Элеонора Гильм

Ведьмины тропы

© Гильм Э., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Мужчина стоял на берегу речки и глядел на мелкую рябь. Борода его была сизой, спина согбенной, одежа потрепанной, точно шел издалека. Он казался спокойным, почти равнодушным, но Аксинья замерла в великом страхе. Встретив на улице, прошла бы мимо, но здесь, в укромном месте, где зародилась их нежность, она была обречена узнать его.

Отчего-то она подумала про нож или иное оружие, поглядела на свои руки. Они тряслись и казались чужими. Гладкие, белые, молодые, словно Аксинье кто-то вернул молодость.

– Пойдешь со мной? – спросил мужчина, не поворачиваясь, и она вдруг увидела, что в деснице его что‑то есть.

– Я тут останусь. – Голос Аксиньи звучал спокойно, а сама все оглядывалась: палку бы найти крепкую, чтобы не сломалась в руках.

– Если не ты, тогда она пойдет, – ответил он и наконец поворотил лицо.

Темные, дикие глаза горели огнем, да не только гнева – углядела что-то еще. Лицо его на миг стало лицом того, кого любила: сочные губы с улыбкой, ласка во взоре.

– Кто? – молвила Аксинья тихо, а он уже тряс тем неясным, что зажато было в его руке. Крохотная лесная птаха с кровяным пятнышком на груди пыталась вырваться, трепыхала крыльями, но мужчина крепко держал ее за тонкие, словно соломинки, лапы.

– Дай обниму на прощание, – еще ласковей сказал он.

Аксинья стояла недвижима, а он слишком быстро для хромца оказался с ней рядом, наклонился, языком вторгся в ее уста, сжал ее спину, точно железными руками. Она же, словно околдованная, и слова не сказала против, даже когда он поднес птаху близко и крылья коснулись ее губ. И захохотал, снова обратившись в черного волка, что рвал ее острыми зубами.

Глава 1. Узник

1. Тьма

Вечная непроглядная темнота издевалась над русскими, вторгшимися в ее владения. Невозможно было привыкнуть, смириться, признать эту темноту творением божьим. Можно было лишь подчиниться, словно властной хозяйке, что отказывает незваным гостям в тусклом огоньке лучины.

Как поверить, что нет ничего иного, кроме ночи, лишь на полтора часа допускающей день до изголодавшихся по свету людишек; ничего, кроме бескрайней снежной пустыни, где выжить может лишь исконный обитатель, а русским остается лишь уповать на милость Божью?

– Ушли ироды, можно говорить.

– А этот?

– Да он спит, ишь, сопит как… Не услышит.

– Что ты решил-то, а?

– Снег сойдет – и пора…

– Припасы нужны, без них – смерть.

– Утащим. Кое-что уже припрятал.

– А ежели кто из казаков смекнет?

– Сам знаешь, что сделаем.

Двое мужичков шептались, сблизив стриженые лопоухие головы. Когда тот, кто скорчился под тощим одеялом, заворочался, они испуганно вытянули шеи и прекратили разговор.

Человек думает, что самое важное – честь, достоинство, достаток, семейное счастье. Но уверен в том лишь до поры, пока не откроется ему изнанка жизни. Человек – то же животное. Тварь божья. Сова, соболь, червь, мошка-кровосос, по сути, его собратья. Порой они, твари, наделенные особым даром, куда проворнее и умнее человека. Звери могут выжить в тайге без огня и оружия. Пеляди всю жизнь свою проводят в ледяных водах Полуя. Блоха сосет кровь да пот собаки, тем и счастлива.

Человек в скотских условиях живет – кряхтит, пыжится, но честь и достоинство быстро покидают его. Остается лишь желание выспаться, насытить утробу, остаться в тепле. И все.

Мужчина растянулся на твердых, словно лед, полатях. Он не спал. В голове не прекращалась работа ни на час, окромя ночного сна. Повторял слова, услышанные случайно, перекладывал доводы из одной кучи в другую, ворочался, сипел, обвинял и оправдывал.

Беседа с самим собой, между совестью и яростью, разумом и желаниями порой истощает нас больше, чем спор с врагом. Недруг может замолчать, уйти, забыть о разногласиях, умереть, в конце концов. А голос, живущий внутри души нашей, неистовствует порой и день и ночь. Кричим ему: «Замолкни, окаянный!», а голос все колотит и колотит молотом по наковальне. Не отыскать убежища и внутри себя.

Вернулись казаки. Громко хаяли березовского воеводу, по чьей милости застряли в непроглядной глуши. Спорили, кто из самоедов[1] раньше пожалует с данью. Обсуждали, как заставить главу зырянского рода Обаку уплатить две дюжины шкурок сверх меры.

Их разговоры сотрясали хлипкую избу, перекатывались от стены к стене, рвались наружу. Скоро на смену ругательствам и жалобам пришел храп.

А мужик ворочался, будто медведь в берлоге, звенел кандалами. Думы превращали тело его в сосуд беспокойства и нетерпения. Левая рука вспомнила о давно забытом, боль разлилась по пальцам, обвила запястье, поползла вверх, свернулась у плеча и стала давить на кости. В утробе, где-то у солнечного сплетения, зарождался хрип – его давний недруг. Мужик застонал, пальцы левой руки ломило, будто кто-то наступил каблуком, кандалы сдавили усталые ноги.

Заснули не все.

– Басурман, тише давай! – кто-то из казаков грубо окрикнул его.

– Щас на улицу выгонят, сразу угомонишься, – ехидно поддержал один из лопоухих.

– Цыц, псы! – гаркнул десятник Втор Меченый. И разговоры утихли.

Зима 1610 года была студеной и вьюжной, завывание ветра навевало ужас. Только скудное пространство Обдорска могло свести в одном доме стражников и заключенных. Изба, узкая, с низким потолком и скудным убранством, вмещала в зимние месяцы казаков, десятника и троих воров[2].

Стол – широкая доска на двух чурбанах, лавка, полати, наспех сложенная печь, которая чихала и дымила. Полторы дюжины мужиков с дурными характерами и дурными запахами ютились, ругались, ненавидели, выживали.

Узник встал, ударился головой – полати располагались в аршине[3] от потолка, там сберегалось драгоценное тепло. Он тихо и беззлобно выругался. Есть среди холода и людской грязи тот, от кого можно получить добрый совет.

Завтра надобно сходить к отцу Димитрию.

* * *

Втор Меченый заставлял людей работать. В любой мороз всяк должен был заниматься делом. Воры убирали избу, чистили двор и отхожее место, выполняли всю грязную работу. Ежели справлялись хорошо, десятник был доволен, на ночь с них снимали опостылевшие кандалы.

Казаки по очереди наблюдали за окрестностями через окна невысокой башни. Раз-два в месяц являлись посланники от старейшин остяков и самоедов, привозили оленину или, напротив, просили о подмоге.

Казаки часто ходили на промысел. Порой хозяйка обдорской снежной пустыни благоволила к ним: позволяла добыть птицу иль зверя. Счастливые приносили обледеневшие тушки куропаток, зайцев, ежели повезло, северного оленя.

Латали покосившуюся избу на сваях; невысокий оплот, наспех сколоченный несколько лет назад; следили за порядком. Изба с оплотом вместе именовались Обдорским острогом. Да только именовались – на деле защитить вряд ли кого могли. А самое главное занятие казаков состояло в том, чтобы проклинать бесконечную зиму и мечтать о теплой грудастой бабе под боком.

Отец Димитрий проводил службы в любой мороз, когда в щелястой церкви застывало дыхание и очаг обогревал лишь тех, кто ютился рядом. Священник врачевал и наставлял на путь истинный, мирил и ободрял. Любого язычника или утратившего веру такой пастырь вдохновил бы на крещение.

Десятник кривил губу под длинными усами:

– Отец Митрий, следующей весной снарядим тебя к самояди. Будешь нести слово Божие. А там, глядишь, и ясак[4] потечет речкой, крещеные инородцы куда сговорчивее будут.

Отец Димитрий кивал ему кротко, крестился и возносил глаза к небу.

* * *

Наспех выхлебав овсяное варево, заправленное оленьей требухой, Басурман вызвался отнести миску священнику. Меченый пнул его для острастки, выругался сквозь усы, помянув отца Димитрия похабным словом:

– Попишка б не корчил из себя незнамо кого-перекого… Да к нам шел есть, за стол. Отправили мне на беду святошу! Иди, Басурман, да не опрокинь, а то кнута изведаешь.

Басурман осторожно взял миску, стараясь не расплескать ни капли, с одной рукой это было непросто. Меченый выставил сапог, обшитый по местному обычаю оленьим мехом, глумливо смотрел, как Басурман пытается его обойти, и все же пнул вновь. Тот зашатался, миска накренилась, казаки замерли – то-то забава! Но Басурман удержался на ногах. И вышел наружу, сопровождаемый мужским гоготом.

Небольшая церковь примыкала одной стеной к амбарам, другой – к жилой избе, и далеко идти не пришлось. Он согнулся в три погибели, поклонился кресту и ликам святых, покрутил головой.

– Отец Димитрий… Отец Димитрий! – сначала шепотом, потом все громче повторял он, словно священник мог прятаться от назойливой паствы.

Все убранство Васильевской церкви Обдорского острога составлял алтарь, четыре лавки, сдвинутые к стене, грубо сколоченный сундук, где хранилось облачение, четки, Библия да очаг, сложенный по местному обычаю из камней.

Глубокая миска с похлебкой согревала обмороженные пальцы, от нее шел мясной манящий дух. Полуголодная утроба отозвалась натужным гулом. Казаки ели до сытой икоты, пока была снедь, а ворам разрешалось насытиться лишь на праздники да по прихоти десятника.

Басурман глотал слюну, отворачивался от похлебки, пытался забить голову чем-то другим. Как назло, отец Димитрий не появлялся долго.

– Гриня, давно ль ждешь меня? – Звучный, высокий голос священника раздался прямо над ухом, и Басурман вздрогнул, стряхивая с себя болезненную дремоту.

– Отец Димитрий, прошу, зови меня, как все, Басурманом. Так привычнее.

Священник бережно опустил на земляной пол две охапки веток – видно, резал кустарник, что в изобилии рос на берегу реки. Он все делал неторопко, с чувством, успокаивал одним своим присутствием.

– Нехристианским прозвищем не подобает человека звать. Супротивно слову Божиему, – вздохнул отец Димитрий.

Он опустился на колени перед очагом, раздул угли, подбросил ветки, те неохотно занялись – промерзли за зимние месяцы. Басурман сел рядом, поставил на огонь глиняную миску. Скоро варево пошло пузырями, впитав благостное тепло. Отец Димитрий вытащил из сундука две ложки, обтер их краем одеяния.

– Держи, – протянул одну Басурману, а тот не смог отказаться.

Поблагодарив Бога за пищу, дарованную им, дальше ели в полном молчании. Не желая уходить от огня, они устроились возле очага, скрестили ноги, словно татары.

– Ты ешь, я вижу, что голодный. – Священник кинул свою ложку на лавку и отдал миску гостю.

– А как же?..

– А я сыт иным.

Отец Димитрий отвернулся, словно испытывал стыд за ту жадность, с которой Басурман хлебал варево. Голодный не только соскреб ложкой все до капли, он вылизал миску, словно щенок, и лишь тогда замер в блаженной сытости.

Священник нарушил молчание спустя время, когда ветки уже прогорели и холод подобрался к ним, всегда готовый к нападению.

– Ты расскажи мне, Гриня, потешь сердце.

– Дак… Все, все, что мог, рассказал. Память моя после болезни худая стала, дырявая.

– Расскажи про пост ихний, Рамадан.

Отец Димитрий замер, словно ящерица, гревшаяся на солнце.

«Где оно, то солнце?» – вздохнул Басурман. Кажется, навсегда оно исчезло, проглоченное зимой-шайтаном.

– У них весной пост. Он отличается от нашего, целый месяц после восхода солнца нельзя есть, пить да… – он замялся, но отец Димитрий ласково улыбнулся, и Басурман продолжил: – с женой дело иметь. А ночью можно. Молиться, помогать больным и голодным. Хозяин мой, Абляз-ага, мужик хитрый и мерзопакостный, однако ж Рамадан соблюдал истово. Шестьдесят человек за ночь кормили в его доме… Их священники говорят: «Тому, кто во время Рамадана будет поститься с верой и надеждой на награду Аллаха, простятся его прежние грехи».

– Ты принял веру магометанскую?

Вопрос священника застал его врасплох. Столько меж ними говорено: про Крым, про неволю и бегство оттуда.

Он помотал головой, словно лживое слово стало бы большим грехом.

– Молись, – вздохнул священник. Все прочел в его душе.

Басурман сбивчиво говорил о том, что иначе бы не выжил, что поменял веру лишь для виду, а сам хранил православие, что каялся и исповедовался. Оба знали: лжет. И с каждым словом ложь его все медленнее стелилась по промерзшей земле.

Григорию всегда казалось, что вера призвана помогать слабым. Здесь, в Обдорском остроге, калечный кузнец стал таким – больным, немощным, зависящим от расположения доброго священника.

– Я буду… буду молиться, – повторял Григорий и потом захлебнулся кашлем, лающим, глубоким, разрывающим нутро, и, не в силах с ним бороться, повалился на холодный земляной пол.

– Ты воды попей, – ласково сказал отец Димитрий. – Бог простит тебя, Гриня, ежели ты раскаиваешься.

Потом узник хлебал из деревянной кружки. Здесь, в Обдорске, растопленная из голубого снега или принесенная с Оби, вода имела совсем другой вкус. Чистый, чуть сладкий, словно березовый сок.

– Отец Димитрий, не пойму я тебя, – наконец обрел дар речи Григорий.

– А что понимать-то?

– Разговоры всякие ведешь, про иноверцев слушаешь, епитимьей не грозишь. О прощении говоришь.

– А кому ж еще говорить о прощении? Гриня, Гриня… – Отец Димитрий светло улыбнулся, хотя чему тут было радоваться-то? – Тебе пора возвращаться.

Григорий зашел в избу, в шумную, смрадную тесноту. С превеликой радостью остался бы он в холодном обиталище отца Димитрия. Ни разу в жизни не ощущал он такой благодарности, рвущейся из сердца.

Закрылся худой, изорванной в клочья рогожей. В избе горел очаг, но дрожь не отпускала его. И воспоминания о том, что свершилось за последние убогие годы.

* * *

По милости проклятой жены Аксиньки, согрешившей с богачом, Григория подвергли суровому наказанию – свыше той меры, которую обещал закон земли русской.

– Око за око, зуб за зуб – мера из Ветхого Завета. Но сейчас Господь и закон милосерднее к людям, – сокрушался отец Димитрий, когда слушал о его злоключениях.

По воле богачей отсекли Григорию левую кисть, отправили подальше от жены-потаскухи. Еще в Солекамском остроге в Григория вцепилась чахотка, кашель сотрясал нутро, плоть то плавилась, то обжигала холодом.

В июне 1607 года вниз по Каме на Чердынь, отсюда вверх по Вишере до Каменя, через Камень до Тобола, а оттуда вниз на Иртыш да на Обь – так Григорий и еще дюжина бедолаг добирались в Березов. Путь был голоден, многотруден и маетен. Ноги стыли от речной водицы, спина изведала плетей, в сердце осталась одна злоба. На последнем волоке больных тащили на себе товарищи, Григорий и двое хворых не видели уже границы между явью и сном, говорили бессвязные речи.

Кочи уткнулись носами в берег, казаки и воры грелись у костра на берегу, а Григорий жаловался Ульянке на загубленную жизнь, пытался разговорить Тошку, темноглазого сынка, наказывал плетью гулящую жену, сталкивал ее в воду – и тут же целовал в медовые уста, прижимал к себе, шептал: «Моя, моя, не отдам Степке». И темные волосы ее обращались в рыжие космы Ульянки. Уже не ведал, кого обнимал посреди белесого тумана.

Его никчемная, пропащая жизнь висела тогда на тонком волосе. Двое бедолаг померли, а Григорий выжил. Нашелся милосердный человек.

Отец Димитрий взялся опекать узников, выпросил драную дерюгу для тепла, кормить стали просто, но сытно: кашей, ржаным хлебом да квашеной капустой. Священник искренне жалел сирых, не брезговал приносить собачий жир для чахоточного. К Апостольскому посту[5] Григорию, вопреки его кощунственным мольбам «Пошли, милосердный, смерть», полегчало. Отец Димитрий наведывался почти каждый день, исповедовал, внушал надежду на завтрашний день.

А в струге, что отвозил горемычных в Обдорск, Григорий, к недоумению и радости своей, увидел его. Чем провинился отец Димитрий, ежели его отправили в забытое Богом поселение на краю света? О том не ведал.

На исходе лета 1609 года пятерых разбойников из Березова доставили в Обдорский острог. Он был основан два десятка лет назад там, где Полуй впадал в широкую Обь. Здесь собирали ясак, брали пошлину с купцов, что торговали с мирными зырянами и строптивыми самоедами. Обдорск долгое время оставался местом временным, казаки забирали дань, стращали местных и убирались осенью восвояси.

По указанию Василия Шуйского временное должно было стать постоянным. Березовский воевода выбрал самых крепких казаков, а воров взял каких ни попадя. Два плотника, загубившие хозяина; бондарь, кузнец и крепкий крестьянин из Кергедана, рукастые (не считая того, что с одной рукой), работящие – в подмогу казакам. Надобно превратить зимовье, огороженное частоколом, в настоящий острог, знаменующий мощь государства российского и устрашающий инородцев.

За лето на возвышении у берега реки Полуй возвели тын и две крепкие башни, пристроили к церкви клеть для духовного лица, срубили два крепких амбара, утеплили избу. За зиму от нутряной немочи умерли двое заключенных и два казака. Остальные, чуть живые, худые, молили Небеса об исцелении или милостивой, быстрой смерти.

Однорукий кузнец пригодился. Обновить казачье снаряжение, выпрямить гвозди, оббить топоры и кирки он мог и на худом куске железа. Большего от него и не требовали.

Больше трех лет, как забрали у него волю.

В темнице, а теперь в стылом остроге на окраине обитаемого мира.

Время достаточное, чтобы смириться со своим убогим положением и перестать надеяться на лучшее.

А он смириться не мог. Несколько лет все мысли и желания подчинены были одному: быстрее сдохнуть в краю льда и ночи. Не видел иного избавления, призывал и Бога, и Аллаха откликнуться на неистовое воззвание.

Но они молчали. Говорил лишь отец Димитрий, и слово его утешало.

* * *

Зима в Обдорске не уходит долго. Огрызается, ворчит, точно песец в ловушке, падает белой крупой, вновь и вновь укутывая безлесные просторы. И все ждут ее ухода, считают зарубки на сваях у ворот. Спрашивают отца Димитрия, сколько дней осталось до Пасхи, а значит, и до студеной, но все ж долгожданной весны.

После того разговора Григорий чаще молился, исповедался священнику, сказав не все, но достаточно, чтобы вызвать оторопь в его прозрачно-серых глазах.

Тело его тоже стало крепнуть. Ближе к весне легче стало добывать зверя – дикие олени перекочевали ближе к острогу, и солнце прогревало студеный воздух – так что некоторые казаки даже скидывали шапки и подставляли косматые гривы его лучам.

Григорий неловко подцепил корявый ствол. Плавник, что приносили Полуй или широкая Обь, березы и низкорослые деревца и кусты – все пожиралось печью в немалом количестве. Одной рукой тащить – людей смешить, но десятник получал от того особое удовольствие.

– Эй, Басурман, чего застыл? Работай, а то кормить не буду! – гаркнул Втор Меченый.

– Не будешь кормить – без кузнеца останешься. И не Басурман Григорий, – ответил дерзко, вспомнив о тех временах, когда за словом в карман не лез.

– Ишь, как заговорил! – качнул головой Втор, и шрам, протянувшийся от уха до клочковатой бороды, стал багровым.

Потом Басурман выплевывал кровь и зубы, а десятник под хохот своих людей продолжал бить его тем самым корявым стволом, приговаривая: «Так тебе!» Отец Димитрий устыдил десятника, да тот и не подумал каяться. Священник добился своего, увел Басурмана в свою избенку, вытребовал узнику два дня отдыха, а в звенящей голове Григория билось одно слово – «побег».

2. Лето

Просторы обдорские цвели – белым, синим, золотым. На что равнодушен был к бездумно-зеленому миру, и его проняло. А еще всякая поросль напоминала о жене, что рвала, сушила, берегла всякую травинку. Тоска охватывала его. И жажда, и злость бескрайняя.

Где она? Померла с голоду? Или в шелках да бархате? Тоскует по нему или трепещет от страха, завидев темную голову? А может, и думать забыла о муже, о любви его черной?

– Как ночь вернется, пойдем. – Двое лопоухих шептались за тыном, да через дыры меж жердями услышишь все, что надобно и не надобно.

Вот безмозглые. Ежели Втор Меченый проведает, им несдобровать.

– Лишь бы не узнал никто.

– Кто ж так дело устраивает? – Григорий ухмыльнулся прямо в щелястый тын, а там, снаружи, тревожно зашуршали. – К вам сейчас приду, будто бы помочь. И скажу, как надобно действовать.

Лопоухих звали смешно: того, что покрупнее, с неведомо откуда взявшимся в бескормицу пузом, – Хлудень, второго, мелкого и востроносого, – Пугас. Оба хорошо управлялись с топором, только глупы были на удивление. Григорий за прошедшую зиму перемолвился с ними хорошо если дюжиной слов, а тут расщедрился:

– Я из плена крымского бежал, через всю Россию пробрался к Каменным горам[6]. Будем все делать по-моему.

Лопоухие сначала пытались спорить, трясли бороденками, грозились воткнуть нож меж ребер, а потом приутихли.

Сколько ночей думал о том, как сподручнее убежать из обдорского ада, – зря, что ль?

* * *

Летом возле заплота стало тесно.

Два самоедских рода, что не уплатили ясак в срок, зимой, убоялись наказания. Они привезли в Обдорск пушнину, оленьи шкуры, рыбий зуб – все, что шло царю в далекую Москву. Но казаки были не лыком шиты, требовали мзду и себе: мясо, дубленых кож на сапоги, песцовых шкур, плавника, разгульных баб.

Самоядь казаков боялась, но торг вела.

А тут еще Басурману наконец соорудили путную кузню. Горн сделали – вырыли яму да обмазали глиной, благо в одной версте[7] на берегу Полуя нашли ее вдоволь. Из Березова привезли кожаные мехи, дюжину мешков угля, щипцы и прочее. Молот да каменную наковальню в Обдорск уж притащили сколько-то лет назад.

От Басурмана ждали теперь денной и нощной работы. А кто ж с одной десницей справится? С молотом не совладать, клещи валятся – маета одна.

Втор Меченый паскудно кричал, бил кнутом, обещал повесить кузнеца за ноги, скормить рыбам, вогнать осиновый кол – всякий раз он выдумывал новую казнь. Григорий прятал ухмылку: сквозь сопли, боль, бессилие она все ж лезла. Нрав не переделать.

Отец Димитрий – кто ж еще? – придумал определить двух воров в помощники Григорию. Хлуденя, крупного, плечистого, приставили махать молотом. Тощего Пугаса – раздувать мехи, таскать дрова, кричать на пороге кузни: «Куем и латаем котлы». Хотя кричать и не надобно было: и местные лезли, и казаки. Да только лезли попусту: надобно было еще Григорию сделать из двух олухов кузнецов.

Легко сказать.

С утра до ночи – здесь, в Обдорске, и не определить, когда она начиналась, и ночью светлота – он талдычил одно и то же:

– Железо нагреваем до красноты, да спешка здесь не нужна. Хлудень, клещи-то ровнее держи, ты чего, как девка, жара боишься? Выпадет – все испортишь. Пугас, отчего огонь потух? Сукины дети. – И дальше все руганью.

Воры отвечали тем же, но вину свою чуяли, старались работать лучше. Меж ними давно было говорено: во второй половине лета задуманное свершится.

* * *

И дурака можно хитрой работе обучить. В том Григорий убедился через седмицу, когда в кузне его зазвенел молот, когда ковали гвозди, прямили сабли, правили кольчуги, иногда пели втроем:

– Ой да реченька быстрая,

К морю лютому по камушкам бежит,

Ой да долюшка корыстная,

Молодец в оковах у борта сидит.

Ветры горькие да сильные,

Птицы, что летают вволюшку,

Помогите, родные, вы молодцу,

Охладите буйную головушку.

Ой ты, матушка родимая,

Ой ты, батюшка в могилушке,

Вы простите сына непутевого,

Что в остроге на чужой сторонушке[8].

Григорий пел хрипло, порой он замолкал, словно стыдился себя: не до песен здесь, в проклятом остроге. Крепкий Хлудень тянул высоко, звонко, точно паренек, а тощий Пугас – глухо, охрипшим псом, который потерял хозяина.

– Ай ты, женушка-затейница,

Жди ты милого до смертушки…

Только чует, чует душенька:

С полюбовником ты тешишься.

Здесь Хлудень и Пугас пели вдвоем. Григорий замолкал, боясь, что голос его выдаст. А дальше, где молодец разрывал оковы, возвращался в родную сторонушку, обнимал мать, наказывал неверную жену, пел громче всех, словно криком выплескивал из себя то, что наболело.

Замолкали, песня была короткой, но скоро заводили новую – в том находили успокоение и работалось шибче. Ели и спали здесь же, навалив мох, сохлую траву и дырявые шкуры, подаренные старым самоедом.

Отец Димитрий часто приходил к ним, садился на шаткую лавку, сколоченную из тощих березок, крестил, спрашивал о чем-то, потом попросил выковать крест железный для часовенки.

– А мож, серебряный надобен, а, отец? – скалил желтые зубы Хлудень.

Григорий бил его десницей по ребрам, чтобы тот замолчал.

* * *

Одним смурным вечером – налетели серые тучи, нависли над Обдорским острогом, с моря потянуло холодом – десятник Втор Меченый устроил потеху.

– Эй, Басурман! – гаркнул он, и казаки тут же загоготали.

Подручные Григория переглянулись: от десятника добра не ждали. Пугас сочувственно хмыкнул и перекрестил кузнеца. Григорий кивнул им. Ни страха, ни дрожи в коленях, осточертело все – и кузня, и чумной десятник. Тот явился по его душу, всякому ясно: двое воров мало-мальски обучились кузнечному мастерству и ненавистный Басурман боле был тому не нужен. Можно и запороть насмерть. Или чем там грозил в последний раз?

– Басурман, гляди!

Григорий вышел из кузни и ожидал чего угодно: сабли, кнута или удара под дых, а вовсе не того, что увидал на земле, истоптанной людьми и северными оленями.

* * *

Отец Димитрий молился истово, глядя на образа, словно на родителей, коих не видел годами, сгибался в спине так, что Григорий слышал скрип немолодой хребтины. До того не приходилось ему глядеть на священников среди обычных дел: еды, сна, отдыха, молитвы. А оказалось все, как у обычных людей, да только везде они старались быть лучше – отец Димитрий точно.

Григорий явился в храм еще до пробуждения острога, когда кособокие постройки тонули в туманной дымке, пригасившей вечное солнце. Втор Меченый не терпел праздности, и, даже когда заказов не было, кузнец и его подручные изображали бурную работу. Не велено им было ходить на службы. Лишь по воскресеньям и праздничным дням сие дозволялось, и то по настойчивым просьбам батюшки.

Сначала Григорий скучал по долгим беседам, по доброй улыбке отца Димитрия, а потом ощутил свободу: внимательные глаза глядели и в его душу. А там прятался шайтан…

Но сейчас, после пережитого той ночью, надобно очиститься…

– Сказывай, – наконец вымолвил священник.

Григорий потер культю, не зная, с чего начать. Язык его не слушался, еле ворочался во рту. А что ж такого-то?

– Знаю я про дар десятника, – молвил отец Димитрий.

Григорию стало легче поведать о том, что случилось той ночью и опосля. Втор Меченый, нахлебавшись царского вина, явился к кузне и поведал Григорию и его помощникам, что «дело сие весьма важное, работают, не щадя живота своего» и оттого получат награду.

Он пихнул человечка, обряженного в местные одежды, тот пискнул и упал прямо к ногам кузнеца.

– Благодари, Басурман, за щедрость мою, – хохотнул десятник. – Или тебе все обрезали, нечем… – Последнее слово утонуло в смехе казачьем.

Инородец пополз к кузне, длинные косы его елозились по земле, а Григорий, ошарашенный несуразным поведением десятника, поклонился, безо всякого почтения поблагодарил. Тот браниться и требовать поклонов не стал, повторил: «Благодари-и-и», икнул и ушел восвояси.

Награда заползла в кузню. Штаны из оленьей кожи, шитая бисером рубаха – все было грязным, как и лицо.

– Баба ведь, вот в чем награда, – прохрипел Пугас, а его товарищ оттянул порты.

Всякий знал: местных девок и баб трогать запрещено, за них царь сек виноватых, наказывал нещадно. Казаки с тем запретом мало считались, жили с инородками как с женами, летом находили вдов али непотребных девок, откупались от отцов, а те порой рады были угомонить казаков. Но ворам к бабам самоедским и подойти немочно – накажут. Русских на сотни верст рядом нет, справляться с мужской нуждой приходилось паскудно. Иль терпеть.

– Ты первый, Басурман, – сказал Пугас.

Они вышли, ухмыляясь и обмениваясь шутками, вспоминая, когда последний раз тетерились. Григорий остался с бабенкой вдвоем.

Проснулся зверь – не унять его, не загнать в клетку.

Разумное, человеческое взывало к Григорию… О том говорил он сейчас отцу Димитрию, да только не знал, правда то или кривда. Взывало к нему: оставь в покое бабу – хлюпает носом, глядит на тебя со страхом великим.

Брезгливость, стыд и то праведное, верное, что долгими вечерами растил в нем священник, – все ушло.

Осталась баба, смуглая, скользкая, визгливая. Прикрикнул пару раз – утихла. Скрутил, повернул, смял – подчинилась. Ярость его не развернулась. Повезло угорской бабе.

Первый раз зверь насытился, выстрелил огнем, обмяк быстро.

Второй – сытился дольше. Баба попробовала взвизгнуть – потянул ее за косы, схватил висящую грудь, смял в кулак и тут же погладил с ласкою, сжал коричневый сосок, будто не насильничал, любил.

Десница его изменилась, зверь обратился в нечто иное, Григорий и сам того не ждал. Повернул к себе грудью, животом, лицом, поглядел на нее: лицо широкое да нежуткое, черные косы, истрепанные его страстью, угловатые скулы, провалы под глазами, мягкий подбородок. Баба всхлипнула, открыла глаза – темные, с зеленью на донце.

Григорий потянулся к ее лицу, понюхал, обхватил губами ее губы, а она затрепыхалась, задергалась, отворачиваясь.

И проснулась память, да такая, что худо стало…

Григорий оставил самоедку в кузне, а сам вышел, шатаясь, за порог. Воры о чем-то спрашивали, хохотали, свистели. А он шел далеко-далеко, не вспоминая о десятнике, о неволе, упал в зелень лицом и зарычал.

Он словно вернулся туда, в свою избу, к жене-изменнице, к свисту плети и порушенному счастью. Вновь и вновь бил, насильничал, зверел и ненавидел самого себя…

Не вернулся к утру, и Хлудень с Пугасом отправились искать, рискуя животом. Увидали – посреди ровной зелени сложно не приметить серое паскудство человечье. С причитаниями подняли – он повис на руках. Отхлестали по щекам – Григорий пришел в себя, съездил по щам обоим. Встал, отряхнулся, будто ничего и не было.

В кузне вновь зазвенел молот. Молодуху вернули инородцам. Что с ней дальше было, неведомо. Потом сказывали: то ли муж ее, то ли отец чем-то провинился перед местным князьком, и тот выдумал такое наказание.

– Молись денно и нощно, проси заступничества у Господа нашего, у Христа, у милостивой Богоматери, – повторял отец Димитрий, словно Григорий и сам о том не знал.

– Не дают заступничества-то.

– В ад попадешь, – спокойно и весомо сказал отец Димитрий.

– А я уж в нем, который год. Как бы вырваться, Господь не поможет. Другие помогут, знаю.

– Не святотатствуй. Молись. – Отец Димитрий отвернулся от него, точно понял, что прощения однорукому кузнецу не заслужить. И спина его говорила: разочарован сверх меры.

* * *

Еду прятали в кузне. Собирали всё, будто зверушки лесные: черные сухари, ломти вяленой рыбы, недоспелую пьяницу[9]. Сушили грибы, благо в кузне стоял жар. Казаки не видали в том худого: видно, решили отобрать съестное с началом холодов.

Воры исхитрились и выменяли у самояди обувку: легкие сапоги с оленьей кожи, теплые, из меховых полос. Выковали по ножу, утаив от десятника железо, и спрятали под камнем на речном берегу. Готовились.

Долгими вечерами шептали об одном. Бежать ночью, через седмицу, когда, по слухам, самоядь откочует. Идти по берегу Оби на юг, не щадя себя. Потом залечь в прибрежных кустах, переждать. Долго искать их не будут. Острог оставлять без людей не велено, а у десятника осталось всего-то полдюжины казаков.

Выходило складно, и все трое скалили зубы, хлопали друг друга по плечам, точно близкие друзья. По жилам текло, пенилось: воля. Скоро, ой как скоро!

* * *

Самоядь однако, ушла без спроса: вот только дымились очаги, лаяли собаки, переругивались мужики в кожаных портах. А ночью опустело поселеньице близ острога: обглоданные кости, лохмотья старых шкур и дохлая собака, над которой с жужжанием вились мухи.

– К чертям их! – ярился Пугас.

Тощий до того разошелся, что выпросил молот и колотил им, двухпудовым, словно обычным. Но делать нечего: собрались так собрались, решили ждать удобного случая.

Григорий перестал ходить в церковь. Молитвы, что недавно так лихо читал перед сном, иссякли. Тогда, насильничая над самоедкой, понял, словно в деготь окунулся: таков он истинный. Зверь, изувер, шайтан. Все, о чем говорил священник, – пустое. Причитания тех, в ком не живет ярость.

Сны приходили под стать, звериные. Душил окаянного десятника, тот пучил глаза и синел. Рвал зубами сырое мясо и не мог насытиться.

А чаще всего снилось: вернулся в свою избу, что осталась за много верст отсюда, в деревне Еловой. Темный вечер, дождь, измочивший до нитки, а там тепло, запах свежего хлеба. И она в тонкой рубахе.

* * *

Накануне Успенского поста[10] казачки загуляли: вытащили вино да пиво, жарили рябчиков и куропаток, пели срамные песни, дразнили Басурмана, точно мальчишки. Вздумали кидать топоры и порубили башню острога.

Той же ночью воры решили: пора бежать.

Завязали в котомку снедь, нацепили все, что нажили, а того было немного. Обули самоедские сапоги, перекрестились, поклонились клети с крестом на макушке и пошли.

По берегам Оби стоял густой туман: казалось, рукой ухвати – останется, повиснет ошметками, как кислое молоко. Пахло осенью: в северных краях и лето – не лето, подразнит да уйдет. Сапоги чавкали по болотистому берегу, звенел в ушах гнус, его и холод не пугал. Потявкивала где-то лисица.

– Ай да воля-волюшка, полюби ты меня, кандального, – затянул хрипло Пугас.

– Погоди ты песни петь, дурья башка, – сказал Хлудень.

– Рты заткните, – молвил Григорий, и оба утихомирились.

Шли вдоль реки, медленно. Туман скрывал все, точно решил сорвать побег. Обь, местами изрезанная, каменистая, страшила внезапными обрывами: не увидишь в сером тумане, покатишься, так и косточек не соберешь.

– Слышите?

Григорий остановился и махнул рукой товарищам, те замерли, прислушались. Пугас даже наклонился и прижал оттопыренное ухо к земле, точно собака.

– Идет кто-то за нами след в след, чую.

– Порешим. – Хлудень прочистил горло. Вышло громко, и он испуганно втянул голову.

Беглецы, нащупывая дорогу, точно слепые, спустились к реке, там стало еще холоднее.

– Христом Богом прошу, вернитесь, – донесся голос отца Димитрия.

Лопоухие выдохнули с облегчением, Григорий посуровел. Для чего пошел за ними священник? Ужели опять придется творить паскудство… И тут же мелькнуло то, что жило с ним много-много лет: темные стены, запах роз и смерти. Старая кухарка увидела его с ножом и чуть не подняла крик. Не успела Латифа перебудить дом.

– Здесь вы, родимые. Слышу дыхание, – повторял священник.

А они различали его одышку: не иначе бежал. Видно, Бог указывал путь.

Старуха кормила руса мясными пирогами, гладила по темной голове, слова ласковые говорила. А он ей ножом в горло…

– Гриня, вернитесь сами, покайтесь. Десятник в кузню отправил казака с чаркой. А вас нет… Идут за вами. Грех бежать от царской воли.

– То не царская воля – неволя. Отправил сюда полюбовник женкин. Отплатил мне, руку обрубил. К царю у меня счетов нет, – сказал – иль прорычал? – Григорий.

– Порешим попа, и дело с концом, – прошептал Пугас.

Его друг кивал, и толстые щеки тряслись.

Налетел ветер, резкий, порывами, погнал туман куда-то прочь.

– Так вы и порешайте, – молвил Григорий.

Ему казалось, что вдалеке уже слышен топот и крики казаков. Те шли вслед за попом, в том сомнений нет. Григорий глядел на каменистый обрыв: прыгнуть – не прыгнуть. Там, за этим обрывом, тьма и беспамятство. А вдруг дьявол рогатый и геенна огненная, ежели отец Димитрий прав?

– Скажу, одумались вы и решили со мною вернуться. Скажу, что Божьего слова устыдились. – Отец Димитрий уже был на расстоянии вытянутой руки. – Пощадят. Зол десятник, да все ж и он Бога боится.

Черную шапку в спешке забыл: его мятые волосы развевались, и блестела потом плешь на макушке.

– Чему быть, того не миновать, – хрипнул Пугас.

Он рванулся, выставив нож пред собою, точно то был не короткий резак, а добрая казачья сабля. Григорий успел зацепить глазом открытый в испуге рот священника, его недоуменный взмах руками. Отец Димитрий пошатнулся на камнях, чуть не упал, неловкий и непривычный к ретивому, мужскому.

Григорий не понял, что его толкнуло к тощему Пугасу; что-то помимо его равнодушной, готовой к прыжку с обрыва воли заставило выбить нож из хлипких пальцев, точно жизнь священника была ценна.

Вор разразился страшными ругательствами, призывая на голову Григория злых чертовок и водяниц[11]. А к ним уже бежали озлобленные казаки, и Григорий пожалел, что не сиганул в холодную реку.

Толстый, нелепый Хлудень прыгнул, его мягкая плоть ударилась о камни и напоила кровью чертовок, о коих говорил он недавно.

Десятник пьяно пучил глаза, сплевывал тягучую слюну и на вопрос казаков: «Чего, вытаскивать его придется?» – только махнул рукой.

* * *

Григорий лежал на животе, давил постыдные стоны, костерил проклятущую судьбу. Сколько думал о побеге, сколько представлял, как вернется… Шайтан ухмыльнулся и превратил побег в свою забаву: поиграл с ворами да бросил их.

Но жаловаться грех, отделался легко.

Отец Димитрий устроил крик на весь острог, требовал у десятника пощады для «заблудшего Гриньки, что пошел вслед за разбойниками. Господь наш помиловал разбойника, и грехи его были забыты»[12]. Втор Меченый еще громче отвечал отцу Димитрию, что ему далеко до милостивого Спасителя, воры совершили побег, за то должны быть наказаны по всей строгости. Ежели весть о том дойдет до Тобольска и тем более до Москвы, ему несдобровать.

Казаки предлагали сотворить с беглецами всякое: камнями ноги раздробить или связать да оставить для зверья. А священник упорно напоминал про нужного в острожном хозяйстве кузнеца, который обучит новых людишек своему мастерству.

Убедил.

Пять ударов плетью для Григория.

Тридцать ударов для Пугаса, что посмел с ножом кинуться на пастыря: теперь десятник высоко оценил жизнь отца Димитрия. В благодарность за чуткое ухо, что не пропустило побег.

Отец Димитрий принес травы, велел выжимать сок и накладывать их на кровавые лохмотья, терпеть их едкость и боль. Раны на спине Григория затянулись за две седмицы. Пугас пролежал в беспамятстве до первого снега, думали, не жилец, однако ж и он очухался стараниями незлопамятного пастыря.

3. Бессилен

Весна не спешила в Обдорск: на Вознесение Господне[13] с неба падала белая крупа, засыпая темные проталины и зеленые пятачки мха. Сразу после службы казаки вышли из церкви. Они ругались, требовали тепла для застывших задов, а отец Димитрий увещевал их не сквернословить возле Божьего дома.

Григорий только хмыкал, слушая его громкий размеренный голос, сметал пыль с аналоя, счищал копоть с жирника, заведенного по инородческому обыкновению: свечей на севере не водилось.

Отец Димитрий вернулся в храм. Григорий притушил ухмылку, но пастырь, как всегда внимательный к мелочам, заметил и вздохнул, однако ж ничего не сказал.

За прошедшие годы они стали почти друзьями. Отец Димитрий пытался наставить его на путь истинный, говорил о прощении и спасении души, Григорий исповедался в своих грехах. Впрочем, после неудачного побега их было немного: гордыня, гнев, чревоугодие, вернее, неотступное желание съесть хоть что-то.

Григорий вновь и вновь рассказывал о своей жене Аксинье и полюбовнице Ульянке, о сыне Тошке. Долгими вечерами он говорил одно и то же. Отец Димитрий вновь пытался исцелить его душу, поминая о природе человеческой, о ретивой молодости, о том, что вина лежит на всех.

– А ежели ты вернешься в родную деревню, что сделаешь? – пытал священник, и Григорий отвечал все одно:

– Обниму сына, прощу жену. Уйду в дальние земли, как и хотел.

Сегодня беседа не клеилась, за тесовой стеной разыгралась непогода, и невольно лезли в голову худые мысли: «Что ж мы здесь забыли?»

Наконец отец Димитрий нарушил тишину:

– А я маленький страсть как солнце любил. Выйду во двор, подставлю лицо и так стою, пока отец не прикрикнет.

Григорий уж знал, что обдорского батюшку жизнь не жаловала: вырос в семье сельского священника, пошел по его стопам, женка померла первыми родами. И он решил служить во славу Божию там, где убоится другой.

– Будто знал, где окажусь, – улыбался отец Димитрий. – Отогревался про запас.

Он напоминал Григорию старого муллу из Кафы, что когда-то превратил его в басурмана. Но о том благоразумно молчал.

– Та самоедка сына растит, – сказал нежданное священник. – Сказывают, темноглазый, яростный. На тебя похож.

Григорий часто вспоминал ту ночь. Отцу Димитрию винился, говорил про грех и раскаяние. Не скажешь ведь правды… А сам, ежели был сыт – голод выбивал все иные страсти, – видел ее темные косы и смуглое тело, томился мужским желанием.

Сын от самоедки?

Околесица.

Его сынок, Тошка, рос в Еловой, звал отцом Георгия Зайца. «Да уж вырос давно, поди, и свою семью завел», – поправлял себя Григорий, терявший, как и все обитатели острога, течение времени. Уж пятнадцать годков прошло. Каков сын, похож ли? Здоров ли, весел, нашел ли женку по душе, да не изменщицу?

Там, в Еловой, осталась его жизнь, его сын, его любовь и гнев. Вернуть прежнее – о том мечтал Григорий долгими ночами.

Но все его надежды разрушил сошедший с Оби лед.

* * *

Много сменилось на памяти Григория десятников и казаков. В Обдорске жили годовальщики. Лето, зима, год иль два – они возвращались в родной город или отправлялись на новое место службы. А Григорий и отец Димитрий оставались здесь, узники обдорской земли.

Весна была ранней, лед с Оби сошел быстро. До Троицы пришел коч, груженный зерном, солью, конопляным маслом, железом, сукном. Казаки взваливали на хребет мешки, Григорий, кряхтя, тащил на закорках тяжелый короб с веревками и сукном. Отец Димитрий работал наравне со всеми, сгибался в три погибели, брел по шатким сходням. Григорий шел вслед за ним, видел в старости священника свою старость. У обоих в бороде лезли седые волосы, колени скрипели, точно несмазанные петли.

Уже теснились на берегу беспорядочной грудой мешки, короба, туеса, бадейки и кувшины (половину побили в дороге). Уже казаки, приехавшие и те, кто зазимовал в Обдорске, обменивались вестями, хохотали, подначивали друг друга.

Григорий устроился прямо на каменистом берегу, прислонив к мягкому мешку спину, раз за разом сжимал пальцы на единственной деснице, тосковал по былой силушке.

– Отец Димитрий! – крикнул он, увидев, что священник идет по сходням и некому прижать доски, чтобы не вихлялись, не грозили опрокинуть в холодную Обь. А та пенилась, несла мусор, сброшенный с коча, ждала неосторожных людишек.

Григорий подошел к берегу, поглядел на упрямого священника. Тот с превеликим тщанием нес что-то, завернутое в рогожку. Видно, ему наконец прислали икону в ответ на многолетние просьбы и воззвания.

Прижал к себе, точно дитя, шептал что-то, поди молитвы. Отец Димитрий был безмятежен, как человек в великом счастии, и предчувствие вновь кольнуло Григория.

– Погоди, придержу сходни.

А отец Димитрий шел и не видел, что доска под его ногой уже накренилась и выпала из небрежной петли на берегу. И повалилась в Обь, унося с собой священника и его драгоценную ношу.

Быстро скинул старые сапоги. Вода обожгла, а он и не заметил.

* * *

После купания в холодной воде отец Димитрий захворал. Казаки не пожалели царского вина, Григорий щедро растер пастыря. И о себе, искупавшемся в Оби, не забыл. Священнику отдали самое теплое одеяло из оленьих шкур, поили отварами.

Григорий нашел в себе благодарности больше, чем мог помыслить. Хворь единственного человека, что был к нему добр, что скрашивал его тусклое существование, внушала ему страх.

А ежели отец Димитрий умрет? Григорий часто отлучался из кузницы, чтоб проведать священника. Но тому становилось все хуже.

А жизнь текла в Обдорском остроге своим чередом. Новый десятник, молодой, веселый, и слова супротив не говорил. Ему было в тягость следить за местным людом, ругаться с князцами. Десятник часто уходил из острога с двумя казаками, ставил силки, добывал зверя, ловил тамешку[14], точно и не помнил, для чего государь отправил его в захудалый северный острог.

Лопоухий Пугас давно помер от нутряной немочи, она прицепилась после неласковой плети. Подручным к Григорию приставили казака старого, иссеченного саблями и человеческой неблагодарностью. Говорил он мало, все больше отхаркивал темную тягучую слюну.

В кузне кипела работа. Молот звонко стучал по серпу, коим косили сочные травы в пойме притоков Оби. Оказалось, жить можно и здесь: в летние месяцы держать поросят и куриц, забивать их с приходом морозов и не мучиться от голода хотя бы в начале долгой обдорской зимы.

– И тебе, брат, здоровьица! – В дверях скалился один из приехавших казаков. – Кузнец, ишь, как ты ловко без руки-то управляешься. О тебе слух по землям идет. Калечный, а сноровки много.

Григорий не ответил. Его помощник кивнул гостю, не отводя взгляда от щипцов. Наконец их опустили в лохань с водой, железо зашипело, точно недовольная баба, и затихло.

– Поговорить нам с тобой надобно, кузнец.

– О чем говорить-то?

– Эх, кузнец, жалко мне тебя. Правда – она такая, как промеж яиц ударит… – Сказал матерное слово, будто мяса съел.

Казак в открытую над ним издевался, глядел с прищуром, кривил узкие губы, и Григорий ощутил, как кровь приливает к лицу. Как маетно жить на положении бесправного, бессловесного. Хочется в морду, да с хрустом. Казак выглядит крепким, шея бычья, только в драке такие быстро сдаются. А можно ножом по горлу, чтобы кровушка хлестанула. Или…

– Жену твою Аксинькой звать, да?

Григорий вытащил из холодной воды серп. Рука его не дрожала, словно и не слышал незваного гостя. Тот выругался срамно и ушел.

Серп выпал и воткнулся в северную землицу, утоптанную кузнецом и его подручными за долгие годы. Правда – отрава хлеще ведьминых снадобий.

* * *

У отца Димитрия отнялись ноги. Он чуял их, шевелил пальцами, а ходить не мог. Службы в обдорской церквушке уж месяц как не было. Старый казак, что помогал Григорию, без обиняков сказал, мол, не жилец отец Димитрий. Да и без него всякому было ясно, что пастырь скоро встретится с Господом.

– Отец Димитрий, в душе смута. Я бегу от нее, да она за мной. Боюсь того, что узнаю. Боюсь, – так Григорий бессвязно говорил священнику, обтирая его тело в красных пятнах и язвах, просил совета у того, кто боле не мог его дать.

Да просил ли?

* * *

Меж ними оказалось много общего. Оба хромы. Шли за оплот, один припадал на правую, другой – на левую ногу. Можно было смеяться, да не думали о том. Оба люто ненавидели Степку, вымеска многосильного Максима Яковлевича Строганова. Оба не по своей воле оказались в остроге.

Григорий долго бегал от наглого казака, точно девица от назойливого ухажера. Знал, то слабость, а от слабости нет толку. Но ничего поделать с собою не мог. Лишь когда казак однажды преградил ему дорогу и засмеялся: «Вор, да еще трусливый?», Григорий обреченно пошел вслед за ним.

– Женка твоя гулящая, во грехе с Хозяином жила. – Последнее слово сказал особо, точно кашу порченую выплюнул.

Хромой – так Григорий про себя звал казака – рассказал немало. Белесые сумерки ползли к острогу, ругались в кустах мелкие птахи, пахло травой и сыростью, а Григорий слушал о жене-потаскухе, ее проклятых дочках, о большой обиде верного казака на Степку – о том подробней, чем надобно.

– Колдовала она, порчу наводила. Наказал ее царь-батюшка по справедливости, все по справедливости. Не знаю, жива ли осталась. Все верно, ведьма… Как глянет бесовым глазом, так и напасть приключится. Женку мою сглазила, а вот у меня сухота к ноге прицепилась…

Кузнец уже не слушал его, сжимал свой единственный кулак – и вторая рука словно повторяла то же действо. В груди его горело пламя, и казак подбрасывал вновь и вновь охапку просмоленных дров.

Хромой наконец остановил поток жалоб и сплетен. Кузнецу нестерпимо, до зуда, до стона хотелось заехать ему под дых. Забыть о том, что они похожи, что оба ненавидят Аксиньку и Степку Строганова.

– Ты бывай, – наконец сказал Третьяк. Он почуял что-то в лице, в напрягшихся жилах и сжатом кулаке, ушел восвояси.

А Григорий – за то бы наказали десятника и хромого казака заодно – остался один за тыном, но теперь бежать и не думал. Он просто сел на землю, прислонившись к шершавой сосновой коре, и закрыл глаза.

Провалиться сквозь землю, закричать на всю землю обдорскую, забыть обо всем, что с ним приключилось, заплакать, будто он шестилетний Гришка, угнанный в плен татарами, задушить Аксиньку…

Бессилен, слаб, проклят Богом, Аллахом, все одно…

Оставалось лишь сжимать зубами рукав из дрянного сукна – лишь бы казаки не услышали дикий крик Басурмана.

А ночью над ним склонялась темноволосая, темноглазая, гладила его, смазывала язвы на ладони, звонко смеялась, точно не было меж ними долгих лет и ненависти жгучей. Григорий, забыв обо всем, прижимал ее к себе, шептал: «Оксюша». И проснулся, сучий сын, весь в слезах.

* * *

С хромым казаком они говорили еще не раз. Тот не считал зазорным жаловаться вору на непростую судьбинушку, что закинула его на север, далеко от женки. «Дождется, дурища. Она у меня под сапогом», – завершал сказ о том.

Казак назойливо жужжал про Аксиньку и ее полюбовника, частенько заходил в кузню, словно тут медом было намазано. И всякая подробность будила гнев и тоску. Деревня Еловая теперь во владении Строгановых, а значит, он, Григорий, вновь оказался в крепостных.

– А про Тошку, сына Зайцева, ничего не слыхал? – спросил однажды, утирая пот с лица. В кузне пылал огонь.

– Про Тошку… – Казак почесал спутанную бороду. – Погодь, он же помер давно. Драка была буйная, его муж сестрин и порешил. Так и убивца того, Фимкой звать, на белом свете нет, повесили его.

Единственный сын ушел на небеса куда раньше своего несчастливого родителя. Ночью кузнец скрежетал зубами от звериной тоски. И узнать-то его не успел… Шепнул мальчонку голопузому: «Я твой отец», – и все на том. Зачем же рыжий Фимка порешил его сынка? Кто ж знает…

Григорию день за днем приходилось мириться с тем, что он услышал от Третьяка, и проклинать судьбу.

Но скоро она подарила ему нежданное.

4. Невольная воля

Инородцы, устав от распрей, приходили под руку государеву. Григорий понимал в том мало. Еще меньше радовался царевой неволе, что ползла встречь солнца вместе с казачьими ватагами.

Когда-то он мечтал оказаться за Камень-горами, подальше от государевых людей. А вышло так, что и сказать смешно: уж сколько годков жил здесь, за горами, отдавая по капле силы свои царевым супостатам.

– Ишь, натащили. – Молодой десятник пропускал через пальцы мех, то ли радовался, то ли печалился, что придется отдавать все в казну. Самоедский род Карачеев ерепенился, даже как-то пускал стрелы в государевых людей, а теперь присягнул Михаилу Федоровичу и принес богатые дары.

Решено было снарядить коч в Березов и увезти те меха. Григорий слышал о том, но равнодушно, без всякого любопытства. Ему-то что? И когда десятник позвал к себе, не ждал ничего особого.

Клеть, где спал и вершил дела обдорский десятник, завалена была мешками и сундуками – там хранился ясак. Шкуры на сундуках, лавках, даже на грязном, кое-как стеленном тесовом полу. Стоял здесь запах дурно выделанной шкуры, оленьей требухи и рыбьего жира – в них угры вымачивали кожи для мягкости.

– Отец Димитрий писал воеводе и митрополиту о тебе. – Десятник сидел на лавке и по-простецки чесал ногу.

Он подождал: видно, кузнец должен был встрепенуться, задать ворох вопросов. Но кнут Втора Меченого выбил из него непочтение. Потому Григорий молчал, склонив голову. О чем неспокойный священник писал таким знатным людишкам, он не ведал.

В клеть зашел Хромой, поклонился, с любопытством поглядел на Григория, и по его ухмылке видно было: знает, стервец, о чем идет разговор. Молодой десятник одобрительно кивнул, мол, слушаю.

– Коч осмотрели, щели проконопатили. Пара деньков – и все будет готово, – сказал Хромой. И даже в обычных речах его жила наглость, но десятник того не приметил, отпустил казака и принялся чесать вторую ногу.

– Наказанье твое истекло, ты пробыл больше положенного срока. Знаешь о том? – Теперь десятник шевелил пальцами, точно мальчишка.

Сколько лет ему, попытался прикинуть Григорий. Двадцать пять, не больше. Сам забыл, когда был таким ретивцем. Думал о зряшном и тем отвлекал себя от вожделенного слова «воля». Да по груди его растекалось тепло, в голову лезло: а что с ней делать-то, с той волей?

– Мож, здесь хочешь остаться? Жалованье тебе положу хорошее, два рубля в год, нам и однорукий кузнец нужен.

С таким десятником жить – не тужить, добрый парень.

Привык – сам того не ожидаючи, привык Григорий к долгой зиме, к обдорской пустыне, к малолюдью.

Остаться? А как же справедливость?

– Домой хочу, – разлепил губы Григорий, и голос его был глух, точно не плескалось внутри слово «воля».

Думы потекли буйной стаей по хребту, заполнили страстью, коей уже и не ждал. А ежели отправят в деревню Еловую, под ярмо к ненавистным Строгановым? Только бежать – один путь. А можно повернуть иначе.

Григорий загнал буйную стаю в рукав и заговорил с тем спокойствием, коего от себя не ожидал. О том, где его дом, куда он по милости десятника и отправится.

Прошедшие годы спрятали его прошлое. Кто теперь помнил правду про однорукого кузнеца из деревушки Еловой Солекамской земли, рожденного крепостным под Белгородом, угнанного в плен татарами и бежавшего чудом? Мож, где-то в грамотках, писанных усердными дьяками из Соли Камской, из самой Москвы и есть о том сказ, да нужно ли десятнику ворошить невнятные письмена?

Рассчитано было верно.

Десятник кивнул и отпустил его, не ведая, что кузнец соврал. Григорий вышел, в три шага перепрыгнул утоптанный двор, выскочил за ворота, забыв о хромоте, и закричал на всю округу: «Воля-я-я!»

* * *

Украли столько лет, утащили, смяли, засунули куда-то под огромный валун из тех, что подпирают волны Студеного моря. Григорий сидел на берегу Полуя, малого притока Оби, и злобился на судьбу. Он сплюнул, потянулся к реке, чтобы охладить буйны мысли, зачерпнул пригоршню ледяной водицы – аж сводило пальцы…

И замер, глядючи на себя.

Всклокоченная грива волос с сизым проблеском, впалые, будто изнутри съеденные щеки, длинная борода, подпаленная с одной стороны, – не углядел в кузнице. Обрубок шуи, сейчас он торчал из потрепанного рукава. Глубокие морщины, впадины по краям рта… Вот она, старость. С ним еще остатки былой силы: в кузне многое делал, спину еще держал прямо, и мужское, ретивое не ушло в землю.

Кому он нужен там, где сына схоронили, где неверная женка наказана за злодеяния (туда ей и дорога), где рыжую полюбовницу съели черви?

Он – никому, а ему надобно сделать важное.

Григорий вспомнил про сынка гулящей бабы, которого священник именовал его сыном, и качнул головой. А ежели правда?

Отыскать вести о нем так и не удалось. Самоеды, что кочевали рядом, только разводили руками: «Дехелаш»[15]. А казаки смеялись в голос: «Оставайся здесь, Басурман. Сын есть, а женку отыщем».

Григорий бросил эту глупую затею. Да и самоедский отпрыск был ему не нужен. Чужая кровь.

* * *

Отец Димитрий угасал.

Глаза его смотрели не на человека, замершего у его постели, не на лик Николая Чудотворца. Он словно видел что-то внутри себя, оценивал, радовался или печалился.

«Вспоминает свои благие и греховные деяния, что ль?» – подумал кузнец. И хотел поблагодарить пастыря, сказать, что добра принес – как никто в его жизни, что лишь такие священники надобны всякому человеку, на них и надежа. Да только язык не слушался. Привык хулить и сквернословить, а не благое говорить.

Высохшая рука отца Димитрия казалась невесомой, будто он заживо превратился в мощи: а что, праведник, каких поискать. Григорий склонился, поцеловал перстень, тот едва не сполз с пальца, а потом сказал:

– Спасибо тебе, что слово замолвил. Отпустили меня, слышишь, отпустили!

Отец Димитрий наконец перевел взгляд от внутреннего своего, важного, предсмертного, к тому, что было в бренном мире.

– Слава Господу. Гриня, ты только обещай, – уж и не разобрать. – Обещай, мстить не будешь обидчикам. Говорили мы с тобой, надо простить. – Голос его окреп, откуда-то пришли силы. – Гриня?

– Выздоравливай, отец Димитрий, ты нужен людям, – ответил кузнец.

Священник что-то хотел сказать еще: укорить, воззвать к совести, напомнить о былых обетах, но в клетушку уже ворвались двое новокрещеных самоедов. Они принесли дары для большого шамана и подняли гвалт. Григорий тем воспользовался и ушел от своего благодетеля. Знал, прощается на веки вечные, и на том свете отец Димитрий будет в раю, а он в геенне огненной.

Утром на Тихона Тихого[16] коч с пятью казаками, молодым десятником и одноруким кузнецом вышел из Обдорска и поплыл на юг.

Глава 2. Тревога

1. Перемирие

– Степан Максимович, позволите войти? – Аксинья остановилась на пороге, точно робкая служанка. Сбитень нагрел серебряный ковш, канопки дребезжали в левой руке и вопили об одном: поставь на стол.

Степан замер у окна. Высокий, широкоплечий, он в простой рубахе и домашних портах выглядел лучше, чем иные в праздничном платье. Поглядел на Аксинью со всем высокомерием мужа, вершившего великие дела.

– Позволю, – ответил он, и грубый голос защекотал Аксиньин живот.

Зашла, поклонилась, поставила кувшин и канопки, расписанные рыжими цветами, налила ягодный сбитень, с удовольствием вдыхая запах.

Степан жадно схватил канопку, осушил до дна и повелительно махнул культей: еще.

– Свободна? – Аксинья опустила взгляд.

Персидский ковер, недавно постеленный в покоях, радовал глаз. Яркие цветы, завитки по алому полю, стебли, в коих пыталась найти знакомые травы, да чужая земля рождала иные, неясные ей узоры.

Степан кивнул. Она поклонилась с той же чинностью и, утопая в пушистом ковре, направилась к двери. Сдержанность не была сильной ее стороной, и плечи подрагивали. Она уже ступила на порог, да рубаха неожиданно дернулась, зацепилась за что-то, окаянная. Аксинья повернулась, и мужчина сграбастал ее в объятия. Наконец дав себе волю, захохотала.

– Степан Максимович, позволите вас порадовать? – прошептала она, и мягкие мужские губы тотчас же ответили.

Какими тропами пришли они к ласковому согласию, Аксинья и сама не знала. Прошедшие годы иногда проносились в ее памяти вереницей. Она, полуживая, стучит в ворота солекамских хором. Степан, с презрением глядящий на нее. Его ярость и пыл. Разлука и холодная встреча. Руки, скользящие по светлым волосам. Водяной червь, что чуть не отнял его…

Она, тревожная, недоверчивая, твердила: скоро жизнь изменится. Купеческая дочь из далекой Москвы скоро разрушит ее жизнь.

Она прогоняла с глаз ничтожную влагу, ходила с гордо поднятой головой, обнимала его крепко, точно не знала правды. И сейчас, чувствуя на шее горячие поцелуи, выкинула дурные мысли за дверь покоев.

* * *

Степан радовался переменам. Как истый мужчина, больше думал о государстве, чем о семье. Удостоившись великой чести, он по радению батюшки поехал выборным на Земской собор. Обо всем знал не понаслышке, говорил с такими людьми, что дух замирал.

В деревушку Деулино, что под Троице-Сергиевым монастырем, прибыли боярин Шереметев, князь Мезецкий и Артемий Измайлов, весьма искусные в переговорах с супротивником. Царевич Владислав понял, что русский престол ему не захватить.

Россия и Речь Посполитая заключили перемирие на четырнадцать лет. Земля русская слезами по белу снегу скорбела о городах. Смоленск, Чернигов, Рославль, Стародуб, Белая, Невль, Почеп, Себеж, Нов-городок отошли ляхам, и несправедливость сего деяния была очевидна всякому любящему Отечество. Да только за мир приходится платить.

Царь Михаил Федорович во дни непростые все ж тешил душу: батюшка его возвратился из плена. Филарет Никитич принял патриаршество, стал наставником и помощником сына своего.

Земские соборы вели государство к покою и процветанию. Разоренным селам да городам давали свободу от податей, рассылали людей во все концы России, чтобы розбор[17] служилым учинить, награждали людей верных, радевших за Отечество во дни Смуты. Татарские послы дивились, писали в Крым, что ныне люди богаче прежнего на Москве. Степан с тем был согласен: двуглавый орел расправлял крылья.

Соль Камская и Пермские земли чуяли благие перемены, вели бойкую торговлю с Поволжьем и Архангельском, персидскими, бухарскими да крымскими купцами. Казна Строгановых богатела.

* * *

Ларчик с каменьями, серебром и золотом манил Нютку. Причудливые мониста, жемчужные серьги-двойчатки, перстни – женские, с мелкими камнями, мужской, с огромным черным агатом, обручи на руку, – они пахли пряностями и богатством. Нютка зацепила колечко с вдавленными в серебро бусинами и проронила:

– Батюшке скажу, пусть такое же купит.

Она крутила кольцо – большое, и два перста влезут – и с досадой думала, что всегда позади подруги идет. На три года младше, а точно на целую жизнь.

– Нечего больше отцу твоему делать, как по лавкам бегать! – хмыкнула Лизавета. Она сидела с шитьем в руках, но с обеда не сделала ни стежка. – Жениха тебе приискали? Или вековушей останешься?

Нюта подавила вздох. Языкастая дочка воеводы умела уколоть так, что и слова супротив не молвишь. Скажет да улыбается ласково, подруженька. Мудрее, опытнее, от такой и укол вытерпеть не грех, а все ж в груди вскипает пена.

– Приискали, только не видела его. – Нютка высунула язык и задергала кончиком так, что Лизавета залилась смехом.

– Ты ему рожи не корчи, а то решит, что скудоумная. Хотя с деньгами твоего батюшки и такую возьмут.

– Лизавета, ты чего такая вредная? – Нюта возвращала в ларец злато-серебро, словно лишилось оно всей красоты. На подругу смотреть вовсе не хотелось.

– О-ох, губы надула? Дразню тебя. Ты чего ж, Нюта? – Лизавета говорила с нарочитым весельем, но от нее веяло то ли грустью, то ли чем потемней.

– Не обиделась, нет такого и в помине. Я знаю, что ты добрая. Просто говоришь, что в голову придет. – Нюта сразу оттаяла и с улыбкой поглядела на подругу.

За последние месяцы та непомерно располнела. Лицо краснело от малейшего усилия, щеки казались надутыми, словно бычий пузырь. Рядом с Лизаветой всегда стоял серебряный ларец с лучшими московскими белилами, чтобы вернуть красоту. Ноги ее опухали, наливались тяжестью.

«Лихо Лизавете – из гибкой девки обратиться в грузную свинью», – подумала Нюта и тут же устыдилась. В полноте женской таится прелесть, всякий знает. Тощая Нютка сарафаны подбивала куделью – лишь бы казаться справнее.

– Матушка говорит, в нашем роду все так, – перехватила ее взгляд Лизавета. – Полнеют как на дрожжах, здоровьем наливаются.

Нютка охотно кивнула и возмечтала о времени, когда Лизавета разрешится от бремени. Отдаст дитя кормилице, вновь смогут они забавляться, веселые беседы вести.

– А муж твой весточку прислал? – неожиданно спросила Нюта.

– Прислал. А что ж он напишет? Делом государевым занимается, мне поклон шлет… Скучно.

Нютке вспомнился стройный белобровый сотник Артемий Щербина, с которым на Рождественский мясоед обвенчалась Лизавета. Тогда она лукаво улыбалась, закатывала очи. Нюте страсть как хотелось узнать все – как слюбились, какие словеса говорил он, как за руку держал. Да только подруга о том сказывала неохотно, больше про подарки: бочку меда, сундуки да скатерти.

От сватовства до венчания прошло два месяца, и в городе шептались, мол, не соблюла честь дочь бывшего воеводы. Шептались без оглядки – бояться было некого. Воевода прошлым летом умер от худой болезни, мать и поспешила выдать замуж Лизавету, не дождавшись положенного срока скорби.

Девки разговаривали до самой вечерни, а потом отправились в молельную – Нютка с охотой гостила у подруги.

* * *

Аксинья не могла сдержать улыбки.

Трехлетка восседала за столом с самым серьезным видом и старательно чистила грибы – нож ей выдали крохотный да неострый, ей под стать. Эта осень выдалась длинной и теплой. На исходе хмуреня[18] настырно лезли подберезовики, пни стояли, облепленные опятами.

Еремеевна с Дуняшей и Маней не покладая рук мыли, перебирали, сушили и солили. Аксинья часто усаживалась рядом с ними, привычной рукой разрезала грибы, выбрасывала все, что изобиловали червями, пела и слушала бесконечные сказы Еремеевны про Ивана-царевича и Марью-искусницу.

Феодорушка, спокойная, рассудительная, бросала потешки свои и помогала им. «Материно счастье», – с улыбкой говорила Аксинья, гладила светло-русую макушку.

– С Хозяином схожа на диво, – одобрительно кивнула Еремеевна и отложила очередную низку с грибами.

– К счастью, – добавила Маня, ее добросердечная внучка.

– Не след такие разговоры вести, – оборвала Аксинья и почуяла, что голос ее слишком резок.

Она боялась за детей своих, за будущее их туманное. Сон о Степановой свадьбе, о молодой жене, что строит козни против дочек, повторялся вновь и вновь – видимо, чтобы не обольщалась нынешним покоем.

– Феодорушка! – вскрикнули Аксинья и Еремеевна разом, словно сговорились. Нож выпал из маленьких ручонок, чуть не распорол нежную кожу.

«Устала, солнышко», – повторяла Аксинья. Помогла дочке слезть с лавки, повела ее в горницу. Тревога сдавливала сердце, гнала ее, окаянную, да зря.

– Матушка, болит. – Дочка положила десницу на живот, но слез в темных ее глазах Аксинья так и не увидала.

На рассвете Феодорушка заполыхала жаром. Мать проклинала свою беззаботность – знахарка, травница, не учуяла хворь раньше, чем она, зубастая, напала на невинное дитя.

* * *

Утро, день, ночь – били плетками и смеялись беззубыми ртами. Всю жизнь Аксинья билась с отродьями Ирода[19] и всякий раз боялась поражения. В жидкости, что выходила из дочки, была кровь. Листья брусники и толокнянки, должные прогнать ее, бездействовали. Знахарка сажала хворую дочь в лохань с отваром ромашки, поила, молилась и вновь искала ответы в старом травнике.

Нютка приходила на помощь матери, сидела у ложа больной сестрицы, корчила рожи, пытаясь развеселить Феодорушку. Однако ж несмеяна рассматривала без всякого воодушевления высунутый язык старшей сестрицы и только горестно прикрывала темные глаза.

– Мамушка, не могу я с ней, – вздохнула Нютка. – Отчего она такая – не хохочет, не скачет, не проказничает?

Аксинья терпеливо объясняла старшей – хоть и сама могла понять, не дитя, уж четырнадцать годов исполнилось: сестрица хворает, не до забав ей. И вспоминала Нюткино детство: смех у той следовал сразу за слезами.

– Феодорушка, милая, тебе лучше? – Аксинья гладила младшую по светлым волосам, мягким, словно лен, целовала в прохладный лоб.

– Угу, – отвечала та и не меняла скорбного личика.

– Чисто старушка, – хмыкала безжалостная Нютка. – Лежит в постели да стонет.

Нютка, что ревновала к младшей, злилась, фыркала и готова была исцарапать, покусать, стала мягче. Заботилась, только насмешничала охотно.

Скоро появится у нее своя семья, муж да дети. Уедет от матери, да не дай Господь в далекие земли… Ох, быстро годы летят, не угнаться за ними.

* * *

После благостного тепла сразу выпал снег, не дождался Покрова Богородицы. Листья, не успевшие опасть с деревьев, мерзлыми комьями торчали на ветвях. Из деревень приходили жалобы, что не все хлеба успели убрать.

Вместе со снегом налетел мороз, уже на Фомин день[20] выросли сугробы. Собаки жалобно скулили, непоседливый Черныш просился в дом, Аксинья иногда пускала бедолагу в холодные сени. Третьяк обычно гнал его прочь, обругав, но хозяйке не смел выговорить за нарушение порядка.

Степан проводил дни в хлопотах и разъездах, о чем-то бесконечно говорил с воеводой, ругал солекамских купцов и промышленников, пару раз напивался вдрызг так, что Аксинья отпаивала его травами.

Она знала, какая змея обвила его сердце, знала… Да только ей жилось и того хуже.

Каждое утро просыпалась и вздрагивала: настал тот год, коего она так боялась. А потом шла к больной дочке, шептала молитвы и просила Богородицу вразумить дуралея.

* * *

– Хозяин зовет. – Игнашка Неждан тихо прокрался в горницу и был вознагражден тихим взвизгом Нютки.

Аксинья подняла взгляд на приемыша, в тысячный раз возрадовалась, что взяла его в дом. Крепкий, круглолицый, в добротных портах с заплатками (успевал за день продрать) и свежей рубахе, всегда готовый помочь – принести воды, убаюкать дитя, он носился из дома в конюшню, из сенника в клети, где жили казаки. И везде находил себе дело.

– Передай, что я не…

Тут же поняла, что устами говорит слабость. Пошла вслед за Игнашкой, наказав старшей дочке глядеть за Феодорушкой.

Степан собирался в большой путь. Он перебирал какие-то грамотки на столе, то ли по необходимости, то ли из рассеянности, и давал поручения Третьяку. Его рубахи, кафтаны, шубы складывал в дорожный сундук молодой слуга. Второй, постарше, чистил в сенях сапоги и напевал что-то задорное.

– Все кони накормлены-напоены? До зари еще выезжать! – Степан повторял Третьяку безо всякой на то нужды. Отсюда чуяла, как злостью полыхал.

Аксинья зашла в горницу, склонила голову. Третьяк, бросив на нее взгляд исподлобья, поклонился и, испросив разрешения, вышел. Степан цыкнул слугам, те испарились.

Они остались вдвоем. Да только оба не желали этого разговора. Сколько ни корчи из себя существо забывчивое, сколько ни притворяйся, что будет течь все так, как прежде, правда и в закрытый дом вломится.

Степан глядел на Аксинью прямо, без боязни. Лицо его казалось усталым, точно это он днями и ночами над больной дочкой страдал, глаза тонули в паутине морщин – в синеве их Аксинья прочла сожаление. Как хотелось кинуться на грудь, смочить ее слезами бесконечными, сказать тихонько на ухо: «Оставайся со мной, не надобны тебе невесты!»

– Слыхал, лучше стало Феодорушке. Верно? – спросил с напором, а отцу надобно и так знать.

– Иродова хворь уходит, – ответила она. Вместо жаркого шепота – стылые речи. – Ты приискал дом?

– Да… – Степан громко проглотил слюну. Одно утешение – и он происходящему не рад. – На другом конце города. Срублен справно. Сад, подклет, амбар, погреб большой, – перечислял он, точно Аксинье было до того дело.

Может быть, потом, когда боль уйдет, утечет в землю да прорастет зеленым покоем… И подклет оценит, и амбары, и горницы для дочек. «Не сейчас, не мучай меня», – просила она безмолвно.

– К твоему возвращению я… – побольше воздуха в грудь, поменьше воспоминаний, – с дочками перееду. Доброго пути!

Она повернулась, взметнулся подол, но Степан не был бы собой, коли бы отпустил, не потешив себя. Сграбастал, точно безмозглую девчонку, не замечая судорожных попыток вырваться, прижал к широкой груди. Потихоньку сопротивление ее слабело, знакомый запах мужского пота, лошадей, чего-то терпкого, родного проник в плючи[21], пальцы ее крепко сжали льняную рубаху.

– К дочке надобно идти, – прошептала она робко, где-то оставив всю силу.

Степан напоследок решил отпить из старого кувшина. Язык его настойчиво лез в ее оскорбленные уста, калечная десница двигалась по бедру, проворная шуя уже задирала подол. Аксинья не противилась, послушно упала на лавку, на ласковый мех.

«Обманщик», – повторяла, как в том надоедливом сне. Когда Степан взгромоздился на нее, проник внутрь, плоть-предательница задвигалась вместе с ним, вымолвила словцо вопреки всем зарокам, а он, сотрясаемый судорогой, ничего не ответил.

Потом, в своей горнице, она встала на колени – прелюбодейка пред иконами. Ни единой молитвы в ту ночь не произнесли ее губы. Что сдерживала – вылилось, чего боялась – случилось. Обида и страх скручивали жилы, лишь под утро забылась маетным сном.

Да и там синие глаза наказывали ее за слабость.

2. Не суди

Степан и Третьяк уехали, в доме жизнь потекла той же неспешной речкой. Да настоящего покоя было не видать. Всякий маялся своими бедами, только дети согревали сердца.

Лукерья прошлой весной потеряла дитя, крохотную девочку. Она быстро оправилась от несчастья, только поминала ангела в молитвах и ставила свечи за упокой. Ее сын, четырехлетний Онисим, сероглазый, улыбчивый, болтливый, стал всеобщим любимцем. Сейчас он возился с деревянными потешками. Всякая заменяла человека: и кругляш, и конь, и телега. В руках Онисима они ссорились, бегали вокруг печи, пищали и басили. Феодорушка с восторгом глядела на сие действо, да в забаву не лезла.

Аксинья остановилась, залюбовавшись на детей. Вспомнила, что по прихоти Степана младшая дочь принадлежит не ей, другие родители писаны в приходской книге. Брат и сестра перед законом, чужие по крови, они дополняли друг друга, словно две ладошки: озорной Онисим и спокойная Феодорушка.

– Онисим, пора на вечернюю молитву. – Лукерья явилась бесшумно и оборвала детскую возню.

Недовольный взгляд достался и Аксинье. Казалось, молодуха вознамерилась сказать что-то неприятное, но передумала.

– Что ж ты весь в грязи извалялся? Надобно быть чистым и опрятным. – Лукаша отряхивала сына, точно наказывала за проступок, хотя зоркий глаз Аксиньи не углядел ни единого пятна на светлой рубахе. И дернул черт…

– Что ж сыну своему покоя не даешь? Одергиваешь, стыдишь. И Феодорушку пугаешь.

– Она… – Молодуха замялась на миг, опустила глаза. Все ж подняла их, Аксинья увидала решимость. – От греха зачата, оттого и в ней грех живет.

– Да что ты? Что вы все в глаза мне грехами тычете? – Аксинья пыталась удержать в узде голос, да он вырвался, точно ретивый конь, громкий, гневный. – Тебе что я худого сделала, а, Лукаша?

Аксинья вглядывалась в ту, кого любила, словно младшую сестру. Ясные глаза, серые с едва уловимой зеленью, брусничный плат утянул русые волосы. Милое лицо, от коего веяло холодом… Ой да знакомым!

– А ты думаешь, все ходить будут вокруг тебя да восторгаться статью твоей, травами… Тем, как ты богача приворожила да в прелюбодействе живешь?

– Восторгаться мною… Что ж ты говоришь? Не надобно от людей восторга и любви. Покоя хочу! Оставили бы меня в покое да забыли про меня, грехи мои да травы. А дочек за проступки мои не суди… Нет на них вины!

– А так не получится. Жить с людьми, да ждать, что про тебя забудут. Грех – он в глаза бросается.

– Грех… Трава весной стремится навстречу солнцу, олень зовет олениху. В том грех?

– То звери, а мы люди. И Бог проклянет…

– В том ребенке, что на свет появился, любовь моя и Степанова – не грех. Бог – он милосердный, он прощает и милость свою дарит. Я раньше думала, он жесток и злопамятен… Но ошибалась.

– Не может Бог всех прощать! – Лукаша глядела с ненавистью.

– Тебя же Бог простил. Быстро ты мужа любимого забыла. – Аксинья говорила с расчетом.

Молодуха вздрогнула, будто хлестнули ее плетью.

– Не тебе судить, – ответила сквозь слезы и побежала быстро, путаясь в бесконечных юбках.

Аксинья глядела вослед и пыталась наскрести хоть каплю жалости к Лукерье. Любила ее, да только давно то было. Россыпи колких слов, взаимные обвинения… много меж ними накопилось за последние годы.

Все можно было почистить, засыпать свежим сеном. Да в памяти ее всплывало лицо Пантелеймона Голубы без единой кровинки… Дикий крик молодой жены над телом остывшим. А потом – страстные объятия в сенях, греховнее коих и вообразить сложно, и песни на свадебном пиру.

* * *

Уж два года минуло, как на исходе зимы Степан и его верный друг отправились травить медведя. Охота с рогатиной – забава для истых богатырей. Оба балагурили, подкалывали друг друга и отмахивались от женщин, исходивших тревогой.

Голуба уже не мотался по строгановским угодьям, сидел тихо и мирно в Соли Камской, учил сына держаться в седле. То было счастливое время.

– Пустая затея. Не надобно вам на охоту… У Степана десницы нет. А ты, Голуба… – Аксинья замялась, не зная, как выразить одно: друг стал иным. – Нет в том нужды. Пусть рыкарь спокойно спит.

– Не ворчи под руку! Бабьими делами займись, – высек словами Степан, а Голуба смягчил его резкость, показав беззубые десны.

Ах, если бы ее услышали… Да только мужчины все делают по-своему.

Потом Степан, не пряча от нее мокрых глаз, вновь и вновь рассказывал про ту охоту, находил свою вину, повторял: «Я, калечный, виноват… Я стариком трухлявым называл друга. Я подбил его на охоту. Все я!»

Лайки – молодая сука и два кобеля – учуяли зверя. Подбадриваемые Лёнькой, крещеным вогулом, вторглись в логово, разбудили звонким лаем того, кто спал глубоким сном. Степан и Голуба сжимали в руках острые рогатины, петли надежно ложились на десницу одного и шую другого. И сердце стучало: «Скорей, скорей!»

Крупный матерый медведь исторг рык, что испугал бы всякого, да не друзей. Голуба подмигнул Степану, сделал шаг вперед: мол, я первый. Вогул стоял рядом, ручная пищаль, обращению с коей он был обучен казачками, оберегала от неприятностей.

В темной дыре, что уходила в логово, что-то зашевелилось, рявкнуло. Заскулила сука, жалобно, горько – видно, зверь разодрал ей брюхо. Вогул тихо выругался, но Степан и Голуба не поняли ни слова, то ли оттого, что балакал по-своему, то ли из-за говора, мешавшего понять его.

Медведь наконец вышел на белый свет. Шкура его, слежавшаяся за долгие месяцы спячки, темно-коричневая, со светлыми разводами, тускло блестела. Огромный, словно гора, с мощными лапами и когтями с добрые охотничьи ножи… Он втягивал воздух и молчал, точно решая, что делать с нелепыми коротышками. Степан бросил взгляд на калечную руку, вспомнил, что на прошлой охоте все прошло гладко, и пропустил тот миг, когда зверь бросился к нему, безошибочно учуяв самого слабого.

Страх, да какое там…

Рогатину вперед… Да самому вбок, лишь бы зверь не завалился… А там…

Вершка два-три – да ждать… Зверь сам, он сам… Все мелькало в голове, да быстрее, чем зверь…

Старый хитрый рыкарь понял, что коротышки хитрят. Или запах калечного Степана его разочаровал? Повернул резко – откуда в таком огромном звере бесконечная ловкость? – подмял Голубу. Тот и не ждал нападения, отставив рогатину дальше. Вогул Лёнька не подвел, тут же поджег фитиль, громкий звук выстрела разорвал лес…

Лаяли собаки, кричали вороны, медведь выдавливал из легких последний вдох. Зверь упал на Голубу, тот и отскочить не успел, Степан и вогул с трудом оттащили тушу.

Когти-ножи успели сделать гадкое дело, пропороли брюшину. Кровь, кишки, что вывалились наружу и дымились… А Голуба еще пытался улыбаться и подбадривать друга.

* * *

Аксинья слушала не единожды этот рассказ и словно сама распростерлась над изорванным Голубой. Рыдала, проклинала мужские забавы, от коих нет толку.

Степан раз за разом винился, словно просил у нее отпущения греха. Да разве ж она священник? Гладила светлые волосы, касалась губами утомленного лба и напоминала, что все в руках Божьих…

Лукерья после смерти мужа две седмицы сидела, не выходя из покоев. Нютка сказывала, что она непрерывно молится за упокой мужниной души, сжимает в объятиях сына, а тот рвется подальше от соленой матери. Аксинья приходила, пыталась утешить, отбросив обиды, да натыкалась на презрительное: «Уйди».

Горевала вдовица недолго.

Уже через полгода Третьяк кланялся Степану Строганову: просил разрешения взять в жены Лукерью. Обычай велел вдове скорбеть по мужу три года, не менее того. Да только добрый Хозяин выбил позволения у великопермского владыки. Свадьбу сыграли на Рождественский мясоед[22], и невеста в багряном платье нежно улыбалась новому мужу.

Скромная и милая Лукерья жила теперь, словно забыла, кто взял ее из деревни в богатые хоромы да обрядил в шелка. О том, кто тлел в земле… Упокой, Господи, душу усопшего раба Пантелеймона Голубы.

«Не суди ближнего, да не судим будешь», – повторяла Аксинья.

Не говорила она худых слов молодухе до поры. Только Лукерья судила и уста не затворяла.

Отчего ж не сказать ей горькой правды?

3. Обещание

Соль Камская нацепила белые одежды. Который день падал снег, укрывая замершие комья грязи, неугодья и застарелые обиды.

Сани резво катили по городу, возница изредка кричал что-то, понукал лошадей. Аксинья, укрыв ноги медвежьей шкурой – не того, что убил Голубу, – глядела в окошко. Нарядные улицы казались грязно-желтыми, слюда превращала белое в мутное, невзрачное зрелище. Чудны городские обычаи: зачем прятаться средь четырех стен – от свежего воздуха и любопытных взглядов? Но Степан строго наказывал: ездить лишь в новом возке, закрытом со всех сторон. Ревнитель приличий выискался! Молодой жених, проклятый…

– Матушка, я не хотела худого. – В голосе дочери она услышала вызов. Иль померещилось?

После отъезда Степана Аксинья пыталась собрать все свое мужество, продумать всякую мелочь, объяснить дочке, что их ждет. Но откладывала и откладывала неприятные разговоры. Все разбивалось о странное равнодушие. И Аксинья жила как прежде.

– Ничего худого в том нет. Объясню Лизавете, что пустое она затеяла. – Она вздохнула.

Вздорная, балованная дочка воеводы. Позвала в свой дом, совета у знахарки решила спросить – хоть мертвый, да приедь! Глупая Нютка дала обещание за свою матушку, точно имела на то право.

Аксинья сказала ей пару ласковых. Не хотела она заводить друзей да недругов здесь – в родной деревне наелась тем досыта! Да все ж приняла приглашение. С дочкой воеводы, пусть и почившего, ссориться было нельзя. Потому Аксинья обрядилась в бархат да меха – крестьянка, что притворяется купчихой, – и поехала в гости.

Теперь не без удовольствия разглядывала она богатое крыльцо воеводиного дома; переднюю, обитую красным сукном; пол, устланный огромными коврами; расписной потолок, где солнце дружило со звездами. Сенная девка быстро проводила в горницу, поклонилась и ушла.

Нютка привычно плюхнулась на лавку возле окна, воззрилась на поставец. Аксинья подошла и вгляделась: серебряная да золотая посуда, сольвычегодские эмали, какие есть в Степановом доме, яркие блюда с каменьями и позолотой, в лавке Агапки видала такие…

– Добро пожаловать, – громко сказала молодуха, еще не успевши зайти в горницу.

Одутловатое лицо, круги под усталыми очами, тяжелая поступь, утроба, что со дня на день разверзнется… Аксинья вмиг углядела все, что надобно.

– И тебе здравствуй. – Знахарка склонила голову. Улыбнулась, услышав дочкин писк: «Подруженька!»

Хозяйка и Аксинья обменялись любезностями, испросив про здоровье и прочие мелочи. Обе разглядывали друг друга и примерялись к серьезному разговору, точно к кулачному бою на ярмарке.

– Сусанна, матушка тебя звала. Ей совсем худо, только меня да служанок видит.

Нютка здесь же подскочила, кивнула и без лишних слов побежала в горницу Лизаветиной матери. Аксинья поняла, что дочка здесь давно стала своей, наблюденье это не пришлось по душе.

– Аксинья… Васильевна… – Даже отчество потрудилась узнать, да только кто ж простую бабу так величает? – Нужна мне помощь твоя и совет. Служанки мои слыхали, что ты искусная повитуха, в знахарстве сведуща и детей без счета приняла.

Ох, чуяла душа, к чему Лизавета в гости позвала. Надобно было сказаться больной, немощной. Для чего ей лишняя маета?

Лизавета обхватила огромный живот свой, словно пытаясь защитить от будущих несчастий.

– Христом прошу, помоги ты мне… Бабка моя родами умерла, да и тетка сразу после… Боюсь я так, что ни спать, ни есть нет мочи… Помоги. – Жалобный голос врывался в сердце.

Приехавши в Соль Камскую, Аксинья твердо решила: надобно в стороне держаться от знахарских дел, помогать только своим, ближним людям и держать в тайне свои умения.

– Лизавета, не могу…

– Помру я родами, – прервала ее молодуха. Глядела, словно беспомощное дитя.

– Горбатая повитуха, не знаю имени… искусна в этих делах, и познания ее велики. – Аксинья умолчала о том, что без Горбуньи сама не разрешилась бы от бремени.

Она встала, давая понять хозяйке, что разговор окончен. Лизавета, кажется, смирилась с пораженьем. Аксинью и Нютку она еще долго не отпускала, угощала заморскими сластями, вела беседу о делах домашних, вареньях да яствах скоромных, о приданом и Нюткином будущем замужестве.

Выходя из воеводиного дома, Аксинья ощутила раскаяние: подруга дочки – почти своя, родная. Да вспомнила голубые глаза Ульянки, крестовой подруги, что росла в доме Вороновых, и прогнала сожаление.

4. Цепь

Он не обманул. Дом казался новым, крепким – в таком, без излишеств и тягостной роскоши, и хотела бы жить Аксинья. Будто кто-то давал выбор… Обошла все горницы и светелки, заглянула в печь, обнюхала подклет, ледник, сушильню. Ощупала всякую лавку, точно от слова ее что-то зависело.

Хозяин выбрал жилище для полюбовницы своей и дочек. В деготь макнул… Аксинья видела насмешку в глазах Третьяка, что невзлюбил ее с первого дня. Прочие казаки строгановские да слуги – те, чьи хвори она прогоняла, кого поила с ложки, о ком заботилась последние пять лет, – глядели с жалостью и недоумением. Ничего уж не изменить.

Судьба словно издевалась над ней – манила покоем, благополучием, давала выдохнуть – и вновь окутывала тенетами, шептала на ухо: «Грешница, ведьма, прелюбодейка, иного ты не заслужила».

Аксинья приметила: в доме посуды кот наплакал, столы да лавки старые, повсюду пыль и мусор. Она вновь и вновь обходила клети, запоминала, что надобно привезти да купить. Пусть и ведьма, и грешница, и не жена, да без котелков и гусятниц жить не будет!

Третьяк запер дверь. Старый замок не желал отпускать их, жалобно скрипел несмазанными челюстями. Аксинья чуть не заскрипела вместе с ним от жалости к себе и дочкам, да вовремя спохватилась.

* * *

На Матрену Зимнюю[23] холодные ветра прилетели с Каменных гор, завьюжили, закружили Соль Камскую и окрестные земли в хороводе. Старики советовали тепла не ждать – весь Филиппов пост собаки будут рваться в избы.

Осенью надобно проверять припасы, выкидывать гнилое и порченое, скрести все углы в амбаре, леднике, подполе. Аксинья и Еремеевна с самого утра открывали мешки с зерном, осматривали окорока, выбрасывали худое, собирали доброе.

– Ты, бабонька, не горюй. Сила в тебе есть немалая. Все переживешь, – увещевала Еремеевна. Словно Аксинья с ней споры вела… – Поведаю я тебе кое-что.

Аксинья противилась ее ласковому голосу, но скоро заслушалась – медом обволакивала, киселем поила.

– Увели Марьюшку далеко-далеко от дома родного да посадили на цепь длинную. Один день плачет Марьюшка – дождь пролился на хлеба. Второй день плачет – река-реченька из берегов вышла. Третий день плачет – вода уж к ногам подступает. «Ты не лей слезы, Марьюшка», – просили мышки, да только она их не слушала. «Ты не лей слезы, Марьюшка», – просили куры, да только Марьюшка плакала пуще прежнего. «Ты не лей слезы, Марьюшка», – просил кот серый, мурлыкал песню сладкую. Улыбнулась Марьюшка да призвала всех на помощь. Куры расклевали цепь по звенышку, мыши растащили, а кот хвостом следы замел, чтобы не увидели.

– Еремеевна, а кто ж Марьюшку на цепь посадил? – Нюта, видно, давно слушала разговор, и ни одно слово не прошло мимо ушей ее. – Вороги? Иль муж злой-презлой?

Аксинья сдержала улыбку: все думы дочки были о неведомом женихе, коего отыскал ей отец. Она то пела о красном молодце, то леденела от страха, предчувствуя будущую маету. Степан не удосужился рассказать, какого он роду-племени. Но всякий в доме знал: скоро приедут сватать Сусанну.

«Кто ж на цепь посадил? Да всякая баба в неволе мается, словно Марьюшка. Отец, муж, полюбовник – привяжет да глазом не моргнет. Плакать даже не вздумай, покоряйся с улыбкой на устах», – бесконечно текли Аксиньины думы.

В двух сусеках с овсом завелись черви, до свиных окороков добрались мыши. Но в общем хозяйка и помощница ее остались довольны и благодарили Матрену. Аксинья забыла про голод и ежедневную тревогу о хлебе насущном, вспоминая пережитое, знала: можно горевать, сидючи на цепи, да ежели рядом хлеб с водой, надежда не уйдет.

* * *

– Ненавижу его. Как приедет, так ему и скажу. И жених мне его не надобен! – Взрослая дочь наконец услыхала разговоры, что велись меж слугами.

На чужой роток не накинешь платок. Трусливая мать не осмеливалась сказать прямо, а кто-то из слуг не смолчал, поведал о цели отцовой поездки в Москву.

– Ты не спеши, Нюта. – Аксинья погладила дочкины волосы, задержала в руке шитый бисером накосник[24]. – Смирение призови в свое сердце. Без него не прожить. Знаешь, как отец мой говаривал?

– Как? – Нютка угомонила гнев, глядела сейчас, словно нашкодивший котенок.

– Курице не быть петухом, а бабе – мужиком. Нет у нас воли, слово наше легкое, пуховое супротив мужского, железного. Терпеть надобно.

– Пуховое?! А как она… А мы? Что будет? – Нютка охватить не могла, что теснилось в ее груди.

Дочка долго еще ревела, сулила наказание на голову отцову и его невесте. Аксинья гладила Сусанну по гибкой спине, шептала: «Все пройдет, голубка моя», – а свои слезы утопила в бадье с колодезной водой.

Аксинья, битая-перебитая жизнью, ломаная, крученая, знала одно: тех давних ошибок она больше не повторит. Когда-то, молодая и глупая, отомстила мужу любимому за измену, истоптала жизнь свою, обратила ее в деготь и грязь. И сколько еще бед наделала…

Теперь она будет смиренно склонять выю пред мужем[25].

Огонь в глазах спрячет до поры – и призовет его, ежели понадобится сжечь мосты.

* * *

– Редко ты заходишь к штарику, совсем забыла, девонька. – Потеха гладил Аксиньину руку, ласково, точно родной отец.

Он лежал в своей клетушке посреди пучков трав и кореньев. Добрый леший, что всегда готов помочь. Только солнечные деньки для старика прошли.

– Потеха, ты чего ж? Утром к тебе приходила, снадобьем поила. И Нютка у тебя была, и Дунюша… Мы здесь, с тобою.

Он с недоумением глядел на Аксинью и возмущенно тряс сивой бородой:

– Дык чего ж врешь-то? Старику да больному врать – последнее дело. Совсем не узнать тебя. Дочка – а про долг свой забыла.

Аксинья сдерживала слезы. Где бы найти зелье, тот волшебный отвар, что вернул бы Потеху в ясный ум и светлую память?

– Потеха, не ругайся, выпей-ка лучше. Гляди-ка, ромашка да боярышник, одуванчик да крапива, – нараспев говорила, будто малому дитю.

Старик осторожно, пытаясь не расплескать отвар, вливал его в себя по капле, словно боялся захлебнуться. Внезапно, не допив, он отбросил миску, та с глухим треском упала на половицы, подпрыгнула ретиво, но не разбилась.

– Горечь чую. Извести меня, что ль, хотите? – спрашивал безо всякой злобы. Глаза его, выцветшие, больные, с недоумением всматривались в Аксинью.

Уже второй год старик болел. Сначала хворь казалась невинной: не закрыл дверь на засов, запамятовал имя, в постный день просил мясца. Заводил былину, начинал, да тут же спотыкался и замирал в растерянности. С каждым месяцем тот Потеха, которого уважали и любили в строгановских хоромах, уходил в небытие. А вместо него в клетушке поселилось строптивое дитя.

– Уйди, уйди, кикимора, – повторял старик.

И Аксинье пришлось оставить его с подступающим безумием. Да с Игнашкой Нежданом, что взял на себя заботу о старике.

* * *

Вечером она учила Феодорушку держать иглу – окаянная не поддавалась, выпадала из неумелых ручонок. Девчушка уколола палец, да пребольно, возле самого ноготка, не издала ни звука, только шмыгнула носом.

– У зайчика боли, у котика боли, у Феодорушки не боли. – Аксинья дула на царапину, жалела кроху, а та еще скорчила недовольную гримасу. Мол, что нежничаешь?

Мать с любопытством наблюдала за Феодорой. Она казалась полной противоположностью Нютки во всем. Старшая болтает без умолку – младшая бережет слова. Сусанна ко всякому человеку стремится, порой больше, чем надобно, а Феодорушке еще и попробуй понравиться. Отыскала Аксинья лишь одну общую черту: обе, если шлея попадала под хвост, становились упрямы, и любое слово разбивалось об их твердый лоб. Каждая из них составляла Аксиньино счастье, в их улыбках и песнях заключалось то, что не сможет отнять ни Степан Строганов, ни иные мужчины.

Она вновь молилась Богородице, Сусанне Солинской и Феодоре Константинопольской за девочек своих, чтобы жизнь их оказалась слаще, чем у матери.

* * *

Звонко щебетали птицы. Аксинья шла меж деревьями, и шелковые травы целовали ее ноги. Отчего ж посреди зимней стужи пришло лето? Но она отогнала назойливые думы, и лес увлекал ее все дальше. Вдруг посреди поляны сами собой выросли хоромы – повыше да побогаче Степановых.

– Что за диво? – спросила она и попыталась найти крылечко, чтобы оглядеть дом.

Голос внутри шептал: поди прочь, нет счастья в тех хоромах, но она все ходила и ходила вокруг домины. Меж бревен наконец разглядела дверцу, зашла в сени, ноги ее не ощутили тверди, и провалился пол… И летела она долго, крича обо всем, что не успела сделать.

Аксинья очнулась в глухом сыром подполе. Пахло землей, смертью и безнадегой.

– Мамушка, проснись! Мамушка!

– Дочка. – Она открыла глаза, вырывалась из плена, да только сырость еще осталась на коже.

Отчего сны порой кажутся правдивее, чем сама жизнь? Аксинья села, пошевелила ногами и руками, пытаясь убедить себя, что падала она там, в другом мире.

– Ты что ж посреди ночь бродишь по дому, Сусанна?

– Боязно мне. – Дочь уткнулась лицом в материн бок. Ощущенье, что с кровинкой ее что-то неладно, вмиг пробудило Аксинью.

– Доченька, да что ж это? – Она с кряхтением привстала, ощущая каждый прожитый год и еще парочку.

– Снится всякое.

Неосторожная дочь поставила шандал рядом с лавкой, и две свечи теперь колыхались, ловя сквозняки и взволнованное дыхание.

Аксинья вгляделась в дочь и вновь поразилась тому, как быстро утекло время. Недавно Нютка коверкала словечки, ревела и смеялась, а теперь – невеста. Синие отцовы глаза, собольи брови, упрямый подбородок, губы, что сочнее и ярче материных. Хороша лебедушка! Ой да скоро выпорхнет из родного гнезда.

Детское выражение уступало место задумчивости, и женская извечная тревога стала ей ведома. Аксинья ласково провела по дочкиной щеке, перекинула за спину темную косу. И не попрекнут матерью-знахаркой, темным происхождением, все закроет краса ее… Да отцов кошель, полный злата-серебра.

– И что ж снится?

– Всякое. – Дочь отвела глаза, и, хоть в неясном свете не разглядеть румянец, почуяла Аксинья, что к дочке во снах приходит то, о чем матери не сказывают. – Снились вороны, они кричали, беду сулили. И на цепи я сидела… Боязно.

– Сказок наслушалась! Доченька, ежели во снах худое видишь, надобно помолиться да покаяться. Тогда худое уйдет. – Аксинья говорила, а сама не верила словам своим.

Они обе встали пред иконами. Аксинья повторяла: «Пресвятая Богородица, спаси нас», – вспоминала свои дурные видения: черта, что гнался за ней, невинной девицей, светлого волка с синими глазами, свадьбу Степанову…

Сколько ж всего видала она за жизнь свою, и молилась, и просила о покое. Да возвращались к ней вновь и вновь образы мятущиеся. Наказаны они вещими снами. Всякий раз думай, какой из них сбудется, а какой мимо пролетит, лишь крылом задев.

Они молились, пока по ногам не побежали серые мурашки, и пестрая кошка клубилась у их ног. А потом легли в одну постель. Аксинья прижала к себе дочь, словно та была не невестой – крохотной девчушкой.

* * *

Можно ли в неполных восемнадцать лет мнить себя старухой?

Кто бы сказал Анне, хохотушке, проказнице и певунье, что жизнь ее обратится в тусклое безвременье, в сухость, что хуже любых слез, – не поверила бы… А все так и случилось.

Молодая вдова. Бессемейная да безродная – отца не смогла простить. Как ни винился он, как ни тряс заячьей губой, да не смогла. Ежели бы не игрища бесовские с невесткой, толстозадой Таисией, и братец был бы жив, и Фимка…

Сам, сам без понуки шагнул с помоста, разбойник, тать, любимый муж, балагур и весельчак… Анна не могла отвести взора и видела мужнино последнее содрогание. Всякий раз, когда возвращалось к ней жуткое, вновь кричала, да громко, точно умалишенная. И птицы срывались с веток. И речка отвечала ей летом тихим плеском, а зимой, укрытая льдом, скромно молчала, но Анне и того было довольно.

Прорубь возле берега подморозило. Она взяла пешню[26] – небольшую, как раз вдовице на потребу, ударила по ледку, хрусткому, прозрачному, точно слеза. Ее руке хотелось сильного удара, такого, чтобы заныло плечо да в хребтину отдалось. Но лед поддался тут же, гладь распалась на мелкие льдинки, и в каждой из них увидела себя – растрепанную молодуху, что давно не ведала счастья.

– А меня отчего не позвала? – мужской голос, высокий, не чета Фимкиному, ударил ее по спине.

Анна вздрогнула и прошептала: «Огуряла»[27], хоть казачку, что спешил к ней на подмогу, ругательство не подходило. Невысокий, ловкий, с темно-русыми, изрядно потраченными сединой волосами, он не был стар. Всякая баба чует в мужике особое волнение, мягкость в глазах, желание выручить словом и делом, поневоле останавливает взор. Она может укорять себя, честить развратницей да грешницей, но не убежит от…

– Сама управилась, – сказала Анна, да так, чтобы голос был холоднее речного льда.

Узковатые зырянские глаза недовольно сощурились. Терпел ее нрав и вдовью печаль. Помогал, играл с сынишкой, рассказывал длинные истории про Eна[28], что создал солнце, звезды, птиц и людей, про злобного Куля – так звали зыряне дьявола, – про богатырей и духов. Говаривал: «Ваш Бог да наши вместе сидят, квас пьют», богохульничал. Впрочем, ей до того дела не было.

– Поди прочь! – Анна молвила речи, что давно созрели. Не застить Фимкины грехи – хоть на три капли крови умалить, лишь на то надеялась.

– Витька Кудымов сын устал от тебя, Рыжая, – сказал он и пнул ногой кадушку. Та глухо и недовольно буркнула, но устояла.

Анна опустила в прорубь Антошкину рубаху, вода остудила ее, принесла болезненное облегчение. Фимка по-прежнему ее муж, хоть упокоился в холодной землице. Она должна блюсти себя. Священник сказывал, непорочная вдова может отмолить мужнины грехи, вытянуть из ада.

«Не Таська – развратница, не Лукаша – грешница, не Аксинья – многотерпица», – так она повторяла, терла порты, а на спине чуяла горячий взгляд Кудымова.

Скорей бы ушел, окаянный зырянин! Хоть палкой гони его отсюда. Упорная порода!

Анна полоскала рубашонку, шитую красной нитью. Очередной дар Аксиньи, одежонка Игнашки Неждана. Знахарка отдала ей целый ворох бабьего и детского тряпья, да слушать не хотела благодарностей.

Аксинья… Она пожалела тогда молодую вдовицу, после казни, после рыданий в две дюжины дней и ночей, посреди криков: «За тобой пойду, Ефим», посреди нытья позабытого Антошки, что пытался вернуть мамку. Подруга, почти мать, отправила ее в логово посреди леса, на заимку Степана Строганова.

Аксинья, великомудрая, придумала ей серьезное поручение: «Надобен дому женский пригляд». Мол, ежели так и будет стоять без человечьего тепла да обихода, пропахнет гнилью, обрастет тенетами, нечистью.

«Побожись, что не посмеешь в речке топиться», – говорила она и глядела прямо в душу.

Анна кланялась перед красным углом, ревела и обещала не брать на душу грех.

Старшая подруга придумала умно: здесь душа Анны понемногу исцелялась. Песни про мужа-разбойника и мертвого брата она иногда пела самой себе, и Антошка подпевал ей. Богородица глядела жалостливо, а все казаки относились к ней, точно к сестре или дочке. Все, окромя Витьки…

Анна выполоскала все белье, пальцы сводило от холода так, что и кончиков не чуяла. Она разрешила себе обернуться. Кудымов сын не ушел. Он разбрасывал казацкое времечко по склону реки и глядел на Анну.

– Да что ж ты ходишь ко мне?

Когда Анна тащила кадку с бельем, Витьки Кудымова на берегу не было.

5. Не орел

Руки дрожали. Аксинья попыталась их усмирить, но непокорные персты противились. Кольцо с ярким лалом, золотые обручи – нарядилась, бесстыжая, словно имела на то право.

– Сусанна… – Имя дочкино непривычно тянулось, а хотелось сказать по-старому: Нюта, Нютка. – Ходи ровно, медленно, глаз не поднимай, покров не забудь – лицо надобно по обычаю прикрыть. Что еще?

Дочка кивнула, потопталась на месте, точно стреноженная кобылица, убежала в горницу. Та же порода, что у матери, – исходит нетерпением, боится грядущего, ждет от судьбы своей чего-то особого. Богородица милостивая, помоги дочке, отведи беду!

Аксинье казалось, что она забыла что-то важное, недосмотрела, не напомнила. Дело первостепенное, семейное, а Степан уехал в столицу. Совсем не тревожится о дочке! Куда ж ему, женитьбой своей занят…

Прогнала ругательства и вновь пошла в стряпущую к Еремеевне. Рыбный студень, утка, начиненная грибами, пышные пироги с курицей, стерлядью и морковью, уха с белорыбицей, буженина, свиные колбасы, ветчина – готовились так, словно к ним должен был пожаловать царь. Из сластей припасли леваши вишневые да смородиновые, постряпушки с корицей, костромскую пастилу, пряники. Все поперек горла стоит.

Гости должны приехать после обеда, и слуга ждет их в начале улицы на быстром жеребце. Когда же наконец!..

Наряд Аксинья выбирала тоже с умыслом. Степан ухмылялся и говорил, что не нужно стыдиться и слезы лить. Случилось как случилось. Легко ему говорить.

Рубаха тончайшего шелка с жемчужными запястьями, тонкая душегрея, по темной тафте – вышивка серебром да каменьями. Повойник синий, убрус цвета медуницы, сапожки красные, новые, да одни носки торчат.

– Мамушка, красивица, – восхищенно протянул Игнашка, когда Аксинья спускалась по лестнице осторожно, боясь зацепить каблуком подол.

Она так и не смогла объяснить мальчонке, почему не стоит звать ее матерью. Втолковала одно: не говорить так прилюдно.

– Едут, едут, – ворвался слуга, запыхавшийся, точно бежал, а не мчался на добром коне.

Тут же по дому пронеслось:

– Гости едут! – И всяк волновался, что из того выйдет.

* * *

Бабы сказывали, в день Ионы[29] надо с утра молить Бога, чтобы послал доброго мужа, чтобы жить в счастии и довольстве.

– По зорьке во двор выйди, милая, монетки и платки разбросай, сразу женихи приедут, – дразнила Еремеевна.

Нет нужды Нютке разбрасывать монетки. К ней и так на Святого Иону пожаловали сваты. Матушка сказала, помолвку сделают долгой, через два года выдадут замуж. Отец пожалел ее, послушался материного слова: не надобно девку замуж рано выдавать, пусть еще понежится на мягкой родительской перине.

Две капли редкого масла из Агапкиной лавки на жилку, что бьется на шее, – и Нютка себе кажется красавицей. Красная рубаха с золотом, багряная душегрея, венец с лалами и жемчугом, покров из тончайшей ткани, что привозят из дальних стран. Чрез нее увидят все Нюткину прелесть. А то, что сватам не нужно видеть, спрятано.

Она вытащила зеркальце в серебряной оправе, поглядела на себя, громко вздохнула и тут же показала язык. Попыталась дотянуться до носа, не выходило.

Не плакать, не бояться будущего, не жалеть о том, что случилось. Нютка ощущала в себе неясное, незнакомое смирение. Повзрослела, что ль?

Но все ж покоя не было ей, а пуще того – матушке. Нютка знала, как та тревожится за старшую дочь. Могло случиться всякое: жених разочаруется в меченой невесте. Матушка расстроится несказанно. А что почувствует Нютка, она и сама не знала. Да и как относиться к этой суете?

Ежели жених окажется веселым, смелым, с ним можно будет хохотать, как с Илюхой Петухом, пошла бы замуж хоть сейчас. А ежели будет тоскливый или злой, посадит на цепь, будет голодом морить? Или другую невесту найдет, а ее выгонит?

Она знала, что меж мужем и женой бывает что-то ей неясное. Нютка замечала, какими взглядами порой обменивается батюшка с матерью, как тот словно невзначай задевает ее стан, а мать по-особенному улыбается. Эх, батюшка, обманул, бросил, невпопад вспомнила… Видела, как закусывает нижнюю губу Лукерья и цепляет взглядом Третьяка. А однажды в амбаре она увидала, как кот оседлал ее любимицу, Пятнашку. Нютка его прогнала, но потом усомнилась, верно ли сделала.

Сейчас гости уже разместились в повалуше, высокой башенке, которую открывали редко, – батюшка не любил теперь шумных пиров да застолий. Там идет разговор степенный, о погоде и дорогах, о семье и будущем. И не матушка ведет его – Лукерья и пакостный Третьяк. Матушке, безмужней, нельзя решать ее судьбу…

– Сусанна! Нютка! – крикнула Маня, зайдя в светлицу. – Жених неплох, – тише продолжила, повела полной рукой и подмигнула.

Слова эти крутились у Нютки, пока она спускалась по лестнице, проходила через теплые сени, стряпущую, холодные сени, поднималась в повалушу, где должна была решиться ее судьба.

– Жених неплох. Жених неплох. Жених плох. Плох, полон блох, – повторяла она.

Задержалась на миг перед тем, как шагнуть в трапезную. И отодвинула тонкую дымку с лица.

Семья и гости чинно сидели за столом. Нютку первой увидела Лукерья. Глаза старшей подруги сделались в два раза больше положенного, а потом пришла жалость. «Сколько говорили тебе, не снимай покрова», – казалось, твердила она сейчас. Матушка тоже повернулась, и Нютка отвела взгляд от нее: страшно. На свата, дородного, старого, она и не обратила внимания. Краснолицый жених в красном кафтане сидел, уставившись на куропаткину ножку, точно ее и сватали.

Нютка проплыла мимо, чуть не улыбнулась торжествующе, оглядела всякого, стараясь не таращиться бесстыже, ушла из повалуши чинно, с прямой спиной, помня о наставлениях матери.

А там, за порогом, все было иначе: она подхватила подол, стремглав пробежала весь долгий путь до своей горницы и упала на лавку, как была, в пышном наряде. И каменья, что украшали ее душегрею, впились в тело. Потом, полежав и набравшись сил, она стянула с себя праздничный наряд, осталась в одной рубахе, захохотала, прижала к себе пятнистую кошку. Та возмущенно пискнула, но потом замурлыкала что-то нежно. Видно, поняла, что хозяйке нужен совет.

Эх, отчего ж дольше не поглядела на жениха?

* * *

Шрам словно насмехался над знахаркой. Использовала всякие припарки, мази, травы: обычные, те, что росли под ногами, и диковинные, из восточных стран. Нарождался молодой месяц, она готовила новое снадобье, мазала особо, легкой рукой да с заговором, а Нюта шипела: «Не поможет».

Все мастерство Аксиньи оказалось бессильно. Росчерк Илюхи, Семенова сына, так и остался на правой щеке дочери. Он, конечно, не мог побороть ее красоту: синие всполохи глаз, дерзость в каждом движении, темные косы, рот, всегда готовый улыбнуться, стройный стан, что скоро станет женственным.

А сваты решили иначе.

Лукерья о чем-то говорила с тощей и надменной купчихой, заискивающе улыбалась, предлагала отведать вина. Жених, юный, румяный, точно девка, застыл на месте, и на блюде пред ним лежала дурно обглоданная ножка. То ли испугала его невеста со шрамом на щеке, то ли боялся женитьбы.

«Не орел», – вздохнула Аксинья тихонько. Не о таком женихе для дочки своей мечтала.

Сват, мощный, с седой окладистой бородой, приходился жениху дальним родичем. Он исподволь рассматривал Аксинью, видно, гадал, что отыскал в ней сын самого Максима Яковлевича Строганова и зачем жил с этой бабой в сраме и бесчестье.

Сват уже потянулся к ней, но в горнице раздался крик, хриплый, резкий:

– А-а-а-а, шпашите, люди добрые!

Потеха, в одном исподнем, притащился в повалушу. И как поднялся по крутой лестнице, хворый да старый? Он крутился точно одержимый, отгонял от себя казаков, что-то кричал, ругался паскудными словами. Аксинья и не подумала бы, что старик способен на такую прыть. Она встала, обняла слугу за костлявые плечи и вывела его из трапезной.

Знала, гости в изумлении глядели им вослед, сваха кривила губы и говорила что-то презрительное Лукерье. Да уж и дела нет до них.

Потеха всю дорогу жаловался, что к нему ночью приходят черные жуки и грызут его, упрашивал «дочку» остаться с ним. Эх, срам учинил старик. Где ж видано, чтобы в добром доме такое при гостях случилось? Но Аксинья, грешница, была ему благодарна. Ежели сватам не по душе ее синеглазая дочка, ежели больной старик повергает их в страх, – зачем родниться с таким семейством?

– Ай, да спи,

Дверь покрепче затвори,

Пусть придут лесные сны…

Она укрыла старика одеялом, подбитым куделью, и пошла к ненаглядной Нютке – просить вместе с ней святого Иону, чтобы послал синеглазке доброго мужа.

6. Прялка

Михаил Федорович, первый государь из славного рода Романовых, обретал мудрость в соправлении с отцом своим Филаретом, восстанавливал землю после иноземных орд, да только счастья семейного еще не обрел. В Первопрестольной уж не первый год мусолили историю с неудачной женитьбой царя.

Шутка ли – двадцать пять лет, пора бы сыновей по лавкам рассаживать. Наследников ждет вся земля российская… А государь в холостяках ходит. Не по своей воле.

Мария Хлопова, дочка коломенского дворянина из древнего, не больно знатного рода, полюбилась Михаилу во дни медовые, детские. На смотринах царев перст указал на нее: «Сие невеста моя».

Мария славилась любовью к сластям, пастилкам да коврижкам. Видно, переела, захворала невеста царская. Приносили ей снадобья целебные, а девка все пуще кручинилась. Марфа Ивановна, матушка государева, объявила, что у Марии нутро гнилое, не принесет она здоровых царевичей.

Сослали Хлопову в земли сибирские, в Тобольск. Там дева чуть Богу душу не отдала, простудивши грудь. Царь не изжил память о своей невесте, вернул в Нижний Новгород, устыдившись решения своего.

Теперь говорили, что отправили послов в далекую Данию, сосватать Михаилу Федоровичу племянницу короля. А Мария… О ней все забыли.

Бабка прокашлялась и ободряюще подмигнула ей. Мол, ты не Мария Хлопова, у тебя все выйдет ладно.

– И сласти мы от тебя прячем. Доброго мужа тебе батюшка отыскал. – Речь свою бабка закончила теми же словами, что и сотни раз до того. Она умело вытягивала пряжу из кудели, веретено в ее руках казалось живой зверушкой. Перпетуя разглядывала расписную прялку, бездельница.

Бабка много жила на свете – сколько, и сама не знала. И была нянькой еще у матушки. Дальняя родственница, вдова, она посвятила себя другим, нельзя было не испытывать к ней горячей признательности… Перпетуя не помнила матери, и старая нянька заменила ее. Но только речь заходила о свадьбе да женихе, в горле бурлило иное.

Ежели батюшка прослышал бы, какие истории бабка сказывает Перпетуе, приказал бы выпороть да отправить на скотный двор. Он берег дочку от сглаза, порчи и дурных разговоров. Готовил ее к замужеству с богатым да влиятельным, ждал дочерней покорности.

А Перпетуя… Боялась мужчин, громких, вонючих. Она хотела бы остаться в батюшкином доме и века вечные прожить здесь, в любимой горнице, с бабкой, собирать крыжовник, молиться и наблюдать за желтогрудыми птахами, что облепляли рябину каждую зиму.

– Скоро прялку твою разломят[30], – захохотала бабка, и Перпетуя ощутила гнилостный запах из пустого рта.

* * *

Нютка не жаловалась.

Она плясала, схватив за лапы ошалелую кошку, дразнила Игнашку Неждана, учила его новым словам: «скоморох», «гусли», «свирель», щекотала, забыв о былой ревности. Просила у Еремеевны коричных коврижек, а потом принималась стряпать сама.

Вместе с Феодорушкой вечерами склонялась над цветными лоскутами, скручивала жгуты, перевязывала, плела косы, завязывала тесьму и кружева. Тряпичницы выходили задорными, яркими, живыми, похожими на Нютку. Младшая сестрица хлопала в ладоши от радости – тихонько, чтобы никому не мешать, и в горнице появлялись все новые девицы, барыни и даже пара мужиков в льняных портах.

Аксинья словно обрела новую дочь, что казалась совершенством, но… Мать боролась с чернокрылой тревогой.

Сваты уехали с наилучшими пожеланиями и поклонами, ничего внятного Лукерье не сказали. Они отговаривались молодостью жениха – шестнадцать лет, зеленый совсем; трудностями, утомительной дорогой. Да только ждали иного: оглашения помолвки, клятв и рядной записи.

– Не твоя судьба, – повторяла Аксинья дочке, гладила косы темного шелка и ловила всполохи в синих очах.

Чаще отпускала дочь в гости. От Лизаветы та возвращалась румяная, улыбчивая и, кажется, забывала о неудачном сватовстве. Они с матерью перебирали приданое, шили, мастерили, смеялись… Даже Лукерья присоединялась к их разговорам и нескончаемой работе, и в эти часы не звучали обвинения. Аксинья стелила мягко, Лукерья прятала колкие слова – ради радости синеглазой обе готовы были забыть о взаимной вражде.

* * *

Новые товары из Индеи, нападение на караван, шах Персии, что внезапно заболел и чуть не лишился престола, а потом ослепил сына, – Агапка Ибрагимов мог говорить часами.

Нютка перебирала щепки, пропитанные благовониями, Аксинья разглядывала большие розовые жемчужины – их привозили издалека. Они приятно холодили ладонь, переливались, прохладные, словно колодезная водица, а потом впитывали ее тепло и казались живыми. Скоро жемчужины украсят дочкин праздничный венец, он должен быть готов к гуляниям, скоро Масленица.

Перс грузно встал с обитого ярким сукном стула. Аксинья с тревогой наблюдала: каждое движение приносило ему боль. Постарел, погрузнел торговец – годы немилосердны.

– Хороша Сусанна. – Он наклонился к Аксинье, подмигнул. – Найдется еще жених, много заплатит за невесту.

Аксинья благодарно улыбнулась и не стала говорить о том, что на Руси за девку приданое дают, а не деньги требуют. У всякого народа свои пироги.

По Соли Камской – а то и, гляди шире, по всей пермской стороне – растекался слух, что дочка Степана Строганова отвергнута сватами, не убоявшимися свирепого родителя. Материнское сердце сжималось от обиды и боли, от гнева на паршивцев – того, что посмел порезать ее дитя, и того, что не оценил ее красоты и нрава. От страха: ужели судьба, суровая к потомкам Василия Ворона, готовила испытания для Сусанны.

– Пошлю слугу с новым снадобьем, – сказала на прощание Аксинья.

– Аллах помогает своим детям, – поклонился перс. – Но без твоих мазей, госпожа, не мочь.

За последние годы меж ними возникли особые отношения. Агапка привозил ей средства, что сложно добыть на базаре, продавал диковины, смешил и рассказывал о родных местах. Аксинья готовила снадобья для его больных ног и ценила иноземца. Могла бы назвать его другом, но строгий Степан напоминал: знай меру, ведьма, дружбу води только с бабами.

* * *

– Убью, сволочь!

Аксинья и Нютка вышли из лавки. Довольные, они прижимали к себе свертки, улыбались после приятного разговора с персом…

– Ай! – вскрикнула Нютка, когда прямо к ее ногам упали двое парней.

Они остервенело лупили друг друга кулаками, кричали, уворачивались, сплевывали кровавые сопли. Вокруг собралась толпа, любопытные подбадривали драчунов, отскакивали, смеялись.

– Разнимите их, – попросила Аксинья казаков, а те, словно только и ждали этих слов, живо подскочили к парням.

С трудом угомонили ловкие руки, брыкастые ноги и строптивые головы. Черноволосый, с кудрями и пригожим лицом, сопротивлялся до последнего, вертелся в руках казака, словно уж на сковороде, повторял: «У, достану тебя, вражина».

– А все ж мать у тебя меченая, – ответил второй, с волосами светлыми, словно лен. Корчил рожи, да только и ему изрядно досталось.

Аксинья приглядывалась к черноволосому: то ли сердце екнуло, узнавая, то ли померещилось ей. Что-то в повороте головы, в голосе, в кудрях…

– Сыночек, да что же ты! А ежели бы убили? – Из толпы выскочила мать, оттеснила казака, прижала к груди темную голову, не думая о красных реках, что текли по лицу сынка.

Одутловатая, полная, в однорядке[31] из выцветшего сукна, в старомодной кике и старых сапожках, она знавала лучшие времена.

Аксинья замерла.

– Пожалуюсь на тебя, паскудник! – Разъяренная мать грозила кулаком белоголовому, а тот не стал ждать расправы и скрылся в толпе.

Люд расходился, забава закончилась. Нютка уже дергала за рукав, шептала настырно: «Пора домой», точно без нее не вспомнить.

– Спасибо вам, добрые люди. – Баба поклонилась казакам, а те показали на Аксинью, мол, ее благодари.

Наконец мать отпустила сына. Тот долго и громко сплевывал кровь, вытирал ее рукавом и шмыгал, словно мальчонка, сопел, боясь, что кто-то заподозрит его в трусости. Молодой еще, лет пятнадцати – пух под носом только пробивается, глаза наивные…

– Ну, здравствуй, давно не виделись, – кивнула баба Аксинье. И сквозь сжатые зубы продолжила: – Спасла сынка моего, за то спасибо.

* * *

– Хрустит. Ежели сломан, долго болеть будет. – Знахарка осторожно касалась синяков, что щедро разлились по лицу, накладывала мазь из чеснока и ободряюще поглаживала его по руке.

– А, на мне все быстро заживает, – храбрился парнишка. Растягивал рот в улыбке и тут же морщился: досталось ему знатно.

Он робел, разглядывал богатое убранство, ковры и поставцы с посудой, но держался так, словно ему все нипочем. Одутловатая мать сидела в углу, встревоженная наседка, изредка кудахтала. Нютка завела речь про сундуки с приданым и высокие каблуки, та нехотя поддакивала, а сама не сводила настороженного взгляда с Аксиньи. Точно та собиралась укусить ее сынка.

Раны промыты, кровушка вороновская остановлена, разговоры иссякли…

– Пора нам. – Баба вновь поклонилась и тяжело встала с лавки, оправила сарафан, облепивший широкие бедра.

Полное лицо ее безобразило красно-коричневое пятно, грузность и невзгоды состарили раньше времени. Ежели Аксинья не спросит, не оставит на трапезу, не забудет про обиды, так и уйдут родичи – и вновь на долгие годы.

– Софья, вечером поедете, – сказала властно, словно барыня. А они возражать не стали.

Служанка накрыла хороший стол: рыбная похлебка, каша двух видов, пироги с осетриной, мазуня[32]. Васька ел так, что трещало за ушами. Аксинья испугалась, как бы ему не стало худо. Она знала, что такое го- лод…

После Нютка уже болтала с двоюродным братцем, игриво звенела сережками. Они испросили разрешения и вышли во двор, а следом потянулась вся детвора – приемыш Игнашка, спокойная Феодорушка и Онисим, никогда не упускавший возможности порезвиться.

За окном звенел смех, кричали: «Догони, ай, догони», «Прячьтесь, гуси-лебеди», а в горнице тенетами висела тишина.

Многое пролегало меж ними, Аксиньей Ветер и Софьей Вороновой, вдовой Федора.

Босоногая дорога до старицы Феодосии и надежда на чудо. Дружба, что казалась крепче льняного полотна. Софья вышла замуж за Федора, Аксиньиного братца, и счастье поселилось в их избе. А еще народился кудрявый карапуз Васька.

Беды часто уносят дружбу и родственную приязнь. В черные дни люди ищут всяк свою корысть. Софья убежала из вороновского дома, где пахло лишениями, обрела защиту у мельника Порфирия Малого. С той поры нечасто навещала она родичей, а последние годы и вовсе забыла дорогу.

– Вижу, не бедствуешь, – наконец раскрыла рот Софья. – Хоромы, стол богатый… Слыхала, откуда все.

Аксинья кивнула и отгрызла нить. На венец ровными лучами ложились жемчужины, пора нанизывать бисер… Она вдела нить в иголку и лишь потом поглядела на невестку. Постарела, даже зависти в глазах нет – лишь бесконечная усталость.

– Как Порфирий поживает? – спросила, чтобы не плодить молчание.

– Уж год умер. На мне Васька и две дочки. А брат его отобрал мельницу. Всю жизнь завидовал Порфише, и вот теперь…

Софья глядела на икону Божьей Матери – рассказывала ей, а не знахарке, грешнице, проклятой Аксинье, которую Небеса отчего-то баловали. Жилось бабе и правда несладко: мужнин брат забрал мельницу, дом, сундуки с добром, даже прялку да веретенца. Знал, вдова и недоросль не смогут дать отпор. Софья жаловалась старосте, просила подмоги у мира[33], в Соль Камскую приехала, чтобы отдать последние копейки дьяку и писать грамотку Максиму Яковлевичу Строганову.

Дочки болели, Васька дрался с обидчиками своими и материными. Развалюха, куда поселил их родич, протекала, корова околела от бескормицы…

Софья не рыдала, не просила о милости, не валилась на колени, не взывала к заступнице. Иная бы на ее месте давно порог дома обивала, повторяла: «Золовушка милая, помоги», и надеялась на разрешение всех несчастий. Шутка ли – родственница так близко к Степану Строганову, грех не воспользоваться.

За то Аксинья поневоле испытывала уважение: и сама бы так поступила. Она не проронила ни слова, слушая Софью, только кивала, нанизывала бисер на тонкую нить, укладывала ее замысловатым узором, представляла милую дочь в новом венце.

– Пора нам, – прохрипела Софья. Видно, все ж слезы вылились на божий свет.

Васька на прощание долго обнимал тетку, дурашливо, небольно дергал за косы Нюту, пел «воробушки мои» довольным детишкам.

Аксинья расцеловала племянника на прощание, подарила новые сапоги и отрез сукна. Софья зыркнула на нее, но слова против не сказала. Нужда и гордецов приучает выю склонять.

После встречи с братцем грустинка в Нюткиных синих глазах ушла.

– Матушка, знаешь, что Васька мне сказал? – не выдержала она.

– Что-то доброе, – улыбнулась мать.

– Ежели парень не слепец, так разглядит меня и рад будет женой назвать. И это, – она коснулась отметины на щеке, – вовсе не портит.

Аксинья уже сказала Третьяку, что надобно сделать, а слова дочкины лишь заверили ее: все правильно. Обиды старые лелеять – диавола кормить.

7. Овраг

Отчего-то этой зимой Аксинья не могла обрести покой.

Болезнь младшей дочки, отъезд Степана, бесконечная тревога, немощь старого Потехи, родичи, вынырнувшие из бурной реки прошлого, сваты, что отвергли Сусанну… Она только успевала утихомирить сердце, и вновь судьба посылала что-то, требовавшее ее вмешательства, раздумий, снадобий, слез и ночного вздоха: «Доколе, Господи!» На смену холодам вдруг пришло тепло, возмущенно таял серый снег, обращался в лед, и посреди странной хмури Аксинье было еще маетней.

Сейчас она сидела с Феодорушкой, яркие лоскуты в руках обращались в рубашку и юбку, льняная кудель вспучивалась полной грудью, а ленты отвлекали от тягостных дум. Дочка плела косицы из светлой пряжи – какая девка без них, пусть и тряпичная. Иногда просила мать поглядеть, все ли ладно, и вновь погружалась в работу.

– Люди Максима Яковлевича остановились на ночлег, – сообщила Еремеевна таким голосом, что Аксинья прервала работу и поглядела на служанку. – Дуня унесла хлеба, кваса. Окорок целый – оголодали в дороге, бедолаги.

Аксинья удержала вопрос, знала, что Еремеевна скажет о том, что тревожит ее. За эти годы они стали словно родные – об одном думали, одними словами говорили.

– С ними тот… – Старуха негодующе затрясла щеками. – Тот, что Нютку порезал. И глядит предерзко, да-а-а…

Аксинья уложила младшую дочь в постель. Ручонки той крепко сжимали новую мотанку, что еще хранила тепло материных рук.

– Богородица, отведи беду от головы Сусанны, – словно позабывши все молитвы, шептала то, что томило, о чем боялась и думать, а вот оно – пришло.

Илюха, сын Семена Петуха, несуразный мальчонка, ночевал под крышей строгановских хором, обшаривал наглыми глазами стены. А утром он встретит ненаглядную синеглазку, и мать будет ходить за дочкой след в след.

* * *

Не было несуразного мальчонки с узкими плечами и непомерно крупным кадыком. Не было.

Пред Аксиньей стоял ловкий парень – не в отца пошел – с лицом, загоревшим до красноты, с мускулами, что бугрились под рубахой. За пояс заткнута сабля, развязный вид, какие-то шутки и слишком громкий смех. Мал еще, не знает, что мужчины выказывают смелость по-иному.

– Здесь, значит? – Она глядела на склонившуюся русую макушку.

Научили внешнему почтению, ишь, как быстро согнул шею…

Не уснула ненависть в Аксинье, не замерзла, не утекла в глинистую землю Соли Камской, подобно вешним водам.

– Матушка, матушка! – Феодорушка бежала через двор, оскальзываясь, так, словно гнались за ней гуси. – Матушка, Нюта меня выгнала, выгнала…

Аксинья подхватила на руки темноокое счастье в длинной рубахе, поцеловала разгоряченный лоб, прошептала что-то успокаивающее. Ежели ее мирное дитя так бежало, значит, старшая сестрица и правда что-то неподобающе сотворила. Она и забыла про окаянного, что стоял рядом, вся обратившись к Феодорушке.

Кто-то прочистил горло, да громко, и Аксинья встретилась глазами с сыном Семена. Услыхал про Нютку и встрепенулся весь, точно кобель перед… Она не закончила мысль свою, облившись потом. Лишь тот, у кого есть дочь на выданье, поймет ее страх.

– Здоровья тебе, – вновь склонился Илюха.

Аксинья оглянулась, пытаясь уразуметь, кого он приветствует. И лишь потом поняла: ее трехлетнюю дочку, что испуганно спряталась на материной груди.

Надо было опускать кнут на его спину! Опускать, опускать, пока не издохнет.

* * *

Глаза постоянно следили за ней: круглые глаза Еремеевны, счастливые Дунины, ищущие Манины, злые материны. Отчего ее считают такой дурой?

Нютка злилась все больше и нарочно ходила мимо казачьих клетей, а взор ее застилало что-то багряное. Она занимала себя как могла. Сидела у изголовья бедного Потехи, старик слабел и терял остатки разума. Бегала наперегонки с детворой. Напрашивалась в гости к Лизавете…

Да мало толку.

Не раз и не два видела Нютка издалека казачка в красных портах, плечистого, незнакомого. Он таскал тюки, рассказывал шутки и громко смеялся, бился на саблях с товарищами, понарошку, да все ж с таким напором и криком, что шибче билось сердце. Нютка, казалось, даже могла узнать его клинок по звуку. Она трогала свою иссеченную щеку, вновь и вновь проводила по бугорку, словно так могла его сгладить, уничтожить – как и память свою.

– Нюта, ты не седишься?

Младшая сестрица забралась на лавку, кряхтя, точно медвежонок. Ее ножки в красных башмачках потешно торчали в воздухе. Подол задрался, и Нютка оправила его, словно это Феодорушка должна была скрывать ноги от мужского взора.

– А-а-а?

– Да я и не собиралась, – фыркнула Нюта. – Ты чего ж, кроха, удумала?

– Седишься, – упрямо повторила сестрица, словно решила действительно рассердить старшую.

Когда-то Нютка отчаянно ревновала, обнаружив, что у родителей появилось новое дитя. Сморщенное, оно вопило и отвлекало матушку от дел. И от Нютки. Зачем новая дочка нужна? Столько хлопот и возни вокруг существа, что не умеет ни говорить, ни петь, ни плясать.

Но Феодорушка росла, изумляла всех разумностью суждений. На глазах из воробышка обращалась в существо со своим характером, нравом, и Нютка оказалась увлечена этим крохотным, но настойчивым существом. Она находила порой, что сестрица похожа на нее: и нос тот же, и губы – зеркальце не обманет. Пальцы на руках да ногах – словно из одного теста леплены. Упрямица такая же, не переспорить, еще похлеще старшей. И тут же мать хвалила ее за трудолюбие и разумность, будто укором старшей попрыгунье, Нютка вспыхивала и открещивалась от родства.

– Не на тебя озлилась, на другого. Ты просто рядом крутилась – оттого и получила, – просто объяснила она Феодорушке.

– А зачем лилась? – Сестрица лихо переиначивала слова, часто выходило потешно.

– Оттого что скучаю, – неожиданно сказала Нютка. И тут же поняла, что мучительно, страшно скучала по Илюхе, по всем еловским парням и девчонкам, по своему детству, что ушло безвозвратно.

Феодорушка тоненько вздохнула и прижалась к ней, словно поняла то, в чем старшая сестрица сама не могла разобраться. Нюта, размягченная, успокоенная маловразумительным разговором, даже согласилась на неслыханное. Она распустила Феодорушкину косицу, светлую, словно пшеничная солома, разделила ее на четырнадцать прядей, оплела каждую лентами, прицепила свой накосник, бархатный, шитый золотом, с жемчужными кистями. И скоро сестрицыну головешку украшал невестин убор – словно ей скоро идти под венец.

* * *

Ежели решил поймать ручеек – утечет он из-под ног. Стрижа попробуй излови да посади в клетку – измаешься. А Нютка быстрее ручья, проворней стрижа серокрылого.

Завтра на рассвете казачки должны были покинуть солекамские хоромы, а Нютка так и не перемолвилась ни единым словом с Илюхой. Стерегли служанки, сторожили, каждый шаг охраняли. И даже псы цепные, казалось, напоминали лаем громким: мать не велела глядеть на изувера.

Выручила младшая сестрица, Бог ее храни.

– Овраг… там ддет… – повторяла Феодорушка бессвязно, крохотная помощница. Не скоро, по ниточке вытянула из нее, додумала: молодой дядька, назвался Илюхой, просил передать тайное послание старшей сестрице: «Буду ждать ее сегодня на дне оврага после обедни».

А дальше все оказалось просто.

Упросить матушку, чтобы отпустила к Лизавете, выскользнуть через черную дверь тайком от Мани и казачков, посланных охранять хозяйскую дочку, прочапать в крепких башмаках по льду, устелившему Соль Камскую, – и, не доходя аршинов пять до родного дома, нырнуть в овраг.

– Дурная затея, – ворчала она себе под нос, спускаясь по скользкому склону. Башмаки разъезжались, всякий шаг приходилось делать осторожно. Она боялась упасть, изгадить новую телогрею, алую, расшитую серебром.

– А ежели не придет? Вдруг пошутил надо мною.

Руки судорожно хватали холодные ветки, ноги силились удержаться на ледяной корке, что покрыла глинистые комья. Смутно пахло сыростью и корой ивы, деревья видели не первый сон и, казалось, предупреждали Нютку, качая ветками.

Уж не рада была своему хитроумию. Надобно слушать матушку, вести себя смирно и ждать счастья.

Нога поползла по льду, предательница, и Нютка повалилась на спину, взвизгнула: «Ой, мамочки!», успев в последний миг вытянуть руки, предотвратить падение. Камешки вонзились в ладони, оцарапав их до крови, и подол изляпало грязное крошево.

Ох уж этот Илюха!

Нютка остановилась на пологом местечке, где лед обратился в хрусткое белое месиво и позволял стоять спокойно.

– Погоди, ты решила в ручье искупаться? – хмыкнул кто-то из зарослей ракиты, и Нютка почувствовала, как екнуло что-то внутри. Илюха вышел вразвалочку, не спеша, точно ждал давно и наблюдал за ее муками.

– Ишь, место выбрал! – ответила она с наигранным раздражением. – Того и гляди нос расквасишь.

– А так лучше? – Он безо всяких усилий подхватил ее на руки, и Нютка взвизгнула, представив, как покатятся они по склону оврага, а пуще оттого, что ни разу ее никто так не поднимал, не прижимал к себе, не окутывал жаром, от которого нега растекалась, словно растопленный мед по прянику.

– Поставь, поставь! – требовала она.

Парень сжалился и отпустил, а башмаки оставили рыжие следы на его новых портах.

Илюха не сказал ни слова, скинул с себя кафтан и постелил его на камень побольше, сел сам и позвал движением Нютку. Она хотела возразить, но парень улыбнулся, ей одной улыбнулся, как тогда, на берегу Усолки, и Нютка опустилась рядом.

Говорил он один: про житье в Соль Вычегодской, про сабли и пищали, про то, как ловко научился поджигать порох и стрелять, про остроги, где уже был и где скоро будет, про новых товарищей, про похвалы и свое будущее.

– Правой рукой стану твоему отцу, дай только срок, – хвастал Илюха, поднимал руку, видно, чтобы коснуться ее волос, но не решался, принимался махать ей, точно саблей, и повторял вновь те же глупости.

Нюта могла бы ему сказать, что тот срок давно истек: остался у нее год-другой, а дальше станет она вековушей, никому не нужной изуродованной дочкой Степана Строганова; что мать никогда не разрешит ей стать женой Илюхи Петуха, от одного имени и вида его беленится; что поймает отец, словно рыбу на крючок, жениха получше, он прельстится богатым приданым и наплевать ему будет на Нютку. Много что могла бы ответить…

– Моя ты, Нютка, ишь, какая отметина осталась. – Наконец он решился провести по ее щеке. Пальцы его оказались грубыми и заскорузлыми, царапали нежную кожу.

А когда он продолжил: «Ежели за кого другого пойдешь – прибью, так и знай», Нютка сбросила эту дерзкую руку. Она вскочила с камня, от которого тянуло могильным холодом – зима уже пела свои песни, – и принялась карабкаться наверх.

Ее – прибьет – Илюха.

От возмущения даже дышать не могла. Да как посмел?!

Она остановилась на взгорке и крикнула, не боясь, что услышат в соседних домах, а то и на отцовом дворе:

– Ты сын крестьянский, а мой отец – сам Строганов! Как бы ты ни выслуживался перед отцом, не буду я женой твоей. Прощай, Илюха.

Парень, видно, так и остался сидеть там, в овраге, с угрозами не побежал за ней. Ладошки Нютины болели, ссадины наполнились кровью, и в каждой из них полно было овражного льда.

Нютка зашла во двор. Черныш с лаем подбежал к ней, прося приласкать. Надоеда! Чуть не отбросила псину башмаком, вовремя устыдилась: вечно она так, на кого-то озлится, а гнев вымещает на всех, кто под руку подвернется.

– Чернышенька, – чесала лохматое ухо, стараясь не замечать едкой боли в руках. Пес щурил хитрые глаза, словно все о ней знал: о тайных мечтах и непролазной глупости.

Нютка с опущенной головой пошла к матери, сочиняла небылицы, рассказывая, что решила проверить сторожкость казачков и оттого сбежала через черный ход. А когда матушка увидала ее ладони, то забыла о ругани и долго вымывала грязь из лохмотьев кожи. Имени «Илюха» меж ними так и не прозвучало, но каждая из них не единожды помянула его худым словом.

А Нютка дала себе зарок: забудет о нем, точно никогда и не знала Семенова сына с веснушками на носу.

8. Без благословения

«Напали разбойники». – Аксинья открыла глаза и тут же окунулась в ночную марь, сплетенную из ударов по воротам, скомканным крикам незваных гостей и пренебрежительных ответов казаков.

Вместо того чтобы встрепенуться, сгрести в охапку Феодорушку, призвать к себе Нютку и Игнашку Неждана, она лежала и вслушивалась в разговор.

«А… и-и-ия», – слушала мычание ночных дебоширов.

Пришли по ее душу. Кольнула тревога: «А если Степан? Иль кому-то из еловских позарез нужна моя помощь?» Прогнала ее длинной метлой, принялась натягивать юбки.

Двое слуг, старик и худосочный парень, путано объяснили, что Лизавета Гавриловна просит ее прийти. Аксинья так и не смогла выяснить, что случилось с неспокойной молодухой, слуги только пучили глаза, видимо, боясь сказать истинную причину. Но и без того знахарка понимала, отчего такой сыр-бор.

Прогнать их со двора, отказать воеводиной дочке, дочке бывшего воеводы, если вернее… Велела уже захлопнуть ворота, но представила обиженные, непрощающие глаза Нютки, ее вопль: «Отчего ж не спасла мою любимую подругу?» И обреченно кивнула.

* * *

Возле икон горело столько свечей, что их хватало бы и на малый храм. Рыхлая баба, обряженная богато да бестолково, кинулась к Аксинье, сбивчиво просила помочь… Сказывали, что больна давно, но Аксинья не углядела в ней хвори, только истовую боязнь за дочку.

Служанки молились о рабе божьей Елизавете, в уголке плакала какая-то девчушка. Посреди разноголосицы и бедлама Аксинья услыхала дикий женский голос и, не дожидаясь, пока хозяйка наконец проведет ее к дочери, сама пошла на него, словно волчица на запах крови, через длинные сени и переходы.

Роженицу разместили по обычаю в мыльне. И вид ее напомнил Аксинье банную клеть в Степановых хоромах: широкие добротные полати, ковры в холодных сенях, лавки, крытые бархатом.

Аксинья скинула однорядку: кто-то натопил так, что и вздохнуть было невозможно.

– Ау-ау, ма-а-а, – выла, мяукала, кричала Лизавета, измученная, потная, но не обессилевшая.

Она стояла на коленях, задрав сарафан выше головы, толстые пальцы ее вцепились в пояс, обмотанный вокруг полатей. Вокруг нее копошилась сгорбленная фигурка, глядела в разверзшуюся утробу, что-то мычала почти в лад роженице, и Аксинья безо всякого удивления узнала в повитухе давнюю знакомую.

На Степановой заимке Горбунья спасла ее и крохотную Феодорушку. С той поры Аксинья на каждое Рождество и Успение передавала немой повитухе подарки, но отчего-то не встречалась. Боялась воспоминания о своей полусмерти?

На лавке в трех шагах от роженицы сидели две молодухи, недавно вышедшие из девичества. Они с испугом косились на Лизавету, а одна поглаживала живот, видно, представляли на месте роженицы себя. Обе в голос молили Богородицу о том, чтобы отвела от хозяйки тягостные роды.

– Открыть дверь в сени. И волоковые окошки! – Аксинья сразу выбрала повелительный тон, надеясь, что молодухи привыкли подчиняться.

Горбунья наконец заметила ее, улыбнулась, скукожив лицо, рванулась, кажется, чтобы обнять, но в последний миг остановилась. Аксинья пожалела, что уста той сомкнуты и ничего от повитухи о муках Лизаветы не узнает.

Молодухи путано сказали, что рожает хозяйка с утра. Река давно вытекла, только дитя по-прежнему далеко от света белого.

– Мы уж и косу расплели, и пояс развязали, все узлы до единого… А все без толку, – сетовали служанки.

Словно в том был какой-то толк!

Аксинья вспоминала свои вторые роды, облилась потом – холодным, хоть в бане горячий воздух не желал уходить в открытые волоковые оконца.

* * *

– Вы, всё вы, ведьмы, – словно в дурном сне, повторяла баба, и лицо ее, зареванное, тусклое, плыло в неясном тумане. – Погубили дитя, погубили. Дьяволу душу отдали… Ведьмы!

Лизавету, обмякшую, посеревшую, утащили из мыльни потемну. Дюжая служанка взвалила ее себе на горбушку и понесла, а пухлые руки роженицы свешивались вниз и колотили ту по спине, и Аксинье казалось, что она уже не поднимется. Да нет, что за глупость! Сколько силы в бабьей плоти – оправится молодуха, оправится.

– Некрещеным помер, некрещеным. – Мать роженицы словно обрела несколько ртов. Каждый из них тихо да слезно винил Аксинью.

Горестное слово обращалось к ней, било в грудь острым дрыном и твердило: «Опять виновата!» С безголосой повитухи какой спрос? Сейчас Горбунья всплескивала руками, мычала что-то горестное и глядела безотрывно на лавку.

Там посреди окровавленных тряпиц лежало то, что должно бы стать бойким звонкоголосым мальчонкой.

Аксинья видела за долгую жизнь стольких безвременно усопших, обмывала младенцев и молодых баб, взывала к небесам, жалела, утешала, кляла, изыскивала запретные слова, горела жалостью и сплетала снадобья. С годами узрела истину: каждый смертен, и не ей, суетной знахарке, травнице, менять что-то в высшем промысле.

А сейчас думы ее горчили. Лизавете Щербине надо бы благодарить милосердного заступника. Не след о том говорить роженице и ее убитой горем матери, но мальчик не закричал бы звонко, не пошел по тропке, не вырос в мужа сильного. За все годы, что принимала Аксинья детей, что перерезала пуповину, утешала родивших мертвое, не видала такого.

Она сглотнула горькие слова, взяла чистую пелену и завернула дитя так, чтобы спрятать личико.

Завтра сына Лизаветы зароют где-то на задворках[34]. Скорбящая мать положит камешек иль придумает иную зацепку, чтобы не запамятовать, где захоронено ее первое дитя, умершее без Божьего благословения.

* * *

Сани резво катили по сонным улицам, казачки громко зевали и тут же крестили разверстые рты. Покрикивали стражники, и светочи в их замерзших руках тревожно плясали.

– Кто едет? – грубо окрикнул один из них в переулке, но, приглядевшись к расписным саням, сменил гнев на милость.

Аксинья прижимала к себе узел с травами, вдыхала их горький дух, жаждала успокоения. А оно все не приходило. Против воли своей перебирала все произошедшее.

Виновата?

Сделала, что могла. Берегла роженицу, ласково приняла в руки дитя, вытаскивала послед, поила отваром… В чем виновата?

Кинула на лавку узел с драгоценными снадобьями. Он шмякнулся на кромку, озлившись на нее, упал на крытый войлоком пол, разметал холщовые мешочки и берестяные коробки, рассыпал их содержимое. Точно кто настойчиво твердил ей: угомонись, знахарка.

Пора бы запомнить: кто с добром к людям идет, возвращается с раздорами в котомке.

Глава 3. Погибель

1. Бель

Святая Варвара[35] прогнала оттепель, принесла на косах студеные дни: вода замерзала в сенях, жалобно блеяли крохотные ягнята. Аксинья велела отапливать хлев днем и ночью, а молодь забрать в жилые клети.

Еремеевна ворчала, что такой пакости отродясь не прилетало на солекамскую землицу, да то было старческим брюзжанием. Аксинья помнила и не такие холода – стылый пол в избе, пустые амбары, голодный плач Нютки. А с полной брюховицей да в теплой одеже зима не страшна. Казачки, что не желали сковывать себя тулупами, просили кудель и колтуны шерсти – утеплить кафтаны.

– Приюта нищие просят. – Третьяк отворил дверь и пустил в дом стылый воздух, Еремеевна негодующе вскрикнула.

– Пускай их. Будто можем дать иной ответ. – Аксинья сняла тряпицу с кувшина и поморщилась – пиво перебродило. – Маня, накорми и размести в дальних клетях.

Всякую седмицу в хоромах ночевали странники, убогие, калеки. Степан порой рычал, требовал, чтобы чужих людей в дом не пускали, принесут хвори и вшей. Аксинья о том ведала, да только всякий богач обязан помогать сирым. Христианское милосердие не пустой звук. Ласковый голос, улыбка, травяной настой, что смягчал буйный нрав, – и возвели две малые клети, соединили сенями с хоромами, срубили отдельное крыльцо, чтобы исполнить веление Хозяина.

Аксинья всякий раз приходила к нищим, давала снадобья, ежели в том была нужда, наделяла одеждой и порой дивилась тому, как прихотлива судьба.

В гостевых клетях убранство было простым: стол, три лавки, соломенные тюфяки да иконы. Горела тонкая свеча, курился ладан. Божьему сыну молились три женщины в лохмотьях. Аксинья поставила корзину с хлебами и тоже склонилась пред иконами.

– Отче наш, да святится имя твое, – продолжала шептать старшая, когда две нищенки уже поднялись с колен.

– Всего ли довольно? Какая помощь надобна? – Аксинья спрашивала обычное, но отчего-то в зобу стыл воздух – а ведь в избу пришло тепло из хозяйских хором.

Две странницы помоложе благодарили ее. Чумазые, обветренные лица, бедная одежа, холодные коты на голых ногах, красные пальцы, что они чудом не потеряли на морозе, – жизнь не была к ним милосердна. Отчего люди скитались по дорогам, сбивая ноги в кровь? У всякого был свой ответ: видение, что отправило в дорогу, жизненные невзгоды, горе или обет.

Женщины, мать и дочь, хоть Аксинье они оказались ровесницами, сказывали, что деревня их погорела, все близкие померли, мир не мог их прокормить – и они пошли скитаться Христа ради. А когда встретили Матфею, прозрели.

– Матфеем зовите меня, гузыни, – проворчала третья женщина, и голос ее скрипел, точно полозья по снегу.

Со звоном и кряхтением она встала, и Аксинья с трудом подавила возглас удивления. Та, кого звали Матфеей или Матфеем, обряжена была причудливо: мужские порты, низкие сапоги, пестревшие дырами, сарафан и грязный кафтан, знавший не одного хозяина, поверх – лохмотья. Лицо ее было бы приятным глазу, ежели бы его не портили струпья и следы от заживающих ран.

– В рай попасть хочешь? – спросила она, и Аксинья не отыскала в голосе юродивой глумливости. – Ишь, как стараешься.

– В рай бы рада, да грехи не пускают. – Знахарка ответила надменней, чем следовало. Хотела уже испросить прощения, а Матфея захохотала. Она разевала рот слишком широко, переступала ногами и звенела цепями, которые под одеждой сковывали ее тело.

– Верно говоришь. Тебе робкой быть нельзя – вмиг склюют. Стол накрой, – махнула рукой блаженная, и Аксинья принялась расставлять миски с кашей, постными пирогами и хлебом, разливать квас. – И с нами сядь.

Мать и дочь воздавали должное яствам, прикрывали глаза, откусывая ломти от пирогов с квашеной капустой, причмокивали, пили пиво. А Матфея казалась сытой. Съела она три ложки каши, пироги спрятала среди лохмотьев и вновь поглядела на Аксинью.

– Не уйдешь, не спрячешься от погибели, – наконец сказала Матфея и прищелкнула языком. – Она сама за тобой придет, сама придет…

Матфея подсела к Аксинье, схватила ее за руку, приблизила лицо свое – светлые глаза, ошметки кожи и неожиданно гладкие губы.

– Никто тебе не поможет, знахарка. Ежели выдюжишь… Господа проси о милости, проси хорошенько. И жди погибели. Жди, жди, отворяй ворота, отворяй, – напевала Матфея.

Она встала с лавки и заходила по клети от угла к углу. Потом вновь склонилась пред иконами, бормоча что-то неясное.

Аксинья спросила у странниц, не нужны ли им снадобья, и попрощалась. Две женщины ответили со всей сердечностью, а Матфея забыла обо всех.

Утром служанки нашли клеть пустой. Странницы покинули ее до первых лучей солнца, не взяв ни одежи, ни башмаков, ни снадобий.

Еремеевна сказывала, что Матфея славится по всей Перми: творит чудеса, правду говорит, ангелов видит. Потеряла она мужа, взяла имя его и скиталась по городам и селам уж лет двадцать. Все, что собирала Христа ради, жертвовала на строительство храмов.

За Аксиньей после того дня следом ходили слова: «Жди погибели», и скоро она научилась с ними жить.

* * *

– Ежели меня замуж не возьмут, в монастырь уходить? – Нюта укладывала белый шнур на рукаве, и он не ложился ровно, вихлялся, словно снежная змейка.

– Гляди, как надобно. Пальчиком придержи – и медленно, ласково. – Лукерья показывала подруге, как совладать с белью.

Русская искусница должна владеть всякой вышивкой, а сажение по бели дается не сразу: выложила шнур, прикрепила к венцу, рукаву иль вороту. Жемчуг отборный или речной, мелкий, нанизала на нить – и давай сажать на шнур, с душой и песней. Узор выходит богатым, выпуклым, словно оживает вещь с такой вышивкой.

– Еремеевна сказывала, в посаде уродливая девица жила. Ее замуж не взяли, она в обитель и ушла.

– Доченька, да что ж такое придумала? – возмутилась мать, что сидела рядом, у красного оконца, с шитьем в руках. – Все у тебя ладно будет.

Тут же, возле Аксиньи, пристроилась младшая дочь. Она, склонив смышленую голову набок, слушала внимательно и перебирала цветные нити, коими мать творила яркую вышивку.

– Добрые молодцы, да толку от них? – фыркнула Нютка, и жемчужная нить выскользнула из ее пальцев. Она успела подхватить ее у самых половиц и радостно взвизгнула, словно и не вели сейчас серьезный разговор.

– А я бы пошла. У Богородицы хоросё, – сказала Феодорушка, и установилась тишина. Лицо ее было спокойным, только меж бровей пролегла складочка, словно она долго думала, прежде чем это сказать.

– Доченька, да что ж ты? – Аксинья растерялась.

– Там хоросё.

Больше с той поры о монастыре при Феодорушке не говорили.

Старшая сестрица долго присматривалась к ней, словно искала разгадку. Она не могла помыслить, чтобы крохотная девчушка, коей была сестрица, иногда начинавшая визжать и бегать, ежели того хотел Онисим, говорила про страшную обитель, где живут иссушенные черницы, где нужно молиться, есть тухлые щи и не ощущать ни единой радости жизни.

«Маленькая она, не понимает ничего», – так решила Нютка и успокоилась. Она бы в монастырь не пошла никогда – и с веревкой на шее бы не утащили.

2. Невеста

Степан Строганов и Хмур с казачками месяц без малого провели в Сольвычегодске и окрестных землях. Лишь на Родиона и Ераста[36] по крепкому льду выехали в столицу. Всю дорогу сани резво катили по дорогам и рекам, лишь пару раз лошади провалились под лед, а у Первопрестольной наст сменился грязной кашей. Путь на два дня занял добрую неделю.

Наконец прибыли. Всякий раз Москва поражала величием златоглавых храмов, шумливой толпой, грязными дорогами, где силились разъехаться пять широких саней, одни других краше.

Несколько лошадей потеряли подковы, сундуки с подарками свалились в грязь и обрели вид препоганый, один из казачков намертво зашиблен был копылом[37], второго покалечил жеребец… С каждым годом Степану все тяжелее давались разъезды. Его выводили из себя малейшие проволочки, грубые шутки казаков, нерасторопность слуг, вид Хмура, что оправдывал свое прозвище, с каждым днем тот становился все скорбней – видно, тосковал по любимой жене.

– Степан Максимович, поклажу снимать? – Хмур задавал нелепые вопросы, раздражал одним видом своим. Точно на похороны собрался! Не заменить Голубу – не сыскать на белом свете такого верного друга, весельчака да радивого помощника.

– Отчего ж снимать, оставь на пару дней. Глядишь, растащат все воры. Это Москва, а не наше захолустье. – Степан выкашлял гнев и продолжил спокойней: – Ты здесь пригляди за людьми. Сам управишься?

Хмур кивнул, и Степан, чуть пошатываясь после долгой дороги, пошел в дом. Отец с широкой руки купил угодья у разорившегося дворянчика близ Фроловских ворот. Небольшая ветхая хоромина, покосившийся забор со срамными письменами и чудо-молодцем, уд[38] коего указывал на ворота. Степан хмыкнул и зашел в дом. Велеть замазать сию картинку? Хотя… Пусть люди радуются. Да и было в том молодце что-то родное.

Слуга уже тащил блюдо с добрым куском свинины. Старается малец все ладно сделать да похвалу от хозяина получить. Подрастет – толк с него будет.

– Откушайте с удовольствием, – склонился мальчонка в поклоне. Он стоял подле хозяина и с благоговением глядел в рот, пока тот не прогнал.

Степан воздал должное яствам и фряжскому вину, проглядел грамотки от заморских и столичных купцов, отца и – как же иначе – будущего тестя, что звал на пиршество.

– Худо, братцы, худо, – пробормотал Степан.

* * *

«Святой Мина[39] – с очей пелена», – говаривал Потеха и настаивал травы, кои дарили зоркость. А Степан сейчас заливал очи вином, чтобы в пьяной мути спрятать ошибки да грехи.

Пришла старость – четыре десятка лет он топтал землю. А к чему пришел?

Бог через телесные муки дал ему семью. Пусть жил он со знахаркой греховно, да в радости и любви. Всякий день вдали от Соли Камской, от темных глаз Аксиньи, ласковых ее рук и дерзких слов казался пустым. Степан тешил себя надеждой, что знахарка простит.

А куда бабам деваться? Они всегда забывают обиды и грубость, такова их слабая природа. Небольшой дом со всем нужным, верные люди, что присмотрят за ней и дочками. Степан всегда будет спешить к тому очагу, к Аксинье и дочкам, сделает все, чтобы молодая жена и полюбовница жили в тепле и довольстве.

Он вспоминал стародавние времена, князя Владимира Святого и его наложниц без счета. Иван Грозный. Сколько жен было? Степан – не чета великим государям, но в прошлом искал примеры, утешавшие его мятущуюся душу. А церковь… Что ж, богатые дары успокоят самого гневливого митрополита, ему ли не знать.

Степан нащупал под рубахой крест и оберег – корень о пяти отростках, что дан был ему Аксиньей. От скольких бед его спас. Да может, в нем иная сила? Нашептала тайные слова, обвязала своим волосом тот корень – и его сердце.

Ведьма…

Степан плеснул вина в высокую чарку, не углядел краев, красный ручей потек по дубовому столу. Пусть течет! Не надобно мужика держать, опутывать словами…

– Обманщик! – гневно сказала Аксинья.

И как она здесь очутилась? Степан оперся о стол и попытался встать, пред глазами стоял туман. Ноги – чужие. Колени он, кажется, где-то оставил… Что за пакость?

– Какой ещ-щ-ще обманщик? Ты г-г-говори да д-д-думай, – отвечал он, вперившись глазами в угол.

Была там ведьма – и нет ее.

Степан стащил рубаху, сорвал с силой корень о пяти отростках и кинул подальше от себя.

– Степан Максимович, – лепетал кто-то рядом.

– Уйди! – страшно крикнул он, и лепет затих.

Выпил еще кубок. Да отчего-то вспомнил про скорую свадьбу, молодую невесту и ощутил во рту поганый привкус.

– Ч-ч-черт бы вас подрал, – сказал громко, скинул кубок и пузатую бутыль на пол.

* * *

Хозяин, Осип Козырь, перекрестился размашисто, без размеренности, Степан последовал его примеру. Для будущего родича накрыли богатый стол: гуси румяные с вертела, осетрина в бруснике, гольцы в кислых щах, поросята молочные, икра, утки да лебеди. Последние расправляли крылья на золоченых блюдах, словно вопреки здравому смыслу собирались взлететь.

– Благодарствую за угощение. Хорош стол, и дюжина гостей накормились бы, да не убыло. – Степан подозвал слугу, обмыл в чаше жирные пальцы.

Осип махнул, чтобы подлили вина, но гость пригубил пару глотков – в горле и сейчас стояло вчерашнее фряжское пойло.

Хозяин довольно потряс бородой, но не преминул кивнуть на кубок: мол, давай еще. Гость, превозмогая себя, отпил. Глоток, другой – можно повторить. И почуял, что уже не так тошно жить.

– Про войну с ляхами что слыхать?

– Что про войну?.. – Хозяин прогнал с лица улыбку, насупился. – Будет, не будет – Бог весть. Фома Катакузин, посол османский, о конце лета приезжал в Москву да речи пел. Вместе с турками пойдем ляхов воевать… Эх.

– И что ж, быть войне? – Степан почесал культю, что всегда зудела, лишь только речь шла про сечу.

– Черт один знает. Перемирие у нас с ляхами. Сказывают, патриарх Филарет обещал помощь военную, только ежели ляхи супротив договоренностей пойдут.

– Пойдут, ежели Бог последний разум отнимет.

– То-то и оно. А еще ведомо, – Осип заговорил тише, – дворян созывали. Только с западных уездов конницу не собрали… Скудность да нерадение!

– Да как же это! Мы, Строгановы, целое войско созовем, ежели надобно.

– Дворяне-то не мы, – усмехнулся в бороду Осип.

И то правда. С давних времен заведено, что Россию защищают служилые люди по Отечеству, коих дворянами зовут. Дело купеческое – торговать и казне царевой давать долю от своего богатства. Только времена недавние, когда самозванцы да иноземцы наводнили Русь, иное показали. Всякий купец гордился Кузьмой Мининым, что вместе с князем выгнал ворогов. Знай наших!

Долго еще говорили про государя Михаила Федоровича, про землю русскую, про наглецов из Речи Посполитой, что смеют Владислава по-прежнему именовать царем. Козырь знал обо всем, что происходило в Москве, был мужиком сметливым да разумным, Степан проникался к нему все большим уважением.

– Да что мы про дела государственные, точно некому про них думать! Давай о хорошем, зятек! – Будущий родич приобнял Степана да смачно, по традиции, расцеловал.

И не ведал мужик, сколь отвратен Степану этот разговор: приданое в четырех сундуках, солеварни, девица, что заждалась жениха. Он наконец запомнил имя, чудное, дикое… Перпетуя – есть от чего испугаться.

– А как зовете дочку дома, меж своих?

– Туя, – ответил Осип с гордостью.

Степан представил в постели девчонку, коей надобно шептать на ухо «Туя», чуть не застонал, чуть не ударил кулаком по столу. Так просто – сказать Козырю, мол, произошла ошибка, отдать все подарки и вернуться в родной дом.

Просто?

Он вспомнил все унижения. Окрики мачехи, свист плети, свою злость и желание выбить зубы всякому, кто скалится на вымеска. Долго притворялся, что не надобно ему наследство отцово, уважение его и людские согнутые спины. Да только оказалось иначе…

«Ежели волю мою исполнишь, наследство поделю меж вами троими, да тебе лучшее достанется», – повторил отец. Словно диавол, искушал.

Степан ушел посреди беседы. Резко встал из-за стола, попрощался с будущим тестем со всей любезностью, на кою доставало сил. В сенях пред ним мелькнуло девичье лицо – Перпетуя разглядывала жениха.

Дома он велел слуге облазить всякий угол горницы и найти оберег. Тот исполнил волю хозяйскую, отряхнул мешочек от пыли и тенет. И корень с пятью отростками вернулся на законное место – шею Степана Строганова.

3. Плевела

Анна вытащила на снег огромный ковер, которым застилали хозяйскую опочивальню. Кто бы сказал худое слово, ежели бы она за всю зиму того не сделала?

Анна следила за большим домом, точно за своим: мыла, чистила, скребла углы, стирала перед всяким праздником занавеси, отчищала донца горшков, – всякий день находила новое занятие. И ежели бы хозяева без упрежденья приехали сюда, не нашли, чем укорить.

Однако ж Аксинья и Степан Максимович давно не являлись на заимку. Дом, казалось, ждал своих хозяев, тоскливо скрипел ночами, жаловался Анне, вгонял в испуг малого Антошку.

Она била по ярко-красным цветам и синим птицам, по ягодам, что в обилии украшали зеленое поле. Хлопушка, сплетенная из лозы, мелькала в ее руках, точно заколдованная.

Анна с довольным вздохом разогнула спину. Что-то жгло меж лопаток, пекло огнем. Оправила подол – кто-то любопытный мог увидеть больше, чем надобно.

– Худые вести из Соли Камской, – резко сказал Витька Кудымов.

– А что ж стоял да молчал? – Анна не могла сдержать раздражения. Отчего ее в покое не оставит?

– На тебя глядел. – Кудымов подошел ближе, бросил взгляд на старую душегрею, что плотно обтягивала налитую грудь.

Анна крепче сжала в руке хлопушку. Как бы выбить из Витьки дерзость да похоть неумеренную!

– Что за худые вести? – Она перебирала в памяти измученную Аксинью, вредную Сусанну, потешную, не по годам спокойную Феодорушку.

Какая беда пришла, прилетела на темных крыльях?

– О том не ведаю. Велено передать тебе: поедешь с сыном в город.

Анна увязывала пожитки, ловила за подол рубахи сынка, что развеселился, услышав о поездке в Соль Камскую. Он бегал по теплым половицам возле печи, скакал, точно решил довести мать до ярости. А с ней сейчас подобное случалось быстро. Как смоляной факел вспыхивала…

– Утихомирься, сын! Сядь да помолчи, как ополоумел! – прикрикнула Анна.

– Ты гляди, дитя пугать не след, – проворчал Витька Кудымов. Он не ушел, сел на лавке и глядел на ее сборы. – Йома[40] придет да заберет!

Хотел еще что-то сказать, но поймал ее злой взгляд и умолк. Анну подмывало спросить, что за ёма, о чем таком говорит пермяк, но удержала дурацкое любопытство.

Посидел еще – не молвила ему больше ни слова. Ушел не попрощавшись, не подмигнув Антошке.

Наконец услышал ее настойчивое «прочь»? Анна сразу подумала: видно, не так нужна, ежели быстро отступился. И тут же устыдилась – негоже честной вдове о таком думать.

* * *

Тощий плешивый дьяк откашлялся, взял свиток и заскрипел пером. Писал он так быстро и размашисто, что стол – деревянный, неказистый – ходил ходуном.

Георгий Заяц притулился на узкой скамье. Зад его свешивался с обеих сторон, щелястая сидёлка кусалась, точно наказывала его неведомо за что. Дьяк писал, кашлял и не глядел на того, кому задавал вопросы. Молоденький помощник изредка косил темным глазом, молчал, но казалось, что страх деревенского мужика его забавлял.

– Заяц Федотов. – Голос тощего дьяка оказался громким. Поневоле вздрогнешь да убоишься. – Знаешь ты женку Аксиньку Ветер, ныне живущую в доме Степана Строганова?

Георгий таращил глаза на дьяка, и тот постучал по столу.

– Георгий Заяц, должен ты сказать, замешана ли сия женка в колдовских делах? Знаешь ли, что людей до смерти доводила? Иль еще о чем?

– В колдовских? – Заяц понял, губа его тряслась от волнения. Он прикрыл рот и продолжил: – Неведомо мне…

– Ежели сейчас ты будешь сидеть да на меня глазами лупить, я тебя в острог отправлю. Посидишь – вспомнишь. Огнем прижгу…

– Погоди, погоди! От пьянства она меня излечила. И детей моих на свет принимала.

– Колдовство?!

– Ничего не ведаю. Травы она знает, помогает людям… Худого не скажу.

– А слыхали мы, что на могиле твоей первой жены, – дьяк поглядел на грамотку, – соорудил заслон ты из хвойных деревьев. И тайные слова шептал по наущению женки Аксиньки. Сие делают, чтобы умерший не приходил к живому. Так?

Георгий сглотнул слюну. Отчего она такая тягучая да соленая… Водицы бы чистой.

– Сказывай, да помни, что поклялся перед Богом правду говорить.

– Ульянка приходила в снах, пугала меня, да и вот… А потом перестала, – путано говорил допрашивае- мый.

Дьяк одобрительно кивал.

Георгий уже понесся дальше рассказывать про заговор, что твердил, бродя вокруг дома, про мелочи, да только повторял всякий раз: «Аксинье-то худого не сделаете?»

* * *

В хоромах поселилась тревога.

Жизнь будто текла все той же неспешной речкой. Еремеевна растапливала ранним утром печь, суетились Маня с Дуней, громко позевывая и крестя рот. Звенела ключами Аксинья, давала поручения, готовила, проверяла запасы, ворчала, оказывалась сразу в нескольких местах. Гомонили казачки, забирая большой чан с похлебкой. Бегали дети, шипели кошки, вновь не поделив рыбьи головы.

Но всякий из них порой бросал осторожный взгляд на Аксинью, словно задавал по дюжине раз на дню вопрос, и, не находя ответа на ее спокойном лице, изумлялся еще больше.

Лишь один человек в огромном доме не чурался резких слов, взывал к разуму и требовал действий.

– Аксинья, да не молчи ты! – Анна Рыжая схватила подругу за руку, да так цепко, что сама поразилась.

– Что тебе надобно? Я тебя отправила на заимку за домом глядеть. Отчего приехала? – Аксинья говорила сухо, недовольно, точно малому ребенку.

– Отчего приехала?! Послали за мной, сказали, беда в доме.

– Еремеевна надумала, да без моего разрешения. Какая ж беда? Молодуха в горести великой, дитя потеряла, оттого наговаривает на меня.

– В горести… Да она сжить тебя с белого света решила! Аксинья, да проснись же ты!

Анна пыталась пробиться сквозь равнодушие, что окружало Аксинью слюдяным колпаком. Знахарка не возмущалась, не рыдала, не писала Степану с мольбой о заступничестве. Не бежала подальше от Солекамской епархии и губной избы, от зловредной Лизаветы, от всех недругов, что могли сейчас уничтожить ее.

Вела себя, словно не вызывали ее, не обвиняли в непотребном… «Глупая, отчего не чует опасности?» – шептала Анна и молилась за подругу, что лишилась разума посреди тягостного жизненного пути.

* * *

Угли, вспыхивая черно-рыжим, катились по белому снегу, обращали его в водицу. Аксинья вспомнила старый обычай, что сулил спасение на Трифонов день[41]. Проснулась раньше всех, протопила печь и сгребла горячее в горшок.

– Нечисть пугаешь, – улыбнулась Еремеевна.

Черныш прыгал вокруг лужиц, лаял, тыкался носом в угольки и взвизгивал, точно щенок.

– Испугаешь ее. Прежде сама страхом изойдешь, – тихо ответила Аксинья и вернулась в дом.

«Жди погибели», – повторяла странница вновь и вновь во снах и яви. Ждать недолго осталось.

Все казалось Аксинье нелепым и суетным. А еще нелепее выглядела Софья. До обеда она явилась, запыхавшаяся и покрытая инеем. Долго отряхивала снег, молвила: «Поговорить с тобою надобно». Аксинья провела ее в горницу, взяла из корзины бесконечную вышивку и приготовилась слушать пустое.

– Спасибо тебе. Не надеялась я… И благодарить так не привыкла, а все ж чувствует сердце, надо. – Невестка бухнулась на пол, застеленный сукном. Колени ее стукнули так громко, что Аксинья поморщилась.

– Встань, Софья. Да что ты… – Ей пришлось отложить рукоделие и попытаться изобразить хоть какие-то чувства.

Неужели бы она позволила племяннику, озорному Ваське, похожему на Феденьку, жить в нищете? Неужели бы не использовала власть, что дарована полюбовнице Строганова?

Пара словечек Третьяку, и казаки наведались в Боровое. Не понадобилось ни кнута, ни пряника – мельница вернулась к достопочтенной вдове и трем ее детям. А братец Порфирия слезно обещал сюда не являться, оставил мешки с молотым зерном и саврасого мерина.

– Я… Мы… Сказать надобно. – Темное пятно на пухлой щеке – как проталина на снегу. – Я в избе была… той, что на площади. О многом спрашивали. Дьяк худой, нудный. А боле всего спрашивал про знахарку из Еловой.

– И что ж ты ему отвечала?

Софья до обеда ревела, божилась, в десятый раз благодарила за помощь «сирой» вдове.

Сколько раз обзывала ведьмой да знахаркой, сулила наказание. Много что было меж ними в прошлом. Родичи, а грызли друг друга знатно. Теперь – ой да забавница-судьба! – Софья предупреждала об опасности. Ничего нового сказано не было. Аксинья знала, какой острый топор занесен над ее шеей.

– Я за языком следила. Говорила как есть, ничего худого ты не совершала, только исцеляешь с молитвою. И пытку мне сулили, да потом с Божьей помощью отпустили миром.

Аксинье виделся в том нелепый торг – за помощь, за кусок хлеба и жернова мельничные Софья внезапно стала другом, рассыпала ворох сочувственных слов, точно действительно боялась за нее.

Но что-то дрогнуло. На прощание обняла невестку, прижалась к грузному телу, так мало напоминавшему о ловкой Мышке. Как слабы мы становимся во дни испытаний, как жаждем доброго слова даже от тех, кого забыли.

* * *

Степан устал.

Бесконечно кланяться. Вести муторные, витиеватые разговоры с дьяками государевыми, кои надобны были Строгановым для всяческих дел, с боярами в высоких шапках, что чванились перед худородным сыном именитого Максима Яковлевича; с гостями да купцами московскими – те принимали за ровню.

Один из них, по прозванию Лешка Лоший, пришелся ему по душе. Молодой, невысокий, верткий, с большими бородавками на шее, он был как раз тем, кто мог увести от дурных мыслей. Охота, сладкое вино, кабаки…

Накануне Филиппова поста стольный град закрутил Степана, опоил, запутал, выплеснул стыд вместе с пойлом. Лишь от девок, смешливых, с бирюзой во рту[42], Степан бежал словно от чумы. Приятель издевался, да понимал причуду: жених бережет себя для молодой голубки.

Во время одной из попоек Степан, стосковавшийся по доброй дружеской беседе, рассказал Лошему про желанную полюбовницу да постылую невесту.

– Ну ты, брат, учудил! – тряс лохматой головой купец, смеялся, оголяя лошадиные зубы. – Развел бабье царство.

– Я ж, понимаешь, день и ночь о том думаю…

– А ежели я тебе подсказу дам? – пьяно обещал Лешка, и оба заливались дурным смехом. – Я ж ее, невестушку твою-то… И это.

Степан ругался, лез ему кулаком в морду, потом оба мирились и признавались друг другу в вечной дружбе, осушали чарки, смеялись над скоморошьими прибаутками.

С наступлением поста оба угомонились. Чинная Москва не терпела богохульства.

* * *

– Елизавета, жена Артемия Щербины, и мать ее, и служанки обвиняют тебя в чародействе. Сказывают, что ты навела порчу по злобе. Дала испить снадобье горькое нашептывала неясное… Оттого дитя появилось на свет мертвым. И другие называют ведьмой.

Дьяк повторял одно и то же, точно ему доставляло сие несказанное удовольствие. Третий раз Аксинья сидела здесь, отвечала на глупые вопросы и надеялась, скоро мука закончится.

Сколько лет назад страх впервые вполз в сердце? Когда старая Глафира рассказывала о злобе людской долгими вечерами, перебирая целебные коренья? Когда на площади жгли старого киргиза, хозяина лавчонки с травами и зельями? Когда слышала за спиной своей шепотки: «Ишь, ведьма! Худого от нее жди, сглазит иль порчу наведет»? Когда выгнали ее из деревушки да поселили в лесной хибаре?

Словно смрад за гнойной раной, тянулась за ней молва. Она принимала детей, исцеляла, утешала. А слышала одно: «Ведьма! Бес на плече сидит».

Ведьма…

Когда Аксинья впервые услышала злобные обвинения, что возвела на нее дочкина подруга, Лизавета Щербина, только головой качнула. Надо ж было выдумать такую нелепицу?

Дитя умерло в утробе матери еще до рождения. Чудом молодуха выжила, крепкая плоть поборола смерть, очистилась сама собою. Но разум Лизаветы оказался во тьме…

Дьяк писал, оставив Аксинью на блаженный миг в покое, а она зачем-то принялась вспоминать, как впервые оказалась здесь, рассказывая о своем «злодеянии чародейском».

* * *

Впервые вызвали ее в губную избу на Никона Сухого[43]. Выла, бесновалась метель, лошади ржали, отворачивали морды от снега, норовившего залепить глаза и ноздри. Пристав, плотный мужичонка лет сорока, с опаской залез в возок, сел подальше от Аксиньи. Видно, боялся сглаза.

Третьяк запрыгнул в сани, хоть и знал, что присутствия его Аксинья не желает. «Хозяин спросит с меня», – проворчал он и подсел к приставу. Всю дорогу они обсуждали недород, злых иноверцев и близкую войну с ляхами.

– Ишь, бесы лютуют[44]. – Худой дьяк встретил ее с лукавой усмешкой: мол, ждал тебя давно. – Оттого злятся, что ты с ним в одной упряжи!

Аксинья пожалела, что черные очи ее не могут навлечь болезнь. Сглаз, порча, сухота – много слов и страхов, а за ними лишь глупость человеческая.

Догорела свеча, дьячонок зажег новую, а вопросы не кончались. Откуда знакома с Лизаветой? Хотела ли ей зла? Отчего позвали к роженице? Кто еще принимал дитя? Отчего умерло?

Кашляющие вопросы, докучливые, однообразные. Тяжесть на сердце и стылая изба… Аксинья вновь и вновь говорила о том, что Лизавета дружила с дочкой, что она не хотела зла, пожалела молодуху, которая не могла разродиться. Говорила, что в Бога верует и молится, тут же крестилась, чтобы уразумели: не живет в ней бесовская сила.

Верила, что наветы воеводиной дочки рассыплются в прах. Верила, что имя Степана Строганова, огненными буквами написанное на груди ее, убережет от обвинений. Кто ж захочет связываться с…

– Гошка Заяц сказывал, что заклинаниями ты спасла жизнь его ребенку. – Дьяк перебил мутный поток мыслей. – А ежели с того света вытянуть можешь, то и загубить. И жену его, Ульянку, что померла да приходила к нему, ты угомонила… Рассказывай.

Дьяк глядел на знахарку, и неприкрытое ехидство сквозило в его взоре. Язык Аксиньи заплетался, а разговор все тек и тек. Ушел страх, еще на первом допросе улетел в печную трубу. На смену ему пришло равнодушие. Аксинья словно забыла, чем может грозить каждое из обвинений, срывавшихся с острого языка худого дьяка. Неохотно отвечала, мечтала о теплой постели и, кажется, тем еще боле раздражала.

Да, есть от чего прийти в ярость. День за днем проводить в плохо топленной избе, вопрошать, ловить за хвост татей, громко кашлять, тереть об кафтан озябшие пальцы… Представилось Аксинье, что может она покорить человека да волю ему свою навязать. Была б ведьмой – и разговор окончили бы еще до полудня. И дьяк бы давно забыл о ней…

Но он вгрызался в прошлое, перетряхивал через мелкое сито, находил плевела снадобий, исцелений и наветов тех, кто был чрезмерно благодарен еловской знахарке.

Аксинья ушла из губной избы, когда тьма уже гуляла по солекамским улицам. Третьяк насмешливо глядел на нее, но сказать дерзкое не решился. Видно, грезит уже о том дне, когда Аксинью на веревке уведут из хором.

4. Острастка

Степан накричал на слугу, в который раз забыв его имя. Запнулся о порог и три раза помянул черта. Потерял письмецо, которое надобно было отправить в Соль Вычегодскую. Отчего-то вспомнил свою мать – ни лица, ни голоса, ни слов, только мягкость и добрая улыбка.

Что бы она сказала о таком сынке?

Но тот, кто единожды выбрал темное, к свету не поворотится. И старый жених засовывал культю в красный кафтан, натягивал высокие сапоги и раздражал самого себя необыкновенно.

Лешка Лоший вызвался сопровождать его к будущему тестю, явился спозаранку в шубе, подбитой соболями.

– Ишь, вырядился, – проворчал Степан, но тот и ухом не повел.

Осип Козырь приболел. Он жаловался на «стариковские кости», но гостей принял честь по чести, велел накрыть постный стол и налить кваса в высокие ендовы.

Разговор тек вяло, неохотно. Каждый из собеседников занят был своими думами. За окном вечерело, свечи не могли разогнать зимнюю тьму. Козырь скоро захрапел, откинувшись на спинку стула, заведенного по иноземному образцу.

– Пора и честь знать, – тихо сказал Степан, но Лешка возмущенно замотал головой.

– Вишь, спит он, да крепким сном. Ты с невестушкой-то своей и поговори.

– Чего удумал!

– Гляди!

В трапезной появились две девки – та, что шла впереди, одета победнее, служанка, а за ней осторожно, точно по скользкому, укатанному насту, шла обряженная в лучший наряд невеста.

Степан сморщил лоб, вспоминая чудное имя: Претуя, Перетуя…Тьфу!

– Здравствуй, – прошептал он.

Девка подняла круглые детские глаза, переступила с ноги на ногу. Белое-белое, точно присыпанное снегом лицо, румяна на щеках – будто свои краски потеряла. Умыть бы девку-негодницу. Что в Москве за похабство – молодые девки намазаны, будто гулящие?

– Перпетуя… – Степан хотел сказать что-то еще, приличествующее жениху, но так и не сыскал слов.

О чем с ней, скудоумной, говорить? Такой о нежности шептать надобно, петушка на палочке дарить, а он, старик, привык к иному. Темным глазам, что насмешливо глядят, рукам проворным, запаху трав, впитавшемуся в волосы…

– Туя, – вновь позвал ее по имени, точно ярмарочной идиот, а девка потупила взор.

Служанка хихикнула, что-то шепнула молодой хозяйке, та закраснелась еще пуще. Видно, хвалит задорного жениха. Степан здесь же вспомнил смешливую Нютку, дочку синеглазую. Ее сверстницу – и в жены берет, старый хрыч. Тоска прокралась в сердце и злость на себя…

Перпетуя глянула вновь – круглолицая, с маленьким скромным ртом, пышной грудью, которую не скрывала и просторная, шитая золотом душегрея.

Да, нынче она походила на женщину, размалеванную, разодетую, и каждый шаг говорил: я готова подчиняться тебе, готова зачать детей и… Степан, презирая самого себя, ей ухмыльнулся – так, как делал сотни раз, показывая взглядом своим, что знает о девке нечто такое, чего она и сама не ведала, то, что разожжет в ней потаенное пламя. Перпетуя впервые не отвела взгляда и прикусила верхнюю тоненькую губку.

– Хе-ке, – громко прокашлялся Осип Козырь.

Девка вздрогнула и побежала прочь, лишь подол мелькнул за дверью.

– Старый конь борозды не испортит, – дружески посмеивался над приятелем Лоший. Всю дорогу он собирал пакости о молодых невестах и старых мужьях, о том, что надобно делать, если сила жеребца иссякнет.

Степан не слушал его болтовню, а все силился понять, принесла ли ему радость искорка, мелькнувшая в глазах невесты. Лебяжья грудь, что ляжет в его руку этой весной, испуганный взгляд, девичья мягкая кожа…

Он со злостью сплюнул и приказал вознице ехать шибче. В горле пересохло от чинной Москвы. А в его кладовых осталось немало фряжского вина.

* * *

Нюта пнула ногой сундук, тот ответил возмущенным бурчанием, словно знал: хозяйка гневается, а гнев есть грех. В недрах сундука таилось приданое: рубахи тончайшего льна, вышитые деревянными Нюткиными и ловкими материными пальцами; однорядки, душегреи, крытые аглицким сукном шубы, сапоги и башмаки, жемчужные ожерелья и запястья. Эх, знала бы девчушка из Еловой, обряженная в шитое-перешитое, что такое богатое приданое соберут в сундуках.

Да только бы все, все отдала… Ежели бы дьяк да целовальник оставили в покое матушку.

С детства Нютка слышала про ведьму, сглаз и тайные снадобья. Ее, дочку ведьмы, дразнили в родной деревне. И все ж остерегались трогать, да в том не находила радости. Сколько плакала, просила мать сжечь травы, звала на подмогу отца Евода, еловского батюшку. Боялась старой книги с бесовыми рисунками, от нее веяло затхлостью и колдовством. Ее бы воля – все закопала бы, скрыла под семью земными покровами.

И вот оно – пришло.

Хотелось завопить: мамушка, милая, беги, скрывайся в лесу темном, в подземелье бездонном, уйди подальше от темницы да злых языков…

Никого не слушала мамушка. Точно кто душу ее забрал.

Нютка вытащила из сундука малую скрыню, открыла тайный замочек. Длинные, дивной работы серьги горели красными глазами, подмигивали ей, точно намекали: верно придумала. Отцов дар. Не крестьянке – боярыне под стать.

Нютка сгребла серьги в кулак и забегала, засуетилась по горнице. Она сочинила невесть какую выдумку для матери и Еремеевны, поцеловала надутую Феодорушку – тихоня тут же, увидев старшую сестрицу в шапке и душегрее, захотела прокатиться с ветерком. Да не сейчас!

О задуманном Нютка прошептала только Анне, рыжей вдове Фимки. Знала, та не станет ворчать и причитать, поможет. Упросила двух казачков запрячь каурую тройку.

И всю дорогу, лихорадочную, морозную, она грела руки и щеки, горевшие румянцем, отводила от себя пустые расспросы Анны и шептала одно: «Богородица, помоги!»

Знакомые ворота оказались закрыты. Старый слуга презрительно оглядел ее – точно нищенка пришла, а не разряженная купеческая дочь. Сказал сухо: мол, не принимают.

С Нюткой так играть не надобно!

Сочный колокольный звон позвал к вечерне, заскрипели сани по укатанной дороге, а Нютка все сидела в возке, ловила на себе встревоженный взгляд Анны, увещевала недовольных казачков.

– Гляди! – вскрикнула она, увидев, что ворота, яркие, багряно-узорчатые, открываются, выпуская на волю богато убранные сани.

Нютка выскочила, оставила на снегу медвежью шкуру, укрывавшую ноги, побежала к той, кого называла подругой.

– Лиза! Лизавета!

Она оскользнулась – новые сапоги были подбиты такими широкими гвоздями, что каблуки тянуло по льду всякий раз, – поднялась, а крестовая подруга и ждать ее не стала.

Сани плавно развернулись и покатились прочь от Нютки.

– Ишь, подруга-то у тебя добросердечная, – съязвила Анна Рыжая.

* * *

Отчего же так долго идет служба?

Гнусавят певчие, толкается народ окаянный, точно на ярмарке. Хорошо, что казачки рядом, не дадут в обиду. Она выглядывала красную, отороченную лисой шапку. И лишь находила, сразу успокаивалась. Нютка все решила. Но когда служба закончилась и толпа повлекла ее за собой, растерялась, с благодарностью схватила горячую ладошку Анны, сжала ее, точно сестру нашла.

– Лизавета! Подруга милая, стой! – завопила так, что худосочная баба рядом вздрогнула и перекрестилась.

Красная шапка даже не оглянулась. Анна прошипела: «Пошли домой, нет проку».

Как бы не так! Нюта, подхватив длинный подол так, что честной народ увидел голенища новых сапожек, припустила к Лизавете, окаянной красной шапке, что забыла про дружбу.

– Ли-лиз… – Она потеряла имя, только что-то невнятное вырывалось из груди.

И подруга, что с величайшей осторожностью забиралась в сани, наконец поглядела на нее.

– Что тебе надобно?

– Лизавета, Христом Богом прошу, не надо. Ты же добрая, не надо…

– Ежели виновата матушка твоя, ответит. А ко мне больше не ходи, – сухо сказала Лизавета.

Нютка попыталась разглядеть на ее лице следы былой улыбки. Сколько вечеров провели за разговорами, поверяли друг другу тайное. И так…

Не думая, в ярости, коей не видывала за пятнадцать лет жизни, Нютка прокричала:

– Бросит тебя муж, вонючую крысу. И дитя больше не родишь!

И тут же поняла, что не пустая угроза запенилась на устах.

Анна Рыжая прижала ее к себе, уткнула носом в овечий тулуп, что пах Еловой, старым домом, покоем. И слезы полились сами собой, то ли злые, то ли горестные. Как жить Нютке-прибаутке без матери, ежели случится самое страшное…

* * *

Словно взбесились.

Каждый день Аксинью изводили намеками, советами, угрозами, плачем и криком. Всякий считал себя умнее.

Скройся.

В монастырь пойди да отмаливай грехи.

Разыщи Степана (его отца иль дядю) да кидайся в ноги.

Глупые. Узнала за долгие годы, что судьбу свою не обманешь. Не спрячешься от нее ни на дне речном, ни на сосне высокой, ни в поднебесье.

Сколько ни виться веревочке, конец все ж найдется. И сейчас ждала того конца, из прошлых ошибок, тихого шепота, грехов да снадобий свитого. И знала: найдет ее веревка да на шее затянется, грудь перережет… Степан не поможет, триста молодцев в кольчуге не защитят. Оттого принимала участь свою спокойно. И казалась безумной даже тем, кто знал ее как пять своих перстов.

Лишь две печали на сердце трепетали, две дочки, две ласточки. Лишь о них рыдала долгими ночами и перебирала в кровавом сумраке: спрятаться, убежать, просить униженно…

А когда солнце восходило над невозмутимой Солью Камской, повторяла себе: девочки без пригляда не останутся. И перебирала коренья, и ставила хлеба, и молилась.

* * *

Двунадесятый праздник Богоявления[45] расходился колокольным звоном по Кремлю. От пестроты и разговоров у всякого немосквича начиналась ломота в зубах: бояре в длинных шубах в окружении домочадцев и слуг, дворяне, дьяки, литовцы, перешедшие на службу к русскому государю, купцы, простой люд в праздничной одеже, крикливые бабы, нищие, юродивые, мальчишки…

Лешка Лоший беспрестанно с кем-то здоровался, троекратно целовался, представлял Степана: «Сын того самого Максима Яковлевича Строганова, прошу любить и жаловать», и, казалось, знал всех. От тысяч ног куцый снег, присыпавший мостовую, таял. Непотребное тепло стекало по спине. Эх, сейчас бы в родной город да на морозец…

– Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей… – Голос священника разносился по Благовещенскому собору, и сердце Степана колотилось быстрее, чем надобно. – Омой меня от беззакония моего и от греха моего очисти меня. Ибо беззаконие мое я знаю, и грех мой всегда предо мною.

Благовещенский храм Кремля сиял золотыми образами и тысячами свечей. Все, кто собрался здесь, повторяли сердцем грешным: «Помилуй меня, Боже». Степан повторял вслед за всеми, ему, былому насмешнику, что отказывался учить псалмы, нынче было не до шуток.

Они с Лошим вышли на воздух. Только житель Первопрестольной счел бы его свежим, а Степан чуял в нем конский и овечий навоз, тухлую рыбу, мясо, гарь, пот. Он долго тер снегом раскрасневшееся лицо, точно мог он омыть грехи. Шуя стала неловкой, снег падал за воротник, и нелепая десница торчала, неживой обрубок силы.

– Вот я дурья башка! – Лоший подскочил к другу и гаркнул прямо в ухо: – Пойдем!

Степан хотел было возразить, что после вечерни не подобает ходить по гостям, что пора домой, упасть в холодную постель и забыться дурным сном. Но давно понял: Лешка все равно настоит на своем. В этом обезображенном бородавками, приземистом шумном мужичке было что-то поистине чудное. По первости виделось: шут, баламут, не сыскать дельности и осанки, присущей купцу гостиной сотни[46]. Спустя неделю иль две ты обнаруживал, что сквозь кривляние проступают иные черты, что не зря люди так охотно обнимают его, что сделки в две сотни рублей совершает он с легкостью, с коей некоторые покупают калачи.

Потому Степан послушно сел в его сани, подчинился воле приятеля и слушал все дорогу о сибирском воеводе, что проворовался донельзя.

На окраине дышалось легче. Небольшие домишки подозрительно глядели на гостей. Темные дворы, снег, скудно белевший возле заборов, тишина, что нарушалась лишь обиженным лаем и песнями городских птах. Степан только успел подумать, что ж забыли здесь, как Лоший свистнул, сани остановились, и приятели зашли, отворив кособокую калитку.

– Скобель! Эй? Встречай гостей!

Лоший непостижимым образом находил дорогу в кромешной тьме, уклоняясь от кустов, что в обилии росли вокруг дома. Степану повезло куда меньше, полы его шубы вечно хватали ветки, он чертыхался и молвил вслух: «Обормот ты, Лоший».

– Эт мы поглядим еще, – отозвался тот беззлобно.

Дом Скобеля напоминал дом бедного крестьянина, коих Степан перевидал немало на родине. Печь топилась по-черному, полати, лавки, стол и поставцы с глиняной посудой. А хозяин избы выглядел чудно´. На тощем скудомясом теле грязная рубаха, бархатные порты, что выглядели нелепо, лапти и короткая, по немецкому обычаю, борода.

– Ты гляди-ка. – Лоший без всяких присловий заставил друга стянуть шубу, развернул шелковый рукав и показал культю.

Степан не сдержался, здоровой шуей двинул Лошего по макушке. Не девица на выданье, смущения и на полгроша нет, да только калечное должно быть в тайне от чужих глаз.

Скобель хмыкнул и махнул рукой: мол, идите за мной.

Неприметная занавесь скрыла ход в клетушку, при виде коей Степан присвистнул, а Лоший издал довольный смешок. Много всего видел старший сын Строганова в Сольвычегодске, где в усадьбе располагались мастерские плотников, тесляров да иных мастеров, в Верхотурье, в той же Москве. Но здесь было от чего прийти в изумление.

Клеть по размеру не превышала истобку[47], но Скобель наколотил березовых плашек на стену и собрал на них богатство. Топоры, тесла, скобели, тесала, напарья, иные плотницкие приспособы, коих Степан не знал. А на трех иных стенах расставлены да развешены хитроумные потешки.

Степан взял одну из них, зашевелился волк, заклацал деревянной пастью, завилял хвостом. Смелый муж, вздрогнув, поставил его обратно, а Лоший принялся рассказывать, как увидел на ярмарке чудные вещицы да накупил даров братьям-сестрам. А после переселил Ивана Скобеля из Богородского села в столицу, помог с обустройством и заказывал чудные вещицы, чтобы изумить друзей да нужных людишек.

Лоший придумал новое дело для мастера. Степан послал его на известные три буквы, вышел из хлипкой избы, осторожно прикрыв скрипучую дверь, – она и так держалась на честном слове. А потом отдышался, прогнал гнев и вернулся – купить потешку для младшей дочери.

5. Оправдание

Нютка старательно скрипела пером. Пятнистая кошка, устроившись на мягком налавочнике, подозрительно щурила на нее желтые глаза. Дурно очиненное перо царапало иноземную бумагу, что она стащила в покоях отца. Чернила изляпали написанное, но препятствия лишь разжигали ее.

Мать ловко справлялась с этим делом, буквицы у нее выходили округлыми, ровными, а Нюткины – словно косая изгородь. Кошка зевнула, показав розовый язык, и ее равнодушие задело Нютку.

– Кыш отсюда! Нечего на лавке сидеть. Кыш, Пятнашка!

Кошка повела усами и прикрыла глаза, точно не поняла хозяйкиных слов. Никто не относится к Сусанне всерьез, не слушает, не…

– Пошла прочь! – закричала не своим голосом, бросила в кошку веретенце, что давно пылилось в уголке стола.

– Фр-р-р, – возмущенно ответила кошка и спрыгнула с лавки.

– Чтоб тебя!

Пока Нютка шугала полосатую негодницу, с кончика пера стекла огромная капля и затопила все, писанное с таким трудом. Остались лишь словечки «батюшка», «наветы» да «молю».

Она скомкала бумагу, измазала белые пальцы, столешницу, домашнюю рубаху. Надобно творить письмецо заново. Батюшка далеко – да руки его длинны. Нютке ведомо: каких бы невест ни отыскал в Москве, сердце его с матушкой.

Стащила несколько бумажонок, в доме теперь не следили за такими мелочами. Долго – догорела свеча – писала слезное послание батюшке, растекалась реченькой, уверяла в любви и дочерней преданности, жаловалась, уверяла об истинной опасности. Запечатала письмецо и попросила Богородицу о помощи.

Она долго молилась о здоровье родителей, всех домочадцев и уснула довольной.

Кажется, беду она отведет руками, что в черных пятнах. И все поймут: надобно уважать Сусанну, дочь Аксиньи Ветер и Степана Строганова.

* * *

Полное нарумяненное лицо ее казалось спокойным, но в нем пряталось лукавство. Прот Страшник редко замечал людей в бабах, мужиках, девках, нищих, татях, разбойниках и обиженных. Они все казались ему блошками, что скачут на шерсти матерого медведя. Одни блошки скачут верно, не раздражают зверя, от других чешется брюхо. Первых надобно защищать, вторых – наказывать, да только, ежели захочется иного, не беда. Все одно – блошки. А тут… Непростая блошка сидела пред ним.

– Я сказывала дьяку, что Аксинья, блудница, живущая в доме Степана Строганова, сотворила худое с моим сыном. Оттого он и помер некрещеным. – Молодуха сказала горькое легко, точно не про себя, а про вздорную соседку. Мол, помер сын, да и шут с ним.

– Сотворила… Дитя она приняла, да то померло. Иглой не колола, заклинаний не говорила. Отчего ж винишь Аксинью? – Прот глядел, как полное лицо ее перекашивается от гнева.

– Девки мои сказали… И сама я видала, все видала! И матушка моя! Творила Аксинья худое. Дядя сказал, что по справедливости решат.

Прот чуть не хмыкнул вслух: по справедливости – значит, так, как хочется Лизавете Щербине, дочери покойного воеводы. Семейство, к коему относилась справная молодуха, обладало замечательными связями. Родичи ее сидели в воеводах по городам России да Сибири, один из дядек был в игуменах Пыскорского монастыря. И все они словно сейчас глядели серопустыми глазами на целовальника Соли Камской.

Оговорила знахарку воеводина дочка, навела тень на плетень, сие сразу открылось Проту. Да только в том ли дело…

– По справедливости, – сказал иным тоном. Хватит глумиться над молодухой, а то и боком может выйти. – Повальный сыск[48] провели, много всего выведали про Аксинью Воронову дочь, знахарку из деревни Еловой. – И продолжил, да не вслух, про себя: успела, видно, многим дорогу перейти.

– Много? Спасибо вам, Прот Макарыч, – расцвела та.

Отчество откуда-то узнала, ветрогонка. В улыбке ее увидал страх и понял: скрывает что-то за пазухой. Дело с умершим дитем, кое и выеденного яйца не стоило, оказалось с двойным донцем.

Мать Лизаветы в разговор не мешалась, только сидела и зевала, пытаясь пригасить звук безвольной ладошкой.

Глупая баба. А дочка ее из другого мяса. Прот пожалел, что сидит пред ним не вдовица. Взял бы ее в жены, вдоволь измял титьки, раскорячил ее да семейство знатное. И узнал, что прячется за кривой улыбкой.

Молодуха сказывала, что творили с ней повитухи, Аксинья Ветер и Горбунья, божилась, потела, ерзала, точно паскудные, неуместные мысли целовальника залезли меж ее сдобных ног.

Ее мать заснула. Тонкий, точно комариный храп разнесся по съезжей избе. Прот глядел на молодуху, слушал бредни ее, усмирял плоть под портами и вспоминал, когда в последний раз топтал свою служанку. По всему выходило: давно.

Он не отпускал Лизавету. Заставлял говорить одно и то же – развлекался как мог. Когда мать ее разбудили, когда все слова, что надобно говорить, прощаясь с богатыми да влиятельными, были сказаны, поклоны сотворены, позволил себе походя коснуться ее бедра, кое не спрятать и десятью юбками. Прот нарочно задержал руку, а время на то было – мать Лизаветы застряла в дверях, – ждал взвизга иль возмущенного взгляда. А лицо молодухи оставалось спокойным, точно рука целовальника не посылала ей срамной жар.

* * *

Лавка по-прежнему источала пряный запах, и всякий мог найти в ней ладан и миро, мускатный орех и гвоздику, корицу и мускус – дюжину дюжин того, что придает жизни особый вкус.

– Рад вам, уважаемый. – Агапка Ибрагимов склонил голову в поклоне, медленно, без всякой прыти. – За чем пришел?

Аксинья попросила ладан и розовое масло. Юркий помощник подставил лавчонку и полез за бутылками. Агапка с видимым страданием наблюдал за ним: теперь ему подобное было не под силу.

Она взяла бутыльки, выслушала, что Агапка отдает их по ничтожной цене, усмехнулась про себя: «Знаю я тебя, прохвоста», растерла меж пальцев несколько капель масла, не удержалась, поднесла к лицу.

– Аксиния, ты скажи… – Агапка поднял темные глаза, обведенные полукружьями. – Тебя… охотятся?

– Охотятся? – Знахарка попыталась сказать это легко, точно откровенную глупость, но не вышло. – Дочка бывшего воеводы насочиняла всяких небылиц. Не тронут меня. Сам знаешь, кто за спиной. – Она повернулась: где дочка? И так вся извелась за последние седмицы.

Нютка и не слушала их – она по своему обыкновению ушла вглубь лавчонки и завороженно осматривала, обнюхивала богатства. Кажется, Бог бы наградил ее, ежели бы народилась дочкой Агапки и всю жизнь провела здесь.

Аксинья тут же устыдилась богохульных мыслей – торговец принадлежал к магометанам.

– За спином? – Агапка усмехнулся и, неловко переваливаясь, обошел ее. И большими своими руками покрутил, точно показывая, что никто за ней не стоит, выдумки все и блажь.

А действительно, стоит ли за спиной волк? Оберегает ли ее клыками своими? Или невинную деву посадил на спину да забыл о старой полюбовнице?

Аксинья призвала покой, попыталась накинуть его, словно шубу, подбитую бархатом. Да не выходило… Впереди Рождество, Святки, ни один православный не будет чинить зло в такие дни. А что ж потом?

– Бегать надо! – сказал ей Агапка на прощание.

И Нютка, услышавши эти словеса, устремила на мать взгляд, но повторить то же не решилась.

* * *

Рождество прошло – точно и не было его. Нютка, Игнашка Неждан, Маня, Антошка Клещи и Онисим пели колядки домочадцам. Из дому их не пустили, убоявшись слухов про знахарку-душегубицу, они давно текли по городу.

Аксинья шила дочери приданое, Еремеевна ворчала, Феодорушка тихонечко вторила ей, а Дуня тосковала по мужу любезному. Страх – самый верный противник веселья, и у каждого он змеился в сердце. Только шалости детей и котят развеивали тревожное оцепенение.

– Не дури, Аксинья, – уже не понижая голоса, повторяла Анна.

Сынок ее тихонько лепетал: «И-го-го», и скреб по половицам копытцами деревянных лошадок.

– У тебя дочка малая. Степан вернется и все решит, беду отведет от тебя.

Аксинья кивала, словно Анна говорила о чем-то зряшном, а дочка Ульяны злилась и принималась петь, словно надеясь, что так достучится до старшей подруги.

– Луговая птаха, не буди меня,

Не кричи ты рано поутру,

Ой да не кричи ты, не терзай меня,

А не то я с горя горького помру.

Обступили да меня силы темные,

Злые вороги точат сабельки,

Луговая птаха, не буди меня,

Ой да вытечет кровь по капельке.

– Замолчи, – хлестнула Аксинья.

Анна Рыжая оборвала песню, а могла еще долго петь о том, как добрый молодец ото сна обратился к делу и поборол недругов.

То молодец. А Степан не проснется, душа его околдована жадностью да тягой к власти.

* * *

– Бабка, гляди, какие дары жених прислал мне! – Перпетуя гладила венец, любовалась золотыми нитями, искусными узорами из жемчуга да яхонтов, низками, длинными, чуть не до самой груди. Утром прислали ей целый сундук с украшеньями и диковинами. – Как у царевой невесты! А жемчуга, сказывал, строгановские, под Сольнегодском[49] выловленные.

– Ить, придумала! – всплеснула руками бабка. – Да какой ж с него царь-государь? Забыла, что ль, Туюшка? Выродок, незаконный сын.

– Ты говори, да не заговаривайся. Место свое помни! – Перпетуя занесла руку, точно ударить решила старуху, что вырастила ее, выкормила. – Поди отсюда!

Бабка, кряхтя, встала, да без всяких слов пошла вон из горницы. Перпетуя чуть не вскрикнула: «Постой!», чуть не бросилась обнимать, тормошить. Вскочила уже, бросила венец на лавку… Да вспомнила, что скоро ей вести дом, слугами распоряжаться. Взрослой пора стать.

А бабка… Что ж, пусть знает свое место!

Перпетуя диву давалась: как быстро изменилось в ней все, от походки до грез ночных. Раньше бегала она, точно девчонка, и не думала, что ступать надобно как лебедушка. Раньше замуж идти боялась, а теперь и Боженьке молится о том. Раньше во снах оленят да павлинов хвостатых видала, а теперь все глаза синие-распрекрасные.

– Буду славной тебе женой, Степан Максимович, не погляжу на прошлое твое темное, на слова людские недобрые. Ах ты по сердцу, даже мочи нет…

О том думала и бросала украдкой взгляды на жениха, притаившись за перегородкой в трапезной. Подмечала всякий раз новое: и светлую волну волос, и по-басурмански бритое лицо, и родинку над губой, и крепкую шею, и длинные ноги. Бросало ее в жар, и долго не могла она выйти из морока.

– Доченька, как тебе подарки Степановы? Потешили душеньку? – Батюшка зашел в горницу по привычке проведать любимицу.

– Гляди, батюшка!

Перпетуя стащила простенькую ленту с волос и водрузила венец, словно корону царскую. Взяла в руки зеркало, оправленное в заморскую кость, – из того же сундука с дарами.

– Хороша?

Батюшка кивнул, но в глазах его светлых увидала Перпетуя глубокую грусть, словно знал о ней что-то страшное.

– Тебе не по нраву? – Перпетуя резко стянула венец, враз он ей опостылел.

Нить с жемчужинами от неосторожного ее движения порвалась, они с отцом глядели на рассыпавшиеся бусины. А потом Перпетуя обняла отца да вспомнила про крыжовник и птиц в большой клетке.

* * *

– Не по Сеньке шапка, да по Ереме колпак, – часто шутил Потеха, мудрый мужичок.

Кто бы спорил…

Сейчас Степан, еле сдерживаясь, чтобы не оправить порты – кажись, гадский шнур развязался, – стоял в расписной Грановитой палате, точно мальчонка пред суровым отцом.

Да, именитый человек Максим Яковлевич Строганов был здесь своим. В былые годы он часто приезжал в Москву. Придя в благое настроение, он любил рассказывать, как перевязывал раны самому Борису Годунову, как шутил с ближними боярами и давал деньги в оскудевшую казну государеву.

Только на вымеска именитость отцова не растеклась, застыла в паре шагов.

– Строганов Степан Максимович, – молвил дьяк.

Вымесок склонился перед государем, стараясь не глазеть на помазанника Божьего.

Михаил Федорович, первый царь из рода Романовых, сидел на троне золотом, и сверкали яхонты, бирюза да жемчуг. Чело его было светлым, а взгляд – ласковым. Багряный кафтан с золотым шитьем, искусные бармы, держава да скипетр… Женское око сейчас бы смаковало каждый камешек, а Степан ощущал трепет перед тем, кто воплощал собою земную власть.

Царь был молод – всего-то двадцать пять лет, на что указывала живость движений: скованный облачением, он не утратил природную ловкость, когда встал навстречу патриарху Филарету, и улыбка порой сквозила в глазах, но не трогала уста, прикрытые усами.

– Про батюшку да дядек твоих наслышаны, – милостиво говорил царь. – Род твой верой и правдой служил нам.

За спиной прошелестели что-то негодующее, но царь не услыхал.

Были среди бояр те, кто смотрел на Строгановых косо. И земли, и права немереные получили, и жили, словно князья в вотчинах своих. За что честь такая – именитыми людьми зваться?

Степан поклонился, да так низко, как ни перед кем за жизнь свою не кланялся:

– Всегда рады служить, государь, только скажи. И делом, и рублем, и саблей… – Степан поглядел на отсеченную руку и замешкался.

Что-то в голосе его, видно, порадовало государя. Он благосклонно улыбнулся и молвил:

– Господь тебя храни. – И перекрестил. – А что за диво из рукава торчит?

Степан осмелился ближе подойти к государю и показал деревянную руку, выточенную Скобелем так хитроумно, точно сам Иосиф Обручник[50] ему подсоблял.

Любопытствуя, Михаил Федорович велел ему прийти опосля всех степенных бесед, когда палаты опустели. Разглядывал, долго дивился тому, как искусно выточены пальцы, как сгибаются они, ежели другая рука подсобляет.

– Диво какое, – повторял царь, и Степан молился лишь об одном: чтобы государь не спросил, как он потерял правую длань.

Здесь следовало бы о кровопролитном сражении с ворогами или татями… Эх, где ж та сеча? Острый топор ревнивого кузнеца – и постыдный стон прелюбодея.

Но государь спрашивал о другом: о землях сибирских, об инородцах, об агличанах, что рвутся без царева благословения в те земли торговать. Ум царя был ловок и дальновиден, видно, многих он спрашивал, сравнивал и зрил в корень.

С того челобитья ближние к царю люди улыбались Степану, вымеску Максима Яковлевича Строганова, и двери пред ним открывались еще охотней. Москва теперь казалась благосклонной и улыбчивой девицей.

* * *

Степан обустроил усадьбу у Фроловских ворот, завел слуг, устраивал обеды, принимал гостей, чаще всего – будущего тестя и Лешку Лошего. Пару раз он удостоился чести быть в Кремле, зван был на святочной седмице к самому Михаилу Борисовичу Шеину[51].

Словом, он притворился гостем Первопрестольной, что с нетерпением ждет свадьбы и подумывает о переезде. Притворился счастливчиком, коего сам царь обещал почтить подарком на свадьбу.

Да игра поперек горла встала.

На самом деле был он за много верст от маетной столицы – там, в солекамских хоромах, с Аксиньей, со своими дочками. И дело не в нежностях да бабских слезах… Просто рядом с ведьмой и хлеб был вкуснее, и ложе мягче, и сон крепче. Отчего? Не ведал. Умела найти ответы на маетные вопросы. Столько лет жил без нее и был доволен всем, а с появлением Аксиньи жизнь наполнилась. Точно чаша – раньше вино краснело на донышке, а теперь лилось через край.

Перпетуя… Дитя. Что с нее взять? Глазками хлопает, косы девичьи, речи глупые. Не наполнить ей чашу Степанову и на треть вершка.

Нельзя уехать, нельзя супротив воли отца идти, хоть и зрелый муж, и серебро в усах скоро мелькнет. Степан свой путь знает, может, поболе отца – отмерена жизни большая часть.

Не переломить через ногу, не направить реку в другую сторону. Дурень, ох дурень… Наворотил та- кого!

Зачем согласился? Лучше черствый кусок хлеба, чем пышный пирог, он с такими обетами поперек горла встанет.

* * *

В разгар святочной недели явились гости.

Размещали людей и коней, раскладывали сундуки с добром, кормили, мыли, развлекали, Аксинья отвлеклась от тягостных дум за хлопотами и оживленными беседами.

– Дай обниму, сестрица. Гляди, какой подарок!

Нютка смеялась, с радостью прижимала к себе братца, благодарила за роскошный дар – черненые серьги с самоцветами. Аксинье и Феодорушке тоже привезены были подарки, и родич не угомонился, пока не высказал целый ворох добрых слов и пожеланий.

Иногда хотелось ущипнуть себя за руку. Ужели в хоромах Строганова гостит ее племянник, сын нелюбимой сестрицы, что вернулся в ее жизнь два года назад? Голуба и Хмур тогда помогли стругу, который сел на мель посреди Сухоны: забрали добро и людей, прислали опытных корабельщиков, чтобы залатали дыры. И привезли с собой в Соль Камскую молодого мужика. Тот зашиб ногу во время спасения своего суденышка и нуждался в помощи. При встрече и всплыло: он родич Аксинье.

Раз в год посреди зимы Митя, сын сестрицы Василисы, появлялся в городе – закупал товар у местных солепромышленников. Как он рассказывал, дело отцово развернулось, солониной и рыбой торговали по всему северу да продавали товар аглицким купцам. Митя гостевал в хоромах Строганова – с подарками, объятиями и веселыми байками.

– Сидим мы в струге вечерком, к берегу пристали, на звезды глядим. – Митя сел возле печки, обхватил ногами лавку, а рядом устроилась детвора. – И слышим песню сладкую: «Ой да стосковалась я по красну молодцу». Хорошо поет, звонко. Рядом совсем, руку протяни – достанешь.

– А кто там? – хмурила брови Феодорушка.

– Фараонка пела. Они красивые и с рыбьими хвостами, – хихикнула Нюта. – Я б хотела фараонкой иль русалкой стать – плаваешь без забот и хлопот, песни поешь.

– У-у-у, – возмущенно протянула Феодорушка. Ей вовсе не хотелось быть девкой с рыбьим хвостом.

– Да какое тебе «у-у-у», – горячилась Нютка, будто лет ей было не больше, чем сестрице.

– Что ж вы не хотите узнать, чем история закончилась? – дурашливо возмутился Митя. Сестрицы так увлеклись спором, что и забыли про него и страшную историю.

– Расскажи, расскажи, – заголосили в ответ.

– Один слуга решил проверить, спрыгнул в воду, все обшарил возле коча…

– И что? – Глаза детворы горели.

– Ничего не нашел, а петь больше никто не пел. А утром пропал он, тот слуга, так и не нашли.

– Ты детям истории страшные на ночь не рассказывай, Митя, – устало проговорила Аксинья и отправила всех спать.

Ей надобно поведать свою байку.

* * *

Митя казался ей мальчиком. Прожил на свете больше двадцати лет, но сохранил ясность и наивность взора.

История Аксиньи, что варила снадобья, родила дочек не от мужа, прелюбодействовала, обрела защитника и стала хозяйкой богатых хором, ввергла его в оторопь. Племянник пытался утешить ее, сулил избавление от тягот… Не понимал, что Аксинья привыкла так жить, смирилась с судьбою. Но то, что готовил ей худой дьяк, страшило.

– Ежели меня посадят в острог иль казнят, пригляди за дочками, – просила она Митю. – Есть отец, в обиду не даст… А все ж прошу и тебя о защите. Береженого Бог бережет.

Митя обещал сделать все, предлагал увезти их в свой дом в Великом Устюге. Но Аксинья вспоминала брезгливо поджатые губки сестрицы Василисы и находила все новые отговорки.

6. Не плачу

Соль Камская гуляла: ряженые, скоморохи, коляды расходились по дворам, пели, плясали, забыв про жизнь тяжкую. Сбитни да кисели текли рекою, по улицам разносился зов:

– Кому сбитня брусничного, сладкого, точно губы девичьи.

Нютка хохотала и тянула мать к лотку с высоким кувшином, губы ее окрашивались красным, а синючие глаза блестели. Заледеневшую Аксинью отпоили сбитнем, заулыбалась она, ощутила, что жизнь еще бурлит в жилах, что не все потеряно и, глядишь, судьба выпустит из зубов…

– Мамушка, погляди, там сказитель. Пойдем поближе, – ныла Нютка.

И как ни хотела Аксинья выйти из людского крошева да вернуться в хоромину, подчинилась.

– Амьдев тедуб анежжос

Ан ретсок тедйозв ано…

Лютня издавала какие-то визгливые звуки, голос сказителя разносился над толпой. Он вновь и вновь распевал одни и те же строки, люди слушали, точно в словах его таилось нечто мудрое. Аксинья с испугом глядела на дочку, улавливала восхищение на лицах тех, кто, кажется, сошел с ума. Разверстые рты, поднятые к небу руки… «Это же тарабарщина!» – хотелось ей крикнуть.

– Сусанна, пошли отсюда! Сусанна!

Дочка не слышала ее. Аксинья потянула за душегрею непокорную, а та ничего не замечала.

Сказитель, не переставая петь, что-то показывал Нютке руками. И Аксинья увидала: за лютню взялся худой дьяк, что допрашивал ее. На смену потрепанному синему кафтану пришло цветное лоскутное одеяние скомороха и шапка с бубенцами.

Аксинья бегала по площади, сметая подолом сугробы, что высились вдоль нее. Пот окатил ее, ногам стало жарко – хоть сапоги снимай. И скоро оказалось, что вся толпа где-то далече, а под ногами ее дышит адом костер и занимается подол суконной однорядки…

– Ведьма! – крикнул кто-то в толпе, и Аксинья сразу поняла, о чем пел сказитель.

– Ведьма будет сожжена,

На костер взойдет она…

– А-а-а! – Проснулась, объятая пламенем.

Прошлепала босыми ногами по холодному полу. Жар не оставил ее и сейчас, посреди студеной зимней ночи, выпила отвар ромашки и легла, боясь, что сон вернется. Серый кот запрыгнул на постель, поняв, что сегодня хозяйка его не прогонит.

* * *

– Избави Иисусе Христе, Сын Божий, от мучения огнем и водою. Убереги рабу свою Аксиньку… Лягу я, перекрестясь, пойду помолюсь да выйду в ворота, через чисто поле тропами пойду, в лес приду к сосне большой, она спасет милостью Божьей.

В Вертограде много корябано слов тайных, смутных, на них до того и глядеть боялась. От гнева хозяйского и корыстных соседей. Чтобы люди сильные любили. Для мужеского горения. От сглаза.

Не лезла в дела колдовские, смутные – дюжину раз, не боле, шептала заговоры.

А теперь боялась муки, слабости бабьей, клещей раскаленных…

– Избави Иисусе Христе…

За окном забрезжил рассвет. Надобно маетность убрать с лица. Пусть считают все: спокойна Аксинья, защитить себя может от всякого зла.

* * *

Лукерья привычно накладывала стежки и всякий раз, протыкая острой иглой беленый лен, вспоминала имя мужа. Окромя нее, никто и не говорил: Силуян Третьяк. А она повторяла, и от силы, мужской, темной, подкашивались ноги.

– Силуян, – прошептала она и порадовалась, что в горнице одна. Вышивка на рубахе выходила яркой: красные нити по белому, точно кровь на паль- цах.

Лукерья улыбнулась: ни капли, ни горсти сожаления не было в ней. Тогда, после смерти первого мужа, Пантелеймона Голубы, смерти жестокой от медвежьих когтей, она выла и молила у Христа прощения. «Грешница, грешница!» – стучало в голове. Вспоминала она, как щедро разбрасывала это слово по пути Аксиньи-знахарки, и выла еще громче.

Ой да выла не по Голубе, доброму, веселому, смелому мужу. Лелеял ее, ласкал, точно птицу заморскую. Ни одного худого слова не слышала за три года. А она, окаянная, рыдала над телом мужниным, рыдала, а внутри жило иное.

Ставила свечи за упокой и радовалась! Молилась ночами, прогоняла бесов, а в ней все пело, ликовало, словно на свадьбе.

Проходили недели, она, обряженная в белую вдовью одежу, не поднимала глаз, скорбно шептала молитвы, а сама ждала, ждала так, что уснуть не могла, ходила долгими ночами и боялась саму себя. «На вершок[52] от греха», – лишь сейчас узнала Лукаша, о чем толкуют.

И душной ночью оказалась в горячих руках. Сама не поняла, отчего так охотно подставляла шею, отчего дышала часто, отчего запустила руку под рубашку и путала пальцы в черных волосах, кричала, кусала шершавую ладонь, словно вавилонская блудница. А потом Третьяк безо всякого стыда хромал в ее покои. Там вновь и вновь распластывал ее на постели, а двухлетний Онисим плакал и звал мать.

– Эй, Лукерья! – Она вздрогнула, с головой уйдя в мысли, точно в темный подпол. – Сапоги стяни!

Муж вернулся, по всему видно, недовольный. Ни одного ласкового слова. Глядел мимо, хмурил густые брови. Сейчас он взял большую силу – без Степана да Хмура все дела остались на нем.

Глупой Лукерье не надобно знать, что тревожит мужа. Это Голуба сказывал ей, откуда берутся монеты в строгановских закромах, какая в немцах польза. Она отмахивалась и убегала, словно от надоедливого паута. Силуян не говорил лишнего, но от молчания его Лукерья трепетала. И сапоги его казались чем-то необыкновенным, она чистила их вехоткой, терла гусиным жиром, пока не начинали блестеть.

– Иди-ка сюда, – уже другим, потеплевшим голосом позвал муж.

Лукерья заботливо расправила голенища, прислонила чистые сапоги к подлавочнику, исполнила веление.

– Силуян…

– Сколько говорено, зови Третьяком!

Лукерья кивнула, да так, что выю заломило.

– Лукаша, сама знаешь, что делается… Порученье у меня. Выполнишь?

Лукерья ощутила, как жаром окатило лицо. Силуян помощи просит, да с таким вниманьем глядит.

– Ведьма-то будто не в себе. Должна следы заметать, зелья прятать. Ты выведай, ходи за ней… Сделаешь?

– Сделаю, муж мой любимый, – проворковала Лукаша.

Она и по углям горячим ради Силуяна пройдет. Любящая женка знала, как хотел он стать немалым человеком в державе Строгановых, силу обрести да мошну наполнить.

Что ж, хитрая знахарка разглядела в нем скрытое. Шептала, видно, Степану злобное на ухо. Хмура – не Силуяна Третьяка – выбрал в помощники. И дела важные поручал другим. «Уберем ведьму, легче дышать станет», – повторял Силуян.

Ведьма… Вслед за мужем и Лукерья так стала ее звать, отгоняла порой назойливые воспоминания, что подбрасывали ей то улыбку Матвейки, то теплое слово, то помощь. Поделом ведьме.

* * *

Как быстро тело привыкает к шелку, руки – к перстням, душа – к неге. Избаловалась дочь гончара из деревушки Еловой.

Комья земли ударяли о крышку сундука, лопата в руках елозила, точно ругала за гладкие, некрестьянские ладони. Так бы закопать беды да несчастья, неприязнь людскую, зависть…

Гнедая тихонько фыркнула на ухо. Любопытная кобыла не отворачивала смышленую морду, разглядывала чудную бабу, что уже битый час закапывала сундук в уголке просторного ее обиталища.

Да, у Строганова и лошади жили по-царски. У каждой стойло семь на семь аршинов[53] да в высоту добрых пять, трава сухая, кормушки с поилками из лучшего дерева.

Аксинья закидала соломой раскопанное, погладила кобылу по холке, с удовольствием ощутив тепло. На миг прижалась щекой. Кобыла тихонечко заржала: мол, у нас беседа женская, тайная.

– Аксинья, а ты чего здесь? – Лукаша явилась незнамо откуда, разглядывала ее, улыбалась даже, точно не было меж ними обид.

Аксинья сочинила какую-то историю. Кажется, молодуха поверила в эти байки. Пусть здесь хранится сундук с Вертоградом, старым лечебником, что достался ей от Глафиры. Кто ж знает, какую крамолу найдут в книге целовальник да дьяк.

Аксинья и Лукаша пошли в хоромы, вели никчемную беседу, а за ними следили чьи-то внимательные глаза. Ничего не утаишь в большом доме, все на виду. И сундук, спрятанный Аксиньей, той же ночью был вырыт.

* * *

В праздных руках – отрада дьявола.

Лизавета, жена сотника Артемия Щербины, вяло крутила веретено, и полные пясти, казалось, не справлялись и с этой задачей. Мать склонилась над покровом. Она выполняла работу куда сноровистей, хотя порой с кряхтением терла спину и косилась на дочь: видно, ждала сочувствия. Но Лизавета ушла в свои думы, и веретенце выпало из неловких паль- цев.

– Лизавета, дочка, зря ты все затеяла, – тихонько сказала мать. Молодуха и бровью не повела, та осмелилась продолжить: – Судьбу изломаешь ты знахарке и дочке ее. Нютка подруга твоя, сколько вечеров провели вместе… Отчего так злиться?

– Подруга? Дитя извели да втихомолку потешались надо мною! – Лизавета ударила по столу так, что вздрогнул подсвечник и затряслись чашки. – Что заслужили, то и получат.

– Дочка, а может, к лучшему… прости Господи, – мать перекрестилась, – что ребеночек-то… Ты знаешь ведь…

– Довольно разговоров, – спокойно сказала Лизавета.

И мать замолкла.

В семье покойного воеводы последнее слово было за Лизаветой. Голосом, умом и нравом пошла она в отца. Слабая, плаксивая мать всегда подчинялась, слово ее тонуло в гневных окриках.

Лизавета весь вечер распекала девок из дворни: и хлеб не поднялся, и по углам грязь, и ладан пропал. «Снесли на рынок да продали, бесовы хари?» Дом затих, пережидая бурю. А Лизавета полночи била крепким кулаком пуховую подушку и шептала: «Да помрите вы все», и пыталась зареветь. Да из глаз не выкатилось ни единой капельки.

* * *

Она подчинилась.

Прислушалась к худым снам, к голосам, что твердили: беги подальше от худого дьяка, от губной избы, от целовальника, от Соли Камской – города, что вознамерился наказать ее за прошлые грехи да выдумать новые. А последним стал голос, что жил внутри, в ее утробе. Он повторял: прячься, покуда можно, забудь про слова странницы Матфеи, беги от погибели своей.

Аксинья оглядывала сейчас сундуки, в кои сложила вещицы: рубахи, тулупы, шубы, без коих зимой не выжить. И травы, и снедь, и утварь… Бедному собраться – лишь подпоясаться, а тут сборы затянулись.

«Худое грозит. На дапросы вызывают, ведьмой зовут. Бегу с дочками». – Она принималась писать снова и снова, и выходило всякий раз жалко, точно не может без Степана Строганова, молит его о помощи. Порвала бумажонку и не решилась идти за новой. Пусть Еремеевна расскажет, что стряслось. На том решеньи остановилась.

– Матушка, боязно мне, – ныла сейчас Нютка.

Младшая глядела спокойно, точно такие сборы казались ей делом обычным.

– Не бойся, дочка. В доброе место уедем, далеко от глаз людских, – успокаивала ее Аксинья, а у самой сердце трепетало.

Во дворе залаяли собаки, особенно надрывался Черныш.

– Кто таков? – грубо сказал один из казаков, и тихий ответ, видимо, его не успокоил, потому что раздался новый окрик.

– По государевой воле, – ответил гость так громко, что услышали его Аксинья, Еремеевна, все домочадцы, собравшиеся в больших сенях.

– Они? – спросили Нюта, и все сразу поняли, о ком речь. Но и отвечать никто не спешил, все воззрились на дверь, словно должно было явиться неведомое чудище.

Третьяк – Аксинья отчего-то сохраняла спокойствие и оглядывала всех – ухмылялся. Нютка кривила рот, то ли закричать хотела, то ли заплакать. Феодорушка, Игнашка, Онисим не ведали, что стряслось, но, чутко улавливая думы взрослых, куксились, готовые зареветь. Еремеевна схватила палку для выбивания обуви, точно ей можно было обороняться от незваных гостей.

В дом зашло не чудище – усталый, посеревший от нескончаемой службы стрелец в красном кафтане с медными пуговицами. Он оглядел собравшихся, топнул сапогами, отряхивая наледь, и тихо сказал:

– Я за Аксиньей Ветер, знахаркой из деревни Еловой.

* * *

Дом ворчливо скрипел, дребезжал посудой на поставцах и выговаривал Анне Рыжей за долгое отсутствие. Она гладила бревенчатые стены, протирала лавки, выскребала грязь из углов и пела ласковое:

– Слушай, дедушка[54], мой соседушка,

Сейчас хлеба испеку да тебя покормлю.

Антошка, милый сын, помогал ей, охотно сгребал сор и выкидывал в печь, просеивал муку, улыбался своей конопатой рожицей.

Солнышко… Анна всякий раз еле сдерживала себя, чтобы не поцеловать рыжую макушку. Он не походил на разбойничка-отца, для своих четырех лет был разумен и трудолюбив. Анна благодарила утром, днем и вечером мученика Антония Помейского, молила малодушно: «Лишь бы сына моего не иссекли мечами»[55].

– Сынок, а где же Феодорушка? Не надобно ей сейчас одной быть. Горюшко у дитяти, – тише сказала Анна.

Сыну ее расти и расти. Всего на год старше Аксиньиной дочки, а матери главный помощник.

– Отыщи Феодорушку, за стол пора садиться.

Она вытащила из печи горшок с варевом – скоромное, исходящее паром, рождающее бурчание в голодной утробе, – с утра ни маковой росинки. Поставила две простые глиняные миски: не хозяева, чтобы из дорогих блюд есть. А Феодорушке взяла серебряную, с богатым узором из листьев по самому краю. Протерла ложки, налила чистой водицы в канопки, вытерла со стола, узрев сор.

Сынка и Феодорушки все не было.

– Да где же вы? – сказала мирно, да в душе запела тоскливо тревога. Она, трясясь, точно ветка под зимним ветром, обежала весь дом: и горницу наверху, и спаленки, и подклет, заглянула даже в сундуки… Пропали дети. «Дедушка домовой озлился?» – мелькнуло в голове.

Анна Рыжая, как была, в тонкой рубахе да сарафане, подбитом льняной куделью, выскочила на крыльцо, услышала тонкий голосок, выпевающий:

– Котишко-мурлышко

Плакал на окошке,

Котишко-мурлышко

Потерял лукошко.

Котишко-мурлышко,

Ой, не надо плакать…

– А я и не плачу, – возмущенно ответила Аксиньина дочь, и сердце Анны угомонило рьяный перестук. Чуткий сынок утешал девчушку, пытался развеселить ее, как умел.

– Да что ж вы здесь, на морозе? – запричитала Анна и повела детишек в дом, хотя Феодорушка подняла плач, как котишко из той прибаутки.

Младшая дочь Аксиньи казалась ей раньше спокойной, сонной, немного равнодушной, ежели подобное можно сказать о малой девчушке. Она не ластилась к матери, принимала как должное добрые слова и подарки. «Балованная» – так про себя, не вслух, звала ее Анна, вспоминая свое безматеринское детство.

Только Феодорушка оказалась иной…

После того как Аксинью увели под белы рученьки в солекамский острог, девчушка точно ополоумела. Она сидела на крыльце часами, днями, глядела на ворота.

«Матушку жду. Скоро придет за мной», – сообщала упрямица всем.

Увести Феодорушку можно было лишь через крики. Смилостивившись, она возвращалась в хоромы на ночь, а утром, похлебав варева, возвращалась на крылечко. Откуда в этой крохе взялась такая сила, не ведал никто. Ее пытались увести – поднимала крик. Пугали наказанием – упрямилась, молчала.

– Матушка вернется. Конечно, вернется, да не сейчас. Я тотчас позову тебя, сестрица, – уговаривала ее Нютка, но младшая не верила.

Еремеевна причитала, вытирала подолом набегавшие слезы. Анна садилась рядом, приводила сынка и Игнашку, так они вчетвером глядели на ворота. Противная Лукерья – и та пыталась утешить дитя… Но Феодорушка словно и не нуждалась в сем. «Верните матушку», – казалось, написано было на личике, изрядно исхудавшем за эти дни.

Оттого Анна и забрала Аксиньину дочь на заимку – с надеждою, что забудет она блажь и вернется к жизни, забудет о потере. Мала еще, чтобы долго лелеять горести.

Дети исправно стучали ложками. Они выхлебали горох и отправились спать. Домовой получил свою долю угощения и, кажется, сменил гнев на милость. Рыжая Анна мыла чашки-ложки и ждала, что в избу постучат, спросят, как она поживает, что стряслось да как жить дальше. Но никто так и не пришел, и Анна, вознося вечернюю благодарственную молитву, просила совета и одобрения.

Надобно ли ей оставаться вдовой Ефима Клещи иль стоит искать нового счастья?

* * *

– Говорила я, сколько я говорила… – Нютка повторяла глупые слова, точно могли они что-то изменить. – Уж две седмицы минуло, как матушка там… – Выговорить «в остроге» она и не пыталась. – Дом снизу до верху перетрясли. Гляди, зеркало мое разбили! – Она показывала осколки, что застряли в серебряном ободе, с таким видом, точно в этом главное горе-несчастье.

– Сестрица, хватит жаловаться да ныть. Дурными мыслями и словами ты беды притягиваешь.

Русоволосый, пышущий здоровьем и довольством братец брал из серебряной миски вишню, плевал косточки на стол и брал новую горсть. Ягоды, взращенные где-то в теплых землях, моченные в добром меду, сочные, крутобокие, он привез как гостинцы. Да сам их и съел.

– Пройдут темные тучи, выпустят твою матушку.

Нютка тряхнула головой так, что венец – простой, берестяной, расшитый стеклянными бусами, – слетел и, словно подстреленная птица, упал оземь. Пятнашка тут же подошла, обнюхала его, поддела лапкой, зацепила одну из бусин, та отлетела и радостно покатилась куда-то в угол.

– Ты еще, – досадливо протянула Нютка и вышвырнула кошку из горницы. Та лишь успела жалобно мяукнуть, не понимая, что случилось с хозяйкой.

Митя с усмешкой наблюдал за сестрицей. Косточки с ошметками багряной мякоти так и вываливались изо рта и падали на стол. Сам вид их до того взбесил Нютку, что она фыркнула: «Неряха», сгребла косточки в ладонь и кинула их в серебряную миску.

Однако ж братец не обиделся. Только и сказал:

– Все обойдется, Сусанна, с таким отцом и море по колено. Вызволит тетку да домой вернет. Хватит реветь! А слушай-ка! – Он хлопнул по ноге в красных портах и присвистнул.

Нютка сморщила нос.

– Давай в гости к нам, в Устюг. От мыслей дурных отвлечешься.

– По гостям ездить, когда матушка там?! Ты сдурел?

Митя много старше сестрицы, и жена есть, и дитя завел, а ума не нажил… Нютка не стала слушать дурацкие объяснения, просто вытолкала из горницы.

А ночью прижала к себе Пятнашку и спросила у кошки:

– А может, и правда съездить к родичам?

* * *

Утром в ее размеренную жизнь пришел зверь о семи головах, четырнадцати руках, гавкающий: открой сундуки! Анна Рыжая сидела на лавке, закрыв глаза, – лишь бы не видеть разорения, сорванных со стен тряпиц, разодранных занавесей.

Они вломились утром, говорили с казаками без почтения, да только им отвечали тем же. Феодорушка испугалась так, что ревела в надрыв: видно, понимала, что те же злые люди забрали ее матушку и чего-то дурного хотят здесь, в доме ее отца. Лаяли лобастые псы до хрипа, кидались на крыльцо, требовали отдать им стрельцов. Анна понимала их ярость, сама бы схватила каждого за горло.

Антошка, напротив, ходил за разорителями след в след, лез во все, помогал, дурной потрох, и стрельцы смеялись. Анна сидела в горнице, утешала Феодорушку, пела славные песни, молилась. Витька Кудымов сын не раз и не два являлся к ней, повторял: «Уйдут скоро, Анна, не бойся ты», и становилось легче.

Служилые искали потаенные книги, сушеных лягушек, загадочные зелья. Да только не было ничего – ни в солекамских хоромах, ни здесь, на лесной заимке. Умаялись за весь день и ушли не солоно хлебавши. Анна не дала и миски каши: много чести для разорителей.

А потом, поздним вечером, когда стрельцы уехали из заимки и псы долго бежали им вослед, кусали коней за тощие ноги, Анна пошла к высокой сосне, что росла на берегу, склонилась, поглядела внимательно – никто не рыл, ничего не нашел.

Спрятала его как надобно: по вечерней тьме выкопала в снегу, выдолбила в стылой землице ямину, сундук с черной книгой закопала, сверху запорошила, лапами хвойными укрыла.

Пусть Аксиньины тайны будут здесь, подальше от дотошных людей из губной избы.

7. Сердобольные

Сердобольные набросали свежей соломы, поставили корыто для нечистых дел, давали всякий день миску горячей похлебки и хлеб. Не забрали зимнюю одежу и одеяло, слова худого не сказали. Знают стражники, кто она. Строгановская ёнда…

Холод и сырость заползали, подобно змеям, за пазуху, елозили по коже, остужали гордость и силу духа. Она словно обращалась в нечто полуживое и представляла лишь часть себя, худшую, неизвестно для чего живущую на белом свете. Проклинала слабую плоть, горела в огне и тряслась в ознобе, потом приходило ночное забытье и начиналось все вновь…

Да отчего ж нет ей жизни, нет радости, нет покоя? Сквозь ледяные метели и огненные трубы проходила она, падала и поднималась. Но оказаться в узкой темнице с крохотным окошком, безо всякой надежды на будущее… Здесь любая бы думала о худом, и сколь ни пыталась Аксинья окунаться в память о дочках, о прошлом, о доме, всякий раз приходила обратно.

Она молилась. Днями и ночами повторяла мудрые слова, обращенные к Богородице, к Анастасии Узорешительнице[56]. Может ли обвиненная в колдовстве и убийстве просить о заступничестве? В груди стучало: да. Молилась вновь, напоминала себе о смирении и покорности.

Сама выбрала путь в темницу, не бежала в сибирские земли, в один из отдаленных строгановских острожков, как бы сделала всякая умная.

Не бежала.

Сказала юродивая ждать погибель – она и ждала. Так что ж теперь сетовать о несодеянном, рыдать без слез и грызть стены…

Никого не пускали. Да и хотел ли кто к ней явиться?

Даже сны не приходили к ней. Не летала длиннокрылой птицей, не гладила волка по светлой шкуре. Как являлась тьма, Аксинья проваливалась в бездонный колодец и лишь там обретала забвение.

* * *

«Велика земля русская да богата», – говорилось в сказках Еремеевны, а Нютка о том вовсе не думала. Знала родную деревушку, знала шумный городок под названием Соль Камская, а боле ничего не ведала.

Оказалось, что столько лесов и полей, укутанных снегом, столько малых да больших деревень – и в каждой избы, люди, лошади, собаки бранливые. Нютка дивилась и в дороге забывала о том, куда едет да зачем.

На пороге отцова дома она рыдала, по дюжине раз обнимала Еремеевну, испуганного суетой Потеху, Лукерью и ее сынка, Игнашку, Дуню с Маней, решала остаться, кричала: «Снимите с саней мои сундуки», смеялась над собственной глупостью и, вспомнив о матери, принималась плакать еще горше.

Конец маете положил братец Митя.

– На людей поглядишь, себя покажешь. Решили все, сестрица, что ж ты как дитя малое?

Нютка тут же устыдилась, обняла любимых, посидела перед дорогой, пожалела, что не ущипнет за нос сестрицу Феодорушку, зря ее отправили на заимку. Еремеевна всучила ей корзину, прикрытую льняной тряпицей, – оттуда шел сдобный запах, и у Нютки тут же потекли слюни.

– Береги себя, деточка, – сказала старуха и хотела что-то добавить, но Митя уже свистнул, мол, пора, и Нютка с помощью казачка залезла в сани.

Лошади помчали, да так, что дух захватило. А Нютка все махала провожавшим. Отцовы хоромы скрылись за поворотом, сани летели по городу, распугивая собак и людей.

«Ужели в родимый дом больше не вернусь? Да милых сердцу людей не увижу… Ужели что-то случится?» – кольнула ее внезапная дума, но жеребцы уже мчали ее дальше.

За околицей четверо саней Митрофана сына Митрофанова Селезнева слились с другим обозом, и Нютка уже была захвачена дорогой, разговорами с дородной купчихой, что ехала в тех же санях и присматривала за ней, постоялыми дворами, где подавали дурную похлебку, лукавыми взглядами парней, что будили в ней любопытство и желание спросить: «А хороша ли я?»

* * *

Отчего человек не ценит то, что имеет? Перину под боком, миску вкусной похлебки, доброе слово, объятия близких… Аксинья Ветер, знахарка из Еловой, скрючилась на жесткой лавке и глядела во тьму. Ни единого огонька, ни движения, ни единой живой души. Солекамский острог спал. Мир спал. Бог спал.

Спали узники, томившиеся в сырых клетушках, и стражи, что должны не смыкать глаз. Если прислушаться, можно было различить громкий храп, стоны, далекий лай собак и шорохи.

Кто скреб в углах и шуршал возле ее скудного ложа? Аксинья гнала эти мысли и воскрешала в голове своей благое. Ежели закрыть глаза, можно было представить, как скрипят половицы в горнице, как кудахчут куры, как ворчит Феодорушка и звонко смеется Нютка. Как скользит шелковая рубашка по коже, как тепла ладонь старшей дочери, как прохладна лапка младшей, как гладок клинок Степановой сабли…

Неведомый пискнул, и Аксинья вздрогнула. Не изжила страх перед хвостатыми тварями. А сколько ей сидеть здесь, делить темницу с пищащими? Сколько? Всю жизнь? Всю смерть? Смешно…

Смутные, бессвязные речи, обращенные к себе, оборвались. Дикая боль-изуверка… Скручивала утробу в узлы, жгла, крутила, смеялась, манила надеждой на окончание мук. Отпускала и приходила вновь.

Аксинья застонала и, почувствовав нечто неотвратимое – ураган, вырывающий с корнями деревья, – сползла с ложа. Кто-то пищал под ногами, шуршал, и гладкий холодный хвост оказался под ее босой ногой.

Она усилием воли поставила ногу посреди пищащего месива, и они забегали по холодным ступням ее туда-сюда, не укусили, словно пожалели узницу. А она пошла к поганому корытцу. И, сев на него, извергла из себя последнюю надежду.

* * *

– Избави Иисусе Христе, сын Божий, от мучения огнем и водою, – повторяла и знала, что ее ждет.

Она потеряла счет дням. Лишь появление стражников да редкие встречи с дотошным дьяком нарушали монотонное течение времени.

Загремел замок, тяжелый, хитроумно сработанный, словно дюжий мужик сидел в темнице, а не тощая ведьма.

– Вперед, да поскорее, – угрюмо пробурчал стражник.

Крепкий, высокий – почти упирался в потолок, – он вовсе не казался злым. Однажды увидел сверток с травами, выпавший из ее рукава, но сделал вид, будто ничего и не было.

Аксинья шла по знакомым переходам острога. Стражник лишь для вида касался ее спины, но ежели бы пихнул всерьез, упала бы, да может, и не встала…

В губной избе скрипел пером знакомый дьяк, его молодой помощник без всякого интереса скользнул взглядом. Аксинья покачнулась, и стражник подпихнул ей под ноги шаткую лавчонку. Во рту сгустилась слюна, в утробе горело пламя. Аксинья скрючилась, как могла, так же, как скрючивается дитя до своего рождения… И представила, что кровь будет литься и дальше, заполнит всю губную избу, и захлебнутся в ней все, весь город, весь мир… Утробу крутило, вертело, точно бесы так развлекались ее, пот выступал на лице.

Дьяк вновь задавал вопросы про дитя Лизаветы, про ворожбу и тайный шепот, будто не рассказала ему, что могла… И не могла. Кажется, Аксинья что-то ему отвечала, потому что скрипело перо, и допрос тек дальше.

Загрохотали чьи-то подбитые гвоздями сапоги. Грубые приветствия, запах пота, и в памяти ее всплыло: целовальник. От словца веет счастьем и мягкими губами, да то ложь.

Сквозь пелену боли услышала:

– Аксинька Ветер, сказывают, волховала ты и чародействовала. Третьяк и женка его Лукерья сказывают, есть у тебя черная книжица. Читать ее можешь… Что скажешь про сию книгу?

Жирное, довольное лицо – такому бы и полудохлому снадобье не дала.

Вертоград, старый травник, что достался от старой гречанки, пережил многое и всегда был с Аксиньей. Не сгорел в пожаре, уцелел во время мытарств и бедствий, а теперь мог погубить ее.

– Не было черной книги, оговор…

Солгала, да никакой вины на сердце.

– Сказывай, что за книга? Какие заговоры да чародейские вещи творила? А ежели нет…

– Ничего не скажу, – пролепетала непослушными губами и уплыла куда-то во тьму.

– Колдовство за ней, убийство младенца, дела темные, – дальше не разобрать. Жирное лицо продолжало глумливо: – Так и сказал: ежели заслужила, пусть хоть на костре горит. – И захохотал по-бабьи, захлебывался смехом так, что хотелось окунуть его в ледяную прорубь да успокоить.

Сгубил целовальник рыжего Фимку-ямщика.

И ее сгубит.

Худой дьяк что-то тихо говорил. Отчего-то померещилось, что возражал тому, жирному, заступался за бедную знахарку… Что только лихоманка не нашепчет на ухо.

* * *

Ударили по щеке, небольно, щадя. Аксинья открыла глаза и, узрев вновь губную избу, закрыла их вновь. Так безрадостна была эта каморка, где пахло пылью и страхом.

– Знахарка, эй, очнись. – Молодой дьяк глядел на нее, и на дне его ясных глаз она обнаружила жалость.

Вернулась боль, утробу тянуло, словно решила она выйти наружу – и забрать никчемную жизнь. Кажется, в жилах не осталось крови. Она вся оказалась там. В грязном, облеванном сотнями глоток, изгаженном сотнями гузищ корытце… Аксинья попыталась встать, но пошатнулась и упала вновь на лавчонку, и встала вновь, и услышала повелительный окрик худого дьяка:

– Стражник, доведи ее до темницы, еще помрет по дороге! – И уже тише, чтобы слышала его лишь Аксинья и младший наперсник, продолжил: – Будут тебя пытать огнем накрепко. Тяжко тебе будет…

Она упала – деревянный пол уплывал куда-то, и ноги не слушались ее, а страж отошел подальше, боясь, что хвороба перекинется на него. Аксинья прилипла к стенке, точно увидела в ней любимого, ждала, когда приступ уйдет, чтобы продолжить путь. Чьи-то шаги услышала она в длинных сенях и подняла взор, и выкрикнула непроизвольно:

– Горбунья!

А та прошла, то ли не услышав, то ли растеряв все желание отвечать жестокому миру. Она волокла ногу, растрепанные волосы были не прикрыты убрусом, на руке алело большое пятно – видно, к ней милостивый целовальник уже применил пытку.

* * *

Отец Евод считал себя добрым пастырем, справедливым и радеющим за всякого, доброго и бедного, праведника и грешника. Но деревня Еловая и обитатели ее путали помыслы, взывали к благости, каялись и требовали заступничества. А пастырь внезапно вспоминал, что он человек… Хоть и осененный милостью Божией.

Прошлым вечером с поклоном пришел к нему Георгий Заяц. Прихожанин исправно выполнял обязанности алтынника, вносил пожертвования, готов был последнее отнять ради храма и сирых. Отец Евод сочувствовал ему и как пастырь, и как обычный человек. Тягостно потерять старшего сына, после коего остались вдова и дети.

– Дозволь на Таисии жениться. – Калечная губа Георгия тряслась, и отец Евод воззрился на лик Божьего сына. – Время горестей прошло. Вдове защитник нужен, а я… Стар пенек, да крепок, – захихикал, но устыдился, прикрыл рот.

До отца Евода давно доходили слухи о распутстве, что творилось в доме Георгия, о том, что сын сбежал неспроста, – в деревне такого не утаишь. Но, глядя в чистые глаза алтарника, не верил он в грязные сплетни. Кому, как не исповеднику, знать о разнице меж помыслами и делами.

– Надобно о душе думать, а не плоть тешить, – уста Евода, казалось, раззевались сами. – Невестка твоя молода, иного мужа найдет. А заботиться о ней и внуках – счастье твое. Ты же о другом думаешь, как возлежать с ней, как… Тьфу!

– Грешен, – склонил седую патлатую голову Георгий. – Надобно мне жениться. Младший сынишка от меня зачат. Прости, батюшка, в беспамятстве был… Каяться до конца дней. – Он упал на земляной пол, истоптанный еловчанами. И залился слезами, точно малое дитя, что надеется вымолить прощение.

Не сдерживался боле отец Евод, все сказал паскуднику, навсегда отлучил от благих обязанностей алтарника. И епитимью наложил – год поста, по сто поклонов каждый вечер.

Но как ни изрыгал пламя словесное – прелюбодеяние, да с кем? с невесткой! – как ни сулил геенну огненную, знал скорбное: надобно брак разрешить. Иначе паскудство будет твориться дальше, и силы отец Евод потеряет немереные, пытаясь достучаться до греховодников. А ежели разрешить храм получит верного жертвователя, что готов будет последнюю рубаху снять. Все для благой цели.

Свобода пермских да усольских земель приводила его в оторопь, хоть и прожил здесь немало лет. Смотрели без особой ярости на девок, что теряли честь. Женку за измену наказывали сурово, лишь когда застали ее с полюбовником. А все, что сохранялось в тайне, – словно его и не было.

Грешен человек, суетен. Дьявол всегда готов низвергнуть его с пути благостного, как Адама и Еву. И каждого надобно направить, донести до ума и сердца слово Божие, защитить от прелестных речей.

Грешен человек…

И отец Евод не исключенье.

Надобно смириться и молиться за грешницу Аксинью, за душу ее маетную. Дела творила нечестивые, со Строгановым во грехе жила, снадобья варила, гордыней объята… А вспоминает отец Евод зелье, коим вылечила его, синие глаза ее дочери, Сусанны.

А еще – костер высокий, и крики яростные, и руки, что на глазах его превращаются в печеное мясо да потом в угли…

Отец Евод шепчет: «Господи, помилуй ее грешную», и влага течет по лицу.

Смириться не можно.

Надобно сани да жеребцов побыстрее – у Георгия Зайца и взять. Не оскудеет пакостник.

* * *

Всякий раз неистовая благодарность поднималась в душе отца Евода. Он останавливался подле собора, созерцал купола златые, крест, устремляющийся ввысь. Перехватывало дыхание от осознания скудности человеческой жизни, величия Божьего. Оттого, что храм сотворен руками человеческими, но Он присутствует в доме, казалось слияние полным.

Свято-Троицкий собор – сердце Соли Камской, и возле него всегда оживленно. Не раз и не два толкали отца Евода вечно спешившие куда-то купцы да служилые. Мужики кланялись испуганно, узрев рясу, он крестил их, а те исчезали в пестрой толпе, подхваченные людским водоворотом.

«Соль Камский городок – Москвы уголок», – услыхал он однажды. Улыбнулся, вспомнив великолепные палаты Кремля, храмы на тьмы прихожан – муравейник, благословленный Богом. Но сейчас и он отдавал должное богатству Соль Камского города, трудолюбию обитателей его и златоглавию храмов.

Наконец отец Евод сбросил благостное оцепенение. В зимние месяцы службы велись в Зимнем соборе имени Стефана Великопермского, святого, что крестил местные народы и вел их к слову Божию за руки.

Диакон недоверчиво оглядел отца Евода, задержал взгляд на рясе, измаранной в навозе, на старых сапогах. Гордыня его была неподобающей для лица духовного сана, пусть и низшего.

– К отцу Леонтию надобно, – повторял отец Евод, радовался сладкозвучию голоса. И добавил те словеса, что открывали заветную дверь.

Молодой диакон все ж сподобился, сходил, испросил разрешения, проводил к настоятелю, что обратился взором к иконостасу. Губы его шевелились, и уста, видно, взывали к Небесам.

Отец Леонтий наконец повернулся к тому, кто отвлек от самого важного… Узрел отца Евода и с прытью, что удивила бы всякого, знавшего почтенного игумена, прижал гостя к сердцу, не боясь измять облачение.

– Ты, – одними губами сказал он.

– Здравствуй, друг мой, – ответил отец Евод.

И словно вернулся туда, в деревянную церквушку на окраине Рязани, где два юных чтеца[57] начинали свой путь служения Господу.

* * *

Проговорили бы и час, и два. До вечерни оставалось немного, и то не давало уйти в воспоминания, приятные для одного, горькие для другого. По важному делу пришел к старому другу отец Евод…

– Ты просишь меня, настоятеля главного солекамского храма, вмешаться в сию пакость и заступничать за ведьму? – Он увидел возмущение на лице отца Евода, махнул рукой с крупным кольцом. – Знахарку… Дел у меня хватает, не до грешниц мне. Одного из диаконов отправлю. Дела о колдовстве без слова церкви не обходятся. Узнаю, все, что в силах моих, сделаю.

– А меня?..

– Сложно… Ежели бы ты под моим началом, в солекамском храме служил. Не буду обещать.

– Благодарю, отец Леонтий. – Отец Евод поцеловал руку, и в тот миг он не видел друга – лишь настоятеля Свято-Троицкого собора в багряном облачении.

В храме суетились алтарники и диаконы, готовясь к вечерней службе. Чтецы уже тихонько переговаривались, певчие, точно птахи Божии, распевались на клиросе.

– А отчего раньше не приходил? – на прощание спросил отец Леонтий и, так и не получив ответа, величественно кивнул и пошел управлять Кораблем Божьим.

А отец Евод и не знал, как сказать правду. Слыхал, что отец Леонтий из Рязани этой осенью назначен настоятелем. Обходил собор за три версты. И все гордыня…

Начинали вместе. Сначала чтецами ретиво постигали тайны Божьего слова, истолковывали их прихожанам, не знали усталости и отзывались на всякое поручение. Отец Евод брал умом и могучим голосом, отец Леонтий – статью и кротостью, но обоим прочили немалое.

Скудный приход крохотной деревушки в семнадцать дворов – и главный храм Соли Камской. Кто вознесся, а кто и обрушился с высоты.

Отец Евод не был корыстен – блага земные ничего не значат. Но что-то не изжитое служением, годами, проведенными в ежеминутном разговоре с Ним, не давало прийти к старому другу и показать свою скудость.

Лишь тревога за других заставила переступить через гордыню… И теперь, сбросив груз с души, он вдыхал запах ладана и миро, внимал сладостным голосам и надеялся на лучшее. Господь милосерден.

* * *

Лестница стала началом пытки.

Одна, вторая, третья ступенька. Обсыпавшиеся, исшарканные сотнями ног. Стражники, узники, палачи…

Под десницей не живая деревянная стена, а каменная, мертвая… Сколько человек цеплялись за нее, боясь – нелепо, бессмысленно – скатиться кубарем и свернуть шею. А чего бояться? Так проще и быстрее…

Аксинья, прошедшая через тяготы, голод, болезни, пыталась унять дрожь… Ее и так трясло денно и нощно. Горячка то приходила, то уползала под лавку, скрутившись кольцами, то душила во сне, то шептала что-то ласковое и подсовывала желаемое, и больная уходила в медовое забытье…

А здесь представляла, что может с ней сделать умелый палач, и та, что считала себя сильной, сопротивлялась судьбе и врагам, знала истину. У всякого есть предел, за которым начинается безволие, срам и стыд, где кончается терпение и начинается страшный крик. Сколько баб, рожая, клянут последними словами мужа и дитя – от боли. Сколько крепких мужиков под пытками сознаются в том, чего не было.

Запах крови, несвежей, спекшейся, стоял здесь. Аксинья как-то увидела сразу все: и стены в темных пятнах, и лавку, темную, засаленную, и корытце с мутной водой, и на стене клещи, плети да зубила. Огонь, пылавший в очаге. И палач, маленький, словно пар- нишка.

Он равнодушно поглядел на нее и отворотил лохматую голову. Тот, кто должен был распоряжаться действом, еще не явился.

– Пойду я, – пробурчал стражник.

Аксинья осмелилась сесть на лавку, коснулась дерева и поняла, что запах крови идет от досок. Она сглотнула слюну и замерла.

Кто-то шел по ступеням. Она подскочила, сцепив и так связанные руки. Худой дьяк? А может, целовальник, один вид коего внушал отвращение.

Шаги, спокойные, уверенные, все ближе… В пыточную зашел священник в темной рясе. Невысокий, но источавший силу, и за мгновение до того, как узнала и открыла рот, чтобы выпустить недоуменное: «Как? Откуда?», раздался топот, и следом за надеждой Аксиньиной явился целовальник.

– У Лизаветы роды принимала? Заклинания шептала? Отчего не признаешься в колдовстве и злоумышлении? Не разумела ли худого против государя Михаила Федоровича и воеводы солекамского?

Аксинья чуть не спросила: которого из воевод – почившего отца Лизаветы или нынешнего, – но священник взглядом показал: не ерепенься. Отец Евод, когда-то ненавистный отец Евод, пастырь деревушки Еловой, казался ей теперь спасителем. Низкий голос, спокойные, чуть встревоженные глаза согревали ей душу.

Какой глупостью казалось сейчас то противление, гневливые слова, обиды, споры. Сжигал травы, приводил к исповеди… Не преследовал – уберегал. Не презирал – жалел. Аксинья отвечала монотонно, точно усталая птица:

– Да. Нет. Не было колдовства. Не разумела подобного!

Целовальник кривил в ответ рожу и наконец сказал отцу Еводу:

– Аксинья Ветер упорствует, в колдовских делах не сознается. Повальный сыск был проведен дьяком Ивашкой Бедным. Воевода приказал пытать огнем, ежели не сознается… Герка, чего спишь!

Палач держал прут на огне. Аксинья вспоминала отчего-то обугленное лицо братича Матвейки и шептала молитву, и просила о заступничестве, и боялась.

– Рубаху сыми, – приказал целовальник. Она пыталась совладать с одежей, но руки тряслись. Прут раскалялся, и в рыжем отсвете его виделась геенна огненная.

Священник прошептал: «Господь милостив», развязал тесемки, и Аксинья спустила рубаху со спины – знала откуда-то, что туда приложат прут. Недопалач медлил, глядел на женскую гладкую спину. За месяц в остроге Аксинья не успела растерять сытую, довольную белизну, и парнишка отчего-то засмущался. Хотя ему ли глаза опускать, с его-то ремеслом…

– Творила дела колдовские? – харкнул целовальник слюной. Он давно снял шапку, лысина блестела в свете пяти лучин.

– Не творила. – И палач прижег ее белое, целое, превратил его в горящее мясо. Первый миг Аксинья удивилась – где боль, потом та пришла и вытеснила все прочее.

А целовальник, точно падальщик, подошел ближе, втягивал смрад и спрашивал снова безо всякой связи:

– Погубить хотела душу младенца? С Ефимом Клещи в сговоре была?

Качнула головой. «Кажется, спину сожгли. Помру?» – подумала она. И губы против воли ее сказали трусливое:

– Творила.

Да только то была не она.

– Сознаешься?!

– Смилуйся, Прот Макарыч, – спокойно сказал отец Евод. – Аксинья Ветер в содеянном признаётся. И Господом нашим прошу: отпусти бабу, на ногах не стоит.

Прав был мудрый отец Евод. Она так и упала на каменный пол, слабая, глупая знахарка. И когда душа покидала тело, успела прошептать: «Сусанна».

* * *

– Если сыростью пахнет, раскладывай, Оксюша, мяту и пижму. Они всю пакость прогонят, – сказывала Глафира, и голос ее был спокоен и мягок.

Да, сырой воздух с гнилью попадал в плючи и, казалось, булькал там, точно водица на болоте. Аксинья подивилась: отчего так молода Гречанка – темные косы, глаза лучисты, стан не сгорблен. Знала ее старухой, что готовила тайные снадобья. Уж сколько лет прошло с той поры, сама Аксинья к старости скоро подберется…

– А ежели оказалась ты в темнице, то имей при себе корень ландыша или иной яд. Выпьешь и будешь свободна, – захохотала Глафира и стала превращаться в чудище с огромной головой и когтистыми лапами.

– А-а-а! – Аксинья проснулась от собственного крика пришла в себя и возрадовалась: «Все сон, морок».

Сейчас наступит долгожданное утро, и запоют петухи, и загомонит люд на улицах. Займется она хозяйством, улыбнется дочкам и будет вновь ждать синеглазого насмешника…

Тут же занялась огнем спина и застонала утроба…

Нет, ничего этого не будет.

Иссякла жизнь ее. Иссякла, точно про´клятый родник.

Солекамский острог поглотил, засунул в одну из сырых своих камер, потихоньку высасывал кровь и плоть. И слезы не вскипают уже на глазах, и стонов нет, и мольбы о свободе. Только одно, последнее желание – скорей бы все закончилось.

8. Костер

Ночь давила на грудь, сворачивалась темной змеей, насылала поганые сны. В одном из них сыновья дрались меж собой. Старший сноровисто махал саблей, зажав ее в калечной деснице, средний слабо отмахивался, точно стянутый путами, младший обратил все в игру и задорно смеялся. Отцово сердце заколотилось сильнее:

– Степан, ирод, опусти саблю! – проснулся с криком на губах. Тут же ощутил, что прохладная тряпица впитывает его тягостный сон.

– Батюшка, тебе худо? – нежный, шелковый голос дочери, которой у него так и не появилось.

Да и не смогла бы твердая, суровая Марья Михайловна родить такое медовое чудо. Евфимия Саввична, жена Ванюшки, хранила его покой.

– Не хуже прежнего, дочка. – Он погладил гладкокожую руку с большими перстнями и улыбнулся.

Все ж послал Бог за труды праведные, за службу Государю, за дары бесчисленные храмам и монастырям счастье великое. Евфимия стала ему и дочкой, и наперсницей, и чтицей, и отдушиной. Когда хворь скрутила его в бараний узел, сердце колотилось так, будто решило вырваться и улететь за Каменные горы, он скрывал ото всех правду, тайком пил средства иноземные, надеялся на чудо.

Но его не случилось.

Максим Яковлевич однажды упал, точно девица. Боле встать не смог. Он гнал от своей постели ненавистную жену, дурного Ванюшку, беспечного Максимку. Они не прекословили.

Одна Евфимия ответила на крик старика ласковой улыбкой, села подле изголовья. И лечила одним своим присутствием.

Так он третий месяц лежал в постели и проклинал старость. Дела вершили без него. Иван Ямской да сын Ванюшка, накуролесив, бежали за советом, давали понять старику, что он чего-то стоит. Выпустить из рук своих бразды правления – значит умереть.

Кто-то громко колотил в дверь. Евфимия вздохнула, кажется, она задумала отрешить старика от всех дел. Подумал – и вдруг почуял в себе злость. Решили выбросить за ненадобностью?

– Скажи, пусть войдут. – Максим Яковлевич понял, что голос вновь его слушается. Вернулась сочность и громкость. Ужели и силы вновь вернутся, уды обретут хоть малую часть былой крепости?

Кланяясь на каждом шагу, успевая озираться по сторонам, точно решил что-то прибрать к рукам, в покои вошел слуга. Круглый, верткий, схватывающий все на лету, он был недурной заменой Хрисогонке. Но все ж раздражал чем-то…

– Что надобно?

– Иван Ямской велел отдать письмецо. – Управляющий протянул небольшой сверток с сургучной печатью.

– Что еще? Какие известия из Москвы?

– Сказывают, все тихо, – сладко улыбнулся толстяк.

– Иди, – махнул рукой Максим Яковлевич и тут же поморщился. Всякое движение отдавалось болью в груди.

Евфимия осторожно сняла печать, задержав ее в ладошке. «Солекамский властитель», – усмехнулся Максим Яковлевич. Он забрал у невестки грамотку, не ожидая ничего дельного, но с каждой строчкой все внимательнее вглядывался в угловатый неровный текст, выведенный рукой нынешнего воеводы.

– Ишь как, – сказал и поймал на себе любопытный взгляд Евфимии. – Вовремя, так с ней и надобно поступить. И Степке легче будет жить. – Пошевелил усами, дочитывая. – А тебе, доченька, сие знать не надобно, ни к чему скверна чистой душе. Сожги-ка.

Невестка возилась у стола со свечой и пакостной грамоткой, а Максим Яковлевич смежил веки. Маетные известия забрали силы. Евфимия долго сидела у его изголовья, и оттого он быстро уснул.

* * *

Снег таял, стекал ручейками с деревянного помоста. Скорбел вместе с Анной Рыжей… А толпа – хоть всех одним взглядом окинь да измерь – кривлялась, радуясь зрелищу, иль замерла в ожидании. Отчего она вновь пришла сюда, на площадь, отчего не осталась на заимке рыдать и молиться, просить заступничества у Богородицы и Преподобной Ксении. Молиться о чуде…

В разгар Великого поста в сердце Соли Камской на площади разожгли костер. Тощий палач кочергой шевелил большие поленья. Да в том не было нужды – огонь занялся, подбадриваемый свежим ветром, внезапно подувшим с Усолки. И в сколоченной наспех клетке те, кого обрекли на жестокую смерть.

Анна не верила глазам своим, и уши ее просили о пощаде. Самые глумливые сейчас оставили ухмылки, робко глядели на разнузданную пляску огня.

«Как… как… Как она?» – шептала Анна.

Вспоминала сейчас, как четыре года назад умирала вместе с ненаглядным мужем, думала, подобного боле не случится. А сейчас там, в огненной клетке, горела добрая, милосердная, терпеливая знахарка. Скольких спасла, сколько хворей прогнала снадобьями и мудростью. И ее – так?!

– Анна, Аннушка, пойдем отсюда, – повторял терпеливый голос. Цепкая рука хватала ее за локоть, тянула прочь из окостеневшей толпы, молившейся, вздыхавшей, удивлявшейся, словно в первый раз, что можно вот так лишить жизни.

Все остались там, в солекамских хоромах: трусливые жалобщицы, слезливые долготерпицы Еремеевна и ее рыхлые внучки, выживший из ума Потеха, злорадствующая Лукерья и ее муженек… Один Игнашка Неждан вопил на всю округу: «С ней пойду к мамушке». Мальчишка плакал, колотил кулаками Еремеевну, прижавшую его к мягкой груди. Но Игнашку не пустили.

Сусанна, упрямая, сильная, непременно пошла бы и подняла крик на всю площадь. Лишь бы мать услышала и поняла, что рядом те, кто ее любит, что не осталась одна посреди немыслимой боли, что не предали… Не все предали.

Крики затихли. Клетка догорала, и толпа начала расходиться. Витька Кудымов схватил ее за бок, непотребно впился пальцами, точно муж, а не простой знакомец, и, выводя из толпы, зашептал утешительное:

– Хоть и сожгли тело, да не плачь. Душа знахарки перейдет через смоляную реку[58]. Много хорошего делала.

Кудымов шептал что-то еще, ересь несусветную, да только становилось легче. А толпа вокруг шелестела:

– Ведьм пожгли. Ведьм пожгли?

И она не сразу поняла, о чем шепот. А когда поняла, зарыдала еще громче.

* * *

Дом был велик, богат диковинами, которые Митрофан охотно привозил с ярмарок. Да удивишь ли тем Нютку? Она привыкла к просторным отцовым хоромам, пушистым коврам – крестьянка, дочь бедной знахарки из Еловой, последние годы жила в довольстве и счастии.

А здесь, у тетки Василисы, все казалось чужим.

Запутанные переходы, холодные и теплые сени, запертые чуланы, клети, от которых веяло сыростью. Во всем доме ни ласкового кота, ни живой улыбки, ни доброго слова. Попреки, удары плети на заднем дворе, подзатыльники и страх в глазах служанок.

Один Митрофан смеялся за всех, он щедро расплескивал тепло, умудрялся вызвать усмешку даже на устах суровой матери, тормошил сестрицу. И порой она забывала о том, почему оказалась за сотни верст от родных земель, в Великом Устюге, городе шумном и опасном.

Поблажек Нютке не давали. Митрофан всячески пытался смягчить ее положенье, напоминал, что сестрица в гостях. Шелковый сарафан сочли неподобающим, заменили его на темный да колючий, ладные башмаки – на изношенные. Ежечасно напоминали, что в этом доме всяк занят трудом праведным.

– Оксюшка – грешница, великие горести близким принесла. И тебя не пожалела. Ты должна до конца жизни благодарить меня за оказанную милость, – заявила тетка при встрече.

Сусанна собралась было с силами, чтобы ответить: «Не хули матушку», но злобная старуха уже отдавала приказания своим скрипучим голосом.

Зачем она оказалась здесь?

Нюткой владела тоска по родному дому, по мамушке, сестрице и Игнашке Неждану, по уютной стряпущей, где всегда пахло яствами, по Лукерье и Анне Рыжей, по мурлыканью Пятнашки. Каждую ночь она видела матушку в одной рубахе пред честным народом. И пылало кострище. Нютка расталкивала всех, обращалась в крылатого зверя и уносила мать от ворогов.

Просыпалась в слезах, прогоняла сон, требовала вестей у Митрофана, скребла котелки, шила завеси и уповала на благополучный исход.

* * *

Нютку теткин дом и завораживал, и пугал. Когда она шла одна по извилистым, путаным сеням, всякий раз вздрагивала: то за поворотом прятался кто-то злой, то в сарае топотали и скрипели. Тетка разместила ее в тесной клетушке близ стряпущей: не с девками-прислужницами (то было бы куда веселее), не в хозяйском крыле. Ни рыба ни мясо.

Нютка вздохнула. Черт дернул – она торопливо перекрестилась и поклонилась крохотной иконке, что сурово глядела со стены, – приехать сюда. Хотела Великий Устюг поглядеть, у братца погостевать, от беды спрятаться.

А оказалась в услужении у злой старухи.

Нютка представляла себя девицей из сказки: сколько испытаний, овса, ячменя и гороха, что нужно перебрать. И благословляла добрую Еремеевну, которая заставляла работать, помогать в стряпущей и не глядела на ее слезы и жалобы. Теперь не боялась Нютка ничего, только с любопытством встречала каждую зорьку: что на этот раз придумает злая тетка.

Порой убегала от тех поручений – ей до терпеливой девицы из сказки далеко, – бродила по дому. В нем прятались тени и тайны.

Однажды она наткнулась на комнатку, где молились старухи. Склонившиеся перед образами темные спины, колючие взгляды, впившиеся в дерзкую девчонку, беззубые рты… И гневный окрик тетки: «Пошла вон!» Она бежала прочь, заблудилась, спустя время вышла к истобке, лишь испросив дорогу у молодой служанки. В другой раз наткнулась на мужика, чистившего хозяйские сапоги – Митины щеголеватые, с каблуками – и шептавшего: «Как придут они да помрут, как помрут, так и придут», а потом уверяла себя, что ей привиделось. В одной из клетей мычал и гнил заживо муж тетки. О том сказывали дворовые девки – Нютку в мертвячьи покои не отправляли.

Жуть!

А сегодня, в самом конце, в тупичке холодных извилистых сеней она увидала воздушную завесь, отдернула и зашла в клеть. Девушка немного старше ее, с приятным, но странным, равнодушным лицом и русыми тонкими волосами, стянутыми так, что виднелась бледно-розовая кожа, плела кружево.

Палочки в белых руках мелькали, завораживали. Нютка засмотрелась на нее и села рядом. Девушка не молвила ни единого приветственного слова, но и не показала неудовольствия. Нити плясали в умелых руках, и волшебство рождалось на глазах. В безмолвии из путаницы являлись снежинки и завитки, что сделали бы честь лику Богоматери.

Нютка помотала головой, вспомнила, что пухлая служанка, заправлявшая на кухне, велела принести лука и чеснока. Ей, ослушнице, не поздоровится. Тетка вновь будет орать, будет грозиться посадить в темный чулан. Она заставила себя оторвать взгляд от кружевных узоров. Вырвалось крутившееся на языке:

– А ты кто?

Девушка даже не подняла взгляда, лишь деревянная палочка еле заметно дрогнула. Но от Нютки так просто не отделаться.

– Слыхала я, у тетки Василисы есть внучка. Улитой кличут. Взаперти сидит, чудная, не…

Нютка споткнулась об обидное «не от мира сего».

– Как у тебя красиво выходит. Я так не могу. – Показала свои потрескавшиеся руки и улыбнулась. – Я приехала из Соли Камск…

Девушка неожиданно закричала, да громко, словно ей сделали что-то дурное. Нютка зажала уши и с недоумением глядела на кружевницу: та бросила палочки, не заботясь о том, что узор может быть потерян. Забилась в угол, словно дикий зверек. И от крика ее дрожали стены.

– Я же просто хотела поболтать, – повторяла Нютка.

А баба, что пришла наконец, подняла крикунью, словно малое дитя – та наконец умолкла, только тихо икала, – и унесла куда-то наверх.

* * *

Что с девицей неладно?

Нютка после той встречи больше думала о кружевнице, чем о своих бедах-несчастьях. Матушка бы непременно сказала что-то разумное, дала мешочек иль скляницу со снадобьем и добрый совет. А она, Нютка, что может? Только улыбаться да нести всякий вздор.

К братцу Мите, а тем более к тетке идти с расспросами не решилась, у прислужниц потихоньку выведала. Была у тетки Василисы дочка, звали ее Софьей, кликали Любавой за светлый лик. Росла, становилась все краше, и всякий видел, что девица чудна´я: ни бойкости, ни света в очах. Много-много лет, как из детства вышла, так и не была нигде – все взаперти сидела.

Стали приискивать жениха, и шла молва впереди нее. Хоть семья Селезневых и жила богато, такую девку брать в дом не хотели. Сговорился отец с одним купцом, у того сын был чахлым да малоразумным. Обженили, Любава понесла, спустя положенное время родила пригожую дочку. Только мало что в ней изменилось.

Тетка Василиса ездила к дочке, помогала. Звала богомольных баб и колдунов, чтобы сняли морок, да только все без толку. Любава и ее чахлый муж померли через два года от какой-то хвори. Родители его пришли и кланялись до земли, просили забрать дитя, что боялось всякого человека и зверя. Так и росла Улита у бабки, была еще чудне´е матери.

В доме к ней привыкли. А для нового человека то было странным: девка, что не выходит из своих покоев, не ездит в храм, не болтает с подругами. Нютка представляла, каково живется Улите, и жалела ее от всего сердца.

* * *

– Довольно терпеть, – веско сказала тетка и замолкла.

Нютка стояла перед ней, не склоняя головы. А чего склонять? В ветхом сарафане, истоптанных поршнях, словно вернулась в детство, она ждала, что скажет тетка. Столько всего таилось в больших, навыпучку, глазах, в поджатых губах, темно-бурой душегрее. Мать не рассказывала о старшей сестре, лишь однажды обмолвилась: Василиса как урюпкой[59] была, так ей и осталась.

– Ты здесь не для потехи. Ты не знатная боярыня, осчастливившая своих родичей. Ты о приюте просила, я разрешила… Но не приноси сюда похабные порядки своей матушки.

«Жаба», – вдруг поняла Нютка. Тетка похожа на жабу, которую они с Малым однажды поймали у реки. Бородавчатая тварь надувала горло, пучила глаза и издавала мерзкие звуки.

– Я с Улитой поболтать хотела. Ничего дурного. – Нютка оправдывалась и умирала от презрения к себе.

– Сестрица была такая же. Ничего дурного, а грех на каждом шагу творила, – едко говорила тетка, и по лицу ее скользило довольство. – В то крыло боле не ходи, будь скромна и молчалива. И может, Бог тебя помилует.

«Ты не священник, чтобы решать, кого Господь помилует, а кому кару пошлет», – дерзко подумала Нютка. Прикусила губу, сжала растрескавшиеся кулаки, чтобы не молвить лишнего.

Потом тетка долго говорила о праведности и милосердии, о спасении и гордыне.

– Вижу в тебе то же злое семя, те же всходы даст, что у сестрицы… Мой долг… – вглядываясь в Нютку, торжественно молвила тетка.

– О матушке худого не говори! – Нютка начала тихо, да повысила голос.

– Ты, блоха, кусаться еще будешь! Милостью моей живешь здесь, а сама…

Что-то забулькало в теткиной груди. Лицо ее налилось краснотой, прибежали девки с водицей и иконою, принялись хлопотать, брызгать, причитать, молиться. А Нютка воспользовалась суматохой и убежала из теткиных покоев.

* * *

Следующим утром она решила: к Улите непременно пойдет вновь, будет сидеть тихонечко и глядеть на белую кипень. «А кем же приходится мне Улитка? Внучка моей тетки… Племянница!» – и чуть не вскрикнула от восторга. У нее есть племянница!

Потом, сдирая со склизкого карпа чешую, спохватилась: как можно радоваться, ежели матушка сидит в холодном остроге. А если… Сердце ее начинало колотиться, и гнала от себя сон – сизый дым костра и крики.

Вечером ее посадили в теплый подпол со словами: так тетка велела. Рядом кто-то скребся, пищал, щекотал шерстью и усами – теткин домовой смеялся над ней. Нютка сидела до полуночи, а потом принялась тарабанить в дверь.

Долго никто не приходил. Потом явилась прислужница, и Нютка сказала: раскаивается и будет исполнять все веления тетки. Ей поверили, разрешили вернуться в ее клетушку.

Да только не знали, что горбатого могила исправит.

Глава 4. Слабые

1. Грачи

Кудымов учуял ее слабость.

Теперь он приходил каждый день, с удовольствием загребал ложкой кашу, чавкал, колол дрова, утеплял дом – какие-то зверушки растащили мох, что закрывал щели меж бревнами. Приносил добытую глухарку или зайца, взял на себя все заботы о небольшой семье с молчаливого согласия Анны.

Детям Кудымов умел придумать забаву. Антошке показывал двумя корявыми пальцами козу, мастерил птичек с перекошенным хвостом и кривыми крыльями. Феодорушке приносил шишки, гладил ее по светлой головенке.

И лишь Анна Рыжая не находила себе покоя. Каша выходила жидкой, кадушки с водой опрокидывались, буянили, руки стали неловкими, точно чужими. Порой она замирала, прислушивалась к чему-то, потом трясла головой так, что убрус норовил распустить концы по спине. И вновь принималась за работу.

Витька не требовал ласки или внимания. Иногда касался ее ненароком на мгновение, забирая миску или расшалившегося Антошку. Глядел с добротой и вниманием, утешал, неловко обнимал за плечи, вместе с ней радовался, когда пришла весть о спасении Аксиньи.

– Я ж говорил: не сожгут ее, не посмеют. Убоятся гнева Степана Максимовича, – повторял он.

Хоть Анна помнила, что ничего подобного не говорил тогда, на площади, у костра, согласно кивала и глядела на его крепкую шею. Иль хранить ей вдовью верность Фимке вечно? Заточить себя в погреб и прогнать смех?

Дни тянулись один за другим. Зима не спешила уходить, и кручина сидела рука об руку с ней – две невеселые подруженьки.

* * *

– Матушка Анастасия строго-настрого предупреждала: с тобою не говорить. Ты ведьма, с бесами зналась. Милостью избавлена от целительного Божьего пламени и отправлена сюда… А я гляжу на тебя и бесов не вижу, – в первое же утро бесхитростно заявила молодая послушница.

Немногим старше Сусанны, одетая в темный подрясник, она приносила скудное варево и бесконечные тюки с овечьими колтунами. Забирала пустую миску, мотки спряденной шерсти. И озаряла сырую келью одним своим появлением.

Аксинья бы улыбнулась в ответ, если бы в душе оставалась хоть капля света. Но безысходность, разгрызавшая ее внутренности – может, как раз те самые бесы? – запрещала радоваться.

– Больная ты, худая, уставшая… И не злая совсем. – Послушница по-детски заглядывала в глаза и даже осмелилась коснуться ведьминого плеча.

– Спасибо тебе…

– Сестра Вевея, – охотно подсказала послушница и чуть-чуть притопнула ногой.

Озорная, смешливая, с милым веснушчатым личиком, она была в суровом скиту чем-то инородным. Казалось, еще миг – и она сбросит темный подрясник и полуапостольник[60], закружится, словно пава, и побегут за ней павлины, распушив хвост. Сестра Вевея напоминала ей Сусанну, синеглазую дочку. От того сходства и радость кипела в Аксинье, и тоска. Ой как тошно становилось – она здесь, в толстостенном скиту, оторванная от тех, кого любит…

Но стоило поумерить гордыню и возносить благодарственные молитвы Богородице. Избавлена была от костра, хотя каждую ночь угли жгли босые ноги. В клеть из грубого теса взошла Горбунья и безо всякой вины претерпела мучения. Несчастная.

Совесть Аксиньи не молчала, выла, точно волчица весной… Тогда, пред казнью, она исповедалась отцу Еводу, с благодарностью прижалась к его холодной руке. Стражник объявил им решение воеводы: ведьма из Еловой Аксинья Ветер, полюбовница Степана Строганова, была помилована. А Горбунью миловать никто не стал.

Шерсть колола пальцы, в груди сидела хворь и рвалась наружу громким кашлем, словно ворона каркала. Аксинья пряла нить и бесконечно думала о дочках своих, о горбатой повитухе, об Игнашке Неждане, о Рыжей Анне, обо всех обитателях солекамских хором и деревушки Еловой. И лишь когда скрипело на губах слово «обманщик», нить рвалась и путалась.

* * *

На Святого Герасима грачи не прилетели[61]. Аксинья слушала сетования разговорчивой сестры Вевеи и даже пыталась что-то отвечать.

– Холодная весна нас ждет. А солнышка так хочется, – щебетала послушница. – По матушке я скучаю, по сестрицам, хоть на чуток бы в родное село.

– Как ты оказалась в обители? – Аксинья скрутила моток и спрятала конец нити. Пора приниматься за следующий. И так без конца.

– Матушка обет дала. Ежели мы с сестрицей выздоровеем от хвори-лихоманки, одна из нас в Божьи невесты пойдет, – вздохнула Вевея. – Старшую сестрицу посватать успели. В обитель отправили меня.

Боле о том они не говорили.

– А как любовь в сердце поселяется? Болит оно, ровно когда зуб у дитяти режется. Болит-болит, тянет, а потом как вылезет, так и радостно? – в другой раз спрашивала Вевеюшка, и Аксинья видела, что неспроста о том завела речь послушница.

– Много лет на белом свете прожила, и сама не знаю. Есть она – нет ее. Сказать бы тебе, что все пустое, один морок от любви, так не поверишь. И сама бы в твоих летах не поверила.

Вевея мучилась. Пару раз пыталась она рассказать о маете своей, да всякий раз убегала. Тут все было понятно и без лишних речей: сердечная хворь, молодец и та, кого мать отдала в инокини.

Аксинья жалела девчушку, милую да светлую, всякому ясно было, что не здесь призвание ее, не в молитвах да земных поклонах. Муж, детишки, ласковые песни. Да кто ж спрашивает – судьба да воля родительская все перемелет.

* * *

Сюда не заглядывало солнце.

Нютка прикрыла рукой нос, но устыдилась себя. Она оглядела слепую клетушку: крохотная, три на три аршина, а то и меньше, Нютка не сильна в подсчетах. Лежанка из досок, на ней тюфяк, а не мягкая перина. Для чего хворому удобства?

Рядом стол дощатый, на нем свечка, глиняный кувшин да кружка с водой. Нютка заглянула туда, показалось ей, что вода невкусная, мутная. Напротив лежанки висит икона – золотокрылый ангел и Богородица с веретеном. Нютка прочитала краткую молитву, и примеру ее последовала прислужница, девчонка лет десяти.

Тетка долго не пускала ее к хворому, считала чужой да несерьезной, а Нютке хотелось поглядеть, все терзало ее любопытство: как человек живой может слыть мертвым. Две девки-прислужницы захворали, одну отправили с поручением от тетки, и час Нютки настал.

Пришла и пожалела о своем любопытстве. Глупость такая, словно не девка – ребенок.

Дядька лежал на соломенном тюфяке, под лоскутным пестрым одеялом. Оно казалось здесь, в этой мрачной клетушке, неуместным. Такой бледный, неподвижный, страшный. Всклокоченные волосы, длинная борода, дух тяжелый: хворь и то, о чем Нютка думать не хотела. Она подошла к нему и склонилась так резво, что стеклянные бусы на берестяном венце звякнули.

Ужели помер, испугалась. Но дядька застонал и, не открывая век, пошарил вокруг себя.

– Пить хочешь? – молвила Нютка и тут же протянула ему кружку. Вышло дурно: вода закапала ему на рубаху, на одеяло, она вскрикнула и попыталась вытереть подолом.

А как дышать-то тяжело!

– И-ип-и, – протянул хворый, и Нютка устыдилась своего небрежения к материнскому делу. Знала бы снадобья целебные, взяла да вылечила дядьку. Вот все удивились бы!

Дядька жадно пил, бедолага, не замечая, что вода все льется и льется за шиворот. Матушка бы непременно сказала, что надобно перенести хворого туда, где есть свет. Сидеть бы ему на воздухе и слушать сказки да былички, пить родниковую воду. Где же мудрая матушка?

А потом девчушка сказала, что им надобно перевернуть да вымыть хворого, и Нютка ответила:

– Пусть тетка сама и моет.

Она пожала его вялые пальцы, шепнула: «Дядя, принесу тебе чистой водицы», – и убежала из горницы.

* * *

Весна не спешила: выли за стеной метели, падал и падал снег, точно решил остаться здесь навсегда. В келье с подслеповатым волоковым окошком царили холод и полутьма. Звались обиталища темными кельями, помещали туда наказанных Богом, законом и людьми за блудодейство, ведьмовство, татьбу, жизнь супротив Божьего закона.

Таким насельницам монастыря, как Аксинья, запрещались всяческие излишества: дрова, теплая одежа, скоромные яства, досужие разговоры. Сидели они затворницами – выходить из темной кельи не полагалось. Окромя Аксиньи при обители жили еще три грешницы. Сестра Вевея сказывала, что одна из них во кликушестве творила срам, вторая варила зелья, а третья слыла еретичкой, считала Иисуса Христа человеком.

Аксинью не беспокоили подробности жизни монастыря и его насельниц. Равнодушна она осталась и к тем изменениям, что претерпела обитель. Давно умерла старица Феодосия, которая даровала страждущим свои молитвы и заступничество. Монастырь вырос, принимал новых послушниц и черниц. Возвели крепкий тесовый забор – не обойти, не перелезть, – о том сразу подумала, как ступила во двор обители. Построили высокую церковь, рядом прилепились кельи, высокие клети, иные постройки, о назначении которых не ведала.

Аксинья мельком углядела это утром, когда доставлена была в обитель и три стражника стерегли ведьму. Ежели бы могла, обратилась в волчицу да убегла. Ежели бы могла, обратилась в птицу и улетела к дочкам. Пустое все…

Много лет назад босоногая Аксинья пришла сюда, чтобы поклониться старице, испросить совета и обрести надежду. А сейчас в холодной клети, выворачивая себя наизнанку, чуяла: недолго осталось.

* * *

Наконец-то появились грачи. Они вышагивали в своих черных портах по дорогам и невспаханным нивам, выискивали глупых червей. На заимку пришли из Сибири подводы, Витька Кудымов охранял амбары, где таились несметные богатства Хозяина. И пятый день не показывал носа.

Анна тосковала, долгими вечерами прижимала к себе детишек, пыталась баять сказки, которые слышала от Еремеевны. Но выходило плохо.

И сегодня уложила детей на мягкую перину, поцеловала сонную Феодорушку и Антошку, что порывался выскочить из-под одеяла и затеять возню с деревянными потешками, молилась о детях, своем сыне и Аксиньиных дочках, о том, чтобы подруга выдержала дарованные ей испытания.

На улице шуршала капель.

– Тень-тень, – вторили ей синицы.

Забытое томление заставило Анну открыть засов и выйти на крыльцо. В домашней рубахе и тонкой холщовой однорядке она быстро продрогла. Но все ж стояла, обняв себя за плечи, пытаясь среди ночных звуков и теней обрести покой.

Сейчас, темной весенней ночью, Анна остро ощущала свое одиночество, свое переплаканное вдовство, безысходность. И казалось, что не прилетит к ней счастье.

– Расцветай, расцветай

В поле синий василек.

Приходи, приходи

Ко мне, миленький дружок.

Расскажи, расскажи

Про сердечную печаль

Обними, обними

И умчи в туманну даль.

Задорная песня разливалась по ночному лесу, и даже птахи, казалось, в недоумении замолкли, слушая звонкий голос. Анна забыла сейчас о своих невзгодах и страхах, она была той девицей, что ждала милого.

– Не пришел, не пришел

Ко мне миленький дружок.

Ай завял, ай завял

В поле синий василек.

Она услышала чьи-то шаги, обмерла от надежды и страха, да не глядела на тропку, что вела к дому. Забыла про холод: где там, кровь шибко бежала по жилам.

– Не любил, не любил

Он зазнобушку свою,

Сколько слез, сколько слез

Я по милому пролью.

Не пришел, не пришел…

– Пришел, – услышала она и качнулась навстречу.

Ловко вышло, что губы их тотчас же встретились, что желанные руки обхватили ее крепко, будто кто собирался забрать. «Никому, окромя тебя, не нужна», – хотела прошептать Анна, но язык танцевал полузабытый танец, и Кудымову сейчас было не до разговоров.

Милый подхватил ее на руки, чуть не упал, открывая скрипучую дверь, громко шел по дому, сбил лавку, пнул поставец так, что вся глиняная посуда возмущенно задребезжала.

– Тихо ты, дети проснутся, – прошептала Анна.

А когда Витька донес ее до ложа, стянул с себя рубаху и порты, накрыл горячим, жаждущим ласки телом, сказала:

– Нет.

* * *

Кап. Кап. Кап.

Они срывались на пол, глухо стучали по грязной соломе, которую изжевала и выплюнула старуха зима.

Кап. Кап. Кап.

За окном пригревало солнце, решив отлюбить землицу за долгие зимние месяцы. Лаяли псы, гомонили трудницы – монахини обычно разговаривали тихо и степенно. Громыхали по ледку сани, цепляясь полозьями за камни, кричали мужики-крестьяне, обиженные какой-то несправедливостью.

Аксинья слышала звуки и, закрыв глаза, могла представить, что солнце ласково скользит по лицу. Хоть горсть травы, голубоглазой медуницы, пряной мяты, цепкой крапивы… Пуст узелок, пуст горемычный, все травы извела, влила в свою плоть. Плючи бурлили, сипели, хрипели и молили о пощаде. Дыхание вырывалось облаком пара, и пот остужал разгоряченное тело. Она вдохнула глубоко, втянув тощий живот под ребра. И пробулькало внутри:

– Богородица, помоги.

Сейчас Степан бы не гладил ее, не шептал ласковое: кость да кожа осталась от знахарки на скудных скитских хлебах. Ей бы сейчас думать о высоком, раскаиваться, молиться за дочерей, желать праведной жизни, что ускользала от нее, манила и улетала прочь.

А она хотела лишь одного: лечь, поджав под себя холодные ноги в чулках, что супротив запретов вручила ей сердобольная Вевея, укрыться теплым одеялом из той нити, которую сплетала непрестанно, и уйти в небытие.

Но знахарка заставляла себя сидеть на лавке. Слабые пальцы чесали шерсть, превращая ее в кудель, тянули нить, накручивали на веретено, старое, оглаженное чьими-то упорными руками. Ей виделось: когда нить оборвется, когда закончатся растяпанные мотки серой, белой, грязной шерсти, она упадет и умрет. И вовек не увидит Сусанну и крохотную Феодорушку.

Веретенце плясало в ее руке и пело о том, что судьба женская обманная, со склоненной головой, от батюшки до мужа венчанного, а ежели не повезет – по тропкам за околицей. И не мысли о себе большего, не пытайся идти супротив людей, не ищи ты счастья и волюшки – только темницу сырую обретешь.

Аксинья потеряла счет мгновениям, дням и седмицам. Она все вытягивала нить косматой судьбы и в горячке шептала:

– Уйди лихо да несчастье, приди счастье да веселье. – И сама не ведала, зачем просить о том, чему не сбыться.

Вевея приходила и уходила, приносила вонючее варево, щебетала, вытаскивала из-за пазухи кусок хлеба, раскрывала девичье сердце: «Господа благодарю, что привел меня в обитель. А сама… сама убежать хочу».

И путано говорила про Ванюшку-плотника: сажень[62] в плечах, рука огромная: положишь ладошку – утонет, а голос нежный-нежный, как маков цвет. Как девка повстречалась с ним в женской обители, Аксинья не разумела, может, оттого, что порой переставала слушать девку, уходила то ли в забытье, то ли в думы.

– И говорит он мне: «Увезу тебя отсюда, любушка, в родную деревню». Я плакала, молилась Богородице, а потом сон мне приснился. – Вевея не ждала вопросов от знахарки и сама быстро продолжала: – С Ванюшкой я сижу рядом, и икона за нашей спиной золотом вспыхивает. Убегу я, решено.

Аксинья что-то отвечала, гладила нежную щечку, сдерживала рвущийся наружу кашель и вновь возвращалась к веретенцу. А однажды Вевея не пришла. «Все ж убежала к своему Ванюшке», – думала Аксинья и радовалась за девчушку.

Никто боле не являлся к знахарке, и дни долгие, как змеиный хвост, текли в холоде и сырости, а потом в нежданном тепле. Видно, за стенкой все ж пришла весна.

Когда седмицу спустя открылась дверца и грубый голос сказал: «Не издохла еще, грешница?», Аксинья лежала на лавке, и уста ее были сомкнуты. Ее тряхнули, услыхали сдавленный хрип и оставили там, где лежала.

* * *

Анна Рыжая затеяла уборку в хозяйских покоях. Вычистила все углы, перетрясла занавеси и налавочники, морщилась, выколачивая толстенное веретье[63], что плели иноземцы для неведомых нужд. Антошка помогал матушке: стучал деревянным валиком, носил водицу и лохани с выстиранным тряпьем, успевал приглядывать за Феодорушкой. Девчушка вытаскивала из сундуков утирки и рушники, развешивала их с обычным своим тщанием.

Чудо, а не дитя.

Никаких капризов, баловства, надутых губ, опрокинутых кувшинов – Анна довольно намучилась с сыном, чтобы не ценить Феодорино спокойствие. Но порой хотелось прикрикнуть на девчушку: «Засмейся, побегай по берегу с Антошкой. Когда ж баловаться да смеяться, как не в детстве?» Она хвалила девчушку, наряжала ее не хуже, чем мать, и вечером расчесывала светлые, чуть вьющиеся волосы, целовала в лоб, пела колыбельную, когда Антошка видел десятый сон.

И любовь к чужой дочке вплеталась в общее довольство жизнью. Сейчас Анне всякая работа приносила удовольствие: руки скребли, стряпали, мыли детей, вываривали щелок, а на устах цвела улыбка. Ушли в прошлое маетные думы о вдовстве, о любимом висельнике, о неприкаянной жизни…

Анна чистила песком котлы да горшки и не сразу услышала тоненький голосок.

– Матушка, мокро мне… – Возле крепких ножек растекалась лужица.

– Ох, Феодорушка, – выдохнула и взяла на руки девчушку, прижала, не боясь выпачкаться.

Только стащив одежу и переодев в сухое, напоив теплым отваром, поняла: чужая дочь звала ее матерью. Чувство вины, нечаянное, незваное, затопило душу, забурлило на веках, сжало пальцы с обломанными ногтями. Не сожгли знахарку, пощадили да отправили в темный скит. Что с Аксиньей, неведомо. Может, голодом морят. Может, на шею ярмо повешали…

Тягостно.

Анна быстро прочитала молитву и оставила перед образами Феодорушку повторять «Отче наш». Девчушка бормотала слово в слово:

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Господь услышит слова, произнесенные невинным существом, и освободит ту, что не сделала ничего худого. Анна погладила светлую головенку, и совесть уколола ее под левую лопатку: словно решила, что и взаправду у нее двое детей, сынок и дочка.

Вечером Анна сбивчиво говорила о том жениху и слушала утешения, ловила жаркий шепот в своем правом ухе. И поворачивалась левым – лишь бы Витька Кудымов не прекращал говорить.

2. Марево

Отчего она не послушалась бабку и выбрала такие туфли? Бархатные, обшитые жемчугом, выложенные золотой нитью да с каблуками в четыре вершка – и воробышек пролетит, и ворона проскочит.

Шла, и ноги дрожали. Всякий раз думала: упаду людям на смех. Невеста – а на ногах не держится. Да и так смех один…

Длинный, расшитый каменьями подол подметал пол, цеплялся за каблуки, негодующе трещал всякий раз, но держался. Богатая кика[64] давила на лоб, больно! Даже низки били по шее, точно наказывали за что-то. Да разве ж виновата?

Жених шел рядом и, кажется, даже пытался супротив обычая держать ее за локоть, когда она шаталась на каблуках, но Перпетуя отдергивала руку, точно от беса.

Путь от церковных дверей до аналоя, устланный красным бархатом, мелькал перед ней – густое покрывало превращало все в марево. Рядом подруги. Да какие подруги – дочери отцовых друзей, не знает их толком.

Отец где-то рядом, молится за нее… Гости, сколько ж их здесь, в церкви, страх! Скорее бы все закончилось, скорей, скорей.

Перпетуя подняла глаза – не на жениха, на любимого родителя. Какое счастье Бог ей послал: пылинки сдувал, оберегал. Зачем замуж? За кого замуж? Защипало глаза от жалости к себе горемычной, к отцу, но она удержала капель соленую. Негоже сейчас, потом будет времени вдосталь…

И зычно говорил священник, и держали над невестой и женихом венцы. Смачивались губы в чаше.

Обрести спасение…

«Скоро стану женой», – билось в Перпетуе, не понимала ни слов, ни молитв, не видела никого и дрожала. Обвели трижды вокруг аналоя, сняли венцы и благословили.

А потом мчались в родной ее дом. Словно царь с царицей, восседали на сундуке, на соболях. Муж, законный муж пред Богом и людьми, рассказывал смешные истории, глядел жадно, наливал иноземного вина. А она, бесстыдница, отпила – бабка бы сейчас оттаскала за косы – и поняла, что в чаше немалая сладость. Допила, попросила еще, он послушно налил да одобрительно засмеялся.

Вино журчало, как ручеек по весне, голова стала легкой и звонкой. Муж, не муж… Безо всякого страха думала о том, что сейчас предстоит, о будущем в чужом доме, вдали от милого отца и горницы, от певчих птах.

А потом все смеялись и пели постыдное.

Перпетуя очнулась, когда старая сваха снимала с волос ее кику, расплетала тугие косы, и нарядная душегрея осталась в ее трясущихся руках. Дружка стягивал с мужа черный кафтан. Скоро остались в сеннике двое, Перпетуя не понимала, что они должны делать, о каком петухе, что топчет курочку, шутят гости.

Его влажные губы коснулись шеи, рука сжала то, что сокрыто ото всего мира. Легкость, дарованная вином, ушла – будто бы и не было.

Перпетуя подчинилась венчанному мужу, не кричала от боли, когда он вторгся резко, точно нож, вспоровший рыбину. И по живому резал, и сопел, и говорил что-то смутное. Она закрыла глаза, так оказалось легче пережить движение ножа в ране. Синие всполохи мелькали пред ней, сочные губы ухмылялись. «Степан», – зародилось где-то внутри, и нож наконец вышел из нее. А об имя она в последний миг споткнулась. Так можно упасть и синяков набить.

Муж, кажется, остался доволен и целовал ее долго. Вновь вонзался нож, синие всполохи уже не помогали. Она кусала губы и сдерживала стоны.

Утром муж согласился забрать певчих птах из отцова дома и обещал, что будет беречь Перпетую от всего мира.

* * *

После обеда остались четыре грязные миски и горшок. Анна мыла их с особым тщанием, а миску, из которой ел Кудымов, ласково погладила – точно его губ коснулась. Меж ними не было еще ночных утех, но разговоры и поцелуи, коими не насытилась в девичестве, казались слаще меда.

– Приходи, приходи ко мне, миленький дружок, – напевала она и улыбалась. Дурные мысли перестали посещать ее, и даже Ефим Клещи, казалось, пожелал счастья.

Но что-то вдруг насторожило ее. Тишина в хоромах?

– Феодорушка, – позвала она и удивилась, отчего Аксиньина дочь не крутится рядом, не помогает названой матушке. Вновь повторяла и повторяла славное имя, пока не поняла, что на зов никто не явился.

Анна кинула тряпку в кадушку с грязной водой, поднялась с колен и оглядела истобку.

Кудымов забрал с собою Антошку. Он теперь часто таскал его с собою, учил держаться в седле. Смастерил сабельку и громкоголосую дудку, у них появились свои шутки и тайны. Анна Рыжая не огорчалась: наконец-то у сынка будет пусть не родной, но батюшка.

Оттого в хоромах казалось пусто: сынок всегда пел, кричал, бегал, словно дюжина мальчишек.

– Феодора, – повторяла она, и полузабытый страх вернулся. Отчего-то чудилось иногда, что увезут чужую дочь, а виновной назовут ее, Анну Рыжую.

С именем на устах она обошла весь дом, заглянула в каждый угол: горницы на верхнем ярусе, сени, холодные клети. Никого.

– Богородица, помоги ты мне, грешной, – повторяла, словно в полусне, и чудилась ей плачущая Аксинья, что указывала перстом на нее.

Анна вышла из дому, оглядела и малое, и большое крыльцо, точно Феодорушка была мышкой, что могла забиться в любую щель. Ноги не шли, голова кружилась от страха, душили страшные мысли: а ежели в лес ушла, а ежели на реку…

Не углядела, разиня!

И на теплом бережку, и под кустами-деревьями Аксиньиной дочки не было.

– Идти к казакам, помощи просить, – твердила себе Анна, но сделала иное: упала на колени и заревела.

Насытила землю слезой, выдохнула, повторила себе дюжину раз: забавляется дитятко, скоро вернется. Хоть знала, что Феодорушка росла серьезной и не проказничала.

– Речке молишься? – услышала она под ухом насмешливый голос.

– Витенька, она пропала… Феодорушка! – вырвался крик, а к ней уже прижималось маленькое теплое тельце, пищало что-то и повторяло: «Матушка», а родной сынок тут же пел потешку, точно насмехался над ней.

Когда Анна и Феодорушка наконец разомкнули руки и прогнали слезы и страх, Кудымов поведал, что хозяйскую дочку спасли чудом.

Предчувствие Анну не обмануло: ежели бы Феодорушку увезли, вина пала бы на ее шею. И когда взбудораженные детки наконец уснули, она отблагодарила Витеньку Кудымова столькими поцелуями, что и со счета сбилась.

* * *

Треск стоял над рекой: ворчала, словно уставшая старуха, желтый лед трескался и расходился. Там, в глубине, что-то пучилось и просилось наружу. Приток Камы, слишком широкий для речки без имени, слишком узкий для водного пути, раскорячился после зимы затяжным ледоходом.

Уже пятый день Степан торчал в небольшом ямском поселении. И сходил с ума.

После месяца неистовой гонки можно было выдохнуть, дать лошадям поесть овса вволю, починить сбрую и ненужные сани, написать бессмысленные грамотки в Москву и Ярославль. Он, вымесок Максима Строганова, в полушаге от исполнения заветной мечты – стать наследником, законным, старшим сыном – бросил все.

Невесту накануне свадьбы.

Переговоры с аглицкими купцами, которые сулили несметные богатства.

Особое расположение государя Михаила Федоровича.

Бросил все, к чему шел долгие десятилетия никчемной жизни.

Он глядел на противоположный берег, вздымающийся покатой грудой камней, чахлые кусты, перевернутые лодки. Оказаться бы там, а через три версты – Соль Вычегодская. Можно будет наконец выплеснуть в лицо отцу: иди к дьяволу со своим наследством.

Степан в который раз вытащил два письмеца и с недоумением вглядывался в узкие, писанные женской рукой строки: «Обвинили знахарку в колдовстве и худых деяниях. Пытали огнем и водой. О том твоему отцу донесли. Чудом не убили. Ты, Степка, подумай…» Путаный рассказ о судьбе Аксиньи, обвинения, насмешки, да не в них дело. Он вглядывался в последние слова: «Писано Евфимией со слов Марьи Михайловны».

Мачеха – да такие слова вынула из себя. То ли предупреждала ненавистного пасынка, то ли глумилась. Но и на том спасибо, удружила, донесла весть. Без письмеца и не ведал бы правды.

Постылая, далекая столица, сотни верст от Соли Камской… Отчего же не долетел до Москвы крик знахарки? Отчего не известили о паскудстве?! Отчего колдовской корень о пяти отростках не поведал о беде? Как могли его женщину, мать его дочек, забрать в острог и держать там, аки преступницу?

Кто осмелился?

Всякий раз, как Степан о том думал, сжимались пальцы его шуи, а деревянная десница словно наполнялась дурной строгановской кровью. Бить, кромсать, стегать плетью! Где был Третьяк, оставленный за старшего в хоромах? Отчего не писала сама Аксинья? Умеет ведь перо в руках держать… Не рассказала, не пожаловалась, не попросила о заступничестве. Ясно, бабья натура. Злилась, не могла забыть про невесту… Дура!

Вновь и вновь ярился, посылал проклятия, рубил саблей ни в чем не повинные ветки ракиты, кричал, и не единожды его люди со смутной тревогой глядели на хозяина и уходили подальше.

Степан долго вдыхал сырой воздух, слушал крикливых птиц, что прилетели с юга. Наконец он устал ходить и терзать себя. Перед самым закатом вернулся в тесную клетушку, кивнул Хмуру, с которым делил убогое жилье, и сделал наконец что-то дельное. Лег спать.

* * *

Лишь после Пасхи Степан, злой, грязный, промокший до нитки, добрался до Сольвычегодска в сопровождении Хмура и двух казачков – остальные застряли на переправе, завязли вместе с лошадьми, санями и руганью в три десятка кистеней.

На пристани царила суета: выкатывали бочки с вином, тащили мешки, короба, укладывали тут же на судна и суденышки тюки, корзины, связки пеньки. Хозяйского сына никто и не признал в оборванце, что мчался по улицам, расталкивая прохожих, оскальзываясь на весенних пакостных лужах, отшвыривая голодных псов.

Хмур и казаки не поспевали за ним, затерялись где-то в толпе, а Степан уже ворвался в усадьбу, закричал, что было силы:

– Где отец?

Михейка кивнул на мастерские: мол, там хозяин.

Степан изумился: ожидал увидать отца в болезни, немощным, жалким – письмеца от него приходили с сетованиями на здоровье. Он долго скитался по закоулкам клетушек, горниц, малых и больших, шумных и тихих, за годы он все позабыл, а ведь здесь они, желторотые мальчишки, играли, дрались и щупали девок.

– Отец! – заорал вновь, надеясь, что зычный его голос, усиленный яростью, разлетится по свечным, кожевенным, шорным, ягдташным, басманным[65] мастерским и отыщет Максима Яковлевича.

– У иконописцев он, – с поклоном сообщил сухонький старичок с коричневыми пальцами, выкрашенными тысячами овечьих, коровьих и свиных шкур.

Степан увидел его добрый, словно у святого, ясный взгляд и поймал себя на дурацкой мысли: отцу бы так глядеть…

– Отчего идешь ко мне, смердящий, аки последний холоп? – сказал ожидаемое Максим Яковлевич.

Степан поглядел на изляпанные носки когда-то красных сапог, на деревянную руку – и она словно впитала глину с берегов Вычегды и малых рек.

– Батюшка, поговорить надобно!

В огромном деревянном сарае с большими окнами, затянутыми тонкой, лучшей слюдой, работали иконописцы. Зеленели леса, волновались речные воды, Иисус Христос ласково улыбался, Иоанн Предтеча простирал ангельские крылья над пустыней. Руки мастеров летали над иконами и создавали благостное.

Да только Степан быстро перекрестился и отвел взгляд. Не до благодати.

А старший Строганов уже завел ожидаемый сказ. Он опирался на посох всем телом – как тот выдерживал? Голос его был слаб, но так же втыкался в Степанову голову:

– А где жена твоя молодая? Зачем посреди весенней распутицы потащил ее, москвичку?

Еще не донесли, ишь как!

Тут Степан сказал, что брак с дочкой Осипа Козыря не состоялся, в жены Перпетую взял московский торговый гость Алексей Лоший, и то дело свершившееся. А он, вымесок, будет жить своим скудным умом. Много что говорил…

Потом, снимая в постоялом дворе провонявшую потом и безнадегой одежу, обмывая усталое тело в холодной бане, вспомнил: отец – суровый, грозный – только рукой махнул, мол, иди прочь. А его казачки достали бердыши: грозили сыну хозяйскому.

Сейчас, после криков своих, знал: надобно было говорить ласково, не кричать, а помощи просить. Но сказанного не воротишь.

* * *

Следующим утром во двор отцов его пустили, только казак, что стоял у ворот, буркнул что-то недоброе, но все ж дорогу преградить не решился. Отец – сын, кто ж поймет, какие меж ними счеты.

Но Степан путь держал не к Максиму Яковлевичу, не к отцу, коего разочаровал так, что и помыслить сложно.

Он поднялся по высокому крыльцу, что вело в женскую половину. Девки послали ему улыбки, старухи-приживалки зашипели что-то вослед, но Степану было не до них.

Узкие сени, запах ладана и старости, скрип половиц и какой-то неясный шепот.

– Степан Максимович, здравствуй, – ласково сказала Евфимия Саввична.

Лицо ее потяжелело, покрылось темными пятнами, стан утратил былую гибкость и красоту, но во взоре светилась тихая радость. Евфимия щедро делилась ею со всем миром, Степану тут же захотелось сказать ей что-то доброе. Да только не привык.

– Как сынок твой поживает? – придумал он что-то вразумительное, и братнина жена долго говорила про сынка Мишеньку, про дочку-золотинушку. А в утробе ее сидел еще один отпрыск рода Строгановых.

Евфимия не расспрашивала его про семью – не зря то письмецо корябала. Степан, оборвав наконец милые, но малонужные ему родственные разговоры, испросил дозволения зайти к той, что его не ждала.

Евфимия скрылась в покоях и тотчас же вышла. На лице ее увидал: Мария Михайловна, жена Максима Яковлевича Строганова, вымеска видеть не желает.

– А ты скажи, очень надобно увидеть. Не со злом я пришел, со склоненной главой. Такое услышит, пустит, – сказал он, и Евфимия, чуть замешкавшись – кто же не убоится гневливой свекрови? – вновь ушла в горницу.

Задержалась дольше прежнего, вселила надежду.

– Иди.

Степан наконец попал к той, которую так долго ненавидел.

Она сгорбилась у стола, под иконами. Седые брови, надменное лицо стало скорее печальным, глаза устало моргали. Он, не спрашивая разрешения, сел напротив нее. И какое-то время оба глядели на пламя свечи.

– Что надобно? – наконец вымолвила она, и даже голос стал иным, без прежней силы.

– Поблагодарить пришел. Ежели бы не ты, не узнал бы про… – Он хотел сказать: Аксинью, но не решился. Неясная робость все ж оставалась памятью о прошлом, когда пороли его розгами да кололи словами.

– А, ты о том… Полно, не нужно благодарностей. Сказала Евфимии письмецо написать. Не для тебя старалась.

Марья Михайловна подняла взгляд, и Степан увидел, как красны ее глаза – глаза старухи, что проводит дни в рыданиях и сетованиях на судьбу. Хотел намекнуть, что понял ее тайный замысел: сообщила о бедствиях, свалившихся на голову Аксиньи Ветер, его ненаглядной знахарки, расстроила свадьбу с дочкой московского купца. А значит, навлекла на вымеска гнев отца и закрепила наследство за своими сыновьями. Ловка, хитроумна – того у старухи не отнять.

Но сейчас все упреки вылетели из его головы перед искренним горем матери.

– Он излечится. Мой братец сильный и смелый, – сказал Степан так просто и сердечно, словно говорил с другом.

Отец не молвил о том ни слова, не проронил ни слезы во вчерашнем разговоре, но хоромы в Сольвычегодске были погружены в скорбь: попрыгун Максимка, младший сын хозяина, упал с крыши. Что он там делал, озорник и затейник: то ли гнездо разорял, то ли возомнил себя птицей, то ли поспорил с кем-то из двоюродных братцев? Неведомо.

Упал он плашмя и не смог встать. С той поры прошло немало дней, и всякий из них отнимал надежду.

– Молись за братца, молись. И все твои пусть молятся, – попросила мачеха, словно признавая тем Аксинью, ее дочек и родственные связи мужниного вымеска с семейством Строгановых.

Марья Михайловна отвела его к больному братцу. Тот обнимал Степана слабыми руками, радовался привезенным из Москвы потешкам – зайцу да медведям, что плясали и размахивали лапами, улыбался сквозь боль и страх, рассказывал про жеребца, батюшкин подарок. Но, вернувшись на постоялый двор, Степан долго сидел, уставившись в стену. Он бы рад пролить слезы, да где ж их взять?

* * *

Степан уехал ранним утром, оставив отцу краткое послание: «Прощай, батюшка, сын твой скудоумный кланяется… Не поминай лихом. Хоромы оставлю, дела передам, а то, что скоплено мною, не трогай, Господом прошу».

Купив снедь и овса для лошадей у сонного лавочника, он оставил Сольвычегодск. С ним поехал верный Хмур, что не пожелал перейти на сытную службу к Максиму Яковлевичу, друг юности Михейка и еще шестеро казачков. Остальные усомнились в нем, туда им и дорога.

3. Черный крест

Голова легкая-легкая, точно одуванчик. Пальцы тонкие, прозрачные, пол плывет под ногами лодкой вертлявой по Усолке…

Аксинья разлепила глаза и усомнилась: жива ли. Но пред ней не было ангелов и райских кущ. О чем она? Ей после смерти в геенну огненну.

Но вокруг – та же сырая клетушка, вкопанная в землю. И на полу, кое-где укрытом волглыми стеблями овса, размотаны клубки, и колтуны шерстяные валяются в небрежении.

Она доползла до двери, увидела иссохший хлеб, воду, что-то бурое в миске. Отпила водицы, чуть погодя сгрызла хлеб и стала ждать.

Дурные мысли прогоняла, держала пред глазами лики святых и лица дочек своих. Молилась, просила о заступничестве и представляла Сусанну да Феодорушку здоровыми и веселыми.

Прошла ночь, день и еще одна ночь. За тонкими стенами люди хранили молчание – или куда-то исчезли. Знахарка пыталась понять, изыскать причину («Оставили скит? Померли?»), но голова звенела от голода.

Она толкнула дверь, та стукнула возмущенно и не поддалась. Толкнула вновь, подтащила лавку – откуда только силы взяла? – навалилась на нее всем тощим телом. Раз, другой, третий – и вышла на свет Божий.

Первое, что увидела она, повергло в страх и трепет, но, преодолев себя, пошла дальше, обходя мертвецов в черных рясах, белых портах, сарафанах и рубищах.

* * *

На Новоспасскую обитель близ деревушки Пустоболотово, обиталище смирения и благости, обрушилась моровая язва. Выжившие сестры устроили в бане, вернее, в передней ее горнице, лекарню. Составили лавки, обернули их дерюгой, по стенам развешали пучки трав, жгли ладан. Он не мог справиться с густым смрадом, что стоял над скитом: заболевшие исторгали из себя нечистоты, и съеденное тут не шло на пользу. И бились в судорогах, и стонали, и от слабости падали прямо на землю.

Аксинья за долгие годы знахарства не встречала такой хвори. Лечила кровавую червуху[66], тошноту неудержимую, хворь, при коей нестерпимые боли внутри человека бурлили и не давали ему ни пить, ни есть, ни жить… Многое лечила. Знала травы целебные, хитрости и снадобья. Да только пустят ли к хворым ее, ведьму, посаженную в скит на исправленье?

Послушницы сказывали, что в скит пришла богомолица с южных земель. Дали ей приют и пищу, а через несколько дней пошла гулять-косить людей хворь. На дороге, что вела в монастырь, устроили засеки, поставили заставы и жгли костры.

Лихорадка была избирательна. Кого-то морила сразу. Кого-то мучила и отпускала, наобнимавшись вдоволь. А кого-то обходила стороной.

– Тебе здесь чего надобно? – бледную, полуживую Аксинью наконец заметила мать настоятельница. Ее ловкие руки обтирали больных, вливали им в рот какой-то пахучий настой, закрывали глаза, – а испарина на лице настоятельницы указывала, что устала от тяжелой работы.

– Помочь, – тихо сказала Аксинья, а в сердце билось одно: «Отправят вновь в клетушку, запрут да на веки вечные». А ей хотелось врачевать хворых да обихаживать тех, кто уж не встанет с ложа.

– Что умеешь?

– Знахарка. Много чего знаю, – сказала она так, чтобы звучало весомей.

– Иди в трапезную, тебя накормят.

И Аксинья кивнула, сдерживая бурную радость. Кусок свежего хлеба и половина миски гороховой похлебки показались сладостным яством. Удержала свою жадность, полкраюхи оставила на столе.

* * *

Зеленела свежая трава, покрывались первыми листами березы, набухали почки черемухи, щебетали птахи. И посреди весеннего ликования природы люди страдали и уходили на Небеса.

Для Аксиньи потянулись дни, занятые привычным трудом. Она оказалась в нужное время в нужном месте. Долго жила в монастыре черница, года ее были бессчетны. Она знала все господни травы и лечила страждущих, но прошлой зимой померла, не ко времени оставив монастырь без защиты.

О том вспомнила мать настоятельница и смилостивилась над знахаркой.

Велела Аксинье с молитвою срывать каждую траву, с молитвой заливать горячей водой, не забывать обращаться к святому Луке и Ипатию Целебнику[67] да помнить про наложенную епитимью в пятьдесят поклонов утром и вечером. Знахарка была ей благодарна и целовала руку без всякой худой мысли.

Настой сушеного укропа – свежий еще не вырос. Мята, ромашка, дудник лесной, что запасли с прошлого лета. Полынь только лезла из земли, пушилась по обочинам дороги. Петровы батоги[68] зацветут лишь в середине лета синими всполохами, да побеги тоже хороши при червухе. Почки березы, кои еще не успели обратиться в липкие листы и сережки, залить хлебным вином (в скиту его нашлось немало) и пить тем, кто еще не заразился. Лук, чеснок да перец в варево, чтобы изгонять пакость из чрева, особенно у сестер, которые денно и нощно с хворыми.

Они ходили к колодцу, поили страждущих водой и отварами, меняли льняные подстилки, стирали и прокаливали горячими камнями, увещевали, молились и надеялись на лучшее.

Юная сестра Вевея болела тяжело, хворь скручивала ее раз за разом. Она все ж не уходила на Небеса, цеплялась за жизнь, и Аксинья всякую свободную минуту бежала к ней, вытирала пот с высокого лба, сжимала милую руку. Вспоминала Сусанну, ненаглядную дочь, радовалась, что хвороба не пошла в Соль Камскую, остановившись в Пустоболотове, Новоспасском ските и окрестных деревушках.

– Исцелишься, голубка, и будешь летать по двору. Скоро хворь уйдет, скоро, – шептала знахарка и вытирала пот с белого чела.

* * *

К Вевее часто приходила девчушка, совсем дитя, протягивала ей цветок с поляны, поила, обтирала мокрой ветошью, шептала что-то доброе, гладила ее руку. И хворой становилось легче.

Аксинья знала, что юную послушницу зовут Зоей. Она часто оказывалась рядом с Аксиньей, слушала краткие разговоры ее с больными, иногда робко спрашивала что-то – о травах, о хворях и снадобьях. Она подхватила лихорадку в первые дни, но та быстро ушла, пощадив девчушку.

Умный взгляд серых глаз, острый носик, тонкие пальцы, кривая улыбка – она словно боялась жизни, и оттого Аксинье хотелось ее защитить и приласкать. А еще у сестры Зои обнаружился дар: отвар, влитый ею в рот страждущего, влажная тряпица, возложенная ею на лоб, молитва, благое пожелание помогали боле иных.

Аксинья находила в себе силы похвалить девку, погладить по костлявой спине да оглянуться: не увидал бы кто. В обители ласки да теплые слова считались неподобающими.

Лишь появление стражников да редкие встречи с дотошным дьяком нарушали монотонное течение минут.

– Хочу исцелять. Да со словом Божиим, – однажды прошептала сестра Зоя ночью, когда все болезные затихли, а они, измученные долгим днем, сидели на жесткой лавке у входа в лекарню.

Аксинья услыхала в том намек: мол, ты, знахарка, со словом не Божьим, бесовским лечишь, но промолчала. Ей ли гневаться да имя свое защищать здесь, заточенной на поругание.

– Матушка Анастасия сказывала, что в Греции жила царица Зоя[69], исцеляла всех и в веках прославилась.

Меж дочкой ремесленника Зоей, что скоро примет постриг, и греческой царицей Зоей расстояние велико, мечты молодые, бурные, порой ведут не теми тропами. Аксинья ласково глядела на девку и вспоминала себя, свои юные годы. Думала ли Оксюша, что знахарство ее приведет в холодную обитель? Что травы пахучие лишат свободы и родных? Но о том молчала.

Зоя, вдоволь наговорившись о греческой царице, принималась рассказывать о родителях, что благословили ее на постриг и пожертвовали монастырю пять рублей, о старших сестрах.

– Отчего тебя ведьмой зовут? Одна из послушниц сказывала, что ты ее сглазила. Поглядела, да у нее брюховица тут же заболела.

– Всякое можно выдумать, да не от большого ума, – усмехнулась знахарка. – Моровая болезнь, скорбь нутряная, грыжа… А может, съела прокисшее, гнилое иль внутри черви поселились.

Она перечисляла хвори, точно не ведала: ежели верит человек в сглаз, колдовские дела, бесово семя, никто не переубедит его. И вовек он с тем останется.

Зоя не боялась спрашивать Аксинью про ее жизнь, про дочек и знахарство. Та сначала отделывалась парой слов, а потом, уразумев искреннюю расположенность милой девчушки, рассказала и про строптивую Сусанну, и про спокойную Феодорушку, и про то, как тяжко ей вдалеке от дочек, и про травы и снадобья.

Не говорила Аксинья только про Степана Строганова, про свое неправедное житье, про заговоры и тельце Лизаветиного сынка на ее руках.

Кто-то из хворых стонал, просил пить или жаловался: «Невмоготу мне», они подходили, успокаивали, читали молитвы, держали за руку, порой закрывали глаза тем, кто отмучился. Вновь возвращались к тихим своим разговорам, приюту спокойствия для души. И эти часы в предрассветной тьме были милы обеим.

* * *

Аксинью из темной кельи переселили в иное место. Теперь жила она в длинной, вытянувшейся, подобно старому корневищу, хоромине – палатах трудниц, как возвышенно именовали ее в монастыре. Малые окна, покатая крыша, лавки вдоль стен, волоковые оконца, печь, топившаяся по-черному, – сколочены были точь-в-точь как деревенские избы. Отличие было одно: длинная изба делилась на дюжину клетей, и в каждой жили послушницы, трудницы и сестра, что присматривала за ними.

Аксинью поселили вместе с юной Зоей. Та радовалась громко – к неудовольствию сестры Серафимы. «Ежели что худое труднице скажешь или искушать будешь младую душу, вмиг вернешься в темную келью», – пригрозила она. Аксинья о том и не думала, приходила к соломенной постели лишь глубокой ночью, чтобы с рассветом вернуться в лекарню.

Поток больных не иссякал. Трудницы, жившие при монастыре, отчего-то больше инокинь были подвержены хвори, словно Небеса испытывали их, насылая муки. В первые же седмицы они наполнили лекарню, и несдержанные голоса их звенели в ушах.

Сама Аксинья так и не подцепила пакость. Оттого ли, что и так много перенесла за последние месяцы? Или причина крылась в том, что дни, когда хворь гуляла по скиту, она провела взаперти, боролась с кашлем и жаром?

Избавлялись от хвори, покидали лекарню, но на смену им приходили новые. Изрыгали из себя смрадное месиво, бились в лихорадке, стонали, говорили в бреду то, о чем лучше бы смолчать.

– Боже, даруй прощение мне. Отпусти меня… – бормотала Вевея.

Аксинья вливала в уста ее настой и молилась – а боле ничего сделать было нельзя.

Потом Вевея говорила о другом: о Ванечке, о побеге… И Аксинья оборачивалась: вдруг ее услышат да передадут матушке Анастасии.

Вдалеке от обители, за кладбищем, во глубоком рву схоронили две дюжины несчастных. В обитель боле не приходили странницы и жаждущие благодати. Затворенные ворота ее с черным крестом посредине да заставы из служилых людей предупреждали: рядом смерть.

* * *

За эти пропитанные потом, страхом и нечистотами дни Аксинья лучше узнала сестер, коих хворь пощадила и оставила крепкими во благо страждущих.

Сестра Нина, ее ровесница, наверняка поражала красотой в молодости, а сейчас высохла, точно лесной цветок возле печи. Большие глаза ввалились, губы стали узкими и вечно пересыхали. Черница казалась злой, но всякий, обращавшийся к ней за помощью, был вознагражден. В начале моровой язвы матушка Анастасия, видя ее трудолюбие и рачительность, назначила сестру Нину казначеей[70].

Сестра Серафима, высокая, крепкая, обладала замечательно низким голосом и казалась порой мужчиной, что тайком пробрался в женскую обитель. Она брала умерших сестер, точно пушинки, копала могилы, носила воду и выполняла всю самую тяжелую работу. Разговаривала мало да громко, точно иерихонская труба: кивнет, гаркнет ответ, ежели требуется, и идет дальше. Сестра Серафима возилась с самыми хворыми и не брезговала ничем. Она отчего-то невзлюбила Аксинью, следила за ней в лекарне и жилых палатах.

Остальные черницы стонали в лекарне или уж освободились от мирской суеты, обретя вечный покой. Четыре послушницы ждали пострига и трудились в поте лица: рябая Патрикея, полная цветущая Домна, странная, скудоумная Емилия, которую вопреки заведенному обычаю звали просто Емкой, и юная Зоя.

Сначала Патрикея, Домна и Емка держались от солекамской знахарки на расстоянии: боялись ее прегрешений. Потом увидали, как просто говорит с ней Вевея, и побороли страх. Сестра Домна жаловалась на больное ухо: «А ежели там букашка сидит?» Патрикея просила мазь от выбоин да пятен, а Емка просто улыбалась.

Одна матушка Анастасия, настоятельница обители, оставалась для Аксиньи тайной. Ей не исполнилось и тридцати лет. Цвет лица был еще свеж, губы алы, стан обладал гибкостью и пленительностью очертаний – того не скрывало свободное одеяние. Говорила она тихо, внушительно, за спиною ее угадывались знатные предки, но о том никто в обители не ведал. Порой настоятельница становилась строгой и требовательной, метала молнии и наказывала за непослушание, порой миловала и вознаграждала.

Она словно отстранялась от всей невидимой пелены. Черницы, послушницы были при ней, но, верно, знали о ней не больше прочих. У игуменьи оказалась лишь одна слабость. Четыре длинномордых пса жили при обители в добротных клетях, что и конурой не назвать. А сестры шептались: их привезла с собой игуменья и забирала вечерами к себе в келью.

Верно ли то было, неведомо.

Аксинья ловила порой на себе ее придирчивый взгляд и ощущала дрожь: от настоятельницы зависела каждая из обитательниц монастыря – и здоровые, и хворые, и даже упокоившиеся на кладбище.

4. Аз

Нюта с тоскою глядела за окно. Уже третий день зарядил дождь. Работы на огороде под солнышком ясным тетка заменила всякой пакостью.

Чистить закопченные горшки.

Штопать рубахи и порты.

Обтирать немощного старика: «Твой дядя, уважение надобно иметь».

– А-а-а, – тянул дядя, когда Нютка вместе с двумя девками переворачивала его, вытаскивала льняные тряпицы да дерюг целый ворох. – И-а-и, – продолжал он, когда протирали его немощное тело в полосках ребер и кровоточащих ранах.

«А-а-а», – звучало в голове Нютки потом весь день.

Девки шептались украдкой, что тетка мужа ненавидела. Вроде насильно замуж выдали или еще что у них по молодости случилось. Только мира промеж них не было. Дядька пытался тетку в монастырь постричь, лютовал, особенно когда его старший сын Давыдка от лихорадки помер. Потом и девку среди посадских приглядел. Не слишком таился, ходил к ней каждую ночь. Да внезапно Бог наказал его: лишил речи и обратил в соляной столб. И так пять лет живет на белом свете.

Девки сначала-то Нютку опасались, теткина родственница, вдруг скажет что. А потом увидали, что она на положении холопки, да за свою держать стали. Выручали, секреты сказывали да говорили, как лучше выжить в темных теткиных хоромах. «Ты, главное, слова поперек ей не говори. Кланяйся побольше, в глаза не гляди. Все, что сказала, делай, да с рвением великим».

Нютка сглотнула возражения: отчего она, дочка Степана Строганова, должна выю склонять? Да, еще бы пару месяцев назад она спорила, и кричала, и проклинала гадкую тетку. А сейчас стала умнее.

* * *

– Ули-и-ита. – Она тихонько, нараспев потянула имя и, крадучись, зашла в горницу.

Сестрица по своему обыкновению плела кружева. Не трогали ее ни летнее солнце, ни дождь за окном, ни девичьи беседы. Равнодушная ко всему земному, она вся уходила в рукоделие, точно на дно реки опускалась, и Нюта поняла тайну: надобно не кричать, а шептать, не дергаться, а плавно двигаться, не касаться руками, иначе спугнешь.

– А я домой хочу, – продолжала разговор Нютка. – К сестрице младшей, знаешь, какая она забавная? Щеки надует, ровно как ты, сидит за рукоделием. К Неждану – и его бы, стервеца, обняла крепко. К матушке… – Нютка всхлипнула. Как только начинала думать о родных, слезы подступали к глазам.

Улита не подняла головы, но Нютка точно знала: она слышит, все понимает, сочувствует, только сказать ничего не может.

– И письмецо слала в Соль Камскую. Зря, что ль, матушка писать выучила? Ответа все не дождусь. А ты грамоту разумеешь?

Коклюшки на мгновение дрогнули в руках сестрицы, и Нютка довольно прошуршала (ах, как сложно сдерживать голос и движения):

– Я тебя учить буду. Бумагу и чернила раздобуду и научу. Не все ж тебе кружева плести.

Нютка и сама не могла сказать, отчего так привязалась к Улите. Почти каждый день, вечером иль утром, выполнив теткины наказы и умудрившись не получить новых, она проскальзывала в светлую горницу и любовалась на белые волны, и заводила разговоры, и чуяла сердцем, что мила сестрице. А еще ей казалось иногда, что она разговаривает с чудным существом – навроде редкой рыбки или зверушки. И приручает ее к себе, и обращает странность в прелесть.

* * *

Наивная, откуда ж в огромном хозяйстве тетки Василисы взять перо да чернила? Это не отцов дом, где все можно – только руку протяни.

– Аз, – она чертила углем на деревянной плашке, выпросила у мужичка-плотника. – И еще один аз, и еще. Гляди, я[71], – показывала на себя.

– Алый, – кивала на край сарафана сестрицы.

– Аршин, – мерила Нютка шагами просторную горницу, не будучи, впрочем, уверена, что есть в ней шестнадцать вершков.

Улита плела кружево, но взгляд на каракули порой скашивала, и Нютка продолжала с удвоенной радостью, не забывая заглушать голос.

– Аз – как крыша избы, как ангел… Отец Евод сказывал, что в нем пять ран Христовых.

Нютка подняла плашку с черными буквами, полюбовалась на творение рук своих и вспомнила: «Аз – Аксинья, матушкино имя». Но о том говорить сестрице не стала.

– Ты, Улита, здесь угольком напиши буковку, такие же домики с острой крышей. Я, ежели получится, завтра прибегу, новую нарисую.

И когда Нютка, убежав из стряпущей посреди мытья горшков, ввалилась в покои сестрицыны, увидала, что домиками изрисована не только плашка, но и пол под тканой дорожкой.

Нютка вырисовывала и пузатых «буки», и «веди», и журавля – «глаголь», и домик – «добро». А на «хере»[72] тетка Василиса запретила баловство. Мол, девкам грамота не надобна.

* * *

В солекамских хоромах Степана ждали разор и суматоха: отцовы люди его опередили. Грамотки, писцовые книги выпотрошили, из горниц повытаскивали добро. Еремеевна кудахтала и пыталась навести порядок, ревела. По всем углам валялись тряпки да судна, все разворошили, перевернули, точно думали, что у Степана злато да каменья во всяком углу лежат.

Договорился добром с отцовыми казаками: дают седмицу на сборы да дела. Он же их поит-кормит, в тепле и неге держит, соболей для личных дел дает. Время ему надобно позарез: выяснить, что с Аксиньей, все собрать, увезти пожитки и слуг на заимку…

Степан метался, точно загнанный зверь, пытался быть сразу в трех местах. И первые помощники ему – верный Хмур и Еремеевна.

Однако ж посреди сумятицы было дело важнее некуда.

* * *

Сколько помнил себя Степан, в его владениях не держали темницы. Это у отца в сольвычегодских подземельях, в переходах меж домом и храмом изуверствовали, мучили людей. Он не таков – выпорет плетью, прогонит, а под замком человека держать не будет.

Но всякие зароки крепки до поры до времени. И сам не знаешь, когда придется нарушить их да посмеяться над своей прошлой глупостью.

Теперь одна из клетей, узкая, холодная, где хранили кадки, корзины да лари, обратилась в узилище. И тяжелый дух, и корыто с помоями, и цепь, одним концом ввинченная в стену, другим охватывающая ногу, – все здесь было…

Степан поморщился.

– Сказывай, отчего предал? – тихо спросил он того, кто скорчился в углу.

– Не предавал, – сказал тот дерзко, – спасти от ведьмы хотел. Опоила она тебя, Степан Максимович.

– Да кто ты, чтобы решать! Дочку мою младшую зачем увезти хотел? Ежели удалось бы тебе – и не дышал бы, своими руками прибил. – Степан зачем-то поглядел на деревянную десницу, но знал, что и так бы справился с Третьяком.

– Решил я уйти с твоей службы. Лукерья – мать Феодорушки, о том и запись есть. Оттого и забрал! – вновь ответил Третьяк без вины в голосе.

Степан не выдержал, отвесил ему оплеуху, да такую, что голова чуть не оторвалась.

И дальше говорили они все в том же духе. На гневные речи Степана, коих скопилось немало, отвечал одно: «Вины моей в том нет».

* * *

Тем же вечером во дворе совершил, что нужно.

– Предал меня, холоп поганый. Да как посмел! – Степан хлестнул плетью так, что казак взвыл, словно шелудивый пес. – Вот тебе за дочку мою!

Третьяк не ерзал, больше не кричал, держал дух казачий, только вздрагивал всякий раз, как плеть кусала его широкую спину.

– Вот тебе за предательство! Вот тебе за то, что к целовальнику ходил! Вот тебе за Аксинью!

Шую сводило от долгой работы – отчего-то плеть тяготила ее больше, чем тяжелая сабля. Потешил душу и отдал семихвостку Хмуру. Тот без всякой ярости, спокойно, точно то было делом обычным, продолжил наказание.

Все домочадцы столпились здесь же, на изляпанном майской грязью дворе. Закрыла глаза Лукерья, не желая глядеть на страдания своего мужа. Онисим, пятилетний сын Голубы, таращил глаза, то ли испуганный, то ли возбужденный расправой. Крестилась Еремеевна и ее внучки, шептали просьбы о заступничестве.

Скользнул взглядом по казакам: кто глумился, кому и дела не было до стонов, а кому и невесело…

После десяти ударов окровавленного Третьяка утащили в сарай. Боле судьба его Степана Строганова не волновала. Может, простил бы… Да Витька Кудымов все рассказал. Третьяк тащил мешок, а внутри что-то мычало. «Теленка везу», – сказал Кудымову. Тот, верный человек, не стал его слушать, полез в мешок, увидал сонную Феодорушку с кляпом во рту. Третьяка тут же схватили и посадили под замок.

В аду ему гореть!

Лукерье Степан разрешил остаться – при сынке. «Ты за грехи мужнины не в ответе», – повторял он ей. Ждал бабьих слез, утомительного раскаяния. Однако ж Лукерья ответила, что пойдет вслед за Силуяном, будет с мужем в горе да в радости.

– Онисим пусть останется здесь. Обогреешь, Степан Максимович?

И ему отчего-то захотелось ударить кнутом Лукерью. На глазах из трепетной голубки – помнил, как целовал в уста медовые на свадьбе, как трепыхалась, испуганная, – обратилась в кукушку, бабу, что готова бросить дитя ради портков.

– Выращу как своего сына, – сказал резко и велел выметаться вон, как только ее паскудный муж сможет идти.

* * *

Что-то нездешнее было в отце Еводе. То ли взгляд глубокий, то ли крест с яхонтом ярким, то ли привычка слишком высоко держать голову. Гордец.

Степан зашел в еловскую церквушку во время обедни. Люд засуетился, принялся кланяться, раболепно лепетать. Еще не ведали, что отныне у них не Степка в хозяевах, а сам Максим Яковлевич Строганов.

Поп службу продолжил, бровью не повел. Малая церквушка, бедная, а ишь как украшен алтарь… Мысли Степана были неподобающими, пакостными, и он вспомнил о ведьме, которую спрятали от него, и ухмылка тут же стерлась с лица.

Наконец служба подошла к концу. Алтарник, нескладный мужик, суетился возле алтаря. Всяк прикоснулся губами к распятию и руке отца Евода. И скоро церквушка опустела. Остался только алтарник, он медлил, глядел на отца Евода – точно сын, выпрашивающий дозволения побегать за околицей.

– Рад видеть тебя, Степан Максимович, в добром здравии. Слыхал, путь ты держал неблизкий…

– Где она?

То, что Степан не узнал у отца и матери, то, о чем не могли сказать свои люди, близкие к воеводе, то, о чем не ведал дьячок из губной избы, он намеревался выяснить здесь. Ой да непрост еловской батюшка! Поп – толоконный лоб. Знает, все знает.

– Иди, Семен, – величественно кивнул отец Евод алтарнику.

Тот обернулся, одарил взглядом, точно Строганов что-то украл с его двора.

– Иди, иди…

Священник молчал, тихонько перебирал четки и взирал так, словно пытался прочесть потаенное. Нашел дурака!

– Исповедаться тебе надобно. Много страстей томят душу твою, Степан Максимович.

– Где она?

– Сие не могу сообщить, – сказал отец Евод грустно. Еще бы слезу пустил.

– Отчего?

Схватить бы его за шею и трясти, трясти, пока наружу не вывалится и гордость его, и все тайны… С огнем играет!

Отец Евод погасил свечи, что стояли у входа, нарочно медленно, будто сонная муха. О Господи, дай терпения.

Вдруг Степан понял, что надобно ему сейчас говорить, какие слова проймут надутого, довольного собой захолустного батюшку и дадут ему ценные сведения. И он самолично прикрыл врата, приказав казачкам следить, чтобы мышь не проскочила.

* * *

Ежели кто сказал бы ему, наглому, довольному собою купцу, сыну именитого человека Строганова, что он на коленях будет молить плешивого батюшку еловской церкви, шептать исповедь ему, сердце открывать, долго бы хохотал и отправил на уд собачий.

Эх и играет с нами кто-то. На Руси зовут Богом, у басурман – Аллахом, у самоедов, юраков да иных лесных и степных народцев – богом Неба да Земли.

Есть сила, что заставляет вылезти из своей шкуры. Обратиться в полную противоположность и стать перекидышем[73]… А кто-то глядит на тебя да смеется: ишь как я тебе рога обломал да хвост подпалил.

Но не о том говорил сейчас Степан священнику. Озвучил бы ему – был бы еретиком назван да отправился в далекие топи…

– Стою перед тобой словно голый, словно Адам. Много я грехов сотворил. И во блуде жил с Аксиньей Ветер, мужней женкой. И людей убивал, за дело, да все ж…

Степан дышал тяжело, устал, точно с тремя ворогами бился. Глядя в мудрые глаза попа – черт бы его побрал! – все рассказал. Как женку в искушение ввел, как охотился за ней, прелюбодей, как руку потерял. Как устыдился, про голод в Еловой услышав, как решил дочку забрать у ведьмы, как блудил в Великий пост. Не кривил душой, не выдумывал оправданий… Давно не ходил Степан на исповедь, не верил он в это дело. С детства усвоил: ежели кто-то знает твои тайны, может навредить.

И про то рассказал, как стала Аксинья его воздухом. Про сватовство к девке глупой по отцову велению, про стыд и попойки… А поп кивал, перебирал четки, и легкая дымка окутывала Степана, словно шептала: «Прощен».

Долго говорил он с отцом Еводом, много горького услыхал, словно дитенку малому ему простые вещи втолковывал. И по сто поклонов каждый день, и пост блюсти три месяца (иль шесть?) – Степан и не запомнил.

Отец Евод, возрадовавшись, что повел к искуплению великого грешника, рассказал, где святая Церковь спрятала Аксинью, ведьму, блудницу. И оттого Степан готов был расцеловать батюшку, да удержал чувства. Лишь руку его облобызал на прощание.

Еловский староста поймал Степана у ворот, рассказывал про людей, что лишились крова, пытался выпросить милости, да Степан лишь махнул рукой: мол, уйди прочь, и во весь опор ринулся в Соль Камскую. И потоки дождя, что хлынули с внезапно разверзшихся небес, казались ему райской водицей.

* * *

А отец Евод в тот вечер долго сидел в церквушке, смотрел в грустные глаза Спасителя, спрашивал совета и вспоминал то, что хотел бы навеки забыть.

Верно ли он сделал, когда рассказал Степану Строганову тайну? Ее доверил ему отец Леонтий – по старой дружбе.

Но слышал крики сестры своей и, прикрывая усталые глаза, вновь переживал страдания, вновь винил себя. Вернуться бы туда, на много лет назад, в Рязань, да сделать все иначе…

Отец Евод

Когда ему было шесть лет, пришло видение – ангел в сияющем облаке протянул руку и сказал: «Отрок, благодать в твоем сердце». С той поры отец прочил среднего сына в священники: не давал в руки топора и тесла, исправно платил местному иерею за обучение. Старшая сестрица Акулина плакала, целовала руки и шептала с умилением: «Ты станешь великим, как Сергий Радонежский».

Учился со всем прилежанием – грамоту одолел за месяц. В семь лет бойко читал Библию и знал двенадцать псалмов. Чтец, дьякон, уже восемнадцати лет он был рукоположен в священники, женился на смирной девице, благодарил Небеса за всякий день, проведенный в трудах праведных.

Наставники прочили ему большое будущее: отец Евод воодушевлял всякого; был кроток, как агнец, когда просили утешения, и яростен, словно лев, когда речь шла о грешниках. Он возрадовался бы и малому приходу, но скоро стал настоятелем одного из крупнейших храмов Рязани, и братья Ляпуновы[74] ходили к нему за советом. Смутой истекала тогда Московская земля, кровь лилась, бесы людям шептали в уши худое…

Сестрица Акулина вышла замуж за человека нищего, но спесивого. Вместе с мужем своим творили худые дела, варили зелья да продавали их тем, кто за Василия Шуйского, за бояр скудоумных[75]. И тем, кто за самозванцев, прости Господи.

Много людишек тогда бегало вокруг их дома точно одержимые. Отец Евод не раз и не два приходил к сестре, требовал сжечь зелья и тайные книги, стыдил мужа ее. Раскатами небесного грома казался его голос, сам кидал горшки с зельем в огонь, они шипели, вспыхивали бесовыми огнями. Сестрица умывалась слезами, целовала руку и крест, раскаивалась…

А скоро он вновь слышал о бесчинствах, творимых в доме зятя. И все, что приключается нам, бывает за злые дела наши и за великие грехи наши[76]. Готовили греховодники зелье для Прокопия Ляпунова, сильного да смелого, коего саблей не одолеть. О том пошел слух по Рязани.

Приставы хватали людей да быстро вызнали все и больше того, что было: и имя служилого, что решил расправиться с Ляпуновым и получить награду от его врагов, и состав зелий, и все прошлые грехи. А отец Евод, забыв о сане своем, рыдал, запершись в клетушке под колокольней, и винил себя: не уберег сестрицу.

Времена тогда были суровые, измена не прощалась. На следующий день схватили Акулину и ее мужа. Заточили в темницу и отца Евода. Выпустили лишь, чтобы поглядел на казнь сестрицы и зятя своего. Огонь под ногами Акулины, вопли ее, горящая плоть не уходили из снов…

Долго он сидел в земляной тюрьме. Гнил с головы до ног. Ангелов видел. От бесов отмахивался нательным крестом. А потом воеводе стало не до заблудшего священника.

Выпустили его да отправили подальше от Москвы да Рязани, в те земли, где и батюшка с гнильцой за хорошего сойдет.

Так и оказался отец Евод в деревушке Еловой.

* * *

Вспомни прошлое, загляни в кипящую бездну…

«Не себе отмщающе, возлюблении, но дадите место гневу. Мне отмщение, аз воздам, глаголет Господь»[77].

Не держал он зла, простил тех, кто безо всякой вины заточил его в темницу; жену, что исчезла без вести, но сказывали: видали пляшущую с разнузданным ляхом.

Отец Евод всякий день возносил слова благодарности, любил паству аки детей своих, увещевал всякого, к добру вел за руку. Ту же глупую знахарку из Еловой.

Акулина – Аксинья. Слабость – сила.

– Э-эх, – вздохнул он и пошел на ночлег в дом Георгия Зайца.

Еще один грешник в блеющем стаде. И сейчас, во дни испытаний, ему как никогда нужна помощь отца Евода.

* * *

После разговора с еловским батюшкой Степан пытался собрать воедино мысли, что ползали по стенам да лавкам, по амбарам да сеням, уразуметь, отчего все так нескладно в его жизни. За грехи Бог наказывает, за неправедные деяния? Или то испытания, что обрушиваются на всякого, и грешника, и праведника?

Он чистил сабли и мечи, натирал до блеска лезвия, гладил рукояти с лалами[78] и бирюзой, тем успокаивался и думал все об одном, когда в горницу его ворвался слуга да, не убоявшись гнева, крикнул:

– Помирает он, помирает!

Степан сразу понял, о ком крик. Понял и устыдился себя.

Тесная клетушка, горький запах, сырость – и он тут же разъярился. Отчего старик помирает в такой тесноте? Положить бы его в светлую горницу да на пуховую перину! Но умерил гнев: не о том сейчас надобно думать.

Под одеялом скорчилось что-то крохотное, точно ребенок. Оно застонало, высвободило лысую макушку.

– Штепан Макшимович, – прошепелявил старик. Из-под штопаного одеяла вылезла узловатая рука. – Благодарштвую, что пришел к холопу… Штепушка. О грехах швоих рашказал, теперь с тобою проштиться.

Степан сжал его пальцы. Много что надобно было сказать, но оба молчали: один в скорби, а второй – в предсмертном просветленьи. Среди всей суеты, сборов, сутолоки, среди страхов и дурных снов, поротого Третьяка и бабьих слез он забыл… Ох, забыл про того, кто спасал его, гладил по загривку, повторяя: «Буде, Степка», мазал синяки травами, прятал в подполе от мачехиного гнева, отдал платок, последнюю весточку от матери. И во взрослой жизни был всегда рядом, заботился, утешал, точно малое дитя.

Глубокой ночью старый Потеха в последний раз вдохнул воздух. Степан закрыл глаза его, сложил руки на груди и позвал слуг, дабы обмыли бренное тело.

Ушел на небеса тот, кто ближе отца родного, во сто крат ближе.

«Был ближе», – понял Степан и, растеряв слезы давно, еще в Соль Вычегодской под мачехиными кнутами, только застонал. Тихо-тихо, чтобы никто не услышал его в слабости.

Потеха и во смерти помог: ушел на небеса еще до переезда, дабы тело его бренное не везли на далекую заимку, а схоронили в Соли Камской, на лучшем кладбище Свято-Троицкого храма, рядом со смородиновым садом.

5. Живая вода

Все устроились ладом.

Утром на Оленин день[79] скарб, увязанный в короба, сундуки, лари, мешки, отправили двумя дюжинами телег на заимку. Степан самолично глядел, чтобы все довезли, не растеряв по дороге, – о том слезно просила Еремеевна. Старуха взяла в свои крепкие руки бразды правления, и, кажется, она одна радовалась изгнанию из Соли Камской. Да кто ж их, слуг, спрашивает? Рыжая Анна и внучки Еремеевны, девка Маня и замужняя пузатая Дуня чистили, скребли, мыли – превращали полупустое жилище в купеческие хоромы.

Купец… Впрочем, Степан и не знал, как себя величать.

Отец вышвырнул его из семейного дела, велел отдать все, что принадлежало Строгановым. А что ж теперь печалиться? Он всегда чуял, что дело примет такой оборот: или батюшка сочтет его недостойным, иль братцы после смерти родителя решат избавиться от вымеска, иль случится иная беда. Много ошибок он совершил, набедокурил с лихвой, но хватку не растерял.

Сейчас, открывая амбары один за другим, пропускал меж пальцами искристые шкуры соболя и лисы, серой белки и куницы, и знал, что с голода семья не умрет.

И даже боле.

Взяв верного Хмура, он откопал два сундука, вытащил их, удостоверившись, что на страже верные люди.

Они взяли огромную костомаху, покрутили ей, словно отгоняя невидимых врагов. Сундуки зарыты в амбаре, в каждом из них по три зуба. А в каждом из зубов заключено их будущее. Помоги Господь!

* * *

Степан взял в обычай сидеть недалеко в стряпущей и глядеть на Еремеевну, что допоздна суетилась у печи. Мелькали ее ловкие, умелые руки. Слышались тихие напевы, ласковое «Что, хозяин, устал?» или «Степан Максимович, не кручинься – вызволишь свою любушку».

Старуха не делала различий меж ним, самовластным хозяином крохотного царства, и приблудным Нежданом. Всякого нужно было накормить, обогреть, утешить. Или укорить, ежели что сделал неверно. Выстирать одежу, зашить порты, уложить спать на мягкой перине. Ни одна женщина в его жизни не напоминала мать с той же отчетливостью, что веселая и заботливая Еремеевна. Вернее, мать, какую бы он хотел видеть, – своей толком не помнил.

– Не могу я сидеть и ждать. Аж сводит всего от злости, нетерпения… Знала бы ты, как тяжко!

Еремеевна кивала и тем же ласковым голосом, каким сказывала были-небылицы, повторяла, что всему свой срок. Уйдет горе, будет все ладом.

– Отчего не писали, что Нютка в Устюге? Что за блажь? – вновь ярился Степан. – Нечего дочке моей в чужом доме делать. Забрать ее!

Еремеевна, точно наделенная особым даром, вновь увещевала Хозяина: мол, и матушка ее согласилась, и наделает бед неумная Нютка, то ли к Лизавете пойдет с угрозами, то ли к воеводе, то ли еще чего учудит. Буйная кровушка.

Степан кивал, но вновь заводил речь, что надобно писать Митьке, отправлять людей и возвращать домой старшую.

– А где младшая? – вспомнил он про темноглазую Феодору. Похожа на мать, да без чертовщинки, без лукавого прищура. – Привести младшую.

Еремеевна поглядела на него с жалостью – иль то свечи плясали на полном лице. Она заливала солод теплой водой, добавляла щепоть того, другого, и в Степане уже забурлил гнев, точно хмельное пиво в бадье.

– Да здесь, здесь она. Анна Рыжая приглядывает за Феодорушкой, сказывала уже тебе.

– Пусть приведет, – нахмурился Степан.

Еремеевна послала нечесаного Неждана, что всегда крутился рядом со стряпущей в надежде перехватить кусок.

Скоро девчушку, осоловевшую ото сна, принесли. Молодуха поклонилась молча, отдала прямо в руки отцу – теплую, в длинной льняной рубахе. Степан невольно заметил, как полная грудь Анны качнулась, и устыдился своего взгляда. «Так и праведником можно стать», – ухмыльнулся он, но миг спустя слова дочки вбили в него кол.

– Матушка, – пищала та, отталкивала его и тянула ручонки к грудастой девке. – Матушка, к тебе хочу.

Рыжая Анна, сдобная, румяная, точно из печи, испугалась, сжалась в комок и умоляюще глядела, мол, не виновата я, дите само так зовет.

Людоед он, что ли! Чего так пугаться…

– Привыкла она, с весны Аксинью-то забрали, – нарушила тишину Еремеевна. – Дите неразумное.

А дочка внезапно успокоилась. Она уселась на отцовых коленях, точно привыкла к тому, принялась заплетать косу из отросшей бороды Степана. Так увлеклась, что уже ушла Анна, поклонившись Степану и качнув налитой грудью, уже Еремеевна поставила три бадьи с пивом, а она все заплетала и расплетала косицы.

– Ты не помнишь матушку свою, Аксинью? – спросил Степан, разомлев от движений крохотных перстов.

– Ага. – Подняла темные очи. – У меня теперь две матушки… И ты, тятя.

Он и не знал, что ей ответить.

Феодора свернулась ласковым котенком у него на коленях и уснула. Степан долго сидел, боясь пошевелиться, и нечто доселе невиданное просыпалось в его груди. Маленькое существо, смелое и разумное… А совсем недавно орала и пачкала тряпицы, подходить к ней боялся.

Старуха, видя его муки, взяла на руки девчушку и унесла в горницу. Отныне Степану пришлось смириться: у Феодоры, крохотной упрямицы, две матери.

* * *

Ежели сначала казалось, что мор уйдет, испугавшись молитв, сейчас о том и не помышляли.

Здоровые и исцелившиеся денно и нощно ходили по обители, пекли хлеба, выпалывали сорняки, оказывали помощь и закрывали глаза умершим. В лекарне стонали, испражнялись, тряслись в лихорадке и молили об исцелении.

Аксинья помнила, как описывали ад: геенна огненная, муки и стоны. Не гаснет огонь, и червь не умирает[80]. Однако ж средь третьей бессонной ночи явилось: она в том аду. Стонали и просили водицы, кричали от боли, да только червь терзал невинных и грешных без разбора.

Матушка Анастасия исповедала и причащала – духовник умер давно, а иных иереев в обитель не пускали. Она трудилась наравне с иными послушницами, порой сестры забывали об особом ее положении.

А когда она вдруг задирала голову и заставляла чуть свет идти на заутреню, стыдила за грубые и непотребные слова, послушно шли, хоть от усталости и не могли устоять на ногах и засыпали прямо в храме, под тихие молитвы.

– Господь Всемогущий исцелит нас, – повторяла матушка Анастасия, и никто не осмеливался возразить, что мозоли на руках лопаются да не успевают зажить. И житницы почти опустели.

Однако ж настоятельница слышала стенания. Утром она выходила к воротам, через решетчатое окно обращалась к тем, кто сторожил обитель, через громкоголосую сестру Серафиму.

Они просили лекаря – знания о моровой язве были скудны, и человек сведущий им был нужен. Да только сказали, что таковых нет.

Просили людей на подмогу, послушниц иль мирянок, – сказали, что не велено.

Просили муки да крупицы. Обнаружили их у ворот на следующий же день и возрадовались.

* * *

Что происходило за стенами обители, не знали. Аксинье мерещилось, что старшая да младшая дочки лежат в лихорадке, и нет рядом ее, чтобы поить их отварами да отводить беду. Она надеялась, что это не так, шептала: «Богородица, помоги».

Лишь Аксинья ощущала под головой твердую, набитую дрянной соломой подушку, укрывалась рваной тряпицей, заменявшей одеяло, как тут же проваливалась в сон, точно в глубокую черную яму.

И в этой яме над ней смеялась старшая сестра Василиса, отчего-то одетая в монашеское одеяние. Сусанна плакала, Феодорушка плела венки, а Степан просил ее смириться, прижимал к груди и вновь отстранял от себя, но не для того, чтобы уйти. Он впивался в лицо ее сине-серыми, словно грозовое небо, глазами, и от взгляда его, тревожного, испуганного, в груди становилось жарко…

Аксинья, пробудившись, поняла, что по лицу ее текут слезы. И со стыдом вспомнила, как жаждала утешения в его объятиях, как вдыхала его знакомый запах, как шептала: «Увези меня отсюда, волк». Она так устала за эти седмицы. Жженная палачом спина пылала под одеянием из грубой шерсти, руки впитали запах смерти и потрескались. Тоска и страх были ее верными спутниками…

Нельзя, нельзя думать о Степане. Во сне не углядела, а за его спиной плясала молодая жена. Не прижмет к себе вовек. Постригут ее в монахини, и сгниет здесь, среди черных птиц и молитв, ее лесная вольница.

* * *

Пустоболотово… Что за вранье? Степан ворчал, точно старая бабка. Сорок верст до скита казались безделицей. На жеребце южных кровей, горячем, резвом – и оглянуться не успеешь, как домчишь от Соли Камской до скитниц.

Однако ж болотца оказались не пустыми. Недавний ливень насытил их, расквасил дорогу, устроил озера там, где надобно проехать. И Степан с тремя казачками вязли на каждом повороте, ругали дрянные гати, спешивались, жалея лошадей, зачерпывали воду в сапоги и вновь ругали дороги.

Длинные майские дни стали подспорьем: к деревушке подобрались при свете луны, отогнавшей подальше лохматые тучи. Те клубились над лесом, но дальше лезть не смели.

– Стоять! – окликнул их скрипучий голос. В стороне от дороги горели костры, пахло жареным мясом.

Разглядев людей небедных, служилые смягчились и рассказали все обстоятельно: и про мор, и про то, что велено стоять здесь, и как шалаши из сосновых лап промокли под ливнем, и прочие маетные подробности службы.

Когда Степан показал письмецо с печатью государя, они лишь пожали плечами:

– Пускать никого не велено.

Добросердечные служилые предложили приют и стол. Казачки, словно голодные псы, рвали зубами мясо, а Степан хлебал варево с пшеном и вздыхал. Служилые рассказывали про какого-то Ваньку, что рвался в женскую обитель, кричал, что там у него невеста, про то, как дали ему доброго пинка, и дружно хохотали.

Степан их не слушал. Где-то там, за кострами, за семью заслонами, монастырскими стенами, молебнами за упокой и во спасение от моровой язвы была она – знахарка, ведьма, его строптивая Аксинья. И он молился, лишь бы хворь и прочие испытания ее пощадили. Вытащив нож, рассек мизинец и даже не поморщился.

Степан и его люди сели тут же, возле костра, подложив под головы седельные сумы, и всю ночь он видел сладкие сны: прижимался естеством к гибкому телу, шутил, ерзал деревянными пальцами по Аксиньиному бедру, а та заливисто смеялась, забыв обиды.

* * *

Сестра Нина, всем видом выказывая неодобрение, утром отдала ей крохотный свиток, выдохнула сквозь зубы: «Окаянная, и здесь за свое». Но в глазах ее виделась благодарность: недавно она встала со смертного ложа, испив отвара знахарки.

Аксинья спрятала нежданный дар за пазухой. Весь день, хлопоча над хворыми, перебирала: Сусанна, Третьяк, кто-то из слуг исхитрился? Не разворачивала сверток и грела себя предчувствием. И среди суеты прогоняла метлой предательскую надежду. Во снах ей открылась правда, все остальное – блажь.

Вечером она, дерзкая, убежала прочь от трудов и молитв. И рада была малой свободе, травам, что росли вдоль ограды, сочной зелени листьев, первоцветам и чьей-то юркой тени, скользнувшей под корни корявой ивы.

«Не бойся ты», – прочитала и закрыла лицо руками, и уткнулась в прохладу разлапистого подорожника. Недавно она могла стонать от ужаса, темного, бездонного, что не светлел и под июньским солнцем. А теперь нашлась защита.

«Уйдет мор из обители, вернусь за тобой».

Корявые строчки, писанные непослушной шуей на обрывке бумажки чем-то багряным – то ли киноварью, то ли кровью. Она понюхала – пахло тяжело, знакомо. И когда прижала письмецо к губам, размокшим, соленым, ощутила и железный вкус Степановой крови.

Откуда? Как?

Она желала меж строчек найти рассказ о свадьбе с дочерью московского купца, о Сусанне и Феодорушке, о настоящем и будущем, о том, как оказался здесь ее ненаглядный волк. А он был скуп на слова.

«Я вернусь за тобой», – повторяла Аксинья и не верила, и читала вновь и вновь, и гладила рваную грамотку со следами восковой печати. Опять ревела, засовывая в рот комок из льняного убруса, чтобы не услышали в обители, искала утешения у трав и лесных цветов. Когда легкие сумерки поползли в рощу, устыдилась своей праздности и принялась рвать крапиву и девясил, шепча трясущимися губами: «Матушка-земля», а поздняя медуница глядела на нее синими Степановыми глазами.

* * *

Этой ночью Аксинья словно испила живой воды: без устали ходила от одной хворой сестрицы к другой, вливала целебные настои, кормила жидкой кашей, утешала, а когда Вевея тихонько попросила: «Хочу небылицу», завела сказ.

– Во глубине леса стоят горы высокие, покрыты елями да соснами. И дорогу к ним человеку не знающему вовек не сыскать. – Аксинья помедлила, вспоминая ласковый голос Еремеевны, что скрашивал долгие вечера за прялкой. А теперь настал и ее черед.

– И в сердце той горы, в хоромине, освещенной каменьями драгоценными, сидит девица. Глаза синие-пресиние, как у дочки моей, – вздохнула Аксинья, – косы толстые-претолстые, уста точно лал заморский. Одно худо – румянец давно сошел со щек девицы-красавцы. Давно не выходила она на солнышко ласковое, давно не смачивала ноги утренней росой. День проходит за днем, а девица колет палец острой иголкой и собирает в кувшин кровь. Плачет и собирает слезы во второй кувшин. Ночью забывается она сном тревожным. Каждые три дня приходит к ней старуха, ворчит: «Отчего так мало?», выливает кровь да слезы в бадейку и уносит.

Аксинья говорила все тише. Вевея уже спала, щеки ее были бледны, точно у девицы из сказки. Молодая и сильная плоть ее, казалось, гнала прочь лихорадку. Но отчего-то слабость не уходила, и Аксинья терзалась: а ежели не выздоровеет?

Она прошла мимо хворых. На одной поправила одеяло, другой вытерла слюну, капавшую на постель. Старая черница попросила ее: позови матушку Анастасию, скоро уйду на небеса.

Полночи настоятельница отпускала призрачные грехи и провожала в мир иной праведницу. А на следующий день старушка съела миску похлебки и, кажется, передумала умирать.

Дни текли один за другим, уже минула Троица, уже зацвела земляника по полянам, теплое лето баюкало леса, поля и гряды, а скит все не обретал исцеление.

* * *

– Вевеюшка… – Аксинья гладила тонкую руку послушницы и сдерживала слезы. А те все капали, капали, точно летний дождь.

– Помру я, да? – Ее шепот было не разобрать. И лишь сердцем Аксинья понимала, о чем говорит девчушка.

– Оправишься ты, голубка моя. Все будет ладно, – врала знахарка. А что еще могла она сказать той, из которой хворь выгнала всю жидкость и кровь?

– Ты скажи Ванюшке, передай, люб он мне, – вновь повторяла Вевея.

И знахарка слишком быстро кивала, не зная, как она передаст что-то неведомому Ванюшке.

– Выпей романовой травы. – Она достала кожаную бутыль и протянула больной.

Та пригубила и, умоляюще глядя на знахарку, пошевелила губами.

– Сказку хочу, – угадала Аксинья.

Посреди жаркой летней ночи, под пение птиц рассказывала, как девица увидела сон про добра молодца, как шептала каждой слезинке: «Найди его и передай, как худо мне», как рассердилась старуха, услышав про мечты девицы.

– Мертвая вода раны от вражеского меча залечит. Живая вода жизнь в тебя вдохнет, и станешь лучше прежнего, – каркал ворон над телом убитого молодца, поливал его мертвой и живой водой. А когда молодец открыл глаза и сделал первый вздох, то сказал: «Я вызволю ту девицу из горы темной да в жены возьму».

Иссушенная рука Вевеи дрогнула, и легкий хрип сотряс измученное хворью тело. Когда Аксинья склонилась к ее груди, послушница уж не дышала.

Утром заливалась слезами Зоя, скорбела по своей подруге, сестра Нина сказала, что радоваться нужно, и все промолчали. Вевею обмыли, облачили в чистый саван и предали земле. Лихорадка щадила старых и увечных, проживших долгую жизнь и изнуренных несчастьями, забирала юных и полных сил, тех, кто еще не вкусил плодов радости. И отчего так происходило, не ведал никто.

Той ночью Аксинья растеряла счастье, жившее в сердце. Со смертью юной Вевеи словно чернота застилала душу ее. И казалось, что все останутся в скудельнице[81] за обителью.

– Кар, – подтверждали вороны.

Мертвая и живая вода не помогут. Степановы слова утекли куда-то под землю.

6. Былинки

Петры-Павлы[82] накормили людей сытными пирогами, свежей рыбой да дичью, а землю – влагой. Хмурились тучи и проливались дождем, выглядывало солнце, и вновь лил дождь. Еремеевна напоминала всякому, что два дождя обещают хороший урожай, и шла проверять капустник.

С появлением новых насельников на Степановой заимке – так ее величали теперь все – уклад обрастал новшествами. Завели гряды с репой, капустой, редькой, чесноком и луком. По настоянию Анны Рыжей посадили укроп да иные пахучие травы. «Для Аксиньи. Вернется она – обрадуется, сердечная», – объясняла она, выдергивая сорняки и взрыхляя гряды. И никто не пытался возразить молодухе.

Той же весной у дома вырубили березы да осины, посадили сад: кусты пахучей смородины, дикую яблоню, черемуху, бишмулу, рябину, Христову ягоду[83]. Возле хозяйского дома выкопали яму – зимой она обратится в новый ледник. Погреб обшили лиственницей да углубили, соорудили амбар и хлев. Купили цыплят, гусей, привели трех коров да двух телок с солекамского рынка.

Заимка ожила: топорщилась новыми постройками, мычала, кудахтала, ругалась отборным матом, стирала, пекла и варила пиво.

Степан не поспевал за всем, что происходило в его владениях: он плавал вместе с людьми на ярмарки в Соль Камскую и Верхотурье, встречался посреди Камы с бухарскими купцами, часто лишь ночевал в своих покоях, съедал и выпивал все, что приносила ему Еремеевна, слушал вполуха ее рассказы о купленном да потраченном, а утром уезжал вновь.

И среди хлопот своих и попыток устроить торговые дела так, чтобы текло серебро гладко да исправно, среди дурных мыслей и снов, где мертвая Аксинья ложилась к нему в постель, он и не заметил свадебных приготовлений.

Впрочем, Витька Кудымов сын, верный казак из крещеных пермяков, давно бил ему челом и просил о великой милости. Сквозь зубы Степан ответил: «Дело доброе», а сам поднялся в покои и трижды ударил кулаком о стену так, что чуть не упала со стены икона святого покровителя[84]. Он, убоявшись, смирил себя и даровал верному Витьке новую избу со всем скарбом.

– Степан Максимович, завтра молодые венчаются. Просят вас почетным боярином[85] на свадьбу, – сказала Еремеевна.

Глаза доброй старухи лучились сочувствием, и Степан не посмел отказать.

Облаченный в добрый кафтан и шелковые порты, сверкая начищенными сапогами, он сидел за столом и глядел на веселье слуг своих и домочадцев: вино да пиво лились рекой, Еремеевна расстаралась ради своей любимицы и приготовила больше, чем следовало.

Столы и лавки накрыли на берегу речушки, возле хозяйского дома, украсили лесными цветами и ветвями березы. Свекровь обнимала Анну и говорила, что нашла дочь свою, и Антошка, жеребенок, устроился на коленях Витеньки, признав в нем родителя не по крови, а по сердцу.

Уже выпили пива и медовухи, съели четверть всего, заготовленного на несколько дней, – счастливый вид молодых разжигал гостей. Сальные шутки, песни, намеки лились мимо Анны: в том сила опытной женщины, стыд она обращает в смех.

Рыжая невеста краснела от соленых шуток, точно не ее сынок сейчас цеплялся за правый рукав, Кудымов глядел на девку, не верил в счастье свое. А Степан вспоминал темные глаза знахарки, ее улыбку, и что-то грызло изнутри, точно болезнь. Пиво казалось кислым, пироги попадали в утробу, не балуя язык. Он бы и подумал, что захворал, да только Еремеевна сказала, что это зовется иначе – кручина.

Степан расцеловал молодых и ушел в свои покои, точно седой старик, избегающий веселья. Святой Стефан глядел на него укоризненно, знал, сколько мясных пирогов съел. Он долго молился, не на коленях, стоя, – Степан Степану ровня. А потом уснул и посреди летних сумерек очнулся, услышав дикий крик и плач.

* * *

Дружки завернули румяную курицу, зажаренную на вертеле, – яство для жениха и невесты.

– Благословите молодых вести в опочивальню.

Кудымов встал, встала и Анна, с трудом удерживаясь, чтобы не протянуть мужу холодную руку. Мужики улюлюкали и свистели, точно умалишенные, женщины понимающе улыбались.

– Солнышко мое, мочи нет, как стосковался по тебе, – шептал жених, нет, уж законный муж, и касался уха.

Анна улыбалась ему, словно не знала иных мужчин, и в голубых глазах суженый видел, что не меньше его жаждет первой ночи.

Бог освятил их любовь, и никто не сказал слова супротив обручения Витьки Кудымова сына и Анны, вдовы Ефима Клеща. Оба ходили непростыми дорогами: Витька схоронил жену вместе с первенцем пять лет назад, Анна оплакивала висельника Ефима. И каждый дал слово: будет беречь общее счастье.

– Витенька, – прошептала жена и решила, что отныне будет звать мужа лишь так.

– Глядите, гости! – крикнул кто-то снаружи.

Витька Кудымов оторвался от своей молодой жены и выглянул, что творится за праздничным столом.

Облако пыли, конский топот, скрип, топот спрыгнувших на землю и чье-то кряхтение…

Когда Анна увидела, кого внесли на ее свадебный пир, земля поплыла из-под ног, она села на лавку, уцепилась за руку мужа и пожелала стать невидимой.

* * *

Гостя стащили с телеги двое крепких еловчан и Гошка Зайчонок – взметнулся в рост и ширь, стал мужиком. «Обнять бы братца, – подумала Анна, – совсем забыла о семье своей…» Но не осмелилась, так и сидела возле мужа во главе стола.

Мерин, тощий, с покорябанной мордой, оголодал, потянул шею за сочной травой, телега покатилась, и трое носильщиков не удержали тяжелого, располневшего Георгия Зайца. Он упал на зеленую траву с тихим стоном, точно куль с репой.

– Ох же ты, родный мой, – причитала Таисия. Она подняла Георгия Зайца привычными, сильными руками. Отряхнула грязь с нарядных портов, усадила его на лавку и налила пива.

А дочь, что отказалась от батюшки, слушала рассказ ненавистной Таисии и готова была под землю провалиться, лишь бы не ловить на себе изумленные и негодующие взгляды гостей, лишь бы оказаться за три версты отсюда.

– Как спину зашиб, так и маялся отец твой. То ходит, то ползает по земле. И вроде прошла тягость, год как прошла. А на пашне плугом без продыху… Говорила, лучше мы с Зайчонком на поле пойдем, до добра не доведет надсада. Скрутило батюшку твоего да не отпускает. Так и не встает горемычный ужо месяц. – Таисия оглядела всех присутствующих, вытерла глаза грязным рукавом.

– Погодь. Что ты развела? – пытался укорить ее Георгий Заяц.

Да женка его не слушала.

– Отец Евод сказал молиться, с Божьей помощью уйдет беда. Да только отец твой, – она так сказала «отец», что Анне захотелось вцепиться в ее убрус, – отец твой успокоиться не может, про тебя денно и нощно говорит и… – она понизила голос, – про Тошку покойного. Все виноватым себя считает.

– Да что ж ты все, Тася! Я обезножел, а язык у меня и свой имеется. – Отец, что сидел, подергивая увечной губой, попытался сесть за столом ровно, поправил шапку, та все сползала на глаза.

Он заговорил громко, но Анна видела, что всякое движение и слово причиняет ему боль.

– Рад я за тебя, дочка. Нашла счастье свое. Гляжу, муж у тебя добрый, заботливый…

Раздался громкий всхлип, и не сразу Анна поняла: это она не может сдержать чувств. Сердце выстукивало: плохая дочь, жестокая, забыла родню свою, точно и не было никогда, точно сирота… Больно, как же больно!

– Батюшка!

– Знаю, что расстались мы плохо, и много чего меж нами было. Каждый день жалею, что так… Да я твой родной отец и всегда любил тебя, Нюра, рыжая моя. Что ж ты так со мной?

Седая борода, лохматые брови, глаза, в которых таилось столько боли, что Анна соскочила и, подобрав длинный подол, побежала к отцу, обняла его крепко-крепко, словно было ей десять лет, словно и не разделяли их многие беды и обиды.

А после гости печалились, а не веселились, расспрашивали Георгия Зайца о его несчастье, говорили о целебных источниках и святых, коим надобно поклониться. Пытались пристыдить Анну Рыжую за бессердечность, но всякому Георгий закрывал рот отцовской любовью. И скоро, выпив вдоволь вина, он затянул песни, славил дочь свою Анну, а потом и Таисию, что вышла замуж за крепкого мужика, а получила калеку.

Когда защебетали ночные птахи, охмелевшего Георгия Зайца увезли в Еловую. А история о свадьбе, где безногий отец приехал к дочери мириться и гости рыдали, точно малые дети, обошла все пермские земли.

* * *

После Ольги Страдницы[86], чудесного сияния вокруг лика Богоматери (о том говорили: истинное чудо) и двойной радуги моровая хворь тихонько выползла из обители и отправилась в иные края.

– Отмолили мы грехи наши, сестры. Господи, помилуй нас. – Мать Анастасия собрала всех здоровых в трапезной, говорила долгие речи, из которых Аксинья не слышала и половины.

Горечь по сестре Вевее никогда не покинет ее сердце – дева так и не обрела счастье… Но Аксинья прогоняла скорбь и жила будущим: обещанием Степана Строганова вытащить ее из обители да бесконечной жаждой обнять своих дочек.

И чем дальше моровая язва уползала от обители, тем настойчивее стучало в висках: когда же, когда же он придет? Иль забыл о ней?

В снадобьях знахарки обитель боле не нуждалась. Травы, развешенные в клетушке под звонницей и в сеннике, иссыхали и источали слабый запах, лекарня пустела – судьба Аксиньи висела на тонкой былинке. Полынь ли, чернобыльник ли с толстым стеблем, а здесь – дунь и порвется… Степан, куда ж ты пропал? И ни единой весточки боле.

Мать-настоятельница закончила речь звучными словами:

– Ибо вы сами знаете, как должны вы подражать нам; ибо мы не бесчинствовали у вас, ни у кого не ели хлеба даром, но занимались трудом и работою ночь и день, чтобы не обременить кого из вас[87].

И всякий понял: сомнительная свобода, оплаченная кровавыми потоками из утробы, ушла в прошлое. Обитель возвращалась к строгой и размеренной жизни.

* * *

Сложно смирить норов.

Порой знаешь, что надобно закрыть рот и склонить выю, а все ж глядишь дерзко, с вызовом, а в хребтине будто кол – не гнется окаянная. Аксинья знала за собой гордыню и несмирение, сколько за годы от того претерпела бед.

И здесь, в келарской, ее вновь испытывали.

В обители был заведен особый порядок: сначала пищу земную в трапезной вкушали черницы вместе с игуменьей, потом, второй трапезой, ели послушницы и трудницы, уже в келарской, при кладовых, там, где готовили похлебку и пекли хлеба. Одна из черниц приглядывала за трапезой, давала укорот расшалившимся юницам, блюла порядок – его, как ничто иное, ценили в обители.

– Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами, – повторяли все, и сестра Нина милостиво кивала в лад каждому слову и шептала то же самое.

Утробу Аксиньи сводило от голода. Она пропустила дневную трапезу, помогала последним хворым в лекарне, стирала изгаженные тряпицы, чистила пол и лавки. Когда она пришла в келарскую, сказано было: время трапезы прошло. То же ответили и юной Зое, трудившейся с ней: «Жди следующей трапезы». Послушница только склонила голову без ропота и возмущения, Аксинье покорность далась тяжело. Она, грешница, обойдется и водой из колодца. А отчего наказана юница, тонкая да бледная? И так в чем душа держится… Но в обители до того никому не было дела. Здесь радели об ином.

Служебницы стали обносить стол, в мисках плескались зеленые щи с кислицей, ломоть темного хлеба, ржаной квас. Перекрестившись, все принялись за еду.

Перед Зоей миску не поставили. Она так и стояла возле стола, и голодные уста ее шептали молитву.

Аксинья, отломив добрый кусок свежепеченого хлеба, зачерпнула щей – и опустила ложку. Послушницы и трудницы глядели всякая на свою миску, боясь окрика сестры Нины: неуместное любопытство каралось долгими поклонами.

– Зоя, попроси еды. Мне ведь принесли, – прошептала Аксинья, а та лишь мотнула головой, истинная послушница.

А ежели бы ее дитя морили голодом? Отказывали в тощей миске щей? Ложка дрожала в Аксиньиных руках. Все здесь претило ей… Как побороть гнев, греховный да присущий ей, как рыбе – чешуя?

– Я не хочу боле. – Она подвинула миску к Зое, представляя на месте той ненаглядную синеглазку. – Голодом дитя морить не след.

За месяцы, проведенные здесь, Аксинья узнала многое о монастырском уставе. О наказании черницам за опоздания, споры с игуменьей, самоволие, лишние разговоры, чревоугодие (им и смородину сорвать да съесть – великий грех).

Порой служебница забывала поставить миску и тем наказывала за проступок; самое большое, что могла сделать голодная, – смиренно молвить: «Мне, почтенная, не дали».

Зоя всегда старалась больше всех: и в лекарне, и в стряпущей, по сердцу своему пришла в обитель. От скудного дара Аксиньи она отвернулась, и лишь ресницы ее дрогнули в знак слабости.

– И ты наказана, Аксинья, – в устах черницы ее имя завязло, словно смола. – Обе к матушке настоятельнице.

* * *

В чем провинились они обе, неведомо.

У покоев матушки Анастасии стояли они не час и не два на коленях, с молитвами на устах. Мимо проходила матушка Серафима и с презрением глядела на грешниц. Сестра Емка принесла пару хлебцев – ей, скудоумной, разрешалось больше, но отдать их не разрешили.

Солнце уже клонилось к закату, когда настоятельница велела им зайти в свою келью. И они, лишь ступив на порог, упали ниц. Зоя со всем исступлением юности, что поклоняется всякой силе, Аксинья – с обреченностью той, что не ждет добра от нового дня.

Горели свечи, больше, чем надобно для устрашения тьмы. Матушка Анастасия встала из-за стола, вышла к двум провинившимся и начала долгую речь.

Аксинья глядела на светлые, чищенные трудницами доски и думала об ином: о гордости и гордыне, о женской душе, что везде найдет игру себе по нраву, о Господе, что мог бы сейчас ее покарать за негожие думы, но отчего-то безмолвствует.

Уразумела из речей настоятельницы: Зое даровали милость и дали возможность показать свое послушание и готовность отказаться от мирских благ. А колдунья да знахарка говорила пустое, предлагала яства, спорила и тем искушала ее, аки змий Еву.

Оттого сестрице Зое надобно молиться да каждую ночь класть двадцать поклонов, грех Аксиньи же столь велик, что она во избежание подобных тягостных провинностей вернется в темную келью к своему послушанию. И будет класть поклоны бессчетно, молиться всю ночь, а днем трудиться во благо обители.

Зоя искренне благодарила матушку Анастасию, с подобострастием, от коего хотелось закричать. Аксинья же молчала: что она могла сказать той, что должна наказывать ее за все содеянное?

Они вышли, а сука настоятельницы лизнула Аксиньину ладонь, ее теплый язык умалил знахаркино унижение.

* * *

– Я принесла.

На миг Аксинье пригрезилось, что зашла Вевея. И, моргая слипшимися ресницами – в земляной келье к ней прицепилась глазная хворь, – она всматривалась в девчушку, крохотную в своем черном подряснике. И лишь когда морок прошел, поняла: это Зоя.

Похлебка с травами и горстью ячменя, твердый как камень хлеб – знахарка приняла их с благодарностью и, стыдясь своего звериного порыва, тут же принялась за еду. После пяти дней голода нужны силы.

Говорили в Еловой, не было бы счастья, да несчастье помогло. Моровая хворь, что несла смерти и печали, ей дала надежду. Ушла хворь – и вновь стала узницей.

Послушница присела на край лавки и оглядела келью так, словно здесь ползали змеи и гнездились хищные птицы. Аксинья усмехнулась бы, будь у нее на сердце что-то теплое, а так – одна маета.

– Давеча заставы с дороги убрали. Сегодня богомолицы приходили. И крестьяне привезли зерно, – тихонько сказала Зоя. – Сестра казначея ругалась, что мало. Голодно в обители.

– А что крестьяне? – Аксинья знала, что Зое хочется поговорить. Ей недоставало их тихих бесед и ясных глаз девчушки.

– Крестьяне говорят, сами от голода пухнут, траву да ягоды едят. И еще… – Зоя хотела о чем-то поведать, но словно что-то мешало ей. Она кусала бледные, пересушенные губы.

– Говори, Зоюшка, да иди. Сама знаешь, нельзя тебе у меня сидеть, заметят… Не к добру.

– Кто-то тебя вызволить из монастыря хочет, изо всех сил старается. Сестра Нина о том громко говорила с матушкой Анастасией. Неужели ты хочешь уйти отсюда?

Серые невинные глаза глядели на нее с недоумением, и Аксинья чуть не вскричала: «Хочу, больше всего на свете!» Юная Зоя воплощала собой странность и отрешение от мирской жизни, и сердцем ее Аксинья понять не могла. С детства слышала, как благостен путь иноков, что в обители обретают благочестие и отмаливают грехи. О том говорил с трепетом батюшка, о том поминала матушка и рассказывала про дальнюю родственницу, что ушла в женский монастырь близ Казани. О том говорил всякий священник.

Но дева, что по своей воле ушла в обитель… Аксинья представляла на месте ее Сусанну и тотчас фыркала от несуразицы.

– Здесь же тишина, покой. И птицы поют чисто, и травы растут высокие. Отчего тебе не хочется остаться?

Зоя ушла, а тоненький голос ее звучал в Аксиньиной голове, и худенькое личико ее, всегда спокойное, отстраненное, стояло пред глазами, озаренное каким то светом.

Аксинья забыла о голоде, о жажде – девчушка принесла ей лишь кружку воды, и та по дороге расплескалась. Она все думала, что за свет был в очах Зои, а когда поняла, громко застонала.

* * *

Андрей, старший сын Семена, двоюродный брат Максима Яковлевича Строганова, крутил в руках царскую грамотку. Разворачивал и так и этак, точно не мог прочесть словеса, начертанные старательным дьяком.

– Наш пострел везде поспел. К самому царю, эх ты, Степка, просочился. – Он похлопал племянника по спине – точно ствол сосновый придавил.

Никогда меж ними не было родственной приязни. Насмешничали, спорили и дрались вволю. Как-то в храме Сольвычегодска сцепились при честном народе. Да только Степан, отторгнутый отцом, пошел за советом к Андрею Семеновичу.

– Что сказать тебе? Грамотка важная. «Содействие подателю сего…» В чем да к чему – о том речи нет. Ежели бы прямо говорилось, мол, отпустить непотребную бабу…

– Ты за словами следи! – Степан толкнул деревянной рукой дядьку, а тот лишь загоготал. Крупный, в окладистой бороде проседь, а порой ведет себя точно отрок.

– Я слежу. – Дядька обернулся уже иным. Издевка читалась в его взгляде: мол, а что сейчас скажешь, родич?

– Мать моих детей.

– Дочек. Ежели бы сыновей…

Проклятый дядька! Всегда найдет чем уесть.

– Слушай, Степан Максимович. Люди мои выведали, ее готовят к постригу. Была ведьма – станет черницей. Чудны дела твои… – Андрей все ж оборвал себя и перекрестился.

– А что сделать-то?

– Супротив церкви не пойдешь. И воевода – тот знает все, его веление. И батюшка твой свое словцо сказал. Угомонись, Степка. Мой тебе совет: молодую бабу найди – и дело с концом. Ежели дочка москвича не по душе пришлась – не беда. Сколько их, девок-то! Глядишь, и сынки народятся.

Дядька что-то еще говорил маловразумительное, про первую и вторую жену, про глупцов и разум. А когда Степан все ж захотел ему врезать промеж глаз, сказал словцо «пищали». И враз в голову пришла мысль, от которой так и не смог избавиться.

Андрей Семенович рассказывал про дела строгановские, про доброту государя, что отписал добрый кус земли, про упрямца Максима Яковлевича, что вновь разругался с родичами, про хворого Максимку. А после, с хитрецой глядя на Степана, сказал непонятное: «Ох и баловень ты».

Кто ж за все сорок с гаком лет его баловал? Неведомо. И лишь несколько седмиц спустя под высоким тыном Степан понял, о чем говорил дядька.

* * *

– Держи, Оксюша, веретенце ровно. Да натягивай, гляди, нитка тебе сама подскажет. – Матушкин голос в ее голове порой скрашивал ее дни. Пальцы двигались быстрее, и стены клетушки расплывались пред глазами.

При обители держали несколько дюжин овец и баранов, да еще собирали мотки у крестьян соседних деревень. Аксинья за дни «моровой» свободы уразумела, что все они отданы были монастырю жалованной грамотой Михаила Федоровича. Черницы заняты были в поварне, свечном деле, иных богоугодных делах, трудницы и послушницы глядели за скотиной да огородом, а солекамская ведьма пряла шерсть, словно в том и было ее предназначение.

Она и не роптала.

От старух слыхала о той, что прядет в сырости и темноте. И длинные волосы ее распущены – не под платом темным, как у Аксиньи. И груди, напоившие досыта, висят до земли, а Аксиньины сохранили упругость. Да что с того?

Бросают кудель в колодец и просят ее о помощи, обереги ткут на девичьих рубахах. Опасливые зовут Параскевой Пятницей, а иные говорят настоящее имя[88]. Да не в монастыре.

Аксинья знала, что греховное в ней противится постригу. Волосы распустить и сбежать – то ли в сыру землю, то ли в лес утренний, то ли просочиться влагой через бревна.

Аксинья знала, что смиренное в ней молится Богоматери и просит ее заступничества. Глядит светлыми глазами Зои и повторяет: «Здесь травы растут высокие». Обращается к Сыну ее как не заслужившая милости и пишет по наущению матушки Анастасии письмецо Степану, отказывается от него и дочек. Сама с собою боролась, сама себя наказывала и пряла всю ночь. Словно ей дали выбор, что корябать на обрывке бумаги.

7. Непетое волосьё

В воскресный день работали куда меньше обычного, молились, ходили в церковь. Нютка прочитала положенное, исповедалась:

– Грешна. Объята гордыней, спорила с теткой. Стащила со стола три пряника, что предназначались гостям.

И отправилась к Улите-кружевнице.

Даже тетка Василиса закрывала глаза на ее самоволие. Не кричала боле на Нютку, только ворчала для виду: мол, лентяйка и ослушница. Самый скудоумный бы увидел, как изменилась Улита. Словно цветок раскрылся.

Она теперь отвечала на самые простенькие вопросы, что Нютка вытрясала из передника: «Как день провела? Отчего хмурая? Какую песню споем?» Глаза поднимала редко, с испугом, точно обжечься могла. Разрешала взять утирки с белой кипенью по краям, пару раз показала Нютке, как сплетать цветы, бабочек, птиц.

– Не смогу. Погляди, не выходит, – фыркнула Нютка, но все ж взяла палочки и мигом запутала все нити. Улита долго пыталась вернуть им прежний вид и опечалилась, несколько дней не отвечала Нютке, словно та виновата была в корявости своих пальцев.

А ночью к Нютке явилась мать, опутанная белыми кружевами, точно саваном, страшная, худая. Она силилась что-то сказать, но рот ее тоже был замотан. Потом дядька Митрофан взял ее за руку и повел куда-то. Нютка проснулась от своего крика и боялась сомкнуть глаза.

* * *

На Антония Громоносца[89] под молнии и ретивый дождь вернулся Митя. Дом загудел, словно радостный улей.

Не успел приехать – тут же откинул крышку сундука. А там обновы для Улиты – парча, шелка, сапожки на высоких каблуках.

– Внученька, ты поблагодари дядю Митрофана. Гляди, какое богатство, – пропела тетка Василиса.

Она протянула пухлую руку, чтобы подтолкнуть девицу поближе к дарителю. Да той и след простыл. Испугалась Улита суматохи да криков.

Жена Мити и его крохотный сын послушно ждали, склонив головы. За недели, проведенные здесь, Нютка не обмолвилась с ней и словом. Нарядная, улыбчивая, спокойная, она все дни проводила в своей горнице. Боялась тетки Василисы? Даже во время поездок в церковь держалась в отдалении. «Чудные они», – часто мелькало в Нюткиной голове.

Митя обхватил рукой жену вскользь, без порыва, словно какую-то малознакомую родственницу, и Нюта вспомнила, как отец прижимал к себе мать после долгих разъездов, как глядели они друг на друга, как материны пальцы вцеплялись в его кафтан, точно хотели удержать навсегда. И тоска, лютая тоска по родным, по матери (тетка, старая злыдня, скрывает), по веселому отцу, по солекамским теплым хоромам, где никого не прячут в клетушках, где обнимают друг друга искренне, охватила ее.

– Вот тебе, Сусанна, из дальней страны Сиреи. – Митя протянул ей что-то багряно-золотое, с шелковыми кистями.

Платок скользнул по ее плечам, по рубахе из грубого льна, чужак в новой жизни ее. Гладкая, чуть льдистая ткань ласково колыхалась под руками. «Отец и не такое мне дарил. Отчего ты думаешь, что я на милости здесь живу», – чуть не крикнула.

– Эх, Нютка, – потрепал ее по щеке, словно приблудную собачонку.

А Нютке тут же захотелось укусить братца. Всего у нее вдоволь в родном доме: и платков, и каменьев, и приданого. Сотворили из нее сироту, что просит милости, побирается у богатых.

– Где матушка моя? Отчего нет вестей? – Думала, что прошептала, а сказала громко.

Все уставились на Нютку, облаченную в ненужный сирейский платок.

– Ава, – лепетал Митрофанов сын и указывал перстом на ту, что осмелилась кричать.

– Где матушка? Митя, отвези меня в Соль Камскую, домой. Отвези, Христом Богом молю! – Нютка чуть не упала на колени пред братцем. Упала бы, забыв про гордость: какие перед родичами счеты. Но теткины глаза, жабьи, злые, удержали.

Митя увел Нютку в свои покои, сказывал, что матушка ее в монастыре, охраняема от всякого зла, что так велели большие люди, что скоро Митрофан поплывет в Соль Камскую и увезет Нютку. Теперь ей ничего не грозит.

Поверила ему, как не верить братцу. Высохли слезы, и скоро Нютка с восторгом слушала про ярмарки да иноземцев в коротких портах и кружевах.

* * *

– Жила святая Иулита Тарсийская вдовицей с малым сыном в богатстве и довольстве в далеком городе. Ополчился правитель, Ирод рода человечьего, на христианскую веру, бежала Иулита с сыном и двумя рабынями…

Потом Нютка не разобрала, думала о матушке.

Священник долго и витиевато говорил, а тетка Василиса кивала.

Все собрались за постной трапезой, чтобы восславить святую Иулиту[90] и ту, кого нарекли в ее честь. Нютка оправилась от недавнего приступа, сидела в самом конце стола, как бедная родственница. И дивилась: на ее памяти именины не отмечали, считалось, что надобно лишь читать молитвы святому покровителю и ставить свечки к образам. У тетки Василисы было заведено иначе. Она любила пышность, почести и шепот соседей: «Ишь, богачка, денег не жалеет».

– Скиталась Иулита с людьми своими не год и не два. Да все ж узнали ее в граде Тарсе, схватили и привели в суд.

Нютка скосила глаза на Улиту: та ничего и не слышала. Она ушла в ту внутреннюю горницу, где вечно плела кружева. Священник замолк, потом продолжил, возвысив голос, да без нужды – в трапезной стояла такая тишина, что слышно было, как жужжат шмели в саду.

– И били ее палками, а Иулита претерпевала мучения без единого стона и говорила: «Я христианка и не принесу жертвы бесам». А потом мучили сына ее, сбросили с высокого помоста. Кирик ударился об острые углы и умер, а Иулита восславила Господа, что удостоил Он сына венца мученика.

Нютка словно увидала, как ребенок падает с помоста и тело его превращается в кровь и лохмотья. Казалось ей, что история для праздничного стола непригодна, но собравшиеся слушали пастыря. А после преподнесли имениннице икону, где святые мученики Иулита и Кирик обнимались, воссоединившись навеки.

Вознесли молитвы, Нютка и две молодые служанки все же облились слезами, а потом речь пошла об ином.

– А я жениха Улитке нашей отыскал, – довольно бухнул Митрофан. – Пора, уже засиделась в девках.

За столом замолчали. Представить странную, не от мира сего Улиту женой, хозяйкой, матерью – чудно´. Нютка недавно узнала, той исполнилось девятнадцать лет. Казалась она еще ребенком: пугливая, тихая, лик ясный, взгляд робкий. Нютка и относилась к ней словно к младшей сестрице, а сама оказалась младше на целых четыре года. Смехота.

В девятнадцать лет, да без мужа! Вековуша, непетое волосьё, пустоцвет – в деревне вослед пускали бы обидные прозвища, пели под окном. А здесь, в огромном купеческом доме, Улита жила, словно в ином мире, без подруг, женихов и пересудов.

Нютка глядела на нее, безмолвную, загадочную, далекую от родного дома и семьи. Придется ли Улита по душе сватам и неведомому жениху? Как жить с той, что и слова не молвит, что боится всякого звука? Того Нютка не ведала.

Но слышала от матери, что счастье и на печи найдет. А может, завидует сейчас той, кто скоро обретет мужа? Эх, сейчас и Нютке бы в разгар девичьей поры в шелка наряжаться, гулять по улицам Соли Камской, петь песни и стрелять глазами. А она, словно кружевница Улита, заперта в тесной клети.

* * *

Сваты не заставили себя долго ждать.

Перезвон колокольчиков, степенный разговор – скоро к Селезневым пожаловали гости. Служанки быстро накрыли стол: стерлядь, рыбная похлебка, пироги с капустой, свежее варенье из смородины да земляники. Тетка Василиса в лучшем наряде – красная парча и золотое шитье – встречала сватов, ласковым голосом спрашивала о житье-бытье, расхваливала «голубушку, прелестницу да хозяюшку Улиту».

Нютка вместе со служанками стояла у стеночки, разглядывала пирующих, смеялась в ладошку над старым и глухим сватом. А с женихом Улите повезло. Крупный, высокий, под самый потолок, с окладистой бородой взрослого мужика, он без всякого интереса оглядывал трапезную, жевал стерлядь, вытирал пальцы прямо о вышитую маками скатерть и тихо разговаривал о чем-то с Митрофаном.

– Принесите квасу, – велела тетка.

Нюта мигнула девкам: сама принесу, забавляйтесь дальше. Подхватила высокий кувшин – стоял как раз возле жениха, – да неловко. Тяжелая посудина выскользнула из рук да покатилась к краю стола.

– Ой, – не сдержалась Нютка. Как будет кричать жаба-тетка!

Жених поймал кувшин, обхватил ладонью его пузатый, украшенный яркой росписью бок.

– Что ты, девица? Осторожней надо, – сказал он и поглядел на Нютку. А она – нет чтобы опустить глаза! – ответила тем же.

Светловолос, могуч, а не похож на батюшку. Глаза как небо в грозу, бровей не видно на румяном лице, нос кривой, словно кто-то перебил ему. Да только шрам на ее щеке разглядел и не ужаснулся. За то спасибо.

Глядела всего ничего, а о многом успела подумать.

– Сестрица моя, – объяснил Митрофан Нюткину вольность и крик «ой», за который служанку бы нещадно пороли.

Нютка бежала в стряпущую со злополучным кувшином. Коса, обвитая тесьмой, била по спине. Она знала, что вослед глядит сероглазый гость. И пело внутри: не всех пугает отметина на ее щеке.

* * *

Улита, обряженная в лучшие шелковые одежды, стояла перед трапезной. Она вцепилась в Нюткину руку: холодные пальцы, словно из ледника вылезла.

– Все у тебя, Улитушка, ладно будет, – повторяла Нютка.

И вспоминала, как сваты приезжали за ней. Скинутое покрывало, испуганные глаза жениха, Илюха с наглыми речами… Все это подернулось туманом, и та печаль казалась теперь Нютке глупой. К матушке бы сейчас прижаться, в синие отцовы глаза поглядеть, Феодорушку приголубить… Черт с ними, с глупыми женихами!

Улита подошла к столу и замерла. Испуганный птенец в красном шелке, а не величавая пава. Она так и стояла: ни поклониться, ни меда налить, ни улыбнуться под тонким покровом. Жених разговаривал с Митрофаном, словно здесь и не было девицы, предназначенной ему, а глухой сват спросил громко, так что услыхал весь дом:

– Болеет, что ль, девица?

По Нюткиным ушам ударил его обидный вопрос. Взять бы за длинные усы и дернуть со всей силы!

Тетка что-то забормотала негодующе, но слов ее не понять.

– Иль что?

– И-и-и…

Улита вдруг зашаталась, присела, скорчилась здесь же, возле стола, завыла тоненько, тоскливо. Какая с нее девка на выданье!

– И-и-и-и-и…

– Внученька, чего же ты? – испуганно повторяла тетка Василиса, пыталась поднять Улиту, а та, не замечая, что дорогой шелк раскинулся на дощатом полу, точно крылья подстеленной птицы, выла.

– Ить и правда больная, – повторил сват.

Нюта оттеснила тетку – та лишь пучила глаза и открывала по-жабьи рот, – схватила за плечи Улиту, прошептала в ухо: «Кружева пойдем плести». С облегчением поняла, что бедная невеста подчинилась: поднялась с пола, сгорбилась, пошла за ней.

Тетка Василиса разрешила Нютке до самого утра сидеть в горнице с горе-невестой.

– Ай да птичка,

Ай да летунья,

Забери меня

В небо синее.

Ай да птичка,

Ай да воркунья,

Ты напой мне

Песню старинную.

Ай да птичка,

Ай да ведунья,

Ты пошли мне

Молодца доброго…

Песни пермских земель принесли им обеим покой. Они заснули на лавке бок о бок, повторяя и в полусне: «Ай да птичка».

* * *

Верхний посад не нравился Нютке. Не так часто оказывалась она за пределами теткиных владений, но всякий раз мерещилось, что здесь идет бой длиннохвостых петухов.

Усадьбы огромные, в два-три отцовых дома, яркие, расписные, с деревянным узорочьем и гребнями на башенках. Они теснились, подпирали друг друга заборами, сараями, словно пытались вытолкать, пихались постройками, жили недружно. Митя сказывал, что губная изба завалена грамотками да жалобами друг на друга.

«Устюг Великий – народ в нем дикий», – слыхала Нютка поговорку. И местные тем гордились. Дикий не дикий, но здесь одной девке выходить на улицу было опасно. Могли ограбить, могли пристать с непристойными словесами. Одна из теткиных служанок пропала средь бела дня, а нашли ее на берегу Сухоны без одежи, а дальше говорили шепотом.

Чего у города было не отнять (здесь всякий бы согласился) – богатства золотокупольных храмов, мощи крепостных стен и башен. Нютка, хоть и держали ее в черном теле, бывала и в ближайших церквях: Рождества Христова, Никольской, Троицкой, Варваринской, гуляла в торговых рядах, глазела на суету владыкиного двора.

А сегодня выпало ей немалое счастье: с братцем Митей проехаться в расписной колымаге, да с ветерком. Красный сарафан, желтая душегрея, сирейский платок, бусы в три нити – Нютка ощутила себя дочкой Строганова, а не заморенной, безвестной служанкой в теткином доме.

– Сусанна, послушай меня, голубушка.

Ой неспроста братец позвал на прогулку. Нютка знала, что он сейчас скажет. В груди стучало часто-часто, и румянец заливал щеки, и шрам на правой щеке наливался багровым уродством. Да, жених Улиты испугался припадочной девки, сваты твердили: «Чур ее», не боясь гнева Митрофановых. Семейство их было влиятельным: Нератовы вели торговлю по сибирским городам да через Архангельск знались с немецкими купцами.

– Ты приглянулась ему, собой пригожа, бойкая. Про отца твоего сказывал, Степана Максимовича… Все как есть. – Митя боялся обидеть Нютку упоминаньем, что она нагуляна матерью.

– Руки моей просит? – не выдержала она долгих рассуждений братца.

– Нет. Но дело к тому идет.

– Пусть с батюшкой поговорит. Может, он кого получше мне приискал, – отнекивалась Нютка, а сама вспоминала серые глаза молодца и скрещивала два пальца за спиной. Не испугался щеки исполосованной, крупный да веселый – и тем уж мил.

На радостях братец купил ей два свертка корицы и аниса. Пресный теткин дом пах воском и старым деревом, Нютка тосковала без запахов, что щиплют язык. Весь вечер прижимала свертки к себе, вдыхала и грезила о будущем. А наутро Митя вновь уехал, оставив сестрицу в жабьем болоте.

Тетка больше не пускала ее к Улите, наказывала. Пуще прежнего заваливала работой, пороть стереглась: Строганов может и припомнить.

– Праведный труд всякой девке надобен. Иначе хозяйкой не стать, – любила поминать тетка, глядя на Нютку, подозрительно нюхала воздух, пропахший корицей из Митиных даров, и задумывала новую пакость.

Или то Нютке казалось?

8. Помять

Еремеевна беззлобно поругивала Онисима, сына Голубы. Неугомонный мальчонка заляпал тряпицы, что сушились посреди двора. Степан знал за бабами грех: как заведут бранную песню, так угомониться не могут.

– Нет ничего хуже бабы сердитой и сварливой[91]. Рот ей надобно закрыть, – поучал когда-то отец.

Но доброй Еремеевне рот бы не смог закрыть и сам черт. Ежели бы не она, Степан не совладал бы со всеми испытаниями, тяготами этого яростного лета. Сейчас он устроился за столом в холодных сенях, хлебал сытное варево, заправленное луком, и улыбался, слушая перебранку.

– Что ж за пакость в тебе живет? Онисим! – Старуха подцепила грязную рубаху и потянула на себя мальчонку.

– Не, – мотал тот головешкой, по всей видимости, споря со старухой. – Не пакость. Я хороший.

– Хороший? Обормот ты.

– Не бормот, – ощерил рот мальчишка.

Старуха шутя замахнулась на него. Онисим побежал, забавно перебирая кожаными башмаками, споткнулся, запутался в тряпицах, низверг на землю белые льняные утирки. Старуха вскрикнула, ругнула его безо всякой доброты, матерно, а мальчонка лишь обернулся и, не подумав собрать тряпицы, фыркнул и отбежал на расстояние достаточное, чтобы до него не дотянулась карающая рука.

– Совсем очумел, – жаловалась Еремеевна. – Третьего дня десять цыплят передавил, глаз теленку чуть не выбил. Что ж за горюшко?

Мальчонка только улыбался и глядел на них открыто, без всякого страха. Светлый вихор, добрые глаза, легкий нрав – всем походил он на своего отца в младые годы, и Степан невольно вздохнул. При живой матери остался Онисим сиротой, ему ли не знать, каково это…

– Иди сюда, – хлопнул он по коленке. – Онисим, иди-ка.

Сын Голубы поднял с земли какую-то ветку, чихнул и подбежал к Хозяину. Степан не удержался, пригладил его вихор, да тот его не послушался, упруго взметнулся вверх.

– Хорошо тебе живется? – спросил Степан, дожевав добрый ломоть черного хлеба. – Не обижают?

– А что ж плохого, Степан Максимович, – не сдержалась Еремеевна. – Говорю же, пакостит каждый божий день.

– Помолчи, – мягко сказал Степан, и старуха обиженно умолкла. – Лучше бы пожалела сироту, а не кричала, от того мало толку.

– Говори, Онисим, – повторил Степан. Не жалко времени на сына Голубы. Ежели что с ним случится, не простит себе.

Онисим принялся ломать ветку, кромсать ее на куски, точно в том был его ответ.

– Родителев нет, – сказал он тихонько.

Тут бы мальчонке реветь да жаловаться Хозяину. Однако тот держался, сопел, моргал белесыми ресницами и все ломал ветку, вновь и вновь. Степана кольнуло: ему бы такого сына. А Бог отказал в милости.

Степан вновь потрепал его по голове, сказал, что любил отца как брата, потому Онисим под его защитой. Мальчонка тут же убежал, и старые башмаки хлябали на его ногах. А Степан подумал, ежели бы Аксинья хозяйничала, сын Голубы был бы куда счастливее.

Он велел Еремеевне лучше приглядывать за Онисимом, днем отправлять его к казакам, а вечером возвращать бабам.

– Наберется разума – в отца будет, – сказал с надеждой и встал из-за стола. Довольно возни.

Степан слышал, в спину Еремеевна говорила про мальчонку: то ли мал, то ли пакостен, сотворит еще что. Но уже не слушал. Голова его забита была иным.

* * *

На тобольской ярмарке много лет назад Степан вел торг за сорок сороков соболей и лисиц. Хитрый промышленник заломил большую цену, договориться не вышло. «Упрямец ты! А гляди, что покажу». – Степана провели через вереницу сараев и клетей, он хватанулся уже за саблю и пожалел, что не взял с собой пару казачков. Но, увидев то, что хранилось в большом сундуке промышленника, присвистнул.

Торг так и не удался: Максим Яковлевич всегда соблюдал выгоду, и сыновья следом за ним не тратили зря накопленные богатства. Соболей можно купить у местных, выменяв их на утварь. Но длинные желтые зубы, что лежали в сундуке, были чем-то неведомым и потому ценным. Какому дьяволу они принадлежали, тот промышленник не знал.

Позже старик-вогул рассказывал Степану: мол, во глубинах земли живет огромная крыса, она слепа и боится солнца. В детстве видал чудище, что вздымало поле и обращало его в горы, испугался и убежал. Потом, через много дней, вогул вернулся на то место, нашел кости и длинные зубы.

Еще говорил, что подземная крыса, ежели почует воздух, увидит свет дневной, сразу и умрет. Оттого так часто находят чудищ по берегам рек. В иных местах находят целые туши в вековом льде – да нужны только зубы.

Называют сию крысу мамот, иль мамонт. Мясо ее отдают собакам. Зато зубы, молочно-желтые, боле двух аршинов в длину, загнутые, точно хитроумные сабли, дело иное. Вогулы и иные сибирские народы вырезают из них своих божков, рукояти ножей да прочую мелочь.

Старик отдал мамотов зуб Степану. Тот не пожалел медных котлов, топоров и иных полезных вещиц для старика, отблагодарил честь по чести. И попросил пустить слух: ежели кто нашел похожий, пусть ждет Степана и его людишек.

Чуял, что дело непростое. И верно: немецкие купцы зело ценили рог, отдавали за него сколько попросишь. На севере издавна торговали рыбьим зубом[92], он и сам видал вещицы из него: ларцы, статуйки, короба для горького зелья[93]. Мамотовы зубы для немцев еще важней. И много дороже.

В длинных, вкопанных в земляной пол сундуках хранился мамотов рог, надежа вымеска Степана Строганова.

* * *

«Хитрый бес», – тут же подумал Степан, встретившись глазами с архангелогородцем. Высокий, с белыми, выгоревшими на солнце волосами и колпаком на самой макушке, Викентий Пятигуз со своими людьми явился ближе к закату, хотя уговор шел об утреннем времени.

Архангельск основан был при Иване Грозном (Степану вдалбливали сие в детстве не раз и не два). И главное назначенье его – торговля с иноземцами. Немецкие, аглицкие, голландские торговые гости приставали каждое лето к берегу. В прошлом году, сказывали, было пять десятков кораблей. На летней ярмарке иноземцы продавали сукно, олово, свинец да железо, мушкеты, сукна, каменья, лимоны, благовония. Закупали, нагружая большие корабли, кожи, зерно, сало, мягкую рухлядь, икру, смолу, деготь. И за все отдавали немалые деньги в русскую казну. Строгановы имели своих людишек на архангелогородских торгах, но Степан там не бывал, о чем жалел сейчас, глядя на гостя.

– Ишь как устроился! Цистый правитель, – говорил Викентий, и Степан понимал его через слово.

Гость обшаривал глазами заимку – большой дом, пристроенные клети, сараи, избы, лепившиеся чуть поодаль у тына; две дюжины жеребцов.

– А у вас что ж, от немцев теснота да бедность? – не сдержал ехидство Степан.

– У нас сребро от немцины. Показывай товар, – не оценил шутки архангелогородец.

Степан кивнул и повел его в укромные клети, где хранился мамонтов рог и мягкая рухлядь. Архангелогородец шел медленно, озирался, занимал его пустыми рассказами о сплаве по Каме и непотребных домах в Соли Камской.

– Батюшка, – пискнуло что-то крохотное, и за его спиной раздался топоток.

Феодорушка – отцова кровь – вовсе не боялась оказаться под его огромными сапожищами, догнала, схватила за порты и дергала, дергала, точно щенок матерого медведя. Вот чудо чудное.

– Батюшка, батюшка, – повторяла она, и темные глазки поблескивали.

Гость замер рядом – без сомнения, ухмылялся в белые усы. Где видано, чтобы малое дитя столько воли имело. Да еще дочка. Длинен волос – ум короток.

– Феодорушка, после, – строго сказал Степан и не удержался, погладил ее льняную макушку. – Анна, отчего не глядишь за ней?

А жена Витьки Кудымова уже бежала, подхватив подол сарафана, и ноги ее сверкали непотребно – на радость мужикам, что толпились во дворе, ожидая исхода торга. Она склонилась к Феодорушке, что-то жарко зашептала той на ухо.

«Негоже», – услыхал Степан и хмыкнул. А дочка рвалась из рук, попробуй удержи, и наперекор всем вновь пискнула:

– Батюшка. А матушка умерла, да? – И, не дожидаясь Степанова ответа, бросилась в объятия Анны, которую только что отталкивала.

– Живая матушка, живая. Дочка, угомони слезы, – неловко повторял Степан.

И оттого, что сие безобразие видел гость из Архангельска, и оттого, что сам денно и нощно думал об Аксинье, боялся исхода затянувшегося дела, он захотел выпить крепкого вина и забыть о зареванных глазах младшей дочки и синих глазах старшей, кою он не видел давно.

Викентий глумиться не стал. Гость не задал ни единого вопроса, но, когда они подошли к деревянной крепкой клети, где хранилось сокровище, проронил:

– Смацна[94] та рыжая молодуха. Я б ее всласть помял.

И что-то в голосе его намекало: мол, пообещай мне утехи с той молодухой, и стану сговорчив с радости такой, куплю по той цене, что ты назвал. А Степану тотчас же захотелось влепить ему промеж наглых глаз. Не кровница, не сестра и не жена, Анна растила его дочь, вела себя достойно и славно и не заслуживала таких слов.

Да вспомнил, что много лет сам судил девок да молодух по одному рожну: мять – не мять.

* * *

– Желта кость. А трещины каки глубоки, погляди! Воротит нос немцина от такого товара. Не захочет покупать, – повторял Викентий Пятигуз. И даже мамотовы зубы, казалось, готовы были вцепиться в его глотку.

– Сказывал же тебе: в искусных руках желтое да треснутое обращается в белое и справное, – говорил Степан и сам себе изумлялся. Раньше бы давно сказал все, что думает о пятигузе[95] из Архангельска.

Все ради ведьмы. Будь неладна жизнь…

Сам бы увез зубы следующим летом, да сторговал хорошую цену с глупыми иноземцами. Нет того времени, ни месяца, ни седмицы, ни денька… Срочно продать надобно, чтобы рублишки были на подкупы да подарки.

– Сколько просишь?

– Рубль за две больших гривенки[96]. Немцам продашь с двойным прибытком. – Степан приподнял желтоватый мамотов рог здоровой шуей и деревянной десницей, крякнул: восемь пудов – не шутка.

Тут же подскочил казачок, подхватил тяжесть, заботливый сукин сын, оттеснил Хозяина, точно Степан стал немощным, вместе с положением наследника Строганова потерял и силу.

Белобровый наглец без всякого стеснения постучал по деревянной руке, присвистнул и сказал иным голосом:

– По рукам ударим завтра. Ежели будешь добр… А на ноцлег у тебя устроимся. Не откажешь, друг?

«Серый волк тебе друг», – чуть не молвил Степан, а потом кивнул. Не убудет.

* * *

Еремеевна поджимала губы, но вслух говорить не смела. Кто ж будет худое сказывать про хозяина? Да и то, намучился он, сердечный, за последнее время.

Анна Рыжая поглядывала на нее, вздыхала – о чем, обе и так понимали, с самой весны обе служанки, старая да молодая, вели хозяйство в полном согласии.

Анна орудовала ножом, точно решила искромсать все подчистую. Не верила она Строганову, когда тот забрал в дом синеглазую Нютку, не верила, когда пригрел Аксинью и предложил ей место подле себя, не женой, не служанкой, Бог весть кем. Слишком статный, слишком громкоголосый и самоуверенный, он казался Анне Рыжей притворщиком. Да кто ж она такая, чтобы советовать что-то Аксинье, знахарке многомудрой?

Многое с той поры поменялось.

Хозяин относился к дочкам с такой лаской, что сердце стонало – от тоски по своему батюшке, Георгию Зайцу. Хозяин бросил ради знахарки молодую невесту и богатства, о том талдычили казаки. И казался безумным сейчас, пытаясь вызволить Аксинью из монастыря, – а кто ж оттуда вызволит? Невест да жен у Бога не забирают. И какое-то теплое чувство, не в обиду милому мужу, поселилось в ее сердце. Уважала она Хозяина, хоть и был он беспутним. А что ж от мужика ждать?

Сейчас Еремеевна и Анна Рыжая резали хлеб огромными ломтями, наливали квас, раскладывали на блюдах сохатину и белорыбицу. И вздрагивали, заслышав очередной возглас. Хозяин устроил пир.

Белоголовый купец и его люди бесчинствовали. Упившись вина, кидали костями в собак, горланили похабные песни про вдовиц.

– Соцны бабы, – гоготали люди архангелогородца, когда Анна и Маня приносили яства, расставляли ладом на длинном столе и, боясь раскинутых пьяных рук, спешно покидали трапезную.

Анна понесла большое блюдо с окороком, застыла в дверях да поглядела на хозяина. Он развалился на своем стуле, резном, с яшмовыми подлокотниками, равнодушно глядел на гульбище, изредка отхлебывал вина и отвечал что-то белоголовому.

– Это ж срам, – не выдержала Анна, вернувшись в стряпущую, а Еремеевна лишь вздохнула.

* * *

Белобрысый что-то говорил, смеялся, показывал большие неровные зубы, ел за троих, пил за четверых, бранился и так надоел Степану, что тот готов был придушить его к полуночи.

Какой бес попутал, какая кикимора сбила с дороги, когда решил он продать мамотову кость архангелогородцу? Отец сказывал, и он накрепко запомнил ту присловицу:

– Богатый ум купит, убогий и свой бы продал, да не берут.

Викентий свой ум утопил.

После пяти чарок вина Степан уже не замечал гостей. Забыл он и про епитимью, наложенную еловским священником. Думал об одном: как вывести на ровную тропу жизнь да не оступиться. Знахарка, заточенная в обители среди черных птиц, глядела на него каждую ночь печальными глазами – он таких и не видал у нее. Радостные, злые, возмущенные, удивленные – за годы, что прожили вместе, видал всякое. А здесь она не ярилась, не звала обманщиком да предателем, просто глядела. А потом сон уводил ее на другой берег.

А на днях пришло письмецо, прокарканное теми черными птицами. Читал: «Отступись от меня», топал ногами, точно несмышленый отрок. Раз за разом перебирал пути-дороженьки.

Батюшке поклониться – обзовет псом паскудным и отправит восвояси.

К воеводе ходил, к родичам ходил, целовальника подкупал.

Один святоша остался, что наверху сидит. Сказывали, нужно ему пожертвование немалое. Продаст зубы земляной крысы архангелогородцу, положит серебро в ларь освященный, станут звать его благодетелем и, глядишь, отпустят его ведьму из обители.

Его казачки братались с людьми Викентия, подпевали архангелогородцам, и вино лилось в глотки и на стол.

– Струг на реченьке покачивается,

Новый да тесовый покачивается.

А боярин своих людей похваливает,

Добрый струг смастерили, родимые.

Ой да пир устроил боярин тот,

Веселились три дня и три ноченьки.

И боярин сидел со своею женой,

Целовал ее белые рученьки.

Потом все утонуло в смехе и скабрезностях. А Степан сквозь дурман вспомнил северную песню: тот молодой боярин посадил жену на струг и отправил по реке с пожеланием вернуться. Желание скрутить в рог парочку гостей стало еще острее. Но тут же всплывало в голове: мамонтов зуб, торговый ряд, серебро, и желание уходило.

Выпитое вино оседало тяжестью, водяной проход[97] вопил об одном, и Степан, шатаясь, вышел из-за стола, зацепился деревянной рукой за молодого архангелогородца, не углядел их паскудного хозяина.

* * *

Давно закатилось солнце за речку, ночные птахи уже спели третью песню, а гости и не думали затихать. Старая Еремеевна не пускала молодух в трапезную, относила яства сама, обзывала худыми словами, среди коих «кобели проклятые» было самым мягким. В таком гневе Анна ее давно не видала.

– Иди к деткам, вдруг Дуне худо станет, – устало сказала старуха. И на лице написаны были все ее немалые года.

Анна забрала большой, покрытый испариной кувшин с квасом, посреди ночной духоты всякий глоток его – счастье. В сенях плясала темнота, из трапезной доносился бесовский смех, и Анна вздрогнула. Давно ли сделалась такой пугливой, раньше не боялась ночи.

Дуня носила второе дитя, и срок должен был наступить скоро. Ее первая дочка прожила лишь несколько дней и, крещеная, ушла на небо к ангелам. Еремеевна страсть как боялась за внучку: освободила от многотрудной работы и определила следить за Антошкой и Феодорушкой. А ежели Дуне станет худо, ночь-то душная?

Кувшин дрогнул. Анна прижала его к груди двумя руками, точно голову Витеньки, – лишь бы охладить жар, и тут же услышала, как кто-то дышит рядом с ней, шумно, по-мужски. Хотела уже вскрикнуть, нутром почуяв неладное, но шершавая рука зажала ей рот, вторая полезла под рубаху, а тяжелый кувшин прижат был к груди так, что она не смела и шелохнуться.

– Ишь, кака, – бормотал тот. Наглая рука полезла в сокрытые места.

Анна, словно освободившись от паутины, со всей силы толкнула насильника тем самым кувшином. Он не ожидал такой прыти, и глиняный запотевший кувшин упал вниз. По матерному слову поняла: на ноги.

– Ах ты, суцья дочь, – повторил он и, неожиданно проворный, хоть и в дыхании учуяла вино, схватил ее за подол, прижал к стенке, прогнув в спине, точно кобылу.

– А-а-а, – раздался крик. И тут же поняла, что кричит она. Попыталась сбросить с себя, взъерепениться, куда там… Помертвела, ощутив в себе чуждое естество. Успела подумать: а Кудымов-то что, мамочки! И тут же пришла злость и захотелось разодрать горло насильнику. Отчего никто не слышит крика?

Она вывернулась, словно ретивая кошка. И злые пальцы схватили ее, потянули к себе, не давая надежды на спасение.

* * *

Гашник[98] запутался под Степановыми неповоротливыми пальцами, и наконец зажурчала струя с высокого крыльца да куда-то вниз, в зеленую темноту. Знахарка бы ныла, поминала про непотребных псов, что гадят в углах. Но сейчас строжить было некому. «Пусть в обители ворчит на монахинь», – успел подумать он с какой-то злостью.

И услышал крик, истошный, оборвавшийся резко, словно крикунье заткнули чем-то глотку.

– Кто?.. – протянул Степан, не потрудившись додумать прочее и закончить бессмысленный разговор с самим собой.

Он вернул порты на место, чертыхнулся, вновь запутавшись в гашнике, подтянул их на ходу, вломился в дом. Пол не плыл под его ногами, и ноги двигались споро, словно вместе с вылитым на траву вином ушел и хмель. Уже внятно выкрикнул:

– Что за бесчинство?

В темных сенях услышал возню, не различал, кто и с кем, но понял, что над женским слабым бьется мужское сильное, схватил за рубаху, потащил стонущего борова. И безо всякого сомнения воспользовался выигрышным своим положением.

Молотил его деревянной десницей и здоровой шуей, пинал под живот, под зад, по ребрам, получил пару оплеух, но стал молотить еще сильнее, кричал что-то невнятное, ощутил, как кто-то охватывает его сзади, тянет и повторяет: «Хозяин, ты ж забьешь его!» Но лишь когда явились дюжие молодцы и оттащили его от архангелогородца, отвалился от него и сыто крякнул.

* * *

Викентий все ж знатно его приложил. Бабья безделица, мелкое зеркало, показывала: под глазом вспухал синяк, на лбу – шишка, здоровая шуя двигалась дурно. Костяшки пальцев покрыты были запекшейся кровью, а десница цела – ни единой щепки не отвалилось.

Ночью, поколотив архангелогордца, Степан ощущал ровно то же, что при опустошении водного прохода: облегчение и мальчишескую радость. А наутро, проспавшись, костерил себя: ярость его сорвала торговые переговоры.

– Хозяин, я мазь принесла. – Рыжая молодуха поклонилась и протянула ему миску с чем-то зелено-студенистым.

Он ткнул пальцем в правое подглазье. Рыжая оказалась понятливой и зачерпнула пальцем той зеленой жижи, смазала все, что пострадало во вчерашней схватке, вновь поклонилась – вот дура-то! – и, вопреки повелительному взмаху его руки, по-прежнему стояла и глядела своими блеклыми глазами, да так просительно, что раздражила сверх меры.

– Чего тебе? – рявкнул он, враз вспомнив, что из‑за этой рыжухи потерял столько серебра.

И не только его. Утром архангелогородец Викентий Пятигуз грозил пожаловаться воеводе на самоуправство Степки, вымеска Строганова, потребовать возмещения убытка за сломанные ребра. Пришлось отдать связку куниц и пригрозить гостю, что, ежели об этом деле прослышит воевода, узнает и о том, как архангелогородец бесчинствовал с замужней бабой. Степан сам потребует деньги.

Рыжая вздрогнула, даже вознамерилась убежать, но все ж зацепилась за стену, проговорила сначала робко, а потом все смелее:

– Хозяин, Степан Максимович, ты Кудыму не говори, что меня снасильничали. – Краска залила ее лицо, и Степан сразу вспомнил, отчего всегда не любил рыжих девок. – Он же…

– Бросит? Побьет? – Степан хотел ухмыльнуться, но против воли сказал тихо и даже ласково, представив вдруг непонятно с чего, что на месте этой молодухи оказалась его синеглазая Нютка.

– Вдогонку за ним поедет. А там Витеньку и прикончат архангельские, – просто сказала рыжая, и Степан кивнул.

Мужа ее он самолично отправил третьего дня в Верхотурье, и в том, видимо, был промысел Божий. Иначе бы Кудымов довершил то, что начал Степан.

А потом рыжая зачем-то сказала, что у Дуни и Хмура родился сын, Степан велел подарить верному слуге коня и накрыть добрый стол. В его хоромах вновь сегодня будут пировать. Назло всем бедам.

Глава 5. Непогибель

1. Милостью

Утром Нютка зачерпнула полную пригоршню тоски. Снились ей родители: здоровые, веселые, они подначивали друг друга и заливались смехом. Феодорушка забавлялась с тряпичницами, девкой да молодцем, что-то лепетала и тут же лезла к старшей сестрице.

Проснулась и завыла, уткнувшись лицом в темную постель.

– Господи, верни меня домой. Или сама уйду, Ты дорогу покажешь и убережешь от лиха, – так она молилась.

А сейчас устыдилась себя, молодой, балованной пред лицом чужих испытаний. Каково днями-ночами лежать вот так: не ходить, не смеяться, не петь? Зависеть от чужой милости…

Она давно не боялась дядьки. Убиралась в его скудной клети и разговаривала с хворым. Сейчас Нютка протирала иконы и ризы, осторожно, с благоговением.

– Сказывают, умел ты красивые серьги делать, с каменьями, черненые. Знал бы, как хороша племянница твоя, так подарил бы, да, дядька? – тараторила Нютка, пользуясь тем, что прислужница вышла.

– А-а-а, – тянул дядька.

Нютка в том слышала «да» и была довольна.

– Батюшка мой и не такие серьги покупал, да все дома осталось. Вернусь – и буду краше прежнего. Ежели тетка Василиса не уморит меня работой. – Нютка принялась за лавку: смести сор, пройти ветошью, вытряхнуть налавочники.

– Ау-ау, – тянул дядька громче обычного, с отчаянием.

Нютка подошла, взяла его липкую холодную руку – как ни притворяйся, все ж страшно, – вгляделась в дьдьку.

– Пить?

А тот все тянул свое «а-а-а», но тише и без того исступления, что испугало Нютку. Плеснула в чашу воду, напоила дядьку. Его живые глаза – больше ничего немертвого и не осталось – разглядывали ее волосы, выбившиеся из-под платка, – тетка заставляла носить после провалившегося сватовства, мол, меньше срама. Нютка замерла, а старик все глядел на лицо с иссеченной щекой, летник с чужого плеча, широкий сарафан, красные руки с обломанными ногтями.

Нютке взгляд этот не был противен, ей, напротив, казалось, что это у дядьки единственная радость. Давно поняла: он корчил из себя безумца, будто не слышит и не видит ничего. А на самом деле в этом несчастном теле еще жила душа.

– Надобно мне идти, дядька, – спокойно сказала она старику, и тот еле заметно кивнул.

Нютка улыбнулась ему, даже не думая, как хороша в этот миг – точно ангел, залетевший к грешнику. Так и не убрав улыбку с лица, подхватила ветошь и бадейку с водой. Дядька лежал тихо и спокойно, Нютка отчего-то подумала, что скоро мучения его закончатся, и тут же устыдилась своих странных мыслей.

– Ты не думай, я тебя в молитвах своих поминаю вместе с родителями, сестрой и всеми… – неожиданно сказала Нютка.

– Ишь какая добрая, – ехидно сказал чей-то голос.

Нютка вздрогнула. Тетка Василиса стояла на пороге и глядела на них с подозрением, словно творили что-то постыдное. Тетка села на лавку возле мужа, видно, решив остаться здесь надолго, – а Нюта все медлила, и кадушка с водой оттягивала руку.

– Так и пялишься на девок, старый хрыч?

А дядькино лицо было неподвижным, стертым, словно и не человек, и всякий бы сказал: не понимает ни единого слова, что рассыпала перед ним тетка Василиса. Если бы Нютка не видала сама – только что ведь – проблеска в нем, ни за что бы не поверила.

Она шла по лестнице, а тетка все продолжала свою гневную речь, обвиняла в чем-то полумертвеца, и ответы ей были не нужны.

Нютка просила Господа о милости для своего дядьки. Понимала, что может она прийти лишь в белых одеждах, и сердце сжималось от тоски. Скоро дядька Митрофан обретет покой.

* * *

Зоя появлялась в келье через день, глядела кротко, рассказывала последние вести и не спешила уходить. Она принесла миску красной ботвиньи, и ничего вкуснее Аксинья не ела с самой весны.

– Сказывают, ты дитя убила, – молвила Зоя, дождавшись, пока Аксинья выхлебает все до последней крошки.

– Отчего сейчас спросила? Мы с тобой денно и нощно в лекарне были.

Вспомнились ей все, кто просил совета, а потом привязывал к ее хвосту грехи. Видно, настоятельница предостерегала послушниц, сказывала об Аксиньином преступлении.

– Скажи, – тихонько попросила Зоя. И в серых глазах ее что-то было взрослое, пытливое, такое, что Аксинья согласилась.

А рассказывать-то было нечего. И не девке, молодой, не рожавшей, пуганой, говорить о тех черных родах… Но знахарка раскрыла рот – и не удержать было потока.

Лизавета, дурная молодуха, обвинила ее в сговоре с бесами, в убийстве младенца. Да только не жилец он был. Еще когда сидел в утробе, сцепленный с матерью пуповиной, на Небесах знали: не выживет.

Аксинья вспоминала, сколько лет ходила повитухой по соседкам, по окрестным деревням. Но такого за два десятка лет не встретила.

Не диво, страх…

Дитя Лизаветино являлось на свет долго, измотав до предела и мать, и повитух, и дворовых девок. Руки Аксиньи были до локтей в крови, пот стекал градом, даже сарафан с рубахой были мокрыми – то ли от крови роженицы, то ли от пота.

А когда увидела младенца, так и замерла в страхе.

Лицо жуткое, искореженное неведомой хворью. Неровный череп с шишками да выбоинами, а прямо на месте левого уха – вторая голова. Малая, неразвитая, без глаз, с тонким хрящом носа и ртом, уходящим в тельце.

Дитя не дышало, и Аксинья, обернув его тряпицей, хлопала по бледным ягодицам, тормошила, поверчивала вниз голову и старалась не глядеть. Сквозь жалость к несчастному мальчонке – отросток между ног не давал усомниться в том – пробивался страх.

Всякий знал: такое дитя послано нечистью. Бабки шептали – наказание матери за связь с тем, кого не называют. Просто так уродливым дитя не родится. Либо напугали мать, либо в грехе замечена. Ежели путалась с водяным, родится с перепонками меж пальцами, с лешим – обросшим шерстью. Белесым родится да с красными глазами, если с бесом путалась. Аксинья думала всегда: вранье да небылицы. Но сейчас, держа в руках Лизаветиного сына, что так и не стал дышать, сама вспомнила о нечисти.

Эх, не берегла бы молодую Лизавету, мать ее зареванную! Взяла бы да нещадно на весь белый свет рассказала об уродстве сына… Глядишь, и не получилось обвинить ее в колдовстве. Давно ведомо: кто первый обвинит, тот и прав. Ежели нападаешь, тебя боятся и уходят прочь с тропы. А покажешь слабость – изгрызут. Все как у диких тварей лесных.

Так и получилось у Аксиньи с Лизаветой. Одна пожалела, вторая ее за то наказала. Потом, у дьяка, во время бесконечных допросов Аксинья рассказала и про наросты, и про вторую голову, и про безвинность свою. Да целовальник лишь ухмылялся: «Сочиняешь, ведьма. Сама из доброго младенца черта слепила заговорами да злой волей, а теперь напраслину возводишь».

Аксинья глядела лишь на нить и вела негромкий свой рассказ, словно безделицу говорила, а не делилась тем, что изломало ей жизнь.

– Вот так, Зоя, – сказала наконец она.

И подняла голову.

Девчушки, оказалось, в клети уж не было. Аксинья со вздохом разогнула спину – к вечеру пожженная кожа начинала саднить и зудеть под грубой дерюгой – и проверила дверь. Замок Зоя закрыть не забыла.

А на следующий день состоялся неприятный разговор.

* * *

Дюжина свечей, светлые образа, а перед ними лампада, большой стол, мягкие налавочники, Библия в переплете из телячьей кожи. Жилье так много говорит о человеке, особенно женщине. На столе чернильница и куча грамоток. Аксинья тут же вспомнила Степана и его вечерние дела. И неподобающе громко вздохнула.

Пахло свежей лиственницей – келью недавно обновили. Срубили новые лавки и скамьи, полку под образа. Негоже старьем дышать…

А где ж игуменья?

Но келья не была пуста. Маленькие глазки с любопытством глядели на Аксинью. Зевок – пасть открылась, показав розовое нутро. Верно говорили, псам дозволено сюда заходить, вопреки запретам.

Во дни моровой язвы ей приходилось кормить любимцев игуменьи, носить лакомые куски со стряпущей, и псы привыкли к Аксинье. Она склонилась, чтобы погладить шелковую шерсть, – успела почесать мягкий бок, нащупала тугие комочки среди шерсти. Псина восторженно поскуливала и перекатывалась с боку на бок, баловница. Чужая радость согревала. Аксинья так увлеклась, что оставила разнеженную псину, лишь услышав над ухом покашливание.

– Пегая, во двор, – тихо сказала игуменья, а сучка тут же подскочила и потрусила прочь, словно в чем-то провинилась.

Матушка Анастасия небрежно протянула руку с видимой неохотой, и Аксинья прикоснулась губами к ее коже. Иссохшая, словно у старухи, казалось, оцарапала губы.

– Снадобье из кедровой живицы благотворно для кожи. – Словно черт дернул сказать то, что надобно держать за зубами.

Игуменья села за стол, разложила пред собой длинный свиток и лишь потом спросила, видно, чтобы грешница не возомнила о себе:

– Что?

Аксинья, кажется, застала ее врасплох, вот отчего не сразу получила ответ. Настоятельница моргала длинными ресницами и округляла красные губы, что могли ввести в искус не одного мужчину.

– Да как ты смеешь? – проснулось наконец ретивое. – Сказываешь бесовские сказки душам невинным! Растляешь, по пути своему ведешь! Давеча Зою довела до икоты – до сих пор сидит и трясется, из храма выходить боится. Все говорит про младенцев с двумя головами да хвостом.

Долго еще поминала матушка Анастасия про грехи и прощение, про тех, кто творит ошибки на своем пути, Господа не помнит, безверием томит душу свою и других с верной дороги сводит. Про то, что ее долг наставлять Аксинью и вырвать ее из оков греха.

Долго говорила, путано, красиво. Немало книг прочла игуменья, Библию не единожды. Куда с ней тягаться глупой знахарке, что святые тексты читала по слогам, больше зналась с Вертоградом, где перечислялись травы да снадобья?

– Лишу я тебя благословения и пищи земной, чтобы о душе думала, – иным тоном сказала матушка Анастасия. А на прощание ударила под дых: – Готовься к постригу.

Аксинья – век бы не помнить того – кланялась игуменье, повторяла два имени, Сусанна да Феодорушка, будто могла ее услышать.

– Смилуйся. И пищи земной лишай, и воды, и света. Только не обращай в черницы. Разойдутся тучи, смилуется воевода иль митрополит, кто там решает… Смилуйся, – повторяла она громко.

Не ведала, что в голосе ее была не униженная мольба, не слезы да стенания, а гнев. Так негодует волчица, которую заперли в яме, так машет крыльями орлица, посаженная в клетку, – того не изменить.

– Смолкни, грешница. И детей своих, и… полюбовника ты вовек не увидишь. – Матушка споткнулась о слово «полюбовник».

Аксинья со злорадством, коего не ждала в себе, сожженной, перемученной последними месяцами, подумала: завидуешь. И тут же пожалела ту, что не видела бабьего счастья, пожалела, как мать, как грешница, хлебнувшая горестей вдоволь.

Да только потом о той жалости позабыла.

По велению настоятельницы ее заточили в подземелье – сырее сырого, темнее темного. И велели каяться, думать о спасении и класть по двести земных поклонов каждую ночь.

* * *

– Степан Максимович, простец Ванька Сырой бьет челом и просит о разговоре.

Хмур застыл у входа в Степановы покои, точно боялся зайти к Хозяину. Понятно, отчего: большой, узорчатый, иноземной работы сундук стоит прямо посреди покоев, а над ним Хозяин с саблей в руках. О чем думает? Мож, решил головешку с плеч снести. И шуя его с таким делом справится.

– Сядь, – сказал Степан ласково. Погладил лезвие, провел пальцем, поглядел на кровь, что выступила на пальце.

А Хмур молчал и боле про Ваньку не поминал. Чуял, каково Хозяину.

Все сабельки да мечи, украшенные каменьями, узорчатой дамасской стали, все забрал Степан из солекамского дома. Жирно – оставлять собранное отцовым людишкам.

Каждую гладил, точно красивую бабу, от рукояти до самого острия. Потом вдевал в ножны, оборачивал их бархатом, укладывал в сундук. Никому не доверил Степан сего важного дела.

Так и молчали. Долго, пока Степан не уложил дюжину сабелек в сундук. Про каждую вспомнил: воеводой тобольским подарена или в схватке получена, дамасской работы иль нашей, со строгановских мастерских.

– Э-эх! – Крышка сундука захлопнулась. Громко, на весь дом.

– А мож, не надо? – осмелел Хмур, а Степан даже не прикрикнул на него. Жара не осталось.

– Отошли сам знаешь к кому, да с добрыми людьми. Ежели потеряют…

– Все исполним, – склонил голову Хмур и вздохнул.

Он вновь поклонился, низко, точно кому именитому, кафтан на спине затрещал от усердия.

– Ваньку как-его-там зови сюда.

* * *

Ванька – косая сажень в плечах, лохматая борода, прищур светлых глаз – шапку стянул, переломился в поясе, да все ж видел в нем Степан своеволие. Лишь бы не подлость.

– Чего надобно? – нарочито грубо сказал он, а Ванька не убоялся.

– Слух идет, что нужно тебе в обитель попасть тайно. Знаю как, – сказал и замолк. Ждал расспросов Степановых.

Ишь, нашел простака.

– А тебе что с этого? – Степан нарочно тряхнул деревянной рукой пред носом у малого.

– Выкупи меня из кабалы, я обители должен. Верой-правдой служить буду.

– Подумаю, есть ли корысть. Хмуру – тому мужику, что привел тебя, расскажешь.

– Я черным птицам хочу отплатить.

Ванька выпрямился во весь рост – чуть пониже Степана, на вершок. И что-то в его глазах мелькнуло знакомое, горькое, что решил узнать сам, за что Ванька невзлюбил черных птиц.

* * *

– Сего ради к Тебе прибегаем, яко к несомненней и скорей Заступнице нашей.

Малая икона, закопченная, а Богоматерь глядит ласково. Все понимает, обо всем ведает. Мать, народившая сына после многих лет ожидания. Добрая, мудрая, оплакала его и обрела в Воскрешении вновь.

Не просила Аксинья уже совета и заступничества. Как Матери слушать ее словеса? Да не те, что шепчут иссохшие губы, а те, что в сердце клубятся.

Знахарка, травница, кудесница… сколько лет она шептала заговоры, останавливала кровь. Знала, о чем надобно не знать.

Сколько лет ходила ведьмиными тропами, рвала папоротник, мнила себя выше да умнее других, помогала людям в горестях и слабостях, исполненная гордыни. Отчего думала, что бич возмездия не хлестнет по спине, не настигнет ее?

Ужели думала, обманет судьбу?

Ужели думала, благодарность спасенных да излеченных переборет людское зло?

Ужели думала, что Степанова любовь защитит ее? Что дочки-голубки отведут несчастья?

И сейчас игуменья – по своей воле иль исполняя веление кого-то, наделенного большей властью, – решила срезать Аксиньины темные волосы, облачить ее в черную одежду и запереть в келье с веретеном на всю жизнь… Да сколько ее осталось? «Год, три, пять», – считала Аксинья, закручивая нить. И сама не могла уследить за своими мыслями.

Одного хотела – вырваться отсюда, белой птицей полететь в родную Соль Камскую, смеяться с дочками. И кто-то защебетал ей в ответ. Аксинья подошла к мутному оконцу, услышала птаху и запела ей:

– Ой да вызволи меня, горемычную,

Из темницы глубокой.

Ой да вынеси меня, горемычную,

К берегам далеким.

Повторила – и тут же пронзила ее мысль: не вызволит.

* * *

Ежели молодой стан, так и пред аналоем склониться просто, да хоть в хребте переломиться. А ежели года твои немалы, спина застужена в сырой темнице да пожжена в застенках острога – тягостно.

Круглое веснушчатое лицо плыло где-то рядом. Жаль, не дозволено матушке Анастасии исповедать и отпускать грехи, вот была бы рада… Для таинств молодой духовник приставлен к обители.

Губы Аксиньи коснулись креста и Евангелия. Надобно прогнать суетные мысли. Но все ж она молчала, придавленная не тонкой епитрахилью[99], а словом тихим «постриг».

– Сказывай.

Голос у нового духовника смешной, мальчишечий, звонкий. В сыновья годится, немногим старше Нютки.

О чем сказывать? За столько годков нагрешила, набедокурила, напакостила по дням и ночам бесчисленным. Блуд был и волхование. И памятозлобие, и гнев, и гордость, и лень.

Не сосчитать, не вычерпать.

Нагрешила… Да только и добро творила искренно. Любила Степку да дочек своих, родичей, близких – всех и не упомнить, не перебрать сейчас. Только не это надобно духовнику, отцу.

Надобно ему сейчас грехи ее увидать. Отпущение их…

А постриг… Для чего постриг?

От волос ее избавить? Кому они надобны?

От близких укрыть да любимых?

Для чего?

Над стенами пролечу. Под землей уползу. Пустите, выпустите!

Аксинья слышала под епитрахилью свои путаные ответы. Какие ответы? Ничего ведь не говорила, все думала про грехи да любовь к ближним и даль- ним.

– Ты успокойся, с молитвами к Господу обратись, – отвечал ей священник.

«Мысли прочел», – пугалась Аксинья. А потом понимала, что вслух все говорено. Путаное и дурное, что нитями тянулось в голове ее, вылезло изо рта.

Вдруг она закричала:

– Спасите, худо мне!

А кричать-то было некому – вдвоем были в храме. Веснушчатый отец – отец Сергей, всплыло в бреду – что-то тихо и спокойно ей говорил, увещевал, велел молиться, чтобы спасти грешную душу. Потом вывел наружу, а сестра Серафима дотащила до клети, заперла за ней скрипучую дверь.

Всю ночь Аксинья перечисляла грехи свои. А утром уснула под оголтелый лай псов.

* * *

Зоя к ней больше не являлась. Видимо, боялись, что колдунья собьет с пути истинного.

Дважды в неделю, в первый и четвертый день, приходила слабоумная Емка. Она звенела замком, отворяла скрипучую дверь в кельицу, приносила миску с холодной кашей – черствого хлеба боле знахарке не полагалось. Что-то лопотала, а слов было не разобрать. Клоки шерсти, завернутые в лен, менялись на мотки, и обмен тот Аксинья ненавидела.

– Оуту аушка вала ца егия, ого оворила. Еез ва ня ориг.

Среди лепета Аксинья разобрала слово, другое, требовала у Емки повторить дюжину раз и еще столько же. Та не злилась, как всякая другая, улыбалась, показывая желтые зубы и неровные десна, съеденные зимней болезнью. Старательно говорила, и вновь Аксинья понимала лишь пару слов.

Она взяла веретено и на земляном полу стала царапать то, что говорила Емка.

– Иеет оец егий…

Кто сдавил горло Емки и оставил ее без ясных звуков, проделки каких бесов, сокрушалась Аксинья. И вновь писала.

Емка с восторгом глядела на закорючки, писанные на земле, даже пыталась что-то похожее изобразить, но выходили у нее черточки да круги. Сколько времени прошло, неведомо. Емку могли хватиться.

– Спасибо тебе, добрая душа, – обняла ее Аксинья и, не замечая острых зубов совести, скользнула к поясу, каким-то чудом отцепила от него то, что нужно было ей больше жизни.

Емка свалила в тот же льняной кус ровные мотки, на прощание оскалила зубы, добрая душа. Аксинья наклонилась и спрятала украденное в расщелину меж столешницей и стеной. Емка ушла восвояси. Не хватилась ключа да ушла, оставив открытой дверь. Могла бы поднять крик, начать искать, обвинить в краже знахарку. Скудоумных просто обмануть – о том, видно, не думала матушка настоятельница.

Аксинья выхлебала кашу, поглядела на клоки шерсти – воняло псиной, – скинула их на землю и пнула со всей силы. Устыдилась себя, подняла, отряхнула и принялась за работу. Глаза ее не отрывались от накорябанного на земле, и скоро буквицы сами сложились в слова.

– Поутру матушка звала отца Сергея, про что-то говорила.

Скоро упадут на каменный пол церкви ее темные волосы.

Два дня осталось до пострига.

2. Прощение

Слюна капала на льняную простынь, Лизавета вытерла ее платком и еле слышно вздохнула. Она отчего-то всегда была убеждена, что матушка переживет ее: будет жаловаться на боли в голове, утробе, спине и пятках, но всякий раз будет вставать, суетливо покрикивать на девок и улыбаться дочке. Так лет сто, не меньше, а то и как библейский старец Мафусаил, проживший тысячу лет[100].

Прямо во время утренней службы, среди сутолоки, молитвы и благолепия матушка чуть покачнулась, оперлась на Лизавету. Та хотела сначала сказать что-то ворчливое: мол, тяжела рука, но матушка уже валилась наземь.

Лизавета, две девки-служанки и седой слуга дотащили ее до колымаги, завели в дом, хрипящую, полуживую. «Лекаря, да лучшего!» – потребовала Лизавета. Приходил пегий знахарь, две бабки-шептуньи и еще целый ворох колдунов, да еще инок из мужского монастыря. Тот сказал: «Молись Господу нашему, Он милосерден».

Лизавете того было мало, упросила дядю-митрополита написать Строгановым, чтобы отправили агличанина, лечившего хозяев.

– Строук. Брань димидж[101]… – лопотал нерусь.

Вертлявый парнишка, состоявший при нем толмачом, крутил нечесаной башкой, пялился на поставцы с посудой, видно, собрался что-то украсть. Наконец он снизошел и перевел: мол, удар случился, голова боле варить не будет.

Лизавета требовала от агличанина лекарства, грозила дядей-митрополитом и плетками, парнишка переводил, взгляд его наглел, а на морде цвела улыбка. Агличанин, напротив, хмурился, все быстрее лопотал на своем, и парнишка лениво повторял вслед за ним:

– Сожалеет, только ничего сделать нельзя.

Она отказалась платить агличанину. Тот покрутил длинным носом, испугался и дал сверток со снадобьями – внутри что-то перекатывалось. Тогда Лизавете все ж пришлось вытащить из кожаного пояса серебряный рубль.

Выгнав бесполезных гостей, она села у ложа матери, где проводила теперь день за днем, не доверяя служанкам. Не первый день посещала ее тягостная мысль, кусала за палец, убегала и являлась с вечерними сумерками вновь. У мысли той было два хвоста.

Не отмщение ли ей пришло за вранье, за наговоры на Нюткину мамашу?

И кто ж знает – вдруг ведьма смогла бы помочь той бесполезной, измученной колоде с перекошенным ртом и недвижным телом, что лежала теперь денно и нощно на постели. Несчастной матушке, что оказалась для Лизаветы дороже и ближе всех на свете.

Лизавета

Жизнь ее баловала. Любящий отец, матушка, что сносила все выходки. Жених… Она так и не поняла, нужон ей иль нет, но всякая знала, что в срок надобно выйти замуж. Лизавета и вышла.

Дитенку она была рада. Верила: враз станет умнее и хозяйственнее, обретя в руках своих продолжение рода. Матушка иногда пугала ее: тетка родная померла родами, да еще какая-то бабка много лет назад сошла с ума, увидав мертвого младенца.

Дудки, с Лизаветой такого не будет. Она здоровая и хитрая.

Нютка сказывала, что матушка ее искусница большая, травы да снадобья знает, детишек принимает. Лизавета сразу и решила: уломает ведьму, так будет надежней. Знахарка ерепенилась, видно, чуяла, Лизавета ей спуску не даст, но все ж уговорила, уломала, как иначе. И ждала дитятю: болели ноги, ломило спину, точно она старуха, а не здоровая баба. Но Лизавета все переносила без жалоб с мыслью: родит такого сына, что подруги завистью изойдут.

А потом в мыльне вместе с потом, криком и кровью она поняла, что и помереть можно, и обезуметь, и вывернуться наизнанку. Тогда прокляла она и мужа своего, пропавшего в диких землях, и бабью долю, и всякое живое существо.

– А чего не кричит? – спросила встревоженно, когда все закончилось.

Только что раздирала ее боль на части, жаждала выгнать из себя постылый сгусток. А тут насторожилась.

Не дождалась ответа, ушла в красную нежить.

А потом среди ночи встала, потребовала у сенной девки дитя, долго слушала сбивчивое: «Померло оно, померло», застонала, схватила девку за косу и дернула со всей силы. И заставила показать, где сын.

Лизавете, скорчившейся, бессильной, пришлось вместе с девкой идти за дом, искать при свете луны да тонкой свечи народившегося. Его оставили в сараюшке, где хранили старые сани, телеги, заступы и прочую хозяйственную утварь. И средь неживого – сын, ее первенец, ее комок плоти, ее надежа.

– Где он? – закричала опять, не боясь переполошить дом. Да и кого полошить-то? Все спали, изнурившись от долгих Лизаветиных родов. Точно с нею бились в схватках…

– Да зачем же надобно? Не беспокой душу.

– Где он? Где? Говори, паскудница! – повторяла и повторяла она, как полоумная.

И девка нашла крохотный сверток. Трясущейся рукой открыла личико, а Лизавета выдернула у нее своего первенца, увидала и заревела в голос.

Еще до рассвета дитя закутали в семь слоев льна, плотно перевязали и закопали где-то. Лизавета лежала неделю безгласна и тиха. Потом дошла умом своим, что ее здоровое дитя проклято знахаркой Аксиньей Ветер. И поняла, что ей надобно делать.

Дядя-митрополит подсобил.

Одна матушка твердила: отступи да забудь, пожалей подругу-синеглазку. А Лизавета говорила дьяку новое письмецо: «Накажи колдунью да упроси Максима Строганова заступиться за несчастную мать, потерявшую дитя. Пусть знает, с кем сын его живет».

Эти письма, хоть и писанные чужой рукой, редкие вызовы к целовальнику, приезды дядюшки, тот жалел ее и звал «ласточкой» – все это давало Лизавете силы жить.

Когда горбатую ведунью сожгли, а вторую, безгорбую, отправили в обитель, стало Лизавете тоскливо. На Троицу дошли слухи, что муж ее открыто живет с гулящей девкой, Бога не боится.

Лизавета села уже писать письмо дяде: «Накажи его, а девку поганую вели высечь», да передумала. Пресытилась местью.

Однажды пришел отец Нютки, Степан Строганов. Велела сказать, что нет никого, а сама глядела в щелочку: он комкал богатый, отороченный лисой колпак, отказывался уходить и все повторял: «Где хозяйка?» Может, и надо было выйти, в глаза высказать все, что кипело в душе. Да убоялась: такой может и прибить.

Потом несчастье случилось с матерью. Забыла Лизавета про всех: про ведьму, про Строганова, про мужа своего неверного, точно их и не было на свете. Скучала по синеглазой подруге, вышивала покров и молилась – теперь лишь это приносило облегченье.

– П-с-с… – Какой-то сип отвлек Лизавету от горестных мыслей.

– Матушка? – Склонилась над хворой, не поморщилась, ощутив тяжелый дух. Травница с нижней слободы сказала, что болезной недолго осталось.

– С-с, – язык не слушался матушку, и Лизавета склоняла голову все ниже, – с-т-ть.

– Просить?

А матушка все шептала. По губам Лизавета попыталась разобрать и, наконец, поняв, в гневе вышла из горницы.

Когда, устыдившись дурного нрава своего, пришла утром, матушка уже была на небесах и улыбалась легко-легко.

3. Тропы

– Гляди, как хороша!

Молодой казачок гладил пищаль нежно, точно женку свою, начищал, пыль сдувал, охаживал ветошью. Да все с какими-то присказками.

После разлада с отцом Степан недосчитался многих слуг. Верные люди – три дюжины казаков, с кем он тонул, делил соль и хлеб, отстреливался от басурман, – остались верны. А прочие убоялись гнева Максима Яковлевича, свернули в сольвычегодские, орел-городские, тюменские и иные степи. Чирей им на левую ляжку!

А этот казачок – щенок, вон пробивается мягкая бороденка – перешел к Степану от Максима Яковлевича по своей воле.

Да, пакостная история была с ним в прошлом: кажись, поранил щеку Сусанне, синеглазой дочурке. Аксинья тогда таким гневом исходила, что Степан ненароком испугался: а если его так будет взглядом жечь? За дочек она готова была убить всякого. Степан тем страшно гордился. Считал он, так лелеет дочек потому, что зачаты от его горячего семени.

Но Степан знал, какова его старшая дочь – в отца пошла, озорница. Мальца он давно простил – чего в детстве не сотворишь.

Илюха из деревушки Еловой оказался ловким, расторопным. Даже Хмур его хвалил, говорил, что рога мальцу жизнь еще обломает, а так в деле хорош, не жалуется и с пищалью обращается не хуже иных бывалых.

– Десять пищалей ручных. Пять самопалов с бараборским замком[102]. Одна большая пищаль, ее на телегу уложить. И сорока[103] не хуже, чем у атамана Ермака, – частил Илюха. Видимо, показывал хозяину: все знаю, все умею.

Солнце пекло железные бока пищалей, цеплялось за выбоинки и царапины, словно смеялось над дурной затеей.

– А на какого врага пойдем? Инородцы озоруют?

Казачок порядком успел надоесть Степану.

Враг, инородцы… Вот стыдоба-то! А этот желторотый еще радуется, пищалями трясет.

Дело, на которое они собрались, могло веселить лишь глупца.

Степан и сам глупец. В какие только двери за прошедшие седмицы не стучался.

Воевода сундук с сабельками ценными принял, благодарность изустную отправил, а помощи не дал.

Яким Соловьев, боярский сын, в дом пустил, выслушал и посоветовал молиться, чтобы Бог вразумил.

Архиепископ отвернулся.

На кой всем вымесок Строганова, отринутый от большой семьи? Да еще с такой нелепицей…

Словно в детство вернулся Степан, выкинув прочь почти четыре десятка лет. Скрежетал зубами, ночами вгрызал паскудные слова в соломенный тюфяк, а днем шутил с казаками.

Довольно ждать!

Сколько беспутного совершил, сколько дней сжег, да без цели. Ежели надобно ради черноглазой знахарки подобное совершить, и на то пойдет.

Хмур гаркнул на весь двор, и казачки тут же сбежались, как щенки под брюхо мамке. Стеганые тегеляи на Илюхе, Ваньке Сыром и пятерых молодых казаках, кольчуга помощнее – куяки[104] и панцири на старых вояках, у нескольких красные порты. В руках бердыши, сабли, боевые топоры.

– Доспехи-то снимите. Будто сами не знаете, куда идем.

Степан поглядел на войско свое и вздохнул. Не воины земные нужны ему, а те, что трубят с неба.

Солнце, что жарило ему затылок, внезапно скрылось. Видно, тоже устыдилось того, что собирался сотворить Степан. Лохматые тучи заполонили небо, и оттуда внезапно полился теплый дождь.

Мокрые казаки заулыбались, принялись шутить неподобающе: про уд, что лежал справа, к хорошей погоде. Степан собрался уже оборвать веселье, да передумал. Не всем же яриться, как ему, загнанному волку.

Порешили идти на закате, по ночной прохладе: Степан, Хмур и полторы дюжины казаков, в их числе и прыткий Илюха. Темные тучи ушли так же быстро, как и набежали на Степанову заимку. Солнце еще яростнее жарило бока, хоть лето было на исходе.

* * *

Немудрое, даже безумное решение крепло в ней. Тихое чириканье за окном, шелест ветра, звон колоколов, зовущих на вечерню, скрип колес, разговоры, отрывистый лай псов – всякий звук наполнял ее желанием оказаться как можно дальше от обители.

От себя не уйдешь.

Знахарка не обратится в богомолицу. Благодати и на каплю в лампаде не сыскать. Докучные мысли-репейники, не отвязаться, не сыскать спасения.

Нить окаянная, вывела бы отсюда…

Аксинья в который раз отбросила веретенце, встала на лавку и поглядела в крохотное окошко – вершков шесть в ширину да столько же в высоту. Башмаки, стоптанные лапти, босые ноги мальчишек, которых иногда пускали в обитель и кормили кашей, – боле ничего не разглядеть. Она просунула сквозь решетку заледеневшие руки и, ощутив тепло, зажмурилась. Так и стояла она, забыв про мотки шерсти, и грелась. Иногда казалось, что лишь это оконце и летнее тепло, неохотно просачивавшееся сквозь решетки в темную келью, уберегали ее от смерти. А еще надежда.

Что-то мокрое ткнулось в правую ладонь. Она успела вздрогнуть и лишь потом поняла, что это сука матушки Анастасии, ласковая, как и все бабы на сносях.

– Ах ты, зверица, – говорила Аксинья, а та лизала ее ладонь – видно, найдя на ней слезную соль.

Так они долго стояли: Аксинья на шаткой лавке и псина, замершая у подслеповатого окошка.

– Уйди! – гаркнул кто-то.

«Сладкоголосая сестра Серафима», – усмехнулась Аксинья.

Сука убежала, она тоже слезла с лавки и схватилась за веретенце. Ежели зайдет, проверит Серафима грешницу, будет недовольна. Затворит замок. И останется здесь Аксинья во веки вечные.

* * *

Вечер был в самом разгаре, уж отзвонили колокола.

Аксинья всласть помолилась пред ликом Богоматери. Грешница просила все о том же. И когда сумерки кружились над обителью, закуталась в рваную тряпицу, подобно зверушке, спрятавшейся меж корней деревьев.

Перебирала в голове все, что надобно ей упомнить.

Идти надобно поздно, после вечерни.

Скользить тихо, как тень от колокольни.

Недалеко идти-то – словно кто нарочно построил темные кельицы для грешных душ возле рощицы с осинами, недалече от ограды.

Ограда…

Аксинья – не мышь, под ней пролезть сложно.

Ограда высокая, крепкая, в два ее роста. Сестры сказывали, что на исходе зимы – еще до появления солекамской ведьмы – пригнали дюжих молодцев, чтобы до оттепели управились. Послушниц и трудниц держали в трапезной да мастерских, подальше от искуса и срамной ругани. А разве ж удержишь? Круглолицая Вевея, мир праху ее, там и нашла своего Ванюшку.

Аксинья перекрестилась, вспомнила себя юной да влюбленной.

Вевея сказывала, что есть в той ограде лаз: так сбегала она к Ванюшке и возвращалась посреди ночи. А найдет ли тот лаз Аксинья?

* * *

На закате еще полыхало зарево, когда казачки собрались в дорогу. Степан неловко прижал к себе Феодорушку. Чуть не сказал Еремеевне: «Приглядывай за ними, ежели меня, дурака, в темницу посадят», да решил не пугать старуху.

Она и так крестила малое войско, трясла подбородком и что-то тревожно шептала Анне. Вся дворня столпилась у ворот, облепила дощатый помост перед амбарами и клетями. Обиженные решением Хозяина казачки, что остались на заимке, Дуня с крикливым свертком на руках, Онисим, который тосковал по мамке, Неждан, рыжий Антошка в такой короткой рубашонке, что порой мелькал белый зад, – все таращились и ждали от Степана чего-то. А он и слова разумные забыл.

– В дорогу, – громко молвил Хмур.

Кто-то из баб громко вздохнул, не иначе его женка Дуня.

Жеребцы заливисто ржали, ощутив на себе тяжесть седоков. Взвились в воздух ошметки свежей грязи, Илюха громко засвистел, к радости мальчишек, Хмур цыкнул: «Угомонись».

Степан взял молодого Гнедого, что не знал усталости и приучен был к многочасовым переходам. Хмур своего черного жеребца не менял: говорил, что тот умнее иного человека. Под каждым казаком, даже желторотым Илюхой, был добрый скакун, о том Степан заботился всегда: не бойся дороги, были бы кони здоровы.

Людской гомон перекрыл злой лай псов. Так они возвещали, что на заимку едут чужие. Вожак, крупный пес, с подпалинами на боку и подранным ухом, рыкнул, и остальные псы умолкли.

Наконец в ворота со скрипом и скрежетом заехала телега. А на ней сидел тот, кто мог трубить настоятельнице Покровского монастыря.

* * *

Степан не стал удерживать прыткого жеребца и поскакал шибче прочих. В крови его билось предчувствие: надо добраться скорее, прям сию минуту ему следует быть у ворот обители, заточившей его Аксинью. Теперь он уже и в мыслях не желал говорить опасное «ведьма». Потому и оказалась там, в кельице, непокорная, дурная, что видели в ней чародейство.

– Степан Максимович, – донесся зов.

Ишь, громкий батюшка. Сквозь топот, веселые разговоры, ржание, лесные шумы услыхать его можно.

– После! – крикнул, не оборачиваясь.

Гнедой почуял его желание проветрить голову и припустил.

Не мальчик – скоро пришлось умерить пыл. В колеях темнела вода, узловатые корни торчали, будто лапы лешего. Сколько Степан ни велел своим людям расчищать дорогу, утаскивать валежник, настилать гать, толку было мало.

Гнедой пошел медленней, за поворотом гомонили казачки, и Степан, чертыхнувшись, подъехал к Хмуру. Тому пришлось посадить впереди себя батюшку, что не прибавило радости. И, поглядев на его недовольную рожу, Степан против воли улыбнулся.

– Ухо от него глохнет, – пожаловался Хмур безо всякого почтения, а необидчивый батюшка только хмыкнул.

Степанов Гнедой и жеребец Хмура пошли шаг в шаг. Отец Евод, не забывая цепляться за синий кафтан казака, повторял:

– Степан Максимович, разговор есть.

– Побыстрей, батюшка.

– Есть новость худая, а есть хорошая. С какой начать?

– С худой. Лучше ужаснуться, а потом обрести надежду.

– Воевода узнал, что ты с людишками пойдешь к обители. Слух по городу идет, святотатствуете. Грех это большой, – просто сказал отец Евод.

И Степан поморщился, будто сам не знает.

– Отправит он служилых к монастырю, дабы схватили тебя.

– Не зря пищали прихватили.

Степан слушал отца Евода: велели постричь Аксинью, дабы не вводить в непокой черниц и послушниц монастыря. И тут же думал, что ждет его у той обители: поругание или смерть? И надеялся лишь на одно: успеть вовремя, чудом иль хитростью добыть из-за крепких стен Аксинью, отдать Хмуру, дабы тот увез в тайное место. А там… Будь что будет.

– А где добрая новость-то? – вспомнил наконец. – А то все худые да худые.

Отец Евод вытащил из-за пазухи грамотку и протянул Степану. Тот придержал поводья. Гнедой недовольно фыркнул, повел ушами: мол, что за безобразие.

А в грамотке писано было такое, что Степан присвистнул и, ежели мог изловчиться, обнял бы еловского батюшку.

* * *

Сняла грубые башмаки: от них шум на всю оби- тель.

Дверь скрипела громко, по горлу резануло: иж-ж-ж.

Аксинья замерла: никто не услыхал. В темное время послушницы спали, самые ретивые черницы молились. Лишь Серафима сидела у ворот, вечная стражница.

Да ей идти не к воротам.

Шаг, другой.

Холодно, чуяла, студено, точно не летняя ночь. Да только в ней полыхал такой жар, что босые ноги не чуяли росы.

Су-сан-на.

Фео-до-руш-ка.

Камни острые, режут ноги.

Она кралась черной кошкой по обители, вновь и вновь называла дочек.

Су-сан-на.

Над головой шорох. Вздрогнула.

Нетопырь пролетел над нею – то ли душа вора, то ли мышь, что стащила кулич. Или помощница беглянки?

Что за чушь в голову лезет?

Фео-до-руш-ка.

Как же дойти? Богородица, смилуйся надо мною, ты ведь сына своего любила.

Лишь возле ворот и в оконце храма огни. Кельи трудниц – вон они, за левым плечом.

Немного осталось. Везде тьма, и луны нет, и звезды только над лесом мигают. Тучи, видно, застят небо. И жизнь ее застили.

Су-сан-на.

Надобна ли такая черница Господу? К нему нужно приходить сердцем своим, разумом, а не из-под пытки, не по желанью чужому, злобному. Не со слезами.

Фео-до-руш-ка.

Как отыскать лаз тот?.. Где ж он? Аксинья упала на колени и ползла вдоль тына, и скребла ногтями землю и дерево.

Увидели черницы, засыпали путь к спасению?

Сте-пан.

О нем и думать боялась. Сам собою на ум пришел. Руки вдруг нащупали пустоту, глаза, привыкшие к темноте, углядели ямину под тыном, прикрытую травой и ветками.

Ужели то самое?

Полезла, не проверяя, не думая, не боясь. Чего ей беглой да перед постригом бояться?

И когда уже была головой, грудью и руками за пределами обители, что-то коснулось ее пятки. Чудом не завизжала, проглотила окаянный крик.

* * *

К обители подходили тихо, даже лошади ступали мягче – или то казалось Степану. Он весь – от растрепанной головы под старым колпаком до деревянной руки – устремлен был туда, за высокий тын, за колокольный звон, за ладан и песнопения.

Феодорушка уж и забыла про мать. Рыжую девку родительницей считает. Он всякий час мается, ровно когда десницы лишился. Забудется и тут же ноет, тянет тоскою-болью: нет ее, нет… Отчего тянул, чего ждал, глупец, оставшийся один посреди окаянного мира?

Видно, бормотал вслух, отец Евод сказал: «Христос всегда с нами».

Хватит скулить и маяться, надобно действовать.

– Хмур, все как решили!

И верный казак кивнул, не говоря лишнего.

– Стой! – Во мглистой тишине крик показался громким.

Хмур натянул поводья, вороной жеребец остановился и притопнул правым копытом: мол, что за маета. Служилый, мужик средних лет, в шапке, отороченной лисой, махнул: «Спешивайтесь». Хмур соскочил, помог еловскому батюшке спуститься. Тот кряхтел, зацепился за седло одеянием длинным и показал всем крестьянские штопаные порты.

Служилые загоготали, но негромко: срамно глумиться над священником. Однако ж отец Евод завел степенную беседу:

– Как дела, православные? Небось опять моровая хворь в обители? Чего ж тут делаете-то?

Служилые отвечали неохотно, потом один из них, молодой, голосистый, выкрикнул:

– Бабенку какую украсть хотят из обители, а мы воров тех ловим. Смех и грех.

– Язык без костей, – хмыкали товарищи.

Степан показал им государеву грамотку. Служилые морщили лоб, мало что из нее поняли, но почтения в их голосах прибавилось. Отца Евода служилый в лисьей шапке согласился пустить в монастырь, только велел ждать до утра. Мол, не подобает ночами шастать по женской обители.

Служилые тут же зацепились да принялись шутить о срамном: как бабы без мужиков живут да про беглую черницу, что будто бы ходит здесь и воет страшно. Отец Евод клевал носом и скоро уснул, закрывшись чьим-то кафтаном, Хмур поддакивал и хохотал вместе со всеми, и сейчас бы никто не вспомнил про его прозвание. Ковш со сбитнем ходил по кругу, и каждый отпивал глоток.

* * *

– Да чего ж ты за мной пошла? Ой, испугалась я, думала, сердце разорвется.

Аксинья гладила остроносую морду, грела озябшие руки в теплой бархатной шерсти. Сука матушки Анастасии пошла вслед за ней, через лаз на свободу.

– А тебе от кого бежать, зверица? – продолжала дурацкий разговор Аксинья.

Ушел куда-то страх, дрожь: «Ужели догонят, вернут», она тихо шла по сырой опавшей листве, травам, напоенным ночной влагой, и сука шла вослед. Ее брюхо висело низко, и в том брюхе сидели щенки.

Ни звезды, ни светлячков, ни единого проблеска.

Аксинья спотыкалась, пару раз падала, ударилась грудью так, что дышать не могла, но продолжала идти все дальше и дальше от обители. Ночной лес ее не страшил: знала про зверей, что могут отведать человечьей плоти, про овраги и лихих людей, но страшней всего остаться там, в обители, и потерять косы.

Собака шла рядом, а потом ткнулась мокрым носом в ладонь и скрылась в зарослях, оставив Аксинью посреди тьмы.

Брела дальше, бормотала что-то защитное, и молитвы, и заговоры. В теле совсем не осталось сил: в подземелье сыром растеряла.

Шагнула куда-то, оказалось в пустоту, и пошатнулась. Покатилась с горки. Замерла.

* * *

Холодная роса капала с веток, да прямо за шиворот. Будто не лето, а осенняя неурядь. Лошадей привязали к деревьям, попросили помощи у лесного хозяина: лишь бы волки не съели.

Степан, Илюха и Ванька Сырой обходили монастырскую стену, лезли через кусты и буреломы. Нарочно взял самых молодых: в них и прыти больше и ярости. Кто ж знает, на что придется идти.

Ванька повторял вновь и вновь: «Знаю, где что в обители», рвался идти вперед.

– Ежели помнит дорогу, надобно сходить, – сказал Илюха. Ох не терпелось ему поглядеть, что за стенами обители.

– Идите, – кивнул Степан.

Стараясь издавать меньше шума, они крались вдоль тына, и кусты задевали их своими ветками, и звезды, наконец показавшиеся из-за туч, освещали им дорогу.

4. Убежать некуда

Отец Евод стоял у ворот. За пазухой две грамотки лежат: одну сам привез, чудная, от отца Леонтия получена. Вторая – Степанова, с именем великого государя Михаила Федоровича. Ужели пред такой не склонят черницы свои головы?

Занимался рябиновый рассвет. Сквозь сизые тучи на востоке заалело солнце, и светлое воспарило в душе. И есть будущность, и надежда твоя не потеряна[105].

Не спас сестрицу – выручит неспокойную знахарку. Отец Евод хранил в себе те окаянные дни, ни единому человеку за много лет не сказывал, а тут засвербело. Надобно покаяться да исповедаться.

– Батюшка…

Черница исполинского роста открыла ворота, склонилась пред отцом Еводом. Он вспомнил о племени рефаимов[106], что высотой и силой превосходили всех. Не того ли племени сия черница?

Обитель казалась небогатой, малолюдной, но крепкой: золоченые луковки, высокий тын, амбары да сушильни. В келье игуменьи чисто, опрятно, точно как и должно быть. Иконы хорошего, тонкого письма, ризы серебряные да с жемчугом.

– Рада видеть тебя. – Матушка приветствовала его, точно долгожданного гостя.

Отец Евод удивился молодости ее и стати, вспомнил тихие рассказы отца Леонтия и выдохнул (никуда мирское, человечье не деть):

– Вот оно что.

– С чем пришел, отец…

– Евод, – подсказал он и испросил разрешения сесть.

Матушка Анастасия тоже села за стол, огромный, хорошей работы. Не игуменье такой – государеву боярину в покои. Она устала ждать, а настаивать, видно, не имела желания. И, нарочно забыв о госте, склонилась над толстой книгой – красные буквицы, рисунки яркие, чьей-то умелой рукой писана. Алый рот чуть приоткрылся. И черному одеянию не скрыть правды.

Отец Евод смотрел искоса, чтобы не смутить, гладил письмеца за пазухой и вспоминал услышанное. Сплетни противны Господу, да в них много правды и подсказок. «Чудная росла у того боярина дочка. Красавица писаная – а думала об ином. Грамоту знала, фряжский язык учила, ночи со свечой проводила, а отец гневался. А когда жениха ей нашел, в обитель поехала к тетке и защиты попросила. Так и осталась».

Игуменья матушка Анастасия прославилась истовой верой. Быть бы ей скоро настоятельницей Новодевичьего монастыря, да отец ее оказался в опале, с ляхами знался, с самозванцем поганым, оттого и помер под пытками. И государь нынешний, Михаил Федорович, не пожалел.

– По душу знахарки пришел?

– Да, помилосердствуй, матушка Анастасия, – начал отец Евод. – Сотворен ли постриг?

– Нет. – На лице игуменьи мелькнуло раздражение.

– Вот письмецо от женки Лизаветы. Оговорила она Аксинью, сочинила всякие пакости. И обвинила в том… А еще отец Леонтий писал…

– И что с того?

Глаза светлые, да в них темнота есть. Много обиды, сожалений, страха.

Отец Евод вздохнул: будто бы он по тем тропам не ходил. Благодать Божья даруется чудом великим. Господь милостив, во священстве и монашестве таится такая радость. Но природа человеческая грешна, от нее и маета. Молитва поможет от всякого сомнения.

– Аксинья та, знахарка из Соли Камской, много смуты принесла.

И матушка Анастасия долго говорила об искушении, посланном на ее обитель, о зельях, о смущении юных душ, об упрямстве и подверженности дурным помыслам, о том, как тяжело дались ей последние месяцы. Но каждый день помнила о своих обязанностях, вела к смирению и раскаянию. И приводила словеса мудрые из Книги, и горячилась – насколько может поддаваться тому игуменья. Отец Евод кивал.

– Бежала она из-под замка, – завершила рассказ настоятельница.

– А нам… и убежать некуда, матушка Анастасия, – сказал Евод нежданное.

А та подняла глаза свои чудные, живые, и, прежде чем резким, сорочьим голосом осечь наглеца в потрепанной камилавке, кивнула.

Отец Евод осмелился спросить, куда бежала да как сыскать. Матушка Анастасия устало, точно не раннее утро было, а ночной час, позвала черницу и велела все показать, помочь назойливому батюшке из строгановской деревни Еловой.

– Тать ваш в темнице посидит. Каково наказанье ему, не решила, – сказала она на прощание и вновь вернулась к грамоткам.

* * *

Милостивая матушка Анастасия дала им своих псов, и Степан с казачка´ми спозаранку прочесывали окрестный лес. Не могла Аксинья бежать далеко. Откуда прыть и силы?

Степан чуял, что она где-то здесь, рядом. Вновь и вновь сжимал в руке оберег и просил о помощи.

Обшаривали каждое дерево, каждый куст, лезли во всякий овраг. Одна из остромордых псин, с тяжелыми сосцами, взяла след и шла от лаза в тыну (через него и полезли в обитель Ванька Сырой да Илюха) до малой лощины. Однако ж там, куда привела псина, не было Аксиньи и следов ее. Лишь трава, примятая кем-то. А может, то был дикий зверь, волчица или медведица, а не его строптивая знахарка.

Псина все ж крутилась и нашла черный плат, что носят послушницы, а на нем – пару темных волос. Ее, Аксиньины, подсказало сердце.

Сука завыла, Степан зарычал вместе с ней: все, все напрасно.

– А может, к какой деревушке вышла? – сказал Хмур.

Отправили казачков в Пустоболотово и две иные деревни. Но и там пришлых не было.

К вечеру люди устали. Зажгли костры, закупили у пустоболотовских крестьян снеди. Те боялись настоятельницы, но все ж хлеба, яиц, сушеной рыбы и духмяного кваса дали вдоволь.

– Как Илюху-то схватили, сказывай. – Хмур вытер пену с длинных усов и уставился на Ваньку.

Тот поерзал, чуял свою вину, но все ж сказал бойко, без опаски в голосе:

– Пробрались в обитель через лаз, шли тихо. Добрались до кельиц, подожгли фонарь – как иначе. А тут баба огромная Илюху за портки схватила. Я драпать… Убег чудом, а он там остался.

Степан крутил в руках яйцо, точно то было не пищей – забавой. Он не спрашивал, ничего не говорил своим людям, те сами знали: дело худо. У каждого при себе была пищаль, перед ужином подожгли да шугнули пару раз в лес. Служилые тут же пальнули в ответ и закричали гневно: «Не балуй».

– Завтра опять искать будем, – глухо сказал Степан.

Кто бы осмелился с ним спорить?

Отец Евод сотворил защитную молитву. Казачки глядели на него с уважением: не скулит, не требует уйти от обители, не поминает про грехи. «С того же теста, что и мы», – прошептал Ванька Сырой, и все с ним согласились.

* * *

В подземелье тьма, ни зги не видно. Хуже, чем в кельице. Аксинья застонала и попыталась выпрямить занемевшие ноги. Да только упирались они в стену. Заворочалась еле-еле… Больно-то как, будто вновь пытали.

Крохотна темница: длиной меньше ее роста, шириной в аршин, высотой – не выпрямиться. Землей пахнет, сыростью, смертью…

Утекла ее воля куда-то под обитель, вновь утекла, спряталась речка быстрая. Ай да судьбинушка.

Последнее, что помнила: лес, хвост суки, что скрылась за деревьями, вскрик. Потом наступило беспамятство.

Как очутилась вновь в обители, кто принес ее сюда, что ждет, о том пыталась не думать. Тем более голова ее раскалывалась от жгучей боли.

Пощупала, вскрикнула – на виске запеклась кровь. Чуть ниже – и боле бы не мучилась знахарка, ведьма, что никак не хотела смиряться с судьбою.

Понурить бы голову простоволосую, сдаться, окунуться в горе неподъемное, а в Аксинье проснулось иное. Что-то внутри нее властно шептало: «Рядом Степан, рядом воля!»

Встала на колени, застонала и говорила, точно и вправду жило в ней колдовское, тайное, замешенное на листьях папоротника и кореньях царь-травы:

– Степушка, здесь я!

* * *

Щебетали о чем-то птахи, холодком змеилось по земле утро, когда Степан велел Хмуру во весь опор ехать на заимку, отыскать сундук особый и быстро, словно ветер в поле, возвернуться. Хозяин проснулся бодрым, не сказать веселым, даже напевал что-то, и люди его с недоумением глядели, а болтливый Ванька даже спросил шепотом: «Не умом ли тронулся?»

Степан услышал наглеца, да вместо того чтобы велеть стегать его нещадно, только сбросил шапку и отвесил ему подзатыльник. Да еще и ухмыльнулся во весь рот.

Отец Евод прочел утреннюю молитву, и все кланялись, крестились. Отродясь у Степановых людей не было такого рвения к праведной жизни. Но здесь, под стенами монастыря, где сидели они с пищалями в ожидании неведомо чего, это казалось самым верным.

Степан просил священника вновь сходить с поклоном к матушке Анастасии, и они долго шептались, нежданные сообщники. Людям велели вновь прочесывать лес, но всякий чуял: в том нет особой нужды.

Степан остался у ворот обители, сел на поваленный ствол сосны, точил нож, чистил безо всякого рвения пищаль, буравил взглядом высокий тын, словно надеялся провертеть дыру да влезть в нее и отыскать ту, кого так давно не видел.

Ночью слышал он голос, знакомый, усталый. Тот голос повторял одно и то же, не просил – заклинал, не стонал – звал его. Там, в зеленом мареве сна, он обращался то ли в собаку, то ли в волка, чуял ее, находил в темном подземелье и вызволял, а она целовала и называла счастьем своим.

Степан тряхнул головой, прошептал: «Ведьма», испугался своего шепота, хоть и слышать его могли только птахи, что копошились в ветках черемухи, вольготно разросшейся на обочине леса.

Отец Евод давно ушел в монастырь, в руках его был темный плат послушницы. Разговор его должен быть кратким, дело – ясным, но солнце взлетело уже над макушками сосен. Еловской священник все не возвращался.

Степан встал, вытянул затекшие ноги, зачем-то проверил деревянную десницу, сам ухмыльнулся, увидал казачков, что махнули руками без радости: мол, никого не нашли, разворошил костер и поставил чеплагу с водой.

Время тянулось бесконечно.

А когда отец Евод наконец вышел из обители, побежал к нему, точно безусый отрок.

* * *

Согласилась.

Степан не знал, чего в нем больше: азарта, надежды или желания прикопать настоятельницу Покровского монастыря в землицу – прости меня, Господи, раба твоего грешного, – за упрямство и нежелание пойти навстречу в такой малости. На что ей грешница да знахарка низкого роду-племени?

Близился вечер, моросил назойливый дождь, колокола гулко звенели, но во влажности их звон казался дальним, словно обитель вдруг перетекла куда-то вглубь леса. Казачки жались к костру, как промокшие воробьи, и стучали вареными яйцами друг другу по лбу. Сундук с резной крышкой и «ой тяжелым» содержимым уже стоял близ костра.

Наконец ворота обители открылись – несмело, точно внутри боялись, что бородатые нелюди Степки Строганова вломятся в монастырь и устроят пакость. Они шли, черные, неспешные. В середине стаи – мать-настоятельница, пава в темном да с большим серебряным крестом на груди, справа и слева – черные птицы помельче саном. Шли недолго, застыли близ ворот.

Отец Евод подошел первым, даже улыбнулся. Степан подумал о неподобающем, увидел, как молода и хороша настоятельница захолустного монастыря.

– Степан Максимович Строганов, именитый человек, купец, владетель заимки и сотни десятин земли по Каме и ее притокам, сын Максима Яковлевича Строганова, – представил отец Евод, точно в покоях государевых был, а не на грязном, застывшем глиняными колдобинами пятачке меж святым местом и диким лесом.

Степан стащил колпак, склонился низко – аж кровь прилила к немолодой голове – и пожалел, что растерял ухмылки и нежности, повергавшие в дурман и девок, и вдовиц, и, что там, черниц.

Матушка согласилась отойти на пару шагов от всех прочих. И он, не отрывая от нее синего, манкого взгляда – соскреб все, что мог, – просил, чаровал, предлагал, торговался, умолял.

Да все об одном, о воле для Аксиньи Ветер. О том, что сидит она в монастырской темнице, что Степан просто так не оставит узницу (да ласково, без угрозы). О милостивом сердце настоятельницы, о больших пожертвованиях, о новых голосистых колоколах для звонницы монастырского храма.

«Без мужика баба сохнет. И эта скоро вся высохнет», – мелькало в голове, когда настоятельница глядела на его потуги, перебирала четки, склоняла голову, точно был перед ней глупый зверек, бегавший в колесе. Равнодушно прочитала грамотку от Михаила Федоровича, попрощалась ласково, кивнула своим черницам: возвращаемся в обитель.

И Степан решил использовать последнее средство.

* * *

В кельицу вновь пришла тьма.

Она нащупала кувшин с водой и пила ее малыми глотками. Во рту закисало разочарование, голова болела, и звенел в ней колокол. Или то звали на вечернюю службу?

– Здесь я. Здесь я.

Она повторяла это бессмысленное и глупое, точно последние дни, месяцы… Сколько она в этой обители? Вечность или – раз, два, три… шесть, еще боле месяцев от Святок до окончания лета. Она загибала пальцы, и ободранная кожа напоминала о неудачном побеге. И скулила, скулила, скулила… Не слезы текли по лицу – жизнь ее, неспокойная, неправедная, бурная.

Сквозь рыдания внезапно услыхала постукивание и что-то невнятное. Звуки те повторялись и повторялись, и будто бы услышала имя свое. «Совсем худо мне? Бесы шепчут – те, что в голове живут?» – сказала и чуть не засмеялась, такой несуразицей полна.

Она приложила ухо к стене, деревянной, шершавой, и тут же тес уколол десятком заноз любопытное ухо. Шептун умолк: ни постукивания, ни скрежета, ни имени.

– Померещилось. – Она перекрестилась.

В монастырской темнице и не то в голову явится. И тут же вспомнила икону, где бесы рвались изо рта и ушей, корчили рожи и тащили полуголых грешников. Всегда ее боялась.

– Аксинья, – разобрало отчетливо ухо, и что-то в голосе шептуна показалось знакомым.

Она молчала, и перед глазами были те бесы изо рта, но все ж не выдержала и спросила:

– Ты кто? Человек али кто неведомый?

И когда услыхала, кто говорит с ней, оцепенела.

* * *

Никогда не знаем, что принесет спасение, а что станет погибелью.

Степан с людьми своими встречал третью ночь под стенами Покровской обители и вспоминал, как сундук его прогнал спесь матушки Анастасии. Она открыла тяжелую, сцепленную железными скобами крышку и, забыв о сане своем, низко склонилась, прогнала отца Евода, что пытался помочь, вытаскивала каждую книгу, каждый свиток и гладила с великим благоговением.

Степан никогда не слыл книгочеем – учитель его, Михаил Ревяка, то подтвердил бы, – но при случае покупал рукописи и книги, ежели видел в них интерес. «Сказание» Авраамия Палицына – ветхая, будто писана о давних временах, а не о великом разорении, «История» на греческом или ином, неведомом Степану языке, свитки с картами разных земель, «Златоуст», «Книга Ивана Богослова», «Минея общая» – все в досках, коже, с золотом и каменьями.

Какие из них читал, какие так и остались на дне сундука иль разбросанными по его горнице. Матушка Анастасия пренебрегла государевой грамотой и письмецом отца Леонтия, была равнодушна к угрозам и золоту, так все ж нашел ее слабое место.

– Спасибо за дар монастырю.

Она вернула в сундук последнюю книгу в багряном, цвета старой крови переплете, расставаясь с ней неохотно, точно с ребенком. Выпрямилась наконец, и Степана вдруг обожгло: «А ежели не возьмет дар?» Но отец Евод и Хмур уже тащили сундук, и ворота были открыты.

Служилые быстро потушили костры, отвязали лошадей и, соскучившись по родным бабам, снялись с места, не подумав и попрощаться. Степан вспомнил, как государь Иван III и хан Ахмад стояли на реке Угре: поглядели друг на друга да ушли. Так и Степановы люди со служилыми солекамского воеводы.

– Слава тебе Господи, – сказал отец Евод, глядя вослед служилым, и все с ним согласились.

Степан прошептал: «Баловень, ишь, баловень», – и никто не понял, о чем он. А вымесок Максима Яковлевича Строганова думал, что колдобистая дорога виляла да упиралась в кочки и глубокие болота. Да только посреди них оказывалась гать. В том и баловство, и счастье его.

* * *

Последний, кого бы хотела видеть и слышать, чей голос вызывал в ней ярость неодолимую, сидел в соседней кельице. Сначала Аксинья увидела в том насмешку Степана, но потом уразумела: смеялся над ней кто-то другой. Как и всегда, все долгие годы, что мечтала о счастье праведном, негорьком, да только все ж грешила и каялась.

– За тобою шли с Ванькой, – громко сообщал Илюха, и Аксинья сжимала губы: нашел кого отправить. – Потом здоровая черничка треснула по башке, очнулся здесь.

Сначала Аксинья заставляла себя задавать вопросы и вслушиваться в ответы того, кто изувечил ее дочь. Но потом забыла о прошлом, отложила в дальний угол кельи свои обиды и крики. Все потом.

– Как дочки мои? Как Сусанна? А Феодорушка?

Илюха старался утешить, за то была благодарна. Здорова, обогрета младшая дочка, Анна Рыжая да Еремеевна глаз с нее не спускают. Аксинья улыбалась, представляя свою ненаглядную кроху. Выросла, ой как выросла: для каганьки полгода – срок немалый.

– Забыла меня, – плакала она, а Илюха утешал, говорил, что спрашивает Феодора про матушку, что тоскует. Старуха Еремеевна всякий вечер, будто сказку, говорит про матушку Аксинью и любовь ее бездонную.

Не думала, откуда может знать о том холоп Степанов, молодой казак, что дни проводит вдалеке от господского дома, в походах да удалых делах. Она верила и благодарила за счастливую весть.

А когда стала спрашивать про Сусанну, услыхала в голосе Петухова сына тоску. Он уверял, что все ладно с синеглазой (так и сказал, не убоявшись ее гнева), что у тетки живет в Устюге, что послал за ней людей Хозяин. Аксинья спрашивала его, повторяла, нет ли худых вестей.

И наконец он признался – кто ж устоит перед материнской мольбой: ни добрых, ни худых вестей из Устюга нет. Люди Степана Максимыча должны обернуться туда-обратно, и оттого все в тревоге.

И она заскулила вновь, да печаль ее была глубокой. Как услышала, что не привезли Сусанну в дом родной, так поняла: случилось что с синеглазой. Своя судьба, своя погибель – пустое, а беда с кровинушкой – шипы в сердце. Ее не пережить.

* * *

В ту ночь говорили много. И помыслить бы не могли Аксинья и Илюха Петухов сын, что будут сидеть через стенку в кельицах монастырского подземелья и поминать имена Сусанны, Степана и Феодорушки, точно меж ними есть расположение или родство.

Аксиньины слезы порой текли бурной рекой, порой капали, точно несмелый дождь. Откуда ж в ней столько соленой влаги?

Она поняла теперь, отчего дочка тянулась к Илюхе, пренебрегала материным гневом и подставляла себя беспутному ножу. «Есть в нем сила и умение утешить», – против воли признала Аксинья.

– Я за Сусанной хотел ехать. Да только Степан Максимович запретил, – говорил Илюха и сопел, точно обиженное дитя. И вновь принимался за свое: – Я бы привез ее домой. Ежели пропала, то с Божьей помощью отыскал хоть где!

Аксинья уразумела, что сама велит Петухову сыну ехать за синеглазой дочкой, и, ежели не найдет ее… Здесь мысль обрывалась.

Когда кто-то загремел замком кельицы и увидела она, что приходит новый день, и не удивилась, услышав:

– Иди за мною.

* * *

О чем-то пели петухи в стенах обители. О погибели иль непогибели, о неволе или воле?

Серо-синее предрассветное дожидалось солнца, и монастырь еще спал перед заутреней, когда Зоя вела их мимо келий грешниц и трудниц, мимо хором настоятельницы и дощатой конуры. Там тихонько попискивали щенки – сука настоятельницы наконец разрешилась от бремени.

Аксинью шатало из стороны в сторону, она с трудом прогоняла тошноту, но слабость преодолеть не могла. И настырный Илюха Петухов сын держал ее за локоть, а потом велел опереться на него. Ничего не оставалось, лишь согласиться. Под глазом у него налился синяк – и монахини могут защитить себя от незваных гостей.

– Ты прости меня, – тихонько попросила Зоя, и Аксинья не смогла ничего ответить. Если бы не наветы юной послушницы, так жаждущей узнать секреты травы, все было бы куда проще. – Я не со зла, Господом Богом клянусь.

Илюха хмыкнул, будто понимал, о чем говорит юница в сером облаченьи, и Аксинье пришлось пробормотать:

– Прощаю.

Отыскала в ней юная трудница то ли замену матушки, то ли наставницу, то ли еще кого близкого и теплого. Решила прижаться, оставить в обители, сделать все, лишь бы не потерять Аксинью. Оговорила, сети сплела – по недомыслию ли, злобе ли, ей все едино. Не о том сейчас думать надобно.

– Прощаю, – повторила Аксинья еще раз. Ощутила, как холодная ручонка Зои коснулась ее пальцев, и усилием воли не дернулась в сторону. Прощение – нелегкий дар Господа.

Они шли мимо золоченых куполов храма, мимо резной паперти, что сейчас была пустой, мимо колодца. У ворот дремала матушка Серафима. И Аксинью уколол страх: а ежели Зоя самоуправствует и на то не было веления настоятельницы?

Догонит их могучая Серафима, скрутит, словно цыплят.

Илюха тоже не рад был видеть ее, покосился и сплюнул на утоптанную глину. Аксинья шикнула: тихо. Будто это бы помогло. Аксинья старалась идти быстрее, ноги заплетались, и Петухов сын почти тащил ее.

Долгую-недолгую дорогу Зоя повторяла, что созналась во всем матушке настоятельнице, что не совращала ее (тут Илюха фыркал громче, сладу с ним нет) солекамская знахарка с пути истинного, не прельщала бесами и чародейством. За то получила наказание достойное: десять дней сухоедения, двадцать земных поклонов, и тому довольна.

Властительница ворот недовольно глядела на них, но по-прежнему сидела на высокой лавке – ей под стать. Препятствий им не оказывала, но и помогать не собиралась.

Когда дошли они до ворот, вздохнули с облегчением. Зоя пыталась сдвинуть с места засов, выкованный добрым кузнецом, – лишь для могучих рук Серафимы. Зоя пыхтела, засов не поддавался, видно, решил оставить узников в стенах. Илюха грубо оттеснил послушницу, шепнул что-то, отчего та отшатнулась, будто увидав беса, а Аксинья пыталась устоять на ногах и глядела на ворота, что так долго лишали ее самого главного.

– Ежели выгонят тебя, иди к Степану Строганову, в казачки возьмет! – крикнул Илюха матушке Серафиме. И тут же подмигнул Зое, точно звал ее на хоровод за околицу.

Когда они вышли в ворота, взошло солнце. Аксинья уже падала в пыль и не видела, что к ней бежит Степан Строганов. Сквозь забытье ощутила рядом его тепло, его родной запах – кожи, конского пота, костра и пороха. Вместо того чтобы сказать благодарное и ласковое, выдохнула: «Верни мою дочь».

5. Пелена

Пелена отделяла ее от мира. И дело не в хворях, что окутали в темной келье, нет.

С той поры, как посреди ночи Степан привез на заимку, стащил с коня – она сама и пальцем пошевелить не могла, – подхватил бережно, точно знал в этом толк, пронес по высокому крыльцу, все заглядывал в глаза, Аксинье хотелось вновь сказать про Сусанну: «Ищи, ищи, ищи. Что на меня глядишь?», но язык ее не ворочался.

Она просто закрыла глаза – лишь бы не видеть радостной синевы Степана.

Хлопотали бабы. Еремеевна причитала: «Девочка моя», Анна Рыжая что-то говорила. Средь речей мелькало имя Феодорушка, лишь его Аксинья понимала. Маня и Дуня бегали с пирогами, точно решили откормить узницу. На что-то жаловались кошки. И неслось «мамушка», «матушка», «хозяйка».

А она то ли в обморок окунулась, то ли уснула.

* * *

Сколько прошло, неведомо. Ее кто-то поил, звал по имени, помогал дойти до помойной лохани, обтирал чем-то. Дни и ночи сливались в одно темное месиво из ее слабых рук, бреда, бабьих причитаний и детского сопения. Отчего ей так худо, Аксинья и сама не знала.

Сапожник без сапог, она тихонько повторяла Анне травы, что должны были вернуть силу. Ромашка, царь-трава и одолень-трава, подорожник, лист смородины и шиповник. Вливала в себя горький отвар с тщанием умирающей. Да только помогало лишь одно снадобье.

– Мамушка, отчего ты все лежишь? – Феодорушка сидела в изголовье, тихонько перебирая пряди волос.

– Устала мамушка, – отвечала Аксинья.

– А ты еще поспишь и станешь как прежде? – спрашивала дочь, и Аксинья ощущала, как соль щиплет глаза.

– Батюшка найдет Сусанну, и стану как прежде, – шептала она.

Однажды встала с постели, натянула сарафан, сделала пару шагов и вернулась назад, под пять стеганых одеял. Тепло и спокойно ей было лишь там, каждое из одеял отделяло ее от тоски и страха. А Феодорушка ложилась с ней рядом, что-то бормотала, пела тихонько – точно ласковый котенок.

«Счастье мое… Половинка счастья».

* * *

– Надобно вдвоем остаться.

Степана услышала. А может, ощутила, как из горницы вытекли люди и кошки. И даже Феодорушку отец велел вывести, хоть та и противилась, глядела гневно – точь-в-точь Степан, когда ему перечат.

Сел на ее постель, отодвинув пять одеял, оперся на здоровую шую, почти навалился на Аксинью большим горячим телом, глядел в глаза… И она подумала: ужели будет делать то, что привык? А потом вспомнила, как тонки ее пальцы, как выступают вены на руках, как, наверное, страшен ее лик, – и не глядела на себя за эти дни, о том и не думала.

И внезапно засмеялась.

– Ты чего? – спросил Степан, и радостная синева немного потухла.

– А ничего, – ответила и вновь засмеялась.

– Скучаю по тебе. А людей за Сусанной отправил, найдут ее.

И сбивчиво заговорил о людях своих, отправленных за дочкой, что с перерезанным горлом валялись на пустыре за государевым кабаком, о том, чего она слышать не хотела.

– Отыщу Сусанну, из-под земли достану, – повторял он.

– Не надо из-под земли, – шептала Аксинья и чувствовала, как кипят в ней слезы. Одолели проклятые. – Илюху Петухова сына за ней отправил?

Степан чуть отодвинул жаркое и жадное тело от ее безвольного, сразу поняла: не Илюха ищет Сусанну. Стал объяснять многословно и жалко, что Илюхе настоятельница Покровской обители велела в наказание работать в монастырском лесу, что Хмур и верные казаки отыщут синеглазую дочь, о том можно и не плакать.

Аксинья отвернулась, глядела на мох: заткнутый меж бревен, он лез наружу, точно как в ней чувство, от коего принялась дрожать. И вновь натянула на себя пять одеял. И даже сказать «уйди» не могла, боялась своего голоса.

– Пойду я, ты полежи. Устала ведь, да, Аксинья?

Он потянулся к ней, видно, собираясь обнять, – молодец, выручивший ведьму из подземелья, герой, спаситель, чуть потускневший Степан Строганов, тоска ее и гнев. Дернулась, чуть не свалилась с лавки. Степан вовремя подхватил ее, потянул к стене, прижал, точно неживую.

– Ты… Я без тебя… – тянул, а Аксинья отчего-то видела его невесту, кровавые потоки в лохани с нечистотами, темную келью и ответила лишь одно:

– Спать хочу.

* * *

– Ванька по лесу шел и боровичок нашел, – пел детский голосок над Аксиньиным ухом.

Она, не открывая глаза, вспомнила: «Дома, дома, я дома. Феодорушка поет, пташка милая», – и улыбнулась.

– Ванька по лесу шел, – разорялась дочка.

Аксинья выпростала руку и, нащупав медовое, теплое, погладила, потянула к себе, прижала. Ужели и правда вырвалась из обители, из цепких рук матушки Анастасии… Ужели не сон?

– Обними, – прошептала Феодорушка. Тут же прижалась к ней, вцепилась в рубаху, точно боялась: отпустит – исчезнет блудная матушка, подхваченная ветрами.

– Доченька, милая, ты не бойся, с тобою буду, – шептала Аксинья, хоть Феодорушка давно заснула и тихое дыхание ее согревало правую руку.

Аксинью тоже смаривал сон. Но что-то не давало ей окунуться в бездонную реку. Дочкина песенка растревожила ее, напомнила важное да забытое.

«Ванька по лесу шел», – повторила она. И еще раз, и еще, пока не поняла, какого Ваньку ей напомнила песня.

* * *

Еремеевна кричала, словно растревоженная наседка: «Чего удумала! Покой надобен и чистота. Не пушу никого!»

Успела подумать, что старуха взяла большую власть в Степановом – ее, Аксиньином – доме, что она не дитя, за которое можно решать, но раздражения в думах не было. Они текли поверху, не взбаламучивая души.

Анна заплела ей косы, о чем-то повздыхала: то ли углядела сизые волосы, то ли осталась недовольна тощей косицей. Аксинья и от того устала, будто три десятка лет не облачалась в вышитую рубаху и однорядку, не укладывала волосы в светлый повойник, не чувствовала себя хозяйкой. В ее горнице собрались Еремеевна, Анна Рыжая, Маня, Дуня с малым дитем, Феодорушка: вздумали охранять ее.

Расселись по лавкам. Все, окромя Аксиньи, при деле: с прялкой, пяльцами или шитьем.

Суета-маета ради какого-то Ваньки. Да полно, что парнишка. Его не видела, не слышала, век бы не знала. Не ради живого – ради мертвой.

Ванька оказался высок, плечист, русоволос, будто молодец из сказки. О том Аксинья слыхала много. Он стянул шапчонку, поклонился до земли, замер у входа: с согбенной спиной – и то под потолок. Аксинья молвила: «Здравствуй». Голос ее оказался хриплым, иссушенным, и не узнать.

В тишине Аксинья услышала чей-то шумный выдох, и он вернул в горницу ее улетевшие за тридевять земель думы. Любопытно, кто вздохнул? Так женщина обычно пытается сдержать чувства, кипящие в ней, не выходит – и только хуже срамится.

Маня вцепилась в рубаху, шитую разнотравьем, вцепилась, будто та держала ее. Вот чей вздох, одна незамужняя, а в годах немалых.

«Довольно», – самой себе сказала Аксинья и понадеялась, что не вслух.

– Ванька… Иван Сырой, крестьянин Покровской обители, так?

Парень кивнул, русые волосы упали на лицо. Ой молод…

– Знал ты Вевею, послушницу той обители? Мне… – слова давались ей с трудом, – понять бы…

А Ванька Сырой забыл свой трепет пред богатыми хоромами Строганова, бабой, обряженной в бархат, да ее служанками, упал пред ней и повторял: «Что с ней, что? Не таи, смилуйся надо мною».

Все сказала: про красоту и легкий нрав, про доброту и слезы. И про кручину по дюжему молодцу, и про то, как вырваться хотела из клетки. Ванька не перебивал, ждал, пока она, хворая, подберет слова, так и сидел на полу, раздавленный речами Аксиньиными.

– Умирала легко, без всякого страха. Просила тебе передать: будет ждать, там увидитесь. – Попыталась поднять руку, указать перстом на небо, да не вышло.

Худо стало, маетно, услышала громкий плач, изумилась, ужели и молодцы не скрывают горя, истинно тоскуют (не то что Степан, и дорогу к ней забыл), и лишь потом, лежа в одинокой постели, поняла, что ревела Маня.

А на следующий день просила Еремеевну похлопотать: выкупить Ваньку Сырого у обители, взять в услужение. Да оказалось, что ее опередил Хозяин.

* * *

Степан приходил редко. А приходя, мучил ее.

«Спас ведь, спас тебя, – повторял тоненький голосок. – Неблагодарная ведьма».

И тут же рождалось в ней темное, мучительное, что жаждало напомнить обо всем, кричать: зачем уехал в Москву, почему не вернул ее синеглазую дочь домой, отчего так поздно явился в обитель… И еще тьму обвинений.

Она молчала. Облизывала иссохшие губы, теребила одеяло, отворачивалась, когда синева его оказывалась слишком близко. Степан не сдавался, говорил ей что-то про заимку, про дела с тобольским воеводой, про неведомый рог, который продал с большой выгодой. Глядела сквозь него и кивала, мало понимая, о чем он, спрашивала, нет ли вестей о Сусанне, и отворачивалась, услышав обычное: «Вестей нет».

– А у нас сын был, – однажды разлепила она губы.

Уколола – не уколола?

– Сын?

Теперь уже Аксинья поглядела на него. Недоумение в синих глазах и тень, набежавшая, когда понял, о чем она, принесли тихое ликование.

Путано сказывала ему, как обнаружила после его отъезда, что тяжела. Как радовалась, зная по тайным приметам: мальчик, сын в утробе, наследник Степана Строганова, долгожданный, выстраданный. Как не решилась написать в письме, помня про его молодую невесту. Как берегла покой, гнала дурные мысли и в шаге от темной кельи, на допросах у дьяка, верила, что сбережет сына, что чудом вернется Степан иль дотянется единственная его рука до Соли Камской, защитит ту, кого он повел по кривой тропе.

Наивная, дурная баба.

Ни Степана, ни длинной его руки, ни единого заступника во всем холодном городе.

Только шипение головешки на коже, темница и безверие.

Сынок ее, плоть ее, последнее дитя… После допроса потеряла она его…

Степан ничего толкового не сказал, а она, кажется, даже успела посмеяться ему вослед. Или ей померещилось?

* * *

Мужчина стоял на берегу речки и глядел на мелкую рябь. Борода его была сизой, спина согбенной, одежа потрепанной, точно шел издалека. Он казался спокойным, почти равнодушным, но Аксинья замерла в великом страхе. Встретив на улице, прошла бы мимо, но здесь, в укромном месте, где зародилась их нежность, она была обречена узнать его.

Отчего-то подумала про нож или иное оружие, поглядела на свои руки. Они тряслись и казались чужими. Гладкие, белые, молодые, словно Аксинье кто-то вернул молодость.

– Пойдешь со мной? – спросил мужчина, не поворачиваясь, и вдруг она увидела, что в деснице его что-то есть.

– Я тут останусь. – Голос Аксиньи звучал спокойно, а сама все оглядывалась: палку бы найти крепкую, чтобы не сломалась в руках.

– Если не ты, тогда она пойдет, – ответил он и наконец поворотил лицо.

Темные, дикие глаза горели огнем, да не только гнева – углядела что-то еще. Лицо его на миг стало лицом того, кого любила: сочные губы с улыбкой, ласка во взоре.

– Кто? – молвила Аксинья тихо, а он уже тряс тем неясным, что зажато было в его руке. Крохотная лесная птаха с кровяным пятнышком на груди пыталась вырваться, трепыхала крыльями, но мужчина крепко держал ее за тонкие, словно соломинки, лапы.

– Дай обниму на прощание, – еще ласковей сказал он.

Аксинья стояла недвижима, а мужчина слишком быстро для хромца оказался рядом, наклонился, языком вторгся в ее уста, сжал ее спину, точно железными руками. Она же, словно околдованная, и слова не сказала против, даже когда он поднес птаху близко и крылья коснулись ее губ. И захохотал, снова обратившись в черного волка, что рвал ее острыми зубами.

Она просыпалась, стонала и вновь приходила к тому берегу, боялась мужа своего Григория Ветра, жалела о том, что нельзя переписать судьбу свою и освободить себя и его от неволи. А та красногрудая птаха с каждым сном все жалобней пищала.

Эпилог

1. Шипы

Жалко его: будто и не человек вовсе, а все ж чувствовал, мучился, страдал. Нютка и сейчас всплакнула, поминая дядьку. Не видала его здоровым, не говорила, знать не знала, что он за человек. А все ж чуяла: куда лучше злющей тетки.

Накануне весь дом переполошился. Девка, что денно и нощно сидела у дядьки Митрофана, завопила тонко, побежала к старшей служанке, та – к хозяйке. Сказывала, дядьку выворачивало, пена на губах выступила, глаза закатывались – и девка решила, что вселился нечистый. Нютка не испугалась – пошла смотреть со всеми. Увидала несчастного мертвеца, плакала громко, со всхлипом, а тетка закрывала глаза, вздымала руки, точно хотела показать свое горе небесам: «Муж мой родимый, на кого меня оставил?»

Ту девку, при которой умер дядька, она велела пороть нещадно, мол, недоглядела, уморила хозяина. Служанки шептали, тетка озлилась, что муж умер. Да не от большой любви и скорби.

Нютка стояла вместе со всеми, глядела, как тетка склонила голову в темном убрусе, у постели, откуда несло смертью. Потом молодых прогнали. Нютка знала, что покойника будут обмывать, ворочалась, видела какие-то темные тени в углах клети и дрожала под тонким одеялом.

Ранним утром тетка позвала ее в ту самую клеть, где умер дядька Митрофан, словно было им о чем говорить.

* * *

Пахло чем-то тяжелым, отвратным: сквозь запах свечей и лежалого льна пробивался иной дух. Нютка уже знала: так пахнет смерть.

Горели свечи, но чернец[107] все ж не уходил. Нютка поежилась в своей тонкой рубахе. Тетка, как была, в темной, расшитой тесьмой и каменьями однорядке, так и сидела здесь, у изголовья мертвого мужа, и глаза ее были красны, словно она рыдала.

Но Нютка уже знала: такие, как тетка Василиса, не льют слезы, они кричат и стращают, человеческого в них мало.

– Что глазами хлопаешь? – сказала вдруг тетка.

Нютка решила глядеть на половицы: пестрые, сплетенные из грубых нитей, они напоминали ей о доме, о стряпущей, где хлопотали матушка и Еремеевна.

Тетка встала, подошла к крохотному оконцу с белыми, словно снег, занавесями из кружева Улиты. Нюта пыталась стряхнуть оцепенение, но ощущала, как качается, точно сонный котенок. Пыталась не глядеть на мертвого дядьку, а все ж глаза сами собой косились туда, на обряженного в белую рубаху и красные порты, желтого, страшного.

– Ничего ты не знаешь, девка. Вот думаешь, злая, мерзкая. Муж умер, а я слезинки не обронила, – путано говорила тетка.

«А ей дело есть, о чем думаю? А права она, так и думаю… Точно в голову мне залезла», – поежилась Нюта.

– Муж этот… Знаешь, сколько через него перенесла тягостей? Жениться не хотел, сын первый умер. А потом… С радостью бы из дома выгнал в одной рубахе. Но не мог! Не мог, – повторила тетка и улыбнулась. Страшно так, словно нечистая сила.

– Правдой я с тобой хочу поделиться. По доброте душевной, Оксюшкина дочь. – Тетка и не глядела на нее, а куда-то в оконце, на пустой двор богатой усадьбы.

Нютка не смела ни ответить, ни испросить разрешения сесть на лавку, так и стояла, шатаясь. И для чего тетка повторяет ей сейчас дикое, признается в чем-то… Ужели умом тронулась?

– Промеж людей ничего нет, окромя нужности. Склонность сердечная – все вранье, годное для сказок и песен девичьих. Жизнь – она про другое. Нужен ты кому-то – будет возле тебя, в глаза заглядывать иль терпеть. И я не про лобзания да страсти, девка взрослая, должна понимать… Я мужу нужна была: все богатство от меня. Дела кто вел? Я, все решала я… А муж сережки мастерил да по бабам таскался. И то извести меня хотел, ирод. Да я его вот так! – Тетка сжала руку, потрясла ей, но дрожала так, что грозным кулак вовсе не выглядел.

– Мать твою отчего Строгановский вымесок бросил? Не нужна ему. Муженек, кузнец, отчего избил ее, как собаку приблудную? Нет в ней нужности.

А потом тетка долго говорила про Оксюшку, балованную родителями, про кузнеца, про брата, зашибленного камнем, про отца, чье сердце не вынесло позора.

Нютка прикусила губу до крови. Как хотелось броситься сейчас на тетку и все сказать: просто злая она, ненавидят все, и муж ее несчастный, который лежит сейчас в окружении свечек, тоже ненавидел. Нет у нее нужности никакой. А матушка всем нужна: и батюшке, и ей, Нютке, и Феодорке. Она добрая и…

– А ты не будь такой дурой. Бабе в нашей жизни один путь – стань нужной, да чтобы без тебя жить не могли. Без ума твоего, хозяйского пригляда, сноровки.

Тетка долго еще говорила, да все об одном и том же, а Нюткин сон уплыл куда-то под потоком ее ненужных, горячечных слов, недоумения (отчего на нее все льет?), желания оборвать этот разговор, происходивший словно не наяву.

– И еще гляди, внучке моей дорогу не переходи. Жениха у нее отнимешь – изведу, – посулила тетка и велела поклясться перед образами, что Нютка не пойдет замуж за купеческого сына Нератова рода.

Наконец ее отпустили. «О том, что говорила, не болтай!» – велела напоследок тетя Василиса.

А в Нютке и не было ни малейшего желания тем делиться: она чуяла, много в тех словах гнусности, злой отравы. Но пережитое за последние месяцы шептало: не хочется признавать, да где-то старуха была права.

Где соврала, а где истинное сказала, Нютка понять не могла. И оттого слова долго бродили в ней: от головы до пальцев ног кипело про бабью неволю, ум и материну слабость. А особенно про то, о чем и не ведала: про матушкиного мужа Григория, про смерть деда и дяди Федора.

А еще родилась в ней обида. Отчего ей так и не сказали всей правды? Будто она, Нютка, ничего бы не поняла, будто не девка, дитя малое. Отчего мать утаила прошлое? А теперь оно, вывороченное теткой, воняло, как сгнивший в подполе лук.

* * *

О дядьке Митрофане вспомнили все, лишь когда он умер: и родичи, и купцы великоустюжские, и люди из дальних мест – всем нужно было прийти в дом и поскорбеть вместе с его женой. А пока лежал полуживый, никому не был надобен.

Нютка вздохнула: спасало лишь то, что ее освободили от докучливых домашних дел. А еще тетка отправила подальше от тягостной суеты, что девятый день сотрясала дом сверху донизу.

Вкусная ягода, сладкая. На солнце глянешь – внутри светится медом. Да только собирать маетно.

– Ух тебя! – вскрикнула Нютка и засунула палец в рот.

Не первый раз колол ее куст, безжалостно вонзал длиннючие шипы в ее руки, цеплял косы, пару раз даже ухватил за нос. Такой, как тетка: злой, противный – все сделает, лишь бы Нютке худо жилось.

Вехотка укутывала ее левую руку, ненадежно защищая от шипов, правая ловко срывала ягоды. Те падали в глубокую бадью. Собирать и собирать Нютке до самого вечера: тетка велела обобрать все кусты. А сколько их! Весь палисад в колючих зарослях крыжовника, точно нарочно развели, чтобы девок-прислужниц мучить.

В животе заурчало, булькнуло, Нютка отправила в рот две ягодки и вздохнула. В доме стоят накрытые столы, кутья и тонкие, словно паутинка, блины, щедро смазанные медом, – дядька умер накануне Медового Спаса[108]. Утром она наелась их вволю: после того разговора тетка подобрела к ней, глядела без прежнего ехидства, будто он как-то сроднил их. А может, так оно и было.

Ягодник широкой полосой охватывал дом от крыльца до сенника, и Нютка порой вытягивала шею, чтобы поглядеть, кто явился в дом, что за колымага остановилась перед крылечком. Глянь, остановился добрый конь и всадник похромал к крыльцу, и что-то в сердце ее ворохнулось.

Если бы знала она, что ее ждет, бежала бы со всех ног отсюда, затаилась в самом глухом месте, меж заборами, в кустах тальника и черемухи, да сидела бы три дня и три ночи, никому на глаза не показываясь.

Да только не дано знать об этом – даже тем, кто чует больше прочих.

* * *

И половины бадьи не собрала Нютка – много ягод спелых передавила пальцами да сразу в рот голодный отправила, – когда прибежала одна из теткиных прислужниц, ровесница, сказала громко, для порядка:

– Василисой Васильевной велено прийти тотчас. – И тут же прыснула в ладошку и прошептала так, точно радость прилетела к ней: – Батюшка за тобой послал. Нютка, счастливая ты!

Обе схватились за руки и закружились, запели дружно: «Ой, счастливая да счастливая», а колючие ветки тут ухватили их за подолы, оборвали пляску.

«Батюшка, матушка… Домой, домой. Счастливая!» – повторяла Нютка.

Раз, два, три – перепрыгнула ступеньки.

Сени, еще одни – и вот она, горница, где принимают гостей. Смурная тетка, при ней старухи-плакальщицы и…

– Третьяк! – завопила Нютка и подскочила к нему. Обнимать не стала, но застыла рядом – взбудораженная, с растрепанными косами (платок потеряла где-то в ягоднике), небесно-синими глазами и порхающими в воздухе руками, но долго стоять не смогла и закружилась на месте, забыв про строгую тетку и поминки.

Ее, конечно, одернули, сказали про неподобающую радость, велели собирать вещи («Помни, вовек обязана мне за приют и помощь»), а Нютка побежала, задирая подол до коленок, влетела в постылую клеть, где провела столько тревожных ночей, увязала все в котомку, оставив потрепанные рубахи, данные теткой, – дома ей тряпье ни к чему. Подумав мгновение, уложила и пряности, привезенные братцем Митей, дар от чистой души.

Оглядела клетушку, села на прощание, расцеловала девок-прислужниц, что пришли попрощаться шумной гурьбой. Спустилась по скрипучей лестнице – казалось, и та с ней ворчливо прощалась. Поклонилась поясно иконам, без особой охоты – тетке. Да ей и не до того было: в дом пожаловали новые гости засвидетельствовать почтение вдове Митрофана Селезнева.

* * *

Не знала, не ведала Нютка: тетка Василиса сразу почуяла в посыльном что-то темное – то ли глаза бегали, то ли говорил дерзко, с вызовом, в коем не было никакой нужды.

Почуяла… Да только рада была избавиться от Оксюшкиной дочери, что чуть не увела внучкиного жениха, что лезла своим любопытным носом всюду. Говорила недавно с ней, словно со своей, родной, делилась вымученным и выстраданным за многие годы. А такое надобно при себе держать.

Когда хромой казак уводил за собою Нютку, Василиса дочь Василия открыла уже рот, чтобы забрать ее, оставить в своем доме, потребовать письмеца, расспросить с пристрастием посыльного да посадить в чулан… Но подавила в себе то желание. Продолжила долгие беседы с выражавшими соболезнования, вела за сына Митю переговоры, отыскала покупателя на тридцать бочек солонины.

О племяннице вспомнила лишь перед сном, расплетая косы. Вспомнила синие глаза, упрямство, дерзкий язык и вознесла благодарность Богородице.

Верно поступила. От слабости рождаются лишние хлопоты.

* * *

– Матушку мою выпустили из обители? А как батюшка? А Феодорушка? – Нютка сыпала вопросами, с трудом поспевала за Третьяком, – хворая нога не мешала тому быстро идти по неровным мостовым Великого Устюга.

Он буркнул нечто вроде: все живы-здоровы, и Нютке вдруг захотелось убежать. Скрыться в одном из узких переулков, точно проворной кошке. Но прогнала она прочь глупую детскую мысль, шла вслед за ним к постоялому двору.

– А письмецо батюшка написал? – вновь спросила Нютка, и Третьяк ничего не ответил.

Город пустел. Колокола созывали на вечернюю службу, сегодня будут освящать мед и плоды. Нютка вздохнула – она и не попадет сегодня в храм, – перекрестилась на бегу и прошептала молитву заступнице святой Сусанне.

Постоялый двор оказался скудным, покосившаяся изба да косой забор. Два парня поглядели с любопытством на Нютку, один из них прицокнул языком, и ей было то приятно.

Коновязь – толстая палка – удерживала двух добрых жеребцов, их стерег какой-то сутулый мужик. Завидев Третьяка и Нютку, он отвязал коней, проверил поклажу, махнул без особой радости, точно по обязанности.

– У отца новые людишки? Не помню его, – пробормотала Нютка и уже не ждала ответа.

Третьяк подсадил ее на жеребца. Нютке пришлось устроиться в седле, будто была парнем, и юбки тотчас же за что-то зацепились. Она возилась, фыркала недовольно, обещая не вслух рассказать батюшке про его грубость. Отчего не послали возок добрый? И зачем отправили противного Третьяка – ужели других людей не нашлось?

Второй мужик, в сером потрепанном колпаке, со злым, словно замороженным, лицом, неловко усаживался на коня, и эта его неловкость кого-то напомнила Нютке. Ах да, отца, что без руки садился на коня тяжелее прочих, хоть и шутил о том.

Нютка тут же углядела пустой рукав, удивилась. Что-то в ней ворохнулось недавно услышанное. Она сглатывала тягучую слюну, сердце ее билось часто в предчувствии чего-то, а старый, потрепанный жизнью мужик глядел на нее, точно принесла она ему много лиха. Не глядел – шипы вгонял под кожу.

– Ты новый казак отцов? Как звать тебя? – решила она не показывать страха.

– Григорий Басурман, – не сразу сказал тот.

Да лучше бы молчал.

2. Исцеление

Солнце, игривое, точно котенок, заглянуло в горницу, пошарило по бревенчатым стенам, задержалось на причудливом строении, с недоумением разглядывая мужичков в коротких штанишках, вытканных на коврах. Пощекотало женскую пятку, уже не таясь, залило все торжествующим светом. На сундуке возле бревенчатой стены лежала книга с полусгнившей обложкой, и тень укрывала ее от света.

Аксинья открыла глаза. Глубоко вдохнула воздух и поняла, что бесконечная усталость, застрявшая в плоти, ушла. Перестали выпадать волосы, кожа, что напоминала чешуйки ящерицы, стала похожа на человечью. Не сожгла Вертоград, сбереженный Анной Рыжей, верной дочкой неверной матери, хоть и знала, что таит опасность. Читала, повторяла вновь и вновь старинные словеса, и они успокаивали ее.

Плоть заживляла раны, и вместе с ней здоровее становилась душа. Можно было остаться там, в сырой яме, и проклинать весь белый свет, и звать смерть. А ей посчастливилось…

Аксинья лихорадочно натянула рубаху, прибрала волосы, кое-как запихнув их под светлый повойник. Отыскала пленицы[109] и, спотыкаясь на каждом шагу, выскочила из горницы.

– Ты повремени бегать, – суетилась Еремеевна, протягивая ей теплый плат и сапоги.

Анна Рыжая поняла сразу, увидела в подруге то, что уснуло много месяцев назад, и только отошла, боясь, что разучившаяся летать заденет ее да упадет наземь.

Дыхание сбилось. Точно старуха, Аксинья не могла преодолеть два пролета. Останавливалась, втягивала духмяный осенний воздух – на дворе уж стоял Корнилов день[110] – и шла вновь.

– Степа-а-ан! – не постеснялась крикнуть и тут же осеклась.

А вдруг не вытерпел ее норова, обвинений, безумного смеха, уехал подальше, в Москву или Сибирь? Что ему стоит?

– Там он, – сказал Хмур. И рванулся к Аксинье, видно решив, что птица упасть намерена.

А она лишь потеряла равновесие: отвыкла долго ходить, подгибались слабые ноги. Но, упрямая, шла дальше по тропе лесной. Слушала, как перекликаются синицы и зарянки, как сладостно гудит лес голосами сотен пчел, мух, безвестных букашек.

Лето задержалось, заигралось, словно для нее. Белел последний тысячелистник, обвивал кусты ядовитый синец, на дороге блестели пуговки маслят, будто омытые чьими-то слезами. Дерзкие кусты полыни еще цвели назло наступившей осени. Счастье горькое, с терпким вкусом царь-травы, полыни, отчего-то вспомнилось ей. Так и есть… Так и было с ней всегда.

Желтые листы березы падали с веток, и один из них остался на ее груди.

– Степан, – зачем-то сказала и пошла дальше.

За сонмище лет, что неожиданно слепили из них корявое, странное, горькое, сладкое – единое целое, – Аксинья и проклинала его, и ненавидела лютой ненавистью, и вожделела, и призывала на помощь, когда черная тьма стояла у самого сердца.

Степан покидал ее. Оставлял одну посреди невзгод. Казался волком серым, равнодушным, стылым. Бросал ради молодой невесты да на погибель лютую.

Но он же кормил и утешал, тащил из той ямы. Ради нее, грешницы, знахарки из деревушки Еловой, матери двух его дочерей и так и не рожденного сына, лишился всего. Земли, имени отцова, богатства, причастности к делам великим, государевым. Многое забрала у него знахарка из деревни Еловой. А не попрекал, все блестел радостной синевой.

Словно услышав крик, Степан шел навстречу. В простом кафтане без жемчуга и золотой нити, в портах с заплаткой на правом боку, в потрепанных сапогах. Следом за ним шагали двое казачков – Аксинья помнила их лица, да забыла имена.

– Ты чего ходишь? Силы береги.

Аксинья хотела было ответить, что лес – второй дом ее и с каждым шагом сила возвращается, от Матери-земли да от шепота деревьев, от запаха трав. Но в устах сочилось иное.

Казачки, кажется, смачно пошутили о хозяине, пошли быстрее. А Степан остановился подле нее, не смея притянуть, обнять, – так часто кричала и отталкивала, что боялся. Будто не родной стал. Аксинья приблизилась, приникла-прилипла сама и услышала биение сердца, задрала голову, лишь бы заглянуть в его глаза.

Неожиданно вспомнила, что лик ее страшен, глаза мутны после пережитого. Но, всматриваясь в ясную синеву, Аксинья ощутила: он видит иное. Молодую красавицу. Гордячку, что язвила словом. Растоптанную жену кузнеца, просившую ласки. Разъяренную мать, яростную любовницу, целительницу, подругу, хозяйку большого дома – и каждая, живущая в ней, его и манила, и выводила из себя. Каждой был нужен он, Степан, вымесок строгановского рода, ставший еще ближе, чем когда-либо.

– Смотри-ка. – Протянула руку, сняла с его шеи ползущую гусеницу и стряхнула на траву. А потом рука вернулась туда же, на место, где не росли уже светлые волосы, где начиналась гладкая кожа, где билась жилка.

Степан наконец обнял ее здоровой шуей и нелепой палкой, нынче заменявшей правую руку. Палка больно хлестнула ее по бедру, но Аксинья того не заметила. Они долго еще стояли, сплетясь ветвями и корнями. Мимо летали зарянки, сновали крохотные ящерицы, что ловили последнее тепло, шелестели увядавшие травы, и пел ветер.

* * *

Умиротворение и любовь переполняли их. Старые обиды-несчастья остались где-то далеко-далеко, за семью горами.

– Ты ведь найдешь ее? – молвила Аксинья наконец, заглянув в глаза любимого.

Степан только крепче обнял ее, подтверждая: все сделает ради старшей дочери. Аксинья заплакала – точно ручьи пролились. Он долго шептал что-то невразумительное, глупое, ласковое, и слезы ее скоро обратились в улыбку.

Вернулись в хоромы затемно, счастливые, будто испившие живой воды. Феодорушка не могла дождаться родителей, бросилась к ним, обхватила ручонками, боясь отпустить.

Лишь одно имя нарушало покой, кололо губы да сердце.

Синеглазка.

Сусанна.

Да поможет ей Бог.

Продолжение следует

Про героев саги

Многие герои из пенталогии про Аксинью Ветер останутся там, на страницах саги, будут влюбляться, жениться, рожать детей, радоваться, печалиться, умирать. И я позволю сказать пару слов о тех, кто тронул сердца читателей и автора или, напротив, вызвал праведный гнев.

В 1624 году перед смертью Максим Яковлевич Строганов будет жалеть о своем решении, глядя в пустые глаза среднего сына Ванюшки. Хворь его, затаившаяся на время, скрутит нутро в тугой узел. Умирающий пошлет за старшим сыном Степаном верных людей, но их на полдороге нагонит новый посыльный с известием: Максим Яковлевич Строганов, средний сын Якова Аникиевича, внук легендарного Аники Федоровича, основателя рода, умер и не оставил ничего вымеску, к радости своей жены. Мария Михайловна Преподобова, в замужестве Строганова, переживет его на семь лет. Ее любимый сынок Максимка встанет на ноги.

Перпетуя, невеста Степана, ставшая женой Алексея Лошего, будет счастлива в браке, родит трех детей. Не дожив до сорока лет, она сгорит в лихорадке. Неутешный муж внесет огромное пожертвование в храм и пострижется перед смертью.

Тетка Василиса проживет еще без малого двадцать лет, не выпуская из цепких рук дом и родных. Ее сын Митя не посрамит дело родителей и станет одним из самых богатых купцов Устюга. И не раз будет он виниться перед родными за свой нечаянный грех: за то, что не уберег от похитителей сестрицу Нюту.

Улита все ж будет выдана за разборчивого молодца из рода Нератовых, его родителей соблазнит щедрое приданое. Но брак продлится недолго. Уже через два года, в 1625 году, муж подаст прошение архиепископу, где укажет, что брак их не свершился пред Богом и людьми. Его просьбу удовлетворят. Улита будет пострижена в монахини под именем Елена. В одной из устюжских обителей она обретет покой.

Георгий Заяц проживет еще пять лет, обезножевший, он во всем будет полагаться на жену и детей. Таисия родит двоих сыновей. После смерти любимого мужа в 1627 больше не выйдет замуж, храня вдовство свое как награду.

Отец Евод отправится в сибирские земли и вместе с землепроходцами станет основателем одного из малых острожков. В 1630 году он падет, пронзенный стрелой, и будет похоронен на высоком берегу в среднем течении Енисея.

Лизавета, жена Щербины, получит известие о гибели мужа, вскоре выйдет замуж за целовальника, хлебнет много слез и кровушки. Детей она боле не родит. А целовальника через несколько лет найдут забитым в дорожной канаве и станут шептаться, что кто-то ему отомстил.

Послесловие

Пятый роман завершает историю Аксиньи Ветер, неспокойной знахарки из деревушки под Солью Камской. Но, конечно же, «Женская сага» продолжается. В конце романа «Ведьмины тропы» открывается новая, бурная ее часть, посвященная синеглазой дочери Степана Строганова и Аксиньи. Читатели встретят многих полюбившихся героев и познакомятся с новыми. О том я рассказываю в своих социальных сетях: https://vk.com/genskajasaga и https://t.me/eleonora_gilm.

Благодарю вас, дорогие мои, за любовь к саге, за бурное, искреннее отношение к Аксинье, Степану Строганову, даже непростому Григорию Ветру, Анне Рыжей, Таисии, Георгию Зайцу, Лукерье, Пантелеймону Голубе и многим другим. Ваши эмоции сочувствие, осуждение, восхищение и возмущенное: «Да что он делает-то!», пожелания счастья главной героине («Как хочется, чтобы осталась со Степаном») – придают мне сил.

Посвящаю роман вам, своим читателям.

Самым родным: вы видите меня в творческих припадках и помогаете одним своим присутствием (и ценными советами, как без них).

Самым внимательным: вы следите за социальными сетями, где я делюсь своими радостями и печалями.

Самым терпеливым: вы ждете, когда коварная Элеонора Гильм допишет новую часть «Женской саги».

Самым душевным: знаю, что сагу читают люди, полные любви к нашей прекрасной стране, к нашему прошлому и настоящему, протяжным песням, усыпанным жемчугом кокошникам, народным сказкам, метким словечкам.

Хочу пожелать вам: пусть все тропы ведут к счастью!

Братск, 06.12.2023

Примечания

1

Самоеды – русское название уральских и сибирских народов; здесь речь идет о ненцах и хантах.

2

В XVII веке ворами называли тех, кто совершил любое уголовное или политическое преступление.

3

Аршин – русская мера длины, 88,6 см.

4

Ясак – дань, которую собирали с присоединенных народов Поволжья, Урала и Сибири.

5

Апостольский пост – другое название Петрова поста (начинается через неделю после Святой Троицы).

6

Каменные горы – так называли Урал.

7

Верста – старинная русская мера длины, 1066,8 м.

8

Здесь и далее авторские стихотворения и песни, вдохновленные русским народным творчеством.

9

Пьяницей называли голубику.

10

Успенский пост – пост, установленный в честь праздника Успения Пресвятой Богородицы, начинается 1 августа, завершается праздником Успения Пресвятой Богородицы 14 августа.

11

Чертовки, водяницы – старинные названия нечисти, обитающей в воде, русалок.

12

Отец Димитрий ссылается на знаменитый сюжет из Библии о благоразумном разбойнике, что был распят на Голгофе рядом с Иисусом Христом. Он раскаялся, уверовал и получил обетование, что будет в раю.

13

Вознесение Господне в 1621 году приходилось на 10 мая.

14

Тамешка – в старину так называли тайменя.

15

Дехелаш – не знаю (ненецк.).

16

День Тихона Тихого – День памяти Святителя Тихона Амафнутского, 16 июня.

17

Розбор (разбор) – юридическая процедура, выяснение, «кому мочна их государев служба служити, чтоб дворяне и дети боярские, никаких человек в избылых не был».

18

Хмурень – сентябрь (старорус.).

19

По народным поверьям, болезни ассоциировались с дочерями Ирода.

20

Фомин день – День апостола Фомы, 3 октября.

21

Плючи – легкие (старорус.).

22

Рождественским мясоедом именуется период между Рождественским и Великим постами.

23

Матрена Зимняя – День памяти Матрены Царьградской, 9 ноября.

24

Накосник (косник) – плоское украшение, которое прикреплялось лентами к кончику девичьей косы. Могло иметь форму треугольника, овала, круга, богато украшалось вышивкой, бусинами, монетами, бубенцами.

25

Здесь в значении: перед мужчиной.

26

Пешня – лом с деревянной ручкой.

27

Огуряла – охальник, хулиган.

28

Божества коми-пермяков.

29

День Ионы – День памяти святителя Ионы, архиепископа Новгородского, игумена Отенской пустыни, 5 ноября.

30

Имеется в виду свадебный обычай: муж разбивал старую прялку жены и взамен дарил ей новую, как символ новой семьи, новой жизни.

31

Однорядка – распашная длинная женская одежда из сукна или иных шерстяных тканей без подкладки.

32

Мазуня – старинное русское кушанье, растертая редька с патокой и пряностями.

33

Мир – на Руси деревенский сход.

34

На Руси младенцев, умерших некрещеными, зарывали вдоль дорог, за огородами, в иных местах. Иногда для этих целей устраивали небольшие кладбища на неосвященной земле.

35

День святой Варвары Илиопольской – 4 декабря.

36

Родион и Ераст – День памяти шести апостолов от семидесяти, 10 ноября. В холодные зимы в этот день устанавливался лед на водоемах.

37

Копыло – часть саней, вертикально поставленные массивные бруски высотой от 10 до 30 сантиметров.

38

Уд, срамной уд – на Руси так называли мужской половой орган.

39

Святой Мина – День святого Мины Александрийского, 10 декабря.

40

Йома – злое женское божество из мифологии коми. Покровительница женских ремесел, хлеба, хозяйка леса. Людоедка, похищает маленьких детей.

41

Трифонов день – День памяти святого Трифона Печенгского, 15 декабря.

42

Бирюзовое кольцо во рту по обычаю держали непотребные девки.

43

Никон Сухой – День памяти Никона Печерского, 11 декабря.

44

Считалось, что на Никона Сухого метель – игры бесов.

45

Праздник Богоявления – Крещение Господне, 6 января.

46

Гостиная сотня – элита русского купечества.

47

Истобка – отапливаемая часть русской избы.

48

Так называли допросы.

49

Перпетуя коверкает название Сольвычегодск.

50

Иосиф Обручник, Иосиф Плотник – обрученный муж Пресвятой Богородицы.

51

Михаил Борисович Шеин – воевода, знаменитый защитник Смоленской крепости, перебил несчетное количество ляхов и взят был ляхами в плен. После возвращения в Москву был приближенным лицом Михаила Федоровича.

52

Вершок – русская мера длины, равная 4,5 см.

53

Аршин – мера длины, равная 71 сантиметру.

54

На Руси домового звали дедушкой или хозяином.

55

Антоний Апамейский (Анна искажает имя) – христианский мученик. Каменщик, он строил храм в Сирийской Апамее, был изрублен неверующими.

56

Святая Анастасия Узорешительница жила в Риме в IV в., помогала христианам, томившимся в заключении. Почитается как заступница узников и матерей.

57

Чтец – низший чин церковнослужителей, не возведенный в степень священства, читающий во время общественного богослужения тексты Священного Писания и молитвы.

58

По верованиям коми-пермяков, душа (орт) после смерти переходит через реку с кипящей смолой по веревке, полотенцу или мосту. Чем тяжелее грехи, тем сложнее перейти.

59

Урюпка – плакса (старорус.).

60

Подрясник, полуапостольник – детали облачения послушницы. Подрясник – черное длинное, доходящее до пят одеяние с узкими рукавами и с наглухо застегнутым воротом. Полуапостольник – головной убор, закрывающий лоб.

61

По народным приметам, на Святого Герасима (4 марта) прилетают грачи, потому святой получил прозвание Грачевник.

62

Сажень – мера длины, равная 2,13 м.

63

Веретье – дерюга. Так Анна пренебрежительно называет иноземные ковры и гобелены.

64

Кика – головной убор с рогами.

65

В ягдташных мастерских изготавливали сумки для охоты, в басманных мастерских наносили узорные украшения на металл или кожу.

66

Червуха – старинное название диареи.

67

Святой Лука и Ипатий Целебник – покровители целительства.

68

Петровы батоги – так на Руси называли цикорий.

69

Речь о Зое, внучке Владимира Мономаха. Она вышла замуж за византийского императора, известна как автор медицинского трактата «Мази».

70

Казначея – монастырское послушание, в обязанности входит наблюдение за поступлением и расходом монастырской казны, ведение счетов.

71

Аз – первая бука азбуки, в церковнославянском «аз» обозначал «я».

72

Буквы старорусского алфавита.

73

Перекидыш – оборотень, вурдалак в славянской мифологии.

74

Прокопий и Захар Ляпуновы, рязанские дворяне, прославившиеся во время Смуты.

75

Имеется в виду Семибоярщина 1610–1612, когда Россией правили представители боярских родов.

76

Ветхий Завет. Вторая книга Ездры.

77

«Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь». Ветхий Завет. Пятая книга Моисеева.

78

Лал – старинное название камней красного цвета.

79

Оленин день – День памяти святой Елены, 21 мая.

80

Огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает. Евангелие от Марка.

81

Скудельница – широкая и глубокая яма, служившая для погребения умерших от массовых эпидемий, голода.

82

Петры-Павлы – так на Руси называли день всехвальных апостолов Петра и Павла, 26 июня.

83

Христова ягода – крыжовник.

84

Покровитель Степана – святой первомученик Стефан.

85

Чин в свадебном обряде.

86

Ольга Страдница – народное название Дня памяти святой равноапостольной княгини Ольги, жены киевского князя Игоря, 11 июля.

87

Новый Завет. 2-е послание к Фессалоникийцам.

88

Речь идет о Мокоши, славянской богине. Почитание ее в христианские времена превратилось в поклонение Параскеве Пятнице. Также осталось в народном фольклоре, узоре вышивки и др.

89

Антоний Громоносец – День памяти преподобного Антония Печерского, 10 июля.

90

День святых Улиты и Кирика – 15 июля.

91

Искажено: «Лучше жить в земле пустынной, нежели с женою сварливою и сердитою»

(Библия, Книга Притчей Соломоновых).

92

Так называли моржовый бивень.

93

Горькое зелье – табак.

94

Смацна – смачная (северный говор).

95

Пятигуз – ненадежный человек, тот, кто пятится задом (гузкой).

96

Большая гривенка – мера веса, равная примерно 400 граммам.

97

Водяной проход – старое название мочевого пузыря.

98

Гашник – шнурок, продергиваемый в верхнюю часть портов (штанов) для их подвязывания.

99

Епитрахиль – принадлежность богослужебного облачения священника, длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь.

100

Мафусаил прожил 969 лет.

101

Brain damaged – удар, инсульт (англ.).

102

Искажено звучание слова «брабантский» (Брабант – одна из провинций Голландии).

103

Сорока – старинное многоствольное оружие.

104

Куяк – особый род кольчуги, пластины, нашитые на кожаную или суконную основу.

105

Библия. Книга Притч Соломоновых.

106

Рефаимы – согласно Библии, народ, обитавший когда-то в Палестине. Отличались огромным ростом.

107

Чернец – темнота (устар.).

108

Медовый Спас – народное название Праздника Происхождения (изнесения) честных древ Животворящего Креста Господня, 1 августа.

109

Пленицы – обувь, сплетенная из кожи.

110

Корнилов день – День святого Корнилия, 13 сентября.

Content

Элеонора Гильм
Ведьмины тропы

Пролог

Глава 1. Узник

1. Тьма

2. Лето

3. Бессилен

4. Невольная воля

Глава 2. Тревога

1. Перемирие

2. Не суди

3. Обещание

4. Цепь

5. Не орел

6. Прялка

7. Овраг

8. Без благословения

Глава 3. Погибель

1. Бель

2. Невеста

3. Плевела

4. Острастка

5. Оправдание

7. Сердобольные

8. Костер

Глава 4. Слабые

1. Грачи

2. Марево

3. Черный крест

4. Аз

5. Живая вода

6. Былинки

7. Непетое волосьё

8. Помять

Глава 5. Непогибель

1. Милостью

2. Прощение

3. Тропы

4. Убежать некуда

5. Пелена

Эпилог

1. Шипы

2. Исцеление

Про героев саги

Послесловие

Примечания