь как устроились, словно барыни, – восторгалась старуха, оглядывая обложенную изразцами печь, ковры, богатые сундуки, иноземную посуду.

– Ты не глядеть на диковины пришла, – оборвала ее Аксинья.

– Еремеевной зови меня. По отцу-батюшке все кличут. Хорошее у него имя было, земля ему пухом, – не умолкала старуха. – Это ты знахарка, да? Про тебя все говорят?

Аксинья провела Еремеевну в мыльню, где по обычаю устроила стонущую роженицу.

– Ты гляди за Лукерьей.

– Чего на нее смотреть? Не скоро еще родит, сама знаешь. – Старуха мельком оглядела молодуху и вновь вперилась в Аксинью.

– Хочешь знать, что говорят-то про тебя, а? Любопытная ведь… Мы, бабы, все любопытные, точно кошки.

Аксинья прикусила губу, лишь бы не сказать пакостное: «Да, хочу!» Но старуха и не стала дожидаться:

– Говорят, приворожила Степку Строганова, бабника известного. Не иначе наколдовала. – Старуха подмигнула ей, словно имела на то право.

– Нелепица сущая. – Аксинья с трудом сдержала улыбку. – Еремеевна, ты роженице не докучай.

– Да какая с меня докука, правда, Лукашенька? – приговаривала старуха.

– Ты мне расскажи что-нибудь интересное, отвлеки от боли и страха, – попросила Лукаша.

Аксинья с запоздалым сожалением подумала, что не смекнула, скудоумная, развеять страхи Лукерьи и десятков других рожениц затейливыми сказами. Не мастерица она в разговорах долгих да отстраненных. Заговоры, тайные снадобья, советы, указания – в них толк знает.

– В деревушке одной, немалой-невеликой, жил мужик. Да было у него три дочери, одна другой краше, – начала старуха рассказывать особым напевным голосом. – Собрался мужик на базар, спросил дочек любимых, что привезти. Старшая попросила платье шелковое, средняя – плат заморский, третья дочь, скромница, попросила веточку ореховую[30].

Аксинья пошла в дом за горячей водой да травами. А сама жалела – сказку пропустит. И ноги сами понесли в мыльню.

– Остановились сани возле крыльца, – продолжала сказ Еремеевна, Лукерья и стонать перестала, вся обратилась в слух. – И выходит оттуда жених в богатой одежде, тяжелой шубе.

– Как Голуба мой, – хихикнула Лукаша, и тут же оборвала смех, ухватившись за живот.

– Терпи, милая. Кланялись все богатому жениху, да скоро увидели, что в шубе той – гость лесной, медведь. «Кто веточку ореховую у отца в подарок просил?» – прорычал медведь. Старшая сестрица проговорила чуть дыша: «Не я», средняя молвила: «Я не просила», а младшая сестрица вышла, сказала смело: «Я просила». «Будешь женой моей. Ежели не поедешь со мною в лес, разорву тебя да не пожалею». Некуда было деваться красной девице, поехала она с медведем, отец с сестрами провожали ее словно на смерть.

– А-а-а-а, – закричала Лукаша и вцепилась в Аксинью. – Что-то со мною происходит. Что ж это?

– Рожаешь, милая, – погладила ее по голове Еремеевна.

Лукерью судьба берегла. Когда последние лучи солнца окрасили оконную слюду в розовые тона, на божий свет явился сын Пантелеймона Голубы, и крик возвестил, что бойкость нрава унаследовал он у отца.

Лукерья закрыла глаза, казалось, уснула. Аксинья обтирала младенца тряпицей, трепетно проверяла ручки-пальчики: все ли на месте, все ли ладно с сыном дорогого ей человека. Еремеевна охотно взяла на себя грязную работу: собрала кровавую ветошь и послед, вытерла бревенчатый пол – вела себя так, словно стала частью этого дома, а не гостьей.

– Сказки у тебя выходят, точно пирожки у доброй хозяйки, – нарушила тишину Аксинья.

– Хочешь продолжение узнать? Слушай. Приехали косолапый жених да ладная невеста в церковь. А поп-то отказывается венчать: говорит, мол, грех зверю с девицей брак заключать. Медведь зарычал так, что ветер поднялся в церкви. Поп, куда деваться, согласился. Невеста не поднимала глаза на медведя, дрожала, словно деревце. А когда открыла глаза, увидала, что с жениха клочьями спала шерсть.

– Счастье-то какое, – сонно пробормотала Лукаша.

– Чары наложила на доброго молодца злая колдунья. Как слова пред алтарем сказал заветные, вернулся к нему прежний облик. Стали они жить в богатстве да любви.

– Добрая сказка. А порой добрый молодец в медведя превращается, – вдруг сказала Аксинья.

– Немало ты о жизни знаешь, знахарка, – хмыкнула Еремеевна. – Мой муж как медведем когтистым был, так и остался. Земля ему… – Она не закончила, да только посулила старуха мужу не пуховой землицы.

* * *

Нужда в служанках для огромного строгановского дома разрешилась, словно в сказке: Еремеевна пришла вместе с двумя внучками и запасом историй. Аксинья приглядывалась к старухе, отыскивала в ней червоточину, но добрая, смешливая, говорливая Еремеевна стала настоящим подспорьем в тяжелые дни.

Лукерья, родившая сына без лишних мук, не могла прийти в себя вторую седмицу. Стороной обошла ее горячка, хворь не селилась в утробе, но мысли молодой матери были путаными, руки бессильными, а взгляд тусклым, словно у больной собаки. Порой она заливалась слезами безо всякой причины; спала днем, бодрствовала ночью.

Аксинья тревожилась за подругу, вливала в нее отвары из боровой матки, пастушьей сумки и пустырника, вспоминала Макошь[31] и верила в лучшее.

Грудь молодой матери полнилась молоком, сын охотно сосал благотворную жидкость. Аксинья с тревогой следила за Лукерьей: дитя не вызывало у нее должного умиления.

– Аксинья, что с женой? Когда она станет прежней? – Голуба требовал вразумительного ответа, тусклый взгляд и безразличие Лукаши повергали его в печаль.

Знахарка утешала его, да только сама не ведала, когда исцелится роженица. Слыхала о таинственном недуге молодых матерей, что падали в пучину грусти после родов, не суетились вокруг младенца, а увядали на корню. Посещала напасть тех, кто жил в счастии да благополучии. Бедные не могли себе позволить лежать, вперив взор в стену: а кто накормит детей и мужа, кто согреет дом?

Аксинья, простая крестьянка, жена кузнеца из деревушки Еловой, родила дитя от полюбовника. Плевали вслед, сулили ей всяческие несчастья. Вопреки всем радость охватывала все ее существо при одном взгляде на синеглазую Нютку. Как может мать пренебрегать дитем?

– Ах, какой богатырь! – Аксинья качала на руках мальчишку, ощущала приятную теплоту увесистого тельца. Пыталась показать матери, как хорош отпрыск.

– Кормить надо? – Лукерья расшнуровала ворот рубахи, повернулась на бок.

– Что с тобой приключилось?

– Дай его, – сухо сказала молодуха.

Аксинья бережно протянула ей каганьку, послушала задорное чмоканье. Лукерья прижимала к груди будто не дитя свое – постылую куклу. Не было в глазах ее ни капли материнской любви и приязни.

Аксинья хлопотала над ужином, перебирала по давней привычке нерадостные мысли. Казалось, что она белка в заколдованном колесе: внимание и забота требовались всем: Лукаше, отвратному Третьяку, что в три дня опустошал плошку с мазью; Малому, который шел на поправку; служилым, подхватившим простуду посреди ранней весны. Через два дня Великий праздник, дом, стол, себя надобно готовить к Пасхе, а не до торжества Аксинье…

– Мамушка, гляди! – ворвалась в ее мысли Нютка.

– Девонька, ты отчего ж кричишь? – ласково проворчала Еремеевна. Ее узловатые руки проворно лепили пироги. Маленькие и большие, мясные и сладкие, они устилали огромный стол.

– Котенок глазки открыл. Живой он! Гляди! – Нютка протягивала им пятнистый комочек шерсти с чистым восторгом.

– Дочка, кто ж шерстью над едой трясет?

– Недобрые вы, – пробормотала Нютка и утащила пятнистую забаву.

– Ты не баловством занимайся, а делом. Матери помочь не хочешь? – Аксинья крикнула уже в спину Нютки и ощутила, как злость поднимается откуда-то из глубины.

– Чисто дитя у тебя дочка, – прыснула в рукав Еремеевна.

– Не знаю, отчего. Не баловала нас жизнь, клевала и в темечко, и в затылок. А дочка у меня – чудо чудное.

– Пусть еще в куклы поиграет, скоро закончится сладкая пора. – Еремеевна всегда говорила разумное, слова ее, как всегда, оказались созвучны Аксинье. – Сейчас Маньку позову.

Круглые глаза, окруженные морщинами, мягкие обвисшие щеки, рот, привыкший к улыбкам, – самый вид старухи располагал. Всякому, кто слышал ее низкий голос, ощущал заботу, сразу хотелось приникнуть к ее широкой груди и жаловаться на свою судьбу-злодейку.

– Как без тебя жили? – привычно вздохнула Аксинья и сноровисто поставила в печь большой противень с пирогами.

Не скоро они лягут спать: полночи проведут за приготовлением пирогов, сладких куличей, ватрушек, медовых колобков. Внучки Еремеевны, Маня и Дуня, бегали по дому: вытирали пыль да копоть, стряхивали тенета, вычищали каждый угол.

Аксинья вспоминала каждый день присказку: «Глаза боятся, да руки делают!» Скудные приготовления крестьянской семьи казались безделицей в сравнении с тем размахом, что приобретали праздничные торжества в богатом доме Строганова. Кто бы старший, умный да опытный пришел к ней и сказал: «С зайчатиной выйдут отличные пироги, а сохатину оставь для копчения». Все она постигала на собственном опыте. Теперь Еремеевна, что служила в богатом доме, давала советы на вес золота: как припасы хранить, как мед сытить, как учет всему вести, что в погребах, закромах да на леднике.

– Завтра яйца надобно покрасить в таком количестве, чтобы всех людей оделить да волочёбников[32] одарить.

– Волочёбников? – Аксинья словно заблудилась в редком лесу, среди мутных слов. – Такого в нашей деревне не было… Как успеть все, мамочки!

– Успеем, краса моя! – погладила ее по руке Еремеевна. – Еще от зависти все позеленеют.

* * *

К вечеру Великой субботы сделали невозможное. Огромный дом сиял чистотой: выскоблили каждый угол. Поставцы, столы, лавки, сундуки… Даже клети, где обитали служилые, вымыли под присмотром Потехи. Пасху в грязи справлять – весь год от нечистой силы страдать.

– Лавки закрыты, яйца красят, а не торгуют. Да я не лаптем делан, есть нужные знакомства. Мелкого да жухлого пруд пруди, а крупный орех лишь в одной лавке. И сохлые плоды, как их там… куражка. Держи! – Третьяк вытащил из-за пазухи сверток. – Для Лукерьи Терентьевны и звезду с неба достану, – он закашлялся, пытаясь скрыть смущение.

Аксинья подняла на него удивленный взгляд. Счастье, что Голуба не слышал таких вольных слов.

– Спасибо, Третьяк, за рвение, – кивнула она служилому.

Отыскала Аксинья в Вертограде лечебном снадобье, да размыло его временем, подъело плесенью – всем домом разбирали: «От печали молодых матерей спасет снадобье вкусное да полезное: орех, что на деревьях растет, смешать с куражкой, измельчить прилежно да залить медом хорошим. Настоять несколько дней, давать по ложке да разговоры вести душевные и в бане все выхлестать без жалости суетной. Хандра вся пройдет без следа».

Про «куражку» вспомнил Степан Строганов: ел у заморских купцов сушеные большие ягоды – диковина из дальних земель. Орехи, что на дереве растут, лесные, всем известны. В холодных солекамских землях они не водились, а на юге росли в лесах да по берегам рек.

Знахарка готовила снадобье, толкла в ступке твердые ядрышки лесного ореха, мяла курагу и шептала добрые слова. Без них снадобье для Лукерьи не станет целебным.

– Аксинья! Яйца сложила, куличи для освящения в корзинах красуются. Осталось только одежу поменять – и в церковь! – кричала Еремеевна.

* * *

Взгляд уперся в широкую спину, обтянутую легким кожухом[33]. Сколько собольих пупков пошло на одежу, не сосчитать. Пару дней назад Аксинья пришивала к кафтану пуговицы с яшмой, шипела, как злая кошка, исколов пальцы о толстую свиную кожу. Остались на строгановском кожухе капли Аксиньиной крови, и сейчас непотребная мысль грела ее в холодном Солекамском храме. Но не время думать о суетном…

Храм сиял, алтарник благоговейно читал, душа замирала от великолепия, взирала на иконостас, молилась, уповала на милость Всевышнего. А бренное тело устало от многочасового бдения.

– Жалко Лукашу, – прошептала Нютка. – Отчего ей в храм нельзя?

– Нечистой Лукерью считают, Нюта. – Аксинья, охальница, разговаривала с дочкой тогда, когда следовало молчать.

– И я буду нечистой, когда рожу? – таращила глаза девчушка, словно первый раз слышала о том, что ведомо каждой.

– И ты, и внучка твоя, и ее внучка…

– Почему нечистая?

– Тише, дочки, – ласково пресекла их разговор Еремеевна.

Ради Светлого Праздника она нарядилась так, что затмила всех женщин. Старая душегрея с золотыми да серебряными вошвами[34], тесьмой да клочковатым мехом по горловине – видно, дар прежней хозяйки. Бабы ее возраста, вдовы рядились в черное да невзрачное, убирали в сундуки крикливые наряды. Словно кто-то сдернет с них яркий убрус или красивую епанчу. Еремеевна несла себя с достоинством, и Аксинья чуяла: ни одна кумушка слово не посмеет ей сказать.

– Видишь ту, в синем? – скрипели где-то рядом.

Аксинья невольно оправила васильковый летник. Слишком роскошна обновка: шелк, какой лишь богачке носить, синие завитки на золотистом поле, жемчуга да бирюза на ожерелье. Непростой выбрала наряд, устала ото всех прятаться. Про нее кумушки шепчутся без стеснения.

– Это ж строгановская… – Следующие слова утонули среди ангельских голосов певчих.

Аксинья и так знала, о чем шепчутся за спиной: строгановская подстилка, ёнда, грешница, блудница. Из Еловой в Соль Камскую перебралась, а от себя да от судьбы своей срамной не убежать.

– Дочка, ты Божьи слова слушай. – Еремеевна незаметно сжала ее ладонь, и у Аксиньи что-то ворохнулось в сердце. – Эти две дуры, знаю их, во всем дурное отыщут, да свои закрома забудут проверить.

«Дочка» – такое сладкое, невообразимо теплое слово. Пахнуло детством и безмятежностью, материнский голос вспомнился. Где-то, на самом донце, мы остаемся детьми, что жаждут ласки. И следующие часы Аксинья глотала слезы. Смешивались в одном сосуде воспоминания о родителях, счастливом прошлом и слова, что читал охрипший алтарник.

* * *

За большим столом в парадной горнице Праздник собрал всех: хозяев, казаков, взрослых, детей. Аксинья, Еремеевна и ее расторопные внучки таскали яства на стол, торопились, словно подгонял их кто плеткой. Степан Строганов, Хозяин, сел во главе стола возле икон. Голуба устроился от него по правую руку, Хмур – по левую. Слуги и дети расположились на другом конце стола, служилые справа да слева.

Корзины с крашеными яйцами, подносы с куличами, серебряные блюда с холодной дичью и телятиной, три запеченных целиком поросенка, пироги, студень, каша с грибами заполнили стол, являя собой подтверждение хорошей, сытной жизни в 1617 году, на пятом году правления государя Михаила Федоровича.

– Аксинья, сядь да угомонись, – приказал Строганов, с улыбкой наблюдавший за женской суетой.

Знахарка по дурной привычке вздумала было возразить, но Еремеевна кивнула на внучек: мол, сами справятся. Аксинья отыскала глазами дочку, Нюта понуро глядела на блюдо с молочным поросенком, словно в том крылась какая-то опасность.

– Сюда иди! – словно собачонке, сказал Хозяин. Аксинья, посулив ему утреннее расстройство живота, покорно пошла на указанное место.

Голуба подвинулся, и она, неловко подоткнув юбки, пролезла за стол между ним и Степаном. Ухмылки на лицах служилых, довольная улыбка Потехи, удивленные взгляды Маньки и Дуньки. «С чего служанке такая честь? Видно, сладкие песни ночами поет», – читала в их глазах.

– Аксинья! – Строганов тронул ее культей, замотанной в шелк. Этого легкого движения было достаточно, чтобы сердце застучало. – Поговорить надобно.

– Да? – Аксинья приказала сердцу угомониться.

– Через день мы двинемся в путь.

– Сразу после Светлого Праздника?

– Дело важней всего.

Аксинья кивнула и подняла глаза на Степана. В нем чувствовалась напряженность, словно поездка казалась испытанием. Синие глаза глядели без обычного вызова и лукавства, короткие волосы взъерошены, словно у мальчишки. Аксинья с трудом подавила желание пригладить их, провести ласковой рукой по высокому лбу.

– Прошу тебя… Да, прошу… – Он замолчал и, увидев наконец, что все слушают его, не смеют приступить к еде, сделал, что надобно. Встал, взял чашу с овсяным киселем, обратился к людям. – Дай, Господь, на следующий год дожить до Пасхи во здравии и благополучии! Христос воскрес!

Люди перекрестились, а потом оживились, загомонили, потянулись за снедью. Среди разговоров, смеха, стука крашеных яиц – кто ж забудет славный обычай? – Степан прожевал изрядный ломоть мяса и продолжил беседу.

– Голубу и Хмура я с собой возьму, Третьяка оставлю за старшего. Он ворчлив и хром, но службу свою знает.

Аксинья допила овсяный кисель. Есть отчего-то не хотелось.

– Прошу тебя смотреть за домом, за хозяйством, – сказал Степан. Аксинья закашлялась, хотя давиться ей было нечем.

– Хозяйкой оставляешь? – Не позволила губам растянуться в улыбке, но в блеске ее глаз всякий бы прочел: счастлива от оказанной чести.

– Справишься? Иль кого другого выбрать? – ухмыльнулся Строганов, Аксинья с облегчением увидела, что часть забот и тревог от него уходит.

– Пока Лукерья с недугом борется, все сделаю, за домом пригляжу.

– Знаю, – с набитым ртом подтвердил Степан.

– Пойду к дочке.

– Иди, иди! – Знахарка спиной ощущала на себе его взгляд и знала, что сегодня вечером вновь пойдет в Степановы покои.

Еще прошлой осенью она, словно бродяжка, валялась у ворот, просила о снисхождении. Грудень-месяц принес лихорадку и обморожение, чуть не отправил на тот свет… Но перенесенные муки окупились с лихвой. Аксинья сделала невозможное. Много лет назад Степан Строганов видел в ней лишь строптивую жену кузнеца, что со смехом и презрением отвергала его ухаживания. Знахарка обладала для мужчины не большей ценностью, чем купленная на базаре кошка.

А стоит ли она чего-то сейчас? Аксинья думала об этом, без всякого смака нарезая копченую сохатину, отламывая сочные куски от тушки глухаря. Дочка тихо, словно мышка, сидела рядом, и ни одного слова не вырывалось из ее болтливых уст.

– Дочка, помоги мне собрать яства. Маня и Дуня, вы тоже.

Крупные, словно из полешек вытесанные девки сноровисто собирали опустевшие блюда, Аксинья поймала несколько игривых взглядов, что посылали им служилые.

В стряпущей от духоты, жара и чада перехватывало дыхание. Два дня здесь без перерыва готовили, пекли, тушили, кипятили. Открытое волоковое оконце не слишком помогло.

– Матушка, можно выйти? – грустно спросила Нютка, и Аксинья кивнула дочери, что, кажется, ждала от нее утешения и разговора по душам. Наконец-то…

Но пока надобно выполнять обязанности. Аксинья поражалась тому, как ловко вошла она в роль хозяйки дома. Сразу нашла верный тон и с Еремеевной, и с Дуней и Маней, даже со служилыми – всеми, кроме Третьяка. Никогда не возвышала себя над ними, относилась с теплом и участием, но ослушания не дозволяла. Откуда в ней, обычной крестьянской бабе, взялась эта способность, одному Богу известно. Аксинья отогнала несообразные мысли, дала указания девкам и пошла к Нютке, туда, где и должна быть.

Днем весна напоминала о себе щебетом птиц, длинными сосульками, темнотой снега. На мостовых уже виднелись проталины, Соль Камская готовилась к теплу, но сейчас, глубокой ночью, мороз пощипывал щеки и заползал под юбку.

– Дочка, да что с тобой, краса моя? – Аксинья подошла к Нютке и крепко прижала к себе, как всякая мать, что стремится защитить свое дитя.

– Все у меня ладно да весело. – Дочь вырвалась из ласковых рук.

– Да в кого же ты упрямая такая? В отца своего?

– Да кто мой отец? То ли кузнец, то ли Строганов… А может, еще кто? Семен Петух? – Губы дочери говорили жестокие слова, женщина не сразу поняла и приняла их смысл.

– Дочка, да о чем ты?

– Отец… Хозяин открестился от меня.

– Что ж говоришь ты?

Две плошки, освещавшие двор, с трудом разгоняли тьму, но их тусклых отблесков хватило, чтобы разглядеть на лице Нютки длинные мокрые полосы. Девчушка шмыгнула и продолжила со злостью:

– У в-в-в-воеводы мы были, – шмыгала Нютка. – И отец, маму-у-ушка, – шмыгала она горестно. Аксинья знала: прежде чем успокаивать, нужно понять, что случилось.

– Что, скажи толком?

– Воспитанницей назвал. Не дочкой! – Здесь Нютка уже затряслась в том рыдании, что знакомо каждой женщине, пережившей несправедливость.

– Милая моя, иди к матушке. – Нютка сама бросилась в ее объятия, и Аксинья с любовью целовала плат на макушке, прижимала к себе дрожащее тельце. – Не подумал он, отец твой, сказав такое. Были у него цели, нам неведомые.

– Отчего он на меня внимания не обращает? – задала глупая дочка вопрос, что терзал ее давно.

– Он купец, дел у него столько, сколько нам с тобой и не представить. У мужчин свой мир, дочка, нам туда хода нет. Ты же помнишь, он забрал тебя – значит, нужна дочь.

– Правда?

– А как иначе? – улыбнулась Аксинья и с благодарностью вспомнила своего отца. Василий Ворон никогда не давал ей повода усомниться в бесконечной любви.

– А отчего он к тебе… с тобой… – Дочка так и не смогла закончить вопрос, и знахарка с удивлением почуяла запах ревности. Ох и своевольница растет!

– Когда станешь взрослой, сама все поймешь, – не стала кричать и возмущаться Аксинья. Дочке еще предстоит узнать, как непроста бабья доля.

* * *

Его кожа, распаренная в бане, казалась гладкой, словно шелк. Рука женщины совершала долгое странствие по груди, да зацепилась за взгорок – один, другой шрам – кто-то полосовал Степана нещадно. Аксинья замерла на миг, словно ощутила ту старую боль, но рука ее спускалась к животу и наконец замерла, запуталась в русых зарослях.

– Ведьма, – прошипел он, попытался подмять мучительницу.

– Если будешь слова непотребные говорить, уйду и тебя баннику оставлю.

Мужчина затрясся от смеха.

– На что мне голый старик? От банницы я бы не отказался.

– Ах ты блудяшка[35], – Аксинья шлепнула его по животу.

Их шутки и подначивания завершились обычным действом. Строганов жадно распластывал ее на лавке, крытой иноземным ковром, поворачивал, прикусывал шею, сжимал соски так, что они превратились в красные ягоды. Он словно не мог насытиться перед отъездом.

Аксинье чудился в его исступлении какой-то надрыв, что-то неладное таилось за сегодняшним буйством. Охотно принимая его, ощущала ягодицами колючий ворс ковра и чувствовала запах пота и мужской страсти, смешанный с травами и влажным дыханием бани.

Любосластие продолжалось почти до рассвета. Аксинья понимала: у Степана нет уже сил, протягивала ему травяной отвар, парила, прижималась к мокрой коже жадными губами. Он вновь и вновь совершал то, что и нельзя было уже назвать страстью. Мучил себя и ее, то ли наказывал за что-то, то ли прощался.

– Степан, – наконец осмелилась она сказать, – рано выезжать. Тебе бы хоть пару часов поспать.

– Да? – Он поднял осоловелый взгляд, и Аксинья увидела в нем ответ на дочкин вопрос.

Отчего Строганов, богатый да влиятельный, нуждался в нищей знахарке из малой деревушки Еловая? Не ум, не снадобья Аксиньины нужны были, не сердце горячее. Для кого пиво иль крепкое вино, для кого горькое аглицкое зелье[36], а для Степана забвение отыскалось в ее грешных объятиях.

Аксинья вечно искала маетные ответы, окуналась в новые тревоги. А надобно жить да радоваться ниспосланным дарам.

7. Брат

Рыжая Нюра сквозь сладкий, как медовая коврига, сон услышала писк. Чертыхаясь и поминая худыми словами черта, Фимку и всех мужиков, она встала с лавки. Босые ноги неохотно ступили на холодный пол. Добежала в два прыжка до люльки, выхватила пискуна из теплого гнездышка, вернулась в объятия пухового одеяла.

Да, жеребенок вымочил солому, изгадил все льняные тряпицы, и Нюрке пришлось натягивать шерстяные чулки, подбитый куделью летник, зажигать лучину, исправлять беду. Каганька довольно улыбался, сучил ручками да ножками. Нюркина сонная злость улетучилась, сменившись материнским умилением.

Да, сын у них с Ефимом Клещи вышел сдобный да пригожий. Отцовская бесова рыжина затмилась материной бронзой, пух на голове обещал, что, выросши, он станет подобием Нюркиных кудрей. Младенческая худоба прошла, обернувшись пухлыми щеками и веселым взглядом: молока у матери было вдосталь. Она просыпалась по несколько раз за ночь, чтобы насытить неспокойного наследника.

Нюра уже привыкла быть матерью. Тогда, накануне Рождества, она почувствовала невыносимую боль, подняла дикий крик на все ямское поселение:

– Тетку Аксинью вези!

Но даже ей самой сквозь первые схватки и горячие потоки, льющиеся из самого нутра, ясно было, что муж не поедет в Соль Камскую за знахаркой. Соседки помогли Нюре, утирали пот с лица, шептали ласковые слова, словно дочери или сестре родной, показывали, как сподобнее дышать, утешали. Рассказывали, пытаясь пробиться сквозь ее дикие вопли, как рожали первенцев, обливаясь потом и прося Богородицу о снисхождении.

На поздней зимней зорьке Нюрка произвела на свет дитя, в который раз поблагодарила Святую Анну за покровительство: жеребенок, крепкий сын ее жестокого мужа, осветил своим появлением непростую жизнь молодой семьи.

Фимка тогда ворвался в избу, не дожидаясь разрешения повитух, подхватил на руки сына и поднял, словно показывая кому-то сверху – отцу ли, матери, – что отныне в бесшабашном роду его появился наследник.

– Ишь какой! – повторял он.

Возмущенные повитухи подняли галдеж. Сына у радостного отца забрали, перевязали пуповину, обтерли сукровицу и лишь потом позволили ему взять на руки.

Теперь крохотная семья стала настоящей.

Нюрка привыкала к долгим ночам, к завыванию ветра за околицей, к пяти глуховским избам с двумя дюжинами обитателей, к появлению незваных гостей в постоялом дворе. Седмицы две назад проезжий служилый принял за непотребную девку, пытался купить, совал медяки в руку, лишь крикливый сосед, вовремя услышавший этот разговор, отогнал охальника. Она привыкла даже к помощи Машки-пермячки, молчаливой и странной девки, которую когда-то отчаянно ревновала к Фимке.

Не могла привыкнуть лишь к одному – к долгому отсутствию мужа, его бесконечным поездкам по Бабиновской дороге.

Самоуверенный, дерзкий, преступный муж был для нее всем: любовью, покоем, защитой, опорой в тяжелой жизни без просвета и отдыха. Нюра старалась забыть о руках его, обагренных кровью, о ярости, что сметала все на своем пути.

Муж расточал к ней и ребенку ласку, терпение его казалось бесконечным. И что ей до тех, кто мог стать жертвой гнева Ефима Клещи?

* * *

– Ты еще выше да крепче стал! Тошка, Тошка. – Нюрка повисла на старшем братце, взвизгнула тихонько, точно девчонка, поджала ноги. – Раньше бы кто мне сказал, что по тебе, прохвосту, тосковать буду – не поверила.

– Ишь, заговорила-то, Рыжая! Как не соскучиться? Мужа завсегда дома нет. – Тошка поставил сестру на землю и с неудовольствием оглядел двор.

Впрочем, возмущаться было нечем. Ефим не меньше двух дней за седмицу проводил дома, успевал сделать все, что надобно: дров наколоть, двор вычистить, поправить ворота. Нюра справлялась с овцами, гусями и курами. Неприбранности да разгильдяйства в их дворе отродясь не было.

– Тошка, опять ты за свое! Мужа моего не трогай, не смей даже. – Нюра улыбалась, но в голосе ее братец без труда прочитал угрозу.

– Да что ты в нем нашла? Э-эх! Племянник-то мой где?

– В избе, молока напившись, сопит.

– Слышишь, уже дядьке радуется, – усмехнулся Тошка.

Нюра Рыжая всплеснула руками и побежала в избу, перескакивая через ступеньки, слыша стук сердца: вдруг что с жеребенком случилось? Прижала к себе, выпростала грудь, и каганька прекратил назойливый писк.

– Ты корми, не стесняйся, – зачем-то сказал Тошка, словно Нюра собиралась таить от него самое важное дело. Брат – не чужой мужик.

Тошка относился к Нюриному сыну лучше, чем к своим детям. Привозил с собой гостинчик – то свиной пузырь с горохом, чтобы забавлять дитя, то круг козьего молока и горшочек творога.

– Хочешь Антошку подержать?

– Тошка, тезка мой, – протянул брат. Он осторожно взял на руки каганьку, ощерился радостным зверем.

Нюра накрывала на стол, вытаскивала из печи постную кашу, резала щедрыми ломтями хлеб, а брат все забавлялся с Антошкой. Назвала она его в честь брата, обманув любимого мужа. Накануне родов обещала Фимке дать сыну имя Кузьма, но, вспомнив о страшной участи мальчонки, убитого злодеем, малодушно изменила данному слову. Благо в Святцах, как сказал добрый батюшка, имя Антошка – вот оно, накалякано черным по белому.

Вечером, умудренная опытом непростой семейной жизни, она решилась на вопрос, что жег язык уже не первый год:

– Ты отчего жену свою поедом ешь?

– А ты сама не видишь? Вы ослепли все да оглохли?! – Тошка вскочил с племянником в руках, напуганная Анна подхватила заснувшего ребенка и уложила в колыбели, подоткнув шерстяное одеяльце.

– Спи да дядьку не слушай.

– Не слушай? Спросила – и теперь рот заткнуть мне хочешь? – В Тошке жил какой-то дикий зверь, что порой просыпался и рвал его на части.

– Пошли на завалинку, криками тезку своего разбудишь.

– Да погоди ты.

Нюрка послушно ждала, видела, как вздуваются жилы на шее, как сжимает кулаки брат от несказанной обиды. Понимала Нюрка, в чем таилась вина Таисии, но не могла признать, поверить до конца, что такое возможно…

– Ты девчонкой тогда была. Мало что понимала.

– Все я знала: в жены ты брать Таську не хотел.

– Я бы зачеркнул былое, да… Паскудная натура у жены моей…

– Тише, брат, тише…

Тошка шепотом, постепенно переходившим в крик, рассказывал сестре о том, что змеилось на его сердце долгих пять лет.

Тошка

Эх, отчего такая жизнь-злодейка? Худую сараюшку срубил – взял топор да исправил. Без радения взборонил надел, оставил комья… Вновь прошел бороной – и стала земля мягкой, приветливой…

А жизнь штука другая.

Как не задалась она сызмальства, так и валится на левый бок. И комья под ногами. И не перерубить. Не переборонить, не переломить, не исправить…

Муж должен жену держать в страхе и покорности. И пусть стелется она перед ним и желания его исполняет. Хорош обычай, да в жизни Тошкиной все иначе вышло.

Таська, ненавистная Таисия, толстуха, сплетница и грязнуля, жила по-своему да мужа своего ни в грош не ставила. Тошка с другом крестовым Матвейкой греховодили на Купалу, удаль тешили. Да блуд совершили с Таськой. Кто знает, что там во хмеле и беспамятстве было…

Тошка тогда так рассудил: если отец решит женить на бабище непотребной, надо бежать. И собрал котомку, и попрощался с деревней. Эх, страх обуял: как жить без семьи, без друзей и родины? Во дни Смуты сгинешь где-нибудь, и косточек не соберут. Поддался Тошка уговорам, обвенчался с немилой.

Правду сказать, в постели она творила чудеса. Словно сам бес шептал ей на ухо, что сделать, как провести языком, куда вильнуть огромным своим рыхлым телом… Тошка проваливался в нее, словно в жаркую июльскую ночь, и ждал ее мягких рук, и презирал себя за эту пакостную тягу. Он работал как проклятый, выматывал себя на сенокосе, в хлеву, брался за любую работу. Но в темноте жена подкатывалась к нему, властно тянула голову к огромным, как вымя, мягким грудям, и Тошка опять ощущал, что бесстыжее естество лишало его здравого смысла…

Но прошло и оно. Год назад Тошка нашел молодуху в соседней деревушке. Стройная, большеглазая, ласковая, полная противоположность жене… Забывал с ней о поганой Таське. Да недолго радовался: вернулся изувеченный ляхами муж той молодухи. Выгнала она Тошку…

– Батюшка, ты отдохни, приляг. Силушка богатырская. Только сон всем нужен, – голос Таисии обволакивал, таял патокой на языке.

– Старик я, какая сила? – Дребезжащий смех Георгия изводил Тошку, будил страшное…

– Куда ж сам? Я сниму. Вот. – Со стуком падали сапоги, а Тошка в сенях сжимал кулаки. – Негоже хозяину самому возиться. Посижу, повечерничаю?

Сколько разговоров таких слышал! Сколько раз буйное, неистовое желание возникало – схватить Таську за волосы и выкинуть из избы. Да в пыль дорожную! Пусть глядят кумушки деревенские, смеются над распутницей. При живом муже со свекром греховодить…

А отец… Снохачом звали тех, кто поддавался на заигрывания сыновьих жен. Тошка избавлялся от любви к Георгию Зайцу, как знахарка Аксинья избавлялась от хворей. Он повторял себе: «Не за что его любить», в голове спорил с ним, насмешничал, вызывал на ссору. Вытравлял в себе сыновье уважение. Как можно почитать старого козла?

Отец словно не чуял за собой греха, глаза не опускал, вел себя ровно, с довольством. Не последний человек в деревне, Георгий принимал слова благодарности за еловской храм, был на короткой ноге с отцом Еводом… Словно не было долгих бесед и хохота с Таисией, словно не обхаживал он ее, как старый боров молодую свинью. И вслед за ними весь мир не замечал Тошкиного несчастья. Никто из еловских не осмеливался разглядеть, что за лаской и добротой свекра кроется иное.

– Отец, надобно нам поговорить, – однажды не вытерпел Тошка посреди зимнего леса.

Они с отцом рубили валежник и взмокли от работы, перебрасывались шутками, даже вопреки обыкновению не поссорились ни разу. Сейчас казалось возможным сказать то, что наболело.

– Слушаю тебя, сын. Хоть передохнем чуток. – Георгий распрямился, вытер пот с лица. Он размашисто воткнул топор в ствол, тот аж закачался от ядреной силы мужицкой. А Тошка отчего-то представил острое лезвие в своей спине.

– Ты с Таськой… с женой моей не… – Тошка запнулся.

– Что?

– Она… ты можешь… А то люди… – Язык запутался в словах.

– У тебя рот не заячий, ладный, а отчего говоришь так криво?

– Ты бы с Таськой поменьше знался. Подальше от нее бы…

– Ты о чем, Тошка? Не понял намека.

– Вы часто вдвоем с женкой моей.

– Ах вот ты о чем! Ну сын! – Георгий прошелся туда-сюда, обдумывая только что сказанное.

Тошка замер.

Георгий, вопреки его ожиданиям, не пришел в ярость. Однако и оправдываться не стал – взял в руки топор и продолжил работу. Больше ни слова не услышал сын в тот день.

И лишь следующим утром Георгий сказал, словно сучья отрубил:

– Нет у меня с твоей женой ничего греховного. За теплом и сочувствием она ко мне приходит, от мужа родного не видит добра… Намеки свои продолжишь – выгоню из дома без жалости. Зрело в тебе злое семя матери да отца твоего, вот и явился плод горький.

С той поры Тошка затворил уста. Таська стала еще наглей прежнего. Стелилась ласточкой перед свекром, баюкала младшего, Мефодия, подсовывала его Георгию.

* * *

– Что делать-то? – Нюра смотрела на брата. Пригладить бы жесткие, словно ветки смородины, волосы, утешить, пообещать, что все будет гладко да рясно…

– Не знаю… Живет во мне то семя злое, кузнецовское. Такое во мне живет – там, внутри.

Анна подсела к брату, обняла по-бабьи, приголубила, гладила темную головушку ласково, точно мать, и просила милостивую Богородицу, чтобы показала та путь для спасения. Тошка – родной, любимый, горемычный.

8. Одной искры

Аксинья просыпалась еще до петухов, зажигала свечи, сотворив торопливые молитвы пред иконами, окуналась в нескончаемые хлопоты. Еремеевна вставала в то же зыбкое время, между ночью и утром, растапливала печи, будила слуг.

Дом постепенно оживал. Разговоры, смех, сонное бурчание Нютки, лепет Неждана, скрип половиц, мяуканье голодных кошек, нескончаемый грохот утвари – каждый из этих звуков казался слаще гуслей, которыми услаждали зевак скоморохи на ярмарке.

– Мамушка, приемыш… Гляди, что он натворил! – Нюта кричала так истошно, что Аксинья побежала на ее зов, не отряхнув руки от муки.

Служанка подтягивала портки на Неждане, а тот не сопротивлялся, только моргал белесыми ресницами.

– Мамушка, он тут напрудил. Гляди!

В углу расползалась желтоватая лужа, изрядная для четырехлетки, Нюткин пятнистый котенок осторожно подкрался к лужице, нюхал, и его длинный хвост дрожал, кажется, от того же возмущения.

– Сейчас Маня все вытрет, – успокоила дочку Аксинья.

Но внутри нее все бурлило. Забрав Неждана, она приняла непростое решение. В богатом строгановском доме можно было выкормить сотню таких приемышей, но воспитывать мальчонку предстояло ей.

Мачеха Неждана, Зоя, относилась к нему, словно к зверенышу, отказывала в обычном сочувствии и заботе, держала в сарае вместе со скотом, не рассказала о самых простых вещах, которые являются основой жизни среди людей.

– Неждан, пойдем-ка. – Аксинья взяла за руку мальчонку и повела его за собой. Он вихлялся, что-то бормотал, дергал всем тельцем, то ли пытаясь освободиться, то ли забавляясь.

– Га! – Мальчонка вырвался и побежал вперед.

– Неждан! – Аксинья вновь схватила липкую ладонь и повторила ласково: – Не безобразничай.

Они прошла через сени и завернули в закуток, именуемый задцом. Обшитый тесом, достаточно просторный, чтобы вместить трех взрослых, сделан он был на славу: два стольчака, обитые зеленой тканью. Развешанные по стенам пучки пижмы и полыни не перебивали злостный запах человеческих испражнений, что всегда сопровождал подобные клети.

– Сюда сел, дела справил. – Аксинья наклонилась, убрала деревянную крышку… и с трудом сдержала тошноту. Для женщин в хоромах отведены были особые покои, а здесь, в тесном задце, справляли нужду мужчины. – Просто сие, да?

– Га, – вновь кивнул Неждан.

– Милый, по углам не пруди. Нельзя так делать, непотребство.

– Га, – согласился парнишка.

Аксинья надеялась, что ее беседа с Нежданом принесет плоды. Мальчонка смышлен, со временем поймет нехитрые правила.

Неждан дернул ее за рукав, Аксинья недоуменно посмотрела на мальчишку. Негодник тянул ее вниз, настойчиво, резко, силушкой удался в отца – доброго молодца. Женщина подчинилась, склонилась навстречу и ощутила, как вокруг шеи обвились две ручонки. Неждан прижался к ней своим крепким тельцем и дрожал от напряжения, а может, от страха: вдруг оттолкнут. Она закусила губу и усилием воли прогнала непрошеные слезы. Нельзя хозяйке большого дома реветь.

– Игнашка, так тебя отныне звать будут. Понял? – Она присела перед мальцом так, чтобы лицо ее оказалось близко к чумазой мордашке.

– Гашка, – кивнул мальчонка.

* * *

Лукаша наконец-то выбралась из мягкой постели и сидела сейчас на краю в одной рубахе. Чудные волосы потускнели, коса совсем не похожа была на ту, девичью, в руку толщиной.

Да дело в ином… Лукаша не могла отыскать себя прежнюю в том бесполезном хнычущем существе, в какое обратилась после родов. Она замечала жалостливые взгляды Аксиньи и служанок, муж относился к ней с теплотой и состраданием. Все волновались, спрашивали о чем-то, пытались согреть объятиями и советами… Но внутри, в самом сердце ее, ничто не откликалось в ответ на добрые слова, улыбки, увещевания и просьбы.

А когда приносили крикливое сморщенное создание, что по какому-то недоразумению появилось на свет, Лукаша испытывала лишь одно желание – отправить обратно, туда, где крикун жил, спал – подальше от нее.

Но сегодня что-то изменилось.

Лукаша проснулась рано, долго лежала в темноте и все ж заставила себя зажечь три свечи.

– Матушка целыми днями хозяйством занята, ей не до меня, – жаловалась Нютка.

– Хозяйка велела прибрать здесь, – кланялась в пояс девка, то ли Манька, то ли Танька, Лукаша никак не могла запомнить.

И так каждый день.

«Аксинья – хозяйка? А я – я тогда кто?» – прорезала безвольное существование внезапная мысль.

Лукаша сидела и ждала. Сил на то, чтобы выйти из клети – из клетки? – самой начать разговор не было. Она знала, что новоявленная хозяйка рано или поздно придет проведать хворую и принесет зелье. Что ж там намешано?

Наконец она услышала шаги, с удовольствием ощутила, как, подобно весеннему половодью, разливается гнев праведный. Когда-то не любила ссоры, брань, боялась злословия матери. Сейчас самое время поменяться.

Она оправила рубаху. Могла та быть почище, посвежее, да Бог с ней! Перекинула косу набок. Так ловчее встречать соперницу.

– Лукаша, лучше стало? – улыбалась подруга. Радуется чужой слабости, лицемерная душа.

– Ты хозяйкой теперь здесь зовешься, да? – Лукерья не стала наводить тень на плетень.

– Милая, ты что?

– Забегали глаза? Я законная жена Пантелеймона Голубы. А ты кто? Подстилка? Полюбовница строгановская?

Лукаша наступала на Аксинью, чуяла за собой такую мощь, что могла бы сейчас раскидать служилых в разные стороны.

– Ты что говоришь? Лукаша…

– Решила ты меня зельем опоить, разума лишить!

– Что ж удумала? Да ты как? – Ничегошеньки Аксинья не могла ей возразить.

– Выгнать меня из дома решила… сына моего околдовать? Не бывать тому!

Речи ее проняли знахарку. Слез в черных глазах не разглядеть, жаль, но побледнела соперница знатно. Так ей! Думала, все проглотит Лукаша, все стерпит. Приблудилась зимой, милости просила, сирая да больная. А теперь, гляди, ходит царевишной! Отраву подмешивала, разума лишить хотела… Так все и было!

– Ты, Лукерья, раскаешься, а поздно будет. Видит Святой Николай, я не просила особого положения в этом доме. Не по своей воле пришла сюда. – Лукаша хотела возразить, но Аксинья властным жестом остановила ее. – Степан хозяйкой меня оставил. На то его воля.

– Не верю. Как ты здесь появилась, даже Голуба другим стал.

– Что за выдумки, Лукерья! Муж любит тебя и заботится… Жизнь твоя – легкая дорога. Ты придумываешь себе тяготы да несчастья.

Аксинья ушла, в сенях слышны были легкие ее шаги, а Лукаша все стояла, прислонившись к бревенчатой стене, глядела на то место, где знахарка только что была.

Сжимала и разжимала кулаки, кривила рот – закричать, что ли? А потом подстреленной птицей упала на кровать и заскулила.

Ой да не ночевала правда на ее стороне! Не подмешивала знахарка трав ядовитых, радела за нее, добрая подруга, но от этого становилось только гаже. Лукаша сама себе не могла признаться в том, что в душе ее поселилась непрошеная тоска.

9. Грибы

Кто бы дал ему сейчас крохотную горстку воли, плюнул на все да уехал на заимку: ходил бы на охоту с Голубой, коротал вечера за чаркой винной и байками, спал, ел всласть. На этой мысли Степан споткнулся: к «пил» и «ел» прилагалась третья нужда, срамная. Без нее обойтись он не мог. А как только всплыло пред глазами черноглазое румяное лицо, слышал он смех и дерзкий голос, от которого сразу бежали по спине мурашки, испытывал одно желание – вернуться в солекамские земли.

Ведьма – одно слово…

Синеглазая Нютка с бесконечными капризами, нытьем похожа на мать. Только дочка заглядывает ему в глаза, словно перед ней сам Господь Бог. От этих взглядов теплеет на сердце.

А знахарка глазами черными сверлит… Что думает? Черт ее знает, ведьму. То ли отравить собирается, то ли прижаться нагой плотью.

Нет теперь у Степана свободы, воли бескрайней, мужской, раздольной. Раньше делал все, что хотел, ночевал в теплых постелях вдовиц и срамных девок. А нынче… «Довольно о пустом», – оборвал себя Степан.

Коч[37] покачивался под ногами, словно пытался успокоить его, забрать худые мысли. Хороша земля родная! Лазурь небесная отражалась в водной глади, от лодки во все стороны расходились бурливые волны. Река Ньюга[38] стремилась навстречу Сухоне, а, обнявшись, оборачивались они Северной Двиной, мощной рекой, где любое аглицкое судно проходило без всяких опасений.

Отец заставлял когда-то Степку учить грамоту да цифры складывать. Лысый дьячок вдалбливал в него названия рек, острожков, чужих народцев. Порой удар оказывался крепок, на лбу у Степки оставались следы от палки, подбитой железом. Вычегда, Сухона, Печора, Обь, Пелым, Тобол были для него загогулинами на чудной картинке, он до беспамятства учил…

Теперь, тридцать лет спустя, он плавал по каждой из этих рек, бывал в городах да острожках, изъездил все. Златокипящая Мангазея, неприступный Сургут, малый Нарымский острог, шумный Тобольск…

– Степан Максимович, ветер крепчает. Влас говорит, что надежней к берегу пристать.

– Голуба, да что ты с этим «Максимович» привязался. Не зли меня! – сплюнул Степан. – Какой ветер, царского вина[39] отведал твой… – Тут же бродяга-ветер сорвал с него шапку, потешаясь над гордецом, уволок ее за борт и кинул в голубые воды Ньюги.

Голуба не сдержал ухмылки, следом загоготали служилые, никогда не упускавшие возможности повеселиться от души.

– Эх, чтоб тебя, – протянул Степан. – Окаянная!

Он резво стащил кафтан, повел плечами – под рубашку сразу забралась весенняя прохлада.

– Степан Максимович, давай я. – Малой перетаптывался с ноги на ногу, желая услужить хозяину.

– Опять с лихорадкой будешь валяться, остынь.

– Степан, да ты чего? – возмущался Голуба. – Недавно лед сошел, вода студеная.

– Когда холода боялись? Слабак я иль неженка?

Степан ощущал, как неведомая дурная сила сама пихнула его за борт. Голубая Ньюга, вражья бестия, обожгла ледяной водой. Степан хлебнул ее, закашлялся да почуял, как судорога идет по ногам. Замерзнуть, ко дну пойти – самая подходящая судьба для вымески Максима Строганова. Он представил, какую гримасу скорчит отец при известии о его гибели: «Дураком был – дураком и помер».

Ньюга поиздевалась над ним и сжалилась: шапка не уплыла по течению, сама прибилась к намокшему и злому Степану. Руки-ноги двигались без помех, минутная слабость уступила место неистовой радости.

Верные люди затянули его на коч, накинули кафтан, прижались, чтобы согреть теплом своим, довели до казенки[40]. Степан охотно принимал их заботу, суету встревоженного Малого, видел их круглые от недоумения глаза. Не пристало важному купцу, богачу в солидных летах за борт прыгать, не мальчишка. Да только он никогда не боялся чужих взглядов и делал все, что душенька прикажет.

Степан растянулся на лавке, нагой, как в миг появления на свет. Малой растирал его, посвистывал что-то веселое. Голуба пристроился на лавке, налил из бутыли мутноватую водицу в чашу и выпил за один вдох.

– Будешь, друг?

– Только для сугреву. – Степан кивнул парнишке, тот подскочил к Голубе, торопясь, взял чашу, чуть не опрокинув ее.

– Экий ты торопыга, – усмехнулся друг и отвесил подзатыльник мальчонке. – Мужик должен делать все обстоятельно. Так вот, голуба.

Степан приподнялся, опрокинул в себя царское вино, оно сразу обожгло нутро, охотно провалилось куда-то вниз. Степан редко пил крепкое пойло, предпочитал фряжское[41] питье или медовуху, но здесь ничего не согрело бы его вернее. Легкая дрожь уступила место теплу и неге. Славный день!

Малой развел в очаге небольшой костерок, крохотная казенка вмиг согрелась. Блаженная дрема охватила Степана, сквозь нее проскочила мысль…

– Шапку принеси.

Малой выскочил из казенки и мгновение спустя вернулся с шапкой, что мокрой белкой обвисла в его руках.

– На лавку положи да иди отсюда, – махнул на него Строганов.

Он переборол дрему – где там спать посреди белого дня? – натянул сухие порты и взял со стола узкий нож.

– Так и носишь с собой? – Голуба протянул руку к шапке, но Степан успел схватить ее раньше. – Ловкач, даром что однорукий.

– Иди ты, – беззлобно отозвался Степан.

Он подпорол шелковую подкладку, вытянул засаленный лоскут, бывший когда-то светлым платком. В самом центре его красовалась вышивка из золотистых и багряных нитей: малый круг в большом, лучи расходились от центра и перемежались молниями. Степан тряхнул тряпицу и положил на лавку рядом с очагом.

– Ты словно бабка суеверная, – фыркнул Голуба. – Косточки на шее носишь, платок под шапкой. Знали бы люди, со смеху померли.

– А ты угомонись, друг.

Голуба оборвал смех, прокашлялся, потянул руку к царскому вину, но Степан поднял бровь, и помощник вздохнул и поставил бутыль в сундук.

– На замок не забудь запереть. Есть у нас охотники до пойла… – Степан поежился, стянул с широкой лавки одеяло из полярной лисицы, закутался в него так, что только макушка торчала.

Мужчины замолчали, слышно было поскрипывание коча на волнах, ругань казачков, чье-то неумелое пение.

– А ты мать свою помнишь? – Голуба закашлялся, но вопрос свой договорил.

– Думаешь, отчего храню платок? Единственная память о ней. То ли я был мал, то ли в отцовом доме через зад мой несчастный всю память отшибли.

Тряпицу сию малому Степану отдал дед Потеха, тогда еще не дед, а бородатый сильный мужик, что служил в доме Строганова. Как мать ухитрилась передать ее, через какие десятые руки шел этот плат, неведомо.

Царское вино развязало языки, обычно сомкнутые мужской скрытностью. И Голуба вздохнул, почесал лысый затылок:

– Скоро сынка моего крестить будут. А я здесь…

– А что ж ты предлагаешь, у бабьих юбок сидеть? – Степан ответил резко. – Прясть да пироги печь?

Голуба поднял голову, по сжатым губам его друг понял: задел за живое. Степан знал, что добродушный весельчак Голуба может рассвирепеть не на шутку. Да и к чему ссоры меж ними?

– Ты чего раскричался? Первый ребенок у меня, дай Бог, не последний – а я далече от него.

– Вернешься да обнимешь сынка. Сколько всего впереди!

Разговор иссяк сам собой. Многое осталось там, в упрямых головах – вихрастой Степановой, голой, словно коленка, Голубиной. Только сидели оба довольные, точно узнали что-то важное и прежде неведомое. В том великое счастье дружеской беседы: скажет тебе товарищ то, что и так знаешь, подтвердит твои тайные мысли, обнадежит, посулит доброе, даже поспорит – и мир кажется светлее.

* * *

Сольвычегодск не привечал Степана Строганова: хмурые тучи, морось, низовой ветерок. Знал городишко, что гость едет с тяжелым сердцем. Не кланяться хотел – кричать и ругаться самыми непотребными словами.

Коч клюнул носом берег Вычегды. Степан и Голуба, не дожидаясь, пока казачки` развернут веслами суденышко, спрыгнули и пошли, загребая сапогами холодную воду.

– Степка… Степан Максимович, – ощерился улыбкой Хрисогон по прозвищу Нехороший. – Здоровьичка тебе.

Седой, лупоглазый, засушенный, словно прошлогодняя рыбина, он, холоп Строганова, управлял усадьбой, а через нее делами отца. Сколько помнил себя Степан, Хрисогонка был таким: мерзким, угодливым с сильными, грубым – со слабыми.

– Отец мой где? Ждет меня?

– Максиму Яковлевичу заняться больше нечем, как вым… сынка своего ждать, – Хрисогонка чуть не помянул запретное слово да осекся.

– Хочешь кнута моего изведать, а? Забыл уже?

Несколько лет назад Хрисогонка посмел при гостях да добрых людях на пиру Максима Яковлевича Строганова назвать Степана вымеском – тихонько да отчетливо.

– Нравом ты в батеньку своего пошел. Дома он, провожу.

– Дорогу отыщу. Уйди, холоп.

Соль Вычегодская, славный город на реке Вычегде, основан был людишками, бежавшими из горевшего Чернигова и смытого Выбора. Бесприютные обосновались на Троицкой стороне. На Никольской – возводили хоромы Строгановы.

Крохотному поселению волею судьбы уготовано было величие. Под именем Сольвычегодск прославился он как сердце державы Строгановых.

* * *

Четыре года назад, зимой 1613 года, литовцы, черкасы[42], лихие русские людишки пошли приступом на Сольвычегодск. О нападении войска знали за две недели. Готовились: рубили лед на реке, ставили пушки, чистили пищали, готовили порох.

В схватке литовцы оказались злы, знали, чертовы отродья, что в городе хранятся богатства немалые. Многих сольвычегодцев тогда порубили. Все уцелевшие защитники города укрылись в крепости Строгановых, распоряжался ими Андрей, старший сын Семена, двоюродный брат Максима Яковлевича. Литовцев удалось прогнать, пушки устрашили их. Оставив непогребенных, разграбив город, они ушли. Степан только слышал о битве и жалел, что был далеко: той зимой долго налаживал дела, ездил в Мангазею и сибирские острожки.

Сейчас Сольвычегодск отстроился заново, разросся, заневестился пуще прежнего – и радостно было видеть благополучие родной земли. Многие узнавали Степана и Голубу, останавливали для краткого разговора – оказывался он небыстрым. Лишь когда солнце покатилось за полдень, добрались до хором.

Город в городе, мощная крепость, сокровищница – хоромы Строгановых, словно огромные грибы, возвышались над Сольвычегодском. Несколько срубов в три этажа, высокая башня, крытая «бочкой», широкое крыльцо в два пролета. Хоромы словно перенеслись на Вычегду из какой-то чудной сказки про царя Гороха. Ничего подобного Степан не видал, хоть объездил всю матушку-Россию. Даже хоромы московских бояр уступали в витиеватости жилищу «простых» пермских купцов.

Возле большого гриба выросли малые, дворовые постройки – амбары, конюшни, хлев, мыльни, кожевенные и суконные мастерские – теснились вокруг. Гордо поднял каменные головы Благовещенский собор, домовая церковь богатой семьи.

Степан кивнул четверым казачка́м, что стояли у ворот:

– Свои, пропускайте да радуйтесь.

– С возвращением, – улыбнулся в усы старший из них, что помнил хозяйского сына и Голубу еще по игрищам и потешным боям. – Сколько не видел вас, браты.

– Жив, стервец. Дай хоть обниму. – Голуба подскочил к казаку и поднял его над землей.

– Живее всех буду, друг. Степан Максимович, Голуба, приходите, буду рад.

– Зайдем, брат, жди сегодня в гости, мед да пиво готовь, – беззубо ухмылялся Голуба.

Степан тоже обнял Михейку, щуплого, мелкого, но жилистого.

– Я уж угощу вас, не пожалеете.

Слова казака утонули в истошном крике:

– Тать, душегуб! Глядите на рожу его поганую. Господь, накажи его, накажи за сына моего! За дочку мою малую!

Полная толстощекая баба указывала перстом на Голубу, и всякому, кто был сейчас во дворе Строганова, стало ясно: речь идет о чем-то серьезном.

– Люди, да что же делается-то?! Прошу суда праведного! – баба надрывалась. Возле Голубы и Степана уже скапливался народ.

Известно, что бояре да именитые люди – птицы высокого полета, орлы да соколы. Купцы и ремесленники летают пониже. Холопы, смерды да половники – точно куры да утки домашние, которым летать не дозволено. Однако ж всякая птица, всякий русский человек вправе рассчитывать на суд: государев иль боярский, монастырский иль посадский.

– Ты успокойся, не горлопань, – Степан вложил ласку в свой грубый голос, предназначенный больше для приказов да распоряжений. – Максим Яковлевич во всем разберется, приходи завтра с утра.

Он приобнял крикунью десницей. В тот миг, когда поднимал Степан руку, обрубок оголился. И тотчас крикунья словно осела под его мощной дланью, послушно кивнула, исчезла в толпе.

– Расходись, народ. Представление закончилось! – Степан улыбался, показывая люду, что ничего худого не произошло.

– Что ж ты сделал той бабенке и мужу ее? – спросил у друга некоторое время спустя, когда разместились они в богатой горнице строгановских хором.

– Как на духу тебе, Степан, ничего не помню, – морщил лоб Голуба. – Уж всю голову изломал – и ни единой, самой дурной мыслишки. Ты меня знаешь…

– Не верю я бабе. Хоть убей, не верю.

Степан, как был, в грязных сапогах и заляпанном кафтане, развалился на лавке, широкой, крытой медвежьей шкурой. Каждая косточка его, каждая жилка ныла от долгой дороги. А еще более – от предстоящей встречи с чудесным семейством Строгановых. Голуба же успел снять кафтан да сорочку, вытащил из свертка чистые порты и яростно тряс ими, точно они могли сказать, что же худого сделал пухлощекой крикунье.

– Здравствуйте, гости дорогие. – Ладная девка заскочила в горницу, ничуть не смутилась, увидев порты в руках у Голубы, и одарила обоих широкой улыбкой. – Банька вам истоплена, веники готовы. Можете пожаловать.

– Здравствуй, темноглазая. А спинку попаришь? – ухмыльнулся Степан.

– Как пожелаете, – склонила голову девка, но в движении ее не было покорности, скорее озорство. – Одежу грязную оставьте в баньке, я все постираю.

Девка выпорхнула из горницы. А «гости дорогие» засуетились, готовясь к сладостному после долгой дороги мытью.

– Хороша Маша, – присвистнул Строганов.

– Степан, ты б остыл… – Голуба осекся.

– Что?

– Не надо бы тебе, братец… Остынь.

– Ты мне проповеди не читай.

– Воля твоя, – глухо ответил Голуба, но Степан чуял его неодобрение.

Отчего он должен теперь сделаться святее папы римского? Слыхал, и среди священников всяких, латинских кадриналов[43] водятся развратники да грешники. А папа римский[44], что блудные дела творил с сестрой, нажил детей да поселил их в своем дворце? Степан сроду не мнил себя праведником. При виде ладной девки он всегда переполнялся одним желанием: оседлать ее да исторгнуть стоны.

Знахарка, что жила теперь в его солекамском доме, не являлась препятствием на сладком пути. Взял ее в свои хоромы, содержал в довольстве, признал дочку… И не собирался отказываться от тех малых удовольствий, что посылает судьба. Каждый миг может стать последним, и надобно делать то, что душеньке угодно. Пусть она черна от грехов и небогоугодных мыслей, да только жизнь одна.

Степан закрыл глаза, Голуба безо всякой жалости хлестал его спину жестким, прошлогодним веником, но нелепый разговор в голове так и не прекращался. Вылил на себя кадушку ледяной воды, ухнул громко и ухмыльнулся.

Остыть? Ишь чего захотел Голуба!

10. Отец и сын

– Возблагодарим Господа нашего, вся семья собралась сегодня за этим столом. – Отец, как всегда, изображал из себя патриарха, великого главу рода.

Крупный, светловолосый – седину не различить в коротко стриженных волосах, – Максим Яковлевич не поддавался годам и здесь бросал вызов судьбе. Шесть десятков лет топтал русскую землю – будто решил прожить еще столько же.

Спина его оставалась по-молодецки прямой, зубы не покинули огромный рот, руки крепко держали бразды правления. Лишь усы и борода выдавали истинный возраст, да очи потеряли прежнюю зоркость.

Сейчас Максим Яковлевич настороженно оглядывал всех собравшихся, пытался угадать, у кого что хранится за пазухой. Видно, камней не нашел, чуть ослабил хватку, откинулся на стул, отхлебнул киселя, вытер бороду.

Степан сидел по левую руку от хозяина – нежданная честь. Он, не пытаясь вставить словцо посреди велеречивых рассуждений отца, рассматривал всех, собравшихся за столом.

Ванюшка, старший законный сын Максима Яковлевича, с упоением разжевывал свиную шкурку. Челюсти его работали так остервенело, что сил ни на какую иную работу не оставалось. Низкий бугристый лоб, короткие светлые волосы, крупный нос, серо-синие глаза, широкий разлет плеч – удался Ванюшка в строгановскую родову. Да только в главном Бог дал ему меньше.

– Иван, когда в Орел-городок отправляешься? Самое время, – нарушил тишину отец. – Ты не подавись, сын, прожуй сперва.

Уже полчетверти века прожил Ванюшка на этом свете и все прятался за чужими спинами: отцовской иль дядькиной.

– Максим Яковлевич, на будущей неделе Иван с отрядом добрых людей отправится в Орел-городок, – бородатый серьезный мужик лет сорока избавил Ванюшку от необходимости отвечать. – Пригляжу, чтобы все нужное собрали, струг приготовили.

Прошлой зимой отец позвал помощником в Сольвычегодск дальнего родича Ивана Ямского. Вдовец потерял семью и торговое дело во время бурь Смутного времени, приехал вместе с матерью Софьицей. Он быстро стал незаменимым человеком.

– Батюшка, а я…

– Что, Ванюшка? – Глава рода сбился на привычное обращение, с детства так звали долгожданного сынка.

– Я б лучше потом… Хворь меня измучила.

– Какая хворь, братец, что стряслось? – Степан не смог удержаться. И тотчас поймал на себе негодующий взгляд отца: мол, промолчи лучше.

– Спину сорвал на недавних забавах, быка пытался поднять, – фыркнул румяный парнишка, что сидел по правую руку от Степана. – А бык пудов[45] сорок.

– Максимка! Сколько тебе говорено, молчание – золото, – взъярился отец.

– Так отчего бы не рассказать братцу всю правду?

– А все тебе зубоскалить! Прости, Господи, – перекрестился Максим Яковлевич.

Уже в молодые годы он славился набожностью: ходил на все вечерни и заутрени, каждый год ездил в Пыскорский монастырь, жертвовал суммы немыслимые храмам. В Благовещенском соборе обновили росписи, мастера икон намалевали не меньше двух сотен, да с жемчугами, серебром и золотом. Степан в детстве разглядывал рисованые лики, трогал грязными пальцами украшенные каменьями ризы. Он не мог понять, отчего душа его должна трепетать перед плоскими ликами. Не походили святые отцы на людей настоящих, из плоти да крови.

– Брат, поговорим опосля? Нужон ты мне. – Максимка улыбнулся ему. Степан невольно растянул в ответ деревянные губы. Рядом с отцом он всегда становился чурбаном, громоздким и бесполезным.

– Максим, тебе пора в горницу, учитель давно ждет тебя.

Младший братец скорчил рожу – так, чтобы его увидел только Степан – и, чуть приплясывая от сдерживаемого озорства, покинул трапезную. Сейчас он побежит в горницу над отцовыми покоями, где – Степан видел это словно наяву – строгий наставник станет рассказывать ему про казни египетские, деяния Иоанна Грозного и необъятную Сибирь. А Максимка, скорчив благолепную рожицу, будет думать, как исхитриться да залезть на голубятню или прошмыгнуть в предбанник посмотреть на голые зады дворовых девок.

Степан сам когда-то был таким охламоном. И память окунула его в прошлое…

– Псалом двадцать второй. Степан, читай! – Феоктист Ревяка, строгий наставник, ударил по столу рукой.

Степан забормотал непонятные строки. Голос его, громкий на поле, в лесу, среди криков, звона сабель, здесь был тих и беспомощен.

– Ты приготовил предо мною трапезу в виде врагов моих…

– Безбожник и песий сын! Что ж говоришь ты, как язык твой поворачивается? – учитель кричал, рассказывал про Царя Давида.

Но усилия его были тщетны. Степан учил псалмы, читал Библию – и ничего, кроме тягости и скуки, не ощущал. Ревяка хвалил его за усердие в счете, за ловкое перо – Степан научился писать без помарок, но вынужден был рассказывать отцу, грозному Строганову, про нерадение сына на духовном поприще.

– Столбовский мир со свеями[46] – дело нужное, – громкие рассуждения отца оторвали его от непрошеных воспоминаний, – да только не с той стороны к нему подошли. Надобно было на своем стоять. Никуда бы не делись вражины. Казачков собрать, шугануть бритых!

Он отпил ягодного кваса, махнул слуге, чтобы налил еще, осушил кубок вновь – словно тушил гнев.

– Они же из Новгорода-то все повывезли, окаянные[47]. Ходят по улицам, грабят, у девок серьги-кольца отнимают, в домах забирают все. И квакают по-своему, мол, порядок таков, это, значит, нам за хлопоты… Корела, Ивангород, Копорье, Орешек – все иродам ушло. Молод царь, мягок. А деньги? Опять наша, строгановская, казна государство Российское спасает. Деньги наши, с нашей-то казны – и свеям. О-о-ох! – Максим Яковлевич обращался ко всем – и ни к кому.

Домочадцы кивали, жевали дальше нескоромные яства: хозяин по своей воле назначал постные дни. Столбовский мир со Швецией, постные дни, отношения с родными и мир – все в хоромах Максима Яковлевича делалось по его прихоти.

– Мы за царя радеем, за богатство России – кровопийц иноземных выгнать, без опаски торговлю вести. Степан!

– Что? – Воспоминания вновь увели старшего сына далеко из трапезной.

– Я с тобой разговариваю!

– Ты про Столбово, отец? Что тут скажешь? Заключили мир – и славно. Я с умом своим скудным в дела государевы не лезу. – Супротив его воли в голосе сквозило ехидство. Но отец его не расслышал.

– А тебе и не надобно лезть! Но наш семейный интерес должен блюсти.

– В семье нашей и без меня довольно блюстителей. – Степан тряхнул культей в сторону Ивана Ямского, шелковый рукав задрался. Отец, открывши было рот для новых нравоучений, осекся.

Степан мог бы забыть розги, нелюбовь его, вечные укоры – все забыть ради одного жалостливого взгляда, брошенного на его культю. Не приберег жалости отец.

Один гнев.

За строгановский род переживал отец: никто не вправе посягать на плоть и кровь. Урон, нанесенный Степановой деснице, становился уроном всему многочисленному семейству.

– Степан, ко мне перед вечерней зайди, – все, что сказал он, тяжело вставая с обитого бархатом стула – трона Хозяина земель пермских.

* * *

Сказывали, что основал род татарский царевич, крестившийся под именем Спиридон. Прозвание Строганов ему дано было не случайно.

Ловкий, смелый, Спиридон был на хорошем счету у московских князей. Дмитрий Донской удостоил его чести, женив на своей племяннице. Да только беда случилась – попал крещеный татарин Спиридон в плен к своим соплеменникам.

Хан повелел привязать его к столбу и сострогать кожу да мясо, а потом на части порубить – чтобы другим неповадно было к русским убегать. У Спиридона осталась брюхатая жена. Несмотря на печальные известия о смерти мужа, она благополучно разрешилась от бремени. Сына нарекли Кузьмой, и в память о достойной смерти отца получил он фамилию Строганов.

Около 1488 года внук Кузьмы Федор обосновался в Соли Вычегодской. Из четырех его сыновей трое умерли бездетными, от четвертого сына Аники пошел весь род Строгановых.

Аника быстро разбогател, завел соляной промысел, благо земли пермские хрустели солью – богаче прочих в Московском государстве. Аника, мужик хитрый, оборотистый, прибирал к рукам окрестные владения, ставил новые варницы. Возводил церкви, помогал нуждающимся, собирал книги, иконы.

Три сына Аники – Яков, Григорий и Семен – стали продолжателями своего деятельного отца. В 1558 году Григорий подал царю Ивану Васильевичу челобитную, в которой расписал, что в государевой вотчине по обеим сторонам Камы от Лысьвы до Чусовой места пустынные и богатые. Грамоту он получил, стал осваивать край, заводить варницы, распахивать земли. Десять лет спустя Яков бил челом царю о пожаловании земель ниже Чусовой.

Так Строгановы стали могучей силой в Великой Перми, навязывали свою волю воеводам, назначали и смещали чиновных людей по прихоти, не боялись никого и ничего, кроме царя и Бога.

Степан с детства слышал рассказы о славном предке. По всему выходило, что Аника Строганов добродетелями приближался к святым. Но дворня, тот же Потеха, сказывал: жестоким, властным, беспощадным был тот знаменитый предок. Разорял мелких торговцев и солеваров, нещадно наказывал дворню, обращал свободных людей в холопов. Сам Потеха, тогда голопузый мальчонка, чудом избежал наказания: он по неосторожности разбил стеклянный сосуд иноземной работы. Его заставили проползти по осколкам, просить прощения со слезами и молитвами.

Степан чуял в себе злую, сильную кровь Аники Строганова. Она бурлила, словно деготь в котле, звала на дурные дела. Но та же кровь выдернула его из крестьянского, скудного мира, превратила в того, кто повелевает, решает, милует и казнит.

Да только не пред грозными очами Максима Яковлевича Строганова…

* * *

Время, казалось, боялось грозного отца. Мощный, словно бык, громкоголосый, напористый и хитрый – как это в нем уживалось? Бог весть! – Максим Яковлевич Строганов являл собой пример истинного сына земли русской. Но сейчас он казался усталым: опустил крупную, коротко стриженную голову, подпер ее правой рукой, словно она клонилась к земле, не в силах удержать тяжелые думы, тер глаза, точно убирая песок из-под век.

– Отец. – Слова этого не ждали ни Степан, ни Максим Яковлевич, и первый почтительно склонил голову и сел на лавку супротив родителя. А тот углубился в какие-то грамотки, писанные старательной рукой.

– Обожди, с Нижнечусовой худые новости – вмешательства требуют. Инородцы бунтовать вздумали.

Максим Яковлевич читал свитки – длинные, словно волосы молодухи. Неровное пламя свечи не мешало ему. Степан с детства завидовал отцову умению сосредоточиваться на важном, отдавать себя одному делу. Он еле слышно вздохнул, но отец услышал этот вдох, не отрывая взгляда от грамотки, чуть повел лохматой бровью.

Степан приготовился к долгому ожиданию. Здесь, в купеческих покоях, все говорило о больших делах и больших деньгах – дубовый стол с хитрыми ящичками, поставцы с диковинами, лики в золотых окладах, серебряная посуда.

Воспоминания вновь потекли ледяной речкой.

Сын давно привык обходиться безо всяких обращений к родителю. Сначала сказано было, что живет он в семье на правах воспитанника без роду и племени; потом, после смерти четырех законных младенцев мужеского пола, в семье Максима Строганова начался спор, тихий, не явленный криками и битьем, но оттого не менее серьезный.

Марья Михайловна, дочь купца средней руки Преподобова, не могла смириться с намереньем мужа признать вымеска от крестьянки, блудной вдовицы. Степан по малолетству не понимал тогда, какая жестокая война велась в строгановских хоромах. И раны получал не Максим Яковлевич, а его худородный сын.

Годы спустя он недоумевал: отчего почтенная мать семейства не приказала одной из многочисленных дворовых девок подмешать в питье его белены иль другого ядовитого зелья? Бога она боялась – или мужа? – но мягкая сила ее, подкрепленная молитвами, внушением духовника, а особливо рождением намоленного Ивана, одержала на долгие годы победу.

Признан Степан был сыном и получил право на отчество «Максимович», когда не было уже никакой в этом важности. Не пользовался преимуществом – приучил себя ступать с гордо поднятой головой, нести в мир слово «вымесок». И находил в том лукавое удовольствие.

– Выпестовалось в тебе терпение. Вижу, стал мужчиной. – Максим Яковлевич отложил в сторону грамотку.

Сын сжал зубы. Опять, опять проверяют, сравнивают. Таков он, каким должен быть настоящий Строганов – иль есть изъян?

– По ямским дворам да острогам, по зимовьям да сибирским закоулкам – столько терпения я взрастил, что завидовать мне – не перезавидовать.

– Добро. – Отец изобразил что-то похожее на усмешку, длинные усы дернулись, скрывая ее от стороннего взгляда. – Одного я понять не могу… Отчего рассказывают мне, что делами ты не занимаешься семейными?

– Что за небылицы? Описи составлены. Все есть: сколько соболей да куниц, да лис. Соли на тысячи пудов. Казаков я снарядил… – Степан словно оправдывался. Он сейчас был себе неприятен.

– В дом свой ведьму ввел, – не стал его слушать родитель. – Дочку приблудную… Мало тебе десницы – иное хочешь потерять? – Отец зацепил одну из грамоток и сжал бумагу – злости в нем скопилось немало. Но толстая, на совесть сделанная грамотка расправилась и победно бугрилась на столе да еще, точно живая, поползла к краю.

– Я давно не юнец, уж седина пробивается. – Степан кривил душой: ни одного седого волоса зоркая Аксинья не усмотрела на его голове и в самых тайных местах. – И сам решать могу, кого в дом свой взять, а кого – выгнать!

– В роду Строгановых не бывало такого греха. – Отец хлопнул по столу, придавил ползучую грамотку. – И не будет!

– Я тому подтверждение. – Степан не стал удерживать непочтительную ухмылку, что рвалась, рвалась наружу – и черт с ним, отцовым гневом.

– Степан! За языком поганым следи! – Отец встал. Шумно отодвинул стул, тот поелозил по деревянным доскам с тоскливым скрипом. – И помни…

Часы немецкой работы пробили восемь раз. Молчание повисло меж отцом и сыном. Христос, распятый на позолоченном кресте, Иоанн Предтеча, Богородица, застывшие в скорбном порыве, череп, основание, что медленно крутилось – диковинные часы немецкой работы.

Зачем отцу такая жуткая вещица? Каждый скрип ее приближает к смерти. Череп ухмыляется над русской душой.

– Все твое благополучие, Степан, зиждется на семье. Ей ты обязан всем: портами этими красными, конем добрым, жемчужным ожерельем на кафтане, домом. Не пугаю тебя – по-хорошему говорю. Дочку – на воспитание в хорошую семью, знахарку… да куда угодно!

Максим Яковлевич глядел на поставцы со стеклянной посудой, не на сына. Иначе бы увидел, как сжался его левый кулак под шелковой рубахой, как судорога прошла по лицу, как напряглась шея. Как отцу объяснить то, что никогда он не поймет?

Ответа не требовалось. Отец вновь сел за стол, взял в руки недочитанную грамотку. Разговор с неслухом окончен.

Степан хотел было топнуть да сказать все, что в сердце накопилось: сколько ж можно сопли жевать! Нет больше мочи, будь она неладна, эта неволя…

– Батюшка, отпусти завтра на кулачные бои поглядеть. – Максимкин голос прервал тяжелые думы Степана.

Горница для учебной маеты располагалась над отцовыми покоями. Крутая лесенка с резными перилами вела наверх, к зубрежке и псалмам, к писанным на пергаменте и бумаге толстым, пахнущим пылью книгам – она же спускала страждущего вниз. Сейчас младший братец скакал по лестнице, как веселый воробышек, покидая обитель знаний. Следом шел учитель, степенно, грузно – хотя весу в его тощем теле взяться было неоткуда.

– Максим Яковлевич, сын ваш показал редкое, хм, прилежание. – Феоктист Ревяка не сказал «редкостное для него», но сие и так всем было ясно. – Читано было «Сказание об иконе Богоматери Владимирской».

– От Тимурки[48] спасла. От Орды спасла. От казанцев спасла, – напевал Максимка и бегал вокруг стола. Немецкая вещица негодующе звякнула, зашаталась – чудом не упала, захваченная вихрем по имени Максимка.

– Довольно! Не мельтеши, сын. И не богохульствуй!

– Батюшка, видишь, какой я разумный да послушный. Ну отпусти! – Максимка обхватил за шею отца, повис на нем, мощном, скованном креслом – как птичка, опустившаяся на голову медведя.

Степан даже вздрогнул – он помыслить не мог такой вольности в обращении с отцом. Он ожидал громкого окрика или гневного взмаха рукой, а Максим Яковлевич и не думал кричать на младшенького.

– Поглядим… на службе сегодня будешь вести себя подобающе – отпущу.

– Ай да жизнь, ай да красота! – пропел Максимка и выбежал из отцовых покоев.

* * *

Младший брат дожидался Степана в темном переходе между отцовыми покоями. Он крутился на месте, постукивал по стене, щелкал пальцами – живчик, попрыгун.

Не сговариваясь, братья пошли в сад, в тот укромный уголок, где можно было отдохнуть от вездесущих дворовых, от Хрисогонки, тот вечно следил за всем происходившим в доме. Степан устроился на некоем подобии качели – доске, подвешенной к изогнутому стволу рябины. Максимка вытянулся прямо на свежей траве.

– Невеселый у тебя разговор с батюшкой был… Да?

Степан не видел надобности в том, чтобы посвящать младшего брата в его непростые отношения с отцом, зелен еще.

– О чем поговорить-то хотел?

– С тобой он совсем другой. Ванюшку вечно костерит, мол, глупый. Да жалеет, заступается за него. Меня любит, ворчит только для вида, а сам все прощает. А с тобой… батюшка говорит иначе. Строго как-то.

– Какой ты приметливый! – Старший брат дотянулся, потрепал по лохматой голове младшего.

– А хочешь, я попрошу отца…

– Поласковей со мною быть? – Степан не сдержал смеху. – То-то он бы удивился.

Отчего младший брат так привязался к нему, неведомо, лукавая игра судьбы. Максимка, последыш Марии Михайловны, появился на свет, когда Степан покинул душные хоромы в Сольвычегодске. Пять лет колесил по России и, обнаружив во время одного из приездов горластого младенца, только поразился: старые мачеха с отцом способны еще плодиться и размножаться.

Братец рос, с каждым приездом все нахальнее лез к Степану: щипал бороду, прыгал на коленях, безо всякого отвращения разглядывал культю – ему было тогда года три; звал на рыбалку, рассказывал о детских обидах. Не забывал брата от одного приезда до другого – хоть проходили долгие-долгие месяцы. Максимка был единственным родным для Степана человеком во всем роду Строгановых.

– Вечно же ты смеешься. Отчего с нами в Сольвычегодске подольше жить не можешь? Ванюшку отправим в Соль Камскую? Соль на Соль поменяем, – пошутил юнец и весь напыжился от гордости за свою шутку.

– Да хотя бы оттого, что помру я тут с тоски. Привык вольно летать – хотя с батюшкой воли полной не бывает.

– Да где ж тоска-то? Какая тоска? Мы с тобой на лошадях будем… На мечах драться! Степан, да столько всего! – с горячностью выкрикнул Максимка. Стало ясно, что готовился он к разговору, слова подбирал, да под насмешливым взглядом брата все позабыл. – Ну тебя! – пробурчал без прежнего напора.

– Максим, братка, сам знаешь, – не стал продолжать. Максимка и так понял, о чем он.

– А правда, что дочка у тебя от той…?

– Да. И об этом прознал!

– В нашем доме ничего не скроешь.

– Устами младенца глаголет истина, – хохотнул Степан.

– Ишь, младенца нашел, – надулся Максимка, но видно было, что это понарошку, забавы ради.

Степан легонько раскачивался. Как бы веревка не порвалась.

– Скоро вечерня, пойдем. Хватятся нас, батюшка осерчает – на кулачные бои не отпустит.

– Брат, я не о том попросить хотел. Хочу я мечом владеть и саблей, а отец запрещает.

– Как так? – Степан вспомнил занятия, что прерывались лишь на сон. С утра до ночи овладевали саблями татарскими да турецкими, стреляли из луков с самой тугой тетивой, крутились вокруг пищалей ручных да затинных…

– Да не так сказал… Не батюшка – матушка запрещает. Ногу себе переломал, она боится за меня. А я стал лучше прежнего, гляди! – Максимка подпрыгнул и пошел колесом по дорожке.

– После вечерни?

Веревка все ж не выдержала Степановой мощи. Доска упала на траву вместе с ним, братец подскочил, принялся его тормошить, ластиться, барахтаться, точно веселый щенок.

Славный малец.

* * *

Зримое воплощение могущества Строгановых возведено было из камня и расписано лучшими мастерами земли русской. Есть ли на Севере собор, равный Благовещенскому по величию замысла и красоте воплощения его?

Белокаменные глыбы привозили по Вычегде на особых судах, усиленных мастерами, дабы не перевернулись. Самые искусные кузнецы ковали железные решетки на окнах, не молотом орудовали – сердцем. Купола и кресты сусальным золотом крыли умелые золотильщики. Семнадцать лет назад Федор Савин и Степан Арефьев, привезенные из Первопрестольной, расписали собор.

Двенадцать колоколов – «Реут» в сто семьдесят пудов, «Лебедь» в пятьдесят семь, дар старших Строгановых. Среди круглобоких колоколов поменьше затесался «Жаворонок» – сорок звонких пудов от праведника Максима Яковлевича Строганова.

По давней, еще во времена Аники Федоровича установившей традиции все семейство медленно, чинно выступало на вечерню.

Максим Яковлевич, его сыновья Степан, Ванюшка и Максимка.

Иван Ямской с матерью, согбенной Софьицей, уцепившейся за Марью Михайловну.

Евфимия Саввична, молодая жена Ванюшки, шла, обняв длинным рукавом живот. Даже мужскому нелюбопытному взгляду сразу становилось понятно, отчего.

Казачки` с саблями за поясом сновали на два шага впереди, позади, справа да слева, берегли покой хозяев, зорко оглядывали улицы – не пришла бы кому в голову дурная мысль. Все люди, служившие Строгановым: дьячки, дворня, холопы, все, кроме оставшихся приглядывать за немалым хозяйством, шли в храм.

– Ты почаще бы приезжал, брат, – посетовал Ванюшка.

– Вы с Максимкой точно сговорились: оба жалуетесь, что редко бываю. Ишь любовь братская, – ухмылялся Степан.

Он шагал вслед за отцом – в ногу с Ванюшкой. Брат рассказывал ему про нового жеребца, про потешные бои, про того самого быка, чья мощь надорвала ему спину. Оставалось лишь кивать, издавать неопределенное: «Аха-а-а», Ванюшка и тому рад. Как такой пустоголовый народился в великомудром семействе? Одному Богу, шутнику, ведомо.

Степан жалел его супружницу: Евфимия, дочь мангазейского воеводы Саввы Пушкина, тяготилась глупцом. В доме отцовом порядок был заведен строгий: женщины на мужскую половину не лезли (вот бы разъярилась Аксинья!) и пиршества взаимные устраивались лишь по большим празднествам, но видел не раз, что молодая сероокая красавица всегда грустна. Нет в глазах тех искорок, что говорят о довольстве и женском счастии.

– Как твой первый сын? Отчего не расскажешь? – Степан вспомнил, как между делом отец сообщал о его рождении, в укор старшему сыну.

– А он… там. – Палец уперся в низкое, укутанное серой пеленой небо.

– Не знал, земля пухом.

– И года не прожил, – равнодушно сообщил брат. – Авось новое дитя крепче окажется.

Оттого Евфимия Саввична так печальна…

В храме уже собрались сольвычегодцы. Семья Максима Яковлевича Строганова чинно прошествовала к местам своим возле иконостаса, дворня растворилась среди нарядных горожан.

Каждый храм, выстроенный чаяниями уважаемого человека, на пожертвования его, людьми его и хлопотами, должен память о том иметь – в росписи и в деле. Ктиторское место, украшенное резьбой, напоминало об Анике Федоровиче, наглядно показывало всякому, чьи заслуги велики. Лучшие московские мастера соорудили его, без стеснения воспроизведя царское место в Успенском Соборе Кремля. Узорная сень[49] на четырех столбах, с башенкой и крестом, богато украшенная, расположенная подле алтаря, являлась законным местом моления старшего в роду.

Максим Яковлевич, проживший шестьдесят славных лет, по праву занимал ктиторское место после смерти дядьки Семена. Степан догнал отца и, не в силах сдержать изумление, повернулся, увидав на лице того ярость. Андрей Семенович, отцов двоюродный брат, самовольно захватил сень. Он не достиг еще сорока лет, не имел права занимать место старшего в роду.

Церковь – не место для ссор и ругани, отец загнал внутрь праведную ярость, осенил себя крестом исцеляющим. Служба еще не началась, иерей оглядывал прихожан с благостной улыбкой, дьякон совершал последние приготовления, псаломщик открыл Священное Писание, певцы заняли место на клиросе, справа и слева от Царских ворот.

За спиной Максима Яковлевича раздался легкий шепот, возвещавший, что нарушение традиции заметили и оценили собравшиеся. Степан по своему обыкновению долго не думал, в три шага преодолел расстояние до ктиторского места. Андрей Семенович осенял себя крестным знамением. Он и не замечал племянника.

– Андрей Семенович, – Степан приглушал голос, но все ж казалось, что его слышат все прихожане. – Андрей Семенович, уходи отсюда. Сам знаешь, не твое место.

Андрей Семенович – дородный, крупный, синеглазый, с окладистой бородой – нехотя повернулся к племяннику и усмехнулся в длинные усы:

– А ты здесь чего делаешь?

– Не твое дело! Брысь отсюда.

Псаломщик уже нервно крутил головой, подслеповато щурился, пытаясь понять, что происходит возле сени.

– В храме рознь чинишь? Нехорошо, родич!

Степан сбросил чью-то руку, подошел к окаянному родичу еще ближе, обхватив один из столбов.

– Я, как и твой отец, внук Аники Федоровича – положение наше едино, – снизошел Андрей. – Отчего бы и мне здесь…

– Испокон веку так заведено – место отдано старшему в роду…

– Тебе ли знать? А ты чего суетишься? Перед отцом выслужиться хочешь?

Степан уже хотел подцепить дядьку, повозить его бороденкой по полу, но Иван Ямской повис на нем всем телом, шепча: «Степан Максимович, угомонись, позор будет».

Он вернулся на место. Во время всей службы, далекий от благости, глаз не отводил от окаянного дядьки. Ровесники – Степан на два года старше, – они росли по соседству. Правая часть хором отдана была Максиму Яковлевичу и его семье, левая – Семену Аникиевичу с Евдокией, их отпрыскам и холостому Григорию Аникиевичу. Между ветвями блистательного рода отношения складывались непросто. Любовь родственная была, но и вражда приходила порой незваной гостьей. Степан с Андреем не раз, уйдя на задворки, спрятавшись за амбаром или на сеновале, дрались – до крови. Его, незаконного сына, недолюбливала вся родня. Каждый относился к нему словно к увечному теленку или бесхвостому щенку – в семье не без урода.

После службы Максим Яковлевич не преминул выговорить сыну за учиненную в церкви ссору, повторял, как в былые времена, слова о смирении, благочестии, уважении к старшим.

Но Степан пропускал все мимо ушей. Лишь Максимка, что-то просивший у отца, прекратил мучительный поток несправедливых упреков. Отец и сейчас не хотел понять, что вымесок старался лишь для него, защищал честь отца.

Не выносить сор из избы, хранить семейные тайны – на том стоял род Строгановых. Не вспоминал отец, укоряя Степана, про ссору, из-за которой Андрей Семенович и посмел занять ктиторское место. В прошлом году преставился бездетный Никита Григорьевич, внук Аники. Все имущество его – земли, солеварни, амбары, пушнина, иконы, сундуки с накопленным добром – делилось меж тремя наследниками. Максим Яковлевич и Андрей с Петром не могли прийти к согласию, судили, рядили уже полгода – но все делалось тихо. Без лишнего шума, лишь дьячки таскались туда-сюда с грамотками, из одного конца дома в другой, иначе бы над дележкой потешалась вся округа, да что там, вся Россия.

Не раз и не два Степан давал себе зарок – поменьше бывать в Сольвычегодске и не делать ни шагу навстречу ни отцу, ни всему прекрасному семейству. Пора соблюдать свои обещания.

* * *

– Нашел себе наставника-калеку, – говорил Степан, помахивая сабелькой, легкой, словно игрушечной.

Ретивый младший братец где-то добыл два клинка и сейчас глядел на него с восторгом. Причин было немного: шуя Степана не обрела быстроту, удаль обрубленной десницы. Он мог показать отроку, как должно держать рукоять, как отражать самые простые удары, как нападать, но для обучения настоящему боевому искусству требовался кто-то другой.

– Степан, отчего ты невесел? – Максимка пытался дотянуться сабелькой до брата, но тот небрежно отбивал робкие удары.

– Стар я, братец, – улыбнулся Степан.

– Еще хоть чуть-чуть!

– Запомни главное: не выпячивай нижнюю губу, когда собираешься нанести удар. Я всякий раз вижу по твоему лицу, когда пойдешь в атаку.

– А я слыхал, отец завещание написал.

– И что там? – Степан замер. Он не раз думал, что его ждет после смерти Максима Яковлевича.

Максимка прыгал вокруг, размахивая саблей. Без уважения, без умения держать ее так, как положено: четырьмя перстами на рукояти, большим – на спинке.

– Ты перстами рукояти не касайся. Выбьют – искры полетят.

– Я слышал, как они ссорились. Но… Матушка что-то говорила мне, я так и не понял. А, подожди… Нет прав у тебя на наследство батюшкино, так говорила.

Максимова сабелька добралась до Степановой груди и резанула рубаху.

– Братец! – испуганно подпрыгнул Максимка.

– Лезвие тупое, гляди, только рубаху чуть-чуть помяло. Молодец, схватываешь на лету, – потрепал он брата по затылку.

Ярость еще не оставила Степана, когда он зашел в дом. Максимка давно убежал в свою горницу, Хрисогон дремал на лавке, дожидаясь, пока дом угомонится.

Степан скинул сапоги, швырнув один из них в стену. Некому было высказать свой гнев – Голуба отправился погостевать у Михейки, друга буйной юности.

– Черт бы тебя подрал.

Не радел он о богатстве, землях и золоте. Может, оттого, что в детстве оказался в одном из самых достаточных домов России, может, оттого, что отцов пример показывал: чем больше имеешь, тем больше маешься. Сейчас Степан Строганов, тридцативосьмилетний муж, прошедший через битвы и предательства, ощущал лишь детскую обиду.

– Что-то надобно? – темноглазая девка заглянула в горницу, и Степан кивнул.

* * *

Максим Яковлевич восседал на стуле, достойном восточного правителя: зеленый бархат, вкрапления узорчатого муррина[50] и яшмы, ножки в виде львиных лап, вырезанные искусною рукою.

Сам глава рода воплощал собою величие и богатство. Высокая шапка отделана была чернобуркою лучшей выделки, кафтан крыт китайским шелком, в швейных мастерских не поскупились на жемчуг, отделав им не только ожерелье и поручья[51], но и парчовые образцы, прихотливо украшавшие кафтан. В руке – трость с перламутровым набалдашником, кою Степан невольно сравнил со скипетром.

Сегодня добрый хозяин выслушивал всех: мелких купцов, лавочников, крестьян, ярыжек. На Руси потихоньку умирал обычай, восходивший корнями к давним временам, но Строгановы чтили его – не ради справедливости, так ради возвеличивания рода.

Степан пропустил мимо ушей плач вдовы, умолявшей о хлебе для трех детей строгановского служилого. Не вслушивался в трескучий рассказ баламутного купца (штаны продраны, а все туда же, в купцы метит). Не пожалел испуганного родителя, просившего взять в казачки` двух тощих отроков (для чего надобно с такой мелочью обращаться к самому Максиму Яковлевичу?) и еще нескольких невразумительных просителей.

В голове Степана крутилось одно: по закону наследовали имущество законные, в браке сотворенные сыновья. Что ждать от родителя?

Разделит наследство – лишит его.

Сын – вымесок.

Он, простак, жил как божья птаха: честно служил отцу и не брал себе ни копейки из тех огромных средств, что проходили через его руки. Утаскивал на заимку лишь то, что заработал своим умом. Дурень!

Степан усмехнулся, поймал внимательный взгляд Голубы и подмигнул ему. Друг отвернулся. Еще бы! Вернулся он раньше положенного – и чего бы не остаться с ночевкой у старого приятеля! – и увидел то, о чем Степан не хотел ему говорить.

Кто ж виноват, что бабье податливое тело лучше всего вытесняло из головы дурные мысли? Темноглазая вилась вокруг него змейкой, хватала уды[52] горячим ртом, истошно стонала, да так, что пришлось зажать ей рот, а то перебудила бы весь дом. Голуба, святоша, принялся ходить из угла в угол, стучать сапогами и не дал Степану повторить сладкое действо. В былые годы они привыкли слышать срамную возню, постельные забавы друг друга и не видели в том ничего похабного – дело житейское.

– Эй, Голуба, не мог попозже прийти? – Степан выпроводил девку и теперь морщился, ощущая во всем теле усталость.

– Ни Бога, ни черта на тебя нет, – пробурчал друг.

И по сию пору Голуба смотрел на него злющим псом.

Без баб жили – не тужили: хохотали, мед с пивом пили, а теперь каждый из них оказался опутан по рукам и ногам. Если Степановы путы давали ему дышать и двигаться, то на Голубе жизнь затянула их крепко. «И мозги передавили», – хмыкнул Степан, решив при случае сказать сию мысль другу, но в тот же миг все пустые слова вылетели из головы.

– Максим Яковлевич, кланяюсь вам и прошу заступничества, – толстощекая баба, что вчера обвиняла Голубу во всех грехах, явилась к Строганову.

– Рассказывай, – величественно кивнул отец, горло Степана перехватило от злости. Царь земель пермских.

Баба – Степан про себя называл ее Толстощекой, не упомнив имени – рассказывала, заливалась слезами, умоляла, призывала Бога и ангелов небесных в свидетели, тыкала пухлым перстом в Голубу. Степан с каждым ее словом все лучше понимал, что за ее запоздалым горем и бурными обвинениями кто-то стоит.

* * *

– В гостях хорошо, а дома лучше, – повторял Степан, натягивая порты, подпоясывая их кушаком, приглаживая вздыбившиеся после сна волосы. – Голуба, да ты чего?

– Ты еще песенку мне спой! Степан Максимович, тошно у меня на душе. Не кошки скребут – медведи, да матерые, с когтями в полчетверти[53].

– Все ж обошлось! Да что тебе баба дурная! Все решил отец…

– Решил! – Голуба еле сдерживал ругань.

Ох, давно не видел Степан друга таким разъяренным, расстроенным, да черт знает каким!

Толстощекая в грязном сарафане при всех собравшихся – строгановских сыновьях, Иване Ямском, казачка́х, дьяках, дворне, случайных зеваках – обвинила Пантелеймона Голубу, сына Пахома Ростка, в неслыханном. По приказу его строгановские люди подожгли избу, где остались малые дети, дочь и сын пухлощекой бабы. «Мучитель, изувер», – причитала она и рыдала, а толпа стояла, оглушенная и растерянная.

Да, в Смутные, страшные времена и Степану, и Голубе приходилось выполнять непростую работу. Каждый год, да что там, почти каждый месяц людишки бунтовали, выходили с вилами, рогатинами, луками и пищалями. Самое страшное восстание прокатилось по кодским землям в 1609-м, зацепив и строгановскую вотчину. Ослабло государство Российское, словно суденышко, что вышло в Студеное море[54] без умелой, сильной руки. Многие из инородцев, что жили на строгановских землях, услышав зов кодских князей, не смогли унять бурление крови. Громили, били, рушили, поджигали… И верили, что русские уйдут с уральских земель.

Толстощекая, как часто это случалось на окраине, обвенчалась с крещеным остяком-полукровкой – имя его не помнили ни Степан, ни Голуба. Остяк пошел за смутьянами, убил строгановского дьяка, спрятался где-то в укромном месте.

Голуба с четырьмя верными людьми отправлен был учинить сыск, наказать виновных в смерти строгановского человека. Местные все как один указывали на мужа Толстощекой: своими глазами видели, как совершал злодеяние.

Избу его, худую, полуразвалившуюся, стоявшую, словно нарочно, в отдалении от прочих домов, окружили. Голуба сказал: «Выходи самовольно, отдай награбленное. Живым ты не уйдешь». Однако ж тать начал стрелять из пищали, одного из казачков убил, другого ранил. Голуба кивнул, когда один из верных людей предложил выкурить татя огнем. Мол, подожжем сараюшку, тать со страху и вылезет.

Во время схватки в горячке воин часто принимает решения скорые, необдуманные. Кто ж о последствиях думает, когда товарищ у тебя на руках умирает?

Пустили огненного петуха, он победно закукарекал в доме предателя. Выскочил тать, наказан был без жалости. Никто не поминал ту историю: было их сорок сороков во всех концах земли русской. Да только сейчас Толстощекая отчего-то затеяла сыр-бор да сказала о страшном.

– В избе двое детишек наших были. Я-то в лес пошла, они сами по себе остались. Задохнулись, невинные, ушли к Господу… У наших всех спросите, подтвердят… Как пережила, и не знаю!

Отчего сразу не подняла крик Толстощекая? Почему явилась сейчас, спустя годы, с жалобами, неведомо. Двое из той деревушки – староста и сосед – слова ее подтвердили. Максим Яковлевич сказал, что о решении своем объявит позже.

– Если виноват, готов наказание понести, – жаловался после Голуба. – Да наговор это… Опозорили.

Степан тоже волчьим нутром своим ощущал подвох. Мачеха, Хрисогон Нехороший, Иван Ямской – каждый из них имел свою нужду, каждый был бы рад ославить Степана и его помощника.

Глава 2. Страсть

1. Ненавижу

Сызмальства Тошка слышал про надсаду[55], про то, как скрючивает она здорового человека, надолго вырывает из привычного уклада.

– Ты меру во всем знай, сын. Больно горяч, – усмехался отец, когда юный Тошка на покосе махал косой без продыха, когда рубил дрова до ломоты в спине.

Мало что поменялось с той поры – остался охоч до тяжелой, изматывающей работы. Тошка один вспахал двенадцать десятин земли. Лошадь уже недовольно фыркала, просила отдыха, а Тошка все вел ее под уздцы и приговаривал: «Давай, моя хорошая, моя Льняночка».

Посевная затянулась, ударили поздние заморозки. Старики решили, что холодная земля испортит зерно. Лишь через две недели после Ивана Пшеничника[56] набрала цвет черемуха, благословенное тепло пришло на солекамскую землю.

Постылая бросала зерна. После каждого ее шага в земле оставался глубокий след. Тошка стоял в стороне, гладил лошадь, увлеченно щипавшую траву. Он ждал, пока можно будет боронить свежую засеянную землю. Как ни тщился, ни пялился на лес, на юрких птах, на речку, в которой плескалась рыба – аж расходились круги по воде, – не мог удержаться от взгляда на Таську.

Крупная, отвислый зад – просторный сарафан не скрывал его, – тяжелая поступь. Лицо, похожее на деревянную личину – такие Тошка видал в лесу, хоть инородцы и прятали их… Она неторопливо двигалась по полю и тянула что-то тягостно-певучее. Следы в жирной земле становились все глубже. Жена, в цветастом сарафане, вызывала такое жгучее желание…

– Уходи, Таська, без тебя обойдусь. – Вырвал у нее корзину и стал трясущейся рукой бросать зерно, хотя такое занятие не подобает мужику.

Чего стоило не кричать, не бить ее, не выгнать из дома… Таисия ушла, кинув на мужа обиженный взгляд. Сама невинность…

«Ненавижу!» – билось в его голове.

Работа успокаивала его, и младшего братца он встретил радушно. Зайчонок тащил лукошко с тяжелым овсом, пел, нещадно коверкая слова изувеченным ртом:

– Ой да хожь,

Ой да сытная,

Ой да хожь,

Ой да теплая.

Приплясывал, размахивал лукошком, и драгоценное зерно просыпалось в землю без толку и порядку.

Тошка поймал себя на желании ворчать, долго, нудно, словно отец, вздохнул. Закончилась безоглядная молодость, вот он, братец, пакостливый Зайчонок, скоро уже будет заглядывать девкам под сарафаны, пить хмельное и творить непотребное, а потом жалеть о содеянном.

– Ой да хожь мы сеяли,

Ой да…

– Братец, тебе помолчать бы!

– А ты не ругайся, а не то уйду, и Таська будет помогать тебе.

– Ушлый какой вырос! Сколько тебе лет-то?

– Кто ж знает? Раз, два, три… – Зайчонок поставил на землю полупустое лукошко и стал загибать грязные пальцы. – Восемь или девять мне.

– Ага… Помню я, как тебя тетка Марфа рожала.

– И как?

– Чуть не померла.

– А-а-а. – Гошка Зайчонок успокоился, засопел, и по чуть влажному блеску его глаз Тошка понял: выросший братец еле сдерживает слезы.

– А ты свою мамку-то помнишь? – Тошка улыбнулся мальчонке. Зеленый еще. – Как Михаил Федорович взошел на престол, так померла она.

– Добрая была. – Гошка Зайчонок прятал глаза.

– Да ты чего, братец? Я тоже плохо помню свою. Ласковый голос, волос рыжий, как у Нюрки…

Что за дурная судьба у их племени? Помирают матери, забирают с собой все теплое, сладкое, родное и оставляют барахтаться в этом поганом мире.

– Все, братец, иди!

– Я тебя подожду, не хочу один.

Младший брат боялся, стыдоба!

Обитатели Еловой год за годом возделывали свои земли, каждый привык к своему наделу и не глядел на соседский. Черная земля или глина, коряги или пакостные жучки – всякий боролся с напастями, не разевал рот на чужой каравай, как бы сладок он ни был.

Но все изменилось. Еловая потеряла свободу. Строгановы не меняли порядка, не обмеряли земли, не требовали ничего супротив законных повинностей.

Но староста Яков обрел громкий голос. Вместе с отцом Еводом (давал Божье соизволение) и Георгием Зайцем (алтарником, человеком уважаемым) они решали, кому жить сытно, а кому – впроголодь. Тошка с усмешкой наблюдал за этой возней. Приехали четыре семьи, заняли заброшенные дома, построили хибару на пепелище дома Вороновых, получили от добрых хозяев скот, утварь и снедь на первое время. А «три государя», как звал их Тошка, выделили самые скудные наделы для новоприбывших. Иссохшие поля не отдыхали с самого сотворения, пусть не мира, а деревушки Еловой.

Себе Яков Петух и Георгий Заяц взяли угодья с черной, животворящей землей, густые покосы на острове Лисьем. И кто бы смел возражать? За их решениями теперь стояла воля Строгановых. Дети голодранцев, что были куда смелее забитых отцов, преследовали Гошку Зайчонка да еще пару мальчонок, коим посчастливилось родиться в достаточных семьях.

Длинный майский день умирал, лес потемнел. Ели стали казаться чудищами, в каждом движении их ветвей виделась угроза.

– Я спать хочу, – пискнул Зайчонок.

Еще часа три можно было работать, вспахать землю под лен – по холодку самое то… Но Тошка смилостивился над малым братом, да и сам был рад растянуться во весь рост на лавке, забыться тяжелым сном.

Он выпряг лошадь, погладил Льнянку по уставшей холке. Зайчонок шел рядом, рассказывал про глупую сестрицу Фильку и умного пса, про диковинного зверька, которого видел охотник с соседней деревни, – вместо морды у него человечье лицо.

Тошка улыбался, кивал, стыдил за худое отношение к Фильке, остужал пыл, называл дурнем: «В байки для детей веришь, ей-богу, братец!», а сам все замедлял и замедлял шаг.

Что-то мощное, как ветер перед бурей, неотступное, как смерть, взывало к нему: «Не иди домой. Худое случится», но Тошка, как все мужчины, равнодушный к этому внутреннему голосу, упрямо шел и даже начал посвистывать что-то вроде:

– Ах, бы кто горюшку моему помог,

Ой, помог,

Ах бы кто буйну головушку приютил,

Ой, приютил…

Зайчонок, поняв наконец, что старший братец не прислушивается к его россказням, начал подпевать. Так они и зашли во двор, повторяя «Ой, помог» каждый по-своему: Тошка гулко, с угрожающей, звериной хрипотцой, Зайчонок – звонко, стараясь сделать голосок низким, как у брата, да не ведая, что лишь через несколько лет начнется это важное для всякого мальчишки превращение.

Тошка утащил в сарай борону и все нехитрые принадлежности пахаря. Он ощущал, что руки дрожат от усталости, что молодая спина по-стариковски хнычет, но только ухмыльнулся по своему обыкновению, прикрикнул на суетливого Зайчонка: «Задай воды и овса Льнянке».

Он зашел в сени, громко стуча ногами, обутыми в старые потрескавшиеся сапоги, пошарил в большом сундуке в поисках чистых портов, крикнул:

– Эй, Таська, где одежка моя?

Не дождавшись ответа, зашел в избу. Жена глядела на него большими глазами, и он увидел, как неопрятна грудь ее в белой рубахе, как темнеют полукружия сосков. Словно два черных, бесовских глаза, они подмигивали отцу… Какому, к черту, отцу! – мужику, что воровал венчанную, законную жену.

Сейчас воровал, сидя на лавке без портов.

Воровал последние пять лет, каждый день на Тошкиных глазах балуя, лаская голосом ту, которая ему не принадлежала.

Кровь застучала в висках, и бешенство, которое из года в год забивал куда-то вглубь, туда, где оно лишь тихонько булькало, шипело, как кипяток в адовых котлах, вышло наружу.

Страшен он был в тот миг.

– Ах ты паскуда! – в один миг закричал, подскочил к Таське, намотал на кулак растрепанные косы, с силой потянул на себя так, что пришлось ей откинуться назад, навстречу гневному мужу. – Паскуда, ненавижу!

Он думал еще, что делать с неверной женой, весь отдавшись сладкому чувству мести. Таська не просила о пощаде, не умоляла, она покорно выгибала шею, шла ему навстречу, хотя, высокая, крепкая, могла бы откинуть худосочного мужа, как корова шелудивого пса.

– Сын, ты чего ж делаешь? Оставь ее! – подал голос Георгий.

Тошка вспомнил, что Таська совершала грех не одна, вспомнил про второго виновника мук своих и отпустил косу. Георгий Заяц натянул портки, завязал гашник[57], и руки его тряслись.

– Снохач – так тебя звать надо!

Таська отползла в угол, к люльке, где ворочался и кряхтел грудничок.

– Тошка, угомонись! Угомонись! – Георгий не успел договорить.

Удар. Еще и еще!

Тошкин кулак рассек и так изувеченную губу. Вместо того чтобы закрываться или ответить, Георгий стоял и глядел на мучителя. Новый удар не заставил себя ждать, нос хрустнул… Тошка рубанул в живот, мягкий, безвольный. Он повторял: «Снохач», ждал ответа, а отец только закрывался крупными своими руками и больше ничего не объяснял. Таська завыла в голос, за ней последовал писклявый Мефодька.

– Брат, ты чего? Брат? – повторял Зайчонок. Тошка остановил руку, занесенную для удара, поглядел на отца, чье лицо, обезображенное, залитое кровью, казалось ему незнакомым, на Таську…

Он и сам хотел бы сейчас завыть вместе с женой, вместе с ребенком, которого не считал своим сыном… Как просто было бы сейчас поплакать, как в детстве, найти утешение…

Нога его продолжала свое бессовестное, безумное движение.

Пинок в мягкий живот, по спине… Получи, снохач! Пинок – Георгий отлетел к стенке, и голова его встретилась с краем сундука, что подбит железом.

Отец лежал без движения, вокруг него расплывалось красное марево. Убил? Отца убил? Да что же такое? Да может ли быть такое? Тошка хлюпнул носом, пробормотал: «Ну все!» – и выскочил из дому.

2. Добрые подруги

Аксинья со стоном вытянулась на перине. Грешна: весной перетрясла все тюфяки, соломенники и перины в доме, не поленилась, добавила пуха под свои бока. Позаботилась о Нютке, о Строганове, о Лукаше и ее семейном ложе. Давно приметила, что на туго набитой перине слаще спится. Волк из снов давно к ней не приходил.

Впрочем, и днем знахарка не находила покоя: сердце томилось, сжималось от неясного, смутного, но назойливого ощущения. Ежедневные хлопоты отгоняли его: как начиналась с утра маета – уборка, стряпня, хворобы, детские жалобы, множество мелочей требовали ее постоянного внимания. Еремеевна облегчала Аксиньино бремя как могла. Ее проворные внучки скребли, чистили, мыли, замешивали, раскатывали и пекли. Но… Груз ответственности за дом и его обитателей давил к земле.

Только начинали Аксиньины руки монотонную, не требующую внимания работу, здесь же начинала синицей тенькать тревога: не напала ли лиходейка-болезнь, не появились ли злые разбойники, не залезла ли в душу Степанову молодая разлучница. Она смеялась над своей глупостью и легкомыслием. Баба, которой пора уже в могилу заглядывать да о дочкиной судьбе радеть, такими нелепицами голову занимает.

Но что с собой поделаешь?

Комара отогнать – веткой помахать, прогнать думу черную – и дубинке не справиться.

– Можно к тебе? – Нютка, не дожидаясь ответа, скользнула под стеганое одеяло и прижалась к материному боку.

Аксинья хмыкнула, не удержавшись, ущипнула дочку за бок. Нютка дурашливо взвизгнула и потянула к матери ручонку.

– Цыц! – прошептала Аксинья. Нюта, кажется, всерьез приняла ее окрик и затихла.

Они лежали молча, вслушивались в далекие шумы, никогда не покидавшие город. Обе тосковали по лесной тишине, что влетала каждый вечер в Глафирину избушку. Тишине, полной шорохов, птичьих переливов, отдаленного волчьего воя, загадочной возни – той прекрасной для лесной души жизни, которая не нарушала тишину, а превращала ее в песню.

Соль Камская звучала иначе. Скрип телеги, ржание измученного коня, песни пьяниц, топот тяжелых ног, лай людской и собачий резали тишину на пласты, кислым казался их вкус.

– Мамушка… – Нютка замолкла.

Сопела испуганно, тревожно. Что-то беспокоит неугомонную дочурку. Вопрос или жалоба, видно, еще не вызрели в ее упрямой голове, не нужно торопить…

Наконец Нютка собралась и все же задала вопрос – и лютый, животный страх затопил Аксинью, точно в черный омут затянул.

– На меня напала хвороба… Страшно мне, вдруг помру, – дочь говорила со странной для ребенка покорностью. Ох, не день, не два думала об этом, мучилась – а матери сказала лишь теперь.

– Дочка, да что ж это! Дочка, что болит у тебя, славная моя? Что ж молчала ты?!

– Совестно.

Аксинья встала, попыталась зажечь тонкую ночную, свечку. Руки ее тряслись, искра не желала высекаться. Нютка забрала из неловких материных пальцев огниво, и свечка ожила.

Аксинья впилась глазами в лицо дочери:

– Да говори ты, не издевайся.

Нютка глядела на ее искаженное лицо: не слезы, а гнев то ли на дочку, то ли на судьбу, то ли на Божью волю.

– У меня болит здесь, – пальцы ее коснулись крохотных холмиков под рубахой. – Мочи нет, и прикоснуться не могу… Что со мною?

– Дочка, ну дуреха! – Аксинья, будь ее воля, рассмеялась бы во весь голос, перекрыв собачий и людской лай за окном. – Перси твои растут, девкой становишься. Оттого и болит.

– Растут? – Нютка опустила взгляд на плоскую грудь. – Какие были – такие и остались.

– Природа осторожна и нетороплива. Вспомни, как долго пробуждаются деревья ото сна. Как растут птенцы и зверята. Все придет, не бойся, ладушка.

Они затушили свечу, но не скоро заснули. Мать еще долго растолковывала дочери загадки женского естества, зайдя в историях своих дальше намеченного.

– Тяжела бабья доля, – разочарованно прошептала Нютка совсем по-взрослому. Так же, как причитали ее бабки и прабабки, выслушав материны речи.

Кто бы спорил.

* * *

Семью, что собралась под крышей строгановского дома в Соли Камской, ожидало радостное событие. Утром 23 мая Аксинья, Лукерья, Нютка, Еремеевна и две ее нарядные внучки, дед Потеха и Третьяк, в кои-то времена расчесавший бороду, Хмур, все строгановские казачки` до единого собрались в храме. Отец Михаил погрузил в воду крепкого отпрыска Голубы, а тот, вместо того чтобы залиться криком, улыбнулся.

Нарекли раба Божьего Онисимом. Священник что-то путано говорил о римском святом, которому раздавили грудь, и принял он смерть за христианскую веру[58].

– Не нравится мне имя, – проронила Лукерья. – Ониська, Онис. Как звать-то сына?

– Хорошее имя, не хуже других, – безо всякой охоты сказала Аксинья.

Тот, о ком шел разговор, мирно спал на руках Третьяка. Закутанный в льняное одеяльце, так, что выглядывал лишь маленький нос, он казался самым спокойным ребенком на белом свете. Казак так осторожно шел, так ласково прижимал к себе Лукашиного сына, что Аксинья, забыв о неприязни, любовалась крепким мужиком. Семью ему надобно, женку, детей – и вся скверна уйдет.

– Симкой будешь звать. У меня так деда звали. Хороший был мужик, хозяйственный, – коротко ответил Третьяк.

– Сима? Симка, Симочка, – пробовала на вкус Лукерья.

Она шла некоторое время, бормоча на разные лады имя сына. Аксинья и Третьяк молчали, не мешая ей.

– Дай мне Симку, – неожиданно потребовала мать. – Держишь не так.

Третьяк покорно протянул молодухе теплый сверток и, передавая его, неосторожно коснулся белой тонкой руки. Мужик вздрогнул, замедлил шаг, затерялся среди казачков. Аксинья вновь увидела то, что должно пройти мимо ее внимания.

А Лукаша ничего не заметила: ей предстояло наверстать упущенное время, заново познакомиться с сыном и понять, как прекрасно имя Онисим.

* * *

Постная пятница не располагала к обильному застолью, но собравшиеся отдали должное кашам, стерляди, пирогам, что высились на расписных блюдах. Аксинья позволила себе слабость: встала из-за стола рано. Отговорившись нездоровьем, она ушла в свою горницу. Аксинья, всегда отличавшаяся крепким здоровьем, действительно ощущала, как тело понемногу стареет: лишается былой гибкости спина, ноют зубы, тугая, огненная боль селится в висках.

Сейчас голова, казалось, хотела расколоться на части. Аксинья, сжав зубы, дошла до горницы, скинула сарафан и, как была, в рубахе, упала на перину. Заварить мяты да ромашки, намочить холодной колодезной водой тряпицу, выйти к речке да прочитать слова тайные – вот что надобно делать знахарке, а не валяться, подобно подстреленной куропатке, без движения. Приближалась женская хворь. Против ее козней Аксинья была бессильна.

Она лежала меж сном и явью, вздрогнула, ощутив под ладонью что-то теплое и пушистое. Дочкина любимица, пятнистая кроха, ласково урчала и царапала тонкими коготками бок. Аксинья не стала гнать ее – хотя следовало бы это сделать. Зарылась пальцами в пушистую надоеду и замерла.

– Ты спишь?

За окном уже стемнело, и Аксинья с трудом вынырнула из темной бездны сна.

– Нет, уже не сплю, Лукерья, – ответила ровно. В висках вновь застучали неотвязные молотки, но она прогнала раздражение.

Молодуха уже села на сундук и ждала, пока Аксинья после беспокойного сна приведет в порядок волосы и одежду.

Лукерьин спокойный взгляд отчего-то был неприятен Аксинье. Ей виделись скрытая усмешка, неодобрение в выражении молодухиного лица, в том, как следила за ее неловкими движениями – заплести косы, оправить сарафан, небрежно надетый на ночную рубаху… Или ей мерещилось что-то недоброе?

Аксинья зажгла свечку, одну, вторую, словно шандала с двумя рожками, принесенного Лукашей, ей было мало.

– Зачем пришла?

– Поблагодарить… Тогда разговор у нас не задался. И я… Без тебя Симка… – Лукерья окончательно смешалась и замолкла.

– Нетрудно помочь тебе, мы одна семья. С радостью ухаживала за твоим сыном, Маня помогла. Вижу, ты в себя пришла, рада тому.

Аксинья прогнала сонное оцепенение, молоточки в голове стали стучать потише, жалея ее. Прошлые речи Лукерьи, гневные, полные нелепых обвинений и обидных слов – тех, что не ждешь от близкой подруги, – перевернули что-то в ней, изменили. Никогда Аксинья не желала дурного Лукерье, относилась к ней, как к младшей сестре. Но жизнь неумолима: две хозяйки в одном доме, две женщины поневоле становятся врагами, если не отыщут в себе душевных сил и мудрости.

Аксинье и стараться не надобно было: она лишь радовалась, что может разделить бремя с молодой, полной сил женщиной, она охотно подставила свое плечо, не требовала особого положения. Кажется, Бог вложил мудрые мысли в прелестную голову молодухи. Аксинья прислонилась к стенке, с нежностью глядела на ту, в ком узрела врага.

Все возвращалось на круги своя.

– Спасибо тебе, поклон до земли, – продолжала Лукерья. – Ты пойми меня… – Она не глядела в глаза подруге, и за всеми этими путаными словами сокрыто было нечто иное. – Я… – Она глядела прямо в Аксиньины глаза. Бросала вызов. – Я буду здесь хозяйкой. По праву.

Не дожидаясь ответа, Лукерья ушла. А старшая подруга потушила свечи и долго глядела в темноту, спрашивая: отчего близкие люди с такой охотой вонзают нож в твою спину, проворачивают его и даже не слышат твоих криков?

* * *

– Маня, Дуня, займитесь кухней. Еремеевна, убери покои мои так, чтобы блестело!

Утро выдалось для обитателей дома непростым. Лукерья собрала всех в просторных сенях и отдавала указания с азартом вожака, что недавно встал во главе стаи.

– Нюта, Малой, перетрясти все половицы и занавеси.

Все хранили молчание.

– Аксинья! – Молодуха придумывала подходящее дело. – Перебрать надо запасы в леднике. Где что испортилось, подтухло – собакам отдать.

В лучшем своем шелковом сарафане, в праздничном шугае, Лукерья сегодня казалась воплощением доброй хозяйки.

– Со мною да с внучками ряд[59] писал Степан Максимович Строганов, – громко сказала Еремеевна. – Он мне хозяин. Строганов повелел ее слушаться во всех делах, – она показала полным перстом на Аксинью.

– Да что говоришь? Как смеешь?

– Ты, Лукерья, обожди, – вступила Аксинья, боясь, что стычка может закончиться безобразно. – Вернутся мужчины, все порешат. Ежели тебя назовут большухой, так тому и быть. Пока же все будет по тому порядку, какой указал Степан Максимович.

Аксинья ждала слез, криков, проклятий, но Лукерья бросила на нее разъяренный взгляд и скрылась в своих покоях, только подол шелковый взметнулся. Все потихоньку разошлись. Никто не решился высказать свое мнение, поддержать Лукерью – или Аксинью. Только Нютка подбежала к матери, на миг прижалась к ней, как делала в детстве, а Потеха проворчал себе под нос:

– Ох уж эти бабы! На пустом месте войну разведут!

* * *

Она с трепетом предвкушала возвращение Степана, и не только оттого, что Хозяин должен был разрешить нелепую размолвку меж ней и Лукерьей. Дни пролетали быстрее, бурлила кровь, и предвкушение вечера, его слов, его рук наполняло грешной радостью. Аксинья мурлыкала что-то себе под нос – совсем как трехцветная кошка – и чистила песком горшки.

– Ах, полынушка, полынь,

Трава горькая, трава горькая,

Не медовая.

Ах, судьбинушка моя,

Судьба горькая, судьба горькая,

Ой, бедовая.

Ах, полынушка, полынь,

Не садила я тебя в поле-полюшке,

Ах, полынушка, полынь,

Да сама ты уродилась здесь

Мне на горюшко.

Грустная песня не отзывалась болью в сердце, не тянула вниз, напротив. Столько горечи она изведала, хлебнула полынной водицы вдоволь. Теперь бы счастьем досыта наесться. Обрывала мечты, звала себя пустоголовкой, но, видно, солнце летнее, песни птиц лишали ее разума.

«Не пристало хозяйке грязной работой заниматься. Мы для чего в доме? Девки враз почистят, отскоблят, наведут чистоту», – увещевала Еремеевна, но Аксинья только мотала головой и продолжала заниматься привычными делами, напевая полынную песенку.

– Одем ной уцу улять! – Она и не заметила Игнашку Неждана, который замер возле нее. Он, видно, долго стоял рядом с ней.

– Ты что? Отчего же говорить не умеешь, точно на чужом языке глаголешь? – Аксинья потрепала по затылку Игнашку мокрой рукой, брызги полетели в разные стороны, мальчонка отпрыгнул и залился веселым смехом. Все ему игра!

– Гулять зовет, – подсказал дед Потеха, тихонько мастеривший что-то в уголке возле печи.

– Гулять! Ох, давно молодые парни не звали меня на улицу. Как не согласиться!

– Ама, – подтвердил Игнашка, и от внимательного взгляда его Аксинью пробрало холодом. Не первый раз слышала она это опасное «ама».

– Акулина Федосевна до чужих ребят милосерда. Знаешь такую поговорку? – Потеха иногда бывал жесток.

Словно чужой сын, которого приютила Аксинья, должен быть обделен лаской и улыбками. Жалость – извечный капкан, в который попадаются бабы.

3. Родичи

Фимка черпал капустный суп, чавкал, шумно хлебал квас, загадочным образом умудрялся гладить Нюркину ногу. На закате он вернулся домой после недельного отсутствия и делился с женой всем, что накопил за дни разлуки.

– Ехал с Верхотурья, мордастый, важный. Все не знал, чем меня и уесть. То едешь медленно, то быстро. То свистишь не так, то воняешь псиной…

Глаза Фимкины становились звериными. Нюрка боялась за мужа, знала его неспокойный нрав. После рождения сына жизнь текла мирно да гладко. Анна все ждала какой-то пакости, неосторожного Фимкиного поступка, слова, бесовых проделок, что лишат любимого мужа.

Сколько выстрадано, как тяжело далось ей нынешнее благоденствие – через слезы, крики, гнев и прощение… Ставила свечки, молилась так, что сердце останавливалось, заклинала мужа, повторяла, словно синица: «Держи норов свой, не давай себе воли». Лишь бы жизнь катилась по той же ровной дороге.

– Люди всякие, каждый по-своему недоволен, – примирительно говорила она.

– А должен быть доволен, – хмыкнул Фимка. – Солнце светит, снег под полозьями скрипит. Ох и вгрызся в меня человек.

– И?

– Что и?

– Ты ничего?..

– Подумала, что я его… того? – Фимка провел рукой по горлу.

– Ты же ничего такого боле не сотворишь?

– Иди сюда, рыжуха.

– Сам ты рыжий, – захохотала Нюрка. Но страх не отпускал.

Фимка защекотал ее длинной бородой. А наутро и сам забыл, что сделал с тем паскудным крикуном.

По сердцу ли мужику, прошедшему через огонь и воду, рубившему ляхов и свеев, вспарывавшему толстые брюшины, не робевшему ни перед Богом, ни перед чертом, спустить оскорбление?

* * *

Потеха подошел к Аксинье, подозрительно покосился на Лукашу, что здесь же, у печки, по деревенской привычке баюкала сына. Она напевала, тетешкала, но всякому, кто потрудился поглядеть на молодую мать и младенца, становилось ясно, что голос ее слишком нежен, движения старательны, колыбельные слащавы – как у батюшки, что еще не научился с должным достоинством обращаться с паствой и стремится дешевым способом завоевать ее любовь.

– Тебя спрашивает мужичок.

– Какой еще мужичок? Кто? – Отчего-то Аксинью бросило в хладный пот.

– Ты чего побелела-то? Нестрашный мужичок, молоденький. С бороденкой, а зеленый совсем.

– Кто-то с Еловой пожаловал? – подняла голову Лукаша, голос ее оставался все таким же медово-нежным.

– Такого не говорил. Аксинью-знахарку просил – и все.

Тошка, Антон Федотов, несчастливый сын Григория, взращенный Георгием Зайцем, держал под уздцы старого, измученного дорогой жеребца, он и сам выглядел уставшим без меры. Растрепавшиеся от скачки волосы, спутанная жидкая борода, драная рубаха, лицо в разводах грязи – перед Аксиньей стоял не бравый молодец, на коего можно любоваться бесконечно, а действительно мужичок, побитый жизнью.

– Тошка, что случилось-то? Тошенька! – Она подняла руку, чтобы пригладить вихры, но парень отшатнулся от нее.

– Долго мне рассказывать. Долго да маетно. Потаскуха, потаскуха, все она виновата! Говорил, а вы… Не верили, и что теперь? Что натворил я? Она с ним… А я что? – От шепота Тошка перешел на хриплый крик, и Аксинья в страхе оглянулась: не услышал бы кто странности, что глаголет сейчас парень.

Она взяла его за руку, мимоходом ощутила, какая она холодная, словно неживая, и втащила в дом. Укромное место она отыщет.

– Что натворил ты? – строго спросила Аксинья и встряхнула пучок крапивы. Слабые глаза Потехи пропускали желтые, изъеденные листья, а она предпочитала сушить отборную траву.

Тошка не отвечал, и Аксинья все ж подняла на него взгляд. Парень сел на сундук и свесил головушку свою, всем видом выказывая, как велико горе.

– Ты за помощью моей пришел, – смягчила тон Аксинья. – А как же мне помочь тебе, не знаючи, в чем дело?

– Вольная нужна мне. Вольная… Иначе смерть.

– Да где ж я тебе возьму вольную-то?

– Строганова своего попроси. Говорят, он с рук твоих ест.

– Говорят, в Москве кур доят. Ишь какие слухи ходят, – возмутилась Аксинья, да тут же осеклась. Вспомнила, как теплые губы Степана касались ее ладошки, как собирал он моченую бруснику по ягодке, хвалил вкус яства, приправленного медом. Правду говорят в Еловой. А супротив правды не пойдешь.

Тошка рассказывал, что сотворил, рыдал, словно шестилетний мальчишка, которому она когда-то мазала цыпки простоквашей. Аксинья только и могла, что повторять: «Все пройдет».

Уговорились: Тошка вернется через несколько дней в Соль Камскую, Аксинья постарается ему помочь.

Она проводила гостя до ворот, дала алтын и краюху хлеба, помахала рукой на прощание и, почувствовав ласковое прикосновение мокрого носа, погладила Черныша. Пес знал, что хозяйке плохо, но ничем помочь ей не мог.

Черныш прижился в солекамском доме, как и Аксинья с Нюткой. Его, веселого и беззлобного, решили не сажать на цепь, и задира носился по двору, дразнил огромных псов, охранявших строгановское добро, впрочем, успев подружиться с каждым из них, и звонко лаял на каждого, кто рискнул зайти во двор.

* * *

– Гляди, как болтается, скрипит на ветру. Говаривают, отца убил.

– Изверг рода человечьего.

Две бабы без лиц долго обсуждали Тошку, Аксинья силилась подойти и влепить им затрещины, только что-то ее не пускало, сдавливало горло… Внезапно опустила она глаза и увидела, что земля качается под ногами. И все тело ее содрогалось в одном колебании с Тошкой. На той же виселице вздернули Аксинью, бабы с хохотом показывали на ее голые ноги и кричали: «Ведьма».

Проснулась в поту, долго лежала, глядя в темный потолок.

Уже не заснуть.

Аксинья зажгла свечу – отвыкла, богатейка, от простой лучины, поправила постель – скоро выглядела так, будто никто и не спал на ней.

Как найти слова и убедить Степана? Как помочь Тошке? И не берет ли она на себя новый непомерный грех, пытаясь спасти его от правосудия? Она вспомнила вдруг, как описывали ад пастыри: огненная печь, где вечно корчатся в муках грешники.

Звонкое тявканье Черныша и глухой лай сторожевых псов оборвали ее никчемные мысли. Прислушалась, и радостное предчувствие накрыло. Несчастный Тошка, беда его – все ушло из головы.

Степан и его люди, уставшие с дороги, уже открыли ворота, завели во двор коней, старый Потеха зажег масляные факелы во славу хозяину. Аксинья остановилась на пороге, глядела на поднявшуюся суету, ждала.

– Посреди ночи встречаешь? Не спалось? – вместо приветствия пророкотал Степан и обнял ее за плечи.

– Знала, что сегодня приедешь, – поддержала его насмешливый тон Аксинья, вдохнула знакомый запах. Мужской и лошадиный пот, дым, кожа, речная сырость, тина – никто не назвал бы его сладким да приятным, но ей, дурочке, он казался лучшим во всем мире.

– Ведьма, кто ж сомневался-то! Голуба, ты слыхал? Говорит, чуяла, что вернемся! – Степан отпустил Аксинью, мимоходом скользнув шуей по ягодицам.

– Много языком мелешь, – улыбнулась Аксинья.

– Забыл сказать – с нами гость. – Степан махнул рукой в сторону стройного невысокого мужчины с узкой бородкой-клинышком. И сразу скрылся в доме, оставив Аксинью разбираться с незнакомцем.

– Здравствуй, хозяйка, – склонился тот легко, точно не провел дни в долгой дороге. Перед ней стоял молодой мужчина, парень лет двадцати, не боле.

– Можно звать тебя тетей? – бесхитростно улыбнулся гость, и Аксинья ощутила, что земля уплывает из-под ног.

– А как… Как звать-то тебя?

– Митя, Митрофан. Ты не узнала, да откуда бы? Я сын Митрофана Селезнева. Мать моя, Василиса Васильевна, сестра твоя родная.

Аксинья вглядывалась в открытое улыбчивое лицо, силясь отыскать в нем черты старшей сестры, злыдни да угрюмки. Нет, не похож на родителей, яблочко далеко укатилось от родного деревца. Или душа его такая же темная, подозрительная?

– Ишь как мы тебе родича по дороге нашли! – похохатывал Голуба. – Суденышко течь дало, они бедствие терпели, а мы вишь как…

– Да какое бедствие! За каменюки днищем зацепились… У нас везде свои люди есть, уже на подмогу спешили, – хорохорился Митя. Хоть и показывал в улыбке крепкие зубы, видно было: задели слова за живое.

– Так отчего помогли мы, а не люди ваши? Парень, не обижайся, если где слово сказали резкое – устали с дороги.

– Пойдем, постелю тебе и людям твоим, – сбросила оцепенение Аксинья. – Без крова и пищи не останетесь.

– Благодарю, тетушка, – склонился Митя. Пред Аксиньей встал отвратный образ матери его, Василисы. В пору перекреститься!

Посреди ночи дом ожил. Суетились Еремеевна и ее внучки, дед Потеха кряхтел у печки, Нютка белкой прыгала возле отца и Голубы, забыв о своих обидах.

– А струг как тряхнет… Аж сердце ушло в пятки! – рассказывал о своих злоключениях Митя. – Я же сызмальства по рекам, с отцом да братом. Но такой беды…

– А ты правда утонуть мог? – спрашивала Нютка, мать поджимала губы: не подобает девице так вольно вопросы задавать. Хоть и брат пред ней стоит – так первый раз в жизни видит его.

– Да с чего бы? Я в огне не горю и в воде утонуть не могу. Порода у нас крепкая! – показывал белые зубы Митя.

Нюта продолжала свои расспросы – и отчего же нет робости и стеснения пред незнакомыми людьми? – он отвечал, смеялся, принял интерес ее безо всякого пренебрежения.

Аксинья отвела гостям дальнюю клеть, велела служанкам навести порядок, положить соломенники, принести подушки да тонкие одеяла, поставить шандал с тремя толстыми свечами, чтобы гости с Великого Устюга худого не подумали. Она окинула быстрым взглядом повалушу: все ладно, Маня и Дуня успели стереть пыль да обновить занавеси. Клад, а не девки! Она похвалила их, на полпути, в холодных сенях, остановилась перевести дыхание.

Без умысла привел Степан в свой дом родича Аксиньи… Да предпочла бы она не видеть его во веки вечные. Не лучшие воспоминания пробудил в ней племянник, обошлась бы без этой нечаянной встречи. Ни капли приязни не было меж двумя сестрами. Аксинья и Василиса не виделись давно, с той самой поры, как осталась младшая без мужа да с клеймом грешницы, как старшая вылила на нее гнев свой и неуместную зависть.

Аксинья зашла в истобку – и не сдержала довольной улыбки.

Еремеевна вытащила из печи горшок с теплой кашей – вестимо, у каждой хозяйки должна быть припасена еда для голодных и усталых – и поставила посреди стола. Путники щедро накладывали себе в миски варево, уминали за обе щеки, не уставали нахваливать кашу, каравай да моченую бруснику. По их словам выходило, будто бы не ели они никогда в жизни такой ароматной каши, такой сладкой ягоды. Еремеевна суетилась возле гостей, не поминая про старую спину.

Нюта и Малой, поглядев на пиршество, выпросили миски да ложки и уселись здесь же, точно не ночь на дворе, а белый день. Оба чавкали, с азартом ели, дочка заливалась смехом, глядя на перепачканную бороду новообретенного братца, а Митя дурашливо злился.

Аксинья приглядывалась к нему, слушала рассказы и вдруг поняла, что сквозь раздражение и страх пробивалось родственное чувство. Что-то теплое всколыхнул в ней Митя, в котором текла кровь Ворона.

Тогда, двадцать лет назад, он был забавным каганькой, просился к Оксюше на руки, играл яркими бусинами. Теперь мужчина, красавец, радость родительская.

Все поставили приехавшие с ног на голову, да только не было в строгановских хоромах человека, который бы не радовался долгожданной суматохе. Аксинья оглядела стол: все с мисками да ложками, довольны и заняты делом. Еремеевна ей подмигнула: сама управлюсь, не малое дитя.

Степан, словно ночной проворный зверь, незаметно скрылся от домочадцев и гостей, и она хотела тотчас же с ним поговорить.

* * *

– Аксинья, давай после. – Он стоял в одних портах возле стола и, поднеся тощую грамотку к свече, читал.

– Я подожду. – Она села на лавку, но, усмотрев разбросанные по горнице вещи, разогнула уставшую спину, принялась отряхивать, разбирать: порты на стирку да на штопку, кафтаны и шапки на чистку.

– Шапку отдай! Иди к себе, – пробурчал он. На миг оторвавшись от грамотки, следил недобрым взглядом за Аксиньиными движениями. – Малой справится.

– Не может мужик чистоту навести, бабья это забота, – она спорила и сама себе удивлялась.

– Бабья, говоришь? – Он отложил грамотку на стол, схватил Аксинью за руку, остановил ее суету.

– Бабья, – кивнула она.

– Ты ж знахарка у меня, ведьма. – Губы защекотало нежданное «у меня». – Шея болит, измаялся. Дай зелье колдовское, чтобы уж к завтрашнему дню прошло.

– Степан, будет тебе зелье. Через седмицу да с Божьей помощью полегче станет.

– Через седмицу! Да и без того все пройдет.

– Жди, хозяин, – хмыкнула Аксинья и побежала молодой ласточкой к сундуку со снадобьями.

Лесенка, теплые сени, холодные сени, вновь лесенка до горницы. Она мурлыкала что-то. Хвори ушли, тело стало гибким и проворным. «Степан, Степан», – пело ее сердце.

Аксинья схватила кувшин с ядреным средством, со всех ног припустила обратно, точно полюбовник мог ее не дождаться.

– Степан, сейчас тебе легче будет! Степан? – По горнице разносился легкий присвист, но не птаха ночная залетела – Строганов развалился на лавке, прижав живот к толстому войлоку. Не дождался!

Аксинья открыла крышку, вдохнула, закашлялась – до того крепок запах.

– Редька с медом да хлебным вином – первейшее средство при болях шейных да спинных, – зачем-то рассказывала она спящему Степану.

Нанесла снадобье на шею, ладони продолжили странствие по спине, и просторная рубаха не была тому препятствием. Страждущий заворочался, задергал кожей, точно пес.

– Что это? – Аксинья при неверном пламени свечи пыталась разглядеть отметины на его плечах. Небрежно швырнула кувшин – тот звякнул обиженно, но толстый ковер спас его. Задрала рубаху…

Свечу. Да поближе.

Он спал крепко, словно мальчик, свесив руки с широкой лавки. Аксинья, глупая, разглядела все и тихо вскрикнула.

Десять дорожек, царапин, пересекали спину от хребта к лопаткам. Не кошка то была, не диковинный зверь. Она медленно поставила свечу, села на краешке лавки и долго глядела на спящего мужчину.

Изменил. С бабой кувыркался – да так, что драла спину обеими руками, не жалеючи.

А чего она, нищая душа, ждала от богатея да курощупа? Чудом верным да заботливым станет? С невенчанной да неженой? Разом про всех молодух забудет? Да в один день и один час помрут они с Аксиньей?

Смешно, кабы не было так грустно.

* * *

Посреди ночи в ямском селении Глухово поднялась суета.

В каждый дом стучали люди из Соли Камской, кричали: все на сход. Заспанные ямщики – в домашних рубахах, криво натянутых портах, со всклокоченными волосами – потянулись к дому старшего, Никифора Крапивы.

– Супротив государева человека учинено было бесчинство. Велено разыскать преступника и привезти в Соль Камскую. – Высокий тучный пристав перевел дыхание, и Крапива не преминул воспользоваться заминкой:

– Что такого страшного учинил-то?

– Не вашего ума дела.

– Как так? Я над ними старший, надобно сказать.

– Государев человек тот сам на рожон лез, пакости говорил не смолкая, – нахально закричал рыжеволосый крепкий мужик.

– Ефим Клещи, ты, что ль, учудил? – покрутил плешивой головой Крапива. – Эх, дурилка!

– Я, скрываться не буду.

– Сознаешься в учиненном злодеянии?

– Сознаюсь.

– Хватайте его! – кивнул двум тощим подручным пристав.

– Фимка, а чего ты с ним сделал-то? Скажи, не томи, – попросил один из ямщиков.

– Побил да в женское платье обрядил, – загоготал Фимка, и следом захохотали все ямщики, и даже Никифор улыбнулся. – Ничего худого не сделал. Оставил того крикуна посреди дороги, матом добрым обложил. Будет знать, как ямщикам…

– Замолкни, – рявкнул пристав и грубо толкнул его.

Хохот сразу стих, и каждый из собравшихся подумал: а чем грозит случившееся Фимке? Был он задирист, не лез за словом в карман, мог в лоб дать без промедления. За честность и силу уважали ямщики.

Некоторое время спустя в избе, что ютилась на взгорке, раздался громкий вопль:

– Фимка, да как же так?

До самого утра в окошке виден был свет от нескольких лучин, слышались женские рыдания и тонкий плач ребенка.

* * *

– Мамушка, ты все пироги из печи вытащила. И с ухватом битый час стоишь.

Аксинья подняла глаза на дочку, не понимая, о чем та говорит, чего хочет.

Нютка подошла к ней, обхватила руками, и Аксинья, вынырнув наконец из оцепенения, глубокого, точно омут, заметила, какой крепкой и высокой стала дочка – скоро ее перерастет, Степанова кровь… Споткнулась об имя. Окаянный, исцарапанный!

– Заболела? А?

И что ж дочка так печется о ней? Откуда недетская забота? Аксинья усмехнулась: неспроста Патрикевна ведет такие медовые разговоры. Ох, хитрюга!

– Здорова я пуще прежнего, дочка. Забот немало, мужиков полон дом, оттого и устала мамушка твоя.

– Ты про сестру свою старшую, про родичей из Устюга не рассказывала мне. А они такие… Митя столько знает!

– Если не рассказывала, значит, не было в том нужды, – оборвала дочку Аксинья. – Митя, может, и вправду человек затейливый, но лучше бы он поскорей уехал.

– Уехал? Да как же так! Неужели ты по родичам не скучала?

– Дочка, долгий и тягостный разговор. Много всего было.

– Так расскажи мне!

– Что прошлое ворошить? Было да прошло. А ты, Нюта, с Митей говори да о словах своих думай.

– Мамушка, он в гости меня звал. В Устюге ярмарка летняя, такая, что ох…

– Не пущу. Ярмарки в Соли Камской пышны да веселы. И того хватит.

Аксинья ушла и не взглянув на дочь. Знала она, что синие глаза сейчас гневно впиваются в материну спину. Отчего такая строгость?

Пора бы сесть и рассказать дочке обо всех ее бедах, о том, что происходило с ней за последние двадцать лет. Иль рано вываливать на дочку бадью с помоями? Еще пару лет обождать.

* * *

– Не мог ты батюшку убить, не мог… Тошка, нет, не может такого быть. – Анна, Рыжая Нюра, повторяла эти слова бесконечно, словно они, затверженные не одну дюжину раз, чудом могли обратиться в истину и возродить отца.

– Нюра, Нюра, ты слезы-то угомони. Сынок, на тебя глядючи, тоже сырость развел.

– А как? Я разом и без мужа, и без отца осталась… И ты, что с тобою-то будет? – Нюра вновь захлебывалась, рыдала, икала, Тошка неумело ее утешал.

Второй день гостевал он у сестрицы, воздавал хвалу странному обычаю ямщицкого поселения строить избы в некотором отдалении друг от друга и возводить высокие заборы. Ни в одной из окрестных деревушек его появление не осталось бы тайной: увидели, услышали, сунули любопытный нос. А здесь, в Глухово – глухом месте, он остерегался, за ограду не выходил, надеялся, что никто не прознал о его появлении. «Словно тать, разбойник, прячусь», – горестно думал он. Но сестрино горе вымыло из души всю жалость к себе, страх, ожидание расплаты. Он беспокоился за Нюру.

Бездействие угнетало Тошку: не жуткая история с отцом, оседлал бы сейчас коня да поехал в Соль Камскую, вызнал все что можно. А сейчас… Он томился от неизвестности.

– Если бы с батюшкой что случилось, за мной непременно послали бы. Я дочь родная, как не известить!

– Может, не успели, не подумали…

– Ага, и Таська твоя забыла про меня. – Анна даже попыталась улыбнуться.

– Моя?!

– Ой, мож, меня ударишь?

– Тьфу, пакостная ты девка!

– Не девка я, баба. Забыл? – Скоро они оба уже хохотали друг над другом. Когда они болтали так легко, озорно, как в детстве, обоим казалось, что они по-прежнему молоды, что жизнь их легка и беспечна.

– Что ж я хохочу-то? Как можно? – спохватилась Анна, но вместо того, чтобы вновь залиться слезами, захлопотала по хозяйству: горе горем, а обед сам не сготовится.

4. Обними

Аксинья третий день избегала Степана – ходила по закоулкам, благо в огромном доме хватало места для переходов, сеней, завалуш и клетей. Порой ей казалось, что она не знает всех потаенных мест хором, так они были велики.

Строганов не замечал ее глупых уловок, в опочивальню не звал, снадобий не просил, целыми днями пропадал где-то. По обрывкам разговоров его с Голубой и Третьяком Аксинья понимала, что с товарами, доставляемыми через Верхотурье в сибирские остроги, случилась какая-то беда: то ли напали инородцы, то ли груз подтопило в одной из рек, то ли приключилось то и другое разом.

Митя со своими людьми, к ее величайшему сожалению, остался погостить – добросердечный Голуба увещал их так сладко, точно приходились устюжские родичами ему. Нютка ходила хвостом за братцем, Аксинья слышала обрывки их разговоров про устюжское серебро, про красивейшие храмы, про странных агличан, владеющих огромными кораблями. Сын Василисы умел говорить, и Аксинья тайком от дочери заслушивалась его рассказами.

Пустое все. Родной дом краше. Она не выдержала, вызвала племянника на душевный разговор.

– Митя, рада с тобой свидеться, – улыбнулась она.

Они медленно шли вдоль длинных гряд с редькой, репой, чесноком, луком и целебными травами, семена коих Аксинья собирала по лугам и лесам.

– И я рад. Мать про родных своих говорит скупо, сколь я ни расспрашивал… Про деда сказывала, мол, гончар умелый, человек хороший. А про бабушку, про тебя да других братьев-сестер ничего не знаю.

– А что про нас знать-то? – Аксинья представила, как повествует почти незнакомому человеку непростую историю их семьи. – Жили, работали в поте лица, землю эту любили да в нее и обратились. Твой дед, Василий Ворон, бабка Анна, дядька Федор… А старшие братья мои, твои дядьки, другой путь выбрали. Да ты знаешь, вестимо…

– Ничего не ведаю, – таращил глаза Митя. Разговорил ее, стервец, есть у него дар вызывать людское доверие.

– Старший брат, Тимофей, сгинул без вести. За Камень он ушел с ватагой, в казаки подался. Родители сокрушались, что нет и могилки, где поплакать можно. А Леонид в Архангельске, человек торговый, ты у батюшки своего спроси, мож, найдет его.

– Батюшка мой… Не до того ему.

– А что с Митрофаном? Хворает?

– Да, прошлой зимой приступ с ним случился. Матушка делами теперь ведает.

– Приступ? А что с ним стряслось? – Аксинья выспросила у Мити все подробности, уже составляла в уме список трав, которые даст племяннику. Весть о том, что Василиса взяла в свои цепкие руки все дела, оставила ее безучастной.

– Да, потому и я в разъездах, отцов наследник. – Митя вздохнул, искреннее горе виделось в его светло-серых глазах. – А от женки молодой да от сына не больно хочется уезжать.

– Вот и я не хочу, чтобы Нютка от меня далече была, – ввернула Аксинья те слова, ради которых позвала племянника. – Ты в искушение ее не вводи. Дочка любопытная, озорная, в гости теперь в Устюг просится. А я не хочу того…

– Ты прости, тетя, не подумал. Да только не пойму я, отчего бы не побывать у нас Нютке? Завтра уезжаю и ее бы с собой взял…

– Коли подумаешь немного, сам поймешь. Женщине нужно ближе к родному очагу быть, к семье своей, а вам, мужчинам, – уж как судьба сложится.

– Аксинья… Тетя! – Митя что-то пытался ей сказать, но любые слова его были бессильны изменить мнение женщины, которая знала все об этом непростом мире. Или почти все.

Впрочем, кое-что важное от нее ускользало. Аксинья вытаскивала надоедливые сорняки: хрусткий мокрец, длиннохвостый пырей, вездесущую лебеду, а мысли ее были далече.

С той ночи, как обнаружила следы женской страсти на Степановой спине, назойливой кукушкой билась в ней дума: что делать?

Все пережитое да переплаканное, все годы лишений, страха и стыда твердили ей: смолчи, стерпи, засунь глубоко-глубоко боль свою. Улыбайся Строганову, точно ничего не видела; кричи под тяжелым телом его, как прежде; не показывай ни словом, ни движением бровей, ни плотью своей, что единственное желание – превратить бесполезные человечьи ногти в кинжалы, вонзить их, да так, что отметины какой-то девки показались бы царапинкой.

Когда-то глупая Аксинья не смирила гордость свою, отомстила мужу-изменнику. Вела себя так, словно не принято из века в век склонять голову перед мужчинами. Да столько бед принесла себе, что и сейчас во рту горечь…

Она разогнула спину, охнула: этим вечером ей понадобится то самое ядреное снадобье с медом и редькой. Не вернуть гибкость телу, не вернуть молодость…

– Кряхтишь-скрипишь? – раздался рядом ехидный голос, низкий, словно рокот грома. Она поняла, что напрасно пряталась три дня, напрасно вела сама с собой беседы, клялась быть разумной да осторожной.

Закипело, ох закипело в груди. Она вновь согнула непослушную спину и заставила руки продолжить монотонную работу: раз, пройтись мотыжкой, два, дернуть сорняк, три, закинуть в лохань…

– Аксинья, сегодня в моих покоях.

Слишком громко сказал, а ежели кто услышит?

Их странные, греховные, из ряда вон выходящие отношения, конечно, не были тайной. Обитатели дома знали, отчего Аксинья обладает такой властью в доме, соседские кумушки, проходя мимо, здоровались, но лукаво блестели глазами. А она все боялась…

– Да не о том, – устало сказал Степан. – Лукерья на днях такой крик устроила: мол, изживаешь ее. Хозяйкой сделалась по своей воле, всех в доме подговорила. Много помоев вылила. Надо нам вчетвером собраться да обговорить все.

– Приду я. – Она не поднимала глаза, боялась, что прочтет он в них куда больше, чем надобно.

– Вот и славно.

Не выдержала, поглядела вослед. Он шел прямо, уверенно, широко махал руками – здоровой и увечной – как всегда, победитель, сильный да смелый. Но Аксинье отчего-то виделось, что гложет его какая-то дума. Не о ней печалится, не о спине исцарапанной, не о женской обиде.

Иных забот хватает.

* * *

Степан и Пантелеймон Голуба вольготно расселись за столом. Запотевший кувшин, чарки, ломти черного хлеба, с утра печенного Аксиньей; свиной окорок, стрелки зеленого лука, солонка – по всему видно было, что долгие беседы о бабьих обидах не намечались. Дела, смех, шутки, подначивания – чем там занимаются мужики во время долгих пирушек?

– Лукерья, сперва слушаем мы тебя. – Аксинья могла поклясться, что Строганова необычайно веселил этот разговор. – Чем недовольна?

– Обо всем мужу сказывала, Степан Максимович.

– То мужу – сейчас я перед тобой. Говори, да без утайки.

– По закону да по справедливости я должна быть хозяйкой в этом доме. – Лукерья гордо выпрямила спину, лицо ее было спокойным, без тени гнева. – Когда уезжали в Сольвычегодск, то Аксинью определили управлять домом, я без сил была после рождения сына. Теперь же я… могу… хозяйкой стать. Прошу о том. – К концу речи своей Лукаша сбилась, видно, насмешливый взгляд Степана лишал ее самообладания.

– Что ж… Аксинья, что ты скажешь? – Теперь синие глаза устремились на нее. Чуяла, что ждал Хозяин от нее возражений, да не голословных, а разумных.

– Возражать не буду. Лукерья в этом доме хозяйничала до моего прихода. Пусть и сейчас…

Лукаша, не скрывая своего изумления, воззрилась на Аксинью. Голуба подмигнул жене: мол, твоя взяла, не зря бурю в тихом озере подняла.

– Ишь как! – Степан переводил взгляд с Аксиньи на Лукерью и обратно, точно сравнил их, насколько каждая из них достойна быть хозяйкой.

– Решение мое таково, – после долгого молчания наконец сказал Строганов. – Лукерья останется за хозяйку, будет все идти гладко да споро, без протухшей солонины, так тому и быть.

Лукерья от слов его запунцовела, точно наливное яблочко с приволжских земель, то ли от радости, то ли от стыда – неспроста про тухлое мясо упомянул Строганов. Аксинья после минутного замешательства отцепила от пояса тяжелую связку, отдала Лукерье. Сердце сжималось от досады.

Степан кивнул бабам и показал Голубе на запотевший кувшин: наливай.

Лукерья поклонилась, легко, словно змейка, Аксинья поймала себя на вздохе: ей бы так, вернуть молодость да красоту.

– Степан, разговор у меня есть.

– До завтра терпит он?

– Нет, много времени не займет.

– Говори. – Голуба тем временем налил светлого, янтарного вина в чарки, оба успели чокнуться, отпить и отломить черного хлеба.

– Есть в Еловой парнишка один… Надобно ему вольную.

– Надобно. С чего бы? – Строганов хрустнул молодым луком.

– В семье у него разлад, с отцом не ужился.

– Так пусть в другой дом съедет.

– Прошу тебя… Прошу, Степан.

«Смилуйся, помоги… Ужели мои слова для тебя ничего не значат?» – билось в груди.

– «Никаких вольных для людишек», – сказал отец. Его указания надобно свято блюсти. Аксинья, не обижайся.

Она все стояла и смотрела на Хозяина, точно можно что-то было еще изменить. Тоска сковывала сердца, сказал бы доброе слово…

– Аксинья, иди, – мягко сказал Голуба. Глаза его были столь печальны, губы сложены не в улыбку – грустную гримасу, что захотелось подойти, обнять друга.

До полуночи пировали, бесконечно и бурно что-то кричали, посылали слугу за вином. Аксинья не подслушивала, но уловила среди громких слов, сыпавшихся в сени, «обвинение», «остяк», «детоубийца». Мужчины часто скрывают правду от жен своих, таят ее глубоко в сердце, а потом, когда оно рвется на куски, жаждут исцеления и женской нежности.

* * *

Ямское селение Глухово видело уже десятый сон, когда крепкий мужик, чуть пошатываясь, прошел мимо домов и постоялого двора. Луна изредка проглядывала через лохматые тучи, позволяла разглядеть, что рубаха его свисала клоками, порты были изляпаны и порваны, словно у последнего бродяги. Собаки лениво загавкали, но скоро угомонились, видимо учуяв своего.

– Нюра-а-а, – мужик неожиданно громко крикнул и ударил кулаком по мощным, словно крепостной тын, воротам. – Открывай, муж вернулся!

– Ты чего ор поднял? Фимка, бедовая голова. – Мужская рука ловко открыла мощный засов, втянула крикуна во двор.

Несколько мгновений двое разглядывали друг друга: рыжеволосый крепыш и стройный, словно отрок, темноволосый молодой мужик. Чувствовалось, что нет меж ними согласия и неистовой любви.

– Рассказывай, родич, как уцелел после такого бесчинства, – хмыкнул темноволосый и неожиданно обнял рыжего. Тот после небольшой заминки стиснул его бока, даже в порыве чувств поднял над землей и прокрутил, точно девку, да только быстро отпустил и скривился от боли. – Воняешь ты, в баньку надобно.

Дурно складывались отношения меж Тошкой, сыном Георгия Зайца, и Ефимом Клещи, мужем сестрицы его. Слова друг в друга бросали, кулаки распускали. Да только в народе говорят: дерись, бранись, а за своего держись.

– Банька – первым делом… Несколько дней в сыром остроге, удар кнутом – и свободен, смерд. Вот так, Тошка – темная головешка.

– Ефим, родной мой! – Из дома выскочила зареванная молодуха, подскочила к рыжеволосому, упала в ноги как подкошенная.

– Нюра, да ты чего? Отпусти, отпусти меня, глянь, сколько пакости на мне… Все хорошо, живой, живой, – повторял рыжий. Если бы луна не бухнулась в гущу туч, можно было увидеть, что он с глубокой нежностью глядит на молодую женщину.

5. Беззаботная

С того мгновения, как отдала Аксинья ключи – и бразды правления – Лукерье, словно вернулась она в давно забытую, беззаботную пору юности, когда кто-то другой решал все за нее.

– Игнашка-букашка, за травами пойдем? – повинуясь нежданному порыву, она взяла на руки мальчонку. – Будем по лугам ходить, песни петь, точно пчелки. А?

– Га, хацу на луга, – кивал Игнашка.

Сказано – сделано. Аксинья выбрала самую худую рубаху – ту, что привезла из Еловой, старый летник. Но женское сердце не утерпело, повойник выбрала новый, шелковый, с убрусом, шитым серебром. Обрядила Игнашку в старую рубашонку и порты, а он хохотал, вырывался, визжал, словно игры Аксинья затеяла. Знахарка не уставала удивляться его нраву: выросши в грязи да нелюбви, мальчонка быстро привык к достатку и заботе, улыбался всякому, уже стал в доме всеобщим любимцем.

Не отказался пойти за травами и дед Потеха:

– А мы на телеге поедем! Чего ногами-то? В них правды нет. Я места тебе покажу, ох, не видала ты красоты такой!

Потеха не обманул.

Кама привольно несла свои воды, за шумным городом становилась краше пригожей девицы. Заросли ивы, смородины и черемухи, что уцелели в неравной схватке с солеварами, таили прохладу, порой перемежались они с цветущими лугами, что подступали к самой воде.

Голубое небо, жужжание пчел, шмелей, щебет птиц. Непостижимое единение с матушкой-землей… Аксинья давно не была так счастлива.

Дуня, что увязалась за ними в последний миг, запрыгнула в телегу с мужицкой удалью и ходила теперь за Аксиньей, выспрашивая все о травах. Игнашка семенил за Потехой, вязал пучки кипрея, еще не раскрывшего розовые бутоны, пел, вел беседы с дедом. Один шепелявил по старости, второй еще не научился толком говорить, но разговор, кажется, доставлял обоим удовольствие.

– Гляди, мальчонка, коршун – вишь?

– Ишь, – подтверждал Игнашка.

– Кохти у него будь здоров.

– А-а-а, – тянул мальчишка, и так продолжалось бесконечно.

Аксинья и Дуня ушли далеко по берегу Камы, дело было не только в зарослях травы, что зеленой змейкой убегали вдаль. Простор да воля – ни единой живой души вокруг.

Велика земля русская, отец не раз говаривал Аксинье об этом, от стольного града Москвы до Соли Камской ехать и ехать, а там еще и Сибирь… И Степан – перед взором ее вновь встали окаянные царапины – рассказывал иногда о Верхотурье, воротах в дальние земли, о Тюмени, об Астрахани, жарком городе, что стоит где-то далече.

Немного знала об этом знахарка, но женский ум ее не мог охватить, представить всю Россию. А надобно ли ей? Бабья доля – детей рожать да пироги стряпать, но она, глядючи на широкую гладь Камы, на противоположный берег, на убегающие вдаль луга и зеленеющие поля, думала о том, что ей неведомо.

Когда солнце уже покатилось к вечеру, собрались на бережке под раскидистой ивой. В корзине Аксинья припасла бутыль с молоком, вареные яйца, ноздреватый хлеб. Игнашку и Дуню после еды сморило, они скоро засопели, развалившись на мягкой траве.

Аксинью сон не брал. Она глядела в бездонное небо до рези в глазах, грызла травинку, гнала тягостные мысли.

– Учудил Штепка какую пакость? – нарушил долгое молчание Потеха.

– Ты не спишь? Да не будем о том…

– Ни с кем ты печалями швоими не делишься, так куда тяжельше.

– Кому печали мои нужны? – Аксинья повернулась и поглядела на деда. Тот сидел, перебирал зачем-то плети лабазника, нюхал каждую, откладывал в сторону те, что ему не пришлись по нраву.

– Не хошь – не говори. А я тебе историю одну рашкажу. Да? – Аксинья кивнула, и старик продолжил. Речь его потекла иначе, и шипения не слыхала, и пред знахаркой словно сами собой разворачивались события.

– Жил да был в богатом доме мальчонка. Хороший, сильный, честный. Ничего худого нельзя было в нем сыскать, может, нахальства немного. Да только судьба посмеялась над ним: мачеха, своевольная, гордая, невзлюбила его сразу. А с чего любовью пылать? Привел своего сына ее грешник-муж да заставил растить. Однажды мальчонка сотворил неслыханное: позвал с собой на речку братца младшего, Ваньку – не старше этого постреленка, – махнул старик на Игнашку.

Старик пошамкал, отогнал овода, что пытался впиться в сочную щеку мальчишки, задумался о чем-то.

– Дальше что? – не выдержала Аксинья.

– А что? О чем я? А-а-а, Штепка… Мачеха хватилась, крик подняла, да не зря. Утоп тогда законный сын, наследник богатства. С мальчонкой тогда что только не делали: в подвале с крысами запирали, на воде одной держали, били так, чтобы следов не оставлять. Я упросил дьяка написать об издевательствах. Чудом батюшка его, Максим-то Яковлевич, не опоздал, – сбился старик с былинного тона. – Выручил Степку. Долго откармливали, отпаивали. После того мальчонка еще упрямей и нахальней стал.

– А мачеха?

– Марья-то Михайловна? Она с горя чуть умом не тронулась. Потом угомонилась – других родила.

– Как мальчонка утоп?

– Дитя, известное дело. Бегал-бегал да в воду залез. Штепка, вестимо, с кем-то в кустах тискался. Он завсегда такой был, таким и остается. Знать должна, что для мужика это как – прости, Господи – в нужник шходить. Так-то.

Аксинья молчала. Откровения старика повергли ее в оторопь. Все знал Потеха и подталкивал ее к верному решению. Не горячиться, не изрыгать злые слова, не мстить.

Откуда силы взять, чтобы не смириться ради живота своего и дочери, не стерпеть, а от сердца простить, не таить обиду?

Того Потеха не сказал.

* * *

Анна Рыжая не могла наглядеться на мужа. Каким чудом – заступничеством Ефимия Великого, не иначе – он вернулся домой.

Ямщик – дорога многотрудная: зимой мерзни, летом мри от зноя да знай подстегивай лошаденок. Но помнить надобно закон: всякому свое место. Задирать нос, мнить себя пупом земли, дерзкие словеса говорить человеку, что высоко сидит, – великое смятение против Божьей и царевой воли.

Промыла Анна мужнины раны настоем подорожника, крапивы и кровохлебки (вспомнила добрым словом Аксинью-знахарку), постирала и залатала одежку, гладила мужа по рыжей головенке.

– Ефим, обещай мне, – начала она разговор следующим утром.

– Что? – Он лежал на животе, открыв взгляду исполосованную спину.

– Не будешь дерзостным и резким… Вспомнишь про жену свою, сына – поступишь по уму. – Антошка громко гукнул, подтверждая истину материных слов.

– А может, мне зад лизать да господским исподним слезы вытирать? – Фимка ударил кулаком по лавке и поморщился.

Вот олух рыжий!

– Ефим, погоди…

– Угомонись, баба. Ум твой скуден, мало что понимает. Не тебе указы мне давать.

– Ты… ты… – Анна потеряла дар речи. Муж, растянувшийся на лавке, походил на кота, что недавно ластился, мурлыкал, а теперь цапнул за больное место.

– Прав твой муж, – вступил в разговор Тошка, прихлебывавший молоко с ржаными сухарями. – Баба должна слушаться да кланяться мужу своему. Отец Евод говорил, что вся мудрость записана в «Домо…строе»[60]. И там все умно: должен муж жену наказывать да уму-разуму учить, а жена мужу – кланяться.

– Ах вот вы как! Кланяться? – Анна согнулась до земли, аж в становом хребте[61] что-то щелкнуло. – Мы-то поклонимся, а вам каково придется, без нас-то?

Оба глядели с недоумением: мол, о чем баба говорит?

– Вот тебе угощение, муженек! – Анна опрокинула миску с молоком, благо осталось на донышке, на Тошкины порты. – Ты, братец, молчал бы! Приютила на свою шею!

Она схватила спящего Антошку, подцепила по дороге ворох тряпиц, ушла из дому не оглядываясь. Ефим Клещи, ямщик государев, должен место свое знать!

Весь день провела на поле, сажала репу, редьку, чеснок, кормила сына и проклинала мужскую глупость. Машка-пермячка, углядев ее, принесла пирог с пистиками – так звали местные побеги молодого хвоща.

– Ырош, – протянула Анне бутыль с овсяным квасом и села рядом, на траву.

– Хорош ырош, – хмыкнула та и допила квас. – И чего я к тебе цеплялась? Маша, ей-богу, прости.

Пермячка скромно улыбалась и молчала. Когда-то Анна ревновала ее к мужу своему, изводила, говорила пакостные слова, возводила напраслину. С Маши все стекало словно с гуся вода, шла она дальше, тихая, размеренная, работящая.

* * *

Велика сила слова. Оно может исцелить, словно живая вода; может жизни лишить; может на дорогу верную вывести.

Аксинья шла к Степану и верила в силу целебного слова.

– Ты? – Он положил перо и воззрился на нее. – Что надобно? Вольную для паренька из Еловой?

– Ты сказал «нет». Так и просить незачем.

– Ишь какая разумница. Не узнаю тебя, – по привычке насмешничал Степан.

Зачем она пришла? Сама толком не знала. Оттого, что не могла иначе… И тревожилась за неспокойных своих односельчан.

– Приходили известия, что в Еловой мужик умер? Георгием Зайцем зовут, алтарник.

– Ты подожди, мне грамотку дописать надо. – Он и не слушал.

Женщина покорно ждала, пока он закончит сражение с пером. По всему было видно, шуя плохо слушалась Степана, он чертыхался.

– Дай перо, – повинуясь внезапному порыву, попросила Аксинья.

– И что ж ты с ним делать будешь? Грызть?

Сколь многого Степан не знал о ней!

– Дай.

Степан протянул остро отточенное перо, бумагу, подвинулся, освободив на лавке место – узкое, но ей и того довольно.

– Говори, что писать.

– С тех солеварен пятьдесят пудов…

– Не поспеваю за тобой!

Тот хмыкнул и продолжил медленнее:

– …надобно отправить в Тюмень да государеву человеку сказать: «От Строгановых та соль».

Аксинья видела, что мужчина со всевозрастающим любопытством следит за движениями пера в ее руке. Не выдержав, подскочил с лавки, встал за спиной, облокотившись шуей о стол. Горячее дыхание щекотало шею, слишком внимательный взгляд заставлял трястись и так неуверенную руку. Лужа, черные буквицы куда-то вверх поползли, но она продолжала писать. И наконец вывела последнее слово.

Степан схватил бумагу, шевелил губами, читал строчки, все не верил тому, что крестьянка из Еловой знает грамоту не хуже иных знатных мужей.

– Тюмень с большой буквицы надобно писать. Ошибки, помарки… Но баба, что грамоту разумеет… Откуда такое диво?

Аксинья улыбалась и молчала. Не хотела она рассказывать про знахарку Глафиру, про то, сколько мудрости та в нее вливала, про Вертоград, лечебник, чудом сбереженный в смутные годы. Всему свое время.

– Ты про вести из Еловой-то скажи? – спросила о важном.

– Никто не помирал, все живы и здоровы, – пробурчал он. – На сегодня довольно дел. Спать самая пора… – Он потушил свечи. – Скидывай одежу, грамотейка.

Степан вдавливал ее в мягкую перину, шептал что-то в ухо, прикусывал шею, щекотал срамные места, пытаясь добиться отклика, а она лежала, точно выпотрошенная рыбина, и боялась даже руки завести за его исцарапанную спину.

* * *

Крики неслись из дома уже третий день, соседи не скрывали усмешек. Анна боялась глядеть им в глаза, но бабы ее жалели, звали к себе: мол, приходи с сынишкой, что ему в вертепе делать. Но молодуха отказывалась и наливалась злобой, как муж ее – хлебным вином.

Поистине, что-то непостижимое есть в тех созданиях, коих Бог сотворил со срамным удом: они наделены силой и разумом, могут строить, защищать землю, зачинать детей, но в безумии своем разрушают безоглядно и дом, и семью, и государство.

Ефим Клещи и Тошка, сын Георгия Зайца, утратили человечий облик на третий день безудержного пьянства. Вино поглощалось ими словно колодезная водица, мысли путались, и речи посланы были бесами.

– Я тебе так… – Фимка икнул, – скажу: всяк человек свободен должен быть. Ото всего свободен. Знаешь, как хорошо было! Мы, казаки, творили что хотели…

– Истинно!

– Когда мы по деревням с саблями… боялись все. Никто… вот так… Я р-р-раз, – Фимка размахивал воображаемым оружием, Тошка повторял его движения.

– А теперь что?

– Что?

– Толстозадых всяких вози… А они смердят, да, смердят!

– Чем смердят? – пучил красные глаза Тошка.

– Подлостью смердят, кровью, из людей высосанной… И ты… – Фимка поворачивался к жене, который день хранящей молчание, – …тоже заставила меня… У-у-у, несвобода.

– Ты поосторожней с сестрой-то моей! – вступился великий защитник, братец.

– Таську вспомни.

– А-а-а! – Тошка, пошатываясь, встал, скинул со стола все, до чего мог дотянуться. – Так ее, паскуда! – Он топтал чашки, миски, кувшин, приданое Анны, память об отчем доме… И превращал все в черепки. Фимка, словно мальчик, углядевший забаву, скинул оставшееся со стола, тоже принялся топтать. Судно[62], хлеб, творог, листы щавеля – не щадили ничего.

Анна ощутила, что в груди ее поднялось что-то мощное, жар окатил от сердца до головы, забулькало и вырвалось наконец наружу:

– Вон! Пошли вон отсюда, собаки поганые! – Она схватила метлу и принялась охаживать ею братича и мужа.

Терпела пьяные песни посреди ночной тиши. Молчала, когда справляли малую нужду в углу избы, поселив в доме вонь, словно в отхожем месте. Слушала их бредни и раскаивалась в своем замужестве.

Но порчу кувшина стерпеть не могла.

– Вон, вон! – кричала на все Глухово. Двое пьяниц даже не пытались возражать. Словно напаскудившие собаки, они вышли, выползли из дому и пошли в сенник. – Там вам самое место! – крикнула вдогонку.

Анна сгребла черепки, попыталась отряхнуть от трухи хлеб и яйца, расплакалась. Допоздна чистила избу, выметала из нее сивушный дух и черепки.

Уже в полутьме она вспомнила, что не покормила сына. Антошка, видно, заглаживал отцову вину, спал крепко, не изводил ее плачем. Анна выпростала грудь, большую, точно у дойной коровы, приложила сына к соску и запела нежное:

– Ах ты, сыночка мой славный,

Ах ты, сыночка мой милый,

Я сейчас закрою ставни,

Ночь придет черной кобылой.

Погружайся в сон, мой славный,

Погружайся в сон, мой милый,

Ночь приходит разнотравьем,

Ночь нам всем подарит силы…

Антошка не скоро насытился, радостно втягивал материно молоко. Анна так и уснула, прижимая его к груди. А утром, со стоном разогнув затекшие руки, она вернула сына в зыбку, затопила печь.

Ефим и Тошка не ночевали в избе. Она обошла весь двор, заглянула в сарай, на сеновал, в давно не чищенный скотник, даже в нужник. Мужиков след простыл.

* * *

– Ну что? Что с вольной грамоткой? – Тошка явился на Троицкую субботу, когда светлая июньская ночь уже уплывала из города.

Дом Строганова располагался в конце улицы, рядом с неглубоким ручьем, весело журчавшим на дне ложбины. Аксинья решила туда увести Тошку от греха подальше. Ивовые заросли укроют их от самых любопытных взглядов.

– Ты прости, милый, – виновато говорила она и прятала глаза.

– Как так? Да что же мне делать? – От Тошки шел такой смрад, что Аксинья поморщилась. – Хожу, любого шороха боюсь. Доходили до тебя вести о смерти отца?

– Строганова, – отчего-то не смогла выговорить по-свойски имя, – о подобном не извещали.

– Строганов твой… Ужель не поможет…

– Тошка, не спеши. Чует сердце мое, обойдется все.

– Не мила мне Еловая, не мил родной дом. Как глядеть на жену? И у сестры загостился… А Георгий – буду молится, чтобы выжил… Прощай, Аксинья.

– Подожди! – Аксинья протянула ему тряпицу с монетами. – Все, что есть у меня.

– Спасибо… Они мне пригодятся. – Он растерянно улыбнулся и скрылся в кустах.

Это был последний раз, когда Аксинья видела Тошку, неприкаянного сына Григория Ветра и Ульянки.

6. Узел

Она открыла глаза и поняла: кто-то глядит, да без стеснения.

– Лежебока, сколько ж можно спать!

– Петухи уже пропели?

– Петухи пропели и гуси с утками.

– Да как же… – Аксинья подскочила, села, потрясла головой, чтобы прогнать сонное оцепенение.

Со Степаном спала она словно младенец и так же неохотно покидала сонное царство. Пролетели осой первые июньские деньки, царапины зажили, вместе с ними улеглась Аксиньина ревность. Смолчала, проглотила обиду – корила себя за непривычную слабость и радовалась воцарившемуся миру.

– Сегодня же я собиралась… – пробормотала она.

Чуть покачиваясь, встала, ударилась пяткой о перекладину лавки, чертыхнулась, стараясь не обращать внимания на издевательский смех за спиной, стряхнула Степановы порты, вытянула из-под них безбожно измятый сарафан.

– Да куда же ты? Отчего убегаешь, девица? – Он, кажется, решил сегодня всласть поглумиться.

– Нашел девицу, – проворчала Аксинья.

– Сарафан скидывай да про рубаху не забудь, – мягко сказал Степан, она, шумно вздохнув, подчинилась.

Аксинья сама рада вернуться к нему, хотя бабье, рассудочное, твердило: не время отлеживать бока. Кто-то скребся в дверь, звал Степана, потом Потеха – он один не стыдился того, что происходило между прелюбодеями, – звал Аксинью.

– Потом, – прохрипел Степан.

Знахарка ощущала сейчас свою власть над мужчиной, заставляла его двигаться медленнее, даже замереть, гладила мокрую спину и не испытывала усталости.

– Завтра соберись: сарафаны да все бабье, – небрежно сказал он Аксинье чуть позже, когда порты были уже натянуты на его довольные чресла.

– Зачем? Куда? – Она не стала продолжать, гордость оборвала слова.

С чего бы Степану выгонять ее сейчас? Не таков он, не нашла в душе его коварства.

– Нюткины вещи тоже собрать?

– Дочка останется в Соли Камской.

День, заполненный хлопотами, промчался ретивой кобылой. Аксинья вытаскивала занозы из грязных ручонок Игнашки, обсуждала с Потехой, какие травы надобно еще собрать, а каких довольно.

Хоть Лукерья забрала ключи от всех дверей строгановского дома, Еремеевна и ее внучки по-прежнему часто приходили к Аксинье: какой из ледников лучше; когда проветривать амбары; в какой лавке купить посуду. Она отправляла их к молодой хозяйке, каждая из них была тем недовольна. Еремеевна бурчала:

– Нет в ней еще бабьей жилки. То не знает, того не ведает, за тем в окно глядит.

Если на лице Аксиньи и мелькнула довольная улыбка, она в том не раскаивалась. Всяк должен получать по заслугам.

* * *

Анна Рыжая отвлекалась, занимала себя хлопотами по дому и огороду, качала сына, пекла хлеб – вдруг воспоминание пронзало ее, и начинала она реветь. Что ж за вина лежит на ней, простой бабе? Отчего одна беда перетекает в другую?

Сначала мужа-остолопа забрали да кнутом отстегали… С отцом неведомо что! А теперь брат…

Фимка вернулся через два дня после пьяного загула с Тошкой, расхристанный, окровавленный, страшный. Прямо во дворе вылил на себя бадейку холодной воды, зашел и, ни слова не говоря жене, упал на лавку.

– Это что ж такое? А?

Анна пыталась что-то выяснить, стыдила, угрожала, кричала, но муж ее спал крепким сном.

Наутро она ходила за ним следом, твердила одно и то же:

– Где брат мой? Где Тошка?

– Все сказал я тебе. Были в кабаке, пили, говорили. Поссорились крепко, это помню… Даже пару оплеух отвесили. И все. Проснулся я, карманы пусты, братца твоего нет, – наконец открыл он рот после целого кувшина с травяным квасом.

– Куда ж он девался? А почему карманы пусты?

– Будто не знаешь, натворил Тошка дел, скрылся из родной деревни. А карманы мои пусты оттого, что вор все медяки стащил. Не твой ли братец это был? Благо, в кабаке успели рассчитаться.

Больше ничего Анна узнать не смогла, вечером заложила телегу. Сама вывела гнедого, ворочала тяжеленный хомут, путалась в кожаной узде. Муж поглядел на ее мучения, запряг сам, ловко и быстро, хоть руки тряслись с перепоя. Только гнедого, ретивого жеребца, завел в стойло, а в телегу запряг старого мерина.

– Куда собралась?

– К батюшке.

– Уходишь от мужа-пьяницы? – спросил он глумливо.

– Нет, правду хочу узнать. Давно надо было ехать в Еловую, а не ждать!

Тряслась на телеге, понукала бедолагу-мерина, а тот, старый, измученный, в двух шагах от издыхания, еле плелся. Фимка оставил его для домашних надобностей, ямщику такой конь – одна маета.

Анна стискивала зубы, терпела эту тягостную, долгую поездку, Антошка, привязанный у груди, довольно спал – настоящий ямщицкий сынок, – и вот, томительное время спустя, показалась родная деревушка.

* * *

Аксинья открыла небольшой сундук. Редкая вещица, купленная в лавке перса Агапки, пригодилась: в нее влезут все ее рубахи, сарафаны, летники и душегреи. Новые красные сапожки на высоких каблуках – Нютка-заноза заставила раскошелиться. Старые, истершиеся от долгих дорог кожаные пленицы[63], извечный узелок со снадобьями… Что еще?

К ночи истерзала себе душу: виделась в затее Степана какая-то подковырка. Она оттаивала после той морозной дороги, училась улыбаться открыто – а Строганов делал что вздумается, кувыркался с когтистыми девками. Ожидать от него можно было чего угодно.

Поцеловала Нютку, прижалась к теплому разморенному телу дочки. Та пробормотала что-то вроде: «Рано, ну чего ты?» – подумав, видно, что мать ее будит. Аксинья не поведала дочери об отъезде: как можно рассказать о том, чего сам не знаешь? Степан, словно нарочно над ней издевался, посвистывал, глядел лукаво, мол, как я тебя! Спросить хочешь, да боишься.

* * *

Анна услышала песни, девичий визг и мужской хохот и запоздало вспомнила: праздник. Посреди последних суетных дней забыла она обо всем, о песнях и плясках тем паче.

– Нюрка Рыжая, пошли с нами! – подмигнул ей паренек из семьи, недавно переселившейся в Еловую.

– Не дорос еще, – хмыкнула она, Антошка одобрительно угукнул за пазухой. Потом вскинулась: «Можно узнать сейчас, не ждать, пока доедет до отчего дома». – А отец мой, Георгий Заяц, жив?

– Да жив, что с ним сделается? Вроде спиной мается, отшиб.

– Отшиб? Отшиб! Отшиб! – на все лады повторяла Анна, и даже мерин, кажется, стал резвее переступать.

В избе царил полумрак. Таська, как всегда растрепанная, неопрятная, кормила ребенка, крупного, большеголового.

– Чей? – пренебрежительно кивнула на него Анна. – Тошкин? Иль отцов?

Она так долго лелеяла в своем сердце горечь: по отцу, что безоглядно шашни крутил с невесткой («Старый хрен!»), по брату, по мужу, что в голосе ее была такая ярость, такая густая злость, что Таська не решилась отвечать, только ниже склонила голову. Анна, придерживая привязанного к телу сына, прислонилась к стене.

– Совсем из ума выжили! До чего брата довели!

– Нюра, дочка, угомонись. Громкая ты слишком, тяжко. – На дальней лавке, возле печи, оказывается, лежал отец.

Анна подошла к нему, вгляделась в лицо: обведенные чернотой полукружья глаз, заплывший нос, синяк разлился на пол-лица…

– Таисия, выйди, нам поговорить нужно.

Сноха положила младенца в люльку, тот пискнул, и Антошка тут же отозвался.

– Нюра, ты бы положила каганьку рядом с моим Мефодькой. Пусть полежат родичи.

Но Анна и не собиралась ей отвечать, она гладила по спине Антошку, надежно примотанного рогожей к материному телу.

– О-ох… – Отец пытался встать, кряхтел, но словно кто-то пригвоздил его к лавке. – Дочь, налей водицы, – попросил он.

Анна зачерпнула в бадье ковш, подала. Жалость словно тисками сжимала ее душу.

– Вот и полегче стало. Полегче… Где братец твой? Отчего с тобой не приехал?

– Тошка жил у нас с седмицу. Где сейчас он, не ведаю.

– Сюда не возвращался. Эх, и приложил Тошка меня, – то ли усмехнулся, то ли пожаловался отец.

– Что у вас тут случилось? Сказывай. Зря, что ли, на телеге столько тряслась.

Отец говорил муторно, нудно, путаясь – видно, Тошкины кулаки изрядно повредили голову. Анна Рыжая, сама наворотившая в жизни немало, пыталась понять, кто ж виноват… Как распутать клубок?

Георгий Заяц

В тот вечер ему пришлось несладко.

– Помоги, – стонал Георгий. Руки и ноги не слушались его, в спину кто-то загнал кол, и мир плыл куда-то в сторону, плавно покачиваясь, точно лодка на волнах. Боли от нанесенных сыновьим кулаком ран не ощущал. Ни стыда не было, ни злости. Одна тошнота…

– Да что ж такое? Как мог-то на отца руку-то? Как мог? Ох, муженька Бог послал. – Таська подняла его на ноги, будто был свекор младенцем, а не шестипудовым мужиком.

Весь вечер молодуха хлопотала над ним, щупала голову, точно Тошка мог оторвать ее, причитала… Ее горячий язык вновь и вновь касался его окровавленного виска, он морщился – что за собачья нежность? И в тот миг, когда мир наконец перестал качаться и вернулась к нему ясность, Георгий пробормотал: «Сука… Таська, уйди», – и, пошатываясь, поковылял к божнице[64].

На крюке криво висела связка с ключами: один большой, добротный, другой – резной, хлипкий, сдернул, не слушая возражений невестки, вышел в светлую ночь. Не шел – полз до церкви, бросал взгляд на зубастую страшную птицу, что растопырила крылья над дверью.

Птица молчала и позволила ему открыть замок, войти в храм.

– Господи, прости раба грешного своего. Помилуй мя…

До самого утра он простоял на коленях. Лицо распухло, кровь залила глаза, а он не замечал. Что тяготы земные, если молил он сейчас о своем небесном пути, о спасении и обретении того, что всегда ускользает от обычных людей.

Не было в душе его зла. Всех старался прощать, со всеми в мире жить. Ежели бы судьба не окунула в лохань помойную, так бы и был чист перед Богом и людьми.

Казалось Георгию, искупил он свой грех: не нарочно, а все ж сгубил жену-изменницу, Ульянку. Ступеньку не починил… Сколько каялся, обет дал, целый храм выстроил, в деревне всяк его уважает, совета спрашивает. Марфа, игривая, заботливая Марфа померла, и остался Георгий без бабьей руки. А как без жены? Отец Евод, когда совета его спрашивал, сказал: третий брак во грех вводит. Мол, в годах уже, надобно молиться, а не баб тискать.

Георгий верил батюшке, отец Евод – совесть и благодать. Как ослушаться?

По правде говоря, грех ему было жаловаться: дом, дети кое-как да обихожены Таисией, Тошкиной женой. Тошкиной…

Ох и баба… Георгий поражался сыновьей дурости: пред ним стелется женка, грудью жмется, с лаской смотрит. Ни первая, ни вторая жена так его не баловали. Что Ульянка, что Марфа могли прикрикнуть, своевольничали – а этому молокососу столько внимания!

Если хозяин собаку пинает, да со злобой немереной, безмозглая животина начинает в другую сторону глядеть. А Таисия все ж посмышленей собаки. Поняла молодуха, что жалеет ее свекор, от Тошкиной ненависти оберегает, принялась за ним ходить. Только что хвостом не виляла.

А Георгий что… Такую невестку поискать: сапоги снимала, ноги мыла, рассказы долгие слушала открывши рот. Радовался Георгий да ловил себя на мысли: ох, не по-отцовски глядит на Таську. Стар вроде, седина в бороду, а чресла-то свербят.

Георгий с Тошкой вел разговоры мужские, мол, должон муж жену любить, а если наказывать, то для пущего блага. А Таську строжил, от себя отгонял, точно прилипчивую собачонку.

Куда там! Как слово худое сказать бабе, что смотрит преданными глазами, как совладать с ней… с собой.

Лишь сейчас, недалече от смертушки, Георгий понял, что нечистый может такое наслать, в такой грех ввести, что взвоешь. Георгий и выл. Сына убеждал, себя убеждал, Таську, что нет у него к невестке паскудного желания.

А было оно, было…

Таська нарочно ходила с ним в баню, трясла перед ним грудями, да с видом невинным. Георгий только зубами скрипел. Как сдержаться? Здесь и праведник не устоит.

В тот вечер, когда увидал все Тошка, Георгия укусила букашка: да так, что дышать не мог. Таисия вызвалась поглядеть, вытащить жало или еще чего.

Тут и Тошка пожаловал. Заскочил в избу, увидал все, проникся яростью великой. И кто ж осудит его?

Майское солнце только вознамерилось окрасить восток, защебетали утренние птахи, славя начало нового дня, а Георгий Заяц уже закрыл церковь и, словно после тяжелой работы, возвращался домой. Спина его была сгорблена – подобрал ствол осины и тяжело опирался на него: старик, да и только. А птица смеялась ему вослед, знала, окаянная: совсем не о том молился он всю ночь.

Всем в Еловой сказал, что тес менял – спиной да головой крепко приложился. Про Тошкины кулаки никто не должен знать…

* * *

– Так младший Таськин от тебя? – пристала Анна словно пиявка.

Не все Георгий рассказал. Того, что поведал, довольно.

– Дочь, не тяни душу. Ты не поп и не попадья. Я не на исповеди.

– Замешали вы кашу горькую…

– Пора Тошке домой ворачиваться. Добром это не кончится.

– Худо ему здесь, отец. Как после всего, что было?..

– Упрошу Якова, к Строгановым сам поеду… Отпустить его нужно, нет ему здесь места. – Георгий тяжело поднялся, дошел до крыльца, похрамывая, и обернулся к дочери. – Увидишь, скажи: пусть приезжает. Зла на него не держим.

Анна, рыжая бесстыдница, расхохоталась, словно Георгий шутить с ней вздумал, и ушла без отцова благословенья.

7. Рай

Выехали по утреннему холодку, налегке. Степан подсадил Аксинью, запрыгнул на белоснежного своего жеребца и гыкнул на всю Соль Камскую, не заботясь о сонных его жителях.

Сопровождали их Голуба, Хмур и еще несколько верных людей. Аксинья прогнала смутные мысли, просто наслаждалась – пока не пришла очередная маета. Крепкое горячее тело рядом, быстрая скачка, мелькающие деревья, поля, деревушки, телеги, всадники, пыль и пение птиц… Все слилось в одно. Поездка не утомила, а придала новых сил.

– Ох, лепота, – молвил Степан непривычное. – Откройте ворота.

Высокий добротный тын окружал лес, уходил двумя девичьими гребешками куда-то в чащу. Аксинья пыталась высмотреть, что скрывается за высоким заплотом, что за добро нужно охранять с таким тщанием. Двое казачков спрыгнули с коней, отодвинули, кряхтя, толстое бревно – вставленное в железные скобы, оно служило задвижкой.

– Тяжеленько-о-о, – протянул один из казаков, когда они вернули бревно на место.

Скачка продолжалась. Путников окружал лес с небольшими опушками, неспешной речкой. Шаг коней поневоле стал медленнее: дорога превращалась в узкую тропу. Корни, поваленные стволы, молодые деревца – чащоба не беспокоилась об удобстве людей, что отважились прийти сюда.

Аксинья с наслаждением вдыхала воздух, напоенный цветущими травами и сосновой смолой. Ее внимательный взгляд травницы примечал заросли шиповника, добрые брусничники.

Лес неожиданно расступился, навстречу всадникам выскочили четыре огромных лохматых пса, неохотно тявкнули и дружелюбно оскалились.

– Ах вы красавцы! – Голуба потрепал каждого из них по холке, псы затеяли вокруг него веселую возню. Аксинья не видала ни разу такого дива: лобастые огромные головы, высокая холка, мощные лапы. Чудища, а не псы!

– Здравствуйте, добрые люди. – Приземистый седой мужик в высоком колпаке вышел, поклонился, прикрикнул на псов.

Мужчины спешились. Степан, не вспомнив про Аксинью, ушел куда-то с седым, и Голуба, увидев ее безуспешные попытки спрыгнуть с высокого жеребца, помог, спустил на землю. Псы крутились рядом, принюхивались – приветствовали гостей. Подбежали и к Аксинье, тявкнули приветливо – да убежали прочь.

Посреди осинника выросла основательная заимка: три избы, бесчисленное множество сараев, амбаров, иных сооружений окружали ее плотным кольцом. Аксинья насчитала не меньше дюжины казаков, которые сновали по заимке. Липли к подолу их любопытные взгляды: видно, женское племя появлялось здесь нечасто.

– Что ж за место такое?

– Степан расскажет сам, – ухмыльнулся Голуба в усы, – ежели захочет. Лишнего скажу – по шее получу.

Аксинья заметила, что седые нити на усах и бороде его смешались с темно-русыми. Все мы стареем, и время утекает прочь безвозвратно. Степанов друг отчего-то вызывал у нее тревогу: взгляд грустен, и шутки-прибаутки, так охотно вылетавшие при каждом удобном и неудобном случае, сделались натужными.

– Голуба… Пантелеймон… – Она решила, что сейчас, посреди загадочной заимки, самое время спросить, что за кручина, но Степан оборвал ее:

– Аксинья, рано ты с коня спрыгнула. Наша дорога еще не закончена. – Он властно кивнул седому: – Все готово?

– Да, добрый человек.

Верная данному себе слову, она ничего не спрашивала, безропотно подчинялась. Недоумение росло с каждым шагом жеребца, с каждой минутой, отделявшей путников от заимки. Куда едет Степан? Не ей, ведьме, знахарке, бояться лесных зарослей, нехоженых троп, мест, где человеческий голос раздается куда реже, чем пение птиц или волчий вой. Но сколько ж будет продолжаться скачка?

– Все!

Он соскочил с Белого, ловко подхватил Аксинью шуей и обрубком руки, поставил на землю возле крылечка.

Сосны расступились, освободили место недавно ставленой просторной избе – доски еще не успели потемнеть. Срубленная по обычаю пермской стороны большая изба все ж отличалась от своих деревенских сестер: высокая надстройка похожа была на городские дома богачей. Крыльцо, перила, ставни – все в резьбе, в деревянном кружеве, в сочном разноцветье, с личинами зверей и птиц.

Аксинья заставила себя отвести взгляд от чудного дома, сделала несколько шагов и оказалась на берегу речки, что несла свои воды на север. Услыхав человека, от берега поплыла утка со своим выводком, взлетели малые птахи и подняли крик. Воздух напоен был запахом трав и прогретой на солнце земли.

– Как тебе мое обиталище? – Степан сидел на крыльце и смотрел на Аксинью, ехидно щуря синие глаза.

– Рай… Степан, истинно рай! – Аксинья ощутила тот восторг, что ушел из жизни ее много-много лет назад. Хотелось смеяться, петь и безоглядно радоваться жизни, точно несмышленая девчонка.

– Ты еще в хоромах не была. – Он наслаждался, показывая Аксинье свои тайные владения.

– А мне достаточно того, что увидала.

– Нет. – Степан отпер хитроумный замок (она хмыкнула про себя: «Богач и в безлюдном месте воров боится»), зашел в дом, не забыв махнуть рукой: мол, иди за мной.

Она не сдержала изумленного вздоха. Да, такого жилища ни разу не видала. Степан Строганов собрал в хоромах диковинные вещицы из разных концов земли русской и чужих стран. На полу вместо дощатого пола или соломы вольготно раскинулись шкуры: волк, медведь и невиданные полосатые звери. На стенах – шитые полотнища, на коих иноземцы собирали ягоду, возделывали поля, везли выращенное в огромный дом с башнями.

– Кабелен[65] называется, – похвалился Степан. – Свевы да немцы такие в жилищах вешают, чтобы дыры на стенах закрыть.

– А тебе на что? – Аксинья не поленилась, отодвинула тряпицу и увидела за ней хорошую, добротную стену.

– А мне подарил купец ихний. Пусть висит.

Печь в жилище тоже сработана была с большим умением: топилась по-белому, с трубой длинной, выложена яркими изразцами так, что глаз радовался.

Красный угол с иконами (как положено), огромный стол, лавки, мягкий стул, обитый тканью, – такие стояли и в солекамском доме, поставцы со скудным набором посуды…

– Хочешь на опочивальню поглядеть? – Степан взял за руку Аксинью и повел за собою через теплые сени.

Вместо лавки на всю клеть раскинулось огромное ложе, застеленное белым пушистым мехом. Узкий стол у окна, мягкий стулец, свечи, на стенах какие-то образины.

– И глядеть особо не на что, – хмыкнула Аксинья, чтобы позлить Хозяина.

– Не на что?! Тогда и не гляди. – Степан толкнул ее на белый мех.

Не скоро вернулись они к разговору.

Ласковая густая шерсть приятно холодила кожу. Аксинья потянулась и отодвинулась от горячего мужского тела. Степан задремал, получив свою долю сладостных утех, а ей спать не хотелось.

Натянув рубаху, Аксинья решила изучить чудной дом, пока его хозяин витал в мире грез. Сени, опочивальня, стряпущая, несколько клетей – все по обычаю, если не считать вырезанных из дерева личин, тряпиц на стенах, шкур на полу и ярких, словно лесные поляны, ковров на лавках. Она поднялась по витой лестнице на второй ярус – две горницы, одна из них увешана оружием, несколько книг, Аксинья открыла и с удовольствием полистала – мелкий текст, прихотливые рисунки… Она пригляделась и увидала, что волнистые линии похожи на реки, точки, усеявшие их берега, на селения – и закрыла. Не лечебник – какой ей прок с этих буквиц?

Три сундука – огромный, поменьше и совсем крохотный – стояли возле окна, знахарка не сдержала любопытства, открыла. В больших сундуках не нашлось ничего интересного: утирки, занавеси, тряпицы, собранные, по всей видимости, женской рукой. А малый, скрыня, был заперт, не дал Аксинье поглядеть на содержимое.

Она услышала шум, вздрогнула, обернулась.

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. – Степан в одних портах прислонился к стене, лениво глядел на нее, впрочем, без особого возмущения.

– Ты уснул, а я поглядела тут…

– В животе черти рулады выводят. На стол чего-нибудь сообрази.

Да, припасы сделаны были со строгановским размахом: окорока, колбасы, солонина, сушеная и вяленая рыба, да разных сортов, несколько кругов сыра, хлеба, яйца, масло, кринка молока – Аксинья понюхала, попробовала: свежее, где только взяли – и мука ржаная, пшеничная, орехи, патока. Снеди хватило бы в этом доме для дюжины человек. Аксинье со Степаном – до первого снега, не меньше.

Она налила в большую канопку молока, отрезала пшеничного хлеба, добрый кусок окорока, сыра, нарвала дикого лука, что рос возле дома. Покосилась на печь: придется ей подружиться с кормилицей, пошептаться, секретами обменяться, только не сейчас.

Степан не требовал разносолов, смачно жевал все предложенное, но вместо молока потребовал пива. И оно, пенистое, ароматное, нашлось в одном из кувшинов. Аксинья только диву давалась: словно в одной из сказок иль былин в доме посреди леса можно было найти все, что душа пожелает.

– Завтра Святая Троица, – не думая, изрекла Аксинья. И внезапно вспомнила родительскую избу, убранную березовыми ветками, высокого молодца…

– А на службу-то и не сходим, – хмыкнул Степан, но после еды осенил рот крестом.

– На Троицу муж меня посватал, – сказала Аксинья. И тут же испугом ворохнулось сердце: зачем завела разговор?

– Тоскуешь по мужу, ведьма? – спросил он нежданно. Аксинья не знала, радоваться тому иль печалиться.

– Нет. Бог защитит от него. – Рука ее сотворила крест.

Степан вглядывался в лицо ее, точно пытался понять, врет иль нет. Видимо, удовлетворенный ответом, продолжил:

– А муж твой… Недавно людишки наши были в Обдорском остроге, сказывали, на весь край прославился однорукий кузнец, мол, взял кого-то из местных в подручные и мастерит все что душе угодно. Так вот.

Степан крякнул и вышел из дому, оставив Аксинье ворох этих слов, от которых сделалось ей страшно. Жив муж ее, Григорий Ветер, жив, где-то на краю земли. И по-прежнему повинуется ему молот…

Потом, когда метла бойко вычищала сор, когда пыль в избе взметнулась вверх, выплясывая на солнце затейливый танец, Аксинья чихнула и внезапно поняла, что дурная весть имеет доброе донце: не уморила она мужа, не свела его в могилу.

На один грех ведьмин хвост короче.

* * *

Степан, по своему обыкновению широко расставив ноги, сел во главе столе, словно сытый кот, следил за Аксиньиными хлопотами. Обряженный в обычные порты и светлую нательную рубаху, в легких чеботах, не выглядел он богатым купцом, сыном именитого Строганова, могла себе Аксинья представить на миг, что он ровня…

– Что смеешься? А, ведьма? – опять дразнил, лицо его, часто скованное заботами или какими-то потаенными тяжелыми мыслями, разгладилось, чертята плясали в синих глазах.

Она вспарывала острым ножом птицу, руки ее ловко справлялись с привычным делом. В леднике нашла гусей, уток, разную дичь, но соблазнил добрый жирный петух, большая редкость.

– Хорошо мне, вот и смеюсь, – открыла сердце она, приученная жизнью к скрытности да молчаливости.

– Хорошо? И мне спокойно… Только здесь. – Она поняла, что говорит он сейчас серьезно, без обычных своих подначиваний.

– Отчего ты решил дом здесь, в глухомани, построить? Заимку завел, людей привез…

– Однажды дело провернул с аглицкими купцами – отец меня золотом отблагодарил, я купил эту землю у знакомца. Дом в Соли Камской не мне принадлежит – отцу, как и все остальное. – Он вздохнул.

– Здесь ты хозяин…

– От люда отдыхаю, охочусь, в себя прихожу. Стояло зимовье – а той зимой дом повелел выстроить. Эх, хорош!

Она вычистила листьями внутренности птицы, натерла солью и диким луком, умаслила гусятницу жиром, выложила куски, поставила в протопленную печь. Сготовится, истечет соком, и будет кушанье – хоть званых гостей угощай. В горшочке томилась каша, дожидаясь своего часа. Она выпрямилась и ощутила тепло.

– Аксинья! – Степан стоял за спиной, уже касался ее проворной шуей и калечной десницей.

Ей, разгоряченной стряпней, с жаждой привести в нечто потребное холостяцкое его жилье, хотелось сейчас вырваться из его объятий, протянуть: «Ночкой натешимся».

Аксинья избавилась от глупого страха перед любовником. Степан, мнивший себя суровым да страшным, представлялся ей мальчиком, что не наигрался вдоволь. Он любил повелевать, отдавать приказы, голос звучал грозно, вся его внушительная фигура навевала ужас… Не на Аксинью. Она знала, что сейчас может сказать: «Нет». Степан бы лишь сказал что-то колкое про ведьму или строптивую бабу, без которой кобыле легче, и на том бы остановился.

Но что-то в тоне, коим он назвал Аксинью по имени, в теле, ждущем ее, она ощущала мужскую ретивость, заставило подчиниться.

Степан прижал к себе ее нагое, прохладное, почти равнодушное тело и превратил ее в нечто горячее, взмокшее, кричащее: «А-о-а» – то ли для того, чтобы потешить любовника, то ли оттого, что не было мочи сдерживаться. В солекамских хоромах она кусала губы, сдерживала непотребные звуки, а здесь, посреди безлюдья, она могла дать себе волю.

Потом любовник лениво гладил ее грудь, запустил пальцы во влажные волосы, отчего-то расшалился и укусил соленое плечо. Она, упомнив его незнакомо-ласковое «Аксинья», наклонилась и стала щекотать грудь его, поддевала светлые завитки, прочерчивала тайные тропы. Баловство их закончилось предсказуемо, он вновь овладевал ею, и, приоткрыв глаза, она ощутила на себе синий взгляд и губы на своем виске, и отчего-то именно в этот миг подумала: «Рай».

– Многих ты сюда возил? – Разлепила уста, когда дыхание стало ровным. И ненароком коснулась спины его, и замерла.

– Никого. Не испытывал надобности, – ответил Степан неохотно.

«А я, значит, надобна?» – хотела, ах как хотела Аксинья спросить… Да вовремя закрыла уста.

8. Трясина

– На охоту пойдем. Раньше чем через два денька не жди.

После вчерашнего зноя он, кажется, притомился и нашел новое развлечение.

Что за тяга пронизывает бабью натуру? Привез Степан бог весть в какой дом, оставил здесь, а она, словно заведенная, перемыла избу – все клети, горницы, сени, вытащила тяжеленные шкуры, чтобы блохи и прочая нечисть прожарились на солнце, подцепила занавеси, наломала веток и цветов. Уже в полутьме, усталая, голодная, села на крылечко.

Безымянная речка, наверное, приток Усолки, бурливо текла на север, виляя узким телом, золотясь на солнце, собирая по крупицам розовые и багряные всполохи заходящего солнца. Птицы, прощаясь с красным летним днем, подняли гвалт, одни утки тихо скользили по водной глади. Угомонились пчелы и шмели, тонко зудели комары, норовя попить Аксиньиной кровушки. Она лениво отмахивалась, глядела вдаль, на тот берег речушки, где косматой грядой вставал лес.

Сколько так просидела она, неведомо. Солнце еще не закатилось, выглядывало круглым боком, словно подмигивало: «Не худо ль тебе одной?»

– И худо, и славно, – ответила Аксинья и закрыла рот ладошкой, словно кто-то мог ее услышать.

Да, знахарка давно не оказывалась в одиночестве: солекамские хоромы бурлили, гоготали, болтали голосами всех мастей. Рядом с ней до самой ночи всегда был кто-то из домочадцев, пищала Нютка, Степан храпел рядом, и думы, тревожные бабьи думы не вылезали на Божий свет.

А здесь запели лесными пташками, зажужжали черными жуками, зашипели ядовитыми змеями.

Какая бы судьба-дороженька ни вела, все в крутой овраг.

Какую бы водицу ни пила, вся с тухлым привкусом.

Девицей была – беззаботно плясала.

Влюбилась в Григория – слезы в одной кадушке со смехом мешала. Правду о нем узнала – черные жуки несчастья голову облепили.

Степан да страсть его – точно змея на груди с глазами яркими. И манит, и страшит.

Сколь живет в Степановом доме, судьбе не верит. В будущее глядеть страшится.

Что ждать от Доли-Недоли своей? Через год шагнуть, через два… А если небеса и дюжину, и другую годов отмерят, что ей, седой да сгорбленной, в грешницах да ведьмах ходить? Не нужна она будет Степану, сыну Максима Строганова. Сейчас, пока цветет ее женское нутро, пока Мать-земля не вернула себе силу ее, прижимает полюбовник к себе крепко, отпускать не хочет… А надолго ли? Протечет время-кровушка, потеряет она красу последнюю. Что ж тогда?

Полночи Аксинья, томимая одиночеством, просила птиц щебетать погромче, отгоняла жуков, давила змей. Нет разговора страшней того, что ведет человек сам с собой. Укоряет резче, бьет больней и довести себя может до беды.

* * *

Под ногами чавкала, квакала, пела сырые песни болотная жижа. Сапоги вязли в ней, но двое мужчин все шли и шли, не слушая ее напевов.

– Степан, что делать-то будешь? – Голуба покрутил головой, высматривая просвет среди чахлых березок и елей.

– Дальше идти. Если трясина не сожрет.

– Я не о том… Отцовой воле противиться нельзя, сам знаешь. Максим Яковлевич крут на расправу.

– Теперь не отступится. Будет прижимать меня к ногтю, в этом для него самая сладость. Того мальчишку слабого крутил-вертел, а здесь мужика бородатого…

Несколько дней назад пришло от батюшки письмецо, и Степан вспомнил самые худые слова, что узнал на просторах от Москвы до Тюмени. Не мог сказать сие в глаза, через бумагу, через письмо, чтобы проклятия свои старший сынок втоптал в землю, подумал да покорно согласился.

«В больших летах ты, сын мой беспутный. Степка, еще той весной сказал я тебе, что благотворен будет для тебя брак. Приискал я невесту, дочку доброго московского гостя[66] Осипа Иванова Козыря. Он дает за дочерью богатое приданое – три солеварни, десятины земли, сколько не упомню, рублишек изрядно, пять сундуков рухляди, платья да утвари. Не тебе, волоките, курощупу, известному на многие земли далее от Перми, нос воротить да выбирать невесту. Я в твои годы был мужем и отцом, не помышлял о жизни греховной и бесполезной для земли нашей, рода и Господа.

Твой брат, хоть и младше тебя, давно женился и плодится, как подобает доброму христианину. Один ты, Степка, бесово племя, вымесок мой, след греха моего и … – дальше было не разобрать, все черкано, в гневе или спешке, – зря топчешь землю и не склоняешь головы пред отцом своим. Мать твоя присоединяет свой голос к моему наказу: решить вопрос с женитьбой надобно до Рождества Христова, наша с Осипом Ивановым изустная договоренность истлеет, как старое исподнее. Я жду тебя по первому снегу, хочу дать тебе родительское благословение».

Он столько раз читал его, что запомнил, точно Первый псалом. Зачем мачеху матерью назвал и столько словес нагородил?

– Вот так. – Степан хмыкнул, в тот же миг оступился, потерял равновесие и упал туда, где вздымались желтые пузыри.

– Да что же ты!

– Все, утопну, – бодрился, хохотал Степан, а сам чуял, как затягивает болото, как смеются водяные черти, предвкушая пир.

Тяжелые сапоги, бархатный кафтан тянули его туда, в преисподнюю. Левая здоровая рука хваталась за траву, чахлые деревца, а правая беспомощно била по черной влажной нетверди.

– Ты сиди тихо, не барахтайся. Сейчас вытащим тебя, не боись. – Голуба говорил спокойно и ясно. Степан в очередной раз возблагодарил Господа за друга, надежного, сильного, точно Камень-горы.

Голуба отыскал березку – деревце покрепче среди чахлых сородичей, вытащил топорик да срубил у самой болотистой земли.

– Ты тихо сиди.

– Сижу, у Бога прощения прошу, грехи считаю.

– Эт надолго, – хмыкнул Голуба.

Степан чувствовал, что все глубже увязает в болоте, что друг не успеет вытянуть его, спасти, уберечь от нечистой силы. Жижа чавкала, смеялась уже возле его шеи, когда Голуба наконец-то подошел.

– Голуба, сделаешь, братец? Найдешь в покоях моих – здесь, на заимке – грамотку. Ключ под второй половицей. Там подпись мою поставишь и печать, ты же умеешь.

– А что за грамотка-то? – Голуба лег плашмя на черную, бездонную жижу и пополз к Степану.

– Ежели помру, узнаешь. Да не раньше, – даже полуутопший, Степан ерепенился. Крикнул – и тут же захлебнулся жижей.

– Сам подписи да печати ставить будешь, вернешься – сделаешь все. – Голуба подтянул березовый ствол, Степан пытался уцепиться за него, но шуя, облепленная тиной, соскальзывала.

– Проклятый кузнец. Из-за него остался одноруким… калекой…

– Эк вспомнил. Ничего, и с одной рукой сдюжишь. Давай, Степка, не время умирать. Давай!

* * *

В покоях горело полдюжины свечей. Седой крупный мужчина, окруженный добротными подсвечниками, казалось, священнодействовал. Перед ним на столе разложены были грамотки. Чернила, песок, пучок наточенных гусиных перьев и массивный перстень с переливчатым зеленым камнем – видно, что он проводил здесь немало времени.

Он читал, морщился, иногда шевелил губами, подносил грамотку ближе к глазам, когда не мог различить написанное.

– Стар, совсем стар… Эй, Хрисогонка, знаю, что здесь!

– Что изволишь, хозяин? – Седой, худой до невозможности мужичок выскочил из сеней.

– Подыщи мне пару-тройку дьячков, из молодых да разумных. Помощник мне нужен.

– Будет сделано, – поклонился мужичок.

– Что там?..

– Двоих, которые пытались утащить из собора иконы да золотые лампады, поймали.

– Кто?

– Один дьякон был – за пьянство выгнали. Второй из Вологды.

– Вологжанин – вор? Худо дело.

– Передать иродов в губную избу?[67]

– Да зачем? Скажешь старосте, выпорем их на площади при всем честном народе. И, Хрисогон…

– Что, Максим Яковлевич?

– Чтоб не встали оба.

– Справедливое решение. А еще сегодня известие получил.

– Какое?

– Степка с людьми своими уехал на заимку. Ту самую…

– Ха, забавник, завел себе тайные угодья. Что там у него, Хрисогон? Выведал?

– Известно что! – управляющий облизал узкие губы. – В амбарах зерно, в клетях – мягкой рухляди припасено. И товаров всяких – о том не выведали. Мушка мне прожужжала, что пищалей, пороха, пушек немало.

– Да… Стервец!

– С отцовой казны ворует. – Хрисогонка расплылся улыбкой, представляя, как Максим Яковлевич наказывает злонамеренного сына.

– Да что ж ворует… Денег ему даю, да все ж поменьше. У воды быть да не напиться? Не по-нашенски!

– Много там всего. Мушка жужжит, что там у него…

– Надоел ты с мушками своими. По-человечьи говори!

– Каюсь, – склонил седую островерхую голову Хрисогон. – Еще говорят, с собой ведьму взял.

Максим Яковлевич ничего не сказал, только крякнул недовольно.

– Присушила ведьма Степку, как есть присушила, – частил Хрисогон.

– Ты говори, да не заговаривайся! Место свое, смерд, знай. Не Степка он тебе, а Степан Максимович, на высоте он недоступной. Скоро избавится от ведьмы да в брак вступит. Помоги, Господи!

– Прости, хозяин.

– Прости да прости, а сам поди всякие мерзости в голове носишь, а, Хрисогонка?

– Как мог такое подумать! Я предан телом и душой, хоть сейчас жизнью ради тебя…

– Смотри, – протянул хозяин и махнул рукой, отпуская слугу.

Максим Строганов еще долго сидел в своих покоях, писал, а потом выглянул в окно, вздохнул и лег здесь же, на обитой бархатом лавке, прикрывшись медвежьей шкурой – жена страсть как не любила, когда он приходил в супружеские покои в разгар ночи.

* * *

Белые хлопья падали на траву и таяли. Отчего-то небеса запутались – послали снег на Троицу. Аксинья шла по тропе, ловила рукой хлопья, и не холодом они обдавали, а теплом. Босые ноги также не ощущали ни хвои, ни шишек. Поглядев вниз, увидела она светлую шерсть и когти. Подняла руку – поняла, что не человек боле.

Ощутив себя сильным зверем, в коем билась ярость и жажда жизни, открыла пасть и завыла, и внимал ей лес, точно околдованный. Лапы мягко ступали, безо всякого звука, Аксинья улыбалась и бежала все быстрее, чуяла тысячу запахов, слышала тысячу звуков.

Она бежала все быстрее, перепрыгивала через овраги, огибала огромные сосны и не ведала устали.

Снег уже не падал, ему на смену пришел дождь, но толстая шерсть преграждала путь влаге.

– У-у-у, – раздался ее крик.

Вдруг залаяли собаки. Близко, еще ближе… Она рванулась, уперлась в деревянный заплот, узнала заимку. Там, там спасение! Вдруг левую ногу-лапу пронзила боль, увидела она собаку, ощутила, как дюжина челюстей впивается в нее…

Аксинья застонала и открыла глаза. Странные, маетные сны донимали ее. И в реку окуналась она, и огненную корову доила, и посреди леса полотно ткала.

Села на лавку, поморгала – посреди ночной тьмы поняла, что не хочет окунуться в смутную марь. Зажгла две свечи. Ах, какой свет, яркий, ровный, не лучина бедняцкая. Чем заняться посреди ночи в незнакомом доме?

За окном заливались серебром ночные пичуги. Даже в доме слышен был плеск волн, Аксинья, словно ведомая русалками, спустилась к берегу. Прохладой овеяло ее разгоряченное лицо, мошки затеяли вокруг нее пляски, но знахарка, погруженная в свои думы, лишь отмахивалась от гнуса.

Давно ей во снах приходят волки. Разгадала она нехитрый секрет: темный волк – бывший муж Григорий, что являлся редко. Светлый волк с синими глазами – Степан, здесь бы и полная дура скумекала. Они то дрались меж собой, то грызли Аксинью, то делили Нютку. Сегодня случилось странное: сама Аксинья стала белым волком, странное чувство свободы и силы не оставило ее и после пробуждения.

Не оставил ее и страх. Она чувствовала, что Строганову угрожает какая-то опасность. Или все это бредни, навеянные незнакомым домом?

Аксинья вернулась в дом, поднялась в горницу, открыла сундуки, принялась перебирать старую Степанову одежу. Рваные порты, рубахи, выцветшие и затертые… Надобно заштопать, перестирать и отдать бедным. Авось зачтется.

Почти до рассвета она сидела над тряпицами, колола пальцы, не выйдя из странного оцепенения, губами шептала молитвы Богородице, сердцем просила помочь Матушку-землю. Ежели бы отец Евод вздумал спросить ее, в чем меж ними разница или обвинить в ереси, Аксинья бы не нашла ответа.

* * *

Шуя Степанова обхватила влажный скользкий ствол, Голуба потянул его из трясины. Медленно, ласково да с приговорами лешему и болотным девкам.

– Ты друга моего не трогай, красавица. А мы тебя поблагодарим, накормим да напоим…

– Голуба, что за околесицу несешь? Какая еще красавица? Фу! – Усы и бороду Степана залепила грязь, повисла комьями и при каждом его слове сыпалась прямо в рот.

– Ты покрепче держись, голуба.

По вершку, по вершочку вылезал Степан из болота. Смерть, что казалась неминуемой, отползала все дальше. Он будто слышал, как старуха грозила косой, обещала: «Скоро вернусь!»

– О-о-ох, – протянул он целую вечность спустя, лежа на твердом пятачке, поросшем густой травой – сухой, ломкой прошлогодней и упругой свежей. – Остались сапоги мои нечисти болотной. Вот покрасуется-то!

– Малая жертва. Лучше сапоги, чем ты, друг. – Голуба сидел рядом, глядел на Степана, словно на жену любимую. – Да и я прихватил старые ичиги – вот и пригодятся.

– Спасибо тебе, дай обниму.

– Ты сначала одежу почисти – сам как черт болотный!

Они споро натаскали валежника, сухих лап, коры, развели костер, грелись, полоскали заляпанные вещицы, сушили их, развесив на валежнике так, чтобы не подпалить. Кстати пришлась кожаная фляга с крепким вином и краюха хлеба, чудом уцелевшая в заплечном мешке.

Болотные девки всю ночь слушали хмельные песни и разговоры, мерили сапоги, грызли хлеб и подвывали на радость Пантелеймону Голубе. Накануне рассвета друзей сморила усталость, они заснули возле потухшего костра.

9. Водяной червь

То, что мнилось Степану отдыхом от суеты, отцовых гневных посланий, торговых дел, обратилось в полную противоположность. Он проснулся, но не желал показывать это Аксинье, наблюдал за ней сквозь ресницы.

С шитьем в руках знахарка дремала возле его ложа. Весь стол заставлен был мисками с травами, кувшинами, канопками и еще черт знает чем.

«Дорвалась», – ухмыльнулся Степан, попытался пошевелить десницей. Тут же боль пронзила огненной стрелой. Он не сдержался, застонал, совсем негромко, укорил себя: «Надобно привыкнуть», но плоть подводила в очередной раз.

– Проснулся? – Женщина склонилась, темные усталые глаза оказались так близко… Они с беспокойством вглядывались в Степана, ловили какие-то таинственные знаки.

– Что, думала, помер? – хмыкнул он и с удовольствием поймал тень, скользнувшую по милому лицу.

Да, нужно было оказаться в болоте, проползти в двух вершках от смертушки, чтобы признаться наконец самому себе: нужна она ему, нужна вся, от маленьких ног с темными крестьянскими пятками до красных губ, от волос, что вечно лезли в рот и нос, заставляли его чихать, до ясной улыбки, от вздорного характера до способности отвечать на его объятия со всем жаром. И сколько бы отец ни настаивал…

– Да, обрадовалась – без тебя покойно будет! – ярилась Аксинья. – Отчего вы сразу не вернулись на заимку, а? Утопли в болоте, вымокли до нитки… Дурьи головы, а Голуба-то, Голуба!

Степан не возражал, не оправдывался, ему приятны были укоры и те бесконечные наставления, кои матери обычно щедро рассыпают пред своими неразумными сыновьями.

– Что ж домой не вернуться? – не успокаивалась она. – Нет, надобно было три дня ходить по лесам. Рука… – Аксинья внезапно осеклась. Ее проворные пальцы размотали льняную тряпицу, Степан ощутил сладкий гнилостный запах.

Видно, смертушка еще рядом, машет косой. Аксинья все мазала зеленой мутью обрубок, никак не могла угомониться…

Что-то капнуло на его десницу. Ощущает руку – знать, не все отгнило.

– Ты чего? Ревешь, что ль? Аксинья?

– Нет. – Она отвернулась, но Степан расслышал в голосе ее слезливую гнусавость.

– Ревешь! Иди сюда. Иди…

– Надобно мне свежую мазь сделать.

– Погоди, успеешь. – Степан знал, что может убедить и черта – не то что эту упрямицу.

Аксинья села на краешек широкого ложа. Он, кряхтя, привстал – горячка похищала силы, треклятая. Который день ходил лишь до нужника, не желая позориться пред женщиной.

– Не помру я, Аксинья. Зря слезы не лей. – Он обнимал женщину уцелевшей шуей, шептал что-то утешительное в затылок, прижимал к себе так крепко, насколько мог, и молился, чтобы слова его не оказались пустым обещанием.

* * *

Голуба грыз былинку, сплевывал, вновь грыз. Аксинья ждала ответа.

– Мы не красны девицы, чтобы всего бояться да домой бежать. Степан… все ладно было. Потом я дух учуял… И еще он кости потерял.

– Кости? Те, что в мешочке висели?

Голуба кивнул.

– Помню, как я их закапывала под березой, – покачала головой Аксинья. И сразу вспомнила усмешки Степана, угрозы, свой страх…

– И… – Голуба замялся, словно решая, стоит ли говорить. Но, видимо, события последних месяцев и открытая близость Аксиньи с Хозяином заставили его продолжить: – …он расстроился шибко. Да…

– А для чего ему кости?

Аксинья знала, что Степан носил на шее мешочек с костями от руки, что обрублена была десять лет назад ее мужем, Григорием Ветром. Сие казалось ей дикостью: крестик, мощи святого, ладанку держали близ сердца. Кости – зачем они надобны? Пусть покоятся в земле.

– Рогатый, шаман одного сибирского народца, так сказал Степану: пока кости у тебя с собой, ты целый, не калека. Ум твой ясный.

– А ежели потерял…

– Значит, что-то будет неладно.

– Что ж за нелепица?

– Для нас – нелепица, а он верит.

Голуба стянул шапку, почесал лысый череп и вздохнул. Аксинья видела, что болезнь друга его беспокоит, что Голуба считает себя виноватым, хоть ни за что не признается.

– Надобно отцу его написать, что со Степаном… неладно.

– Нет, Голуба. Не вздумай даже!

Аксинья вернулась в избу, вытащила из печи рыбное варево. Уж третий день она кормила Степана жидкой кашей, похлебками, сдабривала их дикой зеленью. Аксинья вытащила из котелка куски речной рыбы, долго, до рези в глазах, выбирала косточки – еще подавится хворый. Окаянная влага безостановочно капала на стол, на руки, на куски белой рыбы. Беспомощный, послушный Степан казался тенью себя прежнего.

С содроганием вспоминала сейчас, как открыла дверь в дом, как Голуба завел – почти затащил – друга, как стянула она кафтан, увидала опухший обрубок, вдохнула запах гнилостный, особый, указывающий на близкий конец.

Давно не ощущала такого бессилия.

Что надобно делать с такой раной? Культю неведомый знахарь залечил по уму, без опухлостей да красноты – Аксинья не раз оглядывала ее, пока Степан спал. Ничего похожего с десницей не приключалось за все прошедшие годы.

Значит, причина одна – волосник, водный червь, что проникает в кожные покровы и возбуждает гниль и лихорадку. В старом лечебнике, который остался в сундуке солекамских хором, сказано было, что происходит тот червь от конского волоса, упавшего в воду.

Откуда взялся конь на болоте? Что за диво? Да не о том надобно думать.

Промыть, обернуть подорожником, лопухом, капустным листом, чтобы охладить рану. Давать отвары от лихорадки: ивовую кору, крапиву, лист земляники, царь-траву. Прикладывать мазь из гвоздичной воды да любого маслица.

А дальше?

Знахарка высыпала бескостную рыбу в миску, прихватила ложку и поднялась к Степану. Он спал, таким спокойным казалось лицо… Аксинья села рядом, не осмеливаясь будить.

Светлые волосы свалялись – надобно растопить баню и вымыть. Синие глаза закрыты – но все ж лицо его, с правильными чертами, с прямым носом, обветренными губами, шелковыми усами и бородой, казалось невозможно красивым. Она протянула руку, коснулась макушки, смелее положила руку на темя, и губы сами собой принялись шептать:

– Помоги ему, Мать-сыра земля,

Выведи хворь поганую,

Червя водяного прочь вытяни,

Лихорадку прогони да впитай…

Рука стала теплее, и даже силой не могла бы сейчас отнять, и Аксинья не ведала, говорит ли те слова, что сберегли знахарки, или что-то идет от самого сердца.

– Ты мне затрещину решила дать и боишься? – слабый голос разрушил чары, и Аксинья, не выдержав, улыбнулась.

– Полегчает – не откажу себе в радости.

– В брюхе бурчит, а она заклинания читает.

Аксинья поднесла ложку с изрядно остывшей похлебкой к Степановым устам, но он, надувшись, словно дитя, забрал ложку и принялся хлебать сам. Сил недоставало, похлебка лилась на постель, на рубаху. Но женщина молча наблюдала за трапезой.

Утром она обрила усы и бороду, неловко, замирая от страха, порезала щеку до крови. И увидала наконец родинку над верхней губой, что когда-то манила ее, в грех ввергала… Алые пятна на щеках, вечная испарина, обметанные, заскорузлые губы – как страшно глядеть на него, хворого.

Степан отставил миску, она вытянула шею: почти половину похлебки оставил. Значит, смертушка не уходит.

– Под второй половицей ключ, найди…

И голос тихий, усталый, словно он уже там. Матушка, помоги!

Аксинья послушно искала ключик, крохотный – как в пальцах своих неповоротливых держал? Открыла скрыню – малый расписной сундучок. Оказались там не серебро, не каменья – свитки один на другом. Вытащила один, второй, развернула…

Перед глазами расплывались буквицы: «Волею Степана, узаконенного сына Максима Яковлевича Строганова… Крепостные крестьяне из деревни Еловой Аксинья, жена кузнеца Григория Ветра, и дочь ее Нюта объявляются вольными… За выкуп в два алтына».

– Вольная нам с Нюткой? Степан, когда ж успел?

Он только ухмыльнулся.

– Откуда ж деньги на выкуп я возьму?

– Дура! Какой выкуп! Дай грамотку! – Он размашисто подписал, и Аксинья залюбовалась смелым росчерком. – Растопи воск.

Обмакнул перстень и поставил печать: оскаленного волка с лохматой гривой, словно взъерошенной чьей-то рукой. Аксинья и синеглазая дочь ее были свободны, впрочем, не успев ощутить, что это – быть крепостными, счастливые, в отличие от тысяч жителей России, что давно носили ярмо.

А потом, когда Степан окунулся в бредовый сон, Аксинья долго перебирала грамотки из запретной скрыни, хмурила лоб, разбирая буквицы. Под ворохом списков она нашла скрепленное сургучом письмо, на печати усмотрела сплетенные М и Я. Стало быть, письмецо от батюшки Степана. Аксинья сломала сургуч, долго разбирала корявые буквы старшего Строганова. И того, что поняла, хватило ей с избытком.

Лучше не открывать те сундуки, на дне которых можешь найти беду.

* * *

Лето разгулялось. Речка весело бежала, плескались рыбы, стрекозы носились над поверхностью воды, зависали на миг и продолжали свой легкий полет. Цвели травы, клевер показал белые и розовые соцветия, но Аксинья не радовалась летнему хороводу.

Степан стонал всю ночь, лоб его покрылся испариной, опухлость на деснице поползла вверх. Волосник жил в теле Нютиного отца. Все травы, мази, примочки оказались бессильны.

Оставалось одно средство. Руки Аксиньины тряслись, стоило ей представить, что надобно сделать. Еловской знахарке, прошедшей через мороз, огонь, грехи и сотни бед – ей ли бояться?

«Нет у нас власти над человечьей плотью. Мы можем помочь Господу Богу, дав нужное снадобье. Можем сделать примочки. Помочь дитенку вылезти на свет. В самом крайнем случае пустить кровь, вытащить обломок или острие стрелы. Да только, Оксюша, не вздумай кромсать плоть – ничего хорошего не выйдет», – повторяла Глафира, старая знахарка. И Аксинья всегда следовала ее заветам.

Два дня назад брала она большую иглу, протыкала место над гнилостным нарывом. Сотворила заволоку, как учила наставница: протянула нить, ждала облегчения. Сукровица капала, мочила нить – и только…

– Касатик мой, – вытащила откуда-то слово и сразу представила, как дразнил бы Степан еще седмицу назад, заслышав такое. Но сейчас он бредил, шептал что-то неразборчивое и, кажется, не собирался сдерживать свое обещание.

– Нтка… Д…ччч… Ксня… – Степан повторял дочкино имя, лишь его можно было разобрать, все остальное ускользало, но Аксинья угадывала сердцем. Ей становилось еще тяжелее.

Хмур, кажется, усмехнулся, но, может, почудилось? Голуба вызвался быть помощником, но Аксинья отказалась: знала, что сердце его мягкое, и то, что собралась знахарка сделать, может его ужаснуть. Хмур, молчаливый, суровый, подойдет куда лучше.

Она выбрала самый острый нож, окунула в отвар крапивы и кровохлебки, перекрестила, попросила помощи у Ипатия Целебника, приготовила тряпицы, пропитанные соком подорожника. Дальше ждать нельзя.

– Степан, выпей, – она влила в иссохшие губы крепкую настойку, уповая, что в горячке он не ощутит огненной боли.

– Может, привязать шую и ноги для надежности? – предложил Хмур, Аксинья согласилась. Крупный, сильный Степан мог дернуться и наделать бед.

Хмур подтащил стол, нашел в клети длинную конопляную веревку, закрутил хитрый узел, и спустя некоторое время Хозяин был крепко привязан.

– Ты навались всем телом. Ежели дернется…

– Так не впервой, – скупо ответил Хмур. Аксинье здесь же захотелось расспросить его: где видел подобное, что делал неведомый лекарь?

Она подняла нож. Рука почти не дрожала. Помоги, Мать-земля… Лезвие коснулось кожи, в горле тут же вскипело жалобное: «Не могу, ой, мамочки!» – стыдное, бесполезное.

– Ты не думай, что перед тобой человек. Просто скверна, которая сидит… ее надобно вычистить. – Глухой, невыразительный голос вывел из оцепенения, знахарка благодарно кивнула Хмуру.

Нож легко вспорол желто-красную больную кожу десницы, она словно сама лопалась под легким нажатием. Оттуда полезло, полилось, засочилось желтое месиво, что дурно пахло. Оно исторгалось непрерывно, словно где-то в Степане сидел червь и превращал здоровое в гниль.

Аксинья разрезала обрубок почти на два вершка, расхрабрившись, сделала надрез и на тыльной стороне руки. Желтая сукровица все текла, текла полноводной рекой.

– Надави, – приказал Хмур.

Она давила, вытирала уже здоровую, красную, жидкость и чувствовала, что руки начинают трястись, лишь только подумает о близкой смерти того, кого любит.

Потом, уже замотав несчастную десницу в тряпицы, обложив раны листьями, она недоуменно выдохнула:

– А червь-то где?

Никакого волосника она не отыскала и переживала теперь: все ли вычистила или надобно было резать дальше?

– Червь в земле живет. Дураки такое сочиняют, – коротко ответил Хмур.

Он не ушел сразу после действа, отвязал Степана, перекрестил его, помог заполошной, очумевшей от пережитого Аксинье убрать все изгаженное.

– Пей. – Хмур по-хозяйски налил в чашу той же крепкой настойки, не обращая внимания на отрицательные жесты знахарки, сунул в руки. – Пей!

Аксинья послушалась, горячая волна прокатилась в брюховицу[68], осталась там, разнося тепло и неясное умиротворение по всему телу. Аксинья так сидела еще некоторое время, глядя на Хмура с благодарным удивлением. Наконец она поняла, что веки смыкаются, что еще чуть-чуть – и она уснет прямо здесь, за столом.

– Я посижу с ним, – пробурчал казак, и Аксинья впервые за последние дни ощутила, что, возможно, не все потеряно.

Степан, могучий, десятижильный, одолеет малого водяного червя.

* * *

Собаки звонко лаяли, Нютка спросонья узнала в их разноголосице звонкое «тяв!» Черныша и улыбнулась. Славный пес смягчал тоску по деревушке, по друзьям, по вольной жизни. По родителям, что взяли да уехали, не сказав ни словечка.

Она потянулась, зевнула во весь рот, слишком громко, покосившись на иконы, перекрестила рот. «С зевком может в рот нечистая сила попасть», – говорили в Еловой, Нютка не забывала об этой угрозе.

Нацепив на себя рубаху, она скатилась с лестницы. Холодные доски приятно щекотали ступни, в доме разносился уже сладкий запах утренней стряпни. Нютка припустила мимо теплых сеней: ежели Лукаша увидит, тут же начнет нудить или приспособит к какой-нибудь работе. Другое дело – Еремеевна или Маня с Дуняшей, те угостят свежей постряпушкой, что-то веселое, ласковое скажут, придумают какую-то забаву: булки корицей посыпать, пыль сметать с поставцов. Нюта приметила: с Еремеевной любое дело в радость, со сказками да прибаутками.

– Суса-а-анна…

И что ж за привычку взяла звать полным именем? Ведь давно матушка решила: пока скачет кузнечиком и девчонкой себя мнит, будет Нюткой, а как лебедушкой поплывет, невестой станет – так в Сусанну обратится. Озорница, не слушая криков Лукаши, выскочила на крыльцо босая.

Нюта вспомнила, как Малой учил ее съезжать по перилам – крашеные, скользкие, они похожи были на ледяную горку, сейчас, чтобы убежать от этого бьющего в спину «Сусанна!», она подоткнула подол и поехала с визгом.

– Остановись! – Надоедливая Лукаша пыталась вровень с ней спускаться по лесенкам.

Да куда там! Нютка уже бежала по земле, а Лукаша ползла где-то… Муха навозная!

– Третьяк! Помоги… Сусанна… – Лукаша, задыхаясь, кричала что-то невразумительное, но хромой понял и вцепился в Нюткин подол.

– Ты… Отпусти меня! Я дочь Степана Максимовича! – Нютка уже знала, что эти слова действуют на всех словно волшебное заклинание.

– Знаю, – спокойно ответил хромой, Нютка с неприязнью глядела на него. Глаза злые, сам пришибленный какой-то, еще и нога короткая… «У-у-у, попомнишь ты, как дочь хозяйскую за рубаху хватать».

Но она решила затаиться, смолчать, а потом… Что будет потом, Нюта не успела додумать. Лукаша наконец спустилась, встала рядом, глядя на Нютку так, точно у нее рога выросли.

– Забирай, хозяйка, – поклонился Голубиной жене Третьяк, Нюта заметила, как забилась у него на шее жилка.

Лукаша в нарядном сарафане, в шитой серебряной нитью душегрее, с богатым убрусом, смотрелась барыней. Нютка впервые пожалела, что не удосужилась, выходя из горницы, подобающе одеться. Шелковые сарафаны, рубахи тонкого полотна, повязки, вышитые жемчугом, – все-все у нее было. И сапоги червонного сафьяна! Да только ленилась она сейчас, без матери, это надевать.

– Голуба, муж мой, передал посланье, и ты… Тебе тоже… – Лукаша смешалась. Нюта, вглядываясь в ее румяное пухлогубое лицо, сразу поняла, что ждет ее неприятное известие.

– Что? Да говори ты! С родителями?..

– Да. – Казалось, это слово принесло Лукаше облегчение, дальше она продолжила гладко. – Твой отец лежит в горячке, оттого и не приехали до сей поры. Аксинья пытается исцелить хворь, но… – Она замялась, и Нютке захотелось ударить ее со всей силы. – Не выходит…

Лукаша продолжала, но Нюта не хотела больше ничего слушать: а вдруг скажет, что отец при смерти! Она побежала туда, где могла не видеть отвратно-жалостливого взгляда Лукаши, кривляний Третьяка и всех, кто суетился во дворе и, кажется, не собирался рыдать или молиться за здоровье Степана Максимовича Строганова.

За конюшнями еще весной отыскали они с Малым крохотный уголок, укрытый со всех сторон. Старые бочки, молодая березовая поросль и высокая от конского навоза трава создали чудесное место. Малой натаскал сюда старого тряпья, коим щедро поделились казачки`. Немало времени провели они здесь, рассказывая друг другу истории, кидая камешки, играя в жмурки.

Нютка упала на ворох тряпья и, вместо того чтобы заплакать, закричала: «Не может такого быть! Не может! Не может!» Рядом, за стенкой, негромко ржали лошади, Нютка повторяла: «Не может, не может», пока не охрипла. Потом она заснула. Очнулась оттого, что кто-то ласково трогал ее за руку.

– Нютка, внушенька, все будет хорошо, – посулил дед Потеха, и Нютка сразу ему поверила.

Ночью она стояла пред иконами на коленях, молилась Богоматери, ее лик казался самым жалостливым, обещала вышить пелену[69] к Покрову, ежели отец одолеет хворь.

* * *

– Надобно поставить свечи за исцеление Хозяина. Батюшкам солекамских храмов сказать… – Еремеевна быстро сморгнула слезы и встала, лишь Лукерья зашла в клеть.

– Ты меня учить будешь?

– Да я не к тому… Я же… – бойкая старуха смешалась.

– Все уже сделано. Третьяка отправила с поручением. Всем скажи, чтобы поминали в вечерних молитвах… Да пошлет Господь исцеление Степану Максимовичу.

Лукерья прижала к своей полной молочно-белой груди младенца и поморщилась: челюсти Голу́биного сына причиняли боль. Онисим теперь не казался ей чужим, незнамо зачем подброшенным существом. Но каждый раз, видя его обнаженное тельце с пусть крохотным, но мужским удом, женщина ощущала недоумение. Зачем ее утроба исторгла мальчика? Но тут же в воображении возникало довольное лицо мужа, что не мог нарадоваться на позднего ребенка, она искала в крикливом младенце приятные черты. «Симка, наследник», – любил повторять Голуба.

Лукерье всякий раз хотелось сказать, что наследовать сыну особо нечего: дом в Соли Камской, утварь, сундуки, амбары – все до единого, что считала она своим, на самом деле принадлежало Строгановым. Но она молчала до поры до времени.

Известие о том, что Степан захворал, вызвало противоречивые чувства. Помимо воли она вспоминала синие глаза, усмешку, голос, от которого сердце замирало… Да, все бабы в доме по-особому горевали сейчас, услышав о болезни Хозяина. Взять ту же Еремеевну – работает без году неделю, а туда же, слезы льет.

– О-ох… – Сын деснами сдавил сосок. – Что ж ты мать мучаешь? – спросила она, хотя знала, что ответ услышит самое малое года через три.

Успокоенная разжатыми челюстями Симки, вернулась к своим думам. Видно, сам Господь решил наказать Аксинью через смерть Хозяина. И наградить тех, кто чтит все заповеди.

Ежели его не станет, кто будет вести все дела в Соли Камской и уезде? Кто будет в Сибирь ездить да торг вести? Деревнями, варницами управлять?

Пантелеймон Голуба. Муж заслужил эту честь.

10. Кто-то другой

Обратная дорога казалась бесконечной. В телеге укачивало, словно возница решил вытрясти из них все съеденное утром. Степан дремал, привалившись к Аксиньиному плечу. Она по привычке покосилась на изувеченную десницу, которую освободила от тряпиц. Опухоль, краснота ушли. Видно, выдавила она волосника и не заметила.

Аксинья тоже закрыла глаза – каждую ночь сидела у ложа больного, боялась взгляд отвести. Казалось, что с ним сразу что-то приключится, волосник вернется, и все начнется сызнова.

Степан заерзал, светлая макушка уперлась ей в ухо, знахарка, даже не думая о том, что делает, коснулась волос губами. Что-то странное с ней приключилось за тот долгий месяц, что провели на заимке. В какой-то миг она перестала вспоминать про начало маетных отношений со Степаном, про его исчезновение и долгие годы молчания, про то, как забрал он дочь, про исцарапанную спину… Степан Строганов, курощуп, охальник, богач и словоблуд, при доме которого жила она из милости, обратился в кого-то другого. Этот другой стонал ночами, благодарно прижимал к своим устам Аксиньину руку, кричал от боли, покрывался испариной, просил полежать с ним, почти умирал, повторял в бреду ее имя и умильное «дочка».

Аксинья вдыхала запах его волос и ощущала покой. Степан зашевелился. Знахарка наконец отняла губы и встретилась с ним взглядом. Прочла в синих глазах: изменилось что-то и в нем.

– Рада, что воротились? – тихо спросил он.

– Я по дочке соскучилась так, что сказать невозможно.

– И я… Но там, на заимке, все иначе было.

– Теперь и в этом доме будет иначе. – Аксинья махнула рукой – они наконец-то приехали домой.

Колымага остановилась у ворот. Хмур и Голуба помогли слабому после хвори Степану спуститься, поддержали Аксинью, что пыталась ловко поддеть длинные юбки, слезала с высокой, не предназначенной для перевозки людей телеги.

– Хозяин! – закричали казачки`, что стояли у ворот. И скоро весть «Хозяин вернулся!» обошла весь дом.

Первой выскочила простоволосая Нютка, не думая об отцовой хвори, повисла на нем, словно белка на дереве. Тут же подцепила ручонкой мать, притянула ее к себе, не выпускала родителей из тесных объятий.

– Ты жив, жив! Я не верила. А Лукаша мне говорила, столько наговорила…

Аксинья пыталась разобрать, о чем лепечет ее неугомонная дочь, но все потонуло в криках, лошадином ржании, объятиях и троекратных поцелуях.

* * *

В доме все казалось пыльным и захламленным. Тотчас же по приезде, на Антония Печерского[70], Аксинья затеяла большую уборку. Еремеевна и ее внучки с радостным рвением выполняли каждую просьбу, Дуня вышила бисером и каменьями две рубахи, поклонившись, вручила хозяйке.

– Даже носа не кажет! – ехидила Еремеевна, показывала пальцем на Лукерьину горницу. Старуха безо всяких недомолвок высказала Аксинье все, что накипело за прошедший месяц: о криках и глупых приказах.

Но слушать о прегрешениях молодой хозяйки не хотелось.

– Да Бог с ней, научится еще дом вести, – улыбнулась Аксинья и поймала на себе удивленный взгляд Еремеевны.

Степану с каждым днем становилось все лучше, дочка ни на шаг не отходила от Аксиньи, Неждан, дед Потеха ловили каждое ее слово, кошки мурлыкали и терлись об ноги, Черныш исходил радостью. Даже Онисим, крепкий сын Голубы, радостно гулил, углядев Аксинью, – как все малые дети и животные, ощущал в ней полное довольство собой, миром, показывал видом своим то же самое.

Вечером, когда дом уснул, Аксинья пробралась в Степановы покои. Теперь не собиралась она ждать позволения Хозяина. Тот сидел за столом, что-то коряво выводил на грамотке – видно, дел накопилось за прошедший месяц немало.

– В деревне твоей, Еловой, кузнец смуту затеял, – наконец, заметив Аксинью, сказал он.

– Кузнец? – Ей померещились темные глаза Григория Ветра, и руки непроизвольно сотворили крест.

– Глебка Петух. Староста приезжал да сказывал, что мутит народ против законных владельцев, Строгановых.

– Недовольны еловчане, что свободы лишились.

– Кто ж спрашивает их? Сие решение Государя нашего, Михаила Федоровича. И беглец есть… Исчез Тошка, сын Георгия Зайца. Неспокойная Еловая, зря ее нам отдали.

Аксинья не стала говорить о том, что ведомо ей: про буйный нрав Глебки, про несчастного Тошку, про то, как тяжко оказаться в неволе. Знахарка позвала Степана на ложе, намазала снадобьем десницу, прикоснулась губами ко лбу: «Жар прошел, слава Ипатию Целебнику».

* * *

Ежели бы Аксинье кто сказал, что будет она в доме еловского старосты Якова восседать с гордым видом, Степану Строганову советы давать, долго бы заливалась смехом, а после сказала: «Вот дурость». Но жизнь любит приносить нам нежданные дары – и добрые, и злые, и те, что повергают нас в оторопь.

Накануне умоляла Хозяина не брать ее в деревню: «Срам-то какой! Сам посуди: полюбовница я тебе, не жена. Как перед честным людом?..» Степан в ответ ухмылялся, говорил, что никто ему не указ, а честные люди пусть свои грешки вспомнят да рты закроют.

– Или я не Строганов? – грозно супил он пшенично-светлые брови, и Аксиньино сердце трепыхалось лесной птичкой.

Она собиралась в Еловую куда тщательнее обычного: белая рубаха с синей вышивкой (васильки по полю), лазоревый сарафан с золотой тесьмой, бархатный летник того богатого цвета, каким становится небо сразу после заката. Жемчуг с бирюзой украшали повойник, ожерелье и поручья. Желтые сапожки завершали ее облик, кажется, небеса должны были разверзнуться, чтобы наказать гордячку.

– Аксинья? – В красном богатом кафтане он сидел под образами, говорил о чем-то с Яковом Петухом, еловским старостой. – Знаешь ты Глебку-кузнеца давно, что скажешь о нем?

Женщина бросила осторожный взгляд на Якова. Тот, по своему обыкновению, одетый в теплый армяк, кажется, прятал усмешку и вполне серьезно ждал ее ответа.

– Глуп, не воздержан на язык, да только вероломства в Глебке не сыскать.

– Цыц! Да что ж бабу мы слушать будем! – Якова разозлили ее слова, словно говорила ложь.

– Мое дело – слушать бабу иль нет. Государь наш Михаил Федорович с матушкой своей, Марфой Ивановной, советуется по всякому поводу.

– Так то матушка, инокиня[71], – показал староста осведомленность в делах государственных. Но, прочитав на лице Степана Максимовича все, что тот думает, постелил мягче. – Воля твоя, хозяин.

– Веди Глебку, пусть сам расскажет.

Георгий Заяц ввел молодого кузнеца, держа его за ворот рубахи. Глебка Петух стоял смирно, понурив голову. Рубаха, порты – все казалось грязным, словно изваляли его по дороге.

– Сказывай! – велел Яков.

– Что? – Глебка испуганно глядел на Степана, словно на чудище лесное. А уж узнав в разряженной барыне ведьму Аксинью, он и вовсе дар речи потерял. – Неч-ч-че…го…

– Сказывай, как Степана Максимовича хулил, как призывал к дьякам в город ехать да жалобу писать… Как людей подзуживал! Про меня говорил, что я строгановский прихвостень… Сказывай!

– Не было ничего! Врет он все, врет… Аксинья Васильевна, ты скажи! – Глебка бухнулся в ноги Степану. Ежели бы Георгий не придержал его, сапоги принялся бы целовать.

Разговор с кузнецом еще некоторое время продолжался в том же роде. Строганов был милостив – два удара кнутом. Пообещал, что в следующий раз Глебке придется худо. Аксинья, хоть и помнила за парнем много худых дел, все ж почувствовала, что в сердце закралась жалость. Не только к смутьяну Глебке – ко всем обитателям Еловой.

Родная деревня – место, где провела столько счастливых дней, где родители ее занимались гончарным делом и растили детей, где влюбилась она и вышла замуж, где прожил недолгую, но счастливую жизнь брат Федя, где сказала первые слова Нютка, – утратила свободу. Была в этом какая-то высшая несправедливость и горе для каждого. Оттого Глебка ярился, оттого люд на единственной улице Еловой казался грустным.

* * *

– Стряслось что-то, нутром чую, – повторял Георгий, когда Аксинья, оставив Степана за долгой беседой с Яковом, пришла в избу к Федотовым.

Он отказывался верить словам Аксиньи о том, что Тошка сбежал подальше от своей семьи, от срама и страхов. Сейчас, глядя на измученного худыми мыслями Георгия, она многое бы отдала за возможность вернуть Тошку домой. Но это было не в ее власти.

Несколько дней назад Георгий отправился в губную избу и, отыскав знакомого дьяка, упросил произвести следствие по делу исчезновения Антона Федотова, крепостного крестьянина. Сколь бы Аксинья ни уверяла, что дело сие кончится плохо – беглые крепостные подлежат суровому наказанию, – он стоял на своем.

– Аксинья, рада тебе. – Таисия слишком широко улыбалась, приветствуя гостью.

Ласково и ловко она выпроводила Георгия из дома, тотчас лицо ее переменилось, но заговорила она не про исчезнувшего мужа, а совсем о другом. Четырехлетний сын Таисии Гаврюшка, темноволосый карапуз, был хорош. Аксинья залюбовалась им, тоска нежданно подкатила к самому горлу. Судьба наказала ее, не дала возможности родить еще одно дитя, родить сына. И время упущено безвозвратно…

– Да расскажи ты, что с ним? Таисия, ничего я понять не могу.

– Он падает оземь и бьется. Пена изо рта идет… Я как увидала первый раз, чуть сама не упала со страху.

Аксинья задала еще несколько вопросов, оглядела мальчонку, ласково провела по синякам, темневшим на плечиках и упругих боках, но ответ ей и так был ясен. И вместе с состраданием душу ее наполнила радость. Кто мог бы ее за это укорить?

Она составит снадобье, кое надобно будет давать мальцу каждый день. Передаст корень татарника, мать тайно зашьет его в подоплеку[72] Гаврюшкиной рубахи. Сделает все, что умеет, – как и для любого страждущего. Да только снадобье будет орошено слезою знахарки.

* * *

– Аксинья, – окликнул ее кто-то громкоголосый, она тотчас узнала отца Евода.

Мышью мелькнуло желание ускорить шаг, скрыться от еловского батюшки, да укоротила себя, остановилась.

– Здравствуй, отец Евод. – Склонилась в поклоне.

Не видела она батюшку с того злосчастного дня, как кричала: «Уходи, уходи из моей избы», и кляла Степана, и не ведала покоя – мать, у которой украли дитя. Теперь все переменилось, взгляд отца Евода не сулил ссоры.

– Ведаю, что нашла ты дочь и живешь с отцом ее… – Батюшка сочно покашлял, но закончил: – Во грехе.

– Каюсь я каждый день пред Господом и Богоматерью, и заступницей своей Ксенией.

– Выбрала путь тернистый. – Словно не с гневным батюшкой Аксинья говорила, а с другом. – Господь милостив, он прощает грешников, а люди…

– А люди давно меня не прощают – за доброе и за худое.

– Да… – Отец Евод поправил крупный серебряный крест. – Приди ко мне, исповедайся, очисти душу. Легче станет.

– Приду, – кивнула Аксинья и поняла: если кому-то захочет рассказать она о грехах своих и получить отпущение, так это отцу Еводу. – Язвы ушли на ногах? Исцелила я тебя, батюшка?

Отец Евод не ответил, только перекрестил на прощанье. Да только она и без того знала: ежели бы средство не помогло, то еловской священник не ходил бы уверенной поступью, а ползал.

* * *

Степан объехал все окрестные деревушки, что отошли к могучему роду Строгановых. Александровка, Боровое, Соленая заимка, Большое, Ивановское. В каждой из них староста кланялся, предлагал хлеб-соль, рассказывал о бедах, жаловался на смутьянов или, напротив, защищал тех, на кого был навет, разглядывал богато одетую Аксинью, пытался выпросить оброка поменьше. Степан слушал внимательно, говорил немного, обещал подумать, но не более того.

Аксинье к вечеру стало худо, разболелась голова. Лишь одна мысль скрашивала эту бессмысленную поездку. В роду Вороновых, как сказывал отец, время от времени появлялись сыновья с непростой хворью, что в народе звалась падучей. Темнота с самого детства охватывала братца Аксиньи Федора, видно, передалась она и внуку его, Гаврюшке.

Какими сложными путями ходит жизнь!

От греха, что сотворила Таисия в ночь на Ивана Купалу, родился сын. И хоть выдали ее замуж за Тошку, и назвали дитенка Тошкиным, однако ж знахарская мудрость Аксиньи твердила: Гаврюшка – отпрыск ее рода, Вороновых, и семя Матвейки, Фединого сына, росло в чужой семье. А в том было и счастье, и проклятие.

* * *

– Аксинья, подсоби мне, Христом Богом молю! – Дуняша глядела на нее своими большими серо-зелеными глазами с искоркой на дне. И кто бы смог ей отказать?

– Рассказывай.

– Хмур по сердцу мне.

– Хмур? – Аксинья тотчас представила неразговорчивого мужика с темной бородой, угрюмым взглядом.

– Все его сторонятся, Хмуром зовут. А я знаю, он, Никита Фомич, добрый и хороший. Только счастья мало в жизни видел.

– Погоди… Так женат он!

– Еще до Пасхи жена его болезная преставилась, упокой Господи душу. Поможешь, Аксинья Васильевна?

– Да как же помочь? С этим делом лучше к Голубе. Или к Еремеевне.

– Нет, не смогут они, только испортят все. Выведай, что он думает про меня… да ненароком… Только на тебя надежда!

Еще месяц назад подобная просьба ввергла бы Аксинью в оторопь: она, как и все прочие в строгановском доме, с некоторой опаской относилась к Хмуру. Было в нем что-то тяжелое, страшное, неуживчивое… Но теперь их связал тот тяжелый вечер, водяной червь и чарка крепкого вина.

– Хорошо, Дуняша, что смогу, сделаю.

Заваривала травы, шила Игнашке рубаху – и крутила в голове думку: Хмур и Дуняша. И вспоминала про осторожный вопрос Хмура, какое зелье надобно, чтобы человека на тот свет отправить. Ох, непрост мужик…

– Степан, а отчего Хмур такой? – Вечером она расчесывала волосы и лукаво глядела на любимого.

– А что ж, он тебе по сердцу? – ухмыльнулся тот.

– Да не шути так!

– Угрюмый да неразговорчивый… Нрав у него такой, кто ж знает, отчего… А еще жизнь у него непростая. Немного я знаю… он вроде меня.

Аксинья открыла рот:

– Это как?

– Нет ему счастья в жизни семейной… Хотя я вот ничего – весел да дерзок. – Он подмигнул. – А что ж за мороку ты себе придумала?

– Скоро узнаешь. Дай поглядеть руку твою.

– Боли нет, зажило все… Ведьма ты, говорил я. Лучше тебе другой уд покажу. – Степан утащил знахарку на ложе и исполнил свою угрозу.

А потом, прижавшись к широкой спине, она вспоминала вырвавшиеся у него слова: «Он вроде меня…» Немного она знает о синеглазом насмешнике.

* * *

Аксинья дождалась вечера и возле клетей, где размещались казачки`, поймала Хмура.

– Разговор у меня есть. Пойдем подальше, к капустнику.

Он склонил голову и, приноравливая свой широкий шаг к мягкой поступи Аксиньи, пошел вдоль тропки. За месяц, проведенный на заимке, буйная поросль заполнила грядки: раскинули листья редька с репой, цвели травы, радовали глаз сочные перья лука и чеснока. Еремеевна насадила капусты да огурцов.

Они отошли далеко от построек, Аксинья наконец разверзла уста.

– Знаю, что ты остался вдовцом. – Хмур устремил на нее взгляд маленьких темно-зеленых глаз. И знахарка невольно поежилась. – Думаешь ли о новой женитьбе?

– Нет.

– А отчего ж? – Аксинья поняла, что ничего ей не добиться от Хмура, решила говорить начистоту. – Есть на примете девка. Приметная, работящая, со славным нравом.

– Дуняша?

Знахарка увидела, что на лице Хмура что-то мелькнуло, ей удалось побороть его невеселое спокойствие.

– Она самая. Не томи девку, изводится вся. – Аксинья говорила вовсе не то, что собиралась.

– Томится? – Нет, на лице не было улыбки, но осветилось оно, точно зажег кто-то в темной избе лучину – любо-дорого поглядеть. И настойчивая Аксинья завела разговор о том, что случилось с женой Хмура. Иначе как за него девку выдать?

* * *

Степан, размякши после иноземного вина и обильных яств, возлежал на своем ложе и благосклонно глядел на Аксинью. А она спросила о том, что давно было на сердце:

– Отчего ж ты до сих пор не женат? Сколько об этом думаю, в толк взять не могу…

– Для чего мне жена?

– Хозяйство вести, сыновей рожать, рядом быть в горе и радости. – Аксинья почему-то смутилась.

– Хех, как быстро ответила. Надобно мне от жены иное: не скудоумной долготерпицей должна она быть, а в глаза мне глядеть, смело говорить. Не терплю я тихих да богобоязненных. Удивил?

– Нет.

– Складывалось непросто, и у меня охоты не было. Рассказать?

Аксинья кивнула, растеряв слова. Сейчас чувствовала себя малой девочкой, которой обещают поведать увлекательную историю. Чуяла: в том, что происходило со Степаном, было много горького да страшного. Но любопытство зудело хуже крапивницы.

Степан, сын Максима Строганова

Максим Строганов, немолодой уже, основательный мужик, умудрился состряпать с тихой, богобоязненной вдовицей Ефросиньей ребенка в 1579 году. Черт его попутал или нашел он что-то манкое во Фросе, лет десять не знавшей после кончины молодого мужа ласки, только после нескольких ночек, что провел в избе на окраине слободы, стал у бабы пухнуть живот.

Через год, заехав в гости к вдове, увидал он младенца, крупного и горластого. Сомнений быть не могло – у мальца был тот же синий взгляд, те же русые волосы и наглая поволока во взгляде. Был бы большой позор и церковное возмущение, если бы Максим был обычным деревенским мужиком, а так… Строгановы и власть, и закон. Пошептались по углам слободские да продолжали гнуть спину перед Максимом. Пять лет помогал Максим Ефросинье, а на шестой год забрал сына в свою семью.

– Негоже, чтобы строгановский сын бедняком рос. Моя кровь – значит, будет со мной жить, – сказал как отрезал плачущей Ефросинье.

Валялась она в ногах у любовника, да не пожалел ее. Через пару лет баба померла, так и не увидевшись боле с единственным сыном.

Марья Михайловна Строганова бабой была сварливой. Парнишку она сразу невзлюбила («подсунул своего вымеска»), изводила придирками и наказаниями. Впрочем, самая снисходительная мачеха потеряла бы терпение с пакостным Степаном.

Тот на притеснения не жаловался, терпел, стискивал зубы, никому не показал ни единой слезинки. Дядька-воспитатель и мачеха били парня до той поры, пока Степка не стал крупнее и сильнее всех в отчем доме. Уже в двенадцать лет он вытянулся, обещая стать выше Максима, и появились у него новые пакости. Степка перепортил всех прислужниц и на вопли мачехи отвечал наглой ухмылкой.

Однажды дядька-воспитатель потянулся к макушке его, Степка схватил его за руку и несильно сжал:

– Хватит, вырос я!

С тех двенадцати лет и понеслась впереди Степана слава бабника и охальника. Через три года не осталось в окрестностях ни одной молодки, мимо которой бы прошел сластолюбец. Справедливости ради надо сказать, что девки сами таяли от молодца и как мухи липли на него. Деревенские девки, слободские вдовы, жены казаков да крестьян… Ради смазливого лица и пышной груди Степан был готов подвергать свою жизнь и честь опасности. Он не знал удержу и меры, как когда-то в детских забавах. С самых юных лет оказывал он на баб бесовское воздействие, что сами они перед ним юбки задирали, млели от взгляда его синих глаз. Уже к восемнадцати годам Степан и пересчитать не мог своих зазноб.

Молодца решили остепенить, отец подыскал девку с хорошим приданым. Начали готовиться к свадьбе, не слушали Степкиных возмущенных воплей. А накануне венчания невеста померла от грудной хвори. Жених погоревал для вида и вздохнул с радостью – остался на свободе. Через пару лет отец присмотрел девку, посватали, а она уводом выскочила за другого.

Увидав третью, Степан уехал к тюменцам и не возвращался до той поры, пока не пообещали ему, что все попытки женить беспутнего отпрыска прекратят. На него махнули: не девка, в подоле не принесет, пусть безобразничает сколько хочет. Пресытится блудом – одумается.

Беспутний в личной жизни, Степан стал большой подмогой для отца. Хитрый, сообразительный, настойчивый, он умел найти общий язык с купцом и воеводой, с мастеровым и тюменцем, с татарином… да хоть с чертом лысым! В самом взоре его светился ум и смекалка, в сочетании с полным презрением к опасности это давало такую лихую смесь, что Степана все побаивались и уважали.

Годам к тридцати он стал задумываться: большую часть жизни прожил, а все не по-людски. Слов нет, нравилась такая жизнь: с поездками в дальние края, с риском и сражениями, с женскими ласками и загулами. Но нет ни дома своего, ни жены, ни детей, все как перекати-поле скитался по уральским и сибирским землям.

Отгонял он от себя тягостные мысли, привычно шел в корчму и пил хмельное вино, усадив на колени очередную девку, щипал округлый зад и верил: иного ему не надобно.

История, случившаяся в августе 1606 года, разрубила жизнь его на две части точно острый топор. Ничего и не предвещало, что ухаживание за женой кузнеца будет чем-то большим, чем несколько шальных ночей. Цветущая какой-то нездешней красой, манкая, Аксинья взбудоражила его.

В первый раз, когда переступил Степан порог избы еловского кузнеца и попросил напиться с дороги, заметил, как строг взгляд темных глаз, как горда стать, как спелы губы, как маняще вздымается грудь. Не было в ней игривости, призыва, скорее любопытство и опаска. «Хороша была бы ты в бархате», – невольно подумал Строганов.

Мужским своим нутром понял, что хвост распускать бесполезно, любит она мужа своего, смуглого кузнеца, не поведется на заезжего молодца. Но не был бы Степан собой, если бы не приезжал раз за разом в негостеприимную избу под любым пустяковым предлогом, не раздевал бы взглядом Аксинью. Был в ней какой-то до сей поры неведомый искус, как поперек горла ему встала молодуха.

И как гром среди ясного неба: сама закрыла щеколду, стала прямо, с вызовом глядя в глаза. Тут только дурак не пошел бы на этот призыв, невысказанный, но очевидный. Забурлила кровь дурная, запенилась, смять, сорвать, торжествовать! Сладко было гладить вздрагивающее тело, еще недавно казавшееся недоступным…

Верный конь вновь сворачивал к избе кузнеца, вновь закрывался засов, вновь полыхал огонь меж Степаном и Аксиньей. Теперь еще ярче, еще слаще сжимать друг друга… И только мелькнула нечаянная мысль: «Что ж это… Вроде баба как баба, а тянет к ней… Забрать», – и на полуслове, полувздохе обрывает все адова боль. Не был Степан изнеженным барчуком. Под стрелы ногайские попадал, со степняками бился, тело в шрамах… Но такой боли не испытывал…

Только что была рука, сильная, крепкая, сжимавшая женскую трепещущую плоть. И вот обрублена кисть, пальцы еще шевелятся в последней попытке жить.

Как девка, потерял Строганов сознание, очнулся уже в своем городке с перевязанным обрубком. Без толку было теперь проклинать свою кобелиную натуру, Аксинью, ее ревнивого мужа, захолустную деревушку у речки Усолки…

Забился он как раненый зверь на заимку, никого не хотел видеть и слышать, даже верного Голубу. Только Потеха мог его усмирить, нянчился с ним, словно с младенцем… Срывался на безобидного старика, кричал непотребное, напивался вдрызг. Оплакивал Степан свою руку, силу молодецкую, свою беззаботность.

Отец спустя месяц вызвал его к себе, стыдил, не выбирая слов, сулил наказания и отрешение от семьи. После этого разговора жизнь Степана вернулась в накатанную колею, с прежним пылом торговался с прасолами[73] и хитрыми тюменцами, вел разгульную жизнь. Только теперь не мог он оружие десницей держать да предпочитал баб вдовых или непотребных.

Спустя несколько лет окольными путями дошел до него слух: растет у знахарки синеглазая дочь. В самое голодное время отправил верных людей со снедью… Опосля не удержался, сам приехал, дразнил, издевался, ловил гневные взгляды. Чуял: тот манок, искус не ушел, и знахарка влечет его, словно не утекли в Студеное море долгие годы.

* * *

Спохватился Степан: незачем Аксинье знать обо всех намереньях его и ошибках. Да только рот оказался дырявым мешком, из коего сыпалось все. Сказал куда больше, чем намеревался.

Он замолк.

– Ежели не дочь, ты бы не появился в моем доме? – раскрыла Аксинья уста.

Знахарка и так знала ответ. Он не раз терзал ее душу, заставлял бояться будущего.

– Не ведаю, – ответил Строганов, и от честности его Аксинья вздрогнула, словно от удара кнутом.

Да, тот Степан остался в прошлом, а рядом с ней был другой мужчина, близкий, любимый. Не разрушат воспоминания ее горькое, грешное, долгожданное счастье.

Глава 3. Дар

1. Доброта

На Преподобного Харитона Исповедника[74] Дуня все утро заливалась слезами. Ее причитания, нежданно раскатистые, неслись по двору:

– Матушка да батюшка, давно вы в могиле,

Не утрете мои слезоньки, родные да милые.

Прощаюсь я с жизнью девичьей, с волей вольною,

И сердце заходится, и плакаться больно…

Вместе с девкой завыли собаки, и в горнице раздался дружный смех. Хихикала сестра невесты Маня, хохотала, дрыгая ногами, Нютка, улыбалась Аксинья. Так забавно звучал причет вместе с печальным «у-у-у» псов, сочувствующих девке. Не выдержала сама Дуня – залилась смехом, вытерла слезы с полного лица.

– Псы ишь как стараются, хотят яства с праздничного стола вкусить, – хмыкнула Маня.

– Всем угощенье достанется – и до собак дело дойдет, – подтвердила Аксинья.

– Скорей бы, скорей. – Дуня уже забыла о поводе для смеха. Она сжимала руки в беспокойстве. Аксинья понимала девичье нетерпение. Если жених по сердцу, время до венчания тянется бесконечно.

По обычаю невесте следовало быть с незамужними подругами, но Дуня вцепилась в Аксинью и повторяла: «Не уходи». Сейчас она вытолкала сестру и Нютку, сжала в руках душегрею, спросила, побледнев точно снег:

– Аксинья Васильевна, скажи ты мне, что происходит меж мужем и женой?

– Дуня, и радость, и огорчение, и…

– Да не о том я! – Дуня всплеснула руками, полные мягкие пальцы ее не знали покоя. – Я про ночь, про тайное.

Аксинья глядела на молодую невесту и не находила слов. Как описать? Что сказать девке? У всякой найдется свой ответ.

– Все хорошо будет, Дуня. Любишь ты жениха своего, и Хмур будет ценить тебя. Не бойся, золотая моя. – Не сказала ничего мудрого, а Дуняша обняла так крепко, с такой благодарностью, точно открыла какой секрет.

– Как не огорчить мужа своего? Я каждую минуточку боюсь, что разочаруется он…

Эх, Дуня, нашла, у кого спрашивать совета! Будто ведьма, живущая столько лет во грехе, могла что-то знать о святом таинстве брака.

Аксинья согласилась быть посаженной матерью, подарила ткани и каменья на невестин наряд. Тончайшая белая рубаха, красный сарафан с шелковыми вставками, расшитый сердоликом, сапожки на высоких каблуках, кои стали носить недавно. Невеста, высокая, полная, была хороша.

«Пусть все ладно будет», – Аксинья натирала растолченным молодилом бледные щеки Дуняши, вспоминала, как спросила Хмура в лоб: не ты ль жену свою погубил? Думала, пошлет в преисподнюю казак, а он все рассказал…

Как жену взял себе по сердцу, как счастливы были… Да недолго. Хворь унесла счастье – а мужик не роптал, да и сестрица жены помогала.

Годы шли вереницей, от жены остались только глаза, они плакали, гневались, молили о помощи. Не выдержала сестрица, дала травы ядовитой – мол, нельзя так страдать плоти и душе человечьей. Скрыли ото всех правду, словно в колодец глубокий забросили. Отмаливала грех сестрица, винил себя Хмур, что не уберег жену… Только пора забыть о прошлом.

«Не противься судьбе, Никита Фомич, и она тебя наградит». – Аксинья желала непростому Хмуру и Дуняше счастья.

Пусть кто-то венчается, а не во грехе живет.

Все прошло быстро, Дуняша от волнения чуть не упала оземь, и голос ее дрожал, и вся она трепетала, словно осинка. Жених в добром темном кафтане казался невозмутимым, и суровое лицо стало благостным. Лишь когда батюшка трижды сказал: «Обручается раб Божий Никита рабе Божией Евдокии», Хмур схватил за плечи невесту, статную, с него ростом, откинув покров, впился в губы ее – путник, изнемогающий от жажды.

* * *

Бедро ягненка, утка, дичь, всяческие пироги, варенье и пастила – стол ломился. Степан Строганов не скупился, устраивая свадьбу одного из лучших своих людей.

Да только Аксинье изобилие было не в радость. Посидев недолго за обильным свадебным столом, она вернулась в горницу и крепко обняла бадью. Что-то невообразимо тошное, мерзкое поднималось в ее утробе, подкатывало кислой оскоминой, выливалось тонкой струей, откатывало – и все начиналось сызнова. Испарина покрыла ее тело. Не по-осеннему горячий воздух, напоенный ароматами яств, томил и внушал отвращение.

– Мамушка, как ты? – заботливая Нютка зашла в клеть, позевала и, скинув нарядный сарафан, легла рядом.

– Худо мне… Кажется, жадность объяла, лишнее вкусила.

– А Дуня с Хмуром уже… Сказали, что доброе свершилось[75], – возбужденно тараторила Нютка.

Мать представила, что десятилетняя дочь сейчас примется выяснять, что за «доброе», как оно свершилось, поежилась. Да только Нютка пошла другой тропкой.

– А когда вы с отцом меня замуж выдадите?

– Тебе уже не терпится? – Аксинья, не выдержав, засмеялась.

– А что? Уже скоро. Да?

– Через несколько лет. – Мать вспомнила: всего каких-то пять лет, и Нютка станет невестой. Страх!

– Я сразу говорю: за старого да безобразного не пойду. Ищите доброго молодца.

– Батюшке твоему передам. Обещаю, все, что можно, для тебя, душа моя, сделаю.

Нютка уже закрыла глаза и, кажется, угомонилась. Аксинья долго еще сплевывала отвратное месиво в бадью, кашляла, но ее дочь спала праведным сном.

* * *

– Мяу! – Кто-то щекотал ее ухо, тыкался мокрым носом, пытаясь разбудить хозяйку.

Аксинья нехотя открыла глаза, ощутила во рту кислую оскомину, всплыло откуда-то: «Словно кошки в рот нагадили», не удержалась, улыбнулась.

– Посыпася, – радостно заверещали под ухом.

Так будил ее Игнашка Неждан. И вместе с ним мурлыкал кот, требуя внимания.

Аксинья не забирала мальца в свою горницу, знала, что домочадцы с неодобрением отнесутся к такой вольности. Игнашка иногда проскальзывал к ней ранним утром, что-то говорил на непонятном своем языке, обнимал. Мальчонке не хватало матери, и Аксинья жалела его и делала для приемыша что могла.

– Опять он здесь? – Синие Нюткины глаза с возмущением взирали на мальчонку.

– Малый он еще, забота да ласка нужны всем, доченька.

– Он же… – Нютка спросонья искала слова, – чужой.

– Агафья, мать его, умерла на моих руках. Сын подруги – тоже родич.

– Так ты всех детей окрест соберешь. – Нютка вылезла из-под одеяла, подцепила смятый праздничный сарафан и, гордо подняв голову, пошла прочь из горницы.

– Стой-ка! – окликнула ее Аксинья. Кот урчал и тыкался ей в бок, Игнашка замер, понимая, что речь идет о нем. – Без сострадания и жить нельзя на белом свете. Как бы мы ни грешили, каких худых дел бы мы ни творили, всегда должны помнить: есть сирые да хворые, слабые да беззащитные, кому нужна наша помощь. Забыть о том – поддаться диаволу. Завтра же пойдем в храм и оделим нищих пожертвованиями.

Нюта кивнула. Но мать знала, что ревность заглушала в ней христианскую доброту и жалость к сирому Игнашке.

* * *

Во дворе кипела работа. Аксинья и Еремеевна перекладывали грузди и рыжики листьями хрена, пересыпали солью, вглядывались в каждый грибочек. Добрая хозяйка всегда настороже: гниль, червь или иная пакость могут испортить всю кадушку. Дуня и Нютка мыли бруснику, выбирали листья да щепки, грезили о ягодном морсе. Хмур, сидя на лавке у дома, чинил упряжь. Порой он так глядел на Дуню, молодую жену свою, что всякому становилось ясно: они счастливы.

Аксинья склонилась над кадушкой, укладывая очередной слой скользких ароматных грибов, внезапно земля зашаталась под ней, на глаза нашла какая-то пелена. Очнулась уже на лавке, окруженная встревоженными домочадцами.

– Это что ж ты, хозяйка? Приляг да отдохни, – суетилась Дуня. Дочь могла лишь испуганно моргать, а Еремеевна, оттеснив всех, взяла Аксинью под руку, кивнула Хмуру: «Мол, помоги», – и повела в горницу.

Ступени казались бесконечными, и Аксинья проклинала городской обычай строить дома на высоком подклете, свою постыдную слабость, пропавшее время, что осенью – на вес золота.

– Ты иди, Хмур, мы сами управимся, – отпустила Еремеевна слугу. – Спасибо тебе, соколик.

Аксинья в который раз заметила ее умение обходиться с людьми и ласку в голосе. Хорошую служанку обрели, грех жаловаться.

Когда оказались в горнице, Еремеевна прикрыла тонкую дверцу и обернулась к хозяйке.

– Дело не мое… Да только надобно тебе полежать, поберечься.

– Забегалась… ни маковой крошки.

Аксинья только сейчас поднесла руки к лицу, поняла, что испачкались они в грибной терпкой слизи. Найдя тряпицу, принялась тереть, не замечая слабости.

– Думаешь, не поняла я? – Еремеевна села на лавку у стола и задумчиво погладила суконный налавочник[76]. – Остальные-то нет, куда им… А я столько лет землю топчу.

– О-о-ох! – Аксинья села на мягкую перину и ощутила неодолимую тягу: скинуть одежу и в одной рубахе нырнуть под одеяло. – От себя мысли гоню… Что делать, не ведаю.

– А что ж тут сделаешь-то? – усмехнулась Еремеевна. – Все уж сделано… Да только побереги себя, девонька.

После ее ухода Аксинья долго сидела, не в силах даже разоблачиться, и туманные думы ускользали от нее, и незнакомая сонливость овладевала ее разумом. Лишь когда колокола позвали к вечерне, она легла на лавку и, обхватив подушку, уснула, точно провалилась в темный подпол.

* * *

– Ложи ровнее! Чего зазевался! – Голуба покрикивал на мужиков, что привезли в амбары зерно, и тут же рассыпался шутками. – Гляди, какой мешок тощий, видать, домовой у тебя хлеб забирает. Давай, с меня чарка хлебного, коли до обеда все перетаскаете!

Степан знал, что друг справится и без него, про то, что надобно заехать к воеводе и напомнить о грамоте Строгановым, проверить варницы и выяснить, сколько пудов соли взять с собой в Верхотурье. Но стоял и глядел на суетившихся мужиков, на добрые тесовые амбары, что за последние два года выросли на окраине Соли Камской.

Все, что привозили из земли сибирской, что оброком отдавали подвластные крестьяне, оседало теперь не в подклете городских хором – куда там! – а здесь, в новом строгановском городке.

– Степан Максимович, гляди, сколько зерна александровские привезли. Добрая рожь, я поглядел.

– И славно. Отец мне написал, новая напасть движется на землю нашу.

– Сюда? В Соль Камскую? – Голуба нащупал вогненный бой[77] на поясе.

– С чего сюда, на Москву… Верные люди сказали ему, что ляшеский царевич Владислав[78] решил трон русский себе возвращать.

– Эка! Так кто осенью походы начинает?

– Ляхи, чего ж умного ты от них хочешь?

– Да-а-а… И чего им неймется?

– Вот отчего! – Степан обвел шуей высокие амбары с зерном, кожами, солониной, мехами, медом, воском и еще несколькими дюжинами добра, которые охранялись казачка́ми. – Все они хотят себе заграбастать!

– Вот им! – показал Голуба фигу, тут же оглянулся: не увидал бы кто несерьезного жеста.

– Отец сказывает, сие неточно… Но предупреждает: Государь опять и денег, и зерна, и людей может попросить.

– Сам повезу, – склонился в поклоне Голуба.

– Вместе повезем, – ответил Степан, и словно гора упала с его плеч.

* * *

Аксинья ведала все снадобья, что не дают зародиться жизни в утробе: листья бельца, настоянные на березовом соке; корни плач-травы; ядовитые ягоды, растущие на болотах; трава мачихи[79]. Те самые действенные средства, о коих говорила старая Глафира шепотом, напоминая, что пить их – грех.

С приездом Степана Аксинья сделала самое верное снадобье и молила Богоматерь о прощении. Довольно ей одного пятна на чести, одной синеглазой радости, неспокойной Нютки. Но…

С весны что-то крутило душу, назойливо шептало ночью, когда Степан прижимал свои чресла: «Уступи плоти, вылей снадобье. Позволь природе сделать то, что надобно». Она затыкала назойливый голос, вливала в себя отвар из плач-травы, но…

Нежданная поездка на заимку, райские угодья, страсть Степана, ее душевный покой перед бурей заставили ее расслабиться. Позабыла про горькие отвары и бесконечные страхи.

В конце лета встрепенулась Аксинья: летом плоть не теряла кровь. Отмахнулась, решила: возраст берет свое. Не верила, что может возникнуть в сохлом чреве новая жизнь, что семя Строганова даст новый росток… Но так оно и было.

Плод был мал, но тело начало меняться. Набухла грудь, стали округляться щеки, незнакомая тошнота лишала желания вкушать яства, но потом голод приходил и заставлял съедать вдвое больше обычного.

Пока Аксинья гнала от себя мысли: как сказать об этом Степану; как жить в огромном доме и скрывать от слуг тягость; что будет с ребенком. Но слабость всегда претила ей, и со следующим рассветом Аксинья решила: пора.

* * *

Степан хмурил брови и крутил в руке одну из новых своих сабель. Об увлечении его знали многие. Всякий купец иль воевода, казачий сотник или целовальник, что зависел от Строгановых, старался его задобрить. Аксинья знала, что оружие доставляет ему равную радость и кручину: шуя была слабее утерянной десницы.

– Ишь как расстарались персы! Сталь узорчата. Змея извивается, глаза красным горят. Да и наши есть не хуже! – он разговаривал, видно, больше с собой, Аксинья в саблях да мастерстве иноземцев смыслила мало.

– Красив дар, – кивнула она.

– Сегодня из губной избы принесли весть про беглого… Иль пропавшего из Еловой. Как там его?..

– Тошка! Что с ним? – Аксинья перекрестилась.

– Ты не огорчайся…

– Что?

– Нашли его возле дороги чудом: с колымагой гостя торгового Захарьина беда случилась. Пока чинили, бродили по бровке да увидали кости…

– О господи! – Она опустилась на лавку, ком полез к горлу, слезы закипели где-то у сердца, чтобы пролиться скорым водопадом.

– Аксинья! – Степан неловко взял ее за плечи.

– Упокой, Господи, его душу.

Она не могла поверить: Тошка, суетный сын Григория Ветра и Ульянки, умер, точно собака, в придорожной канаве.

– В своей горнице я сегодня буду, Степан. Доброй тебе ночи.

Степан, кажется, решил, что чужак, не родич, не заслуживает таких слез, но Аксинья знала, что проведет эту ночь без сна. Она стояла на коленях до рассвета и молилась, чтобы над Тошкой сжалились, и там, в Царстве Небесном, дарован ему был покой.

И лишь на рассвете вспомнила о том, для чего шла в Степановы покои.

* * *

– Да как же, батюшка? Батюшка? – Анна поднимала изреванные, опухшие глаза на отца и требовала ответ так, словно кто-то мог даровать его Георгию.

Земля после бабьего лета не успела застыть, потому двое еловчан споро выкопали могилу. Этим утром схоронили Антона Федотова, любимого брата, маетного отца и сына, ненавистного мужа. И двадцати лет не прожил, горемычный.

Георгия Зайца два дня назад вызвали в съезжую избу, отвели в подземелье, что, как сказывали, тянулось до самого дома воеводы. И без лишних слов показали мертвеца, от коего остались кости.

Заяц долго стоял, смаргивал слезы; оглядывал мертвеца, прогоняя отвращение: темные волосы курчавились, как у сынка; рост, рубаха, криво вышитая Таськиными руками, – все указывало на скорбную истину.

Оставалась малая надежда…

Георгий Заяц трясущимися руками потянул за веревку, высвободил из складок рубахи нательный крест. Скалился голый череп. Георгий вновь перекрестился.

Да, вот он, медный Никита Бесогон[80] с малым изображением святого, что побил беса, с буквицами, кои, ежели память не изменяла, обозначали имя святого и молитву «бич божий биеть бесы». Георгий подарил Бесогона юному сыну, почуяв в том дурной норов, чтобы изгнать нечистого.

Он скорбно стоял над останками, тело сына прикрывали лишь рубаха да рваные порты. Тошка не смог побороть своих бесов, да и сам Георгий немало тешил их, грешник.

А сейчас дочка спрашивала, как такое случилось…

– Молиться нам остается. Да надеяться, что отыщется тать, сгубивший Антона. – Погребенного сына хотелось называть полным именем, забыв о детском, нелепом «Тошка».

– Тать? – Голубые дочкины глаза стали еще больше. – Отчего тать?

Таисия возилась у печи, гремела горшками так, что заглушала негромкую беседу.

– Таська, да утихни ты, – негодующе сказала Анна.

– Сказывали, что голову кто-то проломил соколу нашему. Вот так…

– Упокой, Господи, его душу, – лениво перекрестилась Таисия. – Закончилась маета его…

– Маета? Маета, говоришь? – Анна, подобрав юбки срамно, чуть не до колена, вскочила с лавки. Георгий моргнул, а она проворная, точно коза, оказалась подле снохи.

– Маета? – крикнула прямо в лицо Таисии, брызжа слюной. Не боясь печи, почти прижалась к родственнице и наступала гневно, и толкала ту.

Таисия, крупная, высокая, не глядела на Анну, вытаскивала из печи горшок с кашей. Видно, не ждала ничего худого.

– Маета вся от тебя, Таська, поганая ты баба! Все про тебя знаю! Про Мефодьку знаю! Отца моего превратила в распутника! В снохача. – Анна резко толкнула родственницу, та обняла теплый горшок и, наконец поняв что-то, отступила. До стены оставалось не боле двух саженей, Анна продолжала теснить Таисию, и баба скоро оказалась прижата к бревенчатой стене.

– Ехала бы ты домой, – отвечала Таисия. – От кого сыновей рожать – сама решаю. А ежели и от Георгия – дело житейское.

Спокойно, даже ласково отодвинув золовку, она поставила горшок с кашей на стол, вышла, не подумав вытащить миски и ложки. Кто бы сказал Георгию Зайцу, что снохачем его звать будет родная дочь, умер бы со стыда…

Мефодька заверещал в колыбели, словно почуяв, что говорили о нем. Анна подошла к колыбели и вглядывалась в ребенка. Георгий видел, как дрожат ее руки – от ненависти, гнева, стыда… Тяжело встал, уцепился за стены – они, родимые, всегда помогут, – подошел к зыбке. Уберечь безгрешного Мефодьку, беды бы не сотворила дочка в гневе великом…

– Позор, ох позор!..

– Дочка, тебе и правда домой пора. Устали мы.

– Выгоняешь?

– Отчего ж, нет. – Георгий помолчал и словно в холодную воду шагнул. – Муж твой ничего про Антона не ведает? Промеж ними ссоры были, в кабаке слыхали… В губной избе спрашивали меня, что да как. Фимку твоего допросят, как домой возвернется.

– Прощай, отец, – склонила голову Анна. – На Ефиме никакой вины нет, перед Богом клянусь. Живите, как можете… А моей ноги здесь не будет!

Георгий прижал к себе Мефодьку – крепко-крепко. Почуял, как стекает по нему теплая водица, улыбнулся ласково. Снохачество, прелюбодеяние – все одно.

Род Георгия Зайца продолжался.

Чужой сын сгинул, упокой Господь душу его, а родной сынок гулил на его руках, радость посреди срама.

2. Покров

На пальце набухла большая красная капля, Нютка вскрикнула и выронила иголку. Та, окаянная, не пожелала повиснуть на золотой нити, упала на пол, затерявшись среди светлых половиц.

– Да чтоб тебя! – вырвалось срамное. – Богоматерь, прости меня, грешную, – громко сказала пред иконами.

Облизала палец, кровь чуть сластила. Матушка бы начала свои знахарские причитания: «В рот палец не клади. Подорожник в подполе прикопан, отыщи да приложи…» Докука! Кровь, кажется, утихомирилась: ранки у нее всегда быстро затягивались, даже мать дивилась.

А иголку надобно найти.

Нютка опустилась на колени, не жалея светлого сарафана. Пол, пяльцы с почти законченной пеленой для лика Богоматери, стол, лавка, налавочник… Обшарила все. Иголка пропала!

– Да что ж я такая невезучая, – причитала Нютка, в который раз проверяла половицы и уже готова была реветь.

– Ты что делаешь-то?

Нютка вздрогнула, мелькнуло сразу: «То-то мне попадет», но, увидев Лукашу, немного успокоилась. Последние месяцы в доме установился странный порядок: мать занималась всеми делами, отдавала поручения Еремеевне, слугам. Даже казаки, баламуты да сквернословы, ее слушали и, кажется, побаивались.

Лукаша сидела в своих покоях, заботилась о муже и сыне, избегала общих застолий, бесед. Нютка ее жалела: помнила, как гордилась старшая подруга своим положением, как радовалась солекамским хоромам. Все сторонились ее, словно угадывали в жене Пантелеймона Голубы что-то плохое, а Нютка, напротив, сыпала добрыми словами, простив старшей подруге былые обиды. И Лукаша отдавала Нютке свои бусы, румяна, порой приходила с сыном, заводила беседы – так возродилась их дружба.

– Иголка пропала, может, нечистый утащил?

В четыре руки они с Лукашей обшарили все щели, нашли потерю меж полом и стеной. На радостях Нютка сплясала, а старшая подруга смеялась, глядя на ее выверты.

– Не успею я пелену к Покрову вышить! Я обет дала, Бог накажет меня. Лукерья, что ж теперь будет?

Нютка старалась. Она знала, что там, наверху, видели, как она, не жалея пальцев, трудилась над шелком: как выбирала узор, как делала малые золотые стежки и большие серебряные, как выкладывала дорогим бисером надпись: «Во славу Богородице».

Только недостаточно мастерства в ее руках, иголка не столь проворна, как у матери или Еремеевны. Столько интересного в доме да во дворе: то с котенком поиграть, то Малой зовет к речке, то за грибами идти с Маней и Дуней на весь день… Откладывает Нюта шитье драгоценное и бежит по первому зову…

– Иголка вторая есть? – Лукерья подвинула к себе пяльцы, сразу поняла, какой узор не завершен Нюткой, и руки ее уже принялись за работу. А давшая обет еще пыталась вдеть нитку в маленькое ушко.

* * *

– Мамушка, пелена готова. – Нюта сияла словно золотая монета, Аксинья порадовалась за дочь.

Девчушка не поленилась снять шелк с пяльцев, и сейчас, сложенный в несколько раз, он переливался на Нюткиных вытянутых руках. Золото и серебро, узоры незатейливы – мала искусница.

– Диво как хороша! – Аксинья с благоговением погладила шелк, что скоро украсит одну из икон Свято-Троицкого собора.

– Все пальцы исколола, – потупила глаза Нютка. Впрочем, чистая правда.

– Успела! Рукодельницей, хозяюшкой растешь. Даже помощи моей не просила.

– Обет есть обет, – склонила голову Нютка, да пытаясь не слышать тонкий голосок, вопивший где-то под ключицей: «Обманщица!»

– Поедем к вечерне, батюшку порадуем. – Аксинье вспомнилось кислое выражение лица нового игумена. Дочка грешницы да знахарки, незаконное дитя пелену на лик Богородицы дарит! Отказаться не посмеет, кишка тонка, со Строгановыми не ссорятся. Да только сердцем не возрадуется.

Третьяк заложил вечером несколько саней: богатые розвальни, расписанные диковинными зверями, отороченные куницей и соболем, для Аксиньи, Лукерьи и Нютки; закрытые сани для Еремеевны и прочих служанок, открытые – для Потехи, Малого и казачков.

Полозья поскрипывали по свежему снегу, несколько собак с лаем неслись за вереницей саней, но и в том можно было углядеть благое: развелось живности на солекамских улицах против голодных смутных лет.

Аксинья и Лукерья всю дорогу молчали, обе исподтишка разглядывали друг друга. Старшая скромничала, наряд выбрала темный, синего, почти черного персидского полотна, епанчу без меха, убрус цвета ночного неба. Лик прикрыла тонкой кисеей, чтобы спрятаться от нескромных взглядов. Да только Аксинья не казалась оттого старше иль дурнее. Лицо ее округлилось, облик стал мягче, нежнее, глаза глядели без прежней настороженности. Всякий, разглядевший ее, сказал бы, что пред ним русская краса с щепоткой инородческой крови, что стала обыкновением уральских и сибирских земель.

Младшая, Лукерья, расстаралась: яркий сарафан, кортель[81], отделанный рыжей лисой, подошел бы и боярыне; на платок надета белая шапка с полями. Сапоги цвета мокрой глины, шитые бархатом. Наряд сочный, да сама молодуха смурна лицом. После рождения ребенка женщина обычно расцветает, полнеет телом, идет ровнее, довольством дышит, а с Лукерьей случилось обратное. Никакие наряды не могли скрыть смятение, что поселилось в ее душе.

– Все ладно у Онисима? У тебя молока вдоволь? – нарушила тишину Аксинья.

Нютка, отодвинувши занавесь на оконце, разглядывала прохожих, обернулась, поглядела просительно на Лукерью.

– Спасибо, все ладно. А ты что-то пополнела? – продолжила разговор молодуха.

– Годы идут, с чего ж мне стройнеть? – отшутилась Аксинья, но по спине пробежал холодок.

Как рассказать всем обитателям большого дома о ребенке? Куда спрятаться? Где забиться?

Разговор иссяк сам собой. Аксинье лишь оставалось сожалеть о тех днях, когда юная Лукаша бежала к ней за советом, считала своим другом. Забыла, как в омут уронила, и знакомство с Голубой в знахаркиной избе, и помощь, и разговоры по душам…

* * *

– Христа ради подай!

– Пода-а-ай копеечку, – тянула молодая безногая баба.

Грязные, увечные, сирые, они сидели, стояли, лежали на паперти, словно не ощущая холода. Аксинья, Лукерья и Нютка опускали монетки в их руки. Обмороженные, скрюченные, они тянулись за милостыней.

– Подай, Христа ради.

– Ы-ы-ы, – мычал увечный.

– Пода-а-ай, – сливались воедино крики и шепоты.

– Прими Христа ради, – повторяла Аксинья, и Лукерья с Нюткой шли впереди нее, опуская чешуйку[82] в каждую руку иль кидали в шапку, щедро сгибая спину, если просящий не мог поднять руки.

В детстве Аксинья с недоумением глядела на Божьих людей. В семье заведено было по большим праздникам подавать полушку, кормить сирых, но не было в ней той истинной жалости, боли в сердце, а скорее любопытство, смешанное со страхом…

Сейчас видела тот же страх на лице своей дочки, когда та осторожно бросала чешуйки в протянутые руки и шла все быстрее. Один из увечных подцепил Нюткин летник своей корявой, изъеденной язвами рукой, дочка выдернула одежку, чуть не вскрикнула. Аксинья подошла, улыбнулась, сказала пару ласковых слов: в том и нуждался увечный, а Нютка всю обратную дорогу тряслась, словно с ней случилось невесть что.

Аксинья велела Еремеевне до Дмитриевской субботы[83] накрывать добрые столы для всякого, заглянувшего в Степанов дом.

* * *

Три свечи горели в кованом шандале, за окном вновь шел снег, помня о Светлом Празднике Покрова, но в покоях Степана, как всегда, было тепло.

– Ляхи со своим королевичем, отец, недоимки, воевода, всем недовольный… Как устал я! – Степан крутил в руках иноземный подсвечник в виде голой девки, но, кажется, даже не замечал, что грудь срамницы покрылась копотью.

– Степан! – Аксинья прижалась к нему, размяла напряженную, сведенную судорогой шею. – Ты прости. Надобно мне сказать тебе…

– До утра не терпит? – Синие глаза обведены чернотой, уголки губ просели. Уж не молоды, каждый год прибавляет морщин да отнимает улыбки…

– Нет, любый мой.

– Любый? Ишь как заговорила. – Улыбка появилась на губах, чуть насмешливая, чуть нежная. И Аксинья оказалась меж крепких ног в червоных портах, зажатая, в тепле и довольстве. – Говори!

Она ерошила светлые волосы, обводила родинку над губой и молчала. Колотилось боязливое сердце… Вдруг осерчает?

– Аксинья!

– Не хотела я того, береглась… Да только тяжела я. Дитя жду, Степан!

Аксинья заставила себя поглядеть в синие глаза. Не увидела там ни гнева, ни втайне ожидаемой радости. Недоумение, страх, раздумье…

– Ишь как! – Он встал и по привычке своей принялся ходить по клети.

Когда взял в шую клинок и стал его вертеть, Аксинья вздохнула. Минуты тянулись, пламя свечей чуть трепыхалось, а Степан так ничего и не сказал. Обида клубилась на сердце. Незаконное дитя, и что с того? Может статься, в Аксиньиной утробе растет сын, его наследник? Или еще одна красавица дочка… А он молчит!

– Я пойду, – только и сказала Аксинья, а хотелось кричать во всю глотку.

– Иди, – боле ничего не услышала в этот вечер.

Корила себя за легкомыслие и поминала худыми словами Степана. В непростую минуту осталась одна.

3. В порох

– Зачем Антон, сын Георгия Зайца Федотова, был у тебя? – маленькие глаза уставились на нее, и Аксинья сглотнула.

– Помощи просил, совета…

– В сговоре была? Признавайся! – дьяк выговорил первое вязкое слово, точно киселя в канопку налил.

– Нет! – ответила она слишком резко, остереглась, продолжила мягче. – Нет такого… Он сын соседа моего, сызмальства знаю.

– Для чего приходил?

Аксинья вызвана была в губную избу спозаранку. Явилась сразу, в великом страхе. Изба располагалась в тихом проулке недалеко от торговой площади, всякий обходил ее стороной. Аксинья изведала уже, отчего: до обеда ждала, пока дьяк позовет, а теперь он две дюжины раз спрашивал одно и то же. Время текло медленно, исходило по́том меж грудей.

– Просил меня, чтобы вольную помогла получить! Вот для чего, – сказала наконец и тут же обмерла. Еще две дюжины раз задаст один и тот же вопрос.

– Так-так… – Дьяк, кажется, был доволен. – Бежать Тошка намеревался. – Он почесал длинную сивую бороду и продолжил: – Вольную… Каков хитрец! Врагов его знаешь? Сказывай, как на духу.

– Нрав у него был хороший, ровный. – Она кривила душой, сама не ведала зачем.

– От ровного нрава отца родного так не бьют… Хех. – Ехидный смех быстро перерос в кашель.

Холодно, темно в губной избе. Горит тонкая свечка, скрипят перья, пахнет пылью да плесенью. «Дать бы дьяку снадобье целебное, – думает Аксинья, – да не ровен час сочтет колдуньей». Зареклась она незнакомцев врачевать. Дьяк худ, высок и сгорблен – не оттого ли, что сидит над делами, пишет и судьбы решает?

– Что можешь сказать про Ефима Клещи, сына еловчанина по прозванию Козлиный Хвост?

– Овечий.

– Так, отвечай, – одобрительно кивнул дьяк.

– Что сказать? Смел, ямщицким делом занят. Жена его Анна, сын есть. – Аксинья растерялась, потом стала собирать по крупицам.

То, к чему вел разговор дьяк, повергло ее в такой дикий страх…

Расспрашивал он про Фимкино прошлое казацкое, про смерть Никашки, про незадачливого Тошку, сына Георгия Зайца. Расспрашивал долго, утомительно, вгрызаясь во все мелочи и соринки. Аксинья пыталась сделать все, чтобы живописать и Тошку, и Фимку добрыми подданными. Да только знала: слова ее не стоят и полушки.

Дьяк искоса глядел на знахарку, а ей виделось: все читает в душе. И обнаружит там Фимку, изляпанного Никашиной кровью, просьбу: «Одежу надобно сжечь», голову, болтающуюся на дереве… Дьяк не намекал на участие Аксиньи в том душегубстве, а она уже видела себя в темнице.

Опытная, хитрая, прошедшая через многое, она сейчас путалась, словно простодырая девка, что ничего не смыслит. Дьяк уверял, что Тошка исчез за два дня до Троицы.

Однако ж Аксинья помнила: молодой мужик приходил к ней накануне Троицы, был жив и здоров, хоть изрядно нетрезв. Дьяк на ее речи горячие отвечал ехидной усмешкой, но все ж обещал проверить. Убеждала: позови Потеху, слуг, что видели Тошку. Чуть не молила на коленях… Дьяк кивал и глядел, точно на безумную.

Наконец он отпустил Аксинью да велел, ежели понадобится целовальнику[84], бежать по первому зову.

Хмур так и сидел на санях, спокойно, ровно, точно не провел здесь весь день. Он не выказал никакого недовольства иль удивления, только промолвил:

– Попадись им только, в порох[85] сотрут.

* * *

– С той весны мы не были здесь. Хорошо как… – потянулся Голуба.

Казачки` снимали поклажу, выпрягали лошадей, обменивались приветствиями с людьми Максима Яковлевича Строганова. Галдеж стоял, точно на птичьем базаре.

– Без батюшки хорошо, – усмехнулся Степан.

Суровый родитель велел по первому снегу везти самое ценное сюда, в Орел-городок, одну из важнейших строгановских крепостей. Что-то недоброе таилось в этой спешке. Степану хотелось бы поглядеть в отцовы очи да, преодолевая себя, спросить: отчего такое недоверие?

Но сейчас он гнал от себя эти думы, вдыхал зазимевший воздух, оглядывал разросшееся поселение, обновленный заплот, новые избы и амбары. Вдали поднимался могучий сосновый бор – вблизи истреблен он был для нужд городка. Говорили, что Аника Федорович, приехавши сюда боле чем полсотни лет назад, увидал на берегу три огромные сосны, на них гнездо орлиное. Не тронул он тех деревьев, когда рубили лес на острог.

Основали на левом берегу Камы, у впадения в нее речки Яйвы, поселение Кергедан. Закипела жизнь, вырос крепкий острог с пятью башнями, пушками да пищалями. Мужики привезли баб своих, начали плодиться…

Хищные птицы однажды взяли да унесли малого дитенка в свое гнездо.

Аника будто бы орлов поразил меткой стрелой, и дитя то выжило. С той поры пермское название Кергедан сменилось на русское Орел. Потеха всегда завершал историю ту указанием, что Аника на седьмом десятке сии чудеса творил.

Иван Ямской вышел из амбара вместе с двумя казачка́ми. Завидев Степана, тут же подошел, успевая давать какие-то указания людям. Да, отец в лице его приобрел деятельного и толкового соратника, Степан отдавал Ямскому должное. Серьезный, умный взгляд, темные одежды – он никогда не рисовался, не допускал подобострастия в общении с богатыми родичами. Но Степану все мерещилась в нем то ли обида, то ли честолюбивые помыслы… Остерегался сказать при нем лишнее.

– Степан Максимович! – Иван Ямской склонился пред ним, и Степан ответил ему тем же. – Велено мне с тобой говорить.

Беседа продолжалась долго. Семейные вести, деловые вопросы и противоречивые вести из Москвы требовали множества слов. Больше, чем Степану хотелось после долгого и утомительного пути.

– Владислав-то не отступается. Ох, как бы вновь не сотворили бед ляхи да литовцы.

– Не сотворят, Россия теперь другая…

– Другая, да портки дырявые, – хмыкнул в бороду Иван Ямской.

Степану захотелось сказать ему что-то резкое. Сдерживался, кусал язык, да вымолвил все ж:

– Отсюда Ермак Тимофеевич в Сибирь ходил… Не место для таких речей![86]

Иван с сыном Максима Строганова спорить не стал, поклонился молча да пошел восвояси.

* * *

Степан насилу открыл глаза: всю ночь обрубок мешал спать, ныли зубы (видно, от переправы через студеный ручей). Он нащупывал на шее мешочек с костями, а натыкался на крест, и впивался тот в ладонь, словно негодовал на богохульника. Известно, у каждого есть слабость или придурь, странность – как ни назови, едино. Степан гнал от себя дурные мысли, а они все лезли: лихо готовит новое испытание.

Ворча и скрипя, как старик, он встал куда позже положенного. Малой принес лохань с теплой водой, Степан озлился:

– Что я, баба?

Шустрый мальчонка тут же притащил ледяную воду. Степан долго умывался, довольно фыркал, предвкушал долгий день. Слуга принес миску гороховой каши и белого хлеба, но он пожертвовал утренней трапезой и сразу направился в амбары. Иван Ямской уже ждал. Казачки` развязывали тюки, пропускали через пальцы лис огневок и чернобурок, песцов и богатых соболей, проверяли каждый тюк с зерном, пересчитывали кожи, кувшины с медом, тюки с воском.

– С какой тщательностью… Иль вора во мне разумеешь?

Иван отвечал спокойно, не возвышая голоса:

– Батюшка твой велел.

Что возразить?

Вопреки их с Голубой рвению, не собирался отец в месяц студень[87] отправлять их в Москву, на подмогу да с поручениями. Ляшеский царевич пошел кружным путем, через Волынь, грабил города и села, точно не на престол взойти хотел – озлобить народ русский. Иван Ямской предупредил, что и Максим Яковлевич не знает пока, надобно ли ехать в Москву с обозами, ждет известий. Потому Степану надлежит вернуться в Соль Камскую и быть настороже.

Иван почесал длинную бороду:

– И Голубе скажи…

– А что ж сам не скажешь?

– Пять рублей[88] должен той бабе отдать. И то милостиво!

– Не губил он детей, навет и клевета. – Степан разгорячился, хотя вовсе не собирался показывать чувств перед Ямским. – Кто ж удумал такое?

Иван Ямской долго глядел на него, чесал бороду, решая, видно, отвечать иль нет.

– А ты сам посуди, кому сие выгодно.

Всем. И никому.

* * *

Аксинья днями перебирала в голове своей вопросы, что задавал дьяк, – и свои ответы. По всему выходило одно: исчезновение Тошки Федотова связали с Ефимом Клещи, его ближним родичем. Она упросила Хмура выяснить, не взят ли под стражу человек из ямщицкого селения Глухово. Безо всякого удивления услышала на следующий день: сидит в остроге, подозревается в злодеянии.

Больше ничего Хмур выяснить не мог. Аксинья пыталась угомонить тревожное сердце, увещевала себя: Степан и Голуба вытащат из беды рыжего охальника. Да только не было в ней уверенности. Да и сколько еще пробудут они в Орел-городке?

Допросы огнем, при мысли о которых она покрывалась потом, могли обратить Ефима, резкого, смелого, в слабое существо. Изувеченные, израненные, сгнившие, что молили о смерти, – из острога часто выпускала лишь смерть.

Заговорит Фимка – с волей прощаться… Она обнимала и ласкала дочь, проводила с Игнашкой много времени, пытаясь впихнуть в его голову вереницы простых слов, вела долгие беседы с Еремеевной и Дуней. И боялась одиночества.

* * *

– Ты надеяться-то брось… Никто на помощь тебе не придет.

Губной целовальник глядел на Ефима с бешенством, точно тот насильничал над его женой или погубил сына.

Злой мужичонка.

Ефим попытался улыбнуться, но губы сводило судорогой. Здесь не до улыбок.

– Ишь, весело ему! Ноги мне целовать надобно, слезно молить… Герка, добавь ему!

Ефим видел, как палач, тощий негораздок, поджег смоляной факел, точно имел дело с дровами, поднес к голой его груди, почувствовал, как запахло горелым мясом и волосом, увидел, как в глазах палача мелькнуло сочувствие, успел подивиться нежданному свойству палачьей натуры еще до того, как пришла огненная, яростная боль и в глазах потемнело.

Холодное, мокрое облегчение накрыло его голову. Ефим пришел в себя. Зыбкое радостное мгновение не помнил, где он и что он. Оглядев темную клетушку, зарычал, словно пес, над коим издеваются. Палач окатил его водой из кадушки и стоял теперь над ним, скрестив ручонки, ждал новых приказов.

– Говори, Ефим Клещи, что сделал с мужем сестры своей? Топором Антона зарубил? Сказывай! Тебе все одно – не жить. – Целовальник, крупный, толстый мужик с лысой головой и пегой бороденкой, сидел на лавке. Морда его была до омерзения довольной. – Ты еще и одной пытки огнем не пережил… По делу о татьбе могу пытать тебя трижды – аж шуба завернется, – захохотал он.

Палач хихикнул визгливо, поддерживая шутку целовальника, только в глазах веселья не сыскать. Ефим, пытаясь отвлечься от яростной, сокрушительной боли, что разгорелась опять, подумал: палач Герка здесь ненадолго. Знавал он таких, слабых, хилых не плотью – духом, что рыдали, убивши кого-то, жалели, мучились… Обычно в бою их убивали. Не чужие, так свои.

– Подлей водички-то, – попросил Ефим тихонько.

Палач плеснул из кадки, но окрик целовальника заставил его вздрогнуть и пролить драгоценные капли мимо, на земляной пол.

– Совсем рехнулся! Герка, ты еще раны его перевяжи да возьми домой… Ты чего? Уйди с глаз моих!

Палач поклонился, стянул кожаный нагрудник, неловко пятясь, вышел из темного мрачного закутка, что в Солекамском остроге служил пыточной. Целовальник скривился: «Палачишка хилый», стянул со своих широких плеч кафтан доброго мышино-серого сукна и пристроил нагрудник на свои внушительные телеса.

– Какая честь тебе, Ефим Клещи… Замарать руки не боюсь. Чуешь, почему?

Он подошел к татю так близко, что Ефим учуял запах пота и кислую вонь изо рта. Увидел чирей под самым носом и клочки волос на ушах.

– Помню я нашу встречу, помню. Знаешь, сколько я тогда шел до города? Полночи. Заплутал, не туда пошел, вернулся… Аж душа замерзла. Бог вывел, как говорится.

– И меня выведет, – разлепил Фимка губы.

Знал, что немного осталось ему прожить на белом свете. Да не жалел ни о чем.

* * *

За последними волнениями Аксинья забыла про недомогания, утренняя тошнота ушла без следа. Дитя словно почуяло там, в утробе, что участь его решилась, что мать приняла этот нежданный дар, приняла, тревожась и ожидая слов Хозяина.

– Ты посиди, угомонись, – увещевала заботливая Еремеевна, подсовывала ей смачные куски рыбы, берегла, как могла.

Аксинья следовала ее советам. Отдавала должное послеобеденному сну, залеживаясь порой дольше обычного. Вместе с Нюткой готовила приданое. В две руки мастерили налавочники, завеси, вышивали утирки с таким рвением, словно дочке через пару месяцев замуж выходить. Нютка больше не говорила про жениха, терпеливо склонялась над шитьем, запевала детские песенки. Аксинья молилась: пусть синеглазая дочь не скоро покинет отцов дом.

– Матушка, слуги говорили. Я случайно услыхала.

– О чем? – Аксинья невольно скосила взгляд на живот. Еще плоский, укрытый просторным сарафаном и шушуном, он таил в себе то ли надежду, то ли угрозу. А ежели дочка поймет?

– Фимка в остроге. Он наглый, злой, никогда не нравился мне. Только Анну Рыжую жалко, без мужа останется… Отец поможет Фимке, да?

Ах, наивная дочка! Еще верит, что есть сила, способная все решить, принести покой и довольство. А сама Аксинья далеко ль ушла от нее?

Она рассказала дочери все что могла. Остаток вечера они провели в молчании. Иголки протыкали ткань, ложились ровные стежки, вырастали побеги и цветы, замысловатые узоры, оберегающие дом и его обитателей.

Все женщины, что обитали в хоромах, этим вечером молились вместе. За здоровье путников Степана Строганова, Пантелеймона Голубы, их людей. За благополучие и здоровье Государя, патриарха Филарета и инокини Марфы.

Нютка и ее мать возносили молитвы за благополучие Антона Федотова, что затерялся где-то на бескрайней пермской землице – на что надеялась Аксинья. Особенно слезно поминала в своих молитвах Ефима Клещи, просила Иисуса Христа даровать ему сил и помиловать во всех его прегрешениях.

4. Царская трава

В клетушке стоял чистый горьковатый летний дух – здесь они с Потехой хранили травы и коренья. Стены, увешанные желтыми, зелеными, чуть красноватыми пучками полыни, зверобоя, иван-чая, пижмы и прочих бесчисленных трав, наполняли сердце ее довольством.

Жизнь изменилась. В Соли Камской никто не приходил к ее порогу, не просил исцелить, да только трав оттого не заготавливала меньше. Семья, слуги, казаки – каждый из них теперь нуждался в помощи, а старик Потеха, что владел знахарским ремеслом, теперь предпочитал сидеть в тепле, возле печи. Кашель, ломота в костях, кожные пятна, лишаи, раны, тумаки – нагляделась в доме Строганова на многое.

Аксинья перебирала коренья, вытаскивала из кучи, оглядывала со всех сторон, отбрасывала те, что с пятнами или неровностями, намеками на гниль или неверных очертаний. Нужен особый, ровный корень с пятью отростками. Лишь он даст защиту.

Наконец нашла тот, что удовлетворил знахарское чутье.

– Сохрани ты от зла и беспамятства,

От кручины и козней вражеских,

Царь-трава, дай силы да мужества…

Корень должен пролежать две седмицы, потом надобно вымочить его в колодезной водице, обернуть льняным полотном, а потом перевязать волосом той, что любит.

* * *

Зима в 1617 году пришла рано, с метелями, морозами, беспощадная, лютая, словно летом ее стегали кнутом и били палками, а сейчас старуха отыгрывалась на людях.

Степан и Голуба вернулись из Орла-городка посреди двухдневной метели. Несколько людей обморозились, три лошади погибли по дороге, сани провалились под желтый лед Яйвы…

Но сейчас Степан наслаждался теплом, сидя в одних портах у стола. Грамотки, короткие и длинные, от устюжских купцов, строгановских дьячков, сибирских воевод… Маета. Отбросил их в сторону, решив, что делами займется завтра. Пора и отдохнуть.

Да где она? Почему медлит? Степан встал, прошелся по горнице, нарочно впиваясь голыми пальцами ног в пушистый ковер. Сладостно посреди мороза сидеть в теплых покоях да слушать завывание ветра.

– Малой! – закричал так, чтобы слышно было на полдома.

Парнишка тут же прибежал, испуганный, точно его бить собрались. Вернулся быстро проворный молодой охламон. «Обернуться бы таким же неслухом», – вздохнул Степан.

– Сказали, спит уже.

Хозяин отпустил его взмахом руки, чертыхаясь, надел рубаху и самолично пошел к той, что смела издеваться над ним, Степаном Максимовичем Строгановым.

Лестница в ее светлицу, слишком узкая, неприятно скрипела под ногами. Ступеньки казались крохотными под его огромными ногами, обутыми в просторные домашние туфли.

– Аксинья, черт тебя дери!

Он осекся, увидев знахарку на коленях, пред иконами.

Степан дивился Аксинье: ведьма, жившая с полюбовником, не утратила искренней веры. Вначале казалось ему – лицемерит. Молится, чтобы не сказали люди худого, притворяется, а внутри клубится иное. Травами, зельями лечит – в них силу черпает бесовскую. Повторял «ведьма» и верил, что это правда. Глупец.

С каждым днем, прожитым бок о бок, понимал, что молва не беспокоит ее, а сила дана не бесом, кем-то или чем-то иным – сердцем горячим, руками умелыми, матушкой-природой, которой обращала она свой шепот в те долгие ночи на заимке.

Степан застыл у входа в горницу. Возле Аксиньи свернулись две пестрые кошки, они глядели на иконы, словно беззвучно молились. Выглядело сие забавно, он бы засмеялся, если бы не вбитое с детства почтение. Стоял, крестился и просил о снисхождении к великому грешнику. Степан знал, что где-то там, на Небе, есть тот, кто отмеривает каждому срок, кто знает все, но молиться любил один, в тишине.

Скоро шея, измученная семи ветрами, взвопила: «Пощади!» Степан тихо, смиряя тяжелую поступь, пошел по скрипучей лестнице. Устал от ее прихотей и строптивости. На полпути услышал, что она тихо позвала по имени. Чертова баба! Все ж вернулся, зашел в горницу, и кошки с любопытством поглядели на него.

– Я рада, что ты приехал. Когда ты не дома, маетно.

Опустился на узкую лавку, что так и манила его.

– Мягко… – Упал на перину, закрыл глаза и ощутил, что сон совсем близко – в одном шаге от него. – Но вдвоем не влезть. Надобно в мои покои идти.

Кто-то запрыгнул на него, затоптался мягкими лапами. Он хотел сбросить надоеду на пол, но отчего-то не решился.

– Степан! – Открыл правый глаз, прищурил левый и не ждал ничего хорошего.

Она так и стояла посреди горницы, прямая, мелкая, в домашней рубахе, перехваченной на поясе. Как эти бабы умудряются всеми вертеть?

Степан со вздохом поднялся – глаза так и слипались. Сейчас бы десятый сон видеть, прижимая к себе белые ягодицы, а не беседы маетные вести.

– Что с ребенком надумал? Куда нас? Выгнать?

Глаза ее гневно сверкали, прикушенные губы так и манили…

– Степан, ты скажи… Сколько ж можно-то?

Лишь бы не разрыдалась.

– Ты послушай, что надумал… – Он начал разговор, что не сулил ничего хорошего.

И чем дальше говорил, тем задумчивей и печальней становилась та, что сцапала в маленький кулак его сердце.

* * *

Нюта видела, что в родном доме происходит что-то неладное.

Мать порой глядит так печально, словно знает худые вести, да только молчит. Отец всегда занят, редко сидит за общим столом, и Нютке редко достается его улыбка. Лукерья и Голуба смотрят друг на друга, да словно не видят.

– Малой, пойдем на горку?

Нютка встретила друга во дворе, где толклись казаки: кто-то чистил пищали, кто-то чинил сбрую, кто-то колол дрова. День выдался солнечным, ласковым. Хрустел под ногами свежий снег, кусал щеки морозец, но Нютке в теплой заячьей шубке, крытой синим сукном, его нечего бояться.

– Мне сапоги велено почистить отцу твоему и Голубе. К служилым сходить, одежу забрать…

– Я замолвлю за тебя словечко, отец не разгневается.

Малой кивнул, и ребята вприпрыжку побежали к конюшне. Холм, где летом росла лебеда, превратился в горку. Невысокая, покрытая укатанным синеватым снегом, она манила детвору.

Снег лез за шиворот, под Нюткину юбку, мочил чулки, оседал на темных косах, и Нютка бесконечно смеялась, а Малой краснел и смущался, когда она предложила кататься, прицепившись друг к другу, – в Еловой все так делали. Слишком медленно ползли с горки, Нюткины юбки путались, Малой поправлял ее подол, и они уже вдвоем громко смеялись.

– Дочь! – От окрика подскочили оба, Нютка чуть не упала, покатились каблуки новых желтых сапожек.

– Я… мы тут с горки…

– Да не слепой, вижу. Малому дано поручение, а ты забаву нашла. Матери помочь не хочешь? – Отец глядел на нее с таким гневом, словно Нютка совершила что-то жуткое.

Она не могла разобрать, что сделала не так.

– Хозяин, прости. – Малой склонился так низко, что серый колпак упал с его стриженой головы. Он даже не поднимал колпак, так и стоял перед хозяином. Нютка хотела крикнуть: «Не бойся ты его! Разогни спину». И не посмела.

– Батюшка, я… Я виновата, потащила Малого на горку.

Отец возвышался над ней, крупный, страшный, в длинном кафтане на меху. И смотрел на дочь, как на шелудивую собачонку.

– В следующий раз сначала думай, потом делай. – Она вздрогнула, слова – точно голые ветки ивы. – Малой, чего ждешь?

Парнишка поклонился еще раз, подобрал серый колпак, побежал прочь быстро, будто волки гнались за ним. Нютка медленно пошла вслед за ним, но разговор отец не закончил.

– На днях поеду к воеводе, и ты со мной. Дочка его увидеть тебя хочет.

– Меня?! Да она… она… – Нютка пыталась найти слова, чтобы рассказать о том унижении, что пережила она в доме воеводы. – Поганка настоящая!

– Поганка иль нет… – Голос отца дрогнул, Нютка подняла глаза в надежде увидеть на его лице улыбку. – Но от таких приглашений грех отказываться. Ты строгановского корня, тебе надобно с такими людьми общаться, а не с холопом по горке елозить.

Да, кажется, отец разъярился не на шутку. Нютка сказала бы, что с холопами-то куда лучше, чем со знатными да разряженными. От тех чего ожидать, неведомо. Что не дочь она – воспитанница, от какого корня неведомо, сам сказал воеводе. Но прикусила губу и пошла к матери – за новыми наставлениями.

* * *

Ефим таращился на голую стену, потемневшую от времени и сырости. Не меньше месяца провел он здесь, и каждый день – за год.

Целовальник, сивый черт, испробовал все. Пытал огнем – под рубахой и сейчас гнили и мокли куски плоти. Пытал водой – и Фимка захлебывался, умирал и возвращался вновь к проклятой жизни. Заслал длинного дьяка, чтобы тот лаской да посулами выманил признание.

Не на того напали!

И тонул, и горел, и в сече бился, и с жизнью прощался. Ни слова не скажет, пусть хоть кожу живьем сдерут. Так Ефим повторял себе изо дня в день, пел похабные песни, материл целовальника, славил царя-батюшку и бесконечно скучал по жене и сыну.

Заскрежетал засов – наступил самый долгожданный миг. Кормили в остроге скудно. Каша походила на человечьи испражнения, в похлебке дохли мыши, хлеб замешивали на углях, да только брюхо требовало еды и поглощало все, что давал жадный воевода.

– Радуйся, рыжий, – хохотнул стражник, поставил на доску, служившую столом, миску и высокую кринку.

Ефим заглянул в миску и подумал, что от боли, холода и одиночества свихнулся. Два ломтя ржаного мягкого хлеба, гора ячменя, квашеная капуста и соленые грузди… Он заглянул в кринку и увидал что-то белое, понюхал и вытаращил глаза: простокваша, жирная, деревенская.

– Это как? – Он поглядел на стражника, что глумливо наблюдал за ним.

Ефим набросился на еду, боясь, что случилась ошибка и вкусное варево унесут.

– Велели кормить тебя как на убой.

– Казнь скоро? – Ефим жевал, глотал и даже не хотел думать о будущем.

– Неведомо. – Стражник перешел на шепот. – Велели тебе передать: что можно, сделают. И зачем ты кому нужен? Рыжий да наглющий. – Загоготал от души.

– Работы у тебя нет? Иди отсюда, – велел Ефим.

* * *

Смолистый, терпкий дух. Она вдохнула полной грудью и зажмурилась от восторга. Не уходила бы из храма. Нютка уже поставила свечку за здравие, помолилась пред золотым иконостасом, попросила Богородицу о милости и снисхождении, тайком разглядывала молодую бабу с плачущим ребенком на руках, глядела ввысь, на свод храма, что уходил в небо. Там кружилась какая-то светлая птаха, пела словно ангел.

Нютка улыбнулась. Ожидание не казалось таким мучительным, и она вновь пошла к иконе святой мученицы Анфисы, глядела в ее кроткие глаза и старалась не думать о том, как та страдала за веру. Заживо сожгли ее, как же такое вытерпеть?

Отец по-прежнему что-то растолковывал молодому батюшке, тот недоуменно разводил руками. Матушка стояла в стороне, обратив глаза к лику Богородицы, ее губы шевелились, но Нютка знала, что каким-то образом и она участвует в том разговоре.

Для чего они втроем приехали в храм на окраине Соли Камской, отчего мать так благодарно глядела на Степана, неведомо. Нютке понравилась быстрая езда. Возничий свистел залихватски, им уступали дорогу редкие сани. Мать и отец изредка о чем-то говорили, не улыбались, но смотрели друг на друга как-то особенно… Нютка не могла понять, как, но щеки матери румянились.

«Ужели собрались венчаться?» – екнуло сердце Нютки. Да вспомнила про Рождественский пост. А еще препятствует материн муж, коего никогда не видела и не любила за одно трескучее имя Григорий.

– Нютка, иди сюда, – позвала тихонько мать.

Она подошла, не поняла ни слова из того, что выплеснул батюшка, но мать и отец переглянулись, точно свершилось что-то важное.

– Ничего не разобрала, – пробурчала Нютка уже на улице. Снежинки падали на голую ладошку и таяли, она еле удержалась, чтобы не лизнуть ту водицу.

– В Книге теперь писано: ты дочка Степана Строганова. – Мать поправила Нюткину шапочку, взяла ее за руку и повела к саням.

Потом они долго ходили по торговым рядам, покупали сладости, ткани, кружева и бисер. А она все пробовала на вкус: «Дочка Степана Строганова», отвечала на материны вопросы невпопад и улыбалась всем – прохожим, собакам, даже черному ворону, что стащил у нее калач.

* * *

Антошка замер на материных коленях, глядя на печь. Выложенная цветными изразцами, высокая, она занимала половину стряпущей. Полная, добрая на вид старуха вытаскивала из зева огромный пузатый горшок, по тому, как напрягалась спина ее, понятно было: полон, до самых краев.

– Помочь? – Анна посадила сына на лавку, подскочила к старухе, та улыбнулась одной половиной рта и махнула. Мол, нет надобности.

Скоро выяснилось, что работниц здесь хватает. Две молодухи, лицом и статью схожие, занялись стряпней. Анна с тем же восторгом, что и сын, следила за их работой: десять хлебов, полдюжины пирогов с репой да морковью, моченая брусника, ягоды в меду – замешивали, раскатывали, резали, выкладывали на большие блюда.

– Ты обожди, скоро будут, в храм поехали. Сынок твой? – Старуха показала на Антошку, что засунул в рот палец и, моргая глазенками, глядел на ловкие движения молодух, на огромные блюда.

Анна кивнула. Чтобы поддержать разговор, старуха вновь спросила дурацкое:

– На отца похож?

Рыжие всполохи на голове, круглая мордашка, вертлявость – здесь любой отыщет сходство с матерью. А отец… Анна оглядела истобку[89], искала поддержки, да никого здесь, в богатых купеческих хоромах, не знала.

Где ж Аксинья? Где Нютка-синеглазка?

Анна прижала к себе Антошку, уткнулась в огненную макушку и поняла: не сдержать жгучие слезы. Сын завертелся. Он упрямо рвался из материных рук, крепкие ножки уже прочно держали его и носили по всем углам. Антошка забирался на лавки и сундуки, ловил мышей, лез на колени и улыбался всякому, кто, по его разумению, заслуживал сего счастья.

– Девки, приглядите за мальцом, – то ли попросила, то ли приказала старуха. – Пойдем со мной, красавица, – поманила Анну, и та, услышав сочувствие, безропотно пошла за ней, хоть только что беленилась от неумеренного любопытства.

И рассказала обо всем – и о муже, что ждал виселицы, и о своих слезах. Когда Аксинья с Нюткой, румяные, оживленные, с ворохом корзин и свертков, вернулись, она испортила им всю радость.

* * *

Озорство вернулось к Аксинье – не дитя ли в утробе придавало новые силы? Она замерла на пороге, сжимая в руке узелок. Понравится – или будет топать ногами и поминать про ведьму?

На столе возлежала сабля, Степан чистил ее вехоткой, да с таким вниманием, точно боялся господского окрика. Он любовно гладил узорчатый металл, тер рукоять, выдувал невидимые пылинки.

– Закрой глаза, – зазвончел ее голос.

– Ишь чего удумала! Не буду закрывать.

– Закрой! Я подарок приготовила. Отплатить добром хочу за твою заботу.

– Знаю твое добро. – Голос его звучал ворчливо, но, когда Степан обернулся, Аксинья увидела, что синие глаза смеются. – Зелье подмешаешь, приворот сплетешь…

– Закрывай глаза, а не то уйду.

Он смежил веки, неохотно, подергивая ими. И Аксинья завязала особую, сплетенную из конопли веревку. Рука ее невольно скользнула по крепкой шее. Тепло поднималось в женщине изнутри, и губы сами тянулись к тому месту, где шея плавно переходит в плечо, где вздуваются жилы, откуда веет силой.

– И что ж это?

Непослушный Степан уже открыл глаза, раскрутил узелок, увидал корень о пяти отростках и не успокоился, пока Аксинья не поведала о тайных свойствах царской травы, что хранит своего обладателя от невзгод. Она улыбалась, впитывала восторг – мужчины чисто дети! – и пыталась не думать о тех хитросплетениях, в кои опять угодила по его вине.

* * *

– Чего ты на меня смотришь, будто у меня лисьи уши на голове выросли? – Круглые серые глаза глядели на Нютку насмешливо.

– У тебя и уши, и хвост выросли, пуще всего – зубы острые! – ответила Нютка. Пусть дочка воеводы не думает, что вновь сможет безнаказанно насмехаться.

– Ты гляди, какую диковину батюшка мне привез. – Лизавета задрала подол багряного сарафана и выставила башмачок.

Нютка тотчас же поняла, отчего девица так тяжело поднималась в светлицу. Каблуки высоченные, будто жердь из ограды выдернули. Алый цвет – мухомор позавидует – бархат, белые крапины жемчужин.

– Да ты как ходишь-то в них? – ахнула Нютка.

Сама бы она ни за какие крендели не согласилась нацепить страхоту такую.

– В Москве все боярышни в таких. – Лизавета прошлась, чуть пошатываясь, по горнице.

Нютка уже забыла про ее насмешки и высокомерие – во все глаза глядела на чудные башмачки, и одно желание владело ею.

– Дашь примерить?

Лизавета проворно скинула башмачки и бросила их гостье безо всякого почтения. Нютка для верности села на лавку и лишь потом сунула пальцы в узкие, изнутри обшитые белым шелком туфли. Пошевелила пальцами, привыкая к тесноте, медленно, держась за обитую цветным холстом стену, двинулась вперед. Ноги молили о пощаде, башмачки были изрядно велики, хлябали, Нюта мужественно пошла к окошку да через пару шагов запнулась и, тихо взвизгнув, упала.

Лизавета залилась таким смехом, что мелкие пичужки, порхавшие в клетке, запищали, скоро ее примеру последовала и гостья. Болела коленка, саднила гордость, но смех превращал все в шутку.

– Эх ты, неумеха, – повторяла Лизавета, пока поднимала Нютку, отряхивала ей подол, забирала злополучные башмачки. – Батюшка сказывал, что ты дочка Степану Максимовичу. Повезло тебе.

– Будем подругами? – спросила Нютка позже, когда попробовала пастилу, засахаренные орехи, спела вместе с птичками, погрузила руки в шелковые покрывала из Лизаветиного приданого. Девушки громко болтали обо всякой всячине, хохотали и вели себя неподобающе – в разгар поста следовало думать об ином.

– С тобой мне весело, – ответила Лизавета.

Нютка поняла: согласие получено. Она глядела на дочку воеводы, и круглое, пухлощекое лицо той, и светлые брови, и розовые губы – все казалось теперь милым и приятным. Лизавета была уже невестой, пройдет год-два, и отец выдаст ее за красного молодца. Но Нютка рада была и такому малому сроку: без подруги тошно.

5. Шило

В разгар Рождественского поста хоромы Степана Строганова объяты были суетой. Еремеевна вытирала пот на полном лице, Маня и Дуня носились из подклета в горницы и обратно. Лукерья то кричала на всех, то уходила в моленную сыскать благости. Аксинья бесконечно говорила о чем-то с Еремеевной, повторяя одно и то же, хваталась порой за поясницу.

Нютка и Малой бегали по лестницам, точно решили проломить голову. Третьяк ругался так, что у баб закладывало уши, и Аксинья не единожды секла его резкими словами. Игнашка Неждан и кошки крутились под ногами, довершая общую неразбериху.

Одна Анна, жена Ефима Клещи, казалась спокойной: она вымачивала соленую стерлядь, варила горох и особую похлебку из маслят. Хозяйка доверяла ей общий стол: за две седмицы Анна показала себя доброй стряпухой. Ее надежды на встречу с мужем развеялись, как мука на дне мешка. Сколько Хмур ни просил целовальника пойти навстречу, тот отправлял его в известное место. Даже имя Степана Строганова не помогало.

Что она, рыжая дура, забыла в этом богатом доме?

Анна нюхала варево, пробовала на вкус, сыпала соль, мешала, морщилась и сама не могла найти ответ. Наверное, оттого, что в селении Глухово без Фимки жить она не могла. Хотелось удавиться от горя и одиночества. Кто знает, не вытворила бы что-то лихая жена Ефима, ежели бы Аксинья не пожалела ее.

И доброта знахарки простиралась так далеко, что Анне становилось не по себе… Люди могли сказать худое про дочь Георгия Зайца. Строптива, бешена нравом, не воздержана на язык, не завязала вовремя подол, покрывала убийцу, родного мужа. Но в неблагодарности никто бы не посмел обвинить!

Анну оставили в солекамских хоромах – прислужницей, поварихой. Она благодарила за эту милость и работала не покладая рук, лишь в том находя спасение. Сердце чуяло, знало, рыдало, стонало долгими ночами. Муж, любимый, рыжий, зловредный муж рано или поздно будет казнен за учиненное смертоубийство.

Жив ли Тошка, маетный братец, мертв ли – неважно. За Ефимом тянулись призраки из прошлого: все, кого порубил он во дни казацкой свободы, Никашка, обезглавленный, страшный… И призраки эти скажут свое слово, напоют целовальнику, наточат топор…

Она затворила свое сердце ото всех – от доброй Аксиньи, жалостливой Еремеевны – и говорила лишь одно:

– На все воля Божья.

* * *

Настал миг, коего Аксинья не ждала.

Она всячески отгоняла от себя думы и страхи. Отодвинула до последнего увязку вещей, снадобий, яств – всего, что надобно для существования трех баб и одного ребенка. Про второго и думать боялась.

Сейчас розвальни уже ехали по гладкой дороге, медленно, щадя их животы, звенели бубенцами. Возок защищал их от чужих взглядов, а овчина грела ноги. Будущая маета превращалась в настоящую. И что она сейчас бы отдала за возможность вернуться в теплый дом, к дочери, ко всему, что ей так дорого…

Не было такой власти. Аксинья ехала туда, где не хотела проводить Рождество, откуда плоть и душа ее рвались. Поглаживала живот, острый, выпиравший все больше и больше. Думала о том, кто же выйдет на свет – дочка или сын. Анна и Лукерья затеяли пустой разговор, и она поневоле стала прислушиваться.

– Гляжу я на тебя и дивлюсь, подружка, – говорила Анна Рыжая, и голос ее был обманчиво мягок. – Муж твой добр. Сын здоров. Дом богат – такой тебе и во снах не виделся. А ты ходишь – людей пугаешь, угрюмая, злая. Отчего?

В малом возке не развернуться, не уйти, не убежать. Две узкие лавочки, одна супротив другой, овчина – три или четыре шкуры, сшитые вместе. Аксинья и Анна устроились рядом, ребенка уложили к себе на колени, чтобы тихо спал. Лукерья села супротив них и все отворачивала голову, глядя в оконце, затянутое тонкой слюдой от мороза.

– Ты ответь мне!

Не отстанет Анна, не тот нрав. Недаром по мужу носит прозвание Клещи.

Аксинья чуяла: молодые женщины могут наговорить сейчас много гадких слов. А как потом друг с другом за столом сидеть, дни проводить?

– Нюра, сынок твой заворочался. Не проснется от громкой беседы?

– Он и от песен моих не просыпается… Лукерья?! – Анна наклонилась ближе. Если бы не сын, сопевший на коленках, пересела бы поближе к подруге детства, впилась в горло волчицей.

– Отчего тошно мне? О том знать хочешь? – Лукерья оглядела женщин, сидевших напротив, сощурила большие серые глаза. – Надоело мне все, надоело… Муж, Симка, дом, в котором слово мое ничего не значит… Живот под юбками из старых тряпок. Я словно не человек – а тряпичница… На входе сидит, без лица, в одежке яркой… И никто и не спросит, что мне надобно. Всем на меня наплевать!

Установилась тишина.

– Тебе бы на мое место, как в сказке – взять да оказаться… Муж в темнице, сама – в приживалках… Тряпичница. – Анна окатила презрением подругу детства. А могла бы – и помоями.

– Угомонитесь обе. У каждой свое место и свои тяготы, – строго сказала Аксинья.

Как ни хотелось ей надавать по щекам Лукерье, счастливице, искушавшей Долю свою, сдержалась. Наступит день, когда та будет вспоминать эти годы, и тосковать, и корить себя. Отчего не приголубила мужа лишний разок, отчего не радовалась первым шагам сына… Да только время не вернешь.

* * *

Зима изменила округу. Лес стал гуще, свирепее. Укутанный снегом, он, казалось, таил в себе что-то страшное. Ухали лешие, почуяв людей, гоготали русалки, что зимой нарядились в белые шубы. Мелькнуло что-то меж кустов – видно, волки проверяли, кто нарушил их покой.

Аксинья вспоминала, как ехала сюда на Степановом жеребце, как горячилась кровь… Сейчас она стыла в жилах.

Третьяк быстро решил все у ворот, в поселении с дюжиной амбаров. Так же громко лаяли псы, переговаривались казачки`, чуткое ухо Аксиньи услыхало даже полузабытое «добрый человек» – так говорил седой, что заправлял здесь делами. Третьяк не стал останавливаться на заимке, гнал лошадей во весь опор, зная, что в возке драгоценный груз, за который Хозяин снесет ему голову.

– И куда ж мы едем? – безо всякого любопытства спросила Лукерья.

– Ох и глухие места, – хмыкнула Рыжая Анна.

Аксинья впервые за долгое время увидала на лице ее оживление и порадовалась за подругу. Она сделала все, чтобы облегчить судьбу Ефиму: передавала полушки и снедь, просила через Хмура о снисхождении, ставила свечи, уговорила солекамского батюшку навестить узника… Теперь оставалось лишь ждать милости воеводы.

Степанов дом приготовили для жилиц: протопили печь, вымели сор с углов, поставили снедь на стол. Аксинья медленно, переваливаясь, словно медведица, с ноги на ногу, обошла дом, отвела каждой гостье клеть. Сама разместилась в опочивальне Степана – лишь бы не карабкаться по ступенькам. С ее животом и по ровным половицам ходить тяжко. Лукерье отвела горницу наверху, Анне Рыжей с сынком – клеть рядом с опочивальней. Ежели что приключится, на нее вся надежа.

Третьяк и двое казачков расположились в теплых клетях, связанных сенями с кладовыми. Видно, Степан, задумывая хоромину, предусмотрел и такую надобность.

Анна шумно дивилась чудному убранству: «Ой, глядь какие чудища! А тут что за диво?» Антошка ходил вслед за ней, крутил медной головенкой и пытался оторвать тряпицы, прикрывающие стены. Лукерья же молча подошла к столу и принялась раскладывать по мискам варево.

– А ты что молчишь? Столько дивного, – забиячила Анна.

– Не по нраву мне здесь, – ответила Лукерья, и разговор иссяк.

Насытившись, все разошлись по отведенным покоям. Аксинья с усталым вздохом упала на широкое ложе, вытянула опухшие ноги, невольно вспоминая, как наслаждалась летом мягкостью белого меха. Да, любая сласть оставляет оскомину. Их со Степаном блудодейство сейчас тихо ворочалось в животе.

Всякое чадо баба переживает по-своему. Нютка не причиняла ей хлопот, Аксинья и с большим пузом скребла полы, носила ведра и не думала беречь себя. Нынешнее дитя давалось тяжело. Всякий день ощущала слабость, двигалась медленней обычного и злилась от своей нерасторопности, привыкнув к иному. Порой, в предрассветные часы, сердце ее сжималось. Умрет родами – и оставит дочку полусиротой. Она пила отвары, искала успокоения в молитвах и рукоделии, но от черных мыслей не избавиться.

Аксинья задремала, закутавшись в меховое одеяло, и Степанов дом пел ей сладкие песни, тихонько поскрипывал, шуршал, и сестрицы его, сосны, скрипели в лад.

Вопль разрушил чары, и Аксинья заметалась в темноте. Долго искала шандал, зажгла свечу и отправилась на поиски крикуньи.

– Она… она… там! – Анна прижимала к себе сына и показывала куда-то в темное сплетение сеней, теплых и холодных.

На свет вышла та, что испугала молодуху, и Аксинья насилу сдержала вскрик.

* * *

Природа иль людская ненависть сотворила подобное, они разгадать не могли. Сгорбленный стан, лохматые брови и взгляд исподлобья – неизвестная казалась старухой, хотя, приглядевшись, Аксинья решила, что они ровесницы.

Горбунья встретилась в темных сенях с Анной Рыжей, когда та пошла за теплой водицей. Не попытавшись успокоить молодуху, объяснить загадочное свое появление, она прошла мимо, точно не слышала воплей.

– Ты откуда взялась здесь?

– Кто ты? Служанка?

Аксинья и Анна без толку задавали вопросы. И силились понять: откуда в пустом доме взялась баба?

– Может, отправить ее восвояси? Вдруг что задумала? – предложила Лукерья.

Горбунья не отвечала, только расправляла истрепанный подол. Ее оставили в доме, в клетушке с тощим тюфяком – где, по видимости, она спала и прошлой ночью.

Утром Третьяк объяснил появление загадочной горбуньи. Степан поручил ему найти добрую, проверенную, неболтливую повитуху. И лучшего варианта было не найти. В Соли Камской поговаривали, что горбунью наказали бесы за своеволие и гордыню, сломали ей спину и отрезали язык.

– Люди всякое мелют – не переслушать, – хмыкнула Аксинья. А Третьяк разошелся не на шутку, рассказывая о злоключениях Горбуньи – так и звали ее, не удосужившись выяснить имя.

– Ежели все говорят – значит, правда, – сказала Лукерья. Она внимала Третьяку, точно речи его имели цену.

– И зачем же повитуху с дурной славой ко мне привел? – спросила Аксинья серьезно, в гортани утаив бабий смех.

– Так я что решил, – ухмыльнулся мужик, без утайки глядя на Аксиньин живот, что нахально выпирал под широкой душегреей. – Две… – он закашлял какое-то пакостное слово, – общий язык всегда найдут.

– По бабьим делам ты мастер, – ответила Аксинья.

Больше к тому не возвращались.

Горбунья оказалась кроткой, работящей, все понимала, да только не говорила. Аксинья ведала: порой рождается дитя с таким недугом, и спасения не сыскать.

* * *

Рождество 1617 года выдалось тягостным и мрачным. Ляшеский царевич Владислав без боя взял Дорогобуж. Воевода, прельщенный его грамоткой, открыл ворота лжецарю московскому[90], презрел клятву Михаилу Федоровичу. Сдалась ворогу и Вязьма. Воры атамана Лисовского, точно бесы, носились по западной окраине, захватили Мещовск и Козельск.

Тревога пошла по земле русской. Твердили старики: Господи, помоги, опять Смута идет. И самозванцы огнем и мечом терзают Отчизну. Ревели бабы. Сам Государь, сказывали, в начале осени заперся в покоях с боярами и думу великую держал.

– Ты рожу-то не криви. – Отец взял резкий тон. Степан знал за ним привычку: ежели так говорит, переживает за исход дела. – В обозе, мож, спасение государства и царя… И выгода наша, – продолжил, точно боялся, что сын заподозрит его в излишней заботе о земле русской, – будет в том. И аглицкий король, и шах персидский помогли деньгами. А мы что ж, всегда готовы услужить.

Отец долго разглагольствовал о важности груза, который Степану надлежало доставить в Москву, о будущности государства российского, о жадности и вероломстве ляхов. От дел государственных он перешел к делам семейным, и сын вновь слышал одно и то же.

– Подведешь меня – Бог накажет. Надобно породниться нам с купцом тем. Максимка зелен еще, Ямской стар. Ты тоже не молод, однако ж старый конь борозды не испортит. – Он дробно засмеялся, а Степан оторопел. Подобных вольностей отец раньше себе не позволял. – Обозы приведешь в Первопрестольную, потом к Болотникову – отдашь под роспись, чтоб дьяки все, слышишь, все учли. И сразу к Осипу Козырю на поклон. Да…

Максим Яковлевич забыл о Сочельнике, о молитвах и особом настрое, он со старческим упрямством твердил одно и то же. Словно от повторенья Степан смирится и склонит выю. Сын не спорил, кивал в нужных местах больною головой, но сам и помыслить не мог: зачем ему дочка Осипа Козыря?

Он вновь и вновь думал о вздорной Аксинье, что, наверное, спала сейчас в опочивальне посреди зимнего леса; об огромном животе, где прятался наследник. И бурное желание снедало его: бросить все к чертовой матери… И вернуться к своей женщине.

– Степан! Я битый час перед тобой распинаюсь. Что молчишь-то?

– Слушаю.

– Издеваешься, ирод?

– Да отчего ж? – Степан ухмыльнулся, не желая сдерживать чувства.

– Выкину отовсюду… Выгоню! – Отец схватился за сердце. Если только оно имелось у Максима Яковлевича Строганова.

Степан расстегнул отцов тяжелый кафтан, дал водицы и позвал расторопную невестку, молодую Евфимию Саввичну. Мачеха уже третий месяц страдала болями и не выходила из своих покоев. Впрочем, Степан предполагал, что дело не в хворях – хитрая Марья Михайловна просто не желала ухаживать за больным мужем.

– Капни из бутылька, лекарь-агличанин дал, сказывал, все исцелит, – кряхтел отец, а Степан, приникши к двери, осознал: и Максим Строганов, жесткий да несгибаемый, смертен.

* * *

– Что с ним?

Молодуха вскрикнула от неожиданности, но, узнав Степана, заулыбалась. Он с удовольствием глядел на братнину жену. Круглощекое розовое лицо, серые глаза с поволокой, прямой нос, сочные губы – не по скудоумному Ваньке цветок.

– Евфимия Саввична, давно ль отец захворал? Я о том не ведаю.

Невестка стала серьезной, точно здоровье Максима Яковлевича ее действительно тревожило. Степан диву давался: как такой несносный, вредный старик мог внушать трепет?

– И мы случайно узнали, что сердцем хворает. Скрывал, тайком к лекарю ходил. Нас не хотел огорчать.

Степан хмыкнул про себя: «Огорчать! Слишком горд, чтобы слабость свою признать».

Евфимия часто моргала светлыми ресницами, и в глубине ее глаз таились слезы.

– А во время службы в храме упал Максим Яковлевич… Потом полегчало, да только… Сам видишь.

– Всю жизнь думал, отец вечный. А вот как…

– И мы не вечны. А… – Молодуха замялась. Видел Степан, что хочет она спросить, да не решается.

– Говори ты…

– Слыхала я, дитя ждет твоя… знахарка. – Евфимия подняла серые глаза, и лицо ее стало ясным. – Я подарки приготовила, да только отправить надобно. Поможешь?

Степан рассеянно кивнул, поклонился на прощание невестке и пошел в свои покои. Слух о ребенке бродил в отцовом доме. Шила в мешке не утаишь.

* * *

– Ты ждешь мальчика? – Анна подбросила в печь несколько полешек, и голодный огонь с радостью принялся пожирать их.

– Надеюсь… Да только тайна это.

– И ты, знахарка, узнать не можешь?

Аксинья расхохоталась. Они с Анной Рыжей битый час сидели без дела, перебрасывались ленивыми словами, глядели на огонь, пляшущий в печке. Антошка бегал от одной женщины к другой, корчил рожи, лепетал что-то, получая пригоршню улыбок и ласковых слов.

– Анна, и ты во мне видишь колдунью? Я знаю целебные травы, умею готовить снадобья, принимать детей, выдирать гнилые зубы… Что-то узнала от Гречанки, что-то нашла сама, помогая людям… Но неподвластны мне тайны рождения и смерти. Я…

– Наши деревенские иное говорили.

– Люди глупы, – резко оборвала молодуху Аксинья. Та обиженно надула губы.

Ребенок весь день бурно ворочался в утробе, забавник. Аксинья уже привыкла считать, что носит мальчика, обращалась к нему ласково и знакомо: «Феденька», гладила острый живот. И всякий раз предвкушала радость в синих глазах Степана. Неужели она родит ему наследника?

– М-м-м. – Горбунья вышла из темного угла за печкой, где занималась черной работой. Перебирала коренья, лук и репу, строгала лучины, вязала бесконечные теплые чулки.

– Что? – Аксинья всматривалась в грубое лицо Горбуньи и чувствовала жалость.

Повитуха показала на себя и на Аксинью, вновь на себя, качнула ногой, словно пиная кого-то.

– О чем она? – Аксинья не могла разгадать затеи. Горбунья всегда казалась спокойной и отстраненной, а здесь движения ее были быстры и порывисты.

– А, я поняла! – Анна даже подпрыгнула на лавке. Горбунья все показывала, точно не могла остановиться. – Она… она говорит, что вы похожи – ты и она. Обе исцеляете… И вас все пытаются пнуть… Обидеть!

Горбунья закивала головой, ее полуседые волосы выбились из-под темного платка. Аксинья, повинуясь внезапному порыву, подошла к ней и протянула руки, чтобы обнять ту, которой повезло куда меньше. Горбунья подняла глаза – зеленые, словно тина в речном затоне. Она потянулась уже к Аксинье, неодолимая сила притягивала подобное к подобному. Но… Горбунья издала резкий звук – всхлип? – и выбежала из комнаты. Душегрея обтянула горб, движения были неловкими и порывистыми.

– Разревелась баба, – сказала Анна очевидное.

6. Обоз

После Рождества Степан Строганов с верными людьми выехал из Сольвычегодска в далекий стольный град. Подвода в двадцать саней с основательной поклажей растянулась на добрых пятьдесят верст.

В лихие времена везти богатства через всю Россию – тяжкое бремя, и Степан не ведал отдыха. На белоснежном жеребце носился он из одного конца в другой, строжил казачков, отправлял дозорных, чтобы разведали, нет ли разбойников на дороге. Строгановские служилые, проверенные десятками походов, съевшие пуд соли и пуд пороха, казались надежней железа. Да только и его ржа берет.

Голуба, правая рука – Степан ухмыльнулся и глянул на пустой рукав – плелся в хвосте обоза на смирном жеребце. Он не носился, точно подгоняемый бесами, от одних саней к другим, не сыпал шутками, не хохотал, не подкидывал шапку… Ходили по деревням сказы, Степан о том слыхивал, что детей лешие меняют, подсовывают вместо них своих лешачат. И Степану казалось, что друга подменили вороги.

– Пантюха! – гаркнул ему в ухо, и Голуба вздрогнул, точно сенная девка.

Подменили, как есть!

– Степан, что озоруешь-то?

– Лучше озоровать, чем тоску в душе месить. Друг, подними нос.

Голуба улыбнулся, блеснув дырой меж зубами, что становилась шире год от года. Степану сказали бы, что друг его скоро станет тихим и смурным стариком, не поверил.

– С Москвы вернемся – и довольно мне, – точно услышал его думы Голуба.

– Чего ж довольно?

– Всего. – Голуба отпустил узду и показал на сани, вытянувшиеся вереницей, чахлые деревца и серую хмурь небес.

– П-ц-ц-ц. – Степан выдохнул воздух, и жеребец понесся вперед. Худо придется без Голубы, да каждому своя мера жизни и работы.

Ежели бы отец вздумал убрать из семейного дела иль хвороба пришла, украла силы, Степан лучше б утонул в Каме. Пусть схоронят за церковной оградой на радость чертям![91] Приклеить зад к лавке, целыми днями орехи щелкать да грамотки ворошить – для мужика поганая участь.

* * *

До Великого Устюга – день пути. К вечеру обоз ехал по окраинной улочке, будоража псов и городских зевак. Не зря Степан выручил по весне Митрофана Селезнева, родича Аксиньи. Теперь ожидал теплой постели и сытного ужина для себя и людей своих.

Первый же мужик указал, как доехать до большого каменного дома Селезнева, торгового гостя. Степан оценил новые ворота, огромный двор с высокими амбарами и прочими дворовыми постройками, расписное крыльцо. Слуга поклонился ему, углядев кафтан, подбитый бобром, – такому попробуй не поклонись.

– Сын мой по делам уехал. – Дородная баба качнула голову в вычурном кокошнике. Каменья украшали ее без меры.

«Жаба, старуха, и притом злая, – сразу решил Степан, оглядев Аксиньину сестру. – И на мою Аксинью ничуть не похожа».

– В том великое огорчение, – отвечал степенно. – Мне с людьми бы переночевать. Много не надо – сарай или сенник да миску каши.

Баба ничего не отвечала. Крысиные глазки обшаривали Степана, точно за пазухой прятал он бутыль с ядом.

– Василиса Васильевна, он опять стонет. – Юркая молодуха подскочила к бабе, но, увидав гостя, охнула и с испугом покосилась на хозяйку. «Попадет служанке», – решил Степан. Кто стонет, его вовсе не беспокоило, как и судьба молодухи.

– А сколько с тобою людей? Человек пять разместим, не боле. Дом мал, да и своих ртов хватает.

Степан поклонился и ушел из негостеприимного дома, поминая худым словом Василису Васильевну и ее болтливого сына Митрофана.

* * *

Постоялые дворы – жидкая похлебка, клопы и блохи. С недавних пор Степан разнежился, обзавелся тонкой кожей и теперь ворочался, не мог уснуть, проклинал постельных гадов.

Голуба храпел на соседней лавке, Хмур спал тихо, точно младенец. Степан натянул порты и сапоги, накинул кафтан на голую грудь и решил вдохнуть морозного воздуха: авось сон нагонит.

Двор и средь ночи наполнен был звуками. Лай, ржание лошадей, шутки подвыпивших служилых, смех непотребных девок в кабаке. Степан оперся о стену, вспомнил о брюхатой Аксинье и сыне, что совсем скоро должен был вылезти на божий свет. Думы размягчали сердце, ослабляли плоть, и Степан усилием воли отогнал их. Надобно мыслить, как сберечь доверенный отцом груз, как без препятствий доехать в Москву. О прочем еще позаботится.

Просмоленные факелы у входа в постоялый двор разгоняли тьму. Степан почуял, как просится наружу свекольный квас, развязал порты и радостно излил багряное на белый снег. Он поправил порты, запахнул кафтан – ночной морозец добрался до груди.

Какой-то шорох одесную[92] насторожил его. Да кто мог копошиться за углом? Пьяница, пес или ветер… Но осторожность, выработанная за годы странствий, увела его влево, подальше от неведомого шороха. И вовремя! Что-то мощное, быстрое проскочило мимо.

Крупный мужик обрушил дубину на то место, где только что была Степанова голова. И хоть увечная десница не могла отплатить должным образом, ноги не потеряли способности пинать и увечить, а шуя – выдавливать глаза и ломать нос.

– Кто велел? Говори, кто? – повторял он и вкручивал каблук в мягкий зад, но детина только хрипел, скулил и пытался заползти под крыльцо.

Трое служилых еле оттащили Строганова от разбойника. Кто приказал напасть на старшего сына властителя пермских земель, выяснить так и не удалось. Степан заснул сразу – успел лишь сжать в кулаке льняной мешочек с кореньями и поблагодарить ведьму за ее заботу. Без оберега, волшебных кореньев, дарованных Аксиньей, не детина бы сейчас лежал изувеченным и побитым… Не детина, а Степан.

* * *

Недалеко от Шуйского Яма обозу пришлось туго.

Выпал рыхлый, ноздреватый снег, и пришло нежданное и пакостное тепло. Кони увязали в снегу, с усилием хрипели, вытаскивая из белых ловушек сани с богатым грузом. Казачки` сновали вперед-назад, жеребцы под седлами были куда поворотливее и словно насмешничали над тягловыми собратьями.

– Ежели нападет кто… Ох, голуба, – присвистнул друг, и Степан поглядел на него так, что он умолк на полуслове. А культя начала чесаться, точно грызли блохи. Не к добру.

Строганов ехал ровнехонько посередине обоза, с ним шаг в шаг один из молодых казачков. Голуба увяз где-то в конце, остальные сновали меж саней. И, как это бывает в пути, Степан ехал и в сливающейся с небом белой пелене видел не дорогу, которой ни конца ни края, не деревья и кусты в белых кафтанах, а женскую мягкую кожу, ноги, стыдливо сведенные в коленях. Не рябину на ветках – пунцовые губы и навершие груди.

«Эх, ведьма, и здесь не отпускает», – пробормотал, снял шапку и тряхнул ею что было мочи. И мысли шалые увести, и снег счистить. Шуя иногда подводила – и шапка полетела под ноги скакуну.

– Едрит тебя!

Строганов остановил коня и с трудом нащупал в белой мгле заветную шапку с зашитым платком. И это ничтожное действо его спасло.

Откуда-то из метели налетело что-то враждебное с воплем: «Грись!»[93], размахивая саблями.

Как ни готовься к нападению, как ни чувствуй, что в любой миг спокойствие может обратиться в сечу, рука деревенеет и не выхватывает вовремя саблю, чтобы защитить от врага. Но Степан поднял бесполезную, увечную десницу, качнул раздраженно…

Он, спешенный, лучше видел напавших, что тонули в снежном вихре. Не упустить случай!

Шуя, ловкая, сноровистая, перерезала жилы на передних ногах лошади. Та жалобно заржала… Сабля резала что-то дальше, закричал человек, а Степан, словно окунувшись в молодые годы, издал громкий клич. И услышал, что на помощь ему стекаются казачки.

Так чудом один безрукий одолел шестирукого ворога. На обоз напали трое литовцев, видно, отбившихся от большого, уничтоженного ярославским воеводой отряда. Они разглядели в белой пелене одинокие сани, решили поживиться и «нати кус хлеб», как жалостливо тянул самый молодой из них, безбожно коверкая слова.

– Что ж язык не выучили? За годы, что вы здесь, на нашей земле, ошиваетесь, лучше нашего знать должны, – ухмыльнулся Степан.

– А я чуял, нападут, – вновь затянул песню старости Голуба.

– Что с ними делать-то? – спросил один из казачков.

Старший из нападавших глухо стонал – Степан или кто-то из товарищей рассек ему лицо от уха и до уха. Остальные что-то лопотали то ли на русском, то ли на невразумительном родном языке. И только злобили.

– Что с ними делать-то? Надобно дома у огня сидеть, а не приходить на нашу землю, – выкрикнул кто-то из казачков.

Строганов кивнул. Он расстегнул шубу, вытащил льняной мешочек со знахаркиными кореньями, прижал его к губам. Второй раз спасла его от неминуемой гибели.

Снег быстро соорудил саван над тремя мертвецами, а ветер прочел молитву на трескучем языке. Боле никто на отряд не нападал, до самой Москвы шли спокойно. А на Степана молодые глядели с уважением – ничто не ценится больше мужской удали.

7. Суть

Нютка стояла посреди двора и вдыхала свежий запах снега. Рождество всегда несло чудеса и забавы. Мать готовила что-то особое, дарила куклу-тряпичницу или свистульку, шила новый наряд.

А теперь… Бросила ее. Оставила перед Рождеством. Уехала, да с собой не позвала. Не надобна теперь Нюта, синеглазая дочь. А кто надобен?

Мать стала странной. Часто молчала, потом улыбалась своим мыслям, обхватывала двумя руками живот, гладила дочь по голове мимоходом, без прежней назойливости, говорила с ней реже прежнего. Нютка и не жаловалась: в большом доме и за его пределами столько всего, и опека матери стесняла ее… Не дитя уже.

Но оставить дочку одну?

Был шумный, веселый дом. А стал пустым.

Нет отца, уехавшего в далекую и злую Москву… Нютка слышала, как там кого-то убивали, мучили, требовали денег. А еще отец как-то сказал: «Москва слезам не верит». Нютка не поняла, отчего не верит, но запомнила.

Нет Рыжей Анны, что стала добрее прежнего и теперь готова была вести с Нюткой долгие беседы.

Нет Лукаши, грустной, словно что-то случилось. А Нютка знала: все у подруги ладно.

Нет Голубы.

Нет Малого, верного друга и затейника.

Никого.

Обо всем заботится Еремеевна – даже о том, чтобы Нютка не кручинилась. Сбивается с ног Дуня, приглядывает за Онисимом, крикливым сынком Лукаши. Стряпает и убирает Маня.

А Нютка исходит тоской в горнице. И иголка не мила ей, и шитье падает из рук. Она жалобно вздыхает и плющит нос об окно. Славно, затейливо сделано: куски желтой слюды оплетены проволокой, и Нютка примеряет: вот здесь заячьи уши, здесь – гриб, а здесь – репа. Каждый кусок не похож на другой стараниями мастера.

– Нютка! – Она слышит, как кричат, зовут ее, спускаться нет охоты.

– Да что же ты? – Маня, запыхавшись, кричит где-то рядом. – Там к матери твоей гости. Иди встречай.

– Гости?! Гости! – Нютка выбегает из горницы, возвращается, переплетает косу, меняет венец на новый, с каменьями, и чинно спускается в теплые сени, как добрая хозяйка, принимать гостей.

Таисия испуганно оглядывает большой дом, крепко обхватив увесистый тюк. Увидев Нютку, кидается к ней, прижимает крепко, по-мужски, и девочка ощущает полузабытый запах горелого хлеба и пота.

– Я хотела к матери твоей. И подарок вот. – Таисия протянула Нютке тюк, и та ойкнула – тяжело. – Георгий лося добыл, здесь требуха. Так что не побрезгуйте. Мать бы твою… Спросить совета надобно. А куда ж уехала на Светлый-то праздник? С семьей бы, дома… Нюта, выросла ты, выросла… Ах, красавица какая!

– Спасибо тебе и от матери поклон. – Нютка не уверена, что мать передавала Таисии поклон, но решила, что это не будет лишним.

– Я ж не одна приехала. Во дворе стоит – глянь.

– Ты тут с Еремеевной… – Нютка показывает на старуху, радостная, что есть с кем оставить словоохотливую Таисию. А сама бежит во двор с предвкушением: приехал кто-то необычайно важный.

Да! Все так и есть! Нютка радостно обнимает Илюху, не вспомнив о том, что друг презирает нежности.

* * *

– Дом большой, сразу видно. Да только ни речки рядом, ни леса. – Илюха отказался пройти по отцовым хоромам, подивиться на убранство, на ковры пушистые, на диковины всякие.

Они так и стояли возле крыльца и глядели друг на друга. Илюха ковырял веснушки на носу, втаптывал старым сапогом снег, точно тот ему чем-то насолил, и с презрением озирался.

– Что здесь делать-то? Скучища!

– Много что! К дочке воеводы нашего в гости ездить. – Она посмотрела на друга со значением. Мол, знай, с кем говоришь.

– Ишь как! Ты мне теперь не ровня, в другой реке плаваешь. – Серо-зеленые глаза подернулись ледком.

И Нютка вспомнила, как Илюха вступался за нее, осаживал еловских шутников, оберегал ее, кроху. Стыд затопил ее – от пяток до самой макушки. Раз отец богач, можно старых друзей обижать?

– Пойду я, на улицах потолкаюсь. – Илюха расстегнул старый, заляпанный, видно отцов еще, тулуп, точно на улице стужа не кусала шею, и пошел к воротам.

– Илюха, Илюха, ты чего? Я же ничего такого, там же плаваю. – Нютка не могла увязать мысли. – И ты… ты не обижайся.

– Да и не обижаюсь я. Ты чего, Нютка? – Он повернулся, высокий, нескладный, тулуп болтался на его плечах, и голос стал теплее, и губы улыбались.

– А давай с горки прокатимся?

– Не, у меня другая забава. Есть стенка толстая, деревянная… да чтобы глаз лишних рядом не сыскалось?

– Иди за мной!

Нютка скользила в домашних чунях по укатанному снегу и вся трепетала от счастья. Взрослый парень приехал ради нее в Соль Камскую. Что ни говорил бы, как бы ни вредничал, Нютка знала: главное – поступки.

Илюха вытащил из голенища тисненые, чудные ножны, и Нютка выдохнула с изумлением: откуда?

– Добыл в честном бою, – небрежно ответил Илюха. Он привычным движением вытащил короткий клинок. – Гляди как! – чуть присел, помедлил, приноравливаясь к бревенчатой стене, и резко метнул – Нютка и вдох не успела сделать.

– Ух ты! – Она захлопала в ладоши. – Научи меня, Илюха.

– Дело это непростое. И мужское… – Нютка глядела так, что и деревянное полено бы разжалобилось. – Да ладно, покажу. Нож должен стать с тобой одним целым.

Илюха метал клинок вновь и вновь, и тот послушно летел, куда велено. Близко прошел какой-то казачок, ругнулся на Илюху, но хозяйскую дочку, к счастью, не заметил.

Давно не было Нютке так привольно, так хорошо. Она глядела на Илюху и всем сердцем хотела вернуться туда, в Еловую, где ели скудно, да жили весело.

– А теперь встань как полагается. – Илюха крутил Нютку, точно котенка, примерял, как метнуть нож, а она хихикала и боялась, что от смеха не сделает того, что надобно. – И руку вот так держи, свободно. Давай!

Нютка кинула нож, он упал в снег, сажень не долетел до стены. Она подошла, подняла клинок и закусила губу.

– Плакать будешь? – ехидил Илюха.

– Нашел реву! Научусь, – упрямилась Нютка.

Солнце уже катилось к вечеру, когда девичьи руки подружились с клинком. Он стал подчиняться, летел куда положено и даже свистел дружелюбней. Илюха не хвалил, но по мелодичному присвисту Нютка знала: доволен.

– А хочешь, я тебе забаву покажу? – Илюха еще не успел предложить, а она уже кивала: да, да, да. – Встань к стенке.

– А зачем?

– Сама увидишь. Да ничего худого не сделаю, Нютка.

Она встала к стене, по-прежнему хихикая, ощущая бесконечное довольство сегодняшним днем, другом и своими руками, уставшими от непривычной дружбы с клинком.

Илюха помедлил чуток и метнул. Нютка хотела вскрикнуть, но передумала, только стояла и смотрела на друга. «За него пойду. Другой жених не нужен», – решила она.

Парень подошел, вытащил из стены нож – в двух волосках от Нюткиной руки.

– Ты смелая, – сказал тихо, и Нютка утонула в его глазах.

– А у тебя веснушки. – Коснулась носа, таившего солнце и посреди зимы.

Он еще не раз метал нож. И Нютка всякий раз встречала его без страха. И молилась, чтобы день не заканчивался.

– Еще метай.

– Темнеет.

– Последний раз, Илюха.

Он примерился, улыбнулся Нютке…

– Эй, что за пакости? – кто-то крикнул в тот миг, когда рука должна была послать нож. Илюха дрогнул, и клинок полетел не туда, куда надобно.

И раздался громкий девчоночий крик, испугавший лошадей, что мирно ели овес в стойлах.

* * *

Аксинья считала каждый день. «Скорей бы, скорей бы», – шептали ее губы. Ощупывала живот, точно руки должны были передать каганьке послание: рождайся скорее. Да только знания, годами оседавшие в голове, твердили об ином: роды прежде срока опасны.

Тревога снедала ее. Десятки, сотни раз хотела Аксинья оборвать бессмысленное, маетное действо. Ради чего торчат они здесь, на заимке? Что забыли здесь три бабы и младенец?

Степан решил – и его волею движима, и пред ним выю склонила. Он увещевал, повторял одно и то же: изведал на себе, каково незаконному сыну, вымеску поганому. Пусть растет как отпрыск Пантелеймона Голубы, в безопасности, они станут ему крестными родителями – а там жизнь сама решит. «И греха на тебе меньше, и опасности для сына не будет», – говорил любимый.

А она все не могла смириться, что дитя объявят чужим, обнимала живот, спорила… Да где ж Степана Строганова образумишь?

Казаки каждую седмицу ездили в Соль Камскую, и Аксинья передавала бесчисленные вопросы: «Как Сусанна? Во здравии ли она?» Мысли о дочке лишали сна. Кому, как не матери, знать об упрямстве и способности Нютки собирать неприятности в подол?

Горбунья видела ее неспокойствие, гладила по плечам и животу, взглядом пыталась вселить уверенность и благость. Да только где ж там!

– Аксинья, я… поговорить надобно. – Третьяк, обсыпанный снегом, точно злой старик Карачун[94], стоял в теплых сенях.

– Проходи, – кивнула она.

Ждала, привалившись к стенке, пока обтряхнет белую крупу с тулупа, толстых портов, меховой шапки, пока скинет сосульки с бороды и усов. Медлит, а можно бы и сказать, не мучить.

Ждала, и леденели руки от предчувствия беды. Неспроста Третьяк глядит без обычного нахальства, со страхом, точно натворил что. Худые вести привез, худые. А может, мерещится. Накрутила, надумала, страхов навертела. Сусанна Солинская, помоги!

Третьяк открыл рот – и выпустил страх.

Нож.

Илюха.

Порезал.

Речи Третьяка окутывали ее январской метелью, да только мало что понимала. На холодных руках снова лежала маленькая дочь, бледная, полумертвая, и кровь капала, капала, капала – и выливалась драгоценная жизнь.

Опять кровь. И нет рядом матери…

– Аксинья, ты чего? Ты… не надо, не кричи. Живая Нютка, живая, живее всех…

Громкий женский голос просил, повторял, утешал, а она и понять не могла. Кричит? Кто кричит-то? И сил не стало, и тело изо льда окунулось в огонь.

В утробе что-то крутит, рвет на куски, да с такой болью, что и не видывала.

* * *

Антонов день[95] знаменует перелом зимы. Воет нечистая сила, выманивает людей из теплого дома. Уйдешь – так и сгинешь.

Лукерья поежилась, отыскала в сундуке теплый плат и накинула его на плечи. Вокруг дома, что спрятался средь леса, ветер закручивал снежные круги, сотрясал деревья, заставлял их скрести крышу, точно хотел запугать баб.

Бездельная, Лукаша не находила себе места. Перетрясла все тряпицы, вымела сор – а дом хоть и несравним с солекамскими хоромами, да тоже немал.

От криков нельзя было скрыться, они проникали и в подклет, и в теплый хлев, и на чердак. Анна, отчего-то возомнившая себя главной, выгнала Лукерью прочь из мыльни. И выгнала обидными словами, точно приблудную.

Лукерья знала за собой грех: обуреваемая гордыней, сулила худое Аксинье, завидовала, черномыслила. За два дня и одну ночь покаялась во всем, молилась за Аксинью и дитя ее – и родная сестра не молилась бы жарче.

Горбатая повитуха оказалась бессильна: ходила вокруг роженицы, вытирала пот со лба, вливала отвары – из трав, взятых в Аксиньином сундуке, горестно трясла горбом. Даже сказать, калечная, не могла: когда же закончится великая мука и смерть отпустит роженицу. Аксинья вопила, а потом впала в забытье. И лик ее был страшен…

Лукерья поняла, что слезы катятся по лицу, и опустилась на холодный пол и вновь вознесла горячую молитву Богородице.

– Что с ней? Помирает? – Третьяк стоял на пороге ее горницы.

Лукерья испугалась, увидев мужика, а потом поняла, что горячий румянец согрел ее мокрое, заплаканное лицо.

– Отчего плачешь? – спросил он иначе, мягко, и во взгляде было что-то знакомое, сладкое, то, чего она ждала.

– Худо ей. – Лукаша встала с колен, отряхнула мятый подол. – Молись, Третьяк. Как и все мы молимся.

Мужик, узкогубый, неприятный, с обветренным грубым лицом, всегда и пугал, и притягивал. Он не смел глядеть на чужую жену, смирял дерзкий язык – Лукерья слышала, какие знал заковыристые ругательства – и благоговел перед ней.

– Хорошо. – Поклонился и похромал прочь.

– Третьяк… – Мужик остановился в узких темных сенях и наконец поднял глаза. Да лучше бы того не делал. – Хозяин сильно огорчится, ежели она… она… сам знаешь.

– Вам, бабам, лучше знать. – Ухмылка перекосила лицо. – Да только что ни делается, к лучшему.

– Ты о чем?

Третьяк поклонился еще раз и оставил вопрос без ответа. Лукерье отчего-то захотелось его догнать, узнать, расспросить. Уже выскочила из горницы, пошла по сеням, да шаг ее замедлился.

«Что ж я делаю?» – билась бабочкой мысль.

Платок упал с плеч, она наклонилась и заревела громко, да не об Аксинье.

* * *

Звенели бубенцы, долго, бесконечно долго. И скоро показались колымаги, телеги – убранные цветами и лентами, звонко кричавшие десятками глоток: «Славим молодых!»

Высокий крепкий молодец в алом кафтане вышел и помог невесте спуститься с золоченой колымаги. Та радостно льнула к нему, уцепилась за руку и не отпускала. Убрать окаянную, оттащить в овраг, сорвать венец с головы…

Да в чем же виновата она, молодая, глупая девка? Все богач, охальник, словоблуд – обманул.

– Степан! Степан!

Звала, да только он не слышал и вел в хоромы свои молодую жену, позабыв о блуднице. Она кричала и плакала, и гости все исчезли в доме. А когда Аксинья пошла вслед за ними, то уперлась в закрытые ворота. Крикнула дико и взмыла в воздух, точно всю жизнь так могла.

Билось в голове: «Знала я, знала, предаст меня Степушка».

Она летала над Солью Камской, и руки обратились в крылья, и кожа обрела легкость и покрылась перьями. Красота города на миг отвлекла от горя: золотились купола храмов, торчали вверх птичьими головами башни, синела Усолка.

Но вспомнила Аксинья про дочку. Покружилась над улицей, радуясь новому обличью, подивилась, как чудно все сверху. И опустилась возле окошка.

Зоркие глаза усмотрели пиршество через мутную слюду. Молодая жена целовала Степана Строганова, и Нютка подавала чашу супругам. Аксинья залилась слезами от предательства дочкиного, но чем дольше глядела, тем больше радовалась: не погубит мачеха синеглазку.

Собралась уже улететь в лес и забиться меж толстых ветвей, да увидела, что внесли блюдо в трапезную. А на нем голый младенец сучил ручками-ножками и плакал. Аксинья узнала свое дитя, и захлопала крыльями, и заклекотала, да только молодая жена взяла в руки нож.

* * *

Окунули ее в жидкое пламя, залили в глотку три бадьи кипятка, чтобы внутренности спеклись. Аксинья слышала, как молится женщина, как воет ветер за окном, как скребут ветки по крыше.

Не открывая глаза, она ощупала живот. Сколько дней лежит в бреду? Неведомо.

Живот оказался плоским. Тот, кто сидел в утробе ее, вышел наружу. Живой ли, мертвый ли, Аксинья не ведала. Огонь, горевший внутри, лишал сил и намекал, что сын не выжил. Она попыталась открыть глаза, но веки, словно сшитые чьей-то дерзкой рукой, отказывались сделать сие нехитрое действо.

Кто-то погладил ее запястье шершавой рукой, промычал что-то, и Аксинья вспомнила Горбунью.

– С-с-сын, сын мой… Что с ним? – Она говорила и говорила, но никто не спешил отвечать. – Сын, сын, сын, сын!

Тело предавало ее, рука только мелко дрожала под ласковыми поглаживаниями повитухи. Аксинья знала, что не вынесет и мига страшной неопределенности. Увидеть тельце, рыдать, просить о милости…

– Аксинья, тебе лучше? – Она узнала голос Анны Рыжей и попыталась повторить завязшее в зубах слово. – Ты чего шепчешь-то? Не пойму я.

Аксинья все растягивала губы: «Сын». Трясущимися руками она провела по векам – не сшиты ли? Нет, значит, можно разлепить.

Она с трудом открыла глаза. Сразу ударило по зрачкам пламя свечей, Горбунья сидела возле ложа, Рыжая Анна держала миску в руках, что-то жидкое плеснулось на половицы. Она подняла на Аксинью тревожный взгляд, повернулась к Горбунье, а та только крутила длинным носом из стороны в сторону.

Издеваются, что ль? Аксинья хотела поколотить всех. За глупость, непонятливость, за то, что погубили ее дитя. Если бы она могла сама… Гнев придал ей сил, и Аксинья попыталась встать, да только тело противилось.

– Дочка у тебя родилась, – вымолвила Анна.

Знахарка закрыла глаза, в которые било пламя от дюжины свечей, вознесла благодарную молитву Богородице. Сын, дочь – в том ли суть? Истерзанная временем плоть ее исторгла долгожданное дитя.

– Здоровенькая, да только махонькая совсем. Спит уже. Принести?

Аксинья ничего не ответила. Она тонула в пелене сна, и сладкие речи наконец принесли ей покой.

* * *

Горбунья не отходила от младенца, что-то мычала, меняла мох и тряпицы, равнодушное лицо ее стало почти красивым. Рыжая Анна не доверяла повитухе, потому обе коротали дни и ночи в одной горнице, вместе молились и ели, вместе радовались крохе, что лишь милостью Божьей родилась на свет.

Сегодня особенный день… Анна отыскала большую лохань, согрела воды. Вспоминала своего Антошку: криком исходил, когда батюшка окунал его в чашу. А все отчего? Вода холодна. Крестить девочку решили пораньше: береженого Бог бережет.

– Аллилуйя, – трижды протянул священник, сотворил крест. Дочка Аксиньина моргала глазенками, чистая душа. – Помазуется раба Божия Феодора, елеем радования, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь.

Нареченную девочку батюшка отдал Лукерье, та неловко взяла ее на руки, словно не обрела за последний год привычки держать малое дитя. Анна насмешливо наблюдала за подругой, вернее той, кого недавно считала таковой. Крохотная Феодора моргала, чмокала потешным ротиком, и сердце всякой женщины сразу же откликалось ей навстречу, да только Лукерья держала ее в руках, как куль с зерном.

– Батюшка, благословите! – поклонилась Лукерья, а дитя Аксиньино на руках ее тихо пискнуло. Она поцеловала распятие, Анна последовала за ней, протянула сынка батюшке: животворящий крест не повредит.

Молодухи проводили важного гостя, убрали лохань, вынесли солому, щедро залитую крестильною водой. Анна с превеликим облегчением забрала дитя из равнодушных рук Лукерьи.

Теперь оставалось лишь молиться, чтобы мать новорожденной освободилась от бесконечного сна. Аксинья спала четвертый день, в этом виделось нечто пугающее. Горбунья подсовывала ей младенца, выпрастывала грудь матери, и молоко привольно текло. Плоть Аксиньина не спала, заботилась о ребенке, она послушно глотала воду и укропный отвар, коровье молоко, нужное для кормящей. Но дух, несгибаемый дух Аксиньи, кажется, улетел прочь.

8. Козырь

Хороша была Москва на исходе правления Бориса Годунова[96], пышна, богата, да не по сердцу Степану, слишком чванлива, горда. А сейчас, зимой 1618 года, походила на измученную болезнью красавицу. Разрушена, выжжена, разграблена ворогами. Подол задрали, косы обрезали, жемчуга украли. Степан жалел красавицу, прощал ей былую заносчивость.

Шесть лет назад ляхи сожгли Белый город, Скородом, все окрестные слободы. Уцелели – да и то кусками – Кремль и Китай-город[97]. Царевы палаты тогда лишились кровель, лавок и сундуков, молодому царю приготовили только покои Ивана Грозного и Грановитую палату – все остальное, сказывали москвичи, было в великой разрухе.

Видел Степан: старается молодой царь, восстанавливает Москву. Да только раны велики, не скоро залечишь. Сейчас куда ни глянь, возят тес да кирпичи, рубят избы и торговые лавки, стучат топоры на каждой улице, в каждом дворе. Гордо вздымаются уцелевшие купола. Вся Россия заново отстраивает столицу, каждый уезд шлет все, что надобно: лес, железо, мастеровых людей.

За две седмицы Степан исходил весь город. Уладил дела: поклонился Ивану Болотникову, дворцовому дьяку, отвез в Приказ Большого дворца мягкую рухлядь, монеты и пряности, передал отцовы поклоны гостям московским, встретился с аглицкими купцами. Самое гадостное оставил напоследок, по русскому обыкновению.

На Тимофеев день[98] Степан проснулся рано, приказал хозяину постоялого двора истопить баню. Долго тер душистым иноземным мылом пропотевшие подмышки и стыдился суетности своей. Малой приготовил чистую рубаху, бархатный кафтан, натер до блеска сапоги.

Неловко натягивал рубаху – чудом не разодрал на две части. Надевал сапоги с грязными ругательствами – так, что Малой закрывал уши. Ежели душа что делать не желает – так все из рук валится.

– От Никольских ворот – по большой улице третий дом, – сказал он Хмуру, ловкач безо всякого спроса отыскал что надобно.

Высокий дом с красными ставнями гостеприимно глядел на прохожих. По московскому обыкновению изгородь хозяин не возвел, надеялся на Земляной вал[99]. Возле дома обильно росли кусты, нынче были они укутаны снегом, а летом, наверное, радовали сладкой ягодой. Розвальни, узкие, расписные, стояли во дворе – хозяин недавно вернулся. Степан занимал себя суетными мыслями, замечал то, что привык пропускать мимо глаз. Осип Иванов Козырь – его будущая родня… Век бы не знать!

Хозяин, невысокий, кряжистый, с полным добродушным лицом, обрадовался Степану так, точно вместе саблей махали. Гостя проводили в трапезную, усадили в красный угол и решили уморить разговорами и яствами.

– А ежели опять ляхи да лисовчики[100] в Москву придут? Кумекаешь, что будет? Все пожгут, разорят, – качал Осип русой головой, и высокая шапка качалась вместе с ним. – А отчего так, ведаешь?

Осип Козырь оказался не так прост. Он, коренной москвич, пережил лихие годы. Издали видал великого государя Ивана Грозного, снабжал хлебом войско Годунова, что не смогло разгромить Самозванца. Был на поклоне у Василия Шуйского, видал и молодого царя Михаила Федоровича. За последние пять лет Осип Иванов стал одним из крупнейших московских купцов. Он получил звание гостя, чем оправдал свое юношеское прозвание: козырь – богатый воротник. К слову его прислушивались, выю пред ним гнули. Максим Яковлевич намекал, что и бояре перед ним в долгу, и дворцовые чины.

Степан в начале разговора отказывался от вина, старался сохранить ясную голову. Он привык больше молчать, лишь только речь заходила о делах государственных – умом скуден. Но сейчас что-то поднималось в душе его, наболевшее, муторное. Он махнул рукой, слуга налил вина в высокий, украшенный каменьями кубок.

– Отчего так? Отчего ляхов побить не можем? – продолжал Осип. – Сигизмундов щенок уже лет пять мерит московскую корону, царем нашим себя зовет. А мы?

– А мы сидим да рот затворили, – подхватил Степан. – Бояре да купцы богатые на рублях жируют, зад подпирают, а царь жалованья служилым заплатить не может. Верно то?

Осип кивнул, снял наконец шапку – по лицу его пот катился градом.

– Строгановы всегда горазды помочь, я рубли не считаю, а остальные-то? Остальные? Жадность вперед них появилась.

Они говорили до самой полуночи, Степан дал обещание со своих да отцовых денег дать тысячу рублей на нужды государева войска. С каждым словом понимали, что есть меж ними общее, что глядят они в одну сторону.

По опочивальням хозяина и гостя разводили слуги. Ноги подгибались, непослушные плечи цеплялись за углы, пол уплывал куда-то по Москве-реке, но Осип Козырь и Степан продолжали разговор, хоть «лисовчики» обратились уже в «лисов», а Сагайдачный[101] – в Ссачного.

На другой день, ближе к вечеру, оба сидели в той же трапезной, заливали в глотку духмяный квас, с улыбками приглядывались друг к другу. Перед Степаном поставили миску с кислыми щами. Он углядел короткопалые руки, обкусанные ногти, удивился, отчего у богача за столом прислуживают дети. Поднял голову – пред ним испуганно моргала девчушка чуть старше Нютки. Что-то насторожило его…

Опущенный взгляд, венец с жемчугом, закрытое от нескромных взглядов лицо – да и через прозрачный покров видно ребенка. Расшитый шелком сарафан. Кто ж наряжает так прислужниц?

Степан чуть не ударил себя по лбу: «Дурак, ох дурак». Забыл про обычай, принятый в старых семьях. Он вгляделся в личико той, кого отец прочил ему в жены. Круглое лицо, испуганные глаза, густые брови – обещает стать пригожей. Да только можно ли старому коню такую в жены отдавать. А если б Нютку кто?..

Степан ощутил, что в груди вскипает гнев, и сам не ждал такого. Гнев на Осипа Козыря, жаждущего породниться; гнев на корыстолюбивого отца; гнев на себя, беспомощного, бесстыжего. Девчушка поклонилась ему, помедлила, словно давая лучше разглядеть. Он представил, как распускает косы, гладит русые волосы – волна тошноты нахлынула, да такая, что еле добрался до нужника.

Плоть обманула. Брюховица сохранила все проглоченное за вчерашним столом, Степан лишь сплюнул тягучую, пьяную слюну. Он вернулся за стол, отдал должное щам и пирогам с морковью. Девчушка ушла – долг свой выполнила.

– Младшая дочка моя. Старшую я просватал за нижегородского купца. Ты уж прости, об ней разговор с отцом твоим шел, да так вышло, упорхнула краса. – Он развел руками. – Как тебе? Хороша? – подмигнул Осип.

– Нет, – просипел Степан. Лишь потом понял, что сказал неприятное отцу. – Красна, хороша девица. Сколько ей?

– Так на Пасху двенадцать будет. – Осип отхлебнул квасу.

Степан подавился – глотку сжало отвращение.

– Подрастет девка – самый сок, – радовался отец.

Степан отпустил Хмура и долго бродил по московским улицам, без боязни проходя по темным закоулкам. Он надеялся, что недобрые люди позарятся на разряженного мужика с обрубком вместо десницы, но ожидания его были напрасными. Целый и невредимый, он вернулся до темноты на постоялый двор, прочитал письмецо: «Степан, виление твое исполнили, на заимке с Анной и Лукерей. Пузо мое ростет и ростет, а на душе тоска».

Степан сжал обрывок бумаги, устыдился прошедшего дня. Худшая доля человеческая – не уважать себя, жить без мира в душе. Сегодня он понял, что впереди дни недобрые. И простить себя за содеянное будет сложно.

9. За бесчинство

Ноги словно остались там, в бредовом сне, где Аксинья вновь и вновь превращалась в белую птицу. Она нетвердо ступала на снег, и две молодухи держали ее под руки, точно старуху.

– Пустите, – гневно сказала она, те послушались. Медленно подошла к крыльцу, подняла ногу, пошатнулась, устыдилась себя – куда силы подевала, – вцепившись в перильца, пошла дальше, пот лился ручьем.

– Мамушка! – Красный, яркий вихрь закружил ее. Ласковые дочкины руки обнимали, тискали, и мокрый нос вжимался в ее душегрею. Жива, здорова Сусанна, свет в темной избе!

– Дай погляжу на тебя, – отстранила от себя дочку, любуясь синеглазкой. Негодница пряталась от матери, куталась в платок, боялась взглядов.

Аксинья сдернула его, открыв глазу каштановую косу, а Нютка все отворачивала от матери лик. Неспроста ныло сердце, исходило болью. Злодейская рука изувечила кровинку, нежную, медовую щеку рассекло лезвие… Помоги, Богоматерь! В голове Аксиньиной билось одно: «Наказать, да со всей жестокостью».

Затихли разговоры, разбрелись по горницам все обитатели большого дома. Горбунья качала в зыбке Феодорушку, причмокивала губами, Аксинья была ей благодарна за помощь. Вернутся к ней силы, заберет младшую дочку в свои руки, и никому, ни единой душе не отдаст. А пока…

– Отчего Лукашин ребенок в твоей горнице? – Нютка с подозрением глядела на младенца в зыбке.

– Не о том речь ведем, – нахмурилась Аксинья. – Что с лицом, Сусанна? – Аксинья знала все ответы, но глядела сейчас на дочку свою, ждала правды.

– Я… Не виноват он! Ты и так все знаешь, Еремеевна все рассказала!

– А скажи ты, дочь, как все было.

Нютка путано, взахлеб, будто слова не умещались во рту, говорила о том, как Илюха, Семенов сын, учил ее новой забаве, как проворен он был, как ловко нож летал в стенку. Настаивала, дуреха, что нет его вины: «Сама я дернулась, сама». Аксинья слушала ее. Темное, мрачное поднималось из самого нутра ее. Ненависть к незадачливому парнишке, его ненадежному отцу, ко всему их семени птичьему…

– А помнишь ты, как чуть Богу душу не отдала? Так погляди на ногу – и сейчас шрам змеится! А помнишь, как дядька твой сгорел? Возьму тебя в Еловую, на могилку сходим. Где Илюха Петух, там беда твоя, горе мое – и с тем ничего не поделать!

«Не виноват, не виноват», – повторяла Нютка, когда мать отправила ее в горницу. Ушла она давно, а в ушах Аксиньиных все стояло дочкино отвратное: «Не виноват».

Горбунья качала младенца, счастливая в своей невозмутимости. Протянула его матери, молоко из полной груди сразу брызнуло в открытый рот. «Избави святая покровительница Феодора Царьградская от упрямства и слепого преклонения перед мужчинами», – повторяла Аксинья, надеясь, что Преподобная простит опечаленной матери вольность речей.

* * *

Давно не чуяла она в себе такой безудержной ярости. Силы, что могла сбить с ног вола… Аксинья ходила из угла в угол, Еремеевна увещевала ее, просила успокоиться.

– Да где ж они? – Аксинья принималась за шитье – крохотную рубашонку, но знала, что и стежка не сделает. Не сейчас.

Ближе к обеду заскрипели ворота. Дворовые псы залаяли, возвещая, что в ограду зашел кто-то чужой. Аксинья глубоко вздыхала, ища мудрой умеренности и справедливости. Но находила только одно – свирепое желание кинуть нож точнехонько в лоб. Точно отрок-переросток.

Третьяк поклонился Аксинье – сейчас в нем не было и тени насмешки. Он толкнул вперед двоих, в толстых тулупах, неловких, выдернутых из родной избы. Оба склонились так низко, как могли. Она глядела на них – дивилась судьбе. Семен, старый друг, полюбовник, помощник и предатель, о котором забыла, не смел поднять взгляда. И ей вдруг сделалось смешно. Стыдно за себя, за то, что было меж ними давно – и без разума.

Илюха шарил глазами по закоулкам, видно, искал Нютку. Ишь, размечтался! Аксинья велела Анне приглядывать за дочкой, чтобы глупостей не наделала.

– Семен Петух, сын твой Илюха сотворил бесчинство с дочкой моей! Ведаешь о том? – Голос Аксиньи заполнил теплые сени, ударил в оконца слюдяные. Не ведала она о таком даре.

– Бесчинство? Да как же?

Надо же, излечился Семен от глухоты своей, слышит что надобно. Она разглядывала худое, подъеденное первыми морщинами лицо, глаза цвета травы – и оставалась равнодушна к прошлому.

– Кинул нож твой сын! Дочка моя чуть глаза не лишилась, – сказала тише и проще.

Илюха задвигал желваками, видно, хотел возразить, но отец успел дать ему подзатыльник, шепнул: «Молчи, олух!»

– Виноват, прости подлеца. Не со зла он… Как вину-то искупить?

Семен говорил так, словно Третьяк не стоял за его спиной с оголенной саблей, не сидели рядом Еремеевна и служанки, что бросили все дела ради сегодняшнего судилища. Сладко, будто Оксюше, смешливой, забавной, из другой жизни… Напоминал об озере, о медовых словах и ласковых руках своих. Глупец!

– Оскорбил твой сын дочь купца. И… – Аксинья утром просила совета у дьяка и запомнила все, что сказал знающий, – взыщут с тебя рубль.

Семен пошатнулся, в такой страх его повергли слова.

– Смилуйся, ради Иисуса Христа! Нет у меня таких денег. – Мужик упал на колени, и Аксинье тошно стало от того, что сама она устроила.

– Встань. Я сына твоего хочу услышать. Говори! – Она смотрела на Илью и понимала, что могла бы сама забить до смерти.

На погибель дочке послан, на бесчинство. Убрать, услать, защитить Нютку!

– Илья, проси милости, – вновь шептал несчастный отец, а отрок молчал, вперив глаза в пол, отскобленный до белизны.

Третьяк завозился, явно желая дать наглецу оплеуху. Все ждут слов какого-то сопляка, точно он священник у алтаря.

– Пусть Нюта скажет правду, – вымолвил Илюха.

Аксинья поняла, что сердце ее не сыщет милости для наглого сына Семенова.

Вечером Третьяк отхлестал кнутом Илью. Аксинья, слыша крики его, вспоминала обо всем, что сотворил отрок, и шептала: «Поделом».

* * *

Уже седмица минула после возвращения с заимки, жизнь в строгановских хоромах потекла по-старому. Великий пост утихомирил всех. Лукаша проводила дни с улыбчивым сыном, ходила с ним взад-вперед, взяв за цепкие ручонки, всякий улыбался, глядя на заботливую мать.

Еремеевна и ее работящие внучки скребли, мыли дом, что и так сиял чистотой. Анна ждала вестей о своем беспокойном муже, непрестанно молилась и с каждым днем становилась все бледнее – даже рыжие волосы ее утратили сияние.

– Спасибо тебе за помощь. – Мешочек с монетами перешел в крепкие обветренные руки повитухи. Горбунья кивнула, развязала льняной шнур, пересчитала плату и, оставив себе несколько монет, остальное протянула Аксинье. – Твое все, ежели бы не ты… Спасла нас – и меня, и Феодорушку.

Аксинья знала, что рожала тяжело, как почти всякая немолодая мать. Утроба исторгла дитя раньше срока. Криком исходила в первый раз, рожая Нютку, а здесь улетела в первую же ночь туда, откуда порой не возвращаются. Анна Рыжая долго описывала умелые руки Горбуньи, что вытащили Феодорушку. Аксинья вернула деньги повитухе, повинуясь безотчетному порыву, обняла ее, ощущая вздрагивающую благодарную спину, прослезилась и сама. Она повторяла Горбунье раз за разом: «Оставайся у меня, дам тебе кров и пищу», но та трясла головой и показывала руками: хочу уйти.

Хозяйка проводила повитуху до ворот, перекрестила ее и пожелала процветания. Она, полюбовница богатого купца, откусившая изрядный кус от каравая удачи, ощущала свое сходство с горбатой повитухой. Ту и за человека-то не считали, видели за уродством, немотой глупость и второсортность. Аксинья не знала о судьбе ее, не знала о прошлом, о доме и родных, но сейчас, прощаясь с повитухой, чувствовала в сердце пустоту. Иногда в жизни появляются люди, что становятся ближе иных родичей.

Она вернулась в горницу, вытащила из богато украшенной зыбки Феодорушку, прижала к себе дитя. Так и не набралась смелости: не раз обмакивала перо в чернила, выводила: «Степан», ставила жирную помарку, тем заканчивала письмецо. Строганов ждал рождения сына, наследника, и страшилась от него услышать гневные слова.

– А ничего, увидит тебя – обо всяких сынках забудет, – ласково говорила она дочке и разглядывала ту, словно в первый раз.

Феодору нарекли без материного слова, но с именем Аксинья всем сердцем согласилась. Вспомнила о покойном брате Федоре, любви своей и скорби. Радовалась грешница дару, что послан Небесами. Помнила, что с греческого Феодорушка – дар Бога.

Не походила младшая дочь на старшую, как утро не походит на вечер.

Карие с темным отблеском глаза, светлый пух на голове, что обещал превратиться в русые косы, безмятежность и сладкий сон – дитя не спешило огорчать Аксинью. Нютка кричала вдвое громче, сердце за нее болело сразу – как поглядела на синеглазку, так ворохнулось что-то и не отпускало. Буря в ночном лесу, а Феодорушка – ясный день…

– Темно-серые коты

Под зыбочкой лежат,

Под зыбочкой лежат

И хвостами шевелят.

И Феодорушке моей,

Засыпать велят.

Аксинья мурлыкала слова, кажется, они сами лились на язык. Коты лежали рядом, словно в колыбельной, грели ее ноги, поблескивали желтыми глазами.

– Мамушка!

Аксинья так и заснула, качая зыбку с младенцем, вздрогнула, услышав настойчивый голос старшей. В ночи не найти покоя…

– Мамушка, отчего ты так со мной? За что?

Нютка день-деньской рыдала в своей горнице, на глаза матери не показывалась. И Аксинья рада бы успокоить свое дитя, да только не придумал Бог способа. А нынче, глядя на изреванную дочь, шептала: «Жестокая мать».

– Сусанна, станешь постарше, родишь дитя и поймешь – я права.

– В чем? Илюху во всем винишь, словно он нарочно… Он всегда защищает меня! Он, он, только он один. – Дочь говорила и говорила о том, как хорош Илюха, Аксинья слышала одно: «Мать не защищает, мать не хороша». – Прости ты его. Прости, мамушка.

– Отец приедет и решит. – Аксинья верила, что Степан поступит справедливо. Надобно отплатить за бесчинство – теперь Илюха не ребенок.

Дочка, услышав заветное «отец», шмыгнула красным носом, утерла слезы и сопли, что смешались в месиво, села на лавку. Аксинья легонько покачивала зыбку, тешила себя надеждой: буря прошла.

– Мамушка, скажи, отчего ты с ней возишься? Лукерья и не подходит, кривится, будто крысу видит. Отчего она ребенка не берет?

Аксинья оцепенела, пытаясь нащупать гать поперек болота. Правду сказать? Или ложью растекаться по…

– Сестрица она мне, да? – Синие глаза, омытые соленой влагой, потемнели.

Выросла дочка, не обмануть, не отвертеться. Аксинья кивнула.

– Только отец велел… – Она замялась. Как рассказать то, что самой неясно? – Священник записал, что Феодорушка – дочка Голубы и Лукаши. Для всех так оно и будет.

– Для чего обманывать людей? – Нютка уже выпятила подбородок.

– Отец твой за дитя боится. Защитить решил до поры до времени. А потом своим признать.

– А за меня? Я не дитя?

«Дочка, – хотелось крикнуть Аксинье, – ты словно трехлетка, обидчивая, упрямая, а надо бы взрослеть».

Нютка подошла к зыбке, поглядела на младшую сестрицу. Она не выказала умиления, не погладила дитя по гладкой щечке. Фыркнула и покинула горницу, утащив трехцветную кошку. «Смирит ревность да признает сестрицу», – утешала себя Аксинья.

Да тут же всплыли в памяти злые слова Василисы, старшей сестрицы, что всю жизнь ненавидела младшую. Ухнула сова-предчувствие: «И эта не признает».

* * *

Рыжая Анна носилась по горнице, точно охваченная бесами. Антошка, малое дитя, крутил головенкой, не поспевал за яглой[102] матерью. На домашнюю рубаху натянула однорядку, замотала голову платком, забыв о повойнике. Аксинья с жалостью глядела на обезумевшую пташку. Утром дьяк, что получал от Строгановых мзду, принес недоброе известие.

– Анна, угомонись, угомонись, душа моя, – ласково увещевала Аксинья, но молодуха не слушала ее.

– А он… он… как он? Я не могу, слышишь, не могу, – повторяла, и рвалась из рук, и вновь натягивала сброшенную было на пол одежу.

– Не нужно, Анна, туда идти. Выплачь горе свое, помолись. Мы с тобою. – Аксинья знала, что речи ее бессмысленны и жестоки. И молодуха поступит по-своему. Кто бы слушал чужие слова на ее месте?

Они больше не говорили, сдерживали слезы и крики. Страшное предчувствие лишало их связности поступков и помыслов. Обрядившись в темные, невзрачные одежды, вышли они из дому, направились к площади.

– Гляди, ведут их, – выкрикнул парнишка не старше Нютки, зеваки подняли крик.

– Ироды поганые.

– Господи, спаси.

Толпа гудела, бесновалась, крестилась и переминалась с ноги на ногу в ожидании зрелища. Лихие карманники резали кошельки, кудахтали бабы, боясь потерять детей. Ухмылялись мужики, где-то рядом скоморохи распевали похабщину про попа и попадью.

– Анна, пойдем отсюда. – Аксинья потянула ее за руку, надеясь, что опомнится, убоится, поймет, но Рыжая вырвалась, расталкивая людей, нарываясь на окрики и глумливые усмешки, пробивалась все дальше и дальше, к помосту.

Аксинья пошла вслед за ней и получила свою долю недобрых речей, но локти ее работали смело, а ум готов был ответить гадостью на гадость. Она потеряла Анну среди толпы – и кто толкался здесь, в разгар дня в ожидании того, что не надобно видеть?

– Анна! Нюра! – повторяла она, но толпа поглощала все крики.

Пожилой купец, углядев рядом женщину, махнул Аксинье: мол, помогу. Пошел вперед, толкая и швыряя народ – все подчинялись бобровой шапке и богатой песцовой шубе.

– Тати! Тати! – побежал ропот по сотням голов, Аксинья увидала Анну у самого помоста, настигла ее, обняла. Да только все утратило значение. Анна глядела на троих осужденных, глядела так, точно время остановилось.

Молодой дьячок долго читал указ, заикаясь на каждом слове. Аксинья, схватив за локоть несчастную молодуху, думала лишь об одном – как бы та не упала, не зашиблась головой о доски. Услышала лишь: «Ефим К-клещи з-за тат-т-тьбу и раз-збой… карается с-смертию», укусила руку, чтобы не закричать. А каково сейчас Анне – не помыслить.

Как хотелось Аксинье выскочить да завопить на всю ивановскую:

– Неправедно осудили Ефима! Жив был, жив Тошка, дьяки да целовальники правду мою слушать не хотели! Напраслину возвели.

Кто знает, может быть, сгребла смелость в большой костер, вышла к добрым людям… Только вспомнила голову, болтавшуюся на ветке, да рассказы Фимкины… И костер потух.

Анну трясло – от страха, ненависти, любви… Много лет назад Ульянка стояла на той же площади, глядела на помост с той же страстью да молилась за Григория. Сейчас плачет – среди языков адского пламени – жалеет дочку свою несчастную.

Виселица приковывала взгляд – толстые жерди, веревки с петлей – неотвратимая, злая. Тощий палач, что выглядел ребенком, развязывал первого лихого человека, не было в движениях его степенности – страх вперемежку с неловкостью.

Служилый, глядючи на несуразного палача, скривил рожу, оттеснил его в сторону – уйди, неумеха! – сам развязал руки, позволил поклониться честному народу, сам продел черную, словно обугленную, голову, сам толкнул – и глядел вниз на болтающееся, теряющее последние капли жизни существо.

Палач развязывал руки второго татя, рыжего, бесстыже ухмыляющегося, и Аксинья пыталась поймать его взгляд и одарить теплом. Но Фимка, Ефим Клещи – лопоухая головешка, вши на гребешке, смех, язык без костей – не видел ее.

– Му-у-уж, Ефим, Ефиму-у-ушка, – уже кричала Анна, рыжий тать увидал и ненаглядную жену, и Аксинью.

Он поклонился до земли, неловко, с трудом переступая ногами, попросил прощения у честного народа – всякий так делал. Но не толпе кланялся, а только им: Анне, рыжей красавице, и той, что поддерживала во всякой беде.

Не дожидаясь служилого, Ефим сам доковылял до края помоста, просунул голову в петлю – Анна все глядела, не в силах отвести взгляда.

И шагнул Ефим в пропасть – навстречу земному покою и суду милостивому.

* * *

Аксинья нянчила Анну точно свое дитя. Заплетала косы, пела те же колыбельные, что маленькой дочери. Поила отваром душицы, мяты и одолень-травы, приводила Антошку, тот забирался на мамку и требовал внимания.

– У-у-у, – выла молодуха третий день, исступление ее начало пугать Аксинью.

Сама пережила много потерь. Схоронила брата и родителей, рыдала над могилой братича Матвейки. Но в плаче Анны – она ясно чуяла это – была не только тоска, испепеляющая, неистовая жалость по мужу, но и страх перед будущим, перед жизнью вдовой, черной, обугленной, перед крушением всех надежд.

Аксинья пригладила огненные волосы молодухи, что раскинулись по изголовью. Плешина, которую Анна всегда прятала, открылась ее взору, и нежность захлестнула ее. Губы сами собой начали разговор, хотя она и не ждала, что вдова услышит.

– Годы прошли – и забыли о несчастье. А знаешь, как испугалась, когда ты горшок с горячей похлебкой вылила! Да прямо на головешку! Ты заходилась ревом – прямо как сейчас. Как я к тебе рванулась, да без сторожкости… Тогда дитя потеряла. Да-а-а, Анна. Любая горесть в прошлое уходит.

– А отчего, – молодуха икнула, – ты о том ннн-ик…икогда…ик… не сказывала?

– Да видно, к слову не приходилось.

Аксинья редко трогала прошлое, особливо печали да неприятности. Всегда казалось ей, что лучше поменьше о том говорить и не напоминать Недоле… Анна, словно тонущий, уцепилась за рассказы о прошлом, о матери. Аксинья сейчас без злости и бешенства поведала ей многое. О дружбе да предательстве, о любви да черной ненависти. О том, что все горести проходят – дай только срок.

* * *

Аксинья не слала весточки, но Степан знал: с ней и ребенком все хорошо.

Жизнь его шла какой-то немыслимой загогулиной, отличалась от обычной, как пляски чертей от плавного танца девок на Троицу. Не сын, не муж, не хозяин – словно дерьмо в проруби. Однако ж грех жаловаться – любовь на сердце, две дочки за пазухой, богатый дом, надежда, что загогулина выпрямится.

Снег таял и стекал в реки, с саней пересели на быстроходные кочи, волоками шли который день, а Степан все торопил и торопил людей. Скорей, скорей, в Соль Камскую, к семье, к Аксинье.

«Семь я», – тепло разливалось по телу, забывал о промокших ногах и чирее, что вылез на заду, о вшах, поселившихся в заскорузлом кафтане.

Отцовы хоромы в Сольвычегодске – последняя остановка перед долгожданной встречей. Баня, чистая одежа, сытный ужин, радостный братец Максимка, вечерняя служба. Отец, что казался похожим на себя прежнего, расспрашивал о Москве, о купеческих делах и Осипе Козыре, хвалил сына.

Вечером Степан развалился на лавке, вытянул усталые ноги. Молодой слуга мазал кровавые мозоли каким-то порошком аглицкого доктора, коего отец ценил больше сына.

– Степан Максимович, – склонила голову девка и лукаво блеснула глазами, – тебя зовут.

– Кто? – рыкнул он. – Поди прочь. Я отдыхаю.

– Марья Михайловна зовет в свои покои, очень просит.

Девка вновь улыбнулась и подошла ближе, качнула крепкой грудью перед его носом. Охальница!

– Ты чего? – рыкнул еще громче, слуга вздрогнул и выронил бутылек с мазью.

– Степан Максимович, – ласково сказала девка, лишь тогда узнал распутницу, что прошлой весной исцарапала уды. – Можно я?

Она подняла опрокинутый бутылек, оттеснила слугу, гладким пальцем – видно, не грязной работой занята – зачерпнула мазь, темную, словно болотная жижа.

Стонала громко, целовала срамно да без устали. Он вспомнил про ее губы, естество напряглось… В той же трясине можно утопнуть!

– Пошла прочь отсюда. Дорогу в покои мачехи сам найду.

Девка поклонилась ему и побежала, точно кошка, которой прищемили хвост. А Степан с проклятиями стер темную жижу с кровавых ног и пошел в гости к той, кого ненавидел.

* * *

Сколько ж лет не видал мачехи? Не вспомнить. Она сидела в своей горнице, точно паучиха, оплетя паутиною весь дом. Не думал о старухе, прогонял из памяти ее презрение, крики, угрозы утопить в болоте, ежели вновь к сынку подойдет.

Мачеха стояла у оконца – в темном платье, укутанная в платок, точно монахиня. Руки теребили четки из яшмы, узкие губы шептали то ли молитвы, то ли проклятия. Худая, высокая, морщинистая, с такой прямой спиной, точно дни и ночи проводила, опершись о стенку.

– Что надобно тебе? – старался говорить спокойно, да только сапоги грызли окровавленные ноги.

– Как был глупцом, так и остался… Мечешься ты по жизни, Степан, точно слепой кутенок. – Выцветшие глаза впились в его лицо. Нравится унижать, как и два десятка лет назад. – Да Бог таких хранит – и грешников, и остолопов… Отводит беды, словно в колыбели качает.

– Твоими молитвами. – Степан поклонился.

– На все ты готов ради наследства.

– Мое по праву. Да только… Я твоим сынкам не помеха. – Степан шагнул ближе к старухе, так близко, что учуял ее запах – ладан, старая кожа и воск. – Знаю, что Хрисогонка по твоему велению убийц подсылал… Ты – ты, богомолица! – смерти моей хотела… Тебе худого ничего не сделаю, отцу не скажу.

Он молча глядел на мачеху. И бровью не повела.

– Марья Михайловна, все одно ничего не выйдет. – Он сжал шуей холщовый мешочек с царь-травой. – Головорез твой в могиле, все те, кого ты подсылала, тоже. Оставь меня, семью мою и людей моих в покое. А иначе защищаться буду и… – он не договорил, а мачеха побледнела.

Степан поклонился еще раз, оставив за спиной своей старуху, что превратила детство в крапивные заросли, что пыталась уничтожить его, убрать с дороги.

Сейчас, будучи дважды отцом и неправедным мужем, он мог понять ее злые слова, розги, синяки: и волчица бьется за своих детенышей.

* * *

Марья Михайловна проводила гостя тяжелым взглядом, учуяла в сердце своем застарелую ненависть, пошла в киотную[103], к иконам и покаянию. Два дня и две ночи она провела там, отказываясь от пищи и питья.

Марья Михайловна, жена Максима Яковлевича Строганова

Родители да подруги считали ее замужество счастьем. Мыслимо ли, стать женой одного из сыновей Якова Строганова, что почти царем слыл на землях пермских и уральских.

Так оно и было. Марья, точно царица, миловала и наказывала, закупала жемчуга да золотые нити, наполняла кладовые отборными тушами свиными, дичью, диковинами из южных земель. Отказа ни в чем не знала.

Да только сын, наследник, все не являлся на свет.

Степка, вымесок мужнин, испортил все. Была самовластной хозяйкой, что подчинялась лишь мужу, стала обманутой женой, что рыдает ночами напролет.

Может, смирила бы в сердце злобу, подчинилась мужу, да пасынок оказался сущим чертенком. Глядел нагло, как нашкодивший кот. Базлал громко, пакости творил неустанно.

Марья все ж родила сына, хлопотала над ним денно и нощно и забыла о злобе своей, вся уйдя в любовь материнскую. Максим Яковлевич отошел, стал забывать про вымеска своего, привозил законному сынку потешки да лакомства, на руках держал с нежностию великой.

А Степка изничтожил брата. Увел на речку да утопил.

Что бы тогда яростной, готовой крушить все Марье ни говорили, знала: нарочно, все нарочно сделал. Ведь велела выпороть так, чтобы места живого не осталось, чтобы в смоле огненной кипел. А стервец спасся… Вымески – они живучие!

Позже, выпестовав двух сынков, чудом уберегла их от Степки, от хворей и всех ворогов, она смирила душу молитвами и беседами с духовником. Текли годы, росли дети, гордость и счастье, проклятый пасынок редко появлялся в отцовой вотчине, навлекал на себя гнев Максима Яковлевича – Марья была спокойна. Лишь иногда мелькала в ней обида: отчего старший, Ванюшка, уступает вымеску, робеет пред ним… А должен бы Степка у сапог его ползать!

Словно гром средь погожего неба обрушилось на нее решение мужа делить наследство поровну меж Иваном, младшим Максимкой и выродком – точно незаконный сын может встать вровень с законными.

«Да как же так? Муж мой, устыдись», – повторяла она денно и нощно. В глаза Максиму Яковлевичу, пред чистым ликом Иисуса Христа, пред мудрой Богородицей.

Муж выжил из ума и настаивал на решении, волю свою втиснул в грамотку, заверенную воеводою. Писцы написали ее в шесть рук и отослали в Москву и Нижний Новгород.

Нет ей покоя…

Сколько лет боролась она за сыновей своих. И, кажется, зашла слишком далеко.

Ежели Бог не простит?

10. Воссоединение

Степан и его люди вернулись на Радоницу[104], только радости с собой не принесли. Усталые, исхудавшие, они собрали на порты и сапоги грязь от Москвы до Соли Камской. Возвращались налегке, оставив сани и лишних лошадей в Сольвычегодске. Да с грузом, что тянул к земле…

Аксинья сразу почуяла запах несчастья и не лезла к мужчинам. Хлопотала об ужине и теплом питье, отправила Маню и Дуняшу перетрясти тюфяки в казачьих клетях, сама вытащила горшки и хлеба из печи, лишь бы занять руки.

– Обмыть его надобно, – глухо сказал Степан. – С травами да маслами. По теплу везли, почти три дня.

Аксинья кивнула, не глядя на того, о ком скучала долгими ночами. Она отыскала среди трав золотую пижму и тысячелистник – они убирают тяжелый дух.

– Ить как же так? – повторял Потеха, и борода его скорбно тряслась. – Не говорят ведь. Я к Степану Максимовичу: что случилось-то? Мы сколько тряслись над мальчонкой, выхаживали, ночами сидели. И такая беда, – старик говорил о том, что тухло в голове Аксиньи.

Она не осмелилась спрашивать, но и короткого взгляда было довольно, чтобы понять: били, и били страшно – ногами по ребрам и в живот, кулаками и палками. Кто, за что изувечил Малого, желторотого слугу, что никому ничего худого не сделал?

Порты, пропитанные кровью. Рубаха лохмотьями. Крестика – и того нет, видно, сорвали, изуверы. Аксинья резала одежу и старалась не думать о дочке, что узнает о смерти, изойдет потоком слез. Нютке немало досталось, не уберечь дитя от горестей…

Дед Потеха обмакнул тряпицу в горький настой, обмыл ясное, безмятежное чело. Малой, избитый, истерзанный, лишенный обрывков одежи, казался ребенком. Тощие плечи, безволосая грудь, костлявые коленки, уд, что не пророс семенем.

Не жил, совсем не жил… Аксинья вспомнила братича, Матвейку – недаром Малой походил на него, – слезы обрушились, прожгли сердце. Милосердный Потеха выгнал ее из клети и закончил скорбный труд сам.

На следующее утро Нюта, синеглазая Сусанна, узнала о смерти друга и кричала так, что Аксинья, не способная слушать скорбный ее голос, упала на колени: «Замолчи, замолчи, дочка».

Всю ночь они говорили, давясь слезами, плакали, давясь словами, ощущали единство, что может быть лишь меж матерью и дочкой. А утром Нютка взяла на руки Феодорушку и внимательно всмотрелась в сонные безмятежные глаза. Удостоверившись, что право на синие очи осталось за ней, Нютка улыбнулась сестрице.

* * *

Максим Яковлевич Строганов казался спокойным, но брови сходились на переносице. Голуба знал, что сие не обещает ничего хорошего, продолжал:

– Сына твоего Степана жизни лишить хотел отрок безусый, слуга. На постоялом дворе детина проломить голову хотел… И литовцы не случайно напали. Да как же такое можно оставить? Хрисогон Нехороший во всем виноват.

– Приказывать мне будешь? Удумали вы дела: всяк ополчился на Степку, и нападали на постоялом дворе, и отравить хотели… Затейники! Мы богаты, врагов немало нажили. Степан – не агнец Божий, норов его сам знаешь. Мало ли врагов у него!

Голуба с жалостью глядел на старшего Строганова: сдал, ох как сдал старик. Отметает слова весомые, не верит – или так проще жить.

Голуба и Степан не один вечер шевелили извилинами, пили горькое вино, и всякий раз выходило одно: кто-то изживает Степана. Сначала гадил мелко, будто хотел показать немилость Божию: нашел вину Голубы в том, чего не было, топил обоз… Потом взялся за серьезные дела. И ведь не успокоится, пока не изживет Степана. А потом одно сложилось с другим – ровно села рукоять на саблю.

– Малой, слуга, все рассказал. Все как на духу. – Голуба умолчал, как казачки` добились такой честности.

– И где ваш слуга? Пантелеймон, я твое мнение ценю и уважаю тебя, как… – Максим Яковлевич не закончил. – Иди с миром, возвращайся к моему сыну. И береги его. А Хрисогон – человек мне верный. Наказывать его не буду. Наговор!

Голуба был недоволен разговором – не для того остался в Сольвычегодске, вдали от жены и сына, чтобы слушать отговорки и старческие скрипы.

Он поклонился Максиму Яковлевичу со всем почтением, какое может выказать человек, что задумал лихое дело. В голенище спрятан острый нож, с детства знает все ходы и тайники в строгановских хоромах.

Но прежде надобно очистить совесть.

* * *

Хрисогон Нехороший творил вечернюю молитву. В белой просторной рубахе, подвязанной кушаком, в исподних портах, он выглядел неряшливым стариком. Выпучил недовольно глаза, кажется, не хотел открывать, но Голуба резко толкнул дверь, и противиться его появлению было бессмысленно. Хрисогон обратил взор к иконам, и на сухом лице написано было одно желание: лишь бы гость ушел восвояси.

– Хрисогон, у Бога-то прощения попросил?

Старик быстро взглянул на него и отвернулся.

– Не за что просить. Я чист в делах и помыслах своих.

Иконы завешены были двумя вышитыми полотнами, Голуба пригляделся – тонкое шитье серебряными нитями, красное солнце и райские птицы.

– Хозяйка подарила за добрую службу? – невпопад спросил он.

– Да, за богоугодное дело.

– Богоугодное? Ишь как.

– Да, верно служу Максиму Яковлевичу, радею о хозяйстве его, всякий слуга свое место знает и…

– Хватит зубы заговаривать. Ужель ты думал, мы не узнаем, а, Хрисогонка?

Ежели бы Голубе пару лет назад сказали, какое злодейство придется учинить, набил бы морду и назвал лжецом. Ох, жизнь… Он подскочил к управляющему, а тот, худой да жилистый, вывернулся и ощутимо ударил под дых. Хрисогон рванулся к двери – открыть, кричать, звать на подмогу. Не ждал подобного от Голубы.

Да только силы были не равны. Сколько дней проводил в седле Голуба? Сколько часов махал саблей? Скрутил Хрисогона в мгновение ока да рот заткнул кушаком.

– Крик не поднимай, Голуба, иначе убью. На помощь не зови – никто не услышит.

Хрисогон кивнул и так умильно, жалостливо глядел на Голубу, словно ждал: тот преисполнится сострадания.

– Отчего решил извести Степана? Отстегал тебя кнутом на виду у всех – а чего ждал-то? Исподтишка гадил, чтобы не подумали худого. Как обоз потопил? А, неважно. Речи худые нашептывал Максиму Яковлевичу: мол, сын твой пакости творит, богатства утаивает. Душегубов подослал, понятно. Не удалось… Так заставил ребенка грех сотворить, это где ж такое видано?

Голуба тут же вспомнил историю, что случилась недавно. Было это на Красном яме, когда оставалось до Сольвычегодска верст пятьдесят, не больше. Обоз остановился передохнуть, заморить червяка. Степан велел принести обед в клетушку – перебирал грамотки и купчие, писал ответы, чтобы послать с верным человеком. Малой тащил блюдо с бараньей головой, обжаренной на вертеле, и руки его тряслись. Голуба остановил парнишку, задал пару вопросов.

Малой отводил глаза, бледность разлилась по его лицу, он заикался, что-то блеял. Голуба видел: мальчонка чего-то боится. Дальше все было просто… Втащил за шкирку в клеть, рассказал о подозрениях своих Степану. После пары оплеух признался Малой: Хрисогон велел незаметно добавить яд в еду Степана.

Взбеленились казачки`, избили мальчонку до кровавых соплей. Поздно услыхал Голуба, оттащил их от Малого, да ничего уже нельзя было сделать… На рассвете тот умер. Жалко Малого, зря пошел по кривой дорожке…

Хрисогон мычал, мотал головой. Верно, решил, что с ним в игры играют. Да только не выдержал – со всхлипами признался. В том, как заплатил толстощекой бабе, чтобы обвинила Голубу, про головорезов, про литовских разбойников, что напали на обоз…

Голуба ушел тихо, за два часа до рассвета. Хрисогон лежал на лавке, укрытый с головой тощим одеялом. Утром его найдут и поднимут крик.

Максим Яковлевич выкажет скорбь по верному своему слуге, но за Голубой отправлять никого не будет.

Весла с тихим плеском резали водную гладь, что-то квакало и смеялось над ним. Водяные черти? Голуба перекрестился, двое казачков последовали его примеру и прошептали молитву.

Ужель покой наконец придет в его жизнь? Степан, названый брат, жестокий Хозяин, сказал: «Исполнишь просьбу мою – ты свободен». Ни поездок в мороз и метель, ни звона сабли, ни клопов, ни одиночества.

Голуба закрыл глаза и долго молился, каялся в грехах своих. Пробудился от своего крика: во сне его обнимал и называл другом Хрисогон.

* * *

Феодорушка недовольно кряхтела, укоряя бестолковую мать. Только накормили сладким молоком, только в зыбку уложили – и тут же вытащили на свет Божий, точно не ценят дитя, дарованное небесами.

Аксинья улыбалась дочке, поправляла одеяльце, подбитое беличьим мехом, легонько укачивала ворчунью – лишь бы скорее уснула. Она не глядела на мужчину, не ловила его взгляд, не заискивала перед Хозяином. Просить прощения за дитя, за дочь! Подрастеряла гордость за долгий и маетный путь, но не было той силы, что заставила бы лебезить перед ним.

Степан оставался в горнице, дышал тяжело, воздух из ноздрей, кажется, доходил до нее, щекотал лоб. Аксинья уже третий месяц маялась, иссекала душу предчувствиями, представляла его гневное: «Уйди прочь», вспоминала бред свой и не ждала Степана.

– Отчего не сын?

Сказал самое глупое, что можно вообразить. Аксинья тихонько качала Феодорушку, сдерживая такой же глупый ответ.

– Отчего молчишь? – продолжал он.

Радостно изводить того, кто чувствует, гневается, замечает ее небрежение, Аксинья продолжала опасную затею. Не выпуская из рук теплого свертка, она пошла к лавке, села, не приглашая Степана, но видом своим намекая: сядь.

– Погляди.

Второе дитя ее, ладное, белокожее, светлое – точь-в-точь отец – казалось ангелом посреди грешной жизни. Такая дочь разочарование обратит в радость.

Она не ошиблась. Степан провел вечер в ее горнице. Не звучало гадких слов и обвинений. Он рассказывал о долгом пути, жаловался на усталость и с умилением глядел на Феодорушку. Аксинья знала: скоро придет время для разговоров, что разорвут ее сердце. Но сейчас, прижавшись к мужчине, изображала спокойствие и безмятежность.

Степан остался в горнице до утра, Аксинья с затаенным смехом глядела на его неуклюжие попытки свернуться калачиком на короткой лавке, впрочем, закончившиеся быстро: он захрапел, да так, что дребезжала слюда в оконце.

Аксинья полночи не спала: качала Феодорушку, возносила хвалу Богородице, что сжалилась над ней, грешницей. Не пыталась уже постичь, почему судьба, переменчивая, странная, порой дарит ей незаслуженное счастье, балует, как родитель непослушное дитя.

Испугалась она, черной копотью покрывалась душа: станет прежним, заносчивым, злым. Нет, сбылось заветное. Степан Максимович Строганов, хозяин сердца ее и плоти, принял дочку. Не укорял, не кричал, не грозил отослать – спал на ее постели. Аксинья, прежде чем прижаться к нему, ласково провела по могучему плечу.

* * *

– Прости, Господи, грешника, – повторяла Марья Михайловна и без всякого трепета глядела на восковое лицо мертвеца.

Никифор, прозванный Нехорошим – она считала сие прозвище несправедливым, – правая рука мужа, уважал хозяйку, аки мать родную. Предложил погубить Степку, наказать за прошлое и настоящее. Марья Михайловна отговаривала, стыдила его, напоминала, что Бог лишь один наказывает и милует.

Стыдила… Да только чуяла в себе – не призналась в том духовнику своему – черную радость от мысли, что Степка не будет по земле ходить. Ждала вестей.

Какие теперь вести…

Мертвый Никифор сквозь белые веки глядел на нее с укоризной. Могла предупредить, уберечь от гнева Степанова…

– Покойся с миром, – сказала верному слуге на прощание.

Служанке велела передать серебро и записку настоятелю храма, чтобы всякую службу поминал Никифора, верного слугу. Сорокоуст[105] поможет душе его обрести прощение.

* * *

На Мартына Лисогона[106] Голуба вернулся в Соль Камскую, всякий по лицу его мог прочесть: на душе его творилось неладное. Он заперся со Степаном, слышны были на весь дом громкие речи.

А после усталый путник увлек за собой жену в покои, да кто бы его винил?

– Все словно издеваются надо мной. – Лукерья обиженно кривила рот и даже не подумала обнять мужа.

Она стала еще краше: исчезла девичья мягкость, брови изгибались, глаза сверкали серыми каменьями, перси не умещались в его руке… Голуба почуял, как порты стали тесными. Казалось, все его думы, вся тоска очутилась там, внизу.

Забыть про худые дела, про руки, испачканные кровью, прижаться к жене…

– Люблю я тебя, голубка моя.

– Пантелеймон, не могу слышать это словцо. Аж тошно!

– Лукерья, да что же ты? – Голуба порой не знал, что говорить жене, как утихомирить ее ярость.

– Что я? Я должна растить чужого ребенка? Зачем?

– Лукаша, мы же все решили… Степан защищает дочку от худых людей… Аксинья здесь, рядом, и не будет тебе бременем девочка. Что ж изводишь себя? И меня заодно!

– Растить! А ежели с ними что-то случится? Зачем такой груз?

Голуба уже забыл о персях жены, и уд в портах поник.

– Ты Бога гневишь! Ежели со Степаном и Аксиньей что-то… – Он не смог договорить, язык не повернулся. – Нютку и Феодору буду растить как своих. И ты будешь! Степан побратим мой!

Лукерья стояла прямо, сжимая руки чуть ниже сердца. Он видел по ее поджатой губе, что не убедил жену, не вытащил из души черноту. Да только сейчас не хотел он о том думать. Прочь от нее… Да куда-нибудь подальше! В кабак?

Он принялся натягивать сапоги, те отчего-то не лезли, словно какой-то шутник подкинул детскую обувку. Жена глядела на него холодно, как на незнакомца. Презрела свои обязанности! Голуба чертыхнулся, отбросил сапоги в стену, они ударились с громким стуком и упали недалеко от жены.

– Пантя. – Лукерья не стала причитать и жаловаться, как он того ожидал. Подошла к Голубе, встала на колени подле него, не жалея богатого платья. – Ты же только домой вернулся, а уже куда-то уходишь?

– Надобно мне, – прочистил горло.

Лукерья размотала убрус, сняла повойник, и его истосковавшемуся взгляду открылось золото волос. Руки сами потянулись к богатым прядям, гладили шелковый подбородок, высокое чело, длинную шею. А когда Лукерья взяла его за руку и повела к супружескому ложу, Голуба забыл обо всех делах и обидах, обнимал жену, точно в первый раз.

* * *

Аксинья сидела по правую руку от Степана и не верила счастью. Казалось ей, что никогда не соберутся все за одним столом, не выпьют из одной ендовы. Обычная субботняя трапеза, праздника не сыскать – Пудов день[107] не в счет.

Маня и Дуся носили огромные блюда и супницы, дивный дух плыл впереди них, каждый глотал слюну в предвкушении. Расстарались поварихи – лебедя приготовили с потрохами, баранину в полотках[108], уху из карасей. Аксинья сама приложила руку к каждому яству, не жалела перца да гвоздики, желая угодить дочке.

Степан разрезал лебедя, сочное белое мясо потешило всех. Перебирал струны гусляр, песня летела над горницей. Сочный молодой голос, пригожий парень тешил трапезничавших.

– Быстра реченька, слезы горькие,

Плачет девица, заливается,

За кого ж ты меня, матушка, выдала?

Он с татями да ворами знается.

Каждой ноченькой уезжает он

И к утру-светлу возвращается,

Ай, кричит опять: «Жена, женушка,

Поцелуй меня!»

Надо мной опять издевается.

Парень обращал голос в женский, ловко у него это выходило, что, ежели не глядеть, за девицу можно принять. Аксинья слушала, закрыв глаза, пытаясь отсеять гул голосов.

– Руки кровью его омытые,

И рубаха его кровавая.

И дает он мне: «Ты помой поскорей»,

А не то придут за расправою.

Одна мужнина, а другая чья?

И моею рукою вышита…

Ох, рубашечка ты знакомая.

Аксинья вспомнила песню: дальше девица причитала, что муж-разбойничек убил брата, встала, резко подвинув лавку, от скрежета ее все вздрогнули и обратили к ней взор.

– Гусляр, выбери иную песню, – сказала она.

В тот же миг Анна Рыжая выскочила из-за стола и побежала прочь от злых напевов, от воспоминаний.

Аксинья знала, что слова и объятия не утешат ее. Лишь время принесет покой и сделает тусклой тень Ефима. Висельника, что и в смерти повторял имя жены.

– Как прикажете, – поклонился парень, но на пригожем лице его Аксинья увидала ухмылку. Прогнала ярость: хватит ее питать.

Гусляр перебирал струны и боле не пел, а собравшиеся ощущали неясное томление, словно перед грозой. Лукерья поклонилась и вышла из-за стола первой, Голуба бесконечно беседовал со Степаном о делах, о новой поездке в дальние земли. Аксинья молчала. Смачивала горло морсом из моченой брусники, порой ловила на себе игривый взгляд Степана. В кладовые надобно сходить – выбрать порченые полотки, отдать нищим, дочка давно не кормлена, но она сидела, слушала тихие мужские беседы, пыталась понять то, о чем имела скудное представление.

– А что ляшич? Постоит еще, земли наши пограбит. Да прочь уберется.

– Нет, Голуба, – горячился Степан. – Лисовчики, да литовцы, да предатели всех мастей вновь голову подняли. Попомни мое слово… Надобно всех в узде, – он сжал левый кулак, и по телу Аксиньи разлилось тепло, – вот так держать.

Мужчины долго еще говорили о своем, Аксинья подливала им крепкого вина. Она не пыталась понять их речи, просто тонула в словах, музыке, сонном покое.

* * *

Полная улыбчивая Хрися управлялась с двумя детьми – Онисимом и Феодорушкой – так, словно не плакали они, не пачкали тряпицы в люльке, не требовали внимания. Во всякой достаточной семье держали мамушек. Но Аксинья не могла побороть страха, когда Хрися брала в руки Феодору. Уронит, задавит – или заменит мать. Но Лукаша терзаний не ведала: доверила сына кормилице. И молоко исчезло из молодой груди, и плоть так и не поборола отчуждения.

Аксинья не расставалась бы с дочкой, только Степан воли давал ей немного. Уразумев, что Феодорушка может стать камнем преткновения, он велел выделить особую горницу, светлую, солнечную, обустроить ее достойно: красный угол, лавки, люльки новые липовые, одеяльца, потешки. Туда поселили детей. Мольбы и крики Аксиньи не принесли плодов, она смирилась. Приходила к дочке всякую свободную минуту, кормила, пела ей и потихоньку честила сластолюбивого Хозяина.

Сейчас, оставив Феодорушку под присмотром кормилицы, она пришла к Степану. Он взял привычку поздними вечерами без дьяков и чужих людей составлять тайные грамотки.

– В амбары те снести шкуры, да без промедления. Переложить корой сосновой, листом, глядеть, чтобы не источил червь. Как вода откроется. – Она писала, морщила лоб и проклинала себя. Не скрыла умение свое – а теперь мучайся.

Под лопаткой кололо, спина, измученная долгим сидением, вопила о пощаде. Наконец он закончил путаную и длинную грамотку, Аксинья избрызгала ее так, что самой стало совестно. Однако ж Степан не сказал худых слов. Он перечитал грамотку, скрутил ее безо всякой жалости, растопил над свечой воск, прижал перстень, волчья морда украсила свиток. «Эха», – довольно выдохнул он.

Аксинья на одной из рассыпанных грамоток усмотрела подпись: «Именитый человек Максим Яковлевич Строганов», вымолвила:

– Степан, ты скажи мне…

Ох, для чего начала разговор? Вылезши из-за стола, Аксинья подошла к полюбовнику близко, коснулась его плеча – надобно использовать власть, что ей дана.

Степан принял движения ее за призыв, тут же прижал к себе, мол, разговаривать не намерен. Знахарка скинула его десницу и, не давая себе возможности опомниться, сказала:

– Жениться-то когда будешь, Степан Максимович?

Она не отваживалась поднять глаза, переводила взгляд с сабелек на срамную девку с острыми сосцами. Поди от молодой жены спрячет, устыдится. Это ей, Аксинье, все пакости показать можно: и срам, и водяного червя, и неприглядное прошлое.

– Вырасти невесте надобно… Уговорено через четыре года, – ответил быстро, не жалеючи.

Отвел бесстыжие синие глаза – во́ды, в которых так часто она тонула.

Аксинья на миг потеряла себя, жаром обдало, словно и не знала о женитьбе, о воле его отца. Стучало сердце: «Предаст меня Степушка».

Тогда, летом, на заимке, открыла скрыню да пересмотрела все грамотки. Любопытно, что хранит под замком. Нашла письмецо от Степанова отца, все узнала: «Приискал я невесту, дочку московского гостя… Решить вопрос с женитьбой надобно до Рождества».

Ничего не сказал ей, ни полслова, ни полвзгляда, словно не человек она, тварь бессловесная. Ездил в Москву, сватался, девку разглядывал. Да где же зелье отыскать, чтобы правду мужскую услышать? Чтобы не скрывали важное, не рвали нас на куски, на кровавые лохмотья?

Аксинья шумно выдохнула и чуть не бросила прямо в лицо все, о чем думала… А там хоть цвети трын-трава по обочинам дорог!

Кто-то поскребся в дверь. Оба повернулись, возмущенные, что их отвлекли от важного разговора, и увидали старшую дочь. Синеглазка ворвалась в отцову горницу, как была, в длинной рубахе, задела подолом мать и упала перед Степаном на колени.

– Батюшка, пощади его! – Дивные очи казались лесными озерами. Чье сердце бы не дрогнуло? Сусанна умела просить о милости – куда лучше матери.

Илюху заперли в подклете, держали на хлебе и воде в ожидании решения. Лишь Степан мог покарать или помиловать крепостного, что чуть не совершил непоправимое.

Степан воззрился на дочь, сказал гневно:

– Он убить тебя мог, дочку Строганова! – Подошел к столу и взял кинжал в тисненых ножнах.

Это ж надо, через столько лет к нему вернулся! Какому-то неслуху подарил давно, на Голубиной свадьбе, а теперь этот нож метал крестьянский сын в его же дочку.

Непрост парнишка, ох непрост.

– Пощади, пощади, – твердила Нютка, и Аксинья всем сердцем рвалась к своей дочке. Отчего ж мужчины столько горя несут, и маеты, и бесполезных слез?

– Пощади его! – Аксинья поборола гордость – и будущую Степанову свадьбу, – коснулась шелкового рукава, нежно погладила культю, словно напоминала о былом.

Она перехватила взгляд дочери. Не благодарность слала матери Нюта, нечто иное. Досаду и гнев, словно та в чем-то провинилась.

– В служилые отдам ирода. Там уму-разуму научат, – устало сказал Степан.

Судьба Илюхи была решена.

* * *

Дочь ушла, Аксинья хотела последовать за ней, но Хозяин велел остаться.

До полуночи рассказывал про отцово дело – словно ее скудный ум мог уразуметь подобное. Говорил и про огромную вотчину Строгановых, что простирается от Нижнего Новгорода до Чусовой, и про мачеху, и про свои мечты честолюбивые. Аксинья пригубила из чаши с горькой полынной водицей: гордецу Степану дороги честь да слава.

Кто она супротив строгановского царства?

Ни слова не сказала ему Аксинья. Слушала, склонив голову, гнев свой вплетала в синюю тесьму на поясе, повторяла про себя два сладостных имени – Сусанна да Феодорушка.

– А тебя не оставлю, ты не кручинься, любушка, – задабривал ее, ласкал непривычными словами. – Что ж молчишь?

Аксинья прикусила губу, да больно, с соленым привкусом. Подняла глаза – мимо него, на сабли острые, что громоздились на стенах.

– Гляди!

Протянул ей бархатный, шитый серебром мешок. Выпали на Аксиньину ладонь червленые яхонты в золотом обрамлении. Сказочные колты[109], россыпь каменьев для рукоделия, кольцо ярко-кровавое на полпальца. Богатый подарок для той, что не родила наследника.

– Перс сказывал, что яхонты тебе по душе пришлись, – радостно говорил Степан. И еще что-то, непривычно ласковое, теплое, не волчье.

Аксинья кивнула, тихо поблагодарила его за царский подарок, не поминала о том, что ей, обычной знахарке, такие каменья носить не пристало.

– Не могу без тебя, – прошептал невиданное.

Аксинья прижалась к его плечу, то ли прощая, то ли признавая слабость свою. Длинные колты трепыхались на шее, кольцо охватывало средний палец, напоминая о том, кому она принадлежит. А Степан ворошил ее волосы и стискивал так, что стонала помимо своей воли, и целовал шею, изливая семя. Даже во сне не отпускал, ворчал, ежели хотела пошевелиться. Точно могла она куда-то скрыться от синеглазого охальника…

* * *

Как приручить волка, сделать его ручным да ласковым? Слыхала Аксинья, что невозможно сие, волк всегда в лес смотрит.

«А я смогла», – шептала сейчас, искушая судьбу.

Степан сидит рядом, прижавшись к ее боку, и на других не глядит – только на нежену свою и славных дочек.

Уверила себя Аксинья, что невеста, обещанная старшим Строгановым, мала и ничтожна. Да где она? За тридевять земель, в далекой Москве.

Жила каждый день точно последний.

Ласкала младшую дочь, продиралась сквозь колючки старшей, прощала будущее предательство любимому и молила Богородицу о снисхождении.

Четыре года – большой срок. Кто ведает, что случится?

(Продолжение следует)

Послесловие

История Аксиньи Ветер, знахарки из деревушки Еловой, продолжается. Я начала писать серию в далеком-близком 2017 году. Даже не представляла тогда, что смутная мечта станет реальностью в тысячу с лишним страниц, что «Эксмо» выпустит серию «Женская сага», что романы будут вскоре переизданы.

И я окажусь в одночасье автором, которого читают.

Обещала в блоге, что четвертый роман станет завершением истории про Аксинью, но творчество – стихия, как ливень и ураган, метель и раскаты грома. Невозможно преступно скомкать текст, смять многоцветье жизни героев.

«Счастье со вкусом полыни» выйдет в 2023 году, а я продолжаю историю, сплетаю пятый роман про Аксинью Ветер. Спасибо вам, дорогие читатели, за любовь и полные эмоций отзывы, за вопросы: «А когда выйдет следующая книга? Мы так хотим узнать продолжение истории».

Сейчас я хочу поблагодарить всех, кто поддерживал меня, одобрял, восхищался и рыдал, переживая за моих героев, давал дружеского пинка и пел дифирамбы – и то и другое необходимо.

Спасибо моей маме, бесценному редактору, ридеру, наперснице и подруге, вдохновляющей всяким словом, даже не имеющим прямого отношения к роману; папе, заразившему любовью к деревенской жизни и природе. Андрею, поддерживающему меня во всем, в том числе мои сентенции о чрезмерном вдохновении или его отсутствии, бесконечные аудиосообщения во «ВКонтакте» – так я часто ловлю идеи посреди ночной тьмы и требую всякий раз: «Не слушай!»

Благодарю моего редактора Валерию Горюнову. Сколько ценных сведений, подсказок, ответов на самые неожиданные вопросы! Я счастлива, что работаю с вами!

Девочки из команды «Книжного Богра», ваша поддержка бесценна. Наталья Спехова https://vk.com/rosinatalia, Евгения Преображенская https://vk.com/eugenilis, Сусанна Михайличенко (Книжный клуб «Книги без границ»), обнимаю вас. Вы в числе первых, с кем я делюсь победами и поражениями.

«Счастье со вкусом полыни» было бы иным без ваших бесценных слов, мои первые читатели, бета-, гамма-, суперридеры: Евгения Преображенская https://vk.com/eugenilis, Ирина Горякова https://vk.com/cradle_slovo, Любовь Гончарова.

Вся наша чудесная книжная компания из «ВК» и «Телеграм», все мои друзья и подписчики, благодарю вас!

Не смогу назвать всех, кто теплым словом, пожеланием, отзывом поддержал меня, но постараюсь озвучить как можно больше имен.

Римма Макарова, ты совершила чудо – оживила сагу и превратила ее в аудиоспектакль. Я не могу представить другой озвучки – ты чувствуешь все полутона и эмоции.

Корреспондент ТРК-Братск потрясающая Анна Боброва, спасибо за твою поддержку, привет и твоей бабушке, Валентине Владимировне. Цветы и медовые слова Людмиле Большаковой, вы меня бесконечно вдохновляете.

Замечательный иллюстратор из соседнего Усть-Илимска Тали Ким https://vk.com/artelgusya помогла в создании визуального мира «Женской саги», наклейки для русской души, арты, открытки – волшебница, спасибо тебе.

Мои друзья и коллеги по педагогической миссии, особенно Марина Попова, Елена Барсукова, Елена Янина, Вячеслав Щербенок, Любовь Гончарова, люблю и ценю вас. Говорю слова благодарности и Валерию Георгиевичу Иванову за поддержку.

Коллеги-писатели, поэты, творцы книжных Вселенных, блогеры, читатели – можно я пошлю воздушный поцелуй вам всем? Юлиана Лебединская https://vk.com/yuli.lynx, Татьяна Носова https://vk.com/tatyananosova84, Елена Кузьменкова https://vk.com/moy_fentezi_mir Ольга Атанова https://vk.com/ao.books, Яна Немцова https://vk.com/yana_kotenko080291, Альбина Калинина https://vk.com/says_kalinina_books, Ксения Леонтьева https://vk.com/club210948266, Надежда Котова https://vk.com/kisya__chitaet, Александра Чепкина https://vk.com/estetikino, Ирина Соловьева https://vk.com/club212900188, Владимир Афанасов https://vk.com/voek333, Северина Дар @severinadar, Анна Попова, хозяйка магазинчика открыток https://vk.com/dreamcards, Элеонора Гранде https://vk.com/elenpronina, Евгения Будникова (Книжный мир с Rozawek_), Наталия Рыбкина https://vk.com/pisatel_n.m.fisher, Марина Загребина, https://vk.com/knigolikaya, Катерина Пушкарева (клуб «Книги с душой»), https://vk.com/book_mizeri, Анна Третьякова https://vk.com/bookann, Оксана Ветловская https://vk.com/nescitoccasum, Виктория Шинкаренко https://vk.com/viktoriy_shinkarenko, Злата Литвинова https://vk.com/id5078492, Анна Пермякова https://vk.com/annreads13, Книжный барс https://vk.com/book_leopard.

Спасибо Наталье Чекуновой, Елене Комаровой, Жене Онегиной, Валерии Советовой, Андрею Сиротенко, Дайане Герговой, Олесе Андроповой, Анастасии Ковалевой. Самый сердечный привет друзьям, подписчикам из «Телеграм» Ольга Ольга, Чердак Лу https://t.me/cherdakloo, Алеся https://t.me/aleksa_book_lover, Юлия https://t.me/litygolokju, Катя https://t.me/iastrebok_vknigax, Александра https://t.me/books_alz, Катя и ее переплетные птицы https://t.me/katerinaskazkabooks, Настя https://t.me/fasci_no, Нинача вещает https://t.me/ninaaacha_books, Книжный дом https://t.me/allengbook, Уютное место https://t.me/uyt_noe_mesto, Ди https://t.me/asmandibook и всем-всем, кто полюбил мою сагу.

Дорогие читатели, заходите в гости на https://vk.com/eleonoragilm и https://t.me/eleonora_gilm, где я рассказываю обо всем, что меня, писателя, педагога, патриота, тревожит. В группе https://vk.com/genskajasaga – публикации о творчестве, мире моих книг, погружение в русское Средневековье, розыгрыши, акции и приятности по миру «Женской саги».

Пишите отзывы на ЛитРес, LiveLib, они подпитывают мой творческий поток.

До новых встреч, друзья!

Братск, 24.02.2023

Примечания

1

Пестрядь – грубая льняная ткань из разноцветных ниток.

2

Шандал – массивный подсвечник.

3

Сексуальные отношения во время Великого поста были запрещены, даже если речь шла о супругах.

4

Канопка – кружка.

5

Стряпущая – кухня, отдельная изба или помещение в избе, где занимались стряпней.

6

Здесь и далее авторские стихотворения, песни, вдохновленные русским народным творчеством.

7

Крестовая подруга – согласно русскому обычаю подруги обменивались нательными крестиками. Считалось, что это делает дружбу нерушимой.

8

Жизненный путь Аксиньи Ветер описан в романах «Обмануть судьбу» (Эксмо, 2020, 2022), «Искупление» (Эксмо, 2021, 2022), «Волчья ягода» (Эксмо, 2021, 2023).

9

На Руси существовал обычай заворачивать новорожденных в отцову рубаху.

10

Кулиги – заброшенные лесные поляны.

11

Шуя – левая рука; десница – правая рука.

12

Срамной уд – на Руси так называли мужской половой орган.

13

Балясины – невысокие фигурные столбики в виде колонн, поддерживающие поручни перил, ограждений балконов, лестниц.

14

Строгановы по указу Василия Шуйского 1610 года получили право зваться именитыми людьми, с отчеством, что являлось большой честью.

15

Доля и Недоля – по славянским представлениям, две девы-пряхи, что определяли судьбы людей.

16

Благовещенье Богородицы – христианский праздник, 25 марта. (Здесь и далее даты даются по старому стилю.)

17

Окаём – отморозок, плохой человек (устар.).

18

Холоп – так именовали домашних слуг, но в широком смысле холопы – зависимое население.

19

Мыйнӧ – да (коми-перм.).

20

Коты – женская кожаная обувь, полусапожки.

21

Зонка – мальчик (коми-перм.).

22

Летник – старинная летняя женская одежда с длинными широкими рукавами.

23

Заплот – забор.

24

Аксинья искажает имя Святой Сусанны Салернской.

25

Михаил Федорович в 1616 году избрал невестой своей Марию Хлопову, дочь коломенского дворянина. Его матери выбор пришелся не по душе, и вскоре Марию объявили больной и отослали из Москвы.

26

Сантал – так называли на Руси сандал.

27

Скрыня – небольшая шкатулка с ящичками, где хранили украшения или деньги.

28

Смарагд – изумруд.

29

Червленый яхонт – рубин.

30

Авторское переложение народной сказки Пермского края.

31

Макошь – славянская богиня, воплощение женского начала.

32

Волочёбники – гости, которые пели специальные песни, прославлявшие Великий праздник и хозяев (можно сравнить с колядующими на Святки).

33

Кожух – легкий кафтан, подбитый мехом (часто соболем или белкой).

34

Вошвы – лоскуты, вшиваемые как отделка или украшение в одежду, обычно другого вида, фактуры и цвета, были украшены драгоценным шитьем.

35

Блудяшка – повеса, гуляка (устар.).

36

Горьким английским («аглицким») зельем в России называли табак.

37

Коч – быстроходное судно, использовалось для перехода по северным морям и рекам. В данном случае подразумевается малый коч, судно с небольшой осадкой, грузоподъемностью до семи тонн.

38

Ньюга – древнее, пермяцкое название реки Юг, приток Северной Двины.

39

Царское вино – одно из названий водки.

40

Казенка – крытый берестой закуток на судне.

41

Фряжское – греческое.

42

Черкасы – название запорожских казаков.

43

Степан искажает слово «кардинал».

44

Речь идет о папе римском Родриго Борджиа, известном под именем Александра VI.

45

Пуд – русская мера веса, равная 16,36 кг.

46

Столбовский мир между русскими и шведами (свеями) был подписан 27 февраля 1617 года. Условия его были невыгодны для нашей страны.

47

В 1611 году шведы захватили Новгород и иные города, присягнули шведскому принцу Карлу-Филиппу. Вплоть до Столбовского мира новгородские земли были отторгнуты от России.

48

В 1395 году Тамерлан (Тимур-хан), создатель огромной среднеазиатской империи, напал на Русь, дошел до Ельца, но неожиданно развернул войско. В летописных источниках указывалось, что причиной стало заступничество иконы Владимирской Богоматери.

49

Сень – элемент архитектуры в виде навеса.

50

Муррин – малахит.

51

Поручья – элемент украшения, отделка нижней части рукава.

52

Уды – так именовали части тела.

53

Четверть – мера длины, 18 см.

54

Студеным морем называли Северный Ледовитый океан.

55

Надсада – так в деревне называли чрезмерную работу.

56

Иван Пшеничник – День памяти Апостола Иоанна Богослова, 8 мая. В этот день сеяли пшеницу.

57

Гашник – веревка, которой подвязывались порты.

58

Речь о Священномученике Онисиме Бастийском.

59

Ряд – договор.

60

Домострой – памятник русской письменности XV–XVI веков, сборник правил и наставлений по всем направлениям духовной, мирской и семейной жизни.

61

Становой хребет – позвоночник.

62

Судно – посуда.

63

Пленицы – обувь, сплетенная из кожи.

64

Божница – шкафчик или полка в русской избе, предназначенные для хранения икон.

65

Степан искажает слово «гобелен».

66

Гость – купец, торговый человек.

67

Губная изба – орган местного самоуправления в уездном городе, одна из основных функций – расследование опасных преступлений.

68

Брюховица – желудок.

69

Пелена – искусно вышитый плат, который подвешивался под иконы.

70

День Преподобного Антония Печерского – 10 июля.

71

После воцарения Михаила Федоровича Романова в 1613 году его мать Ксения Ивановна (в иночестве Марфа) играла важную роль в управлении государством.

72

Подоплека – подкладка мужской рубахи от плеч до половины груди и спины.

73

Прасол – торговец, скупающий оптом рыбу, мясо.

74

День Преподобного Харитона Исповедника – 28 сентября.

75

«Доброе свершилось» – так на свадьбе говорили о том, что меж новобрачными состоялось единение.

76

Налавочник – плотное сукно, войлок, которым устилали лавку.

77

Вогненный бой – так в России называли огнестрельное оружие.

78

Польский царевич Владислав в 1610 году был призван на русский трон.

79

Перечисленные средства не имеют реальных аналогов, плод художественного воображения.

80

Никита Бесогон – почитаемый на Руси святой, сын римского императора Максимилиана, что посажен был в темницу за веру Христову и поборол там беса. «Сказание о Никитиных мучениях» относится к апокрифам, не признается РПЦ.

81

Кортель – короткая женская меховая одежда, горностай, соболь или куница, крытые тафтой, атласом.

82

Чешуйками в России называли мелкие серебряные монеты.

83

Дмитриевская суббота – день всеобщего поминовения усопших, 25 октября.

84

Целовальник – должностное лицо, что исполняло судебные, финансовые и полицейские обязанности.

85

Порох – пыль.

86

Из строгановского Орла-городка в 1581 году, собрав дружину, пошел Ермак на покорение Сибири.

87

Студень – ноябрь.

88

Тогда рубль был серьезной суммой. Пара обычных сапог в 1620-х стоила 17 копеек.

89

Истобка – отапливаемая часть избы.

90

В грамоте Владислава говорилось: «Хотим, с помощью Божией, свое государство Московское, от Бога данное нам и от всех вас крестным целованием утвержденное, отыскать и уже в совершенном таком возрасте можем быть самодержцем всея Руси».

91

Самоубийц как великих грешников нельзя было хоронить на освященной земле.

92

Одесную – справа.

93

Greičiau – быстрее (лит.).

94

Карачун – по славянским верованиям, воплощение мороза и смерти.

95

Антонов день – День преподобных Антония Великого и Антония Дымского, 17 января.

96

Борис Годунов – царь с 1598 по 1605 год, в конце его правления в России началась Смута.

97

Белый город, Скородом, Китай-город – древнейшие районы Москвы.

98

Тимофеев день – День памяти апостола Тимофея, 22 января.

99

Земляной вал – линия городских укреплений в Москве, созданная в конце XVI века.

100

«Лисовчики» – нерегулярные казачьи отряды под командованием Александра Лисовского. Состояли из поляков, литовцев, беглых казаков. Известны как жестокие и беспринципные грабители и убийцы.

101

Сагайдачный Петр – гетман Запорожского казачества, собравший войско для похода королевича Владислава.

102

Яглая – быстрая.

103

Киотная – в богатых домах комната, где молились.

104

Радоница – Родительский день, девятый после Пасхи, в 1618 году приходилась на 11 апреля.

105

Сорокоуст – ежедневное молитвенное поминовение в течение сорока дней.

106

Мартын Лисогон – День Святителя Мартина, 14 апреля.

107

Пудов день – День памяти апостолов от семидесяти Аристарха, Пуда и Трофима, 15 апреля.

108

Полоток – вяленый гусь долгого хранения.

109

Колты – разновидность украшения, длинные серьги.

Content

Элеонора Гильм
Счастье со вкусом полыни

Пролог

Глава 1. Семья

1. Возвращение волка

2. Богатырь

3. Горемыки

4. Законная добыча

5. Большой дом

6. Ореховая веточка

7. Брат

8. Одной искры

9. Грибы

10. Отец и сын

Глава 2. Страсть

1. Ненавижу

2. Добрые подруги

3. Родичи

4. Обними

5. Беззаботная

6. Узел

7. Рай

8. Трясина

9. Водяной червь

10. Кто-то другой

Глава 3. Дар

1. Доброта

2. Покров

3. В порох

4. Царская трава

5. Шило

6. Обоз

7. Суть

8. Козырь

9. За бесчинство

10. Воссоединение

Послесловие

Примечания