Сергей Михеенков

Писательская рота

© Михеенков С. Е., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2022

Предисловие

Это название — «Писательская рота» — конечно же, условное. Но и писательская рота была. В буквальном смысле этого сочетания слов, и оно, похоже, стало, как говорят языковеды, устойчивым. Была писательская рота. И даже не одна. Потому что в состав одной стрелковой роты все писатели, ушедшие добровольцами на фронт, не вместились. Пришлось командованию формировать вторую. Они воевали под Вязьмой и попали в самую кровавую мясорубку первого вяземского сражения и сгинули в первом вяземском окружении. А сколько писателей и поэтов воевали в других стрелковых ротах, в танковых частях, в партизанских отрядах и на боевых кораблях! Так что война сформировала и третью, и четвёртую, и пятую…

Говорят, в годы Первой мировой войны Франция потеряла в боях триста молодых поэтов. И они, триста поэтов республики, одетые в солдатские шинели, удержали свои Фермопилы…

А ещё говорят: когда Верховному главнокомандующему доложили, что в боях слишком часто гибнут писатели и поэты, тот, отложив свою погасшую трубку, покачал головой и сказал:

— Они очень горячие люди. Им не терпится стать героями. Отзовите их с передовой. Пусть работают в редакциях газет. Там тоже нужны талантливые писатели и поэты.

Но не всех успели отозвать, многие уже погибли, стали инвалидами, калеками. Других не отозвали, потому что они были хорошими солдатами, и командиры всеми способами старались удержать их в своих частях и подразделениях: они храбро и умело дрались и заменить их было некем.

Но если это правда, то Сталин, как ни суди, спас от гибели многих, кто потом создал целую литературу о войне, и не только о ней. И эта литература в истории мировой уникальна и беспрецедентна. И хотя ни одна из книг военных писателей не отмечена Нобелевской премией, до некоторых пор являвшейся наивысшей и как бы эталонной, по художественным достоинствам многие из упомянутых здесь, в этом своде, стоят вровень с книгами Хемингуэя и Ремарка. А по достоверности изображаемого и правде жизни куда выше многих лауреатов этой пока ещё престижной литературной премии.

Каждый год в канун 9 Мая и 23 февраля интернет заполняет коллаж: советские актёры, любимцы публики — участники Великой Отечественной войны, их портреты и ордена, которыми они были награждены за свои подвиги и раны. Их немного, по пальцам перечесть. И орденов немного. Но — неоспоримо! — они герои. Однако тут же всплывает закономерный вопрос: а почему забыли писателей? Их гораздо больше — целые взводы, роты. Может, целый батальон! И орденов гораздо больше. Среди них есть даже удостоенные звания Героя Советского Союза. Почему же их нет? Где их портреты, молодых, мужественных, с боевыми наградами на солдатских и офицерских гимнастёрках?

Судьба каждого писателя-солдата — это отдельный и неповторимый сюжет, порою закрученный почище самого лихого приключенческого романа. И в то же время он намертво влит в судьбу и историю русского воинства, отстоявшего в 1941–1945 годах свою землю, своё Отечество и прославившего в очередной раз русское оружие и боевые знамёна. Видимо, в том и суть — раствориться в общем подвиге победившего народа, стать незаметной, но неотделимой частью его.

Эта книга — поклон поколения сыновей и внуков солдат Великой Отечественной войны и одновременно слово признательности поколению наших учителей в русской и советской литературе.

Военная литература, созданная фронтовиками, это не просто книги о войне, хотя читатель в них найдёт и точность деталей, и батальные сцены, и правдивое описание окопного быта, но, самое ценное, это ещё и литература о любви к Родине. Своего рода учебники на тему любви к своей земле. Учебники верности долгу, присяге, Отечеству.

Историки порой скептически, свысока посматривают на книги фронтовиков, мол, это же не документы. Непродуктивный снобизм! Как бы там ни было, а книги написаны действующими лицами, в крайнем случае очевидцами. Иногда от первого лица. И та же «лейтенантская проза» куда правдивей, точней и глубже некоторых «окопных мемуаров», появившихся в последнее время на волне «откровений» и «разоблачений», а также сомнительных исследований, написанных с привлечением этих «откровений». Скепсис историков здесь неуместен уже потому, что настоящий историк обязан учитывать и рассматривать свидетельства очевидцев и участников, так как это тоже источник. Как и документ. Который, кстати, не всегда отражал правду жизни и правду войны. Некоторые документы создавались под влиянием обстоятельств в угоду им или отдельным лицам, либо непомерно раздувая их славу и скромные достижения ради получения званий и наград. Либо пряча причины неудач, а порой и воинских преступлений.

Лев Николаевич Толстой преподнёс урок на все времена: не воевавший под Вязьмой, при Тарутине и под Бородином, он создал величайшую книгу — роман! — который стал летописью войны 1812 года. Ту, первую Отечественную вот уже не первое столетие мы изучаем и знаем по «Войне и миру»!

Они всегда и в любых обстоятельствах чувствовали и осознавали себя фронтовиками. Братьями и сёстрами.

Невозможно было в одну рукопись вместить судьбы всех писателей-фронтовиков. Здесь нет артиллериста Юрия Васильевича Бондарева, автора романов «Горячий снег» и «Берег»; Василя Владимировича Быкова, создавшего жгучие в своей человеческой правде повести «Сотников», «Третья ракета», «Альпийская баллада»; Виктора Петровича Астафьева, Михаила Петровича Лобанова, многих других. Это — только начало проекта издательства «Молодая гвардия». Их судьбы и истории — впереди.

Глава первая

Юлия Друнина

«Я родом не из детства, из войны…»

Родилась 10 мая 1924 года в Москве в семье интеллигентов. Отец, Владимир Павлович, был учителем истории, мать, Матильда Борисовна, работала библиотекарем и подрабатывала частными уроками музыки. Жили в тесной коммуналке. Друнина вспоминала, что особенно сильным было влияние отца, который с самых ранних лет прививал ей любовь к книге, к чтению — «от Гомера до Достоевского». А она украдкой читала романы Дюма и Чарской. Ей казалось, что классика слишком громоздка и официальна и самую глубину и искренность чувств читателю не открывает.

Своим идеалом Юлия избрала кавалерист-девицу Надежду Дурову. С детства дружила с мальчиками. Даже косу себе отрезала — вместе с бантом!

В 1931 году Юлия пошла в школу. Уже тогда писала стихи. Украдкой. Вскоре пришла в литературную студию, которая работала при Центральном доме художественного воспитания детей, располагавшемся в здании Театра юного зрителя. Через несколько лет стала победительницей литературного конкурса. Её стихотворение «Мы вместе за школьной партой сидели…» напечатала «Учительская газета», его читали по Всесоюзному радио. Ранний успех! «И никогда я не сомневалась, что буду литератором, — вспоминала Юлия Друнина. — Меня не могли поколебать ни серьёзные доводы, ни ядовитые насмешки отца, пытающегося уберечь дочь от жестоких разочарований. Он-то знал, что на Парнас пробиваются единицы. Почему я должна быть в их числе?..»

Отец Юлии тоже писал стихи и даже скромно издавался. Уж он-то знал, какой это трудный и скудный хлеб и какая горькая участь — быть поэтом. Неверие отца, попытки отвести дочь от опасной, но захватывающей стези ранили, но не лишали крыльев.

Поколение родившихся в начале 1920-х — роковое поколение. Оно впитало романтику Гражданской войны как яркое героическое прошлое своих отцов и энтузиазм строительства нового общества как царства справедливости, в котором всегда есть место подвигу и возможность реализоваться самым светлым помыслам. Жестокий век развеет их юношеские грёзы, но это будет потом.

«Спасение челюскинцев, тревога за плутающую в тайге Марину Раскову, покорение полюса, Испания — вот чем жили мы в детстве. И огорчались, что родились слишком поздно…»

В 1941 году это поколение станет поколением добровольцев.

Школьный выпускной бал совпал с началом войны. Юлия пошла в военкомат. Её, семнадцатилетнюю, из этого сурового учреждения попросту прогнали. Подростки валом валили тогда в военкоматы, просились на войну, бить фашистов, спасать страну. Вначале к ним относились снисходительно, потом они начали мешать работать, а потом…

Юлия завидовала своим подругам, которые были старше её на год: их зачисляли на курсы санинструкторов, радистов, авиатехников, и они могли вскоре попасть в действующую армию.

Эти переживания вскоре переплавятся в стихи:

Какие удивительные лица

Военкоматы видели тогда!

Текла красавиц юных череда —

…………………………………………….

Всё шли и шли они —

Из средней школы,

С филфаков,

Из МЭИ и из МАИ,

Цвет юности,

Элита комсомола,

Тургеневские девушки мои!

В конце концов добилась зачисления на курсы медсестёр и она. Какое-то время работала санитаркой в глазном госпитале. А потом была зачислена в отряд, который направлялся на запад от столицы — на строительство оборонительных сооружений. Рыли окопы и противотанковые рвы.

Фронт приближался. На недостроенные объекты начали налетать немецкие самолёты, бомбить, обстреливать из пулемётов. Случались и агитационные налёты: снег листовок падал на рвы и окопы, где притаились испуганные девушки:

Московские дамочки,

Не копайте ямочки.

Приедут наши таночки

И зароют ваши ямочки.

Какие-никакие, а тоже — стихи.

А потом начались бомбёжки. Во время одной из них прошёл слух, что в их район прорвались немецкие танки и через несколько минут они будут здесь. Девушки бросили лопаты и начали разбегаться кто куда. В суматохе Юлия потерялась. Сколько ни плутала по лесу, своего отряда найти так и не смогла. Вскоре набрела на группу красноармейцев. Это были остатки стрелкового батальона, который прорывался из окружения. Некоторые бойцы были в кровавых бинтах и нуждались в перевязке. Юлия начала перевязывать их. Молодой комбат, который вёл отряд, понимая её положение, предложил идти вместе с ними. Сказал: «Будете санинструктором». Она, конечно же, согласилась.

Тринадцать суток пробирались они по лесам, мимо занятых немцами деревень к линии фронта, к своим. «Мы шли, — вспоминала Юлия Друнина, — ползли, бежали, натыкаясь на немцев, теряя товарищей, опухшие, измученные, ведомые одной страстью — пробиться! Случались и минуты отчаяния, безразличия, отупения, но чаще для этого просто не было времени — все душевные и физические силы были сконцентрированы на какой-нибудь одной конкретной задаче: незаметно проскочить шоссе, по которому то и дело проносились немецкие машины, или, вжавшись в землю, молиться, чтобы фашист, забредший по нужде в кусты, не обнаружил тебя, или пробежать несколько метров до спасительного оврага, пока товарищи прикрывают твой отход. А надо всем — панический ужас, ужас перед пленом. У меня, девушки, он был острее, чем у мужчин. Наверное, этот ужас здорово помогал мне, потому что был сильнее страха смерти».

Один из биографов поэтессы писал: «…именно там, в этом пехотном батальоне — вернее, в той группе, что осталась от батальона, попавшего в окружение, — Юля встретила свою первую любовь, самую возвышенную и романтическую. В стихах и в воспоминаниях она называет его Комбат — с большой буквы. Но нигде не упоминается его имени. Хотя память о нём пронесла через всю войну и сохранила навсегда. Он был не намного старше её… Красивый парень с голубыми глазами и ямочками на щеках. А может, красивым он стал потом, в воспоминаниях поэтессы, в её воображении: “…конечно, помогла моя вера в Комбата, преклонение перед ним, моя детская влюблённость. Наш Комбат, молодой учитель из Минска, действительно оказался человеком незаурядным. Такого самообладания, понимания людей и таланта молниеносно выбрать в самой безнадёжной ситуации оптимальный вариант я больше не встречала ни у кого, хотя повидала немало хороших командиров. С ним солдаты чувствовали себя как за каменной стеной, хотя какие “стены” могли быть в нашем положении?”

После долгого пути и стычек с немцами в отряде осталось девять человек. Включая Комбата и санинструктора. Вышли к фронту. Вначале надо было пройти немецкие окопы. Выслали разведку. Разведка вернулась: окопы заняты немецкой пехотой, но есть разрыв, где немцев нет — минное поле. Первым пошёл Комбат. Мины оказались противотанковыми, на вес человека взрыватели не срабатывали. За Комбатом пошли остальные. Когда поле, казалось, уже было пройдено, началась полоса противопехотных мин. Комбат и двое бойцов, которые шли за ним, погибли. Юлия шла четвёртой и уцелела. “Мина, убившая Комбата, — вспоминала она, — надолго оглушила меня. А потом, через годы, в стихах моих часто будут появляться Комбаты”…»

«Мина, убившая Комбата, надолго оглушила меня…» Надолго… На всю жизнь… Только не оглушила, наоборот, сделала чуткой — к страданиям своего поколения, к пережитому им, этим суровым поколением.

КОМБАТ

Когда, забыв присягу, повернули

В бою два автоматчика назад,

Догнали их две маленькие пули —

Всегда стрелял без промаха комбат.

Упали парни, ткнувшись в землю грудью,

А он, шатаясь, побежал вперёд.

За этих двух его лишь тот осудит,

Кто никогда не шёл на пулемёт.

Потом в землянке полкового штаба,

Бумаги молча взяв у старшины,

Писал комбат двум бедным русским бабам,

Что… смертью храбрых пали их сыны.

И сотни раз письмо читала людям

В глухой деревне плачущая мать.

За эту ложь комбата кто осудит?

Никто его не смеет осуждать!

И вот она в Москве. Осень. Октябрь. Москва переживает тяжелейшие дни. Немецкие танки в тридцати километрах от города. В городе паника. Погромы. Народ грабит магазины и склады. Дезертиры. Патрули. Комендантский час.

Родители Юлии уехали в эвакуацию, в Сибирь, в далёкий посёлок, название которого и запомнить невозможно. Юлия снова начала осаждать военкомат, убеждать военкома зачислить её в штат какой-нибудь части, направляющейся на фронт. Ну и что, что нет восемнадцати! Она должна быть на фронте! Ведь она там уже была!

Пришло письмо от мамы: отец смертельно болен, лежит, ждёт дочь… Поехала. Отец лежал парализованный и медленно угасал. Он умер в начале 1942 года. После похорон отца Юлия поняла, что больше ничто в эвакуации её не держит. С матерью отношения всегда были сложными. Она уехала в Хабаровск и там поступила на курсы в школу младших авиаспециалистов. Школа готовила авиатехников. Заправка самолёта горючим, подготовка пулемётов…

Однажды старшина-инвалид объявил, что всю их команду переводят в женский запасной полк: «Будете там, как положено бабам, мужиков обшивать да обстирывать. Зато живыми останетесь и неувечными. Так что поздравляю!» После паузы добавил: «Окромя тех, у кого медицинское образование. Без них пока обойтись не можем. Больно много медицины там выбивает».

Юлия обрадовалась, предъявила старшине своё свидетельство об окончании курсов медсестёр. «Он пожал плечами, — вспоминала Юлия Друнина, и пробормотал: “Жизнь молодая надоела?” Но, видимо, медики и впрямь до зарезу были нужны действующей армии: уже на другой день я получила направление в санупр Второго Белорусского фронта. Я бежала на Белорусский вокзал, а в голове неотступно крутилось: “Нет, это не заслуга, а удача — стать девушке солдатом на войне, нет, это не заслуга, а удача…”»

После войны пройдут многие годы, и она напишет:

Нет, это не заслуга, а удача —

Стать девушке солдатом на войне,

Когда б сложилась жизнь моя иначе,

Как в День Победы стыдно было б мне!..

Женщине на войне стократ тяжелее. Война — дело мужское. Бомбёжки, затяжные марши, грязь, кровь, холод, простуды, чирьи, нечистоты, негде обогреться, помыться… «И сколько раз случалось, — вспоминала она, — нужно вынести тяжело раненного из-под огня, а силёнок не хватает. Хочу разжать пальцы бойца, чтобы высвободить винтовку, — всё-таки тащить его будет легче. Но боец вцепился в свою трёхлинейку образца 1891 года мёртвой хваткой. Почти без сознания, а руки помнят первую солдатскую заповедь — никогда, ни при каких обстоятельствах не бросать оружия! Девчонки могли бы рассказать ещё и о своих дополнительных трудностях. О том, например, как, раненные в грудь или в живот, стеснялись мужчин и порой пытались скрыть свои раны… Или о том, как боялись попасть в санбат в грязном бельишке. И смех и грех!..»

Она тоже попала в госпиталь. Осколок мины на излёте застрял в шее в нескольких миллиметрах от сонной артерии. Попыталась вытащить его сама, ничего не вышло. Тогда перебинтовала рану и в горячке боя, местами переходящего в рукопашные схватки, продолжила вытаскивать раненых. Но вскоре потеряла сознание…

Это было в 1943-м. Наши войска наступали. В госпитале, ещё не сняв бинты, и, наверное, чтобы освободиться от видений, преследующих её даже во сне, написала короткое стихотворение, ставшее шедевром фронтовой поэзии:

Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу — во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Из госпиталя Юлия была комиссована подчистую. Инвалид…

Вернулась в Москву. Пошла в собес, чтобы получить продовольственные карточки и пенсионные. Получила. И на все деньги накупила мороженого. Хватило на три порции — по тридцать рублей каждая. Не удержалась и купила красивое платье и кое-что из белья. Не всё же в солдатском ходить…

Насладившись мороженым, пошла в Литинститут. Показала свои стихи. Но их признали слабыми, так что творческий конкурс она не прошла. В поступлении в Литинститут вчерашней фронтовичке было отказано. Так или иначе, дверь в литературу для неё оказалась наглухо закрытой.

Рана на шее уже не беспокоила. Гораздо больнее оказалась другая, свежая. Решила: если не Литинститут, то в Москве ей делать нечего. И снова пошла в военкомат. Санинструкторов на фронте по-прежнему не хватало. Военкоматских уговорить и убедить в своей нужности оказалось легче, чем литинститутских. Военные — родной народ. Она уже знала, как и чем их взять…

Прибалтика. 1944 год. Наши войска наступали по эстонской земле. «Полковая разведка, — вспоминала она, — притащила “языка”. Перед тем как передать его в штаб, ребята попросили меня “чуток отремонтировать фрица”. “Фриц” — молодой обер-лейтенант — лежал на спине с закрученными назад руками. Светловолосый, с правильными резкими чертами мужественного лица, он был красив той плакатной “арийской” красотой, которой, между прочим, так не хватало самому фюреру. Пленного даже не слишком портили здоровенная ссадина на скуле и медленная змейка крови, выползавшая из уголка рта. На секунду его голубые глаза встретились с моими, потом немец отвёл их и продолжал спокойно смотреть в осеннее небо с белыми облачками разрывов — били русские зенитки… <…> Что-то вроде сочувствия шевельнулось во мне. Я смочила перекисью ватный тампон и наклонилась над раненым. И тут же у меня помутилось в глазах от боли. Рассвирепевшие ребята подняли меня с земли. Я не сразу поняла, что случилось. Фашист, которому я хотела помочь, изо всей силы ударил меня подкованным сапогом в живот…»

Осенью 1944 года во время боя попала под огонь немецкой артиллерии. Была контужена. Контузия, как известно, куда хуже и коварней ранения. Снова госпиталь. Медицинская комиссия. Из истории болезни: частые обмороки, частое кровотечение из полости носа, сильные головные боли, кашель с кровавой мокротой… «Не годен к несению военной службы с переосвидетельствованием через шесть месяцев».

В Москву приехала в декабре. После госпиталя, когда уже очевидным стало, что — домой, постоянно думала о том, как придёт в Литинститут, сочиняла, что сказать. Хотелось учиться, но только в Литинституте и больше нигде.

Пришла в гимнастёрке, в сапогах. Тщательно, до блеска, их начистила. На груди сияли фронтовые награды — орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Была середина учебного года. Заглянула в аудиторию: там сидели первокурсники, слушали лекцию, что-то записывали в тетрадях. Вошла и села среди них. Просто вошла и села на свободное место. «Моё неожиданное появление вызвало смятение в учебной части, но не выгонять же инвалида войны!»

Из грязного окопа она попала в свою мечту.

Сессию сдала успешно. Получила стипендию — 40 рублей. Правда, это было ничто, ведь килограмм картошки на рынке стоил 100 рублей! Но на картошку хватало военной пенсии и выплат за боевые награды. Одежда… В тот год почти весь Литинститут ходил в гимнастёрках, шинелях и сапогах. У неё же, для особых, не гимнастёрочных дней было чёрное платье, которое она купила в день первого приезда с фронта, вместе с мороженым, несколько пар чулок, кофточка…

В аудиториях было холодно, замерзали чернила. Вспоминала: «Несмотря на невыносимо тяжёлый быт, время это осталось в памяти ярким и прекрасным. Хорошо быть ветераном в двадцать лет! Мы ловили друг друга в коридорах, заталкивали в угол и зачитывались переполнявшими нас стихами. И никогда не обижались на критику, которая была прямой и резкой. Мы ещё и понятия не имели о дипломатии».

Первая публикация появилась в журнале «Знамя». Не одно стихотворение, а целая подборка. С этого времени она стала Юлией Друниной.

В личной жизни тоже произошли перемены. Она вышла замуж за однокурсника и тоже поэта Николая Старшинова. У них было много общего. Фронтовики. Инвалиды. Общей была и бедность.

Николай Старшинов: «Она была измучена войной — полуголодным существованием, была бледна, худа и очень красива. Я тоже был достаточно заморённым. Но настроение у нас было высоким — предпобедным…»

В 1946 году у поэтов родилась дочь Лена.

В 1947 году состоялось Первое Всесоюзное совещание молодых писателей.

В 1948 году вышла первая книга стихов в «Солдатской шинели». И сразу — успех. Публикации. Немного поправилось материальное положение.

В последующие годы сборники выходили регулярно.

Тема войны — солдатская, мужская тема. Юлия Друнина привнесла в эту суровую тему женское, трепетное, но не беззащитное.

Шли годы, а военная тема не уходила. Вернувшимся с войны только казалось, что они вернулись…

Николай Старшинов: «Юля была очень красивой и очень обаятельной. В чертах её лица было что-то общее с очень популярной тогда актрисой Любовью Орловой. Привлекательная внешность нередко помогала молодым поэтессам “пробиться”, попасть на страницы журналов и газет, обратить особое внимание на их творчество, доброжелательнее отнестись к их поэтической судьбе. Друниной она — напротив — часто мешала в силу её неуступчивого характера, её бескомпромиссности…»

Случился скандал. Семинар в Литинституте в её группе вёл известный поэт Павел Григорьевич Антокольский. Мэтр вначале хвалил свою ученицу, «а потом вдруг объявил бездарной и предложил исключить из института как творчески несамостоятельную».

Друнина, хорошо понимая подоплёку внезапной холодности профессора, перевелась в другую группу. Но несправедливый приговор, замешанный на злобе отвергнутого мужчины, запомнила. И на писательском собрании, когда по всей стране громили «безродных космополитов», она «очень резко выступила против Антокольского».

Так что же всё-таки стало причиной такой взаимной неприязни Друниной и Антокольского?

Павел Григорьевич, как это частенько случается с преклонных лет наставниками, увлёкся юной студенткой. Та взаимностью не отвечала. Как пишет биограф Юлии Друниной, «в конце 1945 года в издательстве “Молодая гвардия” под редакцией Антокольского вышла первая книга стихов Вероники Тушновой, с которой Друнина и Старшинов дружили. На ужин в честь выхода книги она пригласила и Антокольского — само собой! — и многих своих друзей, в том числе и ещё не женатых, но уже влюблённых друг в друга Друнину и Старшинова».

Николай Старшинов: «Где-то между тостами Юля вышла в коридор. Вышел и Антокольский. Вскоре я услышал шум и возню в коридоре и, когда вышел туда, увидел, как Павел Григорьевич тащит упирающуюся Юлю в ванную. Я попытался помешать ему. Он рассвирепел — какой-то мальчишка смеет ему перечить! — обматюгал меня. Впрочем, я ему ответил тем же, но настоял на своём».

Друнина-то перевелась в другую группу, а Старшинов остался. Теперь ему доставалось от Антокольского за двоих.

Вот на писательском собрании и прилетела старому фавну «ответка» от оскорблённой женщины.

Её не печатали в журналах «Красноармеец» и «Октябрь», где членом редколлегии, заместителем главного редактора был поэт Степан Щипачёв. Какой-то разлад произошёл и с Константином Симоновым. Константин Михайлович препятствовал её вступлению в Союз писателей. Но на собрании вмешался Александр Твардовский, и из кандидатов Юлию Друнину перевели в члены Союза писателей СССР.

Постепенно, как это часто случалось и случается с поэтами, семейная жизнь зашла в тупик и стала разваливаться. Дочь выросла, поступила в Московскую ветеринарную академию.

Во второй раз Юлия Друнина вышла замуж за известного сценариста Алексея Каплера. Каплер был старше её на двадцать лет. Этот брак был счастливым.

Что любят единожды — бредни,

Внимательней в судьбы всмотрись.

От первой любви до последней

У каждого целая жизнь.

И появились стихи о любви. Среди московской литературной богемы существовало устойчивое мнение, что Каплер «снял с Юли сапоги и обул в хрустальные туфельки». Было именно так. И в прямом, и в переносном смысле.

Каплер был преуспевающим сценаристом: фильмы «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», «Человек-амфибия» (в соавторстве), «Полосатый рейс». Кроме того, на телевидении вёл «Кинопанораму». Как многие кинодеятели, умеющие вести свои дела, он был богат.

Николай Старшинов: «Я знаю, что Алексей Яковлевич Каплер относился к Юле очень трогательно — заменял ей и мамку, и няньку, и отца. Все заботы по быту брал на себя. Он уладил её отношения с П. Антокольским и К. Симоновым. Он помогал ей выйти к широкому читателю. При выходе её книг он даже объезжал книжные магазины, договаривался о том, чтобы они делали побольше заказы на них, обязуясь, в случае, если они будут залёживаться, немедленно выкупить. Так, во всяком случае, мне сказали в магазине “Поэзия”… Она стала много и упорно работать всё время. Расширялся круг её жанров: она обратилась к публицистике и прозе. А если посмотреть её двухтомник, вышедший в издательстве “Художественная литература” в 1989 году, то окажется, что с 1943 по 1969 год, то есть за семнадцать лет, она написала вдвое меньше стихов, чем за такой же следующий отрезок времени. А если к этому прибавить написанную в эти же годы прозу, то получится, что её “производительность” возросла вчетверо, а то и впятеро».

С Алексеем Каплером Юлия Друнина прожила девятнадцать лет. Каплер её боготворил. Она отвечала ему взаимностью. Говорят, когда она уезжала в командировку за рубеж, он ехал в Брест, на пограничный пост, её встречать.

Каплер умер в 1979 году. Похоронили его в Старом Крыму. Так он завещал.

Друнина сразу осиротела.

Дочь вышла замуж и жила своими заботами, своей семьёй.

Николай Старшинов: «После смерти Каплера, лишившись его опеки, она, по-моему, оказалась в растерянности. У неё было немалое хозяйство: большая квартира, дача, машина, гараж — за всем этим надо было следить, поддерживать порядок. А этого делать она не умела, не привыкла. Ну и переломить себя в таком возрасте было уже очень трудно, вернее — невозможно. Вообще она не вписывалась в наступившее прагматическое время, она стала старомодной со своим романтическим характером».

Друнина в последние годы жизни почти ни с кем не общалась. Лишь Виолетта, вдова поэта Сергея Орлова, скрашивала её одинокое существование. Последняя подруга.

Наступила перестройка. Безумный энтузиазм Горбачёва без конца транслировали по радио и телевидению. Власть разрушала то, за что она воевала на фронте, за что умирали её братья. Она уже завидовала Каплеру: муж вовремя умер…

Как я завидую тому,

Кто сгинул на войне!

Кто верил, верил до конца

В «любимого отца»!

Был счастлив тот солдат…

Живых разбитые сердца

Недолго простучат…

В 1990 году она была избрана в Верховный Совет. Но вскоре добровольно сложила депутатские полномочия. Почему? «Мне нечего там делать, там одна говорильня. Я была наивна и думала, что смогу как-то помочь нашей армии, которая сейчас в таком тяжёлом положении… Пробовала и поняла: всё напрасно! Стена. Не прошибёшь!»

Стала чаще бывать на даче. С тоской вспоминала, как весело было жить здесь с Каплером. Как вольно писалось. Теперь от той лёгкости не осталось и следа. Сидела у окна, закутавшись в тёплый платок, и смотрела на осенний сад, где тоже всё умирало. Должно быть, в один из таких приездов в одиночестве написалось, из самой глубины, уже из сумерек: «Тяжко! Порой мне даже приходят в голову строки Бориса Слуцкого: “А если кто больше терпеть не в силах, партком разрешает самоубийство слабым”…» В газете «Правда», уже утратившей большую часть своего тиража и влияния, 15 сентября 1991 года она опубликовала статью, где было и это стихотворение:

Живых в душе

не осталось мест —

Была, как и все, слепа я.

А всё-таки надо на прошлом —

Крест,

Иначе мы все пропали.

Иначе всех изведёт тоска,

Как дуло чёрное у виска…

Прежде чем поставить на прошлом крест, она привела в порядок все свои дела: закончила работу над поэтическим сборником «Судный час», посвящённым Алексею Каплеру, на даче села за стол и написала письма: зятю Андрею, дочери, внучке, подруге Виолетте, редактору, в Союз писателей, в милицию. Входной дверью придавила записку зятю, потому что знала: первым её найдёт он: «Андрюша, не пугайся. Вызови милицию, и вскройте гараж».

Из предсмертного письма: «Почему ухожу? По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире такому несовершенному существу, как я, можно, только имея крепкий личный тыл… А я к тому же потеряла два своих главных посоха — ненормальную любовь к Старокрымским лесам[1] и потребность творить… Оно лучше — уйти физически неразрушенной, душевно несостарившейся, по своей воле. Правда, мучает мысль о грехе самоубийства, хотя я, увы, неверующая. Но если Бог есть, он поймёт меня…»

Её похоронили в Старом Крыму рядом с Алексеем Каплером. Так она просила.

Астрономы назвали одну из вновь открытых планет нашей галактики именем Юлии Друниной. Но и не будь планеты, она всё равно будет светить всегда своим романтичным, немного грустным и суровым и одновременно нежным светом.

ЗИНКА

1

Мы легли у разбитой ели.

Ждём, когда же начнёт светлеть.

Под шинелью вдвоём теплее

На продрогшей, гнилой земле.

— Знаешь, Юлька, я — против грусти,

Но сегодня она не в счёт.

Дома, в яблочном захолустье,

Мама, мамка моя живёт.

У тебя есть друзья, любимый,

У меня — лишь она одна.

Пахнет в хате квашнёй и дымом,

За порогом бурлит весна.

Старой кажется: каждый кустик

Беспокойную девочку ждёт…

Знаешь, Юлька, я — против грусти,

Но сегодня она не в счёт.

Отогрелись мы еле-еле.

Вдруг приказ: «Выступать вперёд!»

Снова рядом, в сырой шинели

Светлокосый солдат идёт.

2

С каждым днём становилось горше.

Шли без митингов и знамён.

В окруженье попал под Оршей

Наш потрёпанный батальон.

Зинка нас повела в атаку.

Мы пробились по чёрной ржи,

По воронкам и буеракам

Через смертные рубежи.

Мы не ждали посмертной славы.

Мы хотели со славой жить.

…Почему же в бинтах кровавых

Светлокосый солдат лежит?

Её тело своей шинелью

Укрывала я, зубы сжав…

Белорусские ветры пели

О рязанских глухих садах.

3

— Знаешь, Зинка, я против грусти,

Но сегодня она не в счёт.

Где-то, в яблочном захолустье,

Мама, мамка твоя живёт.

У меня есть друзья, любимый,

У неё ты была одна.

Пахнет в хате квашнёй и дымом,

За порогом стоит весна.

И старушка в цветастом платье

У иконы свечу зажгла.

…Я не знаю, как написать ей,

Чтоб тебя она не ждала?!

1944

«НА НОСИЛКАХ, ОКОЛО САРАЯ…»

На носилках, около сарая,

На краю отбитого села,

Санитарка шепчет, умирая:

— Я ещё, ребята, не жила…

И бойцы вокруг неё толпятся

И не могут ей в глаза смотреть:

Восемнадцать — это восемнадцать,

Но ко всем неумолима смерть…

Через много лет в глазах любимой,

Что в его глаза устремлены,

Отблеск зарев, колыханье дыма

Вдруг увидит ветеран войны.

Вздрогнет он и отойдёт к окошку,

Закурить пытаясь на ходу.

Подожди его, жена, немножко —

В сорок первом он сейчас году.

Там, где возле чёрного сарая,

На краю разбитого села,

Девочка лепечет, умирая:

— Я ещё, ребята, не жила…

1974

Награды и премии

Ордена: Красной Звезды (1944), «Знак Почёта» (1967), Трудового Красного Знамени (1974, 1984), Отечественной войны 1-й степени (1985).

Медали: «За отвагу», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Государственная премия РСФСР им. М. Горького (1975) — за книгу стихов «Не бывает любви несчастливой» (1973).

Серебряная медаль им. А. А. Фадеева (1973).

Публикации

В солдатской шинели. М.: Советский писатель, 1948.

Мой друг. М.: Московский рабочий, 1965.

Избранная лирика. М.: Молодая гвардия, 1968.

Алиска. М.: Советская Россия, 1973.

Я родом не из детства… М.: Современник, 1973.

Избранное. М.: Художественная литература, 1977.

Избранное: В 2 т. М.: Художественная литература, 1981.

Это имя… М.: Современник, 1984.

Метель. М.: Советский писатель, 1988.

Избранное: В 2 т. М.: Художественная литература, 1989.

Полынь. М.: Современник, 1989.

Мир до невозможности запутан… М.: Русская книга, 1997.

Стихотворения. М.: Эксмо-Пресс, 2002.

Есть время любить. М.: Эксмо, 2004.

Не бывает любви несчастливой… М.: Эксмо, 2005

Стихи о любви. М.: Эксмо, 2009.

За минуту до боя… М.: АСТ, Астрель, 2010.

Стихи о войне. М.: Эксмо, 2010.

Ты — рядом, и всё прекрасно… М.: Эксмо, 2014.

Зинка: Лучшие стихи о войне. М.: Клевер-Медиа-Групп, 2015.

Глава вторая

Борис Слуцкий

«Рыжий ветхозаветный пророк в роли политрука»

Всех, о ком я здесь пишу, — всех! — писателями, поэтами, драматургами сделала война.

Поэта Бориса Слуцкого — тоже.

Он родился 7 мая 1919 года в Славянске Изюмского уезда Харьковской губернии. Потом родители перебрались в Харьков. Отец, Абрам Наумович, был мелким торговцем, имел лавку на городском рынке. В семье Борис был первенцем, потом появились брат Ефим и сестра Мура.

Мать, Александра Абрамовна, называла старшего сына Боб, в три года научила его читать, и к шести годам мальчик прочитал все книги Харьковской детской библиотеки.

Восьми лет Борис пошёл в школу. Учился легко, из первого класса его перевели сразу в третий. В пятнадцать лет он начал посещать литературный кружок при Доме пионеров. Приблизительно в эти же годы началась его дружба с Михаилом Кульчицким, тоже начинающим поэтом. Биограф Слуцкого Илья Фаликов пишет: «Юный Слуцкий — кровное дитя Интернационала. Коммунистического. Нацвопрос как бы отменялся, но оставался в подкорке. Лучший друг в Харькове — Миша Кульчицкий, сын царского офицера, дворянин. Слуцкий ставил его выше себя как поэта, и это походило на то, как в будущем впереди себя он будет видеть Леонида Мартынова. <…> …отношения с Мишей — “постоянное соревнование”».

Племянница поэта Ольга Слуцкая рассказывала: «…родители говорили на идише, отмечали еврейские праздники и тайно обучали своих мальчиков ивриту — видимо, собирались уехать в Палестину. Братья деда перебрались туда ещё в 1919 или в 1920 г. Шла переписка, и бабушка поинтересовалась, смогут ли её дети получить там хорошее образование. Ответ, видимо, не был конкретным, что её не устроило, и в Палестину не поехали».

Кульчицкого он действительно ставил высоко. Когда появлялось новое стихотворение, показывал вначале Михаилу, а потом, в зависимости от его реакции, читал другим. Кульчицкий же ставил стихи Бориса выше своих.

Летом 1937 года Борис уехал в Москву и поступил в Московский юридический институт (МЮИ). Жил в общежитии, посещал литературный кружок Осипа Брика при МЮИ.

Однажды студента Слуцкого как будущего юриста привлекли к обычному в общем-то практикуму: помогать судебному исполнителю «описывать имущество жулика». Впоследствии бывший студент-юрист описал эту незабываемую историю:

«В 1938 году, осенью, я описывал имущество у писателя Бабеля Исаака Эммануиловича.

Это звучит ужасно. Тридцать без малого лет спустя я рассказал эту историю старшей дочери Бабеля, и она слушала меня, выкатив глаза от ужаса, а не от чего-нибудь иного.

На самом же деле всё происходило весело и безобидно.

Осенью 1938 года я был студентом второго курса Московского юридического института. На втором курсе у юристов первая практика, ознакомительная. Нас рассовали по районным прокуратурам. На протяжении месяца пришлось поприсутствовать и в суде, и на следствии, и в нотариальной конторе, и у адвоката — всё это в первый раз в жизни. В самом конце месяца мы — трое или четверо студентов — достались судебному исполнителю, старичку лет пятидесяти. Утром он сказал:

— Сегодня иду описывать имущество жулика. Выдаёт себя за писателя. Заключил договоры со всеми киностудиями, а сценариев не пишет. Кто хочет пойти со мной?

— Как фамилия жулика? — спросил я.

Исполнитель полез в портфель, покопался в бумажках и сказал:

— Бабель, Исаак Эммануилович.

Мы вдвоём пошли описывать жулика.

К тому времени, к сентябрю 1938 года, я перечёл нетолстый томик Бабеля уже десятый или четырнадцатый раз. К тому времени я уже второй год жил в Москве и ни разу не был ни в единой московской квартире. 23 трамвайные остановки отделяли Алексеевский студенческий городок от улицы Герцена и Московского юридического института. Кроме общежитий, аудиторий, бани раз в неделю и театра раз в месяц, я не бывал ни в каких московских помещениях.

Бабель жил недалеко от прокуратуры и недалеко от Яузы, в захолустном переулке. По дороге старик объяснил мне, что можно и что нельзя описывать у писателя.

— Средства производства запрещено. У певца, скажем, рояль нельзя описывать, даже самый дорогой. А письменный стол и машинку — можно. Он и без них споёт.

У писателя нельзя было описывать как раз именно письменный стол и машинку, а также, кажется, книги. Нельзя было описывать кровать, стол обеденный, стулья: это полагалось писателю не как писателю, а как человеку.

В квартире не было ни Бабеля, ни его жены. Дверь открыла домработница. Она же показывала нам имущество.

Много лет спустя я снова побывал в этой квартире и запомнил её — длинную, узкую, сумрачную.

В сентябре 1938 года в квартире Бабеля стояли: письменный стол, пишущая машинка, кровать, стол обеденный, стулья и, кажется, книги. Жулик знал действующее законодательство. Примерно в этих словах сформулировал положение судебный исполнитель».

Через год Бабеля арестовали, а в 1940-м расстреляли.

Параллельно с МЮИ Слуцкий учился в Литературном институте, в который поступил в 1939 году — сразу на третий курс, семинар Ильи Сельвинского. Сельвинский мгновенно почувствовал в юном Слуцком силу большого поэта, всячески поддерживал его, толкал вперёд. Именно благодаря Сельвинскому Слуцкого приняли сразу на третий курс. Редкий случай. В Литинституте он сблизился с поэтами Павлом Коганом, Сергеем Наровчатовым, Давидом Самойловым, Михаилом Лукониным. Все — будущие солдаты.

Первые стихи появились в печати в самый канун Великой Отечественной войны — в марте 1941 года.

В автобиографии, хранящейся в архиве Союза писателей, Слуцкий писал: «Когда началась война, поспешно сдал множество экзаменов, получил диплом и 13 июля уехал на фронт. 30 июля был ранен (на Смоленщине). Два месяца пролежал в госпиталях. 4 декабря нашу 60-ю стрелковую бригаду выгрузили в Подмосковье и бросили в бой. С тех пор и до конца войны я на фронте…»

60-я стрелковая бригада была сформирована в Саратове в октябре — ноябре 1941 года. Тогда, осенью, после тяжёлого лета, а затем разгрома Западного и Резервного фронтов в районе Вязьмы и Рославля, Ставка Верховного главнокомандования начала спешно формировать стрелковые бригады, потому что дивизии формировать было уже некогда. В ноябре 60-я стрелковая бригада прибыла на железнодорожную станцию Кубинка в Подмосковье и была введена в состав 5-й общевойсковой армии Западного фронта. Шли тяжелейшие бои. До декабрьского контрнаступления, как известно, был ещё ноябрьский, последний удар немцев на Москву.

Как пишет биограф Слуцкого Илья Фаликов, после госпиталя Слуцкий, как человек, имевший юридическое образование, «по решению военкомата <…> был определён следователем военной прокуратуры, где служил полгода».

Кто они, мои четыре пуда

Мяса, чтобы судить чужое мясо?

Больше никого судить не буду.

Хорошо быть не вождём, а массой.

Давид Самойлов вспоминал их встречу, которая произошла в Москве, по всей вероятности, когда Слуцкий после ранения получил в военкомате направление в 60-ю стрелковую бригаду и по пути заехал в Москву:

«Мы встретились в октябре 41-го, Слуцкий — лихой уже вояка, прошедший трудные бои и госпиталя, снисходительный к моей штатской растерянности.

— Таким, как ты, на войне делать нечего, — решительно заявил он. Он, как и другие мои друзья, соглашались воевать за меня. Мне как бы предназначалась роль историографа.

Слуцкий побыл у меня недолго. Эти дни перед 16 октября[2] он был деятелен, увлечён, полон какого-то азарта. Тут была его стихия. На улицах растерявшейся Москвы энергичные люди спасали архивы, организовывали эвакуацию. Слуцкий потом рассказывал, как участвовал в спасении архива журнала “Иностранная литература”. Пришёл проститься.

— Ну, прощай, брат, — сказал он, похлопав меня по плечу. — Уезжай из Москвы поскорей.

Я малодушно всхлипнул. Слуцкий, слегка отворотясь лицом, вновь похлопал меня, быстро вышел в переднюю и побежал вниз по лестнице».

В феврале 1943 года на базе 3-й танковой армии была сформирована 57-я общевойсковая армия (2-е формирование). Армия заняла оборону на рубеже реки Северский Донец и впоследствии вошла в состав 3-го Украинского фронта. В штате полевого управления 57-й армии и служил Слуцкий.

Из пехоты ещё под Москвой Слуцкого перевели в дивизионную прокуратуру. Какие рычаги здесь сработали, неизвестно. Служил он вначале секретарём, потом следователем. Следователь дивизионной прокуратуры — должность сложная. Пришлось молодому поэту разбирать не рифмы, а судьбы.

Осенью 1942 года Слуцкий был переведён в политотдел 57-й армии. Весной 1943 года он уже старший инструктор политотдела армии. «Несмотря на то, что был политработником, — читаем в официальной биографии поэта, — постоянно лично ходил в разведпоиски».

Я говорил от имени России,

Её уполномочен правотой,

Её приказов формулы простые

Я разъяснял с достойной прямотой.

Я был политработником. Три года:

Сорок второй и два ещё потом,

Политработа — трудная работа.

Работали её таким путём:

Стою перед шеренгами неплотными,

Рассеянными час назад

В бою,

Перед голодными,

перед холодными.

Голодный и холодный.

Так!

Стою.

Им хлеб не выдан,

им патрон недодано,

Который день поспать им не дают.

Но я напоминаю им про Родину.

Молчат. Поют. И в новый бой идут.

Всё то, что в письмах им писали из дому,

Всё то, что в песнях с их душой слилось,

Всё это снова, заново и сызнова

Высоким словом — Родина — звалось.

Я этот день,

воспоминанье это,

Как справку

собираюсь предъявить

Затем,

чтоб в новой должности

поэта

От имени России говорить.

На фронте Слуцкий вступил в ВКП(б). Должно быть, поэтому и сделал довольно стремительную карьеру: от рядового пехоты до гвардии майора, начальника 7-го отделения политотдела армии. 7-й отдел — подразделение, занимавшееся разложением войск противника агитацией через листовки, радиотрансляции и т. д. Слуцкий со своими подчинёнными занимался также изучением политической обстановки в стане противника, держал, насколько это было возможно, связь с политическими партиями, общественными и религиозными организациями стран, в пределы которых Красная армия вошла, громя фашистские режимы. На основании этих данных отдел готовил рекомендации для командования. Поэт для такой работы был существом, прямо скажем, неподходящим, но Слуцкий справлялся. Может быть, потому, что во время войны стихов почти не писал.

После войны стихи буквально хлынули.

Написалась и книга прозы. Нечто среднее между мемуарами и философским трактатом на тему войны. Так появились «Записки о войне». Константин Ваншенкин вспоминал: «Когда-то он сказал мне, что сразу после Победы заперся на две недели и записал свою войну в прозе: “Пусть будет…”».

Поэт, вернувшись с войны, начинал с прозы.

Проза начиналась так: «То было время, когда тысячи и тысячи людей, волею случая приставленные к сложным и отдалённым от врага формам борьбы, испытали внезапное желание: лечь с пулемётом за кустом, какой поплоше и помокрее, дождаться, пока станет видно в прорезь прицела — простым глазом и близоруким глазом. И бить, бить, бить в морось, придвигающуюся топоча».

«Тогда ещё никто не знал, что слово “славяне”, казавшееся хитрой выдумкой партработников и профессоров, уже собрало в Белграде студентов и работников под знамёна КПЮ[3].

6 ноября 1941. Я проезжал через Саратов. Была метель — первая в этом году. Ночью на станции, ярко освещённой радужными фонарями, продавалось мороженое пятьдесят копеек порция — сахарин, крашеный снег, подслащённый и расцвеченный электричеством. Оно таяло задолго до губ, в руках, и невидимыми ручейками скапывало на землю. Россия казалась эфемерной и несуществующей, и Саратов — последним углом, закутком её.

На следующее утро эшелон остановился на степной станции. Здесь выдавали хлеб тёмно-коричневый, свежевыпеченный, ржаной. Его отпускали проезжающим, пробегающим, эвакуированным, спешащим на формировку. Однако хлебная гора чудесно не убывала. Тёплый запах, окутывавший её в ноябрьской неморозной измороси, напоминал об уюте и основательности. За две тысячи километров от фронта, за полторы тысячи километров от Москвы Россия вновь представилась мне необъятной и неисчерпаемой.

На войне пели: “Когда я на почте служил ямщиком…”, “Вот мчится тройка удалая…”, “Как во той степи замерзал ямщик…” Важно, что это неразбойничьи, небурлацкие и несолдатские песни, а именно ямщицкие. Преобладало всеобщее ощущение дороги — дальней, зимней, метельной дороги. Кто из нас забудет ощущение военной неизвестности ночью, в теплушке, затерянной среди снежной степи?»

«Идеология воина, фронтовика составляется из нескольких сегментов, чётко отграниченных друг от друга. Подобно нецементированным кирпичам они держатся вместе только силой своей тяжести, невозможностью для человека отказаться хотя бы от одного из них. Жизнь утрясает эту кладку, обламывает одни кирпичи об другие. Так, наш древний интернационализм был обломан свежей ненавистью к немцам. Так, самосохранение жестоко “состукивалось” с долгом. Страх перед смертью — со страхом перед дисциплиной. Честолюбие — с партийным презрением к побрякушкам всякого рода.

Один из самых тяжёлых и остроугольных кирпичей положил Илья Эренбург, газетчик. Его труд может быть сравнён только с трудом коллектива “Правды” или “Красной Звезды”. Он намного выше труда всех остальных писателей наших. Для многих этот кирпич заменил все остальные, всем — мировоззрение, и сколько молодых офицеров назвало бы себя эренбургианцами, знай они закон словообразования. Все знают, что имя вклада Эренбурга — ненависть. Иногда она была естественным выражением официальной линии. Иногда шла параллельно ей. Иногда, как это было после вступления на немецкую территорию, — почти противоречила официальной линии. Как Адам и как Колумб, Эренбург первым вступил в страну ненависти и дал имена её жителям — фрицы, её глаголам — выстоять… Не один из моих знакомых задумчиво отвечал на мои аргументы: “Знаете ли, я всё-таки согласен с Эренбургом” — и это всегда относилось к листовкам, к агитации, к пропаганде среди войск противника. Когда министры иностранных дел проводят свою линию с такой неслыханной последовательностью, они должны стреляться при перемене линии.

Эренбург не ушёл, он отступил, оставшись “моральной левой оппозицией” к спокойной политике наших оккупационных властей.

Вред его и польза не измеряются большими мерами. Так или иначе петые им песни ещё гудят в ушах наших, ещё ничто не заглушило их грозной мелодии. Мы не посмели поставить силе ненависти силу любви, а у хладнокровного реализма не бывает силы».

Комментировать философию войны Слуцкого трудно. Во-первых, наверняка многое было написано во время боёв и маршей, на фронте. А это для нас, нынешних, не нюхавших запаха того пороха, заведомо бесспорно. Во-вторых, это всё же изъятия из общего текста. Но что касается Эренбурга и его «Убей немца!» — то здесь можно и поспорить. Причём здесь спорно всё. Даже не в столь уж пространной цитате явно чувствуется, что Слуцкий пытается оправдать Эренбурга. Перед читателем? Перед совестью? Вряд ли Эренбург не понимал, когда писал свои исполненные ненависти к врагу газетные заметки для политруков, а значит, и для солдат, что во враге, каким бы чудовищем он ни был, есть и человеческие черты. И эти черты, по мере продвижения Красной армии в глубину Европы, проявлялись всё более отчётливо. Солдату-освободителю, видевшему до перехода через рубеж границы только «фрицев» и «гансов», теперь пришлось увидеть семьи, жён, матерей, детей и сестёр этих чудовищ, терзавших на советской земле их жён, их матерей и сестёр. Эренбург прекрасно понимал, что с его «Убей!» в солдатском вещмешке освободительный поход Красной армии может превратиться в повальную и неуправляемую средневековую резню, в тотальную Хатынь от Одера до Рейна и Альп. Как гуманист он не мог не видеть конечность, а значит и тупик своей философии ненависти.

Так что здесь, в размышлениях Слуцкого об Эренбурге, многое спорно. Будь он хоть трижды автору «Убей!» друг и брат. Более «хладнокровного реализма», чем газетный Эренбург, который на агитационном поприще действительно был стократ мощнее целой редакции «Правды» и «Красной Звезды», не существовало. И сила этого «хладнокровного реализма», вопреки утверждению Слуцкого, была огромна. Эту силу в 1944-м и 1945-м командование гасило грозными приказами и расстрелами насильников и мародёров. А ведь у насильников и мародёров была своя жизненная философия, своя, пусть извращённая, но всё же правда, и частью её было как раз это «Убей!». И Эренбург её разогрел до состояния катастрофического.

«Запрещение сдаваться в плен, немыслимое в любой другой армии, привело к тому, что окружение было не только катастрофой, но и толчком к образованию мощных лесных соединений. Приказ выполнило меньшинство, но меньшинство, достаточное для моральной победы. В штурмовых батальонах[4] ещё долго встречалось обиженное начальство. Они сдались в плен, порвали партбилеты, чтобы сохранить себя для коммунизма и даже для борьбы в эту войну “в более благоприятных условиях”. Их ведь не предупреждали о том, что нормы героизма будут настолько повышены».

«Без отпусков, без солдатских борделей по талончикам, без посылок из дому мы опрокинули армию, которая включила в солдатский паёк шоколад, голландский сыр, конфеты.

Зимой 1941/42 года под Москвой наша снежная нора, согреваемая собственным дыханием, победила немецкую неприспособленность к снежным норам. В 1942 году солдатские газеты прокричали об утверждённых Гитлером проектах благоустроенных солдатских блиндажей, без выполнения этого обещания немцы не стали бы воевать ещё зиму.

Почти всю войну кормёжка была изрядно скудной. Люди с хорошим интеллигентским стажем мечтали о мире, как о ярко освещённом ресторане с пивом, с горячим мясным. Москвичи конкретизировали: “Савой”, “Прага”, “Метрополь”.

Офицерский дополнительный паёк вызывал реальную зависть у солдат[5].

В окопах шла оживлённая меновая торговлишка! Табак на сухари, порция водки на две порции сахара. Прокуратура тщетно боролась с меной.

Первой военной весной, когда подвоз стал маловероятен, стали есть конину. Убивали здоровых лошадей (нелегально); до сих пор помню сладкий потный запах супа с кониной. Офицеры резали конину на тонкие ломти, поджаривали на железных листах до тех пор, пока она не становилась твёрдой, хрусткой, съедобной».

«В Констанце мы впервые встретились с борделями.

Командир трофейной роты Говоров закупил один из таких домов на сутки. Тогда ещё рубль был очень дорог, существовал “стихийно найденный” паритет: “один рубль равняется сто лей” — вполне символизировавший финансовую политику нашего солдата. Характерно, что курс завышался также и в Болгарии, а в Югославии он, наоборот, был занижен до того, что на один рубль там брали 9,6 недичевских динаров, и солдаты переплачивали “из уважения”.

Закупив бордель, Говоров поставил хозяина на дверях — отгонять посетителей, а сам устроил смотр нагим проституткам. Их было, кажется, двадцать четыре. “За свои деньги” он заставил их маршировать, делать гимнастические упражнения и т. д. Насытившись, Говоров привёл в дом свою роту и предоставил женщин сотне пожилых, семейных, измучившихся без бабы, солдат.

Первые восторги наших перед фактом существования свободной любви быстро проходят. Сказывается не только страх перед заражением и дороговизна, но и презрение к самой возможности купить человека».

«Осенью 1944 года 75-й стрелковый корпус, покоряя Западную Румынию, освободил огромные шеститысячные лагеря наших военнопленных. Этих-то пленных и прочили в партизаны.

Корпус не пополнялся с августовских боёв, и новобранцев немедленно распределили по полкам — огромными партиями по шестьсот-семьсот человек. Так и шли они разноцветными ордами, замыкавшими тусклые полковые колонны, — защитники Одессы и Севастополя, кадровые бойцы 1941 года, слишком выносливые, чтобы поддаться режиму румынских лагерей, слишком голодные, чтобы не ненавидеть этот режим всей обидой души.

Шли тельняшки, слинявшие до полного слияния белых и синих полос, шли немецкие шинели, шли румынские мундиры, выменянные у охраны. Шли. И румынские деревни отшатывались перед их потоком, разбегались в стороны от шоссе.

Это были отличные солдаты, сберёгшие довоенное уважение к сержантам и почтение к офицерам. Большинство из них крепко усвоило военное словечко: “Мы себя оправдаем”, — сопряжённое с осознанием своей вины (или согласием: мой поступок можно рассматривать как вину) и неслезливым раскаянием».

«Седьмого сентября две армии приготовились к прыжку через болгарскую границу. 7-му отделению было приказано отпечатать двадцать тысяч листовок. Болгарских шрифтов не было. Печатали по-русски, догадываясь, что болгары поймут. Однако листовки оказались напрасными. Навстречу нашим танкам выходили целые деревни — с хлебом, с солью, виноградом, попами. После румынской латыни танкисты быстро разобрались в малёванных кириллицей дорожных указателях. Пёрли на Варну, Бургас, на Шумен. Утром 8 сентября шуменский гарнизон арестовал сотню немцев, застрявших в городе. Вечером того же дня шуменский гарнизон был сам арестован подоспевшими танкистами. 9-го, когда я приехал в город, в немецком штабе ещё оставались посылки — кексы, сушёная колбаса, мятные лепёшки. Ночью мы долго стучались в запертые ворота. Помучившись более часа, я перелез через забор и вскоре пил чай с пирожками в гостеприимной, хотя и осторожной семье. Меня спрашивали: “Как же вы вошли? Ведь ворота остались запертыми!” Я отвечал: “Что такое ворота для гвардейского офицера!” Какой-то гимназист с дрожью в голосе говорил мне: “Так нехорошо! Вы — не братушки!”

Братушка — слово, рождённое во времена походов Паскевича или Дибича, рикошетом отскочило от нашего солдата и надолго пристало ко всем “желательным иностранцам”. Братушками называли даже австрийцев и мадьяр».

«В сентябре 1944 года я осматривал в Разграде лагерь пленных немцев — главным образом дунайских пловцов, бежавших сюда из Румынии. Всего — сто два человека. Партизаны, ещё не привыкшие быть субъектами, а не объектами пенитенциарной системы, кормили их четырьмястами граммами хлеба в день, давали ещё какую-то горячую баланду. Фрицы роптали, и братушки смущённо консультировались у меня, правильно ли они поступают. В Югославии такие нахалы, как эти фрицы, давно уже лежали бы штабелями. Такова разница национальных темпераментов, а главным образом, двух вариантов накала борьбы».

«После украинского благодушия, после румынского разврата суровая недоступность болгарских женщин поразила наших людей. Почти никто не хвастался победами. Это была единственная страна, где офицеров на гулянье сопровождали очень часто мужчины, почти никогда — женщины. Позже болгары гордились, когда им рассказывали, что русские собираются вернуться в Болгарию за невестами — единственными в мире оставшимися чистыми и нетронутыми.

Случаи насилия вызывали всеобщее возмущение. В Австрии болгарские цифры остались бы незамеченными. В Болгарии австрийские цифры привели бы к всенародному восстанию против нас — несмотря на симпатии и танки.

Мужья оставляли изнасилованных жён, с горечью, скрепя сердце, но всё же оставляли».

«Проза войны, — точно заметил Илья Фаликов, — стала прозой поэта — и в стихах, и в не-стихах, то есть в прозе как таковой. Она была готова к осени 1945 года. Десять глав. На одном дыхании. Заведомый самиздат — такого не опубликуешь».

Потом всё было опубликовано. И не раз переиздавалось.

«Записки о войне», эти «десять глав», появились, по всей вероятности, потому, что поэт ещё не был уверен в том, что сможет всё, что пережил и постиг в эти четыре года, выразить в стихах.

Боевой путь Слуцкого лежал от Подмосковья и Смоленщины через Сталинград и Украину, Румынию и Венгрию на Болгарию и Австрию.

В конце войны и после неё какое-то время служил в Венгрии, потом в Австрии. Илья Фаликов: «…формировал правительство в южно-австрийской Штирии».

Из южно-австрийской Штирии Слуцкий вернулся в Москву. Начали сказываться ранения и серьёзная контузия. Таких в кадрах не задерживали. После войны многие офицеры оставались служить. Но не всех желающих оставляли.

Илья Фаликов: «Он привёз свою прозу в первое послевоенное посещение Москвы осенью 1945-го. Остановился у Лены Ржевской, только что вернувшейся с войны, видел уцелевших друзей, задумывался об уходе из армии, откуда его пока что не отпускали. Уехав из Москвы в Грац (Австрия), где стояла его часть, сообщил другу Исааку Крамову: “…написал три больших стиха, которые я могу читать тебе или Сергею <Наровчатову>…”

Затем, в ближайшие месяцы, происходили всяческие хлопоты по разным гадательным направлениям: либо аспирантура одного из исторических институтов Академии наук, либо адъюнктура Высших военно-партийных курсов. Сорвалось там и там».

Дальше был госпиталь, потом военно-врачебная комиссия. По результатам комиссии — инвалидность. «Мне дали инвалидность второй группы. Я потрясён. Ты знаешь, кому дают вторую группу? Обрубкам без ног и рук, а я? Я-то ведь с руками и ногами».

Обострился пансинусит, последствие простуды на фронте. Простуда была осложнена сильнейшей контузией. Слуцкого мучили постоянные головные боли, бессонница, депрессия. Надо было ложиться в госпиталь. Перенёс две тяжелейшие операции — трепанация черепа. Остался шрам над бровью. Но головные боли не ушли. Не спал ночами.

Один фронтовик, бывший командир стрелковой роты, рассказал мне однажды: войну он начал лейтенантом, в 1943 году, после окончания Ташкентского пехотного училища. Во время первых же боёв, ночью, немецкая разведка дважды утаскивала из роты бойцов. Командир батальона вызвал его и сказал, что, если это произойдёт и в третий раз, он, командир роты, загремит прямым ходом в штрафбат. После этого, когда наступала ночь, ротный не спал, ходил по траншее, заглядывал в землянки, пересчитывал своих бойцов, прислушивался к нейтральной полосе и на каждый шорох и подозрительный звук бросал за бруствер гранату «Ф-1». Войну, так же как и майор Слуцкий, мой ротный закончил в Австрии. До середины 1960-х продолжал служить. Спать по ночам научился только спустя пять лет после последних боёв в Австрии.

У Слуцкого, возможно, было нечто подобное, но, вдобавок ко всему, это нечто было осложнено ещё и контузией. А последствия контузии, как известно, не всегда лечатся.

Татьяна Кузовлева: «Война оставила Слуцкому не только шрамы на теле, но и в результате сильной контузии — стойкую, изнурительную бессонницу.

И — то ли война разбудила в нём одно удивительное свойство, то ли оно было врождённым, но он мог обходиться без часов. Они словно жили у него внутри — он в любой момент с точностью до минуты определял время».

Послевоенная жизнь поэта была скудной. А какой тогда могла быть жизнь поэта?

«Когда я впервые после войны приехал (в ноябре 1945) <в Москву>, я позвонил по телефону Сельвинскому, его жена спросила меня:

— Это студент Слуцкий?

— Нет, это майор Слуцкий, — ответил я надменно».

Таким, майором, и даже гвардии майором, он и останется в русской поэзии XX века. Но жить на первых порах было не на что. Поэтому время от времени уезжал в Харьков. «Как инвалид Отечественной войны второй группы я получал 810 рублей в месяц и две карточки. В Харькове можно было бы прожить, в Москве — нет… В Харькове можно было почти не думать о хлебе насущном». Какое-то время приплачивали ещё за ордена, потом выплаты отменили. Для фронтовиков эта государственная мера, пусть даже вынужденная — каждую копейку пускали на создание ядерной бомбы, — была сильнейшим моральным ударом.

После прозы волной пошли стихи.

Дружил с Давидом Самойловым и Сергеем Наровчатовым. У фронтовиков было много общего и кроме поэзии и литературных новостей.

Когда появлялись свободные деньги, покупал книги. Любил букинистические магазины, завёл знакомства с известными букинистами. Покупал книги, которые давно искал, и тогда, когда денег не хватало даже на еду.

Быть мерой времени — вот мера для стиха!

Или:

Я — ухо мира! Я — его рука!

Мерой времени всё ещё оставалась война. Боевые товарищи. Всю меру определяли они. Особенно погибшие. Они стояли над поэтом как иконы. Достаточно поднять глаза — вот они. Ни солгать, ни увильнуть — ни-ни, как под дулом автомата…

Илья Фаликов: «Странное было время. Стихи били фонтаном. Густо и регулярно проходили вечера поэзии — и в Политехническом, и в Литературном институте, и в Комаудитории МГУ, и во второй аудитории филологического факультета, и в университетском общежитии на Стромынке, и на многих других площадках».

Начались публикации в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Знамя».

Его опекал Эренбург, отмечал в своих публикациях. Ему, покровителю и учителю, Слуцкий посвятил одно из лучших своих стихотворений — «Лошади в океане» (1950).

В 1956 году вышел первый выпуск альманаха «День поэзии», который станет ежегодником и своего рода поэтическим эталоном. В нём были и стихи Слуцкого.

Боготворил Николая Заболоцкого. Когда Заболоцкий скоропостижно умер от инфаркта, Слуцкий был потрясён. С Заболоцким он ездил в Италию в составе писательской делегации, бывал у него в Тарусе, откуда Николай Алексеевич привёз цикл своих последних стихов, своих поздних шедевров. На похоронах Заболоцкого Слуцкий сказал: «Наша многострадальная литература понесла тяжелейшую утрату…» Присутствовавшие вжали головы в плечи: многострадальная… Тогда это было не просто смело, но и опасно. Хотя Сталина уже не было, был Хрущев.

Слуцкий вспоминал: «Несколько раз я приносил Заболоцкому книги — из нововышедших, и почти всегда он с улыбкой отказывался, делая жест в сторону книжных полок:

— Что ж мне, Тютчева и Баратынского выбросить, а это поставить?»

Его поэтическую судьбу, его высоту в литературе и его кредо точно определил поэт и литературовед Илья Фаликов: «Случай Слуцкого — случай добровольного и волевым образом вменённого себе в долг идеализма, усиленного генной памятью пророческого библейского прошлого. Рыжий ветхозаветный пророк в роли политрука. Моисей и Аарон в одном лице. Косноязычие первого и красноречие второго. Точнее, их языковая смесь».

А вот определение Станислава Куняева, более конкретное: «Он вообще был в своих пристрастиях полным новатором, как любили говорить тогда, и модернистом. Всё, что было связано с традицией, не интересовало его и воспринималось им как искусство второго сорта. Высшим достижением Николая Заболоцкого Борис Абрамович считал его первую книгу “Столбцы” и весьма холодно отзывался о классическом последнем Заболоцком. Судя по всему, ему были чужды и Ахматова, и Твардовский, но зато он ценил лианозовского художника Рабина, певца барачного быта, его кумиром был Леонид Мартынов, который для Слуцкого как бы продолжал футуристическую линию нашей поэзии, а из ровесников он почти молился (чего я никак не могу понять) на Николая Глазкова за то, что последний, по убеждению Слуцкого, был прямым продолжателем Велимира Хлебникова. При упоминании имён Давида Самойлова, Наума Коржавина, Александра Межирова Борис Абрамович скептически шевелил усами: они были для него чересчур традиционны. Но когда он вспоминал Глазкова, в его голосе начинало звучать что-то похожее на нежность».

И ещё: «Слуцкий был демократичен. Он даже не пил коньяк, говоря, что народ пьёт водку и поэт не должен отрываться от народа и в этом деле. Привлекала в творчестве Слуцкого насыщенность его поэзии прозой жизни. Проза жизни — её картины, её грубый реализм…»

Он был частью поколения, выкарабкавшегося в поэзию из окопов. Раненый, контуженый. Солдатам и офицерам, вернувшимся на гражданку, очень скоро дали понять, что война окончена и солдат в новой жизни — человек лишний. Обесценились, в прямом и переносном смысле, ордена и звания. Упразднён как государственный праздник День Победы.

Когда мы вернулись с войны,

я понял, что мы не нужны.

Захлёбываясь от ностальгии,

от несовершенной вины,

я понял: иные, другие,

совсем не такие нужны.

В 1957 году в издательстве «Советский писатель» вышла книга его стихов, в ней было стихотворение, начинавшееся так:

Я носил ордена.

После — планки носил.

После — просто следы этих планок носил.

А потом гимнастёрку до дыр износил

И надел заурядный пиджак…

Дальше — полупроза о Ковалёвой Марии Петровне — солдатской вдове. Но первая строфа — о своей поэзии и той эволюции, которую она невольно, с течением лет и времён претерпела.

На симпозиуме «Литература и война» в 1985 году Иосиф Бродский сказал: «Именно Слуцкий едва ли не в одиночку изменил звучание послевоенной русской поэзии. Его стих был сгустком бюрократизмов, военного жаргона, просторечия и лозунгов, с равной лёгкостью использовал ассонансные, дактилические и визуальные рифмы, расшатанный ритм и народные каденции. Ощущение трагедии в его стихотворениях часто перемещалось, помимо его воли, с конкретного и исторического на экзистенциальное — конечный источник всех трагедий. Этот поэт действительно говорит языком XX века… Его интонация — жёсткая, трагичная и бесстрастная — способ, которым выживший спокойно рассказывает, если захочет, как и в чём он выжил».

В этом признании есть, конечно же, доля преувеличения, но в остальном — правда.

Пристально вглядывался в молодых. Читал их стихи. Внимательно слушал. Отмечал талантливых, перспективных. И помогал. Сразу высоко оценил Станислава Куняева, Анатолия Передреева, Леонида Агеева, Юрия Кузнецова, Николая Рубцова. Хотя категорически не принял стихотворение Рубцова «Журавли», заподозрив в нём, как отмечал Станислав Куняев, архаику, «сплошное эпигонство, подражание братьям Жемчужниковым, известным по песне: “Здесь, под небом чужим, я как гость нежеланный, слышу крик журавлей, улетающих вдаль…”» Однако написал положительную рецензию на сборник Рубцова «Звезда полей». Нуждавшимся давал в долг, чаще без отдачи. Молодые поэты из провинции могли просто позвонить ему домой, представиться: я — начинающий поэт из провинции такой-то, — и он назначал встречу и часами слушал стихи.

Молодые его любили и между собой уважительно называли Абрамыч.

Конечно, невозможно обойти тему «Слуцкий и власть».

Станислав Куняев в своей мемуарной книге «Поэзия. Судьба. Россия» выдал по этой теме достаточно лаконичную и точную формулу: «Слуцкий был человеком присяги. Партийно-идеологической присяги социализму».

Человек присяги… Снова военная терминология.

Должно быть, как человек присяги он и выступил против Пастернака, осудил автора «Доктора Живаго» за публикацию романа за рубежом. Евтушенко сказал, что Слуцкий совершил в своей жизни «одну-единственную ошибку, постоянно мучившую его». На что Куняев, хорошо знавший Слуцкого, тут же возразил: «Думаю, что Евтушенко здесь недооценивает цельности и твёрдости натуры Слуцкого. Да никто бы не смог заставить его осудить Пастернака, ежели бы он сам этого не хотел! А осудил он его как идеолог, как комиссар-политрук, как юрист советской школы, потому что эти понятия, всосанные им в тридцатые годы, как говорится, с молоком матери, были для Слуцкого святы и непогрешимы ещё в конце пятидесятых годов. С их высоты он мог осудить не только Пастернака, нанесшего, по его мнению, некий моральный вред социалистическому отечеству. С их высоты он, юрист военного времени, вершил суд и справедливость в военных трибуналах, в особых отделах, в военной прокуратуре. О, ирония истории — которая заставила лично добрейшего человека порой надевать на себя чуть ли не мундир смершевца! Но он как поэт был настолько честен, что и не скрывал этого, и в его сталинистском подсознании на иррациональном уровне шла мучительная борьба, обессиливающая поэта.

“Я судил людей и знаю точно, что судить людей совсем не сложно”, “В тылу стучал машинкой трибунал”, “Кто я — дознаватель, офицер? Что дознаю? Как расследую? Допущу его ходить по свету я? Или переправлю под прицел…”, “За три факта, за три анекдота вынут пулемётчика из дота, вытащат, рассудят и осудят…” Глухо, сквозь зубы, но с откровенной мужественной горечью.

Думаю, что воспоминания об этом периоде жизни мучили Слуцкого куда сильнее, нежели пропагандистская история с Пастернаком, в конечном счёте лишь пролившая воду на мельницу мировой славы поэта».

Расстреливали Ваньку-взводного

за то, что рубежа он водного

не удержал, не устерёг.

Не выдержал. Не смог. Убёг.

Бомбардировщики бомбили

и всех до одного убили.

Убили всех до одного,

его не тронув одного.

Он доказать не смог суду,

что взвода общую беду

он избежал совсем случайно.

Унёс в могилу эту тайну.

Удар в сосок, удар в висок,

и вот зарыт Иван в песок,

и даже холмик не насыпан

над ямой, где Иван засыпан.

До речки не дойдя Днепра,

он тихо канул в речку Лету.

Всё это сделано с утра,

зане жара была в то лето.

Шедевр! Мороз по коже…

А дальше, немного успокоившись, можно размышлять.

Трагедия? Трагедия. И прежде всего — автора. Уж он-то знал, что одна из пуль, которые зарыли Ивана в песок, — его, дознавателя военной прокуратуры.

За что расстреляли взводного? С позиции нынешнего времени и нынешнего читателя — ни за что. За то, что случайно не убили на том берегу «речки» Днепра. Что в живых из всего взвода один остался. Тоже случайно.

Но поэт есть поэт. Для него человек — это Человек. И потому по сравнению с Иваном даже Днепр всего лишь речка… Да и Лета — тоже.

В этом стихотворении поэт Слуцкий раздвоился на человека Слуцкого и майора Слуцкого. У каждого из них своя правда и своё изначальное поручение, которое надо исполнить. Они, оба, его исполнили.

И сталинистом он был, и демократом (по-некрасовски), и коммунистом. «Себя считал коммунистом и буду считать…» Раздвоенность Слуцкого чувствуется во многих его стихах. Куняев точно заметил: «Сталин не любил таких “сомневающихся фанатиков”, как Слуцкий. Но такие, как Слуцкий, любили Сталина».

О Сталине я думал всяко — разное,

Ещё не скоро подобью итог.

Но это слово, от страданья красное,

За ним я утаить не мог.

И ещё:

Он был мне маяком и пристанью.

И всё. И больше ничего.

Тем не менее в 1966 году Слуцкий подписал «Письмо двадцати пяти» — письмо деятелей науки и культуры Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу против реабилитации Сталина.

Сталина он отделял от сталинизма. Возврата сталинизма не хотел, хорошо понимая, какие люди могут за это взяться и какие силы поднимутся из чудовищной преисподней.

В биографии Слуцкого лежала некая тайна. Вернее, не в его личной биографии, а в истории семьи. И это касается его еврейства, которое он, как утверждают некоторые исследователи, постепенно, начиная с фронта, по крупицам из себя изживал.

Что же это была за тайна?

Двоюродный брат Бориса Слуцкого, Меир Хаймович Слуцкий — Меир Амит, в 1920 году был увезён родителями в Палестину, в Землю обетованную. Стал офицером армии Израиля. Во время Суэцкого кризиса 1956 года служил начальником оперативного отдела Генштаба. Потом руководил военной разведкой «АМАН» (1962–1963) и внешней разведкой «МОССАД» (1963–1968). Именно Меир Амит создал армейский спецназ Израиля. Слуцкий с братом не общался. Это было невозможно. Хотя о существовании его знал. Как, должно быть, знал и Меир Амит о его, Бориса Слуцкого, существовании.

Жизнь поэта была озарена любовью к Татьяне Дашковской.

Говорят, со своей будущей женой он познакомился так. На Пушкинской площади встретился со знакомым литератором, поэтом. Разговорились. Тот попросил рекомендацию для вступления в Союз писателей. Поэт писал хорошие стихи, и рекомендацию Слуцкий ему бы дал без всяких условий. Но в этот момент мимо проходила красивая женщина, высокая, стройная, ухоженная, с тяжёлой косой. Слуцкий сразу обратил на неё внимание. Она, мельком взглянув на него, тоже. И вдруг она поздоровалась с его приятелем. Тогда Слуцкий сказал ему, что готов дать рекомендацию сразу, как только он познакомит его с этой богиней.

Слуцкому тогда уже было сорок лет.

Они прожили вместе восемнадцать счастливых лет. В 1977 году Татьяна умерла от тяжёлой болезни. Последние годы жизни для него были годами после Неё. И это стало главной темой последних стихов. И размышлений о смерти.

Но никуда не денешься.

Падаешь, словно денежка,

В кружке церковной звеня.

Боже, помилуй меня.

После ухода жены Слуцкий прожил девять лет. Стихи шли недолго, несколько месяцев, за которые он, казалось, выплеснул всю свою нежность, всю свою явную и затаённую любовь к своей единственной женщине, и умолк. Последний лирический цикл — самое, пожалуй, мощное в его поэзии.

Оставшиеся годы прожил у младшего брата Ефима в Туле. Время от времени лежал в больнице Кащенко. Умер 23 февраля 1986 года. Даже дату смерти гвардии майор, казалось, выбрал себе сам.

Оставил завещание:

Умоляю вас,

Христа ради,

с выбросом просящей руки,

раскопайте мои тетради,

расшифруйте дневники.

В последние годы рядом со Слуцким был его друг, литературный душеприказчик Юрий Болдырев. Он сделал всё, о чём просил поэт.

Тело Слуцкого кремировали, пепел захоронили на Пятницком кладбище в Москве, рядом с Таней. Рядом с его богиней.

Наверное, ещё когда, запершись после возвращения из Центральной группы войск из Австрии, упорно, словно отдирая с себя коросту, писал прозу, он надеялся таким образом отписаться, освободиться, исторгнуть из себя эту тему раз и навсегда. Не получилось. Как и у других фронтовиков. Даже в «штатских» стихах война вспыхивает в ассоциациях, в точных, как выстрел снайпера, сравнениях. Война для Слуцкого так и осталась главным событием жизни, главной темой его стихов:

А в общем, ничего, кроме войны!

Ну хоть бы хны. Нет, ничего.

Нисколько. Она скрипит,

как инвалиду — койка.

Скрипит всю ночь

вдоль всей её длины.

А до войны? Да, юность, пустяки.

А после? После — перезрелость, старость.

И в памяти, и в сердце не осталось,

кроме войны, ни звука, ни строки…

И проговорил это прозой: «В моём стихе, как на больничной коечке, к примеру, долго корчилась война».

«Дар — это поручение», — сказал однажды и поэт Слуцкий, и майор Слуцкий.

КЁЛЬНСКАЯ ЯМА

Нас было семьдесят тысяч пленных

В большом овраге с крутыми краями.

Лежим

безмолвно и дерзновенно,

Мрём с голодухи

в Кёльнской яме.

Над краем оврага утоптана площадь —

До самого края спускается криво.

Раз в день

на площадь

выводят лошадь,

Живую

сталкивают с обрыва.

Пока она свергается в яму,

Пока её делим на доли

неравно,

Пока по конине молотим зубами, —

О бюргеры Кёльна,

да будет вам срамно!

О граждане Кёльна, как же так?

Вы, трезвые, честные, где же вы были,

Когда, зеленее, чем медный пятак,

Мы в Кёльнской яме

с голоду выли?

Собрав свои последние силы,

Мы выскребли надпись на стенке отвесной,

Короткую надпись над нашей могилой —

Письмо

солдату Страны Советской.

«Товарищ боец, остановись над нами,

Над нами, над нами, над белыми костями.

Нас было семьдесят тысяч пленных,

Мы пали за родину в Кёльнской яме!»

Когда в подлецы вербовать нас хотели,

Когда нам о хлебе кричали с оврага,

Когда патефоны о женщинах пели,

Партийцы шептали: «Ни шагу, ни шагу…»

Читайте надпись над нашей могилой!

Да будем достойны посмертной славы!

А если кто больше терпеть не в силах,

Партком разрешает самоубийство слабым.

О вы, кто наши души живые

Хотели купить за похлёбку с кашей,

Смотрите, как, мясо с ладони выев,

Кончают жизнь товарищи наши!

Землю роем,

скребём ногтями,

Стоном стонем

в Кёльнской яме,

Но всё остаётся — как было, как было! —

Каша с вами, а души с нами.

1956

БАНЯ

Вы не были в районной бане

В периферийном городке?

Там шайки с профилем кабаньим

И плеск, как летом на реке.

Там ордена сдают вахтёрам,

Зато приносят в мыльный зал

Рубцы и шрамы — те, которым

Я лично больше б доверял.

Там двое одноруких спины

Один другому бодро трут.

Там тело всякого мужчины

Исчеркали война и труд.

Там по рисунку каждой травмы

Читаю каждый вторник я

Без лести и обмана драмы

Или романы без вранья.

Там на груди своей широкой

Из дальних плаваний матрос

Лиловые татуировки

В наш сухопутный край занёс.

Там я, волнуясь и ликуя,

Читал, забыв о кипятке:

«Мы не оставим мать родную!» —

У партизана на руке.

Там слышен визг и хохот женский

За деревянною стеной.

Там чувство острого блаженства

Переживается в парной.

Там рассуждают о футболе.

Там с поднятою головой

Несёт портной свои мозоли,

Свои ожоги — горновой.

Но бедствий и сражений годы

Согнуть и сгорбить не смогли

Ширококостную породу

Сынов моей большой земли.

Вы не были в раю районном,

Что меж кино и стадионом?

В той бане парились иль нет?

Там два рубля любой билет.

1960 (?)

* * *

Последнею усталостью устав,

Предсмертным умиранием охвачен,

Большие руки вяло распластав,

Лежит солдат.

Он мог лежать иначе,

Он мог лежать с женой в своей постели,

Он мог не рвать намокший кровью мох,

Он мог…

Да мог ли? Будто? Неужели?

Нет, он не мог.

Ему военкомат повестки слал.

С ним рядом офицеры шли, шагали.

В тылу стучал машинкой трибунал.

А если б не стучал, он мог?

Едва ли.

Он без повесток, он бы сам пошёл.

И не за страх — за совесть и за почесть.

Лежит солдат — в крови лежит, в большой.

А жаловаться ни на что не хочет.

Награды

Ордена: Отечественной войны 1-й степени (1945, 1985), Отечественной войны 2-й степени (1944), Красной Звезды (1944), «Знак Почёта» (1979), «За храбрость» 2-й степени (Болгария), «Крест Грюнвальда» (Польша).

Медали.

Публикации

Память. М.: Советский писатель, 1957.

Время. М.: Молодая гвардия, 1959.

Годовая стрелка. М.: Советский писатель, 1971.

Время моих ровесников / Предисл. В. Огнёва. М.: Детская литература, 1977.

Стихи разных лет: Из неизданного. М.: Советский писатель, 1988.

Стихотворения / Вступ. ст. Евгения Евтушенко. М.: Художественная литература, 1989.

Я историю знаю… М.: Правда, 1990.

Собрание сочинений: В 3 т. М.: Художественная литература, 1991.

Странная свобода /Предисл. Олега Хлебникова. М.: Русская книга, 2001.

Записки о войне. СПб.: Логос, 2000.

Странная свобода. М.: Русская книга, 2001.

О других и о себе. М.: Вагриус, 2005.

Без поправок… М.: Время, 2006.

Лошади в океане. М.: ЭКСМО, 2011.

Покуда над стихами плачут. М.: Текст, 2013.

Стихи. СПб.: Пушкинский фонд, 2017.

Снова нас читает Россия… М.: ЭКСМО, 2019.

Глава третья

Виктор Курочкин

«В нём текла мужицкая кровь…»

При жизни читателей у него было немного. Его любила небольшая прослойка почитателей военной темы. Правда, и в ряду творцов «лейтенантской прозы» его имя тоже называли в конце, если вообще вспоминали. Прошли годы, и его книги переместились в первый ряд…

Виктор Курочкин родился 23 ноября 1923 года в деревне Кушниково Старицкого района Тверской области. Отец, Александр Тимофеевич, и мать, Татьяна Алексеевна (родом из ржевской деревни Аполево), были потомственными крестьянами. Как отмечал литературовед и биограф писателя С. М. Панфёров, Курочкин был «крестьянин по корням и мировоззрению». Хотя и дед его Тимофей Афанасьевич, и отец Александр Тимофеевич подолгу работали в Питере. Тимофей Афанасьевич работал на судоремонтном заводе «глухарём» — мастером-котельщиком. Зарабатывал хорошо и даже мечтал со временем, накопив достаточно денег, выкупить разоряющееся поместье и усадебный дом в соседних Малинниках. Усадьба некогда принадлежала Анне Петровне Керн (Полторацкой). Отец Александр Тимофеевич тоже пытался оторваться от земли и стать городским обывателем. Он умер в блокадном Ленинграде.

Вообще предки писателя по отцовской линии имели фамилию — Лобановы. Но Тимофей Афанасьевич получил прозвище — Курочкин. С тех пор и пошло — Курочкины.

Детство Виктора Курочкина, школьная пора и отрочество прошли в родной деревне. Впоследствии, став уже известным писателем и сценаристом, он будет приезжать на родину, жить здесь и работать над очередной рукописью. С. М. Панфёров: «В нём текла мужицкая кровь, и воздух родины он считал самым здоровым воздухом на свете».

В 1930-е годы, по всей вероятности, убегая от коллективизации, семья Курочкиных уехала из Кушникова в город Павловск, что под Ленинградом. Летом 1941 года Виктор окончил девятый класс. 22 июня. Выпускной. Война.

Семья Курочкиных разделилась: Татьяна Алексеевна с дочерью Юлей уехали из Ленинграда на восток, в Ярославль, подальше от войны; Александр Тимофеевич и Виктор остались — работали на одном из оборонных заводов. Виктор первое время рыл окопы в окрестностях Павловска, но потом, когда немцы подошли вплотную, пришлось перебраться в Ленинград и пойти на завод. На заводе его поставили на несложную операцию — шлифовать зенитные снаряды.

Немцы и финны быстро продвигались к городу и вскоре охватили его железным кольцом.

Первая же зима унесла Александра Тимофеевича. Виктор ещё кое-как держался. В апреле 1942 года, понимая, что до лета он недотянет, пробрался в один из грузовиков колонны, которая двигалась через Ладогу. Щуплого дистрофика обнаружили только на другом берегу.

Летом Виктор уже учился в Ульяновском танковом училище. Вскоре его перевели в группу самоходчиков. Но прежде чем стать курсантом, он прошёл курс лечения от дистрофии.

Весной 1943 года решением Ставки начали формировать части самоходной артиллерии, и это были полки. Их, как правило, включали в танковые и механизированные корпуса во время проведения крупных наступательных операций.

В бой Курочкин пошёл лейтенантом, командиром СУ-76.

Самоходная артиллерийская установка, оснащённая 76,2-миллиметровой пушкой, была создана на базе лёгких танков Т-60 и Т-70. Самоходка этого типа предназначалась для непосредственного сопровождения пехоты на поле боя и имела противопульное покрытие. Пушка позволяла уничтожать лёгкие и средние танки противника, а также могла разрушать доты и другие укрепления и сооружения оборонительного типа. Это был самый лёгкий и самый массовый тип самоходной артиллерии в годы войны. С её появлением пехоте и в обороне, и особенно в наступлении стало значительно легче выполнять поставленные задачи. Раньше в наступлении, если шли вперёд без поддержки танков, нужно было на руках перекатывать лёгкие — 37- и 45-миллиметровые — орудия, при необходимости разворачивать их, устанавливать и только после этого вести прицельный огонь. А теперь самоходки, и гораздо большего калибра, двигались непосредственно в рядах атакующей пехоты, мгновенно обнаруживали не подавленные во время артподготовки огневые точки, а также отражали контратаки бронетехники противника.

Первый бой лейтенант Курочкин провёл летом 1943 года на Курской дуге. Вначале командовал экипажем СУ-76. Потом 6-й гвардейский танковый корпус 3-й гвардейской танковой армии генерала П. С. Рыбалко получил новую технику, и лейтенант Курочкин пересел на более мощную СУ-85.

СУ-85 относилась к классу истребителей танков. Наши экипажи дрались на ней с сентября 1943 года и до конца войны. Средние немецкие танки T-IV и прочие самоходка из своей длинной, как у зенитки, 85-миллиметровой пушки уверенно валила на дистанции более 1000 метров. Тяжёлые T-V («пантеры») и T-VI («тигры») останавливала на более короткой дистанции — до 1000 метров. (Лейтенант Саня Малешкин из повести «На войне как на войне» со своим экипажем — механиком-водителем Гришкой Щербаком, наводчиком сержантом Домешеком и заряжающим ефрейтором Бянкиным — свои два «тигра» подбили и вовсе почти в упор.)

Танковая армия генерала П. С. Рыбалко была одним из лучших бронетанковых соединений в Красной армии. Мощная, манёвренная. В составе Воронежского фронта она участвовала в Киевской наступательной операции, затем, уже в составе 1-го Украинского фронта — в Житомирско-Бердичевской, Проскуровско-Черновицкой, Львовско-Сандомирской, Сандомирско-Силезской, Нижне-Силезской, Берлинской и Пражской наступательных операциях. Лейтенант Курочкин дошёл в её составе до Сандомирско-Силезской операции (12 января — 3 февраля 1945 года). Во время этой наступательной операции войска 1-го Украинского фронта маршала И. С. Конева разгромили келецко-радомскую группировку противника, освободили Южную Польшу, вышли к Одеру и с ходу захватили плацдармы на его левом берегу. Были созданы условия для успеха в предстоящем наступлении на берлинском и дрезденском направлениях.

Во всех этих операциях храбро дрался 1893-й гвардейский самоходно-артиллерийский Фастовский краснознамённый орденов Суворова и Красной Звезды полк, в котором воевал экипаж лейтенанта Курочкина.

В январе 1944 года во время форсирования Одера и захвата плацдарма Курочкин получил тяжёлое осколочное ранение и был отправлен в армейский тыловой госпиталь. На этом его фронтовые дороги на некоторое время прервутся. Осенью того же 1945-го, после лечения, лейтенант Курочкин окончит военное училище, а потом уволится из армии. Но и на фронт, и в армию он ещё вернётся — в своей прозе, в повестях «Железный дождь» и «На войне как на войне».

А пока он приехал в Павловск, поступил в вечернюю школу, в 10-й класс. Хвала и слава советским вечерним школам! Многим, волею различных обстоятельств не успевшим ухватиться за жизнь, она дала возможность получить аттестат о среднем образовании, который открывал путь к дальнейшему образованию и карьере.

Получив аттестат, Курочкин поступил в Ленинградскую юридическую школу. По окончании её несколько лет работал судьёй в одном из районов Новгородской области. Для таких людей, каким был Курочкин, конфликт с системой — закономерный итог. Там же, в райцентре Уторгош, сердце обожгла неразделённая любовь. Там же всерьёз он занялся литературой, на первых порах вроде бы находя в ней не более чем утешение, тайную свободу.

По возвращении в Павловск некоторое время работал корреспондентом местной газеты, потом перешёл в «Ленинградскую правду». Писатели, которых судьба протаскивает через газетную подёнщину, неблагодарную и изнурительную, журнализм в себе, как правило, преодолевают достаточно быстро и безболезненно либо не преодолевают его никогда. Курочкин принадлежал к первым. Даже в ранних рассказах и повестях бывшего газетчика совершенно не видно.

В 1959 году он окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Учился на заочном отделении.

В Союз писателей СССР его приняли в 1965 году. С большой задержкой. Рекомендации дали Фёдор Абрамов и Виктор Конецкий.

Фёдор Абрамов: «Первые рассказы и повести Курочкина были о деревне, о повседневных радостях и горестях рядовых людей. Они некрикливы, неброски, эти его первые вещи не отличаются пышностью своего оперения и новомодными придумками. Но всякий непредвзятый читатель, прочитав уже его первую книгу “Заколоченный дом”, скажет: да, в литературу нашу пришёл новый талантливый писатель, писатель со свежим и точным словом, с крепким знанием народной жизни и настоящей, неподдельной совестью».

Виктор Конецкий: «Я считаю В. А. Курочкина одним из самых “густых”, “точных” по языку ленинградских писателей. Он принадлежит к тем в русской литературе писателям, которые всеми своими корнями связаны с деревней, землёй. Именно оттуда приходит такое языковое богатство и такая чистота душевных помыслов, такое беспрерывное стремление к правде, которая одна только и может помочь людям жить в наш сложный век. Я считаю большим упущением всех членов ленинградской писательской организации то, что В. А. Курочкин до сих пор не находится официально в наших рядах. Уже сложившимся, прошедшим войну человеком, уже отработав на разных участках современной жизни в самых разных должностях и профессиях, Виктор Александрович нашёл в себе силы и настойчивость окончить Литературный институт, получить высшее литературное образование. Одновременно с прозой он начал работу в театральной драматургии, создав пьесу “Сердце девичье затуманилось”, а затем киносценарий “Ссора в Лукашах”».

С. М. Панфёров: «Как человек поколения, основательно выкошенного косой истории, он имел право на выбор. На фотографиях ушедших лет они, люди его поколения, не выглядят гулливерами, на лицах нет самодовольства победителей, нет безнадёжной тоски, есть одно, что скрыть было невозможно, — на нас смотрят оставшиеся в живых. Курочкин не столько понимал, сколько чувствовал. Думается, это и определило его выбор. <…>

Собственно в литературном смысле Курочкин ближе всего к Пушкину там, где ближе к его прозе: “Повести Белкина”, но и в “Пора, мой друг…” Начав с прозы, причём “натуральной”, Курочкин постоянно создавал “второе небо в пространствах собственной души” (по словам Г. Горбовского) и, по его же словам, он был “не ценитель, а целитель прекрасного”…»

Своё место — и в жизни и в литературе — он определил сам. В повести «На войне как на войне» есть такие строки: «Начало смеркаться, когда полк оставил позади расстрелянный лес. Неподалёку от него рос молодой дубок. Он так крепко держался за землю и так был жаден до жизни, что не уронил ни одного листика. Тонконогий, стройный, он стоял посреди дороги, вызывающе вскинув лохматую рыжую голову. Земля вокруг дубка была изъезжена, испахана, искромсана. Его пощадили и снаряды, и бомбы, и танки, и колёса машин, и солдатские сапоги. Последняя Санина самоходка прогромыхала мимо деревца, и дубок тоже остался позади, и его поглотила серая мгла вечера».

Но автору повести «На войне как на войне» не оказалось места в плотной обойме «лейтенантской прозы». О Курочкине молчала критика. А если не молчала, то по большей части снисходительно бранила, хотя и признавала, что в литературу вошёл «своеобразный, одарённый» писатель.

Одновременно с прозой Курочкин работал над киносценариями. В 1959 году на «Ленфильме» вышел художественный фильм «Ссора в Лукашах». Сценарий Курочкин «собрал» из нескольких своих рассказов и повестей.

В «деревенских» повестях и рассказах Курочкина проглядывает что-то платоновское — трагическое, некий надлом, как у зрелого хлебного колоса, который уже упал на землю и вот-вот будет затоптан, потому что никому не нужен, ни самому крестьянину, ни первому секретарю райкома партии. Потомственный крестьянин, наблюдавший на родной земле несколько поколений, их труд, их отношение к своей и окружающей природе, Курочкин хорошо понимал, что ждёт деревню в недалёком будущем. По стилю и художественной изобразительности критики роднили его с Юрием Казаковым, с которым, кстати, Курочкин дружил и прозу которого ценил очень высоко.

Не всё, написанное Курочкиным, шло в печать. Редакторы, отмечая высокий художественный уровень повестей «Записки народного судьи Семёна Бузыкина» и «Урод», отказывались их печатать в той редакции, в которой они были представлены, предлагали автору изменить те или иные сюжетные линии, смягчить конфликты, характеры. Долгое время не шли пьесы «Пень» и «За всё надо платить». Повесть «Записки народного судьи Семёна Бузыкина» будет напечатана спустя двенадцать лет после смерти автора — в журнале «Нева» (1988 год) с предисловием вдовы писателя Галины Ефимовны Нестеровой-Курочкиной.

Из очередной депрессии писателя вырвала работа над новой повестью о войне, а потом её публикация в столичном «толстом» журнале и громкий успех.

В 1960-е годы фронтовики словно встрепенулись. Особенно те из них, кто на фронт ушёл со школьной скамьи. Они оглянулись на прожитое и вдруг обнаружили, как мало их, рождённых в 1922–1925 годах, уцелело.

Повесть «На войне как на войне» Курочкин закончил в 1965 году. Рукопись размножил и разослал в журналы и издательства. Спустя какое-то время начал получать свои пакеты назад. Никто не брал. И вдруг из редакции журнала «Молодая гвардия» пришло письмо: повесть понравилась, отдаём в набор…

Вскоре «На войне как на войне» вышла в журнале. Потом — отдельной книжкой. О новой повести Курочкина заговорили. Первая рецензия вышла в ленинградской газете «Смена». Отзыв был положительным. Эта публикация словно задала тон всему последующему разговору и о повести, и вообще о прозе Виктора Курочкина.

В те дни Курочкин получил много восторженных писем от друзей, от писателей и читателей. Особенно дорого было признание «своих». «С моей точки зрения, — писал ему в октябре 1965 года Александр Яшин, — Ваша книга станет в ряд лучших художественных произведений мировой литературы о войне, о человеке на войне. К тому же это очень русская книга. Я думаю, что не ошибаюсь… Читал я Вашу книгу, и ликовал, и смеялся, и вытирал слёзы. Всё удивительно тонко, достоверно, изящно, умно, и всё — своё, Ваше, я не почувствовал никаких влияний. А это очень дорого… Ваша книга бьёт по всем неумеющим писать, бесталанным, но поставленным у “руководства литературой”, как же им не сопротивляться. А ведь многие из них тоже о войне пишут. К тому же и совести у этих людей нет. Смотрите на эти статьи как на рекламу… Если бы не они, я бы, наверно, долго ещё не имел счастья прочитать Вашу повесть… Это выше Барбюса и Ремарка. Саня Малешкин имеет лишь одного предшественника — Петю Ростова (больше пока не вспомнил)».

После выхода повести «На войне как на войне» в журнале «Молодая гвардия» пресса, в те годы чуткая к новым именам и новым публикациям, наполнилась рецензиями, статьями и отзывами. Среди восторженных, положительно-доброжелательных были, мягко говоря, и критические. Некоторые буквально сочились ядом. С резкой критикой повести Виктора Курочкина выступили «Литературная газета» и «Известия». Установочные, так сказать, издания. Но кто их теперь помнит, эти торопливые и согласованные рецензии! Поздно было останавливать Виктора Курочкина лукавым чиновникам от литературы и прикормленным критикам-рецензентам. В русскую литературу он ворвался как самоходка младшего лейтенанта Малешкина в село Антополь-Боярка, чтобы решительно очистить его и прилегающие окрестности от противника, засевшего во дворах, в проулках и на выгодных высотах и холмах…

«Саня Малешкин, — писал Фёдор Абрамов, — символ самого юного поколения, призванного на войну. Почти дети. С детским, игривым взглядом на жизнь, с чудинкой, со способностью к удивлению, к проказам. И хоть война — совершенно противоположная стихия. Но может быть, на войне-то отчётливо и бросались в глаза эта инфантильность, наивность, простодушие, непосредственность, что вызывает улыбку, граничит с нелепостью…

А Курочкин — и насколько это сильнее — явил себя, своё поколение без прикрас.

Мальчиком ушёл. Да он и на войне мальчик — портрет в лейтенантских погонах.

Портрет Сани Малешкина. Открытое лицо. Улыбка. Детское. Не верится, что он командовал. А командовал».

«К сожалению, — продолжает тему С. М. Панфёров, — эти слова звучали в частных разговорах, а на страницах газет, издававшихся миллионными тиражами, шла вульгаризация повести. Например, тональность повести “плохо выверена”, перебор “шуточных зарисовок”, нарочитое “комикование” автора, которого прямо обвиняют в “щукарстве”. Они относились к автору, по меткому замечанию литературоведа Валерия Дементьева, как в повести относился к Сане Малешкину капитан Сергачёв. Им срочно был необходим пафос и героизм, скроенные по их собственным меркам.

Книга-открытие и откровение одновременно не могла не вызвать разноречивых откликов. Показательно стремление задвинуть на периферию литературы произведение, которое убедительно отвечало на вопрос: почему мы победили? Победили люди, которые не были созданы для войны, потому и воевали “не по правилам”. К достоинствам повести Вадим Кожинов отнёс отрицание Курочкиным, как художником “хемингуэевско-ремаркистского стиля”, который, приводя с собой на войну “стопроцентных мужчин”, создавал в литературе “своего рода военно-спортивную атмосферу”, которая этой войне была совершенно чужда».

Повесть «На войне как на войне» поддержали писатели-фронтовики Фёдор Абрамов, Виктор Астафьев, Виктор Конецкий, Александр Яшин, Сергей Орлов. Но самую главную поддержку Виктору Курочкину оказал Лев Николаевич Толстой: завершая вторую часть «Севастопольских рассказов» и как будто имея в виду всех, равных себе, кто ещё будет создавать произведения о войне, и не только о ней, он написал: «Герой моей повести, которого я люблю всеми силами моей души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, — правда».

По самому большому счёту, по счёту, определённому Толстым, правда была и в «Записках народного судьи Семёна Бузыкина», и в «Заколоченном доме», и в других повестях и рассказах Виктора Курочкина.

Исследователи Андрей Уланов и Александр Томзов наложили сюжет истории экипажа младшего лейтенанта Малешкина на реальную историю танкового боя в селе Антополь-Боярка, когда подразделения 6-го гвардейского танкового корпуса при поддержке СУ-85 1893-го самоходно-артиллерийского полка атаковали оборону группы танков и мотопехоты дивизии СС «Лейбштандарт “Адольф Гитлер”». И, судя по документам, совпадение получилось полное. Похоже, писателю Виктору Курочкину ничего, кроме диалогов, не надо было придумывать.

Более того!..

«В художественной литературе, — размышляют авторы исследования, — подвиги героев, как правило, преувеличены. Курочкин сделал ровно наоборот: его повесть менее героичная, чем реальный боевой путь писателя. На самом деле 1893-й самоходно-артиллерийский полк не стоял в резерве, а уже 25 декабря 1943 года вместе с 53-й гвардейской танковой бригадой вёл бой за деревню Озеряны.

Эту деревню и находящуюся за ней Приворотье взяли в тот же день. Немцы откатывались назад — на следующий день 3-я батарея, приданная 53-й танковой бригаде, уже штурмовала хутор Выдумку в двух десятках километров западнее.

27 декабря самоходчики вместе с танкистами 53-й бригады подошли к деревне Харитоновке. Немцы пытались превратить её в мощный опорный пункт, но советский обходной манёвр заставил их покинуть деревню. 53-я танковая бригада доложила об уничтожении трёх вражеских танках и двух самоходок при собственных потерях в две машины.

Однако бой за следующий рубеж обещал быть значительно сложнее…»

А вот архивные документы — боевое донесение штаба 53-й танковой бригады в штаб 6-го гвардейского танкового корпуса 3-й гвардейской танковой армии: «22.12.43 г. в 23.00 бригада согласно боевому приказу 6 ГККТК изменила район боевых действий и к 7.00 ч. 29.12.43 г. сосредоточилась в районе юго-вост. окр. Стар. Курильни, имея задачу быть готовой к наступлению в направлении: Антополь-Боярка, Раскопана Могила, захватить Старый Соловтин и прочно его удерживать.

29.12.43 г. бригада выступила на Антополь-Боярка, где встретила сильное огневое сопротивление противника, завязался сильный бой, в результате которого бригада к 19.00 овладела Антополь-Боярка.

Продолжая выполнять поставленную задачу, бригада выступила на Лиховцы и в течение дня вела сильный бой по овладению С. Соловтин, но успеха не имела.

После боя бригада отошла в лес, имея в своём составе 4 исправных танка.

<…>

Ущерб, нанесённый противнику:

— сожжено 2 танка типа “тигр”;

— 2 самоходных орудия;

— 5 автомашин;

— до 85 солдат и офицеров противника.

Потери:

— сгорело 7 танков “Т-34”;

— подбито 4 танка “Т-34”;

— убито 18 человек;

— ранено 63 человека».

Из наградного листа командира СУ-85 1893-го самоходно-артиллерийского полка лейтенанта В. А. Курочкина: «Т. Курочкин умело и бесстрашно руководит своим экипажем. В бою с немецкими захватчиками за освобождение нас. пункта Антополь-Боярка принял бой с двумя немецкими “тиграми”. Умелым манёвром зайдя с фланга, уничтожил один немецкий танк “тигр” с его расчётом и до взвода живой силы противника. Своим умением руководить экипажем в бою удержал достигнутый рубеж и сохранил свою машину несмотря на сильный огонь противника. За всё время боёв в проводимой операции машина лейтенанта Курочкина не имела вынужденных остановок и поломок.

Достоин правительственной награды орден “Красное Знамя”.

Командир 1893-го Фастовского самоходного арт. полка

Подполковник Басов

8 января 1944 г.».

Согласно немецким штабным документам, 29 декабря 1943 года 13-я рота тяжёлых танков дивизии СС «Лейбштандарт» списала как не подлежащие восстановлению два тяжёлых танка T-VI унтершарфюрера Г. Кунце (тяжело ранен) и Г. Стаака (ранен).

Второй «тигр» лейтенант Курочкин поделил с гвардейцами 53-й танковой бригады.

По всей вероятности, сразу после боя, в горячке, командиры действительно объявили лейтенанту Курочкину, что будут представлять его на Героя. Но потом решили: Героя за полтора «тигра» могут завернуть наверху, а вот «Красное Знамя» пройдёт наверняка. Но не прошло. Орден Красного Знамени герою заменили на орден Отечественной войны II степени.

Никогда и никому, даже самым близким людям Виктор Курочкин и словом не обмолвился о том, какой он со своим верным экипажем 29 декабря 1943 года в селе Антополь-Боярка совершил подвиг и как его обошли, обнесли Звездой.

Звезда с годами превратится в крест. Крестом его не обойдут. Он будет нести его в литературе. Даже когда напишет и опубликует блистательную повесть, литературные труженики либерального направления постараются из всех калибров принизить её достоинство, а автора вытолкнуть на периферию литературного процесса как недостойного столичных лавров.

Но время всё расставит на свои места.

Повесть «На войне как на войне» вскоре будет экранизирована. Фильм получится достойный. Роль младшего лейтенанта Малешкина сыграет Михаил Кононов, внешне удивительно похожий на лейтенанта Курочкина образца 1943–1945 годов.

В жизни Виктор Александрович Курочкин был человеком своеобразным и даже, в общем понимании, странным. Близко принимал к сердцу то, на что можно было и наплевать. К примеру, всегда величал себя тверичем, и это был его протест «против укорота истории древнего края». Выпивал. Загулять мог в любой, самой бесшабашной компании. Не терпел лжи и насилия над здравым смыслом. По этой причине порой попадал в милицию. Любил рыбалку. Писатели ведь на рыбалку, да и на охоту тоже, ходят не за рыбой и зверем, а чтобы душу наполнить, избавиться от депрессии, распрямиться. Но и уху умел готовить мастерски, и судака по-польски.

Писатель Глеб Горышин вспоминал: «Однажды в зимнюю пору Курочкина забрали в милицию. Он возвращался с подводного лова, в валенках с галошами, в ватных штанах, в шубейке и малахае, с ящиком на особом, собственного изготовления полозе, ящиком он чрезвычайно гордился и хвастался в гораздо большей степени, чем всем своим творчеством. В центре города, может быть, даже на Невском проспекте, он вдруг увидел афишу только что вышедшего на экраны фильма “Ссора в Лукашах”. Курочкин остановился против афиши, внимательно её прочёл. Затем присел на свой ящик, задумался, что-то такое вспомнил и заплакал в три ручья. Понятно, милиция подхватила под руки плачущего в неположенном месте рыбака. Курочкин пытался объяснить, что он, именно он является автором этого фильма. Никто ему на слово не поверил, конечно».

В другой раз в подпитии он попал в милицию. В участке его избили до полусмерти, вследствие чего у него случился инсульт. Отнялась правая сторона. Он не мог говорить. Не мог ни писать, ни даже читать. Начался медленный уход.

Глеб Горышин: «Он приходил в редакцию, садился против меня и смотрел мне в глаза. Губы его шевелились, он силился что-то сказать и не мог. Писать он тоже не мог. Выдерживать взгляд Виктора было невыносимо. Я говорил ему что-то такое бодрое, он слушал меня. Глаза его наполнялись слезами. Он махал рукой, как выпавший из гнезда галчонок машет слишком коротким для полёта крылом, и уходил».

Юрий Казаков писал Глебу Горышину: «Как Курочкин? Жалко его. В санаторий его надо. <…> Курочкину при случае поклонись…» Но и сам вскоре уйдёт от той же болезни.

Виктор Курочкин умер 10 ноября 1976 года пятидесяти трёх лет от роду в самом расцвете творческих сил. Похоронен он на Комаровском кладбище.

Над могилой друга Глеб Горбовский прочитал стихи:

Остановился танк на пашне,

Железный гроб, молчит броня,

Открылся люк, с вершины башни

Мальчишка смотрит на меня.

Белоголовый, гимнастёрка

Великовата, а глаза

Глядят измученно и зорко

На мир, где кончилась гроза.

Ещё гремела в отдаленье,

Лучились молний острия,

Но всё же бойню одолели.

Включай, природа, соловья!

Слагайся, гимн, во имя мёртвых.

Эй, лейтенант, домой ступай!

Но пальцы к поручням примёрзли,

Не оторвать, хоть отрубай.

Не отпускает сталь солдата.

Броня крепка, прошу учесть.

Он понял, двигаться не надо,

Его удел — остаться здесь!

Он в танк вернулся, люк задраил

И вновь враскачку — вдоль страны.

Мы от инфарктов умираем,

А лейтенанты — от войны.

Ещё их носит ветер лютый

По обескровленным полям,

Но приглядись: они оттуда,

С Войны, их государство там!

Смотри, как жалкие подранки

В священном гневе и огне

Блуждают призрачные танки

По Курской огненной дуге.

Война взяла их в час великий,

Любовь и разум ослепя,

И до последнего их крика

Не отпустила от себя.

Публикации

Заколоченный дом. Л.: Советский писатель, 1958.

На войне как на войне. Л.: Советский писатель, 1970.

Повести. Л.: Лениздат, 1978.

На войне как на войне. М.: Детская литература, 1987.

Осиновый край: Повести и рассказы. Л.: Советский писатель, 1990.

На войне как на войне. М.: Вече, 2010.

На войне как на войне: Сборник повестей и рассказов. М.: ЭКСМО, 2012..

Награды

Ордена: Отечественной войны 1-й и 2-й степени, Красной Звезды.

Медали: «За взятие Берлина», «За освобождение Праги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Глава четвёртая

Ольга Кожухова

Невозможность другого пути

«Ольга Кожухова из тех, кто в самую короткую летнюю ночь — с 21-го на 22 июня — кружился на школьном выпускном балу в сорок первом. Зачисленная на филологический факультет Воронежского университета без экзаменов (золотая медаль), студенткой стать отказалась. “Прихожу — вижу себя в списке принятых, а рядом объявление: набор на курсы медсестёр. Что было раздумывать: война…” Дошла до Берлина. Два ордена, пять медалей, контузии, ранение в лицо, отчего всю последующую жизнь она была вынуждена фотографироваться лишь в профиль»[6].

Это — из биографической справки, которыми пестрит интернет.

Казалось бы: война — дело не женское. От любой войны больше всего страдают именно женщины. И за своих отцов, мужей и сыновей. И сами, по причине своей беззащитности и неприспособленности к войне, её чудовищной работе, её противоестественности. Женщина — природа. Война — самая жестокая деформация природы. И вот на фоне этих размышлений проза Ольги Кожуховой, её повести и романы, в совокупности с авторской верностью раз и навсегда избранной теме, не то чтобы размывают эту аксиому, но заставляют подумать о бòльшем…

Родилась Ольга Константиновна Кожухова 20 июня 1922 года в Воронеже. Вскоре отец, Константин Кожухов, агроном, перевёз семью к месту нового своего назначения — на заложенную ещё Докучаевым Каменно-Степную опытно-мелиоративную станцию. Вот тогда-то степь вошла в душу будущей писательницы во всей её прекрасной сложности — и пейзажем, и философией.

Из книги «Донник»: «Здесь, в степи, всё мне в радость, в игру: узнавание трав и цветов, птиц, зверей и деревьев, и особенных, прежде не слышанных слов. Безуханный. Куриная слепота. Непашь. Зябь. Толкуны. Я прислушиваюсь к существующим в здешнем народе наречиям, обозначающим явления природы, — сколько в них образности, поэзии! Разве скажешь как-то иначе, а не так, как сказали в деревне: “Поворотило к ненастью”. Или: “Пал туман”. А сколько чудесного в словах: “первопуток”, “пороша”, “позёмка”!»

Из воспоминаний о школьных годах: «Я не помню, чтобы мама пришла с работы в плохом настроении. А было нас у неё четверо.

Вместе с нами жила бабушка. Рыхлая, стриженная наголо, скупая старуха. Она целыми днями молчала, как отец, и смотрела недоверчивыми глазами. Иногда спрашивала:

— Ну, чего ты там вычитала? Врут, поди!

Я её не любила.

В школе я сидела за последней партой, в среднем ряду — там удобнее читать книги.

Учительница русского языка говорила маме:

— Ваша дочь абсолютно грамотная девочка!

И — верно. Ошибки я начала делать уже в Литинституте.

Нельзя сказать, чтобы я была отличницей. По математике я никогда не получала больше “двойки”. В конце года с трудом удавалось получить “тройку”. Прямо как в песне: “Была бы только тройка…”

Маму часто вызывали в школу. Я, например, открывала дверь к старшеклассникам, где шёл урок черчения, и кричала:

— Василий Матвеевич, клюкнем!

Василий Матвеевич, преподаватель черчения, страдал запоем, и нос его был красным, как помидор. Он выбегал из класса ловить обидчицу, но я взбегала по лестнице на третий этаж и пряталась.

Учительница удивлялась, что я обо всём рассказывала маме. О всех своих проделках».

Когда немного повзрослела, влюбилась в мальчика из старшего класса, начала писать стихи. Обычная история. Но у обычных людей это вскоре прекращается. А у поэтов — нет. Она начала посылать стихи в газеты.

«…В одну из вёсен получила письмо — “Зайдите в редакцию ‘Молодой коммунар’ ”.

Я удивилась. Прихожу. Сидит широкоскулый, небритый человек в свободном сером костюме. Глаза насмешливые, но внимательные. В них, кажется, так и читаешь: “Ах вы, мои милые, какие вы все хорошие, но глупые…” Он заметил, что я робею, погасил в глазах смешинку и сказал таким простым, хорошим голосом:

— Вот вы какая! Читал ваши стихи — хочу познакомиться!

Это был Борис Глебович Песков, писатель, редактор пионерской газеты. Он оказался человеком широкой души, бродягой и поэтом. Часто собирал ребятишек с улицы, возил их на рыбалку или в лес, рассказывал удивительные истории. Особенно ему нравилась ранняя весна, когда на деревьях лопаются почки, а после дождей из клейких трубочек развёртывается лист и так сладко пахнет свежестью. Он учил нас распознавать птиц по голосу, приходил в восторг от пения зяблика — очень у него наивная, но трогательная песенка. “Таким должен быть настоящий поэт”, — говорил он.

Как сейчас помню — идёт Борис Глебович, кусты плечом раздвигая, капли с веток вымочили его костюм, на башмаках гряз, а он улыбается, открыто, незлобиво, как ребёнок. Увидел, воробей в луже купается, говорит:

— Глупый, мало ему дождика!

В один из моих приездов в Эртилево случился анекдотический эпизод. Там отдыхал как раз Борис Глебович Песков с женой Тамарой. Когда Тамара (отчество не знаю, не помню) узнала, что я приехала отдыхать, она тут же собрала вещи и уехала с Б. Г. в Воронеж. Безумно меня ревновала к нему. Он как главный редактор газеты “Будь готов!” печатал тогда меня. Он был мне как отец! И друг, и учитель, и писатель, которого я больше всех уважала. И… может быть, может быть, он был увлечён цветущей и острой на язык школьницей, писавшей стихи… А это мне льстило. В июле 1941 года, когда я уходила на фронт, мы прощались с ним в саду ДКА, и Борис Глебович дал мне много мужских, отеческих советов, как себя держать девушке среди многих и многих молодых мужчин… За что я ему бесконечно благодарна. Гибель его — нож в моё сердце».

Вот чем была наполнена юность Ольги Кожуховой. Пока не началась война.

Поколение рождения 1922 и 1923 годов выбито почти целиком. Это — школьники-выпускники и студенты-первокурсники. Они пошли в военкоматы сразу. Кто в самом же начале войны, ещё летом, попал в окопы под Киевом, Смоленском и Ленинградом. Кого направили в артиллерийские и пехотные училища, и через полгода они, лейтенантами и младшими лейтенантами, оказались там же. Кто на курсы медсестёр, как Юлия Друнина, Ольга Кожухова и их подруги.

«Девчонки в Воронеже меня почему-то “не воспринимали” в школе. Но стоило выйти на улицу, и тут как тут какие-то ласковые, добрые взгляды, желание помочь, уступить дорогу…

Именно взрослые, а не сверстники провожали меня домой через весь город, на окраину — отменная вежливость, содержательный разговор и стихи, стихи, стихи — свои и чужие…

Среди всех, выше всех — Борис Глебович Песков. Вот мой первый учитель и в жизни, и в литературе, вот кто увидел во мне “моё нечто”, кто помог осознать, что нужно не прыгать стрекозой на танцульках, а работать, работать…»

Уже с 1938 года её стихи, очерки стали появляться в воронежских газетах и в альманахе «Литературный Воронеж».

В Красной армии с августа 1941 года. После окончания курсов медсестёр — тогда это для Родины было нужнее, так была воспитана молодёжь той поры, — была зачислена в 329-ю стрелковую дивизию.

«…почтовая карточка военных лет: Полевая Почта 06436 Б. Ольге Кожуховой. Обратный адрес: Полевая Почта 20362 В. Б. Пескову. 31.7.43 г.

“Дорогая Олюшка!

Напал на твой след ещё прошлым летом, видел твоё стихотворение в ‘Кр. Правде’. Позже от своего редактора узнал, что ты — по соседству…

Сегодня узнал, что ты лейтенант и работаешь в газете. Рад твоим успехам. Очень рад.

В мае я на два дня был в Воронеже. Всё как во сне… Всё напоминает грандиозные декорации к сумасшедшей пьесе сумасшедшего автора. Воронежская действительность значительно превосходит наше воображение. Но люди живут.

Как ты? Пиши. С приветом. Б. Песков”.

Я не помню, ответила ему или нет. Это был 43 год, наша армия наступала, я сама в любую секунду могла погибнуть. Не писала даже матери, из какого-то суеверного чувства: они получат моё письмо, а меня уже нет на свете…

Кому из погибших своих учителей я в первую очередь хотела бы сейчас написать? Думала, думала… Борису Глебовичу Пескову. Он, несмотря ни на что, прагматик, но его прагматизм был крепко-накрепко спаян с нежностью и с добротой к нам, дуракам и дурёхам, его ученикам. Нежнее всех любил меня — и наша последняя беседа перед моим отъездом на фронт оказалась пророческой, — не исполнила я его советов, а важность и нужность их всю жизнь теперь помню и понимаю.

Борис Глебович Песков, нет, это всерьёз… Это так глубоко, что я и сегодня боюсь вспоминать о наших с ним вроде бы лёгких, простых отношениях…

Четыре года войны. О них можно сказать словами того конюха Романа из Каменной Степи — “Лялька воюет!”

Мне приходилось много ездить по фронту, а чаще ходить пешком. Я жалею теперь, что не вела регулярных записей виденного и слышанного. Но есть такие события и встречи, которые врезались в память, как в камень.

Кончилась война. Москва привечала туманами да сырыми ветрами. Я не сразу их приняла, эти лютые, неприютные ветры, вылетающие из-за угла, потому что всю жизнь привыкла к другому: к той же вьюге, к метелям — в лицо, но на ровных широких, открытых просторах, без разбойничьих посвистов в проводах и антеннах, в переулках, в угрюмых скопленьях домов.

Отходили, померкнув, и детство, и юность.

Падали осенние листья. Прямо с вокзала пришла я на Тверской бульвар. В планшетке лежало письмо от Сельвинского, полученное мною ещё не фронте, и тощая книжка плохих стихов, изданная в Воронеже.

Я пришла сюда потому, что другой путь для меня уже стал невозможным».

Многие, ставшие потом гордостью советской литературы, приезжали тогда, прямо с вокзалов, в Литературный институт, в этот дом на Тверском бульваре, как в родной дом. С тощими книжечками в планшетках, с неопубликованными рукописями в вещмешках. Приезжали, разумеется, те, кто выжил и для кого другой путь уже стал невозможен…

Они привозили с собой не только рукописи. Рукописи ещё будут созданы. Романы, поэмы, стихи, песни, сценарии, пьесы. Они привозили с собой то, о чём ещё в 1941-м написал Константин Симонов:

Мы, пройдя через смерть и страдания,

Снова к прошлому взглядом приблизимся,

Но на этом далёком свидании

До былой слепоты не унизимся…

Они прибыли с фронта с иным взглядом на жизнь. Это вскоре проявится. Этот новый взгляд, более пристальный и строгий, выточил, отшлифовал в них фронт.

Из дневников Ольги Кожуховой:

«…В декабре сорок первого под Москвой стояли мы в брезентовых палаточках. Наш медсанбат, попавший потом в окружение под Вязьмой… Я должна была идти с ними, но отстала — заболела в дороге воспалением лёгких, добиралась с повозочными. Комбат наш, прекрасный человек, тоже ушёл со всеми, а вместо него был один… здоровенный мужик, выгонял меня из кабины, чтобы я шла пешком, а сам садился. Тридцать градусов мороза, и я шла с воспалением лёгких, сил не было, а на Смоленщине мы попали под дикую бомбёжку и танковую атаку, отступали по глубоким снегам. Остались живы, а те, кто ушёл вперёд, с кем и я шла вначале, погибли все».

(Ольга Кожухова служила медсестрой в 418-м отдельном медико-санитарном батальоне. Во время битвы под Москвой, в период декабрьского наступления, её медсанбат был придан 329-й стрелковой дивизии 33-й армии. Армией командовал генерал-лейтенант М. Г. Ефремов. В декабре 1941-го, январе 1942 года 33-я армия отбила у немцев Наро-Фоминск, Верею, Боровск, Балабаново и по приказу штаба Западного фронта устремилась к Вязьме в брешь, образовавшуюся в немецкой обороне. В начале февраля 1942 года немцы отсекли прорвавшуюся группировку генерала М. Г. Ефремова от тылов и флангов войск Западного фронта и начали сжимать кольцо. В окружении оказалась и часть 329-й стрелковой дивизии, и 418-й медсанбат, и подруги сержанта медицинской службы Кожуховой. Судьба попавших в окружение будет трагичной. Большинство погибнет. Другая часть окажется в плену. Выйти из окружения в апреле 1942 года посчастливится немногим.)

«…На войне мне были страшны не те ужасы, которые я переживаю или уже пережила, а те, которые на мою долю ещё не выпали, но я о них слышала: ужас окружения, ужас плена и пыток, ужас смерти во сне — как у шофёра в Износках, лежавшего надо мной на полатях. Я проснулась тогда не оттого, что самолёт обстрелял улицу, и не оттого, что крупнокалиберная пуля пробила стенку дома прямо над моей головой, а оттого, что капли крови стали капать на меня с убитого человека. Шофёр погиб, не проснувшись».

«Какой ужасной бывала на войне смерть! Эти оторванные ноги и руки, эти трупы без головы… Я видела в бою под Ельней: только плечи, грудь и живот — вот и всё, что осталось от человека. Но я видела всё это и любила жизнь, была весела, так хохотала и шутила — над каким-нибудь перетрусившим собратом, — что и думать не думала, что однажды, в мгновение может кончиться для меня всё, что люблю: земля, люди, дождь, солнце, ветер, цветы на обочине дороги. Даже голод и холод, грязь, рёв буксующей в луже полуторки, бессонница от гудящего в небе ночного бомбардировщика, швыряющего столбы пламени вниз. Да, в этом кошмаре я была счастлива, жизнелюбива, смешлива и насмешлива. Как бы мне эти качества пригодились сейчас — больной, одинокой, разучившейся смеху…»

«Не забуду сцену на Тверском бульваре ночью, сразу после войны, возле Камерного театра. Я в клетчатом платке, в военной гимнастёрке и юбке. И вдруг трое парней обгоняют меня. И один выстреливает щелчком свет из длинного карманного фонаря — и: “Да-а, вот это глаза…” А теперь один знакомый, который знал меня ещё до войны: “Оля, где твои глаза?” А я знаю, где?! Наверное, на войне. Ещё не демобилизовались…

Беловежская Пуща. Витово.

Дым солдатских землянок в лесу.

Это время, тобою забытое,

Я, как песню, сквозь жизнь несу.

Запах вялой листвы и мяты,

И цветы из обветренных рук.

И забывшие женщин солдаты.

И для них только лишь — политрук.

Мне запомнятся дни этой осени

И летящие с дальних полей

В беловежской отчаянной просини

Косяки журавлей… Журавлей…»

«В Воронеж возвращаться было некуда. Пришла на место своего дома: ни фундамента — чистое поле и телеграфный столб скосившийся. Но этот поруганный, на девяносто шесть процентов погибший город издал в сорок шестом году книжку моих стихов — тех, что печатались в армейских, фронтовых газетах.

С этой маленькой — буквально в блокнотик — книжечкой я поступила в Литературный институт. И там вдруг… заскучала. Расхотелось писать стихи. Тайком что-то такое пережитое, своё, попыталась изложить прозой, решилась показать Паустовскому. И Константин Георгиевич взял меня в свой семинар».

«А ночевать иногда даже в аудиториях приходилось. Накроешься шинелью — как на фронте. Холод, голод. А потом вдруг генерал какой-нибудь знакомый налетит: Олечка, гульнём? — и в ресторан: зеркала, роскошь… Странная жизнь, да?»

«Говорят, что наша молодость выпала нам в плохие времена, в худшее из времён. Что время нас покалечило и одурачило и якобы сделало нас подлыми.

Но… кого? Я не из огнеупорной глины, я не защищена никакими заговорами, наговорами, целебными травами. Но я не убийца, не провокатор, не вор, не доносчик и не меняю свои убеждения согласно указаниям и увещеваниям “сверху”».

«Смерть на войне шла по людям, как коса по траве, к этому даже привыкаешь. А вот в мирное время… Нет-нет. Это в тысячу раз и бессмысленней, и страшней. Гибель милого человека, той же Юлии Друниной…»

Уже на фронте Ольга окончила курсы политработников, была замполитом в госпитале для легкораненых.

Потом — курсы младших лейтенантов. И — работа фронтового корреспондента. Армейская газета «За правое дело». Снова — передовая. Под пулями, под осколками. Под обстрелами. Грязь. Кровь.

В 1965 году в двух книжках «Роман-газеты» вышел роман «Ранний снег». С предисловием Василя Быкова: «Годы войны — это целая эпоха небывалой по концентрации любви и ненависти. Её уроков в назидание потомкам достало бы на века. <…> Роман “Ранний снег” — прежде всего свидетельство участника и очевидца, и в этом его несомненное достоинство. Выхваченные из прошлого памятью художника, на страницах произведения оживает множество деталей и подробностей, с яркой достоверностью воскрешающих атмосферу минувшей войны. Чётко и многогранно выписаны характеры “военных девчат”… <…> Но ценность “Раннего снега” не исчерпывается лишь свидетельством, каким бы правдивым оно ни было. Пожалуй, самое важное достоинство романа — в углублённом осмыслении военного опыта с “мирной” дистанции двух послевоенных десятилетий. <…> Богатство размышлений, перемежающихся в романе с картинами современной жизни и будней войны, делает его форму очень ёмкой. Сдержанная изобразительная манера автора в сочетании с хорошей выразительностью — характерный признак литературного мастерства Ольги Кожуховой, написавшей роман-свидетельство, роман-размышление о величайшей из войн нашего народа».

Критика, пытаясь осмыслить это явление в нашей литературе 1960-х — 1970-х годов, назовёт его «лейтенантской прозой». Юрий Бондарев, Григорий Бакланов, Константин Воробьёв, Анатолий Ананьев, Анатолий Генатулин, Вячеслав Кондратьев, Виктор Курочкин, Виктор Астафьев… Перечислять и перечислять. Не все они, авторы повестей и романов, рассказов о войне, с которой им повезло вернуться живыми, были лейтенантами. Некоторые отвоевали рядовыми солдатами. Они, из взвода «лейтенантской прозы», почти все писали сложно, длинными периодами. Толстовскими. Все они учились у Толстого. Хотя литинститутским руководителем творческого семинара был Константин Паустовский. Кстати, Паустовский в прозе Ольги Кожуховой тоже порой чувствуется. Особенно когда герой повести или романа вдруг остаётся наедине с природой или с самим собой. Где-нибудь в заснеженном лесу среди сосен, изрубленных осколками. На берегу светлой речушки с песчаным дном и стайками прозрачных пескариков…

После «Раннего снега» были другие романы и повести. «Двум смертям не бывать». «Донник». «Фонарики, плывущие по реке».

Ольга работала в журналах «Смена» и «Молодая гвардия». Тема войны не отпускала. Невозможно было забыть погибших товарищей.

«…Я думаю, сознательно или же бессознательно, но многие военные писатели в своей работе следуют манере Александра Дюма, заявившего: “Что такое история? Это гвоздь, на который я вешаю свои картины”. Несмотря на всю внешнюю лихость такой формулировки, мы в ней обнаруживаем большую художническую правду и мудрость. Не случайно романы А. Дюма живут и поныне. Этот творческий метод мне кажется куда плодотворнее метода пунктуальной и тошнотворной точности полковых писарей…

Художественная литература не дублирует военную сводку. У неё иная роль — будить мысль и привлекать внимание к событиям, оказавшимся вроде бы незначительными».

«…8 мая я разбудила мужа — ветерана Великой Отечественной — в четыре часа утра.

— Вставай, война кончилась!

Он сперва ничего не понял, рассердился за то, что подняла ни свет ни заря, а потом вдруг всё вспомнил, вскочил, и мы сели на кухне, и он закурил.

Тридцать пять лет Победы!

И мы вспоминали каждый день и каждый час, как мы встречали Победу. Были с А. В. на одном фронте, чуть ли не в десяти километрах друг от друга, но в разных частях, и не были знакомы. И даже не предполагали, что потом почти тридцать лет проживём вместе — без бурь и ураганов, в тихом, мирном быту, в полном счастье и в полном согласии…

Вспоминаем — и слёзы на глазах».

Удивительное дело! Фронтовики будили друг друга: «Вставай, война кончилась!» Нефронтовикам это не было дано.

Мужем Ольги Кожуховой — «А. В.» — был Анатолий Васильевич Никонов. Тоже фронтовик, артиллерист. В 1943 году он был награждён медалью «За боевые заслуги». Воевал на Западном, потом на 1-м Белорусском фронтах. После войны Ольга Кожухова и Анатолий Никонов вместе работали в журнале «Смена». Потом его перевели на должность главного редактора в журнал «Молодая гвардия». Она, уже жена, перешла в «Молодую гвардию» вслед за мужем. Никонов, как пишут современные справочники, «сплотил вокруг себя мощную патриотическую писательскую среду». В журнале публиковались смелые статьи лучших публицистов патриотического крыла, талантливая проза, стихи. Потом редакцию разогнали. В вину, между прочим, была поставлена публикация романа замечательного фантаста и учёного Ивана Ефремова «Час быка». Никонова «на исправление» отправили в журнал «Вокруг света».

Ольга Кожухова и Анатолий Никонов были одногодки. В 1983 году она похоронила мужа на Кунцевском кладбище. После его ухода началось одиночество.

Война для наших лейтенантов была не просто войной, где они были солдатами, которые выжили и победили. Она поднялась в них, как это ни парадоксально, некой нравственной категорией, высотой, которую они однажды взяли и с которой уже не сходили. (Стихотворение Бориса Слуцкого «Памятник» и об этом тоже: «Дивизия лезла на гребень горы // По мёрзлому, мёртвому, мокрому камню…»)

Война для Ольги Кожуховой — и мера всего, и прошлое, которое всегда рядом, и мечта. Она и в дневниках любовалась своими боевыми товарищами:

«Никогда не забуду прелестную уличную сценку сразу после войны в Москве. Трамвай остановился у светофора, и я вижу часть улицы.

Молодая изящная загорелая милая женщина в выцветшей военной форме, с погонами сержанта, вся в орденах, а навстречу ей по той же самой дорожке, отведённой строителями — под дощатым козырьком и трубчатой оградой, — старшина, молодой, статный, бравый, с орденами. Дорожка узкая. Женщина сделала шаг влево, а старшина сделал шаг вправо — и они столкнулись лицом к лицу. Тогда женщина сделала шаг вправо, а старшина — влево, и они снова столкнулись. И подняли глаза друг на друга, увидели, как они оба молоды, здоровы, прекрасны — и улыбнулись, просто расцвели улыбками. И тогда старшина сильным, ловким движением приобнял свою встречную-“поперечную” и легонечко перенёс её, освобождая себе дорогу. И они разошлись…

И мне до сих пор грустно оттого, что они так легко расстались. Кто знает, может быть, всё счастье жизни заключалось в этой встрече… Может быть, они потеряли то единственное, что выпадает человеку лишь однажды. Может, они и созданы были друг для друга — и не узнали об этом…»

А ведь эта грусть расставания, ломающего, возможно, самый счастливый и логичный сюжет, разлита по всей прозе Ольги Кожуховой.

Она умерла 8 февраля 2007 года в Москве. Среди одиночества и рукописей, многие из которых так и остались неразобранными и неопубликованными.

Публикации

Хлеб, которым делишься. М.: Советская Россия, 1960.

Не бросай слов на ветер. М.: Молодая гвардия, 1963.

Ранний снег. М.: Советский писатель, 1965.

Ранний снег / Предисл. В. Быкова // Роман-газета. 1965. № 9, 10.

Молчание неба: Избранное. М.: Московский рабочий, 1969.

Ранний снег. М.: Художественная литература, 1973.

Двум смертям не бывать. М.: Воениздат, 1974.

Двум смертям не бывать // Роман-газета. 1975. № 4.

Тридцать лет и три года: Избранное: В 2 т. М.: Молодая гвардия, 1977.

Рано утром и поздно вечером. М.: Современник, 1979.

Избранное. М.: Воениздат, 1980.

Пока живы, пока не забыто. М.: Правда, 1983. (Б-ка «Огонёк», № 24.)

Ночные птицы. М.: Современник, 1985.

Луноцвет. М.: Современник, 1988.

Награды и премии

Ордена: Отечественной войны 1-й и 2-й степени; Красной Звезды.

Медали: «За боевые заслуги» (1942), «За оборону Москвы», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Государственная премия РСФСР им. М. Горького (1979) — за книгу «Донник».

Глава пятая

Сергей Орлов

«Его зарыли в шар земной…»

Сергей Орлов родился 22 августа 1921 года в селе Мегре под Белозерском (ныне Вологодская область) в учительской семье.

Русский Север с его просторным пейзажем, житейской основательностью и особым говорком вошёл в душу будущего поэта как врождённое благо, которым он дорожил всю жизнь.

Его отец, Сергей Николаевич, умер рано. Сергея воспитывал отчим. В 1930-е годы семья вынуждена была уехать в Сибирь — отчим как «тридцатитысячник» по направлению партии был направлен на Алтай организовывать колхозы.

Я с детства начал жить в коммуне

За Бийском у Алтайских гор.

Под небом дальнего июня

Лежал её земной простор.

Учился в школе. Писал стихи. И уже тогда чувствовал своё призвание. В 1938 году представил своё стихотворение на Всесоюзный конкурс школьников на лучшее стихотворение собственного сочинения и занял первое место. Председателем жюри был Корней Чуковский. На свой первый гонорар Сергей купил себе костюм. Это необыкновенно вдохновило.

В 1940 году поступил на исторический факультет Петрозаводского Карело-Финского государственного университета. Писал много и подготовил к печати сборник стихов. Биограф поэта литературовед и критик В. В. Дементьев писал: «Первый сборник Сергея Орлова сгорел — сгорел вместе с типографией, где лежали гранки, в сентябре сорок первого года, когда началось новое наступление финнов и когда наша 7-я армия была рассечена на три части и взята в клещи. Тем самым участь Петрозаводска была предрешена. Действительно, 2 октября город пал. Но обо всём этом Орлов не знал, да и знать не мог, поскольку он находился уже на Ленинградском фронте, в окрестностях Пушкина…»

В июне 1941 года Сергей добровольцем, как почти весь его курс вместе с преподавателями, вступил в истребительный батальон. Батальон усиленно готовился к боям. Добровольцам выдали винтовки. Во дворе университета учили штыковому бою — «Коли!» — и метанию противотанковых гранат.

В середине июля финны предприняли первое большое наступление на петрозаводском направлении. Студенческий истребительный батальон был поднят по тревоге в ночь на 16 июля и переброшен в район села Ведлозеро. Там, у деревни Красносельга, добровольцы приняли свой первый бой.

Видишь, над Ведлозером пожар,

Знать, отходят наши, тяжело…

Яростен врага слепой удар,

Много здесь товарищей легло.

Батальон сменили регулярные войска, уцелевших бойцов отвели во второй эшелон и вскоре расформировали. И Сергей Орлов вместе с самыми стойкими и мужественными пошёл в военкомат. В сентябре они воевали в Пушкине. Это были, пожалуй, самые тяжёлые бои во всей ленинградской эпопее, так как тогда было ещё неясно, удастся ли отстоять город. После сентябрьских боёв остатки отважной студенческой группы зачислили в специальную команду, погрузили в теплушку и повезли на Урал. Так Орлов оказался в Челябинском танковом училище.

В Челябинске в 30-м запасном танковом полку формировались танковые экипажи, проводились учебные стрельбы, и обученные экипажи вместе с новенькими, только что из цеха, танками отправляли эшелонами на фронт.

Сергей Орлов со своим экипажем вернулся под Ленинград.

Эшелон разгружался на железнодорожной станции Назия.

Сергей Орлов, из неоконченной биографической книги: «Полк разгружался на станции Назия. Станции не было, от неё осталась только коробка водонапорной башни. Всё здесь было разбито и сожжено и засыпано за зиму белым снегом. Поодаль и вокруг стояли высокие оранжевые сосны с побитыми кронами; в сиреневом рассветном небе кружилась немецкая “рама”, разглядывая сверху, как сгружался полк. Механики в открытые люки следили только за командиром машины, как оркестранты за дирижёром, и осторожно вели танки по платформам состава, повинуясь движениям командирских рук… Нет, непросто спустить машину на землю; гусеницы кладут траки по ободьям платформы: чуть вправо, чуть влево — и пятидесятитонная машина грохнется с неё. Командиры идут, пятясь спиной, и смотрят только на гусеницы; ладонями рук они легонько прессуют воздух то правой, то левой или же манят вместе разом на себя так, как манят на себя маленьких детей, учащихся ходить.

Утро мартовское, морозное, солнечное. Наст золотистый… Корочка хрустит под валенками. Но воздух пропитан полотнищами выхлопных газов и поэтому горчит…»

В начале 1942 года лейтенант Орлов, командир тяжёлого танка КВ, пошёл в свой первый танковый бой. Произошло это у деревни Дусьево близ железнодорожной станции Мга.

Мга, мгинские леса и болота… С того первого боя они станут частью его фронтовых стихов. Столом ему служила танковая броня.

От щели, может, пятый час

Водитель не отводит глаз.

А щель узка, края черны,

Летят в неё песок и глина,

Но в эту щель от Мги видны

Предместья Вены и Берлина.

Командир танковой роты 33-го гвардейского тяжелого танкового полка прорыва Григоренко вспоминал: бой с первой минуты пошёл по трудному варианту. Нужно было овладеть высоткой. Но ещё на подступах к ней тяжёлые КВ начали застревать, останавливаться, поскольку не могли маневрировать среди старых рвов и воронок. Но приказ есть приказ, и боевые машины вышли к намеченному рубежу. С командирами взводов Григоренко поддерживал связь по рации. «Вот лейтенант Орлов доложил, что успешно начал бой: разбил две противотанковые пушки, а третью огневую точку пока не может обнаружить…»

К вечеру бой утих. Танкисты собрали убитых. Раненых санитары увезли в тыл. Ремонтники отбуксировали повреждённые машины к передвижным ремонтным мастерским.

Мы ребят хоронили в вечерний час,

В небе мартовском звёзды зажглись…

Мы подняли лопатами белый наст,

Вскрыли чёрную грудь земли…

Утром бой закипел с новой силой.

У Сергея Орлова есть неоконченная поэма. Её он писал уже после войны. В ней, даже незавершённой, всё точно, жарко и жёстко.

Метнулись командоры от орудий,

Безмолвно что-то офицер кричал,

Когда пошёл на них крутою грудью,

Как горы, белокаменный металл.

И, только каску отстегнув, отпетый

В мундире войск СС головорез

Встал перед танком молча с пистолетом,

Гремящему свинцу наперерез.

Привыкший красоваться на расстрелах,

Палач из Бухенвальдских лагерей,

Он бил в Андрея тщательно, с прицела,

Но кобуры не расстегнул Андрей.

И, глазом расстояние прикинув,

Как будто бы на мушку изловив,

Он в микрофон механику машины

Спокойно бросил краткое: «Дави!»

На фронте Сергей Орлов писал много. Чуть только затишье, экипаж тщательно маскирует боевую машину, а командир вытаскивает из промасленного комбинезона заветную тетрадь и начинает записывать строчки, которые уже накопились. Его стихи охотно печатали армейская и фронтовая газеты. И потому, что это были — стихи, а стихи тогда народ любил и читал с удовольствием, с восторгом. И потому, что в его стихах, как в репортажах, хорошо просматривалось поле боя, действия танковых экипажей, прочитывалось их боевое настроение и готовность к самопожертвованию, искренняя любовь к Родине.

После боёв в районе Мги полку присвоили наименование Мгинский. Полк находился в распоряжении резерва главного командования. В качестве главной пробивной силы гвардейцы-танкисты участвовали во всех крупных операциях в районе Ленинграда, в том числе и в операции «Искра», когда войска Ленинградского и Волховского фронтов сняли блокаду города.

Однажды, это произошло ещё в районе Мги в 1943 году, танк лейтенанта Орлова был подбит на нейтральной полосе. Болванкой из немецкой противотанковой пушки сорвало гусеницу. Танк замер. Покидать боевую машину с таким повреждением было нельзя — трибунал. Вести одиночный бой тоже бессмысленно — тут же добьют, сожгут сразу, как только поймут, что танк жив. До своего боевого охранения около тысячи метров. До окопов пехоты — ещё дальше. Благо, случилось это уже в сумерках, а за ночь КВ замело, завалило снегом, так что утром немецкие артиллеристы как ни шарили по перелеску биноклями, но подбитого накануне танка так и не обнаружили. Сергей Орлов потом вспоминал, что машина вскоре остыла, и от их дыхания внутри всё обметало инеем. К железу невозможно было прикоснуться — тут же обжигало морозом. Именно там, в первую же ночь, он начал писать стихотворение «В подбитом танке».

Его муза, как и смерть, никогда не покидала его, всегда ходила рядом.

Экипаж ждал, что подойдёт пехота. Ведь не могли же в окопах не заметить, как по их КВ молотили немецкие пушки, как высекали из брони снопы искр попадания, как в конце концов танк, сбросив гусеницу, остановился, замер. Первая ночь прошла в ожидании. А вторую и третью экипаж ремонтировал гусеницу. И отремонтировал! КВ своим ходом вернулся в расположение гвардейского полка.

Правда, полковой писарь уже успел отправить родным похоронки.

Однажды в танковый полк приехала делегация ленинградских писателей. Писатели привезли свои книги, провели беседу. Группой руководил известный писатель, полковник, давний знакомый главного редактора газеты «Ленинский путь» 8-й армии подполковника Н. С. Гричука. Полковник потом вспоминал: «Вчера были у танкистов. Душевно общались. А потом вышел розовощёкий лейтенант и начал декламировать свои стихи. Я был потрясён. Это большой поэт, будущее советской поэзии. Берегите его. Возьмите к себе в редакцию!

— Пробовали уже, — отмахнулся редактор. — Вышли на зама командующего фронтом — генерала танковых войск. Он даже слушать не стал — у вас газету может делать любой человек, а лейтенант с сорок первого года на фронте, инициативный, смелый, в бою незаменим. Тем более предстоит наступление. Я его никому не отдам!»

В 1944 году старший лейтенант Орлов командовал танковым взводом. Танковый взвод — три боевые машины.

Шла Ленинградско-Новгородская наступательная операция. К середине февраля 2-я ударная армия успешно расширяла плацдармы, готовясь к овладению городом Нарвой. На псковском направлении наши 42, 67, 8 и 54-я армии продолжали преследование сбитой со своих позиций группы армий «Север». Немцы в этих обстоятельствах начали усиленно укреплять Псковско-Островский укрепрайон, для чего стремились выиграть время, всё ещё надеясь остановить советское наступление на промежуточных рубежах.

В эти дни преследования отступающего врага 33-й гвардейский Мгинский тяжёлый танковый полк почти не выходил из боёв. По архивным данным, на 1 февраля полк имел боеготовыми 25 танков КВ-1, три танка МК-4.

С 7 по 9 февраля полк был введён в бой у населённых пунктов Теребунь и Щелино.

К 10 февраля в строю осталось семь танков КВ-1 и два танка МК-4.

С 17 по 22 февраля полк вёл бои у населённых пунктов Гора и Уторгош. В первый же день под огонь противотанковых орудий попали и были сожжены три боевые машины. Целиком погибли экипажи гвардии лейтенанта Георгия Караваева и гвардии младшего лейтенанта Ильи Фролова. Из горящего танка удалось вытащить тяжело раненного командира взвода гвардии старшего лейтенанта Сергея Орлова.

Сергей Орлов обгорел, к тому же осколок брони ударил в грудь, но, к счастью, попал в медаль «За оборону Ленинграда» и срикошетил.

Учила жизнь сама меня,

Она сказала мне,—

Когда в огне была броня,—

Держись, сказала мне она.

И верь в свою звезду,

Я на земле всего одна,

И я не подведу.

Госпиталь. Трудное возвращение к жизни. Обгоревшие лицо и руки. Обгоревшее тело восстанавливается долго, а порой и вовсе не восстанавливается.

Вспоминаю из детства. Мы, послевоенные, росли среди фронтовиков. Это были наши отцы и деды. Мы видели их раны и увечья и привыкли к ним. У кого-то не было руки, у кого-то — ноги. Кто-то был исполосован шрамами. Но были и особые раны — ожоги. Безбровые лица с жуткой паутиной кожи, похожей на расплавленную пластмассу. Их, обожжённых, называли «танкистами». И действительно, все они горели в танках.

А сколько сюжетов оставила жизнь, а потом запечатлела литература, о том, как обгоревшие танкисты после госпиталей возвращались домой, к жёнам и матерям, о том, как их принимали или не принимали…

Довелось возвращаться после госпиталя и Сергею Орлову. Многие друзья и родня его просто не узнавали. Испугалась, увидев его, и невеста. Отношения их сразу же прекратились. Сказать, что Орлов этот разрыв сильно переживал, — ничего не сказать.

Что делать? Чтобы не выгорела, как танк, душа, сразу же бросился в учёбу. В стихи. Хотя после войны пробовал писать прозу. Поступил на филологическое отделение Ленинградского университета.

В 1946 году издал книгу стихов «Третья скорость». Третья скорость для танков — скорость особая. На третьей скорости танки шли в бой.

Война окончилась. Но из своего КВ Сергей Орлов так и не вылез. Стихи окончательно захватили его. Вскоре он перевёлся в Литературный институт им. М. Горького в Москву. В 1954 году его окончил.

Сразу после войны Сергей Орлов познакомился с поэтом-фронтовиком Михаилом Дудиным. Дудин помог ему издать «Третью скорость». О том, как это произошло, Орлов впоследствии вспоминал: «Я сидел почти по Блоку: “в шинелишке солдатской с физиономией дурацкой”… Но Михаил Дудин, прочитав мои стихи, не стал говорить о них со мной. “Что будем делать?” — спросил он меня, а может, и не спрашивал. Не помню: это давно было. Он только подумал, что делать дальше, и отнёс тетрадку в издательство, и стал редактором моей первой книги. Такое было время. Мы были молоды и знали всё друг о друге, хотя виделись в первый раз».

Последняя фраза, пожалуй, значит не меньше иного стихотворения. То, что в ней заключалось, было величайшим достоинством того поколения.

В этом сборнике было стихотворение, которое теперь вспоминается первым, когда произносят имя Сергея Орлова, — «Его зарыли в шар земной…»

Валерий Дементьев: «8 августа сорок шестого года составитель и редактор Михаил Дудин подписал к печати “Третью скорость”, стихотворную книгу, показавшую всем, что в советской поэзии зазвучал ещё один сильный и уверенный голос. Во всяком случае, друзья не напрасно острили, что Серёжа Орлов вошёл в большую литературу на третьей — боевой — скорости. В этой шутке было заложено зерно истины; с тех пор литература о Великой Отечественной войне уже не мыслилась без этой книжки, без её автора — поэта-танкиста, поэта-фронтовика».

Однако литературная критика на первых порах встретила книгу стихов Сергея Орлова резкими, почти враждебными рецензиями. К примеру, в «Литературной газете» от 5 октября 1946 года лучшее стихотворение сборника «Его зарыли в шар земной…» атаковали особенно яростно. Стихотворение называли «нытьём», «ноющей жалобой», «безвыходной и размагничивающей тоской». Критик Анатолий Тарасенков, пожалуй, самый сдержанный из этого хора, фронтовик, но тоже хлестнул: «…исторического воздуха победы… не видно в книжке стихов Сергея Орлова».

Ни вдохновения, ни настроения вообще, ни жизненных сил эти рецензии не прибавляли…

Но за поэтом Сергеем Орловым стояли его боевые товарищи. Потому что своё «старинное дело» он начал на фронте. Стихи появлялись в перерывах между боями. Ни им, пахнущим порохом и газойлем, ни своим боевым товарищам, особенно мёртвым, изменять было нельзя.

В 1948 году вышла поэтическая книга с характерным названием «Поход продолжается». В 1952-м — «Радуга в степи». В 1954-м — «Городок».

Дружба с Михаилом Дудиным продолжалась. Совместно они написали сценарий для художественного фильма «Жаворонок» (1964). В фильме звучит песня на стихи «Его зарыли в шар земной…», исполненная Майей Кристалинской. В 1970-е годы «Жаворонок» показывали часто. Он по праву считался классикой советского кино о войне. В последнее время появилось несколько, по сути дела, копий, снятых по мотивам «Жаворонка». Но все они — жалкое подобие кино о войне, которое в прошлом веке было поднято на уровень настоящего искусства.

Сергей Орлов работал много. Книги выходили одна за другой.

В 1970 году его избрали в секретариат правления Союза писателей РСФСР. Он перебрался в Москву.

Рубцы на лице с годами стали разглаживаться. Но память разгладить не могли ни годы, ни новые обстоятельства и условия жизни. Всю жизнь хранил он комсомольский билет за номером 4235182, пробитый осколком, и медаль «За оборону Ленинграда», искорёженную другим, более крупным осколком. Танкисты знают: когда бронебойная болванка попадает в танк, то даже если она не пробивает броню, от внутренней части бронелистов или башни откалываются осколки разной величины и формы и ранят экипаж. Они впиваются в лицо, в руки, ослепляют глаза, прожигают одежду.

Михаил Дудин: «Я не знаю, куда затерялась эта самая медаль “За оборону Ленинграда”, его, Сергея Орлова, медаль, которую он мне показывал, медаль искорёженная и смятая. Когда она была новой, он носил её над левым карманом гимнастёрки, над сердцем. И она защитила его от смертельного осколка в бою. Осколок смял её и исковеркал её вместе с комсомольским билетом, но сердце тогда осталось целым».

Тема родины оставалась для поэта такой же неиссякаемой и дорогой, как и тема войны. Белозерская земля. Вологодчина. Как много поэтов она дала русской литературе! Александр Яшин, Сергей Орлов, Ольга Фокина, Николай Рубцов, Виктор Коротаев…

По родине он скучал. И на фронте, и потом, всю жизнь.

Мне тоже обязательно приснится

Затерянный в просторах уголок,

И домик, и, как в песне говорится,

На девичьем окошке огонёк.

И взор твой незабвенный и лукавый,

Взор любящий навек моей судьбы…

Танкисты спят, как запорожцы, в травы

Закинув шлемы, разметав чубы…

Родина, её видения вспыхивали в нём, сияли и тут же перемежались с видениями войны, лицами боевых товарищей.

Умер Сергей Сергеевич Орлов 7 октября 1977 года. Похоронен на Кунцевском кладбище.

Понимая, что скоро конец, он составил итоговую книжку «Костры». Вышла она уже после смерти поэта в 1978 году.

Юлия Друнина, с которой он дружил, посвятила Сергею Орлову поэтический цикл «Под сводами» — тринадцать стихотворений.

Я в этот храм

Вступила ненароком —

Мне попросту

В дороге повезло.

Под сводами

Души твоей высокой

Торжественно мне было

И светло.

Публикации

Поход продолжается: Стихи. М.: Молодая гвардия, 1948.

Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1956.

Стихотворения. М.; Л.: ГИХЛ, 1959.

Память сердца: Стихи. М.: Воениздат, 1960.

Лирика. Л.: Лениздат, 1966.

Дни: Стихи. М.: Советский писатель, 1966.

Избранное: В 2 т. М.: Художественная литература, 1971.

Верность. М.: Современник, 1975.

Стихотворения. М.: Детская литература, 1976.

Собрание сочинений: В 3 т. М.: Художественная литература, 1980.

Порохом пропахнувшие строки: Книга стихов. М.: Молодая гвардия, 1986.

Стихотворения и поэма. Л.: Лениздат, 1986.

Награды и премии

Ордена: Октябрьской Революции, Отечественной войны 2-й степени, Трудового Красного Знамени.

Медали: «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Государственная премия РСФСР им. М. Горького (1974) — за книгу стихов «Верность» (1973).

Глава шестая

Василий Субботин

Записки старшего лейтенанта

Василий Субботин — поэт. Поэт известный. Когда-то его стихи декламировали со сцены. Они входили в антологии, посвящённые военной поэзии. На фронте же он был военным корреспондентом дивизионной газеты. А после войны написал книгу удивительной прозы, которую написать мог только поэт и солдат. Книга называется «Жизнь поэта». И она вроде бы действительно о жизни поэта. Но настолько же — о войне. И уж что неоспоримо — написана она старшим лейтенантом, вернувшимся с войны. Победителем, которому повезло и победить, и выжить. Которому повезло ещё вот в чём: взять эпиграфом для своей книги слова неизвестного фронтового поэта: «Никому неохота умирать на последней странице…»

Я даже придумал подзаголовок для этой книги — «Записки старшего лейтенанта».

Василий Ефимович Субботин родился 7 февраля 1921 года в Нолинском уезде Вятской губернии в деревне Субботята, она же Субботинцы, Пуговицино или Пуговицинская. Одно время деревня относилась к Буйской волости, потом к Татауровской. Вскоре семья перебралась в посёлок Берёзовка близ Тюмени и до 1932 года жила там. Семья обосновывалась в Берёзовке на новых землях. Сводили лес, корчевали и выжигали пни, засевали хлебом новину. После, уже в советское время, отец будущего поэта Ефим Дмитриевич на новых землях, крестьянским трудом отвоёванных у леса и болот, организовал колхоз.

Василий окончил семь классов в школе села Татаурова. После школы работал пастухом и на полевых работах в колхозе.

Уже тогда начал активно сотрудничать с «Пионерской правдой» и журналом «Дружные ребята». Двенадцати лет написал пьесу, послал её в редакцию в Москву. Стихи тоже писал. Но их не публиковали. Первые серьёзные стихи пришли на фронте, в окопах.

В 1937 году умерла мать. Василий был старшим в семье, и надо было искать основательную работу, чтобы кормить младших. Уехал на Урал в Кизеловский район, устроился на угольную шахту. В 1939 году, чувствуя недостаток образования, поступил в политико-просветительскую школу в Перми. Направление на учёбу дал комитет комсомола шахты. Вскоре школу перевели в Оханск, что на реке Каме. В 1940 году с третьего курса школы Оханским райвоенкоматом был призван в РККА. Направлен в танковые войска, которые укрепляли тогда особенно энергично. Порохом пахло уже и с востока, и с запада.

Война застала Василия Субботина на западной границе СССР. Он был башенным стрелком лёгкого танка. В бой вступил в первый же день. Всю горечь неудач сорок первого года он измерил собственными страданиями и собственным мужеством. Был ранен.

Из рассказа «Впервые»: «Я помню, как в первый день войны мы, вкопав свои танки (не было горючего) и расстреляв все снаряды, выходили мелкими группами, стараясь держаться подальше, вдали от больших дорог. Ночью, в лесу, наскоро рыли окопчики, одиночные ячейки. Со своим старшиной мы копали одну — на двоих.

Никаких траншей, лишь наскоро, в ночь, иногда копали окопы, если успевали.

Только для того, чтобы назавтра их снова покинуть.

Только для того, чтобы пересидеть ночь и, если бы противник вздумал выйти на нас здесь, было бы где укрыться, на тот случай, если бы пришлось отстреливаться. Но, как правило, утром мы покидали эти ячейки, немцы нас обходили, были давно далеко впереди нас. Какие уж тут траншеи!

Из всего полка нас вышло несколько человек.

…А главное, совершенно было неясно, где немцы, где свои. Мы выбирались из окружения и попадали в новое. Немцы, двигавшиеся по дорогам, всегда оказывались впереди нас.

Война началась для меня на западной границе… Я один из немногих, немногих оставшихся в живых. Один из родившихся в 1921 году.

Когда началась война, нам было по двадцать лет.

Нас почти не осталось.

В тот день — мы стояли тогда на окраине, в казармах города Броды, в которых до нас размещались польские уланы, — утром, когда ещё не встало солнце, нас поднял с кроватей возглас дежурного: “Тревога!” Накручивая портянки и обмотки, ещё не проснувшись окончательно, мы никак не могли сообразить, почему нас разбудили так рано, да ещё к тому же в воскресенье. Никаких тревог в воскресенье не должно было быть.

Но когда я выскочил из казармы — я был посыльным к командиру роты и по тревоге должен был бежать к нему, — едва я выскочил из дверей, я услышал пулемётную очередь и, подняв голову, увидел низко прошедший над самой крышей самолёт. Нет, сначала тень самолёта, проплывшую по стене. Потом я уже увидел самолёт. Я не успел ничего различить, ни на крыльях, ни на брюхе, никаких знаков…

В конце дня мы принялись оборудовать те окопчики, о которых я уже сказал. Танки у нас стояли на территории городка, “на катушках”, и были законсервированы — гусеницы смазаны солидолом и уложены на крыло, а пулемёты вынуты из шаровых установок, разобраны и перенесены в казармы и тоже для предохранения покрыты густой смазкой.

Потом началось отступление».

Как трудно для нас начиналась война! И писатели, поэты, многие из которых ещё и не знали, что они поэты, хватили этих неимоверных трудностей полной мерой. Да, судьба им отмерила сполна. Словно заботясь о том, чтобы потом, когда проснётся дар, никто из них ничего не забыл, и чтобы помнили всё, и чтобы в любых обстоятельствах несли свою правду, как винтовку, и не бросали её.

Они и не бросали. И помнили всё. Ничего не забыли. Константин Симонов не ради красного словца сказал о Василии Субботине: «Свою невидимую шинель Василий Ефимович Субботин не снимал ни на один день».

В 1943 году, после ранения, Василий Субботин окончил трёхмесячные военно-политические курсы и — снова на фронт. На этот раз его направили в стрелковую дивизию, в редакцию газеты «Воин Родины». Дивизия носила номер 150-й.

Должность корреспондента дивизионной газеты была сродни должности ротного политрука. Всегда в бою, всегда рядом с солдатами, всегда в окопах первого эшелона. Вот тогда-то, в окопах, и пошли настоящие стихи.

Поэт, поэт, весь мир перед тобою!

А перед нами — лишь окопа дно,

Но, может, этой самою ценою

Найти слова редчайшие дано.

Заметил же Сергей Крутилин, автор романа «Апраксин бор» о гибели 2-й ударной армии на Волхове: «…когда сидишь на дне окопа, звуки боя всегда слышатся лучше». В контексте темы, обозначенной старшим лейтенантом Субботиным, слова лейтенанта Крутилина вырастают в развёрнутую метафору.

Стрелковой дивизии, в которую попал Василий Субботин, предстоял огромный путь через калининские леса на Белоруссию, Прибалтику и — на Берлин. А старший лейтенант Субботин, помня первые дни войны, носил фуражку сорок первого года. Из книги «Жизнь поэта»: «Я уже сменил степную кубанку на прежнюю свою фуражку, танкистскую, с бархатным околышем».

В издательстве «Советский писатель» в 1970 году вышла книга прозы Василия Субботина, в которую вошли два сборника рассказов: «Жизнь поэта» и «Как кончаются войны». В ней, фрагментами, вспышками памяти, неожиданными ретроспекциями из настоящего в прошлое автор описал свою фронтовую жизнь.

Вот, к примеру, из сорок первого и сорок пятого одновременно: «Знаете вы, что значит подняться в атаку первым? Первым, не первым, всё равно! Знаете?

<…>

Я тогда в сорок первом поднимался — было мне легче. Наверно, потому, что молод был, и потому, что вторым… Но очень это запомнилось.

Теперь мне не надо вылезать наверх. Я могу оставаться в траншее…

Примолкшие, испуганные, даже подавленные пережитым, бойцы (только что была танковая атака) стараются дать мне дорогу, когда я прохожу.

Их не много… Я вижу, как они готовятся, как раскладывают по брустверу гранаты, убирают лишнюю, мешающую им землю… Всё молча».

И — спустя десятилетия: «Мне странно сейчас смотреть на себя, того, двадцатилетнего, в тот мой окоп, в котором я сидел на Одере…»

А дальше — из повседневной работы дивизионного корреспондента: «Я проснулся в доме недалеко от переднего края. Когда все ещё спали. Проснулся потому, что кто-то дёргал раму. Вокруг гремело, дом наш весь сотрясался.

Я знал своё дело хорошо. Если уже началось, значит, мне надо идти. Никаких приказов дополнительных не требовалось… Мигом я собрался, перекинул через плечо старую сумку свою, тронул за плечо человека, спящего на кровати, и сказал ему, что я пошёл.

Даже и дорогу мне искать не надо, шёл на звук этой пальбы. Тут не очень далеко ведь! Было уже светло. И когда я по шатким, расходящимся под ногой, погружённым в воду мосткам переходил Одер, вставало солнце.

Ощущение радости утра рождалось во мне не только от бодрости и от прохлады… Наконец началось! Я только досадовал, что никто заранее ничего не сказал мне. Что не считают нужным нас, дивизионщиков, предупреждать. Ведь накануне небось всем всё уже было известно. А вот не предупредили…

Сразу за Одером раскинулся плацдарм — долина, разъятая, обезображенная.

<…>

Сначала я попал на хорошо скрытую позицию к двум нашим миномётчикам, братьям. Очень любопытная это была батарея. Командиром батареи был один брат, а командиром взвода другой. Оба тихие, неразговорчивые. Старший был в подчинении у младшего.

Анатолий мне обрадовался.

— Это ты? — сказал он, когда я влез к нему в землянку. Он сидел, согнувшись в три погибели…

Землянки у всех тут низкие — глубоко копать было нельзя. Близко была вода».

Это было начало последней крупномасштабной атаки фронтов — стратегическая Берлинская наступательная операция. Середина апреля 1945 года. 3-й ударной армии генерала Кузнецова выпала самая незавидная доля: начинать наступление через самый убойный рубеж — Зееловские высоты. Вместе с 61-й армией генерала Белова, 8-й гвардейской армией генерала Чуйкова и танковыми корпусами она смяла оборону немцев на этих проклятых высотах, казавшихся непреодолимыми, и вместе с 47-й армией с приданными танковыми соединениями начала обходить Берлин с северо-востока и севера. Однако боевые действия развивались так, что вскоре корпуса и дивизии перенацелили на Берлин, и ударные группы армии Кузнецова начали успешно и энергично прорубать коридор к центру города, к комплексу основных зданий, откуда всё ещё продолжало осуществляться управление обороной главной немецкой цитадели.

Вместе с батальонами и группами первого эшелона, под пулями и осколками продвигался старший лейтенант Василий Субботин. Блокнот и карандаш он спрятал подальше в свою потрёпанную полевую сумку, взял автомат и гранаты и пошёл вперёд. И всё же здесь, на передовой, он был не автоматчиком, а газетчиком. И, по совместительству, поэтом.

Наконец, плутая в дыму и сутолоке наступающих войск, отыскал КП одного из полков своей дивизии.

«Я пришёл не в самое лучшее время. Подполковник в своей этой более чем угнетённой позе, зажавши трубку в кулаке, кричал:

— Подожди, подожди, говорю! Скажи мне точно: сколько? — Вдруг он повысил голос, глаза у него побелели. — Сколько, я спрашиваю! Говори спокойно! Где? Справа, слева? Тридцать два?

Как будто всё дело было в этом — два или тридцать два!

На них там шли танки.

Но подполковник знал, что делал: чтобы отвечать, надо было, по-видимому, сначала овладеть собой. Шутка ли — тридцать два танка!

Прошло какое-то время, и тут же врывающийся в блиндаж голос из трубки доложил: не тридцать два, а четыре.

— Слава богу, — сказал на это командир, — в восемь раз меньше!

Взглянул на наши напряжённые лица и усмехнулся.

Я спросил, какая есть возможность пройти в батальон.

Сейчас как раз туда должен идти старшина, сказали мне. Потом выяснилось, что старшина сейчас идти не может, и мне пришлось идти с комсоргом батальона, который знал только направление. Я отыскал этого комсорга в щели, недалеко от землянки командира полка. Я разбудил его, удивившись, что он спит среди дня. Он хмуро посмотрел на меня и стал перематывать портянку.

— Почему не в батальоне? — спросил я, смутился, сам почувствовав, что не имею права задавать этого вопроса.

— Мне не положено там быть, — сказал он, — я должен трупы убирать.

Потом объяснил, что он не спал всю ночь.

Мы отправились. “Тут недалеко…” — сказал он мне.

Какое-то время мы шли по траншее. Потом траншея кончилась, и выступили холмы начинающейся слева возвышенности. Чаще стали пощёлкивать пули.

По-настоящему нам так и не удалось ни разу разогнуться на всём этом пути. Хотя нам и не пришлось ползти. Комсорг мой, это выяснилось сразу, едва мы выбрались из поймы, дороги не знает, а идёт, лишь полагаясь на чутьё. Он так умело отговаривался, когда я его прощупывал, что не поймёшь — то ли знает, то ли не знает.

Мы теперь шли по краю залитой водой канавы. Что-то вроде канавы или старого канала, протекающего в узенькой долинке. Рва, заполненного водой.

В холодную, стылую вешнюю воду лезть не хотелось. Глубина рва ведь неизвестна, может, по горло, а может, и дна не достанешь. И вот, укрываясь за берегом того рва, стараясь не свалиться, двигались мы узкой кромочкой. То и дело останавливались, чтобы отдышаться.

Хитрая задача — не свалиться в воду и не вылезть наверх, где тебя тут же снимут.

Всё же мы то и дело вылезали. Высовывались после того, как соскальзывали вниз, и тогда раздавался выстрел.

Хитрая задача — ползти по краю почти отвесной стенки. Это почти что автоматическое действие: выставишь спину — и срабатывает пулемёт.

Минуту спустя мы должны были оставить нашу канаву. Поперёк легла круглая колючая проволока. Так называемая спираль Бруно. Она была опущена в воду, а из воды поднималась на высоту.

Мы с сожалением вылезли наверх.

В нескольких метрах на вздымающейся слева высотке — проход. Как видно, метнули гранату. А может быть, даже и две. Прогал довольно большой, широкий, если бы только не болтались во все стороны раскачивающиеся под ветром, разорванные концы проволоки. Опасное место!

Под проволокой уже лежал солдат в ватнике, убитый, должно быть, ещё утром. Его серая, набрякшая, затёртая землёй спина была видна ещё издали…

Как проскочить это место, не зацепиться, не угодить под пулемёт… И не угодить под пулемёт, и не зацепиться!

Не зацепиться было трудно.

Тут надо было прыгать.

Поглядывая на убитого, мы лежали в трёх шагах.

Комсорг меня предупредил, чтобы я не сразу поднимался, а немного подождал. Действительно, едва он метнулся к проволоке, как раздалась резкая, распарывающая воздух очередь. Он был уже на той стороне проволоки и опять лежал на земле, я видел, что он проскочил удачно.

Собьёт или не собьёт? Мне пришлось долго лежать, пока не показалось, что можно вскочить.

О, чёрт! Так и есть… Я зацепился. Зацепился плащ-накидкой.

Случилось то, чего я больше всего боялся. Но я рванул — и она отцепилась…

Когда встаёшь с земли — самый напряжённый момент.

Очередь всё-таки раздалась…

Хуже всего солдату, подносчику патронов. Мы его встретили только что, в канаве. Он переставлял ящики с цинками. Ящик тяжёлый, лёжа делать это нельзя, и он переставлял сидя… Мы были уже за проволокой, а он завяз и не мог перетащить свои цинки. Пулемёт бил по нему уже наугад.

Мы подхватили у солдата патроны, приняли их с рук на руки и подождали, пока он переберётся сам.

И ещё не перевалили и холмы, как оказались в траншее.

На нас сразу же зашикали:

“Тише! Тише!”

Это нас удивило. “Не разговаривайте громко — немцы рядом”.

Я уже увидел Твердохлеба, комбата, знакомого мне. Но как же мало их осталось!

Подходит замкомбата — маленький, чернявый, немолодой. Сам комбат — крупный, несколько мешковатый, то ли медлительный, то ли всю жизнь стесняющийся.

Я достаю небольшую записную книжку свою. Трофейную, в дерматиновой красной обложке, на первой странице которой написана одна-единственная строчка, чужая, так и не разобранная мной…

Комбат улыбается. Ему, я вижу, странно, как это я попал к нему сюда. В один только этот день он взял две траншеи и деревню. Их всего осталось человек пятнадцать…

Они обступают меня. Все они очень удивлены и оживлены, называют меня “редактором”. Они, как видно, думали, что обречены. Брошены в этот прорыв и забыты. И вот к ним пришли, да ещё из газеты.

Наперебой показывают мне только что подбитый танк. Он сполз вниз, под уклон, он всё ещё дымит.

Бойцы выглядывают за бруствер с осторожностью. Стараются зазря не высовываться. Только те, кто сюда попадает вот так сразу, лезут куда не надо. Я знаю этих мальчишек, не сознающих опасности. Ребят, которым всё интересно…

Обыкновенный человек, попав на передовую впервые, думает, что ничего тут опасного нет. И в самом деле, как тут тихо, спокойно. Лишь те, кто живёт здесь долго, ведут себя осмотрительнее.

Не напрасно они нас остановили, когда мы ввалились сюда… Так меня всегда встречают, когда я попадаю на передовую.

Бывалый солдат к брустверу подходит с осторожностью.

Я и сам был всю жизнь парнишкой неуклюжим, который ничего не понимает. Лопоухим бойцом из пополнения.

Моя книжка разбухает. Я стараюсь записать всех. Знаю, что даже те, что стоят вдали, у бруствера, прислушиваются сейчас к тому, что говорим мы. Даже вот этот гордый черноволосый офицер, лейтенант с орденом Славы. Какое у него одухотворённое, прекрасное лицо…

Но трудно мне их всех, кто стоит в этой траншее, в пяти метрах от немцев, делить на героев и не героев — обижать никого не хочется».

Запомним эту фразу, хотя бы часть её: «…трудно мне их всех, кто стоит в этой траншее… делить на героев и не героев…» Она нам ещё пригодится, и не раз.

«Мне надо уходить. Уже темно, и я тороплюсь.

Сколько раз я приходил вот так… Все эти последние полтора года. Приходил и уходил. Приходил в полдень, а то и к вечеру, а уходил к ночи. Мне было легче, чем им. Я не каждую ночь проводил в траншее.

Я мог и уйти с передовой, если хотел. Мог поискать ночлег».

Василий Субботин попал в дивизионку не с призывного пункта, не из военкомата и не из военного училища, а из окопа, вернее, из танка, после ранения. И, проговаривая: «Я мог и уйти с передовой…» и «Мне было легче…», явно испытывал неловкость по поводу несвободы бойцов и командиров, дравшихся в передовых траншеях. Как офицер и солдат, он чувствовал долг — быть рядом со своими боевыми товарищами. Оборонять захваченную траншею. Готовиться к атаке на очередную, там, в глубине немецкой обороны. Быть в готовности отбить контратаку, даже танковую. Все они здесь, в предместьях Берлина, были не новички на войне, не лопоухими бойцами из пополнения…

«Возвращаемся обратно прежним путём, опять пробираемся по топкому и скользкому берегу. Убитого уже убрали. Под проволочным заграждением теперь лицом вверх лежит сапёр и ножницами режет проволоку. Всё ещё потрескивает тот невидимый, с фланга, пулемёт, но пули идут вверх, и скользят, и вызванивают по проволоке.

В темноте приходим мы на свой НП…

Вот что было в этот день».

Снова и снова уместно вспомнить Кульчицкого: «Война — совсем не фейерверк, а просто — трудная работа…»

Трудная работа. Работа между жизнью и смертью. Правила которой устанавливаешь не ты. Ты не можешь их даже скорректировать. Но можешь быть осторожным, осмотрительным, как солдаты из «старичков», которые из любопытства из-за бруствера голову не высовывали. Только и всего. Василий Субботин даёт лаконичный и точный очерк солдатской работы, где перед пулей равны и рядовой, и офицер, потому как — передовая! Первая траншея, где и разговаривать-то громко нельзя: прилетит граната с той стороны, из-за проволоки, на голос. Граната или мина. Вот бойцы молча готовятся к очередной танковой атаке, убирают с бруствера лишнюю землю. Хозяйство у них простое. Но оно должно содержаться в постоянном порядке. Вот сапёр, как сантехник под трубой, лежит под проволокой и спокойно режет её, готовит проход для пехоты.

Война подошла к концу. Фрицев добивают под Берлином. В дыму, впереди, по утрам, когда воздух немного яснеет, в стереотрубу видны шпили соборов. Завтра будем там, думают солдаты и заряжают диски автоматов, набивают патронами ленты «максимов» и крупнокалиберных ДШК, изучают карты с нанесёнными на них линиями обороны противника.

Завтра…

Вот так кончаются войны…

«Поднявшаяся пыль висела над нами, в небесах, всё время, пока мы шли к Берлину. Но особо густой она была в тот первый день.

Если бы пошёл дождь, он, наверно бы, лил вместе с землёй и пеплом, как при извержении вулкана…

В первый день мы продвинулись на одиннадцать километров.

Потом, на другой день, произошла остановка. Но опять всё загудело, всё началось сначала.

Наступали мы с Кюстринского плацдарма. На Одер мы пришли со своей дивизией всего недели за две до наступления и обосновались сначала в каком-то небольшом, уютно обставленном доме на отшибе.

Одера самого я не видел, никто из нас его не видел.

Сразу от нашего крыльца тянулся большой сосновый лес, а проехав этот лес, можно было попасть в городок. Когда мы пришли, в лесу сохранялись ещё островки нерастаявшего снега.

Дни стояли серые, однообразные. Предвесеннее солнце пряталось неизвестно где…

Мы стояли на Одере, а самого Одера не видели. А поглядеть на Одер хотелось! Полки наши были выведены, а вернее, их ещё и не вводили. Здесь, в нескольких километрах от переднего края, от одерского плацдарма, на одном из озёр в этом лесу они учились преодолению водной преграды.

Что за Одер, какой он? Слухи были разноречивые. Одни говорили, что наши на дамбе. Но с какой стороны? На той? Или на этой? Находились знатоки, утверждали, что плацдарм уже отвоёван и Одер форсировать нам не придётся.

Просыпаясь по ночам, я слышал, как бомбят Берлин.

Тогда-то я и забрался на вышку.

Если сказать яснее, никакой вышки не было, была кирха. Я забрался наверх, “на колокольню”. И мне удалось тогда же увидеть Одер. За лесами, в стороне, блеснула его узкая холодная полоска. Но особенно хорошо помню ту дрожь, которую я испытал, когда поднялся на кирху, дрожь и этот холодок под коленками. Давно забытое ощущение высоты.

А первый раз я попал на Одер, когда полки наши заступили своё место.

Неожиданно Одер оказался очень широким, разлившимся во все стороны, заблудившимся в плавнях.

Пришёл я ночью и только днём его увидел по-настоящему.

Он был весенний, ещё весь мутный, белёсый. Я шёл по понтонному мосту, тогда уже полузатонувшему, уходящему всё глубже под воду…

Вот так это всё было. Теперь я всё рассказал. Когда батальон Твердохлеба вёл бои в глубине немецкой обороны, я был на Одере вторично.

Но это была только разведка боем…

<…>

Когда сегодня мы подъехали к переправе на Одере, я стоял на мосту — машина ждала своей очереди, — стоял у края этого колеблющегося, качающегося, наведённого понтонёрами моста. Как все в этот день — возбуждённый, увлечённый потоком людей, двинувшихся за Одер.

Я был весь какой-то взбудораженный, будто пьяный.

Я прыгал на этом наплавном мосту. Мне было весело, и всей этой ночи, которую я спал в окопе, её будто не было, её будто рукой сняло.

Я — пьяный — стоял на качающемся мосту и, проваливаясь, раздавал газету.

Я что-то кричал, как все, беспричинно и радостно ругался, размахивал руками и газетой. Удивительно, какое было утро.

<…>

В том месте, где мы переезжали Одер, немецкая траншея была к реке ближе. Она проходила сразу на высотах, где повыше. Район плацдарма, где я вчера лазил, и ров с водой были не здесь, а левее. Но местность была одна, как и всюду сплошь изрытая траншеями, окопами. Однако никаких зубов дракона, ничего такого, чем нас пугали, ни противотанковых рвов, ни мощных железобетонных сооружений, ничего такого здесь не было.

Но сама уже местность за Одером для немцев была выгодной. На западном берегу — по-над берегом — за этой поймой тянулись высоты. По ним и проходил передний край. Вторая линия их обороны.

Мы как раз проезжали эти высоты. Сразу, как мы поднялись на холмы, рядом с дорогой, на одном из этих холмов стоял дом, и он вовсю горел.

Мы объехали этот горящий дом, спустились вниз, в долину, и лишь тут, в трёх или даже четырёх километрах от Одера, я увидел трупы. Не в траншеях, а на скате лежало несколько человек в зелёных одеждах. Первые увиденные мной на Одере убитые…»

Есть у Василия Субботина рассказ «Дивизионный корреспондент». Начинается он так: «Не все знают, что по дорогам войны Двенадцатого года двигалась этакая странная повозка, доверху нагруженная колымага… Это было не что иное, как полевая походная типография, в которой печатались листовки к солдатам французской армии, сводки и приказы светлейшего. Своего рода боевые листки. Первая армейская походная редакция. И с ней шёл, в ней в это время находился Василий Андреевич Жуковский. Поэт. Прославленный певец во стане русских воинов…

Наши армейские, наши дивизионные фронтовые редакции на дорогах войны, в потоке наших войск и были такими вот полевыми походными типографиями-редакциями. А молодые поэты, мы, молодые журналисты, вчерашние солдаты, — не кем иным, как певцами во стане русских воинов.

У наших соседей машины не было, дивизия была бедна, у них было две лошади. А у нас была старая разбитая полуторка, закрытая, с обшитым досками кузовом.

В редакции я считался самым младшим работником и носил звание литературного сотрудника. Все мы этого своего звания — я и мои товарищи в других дивизиях, — слова этого не любили: сотрудники — это те, которые сидят в конторах! — и называли себя дивизионными корреспондентами. Корреспондентами дивизионной газеты. Что, по нашему мнению, куда более соответствовало и должности, и характеру нашей работы… Конечно, на взгляд человека невоенного, непосвящённого, все работники газет и все корреспонденты на одно лицо. Будь то корреспондент самой “Красной звезды”, корреспондент газеты фронта или литсотрудник дивизионной газеты. Но мы-то хорошо знали, в чём тут разница.

Кем я был на войне?

Для нашего редакционного печатника (он же начхоз), тем более для какого-нибудь закоренелого штабиста я был почти героем, человеком переднего края. Тем, кто лез в самое пекло. В глазах же какого-нибудь взводного я и сам был тыловиком, изредка, раз в неделю, приходившим к нему в траншею.

Редакция дивизионной газеты представляла собой этакий цыганский табор. В деревянный, рассохшийся кузов полуторки было спихнуто всё немудрёное хозяйство редакции — наборные кассы, бумага, перепачканные типографской краской шинели и ватники, вещевые мешки и, наконец, люди: два-три наборщика, печатник, редактор, его зам, секретарь и ты — литсотрудник.

Сама газета была маленькая. Обыкновенная двухполоска. Лишь немногим побольше листа бумаги писчей. Выходила она через день.

Но я возвращаюсь к должности корреспондента.

Корреспондент дивизионки — это даже не чин: он был существом, которому никто не подчинялся, зато сам он подчинялся всем.

Он главным образом ходил, и в этом заключалась его работа. Пять дней в неделю он ходил, а на шестой-седьмой — отсыпался. А иногда и не отсыпался и не “отписывался”. Если обстановка менялась, снова шёл… Сегодня в один батальон, завтра — в другой. Ходил с переднего края в редакцию и обратно.

Сновал как челнок.

Батальон выводили из боя, но ты переходил в другой, который вводили в бой. Чтобы всё время иметь нужную информацию. Основной ходячей единицей был корреспондент.

Писать приходилось всё. Оперативный репортаж, боевую информацию и так называемый “боевой опыт”. Статьи для отдела боевого опыта. Сегодня о пулемётчиках, завтра об артиллеристах. Послезавтра о миномётчиках.

<…>

Иногда подолгу стояли где-нибудь в овраге, в чужих, иной раз даже немецких блиндажах. И тогда, когда так долго стояли на месте, все тропы и все дороги становились известны, и можно было заранее знать, где находится тот или иной полк. Его легко было найти.

Вообще же поиски эти — одна из самых больших трудностей в деятельности дивизионного корреспондента. Каждый ведь раз идёшь в другой полк, в другой батальон. Из дивизии — в полк, из полка в батальон, а из батальона в роту.

Затем — во взвод, в отделение или на наблюдательный пункт.

Ты — не полковник. Даже не командир взвода. “Свиты” у тебя нет, связного тоже не положено. Так что всегда идёшь один. Хорошо, если ещё в пути тебе попадётся какой-нибудь санитар или повозочный, доставляющий боеприпасы.

<…>

Я видел много примеров героизма. Подлинного. Повседневного. И душевной красоты, и самопожертвования, и главное, главное — терпения в преодолении тягот войны.

Расскажу и вовсе маленький эпизод. Это было зимой в сорок четвёртом году на Калининщине. Меня встретил начальник наш и сказал мне, что в дивизии у нас произошёл такой случай: солдат один лёг на проволоку, чтобы по нему могли пройти… Под огнём.

Это было так. Младший сержант, татарин, фамилия его Саитгалин, так и лёг на проволоку, на спираль Бруно. И тогда по нему, как по мосту, прошли бойцы его отделения. Я это видел.

<…>

Из девяти дивизионных корреспондентов, моих товарищей, работавших в других дивизиях армии, таких же, как я, молодых ребят, — почему-то почти все мы писали стихи, — в живых осталось немного. Трое были убиты, двое тяжело ранены.

Мы иногда встречались на больших фронтовых дорогах, в местах выхода из своих частей. На фронтовых перекрёстках. Я теперь вижу, как много в нас было общего. Все мы были в чём-то друг на друга похожи. Сверстники. Худые, чёрные от ветра, от мороза. В грязных полушубках, в зелёных плащ-накидочках. С неизменной планшеткой через плечо… Не всегда с пистолетом.

<…>

Какое это было поколение… Как штыки! Если бы нам сказали. Если бы эту силу взять в руки. Мы легли бы там, где нам показали, и защитили страну… Заслонили Россию. Никто бы не побежал. (Это — о сорок первом, об отступлении, о невозможности остановить наступающего врага. О том, что бегущие ждали приказа занять позицию и умереть, а приказа такого не поступало. — С. М.)

<…>

Войска, войска, куда ни глянешь. Колонна растянулась, люди идут уже по краям дороги, не строем, а друг за другом.

Оружие делается всё тяжелее.

Спускаемся в овраг… На дне оврага протекает ручеёк, и мы переходим его вброд. Поднимаемся наверх. И неожиданно у дороги, тут, перед немецкой траншеей, в нескольких метрах от траншеи, у выхода из этой низины — могила и танк. Могила и танк и траншея. Всё вместе.

Да, рядом была траншея, с бруствером, обращённым в сторону нас. И перед ней, в двух метрах от неё, танк. Подбитый английский танк. Да наш, какой английский! Просто полученный из Англии.

А рядом с этим танком — свежий глинистый холмик. И на дощечке надпись. Танк был сгоревший.

“Первым шёл на Берлин”. Имя. И — “Убит здесь. В танке”.

Надпись на дощечке была выжжена тем же — тем же раскалённым гвоздём.

Наш паренёк. Танкист».

Потом об одерском плацдарме напишутся стихи:

Под треск, и уханье, и гул

Противник всё втоптал в трясину…

Лишь вспять реку не повернул

И нас в неё не опрокинул.

Идрицкая «болотная» дивизия шла севернее Берлина, в составе крупной группировки охватывая город, но потом поступил приказ: повернуть на юг, и она ворвалась в берлинские кварталы. Корреспондент дивизионки старший лейтенант Субботин со своими распухшими от записей блокнотами в полевой сумке двигался вместе с наступающими войсками. «Войска, войска, куда ни глянешь…» Пожалуй, никто не рассказал о Берлинской наступательной операции в таких подробностях, так проникновенно и точно, как это удалось Василию Субботину в послевоенных рассказах.

Василий Субботин писал свою книгу рассказов «Как кончаются войны» после войны. Но кажется, что она написана во время боёв. Помогли именно те корреспондентские блокноты, которые сохранили имена бойцов и командиров, живые эпизоды боёв, выписки из боевых приказов, бытовые сцены и прочее.

Судьба предлагала бывшему старшему лейтенанту снять офицерскую шинель, как это сделали многие из его сверстников, отодвинуть от себя войну и писать о новой реальности, о созидании и строительстве новой жизни, новых отношений. Но шинель словно приросла к плечам поэта. Время от времени приезжали однополчане. Садились за стол, вспоминали. Многое надо было расставить на свои места, потому что именно тогда, в апреле — мае 1945 года, в 150-й стрелковой дивизии произошли многие события, подлинную точность которых не удаётся установить до сих пор.

«…давно уже бои идут в самом Берлине.

Бои идут в самом городе, а прорыв был на Одере.

Эти семьдесят километров от Одера до Берлина преодолели мы довольно скоро, но потом долго ещё кружили, попадали из одного городка в другой. Мы так долго были в предместьях, что, когда начался сам Берлин, мы не поняли этого сразу. Никакого ведь указателя на то не стояло.

<…>

Как мы шли к Берлину?

Сначала мы шли к нему напрямик, в лоб, потом повернули и стали обходить. Самый смысл движения этого, нашего маневра, нам был непонятен. Нам давно надоела и грязь, и бездорожье, нервозный и капризный апрель. Солнечные дни сменялись хмурыми. К тому же вблизи Берлина, на подходе к нему, начались дожди. Всё раскисло… Земля сделалась мягкой, сапог глубоко лез в неё. И войска наши всё больше месили её.

Мы незаметно втянулись в Берлин. Так же незаметно, как прежде, днём раньше, втянулись в селение, оказавшееся пригородом. А потом ещё и ещё в новые цветущие селения. Должно быть, цвели яблони, вишни уже отцветали… И берлинская глава этой летописи нашего наступления, её вторая часть, началась для меня с этой улицы и с этой цветущей стоянки.

Что это была за улица? Вероятно, это та, на которую мы потом переехали. Мюллерштрассе. Посредине неё, на дороге, ногами вверх, лежали лошади и стояла батарея.

Артиллерия прямо на улицах. Шестиорудийного состава батарея открыто стояла посреди улицы и вела огонь. Где была пехота, где проходил передний край, стреляла ли батарея по закрытым целям, или же впереди, за домами, были немцы — этого понять мы не могли.

Я стоял с лейтенантом, пробовал ему что-то кричать, лейтенант взмахивал рукой, из стволов вырывалось пламя. Был слышен только звон стёкол, летящих сверху на мостовую, на тротуар.

В городе дивизия вела бои впервые.

Почему так оно в памяти, это цветение? Окружаемый город и чистое пламя цветения на его заставах.

В предместье я помню одну дачку, маленькую, чистенькую, видимо недавно покрашенную.

Окна её были распахнуты. Мне ещё запомнилось, какие белые на окнах у неё были занавески. Потому что как раз из этих окон и стреляли. Я пересекал вскопанный огород, когда раздалась очередь.

Из дачи — отстреливались. Сад был вскопан, поэтому я сразу же завяз. Завяз, попал под огонь, а потом долго выбирался на тропинку.

Эти цветущие сады вокруг обложенного города — первое и, может быть, наиболее яркое впечатление, оставшееся у меня от тех дней. После другого — солдатской колонны, идущей по размытой и разбитой дороге, и самолётов, летящих над самой дорогой, и солдат, солдат, которые давно перестали разбегаться. Идут себе и идут.

Но всего лучше помню я свой выход из редакции. Да, вот как раз это! Как из затопляемого цветением предместья переношусь в железобетонный Берлин. Из части возвратился я в тот же день, не ночевал, принёс заметки об уличных боях, и в вышедшем у нас утром номере появилась статья “Борьба за каждый дом”…

Редакция находилась в пригороде, среди цветения. В Берлин я вошёл вместе с ротами наступающих, с полком.

<…>

До центра города было ещё далеко, и мы не знали, что представляет собой город. Да мы и не думали об этом! Мы были в Берлине, но если бы меня спросили, как выглядит город, я бы не сказал… Мы прорываемся к центру, но мы даже представить его себе не можем. Ведь Берлин был первым городом большим, который я видел. Удивительно ли это для солдата, который пришёл в Берлин юнцом, выросшим на печке, в тайге! Нужно было, чтобы война бросила на свои дороги меня и чтобы столица немецкого рейха стала первым городом — крупным, на мостовые которого мы вступили.

<…>

Когда мы приходили в немецкие дома, — в особенности там, на Одере, и в Померании, где дома были брошены, — солдат срывал с окна штору, гардину и разрывал её на портянки. Тут же меняли, сбрасывая свои старые и перепревшие. В шкафах переворачивали ящики и коробки, разыскивали носки да бельё. Единственное, что было нужно солдату. Носки да ещё бельё…

Но даже и носки, мы не сразу это заметили, трудно было отыскать новые. Вернее, только сначала эти вещи казались такими. Пока они были свежими и выглаженными. Мы так потом привыкли к этим аккуратно заштопанным носкам, что, казалось, нас больше бы удивило, если бы попались новые.

<…>

Мы долго ехали, и долго нас трясло. Перекинутая через плечо на ремешке, была на мне плоская сумка… Её всю раздуло… Вздувшаяся от корреспондентских блокнотов, кривобокая. Будто у неё болели зубы… Промеж заметок были строки ненаписанных стихов.

Я сидел в кузове. Пришла одна строчка, другая. И я — как-то сразу успокоился… Как всегда, здесь было единственное удобное место. Я так приучился. Как только снаряжали машину и я влез в кузов, так я начинал наборматывать. Иногда выходили складные строки. Болтало сильно, но, должно быть, это как раз помогало».

Любопытная деталь. Во время берлинских боёв редакция дивизионной газеты 150-й Идрицкой стрелковой дивизии находилась в одном из помещений Моабитской тюрьмы. В августе 1943 года здесь в одной из камер сидел поэт Муса Джалиль. Здесь он писал стихи, которые через годы вернутся в Советский Союз и выйдут отдельной книгой под названием «Моабитская тетрадь».

«В Моабит я пришёл двадцать восьмого днём. В Моабите — был пока наш НП.

Мы допечатали газету. В вышедшем номере были мои стихи, те, что я писал ещё за Одером, и мой же репортаж о боях за некий населённый пункт. (Так назывался в моих заметках Берлин.)

То, что мы бои вели в Берлине, писать об этом не полагалось. В населённом пункте! В боях за населённый пункт. И — даже: “С выходом роты на окраину населённого пункта солдат метнул гранату…”

Эта игра, называвшаяся обманом противника, ещё продолжалась.

<…>

Я сунулся в один бункер, в другой. Но это уж я так просто, из упрямства. Бункера эти — низкие, низкие и глубокие тюремные подвалы. Белые порожки — две-три ступеньки — уходят в землю. Дверь небольшая, тоже низенькая, и тоже такой низенький потолок.

В этом подвале я увидел: задевая коленками друг друга, расположились пленные фрицы. Фаустники. И здесь, среди них, было много молодых. Были совсем молодые лица.

Они о чём-то спорили. Они уже пришли в себя.

У входа на камне сидел немецкий офицер с расстёгнутым воротом. Что-то такое, что было в его лице, меня заставило присмотреться…

Он был очень подавлен. Коренастый, сильный. На вид ему можно было дать лет тридцать. Он сидел здесь, перед входом берлинской тюрьмы, нагнув голову, широко расставив ноги, в типичной для сильно уставшего человека позе. Он был очень подавлен, небрит. Мундир расстёгнут, лицо мятое, жёлтое, носы неуклюжих сапог порыжели.

Мне показалось, что я его уже видел. Всё тогда же, под Бродами, в лесу. В то утро 22 июня 1941 года. В то первое утро, когда раздалась команда и когда по всем радиостанциям неслась немецкая музыка маршей. То был первый немец, которого я видел. Он к нам залетел на мотоцикле.

Нас в тот день вывели из казарм, когда начали бомбить город. Кто-то догадался всё же вывести нас, безоружных, в лес. Он въехал в наше расположение прямо на мотоцикле. Я сразу понял, что это немец. Я подходил к штабу, который у нас находился у трёх сосен, и сразу его увидел.

Он стоял неподвижно, широко расставив ноги. Железный крест, на груди бронзовая медаль.

Он никого и нисколько не боялся. Что мы могли ему сделать! Казалось, он был уверен, что мы ничего сделать с ним не посмеем. Казалось, он даже не особенно интересовался, куда — куда и зачем он гнал очертя голову.

Он стоял как белый человек в джунглях.

Он был первый фашист, первый немец, увиденный мной… Невысокий, широкоплечий, плотный. Волосы у него были короткие, курчавые. Он был без фуражки, без пилотки. Был он плотный, широкоплечий. Выше кармана — орёл и знак свастики. Красивый, тонкой шерсти тёмно-голубой френч, сапоги…

Он даже ударил одного нашего сержанта.

Он вёл себя так, как вёл бы себя в джунглях где-нибудь, среди дикарей, которые перед ним всю жизнь жили в страхе. Как где-нибудь в джунглях среди дикарей. Казалось, он нисколько не был напуган, он был уверен, что и близко подойти к нему мы не посмеем.

Этот, сидящий на пороге моабитской тюрьмы, чем-то мне напоминает того немца. Странно похожее лицо. Лысеющий немец… Только этот потрёпанный, небритый и драный. И, пожалуй, постаревший.

Но, конечно, это был не тот, другой. Только похожий.

Того мы отвели в овраг».

Конечно, эту прозу писал поэт. Прозаик написал бы иначе. Другим дыханием, другой фразой. Но нам теперь важно всё: именно это дыхание и именно эта фраза. Потому что — и это определяет всё — написанное принадлежит тому самому старшему лейтенанту Субботину, который вошёл в населённый пункт Берлин вместе с передовой ротой и видел, как «с выходом роты на окраину населённого пункта солдат метнул гранату…» К особенному ритму прозы Василия Субботина, к частым повторам слов и целых фраз не сразу привыкаешь. Придирчивый редактор, пожалуй, в два счёта выправил бы многие фразы, убрал повторы. На то он и редактор. Но, вчитавшись, вскоре начинаешь понимать, что повторы необходимы для усиления акцента. В самых важных местах автор не просто берёт читателя за руку, но порой ещё и дёргает. Повторы здесь — как в стихах. И вскоре привыкаешь, понимая: нужны.

И вот снова описания берлинских дней. Новая встреча с комбатом, к которому ходил на плацдарм во время прорыва, «когда его там контратаковали». Красное вино, которое комбат щедро наливал корреспонденту дивизионки и которое сияло, пропуская пламя огня коптилки… Гибель редактора, капитана Белова, и водителя Мити, которых обстреляли фаустники в тот момент, когда редакционные остановились, чтобы спросить у них (фаустники были в гражданском), как лучше проехать, чтобы не заплутать… И среди прочего вот эта фраза, в которой, быть может, заключена вся солдатская философия войны в её итоговом проявлении: «К смерти, к крови, нельзя привыкнуть. Это нечто такое, что слишком серьёзно даже на войне… Скольких я перехоронил! И всякий раз осознаёшь это заново…»

Во время штурма Берлина погибло много бойцов и командиров Красной армии. Тысячи! Кого тут винить? Командиров? Но гибли и командиры. Штабы? Но штабы спланировали и провели операцию блестяще, в любом случае, значительно лучше, чем немцы под Москвой в 1941-м. Есть сторонники того, что Берлин не надо было атаковать вообще. Всякий мнит себя стратегом…

А может, и Варшаву не стоило атаковать? И Прагу? И Ленинград, и Москву стоило бы сдать?..

В дивизиях первого эшелона потерь было много. Немцы и их союзники продолжали драться за столицу Третьего рейха с упорством обречённых. Упорство не покидало и атакующих: дело надо было доделать до конца.

В 1960-е годы Василий Субботин снова вернулся к берлинской теме. В книге «Как кончаются войны» появился цикл «Рассказы шестидесятого года»: «Дороги», «Серое здание», «Полковник Берест», «Немногие знают…», «Встреча», «Забытый солдат» и другие.

Из рассказа «Серое здание»:

«Когда наступил рассвет, все, кто был в доме Гиммлера, подошли к окнам, надеясь увидеть рейхстаг. Но ничего не увидели: мешало какое-то здание.

Неустроев тоже глядел из-за подоконника. (Окно в подвале было высоко.) Он видел немногое. Справа — деревья парка, ещё голые, тёмные. Тянет апрельской влагой, прошлогодним прелым листом. Слева виден ров. Ещё не совсем рассеялся туман. С крыши капает… Неустроев увидел и это четырёхугольное невысокое здание, также прикрытое деревьями. Здание ему показалось не очень большим. Правда, над ним купол и башни по бокам, но ничего особенного оно собою не представляет.

Бойцы, столпившиеся тут же, были озадачены. Там, где ждали увидеть рейхстаг, никакого рейхстага не было.

Но другой комбат — Давыдов — сказал, что из подвала плохо видно, и повёл командиров наверх. Осмотреться. Оттуда им яснее будет, как действовать дальше.

Они поднялись на два этажа и стояли, прячась за косяк. От Шпрее ещё наползал туман. Насквозь промокший парк был пуст. И было тихо. И тут увидели то, чего раньше не могли рассмотреть, — увидели, что площадь вся изрыта траншеями… Увидели бронеколпаки на углах, танки. В глубине парка — самоходки. Афишная тумба. Ещё какое-то сооружение, похожее на трансформаторную будку, вероятно, укреплённое. Кроме рва впереди был ещё канал, заполненный водой. Да и это здание с башнями отсюда, с высоты, выглядело внушительнее, не то что из подвала, когда первый этаж был скрыт…

Прибежал связной. Неустроева вызывали. Комдив Шатилов[7] запрашивал, почему он не наступает.

“Товарищ ‘семьдесят семь’! Мешает серое здание”.

“Постой, постой… Какое здание?”

“Прямо перед нами! Буду обходить справа”.

Неустроев, лежавший у телефона в углу подвала, и комдив у себя на НП, в Моабите, оба склонились над картой…

Пришёл командир полка. Зинченко. Он разместил свой штаб за рекой — рядом со швейцарским посольством.

“Что тебе мешает? Давай карту”. Они вымеряли и прикидывали. Мост Мольтке… Шпрее… Дом Гиммлера…

“Неустроев! Да это — рейхстаг!”

А ему и в голову не приходило, что это четырёхугольное серое здание, этот дом перед окнами (до него так близко!) и есть тот рейхстаг, к которому они стремятся. А ему казалось, что до рейхстага ещё надо идти и идти.

Над ребристым его куполом была площадка, и на ней — шпиль. Перед фасадом — густые, готовые вот-вот распуститься деревья — не обломанные и не обожжённые…

Но видели это лишь немногие, и лишь этим ранним утром. Через час началась артподготовка, по рейхстагу ударили “катюши” и орудия — дальние и прямой наводки, и он мгновенно стал таким, каким у нас его знают по снимкам, появившимся после войны».

Потом ударные группы 150-й Идрицкой стрелковой дивизии и группы других частей и соединений начали штурм. В каждой из атакующих групп был свой флаг, штурмовой флажок, который выставляли в окнах захваченных этажей или домов. Всем хотелось установить свой символ победы над главным зданием «логова». Потом в историю со знаменем Победы над рейхстагом вмешаются заинтересованные люди и обстоятельства и историю эту так запутают, что придётся переписывать задним числом некоторые документы, в том числе и боевые. Так что богине истории тоже порой подкрашивали губы, чтобы выглядела сообразно обстоятельствам…

Василий Субботин, конечно же, вынужден был играть по тем нотам, которые были утверждены в верхах. Но правду рассказал. Рассказал и о первом солдате, который первым донёс знамя Победы до рейхстага и был убит на его ступенях пулемётной очередью. Младший сержант Пётр Пятницкий (рассказ «Забытый солдат»). Рассказал, какой тяжёлый бой произошёл в рейхстаге и вокруг этого серого здания. Из рассказа «Немногие знают»:

«Немногие знают: после того как мы водрузили знамя на рейхстаге, бои в рейхстаге шли ещё два дня и две ночи. Полторы тысячи немцев, уже в дни штурма Берлина переброшенные сюда с Балтики, засели в подвалах рейхстага. Они забрасывали нас фаустами. Этого сильного реактивного оружия в подвалах у них было много. Но когда стало ясно, что вернуть рейхстаг им не удастся, они подожгли его. А может, он и сам загорелся от тех же фаустпатронов. Он горел так, как горит всякий дом, а гореть в рейхстаге было чему — горела мебель, краска стен, вспучивался и полыхал паркет; дым, а потом пламя показались из окон, из пробоин. Горстка людей — около трёхсот бойцов, лишь немногим больше! — сражались в горящем здании.

Но не только в этом был драматизм положения.

Утром первого мая — на тысяча четыреста десятый день войны — сводка Совинформбюро сообщила, что нашими войсками в центре Берлина взято здание германского рейхстага и водружено Знамя Победы. Об этом же было сказано Сталиным в его первомайском приказе.

В Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке служили молебны. В эфире — стоило включить рацию — слышался колокольный звон… А в это время в горящем здании рейхстага, в тесном коридоре, прижатые огнём к стене, рукавами закрывая глаза, стояли наши бойцы.

Комбату было передано, что он может вывести людей. “Выйдите из рейхстага, займите круговую оборону, а как только здание прогорит, станете брать его снова”.

Но выходить было уже некуда. Собравшиеся в одной узкой комнате задыхавшиеся от дыма бойцы, натянув противогазы — у немногих они оказались, — лежали на полу. Пламя уже врывалось сюда.

И что-то с треском рухнуло. Из провала в стене повалил желтоватый дым. Но это была, как они увидели, не новая опасность, это было — спасение…

И через этот неожиданный, вдруг открывшийся пролом бойцы перебрались в соседнее, уже выгоревшее помещение.

Немцы не смогли добиться ничего. И знамя не сгорело, всё так же оставалось над рейхстагом, оно лишь слегка закоптилось».

В своих рассказах Василий Субботин обходит стороной полемику по поводу того, кто же всё-таки первым водрузил Знамя Победы над рейхстагом. Но если внимательно читать рассказ за рассказом, найдёшь и имена первых.

Спустя годы именно к нему, бывшему дивизионному корреспонденту 150-й Идрицкой стрелковой дивизии, будут приезжать ветераны полков, штурмовавших главное здание Берлина. Пехотинцы разных частей и соединений, танкисты, артиллеристы, сапёры. Когда штурмовавшие Берлин поняли, что это «серое здание» и есть рейхстаг, к нему устремились боевые группы из разных дивизий и даже армий. Недавно стало известно о группе из 8-й гвардейской армии генерала В. И. Чуйкова, авангарды которой сражались у Бранденбургских ворот. И — все с красными флагами и вымпелами. Всем хотелось засвидетельствовать свою победную роль в происходящем. Так вот все они собирались у Василия Субботина, к тому времени уже известного поэта и писателя.

Была в истории штурма рейхстага недосказанная правда, которая не давала покоя многим ветеранам. Была история с несправедливо распределёнными золотыми звёздами Героев Советского Союза, которые обещали тем, кто первым ворвётся в рейхстаг и установит красный флаг. Всем, дравшимся в рейхстаге, вручили ордена, знаменосцам — ордена Красного Знамени. Спустя почти год им присвоили звания Героев. Но не всем. И, по иронии истории, обошли первых — разведчика Григория Булатова и лейтенанта Рахимжана Кошкарбаева. Ветераны собирались у писателя, во-первых, уважая и его фронтовое прошлое, и творческое настоящее, в том числе за правду пережитого на войне, которую Василий Субботин упорно утверждал в своём слове. Они, конечно же, верили в силу этого слова, надеялись, что деформированную правду можно исправить, восстановить. Писали коллективные письма в самые высокие инстанции. И действительно, после их писем звание Героя Советского Союза было присвоено ещё некоторым участникам штурма рейхстага. Но главную правду утвердить оказалось невозможно: Булатов и Кошкарбаев оставались в забвении. История последних победных боёв их словно отторгала. Не всесильным оказался и поэт. Но дело своё он сделал. И сделал добросовестно. В книге «Как кончаются войны» Василий Субботин назвал имена забытых и рассказал об их подвигах. Он знал, что истории, чтобы войти в колею правды, потребуется время. И вот спустя семь с половиной десятков лет оно наступило. Имена участников штурма рейхстага и знаменосцев, в том числе и тех, которые молчали, опубликованы. Авторы публикаций цитируют бывшего военного корреспондента газеты 150-й Идрицкой стрелковой дивизии старшего лейтенанта Субботина.

Рукописи, в том числе и фронтовые блокноты военных корреспондентов, не горят.

Выписка из приказа № 275/н от 21 сентября 1944 года о награждении орденом Красной Звезды: «Тов. Субботин работает в редакции красноармейской газеты 150 стрелковой дивизии с февраля 1944 года. Он показал себя способным газетным работником, хорошо знающим военное дело офицером. Материал для газеты тов. Субботин организовывает непосредственно на переднем крае. Во время боёв тов. Субботин нередко находился в боевых порядках, лично участвуя в боевых операциях. Все задания выполняет своевременно и добросовестно. Стремится, чтобы правильно и полно осветить боевые действия, показать героев боёв. Тов. Субботин хорошо связан с военкорами и опирается на них в своей работе. Своими корреспонденциями он мобилизует и учит воинов бить врага наверняка. Особо энергично работал тов. Субботин в дни июльских наступательных боёв нашей дивизии. В первый день наступления 10.07.1944 г. тов. Субботин находился в действующем 469 стрелковом полку, собирая материал непосредственно в боевых порядках. В следующие дни он продолжал освещать боевые действия наших подразделений, показывая героев боёв».

Все войны когда-то кончаются. Закончилась и эта, великая, мировая, долгая, как трудно прожитая жизнь, когда каждая минута может стать вечностью, а вечность — мгновением.

Василий Субботин вернулся на Урал. Поселился на железнодорожном разъезде Тёплый Ключ под Свердловском. Больше ехать было некуда. Отец Ефим Дмитриевич не вернулся с фронта. Дома не стало. И вот — Тёплый Ключ. «Это был небольшой лесной посёлок, — вспоминал поэт, — участок леспромхоза. Я приехал сюда на побывку, в отпуск после госпиталя, да так и остался здесь, потому что вскоре был демобилизован и возвращаться в часть мне не пришлось. У моего тестя, у Фёдора Никитича, была здесь комната в бараке, и первые полтора года после войны мы все, всей семьёй нашей, жили в одной небольшой, белённой известью комнате, выходившей окнами на стоящий в отдалении лес, на станцию железной дороги, сплошь загромождённую штабелями леса и дров».

Есть на Урале Тёплый Ключ —

Лесной и тихий полустанок.

Сюда едва лишь солнца луч

Сквозь мглу таёжную достанет.

Токуют в травах глухари,

Да зреет клюква на болотах,

И долго осенью горит

Лесов окрестных позолота.

Уж разожгли на берегу

Другую ягоду морозы…

И только здесь, сказать могу,

На снег ложится лист берёзы.

Попав в тишину таёжного Зауралья, вчерашний старший лейтенант и военный корреспондент сразу же дал волю собственному голосу, одно за другим стали появляться стихи, исполненные тонкого лиризма. Начался разговор с природой, с миром, дорога в который долгие годы солдату была закрыта.

Ранение, полученное в последние дни войны, не только выбило Василия Субботина из армейских кадров, но и на какое-то время сделало безработным. Боли в повреждённом позвоночнике не проходили, врачи предписывали носить корсет. Война не отпускала.

И тогда он достаёт фронтовые блокноты и тетради… И потекли стихи о пережитом, о солдатских буднях, об окопной жизни под обстрелами, о боевых товарищах.

Время от времени он выезжал в Свердловск, где познакомился с уральскими поэтами и писателями. В Доме работников искусств при местном отделении Союза писателей формируется литературная группа, куда вошёл и он. Но работы нет. Жить в семье тестя тоже становится тягостно. Вскоре он как офицер запаса и инвалид войны получил путёвку в Ялту, в санаторий Министерства обороны. Атмосфера курортного юга, местный климат понравились, благотворно действовали и на здоровье. Недолго раздумывая, Василий Субботин перебрался в Симферополь и устроился там на работу в местное издательство. Появилась хоть какая-то определённость, заработок. Сначала снимал с товарищем небольшую комнату в частном доме. Потом оба перебрались в гостиницу.

Однажды в издательство зашёл Паустовский. Усталый, обросший жёсткой бородой странника. Поиздержавшийся в долгом путешествии. Обрадованный Василий Субботин, исполнявший обязанности директора издательства, узнав о нужде писателя, распорядился выдать ему гонорар за главы из книги «Чёрное море» — четыре тысячи старых рублей! — опустошив всю издательскую казну.

Совещание молодых писателей в Москве стало поворотным в судьбе поэта.

Это было первое после войны совещание молодых литераторов. Они приехали в Москву и впервые увидели друг друга, хотя стихи уже знали — читали в армейских газетах, в литературных журналах, доходивших до передовой и тыловых госпиталей, где они отлёживались после ранений. Ольга Кожухова, Семён Гудзенко, Юлия Друнина, Николай Старшинов, Михаил Луконин, Сергей Наровчатов…

«Когда мы съехались, слетелись в Москву, — вспоминал Василий Субботин, — нас было уже двести человек! Мы родились как-то все сразу, мы ввалились целой гурьбой. Сдержать нас было трудно».

Попасть на московское совещание молодых писателей Субботину помогли Семён Гудзенко и Михаил Луконин. Они его буквально втиснули, вписали в список участников в последний момент. И по достоинству вписали.

Первой книгой Субботина была книга очерков «На мысе Глубинном». В 1950 году наконец вышла поэтическая книга «Солдат мира».

В 1949 году он поступил в Литературный институт. Правда, проучился в нём только два курса.

В 1951 году вступил в Союз писателей СССР. И через два года перебрался с семьёй в Москву. На первых порах жить было негде. Семья скиталась по чужим углам. Но постепенно всё устроилось.

Работал в редакции журнала «Молодой колхозник», затем заведовал отделом поэзии журнала «Дружба народов».

В 1956 году окончил Высшие литературные курсы.

Работал в издательстве «Советский писатель».

Член редколлегии «Литературной газеты».

Василий Ефимович Субботин прожил долгую и достойную жизнь. Издал более сорока книг.

Умер 24 мая 2015 года.

Не гремит колесница войны.

Что же вы не ушли от погони,

На верху Бранденбургской стены,

Боевые немецкие кони?

Вот и арка. Проходим под ней,

Суд свершив справедливый и строгий.

У надменных державных коней

Перебиты железные ноги.

* * *

Я перекрёстным был крещён,

Мне штыковая снится схватка.

Мне чайльд-гарольдовым плащом

Служила эта плащ-палатка.

Уже хлеба встают стеной

В том самом поле, где кружил я,

Но всё грохочут за спиной

Той жёсткой плащ-палатки крылья.

* * *

В те годы много по лесам

Легло в побоище неравном…

И кто-то Слово написал

Об Игоре и Ярославне.

Оно из дальних чащ былых

Летит из века в век и дальше —

Давно умолкший голос их,

Живых и мужественно павших.

Отцы и дети. Кровь одна.

Ни камня гулкого, ни знака.

Не перечесть их имена,

Их судеб горьких не оплакать…

Одной травою поросла

Земля могил. Над всеми равно

Она слезами изошла,

Седая наша Ярославна.

Публикации

Стихи. Симферополь: Крымиздат, 1953.

Земное лето: Стихи. М.: Советская Россия, 1962.

Как кончаются войны. М.: Воениздат, 1965.

Как кончаются войны. Гослитиздат, 1966. (Журнал «Роман-газета».)

Жизнь поэта. М.: Советский писатель, 1970.

Строки: Стихи. М.: Советский писатель, 1972.

Жизнь поэта. М.: Современник, 1977.

Первая книга. М.: Детская литература, 1977.

Школа характера. М.: Советский писатель, 1979. (Серия «Писатели о творчестве».)

И настал мир. М.: Детская литература, 1981. (Серия «Книга за книгой».)

Избранные произведения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1981.

Жизнь поэта. М.: Советский писатель, 1984.

Стихотворения. М.: Советский писатель, 1991.

Роман от первого лица: В 2 т. М.: Терра-Книжный клуб, 2005.

Сочинения: В 5 т. М.: Новый хронограф, 2010.

Награды и премии

Ордена: Отечественной войны 1-й и 2-й степени, Красной Звезды, Трудового Красного Знамени, «Знак Почёта».

Медали: «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За доблестный труд».

Литературная премия им. А. А. Фадеева (1980), Литературная премия им. К. М. Симонова (1982).

Глава седьмая

Михаил Кульчицкий

«Война — совсем не фейерверк, а просто — трудная работа…»

Современники Михаила Кульчицкого в один голос твердили: если бы он не погиб, в самое скорое время вырос бы в поэта уровня Маяковского и Есенина…

Погиб.

Михаил Кульчицкий родился в Харькове 22 августа 1919 года.

Отец его, Валентин Михайлович, служил адвокатом, в недавнем прошлом был ротмистром 12-го драгунского Стародубского полка. По другим сведениям — жандармский чин. Земляки поэта восстановили его родословную. Бабка Кульчицкого по отцу, немка Евгения Фёдоровна Цвейгер — актриса, певица, выпускница Одесской консерватории по классу вокала. До революции играла в Театре Сарматова, затем — в Народном театре. Имела родственные связи с Афанасием Фетом и, по словам сестры Кульчицкого Ольги, «посещала его в Орловской губернии…» Дед, Михаил Васильевич, был казацкого рода. Прадед — лихой казак Василий — воевал на Кавказе, участвовал в походе против турок и, как повествуют семейные хроники, привёз себе оттуда, из того похода, жену — грузинскую княжну. Поселился в Киеве. И было у Василия и грузинской княжны трое сыновей.

Моё родословное древо другое —

Я темнейший грузинский

Князь.

……………………………………………….

Я немного скрывал это

Все года,

Что я актрисою-бабушкой немец.

Но я не тогда,

А теперь всегда

Считаю себя лишь по внуку:

Шарземец.

«Шарземец» — это от любимого Велимира Хлебникова, со стихами которого он не расставался до самой гибели. Считал Хлебникова своим главным учителем. Кстати, именно в Харькове имажинисты Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф в апреле 1920 года избрали Велимира Хлебникова Председателем Земного шара.

Отец Кульчицкого Валентин Михайлович происходил из дворянского рода Херсонской губернии. Старый рубака, полный георгиевский кавалер. В Русскую армию вступил «рядовым на правах вольноопределяющегося 2-го разряда». Воевал в Русско-японскую войну. Там, на сопках Маньчжурии, личной храбростью в схватках с японцами и выслужил свои кресты. Во время Первой мировой произведён в офицерский чин. Участвовал в знаменитом Брусиловском наступлении. Вёл дневниковые записи, которые потом переработал в рассказы и издал. Писал стихи. Два поэтических сборника в промежутке между войнами вышли в Твери (1906) и в Харькове (1912). В 1917 году, вернувшись с войны, Валентин Михайлович женился на сироте Дарье Яструбинской, которая переехала в Харьков из Славянска.

Михаил родился, когда Харьков штурмовали части дроздовцев Добровольческой армии генерала А. И. Деникина.

Сын ветерана двух войн и георгиевского кавалера появился на свет под грохот пушек и треск пулемётов. Получил имя небесного воина архистратига Михаила.

А ещё Харьков был буквально пронизан, высвечен изнутри присутствием здесь — в 1920-е годы — поэтов Есенина, Маяковского, Хлебникова, Мандельштама, Кирсанова и других. Бывали здесь эпатажные Бурлюк и Каменский. Собирали большую публику в Оперном театре, выступали в Клубе чекистов, а в зале в это время сидели Лиля Брик и её сестра Эльза с мужем Луи Арагоном. Поэты и их подруги потом из Харькова исчезли, вначале в Москву, а потом и вовсе на небеса, но свет их на харьковских улицах и в душах харьковчан остался.

Харьков вошёл в стихи Кульчицкого как первая любовь.

Я люблю родной мой город Харьков —

Сильный, как пожатие руки…

В Харькове он окончил восьмилетнюю школу № 1, а потом, в школе № 30, — девятый и десятый классы. После школы работал плотником, чертёжником на Харьковском тракторном заводе.

Ещё в школьные годы, в литературной студии Харьковского дворца пионеров, познакомился с Борисом Слуцким. Началась их дружба. Чтение стихов, в том числе и своих. Менялись добытыми через третьи-четвёртые руки книгами. Борис Слуцкий вспоминал: «В семье у нас книг почти не было… Первая книга стихов, самолично мною купленная на деньги, сэкономленные на школьных завтраках, — томик Маяковского… В середине 30-х годов в Харькове мне и моим товарищам, особенно Михаилу Кульчицкому, читать стихи было непросто: достать их стоило немалого труда. Книжку Есенина мне дали домой ровно на сутки, и я сутки подряд, не разгибая спины, переписывал Есенина. До сих пор помню восторг от стихов и острую боль в глазах. Точно так же, как радость от чтения какого-нибудь однотомника — тогда это был самый доступный вид книгоиздания — смешивалась с лёгким чувством недоедания. Короленко — полтора рубля — тридцать несъеденых школьных завтраков».

И ещё: «Давным-давно в Харькове на Грековской улице в темноватой, уставленной старинной мебелью квартире Кульчицких Миша показывал мне несколько тоненьких книжиц отца. Среди них были стихи — они, кстати говоря, описаны в известном библиографическом томе Тарасенкова (Русские поэты XX века: 1900–1955). Было и несколько брошюр об армии, о морали военного человека, офицера, гвардейца. Мы с удивлением вычитали из брошюр полемику с Короленко: В. М. Кульчицкий отстаивал необходимость в офицерской среде дуэлей, В. Г. Короленко зло и убедительно его оспаривал».

Сестра Кульчицкого Ольга Валентиновна считала главной книгой отца по армейской теме «Советы молодому офицеру» — «даже сейчас, а может быть, именно сейчас не устаревшие истины и правила поведения на службе и в быту».

Именно книга георгиевского кавалера В. М. Кульчицкого стала основой принятого в армии Кодекса чести русского офицера. Впоследствии большинство положений Кодекса перекочевали в Красную армию, в её писаные и неписаные уставы.

Первое стихотворение Кульчицкий опубликовал в 1935 году в журнале «Пионер». Боже мой! Какая богатейшая и разветвлённая была в Советском Союзе система печати и, в частности, журналов, в том числе и литературных! Для детей, отроческого возраста и юности — «Костёр», «Пионер», «Юность», «Мурзилка», «Весёлые картинки», «Вокруг света», «Уральский следопыт». Не говорю о «толстых» литературных журналах. И в каждом из них было место для поэтов и прозаиков. Поэты публиковали свои стихи, прозаики — рассказы, отрывки из романов, а порой и целые романы и повести, с продолжением из номера в номер. Она, эта система, вполне удовлетворяла читательские интересы и творческие претензии всех слоёв общества и возрастных групп. И, что тоже немаловажно, все эти журналы платили гонорар!

В 1938 году Кульчицкий поступил в Харьковский университет, на филологическое отделение, но учился там недолго и через год, пройдя творческий конкурс, перевёлся в Москву, в Литературный институт им. А. М. Горького. Учился в семинаре Ильи Сельвинского вместе с Борисом Слуцким и Сергеем Наровчатовым.

Некоторые исследователи жизни и творчества поэта, упоминая об аресте отца В. М. Кульчицкого в 1933 году «за сокрытие дворянского происхождения», говорят о том, что это помешало Михаилу Кульчицкому «поступить после школы в военное училище». В 1936 году отца выпустили — «за отсутствием состава преступления».

В Москве в Литературном институте продолжалась дружба с Борисом Слуцким. Появились новые знакомства.

То поколение советских поэтов было выпоено пафосом Гражданской войны. Это были физически крепкие и морально стойкие «Мальчики Державы», как скажет о них годы спустя литературовед и критик Лев Аннинский.

Мы запретим декретом Совнаркома

Кропать о Родине продажные стишки.

Вот таким был Кульчицкий и его одногодки.

Поэтому, когда запахло порохом, они целыми курсами хлынули вначале на фронт Зимней войны, а потом и Великой Отечественной. Не военкорами с писательскими билетами в кармане, а рядовыми солдатами, бойцами лыжных истребительных батальонов, рядовыми стрелками в дивизии народного ополчения.

В 1941 году, вскоре после 22 июня, Кульчицкий явился в военкомат и вскоре был зачислен рядовым красноармейцем в истребительный батальон. На фронт батальон не попал, охранял Москву, посты находились непосредственно в окраинных кварталах города. Одной из задач бойцов было дежурство на крышах домов во время немецких авианалётов. Нужно было вовремя отыскивать зажигательные бомбы и подручными средствами гасить их, пока они не вызвали пожара.

Когда угроза захвата Москвы была снята, Кульчицкий всё же нашёл способ попасть на фронт. Более того, он реализовал давнюю свою мечту и стал офицером. В декабре 1942 года окончил Хлебниковское пулемётно-миномётное училище и в звании младшего лейтенанта отбыл в действующую армию на Юго-Западный фронт, стоявший против сталинградской группировки немцев и их союзников итальянцев.

Это был тяжелейший период в истории Великой Отечественной войны. Конец 1942-го — начало 1943 года. Шла кровавая рубка под Ленинградом. Полыхала земля, напитываясь кровью, под Ржевом и в районе Брянска и Жиздры. Перелом же произошёл в Сталинграде и в промёрзших степях между Волгой и Доном.

Михаил Кульчицкий в то время командовал миномётным взводом 1178-го стрелкового полка 350-й стрелковой дивизии 6-й армии Юго-Западного фронта.

В район Верхнего Мамона на Среднем Дону младший лейтенант Кульчицкий прибыл в дни, когда 350-я стрелковая дивизия генерал-майора Гриценко в составе 6-й армии уже начала наступление — началась операция «Малый Сатурн». Историки называют её Среднедонской (16–30 декабря 1942 года). Она была частью Сталинградской стратегической наступательной операции. Юго-Западный фронт и левый фланг Воронежского фронта ринулись вперёд с целью разгрома противника, занявшего позиции на Среднем Дону. Конечной же, целью броска вперёд был Ростов-на-Дону. К 20 декабря полки дивизии генерала Гриценко во взаимодействии с частями 7-го танкового корпуса овладели городом Кантемировкой.

Вот один из документов тех дней, найденный в Подольском архиве Министерства обороны Российской Федерации. О маленьком подразделении — миномётном взводе младшего лейтенанта М. В. Кульчицкого в нём, разумеется, нет ни слова. Слишком незначительная даже в масштабе дивизии единица — миномётный взвод. Но своим огнём и миномётчики Кульчицкого добывали эти трудные и пока ещё незначительные победы.

«КОМКОРУ 15.

БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ № 15

ШТАДИВ 350 — вост. часть АТАМАНОВСКИЙ.

27.12 42. 20.00

1. Пр-к подразделениями 543 и 541 пп 387 пд и 14 б-на чернорубашечников 15 легиона “ЛЕОНЕССА”, удерживая своим левым флангом рубеж выс. 201, 8, юж. опушка рощи 3 км вост. ВАЛЕНТИНОВКА, своим правым флангом медленно отходит в зап. и сев-зап. направлениях. В лесу 3 км вост. ВАЛЕНТИНОВКА — 2 мин. батареи и одна лёгкая арт. батарея фланговым огнём препятствуют движению по дорогам Фисенково — Валентиновка, Фисенково — Лиман. Лес вост. Лиман и лес вост. ПАСЕКОВО удерживаются мотомеханизированными подразделениями “СС” силою до б-на.

2. Части дивизии, преодолевая сопротивление, уничтожая прямой наводкой огневые точки пр-ка полковой артиллерией, к 17.00 27.12.42 вышли:

1178 сп, одним б-ном прикрывая направления ВАЛЕНТИНОВКА — ФИСЕНКОВО, двумя б-нами имея задачей, обходя ВАЛЕНТИНОВКА с юга, овладеть КАДУРИН и к исходу дня — занять и удерживать выс. 213, 4, выс. с отм. 193, 6 к 17.00 27.12.42 вышел 2/1178[8] сп — выс. с отм. 212,8. 3/1178 сп занял АХОР и вышел на зап. окр. АХОР.

1176 сп (без 2/1176 сп), наступая двумя б-нами задачей, обходя ЛЕБЕДЕВ с севера, занять ЛЕБЕДЕВ, ПАСЕКОВО и выйти на рубеж — отм. 153,6; + 23. 223,0, преодолевая огневое сопротивление, успеха не имел и, медленно продвигаясь, к 19.00 27.12 42 вышел на рубеж — 500 мт. Сев. — зап. САР, что сев. — зап. ГОЛАЯ, юго-вост. опушка леса 2 км вост. ПАСЕКОВО. Готовится к ночным действиям.

3. Резерв Комдива — 2/1176 сп, без одной роты — АТАМАНОВСКИЙ в готовности к действию.

4. 82 тп — двумя танками Т-34 — КОСОВКА, прикрывает подходы к КОСОВКА с севера. Остальным составом — ФИСЕНКОВО — прикрывает танкоопасные направления Фисенково — Саробабин, Фисенково — Валентиновка, Фисенково — Лиман и частью сил поддерживает огнём наступающую пехоту 1178 сп.

5. Потери в людях: с 16.12.42 по 27.12.42 — начсостава — 241; мл. начсостава — 460; рядовых — 2000. Итого — 2907. (Примечание — потери 1180 сп показаны по 18.12.42.)

6. Трофеи за день: один лёгкий танк, один мотоцикл, одна м/к пушка, много патронов.

7. Решил закрепить достигнутый успех, подтянуть огневые средства и ночными действиями выполнить задачу.

8. Прошу:

1) Ускорить продвижение 172 СД и занятие ею ВАЛЕНТИНОВКА.

2) Пополнить личным составом и конским составом части дивизии согласно нашей заявки.

3) Подвезти армейским транспортом боеприпасы, главным образом для дивизионной артиллерии — АТАМАНОВСКИЙ.

4) Для обеспечения успеха возвратить два дивизиона 97 гмп.

5) Возвратить в моё распоряжение 1180 сп.

Командир дивизии

генерал-майор [Гриценко].

Начальник штаба

Подполковник [Орешников].

В донесении упоминается легион «Лионесса». Это было соединение из состава 8-й итальянской армии. Три батальона чернорубашечников. Имели литеру «М», что означало принадлежность к «батальонам Муссолини». Это были батальоны, сформированные в области Трентино, хорошо подготовленные и обученные. Имели тяжёлое вооружение и танки. В период операции «Малый Сатурн» легион «Лионесса», оказавшись под ударом дивизии генерала Гриценко, по данным итальянского Генерального штаба, потерял почти всех командиров батальонов, 70 процентов офицеров и 55 процентов легионеров. Помните советско-итальянский фильм «Подсолнухи» с Софи Лорен и Марчелло Мастроянни в главных ролях? Это о них, о «батальонах Муссолини».

Немцы на фронте скептически относились к своим союзникам, ставили их боевые качества невысоко. Поэтому командующий группы армий «Дон» фельдмаршал Манштейн приказал, по возможности, перемежать части итальянцев частями или хотя бы подразделениями немцев. Но немцев не хватало. Поэтому войска Юго-Западного и Воронежского фронтов сравнительно легко прорвали оборону итальянских, румынских и венгерских соединений и отрезали сталинградскую группировку от основного фронта. Дальнейшее истории известно.

Младший лейтенант Кульчицкий погиб в бою 19 января 1943 года близ села Трембачёво Новопсковского района Луганской области.

Дивизия продолжала медленно продвигаться на Кантемировку. Полки несли огромные потери. При значительном некомплекте в ротах и батальонах основная тяжесть ложилась на полковую артиллерию и батальонные миномётные подразделения. Противник в этих обстоятельствах тоже стремился прежде всего выбить у наступающих средства основной поддержки.

Похоронен Кульчицкий в братской могиле в селе Павленково, неподалёку от места гибели. На братской могиле плита:

ЗДЕСЬ

ЗАХОРОНЕНЫ ВОИНЫ

СОВЕТСКОЙ АРМИИ

ПАВШИЕ В БОЯХ ЗА РОДИНУ

В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ

1941–1945 гг.

Ст. л-нт Санников Н. Е. 20.01.43

Ст. л-нт Рыбочкин Н. Г. 20.01.43

Л-нт Мухин А. П. 20.01.43

Л-нт Щербаков С. А. 18.01.43

Л-нт Щербаков Б. С. 20.01.43

Л-нт Завалич Г. М. 20.01.43

Л-нт Плешканов К. Г. 19.01.43

Мл. л-нт Гиркин А. Ф. 19.01.43

Мл. л-нт Колобков Н. А. 01.43

Мл. л-нт Малинкин Н. Я. 18.01.43

Мл. л-нт Кульчицкий М. В. 01.43

Мл. л-нт Дусмагомбетов Д. 14.01.43

Число в дате гибели на плите не обозначено. Тело младшего лейтенанта Кульчицкого первоначально было захоронено в братской могиле в деревне Трембачёво, потом перенесено в Павленково, в офицерскую могилу.

И тут начинается загадка, загаданная самой судьбой.

Литинститутский однокашник и друг Сергей Наровчатов, скорее всего, эмоционально не веря в гибель Кульчицкого, ещё на фронте написал:

Я верю: невозможное случится,

Я чарку подниму ещё за то,

Что объявился лейтенант Кульчицкий

В поручиках у маршала Титò…

Стихи Наровчатова предполагают, что, возможно, младший лейтенант Кульчицкий числится среди пропавших без вести, что, возможно, в бою был взят в плен, а потом бежал к югославским партизанам и с ними дрался против общего врага. Вымышленный сюжет был выдержан в героических тонах. Всё по законам жанра — жизнь вопреки смерти. И, скорее всего, именно это наровчатовское, товарищеское неверие в смерть друга послужило причиной и поводом развития дальнейшей истории.

Совсем недавно на родине поэта в Харькове в газете «Вечерний Харьков» появилась публикация журналистки Марины Ефановой. Она пишет:

«Есть версия, что харьковчанин похоронен в братской могиле в селе Павленково Луганской области.

— На самом деле Михаил Кульчицкий пропал без вести, — уверяет Михаил Красиков. — Он был удивительно жизнелюбив, и никто из знавших его людей не мог поверить, что его уже нет в живых. Так, известный поэт Сергей Наровчатов ещё в военные годы написал стихи… <…> Люди верили, что он пробрался к партизанам. Один из харьковских приятелей поэта написал мне, что якобы в немецких военных хрониках среди пленных мелькнуло лицо Миши. У меня хранится письмо с фантастической версией о немке, которая рассказывала, что жила вместе с Кульчицким, сбежавшим из концлагеря в Германии, а потом он исчез».

О гибели (исчезновении) Михаила Кульчицкого вскоре узнал Борис Слуцкий и, проверяя версию плена, по своим каналам — военной прокуратуры и СМЕРШа — начал проверять списки узников концлагерей, но фамилии младшего лейтенанта Кульчицкого среди пленных обнаружить не удалось.

Существуют и другие версии гибели (исчезновения) поэта. Говорят, что он даже не доехал до фронта, а был убит во время налёта немецкой авиации на воинский эшелон. Или — что убит в первом же бою, но похоронен был позже. Что выжил в плену и потом, уже после войны, его видели в колымских лагерях и на пересылке…

Война — категория сложная. На войне всё могло случиться. А потому любая из вышеперечисленных версий, даже самая невероятная, может быть правдой. Но скорее всего, это легенды. А правда — братская могила на Луганщине.

Возможно, одну из версий — плен и лагеря — подкармливала история полковника Г. А. Зверева.

Григорий Александрович Зверев, полковник РККА, а затем генерал Русской освободительной армии (РОА), с марта 1943 года командовал 350-й стрелковой дивизией. 22 марта был контужен и попал в плен. Причём это был уже второй его плен.

До июля 1943 года Зверев содержался в лагерях военнопленных на Украине и в Польше. В это время в лагерях шла усиленная агитация с целью вербовки добровольцев в вооружённые силы Комитета освобождения народов России (КОНР). Летом 1943 года Зверев выразил желание присоединиться к власовцам, был освобождён из концлагеря и направлен в Дабендорф в школу РОА. В феврале 1945 года присвоено звание генерал-майора. Генерал Зверев командовал 2-й дивизией РОА. В дивизию входили три пехотных полка, артиллерийский полк, полк снабжения, два противотанково-зенитных дивизиона, два отдельных сапёрных батальона, отдельный батальон связи. Всего — 11 865 человек. Дивизия Зверева входила в состав Южной группы вооружённых сил КОНР. В мае 1945 года дивизия дислоцировалась на территории Австрии. Последние приказы штаба А. А. Власова Зверев не выполнил. Находился в глубокой депрессии, так как его жена приняла яд и медленно, в мучениях, умирала. Когда к расположению дивизии подошли войска Красной армии, распустил части и подразделения и бежал в американскую зону оккупации. Его примеру последовали многие офицеры и рядовые бойцы РОА. Когда понял, что американцы передают власовцев союзникам, совершил попытку самоубийства выстрелом из пистолета в висок. Однако пуля лишь повредила череп и вышибла правый глаз. Его переправили в Москву. Под следствием и на суде Зверев признал себя виновным. В августе 1946 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР повешен во дворе Бутырской тюрьмы вместе с другими предателями Родины из РОА.

Допустить, что пути Зверева и Кульчицкого где-то и в какой-то роковой момент пересеклись, невозможно.

Но возможно другое. СМЕРШ, а потом органы госбезопасности, как известно, проверяли всех побывавших в немецком, финском, румынском и венгерском плену. Ходили и по следам без вести пропавших. В том числе офицеров и солдат 350-й стрелковой дивизии.

Нет, не объявился младший лейтенант Кульчицкий ни среди советских военнопленных, ни в поручиках у маршала Тито, ни — уж если и о них зашла речь — среди власовцев.

Другая тайна поэта — его архив. Михаил Красиков рассказывал корреспонденту газеты «Вечерний Харьков»:

«У Кульчицкого был целый чемодан с рукописями, который он перед уходом на фронт решил оставить в Москве своей возлюбленной Генриетте Миловидовой. Мне рассказывала сестра Михаила, что, по словам Генриетты, Миша пришёл с этим чемоданом к ней и хотел оставить, пошутив, что она будет богатой вдовой. Девушка рассердилась и выставила чемодан на лестничную площадку. Кульчицкий ушёл с чемоданом, но куда он его отнёс, неизвестно. Миловидова всю жизнь сожалела о своём поступке, но огромный архив поэта исчез бесследно».

Родители и сестра Михаила Кульчицкого во время войны оставались в Харькове. В августе 1942 года во время немецкой оккупации отец поэта Валентин Михайлович попал в облаву. Сидел в тюрьме. Его допрашивали, били. Он заболел тифом и в декабре того же 1942 года умер. Сын о смерти отца так и не узнал.

Мечтатель, фантазёр, лентяй-завистник!

Что? Пули в каску безопасней капель?

И всадники проносятся со свистом

вертящихся пропеллерами сабель.

Я раньше думал: «лейтенант»

звучит вот так: «Налейте нам!»

И, зная топографию,

он топает по гравию.

Война — совсем не фейерверк,

а просто — трудная работа,

когда,

черна от пота,

вверх

скользит по пахоте пехота.

Марш!

И глина в чавкающем топоте

до мозга костей промёрзших ног

наворачивается на чёботы

весом хлеба в месячный паёк.

На бойцах и пуговицы вроде

чешуи тяжёлых орденов.

Не до ордена.

Была бы Родина

с ежедневными Бородино.

1942

КРЕСТЫ

М. Шолохову

На Кубани долго не стареют,

Грустно умирать и в сорок лет.

Много раз описанный, сереет

Медленный решетчатый рассвет.

Казаки безвестного отряда

(Рожь двадцатый раз у их могил)

Песню спели, покурили рядом,

Кое-кто себя перекрестил.

Самый молодой лежал. И ясно

Так казалось, что в пивной подвал

Наркомпрод царицынский, вглядяся,

Зубы стиснув, руку подавал.

То не стон зубов — ещё нет срока.

То не ключ охранника в замке.

То не сумасшедшая сорока

На таком же взбалмошном дубке.

Да и то не сердца стук. То время

Близит срок шагами часовых.

Легче умирать, наверно, в темень.

И наверное, под плач совы.

Чистый двор, метённый спозаранок,

И песок, посыпанный в зигзаг.

Рукавом отерши с глаз туманок,

Выстроиться приказал казак.

И построилися две шеренги отдаль,

Соревнуясь выправкой своей.

Каждый пил реки Кубани воду,

Все — кубанских золотых кровей.

Есаул тверёзый долго думал.

Три креста светились на груди.

Все молчали.

Он сказал угрюмо:

«Кто с крестом на сердце — выходи».

Пленные расхристывали ворот:

«Нет, нас не разделит жизнь и смерть!

Пусть возьмёт их ворон или ворог!» —

И бросали золото и медь.

И топтали крест босые ноги.

Всех ворон гром снял со всех дубков.

И плыли глазницы над дорогой

Без креста впервые казаков.

1939

В. В

Друг заветный! Нас не разлучили

Ни года, идущие на ощупь,

И ни расстояния пучины

Рощ и рек, в которых снятся рощи.

Помнишь доску нашей чёрной парты —

Вся в рубцах, и надписях, и знаках,

Помнишь, как всегда мы ждали марта,

Как на перемене жадный запах

Мы в окно вдыхали. Крыши грелись,

Снег дымил, с землёй смешавшись тёплой,

Помнишь — наши мысли запотели

Пальцами чернильными на стёклах.

Помнишь столб железный в шуме улиц,

Вечер… огоньки автомобилей…

Мы мечтали, как нам улыбнулись,

Только никогда мы не любили…

Мы — мечтали. Про глаза-озёра.

Неповторные мальчишеские бредни.

Мы последние с тобою фантазёры

До тоски, до берега, до смерти.

Помнишь — парк. Деревья лили тени.

Разговоры за кремнями грецких.

Помнишь — картами спокойными.

И деньги

Как смычок играли скрипкой сердца.

Мы студенты. Вот семь лет знакомы

Мы с тобою. Изменилось? Каплю.

Всё равно сидим опять мы дома,

Город за окном огнится рябью.

Мы сидим. Для нас хладеет камень.

Вот оно, суровое наследство.

И тогда, почти что стариками,

Вспомним мы опять про наше детство.

1939

Публикации

Молодость: Стихи. Харьков: Видання ХДУ, 1939.

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. М.; Л.: Советский писатель, 1965. (Б-ка поэта. Большая серия.)

Имена на поверке. Мурманск, 1966.

Самое такое: Стихи. Харьков: Прапор, 1966.

Рубеж: Стихи. М.: Молодая гвардия, 1973.

Вместе счастья: Стихотворения. Поэмы. Воспоминания о поэте // Сост., подгот. текста, прим. О. В. Кульчицкой, М. М. Красикова. Харьков: Прапор, 1991.

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. СПб.: Академический проект, 2005. (Новая б-ка поэта. Большая серия.)

Награды и премии

Не имел.

Глава восьмая

Юрий Белаш

«Пьяные драки под органную музыку…»

От стихов Юрия Белаша волосы встают дыбом и пересыхает в горле. Фронтовики, слушая их, плачут. Всё в них настолько точно и правдиво. Поэт он странный, неожиданный. Таких больше нет.

О себе Юрий Семёнович тоже написал предельно кратко и честно:

«Я никогда не думал, что могу писать стихи.

Три строки я ещё мог, попотев, накропать, а вот зарифмовать четвёртую — было свыше моих сил. Белые давались легче, но и они, в общем, являли жалкий вид.

Повоевав три с половиной года на фронтах Отечественной войны, я поступил в Литературный институт имени А. М. Горького — с пьесой, затем перешёл на критику, окончил аспирантуру — и занимался рецензированием и редакторской работой.

Видать, штудируя чужие книги и рукописи, я и сам кой-чему научился, — во всяком случае, в конце 1967 года написал своё первое стихотворение — “Слёзы”. Не преувеличиваю: это было столь неожиданно, что долго не мог уразуметь, как же сие произошло…

С тех пор пишу стихи. В основном — о войне: другие темы мне кажутся пресными.

Конечно, о войне написано так много, что подчас представляется, что написано уже всё. Но это не так. И особенно это ясно тем, кто был в окопах.

А я был. Был сержантом в стрелковом батальоне, в нескольких сотнях метров от врагов и нескольких сантиметрах от смерти. Оттого-то и пишу главным образом о бойцах и сержантах переднего края — о том, что детально знаю по собственному опыту.

Понятно, для литературной работы знание материала ещё не всё. Но при равных прочих условиях непосредственное знание жизненного материала, точное следование ему — на мой взгляд, основное, что надо поэту.

Вот я и старался — предметно, в прямом изображении — передать чувства и мысли моих, в большинстве своём, давно погибших фронтовых товарищей, обстановку переднего края, собственные впечатления военных лет.

И когда я сейчас пытаюсь понять, а почему так поздно начал писать стихи, то прихожу к мысли, что главная причина, пожалуй, в том, что я, как ни странно, долго не мог постичь простую истину: поэзия должна быть познавательна не меньше, чем добротная проза.

Но лучше поздно, чем никогда».

Это — авторское предисловие к книге «Окопные стихи». Книга вышла в издательстве «Советский писатель» в 1990 году. В предисловии поэт так же искренен, прост и непосредствен, как и в своих стихах.

Что касается познавательности поэзии Юрия Белаша, то это действительно так, стихи его в буквальном смысле познавательны. Каждое из них по сути своей — новелла. Но всё же это стихи, а не рифмованная проза.

В патронник загоню патрон.

Затвор поставлю на предохранитель.

Готово всё для похорон, —

давайте, что ли, подходите.

Берите…

Но запомните одно:

ох, дорого вам это обойдётся! —

коль скоро мне греметь на дно,

то вам меня сопровождать придётся.

Я жизнь свою задаром не отдам.

Умоюсь я — и вас умою кровью.

Мы смерть разделим пополам,

и вашу долю — вам я приготовлю.

И то, что это не болтовня,

вы сами в этом скоро убедитесь,

и прежде чем приняться за меня —

вы за себя сначала помолитесь.

Пускай глаза мне выклюют вороны

и белый свет я больше не увижу, —

до самого последнего патрона

не принимаю вас

и ненавижу.

Я кончил.

Ровен сердца стук.

И отжимаю я предохранитель.

Ну, что вы заскучали вдруг?

Давайте, суки, подходите!..

(«Непримиримость»)

О Юрии Семёновиче Белаше известно немногое. Родился в Ленинграде 8 ноября 1920 года, умер в Москве 17 июля 1988 года. До войны жил в Москве. Призван Ростокинским райвоенкоматом в сентябре 1941 года.

Война для него началась неподалёку от пункта призыва, под Москвой.

В составе 13-й дивизии народного ополчения прибыл в район Вязьмы. Войска Западного фронта под командованием генерала И. С. Конева вкапывались здесь в землю, готовясь принять удар группы армий «Центр». 26 сентября Ростокинская дивизия народного ополчения была переформирована по существовавшему на тот период общевойсковому штату и стала 140-й стрелковой дивизией. К началу немецкого наступления (операция «Тайфун») из 32-й армии передана в состав 19-й армии. В первых числах октября 1941 года 140-я дивизия попала под удар 3-й танковой группы, затем была окружена вместе с другими дивизиями и целыми армиями. Дралась в окружении. Потом, когда был отдан приказ выходить из окружения, с боями прорывалась на восток и юго-восток. Из окружения вышли разрозненные группы. В декабре дивизию расформировали — потери её составляли более 80 процентов личного состава, потеряны были почти вся артиллерия и всё тяжёлое вооружение. Многие попали в плен и содержались в концлагерях в Вязьме, Дорогобуже, Рославле, Всходах и Угре. В плен попал командующий 19-й армией генерал М. И. Лукин, многие командиры дивизий, штабные работники. Это был разгром. Но те, кто избежал гибели и плена, заняли оборону на новом, Можайском рубеже. Среди них оказался и красноармеец Юрий Белаш.

После расформирования 140-й стрелковой дивизии он попал в 96-ю стрелковую дивизию. В документах, которые удалось отыскать в Подольском военном архиве, он уже упоминается как сержант и миномётчик, сначала командир расчёта, а потом батареи 120-миллиметровых миномётов. Батарея тяжёлых миномётов принадлежала 338-му стрелковому полку 96-й стрелковой дивизии.

Из окружения Юрию Белашу пришлось выходить и в 1941 году, и после, когда дивизия уже шла по Белоруссии. Пережитое легло в стихи.

Я встретил его в окружении… Разный

Мотался в ту пору народ по лесам, —

и чтоб не промазать — решил, что устрою

на первом привале проверку ему…

Я сбросил свой «сидор», набитый харчами,

которые я у фашистов забрал:

— Ты, кореш, пока что костёрчик сложи,

а я за водичкой спущуся к ручью.

— Винтарь-то оставь. Надоело небось

таскать эту дуру по всей Беларуси!..

— Да нет, не скажи. Без неё даже скучно, —

и ёкнуло сердце тревожно и муторно.

Дошёл до кустов — и нырнул под крушину.

И вовремя!.. Только я выглянул — вот:

уже вещмешок мой подался в осинник.

— А ну-ка постой, молодой и красивый! —

и встал на колено и вскинул винтовку.

Я думал: раскрашу ему фотографию,

и ну его к чёрту, такого попутчика!

Но он себе выбрал другую судьбу,

Когда передёрнул затвор карабина.

Я выстрелил первым — поскольку меня

не сразу открыл он меж листьев крушины.

(«Крушина»)

Из других документов, обнаруженных в архиве, явствует, что 16 января 1942 года сержант Ю. С. Белаш был тяжело контужен.

96-я стрелковая дивизия была сформирована весной 1943 года под Тулой на базе 117-й и 160-й стрелковых бригад. Ещё зимой, не дожидаясь полного формирования, отдельные части дивизии были погружены в эшелоны и отправлены в район Валуйки, войдя в подчинение Воронежского фронта. Но уже в начале июля дивизия была переброшена в район Калуги и вошла в состав 53-го стрелкового корпуса 11-й армии Брянского фронта. Когда южнее соединения Центрального фронта (К. К. Рокоссовский) и Воронежского фронта (Н. Ф. Ватутин) отбили летнее наступление немцев (операция «Цитадель»), сразу несколько фронтов на гигантской дуге от Спас-Деменска и Жиздры на севере и до Белгорода и Харькова на юге перешли в наступление. Пошли вперёд и войска Брянского фронта. 11-я армия, в которую входил 53-й стрелковый корпус, атаковала немцев в районе Кцыни, прорвала фронт и начала продвигаться в направлении Брянска. После завершения Брянской наступательной операции 96-я стрелковая дивизия почти без всякой паузы приступила к участию в Гомельско-Речицкой наступательной операции.

Во время этой операции в Белоруссии сержант Белаш командовал миномётным расчётом тяжёлого 120-миллиметрового полкового миномёта. Это было мощное оружие поддержки пехоты. Советский 120-миллиметровый миномёт был изобретён и поступил на вооружение ещё до войны. Но во время войны дважды был модернизирован. Расчёты его перевозили на лошадях, потом на «студебекере». Это было полковое оружие. Пудовая мина прицельно летала на дальность до 5700 метров. Расчёт — шесть человек. При предельно допустимом темпе стрельбы 15 выстрелов в минуту полковой миномёт, как вспоминают фронтовики-миномётчики, перебрасывал на немецкие позиции гораздо больше «железа», чем установка «катюша», которая требовала много времени на зарядку. А 120-миллиметровый миномёт мог вести огонь беспрерывно, пока не перегревалась «труба». Расчёты разными способами и довольно быстро остужали её и снова вели огонь.

Вот такой бандурой и командовал сержант Белаш.

Осколочно-фугасная мина разрушала окопы и блиндажи, деревянно-земляные и бетонные сооружения, уничтожала огневые позиции артиллерии, пулемётные точки и противотанковые орудия. Были случаи, когда плотный огонь полковых миномётов срывал атаку немецких танков, самоходок и штурмовых орудий. В умелых руках, да при хорошем подвозе боеприпаса 120-миллиметровый миномёт был грозным оружием.

В 1943 году в каждом стрелковом полку по штату была 21 единица 120-миллиметровых миномётов. Основная задача — поддержка пехоты. Особенно во время наступления, когда танки и стрелковые части прорывали оборону противника и стремительно уходили вперёд. В этих обстоятельствах тяжёлая артиллерия запаздывала с выдвижением, попадала в пробки на дорогах, на новых позициях быстро расходовала ограниченный запас снарядов, который имела с собой, и долго ждала подвоза. Миномётчики же двигались и действовали вместе с пехотой. А порой и буквально — в окопах первой линии, с винтовкой и гранатами в руках.

Дивизия, в которой воевал расчёт сержанта Белаша, особенно отличилась во время проведения Гомельско-Речицкой операции 10 ноября — 30 ноября 1943 года. Прорыв намечался на участке фронта близ деревни Хальч. Из приказа на атаку:

«323-я, 260-я, 96-я дивизии, составляющие первый эшелон, и 197-я, 217-я и 273-я стрелковые дивизии, составляющие второй эшелон, сосредоточиваются в узкой полосе между деревней Радуга и Кирпичным заводом. Поддержка оказывается частями 22-й артиллерийской дивизии и другими частями усиления. 96-я стрелковая дивизия — утром 12 ноября с истребительно-противотанковым артиллерийским полком (ИПТАП) атаковать высоту 141,1, прорвать вражескую оборону, занять деревню Хальч и, продолжая наступление в направлении посёлка Новая Жизнь, к вечеру того же дня выйти на рубеж Каничев — Остров.

331-й стрелковый полк (96-я стрелковая дивизия) наносит удар по деревне Хальч с юго-запада.

350-й стрелковый полк (96-я стрелковая дивизия) наносит удар по деревне Хальч с юго-востока.

338-й стрелковый полк Балашова (96-я стрелковая дивизия) — во втором эшелоне».

Ударом севернее Гомеля полки 96-й дивизии прорвали немецкую оборону, форсировали Сож.

Из донесения штаба 11-й армии 10 ноября 1943 года:

«<…>

4. Противник занимал оборону на заранее подготовленных рубежах, что проходят по высоте 144,1, между Старым Селом и Хальч. Первая линия обороны пр-ка проходила сплошными траншеями по восточным скатам выс. 144, 1 и была насыщена большим количеством ручных и станковых пулемётов, на зап. скатах выс. 144, 1 были расположены арт. и мин. батареи, большое количество ДЗОТов и отдельных огневых очагов в районе с. Хальч.

5. Плацдарм наших войск был на правом берегу р. Сож между Старым Селом и Халь с севера на юг 1,5 км и с востока на зап. 500 м., где занимала оборону пехота 96 СД, с задачей: удержать плацдарм до подхода подкрепления».

12 ноября подразделения первого эшелона 96-й стрелковой дивизии при поддержке полковой артиллерии и миномётов ворвались в населённый пункт Хальч, но при этом понесли большие потери и остановились. Дальнейшее продвижение из-за сильного огня противника стало невозможным.

Тем временем правее вперёд пошла 217-я стрелковая дивизия и 2-я отдельная штрафная рота лейтенанта П. И. Завьялова. Штрафники ворвались в немецкую траншею и сошлись в рукопашной. При этом командир штрафной роты лейтенант Завьялов был убит.

15 ноября подошёл танковый полк. После артподготовки, в которой участвовали и 120-миллиметровые миномёты, танки и пехота 96-й и 260-й стрелковых дивизий пошли вперёд. Были заняты Старое Село и ключевая высота 144,1. Боясь охвата, немцы в этот день оставили Хальч.

Обстановка на 16 ноября: «…противник обошёл и занял заранее подготовленный оборонительный рубеж, который проходил по восточным скатам Безымянной высоты, что восточнее дороги Калиновка — Хальч. Передний край пр-ка проходит сплошными траншеями, насыщен отдельными ДЗОТами и очагами ручных пулемётов, станковых, миномётами и ходами сообщения в с. Калиновка. Артиллерия пр-ка главным образом расположена на окраинах с. Калиновка, Будённовский, Станки, выс. 144, 9 и в районе Хуторов».

Бои на плацдарме день ото дня становились всё упорней и кровопролитней. Только к 25 ноября войска 11-й армии подошли к Гомелю, охватывая город с трёх сторон. Атаку стрелковых полков поддерживала штурмовая и бомбардировочная авиация и танки. Первыми в Гомель ворвались 96-я и 217-я стрелковые дивизии. Их ударные части захватили железнодорожную станцию, заводские кварталы и площадь у дворца и сада Паскевича. Бой шёл всю ночь, к утру город был очищен от немцев.

Свою первую медаль «За отвагу» сержант Белаш получил во время боёв на плацдарме, когда его 338-й стрелковый полк медленно продвигался к северо-западной окраине Гомеля. В те дни ствол его миномёта не остывал.

Верно говорят: о мужчине, и как о человеке, и как о мужчине, надо судить по отношению к женщине. Чего только не наговорили некоторые воевавшие о женщине на войне! И такая-сякая… И, если санинструктор роты, то, значит, — на всю роту…

А вот — Юрий Белаш:

Ах, не одного приворожили

эти невозможные глаза —

трепетные, синие, большие,

как на древнерусских образах.

Словно в бочагах с водою вешней

небосвод качнулся — и затих…

Вот с таких, как ты,

земных и грешных,

и писались облики святых.

(«Люба, госпитальная сестра»)

Женщина была дня него богиней.

Но личная жизнь Юрия Белаша не сложилась.

Начиная с 1957 года он несколько лет руководил литературным объединением в Доме культуры МИИТа. В эти же годы работал в редакции журнала «Молодая гвардия». На жизнь зарабатывал внутренними рецензиями. Какое-то время работал в отделе критики журнала «Знамя».

Жизнь вёл замкнутую. Одиночествовал. И этим весьма дорожил.

До того, как пошли стихи, Юрий Белаш написал пьесу — драму «Фронтовики». Её не принял ни один театр. Уже тогда театры становились полузакрытым местом для драматургов и писателей. Вячеслав Кондратьев, негодуя по поводу того, что режиссёры «не разглядели» пьесу, писал, что в драме «Фронтовики» «кроме напряжённого и драматичного сюжета имеются прекрасно и выпукло выписанные образы», что «драма Белаша потребовала бы серьёзной и новаторской работы, которая оказалась не под силу нынешним режиссёрам». «Но я уверен: придёт время и для этого произведения, потому что такой поистине военной пьесы ещё не было на подмостках наших театров». К сожалению, и время прошло немалое, и времена изменились, но режиссёры за пьесу Юрия Белаша так и не взялись.

«Перечитывая Ю. Белаша, — а я делаю это часто, — невольно ловишь себя на некой зависти к поэту, — писал в предисловии к посмертной книге «Окопные стихи» Вячеслав Кондратьев. — Ведь то, для чего прозаику нужна не одна книга, поэту удалось сконцентрировать в тоненькой книжечке и рассказать в ней почти всё о войне. Но чего это стоило поэту, по-настоящему знал, наверное, только он один. Мы, его друзья, можем только предполагать, припоминая постоянную сосредоточенность этого человека, порвавшего много связей с прошлыми друзьями и знакомыми, называвшего свою квартиру на Ломоносовке “моим блиндажом”, в которой он без помех мог отдать себя одной страсти — поэзии. У Юры есть одно стихотворение:

Нет, я иду совсем не по Таганке —

иду по огневому рубежу.

Я — как солдат с винтовкой против танка:

погибну, но его не задержу.

И над моим разрушенным окопом,

меня уже нисколько не страшась,

танк прогрохочет бешеным галопом

и вдавит труп мой гусеницей в грязь.

И гул его, и выстрелы неслышно

заглохнут вскоре где-то вдалеке…

Ну что же, встретим, если так уж вышло,

и танк с одной винтовкою в руке.

В этом стихотворении вроде бы реальная картина, но, зная, что написано оно в ту пору, когда поэта не печатали, когда вообще было совершенно неизвестно, а будут ли когда-либо такие стихи опубликованы, есть в этом стихотворении не только непоколебимость солдата, но и непоколебимость поэта продолжать начатое, встретить все жизненные препятствия, если уж так вышло, с одной книжкой стихов в руке, книжкой, в которой нет ни грана лжи, а там будь что будет, напечатают или не напечатают, но нравственная сверхзадача поэта выполнена».

Всё так. Солдат живёт и действует по уставу. Поэт — тоже. Дня него, поэта, устав тоже написан кровью. Кровью и страданиями предшественников — Пушкина, Лермонтова, Блока, Есенина.

Пьесу «Фронтовики» опубликовал журнал «Театр» в 1985 году в юбилейный год 40-летия Победы. В надежде, что найдётся режиссёр и для военной темы, и для «прекрасно и выпукло выписанных образов» драмы. Не нашёлся. Военные драмы вообще постепенно сошли с подмостков наших театров. Старые режиссёры и актёры ушли, а новое поколение и ставить, и играть войну на сцене не умеет. Та же проблема и в кино. Но это уже другая тема.

Стихи у Белаша появлялись порой ни на что не похожими. Так писалось. И дело не в отсутствии рифмы. Например, такое:

Когда ты убиваешь врага в бою, ты не можешь быть уверен,

что убьёшь его, а не он тебя, и потому ты не чувствуешь

себя убийцей… Но почему ты не радуешься, когда после боя

приходится подчас расстреливать безоружного врага,

хотя ты хорошо понимаешь, что в бою он мог убить тебя?..

Вопреки распространённому мнению, что стихи невозможно пересказать, стихи Юрия Белаша пересказать можно. Они сюжетны. А сюжет запоминается легко. Но когда всё же точно следуешь написанному автором, словно спрыгиваешь к нему в окоп, и тогда совершенно не замечаешь неточность, приблизительность рифм. А окопные миниатюры легко запоминаются.

Осень.

Снова лес меняет обмундирование.

А я всё жив.

Странно!..

Женщина с ребёнком храбрее мужчины с винтовкой.

Время в бою измеряешь не по часам —

Ударами сердца.

Отступление:

горят деревни, деревья, хлеба,

горят ноги в ботинках,

горит душа…

Убить врага и снять с него оружие —

обычай столь же древний, как война.

Выходит раненый из боя

и смеётся —

как чокнутый:

доволен, что остался жив.

После бомбёжки —

в окопе,

тонко звеня,

осыпался песок.

Взять последнюю миниатюру, или миниатюру об отступлении: это что — четверостишия? С точки зрения стихосложения — нет. С точки зрения солдата — вполне.

Войну 96-я Гомельская стрелковая дивизия закончила в Восточной Пруссии.

Из наградного листа сержанта Ю. С. Белаша, 1920 года рождения, русского, кандидата в члены ВКП(б) с 1943 года:

«Во время боёв 25.06.44–14.07.44, находясь в боевых порядках пехоты, оказывал существенную помощь командирам подразделений в эвакуации раненых, доставке пищи и боеприпасов на передний край, оформлении наградного материала. 30.06.44 в бою под г. Осиповичи по ликвидации немецкой группировки уничтожил 5 гитлеровцев и 3-х унтер-офицеров взял в плен.

Достоин правит. награды Ордена “Красная Звезда”.

Командир полка подполковник Костеницын.

29 июля 1944 г.».

Шло наступление в Белоруссии — стратегическая операция «Багратион». Это был мощнейший удар, в ходе которого войска наших фронтов буквально разорвали, разметали по белорусским лесам и болотам группу армий «Центр», а потом добивали изолированно большие и малые «котлы».

Юрий Белаш в это время занимался партийной работой. Но, как видно из наградного листа, частенько брал в руки автомат и воевал в окопах первого эшелона.

Умирал Юрий Семёнович тяжело. Рак. Когда уже лежал, диктовал сотруднице Государственного литературного музея Елене Волковой то, что вспоминалось. Когда и вспоминать устал, понимая, что конец неизбежен и скор, чтобы сократить мучения, отказался от пищи, повернулся к стене и умер.

Удивительное дело… Никто из писателей, прозаиков или поэтов, драматургов и публицистов не выразил философию, сердцевинную суть войны так, как удалось это Юрию Белашу в стихотворении «Размышление о рукопашном бое, органной музыке и войне в целом». Уже само название уводит к некоему трактату, даже не намекая на поэзию.

Вы когда-нибудь видели, как дерутся пьяные?

Отвратительное зрелище, не правда ли?..

Так вот,

рукопашный бой — куда отвратительней.

Вы когда-нибудь слушали органную музыку?

Величественно, не правда ли?

Так вот,

рукопашный бой — величественней.

И это совмещение несовместимого

погубит войну,

потому что человечеству, в конце концов,

осточертеют пьяные драки под органную музыку.

«Совмещение несовместимого…»

А ведь на фронте каждый солдат, от рядового красноармейца до маршала, имел в душе свой мир, а стало быть, каждый мир совмещал в себе несовместимое. Сколько миров взорвалось в этой противоестественной попытке. Взорвалось, умерло. Их оболочки просто не выдержали внутренней концентрации, того давления, которое неизбежно возникало при попытке «совмещения несовместимого».

Глава закончена. Но в висках, как затвор, продолжает клацать, пульсировать строка: «В патронник загоню патрон…»

НЕУДАЧНЫЙ БОЙ

Мы идём и молчим.

Ни о чём говорить не хочется.

И о чём говорить, если мы четверть часа назад

положили у той артогнём перепаханной рощицы

половину ребят — и каких, доложу вам, ребят!

Кто уж там виноват —

разберутся начальники сами,

наше дело мы сделали:

сказано было «вперёд» —

мы вперёд.

А как шли!

Это надобно видеть своими глазами,

как пехота, царица полей, в наступленье в охотку идёт…

Трижды мы выходили на ближний рубеж для атаки.

Трижды мы поднимались с раскатистым криком «ура».

Но бросала на землю разорванной цепи остатки

Возле самых траншей пулемётным огнём немчура.

И на мокром лугу, там и сям, бугорочками серыми

Оставались лежать в посечённых шинелях тела…

Кто-то где-то ошибся.

Что-то где-то не сделали.

А пехота все эти ошибки

оплачивай кровью сполна.

Мы идём и молчим…

ГЛАЗА

Если мёртвому сразу глаза не закроешь,

То потом уже их не закрыть никогда.

И с глазами открытыми так и зароешь,

В плащ-палатку пробитую труп закатав.

И хотя никакой нет вины за тобою,

Ты почувствуешь вдруг, от него уходя,

Будто он с укоризной и тихою болью

Сквозь могильную землю глядит на тебя.

СУДЬБА

Он мне сказал:

— Пойду-ка погляжу,

Когда ж большак сапёры разминируют…

— Лежи, — ответил я, — не шебуршись.

И без тебя сапёры обойдутся…

— Нет, я схожу, — сказал он, — погляжу.

И он погиб: накрыло артогнём.

А не пошёл бы — и остался жив.

Я говорю:

— Пойду-ка погляжу,

Когда ж большак сапёры разминируют…

— Лежи, — ответил он, — не шебуршись.

И без тебя сапёры обойдутся…

— Нет, я схожу, — сказал я, — погляжу.

И он погиб: накрыло артогнём.

А вот пошёл бы — и остался жив.

ОН

Он на спине лежал, раскинув руки,

в примятой ржи, у самого села, —

и струйка крови, чёрная, как уголь,

сквозь губы неподвижные текла.

И солнце, словно рана пулевая,

облило свежей кровью облака…

Как первую любовь,

не забываю

и первого

убитого

врага.

ПЕХОТУ ОБУЧАЛИ УБИВАТЬ

Пехоту обучали воевать.

Пехоту обучали убивать.

Огнём. Из трёхлинейки, на бегу,

Все пять патронов — по знакомой цели,

По лютому, заклятому врагу

В серо-зелёной, под ремень, шинели.

Гранатою. Немного задержав,

К броску уже готовую гранату,

Чтоб, близко у ноги врага упав,

Сработал медно-жёлтый детонатор.

Штыком. Одним движением руки.

Неглубоко, на полштыка, не дале.

А то, бывали случаи, штыки

В костях, как в древесине, застревали.

Прикладом. Размахнувшись от плеча,

Затыльником в плечо или ключицу.

И бей наверняка, не горячась,

Промажешь — за тебя не поручиться.

Сапёрною лопаткою. Под каску.

Не в каску — чуть пониже, по виску,

Чтоб кожаная лопнула завязка

И каска покатилась по песку.

Армейскими ботинками. В колено.

А скрючится от боли — по лицу.

В крови чтобы горячей и солёной

Навеки захлебнуться подлецу.

И, наконец, — лишь голыми руками.

Подсечкою на землю положи,

И, скрежеща от ярости зубами,

Вот этими руками задуши.

С врагом необходимо воевать.

Врага необходимо убивать.

Публикации

Оглохшая пехота. М., 1981.

Окопная земля. М.: Советская Россия, 1985.

Фронтовики: Пьеса. М.: «Театр», 1985. № 8.

Подборка стихотворений в журнале «Знамя». 1986. № 2.

Окопные стихи / Предисл. В. Кондратьева. М.: Советский писатель, 1990.

Антология русского лиризма. XX век. М.: ООО «ФЭРИ-В», 2000.

Награды

Орден Красной Звезды.

Медали: две медали «За отвагу», «За оборону Москвы», «За взятие Кёнигсберга», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Глава девятая

Константин Воробьёв

«Любовь и преданность русского человека земле своей…»

Когда говорят о «лейтенантской прозе» и называют имена, то в первой тройке всегда, при всех вариантах, называют имя Константина Воробьёва. Хотя самые тяжёлые бои, подмосковные, осени 1941-го, он прошёл курсантом, офицерское звание получил позже, в бою, потом были плен, лагеря, побег, партизанский отряд, шяуляйское подполье, где написал свою первую повесть…

Константин Дмитриевич Воробьёв — курянин. Родился 24 сентября 1919 года в селе Нижний Реутец Медвенского района Курской области в многодетной крестьянской семье. Кроме Константина в семье было пять девочек и ещё один сын — всего семеро по лавкам. Отца своего Воробьёв не знал. Рос под крылом отчима. Впоследствии вспоминал его «с чувством любви и благодарности за то, что тот никогда не упрекнул его куском хлеба, никогда не тронул, как говорится, и пальцем». И всё же детство было нелёгким, лишённым многих радостей, которые выпадают человеку на эти безмятежные годы. Сам писатель вспоминал: «Мне всегда хотелось есть, потому что никогда не приходилось наесться досыта — семья большая, жизнь была трудной, и я не был способен попросить, чувствуя себя лишним ртом, чудаком».

Откуда это чувство одиночества? Была в рождении Константина некая тайна. Один из биографов пишет: «В деревне его считали сыном белого офицера». Отчим, ещё в первую Германскую попавший в плен, по возвращении усыновил его и воспитывал как родного.

Характер Константин унаследовал от матери — резкий, взрывной, беспокойный, не терпящий даже малейших проявлений несправедливости и грубой власти над собой.

В начале 1930-х отчима арестовали. Он работал в сельмаге, и у него выявили недостачу. Тогда с этим было строго, каралось тюрьмой. Чтобы хоть как-то поддержать семью, Константин пошёл работать грузчиком в магазин. Плату получал натурой — хлебом. Так и выжили в тот голодный 1933 год.

Окончив семь классов сельской школы, Константин поступил в Мичуринский сельскохозяйственный техникум. Но учёба не понравилась, да и деньги были нужны. Он окончил курсы киномехаников. В те годы киномеханик на селе был человеком уважаемым. После председателя и конюха, может быть, третьим… Полгода ездил с кинопередвижкой по округе.

Страсть к слову закипела ещё в школе, с четырнадцати лет публиковал в районной газете стихи и очерки. В 1935 году его, как проявившего себя селькора, зачислили литературным консультантом в редакцию районной газеты. Но вскоре уволили — «за преклонение перед царской армией». В это время Воробьёв опубликовал в районной газете стихотворение «На смерть Кирова». Время было непростое, и всё, связанное с этой загадочной смертью, внимательно прочитывалось и анализировалось где надо. Вдобавок ко всему у Воробьёва обнаружили дореволюционное издание книги о войне 1812 года. В райкоме партии с Воробьёвым побеседовали, увлечение историей Отечественной войны 1812 года и Русской армией того времени трактовали как нездоровый интерес к «царским генералам». Исключили из комсомола и уволили из редакции районной газеты.

Рано Константин Воробьёв понял, как дорого стоят слово, убеждения, правда.

Поехал к старшей сестре в Москву. Там устроился ответственным секретарём в редакцию фабричной многотиражки. Окончил вечернюю школу и получил среднее образование.

Осенью 1938 года его призвали в Красную армию. Служил Константин в Западной Белоруссии. Последний год работал в редакции армейской газеты. После демобилизации вернулся в Москву, работал в редакции газеты Военной академии им. М. В. Фрунзе. Армия, военная служба ему нравились. В редакции тоже видели это, и вскоре Воробьёв получил направление в Военное училище им. Верховного Совета РСФСР. Это было элитное учебное заведение общевойскового профиля, готовившее командиров и политработников для РККА. По всем параметрам в кремлёвцы он вполне подходил: пролетарское происхождение, средняя школа, отслужил действительную, начитанный, стремится к дальнейшему образованию, к тому же и рост гвардейский — 183 сантиметра.

А дальше был октябрь 1941 года и — «Учебная рота кремлёвских курсантов шла на фронт…» (Из повести «Убиты под Москвой».)

Все московские училища были подняты по тревоге в первых числах октября. 6 октября начальник Краснознамённого военно-пехотного училища им. Верховного Совета РСФСР полковник Семён Иванович Младенцев зачитал приказ командующего войсками Московского военного округа: в связи с тяжёлым положением на фронте и угрозой прорыва немецких войск к Москве училище переформировывается в отдельный курсантский полк.

Были сформированы четыре батальона, всего десять рот общей численностью 1579 человек. 1-й батальон, в который вошли курсанты младших курсов, направлялся на строительство оборонительных сооружений западнее Солнечногорска. 2, 3 и 4-й — старшекурсники — направлялись в распоряжение начальника Волоколамского укрепрайона.

В тот же день отдельный курсантский полк кремлёвцев походными колоннами двинулся по дорогам на Клин и Ярополец. Совершив 85-километровый форсированный марш, батальоны подошли к Яропольцу и заняли участок обороны по восточному берегу реки Ламы протяжённостью 24 километра — от населённого пункта Тарутино до Бородино. Полк влился в 16-ю армию генерала К. К. Рокоссовского. Из фронтового резерва на участок полковника Младенцева прибыл гаубичный дивизион курсантов артиллерийского училища им. Л. Б. Красина, пулемётный батальон и огнемётная рота, сапёрные подразделения курсантов Военно-инженерного училища, другие части. Вскоре в район Тимошино — Волоколамск прибыла 316-я стрелковая дивизия генерала И. В. Панфилова, и Отдельный полк кремлёвцев был подчинён ей.

Курсант Воробьёв и его товарищи из 10-й роты занимали оборону в районе села Лотошино. Первый бой рота приняла 12 октября. На оборону курсантов двинулись три танка и семь бронетранспортёров при поддержке пехоты. 10-й ротой командовал старший лейтенант В. М. Пищенко. Константин Воробьёв писал с него капитана Рюмина — героя повести «Убиты под Москвой». В том первом бою курсанты уничтожили два танка и четыре бронетранспортёра. Немцы отступили. Но наутро снова атаковали позиции 10-й роты. На этот раз они бросили в бой шесть танков и десять бронетранспортёров, роту пехоты. Пехоту курсанты быстро отсекли ружейным огнём. Танки продолжали идти. И когда они вплотную приблизились к линии окопов, курсанты начали забрасывать их гранатами и бутылками с горючей смесью. Танки начали вспыхивать один за другим. Миномётным огнём немцы пытались отсечь свою залёгшую пехоту от курсантов и вывести её из боя. Но старший лейтенант Пищенко подал команду примкнуть штыки и поднял роту в атаку. Немцы бежали.

В повести «Убиты под Москвой» о той атаке 10-й роты бывший курсант рассказал так:

«Взвод вонзился в село, как вилы в копну сена, и с этого момента Алексей утратил всяческую власть над курсантами. Не зная ещё, что слепым ночным боем управляет инстинкт дерущихся, а не командиры, очутившись в узком дворе, заставленном двумя ревущими грузовиками, он с тем же чувством, которое владело им вчера при расстреле броневиков, выпалил по одному разу в каждый и неизвестно кому приказал истошным голосом:

— Бутылками их! Бутылками!

<…>

Он побежал на улицу мимо амбара и длинного крытого грузовика, похожего на автобус. Грузовик неохотно разгорался в клубах чёрного грузного дыма, и оттуда, как из густых зарослей, навстречу Алексею выпрыгнул немец в расстёгнутом мундире. Наклонившись к земле, он оглядывался на улицу, когда Алексей выстрелил. Немец ударился головой в живот Алексея, клёкотно охнул, и его автомат зарокотал где-то у них в ногах. Алексей ощутил, как его частыми и несильными рывками потянуло книзу за полы шинели. Он приник к немцу, обхватив его руками за узкие костлявые плечи. Он знал многие приёмы рукопашной борьбы, которым обучали его в училище, но ни об одном из них сейчас не вспомнил. Перехваченный руками пистолет плашмя прилегал к спине немца, и стрелять Алексей не мог — для этого нужно было разжать руки. Немец тоже не стрелял больше и не пробовал освободиться. Он как-то доверчиво сник и отяжелел и вдруг замычал и почти переломился в талии. Терпкий уксусный запах рвоты волной ударил Алексею в лицо. Догадавшись, что немец смертельно ранен им, Алексей разжал руки и отпрянул в сторону. Немец не упал, а как-то охоче рухнул бесформенной серой кучкой, упрятав под себя ноги».

А у села Лотошино события развивались так. После того как курсанты старшего лейтенанта Пищенко отогнали немцев от своих позиций, те затихли на несколько дней. Проводили перегруппировку, подтягивали резервы. Следующая атака была более мощной. Удары наносились почти по всей линии обороны Отдельного курсантского полка. Но и на этот раз все атаки противника были отбиты и проведена контратака, в результате которой 2-й батальон капитана В. Я. Лободина ворвался в Лотошино, в короткой схватке истребил его гарнизон и захватил пленных.

Тогда немцы навалились на стык обороны курсантов и стрелкового полка дивизии Панфилова. Батальон капитана Лободина понёс большие потери и отошёл. Ночью отошедшие роты перегруппировались и скрытно окружили рощу, где закрепились немцы, и атаковали их. Немцы бросили позиции и отступили. 2-й батальон и стрелковый полк вновь сомкнули фланги обороны.

Почти каждый день следовала атака за атакой. Курсанты полковника Младенцева держались. К вечеру 27 октября немцы прорвали оборону соседей и вышли на окраины Волоколамска. Но контратакой кавалерийской дивизии генерала И. А. Плиева прорыв был ликвидирован. Тогда немцы снова ударили по обороне кремлёвцев. Шесть раз бросались они в атаку и каждый раз с потерями откатывались назад. 28 октября, собрав мощную ударную группу, усиленную танками и бронетехникой, немцы подавили оборону соседней стрелковой дивизии и начали обтекать фланги курсантского полка. Полк прикрывал участок Волоколамского шоссе. Отдавать его было нельзя. И тогда, под угрозой полного охвата, полковник Младенцев приказал батальонам сомкнуть фланги и занять круговую оборону. 29 октября поступил приказ командарма Рокоссовского: полк до конца выполнил свою задачу, во избежание полного охвата отойти на рубеж Харланиха-1 — Утишево — Ремягино.

13 ноября пришёл приказ о присвоении курсантам выпускных курсов воинских званий «лейтенант».

На следующий день 16-я армия, выполняя приказ штаба Западного фронта, перешла в наступление с целью сорвать очередной удар противника на Москву. В наступлении принял участие 2-й усиленный курсантский батальон Отдельного полка. В бой курсанты пошли с лейтенантскими кубиками в петлицах. В ходе наступления курсантские роты несколько раз сходились с противником в ближнем бою, дело доходило до штыков и прикладов. Курсанты (лейтенанты) оказались в полосе наступления частей 3-й танковой группы, входящей в группу армий «Центр». Под давлением превосходящих сил противника курсантские роты организованно отходили. 24 ноября они вели бои на линии Мостки — Зеленино — Матвейково, 28 ноября — севернее озера Сенеж. В конце ноября отошли к каналу Москва — Волга.

В ходе каждого боя Отдельного полка с немецкими танками и пехотой росли потери убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Некоторые биографы пишут о том, что в плен Константин Воробьёв попал после контузии в декабре 1941 года. Только с 17 по 19 ноября, за три дня непрерывных боёв, полк потерял 225 человек убитыми и пропавшими без вести. Последний бой приняли возле села Каменка в 20 километрах от Солнечногорска. Это произошло 1 декабря. Полк стоял как вкопанный. Правый фланг его был открытым, войск там не было, соседи слева отошли. Остатки — 400 человек — с боем вырвались из окружения и вновь соединились с частями 16-й армии. «В развороченном взрывом окопе на месте последнего боя курсантского полка немецкие пехотинцы нашли контуженного, но живого русского офицера. Это был лейтенант 10-й роты Константин Воробьёв» — так пишет один из исследователей творчества писателя, слегка беллетризируя фрагмент биографии своего героя. Фрагмент, который перевернёт всю жизнь 22-летнего человека. По всей вероятности, так оно и было: «В развороченном окопе…»

Контрнаступление под Москвой началось 5 декабря, а на следующий день, 6 декабря, по приказу Верховного главнокомандующего Отдельный курсантский полк кремлёвцев был передан во фронтовой резерв и расформирован. Все, получившие лейтенантские звания, направлялись на фронт, а офицеры из числа преподавательского состава и 158 курсантов младших курсов (1-й батальон) были возвращены для дальнейшего прохождения курса подготовки общевойсковых командиров.

За два месяца боёв в составе 16-й армии Отдельный полк уничтожил около пятисот немецких солдат и офицеров, три артиллерийские батареи, восемь миномётных батарей, 20 танков различных типов, семь бронемашин, захватил восемь пушек, 12 миномётов, 20 автомашин.

Танки… Что значит подбить, сжечь, уничтожить танк. Обычно это было коллективной работой.

«Убиты под Москвой»: «…танк достиг опушки и шёл теперь вдоль неё к Алексею, поводя из стороны в сторону коротким хоботом орудия. Но он был ещё сравнительно далеко, а второй елозил уже между скирдами, и из крайней, где спрятались курсанты, нехотя выбивался, повисая над землёй, сырой жёлтый дым. Почти равнодушно Алексей отвёл от него глаза и встал лицом к приближающемуся танку, затем не спеша вынул рюминский пистолет и зачем-то положил его на край могилы, у своего правого локтя. Наклоняясь за бутылкой, он увидел испачканные глиной голенища сапог и колени и сперва почистил их, а потом уже выпрямился. До танка оставалось несколько метров, — Алексей хорошо различал теперь крутой скос его стального лба, ручьями лившиеся отполированные траки гусениц и, снова болезненно-остро ощутив присутствие тут своего детства, забыв все слова, нажитые без деда Матвея, он никому неслышно крикнул:

— Я тебе, матери твоей чёрт! Я тебя зараз…

Он не забыл смочить бензином и поджечь паклю и швырнул бутылку. Визжащим комком голубого пламени она перелетела через башню танка, и, поняв, что он промахнулся, Алексей нырнул на дно могилы. Он падал, налету обнимая голову руками, успев краем глаз схватить зубчатый столб голубого огня и лаково-смоляного дыма, взметнувшегося за куполом башни.

— Ага, матери своей чёрт! Ага!..

Он успел это крикнуть и плашмя упасть в угол могилы, где лежали шинели, и успел вспомнить, что то место в танке, куда он попал бутылкой, называется репицей…»

Вязкая, с долгим вдохом и выдохом фраза. Череда образов. Чёткий психологический рисунок, подчёркивающий реальность происходящего. Пожалуй, только многовато деепричастных оборотов, но они уплотняют события и потому нужны.

Отдельный полк Краснознамённого военно-пехотного училища им. Верховного Совета РСФСР за время подмосковных боёв на волоколамско-клинском направлении потерял 720 человек курсантов, офицеров и преподавателей. В списке потерь оказался и лейтенант Воробьёв. И в те дни, когда уцелевшие лейтенанты перешивали на шинелях и гимнастёрках петлицы, меняя курсантские на офицерские, а младшие курсы шли к своему училищу, Воробьёва в колонне военнопленных конвоиры гнали на запад — в сторону Ржева.

Командир роты капитан Рюмин в повести «Убиты под Москвой» погибает. Реальный же его прототип старший лейтенант Владимир Михайлович Пищенко вернулся в училище живым. С училищем он вскоре распрощается, уйдёт на фронт. Победу встретит к Кёнигсберге командиром 46-го гвардейского полка в звании гвардии подполковника. Грудь в орденах! И самым дорогим для него был орден Красной Звезды — за подмосковные бои.

Но так повезло не всем.

Начались скитания Константина Воробьёва по немецким концлагерям.

Вначале был лагерь в Клину.

Из повести «Это мы, Господи»: «…Клинский стекольный завод был разрушен полностью. Следы недавнего взрыва, как бы кровоточа, тихо струили чад угасшего пожара. В порванных балках этажных перекрытий чётко застревало гулкое эхо шагов идущих в ногу немцев. Один из них нёс автомат в руке, у другого он просто болтался на животе.

— Хальт! — простуженным голосом прохрипел немец.

Сергей остановился у большого разбитого окна, выходящего в город. В окно он видел, как на площади, у памятника Ленину, прыгали немецкие солдаты, пытаясь согреться. На протянутой руке Ильича раскачивалось большое ведро со стекаемой из него какой-то жидкостью.

Конвоирам Сергея никак не удавалось прикурить. Сквозняк моментально срывал пучок жёлтого пламени с зажигалки, скрюченные от ноябрьского мороза пальцы отказывались служить.

— Комт, менш! (Идём, человек!)

Пройдя несколько разрушенных цехов, Сергей очутился перед мрачным спуском в котельную.

“Вот они где хотят меня…” — подумал он и, вобрав голову в плечи, начал спускаться по лестнице, зачем-то мысленно считая ступеньки.

Обозлёнными осенними мухами кружились в голове мысли. Одна другой не давали засиживаться, толкались, смешивались, исчезали и моментально роились вновь.

“Я буду лежать мёртвый, а они прикурят… А где политрук Гриша?.. Целых шесть годов не видел мать!.. Это одиннадцатая? Нет, тринадцатая… Если переступлю — жив…”

— Нах линкс! (Налево!)

Сергей завернул за выступ огромной печи. Откуда-то из глубины кромешной тьмы слышались голоса, стоны, ругань.

“Наши?” — удивился Сергей. И сейчас же поймал себя на мысли, что он обрадован, как мальчишка, не тем, что услышал родную речь, а потому, что уже знал: остался жив, что сегодня его не застрелят эти два немца…

Привыкнув, глаза различили груду тел на цементном полу. Места было много, но холод жал людей в кучу, и каждый стремился залезть в середину. Только тяжелораненые поодиночке лежали в разных местах котельной, бесформенными бугорками высясь в полутьме.

— Гра-а-ждане-е-е! Ми-и-лаи-и… не дайте-е по-мере-е-еть!.. О-о-й, о-о-ох, а-а-ай! — тягуче жаловался кто-то, голосом полным смертельной тоски.

— Това-а-арищи-и! О-ох, дороги-ия-а… один глоточек воды-и… хоть ка-а-пельку-у… роди-и-имаи-и!»

Вскоре немцев из Клина погнали на запад. Конвой стал ещё злее и нетерпимее, вымещая свою злобу за неудачи на фронте на них, людях, одетых в рваные шинели с красноармейскими петлицами.

Из повести «Это мы, Господи»:

«Шли обозлённые на бездорожье, на русскую зиму, на советские самолёты, штурмующие запруженные дороги. А злоба вымещалась на голодных, больных, измученных людях… В эти дни немцы не били пленных. Только убивали!

Убивали за поднятый окурок на дороге.

Убивали, чтобы тут же стащить с мёртвого шапку и валенки.

Убивали за голодное пошатывание в строю на этапе.

Убивали за стон от нестерпимой боли в ранах.

Убивали ради спортивного интереса, и стреляли не парами и пятёрками, а большими этапными группами, целыми сотнями — из пулемётов и пистолетов-автоматов! Трудно было заблудиться немецкому солдату, возвращающемуся из окрестностей деревни на тракт с украденной курицей под мышкой. Путь отступления его однокашников обозначен страшными указателями. Стриженые головы, голые ноги и руки лесом торчат из снега по сторонам дорог. Шли эти люди к месту пыток и мук — лагерям военнопленных, да не дошли, полегли на пути в мягкой постели родной страны — в снегу, и молчаливо и грозно шлют проклятия убийцам, высунув из-под снега руки, словно завещая мстить, мстить, мстить!..»

«Ржевский лагерь военнопленных разместился в обширных складах Заготзерна. Чёрные бараки маячат зловещим видением, одиноко высясь на окраине города. По открытому, ничем не защищённому месту гуляет-аукает холод, проносятся снежные декабрьские вихри, стоная и свистя в рядах колючей проволоки, что заключила шесть тысяч человек в страшные, смертельной хватки объятия. Все дни и ночи напролёт шумит-волнуется людское марево, нижется в воздухе говор сотен охрипших, стонущих голосов. Десять гектаров площади лагеря единственным чёрным пятном выделяются на снежном просторе. Кем и когда проклято это место? Почему в этом строгом квадрате, обрамлённом рядами колючки, в декабре ещё нет снега?

Съеден с крошками земли холодный пух декабрьского снега. Высосана влага из ям и канавок на всём просторе этого проклятого квадрата! Терпеливо и молча ждут медленной, жестоко-неумолимой смерти от голода советские военнопленные…

…Лишь на седьмые сутки жизни в этом лагере Сергей получил шестьдесят граммов хлеба. У него хватило сил ровно столько, чтобы простоять пять часов в ожидании одной буханки в восемьсот граммов на двенадцать человек. Диким и жадным огнём загорелись дотоле равнодушно-покорные глаза человека при виде серенького кирпичика.

— Ххле-леб! — со стоном вырывается у него, и не было и нет во вселенной сокровища, которое заменило бы ему в этот миг корку месяц тому назад испечённого гнилого хлеба!»

«Вязьма. Партиями от десяти до двухсот человек каждый день гоняют немцы пленных на работы. На станцию железной дороги для выгрузки песка из вагонов всегда требовалось двести человек. Там от шести часов утра и до восьми вечера пленные не получали даже капли воды. Зато через день в железных бочках из-под красителей варилась для них крапива. Рвали её сами же пленные в оврагах и буераках близ станции. Целыми охапками запихивали её в бочки, заливали водой и кипятили. Да не получишь ведь и этого больше установленной нормы! Согласно немецкому “закону”, пленному полагалось 0,75 литра “варева”…

За городом, в дымке утренних паров, встало хохочущее до дрожи в лучах молодое весеннее солнце. Его появление каждый день встречали пленные, выстроившись по пяти. Становились по старшинству звания — майоры и равные им, капитаны и равные им — и, окружённые автоматчиками, уныло и молча шли на работу.

Вот уже третий день Сергей с партией в десять человек шёл работать у зенитчиков. Располагались те в лесу, в пятнадцати верстах от города. Была там надежда получить граммов сто-двести хлеба и “великая возможность смыться”, как говорил новый приятель Сергея капитан Николаев. На работе старались держаться вместе. Несёт ли Сергей полено дров — Николаев шагает сзади, поддерживая конец дровины и поглядывая: авось отвернётся конвоир…»

Судьба и мытарства Сергея, взятого в плен под Клином, — это, несомненно, крест самого автора, и он его пронёс, несмотря ни на что, с достоинством, не уронив человеческого достоинства и офицерской чести. Судьба же посылала Воробьёву новые и новые испытания, искушая то коркой хлеба, то различными посулами.

Судьба жестоко посмеялась над вчерашним курсантом: ему присвоили офицерское звание, а через три недели он попал в плен, так и не успев повоевать командиром хотя бы взвода. Когда в Вяземском ДУЛАГе-184 их строили у ворот в колонну по пять, строго по старшинству, то в одну из лейтенантских шеренг становился он, лейтенант Воробьёв. Лейтенант, которому не привелось командовать взводом. Но он чувствовал себя лейтенантом, командиром Красной армии и упорно становился в шеренгу, предназначенную судьбой. И ещё он знал: надо в любых обстоятельствах оставаться человеком, ни в коем случае, даже на самом краю, не растерять человеческое, потому как только это в конце концов и может спасти.

«Вагоны, постукивая на стыках рельсов, лениво двинулись за паровозом и, лязгнув буферами, притихли вновь. Крепко-накрепко затиснуты в петли дверей ржавые кляпы железных засовов. Всё той же колючей проволокой завиты-опутаны окна, и задумай шальной воробей пролететь в окно — повиснет он, наколовшись на растопыренные рожки колючки.

Сорок семь тел распластались в вагоне. Лежать можно только на боку, тесно прижавшись к соседу. И всё равно десять человек должны разместиться на ногах лежащих вдоль стенок людей. Душно и вонюче в вагоне. Тяжело дышат пленные пересохшими глотками. Вторые сутки стоит состав на станции, не двигаясь с места. Знают пленные, что это — смерть для всех! Съедены ещё в лагере “дорожные продукты” — две пайки хлеба. Кто знает, куда везут их, сколько дней ещё простоит поезд?..

Жестокой дизентерией мучился Сергей. В желудке нет и грамма пищи. Ещё три дня тому назад он перестал есть хлеб и баланду. За это время сэкономил три пайки хлеба, и вот теперь кричат они в раздувшемся кармане: “Съешь нас!” Нет сил отогнать эту мысль. Тянется невольно рука к карману с пайками, погружаются ногтистые пальцы в мякоть. “Корку лучше!” — мелькает мысль, одобряющая действие рук, и щиплют пальцы неподатливый закал корки, подносят украдкой от глаз ко рту. “Нельзя, подохнешь!” — шепчет кто-то другой, более твёрдый и властный, и пальцы виновато и бережно относят крошку хлеба назад в карман. И опять останавливаются на пути, благословляемые на преступление жалким, трусливым и назойливым шепотком: “Чего уж там, бери и ешь…”

<…>

На четвёртый день пути пленных выгрузили в Смоленске. Большая часть командиров не могла двигаться. На станцию пришли автомашины и, нагрузившись полутрупами, помчались в лагерь. Из кузова грузовика Сергей глядел на безжалостно истерзанный город-герой. Сожжённые немецкими зажигательными бомбами дома зияли грустной пустотой оконных амбразур, и казалось, не было в городе хоть единственного не пострадавшего здания.

На окраине города жили пленные. Лагерь представлял собой огромный лабиринт, разделённый на секции густой сетью колючей проволоки. Это уже было образцово-показательное место убийства пленных. В самой середине лагеря, как символ немецкого порядка, раскачивалась виселица. Вначале она походила на букву “П” гигантских размеров. Но потребность в убийствах росла, и изобретательный в этих случаях фашистский мозг из городского гестапо выручил попавших в затруднительное положение палачей из лагеря. К букве “П” решено было приделать букву “Г”, отчего виселица преобразилась в перевёрнутую “Ш”. Если на букве “П” можно было повесить в один приём четырёх пленных, то новая буква вмещала уже восьмерых. Повешенные, согласно приказу, должны были провисеть одни сутки для всеобщего обозрения.

Секция командного состава лепилась в заднем углу лагеря. Состояла она из двух бараков и была строго изолирована от других. В Смоленском лагере пленные были разбиты на категории: командиры, политсостав, евреи и красноармейцы. Была предусмотрена каждая мелочь, чтобы из одной секции кто-нибудь не перешёл в другую. За баландой ходили отдельными секциями — под строгим наблюдением густой своры немцев».

«Каунасский лагерь “Г” был карантинным пересылочным пунктом. Не было поэтому в нём особых “благоустройств”, свойственных стандартным лагерям. Но в нём были эсэсовцы, вооружённые… железными лопатами. Они уже стояли, выстроившись в ряд, устало опершись на своё “боевое оружие”. Ещё не успели закрыться ворота лагеря за измождённым майором Величко, как эсэсовцы с нечеловеческим гиканьем врезались в гущу пленных и начали убивать их. Брызгала кровь, шматками летела срубленная неправильным косым ударом лопаты кожа. Лагерь огласился рыком осатаневших убийц, стонами убиваемых, тяжёлым топотом ног в страхе метавшихся людей. Умер на руках у Сергея капитан Николаев. Лопата глубоко вошла ему в голову, раздвоив череп».

Клин, Ржев, Вязьма, Смоленск, Каунас, Саласпилс…

Он мог умереть в любом из них.

В вяземском — уж точно. Здесь он заболел тифом. Полицейские охранники сняли с него офицерское обмундирование, шинель и раздетого донага бросили под нары. Они уже знали — завтра утром тело лейтенанта, околевшего на земляном полу, крюками вытащат из-под нар и на тележке отвезут в ров. Но и следующим утром он ещё дышал и шевелился. Горячечный пот заливал его. Ещё через день — то же самое. На него плюнули. А спустя ещё несколько суток лейтенант сам выполз из-под нар, встал и, волоча отказавшую ногу, побрёл в санчасть. Его никто не останавливал, думая, что вот-вот он упадёт, что всё равно не жилец. А он выжил. Добрался до санчасти. Русский доктор из числа военнопленных осмотрел его и начал лечить. Доктор понял, что лейтенант не из тех, кто так покорно и легко готов расстаться с жизнью, и что ему можно помочь.

Возможно, помогло полуголодное детство. Научился довольствоваться тем, что посылала судьба, как ни была скудна лагерная пайка. Помогла внутренняя клятва: при любых обстоятельствах оставаться человеком. Помогала и неумирающая надежда на побег. Бежать, добраться до оружия и мстить за унижения и бесчеловечные издевательства, за попытку растоптать в нём человека.

В Вязьме в архиве краеведческого музея во время работы над книгой о генерале М. Г. Ефремове и 33-й армии, попавшей в окружение зимой 1942 года, я наткнулся на такой документ:

«АКТ

О ЗЛОДЕЯНИЯХ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ ЗАХВАТЧИКОВ В ПЕРИОД ВРЕМЕННОЙ ОККУПАЦИИ г. ВЯЗЬМЫ

1 июня 1944 г. (дата составления документа).

Комиссия в составе депутата Вяземского горсовета Ероховой Александры Николаевны, зав. военным отделом горкома ВКП(б) тов. Голикова Д. И. и гражданки г. Вязьмы Сорокиной Анны Яковлевны, проживающей по ул. Маркса, д. № 78, составила настоящий акт на основании свидетельских показаний 157 жителей г. Вязьмы о зверствах немецко-фашистских захватчиков в период временной оккупации города.

Кровавые злодеяния в городе фашистские варвары творили ночью, опасаясь грозных свидетелей, стараясь скрыть свои преступления, творили тогда, когда люди, под страхом смерти, не имели права выхода даже во двор.

<…>

157 граждан присутствовали при вскрытии могил и рвов, обнаруженных на Кронштадтской ул. в районе расположения лагеря военнопленных, на Фроловском и Еврейском кладбищах.

20 марта 1943 г. были вскрыты могилы у Еврейского кладбища. Трупы носили на себе следы зверских пыток: у многих выкручены руки и ноги, видны следы ожогов и ножевых ран, выколоты глаза, разбиты черепа. Трупы настолько обезображены, что из 3 тыс. отрытых трупов удалось установить личность 19 человек.

<…>

Общее число убитых и замученных в г. Вязьме вместе с военнопленными превышает 30 тыс. человек».

Это при том, что значительная часть военнопленных была расстреляна на пути в лагерь или за его пределами во время конвоирования на работы и обратно. Их и закапывали там, где застала пуля, у дорог и в ближайших воронках, в канавах и рытвинах, в старых колеях на обочинах.

Местные хроники свидетельствуют: ежедневно в ДУЛАГе-184, расположенном на территории мясокомбината, погибало 200–300 военнопленных. Погибли практически все. Медикаменты не выделялись. Больным, раненым и обмороженным помогали медработники и санитары из числа военнопленных. Кроме «естественной» убыли по причине болезни и ран (наиболее распространённой была смерть вследствие гангрены) каждый день в лагере проводились плановые расстрелы — 30–40 человек. В пленных стреляли охранники ради потехи. С вышек — из пулемётов. С внешней стороны — через проволоку. Был случай, когда военнопленным бросали кусок хлеба, а потом стреляли в каждого, кто решался подбежать к нему. Однажды повар, которому что-то не понравилось в толпе, сгрудившейся в очереди за его баландой, бросил в толпу гранату. На территории концлагеря комиссия вскрыла сорок пять рвов, доверху набитых телами военнопленных. Каждый ров длиной 100 метров и шириной четыре метра.

Именно там, в ДУЛАГе-184 в Вязьме, в те дни содержались бойцы и командиры, попавшие в плен во время первого вяземского окружения в октябре 1941 года. Среди них и часть «писательской роты» 22-го стрелкового полка 8-й дивизии народного ополчения — Степан Злобин, Михаил Лузгин, Василий Кудашев, Василий Дубровин, драматург Вячеслав Аверьянов. Степана Злобина вскоре отправили в концлагерь в Минск. Возможно, потому и уцелел. Прифронтовые лагеря были самыми зверскими, и редко кто в них выживал.

Перед отправкой в Минск офицеров отделили. С тех пор Воробьёв пребывал в особой группе, за которой следили строже, которую кормили хуже и наказывали сильнее за любой проступок.

«…И вновь в мучительном раздумье Сергей начал искать пути выхода на свободу. И вновь по ночам, ёжась от холода, раздирая тело грязными ногтями и выковыривая впившихся в кожу паразитов, рисовал соблазнительные и отчаянные варианты побега. Знал: не один он лелеет эту мечту. Но не говорят в лагере открыто о ней, носят эту святую идею осторожно и бережно, выискивая тех, кому можно её доверить.

Шёл март. Наступила весна 1943 года. В полдни подсолнечные стороны бараков уже начинали нагреваться, длинней и голодней становились дни. В лагере подсыхала грязь. На раките, что была заключена немцами в лагерь вместе с пленными, набухали лоснящиеся красноватые почки. Они были клейкие и нежные, во рту отдавали горечью и тонко пахли лугом.

“Бежать, бежать, бежать!” — почти надоедливо, в такт шагам, чеканилось в уме слово. “Бе-ежа-ать!” — хотелось крикнуть на весь лагерь и позвать кого-то в сообщники… Нужен был хороший, надёжный друг.

И лип Сергей к разговору кучки пленных, прислушивался к шёпоту и стону, ловя в них это своё “бежать”…»

Так заканчивается повесть Константина Воробьёва, написанная им в 1943 году в литовском городе Шяуляе в доме № 8 по улице Глуосню. В этом доме лейтенант Красной армии и недавний узник немецкого лагеря смерти вынужден был отсиживаться, пережидая полицейские облавы на партизан и подпольщиков. Тридцать дней писалась первая повесть, которую он первоначально назвал «Дорога в отчий дом». И сорок два года ждала своей публикации, уже под названием «Это мы, Господи!». В 1948 году Константин Воробьёв отдал рукопись в журнал «Новый мир». Повесть забраковали. Воробьёв решил к ней больше не возвращаться. Не осталось даже рукописи с полной авторской редакцией. Лишь в 1985 году её обнаружили в Центральном государственном архиве литературы и искусства в фонде журнала «Новый мир».

Вячеслав Кондратьев на эту повесть отозвался так: «Повесть эта — не только явление литературы, она — явление силы человеческого духа, потому как… писалась как исполнение священного долга солдата, бойца, обязанного рассказать о том, что знает, что вынес из кошмара плена…»

Журналом тогда руководил Константин Симонов. Скорее всего, эту рукопись он в глаза не видел. Управились с нею без него. Хотелось бы верить, что это так…

Шесть лагерей. Пять этапов. Три побега. Один удачный.

В третий раз он бежал в день рождения — 24 сентября 1942 года, когда его вместе с группой военнопленных из тюрьмы города Паневежиса вывезли на работы. В паневежесской тюрьме он содержался после второго побега. Тогда его, обессиленного, измученного голодом, долго скитавшегося по лесам, задержали литовцы и сдали в местную полицию.

Третий побег с какого-то момента пошёл по сюжету второго. На этот раз Воробьёв решил не выходить к людям, обходил деревни и хутора. Но вскоре обессилел, скудный запас хлеба закончился. В какой-то момент он решил умереть в лесу, но к литовцам не выходить. К счастью, на него набрела девушка, дочь лесника Вера Дзенис. Сначала она испугалась и бросилась к сторожке. Но русский её окликнул. Ей показалось, что окликнул он её по имени. Впоследствии Вера Яновна рассказывала, что накануне видела сон: будто из лесу в их дом пришёл русский, «который стал её судьбой».

Лейтенант вскоре поправился, окреп. Вера познакомила его с другими красноармейцами, жившими на хуторах, как тогда говорили, «на задержке» или «в зятьях». Вскоре лейтенант Воробьёв создал партизанский отряд. Отряд действовал как часть партизанского соединения «Кяститус» — «Терпеливый». В отряд лейтенанта Воробьёва кроме «зятьков» вошли другие бойцы и офицеры Красной армии, бежавшие из концлагерей. Вера, ставшая женой Константина, исполняла обязанности санинструктора. Отряд действовал до полного освобождения Литвы от немецкой оккупации. Партизаны «Кяституса» нападали на немецкие колонны, громили небольшие гарнизоны, взрывали военные объекты, выводили из строя коммуникации. «За отвагу, геройство и выдающиеся успехи в партизанской борьбе» лейтенант Воробьёв был награждён медалью «Партизану Отечественной войны» 1-й степени.

После того как Шяуляй и его окрестности были очищены от немцев и полицаев, Воробьёва назначили начальником штаба местной ПВО. Своё подразделение он сформировал из самых надёжных и проверенных в бою — бывших бойцов «Кяституса». Когда из Смерша затребовали документы на его подчинённых, Воробьёв на каждого написал положительную характеристику. Сотрудники госбезопасности тщательно изучили поручительства лейтенанта Воробьёва и неожиданно сделали следующий шаг: попросили некоторых бывших партизан охарактеризовать своего командира. Особенно особистов интересовал период создания и боевых действий отряда — как себя вёл лейтенант, что говорил и прочее. Одним словом: нет ли вошки, нет ли блошки… Опрошенные все как один поручились за своего командира. Однако проверка шла долго. Изучались архивы концлагерей, которые, хоть и частично, удалось захватить при освобождении Подмосковья, Смоленщины, Белоруссии и Литвы. Уходили запросы в Клин, Вязьму, Смоленск, Минск и в Каунас. Фактов, порочащих К. Д. Воробьёва как офицера и гражданина Советского Союза, выявлено не было. Зато подтвердились все три побега. Пунктуальные немцы зафиксировали всё. Помогла и полученная им медаль.

Вот такой была война лейтенанта Воробьёва. У каждого, кто потом будет писать романы, повести и рассказы, пополняя библиотеку «лейтенантской прозы», война была своей. У лейтенанта Воробьёва — такой. И если уж зашла речь об этом, правды ради надо признать вот что. «Лейтенантская проза», а во многом и вообще военная проза, вышла из повести «Это мы, Господи», написанной в 1943 году, то есть из курсантской, с лейтенантскими кубарями, шинели Константина Воробьёва.

Военные повести Константина Воробьёва кроме значения литературного имели ещё огромное социальное значение. Долго у нас в стране к солдатам, побывавшим в плену, относились, мягко говоря, с предубеждением. За многими из них закрепилось обидное прозвище — «пленный». Вместо имени: «Эй, пленный!..» Судьба уже протащила их через унижения немецких, румынских, венгерских концлагерей, многие прошли и советские фильтрационные… Повезло тому, кого освободили с боем, кого по приказу командиров дивизий, полков и батальонов тут же переодевали, выдавали винтовки и автоматы и ставили в строй. Хлебнувшие немецкого плена, они воевали хорошо, яростно, мстили и за свои обиды, и за гибель товарищей. Мотивация, как сейчас говорят, у них была огромная. Так вот военные повести Константина Воробьёва способствовали тому, что в обществе, как у тех фронтовых комбатов и командиров полков, исчезло недоверие к пленным. Они по праву, уже без внутренней опаски, встали в ряд ветеранов Великой Отечественной войны, стали пользоваться теми же государственными льготами, социальными пособиями. Их награждали к очередной дате юбилейными медалями. Чиновники уже не кривились, не превращались в камень, когда к ним приходил ветеран, мучившийся в вяземском ДУЛАГе-184 или в рославльском концлагере, в минских Пушкинских казармах или в Саласпилсе: он был таким же, как и все воевавшие, он тоже приближал Победу.

В 1947 году Константин Воробьёв демобилизовался из армии. Поселился с женой Верой Яновной в Вильнюсе. Спустя какое-то время снова взялся за перо. Хотя заключение, пришедшее из «Нового мира» на повесть «Дорога в отчий дом», оптимизма не прибавило. Ему, конечно, тогда казалось, что сам Константин Симонов вынес тот приговор: писать, мол, о войне вы не умеете…

Константин Воробьёв начал писать о деревне 1920-х и 1930-х годов. Коллективизация. Голод. Так появились повесть «Друг мой Момич» и рассказы.

Первая книга «Подснежник» вышла только в 1956 году в Вильнюсе. Книга впечатления ни на издателя, ни на читателя не произвела. И тогда Константин Воробьёв снова возвращается в войну. В 1962 году заканчивает и публикует повесть «Крик», а в 1963-м — «Убиты под Москвой». И в одну, и в другую повести положен личный опыт и пережитые страдания. Писателя замечают. Но одновременно его начинает со всех сторон рвать официозная критика: «искажение правды о войне», «настроение безысходности, бессмысленности жертв…» и прочее в том же духе.

В 1958 году в журнале «Нева» были напечатаны повесть «Последние хутора» и рассказ «Ермак». Константин Воробьёв наконец вернулся в Россию — своей прозой, творчеством.

Первые книги и публикации в журналах дали возможность оставить работу заведующего промтоварным магазином. Его тут же пригласили в редакцию республиканской газеты «Советская Литва» на должность заведующего отделом литературы и искусства. Спустя два года он всё же окончательно оставил службу и целиком занялся литературной работой.

В 1963 году Александр Твардовский публикует в «Новом мире» повесть «Убиты под Москвой». Автор считал эту повесть лучшим своим творением и хотел опубликовать именно в журнале Твардовского, который был в те годы флагманом литературной жизни Советского Союза. К тому же хотелось проломить ту стену неприятия, которая появилась пятнадцать лет назад, когда была отвергнута повесть «Дорога в отчий дом». Стену проломил, и, надо сказать, с грохотом. Повесть сразу заметили. О Воробьёве заговорили.

Виктор Астафьев: «Константин Воробьёв силён там, где он пишет, давая себе и своему воображению полный простор, а языку — полное дыхание, как на ветру, напоённому запахами родной ему курской земли, русских полей и садов.

Он долго и трудно шёл в литературу, его рукописи громили московские рецензенты… громили беспощадно, изничтожающе… за “искажение положительного образа”, за “пацифизм”, за “дегероизацию”… В особенности досталось за “окопную правду”», за “натуралистическое” изображение войны и за искажение “образа советского воина”…»

Евгений Носов: «Впервые я прочитал его более десяти лет назад, когда он был уже зрелым мастером. Это была повесть “Убиты под Москвой”. В общем потоке тогдашней литературы о войне она остановила меня, как останавливает в картинной галерее, повергает в волнующее смятение, скажем, суриковское полотно “Утро стрелецкой казни”. Повесть эта, будучи воистину оптимистической трагедией, поразила меня, как и все его последующие произведения, остротой и дерзкой смелостью письма, предельно обнажённым драматизмом, от которого буквально холодело сердце, каким-то особенным, крутым замесом сюжета, человеческих судеб и характеров, своеобразием самой техники раскованного энергичного мазка. Уже тогда я понял, что имею дело с писателем, обладающим недюжинной натурой и непростой личной судьбой.

<…>

Константин Воробьёв принадлежит к тем не частым писателям, которых потом многократно перечитывают. Уже известно, чем начинается и чем заканчивается то или иное произведение, а вот почему-то опять тянет к книге, хочется перелистать ещё и ещё… И это повторное, уже неспешное, углублённое постижение художника не менее радостно, нежели изначальное его открытие.

<…>

Теперь мне было ясно, как всю жизнь тянулся он к отчему дому, как обильно сочились его книги этой неиссякаемой любовью к малой своей родине, с которой, увы, ему так и не пришлось воссоединиться, если бы и не пожить на ней остаток своих дней, то хотя бы лечь в неё и успокоиться навечно под “неимоверно синим и высоким небом”, где “жаворонков сроду не было видно, но и с утра и до ночи они звенели и трепыхались там, крохотные и радостно живые”.

Я недавно побывал в Прибалтике, посмотрел места, приютившие моего земляка. Наверное, Константин Воробьёв любил их, и не только потому, что эта земля по-своему прекрасна задумчивой величавостью озёр, девственностью прохладных лесов, вечной мятежностью северного неба, но и потому ещё, что в грозные годы он сражался там с оккупантами, и литовские леса были в ту пору и кровом и домом его партизанскому отряду. Свята та земля, за которую пролита кровь».

Александр Солженицын: «Воробьёв написал две прямодушные повести о подмосковных боях — “Крик” и “Убиты под Москвой”. В них мы найдём, при всём скоплении случайностей и неразберихи любого боя, и нашу полную растерянность 41-го года; и эту немецкую лёгкость, как, при лихо закатанных по локоть рукавах, секли превосходными автоматами от живота по красноармейцам; и ту глупость неподготовленных командиров; и малодушие тех политруков, кто спешил свинтить шпалы с петлиц и порвать свой документ; и засады за нашей спиной откормленных заградотрядчиков — уже тогда, бить по своим отступающим; и ещё, ещё не всё поместилось тут — и об этом тоже целые поколения не узнают правды? — Повесть “Убиты под Москвой” безуспешно прошла несколько журналов и была напечатана в начале 63-го в “Новом мире” личным решением Твардовского. И концентрация такой уже 20 лет скрываемой правды вызвала бешеную атаку советской казённой критики — как у нас умели, на уничтожение. Имя Воробьёва было затоптано — ещё вперёд на 12 лет, уже до его смерти».

Солженицын, косноязыча, как в большинстве случаев, когда речь идёт о братьях-писателях и литературных делах, передёргивает, а порой и лжёт. Что касается «затаптывания», то в литературе всегда шла и идёт война, и всегда одни направления затаптывают своих оппонентов, при этом больше всего страдают и страдали одиночки, оторванные от Москвы и Ленинграда (Санкт-Петербурга). Но наступает момент, «провинциалы» набирают силу, обретают читательскую аудиторию, и затоптать их уже невозможно. Что касается Константина Воробьёва, то «казённая критика» его травила, премий и орденов власть ему не давала. Больше всего от официальных критиков досталось повести «Убиты под Москвой». Во время таких войн, как правило, бьют за самое талантливое. К примеру, критик Н. В. Лесючевский, в 1930-е годы служивший доносчиком-экспертом и активно помогавший следователям НКВД изобличать «врагов народа» в писательской среде, в своих статьях повесть «Убиты под Москвой» приводил как образец клеветнического произведения о войне.

Но писатели патриотического направления своего собрата всячески поддерживали. Издатели привечали. Читатель любил. Случалось, что рассыпали набор уже свёрстанной книги. Но кого из самостоятельно мыслящих в те времена не рассыпали? Зачастую эти акции чиновников от литературы только подхлёстывали читательский интерес к гонимому автору. Приведённая ниже библиография свидетельствует о том, что Константин Воробьёв в полном забвении не пребывал. Публиковался в «толстых» литературных журналах «Литва литературная», «Молодая гвардия», «Звезда», «Нева», «Новый мир».

В последние годы писателя потянуло на родину. Мечтал купить дом в Нижнем Рутеце. Дочь Наталья Константиновна рассказывала: «Папу советская власть не пустила в Россию. Он так и умер в Литве от рака… В течение двух лет мама билась, дом хотели купить. Но всё время возникали какие-то препятствия. Папа всегда говорил, что надо жить на Родине: “Если со мной что-нибудь случится, обязательно переезжайте”. Когда уже папа умирал, ему специальное разрешение на въезд дали. Как “приближение к сыну”. У папы был сын в России — Владимир».

Советская власть, бесспорно, много заботилась о писателях. Достойные гонорары. Позволяла строить за собственные (литфондовские) деньги дома творчества. Во время получения жилья предоставляла дополнительные метры для рабочего кабинета. В Москве разрешала членам Союза писателей СССР участвовать в кооперативном долевом строительстве жилья. Но и крови писательской эта власть попила много.

Константин Воробьёв переписывался с Виктором Астафьевым. Родственные души.

Вернулся к повести «Крик», задумав развернуть её в роман. По разрозненным черновым записям восстанавливал текст «Дороги в отчий дом». Идею замысла определил так: «…просто жизнь, просто любовь и преданность русского человека земле своей, его доблесть, терпение и вера». Не успел.

Константин Дмитриевич Воробьев умер 2 марта 1975 года в Вильнюсе. Первоначально похоронен в Вильнюсе. В 1995 году по настоянию вдовы и дочери останки перевезли на родину и захоронили в Курске на Офицерском (Никитском) кладбище со всеми воинскими почестями.

В 1985 году Станислав Куняев опубликовал в журнале «Наш современник» найденную в архиве журнала «Новый мир» забракованную редакторами повесть под названием «Это мы, Господи!».

Из воспоминаний дочери Натальи Константиновны:

«Он сделал из ванной комнаты себе кабинет: поставил стол, стул и всегда там работал. Закрывался, я зайти туда, конечно, не могла. Он писал очень тяжело. Мог в день написать страницу-две. Всегда карандашом».

«Мама была его другом, талисманом. Вместе они часто обсуждали произведения, говорили очень много. Даже ночами».

«Серо-зелёные глаза, копна волос. Очень видный был мужчина. Никогда не скажешь, что это мальчик из глубокой деревни. Он обладал такой статью, изысканностью. Нравился женщинам».

«На литовском не разговаривал. Знал несколько выражений: чтобы такси взять, договориться о чём-то, деньги посчитать».

«Порой папа ругал Сталина. Помню его фразу: “«Дайте мне десять автоматчиков, и Россия будет свободной”. Вот… Россия стала свободной. Я думаю, очень хорошо, что папа сегодняшний наш мир не видит. Он был бы страшно разочарован».

Публикации

Подснежник: Рассказы. Вильнюс: Гослитиздат, 1956.

Седой тополь: Повести, рассказы. Вильнюс: Гослитиздат, 1958.

Гуси-лебеди: Рассказы. М.: Молодая гвардия, 1960.

Одним дыханием: Повесть. М.: Советская Россия, 1961.

Не уходи совсем: Повесть. Вильнюс: Гослитиздат, 1963.

У кого поселяются аисты: Повести и рассказы. М.: Советская Россия, 1964.

Седой тополь: Повести, рассказы. М.: Советская Россия, 1965.

Дорога в отчий дом: Рассказы. М.: Московский рабочий, 1966.

Повести. Рассказы. М.: Советская Россия, 1967.

Тётка Егориха: Повесть и рассказы. Вильнюс: Vaga, 1967.

Цена радости: Повести и рассказы. Вильнюс: Vaga, 1969.

Вот пришёл великан…: Повесть. Вильнюс: Вайздас, 1971.

Сказание о моём ровеснике: Повести и рассказы. М.: Советская Россия, 1973.

Крик: Повести. Вильнюс: Vaga, 1976.

Вот пришёл великан…: Повести. М.: Современник, 1976.

И всему роду твоему: Рассказы и повесть / Предисл. Е. Носова. Вильнюс: Vaga, 1978.

Повести и рассказы: Избранное. М.: Советская Россия, 1980.

Убиты под Москвой. Крик: Повести. М.: Художественная литература, 1980. (Роман-газета. № 9.)

Вот пришёл великан…: Повести / Предисл. Е. Носова. Воронеж: Центрально-Чернозёмное книжное издательство, 1984.

Крик. М.: Современник, 1984.

Повести. М.: Советская Россия, 1985.

Вот пришёл великан…: Повести. М.: Известия, 1987. (Библиотека «Дружбы народов».)

Убиты под Москвой. Это мы, Господи! М.: Художественная литература, 1987.

Убиты под Москвой: Повести /Вступ. ст. Е. Носова, прим. В. Воробьёвой. Воронеж: Центрально-Чернозёмное книжное издательство, 1988.

Повести. М.: Книжная палата, 1988.

Мой друг Момич: Повести. М.: Современник, 1988.

Заметы сердца: Из архива писателя. М.: Современник, 1989.

Убиты под Москвой: Повести. М.: Правда, 1989. (Библиотека журнала «Знамя».)

Убиты под Москвой. Крик. Это мы, Господи!: Повести. М.: Детская литература, 1990. (Военная библиотека школьника.)

Это мы, Господи!: Повести. Ижевск: Удмуртия, 1990.

Собрание сочинений: В 3 т. М.: Современник, 1991–1993.

Убиты под Москвой: Повести и рассказы. М.: Художественная литература, 1994.

Рассказы. Курск: Крона, 1997. (Курская книга.)

Убиты под Москвой: Повести и рассказы. М.: Детская литература, 2000. (Школьная библиотека.)

Повести и рассказы. М.: Звонница-МГ, 2003. (Библиотека мировой новеллы.)

Вот пришёл великан…: Повести и рассказы. Курск: Мечта, 2005.

Убиты под Москвой: Повести, рассказы. М.: Вече, 2005. (Победа.)

Это мы, Господи!: Повести. М.: Азбука, 2005. (Классика.)

Убиты под Москвой: Повести. М.: Терра, 2005. (Великая Отечественная.)

Это мы, Господи! М.: Русский мир, 2005. (Литературная премия Александра Солженицына.)

Убиты под Москвой: Повести и рассказы. М.: Детская литература, 2008. (Школьная библиотека.)

Убиты под Москвой: Повести. М.: Вече, 2010. (Победители.)

Вот пришёл великан… М.: Эксмо, 2010.

Убиты под Москвой. М.: АСТ, 2011. (Библиотека школьника.)

Убиты под Москвой: Повести. М.: Амфора, 2015.

Убиты под Москвой: Повести. М.: Детская литература, 2015. (Школьная библиотека.)

Убиты под Москвой. Это мы, Господи! Крик. М.: Клуб семейного досуга, 2015. (В огне Великой войны.)

Убиты под Москвой: Повести и рассказы. М.: Детская литература, 2019. (Библиотека школьника.)

Избранное. М.: Книжный клуб 36.6, 2019.

Собрание сочинений: В 5 т. Курск: Славянка, 2008.

Награды и премии

Медали: «Партизану Отечественной войны» 1-й степени, «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Премия им. Сергия Радонежского (1994). Посмертно.

Литературная премия А. Солженицына (2001). Посмертно.

Глава десятая

Семён Гудзенко

«Я был пехотой в поле чистом…»

Многие поэты приобрели на войне тот бесценный и страшный опыт ненависти и любви, который предстояло ещё переплавить в душе, пережить, осмыслить. Семён Гудзенко записывал свои шедевры, казалось, ещё дрожащей рукой, сразу после боя, — так составляют командиры пехотных взводов записку о безвозвратных и санитарных потерях для ротного писаря. Его стихи пахнут пороховой гарью, солдатским потом, кровью и ужасом. Ужасом только что закончившейся атаки. Либо — ожиданием ещё не начавшейся.

Семён Гудзенко начал мощно и глубоко писать ещё на фронте. И первые публикации в периодике свидетельствовали о том, что в советскую литературу пришёл большой поэт.

Родился в Киеве 5 марта 1922 года. Отец, Пётр Константинович, — инженер. Мать, Ольга Исаевна (Исааковна), — учительница. При рождении он получил имя Сарио, то ли итальянское, то ли испанское.

Уже на фронте, в 1943 году, когда стали публиковать его стихи, Гудзенко решил, что для мужчины, а тем более поэта, нужно имя мужское и под стать эпохе. Поменять имя ему подсказал Илья Эренбург, когда прочитал его стихи, сразу увидев в нём поэта.

Первые стихи он написал в пятилетнем возрасте.

В 1929 году поступил в киевскую школу № 45. Одновременно посещал литературную студию в городском Дворце пионеров. Литературу в те годы ставили высоко, она, и в первую очередь русская классика от Пушкина до Горького, воспитывала души нового поколения советских людей. Какими она их воспитала, покажет война.

В марте 1937 года Сарик Гудзенко написал стихотворение, посвящённое столетию со дня трагической смерти А. С. Пушкина. Стихотворение было признано лучшим. Его опубликовали в журнале «Молодая гвардия». Автор получил свой первый гонорар — путёвку в детский лагерь «Артек». Добрый, общительный, в «Артеке» он нашёл много друзей. Был капитаном волейбольной команды лагеря.

Первые стихи писал на родном украинском языке. Под влиянием матери пробовал писать и на идише, но вскоре эту затею оставил.

В 1939 году окончил школу, получил аттестат о среднем образовании и поехал в Москву поступать в Московский институт философии, литературы и истории[9]. Институт открылся недавно, но о нём по стране уже ходила добрая слава. В МИФЛИ учились Константин Симонов, Александр Твардовский, Евгений Долматовский, Сергей Наровчатов. Одновременно с Литературным институтом им. М. Горького вуз стал кузницей литературных кадров. Какой простор сразу открылся для молодых поэтов, прозаиков, драматургов!

Учился с тем же прилежанием, что и в киевской школе. Много читал. Эрнест Хемингуэй, Джек Лондон. Восхищался поэзией Николая Тихонова, Велимира Хлебникова. У него была хорошая память, и многие стихи любимых поэтов он знал наизусть, так что в студенческих беседах и дискуссиях мог прочитать не только стихи Киплинга, но и куски из его поэм, а также Иннокентия Анненского, Вийона, Саши Чёрного. С ревнивой жадностью следил за творчеством восходящих поэтов — Бориса Пастернака, Константина Симонова, Александра Твардовского. Пытался подражать то Маяковскому, то Багрицкому, но вскоре стал обретать свой голос.

22 июня 1941 года резко изменило судьбы миллионов.

В самом начале июля Гудзенко и несколько его однокурсников по МИФЛИ пошли в военкомат. Они узнали, что формируется Отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН). Сводки Совинформбюро извещали уже о том, что бои идут под Киевом. Судя по направлениям основных ударов врага, немцы, не ослабляя натиска на южном направлении, рвались к Ленинграду и Москве.

В бригаду набирали спортсменов, специалистов радиодела, парашютистов. Из самотёка — крепких парней, владеющих немецким языком, водителей, ворошиловских стрелков, охотников. Ни в одну из этих категорий Гудзенко не попадал. У него было слабое зрение, он носил очки. Очкарик в отряде особого назначения не боец, а обуза.

И всё же, уступая настойчивости студента-филолога, его зачислили на курсы разведчиков и подрывников. Физически он ничем не уступал другим кандидатам в Отдельную бригаду — натренированный, выносливый. К тому же хорошо стрелял, быстро освоил ручной пулемёт Дегтярёва. Сохранилась тетрадь Гудзенко, которую он завёл летом 1941 года. В ней вперемешку с недописанными стихами и черновиками будущих стихов — конспекты лекций и практических занятий по подрывному делу.

Курсы были ускоренные. Через два-три месяца из выпускников формировали очередной отряд — от шестидесяти до ста двадцати человек (рота!) — и забрасывали в немецкий тыл. Бои уже шли на Смоленщине, под Ярцевом и Рославлем. Группу, в которую был зачислен Гудзенко, неожиданно оставили в Москве — начали готовить к уличным боям в большом городе. В конце сентября 1941 года немецкая группа армий «Центр» приступила к операции «Тайфун». Это было второе, после вынужденной паузы под Вязьмой и Брянском, наступление на Москву, которое, по планам немецких штабов, должно было решить исход всей кампании на востоке. Это обстоятельство мгновенно изменило задачу Отдельной бригады.

6 ноября во дворе Литинститута курсанты спецшколы принимали присягу. А утром следующего дня они уже стояли на Красной площади, выстроенные для торжественного парада. В том строю стоял и автор будущего стихотворения «Перед атакой». Он напишет его уже скоро. Но надо было ещё пробежать на лыжах многокилометровые марши, помёрзнуть в окопе, увидеть гибель товарищей, побывать — и не раз! — на волосок от смерти, получить осколок мины в живот… И только потом, в 1942 году, этот шедевр военной лирики родится как бы сам собой.

В те дни всё происходило не просто быстро — стремительно. Стремительно продвигались к Москве немецкие танки. Стремительно бросали под их гусеницы сводные полки подольских и кремлёвских курсантов. Стремительно формировались стрелковые и танковые бригады и тут же вступали в бой, потому что для формирования дивизий времени не оставалось. Уже 8 ноября отряд особого назначения сосредоточился на западной окраине Москвы. Группами разной численности — в зависимости от поставленной задачи — их забрасывали в леса Калужской, Смоленской, Тульской, Брянской областей, к тому часу частично или полностью оккупированных немецкими войсками.

Отдельная мотострелковая бригада особого назначения принадлежала Особой группе войск НКВД СССР. ОМСБОН напрямую подчинялся 2-му отделу НКВД, который в начале 1942 года был преобразован в 4-е диверсионное управление, руководил им старший майор госбезопасности П. А. Судоплатов[10]. Зимой 1941/42 года на основе рот из состава ОМСБОН формировали мобильные лыжные отряды особого назначения «для тактических, разведывательных и диверсионных операций в ближнем тылу противника».

Лыжный отряд старшего лейтенанта Кирилла Захаровича Лазнюка совершил несколько рейдов в немецкий тыл. Гудзенко входил в этот отряд в качестве пулемётчика.

Страницы из дневника:

«Ноябрь 1941.

Это было первое крещение. Первые убитые, первые раненые, первые брошенные каски, кони без седоков, патроны в канавах у шоссе. Бойцы, вышедшие из окружения, пикирующие гады, автоматная стрельба.

Погиб Игношин. На шоссе у Ямуги. Погиб конник, осколки разбили рот. Выпал синий язык.

10 декабря 1941.

Пришло письмо от Нины[11]. Пишет Юре, а мне только привет. И сейчас такая же, чтоб я не зазнавался, а сама плакала, когда я уходил. Гордая до смешного. Письмо носилось в кармане, адрес стёрся, и тогда захотелось написать.

Была ранена в руку. Опять на фронте. Избалованная истеричка. Красивая девушка. Молодчина.

Декабрь 1941.

Снег, снег, леса и бездорожье. Горят деревни.

Одоево. Зашли с Паперником в дом. Жена арестованного. Ему немцы “повязку” надели, и он работал в управе. Это чтоб с голода не помереть… Сволочь. Городской голова — адвокат, сбежал с немцами.

Был бой под Кишеевкой[12]. Лазарь бил из снайперской. Здорово! Метко. Ворвались в деревню. Потом отошли. Когда подползали — деревня кашляла. Гансам не по лёгким наши морозы. Простужаются, гады.

Подпускают идущих по пояс в снегу на 50–60 м. Зажигают крайние дома. Видно как днём. И бьют из пулемётов, миномётов и автоматов. Так они бьют везде.

Бой под Хлуднево.

Пошли опять первый и второй взводы. Бой был сильный. Ворвались в село. Сапёр Кругляков противотанковой гранатой уложил около 12 немцев в одном доме. Крепко дрался сам Лазнюк в деревне. Лазарь говорит, что он крикнул: “Я умер честным человеком”. Какой парень. Воля, воля! Егорцев ему кричал: “Не смей!” Утром вернулось 6 человек, это из 33-х.

Испуганная хозяйка. Немцы прошли. Заходим. Обогрелись, поели супец. Немцы здесь всё отобрали. В скатертях прорезали дыры для голов, надели детские белые трусики. Маскируются. Найдём!

Идём в Рядлово. Я выбиваюсь из сил. Лыжи доконали. Отдыхаю.

2-го утром в Поляне. Иду в школу. Лежат трупы Красобаева и Смирнова. Не узнать. Пули свистят, мины рвутся. Гады простреливают пять километров пути к школе. Пробежали… Пули рвутся в школе.

Бьёт наш “максим”. Стреляю по большаку. Немцы уходят на Маклаки. Пули свистят рядом.

…Однополчан узнал я в чёрных трупах.

Глаза родные выжег едкий дым.

И на губах, обветренных и грубых,

Кровь запеклась покровом ледяным.

Мы на краю разбитого селенья

Товарищей погибших погребли.

Последний заступ каменной земли —

И весь отряд рванулся в наступленье…

2 января 1942.

Ранен в живот. На минуту теряю сознание. Упал. Больше всего боялся раны в живот. Пусть бы в руку, ногу, плечо. Ходить не могу. Бабарыка перевязал. Рана — аж нутро видно. Везут на санях. Потом довезли до Козельска. Там валялся в соломе и вшах.

Живу на квартире нач. госпиталя. Врачи типичные. Культурные, в ремнях и смешные, когда говорят уставным языком.

Когда лежишь на больничной койке, с удовольствием читаешь весёлую мудрость О. Генри, Зощенко, “Кондуит и Швамбранию”, бравого солдата Швейка.

А в какой же стадии хочется читать Пастернака? Нет таковой.

Где же люди, искренне молившиеся на него, у которых кровь была пастерначья? Уехали в тыл. Война сделала их ещё слабее.

Мы не любили Лебедева-Кумача, его ходульные “О великой стране”. Мы были и остались правыми.

Мы стояли на перекрёстке дорог. Со всех сторон хлестали ветра. Москва была очень далеко.

Железнодорожные рельсы засыпаны снегом. Поезда не ходят с лета. Люди отвыкли уже от гула. Тишина здесь, кажется, усилена этими рельсами.

Был мороз. Не измеришь по Цельсию.

Плюнь — замёрзнет. Такой мороз.

Было поле с безмолвными рельсами,

позабывшими стук колёс.

Были стрелки совсем незрячие —

ни зелёных, ни красных огней.

Были щи ледяные.

Горячие были схватки

за пять этих дней.

Пусть кому-нибудь кажется мелочью,

но товарищ мой до сих пор

помнит только узоры беличьи

и в берёзе забытый топор.

Вот и мне: не деревни сгоревшие,

не поход по чужим следам,

а запомнились онемевшие

рельсы.

Кажется, навсегда…

4 марта 1942.

Вчера вышел из дома. Пахнет весной. Не заметил её начала.

Завтра мне 20 лет. А что?

Прожили двадцать лет.

Но за годы войны

мы видели кровь

и видели смерть —

просто,

как видят сны.

Я всё это в памяти сберегу:

и первую смерть на войне,

и первую ночь,

когда на снегу

мы спали спина к спине…»

Как быстро Гудзенко переплавлял в стихи пережитое, увиденное, прочувствованное. Фронтовики говорили, что война жизнь уплотняет. За одно мгновение человек порой проживает с десяток лет. Однажды в большом селе Озерна на границе Калужской и Брянской областей я увидел фотографию капитана, командира разведроты. Фотография была прикреплена к свежему памятничку, который установили на свежей могиле внуки и внучатые племянники погибшего офицера. Поисковики отыскали его останки где-то в поле, в запаханной траншее, нашли медальон, документы, разыскали родных. Фотография была качественная, сделанная, по всей видимости, фронтовым корреспондентом. Все чёрточки лица переданы до мельчайших деталей и морщин. Морщины, и ещё впалые щёки, придавали лицу вид суровости и скрытой печали. Это было лицо сорокалетнего мужчины. Красивое, светлое, одухотворённое. Русые волосы, светлые славянские глаза. Скульптурная посадка головы. От него так и веяло: «Мы были высоки, русоволосы…» (Николай Майоров. «Мы». 1940.) Когда же я прочитал дату рождения и гибели, был изумлён: капитану в 1943 году, на момент гибели, было всего двадцать шесть лет! Снимок был сделан наверняка в том же 1943-м, быть может, в период подготовки к битве на Орловско-Курской дуге. Потому что капитан в гимнастёрке нового покроя и с погонами, введёнными совсем недавно.

У поэта душа распахнута миру. И миру, и войне тоже. Вечная, незаживающая рана, через которую «нутро видно». И тут уж никакой Бабарыка не перевяжет и козельский госпиталь не спасёт…

Страницы из дневника:

«3 апреля 1942.

Были в МГУ. Здесь уже нет ничего студенческого. Большинство этих людей не хотят работать, не хотят воевать, не хотят учиться. Они хотят выжить. Выпить. Это единственное, что их волнует. Они не знают войны.

Правда, есть много честных девушек.

Они учатся, работают в госпиталях, грустят о ребятах, ушедших на фронт. Но их ЗДЕСЬ не очень много.

До войны мне нравились люди из “Хулио Хуренито”, “Кола Брюньона”, “Гаргантюа и Пантагрюэля”, “Похождений Швейка” — это здоровые, весёлые, честные люди.

Тогда мне нравились люди из книг, а за девять месяцев я увидел живых собратьев — этих классических, честных, здоровых весельчаков. Они, конечно, созвучны эпохе.

Студент-искусствовед. Два дня метель. В воскресенье необходимо было чистить аэродром. Искусствовед заявил: “Работать не буду, у меня воспаление почечной лоханки”.

С этого аэродрома поднимались ястребки, защищавшие его тёплую комнату с репродукциями Левитана.

Это уже подлец.

Война — это пробный КАМЕНЬ всех свойств и качеств человека. Война — это КАМЕНЬ преткновения, о который спотыкаются слабые. Война — это КАМЕНЬ, на котором можно править привычки и волю людей. Много переродившихся людей, становящихся героями».

После ранения осколком мины в живот (кто-то из друзей заметил: «пушкинское ранение…»), довольно длительного лечения, а затем приговора врачей: не годен для дальнейшего прохождения воинской службы — с июня 1942 года служил в редакции газеты ОМСБОНа «Победа за нами!». Был необычайно счастлив, что всё-таки оставлен в строю.

А ведь мог бы восстановиться в институте и продолжить учёбу. Из двух судеб — студент или солдат — поэт выбрал солдата.

Страницы из дневника:

«28 апреля.

Были в ИФЛИ и в ГИТИСе. Серьёзные книжники-ифлийцы дрыгают ногами на сцене и поют неаполитанские песенки. Лиц нельзя разобрать. Вся эта масса копошилась в зале, но прямо в глаза не смотрят, лица прячут. Войны не понимают.

Это, конечно, не о всех, но таких много.

12 мая 1942.

Они все боялись фронта. И поэтому просыпались и ложились со страстными спорами:

— Ты отсиживаешься. Я бы…

— Брось, сам трус.

— Мы здесь нужней.

Тупые люди. Кулачки, кусочники.

Девушка учила Овидия и латинские глаголы. Потом села за руль трёхтонки. Возила всё. Молодчина».

Потом, когда солдаты добудут Победу и восстановят мир, и, кому повезёт выжить, придут и приковыляют на костылях домой, вчерашние студенты, наскоро залечив свою почечную недостаточность, встретят солдат с их фронтовыми блокнотами, заполненными стихами и прозой, в редакциях журналов, издательств и научных учреждений. Они, вчерашние книжники и фокстротчики, будут решать судьбы рукописей, написанных кровью. И лица свои прятать они уже не будут. Потому что в стране царить уже будет новая генеральная линия: довольно писать о войне, советскому читателю нужны произведения, зовущие народ к мирному, созидательному труду. Вот почему из редакционного самотёка довольно легко эти книжники и фокстротчики отфутболивали рукописи Константина Воробьёва, Виктора Курочкина, не подпускали к журнальным страницам Юрия Белаша.

Страницы из дневника:

«5 мая 1942.

Вышел из метро. После этого провал. После этого я был сбит авто на площади Дзержинского, и снесли меня в приёмный покой метро.

Пришёл в себя. Забыл всё: откуда, зачем, какой месяц, война ли, где брат живёт. Болит голова, тошнит.

20 мая.

Вчера был у нас Илья Эренбург. Он, как всякий поэт, очень далёк от глубоких социальных корней. Выводы делает из встреч и писем. Обобщает, не заглянув в корень. Он типичный и ярый антифашист. Умён и очень интересно рассказывал. “Мы победим, — сказал он. — И после войны вернёмся к своей прежней жизни. Я съезжу в Париж, в Испанию. Буду писать стихи и романы”. Он очень далёк от России, хотя любит и умрёт за неё, как антифашист».

Илья Эренбург потом напишет: «Это был один из первых весенних дней. Утром в дверь моей комнаты постучали. Я увидел высокого грустноглазого юношу в гимнастёрке. Ко мне приходило много фронтовиков — просили написать о погибших товарищах, о подвигах роты, приносили отобранные у пленных тетрадки, спрашивали, почему затишье и кто начнёт наступать — мы или немцы. Я сказал юноше: “Садитесь!” Он сел и тотчас встал: “Я вам почитаю стихи”.

Я приготовился к очередному испытанию — кто тогда не сочинял стихов о танках, о фашистских зверствах, о Гастелло или о партизанах. Молодой человек читал очень громко, как будто он не в маленьком номере гостиницы, а на переднем крае, где ревут орудия. Я повторял: “Ещё… ещё…”

Потом мне говорили: “Вы открыли поэта”. Нет, в это утро Семён Гудзенко мне открыл многое из того, что я смутно чувствовал. А ему было всего 20 лет; он не знал, куда деть длинные руки, и сконфуженно улыбался. Одно из первых стихотворений, которое он мне прочитал, теперь хорошо известно… <…> Гудзенко не нужно было ничего доказывать, никого убеждать. На войну он пошёл солдатом-добровольцем; сражался во вражеском тылу, был ранен. Сухиничи-Думиничи-Людиново были для него не строкой в блокноте сотрудника московской или армейской газеты, а буднями. При первом знакомстве он мне сказал: “Я читал, что вы ездили к Рокоссовскому и были в Маклаках. Вот там меня ранили. Конечно, до вашего приезда”…»[13]

Об одном бое под Думиничами надо рассказать особо. Этот бой, гибель товарищей поэт не забывал всю войну и после.

В середине января 1942 года четыре отряда ОМСБОН общей численностью 315 человек был переброшен в район Сухиничей[14]. Здесь держала оборону 328-я стрелковая дивизия 10-й армии Западного фронта. Армия наступала из-под Михайлова. Дивизии были обескровлены. Полки 328-й дивизии имели до полуроты активных штыков каждый. Немцы вначале легко бросали позиции и обжитые опорные пункты, но потом остановились и начали жёстко контратаковать. Иногда во время этих внезапных контратак им удавалось отрезать, окружить вырвавшиеся вперёд советские подразделения и целые полки. В какой-то момент наступление 10-й армии, да и всего Западного фронта начало выдыхаться. Началось противостояние на достигнутых рубежах.

Две наши армии, 10-я и 16-я, по приказу командующего фронтом Г. К. Жукова должны были захватить городок Сухиничи. Тот, кто владел Сухиничами, контролировал важнейшие коммуникации на брянско-жиздринском направлении.

Сводный батальон ОМСБОН, вступивший 18 января в район боевых действий, был гораздо сильнее и боеспособней истощённой, потерявшей многих бойцов за месяц непрерывных боёв и изнурительных маршей 328-й стрелковой дивизии.

Для дальнейших действий батальон разделился на четыре отряда. Пулемётчик Гудзенко до своего ранения входил в боевую группу старшего лейтенанта К. З. Лазнюка. Лазнюк — кадровый пограничник, имел боевой опыт. В этот раз на боевое задание омсбоновцы старшего лейтенанта Лазнюка уходили без пулемётчика Гудзенко. Гудзенко лежал в тыловом госпитале 16-й армии в Козельске. Осколок немецкой мины, который распорол ему живот под Маклаками, в итоге воспрепятствовал участию в рейде и по большому счёту подарил ему жизнь. Но именно это потом и мучило поэта.

Первоначально задачей всех четырёх отрядов было перейти линию фронта на участке села Маклаки Думиничского района, а затем развернуть разведывательно-диверсионную работу в ближнем тылу немецких войск в Жиздринском и Людиновском районах. После чего планировалось выйти в брянские леса в партизанскую зону, чтобы не рисковать попасть под огонь на двойной линии фронта.

Но планы вскоре пришлось менять. Во время авианалёта на станцию Брынь погиб почти весь штаб сводного батальона. После чего одна из боевых групп перешла линию фронта в районе Думиничей. Остальные поступили во временное подчинение штабу 10-й армии.

Отряды старшего лейтенанта Лазнюка — 81 человек — и капитана Горбачёва были переданы 328-й стрелковой дивизии «для использования при нанесении ударов по противнику, прорывающемуся на помощь окружённой в Сухиничах группировке немецких войск».

«В ночь с 21 на 22 января, — свидетельствуют местные хроники, — оба отряда ОМСБОН, приданные 328-й дивизии, совместно с одним из её стрелковых батальонов (вернее, того, что от него к тому времени осталось — всего около 30 человек!) приняли участие в неудачном для них бою за деревню Кишеевку Думиничского района. Отряд Лазнюка понёс ощутимые потери: пять человек убитыми и пропавшими без вести, не считая раненых и обмороженных, в результате чего в строю осталось 36 бойцов отряда. Понёс потери и отряд Горбачёва — в его составе осталось не более 50 активных бойцов».

Буквально на следующий день только что вышедшему из боя отряду Лазнюка командир 328-й стрелковой дивизии ставит задачу: сосредоточиться в деревне Гульцово и скрытным марш-броском, пользуясь разрывом в линии фронта, достигнуть деревни Хлуднево, внезапным ударом с юга совместно с подразделениями 328-й стрелковой дивизии выбить из этого опорного пункта противника. По данным разведки, немецкий гарнизон здесь был немногочисленным — до взвода пехоты и миномёты. Через Хлуднево лежал большак на Сухиничи, и эта дорога имела важнейшее значение — по ней получал грузы полуокружённый гарнизон немцев.

Перед маршем Лазнюк принял решение: так как гарнизон в Хлудневе небольшой, сформировать ударную группу из двадцати семи человек, остальным занять оборону в Гульцеве и ждать их возвращения. Лазнюк оставил тех, кто был простужен и сильно кашлял, кто был ранен и не ушёл в санчасть.

Командир повёл ударную группу к Хлудневу. На промежуточном рубеже у деревни Которь сделали короткий привал. Лазнюк выслал вперёд разведку. Разведчики вскоре вернулись и доложили: в Хлудневе до батальона пехоты, миномёты и четыре танка. Но атаку отменять было нельзя: роты 328-й стрелковой дивизии, согласно разработанной операции, уже должны были занимать исходные позиции для наступления на опорный пункт. Согласовать с ними отмену атаки не было никакой возможности.

В ночь на 23 января бесшумно подошли к Хлудневу. Бесшумно сняли часовых. Бесшумно рассредоточились по заранее намеченным позициям. По сигналу одновременно в разных концах села забросали гранатами дома, в которых ночевали немцы. Большие и внезапные потери вначале ошеломили противника. Пулемётным огнём омсбоновцы отсекли танкистов, бросившихся к своим боевым машинам. Танки вскоре запылали — их забросали гранатами и бутылками с горючей смесью.

Всё началось удачно. Но вскоре в село начала входить моторизованная колонна, которая на момент начала боя уже была на марше. Немцы блокировали село и начали сжимать кольцо. Окружённые омсбоновцы какое-то время надеялись на помощь 328-й стрелковой дивизии. Но её подразделения так и не вышли на рубеж атаки…

В неравном бою омсбоновцы уничтожили до ста солдат и офицеров противника. Последним, кто продолжал вести огонь, был боевой товарищ Семёна Гудзенко Лазарь Паперник. Когда немцы подошли вплотную, он вытащил чеку из последней гранаты и разжал скобу…

В живых из группы Лазнюка остались только пятеро. Сам Лазнюк был тяжело ранен в ходе боя. Его вытащили оврагом двое товарищей. Ещё двое, принятые немцами за убитых, ночью уползли из Хлуднева той же спасительной лощиной.

За проявленное мужество и героизм двадцать два погибших бойца ОМСБОН посмертно награждены орденами Ленина. Вынесшие из боя раненого командира А. П. Кругляков и Е. А. Ануфриев — орденами Красного Знамени. Командир отряда Кирилл Захарович Лазнюк — орденом Ленина. Заместителю политрука Лазарю Папернику посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Сохранилось письмо Лазаря Паперника родным: «Привет с фронта. Здравствуйте, мои дорогие! Как я соскучился по вас. Наступила передышка, решил написать несколько строк о себе. Жив, здоров, всем доволен. Вчера дали фрицам так, что памятно им будет надолго. Тем, кто уцелел. А многие так и остались бесславно на снежном поле. На этот раз я бил из снайперской винтовки. Командир похвалил, говорит, хорошо получилось, больше сотни фашистов нашли себе могилу только от нашего взвода. Будем истреблять их беспощадно. Слушайте сообщения Совинформбюро, читайте газеты о наших делах. Мы научились бить врагов! Каждый воин НКВД — это мастер своего дела… В нашей бригаде были журналисты и писатели, писали о нашем подвиге. Читайте газеты… До свидания, крепко целую всех вас. Лазарь».

О гибели товарищей Семён Гудзенко узнал в Козельске.

В конце января 1942 года войска 16-й армии генерала К. К. Рокоссовского вошли в Сухиничи.

Наступил 1943 год. Обстановка на фронтах стала заметно меняться в нашу пользу.

Семён Гудзенко работал военным корреспондентом газеты Степного фронта «Суворовский натиск». Публиковал в газете не только статьи и корреспонденции, но и стихи.

Газета «Суворовский натиск» начала выходить в конце мая 1943 года. Вскоре войска Степного фронта под командованием И. С. Конева в ходе Курской битвы от обороны перешли в наступление, освободили Белгород и Харьков, устремились к Днепру. Степной фронт был преобразован во 2-й Украинский.

Начался заграничный поход Красной армии.

Страницы из дневника:

«Венгрия. 28 декабря 1944.

Ракоци — район фашистский. Старый мадьяр с шестого этажа бросил гранату, убил 10 офицеров.

Наш конвоир один ведёт 1000 румын. Он пьян. Один румын берёт его автомат, двое ведут его за руки. (Ну чем не Швейк с конвоирами?)

19 февраля 1945.

Привыкаешь ко всему: в Будапеште уже не волнует, что первые дни не давало уснуть, о чём только в книгах читал в России. Вся экзотика узких переулков, неожиданных встреч с итальянскими и шведскими подданными, монастыри, кино и церкви надоели солдатам, которые как-то этим интересовались. Нам хочется домой. Пусть даже там нет такого комфорта. И на это уже плюют. Хотя раньше с завистью смотрели на белизну ванных комнат, на блеск полов, на массивность или лёгкость мебели. Хочется всем домой, пусть в нетопленую комнату, пусть без всяких ванных комнат, но в Москву, Киев, Ленинград. Это тоска по родине.

21 февраля 1945.

В Кишпеште смотрел американский ковбойский фильм. Стрельба. Убийство. Страшная скука. А зал в бешеном восторге. Я не досидел. Видно, мы воспитаны на более умном и мудром искусстве.

Мадьяр — молодой, здоровый, в шляпе, с дешёвым перстнем. Говорит на ломаном русском. Как-то шутя спросил: “Есть ли в Будапеште ресторан?” Он ответил: “Нет. А в Москве есть”. — “Откуда знаешь?” — «Я из Москвы только четвёртый день”. Я совсем остолбенел.

Дальше рассказал он, что был взят под Старым Осколом в 1943, сидел в лагере в 40 км от Москвы, был в Горьком и Шапове. Жалуется, что в Венгрии плохо, что в лагере он получал 750 граммов хлеба, а тут четвёртый день ничего не ест. Приехал он в армию, хочет драться с немцами. Вот уже и история.

В Европе солдат привыкает к чистоте, к хорошему белью, к духам. Это, конечно, о тех днях, когда идут бои в больших городах. Но на пути каждого солдата был или будет один город, где он ещё познает прелести и гнусности Европы. Для меня таким городом стал Будапешт. С неизвестностью, монахами, всепоглощающей торговлей, проститутками, быстротой восстановления и пр. и т. п.».

Записи Семёна Гудзенко лаконичные, но ёмкие. И так выпукло и зримо предъявляют нам картины войны и только что наступившего мира, что невозможно оторваться. Хотя уже и довольно бы цитировать…

«29 марта 1945.

Собачонки всех мастей, но все карликовые. Шофёры давят их безбожно. “Та разве то собака, то ж мышка”, — сплюнув, говорит водитель.

Во всех квартирах канарейки. Основная работа престарелых дам: подыскивание самцам самок у соседей. Этим, птичьей любовью, они копируют свою, ушедшую и не такую красивую.

Мой хозяин — бывший кельнер. У него медали за прошлую войну. Мне он говорит, что бил в 1914 году итальянцев, а немцам, наверное, хвастал, что бил русских.

В Буде немцы. Артбатарея. Из окон видны солдаты на том берегу. Лёд. Полыньи. Красные парашюты. Немцы сбрасывают своим жратву и гранаты. Внизу открытые настежь магазины. Бери что хочешь. Подхожу к артиллеристу. Смотрю, что он взял: один кусок мыла, флакон одеколона, сигареты. Взял, что нужно, а больше не берёт».

Никогда я не забуду,

сколько буду на войне,

взбудораженную Буду,

потонувшую в огне.

И обломки переправы,

и февральский ледоход,

и Дуная берег правый,

развороченный, как дзот.

И багровое на сером —

пламя в дымных этажах.

И того, кто самым первым

был в немецких блиндажах.

И снова из фронтовой записной книжки поэта и военного корреспондента Семёна Гудзенко:

«Брно. 26–28 апреля 1945.

Лежат убитые немцы. Никто их хоронить не хочет, они прикрыты забором.

Трупы наших солдат. Один по пояс виднеется из окопа. Рядом связка гранат. На груди знак “Гвардия”. В кармане фото и документы. Мозговой, 1924 г. р., кандидат ВКП(б) с 1944, награждён двумя медалями “За отвагу” и орденом Красной Звезды. Был почти всюду. На войне с 1942.

Немцев было много. Они бежали. Лангер остался. Он поражён, что его не трогают. На второй день уже недоволен тем, что солдат взял у него пустой чемодан. Жалуется.

2 мая 1945.

Есть извещение, что умер Гитлер. Это никого не устраивает. Каждый хотел бы его повесить. <…>

Ночь на 9 мая 1945.

С трудом добираемся до Елгавы. Здесь утром были немцы. По пути встречаем много немцев — колоннами и группками. Нет конвоя. Они кланяются, на них не обращают внимания.

Говорят, что Прагу защищают власовцы. Говорят, наоборот, что они восстали против немцев. Одно известно, что есть очаги сопротивления.

Очень не хочется погибнуть в День Победы.

А навстречу везут раненых.

Киев 29 мая 1945.

Когда мы узнали о конце войны, каждый больше всего боялся умереть. Жизнь после войны солдаты берегут ещё сильнее. Сейчас очень многие хотят демобилизоваться — находят какие-то старые болезни, ездят на рентген, стонут и кряхтят. А ещё две недели назад они были бодрыми и подтянутыми офицерами. Всё это не страшно. Пусть хитрят — они победили.

Опять снилась Москва».

И вот они, не погибшие, не сгинувшие на войне поэты, писатели, драматурги и сценаристы, стали возвращаться домой.

Послевоенная жизнь Семёна Гудзенко была наполнена творчеством. Он признан. Почти каждый год выходят его книги.

Личная жизнь тоже устроилась. Женился на дочери генерала А. С. Жадова Ларисе. По образованию Лариса Алексеевна была искусствоведом. В 1951 году у них родилась дочь Катя. Жили они в элитном доме, так называемом Доме Моссельпрома.

Историк литературы Илья Фаликов в одном из своих исследований пишет: «Рассказывают, в Доме Моссельпрома, населённом важными людьми, в основном военачальниками, после войны обитал поэт Семён Гудзенко, который был женат на чьей-то высокородовитой дочке из этого дома, и когда поэт за полночь приходил в подпитии, его туда не пускал милиционер, постоянно стерегущий драгоценный подъезд.

Образ поэта в чистом виде. Его положение в мире, под звёздным ночным небом».

Тот же Фаликов: «Любопытный факт. Признание догнало фронтовиков через десятилетия после их поэтического начала. Симонов и Твардовский — звёзды войны во время войны. На тот небосклон, как исключение, сразу после войны был допущен из молодых только Семён Гудзенко, пожалуй. Его сверстники созревали долго и своё лучшее создали годы и годы спустя».

После войны Семён Гудзенко какое-то время работал в военных газетах. Ездил по стране. Много выступал с чтением стихов в дальних гарнизонах. В те годы большинство офицеров были фронтовики, и поэта военного поколения везде встречали с особой теплотой. Выступал и в Москве.

Литературовед Виктор Афанасьев вспоминал, как они, московские мальчишки, увлечённые литературой и рассказами о подвигах героев Великой Отечественной войны, стремились попасть на выступления поэтов-фронтовиков в 1945 году: «Пришли с фронта поэты: Семён Гудзенко, Марк Максимов, Виктор Урин, Александр Межиров, Вероника Тушнова, Николай Старшинов, Юлия Друнина и другие. Все в военной форме, молодые. В Москве начались незабываемые вечера поэзии, на которые народ просто ломился. И вот мы собираемся стайкой в Колонном зале Дома союзов или в Политехническом. Денег у нас нет. Сидим у входа и ждём, когда появятся поэты. Мы знаем, что всех добрее — Семён. И вот он идёт. Мы к нему: “Семён, проведи нас! Попроси контролёршу”. — “А что, вы не стихотворцы ли? Вот ты, стихи пишешь?” — спрашивает он меня. “Да”. — “Садись, сочини четверостишие”. В страшном волнении сажусь, сочиняю. Он прочитал и говорит: “Всё ясно, поэт… Пошли!” Он ведёт всех нас и с улыбкой басом говорит контролёрше: “Пропустите! Поэты!”».

В сентябре 1951 года стала донимать старая контузия. Вернулись головные боли. Врачи поставили диагноз: опухоль головного мозга. Две операции не принесли ни избавления от болей, ни, тем более, исцеления.

Семён Гудзенко умер зимой 1953 года на 31-м году жизни в Институте нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко. Последние стихи продиктовал, лёжа в постели, уже не в силах держать карандаш.

Молодая вдова Лариса Алексеевна вторым браком вышла за Константина Симонова. Симонов удочерил дочь Семёна Гудзенко Катю и всю жизнь бережно заботился о ней. Екатерина Семёновна Симонова-Гудзенко стала известным учёным, специалистом по истории и культуре Японии.

ПЕРЕД АТАКОЙ

Когда на смерть идут — поют,

а перед этим можно плакать.

Ведь самый страшный час в бою —

час ожидания атаки.

Снег минами изрыт вокруг

и почернел от пыли минной.

Разрыв — и умирает друг.

И значит — смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черёд,

за мной одним идёт охота.

Будь проклят сорок первый год —

ты, вмёрзшая в снега пехота.

Мне кажется, что я магнит,

что я притягиваю мины.

Разрыв — и лейтенант хрипит.

И смерть опять проходит мимо.

Но мы уже не в силах ждать.

И нас ведёт через траншеи

окоченевшая вражда,

штыком дырявящая шеи.

Бой был короткий.

А потом

глушили водку ледяную,

и выковыривал ножом

из-под ногтей я кровь чужую.

1942

Я был пехотой в поле чистом,

в грязи окопной и в огне.

Я стал армейским журналистом

в последний год на той войне.

Но если снова воевать…

Таков уже закон:

пускай меня пошлют опять

в стрелковый батальон.

Быть под началом у старшин

хотя бы треть пути,

потом могу я с тех вершин

в поэзию сойти.

1943–1944

Я в гарнизонном клубе за Крпатами

читал об отступлении, читал

о том, как над убитыми солдатами

не ангел смерти, а комбат рыдал.

И слушали меня, как только слушают

друг друга люди взвода одного.

И я почувствовал, как между душами

сверкнула искра слова моего.

У каждого поэта есть провинция.

Она ему ошибки и грехи,

все мелкие обиды и провинности

прощает за хорошие стихи.

И у меня есть тоже неизменная,

на карту не снесённая, одна,

суровая моя и откровенная,

далёкая провинция — Война…

Публикации

Стихи и баллады. М.: Молодая гвардия, 1945.

Дальний гарнизон. М.: Гослитиздат, 1953.

Стихи и поэмы. М.: Воениздат, 1956.

Избранное: Стихи и поэма. М.: Советский писатель, 1957.

Стихотворения. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1961.

Армейские записные книжки. М.: Советский писатель, 1962.

Завещание мужества. М.: Молодая гвардия, 1971.

Стихи слагались на ходу… М.: Молодая гвардия, 1990.

Награды

Ордена: Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды.

Медали: «За оборону Москвы», «Партизану Великой Отечественной войны», «За взятие Вены», «За взятие Будапешта», «За освобождение Праги», «За трудовую доблесть».

Глава одиннадцатая

Алексей Недогонов

«Пел он устало и грустно…»

Алексей Иванович Недогонов родился 19 октября 1914 года в городе Александровск-Грушевский, ныне город Шахты Ростовской области, в семье рудничного кузнеца. Семья Недогоновых была большой. В 1918 году отец Алексея, Иван Недогонов, погиб на Гражданской войне. Стало очевидным, что матери одной детей не прокормить, и Алексей, как писал исследователь его творчества и биограф Константин Поздняев, «берёт в руки шахтёрский обушок и становится опорой семьи. Плотник и крепильщик, ремонтник и врубмашинист — вот те профессии, которые он освоил, придя на производство. Было это в годы первой пятилетки. Молодёжь работала со всем жаром сердца, с огромным энтузиазмом. Недогонов находился в первых её рядах».

После в автобиографии он не без гордости напишет: «Я и впрямь становился шахтёром, совсем таким, как батя».

В Москву он приехал в 1932 году. Устроился на работу на один из заводов. Поступил на рабфак. Одновременно начал посещать заседания заводского литературного кружка. Литературная жизнь в те годы в Москве бурлила, буквально била ключом!

В том же 1932 году в заводской многотиражке Алексей Недогонов опубликовал своё первое стихотворение — «Будь начеку». Как точно заметил Константин Поздняев, уже в этих ученических и наивных стихах чувствовалась «мобилизационная собранность, готовность побороть любые трудности».

Через два года, в 1934 году, Алексей поступил в Литературный институт им. М. Горького, на вечернее отделение. Днём — завод, вечером — учёба в институте, о котором давно мечтал. Много читал. Много писал. Руководители семинара и наставники — Владимир Луговской, Михаил Светлов, Илья Сельвинский, Алексей Сурков, Лев Тимофеев.

С 1938 года стихи Алексея Недогонова начинают появляться на страницах столичных журналов и газет. Его печатают журналы «Новый мир», «Знамя», «Звезда», «Смена», «Огонёк», газета «Комсомольская правда».

Осенью 1939 года вместе с группой своих товарищей из поэтического цеха добровольцем ушёл на фронт Советско-финляндской войны. Его зачислили рядовым в один из батальонов 241-го полка 95-й стрелковой дивизии. Весной 1940 года дивизия штурмовала Выборг, имела большие потери. В список санитарных потерь попал и красноармеец Алексей Недогонов.

После госпиталя он вернулся в Литинститут. Но окончить полный курс снова не удалось. Летом 1941 года явился в военкомат с просьбой зачислить добровольцем и направить на фронт, в действующую армию.

В автобиографии Алексей Недогонов написал о военном периоде очень скупо: «В Красной армии был с 1939 года до мая 1946 года. <…> В Отечественную войну работал специальным корреспондентом армейской, затем фронтовой газеты “Советский воин” (3-й Украинский фронт). <…> Раннее увлечение Некрасовым и Надсоном наложило свой отпечаток на мои первые стихи. Только непосредственное общение с людьми двух последних войн помогло мне отойти от надсоновских мотивов и настроений. За две войны, которые я прошёл как солдат и журналист, мне пришлось ступить на землю восьми государств. Много я пережил, видел и слышал. О многом буду писать. Но больше всего — о главном: о человеке…»

Эти строки Алексей Недогонов написал за год до своей гибели.

Война его оказалась долгой. Вначале в армейской газете «За нашу победу» 1-й гвардейской армии Западного фронта, потом во фронтовой газете «Советский воин» 3-го Украинского фронта. Отслужил год и после войны.

Вместе с наступающими войсками 1-й гвардейской армии, а затем 3-го Украинского фронта маршала Ф. И. Толбухина он прошёл по землям Польши, Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии, Австрии. География этого похода отразилась и в боевых наградах, и в стихах. В стихотворении «Партизан возвращается домой», почти репортажном, Алексей Недогонов писал о солдате партизанской армии маршала Тито:

Пел он устало и грустно

(шёл он походкою тяжкой,

в правой руке карабин,

в левой руке цветы):

«Милая мама,

слёзы твои

горячее пули усташской,

я пулю скорее приму,

чем видеть, как плачешь ты…»

Или другое:

…Не забуду я,

не забуду,

помнить до смерти мне дано:

танки, рвавшиеся за Буду,

к Эстергому,

на Комарно,

интендантскую лихорадку

со снабжением на бегу,

и саратовскую трёхрядку

в Будафоке,

на берегу,

и немецкого контрудара

бронированные толчки

к переправе Дунафёльдвара —

в направленье Дунай-реки,

поредевшие наши роты,

наши танковые полки,

их внезапные повороты

и стремительные броски.

Из наградного листа: «…Гвардии капитан НЕДОГОНОВ — молодой поэт, сделавший для газеты “Советский воин” за короткий срок столько, сколько не сделали для неё другие писатели, работавшие в газете более года.

Тов. НЕДОГОНОВ ведёт рубрику “Весёлый разговор”, оперативно откликается на все значительные события, часто помогает секретариату в технической подготовке материала военкоров к печати, и нередко бывает занят другой черновой работой, способствуя этим процессу выпуска газеты.

Ведёт большую переписку с начинающими поэтами и писателями. Много раз выступал со своими произведениями перед ранеными, находившимися на излечении в госпиталях.

Работник, который не знает ни усталости, ни “отсутствия творческого настроения”, беззаветный и любимый коллективом газеты труженик.

Правительственная награда, которой достоин тов. НЕДОГОНОВ, обрадует весь коллектив.

Ходатайствую о награждении тов. НЕДОГОНОВА орденом Красной Звезды.

Ответственный редактор газеты “Советский воин”

гвардии подполковник ФИЛИППОВ.

22 марта 1944 г.».

Из наградного листа: «…Тов. НЕДОГОНОВ — очень трудолюбивый работник. Он много сделал для газеты, участвуя в отделе “Весёлый разговор”. Напечатал в газете целый ряд своих стихотворений. Часто выступал с острыми политическими стихами — подписями под карикатурами. Много работал и работает над “отшлифовкой” для газеты стихов, присылаемых в редакцию военкорами. Ведёт с ними большую творческую переписку.

Выезжая в части, обеспечивает газету оперативным материалом.

Талантливый и растущий молодой поэт, он подготовил к печати книгу своих стихов, и книгу стихов поэтов-фронтовиков, и, несомненно, будет очень полезен в популяризации боевых действий 3-го Украинского фронта.

Тов. НЕДОГОНОВ достоин награждения орденом Отечественной войны 2-й степени.

Ответственный редактор газеты “Советский воин”

гвардии подполковник ФИЛИППОВ.

21 июля 1945 г.».

Неизвестно, вышла ли книга поэтов-фронтовиков. Видимо, нет. Рукопись лежит где-нибудь в архиве газеты 3-го Украинского фронта «Советский воин».

Сборник, составленный Алексеем Недогоновым ещё на фронте, при жизни поэта тоже не увидел свет.

В Союз писателей СССР Алексей Недогонов принят в 1946 году — по журнальным и газетным публикациям.

В журнале «Новый мир» в одной из книжек 1947 года вышла первая часть поэмы «Флаг над сельсоветом». Поэма была бурно и восторженно принята и читателями, и критикой. Вскоре её выпустили в библиотечке «Огонёк». Стотысячный тираж был отпечатан в правдинской типографии им. Сталина. А через год, в 1948 году, «Флаг над сельсоветом» вышел в Костромском областном издательстве тиражом 15 тысяч экземпляров.

Алексей Недогонов трагически погиб 13 марта 1948 года. Его сбил трамвай. От полученных травм он скончался. Похоронен на Ваганьковском кладбище неподалёку от могилы Сергея Есенина.

«Флаг над сельсоветом» — поэма о послевоенной деревне, о поколении крестьян, вынесшем на своих плечах войну и разруху и сумевшем восстановить хозяйство и накормить своим трудом и деревню, и сирот, и всю страну. Широко известна ставшая крылатой строка из этой поэмы: «Из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд…»

Любил поэзию Николая Тихонова и Александра Твардовского.

Тихонов отразился в балладах.

Любовь к Твардовскому обернулась курьёзом: долгое время фразу: «Из одного металла льют…» приписывали Александру Трифоновичу. Это выплывало и в прессе, и на радио, и на телевидении. Особенно любили эту фразу чиновники, увешанные орденами…

Говорят, в день гибели Алексей Недогонов получил вёрстку своей первой полноценной книги стихотворений и поэм. В момент гибели он держал вёрстку в руках. Книга выйдет вскоре, но уже посмертно, в издательстве «Молодая гвардия» под названием «Простые люди» тиражом 10 тысяч экземпляров. Редактировал книгу литинститутский мэтр Алексея Недогонова Павел Антокольский. В сборник вошло двадцать одно стихотворение и поэма «Флаг над сельсоветом».

Удивительное дело. При жизни поэт не имел ни одной полноценной книжки, а после смерти сборники буквально посыпались — из Сталинградского книжного издательства, из хабаровского Дальгиза, из Госиздата Карело-Финской ССР (Петрозаводск). В 1949 году в издательстве «Советский писатель» вышла большая книга стихотворений и поэм под редакцией Константина Симонова. Тираж — 25 тысяч экземпляров.

На родине поэта в городе Шахты школа № 23 носит его имя.

Земляки в 2009 году учредили общественную литературную премию имени Алексея Недогонова.

ВЕСНА НА СТАРОЙ ГРАНИЦЕ

Александру Лильеру

В лицо солдату дул низовый,

взор промывала темнота,

и горизонт

на бирюзовый

и розовый менял цвета.

Передрассветный час атаки.

Почти у самого плеча

звезда мигала, как во мраке

недогоревшая свеча.

И в сумраке, не огибая

готовой зареветь земли,

метели клином вышибая,

на Каму плыли журавли.

Сейчас рассвет на Каме перист,

лучист и чист реки поток,

в её низовьях — щучий нерест,

в лесах — тетеревиный ток.

Солдат изведал пулевые,

весёлым сердцем рисковал,

тоски не знал, а тут впервые,

как девочка, затосковал.

Ему б вослед за журавлями —

но только так, чтобы успеть,

шумя упругими крылами,

к началу боя прилететь…

Возникнуть тут, чтоб отделенье

и не могло подозревать,

что до начала наступления

солдат сумел одно мгновенье

на милой Каме побывать…

Вдруг — словно лезвие кинжала:

вдоль задремавшего ствола

мышь полевая пробежала,

потом рукав переползла.

Потом… свистка оповещенье.

Потом ударил с двух сторон

уральский бог землетрясенья —

стальных кровей дивизион!

Взглянул солдат вокруг окопа:

в траве земля,

в дыму трава.

Пред гребнем бруствера —

Европа,

за гранью траверса —

Москва!

1944

ПОБЕДИТЕЛИ

Взвод на взвод — столкнулись и схватились.

В ход пошли кинжалы и штыки.

Немцы, словно черти, крепко бились,

крепче немцев бились моряки.

Мёртвые и те в атаке страшной

падали, верша вперёд бросок.

Два часа кровавой рукопашной:

зубы — в глотку, кортик — под сосок.

Глуше битва, Реже лязг металла.

Остаются двое на песках.

Немец и моряк. Дыша устало,

сходятся они. Ножи в руках.

И безмолвны,

медленны

и яры,

зубы сжав до боли,

над собой

скрещивают тяжкие удары…

Сорок третий.

Керчь.

Десантный бой.

Рассказало поле роковое:

в схватке все до одного легли.

Только русских

было меньше вдвое —

моряки четвёртый бой вели.

1944

ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ

В далёкой России,

в деревне под самой Калугой

(картина такая в его отразилась глазах),

вдоль тына,

тропинкой, слегка припорошенной вьюгой,

из школы мальчишка

в отцовских бежит сапогах.

Он входит в избу.

Раздевается. И деловито

хлопочет в избе.

А работушки — тьмущая-тьма!

И всё у него

не забыто, сколочено, сбито:

отца-то ведь нет.

Без хозяина третья зима.

Он трижды под вечер

письмо начинает. И снова

садится за стол,

за который садился отец:

всё хочет ребёнок

порадовать папу родного,

что он уже в доме

помощником стал наконец.

Кто радость ребёнка,

что так глубока и так свята,

кто может понять её —

мальчика нежно обнять?..

Я в Сербии встретил

в морщинах и шрамах солдата,

который бы смог

эту детскую радость понять.

Он был молчалив.

В нём тоска была жгучая скрыта

по родимой семье,

за которую он на войне

ходил в штыковую

с солдатами маршала Тито

на зимних планинах

в непокорённой стране.

Он верил, что буде он

с милою Родиной вместе,

что он, агроном,

неудачно начавший войну, —

крестьянин Титов,

калужанин, пропавший без вести, —

вернётся домой

и обнимет детей и жену.

1944

РОСА БЛАГОСЛОВЕНИЯ

Две войны я протопал в пехоте

под началом твоим, Аполлон.

Я изведал атаки в болоте,

и кровавые нары в санроте,

и мучительный музы полон.

Не пришлось мне о пулю споткнуться.

Видно, писано мне на роду —

дважды выжить

и дважды вернуться

под свою молодую звезду.

Я, умытый росой спозаранку,

музе гнева не ставлю в вину,

что рубаху надел наизнанку

перед тем, как идти на войну.

1947

Публикации

Флаг над сельсоветом. М.: Правда, 1947. (Библиотечка «Огонёк». № 15.)

Флаг над сельсоветом. Кострома: Костромское областное издательство, 1948.

Простые люди. М.: Молодая гвардия, 1948.

Флаг над сельсоветом. Сталинград: Сталинградское областное издательство, 1948.

Флаг над сельсоветом. Хабаровск: Дальгиз, 1948.

Избранное. М.: Советский писатель, 1949.

Флаг над сельсоветом. М.: Гослитиздат, 1949.

Флаг над сельсоветом. Петрозаводск: Госиздат К. Ф. ССР, 1949.

Флаг над сельсоветом. М.: Гослитиздат, 1951.

Флаг над сельсоветом. М.: Советский писатель, 1952.

Избранное. М.: Молодая гвардия, 1953.

Избранное. Ростов-на-Дону: Ростовское книжное издательство, 1954.

Избранное. М.: Советский писатель, 1955.

Стихи и поэмы. М.: Воениздат, 1957.

Избранное / Предисл. С. Васильева. М.: ГИХЛ, 1958.

Стихи. М.: Правда, 1948. (Библиотечка «Огонёк» № 40.)

Возвращение. М.: Советский писатель, 1959.

Стихотворения. М.: ГИХЛ, 1960. (Серия «Библиотека советской поэзии».)

Лирика / Предисл. К. Поздняева. М.: Советская Россия, 1963.

Лирика / Предисл. В. Тельпугова. М.: Художественная литература, 1963.

Избранная лирика. М.: Молодая гвардия, 1967. (Серия «Библиотечка избранной лирики».)

Встречное дыхание. М.: Молодая гвардия, 1974.

Дорога моей земли: Стихи. М.: Современник, 1975. (Серия «Библиотека поэзии “Россия”».)

Избранное. М.: Художественная литература, 1977.

Троянов вал. М.: Советская Россия, 1978. (Серия «Подвиг».)

Ёлка: Стихи для детей. М.: Малыш, 1979.

Награды и премии

Ордена: Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды.

Медали: «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены», «За освобождение Праги».

Сталинская премия 1-й степени (1948) посмертно — за поэму «Флаг над сельсоветом».

Глава двенадцатая

Константин Симонов

«Словно смотришь в бинокль перевёрнутый…»

Без книг Константина Симонова военную литературу представить невозможно. Да и сама история Великой Отечественной войны без фронтового корреспондента газет «Боевое знамя» и «Красная звезда» К. Симонова, без его очерков, корреспонденций и стихотворений на страницах «Правды» и «Известий» стала бы неполной.

В военной литературе — в прозе, поэзии и драматургии — он всегда был и во многом остаётся эталоном. Для всеобщего признания ему не хватало и не хватает чуть-чуть. Чего же не хватает? Дело в том, что в своё время — а время было сложным — Симонов активно участвовал в кампаниях против «космополитов», против Сахарова и Солженицына, с негодованием клеймил Пастернака, когда скандальный роман «Доктор Живаго» вышел за рубежом. И не только партийный долг понуждал его к этому, но и твёрдая гражданская позиция, убеждённость в правоте своих поступков.

Судьба Константина Симонова тоже была частью войны.

Он родился в Петрограде 15 ноября 1915 года в дворянской семье.

При рождении получил имя Кирилл. Но впоследствии поменял его на Константин. Хотя мать до конца жизни называла его крещёным именем. Почему поменял имя? Потому что не выговаривал звуки «р» и «л». Картавость, как пишут биографы, возникла в раннем детстве после того, как он лизнул остриё ножа.

Отец, Михаил Агафангелович, выходец из дворян Калужской губернии, выпускник Императорской Николаевской академии, участник Первой мировой войны, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством». Дослужился до генерал-майора. Воевал и в Гражданскую. Следы его затерялись в 1922 году в Польше. Такого родителя советскому писателю иметь было не просто опасно, а невозможно. Вот почему Константин Симонов никогда и нигде не упоминал о своём отце, генерале царской, а затем белой армий.

Однако об отце будущего писателя стоит рассказать особо. Михаил Агафангелович родился в 1971 году под Калугой в семье мелкопоместных дворян, обедневших после Крестьянской реформы. Восемнадцати лет от роду окончил Орловский кадетский корпус. Затем, уже твёрдо решив стать военным, окончил сначала 3-е Александровское училище, а потом курс Николаевской академии Генерального штаба. Во время Первой мировой войны на фронте. А до этого прошёл все ступени офицерской карьеры от командира пехотной роты до начальника штаба корпуса. К 1907 году он уже имел чин полковника. В 1913 году получил в командование 12-й пехотный Великолуцкий полк. В том же году женился на княжне Александре Леонидовне Оболенской, выпускнице Смольного института, дочери действительного статского советника Леонида Николаевича Оболенского, служившего тогда директором Юго-Восточной железной дороги. Старший брат жены, Николай Леонидович Оболенский, — курский и харьковский губернатор. В 1917 году, уже будучи ярославским губернатором, был арестован большевиками, но вскоре выпущен и, пользуясь временной свободой, успел уехать во Францию. Жил и умер в эмиграции.

Сын писателя Алексей Кириллович Симонов пояснял эту историю так: «Дело в том, что мой дед, Александр Григорьевич Иванишев, не был родным отцом моего отца. Константин Михайлович родился у бабки в первом браке, когда она была замужем за Михаилом Симоновым, военным, выпускником Академии Генштаба, в 1915 году получившим генерал-майора. Дальнейшая его судьба долго была неизвестна, отец в биографиях писал, что тот пропал без вести ещё в империалистическую войну, затем и вовсе перестал его поминать. <…> я нашёл письма бабки начала 1920-х годов её сёстрам в Париж, где она пишет, что Михаил обнаружился в Польше и зовёт её с сыном к себе туда. У неё в это время уже был роман с Иванишевым, да, видимо, было и ещё что-то в этих отношениях, что не позволило их восстановить. Но фамилию Симонов бабка всё же сыну сохранила, хотя сама стала Иванишевой».

Генерал М. А. Симонов во время Гражданской войны какое-то время служил при штабе 5-й армии Северного фронта. После подписания Брестского мира, по слухам, был в германском плену. Но уже в 1919 году числился среди активистов Российского общевоинского союза, затем вступил в Русский комитет в Варшаве. Занимался вербовкой русских эмигрантов, в основном офицеров и низших чинов, для отправки на юг, где собирались силы Белой гвардии. Сотрудничал с Борисом Савинковым. После развала эмигрантских структур преподавал математику и физику в русской гимназии в Варшаве. Из Варшавы он и написал письмо жене и сыну.

Александра Леонидовна в 1919 году из Петрограда уехала в Рязань, где познакомилась с бывшим полковником Русской армии А. Г. Иванишевым. Тот преподавал в военном училище тактику. Позже получил звание и полевую должность в РККА. Началась жизнь в гарнизонах, в военных городках. Так что быт, нравы и характер военной службы Кирилл Симонов впитал с детства и достаточно, чтобы потом о войне и военных писать точно и глубоко. Воспитывал его отчим по-мужски и по-отечески строго. Иванишев привил ему и любовь к армии и ко всему, что связано с военной службой. Кирилл Симонов потом с благодарностью посвятит ему поэму «Отчим».

В Рязани Симонов пошёл в школу. Семилетку оканчивал уже в Саратове, куда вскоре перевели красного командира Иванишева. После школы поступил в одно из фабрично-заводских училищ (ФЗУ), получил профессию токаря и пошёл работать на завод.

В 1931 году Иванишева направили для дальнейшего прохождения службы в Москву. Кирилл Симонов поступил на работу на авиазавод — по специальности, токарем.

Уже тогда начал писать стихи. Мечтал о поступлении в Литературный институт им. А. М. Горького. Вскоре мечта его осуществилась. Но работу на заводе не бросал, два года совмещал работу и учёбу.

В 1934 году как молодой писатель из рабочей среды по командировке Гослитиздата ездил на Беломорканал. Там на великой стройке социализма в то время «перековывали» преступный элемент.

В 1935 году сестёр Александры Леонидовны, урождённых Оболенских, власти выселили в оренбургскую степь. Симонов впоследствии признавался: «У меня было очень сильное и очень острое чувство несправедливости совершённого». Обе тётки Симонова там, на поселении, умерли.

В 1938 году окончил Литинститут. Стихи уже печатались в «толстых» журналах — «Октябрь» и «Молодая гвардия». В том же 1938 году в жизни молодого поэта произошло сразу несколько ярких событий, во многом определивших его будущее: принят в Союз писателей СССР; зачислен аспирантом Московского института философии, литературы и истории (МИФЛИ); издана поэма «Павел Чёрный».

А уже в следующем году начались его фронтовые дороги. Направлен на Халхин-Гол в качестве военного корреспондента. Доучиваться в аспирантуру он так и не вернулся. Вообще 1939 год сильно изменил его жизнь. Во-первых, он стал Константином Симоновым. А во-вторых, сомкнулись две линии его творчества: стихи и военная проза, которая рождалась в журналистских, корреспондентских блокнотах, а потом медленно, как это происходило у многих военкоров, начала перетекать в книги.

На Халхин-Голе он познакомился с Георгием Константиновичем Жуковым, в то время командиром корпуса, командующим Халхин-гольской группировкой советско-монгольских войск. В книге «Далеко на востоке (Халхин-гольские записки)» Симонов оставил рельефный и удивительно точный портрет будущего маршала Победы. Симонов, пожалуй, первым разглядел в тогдашнем комкоре железный характер, твёрдость человека долга и незаурядные полководческие способности. Интересны детали той дальней командировки.

«В июне 1939 года, — пишет Симонов, — к тогдашнему начальнику ПУРа Мехлису пригласили группу, как тогда нас называли, “оборонных” писателей, и он предложил нам поехать в течение лета и осени в командировки в разные части Красной Армии. Все хотели ехать на Халхин-Гол, но послали туда только Славина, Лапина и Харцевина, видимо как людей, уже знавших Монголию. Они поехали вслед ранее уехавшему туда Ставскому. Мне предстояла осенью поездка на Камчатку, в находящуюся там воинскую часть. Вместо этого во второй половине августа меня вдруг вызвали в ПУР к Кузнецову (Мехлис, которого он заменял, в это время был на Халхин-Голе) и спросили, готов ли я ехать в Монголию. Я сказал, что готов.

Как сейчас помню, Кузнецов спросил меня:

— Как, ничего не жмёт?

Я сказал, что не жмёт.

Как выяснилось впоследствии, вызов объяснялся тем, что Ортенберг, редактор газеты армейской группы, действовавшей на Халхин-Голе, телеграфно запросил “одного поэта”.

Когда я сказал, что готов ехать, то выяснилось, что ехать нужно сегодня же, с пятичасовым экспрессом. Происходило всё это в час дня. Кое-как успели выписать мне литер и выдать деньги. Обмундирование выдать не успели, сказали, что выдадут на месте.

На пятые сутки я был в Чите, а через сутки уже летел на пассажирском самолёте с окошечками в Тамцаг-Булак — тыловой городок, где стоял второй эшелон нашей действовавшей в районе Халхин-Гола армейской группы.

Когда мы летели, лётчик вышел из кабины и, обращаясь к нам, сказал, чтобы мы смотрели за воздухом. Я долго смотрел “за воздухом”, не обнаружил в нём ничего особенного, но с удивлением увидел, что все остальные тоже внимательно смотрят “за воздухом”, в котором, видимо, и они ничего такого не замечали. Только впоследствии я выяснил, что фраза “смотреть за воздухом” предполагала наблюдение за тем, не появятся ли японские истребители. Тогда я был далёк от такой мысли.

В Тамцаг-Булак прилетели с сумерками, летели туда часа три или четыре над сплошной жёлто-зелёной степью бреющим полётом; буквально из-под самолёта выскакивали стада коз и напуганные шумом гуси и утки.

Тамцаг-Булак оказался городом довольно странного с непривычки вида: в нём было три или четыре глинобитных дома, скорее похожих на сараи, и сотни три малых, больших и средних юрт.

Ночью мне выдали обмундирование, почему-то танкистское, серое, другого, кажется, на мой рост не было. Дали сапоги, пилотку, ремень и пустую кобуру: оружия тоже не было.

Утром кто-то, ехавший в штаб армейской группы на Хамар-дабу, которая была от города километрах в ста с чем-то, обещал завезти меня по дороге в Баин-Бурт — место, где стояла редакция. Утром Тамцаг-Булак выглядел ещё непригляднее, чем вечером: кругом была выжженная жёлто-зелёная степь без конца и края.

Мы ехали, и я впервые видел знакомые только по картинкам миражи: леса и озёра передвигались то слева, то справа от нас.

Дороги, собственно, никакой не было: это была простая колея, накатанная по степи, правда, почти на всём протяжении абсолютно гладкая и ровная, только кое-где попадалось полкилометра или километр невыносимой тряски, там, где дорога пересекала полосы солончаков.

А над нашими головами проходили стайками самолёты к фронту.

<…>

Сначала мы поехали в штаб армейской группы на Хамар-дабу. Это была не слишком выдававшаяся над степью возвышенность с довольно крутыми скатами и извилистыми, расходящимися в разные стороны оврагами, вроде балок на верхнем Дону, только совершенно безлесными. В скаты были врыты многочисленные блиндажи, а кое-где стояли юрты, сверху прикрытые от авиации натянутыми сетками с травой.

Ставский пошёл по начальству узнавать, что происходит и куда ехать, а я довольно долго — должно быть, с час — сидел около какой-то юрты, кажется отдела по работе среди войск противника, в которую за этот час приходили люди с разными трофеями: японскими записными книжечками, связками бумаг и фотокарточек — и оставляли всё это в юрте.

Там сидел какой-то равнодушный лейтенант и разбирал всё это, откладывая нужное на стол и бросая ненужное на пол. Пол юрты был завален фотографиями. Японцы, как я убедился в этом впоследствии, очень любят сниматься, и почти в каждой солдатской сумке были десятки фотографий: фотографии мужские, женские, фотографии стариков — видимо, родителей, фотографии японских домиков, улиц, открытки с Фудзиямой, открытки с цветущей вишней — всё это целым слоем лежало на полу, и проходившие к столу, за которым сидел лейтенант, шагали по всему этому туда и обратно, не обращая никакого внимания на то, что у них под ногами.

Это было моё первое и самое сильное впечатление войны. Впечатление большой машины, большого и безжалостного хода событий, в котором вдруг, подумав уже не о других, а о самом себе, чувствуешь, как обрывается сердце, как на минуту жаль себя, своего тела, которое могут вот так просто уничтожить, своего дома, своих близких, которые связаны именно с тобой и для которых ты что-то чрезвычайно большое, заполняющее огромное пространство в мире, а от тебя может остаться просто растоптанный чужими ногами бумажник с фотографиями.

Тогда, на Халхин-Голе, у меня не было с собой ничьих фотографий, но в 1941 году, когда я взял на фронт фотографию близкой мне женщины, я так и не смог избавиться от этого халхин-гольского воспоминания о юрте с фотографиями на полу и от ощущения жгучей опасности не по отношению к себе самому, а именно по отношению к этой фотографии, лежащей в кармане гимнастёрки как частица всего, что осталось дома и что может быть взято и растоптано чужим каблуком.

Через час Ставский пришёл, и мы поехали. Он сказал, что поедем на северную переправу, а оттуда — к Песчаной высоте, которую как раз сейчас берут.

По узкому мостику мы переправились через реку Халхин-Гол — ту самую спорную реку, до которой японцы числили свою границу и через которую они переходили ещё в июле с намерением окружить всю нашу группу.

Сейчас бои шли довольно далеко за рекой, километрах в восьми. Оттуда слышалась густая артиллерийская канонада.

У переправы, на том берегу, было несколько землянок. Мы зашли в них, не помню зачем, и в это время невдалеке от нас японцы начали бомбить переправу.

Я впервые видел бомбёжку. Это показалось мне больше всего похожим на внезапно возникшие на горизонте чёрные рощи. Потом мы поехали. Японцы опять бомбили, на этот раз близко от нас. Мы остановили машину и полезли в щель. Помню, я испугался, заметался, попал не в щель, а в какую-то воронку, которая, впрочем, показалась мне глубокой и поэтому безопасной. Когда мы вылезли, то Ставский сердился, что я отстал от него, и сказал, чтобы я держался возле него, а потом высмеял меня за то, как я оправдывался: что воронка была ближе и что она была глубокая. Высмеяв моё представление о безопасности, он стал терпеливо объяснять мне, что такое щель, почему её роют под углом, почему её роют узкую и почему она безопаснее, чем воронка.

Потом мы опять поехали дальше по степи. Сначала добрались до позиций артиллерийского дивизиона, где орудия стояли под сетками и вели беспрерывный огонь по гребню жёлтой высоты, видневшемуся невдалеке, километрах в трёх. Это и была сопка Песчаная.

Но вёл огонь не только этот дивизион — вели огонь ещё несколько дивизионов, и гребень сопки, немножко впалый, как кратер вулкана, всё время вспыхивал разрывами и дымился. Это было похоже на извержение, особенно если смотреть в бинокль. Хотя я знал ещё со школьной скамьи разницу между скоростью света и звука, но несоответствие между появлением вспышек на гребне сопки и звуками разрывов бессознательно продолжало удивлять меня весь этот первый день.

От артиллеристов мы перебрались к пехотинцам; это был полк Федюнинского, впоследствии, в Отечественную войну, командовавшего армией, а тогда командира полка. Он был накануне ранен…

<…>

На следующий день мне с Ортенбергом, Лапиным и Харцевиным пришлось быть у Жукова. Ортенберг хотел узнать, насколько реальны, по мнению Жукова, сведения о близком наступлении японцев, на что нам ориентироваться в газете.

Штаб помещался по-прежнему всё на той же Хамар-дабе. Блиндаж у Жукова был новый, видимо, только вчера или позавчера срубленный из свежих брёвен.

Кстати, о брёвнах. Мне рассказывали, что на северном участке фронта, когда понадобились брёвна для полевых укреплений на границе, один из эскадронов, стоявший на самом фланге монгольской кавалерийской дивизии, обогнул степями японцев, забрался глубоко в их тыл и, спилив там на одном из участков Хайларской линии полсотни телеграфных столбов, волоком притащил их на наши позиции.

Итак, блиндаж был совершенно новый, очень чистый и добротно сделанный, с коридорчиком, с занавесочкой и, кажется, даже с кроватью вместо нар.

Жуков сидел в углу за небольшим, похожим на канцелярский, столом. Он, должно быть, только что вернулся из бани порозовевший, распаренный, без гимнастёрки, в заправленной в бриджи жёлтой байковой рубашке. Его широченная грудь распирала рубашку, и, будучи человеком невысокого роста, сидя он казался очень широким и большим.

Ортенберг начал разговор. Мы примостились кругом. Жуков отмалчивался. Въедливый, нетерпеливый Лапин стал задавать вопросы. Жуков всё продолжал отмалчиваться, глядя на нас и думая, по-моему, о чём-то другом.

В это время вошёл кто-то из командиров разведки с донесением. Жуков искоса прочёл донесение, посмотрел на командира сердитым и ленивым взглядом и сказал:

— Насчёт шести дивизий врёте: зафиксировано у нас только две. Остальное врёте. Для престижа… Хлеб себе зарабатывают… — сказал Жуков, обернувшись к Ортенбергу и не обращая внимания на командира.

Наступило молчание.

— Я могу идти? — спросил командир.

— Идите. Передайте там, у себя, чтоб не фантазировали, если есть у вас белые пятна, пусть честно так и остаются белыми пятнами, и не суйте мне на их место несуществующие японские дивизии.

Когда офицер вышел, Жуков повторил:

— Хлеб себе зарабатывают. Разведчики. — Потом повернулся к Лапину и сказал: — Спрашиваете, будет ли опять война?

Борис заторопился и сказал, что это не просто из любопытства, а что они с Харцевиным собираются уезжать на Запад в связи с тем, что там, на Западе, кажется, могут развернуться события. Но если здесь, на Востоке, будет что-то происходить, то они не уедут. Вот об этом он и спрашивает.

— Не знаю, — довольно угрюмо сказал Жуков. И потом повторил опять: — Не знаю. Думаю, что они нас пугают. — И после паузы добавил: — Думаю, что здесь ничего не будет. Лично я думаю так.

Он подчеркнул слово “лично”, словно отделяя себя от кого-то, кто думал иначе».

Читать эти записки — всё равно что разглядывать старые, довоенной и военной поры фотографии. Или смотреть военную кинохронику. Бегло, схематично, местами постановочно, почти по шаблону того времени, но оторваться невозможно.

После возвращения из Монголии Симонов написал поэму «Далеко на востоке». В издательстве «Советский писатель» она целиком вышла отдельным изданием в 1939 году. Халхин-гольские записки под тем же названием писались много позже. Удивительно, но стихи шли вперёд. Такое было время. И такой была литература.

Уже тогда, во время первых боёв, в газетных корреспонденциях, стихах и просто в блокнотных записях впрок, писатель обрёл то жестокое зрение военного человека, которое и поможет ему создать и «Живые и мёртвые», и «Разные дни войны», и «Глазами человека моего поколения», и поэтические шедевры военной лирики.

С самого начала Симонов был «многостаночником»: стихи, проза, пьесы, публицистика.

В 1940 году вышла пьеса «История одной любви». Постановку пьесы осуществил московский Театр им. Ленинского комсомола. Через год вышла другая пьеса — «Парень из нашего города». Впоследствии она была удачно экранизирована.

Перед самой войной Симонов, в то время уже известный писатель и драматург, окончил годичные курсы военных корреспондентов при Военно-политической академии и получил звание интенданта второго ранга.

Вместе со всей страной, вместе с РККА молодой писатель готовился к войне. Войной не просто пахло, она уже шла на востоке и на западе, чадила подбитыми танками и неубранными трупами на полях сражений.

В июне 1941 года запылали города и деревни Советского Союза. Враг вломился в пределы страны, начал теснить и терзать части и соединения Красной армии в приграничье, а затем и в глубине нашей родины. Немцы, имея на вооружении крупные бронетанковые и моторизованные соединения и передовую тактику, а также трёхлетний опыт боёв в Европе, действовали энергично. На первых порах у них получалось почти всё; они овладели инициативой, успех сопутствовал им, и казалось, остановить железную лавину уже невозможно. Вот-вот она захлестнёт Киев, Ленинград, Москву и устремится дальше, к Уралу.

Но уже летом того же 1941-го на отдельных участках фронта части Красной армии начали наносить противнику ощутимые контрудары. «Блицкриг» замедлил своё движение на восток. График немецкого наступления срывался. Большие потери в живой силе и боевой технике обескураживали штабы противника, деморализовали войска. Немецкий солдат вскоре понял, что того, чего удалось достичь в Польше и Франции, в России не будет. В России их ждёт другое. Все три направления наступления на русском фронте стали проблематичными. Здесь, на востоке, началась другая война.

В июле 1941 года Симонов отбыл в действующую армию. В районе Могилёва группа полковника А. И. Лизюкова заняла оборону, перекрыв главное направление немецкого наступления.

Жестокое сражение состоялось на Буйничском поле на участке обороны по обводу города. Сводный полк, в который были влиты многие части и отдельные подразделения, встретил немецкую танковую колонну, развёрнутую для классической атаки укрепрайона. Атаку защитники Могилёва отбили. Противник потерял тридцать девять танков. Это была победа! Свидетелем и летописцем её стал корреспондент газеты «Боевое знамя» Константин Симонов.

Репортаж о сражении рождался там, на Буйничском поле, в блокноте. Дописывался в дороге. Правился уже в Москве. И тогда же, в июле, газета «Известия» опубликовала его под заголовком «Горячий день». На фотографиях — сгоревшие немецкие танки.

Потом многое увиденное и пережитое в годы войны ляжет в книги «100 суток войны», «Живые и мёртвые», в стихи.

После войны, когда писал комментарии к своим фронтовым репортажам и очеркам, беглым заметкам в блокнотах и отрывочным воспоминаниям, Симонов пытался разыскать участников боёв на Буйничском поле. Никого не нашёл. А. И. Лизюков погиб в танковом бою под Воронежем во время одного из контрударов летом 1942 года. Солдаты и младшие командиры, командиры взводов и рот… Может, выжил кто-то из них? Никого не осталось. Кто погиб в отступлении, по дороге на Вязьму и Москву, кто уже во время наступления, по дороге на Варшаву и Берлин. «Слишком много друзей не докличется повидавшее смерть поколение…»

Что касается гибели генерала (звание присвоено в январе 1942 года) А. И. Лизюкова, то сложилось так, что в тот день Симонов оказался в расположении танкового корпуса, которым командовал Лизюков, и одним из первых узнал о его смерти во время неудачной атаки.

Летом 1942 года Симонов писал для «Красной звезды». Именно газета «Красная звезда» опубликовала его основные материалы периода войны. В то лето фронтовая судьба и воля главного редактора забросили его в Одессу. Одесса сражалась.

В том же 1942 году Симонову присвоено звание старшего батальонного комиссара, а через год, когда институт комиссаров упразднили, — подполковника. Звание полковника он получил уже после войны. Звёзды не сыпались ему на погоны и на грудь, всё добывалось трудом, талантом и постоянством, верностью раз и навсегда выработанному жестокому зрению.

В мае 1942 года приказом Военного совета Западного фронта № 482 старший батальонный комиссар Кирилл Михайлович Симонов[15] награждён орденом Красного Знамени. Зимой 1944 года ему, уже подполковнику, вручили медаль «За оборону Кавказа». В мае 1945 года — орден Отечественной войны 1-й степени.

Он был из тех военкоров, кто не вылезал из окопов, собирал газетный материал на батальонных и полковых НП, хорошо понимал цену жизни на войне и цену слова о войне.

На войне все проявления жизни воспринимались стократ острее. Это касается и самого главного человеческого чувства — любви. И отношения к женщине.

Ещё в 1941 году Симонов написал стихотворение «Жди меня». Это стихотворение сразу полюбилось читателям: и тем, кто сидел в окопах, и тем, кто ждал в тылу, работая на победу и поднимая детей. Время и читательское признание определило это стихотворение в ряд шедевров не только военной лирики, но и русской, советской поэзии XX века:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Жёлтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придёт,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждёт.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: — Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Стихотворение написалось в один миг. Выдохнулось после пережитого под Могилёвом и Вязьмой. Там смерть стояла у виска. «Жди меня» посвящено любимой женщине — актрисе Валентине Серовой.

Валентина Серова была третьей женой Симонова. Ещё до войны окончательно распались его отношения с Евгенией Ласкиной, в браке с которой в 1939 году родился сын Алексей. В Серову Симонов влюбился как юноша. На её спектаклях всегда сидел в первом ряду с огромным букетом цветов. Пьеса «Парень из нашего города», написанная перед войной, сюжетно повторяла трагическую судьбу актрисы Валентины Серовой, потерявшей любимого мужа, лётчика Анатолия Серова. По сути дела, Симонов написал пьесу для неё, глубоко и искренне сочувствуя её утрате. Серова отказалась от роли — слишком свежа и глубока была рана. В начале войны театр эвакуировался в Фергану. Симонов писал Серовой частые письма, она отвечала тем же. Взаимное чувство уже разгоралось. Не видеться долго было мучительно. Вернувшись из-под Могилёва, Симонов не мог прийти в себя от пережитого и увиденного там. Грань между жизнью и смертью была мизерной, призрачной. Были мгновения, когда её и вовсе не существовало. В Москве его никто, кроме матери и редактора, не ждал. Навестил мать, а потом — к братьям-писателям. Заночевал у друга на даче. И там, ночью, томясь в одиночестве и бессоннице, разом написал «Жди меня».

В книге «100 суток войны» Симонов зафиксировал обстоятельства написания стихотворения и то, что предшествовало этим обстоятельствам:

«Пошёл дождь. Мы раскатали брезент на крыше, застегнули его на барашки и уселись, чтобы ехать. Панков нажал на стартер, а Трошкин[16], глянув в заднее стекло, сказал мне:

— Смотри, какая туча. Теперь уж не будут бомбить.

Но едва он успел это договорить, как мы услышали даже не гул, а свист уже пикирующего самолёта и, открыв дверцы, бросились на дорогу прямо у машины. Бомба рванулась метрах в пятидесяти сзади нас, скосив несколько деревьев и завалив ими дорогу. Трошкин поднялся и хрипло сказал, что наше счастье, что всё это сзади, а не впереди, а то бы пришлось ещё растаскивать с дороги деревья. Мы снова влезли в машину и решили больше ни за что не вылезать из неё, что бы там ни было.

Уже недалеко от поворота на Минское шоссе мы встретили втягивавшуюся на дорогобужскую дорогу дивизию. Машин было сравнительно мало; повозки, лошади, растянувшаяся, сколько видит глаз, пехота. Нам, недавно пережившим мгновенный прорыв немцев к Чаусам, показалось тогда, при виде этой дивизии, что такая “пешеходная” пехота — уж очень несовременный вид войска в нынешней манёвренной войне. Но я не мог представить себе тогда, в июле, что всего через пять месяцев, в декабре, когда я окажусь в только что отбитом у немцев Одоеве, меня охватит противоположное, такое же острое ощущение, при виде идущей мимо замороженной и застрявшей немецкой техники конницы Белова, у которой всё с собой, всё на лошадях и на санях, а не на машинах, и которая вдруг, в условиях зимней распутицы, стала более манёвренным войском, чем немецкие механизированные части.

В вяземской типографии у телефона мы встретили Белявского и Кригера, которые, оказалось, вернулись накануне. Было уже десять вечера. Они дожидались разговора с редакцией “Известий”. Панков заправил машину, мы обнялись с Кригером и Петром Ивановичем и поехали. И того и другого я увидел только в начале декабря, вернувшись в Москву с Карельского фронта.

Проехав через ночную, тёмную Вязьму, мы выбрались на Минское шоссе. Трошкин, совершенно больной, тяжело дыша, спал сзади в машине. Панков, который последние несколько суток не слезал с машины, всё время тёр глаза — ему тоже хотелось спать от усталости. А мне не спалось. Тревожное чувство, как и много раз потом при возвращении с фронта в Москву, охватывало меня. Я понял, до какой степени моя жизнь связана с Москвой и как я люблю Москву, только в эти дни, когда узнал, что Москву бомбят немцы.

Я ехал с тревогой. Мне хотелось как можно скорее увидеть Москву. Я не представлял себе, в каких масштабах происходят бомбёжки. И когда после первой бомбёжки, в течение всех этих ночей, над нами высоко с гудением проходили эшелоны немецких самолётов на Москву, я каждую ночь, считая дни, думал о том, что, пока я вернусь, будет ещё, и ещё, и ещё одна бомбёжка, и ещё какие-то новые разрушения и новые опасности для всех близких мне людей.

Ночь была чёрная как сажа. Как и в прошлый раз, неделю назад, нам навстречу летели гудящие грузовики без фар, гружённые снарядами. Почти всю дорогу до утра я, открыв дверцу, стоял на подножке для того, чтобы мы могли быстрее ехать, видя хотя бы край дороги. К утру от этого напряжённого вглядывания в темноту у меня заболели глаза.

Ехали без приключений. Только в двух местах немцы недавно сбросили на шоссе бомбы; были огромные воронки, и рядом с одной из них — обломки грузовика и оттащенные в сторону, на обочины, тела убитых.

На шоссе было куда больше порядка, чем неделю назад. Патрули проверяли документы и указывали путь на объездах. На последнем контрольно-пропускном пункте нам сказали, что сегодняшней ночью бомбёжка была незначительной и без крупных пожаров. Мы подъехали к Москве на рассвете. Впереди в двух местах, догорая, ещё дымились развалины домов. Мы въехали через Дорогомиловскую заставу и с тревогой глядели направо и налево, ища разрушений. У самой заставы был разрушен дом. Потом на берегу Москвы-реки — ещё один. Дальше всё было цело. На Садовой справа была разрушена Книжная палата.

Трошкин остался лежать в машине, а я поднялся в редакцию “Красной звезды”. Там ещё не спали, и я наскоро доложил Ортенбергу о поездке. Он сказал, что ближайшие дни я должен буду оставаться в Москве, а сегодня могу отдыхать.

Из “Звезды” поехали в “Известия”, где нас, как и в прошлый приезд, тепло, по-дружески встретил Семён Ляндерс. В “Известия”, оказывается, попала бомба — в главный вестибюль и в кабинет редактора. Но, по счастью, никого не убило, потому что в редакции в этот момент уже никого не было.

Я обещал к следующему дню написать в “Известия” подвал о разведчиках и, позвонив матери, поехал к ней. Трошкин остался в редакции; к нему вызвали врача. А я, выпив у матери кофе, заснул, что называется, без задних ног.

На следующий день, поехав в “Известия”, чтобы сдать свой последний, шестой по счёту подвал “Разведчики”, я узнал, что Трошкина на несколько дней положили в больницу. Потом был трудный разговор с Ровинским, который не хотел отпускать меня в “Красную звезду”.

Явившись к Ортенбергу, я выдвинул перед ним план поездки вдоль всего фронта от Чёрного до Баренцева моря. Я попросил, чтобы мне для такой поездки подготовили хорошую надёжную машину и чтобы вместе со мной послали фотокорреспондента. Мы начнём с крайней точки Южного фронта и будем постепенно двигаться на север, с тем чтобы все мои статьи и все фото шли в “Красной звезде” под одной постоянной рубрикой: “От Чёрного до Баренцева моря”. Ортенбергу эта идея понравилась. Он сказал, что доложит о ней Мехлису и постарается, чтобы сопроводительный документ был подписан самим начальником ПУРа для боˊльших удобств в этой работе.

Оказалось, что для того, чтобы капитально отремонтировать “эмку”, выделенную для этой поездки, требуется шесть-семь дней. За эти семь дней мне было предложено написать несколько стихотворений для газеты, что и было сделано. Кроме них в эти дни я написал “Жди меня”, “Майор привёз мальчишку на лафете” и “Не сердитесь, к лучшему”.

Первым читателем “Жди меня” был Лев Кассиль[17]. Он сказал мне, что стихотворение в общем хорошее, хотя немного похоже на заклинание. Я ночевал на даче у Кассиля в Переделкине и у него же в тот раз остался на весь день писать стихи. Накануне вечером мы вместе с Кассилем были у Афиногенова. Афиногенов безвыездно жил на даче с женой и дочкой, и всё у них было по-прежнему, как зимой сорокового года во время финской кампании. И я невольно вспомнил вечера, проведённые у него тогда, в ту трескучую зиму, за игрой в маджонг и слушанием английского радио, говорившего о ещё чужой и далёкой тогда от нас европейской войне с немцами. По-моему в тот вечер я видел Афиногенова в последний раз»[18].

В той поездке на Западный фронт и по Смоленщине вместе с Симоновым был и Алексей Сурков. Тогда-то они, два поэта, по-настоящему и подружились. Под пулями, под бомбами. На пыльных дорогах среди тоскливых полей, изрытых окопами и воронками. Из тех дорог и той фронтовой дружбы родится стихотворение, ещё один шедевр военной лирики, полусюжетное, похожее на балладу. В нём будут и дороги Смоленщины, и деревенская изба под Борисовом, и старики, угостившие их, военкоров, скитальцев, молоком, и всё то, что было пережито там, на войне.

Вот яркий эпизод из книги «100 суток войны», где Симонов рассказал о своём душевном состоянии, которым он был охвачен летом 1941 года. Это произошло на Варшавском шоссе, где-то посреди нынешней Калужской области, а тогда Смоленщины:

«Мы проехали ещё несколько километров и натолкнулись на огромные стада скота, заполнившие всю дорогу. Скота гнали столько, что дальше мы уже ехали со скоростью два-три километра в час, ныряя на своём “пикапе” среди голов и рогов. Проехав ещё несколько километров, остановились, поставили машину на обочине и стали совещаться.

Хотя мы по-прежнему не верили, что немцы могут быть в Смоленске, и нам казалось обидным возвращаться и ехать на Вязьму через Рославль, всего сорок километров не доехав до Смоленска, но двигаться вперёд, пробираясь через эти сплошные стада, тоже было бесполезно. Мы не добрались бы до Смоленска и к ночи.

Наши сомнения окончательно разрешил какой-то сапёрный капитан, ехавший — а вернее сказать, ползший — на машине среди этих стад со стороны Смоленска. В ответ на наш вопрос он сказал, что двигаться дальше бессмысленно — в двадцати километрах от Смоленска дорога закрыта для движения и спешно минируется. Мы повернули.

У нас ушло ещё два часа, чтобы пробиться сквозь стада назад, к Рославлю. Когда мы въехали туда, там была воздушная тревога. Над городом крутились немецкие самолёты. Потом они обошли город и, пикируя, стали обстреливать что-то невидимое нам за его окраиной. На городской площади, несмотря на воздушную тревогу, продолжали обучаться оружейным приёмам мобилизованные. Кучки их, ещё без оружия, в гражданском платье, стояли у военного комиссариата и у других зданий, где размещались мобилизационные пункты.

Развернув карту, мы решили ехать по шоссе до Юхнова, а оттуда свернуть просёлками на Вязьму[19]. На выезде из Рославля нас задержали, проверили документы.

Был жаркий летний день. Дорога здесь, за Рославлем, на восток была совершенно мирная. По сторонам виднелись деревни, и ровно ничто не напоминало о войне. Известия о прорыве немцев сюда ещё не дошли, и никто не мог себе представить, что через несколько дней эти места станут ближайшим фронтовым тылом.

Было тягостное ощущение от несоответствия между тем, что мы видели в последние дни, и этой мирной, ничего не подозревающей сельской тишиной.

Несколько последних суток прошли у нас в непрерывном движении, и нам некогда было подумать, сообразить, нам нужно было только ехать, пробиваться, снова ехать, соединяться со своими, двигаться с места на место. Теперь, когда мы ехали по спокойной шоссейной дороге, когда был летний жаркий тихий день и Трошкин и Кригер по очереди сменяли за рулём засыпавшего от усталости Боровкова, — мы вдруг сами почувствовали и то, как мы устали за эти дни, и через эту усталость — самое главное: почувствовали, что произошло какое-то большое несчастье. Только теперь, заново начав думать о том, что значит переход штаба фронта из Смоленска в Вязьму, мы заколебались: может быть, и Смоленск взят?[20] А ведь ещё так недавно о Смоленске не было разговора, говорили только о Минске, считалось, что фронт где-то там.

Все эти мысли, одна за другой, привели меня в такое тяжёлое настроение, в каком я, кажется, ещё никогда не был. Казалось, что немцы прут, прут и будут переть вперёд, и не понятно, когда же их остановят.

Было тревожное чувство: неужели они придут сюда?»

Здесь необходимо прервать длинную, но столь необходимую цитату, чтобы дать такое же необходимое пояснение. Дело в том, что Симонов эти свои записки привозил из фронтовых командировок в Москву в виде разрозненных, зачастую отрывочных записей в блокнотах, «потом в Москве между командировками передиктовывал их стенографистке, восполняя недостающее по памяти». «100 суток войны» Симонов надиктовал стенографистке газеты «Красная звезда» М. Н. Кузько весной 1942 года, когда немцы были отброшены от Москвы в результате зимнего контрнаступления и когда на отдельных участках, в том числе и в районе Вязьмы, продолжались упорные бои. Часть этих записок потом вошла в послевоенную книгу «Каждый день — длинный» (1965). Через двадцать пять лет Симонов вернулся к своим запискам и с архивными документами на столе прокомментировал их. Уточнил даты. Восстановил многие имена и названия населённых пунктов. Более того, многие факты, в пылу быстро меняющейся фронтовой обстановки увиденные излишне прямолинейно и по-комиссарски односторонне, снабдил пояснениями и мотивировками: почему тот или иной командир или политработник поступил так, а не иначе. Книга сразу стала значительнее и глубже. Сейчас она читается с особым интересом.

И вот как Симонов прокомментировал фразу о тревожном чувстве посреди Варшавского шоссе: «Мы думали об этом по дороге из Рославля на Юхнов. Под влиянием всего пережитого за предыдущие дни нам казалось, что это может вот-вот случиться. На самом деле это случилось далеко не так скоро. Прошла ещё неделя, а Рославль не только оставался в наших руках, но наши войска даже нанесли оттуда сильный контрудар по немцам в направлении Смоленска. И это тоже было частью развернувшегося Смоленского сражения».

«…И чувство острой жалости и любви ко всему находившемуся здесь, к этим деревенским избам, к женщинам, к детям, играющим около шоссе, к траве, берёзам, ко всему русскому, мирному, что нас окружало и чему недолго оставалось быть таким, каким оно было сегодня.

Мы ехали и молчали. Долго-долго молчали. Потом у нас от долгой езды в такую жару перегрелся наш старенький мотор, и мы километров через семьдесят после Рославля вынуждены были остановиться и ждать, когда он остынет.

Мы вылезли из “пикапа”, и Паша Трошкин сказал:

— Ребята, а ведь выбрались, а?

Но это было сказано устало и без всякой радости. Нас не радовало то, что мы выбрались. Хотелось только поскорее добраться до Вязьмы и там, в Вязьме, хоть что-то понять. Понять то, что мы ещё не понимали.

Трошкин поставил нас у “пикапа” и несколько раз подряд снял таких, какими мы были в тот день, — усталых, небритых и, как мне тогда казалось, вдруг, всего за несколько дней, постаревших. Потом мы снова поехали.

По дороге, чтобы хоть как-нибудь не думать обо всём том, что нас мучило, я стал читать ребятам стихи, сначала чужие, а потом и свои, написанные перед самой войной. Стихи им понравились, но из-за одного из них — “Я, верно, был упрямей всех, не слушал клеветы…” — Пётр Иванович Белявский заспорил с Женей Кригером. Белявский говорил, что эти стихи не есть результат внутреннего убеждения, а только попытка как-то оправдать то положение, в которое я попал. Кригер спорил с этим, а я молчал. Молчал не потому, что мне не хотелось спорить, а потому, что странным казался самый этот спор о стихах здесь, на этой дороге, после всего, что мы видели. По сравнению со всем, что произошло с нами и происходило кругом, мне казалось таким бесконечно не важным, был ли я упрямей всех и слушал ли я клевету, и вообще казалось, что я никогда не буду писать ни таких стихов, ни вообще никаких».

Война — время переосмысления. Время, когда поэты, казалось бы, уже с устоявшимися голосами, с отлившейся и затвердевшей в слове и ритме философией становились другими. Другими в окопах стали Семён Гудзенко и Сергей Орлов, Юлия Друнина и Борис Слуцкий.

Эту перемену в себе почувствовал и Симонов. Но стихов писать не перестал. Более того, именно тогда появилось стихотворение, без которого невозможно представить военную лирику сороковых, — «Жди меня».

«Жди меня» он вначале решил не публиковать — слишком личное. С Серовой отношения складывались сложно, порой казалось, что и вовсе не складывались. Стихотворение, переписанное от руки, передавалось из рук в руки в кругу близких людей. Однажды кто-то из товарищей, видя его маету, сказал, что «от глубокой тоски по любимой жене его спасает лишь этот стих» и что для окончательного преодоления любовного недуга его нужно опубликовать.

Только в конце 1941 года «Правда» напечатала «Жди меня». Успех оказался ошеломляющим. Солдаты и офицеры переписывали стихотворение и посылали домой, своим жёнам и невестам. «Жди меня» стало талисманом и залогом верности, любви и сострадания. Оказалось, что в некоторых обстоятельствах солдату в окопе кроме обоймы патронов и котелка каши нужно ещё и это — эти слова, сложенные в ровные строчки, эти рифмы…

В 1943 году был снят фильм с одноимённым названием и с Валентиной Серовой в главной роли.

А годом ранее, в 1942-м, вышел сборник стихотворений под названием «С тобой и без тебя». Все стихи в нём были посвящены Валентине Серовой. Серова для миллионов советских людей, для фронта и тыла, стала символом женской верности и любви. Стихи Симонова читались и перечитывались. Их переписывали, заучивали наизусть, декламировали со сцены и просто в землянках и госпиталях. Они помогали выживать и воевать, выстаивать и побеждать.

Симонов любил Серову безумно. Вот отрывок из письма, которое он писал ей из действующей армии: «…Мы так много можем доставить счастья друг другу, когда мы прижаты друг к другу, когда мы вместе, когда ты моя, что кощунство не делать это без конца и без счёта. Ох, как я отчаянно стосковался по тебе и с какой тоской и радостью я вспоминаю твоё тело… Хочу держать тебя в руках и яростно ласкать тебя до боли, до счастья, до конца и не желаю говорить ни о чём другом — понимаешь ты меня, моя желанная, моя нужная до скрежета зубовного… я даже ношу в кармане твоё письмо и помню его и боюсь перечитывать — оно волнует меня и бесит тем, что я бессилен вот сейчас так же грубо и торопливо, как это бывает, когда приезжаю издалека, схватить тебя в свои руки и, задыхаясь от счастья и желаний, сделать с тобой всё, что захочу…»

Его любовь была не только «тоской тела». Он умел заботиться о любимой, окружать её своим вниманием и материальными доказательствами своей заботы.

Когда читаешь такие письма и подобные им, написанные писателями и поэтами старшего поколения, в особенности фронтовиками, невольно приходишь к твёрдой мысли о том, что издавать (переиздавать) их книги нужно, просто необходимо, с комментариями, в которых надо публиковать всё это. Во-первых, такие комментарии, или параллельные публикации, просветлят для читателя обстоятельства, в которых некогда пребывал автор и которые формировали контуры его души. Во-вторых, это объяснит некоторые необъяснимые мотивы поступков его героев и его самого. Есть ещё и в-третьих, и в-четвёртых…

А Валентина Серова — что тут поделаешь! — в реальной жизни не справилась с тем образом, который создала на сцене и на экране. Он оказался слишком трудным, непосильным. Импульсивная, порывистая, сценой и жизнью наученная повелевать в любви, брать всё желаемое, она легко влюблялась и легко расставалась. Актриса! Такие зачастую не умеют вовремя заметить ту черту, где кончается сцена, заученный образ, и начинается жизнь, настоящие страдания, настоящая боль и глубокое чувство, которое стократ твёрже сценической страсти, лицедейства. Весной 1942 года она страстно влюбилась в командующего 16-й армией Константина Константиновича Рокоссовского. Рокоссовский был тяжело ранен в Сухиничах. Самолётом его переправили сначала в тыловой госпиталь в Козельск, где сделали операцию, потом — в Москву. Он постепенно приходил в себя, выздоравливал в палате, во время осады Москвы устроенной в одном из корпусов Тимирязевской академии на Лиственичной аллее. Однажды в госпиталь прибыли артисты. К раненому генералу пришла Серова…

Тот роман был скорее выдуман самой Серовой. Она и вправду влюбилась в красивого, мужественного генерала, этакого Андрея Болконского, чудом выжившего на Бородинском поле после тяжёлого ранения. Она снова спутала литературу, сцену с реальной жизнью. Зачастила на Лиственничную аллею. Молва эту историю раскрасила яркими красками и подробностями. Генерал же относился к ней как к артистке, не более того. Во всяком случае, по выписке из госпиталя «роман» прекратил и через доверенного офицера связи штаба армии вернул Серовой пачку нераспечатанных писем, которые она посылала ему на фронт. Таким образом, как повествует молва, Валентина Серова в своём очередном любовном порыве своего не добилась, а только опозорила мужа. Ещё бы, ведь в эту историю пришлось вмешаться даже Верховному — Сталин приказал вернуть из эвакуации жену Рокоссовского и подыскать для семьи генерала достойную квартиру в Москве: «Бабы сами разберутся».

Бабы разобрались.

Через несколько дней Симонов и фотокорреспондент «Красной звезды» Яков Халип[21] выехали на Южный фронт в Одессу. В поездку с собой Симонов, кроме всего прочего и необходимого, взял «здоровенный томище “Тихого Дона”». Как будто уже задумал написать нечто подобное, масштабное, соразмерное происходящим событиям. И это нечто подобное действительно будет создано, но нескоро, спустя десятилетия, в виде романа-трилогии «Живые и мёртвые».

Странствуя по фронтам, флотам, армиям, дивизиям и полкам, Симонов ходил на транспортных судах, плавал на подводной лодке к румынским берегам, жил в землянке, колесил по дорогам войны, ютился рядом с бойцами в прифронтовых деревнях, зачастую полусожжённых немецкой и своей артиллерией. Наполнялись записями блокноты. Наполнялась впечатлениями душа. Потом всё это выплеснется — в пьесы, в стихи, в трилогию «Живые и мёртвые». А непосредственно — в книгу очерков «От Чёрного до Баренцева моря. Записки военного корреспондента».

Конечно, его, военкора Симонова, война существенно отличалась от войны тех, кто на фронте командовал ротами, взводами, батареями, танковыми экипажами, орудийными расчётами, кто был просто солдатом или курсантом в боях в Подмосковье или под Курском и кто, дожив до Победы, шагнул в литературу, предъявив издателю и читателю «Убиты под Москвой», «Горячий снег», «Его зарыли в шар земной…». Но стихи и проза его и сейчас читаются как документ и свидетельство того, что было. Созданные Симоновым художественные образы высоки, узнаваемы, хрестоматийны. Величина их постоянна и неоспорима.

Существуют как бы две литературы о войне. Они не спорят, не конкурируют, они дополняют одна другую. Усиливают. Одна литература принадлежит перу военных корреспондентов и тем, кто уже прочно занял своё место на книжных полках до 1940-х годов: Леониду Леонову, Александру Фадееву, Михаилу Шолохову, Всеволоду Вишневскому, Константину Паустовскому, Андрею Платонову, Александру Твардовскому. Другую создали лейтенанты, отчасти тоже военные корреспонденты. Только служили они не в центральных, а в дивизионных, армейских и фронтовых газетах и на передовую из своих редакций зачастую отправлялись пешком, потому что окопы первой линии были рядом.

Но вернёмся к теме личной жизни писателя. К теме любви. Пожалуй, если бы актриса Валентина Серова не мучила его своим женским непостоянством, Симонов и не написал бы столь пронзительных стихов. Ведь «Жди меня» — это действительно заклинание, попытка отвести любимую от роковой ошибки. Потому что её ошибка может погубить и Её, и Его, и всю вселенную, которая создана их любовью и верностью.

Раз уж зашла речь о личном, то именно здесь стоит сказать о тех женщинах, которые в разные годы были рядом с Симоновым.

Наталья Викторовна Гинзбург была дочерью драматурга и режиссёра Виктора Яковлевича Гинзбурга (Типота). Она приходилась племянницей писательнице и мемуаристке Лидии Яковлевне Гинзбург. Знакомство с Симоновым произошло в Литинституте. Наталья родилась в Одессе. Тогда модно было жениться на одесситках. И Литинститут, и редакции журналов и издательств были буквально наводнены одесситками и одесситами. Они довольно решительно завоёвывали Москву и в конце концов её завоевали. Наталья много писала и публиковалась — критика, научно-фантастическая проза. Вышедшая в 1938 году поэма Симонова «Пять страниц» посвящена ей. Симонов вообще легко дарил посвящения своим любимым. Брак с Натальей Гинзбург (Соколовой) был недолгим.

Вторая жена, Евгения Ласкина, работала в журнале «Москва», заведовала отделом поэзии. Так что и этот брак был литературным, и даже более того. Не каждому молодому поэту удавалось жениться на заведующей отделом поэзии «толстого» литературного журнала. У Ласкиной был прекрасный литературный вкус и авторитет, который распространялся дальше и выше литературных кругов. Именно она, как свидетельствуют литературоведы, в решительный момент добилась публикации романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». В этом браке родился сын Алексей (1939), ставший известным кинорежиссёром.

Встреча с актрисой Валентиной Серовой в третий раз перевернула жизнь Симонова. Это была большая любовь. Об их отношениях молва разносила разные, порой самые невероятные истории и сюжеты. Одни были придуманы, другие — нет дыма без огня — додуманы, третьи тиражировали действительное. Говорили, например, что их свёл Сталин на одной из кремлёвских посиделок, на которые приглашались сливки общества — партийные деятели, военные, писатели, артисты. Именно во время этих посиделок, где произносили речи и тосты, пили, ели, пели и плясали, вождь впервые лично знакомился с некоторыми знаменитостями и где многих знакомил, скрепляя новые отношения прочными скрепами своего посредничества. Именно так он свёл Серову и Симонова. И она, и он к тому времени были свободны. Сталин покровительствовал и ему, и ей. Вождю казалось, что это будет идеальный союз. Оба молоды, красивы, обаятельны, талантливы. Произошло это в 1940 году.

К тому времени Валентина уже дважды побывала замужем. Второй муж, лётчик Анатолий Серов, герой Испании, погиб во время испытательного полёта. От него у Серовой остался сын Анатолий.

Вначале Серова снисходительно принимала знаки внимания влюблённого Симонова. Но, возможно, отвергнутая генералом Рокоссовским, вскоре приняла ухаживания майора Симонова и согласилась стать его женой.

Закончилась война, закончились и тёплые отношения поэта и актрисы. Виной всему была пагубная страсть Серовой к алкоголю. В 1950 году у них родилась дочь Мария. Но любовная лодка дала уже непоправимую течь. Вдобавок ко всему Серова вынуждена была уйти из Театра имени Ленинского комсомола. Симонов помог ей устроиться в Малый театр. Однако мрачные загулы не кончились, однажды она не явилась на спектакль. Выйти на сцену была просто не в состоянии. Из Малого театра тоже пришлось уйти. Не помог и Симонов. Затем около семи лет Серова служила в Театре имени Моссовета. Но всё снова закончилось пьяным скандалом. На этот раз драма произошла во время гастролей в Ленинграде. Вернулась в Театр имени Ленинского комсомола. Потом играла Марию Николаевну в спектакле «Русские люди» по одноимённой пьесе Симонова. Сын Анатолий, как говорят в народе, сбился с пути. Дочь Мария жила у бабушки, матери актрисы, Клавдии Половиковой, человека строгого и даже жёсткого, если дело касалось основополагающих правил человеческой жизни. Она через суд запретила дочери видеться с Марией. Сын Анатолий умер в 1974 году. Серова была найдена мёртвой в своей некогда роскошной московской квартире, подаренной Сталиным, в ночь на 12 декабря 1975 года.

Брак с Серовой действительно какое-то время казался идеальным. Счастливы были и Симонов, и Серова. И если бы они были просто людьми, а не Поэтом и Актрисой, этого счастья хватило бы им до глубокой старости. Но свой поезд они пустили под откос очень скоро, и главная роль в этой катастрофе принадлежит, конечно же, Серовой. Симонов долго терпел, по возможности выправлял обстоятельства, давал шанс, но всё оказалось напрасным. Женский алкоголизм — это почти всегда непоправимо.

Говорят, в 1946 году Симонов получил от Сталина поручение: провести встречи с писателями-эмигрантами первой волны и уговорить их вернуться на родину. Симонов отправился на Запад и взял с собой Серову. Франция. Париж. Встречи с Борисом Зайцевым, Тэффи, нобелевским лауреатом Иваном Буниным. Вокруг Бунина, как центра русской литературной эмиграции, всё и закрутилось. Сразу скажем, что миссия Симонова в Париже провалилась. И причиной этого провала якобы стала Серова. Основной целью Симонова и всего парижского предприятия был, конечно же, Бунин. Уговори его Симонов вернуться в Советский Союз, многие другие писатели потянулись бы за ним, как журавлиная стая за вожаком. Но во время встречи с Буниным Серова, тоже участвовавшая в беседе, будто бы улучила момент и шепнула Бунину, чтобы не верил заверениям Симонова и на родину ни в коем случае не возвращался, что там его ждёт несвобода, разочарование, а возможно, и лагерь… Похоже на анекдот, сочинённый «апрелевцами», но, возможно, нечто в этом роде в Париже в 1946 году всё же имело место. Потому как больше в зарубежные поездки Симонов жену не брал.

Что же касается Бунина и попыток советской стороны вернуть его на родину, то первая была предпринята в 1936 году при посредничестве Алексея Толстого. В своей книге «Бунин. Жизнеописание» А. К. Бабореко писал: «В октябре 1936 года приезжал в Париж из Брюсселя А. Н. Толстой. В Бельгии он участвовал в конгрессе защиты мира. В парижском кафе на Монпарнасе случайно (случайно ли?) встретился с Буниным; убеждал его возвратиться в Советский Союз; он сам живёт в роскоши, а Бунина встретят с колоколами. Возвратившись в Москву, А. Н. Толстой напечатал статьи, в которых писал, что “Жизнь Арсеньева” и другие произведения последних лет ничего не стоят».

Пожалуй, так, как жил «третий Толстой», в Советском Союзе не жил никто из писателей. Огромный особняк в центре Москвы. Прислуга. Огромные гонорары. Постоянные переиздания и постоянное присутствие на театральных афишах лучших театров обеих столиц и репертуарах областных и провинциальных театров. В Союзе писателей СССР он числился «графом» и действительно жил «барином».

Но десять лет назад с Буниным на тему возвращения разговаривать было сложно. Ещё не прожиты были нобелевские деньги. Его издавали, хорошо платили. Везде принимали. Буквально носили на руках. Так что дипломатия Алексея Толстого по поводу переезда в Советский Союз на этом фоне почти ничего не стоила.

Десять лет спустя, после пережитого в оккупации, после унижений и всяческих оскорблений, которые Бунин перенёс от фашистов, после голода в Грассе, разговор о возвращении был, конечно же, другим. Но и новое предложение Бунин не принял.

Миссия Симонова в Париже имела довольно сложную предысторию. 21 июня того же 1946 года в специальном выпуске «Союза советских патриотов» был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР от 14 июня 1946 года о восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи, а также лиц, утративших советское гражданство, проживающих во Франции. После непродолжительной паузы перед эмигрантами выступил посол А. Е. Богомолов и вручил эмигрантам, согласившимся на возвращение, советские паспорта. Бунин на это собрание не пошёл. Среди русских тут же был распущен слух, что и Бунин «заявил о желании приехать в СССР». Более того, в эмигрантской печати появились интервью, в которых Бунин будто бы недвусмысленно подтверждал это. Бунину пришлось через прессу опровергать смысл фраз, которых он «и не думал произносить…».

Из книги А. К. Бабореко «Бунин. Жизнеописание»: «В Париже Бунин “не раз дружески виделся” с К. М. Симоновым. Московские власти послали его уговаривать Бунина вернуться “домой”. Вера Николаевна записала в дневнике 11 августа 1946 года:

“Вечером приезжал Симонов, приглашал на завтра на его вечер <…> Понравился своей искренностью, почти детскостью <…> Он уже в Верховном Совете, выбран от Смоленщины.

Симоновское благополучие меня пугает. Самое большое, станет хорошим беллетристом. Он неверующий. <…> Когда он рассказывал, что он имеет, какие возможности в смысле секретарей, стенографисток, то я думала о наших писателях и старших и младших. У Зайцева нет машинистки, у Зурова — минимума для нормальной жизни, у Яна — возможности поехать, полечить бронхи. И всё же для творчества это, может быть, нужно. Симонов ничем не интересуется. Весь полон собой. Человек он хороший, поэтому это не возмущает, а лишь огорчает. Я очень довольна, что провела с ним час. Это самые сильные защитники режима. Они им довольны, как таковым, нужно не изменить его, а улучшить. Ему нет времени думать о тех, кого гонят. Ему слишком хорошо”».

Был у Буниных, по выражению Веры Николаевны, «московский ужин» — «водка, селёдка, килька, икра, сёмга, масло, белый и чёрный хлеб». Симонов сказал им, что по его просьбе это всё доставлено самолётом из Москвы. Андрей Седых уточняет: получено из распределителя советского посольства. Были у них Адамович и Тэффи. Симонов пришёл с женой, артисткой Валентиной Серовой.

В воспоминаниях «Об Иване Алексеевиче Бунине» Симонов во многом не точен. Твардовский отказался напечатать эту статью в «Новом мире». Вот наиболее существенные уточнения Зурова, написавшего 12 августа 1966 года:

«Познакомили К. Симонова с Иваном Алексеевичем Буниным на литературном вечере Константина Симонова в зале Шопена (Плейель. Вход в рю Дарю). После этого вечера (Константин Симонов читал свои стихи и рассказы) парижские литераторы и поэты (Иван Алексеевич и Вера Николаевна Бунины, Надежда Александровна Тэффи, Георгий Викторович Адамович, французская писательница Банин, Антонин Петрович Ладинский и другие) встретились с К. Симоновым (и его женой) у Дюпона (кафе-ресторан, вход с авеню Ваграм, находится недалеко от рю Дарю и зала Плейель)».

Адамович вспоминал:

«Бунин обратился к Симонову с изысканной, слегка манерной, чуть ли не вызывающе-старорежимной вежливостью… едва мы сели за стол:

— Простите великодушно, не имею удовольствия знать ваше отчество… Как изволите величать вас по батюшке? <…>

В начале обеда атмосфера была напряжённая. Бунин как будто “закусил удила”, что с ним бывало нередко, порой без всяких причин. Он притворился простачком, несмышлёнышем и стал задавать Симонову малоуместные вопросы, на которые тот отвечал коротко, отрывисто, по-военному: “Не могу знать”.

— Константин Михайлович, скажите, пожалуйста… вот был такой писатель Бабель… кое-что я его читал, человек, бесспорно, талантливый… отчего о нём давно ничего не слышно? Где он теперь?

— Не могу знать.

— А ещё другой писатель, Пильняк… ну, этот мне совсем не нравился, но ведь имя тоже известное, а теперь его нигде не видно… Что с ним? Может быть, болен?

— Не могу знать.

— Или Мейерхольд… Гремел, гремел, даже, кажется, “Гамлета” перевернул наизнанку… а теперь о нём никто и не вспоминает… Отчего?

— Не могу знать.

Длилось это несколько минут. Бунин перебирал одно за другим имена людей, трагическая судьба которых была всем известна. Симонов сидел бледный, наклонив голову. Пантелеймонов растерянно молчал. Тэффи, с недоумением глядя на Бунина, хмурилась. Но женщина эта была умная и быстро исправила положение: рассказала что-то уморительно смешное, Бунин расхохотался, подобрел, поцеловал ей ручку, к тому же на столе появилось множество всяких закусок, хозяйка принесла водку шведскую, польскую, русскую, у Тэффи через полчаса оказалась в руках гитара — и обед кончился в полнейшем благодушии.

Знаю со слов Бунина, что через несколько дней он встретился с Симоновым в кафе и провёл с ним с глазу на глаз часа два или даже больше. Беседа произвела на Ивана Алексеевича отличное впечатление: он особенно оценил в советском госте его редкий такт. Говорили они, вероятно, не только о литературе, должны были коснуться и политики».

Можно предположить, что в кафе, с глазу на глаз, разговор их был куда душевней, чем своего рода игра «в дурачка» в кафе-ресторане на улице Ваграм, когда Бунин ему: «Простите великодушно…», а он ему: «Не могу знать». Да, там был другой разговор. И вопросы были другие, и ответы тоже. Однако уговорить Бунина вернуться домой Симонов не смог.

После расставания с третьей женой Симонов снял все посвящения ей. Оставил только в стихотворении «Жди меня» — лаконичные инициалы. На похороны Валентины Васильевны Серовой Симонов не пришёл, прислал букет из пятидесяти восьми алых роз…

С Ларисой Алексеевной Жадовой он сошёлся в 1957 году. Ей было тридцать лет. Молода, красива. Лариса Алексеевна вдовствовала после смерти мужа, поэта Семёна Гудзенко, похороненного зимой 1953 года. Растила дочь Катю. Выпускница МГУ, искусствовед, она успешно работала по теме русского авангарда. Симонов дружил с Семёном Гудзенко, высоко ценил его поэзию. Брак с Ларисой Жадовой был счастливым. У них родилась дочь Александра. Катю Гудзенко Симонов удочерил. Она даже взяла его фамилию и отчество — Кирилловна. Всю жизнь бережно заботился о ней. Екатерина получила хорошее образование и стала специалистом по истории и культуре Японии. С Ларисой Симонов наконец обрёл семейный покой.

С корреспондентским блокнотом и командировочным удостоверением от газеты «Красная звезда» Симонов прошёл всю войну. Колесил по фронтовым дорогам с отступающей армией, а потом с наступающей. Румыния, Болгария, Югославия, Польша, Германия. Последние бои в Берлине. Писал о действиях 1-го Чехословацкого корпуса, который наступал в составе советских войск. Рассказывал о боях в Болгарии, Польше, Югославии. Впоследствии часть этих очерков объединил в сборники, вышедшие под названиями «Письма из Чехословакии», «Югославская тетрадь».

Вообще о Великой Отечественной войне Симонов создал целую литературу. Очерки, репортажи, статьи. Романы, повести, стихи. Пьесы, сценарии для художественных фильмов. Начал записывать солдатские мемуары. Его примеру последовали другие писатели и журналисты. И теперь без историй, рассказанных солдатами Великой Отечественной, невозможно представить историю той войны. Общепризнано, что история как наука в первую очередь основывается на источниках. Главным источником является документ. Однако что касается истории войны, то здесь всё не так однозначно. Случается, что именно мемуар после тщательных проверок и сопоставлений становится главным и единственно достоверным источником. Симонов это всегда понимал и поэтому, будучи главным редактором журнала «Новый мир», активно печатал мемуары победителей.

Трилогия «Живые и мёртвые» по большому счёту берёт начало во фронтовых блокнотах. В случайных записях и набросках. Литературоведы это сразу заметили: «Первая книга почти полностью соответствует личному дневнику автора, опубликованному под названием “100 суток войны”».

Первая часть трилогии — «Живые и мёртвые» — вышла в 1959 году. Вторая — «Солдатами не рождаются» — в 1962 году. Третья, самая трудная для Симонова, — «Последнее лето» — в 1971 году.

Хронологически первая книга охватывает период с лета 1941 года до начала контрнаступления под Москвой. Вторая: зиму 1942/43 года и Сталинградскую битву, операцию «Уран». Третья: события лета 1944 года — наступательную операцию «Багратион» в Белоруссии.

Главный герой трилогии Иван Петрович Синцов, в начале войны военкор, старший политрук, а затем майор, начальник штаба стрелкового полка.

Проза прошедших дорогами войны «с “лейкой” и блокнотом» отличается от той, которую вскоре после возвращения с фронта напишут те, кто пришёл в литературу из окопов, — от «лейтенантской» прозы (Юрий Бондарев, Василь Быков, Григорий Бакланов, другие). Она не хуже и не лучше, если сравнительные категории такого рода здесь вообще уместны. Она просто другая. Хотя так же пахнет порохом, столь же трагична и глубока. Но глубины её различны. Словно замеры этой глубины делались в разных местах.

Быть может, предчувствуя это, Симонов пропустил своего героя и через окопы. Синцов в первые же дни войны во время летнего немецкого наступления попадает в окружение, теряет документы, в том числе партбилет, чудом выходит через линию фронта и вскоре возвращается на фронт, но уже рядовым бойцом, чтобы искупить свои потери и перед родиной, и перед собой самим.

При всём том, что Симонов и в литературе, и в политике в Советском Союзе был своим, а книги его вполне проходными, публикация романов шла не без осложнений.

Из «Информационного сообщения КГБ при Совете Министров УССР и ЦК КПУ» от 10 апреля 1970 года:

«Секретно.

10 апреля 1970 года.

ЦК КПУ

По поступившим в КГБ при СМ УССР данным, по приглашению профсоюзных организаций Харьковского политехнического института им. В. И. Ленина во Дворце студентов была организована встреча студенческой молодёжи и профессорско-преподавательского состава с писателем Константином Симоновым, в ходе которой он ответил на ряд интересующих аудиторию вопросов. <…> На вопрос: “Будет ли печататься третья часть трилогии — ‘Последнее лето̕ — в очередном томе ваших сочинений?” — он ответил: “Нет! Первая часть этого романа, возможно, выйдет отдельным изданием к концу года. Очередной том задержан не по моей вине, а по вине цензуры. Мы не сошлись взглядами с цензурой в отношении ̒фронтовых дневников первого года войны̕. Ну, ничего, время покажет, кто был прав!” Вопрос из зала: “Каков ваш взгляд на роль Сталина в Великой Отечественной войне?” Константин Симонов: “Вы знаете, на эту тему можно долго говорить, но я не историк и не философ. Я высказал свой взгляд на Сталина в своих романах ‘Живые и мёртвые̕, ‘Солдатами не рождаются̕. Если в двух словах сказать, по-моему, если говорить не только о войне, это человек великий и страшный, и надо всегда помнить, говоря о нём, обе стороны дела. Нельзя его изображать как великого, забывая, что он страшный, и нельзя делать страшным, забывая, что он великий. В истории, связанной со Сталиным, произошло много великих и страшных вещей. То и другое было, об этом стоит помнить”».

А в 1953 году, когда вождь умер, Симонов написал:

Нет слов таких, чтоб ими описать

Всю нетерпимость горя и печали.

Нет слов таких, чтоб ими рассказать,

Как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин…

Вождь для большей части страны был ещё жив, и эта часть народа всё ещё боготворила и боялась его.

Трилогия «Живые и мёртвые» экранизирована (режиссёр А. Б. Столпер). В главных ролях снялись известные актёры Кирилл Лавров, Олег Ефремов, Юрий Визбор и бывший фронтовик Анатолий Папанов. Фильм вошёл в список бессмертной классики советского кинематографа.

Журнал «Новый мир» в советское время был лидером среди литературных журналов, и по праву. Обычно это поистине литературное словосочетание — «Новый мир» — ассоциируют с именем Александра Трифоновича Твардовского. Однако была в журнале и эпоха Симонова.

На должность главного редактора «Нового мира» Симонов был назначен в 1946 году.

Это было сложное время. Для литературы тоже. Лейтенанты, сняв погоны, ещё донашивали свои гимнастёрки и шинели, сидели в студенческих аудиториях, их романы и повести — «Горячий снег» и «Знак беды», «Убиты под Москвой» и «Красное вино Победы» — ещё только грезились их авторам. Дорогу своим творениям им придётся пробивать лбом, грудью, через плотные рогатки запретов. Официально всё ещё поощрялось написанное о войне, о героизме советского народа, воина Красной армии. Победная тема главенствовала в литературе. Твардовский получает Сталинскую премию первой степени за поэму «Василий Тёркин». Но страну уже переводят на «мирные рельсы», и «инженеров человеческих душ» ориентируют на показ созидательной жизни после войны. В какой-то степени политика партии верна: вернувшимся с фронта надо было помочь вернуться к обычной жизни, психологические травмы порой имели более серьёзные и трагические последствия, чем ранения, полученные от пуль и осколков. Человеку, донашивавшему солдатскую шинель, необходимо было преодолеть и это. Но разве о войне всё уже было рассказано? Личный опыт окопников требовал выхода. Опыт каждого воевавшего был свой. Тему войны «Живыми и мёртвыми» закрыть было невозможно.

Именно в это время Симонов пришёл в «Новый мир». В сущности, это было партийное поручение. И нужно было его выполнять, как по-солдатски точно выполнял он прежние поручения.

Вообще 1946 год для литературы был суровым. 14 августа вышло печально известное постановление ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», которое, кроме того что тяжело отразилось на судьбах Михаила Зощенко и Анны Ахматовой, недвусмысленно дало понять редакциям литературных журналов, в каком русле они должны вести свою внутреннюю политику и в каком русле формировать читательские вкусы в дальнейшем.

Журнал Симонов принял от Владимира Щербины, занимавшего кресло главного редактора с 1941 года и всю войну. Тираж едва превышал 31 тысячу экземпляров. Предстояло пересматривать редакционную политику, разумеется, в русле решений партии и правительства, во многом менять кадровый состав. Ибо «кадры решают всё…». Своим заместителем Симонов привёл в журнал давнего друга по совместной работе в «Красной звезде» Александра Кривицкого.

С приходом Симонова и нового состава редакции «Новый мир» действительно стал более прогрессивным и глубоким журналом. Было опубликовано многое из того, что прежде и на порог бы не пустили. К примеру, в те годы увидел свет роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Кстати, именно на него обрушилась официальная критика. Разгромные статьи появились в главных партийных газетах, задававших основной тон. В какой-то момент Симонов понял, что критическая масса становится опасной для издания и лично для главного редактора, и, как говорят, вильнул: он, по сути дела, возглавил крестовый поход против автора романа. Обрушился на Дудинцева…

Недоброжелатели писателя до сих пор говорят, вспоминая этот и другие эпизоды: в этом весь Симонов!..

Известен анекдот, якобы рассказанный Твардовским о Симонове. Его приводит в своём дневнике критик Владимир Лакшин, долгие годы работавший в редакции «Нового мира»: «На совещании в ЦК он говорил “благородную” речь с трибуны, и вдруг голос из президиума его прервал: “Что-то вы, тов. Симонов, всё о свободе и о свободе, а о партийности ни полслова”. Симонов побледнел и упал в обморок. Вот и всё мужество либерала!»

Патриоты, почвенники действительно числили Симонова по рангу либерала. Либералы считали ретроградом, поддержавшим травлю Ахматовой и Зощенко, а впоследствии подписавшим письмо в поддержку кампании против «космополитов», негодовал по поводу действий Александра Солженицына и Андрея Сахарова, целиком поддерживая официальную позицию партии и советского правительства. Свой среди чужих, чужой среди своих…

Четыре года спустя, в 1950 году, на пост главного редактора «Нового мира» пришёл Твардовский. Это был настоящий расцвет журнала. Тираж подскочил до 100 тысяч, а потом и до 140 тысяч экземпляров.

Симонов же возглавил редакцию «Литературной газеты». Еженедельник сразу обрёл своё второе дыхание, стал интересным, а не просто злободневным. В «Литературке» уже тогда можно было прочитать то, чего не было в других газетах Советского Союза.

В 1953 году умер Сталин. Страна на несколько дней онемела. Симонов, видимо второпях, испытывая эмоциональный порыв из-за ухода вождя, буквально осыпавшего его Сталинскими премиями — шесть и четыре ордена! — написал статью и опубликовал её под названием «Священный долг писателя» в ближайшем номере «Литературной газеты». Хрущёв, по словам Фёдора Бурлацкого, руководившего «Литературкой» в эпоху перестройки и гласности, «был крайне раздражён этой статьёй». В ней автор «провозглашал главной задачей писателей отразить великую историческую роль Сталина». Хрущёв готовил страну и партию к XX съезду КПСС и развенчанию культа личности Сталина. Он тут же позвонил по «вертушке» в Союз писателей и потребовал смещения Симонова с поста главного редактора главной писательской газеты. Хрущёв подыскивал на ключевые посты надёжных и авторитетных людей, собираясь царить долго. Приблизил и Твардовского.

Но и Твардовский вскоре «провинился». В 1954 году вышло постановление ЦК КПСС, и Твардовский был снят с поста главного редактора «Нового мира» за публикацию на страницах журнала острых статей Владимира Померанцева, Фёдора Абрамова, Марка Щеглова и других. Портфель главного редактора снова вручили Симонову. Тираж увеличивался. «Новый мир» окончательно воцарился среди «толстых» литературных журналов. На его станицы стремились попасть самые лучшие писатели и поэты.

Конечно, Симонов, занимая столь высокий литературный пост (одновременно он был секретарём Союза писателей СССР), не всё мог. К примеру, ещё во время первого своего прихода в «Новый мир» он отверг повесть тогда ещё никому не известного Константина Воробьёва «Это мы, Господи!». Хотя, возможно, он её просто не прочитал, поручив рукописи, поступающие самотёком, консультантам и рецензентам. Повесть нашли в архиве журнала лишь в середине 1980-х. Случайно. Опубликовали. Это было литературное событие. В живых уже не было ни Воробьёва, ни Симонова. И корить, и поздравлять уже было некого.

Симонов, получив опыт жёсткой отставки, руководил журналом осторожно. Но при всём том он прежде всего был писателем, а обязанности литературного чиновника его всё же, как любого художника, удручали. К тому же изначально не сложились отношения с Хрущёвым. И в 1958 году на журнал снова назначили Твардовского. Эта «челночная» политика властей предержащих в отношении главного литературного журнала, как это ни парадоксально, имела и положительный эффект: «Новый мир» укреплял свои позиции и становился всё злободневнее и лучше. Качество публикаций возрастало. Тираж тоже.

Умер Симонов 28 августа 1979 года от онкологии. Свой прах завещал развеять над Буйничским полем под Могилёвом. На том самом поле, где он стал свидетелем яростного боя с немецкими танками. Сейчас это черта города, областного центра Республики Беларусь. Стараниями республиканских и местных властей, общественности Буйничское поле преображено в Поле Памяти, в мемориал воинской славы воинов Красной армии, летом 1941 года остановивших здесь немцев. «Я был не солдатом, всего лишь корреспондентом, — писал Симонов. — Но и у меня есть маленький кусочек земли, который я не забуду никогда, — поле под Могилёвом, где в июле 1941 года я своими глазами видел, как наши за один день сожгли 39 немецких танков».

Теперь на Буйничском поле установлен камень — огромный ледниковый валун красного гранита. Его так и называют — Симоновский камень. На одной его грани надпись: «Константин Симонов. 1915–1979». На другой: «…Всю жизнь он помнил это поле боя 1941 года и завещал развеять здесь свой прах».

Жена, Лариса Алексеевна, с которой он прожил более пятнадцати лет, ненадолго пережила мужа: она умерла полтора года спустя. Лариса Алексеевна не хотела расставаться с мужем, и её прах был развеян над тем же полем под Буйничами в Белоруссии. С тех пор, и теперь уже навсегда, у них «есть маленький кусочек земли…».

Словно смотришь в бинокль перевёрнутый —

Всё, что сзади осталось, уменьшено,

На вокзале, метелью подёрнутом,

Где-то плачет далёкая женщина.

Снежный ком, обращённый в горошину, —

Её горе отсюда невидимо;

Как и всем нам, войною непрошено

Мне жестокое зрение выдано.

Что-то очень большое и страшное,

На штыках принесённое временем,

Не даёт нам увидеть вчерашнего

Нашим гневным сегодняшним зрением.

Мы, пройдя через кровь и страдания,

Снова к прошлому взглядом приблизимся,

Но на этом далёком свидании

До былой слепоты не унизимся.

Слишком много друзей не докличется

Повидавшее смерть поколение,

И обратно не всё увеличится

В нашем горем испытанном зрении.

Три раза в пяти четверостишиях Симонов употребил слово «зрение». Много. И не случайно. Это слово разбросано по стихотворению глыбами. На нём оно и держится, как на трёх китах. Зависимые слова при этих «китах» тоже не случайны: «жестокое…», «сегодняшним…», «испытанном…».

Поэтическое кредо вполне сформулировано, и ему Симонов будет следовать всегда.

Стихотворение «Словно смотришь в бинокль перевёрнутый…» во многом перекликается со стихами других фронтовиков — Семёна Гудзенко, Сергея Орлова и особенно Александра Твардовского.

Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди,

Как слёзы они вытирали украдкою,

Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —

И снова себя называли солдатками,

Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем вёрстами,

Шёл тракт, на пригорках скрываясь из глаз:

Деревни, деревни, деревни с погостами,

Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,

Крестом своих рук ограждая живых,

Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся

За в бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, всё-таки Родина —

Не дом городской, где я празднично жил,

А эти просёлки, что дедами пройдены,

С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою

Дорожной тоской от села до села,

Со вдовьей слезою и с песнею женскою

Впервые война на просёлках свела.

Ты помнишь, Алёша: изба под Борисовом,

По мёртвому плачущий девичий крик,

Седая старуха в салопчике плисовом,

Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?

Но, горе поняв своим бабьим чутьём,

Ты помнишь, старуха сказала: Родимые,

Покуда идите, мы вас подождём.

«Мы вас подождём!» — говорили нам пажити.

«Мы вас подождём!» — говорили леса.

Ты знаешь, Алёша, ночами мне кажется,

Что следом за мной их идут голоса.

По русским обычаям, только пожарища

На русской земле раскидав позади,

На наших глазах умирали товарищи,

По-русски рубаху рванув на груди.

Нас пули с тобою пока ещё милуют,

Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,

Я всё-таки горд был за самую милую,

За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,

Что русская мать нас на свет родила,

Что, в бой провожая нас, русская женщина

По-русски три раза меня обняла.

1941

Публикации

Сочинения: В 3 т. М.: Гослитиздат, 1952–1953.

Собрание сочинений: В 6 т. М.: Художественная литература, 1966–1970.

Собрание сочинений: В 10 т. М.: Художественная литература, 1979–1987.

Павел Чёрный: Поэма. М.: Советский писатель, 1938.

Ледовое побоище: Поэма. М.: Правда, 1938. (Б-ка «Огонёк».)

Настоящие люди: Книга стихов. М.: Гослитиздат, 1938.

Дорожные стихи. М.: Советский писатель, 1939.

Стихи тридцать девятого года. М.: Советский писатель, 1940.

Суворов: Поэма. М.; Л.: Тетиздат, 1940.

Из фронтового блокнота. М.: Советский писатель, 1941.

На Карельском фронте: Очерки. М.: Воениздат, 1941.

Победитель: Стихи. М.: Военное издательство, 1941.

Сын артиллериста: Фронтовая поэма. М.: Воениздат, 1942. (Б-ка красноармейца.)

Дни и ночи: Повесть. М.: Воениздат, 1944.

Стихи 1941 года. М.: Правда, 1946. (Б-ка «Огонёк». № 4.)

Фронтовые стихи. М.: Воениздат, 1942. (Б-ка красноармейца.)

Война: Стихи 1937–1943 гг. М.: Советский писатель, 1944.

Гордый человек: Повесть. Воронежское областное книжное издательство, 1945.

Письма из Чехословакии. М.: Воениздат, 1945.

Славянская дружба: Очерки и рассказы. М.: Воениздат, 1945.

Югославская тетрадь. М.: Советский писатель, 1945.

От Чёрного до Баренцева моря: Записки военного корреспондента: В 4 кн. М.: Советский писатель, 1945.

Друзья и враги: Стихи. М.: Воениздат, 1949. (Б-ка журнала «Советский воин».)

Сражающийся Китай. М.: Советский писатель, 1950.

В эти годы: Публицистика 1941–1950. М.: ГИХЛ, 1951.

Стихи 1954 года. М.: Советский писатель, 1955.

Норвежский дневник. — М.: Советский писатель, 1956.

Иван да Марья: Поэма. М.: Правда, 1958. (Б-ка «Огонёк». № 24.)

25 стихотворений и одна поэма. М.: Советский писатель, 1968.

Далеко на Востоке: Халхин-гольские записи. М.: Советский писатель, 1969.

Вьетнам, зима семидесятого…: Книга стихов. М.: Современник, 1971.

В этом непростом мире: Очерки. М.: Советская Россия, 1974.

Сегодня и давно: Статьи. Воспоминания. Литературные заметки. О собственной работе. М.: Советский писатель, 1978.

Разные дни войны: Дневник писателя: В 2 т. М.: Художественная литература, 1981.

100 суток войны. Смоленск: Русич, 1999.

Истории тяжёлая вода: Воспоминания. М.: ПРОЗАиК, 2015.

Награды и премии

Ордена: Красного Знамени, два ордена Отечественной войны 1-й степени, три ордена Ленина, «Знак Почёта».

Медали: «За оборону Кавказа», «За оборону Москвы», «За оборону Одессы», «За оборону Сталинграда», «За оборону Кавказа», «За освобождение Праги».

Крест ордена Белого льва «За победу» (Чехословакия), Военный крест 1939 года (Чехословакия), Орден Сухэ-Батора (МНР).

Герой Социалистического Труда (1974).

Сталинская премия 1-й степени (1942) — за пьесу «Парень из нашего города».

Сталинская премия 2-й степени (1943) — за пьесу «Русские люди».

Сталинская премия 2-й степени (1946) — за роман «Дни и ночи».

Сталинская премия 1-й степени (1947) — за пьесу «Русский вопрос».

Сталинская премия 1-й степени (1949) — за сборник стихов «Друзья и враги».

Сталинская премия 2-й степени (1950) — за пьесу «Чужая тень».

Ленинская премия (1974) — за трилогию «Живые и мёртвые», «Солдатами не рождаются», «Последнее лето».

Государственная премия РСФСР им. братьев Васильевых (1966) — за литературную основу фильма «Живые и мёртвые».

Глава тринадцатая

Сергей Наровчатов

«По мне три раза панихиду пели…»

Сергей Наровчатов родился 3 октября 1919 года в Хвалынске под Саратовом. Детство провёл на Волге и в Москве. Родители жили постоянно в Москве, а в Хвалынск приезжали на лето. Там будущий поэт и родился. О волжском хвалынском детстве Наровчатов вспоминал: «Навсегда запомнились краски, звуки и запахи тех лет. Белая, голубая, лиловая сирень. Она нагревается на солнце, и уже не запах, а какой-то сиреневый чад плывёт над садами. Над рекой перекликаются гудки — у каждого парохода свой, и мальчишки безошибочно угадывают: снизу идёт «Лермонтов», а сверху «Пушкин». На пристани — крики грузчиков, лязг цепей, шумная сутолока. Там же крепкий запах дёгтя, рогож, рыбы. Всё это вместе называлось Волгой».

Читать научился рано, четырёх лет. «С тех пор чтение — постоянная и ненасытная потребность», — признавался Наровчатов. В семье книги любили, эта любовь передавалась из поколения в поколение. Отсюда страстное, во всю жизнь, книгочейство Наровчатова и его книголюбие.

Биографы поэта говорят, что корни Наровчатова уходят «в древние пензенские леса, в маленький городок Наровчат, известный уже с XIV века». Дед Яков Капитонович Рагузин служил в земстве на должности уездного библиотекаря. Одна из его дочерей и будущая мать поэта Лидия Яковлевна стала библиографом. Вот откуда «постоянная и ненасытная потребность» у сына и внука. Дед Яков Капитонович был лично знаком с Джоном Ридом, Ярославом Гашеком, Алексеем Толстым и Константином Фединым.

Фамилию в Москву тоже привезли из Наровчата.

Дочь поэта Ольга Сергеевна Наровчатова свидетельствует: «Мой дед Сергей Николаевич Наровчатов родился в 1894 году в Царицыне. После окончания реального училища поступил, а в 1918 году окончил Московский институт народного хозяйства. С 1918 по 1930 год работал экономистом в Центрсоюзе, Наркомате снабжения СССР и в Московском промышленно-экономическом институте. Был оклеветан, арестован и осуждён. В Магадан прибыл как заключённый в октябре 1932 года».

Лидия Яковлевна с тринадцатилетним Сергеем последовала за мужем. Сам же Наровчатов потом расскажет об этой семейной трагедии облегчённо, без трагических нот (тогда эти семейные язвы не демонстрировали ни по злобе, ни милостыни ради): «…в нашей жизни произошла резкая перемена. Вместе с родителями я уехал на Колыму, где они стали работать в системе треста “Дальстрой”».

В Магадане Наровчатов окончил десятый класс школы.

О жизни в Магадане Наровчатов вспоминал как о прекрасном времени: «Охота и рыбная ловля, спорт и опять-таки чтение — таковы были наши постоянные занятия. По целым дням ребята пропадали в тайге или на побережье. Четырнадцати лет мы все обзавелись ружьями, и они не оставались у нас без дела. Зимой куропатки, весной утки составляли нашу добычу, пока мы не подросли. В шестнадцать лет некоторые из нас уже охотились на медведей, и первая известность пришла ко мне в виде “подвала” в местной газете, где живописались наши охотничьи подвиги. В той же газете я напечатал свои первые стихи.

Мне было семнадцать лет, когда я окончил школу и поехал через весь Дальний Восток и Сибирь в Москву. Добирался до столицы больше месяца и едва успел подать заявление в институт. Парень я был тогда неутомимый и, узнав, что до начала занятий есть ещё время, провёл остаток лета с альпинистами в Кабарде.

Со времён Колымы прочно вошла в мою жизнь другая страсть — любовь к расстояниям. Она во многом определила потом мои поступки. Каждое студенческое лето я проводил с товарищами в походах. Мы прошли на вёслах всю Волгу, побывали на Дону и Кубани, прошли пешком весь Крым. Летом 1939 года уехали на Большой Ферганский канал, работали там, объехали почти весь Узбекистан. Все эти поездки обогащали новыми впечатлениями, расширяли кругозор, расцвечивали жизнь, и без того хорошую и ясную. Молодость начиналась весело и бурно».

Учёба в Институте истории, философии и литературы (ИФЛИ), общение с преподавателями, известными учёными, литературоведами, философами принесли не только знания, но и культуру общения.

«Светлой и доброжелательной была атмосфера, которой мы дышали в аудиториях и общежитиях», — тепло вспоминал Наровчатов свою alma mater.

Стихи он начал писать рано, чуть ли не с той поры, когда овладел грамотой. В пятнадцать лет в газете «Колымская правда» опубликовал первое стихотворение.

О своей студенческой поэтической юности Наровчатов писал так: «В те годы мы — молодые поэты — настойчиво стучались в двери не журналов и издательств, а своих учителей в поэзии. К ним в первую очередь надо отнести И. Л. Сельвинского, у которого многие, в том числе и я, прошли тогда серьёзную школу стиха. Всегда мы ощущали на плече могучую длань незабвенного “дяди Володи” — В. А. Луговского. С требовательным доброжелательством выслушивал наши новые стихи Н. Н. Асеев. Это были основные наши “прописки” в поэтической Москве, но сколько ещё поэтов “хороших и разных” напутствовали тогда добрым словом юных подвижников стиха! А мы действительно были подвижниками — мы жили поэзией, бредили поэзией, молились поэзии.

В марте 1941 года журнал “Октябрь” напечатал подборку под заголовком “Стихи московских студентов”. Так впервые в “толстых” журналах появились имена Кульчицкого, Слуцкого, Самойлова и моё. Казалось, мы выходим на “печатную” дорогу. Но через три месяца грянула война, и другие дороги повели нас к другим горизонтам».

Горизонты были затянуты пороховым дымом, копотью сгоревшего жилья, кровавая мгла ползла всё дальше на восток.

Для Наровчатова это была вторая война. На первую, так называемую Зимнюю войну, он ушёл в декабре 1939 года, добровольцем вместе со своими однокурсниками. Их, молодых, спортивных, зачислили в легколыжный батальон. «Короткая эта кампания, — вспоминал Наровчатов, — оказалась трагичной для нашего добровольческого батальона. Из нас четверых двое — Михаил Молочко и Георгий Стружко — погибли во время рейда по тылам противника. Мы с Виктором Панковым, тяжело обмороженные, попали в госпиталь. Там встретили мы окончание войны и возвратились в Москву, потрясённые всем увиденным и пережитым в эти короткие и одновременно долгие дни. Но молодость быстро взяла своё, и к началу новой, в этот раз великой войны мы были опять готовы к испытаниям».

После госпиталя Наровчатов перешёл в Литературный институт. ИФЛИ заканчивал экстерном. Экзамены, и там и там, сдал успешно перед самой войной, получил оба диплома и снова надел шинель.

Проходим перроном

Молодые до неприличия,

Утреннюю сводку

Оживлённо комментируя.

Оружие личное,

Знаки различия,

Ремни непривычные:

Командиры!

Поезд на Брянск.

Голубой, как вчерашние

Тосты и речи, прощальные здравицы.

И дождь над вокзалом.

И крыши влажные.

И асфальт на перроне.

Всем нам нравится.

Семафор на пути отправленье маячит.

(После поймём — в окруженье прямо!)

А мама задумалась…

— Что ты, мама?

— На вторую войну уходишь, мальчик!

1941

Вот рассказ Наровчатова о его войне: «Военные годы — самые ёмкие и наполненные в моей жизни, именно поэтому о них труднее всего говорить. Или уж рассказывать обо всём в полном объёме, или ограничиться перечислением каких-то главных её общностей, ставших частностями личной твоей судьбы. На войне я сформировался и как человек, и как поэт. Все мои хорошие и дурные стороны — и в жизни, и в творчестве — с определяющей чёткостью определились именно тогда. После войны происходило либо развитие, либо угасание тех или иных качеств, но начала их были заложены в те годы.

Войну я увидел, пережил, перенёс с самого начала и до самого конца. Физически судьба меня удивительно щадила — одна лёгкая царапина от пули за всю войну! Нравственно же она пощады не давала никому, и я тут не стал исключением. Но всё я получил сполна — и горечь поражений, и счастье побед. Я помню страшные дороги отступления — мы прошли их с Лукониным, выходя из окружения брянскими лесами и орловскими нивами в 1941 году. Я помню блокадный Ленинград — прозрачные лица, осьмушку хлеба и стук метронома по радио. И я помню ветер боевой удачи, пахнувший нам в лицо на равнинах Прибалтики. И я вижу до сих пор в снах распахнутые ворота гитлеровских концлагерей в Польше, откуда, плача и смеясь, бежали навстречу нам люди всех наций и языков. День Победы я встретил в центральной Германии, и одно воспоминание о тех немыслимых днях пьянит меня сильнее любого вина.

Война принесла мне дружбу таких моих сверстников-поэтов, как Георгий Суворов и Михаил Луконин. Война подарила мне доброе рукопожатье Н. С. Тихонова, большого поэта и человека, чьи советы и пожелания помогали и в ту пору, и долго после. Война наградила меня дружбой многих отличных людей, которых я встречал на своём пути гораздо больше, чем плохих.

На войне вступил в партию, до того я был комсомольцем, и принадлежность к этому великому коллективу стала с тех пор для меня так же естественна, как моё существование.

Война научила писать меня те стихи, с которыми я мог начать прямой разговор с читателем и услышать ответный отклик.

Война многое и отняла у меня, — список потерь надо было бы начинать с друзей, а кончить молодостью.

После войны я вернулся в Москву, и тут же началась та часть моей биографии, которая интересна главным образом стихами, отразившими мои думы и чаяния в эти годы. Я целиком занялся литературным трудом. Много езжу по стране, забираясь в наиболее отдалённые её края. Побывал в местах своей юности — Колымском крае, объездил Курильские острова, Сахалин, Чукотку, Камчатку. К поездкам отечественным присоединились зарубежные. Увидел все пять материков. Путевые впечатления частично уже отпечатались новыми стихами, а многое ещё ждёт строк и рифм.

До сих пор мои строки уложились в сорок пять книг поэзии, критики, литературоведения, воспоминаний, первой из которых стал стихотворный сборник “Костёр”, изданный в 1948 году. Сейчас я живу в предощущении новых стихов. Планов много, и осуществление их зависит только от меня самого».

Как видим, этот монолог по своей внутренней сути — признание поэта в любви к войне. Распространяя это наблюдение на всё военное поколение писателей и поэтов, можно сказать, что таких монологов, высказанных и невысказанных, было много. Даже в проклятиях войны, буквально тут же, ложились на бумагу слова о крепкой солдатской дружбе, слова восхищения подвигом своих боевых товарищей, слова солдатской, сыновней любви к Родине. (Написал это и невольно вспомнил строки из письма нижегородца Фёдора Сухова Станиславу Куняеву 1989 года: «Я был три года на передовой, был противотанкистом, было невыносимо, и мне — могу уверенно заявить — помогло то, за что ты ратуешь, — любовь к своей родине… В сущности, эта любовь помогла нам выстоять».)

Они все, выжившие, прошли дорогами ада. Слепой Харон перевёз их через Стикс, в царство Аида, а потом, к своему удивлению, назад. После путешествия по царству Аида, после схваток с силами зла, в которых потеряли кто ногу, кто руку, кто получил тяжкую контузию, они имели право на свою правду. И она была разной. И они имели право на эту разность…

Но вернёмся назад, в Аид.

Летом 1941 года Наровчатов добровольцем записался в 22-й истребительный батальон. Товарищи избрали его комсоргом. Вскоре, по распоряжению Верховного главнокомандующего, Главное политуправление отозвало литераторов с передовой и направило в дивизионные, армейские и фронтовые газеты. Сергей Наровчатов и Михаил Луконин получили направление в редакцию армейской газеты «Сын Родины» 13-й армии Брянского фронта. И попали в самое пекло.

В октябре 1941 года на центральном участке фронта на московском направлении немцы начали масштабную операцию под кодовым названием «Тайфун». Группа армий «Центр» таранным ударом прорвала оборону трёх наших фронтов — Западного, Резервного и Брянского — и охватила основные их силы, сформировав несколько гигантских «котлов». Один «котёл» был замкнут в районе Вязьмы. Другой — в районе Рославля и Брянска.

13-й армией командовал генерал А. М. Городнянский[22]. Талантливый военачальник, мужественный и храбрый офицер. Дивизии 13-й армии оказались под концентрированным ударом танковых и моторизованных соединений 2-й танковой группы генерала Гудериана. На участках прорыва Гейнц-Ураган, как называли в немецких штабах своего лучшего танкового генерала, создал подавляющее преимущество в бронетехнике и живой силе. В небе постоянно висели бомбардировщики и истребители 2-го воздушного флота генерал-фельдмаршала Кессельринга. 3 октября немцы ворвались в Орёл. 6-го — в Брянск. Армии Брянского фронта, в том числе и 13-я, частично были смяты, частично оттеснены. Попытки Ставки усилить брянское направление свежими частями и соединениями успеха не имели. Создалась угроза окружения основных сил Брянского фронта. В результате серии контрударов часть сил избежала окружения. Однако дивизии и бригады 3, 13 и 50-й армий оказались в окружении. Немцы не смогли организовать плотную блокаду окружённых, и значительная часть дивизий и полков смогла вырваться из «котла». Во время боёв на прорыв был тяжело ранен командующий Брянского фронта генерал А. И. Ерёменко. Погиб командующий 50-й армией герой Испании генерал М. П. Петров.

7 октября 1941 года штабом 13-й армии была получена Директива Ставки Верховного главнокомандования — пробиваться на восток: «Прикрываясь сильными арьергардами, отходить и наносить удар в направлении Игрицкое, Дмитриев-Льговский, Костина, иметь уступом назад одну дивизию для обеспечения отхода с юга».

Армии Брянского фронта начали движение на восток уже находясь в полном или частичном окружении. Наиболее тяжёлое положение сложилось в полосе 13-й армии. Соединениям генерала А. М. Городнянского пришлось пробивать несколько последовательно расположенных заслонов немецких войск. В ходе движения на юго-восток в обстановке почти непрерывных боёв дивизии распадались на полки, отдельные группы и группки. С одной из таких групп выходили из окружения два поэта из редакции армейской газеты «Сын Родины».

Михаил Луконин вспоминал: «10 октября 1941 года около деревни Ногино нас окружили немцы. Мы выскочили из грузовика, и он тут же вспыхнул… Наровчатов и я кинулись через улицу за дома, в коноплю, зовя за собой остальных с комиссаром. В нас стреляли… и мы стреляли прямо в упор, но силы были неравны. Мы уходили. И из конопли, стремясь к лесу, вырвались на перепаханную поляну и поползли под огнём. Между нами чавкали мины, больно ударяя брызгами мёрзлой грязи, перед лицом вставали фонтанчики земли, выковырянные пулями. Краем глаза я видел за дорогой серые каски, немцы целились, поводили дрожащими автоматами, дрожали сами. А рядом поднимались, вскрикивали, падали люди…»

Наровчатов: «Заснеженное поле…10 октября 1941 года. Первый мокрый снег упал на Брянщину, и на нём наши шинели выделяются как на показ: бей, не хочу! И по нам бьют прицельно, не спеша, на выбор. Мы окружены, и нам предстоит пройти 600 вёрст, пока мы не минуем вражеские посты. И все шестьсот — шаг в шаг, плечом к плечу с Лукониным. Бои под Ельцом, Ливнами, Верховьем — вместе. А потом весной меня посылают на политкурсы в Иваново. Луконин тоже не пропустит их, но после меня. Нас раскидывают по разным концам фронта…»

Луконин — снова об окружении: «Мы пошли за красным околышем батальонного комиссара. Из шестидесяти нас осталось двадцать. Потом, в схватках, и дальше таяла наша группа. В одном месте немцы ещё раз окружили нас, схватили за руки комиссара, и он успел выстрелить в себя. Эта осень была прощанием с юностью… Из окружения мы всё-таки вышли к Ельцу — я и Серёжка. Нас посадили в сарай с соломой и каждый день вызывали на допрос:

— Почему остались живы?

— Где были целый месяц?

— Как это он застрелился, трус! — кричали они про нашего бывшего редактора.

— Редакция от вас отказалась. Редактор сказал, что ему не нужны окруженцы, — говорили нам.

После четырёхсоткилометрового бега через брянские леса это было тяжёлым ударом. Сергей таращил свои голубые глаза и не верил происходящему. Ребята из редакции выручили нас. Они заставили нового редактора взять нас снова в газету. Но с первого дня в редакции мы вдвоём почувствовали себя чужими».

Наровчатов написал о тех днях цикл стихотворений: «В те годы», «Отступление» («Из Трубчевска беженцы бежали большаком, просёлками, стернёю…»), «Осень», «В кольце», «Облака кричат» («По земле позёмкой жаркий чад. Стонет небо, стон проходит небом!»), «Письмо о письме» («И снова над Ливнами рушатся ливни, звонкие, майские, рвутся в строку…»).

Кто-то из его друзей, встретив его в Москве проездом с фронта в Иваново, куда он был направлен на курсы журналистов при Ивановском военно-политическом училище, отметил, что Наровчатов после Брянского фронта очень изменился: стал молчаливым, суровым, сильно выпивал…

Ещё находясь под Орлом, Наровчатов пытается установить почтовую связь с Ольгой Берггольц.

С Ольгой Берггольц он познакомился в июне 1940 года, когда отправился в скитания по Крыму. Ему — двадцать один, ей — тридцать. Увидел и по-юношески неистово влюбился. Вспоминал мгновение их встречи в Коктебеле у Дома Волошина: «У незнакомки были светло-льняные волосы, показавшиеся мне выгоревшими, но лицо её ещё не тронул южный загар, и, значит, она привезла их такими с севера. И уж, конечно, с севера привезла она свои глаза, тоже лён, но не жёлтый, голубой. Впрочем, это было впечатлением лишь от цвета глаз, а так они были прозрачны до самого дна. Взгляд их был прям, обнажён и бесстрашен до отчаяния».

Что тут можно сказать? После этих слов… Разве что как в старых романах: с этой минуты они полюбили друг друга.

Наровчатов, правда, уточнит: «Знакомство, начавшееся под репродуктором, сообщавшим: “Немецкие войска вошли в Париж”».

Она — уже сложившийся поэт и женщина с прошлым. Первая жена Бориса Корнилова, расстрелянного НКВД в 1938 году — «за участие в заговоре против Кирова», и снова замужем — за литературоведом Николаем Молчановым. Из прошлого: в том же 1938 году была арестована — по «делу Авербаха». Известно, как добивались «признания» в камерах «Шпалерки» — внутренней тюрьмы «Большого дома». Ольга была беременна от Николая Молчанова, на шестом месяце, и во время допросов потеряла ребёнка. Попала в тюремный лазарет. После лазарета её отпустили.

До встречи с Наровчатовым Берггольц пережила смерть дочерей: годовалой Майи (1934) и Ирины (1936), родившейся в первом браке от поэта Бориса Корнилова.

Двух детей схоронила

Я на воле сама.

Третью дочь погубила

До рожденья — тюрьма…

Больше она не родит. Каждая новая беременность, как будто по чудовищному коду, будет прерываться на шестом месяце выкидышем. После освобождения в 1939 году она записала в дневнике: «Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в неё, гадили, потом сунули обратно и говорят: живи!»

Сергей Наровчатов летом 1940 года в Коктебеле встретил её опустошённой, с вытоптанной душой.

Наровчатов: «Зимой 1942 года из-под Ливен я послал на удачу письмо в блокированный Ленинград. В него я вложил стихи, написанные незадолго перед тем.

Запоминал над деревнями пламя

И ветер, разносивший жаркий прах,

И девушек, библейскими гвоздями

Распятых на райкомовских дверях.

Всё это было о действительно пережитом нами, когда мы вместе с Михаилом Лукониным выходили из окружения брянскими лесами. Письмо пересекло блокаду — чудо, но это так! — и я получил ответ, положивший начало переписке».

«Действ. армия. 25/IV — 42 г.

Оленька!

Писал тебе. Получила ли ты мою открытку? Я седьмой месяц на фронте. Видел столько, что на 20 лет вперёд хватит. Вот один месяц из прожитых мной:

Я проходил, скрипя зубами, мимо

Сожжённых сёл, казнённых городов,

Сквозь чёрный плен земли своей родимой,

Завещанной от дедов и отцов.

Запоминал: над деревнями пламя,

И ветер, разносивший жаркий прах,

И девушек, библейскими гвоздями

Распятых на райкомовских дверях.

Запоминал: как грабили, как били,

Глумились как, громили второпях,

Как наши семьи в рабство уводили,

И наши книги жгли на площадях.

И был разор.

И все бесчинства метил

Паучий извивающийся знак.

И виселицы высились.

И дети

Повешенных старели на глазах.

Старухи застывали на порогах

И вглядывались, тёмны и строги, —

Российские исконные дороги

Немецкие топтали сапоги.

В своей печали древним песням равный,

Я сёла, словно летопись, листал

И в каждой бабе видел Ярославну,

Во всех ручьях Непрядву узнавал.

Крови своей, своим святыням верный,

Слова старинные я повторял, скорбя:

— Россия, мати!

Свете мой безмерный!

Которой местью мстить мне за тебя?!

Всё написанное здесь — сам видел и пережил. Немцев, мало сказать — ненавижу, когда думаю или говорю о них, пятки трясутся от злобы. Я их трижды ненавижу — как русский, как коммунист и как человек.

Вместе со мной с первых дней войны мой старый товарищ — Михаил Луконин, человек смелости безупречной и прекрасного и возвышенного образа мыслей, как выразились бы наши прадеды. Из серьёзных боёв, которые я прошёл, назову бои под Брянском и под Ельцом.

Тебя я помню и люблю неизменно. Помню тебя —

Где солнце в полнеба, где воздух, как брага,

Где врезались в солнце зубцы Кара-Дага,

Где море легендой Гомеровой брошено

Ковром киммерийским у дома Волошина.

Милое твоё лицо и сейчас передо мной. Сколько я хорошего у тебя взял, Оленька!

Большая война идёт. Россию отстаиваем, коммунизм утверждаем… Мы победим, во что бы то ни стало. В войне с саламандрами победят люди. Тогда мы снова вернёмся в свои освещённые праздничные города и… тогда мы встретимся, Оленька, и многое-премногое расскажем друг другу.

Пиши мне. Я знаю, как трудно вам в осаждённом городе. Но ленинградцы становятся легендой, и о вас уже сейчас слагают песни. Я верю и знаю свою Ольгу. Оставайся такой же, какой я тебя знал, моя чудесная. Целую тебя горячо.

Сергей».

В это время, в блокированном Ленинграде, Берггольц писала поэму «Февральский дневник». По всей вероятности, поэма и то, что Берггольц той же весной 1942 года привезла рукопись поэмы в Москву и передала её родителям Наровчатова, опасаясь, что из Ленинграда объёмное письмо до адресата не дойдёт, стало ответом и началом того трогательного почтового романа, который будет длиться тридцать лет. И для Него и для Неё письма друг к другу станут той тайной свободой и параллельной жизнью, в которой они, окружённые киммерийскими скалами и водами, будут вечно юны, здоровы, красивы и полны надежд на прекрасное будущее.

«29/IV-42 г.

Оленька!

Твоё письмо потрясло меня. Земной поклон тебе и твоему Городу. Мне трудно писать — так ошеломлён тобой. Знаешь ли сама — что ты? Ты снова уехала туда. Я руку закусил, когда прочёл, в глазах темно стало. И всё-таки это правильно, справедливо. Красивая ты моя!

Сейчас что ни день — то лист из книги Бытия. Всю меру древнего горя испытали мы и прибавили к нему своё. Я проходил, скрипя зубами, мимо сожжённых сёл, казнённых городов… Здесь нет ни одной строки заживо не виденной, не пережитой. В октябре прошлого я вспоминал себя в предках времён “Слова” и набега Батыева. В селе Хатунь, где немцы перебили всё население, 312 человек, от грудных младенцев до стариков только за то, что они русские (об этом было в газетах), где они распяли, да, распяли учительницу и где смерть миновала меня с Лукониным чудом необъяснимым, я узнал настоящее горе и настоящую ненависть.

Что мне сказать о себе сейчас — я живу, я работаю, я на войне, я в партии.

О смерти мужа — знаю, что все слова сочувствия будут легковесны и не нужны. Если б мы встретились — я целовал тебя и промолчал бы с тобой ночь. Одно скажу — жалею тебя, Оленька, всем своим сердцем.

Я рад, что ты была у родителей и вы понравились друг другу. Они действительно очень хорошие и простые люди и любят меня не меньше, чем я их. Они написали мне, что ты была у них, и добрыми словами говорили о тебе. Я действительно женился, и у меня недавно родилась дочь. Её назвали Ольгой. Последние дни в ушах звенит одна старая песенка, которую ты как-то напевала мне. “Трансваль” — она сейчас снова живёт, простенькая и горестная.

Сейчас трудно писать о своём — происходящее таково, что вся наша жизнь и жизнь нескольких поколений после нас будет определяться им. Больше этого, что мы узнали за год и узнаем ещё в предстоящие год-два, — на наших глазах не произойдёт…

Я хочу, чтобы ты писала мне. Я люблю тебя, Оля. Люблю. Жду твоих писем. Целую тебя.

Сергей».

Письмо на этом не обрывается. Словно не в силах разъять рук, Наровчатов делает приписку: «Я послал письмо и открытку по твоему старому адресу — мама мне его выслала, — т. к. записную книжку я потерял в одной из передряг, со мной случившихся. Письма эти, наверно, не дошли. Поздравляю тебя с праздником нашим — 1-м Мая!

Адрес — Действ. армия. 442 полевая почта. Редакция газеты “Сын Родины”. Мне».

Из «Февральского дневника Ольги Берггольц:

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

Где смерть, как тень, тащилась по пятам,

Такими мы счастливыми бывали,

Такой свободой бурною дышали,

Что внуки позавидовали б нам.

О да, мы счастье страшное открыли —

Достойно не воспетое пока,

Когда последней коркою делились,

Последнею щепоткой табака;

Когда вели полночные беседы

У бедного и дымного огня,

Как будем жить, когда придёт победа,

Всю нашу жизнь по-новому ценя.

В блокадном Ленинграде Берггольц работала в Доме радио. Три с лишним года её голос почти ежедневно звучал в эфире, помогая живым ленинградцам преодолеть тяжкое испытание голодом и холодом: «Внимание! Говорит Ленинград! Слушай нас, родная страна! У микрофона Ольга Берггольц!»

После снятия блокады Наровчатов навестил её в Ленинграде. Привёз чемодан с продуктами. И увидел, что она не одна и, кажется, счастлива. Её новым мужем был Юрий Макогоненко, журналист, вместе с ней работавший в Доме радио.

Но почтовый роман длился до 1970-х, когда они уже постарели, но продолжали жить своей юностью, молодостью и… войной.

«15/VIII-42 г.

Оля!

Хочу поговорить с тобой. Я тебе писал, но неожиданно для себя я переменил адрес, и ответных строк от тебя я не дождался. А мне хочется поговорить с тобой. Твоё апрельское письмо — со мной: это самое сильное из твоих стихотворений. “Февральский дневник” по-настоящему хорош, и я видел, какие впечатление он производит на самых простых людей, и переживал, и радовался за него, как за свои стихи. Но письмо твоё — это бессонные ночи, недели, или не помню сколько — поэтому я так о нём говорю. Я многое хочу сказать тебе, но мысли смешиваются — всегда, когда слишком долго не виделись и не говорили, трудно выбрать главное и необходимое.

Я знаю, тебя интересует, что я и как? И хоть я сам не считаю это тем, с чего следовало бы начать разговор, я вкратце расскажу тебе всё, что произошло со мной за последние месяцы.

Я работал литсотрудником армейской газеты на Брянском фронте. Осенью прошлой я прошёл через одно серьёзное испытание, зимой же на нашем фронте было относительно спокойно, исключая действия отдельных отрядов, я работал в меру сил и вряд ли в меру способностей и целиком ушёл в армейские будни со всеми их горестями и радостями. В начале мая я был по развёрстке Главпурка командирован на курсы усовершенствования газетных работников в Иваново, пробыл в этом городе два месяца, много читал за это время, отдохнул от корреспондентской <…> несколько рассеялся <…> был срочно вызван в Москву за новым назначением. Я прожил в Москве 10 дней, безудержно радовался ей, радовался маме. Впервые увидел дочь, родившуюся без меня. Её назвали Ольгой. У неё синие глаза, как у меня. Родные мои живут бедно и трудно — они хорошо помнят тебя и ещё лучше говорят о тебе.

Назначение я получил на Север; придёт время, и я в числе первых войду в твой город. Верю в это.

Работы пока немного — в газете мы занимаемся описаниями боевой учёбы, а это не самое трудное в профессии военного журналиста. Стихи я пишу редко, и большей частью они мне кажутся слишком бедными, недостаточными. Хорошо ли это? Вряд ли. Вот всё или почти всё, что следовало бы сказать о себе.

Сейчас, в дни самых тяжёлых испытаний для России, в самые трудные её дни, мне хочется сказать тебе, что я ещё сильнее верю в то, во что всегда верил, — в свободу, в счастье людское, в страну свою. Я хочу сейчас услышать и почувствовать с собою рядом тех, кого я любил и в кого я верил и кто дарил меня тем же. Тебя я любил и продолжаю любить, тебе я верил и верю, я помню тебя всё время, и я хочу говорить с тобой. Напиши мне. Целую тебя, Оля. Жду письма.

Сергей.

Адрес: Действ. армия. 1571 полевая почта. Редакция газеты “Отвага” — мне.

Оля, милая! Страшно жду письма. Скорее пиши его».

Вряд ли стоит комментировать эти письма. И всё же…

Наровчатову двадцать два года. Юноша! Влюбился в зрелую женщину, которая после пережитого нуждается в том, чтобы рядом каждый день, каждый час был кто-то, кто может защитить, пожалеть, приласкать. А тот солнечный удар, случившийся летом 1940 года в Коктебеле, — это как минутная радуга после бури…

Но ему-то, 22-летнему, она всё ещё сияла!

Лев Озеров писал о Наровчатове довоенном: «Любимец девушек. Готовый викинг или законченный скальд без грима (вызывало удивление, что он не снимается в кино), он был отчаянно романтичен и в душевных движениях своих».

Первой его женой и матерью дочери Ольги была Нина Воркунова. Он встретил её в ИФЛИ, она была студенткой. Влюбился, женился, от этой взаимной любви родилась дочь.

После учёбы в Иванове в шинели с нашивками старшего политрука Наровчатов прибывает на Волховский фронт во 2-ю ударную армию. К счастью, не попадает в то чудовищное окружение в районе Мясного Бора, где сгинули тысячи, брошенные своим командующим — генералом Власовым. Вскоре командующим 2-й ударной армией Ставка назначила генерала И. И. Федюнинского. Новый командующий доведёт свою армию до Победы.

Наровчатов комиссарские нашивки сменил на лейтенантские погоны. Май 1945 года он встретит в звании капитана. Но до мая 1945-го надо было ещё пройти ленинградские леса и болота, форсировать большие и малые реки, потом, с такими же боями, пройти Эстонию, Восточную Пруссию. В январе 1944 года он писал корреспонденции и боевые сводки для армейской газеты из траншей первой линии Ораниенбаумского плацдарма. Потом участвовал в прорыве на Ропшу, в боях за Нарву. Был награждён медалями «За оборону Ленинграда» и «За боевые заслуги».

Как журналист и офицер участвовал в торжественной встрече с союзниками на Эльбе.

Из армии уволился в 1946 году.

После демобилизации занялся литературой. Но вначале, чтобы иметь заработок, работал в различных московских газетах. Потом в аппарате ЦК ВЛКСМ.

Тема войны — основная, на ней держатся первые поэтические сборники «Костёр» и «Солдаты свободы». Сразу же вошёл в обойму поэтов фронтового поколения. Интимная лирика пробивается сквозь шинельное сукно сурового солдата и идёт параллельно с военными мотивами. Лирическую глубину и гражданственность поэзии Наровчатова замечает А. Фадеев и поддерживает поэта.

Первый поэтический сборник окрылил его. Дочь Ольга Сергеевна вспоминает такой случай: «Он всегда-то стремительно ходил, а тут — просто летел по Москве: в кармане у него лежал первый в жизни сборник его стихов. Он проносился по бульварам в центре и вдруг услышал довольно грубый окрик: “Ваши документы!” Отец продолжал свой почти полёт, не отнеся это к себе, как вдруг его схватили за плечо и круто развернули. Перед ним стоял запыхавшийся милиционер. Как выяснилось, он принял отца не за бегущего, а за убегающего. Бдительность подсказала ему, что у человека с чистой совестью не должна быть такая странная походка. Прямых улик не было, но подозрение подкрепилось растерянностью отца и полным отсутствием документов. И вдруг отца осенило: он вынимает из кармана книжку стихов, суёт милиционеру под нос и говорит: “Видите, вот книжка. Это моя книжка”. Милиционер: “Разве я её у вас отнимаю?” Отец: “Да нет. Я сам её написал, и вот моя фамилия. Видите — Наровчатов, это вам вместо документа”. Милиционер недоверчиво берёт книжку стихов, вертит её, и вдруг внезапно и его осенило. Он коварно спрашивает: “А чем вы можете доказать, что это вы её написали?” И отец нашёлся. Он попросил милиционера поиграть в такую игру: милиционер будет начинать любое стихотворение с любой строчки и внезапно обрывать, а отец должен продолжать».

Одновременно не утихает страсть к путешествиям. И это становится ещё одной темой поэта. Дальний Восток, Курилы, Колыма, Чукотка, Тихий и Ледовитый океаны. И снова — Крым, Коктебель, Киммерия. Одновременно погружается в мир любимых писателей и поэтов.

Однажды, ещё в довоенном мире, приехал в Старый Крым, побывал на могиле Александра Грина, а потом побрёл к дому писателя, где в то время жила вдова и муза автора «Алых парусов» Нина Николаевна. По дороге вдруг обнаружил, что штиблеты его совсем износились. Позади были просёлочные дороги Крыма, Феодосия, Судак. Так он и предстал пред очами Нины Николаевны — загорелый голубоглазый юноша с обветренным лицом, почти босой. Она накормила молодого поэта и на прощание вынесла старые, но ещё вполне добротные ботинки Александра Грина. Видимо, в этих старомодных, но знаменитых ботинках он и познакомился с Ольгой Берггольц. Потому что от Грина он пошёл к Волошину.

Берггольц он полюбил так, что потом, когда всё схлынуло, признался одному из своих близких друзей: «Я тогда наконец понял, почему люди стреляются… из-за страсти».

Берггольц его страсть не разделила. Быть может, потому, что в нём она, женщина с прошлым, увидела слишком много юношеского, почти мальчишеского, восторженного, что не хотела разрушать семью, в которой уже появился ребёнок. Своё смятение поэт выразил в 1944 году в стихотворении «Фронтовая ночь». Стреляться не стал, но портрет Оленьки, своей внезапной крестовой красы, расстрелял вдребезги.

Лев Озеров: «Из-за его спины могли показаться китобои, скалолазы, полярники. Неведомо было, когда он успевал побывать и там, и тут, и одновременно внести в дом две стопки новых книг, и прежде чем наброситься на них, аккуратно и любовно внести их в картотеку, как приличествует настоящему библиофилу. Это совмещение скитальца и воина, человека маршевого, биваяного типа с книжником, полуночником, склонившимся над очередным фолиантом, представляется уникальным. В короткие промежутки между войнами, в эти бойцовские перебежки Сергей Наровчатов, равно как и его сверстники, успевал заметно и решительно продвигаться в науках, в познании мира, в творчестве. Культурно-исторический кругозор этого ратника можно назвать завидным. Находясь на полях сражений, он одновременно умудрялся исходить вдоль и поперёк поля российской (да и не только российской) словесности от “Слова о полку Игореве” до Блока… <…> Многие сверстники Наровчатова по окончании войны психологически остались на ней, в ней, остановились в своём окопном положении, не смогли естественно перейти к будням мирного существования. Наровчатов навсегда остался верен делам и друзьям военной поры, но он одним из первых в нашей поэзии сделал решительный шаг из эпохи в эпоху, сделал его в момент, “когда нам приказали снять шинели, не оставляя линии огня!”»

В поэте ожила, загудела колоколами русская история. Появились эпические произведения — поэмы о Василии Буслаеве и Семёне Дежнёве.

В 1970-е годы пошла проза. Рассказы «Абсолют», «Диспут», «Ведьмы». В 1959 году появляется одно из лучших стихотворений поэта «Пёс, девочка и поэт».

С 1971 года Наровчатов — секретарь Союза писателей СССР и одновременно первый секретарь Московского отделения СП РСФСР. Всё чаще его называют Сергеем Сергеевичем.

Занимался литературоведением и в 1972 году защитил кандидатскую диссертацию по теме «Живые традиции советской поэзии».

В 1973 году подписал письмо группы советских писателей в редакцию газеты «Правда» с осуждением Солженицына и Сахарова.

С 1974 по 1981 год — главный редактор журнала «Новый мир».

В конце жизни написал итоговую поэму «Фронтовая радуга». «Фронтовая радуга» — возвращение к своей фронтовой юности и товарищам, не вернувшимся с войны, — Николаю Майорову, Михаилу Кульчицкому, Георгию Суворову, Павлу Когану…

Любил перечитывать Сергея Есенина, Максимилиана Волошина, Александра Грина. Но подлинной любовью был Лермонтов. Ещё в 1964 году вышло его эссе «Лирика Лермонтова. Заметки поэта».

Путешествия… История… «Я никогда не приму четыре стены своей комнаты за четыре стороны света, иначе моя молодость постучится мне в окно и напомнит о других просторах».

Так и случилось. Сергей Сергеевич Наровчатов, как утверждают некоторые его биографы, умер в Коктебеле в 1981 году. Он вернулся в свою юность.

Поэт о таком месте своего последнего вздоха может только мечтать.

ФРОНТОВАЯ НОЧЬ

На пополненье наш полк отведён,

И, путаясь в километрах,

Мы третьи сутки походом идём,

Кочуем — двести бессмертных.

За отдыха час полжизни отдашь!

Но вот ради пешего подвига

Офицерам полковник дарит блиндаж,

Бойцам — всю рощу для отдыха.

Спать!

Но тут из-под дряхлых нар,

Сон отдав за игру, на

Стол бросает колоду карт

Весёлая наша фортуна.

Кто их забыл второпях и вдруг,

В разгаре какой погони?..

Что нам с того!

Мы стола вокруг

Тесней сдвигаем погоны.

И я, зажав «Беломор» в зубах,

Встаю среди гама и чада.

Сегодня удача держит банк,

Играет в очко Наровчатов.

Атласные карты в руках горят,

Партнёры ширят глаза.

Четвёртый раз ложатся подряд

Два выигрышных туза.

И снова дрожащие руки вокруг

По карманам пустеющим тычутся,

Круг подходит к концу.

Стук!

Полных четыре тысячи!

Но что это?

Тонкие брови вразлёт.

Яркий, капризный, упрямый,

На тысячу губ раздаренный рот.

— Ты здесь, крестовая дама?

Как ты сюда?

Почему?

Зачем?

Жила б, коли жить назначено,

На Большом Комсомольском, 4/7.

Во славу стиха незрячего.

Я фото твоё расстрелял со зла,

Я в атаку ходил без портрета,

А нынче, притихший, пялю глаза

На карту случайную эту.

Где ты теперь?

С какими судьбой

Тузами тебя растасовывает?

Кто козыряет сейчас с тобой,

Краса ты моя крестовая?!

Но кончим лирический разговор…

На даму выиграть пробуешь?

Король, семёрка, туз…

Перебор!

Мне повезло на проигрыш.

Я рад бы всё просадить дотла

На злодейку из дальнего тыла…

Неужто примета не соврала,

Неужто вновь полюбила?

Я верю приметам, башку очертя,

Я суеверен не в меру,

Но эту примету — ко всем чертям!

Хоть вешайте, не поверю…

Ночь на исходе.

Гаснет игра.

Рассвет занимается серый.

Лица тускнеют.

В путь пора,

Товарищи офицеры!

На пополненье наш полк отведён,

И, путаясь в километрах,

Четвёртый день мы походом идём,

Кочуем — двести бессмертных.

1944

ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ

Рука с размаху письма четвертует,

Где адрес нашей почты полевой,

А строки, как в покойницкой, горюют

И плачут над пропавшей головой.

Что мне ответить, раз по всем законам

Я не дожил до нынешнего дня,

Родным, друзьям, подругам и знакомым,

Похоронившим заживо меня?

По мне три раза панихиды пели,

Но трижды я из мёртвых восставал.

Знать, душу, чтоб держалась крепче в теле,

Всевышний мне гвоздями прибивал.

На мой аршин полмиллиона мерьте —

У нас в крови один и тот же сплав,

Нас несть числа, попавших в лапы смерти

И выживших, ей когти обломав.

Мы в чащах партизанили по году,

По госпиталям мыкались в бреду,

Вставали вновь и шли в огонь и в воду

По нарвскому расхлёстанному льду.

Я всех пропавших помню поимённо, —

Их имена зарницами вдали

Незнаемые режут небосклоны

На всех концах взбунтованной земли.

И день придёт.

Пропавшие без вести,

На пир земной сойдясь со всех сторон,

Как равные, осушат чашу мести

На близкой тризне вражьих похорон!

У этого стихотворения есть и восьмая строфа:

Я верю: невозможное случится,

Я чарку подниму ещё за то,

Что объявился лейтенант Кульчицкий

В поручиках у маршала Титò.

По всей вероятности, из этого стихотворения, написанного в мае 1944 года на Нарвском плацдарме, строфа с именем боевого друга и поэта Михаила Кульчицкого была изъята потому, что рядом было имя маршала Тито. А имя Тито с некоторых пор было изъято отовсюду.

Публикации

Костёр: Стихи. М.: Московский рабочий, 1948.

Солдаты свободы: Стихи. М.: Молодая гвардия, 1952.

Горькая любовь. М., 1957.

Северные звёзды. Магадан, 1957.

Взыскательный путник: Стихи. М., 963.

Лирика Лермонтова. М., 1964; 1970.

Четверть века. М.: Молодая гвардия, 1965.

Поэзия в движении: Статьи. М., 1966.

Василий Буслаев: Поэма. Магадан, 1967.

Через войну. М., 1968.

Полдень. М., 1969.

Узор на клинке. М., 1971.

Атлантида рядом с тобой. М., 1972.

Дальний путь. М., 1973.

Живая река. М., 1974.

Знамя над высотой. М., 1974.

Берега времени. М., 1976.

Мы входим в жизнь: Воспоминания. М., 1978; 1980.

Ширь. М., 1979.

Необычное литературоведение. М., 1970; 1973; 1981.

Избранные произведения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1972.

Собрание сочинений: В 3 т. М.: Художественная литература, 1977–1978.

Стихотворения и поэмы. Л.: Советский писатель, 1985. (Б-ка поэта. Большая серия.)

Избранные произведения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1988.

Награды и премии

Герой Социалистического Труда (1979).

Ордена: два ордена Ленина, Отечественной войны 2-й степени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды.

Медали: «За боевые заслуга», «За оборону Москвы», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Государственная премия РСФСР им. М. Горького (1974) — за поэму «Василий Буслаев» (1967).

Глава четырнадцатая

Алексей Сурков

«Пой, гармоника, вьюге назло…»

Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко, далеко,

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти не легко,

А до смерти — четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От моей негасимой любви.

Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Эти стихи, вскоре ставшие фронтовой песней, согревавшей сердца миллионов солдат, были написаны под Москвой в конце ноября 1941 года в расположении 22-го гвардейского полка 9-й гвардейской стрелковой дивизии 16-й армии. Написаны действительно в землянке, после боя.

Великая Отечественная война дала великую же поэзию. И «Бьётся в тесной печурке огонь…» («В землянке») по праву является одним из шедевров. И стихи, и песня абсолютно равновелики.

Автор стихотворения «В землянке» — Алексей Александрович Сурков. Мелодию написал композитор Константин Листов.

Будущий поэт родился 1 октября 1899 года в деревне Середнево Георгиевской волости Рыбинского уезда Ярославской губернии[23] в крестьянской семье. Предками его были крестьяне дворян Михалковых[24]. Окончил Середневскую школу. Двенадцати лет от роду Алёшу отдали «в люди», в услужение, в Санкт-Петербург. Работал учеником в мебельном магазине, мастером в столярных мастерских, в типографии, в конторе, весовщиком в Петроградском торговом порту.

Стихи писать начал рано. Первое стихотворение опубликовал в 1918 году в петроградской «Красной газете». Под стихами стояла подпись: «А. Гутуевский».

Стихия коренного переустройства страны, начавшаяся с победой большевиков, захватила его и ту рабочую, пролетарскую среду, в которой Сурков пребывал. В том же 1918 году Алексей добровольцем вступил в Красную армию и отправился на фронт Гражданской войны — защищать народную власть.

От крови в ржавчине клинки,

От пены — удила.

Нас Кремль не зря с Москвы-реки

На Тихий Дон послал.

Не просто с ветром погулять

Пришли в степной простор:

За урожайные поля,

За пядь земли,

За пуд угля

Ведём кровавый спор.

До моря кровью метим след

Под злой сполошный звон.

И красим,

Красим в красный цвет

Седой казацкий Дон.

Пулемётчик, конный разведчик. Северо-Западный фронт, Польский поход. Гражданская война для Суркова закончилась на Тамбовщине — участвовал в подавлении Антоновского мятежа. То ли мятежа, то ли крестьянского восстания…

В Красной армии Сурков карьеры не сделал. Война вымотала нервы. Потянуло на родину, в деревню, в тишину.

В начале 1920-х работал избачом. Изба-читальня находилась в соседнем селе Волкове. Дорога от родной деревни до села лежала среди хлебов и перелесков. Душа наполнялась тихими мелодиями милой родины. Они-то и выливались потом в лирические стихи.

Грамотные люди на селе ценились. Вскоре Алексея пригласили на работу секретарём волисполкома. Власть! Выше его в волости был только председатель. Писал в уездную газету. Вскоре стал селькором. Вперемешку с заметками о сельской жизни писал стихи. Уездная газета с удовольствием печатала и то и другое. Читатели-земляки радовались: появился свой поэт!

В 1924 году стихи Суркова опубликовала газета «Правда». Начинался новый период творчества.

В 1925 году вступил в ряды ВКП(б). Осенью того же года его делегировали на I Губернский съезд пролетарских писателей.

В те бурные годы, в эпоху строительства нового государства даже на селе жизнь развивалась стремительно. С 1924 года по 1926-й Алексей руководил Рыбинской комсомольской организацией. В те годы была создана губернская газета «Северный комсомолец», и молодой поэт сразу же начал сотрудничать с ней. На страницах новой молодёжки появились его стихи и корреспонденции. Вскоре он был назначен главным редактором «Северного комсомольца».

Став главным редактором молодёжной губернской газеты, Алексей Сурков развернулся во всю мощь. Газета мгновенно ожила, стала интересной. Тираж увеличился вдвое. Вместо одного раза в неделю газета начала выходить два раза. Появилась рубрика «Литературный уголок», печатались стихи и рассказы читателей. В «Северный комсомолец» потянулась литературная молодёжь, и вскоре при редакции Сурков создал литературную группу. Сам же ею руководил.

Наступил 1928 год, который в жизни советских писателей, особенно молодых, изменил очень многое. В мае в Москве состоялся I Всесоюзный съезд пролетарских писателей. В работе съезда Сурков принял участие как делегат от ярославских литераторов. Энергичного, талантливого, партийного, его оставили в Москве в только что созданном аппарате Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП).

Через два года Суркова направили на учёбу. В 1934 году он успешно окончил литературный факультет Института красной профессуры и тут же защитил диссертацию.

В 1934–1939 годах преподавал в Редакционно-издательском институте и одновременно в Литературном институте Союза писателей СССР. В те годы при Литинституте существовал журнал «Литературная учёба», в нём печатались молодые литераторы, студенты Литинститута и московских вузов. Журналом руководил сам Максим Горький. Сурков редактировал часть поступающей корреспонденции, правил рукописи, предназначенные в печать, выступал с критическими заметками, статьями и обзорами.

Суркова не оставляла тема войны. Поэтому в своих статьях он часто выступал по темам военной поэзии и военной песни. Был одним из создателей Литературного объединения Красной армии и флота.

1930-е годы стали расцветом творчества Суркова. Один за другим выходят его поэтические книги «Запев», «Последняя война», «Путём песни», «Так мы росли».

В стихах преобладала социальная, пролетарская мелодия. Это было нужно партии и стране. Это цементировало общество, которое строило, созидало. Лично для Суркова это открывало многие двери…

Но поэт всегда видит шире и глубже. Вот стихотворение, над которым Сурков работал в 1934–1935 годах, оно называется «Атака»:

Серые сумерки моросили свинцом,

Ухали пушки глухо и тяжко.

Прапорщик с позеленевшим лицом

Вырвал из ножен ржавую шашку.

Прапорщик хрипло крикнул:

— За мной! —

И, спотыкаясь, вполоборота,

Над загражденьями зыбкой стеной

Выросла, воя, первая рота.

Чтобы заткнуть этот воющий рот,

С неба упали ливни шрапнели.

Смертная оторопь мчала вперёд

Мокрые комья серых шинелей.

Чёрные пропасти волчьих ям

Жадно глотали парное мясо.

Спереди, сзади и по краям

Землю фонтанили взрывы фугасов.

И у последнего рубежа

Наперерез цепям поределым,

В нервной истерике дробно дрожа,

Сто пулемётов вступили в дело.

Взрывом по пояс в землю врыт,

Посреди несвязного гама,

Прапорщик тонко кричит навзрыд:

— Мама!.. Меня убивают, мама…

Мамочка-а-а… —

И не успел досказать.

И утонул в пулемётном визге.

Огненный смерч относил назад

Клочья расстрелянных в лоб дивизий.

Стихотворение вполне могло назваться иначе. К примеру — «Прапорщик». И кто мог бы быть автором? Иван Савин… Арсений Несмелов… Или ещё кто-нибудь из бывших белогвардейцев, переживших Дон, бои под Царицыном, Ледяной поход. Этого храброго прапорщика «с позеленевшим лицом» красноармеец Сурков наверняка видел в прорезь прицела где-нибудь в донской степи, и не вырвать было его из памяти, пока не написалось стихотворение…

Гражданская война — это не просто война.

Правда, тогда они, герои Гражданской, ещё и не предполагали, что впереди их ждёт более страшная страда.

Личная жизнь в Москве тоже устроилась. Сурков женился на Софье Антоновне Кревс. Познакомился с нею на одном из литературных вечеров, которые тогда шумели по всей Москве. Родились дети: в 1928 году — сын Алексей, в 1938-м — дочь Наталья. В дальнейшем сын выберет профессию военного, дослужится до инженер-полковника ВВС. Наталья станет журналистом, будет заниматься музыковедением. Многое будет делать для увековечения памяти отца после его ухода из жизни.

В конце 1930-х и на востоке, и на западе загудело, зарокотало, запахло порохом. Японцы захватили обширные материковые земли в Маньчжурии на границе с нашим Забайкальем. Гитлер силой и хитрой дипломатией кнута и пряника подгребал под свою руку Европу.

Старый солдат, Сурков не мог оставаться в стороне от этих грозных событий. Участвовал в походе в Западную Белоруссию. Когда началась Зимняя война с Финляндией, в качестве военного корреспондента армейской газеты «Героический поход» отбыл из Москвы на фронт. После войны Сурков написал книгу «Декабрьский дневник».

На Зимнюю войну военкорами и солдатами ушли добровольцами многие писатели. Кто-то не вернулся. Впоследствии об этой войне рассказали её участники Геннадий Фиш, Михаил Дудин, Николай Чуковский, Сергей Наровчатов, Леонид Соболев, Александр Твардовский. Погибли в бою поэты Николай Отрада и Арон Копштейн. На всякой войне поэты гибнут первыми…

В 1940–1941 годах Сурков был главным редактором журнала «Новый мир».

В это время по Всесоюзному радио широко звучат песни на его стихи.

И вот началась новая война…

После трудного лета 1941 года Верховному доложили, что на фронте очень много гибнет учёных, писателей, преподавателей университетов и институтов. На фронт они ушли добровольцами, как правило, в дивизиях народного ополчения, рядовыми бойцами или младшими командирами. Гражданский и патриотический дух этих людей был высок, желание драться с врагом было искренним и сильным, но воинская выучка, умение держать в руках оружие не всегда дотягивали до первого и второго. И Сталин приказал отозвать с фронта учёных, а писателей, поэтов распределили по редакциям газет. Гибли и военные корреспонденты из писательской роты. Евгений Петров, Аркадий Гайдар…

Всю войну Алексей Сурков был военным корреспондентом газет «Красноармейская правда» и «Красная звезда». В действующей армии на фронте с первых дней. В 1943 году получил погоны подполковника. Военная форма 44-летнему подполковнику шла — худощавый, стройный, с сухим обветренным лицом. Внешне он сильно походил на окопного комбата.

Летом 1941 года в Белоруссии Сурков, собирая материал для фронтовой газеты «Красноармейская правда», прибыл в одну из стрелковых дивизий. Ему дали почитать политдонесение, поступившее из 410-го полка, только что вышедшего из окружения.

…Боец Иван Пашков был отправлен в разведку. Во время поиска попал в засаду. Немцы кинулись на него из зарослей кустарника, выбили из рук винтовку, скрутили и повели к своему командиру. Ни на один вопрос немецкого офицера Иван Пашков не дал ответа. Тогда его вывели на поляну, дали лопату и приказали копать могилу…

Сурков читал политдонесение, к которому прилагалось донесение самого разведчика Пашкова, и мгновенно понял, что попало ему в руки.

БАЛЛАДА О РАЗВЕДЧИКЕ ИВАНЕ ПАШКОВЕ

Видно, был я в тот вечер в разведке плох,

Видно, хитростью я ослаб.

Заманили в засаду, взяли врасплох,

Притащили к начальству, в штаб.

Парабеллум приставили мне к виску.

— Говори, — кричат, — не крути.

Сколько красных в лесу?

— Как в море песку!

— Сколько пушек?

— Сходи, сочти!

Тут начальник, в сердцах, раскроил мне бровь,

Приказал щекотать штыком.

— Отвечай на вопросы, собачья кровь!

Не прикидывайся дураком!

В трёх соснах, говорит, подлец, не кружись,

Отвечай, подлец, не грубя.

Скажешь правду — в награду получишь жизнь,

Утаишь — пеняй на себя.

Если бьют тебя наотмашь — боль сильна.

Это надо, браток, понять.

Я прикинул в уме — дорога цена!

И решил на себя пенять.

Рвали руки — и раз, и другой, и пять.

Били в спину и по плечу.

Мне о всём, понимаешь, жуть вспоминать.

Вспоминать о том не хочу.

Видит главный — пытка меня не берёт.

Разорвал протокол со зла.

Дали в руки лопату — топай вперёд!

Повели меня из села.

Сам себе я взбивал земляную постель,

И меня торопил приклад.

Для неважных стрелков хорошая цель —

Безоружный красный солдат.

Разомкнули они у могилы кольцо.

Бить в упор — не большая честь!

Сколько вспышек ударило мне в лицо,

Я не мог, понимаешь, счесть.

В грудь толкнуло, наземь упал ничком.

Под рубахой жжёт горячо.

Офицер подошёл, ударил носком,

Сверху пулей кольнул в плечо.

Я лежу, не дышу, мертвяк мертвяком.

Порешили, что амба мне.

Застучали лопаты. Глиняный ком

Холодком прошёл по спине.

Закопали меня и ушли в село.

Тяжким грузом сдавило грудь.

Шевельнул ногами, а ноги свело.

Глиной рот набит — не вздохнуть.

Задохнуться в могиле какая сласть?

Стал пытать я судьбу-каргу.

И откуда вдруг сила во мне взялась,

До сих пор понять не могу.

Повернулся, руками глину разгрёб.

Сам себя ощупал — живой!

Под ногами холодный глиняный гроб,

Небо в звёздах над головой.

Целовал я сырые комья земли,

Уползая к ребятам, в лес.

В десять тридцать меня враги погребли,

А в одиннадцать я воскрес.

Через день после первых моих похорон

Я про раны свои забыл

И в патронник опять досылал патрон

И могильщиков снова бил.

1941

Но стихи пришли не сразу. Вначале военкор Сурков написал о разведчике Иване Пашкове очерк и опубликовал его во фронтовой газете. Ничего выдумывать не пришлось.

На теле «расстрелянного» военврач в лазарете насчитал четырнадцать штыковых и три огнестрельных ранения. Полтора года залечивали разведчику раны. После госпиталя Иван Пашков снова вернулся в строй. Дошёл до Победы.

В 1971 году в редакции «Комсомольской правды» произошла встреча фронтовиков — бывшего разведчика 410-го стрелкового полка Ивана Пашкова и бывшего военного корреспондента фронтовой газеты «Красноармейская правда» Алексея Суркова.

Летом 1941 года, когда в «Красноармейской правде» появилась баллада о разведчике, боевые товарищи Ивана Пашкова переписывали стихи и выучивали их наизусть.

Что и говорить, поэзии в «Балладе…», может, и немного, но её строки поднимали дух бойцов, вселяли в них веру в собственные силы, в правоту своего ратного дела.

А теперь другая история.

О том, как родились стихи для песни «В землянке».

Война всколыхнула самые глубинные силы русского народа, в том числе и творческие. Война оставила много прекрасных песен, которые поются и теперь, став народными. Хотя у них есть и авторы слов, и авторы музыки. Но слово «народная» в приложении к таким песням звучит как титул, знак качества наивысшего достоинства. В этом множестве песен, которые до сей поры поются и ветеранами, и молодёжью, есть несколько особо ценных. Среди них «Синий платочек», «Катюша», «Валенки» и, конечно же, «В землянке».

Бьётся в тесной печурке огонь.

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза…

А здесь уже и высокая поэзия, и глубокая драма войны, и печаль разделённых судеб, и тоска по любимой…

О рождении стихов, а потом и песни, ходят легенды.

По одной из них поэт Алексей Сурков вместе со своими боевыми товарищами осенью 1941 года выходил из окружения по минному полю. Неверный шаг — и конец… «Тогда он реально ощутил, — пишет один из ярославских биографов Суркова, — что до смерти всего лишь несколько шагов. Когда опасность миновала, вся шинель была посечена осколками. Уже в Москве, — как повествует далее апокриф, — у него родились строки знаменитого стихотворения, отправленного в Чистополь жене. Когда в редакции появился композитор Константин Листов, Алексей Сурков передал ему рукописные строчки, и уже через неделю песню впервые исполнил его друг Михаил Савин».

На самом деле всё было так и не так.

Сам поэт вспоминал: «Возникло стихотворение, из которого родилась эта песня, случайно. Оно не собиралось быть песней. И даже не претендовало стать печатным стихотворением. Это были шестнадцать “домашних” строк из письма жене Софье Антоновне. Письмо было написано в конце ноября, после одного очень трудного для меня фронтового дня под Истрой, когда нам пришлось ночью после тяжёлого боя пробиваться из окружения со штабом одного из гвардейских полков…»[25]

Произошло это 27 ноября 1941 года на участке Западного фронта, который удерживал 258-й полк 9-й гвардейской стрелковой дивизии 16-й армии. Дивизией командовал генерал А. П. Белобородов. Афанасий Павлантьевич вспоминал: «Враг рвался на восток через Кашино и Дарну по дороге, параллельной Волоколамскому шоссе. Фашистские танки прорвались на дорогу и отрезали штаб полка, расположившийся в деревне Кашино, от батальонов. Надо было прорываться из окружения. Всем штабным работникам пришлось взяться за оружие и гранаты. Стал бойцом и поэт. Смелый, решительный, он рвался в самое пекло боя. Старый, храбрый солдат выдержал боевое испытание с честью, вместе со штабом полка вырвался из вражеского окружения и попал… на минное поле. Это было действительно «до смерти четыре шага», даже меньше… После всех передряг, промёрзший, усталый, в шинели, посечённой осколками, Сурков всю оставшуюся ночь просидел над своим блокнотом в землянке, у солдатской железной печурки. Может быть, тогда и родилась знаменитая его “Землянка” — песня, которая вошла в народную память как неотъемлемый спутник Великой Отечественной войны…»

Бывший пулемётчик и кавалерийский разведчик с нашивками батальонного комиссара вновь лёг за пулемёт.

«Так бы и остались эти стихи частью письма, — вспоминал поэт, — если бы уже где-то в феврале 1942 года не приехал из эвакуации композитор Константин Листов, назначенный старшим музыкальным консультантом Главного политического управления Военно-Морского Флота. Он пришёл в нашу фронтовую редакцию и стал просить “что-нибудь, на что можно написать песню”. “Чего-нибудь” не оказалось. И тут я, на счастье, вспомнил о стихах, написанных домой, разыскал их в блокноте и, переписав их начисто, отдал Листову, будучи уверенным, что хоть я свою товарищескую совесть и очистил, но песня из этого абсолютно лирического стихотворения не выйдет. Но через неделю композитор вновь появился у нас в редакции, попросил у фотографа Савина гитару и под гитару спел новую свою песню “В землянке”. Все свободные от работы “в номер”, затаив дыхание, прослушали песню. Всем показалось, что песня “вышла”. Листов ушёл. А вечером Миша Савин после ужина попросил у меня текст и, аккомпанируя на гитаре, спел новую песню. И сразу стало видно, что песня “пойдёт”, если обыкновенный потребитель музыки запомнил мелодию с первого исполнения…»

Во время премьерного исполнения песни в редакции оказался военный корреспондент и писатель Евгений Воробьёв. Песня ему понравилась. Он попросил Листова записать ноты. Ноты и слова принёс в редакцию «Комсомольской правды», и песню с нотами вскоре опубликовали в «Комсомолке». Но после публикации «на верхах» поджали губы: кое-кому показалось, что в песне есть «упаднические, разоружающие» строки.

«До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага…» Тогда же, в 1942-м, была выпущена грампластинка, но в продажу её не выпустили, весь тираж был уничтожен по приказу всё тех же охранителей из Главного политуправления. К счастью, чудом сохранилась матрица и спустя годы пластинка была выпущена огромным тиражом.

«О том, что с песней “мудрят”, — вспоминал Алексей Сурков, — дознались воюющие люди. В моём армейском архиве есть письмо, подписанное шестью гвардейцами-танкистами. Они пишут, что слышали, будто кому-то не нравится строчка “до смерти четыре шага”. “Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до неё, до смерти”».

Да, как видим, обеспокоило гвардейцев, что из песни, вопреки правилу жизни и войны, слова могут выкинуть. А слова эти — дорогие, в них вся правда жизни солдата на войне, вся его щемящая тоска по родной душе, которая далеко, далеко…

И запели песню Лидия Русланова, Леонид Утёсов, другие популярные певцы военной поры. Но самое главное, «В землянке» запели в окопах, на передовой, в тылу, в госпиталях, в колхозах, в заводских и сельских клубах. Песня — и слова, и её мелодия — буквально захватила народное сердце.

Появились народные интерпретации слов — «сталинградская», «курская». Бойцы «дописывали» песню, создавали целые варианты. Но самой неистребимой «редактурой» оказались строки: «Мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви…». Как известно, у Суркова было: «…от моей негасимой любви». Как вспоминают друзья поэта, он вначале поправлял исполнителей, даже возмущался, но потом братья-писатели ему дружески посоветовали: Алёша, так действительно лучше, и потом — тебя же сам народ поправил!..

У деревни Кашино под Москвой песне поставили памятник. Но самым величественным памятником «Землянке» стало то, что её до сих пор поют и поют, новые и новые поколения. И на праздниках, и на торжествах, и в семейном кругу.

До «Землянки» (так песню стали называть в народе) у Суркова было много песен. Почти все они были написаны в духе времени — маршевые, с известной долей патетики: «Песня смелых», «Чапаевская», «На просторах Родины чудесной…», «Конармейская». Но теперь, как оказалось, возник запрос на душевные слова и мелодию. Бойцы и офицеры друг у друга переписывали симоновское стихотворение «Жди меня». Поэты, как всегда, первыми проникали в душу солдата.

Константин Симонов посвятил своему другу Алексею Суркову одно из самых пронзительных своих стихотворений военной поры — «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…». Эти строки родились в 1941 году, в тот период войны, когда было ещё неясно, как сложится её дальнейший сюжет.

Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди…

………………………………………………

Нас пули с тобою пока ещё милуют.

Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,

Я всё-таки горд был за самую милую,

За горькую землю, где я родился.

За то, что на ней умереть мне завещано…

Перечитывая эти строки, всё-таки приходишь к выводу, что в русской поэзии гражданская составляющая всегда, традиционно была сильна, высока, волнующа. («Поэтом можешь ты не быть…») Не обделён этой силой и советский период. Самое мощное подтверждение тому — поэзия военной и послевоенной поры. Те, кто уцелел, создали произведения огромной энергетики.

Сурков и в своей литературной работе, и на службе, в том числе на военной, всегда был человеком партийным, но при этом всегда — человеком. Верил в высокую гуманистическую миссию компартии, боролся с недостатками, с теми вывихами и упущениями, которые в мирное время мешали строить светлое будущее, а на войне усложняли дорогу к Победе.

В Архиве Министерства обороны в Подольске хранится документ, который стоит именно здесь напечатать полностью.

«О САМОДОСТАВКЕ РАНЕНЫХ КРАСНОАРМЕЙЦЕВ С ПОЛЯ БОЯ И УБОРКЕ ТРУПОВ

Докладная записка литератора А. А. Суркова, спецкора “Красной Звезды”, секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Андрееву от 23 марта 1943 г.

В двадцатимесячных странствиях по фронтовым дорогам в качестве газетного военного корреспондента я замечал некоторые (т. е. многочисленные в переводе на русский — Sano der Grosse) устойчивые ненормальности, о которых считаю долгом коммуниста сообщить в этой записке.

1. Первичная помощь раненым и эвакуация в тыл.

Когда на том или ином участке фронта происходит относительное затишье, с обслуживанием раненых и их вывозом в тыл всё обстоит благополучно. Но едва начинаются большие оборонительные или наступательные бои, картина резко меняется. Буквально на сотни километров от места происходящих боёв прифронтовые дороги забиваются вереницами идущих в одиночку и группами раненых, ищущих места, где бы сделали перевязку, накормили, включили в организованный поток эвакуации.

Идут люди с перебитыми руками и ключицами, ковыляют раненные в ноги, едва влача свои ослабленные потерей крови тела. Шофёры тысяч проносящихся мимо них порожняком автомашин, несмотря на жалобные, стонущие просьбы, за редким исключением, не притормозят, не посадят. Этапные коменданты на грунтовых дорогах и железнодорожных станциях считают себя свободными от обязанности кормить этих несчастных, отдавших свою кровь Родине людей. Главврачи попутных госпиталей отказывают им в перевязке, ибо они “чужие”, “дикие”.

Так и идут раненые от села до села, кормясь нищенством по колхозным хатам, голодая.

От недоедания и дорожного утомления силы их быстро покидают. Упадок сил и отсутствие перевязок приводят к осложнению ранений. Раны начинают гнить, возникают местные, а часто и общие заражения крови. И большой процент легкораненых, которых при иной системе обслуживания можно было бы через полторы-две недели возвратить в строй, попадая, наконец, в стационарный госпиталь уже становятся кандидатами на ампутацию или кандидатами в госпитальный морг. Кое-как дотащившись по грунтовым дорогам до ближайшей железнодорожной станции, весь этот самотёк устремляется “куда глаза глядят” в не отопленном товарном порожняке. В суровые зимние дни люди и на ходу и особенно во время путешествия в не отопленных вагонах осложняют ранения обморожением.

Немногим лучше и положение организованно эвакуируемых. Из-за недостатка санитарного транспорта и на грунтовых дорогах они неделями валяются в грязных и душных крестьянских хатах на прелой соломе. С перевязками всегда запаздывают. А чуть на участке фронта создалось угрожающее положение, тем, кто хоть как-то могут ковылять, предлагают спасаться своими ногами, а тяжелораненых часто бросают на произвол судьбы. Всё это, к сожалению, не частные исключения из хорошего общего правила, а какое-то неписаное устойчивое правило. Так было в первые дни войны при отступлении от западной границы на Западном фронте. То же доводилось мне наблюдать на Западном фронте при тяжёлых оборонительных боях и отходе в районе Могилёва, Смоленска, при последнем отходе от Вопи и Днепра под Москву.

Особенно трагично было положение раненых на Юго-Западном фронте летом прошлого года, когда десятки тысяч раненых брели от Донца до Оскола за Дон и к Нижней Волге, а десятки лазаретов, до отказа набитых тяжелоранеными, были брошены на немца.

И в наступательных боях положение раненых не сильно меняется к лучшему. Это мне привелось видеть на том же Юго-Западном фронте в ноябре при наступательных операциях в районе г. Серафимовича и потом, в декабре, при наступлении в районе Среднего Дона. И, наконец, всего несколько дней тому назад, на всём протяжении от Харькова до Ельца, Ефремова и чуть ли не до самой Москвы, я видел несчитанные тысячи бредущего и ковыляющего самотёка раненых из-под Полтавы, Мерефы, Люботина, Водолаги, Богодухова и других мест недавних ожесточённых боёв. Идут куда глаза глядят, не имея никаких документов, кроме замусоленных, наскоро написанных “историй болезни” с неопределённой отпиской “подлежит для эвакуации в тыл страны”. Тщетно ищут возможность получить медикаментозную помощь и питание и постепенно впадают в отчаяние и ожесточение.

Отстраняя сам по себе немаловажный морально-этический момент в этом деле, я считаю, что подобное безответственное отношение армейских и фронтовых санорганов к делу эвакуации раненых есть преступление перед государством, напрягающим все силы к мобилизации людских ресурсов для войны. Весь подобный порядок, помимо вреднейшего влияния на политико-моральное состояние раненых и здоровых бойцов, видящих страдания своих товарищей, приводит к увеличению огромного процента смертности.

Я бродил с ранеными “самотечниками” по дорогам и кочевал с ними в порожняке. И когда раны начинают пахнуть трупом, боль становится невыносимой, а стена комендантского и госпитального бездушия начинала казаться непробиваемой, чудесные люди и храбрые воины, носящие на запекшихся кровью гимнастёрках ордена за храбрость, начинали истерически кричать, что от них взяли, что могли они дать, а теперь бросили, как собак, на свалку. Это, конечно, крик отчаяния сжигаемого страданиями тела, но ведь и к нему надо прислушиваться.

Чтобы навести порядок в этом деле, надо заставить Военные советы фронтов и армий более пристально интересоваться вопросами медицинского обслуживания и эвакуации раненых, а чиновников из санитарных управлений заставить не по букве, а по существу выполнять хорошие и всё предусматривающие приказы Народного Комиссариата Обороны по этим вопросам. Двадцатимесячный опыт войны позволяет более или менее точно определять возможный выход из боя раненых при операциях разного масштаба. Следовательно, и санорганы могут относительно точно планировать перед операциями работу сети своих учреждений от полковых медицинских пунктов и медсанбатов до фронтовых госпиталей, равно как масштаб и систему предстоящей эвакуации. И было бы очень хорошо, если бы было организовано хотя бы выборочное обследование в масштабе того или иного фронта компетентной комиссией, состоящей из толковых и сведущих людей, не загруженных рутиной и свободных от ведомственной узости взглядов.

2. Уборка трупов и погребение убитых.

Соответствующими уставами, положениями, приказами НКО и разными инструкциями предусмотрено своевременное погребение павших на поле брани с соответствующими воинскими почестями. И тут, к сожалению, фронтовая повседневность выглядит как систематическое и злостное нарушение всех уставов и приказов. Как только возникают на том или ином участке фронта крупные бои с большим числом убитых, так неделями валяются без погребения на полях и при дорогах трупы командиров и красноармейцев, становясь неотъемлемой составной частью прифронтового пейзажа. Их клюют изголодавшиеся вороны и грызут одичавшие собаки. Оголтелые шофёры гонят по ним грузовики, не считая нужным выйти из кабины и хотя бы отвалить мёртвое тело в кювет. Сотни подобных картин сохранила моя память за двадцать месяцев войны. К примеру, опишу так называемый “язык” за селом Островка на Среднем Дону, где начиналось декабрьское наступление Юго-Западного фронта. На всём протяжении дорог от исходных позиций нашей пехоты до деревень Гадючье, Перещепное и Филоново сама дорога и придорожные сугробы пестрели трупами убитых красноармейцев. Они валялись на снегу и висели на проволоке. Возле самой дороги, возле разбитых и горелых танков были разбросаны страшные, чёрные, как силуэты, головешки сгоревших танкистов. Они лежали так больше недели уже тогда, когда фронт укатился на многие десятки километров на юг и запад. Мимо них прошли к фронту десятки тысяч бойцов резервных частей, и едва лицезрение страшных человеческих головешек и застывших в неестественных и страшных позах пехотинских трупов поднимало боевой дух молодых, необстрелянных, не видевших ещё смерти в лицо бойцов.

Формализм и бездушие — причина такого положения. Ещё в декабре 1941 г., при наступлении под Москвой, на Волоколамском шоссе близ Истры я наткнулся на большую группу красноармейских трупов. По ним уже начинали кататься грузовики. Поблизости в лесу я нашёл пехотный батальон и обратился к его командиру, капитану, с предложением похоронить трупы. Этот капитан мне ответил: “Своих покойничков мы схоронили, а это не наши…” К сожалению, таких капитанов у нас довольно много. Часть с боями идёт вперёд, не успевая похоронить своих убитых, а идущие ей вслед считают отдавших свои жизни за Родину “чужими” и спокойно проходят мимо, бросая их на растерзание воронам и собакам.

Трупу безразлично — валяется ли он, разгрызаемый собаками, в поле, или похоронен с почестями по воинскому церемониалу. Но живому бойцу, идущему в бой, далеко не безразлично отношение к убитому, как к падали. Он непроизвольно ставит себя на его место и малоуютное его фронтовое существование становится ещё неуютнее и холоднее. Ведь даже самый неразвитый боец чувствует в таком отношении к мёртвым неуважение к смертному подвигу во имя Родины.

Мы всячески издеваемся над аккуратненькими немецкими солдатскими кладбищами, над тем, что в немецких обозах возят заранее заготовленные кресты. А ведь и эти крестики, и эти аккуратненькие кладбища на центральных площадях занятых городов и строгий церемониал солдатских похорон — всё есть тонкая игра на солдатской психологии, всё есть подготовка солдата к тому, чтобы он смелее перешагнул черту смерти.

В вопросе погребения убитых, равно как и в вопросе обслуживания раненых, корень зла лежит в довольно сильно распространённой деляческой психологии узколобого тоталитаризма. Пока солдат двигается, стреляет, исполняет команды — им надо заниматься, но как его убили или как он выбыл из строя по ранению — он становится “отработанным паром”, обузой, с ним уже надо “возиться”. Многочисленные, грубые сердцем деляги подобного типа не только забывают, что сие никак не совместно с нашим, коммунистическим отношением к личности, но и прямо вредит их текущим делам, ибо солдат-то чуток сердцем, всё видит, всё замечает, из всего делает свои тихие выводы. И чем больше становится усталость от войны, тем вреднее действуют на людей все эти неполадки.

3. Об уборке трупов неприятельских солдат.

Наступившая весна и стремительное таяние снега обнажили на местах кровопролитных зимних боёв тысячи трупов неприятельских солдат и наших красноармейцев, которые были в своё время занесены снегом. Все поля и дороги на Дону между Доном, Донцом и Осколом сейчас усеяны трупами раздетых, пожираемых собаками и птицами немцев, мадьяр, итальянцев, румын. Среди них попадаются и трупы красноармейцев. В некоторых местах вблизи населённых пунктов валяются сотни и тысячи оттаявших трупов. Вдоль всей железнодорожной линии между Валуйками и Касторным трупы лежат сплошняком. На выгоне у г. Новый Оскол валяются на поверхности земли около трёхсот трупов мадьяр и немцев, у доброй трети которых обрублены ноги (горожане снимали сапоги). Но видно было, что кто-то начал заниматься уборкой. Ссылаются на то, что вот оттает земля, тогда выроем яму, соберём и похороним. Но земля оттает позже, чем трупы разложатся и начнут распространять заразу и эпидемиологические заболевания.

Необходима немедленная строжайшая директива местным органам советской власти, чтобы силами населения трупы были собраны и захоронены или сожжены. Без подобной строгой директивы с обязательной проверкой исполнения ничего не будет сделано и тогда вспышки эпидемических заболеваний не избежать.

Вот те три вопроса, по которым я считал своим долгом информировать Вас.

За время войны я побывал на многих фронтах и во многих армиях. К сожалению, приходится установить, что в наших боевых и политических донесениях, равно как и в отчётах и информации, далеко ещё не изжит элемент хвастовства, очковтирательства и замазывания теневых сторон армейской жизни и боевой практики. Так было со “взятием” Холма, Рузы, Сум и многих других больших и малых населённых пунктов. Так систематически “на глазок”, с потолка сообщают в Ставку цифры неприятельских потерь и трофеев. Так, мне кажется, информируют и по тем вопросам, которые стали предметом этой записки. Там, у места событий, особенно видны пагубные последствия такой “практики”. У нас неисчерпаем резервуар людских ресурсов, велика, неисчерпаема выносливость и привычность ко всему воюющего советского человека. А на войне всякий просчёт, проистекающий от неверной информации, влечёт за собой излишнюю трату драгоценной человеческой крови и нервов»[26].

Читая докладную записку подполковника А. А. Суркова в Центральный комитет партии, невольно думаешь о том, что этот документ — самая главная его фронтовая корреспонденция. Самая честная, правдивая и действенная. Наверняка её читали и Верховный главнокомандующий, и члены Ставки. Потому что после этого вышли приказы по фронтам и армиям, которые обязывали командиров и тыловые службы улучшить работу по подбору раненных на поле боя, оказанию первой медицинской помощи и дальнейшей отправке их в полевые санчасти и госпитали. Надо признать и тот факт, что написать записку такой эмоциональной нагрузки и честности, полной сострадания и негодования, было непросто. Многие фронтовые корреспонденты, политработники и командиры видели эти тоскливые, пахнущие гниющими ранами потоки «самотечников», а в поле трупы убитых и непогребённых красноармейцев, обгорелых танкистов, но докладная записка вышла из-под пера поэта Суркова. И коммунист Сурков свято верил, что партия наведёт порядок и в этом неотложном деле.

Не только война в эти годы была предметом творческого интереса Суркова. Были и дальние командировки в тыл, который работал на фронт. В 1944 году появилась книга очерков «Огни Большого Урала. Письма о советском тыле».

С 1944 года по 1946-й Сурков был главным редактором «Литературной газеты».

В июне 1945 года ездил в Берлин, побывал в Лейпциге, Радебойле и Веймаре. После поездки по покорённой Германии появилась книга стихов «Я пою Победу».

Сурков быстро, зачастую по-газетному, откликался в своих стихах на меняющиеся ветра времени.

С 1945 года по 1953-й занимал пост ответственного редактора журнала «Огонёк». С 1962 года — главный редактор «Краткой литературной энциклопедии». Член редколлегии «Библиотеки поэта» — прекрасной книжной серии, выходившей в издательстве «Советский писатель» в советское время. Синие фундаментальные тома, с глубокими, исчерпывающими комментариями. Владельцы домашних библиотек ценят тома этой серии и хранят уже как артефакты. К сожалению, новое время не смогло удержать эту культуру, сочетавшую и высокую поэзию, и высокое книжное искусство. Я посмотрел на свои полки: Дмитрий Кедрин, Анна Ахматова — оба изданы в годы, когда членом редколлегии был Сурков.

В те годы писатели плотно сидели под крылом КПСС. Кроме дел литературных, редакторских, творческих Сурков тянул и партийную лямку. С 1952 года по 1956-й был членом Центральной ревизионной комиссии КПСС. С 1956 года по 1966-й — кандидат в члены ЦК КПСС. Неоднократно избирался депутатом Верховного Совета СССР и РСФСР.

В Союзе писателей СССР с 1949 года занимал пост заместителя генерального секретаря, а с 1935 года по 1959-й — первый секретарь Союза писателей СССР.

Ещё в 1930-е годы, отзываясь на актуальные «нужды партии», выступал в печати, клеймил отступников, врагов и заговорщиков, троцкистов и прочих. Спустя десять лет его перо снова понадобилось партии: в 1947 году Сурков опубликовал статью «О поэзии Пастернака». В августе 1973 года подписал письмо группы советских писателей в редакцию газеты «Правда», осуждающих позицию А. И. Солженицына и А. Д. Сахарова. Переводчица Л. З. Лунгина писала: «Это был злой, хитрый, опасный человек, типичный аппаратчик».

Однако этот «злой» и «хитрый», как мог, помогал Анне Ахматовой и другим писателям и поэтам, по разным причинам пребывавшим в немилости у власти. В частности, в эти же годы по просьбе Анны Андреевны он оказывал помощь поэту Иосифу Бродскому. Рекомендовал для вступления в Союз писателей братьев Стругацких. Константин Симонов, вспоминая «дело врачей», говорил: «Сурков глубоко, органически презирал и ненавидел и антисемитизм как явление, и антисемитов как его персональных носителей, не скрывал этого и в своём резком отпоре всему, с этим связанному, был последовательнее и смелее меня и Фадеева». Что ж, и в этом Сурков соответствовал линии партии.

Как ректор Литинститута, Сурков очень многое сделал для того, чтобы молодые писатели легче и смелее преодолевали порог профессионального овладения словом. Многим помогал с трудоустройством после окончания учёбы.

В 1969 году Суркову было присвоено звание Героя Социалистического Труда — «За выдающиеся заслуги в развитии советской литературы, плодотворную общественную деятельность и в связи с семидесятилетием со дня рождения».

Переводил на русский язык стихи зарубежных поэтов: Янки Купалы, Николаса Гильена, Тараса Шевченко, Ивана Франко, Христо Ботева, Отона Жупанича, Мао Цзэдуна и других.

Умер Алексей Александрович Сурков 14 июня 1983 года. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Видно, выписал писарь мне дальний билет,

Отправляя впервой на войну.

На четвёртой войне, с восемнадцати лет,

Я солдатскую лямку тяну.

Череда лихолетий текла надо мной,

От полночных пожаров красна.

Не видал я, как юность прошла стороной,

Как легла на виски седина.

И от пуль невредим, и жарой не палим,

Прохожу я по кромке огня.

Видно, мать непомерным страданьем своим

Откупила у смерти меня.

Испытало нас время свинцом и огнём.

Стали нервы железу под стать.

Победим. И вернёмся. И радость вернём.

И сумеем за всё наверстать.

Неспроста к нам приходят неясные сны

Про счастливый и солнечный край.

После долгих ненастий недружной весны

Ждёт и нас ослепительный май.

* * *

Трупы в чёрных канавах. Разбитая гать.

Не об этом мечталось когда-то.

А пришлось мне, как видишь,

Всю жизнь воспевать

Неуютные будни солдата.

Луг в ромашках серебряных сказочно бел,

И высокое облако бело.

Здесь мой голос на резком ветру огрубел,

Да и сердце моё огрубело.

Ничего не поделать! Такая судьба

Привалила для нашего брата.

Оттого и робка и немного груба

Неуклюжая нежность солдата.

Но и мы ведь заявимся в отческий дом

Из землянки холодной и тесной.

Может, сердцем тогда в тишине отойдём

И напишем весёлые песни.

Публикации

Запев: Книга стихов: 1925–1929. М.: ГИХЛ, 1930.

Фронтовая тетрадь: Стихи: Июнь — август 1941 года. М.: Молодая гвардия, 1941.

Песни гневного сердца. Ярославль: ОГИЗ Ярославское областное издательство, 1944.

Избранные стихи. М.: Советский писатель, 1947.

Избранные стихи и песни. М.: ГИХЛ, 1953.

Собрание сочинений: В 4 т. М.: Художественная литература, 1965; 1979.

Шаги времени: Стихотворения, маленькие поэмы, песни. М.: Московский рабочий, 1983.

Избранное. М.: Художественная литература, 1990.

Именем жизни: Стихотворения. М.: Советская Россия, 1986.

Поэзия, и Волга, и любовь. Ярославль: Верхне-Волжское книжное издательство, 1986.

Пылающий адрес войны. М.: Книга, 1988.

Избранное. М.: Художественная литература, 1990.

По военной дороге: Песни на стихи Алексея Суркова / Вступ. ст. Н. А. Сурковой. М.: Современная музыка, 2004.

Награды и премии

Герой Социалистического Труда.

Ордена: четыре ордена Ленина, орден Красного Знамени, два ордена Красной Звезды, Октябрьской Революции, «Знак Почёта».

Медали, в том числе иностранных государств.

Сталинская премия 1-й степени (1946) — за стихи и песни.

Сталинская премия 2-й степени (1951) — за сборник стихов «Миру — мир!».

Международная премия имени Христо Ботева (1976).

Глава пятнадцатая

Сергей Крутилин

Лейтенант из 2-й ударной

Сергей Андреевич Крутилин известен прежде всего романом «Липяги».

Он принадлежит к старшему поколению замечательного направления в русской литературе советского периода — «деревенской прозы». В предисловии к собранию сочинений Сергея Крутилина критик и литературовед Евгений Осетров писал: «Деревня и литература издавна живут в русской словесности в органичном единстве. Тургеневские “Записки охотника” заставляют и теперь, как в детстве, сладостно биться сердце. Стоит только вспомнить произведения, связанные с полем и избой, как невольно подумаешь об их бесконечном многообразии — тематическом и жанровом, — вобравшую в себя многоцветную сложность действительности».

Евгений Осетров в ряду имён, достойно возвысивших в нашей литературе «деревенскую прозу», ставит Сергея Крутилина рядом с Михаилом Алексеевым, Владимиром Солоухиным, Сергеем Ворониным. Василий Белов, Валентин Распутин, Василий Шукшин придут потом, как послевоенные.

Но в конце 1960-х годов Сергея Крутилина как прорвало — хлынули одна за другой военные повести: «Лейтенант Артюхов», «Кресты», «Окружение». Трилогия оформилась в единое полотно, в роман, которому автор дал неожиданно мирное название — «Апраксин бор». Пережитое требовало осмысления. А опыт войны, фронта Крутилин получил в самом пекле — во 2-й ударной армии периода боёв на любанском направлении, а затем окружения.

Сергей Андреевич Крутилин родился 2 октября 1921 года в селе Делехове под городком Скопином Рязаской губернии в крестьянской семье. «Генеалогическое древо писателя неотрывно от Рязанской земли», — очень точно заметил Евгений Осетров. И это постоянно будет выливаться в прозу, а местами даже в военную трилогию «Апраксин бор».

Окончил сельскую школу. Поступил в Скопинский строительный техникум (по другим данным — ремесленное училище) и окончил его перед самой войной, в 1940 году, «направлен на стройки Дальнего Востока». Работал в районе Уссурийска. В РККА призывался Уссурийским военкоматом. Когда началась война, его, как имеющего средне-техническое образование, зачислили в Хабаровское военно-техническое училище. По окончании училища направлен на Волховский фронт. После войны, стараясь успокоить разболевшуюся память, он расскажет и о начале своей армейской дальневосточной службы, и о дороге на запад, и о первых боях и потерях — в повести «Лейтенант Артюхов».

Дальнейшее тоже ляжет в военную трилогию.

Повесть «Лейтенант Артюхов» может показаться минорной, для военной прозы слишком спокойной, будто замедленной. Зато в ней масса подробностей армейской службы, деталей солдатского быта. Не зная всего этого, не пережив, такое невозможно воспроизвести. Нынешнему читателю военной прозы, жадному до подробностей того времени, это особо ценно.

Вот батарейцы грузятся в эшелон на полустанке, откуда ветка уходила к Хасану. Заводят в теплушки лошадей, закатывают пушки, складывают личное снаряжение и батарейное имущество. Вот устраиваются на нарах. Ведут разговоры о фронте, гадают, куда направят их полк. Видимо, под Москву, ведь немцы прорвались под Можайском… (Братья Сергея Крутилина по «лейтенантской прозе» Василий Росляков, Константин Воробьёв, Иван Акулов, поэты Семён Гудзенко, Сергей Орлов и Михаил Луконин уже в бою, дерутся с врагом в районах Белёва, Клина, Малоярославца и Сухиничей.) Кормят и поят лошадей, ждут газет, из которых узнают о положении на фронте. Вот изучают таблицы с изображением немецких танков, с красными стрелами, указывающими уязвимые места. Вот заполняют розданные старшиной медальоны — смертники. Вот состав проезжает мимо бушующего Байкала. Пока всё в их жизни хоть и необычно — дорога! — но всё же буднично. Пока состав огибает берег Байкала, Артюхов вспомнил родную деревню и Пасху…

«Артюхов улыбнулся, вспомнив: вот так же в детстве, на пасху. Служба пасхальная начиналась в полночь. Бывало, мать нарядит их загодя, с вечера — Василия и младшего брата. Наряженные, они помаются час-другой, а потом прикорнут где-нибудь на лавке, наказав деду, чтобы он их обязательно разбудил. В избе тихо, пахнет свежеиспечённым куличом, робко горит лампада. Незаметно одолевает сон, и они, наряженные и наглаженные, засыпают. В полночь дед начинает будить их: “Васька, вставай!” Вася спросонья никак не протрёт глаза. Он чешет нос, вытирает со рта слюни и снова, как курёнок, валится на лавку. “Да оставь ты их, батя! Пусть спят. Как-нибудь и без них Христос воскреснет…” — говорит мать.

Так и теперь: вечером все были возбуждены. Встречи с Байкалом ожидали как большого праздника. Ну как же! Столько наслышались ребята об этом священном море от старшины, что каждому не терпелось взглянуть на Байкал. Абдуллин вылил остатки кипятка из чайника, чтобы зачерпнуть в него байкальской воды. Бутин обулся с вечера, чтоб не терять зря времени. Однако как ни тормошил их Верхогляд, не слезли с нар ни Ахмед, ни Бутин, ни Чихачёв, ни Сабиров.

Тускло, словно лампада, горел фонарь под потолком, стучала по железной крыше снежная крупа. Откуда-то доносились удары осмотрщиков по колёсам вагонов».

Казалось бы, ничего не происходит. О чём повествовать? А вот о том, как медленно, с долгими остановками идёт на запад состав. Как батарейцы ведут такие же тихие, в ритм дороге, разговоры. Рассказывают о своей родине и родне. Развлекают себя и своих товарищей разными байками. Лейтенант Артюхов, назначенный на огневой взвод накануне отправки, постепенно знакомится со своими номерами, со старшиной Тябликовым, распорядительным и весёлым, другими артиллеристами. Баня в Иркутске, выдача нового обмундирования, тёплых ватных брюк, телогреек. Эшелон с ранеными на соседних путях. Батарея, возвращаясь из бани строем, с бодрой песней, подошла к эшелону, ещё не зная, что и кто в этих вагонах, ехавших с запада, со стороны войны…

«Тут же, у Ангары, они впервые увидели подлинный лик войны — раненых. Вид их был ужасен. И солдаты — только что одетые и снаряжённые для фронта, здоровые, сытые, чистые — остановились, поражённые».

Самострел на станции Чулымская, из сектантов. Пуля аккуратно пробила ладонь. Сказал, что карабином нечаянно за пуговицу зацепил…

Встречные, встречные… Эвакуированные, платформы с заводским оборудованием, со станками. Снова раненые. «Сибирь глотала всё», — подытоживает автор повести.

И вот ещё, из того же дорожного: «Из четырёх десятков батарейцев, ехавших в теплушках, брились только двое: старшина и политрук. У остальных тридцати восьми едва-едва пробивался пушок. Правда, Малахов носил баки, но, во-первых, баки были тощенькие, реденькие, а во-вторых, у него не было своей бритвы, и он всякий раз просил старшину, чтобы тот навёл ему фасон».

Из газет: бои уже под Малоярославцем и Волоколамском.

«— Это ж совсем под Москвой! — подхватил Максимов. — В Малоярославце я бывал. У моего дяди там дача.

— Вот и поедешь дядю от немцев освобождать, — не то шутя, не то всерьёз обронил Верхогляд.

— Да-а… Как она там, Москва-то наша. Ещё держится?

После объявления столицы на осадном положении каждое утро начиналось с разговоров о Москве. С тревогой ожидали прихода комбата. Он всегда приносил из штаба свежие новости: на каком участке фронта появилось новое направление, где идут наиболее упорные бои. Но больше всего бойцы волновались за Москву. Все почему-то были уверены, что дивизию бросят именно туда, на защиту столицы.

— Интересно, а парад на Красной площади будет нонче? — спросил, ни к кому не обращаясь, Бутин.

— Раз Сталин остался в Москве, значит, и парад будет! — Зотов поднялся из-за стола, быстро-быстро запихнул куда-то помазок и безопасную бритву и, отодрав клочок бумаги с кровоточащих порезов, стал умываться. — Может, нас специально для парада и нарядили так… — говорил он, смывая со щёк серые разводы мыльной пены. — Ещё войдём в историю, ребята!»

Что ж, в историю все эти ребята вошли.

Никто из них, ехавших в том эшелоне, в том числе и командир огневого взвода лейтенант Артюхов, и не предполагает пока, что разгружаться их полку предстоит под Ленинградом.

В послесловии к трилогии «Прощаясь с героями» Сергей Крутилин писал:

«Думаю, что никто из нас, писателей, прошедших Великую Отечественную войну, ни о чём другом и не мечтает, как только о том, чтобы в своих произведениях воссоздать то неповторимое время, те героические события, свидетелями которых нам суждено было стать.

<…>

Тогда — в начале войны — не было лёгких участков фронта: победа доставалась нам дорогой ценой. Но наша 92-я стрелковая дивизия, в которой я служил артиллеристом, оказалась тогда в особо сложном положении.

Мы прибыли на фронт в тревожные дни октября 41 года. Прибыли под Тихвин, с падением которого вокруг Ленинграда замыкалось второе кольцо сухопутной блокады. Начались упорные, кровопролитные бои.

9 декабря штурмом наши войска освободили Тихвин. Немцы отступили за Волхов.

Преследуя фашистов, Вторая ударная армия, в состав которой входила и наша дивизия, в начале 42-го прорвала сильно укреплённую оборону немцев и двинулась вперёд, на Любань. Однако немцам удалось перекрыть коммуникации, связывающие нас с главными силами Волховского фронта. По сути это означало — окружение.

На долгие дни и месяцы мы оказались отрезанными от своих, оказались в глухих, непроходимых лесах и болотах, почти без продовольствия, без боеприпасов… В этих тяжелейших условиях нужно было не только выжить, выстоять, но и, отвлекая на себя крупные соединения фашистов, рвавшихся к Ленинграду, отражая их беспрерывные атаки, прорвать кольцо окружения и выйти к своим.

Наша группа — разрозненные остатки 92-й стрелковой дивизии — выходила из окружения в конце июля. “Выходила” — это, пожалуй, не то слово. Голодные, измотанные в боях люди бежали по лежнёвке — деревянному настилу, проложенному на болоте в узком, простреливаемом с двух сторон коридоре прорыва близ деревни Мясной Бор. Бежали, отстреливаясь, под бомбёжкой; бежали, неся на себе раненых и ослабевших от голода товарищей.

Память о пережитом все эти годы не давала мне покоя: я чувствовал себя в долгу перед павшими, словно виноват был в том, что остался жив… Думал: уж коль остался я жив, коль дано мне в руки перо, кому же, как не мне, рассказать о подвиге этих людей, рассказать о нашем политруке Николае Родине из Кургана, погибшем от ран в окружении, о добродушном увальне Саше Румянцеве, который так хотел и так спешил жить, и о многих, многих других фронтовых друзьях-товарищах?

<…>

Уже во время работы над “Окружением” я знал о подвиге члена Военного совета армии Ивана Васильевича Зуева. Я не был с ним знаком. Но я видел его в том ночном бою. Это он, Иван Васильевич Зуев, отменил ранее принятое решение выходить по узкоколейке — и повёл всех нас по лежнёвке. Это ему, раненому и тяжело больному, бойцы предложили снять с себя знаки различия — ромбы и спороть звёзды с рукавов гимнастёрки. Но Зуев ответил, что даже с мёртвого он не позволит снимать с себя комиссарские звёзды…

И с него не сняли их. И по этим знакам его опознали двадцать лет спустя. На том месте, где он погиб, теперь возвышается мраморный памятник-монумент».

Автор трилогии нигде, ни в повестях, ни в послесловии, не называет имени командующего 2-й ударной армией генерал-лейтенанта А. А. Власова. Авторское табу — не достоин. Член Военного совета армии комиссар И. В. Зуев выведен в романе под именем комиссара Чуева. Он — вожак. Он организует прорыв, первым бросается в поток бегущих по лежнёвке к спасительной горловине. Он руководит группой прорыва, которая подавляет немецкие огневые точки, препятствующие выходу измождённых людей, голодных, усталых, больных, раненых. Чем-то напоминает фадеевского Левинсона из романа «Разгром». С той лишь существенной разницей, что отряд Левинсона гибнет, но сам он спасается, а тут комиссар гибнет, но спасает большое количество людей, своих подчинённых.

Иван Васильевич Зуев родился в селе Ближне-Песочное Нижегородской губернии. Окончил Смоленское военно-политическое училище. В ноябре 1936 года отбыл в Испанию, воевал — комиссар танкового батальона. Награждён орденами Красной Звезды и Красного Знамени. По возвращении присвоено звание полкового комиссара. Продолжил службу в танковых войсках. В 1939 году присвоено звание бригадного комиссара. Военный комиссар 8-го стрелкового корпуса. В 1939–1940 годах принял участие в походе в Западную Украину и Бессарабию, а также в советско-финляндской войне. Весной 1941 года назначен членом Военного совета 11-й армии Прибалтийского военного округа. Затем — 4-й армии. С марта 1942 года — член Военного совета 2-й ударной армии. В конце июня 1942 года во время прорыва погиб в перестрелке с немецкими автоматчиками. По другой версии, отстреливался до последнего патрона и застрелился, не желая попасть в плен. По документам числился пропавшим без вести. Хотя из окружения вышли свидетели, участвовавшие в его похоронах. В 1965 году его могила была найдена, останки идентифицированы и торжественно преданы земле возле станции Бабино Ленинградской области. Комиссар И. В. Зуев посмертно награждён орденом Отечественной войны 1-й степени.

Что пережили бойцы и командиры в любанском «котле», описать невозможно. Вот фрагмент служебной записки начальника особого отдела НКВД Волховского фронта старшего майора госбезопасности 3-го ранга Мельникова в Наркомат внутренних дел: «…Зам. нач. политотдела 46 дивизии Зубов задержал бойца 57 стрелковой бригады Афиногенова, который вырезал из трупа убитого красноармейца кусок мяса для питания. Будучи задержан, Афиногенов по дороге в штаб умер от истощения…»

Окружённая армия сражалась, отвлекая на себя несколько немецких дивизий и тем самым, конечно же, помогала Ленинграду выстоять. Хотя цена этой помощи была слишком дорогой.

О роли командующего сказать всё же придётся. Всего несколько фраз. Из воспоминаний полковника в отставке, бывшего комиссара 59-й стрелковой бригады И. Х. Венца: «Где-то в середине июня в расположение бригады и 305-й сд в районе р. Глушица перебазировался КП 2-й УА. С этого времени и почти ежедневно встречался с И. В. Зуевым, находившимся постоянно в войсках. Власов в войсках не появлялся, а сидел сиднем в своей конуре. Не встал он в боевые порядки и тогда, когда все, от солдата до генерала, кроме прикрывавших фланги, в ночь с 23 на 24 июня пошли на прорыв».

Из донесения оперативного работника резерва особого отдела Волховского фронта капитана Горностаева, который в дни выхода из «котла» работал на пункте сосредоточения остатков 2-й ударной армии и беседовал с заместителем начальника особого отдела НКВД 2-й ударной армии старшим лейтенантом госбезопасности Горбовым, с бойцами, сопровождавшими Военный совет армии, с шофёром члена Военного совета И. В. Зуева, начхимом армии, прокурором армии и другими бойцами и офицерами, в той или иной мере осведомлёнными в попытке Военного совета вырваться из окружения: «Военный Совет выходил с мерами охранения впереди и с тыла. Наткнувшись на огневое сопротивление противника на р. Полнеть, головное охранение под командой зам. начальника ОО 2-й Ударной армии т. ГОРБОВА вырвалось вперёд и пошло на выход, а Военный Совет и тыловое охранение остались на западном берегу р. Полнеть. Этот факт показателен в том отношении, что при выходе Военного Совета отсутствовала организация боя и управление войсками было потеряно. Лица, выходившие одиночками и мелкими группами после 25.06 с. г. о судьбе Военного Совета ничего не знают.

Резюмируя, следует сделать вывод, что организация вывода 2-й Ударной армии страдала серьёзными недостатками. С одной стороны, в силу отсутствия взаимодействия 59-й и 2-й Ударной армий по обеспечению коридора, что в большой степени зависело от руководства Штаба фронта, с другой стороны, в силу растерянности и потери управления войсками штаба 2-й Ударной армии и штабами соединений при выходе из окружения.

На 30.06.42 г. здоровых бойцов и командиров на пункте сосредоточения учтено 4113 чел., среди них есть лица, пришедшие из окружения при весьма странных обстоятельствах, так, например: 27.06.42 г. вышел один красноармеец, который заявил, что он сутки пролежал в воронке и теперь возвращается. Когда ему было предложено покушать, он отказался, заявляя, что он сыт. О пути следования на выход рассказывал необычайный для всех маршрут».

Что ж, немецкая разведка не упускала случая, чтобы внедрить в поток выходящих из окружения бойцов своих завербованных агентов с конкретными заданиями. Чаще всего задачей были диверсии, а также сбор разведданных.

А вот капитан госбезопасности Горностаев докладывает уже непосредственно о группе, в которой выходил из «котла» лейтенант Крутилин:

«Оперуполномоченный 1-го отд. ОО НКВД фронта лейтенант гос. безопасности тов. ИСАЕВ был во 2-й Ударной армии. В рапорте на моё имя он пишет: “Группа 92 стр. див. в количестве 100 человек решила идти другим путём, по узкоколейке. В результате с некоторыми потерями прошли через шквал огня на Мясной Бор”».

Тем временем штаб генерала Власова пытался выйти из окружения, выбрав иной маршрут. После неудачного общего прорыва командующий потерял, как в таких случаях говорят, присутствие духа. Уцелевшие из числа бойцов и командиров, видевшие его в те часы и дни, свидетельствуют, что выглядел он надломленным, «безучастным, не прятался от обстрелов». Командование группой взял на себя начальник штаба армии полковник Виноградов. Группа блуждала по лесам и болотам, в стычках с немецкими патрулями постепенно таяла. 11 июля группа начальника связи штаба армии генерал-майора Афанасьева в количестве пяти человек, не согласившись с планом полковника Виноградова, отделилась и вскоре вышла к партизанам. За генералом с Большой земли тут же выслали самолёт. Генерал Афанасьев вскоре вернулся в строй, службу закончил начальником связи артиллерии Советской армии.

12 июля группа, в которой находился Власов, разделилась для поисков еды. С генералом осталась повариха столовой военторга Мария Воронова. В деревне Туховежи их арестовали полицейские и заперли в сарае. На следующий день в деревню приехали немцы. Староста доложил об арестованных русских, но те отмахнулись, расспрашивая о генералах штаба 2-й ударной армии, которые, по их данным, должны были находиться где-то в окрестностях Туховежи. И уехали. Но потом, никого не найдя, вернулись и решили поинтересоваться задержанными старостой и полицейскими. Когда открыли сарай, Власов сказал по-немецки: «Не стреляйте, я — генерал Власов!» У него был пистолет с полной обоймой патронов. Дальнейшее известно.

В те дни, когда бывший командующий 2-й ударной армией устраивал свою судьбу в германской армии, командир огневого взвода 76-миллиметровых полковых пушек лейтенант Крутилин лежал в госпитале. Левой руки у него уже не было — ампутировали выше локтя. Инвалид. Ничего хорошего дальнейшая жизнь ему, однорукому, не обещала.

В те годы, когда Сергей Крутилин писал свою военную прозу, тема Власова была не то чтобы совсем табуирована, но всё же закрытые архивы не давали возможности ни историкам, ни писателям свободно изучать подробности произошедшего. Существовала официальная версия: неудачное наступление ударной группировки войск Волховского фронта во главе с самой мощной 2-й ударной армией, окружение армии, растерянность и малодушие командующего, оказавшегося в трудном положении, переход на сторону германской армии, затем присяга Гитлеру, служба и создание Русской освободительной армии (РОА).

О Власове и РОА мог бы написать Сергей Крутилин. Не написал. Кто бы перед ним, даже лауреатом Государственной премии по литературе, распахнул архивы? Да никто! Сидели на сундуках с дубовыми замками тусклые чиновники и добросовестно исполняли незыблемое «не пущать». Вот и не имеем мы в своей культуре целой литературы — о самых трагичных и спорных страницах Великой Отечественной войны, бесценных книг и исследований, написанных самими участниками и свидетелями. Впрочем, они создали бòльшее — «лейтенантскую прозу». Но как бы сейчас, в эпоху внутренних и глобальных споров, нужны были документальные книги с широким цитированием первоисточников, прокомментированных участниками тех трагедий!

Чтобы закрыть в этой главе тему Власова, придётся процитировать Илью Эренбурга: «Конечно, чужая душа потёмки; всё же я осмелюсь изложить мои догадки. Власов не Брут и не князь Курбский, мне кажется, всё было гораздо проще. Власов хотел выполнить порученное ему задание; он знал, что его снова поздравит Сталин, он получит ещё один орден, возвысится, поразит всех своим искусством перебивать цитаты из Маркса суворовскими прибаутками. Вышло иначе: немцы были сильнее, армия снова попала в окружение. Власов, желая спастись, переоделся. Увидев немцев, он испугался: простого солдата могли прикончить на месте. Оказавшись в плену, он начал думать, что ему делать. Он хорошо знал политграмоту, восхищался Сталиным, но убеждений у него не было — было честолюбие. Он понимал, что его военная карьера кончена. Если победит Советский Союз, его в лучшем случае разжалуют. Значит, остаётся одно: принять предложение немцев и сделать всё, чтобы победила Германия. Тогда он будет главнокомандующим или военным министром обкорнанной России под покровительством победившего Гитлера. Разумеется, Власов никогда никому так не говорил, он заявлял по радио, что давно возненавидел советский строй, что он жаждет “освободить Россию от большевиков”, но ведь он сам привёл мне пословицу: “У всякого Федорки свои отговорки”. Плохие люди есть повсюду, это не зависит ни от политического строя, ни от воспитания».

Расчёты и интриги предателя закончились на виселице во внутреннем дворе Бутырской тюрьмы: лишённый звания и наград, гражданин неизвестно какой страны, Андрей Власов за измену Родине был повешен 1 августа 1946 года.

Первая повесть трилогии «Лейтенант Артюхов» заканчивается гибелью сержанта Верхогляда из огневого взвода Артюхова. Сержант погиб при разгрузке эшелона во время авианалёта.

«Рядом, под берёзой, скучившись, понуро стояли командиры: капитан Лысенко, политрук Зотов, Малахов; Артюхов подавал команду — зарядить карабины.

Батарейцы готовились отдать последний долг сержанту.

Осадив коня, к берёзе подскакал связной:

— Капитан Лысенко — срочно на КП полка!

— Хорошо. Доложите: сейчас буду… — отозвался комбат.

Капитан стоял рядом с политруком, и его лицо, изрытое оспой, осунувшееся после бессонной ночи, мало чем отличалось от жёлтого, воскового лица Верхогляда.

Связной ускакал.

Верхогляда уложили на дно неглубокой могилы.

Левее берёзы, над вершинами заиндевевших елей, медленно, нехотя выкатилось студёное, неприветливое солнце.

Грянул залп.

Начинался первый фронтовой день».

Вторая повесть — «Кресты» — о противостоянии на занятом дивизией рубеже. Новые потери и первые победы. Развитие романтических отношений лейтенанта Артюхова и санинструктора батареи Пани Зайцевой.

Во время удачного наступления полка на Заозерье, когда артиллеристы особо отличились, обеспечивая огневой налёт, лейтенант Артюхов увидел первого убитого немца.

«Немец лежал на боку: спиной к хутору, лицом к лесу. Позёмка наполовину замела его, и не было ни крови вокруг, ни видимых мучений на лице — казалось, что он не убит вовсе, а просто спит. Правая рука его была откинута, словно он напоследок хотел захватить пригоршню снега. В двух шагах от него валялся автомат, который он, видимо, выбросил падая. Пилотка с алюминиевой кокардой тоже соскочила с головы: густые русые волосы занесло, забило снегом.

— Он всё ещё глядит. Может, ранен? — почему-то шёпотом спросил Бутин.

— Нет, не ранен. — Артюхов носком валенка ударил по каблуку сапога. Нога убитого не поддалась.

Это был первый немец, которого Артюхов увидел тут, на фронте. Фашист убит, но он был враг — сильный, во многом загадочный — и Василий во все глаза глядел на него…

<…>

…И вот тут, в глухом, сумрачном углу России, среди болот и хмурых лесов, он споткнулся наконец и лежит…

Интересно, о чём он думал, когда вдруг увидел перед собой огненные всплески “максимов”? Неужели об этом самом “жизненном пространстве”? Вряд ли! Небось прежде всего думал о матери, которая будет ждать сына и плакать, скорбя о его ранней смерти. Столько дней ждать и плакать, сколько дней будет жить…»

О славянская душа! Сразу приложила чужую потерю и боль к своей боли… А они сюда шли другими. Железными, как танки. Хладнокровными и потому жестокими. Поджигали дома, стреляли в женщин, стариков и детей. Сгоняли в противотанковые рвы и карьеры, под пулемёты, целые деревни. Расправлялись с пленными. Неделями не кормили, морили холодом и голодом. Отвлекусь и расскажу историю, которую помнит моя родная деревня. В оккупации наша округа была два года. Немцы пришли в октябре 1941 года, а выбили их, погнали за Десну в сентябре 1943-го. И вот как они пришли. Оборона одной из наших дивизий проходила в стороне. Но немцы, зачищая всё, зашли и в деревню. Шли цепью. Один из молодых солдат, понимая, что в картофельной яме за дорогой от деревенского порядка кто-то есть, подошёл и бросил туда гранату. Убил четверых: женщину с двумя дочерьми, одной из которых было восемнадцать, а другой шестнадцать, и соседа старика. Они прятались в яме для хранения картофеля. У нас до сих пор так иногда до весны хранят урожай картофеля. Дело было в сентябре, и картошку на зиму в ямы ещё не засыпали — рано. Когда немец понял, что там не красноармейцы, что он убил мирных жителей, беззащитных детей, их мать и старика, он некоторое время стоял в нерешительности. Но к нему тут же стали подходить его товарищи, хлопать по плечу и ободрять: мол, не расстраивайся, солдат, привыкай, не то ещё будет. И только один, пожилой, подошёл к яме, заглянул внутрь и что-то резкое сказал молодому. Потом позвал односельчан, чтобы помогли ему, и спрыгнул вниз, начал вытаскивать убитых. Вот где столкнулись два мира и два ада… Интересно, если тот молодой немец выжил и вернулся к своей матери, что он рассказывал ей о России и снилась ли ему та семья, убитая им в смоленской деревне во время зачистки местности…

А наши лейтенанты — Сергей Крутилин, Вячеслав Кондратьев, Юрий Бондарев — пытались разглядеть в убийцах людей. Всё верно. Потому как они следовали традициям и ценностям русской литературы.

«“Ну и поделом ему! — решил сначала Артюхов, но тут же что-то тронуло его, и он смягчился. — На мне полушубок, валенки, шапка, — подумал Василий, — и то я мёрзну. А ты лежишь на снегу в вытертой шинельке, без пилотки. А-а, каково тебе?” — Артюхов нагнулся, поднял пилотку. С кокарды на него глянул орёл, державший в лапах свастику. Василий поборол чувство брезгливости: нагнулся и прикрыл лицо убитого пилоткой».

А вот налёт «юнкерсов» на деревню перед танковой атакой:

«Входную дверь в сенцах сорвало с петель, и она валялась метрах в пяти от крыльца, под ракитой, на которую связисты забрасывали провод. Улица завалена обломками тесовой крыши, невесть откуда свалившимися брёвнами. Под брёвнами, припорошенные коричневой пылью, чернели трупы связистов; торчмя торчали катушки с синим, неестественно ярким проводом.

Артюхов глянул в сторону связистов: может, живы ребята? Постоял, прислушиваясь, — ни стона, ни зова о помощи. Где-то в другом конце улочки, у моста, послышался дробный перестук копыт. Василий обернулся: от мостка, вдоль изб, скакал сержант Глушков, связной командира батареи.

— Танки! — крикнул он.

Из-за корявых ракит, росших вдоль ручья, показалась батарея. Впереди — комбат и политрук, каждый на своей верховой: капитан на Красавчике, а политрук — на пегой кобылке, которая не могла бежать рысью, а семенила только иноходью. Упряжки неслись налегке, споро — Артюхов и Бутин взмокли, пока догнали свой взвод. Глубокий снег мялся под ногами; пот катился по лбу и по спине».

Описания Сергея Крутилина неторопливы, объёмны, точны, основательны. Работа войны. Возможно, когда-то, в середине 1970-х, когда повесть вышла в журнале «Наш современник» (1975. № 7, 8), они, эти описания, казались скучными, немотивированно затянутыми и почти лишними. Теперь они читаются с жадностью. Художник своё дело сделал добросовестно и навсегда.

От повести к повести, словно набираясь сил, наполняя притоками и ливнями, река романа пошла уже мощным и энергичным потоком. Меняется даже стиль письма. Фразы более энергичные, ёмкие. Много тире, и вместо запятых, и просто в середине предложений, чтобы ускорить действие. Повествование ведётся от первого лица. Вначале это кажется необычным. Но уже скоро понимаешь, зачем это. Повесть о пережитом. Поэтому всё на своих местах: «я», «мы», «нам», «наши»…

«Мы готовились к наступлению. Через узкую горловину коридора, проломленного нами в немецкой обороне на Волхове, по лежнёвке, под обстрелом и бомбёжками, нам везли сухари и снаряды. Наконец пришло и то памятное утро. Мы стреляли из всех орудий. Снарядов приказано было не жалеть. Казалось, земля от орудийных выстрелов расколется на две половинки, так мы её долбили. Стреляли и сорокапятки, и полковушки, и гаубицы. У моих пушек краска отекла со стволов. От залпов “катюш” горел лес за насыпью, а самую насыпь орудия и миномёты исковыряли, ровно конюшата крутой речной берег».

В «Окружении» меньше описаний. Фразы короче, но прицельней, словно очереди автоматов, когда надо думать о том, что боеприпасов мало: «…нам везли сухари и снаряды», «…краска отекла со стволов». Батарейный повар сержант Максимов: «Товарищ старший лейтенант. Я насобирал прошлогодней клюквы. Сварил кисель…», «…когда сидишь на дне окопа, звуки боя всегда слышатся лучше».

Такое не придумаешь.

Никто из писателей военной темы не рассказал об окружении, о жизни в «котле» так, как сумел это сделать Сергей Крутилин. А описание прорыва, боя на выход, — такую батальную сцену мог создать только тот, кто сам побывал там, кто сам бежал под пулями и минами по лежнёвке. Из русской литературы вспомнить можно разве что «Железный поток» А. С. Серафимовича и «Разгром» А. А. Фадеева. Но тут героика иная — без пафоса. Пафос снижен до естественного желания почти животной силы — выжить!

И да простит меня взыскательный читатель за обширные цитаты из «Окружения», но без них не обойтись.

«Когда-то её объятия доставляли мне радость. Теперь тёплые Панины ладони причиняют мне лишь неудобство и острую боль.

— Потерпи! Потерпи, милый… — Она достаёт из кармана куртки индивидуальный пакет; умело, одним движением, надрывает его и начинает бинтовать. — Последний… Теперь ни к чему. Осталось лишь вот это болото. Там, глядишь, наши помогут. Помогут! Обязательно! А то как же? Неужели отступятся? — говорит, а сама продолжает бинтовать.

“Значит, последний пакет, — думаю я. — Для себя берегла. И отдала мне…”

— Готово. Я затянула покрепче. Можешь прыгать через кочки… — подбадривает меня Паня. — Вставай — уже побежали.

Я с трудом приподымаюсь. Встают и батарейцы. Майор Лысенко надевает гимнастёрку, которая так и не высохла над огнём.

Пошли. От слабости подкашиваются ноги. Но я не подаю виду, перебарываю себя. Взрыва мин на лежнёвке не слышно. Все принимают это за сигнал, что путь свободен. Никому не приходит в голову, что смельчаки могли и погибнуть. Никто не хочет думать именно так.

Вперёд вырываются бойцы повыносливее, посильнее, покрепче.

Батарейцы с трудом втискиваются в людской поток. Лежнёвка разбита. Брёвна погружаются в топь, поверх их выступает вода. Но люди не замечают этого — для них главное сейчас то, что дорога свободна, что бегущие впереди не падают, не подрываются на минах — на остальное наплевать!

Пулемёты от узкоколейки постреливали, но расстояние было слишком велико, чтобы вести прицельный огонь. А шальной, рассеянный — никого не пугал. Разрывные пули фейерверочными огнями вспыхивали над болотными кустами; посвистывая, пролетали над головами. Кто-то падал на бегу; может, поскользнулся на мокром кругляке, может, убит или ранен — кто знает? Остановиться, чтоб помочь упавшему, нет возможности: задержишься — мигом сбросят в болото, растопчут.

Мы бежим с Паней рядом.

И я теперь бегу. Стараюсь из последних сил. Даже если бы совсем не было сил, даже если б ни капли крови не осталось в моём сердце, — то и тогда бы я бежал. Так сильно было стремление выйти к своим. Так неотвратим был бег окружающих меня людей.

Лежнёвка прогнулась от тысячи бегущих ног. Поверх брёвен плыла, пенилась болотная жижа. Но люди не замечали этого — ими владело одно желание: вперёд! Чёрная, молчаливая толпа растянулась на добрый километр: и впереди — люди, и позади — люди. Мокрые, в рваной одежде, с окровавленными, как и у меня, повязками…»

Удивительно чутьё художника! Заметьте, Сергей Крутилин не пишет: «…и впереди бойцы» или «солдаты». Люди! Окруженцы!

«Мы были, видимо, посреди болота, когда над лежнёвкой трескуче и словно бы случайно пронеслась пулемётная очередь. Через мгновение — ещё и ещё раз. На этот раз раскатисто, басовито. Пулемёт бил с того края болота — навстречу, в упор по бегущим. Но никто уже остановиться не мог.

Кто-то падает; кто-то стонет, распластавшись на лежнёвке, но сзади напирают всё новые и новые волны окруженцев.

Подвластный этому неудержимому движению, бегу и я, не чувствуя уже ни усталости, ни боли в плече. Нет и сознания опасности. Лишь клокочет внутри ожесточение: «“Ну обождите, вражины, будет и на нашей улице праздник!”

Ещё один рывок. Я уже вижу окоп, откуда стреляет немецкий пулемёт».

Именно здесь в повести Сергея Крутилина возникает ось противостояния. Она зрима. Она разит и убивает. Поток бегущих по лежнёвке через болото — «чёрная пасть немецких окопов» с ожившим пулемётом. Кто — кого?

«Где-то за болотом, в стороне узкоколейки, вспыхивает “ура”. Видимо, и там наши прорвались.

— Ура! — кричу я. Но мой крик никто не подхватывает. А может, у меня и крика-то не получилось, а стон один. Губы у меня спеклись — от жажды; в горле всё пересохло.

Соседи мои, как и я, бегут из последних сил.

Пулемёт всё стреляет.

А люди бегут и бегут.

Ещё триста… двести метров. Снова по обе стороны лежнёвки показались кочки и кусты ольшаника. Туман уже не клубится, и кусты не кажутся мне серыми гривами лошадей. Я гляжу мимо кустов — на чёрную пасть немецких окопов.

Пулемёт стреляет.

А люди всё бегут и бегут.

Плюхаются в воду, бултыхаются, выбираются, бегут, перепрыгивают с кочки на кочку. Кто-то кричит: “Генка, гляди: кювет!” — и бойцы прыгают с гати в кювет. Но я не прыгаю, продолжаю бежать по мокрым круглякам.

Я не спускаю глаз с немца-пулемётчика. Один, гад, управляется, без напарника. Небось погибли все помощники. Без кителя, в одной исподней рубахе. Работничек. Жарко ему. На голове, однако, каска. Боится. “Ну, обожди, вражина, ты сейчас получишь!” Я достаю из-за спины автомат. Целюсь, как могу, и стреляю длинной очередью. Мимо… Мне бы только срезать вот этого пулемётчика. О, я теперь хорошо понимаю состояние раненого Коли Зотова! Жаль только, что мало осталось патронов в диске. Сдерживая себя, я стреляю короткими очередями. “Я тебя достану! Я тебя срежу сейчас!”

— Ура-а! — кричит кто-то над ухом.

Смотрю: Чуев.

— Ура-а! — орёт во всё горло пехотинец, сменявший сапоги на обмотки: живой, чёрт!

Клич этот разносится над лежнёвкой; его подхватывают и бойцы, бегущие по болоту. Кажется, не от топота тысяч людей, спешащих к своим, к жизни, содрогаются ободранные кругляки гати, а от этого мощного крика.

Немец-пулемётчик вдруг выскакивает из окопа, заламывает руки над головой, и над лесом раздаётся его жуткий утробный смех. Этот странный смех никак не вяжется с тем, что немец только что вершил на песчаной косе, где кончалась лежнёвка.

— Ах ты, гадина! — Я снова выпускаю очередь, жму на спусковой крючок до тех пор, пока автомат не умолкает.

Немец поворачивается лицом ко мне, к сотням людей, которые бегут ему навстречу, и, как засохшая вершина осины, срезанная осколком снаряда, падает на землю. Я вскакиваю на бруствер. За невысоким валом земли — в обе стороны змеится окоп. По окопу, по узкой чёрной щели, бегут в оба конца чёрные рогатые немцы. Я нажимаю на спусковой крючок — автомат молчит. Бросаю свой ППШ, выхватываю из кобуры пистолет, стреляю сначала в одну сторону, потом — в другую сторону.

Силуэты бойцов вырастают на бруствере и исчезают в чёрной щели окопа.

Я облокачиваюсь на бруствер и закрываю глаза.

Выстрелы и топот ног затихают.

Я с трудом открываю глаза. На бруствере стоит эта чёртова железяка: МГ-34. Словно паук. Тонкие лапы треноги глубоко воткнуты в землю. Дуло смотрит на меня. Я толкаю сапогом надульник, но пулемёт не опрокидывается: так я ослабел. Тупо разглядываю “рабочее место” моего врага. Весь окоп вблизи пулемёта засыпан стреляными гильзами. На дне окопа, полузасыпанный этими гильзами, лежит немец. Глаза открыты, руки разбросаны в разные стороны: очевидно, второй номер. Первый-то стрелял до самого последнего момента.

И я в одно мгновение отчётливо представил себе, как всё это было.

…Окоп был отрыт в полный рост. Пулемётчик стрелял стоя. Гильзы мешались под ногами, и немец носком сапога отгребал их в сторону. А они — сыпались и сыпались — люди по лежнёвке всё шли и шли… Некогда стало отгребать — фриц присел на колени, поверх вороха гильз, и стрелял, давая отдых себе и своей страшной машине лишь на одну-две минуты: чтобы сменить докрасна раскалённый ствол или прицепить очередную ленту из жестяной коробки. Было жарко от горячих гильз под ногами, и немец снял с себя китель. Ещё никогда не приходилось ему стрелять так долго без передыха.

А русские всё шли.

Когда они были уже совсем рядом, кто-то из русских бросил ручную гранату. Она разорвалась сбоку. Напарник ткнулся лицом на коробку с лентами. Пулемётчик оттолкнул его, и тот упал на дно окопа. А сам всё продолжал стрелять. Пулемёт уже выхаркивал из себя пули, и не было секунды заменить ствол: русские были совсем рядом.

Теперь немец не стоял и не сидел за пулемётом, а лежал на ворохе гильз.

А русские всё шли, крича своё “ура”, которое наводило ужас. И тогда немец вскочил из-за пулемёта и бросился бежать.

“Но зачем он хохотал, смеялся? — думаю я. — А-а, небось в голове помутилось”.

Я смотрю на ворох стреляных гильз. Они ещё горячие — жгут подошвы сапог.

Мимо меня, перепрыгивая через окоп, бегут люди. Некоторые останавливаются, чтобы перевести дух, но большинство бежит. А у меня нет сил бежать; даже вылезти из окопа нет сил, и я тихо бреду траншеей.

— Комбат? Жив! — окликает меня кто-то.

Я вскидываю глаза: Тябликов. Как всегда, туго перетянут портупеей; автомат на изготовку; спокоен, только шрам порозовел от натуги. Следом за старшиной через бруствер переваливаются человек пять автоматчиков из бывшего васюринского взвода, а с ними и наши — Санкин, Абдуллин, Чихачёв… Последним вваливается в окоп майор Лысенко. Перелезает через бруствер вяло, бочком, боясь потревожить раненую руку.

— А Паня где? — спрашивает майор.

— Паня?! — вскрикиваю я. Пошатываясь, я поднимаюсь на бруствер. У меня нет сил сдвинуться с места. — Тут она была. Мы бежали вместе. Рядом.

Лысенко поднимается следом за мной, и мы стоим на земляной насыпи, смотрим назад, на лежнёвку.

— Не могла же она так, сразу сгинуть? — обеспокоенно говорит Лысенко. — Она бы крикнула. Позвала.

Подходят Ахмед и Санкин.

— Подождём. Сейчас объявится, — говорит добрый Ахмед».

Санинструктор сержант Паня Зайцева так и не появилась. Она не вышла. Роман «Апраксин бор» надо читать не бегло, как обычно прочитываются книги. В повести, составляющие трилогию, надо всматриваться, как в поле боя, — всякая мелочь и деталь чрезвычайно важны.

Огромная смысловая и энергетическая сила заключена во фразах: «Пошли»; «Лежнёвка прогнулась от тысячи бегущих ног»; «— В четвёртый раз выхожу — и жив! — радостно говорит Санкин».

В работе над трилогией Сергею Крутилину во многом помогала Таруса, маленький городок в среднем течении Оки между Серпуховом и Калугой.

После демобилизации из армии в 1943 году Сергей Крутилин занимался журналистикой. В 1947 году окончил филологический факультет МГУ. Работал в редакциях журнала «Смена» и еженедельнике «Литературная газета». В те годы там было много фронтовиков.

В 1953 году была опубликована повесть «Родники». В 1961 году вышел первый роман «Подснежники». В 1963 году в журнале «Дружба народов» вышла первая часть романа «Липяги». Сергей Крутили наконец нашёл свою тему и обрёл свой литературный стиль и ритм. Сергей Залыгин тут же отреагировал: «Не хочу предрекать, что “Липяги” будут интересны каждому, независимо от возраста, от эстетических вкусов. Наверное, это не так. Не всякому свойственна любовь к небольшому русскому селенью, самому обыкновенному и неприметному. Но тот, кому любовь эта не чужда, будет волноваться, читая “Липяги”, будет задумываться, будет вспоминать прошлое и мечтать о будущем».

Всю жизнь его окликала военная тема. Пережитое, где особенно зримо обнажена была грань жизни и смерти.

В «Литературной газете» Сергей Крутилин познакомился с журналисткой и редактором Верой Любимовой. Вскоре они поженились. Однажды Вера Сергеевна позвала его в Тарусу, куда её семья выезжала часто в летние месяцы. Городок, тихий и уютный, Сергею Крутилину понравился. К тому времени Таруса уже была наполнена славой Марины Цветаевой, Анатолия Виноградова, Николая Заболоцкого, Константина Паустовского. Только что отгрохотал скандал по поводу «Тарусских страниц», альманаха, попавшего под удар партийной критики. В Тарусе была прекрасная рыбалка, красивые окрестности, где можно было побродить по березнякам и подышать смолистым воздухом сосняков. Вначале Крутилины снимали комнату в доме у самой Оки. Потом купили свой дом по соседству с домом Паустовского. В саду Сергей Крутилин построил небольшую уютную беседку, где в основном и работал.

В Тарусе есть свой герой — генерал М. Г. Ефремов. В феврале 1942 года его 33-я армия уже на спаде московского контрнаступления глубоко вошла в немецкую оборону в направлении на Вязьму и были отсечены от тылов в районе Износок. Кстати, санинструктор 368-й стрелковой дивизии, входившей в состав 33-й армии, Ольга Кожухова хорошо запомнила момент боя на отсечение и ликвидацию коридора к Вязьме и впоследствии рассказала в одном из своих послевоенных очерков. 33-я армия была рассечена. Западная группировка, ушедшая к Вязьме во главе с командующим, оказалась в «котле», и немцы этот «котёл» постепенно сжимали. В апреле пришёл приказ на выход. Прорывались в сторону Юхнова. Прорыв оказался неудачным. Погиб большой обоз с ранеными и больными (несколько тысяч человек), погибли остатки трёх стрелковых дивизий, полевое управление армии. Чтобы не попасть в плен, тяжело раненный командарм застрелился. Картина прямо противоположная той, которая произойдёт спустя несколько месяцев на Волхове в районе Мясного Бора.

Сергей Крутилин, конечно же, интересовался историей гибели 33-й армии и её командующего. Слышал истории, которые собирались в Тарусе, как в воронке. Эти истории прилетали на родину М. Г. Ефремова с разных концов страны от ветеранов и очевидцев из числа жителей деревень, которые зимой — весной 1942 года занимали части и соединения 33-й армии и через которые они потом пытались вырваться из окружения.

В 1965 году Сергей Крутилин вошёл в состав правления Союза писателей СССР.

С 1967 года — член редколлегии журнала «Москва».

Сергей Андреевич Крутилин умер 28 февраля 1985 года. Похоронен в Тарусе на старом кладбище.

Публикации

Подснежники: Роман. М.: Советская Россия, 1961.

За поворотом: Очерки. М.: Советский писатель, 1961.

Липяги. Из записок сельского учителя. — М.: Советский писатель, 1964.

Липяги. Из записок сельского учителя. М.: Советская Россия, 1964; 1966.

Липяги. Из записок сельского учителя. М.: Известия, 1967.

Лейтенант Артюхов: Повесть. М.: Советский писатель, 1970.

Липяги. Из записок сельского учителя. М.: Художественная литература, 1973.

Косой дождь: Повесть. М.: Современник, 1973.

Апраксин бор: Роман. М.: Молодая гвардия, 1976.

Апраксин бор: Роман в трёх книгах. М.: Молодая гвардия, 1978.

Мастерская. М.: Молодая гвардия, 1981.

Липяги. Из записок сельского учителя. М.: Советская Россия, 1982. («Земля родная».)

Собрание сочинений: В 3 т. М.: Современник, 1984.

Награды и премии

Ордена: Трудового Красного Знамени, Дружбы народов, «Знак Почёта».

Медали.

Государственная премия РСФСР (1967) — за роман «Липяги».

Глава шестнадцатая

Фёдор Сухов

Взводный из бригады «чёрных ромбов»

Фёдор Григорьевич Сухов родился в селе Красный Осёлок Лысковского района Нижегородской области 14 марта 1922 года в крестьянской старообрядческой кержацкой семье.

В родном селе окончил начальную школу, а затем неполную среднюю школу в селе Просек. Поступил на рабфак в Лыскове. Рабфак был с сельскохозяйственным уклоном. Получил первую профессию и среднее образование.

В своих стихах и прозе Сухов часто возвращался к детству и отрочеству как к самой счастливой и беззаботной поре своей жизни. Красный Осёлок лежит на высоком берегу Волги. Места красивые, сказочные. Они и влились в душу Сухова и сделали его поэтом. Спустя годы он, отнюдь не красного словца ради, признавался: «…в сущности всё, что мной написано, это из Красного Осёлка, с его полей и лугов, с его лесных опушек». Но были в его судьбе и другие поля — сталинградские, курские, воронежские, другие, протянувшиеся через всю войну до самого Ростока…

Началась война, и Сухов был тут же мобилизован, направлен сначала в Казань, а потом в Ташкент, в пехотное училище. С началом войны Ташкентское пехотное училище перешло на сокращённый, ускоренный курс обучения. Фронту не хватало командиров взводов и рот. Младшие офицеры, лейтенанты — самый быстро тающий расходный материал войны. В этот-то не долго живущий корпус и влился уже в начале 1942 года младший лейтенант Сухов. И надо было такому случиться, что попал он не в пехоту, где, как известно, взводные долго не живут, а в чистые смертники — в противотанковую артиллерию. Вначале в роту противотанковых ружей, а потом командовал огневым взводом противотанковых орудий. Войну начал в районе Воронежа. Первый бой — у станции Узень.

Под Воронежем весь 1942 год и в начале 1943-го шли тяжелейшие бои, которые, надо сказать, в истории Великой Отечественной войны ещё не нашли достойного места, да и вообще мало изучены даже историками-энтузиастами, то есть краеведами.

Обычно танковой атаке немцев предшествовали мощные огневые налёты артиллерии или основательная артподготовка, потом налетала авиация, добивала то, что уцелело, и только после этого шли танки и мотопехота под прикрытием и в сопровождении самоходной артиллерии. Самоходки двигались позади танкового клина и мгновенно реагировали на любое проявление огня в полуразрушенной обороне противника, тут же гасили пулемётные гнёзда и артиллерийские орудия прямой наводки.

Вот как описывал спустя годы один из пережитых артиллерийско-авиационных ударов немцев Фёдор Сухов: «Рыгали шестиствольные немецкие миномёты — ишаки, они давились, рыгали и в самом деле как ишаки… Началась миномётно-артиллерийская подготовка. Длилась она… Я не могу точно сказать, сколько времени она длилась. Я не видел, когда взошло солнце, да и ничего не видел, кроме спины Симонова да стоящего на козлиных ножках ружья.

Сейчас, по прошествии многих лет, вопреки общераспространённому мнению, что с годами забываются, стираются в памяти те или иные события, я, оставаясь наедине с самим собой, всё острее ощущаю пережитое, зримо живущее во мне, не дающее ни на минуту забыть — ах, какая малость! — ну хотя бы склонённый над окопом подсолнечник. Я хотел увидеть солнце, но увидел этот подсолнечник, он показался мне чёрно и страшно взглянувшим на меня затемнённым солнцем.

— Симонов, ты живой?

— Живой, товарищ лейтенант!

Я поднял голову, на этот раз подсолнечник показался подсолнечником, но над его жилистым упрямым затылком в водянистой голубизне неба разворачивались — сколько их?! — по-верблюжьи горбатые пикирующие бомбардировщики — “Юнкерсы-87”.

— Воздух!

Кто это крикнул? Тютюнник? Нет, не Тютюнник, Загоруйко крикнул своим тоненьким мальчишеским голоском.

Симонов схватил ружьё, но не знал, что с ним делать.

— Пригнись!

Симонов пригнулся, подставил под перехваченное мною ружьё свою широкую, изъезженную вещмешком солончаково белеющую от пролитого пота спину.

“Юнкерсы” стали снижаться, входить в пике. Одного из них, ведущего, я поймал на мушку и, взяв упреждение, выстрелил. Симонов зажал уши, но ненадолго, он опять опустил руки, упёрся ими в стенки окопа. Стоял непоколебимо.

— Подбили! Одного подбили!

Знать, и вправду подбили. Я видел, как стремительно падал, ястребино раскогтясь, с плоскими, ровно отрубленными крыльями, самолёт. Падал он прямо на нас, выпустив из своих когтей пять бутылочно блеснувших на солнце непонятных штуковин, напоминающих широко растопыренные пальцы. Мелькнула давно затаённая соблазнительно-обльщающая мысль: наконец-то капитан Банюк скажет и обо мне, и о моём взводе доброе слово, а старший политрук Салахутдинов непременно, ссылаясь на конкретный пример, будет говорить о том, что вверенное нам оружие способно вести борьбу не только с танками, оно способно уничтожить и любой вражеский самолёт…

Недолго подпрыгивало, недолго тешилось нежданной радостью моё сердечишко. “Подбитый” “юнкерс”, как пловец с вышки плавательного бассейна, нырнул, утробно взвыв, и невредимо вынырнул, пройдясь по нашим спинам крестообразно раскинутой тенью. А то, что казалось растопыренными пальцами, как цепами, пошло молотить утыканное подсолнечниками поле. Я снова глянул на небо, неба не увидел, увидел летящие прямо на меня чёрные кресты. Опять было припал к прикладу ружья, но выстрелить не выстрелил, меня придавило истошно воющим, падающим на землю небом.

Я чувствую, что я живой, но не могу подняться. Напрягаюсь, стряхиваю упавшее на мои плечи небо и, не зная, что сталось после только что оттопавшей бомбёжки с вверенным мне взводом, не своим голосом, давясь застревающими в горле словами, кричу:

— Взвод, к бою!»

Это — фрагмент из повести «Ивница» — одной из лучших в библиотеке «лейтенантской прозы» — уникальнейшего явления в русской литературе советского периода. К этой повести мы не раз ещё вернёмся.

Стоит вкратце рассказать о «чёрных ромбах».

Истребители танков на войне — профессия особая. Стрелять прямой наводкой по наступающим немецким танкам — дело непростое. Остановить их. Выбить как можно больше. Известно, как порой заканчивались дуэли танка и пушки: вмятые в землю ствол и щит вместе с расчётом…

«Двойной оклад — тройная смерть!», «Ствол длинный, жизнь короткая», «Прощай, Родина!» Всё это — о них, о солдатах и офицерах истребительно-противотанковой артиллерии.

Именно они уничтожили 70 танков из ста, брошенных в атаку на позиции наших войск на Курской дуге. В те июльские дни 1943 года лейтенант Сухов командовал огневым взводом противотанковой артиллерии.

С появлением на поле боя танков стали разрабатываться и противотанковые средства, в том числе специальные боеприпасы, способные пробивать броню, а затем и специальные орудия.

Самым массовым орудием, предназначенным для борьбы с танками и бронетехникой противника в начальный период войны была знаменитая «сорокапятка» — «53 К» образца 1937 года. Она стояла на вооружении стрелковых дивизий. Но вскоре стало очевидным, что противотанковая артиллерия на дивизионном уровне недостаточна, слаба. Армии потенциальных противников принимали на вооружение всё более совершенные образцы боевой техники, которые применялись массированно. Борьба с бронетехникой противника чаще всего принимала характер интенсивного, скоротечного боя. И тогда начали формировать противотанковые артиллерийские бригады. То есть создавать специальные части, способные противостоять массированным атакам бронетехники противника посредством мощных противотанковых средств — орудий.

Война показала, что армии нужны мобильные противотанковые части и формирования, которые, в зависимости от обстоятельств и задач, можно было бы оперативно перебрасывать на любые участки фронта, на танкоопасные направления.

В апреле 1942 года вышло постановление Государственного Комитета Обороны, которым определялось понятие истребительной бригады и её главные задачи — борьба с немецкими танками. Штат истребительно-противотанковой артиллерийской бригады (ИПТАБР): 1795 солдат и офицеров, 16 пушек калибра 76 миллиметров, четыре 37-миллиметровые зенитки. В процессе формирования штат дополнился двенадцатью 45-миллиметровыми пушками и 144 противотанковыми ружьями, которыми были вооружены два пехотных батальона, входивших в состав бригады. Для укомплектования новых формирований приказано было «изъять весь младший офицерский и рядовой состав, ранее служивший в артиллерийских частях».

К лету 1942 года на фронтах действовали 12 истребительно-противотанковых артиллерийских бригад. Тогда же вышло постановление ГКО, согласно которому эти двенадцать бригад сводились в четыре истребительно-противотанковые дивизии прорыва. И приказ № 0528 «О переименовании противотанковых артиллерийских частей и подразделений в истребительно-противотанковые артиллерийские части и установлении преимуществ начальствующему и рядовому составу этих частей».

Командованию было понятно: бойцам и командирам этих подразделений и частей в условиях боевых действий придётся ежедневно и ежечасно рисковать жизнью на самых опасных участках обороны и наступления, поэтому необходим соответствующий моральный и материальный стимул.

Истребительно-противотанковым бригадам и полкам, побывавшим в боях и хорошо зарекомендовавшим себя, присваивались звания гвардейских. А это — особое довольствие, выслуга и прочее. Вводилась нарукавная нашивка — чёрный ромб с перекрещенными золотистыми стволами стилизованных шуваловских «единорогов». Плюс к тому — особые финансовые условия, нормы довольствия и прочее. Начальствующему составу положили полуторный, а младшему и рядовому — двойной оклад денежного содержания. За каждый уничтоженный танк расчёту также полагалось денежное вознаграждение: командиру орудия и наводчику — по 500 рублей, остальным номерам — по 200 рублей.

И солдаты, и офицеры включительно до командира дивизиона находились на особом учёте и после излечения в госпитале должны были возвращаться только в войска, носившие на рукаве чёрный ромб.

Смертность в истребительно-противотанковой артиллерии была значительно выше, чем в других артиллерийских частях. Не случайно вскоре в штат расчёта «чёрного ромба» ввели должность заместителя наводчика. На прямой наводке чаще всего гибли те, кто стоял непосредственно за орудийным щитом. Орудие не должно было умолкать, когда погибал наводчик. К панораме становился его заместитель.

В начале 1943 года на фронте действовали две истребительные дивизии, 15 истребительно-противотанковых бригад, два тяжёлых истребительно-противотанковых полка, 168 истребительно-противотанковых полков и один истребительно-противотанковый дивизион.

К началу Курской битвы противотанковая артиллерия Красной армии была структурно перестроена. В каждой общевойсковой армии Воронежского, Центрального, Западного, Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов ввели в свой штат как минимум один истребительно-противотанковый полк. В таком полку было шесть батарей 76-миллиметровых пушек ЗИС-3. В армиях этих фронтов формировалось также по одной истребительно-противотанковой артиллерийской бригаде. ИПТАБР: 1215 человек; истребительно-противотанковый полк 76-миллиметровых пушек — 10 батарей; полк 45-миллиметровых пушек — 20 единиц.

К счастью, к лету 1943 года командование Красной армии успело сформировать положенное количество полков и бригад. Успели и обучить противотанкистов. Освоили новые модели орудий и новые боеприпасы.

После Курской битвы потихоньку стали убирать из частей «чёрного ромба» «сорокапятки» и заменять их более надёжными и мощными ЗИС-3, а также новыми 57-миллиметровыми ЗИС-2, которые брали броню тяжёлых немецких танков и самоходок.

В ходе боёв, порой прямо на поле боя совершенствовалась тактика применения истребительно-противотанковых частей и соединений. Система противотанковых районов и противотанковых опорных пунктов, хорошо зарекомендовавшая себя на Курской дуге, постепенно эволюционировала в принцип «огневого мешка», устраиваемого на основных путях танковых атак и контратак. Противотанковые орудия размещались побатарейно (иногда группами по две батареи), на дистанции в 50 метров, то есть достаточно плотно — комар не пролетит, не то что танк, маскировались с особой тщательностью, с соблюдением других мер секретности. Огонь они открывали не тогда, когда бронетехника противника появлялась в зоне уверенного поражения, а только тогда, когда в этой зоне оказывался замыкающий танк или самоходка.

Артиллеристы, воевавшие в истребительно-противотанковых частях, и после войны были особо почитаемой частью ветеранов. Они и сами удивлялись, что выжили.

Архивные документы свидетельствуют, что 14-я ИПТАБР, в которой воевал лейтенант Сухов, в ходе Курской битвы держала оборону на танкоопасном направлении в районе Обоянского шоссе на высоте 254,5.

Командовал бригадой полковник В. И. Заботин.

Лейтенант Сухов командовал огневым взводом «сорокапяток».

Потом появятся стихи:

Три кромешных, сумасшедших года

Убивали голову мою.

Залегла поблизости пехота,

Я у пушечки своей стою.

У своей стою «сорокапятки»

В кирзовых тяжёлых сапогах,

С огневой не ухожу площадки,

В отдалённый не бегу овраг.

А они всё ближе, ближе, ближе,

А они вошли на высоту…

Устоять бы только, только б выжить…

В предисловии к книге «Земляника на снегу» Сухов напишет: «Зимой 1943 года наш противотанковый батальон пробивался к курскому селу Волконску. Противник принудил нас залечь, всё время бил термитными снарядами, я видел, как заживо горели мои товарищи. И тогда я читал, как молитву, магические слова:

Милые берёзовые чащи,

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящих

Я не в силах скрыть моей тоски.

Слова эти успокаивали меня, и я готов был воспринять смерть, хоть тайно думал, что меня не убьют, и только потому, что я пишу стихи».

Стихи, к счастью, он уже писал. А на фронт из Ташкента прибыл с чемоданом книг. Когда начались бои, и чемодан, и книги потерялись сами собой, как предметы, неуместные на войне.

В том же предисловии: «Четырнадцатого апреля 1944 года я увидел первое своё напечатанное стихотворение. Мы стояли в обороне под Жлобином, невдалеке от Язвина, небольшого полесского хуторка. Принесли газеты. В газете “Красная Армия” красовались моё имя и фамилия под двумя столбиками стихотворных строк. Я уже научился курить и выкуривал за одни сутки пачку ”Золотого руна”. Теперь я ещё больше уверовал, что меня не убьют, — порукой тому только что напечатанные стихотворные столбики».

В мае 1943 года бригада была пополнена после потерь, понесённых в зимних боях. Артиллеристы получили новые орудия — пушки ЗИС-3 и тягачи.

Высота 254,5 в системе обороны обоянского направления играла важнейшую роль. Если бы немцы захватили эту высоту и смяли оборону бригады полковника Заботина, дорога на Курск для танков генерала Гота оказалась бы открытой.

Бригада выстояла. Перед её позициями противник оставил более ста единиц подбитой и сожжённой бронетехники. Лейтенант Сухов был награждён медалью «За отвагу».

Всю жизнь потом он вспоминал бои под Обоянью. Своих боевых товарищей, которых оставил здесь навечно.

Из «Ивницы»: «Задонское шоссе… Где-то неподалёку убило моего первого окопного друга. Мы схоронили его в том самом окопчике, который он сам себе вырыл. Потом нашли фанерную дощечку, написали на ней слова и цифры: мл. л-т Ваняхин. 12.08.42. Дощечку прикрепили к дубовому столбику, столбик врыли в могильный холмик. И всё».

Какое-то время в 1942 году, когда Сухов командовал взводом противотанковых ружей, бригада дралась как пехота. И это продолжалось до лета 1943 года, до Курской дуги.

Тогда же, под Воронежем, Сухов едва не загремел в штрафной батальон. За что? За потерю бдительности, за командирскую беспечность…

Дело в том, что из его взвода дезертировали к немцам вначале сержант, потом ещё два бойца. За этих двоих и отправили его, лейтенанта, под конвоем в штаб дивизии, за новым, так сказать, «назначением». Но Сухову повезло. Когда он прибыл туда и доложил о прибытии, о своём проступке, его выслушал молодой бравый генерал-майор. Выслушал и сказал:

— Проступок ваш серьёзный, вполне подходящий для штрафбата. А сейчас, младший лейтенант: кру-гом! Ступайте в свою бригаду и командуйте взводом. Доложите полковнику Заботину, что выполняете приказ генерала Черняховского.

В бригаду младший лейтенант летел как на крыльях, так что боец с винтовкой СВТ, конвоировавший его, остался со своими стёртыми ногами далеко позади, в лесу…

Обо всём этом, как и о других своих злоключениях, Сухов напишет в книге «Ивница».

«Ивница» — книга удивительная. Не роман и не повесть. Сам автор её жанр определил как «хронику». Так оно и есть. Но главное и самое ценное — другое.

Ивницей называется деревня под Воронежем. Её освобождала рота, в которой взводом командовал младший лейтенант Сухов. В деревне произошёл жестокий бой. Ближний бой. С рукопашной. Стреляли друг в друга в упор. Кололи штыками и кинжалами. Забрасывали гранатами. Ночью две передовые группы, в том числе и из взвода Сухова, вошли в спящую деревню, сняли часовых. А в домах не только немцы, но и жители Ивницы — женщины, дети.

Жестокая работа — война.

Через двадцать лет после Победы Фёдор Григорьевич Сухов побывал и в Ивнице, и в Медвенке, и в Большом Солдатском, и в Сторожевом, и в Левой Россоши, и в других населённых пунктах, которые когда-то проходил со своим взводом. Разыскал тех, с кем когда-то свела в мимолётной, на краю гибели, встрече война, в том числе и ту семью, которую спас во время боя, приказав им бежать в овраг и уходить подальше от Ивницы.

«Ивница» чем-то напоминает повесть «Донник» Ольги Кожуховой. То же предельное откровение. Та же печать Победы. Да, да, печать. Те, кто к ней так долго шёл, как Ольга Кожухова и Фёдор Сухов, слишком дорого за неё, за свою Победу, заплатили.

В «Ивнице» по этому поводу есть потрясающая фраза: «Я на какое-то время забылся, увидел мир без пролитой крови». Герой хроники стоял на опушке леса и созерцал окрестность, похожую на тот ландшафт, которым когда-то проходил, нет, не просто проходил, а наступал его взвод и где потерял многих своих товарищей. Он узнавал и не узнавал знакомый пейзаж. Кругом сияла жизнь, пахло скошенной травой, пела в тенистых ветвях берёзы свои извилистые песни загадочная иволга. «Я на какое-то время забылся…» Нет, им невозможно было освободиться от той памяти, на которую они были осуждены пожизненно.

Так же, как и «Донник» Ольги Кожуховой, «Ивница» сшита из отдельных лоскутков. Лоскутки разноцветные и не одинаковые по размеру. Есть яркие и нарядные, а есть чёрные, от которых веет ужасом. Все они ладно и органично подогнаны друг к другу, затканы в общее поле хроники, будто выросли так — все вместе, без всяких швов и соединений.

И та же, как и в «Доннике», исповедальность, то же глубокое дыхание и острое зрение, опрокинутое в прошлое и одновременно внутрь себя — солдата, случайно выжившего в минувшей бойне.

Снова «Ивница»: «Вышел на дорогу, на её обочину, всё так же опасаясь уйти куда-то в сторону. Опасения мои оказались напрасными, через некоторое время с довольно возвышенного увала я увидел впадину, ту низину, которая показалась особо памятной, знакомой.

Схожу с обочины, окунаю свои скороходы в пыль просёлочной дороги, и дорога спускается к моим давним следам. Нет, нет, они не растаяли, не испарились, мои давние следы. Я вижу их всем существом, всеми прожитыми годами…

Опять защипало глаза, закрываю их и какими-то иными глазами, глазами обострённой памяти озираю самого себя, своих окопных товарищей.

Глаза памяти, они видят брезжущее утро, заваленный снегом проулок, пристально оглядывают вышедшего до ветра рыжебородого старика.

— Мил человек, куды энто ты лапотишь?

Я вздрагиваю. Глаза памяти на какое-то время прикрывают веки. Открываются другие веки, очнулись от минутного забытья другие вежды, я приподнимаю их, ощупываю ими длинную хворостину непроглядно-чёрной, обугленной старухи.

— Лапотишь-то куды? — повторяет старуха обращённые к моему посоху, сбережённые со времён Мономаха слова.

Отвечаю:

— В Ивницу».

Это своё молитвенное хожение по давним следам Фёдор Сухов предпринял, как уже было сказано, спустя двадцать лет после войны.

Победу встретил в Германии, в звании старшего лейтенанта. Три ранения. Два ордена и медаль «За отвагу». На рукаве всё та же нашивка, как особая метка, как проклятие, — чёрный ромб со скрещенными единорогами. Эта нашивка стоила всех остальных, в том числе орденов и медалей.

В родной Красный Осёлок на Волгу вернулся в 1946 году. Он был третьим вернувшимся живым и относительно здоровым. Все остальные земляки, а их было больше ста, так и остались на войне в своих братских окопах.

Вскоре перебрался в Горький, устроился библиотекарем в передвижной библиотеке. В горьковских областных газетах, в литературных альманахах появились его стихи. Они-то и помогли ему преодолеть творческий конкурс и в 1949 году по направлению Горьковской писательской организации поступить в Литературный институт им. М. Горького. В Москве быстро сошёлся с поэтами-фронтовиками Сергеем Орловым, Владимиром Семакиным, Николаем Красновым.

Здесь же познакомился с Клавдией Ермолаевной Сусловой, и вскоре они поженились. Родились дети — сын Алексей, дочь Елена.

По окончании Литинститута в 1954 году получил приглашение из газеты «Сталинградская правда» и вместе с семьёй уехал в Сталинград. Работал в областной газете литературным сотрудником. Газетной работе Сухов отдал двадцать лет. В Сталинграде-Волгограде вышли четыре его стихотворных сборника. В основном лирика. Первая же книга вышла на родине, в Горьком, в 1954 году. Называлась она «Родные просторы».

В 1957 году Сухова приняли в Союз писателей СССР.

Через год в Москве вышла книга «Половодье», которая стала первой московской книгой. Областным писателям и поэтам в те годы в столичном издательстве напечататься было непросто. Лимит на бумагу. Московские кланы.

В том же 1958 году по всей стране шла проработка Бориса Пастернака по поводу его скандального романа «Доктор Живаго». Прошло собрание и в Волгоградской писательской организации. Сухов не поддержал общий осуждающий тон волгоградских писателей и высказался откровенно и просто: Пастернак — большой поэт, и не нам его осуждать… Партийное руководство области всколыхнулось. Своевольство Сухову не простили. «Их трое пришло, — рассказывал Сухов своему литинститутскому другу Евгению Карпову. — Я сразу сообразил — из дурдома. Сообразил и говорю: товарищ доктор, нормальный я. В том-то и дело, говорит он, слишком нормальный… Читал я ваши стихи, коллеги мои тоже читали… Одним словом, мы не застали вас дома. Приедем завтра. Вы поняли меня?»

Сухов понял. Понял, что генерала Черняховского в Волгограде нет и не предвидится. Ладно, хоть добрый доктор подвернулся…

Купил билет на ночной поезд до Горького. В поезде на клочке бумаги записал стихотворение «Я покидаю Волгоград…»

Я покидаю двадцать лет

Не очень-то весёлой жизни…

В Горьком братья-писатели помогли с обустройством. Выхлопотали квартиру. Родина приветила тепло. Когда в Горький перебралась семья, душа поэта успокоилась.

Постепенно Пастернака ему забыли. И партийные чиновники, стерегущие незыблемость идеологических норм, и те, кто надо, видимо, всё же поняли, что Пастернак — это Пастернак, а Сухов — это Сухов, и с Суховым смирились. Тем более что он не особенно-то и беспокоил власть.

Станислав Куняев писал: «Власть тогдашнюю он не любил, да и она его не жаловала, в круг официально признанных поэтов, в привилегированную фронтовую обойму попасть не стремился, потому и жил замкнуто…»

В 1977 году в деревне Очаиха, что рядом с родным Красным Осёлком, купил дом и до 1989 года жил и работал там, на воле, на родном просторе.

В 1988 году вышел из рядов КПСС.

Здесь, на родине, начинается новый период творчества Фёдора Сухова. В местных хрониках читаем: «Свои самые заветные строки поэт посвятил нижегородской земле. В его стихах остались купола Макарьева, пристани Васильсурска, яблочные сады Красного Осёлка, святые места Дивеева и аввакумовское Григорово Б.-Мурашкинского района».

В эти годы появились многие стихи, которые впоследствии вошли в поэтические сборники.

В 1960-е годы Фёдора Сухова вновь окликнула тема войны. Она, правду сказать, и не отпускала. Но теперь он задумал пройти пешком по тем дорогам, которыми протащила его война. От Воронежа до Бобруйска. Года клонили к суровой и большой прозе. «…окунаю свои скороходы в пыль просёлочной дороги, и дорога спускается к моим давним следам». Не так-то просто старому солдату ходить по своим фронтовым дорогам и тропам. Поэтому первоначальная редакция того, что написалось в прозе после этого хожения, называлась «Хождение по своим ранам». Потом он понял, что это слишком газетно.

Рукопись получилась большая — семьсот страниц. Журналы её не брали уже только поэтому. Но потом журнал «Аврора» напечатал значительно сокращённый вариант. Публикация появилась в 1990 году. Тут же пошли восторженные отзывы. Отозвались и фронтовики. Михаил Дудин: «Я радовался, когда читал повесть. Я дышал, читая её, воздухом юности нашего поколения, которое ушло из жизни, спасая эту жизнь, незаметно утекло в вечность, освещая будущее костром своего Подвига. Подвиг этот жив теперь на века в благодарном слове Поэта».

«Ивница» написана поэтом. Это несомненно. Автор и сам её определял как «лирическая хроника».

«Ивница» написана с глубокой внутренней болью. Потому что в основе её не просто правда, а — страшная правда.

В Рамоновском районе Воронежской области находится эта деревня. Именно сюда в один из дней вошла советская разведка и застала там большие силы немцев. Завязался бой. Потери понесли обе стороны. Разведчики не выполнили поставленную перед ними задачу. В ходе боя, когда немцы, оправившись от неожиданного удара, начали теснить разведку, лейтенант Сухов и его товарищи вынуждены были отойти из деревни. Во время боя откуда-то появились партизаны, но быстро исчезли. Немцы отбили ночную атаку советской разведки и принялись за местных жителей. В бойне, которую они устроили в Ивнице, погибли почти все — и женщины, и дети, и старики. Эта чудовищная расправа легла тяжёлым камнем на уцелевших разведчиков. В том числе и на память лейтенанта Сухова.

При жизни Фёдора Сухова «Ивница», над которой он работал почти двадцать лет, целиком не печаталась. Отрывками, главами публиковалась в журналах «Аврора», «Волга», «Огонёк».

В 2006-м и в 2008 годах в Волгограде отдельными книгами вышли вторая часть «Ивницы», а потом и первая. Именно в такой последовательности.

В 1987 году Фёдора Сухова выдвигают на соискание Государственной премии РСФСР им. М. Горького. Но тут происходит невероятное. Поэт снимает свою кандидатуру. Он направляет в комитет по госпремиям заявление с просьбой опубликовать его: просит исключить его имя из списка соискателей, так как считает, что «премией обойдены многие достойные литераторы». В тех же местных хрониках читаем: «Письмо не напечатали, как просил поэт, положили под сукно, а премию получил один из “генералов от литературы”. Чудак-человек, этот Фёдор Сухов…»

В тот год Государственную премию РСФСР им. М. Горького по литературе получили: Аяз Гилязов за книгу «При свете зарниц», Владимир Костров — за книгу стихотворений и поэм «Открылось взору…», Станислав Куняев за книгу критических и публицистических статей «Огонь, мерцающий в сосуде», Семён Шуртаков за роман «Одолень-трава».

Началась перестройка. Фёдор Сухов очень много работал. Стихи, проза, эссе выходят в журналах «Наш современник», «Новый мир», «Знамя», «Молодая гвардия», «Москва», «Нева», «Волга», «Дон»…

В 1990 году подписал «Письмо 74-х». Это было обращение писателей России патриотического крыла к Верховному Совету СССР, Верховному Совету РСФСР, делегатам XXVIII съезда КПСС, к правителям, проводившим губительные для страны реформы: «Под знамёнами объявленной “демократизации”, строительства “правового государства”, под лозунгами борьбы с “фашизмом и расизмом” в нашей стране разнуздались силы общественной дестабилизации, на передний край идеологической перестройки выдвинулись преемники откровенного расизма. Их прибежище — многомиллионные по тиражам центральные периодические издания, теле- и радиоканалы, вещающие на всю страну. Происходит беспримерная во всей истории человечества массированная травля, шельмование и преследование представителей коренного населения страны <…> Тенденциозные, полные национальной нетерпимости, высокомерия и ненависти публикации “Огонька”, “Советской культуры”, “Комсомольской правды”, «Книжного обозрения”, “Московских новостей”, “Известий”, журналов “Октябрь”, “Юность”, “Знамя” и др. вынуждают заключить, что пасынком нынешней “революционной перестройки” является в первую очередь русский народ <…> Люди русского происхождения — ежедневно, без каких-либо объективных оснований именуются в прессе “фашистами” и “расистами”…

<…>

Всегда помните о национальном достоинстве великороссов, завещанном нам нашими славными предками, тысячелетней историей России; ежедневно помните, что мы, русские, — высокоталантливый, геройски отважный, знающий радость осмысленного, созидательного труда, могучий духом народ. Что “русский характер”, “русское сердце”, бескорыстная преданность истине, русское чувство справедливости, сострадания, правды, наконец — неистребимый, беззаветный русский патриотизм — всё это никогда и никем не может быть изъято из сокровищницы человеческого духа».

Здесь прочитываются заветы верности православию. Но об этом тогда говорить было ещё рано. Тем не менее «Письмо» в своих заповедях и предостережениях властям не потускнело и до сей поры. Подписавшим его стыдиться нечему. Читателям и поклонникам — гордиться за них и перечитывать их книги. К сожалению, многих из 74-х уже нет в живых. Ушли Леонид Леонов, Валентин Распутин, Юрий Кузнецов, Пётр Проскурин, Татьяна Глушкова, Вильям Козлов…

Порой говорят, что именно оно, «Письмо 74-х», раскололо некогда мощный Союз писателей СССР, разделив на Союз писателей России и на Союз российских писателей. Скорее всего, это не так. Раскол к тому времени уже произошёл. Патриоты и либералы резко начали размежёвываться ещё до XXVIII съезда КПСС. «Письмо 74-х» окончательно сожгло последние мосты. Они, те мосты, до сих пор не восстановлены. И теперь уже вряд ли это произойдёт. Правда, многие из поддержавших тогда, в 1990-х, либеральные настроения, увидев плоды своих неистовых войн, в результате которых был разрушен СССР, спохватились и прокляли и перестройку, и её лидеров, и свои заблуждения.

Фёдор Сухов подписал это письмо как поэт, старый солдат и патриот своего Отечества.

В последние годы работал над прозой. На столе лежала рукопись книги о детстве — «Буреполом».

Умер Фёдор Григорьевич Сухов 5 января 1992 года. Похоронен на старообрядческом кладбище в могиле деда и бабки — Суховых Петра Матвеевича и Анисьи Максимовны. На могиле Суховых дочь Елена установила старообрядческий крест.

Решением Земского собрания его именем названа Центральная библиотека Лысковской межпоселенческой централизованной библиотечной системы. Здесь, на родине Фёдора Сухова, ежегодно проводятся праздники поэзии. Собираются нижегородские писатели, краеведы, учащиеся школ, местная интеллигенция. Работники библиотеки собрали все прижизненные издания произведений своего земляка и постоянно пополняют библиографический отдел новыми публикациями. Составлен уникальный альбом «Кудесник слова русского».

Дети Фёдора Сухова Елена и Владимир, племянник Григорий и вдова Клавдия Ермолаевна многое сделали для того, чтобы слово поэта и память о нём как о человеке не исчезали. Изданы книги, проводятся праздники, установлена мемориальная доска на доме, где родился «кудесник слова русского».

Эти горести и эти беды,

Этот голубеющий причал…

Радость завоёванной Победы

И её великая печаль.

Возложу печаль свою на камень,

На безмолвно стынущий гранит,

Снова повстречаюсь с земляками

Возле наших сельских пирамид.

Что скажу я? Что я проглаголю?

Бедная, не шевелись, трава, —

Неубитому, живому горю

Не нужны убитые слова.

* * *

Провожали меня на войну,

До дороги большой провожали.

На село я прощально взглянул,

И вдруг губы мои задрожали.

Ничего б не случилось со мной,

Если б я невзначай разрыдался, —

Я прощался с родной стороной,

Сам с собою, быть может, прощался.

А какая стояла пора!

Лето в полном цвету медовело.

Собирались косить клевера,

Рожь от жаркого солнышка млела.

Поспевала высокая рожь,

Наливалась густая пшеница,

И овёс, что так быстро подрос,

Прямо в ноги спешил поклониться.

Заиграла, запела гармонь,

Всё сказала своими ладами,

И платок с голубою каймой

Мне уже на прощанье подарен.

В отдалении гром громыхнул,

Был закат весь в зловещем пожаре…

Провожали меня на войну,

До дороги большой провожали.

* * *

В дыму всемирного пожара,

Когда могло всё пеплом стать,

Когда сама земля дрожала,

А я старался не дрожать.

А я сидел в своём окопе

С противотанковым ружьём,

И багрянел в великой скорби

Раздвинувшийся окоём.

А эти люди, люди, люди,

Враждой всемирной воскипя,

Они из всех своих орудий

Увечили самих себя.

Публикации

Былина о неизвестном солдате: Стихи. М.: Молодая гвардия, 1972.

Сладкая полынь: Лирика. Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1978.

Земляника на снегу: Стихотворения и поэмы. М.: Современник, 1979.

Плач Ярославны: Стихи. Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1982.

Подзимь: Избранное. М.: Молодая гвардия, 1989.

Ивница: Повесть. Нижний Новгород, 1997. № 5.

Ивница: Хроника. Волгоград, 2008.

Ивница. М.: Роман-газета, 2020. № 1.

Награды и премии

Ордена: Красной Звезды, Отечественной войны 2-й степени.

Медали: «За отвагу», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Литературная премия им. А. Фадеева (1971) — за лучшее произведение о Великой Отечественной войне.

Глава семнадцатая

Николай Полунин

«Я сгорел не дотла…»

Николай Фёдорович Полунин родился 15 декабря 1920 года. Его родина — деревня Лоторево Детчинского района Калужской области. Места сказочно-красивые, типично среднерусские. Деревня стоит у истока реки Суходрев. Той самой, которая, уже наполнившись притоками, протекает по усадьбе Полотняный Завод, куда перед свадьбой ездил к своей невесте Наталье Гончаровой влюблённый Пушкин.

Окончил среднюю школу и поступил в Гурьевский техникум молочной промышленности. Работал техником-технологом в Ивановской области.

В Красную армию ушёл по призыву в ноябре 1941 года, когда враг уже стоял под стенами Москвы (призван Сталинским райвоенкоматом Ивановской области). Сразу же был направлен на учёбу в Сормовскую военную школу радистов-операторов. Фронту требовались специалисты радиодела. В июне 1942 года направлен на фронт. Участвовал в боях на Западном и Юго-Западном фронтах. Был связистом 727-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка 10-го танкового корпуса.

«Чёрные ромбы» всегда дрались не просто в первом эшелоне — а против танков. Фронтовики знают, как атаковали немецкие танки. На пехотные траншеи они накатывались осторожно. На дистанции обрабатывали окопы осколочно-фугасными снарядами и пулемётным огнём, а подкатив к траншеям, останавливались в десяти шагах и будто принюхивались — не ждут ли их со связками гранат и бутылками с зажигательной смесью бойцы-гранатомётчики. Прорвавшись на артиллерийские позиции, немецкие танкисты вели себя иначе. На всей скорости гнали они свои боевые машины на огневые точки противотанкистов. В этих кромешных обстоятельствах часто возникали дуэли: танк — противотанковое орудие, танковый экипаж против орудийного расчёта. Обычно исход решал точный выстрел. Кто — кого. Быстрота и смелость механика-водителя? Или точный расчёт и хладнокровие наводчика-артиллериста?

Старшина Полунин обеспечивал связь расчётов с командно-наблюдательным пунктом.

10-й танковый корпус в 1942 году дрался в Подмосковье, недалеко от родных мест Николая Полунина. Весной 1943 года корпус перебросили на юг, на участок Ливны — Старый Оскол. Ставка Верховного главнокомандования готовилась к отражению летнего наступления немецких войск. Формировался Степной военный округ (генерал И. С. Конев), который располагался за спиной Воронежского фронта (Н. Ф. Ватутин). В него и вошёл 10-й танковый корпус.

Уже на следующий день Курской битвы, когда возникла угроза прорыва обороны Воронежского фронта и выхода танков генерала Гота к Курску с юга, часть соединений Степного фронта по приказу Ставки была передана в распоряжение генерала Ватутина. В первую очередь в район Обояни были переброшены артполки. А 7 июля в районе Прохоровки сосредоточились основные силы корпуса. Задача — во что бы то ни стало удержать вторую полосу обороны Воронежского фронта.

Уже на второй день битвы 727-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк (ИПТАП) вступил в бой с немецкими танками.

Маршал К. А. Москаленко, в 1943 году генерал, командующий 40-й армией, вспоминал: «Несмотря на яростные атаки, противнику в течение четырёх дней не удалось прорваться на Обоянь. Командующий, умело маневрируя силами фронта, постоянно усиливал войска 6-й гвардейской армии и 1-й танковой армии. Только из состава 40-й армии на направление главного удара противника были переброшены четыре стрелковые дивизии, две танковые бригады, два танковых полка, две артиллерийские бригады, четыре истребительных противотанковых полка, гаубичный артиллерийский полк, два гвардейских миномётных полка и один самоходно-артиллерийский полк».

Артиллерия в нашей армии ещё со времён Ивана Грозного традиционно была сильна. Именно артиллерию всегда бросали на самые трудные и ответственные участки. На Курской дуге таких участков, намеченных немцами для прорыва, было два: на севере с орловского плацдарма ударные силы группы армий «Центр» били на юго-восток с поворотом на юг направлением в район Курска, на юге группа армий «Юг» била на северо-восток с поворотом на север в район Курска. Так, по замыслу немецких штабов, в случае удачи отсекался огромный Курский выступ со всеми войсками, расположенными на гигантской дуге. Неудачи, как приказал своим генералам Гитлер, быть не должно.

10-й танковый корпус генерала В. Г. Буркова закрывал Обоянское шоссе. Когда 4-я танковая армия генерала Гота таранным ударом пробила первую линию обороны наших гвардейских армий, создалась угроза выхода немецких моторизованных соединений на главную коммуникацию — Обоянское шоссе, — по которому до Курска оставалось рукой подать. Все танкоопасные направления на второй линии тут же были заняты нашими артиллеристами. В том числе и батареями 727-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка.

Как известно, Воронежский фронт, постоянно подпитываясь пополнениями, поступающими из тылового Степного фронта и неатакованных участков собственных армий, выстоял. После того как противник, не добившись успеха, начал отход, вперёд пошли войска обеих советских фронтов — Степного и Воронежского. Началась наступательная операция «Полководец Румянцев». Были освобождены Белгород и Харьков.

В боях по освобождению Белгорода храбро дрался и 727-й ИПТАП. «Чёрные ромбы» выкуривали немцев из дерево-земляных и бетонных сооружений, которые те успели построить по периметру города, точным огнём гасили танковые контратаки. При этом, конечно же, и расчёты несли большие потери.

В одном из таких боёв был тяжело ранен старшина Полунин. Его эвакуировали в тыл, в госпиталь № 5359.

Из наградного листа на старшину Н. Ф. Полунина: «При освобождении г. Белгорода получил тяж. ранение левого плеча с повреждением лучевого и локтевого нерва. В данное время работает военруком Муратовской неполно-средней школы, к работе относится добросовестно. Повседневно повышает свои военно-политические знания. Предан делу Ленина — Сталина и Социалистической родине».

За освобождение Белгорода старшина Полунин был награждён орденом Славы 3-й степени.

Инвалид в двадцать три года — это нелегко.

В 1950 году Полунин окончил заочное отделение Московского педагогического института, факультет географии. Родину свою — Детчинский район — больше не покидал. Работал учителем, преподавал детям географию, директорствовал. Деревни и сёла родного края распахивали перед ним свои школы, где он руководил педагогическими коллективами, вёл уроки, воспитывал сельских детей, учил добру, справедливости, умению видеть прекрасное в окружающей природе и жизни.

Писались стихи.

Вдали — Новосёлки.

Навстречу — Прудки.

Просёлки, просёлки,

Берёзки, дубки.

От лямок и плечи

В кровавых рубцах…

Ходил я до Детчина

В оба конца.

Во ржи перепёлки,

А сзади — рюкзак.

Я знаю: просёлки

Ведут на большак.

1960-е. (Просёлки, просёлки…)

Даже от названий сёл и деревень, где учительствовал Николай Полунин, веет поэзией серединной, исконной России: Муратово, Сугоново, Николо-Дол, Прудки, Дубровка, Победа.

Он, учитель, сельский интеллигент, прекрасно понимал главное назначение и социальную миссию советской колхозной деревни — растить хлеба, кормить Россию.

Февраль устал кривить дороги,

А март расслабил снежный наст…

Сегодня в полдень у порога

Воды хохлатка напилась.

Весна людей заторопила…

Она, как будто невзначай,

Проталок в поле обронила,

Пустила на него грача,

Засуетилась у причала,

Шумит, нет удержу воде!

Мы ждём…

Сейчас бы не мешало

У тракторных плугов отвалы

Почистить в первой борозде.

1967 («Весна»)

Стихи охотно печатали областные и районные газеты.

Калужское книжное издательство в 1960 году выпустит первую книгу поэта — «Тропинка полевая». С первой книжкой Николаю Полунину повезло — успела выйти. Потому как в следующем, 1961 году Калужское издательство запустило в производство альманах «Тарусские страницы», собранный тарусскими москвичами. Альманах по несчастливой случайности попал под руку партийным чиновникам, и они его распушили в хвост и в гриву. Альманах был изъят из книжной торговли, издательство спустя некоторое время на всякий случай прикрыли.

Третий поэтический сборник вышел уже после смерти поэта.

Писал Николай Полунин и басни, и стихи для детей, и поэмы. В конце жизни принялся за прозу. «Повесть о войне» закончить не успел. К сожалению, Николай Фёдорович не оставил воспоминаний о войне и военной поре. А ведь именно это могло стать его главной книгой. О непридуманном. О том, как учился на курсах связистов, как зачислили в истребительно-противотанковый полк, как стояли во время Курской битвы под Обоянью, а потом наступали на Белгород. И не подсказал никто. Общался Николай Полунин в основном с журналистами. А журналисты — народ поневоле поверхностный. Да и от поэта требовали в основном — «стишок в номер» и «по случаю, к дате».

На долгие годы местом работы Николая Полунина стал Детчинский совхоз-техникум. Преподавал географию и историю. До сих пор многие выпускники техникума с благодарностью вспоминают своего учителя. Занятия в историческом кружке, который учитель организовал и увлечённо вёл многие годы. Кружковцы под руководством своего наставника создали музей боевой славы, занимались розыском имён солдат и командиров, захороненных в братской могиле в селе Детчине.

В 1972 году принят в Союз писателей СССР.

Николай Фёдорович Полунин умер 23 августа 1972 года. В некрологе, опубликованном в «Литературной России», говорилось: «…И писал стихи. Он их не придумывал, не сочинял. Они рождались в его душе, когда он шёл по родным полям и перелескам, разговаривал с хлеборобами, думал о судьбах тех, кто пашет землю, кормит и одевает страну… Строки его стихов согревают душу, помогают в труде».

Я СГОРЕЛ НЕ ДОТЛА…

Я сгорел не дотла

Под Смоленском в бою.

Семь атак, два «котла»

В день на роту мою…

А теперь видишь сам:

Я иду по овсам,

По пшенице и льну,

Там, где встретил войну.

Я безруким иду.

Я у всех на виду.

И не спрячешь беду

Каждый день под ремень…

1968

ДЕРЕВЕНСКАЯ ПРОСТОТА

Мы обходимся без милиции.

Тут порядок давным-давно.

Только девушки яснолицые

Любят семечки брать в кино.

Что ж, что семечки девки лузгают?

Деревенская простота.

А под ситцевой белой блузкою

Нерасплесканная чистота.

Не зовут их здесь «вертихвостками»,

Ходят в девках — до сорока;

Ни с женатыми, ни с подростками

Не «махают налевака».

Если май придёт — все с веснушками,

Дело ясное тут — весна!

Если в клуб идут, то с частушками,

Им, как водится, не до сна.

Рассыпается дробь каблучная

Под трёхрядную под гармонь…

Если парочка не разлучная

К свадьбе вызрела — уж не тронь!

1960-е

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Не мог я вмиг осмыслить сводку,

Но понимал одно: конец!

Я видел, как своей пилоткой

Ударил о ладонь боец;

Затем присел на край лафета,

Надел пилотку набекрень

И развязал шнурок кисета…

Нам не забыть тот майский день.

А жёны пашнями бежали,

Оставив в упряжи быков;

А матери, поправив шали,

Тревожно всматривались в дали,

За повороты большаков.

У сельсовета — слёзы, речи…

Мы верили в страданья женщин —

Они измучились без нас,

Взвалив все горечи на плечи.

Нам не забыть тот день и час:

Солдат цветами осыпали,

Солдат до хруста обнимали,

Смеялись жёны

И рыдали…

1971

Публикации

Тропинка полевая: Стихи. Калуга: Калужское книжное издательство, 1960.

На большаке. Тула: Приокское книжное издательство, 1968.

Когда не спят перепела. Тула: Приокское книжное издательство, 1973.

Награды и почётные звания

Орден Славы 3-й степени.

Медаль «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Звание «Отличник народного просвещения».

Глава восемнадцатая

Муса Джалиль

«Баллада о последнем патроне»

В прежние годы имя поэта Мусы Джалиля знали все школьники. Учили наизусть стихи из его «Моабитской тетради», лучшие чтецы декламировали их на школьных праздниках, районных смотрах и в памятные дни. В сознании советского человека генерал Дмитрий Михайлович Карбышев и поэт Муса Джалиль стояли рядом.

Муса Мустафович Залилов родился 2 февраля 1906 года в деревне Мустафино под Оренбургом. В семье Мустафы и Рахимы Залиловых он был шестым ребёнком. Семья жила трудно.

Учёбу Муса начал в деревенской школе — мектеб. И учителя, и родители сразу заметили, что мальчик проявляет удивительные способности. Любит литературу, чтение, в особенности стихи. Мысли выражает точно и красиво.

Когда семья перебралась в Оренбург, Мусу отдали в медресе — «Хусаинию». В медресе преподавали и духовные дисциплины, и светские. Муса особенные знания показывал на уроках литературы, пения и рисования.

После революции «Хусаинию» реорганизовали в Татарский институт народного образования.

В тринадцать лет Муса вступил в комсомол. Новую жизнь он, как и большинство его сверстников, принял восторженно, с юным энтузиазмом. Комсомольское поручение — организацию пионерских дружин — выполнял добросовестно. Писал стихи для детей.

Много читал. Любимые поэты — Омар Хайям, Хафиз, Саади, Дердмэнд. В ранних стихах, что вполне естественно, явно ощущалось их влияние.

Дальнейшую судьбу Муса выстраивал, как бы сейчас сказали, по комсомольской линии. Товарищи избрали его членом Центрального комитета ВЛКСМ Татаро-Башкирского бюро. Для энергичного, жаждущего знаний и в меру честолюбивого юноши из национальной республики тут же открылась дорога в Москву — в 1927 году ЦК Татаро-Башкирского бюро выдало комсомольскую путёвку для поступления в Московский государственный университет на литературное отделение, этнологический факультет.

Стихи писал на родном татарском языке. Их переводили, читали на студенческих вечерах. Сверстникам особенно нравилась его лирика.

В 1931 году Муса получил диплом об окончании МГУ — писательского факультета. В Казани его уже ждали. При ЦК комсомола были учреждены детские журналы на татарском языке, и Мусу назначили их редактором. Через год неожиданно уехал в город Надеждинск[27]. Живя там, много работал. В это время пробовал себя в различных жанрах. Именно в это время появляются оперы композитора Назиба Жиганова «Ильдар» и «Алтын Чэн». В основу либретто положены поэмы Мусы Джалиля.

Вскоре возвратился в Казань и возглавил отдел литературы и искусства республиканской газеты «Коммунист» на татарском языке.

Всё это время поддерживал дружеские отношения с поэтами Михаилом Светловым, Александром Безыменским, Александром Жаровым. Дружба завязалась ещё в Москве, во время учёбы.

В 1934 году вышли сразу две книги Мусы Джалиля — «Стихи и поэмы» и «Орденоносные миллионы».

С 1939 года — ответственный секретарь Союза писателей республики. Одновременно работал завлитом в Татарском оперном театре.

Война есть война, она разрушила все планы. Круто изменила она и жизнь поэта.

22 июня, как пишут биографы Мусы Джалиля, он с семьёй поехал за город на дачу, чтобы провести там выходные дни. Когда стояли на платформе в ожидании загородного поезда, по репродуктору сообщили о начале войны.

По воспоминаниям друзей, в те дни в разговоре поэт вдруг сказал им: «После войны кого-то из нас уже не будет…»

В военкомате, куда Муса Джалиль пришёл в первые же дни войны, ему сперва отказали. Повестка пришла в июле, тринадцатого числа. Его зачислили в артиллерийский полк, который в те дни формировался под Казанью. Но потом направили в Мензелинск, на курсы политруков. В местных хрониках читаем: «Когда командованию стало известно, что Муса Джилиль — известный поэт, депутат городского совета, бывший председатель Союза писателей, его хотели демобилизовать, отправить в тыл. Но он решительно ответил: “Вы поймите меня, ведь я поэт! Я не могу сидеть в тылу и оттуда звать людей защищать Родину. Я обязан быть на фронте, среди бойцов и вместе сними бить фашистскую нечисть”».

Шестимесячные курсы остались позади, поэт получил звание старшего политрука и был направлен на фронт в район Ленинграда в распоряжение штаба 2-й ударной армии. Армия действовала на любанском направлении. Работал литсотрудником в редакции армейской газеты «Отвага».

В это время появилось несколько стихотворений, и среди них «Слеза»:

Покидая город в тихий час,

Долго я глядел в твои глаза.

Помню, как из этих чёрных глаз

Покатилась светлая слеза.

И любви и ненависти в ней

Был неиссякаемый родник.

Но к щеке зардевшейся твоей

Я губами жаркими приник.

Я приник к святому роднику,

Чтобы грусть слезы твоей испить

И за всё жестокому врагу

Полной мерой гнева отомстить.

И отныне светлая слеза

Стала для врага страшнее гроз.

Чтобы никогда твои глаза

Больше не туманились от слёз.

На Северную столицу наступала мощная немецкая группировка группы армий «Север» — танковые, моторизованные и пехотные дивизии. С севера Ленинград и окрестности блокировали финские войска. Войска Ленинградского и Волховского фронтов проводили операцию за операцией с целью разорвать кольцо блокады. Немецкие и финские войска пытались задушить, истребить голодом непокорных ленинградцев и открыть путь на Вологду, Архангельск, Кострому и дальше к Уралу.

7 января 1942 года началась Любанская наступательная операция Волховского и Ленинградского фронтов. Цель операции — прорыв блокады с юга, в районе железнодорожной станции Любань. Главной пробивной силой Волховского фронта в те дни была 2-я ударная армия генерал-лейтенанта Н. К. Клыкова. Дивизии первого эшелона прорвали немецкую оборону, продвинулись глубоко вперёд, но вскоре были отсечены фланговыми ударами под основание прорыва и окружены в районе станции Мясной Бор в сорока шести километрах от Великого Новгорода. Эти места стали Долиной Смерти для многих тысяч бойцов и командиров 2-й ударной армии. К тому моменту раненого генерала Н. К. Клыкова на посту командующего заменил генерал А. А. Власов. Трудно сражаться, когда армия находится в окружении, когда нет подвоза, нет продуктов, медикаментов, когда обозы переполнены ранеными и больными, а помочь им нечем.

В 1996 году в Казани были опубликованы мемуары политрука В. А. Кузнецова, бывшего ответственного секретаря газеты «Отвага». В мемуарах (военных дневниках) и в интервью Виктор Александрович рассказал о своём фронтовом друге старшем политруке Мусе Джалиле:

«19 апреля. “Наши части теряют свою ударность… Но как же тяжело оставлять мысль о наступлении. Мы были так близки к цели. Остался ещё один стремительный бросок вперёд на крупный узел сопротивления немцев, и выстрелы наших орудий, пулемётов, винтовок сольются в единый победный хор с героическими залпами бойцов города Ленина. В нашей воле, в наших силах ускорить соединение с героями-ленинградцами”. Так писала наша армейская газета несколько дней назад. И это не были простые слова. Артиллеристы подполковника М. Б. Фридланда (18-й артполк РГК) уже обстреливали Любань из своих восьмитонных 152-мм гаубиц. Наши разведчики разглядывали в стереотрубу окраины Любани. До нас доносились звуки артиллерийской стрельбы федюнинцев, атакующих Любань с северо-востока, увы, тоже безуспешно[28]…

После падения Красной Горки наша редакция, оказавшись в с. Озерье слишком близко к передовой, вернулась на прежнее место в район Огорели».

«19 апреля 1942 года. (Совещание в политотделе армии, на котором выступал только что прибывший новый командующий генерал А. А. Власов. На совещании присутствовала и редакция газеты “Отвага”). Удивляла его осведомлённость. Он всё хорошо знал. Дислокация не только армий, но и дивизий ему хорошо известна. Знает на память множество имён командиров и т. д. Было сказано ещё немало прекрасных слов: “Командир должен быть отцом родным для бойцов… Человека любить надо… Мы должны помочь Ленинграду” и т. п. А в конце опять о Сталине: “Надо учиться у товарища Сталина спокойствию и выдержке даже в самые тяжёлые времена”».

Через несколько месяцев этот «отец родной» бросил армию, солдат на произвол судьбы и сдался немцам, выложил им на первом же допросе всю дислокацию своих войск и войск соседей.

Из дневника политрука В. А. Кузнецова:

«На днях Перельмуттер и Муса Джалиль присутствовали на допросе пленных. Лазарь Борисович, знающий немецкий, спросил пленного лётчика, каких классиков немецкой литературы тот больше всего любит. Словно не поняв вопроса, лётчик недоумённо пожал плечами. “Гёте? Гейне? Шиллер?” — подсказывает Джалиль. Пустое дело! Взгляд гитлеровца совершенно равнодушен. Лётчик только что переброшен на Волховский фронт из Франции и знает только одно: убивать. Некоторые из пленных также новички на нашем фронте, прибыли сюда из Европы и составляют весенние резервы Гитлера.

Муса Джалиль, словно огорчившийся за духовное убожество гитлеровцев, написал злую сатиру, которую мы даём в сегодняшнем номере. Стихи так и названы — “Весенние резервы Гитлера”. Вот несколько строк из них:

Не резервы это — мразь.

Мокрый снег, отбросы, грязь.

Ведь весной всё утекает,

Что земле дышать мешает…

Это, конечно, не высокая поэзия. Но газетный формат требует именно таких строк — фельетонных (когда дело касается врага), прямолинейных, простых, как удар штыка. В окопах это читали с удовольствием, и это вдохновляло бойцов.

8 июля. По дороге к Мясному Бору миновали могилу Всеволода Багрицкого[29]. На дереве сохранилась фанерка: “Я вечности не приемлю…” Холмика уже нет. Могила уже обвалилась и заполнена чёрной водой. В воде плавает хвойный, тоже почерневший венок. Мы подошли, обнажили головы. К нам приблизился Муса Джалиль.

— Когда-то его отец помог мне поверить в себя.

И Муса тихо прочёл стихи, прозвучавшие неожиданным диссонансом в эту невесёлую минуту:

Ну как мне не радоваться и не петь,

Как можно грустить, когда день — как звон,

Как песня, как музыка и как мёд!

— Это мои давнишние стихи, — говорит Джалиль, заметив наше недоумение, — их перевёл на русский Эдуард Багрицкий. В 1929 году…»[30]

На фронте самое страшное слово — «окружение». Потому что за ним следует либо «смерть», либо «плен». Редко — «выход», «прорыв». Кому как повезёт. Везение, как известно, дело случая.

Начались тяжкие дни и недели окружения.

В окружении оказалась и 92-я стрелковая дивизия. В ней артиллеристом воевал двадцатилетний лейтенант Сергей Крутилин. Его дивизия в один из дней пойдёт на прорыв. Тысячи погибнут, сотни выйдут. Лейтенант Крутилин выйдет с перебитой рукой. В дивизионном госпитале руку ему ампутируют — началась гангрена. После войны он напишет трилогию повестей — «Лейтенант Артюхов», «Кресты», «Окружение». Фронтовые пути лейтенанта Сергея Крутилина и старшего политрука Мусы Джалиля не пересекались. Но свою трилогию бывший артиллерист 92-й стрелковой дивизии 2-й ударной армии посвятил и ему тоже.

Немного севернее, в районе Мги, в это время в первый раз горел в танке лейтенант Сергей Орлов.

В рядах Красной армии за родную землю и за свои семьи дрались любители поэзии. На той стороне, в рядах вермахта, воевали любители пива, в большинстве своём не имевшие ни малейшего представления ни о Гёте, ни о Шиллере.

В июне 1942 года армия, брошенная своим командармом, начала бои на прорыв, на выход.

В такие дни и часы каждый солдат и командир думал о своей судьбе. Думал и поэт. Из письма к другу известно, что в эти дни перед прорывом он писал «Балладу о последнем патроне». Текст «Баллады…» до нас не дошёл. Что за стихи это были, что за патрон, теперь уже мы вряд ли узнаем. Но, видимо, каждый из идущих на прорыв не только думал об этом патроне, но и имел его. Для чего этот, последний, патрон вынимали из обоймы, из подсумка и откладывали отдельно, вряд ли стоит уточнять.

Историей 2-й ударной армии периода Любанской операции и последующего окружения я не занимался. Но знаю историю окружения 33-й армии зимой — весной 1942 года. В лесах под Вязьмой стрелялись десятками. Особенно офицеры и политработники. Они-то знали, что в плену им не выжить — действовал приказ о комиссарах и евреях.

В биографической справке на одном из интернет-ресурсов Казани говорится буквально следующее: «В июне 1942 года, пробиваясь из окружения с другими офицерами и солдатами, Муса <…> получил тяжёлое ранение в грудь. Он находился без сознания и попал в немецкий плен. В советской армии Джалиль с этого момента считался пропавшим без вести, а на самом деле начались его длинные скитания по немецким тюрьмам и лагерям».

Никаких подробностей об обстоятельствах, при которых поэт оказался в немецком плену, нет. Это объяснимо. Выходили по узкому коридору в урочище Мясной Бор. Сергей Крутилин подробно описал, как это было. Ломили прямо на пулемёты. Кровь, крики ужаса, неразбериха. Раненых подбирать было некогда. Живые бежали по лежнёвке, пока несли ноги…

Известно лишь, что в первые дни плена Джалиль выдавал себя за Мусу Гумерова. Значит, появилась такая возможность — скрыть своё настоящее имя, звание, должность. И это сохранило жизнь.

Татар среди пленных, взятых при ликвидации «котла» в любанских болотах и лесах, было много. Бойцы поисковых отрядов Татарстана, которые каждый год поднимают останки погибших воинов 2-й ударной армии, только среди павших разыскали сотни своих земляков. А сколько безвестных…

Татары воевали хорошо — природные воины.

Когда открылось настоящее имя Мусы Джалиля, неизвестно.

Биографы пишут, что, «поправившись от ранения, Муса оказывал всяческую помощь и поддержку своим товарищам по лагерям, последний кусочек хлеба делил с нуждающимися. Но самое главное, огрызком карандаша на клочках бумаги Джалиль писал стихи и вечером читал их пленным, патриотическая поэзия о Родине помогала заключённым пережить все унижения и трудности». Лагерей было несколько — Шпандау, Моабит, Плётцензее.

До войны и до плена Муса Джалиль был поэт, а на войне стал политруком. Политруком и поэтом. Потому что обстоятельства потребовали от него именно этого.

В плену Джалилю суждено было пройти через большие испытания. Вначале хотелось просто выжить. И он выжил, уступая многим обстоятельствам. Но слова присяги и верность Родине оказались сильнее.

После поражения под Москвой, после неудач в районе Ленинграда и на Валдае немцы начали формировать коллаборационистские части. Это были в основном батальоны. В первое время они использовались в качестве вспомогательных войск в тыловой местности. Впоследствии некоторые подразделения были направлены на передовую и приняли участие в боевых действиях в составе вермахта.

Когда Джалиль оказался в плену, немцы формировали легионы из военнопленных из числа тюркских мусульманских народов — Туркестанский, Кавказско-мусульманский, Грузинский и Армянский. Волго-татарский легион «Идель-Урал» состоял из татар, башкир, марийцев, удмуртов, пермяков, чувашей, представителей других народов Поволжья и Приуралья. В сентябре 1942 года легион был полностью сформирован. В него входили восемь батальонов численностью 900–950 человек, из которых 50–80 человек были немцы. Легион насчитывал около 25 тысяч человек. По немецким стандартам — почти корпус. По советским — почти армия.

Название легиона — «Идель-Урал» — взято из истории: в 1918 году, в эпоху парада суверенитетов, когда каждая губерния, даже в центральной России, провозглашала себя республикой, в Казани на 2-м Всероссийском мусульманском военном съезде была принята резолюция о создании в составе России штата Идель-Урал, включавшая в себя Уфимскую губернию, часть Казанской, Симбирской, Самарской, Оренбургской, Пермской и Вятской губерний. Немцы, формируя «Идель-Урал», обещали легионерам завершить начатое в 1918 году дело — автономию, самостоятельность на освобождённых от большевиков землях Поволжья. Это было игрой, рассчитанной на лояльность поволжских мусульман и их рвение в выполнении приказов германского командования.

После бесчеловечных издевательств, унижений, голода вступление в легион многим виделось избавлением от страданий. Вновь забрезжила надежда выжить, получить в руки оружие, а потом… Потом — по обстоятельствам. Но не всё так просто. Вначале пришлось принять присягу на верность германской армии и лично Гитлеру. А это означало — изменить присяге, данной при вступлении в Красную армию. Не все этот непростой шаг делали легко и без последствий.

Среди вступивших в легион «Идель-Урал» оказался и Муса Джалиль.

Батальоны легиона дислоцировались в основном на территории оккупированной Польши.

После сталинградского потрясения немцы, испытывая острую нехватку солдат, начали принимать в войска СС представителей других народов, близких к арийской расе. В первую очередь скандинавов, французов, бельгийцев. Известно, что в 1945 году, в период массовой капитуляции, среди пленных солдат германской армии оказались тысячи поляков, чехов, словаков, словенцев, болгар, шведов, норвежцев, голландцев и даже евреев. Не говоря уже о румынах, венграх и итальянцах, чьи армии участвовали в походе Гитлера на восток, разрушали наши города, жгли деревни и участвовали в расправах над жителями оккупированных областей России, Белоруссии и Украины. Сберечь драгоценную немецкую кровь! Поэтому в карательных акциях, в антипартизанских операциях немцы старались использовать союзников или коллаборантов. Мусульманские легионы, как казалось немцам, были для этой грязной работы идеальным инструментом.

Но первый же батальон, а именно 825-й из легиона «Идель-Урал», брошенный против партизан в витебские леса в Белоруссии, неожиданно перешёл на сторону одного из отрядов 1-й Витебской партизанской бригады. Вслед за 825-м батальоном на сторону партизан и формирований бойцов Сопротивления во Франции, антифашистских сил в Польше, Голландии, а также регулярных войск союзников на побережье Ла-Манша перешли роты, взводы и отдельные группы легионеров-мусульман.

Немцы начали расследование, подключили к делу всех своих осведомителей и вскоре получили неожиданную информацию: в легионе действует группа, которую организовал и действиями которой руководит политрук и поэт Муса Джалиль. Нашёлся провокатор и в группе, подготовленной к переходу к партизанам.

Муса Джалиль был арестован. Арестовали и всю его группу, с которой он вёл подпольную работу среди легионеров.

По приговору суда «за распространение советской идеологии, разложение батальона» 25 августа 1944 года Джалиля и всю его группу казнили. Как пишут биографы, «в берлинской тюрьме Плётцензее подпольщик был гильотинирован». Говорят, что вместе с Джалилем в тот роковой день немцы казнили ещё одного татарского поэта — Абдуллу Алишева. Он был из подпольной группы Мусы Джалиля и тоже бывший легионер. Все одиннадцать приговорённых смерть приняли мужественно.

Когда окончилась война, судьбу легионеров решали офицеры Смерша, которые разбирали дела каждого из них.

Муса Джалиль был женат трижды.

Первая жена, Рауза, родила ему сына Альберта. Альберт стал офицером ВВС. Служил на Кавказе и в Группе советских войск в Германии. У него двое сыновей.

Вторая жена, Закия, родила дочь Люцию. Люция окончила Московский государственный институт кинематографии. В качестве ассистента режиссёра участвовала в съёмках фильма об отце «Моабитская тетрадь».

Третья жена, Амина, родила Мусе Джалилю дочь Чулпан. Получив хорошее образование, Чулпан работала в издательстве «Художественная литература» в редакции русской классики. Каждый год в день рождения Мусы Джалиля Чулпан с дочерью Татьяной, внуками Михаилом Митрофановым-Джалилем и Елизаветой Малышевой приезжает в Казань на родину поэта, отца, деда и прадеда.

Но сразу после войны, когда в руки Смерша попали списки легиона «Идель-Урал», вдове и детям поэта некоторое время жилось нелегко. Легионер! Предатель Родины!

Однако чем глубже офицеры Смерша погружались в исследование жизни Мусы Джалиля в концлагерях и в батальоне легиона «Идель-Урал», тем больше убеждались в том, что старший политрук Джалилов так и остался политруком РККА и до конца исполнял свой офицерский долг перед Родиной. Как это ни парадоксально, в немыслимых обстоятельствах раскрылся и его поэтический дар. Но это смогли оценить уже другие люди.

«В 1946 году, — свидетельствуют казанские хроники, — в Союз писателей Татарстана пришёл бывший военнопленный Трегулов Нигмат и передал тетрадку со стихами Мусы Джалиля, которую доверил ему поэт, а он, в свою очередь, смог вынести её из немецкого лагеря. Спустя год в Брюсселе в советское консульство передали второй блокнот со стихами Джалиля. Андре Тиммерманс, участник Сопротивления из Бельгии, тайно вынес бесценный блокнот из Моабитской тюрьмы. Он виделся с поэтом перед казнью, тот попросил его передать на Родину стихи.

За годы тюремного заключения Мусою было написано 115 стихов. Эти тетрадки, которые сумели вынести его товарищи, переданы на Родину и хранятся в Государственном музее Республики Татарстан.

Стихи из Моабита попали в руки Константина Симонова. Симонов организовал их перевод на русский язык и доказал всему миру патриотизм политической группировки под руководством Мусы Джалиля, организованной прямо под носом у фашистов, в лагерях и тюрьмах. Симонов написал о Мусе статью, которую напечатали в 1953 году в одной из советских газет. С клеветою на Джалиля было покончено, и по стране началось триумфальное осознание подвига поэта».

Первое издание книги стихов «Моабитская тетрадь» было осуществлено в 1953 году на родном для поэта татарском языке. В 1955 году стихи вышли на русском языке. В родном Татарстане об этом писали: «Это было похоже на возвращение с того света».

В 1956 году Мусе Джалилю присвоили звание Героя Советского Союза (посмертно).

В 1957 году ему присуждена Ленинская премия по литературе за сборник стихов «Моабитская тетрадь».

ВАРВАРСТВО

Они с детьми погнали матерей

И яму рыть заставили, а сами

Они стояли, кучка дикарей,

И хриплыми смеялись голосами.

У края бездны выстроили в ряд

Бессильных женщин, худеньких ребят.

Пришёл хмельной майор и медными глазами

Окинул обречённых… Мутный дождь

Гудел в листве соседних рощ

И на полях, одетых мглою,

И тучи опустились над землёю,

Друг друга с бешенством гоня…

Нет, этого я не забуду дня,

Я не забуду никогда, вовеки!

Я видел: плакали, как дети, реки,

И в ярости рыдала мать-земля.

Своими видел я глазами,

Как солнце скорбное, омытое слезами,

Сквозь тучу вышло на поля,

В последний раз детей поцеловало,

В последний раз…

Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас

Он обезумел. Гневно бушевала

Его листва. Сгущалась мгла вокруг.

Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,

Он падал, издавая вздох тяжёлый,

Детей внезапно охватил испуг, —

Прижались к матерям, цепляясь за подолы.

И выстрела раздался резкий звук,

Прервав проклятье,

Что вырвалось у женщины одной.

Ребёнок, мальчуган больной,

Головку спрятал в складках платья

Ещё не старой женщины. Она

Смотрела, ужаса полна.

Как не лишиться ей рассудка!

Всё понял, понял всё малютка.

— Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать!

Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи.

Дитя, что ей всего дороже,

Нагнувшись, подняла двумя руками мать,

Прижала к сердцу, против дула прямо…

— Я, мама, жить хочу. Не надо, мама!

Пусти меня, пусти! Чего ты ждёшь? —

И хочет вырваться из рук ребёнок,

И страшен плач, и голос тонок,

И в сердце он вонзается, как нож.

— Не бойся, мальчик мой. Сейчас вздохнёшь ты вольно.

Закрой глаза, но голову не прячь,

Чтобы тебя живым не закопал палач.

Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно. —

И он закрыл глаза. И заалела кровь,

По шее лентой красной извиваясь.

Две жизни наземь падают, сливаясь,

Две жизни и одна любовь!

Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.

Заплакала земля в тоске глухой,

О, сколько слёз, горячих и горючих!

Земля моя, скажи мне, что с тобой?

Ты часто горе видела людское,

Ты миллионы лет цвела для нас,

Но испытала ль ты хотя бы раз

Такой позор и варварство такое?

Страна моя, враги тебе грозят,

Но выше подними великой правды знамя,

Омой его земли кровавыми слезами,

И пусть его лучи пронзят,

Пусть уничтожат беспощадно

Тех варваров, тех дикарей,

Что кровь детей глотают жадно,

Кровь наших матерей…

1943

Есть стихотворение, которое приписывают Мусе Джалилю. Написано ли оно действительно Джалилем, доподлинно неизвестно. Одни исследователи утверждают, что это не его стихотворение, что ни в одном сборнике среди написанного в Шпандау, Моабите и Плётцензее, этого стихотворения нет и что принадлежит оно Эдуарду Асадову. Сюжет двух этих стихотворений схож. Называется оно «Чулочки».

ЧУЛОЧКИ

Их расстреляли на рассвете,

Когда ещё белела мгла,

Там были женщины и дети

И эта девочка была.

Сперва велели им раздеться,

Затем к обрыву стать спиной,

И вдруг раздался голос детский

Наивный, чистый и живой:

— Чулочки тоже снять мне, дядя? —

Не упрекая, не браня,

Смотрели, прямо в душу глядя,

Трёхлетней девочки глаза.

«Чулочки тоже?..»

И смятеньем эсэсовец объят.

Рука сама собой в волнении

Вдруг опускает автомат.

И снова скован взглядом детским,

И кажется, что в землю врос.

«Глаза, как у моей Утины», —

В смятенье смутном произнёс,

Охваченный невольной дрожью.

Нет! Он убить её не сможет,

Но дал он очередь спеша…

Упала девочка в чулочках.

Снять не успела, не смогла.

Солдат, солдат, а если б дочка

Твоя вот здесь бы так легла,

И это маленькое сердце

Пробито пулею твоей.

Ты человек — не просто немец,

Ты — страшный зверь среди людей.

Шагал эсэсовец упрямо,

Шагал, не поднимая глаз.

Впервые, может, эта дума

В душе отравленной зажглась.

И снова взгляд светился детский,

И слышится опять, опять!

И не забудется вовеки:

«Чулочки, дядя, тоже снять?»

Публикации

Сочинения: В 3 т. Казань, 1955–1956.

Сочинения. Казань, 1962.

Избранное. М.: Художественная литература, 1966.

Костёр над обрывом. М.: Правда, 1987.

Моабитская тетрадь. Казань: Таглиман, 2006.

Награды и премии

«Золотая Звезда» Героя Советского Союза (1956). Посмертно.

Ленинская премия по литературе (1957), посмертно — за книгу стихотворений «Моабитская тетрадь».

Глава девятнадцатая

Иван Акулов

«Один из самых честных ратных художников…»

Иван Окулов родился в деревне Уросовой близ Туринска Ленского района Свердловской области в семье дорожного мастера и мостовщика Ивана Григорьевича и его жены Натальи Филимоновны. Именно так, через начальное «О» писалась его фамилия. Акуловым же по небрежности сделает его армейский писарь. Не единственная история, характерная для того непростого времени, когда простая запись армейского писаря становилась основополагающей, из которой происходили все последующие документы, удостоверяющие личность человека.

Ивану исполнилось девять лет, когда отец, подрядившись на строительство крупного завода, перевёз семью в Свердловск. Страна строила Уралмаш.

«Это было начало тридцатых голодных годов, — вспоминал Иван Акулов. — Жили мы вместе с сотнями других семей в землянках — наши отцы работали на строительстве Свердловского машзавода. В школу бегали за пять вёрст в деревню Никаноровку.

Никаноровская школа оставила у меня особое впечатление. Это не главное, но здесь нас кормили горячими обедами и хлебом. И признаюсь от чистого сердца, такого вкусного супа, какой мы ели в школе, я после, кажется, никогда и нигде не едал. Мы не имели никакого понятия ни о тетрадях, ни об учебниках — у нас их попросту не было. Писали и решали задачи на газетах и обоях, сшитых в большие блокноты. Оттого что нам негде было достать необходимые книги к урокам литературы, наша учительница Клавдия Михайловна всё читала нам сама».

Спустя какое-то время Окуловы перебрались в город Ирбит. Поселились в деревянном двухэтажном доме барачного типа неподалёку от школы.

Отец Иван Григорьевич часто болел и вскоре умер. Мать Наталья Филимоновна поднимала детей одна.

После окончания школы в 1939 году Иван поступил в Ирбитский зоотехникум.

Началась война, и Иван Окулов с третьего курса был призван в Красную армию.

«…Меня на третью неделю призвали в армию и направили в пехотное училище. Двухлетнюю программу взводного командира должны были пройти за пять месяцев. И нетрудно представить наше курсантское положение, когда мы спали в сутки по четыре-пять часов. В минуты полного физического истощения мы находили единственное утешение: трудно в учёбе, легко в бою. Счастливцы, мы тогда ещё не знали, что такое бой!»

В бой он попал уже весной 1942 года, сразу по окончании курса Тамбовского пехотного училища.

Брянский фронт. 3-я армия. 137-я стрелковая дивизия. В романе «Крещение» он называет её «камской».

Вот там-то, под бомбёжкой, впопыхах, выправляя юному лейтенанту документы и назначение на взвод одной из стрелковых рот, занимавшей оборону в первой линии, писарь и махнул, на слух: Акулов…

Под Мценском, где дралась 137-я стрелковая дивизия 3-й армии, шли тяжелейшие бои. Войска Брянского и левого крыла Западного фронтов проводили Болховско-Мценскую наступательную операцию. Целью операции была ликвидация орловского плацдарма. После разгрома немецких войск под Москвой в наших штабах, да и в Ставке Верховного главнокомандования тоже, в какой-то момент воцарилось настроение, которое весьма точно охарактеризовал кавалерийский генерал П. А. Белов: «…преувеличенное представление о возможностях наших войск…» Маршал Г. К. Жуков, вспоминая те бои, замечал, что, мол, у многих тогда от временных успехов шапки были набекрень.

В центре целью наступления стал Ржевско-Вяземский выступ. А южнее — Орловский.

Этот, второй, словно неприступные форты окружали города Болхов, Мценск, Новосиль, Ливны. Немцы превратили их в мощнейшие опорные пункты с развитой системой артиллерийско-миномётного и стрелкового огня. И вот 61-я и 3-я армии ринулись вперёд. Наступление было неудачным, оно утонуло в крови.

Дивизия, в которую только что прибыл с маршевым пополнением молоденький и необстрелянный лейтенант, выпускник ускоренного курса Тамбовского пехотного училища, наступала на Мценск. А о том, что было дальше, лейтенант, уцелевший в этом аду и ставший одним из лучших писателей Советского Союза, рассказал в своём романе «Крещение».

«Крещение» — это история о том, как из уральского юноши Николая Охватова, впервые взявшего в руки винтовку, любовь к родине и ненависть к врагу делает солдата, командира, офицера.

Роман датирован автором 1965–1975 годами. Книга писалась довольно долго. Десять лет — от главы к главе, от замысла к финалу.

Мастерски выписанные сцены боя. Вот лейтенант — уже лейтенант! — Окатов лежит в окопе рядом с бронебойщиком. На их окоп идут танки. Лейтенант начинает торопить бронебойщика — уже пора, как ему кажется, открывать огонь.

«— К чему торопиться-то? Если б убегали. А коли сюда идут, так совсем ближе будут. Помешкать надо. Ушли бы вы от меня. Ну ладно ли учить под руку, товарищ лейтенант? — При обращении бронебойщик смягчился и виновато заискал что-то, охлопывая себя по карманам.

Из низины словно тихим дуновением явственно донесло разболтанный железный бряк. Мотоциклисты, поняв, что в обороне нет пушек, тоже стали спускаться. Над коляской одной из машин трепыхалось и опадало тёмное знамя на коротком древке.

В угор танки пошли напористее, на глазах страшно приближаясь. Засвистели, завизжали рои пуль — это стреляли с мотоциклов.

Зачастила дробно и беспорядочно оборона. Кратко, но весомо харкнуло бронебойное ружьё. Вырвавшийся вперёд и ближний к дороге танк остановился. Почему-то сбавили скорость и два других, но поравнялись с ним. И вдруг как по команде все три опять двинулись в гору, теперь уж совсем быстро в последнем броске. Гусеницы вздымали и далеко рассеивали охапки пыли, уже было видно, как она под ветерком густо перекипала, свивалась в тугие жгуты, которые временами накрывали машины вместе с башнями и пушками.

Рычание, пальба и лязг приближающихся танков, какое-то пронзительное трясение земли мешали сосредоточиться, мешали сделать что-то единственно верное и спасительное.

Охватов вжимался в неглубокий окопчик и ждал, когда снова выстрелит бронебойщик, боясь торопить его и теряя последнее терпение. А бронебойщик положил под локоть свою пилотку и всё приноравливался плечом к накладке ружья, хомутил пальцами воронёное железо. Охватову же казалось, что бронебойщик вот-вот отпихнёт от себя ружьё и крикнет в отчаянии: “Да пусть сам чёрт стреляет из этой оглобли!”

Но бойца будто судорогой стянуло под ружьём, он весь напрягся, и от этого Охватов невольно поглядел вперёд, понял, чего ждал бронебойщик: ближний танк вынырнул из пыльного завоя, и по боковине стальной туши его скользнуло солнце, в это солнечное окно и выстрелил бронебойщик. Танк ещё продолжал двигаться, но на башне его откинули люк, а над пылью легко и летуче взнялась копна чёрного дыма.

Два других танка стали полого разворачиваться, может, хотели уклониться и обойти оборону, но бронебойщик подстрелил и второй — в нём начали рваться боеприпасы, башню своротило набок, короткий обрез пушки немотно замахнулся куда-то к чёрту, под самое солнце. Третий уже не маневрировал, не играл со смертью — задним ходом сполз в низину, выпятился из опасной зоны.

Мотоциклисты вообще дальше низины не поехали. Потолклись у нашего трактора и тоже поднялись на увал. На этом и кончился бой, но солдаты усердно полосовали по горящей броне подбитых машин, чтоб никто из экипажей не ушёл живым.

— Ну ты молоток, паря-ваньша, — сибирской шуткой похвалил Охватов бронебойщика и первый раз разглядел его; тому уж за сорок, но он моложав, а глаза синие, чистые, ясные, праведные».

Иван Акулов возвышал русского человека в мгновения его явного величия. И страдал, когда те мгновения не признавали за русской душой. Валентин Сорокин, земляк его и верный друг до гробовой доски, в очерке-реквиеме «Без друга» писал: «Автор неповторимых романов “В вечном долгу”, “Крещение”, “Касьян Остудный”, “Ошибись, милуя” и пронзительных по своей страстности, содержательности и глубине рассказов, где каждая фраза — образ и тайна, каждая картина природы — живая, Иван Акулов так умело берёг в себе отношение к людям, что лепил их щедро, по-хозяйски разбираясь в них и заботясь о них, как о родственниках, рядом творящих».

Это так. Разве не творец этот пожилой, по фронтовым меркам, бронебойщик с «чистыми, ясными» глазами. Творец. Он сотворил победу. Пусть в одном бою. «На этом и кончился бой…» Он победно провёл и завершил его. И орден получил от лейтенанта Охватова: «Ну ты молоток, паря-ваньша…» Молоток. Два «гвоздя» вбил последовательно и точно, одним ударом.

И дальше из очерка-реквиема: «Они творили дело, а он творил слово. И слово его — дело. Язык произведений Ивана Ивановича Акулова — тайна. Как рыдание кукушки — тайна, как сверкание инея на берёзе — тайна, так и художественный мотив писателя — ёмкий, колоритный, текучий, веющий удалью остроумия, древним страданием и блеском вдохновенной воли мастера, тайна».

Рукопись романа читали в журналах, но никто из главных редакторов не осмеливался запустить ее в печать. Лишь главный редактор журнала «Молодая гвардия» Анатолий Никонов, сам фронтовик, решился опубликовать необычный роман о войне. В 1969 году вышла первая часть. В 1971-м — вторая. И в 1973-м — третья. Последняя вышла уже при новом редакторе «Молодой гвардии» — Анатолии Иванове. Анатолия Никонова к тому времени с подачи высокопоставленного чиновника из ЦК КПСС А. Н. Яковлева уже уволили за публикации статей Михаила Лобанова[31], Виктора Чалмаева[32] и других публицистов и литературных критиков, осмелившихся говорить и писать правду, будить в читателях «русский дух».

В 1968 году Иван Акулов на встрече с земляками в Ирбите читал отрывки. В 1972 году в Центральной городской библиотеке Ирбита читатели обсуждали уже весь роман. Рукопись была завершена. Фронтовики тоже участвовали в том разговоре и говорили о том, что на фронте всё так и было — жестоко, иногда нелепо, и не всегда победно.

В 1975 году роман «Крещение» вышел отдельной книгой. Читатель принял новую книгу уральца восторженно. Критика словно воды в рот набрала. Анатолий Ланщиков по этому поводу заметил: «…к моменту выхода романа <…> критика устала спорить о минувшей войне и литературе о ней».

Что ж, критика вообще быстро устаёт от серьёзных разговоров и тем. Зачастую она просто не знает, что с этим делать.

«Меня мало заботила внешняя сторона боевых действий, — говорил автор «Крещения». — Мне нужно было показать истоки народного подвига, которые скрыты в самой природе русского характера, проникнуть в душевный мир моих героев, найти психологическое объяснение поступков и вскрыть психологию самих поступков…»

В 1980 году «Крещение» было удостоено Государственной премии РСФСР им. М. Горького.

Книга выдержала пятнадцать изданий. Переведена на чешский и арабский языки.

Эту книгу называют биографической. Иван Акулов этого никогда не отрицал. Хотя, дело известное, к любой биографической книге писателя, тем более художественной, надо относиться всё же именно как к художественному произведению. Другое дело, что чувства и страдания героев здесь трижды подлинны.

«…По госпитальной привычке Николай всё время спал на спине, и белый костистый лоб его, и тёмные глазницы, и остро заточенный нос напоминали Елене мужа, лежавшего в гробу. Она боялась оставлять сына одного и, когда надо было убирать и топить магазин, просила посидеть с ним Иру. Судя по всему, Ире хотелось быть возле Николая: она и хлебные талоны стала подклеивать здесь, и выручку считать, и готовить кассу, а то и просто без всякого дела могла сидеть у его кровати. Положит ладошки свои на круглые колени и сидит, улыбаясь, будто издалека в гости приехала и любо ей в этих гостях.

Первая неделя для Николая была связана с живыми впечатлениями госпиталя, дороги и встречи с матерью. Но, постепенно обживаясь дома и привыкая, начинал вспоминать фронтовую жизнь; всё перебирал одного за другим погибших старшину Пушкарёва, рядового Абалкина, Петьку Малкова, Глушкова, Минакова и многих, многих убитых, чьих имён просто не знал, и чувствовал себя виноватым перед ними, потому что остался жить, в своё время не сделал для них что-то самое главное, из-за чего они и погибли. Но это была и жалость, и вина живого перед мёртвыми.

Но всегда по-иному Охватов думал об Ольге Коровиной и Тоньке, страшно испуганной ранением, когда она, видимо, осознала свою смерть. Он вспомнил их одинаково некрасивыми и страдал от того, что не знал, как определить своё угнетённое состояние. Встречи с Ольгой Коровиной и Тонькой в той трудной жизни пробудили в чуткой душе Охватова много нового и мучительно-прекрасного, и ему было больно за свой неоплатный долг перед ними. Иногда он хотел и пытался думать о них зло, но тут же думал с восторгом и удивлением. Они были освящены в его душе. Ему казалось, что он больше никого не поймёт так близко и родственно, как понимал этих фронтовичек».

«…В той трудной жизни» — это жизнь на войне. Попытка не умереть раньше того часа и мгновения, которое тебе назначит солдатская судьба. Которая, как известно, всегда за плечами. Солдат на фронте всегда носит свою смерть с собой. Как вещевой мешок.

И ещё, очень существенное в любом художнике: отношение к женщине, женские образы. Человек вообще меряется его отношением к женщине. Если, конечно, этот человек — мужчина. Авторское отношение к женщине — любовь, бережная дружба, стремление уберечь от зла, от гибели, от искривления и деформации того божественного предназначения, которое Бог, природа вложили в женщину. Его герои берегут своё отношение к женщине, свой «восторг и удивление».

Современный читатель, в особенности молодой, порою сетует: не смог, мол, прочитать «Крещение», сто страниц одолел и бросил — скучновато, как-то неровно…

Что ж, романы Ивана Акулова — не развлекательное чтение.

Роман «Крещение» написан не то чтобы неровно. Нет. Читатели в нём отмечают вот какую неровность. Слишком долго автор запрягает. Слишком, мол, затянута экспозиция. Слишком долго главный герой оглядывается по сторонам, прежде чем прыгнуть в огонь.

Ну так в этом-то и дело. Прыгни сразу в огонь, попробуй. Когда тебе двадцать лет. А то и меньше. Когда ты и не жил ещё. Как та друнинская восемнадцатилетняя девочка-санитарка, умирающая на руках растерянных солдат: «Я ещё, ребята, не жила…»

Потому-то и затянута экспозиция «Крещения», что главному герою романа, лейтенанту, перед возможной смертью хочется надышаться воздухом какой-никакой, а всё-таки жизни, насмотреться на её зримые признаки, на природу и дорогу, наговориться с боевыми товарищами, насмотреться в их лица, наслушаться их голосов… Живых!

А потом всё закрутилось-завертелось, заскрежетало и заревело, как в аду.

Ах, какая мощная и глубокая у нас, советских людей и русских читателей, литература о Великой Отечественной войне!

Военная проза у Ивана Акулова пошла не сразу. Был уже написан роман «В вечном долгу», повести «Варнак», «Двумя дорогами», «Земная твердь». Вышла книга рассказов. Может, поэтому формально он не вошёл в обойму «лейтенантской прозы», куда, как новенькие патроны, сразу, после первых же публикаций, встали Юрий Бондарев, Григорий Бакланов, Вячеслав Кондратьев, Анатолий Ананьев, Василь Быков. Потом туда же, в ту же обойму, вошли Константин Воробьёв, Анатолий Генатулин, Евгений Носов, Ольга Кожухова, другие. Акулов же и в этот набор не попал.

Так и стоит по сей день его «Крещение» особняком. Что ж, и один в поле воин.

Войну Иван Акулов закончил в Восточной Пруссии. Успел повоевать и командиром стрелковой роты, и комбатом. После тяжёлого ранения какое-то время служил старшим адъютантом в 146-м армейском запасном полку. Носил погоны капитана. Грудь в медалях. Два ранения. В запас увольнялся с должности начальника штаба отдельного учебного батальона 194-й Речицкой краснознамённой стрелковой дивизии. Командование предлагало остаться в армии, служить, направляло на учёбу.

«Было мне двадцать два года, когда кончилась война, — вспоминал Иван Акулов свою судьбу на переломе. — Моё начальство хотело, чтобы я поехал учиться в военную академию, но я уже неисцельно болел литературой и тайно мечтал писать. О чём писать?

Мне думалось: раз я вышел живым из этой смертной купели — мне есть о чём рассказать и всё мне по силам.

Вернувшись домой на Урал, в Ирбит, я поступил работать грузчиком на хлебозавод: деньги, конечно, мизерные, но в голодное время я оказался при хлебе — это раз. И второе — самое главное: работал я посменно — неделю гружу, другую отдыхаю. Лучшие условия для творческой личности вряд ли придумаешь. И я взялся за перо.

Но, как ни странно, писал не о войне. Видимо, душа моя была так сыта и так угнетена войною, что хотелось думать об иной жизни, да и пережитое на войне ещё не улеглось на сердце».

При ирбитской газете «Коммунар» существовал литературный кружок. Собирались любители стихов и прозы, самодеятельные писатели и поэты. На нём-то и были прочитаны и обсуждены первые произведения хлебокомбинатовского грузчика, бывшего комбата и будущего прекрасного писателя, автора пронзительных романов о войне и хлебе.

Нужно было учиться. Иван Акулов поступил на филологическое отделение Свердловского государственного педагогического института и в 1950 году успешно окончил его. Работал учителем, в 1951/52 учебном году был директором Осинцевской средней школы Зайковского района Свердловской области.

В ноябре 1952 года был призван в ряды Советской армии вторично. По декабрь 1954 года преподавал в Свердловском суворовском училище.

В 1955 году демобилизовался и поступил на должность собкора в редакцию областной газеты «Уральский рабочий». Какое-то время заведовал сельскохозяйственным отделом этой газеты. Много колесил по Зауралью, по райцентрам и деревням. Новые картины, конечно же, питали душу. В годы работы в газете были написаны две повести — «Двумя дорогами» и «Варнак».

В феврале 1963 года принят в Союз писателей СССР. В сентябре того же года поступил на Высшие литературные курсы при Союзе писателей СССР.

После окончания курсов снова вернулся на родной Урал.

С 1966 по 1970 год был главным редактором журнала «Уральский следопыт». Целиком изменил лицо журнала и его содержание. Среди авторов — Василий Белов, Владислав Крапивин, Виктор Астафьев.

В 1970 году переехал в Москву. Работал в редакции советско-болгарского альманаха «Дружба». Затем — главным редактором художественной литературы Госкомиздата РСФСР.

В 1970 году избран председателем приёмной комиссии и секретарём Московского отделения Союза писателей СССР.

В 1977 году ушёл со всех должностей и целиком погрузился в творчество.

Не порывал связей с родиной. В Ирбите жил его друг поэт и фронтовик Владимир Лаптев. Когда в «Современнике» вышел «Касьян Остудный», Иван Акулов писал другу: «Можешь поздравить меня: книга моя “Касьян” вышла — 100 000 тираж. Это для меня событие огромной важности, так как за всем этим стоит пятилетний труд, включая и годы жизни в Ирбите, где я в целом поработал весьма плодотворно. Сейчас я уже далеко шагнул в работе над третьей частью, которая будет не менее напряжённой и острой в социальном плане. Рублю прямо! И только так. Я не признаю облегчённой прозы, ты знаешь…

Договорись об организации встреч в сельхозтехникуме, а также в школе № 1. Мне надо, чтобы люди встретились со мной, немного почитав написанное мною…»

Так и жил. Так и работал. И он — родине. И родина — ему.

В декабре 1977 года получил письмо от Виктора Астафьева: «…спасибо тебе за то, что ты доверился мне и дал прочитать свой роман. Ничего я честнее, мужественней и талантливей не читал в нашей литературе и нашей горемычной деревне… Только через себя пропустивши нашу деревню… возможно было написать о ней так глубоко, с таким проникновенным страданием, как это сделал ты. Всё же твоё преимущество в возрасте сказалось — несколько лет работы на земле, истинной, взрослой, наменяют всю память и интуицию, какая, например, дадена мне…»

Из очерка Валентина Сорокина[33] «Без друга»: «Сказал я об Акулове добро в “Литературной России”, а Виктор Астафьев мне пишет: “Понравилось, хорошо!” А Борис Можаев звонит: “Удалец ты, и я о нём печатал!..” А Пётр Проскурин замечает: “Акулов такой русский — замуруют!..” А Егор Исаев благодарит: “Завидую, сильно, Валя!..” А Юрий Бондарев, размышляя: “Акулов непременно один из самых честных ратных художников, непременно, но зависти остерегайся и ревности!..” Юрий Васильевич прав: роман Акулова “Касьян Остудный” волочили, волочили по журналам, а мне пришлось, опираясь на свою наивность, провести роман через издательство “Современник”, через ЦК КПСС и цензуру. <…> За романы Акулова, изданные в “Современнике”, меня допрашивали в КПК[34]:

— Почему Кадушкин, герой его романа, в колодец бросился?

— Так легче. Захлебнулся, и всё. Сколько же терпеть грабителей?

— Не грабителей, а строителей новой деревни. Термины не те. Ясно?»

И ещё несколько фрагментов из воспоминаний Валентина Сорокина:

«Идеал прозаика у Акулова — Бунин. Идеал поэта — Клюев. Мне кажется, все они и натурами не чужие: истязание себя ради правды и русского молитвенного оздоровления — в их творчестве. Иван Иванович просиживал над ними сутками, восхищаясь:

— Бунин колдун и Клюев колдун!..»

«Идеал деятеля у Акулова — Столыпин. Ему посвящён роман “Ошибись, милуя”. Роман выточен затворнически, так тонко, так фактово, что затоптать роман нельзя было и в то, икающее кремлёвскими буфетами время. А в наше — неувядаемая задача темы и её классическое разрешение автором не дадут снизить значение романа в обществе, как бы опять воюющем и раскулаченном…»

«Иван Иванович весьма прохладно смотрел на верующих, но разорение наших русских храмов не переносил: страдал и возмущался извергами. Поддавался знамениям и символам. Подробно рассказал мне историю лётчика, упавшего в самолёте под Новгородом в озеро во время боя с немецкими “мессершмиттами”. Много лет лётчик сохранялся в герметической кабине. А вскрыли — прах рассыпался. Но невеста, старуха, успела угадать парня. “Русский народ — лётчик, идущий на таран, он весь рассыплется, когда его страну вскроют! Весь!” — заключал Акулов».

«— Ну, саркофаг Ивана Грозного мы, хамы, разрушили? Ну, саркофаг Петра I мы, хамы, тоже разрушили? Крышку подняли — как живой Император! И сразу — прах, пыль бренная. Не преступи заповеди жизни. И лётчик, Саша, жених бабушки белой, чуть докоснулись — в прах. То — народ русский, измученный, народ, убитый в подвалах, тюрьмах, войнах, абортах и прочих кознях, народ, Валя, народ!»

«Иван Иванович грустно делился итогами бессонниц: “Понимаешь, Валентин, террористы и зэки, революционеры, дорвавшись до власти, навоздвигали памятников себе и, породив миллионы, изобретя миллионы преступников, обрекли их, в грядущем, на амнистию, а теперь памятники, воздвигнутые теми, первыми, сносятся, а памятники амнистированным — возводятся! Жуткая суть!”»

«Терроризм не является чертою русского народа, и Акулов отлично доказал в романе “Ошибись, милуя”, что терроризм нам “рекомендован”».

«Перед Толстым и Лесковым, Буниным и Шишковым благоговел до конца дней своих. Цитировал Пушкина наизусть — из “Бориса Годунова”. Некрасова читал кусками, не опираясь на текст, читал, как собственные страницы, Клюева ценил высоко, а моей преданности Есенину завидовал и недоумевал: неужели я обожаю Есенина больше, чем он обожает Клюева?»

«Ленин, Валя, <…> колоссальный жид, Валя, вымокший до мизинца, до ушей в святых слезах русских и в святой крови русской, а ты, Валя, стихи ему сочинил. Гой!»

«Членов Политбюро, мужиков, Иван Иванович относил к разряду вихляющихся проституток, запеленгованных мафиями и ЦРУ на ликвидацию СССР.

— Бездельник и бляди! — жаловался он».

«Упрекал Геннадия Серебрякова: “И этот помешался на Сталине. А ты, Валя, их защищаешь. И тебе, Валя, Сталина жаль? А он вас не жалел, гоня по тюрьмам и гоня по сражениям наших братьев, отцов и дедов, не жалел, а вы пожалейте императора, пожалейте! Вдруг… Валя, вдруг Чуев прав? И вдруг Серебряков Геннадий прав? Сталин, конечно, рубанул по ленинской гвардии, рубанул, эх, кацо, и рубанул, спасибо ему, Валя, грузину, русские-то струсили, а он рубанул. Бирюкову[35] бы ему в жёны!”»

Критик Наум Лейдерман очень точно определил эволюцию писателя: «Иван Акулов — единственный на Урале настоящий романист (после Мамина-Сибиряка). Он постепенно шёл к своему жанру — сначала был тривиальный соцреалистический роман “В вечном долгу”, потом — мучительная работа над “Крещением”, тут просто физически ощущаешь, как от части к части растёт мастерство Акулова-эпика. Роман “Касьян Остудный” не смог пробиться на страницы “Урала” (его вообще не пропустили ни в один журнал), но ведь это же замечательная вещь. А возьмите критические книги или новые учебники и пособия по русской литературе 70—80-х годов. Там как только заводят речь о современных романах, посвящённых “великому перелому”, сразу упираются в “Кануны” Белова, “Мужики и бабы” Можаева, ну ещё помянут алексеевских “Драчунов”… Но ведь “Касьян Остудный” композиционно куда крепче скроен, а какая там пластика — словно густой луг, где каждая травинка, каждый лютик выписаны. А собственно историческая концепция акуловского романа куда многомернее, сложнее, чем в других романах на сходную тему».

Иван Акулов так и не стал московским писателем. И в этом, по всей вероятности, главная причина того, что он так и остался в нашей литературе писателем недооценённым, отодвинутым от главных литературных магистралей с их в то время мощнейшей инфраструктурой — издательствами, «толстыми» журналами, еженедельниками, радио, телевидением, премиями, орденами и домами творчества.

В конце 1970-х годов он купил в деревне Бузиной близ Ирбита дом и стал наезжать туда и жить подолгу. Работал. «Почему тянет в родные места? — размышлял Иван Акулов в одном из интервью. — Сразу и не объяснишь. Тянет, и всё тут. Бросаешь тогда дела и едешь. Едешь на свидание с Родиной».

Его свидания с родиной были наполнены работой.

Бывал он и в родной Урусовой. Часами сидел у прозрачного Оськиного ключа.

Не влившись в московскую писательскую среду, он тем не менее издавался довольно много. Был и прижизненный трёхтомник. Литературные журналы тоже стали его привечать. В 1987 году в журнале «Москва» вышел роман «Ошибись, милуя». Потом один за другим пошли романы в «Роман-газете» — «В вечном долгу», «Крещение», «Касьян Остудный»…

Умер Иван Иванович Акулов 25 декабря 1988 года на 67-м году жизни. Похоронен рядом со своей женой на сельском кладбище близ Сергиева Посада. Пережил он свою Галину Григорьевну всего на несколько месяцев. Неинтересно ему стало жить одному…

Публикации

Двумя дорогами: Повесть. Свердловск, 1958.

Варнак: Повесть. Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство, 1962.

Капельки живинки: Рассказы. Свердловск: Свердловское книжное издательство, 1963.

В вечном долгу: Роман. Ярославль: Верхне-Волжское книжное издательство, 1973.

Земная твердь: Повесть, рассказы. М.: Современник, 1974.

Крещение: Роман. М.: Молодая гвардия, 1975.

В вечном долгу: Роман. М.: Современник, 1977.

Касьян Остудный: Роман. М.: Современник, 1978.

Шаманы: Пьеса. М.: ВААПИ-нформ, 1979.

Крещение. Роман. М.: Советская Россия, 1983. (Лауреаты Государственной премии РСФСР им. М. Горького.)

Избранные сочинения: В 3 т. / Вступит. слово Б. Можаева. М.: Современник, 1982–1984.

Касьян Остудный: Роман. М.: Современник, 1981.

Касьян Остудный: Роман. Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство, 1982.

Ошибись, милуя: Роман. М.: Современник, 1987.

Скорая развязка: Повести, рассказы, пьеса. М.: Советский писатель, 1989.

Касьян Остудный: Роман. М.: Современник, 1991. (Библиотека российского романа.)

Крещение: Роман. М.: Вече, 1994.

Крещение: Роман. М.: Вече, 2015. (Военная эпопея.)

Награды и премии

Ордена: Отечественной войны 1-й и 2-й степени, Дружбы народов.

Медали: «За взятие Кёнигсберга», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Государственная премия РСФСР им. М. Горького (1980) — за роман «Крещение».

Глава двадцатая

Владимир Богомолов

«Он был опасным чудаком…»

Первой «взрослой» книжкой, которую я прочитал, была повесть Владимира Осиповича Богомолова «Иван».

Я тогда ходил во второй или в третий класс. Жили мы в деревне Воронцово. А в школу ходил в соседнее село Закрутое. Школа стояла в бывшей барской усадьбе, за речкой Десёнкой. Библиотека располагалась в самом селе Закрутом, в старинном кирпичном здании на две стороны. В одной стороне сельский клуб, в другой библиотека с деревянным крыльцом и широкими лавочками, так что можно было посидеть и почитать прямо там. Помню даже обложку этой книги — мягкая, небольшой формат, рисунок на обложке в синих и голубых тонах, и разведчики идут в ночи, под вспышками ракет. Честно говоря, рисунок на обложке меня и привлёк.

А потом, в 1970-е годы, мне довелось служить в отдельном полку береговой охраны, где осенью 1945 года командиром разведроты служил лейтенант Владимир Войтинский…

Богомолов был, пожалуй, самым издаваемым писателем советского периода русской литературы. Огромную популярность имел его роман «Момент истины. В августе сорок четвёртого». Это настоящий бестселлер. Миллионы экземпляров расходились мгновенно, в тот же день, когда очередной тираж поступал на прилавки книжных магазинов. Сразу несколько издательств переиздают его и теперь.

Владимир Осипович (Иосифович) Богомолов родился 3 июля 1924 года в деревне Кирилловке Московской губернии. В детстве и до 1953 года носил фамилию Войтинский — по отчиму. Впрочем, некоторые исследователи загадочной и полной тайн биографии писателя утверждают, что Иосиф Савельевич Войтинский был его настоящим отцом, но жил с его матерью в гражданском браке.

Время было такое, что люди многое из своего прошлого вынуждены были скрывать. Или ретушировать, выправлять под стандарты нового царства-государства, в котором оказались после 1917 года и Гражданской войны, закончившейся победой Красной армии. Мать, Надежда Павловна Богомолец (по первому браку), в девичестве Тобиас, дочь виленского адвоката. Работала секретарём-машинисткой в редакции журнала «Знамя» в Москве. Образованная, знала языки, в том числе французский, до революции некоторое время жила и училась во Франции.

До десяти лет Владимир Войтинский жил у родителей матери в деревне Кирилловке (Кириллове). Воспитывал его в основном дед, георгиевский кавалер, кирилловский плотник. Впоследствии Богомолов признавался, что многие черты характера у него именно от деда. В одном из интервью писатель сказал о нём: «Дед в 25 лет вернулся с Русско-японской войны кавалером двух Георгиевских крестов… в 1916 стал полным Георгиевским кавалером…» Впрочем, сторонники другой биографии Богомолова высказывают сомнение в самом существовании деда георгиевского кавалера. В 1938 году Владимир окончил девять классов средней школы № 71 в Москве и уехал в Севастополь. В Севастополе устроился на работу счетоводом. Потом служил моряком, помощником моториста Азово-Черноморского «Рыбтреста». Школу бросил.

Дело в том, что 6 марта 1938 года отчим Иосиф Савельевич Войтинский (1884–1943) был арестован органами НКВД вместе с большой группой учёных-юристов. До революции И. С. Войтинский служил помощником присяжного поверенного судебной палаты в Санкт-Петербурге. После революции вполне вписался в новые обстоятельства и сделал неплохую юридическую карьеру. В 1920-е годы — профессор факультета общественных наук МГУ. Затем — член президиума Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук, состоял в штате Института советского строительства и права при Коммунистической академии. В 1930 году ему присуждена (без защиты) степень кандидата юридических наук. С 1935 года — профессор Высшей школы профсоюзного движения при ВЦСПС. Явный профессиональный и карьерный успех! И вдруг — арест по делу учёных-юристов. Ещё до суда с И. С. Войтинским случился удар. Военный трибунал Московского военного округа вынес приговор о «принудительном лечении в закрытых медицинских учреждениях». Отчим умрёт в 1943 году в Казани в спецлечебнице для психически больных.

С арестом И. С. Войтинского семья, привыкшая к обеспеченной жизни, стала нуждаться. Владимир, работая в рыбтресте, неплохо зарабатывал и часть денег высылал матери.

В мае 1941 года вернулся в Москву. Началась война, и Владимир добровольцем вступил в Московский противопожарный полк МПВО в Филях. Затем становится курсантом школы младших командиров одной из бригад 4-го воздушно-десантного корпуса. Вскоре направлен на Калининский фронт. Контужен. Отправлен в эвакогоспиталь в Бугульму.

Но тут в сведениях биографов начинаются противоречия. Некоторые исследователи отрицают пребывание Владимира Войтинского в эвакогоспитале, настаивая на том, что с ноября 1941 года по апрель 1942-го он командовал отделением разведки одной из воздушно-десантных бригад 4-го или 9-го воздушно-десантного корпуса (ВДК), что участвовал в высадке воздушного десанта в район Вязьмы и что там был ранен, отправлен в госпиталь в Ташкент, а затем в Бугульму — по месту пребывания в эвакуации его семьи.

Если это было так, то будущий автор романа «Момент истины» попал в настоящее пекло. 4-й ВДК в ходе Ржевско-Вяземской операции 1942 года высаживался в районе Знаменки в помощь Западной группировке 33-й армии генерала М. Г. Ефремова и 1-му гвардейскому кавалерийскому корпусу генерала П. А. Белова. Бригады и батальоны выбрасывали прямо на оккупированную территорию, иногда буквально на головы немцев, так что часть парашютистов погибла ещё в воздухе.

Из воспоминаний Владимира Богомолова: «…отправиться в армию меня подбили двое приятелей, оба были старше меня. Спустя три месяца, в первом же бою, когда залёгшую на мёрзлом поле роту накрыло залпом немецких миномётов, я пожалел об этой инициативе. Оглушённый разрывами, я приподнял голову и увидел влево и чуть впереди бойца, которому осколком пропороло шинель и брюшину; лёжа на боку, он безуспешно пытался поместить в живот вывалившиеся кишки. Я стал взглядом искать командиров и обнаружил впереди — по сапогам — лежавшего ничком взводного, — у него была снесена затылочная часть черепа…»

Сторонники другой биографии Богомолова попросту отрицают сам факт пребывания в 1941 году Владимира Войтинского в действующей армии и утверждают, что в начале войны он жил в эвакуации в Татарстане вместе с матерью. Благо что недавно найдены документы, свидетельствующие о ранении и контузии и о новом назначении по выписке из военного госпиталя.

После госпиталя Владимир Войтинский был направлен для дальнейшего прохождения службы старшим группы в распоряжение Ижевского артиллерийского технического училища. Документально это тоже доказано. В 1943 году окончил училище и выпущен в звании младшего воентехника-лейтенанта. Но тут опять некий сбой: по документам после училища Войтинский проходит в звании то сержанта, то старшины. С конца 1943 года в войсковой разведке. Форсировал Днепр, воевал на Северном Кавказе, участвовал в Новороссийско-Таманской, Житомирско-Бердичевской, Кировоградской наступательных операциях. Воевал в разведке, в 117-й гвардейской стрелковой дивизии. В январе 1944 года получил второе ранение. Госпиталь в Армавире. И тут снова сбой: с февраля 1944-го официально считается пропавшим без вести. Более того, по другим данным, подтверждённым документально (Центральный архив Министерства обороны РФ[36]), следует, что В. О. Войтинский направлен в 15-й запасной стрелковый полк в Сталинград. Числился рядовым стрелком, членом ВКП(б), военно-учётная специальность — 1-й взвод 6-й роты; дата призыва в армию — 1941 год, через Московский райвоенкомат. В 15-м запасном стрелковом полку 12 февраля 1944 года присвоено воинское звание старшина[37]. Куда же делось звание младшего воентехника-лейтенанта, полученное в Артиллерийском техническом училище в Ижевске?

А дальше, по данным Центрального архива Министерства обороны, из управления МГБ был комиссован «на основании состояния здоровья, связанного с прохождением военной службы».

По тем же документам Центрального архива Министерства обороны, Владимир Войтинский вторично призван на фронт Акташским райвоенкоматом Татарской АССР 15 июня 1943 года после лечения тяжёлого ранения и контузии, полученных в апреле 1942 года под Вязьмой. Так что картину боя в мёрзлом поле на смоленской земле Владимир Осипович Богомолов не сочинил.

Войну он закончил в Германии. А до этого были Польша, Восточная Пруссия.

После Победы служил в Маньчжурии, на Южном Сахалине, на Чукотке. И снова переведён на Западную Украину, там шла борьба с бандеровцами. Из лесов, из схронов выкуривали агентов абвера, которые в то время служили уже другим разведкам.

В это время в одном их подразделений произошло ЧП. На офицерском совещании капитан Войтинский показал характер, видимо, настаивая на справедливом решении чьей-то судьбы, но вступил в конфликт с начальством. Как водится, наговорил лишнего. Впоследствии, видимо зная свою несдержанность в схватках за справедливость, будет избегать всяческих собраний и обществ. А тогда был арестован. Больше года просидел под арестом, из них девять месяцев — в карцерах. До суда дело не дошло. Был отпущен. Никаких обвинений предъявлено не было. Биографы свидетельствуют, что при освобождении из-под стражи «за весь срок было выплачено денежное содержание, предложили путёвку в дом отдыха. А он хотел другого — хотя бы просто извинений от официальных органов…»

В запас уволился в 1949 году, но служба продолжилась. В начале 1950-х годов служил в аналитическом отделе ГРУ, капитан Разведуправления Штаба Группы советских войск в Германии и Генерального штаба. Отдел занимался сбором материалов по американской оккупационной зоне в Западном Берлине. После слияния военной и внешней разведки продолжал работу в Берлине в Комитете информации при Совете министров СССР. Затем — в ГРУ Генштаба. И тут — новый поворот в счастливой, казалось бы, судьбе разведчика: арестован и переведён во внутреннюю тюрьму МГБ во Львове. В львовской тюрьме содержался год, после чего был отпущен. По решению Военной прокуратуры тюремный срок зачтён как офицерский стаж.

Сторонники другой биографии намекают на то, что в львовскую тюрьму Войтинский был не посажен, а подсажен.

Журналисту «Комсомольской правды» Ольге Кучкиной он рассказывал: «…просидел в камере с бандеровцами больше года ни за что ни про что. Через тринадцать месяцев выпустили без судимости. И тогда принял решение: ни при каких обстоятельствах не входить в контакт ни с какими государственными и общественными структурами — не служить, не вступать в партию, вообще никуда. Этому решению следовал всю жизнь».

В этом интервью Богомолов как будто объясняет своё решение не вступать в Союз писателей СССР, да и в целом свою отстранённость от писательского братства и общественных дел.

Из интервью художницы Н. Г. Холодовской[38] Ольге Кучкиной:

«…Мать Надежда Павловна, по первому мужу Богомолец, вовсе не украинка[39], а еврейка из Вильнюса, дочь адвоката, её девичья фамилия — Тобиас».

«…Иосиф Войтинский был репрессирован и расстрелян в 1937 году[40]. У Володи тогда случился нервный срыв, в результате которого он попал в психиатрическую лечебницу. Видимо, с тех пор он и состоял на учёте. За ним всегда водились странности, он всегда был очень нервным. Когда началась война, он с матерью и старшей сестрой Катей был в эвакуации в Татарской АССР, в селе Берёзовка Микулинского сельсовета Бугульминского района. Работал учётчиком в колхозе “Новый путь” до конца 1942 года. И вдруг неожиданно исчез. Мать считала его погибшим и была поражена, когда он после окончания войны вдруг явился живой и невредимый».

«…В конце 50-х я прочитала повесть Богомолова “Иван” и нашла в ней кусок о гибели Котьки Холодова. В Котьке Холодове я увидела моего брата Костю Холодовского. Он воевал на 2-м Белорусском фронте, был механиком-водителем самоходного орудия, дошёл до Польши. О том, как он погиб, написал оставшийся в живых Леонид Цыбик. Он учился в одном классе с Володей Войтинским. Так тогда звали Богомолова».

«…у него была справка, по которой в армию не брали».

«…Я работала художественным редактором “Детгиза”. Мы издавали повесть “Иван”. В редакции я сразу узнала Войтинского. Меня он вспомнил, ведь я была младше. Я спросила, вымышленные его герои или нет. Он ответил: вымышленные. Услышав о Косте Холодовском, насторожился. А когда я сказала, кто я, и назвала его Войтинским, пришёл в ужас и вылетел из редакции. С фронтом всё таинственно. Он говорил, что прошёл войну без единой царапины, что сидел 11 месяцев в тюрьме с бандеровцами во Львове, ожидая вместе со всеми расстрела, а потом его кто-то вытащил. Но если бандеровцев расстреляли, а он вышел на свободу, значит, он мог быть подсадной уткой. И, стало быть, связан с органами. <…> А “Ивана” он написал, между прочим, на даче моего однокурсника по Полиграфическому институту Леонида Рабичева».

В закоулках загадочной биографии Богомолова отметился художник и писатель Леонид Рабичев. Цитировать его не стану. Скажу только, что основной смысл его откровений сводится к тому, что Богомолов не тот, за кого себя выдаёт, что написанием лучших своих книг он обязан его, Рабичева, даче, его рассказам о войне и его письмам с фронта…

«Связан с органами» — это для среды, в которой выстраивали свою внутреннюю идеологию и проповедовали её Холодовская и Рабичев, — и диагноз, и приговор одновременно. Так что намёки на мутное военное прошлое Богомолова из уст этих критиков и правдоискателей смахивают на заговор.

Смерш — организация сложная. И то, что сделали для Победы солдаты и офицеры Смерша, неоценимо. Именно это надо иметь в виду прежде всего, пытаясь что-то понять в биографии и военной службе Владимира Богомолова.

Изучая документы, найденные в Подольском архиве Министерства обороны — списки личного состава, ведомости, переписку военных ведомств и другие, — невольно суммируешь некоторые характерные детали. Например, везде национальность Владимира Войтинского — «русский». В некоторых публикациях Богомолова упрекают, что он стеснялся того, что он еврей, что старался избавиться от своего еврейского происхождения как от нежелательного прошлого.

Возможно.

Потому-то, можно предположить, он и шарахнулся от своей бывшей однокашницы. Она видела в нём не того, кем он вернулся с войны, и пыталась укорить его прошлым…

Согласно тем же документам Владимир Войтинский пропал без вести 6 февраля 1944 года. Именно в это время и в связи с выбытием из списков личного состава появляется запись о матери Надежде Павловне и её домашний адрес. До этого во всех анкетах и ведомостях в графе сведений о семье стоял прочерк или краткое «нет».

Одно из условий для идеального разведчика — необременённость семейными узами. Свобода от привязанностей к близким, от ответственности, беспокойства и заботы о них. Этакое вольное сиротство. Которое, возможно, Войтинский для себя просто придумал.

Выполнял секретное задание командования? Возможно. Иначе как объяснить такое к нему доверие высших чинов ГРУ после войны, когда он взялся за тему войны и потребовался доступ к секретным архивам? Тем более что и сюжет его главного романа развёртывался в августе 1944 года, а в канун августа будущий автор «Момента истины» и пропал без вести…

Документы, найденные в архиве, тоже противоречивы. Одни свидетельствуют о том, что 6 феврале 1944 года Войтинский пропал без вести. Другие — что 12 февраля 1944 года он в звании старшины прибыл с группой бойцов в 6-ю роту одного из полков 8-го гвардейского механизированного корпуса.

Именно в это время Войтинский из войсковой разведки переводится в Смерш. Совпадение?

Когда он уже служил на Чукотке, появился следующий документ:

«НАЧАЛЬНИКУ УПРАВЛЕНИЯ ПОГИБШЕГО И ПРОПАВШЕГО БЕЗ ВЕСТИ РЯДОВОГО И СЕРЖАНТСКОГО СОСТАВА

Прошу снять с учёта потерь в/с ВОЙТИНСКОГО Владимира Иосифовича уроженца г. Москвы, на которого Вами было выслано извещение за № ПР-3012 от 30.12.46 года как на пропавшего без вести в феврале 1944 года, так как при обследовании инспектором Райсобеса выяснилось, что он жив, находится на Чукотке и на днях имел оттуда разговор со своей матерью.

Киевский райвоенком

полковник ФРОЛОВ.

Врио начальника I части

капитан ЗАСЛАВСКИЙ.

19.02.47».

Как объяснить этот документ?

Настало время, когда Владимира Иосифовича Войтинского можно было числить среди живых…

С октября 1946 года он служил на Южном Сахалине. Здесь участвовал в зачистках от диверсионно-террористических и шпионских групп, оставленных на островах японцами. Снова был ранен. После госпиталя направлен в 3-е Главное управление МГБ СССР.

После войны экстерном окончил среднюю школу рабочей молодёжи. В 1952 году поступил в МГУ на отделение русской филологии.

В 1957 году в журнале «Знамя» вышла повесть «Иван». Проза Владимира Богомолова сразу же нашла своего читателя. А в 1962 году режиссёр Андрей Тарковский снял по ней художественный фильм «Иваново детство». До 1998 года повесть была издана 219 раз на сорока языках мира. Потрясающий успех!

Вместе с поклонниками и почитателями появились завистники и злопыхатели. Как водится… И бродят по интернету «свидетельства» так называемой альтернативной биографии. Есть ли в них хотя бы крохи правды? Возможно. И даже вполне вероятно. Но это лишь подтверждает, что, прежде чем стать автором повести «Иван» и романа «В августе сорок четвёртого», Владимир Иосифович Войтинский (Богомолец) проделал большой, мучительный и опасный путь, который мог прерваться и в 1942-м под Вязьмой на мёрзлом поле, когда залёгшую роту немцы накрыли миномётным огнём, и в 1943-м при форсировании Днепра, и в 1944-м, когда он, возможно, вместе со своими героями старшим лейтенантом Евгением Таманцевым, капитаном Павлом Алёхиным, лейтенантом Андреем Блиновым гонялся по белорусским лесам в прифронтовой полосе 3-го Белорусского и 1-го Прибалтийского фронтов за абверовцами, да и после окончания войны, когда участвовал в ликвидации бандеровских банд на западе Украины и японских диверсионных групп на Южном Сахалине. Этот сложный путь и сделал, вылепил из Войтинского (Богомольца), из нервного юноши и недоучившегося школьника, а затем новобранца и десантника сначала солдата, потом офицера и разведчика замечательного писателя Владимира Осиповича Богомолова.

Писатель Станислав Минаков в одном из своих эссе точно охарактеризовал те кучевые-грозовые и перистые облака, которые всю жизнь нависали над головой Богомолова: «О писателе Владимире Богомолове впору писать приключенческий роман, настолько его биография — подлинная и вымышленная — неожиданна, изменчива, интересна, захватывающа. В ней и тайна, и война, и служба в разведке-контрразведке, и борьба с бандеровскими и дальневосточными бандами, и тюрьма, и писательство — с доступом в спецархивы, куда другим хода не было, и принципиальность, и непримиримость. Богомолова многие считали писателем огромного таланта и обладателем невыносимого, конфликтного характера. Один из лучших прозаиков фронтовой плеяды Великой Отечественной войны Владмир Богомолов занимает своё неотменимое место в строю вместе с Константином Воробьёвым, Евгением Носовым, Василём Быковым, Вячеславом Кондратьевым, Борисом Васильевым, Юрием Бондаревым и другими».

Характер у Богомолова действительно был. Но был и яркий талант, и прекрасное знание темы, и всё то, что нужно для большого писателя. И всё это он постоянно и добросовестно оберегал. Все бури, интриги и страсти, которые время от времени охватывали писательское сообщество, проносились мимо. Все преференции и льготы, которыми пользовались члены Литфонда в виде бессрочных путёвок в дома творчества, заграничных поездок, переделкинских дач и прочего, — мимо. Ну и слава богу! Его покой и воля (по Пушкину) в рабочем кабинете были для него стократ дороже суетных поездок на Запад, куда стремились по большей части за заграничным барахлом, плодотворней домов творчества, где при том, что не надо было заботиться о быте, невозможно было уединиться, с головой уйти в август 44-го…

Писатель Юрий Козлов сказал о нём весьма точно: «…Богомолов был… фронтовиком, прошедшим огни, воды и медные трубы, отведавшим славы (он чуть было не стал Героем Советского Союза на форсировании Днепра, ему пришлось нырять с лодки в ледяную воду, чтобы поднять со дна сейф с секретными документами, поэтому первыми на другой берег высадились другие солдаты) и тюрьмы, ни в грош не ставившим награды, премии и прочие знаки отличия. В советском понимании он был опасным чудаком, отказывающимся от жизненных благ: принципиально не вступал в Союз писателей, конфликтовал вплоть до снятия своего имени из титров с кинорежиссёрами, включая таких, как Андрей Тарковский, считал себя непубличным человеком, отказывался от переводов на иностранные языки, если в тексты пытались внести “корректирующие” в отношении описываемых событий правки, не признавал никаких над собой авторитетов, не следовал общепринятым правилам и никогда не наступал на горло собственной песне. Его жизненным кредо были, с одной стороны, солженицынский (“не верь, не бойся, не проси”), а с другой — булгаковский (“придут и сами всё дадут”) принципы. Хотя в следовании им Владимир Богомолов пошёл дальше — он отказывался брать, когда давали».

Прозу Богомолова постоянно экранизировали. Либо пытались это делать. Вот что из этого выходило…

Режиссёр Андрей Тарковский в 1962 году по мотивам повести «Иван» снял фильм «Иваново детство». Получился шедевр. Сценарий писал сам Тарковский, имея в виду, что главную роль будет играть Николай Бурляев, тогда ещё подросток. И сценарий, и режиссура, и работа актёров, в особенности Бурляева, и съёмки (оператор В. Юсов) — всё было прекрасно в этой киноленте. В ту пору наш кинематограф действительно был художественным. «Иваново детство» высоко оценено кинокритиками и зрителями. В Венеции на кинофестивале лента получила «Золотого льва». Появление киношедевра, конечно же, вызвало бурную вспышку интереса к оригиналу — к повести «Иван» и к творчеству тогда ещё малоизвестного автора, пишущего о войне. Издатели наперебой предлагали на самых выгодных условиях заключить договор на издание повести «Иван» и других произведений.

К тому времени в столе у Богомолова был рассказ «Первая любовь» (1958) и ранний роман «Академик Челышев». Роман он публиковать не хотел, считал его слабым. А новая повесть «Зося» появилась в 1963 году. Тем же 1963-м датированы рассказы «Сердца моего боль», «Кладбище под Белостоком», «Второй сорт», «Кругом люди», «Участковый», «Сосед по квартире».

Можно предположить, что при всей осторожности во взаимоотношениях с людьми киноиндустрии и даже нелюбви Богомолова к экранизациям своей прозы именно успех фильма «Иваново детство» дал, как говорят критики, положительный импульс для дальнейшей работы.

Немногим известно, что до Тарковского повесть «Иван» пытался вывести на экран режиссёр Эдуард Абалов. Сценарий писал Михаил Папава совместно с автором повести. Снимали на «Мосфильме». При просмотре первого монтажа обнаружилось вольное обращение со сценарием. В ходе съёмок, без согласования с автором повести, режиссёр изменил сюжетные ходы, «выправил» финал, сделав его более мажорным, в духе, так сказать, времени. К примеру, Иван остаётся жив и после войны с женой едет осваивать целину… Богомолов посмотрел и сказал: «Нет». Фильм в прокат не вышел. К кино тогда относились серьёзно, строго. Особые требования предъявлялись к экранизациям художественных произведений. Халтура проходила редко. Если уж взялся за экранизацию романа или повести, даже рассказа, то изволь следовать тексту и сюжету, к литературе не относились как к материалу, с которым можно поступать и так и этак…

После публикации в журнале «Новый мир» романа «Момент истины» за работу над его экранизацией принялся известный, талантливый и модный тогда литовский режиссёр Витаутас Жалакявичюс[41]. В одном из редких интервью Богомолов сказал: «Жалакявичюс непонятно для чего заставил актёров неделю или больше не бриться, снимал их со щетиной на лицах, с закатанными выше локтя рукавами, без ремней, с расстёгнутыми до пупа гимнастёрками. Они действительно походили на арестантов с гауптвахты. Причём время от времени, неожиданно со злыми лицами, применяли друг к другу боевые приёмы. Во всём материале режиссёром была осуществлена вестернизация: герои двигались и говорили, как ковбои в “Великолепной семёрке”».

Много позже, в 2000 году, белорусский режиссёр Михаил Пташук повторил попытку снять фильм по известному роману. Лента вышла на широкий экран под названием «В августе 44-го». Когда работа была закончена, Богомолов посмотрел её и попросил убрать своё имя из титров — ключевые эпизоды, на которых держался и сюжет, и основная интрига, по его мнению, оказались проваленными. Свою позицию пояснил так: «Персонажи лишились психологических характеристик, ушёл мыслительный процесс, в силу изъятия и оскопления большинства эпизодов и кадров появились порой абсурдные нестыковки и несуразности, при этом картина оказалась лишённой смыслового шампура, оказалась примитивным боевичком с изображением частного случая, что ничуть не соответствует содержанию романа».

Неуступчивый характер Богомолова не раз проявлялся и во взаимоотношениях с издателями. В 1970-е годы югославское издательство заключило договор на перевод и тираж романа «Момент истины». До автора дошла информация, что в процессе перевода на сербохорватский язык затронут текст и смыл «сильно отходит от оригинала». Богомолов тут же написал письмо Иосипу Броз Тито, и руководитель Югославии отдал распоряжение приостановить издание. Книга в Югославии так и не вышла.

Не сложились и взаимоотношения с польскими издательствами. Поляки не приняли в романе главного — собирательного образа Армии Крайовой. Армия Крайова, характер её действий на территории Западной Украины, Западной Белоруссии и в Прибалтике Богомоловым подана в резко отрицательных тонах. Что, впрочем, соответствовало действительности. В документах судебного процесса о преступлениях формирований Армии Крайовой говорится: «В результате террористической деятельности АК-NIE в период с 28 июля по 31 декабря 1944 года убито 277 и тяжело ранено 94, а в период с 1 января по 30 мая 1945 года убито 314 и тяжело ранено 125 солдат и офицеров Красной Армии». Богомолов цитировал эти документы, свидетельствующие о чудовищных преступлениях Армии Крайовой в те дни, когда Красная армия и 1-я армия Войска Польского наступали в направлении Варшавы. К 1 августа 1944 года ударная группировка левого крыла 1-го Белорусского фронта Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского вышла к Варшаве. И что же? «Истинные» поляки стреляли своим освободителям в спину.

Сейчас польские историки и публицисты, стараясь угодить Европе, подняли на вилы историю о якобы преднамеренной остановке войск Рокоссовского на Висле перед Варшавой. Варшава восстала по приказу польского эмигрантского правительства в Лондоне. Восставшие хотели показать всему миру, что они сами освободили свою rodzinny Polsku и взялись за оружие без согласования с Красной армией и 1-й Польской армией, которые в это время подходили к Висле и подтягивали свои растянувшиеся тылы. В итоге немцы задушили восстание.

Нелепость обвинений поляков в бездействии Красной армии перед Варшавой давно доказана нашими историками и военными. К тому же Рокоссовскому приходилось отвлекать с фронта целые дивизии, чтобы зачистить от формирований Армии Крайовой свои тылы. На некоторых участках эту непростую работу выполняли подразделения и отдельные группы НКВД и Смерша. Об одной из таких операций и рассказал Владимир Богомолов.

С появлением романа «Момент истины» русская литература обогатилась настоящим шедевром.

В сборе материалов для романа неоценимую помощь Владимиру Богомолову оказывали писатель и бывший разведчик, Герой Советского Союза, полковник в отставке Владимир Карпов, а также бывший начальник ГРУ Наркомата обороны СССР в 1942–1945 годах Иван Ильичёв. Архивы были перед ним не просто открыты, а распахнуты. При этом генерал-лейтенант Иван Иванович Ильичёв комментировал добытые Богомоловым документы, консультировал его по различным вопросам, касающимся работы армейской разведки в годы войны.

Именно с подачи Ильичёва и Карпова Богомолов заполучил так называемый документ допуска «три К» — свободный доступ к закрытой части любых архивов. Даже теперь, когда архивы часть замков со своих дверей сняли, остаются недоступными многие фонды периода Великой Отечественной войны. Закрыт фонд политдонесений, военно-полевых судов, прокурорский, включая дивизионный уровень. Так что благодаря исключению из правил страна получила великолепный роман и сгусток документов, прокомментированный судьбами конкретных людей. Читатель это почувствовал и оценил мгновенно.

В прошлом веке роман переиздавался 130 раз.

«Момент истины» читали, наверное, все, кто умеет читать…

Роман писался долго. Ещё в 1960-е годы появились первые наброски, разрозненные эпизоды. Роман уже начал бродить в душе писателя. Яснели лица будущих героев, формировались их характеры. Богомолов несколько раз выезжал в Белоруссию, ходил по тем местам, где действовали, по замыслу писателя, его офицеры, «волкодавы» группы капитана Таманцева, и где, вполне вероятно, в том же августе 44-го выполнял задание командования и сам старшина (или уже лейтенант) Войтинский…

Последняя точка была поставлена в 1973 году.

Рабочие названия: «Убиты при задержании…», «Возьми их всех!», «Позывные КАОД (В августе сорок четвёртого)», «Момент истины» и, наконец, «Момент истины (В августе сорок четвёртого)».

Даже в названия врывалась документальная основа романа.

Текст буквально насыщен, а порой, кажется, даже перенасыщен документами — донесениями, шифротелеграммами, приказами. Сюжет закручен так, что от книги невозможно оторваться. Интрига перенапряжена до предела. От главы к главе напряжение не ослабевает. И всё разрешается в кульминационной главе — схватка в лесу двух групп. Офицеры Смерша против диверсантов абвера.

К сожалению, фильм этой сложной конструкции романа и его сюжетного и смыслового напряжения не осилил. Один из кинокритиков справедливо заметил: «Киноязык вообще куда беднее литературы, несмотря на весь свой технический арсенал, но из фильма Пташука ушло главное — документы и внутренний монолог героев, их реминисценции».

Сам Богомолов о своих взаимоотношениях с кино признавался: «Мне фатально не везло с кинорежиссёрами. Я имел дело с четырьмя режиссёрами, двое из них были очень известными, это Тарковский и Жалакявичюс… Никто из них даже часа в армии не служил. Они не понимают этого. Они не знают этого. А главное, и слушать-то ничего не хотят… Что сейчас надо режиссёрам — экшн, действие. И уже не важно, какая мысль за ним стоит, главное — поток событий, поворотов, наворотов… Так редко можно встретить в кино толкового человека».

Пташука называл «белобилетником в законе». Возмущался, отсматривая первый монтаж фильма: «Главный герой — мысль, поиск момента истины, а не шпионов».

И, возвращаясь от кино к литературе: «Я сторонник массированной компетенции… Наращивание компетенции, вникание в материал…»

Но бог с ним, с фильмом. На фоне явных неудач кинематографа в попытках вынести на экран тему Великой Отечественной войны «В августе 44-го» Пташука смотрится всё же неплохо. Боевик и боевик… Придёт время — и снимут хорошо, достойно, на уровне оригинала.

В последние годы Богомолов работал ещё и как консультант издания, над которым работал коллектив авторов, — «СМЕРШ»: исторические очерки и архивные документы (М.: Издательство Главархива Москвы, ОАО «Московские учебники и картолитография», 2003). Руководитель авторского коллектива сборника начальник Управления регистрации архивных фондов ФСБ России генерал-майор Василий Христофоров о роли писателя в работе над этим сборником сказал: «…мы впервые опубликовали материалы Центрального архива ФСБ России. <…> То, о чём говорится в книге, ранее не появлялось в открытой печати, более того — все предыдущие книги о работе сотрудников “СМЕРШ” являлись либо откровенной дезинформацией, либо выдумкой самих авторов. Наиболее правдивой, отражающей реальности работы “СМЕРШ”, является роман Богомолова “Момент истины. В августе сорок четвёртого”. <…> Богомолов внёс свою весомую лепту в создание книги “ ̒СМЕРШ̕: исторические очерки и архивные документы”, согласившись <…> консультировать более молодых авторов, однако его безвременная кончина не позволила ему подержать это издание в руках».

Хорошие слова, лестные. Но в своё время, когда роман «Момент истины» был ещё рукописью, консультанты из КГБ и Главного военно-политического управления (ГлавПУР) изрядно помотали автору нервы. Богомолов получил огромный перечень замечаний, которые необходимо было учесть. Переписывал, вычёркивал, доводил до степени «комар носа не подточит». Помогал генерал-лейтенант И. И. Ильичёв.

Ещё в начале 1970-х годов Богомолов начал писать книгу «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…».

«Жизнь моя…» — о войне. В 2005–2008 годах главы из романа печатал из номера в номер журнал «Наш современник». Публикация вышла с предисловием вдовы писателя Раисы Глушко.

В предисловии и интервью, которое вышло после публикации наиболее полной редакции романа в издательстве «Клуб 36’6» в 2014 году, Раиса Александровна рассказывала:

«Он не считал роман готовым для публикации, но две большие главы “В кригере” и “Вечер в Левендорфе” в виде отдельных повестей, имеющих полное право на самостоятельное существование, публиковались в журналах».

Как говорил сам Богомолов о романе «Жизнь моя…», «это большой, написанный в основном от первого лица, роман… Автор, волею судеб, почти всегда оказывается в одних местах с главным героем и в тех же самых положениях, и, более того, свыше десяти лет физически провёл в шкуре основного персонажа. Но это отнюдь не мемуарное сочинение, не воспоминание, а, выражаясь словами В. Ходасевича, “автобиография вымышленного лица̕”— многие десятилетия жизни человека моего поколения и шесть десятилетий жизни России — роман невольно въехал в начало 90-х годов, где и оканчивается его действие.

Это не только история жизни моего поколения, это реквием по России, по её природе и нравственности, реквием по трудным, деформированным судьбам нескольких поколений десятков миллионов моих соотечественников. Коренными прототипами основных персонажей были и близко знакомые мне во время войны и после неё офицеры.

Войсковой разведке и армейской контрразведке в моей жизни было уделено столько времени и внимания, что обойтись без этих служб в романе я бы, наверное, не смог. В этом произведении среди изображаемых мною профессионалов есть офицеры войсковой разведки, есть и майор, начальник отдела контрразведки дивизии. Однако, не скрою, основным содержанием романа является не действие этих служб, а общечеловеческие проблемы».

Завершить роман Богомолов планировал к середине 1990-х годов. Но не успел. Раиса Александровна, готовя посмертную публикацию сначала в журнале, а потом в издательстве, некоторые главы собирала из набросков и записей, не приведённых в порядок автором.

«Жизнь моя…» — 800 страниц.

Одновременно с романом «Жизнь моя…» Богомолов работал над документальной книгой о генерале А. А. Власове. Раиса Александровна рассказывала, что это «потребовало от него разносторонней работы в различных архивах Белоруссии (Минск), России (Смоленск, Брянск, Краснодар, Подольск), в центральных военных архивах Москвы и за рубежом — в Германии, Венгрии, Чехословакии. Им был собран обширный и уникальный материал. В отличие от Г. Владимова, автора романа «Генерал и его армия», он на основе документов и фактов приходит к выводу, что Власов — банальный предатель, недостойный никаких оправданий. Увы, обе эти книги Богомолов не закончил, оставив огромный писательский архив».

По поводу Власова Богомолов высказался совершенно определённо: «Уже не первое десятилетие, отбросив идеологическую фразеологию, пытаюсь осмыслить и понять поведение и действия генерала Власова в июне — августе 42-го года, стараюсь с позиций общечеловеческой объективности найти хоть какие-то, даже не оправдательные, а всего лишь смягчающие обстоятельства его поступков, но не получается…

На должностях командующих общевойсковыми армиями в Отечественную войну побывали 183 человека, 22 из них погибли, несколько попали в плен, но, кроме Власова, ни один не перешёл на службу к немцам. 16 общевойсковых армий попадали в окружение, при этом несколько командующих погибли, трое в последнюю минуту покончили жизнь самоубийством, но ни один не оставил в беде своих подчинённых, а Власов бросил — около 10 000 истощённых, опухших от голода бойцов и командиров 2-й ударной армии с боями прорвались из окружения, однако более 20 000 человек погибли и пропали без вести.

Доставленный после задержания на станцию Сиверская к командующему 18-й немецкой армией генерал-полковнику Линдеману Власов в течение нескольких часов через переводчика излагал всё, что он знал о 2-й ударной армии, Волховском и Ленинградском фронтах, сообщал сведения, способствовавшие борьбе с его соотечественниками, в том числе и бывшими его подчинёнными. Своей лестью, угодничеством и “жаждой предательства” Власов Линдеману, так же, как позднее и генералу Кёстрингу, активно не понравился, вызвал недоверие и, почувствовав это, написал известный реферат — на 12 машинописных страницах изложил свои рекомендации, конкретные советы германскому командованию, как успешнее бороться с той самой Красной Армией, в которой он прослужил 24 года…

Этим общеизвестным действиям Власова нет и не может быть оправдания. В истории России и Отечественной войны Власов был и остаётся не идейным перебежчиком и не борцом с “кликой Сталина”, а преступившим присягу, уклонившимся в трудную минуту от управления войсками военачальником, бросившим в беде и тем самым предавшим более 30 000 своих подчинённых, большинство из которых заплатили за это жизнями. В некоторых сенсационных публикациях последнего времени РОА стараются выдать за массовое движение, называя поистине фантастические цифры: миллион и даже полтора миллиона военнослужащих; между тем общая численность власовского воинства, включая авиацию и подразделения охраны, как однозначно свидетельствуют немецкие документы, максимально составляла всего лишь около 50 000 человек, из них 37 000 были русские. Полностью же укомплектована и вооружена была только одна дивизия — 600-я пехотная полковника, позднее генерал-майора Буняченко, то есть армию как таковую создать, по сути, не успели.

…Очернение с целью “изничтожения проклятого тоталитарного прошлого” Отечественной войны и десятков миллионов её живых и мёртвых участников как явление отчётливо обозначилось ещё в 1992 году. Люди, пришедшие перед тем к власти, убеждённые в необходимости вместе с семью десятилетиями истории Советского Союза опрокинуть в выгребную яму и величайшую в многовековой жизни России трагедию — Отечественную войну, стали открыто инициировать, спонсировать и финансировать фальсификацию событий и очернение не только сталинского режима, системы её руководящих функционеров, но и рядовых участников войны — солдат, сержантов и офицеров.

Тогда меня особенно впечатлили выпущенные государственным издательством “Русская книга” два “документальных” сборника, содержащие откровенные передержки, фальсификацию и прямые подлоги. В прошлом году в этом издательстве у меня выходил однотомник, я общался там с людьми, и они мне подтвердили, что выпуск обеих клеветнических книг считался “правительственным заданием”, для них были выделены лучшая бумага и лучший переплётный материал, и курировал эти издания один из трёх наиболее близких в то время к Б. Н. Ельцину высокопоставленных функционеров.

Ещё в начале 1993 года мне стало известно, что издание в России книг перебежчика В. Б. Резуна (“Суворова”) также инициируется и частично спонсируется (выделение бумаги по низким ценам) “сверху”…»

На этом затянувшуюся цитату, мне кажется, можно прервать.

Писатель Николай Черкашин, общавшийся с Богомоловым, в своих воспоминаниях о нём («Российская газета». 2007. 11 сентября) писал: «В последние годы жизни Владимир Богомолов работал над публицистическим романом о генерале Власове. Для него это был враг № 1— предатель. И он проверял Власова, равно как и тех, кто его окружал, с дотошностью капитана Алёхина, добиваясь момента истины, заводя на каждого из них своё следственное дело, и, завершив его, подшивал архивную справку о месте захоронения того или иного невыдуманного персонажа.

— Власов — такая гнида была! — искренне возмущался Богомолов всякий раз, когда речь заходила об его антигерое. — Сегодня его пытаются поднять на щит, сделать национального героя. Но вся аргументация — это окаменелое дерьмо геббельсовской пропаганды».

Жил Владимир Богомолов с семьёй в Москве. В 1956 году от первой жены Светланы Филипповны Суворовой (1924–2012) родился сын Александр.

Умер Владимир Осипович Богомолов от тяжёлого онкологического заболевания 30 декабря 2003 года. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Меня потрясла эта короткая новелла сразу и навсегда. И когда я перечитываю её — а перечитывать её можно как стихотворение, — каждый раз переживаю то же волнение.

Вспоминаю: ночью мы на автобусе пересекали польскую границу, и водитель усталым голосом объявил, что следующая остановка будет в Белостоке, и, услышав это слово, прозвучавшее как пароль, я потом не отрывался от окна до самой остановки, но ничего, кроме леса и ночной обочины, не увидел…

КЛАДБИЩЕ ПОД БЕЛОСТОКОМ

Католические — в одну поперечину — кресты и старые массивные надгробья с надписями по-польски и по латыни. И зелень — яркая, сочная, буйная.

В знойной тишине — сквозь неумолчный стрёкот кузнечиков — не сразу различимый шёпот и еле слышное всхлипывание.

У каменной ограды над могилкой — единственные, кроме меня, посетители: двое старичков — он и она, — маленькие, скорбные, какие-то страшно одинокие и жалкие.

Кто под этим зелёным холмиком? Их дети, может, внуки?..

Подхожу ближе, и уже явственно — шёпот:

Wieczne odpoczywanie racz mu dac Panic[42]…

А за кустом, над могилой, небольшая пирамидка с пятиконечной звёздочкой. На выцветшей фотографии — улыбающийся мальчишка, а ниже надпись:

«Гв. сержант Чинов И. Н. 1927–1944 г.».

Смотрю со щемящей грустью на эту задорную курносую рожицу и на старых-стареньких поляков и думаю: кто он им?.. И отчего сегодня, пятнадцать с лишним лет спустя, они плачут над его могилой и молятся за упокой его души?..

1963

Публикации

Тринадцать лет до бессмертия. Нижне-Волжское книжное издательство, 1975.

За оборону Сталинграда. М.: Малыш, 1976.

Иван. М.: Советская Россия, 1980.

Огненные километры. М.: Молодая гвардия, 1980.

Иван. Зося. М.: Детская литература, 1981.

Роман. Повести. Рассказы. Л.: Лениздат, 1981.

Останутся навечно. М.: ДОСААФ, 1982.

Момент истины. М.: Правда, 1985.

Сердца моего боль. М.: Молодая гвардия, 1985.

Момент истины. М.: Правда, 1988. (Б-ка журнала «Знамя».)

Момент истины. М.: АСТ, 1999.

Момент истины: Повести. Рассказы. М.: Олма-Пресс, 2005.

Сочинения: В 2 т. М.: Вагриус, 2008.

Десять лет спустя. М.: Книжный клуб 36.6, 2013.

«Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» М.: Клуб 36.6, 2014.

Иван. М.: Речь, 2015.

Иван. СПб.: Амфора, 2016.

Момент истины. М.: Речь, 2018.

Награды и премии

Орден Трудового Красного Знамени.

Диплом и медаль ЮНЕСКО «За выдающийся вклад в мировую литературу» — за «гуманизацию жестокого военного ремесла».

Литература

Бабореко А. К. Бунин: Жизнеописание. М.: Молодая гвардия, 2009.

Гареев М. А. Константин Симонов как военный писатель: История Великой Отечественной войны в творчестве Симонова и её современные толкования. М.: ИНСАН, 2006.

Дементьев В. В. Мой лейтенант. М.: Советский писатель, 1981.

Казак В. Лексикон русской литературы XX века. М.: РИК «Культура», 1996.

Константин Симонов в воспоминаниях современников. М.: Советский писатель, 1984.

Корольков Ю. М. Через сорок смертей. М.: Молодая гвардия, 1960.

Куняев С. Ю. Поэзия, Судьба, Россия… М.: Наш современник, 2005.

Лазарев Л. «Покуда над стихами плачут…» М.: Книжный сад, 1999.

Михеенков С. Е. Тамань на Оке: Писатели и Таруса. Калуга: ПОЛИГРАФИНФОРМ, 2005.

Мустафин Р. А. По следам поэта-героя: Книга-поиск. М.: Советский писатель, 1976.

Операция «Малый Сатурн» / Сост. А. С. Давыдов, Ф. И. Подопригора, В. Н. Ширяев. Ростов-на-Дону, Ростиздат, 1973.

Ржевская Е. Домашний очаг //Дружба народов. 2005. № 5.

Симонов К. М. 100 суток войны. М.: Вече, 2020.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М.: Книга, 1990.

Симонов К. М. Истории тяжёлая вода: Воспоминания. М.: ПРОЗАиК, 2015.

Сорокин В. В. Крест поэта. М.: Алгоритм, 2006.

Старшинов Н. К. Планета «Юлия Друнина», или История одного самоубийства. М.: Звонница-МГ, 1994.

Тельпугов В. П. Алексей Недогонов. М.: Советский писатель, 1958.

Фаликов И. З. Борис Слуцкий: Майор и Муза. М.: Молодая гвардия, 2019.

Чухонцев О. В сторону Слуцкого // Знамя. 2012. № 1.

Эренбург И. Г. Годы, люди, жизнь. М.: Советский писатель, 1961.

Эренбург И. Г. О стихах Бориса Слуцкого // Литературная газета. 1956. 28 июля.

Примечания

1

Там был похоронен Алексей Каплер. — Здесь и далее прим. автора.

2

16 октября 1941 года — день паники в Москве.

3

Коммунистическая партия Югославии.

4

Слуцкий имеет в виду штрафные батальоны, в которых, как известно, воевали проштрафившиеся офицеры и политработники. Будучи работником военной прокуратуры, Слуцкий, конечно же, участвовал в судебных процессах, разбиравших преступления и проступки командиров, которые из трибунала направлялись прямым ходом в штрафбат.

5

В немецкой армии никакого дополнительного или особого пайка для офицеров, и даже генералов, не существовало. Всё и для всех — из общего котла. Дополнительный командирский паёк в Красную армию перекочевал из царской армии.

6

Бутыльская И. Я ещё пригожусь // Аргументы и факты. 2003. 7 мая.

7

Василий Митрофанович Шатилов (1902–1995) — генерал-майор, в апреле — мае 1945 года командир 150-й Идрицкой стрелковой дивизии 79-го стрелкового корпуса 3-й ударной армии 1-го Белорусского фронта. Герой Советского Союза (1945). Генерал-полковник (1963). Награждён двумя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Кутузова 2-й степени, орденом Отечественной войны 1-й степени, двумя орденами Красной Звезды. В 1980-е годы входил в редколлегию героико-патриотического литературно-художественного альманаха «Подвиг».

8

Имеется в виду 2-й батальон 1178-го стрелкового полка.

9

Московский институт философии, литературы и истории им. Н. Г. Чернышевского (МИФЛИ) — гуманитарный вуз университетского типа. Образован из нескольких кафедр МГУ в 1931 году. В ноябре 1941 года вновь присоединён к МГУ.

10

Павел Анатольевич Судоплатов (1907–1996) — советский разведчик, диверсант, генерал-лейтенант МВД СССР. Лично ликвидировал руководителя ОУН Е. Коновальца. Организовал ликвидацию Льва Троцкого. Во время войны руководил 4-м управлением НКВД. В 1953 году арестован, осуждён на 15 лет лишения свободы. Отсидел от звонка до звонка. Реабилитирован в 1992 году. Известен как автор книг «Разведка и Кремль», «Спецоперации и Кремль. 1930–1950 годы». Награждён орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Суворова 2-й степени, орденом Отечественной войны 1-й степени, орденом Красной Звезды.

11

Видимо, подруга по спецшколе и, скорее всего, студентка МИФЛИ.

12

Здесь и далее в дневнике упоминаются населённые пункты Думиничского района нынешней Калужской области.

13

Эренбург И. Г. Годы, люди, жизнь. М.: Советский писатель, 1961.

14

Ныне Калужской области. Районный центр и железнодорожная станция.

15

В официальных документах Симонов продолжал существовать как Кирилл Михайлович.

16

Павел Артемьевич Трошкин (1909–1944) — фотокорреспондент «Известий». Майор. Участник боёв на Халхин-Голе, советско-финляндской войны. С первых дней на Великой Отечественной войне. Участник Битвы за Москву, Сталинградской и Курской битв, сражения за Крым. 19 октября 1944 года погиб под городом Станиславом (ныне Ивано-Франковская область Украины), отстреливаясь из автомата от бандеровцев.

17

Лев Абрамович Кассиль (1905–1977) — советский детский писатель. Лауреат Сталинской премии (1951). В годы войны выступал по радио, в школах, воинских частях, на предприятиях Москвы и Урала. В 1945 году награждён орденом Красной Звезды.

18

Александр Николаевич Афиногенов (1904–1941) — драматург. Родился в городе Скопин Рязанской губернии. Редактор журнала «Театр и драматургия». В 1937 году попал в опалу, исключён из ВКП(б). Пьесы сняты из репертуара театров. Затворником жил в Переделкине. В 1938 году восстановлен в партии. Во время войны руководил литературным отделом Совинформбюро. Погиб во время бомбёжки Москвы.

19

Именно по такому маршруту в начале октября 1941 года будут наступать немецкие танковые и моторизованные части, своим правым крылом охватывая Вязьму и основные силы Западного и Резервного фронтов. Операция «Тайфун» — решающий бросок на Москву — немцы начнут довольно успешно. Однако главной цели — Москвы — так и не достигнут и будут отброшены назад к Юхнову, к Сухиничам, к Ржеву.

20

Смоленск наши войска оставили 28 июля 1941 года после тяжёлых боёв под Витебском и на Западной Двине. В тот же день армейская группа генерала К. К. Рокоссовского, усиленная 44-м стрелковым корпусом, атаковала занятое передовыми немецкими войсками Ярцево. Ярцево и окрестности были очищены от противника. Это дало возможность восстановить контроль над днепровскими переправами в районе Ратчино и Соловьёво, через которые выходили из-под Смоленска остатки 16-й и 20-й армий. С оставлением Смоленска Смоленское сражение не закончилось. Группа армий «Центр» с 30 июля вынуждена была перейти к обороне. Противостояние восточнее Смоленска по линии Ярцевских высот продолжалось до 10 сентября 1941 года.

21

Яков Николаевич Халип (1908–1980) — фотокорреспондент. Во время войны с первого и до последнего дня снимал на передовой, создал огромный архив фотографий. После войны работал в редакциях журналов «Смена», «Огонёк», «Советский Союз», публиковался в газетах «Правда» и «Известия». Участник многих фотовыставок, в том числе международных.

22

Авксентий Михайлович Городнянский (1896–1942) — генерал-лейтенант. Родился в селе Талы под Воронежем. В русской армии с 1915 года. Участник Первой мировой войны, старший унтер-офицер. С 1918 года в Красной армии. Член ВКП(б) с 1919 года. Во время Гражданской войны командовал ротой, стрелковым полком. В 1924 году окончил курсы «Выстрел». С 1938 года командир 101-й стрелковой дивизии 2-й Отдельной Дальневосточной краснознамённой армии. Комбриг. В июне 1940 года переаттестован со званием генерал-майора. В начале Великой Отечественной войны командир 129-й стрелковой дивизии. Участвовал в Смоленском сражении. В августе 1941 года назначен командующим 13-й армией. Успешно действовал в ходе Елецкой операции. В январе 1942 года назначен командующим 6-й армией, которая в ходе Харьковской операции прорвала немецкую оборону, но в результате просчётов командования Юго-Западного фронта оказалась в окружении. Погиб в рукопашном бою при попытке выйти из окружения. Похоронен немцами со всеми воинскими почестями на хуторе Орлиноярск Петровского района Харьковской области. После освобождения Харьковской области перезахоронен в Харькове на Пушкинском кладбище.

23

Ныне Рыбинский район Ярославской области.

24

Предки поэта Сергея Владимировича Михалкòва.

25

История, весьма схожая с судьбой стихотворения Константина Симонова «Жди меня».

26

ЦАМО РФ. Ф. 67. Оп. 12022. Д. 488. Л. 61–66.

27

Ныне город Серов.

28

54-я армия генерала И. И. Федюнинского наступала с северо-востока, но более собранно и осмотрительно, не теряя флангов. К Любани она тоже прорваться не смогла.

29

Всеволод Эдуардович Багрицкий (1922–1942) — поэт, сценарист, журналист. Сын поэта Эдуарда Багрицкого и Лидии Суок. До войны работал в «Литературной газете». В начале войны эвакуирован в Чистополь. Затем добился отправки на фронт — назначен в газету 2-й ударной армии «Отвага». Погиб 26 февраля 1942 года во время выполнения редакционного задания в деревне Дубовик Ленинградской области. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

30

Подлинник дневника политрука В. А. Кузнецова хранится в Музее-мемориале Великой Отечественной войны в Казанском кремле.

31

Лобанов М. «Просвещённое мещанство». 1968. № 4.

32

Чалмаев В. «Великие искания». 1968. № 3; Чалмаев В. «Неизбежность». 1968. № 9.

33

В тот период В. В. Сорокин был главным редактором издательства «Современник».

34

Комитет партийного контроля при ЦК КПСС.

35

Иван Иванович Акулов имел в виду Александру Павловну Бирюкову, которая была видным профсоюзным и партийным деятелем, заместителем председателя Совета министров СССР, председателем Бюро Совета министров СССР по социальному развитию, с 1956 года — членом ЦК КПСС, в 1970-е годы — кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, в 1980-е — депутатом Верховного Совета СССР.

36

Фонд Армавирского ВПП. Оп. 192092. Д. 4.

37

ЦАМО. Ф. 8216. Оп. 80297. Д. 2.

38

Н. Г. Холодовская училась в одной школе с Владимиром Войтинским, её старший брат был его одноклассником.

39

Владимир Богомолов утверждал, что его мать — украинка, по всей вероятности, таким образом скрывая и своё еврейское происхождение.

40

Здесь явное расхождение с действительностью: И. С. Войтинский был арестован в 1938 году, а в 1943-м умер в психиатрической больнице в Казани.

41

Витаутас Пранович Жалакявичюс (1930–1996) — литовский советский кинорежиссёр, драматург, сценарист. В 1956 году окончил ВГИК. В 1974–1980 годах жил в Москве. Член Союза писателей СССР. Самый известный фильм — «Никто не хотел умирать» (1966).

42

Дай ему вечный покой, Господи (польск.).

Content

Сергей Михеенков
Писательская рота

Предисловие

Глава первая Юлия Друнина «Я родом не из детства, из войны…»

КОМБАТ

«НА НОСИЛКАХ, ОКОЛО САРАЯ…»

Глава вторая Борис Слуцкий «Рыжий ветхозаветный пророк в роли политрука»

Глава третья Виктор Курочкин «В нём текла мужицкая кровь…»

Глава четвёртая Ольга Кожухова Невозможность другого пути

Глава пятая Сергей Орлов «Его зарыли в шар земной…»

Глава шестая Василий Субботин Записки старшего лейтенанта

Глава седьмая Михаил Кульчицкий «Война — совсем не фейерверк, а просто — трудная работа…»

Глава восьмая Юрий Белаш «Пьяные драки под органную музыку…»

Глава девятая Константин Воробьёв «Любовь и преданность русского человека земле своей…»

Глава десятая Семён Гудзенко «Я был пехотой в поле чистом…»

Глава одиннадцатая Алексей Недогонов «Пел он устало и грустно…»

Глава двенадцатая Константин Симонов «Словно смотришь в бинокль перевёрнутый…»

Глава тринадцатая Сергей Наровчатов «По мне три раза панихиду пели…»

Глава четырнадцатая Алексей Сурков «Пой, гармоника, вьюге назло…»

Глава пятнадцатая Сергей Крутилин Лейтенант из 2-й ударной

Глава шестнадцатая Фёдор Сухов Взводный из бригады «чёрных ромбов»

Глава семнадцатая Николай Полунин «Я сгорел не дотла…»

Глава восемнадцатая Муса Джалиль «Баллада о последнем патроне»

Глава девятнадцатая Иван Акулов «Один из самых честных ратных художников…»

Глава двадцатая Владимир Богомолов «Он был опасным чудаком…»

Литература

Примечания