Франсеск Миральес

Сакура любви. Мой японский квест

Francesc Miralles

Sacura Love. Una Historia de Amor en Japón

Copyright © Francesc Miralles, 2019

© А. В. Беркова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Странствующий дорогами любви тысячи километров пройдет так же легко, как и один.

японская пословица

Рэй[1] (0)

零

Тягостная тишина на похоронах сама по себе невыносима, но еще хуже то, что большинству из тех, кто пришел отдать последний долг усопшей, не исполнилось и двадцати.

Амайя умерла через месяц и один день после своего совершеннолетия. Но для охваченных горем родителей, которые сейчас смотрели на толпу молодежи, она навсегда останется маленькой девочкой. Их безвозвратно потерянной девочкой.

– Кажется, я сейчас упаду в обморок, – шепнула ее лучшая подруга, вцепившись мне в руку, как перепуганная обезьянка.

– Ты же обещала сказать несколько слов на церемонии, – напомнил я, изо всех сил стараясь изобразить стойкость духа.

– Да, но… Не знаю, Энцо. Будто весь мир разваливается на части. У тебя нет такого ощущения? Это так…

Голос ее прервался, и повисшая на ресницах слеза скатилась по щеке, оставляя темный след от потекшей туши.

У нее не находилось нужных слов, чтобы описать происходящее. И по правде, у меня тоже.

Еще полгода назад в мире царил полный порядок. Я начал изучать психологию в университете, а Амайя продолжала заниматься живописью, раздумывая, чему посвятить свое будущее. Она боялась, что академическое изучение истории искусств помешает ей реализовать собственный талант, свободный и непосредственный, как само ее естество.

Стоило только попросить Амайю что-то сделать, как тут же ты получал отказ. Это я усвоил с детского сада. С тех самых пор мы все время шли рука об руку, как две параллельные прямые, – вместе ходили в начальную школу, вместе закончили колледж и неожиданно оказались выброшены в реальную жизнь.

Если говорить о сексе, то между нами никогда ничего не было, среди прочего еще и потому, что она отдавала предпочтение представительницам своего же пола. А помимо этого, между нами было все.

Лет в десять мы вместе сбегали с уроков, чтобы тайком попить лимонада в местном кафе.

Вместе мы впервые попробовали пиво, выкурили свою первую сигарету и свой первый косяк. В моем случае, кстати, он стал и последним, поскольку у меня резко упало давление и я без чувств рухнул на ковер в комнате Амайи.

Вместе мы ездили в Лондон, заручившись родительским благословением и разрешением с печатями из полицейского участка. А потом и в Афины, и в Берлин… Столько городов, и в каждом мы до рассвета болтали обо всем на свете!

От одной мысли о том, что больше мне никогда не суждено говорить с Амайей, у меня внезапно закружилась голова, словно эта непостижимая смерть вдруг материализовалась и, обретя реальный вес, всей своей тяжестью навалилась на нас, друзей-одноклассников.

Медленно двигаясь в безмолвной толпе по направлению к часовне, я вспоминал, словно в ускоренной перемотке, события последних месяцев.

– Энцо, кажется, у меня нашли какую-то нехорошую болячку, – сообщила Амайя по телефону чужим голосом, звучавшим так, будто человек одной ногой уже стоит в могиле.

Анализы подтвердили наихудшие опасения. Рак распространился настолько, что врачи давали ей не больше года. Амайя продержалась половину обещанного срока. Она так привыкла жить на высоких оборотах, что и к смерти спешила изо всех сил.

От нахлынувших воспоминаний я почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног.

– Это неправда, – твердил я себе в каком-то тупом оцепенении, не вслушиваясь в поминальную речь священника. – Я в любой момент могу очнуться от этого кошмара, Амайя окажется жива, и все будет как прежде.

Меня вернула к действительности нескладная девчонка, лучшая подруга Амайи, – она вышла вперед, зажав в длинных костлявых пальцах какой-то листок. Бумага дрожала так сильно, будто вот-вот выскользнет из рук и упадет к ее ногам.

Все задержали дыхание.

Наконец она заговорила прерывающимся голосом:

– Мы все хорошо знали, как Амайя увлекалась Японией. Жаль, что она не смогла исполнить свою мечту – поехать туда… – Она высморкалась в бумажный платок и продолжила: – Но наверняка многим из вас неизвестно, что ее имя существует в японском языке и означает «ночной дождь». Не правда ли, поэтично?

Ей снова пришлось сделать паузу, чтобы утереть слезы. Теперь дрожали не только руки, но и губы.

Когда уже все решили, что девушка не сможет закончить свою речь, она собралась с силами.

– Когда умерла Амайя, в наших сердцах воцарился мрак. Но мы всегда будем ощущать ее присутствие рядом, как невидимый дождь, пропитавший насквозь наши души.

При этих словах кто-то из присутствующих зарыдал, и вновь девушка помолчала, пока остальные передавали платки и сочувственно обнимали друг друга.

– В предпоследний раз, когда я навещала Амайю в больнице, – продолжила подруга, – она попросила раздобыть ей антологию «Хайку о смерти». В ней собраны эпитафии, которые поэты и буддийские монахи писали сами себе, прощаясь с жизнью. И я взяла эту книгу, когда готовила свою речь… – Бумажка чуть не выпорхнула из пальцев, но девушка успела подхватить ее. – Я выбрала несколько строк из Сокана и из Цугена Дзякурея[2], чтобы сказать последнее прости нашей любимой подруге.

Часовню накрыло безмолвие, такое же пронзительно-белое и чистое, как полотно, на котором Амайя уже никогда ничего не нарисует. Мне показалось, будто этот холст – эпитафия, сотканная из осколков моего сердца и души.

– Если кто-то вас спросит, куда ушла Амайя, скажите только лишь: «У нее были дела в ином мире». Сейчас, на своем последнем пути, она ступает по облакам.

Ити (1)

一

После похорон я неделю не вставал с постели. Я не болел, но совершенно лишился сил.

Я попытался было перечитать конспекты по социальной психологии, но понял, что совершенно не могу сосредоточиться. Единственное, что у меня получалось, – это слушать радио, да и то недолго. Пару минут я был в состоянии воспринимать новости или какую-нибудь программу о кино, но вскоре меня снова одолевала необоримая свинцовая тяжесть.

Я проваливался в мучительное краткое забытье и пробуждался с бредовой убежденностью: «Амайя жива, все это просто ночной кошмар».

Осознавая, что все мои мысли возвращаются в одну и ту же точку, я начинал ворочаться в кровати, натягивая на голову простыню в тщетном желании исчезнуть.

В один из таких моментов бодрствования я увидел перед собой приземистую, плотную фигуру отца. Откинувшись на спинку стула, он внимательно смотрел на меня.

– Эй, – возмутился я, – и сколько ты уже так сидишь?

– Достаточно, чтобы понять, что ты совершенно пал духом. Сходи проветрись. Я понимаю, что это ничего не изменит, но свежий воздух тебе всяко не повредит.

Я смотрел на отца, не зная, что сказать. Этот человек был создан для страданий. С тех пор как моя мать сбежала с другим, его мир сузился до итальянского ресторанчика, которым он управлял, и редких минут отдыха дома со спортивной газетой в руках.

Он воспринимал свое одиночество как пожизненное наказание, суровое и необратимое, а теперь вот посягнул на мою территорию.

– Я хочу остаться дома, папа.

– А почему бы тебе не позвонить комунибудь из одноклассников? – настаивал он, озабоченно теребя двойной подбородок. – Ты же знаешь пословицу: «Разделенное горе – это половина горя».

– Но не для меня… Лучше я отлежусь дома, чем часами слушать разговоры о ней. Честно говоря, я стараюсь забыть то, что случилось.

– Забыть невозможно, Энцо, – откликнулся отец, слишком хорошо зная, о чем говорит. – Но жизнь все равно продолжается, пусть она сейчас и кажется тебе кучей дерьма.

С этими словами он потрепал меня по волосам и вышел из комнаты.

«Я люблю тебя, старина, – подумал я про себя. – Хоть ты и взвалил на себя роль тягловой лошади и думаешь только о том, чтобы выжить».

И тут на меня снова напал сон и потащил в пропасть, которая, подобно черной дыре, не вела никуда. В те дни, пока не пришел некий загадочный пакет, это небытие оставалось моим домом, единственным местом, где я мог существовать.

Ни (2)

二

Подскочив в постели от трели будильника, я вспомнил, что уже понедельник. Через час с небольшим я должен сидеть на занятиях по статистике в университете. Нелегкая задачка, но, как говорил отец, жизнь не стоит на месте. Выхода не было.

Или, по крайней мере, я так думал до того, как в трусах и майке поспешил открыть входную дверь.

Курьер в синей униформе вручил мне пакет и попросил поставить на планшете электронную подпись. Обычно посылки приходили отцу – товары для ресторана или последние книги по кулинарии, – так что я удивился, обнаружив на коричневой коробке свое имя.

Я сразу узнал почерк, но взбунтовавшийся разум твердил, что это ошибка.

Сев у стола в гостиной, я с трудом заставил себя снять клейкую ленту с упаковки. В коробке лежал толстый конверт и книга, судя по всему самиздат.

На фоне фотографии какой-то поросшей мхом могилы я с изумлением прочитал заглавие:

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ КУЗНЕЦА

«Кто, черт побери, мне это прислал?» – думал я, открывая трясущимися пальцами конверт, но его содержимое оказалось еще более загадочным, чем сама книга, на которой даже имя автора не значилось.

Под аббревиатурой «JR»[3] скрывался, судя по всему, ваучер на проезд по железной дороге, а также обнаружилась пачка билетов на самолет и подтверждения гостиничной брони. И плюс к этому – схваченная скрепкой пачка купюр. Иены.

Я было подумал, что по неизвестной причине судьбе вздумалось сыграть со мной эдакую мрачную шутку, но на дне пакета нашелся сложенный вчетверо лист бумаги.

Еще не развернув письмо, я уже знал, кто его написал. Похолодев, я приступил к чтению с ощущением, что передо мной совершается чудо.

Дорогой Энцо!

Прежде всего хочу попросить у тебя прощения за то, что умерла. На самом деле это не моя вина. Я бы охотно задержалась подольше на этой тусовке под названием «жизнь», но, как ты знаешь, меня не слишком вежливо вытолкали взашей.

Если ты читаешь эти строки, значит родители исполнили мою просьбу и отнесли посылку на почту, когда я превратилась в горстку пепла.

У этого письма две цели: во-первых, сказать, что мне здорово повезло иметь такого друга, как ты. А во-вторых, попросить тебя об одолжении, которое, надеюсь, ты сможешь для меня выполнить.

Ты в курсе, что я дала клятву – если поправлюсь, то поеду в Японию, о которой так долго мечтала. Теперь я уже не смогу этого сделать, по крайней мере в этом теле, но мне бы хотелось, чтобы туда поехал ты.

Сейчас лучшее время для путешествия – на ветках сакуры распускаются цветы, и все японцы выходят из дома, чтобы отпраздновать обновление жизни.

Билеты в конверте оформлены на твое имя, как и ваучер на «JR Pass»: это что-то вроде проездного, чтобы передвигаться по стране на поезде. С учетом того, что все гостиницы оплачены, восьмидесяти тысяч иен тебе должно хватить на прочие расходы.

Я составила для тебя маршрут, именно тот, каким поехала бы сама. А на оборотной стороне листка – список моих желаний, ты наверняка найдешь способ их исполнить.

Счастливо тебе полюбоваться сакурой! И пожалуйста, развлекайся на всю катушку. Сделаешь это ради меня?

Твой друг навсегда,

Амайя

Сан (3)

三

Мне потребовались лишь сутки, чтобы принять решение: я исполню это поручение из загробного мира. Пропуск двух недель занятий по статистике недвусмысленно грозил провалом на экзамене, но в тот момент меня уже не волновало, завалю я один предмет или весь семестр.

Проверив еще раз документы для путешествия, я на автобусе отправился в центр, в книжный магазин.

Пока мы с черепашьей скоростью ползли в пробках, я перечитал список пожеланий Амайи. Она не потрудилась уточнить, где и каким образом мне предстояло выполнить ее просьбу. Так что я явно должен был хоть как-то подготовиться к своему первому приключению в Азии – это странным образом и возбуждало меня, и усиливало мою печаль.

Раньше мне не приходилось уезжать из Европы, и мысль о предстоящем двухнедельном блуждании по Японии, в одиночестве и без знания языка, не слишком успокаивала.

Возможно, покойная подруга изрядно переоценивала мою смелость.

Список включал девять весьма своеобразных пунктов, один другого необычнее:

1. Погладить опущенное ухо Хатико.

2. Увидеть сакуру в парке Ёёги.

3. Спеть «Zero Cold» в баре «Стардаст»[4].

4. Послушать шум бамбука на закате.

5. Покормить печеньем оленя.

6. Увидеть ночную панораму города из «Плавающего сада».

7. Найти Кузнеца.

8. Посмотреть в глаза снежной обезьяне.

9. Дважды пересчитать призраков.

Зайдя в книжный, я направился в большой отдел литературы о путешествиях, не до конца избавившись от подозрения, что список целей на обороте письма может оказаться последней шуткой Амайи.

До поездки оставалась неделя, и я решил, что должен раздобыть как можно больше информации, чтобы паломничество вместо другого человека обрело хоть малейший смысл.

Как отправную точку я выбрал путеводитель «Lonely Planet»[5], затем нашел опус Эктора Гарсиа «Гик в Японии»[6]. На разных форумах писали, будто это самое полное руководство для понимания основ того мира, куда я сейчас собирался ехать вслепую.

Сложив обе книги в сумку-шопер, я вышел из магазина. Оставалось одно дело, нелегкое, но необходимое: объяснить отцу, что я прогуляю две недели занятий в университете, потому что должен мчаться на другой конец света. Хоть мне уже исполнилось восемнадцать в начале учебного года, все равно нужно было все ему рассказать, а потом перетерпеть, когда он начнет метать громы и молнии.

Находясь в постоянном нервном напряжении, я не мог ждать, пока отец явится домой за полночь, и отправился прямиком в ресторан.

Когда я пришел, до наплыва народа к ужину оставалось еще пара часов. Отец за барной стойкой протирал бутылки граппы, лимончелло, амаретто и прочих ликеров, которые с гарантией обеспечат вам неслабое похмелье.

– Что ты тут делаешь? Не иначе, деньги понадобились… – улыбнулся он, обрадованный моим визитом.

– Нет, папа. Я должен тебе кое-что рассказать. Пять минут найдется?

– Даже десять…

Опираясь объемистым брюшком на стойку, он с удивлением слушал про посылку, перевернувшую мою жизнь. Против своего обыкновения, он ни разу не перебил меня и даже не попытался вставить словечко.

Отец лишь молча смотрел на меня, словно ожидая, что я первым выскажу свое мнение об этой абсурдной затее.

– Я поеду, пап… Понимаю, что это полное безумие… и понятия не имею, что мне делать одному в Японии, но это было последним ее желанием. В конце концов, речь идет всего лишь о нескольких… – добавил я, не осмеливаясь упомянуть о странном списке.

Отец откашлялся и заговорил; от его слов я остолбенел.

– По-моему, Энцо, это очень хорошо. По большей части все, что мы делаем, лишено смысла, мы лишь тянем свою лямку, чтобы выжить. Даже если твоя поездка обернется сущим кошмаром, все равно за эти две недели ты узнаешь больше, чем за все прожитые годы. Посмотри на меня… – заключил он, кладя руку мне на плечо. – Каждый мой день похож на предыдущий. А у тебя еще есть время спастись.

Ён (4)

四

После недолгой пересадки в Вене, когда мне пришлось галопом нестись по аэропорту, я успел на свой рейс в Токио и внезапно осознал, что пути назад уже нет.

Стюардессы восточного вида, с безупречным макияжем, приняли с поклоном мой билет японских авиалиний «ANA»[7]. В каком-то смысле я ощутил себя в Японии еще до того, как самолет оторвался от земли.

На соседнем месте сидела тщедушная старушка, которая приветствовала меня еле заметным кивком. На экране передо мной появилась информация, что полет продлится более одиннадцати часов. Мне еще не доводилось летать так долго, так что я закрыл глаза, собираясь подремать и таким образом хоть немного убить время. За последние дни мне толком не удалось поспать – я вновь и вновь представлял, будто тот кошмар, из-за которого я оказался в самолете, – лишь плод моей болезненной фантазии. Усталость сморила меня, и я очнулся от забытья лишь через пару часов, когда появилась элегантная стюардесса с кукольным личиком.

– Японский ланч или европейский? – спросила она мелодичным голосом на идеально правильном английском.

– Японский… – попросил я, решив как можно раньше окунуться в ту атмосферу, которую сам не выбирал.

Поглощая содержимое принесенной коробочки – рис, салат из водорослей, эдамаме[8] и суховатая рыба, – я бросил взгляд в иллюминатор. Если верить траектории на экране, мы вошли в воздушное пространство России.

Быть может, поэтому из огромной фильмотеки на борту я выбрал русскую картину о некоем рокере Викторе Цое, ушедшем из жизни в тысяча девятьсот девяностом, – это имя мне ничего не говорило. Согласно анонсу, группа «Кино» сотрясала устои общества в Советском Союзе на гребне «новой волны»; певец погиб в двадцать восемь лет в автомобильной аварии под Ригой. После этого события шестьдесят пять русских подростков покончили с собой.

Машина рокера врезалась в автобус, и в искореженном салоне потом нашли кассету с записью голоса для следующего диска. Его товарищи по группе позднее добавили музыкальную аранжировку, и этот посмертный диск получил как нельзя более подходящее название: «Черный альбом».

Черно-белый фильм «Лето» рассказывает о той поре, когда Виктор Цой только зарабатывал популярность. За год до начала перестройки он знакомится на пляже с Майком Науменко, лидером группы «Зоопарк», который к тому времени уже играл в Ленинградском рок-клубе под бдительным надзором КПСС.

Несмотря на то что Наташа, жена Майка, полюбила молодого Виктора и честно рассказала об этом мужу, оба музыканта продолжали поддерживать пуленепробиваемую дружбу.

– Я бы хотела целоваться с Виктором, – объявила она Майку.

– Ну так целуйся на здоровье. Тебе что, письменное разрешение с печатью нужно?

Старушенция на соседнем кресле вздрогнула, услышав, как я расхохотался над этим диалогом. А потом снова уставилась в свою книгу на японском.

Хотя любовный треугольник между Наташей и обоими пионерами русского рока грозил разрывом, в результате так ничего и не произошло.

В одной из сцен в конце фильма Майк выговаривает жене за отношения с Виктором, хотя он и дал ей карт-бланш.

– Да мы только пару раз поцеловались и еще держались за руки, – говорила Наташа, на что Майк с грустью ответил:

– Держаться за руки опаснее, чем все остальное.

Картина заканчивается дебютом «Кино», группы Виктора Цоя, в Рок-клубе.

Под впечатлением от этих ста двадцати восьми минут великолепия и красоты, я досмотрел до конца финальные титры. Закрыв глаза, я мысленно вернулся на тот необъятный пляж, где молодые люди пили и играли на гитаре… А с наступлением ночи прыгали через костер и голышом купались в море.

Подобная жажда жизни была свойственна скорее Амайе, нежели мне. Возможно, потому, что с десяти лет я жил с отцом и постепенно заразился от него покорностью и меланхолией; я пребывал в некоем летаргическом сне и только сейчас начинал это осознавать.

Быть может, необычный подарок, смысл которого постепенно мне открывался, – не просто путешествие мечты умершей девушки, а способ пробудить к жизни того, кто до сей поры старался лишь выживать. «Наверное, – подумалось мне, – в глубине души я не слишком отличаюсь от своего отца».

Снаружи быстро темнело. Спать больше не хотелось. Я пролистал первые страницы «Lonely Planet», повествующие об основных достопримечательностях Японии, а потом вернулся к подборке фильмов на экране.

Когда мы летели над Россией, я узнал о чудесной музыке, родившейся в Ленинграде (нынешнем Санкт-Петербурге), а теперь мы почти добрались до Китая, и следовало посмотреть какой-нибудь фильм этой страны.

Во всей иностранной коллекции нашлась только одна китайская лента – «Слон сидит спокойно». Хронометраж кинокартины – целых четыре часа! – наверняка отвратил бы меня от этой идеи, если бы в анонсе я не прочитал о судьбе молодого режиссера картины.

Ху Бо, опубликовав на родине пару относительно успешных романов, взялся за съемки этого чудовищно длинного фильма. По окончании работы продюсер заявил, что нигде не сможет показать четырехчасовую ленту, так что, хочет того Ху Бо или нет, придется ее «порезать». Слово за слово, и режиссер покончил с собой; было ему двадцать девять лет.

Некоторые критики полагали, что Ху Бо таким нетривиальным способом спасал свою картину: за отсутствием автора, который мог бы одобрить сокращения, «Слон сидит спокойно» добрался до Каннского и прочих фестивалей в первозданном виде.

«Идиотское самопожертвование», – подумал я. Ведь теперь мир не узнает, какие еще шедевры мог бы создать Ху Бо.

Под впечатлением от этой трагедии я набрался терпения, чтобы посмотреть фильм. Действие развивалось в каком-то жутком китайском городе, на пустырях и мусорных свалках близ железнодорожных путей.

Герои фильма – четверо законченных неудачников: низкого пошиба мафиози, страдающий от травли в школе паренек, малолетняя девчонка, которую засняли в разгар интимного свидания с директором ее школы, и старик-пенсионер, чей сын хочет спровадить отца в богадельню, чтобы поселиться с семьей в его квартире.

Все они терпят бесконечные беды и неприятности, периодически восклицая нечто вроде: «жизнь – помойка». Единственное, что дает им волю к выживанию, – это волшебная история о том, что где-то далеко-далеко, в каком-то цирке сидит слон и наблюдает за публикой.

Завороженный контрастом между унылыми и мрачными пригородами этой картины и сияющим русским летом, я досмотрел фильм до конца.

Потом усталость взяла свое, и я заснул, в то время как наш «Airbus–330» бороздил ночное небо.

Го (5)

五

Выйдя из самолета, я подумал, что оказался в параллельной вселенной. Словно самолет в какой-то момент пронзил границу реальности, и я очутился в другом мире, похожем на знакомый, но по сути в корне отличающемся от него.

В аэропорту царила подозрительная тишина. Я встал на траволатор и начал всматриваться в светящуюся рекламу, пестрящую японскими красавицами и множеством непонятных кандзи[9], которые были для меня в буквальном смысле китайской грамотой.

Доехав до зала пограничного контроля международных рейсов, я встал в строго организованную очередь, которая продвигалась по лабиринту из столбиков и вытяжных лент.

Было позднее утро, но я чувствовал себя так, будто всю ночь зажигал на какой-то бурной тусовке. На всякий случай проверил, на месте ли паспорт и гостиничная бронь. Все еще не верилось, что мое тело переместилось по воздуху на десять тысяч четыреста километров и теперь обретается в токийском аэропорту Нарита.

Подошла моя очередь; я зашел в кабинку, где полицейский с бесстрастным выражением лица велел приложить указательные пальцы к двум сканерам. Затем меня сфотографировали, после чего полицейский вернул мой паспорт и вежливым жестом разрешил мне пройти.

Следующим препятствием оказался павильон, где сенсоры измеряли температуру тела у прибывших. Было ясно, что человека с лихорадкой непременно вычислят и, в зависимости от диагноза, не впустят в страну.

И наконец, досмотр багажа, где я подписал декларацию, что не везу с собой ничего опасного или противозаконного.

Оказавшись в зале прибытия, я запаниковал. Тысячи пассажиров сновали мимо меня во всех направлениях, волоча свои чемоданы. В инструкции к железнодорожному ваучеру я читал, что следует заменить этот временный документ на постоянный в офисе «Японских железных дорог». Теоретически такой должен иметься в аэропорту, но я понятия не имел, где его искать.

На стойке информации служащая подсказала мне дорогу; пришлось спускаться по эскалаторам, пока наконец я не нашел офис с вожделенной аббревиатурой «JR», логотипом «Японских железных дорог». Стоя в очереди, я обратил внимание на постер с изображением сакуры, где вместо цветов на ветках красовались мужские и женские лица – как я понял, фотографии сотрудников этого офиса.

Обретя наконец настоящий проездной[10] и купив билет на «Нарита-экспресс», вскоре я, напоминая улитку, уже плелся к остановке со своим навьюченным на спину рюкзаком.

Ждать пришлось всего минут десять, и вот появился поезд, который скоро помчит меня в столицу. Меньше чем за час я окажусь в городе с населением четырнадцать миллионов, а если считать вместе с пригородами – так и вовсе тридцать пять.

Устроившись на безупречно чистом сиденье с обтянутым алой тканью подголовником, в ожидании отправления я достал из рюкзака конверт с письмом Амайи и документами.

Собственно, я собирался продолжить чтение «Гика в Японии», но перед этим решил бросить взгляд на загадочную книжку еще более загадочного автора, поскольку его имя нигде не значилось.

«Последние дни Кузнеца».

Из краткого предисловия я понял, что Кузнец – и есть автор; он начал записывать свои размышления, когда узнал, что ему остался лишь год жизни.

Единственная важная вещь теперь – это моя решимость жить. Жить и писать об этом.

Ибо один год – слишком малый срок для жизни. Но вместе с тем, вне всяких сомнений, год – это слишком большой срок для прощания.

Едва я успел дочитать эти строки, как поезд тронулся.

Року (6)

六

Как только поезд выскочил из туннеля, за окном потянулась бесконечная вереница блочных домов, складов, жилых кварталов и отелей… Хотя, по идее, мы должны были находиться далеко от Токио, столичные предместья казались продолжением городской застройки.

Пока мы ехали по окраинам, я не отрывал взгляда от тысяч освещенных окон.

Каким бы нелепым это ни казалось, я представлял себе, что Кузнец может выглядывать из одного из этих окон. Амайя никогда не рассказывала мне ни об этом писателе, ни о его самиздатовской книге, но ее последней просьбой стало «найти Кузнеца» – причем найти его в стране с населением сто двадцать семь миллионов!

Выходные данные на титульном листе отсутствовали; соответственно, я не мог даже узнать, когда ее опубликовал человек, которому оставался год жизни. Может, закончив свой опус, он перебрался в Японию? Приехал сюда умирать, никому не известный, чтобы близкие никогда не смогли найти его тело? Наверное, в какой-то момент он уничтожил свои документы. Это был лишь один из вариантов развития событий.

Я мог понять, чем эта история поразила Амайю, вынужденную остаться и вести борьбу с болезнью то в больнице, то дома. Борьбу, которую она проиграла.

Вновь накатила тоска, но тут мое внимание привлек пассажир с европейскими чертами лица; мы ехали с ним в одном вагоне, заполненном в основном японцами. Он был худым и долговязым, из высокого воротника свитера торчала голова с ежиком темно-русых волос. Угловатое лицо показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где его видел.

В течение нескольких минут мое внимание перескакивало с безграничного городского пейзажа на этого типа, который, мельком бросая взгляды в окно, царапал что-то в блокноте – похоже, делал заметки для репортажа.

В какой-то миг в голове у меня щелкнуло. Дабы проверить свою догадку, я убрал книжку о Кузнеце в сумку и достал «Гика в Японии». Одного взгляда на обложку хватило, чтобы убедиться: европейского вида попутчик был ее автором.

Эктор Гарсиа отвел глаза от окна, будто красный цвет переплета, расчерченного на квадраты с фотографиями, привлек его внимание. Заметив, что я смотрю на него, он поднял большой палец, словно говоря: «Да, это я».

Никогда в жизни я не был ничьим фанатом, но тут вдруг почувствовал непреодолимое желание попросить у него автограф. Раз уж судьбе было угодно свести нас в одном вагоне, несмотря на бесчисленное количество других вариантов, нельзя было упустить свой шанс.

Усевшись перед ним, я протянул книгу. Казалось, он вовсе не был раздосадован, что его уединение нарушили. Пока он ставил подпись, мне пришла в голову мысль, что его несколько скованная поза и сдержанная мимика типичны более для японца, нежели для уроженца Средиземноморья.

Мне представилось, будто он возвращался на этом поезде из поездки к своим близким.

Эктор Гарсиа не поинтересовался, откуда и куда я еду, так что правила вежливости требовали от меня встать и вернуться на место, но я не удержался от вопроса:

– Ты пишешь в блокноте следующую книгу?

С подобием улыбки он серьезно ответил:

– Не знаю, получится ли из этого книга… пока я только записываю разные штуки.

«Штуки… – повторил я про себя. – Это как ничего не сказать. И Кузнец записывает штуки. Вопрос в том, какого рода штуки».

Словно прочитав мои мысли, он вдруг добавил:

– Всякие вещи, которые я узнал после тридцати… Когда мне исполнилось тридцать, я записал тридцать уроков, усвоенных мной за эти годы. Это было давно, а теперь я фиксирую то, чему научился за последнее время. И намереваюсь делать так каждый год, – заключил он.

Задумавшись, я осознал, что вряд ли смогу назвать восемнадцать вещей, которые усвоил с момента появления на свет божий. А разве человек приходит в этот мир не для того, чтобы учиться?

– Мне бы очень хотелось узнать хоть одну из этих тридцати вещей, которые ты понял, – отважился я.

Нана (7)

七

Эктор глубоко вздохнул, словно стараясь извлечь эти жизненные правила из глубин своей памяти, и начал:

– Одна из самых важных вещей, которым я научился, – никого не критиковать. Совершенно бесполезное занятие. Хочешь быть счастлив – сосредоточься на том хорошем, что есть в людях. А следующее мое открытие – перемены будут сопровождать тебя на протяжении всей жизни… Если ты собираешься улучить спокойный момент, чтобы что-то сделать, то будь готов к тому, что тебе придется осуществлять задуманное, свою безумную идею, в эпицентре бури перемен.

Мне вспомнился Кузнец, возможно уже погребенный в безымянной могиле на каком-нибудь японском кладбище с непроизносимым названием.

– Опыт имеет большое значение, – продолжал Эктор, – потому что память о пройденных дорогах придает уверенности. Но порой следует забыть про опыт и довериться интуиции. Еще одно из записанных мной правил гласит, что ты можешь позволить себе не спешить, если будешь каждый день делать шаг к своей цели, пусть даже самый маленький шажочек. Японцы называют это кайдзен[11]. Вот, например, чего от жизни хочешь ты сам?

– Не знаю… Как бы странно это ни прозвучало, я приехал в Японию ради исполнения мечты другого человека. Я даже живу на чужие деньги. Разве это не странно?

– Как посмотреть… Ты любил этого человека?

– Очень. Она была моей лучшей подругой. Но ее уже нет, и мне безумно…

– Не стоит жалеть, – прервал он. – Лучше любить и потерять, чем не любить вовсе. Это еще один закон.

Все эти мысли вихрились и сталкивались у меня в голове, как резиновые шарики, отскакивающие от стенки. Вряд ли мне удастся много запомнить, но меня это не волновало. Редкая удача – вести беседу с самим автором «Гика»! Кроме того, я надеялся, что озвученные им жизненные правила сохранятся в безднах моей памяти и в нужный момент придут на помощь.

– Я тебя не утомил? – поинтересовался Эктор.

– Вовсе нет! Я бы с радостью еще послушал о том, что тебе удалось узнать.

– Некоторые вещи кажутся самоочевидными… – пробормотал он. – Но это не значит, что нужно ими пользоваться каждый день. Например, важно понять, что иметь время намного важнее, чем иметь деньги. Если вдруг обанкротишься, всегда остается шанс, что в один прекрасный день ты вновь разбогатеешь, но потерянный день уже не вернешь никогда.

– С этим я согласен. Но что означает для тебя потерянный день?

Эктор, поколебавшись, ответил не сразу:

– День потерян, если ты ничему не научился, даже если в результате ошибся.

– Это как?

– Совершать ошибки – это лучший способ учиться, при условии, что ты не станешь повторять их из раза в раз.

Ясно, что сейчас прозвучало еще одно жизненное правило. Собственно, я уже сбился со счета, сколько их прозвучало.

– Еще до того, как мне исполнилось тридцать, я пришел к любопытному выводу насчет проблем, которые больше всего на нас давят. Видишь ли, самые сложные и тяжелые проблемы в твоей жизни ты все равно не решишь, как бы ни старался. Лучшее, что ты можешь сделать, – успокоиться и не переживать по их поводу. А кроме того…

Эктор сделал паузу, отвлекшись на картинку за окном: мы проезжали мост, и по нему бежал сломя голову какой-то клерк с портфелем.

– Вещи, которые сейчас представляются тебе самыми важными, те, которые держат тебя в чудовищном напряжении, с течением времени покажутся сущей ерундой. Таким образом, если с серьезными проблемами ты ничего поделать не можешь, а мелкие – это абсолютная чушь, полная чепуха… тогда к чему беспокоиться? Намного лучше посвятить свое время созиданию. Созиданию хороших воспоминаний.

– Воспоминаний?

– Да, в итоге все, что ты делаешь и переживаешь, обратится в воспоминания, но их качество напрямую зависит от того, как ты выстраиваешь свою жизнь сейчас.

Устав от этого каскада откровений, Эктор Гарсиа замолчал.

Наш «Нарита-экспресс» уже подъезжал к токийскому вокзалу, и я поспешил спросить:

– Конечно же, счастье зависит от того, как ты живешь в настоящий момент… Но что, если ты не знаешь, что делать с собственной жизнью?

– Да не парься, я вот тоже не знаю, – признался мой собеседник. – Don't worry, be happy[12], и не забывай мазаться солнцезащитным кремом.

Хати (8)

八

На гигантском столичном вокзале, хаотично устроенном, с запутанной планировкой, я успел несколько раз заблудиться, пока наконец не нашел линию Яманотэ, чтобы сесть на поезд до Уэно. Именно там моя ушедшая из жизни подруга забронировала мне комнату.

Следующим вызовом моей сообразительности стала задача разобраться, какой из десятков выходов из этого лабиринта мне нужен. На мою мольбу о спасении отозвался какой-то старик: покрутив в руках распечатанный листок с билетом, он вывел меня к некоему подобию перекрестка дорог, а над головой высилась скоростная магистраль.

Морщинистой рукой он указал на тротуар по другую сторону рельсов и, махнув, попрощался.

«Ты в Токио», – не слишком убежденно сказал я себе, ожидая зеленого сигнала светофора. Посреди улицы писклявым голоском кто-то рекламировал свой товар, периодически к шуму присоединялся пронзительный звон – знак для слепых, что можно начинать движение по переходу.

День уже клонился к вечеру, когда я, с рюкзаком на плечах, добрался до улочки, кишащей ресторанчиками и круглосуточными магазинами. Мне уже было известно, что они называются «комбини»[13]. Слово это я узнал из японского романа «Мини-маркет»[14], прочитанного перед отъездом. В нем повествуется о безысходной жизни продавщицы одного из таких магазинчиков. Невольно я задумался о своем отце.

Несколько раз я, не заметив, проходил мимо своего хостела и в конце концов обнаружил его в небольшом тупике. Маленький навес, похожий на цирковой шатер, вел к крошечной стойке администратора, где я впервые расплатился иенами в качестве залога за ключ. И еще в сто пятьдесят иен мне обошлась бутылка воды в автомате.

Комнатка поразила меня своей теснотой: там едва помещалась кровать, судя по размеру рассчитанная на ребенка, и миниатюрный телевизор. Туалет представлял собой пластиковую кабинку, напоминающую капсулу космического корабля.

Совершенно разбитый, я скинул одежду и рухнул на эту кроватку, которая помимо своих крошечных размеров оказалась еще и весьма жесткой.

Глаза я открыл только в два часа ночи. За шесть часов я основательно выспался; судя по всему, какое-то время мне предстояло страдать от смены часовых поясов. При свете ночника я еще раз перечитал список желаний Амайи.

1. Погладить опущенное ухо Хатико.

Эту задачу мне удалось решить довольно быстро. Я видел фильм с Ричардом Гиром, а в «Lonely Planet» читал, что основной достопримечательностью Токио является как раз памятник этому верному псу. Находится он на восьмом выходе станции Сибуя, и это станет первым местом, куда я отправлюсь рано утром.

До рассвета оставалось еще несколько часов.

Сна не было ни в одном глазу, и я решил ответить на дюжину сообщений в Ватсапе, три из них прислал отец. Потом я прочитал статью о подлинной истории Хатико. Она изрядно отличалась от голливудской киноверсии.

Университетский профессор, которому пес хранил верность всю жизнь, взял его к себе в 1924 году. Собака каждый день провожала хозяина до станции Сибуя и ждала его возвращения после занятий с будущими инженерами-агротехниками в Токийском университете. Потом они вместе шли домой.

Этот ритуал не остался незамеченным для персонала станции и окрестных торговцев.

В статье фигурировала фотография настоящего Хатико – обычный блохастый пес, ничего особенного. И да: одно ухо у него висело.

Через полтора года профессор внезапно скончался от инсульта прямо во время занятий. И уже никогда ему было не суждено приехать на станцию, где его ждал четвероногий друг породы акита-ину.

Хатико не вернулся домой ни в тот день, ни после. Сидя на станции Сибуя, он десять лет ждал появления своего хозяина.

Автор статьи пытался привнести критический взгляд на эту ситуацию, утверждая, что верность хозяину – не единственный мотив собаки. Хатико так прославился в своем районе, что каждый день получал вдоволь колбасы и прочих вкусностей. Поэтому он сидел там из корыстных соображений.

Удивительно, но, когда устанавливали бронзовый памятник, сам Хатико был еще жив и принял участие в церемонии открытия.

Последний факт меня изрядно позабавил: я представил себе этого плутоватого барбоса, поглощающего деликатесы после открытия собственной статуи.

Глаза начали слипаться, и я потушил свет в надежде еще немного поспать.

Кю (9)

九

В детстве мне приснился кошмар, который врезался в мою память на долгие годы. Босой я шагаю в пустоте. Внезапно на белом, как холст, небе проявляется бескрайний лабиринт с тысячами извилистых дорожек, вновь и вновь раздваивающихся и множащихся.

Каким-то образом в том сне я понимаю, что передо мной картина моей будущей жизни. Стоит мне перестать быть ребенком, все усложнится и будет даваться с огромным трудом.

Я проснулся в ужасе и заплакал. В то время мама еще жила с нами, но отец услышал меня первым и пришел посидеть со мной. Протянув стакан молока, он погладил меня по голове.

Помнится, я сказал:

– Папа, я хочу быть старым.

– Это почему?

– Хочу быть как дедушка. Он уже прожил свою жизнь и теперь может не волноваться.

Услышав это, отец засмеялся, а когда заметил, что я обиделся, объяснил:

– Жизнь дедушки близится к закату. Разве ты не хочешь прожить свою?

– Я боюсь заблудиться, – с трудом выдавил я, вспомнив лабиринт.

В то первое утро в Токио, рассматривая на станции Инаритё карту метро с бесчисленными ответвлениями, я вдруг вспомнил свой детский сон.

Следуя указаниям служащего, который немного говорил по-английски, я приобрел проездную карточку «Pasmo» с кредитом в три тысячи иен. Я приложил ее к сенсору, створки турникета открылись, пропуская меня к линии Гинза – оранжевой линии, ведущей прямо в Сибую.

Мне хватило предусмотрительности не заходить в метро до девяти утра. Уж очень не хотелось, чтобы специальные служащие в белых перчатках утрамбовывали меня в набитый человеческой плотью вагон, как доводилось видеть в документальных фильмах.

К этому часу большинство жителей Токио уже вкалывают на своих рабочих местах. Когда прибыл желтый состав, я даже ухитрился сесть.

Под экранами с непрерывно мелькающей рекламой сидели женщины среднего возраста, безупречно одетые, причесанные и накрашенные, словно собирались на праздник. Все, как одна, склонились над своими телефонами.

На другом сиденье, неудобно скорчившись, без задних ног дрых мужик в костюме, будто его угораздило накануне поучаствовать в попойке века. Неплохая идея для репортажей в блоге Эктора Гарсия о людях, спящих в метро. Некоторые принимали прямо-таки акробатические позы.

Пребывая в некоем счастливом возбуждении, я повторял странные названия остановок: Канда, Мицукосимаэ… Тораномон… Омотэсандо… Наконец мы прибыли в Сибую.

Станция, где мне предстояло выполнить свою первую миссию, казалась таким же лабиринтом, как мой детский кошмар, но, по счастью, маяком мне послужил указатель, снимавший всякие сомнения:

HACHIKO EXIT

Я прокладывал себе путь сквозь толпы людей по бессчетным лестницам и переходам, пока не добрался до своего рода торговой галереи. Оттуда уже, несколько раз повернув, я сумел наконец-то выбраться на улицу.

Выход номер восемь вел на удивительно оживленную в это время дня площадь. Множество гиков и причудливо одетых девушек болтали или смеялись в этом популярном для встреч месте. На верхушках зданий горели неоновые огни, а гигантские экраны на полную громкость выплескивали свою рекламу.

Найти самый известный в Японии памятник не составило труда. Бронзовая фигура на каменном пьедестале высилась неподалеку.

Пес в натуральную величину, казалось, усох от миллионов прикосновений человеческих рук. Кто-то повесил ему на шею тяжеленную медаль; дюжина туристов, и я в том числе, ждали своей очереди, чтобы сделать фото с Хатико.

Из прочитанной статьи я знал, что в 1944 году военное правительство переплавило статую на снаряды, но через три года ее восстановили в прежнем виде и на прежнем месте.

Когда подошла моя очередь, левой рукой я потрепал опущенное ухо Хатико, а правую вытянул с телефоном вперед, чтобы сделать селфи.

Выполнив первое поручение, я по привычке стал искать номер Амайи, чтобы отправить ей фото в Ватсапе. Когда через мгновение я вспомнил, что это невозможно, меня вновь охватила печаль, окутав словно невидимым покрывалом.

Дзю (10)

十

Конечно же, во многих фильмах мне доводилось видеть японские пешеходные переходы типа зебры, но я и не представлял себе, что по ним может передвигаться одновременно такое количество народа. Когда зажегся зеленый, сотни пешеходов с разных сторон бросились на проезжую часть, спеша как можно скорее пересечь улицу и добраться до противоположного берега.

В путеводителе значилось, что верхний этаж «Старбакса» на площади – прекрасная смотровая площадка, так что я зашел внутрь и, заказав матча латте[15], поднялся на лифте.

Действительно, через огромное окно можно было наблюдать пульс четырех переходовзебр, по которым с регулярными интервалами перемещались целые армии хлопотливых муравьишек. Затем настала очередь машин, и меня поразила процессия из восьми картов – за рулем сидели розовая пантера, кролик, Хелло Китти[16] и прочие персонажи в необычных нарядах.

На крыльях у этих маленьких гоночных машин читалась надпись: «Unrelated to Nin-tendo»[17].

Я пригубил свой матча латте, лишний раз укрепившись во мнении, что попал на другую планету.

Отведя взгляд от панорамы за окном, я обнаружил, что через два стула от меня кто-то оставил книжку карманного формата. Из любопытства я потянулся за ней и увидел английский перевод двух первых романов Харуки Мураками: «Слушай песню ветра» и «Пинбол 1973».

Я много слышал об этом японском писателе, но сам его не читал, так что пробежал глазами спинку обложки. Аннотация гласила, что второй роман содержит лучшие сцены описания пинбола в истории мировой литературы, – я не смог удержаться от улыбки. Неужели на свете существует много романов, повествующих о пинбольных баталиях?

Я представлял себе, что это такое, потому что четыре года назад ездил с отцом в Афины. Осмотрев Акрополь и кварталы Плака и Монастираки, мы случайно зашли в Музей пинбола, должно быть один из немногих в мире. Какой-то безумный фанат этой «машинки на миллион долларов», как назвал ее отец, собрал в подвале сто столов для пинбола разных эпох и отреставрировал их, чтобы посетители музея могли спокойно в них играть. Самые старые датировались пятидесятыми годами двадцатого века, и рядом с каждым экспонатом висела табличка с информацией о том, сколько таких моделей было выпущено.

На какой-то миг меня охватила тоска по детству, захотелось, чтобы папа был рядом и вместе со мной наблюдал из окна кафе за хаотичной суетой этой вселенной. В Токио я провел меньше суток, но из-за одиночества, которое мне не с кем было разделить, время тянулось, как резина.

С надеждой узнать нечто новое помимо истории о блохастом псе я начал читать вступление самого Мураками к двум небольшим повествованиям этой книги. Предисловие носило название «Рождение романов, написанных на кухонном столе» и рассказывало о двух вещах: как он решился на создание своего первого романа и как ему удалось найти собственный стиль – простой, задушевный и увлекательный, – который принес ему мировую славу.

Первая история оказалась весьма необычной. Однажды, когда Мураками с женой еще держал джаз-бар, он вышел прогуляться. Путь его лежал мимо бейсбольного стадиона – кажется, бейсбол очень популярен в Японии.

Он купил билет, уселся на трибуне, и тут, в разгар матча, с ним произошло нечто странное. Наблюдая за чистым броском питчера, Мураками сказал себе: «Напишу-ка я роман».

Так впервые ему в голову пришла эта мысль.

Казалось, словно сухой деревянный треск при ударе битой по мячу сработал как клик мышью, сделав его писателем. После подобного озарения он принялся за дело.

В 1978 году еще не было персональных компьютеров, так что сразу же после матча он отправился в магазин за бумагой и ручкой и начал писать «Слушай песню ветра».

Полгода спустя, закончив роман, Мураками перечитал его и остался крайне недоволен. Текст показался автору претенциозным, содержание свелось к набору округлых фраз и красивых слов. Литературная форма явно доминировала над сюжетом.

Под влиянием второго озарения он решил достать с полки пишущую машинку «Оливетти» с латинской клавиатурой. «Пожалуй, стоит перевести роман на английский и посмотреть, что получится», – подумал он.

Поскольку английским он владел куда хуже, чем японским, Мураками уже не мог жонглировать словами и смыслами. Ему пришлось ужать историю до самых простых слов, когда каждая фраза выражает лишь суть происходящего.

Когда машинописная английская версия была закончена, автор приступил к ее переводу на японский. Так он и обрел свой характерный стиль – простой, незамысловатый и легкий для чтения, который в итоге не только обеспечил ему награду на родине, но и впоследствии сделал Мураками самым знаменитым японским писателем в мире.

Дзю ити (11)

十一

Вторым номером в моем списке значилось «Увидеть сакуру в парке Ёёги». И это же было последним заданием, которое я мог однозначно расшифровать. Речь шла о самом большом парке в центре Токио, и там наверняка цвела сакура.

Получалось, что добраться туда я смогу пешком минут за двадцать.

На широком каменном мосту, служившем входом в парк, толпились представители человеческой фауны, способные дать фору разношерстной массе в Сибуе. Там сновали готические лолиты, фанаты косплея[18] и прочие аборигены большого города, с удовольствием позирующие перед камерами и телефонами прохожих.

По дороге в парк я даже наткнулся на стиляг, подражавших героям фильма «Бриолин»[19], с лакированным коком волос и расческой в заднем кармане кожаных штанов.

Я свернул с главной дороги на тропинку, вьющуюся между деревьев с нежными белыми лепестками. Вне всяких сомнений, это цвела сакура. То тут, то там под деревьями устроились на пикник целые семьи, а кое-где сидели компании клерков, потягивая пиво и задирая голову, чтобы полюбоваться жизнеутверждающей силой весны.

Миновав несколько парочек, снимающих селфи на фоне цветущей сакуры, я наконец нашел свободное дерево в свое единоличное распоряжение. Погода стояла приятная; я расстелил на траве джинсовую куртку и улегся на нее.

«Вторая миссия выполнена», – сказал я себе, с восторгом созерцая тысячи белоснежных лепестков, через которые пробивался солнечный свет. Зрелище было настолько прекрасным, что я почувствовал щемящую боль в переполненном тоской сердце, как тогда, в Сибуе.

В глубине души я ощущал себя самозванцем. Сколько бы желаний Амайи я ни исполнил, все равно это путешествие не было моим. Я присвоил себе мечты другого человека.

Словно кто-то решил озвучить мои переживания, в то же мгновение меланхолично заиграло пианино и включился мужской голос.

Winter was too long

and your smile

is almost gone

The Queen of Drama cried

Life is unfair

Leads to nowhere[20]

Раздосадованный этим бесцеремонным вторжением в мое уединение, я обернулся посмотреть, откуда доносится звук. Ответ обнаружился незамедлительно: под соседней цветущей сакурой молодая японка, примерно моих лет или чуть старше, в армейских ботинках, черных лосинах и лиловой рубашке, сидела рядом с красной колонкой-саундбаром.

А рвущая душу песня продолжалась:

We both escaped from hell

and got lost

in the darkest tales

I'm happy you survived

a light from spring

reflects in your eyes[21]

Заметив, что я за ней наблюдаю, девушка поторопилась приглушить звук и обратилась ко мне на безупречном английском с британским акцентом:

– Прости, если я тебе помешала.

Я махнул рукой и одновременно замотал головой, давая понять, что не стоит беспокоиться, и добавил:

– Можешь и дальше слушать свою песню, она красивая.

– Ни за что! То, что там дальше поют, невозможно слушать в твоем присутствии, – ответила она с испугом. – Там слишком…

Девушка замолчала. Не закончив фразу, она поднялась на ноги и, взяв свою красную колонку, уселась рядом со мной.

Дзю ни (12)

十二

Моя соседка сообщила, что зовут ее Идзуми; ее родители – японцы, но она с рождения живет в Англии. Ее семья держит чайный магазин в Фицровии, одном из самых престижных кварталов Лондона.

– Прежде чем замуровать себя на четыре года в университетском кампусе, я решила взять передышку на год, – объясняла она. – Несколько месяцев проработала на лыжном курорте в Швейцарии; это была полная жуть, но зато денег хватило на поездку сюда.

Слушая болтовню этой явно авантюрного склада девицы, я зачарованно наблюдал контраст между ее резковатой жестикуляцией, европейской манерой беседы и утонченной внешностью японки.

Хотя одета она была то ли как хиппи, то ли как панк-рокерша, миниатюрная фигурка и точеные черты лица явно свидетельствовали о ее японском происхождении. Только вот нечесаная грива волос никак не тянула на те чудеса парикмахерского искусства, которыми я любовался в метро.

– Родители никогда не возили тебя в Японию?

Идзуми подняла изящную белоснежную руку к темным волосам и начала накручивать локон, словно это помогало извлечь из памяти ответ, а потом выпалила:

– Пару раз возили, когда я была маленькой, чтобы навестить бабушку в Наре, но я почти ничего не помню. Хотя нет, помню: меня жутко напугала деревянная статуя Биндзуру[22]. Мне потом весь год кошмары снились.

Я понятия не имел, кто такой Биндзуру, но не хотел прерывать ее рассказ.

– А когда бабушка умерла, родители продали дом, и больше мы не ездили.

– Выходит, японского в тебе – только внешность… – отважился заметить я. – По сути, ты британка.

Я боялся, что она возмутится, но девушка лишь грустно посмотрела на меня. У нее был взгляд маленькой девочки, заблудившейся в собственном мире; она словно искала нечто скрытое за гранью видимого мира, и ее слова лишь подтвердили мою догадку.

– Я и там не чувствовала себя своей, – резко ответила она. – Да, я говорю на языке Британской империи… По правде, японский я знаю плохо. Это вина родителей – они всегда общались со мной на английском; они даже между собой переговаривались по-английски именно для того, чтобы я стала… Как это ты сказал? Среднестатистической британкой?

– Прости, если я тебя обидел, – смущенно выдавил я.

– Да ладно, на самом деле ты попал в точку, – вздохнула Идзуми. – В школе я всегда была белой вороной. Поэтому и решила совершить это путешествие. Быть может, на земле предков мне удастся найти ниточку, которая приведет меня домой… – Поколебавшись, она уверенным тоном закончила: – Да, именно за этим я и приехала. Хочу выяснить, до какой степени я японка, пусть и с трудом понимаю язык.

После этих слов она замолчала с отстраненным видом, словно меня и не было рядом. Чтобы заполнить паузу, я поинтересовался:

– Ты уже решила, что будешь изучать, когда кончится твоя передышка?

– Вообще не представляю. Это еще одна причина, по которой я приехала без обратного билета. Ну, хватит болтать обо мне… А ты сам чем занимаешься?

– Моя жизнь до сих пор была не слишком интересной… Мы живем вдвоем с отцом; он итальянский эмигрант, держит ресторан. Я начал изучать психологию.

– Ну да… Наверное, чтобы лучше разобраться в самом себе, так?

– Возможно, поэтому… – ответил я с некоторой досадой. – Полагаю, что я такой же, как все. Ты это хотела сказать?

– Никто не похож ни на кого, – возразила Идзуми, вскакивая с земли.

Пока она вытряхивала белые лепестки из черных волос – меня неожиданно тронула эта картинка, – я не мог удержаться, чтобы не поглядывать на ее стройные худощавые ноги, обтянутые лайкрой.

Я начал было подниматься, чтобы на прощание пожать ей руку, как принято в Англии, но вдруг она сказала:

– У меня есть два билета в Музей «Гибли»[23]. Хочешь пойти со мной?

Дзю сан (13)

十三

Чтобы добраться до музея студии анимэ Хаяо Миядзаки – он находился очень далеко от центра, – нам пришлось ехать в метро до остановки Синдзюку, а оттуда поездом до станции Митака.

За время пути, пока мы без перерыва болтали обо всем на свете, Идзуми ни разу не поинтересовалась, что я делаю один в Японии, что, с одной стороны, было странно, но с другой, вызывало немалое облегчение. Мне совершенно не улыбалось обсуждать свою миссию с абсолютно посторонним человеком.

Другой странностью оказалось то, что я поехал в «Гибли», хотя видел один-единственный фильм этой студии – «Мой сосед Тоторо». Мне показалось, что при безусловной красоте образов лента почти лишена сюжета. Отец с двумя дочками переезжает в загородный дом, а мать семейства в тяжелом состоянии лежит в больнице. Девочки заводят знакомство с лесными духами и гигантским созданием по имени Тоторо. Вот, собственно, и все.

Многие месяцы спустя я все еще гадал, какие смыслы могли быть скрыты в этом фильме, и в частности – символом чего был сам гигантский пузан, заботящийся о детях.

Садясь в желтый автобус, украшенный картинками с персонажами студии «Гибли», я решил, что, вероятно, этот Тоторо – бог смерти, некая дружественная сущность, помогающая людям проститься со своими любимыми. Хотя это совершенно невозможно.

– Витаешь в облаках… – проворчала Идзуми рядом со мной. – Ты всегда такой?

На этом желтом автобусе, разрисованном благожелательными духами, нам предстояло за скромную плату в двести десять иен преодолеть последний отрезок пути от станции до музея. Дорога вилась вдоль пышного парка.

– Иногда… В любом случае я не беззаботный весельчак. А кстати, как получилось, что у тебя два билета? Я читал в путеводителе, что их расхватывают за несколько месяцев.

– Все так, я купила их за полгода. Это был подарок одному типу, с которым я встречалась, – он фотограф, намного старше меня, я работала у него моделью. – Ее кукольное личико окаменело. – За две недели до поездки он дал по тормозам и вернул мне подарок. Даже билет на самолет не купил, говнюк… И предатель. – Идзуми кинула встревоженный взгляд на меня и добавила: – Надеюсь, ты не станешь переживать, что идешь – как бы это сказать – как запасной вариант?

Автобус медленно полз по заросшему садами склону, и мне подумалось, что в нормальной ситуации, пожалуй, мог бы и почувствовать себя уязвленным, что меня берут за неимением лучшего. Я совершенно не знал эту экстравагантную барышню, но, по правде, она казалась мне весьма занятной. Воплощенная противоположность расхожему мнению, будто японки всегда робкие и покорные.

С другой стороны, я с самого начала был запасным вариантом в этом путешествии, которое задумал другой человек. А вдруг скрытый смысл этой миссии и состоял в том, чтобы я научился принимать неизбежность смерти, как внушал Тоторо девочкам?

– Ты опять отключился. Тук-тук… – Она мягко постучала мне по голове костяшками пальцев. – Кто-нибудь есть дома?

– Я вот о чем подумал… – сымпровизировал я. – А в роли какой модели ты была для этого фотографа?

– Ты задаешь весьма необычные вопросы. Что ты хочешь услышать? Модель позирует в студии, пока ее снимают.

– А, ну да. Ясно…

От тычка локтем в бок я чуть не подпрыгнул.

– Понятно, что тебя интересует, – рассмеялась Идзуми. – Хотел узнать, позировала ли я голой или одетой?

Мне оставалось лишь пожать плечами.

– Я же вижу, что тебя это мучает, так что сжалюсь над тобой: и так и эдак. Доволен?

Автобус резко затормозил. Двери открылись, и пассажиры, в основном японцы, вышли, возбужденно переговариваясь. Спрыгнув со ступеньки, Идзуми озабоченно принялась разглядывать мятые листочки своих распечаток.

– Теоретически они могут тебя не пропустить, – выпалила она. – Билеты именные, нужно предъявить паспорт. Они проверяют, соответствует ли имя данным в брони.

– Тогда… зачем ты потащила меня сюда? Это же черт знает как далеко!

– Потому что я знаю слабое место японцев, хотя вообще не рублю в их языке. Если я со слезами скажу, что ты забыл паспорт в гостинице, тебя в конце концов впустят. Вежливость здесь намного сильнее правил.

– Ты способна на это для меня? – удивился я.

– Честно говоря, я это сделаю для развлечения. Здесь все такие правильные, что время от времени мне хочется дать им пинка.

– Это я уже понял, – бросил я, и мы направились к входу.

Дзю ён (14)

十四

Преодолеть сопротивление билетерши в униформе оказалось сложнее, чем предполагала Идзуми. Она начала изъясняться на японском, но, вероятно, ее язык оказался таким скудным, что служащая замахала руками, что ничего не понимает. Тогда Идзуми перешла на английский, а это не самая сильная сторона японцев, так что и тут понимания достигнуть не получилось.

На каком-то этапе этой шумной дискуссии в лучших традициях строителей Вавилонской башни моя психованная спутница исполнила свою угрозу и начала в голос рыдать. В результате появился служащий постарше, причем подоспел как раз в тот момент, когда Идзуми схватилась за стойку, собираясь хлопнуться в обморок.

В конце концов, дабы избежать обострения ситуации, нас пропустили.

Не успели мы пройти и пяти метров, как Идзуми, спускаясь по лестнице, шепотом заявила:

– Я же говорила, что все получится!

Музей «Гибли» располагается в огромном сказочном здании, и каждое помещение представляет собой фантазийную декорацию, скорее всего воссоздающую декорации фильмов, которые я не смотрел.

Особенно мне понравился кабинет Хаяо Миядзаки, творца этой вселенной. Он был под завязку набит тысячами предметов, а царящий там беспорядок наверняка свел бы с ума Мари Кондо[24]. Еще меня поразил «котобус», копия того, что забирал девочек в мультфильме про Тоторо. Это действительно был настоящий автобус, в натуральную величину, только сделанный в виде плюшевого кота. Пока я его рассматривал, на его мягкой крыше устроились пять маленьких японцев.

Прогулявшись по саду, где толпа желающих сделать селфи осаждала гигантского железного робота, мы снова вернулись в помещение и встали в очередь в кинотеатр. Кассирша объяснила, что показывают еще не выходившую на экраны короткометражку студии «Гибли».

Чтобы попасть в зал, требовалось предъявить подлинный кадр кинопленки, который нам выдали вместе с билетом.

Мы уселись в последнем ряду зала, кишащего детьми и поклонниками студии с пакетами, полными сувениров из местной лавки.

Свет погас, и меня неожиданно охватило чувство небывалого покоя и уюта. Я оказался в десяти тысячах километров от дома, двигаясь по не мной составленному маршруту, вместе со взбалмошной девицей, с которой познакомился лишь четыре часа назад, но каким-то образом я ощущал, что вселенная пребывает в полной гармонии. Словно нет в мире ничего более естественного, чем быть рядом с этой девушкой среди незнакомых людей.

Сюжет короткометражки оказался до слез незамысловат. Из-за небрежности маленькой девочки ее песик сбегает из дому и ввязывается во всякие приключения в небольшом городке. Поскольку он всего лишь щенок, то его неизбежно подстерегает куча опасностей.

Безутешная девочка расклеивает по всему городу объявления с портретом собачки и номером телефона, но щенка никто не видел.

Несколько раз злосчастный пес чуть не погибает, но тут его подбирает водитель грузовичка. И когда уже зрители с облегчением выдыхают, щенок выскакивает из окна машины, потому что узнал квартал, в котором находится его родной дом.

На этом месте я почувствовал, как Идзуми в темноте схватила мою руку. Я искоса взглянул на нее: в свете экрана было видно, что она сидит очень прямо и напряженно, что меня удивило – фильм-то был совсем детский!

Когда в конце концов щенок и девочка воссоединились, я увидел, как по щеке Идзуми скатилась крупная слеза. На этот раз она плакала по-настоящему.

Зажегся свет, она отпустила мою руку так же непринужденно, как до того схватила, и сообщила:

– Пожалуй, с меня пока хватит… Вернусь-ка я в отель и прилягу.

Я кивнул и пошел вслед за ней к выходу из музея. У ворот в будке сидел огромный Тоторо и наблюдал за оживленными лицами посетителей.

– Давай пойдем пешком, – вдруг предложила Идзуми со свойственной ей непоследовательностью. – Нам же теперь вниз по склону.

– Конечно, и погода отличная!

За полчаса мы спустились по холму, по которому нас вез автобус, и за все это время не обменялись ни единым словом.

Идзуми в своих тяжелых ботинках четко чеканила шаг, двигаясь неспешно, словно время не имело никакого значения. Возможно, так оно и было. Недаром девушка сказала, что путешествует без обратного билета.

Мы почти дошли до станции, как вдруг я заметил маленькую чайную, украшенную сотнями фигурок кошек. У окна как раз имелся свободный столик, и я спросил:

– Не хочешь напоследок выпить чая?

Идзуми покачала головой:

– Я себя знаю, и сейчас я не самая приятная компания. На самом деле возьму, пожалуй, такси. Моя гостиница неподалеку отсюда.

Я растерянно молчал; скорее всего, история о заблудившемся песике вызвала какую-то тайную бурю в душе девушки. И наверняка она не собиралась делиться своими переживаниями со мной.

Следовало попрощаться по-джентльменски.

– Спасибо, что пригласила меня в Музей «Гибли». Без тебя я бы точно туда не попал.

– Тебе понравилось?

– Я в полном восторге.

Идзуми в знак благодарности сложила ладони вместе и робко взглянула на меня, будто какая-то внезапная метаморфоза превратила ее в скромную японку, какими их обычно себе представляют. Хотелось бы мне понять, какой из двух образов для нее более органичен, но было поздно.

– Ладно… – шепнула она вместо прощания. – Знаешь, мы, японцы, в таких случаях говорим: Ichigo-ichie[25].

– Первый раз слышу. И что это значит?

– Даже если мы больше не увидимся, было здорово прожить это время вместе.

И она подняла руку, останавливая свободное такси, спускавшееся по склону от музея.

– Ichigo-ichie, – тихо ответил я.

Задняя дверь такси автоматически распахнулась. Идзуми скользнула внутрь и подождала, пока дверца закроется.

Зеленая машина отъехала; на прощание я помахал рукой, но Идзуми даже не посмотрела в окно.

Дзю го (15)

十五

На улице около отеля я съел рамен[26], а потом добрался до своего номера. Хотя часы показывали всего четыре, я ощущал полное изнеможение. И дело было не только в пресловутой смене часовых поясов. Душу мою захлестнули противоречивые чувства.

Виной тому была эта заводная и непредсказуемая девчонка, с которой вопреки ожиданиям я провел целых полдня.

Я всячески старался убедить себя, что счастлив вернуться к своей роли одинокого путешественника. Лежа в кровати, я прочитал третье желание Амайи: «Спеть „Zero Cold“ в баре „Стардаст“».

Первый поиск в «Гугле» не дал результатов: мне не попалось ни одного заведения в Токио с таким названием, равно как и песни под названием «Zero Cold».

Отказавшись от дальнейших поисков, я взял «Последние дни Кузнеца»; к этому времени мне удалось прочитать лишь предисловие. Главы в книге казались короткими и не связанными между собой, словно подборка разрозненных откровений приговоренного к смерти автора. Мое внимание привлекла одна, озаглавленная «Пунктир»:

В том, что касается моей жизни, в лучшем случае я мог бы шепотом признаться, что вся она была пунктирной линией, подобной вспышкам аварийной сигнализации.

Однако, если уж говорить о мигающих огнях – а я включал все фары сразу, – честнее будет признать, что, в принципе, моя жизнь – это сплошная катастрофа.

Аварийные огни, а также безнадежная темнота вокруг и в мыслях – таков итог моего безответственного непостоянства и безрассудного поведения.

Посмеявшись над этим умозаключением, я прочитал еще пару-тройку главок, носивших такие забавные названия, как «Всегда сейчас слишком рано», «Life converters»[27] или «Дикие сиесты». А потом, положив книгу на пол, взялся за пульт крохотного телевизора.

По японскому международному каналу показывали документальный фильм про Аогасиму, маленький остров посреди океана, имеющий одну особенность: в кратере действующего вулкана живут сто семьдесят человек. Во время последнего извержения в 1780 году погибла половина населения, но, несмотря на это, через полвека люди опять вернулись туда.

Журналист, бронзовый от солнца пожилой японец, рассказывал, что дорога к этому островку – он расположен в трехстах пятидесяти восьми километрах от Токио – уже сама по себе приключение. Долгий путь по морю не имеет никакого смысла: отвесные четырехсотметровые стены вулкана не дают возможности попасть в деревушку, расположенную в его кратере. Единственный способ добраться туда – вертолет; он летает один раз в день из Хатидзёдзимы и берет на борт максимум девять человек, причем нередко рейс отменяют из-за неблагоприятной погоды.

Немногих смельчаков, отважившихся на это путешествие, круглый год ожидают термальные источники и возможность сварить яйцо вкрутую на горячем пару вулкана. Помимо того предлагается посетить школу, почтовое отделение, бары – меня поразило, что их несколько, – и даже расположиться в кемпинге.

Я выключил телевизор в твердой уверенности: в этом мире куда больше миров, чем нам когда-либо суждено узнать.

Дзю року (16)

十六

Судя по моему списку забронированных гостиниц, в понедельник я должен был ночевать в Киото, бывшей столице Японии. Я быстро собрал вещи, наспех принял душ и с рюкзаком за спиной отправился к новой цели.

По дороге на станцию Уэно я перекусил сэндвичем с яичницей в кафе «Veloce»[28]. От Уэно поезд линии Яманотэ домчал меня до Токийского вокзала. Там мне пришлось опять показывать свой «JR Pass», чтобы мне дали место на суперэкспресс «Синкансэн»[29].

Это было мое первое путешествие на поезде-пуле, так что в предвкушении я занял очередь у стойки «JR». Хотя впереди стояло с полдюжины пассажиров, двое служащих старались работать быстро, и дела у них шли гладко. Когда подошел мой черед, я показал проездной и назвал пункт назначения.

– До отправления «Хикари»[30] в Киото остается меньше часа, – сообщил служащий на исковерканном английском. – Время в пути два часа сорок минут. Место у окна или в проходе?

Не успел я ответить, как меня ткнули в бок, а через мгновение чей-то голос шепнул мне в ухо: «Ку-ку!»

Обернувшись, я увидел Идзуми. На ней были клетчатые штаны с подтяжками и черная футболка. Рядом стоял огромный чемодан, судя по всему существенно старше ее самой.

– Куда едешь? – поинтересовался я, все еще пребывая в изумлении.

– Не знаю… может, в Кобе. А ты?

– В Киото.

В этот миг у служащего иссякло терпение, и он вмешался:

– Простите, вы не можете нарушать очередь. Вашей приятельнице придется встать в конец. Так у окна или в проходе? – настойчиво потребовал он.

– Оба! – заявила Идзуми, выкладывая на стойку свой «JR Pass». – Два места, у окна и в проходе, с той стороны, где Фудзи.

Кассир недовольно застучал по клавишам. Через полминуты он вручил нам два картонных квадратика с местами на «Хикари».

– Когда едешь из Токио в Киото или обратно, всегда надо просить с той стороны, где Фудзи, – объясняла она, пока мы выходили в коридор. – Это самый первый урок для любого туриста, собирающегося в Японию.

– А разве… ты не собиралась в Кобе?

– Ну, это был один из вариантов. Я намеревалась оставить Киото на самый конец путешествия, но мне вдруг захотелось поехать… – Бросив на меня плутоватый взгляд, она добавила: – Хотя бы для того, чтобы постоянно дергать тебя во время поездки. Правда я злюка?

– Да ладно… Думаю, не слишком страшно менять маршрут, если тебя нигде не ждут, – сказал я, пока мы проходили контроль перед выходом в терминал «Синкансэна». – Более странно то, что мы встретились на вокзале, через который проходит миллион народа.

– Вовсе не странно! Для начала, все гайдзины[31] приходят в этот офис «Японских железных дорог», и большинство планирует как раз ехать в Киото. А что касается нашей встречи… я бы не назвала это случайностью.

– И как бы ты это назвала? – поинтересовался я.

– В японском для такого есть специальное слово – гоэн. Это некий особый вид судьбы, который таинственным образом связывает двух людей. Поэтому ничего странного, что мы встретились. Согласно гоэну это совершенно обычное дело.

До отправления «Хикари» оставалось четверть часа, так что мы успели заскочить прямо на перроне в магазинчик бэнто[32]. Идзуми положила в пакет пять шариков риса с разной начинкой, завернутые в листики нори, а я выбрал себе нечто напоминающее эскалоп с зеленой фасолью. В дорогу я взял бутылку холодного зеленого чая.

Затем мы встали в очередь перед выходом с номером нашего вагона. Мне уже казалось, что в этой стране невозможно заблудиться. Все было организовано невероятно логично. Все, кроме моей попутчицы.

Дзю нана (17)

十七

Поезд-пуля «Хикари» мчался на скорости триста километров в час с какой-то невиданной плавностью и мягкостью, словно его колеса парили над рельсами. Идзуми прижалась лбом к окну, а я залюбовался проводницей, разносившей чай и снеки: перед тем как покинуть вагон, она обернулась к пассажирам и молча глубоко поклонилась.

Эта скромная сдержанность резко контрастировала с безудержной говорливостью моей соседки, навязавшейся мне в попутчицы. Заплетая черные волосы в косы, она спросила:

– А ты в курсе, что означает твое имя? Мое значит «родник»… Правда красиво?

– Да, конечно, – ответил я в задумчивости. – Я всегда считал, что мое имя, Энцо, – сокращение от Лоренцо, а потом выяснилось, что это полное имя. Это перевод немецкого имени Хайнц. Понятия не имею, что оно означает.

– Хайнц! Это же прекрасно!

– И что же тут прекрасного?

Идзуми расхохоталась, и несколько пассажиров повернули голову в нашу сторону. Обнаружив, что причина шума – японка с косичками, они впали в еще большее недоумение.

– Тебя зовут, как кетчуп! Не знал? «Хайнц» – это марка кетчупа!

Сто раз пожалев, что связался с этой болтливой девицей, я встал и достал из рюкзака «Гика в Японии». Глава, посвященная поклонам, сообщала, что существует градация по глубине наклона тела в зависимости от того, насколько высокое положение в иерархии занимает твой собеседник.

Идзуми тут же уловила мой скрытый упрек – на самом деле весьма очевидный – и шепнула мне на ухо:

– Не сердись, Хайнц… Воспринимать жизнь так серьезно – роковая ошибка. Все, что не драма, – это просто шутка.

Я сделал глубокий вдох, из последних сил стараясь не сорваться. Мне подумалось, что, если она и дальше будет меня допекать, придется закрыться в туалете и сидеть там на унитазе, пока не возьму себя в руки.

Идзуми, вероятно, поняла, что переборщила, и примирительным тоном добавила:

– В возмещение морального ущерба из-за того, что я смеялась над твоим именем, предлагаю другое значение. Намного более красивое. Это японский вариант…

Я заинтересованно обернулся к ней. Никогда бы не подумал, что мое имя может иметь какое-то другое значение на японском.

– Ensō – именно так произнес бы японец твое имя – еще означает «круг». Но это не обычный круг…

Идзуми внезапно замолчала, с негодованием глядя в окно. Все было затянуто густым туманом. Удавалось различить лишь силуэты ближайших домов, да и то с трудом.

– Свинство какое! – возмутилась Идзуми. – При такой погоде мы не увидим и тени от Фудзи!

– Не останавливайся на полдороге, – взмолился я. – Что это за круг?

– Насколько я помню, мне рассказывала бабушка – она занималась каллиграфией на рисовой бумаге, – что Ensō символизирует незамкнутый круг. Чтобы изобразить его, берешь кисточку и всем телом описываешь круг, в одно касание, понимаешь? Чем более неровной выходит фигура, тем лучше.

– А почему круг нельзя замкнуть?

Идзуми на миг задумалась, а потом промолвила:

– Этот вид традиционного искусства тесно связан с философией дзен. А открытый круг символизирует свободу разума, когда ты перестаешь замыкаться в собственном «я». Так лучше звучит, Ensō?

– Да…

На запотевшем окне тонким белым пальцем, как кисточкой, Идзуми нарисовала фигуру.

– И раз уж случайностей не бывает, если уж тебе дали такое имя при рождении, Ensō, ты не должен жить взаперти. Оно означает, что жизнь открыта перед тобой.

– Еще как! Я бы сказал, вспорота, как консервная банка.

Дзю хати (18)

十八

Вокзал в Киото оказался на удивление современным; оттуда мы вышли на площадь с телебашней, напоминавшей по стилю советскую архитектуру.

Следуя подробнейшим инструкциям, приложенным к гостиничной брони, я собрался сесть на указанный автобус. Вероятно, следовало молиться всем святым или проникнуться безмятежной просветленностью дзен, чтобы еще и выйти на нужной остановке.

– Я остаюсь, – заявила Идзуми у подножки автобуса. – Увидимся вечером?

– Договорились… А где твоя гостиница? Недалеко от вокзала?

– Да, наверное… Сейчас пойду искать. А потом пришлю тебе координаты, где удобнее встретиться, хорошо? – добавила она, помахав смартфоном.

Мы обменялись телефонами – это означало, что мы уже не просто двое незнакомцев, сведенных на вокзале магией гоэна.

Автобус тронулся, а она так и стояла на тротуаре со своим огромным нелепым красным чемоданом высотой в половину ее роста. Когда мы свернули с вокзальной площади, я испытал облегчение, что больше ее не вижу. И если в первый раз это было облегчение, вызванное крайней усталостью, то сейчас к нему примешивалось некое ощущение счастья.

Я радовался тому, что в наш первый вечер в Киото мы встретимся вновь.

Отель оказался минималистично-функцио-нальным кубиком, затерянным на улицах старого Киото. Пока я ждал свой электронный ключ, мой взгляд упал на висевший на стене плакат. От руки там были написаны основные фразы на японском.

OHAYÔ (Доброе утро)

KONNICHIWA (Здравствуйте, добрый день)

MAIDO (Привет – разг.)

KONBANWA (Добрый вечер)

ARIGATÔ (Спасибо)

ÔKINI (Спасибо – разг.)

В своем номере – он уступал по размеру даже моему жилищу в Токио – я принял душ, облачился в спальное кимоно, которое всегда имелось даже в самых бюджетных отелях, и рухнул на узенький матрас.

С эдакой попутчицей, способной отыскать меня в многомиллионном городе, стоило немного отдохнуть: батарейки внутри этой заводной девчонки были явно долгоиграющими. Если не считать того, что фильм о потерявшемся щенке вверг ее в бездонную пропасть печали.

Несколько часов я промаялся, одолеваемый мрачными мыслями. Я размышлял о том, насколько бестолкова моя жизнь, словно она подвешена в воздухе, – круг, которому никогда не суждено сомкнуться.

Из этих раздумий меня выдернул звук телефонного сообщения.

ИДЗУМИ

Буду ждать тебя на мосту Сидзё

напротив старого китайского ресторана.

20:30 (?)

Не представляя себе, что это за мост, и уж тем более ресторан, я кратко ответил:

ЭНЦО

Я приду:)

До встречи оставалось еще пара часов, но я слишком устал, чтобы читать. Лучше уж и дальше продолжать парить в этом лимбе, где, в принципе, не так уж и плохо, особенно если думать об Идзуми.

Сам не пойму, как моя рука скользнула в трусы.

Дзю кю (19)

十九

Свет из окон низких домов на берегу реки Камо придавал Киото вид маленького городишки, замкнутого мирка, далекого от столичного хаоса.

Я перешел мост, ведущий к величественному древнему дворцу. На сей раз мне сразу повезло: на первом этаже располагался изысканный китайский ресторан «Тока Сайкан»; табличка на входе гласила, что он открылся в 1945 году. Заглянув внутрь, я обнаружил за элегантными столиками только людей в возрасте, в основном иностранцев.

Когда я вновь вышел на улицу, Идзуми уже меня ждала. Она опять переоделась, и это, пожалуй, объясняло размер ее чемодана. Теперь на ней были облегающие джинсы и тонкий светло-голубой джемпер, под которым вырисовывалась не сдерживаемая лифчиком грудь. Я тут же опустил взгляд к ее ногам, обутым в белоснежные кеды «Onitsuka Tiger».

Косички, заплетенные еще в поезде, попрежнему обрамляли мягкие черты ее овального лица.

– С чего бы такой обалделый вид? Ты что, не ожидал меня увидеть? Ну как, идем?

– Да, конечно… А куда?

– В Гион, квартал гейш. Это рядом.

По проспекту мы дошли до узкой мрачноватой улочки, и я вспомнил страницы путеводителя. В Киото оставалось не более сотни гейш, и мало кому удается их увидеть. Они работают по контракту в чайных, куда их до самых дверей доставляют на машине. Нужно сильное везение, чтобы улучить момент и мельком увидеть этих артистических дам.

Улочка Понто-тё, по которой мы двигались, была застроена старыми деревянными домами, украшенными фонариками. В некоторых зданиях размещались рестораны кухни кайсэки[33], запредельно дорогие.

Между традиционными постройками время от времени обнаруживался отделанный толстыми досками узкий проход, позволяющий выйти на параллельную улицу, вдоль которой неспешно несла свои воды река.

– Похоже, поужинать здесь не удастся, – скорчив недовольную мину, заявила Идзуми. – Это для зажравшихся японцев. А если…

Остаток фразы я недослушал, окаменев при виде вывески на каком-то заведении на первом этаже.

бар

СТАРДАСТ

– А сейчас что? – поинтересовалась Идзуми, потянув меня за руку.

На экране в моем мозгу вспыхнул третий пункт списка: «Спеть „Zero Cold“ в баре „Стардаст“».

– Ты знаешь песню под названием «Zero Cold»?

– Первый раз слышу. Это что-то из караоке?

– Понятия не имею… Ты не против зайти и выпить что-нибудь?

– Ладно, думаю, пиво будет как раз кстати, – согласилась Идзуми, ступая на узкую лестницу. – Хотя только гайдзину придет в голову пойти в заведение с таким названием в квартале гейш!

Нидзю (20)

二十

«Стардаст» оказался обычным пабом, без каких-либо претензий, – стойка, за которой расположилось с полдюжины завсегдатаев, и небольшая сцена. Мне доводилось видеть множество подобных заведений, когда я ездил после школы на экскурсию в Дублин, но особенность этого состояла в том, что он находился в самом сердце древнего квартала Гион.

Какой-то посетитель в кепке и дорогущих очках махнул нам, показывая, что можно занять пару стульев на крошечной сцене.

За стойкой никого не было. Скорее всего, хозяин бара отлучился в туалет.

– Можешь сделать мне одолжение? – тихо спросил я Идзуми. – У меня впечатление, что эти типы почти не говорят по-английски.

– Без всяких «почти».

– Поэтому хотел тебя попросить узнать у них, известна ли им песня «Zero Cold».

Она посмотрела на меня как на полного идиота:

– Может, уже наконец скажешь, какого черта тебе сдалась эта песня? Совсем спятил?

– Кто бы говорил…

Идзуми, недолго думая, громким голосом задала по-японски какой-то вопрос, из которого я, само собой, разобрал лишь название песни. Тут же завсегдатаи начали переговариваться, то и дело повторяя: «Zero Cold, Zero Cold…» В конце концов мужик в кепке взглянул на меня и сказал:

– Sorry, «Zero Cold» no…

В этот момент за стойкой появилась хозяйка – женщина в возрасте, богатырского сложения, – наверняка ей пришлось выдержать немало ночных баталий в своем заведении. Один из посетителей как раз что-то договаривал, эхом упомянув «Zero Cold».

Подавая нам меню, хозяйка обратилась ко мне на весьма приличном английском:

– «Zero Cold»… Если не ошибаюсь, это песня Шина Соримати, – он пел здесь раньше раз в месяц, а сейчас живет в Токио.

– А где можно послушать эту песню?

– Наверное, вживую нигде… но у меня есть диск.

Идзуми было трудно понять мой восторг, когда в руках у меня очутился диск с портретом растрепанного старого Соримати на обложке. Диск назывался «Park on the Bridge», и «Zero Cold» шел первым номером.

– Можно поставить? – попросил я.

– Конечно, все для клиента, – ответила хозяйка, доставая из чехла CD-плеер. – Кстати, что будете пить?

Мы заказали два пива «Асахи», тем временем бар заполнили звуки гитары. Голос Шина Соримати, резковатый и пронзительный, выводил:

I wanna know what's in your mind…[34]

После этого слов было уже не разобрать, пока после второй строфы Соримати не перешел к припеву:

I love you, baby, you are the number one

I say: come on, come on, come on…

When we dance, they all look at you

We go in wrong direction[35]

– Полный отстой, – заявила Идзуми, но песня продолжалась.

– По-моему, ничего страшного. Почему ты так злишься? – Заметив, что вот-вот опять начнется припев, я взял телефон и попросил Идзуми: – Подожди секунду, мне нужно записать.

К счастью, после длинного гитарного соло припев повторился еще пару раз, так что мне хватило времени его сохранить. Потом я поднес телефон к самому носу возмущенной Идзуми.

– Можешь подпеть?

– Совсем сбрендил?

Не тратя времени, я заголосил вместе с припевом, звучавшим в последний раз:

I love you, baby, you are the number one

I say: come on, come on, come on…

От души развлекаясь, три типа за стойкой – наверняка им доводилось слышать эту песню из уст автора – присоединились к моему грустному завыванию:

When we dance, they all look at you

We go in wrong direction

Импровизированное караоке завершилось бурей аплодисментов всех участников, поднявших в нашу честь свои стаканы с виски. Идзуми долго сопела, а потом развопилась:

– Фу, гадость какая! Хотя, признаю, вышло забавно. Откуда, черт побери, ты знаешь эту песню?

– Честно, я впервые ее слышал, – ответил я, чокаясь с ней бутылкой пива. – Одна подруга, которую я очень любил, каким-то образом о ней узнала и… – я почувствовал, что мне изменяет голос, – ну и поручила мне глянуть, не ошивается ли здесь до сих пор этот Соримати, пусть даже в виде диска.

– Она умерла.

Идзуми произнесла эти слова так решительно, без тени сомнения, что я потерял дар речи. На ее лице, прежде легкомысленном и неодобрительном, появилось выражение глубокой серьезности.

– Да. Как ты узнала?

– Хоть ты и держишь меня за полоумную, у тебя самого немало тараканов, но при этом ты остаешься робким и скромным парнем. Небось у тебя душа ушла в пятки, когда ты заорал припев во всю глотку. Для этого должна быть очень серьезная причина.

В ответ я лишь кивнул. А потом заказал еще пива.

И только после этого я рассказал ей свою историю.

Нидзю ити (21)

二十一

После моей долгой исповеди мы вышли из бара и отправились прогуляться по уже безлюдным улочкам квартала Гион. Идзуми шагала молча, но это молчание ничем не напоминало гнетущую печаль, охватившую ее, когда мы покидали Музей «Гибли».

Мне показалось, будто она не хочет разговором спугнуть воспоминания, нахлынувшие на меня, пока я рассказывал ей грустную историю, из-за которой оказался в Японии. Наша неспешная прогулка по узким мощеным улочкам как нельзя лучше соответствовала овладевшей мной ностальгии.

Так мы дошли до излучины реки Камо, которая в ночи шуршала и ворочалась, как спящий зверь.

Мы уселись под большой гладкой скалой. В словах не было нужды, но у меня в голове уже какое-то время роились вопросы без ответов.

Ждет ли Идзуми, что я ее поцелую? Я уже не раз собирался это сделать, начиная с того момента, как мы вышли из бара «Стардаст», но меня одолевали сомнения. Какой бы стопроцентной англичанкой она ни казалась, я подозревал, что в глубине души она самая настоящая японка. Национальная принадлежность не исчезает за каких-то два поколения. Возможно, по правилам игры теперь моя очередь рискнуть. А это пустынное место у реки подходит идеально.

Раздираемый внутренней борьбой – делать или не делать, – я пришел к выводу, что наилучший выход – это деликатно поинтересоваться: «Можно тебя поцеловать?»

Не успел я произнести эти слова, как Идзуми одной фразой разрушила мои далекоидущие планы:

– Умираю от усталости.

– Да, уже поздно… – пробормотал я, с досадой вставая с места. – Вокзал далеко отсюда, тебе придется ехать в отель на такси.

– Отель? Какой такой отель?

Уверенный в том, что она меня дурачит, я вызвался проводить ее до какого-нибудь проспекта, где можно поймать такси, но она продолжала настаивать:

– Не получилось у меня с гостиницей. Нет свободных мест! Ты что, забыл, что сейчас сезон цветения сакуры? Полстраны съехалось сюда.

– Но… – мямлил я, ничего не понимая, – а твой чемодан? Где ты переодевалась?

– В туалете на вокзале, а потом оставила чемодан в камере хранения. В туристическом центре мне заявили, что на весь город не осталось ни одного свободного номера.

– Ладно, тогда я уступлю тебе свою кровать. Она рассчитана на маленького ребенка, но ты поместишься, а я лягу на полу.

– Большое спасибо, – только и сказала она.

После чего мы принялись искать выход из геометрического лабиринта улочек старого Киото.

Нидзю ни (22)

二十二

Я закрылся в ванной, чтобы Идзуми смогла переодеться. Комната была рассчитана на одного человека, так что второго спального кимоно не предполагалось.

Когда я вышел, она лежала на постели в трусиках и линялой футболке с символикой Олимпиады в Саппоро. Поскольку отопление работало вовсю, девушка даже не потрудилась прикрыться простыней.

Старательно исполняя роль истинного джентльмена – или истинного придурка, – я с преувеличенным вниманием принялся изучать узенькую полоску паркета, где мне предстояло провести ночь. Я мог устроить себе постель из всей одежды, которая лежала в моем рюкзаке, но, вне всяких сомнений, вряд ли бы мне удалось дать отдых костям.

Уповая на волшебное действие пива, долгой прогулки и позднего часа, я рухнул на импровизированный матрас из вещей; сложенный в несколько раз свитер служил мне подушкой.

– Oyasumi nasai[36], – промолвила Идзуми, не открывая глаз.

– Что это значит? – спросил я с пола.

– Нетрудно догадаться… – хихикнула Идзуми.

Я раздраженно поискал в телефоне постер с приветствиями, сфотографированный в холле. «Значит, „konbanwa“ означает „добрый вечер“, а не „спокойной ночи“», – заключил я. Пока я обдумывал эту мысль, Идзуми уже спала, причем с поразительно довольным и безмятежным видом.

Закрыв глаза, я обхватил себя руками, чтобы занимать меньше места: это была вынужденная мера, поскольку на узком пятачке паркета я мог устроиться только на боку.

Под аккомпанемент глубокого, ровного дыхания девицы, узурпировавшей мою кровать, я проворочался около часа, пытаясь заснуть, но затем сдался.

Свет я зажечь тоже не мог, чтобы не разбудить Идзуми, так что пришлось взяться за «Последние дни Кузнеца». Усевшись на край койки, подальше от голых ног моей гостьи, я открыл страницу наугад и включил фонарик на своем телефоне.

В детстве я плакал, когда шелковичные черви превращались в бабочек: мне очень нравились эти симпатяги в белых пижамках, я кормил их листьями тутового дерева; а вот моль, которая вылуплялась из кокона цвета яичного желтка, не вызывала у меня ни малейшей приязни. Мне больше импонировали личинки, чем продукт их метаморфоза. И меня сильнее волновало исчезновение червяков, чем полет бабочки. Хотя, возможно, в глубине души мне было наплевать и на тех и на других.

Я очнулся, лежа на спине на краешке кровати, а согнутые ноги так и оставались на полу; утренний свет уже просачивался сквозь закрытые жалюзи.

С трудом поднявшись, я увидел на полу книгу Кузнеца. На расстоянии вытянутой руки от меня возвышался огромный чемодан, который непонятно откуда взялся.

Нервно повернувшись, я искал паранормальных объяснений этому непонятному явлению и обнаружил, что Идзуми в постели нет.

Звук льющейся воды из ванной помог мне собрать воедино части головоломки. По правде, это оказалось не так уж и сложно. Выспавшись существенно лучше, чем я, она успела слетать на вокзал за своим багажом. Как я уже понял, у нее была мания менять одежду каждые несколько часов.

Словно в подтверждение моей гипотезы в тот же миг дверь ванной распахнулась. Представшее передо мной зрелище лишило меня дара речи.

С помощью заколок Идзуми собрала свою непослушную гриву в изысканную прическу; расшитое цветами шелковое кимоно было украшено широким оранжевым поясом, скрепленным на спине бантом и чем-то вроде сумочки или муфты, о назначении которой я мог лишь догадываться. Ансамбль довершали деревянные сандалии, напоминавшие скамеечки, позже я выяснил, что они называются гэта.

– Ух ты! Не понимаю, ты изображаешь гейшу? Или ты принцесса, сбежавшая из сказки?

– Сразу видно, что ты совершенно не знаешь японок, – улыбнулась Идзуми. – В Киото для посещения храмов и прочих священных мест девушки любят одеваться в традиционном стиле. Чтобы выразить свое уважение, понял?

– А мы что, идем в храм? – глупо брякнул я. – Я слышал, их здесь больше тысячи. С какого начнем?

– Однозначно со святилища Фусими-Инари-Тайся[37]. Надеюсь, ты любишь красный цвет…

Нидзю сан (23)

二十三

Прогулка с Идзуми по храмам Киото обернулась сном наяву. Мы сфотографировались под десятью тысячами врат алого цвета – торий, образующих сплошные извилистые коридоры по пути на гору Фусими. В этом синтоистском святилище мы увидели еще и множество скульптурных изображений кицунэ[38] в ритуальных нагрудниках, похожих на слюнявчики.

Угостившись мороженым с юдзу[39], мы отправились в Золотой павильон Кинкаку-дзи[40]. Моя спутница рассказала, что Мисима[41] посвятил этому храму роман, после того как в 1950 году какой-то монах-фанатик устроил там поджог. В результате павильон пришлось долго восстанавливать. Современные монахи показались мне намного более миролюбивыми, не говоря уж о том, что они торговали саке с золотой пылью[42] в лавчонке в самом храме.

Эти две экскурсии совершенно нас вымотали, и мы пошли перекусить в центр города, напоминающий координатную сетку. Наш выбор пал на кафе «Bibliotic», полное пышных комнатных растений. В своем традиционном костюме, среди этой зелени Идзуми казалась персонажем с литографии другой эпохи.

Однако ее своеобычная манера разговора тут же вернула меня к действительности:

– Ты соображаешь, что мы даже не переспали? Думаю, это первый раз за всю мою жизнь, когда я делю комнату с парнем, а он даже никаких поползновений не делает! Ты, часом, не…

Я отрицательно замотал головой, мои щеки пылали. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не показаться смешным.

– Я не знаю, кто я и что я. Да разве ктонибудь знает? Одно я могу сказать: хоть ты и трещишь без умолку, ты мне нравишься. Полагаю, ты это заметила.

– Я польщена, Энцо, – сказала Идзуми, сплетая пальцы и кладя на них подбородок. – А кстати, ты когда-нибудь пил чай по-настоящему?

Резкая смена темы меня ошарашила, особенно с учетом того, насколько неожиданно прозвучали для меня ее первые слова. Я потихоньку начинал понимать, что такова суть Идзуми: находящийся в вечном движении маятник между двумя крайностями.

– Я вообще не разбираюсь в чае, – признался я. – Последний раз, помнится, это был пакетик «Хорниманс»[43], а отец еще добавил сахар и лимон.

– Жуть какая! Тогда ты точно не знаешь, о чем я толкую. К счастью, недалеко отсюда находится «Ипподо», чайный дом с трехвековой историей. Мои родители продают в своем магазине некоторые редкие сорта чая. Хочешь, заглянем туда?

Через десять минут мы входили в темное двухэтажное здание. Первый этаж занимал магазин, где около десятка продавщиц в зеленых передниках и белоснежных косынках хлопотали вокруг посетителей.

Идзуми провела меня по коридору, который заканчивался ширмой, отделявшей магазин от чайного салона.

Мы уселись у стойки; изящная юная официантка с легким поклоном подала нам по паре маленьких пирожных. Затем поставила кипятиться воду, узкой палочкой набрала немного зеленого порошка и высыпала его в большую чашу. Затем вылила воду из ковшика в чашу и чем-то вроде кисточки для бритья принялась взбивать содержимое.

Чаша с темно-зеленой жидкостью, еще пузырящейся, оказалась перед Идзуми. Она приблизила свой изящный носик к напитку, понюхала и заявила:

– Вот это настоящий чай. Церемониальный матча высшего класса!

– Церемониальный из-за того, что подается на чайной церемонии?

– Ага, и у каждой школы имеется собственный рецепт матча, – добавила она; тем временем и мне подали чашу. – Этот порошок – растертые листья чая, но не абы какого. За несколько недель до сбора урожая чайный лист закрывают тканью, чтобы он приобрел более темный цвет. Эта традиция насчитывает не одну тысячу лет.

– То есть мы сейчас сидим на чайной церемонии?

– Ну да!

Идзуми хихикнула, деликатно прикрыв губы рукавом кимоно.

Пристыженный, я взял обеими руками чашу – слегка неправильной формы и грубовато вылепленную. Чай был густым, как суп, и горьким, с еле заметным сладковатым привкусом. После первого глотка я не смог решить, нравится ли он мне.

– Мои родители иногда приглашают в свой магазин женщину – чайного мастера, чтобы провести церемонию, – объясняла Идзуми. – Этот ритуал организуется только по предварительному заказу. Он проводится на специальной циновке татами и в самом коротком варианте длится не менее часа. Если у тебя нет привычки, то тебе, скорее всего, будет неудобно долго сидеть в необычной позе. Каждое движение мастера исполнено смысла и отрепетировано, как танец. Но европейцам обычно предлагают облегченную версию. Настоящая тяною[44] намного длиннее. Фактически она может продолжаться весь день.

Когда мы справились с церемониальным матча, официантка подала нам «aftertea» – намного более слабый настой чайного листа, чтобы избавить нёбо от вкуса того зеленого варева.

Именно этот момент и выбрала Идзуми, чтобы неожиданно вернуться к теме, которую я считал исчерпанной:

– Я еще не поняла, Энцо, нравишься ты мне или нет, но думаю, что потихоньку начинаю в тебя влюбляться. Это, конечно, совершенно нелепо, с учетом нашего двухдневного знакомства. Собственно, поэтому я и хочу тебе помочь.

– Я польщен, Идзуми, – выпалил я, повторив ее слова и скрывая смущение, – но что-то не припоминаю, чтобы я просил о помощи.

– Знаю, но она тебе определенно понадобится. Покажешь мне список своей… подруги?

Она вовремя сдержалась, чтобы не ляпнуть «умершей». С горьким чувством, как после чая матча, я достал из кармана письмо, сложенное так, чтобы был виден список.

Идзуми аккуратно взяла листок, словно бабочку с белыми крыльями.

– Три первых желания я уже выполнил.

– Вижу, – улыбнулась она. – И четвертое тоже выполнишь, если поедешь со мной. Я точно знаю, где слушать шум бамбука на закате.

Идзуми с энтузиазмом вскочила, и мы покинули чайный салон, чтобы обратным путем через магазин выбраться на улицу. Все десять официанток хором кричали нам вслед:

– Irasshaimase!

– Это значит: «Спасибо, что зашли», что-то в этом духе, – объяснила Идзуми, уже перешагнув порог и цокая своими деревянными сандалиями по тротуару.

Нидзю ён (24)

二十四

Нам пришлось добираться на поезде до Арасиямы – застывшего во времени района в окрестностях Киото. По улице, обрамленной невысокими домишками, то и дело сновали рикши[45] с празднично одетыми дамами.

Спустя полчаса мы добрались до места, откуда начинался бамбуковый лес.

Я был счастлив и от души благодарен Идзуми, что она помогает мне исполнить четвертую мечту Амайи, но оказался совершенно не подготовленным к зрелищу, что ожидало меня в лесной чаще. Стволы бамбука, значительно более высокие, чем я предполагал, росли так плотно, что вечерний свет просачивался сквозь них водопадом волшебных бликов.

Пройдя метров сто, мы остановились в уголке рощи, лежащем в стороне от пешей тропы. Задрав голову, я увидел, что стволы где-то высоко в небесах соединяются, придавая окружающему пейзажу фантастический, неземной вид.

И в этот миг подул легкий ветерок, с порывистым шелестом раскачивая гигантские деревья.

– Энцо, закрой глаза… – прошептала моя спутница, – и слушай вечерний лес.

Я последовал ее совету. Идзуми взяла меня за руку. Перед моим мысленным взором встала картина – два растущих бок о бок бамбука танцуют в ритме ветра. Сжав маленькую руку девушки, в тот момент я пожелал, чтобы наше путешествие никогда не заканчивалось.

– Ты понимаешь, что говорит бамбук? – спросила она.

– Возможно, понимаю… – ответил я, – но я не сумел бы передать это словами.

– А я сумею… Он говорит, чтобы мы никогда не переставали искать свет. Путь может оказаться долгим и трудным, но выход есть всегда.

Я слушал ее, и мое сердце стучало все сильнее. Да, бамбук поведал ей немало.

– Жизнь сама открывает тебе путь. Так же как и любовь, если она настоящая.

Я открыл глаза и посмотрел на Идзуми. Она наблюдала за мной, затаенно улыбаясь.

Именно в этот миг моим губам следовало встретиться с ее губами, и я медленно потянулся к ней. Однако воспоминание о ее словах в чайной – «я еще не знаю, нравишься ли ты мне», – заставило меня ограничиться поцелуем в щеку.

– И я тоже начинаю любить тебя, – промолвил я.

В ответ Идзуми потянула меня за собой глубже в лес. Она скользила так естественно в своем кимоно, из элегантной прически не выбилось ни волоска, пока она вертела головой, чтобы лучше рассмотреть пронизывающие небеса стволы бамбука.

После долгой паузы она объявила:

– Я бы хотела остаться и жить здесь.

– Прямо здесь? – повторил за ней я, сдерживая смех. – Но здесь же ничего нет! Где бы ты стала жить?

Идзуми не удостоила меня ответом.

Нидзю го (25)

二十五

Проснувшись рядом с Идзуми на второе утро в Киото, я попытался вспомнить, как это мы уместились вдвоем на такой узкой кровати.

Она надолго закрылась в ванной, а я тем временем растянулся на постели. Вымотанный событиями предыдущего дня, я моментально провалился в сон.

Глубокой ночью я очнулся и обнаружил, что рука Идзуми обнимает меня за талию. Через тонкую футболку я чувствовал, как ее грудь прижимается к моей спине, но решил не шевелиться. Она крепко спала, а у меня в голове эхом звучала песнь бамбука: нужно время, чтобы дотянуться до небес.

Когда в конце концов солнечный свет залил наш номер, мне показалось, будто прошла целая вечность. Я осторожно развернулся и очутился лицом к лицу с уже проснувшейся Идзуми.

Почти касаясь ее носом, я сказал себе, что представился отличный случай поцеловать ее, но девушка, угадав мои намерения, меня остановила:

– Только не здесь… Это должно быть намного более красивое место.

Я уже начинал привыкать к ее эксцентричности, так что пришлось подчиниться. Приняв душ, я оделся, и мы отправились в ближайший комбини купить что-нибудь на завтрак. Она взяла рулет, а я остановил выбор на упаковке лепешек с начинкой из красной фасоли. Под конец мы достали из холодильника пару бутылок чая.

– Те, что с красной этикеткой внизу, – горячие, – объяснила Идзуми.

Позавтракали мы на ходу, на площади перед станцией Сидзё-Омия. Впиваясь зубами в свой рулет, Идзуми заявила:

– Сегодня около полудня я поеду поездом в Нару. Это единственное место в Японии, о котором я хоть что-то помню.

– У меня еще оплачены сутки в гостинице, но, если это недалеко, я с удовольствием с тобой поехал бы.

– Максимум час на электричке, но перед тем мы должны отметить Праздник сакуры в Киото, как считаешь?

– И как его отмечают?

– Каждый по-своему, – ответила она, стряхивая крошки с губ. – Служащие и семьи устраивают пикник под цветущим деревом. Влюбленные фотографируются на фоне сакуры. Для японцев этот праздник – нечто большее, чем просто наступление весны. С обновлением природы происходит и внутреннее обновление человека.

– Тогда я руками и ногами за то, чтобы отпраздновать это событие. И где же мы можем увидеть деревья в цвету?

– Самое знаменитое место – это Тропа философа.

Через час мы добрались до ведущей вдоль канала дорожки, обрамленной сотнями цветущих деревьев. Идзуми объяснила, что эта тропа названа так в честь Китаро Нисиды[46], известного философа, который каждый день ходил этой дорогой на занятия в университет Киото.

– В японском есть специальное слово для обозначения того, чем мы сейчас занимаемся, – ханами, любование цветами.

Повсюду прогуливались толпы людей, так что, пройдя мимо Гинкаку-дзи[47], Серебряного павильона, мы углубились в окружающие храм сады. Среди множества деревьев, отнюдь не сакур, на маленькой полянке стояло одно-единственное цветущее вишневое деревце.

– Вот это правильное место, – объявила Идзуми, опускаясь на землю и ложась на спину.

Впервые на моей памяти она не сменила платье и сейчас достала из-под оранжевого пояса свой смартфон и наушники.

Предполагая, что она включит музыку во время нашего ханами, я улегся рядом. Сквозь бело-розовую пелену над головой было видно, как по небу проплыло пушистое облачко в форме дракона.

– Вот сейчас ты можешь услышать окончание песни, – промолвила она, вкладывая мне в ухо один из наушников.

Я не понимал, о чем она говорит, пока не вспомнил печальную фортепьянную мелодию и тоскующий мужской голос. Эта музыка лилась из красной колонки Идзуми в парке Ёёги, когда мы познакомились. С тех пор, казалось, пролетела короткая и прекрасная вечность.

We are in the same page

nothing is written

and it's okay

the haiku of your lips

silently draws

the shape of a dream

Come, Sakura Girl

Under the trees

I'll kiss your hair

Tomorrow will be late

Cherries just blossom

Here today

Sakura Girl[48]

Прежде чем я успел что-либо понять, лицо Идзуми приблизилось настолько, что затмило для меня и цветы, и весь окружающий мир.

Я поцеловал ее волосы, слегка пахнущие корицей. И затем наши губы безмолвно соединились, творя лучшие на свете стихи.

Нидзю року (26)

二十六

По сравнению с внушительным, космической формы поездом «Хикари» желтый состав линии Кинтецу казался игрушкой. Сидя напротив Идзуми у окна, я все еще пытался осмыслить то, что произошло под сакурой.

Песня звучала повтором четыре раза, а мы все целовались и обнимались, пока окончательно не перемазали землей кимоно Идзуми. Потом она поднялась и, стряхнув пыль с одежды, как ни в чем не бывало продолжила прогулку.

Поезд неспешно тащился по направлению к Наре; я взял девушку за руку, но она мягко высвободила свою ладонь.

Это отчуждение заставило улетучиться ощущение счастья, охватившее меня под сакурой. Я решил отнести его на счет пассажиров, переполнявших вагон. Может, японские гены Идзуми не позволяли ей открыто выражать свои чувства на публике.

Ее огромный красный чемодан опять ехал с нами. Это означало, что она не вернется в Киото. Эта мысль еще сильнее сдавливала мне сердце.

Мы прибыли в Нару, ни единым словом не обсудив дальнейших планов.

Некогда Нара была столицей средневековой Японии, сейчас ее посещали тысячи туристов, но при этом скромные размеры вокзала свидетельствовали о том, что это провинциальный город.

Когда мы проходили мимо забавной статуи монаха с оленьими рогами[49], к Идзуми, казалось, внезапно вернулось хорошее расположение духа.

– У меня есть детская фотография, где я стою как раз перед этим персонажем. Сделаем селфи?

Мы встали по обе стороны рогатого монаха, и Идзуми, перед тем как нажать на кнопку, растопырила пальцы буквой «V».

В автобусе, на который мы сели около вокзала, Идзуми с воодушевлением рассказывала:

– Олени – это символ Нары. Ты даже сможешь покормить их печеньем, они тут повсюду, – добавила она, подмигнув. – Мы сойдем у парка вокруг храма Тодай-дзи; это самая большая деревянная постройка в мире. А в прошлом была еще больше…

– Как это? Она что, усохла?

– Практически да, – улыбнулась она. – Поскольку храм деревянный, его дважды пришлось строить заново после пожаров во время войн. И сейчас он уменьшился на треть по сравнению с оригиналом, но все равно остается самым большим.

Автобус остановился у обширного луга, по которому разгуливали десятки маленьких оленей. Они охотно позволяли прохожим гладить себя, а на каждом шагу стояли киоски со специальными лакомствами для животных.

– «Печенье для оленей…» – прочитал я на остановке. – Никогда бы не подумал, что такое может быть!

– Здесь, в Наре, очень даже может. На самом деле в этом городишке олени корчат из себя хозяев. Скоро сам увидишь.

С намерением исполнить пятое желание Амайи – «покормить печеньем оленя», – за сто иен я приобрел пакетик с десятком круглых галет, выглядевших весьма аппетитно.

Покупка не осталась незамеченной: едва я открыл лакомство, как меня окружила дюжина животных, тычущихся носами прямо в кулек. Первую галету я успел скормить молоденькому оленю, но вторую тут же перехватил самец покрупнее, почти вырвав из моих рук.

Стоя от меня всего в паре метров, Идзуми хохотала как сумасшедшая и кадр за кадром щелкала сцены, в которых я выступал жертвой корыстных домогательств.

Третью галету я забросил, как фрисби. Подобное поведение оленям не понравилось, и после чувствительного укуса в мягкое место я позорно бежал с поля боя, уронив на землю то, что осталось от кулька.

Идзуми с хохотом аплодировала моему фиаско, что привело меня в еще большее уныние. Но, чтобы приглушить мое расстройство и утешить, она обняла меня и прижалась лицом к моей щеке.

– Ты мой герой! Большинство бросает пакетик после первой галеты.

Нидзю нана (27)

二十七

Чтобы попасть в Тодай-дзи, нам пришлось обходить легионы оленей, бдительно высматривающих, нет ли у нас чего-нибудь съестного. А затем мы прошли через портик, охраняемый двумя деревянными гигантами.

Достав входные билеты, мы миновали величественный двор, ведущий к огромных размеров храму. Справа от двери на троне восседала жутковатая человеческая фигура, тоже высеченная из дерева. Облаченный в сверкающую тунику монах сурово взирал на нас из-под алого чепца, как выходец из преисподней.

– Это Биндзуру Пиндола, – промолвила Идзуми словно с опаской, – причина моих детских кошмаров. Даже у Будды с ним были проблемы, хотя Биндзуру и стал одним из первых его учеников.

Я подошел, чтобы вблизи рассмотреть иссохшее лицо этого деревянного изваяния. Его пустой, лишенный выражения взгляд странным образом будоражил.

– Помимо того, что он обладал экстрасенсорными способностями, Пиндола также был мастером оккультных знаний, – продолжала Идзуми. – Будде не раз приходилось отчитывать его за то, что он использует свой дар из честолюбия, чтобы произвести впечатление на плебеев и деревенщину.

– А что он делает здесь?

– Люди до сих пор верят в его силу. Если у тебя что-то болит, нужно лишь притронуться к этой части тела Пиндолы, и ты выздоровеешь.

– Стоит попробовать, – промолвил я и потянулся рукой к его сердцу, дотронувшись поверх сверкающей алой ткани.

– У тебя нелады с сердцем? – забеспокоилась Идзуми.

– Если сердечную боль и временное помешательство можно отнести к болезням, то да.

Девушка с досадой отвела взгляд. Это означало, что она прекрасно поняла, о чем речь. Но тут же сама шагнула к трону Пиндолы и положила руку на деревянный лоб.

– У тебя нелады с головой, – громко объявил я.

– Да уж, она давно меня подводит.

После этого Идзуми взяла меня за руку, и мы вместе шагнули в храм, где нас ждал Дайбуцу, шестнадцатиметровый Будда, воздвигнутый в 746 году. На изготовление статуи ушло четыреста тридцать семь тонн бронзы и сто тридцать килограммов золота, как сообщал туристический проспект.

– Похоже, Пиндола выполнил свою работу с головокружительной быстротой, – шепнул я на ухо Идзуми, не выпуская ее руки. – Я уже чувствую, что сердце вернулось на место.

Вместо ответа она лишь сильнее сжала мою руку.

Когда мы налюбовались гигантским Буддой с разных ракурсов, Идзуми кивнула в сторону задней части храма, приглашая следовать за собой.

– Иди сюда, я покажу тебе лаз просветления.

Заинтригованный, я пошел следом и оказался перед толстым деревянным столбом с отверстием в нижней части.

– Легенда гласит, что тот, кому удастся пролезть через эту дыру, достигнет просветления, – сообщила Идзуми.

Я наклонился и заглянул внутрь. Отверстие было не слишком широким, только ребенок или карлик смогли бы протиснуться сквозь него. Мне пришлось бы изрядно похудеть, если бы я решился на это предприятие.

– Могли бы сделать дырку чуть шире, – возмутился я. – Толстяки тоже имеют право на просветление.

– Ну… бабушка рассказывала, что лаз сделали такого размера, потому что он точно соответствует диаметру ноздри Дайбуцу. Наверное, таким образом подстраховались, чтобы пролезть могли только дети и совсем молодые люди, а также старики, которые завершают свой жизненный путь. Просветление обеспечено лишь людям, чистым духом.

– Вот ты наверняка чиста, так что… Запросто можешь пролезешь через дырку!

– Ты и правда так считаешь? – В голосе Идзуми читался вызов.

Не ожидая моего ответа, она наклонилась и засунула голову в отверстие. Затем свела плечи и, с легкостью двигаясь по-пластунски, вылезла с другой стороны.

Группа раскормленных американцев запечатлела этот момент на своих камерах.

Мы вернулись в храм, чтобы выйти тем же путем, каким и заходили. Спускаясь по лестнице, я бросил последний взгляд на восседающего на троне монаха-оккультиста и сказал Идзуми:

– Ты уже достигла просветления. Поэтому можно считать, что Пиндола и тебя вылечил.

Нидзю хати (28)

二十八

Мы пешком спустились с другой стороны холма, то и дело встречая отбившихся от стада оленей. «Хочу кое-что тебе показать», – сообщила Идзуми, и ветер взметнул ее вновь обретшие свободу густые волосы.

Она остановилась перед темным деревянным домом прямоугольной формы. Табличка у двери гласила: SHIKA GUEST HOUSE[50].

– Раньше это был дом моей бабушки, – взволнованно сказала Идзуми. – Кажется, его продали какому-то другу семьи. Может…

После секундной заминки она толкнула дверь, и мы вошли в очень просто обставленный холл, где по японскому обычаю сняли обувь. В это время дня там никого не было.

Блестящими глазами Идзуми, как радар, осматривала помещение, стараясь обнаружить хоть что-то, знакомое с детства.

– Здесь у нас располагалась столовая. Бабушка всегда сидела в кресле около того окна, – объясняла она, указывая вглубь первого этажа; сейчас там находился бар, где, скорее всего, подавали завтрак.

В это время откуда-то появился седовласый человек в круглых очках. Он сильно горбился, а присмотревшись к Идзуми, издал слабый возглас удивления и произнес фразу, из которой мне удалось разобрать лишь ее имя. Затем он, ковыляя, подошел к девушке.

Оживленный диалог на японском длился недолго. Идзуми развернулась ко мне и взволнованно сообщила:

– Он отлично меня помнит, говорит, что я не сильно изменилась… И предлагает бесплатно остановиться в комнате, где я спала в детстве. Это единственный номер, который не сдается, потому что он сам иногда им пользуется. Но сейчас у него гостит родственник и комната свободна.

Хозяин гостевого дома жестом велел нам следовать за ним на второй этаж. Там он ключом открыл дверь под лестницей, и мы зашли в комнатку с видом на задний двор.

Из обстановки там были только простая кровать, письменный стол и застекленный шкафчик с сувенирами. Старик пригласил Идзуми подойти ближе.

Я со стороны наблюдал, как он показывает гостье реликвии Нары – древние блюда, медальоны, маленькие статуэтки и старые фотографии. Идзуми кивала, время от времени издавая удивленные восклицания.

Вдруг она повернулась ко мне и с восторгом выпалила:

– Энцо! Ты должен это видеть!

Я подошел и посмотрел на снимок, запечатлевший девочку с короткими волосами, стоявшую между смуглыми родителями. Фотографировали перед этим самым домом, и на рамке была выгравирована дата.

– Это я в шесть лет, – возбужденно объясняла Идзуми. Тем временем сгорбленный старик вышел из комнаты, оставив нас одних. – Невероятно, что она сохранилась среди всего этого исторического хлама.

Шестое чувство подсказывало мне, что в этой истории концы с концами не сходятся. Я произвел мысленные подсчеты и озвучил результат:

– Должно быть, на рамке стоит неправильная дата.

– Нет, тут все верно, – возразила Идзуми.

– Но если так… если тебе на фото шесть лет, то сейчас было бы двадцать шесть!

– Ну да, столько и есть. А в чем дело?

Пребывая в совершеннейшем шоке, я сообразил, что с самого начала предполагал, будто мы с Идзуми более или менее ровесники. У людей другой расы подчас бывает непросто определить возраст.

– Когда мы познакомились, ты сказала, что взяла передышку на год перед поступлением в университет…

– Да, так я и сказала, – ответила она недовольно. – Я начну учиться в двадцать семь, если вообще решу поступать…

– В таком случае где же ты провела последние восемь лет?

Взгляд Идзуми затуманился и заледенел, а потом с отсутствующим видом, как в первый день, она промолвила:

– Хочу принять душ, подождешь?

Нидзю кю (29)

二十九

Я сидел у окна на краешке кровати; стая птиц чертила узоры на сером небе, и мой разум бурлил, как вода в кипящем котле. Мало того что, как оказалось, я обнимался и целовался с девушкой на восемь лет старше меня, я внезапно понял, что вообще ничего о ней не знаю.

Не исключено, что она только что вышла из тюрьмы, где отсидела срок за убийство престарелого любовника, и теперь вернулась к своим корням в попытке собрать жизнь по кусочкам.

Эту карусель бесплодных догадок оборвало появление Идзуми, завернутой в банный халат.

Усевшись рядом со мной, она устремила на меня суровый взгляд:

– Еще вопросы остались?

– Нет… на данный момент нет… – промямлил я, ставя свое любопытство на паузу.

– И как ты собираешься поступить?

Теперь, когда мне стал известен ее возраст, я отдавал себе отчет в том, что со мной говорит женщина, которая в нормальных обстоятельствах не проявила бы ни малейшего интереса к восемнадцатилетнему молокососу.

– В смысле чего?

– Со мной, – пояснила она сухо. – Я спрашиваю, как ты собираешься поступить со мной?

Я не знал, что сказать. Видя, что я сижу истуканом, Идзуми развернулась на постели и закинула ноги мне на колени.

– Можешь погладить. Они нежные, как кожа девочки на той фотографии.

Я скованно положил руку на ее изящное колено.

– Не останавливайся, – с вызовом велела она. – Между нами восемь лет разницы, ну и что с того? Через сто лет мы все равно оба будем кормить червей.

Чтобы не показаться совсем уж идиотом, я провел пальцами сначала по лодыжке, а потом по ступне. Затем я перешел к другой ступне и начал обратный путь. Идзуми смотрела на меня с изумлением:

– Слушай, выше коленки тоже есть жизнь…

Меня поразила мягкость ее бедер; по закону компенсации у меня между ног тут же затвердело.

Дойдя до самого сокровенного места, я остановился.

– И что дальше? – спросила Идзуми.

Изо всех сил я пытался скрыть свое возбуждение, но это было невозможно.

– Ожидаю новых инструкций от службы управления полетом.

– Это правильно. Если не знаешь, куда лететь, лучше спросить более опытных товарищей.

С этими словами она скинула с плеч халат, обнажив маленькие, но прекрасной формы груди. Ареолы сосков были идеально круглые и напоминали розоватое солнце. Не ожидая дальнейших указаний, я начал пальцами массировать один из сосков, удивляясь его твердости, а губами прильнул к другому.

Идзуми не вмешивалась, словно со стороны наблюдая за собственным телом. Однако вскоре, будто что-то у нее в голове щелкнуло, она внезапно передумала.

– Ложись, Энцо. Теперь очередь моей исследовательской миссии.

Я подчинился и, дрожа от волнения, позволил ей снять с меня футболку, а потом и джинсы.

Когда она отбросила в сторону последний предмет моего гардероба, я испугался, что мое возбуждение дошло до точки невозврата. Идзуми резко сжала мой член, и это привело историю к финалу.

В ужасе я чувствовал, как кончаю прямо здесь, под ее суровым взглядом, после чего она вынесла вердикт:

– Ты был прав… Какой ты еще ребенок!

Сгорая от стыда, я поспешно оделся; единственным желанием было сбежать как можно быстрее…

Через пару минут я уже пересекал холл, выходя на улицу, и со слезами на глазах быстро зашагал к вокзалу.

Сандзю (30)

三十

Неожиданная концовка моего романа с Идзуми – до этого наши отношения развивались неспешно, исполненные мелких побед и отступлений, – превратила меня в зомби, переставляющего ноги лишь в силу инерции.

Безостановочная буря мыслей и чувств на протяжении последующих двух суток была столь болезненна, что напоминала отходняк после приема психоделиков. Вернувшись в Киото, я проспал до утра в своем гостиничном номере.

Единственное, что побуждало меня продолжить маршрут, – это список целей Амайи, к которому добавилась еще одна задача: не думать.

Не думать про облетевшие листья сакуры, цветущей в моем сердце.

Не думать об Идзуми, что означало то же самое.

Не думать о том, что по возвращении меня ожидает жизнь столь же пустая и бесцельная, как раньше. Или все же нет?

Не думать о неотвратимости смерти.

Не думать о жизни, лишенной собственно жизни, как у моего отца; подобное прозябание равносильно смерти, а то и хуже ее.

В Осаку я решил ехать медленным поездом. Не было никакой нужды торопиться при выполнении следующего задания. В конце концов, никто там меня не ждал. Нигде меня никто не ждал.

За одну остановку до Нары, которая служила пересадочным пунктом, в вагон ввалились четверо иностранных фриков. Трое из них, мужики за пятьдесят, походили на врачей или психологов, а четвертый – парень помоложе – был явным фанатом тяжелого металла. У этого была при себе гитара размером чуть больше, чем укулеле, на которой он сразу же принялся бренчать; самый высокий тип из остальной компании подыгрывал ему на маленьком синтезаторе.

Наплевав на то, что в Японии считается совершенно недопустимым исполнять музыку в общественных местах, они тут же запели на английском. Слова песни показались мне очередной издевкой судьбы:

Far from Kyoto

City of secret hope

I can't forget you

Shrine of mystic love

Train to Nara

Buddha waits for us

But I miss you

Kingdom of sweet plums

Oh deer, oh dear

Oh deer, oh dear

Once more, please,

Let's get lost

The Karma highway

Starts here

Wisdom for our souls

Oh deer, oh dear

Oh deer, oh dear

Once more, please,

Let's get lost

The Karma highway

Starts here

Pack your things and go[51]

Песня была глупейшая, но меня позабавила игра слов – «deer» и «dear», «олень» и «любимый». И когда наконец эти просветленные товарищи вышли в Наре, я от души пожелал, чтобы какой-нибудь мускулистый олень боднул их под задницу так, чтобы они улетели в космос.

После этого небольшого развлечения меня вновь охватило тупое уныние, оно длилось, пока мы не прибыли в Осаку; усугубляло мое настроение и то, что поезд тормозил на каждой остановке.

Я стоял с рюкзаком за спиной и созерцал ряды небоскребов и широкие проспекты, словно перенесшие меня в какой-нибудь суперсовременный американский город. Узнать, где находится Плавающий сад, никакого труда не составило – он располагался на крыше гигантского небоскреба «Умеда Скай»[52] рядом с моим отелем. Мне оставалось лишь закинуть вещи в номер и отправиться туда.

Заплатив за билет и отстояв очередь, в стеклянном лифте я поднялся на смотровую площадку. Тем самым я выполнил шестое желание Амайи: «Увидеть ночную панораму города из „Плавающего сада“».

«И что теперь?» – спросил я себя, глядя в бездонную пропасть под ногами.

Сандзю ити (31)

三十一

Утром я проснулся на восемнадцатом этаже отеля в Осаке с ощущением, что моя жизнь еще более безнадежна, чем накануне. В списке оставались две сравнительно достижимые цели, и никаких идей по поводу седьмой миссии: «Найти Кузнеца».

Я понятия не имел, кто мог быть автором этих мрачных похоронных мемуаров. В интернете не нашлось никаких следов этого произведения; в свою очередь, этот факт ставил неразрешимый вопрос: как документ попал в руки Амайе?

Единственной ниточкой могла служить следующая бронь гостиницы: деревня Яманучи, затерянная в горах Нагано, в трехстах километрах от Осаки. Чтобы попасть туда, мне придется вернуться на север и опять ехать в Токио.

Копание в бумагах – билетах и подтверждениях брони гостиниц по ходу маршрута, заботливо составленного бестелесным духом, – сработало как анестетик, позволяющий не думать о том, о чем я категорически не хотел думать. Но при всем том на душе моей свинцовым грузом, подобно хмурому, беспросветному небу, лежала печаль.

Перед завтраком я немного задержался, дочитывая отрывок первого романа Мураками, который раздобыл в «Старбаксе» в Сибуе незадолго до того, как… Нет, определенно мне не стоило думать об этом.

Начинался он так:

«Такой вещи, как идеальный текст, не существует. Как не существует абсолютного отчаяния».

Если с первым утверждением я еще мог согласиться, то второе вызывало у меня изрядные сомнения. Возможно, вернее было бы сказать, что отчаяние не будет длиться вечно, но, пока ты находишься на дне его колодца, ты не способен увидеть выход.

Прочитав несколько страниц романа «Слушай песню ветра», где главные герои практически живут за барной стойкой, я решил из любопытства заглянуть, о чем пойдет речь во второй книге, «Пинбол 1973».

Сквозь начало я продирался с трудом: какой-то тип нарезает круги по безлюдной железнодорожной станции в поисках собаки, о которой ему поведала некая девица. Однако через шестнадцать страниц рассказчик внезапно приходит в чувство и вносит ясность:

«Сентябрь 1973 года. Эта книга начинается отсюда. Это вход. Будет неплохо, если окажется и выход. Если же выхода не окажется, то писать книгу никакого смысла нет».

Этот внезапный поворот привел меня в такое восхищение, что я пробежал взглядом еще несколько страниц. Нумерации глав не было, они просто разделялись рисунком в виде листика.

Одна из глав состояла из единственной строки:

«Это роман о пинбольном автомате».

Когда я очнулся, стрелки часов перевалили за половину десятого, и мне пришлось чуть ли не бегом спускаться на завтрак.

Вернувшись в номер, я убедился, что ничего не забыл, закрыл рюкзак и закинул его за спину.

По пути на вокзал меня вдруг охватило чувство свободы. Сама возможность передвигаться из одного места в другое, менять города – все это приносило облегчение, хотя в глубине души я сознавал, что сбежать от самого себя вряд ли получится.

Чтобы попасть на синкансэн, мне пришлось проехать на местной электричке до станции Син-Осака. Там я отстоял уже привычную очередь у стойки «JR» и через двадцать минут сидел в поезде-пуле с коробочкой бэнто на коленях, что лишь усугубляло мое ощущение одиночества.

Мы двигались на север; в мгновение ока миновали Киото и летели со скоростью ветра, оставляя позади города и вокзалы.

В попытке отвлечься после Мураками я вновь взялся за воспоминания Кузнеца. Поскольку эти книги были столь очевидно несхожи, я решил выбрать главу наугад. Говорят, что так порой случается с «Ицзин» – китайской Книгой Перемен: быть может, прочитанное подскажет мне выход из того жизненного тупика, в котором я пребывал.

Приписав книге роль оракула, я резким движением открыл ее ближе к концу, и из манускрипта выпорхнула какая-то бумажка. Это оказалась закладка из токийского книжного магазина «Цутайя Роппонги».

Сам я в этом магазине не бывал, так что, судя по всему, картонка уже лежала между страниц, когда я получил посылку. Может, Амайя пользовалась этой закладкой, когда читала рукопись, но в таком случае где она ее раздобыла?

В этот самый момент справа от меня величественно выплыла гора Фудзи. Пассажиры, сидящие слева, отбросив привычную сдержанность, повскакивали с мест и приникли к окнам «на стороне Фудзи», чтобы посмотреть на гигантскую заснеженную вершину: само ее существование доказывало, что время чудес на этой планете еще не закончилось.

Сандзю ни (32)

三十二

Невесть откуда взявшаяся закладка и одновременное появление вершины Фудзи показались мне знаком, так что я решил не пересаживаться на другой поезд до Нагано, а сойти на вокзале в Токио.

С помощью карточки «Pasmo» я добрался на метро до Роппонги, квартала в центре города, облюбованного иностранными туристами.

Среди совершенно безумного транспортного потока на полуденном солнце сверкала копия Эйфелевой башни, высоченная и при этом алого цвета[53]. Пользуясь ею как ориентиром, я добрел по карте до книжного магазина «Цутайя» – он находился в том же квартале, но в стороне от туристского столпотворения.

Отделы магазина с огромными витринами занимали несколько зданий белого кирпича; выглядело это прозрачное строение настолько привлекательно, что так и тянуло зайти внутрь.

Сам не зная, что ищу, я потоптался в секции книг на английском, потом перешел в раздел путешествий. В одном из зданий продавались блокноты и канцелярские принадлежности. Я не удержался и купил красную тетрадь и ручку того же цвета.

Мне подумалось, что записи помогут упорядочить владевшее мной смятение чувств, так что я поднялся по лестнице на второй этаж и оказался в роскошном кафе, окруженном стеллажами с продуманной подборкой литературы. Даже стойка, где подавали напитки, была сложена из штабеля книжек.

Я расположился на диване, перед которым стоял низкий столик, а рядом пристроил свой неизменный рюкзак. Тут же подоспела любезная официантка с меню.

Заказав зеленый чай, я выложил тетрадь и ручку на стол.

Прежде чем приняться за записи, я решил еще немного почитать «Последние дни Кузнеца». Хотя я толком и не понимал, о чем эти мемуары, – наверное, это было в принципе невозможно, как попытка понять смысл жизни, – тем не менее я наслаждался едким, язвительным стилем автора.

В этот раз выбор пал на главу под названием «Норма».

Нормальный день столь же опасен, как и нормальный сосед, – в конце концов он обязательно ошарашит окружающих, убив собственных детей.

Я дочитал главу до конца и взялся за следующую, с заголовком «Быть живым, но не слишком». Здесь автор повествует о своем навязчивом желании исчезнуть, вплоть до того, что для него самое счастливое время – это часы сна.

Я уже собирался перевернуть страницу, когда заметил, что человек за соседним столиком не сводит с меня глаз. Это был европеец, довольно плотный и еще не старый, хотя и с седой бородой. На его носу сидели очки в черной оправе.

Поймав мой взгляд, сосед, вместо того чтобы вновь уткнуться в лежащий перед ним журнал, внезапно вскочил и, слегка прихрамывая, направился в мою сторону.

Я насторожился, подозревая, что он может оказаться психом, как те, что голосили песни в поезде до Нары.

– Откуда у тебя эта рукопись? – спросил он по-испански с легким южным акцентом.

– Это личное, – попытался обороняться я.

– Точно личное, но не твое. Я автор этих воспоминаний и хочу знать, как они оказались в твоих руках.

Сандзю сан (33)

三十三

Мы смотрели друг на друга несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, пока я вновь не обрел дар речи. И тогда я сбивчиво рассказал ему про Амайю, про посылку с этой рукописью и списком желаний, которые она поручила мне исполнить.

Седьмая цель – «Найти Кузнеца» – только что была достигнута благодаря какому-то космическому совпадению, о чем я и поспешил сообщить своему собеседнику; однако автор мемуаров со мной не согласился:

– Абсолютно никакого случайного совпадения здесь нет. Я прихожу сюда каждый день с тех пор, как переехал в Токио. Это мой самый любимый книжный магазин на свете. А вот что действительно случайность – это то, что я жив: я был уверен, что она поправится, а я преждевременно сойду в могилу. Поэтому я и доверил ей рукопись.

– Ты был знаком с Амайей? – потрясенно спросил я.

– Мы оказались в одной больничной палате, – с невеселой улыбкой отозвался он. – В ожидании смерти я закончил свои мемуары, распечатал их и заказал переплет.

– А почему ты отдал книгу ей?

– Рядом не нашлось никого, кто внушал бы мне большее доверие… Мы много беседовали, когда не были одурманены лекарствами, и выяснилось, что оба одержимы Японией. С единственным отличием – она ни разу не бывала здесь, а я уже приезжал не единожды. У меня тут есть приятель-инженер, и я всегда могу какое-то время пожить в его доме. Думаю, он даже этого не замечает, поскольку днюет и ночует на работе.

– Выходит, перед смертью Амайя знала, что ты поедешь в Токио…

Кузнец провел рукой по бритой голове и, глядя на меня с сочувствием и симпатией, объяснил:

– Когда меня вопреки всем прогнозам выписали, мне захотелось оставить эту историю позади. Целый год я прощался с жизнью и писал свою книгу. Я причинил беспокойство множеству людей, и теперь мне просто было лень сообщать всем и каждому, что я не умру, по крайней мере умру не сейчас; так что я быстро подхватился, переехал сюда, тут и живу.

Жестом он подозвал официантку и попросил стакан холодной воды, а потом продолжил:

– Когда я прощался с Амайей, она была очень подавлена. Я твердо верил, что она справится с ситуацией, посмотрит на все с другой стороны и сумеет победить рак. Поэтому я вручил ей рукопись с закладкой из магазина «Цутайя», сообщив, что она всегда сможет найти меня здесь… – Его глаза за толстыми стеклами очков увлажнились. – Знаешь, что я ей сказал, чтобы подбодрить?

Не в силах вымолвить ни слова, я покачал головой.

– Я сказал, что один японский издатель заинтересовался моей книгой, собирается ее перевести и напечатать и в Токио мне будет не обойтись без Амайи: никто лучше ее не сможет рекламировать книгу, когда она выйдет.

– И что, такой издатель и правда существует? – завороженно спросил я.

– Может, и существует, но я с ним пока незнаком.

С этими словами он хохотнул, но смешок прозвучал невесело.

Особая связь Кузнеца с Амайей, похоже, могла превратить его в моего единственного друга в стране, где я уже целую неделю спотыкался обо все кочки, и я решил ему довериться.

Мой рассказ включал не только описание маршрута и того, как я шаг за шагом выполнял порученные задания, но и встречу с Идзуми под сакурой, и проведенные вместе дни. Про бесславное окончание романа я упомянуть не отважился. С трудом я лишь промямлил, что наши пути разошлись.

– Возможно, это различие культур… – размышлял я вслух. – Хотя она и прожила всю жизнь в Лондоне, порой я чувствовал, что она ускользает, словно ее душа порхает далеко-далеко от меня. А потом она возвращалась.

– А при чем тут культура?

– Не знаю… Но мне кажется, будто я никогда не смогу понять ее японскую душу. Понимаешь, о чем я?

Вместо ответа Кузнец налил себе еще стакан воды и сделал большой глоток, словно до того неделю блуждал по пустыне. Затем, поправив очки, он высказался:

– Чушь собачья! Продолжай свое путешествие, приятель, и не выдумывай идиотских теорий. Как говаривал один калифорнийский забулдыга, шум дождя не нуждается в переводе[54].

Сандзю ён (34)

三十四

Встреча с Кузнецом, хоть и сбила намеченный график, неожиданно вдохнула в меня новые силы. Возможно, он прав и мне пора перестать «выдумывать идиотские теории». Бесполезно пытаться понять, почему с нами происходит то, что происходит.

А может, и вообще не существует никаких «почему». И не существует даже «для чего»; и моя человеческая судьба – просто жить, в лучшем случае осознавая то, что происходит здесь и сейчас, как гласит дзен. А целиком сюжет нашей жизни не дано понять никому. Глупо даже надеяться.

В подобных приятных и ненавязчивых размышлениях моя поездка на высокоскоростном экспрессе «Хокурику-синкансэн» пролетела незаметно.

На вокзале в Нагано я вышел на улицу под мелким дождем, чтобы купить билет на «Нагадэн» – обычный поезд, который черепашьим шагом карабкается в гору.

Уже стемнело, когда я наконец добрался до Юданаки – ближайшей к термальным источникам Яманучи станции.

Мне пришлось прибегнуть к помощи местной старушки, добровольно взявшей на себя обязанности гида и проводившей меня в мой рёкан[55]. Ее английский словарный запас насчитывал едва ли полсотни слов, но бабушка активно ими пользовалась, пока, светя карманным фонариком, вела меня со станции в центр поселка. Мы перешли через мост и начали спускаться по улицам, по обочинам которых стекали ручьи.

Моя дряхлая проводница ни за что не захотела взять деньги за свои услуги. Увидев у меня в руках две купюры по сто иен, она энергично замотала головой и чуть ли не бегом бросилась прочь.

В рёкане я был вынужден сменить свою обувь на деревянные сандалии – при этом примерно треть моей ступни не поместилась и немного свисала.

На этот раз номер показался гигантским по сравнению с предыдущими отелями, и я с облегчением рухнул на татами. Едва накрывшись одеялом, я моментально провалился в сон.

После завтрака, состоявшего из восьми блюдечек, одно из которых было с жесткой, как подошва, сухой рыбой, в приподнятом настроении я отправился на выполнение предпоследней миссии.

Стоило лишь почитать информацию по Яманучи, как сразу выяснилось, что на ближайшем горном склоне обитают снежные макаки. Я видел сюжет про них на канале «National Geographic»: они выдерживают температуры ниже нуля благодаря близости термальных источников.

Следуя указаниям давешней старушки, на остановке перед железнодорожным вокзалом я сел на автобус до Канбаяси-Онсэн, горной деревушки с рестораном для туристов. Название заведения вогнало меня в ступор: кафе «Энца».

Прежде чем начать подъем к обиталищу обезьян, я зашел в кафе, чтобы выпить яблочного сока. Приятный интерьер – деревянные панели, дизайн в скандинавском стиле – располагал задержаться и немного почитать, но Мураками и «Гика» я оставил в рёкане, а рукопись Кузнеца вернулась к своему законному хозяину.

Покинув кафе «Энца», я начал подниматься по довольно крутому склону. Шагал я быстро, пока асфальт не перешел в узкую горную тропу, вьющуюся среди густых зарослей.

Через каждые двести метров стояла деревянная табличка, рассказывающая о жизни японских макак, которые имеют возможность наслаждаться спа-процедурами у себя в горах. Время от времени попадались предупреждения посетителям, некоторые весьма занятные, например: «Drone no fly»[56].

Неспешным шагом, как опытный альпинист, я постепенно поднимался в гору, пока не уткнулся в деревенский домик, служащий входом в «Дзигокудани»[57] – природный заказник снежных макак. Зайдя за ограду, я повсюду увидел множество обезьян. Некоторые сидели на скалах, что-то жевали и ловили блох друг у друга. Поскольку на этой высоте еще царила весенняя прохлада, многие макаки нежились в водоемах с термальной водой. Малыши, как и водится, бешено носились по склону под бдительным присмотром матерей, а один старый самец, погрузившись в воду, периодически высовывал голову и вызывающе поглядывал на посетителей. Именно его я и выбрал для осуществления восьмой миссии: «Посмотреть в глаза снежной обезьяне». В его пронзительном взгляде не читалось ни малейшего страха. Я бы сказал, что, скорее, в нем сквозила издевка, он будто говорил: «Считаешь, будто ты другой, надеешься своими поступками оставить след на земле, но по сути ты такой же, как я».

Сандзю го (35)

三十五

Наверное, из зависти к этим кичливым обезьянам по возвращении автобусом в Яманучи я, следуя их примеру, сразу же направился в онсэн[58].

Бани состояли из двух больших помещений, для мужчин и для женщин, и еще одного маленького отсека для семейного или индивидуального отдыха. Воспользовавшись тем, что онсэн был свободен, я направился туда в кимоно и деревянных сандалиях. Онсэн окружала гряда скал, и, хотя примерно половина бассейна сернистой воды оставалась на открытом воздухе, купающихся защищала от любопытных взглядов плотная бамбуковая загородка.

Прежде чем окунуться в бассейн, согласно инструкции я обильно намылил тело и волосы, а потом, сидя на микроскопической скамеечке, вылил на себя ведро прохладной воды. Таких ведер понадобилось еще несколько, чтобы окончательно смыть пену. Затем, намотав полотенце на голову, я залез в воду, оказавшуюся горячей, как в адском котле.

На дне источника обнаружился скальный выступ, послуживший мне табуреткой, но продержаться удалось не больше пары минут, и я пробкой выскочил на воздух, в буквальном смысле как ошпаренный.

Я улегся на спину на краю водоема. Кожа горела так, что смело можно было оставаться на суше все забронированное время и вообще не лезть в воду. Постепенно дневная усталость испарялась, мышцы расслабились, и я ощутил себя на седьмом небе от счастья.

Где-то неподалеку раздался громкий всплеск, будто одна из снежных макак спустилась с гор, чтобы принять со мной ванну. Я усмехнулся собственной фантазии и решил было нырнуть еще раз, открыв глаза.

Опираясь руками на плоский камень, передо мной в воде, с мокрыми волосами, стояла Идзуми и внимательно смотрела на меня.

Не дав мне вымолвить ни слова, она закрыла мне рот влажной горячей ладонью и мягко вымолвила:

– Прежде чем ты меня отсюда вышвырнешь, хочу попросить прощения.

– Как ты сюда попала? – ошалело пробормотал я. – И откуда узнала, что я остановился именно в этом рёкане?

– С первым все просто: я ехала теми же поездами. Было очевидно, что ты окажешься в Яманучи из-за списка желаний Амайи. Чтобы заглянуть в глаза снежной макаке, тебе всяко нужно заночевать в этой деревне. Труднее было обзванивать все рёканы и выяснять, не остановился ли у них некий Энцо, – она лукаво улыбнулась, – но в конце концов я тебя нашла.

Идзуми выдержала паузу, дожидаясь моей реакции; я молчал, и она добавила:

– Мне пришлось сказать, что я твоя невеста и хочу сделать тебе сюрприз. Надеюсь, ты не злишься…

Маятник ее характера качнулся к полюсу дружелюбия. Это вдохновило меня на то, чтобы забыть об унижении в Наре и тоже забраться в источник.

Довольная моим решением, Идзуми взяла меня за руку и, выставив из воды только голову, как старый самец макаки, повела к наружной части водоема.

Очевидно, что все это мне нравилось, но я уже не был уверен в своих чувствах и поэтому решил соблюдать осторожность. Заметив мою сдержанность, Идзуми призналась:

– Сама не знаю, почему я так повела себя в Наре. Может, из-за бабушкиного дома… Можешь смеяться, но после ее смерти мне кажется, что мир потерял равновесие. Я никогда уже не была так счастлива, как в детстве.

– Может, это просто потому, что ты была ребенком, – отозвался я. – Дети и животные воспринимают радость с чистой непосредственностью, которую мы с возрастом теряем.

– Может, и так, – ответила она задумчиво. – Хотя я все еще во многих отношениях ощущаю себя ребенком. А в других – старухой, которая видела все и уже не способна ни во что верить. И так будет всегда, хочу тебя предупредить. Если ты не желаешь иметь под боком чертову психопатку, можешь прямо сейчас попросить, чтобы я ушла.

– Никогда тебя о таком не попрошу, – промолвил я, погладив ее по щеке.

Она обеими руками обхватила мое лицо и спросила:

– Я уже могу тебя поцеловать или ты все еще сердишься?

Вместо ответа я обнял ее и привлек к себе.

Сандзю року (36)

三十六

Я лежал обнаженный рядом с Идзуми на каменном полу и думал о том, что жизнь на самом деле удивительно проста. Возможно, потому, что маятник завис на благоприятной стороне вселенной, наши тела воссоединились, как две части пазла, рожденные, чтобы быть вместе.

Пока мы наслаждались последними минутами пребывания в онсэне, Идзуми говорила, не открывая глаз:

– Думаю, что ты больше японец, чем я, Энцо. Ты появился на свет не здесь, но идеально вписываешься в пейзаж.

– Ты и правда так считаешь? – поинтересовался я, поглаживая ее живот.

– Да, наверное, вовсе не случайно подруга отправила тебя сюда. Не знаю, как лучше объяснить, но ты – часть этого мира. Даже движения у тебя мягкие и деликатные, как у японского юноши. Я же, напротив…

Я молча ждал, чтобы она сама ответила на свой невысказанный вопрос.

– Я не знаю, что собой представляю. И хуже того: не знаю, кто я.

– Наверное, этого никто про себя не знает, – утешил я, приглаживая пальцами мокрые волосы. – Важнее то, что мы сейчас находимся здесь.

– Это ненадолго.

– Что ты имеешь в виду?

В этот миг Идзуми развернулась и легла на меня сверху. Мои руки скользили по ее спине, и я удивлялся, насколько она легче, чем я думал, даже с учетом ее миниатюрного роста. Казалось, она соткана из воздуха.

– Я хочу сказать, что через несколько дней тебе придется уехать… а я ненавижу прощания! Не стану дожидаться этого момента. Обещай, что не возненавидишь меня за это.

– Обещаю… – взволнованно ответил я. – Но в таком случае… разве ты не поедешь со мной по оставшейся части маршрута?

– Я бы с радостью, но не могу. Если дожидаться финала, то последние часы я буду сама не своя от тоски. Даже могу разозлиться, наговорить гадостей и обидеть тебя. Не хочу оставить о себе плохие воспоминания.

– И как ты поступишь? – спросил я, чувствуя, что ее невесомая фигурка в любой момент способна воспарить надо мной и уплыть вдаль.

– Просто в какой-то момент я уйду.

– Вот так все просто? И даже не предупредишь?

– Ага. Так будет лучше для нас обоих, – вымолвила она, прижимаясь ко мне всем телом.

Несмотря на мое возбуждение, меня заранее охватила печаль – раз поселившись, она пустила корни и начала разрастаться.

– До сегодняшнего дня я считал, что потерял тебя; теперь ты вернулась, и я уже не могу представить свою жизнь без тебя. – У меня встал ком в горле. – Мы больше никогда не увидимся?

– «Никогда» – это слишком грустное слово… – шепнула мне на ухо Идзуми. – Я пока не знаю, где брошу якорь, что стану делать со своей жизнью, но, если гоэну угодно, чтобы мы были вместе, как бы далеко нас ни разбросало, соединяющая нас невидимая нить не порвется.

– Идзуми, мне страшно, – признался я в порыве откровенности.

– Чего ты боишься?

– Что больше с тобой не встречусь.

Идзуми привстала и уселась рядом со мной. Лаская мою грудь, она тихо вымолвила:

– Если уж тебе удалось найти песню Шина Соримати, который неизвестен даже у себя на родине, меня ты точно разыщешь.

Сандзю нана (37)

三十七

Мы провели в горах Нагано еще сутки; все это время маятник висел на счастливой стороне. Идзуми сама вызвалась проводить меня в Никко – последний пункт перед возвращением в Токио.

Чтобы добраться в этот полный святынь город, в ста сорока километрах к северу от столицы, нам пришлось сначала сесть на местный поезд, потом с пересадкой ехать на экспрессе «Синкансэн», а в довершение еще и преодолеть часть пути на поезде региональной линии. Идзуми объяснила, что Никко означает «солнечный свет».

В силу этих обстоятельств, когда мы вместе зарегистрировались в привокзальной гостинице, меня охватила безмятежная радость. Мне хотелось всем сердцем прожить остаток маршрута, из каждого проведенного вместе мгновения сотворить некий оазис вечности, в котором можно было бы его сохранить.

Идзуми ушла в душ, а я включил телевизор, чтобы поискать на «Ютубе» песню Соко[59], которая не выходила у меня из головы.

Give me all your love now

'Cause for all we know

We might be dead by tomorrow[60]

Красного чемодана при ней уже не было. Может, он остался в Наре, а может, Идзуми заскочила в свой отель в Токио, прежде чем отправиться искать меня в Нагано. Теперь она путешествовала только с маленьким рюкзаком, который закинула за спину, облачившись в свитер и мягкие спортивные штаны с неизменными белыми кедами «Onitsuka».

I don't want to judge

What's in your heart

But if you're not ready for love

How can you be ready for life?

So let's love fully

And let's love loud

Let's love now

'Cause soon enough we'll die[61]

Мы прошли через маленький город с серебристыми горами на заднем плане и вступили на красный горбатый мостик через реку Дайягава, где задержались, чтобы сфотографироваться щека к щеке. Оттуда мы направились к синтоистскому святилищу Тосё-гу.

Поднявшись по широкой мощеной дороге, мы прошли под гигантского размера каменными ториями – символическими воротами. Оттуда открывался вид на пятиуровневую пагоду. Информация для туристов гласила, что пять уровней символизируют пять элементов мироздания: землю, воду, огонь, воздух и пустоту.

Во внутреннем дворе храма посетители толпились перед Священными конюшнями Тосёгу. Фасад украшали деревянные резные панели, и на одной из них виднелись изображения трех мудрых обезьян – одна закрывала себе глаза, вторая – уши, а третья – рот.

– Почему эти обезьяны пользуются такой славой? – поинтересовался я у Идзуми.

– Ну, с одной стороны, им уже четыреста лет. Нам не суждено узнать, что хотел сказать мастер этими фигурами, но сегодня послание, которое несут обезьяны, принято трактовать так: «Не видеть зла, не слышать зла и не говорить зла».

– Иными словами, мир таков, каким мы его воспринимаем.

– Да, и в этом святилище есть одно необычное место, которое, как правило, никто не замечает. Бабушка часто показывала мне его на открытках. Хочешь посмотреть?

Удалившись от туристов, самозабвенно фотографирующих мудрых обезьян, мы нашли одну балку, увенчанную скромным деревянным изваянием столь же древней эпохи. Оно изображало черно-белую кошку, мирно спящую под потолком[62].

– Очень красиво… – оценил я и, внезапно вспомнив последнее желание из списка, добавил: – Думаешь, это здесь, в Никко, можно дважды пересчитать призраков?

– Да, я наводила справки, – с гордостью заявила Идзуми. – Поэтому я тебя и искала, чтобы ты смог исполнить все поручения своей подруги.

– Только ради этого? – спросил я, обнимая ее за плечи и целуя в висок.

– Ну, среди всего прочего.

Сандзю хати (38)

三十八

– Эта затаившаяся кошка напоминает меня саму, – говорила Идзуми, пока мы спускались по дорожке вдоль реки.

– Потому что ты любишь поспать?

– Нет, потому что я тоже на долгое время затаилась, – ответила она неожиданно серьезным тоном. – В Наре ты спрашивал, что я делала эти восемь лет после школы…

– Да, но ты не обязана отвечать… Мне довольно и того, что мы сейчас вместе здесь, в городе солнечного света.

– Хочу, чтобы ты знал. На последнем курсе старшей школы я лезла из кожи вон, чтобы получить максимальный балл и поступить на экономический факультет в Кембридж. Точнее, это было желание моих родителей, а не мое, – пояснила Идзуми. – Я единственный ребенок, они верили, что я буду продолжать и расширять их бизнес. Смогу превратить наш чайный магазинчик в товарный знак с франшизой по всей Англии…

– И ты согласилась с их планами?

– Я очень люблю своих родителей. Они всю жизнь много трудились, и мне не хотелось обмануть их ожидания. – Это прозвучало так, будто Идзуми старается убедить в первую очередь саму себя. – Мне удалось получить проходной балл для допуска к вступительным экзаменам, но именно тут я слажала.

В глазах Идзуми стояли слезы, но она продолжала недрогнувшим голосом:

– Во время экзаменов у меня случился нервный срыв, и несколько месяцев я лечилась. Семье я сказала, что нуждаюсь в отдыхе, так что торчала дома, слушала какие-то онлайн-курсы… Постепенно, незаметно для себя, я начала отгораживаться от мира. Целыми днями сидела в своей комнате, выходить на улицу становилось все труднее.

Она остановилась под деревьями в роще на берегу реки и глубоко задышала. Я подошел сзади и обнял ее, не торопя продолжать рассказ.

Какое-то время мы молчали, наблюдая за медленным течением реки. Когда дыхание Идзуми выровнялось, она вновь заговорила:

– Потом я еще раз сорвалась, причем сильнее, чем прежде. Родители давали мне мелкие поручения, чтобы был повод выйти из дому. Они волновались за меня, – добавила она. – Однажды я стояла в очереди на кассу в супермаркете; помню, что очень громко звучала музыка и была толкучка, потому что магазин скоро должен был закрыться. Ноги у меня задрожали, наверное, нужно было уйти без покупок, но мне не хватило времени. В глазах потемнело, и я рухнула на пол, раскроив себе голову. Смотри, остался шрам, – промолвила Идзуми, поднося мою руку к отметине у себя на лбу.

– И после того случая ты совсем окопалась дома, – сочувственно подхватил я.

– Да, и притом винила в случившемся родителей; так что я даже из комнаты не выбиралась. Я стала настоящей хикикомори[63] в Лондоне. В течение нескольких лет я покидала комнату только для того, чтобы сходить в туалет и в душ, да и то старалась дождаться, чтобы родители легли спать. Знаю… – заявила она, словно я ее осуждал, – я угробила лучшие годы своей жизни.

Дорога теперь вела по почти пустынной местности, дома попадались лишь изредка; на долгом отрезке пути мы встретили лишь одного рыбака, который тащил в сетке несколько форелин.

– Самое важное – то, что ты все-таки смогла выбраться из своего заточения, – подбодрил я Идзуми. – Как тебе это удалось?

– Полгода назад моего отца положили в больницу – что-то серьезное с сердцем. Я испугалась, что он может умереть, не попрощавшись со мной, так что пересилила себя и вышла из дому, чтобы навестить его. Это было чудовищно сложно, но в больнице мне вдруг полегчало.

– В больнице в принципе не возбраняется плохо себя чувствовать: там куча врачей и медсестер, быстро окажут помощь, – пошутил я.

Идзуми невесело усмехнулась и продолжила:

– Думаю, меня спасло то, что пришлось ухаживать за человеком, который мучился от страха сильнее, чем я. Отца охватывал ужас при мысли о смерти, и я ходила в больницу каждый день, чтобы подбодрить его. Ну и маму отпускала домой отдохнуть. Я подбирала статьи из газет и журналов и читала ему вслух. И мы много говорили о его детстве. Считается, что перед смертью люди очень ярко вспоминают эту часть своей жизни.

– И что потом? – отважился спросить я.

– Он не умер. Его срок еще не пришел. Когда отца выписали, я подумала, что неплохо будет поработать где-нибудь подальше от дома, чтобы окончательно завершить тот этап и начать что-то другое. И у меня появилась мечта: вновь обрести Японию; так что я нашла вакансию в гостинице в Швейцарских Альпах. До сих пор страшно вспоминать, как я пережила тамошнюю зиму! А потом приехала сюда… – Идзуми понизила голос, словно нас могли подслушать, и сообщила: – Мы пришли. Теперь смотри в оба.

Сандзю кю (39)

三十九

Место, где мне предстояло выполнить последнюю миссию, располагалось между рекой Дайягава и ботаническим садом. Идзуми наклонилась над маленькими елками, явно предназначенными для последующей пересадки.

– Это школа для деревьев.

– В каком смысле?

– Ну, здесь саженцы учатся тому, что должно знать взрослое дерево.

– А какое отношение к этому имеют призраки? – поинтересовался я.

– Никакого… Иди за мной, сам увидишь!

Мы зашагали по устланной палой листвой тропинке, пока не увидели длинную вереницу статуй самых разных размеров, сидящих спиной к посадкам. Каменные изваяния монахов были украшены красными вязаными шапочками и нагрудниками того же цвета.

Загадочные фигуры в таком уединенном зачарованном месте словно перенесли меня в один из фильмов студии «Гибли».

– Их называют монахами-призраками, – пояснила Идзуми, – потому что, когда считаешь их сначала и потом в обратном порядке, никогда не выходит одно и то же число. По крайней мере, так говорят.

– Надо проверить! – заявил я, предвкушая исполнение последнего желания Амайи.

С энтузиазмом я начал внимательно пересчитывать монахов. У некоторых отсутствовала голова, а другие были настолько малы, что их легко можно было спутать с обычными камнями, так что я полностью погрузился в игру.

Дойдя до конца, я объявил:

– Семьдесят четыре!

– Отлично! Я вот пару раз сбилась и бросила это дело… – с ленцой ответила Идзуми. – Знаешь, говорят, эти статуи поставлены здесь для того, чтобы охранять души живущих людей и нерожденных младенцев. Пойдем, посчитаешь их снова в обратном порядке.

Полностью сосредоточенный на своей задаче, я начал опять пересчитывать этих спокойных и серьезных монахов, которых японцы называют Бакэ-Дзидзо – «монахи-призраки». Вековой ход времени стер лица многих статуй, вокруг царила первозданная тишина, и от этого аллея казалась еще более таинственной.

Закончив второй подсчет, я триумфальным тоном воскликнул:

– Снова семьдесят четыре! Меня не обманешь!

Я обернулся к Идзуми, чтобы она наградила меня поцелуем, но ее не было рядом.

Она исчезла.

Ёндзю (40)

四十

Дорогая Амайя!

Знаю, что нелепо, когда живой пишет мертвому, но столь же абсурдно, когда мертвый пишет живому, так что мы друг друга стоим.

Сейчас я провожу свои последние часы в Японии в капсульном отеле в токийском аэропорту Ханеда. Мой обратный самолет вылетает только утром, и я заплатил (твоими деньгами) за возможность прилечь, хотя спать здесь невозможно. И не только потому, что это место вызывает приступы клаустрофобии: то и дело кто-то вылезает из соседних капсул, и шум шагов меня будит.

Не представляю себе, в какой ящик опустить конверт с этим письмом, потому что у меня нет ни адреса, ни почтового индекса загробного мира.

В любом случае хочу сообщить, что я выполнил твои девять желаний. Одни были сложнее, другие проще, но все они оказались волнующими и значимыми переживаниями, обогатившими мой жизненный опыт. Я так тебе благодарен!

Во-первых, за то, что ты вспомнила обо мне, чтобы исполнить свою мечту. Во-вторых, за то, что этим путешествием ты сделала мне лучший подарок на свете: свершилось чудо, и ко мне вернулась способность любить.

Под цветущей сакурой я познакомился с одной девушкой. Ты бы тоже наверняка в нее влюбилась… Вместе с ней мы пережили несколько приключений; я не знаю, где она сейчас, но твердо уверен: если судьбе будет угодно, чтобы мы снова увиделись, она раскинет свои карты – и мы встретимся. Ты слышала что-нибудь про гоэн?

У меня ощущение, что эта поездка во многом изменила меня (даже написание моего имени). Я уже никогда не буду прежним. С этого момента я собираюсь жить, а не выживать.

Одна из вещей, которые я понял в Японии, – это то, что вечность существует. И ее можно ощутить в каждый миг. Человек способен навсегда задержать ее, если забудет о том, что произошло прежде, и о том, что может произойти в будущем.

Спасибо, что научила меня жить и любить, дорогая подруга!

Всегда твой,

Энцō

Ёндзю ити (41)

四十一

«Airbus–330» японских авиалиний «ANA» уже бороздил небо над Китаем, когда я посмотрел в иллюминатор в надежде увидеть Великую стену. Обнаружить ее мне не удалось, хотя я где-то читал, что это единственное творение человеческих рук, которое можно заметить с Луны. Наверняка автор никогда не летал на Луну, чтобы это проверить.

После завтрака я включил экран перед собой, чтобы выбрать фильм. Нашлась пара-тройка занятных, но смотреть я не стал. Мне не хотелось, чтобы новая история затмила мои воспоминания о пережитом в Японии.

В приливе ностальгии я достал свой путеводитель «Lonely Planet» и начал читать о тех местах, где удалось побывать.

Довольно скоро выяснилось, что я почти ничего не видел в Токио, хотя останавливался там два раза – по приезде и на обратном пути. Целые неизведанные кварталы, музеи, рестораны и джазовые клубы – все это явно заслуживало второго путешествия.

Еще хуже дело обстояло с Киото. Я не посетил и десяти процентов тех храмов, которые стоило бы посмотреть.

Про Нару я прочитал, что олени обитают в этом парке уже не одну тысячу лет, а сегодня их осталось тысяча двести голов.

Затем настала очередь Осаки, где я почти не задерживался, гор Нагано и, наконец, Никко. Я заглянул в алфавитный указатель в конце книги, чтобы найти нужные страницы, и тут случилось последнее чудо.

Там я нашел сложенный листок шелковистой бумаги. Я точно помнил, что сам не клал его туда. Аккуратно развернув тонкую, как лепесток цветка, записку, я прочел:

Энцō, ты круг, который никогда не находит своего завершения, как и наша история.

:*:*:* И́.

Благодарности

Эстер Пужоль, которая поверила в эту историю, прежде чем она воплотилась на бумаге.

Анне Лопес – за живое участие в публикации этой книги.

Сандре Бруна и ее команде – за то, что они продолжают верить в книги.

Ирен Клавер, первой читательнице этого романа, – за слова одобрения и поддержку.

Эктору, моему «японскому» брату: хотя мы живем далеко друг от друга, я всегда ощущаю рядом твое присутствие.

Всем друзьям, которые когда-либо ездили со мной в Японию, – за наши совместные приключения.

Любезным читателям: теперь и вы совершили путешествие по Японии!

Спасибо за то, что вы есть!

Примечания

1

Здесь и далее японские слова транслитерируются в соответствии с системой Поливанова. – Примеч. ред., если не указано иное.

2

Ямадзаки Сокан (1464–1552), Цуген Дзякурей (1322–1391) – японские буддийские монахи и поэты.

3

«JR» («Japan Railways») – «Японские железные дороги» (англ.).

4

«Стардаст» («Stardust») – «Звездная пыль» (англ.).

5

«Одинокая планета» (англ.).

6

Эктор Гарсиа (Кирай) «Гик в Японии. Вдохновляющий гид по миру аниме, манги, дзена и каваий» (2011).

7

«ANA» – аббревиатура от «All Nippon Airways». – Примеч. автора.

8

Эдамàме – вареные или приготовленные на пару прямо в стручках незрелые соевые бобы.

9

Кандзи – японские знаки (иероглифы), заимствованные из китайской письменности, которые в основном используются для выражения понятий. – Примеч. автора.

10

По правилам «Японских железных дорог» по приезде в страну туристы должны обменять ваучер, купленный за пределами страны, на проездной документ – «JR Pass».

11

Кайдзен – японская философия или практика, которая нацелена на постепенное и непрерывное улучшение всех бизнес-процессов, начиная от производства и заканчивая управлением персоналом, а также на улучшение всех аспектов жизни.

12

«Don't Worry, Be Happy» (англ. «Не беспокойся, будь счастлив») – песня 1988 года американского музыканта Бобби Макферрина.

13

Комбини – мини-маркеты крупных торговых сетей, открытые в любое время суток, где можно не только купить еду и алкоголь, но и пополнить счет телефона, отправить посылку, снять деньги в банкомате и т. п.

14

Книга издана на русском языке под названием «Че-ловек-комбини» (2016). Автор – Саяка Мурата.

15

Матча латте – японский зеленый чай со взбитой молочной пенкой.

16

Хелло Китти (Hello Kitty) – персонаж японской поп-культуры, антропоморфная белая кошка породы японский бобтейл с красным бантом на голове. Придумана компанией «Sanrio» в 1974 году.

17

«Не имеет отношения к „Нинтендо“» (англ.). «Нинтендо» – японская компания, которая специализируется на создании видеоигр и игровых приставок.

18

Косплей (от англ. costume play – костюмированная игра) – перевоплощение в различных персонажей компьютерных игр, кинематографа, литературы, комиксов, аниме и манги. – Примеч. автора.

19

«Бриолин» – мюзикл 1978 года. Режиссер Рэндал Клайзер.

20

Песня «Sakura Girl» из альбома «The 12 Autumns». Музыка и стихи Франсеска Миральеса. «Слишком долго тянулась зима, / и твоя улыбка / почти исчезла. / Королева драмы рыдала. / В жизни нет смысла. / Она ведет в никуда». – Примеч. автора.

21

Мы сбежали из ада / в мир темных сказаний. / Ты сумела спастись, / и в твоих глазах / отражается свет весны. – Примеч. автора.

22

Биндзуру (Пиндола) – имя одного из важнейших архатов в буддизме; речь идет о статуе в храме Тодай-дзи, провинция Нара.

23

«Гибли» – японская анимационная студия. Ее основал в 1985 году режиссер и сценарист Хаяо Миядзаки вместе со своим коллегой и другом Исао Такахатой.

24

Мари Кондо – японская писательница, автор книг по организации домашнего быта. Ее книга «Магическая уборка. Японское искусство наведения порядка дома и в жизни» (2011) стала международным бестселлером.

25

Ichigo-ichie (Итиго Итиэ), что может быть переведено как «встреча, которая не повторится» или «каждый момент – это возможность». Практика «Итиго Итиэ» помогает находить смысл в каждом незначительном моменте нашей жизни.

26

Рамен – японское блюдо с пшеничной лапшой.

27

Преобразователи жизни (англ.).

28

Букв. «Cупербыстрый» (ит.).

29

«Синкансэ'н» (яп. «новая магистраль») – высокоскоростная сеть железных дорог в Японии. Принадлежит компании «Japan Railways». Синкансэны часто называют поездами-пулями, потому что они развивают скорость до 320 километров в час.

30

«Хикари» – название маршрута синкансэна. «Хикари» в переводе с японского означает «свет».

31

Гайдзи'н – в переводе с японского «иностранец», или «человек извне». – Примеч. автора.

32

Бэнто' – порционно упакованная еда в Японии. Традиционное бэнто представляет собой рис, рыбу или мясо и нарезанные свежие или маринованные овощи в коробке с крышкой. – Примеч. автора.

33

Кайсэки, или кайсэки-рёри, – традиционная японская трапеза с переменой блюд, их количество может достигать пятнадцати. Берет свое начало в чайной церемонии. – Примеч. автора.

34

Я хотел бы знать, что у тебя на уме… – Примеч. автора.

35

Я люблю тебя, детка, ты лучше всех. / И я твержу: давай, давай, давай… / Когда мы танцуем, все смотрят только на тебя. / Но мы выбрали неверный курс. – Примеч. автора.

36

Oyasumi nasai (оясуми насай) – спокойной ночи (яп.).

37

Фусими-Инари-Тайся – храмовый комплекс и главный храм богини Инари, расположенный в районе Фусими города Киото.

38

Кицунэ – священная лисица. Согласно японской мифологии это дух, покровительствующий лесам и деревням. В синтоизме ассоциируется с Инари, богиней плодородия и земледелия. – Примеч. автора.

39

Юдзу – вид цитрусовых желтого или зеленого цвета, используется для приготовления сладостей и мармелада. – Примеч. автора.

40

Кинкаку-дзи – исторический храм в Киото, построен в 1397 году. Павильон покрыт листами чистого золота и служит хранилищем реликвий Будды.

41

Юкио Мисима (настоящее имя – Кимитакэ Хираока; 1925–1970) – японский писатель и драматург. Автор ссылается на книгу Мисимы «Золотой храм» (1956).

42

В Японии такое «золотое» саке считается статусным, особым подарком, подчеркивающим значимость и торжественность события. Мельчайшие частицы сусального золота не меняют вкуса напитка и безопасны для организма человека.

43

«Hornimans» – чайный бренд, популярный в Испании.

44

Тяною (яп. Сhanoyu; букв. путь чая, искусство чая) – японская чайная церемония. – Примеч. автора.

45

Рикша – двухколесная повозка для перевозки пассажиров. – Примеч. автора.

46

Китаро Нисида (1870–1945) – японский философ, основатель киотской школы.

47

Гинкаку-дзи (яп. Серебряный павильон) – буддийский храм в Киото. Построен в 1483 году сёгуном Асикагой Ёсимасой под впечатлением Золотого павильона Кинкаку-дзи, который построил его дед Асикага Ёсимицу.

48

Мы на той же странице, / Где ничего не написано. / И это хорошо. / Хайку твоих губ / Молча рисуют / Образ мечты. / Приди, девушка сакуры. / Под пологом рощи / Я буду целовать твои волосы. / Завтра может быть поздно. / Вишня цветет лишь сегодня / И здесь. «Sakura Girl». – Примеч. автора.

49

Сенто-кун – герой-талисман города Нара. Выглядит как мальчик с оленьими рогами. Установлен в 2010 году, когда Нара праздновала свое 1300-летие.

50

Гостевой дом Сика (англ.).

51

Вдали от Киото, / Города тайной надежды, / Я не могу забыть тебя, / Алтарь мистической любви. / Поезд мчит в Нару, / Там ждет нас Будда, / Но я так тоскую / По королевству сладких слив. / Ах олень! Ах любимый! / Ах олень! О, любимый! / Молю, еще один лишь раз. / Давай затеряемся вдвоем. / Путь Кармы / Начинается здесь. / Мудрость для нашей души. / Ах олень! Ах любимый! / Ах олень! Ах любимый! / Молю, еще один лишь раз. / Давай затеряемся вдвоем. / Путь Кармы / Начинается здесь. / Собирай пожитки и ступай. – Примеч. автора.

52

«Умеда Скай» (Umeda Sky Building) – двенадцатое по высоте здание Осаки, один из самых узнаваемых небоскребов города. Состоит из двух 40-этажных башен, соединенных мостиками, эскалатором и оригинальным Плавающим садом.

53

Речь идет о Токийской телевизионной башне (высота 332,6 м), построенной в 1958 году. Для сравнения: Эйфелева башня – 330 м, построена в 1889 году.

54

Здесь автор ссылается на слова Алана Уотса «The sound of rain needs no translation». Алан Уотс (1915–1973) – британский философ, писатель и лектор; переводчик и популяризатор восточной философии для западной аудитории. С 1938 года жил в США, экспериментируя с приемом психоделиков.

55

Рёкан – гостиница в традиционном японском стиле, где спят на полу на татами. – Примеч. автора.

56

«Полет дронов запрещен» (англ.).

57

«Дзигокудани» – букв. «Адская долина» (яп.)

58

Онсэн – геотермальные бани. – Примеч. автора.

59

Соко – псевдоним Стэфани Александры Мины Соколински – французской певицы и актрисы. Цитируется песня «We Might Be Dead by Tomorrow» из альбома «I Thought I Was an Alien» (2012).

60

Подари мне свою любовь сейчас, / Потому что единственное, в чем мы уверены, – / Завтра мы можем умереть. – Примеч. автора.

61

Я не хочу судить / О том, что у тебя на сердце. / Но если ты не готов к любви, / Как ты можешь быть готов к жизни? / Так давай отдадимся любви без остатка / И будем любить в полный голос, / Давай любить друг друга сейчас, / Ведь мы умрем слишком скоро. – Примеч. автора.

62

Знаменитая резная спящая кошка Нэмуринэко на воротах Сакаситамон внесена в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Эта скульптура кошки, которая спит под цветком пиона, считается популярным символом долголетия.

63

Хикикомори (яп. «нахождение в уединении»). – Этим термином обозначают людей, отказывающихся от активной жизни в обществе и стремящихся к крайней степени социальной изоляции.

Content

Франсеск Миральес
Сакура любви. Мой японский квест

Рэй (0) 零

Ити (1) 一

Ни (2) 二

Сан (3) 三

Ён (4) 四

Го (5) 五

Року (6) 六

Нана (7) 七

Хати (8) 八

Кю (9) 九

Дзю (10) 十

Дзю ити (11) 十一

Дзю ни (12) 十二

Дзю сан (13) 十三

Дзю ён (14) 十四

Дзю го (15) 十五

Дзю року (16) 十六

Дзю нана (17) 十七

Дзю хати (18) 十八

Дзю кю (19) 十九

Нидзю (20) 二十

Нидзю ити (21) 二十一

Нидзю ни (22) 二十二

Нидзю сан (23) 二十三

Нидзю ён (24) 二十四

Нидзю го (25) 二十五

Нидзю року (26) 二十六

Нидзю нана (27) 二十七

Нидзю хати (28) 二十八

Нидзю кю (29) 二十九

Сандзю (30) 三十

Сандзю ити (31) 三十一

Сандзю ни (32) 三十二

Сандзю сан (33) 三十三

Сандзю ён (34) 三十四

Сандзю го (35) 三十五

Сандзю року (36) 三十六

Сандзю нана (37) 三十七

Сандзю хати (38) 三十八

Сандзю кю (39) 三十九

Ёндзю (40) 四十

Ёндзю ити (41) 四十一

Благодарности

Примечания