Елена Чумакова

Асины журавли

Глава 1 Убийство в слободе

– А-а-а, ты заступила! Я видел! Нечестно!

– И ничего я не заступила! Не ори.

Июльское солнце устало ползло к горизонту, все еще добросовестно припекая утоптанное гумно перед раскрытым амбаром, выгоревшие русые затылки трех пацанов, две черноволосые девичьи головы и расставленные змейкой крашеные бабки.

– Вот, Аська, твой след, за чертой! – тыкал пальцем босой ноги в пыль самый высокий из пацанов. – Этот кон не считается.

– Это след не считается, Маркеха, а кон считается. Я кидала отсюда, из-за черты, – старшая из девочек перекинула косу через плечо, уперлась кулачками в бока, вовсе не собираясь отступать. Игра грозила перерасти в потасовку. Тем временем, пока старшие спорили, младшая девочка проворно собирала сбитые бабки в свои карманы.

Со стороны Волги донесся низкий гудок буксира, тянущего за собой груженую баржу, а вслед за ним со стороны слободской улицы раздался истошный женский вопль:

– А-а-а-а, уби… убили! Караул! Люди… лю-ди до… добрые, помогите! А-а-а…

Дети тут же забыли о назревающей ссоре, переглянулись:

– Кажись, вашей бабки Матрены голос, – неуверенно сказал Маркел. – Кого это убили?

Они, не сговариваясь, помчались в сторону улицы, перемахнули через плетень, пробежали по чужому огороду, оставляя на грядках следы босых ног, под заполошный лай цепной собаки перелезли через забор и оказались на главной улице Яковлевской слободы.

Женщины, собиравшиеся в этот час посудачить у колодца, побросали ведра, окружили бабку Матрену, простоволосую, с безумными глазами, в забрызганной кровью рубахе. К груди она прижимала заходящегося в крике годовалого мальчонку, тоже перепачканного кровью. Кто-то подхватил оседающую на землю Матрену, другая высвободила ребенка из ее рук.

– Манечку… Манечку мою… ирод заруби-и-ил, – выла бабка.

– Мама! – выдохнула Ася и побежала вдоль улицы к своей избе. Младшая из сестер, Вера, еще не осознав толком, что произошло, понеслась следом. Кто-то из соседей перехватил у ворот перепуганных девчонок, не пустил во двор. Одна из баб, обняв обеих сразу, как курица цыплят, уговорила, увела детей к себе в избу.

Послали верхового за урядником. Мужики, похватав кто кнут, кто вожжи, кто дубинку – что под руку подвернулось – гурьбой направились к дому Севастьяновых.

Вскоре на место происшествия прибыла бричка, из которой вылезли урядник и двое штатских. Один из них был вооружен громоздкой фотографической камерой и треногой, второй держал в руке потрепанный портфель. Следом во двор въехала телега, с нее спрыгнули три стражника и скрылись в избе. Столпившиеся у забора слободчане притихли, когда из двери вывели связанного Трофима, зятя бабки Матрены и мужа убитой Марии.

Трофим был мужиком видным: рослый, плечистый, с волнистым чубом густых темных волос. В свое время многие слободские девки заглядывались на отставного военного, завидовали Марусе, отхватившей такого жениха. Впрочем, Маруся тоже была невестой не из последних – черноокая певунья. Пара получилась хоть куда! И жили поначалу ладно. Трофим слыл хорошим хозяином и денежку зарабатывать умел: у работящего печника заказчики в очередь вставали. Одна беда – от водки он дурнел. А запои случались все чаще, и пил он, пока не кончались в доме все деньги. Очухавшись от запоя, Трофим с удвоенным рвением брался за работу, быстро восстанавливая пропитое. Маруся приноровилась к такой жизни, знала, когда сказать, когда смолчать, а когда лучше вовсе на глаза мужу не попадаться. Жили Севастьяновы не хуже других, потому случившаяся трагедия у всех в слободе вызвала недоумение.

Трофим, придерживаемый с двух сторон стражниками, обвел столпившихся у плетня слободчан пьяно-бессмысленным взглядом, беззлобно ухмыльнулся. – Эй, сосед! За что ты жену-то?.. – крикнули из толпы. – А не будет вдругорядь деньги от меня прятать. Мои деньги – хочу и пропью! Не трожь! – Да уж, теперь точно не будет. Да и сами деньги вряд ли когда-нибудь тебе понадобятся. На кой они на каторге? – подытожил урядник, подсаживая преступника в бричку. Из избы вынесли носилки, укрытые рогожей, и погрузили в телегу. Повозка тронулась, качнулась в воротах. Край рогожи сполз, приоткрыв женскую руку с бирюзовым колечком и перепачканный бурой кровью подол домотканой юбки. – Марусечка-а-а! Сестричка-а-а моя, – заголосила одна из баб. Пробившись сквозь толпу, она уцепилась за задок телеги и бежала за ней, пока не упала, споткнувшись. А на дворе Севастьяновых отливали водой Варю, старшую дочь Маруси и Трофима. Она ходила с девушками по грибы и вернулась домой перед самой развязкой трагедии. Через несколько дней в яковлевской Благовещенской церкви отпели невинно убиенную рабу Божию Марию. – Это я ведь виноватая, мой грех, – каялась Матрена. – Я те деньги треклятые спрятала от ирода. Пожалела, что опять все пропьет. А детям к осени обувку справить надобно, да мало ли по хозяйству что… Думала, не заметит спьяну, а проспится – положу на место. Марусечка и не знала ничего. Она Ванятку кормила, не увидела со спины-то, что этот душегуб на нее с топором… Ни убежать, ни увернуться не успела. А я увидела, закричала, да поздно, только и успела малого выхватить. Да кабы знать наперед… Пропади они пропадом, те деньги… Вернувшись после похорон с кладбища, семья, точнее то, что от нее осталось, собралась в доме Евдокии, младшей дочери Матрены. Изба Севастьяновых пока стояла опечатанной следователем. Тем же вечером, после поминок, держали семейный совет. – Мне, старухе, одной четверых не поднять, – сетовала бабка Матрена. – Одну Варвару могу оставить. Девке пятнадцать годочков, уже и сама помощница. Где я ей подмогну, где она мне, так и проживем, Бог даст. Утешение на старости лет. И на Марусечку Варя больше других похожа. Аська с Веркой уж больно Трофима напоминают. Как взгляну, так сердце заходится. А Ванятку ты, Евдокия, уж оставь себе, мал он для приюта. – Да у меня своих две девки, – с сомнением покачала головой Евдокия, – и, похоже, третьего понесла. – И что? Где трое, там и четверо. Вы с мужем молодые, здоровые, выдюжите. Ванятка-то у нас один парнишка, долгожданный, вымоленный. Как его в чужие руки отдать? А ну как снова девку родишь? А тут готовый помощник твоему мужику. А и мальчонку родишь, так будет товарищ вашему-то. Родная ведь кровь. Два мужичка в семье расти будут, плохо, что ли? Евдокия смотрела на племянника, уснувшего у нее на коленях, оглянулась на мужа. Петр, до этого момента молча сидевший в сторонке, встал, забрал с колен жены мальца, оглянулся на тещу: – Что ж, раз такое дело, вырастим как своего, не сумлевайтесь, мама. Не чужой чать. Бабка Матрена перекрестилась, вздохнула с облегчением. Затем все взгляды переместились на притихших в уголке Анастасию и Веру. – А с этими что делать? – вздохнула Матрена. – Их куда пристроить? – Ну, знамо куда… в город, в приют, куда еще, – тон Евдокии был безнадежно жалостливым. – Не надо нас в приют, – неожиданно подала голос Ася, – отдайте лучше в монастырь. Мы в церковном хоре петь хотим. Правда ведь, Верка? Для тихони-сестры это заявление было полной неожиданностью, но, привыкнув во всем полагаться на бойкую и сообразительную Асю, она закивала головой:

– Да, в монастырь. Да, хочу петь.

Взрослые переглянулись. – А ведь она дело говорит, – поддержала племянницу Евдокия. – В монастыре воспитание строгое, плохому не научат. А грамоте обучат, всякой домашней работе, мастерству какому-нито. И завсегда дети сыты, одеты, обуты будут. Крыша над головой… У нас и душа за них спокойна будет, и совесть перед Марусей чиста. Взяли бы только девок наших… На девятый день поминки отмечали в своей избе, отмытой колодезной водой пополам со слезами, отскобленной ножом, окропленной святой водой приходским священником. А в начале сентября, после сороковин, девочек разбудили с первыми петухами, одели в праздничную одежду, усадили в телегу и повезли в город. Солнце еще не встало над лесом. Темные ели стеной стояли по обе стороны дороги. От речки Урочь тянуло сыростью. Над ней стелился плотный, как овсяный кисель, туман. Клочья тумана щупальцами тянулись к дороге. Сестры продрогли, прижались друг к другу как котята. Евдокия укрыла их кофтой. Она тоже отправилась на богомолье вместе с матерью и племянницами, оставив своих детей под присмотром Вари. Выехали на прямой широкий тракт, и молодая кобылка Петра пошла ровной рысцой. Евдокия с Матреной о чем-то негромко переговаривались. Вера под их голоса и скрип колес уснула, прильнув к плечу сестры, а Ася смотрела на дорогу и вспоминала, как совсем недавно, на Пасху, они вот так же, всей семьей ехали на богомолье в город, в собор Казанской иконы Божией Матери. На месте Евдокии тогда сидела мама с Ваняткой на руках, а лошадью правил отец, трезвый, веселый. Иногда он оглядывался, окидывал довольным взглядом детей, жену, подмигивал своей любимице Асе, беззлобно отвечал на ворчание Матрены. В лесу щебетали проснувшиеся птицы. Это был такой счастливый весенний день! И разве можно было представить, какая беда вскоре их ждет? Нет, она, Ася, замуж не пойдет никогда. Даже за Маркела. Уж лучше в монастырь. Размышления девочки прервало хлопанье крыльев и тревожное курлыканье журавлей. Над макушками елей, совсем близко, взмыла в рассветное небо стая, с шумом пронеслась над головами встрепенувшихся путников. – Ишь ты, красавцы какие, – Петр запрокинул голову, проводил птиц взглядом. – С Ляпинских болот снялись, поди. На море, в теплые края полетели… Вот бы и человек так мог лететь куда захочет. От худой жизни… Ася представила, как она, расправив руки-крылья, взлетает над лесом, над Волгой и летит над всей большой страной в неведомые края, где всегда тепло и все счастливы… Вскоре выехали из леса к Волге. Там уже было довольно многолюдно. Рыбаки выгружали улов, торговцы отправлялись в город, к пристани стекался народ из окрестных слобод, кому в город, кто из города. Перевозчики без дела не скучали. Петр сторговался с одним из них, усадил баб в лодку, сам остался с лошадью и телегой на берегу, дожидаться их возвращения. Лодочник, молодой, широкоплечий, греб ловко, сильными размашистыми движениями. Весла входили в воду ребром, почти без брызг. Ася опустила руку в прохладную воду, наблюдая, как струи мелкими бурунчиками обтекают кожу. В глубине скользнула тенью большая рыбина. Там, под толщей воды, был свой мир, и Асю от этого таинственного, незнакомого мира отделяло только тонкое днище лодки. Ей стало не по себе, она отдернула руку, отвела взгляд от глубины. Солнце поднялось над темной щеткой елового леса, и сразу вода заиграла искорками, всё вокруг оживилось. Впереди, над отмелью, возвышался крутой волжский берег. В позолоченной листве деревьев на набережной белели беседки, еще выше сияли купола многочисленных храмов и церквей. Над городом и рекой поплыл колокольный перезвон, созывающий прихожан на воскресное богослужение. Солировали в этом хоре колокола на высокой звоннице Спасо-Преображенского монастыря. Красиво – заслушаешься! Выбравшись на берег, путницы поднялись по крутой деревянной лестнице на Волжскую набережную. С утра здесь было немноголюдно, время гуляющей праздной публики еще не пришло. Дальше женщины пошли пешком по мощеным просторным улицам, сплошь утыканным телеграфными и фонарными столбами. Девочки во все глаза смотрели на затейливые фасады каменных домов, плотно прижавшихся друг к другу, на многочисленные вывески: лавки, конторы, трактиры, банки, присутственные места. Засмотрелись на двух гимназисток в замысловатых шляпках. Горожане и одевались-то совсем иначе, чем слободской народ. На перекрестке увидели чудо – по рельсам сам собой, без лошади, катился огромный экипаж, наполненный людьми. Остановился, часть пассажиров вышла, остальные поехали дальше. – Чё глазеете? Трамвая не видали? Технический прогресс, понимать надо! Это вам не деревня. Деревенщина-щина, на болоте крещена, в лесу выращена, – поддразнил девочек пацан с охапкой газет. – Сам ты деревенщина! Слободские мы, – обиделась было Ася, но пацан уже не обращал на них внимания, предлагая газеты прохожим.

Путники миновали круглую мощеную мелким булыжником Ильинскую площадь с изящной церковью Ильи Пророка в центре. Дальше по Углической вышли к кремлевской стене и Власьевской башне. По другую сторону просторной площади увидели нарядное здание театра, а за ним справа купола Казанского женского монастыря. Он и был целью их небольшого путешествия.

Глава 2 Монастырь

Мощеная кирпичом дорожка вела к портику белоснежного пятиглавого собора. Вдоль дорожки цвели розы – алые, желтые, белые, пурпурные. – Как в райском саду, – с восхищением сказала Верочка. Остро пахло свежескошенной травой. С четырехъярусной колокольни собора плыл благовест, возвещавший о начале богослужения. В храме было многолюдно. Голос священника, нараспев читающего молебен, устремлялся вверх и возвращался легким эхом. Девочки Ася и Вера пытались вслушиваться в малопонятные слова, повторять «Господи помилуй» со всеми вместе, но быстро устали. Они рассматривали роскошное убранство храма, белые, устремленные ввысь под расписной купол колонны, сияющие в блеске свечей золоченые оклады икон, лики святых. Асе казалось, что их глаза смотрят на нее укоризненно. Она одергивала себя и снова старательно крестилась, бормотала за дьяконом и священником лишь отчасти понятные слова литургии. С клироса молящимся вторил хор детских и женских голосов. Вот запели тропарь, словно это сами белокрылые ангелы поют под куполом храма. Ася и Верочка на несколько минуточек забыли об усталости, о голоде, о волнении, детские сердца наполнились благоговением. Одно песнопение сменялось другим. Вскоре и это утомило сестер. Наконец Царские врата закрылись, хор в последний раз пропел «Многая лета», служба закончилась. Прихожане потянулись за причастием и благословением, Севастьяновы тоже встали в очередь. Из клироса вышли девочки-хористки, все в длинных черных юбках и белых блузах, головы покрыты тонкими батистовыми платками, отороченными узким кружевом. Послушниц вела за собой монахиня в черной рясе. Матрена, схватив внучек за руки, устремилась к ней. – Матушка, будьте милостивы. Вот сестры сиротки, возьмите их в монастырский хор. Они обе певуньи, остались без отца, без матери. Не дайте пропасть детским душам. – Но я только регентша… Это надо к матушке игуменье обращаться. Подождите в храме, я отведу девочек в трапезную, узнаю, может ли матушка Феофания вас принять, и приду за вами. Последовало томительное ожидание в тишине почти опустевшего после окончания службы храма. Лишь несколько прихожан задержались возле икон. Густо пахло ладаном, у Аси от этого запаха разболелась голова. Бесшумной тенью двигалась монашка, собирающая огарки свечей и протирающая растаявший воск с паникадил. Молодая женщина в темной одежде и черном платке усердно клала поклоны, стоя на коленях перед ликом Богородицы. Столько горя было в ее согнутой фигуре, что девочкам стало не по себе, захотелось скорей на волю, к солнцу, к цветущим розовым кустам, к мирному воркованию голубей. Но это было нельзя, останавливал строгий взгляд тетки Евдокии, и девочки лишь тоскливо переминались с ноги на ногу. Наконец регентша вернулась за ними и проводила в соседнее здание в просторную келью настоятельницы. Цветные стеклышки в узких оконных рамах отбрасывали разноцветные зайчики на беленые стены и сводчатый потолок. Да и сама матушка Феофания смотрела на вошедших приветливо. Девочки повеселели, Ася ободряюще улыбнулась сестренке, дважды тихонько пожала ее руку, что по уговору означало «я с тобой». Настоятельница, выслушав просьбу Матрены, задумалась. – Певуньи говорите… Тебя как зовут? – повернулась она к старшей из сестер. – Анастасия? Ну-ка спой нам свою любимую песню. Асю уговаривать не надо. Она сложила руки на груди, повела плечиками и завела сначала тихонько: – Ой, ты береза, ты моя береза, Раскудрявая моя береза. Ой, да мы березу заломили, Милку пьяну напоили. Певунья разошлась, голосок полился уверенно, задиристо: – На речке была, беломылася, Сердечко мое простудилося… Настоятельница с регентшей переглянулись, лица озарили удивленные улыбки. А Ася разошлась, распелась пританцовывая. Голос лился свободно, звонко. Уж что-что, а петь она любила и умела, знала, что людям нравится, как она поет:

– Ой, ты, береза, не качайся,

Ко мне миленький не шляйся.

Ой, со березы лист спадает,

По мне миленький страдает.[1]

– Хватит, хватит, – со смехом остановила ее матушка Феофания, – видим, что способности тебе Бог дал. А скажи, почему ты хочешь петь именно в церковном хоре? – А где же еще? Я хочу научиться петь так же красиво, как ваши послушницы. – Ну а ты что скажешь? – повернулась игуменья к Вере. – Чего ты хочешь? – Я? Я как сестра… Хочу жить в монастыре, Боженьке служить, в храме петь. – Хорошо. Но должна вас, девочки, предупредить, что в монастыре вам уж не придется мягко спать, сладко есть, а придется каждый день вставать до свету на утреннюю молитву, соблюдать посты и исполнять послушания, какие назначат, без капризов. Вся эта благодать нашими руками создается. И огород сами возделываем, и за скотиной ухаживаем. К этому вы готовы? – Да оне… – вступила было Матрена, но осеклась под строгим взглядом игуменьи, отступила за спины внучек. – Им здесь жить, с них и спрос, – сказала матушка Феофания и посмотрела на девочек. – Я буду стараться, – голос Аси не дрогнул. – Я тоже… как сестра, – прошептала Вера, потупившись. – Не слышу. Девочка оглянулась на бабушку, тетку, сестру, подняла глаза на настоятельницу и ответила уже громче: – Готова. Игуменья обратилась к Матрене: – Ну что ж, учитывая обстоятельства и желание девочек, примем их послушницами. Затем обратилась к Матрене и Евдокии: – Сейчас матушка Ксения, наша регентша, проводит вас в трапезную. А как отобедаете, девочек отведут в келью, а вы пожалуйте ко мне с их документами. В трапезной было чисто, светло и многолюдно. Длинные столы накрыты белыми скатертями и уставлены блюдами с пирожками, хлебом, крупно нарезанными свежими овощами. На лавках за столами сидели богомольцы. Одни, поев, вставали, их место занимали следующие. Между столами сновали послушницы, подавая наполненные тарелки, убирая опустевшие. За порядком следила пожилая монашка. После постного, но вкусного обеда девочки попрощались с бабушкой и тетей и, взявшись за руки, последовали за матушкой Ксенией.

Келья, которую им отвели, представляла собой небольшую комнату с выбеленными стенами. Четыре железные кровати с тонкими матрасами, жесткими подушками, стол с подсвечником и стопкой богословских книг, пара табуреток, икона в левом углу да вешалка за шторкой – вот и все убранство. Ася подошла к окну. В глубокой нише на подоконнике лежало чье-то незаконченное рукоделие. Окно выходило в огород. Над грядками склонили спины монашки и послушницы. Все вокруг было чужое, непривычное. Верочка села на свободную кровать, на ресницах скапливалась влага, готовая пролиться слезинками. Ася присела рядом, обняла сестру.

– Ну, ты чего? Думаешь, в приюте было бы лучше? Здесь хоть сытыми будем. И не обидит нас никто. А главное – мы всегда будем вместе! И пению учиться будем, – добавила она мечтательно.

– Я домой хочу, по маме скучаю, – в голос заплакала Вера.

Ася пыталась найти слова утешения, но и сама вспомнила мамину улыбку, запах, мимолетную ласку, вспомнила светлицу в доме, теплую свежевыбеленную печку с цветастыми занавесками на полатях. А теперь им придется жить в этой чужой комнате с голыми холодными стенами, и никто утром не разбудит поцелуем, не приласкает. Слезинки одна за другой неудержимо побежали по ее щекам.

Заглянувшая в келью монашка застала новых послушниц сжавшимися в единый комочек на краю кровати и поливающими друг друга слезами. Она подошла, села рядом с девочками, обняла обеих.

– Что-то сыро в вашей келье стало. Слезы-то ручейками по полу бегут. Так, глядишь, у вас тут мокрицы заведутся. А все от праздности. Не принято у нас днем без дела сидеть. Кельи для ночного отдыха предназначены, а днем полагается либо молиться, либо трудиться. Осмотрелись, пора и делом заняться. Дело-то оно лучшее средство и от печали, и от тоски. Пойдемте-ко в огород, я вам послушание на сегодня назначу. Там, на солнышке, среди других послушниц слезки-то ваши и высохнут.

Детские души не могут долго находиться в печали. Погожий сентябрьский день, новые знакомства, старательная работа на грядках, привычная для девочек из предместья, вытеснили горести, высушили слезы.

А вечером состоялась репетиция церковного хора. Хористки собрались в небольшой светлой комнате. У стены напротив входа стояло пианино. В центре комнаты находился длинный стол, вдоль него расположились простые крашеные скамьи. Уже знакомая сестрам матушка Ксения, регентша хора, раздала послушницам, в том числе новеньким, листы бумаги с непонятными значками, сама села за инструмент.

– Итак, начнем сегодня с тропаря «Молитва Пресвятой Богородице «Нерушимая стена».

Послушницы, слегка откашливаясь, зашуршали листочками и стихли. Ася и Вера в растерянности смотрели на черточки и крючочки на бумажках.

Регентша заметила их смятение:

– Вера, Ася, вы грамоте обучены? Читать умеете? – спросила она.

– Да, мы ходим… ходили в церковно-приходскую школу, – ответила за двоих Ася. – Только тут не буквы, а что-то непонятное.

– Это ноты. Похоже, нотная грамота вам незнакома. Это ничего, научим. Пока слушайте хор и тихонько подпевайте, если сможете.

Репетиция началась. Послушницы пели слаженно, но матушка Ксения то и дело прерывала хор стуком по пюпитру, делала замечания. Хор снова и снова повторял отрывки из тропаря, пока регентша не кивнула удовлетворенно. Затем перешли к следующему песнопению. Вера скоро утомилась. Она бестолково таращилась на свой листок и чуть слышно повторяла незнакомые слова молитвы. Ася освоилась быстро, под одобрительными взглядами регентши подпевала все громче, уверенней те слова, которые смогла уловить.

Все в новой жизни было для Аси любопытным, интересным, она с удовольствием, с жадностью училась пению, вот только бесконечные молебны утомляли, навевали скуку, ее деятельной натуре трудно было выдержать длительное стояние в храме.

А Верочке службы нравились, слова молитв с каждым днем становились понятнее, она постигала их смысл, поэтому долгие службы скучными ей не казались. Для нее это был разговор с Богом и с ушедшей на небеса матушкой. Девочка верила, что мама, став ангелом, ее слышит, любит и оберегает, как оберегала в земной жизни. Эти неслышные окружающим разговоры успокаивали Верочку, примиряли со случившимся, с нелегкими обязанностями послушницы.

Дни девочек были расписаны по часам. После утренней службы и завтрака в трапезной они отправлялись в классы. Верочка, как умеющая читать и писать, была зачислена на вторую ступень, где кроме Закона Божьего изучали краткую историю «ветхага и новага завета», а также арифметику, чтение и чистописание. Ася после экзамена попала на третью, высшую ступень обучения. Главными предметами там были, конечно же, Закон Божий и Священная история. Кроме них девочкам преподавали грамматику, арифметику, русскую историю со времен Петра Великого и географию. Уроки вели приходящие учителя, кроме них в классе обязательно присутствовала монашка, надзирающая за благопристойным поведением и прилежанием учениц. Не забалуешь. Учиться приходилось старательно, но сестрам это даже нравилось, обе были способными к учению. Уроки длились до обедни и позже продолжались после службы и трапезы. Заканчивалось учение уроками рукоделия. Вела их одна из монахинь, матушка Наталья. Тут особенными успехами и прилежанием отличалась младшая из сестер, Верочка. Девочку так радовало, что ее работы отличают, что она очень старалась и в результате стала лучшей ученицей. Монастырская жизнь нравилась ей все больше.

Ася рукодельничать не любила, ее неугомонному, подвижному характеру претило долгое сидение за пяльцами или кропотливая работа спицами. Зато она стала первой в науках, особенно в истории и географии, здесь ей все было интересно, любопытно. Оказывается, мир такой большой и разный! Каких только земель, каких чудес, каких народов в нем нет! И так хотелось все это увидеть своими глазами, везде побывать!

После вечерней службы девочки обучались пению или выполняли назначенные каждой послушания по хозяйству на кухне или в огороде. При таком расписании скучать по дому и плакать им было совершенно некогда.

Вскоре монастырские порядки утратили для сестер Севастьяновых свою новизну, стали привычными. И потекли дни, похожие один на другой.

Глава 3. Масленица

Асю разбудил аппетитный запах пекущихся блинов. Луч солнца скользил по выбеленному боку печки. Рядом уютно посапывала спящая Верочка, согревая Асину спину. За печкой негромко переговаривались бабушка Матрена с Варей. Зашипела сковорода, в сарайке замычала корова – родные, с детства знакомые звуки. Как же скучала Ася по дому, семье все долгие шесть лет монастырской жизни! Послушницам редко разрешалось навещать своих родных, только по особым случаям, тем дороже были эти дни для сестер. Вчера настоятельница отпустила их домой по случаю Масленицы, попрощаться с родными: Анастасии предстоял постриг в монахини, через месяц врата монастыря закроются за ней навсегда.

Но это будет только через месяц, а пока впереди несколько счастливых дней дома. Ася тихонько выскользнула из-под одеяла, прошлепала босыми ногами по теплым доскам пола. В горнице сестра Варя хлопотала у печи, бабушка процеживала только что надоенное молоко, на столе высилась горка блинов, и попыхивал самовар. Ася стянула верхний блин – горячий, кружевной. Как же вкусно!

– Ох, Варя, какая ты хозяйственная-то! Женихи за такой невестой в очередь выстраиваться должны, – сказала она, наливая себе чай и устраиваясь на любимом месте у окошка.

– Да зачем мне очередь? Одного вполне достаточно, – пожала плечами сестра.

– Одного? – брови Аси поползли вверх. Она перевела удивленный взгляд с сестры на бабушку. – Никак посватался кто?

– И правда, чего мелешь? – проворчала Матрена. – Есть у Варюшки жених, Захаром Шамониным зовут. В аккурат опосля Пасхи, Бог даст, обвенчаются, свадебку сыграем.

Ася перестала жевать, уставилась на сестру.

– Варь, а ты не боишься?

– Чего?

– Замуж выходить. Вдруг он тоже… опойка, как наш папка.

– Нет, – улыбнулась сестра, – Захар не такой, он добрый, котенка, и того не обидит. Вот он зайдет, сама увидишь.

– А как же бабушка? Ты уйдешь, она одна на старости лет останется?

– Не уйду. Захар пришлый, рыбинский он, к нам в избу жить придет, и бабуля с нами будет.

Из запечного закутка, зевая и потягиваясь, вышла заспанная Верочка.

– Вы чего меня не будите-то? Я так все блины проспать могу, – заворчала она.

– Вер, слышь-ко, Варвара наша замуж собралась. На пасху под венец пойдет.

– Ну так и пора уже, – подала голос Матрена. – Двадцать второй годочек девке пошел, засиделась. И мужик рукастый нам в дом ох как нужен! Забор вон поправить, и крыша сараюшки протекает… Да мало ли мужской работы в хозяйстве? Сколь можно Петра-то просить? У него своих забот хватает. А Ванятка мал ишо.

Глаза Верочки загорелись любопытством. Она порывисто обняла сестру.

– Ой, Варя, а какой он, твой жених? А как он к тебе посватался? А где познакомились? А фата у тебя будет? – засыпала она вопросами Варвару.

– Да Захар скоро придет, сами увидите, какой он. Не висни на мне, у меня блин сгорит, – отбивалась Варя от младшей сестры.

– А мы-то с Верой и на свадьбе не погуляем, и на венчание не попадем, – опечалилась Ася. – Запрещено нам, монастырским, на свадьбах присутствовать.

– Мы молиться за вас будем, – Верочка перекрестилась на киот с иконой.

После завтрака сестры Севастьяновы в сопровождении Вариного жениха отправились в город, на масленичное гулянье.

Захар Шамонин оказался учителем словесности, недавно назначенным в слободскую церковно-приходскую школу. Пенсне на цепочке, форменная фуражка с лакированным черным козырьком, пушистые русые усы и небольшая бородка придавали ему солидности, так что девушки даже заробели в его присутствии. Но на деле молодой человек оказался добродушным любителем побалагурить, и Ася с Верочкой быстро освоились, словно давно знали будущего зятя.

Решено было отправиться в самое сердце праздника – в город, на Сенную площадь. Ну и что, что далеко? Разве это помеха для молодых, если хочется повеселиться?

Погода явно намекала на скорую весну. Под ботинками хлюпал подтаявший снег, солнце искрилось в бахроме сосулек на стрехах домов. Воробьи радостно праздновали конец холодной зимы, им и невдомек, что впереди еще мартовские метели.

Базарная площадь шумела и пела на все лады: тут и дудки скоморохов-зазывал, и гармошка трактирного гуляки, и крики торговок, и детский смех, и отчаянный визг девчат на качелях. Глаза у сестер разбежались, хотелось всего и сразу: и прокатиться на карусели, и полетать на доске, висящей на цепях, и поглазеть на представление бродячих кукольников. Весело!

Захар купил сестрам угощение – красных карамельных петушков и медовых пряников. Вкусно!

Верочка то и дело пугалась, одергивала старших сестер, а Захар наоборот подзуживал, и Ася с замирающим сердцем подлетала на доске, как ей казалось, к самым облакам – ой, не ерыкнуться бы![2]

Все хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Надвигались сумерки, пора было отправляться в обратный путь. И они, было, пошли, но их внимание привлек балаганный зазывала в кафтане, отороченном красной тесьмой. На колпаке трепетал пучок разноцветных лоскутов. Забавный человечек выделывал кренделя перед шатром цирка и кричал:

– Представление начинается!

Сюда! Сюда! Все приглашаются!

Стой, прохожий! Остановись, на наше чудо подивись!

Барышни-вертушки, бабы-болтушки,

Старушки-стряпушки, солдаты служивые,

И дедушки ворчливые,

С задних рядов протолкайтесь, к кассе направляйтесь,

За гривенник билет купите и в балаган входите!

– А давайте посмотрим представление? – загорелась Ася. Уж очень ей не хотелось, чтобы этот замечательный день так быстро закончился.

– Да ты чё хоть? В балаган! Грех какой, – глаза Веры стали круглыми как пятаки.

– Так Масленица же! Сейчас развлекаться не грех. Мы же больше никогда этого не увидим в своем монастыре. И мы пока послушницы, не монашки. Ну пожалуйста! Там фокусы, дрессированные собачки, канатоходец, – Ася показала на яркую афишу возле окошка кассы.

– Да темняет уже, домой нам пора, – Варя в сомнении посмотрела на Захара, а тот неожиданно поддержал Асю:

– Успеем домой-то. Извозчика возьмем. Когда еще удастся посмотреть цирковое представление? Труппа, говорят, хорошая, из Варшавы.

Возле кассы действительно собралась небольшая очередь. Не слушая робкие возражения Веры, Захар купил билеты, и через несколько минут вся компания усаживалась на свои места под полотняным куполом. Они с любопытством рассматривали круглую арену, посыпанную опилками и устланную брезентом, балкончик над плюшевым занавесом, шумную разномастную публику. Внизу, ближе к арене, рассаживался народ почище, понаряднее – купеческого звания, чинуши; выше, на галерке, попроще – из рабочих да слободских; а в ложе напротив занавеса занимали мягкие кресла нарядные дамы с веерами и кавалеры в сюртуках.

На балкончике рассаживались за свои инструменты музыканты. Неожиданно грянули фанфары, тапер заиграл на пианино бодрый марш, занавес раздвинулся, и на арену двумя шеренгами вышли девушки в гусарских ментиках и киверах, украшенных плюмажем. На девушках были пышные короткие, едва прикрывающие колени, юбочки. Стройные ноги обтягивали белые чулки. Верочка, увидев это, ойкнула и перекрестилась:

– Свят, свят, свят… Говорила вам, нельзя сюда идти! Безобразие бесовское…

Она порывалась встать и уйти, но на нее тут же зашипели зрители с задних рядов, пришлось смириться и сесть. А Варя с беспокойством поглядывала на довольного Захара. Ася не замечала этих волнений, она с любопытством наблюдала за происходящим на арене. Девушки выделывали па в такт музыке как одно целое, ловко крутя золочеными жезлами.

Из-за занавеса вышел мужчина во фраке, с бутоньеркой в петлице. Он торжественно прокричал что-то непонятное, и арена заполнилась артистами в полосатых трико, плотно облегающих сильные красивые тела, артистками в блестящих костюмах – представление началось. Сестры, забыв обо всем на свете, затаив дыхание, наблюдали за воздушными гимнастами, борцами, канатоходцами, акробаткой, гибкой как змея. И Верочка со всеми вместе заразительно хохотала над проказами клоуна. Вновь ведущий вышел на опустевшую арену, прокричал что-то неразборчивое, Ася разобрала только «Стани́слав Бартошевский!». Рабочие прикрутили фитили ламп. В полумраке раздалась зловещая барабанная дробь, а когда свет вспыхнул вновь, зрители увидели посреди арены закутанную в черный плащ фигуру в цилиндре. Артист раскинул руки в белых перчатках, и плащ вдруг оказался алым. По рядам пронесся вздох удивления. Дальше происходили невероятные вещи: то в руках фокусника невесть откуда возникали цветы, то из цилиндра вылетал голубь, то из перевернутого стакана с водой не проливалось ни капли.

Затем фокусник попросил у господ, сидящих в первом ряду, какой-нибудь небольшой предмет. В руках у него оказались карманные часы. Один пасс руками – и часы исчезли! Хозяин часов заволновался, потребовал вернуть ценную вещь.

– У меня, уважаемый, ваших часов нет, извольте убедиться. Но я сей же час найду, кто их прикарманил.

Бартошевский одним прыжком преодолел барьер, взбежал по ступеням прохода и остановился возле Аси, пристально посмотрел ей в лицо. В зеленовато-карих глазах она увидела золотистые искорки, яркие губы изгибались в лукавой улыбке, узкая ладонь с длинными пальцами изящным жестом раскрылась перед ней. Она ощутила еле уловимый аромат лаванды.

– Барышня, верните этому господину часы, – сказал он так громко, что слышно было во всем шатре.

– Я… у меня их нет.

– Потрудитесь проверить карманы. Думаю, они у вас.

Ася сунула руки в карманы расстегнутого тулупа… и вытащила злополучные часы.

– Мерси! – артист склонился в шутливом полупоклоне, поцеловал руку совершенно ошеломленной барышни и под аплодисменты зрителей легко сбежал по ступеням к просиявшему хозяину ценной вещицы.

Дальнейшее действо Ася видела как в тумане. Вокруг артиста танцевали девушки в летящих одеждах, похожие на миражи. Одну из них он заключил в черный пенал, а когда под барабанную дробь открыл его, девушки там не оказалось. Зрители вновь заволновались. Верочка, бледная, испуганная, крестилась и молилась. Барабан смолк, зазвучала скрипка, и из-под купола шатра спустились увитые бумажными цветами качели, на которых покачивалась и посылала всем воздушные поцелуи та самая девушка. На этом представление окончилось.

Все последующие дни в родной слободе Асю не покидала задумчивость. Если днем ее отвлекали разговоры, забавы, домашние хлопоты, то ночью, стоило ей закрыть глаза, как перед ней вновь и вновь возникали карие глаза с искорками, лукавая улыбка, раскрывающаяся как цветок рука с нервными пальцами. Ей снились танцующие девушки в легких одеждах, рукоплещущие ряды зрителей. Неужели вся эта яркая, пестрая, праздничная жизнь не для нее? Неужели она так и останется безымянной, безликой певчей на клиросе? И никогда никто не подарит ей такой взгляд, каким Захар смотрит на Варю? И даже имени своего она лишится при пострижении в монахини. Отказаться от пострига? Но куда ей деваться? На что жить? В родительском доме она только гостья. Нет у нее пристанища, никому-то она не нужна в миру.

Вот и последний вольный день, Масленица заканчивается, начинается Великий пост. После обеда сестры попрощались с родней, Петр отвез барышень через Волгу в город до церкви Ильи Пророка, сам отправился дальше по делам. Чем ближе подходили сестры к монастырю, тем большее волнение охватывало Анастасию.

– Ну что ты медлишь? – поторапливала Вера. – Так и к вечерней службе опоздаем. Матушка Феофания недовольна будет.

Ася остановилась в нескольких метрах от монастырских ворот.

– Не пойду я дальше, иди одна. Здесь и простимся.

– Господь с тобой, что ты такое говоришь? Предупреждала я, не надо в этот цирк идти. Бесовское развлечение. Ты после того вечера сама не своя ходишь. Вот и завлек тебя искуситель в свои тенёты. Попросим матушку молебен отслужить о твоей душе, увидишь – отпустит, и успокоишься. Пойдем скорее.

– Верочка, а тебе не страшно, что у тебя не будет ни семьи, ни деток, ничего, кроме монастырской кельи, служб и послушаний? Через два года, как исполнится восемнадцать, примешь постриг и все? Никакой другой жизни?

– Не страшно. Наоборот, мне хорошо, спокойно в монастыре. Стану Христовой невестой, Бог убережет нас от мирских искушений, не даст в обиду. Ну не пугай меня разговорами, пойдем уже!

– Нет, это не для меня. Прости!

Анастасия обняла сестру, поцеловала и пошла, почти побежала прочь.

Вера перекрестила ее спину, прошептала: «Храни тебя Господь…». Постояла в надежде, что сестра одумается и вернется, не дождалась и вошла в кованые ворота монастыря одна.

Глава 4 Фокусник

На Сенной площади было малолюдно. Ветер заметал остатки праздничной мишуры, рабочие разбирали карусель. Из шапито выносили кресла, грузили их на подводы, внутри шатра раздавался стук молотков. Ася с кошачьей осторожностью вошла внутрь. Никто ее не остановил, не обратил внимания, словно на ней была шапка-невидимка. В шатре без красочного убранства все выглядело иначе: голо, неприглядно. Ася обогнула арену, с которой рабочие сгребали опилки, вошла в служебный ход и оказалась на заднем дворе, огороженном крытыми повозками. В сгущающихся мартовских сумерках плясало пламя костра. Возле огня грелись несколько человек. Женщина что-то помешивала в котелке, пахло пшенной кашей и лошадьми.

Ася подошла к рабочему, разбиравшему металлическую конструкцию.

– Сударь, подскажите, где можно найти господина Бартошевского, фокусника?

– Ну я Бартошевский. Чего надо?

Рабочий обернулся, и Ася с удивлением узнала в нем того самого красавца, который занимал ее мысли последние дни. Без грима, фрака и цилиндра он больше походил на приказчика из лавки колониальных товаров.

– Я… Вы меня не узнаете? Ну, часы… у меня в кармане… на представлении. Помните?

– Ну, допустим, и что?

Ася и сама не могла объяснить, почему пришла именно к нему, почему решила, что их что-то связывает, что он должен ее узнать.

– Я хочу работать в цирке, хочу выступать с вами, – сказала, словно в омут нырнула.

– Выступа-а-ать? А что ты умеешь?

– Я?

– Ты, ты. Что я умею – я знаю.

– Петь умею. Я хорошо пою, всем нравится.

– Это в цирке без надобности. Здесь надо быть гибкой, смелой и выносливой, уметь красиво двигаться и пахать как каторжная. Танцевать хоть умеешь?

– Умею… Научусь, то есть…

– Понятно. Ноги покажи.

– Что?

– Ноги, говорю, покажи.

Ася в растерянности приподняла подол и выставила вперед поочередно одну и другую ноги. Бартошевский рассердился, сказал раздраженно:

– Барышня, ты была на представлении, видела, в каких костюмах танцуют мои ассистентки. Надо иметь красивые ноги и стройную фигуру. Что ты мне щиколотки показываешь? Стесняешься – сиди дома.

Ася зажмурилась и задрала подол выше колен. Фокусник обошел вокруг нее, почесал подбородок, скомандовал:

– Тулуп сними.

Она послушно скинула тулуп, поежилась на холодном ветру. Фокусник еще раз обошел вокруг нее, окинул оценивающим взглядом. «Как кобылу покупает», – подумала Ася. В ее душе нарастали недоумение, обида, ведь она ожидала совсем другого отношения, но монастырская привычка к смирению одержала верх над чувствами.

– Одевайся, простынешь, – вновь скомандовал Бартошевский. – Тебя как зовут? Чья будешь? Родители не хватятся?

– Не хватятся. Сирота я. Анастасия Севастьянова.

– А чем живешь, Анастасия Севастьянова?

– В церковном хоре пою… пела.

– О как! Из церкви да в цирк. Отчаянная ты, однако, – Бартошевский заулыбался, его взгляд потеплел, и в глазах вновь заблистали искорки.

– Зося, – окликнул фокусник проходившую мимо девушку, – вот барышня просится к нам в труппу.

В девушке, которую приняла бы за обычную мещанку, встреть ее где-нибудь на улице, Ася узнала ту самую сияющую блестками артистку. Это она сначала исчезла в темном ящике, а потом внезапно спустилась из-под купола шапито.

– Это вместо Клары взять хотите? А что? Комплекция подходящая, росточком такая же, костюм, пожалуй, впору придется. Упитанная чуток, но у нас быстро похудеет.

– Лучше бы, конечно, цирковую… Эту еще обучать и обучать.

– Обучим, лишь бы не трусила. Я тоже не в опилках родилась.

– А вот сейчас и проверим, годится или нет. Айда на арену.

Ася с Зосей стояли посреди круглого пространства, с которого все еще сгребали опилки.

– А что случилось с Кларой? – осмелилась спросить Ася.

– Да ничего плохого. Беременная, замуж собралась. И с тобой ничего плохого не случится, не бойся.

Сверху спустились качели. Вблизи, без цветочной гирлянды, они выглядели как обычные, только с узкой перекладиной вместо доски.

– Садись, – сказал подошедший Стани́слав, – держись крепче, станет страшно – скажи, опустим на арену.

Он надел на Асю пояс, тросик от которого пристегнул к стропе качели и крикнул кому-то в сторону:

– Вира!

Качели дрогнули и медленно поползли вверх. Пол уходил все дальше вниз. Сидеть на узкой перекладине было очень неудобно, даже больно. Ася намертво вцепилась в стропы. Ей почти сразу захотелось крикнуть «хватит!», но она уговаривала себя: «Еще чуть-чуть, еще пару секундочек…». Боялась посмотреть вниз и разглядывала приближающийся купол.

– Стоп! – раздалось снизу.

Качели дрогнули и остановились, слегка раскачиваясь. Ася посмотрела под ноги и удивилась, как она, оказывается, высоко. Снизу расстояние до купола вовсе не выглядело таким уж большим, но сверху!.. Голова сразу закружилась.

– Майна! – крикнул фокусник, и Ася поехала вниз. Ноги коснулись пола, она спрыгнула с перекладины, но разжать пальцы рук сразу не смогла, их свело судорогой. Потребовалось несколько секунд, чтобы отпустить стропы.

– Ну что ж, годишься, беру тебя в ассистентки, – улыбнулся Станислав. – Зося, забирай новенькую под свое крыло, будешь ее обучать.

К утру на месте шапито была только утоптанная земля, по которой ветер лениво гонял обрывки афиш, клочки сена. На рассвете обоз с цирковыми артистами, реквизитом и дрессированными животными покинул Ярославль. Новая знакомая крепко спала, плотно завернувшись в одеяло, а от Аси сон бежал. И дело было вовсе не в жестком тюфяке, а в мыслях, тревогах и предвкушении приключений. От жаровни с тлеющими углями шло тепло, но в кибитке все равно было холодно. Ася вылезла из-под одеяла, завернулась в свой тулуп и высунула голову из-под полога.

Занимался поздний мартовский рассвет. Алая полоска над горизонтом ширилась, окрашивая тревожными отсветами сизые тучи. На ее фоне четко вырисовывались темные силуэты голых деревьев. Над ними кружили черные птицы, то ли вороны, то ли грачи. Показался краешек солнечного диска. Светило уверенно выбиралось из плена облаков. Еще минута – и засияло, вмиг изменив мир. И облака, и осевший снег окрасились в праздничный алый цвет. Серп луны над горизонтом бледнел, словно растворяясь. Небо быстро светлело, от ночи не осталось и следа.

Ася и сама не заметила, как в порыве чувств запела тропарь воскресный, сначала тихонько, чтобы не разбудить Зосю, затем увлеклась, и голос полетел, как в храме, торжественно и вольно, пока ворчание спутницы не прервало ее пение.

На следующий день обоз прибыл в Нижний Новгород. Ася с любопытством вертела головой. Большой, многолюдный, шумный город пугал и притягивал одновременно. Пока владелец цирка договаривался в управе о месте для шапито, Станислав пригласил девушек, работающих в его номере, в трактир, новенькую усадил рядом с собой. В ожидании полового с заказанными блюдами спросил:

– Барышни, скажите, я один слышал сегодня на рассвете, как над нашим обозом поет ангел, или вы тоже это слышали?

Все удивленно переглядывались, только Зося хмыкнула:

– Ангелов не слыхала, а новенькая спозаранок спать не давала. Петь ей вздумалось.

– Ну, раз она тебе спать мешает, могу ее в свою кибитку забрать.

Среди девушек прошелестел смешок. Зося поджала губы:

– Забирай, не впервой чать.

Ася зарделась, сказала потупившись:

– Извините, я больше не буду.

Станислав ответил уже серьезно:

– Не смущайся, поешь ты славно. Надо подумать, как использовать это в номере. Пожалуй, я сам займусь твоей подготовкой.

Сердце Аси радостно встрепенулось – Он! Сам! Она готова была учиться хоть сейчас.

Шатер разрешили установить на Софроновской площади на Нижнем базаре. Бойкое место, близость пристани и обилие магазинов обещали хорошую выручку. Пока шли работы, Бартошевский действительно взялся за обучение новенькой.

Труппа расквартировалась в «нумерах» над трактиром. Окна выходили на Волгу, запруженную пароходами, баржами, лодками. Движение на реке было не менее оживленным, чем на городских улицах. Асю поселили в одной комнате с Зосей. Девушки понемногу сближались. В редкие свободные вечера им нравилось сидеть на подоконнике, смотреть на огоньки пароходов, барж и болтать. Зося рассказывала много цирковых баек, приоткрывала секреты фокусов. Однажды, уже укладываясь спать, она вдруг сказала:

– Ты бы поосторожнее была с нашим… фокусником. Ты не первая, на кого он глаз положил. Как бы ты, открытая душа, в беду не попала. Строже будь, держи Бартошевского на расстоянии. Это я тебя по дружбе предупреждаю.

Новоявленная подруга уснула, а Ася все ворочалась, думала, вспоминая сегодняшнюю репетицию: как Станислав сжимал ее талию, помогая сделать сальто, как заглядывал в лицо, как лучились его глаза… Верить Зосе не хотелось, но с этого дня она стала осторожнее, уже не доверялась Бартошевскому так безоглядно.

Настал день Асиного дебюта. В начале представления она вместе с другими девушками вышла на арену в гусарском ментике и короткой до колен юбочке. Четко выполнив под музыку все движения, которым ее научила Зося, вернулась в кибитку, переоделась в расшитое блестками трико, струящееся полупрозрачное платье и парик – все точно такое, как на Зосе. Со зрительских мест их и не отличишь друг от друга. В кибитку заглянул Бартошевский. Вид собранный, даже строгий, нет и следа обычной дружелюбности.

– Готовы? Номер начинается, все по местам. С Богом!

Ася завернулась в темную накидку и, шепча молитвы, вскарабкалась по веревочной лестнице на самую макушку шатра. Здесь, приникнув к люку, ждала условного момента. Наверху было ветрено и страшно. Наконец Зося вошла в ящик, Станислав накинул на него покрывало и через несколько секунд сдернул. К изумлению публики ящик оказался абсолютно пуст. Ася знала, что Зося там, внутри, за фальшивым дном. Настал ее, Асин, черед. Скинув плащ, девушка нырнула в люк и села на увитую бумажными цветами перекладину. Скрипач заиграл вальс Штрауса, флейтист подхватил мелодию, качели медленно пошли вниз. Ася запела. В этот момент страх прошел, она даже начала слегка раскачиваться, словно на садовых качелях. Публика замерла, и лишь когда Асины ноги коснулись арены, зал взорвался аплодисментами. Номер имел поистине оглушительный успех. Все последующие дни у кассы цирка выстраивалась очередь, зал был полон, сборы выросли. Изменилось и отношение труппы к новой артистке, она стала своей. Но самое значимое для Аси было то, что изменилось отношение Станислава: исчезла снисходительность, а во взгляде появились не только интерес, но и теплота.

На летние месяцы цирк переехал в Ялту, поближе к состоятельным скучающим курортникам. По понедельникам у артистов был свободный от выступлений день. Днем все равно многие репетировали, готовили новые, оттачивали старые номера, зато вечером можно было отдохнуть. Станислав приглашал Асю на прогулку по набережной. В труппе заключались пари на то, как далеко зашли отношения этой парочки и когда эта идиллия закончится. Новоявленная «звезда» не замечала ни шепотка за спиной, ни поджатых губ подруги. Ася просто была счастлива и ни до кого, кроме любимого, ей не было дела. Однако, несмотря на влюбленность, помнила предупреждение Зоси, себя блюла строго. Станислава неприступность девушки распаляла все больше.

Бархатный сезон подходил к концу, гуляющих с каждым днем становилось все меньше. Количество зрителей в шапито тоже уменьшалось, билеты продавались хуже. Шли последние представления, на днях труппа собиралась покинуть благословенный Крым и перебираться в один из больших ярмарочных городов.

Станислав и Ася, прогуливаясь по набережной, спустились на опустевший пляж. Парочка села у самой кромки воды на отполированную морем корягу. Они разулись и подставили усталые ступни набегающим волнам. По контрасту с прохладным вечерним воздухом нагретая за день вода казалась теплой, ласкала кожу. Солнце, теряя яркость, спешило к горизонту. Вот коснулось краешком линии горизонта и расплылось желтком на голубом блюде моря. Оранжевая дорожка протянулась по мятому шелку воды прямо к их ногам, словно манила за горизонт. С каждой секундой солнце таяло, становилось всё меньше, вот-вот исчезнет совсем. И Станислав поспешил, пока оно не погасло, сказать то, чего и сам от себя не ожидал:

– Асенька, пойдешь за меня замуж?

Пока труппа переезжала в другие края, Ася взяла неделю отдыха и поехала в Ярославль за благословением родных.

Появление нарядной, счастливой родственницы, да еще с подарками вызвало изумление, в семье ее считали пропащей. Здоровье бабушки к тому времени стало сдавать, и ей было не до замужества внучки. Живая, не пропащая, жених нашелся – и слава Богу, одной заботой меньше. Перед Марусей, когда на том свете свидятся, совесть чиста будет.

Варя ходила на сносях, поэтому все ее мысли работали в одном направлении. Разглядывая фотокарточку будущего зятя, она сказала:

– Приличный господин, симпатичный. У вас должны родиться красивые детки. Ну, актер, что ж теперь? Тоже работа. Зарабатывает, поди, неплохо. Выходи с Богом.

Ася отправилась в монастырь свидеться с любимой младшей сестренкой. Верочка за прошедший год выросла, повзрослела, из подростка превратилась в девушку. Узнав в нарядной барышне сестру, Вера бросилась ей на шею, расплакалась.

– Я верила, что Господь не оставит тебя, молилась, чтобы ты была жива-здорова. Он услышал мои молитвы! Ты приехала!

Узнав о предстоящем замужестве, она опечалилась.

– Как я могу тебя благословить на такое? Думаю, мама была бы против брака с циркачом. И запретить не могу, ты старшая. Знаешь, поговори с матушкой Феофанией, у нее попроси благословения.

По настоянию сестры Ася решилась на разговор с игуменьей, хоть и боялась осуждения. Однако нагоняя не последовало.

– Хорошо, что ты не сделала ошибку и не приняла постриг, раз нет призвания к служению Богу. Я не одобряю стезю, которую ты выбрала, но это твоя жизнь и твое решение. А замужество дело хорошее, если любишь – выходи. Венчайся, и Господь благословит сей брак. А я молиться за тебя буду. Ступай с Богом.

С легким сердцем Ася вернулась в труппу, и на масленичной неделе, ровно через год после судьбоносного циркового представления влюбленные обвенчались.

Ася считала себя счастливицей, ведь у нее самый лучший муж – красивый, заботливый, нежный. Осуществилось ее желание блистать на публике. Она пела, и ей рукоплескали. Однако именно в те моменты, когда мы не ждем подвоха от судьбы, она преподносит нам свои сюрпризы.

Глава 5 Взлет Чайки

Прошло без малого три года. С окончанием очередного курортного сезона труппа, в погоне за аншлагами, перебралась из теплой Ялты в Нижний, поближе к ярмаркам.

В тот ненастный октябрьский вечер шатер был полон зрителей, и директор довольно потирал руки. Ася гримировалась к вечернему выступлению. Обычно ей помогал муж, но в этот вечер он куда-то пропал. До выхода оставалось совсем немного времени, и Ася беспокоилась. Наконец Станислав появился в гримёрке, отмахнувшись от вопросов, быстро переоделся. Ася обратила внимание, что он бледен и напряжен, не дождалась улыбки, привычных напутственных слов. В конце номера, когда Станислав помог ей сойти с трапеции, она заметила, как дрожит его рука. И – небывалое дело – муж то ли забыл, то ли не успел убрать прикрепленную к поясу длинную вуаль, и Ася запуталась в ней, делая сальто. Переодеваясь в униформу для финального парад-алле, она с беспокойством ждала возвращения Станислава, гадала, что последует за смазанным концом номера: упреки или извинения. Закончилось представление, приближалась ночь, а мужа все не было, тревога Аси росла. Дело в том, что Бартошевский оказался азартным игроком, не раз, проигравшись в пух и прах, давал зарок больше не садиться за игральный стол, но иногда срывался. Уж не сорвался ли вновь? Это сулило большие неприятности. Ася решила отправиться в гостиницу одна, в надежде, что муж уже там. У выхода ее остановил владелец цирка, за ним тенью следовал белый как полотно кассир. – Так, никому не покидать цирк до прибытия полиции! Всем собраться на манеже. – Что случилось? – перешептывались артисты. – Никак кассу обчистили? Худшие опасения подтвердились. После представления кассир обнаружил, что вся выручка за последние дни, хранившаяся в железном сундуке, исчезла, причем следов взлома полиция не нашла, сундук был открыт ключом. Первоначально подозрение пало на кассира, несмотря на его заверения в невиновности, но следом обнаружилось, что среди собравшихся на манеже артистов и служителей цирка отсутствует фокусник, и никто его не видел по завершении представления. Перед выходом на манеж он разговаривал с кассиром и мог незаметно вытащить ключ от сундука из нагрудного кармана, к тому же в труппе знали о страсти Бартошевского к игре в рулетку, поэтому он и стал основным подозреваемым в грабеже. Ася боялась поверить, что это муж обокрал кассу. Всю ночь она не сомкнула глаз, в тревоге ходила по гостиничному номеру из угла в угол и ждала, что он придет, и все подозрения окажутся недоразумением. Осенний ветер бездомным щенком скулил в трубе нетопленного камина, швырял в стекло струи дождя. Может, Станислав кутит где-то в кабаке с поклонниками? Такое изредка случалось. А может быть, сидит в номере приятеля, коверного Феофана? И такое случалось. Ася накинула на плечи платок и вышла в коридор гостиницы. За дверью обнаружила полицейского. Он запретил ей покидать номер. Утром Асю увезли в отделение на допрос. Двое суток она провела в кутузке, было время подумать о своей жизни. Растаяли девичьи мечты о «вечной любви» и семейном счастье. На смену недоумению, ожиданию, что Станислав скоро объявится и развеет подозрения, пришла полынная горечь предательства. Он променял ее, их общее будущее, успех, доставшийся тяжким трудом, каждодневным риском на пачку денег. Всего-то. Его слова, клятвы, обещания оказались пустышкой. Некстати вспоминались самые счастливые дни, самые нежные слова, самые радужные надежды. Больно. Как больно! Ася кусала губы, чтобы не разрыдаться. На третий день обвинения в соучастии с нее сняли и отпустили. Гостиничный номер, в котором они жили, носил явные следы обыска, но самым неприятным было то, что хозяин номеров отказал ей в проживании, а владелец цирка, не заплатив жалования, выгнал из труппы. Все негодование обокраденных, обманутых коллег обрушилось на ее плечи, никто не верил в ее непричастность. В один день Ася оказалась на улице без работы, без жилья, без денег, без друзей. Она бесцельно брела вдоль улиц, подгоняемая пронизывающим ветром, оглушенная свалившимся на нее несчастьем. Давно ли стояли солнечные дни бабьего лета? Кроны деревьев сияли золотом, словно купола соборов, а под ногами расстилался мягко шуршащий ковер из опавших листьев. Как быстро промелькнули эти благословенные дни! Холодный ветер треплет голые ветви деревьев, разносит горький дымок от сжигаемых куч прелых листьев – все, что осталось от былой роскоши ранней осени. Минувшей ночью резко похолодало, к утру полетели первые снежинки, а к обеду разыгралась настоящая метель. Снег падал на черную, как антрацит, мостовую густо, хлопьями. В снежной круговерти бесшумно, словно миражи, возникали и исчезали экипажи, прохожие, спрятав лица в шарфы или поднятые воротники, скользили мимо Аси, и ей казалось, что она осталась одна живая, настоящая в этом призрачном мире. Она совсем продрогла, увидев церковь, решила зайти погреться. На паперти двое нищих: старик в ветхом зипуне и девочка-подросток протянули к Асе озябшие руки. Положить в детскую ладошку ей было нечего, хоть и выглядела барыней: драповое пальто, бархатная муфта, шляпка с пером. Впору самой вставать на паперти с протянутой рукой, только кто же ей подаст в такой-то одежде? В церкви было тихо, немноголюдно – обедня уже закончилась. Ася молилась пред иконами и размышляла, что может свалившееся на нее несчастье это наказание за отступничество, за то, что покинула монастырь, погрязла в мирских грехах? Но ведь Бог не зря дал ей красивый голос, талант, не для того, чтобы скрыть их в монастырских стенах. Она должна стать настоящей певицей, петь для людей. Это ее дорога. И она будет петь, что бы вокруг не происходило, Господь ей в этом поможет! Откуда пришла такая уверенность, Ася не знала, но в голове созрел четкий план действий. Выйдя из храма, она прямиком направилась на Студеную улицу, в лучший в городе ресторан Наумова, куда ее однажды водил муж. Она заняла столик возле окна, откуда был виден весь зал. Осмотрелась: белые накрахмаленные скатерти, позолоченная люстра с подвесками, чахлые пальмы в кадках по углам, немногочисленная чистая публика – ресторан выглядел весьма прилично. В простенке меж бархатных портьер установлено лакированное пианино с канделябрами, сидя за ним щеголеватый тапер наигрывает модные романсы. У дальней стены дубовая стойка буфета с горкой пирожных в стеклянной вазе и глянцево-румяными фруктами в плетеных корзинках. За спиной буфетчика шпалера бутылок с яркими этикетками. Рядом с буфетом конторка кассы, в которой восседает солидный господин. Пряди напомаженных волос, зачесанных от уха, едва прикрывают предательски поблескивающую лысину. С ним-то и надо Асе поговорить, вот только как к нему подойти? Просто спросить, не нужна ли в ресторане певица? Станет ли он слушать незнакомую барышню, пришедшую с улицы? А ведь от его ответа сейчас зависит ее судьба, если этот важный господин скажет «нет», шанс будет потерян, уговорить его уже не удастся. Ася понимала, что рисковать нельзя, поэтому не спешила, обдумывая план действий. Возле столика возник половой в черном сюртуке и длинном, в пол, накрахмаленном белом фартуке: – Чего изволите-с? Ася посмотрела меню и поняла, что денег хватит только на стакан чая, его она и заказала. Говорила небрежно, словно могла себе позволить все меню, но что-то не хочется. В глубине души боялась, что ее прогонят, однако, вежливый половой принес не только хорошо заваренный ароматный чай в прозрачном бокале, но к нему выставил на стол блюдце с тонкими ломтиками лимона, вазочки с вишневым джемом и кусками сахара и тарелку с парой печенек. Вот почему чай здесь такой дорогой! Несмотря на сосущее чувство голода, Ася не торопилась, сидела над тарелкой с печеньем, неспешно пила чай по глоточку, тянула время, дожидаясь, пока зал заполнится публикой. Выждав момент, когда тапер после очередного перерыва направится к инструменту, она подошла к нему, положила на клавиши последний гривенник и сказала: – Я хотела бы спеть «Чайку», подыграйте мне, пожалуйста. – А вы, сударыня, умеете петь? – Умею. Я певица, – как можно уверенней ответила Ася. Тапер пожал плечами, забрал гривенник и сел за инструмент. После вступительных аккордов Ася запела, и ее сильный, бархатистый голос полетел вольно, как та самая чайка. Все головы в зале повернулись в ее сторону. Стихли разговоры. Люди, покидающие ресторан, остановились в дверях, вернулись за свои столики. Она допела, публика разразилась аплодисментами. Раздались выкрики: «Браво! Бис!». Ася спела еще один романс – «В лунном сиянии» – и снова успех. Раскланявшись, она вернулась за свой столик. Через пару минут возле нее возник тот самый напомаженный господин, к которому она не осмелилась подойти. – Вы позволите, сударыня? – и, не дожидаясь ответа, уселся за ее столик. – Я хозяин этого заведения. Мне понравилось ваше пение, и, если вы не связаны иными обязательствами, предлагаю вам контракт, для начала на три месяца. Вы каждый вечер будете петь в моем ресторане, развлекать публику, а я обязуюсь исправно платить денежки. Плюс бесплатный обед. – И ужин, – добавила Ася. – И ужин, помявшись, повторил господин. – Сколько вы платите в день таперу? Ресторатор назвал скромную сумму, Ася уверенно запросила вдвое больше. Поторговавшись, сошлись на полуторной цене.

Весь вечер она пела перед полным залом – все столики были заняты. Половые без устали бегали с подносами. Довольный ресторатор потирал руки, подсчитывая прибыль. Поздним вечером Ася покинула заведение сытая и с деньгами в кармане. Она сняла себе номер в ближайшей гостинице и впервые за последние дни уснула спокойно. Ее больше не мучили страхи, появилась уверенность, что не пропадет она без своего беглого мужа.

Минули три месяца, за ними еще три. Ася продолжала каждый вечер развлекать пением посетителей ресторана, и каждый вечер зал был полон. Люди приходили семьями, чтобы послушать романсы и народные песни в исполнении никому доселе неизвестной певицы. Она взяла себе псевдоним Чайка. Личность Чайки была окутана тайной, публика гадала, откуда взялась эта дива. Цирк уехал из Нижнего, и никто, кроме хозяина заведения не знал ее настоящего имени.

Однажды в перерыве между выступлениями тапер Шишунов шепнул ей:

– Гляди-ко, вон тот столик, у пальмы… Знаешь, кто эти господа? Сам Собинов пожаловал тебя послушать!

У Аси сердце ухнуло вниз. Кто такой Собинов она, конечно, знала, доводилось и граммофонные пластинки с его голосом слушать, видела афиши концерта в Дворянском собрании и мечтала попасть хоть на галерку, чтобы вживую послушать великого тенора, но билетов было не достать. А увидеть великого певца вот так, запросто, за столиком в ресторане и не ожидала.

– Да полно вам, просто пообедать люди зашли. Тоже, поди, едят, как и мы. Я тут причем? – неуверенно ответила Ася.

– Давай-ка исполним «Акацию» для такого гостя, – предложил Шишунов, и его пальцы побежали по клавишам.

Ася запела модный романс «Белой акации гроздья душистые». Она любила этот романс и пела особенно искренне, душевно, каждый раз вспоминая майскую Ялту, первые признания в вечной любви, свои мечты. И оттого, что все то чистое оказалось поруганным, в ее голосе дрожали слёзы. Зал замер. Слышно было, как кто-то уронил вилку. Допела. Посетители ресторана не жалели аплодисментов, кричали: «Браво!», «Ча́йку давай!». Ася спела и свою коронную «Чайку», а следом романс Юрьева "Молчи, ямщик", имевший особое воздействие на слушателей. Раскланиваясь, она увидела, что сам Собинов и его товарищи аплодируют стоя. Тапер встал, тоже поклонился публике и, отирая пот с лица, направился в подсобку, служившую им гримуборной и комнатой отдыха. Ася не замечала усталости, хотела петь и петь, но вынуждена была отправиться следом. Не успела присесть, как в дверь постучали. На пороге стоял взволнованный Собинов.

– Извините меня за вторжение, я пришел выразить вам, уважаемая Чайка, свое восхищение. Заставить молчать и слушать ресторанную публику может только большой талант. Вы талантище!

Ася ощущала себя как во сне, словно не с ней это происходит. Будто крылья за спиной выросли. Она и гостя видела как сквозь туман.

На следующий день ей в гостиничный номер доставили целую корзину чайных роз от Собинова, а следом пришел и сам Леонид Витальевич. В этот визит она рассмотрела его хорошо. Красавец! Холеный до невозможности, а в общении простой и открытый. Скоро в разговоре Ася забыла о смущении. Собинов предложил ей принять участие в благотворительном концерте в оперном театре наравне с лучшими певцами России. Ася растерялась:

– Я? Я же простая крестьянка, и в нотах-то слабо разбираюсь, все с голоса разучиваю… В консерваториях не обучена. Я же просто пою, по-народному. Куда ж мне с вами…

– Вот и пойте, как поете, сердцем. Техничных-то певцов у нас хватает, а таких, как вы, из народа, из самой его серёдочки, и не найти больше. Пора вам из ресторана да на большую сцену. А я помогу. Все-таки мы с вами земляки. Я ж тоже ярославский. По одним улицам в юности ходили, одним воздухом дышали.

И Ася решилась, дала согласие.

Ночь накануне выступления она не спала и уж жалела о своем согласии. Ну куда ей, бывшей слободской девчонке, на театральную сцену? Как говорила бабушка Матрена, «со свиным-то рылом, да в калашный ряд». Но все же к назначенному времени Ася уложила косу короной вкруг головы, надела свой лучший наряд и пришла, не чуя под собой ног, в оперный театр. Боялась, что вахтер ее не пустит, не знала, как ответить на вопрос: «Вы, дамочка, кто такая будете?», однако, услышав фамилию Собинова, вахтер пропустил и показал, куда ей идти.

Открыл концерт Собинов и зал взорвался от аплодисментов, как только он вышел на сцену. Впервые Ася слушала его пение вживую, не на пластинке, и оно подействовало на нее так сильно, что она забыла о своих страхах. Потом выступал дуэт певцов, и наконец, Ася услышала: "А сейчас для вас поет Анастасия Бартошевская!". Ее начала бить нервная дрожь. Леонид Витальевич слегка подтолкнул в спину. Она на ватных ногах вышла на большую сцену. Свет рампы ослепил, а дальше – черная пропасть, в которой угадывалось, жило, дышало что-то огромное, многоголовое. Аккомпаниатор пробежался по клавишам рояля, Ася запела, и тут же страх уполз. Ася стала различать лица сидящих в зале, видела, как внимательно ее слушают, и она готова была петь и петь.

Успех был грандиозный! Истинные ценители вокала аплодировали стоя.

За кулисами артисты поздравляли с дебютом, а Леонид Витальевич вручил букет нежных роз. После концерта последовал банкет, а затем слегка пьяненький Собинов вызвался отвезти Чайку на своем моторе до гостиницы. Час был поздний, а выпитое шампанское кружило головы, и он остался в ее номере до утра. Ася уже не была наивной, понимала, что в жизни дамского любимца Собинова, это всего лишь эпизод, один из многих. Она, как и многие женщины, не устояла перед его обаянием, но сознавала, что самое ценное, на что может рассчитывать, это дружба с великим певцом. Ею Ася дорожила безмерно.

Наутро завтракали вместе в ресторане гостиницы. Просматривая свежие газеты, Леонид Витальевич прочитал отзыв о вчерашнем концерте. Рецензент написал, что среди великих певцов каким-то образом затесалась кафешантанная певичка Бартошевская. Собинов рассердился: «Этот писака за кого меня принимает? Придется объяснить, что я, Собинов, тоже кое-что в пении понимаю!», и сразу после завтрака он поехал в редакцию разбираться с незадачливым журналистом. На следующий день в свежем номере этой газеты была новая статья с извинениями в адрес певицы и признанием ее успеха. Этот поступок великого певца сразу поставил молодую певицу в один ряд с признанными артистами, сделал ее известной.

Жизнь Аси круто изменилась. Собинов предложил ей совместный гастрольный тур по России. Города, театры, лучшие гостиницы замелькали, как в калейдоскопе. Проснувшись поутру в гостиничном номере, Ася не сразу вспоминала, в каком городе сегодня находится. Пришла известность, значительные гонорары. Вчерашняя крестьянка не знала, что делать с такими деньгами. Ее туалеты заблистали жемчугами, в ушах, на пальцах сияли бриллианты. Поклонники караулили после концертов возле служебного выхода. Номера в гостинице были похожи на цветущие оранжереи. Асе казалось, что она спит и никак не может, да и не хочет выбраться из этого ошеломительного сна.[3]

Глава 6 Слава и любовь

Сентябрь. Еще вполне по-летнему жаркий ялтинский полдень. Легкий бриз едва колышет штору в распахнутых окнах гостиничного номера, наполняя его запахами моря, нагретых солнцем трав. На чайном столике остатки ресторанного завтрака. С улицы доносится шум проезжающих экипажей, голоса, чей-то смех. День в разгаре, а у Аси он только начался. Она неспешно расчесывает густые темно-русые волосы, сидя перед зеркалом. Видели бы ее сейчас родные! Им приходится вставать затемно, тяжко трудиться от зари до зари, а она привыкла ложиться спать за полночь, вставать к обеду. Только родные далеко, да и вспоминают ли ее? Уж несколько лет, как не бывала она в Яковлевской слободе.

Много ли общего между той босоногой слободской девчонкой в затрапезном платьишке и этой дивой в атласном пеньюаре? Та Аська мечтала хоть одним глазком увидеть теплые края, куда улетали на зиму журавли. И ведь сбылось: Ялта, море, пальмы, да вот напасть – этим ее уже не удивить. Меняются города, но каждый день похож на другой: концерты, праздная публика, ресторанная еда, мелькание гостиничных номеров. Все временное и в то же время порядком надоевшее, утратившее прелесть новизны. Чего она хочет? Сама не знает…

Посыльный принес записку Собинова, а в ней пригласительный билет на домашний концерт на царскую дачу в Ливадии, на обороте приписка: «Мы приглашены петь перед семьей императора. Заеду за тобой к четырем часам пополудни, будь готова». У Аси перехватило дыхание, закружилась голова. Петь перед императором! Могла ли она такое вообразить, бывшая девочка-сиротка из церковного хора?

Около четырех часов дня перед гостиницей остановился щегольской экипаж. Собинов в легком белом костюме взбежал по ступеням крыльца и через минуту вошел в номер. Увидев Асю в ее лучшем концертном наряде – парчовом с золотым шитьем сарафане и расшитом жемчугами кокошнике, присвистнул:

– Да разве ж можно ехать в Ливадию по жаре в таком виде? Ты ж вспотеешь хуже лошади!

– Так ведь перед царской семьей буду петь, – растерянно оправдывалась Ася.

– Вот именно, а наш император, равно как и императрица, предпочитают разумную простоту и комфорт. Помпезность у них не в чести. Сама увидишь.

Леонид распахнул дверцы шифоньера и извлек летнее платье из белой кисеи, лиф которого украшала гирлянда из мелких шелковых розочек.

– Надень это, в самый раз будет. А волосы заплети в косу. У тебя десять минут. Жду в пролетке.

Ася быстро переоделась, косу уложила короной вкруг головы. Суета на время затмила волнение, ехали словно на обычную прогулку, перекидываясь легкой дружеской болтовней, любуясь видами южного Крыма, морскими пейзажами. Но стоило Асе ступить на территорию царской дачи, как волнение с новой силой обрушилось на нее, и она уже плохо понимала, что говорит ей спутник. Впрочем, он тоже примолк, сосредоточился, волнение Аси передалось и ему.

На лужайке перед дворцом расположилась группа фрейлин в светлых батистовых платьях. Вокруг бегали дети, шумные и непоседливые, как все дети в их возрасте. Рядом на теннисной площадке молодежь играла в теннис, оттуда раздавались крики, звуки ударов по мячу, смех зрителей. С лужайки открывался завораживающий вид на спокойное бескрайнее море, сияющее в солнечных лучах, на обсаженную стройными темными кипарисами аллею, ведущую к пляжу, яркие шатры купален на берегу. Большой полосатый тент был раскинут здесь же, на лужайке, он защищал от солнца стол, уставленный вазами с фруктами, кувшинами с крюшоном. Из серебряных ведерок со льдом торчали горлышки бутылок игристых вин. Атмосфера всеобщей расслабленности, беззаботности подействовала и на приехавших артистов. Ася представила, как нелепо выглядела бы она сейчас в своем концертном платье, и шепнула «Спасибо!» своему покровителю и другу. Он понял, улыбнулся одобряюще.

Музыкальный вечер удался. Ася пела много, охотно, волнение, как обычно, оставило ее, стоило только начать петь. Во время небольшого перерыва она спросила у друга, когда же прибудут император с императрицей.

– Так вот же они. Разве ты их не узнала? – удивленно ответил он, указав взглядом на невысокого подтянутого офицера с аккуратной бородкой и роскошными усами и одну из дам, одетую в батистовое летнее платье и широкополую шляпку. У женщины было красивое лицо с правильными чертами и печальным взором. Обычные люди. Ася была поражена, так мало походили Николай Александрович и Александра Федоровна на парадные портреты, висящие в присутственных местах.

– Знаешь что, Асенька, спой-ка ты им свои простые народные песни, император любит все настоящее, – подсказал Собинов.

И она спела и про горемыку-мужика, попавшего в Сибирь, и про московского ямщика, про горюшко горькое осиротевших детей. Пела те самые песни, что слышала в детстве, в родной слободе. Смолкли веселый смех и беззаботные разговоры. Теннисная площадка опустела, офицеры собрались вокруг лужайки. Император слушал, опустив голову, на его глазах выступили слезы.

Чтобы разрядить обстановку, Ася запела девичий заигрыш, звучавший на крестьянских посиделках. Слушатели оживились, заулыбались. Раскланиваясь, певица встретилась глазами с молодым поручиком, облокотившимся на изящную деревянную балюстраду беседки. Ладный черноглазый красавец с орлиным профилем, в белом летнем кителе с золочеными эполетами. Тонкие полоски темных усов, внимательный взгляд… Ася понимала, что не могла ранее встречать этого мужчину, ведь она не была вхожа в светское общество, но у нее возникло ощущение, что между ними есть какая-то связь. Да и он смотрел на молодую женщину слегка удивленно, словно вспоминая забытые черты.

После концерта растроганный ее пением Николай Александрович поблагодарил певицу, сняв с пальца, подарил перстень и сказал на прощание:

– Какая же вы Чайка? Вы соловушка. Мне сказали, что вы нигде не учились пению. Вот и хорошо, и не учитесь, вам это не надо. Так и пойте, сердцем своим, душою.

Остаток вечера, до глубокой ночи Ася взволнованно ходила по гостиничному номеру, не в силах успокоиться после пережитых впечатлений. Сон сморил лишь под утро, да и то оказался беспокойным. Ей снился тот самый взгляд, золоченые эполеты. Тонкие усы щекотали ее губы. Сон был таким жарким, до неприличия, что она проснулась вся в поту.

Через неделю певица вновь получила приглашение на музыкальный вечер в Ливадию. Волновалась еще сильнее, чем в первый раз, но причина на этот раз была другой: она и хотела, и боялась встретить того самого поручика. А еще больше боялась не встретить его никогда.

Ветреный день напомнил о приближающейся осени, из-за испортившейся погоды концерт перенесли во дворец. Ася увидела заинтересовавшего ее офицера сразу, едва войдя в гостиную. Поручик улыбнулся ей, как знакомой, и она улыбнулась в ответ. Весь вечер Ася пела, то и дело встречаясь с ним взглядом. Похоже, он догадывался, что в этот раз она поет для него. Румянец заливал ее щеки при воспоминании об утреннем сне.

После концерта поручик вызвался проводить певицу до ландо и, прощаясь, поцеловал ее руку. Ничего необычного, ей часто мужчины целовали руки, но этот поцелуй стал для Аси особенным. Совсем близко увидела она коротко остриженные волосы, два завитка на макушке – признак удачливости, почувствовала аромат его туалетной воды. И вдруг услышала внутри себя голос: «Это он, твой суженый». Слова прозвучали неожиданно, но так явно и уверенно, что она, еще не зная его имени, уже ни минуты не сомневалась, что этот мужчина станет самым важным в ее судьбе.

На следующий день посыльный принес в номер певицы две корзины: одну с крымскими розами, и вторую, наполненную разноцветными виноградными кистями – темно-синими, розовыми, прозрачно янтарными. Ася подбежала к окну. Она не ошиблась – тот самый офицер садился в пролетку. Заметив ее в окне, улыбнулся и четким движением приложил руку к фуражке, отдавая честь. Среди роз Ася нашла визитку: «Поручик Кирасирского Её Величества лейб-гвардии полка Бекасов Виктор Николаевич».

Их роман развивался быстро, бурно. Две страстные отчаянные натуры не скрывались от чужих глаз. Совместные прогулки, поездки в горы, ужины с шампанским на берегу моря. Их счастливые дни не омрачало даже то, что Анастасия Бартошевская по-прежнему была официально замужем за своим беглым мужем. Она просто о нем не вспоминала, эта деталь биографии вдруг стала такой несущественной для нее, словно Станислава и не было вовсе.

Теплые дни бархатной ялтинской осени пролетели быстро. Императорская семья со всеми придворными вернулась в Северную столицу, а вместе с ними отбыл и офицерский полк. Ася с печалью в сердце отправилась в очередной гастрольный тур.

После того как певица была признана и обласкана самим императором, ее слава и гонорары взлетели до небес. Теперь Ася могла выбирать, где и на каких условиях петь. У нее появились импресарио Самуил Яковлевич Штерн и целый штат прислуги, просторная квартира на Пречистенке, собственный экипаж. Больше не было нужды петь за обеды и ужины, и она расторгла все ресторанные контракты, а вместе с ними исчезла певица Чайка. Анастасия Бартошевская пела только в лучших концертных залах. Газеты наперебой печатали рецензии на ее концерты, смаковали подробности необычной, наполовину придуманной импресарио биографии. Только что появившиеся студии звукозаписи выпускали граммофонные пластинки с ее песнями. Бартошевскую даже пригласили сниматься в новомодном развлечении – кино! Это стало увлекательным приключением. Ася снялась в двух-трех сентиментальных лентах в качестве артистки. Но съемки отнимали много времени, мешая гастролям, а немые фильмы не раскрывали ее главный козырь – голос, так что больше Бартошевская согласия на участие в съемках не давала.

Асю этот золотой дождь не столько радовал, сколько пугал, она не знала, что с таким богатством делать. Бережливость и практичность выросшей в бедности женщины мешали сорить деньгами, а сберечь их, применить с пользой и просто контролировать свои доходы она не умела. Певица очень устала от этих забот, от ежедневных концертов, бесконечных переездов, толп поклонников у служебного выхода из театра, норовящих оторвать в качестве сувениров пуговицы, куски кружева с ее платья.

После очередного концерта разгоряченная публика, караулившая возле служебного выхода, чуть не смяла Асю, тяжелый букет угодил в лицо. Толпа кричала, свистела, под ноги летели цветы. С помощью пары юнкеров едва живая от испуга дива добралась до своего экипажа. С тех пор на выходе ее сопровождала охрана. Набрав в легкие воздух, как перед прыжком в воду, в окружении солдат, не глядя по сторонам, Ася быстро пробегала расстояние между служебным выходом и экипажем с поднятым верхом, и выдыхала только тогда, когда экипаж трогался с места.

Однажды, кажется, это было на гастролях в Уфе… или в Казани, ей показалось, что среди поклонников мелькнуло знакомое лицо. Станислав? Возможно ли? Или померещилось? Или просто кто-то похожий? Но останавливаться было опасно. Ася вскочила в экипаж, захлопнула дверцу. Ночью в поезде, мчавшем ее в Екатеринбург, никак не могла уснуть, мучилась сомнением, он это был или нет.

Осточертела ей эта слава! Окруженная поклонниками, завистниками, настырными журналистами, Ася чувствовала себя как никогда одинокой. Были, конечно, и друзья: Собинов, Шаляпин, Станиславский, они заботливо относились к такому же самородку из народа, каковыми являлись сами, но у великих певцов были свои гастроли, теплые встречи случались нечасто. Асе хотелось в Петербург к Виктору, казалось, он один по-настоящему ей близок, и только с ним она может быть счастлива. Однако гастрольный график был жестким, а импресарио неумолимым, поскольку билеты раскупались задолго до концертов. Ася стала жертвой своего успеха, заложницей собственной славы. Мир искусства, богемы оказался вовсе не таким сладостным, каким рисовался в мечтах.

Она заболела. Ею овладела апатия, сил не было встать с кровати, пропал аппетит. Приглашенный доктор, осмотрев больную, сказал:

– Пока не вижу ничего страшного, просто переутомление. Необходимы отдых, покой, смена обстановки. И временно никаких страстей, выступлений, суеты. Съездите-ка вы, голубушка, домой, к семье, к своим корням, побудьте какое-то время подальше от публики, поклонников, газетчиков.

И Ася вдруг осознала, как соскучилась по сестрам, по бабушке, по ощущению себя частью семьи. Остро захотелось пробежаться по лугу за околицей, поплыть на лодочке по Волге к высокому правому берегу с куполами церквей, с белыми беседками в зелени, услышать ярославский колокольный перезвон. Домой, в родную слободу, увидеть родные лица, солнечные блики на беленом боку печки, услышать ворчание бабушки и смех сестер – вот что ей необходимо!

Штерн вынужденно смирился. Концерты на ближайший месяц отменили.

Глава 7 Новая затея Аси

Тихо таял апрельский день. Лошадка неспешно чавкала копытами по непросохшей дороге. От речки Урочи тянуло сыростью. Жаровня в ногах Аси остыла, и она зябко куталась в шерстяной плед. Наконец дорога, вынырнув из леса, поднялась на пригорок и влилась в главную улицу Яковлевской слободы. Ася с жадностью вглядывалась в знакомые строения.

– Стой, приехали, – она коснулась рукой в шелковой перчатке спины кучера.

Экипаж остановился перед родительским домом. Сколько она здесь не бывала? Лет семь или больше… Последний раз приезжала за благословением на брак с Бартошевским. Батюшки, неужто десять лет минуло? За эти годы родительский дом словно съежился, потемнели стены, потрескались наличники, покосились ставни. Не только люди стареют, дома время тоже не щадит.

Возле дома на завалинке, освещенная последними лучами заходящего солнца, сидит старушка. Неужели бабушка? Совсем немощная стала. Ася отпустила возницу с экипажем в город, на постоялый двор, сама подошла к Матрене и присела рядом.

– Здравствуй, бабушка, вот я и приехала.

– Кто здеся? – Матрена повернулась к ней вполоборота, и Ася с болью в сердце поняла, что та ее не видит.

– Это я, бабушка, Ася, внучка твоя. А ты что, совсем не видишь?

– Почему не вижу? Немного вижу. Вон там солнышко садится, – махнула она рукой в сторону заката, – а вон там амбар… или сарай, я забыла… А ты котора внучка? Не Варька? – Матрена цепкой, высохшей, как куриная лапка, рукой ощупала руку, плечо, голову Аси.

– Нет, бабушка, не Варя. Помнишь, у тебя кроме Вари еще есть внучки Вера и Ася?

– Так Верка в монастырь ушла, а Аська, пропащая душа, вовсе уехала. Бросили меня, старуху.

– Ну-ну, пожалься людям, пожалься. Бросили ее… В дом пойдем, вечерять пора.

Ася оглянулась. На пороге дома стояла Варя. У Аси на мгновение закружилась голова – так похожа стала за эти годы старшая сестра на покойную матушку. Словно Мария с того света вернулась.

– А вам, барыня, кого надобно? Ищите кого? – обратилась Варя к Асе и тут же схватилась за сердце:

– Ох, сестренка, ты ли? Да какая же ты стала! Барыня барыней, где ж признать-то?

Ночью Асе не спалось. Привыкла она к мягким перинам, уюту будуара, а тут пришлось лечь на лавке. Раньше это не мешало ей спать крепко, не мешали разговоры родителей, стук ухвата, а теперь каждый шорох гнал сон прочь. И теснота родительского дома раньше воспринималась как норма, все в слободе так-то жили, а нынче она знала, что жить можно гораздо комфортнее. Вдруг Асе пришла в голову мысль, что у нее достаточно денег, чтобы круто поменять быт своей семьи. Чем спускать гонорары на наряды и рестораны, лучше построить дом для сестры, племянников, бабушки. Да не просто новую избу поставить, а выстроить каменный дом, как в городе, такой, чтобы и столовая, и спальня, и детская, чтобы и для нее, Аси, светелка была, и для бабушки теплый закуток нашелся. Мало ли, как жизнь сложится? Свой угол никогда не помешает.

Загоревшись этой идеей, Ася не могла молчать, выложила за завтраком семье. Варя только рассмеялась да рукой махнула:

– Скажешь тоже, каменные палаты в нашей-то слободе. Да зачем это? Изба у нас теплая, крыша не течет. Живем же.

Бабушка вообще не поняла, о чем разговор, сосредоточенно жевала картошку беззубыми деснами и смотрела лишь в свою миску. Похоже, она и слышать стала плохо.

Племянники норовили скорей вырваться из-за стола на волю. Они и не слушали, о чем там взрослые толкуют.

Лишь Захар понял и поддержал свояченицу, засомневался только, где же столько денег взять.

– Да моих гонораров хватит, – уверила его Ася. – Куда же их девать, как не на постройку своего дома? Лучше и не придумать, как ими распорядиться. Деньги как раз не проблема. Рабочих где найти честных да умелых? Да инженера грамотного, чтобы дом правильно поставить, чтобы и внуки в нем жили и забот не знали.

Захар задумался, запустив пятерню в шевелюру, и Ася впервые заметила проседь в русых волосах.

– С инженером сразу-то не соображу, помозговать надо, в городе поспрашивать. А рабочая бригада есть на примете. Артель – дома ставит, крыши кроет, печи кладет. И хозяин артели круто рабочих в руках держит. Пока заказ не сделают, никаких пьянок, шалопайства – сразу выгоняет. Заработки у них хорошие – вот люди-то и держатся.

– А сведи-ка меня с ним, – заинтересовалась Ася.

– Сведу, че ж не свести?

– Да ты его и сама знаешь, – вмешалась в разговор Варя. – Это ж дружок твой, с коим в лапту играли, да по огородам лазили, Ляпин Маркел.

– Маркеха что ли? – обрадовалась Ася. – Ну дела! Вот так встреча будет. Так что давай, Захар, допивай свой чай, да поедем в город, в управу и в банк, за покупкой землицы и разрешением на строительство. А потом сразу к Ляпину, договариваться.

– Ишь ты, быстрая какая! У меня уроки, ученики ждут. Пораньше отведу и поедем.

Поездка в город получилась удачной, к вечеру уж вернулись в слободу с разрешением на строительство каменного дома на выбранном участке, подальше от сырой Урочи, поближе к светлому сосновому бору.

На Ляпинском подворье молодая баба развешивала выстиранное белье. В свете заходящего солнца окна в доме, рубахи и полотенца казались нежно-алыми.

– Доброго здоровьечка, Агаша, – окликнул ее Захар.

– Ой, Захар Степанович, – обернулась баба, – я и не слыхала, как вы подошли. И вам не хворать.

– Сам-то дома?

– Да, только возвернулся. Устал, однако, в баньку ополоснуться пошел. Печь клали, так весь в глине перепачкался, – доброжелательно улыбнулась Агафья. – А вам на что он?

– Да вот, барыня дом поставить решила в нашей слободе, ищет работников, – важно ответил Захар и украдкой подмигнул Асе.

– Сейчас, я мигом… А вы проходьте, присядьте пока на скамейку.

Агаша бросила корзину с неразвешенным бельем и побежала в баньку.

– Да ты не беги так, тебе ж нельзя. Мы подождем.

Тут только Ася заметила слегка обозначившийся живот бабы.

– Это жена Маркела, – пояснил Захар. Ученица моя бывшая, славная, смышленая. Хорошую жену себе взял Ляпин.

– Из наших, слободских? Чья такая будет?

– Наша, Фроловых дочка.

Семью Фроловых Ася вспомнила, но Агаша в то время была слишком мала, чтобы ей запомниться.

Из бани следом за Агафьей вышел молодой мужик в ситцевой косоворотке. Ася помнила своего дружка рослым бойким парнишкой с выгоревшими до цвета соломы волосами и рыжими конопушками на облупленном носу. Теперь же ей навстречу шел жилистый мужчина среднего роста с русыми волосами и короткой бородкой. Взгляд настороженный, чуть исподлобья. От прежнего Маркехи только веснушки остались неизменными.

Ася хотела немного поморочить Маркелу голову, не признаваясь, кто она такая, но он узнал ее почти сразу:

– Да неужто Аська Севастьянова объявилась? Вот так барыня! А и впрямь как барынька разряжена.

Ася рассмеялась, протянула ему обе руки. Он взял ее за руки, развел их в стороны, потом повернул гостью кругом, разглядывая с ног до головы, словно диковинную вещицу.

– Аська-то Аська, да только уже не Севастьянова, а Бартошевская, – уточнила гостья.

– Ну да, слыхал, что замуж за циркача вышла. Выходит, цирк выгодное дельце? Вон какая кралечка стала.

– Да я давно уж из цирка сбежала, теперь певицей заделалась, в театрах пою, по всей России с концертами езжу.

– Постой… Анастасия Бартошевская… Так это ты, что ли? У меня же граммофонная пластинка есть, неужто твоя?

Маркел бросился в дом, распахнул окно, и через минуту послышался шорох граммофона и поплыл Асин голос:

Золотым кольцом сковали мою молодость, друзья.

Замуж вышла не любя, силой выдали меня…

Маркел показался на крыльце уже в белой вышитой косоворотке.

– А ну-ка, жена, накрывай на стол. Такие гости у нас!

Агафья, до сих пор растерянно наблюдавшая за всем происходящим, засуетилась.

В избе было чисто, прибрано. С киота в мерцающем свете лампады смотрели лики святых. Маркел занялся самоваром. На стол легла белая вышитая скатерть.

– Уж чем Бог послал… Не ждали мы гостей сегодня, – оправдывалась хозяйка, выставляя на скатерть блюдо с баранками, миску с моченой брусникой, сахарницу с колотыми кусками сахара.

За окошками быстро стемнело, зажгли керосиновую лампу под абажуром, и это добавляло уюта застолью. За чаем от воспоминаний перешли к делу. Узнав, что именно планируют строить гости, Маркел засомневался:

– Каменный дом-то, оно, конечно, хорошо, только мы ведь все больше по избам да печам. А тут проект, чертежи да расчеты нужны. Найдете толкового инженера, который стройкой руководить будет, – возьмемся. А без инженера нет, не получится. У меня народ мастеровитый, надежный, но инженерному делу не обученный. А найдете – я тебе, Аська, такой дом отгрохаю – всей округе на зависть. С оштукатуренными стенами, с изразцовыми печами… Лучше барской усадьбы! Все другие заказы отодвину и отгрохаю.

По тому, как загорелись глаза Маркела, какое мечтательное выражение появилось на его лице в предвкушении сложной, но интересной работы, Ася поняла, что дело сладится. Остается только найти архитектора, но это с ее именем и деньгами вовсе не проблема.

Обстановка за столом стала совсем непринужденной, вновь пошли в ход воспоминания о детских проказах, ссорах до драки и примирениях. Стерлась грань между знаменитой богатой певицей и мужиком артельщиком, словно снова собрались пацан-подросток и его слободская подружка. Захар с удовольствием наблюдал за этой метаморфозой, однако заметил, что хоть Агафья и смеется вместе со всеми, но во взглядах, которые она попеременно бросает на мужа и гостью, притаилась тревога.

Домой возвращались уже при свете молодого месяца. Темная ночь обнимала притихшую слободу. Ася, подобрав юбки, пыталась обойти особо топкие места на раскисшей улице, не промочив модные башмаки со шнуровкой. Захар поддерживал свояченицу под локоток, его сапогам грязь была не страшна. Дорогой обсуждали долгий и такой плодотворный день.

– А ты видела, как взбудоражился Ляпин, когда услыхал, какой крупный заказ плывет ему в руки? – улыбнулся Захар.

– Мне показалось, что Маркеху больше заинтересовало само дело. Ему и в детстве нравилось все необычное, неизведанное, да чтобы себя показать так, чтобы все ахнули.

– Но и деньжищи его тоже зацепили.

– Да кому же хороший заработок лишний?

– Только я хочу тебя предупредить, – тон Захара стал серьезным, – ты старой-то дружбой не увлекайся. Женат он, ребеночка ждут. Не наживай врага в лице Агафьи. Она милая, приветливая, но за себя постоять всегда умела. Видал я, как Маркел на тебя смотрит, никого вокруг не замечает. И жена видела.

Ася остановилась.

– Да ты чего это? Он для меня друг детства и только. Есть у меня любимый человек, другого не надобно.

– Главное, чтобы Маркел это понял. Дружба дружбой, а дело делом, и никаких шашней, – подытожил Захар твердым «учительским» тоном.

– Никаких шашней, – повторила Ася, словно послушная ученица на уроке.

Они побрели дальше к дому, где ждала обеспокоенная их долгим отсутствием Варя.

Бабушка Матрена уже похрапывала на печке, дети затихли на полатях, сестра с мужем укладывались на кровати в закутке за печкой, где в детстве спали сестры. Ася устраивалась на лавке под образами, вспоминая такой длинный, наполненный событиями день. Всего-то один день в слободе, а словно уже неделя прошла. И странное дело – ушли слабость, хандра. Доктор оказался прав, нельзя так надолго отрываться от своих корней. И усталость она ощущала совсем другую: устало тело, а душа словно воскресла, наполнилась желанием жить. Мысли витали по будущему дому: какие-то консоли, ширма, портьеры, изразцовые печи мерещились ей в полусне.

Глава 8 Свидание

После Пасхи весна словно опомнилась и рьяно взялась за дело. Несколько погожих дней преобразили слободу. Подсохла грязь на дорогах, обочины ощетинились юными отважными травинками. В низинах еще лежали островки сырого слежавшегося снега, но лес перестал быть черно-белым, словно подернулся нежно-зеленой дымкой, исчерченной черной паутиной ветвей.

Ася возвращалась из города с новым знакомым – инженером Александром Генриховичем Брюнером. Он был из семьи обрусевших немцев, и хоть сам родился в России, но характер унаследовал от своих предков – трудолюбивый, въедливый и дисциплинированный до педантичности. Брюнер взялся делать проект и руководить строительством дома. Ася с удовольствием обсуждала с ним детали, училась разбираться в чертежах и строительных материалах. Ей вовсе не казалось это скучным, непонятным. По утрам она просыпалась в отличном настроении, предвкушая новый интересный день. От былой хандры не осталось и следа.

Въехав в слободу, Ася сказала Брюнеру, что хочет пройти остаток пути пешком, спрыгнула с брички и отправилась по тропинке вдоль опушки рощи, обходя дворы справа, там, где их широкой подковой огибала сосновая роща. Ветерок, поплутав меж сосен, доносил до Аси запах нагретой солнцем смолы. Поднявшись на пригорок, она присела отдохнуть на поваленный ствол дерева. Хорошо! Где-то высоко дятел упорно стучит по сосне, и звук далеко разносится в чистом весеннем воздухе. По стволу деловито бегают недавно проснувшиеся муравьи. У ног на подстилке из прелых листьев и опавшей хвои греется на солнце целая компания красных клопов-солдатиков. Ася беззаботно, как в детстве, наблюдала за ними и за неровным полетом мотылька. Он словно не совсем еще проснулся и то падал почти до земли, то, трепеща крылышками, поднимался высоко. С пригорка весь поселок был на виду. Ася заметила баб, собравшихся посудачить возле колодца, чьих-то гусей, выпущенных впервые после зимы на волю и жадно щиплющих травинки у забора.

Чуть дальше, в конце улицы, рабочие рыли котлован для будущего дома. Ася видела стоявшую у обочины бричку, Александра Генриховича и Маркела, склонившихся над чертежами. Как в каждом новом деле, трудно решиться сделать первый шаг, сдвинуть дело с места, а дальше все словно по рельсам само так и катится.

Со стройки в сторону Аси шла женская фигура. Вглядевшись из-под руки, Ася узнала Агашу. Она шагала о тропинке, слегка помахивая полупустым узелком, видимо, обед мужу отнесла. Ася поднялась с бревнышка, приветливо улыбаясь, пошла ей навстречу. Увидев ее, Агаша замедлила шаги, потом прибавила ходу и прошла мимо, опустив голову и едва буркнув свое «здрасте». Ася удивленно проводила глазами хмурую фигуру и продолжила свой путь. Вдруг сзади раздалось: «Стойте!». Агафья нагнала Асю, вид у жены Маркела был решительный, и взгляд она уже не прятала.

– Ехали бы вы, Настасья Трофимовна, в свою Москву. Поклонники, я чай, заждалися. А здеся вам делать неча. Мужиков наших неча смущать. Правда, ехали бы подобру-поздорову, а то места у нас болотистые, кабы чего дурного с вами не приключилось.

– Агаша, да ты, никак, мне угрожаешь? С чего вдруг?

– А то сами не понимаете? И не угрожаю, а предупреждаю. По-хорошему. Пока по-хорошему. Братьев моих видали? Есть кому за меня заступиться.

Агафья повернулась и быстро пошла в сторону своего двора. Ася недоуменно пожала плечами и продолжила путь на стройку. Осматривая котлован, слушая пояснения Брюнера, Ася подмечала то, на что раньше не обращала внимания, – поведение Маркела: оживленное лицо, стремление оказаться рядом, словно невзначай коснуться ее руки. Неужели Агаша права? Вспомнила предупреждение Захара. Выходит, он не зря забеспокоился в ту, первую их с Маркелом встречу? Вот уж чего ей, Асе, вовсе не нужно.

Ночью она долго не могла уснуть, и причина была не в жесткой лавке. Пожалуй, и правда, пора ей уезжать. Документы на строительство дома оформлены, стройматериалы выбраны и заказаны, исполнители найдены, проект согласован. Дальше и без нее дело сладится. А присмотрит за стройкой Захар, дом-то и для его семьи предназначен.

Проводя так много времени на вольном воздухе, в движении, на простой домашней еде, она окрепла, от хандры не осталось следа. И у нее есть еще несколько драгоценных денечков, чтобы отправиться в Петербург, провести их с тем, к кому рвутся душа и тело. Решено, завтра же утром она отправляется в Ярославль, а оттуда по железке в Москву и дальше, в Питер.

***

Петербург встретил путешественницу дождем. И это был не московский шумный, но короткий ливень, а типичный петербургский нудно моросящий дождь, когда кажется, что влага мелкими капельками так и висит в воздухе. Пока Ася с багажом добралась до стоянки извозчиков, пока наняла экипаж, вся ее одежда стала влажной.

Она сняла номер в гостинице «Европейская» недалеко от Михайловского сада, любимого места их с Виктором прогулок в те дни, когда Ася давала концерты в Петербурге. Переодевшись в сухое платье, она спустилась в мраморный холл гостиницы и отправила телеграмму поручику Бекасову на Литейный проспект. Наскоро пообедав в ресторане отеля, вернулась в номер, вся в предвкушении долгожданной встречи. Уже и особенно тщательно вымытое тело умащено ароматическим маслом, и волосы уложены продуманно-небрежно, и выбран наряд, а Виктора все нет. По стеклу так же стекают капли дождя, в дождливой мороси едва проступают купола собора Спаса на крови. По пустынной улице проезжают редкие коляски. Мимо, мимо… Вечер прошел в бесплодном ожидании.

На следующий день Ася решила взять инициативу в свои руки и отправилась на квартиру сердечного друга, благо, дождь закончился, и солнце искрилось в лужицах.

На звяканье дверного колокольчика никто не отозвался. В щели для писем Ася заметила уголок послания, потянула – в руках оказалась ее телеграмма. Нераспечатанная. Значит, Виктор ее не получил, и она зря ждала. В раздумье спускалась по широкой лестнице и вдруг вспомнила, что поручик упоминал в одном из писем, что в мае полк, вероятно, переберется в летние лагеря в Гатчину. А ведь в последние недели, уехав из Москвы, Ася не получала писем от любимого и поэтому не знала о дате его отъезда. Значит, скорей всего, Бекасова в Петербурге просто нет. Остается либо возвращаться в Москву, либо самой ехать в Гатчину. Она не имела представления, где там расквартирован полк, но надеялась, что найдет любимого в небольшом городке, если поедет туда.

Поезда в Гатчину отправлялись с Балтийского вокзала два раза в сутки: в семь утра и в час ночи. Ехать ночным поездом не было смысла. Что она будет делать в незнакомом месте еще до рассвета? И Ася послала гостиничного лакея за билетом на утренний поезд. Легла рано, чтобы не проспать. Но вот досада – сон не шел. Беспокойные мысли так и роились в голове. Обрадуется ли любимый ее неожиданному приезду? Так же влюблен в нее, или место в его душе уже занято другой? И одета она слишком просто, нет с собой столичных нарядов, не брала она их, отправляясь к родным в слободу. Обыденность платья, шляпки с вуалеткой помогали избежать назойливого внимания поклонников, не узнавали они знаменитую певицу в простых нарядах, но не разочаруется ли в ней любимый, привыкший к туалетам столичных дам? Ася смотрела на часы: два часа ночи, три, четыре… Ужасалась, ругала себя, что не спит, но от этого было только хуже, тревога росла. Уж лучше бы отправилась ночным поездом.

Короткая майская ночь сменилась рассветом, когда сон, наконец, сморил измученную женщину. Да не тут-то было, в дверь уже стучал коридорный, пора было отправляться на вокзал, наемный экипаж уже ждал у крыльца. Ежась от утренней свежести, Ася смотрела на надменные питерские здания, четким строем проплывающие мимо, словно на параде. Цокот копыт по мостовой возвращался гулким эхом, отражаясь от высоких стен. Холодный бездушный город не оправдал ее надежд в этот приезд.

Ася заняла место в вагоне первого класса на бархатном диване, опустила штору с вензелем и бомбошками по краю и уснула, как только колеса застучали по рельсам. Она проспала до самой Гатчины, пока кондуктор не разбудил пассажирку.

Гатчина встретила ее солнечным майским днем, цветением черемухи в привокзальном скверике, довольными жизнью дачниками, пришедшими выпить кофе в кафе на площади. Во всём ощущалась атмосфера праздности, свойственная небольшим курортным городкам. Ночные тревоги рассеялись, сменились предвкушением встречи.

Пройдя сквозь вокзал, Ася вышла на площадь и осмотрелась. Причудливое здание Балтийского вокзала напоминало загородный дворец: витые чугунные колонны, ажурные решетки, мезонины, высокая башня со шпилем. Не зная города, Ася обратилась к одному из возниц, томящихся на площади в ожидании седоков.

– Не извольте сумлеваться, дамочка, доставлю в лучшие номера, – засуетился тот, подхватывая ее багаж. – Садитесь ладненько: сиденье чистое, кобылка молодая, домчит, оглянуться не успеете.

Город удивил Асю прямыми улицами, четким делением на прямоугольные кварталы. Словно расчерчен по линеечке. Чистые мощеные улицы с тротуарами, фонарными столбами. Одно- и двухэтажные дома пестрели вывесками: лавки, аптека, трактир, синематограф. Вскоре экипаж свернул с прямого как стрела Екатеринвердерского проспекта на тихую Люциевскую улицу и остановился перед непримечательным строением: первый этаж каменный, второй бревенчатый, венчал здание мезонин в виде башенки.

Не успела Ася осмотреться, как на крыльцо выскочил мальчик, подхватил из рук возницы багаж и скрылся в доме. Асе ничего не оставалось, как рассчитаться с провожатым и последовать за багажом. В тесной полутемной прихожей увидела растрепанную дамочку в дорожном костюме и не сразу поняла, что это ее собственное отражение в мутном старинном трюмо. А хозяйка меблированных комнат – вот она – спускается по крутой лестнице с преувеличенно доброжелательной улыбкой. Полная дама в полосатой блузке, застегнутой до самого подбородка, и темно-синей габардиновой юбке, волосы уложены по моде: валиком вкруг похожего на булочку с глазками-изюминками лица.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! Моя лучшая комната как раз сегодня освободилась, словно специально для вас! Вам так повезло! В дачный сезон найти хорошую комнату, знаете ли, непросто.

Ася заметила, как хозяйка сунула мелочь в руку топтавшегося за ее спиной возницы. Следуя за женщиной, она поднялась по скрипучей лестнице наверх, в мезонин.

– Вот, здесь вам будет очень удобно! Самая теплая комната в доме, – ворковала хозяйка. – Соседей ни справа, ни слева нет, тишина, только птицы поют. Сама бы здесь жила, да нужда заставляет сдавать этот райский уголок. С тех пор как овдовела, пришлось ужаться. Кто же позаботится о бедной вдове? Всё сама, всё сама. Ну, располагайтесь, отдыхайте. В доме есть водопровод, душевая комната на первом этаже. Все удобства, все удобства! И недорого, всего два рублика в сутки.

Ася торговаться не стала, хотя комната не стоила таких денег: за ширмой, отгораживающей кровать от двери, теснились туалетный столик с зеркалом, низкая банкетка перед ним, комод и резной шифоньер – вот и всё убранство. Н-да, контраст с ее номером в гостинице «Европейская» весьма наглядный. Впрочем, какая разница? Ведь у нее всего три свободных дня. А потом ее ждут Москва и очередные гастроли. За месяц Ася растратила все, что заработала за год, пора на сцену.

Да, но как найти в этом городе поручика Бекасова, когда каждый час дорог? Куда идти? К кому обратиться? Да и голод дает о себе знать, ведь она со вчерашнего вечера ничего не ела. Приведя себя в порядок, Ася спустилась вниз.

– Где найти гвардейцев-кирасиров? – переспросила хозяйка – Так оне по всему городу, почитай, расквартированы. Вон и у меня трое живут, на втором этаже. Дверь налево от лестницы. Только днем оне на службе, появляются вечером. У них и спросите. А пообедать можете в трактире, через дорогу.

Подкрепившись, Ася отправилась прогуляться по городу и весьма скоро вышла к казармам Кирасирского полка. Радость ее была преждевременной, караульные не позволили войти внутрь и на вопросы не отвечали. Походив около часа вдоль фасада туда и обратно, она осознала тщетность ожидания и вернулась в меблированные комнаты г-жи Веревочниковой.

Вечером тишину в доме нарушили громкие мужские голоса, звяканье шпор, бренчание расстроенного пианино. Пришли со службы квартиранты со второго этажа. Немного выждав для приличия, Ася спустилась вниз и постучалась в дверь слева. Ей пришлось стучать несколько раз, пока, наконец, дверь распахнулась. На пороге стоял высокий военный без кителя. Светлые вьющиеся волосы растрепаны, рубашка расстегнута почти до пояса, шальные карие глаза создавали странный контраст с шевелюрой. Он явно был навеселе.

– Ба-а! Господа, глазам не верю! Кто к нам пожаловал! Сама мадам Бартошевская. Этого не может быть! Господа, ущипните меня, не сплю ли?

За его спиной Ася увидела еще двух офицеров: один сидел за пианино, а второй разливал вино по бокалам.

– Да что же вы стоите в дверях? Прошу вас, входите, не побрезгуйте обществом вояк. Пардон, что мы дезабилье, так сказать, не ждали гостью. А ведь я бывал на ваших концертах в Ливадии и в Санкт-Петербурге, и даже бросал букеты к вашим ногам. И вдруг вы здесь, в этом жалком приюте!

Асе пришлось войти. «Вот некстати меня узнали», – подумала она. Второй офицер предложил ей стул, предварительно смахнув с него кошку. Ася изложила свою просьбу.

– Поручика Бекасова? Найдем мы вам этого счастливчика. Сей же час, не сомневайтесь, – шумно уверял ее первый офицер. – Эй, Митька, где ты там?

Из соседней комнаты появился сонный денщик.

– Бегом в казармы, к дневальному, узнаешь адрес поручика Бекасова и так же бегом отнесешь ему записку. Отдашь лично в руки. Понял?

Ася написала несколько слов на листке бумаги, сложив его вчетверо, передала денщику. Между тем, ситуация становилась все более скользкой: одна вечером в компании подвыпивших офицеров… А кто она в их глазах? Не жена, а подружка такого же офицера, как они, да еще и певичка, сама заявилась незваной гостьей, так будут ли церемониться?

Отделаться от их липкого внимания и уйти оказалось непросто. Закрывшись в своей комнате на щеколду, Ася сидела у раскрытого окна и с тревогой прислушивалась к голосам, звукам, доносящимся снизу. Она здесь одна, защитить некому. И хозяйка дома не думает вмешиваться, спит, наверное. Ася с детства боялась пьяных, кто знает, что им взбредет в голову? Скорей бы уж Виктор пришел.

В тишине сонного городка послышался цокот копыт, из-за угла показалась пролетка, а в ней любимый с охапкой черемухи в руках. И сразу растаяли все страхи, сомнения, и осталось только счастье встречи.

Промелькнули два пронзительно сладостных, терпких дня, неотвратимо наступил третий, разлучный. Увольнительная поручика Бекасова закончилась, пора было возвращаться на службу. А певице Бартошевской пора было в Москву, импресарио прислал депешу о предстоящих гастролях.

Ася сидела у туалетного столика с расческой в руках и наблюдала за сборами Виктора. Уже застегнуты все пуговицы на мундире, истекают последние минуточки. Поручик отложил портупею с пристегнутой саблей и опустился на колени у ее ног, зарылся лицом в шелк пеньюара.

– Это мука – расставаться с тобой, не зная, когда увидимся вновь. Я хочу, чтобы ты стала, наконец, моей женой, хочу быть с тобой. Всегда.

– Ты же знаешь, что я замужем, брак венчанный, расторгнуть сложно.

– Сложно, но возможно. Ведь твой муж давно бросил тебя, это легко доказать. Почему ты не хочешь этим заняться? Может быть, по-прежнему в глубине души любишь его?

– Я люблю только тебя, ты же знаешь. Просто мой развод ничего не изменит. Твое командование не даст разрешения на брак с разведенной актрисой, ни за что. Это на сцене я кумир публики… цветы, овации, а в паспорте обычная крестьянка. А ты дворянин. Не ровня мы с тобой.

– Подам в отставку. Уедем в мое имение, будем жить тихо, мирно, в простых трудах. Имение у меня небольшое, дела запущены, но если взяться с умом, то прожить можно. Одно твое «да», и я сегодня же пишу рапорт.

– А твои родители, родня? Ты представляешь, что с ними будет? Мало того, что разведенная певичка, крестьянского звания, так еще и старше тебя на три года. Они никогда не дадут согласия на наш брак, никогда не примут меня.

– Значит, обвенчаемся без их согласия. Простят со временем.

– Я подумаю, дорогой, – сказала Ася, чтобы прекратить этот давний бесполезный спор. – Пока мне надо заработать деньги на стройку и обустройство дома для семьи, похлопотать о разводе и развенчании. Такие дела не вдруг делаются. А тебе пора. Иди с Богом, любимый.

Всю дорогу до Москвы Ася вспоминала этот разговор, перебирала по словечку, по взгляду, по жесту. В юности для нее, слободской девчонки, выйти замуж за дворянина, стать помещицей было бы немыслимым счастьем. Но не теперь. Отказаться от сцены? От возможностей, независимости, которые дают деньги, большие деньги? А то упоительное чувство власти над залом, когда сотни людей слушают твой голос затаив дыхание, все зрители как единый организм? Однажды познав, жить без этого уже невозможно.

Если предположить, что она согласится… Ну, запрут они себя в деревне, что с ними станет года через три? Серенькая скучная жизнь, хозяйственные заботы, пасьянс по вечерам… Обыденность и деревенская скука убьют яркие чувства. Виктор станет винить ее в том, что сломала его блестящую карьеру, рассорила с родней. Она станет досадовать на него, что пожертвовала своим призванием, успехом, гонорарами… Первый горький опыт супружеской жизни убил веру в семейную идиллию. Нет, пусть все остается как есть. Разлуки только подогревают страсть, обостряют чувства, не дают им заплесневеть. Пройдут годы, может быть, тогда… Но разводом и развенчанием, пожалуй, следует заняться.

Глава 9 От прошлого не спрячешься

Метелистой мартовской ночью группа артистов возвращалась из Дворянского собрания в гостиницу "Большая Сибирская" – лучшую в провинциальном губернском городе Уфа. Банкет по случаю окончания гастролей, устроенный губернским начальством, завершился за полночь. Гостиница находилась недалеко, всего-то пару кварталов по Центральной улице, да два по Успенской, поэтому решено было пройтись пешком, проветриться после щедро накрытого стола. А что не прогуляться в хорошей-то компании? Ася шла под ручку с другом Федюшей Шаляпиным и его аккомпаниатором Жоржем Годзинским. Сзади шел, размахивая руками и напевая себе под нос, ее импресарио Самуил Яковлевич Штерн.

Назойливые поклонники и местные журналисты давно разъехались по домам, так и не дождавшись своих кумиров после концерта, поэтому артисты наслаждались свободой, морозной ночью и прогулкой по свежевыпавшему снегу. Настроение у Аси после выпитого шампанского было развеселым. Этому способствовали еще два обстоятельства: первое – утром она получила письмо зятя Захара об окончании строительства дома, а второе – пришел долгожданный ответ епископа с разрешением на развод и повторный брак. Два больших дела завершились в один день – это ли не повод для радости? Обрадовало Асю и сегодняшнее предложение Шаляпина о совместных гастролях в начале лета в Петербурге. Штерн поддержал идею, а значит, удастся встретиться с Виктором. И, может быть, они обвенчаются, если друг сердечный не будет настаивать, чтобы она оставила сцену. Если… Сегодня Асе казалось, что возможно все, что она ни пожелает.

Небольшая, но шумная компания ввалилась в холл гостиницы. Под укоризненными взглядами дежурного артисты притихли, в последний раз шепотом спели припев «Дубинушки» и разошлись по номерам.

Войдя в прихожую своего двухкомнатного номера, Ася небрежно сбросила манто на пол, шляпку на подзеркальник, размотала шарф, присела, расшнуровывая ботинки, и вдруг почувствовала беспокойство. Что-то было не так. Она замерла, прислушалась. Тишина. Запах. Какой-то чужой запах: табак, одеколон… Ася в одних чулках крадучись вошла в темную комнату. В кресле шевельнулась фигура. В испуге Ася забыла, где находится выключатель, и лихорадочно шарила по стене.

– Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого, – раздался спокойный знакомый голос.

Выключатель, наконец, обнаружился. Ася повернула рычажок, вспыхнул свет. В кресле сидел Станислав Бартошевский.

– Ты?! – изумилась Ася – Откуда? Как ты попал в запертый номер?

– Для бывшего циркача попасть в комнату на втором этаже не проблема, – усмехнулся Бартошевский, – особенно, если хозяйка неплотно прикрыла форточку.

Ася перевела дух, опустилась в соседнее кресло. Она положила руку на грудь, успокаивая колотящееся сердце, спросила с укором:

– А прийти, как нормальный человек, через дверь ты не мог?

– А нормальный человек подобраться к тебе не может. Я пытался несколько раз. Не пробиться сквозь толпу поклонников. Пробегаешь мимо в окружении охраны. В гостиницу и на порог не пускают. Говорю, что я муж твой – на смех поднимают. Я даже на концерт попасть могу только на галерку. Билет в партер или ложу мне не по карману. Да разве ты заметишь кого на галерке? На афише увидел, что гастроль заканчивается, вот и пришлось лезть в форточку. Это ж подумать только – муж к родной жене через форточку!..

– А я тебе больше не жена. Нас развели по моему обращению. Ты же бросил меня, пропал без вести. Столько лет минуло.

– Да не бросал я тебя! Так обстоятельства сложились, что вынужден был скрываться. А я как любил, так и по сей день люблю тебя, Асенька.

Ася недоверчиво усмехнулась.

– Может, поведаете, господин фокусник, что это за загадочные обстоятельства? Ты обчистил цирковую кассу и всё спустил в рулетку. И сбежал, чтобы не сесть в тюрьму. И подставил под удар наивную двадцатилетнюю девочку. Что тут неясного? По-моему, все предельно понятно.

– Наверное, со стороны эта история так и выглядит, только суть другая. Я же не хотел, ничего такого не планировал.

Накануне случай привел меня в казино. Я не удержался, думал, сыграю по маленькой. И выиграл! Ну и понеслось… Опомнился, только проиграв подчистую все наши деньги. Вернулся в цирк, думаю, ну как тебе об этом сказать? Начнутся слезы, упреки. Я ж терпеть не могу бабских слез. А тут в закулисье встретился наш кассир. Идет довольный, выручка, говорит, хорошая, третий день полный зал. А у самого из нагрудного кармана ключ от кассы торчит. Мне секунды хватило, чтобы его достать. Шутя, я и подумать ничего не успел. А потом соображаю: ведь это судьба шанс дает. Возьму немного денег, авось сразу не хватятся. Отыграюсь, положу обратно, никто и не узнает. Я был уверен, что повезет, что судьба меня не обманет. Я же фартовый… Был…

В тот вечер фарт оказался не на моей стороне. Как в тумане, проиграл всю выручку, до копеечки. Вышел из казино, думаю, утопиться или повеситься? Потом решил идти к хозяину с повинной. А возле цирка уже полиция! Обнаружили пропажу. Испугался, кому ж в тюрьму охота? Повернулся и побежал, куда глаза глядят. За городом набрел на цыганский табор, они меня и приютили. Их баро или, как у нас называют, барону понравились мои фокусы, предложил научить молодежь. Обучал цыган всяким трюкам, куда же было мне деваться? Я их, они меня. Конокрадством промышляли, на базарах ротозеев дурили. Так что, сама понимаешь, с полицией мне уже совсем никак… Пока старый баро был жив, в таборе меня терпели, хотя за своего никогда не принимали. Чужак я для них был, чужаком и остался. А с новым баро, после смерти прежнего, и вовсе не заладилось. Пришлось уйти из табора. Это уж здесь, в Уфе было.

В любую цирковую труппу, сама понимаешь, дорога заказана, там меня непременно узнают. Да и что я могу без хорошего реквизита? А на новый реквизит где денег взять? Пошел рабочим в железнодорожные мастерские. Паровозы ремонтируем. Что-то мастерить, прилаживать, придумывать всякие конструкции – это моё, всегда любил работать руками и головой. На поесть-попить заработка хватает. Живем вдвоем с товарищем, комнату снимаем. Только я-то привык к другой жизни, вольной, к красивым вещам, аплодисментам. Артист…

Часто о тебе думал, где ты, как твоя судьба сложилась… Искать и не пытался. Что я тебе мог предложить? Скитания с табором? Судьбу жены осужденного? Жизнь в бедности, в беспросветной работе? Я знал, что ты цепкая, отчаянная, что и без меня не пропадешь, но и предположить не мог, что ты взлетишь так высоко! Года три назад зашел в трактир рюмочку пропустить, вдруг слышу твой голос. Граммофон завели, пластинку поставили, а она твоим голосом запела! Я ж его ни с каким другим не спутаю. Спрашиваю, чья пластинка? Кто поет? Говорят: «Анастасия Бартошевская, народная певица».

А пару лет назад по городу расклеили афиши: «Большой зал Дворянского собрания. Концерт оригинальной исполнительницы русских песен Анастасии Трофимовны Бартошевской». И твой портрет. Выложил все деньги за билет на галерку. Вышла певица, смотрю: вроде ты, а вроде и не ты… Такая красавица, кокошник в жемчугах, стать царская… Неужто это жена моя законная?! А запела – и сомнений не осталось. Аж слезы на глазах выступили. С тех пор потерял покой.

После концерта пытался к тебе подойти, да где там! Толпа восторженных поклонников напирает, ты с охраной пробежала и в пролетку прыг. И умчалась. На другой день тебя уж и след в городе простыл. Пойди, найди по стране, нынче здесь, завтра там. Не угонишься. Ну, хоть с галерки на тебя посмотрел, порадовался, что не пропала без меня.

Неделю тому назад работаю на паровозе, смотрю – оркестр на перроне, публика с цветами. Спросил: «Кого встречаем?». Говорят: «Московские артисты приезжают, Шаляпин и Бартошевская». Потолкался в толпе, посмотрел на тебя, узнал, в какую гостиницу повезли. Всю неделю пытался к тебе пробиться, хоть записку передать. Купил букет, спрятал в него записку, бросил тебе, а ты по цветам ножками своими пробежалась и опять в пролетку прыг, и была такова. Остался последний способ – проникнуть в твой номер через форточку. Больше всего боялся ошибиться окном, – усмехнулся Станислав, – но нет, все верно рассчитал.

Ася слушала бывшего мужа внимательно, не перебивая, и против воли, против всякой логики в душе рождалось сочувствие. Да, оступился человек, предал ее, молоденькую неопытную жену, но уж давно сам себя наказал. Жизнь его не пожалела, вон как потрепала. Куда делись былой лоск, уверенный взгляд, покровительственный тон? Когда-то она ловила каждое его слово, муж был для нее учителем, а теперь сам нуждается в помощи. Иначе зачем с риском для жизни залез в окно второго этажа? Словно услышав ее мысли, Бартошевский сказал тихо, просительно:

– Асенька, я знаю, что виноват, что не имею права просить тебя о чем-либо. И все же прошу. Когда-то ты пришла ко мне, попросилась в номер, и я дал тебе шанс изменить свою жизнь. Теперь я прошу тебя поверить и дать мне шанс изменить мою жизнь. Возьми к себе на работу, хоть кем, хоть грузчиком. Хочу вернуться в артистическую среду, в саму атмосферу гастролей, концертов. Не на сцену, так хоть около сцены.

Ася в задумчивости ходила по комнате. Ночь прошла, за окном серел мартовский рассвет. Станислав устало молчал, следил за ней глазами и ждал решения.

– Не знаю, можно ли поверить тебе? Но все же дам шанс. Правда, это не совсем то, о чем ты просишь. Вот что я могу тебе предложить: я построила дом в слободе под Ярославлем для своих родных и для себя, его надо обживать, обставить красивой удобной мебелью, содержать в порядке. Зимой кто-то должен чистить снег, топить печи, летом заготавливать дрова. Вокруг дома надо облагородить территорию, цветники там, скамеечки, забор поставить. Работы много, а зять учительствует, его на все дела не хватает. Там есть флигель, рядом с домом, предназначенный для управляющего, можешь в нем поселиться. Деньгами на обстановку и содержание дома будет распоряжаться Захар, чтобы не вводить тебя в искушение, а тебе буду платить хорошее жалованье, как управляющему всем моим хозяйством. Ну, как тебе моё предложение?

Станислав задумался, знакомым жестом потирая висок.

– А рабочий, чтобы реквизитом заниматься, на гастроли вместе ездить, тебе не нужен?

– Нет, только управляющий моим домом в слободе.

– А река или озеро там есть? Рыбачить можно?

– Имеется. Речка Урочь. И утиные болота… А поодаль Волга. А вокруг дома сосновый бор. В ветреную погоду сосны шумят… А в лесу ягоды, грибы, клюква на болотах… И Ярославль с театром, ярмарками, магазинами близко.

Глаза у Станислава загорелись, перспектива стать управляющим небольшого имения ему явно пришлась по душе.

– И-эх, с удочкой или с ружьишком на зорьке… Я согласен. Можешь быть уверенной, не подведу. К прежним ошибкам возврата нет.

– Вот и ладно, и договорились. Поезд на Москву отправляется через шесть часов. Времени, чтобы собраться, уладить дела тебе хватит. Билет я беру на себя. До Москвы доедешь с нами, а там наймем извозчика до самой Ярославской слободы. Хоть на денек-другой съезжу, гляну на свой новенький дом, представлю тебя домашним. Ну а дальше уж сам. Только учти: если сестра либо зять на тебя пожалуются, уволю, не посмотрю, что бывший муж. И второе, не пытайся что-то вернуть, у меня давно другая жизнь. И тебе не возбраняется. Бабы у нас в слободе красивые, не хуже, поди, цыганок. А теперь иди, собирай вещи, документы и к отправлению поезда жди меня на перроне. Дай хоть немного поспать.

Дом из красного кирпича, на высоком фундаменте Ася увидела, едва пролетка въехала в Яковлевскую слободу. Нарядный, с фигурными наличниками из белого камня над шестью закругленными поверху окнами, со ступенчатым белым фризом под железной крышей вкруг всего здания, он возвышался на пригорке над серыми избами как настоящая барская усадьба. Станислав только присвистнул, узрев это великолепие. Кирпичная арка соединяла дом с флигелем, выдержанном в том же стиле. Под аркой рабочие устанавливали новые ворота.

Ляпин, предупрежденный депешей о приезде хозяйки, ждал гостей на крыльце, с гордостью повел показывать дом. С душевным трепетом шагнула Ася через порог. Сбылась казавшаяся нереальной мечта. Она ступала по крашеным, как в городе, полам, касалась оштукатуренных, пока еще голых стен. Солнечный свет, льющийся сквозь большие незанавешенные окна, веселил взгляд, в его лучах рамы и подоконники были ослепительными, белее лежащего за окнами снега. Пустые комнаты казались просторными, наполненными свежестью, обещали будущий уют и счастье.

Комнаты располагались анфиладой по кругу: из сеней двустворчатая дверь вела в столовую, оттуда в гостиную, затем в детскую племянников, далее в спальню Вари и Захара, из спальни в детскую племянниц, окно которой выходило уже не на улицу, а во двор. Следующую комнату Ася определила как свою, поскольку у нее был отдельный вход со двора через просторную веранду или из гостиной через двустворчатые застекленные двери. Еще одна дверь с веранды вела в светлую кухню с большой печкой, а из кухни можно было выйти в столовую. За кухней была еще одна комната, отделенная от нее большой печкой, и поэтому самая теплая в доме. Она предназначалась для Матрёны, а попасть в нее можно было как из кухни, так и из сеней. В доме было довольно тепло, Ляпин распорядился подтопить две печки-голландки. Располагались они так, что каждая обогревала сразу четыре комнаты. На фоне светлых стен выложенные голландскими изразцами печи смотрелись нарядно.

– Что скажете, хозяйка, стены будем красить, али обои клеить? Али тканью прикажете обтягивать? – спросил Маркел, настороженно поглядывая на следовавшего по пятам за Асей Станислава.

– Обои, – уверенно ответила Ася, – а какие именно, выберут мой муж Станислав Бартошевский вместе с Захаром. Прошу любить и жаловать. Надеюсь, вы поладите. Я завтра же должна вернуться в Москву, так что все вопросы будут решать они вместе: выбирать обои, шторы, мебель. А тебе, Маркел, я привезла окончательный расчет. И низкий поклон за дом. Ты и твоя артель справились отлично. Водка и угощение рабочим за мой счет.

Последние слова словно эхом прошелестели по дому, рабочие оживились, повеселели, бойчее застучали молотки на веранде.

Ася представила Ляпину Бартошевского как своего мужа, чтобы остудить его голову, избежать ухаживаний и успокоить тревогу Агафьи. Жена Маркела прошлым летом благополучно разродилась мальчиком, о чем Асе написал Захар, так пусть в их семье не будет раздора. Да и родным проще будет поладить со Станиславом, все же не чужой человек, считай, член семьи. А о разводе она скажет близким, когда время придет.

На крыльце раздались топот, голоса. К процессии присоединились Захар и Варя с годовалой дочкой на руках.

– Ну что, сестренка? Хватит жить в старой избе, перебирайтесь в новые хоромы, – сказала Ася, обнявшись с сестрой и поцеловав племянницу.

– Да боязно как-то… непривычные мы.

Варя с опаской и недоверием заглядывала в анфиладу комнат:

– Да и как тут жить? Ни сесть, ни лечь не на что.

– Это дело поправимое, – успокоила Ася. – Деньги на обстановку я дам, а уж выбирать будете вы с Захаром и со Станиславом, он в этом разбирается, поможет.

– А как протопить такой домище? Это сколь ж дров наколоть надоть?

– Ну, это уж точно забота не твоя, а моего мужа. Знакомься. Он будет управлять всем хозяйством и во всем вам помогать.

Затем процессия вновь пошла по комнатам, уже обстоятельно обсуждая, какого цвета обои покупать, какие портьеры повесить, какую мебель поставить. Станислав старательно записывал все пожелания бывшей жены, а нынче работодательницы. Ася же просто блаженствовала, представляя, как будет выглядеть та или иная комната. Сколько ночей она делала это в мечтах, и вот, наконец, сбылось. Она уже всем сердцем любила свое семейное гнездо, представляла, как будет сюда приезжать, распахивать по утрам окно в сад, пить кофе на веранде, как будут здесь бегать племянники. А, может быть, и им с Виктором Бог подарит ребеночка… Ради такого счастья она готова даже покинуть сцену. Но не сейчас. Нужны деньги на обустройство дома. Много денег.

Всю правду о Станиславе и разводе Ася рассказала только Захару, предупредила, чтобы не очень-то доверялся, особенно с деньгами. Захар никому не разболтает, даже жене.

Переночевав в родительском доме, поутру Анастасия вернулась в Москву.

Глава 10 Первые дни войны

Бархатный летний день – лето четырнадцатого года выдалось на редкость погожим, теплым. Ася возвращалась из Гатчины в Петербург в самом прекрасном расположении духа. Даже обступившие дорогу рослые густые ели на солнце выглядели приветливо, а березовая роща, пронизанная светом, и вовсе веселила взгляд. Встречный ветерок освежал лицо, доносил ароматы лесных трав, к которым примешивался едва уловимый запах гари – где-то тлели торфяники.

Под мерное урчание мотора наемного авто мысли текли вольно, словно реченька. Концы газового шарфика, коим Ася повязала шляпку, трепетали за плечами, как крылья ангела. На сердце у нее было легко, словно она парила над дорогой, а не сидела в автомобиле. И дело было не только в славной погоде, и даже вовсе не в ней. Наконец-то было получено разрешение командования полка на венчание поручика Бекасова с певицей Бартошевской.

Конечно, не будь она принята при дворе императора, не заручись благоволением самой императрицы, не видать бы им этого разрешения. Ася воспользовалась приглашением на домашний концерт в Зимнем, чтобы лично обратиться с просьбой к Александре Федоровне. Запрет командования полка отменили. В эту встречу они с любимым назначили дату венчания – тридцатое августа, по окончании Успенского поста. Времени на подготовку оставалось мало, полтора месяца, поэтому свадьбу решили делать скромную, венчаться в Покровской церкви в Мариенбурге – одном из поселений Гатчины. Асе так нравился ее бело-розовый фасад, прячущийся в зелени тихих улочек! Виктор согласился не требовать, чтобы будущая жена оставила сцену, договорились только, что она уменьшит количество гастрольных поездок и будет больше времени проводить в Петербурге. И сам поручик Бекасов решил пока не оставлять службу, поскольку его финансовые дела были шаткими, полученное в наследство имение давало скудный доход.

Асю состояние будущего мужа волновало мало, шла замуж по любви. Сейчас ее главной заботой был подвенечный наряд. Заказать платье у портнихи или выписать готовое из Парижа? Идти к венцу в фате или в шляпке? За этими размышлениями время в дороге пролетело незаметно. Вот уже авто зашуршало шинами по мостовым Петербурга.

На улицах было людно, ближе к центру дорогу перегородила возбужденная толпа. Над волнами голов, как паруса, покачивались хоругви. Молодой мужик влез на телегу и оттуда что-то кричал в толпу. Пришлось свернуть на боковую улицу. Пока доехали до театра, еще пару раз объезжали подобные толпы.

– Колобродит народ, – качал головой шофер, – ой, не к добру! Что-то будет…

Ася едва успевала на свой вечерний концерт. Она даже отказалась от ужина в ресторане и заказала еду в гримерку. Самуил Яковлевич составить компанию не пожелал. Вид у него был встревоженный, напряженный, улыбка выглядела неестественно. Ася решила, что импресарио сердится из-за ее опоздания, принялась было оправдываться, но он только отмахнулся:

– Ах, оставь. Готовься, скоро твой выход.

Ася пожала плечами, отодвинула недопитый чай и пересела к зеркалу. Чувство беспокойства передалось и ей.

Выйдя на сцену, сразу почувствовала: что-то не так. В зале – небывалое дело – тут и там зияли пустые кресла. Люди шушукались, некоторые прямо во время ее пения вставали и покидали зал. Это совершенно выбивало Асю из ритма. Исполнив всего три номера вместо семи, она раскланялась и, провожаемая жидкими аплодисментами, покинула сцену. За кулисами накинулась на Штерна:

– Что происходит? Что с публикой? Почему они уходят? Со мной что-то не так?

– Да ты тут ни при чем. В Сербии убиты наследник австрийского престола и его жена. Австрия объявила Сербии ультиматум.

Ася имела весьма смутное представление, где находится эта самая Сербия, а где Австрия. И совсем не понимала, какое отношение эти события имеют к ее концерту.

– Ну, как тебе объяснить? За Австро-Венгрией стоит Германия. А у Сербии военный договор с Россией. Если Австрия объявит войну Сербии, мы неминуемо будем втянуты в бойню с Германией… А может, еще обойдется, договорятся императоры и дипломаты. Никто не знает, что будет, вот люди и волнуются, не до концерта им. Все ждут новостей. Короче, наше дело маленькое – отрабатывать гонорар, поэтому иди на сцену и пой, несмотря ни на что.

Ася мало что поняла: Австро-Венгрия, Сербия, Германия, Россия… Кто с кем собирается воевать? Ради чего? Но Штерн прав, ее дело не политика, там разберутся без ее участия, а она должна петь. И певица Бартошевская вышла на сцену, продолжила выступление, стараясь не смотреть в пустеющий зал.

На следующий день концерт был отменен. Штерн ходил мрачнее тучи и отмахивался от Асиных вопросов. Ася накупила газет, закрылась в гостиничном номере и принялась читать, пытаясь самостоятельно разобраться в хитросплетениях европейской политики, но только еще больше запуталась.

Следующие два дня прошли как в лихорадке: правительство объявило о частной мобилизации, потом приказ отменили, а на третий день Асю разбудил шум на улице. Высунувшись в окно, увидела мальчишек-газетчиков, выкрикивающих:

– Германия объявила войну Российской империи!

– Попытка высадки немецкой армии на Балтике сорвана!

– Правительство объявило всеобщую мобилизацию!

– Царский манифест! Война с Германией!

Несмотря на ранний час, народу на улице было много. Прохожие расхватывали газеты из рук довольных мальчишек, те едва успевали получать и прятать в карманы монетки. Ася быстро оделась, наскоро привела себя в порядок и выбежала из гостиницы, чтобы купить газету. Она попала в людской водоворот, толпа вынесла ее на площадь, где кипел очередной митинг. Потом все устремились на Дворцовую площадь, к Зимнему. Ожидали обращение императора к народу. Ажиотаж царил небывалый. Асю толкали со всех сторон, но она все же дождалась выхода Николая II на балкон Зимнего. Толпа смолкла. Один за другим люди опускались на колени. Кто-то запел «Боже, Царя храни». Гимн тут же подхватили, и уже вся площадь пела:

– … Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя, Царя храни!..

Слова императора, что это будет борьба за выживание, борьба до конца, вызвали волнение, а торжественно данный им обет не заключать мира, пока хоть один неприятель останется на русской земле, приняли восторженно.

Ася едва выбралась из толпы. Она не понимала, почему люди на площади ликуют. Ведь война – это страшно, это смерти, раны, увечья. Надеются, что Царь-батюшка сам всех врагов разобьет? А что ждет народ? Что ждет их с Виктором? Как же венчание? И тут же обожгла мысль: «Виктор офицер, его в первую очередь отправят на войну! Надо немедленно ехать в Гатчину!»

Посланный за билетом на вечерний поезд гостиничный коридорный вернулся ни с чем, билетов не было. Ася уложила в баул самое необходимое и сама отправилась на Балтийский вокзал, решив попасть в Гатчину во что бы то ни стало. Людей на вокзале было непривычно много, словно весь Петербург вознамерился куда-то ехать. Пассажирские поезда отменяли один за другим, пути были забиты товарными вагонами. Только два дня спустя добралась измученная Ася до Гатчины.

Прямо с Балтийского вокзала отправилась к казармам кирасирского полка. Там ветер гонял клочки соломы, обрывки бумаг по пустому плацу. Из распахнутых конюшен не доносилось конское ржание.

– Эй, барышня, кого ищете? – раздался окрик.

Из глубины конюшни к Асе, прихрамывая, вышел конюх.

– Поручика Бекасова, – с надеждой обернулась она к мужику.

– Дык, отправились оне, все как один, на вокзал, а оттеда на войну. Эшелоном. Утречком ишо. Так на конях строем и ушли. А меня вот из-за ноги покалеченной не мобилизовали. Не годен, говорят.

– Спасибо, дядя, – Ася кивнула и быстрым шагом направилась в сторону улицы.

– Слышь, барышня, на Варшавский вокзал-то поспешай. Может, застанешь ишо, – крикнул ей вслед конюх.

На путях перед зданием вокзала вытянулся эшелон, состоящий из пары пульмановских вагонов и целой вереницы товарных. А на перроне творилось что-то невообразимое: семьи прощались со своими кормильцами. Бабы выли, цепляясь за мужей, сыновей, плакали дети. Жандармы осипли, пытаясь отогнать баб от вагонов. К этому гаму примешивались душераздирающие звуки оркестра, игравшего с крыльца вокзала марш «Прощание славянки». Ася с трудом пробиралась сквозь толпу вдоль эшелона, вытягивала шею, вглядываясь в раскрытые двери вагонов, в чужие лица.

Возле паровоза увидела такую картину: бабы карабкались по ступенькам паровоза, колотили кулаками по запертой двери, по обшивке. Перепуганный машинист пытался их вразумить через открытое окно, давал гудки. Несколько женщин, одна из них с грудным ребенком, лежали на рельсах перед паровозом. Жандармы хватали их за руки, за ноги и оттаскивали в сторону, но на освобожденное место тут же ложились другие.

Ася потрясенно смотрела на происходящее. Всего два дня назад толпа на Дворцовой площади с патриотическим ликованием встретила речь императора о войне до победного конца, в едином порыве пела «Боже, Царя храни», и вот такие же мужики и бабы бунтуют против отправки на фронт. Одно дело речи и митинги, и совсем другое – проводы своего родного кормильца на бойню.

Убедившись, что в этом эшелоне кирасиров нет, Ася обогнула паровоз и взобралась на следующий перрон, вдоль которого вытянулся состав из пульмановских вагонов. Там провожающих не было, шла погрузка каких-то ящиков, тюков. Ни кавалеристов, ни лошадей здесь тоже не было. Ася в растерянности остановилась возле последнего вагона. Увидев пожилого толстяка в форме железнодорожника, бросилась к нему с расспросами.

– Кирасиры? Какие кирасиры? – железнодорожник вытащил из кармана видавший виды платок и отер им взмокшие лоб и шею. – Ах, офицерский полк с лошадьми! Так час назад отправили эшелон. Опоздали, барышня.

Ошеломленная свалившимся на нее несчастьем, Ася в растерянности стояла на перроне. Куда ей теперь идти? Что делать? Рядом остановилась до верха нагруженная телега.

– Эй, чего стоишь, рот раззявив? – прикрикнул на Асю бородатый мужик, зло зыркнув на нее глазами из-под кустистых бровей. – Помогай давай. Живей поворачивайся. Держи, – и он ткнул ей в руки большую коробку.

– Да не стой столбом! В вагон, говорю, тащи.

Ася, не ожидавшая такого натиска, подхватила ношу, с трудом вскарабкалась с громоздким грузом по ступенькам последнего вагона. Хотела поставить коробку на полку, но женщина, принимающая грузы, мельком глянув на надпись и сургучную печать, властно сказала:

– Это не сюда, дальше несите, в штабной вагон. Быстрей, быстрей, не стойте в проходе!

Ася потащила коробку дальше, из вагона в вагон. Штабной оказался в самом начале состава, перегородки в нем отсутствовали, зато были бархатные диваны и шелковые шторы, видимо, раньше это был вагон-ресторан. Офицер в круглых очках и с чеховской бородкой, непохожий на военного, несмотря на форму и погоны, удовлетворенно хмыкнул, принимая коробку:

– Ну, наконец-то, прислали. Спасибо, голубушка.

Пол дрогнул под ногами, что-то лязгнуло, и этот лязг прокатился по составу от вагона к вагону. Ася увидела, как за окном проплыл семафор, станционный пакгауз. Поезд набирал ход.

– Кто такая будешь? Из какого вагона? – спросил офицер.

– Не из какого. Я случайно… Сунули в руки коробку, сказали нести… Я сойду на первой же станции.

Офицер присвистнул:

– Милая моя, это тебе не пассажирский поезд, а санитарный эшелон, он идет без остановок до театра боевых действий. Там погрузим раненых и обратно. Где-то через недельку вернешься, не раньше… Давай-ка я тебя оформлю санитаркой, на довольствие поставлю, раз уж такая оказия вышла. Документы есть? Кто такая будешь?

Тут только Ася спохватилась, что баул с вещами, документами остался на перроне.

– Это вы, милая, дали маху. Вряд ли багаж вас дождется, – посочувствовал офицер. Он посмотрел на пустой бланк, поправил очки. – Придется записать с ваших слов. Как зовут, какого звания?

– Анастасия Трофимовна Ба… Севастьянова, тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года рождения, мещанка.

Ася интуитивно назвала девичью фамилию, не желая быть узнанной. Не до песен и не до поклонников ей сейчас.

– Так, – произнес офицер, заполнив бланк и тиснув на него печать, – в какой вагон тебя определить?

– А давайте ко мне, в девятый, – подала голос женщина в белом фартуке с красным крестом на груди, разбирающая медикаменты за одним из столиков. – У меня санитарка к отправлению не явилась, одна я на весь вагон, не справлюсь без помощницы.

– Ну вот и чудненько, – удовлетворенно кивнул офицер. – Тяжелораненых будем принимать в пятый, шестой и седьмой вагоны, в девятом полегче будет, справитесь с новенькой.

Остаток дня Ася трудилась не покладая рук: мыла с хлоркой полы и стены, таскала и расстилала по полкам тюфяки, стелила постельное белье, готовила вагон к приему раненых. Физическая работа отвлекала от грустных мыслей, постепенно чувства Аси пришли в равновесие.

Медсестру, под начало которой она попала, звали Марией. Выпускница женских Бестужевских курсов, она была немного моложе Аси. Ее муж, военврач, ехал в этом же эшелоне, только в офицерском вагоне. Характер у медсестры оказался приветливый, и женщины быстро подружились. Закончив работу, Мария удовлетворенно оглядела вагон:

– Ну что ж, мы славно потрудились и вполне заслужили ужин и отдых. Пойдем, я покажу, в каком вагоне кухня. А после ужина ложись спать. Выспись как следует, пока раненых нет, потом будет не до сна.

Ночью Ася осталась одна, Мария ушла к мужу в офицерский вагон.

Ася лежала на полке в единственном купе, отгороженном фанерной перегородкой от остального вагона, и безуспешно пыталась заснуть. Несмотря на сильную усталость, уснуть никак не удавалось, болела голова, не отпускало нервное напряжение минувшего дня. Мысленно Ася перебирала и «раскладывала по полочкам» события.

Итак, она едет на фронт, волей случая нашла свое место в сумасшедшей чехарде событий. Где-то впереди, всего в нескольких десятках километров, в другом эшелоне, так же сейчас едет Виктор. Получается, что она следует за ним. Фронт в представлении Аси был определенным местом, где, возможно, ей удастся увидеться с любимым, сказать ему, что будет верно ждать, молиться за него. Это сейчас казалось самым важным.

Колеса под полом ритмично выпевали: «Мы спешим… мы спешим… мы спешим…». Под этот перестук она, наконец, заснула.

Весь следующий день Ася вместе с Марией читали брошюры по оказанию медицинской помощи раненым, голова шла кругом от обилия информации, росло внутренне волнение: а справится ли? Начальница подбадривала:

– Ничего, я буду рядом, подскажу. Твое дело помогать. Ты хваткая, быстро освоишься.

Ночью Асю разбудили раскаты грома.

– Что это? Гроза, что ли? – сонно спросила она Марию.

Та уже была на ногах и спешно одевалась.

– Какая гроза? Фронт близко, канонада. Быстро собирайся, сейчас раненых принимать будем.

Ася вскочила, ополоснула лицо, натянула форменное серое платье, такой же белый фартук с красным крестом на груди, как у Марии, покрыла голову белой накрахмаленной косынкой, скрепив ее булавкой под подбородком. Она волновалась, как перед первым своим концертом. Поезд замедлял ход, и, наконец, остановился посреди леса.

На поляне возле железной дороги стояли подводы, на них лежали и сидели раненые. В темноте ночи белели бинты с проступившими темными пятнами крови. Из-за туч ненадолго выглянула луна, и Ася увидела, что раненые не только на подводах, насыпь вдоль состава шевелилась от человеческих тел. От волнения и страха руки и ноги Аси сделались словно из ваты.

Мария распахнула дверь вагона, подняла подножку, крикнула в темноту:

– Давайте сюда ходячих. Тяжелораненых несите в начало состава.

И так же, как во время выступлений, волнение исчезало, стоило начать петь, так и теперь, стоило Асе заняться ранеными, как она забыла про свои страхи и просто делала свое дело: помогала солдатам подняться в вагон, распределяла по полкам, бежала за следующими, на ходу успокаивая, подбадривая стонущих. Подгоняли окрики командиров: «Быстрей! Пошевеливайтесь, рассвет скоро».

Еще затемно эшелон тронулся в обратный путь. Мария вместе с Асей делали обход вагона, осматривали ранения, записывали имена, собирали документы. Потом занялись перевязками. Пришел военврач, муж Марии, осмотрел наиболее тяжелых, кого-то приказал готовить к операции, кому-то назначил обезболивающие уколы и ушел в следующий вагон. Мария занялась перевязками, уколами, Ася ей помогала, то и дело отвлекаясь на зов раненых: кому попить, кого повернуть, кому судно подать. И только через несколько часов, уже падая от усталости, прилегла в купе на часок. Проваливаясь в сон, подумала, что Виктора она так и не увидела, да и не могла встретить в этом месиве войны. А сейчас расстояние между ними все увеличивается. Доведется ли им встретиться хоть когда-нибудь? И даже это уже было не главным. Самым важным стало, чтобы он уцелел, чтобы вражеский снаряд не превратил его в корчащийся от боли комок плоти. Она вспомнила его гладкое красивое тело и взмолилась: «Боже, сохрани!!!»

Глава 11 Санитарка

По возвращении в Гатчину Ася не покинула санитарный эшелон, как планировала вначале, а осталась в составе бригады. И не потому, что надеялась увидеться на фронте с любимым, она уже поняла всю несбыточность этого желания. Иголку легче найти в стоге сена, чем человека в такой массе постоянно находящихся в движении людей. Ей хотелось делать то же дело, что и Виктор, Мария, все окружающие ее люди. Кому во время войны нужны концерты? А вот руки санитарки нужны. Вся ее прежняя жизнь: успех, аплодисменты, цветы, поклонники – сейчас, в масштабах глобальной войны, всеобщего патриотического подъема, казалась такой суетной, мелкой. Она часто думала, что бы сказал Виктор, если бы мог видеть, как она старается помочь раненым, как стойко переносит трудности. Ей так хотелось, чтобы он ценил не только ее женское естество, но и уважал, гордился ею.

Была и еще одна причина: лишившись баула, Ася осталась без документов и денег – не с чем и не на что возвращаться в Петербург. Теперь у нее в кармане только справка о том, что она, Севастьянова Анастасия Трофимовна, является санитаркой в эшелоне. Так она и ездила рейс за рейсом в прифронтовую зону и обратно, пока не случился ряд изменивших ее планы событий.

Началось с того, что начальство отправило Асю подписать бумагу к начальнику Варшавского вокзала в Гатчине. Им оказался тот самый железнодорожник, с которым Ася разговаривала на перроне в день отъезда. Ася его узнала. Он тоже явно старался припомнить, где видел эту женщину, спросил, собрав брови в кучку:

– Погодите-ка, сударыня, как вас звать-величать?

– Анастасия Севастьянова.

– А-а, обознался, выходит. Похожи вы на одну дамочку, которая багаж на перроне забыла.

– Мой баул? – обрадовалась Ася. – А он цел? Он у вас?

– Э, нет, голубушка. Баул-то цел, у меня хранится, да только ваш ли? Документы в нем на другого человека.

– На Анастасию Бартошевскую? Так это я и есть. Я по мужу Бартошевская, а Севастьянова моя девичья фамилия.

Начальник встал, достал из шкафа Асин баул, раскрыл его.

– А ну-ка, расскажите, что тут лежит.

Ася перечислила вещи. Железнодорожник довольно хмыкнул, закрыл баул и подвинул его к посетительнице.

– Все верно, ваш, забирайте.

Ася заглянула внутрь – милые, родные вещи, как привет из прошлой жизни. Вот вышитый своими руками мешочек с дамскими штучками: пудрой, пуховкой, шпильками; подаренный Виктором гребень с перламутровой инкрустацией; полупустой бумажник из тисненой кожи. Ася не помнила, сколько там оставалось кредитных билетов, но какое-то количество все же было. Главное – там лежал ее паспорт. Она взяла его в руки и почувствовала себя выпущенной на волю птицей, вновь стала собой.

– Как же баул к вам попал? Я думала, что безвозвратно лишилась вещей, документов.

– Я видел, как вы поставили баул на перрон и понесли коробку в вагон. А потом эшелон тронулся, вы уехали, вещи остались. Я и подумал, что дамочка вернется и непременно будет их искать. Вот и прибрал, пока кто другой не прихватил.

– Спасибо вам!

В порыве радости Ася расцеловала начальника вокзала в обе бритые щеки и оставила на столе несколько кредитных билетов, сунув их под бумаги. Начальник сделал вид, что не заметил маневр.

В следующем рейсе поезд попал под бомбежку. Шла погрузка раненых, внезапно над эшелоном раздался стук пропеллера. Ася подняла голову и увидела германский аэроплан. Она, как и все, продолжала делать свое дело и только шепотом повторяла: «Господи, помилуй! Спаси и сохрани! Ой, мамочка! Спаси и сохрани!». Пролетев над эшелоном, аэроплан развернулся, обратно он летел так низко, что Ася рассмотрела самодовольно улыбающееся усатое лицо летчика. В круглых выпуклых очках и кожаном шлеме он напоминал отвратительное насекомое. Кто-то отчаянно закричал: «Ложись!». Ася вместе с раненым, которому помогала дойти до вагона, упала под куст. От аэроплана отделилась бомба, раздался свист, взрывом Асю отбросило в сторону. От близкого разрыва снаряда со звоном вылетели стекла в окнах вагона. Ася почувствовала острую боль в ноге – небольшой осколок срикошетил и впился в мышцу. Рокот мотора удалялся. Ася с трудом приподнялась, голова кружилась, в ушах звенело. Раненый, которому она помогала, был убит. Ася с ужасом смотрела, как кровь впитывается в гравий. Как, оказывается, легко отнять жизнь. Только что человек шел, разговаривал, надеялся… Мгновение, случайность – и его больше нет…

Кто-то помог Асе подняться, дойти до вагона. К счастью, ни рельсы, ни ходовая часть вагонов взрывом бомбы повреждены не были, и закончив погрузку, эшелон смог отправиться в обратный путь.

– Что с тобой? Ранена? – спросила Мария. – Дай-ка посмотрю.

Тут только Ася заметила, что оставляет кровавые следы. Рана оказалась неопасной – осколком рассекло кожу, задело мышцу, однако ее требовалось обработать и забинтовать. Пока Мария колдовала над Асиной ногой, прибежала санитарка из другого вагона:

– Мария, твоего мужа ранило. Тебя зовет.

Подруга побледнела, быстро сделала последний стежок, стянувший рану, сунула Асе в руки бинты, зеленку:

– Дальше сама.

Хватаясь за полки (вагон сильно болтало), – Мария торопливо ушла. Ася осталась одна на весь вагон, заполненный ранеными. В этот раз грузили без разбора, в девятый вагон попали и тяжелораненые. В разбитые окна сильно дуло – октябрь далеко не теплый месяц. Хромая, цепляясь за поручни полок, Ася затыкала окна подушками, завешивала одеялами. Легкораненые ей помогали. Она была в странном состоянии, не ощущала ни боли, ни усталости. Словно механическая кукла, делала перевязки, накладывала лед, кому-то давала воду, кому-то помогала лечь удобнее. Казалось, что это происходит не с ней. Наконец вернулась Мария, внимательно посмотрела на Асю и велела немедленно лечь. Ася дошла до своей полки в купе и словно провалилась в черную дыру.

Когда она проснулась, была ночь. В купе заглянула Мария.

– Выспалась? Вот и хорошо. Сейчас я сделаю тебе перевязку, приведу в чувство, и ты меня сменишь, а то уже ноги не держат.

После кружки горячего, крепкого, очень сладкого чая Ася, действительно, почувствовала себя гораздо лучше. Мария калачиком свернулась на своей полке. Ася успела спросить подругу, что с ее мужем.

– Ранение серьезное, но не смертельное. Прооперировали. Жить будет, – сквозь дрему пробормотала Мария. – А ты… молодец… выстояла…

Обстановка в вагоне, если не брать во внимание холод и сквозняки (одеяла не очень-то от них защищали), была уже привычная. Самых тяжелораненых перенесли в другой вагон, рядом с операционной. Многие дремали. Ася передвигалась с трудом. Рана, хоть и была небольшой, болела сильно. Только сейчас, в спокойном состоянии, Ася осознала, насколько близко в этот раз к ней подобралась смерть. А если бы осколок попал не в ногу, а в лицо? Ей стало по-настоящему жутко. С изуродованным лицом о сцене пришлось бы забыть. А о Викторе? Впервые Ася подумала, что вряд ли он одобрил бы эти поездки на фронт, скорее всего, запретил бы строго-настрого. Она не хотела признаваться самой себе, что боится и ищет оправдания своему решению покинуть санитарный поезд.

По возвращении в Гатчину состав отправили в ремонт, санитарную бригаду расформировали по другим эшелонам, а Ася вернулась в Петроград – именно так, на русский манер, именовался теперь Петербург по царскому манифесту.

В их последнюю встречу Виктор отдал Асе ключи от петербургской квартиры, чтобы она перебралась из гостиницы в его холостяцкое жилище и обустроилась по своему разумению, сделала пригодным для семейной жизни. Предложение было кстати, платить за гостиничный номер для Аси становилось накладно, вот она и решила заняться переездом. В гостинице ее ждала стопка писем: два от Виктора, одно из Яковлевской слободы от сестры Вари и одно от импресарио. На ходу, поднимаясь в свой номер, Ася распечатала письмо от Штерна, в нем он сообщал об отъезде в Швейцарию на неопределенный срок, якобы «для лечения своего измученного организма». Прочитав, Ася сунула письмо в урну.

Письма от любимого она читала, закрывшись в номере.

Первое было написано аккуратным почерком, на хорошей почтовой бумаге, на третий день после их расставания и отправлено из Минска.

«Милая моя певунья!

Война сломала наши планы, точнее отодвинула их на время. Нам не суждено обвенчаться в назначенный день, но это не значит, что венчание не состоится вообще, просто нам придется подождать конца войны. Надеюсь, что скоро она закончится. Моя любовь к тебе остается неизменной.

Пишу тебе с дороги, наш эшелон довольно медленно, с задержками продвигается по белорусским лесам в сторону германской границы. Я все дальше и дальше от тебя.

Очень переживаю за своего Серебряного, как он перенесет дорогу. Спешно отправляя часть на фронт, командование плохо обеспечило коней фуражом. Надеялись, что мы пополним запасы дорогой, однако с этим вышла осечка, крестьяне неохотно делятся своими запасами. Да что там фураж, напоить толком коней – и то сложно! Скорей бы добраться до места, там, надеюсь, коням будет вольготнее.

Постоянно думаю о тебе: где ты сейчас, чем занята, вспоминаешь ли обо мне? Берегу и целую твою фотографию, ту, где ты в черном платье с ниткой жемчуга на нежной шейке – мою любимую. Но и без нее, стоит закрыть глаза, как твой образ возникает предо мной.

Береги себя, будь здорова. Люблю тебя».

Второе письмо было написано на вырванном из школьной тетради листке почти месяц спустя. Неровный почерк указывал, что писалось оно, скорей всего, на коленке или в малоподходящих условиях.

«Милая моя Асенька, голубка моя!

Как-то ты поживаешь без меня? Скучаешь ли, или поклонники не дают скучать? Всегда считал ревность унизительным чувством, но… я ревную, что поделаешь? Можешь считать меня ненормальным. Душа моя больна тобою. Было бы спокойнее, если бы я получал твои письма. Пиши мне на полевую почту, номер ищи на штемпеле.

Эшелоном мы добрались до Белостока, так себе городок, здесь выгрузились и дальше отправились своим ходом, верхом. Серебряный, вопреки опасениям, перенес поездку в эшелоне неплохо. Дошли до Германской границы и двинулись дальше. Местное население при нашем приближении разбегалось по лесам, побросав имущество. Встречая затем в лесах кучки беженцев, мы объясняли им, что не причиним вреда, и они могут спокойно возвращаться в свои дома. Мы воюем с кайзеровской армией, а не с населением. Идем дальше, а неприятеля всё нет. Лишь 10 августа возле городка Нейденбург наша часть вступила в первый затяжной бой. Самое тяжелое – видеть, как гибнут от пуль ни в чем не повинные кони. Люди понимают, за что воюют, могут о себе позаботиться, а кони нет.

Сейчас прибыли свежие части, а нас отвели с первой линии на отдых. Расположились биваком. Ночь, сижу у костра, пишу тебе это письмо, а из темноты доносится мирное пофыркивание коней, как в детстве, в ночном. Скоро рассвет».

Письмо обрывалось, дальше торопливая приписка:

«До скорой встречи, Асенька! Береги себя и нашу любовь».

Ася посмотрела на дату второго письма, отправлено почти шесть недель назад. Ее тревога за любимого не только не улеглась, но стала острее после получения писем. Почему так долго нет следующего письма? Ася своими глазами видела, как внезапна бывает смерть на фронте. Она гнала дурные мысли из головы, но избавиться от них не получалось.

Четвертое письмо было от Вари.

«Дорогая сестра Анастасия!

Во первых строках своего письма сообщаю, что все мы живы-здоровы, чего и тебе от всей души желаем. Живем в новом доме и радуемся, и тебя всякий день благодарим. Привыкаем помаленьку к барской жизни. Теперь уж удивляемся, как же в старой избе все размещались?

А родительский дом все равно жалко. Стоит заколоченный, ветшает. Что с ним делать? Продать бы, да кто его купит по нонешним временам? Мужиков-то слободских почти подчистую мобилизовали на войну, одне бабы хозяйничают. И твоего мужа, Станислава, забрили в солдаты. И дружка твоего, Маркела Ляпина. Не посмотрели, что жена вторым дитем брюхата. Моего Захара, слава Богу, пока не тронули, земство отстояло – кто ж детей грамоте обучать будет?

Ванятку, братишку нашего младшего, тоже на войну отправили. Он в Ярославль подался, в театр, актерскому мастерству учиться. Вы с ним одного поля ягодки, он тоже на сцену захотел, а Станислав твой ему подпел да научил, что да как. Приняли его на обучение, сказали талант-самородок, да только недолго ему обучаться пришлось, из театра забрали в армию.

А без Станислава-то нам трудно. Дров, им заготовленных, до половины зимы только хватит. А ну как война не закончится, как перезимуем? Хороший он мужик, работящий, рукастый, ничего плохого сказать не могу. Только вот по твоей указке вместо огорода цветов насажал, а много ли толку с тех цветов? Отцвели и всё. Ладно, мы с Захаром возле старой избы огород засадили картошкой, ей и живем.

А бабушка наша, Матрена, жива, только ослепла совсем, да умом маленько тронулась, все ей чужие люди в доме мерещатся. Из своей комнаты почитай и не выходит, боится, говорит: «У вас по комнатам Трофим с топором ходит, Марусю зарубил, теперь за мной охотится».

А как-то ты, сестренка, поживаешь? Ни слуху от тебя, ни весточки. Перебиралась бы к нам, вместе легче пережить трудные времена.

С поклоном и заботушкой о тебе, сестра Варвара».

Ася с душевным трепетом читала и перечитывала письмо сестры, гладила исписанные старательным почерком странички, и каждая помарка трогала душу. Вспомнила, что давно не переводила семье денег, нечего стало переводить. Трудно им, привыкшим к ее помощи, обходиться без нее. Все оставить и уехать к семье? А с чем? Явиться лишним ртом? Нет, надо искать заработок здесь, в Петрограде. Как не вовремя уехал Штерн! Однако, сидя дома, проблемы не решишь. Ася собралась, уложила волосы в прическу, надела дорогой костюм, французскую шляпку, туфли на каблуках. Позабытый процесс доставил ей удовольствие. Из зеркала на нее смотрела прежняя Анастасия Бартошевская, будто и не было без малого трех месяцев работы в санитарном эшелоне.

Выйдя на улицу, Ася кликнула извозчика. К ней лихо подкатила пролетка, на козлах сидела баба.

– А что, голубушка, теперь и женщины извозом занимаются? – с удивлением спросила Ася.

– Дак… кормильца мово на войну забрали. А детёв моих кто кормить будет? Вот и села на евонное место. А чего? Дело нехитрое. Доставлю, куда скажете.

Вскоре Ася сошла с пролетки на Театральной площади. К ее облегчению, Мариинский театр не выглядел закрытым, возле касс толпились люди, на театральных тумбах пестрели афиши, а на них крупными красными буквами: «Большой благотворительный концерт Федора Ивановича Шаляпина». Ниже более мелкими буквами: «Средства от сборов пойдут на содержание лазарета для раненых солдат».

Театральный вахтер узнал певицу Бартошевскую и беспрепятственно пропустил ее за кулисы. Увидев Асю, Шаляпин искренне обрадовался, пророкотал своим неповторимым басом:

– Да неужто нашлась наша пропажа?! Рад, весьма рад. А я уж думал, не укатила ли наша певунья вместе со своим импресарио на заграничный курорт? Сейчас многие бегут. А я вот недавно из Бретани, да в Россию.

Выслушав краткое описание Асиных приключений, Шаляпин приобнял давнюю подружку, прижал на минутку ее голову к своей широкой надежной груди.

– Нынче у каждого русского свои печали, но не время опускать руки. Можешь принести пользу отечеству – делай. Давай-ка ты споешь свои народные песни в сегодняшнем благотворительном концерте. Я, знаешь ли, собираю средства на содержание лазарета для раненых солдат, на днях открыл в здании Екатерининского собрания. Может, ты там поработаешь санитаркой, раз опыт имеешь? Там и мои домашние, дети помогают. Жалование, правда, небольшое дам, но помогу с участием в концертах. К черту твоего Штерна. И без него обойдемся. В трудные времена человеческой душе праздник еще больше нужен. Вон залы, ложи переполнены. На жизнь, на семью свою всегда заработаешь.

Ася охотно приняла предложение друга. И действительно, приглашений принять участие в концертах было достаточно. Часто это были благотворительные концерты, часть сборов от которых шла на помощь фронту, инвалидам войны, семьям, оставшимся без кормильца, лазаретам. Из того, что оставалось, Ася снова стала посылать деньги сестре. А вместо отдыха она работала санитаркой в частном лазарете Шаляпина. Вместе с ним и его детьми устраивала концерты для раненых. Дни ее были заполнены до отказа, это спасало от тревожных дум.

А тревожиться было о чем. Шли дни, складывались в недели, а ответа от Виктора на ее письма не было. Между тем миновала ветреная, слякотная петроградская зима, пришла беспокойная весна пятнадцатого года. Несмотря на победные реляции в газетах, конца войны не предвиделось.

Апрельский день радовал чистой голубизной неба, запахами мокрой земли, набухшими кулачками почек, звонким стуком каблучков по брусчатке. По пути из госпиталя, несмотря на усталость, Ася с удовольствием прислушивалась к хрусту льдинок под ногами, замечала знаки наступившей весны. А весна пробуждает в душе надежды на лучшие времена. Поднимаясь по лестнице доходного дома, она заметила, что из почтовой щели виднеется белый уголок. Долгожданное письмо? Она побежала вверх по лестнице.

Глава 12 Беда одна не ходит

Ася лихорадочно искала в сумочке ключи, как нарочно не попадающиеся в руку. В нетерпении попыталась вытащить письмо из почтовой щели за торчащий уголок, но оно только проскользнуло внутрь. Наконец ключи нашлись на дне сумочки, но никак не хотели попадать в замочную скважину. Когда Асе удалось открыть дверь, она увидела лежащий на полу в прихожей листок бумаги. Это было не письмо, а бланк, хорошо знакомый ей по работе в санитарном поезде. Ася замерла на пороге, губы сами шептали: «Нет… нет… нет…». Ноги подогнулись, она сползла по косяку двери вниз. На листке с фиолетовой печатью выделялись слова «Бекасов Виктор Николаевич… погиб 18 марта 1915 г…. в боях за дер. Залещики…». В ушах раздался женский крик. Ася не осознавала, что кричит она сама. Крик перешел в звон, предметы вокруг приобрели светло-зеленый цвет, затем слились в бесцветное бездонное пространство…

Очнулась от резкого запаха нашатыря. Рядом, опустившись на колени, сидела женщина, одной рукой она держала перед Асиным лицом флакончик с нюхательной солью, а другой обтирала ее лоб и шею влажным носовым платком. Внешность женщины была смутно знакома, вроде бы Ася встречала ее в парадном. Соседка? Она помогла Асе подняться и дойти до софы, расстегнула ворот платья, принесла воды. Ася слышала, что ее спасительница что-то говорит, но не понимала слов, однако сам тон, голос успокаивали. Постепенно несчастная приходила в себя. Соседка ушла, посулив проведать позже. Ася поднялась и принялась ходить по комнатам, словно зверь по клетке. Кружила и кружила, устав, присаживалась, но беспокойная сила вновь заставляла вскакивать и ходить, ходить. Ей казалось, что в квартире стало темно, раздвинула портьеры шире – и на улице сумеречно, зажгла свет, но и он не помог разогнать мрак. Заплакать бы, стало бы легче, но слез не было, душа словно окаменела.

Шли дни, Ася ходила в госпиталь, выполняла работу санитарки, двигалась как сомнамбула. Она заметила, что утратила способность сочувствовать раненым, каждый рождал в душе глухую неприязнь. Ася думала: «Почему ты жив, а Виктор нет? Почему не ты на его месте?». Она осознавала несправедливость этих мыслей, но ничего с собой поделать не могла.

С приходом майских теплых дней решено было устроить благотворительный концерт на свежем воздухе для ходячих больных. Ожидали приезда Шаляпина. Ася тоже по обыкновению должна была участвовать в концерте. И тут обнаружилось, что петь, как прежде, она не может. Вместо свободно, широко летящего голоса из горла вырывалось сипение. Она могла тихонько напевать, но стоило попытаться запеть в полный голос, как голосовые связки словно сжимались. Встревоженный друг Федюша отвел ее к знакомому врачу-фониатру. Тот осмотрел Асино горло и вынес вердикт, что голосовые связки спазмированы, способность петь пропала в результате стресса, медицина здесь бессильна. Остается уповать на время. Врач прописал Асе успокоительные пилюли, предупредив, что принимать их можно строго по одной.

Ася довольно долго ждала, пока исполненный чувства собственной значимости фармацевт приготовит лекарство, потом с коробочкой пилюль в руке отправилась в опустевшую квартиру Виктора. Всё в этих стенах напоминало о любимом. Его портрет над камином вызывал щемящую боль в сердце. Ася открыла коробочку с пилюлями, высыпала все на стол, налила стакан воды…

Решительно зазвенел колокольчик над входной дверью. Ася собрала пилюли в ладонь. Колокольчик в прихожей продолжал настойчиво звенеть. Ася вернула пилюли в коробочку и пошла открывать дверь. На пороге стояла пожилая дама в черном платье. На седых высоко зачесанных волосах пришпилена черная шляпка с вуалеткой. Уверенным жестом дама отодвинула Асю с дороги и прошла в комнату, огляделась, сняла перчатки, отколола шляпку и положила их на консоль, словно у себя дома.

– Простите, вы кто? – удивилась ее поведению Ася.

– Это я вас, милочка, хочу спросить, кто вы и что делаете в квартире моего сына. Прислуга? Тогда я готова вас рассчитать, больше он в вас не нуждается, – дама поднесла батистовый платочек к уголкам глаз.

– Я… невеста Виктора. А вы его мать?

– Невеста? – женщина вскинула брови – Да, да, припоминаю, что-то такое он говорил в свой последний приезд. Что-то по поводу подружки-певички. Так это вы и есть? – она окинула критическим взглядом Асю с ног до головы.

– Да, я. Мы собирались обвенчаться в конце августа. Война помешала.

Ася указала на их совместный фотопортрет в золоченой рамке, стоявший на каминной полке. Они сделали это фото в салоне на Невском в очередной Асин приезд.

– Ну, не знаю, что вы там себе вообразили… Обещать не значит жениться. Неужели вы восприняли это всерьез? Мало ли у молодого повесы-офицера подружек… Что же, на всех жениться? Или надеялись, вскружив ему голову, заполучить графский титул? Ничего у вас не вышло и уже никогда не выйдет. Мой сын геройски погиб в бою, – голос дамы дрогнул, она отошла к окну, повернулась к Асе спиной.

Ася растерянно молчала. Она понимала чувства матери Виктора. Ведь они обе потеряли одного и того же самого любимого человека. Им бы обняться и поплакать вместе. Но гостья явно так не считала.

– Я надеюсь, вы понимаете, что вам здесь делать больше нечего. Прошу покинуть квартиру. И не забудьте оставить ключи. Свои фотопортреты можете забрать, – дама кивком указала на портрет Аси, висящий в раме над диваном, и их совместную с Виктором фотографию на каминной полке. Она села в кресло и наблюдала за сборами. Кое-как рассовав свои вещи по двум саквояжам, Ася положила ключи на подзеркальник в прихожей, в последний раз окинула взглядом стены, в которых еще сохранился дух дорогого человека, и вышла из квартиры. Коробочка с пилюлями осталась забытой на столе.

Как только дверь за нею закрылась, из пожилой дамы словно стержень вынули, она вся обмякла, осела в кресле, обхватила голову руками и тихонько по-бабьи завыла, раскачиваясь из стороны в сторону.

Ася вышла из парадного на Литейный и остановилась в раздумье. Куда идти? Она могла себе позволить снять номер в гостинице, деньги в банке у нее были. Пока еще было что тратить, а вот зарабатывать она больше не могла. Запас быстро растает, и что ее ждет потом? Кому нужна безголосая певица? Ехать в Москву, обратиться за помощью к другу Собинову? Он человек большого сердца, не откажет, но будет ли уважать? Да и зачем обременять друзей, когда у нее есть дом? Правильно! Свой дом! Вот куда должен лежать ее путь. Только там, среди близких людей ее сердце согреется.

– Извозчик! Стой! – крикнула Ася проезжавшему по улице ваньке, и, взгромоздившись с объемистыми саквояжами в пролетку, приказала:

– На Николаевский вокзал.

В Яковлевской слободе жизнь заметно изменилась, чувствовалось дыхание большой войны. Мужиков почти не осталось, одни бабы да старики, да дети. Отсутствие мужских хозяйских рук чувствовалось во всем: в покосившихся воротах, заваливающихся заборах, оголившихся стропилах сараев. В прошлом году мужиков забрали перед самой жатвой, а в этом и сеять было некому. Неизбежный при таком раскладе голод ощущался и в городах, и в деревнях. Это летом, пока есть грибы, ягоды, лебеда в огороде, а что же будет зимой? На сенокос вышли одни бабы, да много ли они накосят без мужиков? А значит, голодать будут не только люди, но и скотина.

И всё же, несмотря на удручающую картину, Ася чувствовала себя в слободе гораздо лучше, чем в Петрограде. Здесь воспоминания меньше бередили душу. Проснувшись утром в своей светелке, она распахивала окно в сад, впуская свежий ветерок, аромат цветов, голоса птиц. Затем пила кофе на веранде, наблюдая за игрой солнечных бликов на листве. Кофе и кое-какие экзотические для слобожан продукты покупались в Ярославле, в лавке колониальных товаров, так что с приездом Аси семья не голодала. Пока не голодала. Цены росли так быстро, что Ася понимала: ее денежных запасов надолго не хватит. После завтрака Ася с племянниками шли в сад, где вместо клумб теперь был разбит огород, а в сарайчике квохтали куры, топтался старый мерин Захара. Управившись с домашними делами, к ним присоединялась Варя. К вечеру возвращался со службы Захар и тоже включался в работу. Рук хватало не только на огород, но и на картофельные грядки возле родительского дома. К вечеру Ася так уставала, что засыпала быстро, без мучительных воспоминаний. Эти простые, необходимые для семьи дела оказались лучшим лекарством от душевных мук.

Вместе с осенними дождями пришла похоронка на Бартошевского. По злой иронии судьбы он остался лежать навечно в родной польской земле. Смерть бывшего мужа вновь лишила Асю хрупкого душевного равновесия. Всё плохое забылось, словно завесой закрылось, зато хорошее рвало душу жалостью. Работа в огороде закончилась, Ася пыталась занять себя какими-то домашними делами, но всё валилось из рук, в памяти всплывали счастливые моменты первой любви, первой нежности. Невыплаканные слезы наконец вырвались наружу, а с ними пришло облегчение. Ася чувствовала, как оттаивает ее замерзшая душа. Она стала чаще бывать в храме монастыря Казанской Божией матери, навещать сестру Верочку, а нынче монашку Елену. Матушка Елена умела слушать сочувственно, не тратясь на пустые слова, умела утешить ласковым словом. Асе становилось легче после этих бесед. Сам традиционный порядок богослужений, с детства знакомые слова молитв успокаивали, настраивали на смирение, на мысли о вечном. Ася после поездок к сестре стала подумывать, не вернуться ли ей послушницей в монастырь, не спрятаться ли от своей беды за монастырскими стенами. Да только ведь от себя ни за какими стенами не спрячешься. И еще дом держал – ее любимое детище, ее светелка, не отпускали голоса племянников, надежда в глазах сестры Вари, беззащитные плечи бабушки Матрены… Так получилось, что именно она, Ася, стала тем стержнем, на который опирались чаянья и благополучие всей семьи.

***

Шли месяцы, а конца этой ужасной войне не предвиделось. С фронта приходили противоречивые известия и новые похоронки, всё больше становилось в слободе вдов и сирот. В Ярославле ввели билеты на муку, растительное масло, сахар, мыло, но продуктов, самых простых и нужных вещей все равно не хватало, купить их можно было только на черном рынке втридорога. Однако ездить в город стало небезопасно, на дорогах шалили. Ходили слухи о нападениях на хлебные баржи, шедшие в город. Привычный уклад жизни разваливался на глазах.

С осени Ася ездила к сестре в монастырь, привозила мешки с шерстью монастырских овец, затем вместе с Варей и племянниками пряли пряжу и вязали носки, варежки для солдат. Готовые вещи увозили монашкам, а те передавали их на фронт. Иногда удавалось что-то обменять на рынке на продукты. Туда уходили вазы, серебряные ложки, бархатные портьеры, китайская ширма. Деньги обесценились, вещи тоже. То, что раньше стоило дорого, теперь обменивалось на буханку хлеба, кусок сала, бутылку рапсового масла.

В начале марта семнадцатого года слободу взбудоражило известие об отречении императора. Страной теперь управляет какое-то Временное правительство. Народ радовался: «Наконец-то свергли супостата, кровопийцу! По его вине мужики в чужих землях кровь проливают. Теперь-то заживем!». Ася недоумевала: «Ну какой же Николай Второй кровопийца?». В ее памяти русский царь был добрым человеком, неустанно пекущимся о благе своего народа. Она помнила его слезы от песен о бедняцкой доле, помнила доброе участие императрицы в ее, Асиной, судьбе. Хорошие же люди, никакие не супостаты. Что теперь будет со всей огромной страной без царя-батюшки? Кто совладает со всей этой мощью? Она чувствовала себя в поезде, несущемся по рельсам без машиниста.

Осенью Захар привез из Ярославля газеты, в которых сообщалось о новом перевороте в Петрограде, о волнениях в Москве. Государственную думу вместе с Временным правительством разогнали, власть перешла в руки большевиков. Кто они такие, чего от них ожидать? – никто не знал. В Питере, в Москве жизнь кипела, а здесь, в Яковлевской слободе, словно затаилась, люди выживали и ждали, что им принесет новая власть. Но становилось только хуже: голод, холод, похоронки, полная неопределенность…

Между тем в слободу возвращались мужики, призванные еще в начале войны, то ли демобилизованные, то ли дезертиры – не поймешь. Они рассказывали, что на фронте царит неразбериха, командиров кого убили, кого прогнали, солдаты отказываются воевать, выполнять противоречивые приказы. Везде разброд. Возвращались они с оружием, и в округе начались грабежи. Каждый вечер с наступлением темноты Захар запирал ворота, ставни, двери на все засовы, а Ася молилась перед образами, чтобы ночь прошла спокойно. Боялись не только разбойников, но и своих же односельчан, много было завистников еще со времен строительства единственного каменного дома в слободе.

Наконец в марте пришло первое доброе и такое долгожданное известие: войне конец! Захар привез из города газеты с Декретом о мире. Ася с Варей радовались, обнимались, а Захар сидел смурной:

– Мир-то мир, да какой-то похабный. Отказались от всех завоеванных земель, за что столько жизней положили! Мало того, еще и свои земли, при царе завоеванные, отдали: польские, курляндские, литовские, эстонские, ливонские. Столько крови зря пролито…

– Да ладно тебе… – неуверенно возражала Варя, – Бог с ними, с этими курляндиями… Россия большая. Главное – мир! Мужики к семьям вернутся, хлеб сеять начнут, работать, дома чинить, прежняя жизнь вернется.

– Вот баба бестолковая, – сердился Захар – да не будет жизнь прежней никогда! Разве это мир? С Германией, главным врагом, замирились-откупились, а союзнички: Англия, Франция, Сербия – нам этого не простят, того и гляди с ними воевать придется. А кто воевать-то будет? Армия вся разбрелась по домам. Еще не раз кровью умоемся.

– Да будет тебе стращать… Накаркаешь еще, – неуверенно урезонивала зятя Ася.

Радость от известия померкла, ей снова стало страшно. И неприятности не заставили себя ждать. В конце весны, в самое голодное время, в слободе появился отряд вооруженных всадников, за ними кляча тащила пустую телегу. Отряд пошел по дворам, с другого конца улицы раздались выстрелы. Прибежал бледный Захар.

– Прячьте, бабоньки, съестное. Продразверстка пришла, продукты ищут, отбирают подчистую.

Ася с Варей заметались. Накануне они выменяли на базаре в Ярославле Асино зимнее пальто на пуд муки и бутылку растительного масла. Потащили вдвоем котомки в сарайку, зарыли в сено. В ворота забухали прикладами. Варя убежала, а Ася спешно подобрала куриные яйца в подол, лихорадочно соображая, куда их спрятать. Свет загородила возникшая в дверном проеме мужская фигура с ружьем в руке. Перед Асей стоял Маркел Ляпин. Несколько долгих секунд смотрели глаза в глаза. Он вошел в сарай и толкнул испуганную женщину в темный угол, за бочку.

– Ну что там? Нашел чего? – раздался окрик со двора.

– Пусто. Нету ничего, – крикнул в ответ Маркел и вышел, прикрыв за собой дверь.

Ася дождалась, пока отряд покинет двор, и лишь потом вернулась в дом.

В столовой сидели Захар и Варя, оба бледные, испуганные. Ася рассказала, что приключилось в сарае.

– Вот как значит. Не обидел. В этот раз повезло. А ну как приедут другие? Надо бы схрон какой смастерить, – Захар в задумчивости чесал голову.

– Значит, Ляпин таки живой с фронта вернулся. А в слободе его убитым считали, раз домой не пришел… – Варя рассеянно перетирала полотенцем ложки, миски. – Да и то сказать, к кому ему возвращаться? Жена померла, в избе родственники живут.

– Агафья померла? – удивилась Ася. – То-то я ее не встречаю. Спросить о ней вас хотела, да все к слову не приходилось.

– Ну да, вторыми родами скончалась. Через полгода, как Маркела забрали. Я ж тебе писала в письме.

– Потерялось, видно, то письмо.

– Врача нашего на фронт забрали, одна повитуха Филимоновна осталась. Да, видать, не справилась. Дня три промучилась Агафья, бедолага, от горячки померла. Ну и младенец следом, без мамки-то. Царствие небесное обоим!

Сестры перекрестились на образа.

– Говоришь, вторыми родами? А первый мальчонка у Ляпиных жив?

– Первый-то жив. Хороший пацан, в Агашу удался, – крепенький, светлоголовый. Фроловы к себе его забрали. Брат Агафьи с женой в их доме поселились, ну и сын Маркела при них растет, их мамкой и папкой называет.

– А эти… продразверстка которые, к Фроловым на двор заезжали? – спросила Варя мужа.

– Вроде нет, мимо проехали, – пожал тот плечами.

– А что за выстрелы были? Убили никак кого?

– Не похоже… Никто не голосит в слободе. Попугали кого артачливого, видать.

В дверях кухни появилась бабушка Матрена, она была бледна, нижняя челюсть дрожала. Одной рукой она держалась за косяк, а другой тыкала куда-то в пространство.

– Тимофей пришел… с топором… по мою душу…

Бабушка попыталась повернуться, но не удержала равновесие и как мешок упала на пол. В ту же ночь она померла. Отпевали ее в той же слободской церкви, где когда-то она венчалась, где крестили, а спустя годы венчали ее дочерей, где отпевали старшую – Марусю. И похоронили Матрену рядом с дочерью, как она и завещала.

Едва минуло сорок дней со дня смерти Матрены, как пришла новая беда.

Вечером, укладываясь спать, Ася услышала раскаты грома. Удивилась – дождя нет, небо чистое, а гремит безостановочно. Полная нехороших предчувствий, она вышла на веранду. Небо над Ярославлем окрасилось огненными всполохами. Ася узнала это зарево и эти звуки – в городе гремели пушечные залпы, полыхали пожары.

– Что это? Война же вроде кончилась, – испуганно спросила Варя. Она вышла на веранду, кутаясь в наброшенную поверх рубахи шаль.

Вышел и Захар в одном исподнем, в тревожных отсветах зарева его рубаха казалась алой. Он раскурил самокрутку, глядя на полыхающее над городом небо, пояснил:

– Говорят, ярославцы взбунтовались против новой власти. Видать, по ним из пушек бьют. В Муроме, в Рыбинске тоже жители восстания подняли, и там такое же творится… Что-то будет.

Глава 13 Восемнадцатый год

Вечером Захар особенно тщательно запер ворота. Окна, выходящие на улицу, закрыл сколоченными из досок щитами. Он смастерил их после того, как однажды ночью разбили стекло в столовой камнем. Только сели ужинать, как раздался стук в ворота. Все замерли.

– Не вздумай отпирать, – испуганно зашипела на мужа Варя, – вдруг лихие люди. Добрые люди по ночам не ходят.

Стук повторился. Захар встал и вышел на крыльцо, крикнул:

– Кто там шалит? Чего надо?

– Это инженер Брюнер. Я с семьей. У нас беда, впустите, пожалуйста.

Захар осторожно выглянул на улицу, затем открыл ворота. Во двор въехал тарантас, в котором сидели женщина, трое детей и старушка. Брюнер шел рядом, ведя лошадь под уздцы. Вид у всех был крайне усталый и испуганный. Ася пригласила нежданных гостей в дом и захлопотала у самовара. Брюнеров усадили за стол, Варя суетилась на кухне в поисках того, чем накормить столько народу. Александр Генрихович рассказывал хозяевам о том, что вынудило их семью бежать из дома.

– Город у нас купеческий, фабрики, мануфактуры, торговые дома, состоятельных людей много… было… Все эти экспроприации, развал в делах, притеснения им совсем не по нутру. Поэтому, когда нашлись смельчаки из какого-то «Союза» и подняли восстание против большевиков, многие их поддержали. Оголодали люди, озлобились против новой власти, без боя сдали и склад с боеприпасами, и городское самоуправление. Даже милиция перешла на сторону восставших. Эти, которые возглавили восстание, объявили, что город отныне подчиняется законам Временного правительства 1917 года. Надеялись, что и соседние города к ним присоединятся, что заграница придет на помощь. Зря надеялись. Только Муром и Рыбинск поднялись, да в самой Москве, говорят, эсеры мятеж подняли. Из-за этого-то мятежа в Ярославле несколько дней все было более-менее спокойно, не до нас большевикам было. Когда расправились с московскими эсерами, большевики опомнились и устроили кровавую баню Мурому, Рыбинску и нам. Сейчас город бомбят непрерывно и из пушек, и с аэропланов. Какой-то сплошной ужас! Все горит, целые улицы выгорели, одни печные трубы торчат. Водопровод разбила артиллерия, тушить пожары нечем. Кругом убитые, убирать их некому. Ну ад, настоящий ад! И наш дом разбомбили. Ладно, хоть лошадь и бричка уцелели. Как из города живыми выбрались, как через Волгу переправились – и сами не знаем, Господь помиловал. Ехать нам некуда, родни поблизости нет. Вот вспомнил о вас, прошу, приютите на несколько дней. Когда-то же это закончится!

– Да, конечно, приютим, – вмешалась в разговор Ася. – Вон у нас флигель пустует. Тесно там всем будет, правда, но уж одну ночку переночуете. Матушку вашу разместим в бабушкиной комнате, ей там будет тепло и удобно. А завтра родительский дом отопрем, и живите сколь надо. Раз беда такая пришла, поможем. Как не помочь?

Захар поддержал золовку:

– Вы нам вон какой дом построили, неужто вам в нем угол не найдется? Вместе переживем, Бог даст, лихие времена.

– А что там с женским монастырем? – присоединилась к разговору Варя. – За сестру уж больно переживаем.

– По монастырю тоже лупят, безбожники. Колокольню разрушили. А что там внутри, не знаю, не был. За приют низкий вам поклон. Я знал, что вы добрые люди.

После рассказов Александра Генриховича тревога сестер за судьбу младшей, Верочки, стократ усилилась. Ася всю ночь не могла заснуть, прислушиваясь к доносящейся со стороны Ярославля канонаде.

***

В Покровском храме женского монастыря было тесно от коленопреклоненных монахинь и послушниц. Все собрались на ночное богослужение и под грохот артобстрела молились о спасении. Храм сотрясали разрывы снарядов. Пушки большевиков били прямой наводкой по территории монастыря. Уже разрушены келейные здания, северо-западная башня, с грохотом рушилась колокольня, горела трапезная. Женщины, вздрагивая от взрывов, продолжали истово молиться перед иконами Казанской Божией матери и Спаса Нерукотворного. И стены храма стояли, оберегая их.

Под утро канонада стихла. Затем врата храма затрещали под ударами прикладов. Группа вооруженных красноармейцев ворвалась внутрь. Женщины сгрудились перед алтарем под дулами ружей.

– Все, кого назову, выйдете и встаньте здесь, – один из красноармейцев в кожаной тужурке, кепке и круглых очках указал на правый придел, достал бумагу и стал зачитывать список.

Первой в списке значилась игуменья Феофания. Список был длинным. В числе прочих монахиня Елена услышала свое имя – Вера Трофимовна Севастьянова. Она отвыкла от мирского имени и не сразу поняла, что вызывают ее. Всего их набралось человек тридцать. Красный командир убрал бумагу за пазуху и сказал, обращаясь к этим монашкам:

– Вы обвиняетесь в пособничестве контрреволюции. Следуйте за нами. Остальные немедленно покиньте территорию, все помещения экспроприируются в пользу революции.

– Дозвольте хоть личные вещи забрать, – попросила игуменья.

– Они вам не понадобятся, разберемся с вами и отпустим, – ответил командир и направился к выходу. Монашки в окружении вооруженных солдат вышли из храма. А в соборе начался хаос. Солдаты разбивали оклады икон, отдирали серебряные и золоченые ризы, срывали жемчуг, начался грабеж. Визжали молоденькие послушницы, которых хватали и тащили по углам. Женщины бросились бежать из собора.

Арестованных вели через город, лежащий в руинах. Вера не узнавала улиц, на которых не осталось целых зданий. На месте деревянных домов чернели обгоревшие печные трубы. Стоял смрад от разлагающихся трупов. Монашек привели в подвал уцелевшего здания гимназии и заперли в тесном помещении, где они могли только стоять или сидеть прямо на полу. Сколько их продержали без света, воды и еды, женщины не знали, потеряли счет времени. Наконец выпустили из подвала во двор. Шел дождь. Утро это было или день, а, может, вечер? И снова они шли колонной в окружении вооруженной охраны по разбитым улицам. После бессонных ночей, голода, пережитого страха Вера словно отупела, шла, еле переставляя ноги, и ртом ловила капли дождя, чтобы утолить жажду.

Монашек привели на вокзал, загнали, словно скот, в теплушку. В вагон закатили бочку с водой и прикованным цепью ковшиком, выдали на всех вещмешок с несколькими буханками хлеба. Дверь задвинули на засов. Вскоре теплушка дернулась, заскрежетали колеса, состав понемногу набирал ход. Женщины разбирали клочки сена, оставшегося в углу, ветошь, пустые мешки из-под овса, устраивались на ночлег. Куда их везут? Какая судьба им уготована? Никто не знал.

– Раз сразу не расстреляли, везут, значит, будем жить, – подбадривала всех игуменья.

Поезд шел долго, с частыми остановками, монахини потеряли счет дням. Изредка на остановках дверь теплушки откатывалась, и конвойный бухал на доски пола ведро с пшенной баландой, из него торчала ручка черпака. Мисок не было, ложек тоже, ели из черпака по очереди. Наконец прибыли на место. Дверь теплушки откатилась. В свете заходящего солнца женщины увидели сопки, тайгу и нескольких вооруженных мужчин.

– О! Баб привезли! Да, никак, монашек. Чё с ними делать? – удивился один из них.

– Чё велено, то и будут делать, – проворчал второй. – Какая нам разница? Мужики, бабы, монашки…

– Граждане женщины, – обратился к построившимся вдоль насыпи арестанткам худощавый мужчина неопределенного возраста с густой щетиной на впалых щеках, – я комендант лагеря. Обращаться ко мне строго гос… гражданин начальник лагеря. Вас сюда направила советская власть для перевоспитания трудом. Значит, будете трудиться. Жить будете в бараке, который сами построите. Чем скорее построите, тем скорее у вас будет крыша над головой. Бежать отсюда не советую: вокруг на сотни километров тайга, а в ней медведи, волки, рыси. Надежнее всяких заборов и охраны. Кстати, с забора вокруг будущего лагеря мы и начнем. Чтобы вас не сожрали звери.

Монашек колонной повели в глубь тайги.

– Ну что ж, будем строить новый скит. Видать, так Богу угодно, – тихо сказала матушка Феофания. – Нам ли бояться лишений и трудов праведных?

Так началась лагерная жизнь монашки Елены, в миру Веры Севастьяновой.

***

Прошло несколько тревожных дней. Постепенно канонада в Ярославле стихла. Ася и Варя решили съездить в город, найти сестру или узнать о ее судьбе. Услышав об этом, Захар вызвался сам сопровождать Асю, а Варе велел оставаться дома с детьми. Бричку попросили у Брюнера, у своей сломалась ось. Александр Генрихович захотел присоединиться к ним, навестить свой разбомбленный дом, чтобы вывезти вещи, если их еще не растащили мародеры, оценить масштаб разрушений и возможность восстановления дома.

Отправились втроем с утра. Летний день сулил быть теплым и ясным – середина лета. При подъезде к мосту через Волгу встретили на дороге конных красноармейцев. Встреча не предвещала ничего хорошего.

– Кто такие? Куда едете? – спросил один из всадников.

– Ярославские мы, дом свой проведать хотим, – опасливо ответил Брюнер.

– А я сестру разыскать хочу, – добавила Ася.

– А мы вот задержим вас, пусть комиссары разбираются, кто такие на самом деле, – сказал второй, гарцуя на лошади вокруг брички.

– Да правду говорят, знаю я их, – раздался за спиной Аси знакомый голос.

Она оглянулась и в подъехавшем третьем всаднике узнала Маркела Ляпина.

– Эти не бунтовщики, отпустите и вертайте их назад. У командования и без них дел хватает. Еще и влетит вам, что абы кого тащите.

Маркел подъехал ближе. Он был в кожанке и в картузе с нашитой красной звездой. На поясе пристегнута кобура с маузером.

– Вы того… вертайтесь домой. В Ярославле щас лучше не показываться, ежели живыми остаться хотите. А про Веру я сам разузнаю, где ее искать. Монастырь-то, слышь, закрыли, монашки разбежались – поди, ищи ветра в поле. Как что узнаю – заеду, скажу.

Отряд ускакал, путники развернули бричку и потрусили обратно, в слободу.

Только семья отобедала, в окошко кто-то стукнул. Оказалось, прискакал Маркел. Проходить в дом он не стал, вызвал в сени Захара и Асю.

– Вы вот что, в город пока не суйтесь. Там щас истребляют контрреволюцию. Задерживают всех мужиков от шестнадцати до шестидесяти. Попадетесь – никто разбираться не будет, расстреляют. Не до церемониев нынче.

– Но это же… ужасно, жестоко! – схватилась Ася за голову.

– Революцию в белых перчатках не делают. Кровавое дело, – пожал плечами Ляпин. – Короче, сидите дома и не высовывайтесь, коли выжить хотите. Я сам скажу, когда можно будет в город съездить. А без меня ни-ни. Теперь слушайте, что узнал про Веру. Бежавшие монашки нашли приют в Толгском мужском монастыре. Так что Вера почти наверняка там, ежели только ее не задержали. Несколько человек вместе с настоятельницей арестовали за пособничество контрреволюции – припасы прятали от продразверстки. Про арестованных ничего не удалось узнать.

– Толгский монастырь… это же на нашем берегу Волги, только северней. Туда-то можно съездить? – с надеждой спросила Ася.

– Туда, пожалуй, можно. Но только Захару лучше не соваться, нарветесь на разъезд – не отвертитесь. А с баб другой спрос, одной тож не стоит попадаться. Уж ежели так надо, садись, Аська, со мной на коня. Тут ведь недалече, сгоняем туда, все разузнаем, и обратно привезу в сохранности.

Ася не стала долго раздумывать, в момент собралась, взобралась на коня впереди Маркела, и вскоре они уже скакали по лесным тропам, избегая дороги. Ася держалась за гриву коня, чувствуя бедрами обхватывающие ее сильные ноги Маркела. Мужские руки, управляя конем, придерживали ее тело с двух сторон, его дыхание щекотало шею. Против воли в ней проснулась женщина, давно лишенная ласки, поднималась волна желания. Ася старалась справиться с собой, взывая к разуму, к памяти о любимом, но животное начало одерживало верх. Маркел гнал коня всё быстрей, вдруг натянул узду, рывком развернул женщину к себе, опрокинул на руку и впился в ее губы поцелуем. И Ася ответила на поцелуй. Вместе они соскользнули с коня в высокую траву…

Дальше ехали молча, не торопясь. Время от времени Маркел зарывался лицом в ее волосы, слегка постанывая. А Ася корила себя и молилась, чтобы Виктор на том свете простил ей минутную слабость.

В монастырь приехали к концу вечерней службы. Среди монахинь матушки Елены не оказалось. Женщины рассказали Асе о ее аресте. Где сестра сейчас, жива ли, никто ответить не мог.

Возвращались в слободу расстроенные. Ася плакала, Ляпин ее утешал, обещал разузнать все, что удастся, о судьбе Веры.

Прошло несколько дней. Погожим августовским утром жителей Яковлевской слободы собрали на сходку возле бывшей управы. На широком крыльце стоял покрытый кумачом стол, за ним восседали три человека в полувоенной форме. Все трое были вооружены, кто винтовкой, кто маузером. В одном односельчане узнали Ляпина Маркела, остальных доселе в слободе не видывали. За их спинами маячили еще двое вооруженных солдат. Когда народ собрался, старший из троих встал, жестом прекратил гвалт и обратился к собравшимся с речью.

– Товарищи крестьяне! Революция победила по всей нашей необъятной стране. Власть рабочих и крестьян пришла и в вашу слободу. Отныне жизнью слободы будут управлять не чиновники земства, а вы сами, те из вас, кого односельчане выберут в комбед – комитет бедноты. Называйте, кого выдвигаете, и будем голосовать по каждой кандидатуре.

Толпа в растерянности молчала. Потом женский голос выкрикнул:

– А чего там… Давайте Петьку Косых, уж куда беднее.

И толпа загудела, заволновалась. Кто-то предложил:

– Учителя давайте, Захара Шамонина, он грамотный.

И тут же посыпались возражения:

– Какой же он бедняк? Вон в каких хоромах живет! Буржуй настоящий.

– У него вон и лошадь, и хозяйство имеется. И хлебушек, небось, припрятан.

– Вот кого прижать-то надо.

Ася удивилась и испугалась той неприязни, которая звучала в этих выкриках. Хотя… кто-то же запустил камнем в их окно.

Итоги выборов в комбед подытожил старший из прибывшего отряда. Он зачитал список избранных и добавил:

– Товарищ Ленин сказал: «Вся власть народу!». Теперь у вас в слободе есть народная власть. Переходим ко второму пункту собрания. Советская власть упразднила полицию, жандармерию, притеснявших простых людей. Нынче за порядком следит милиция. Комиссаром народной милиции по вашему населенному пункту назначен хорошо вам всем известный Ляпин Маркел. И он тоже всех вас знает, кто чем дышит.

Толпа притихла, все помнили недавнюю продразверстку. На том сходка завершилась.

Шли дни, кровавое, но теплое лето близилось к концу, впереди маячила холодная, голодная осень. В один из вечеров в гости к Шамониным нагрянул Ляпин. После поездки в монастырь Ася избегала встреч с другом детства. И вообще редко выходила из дома, ее пугали недобрые взгляды соседей.

Семья ужинала, гостя пригласили к столу. Он не стал отказываться, снял кепку, пригладил волосы, сел за стол, откашлялся, скрывая некоторое смущение, и сказал:

– Я, Захар, тово… ходить вокруг да около не буду. Нету у меня сватов, чтобы засылать, потому сам пришел. Свояченица твоя Анастасия овдовела, я тоже вдовец. Вот, хочу взять ее в жены. Тем более, вроде как, теперь должон…

Все головы удивленно повернулись к Асе, она почувствовала, как лицо и шея покрываются красными пятнами. Первым порывом было вскочить и убежать в свою комнату, но Ася заставила себя усидеть на месте и не прятать взгляда. А Маркел продолжал:

– Я ведь к чему веду: не любят вас в слободе, дому вашему завидуют, достатку. Комбед постановил раскулачить вас, отобрать лошадь, дом забрать под сельсовет, всё хозяйство ваше раздать самым бедным, а вас сослать из слободы на лесозаготовки.

При этих словах Варя испуганно ойкнула, зажала рот рукой. Захар сильно побледнел. У Аси сердце, казалось, остановилось.

– Вот и думаю, что спасти вашу семью могу только я. Ежели Анастасия станет моей женой, и я поселюсь в вашем доме, то тронуть вас не посмеют. И откладывать это дело нельзя, решайте сейчас.

Все головы снова повернулись к Асе, во взглядах читалась мольба. Слово «нет» застыло на губах растерявшейся женщины.

– Я… право, не знаю… Так неожиданно… Я не собиралась больше выходить замуж. Мне надо подумать, – промямлила она.

– Ну что ж, оно понятно, дело серьезное. Подумайте все вместе. До завтра, дольше не советую затягивать. Доброй вам всем ночи.

С этими словами Маркел встал, откланялся и ушел.

Глава 14 Маркел

Ночью Ася никак не могла уснуть. Вспоминала Виктора, Станислава, пыталась представить жизнь с Маркелом, склонялась то к одному решению, то к другому, то ложилась, то вставала и принималась ходить из угла в угол. Постель раздражала, стены давили. Она вышла на веранду и, завернувшись в одеяло, села на ступеньки. Ночь окутала прохладой. Под стрехой завозилась в гнезде птица, где-то пару раз гукнул филин, в ответ лениво гавкнула собака, и опять все стихло. За спиной скрипнула дверь, на веранду вышла Варя, подошла и села рядышком. Ася укрыла сестру своим одеялом.

– Ты-то что не спишь?

– То же, что и ты, думы одолевают. Страшно.

Помолчали, согреваясь теплом друг друга. Варя осторожно продолжила разговор:

– Не так за себя страшно, как за детей, с ними-то что будет, ежели нас по этапу отправят? Про Верку думаю. Уж на что она, казалось бы, была в безопасности, а даже монастырские стены не уберегли. Где-то она сейчас? Жива ли… Вот ведь как бывает, не угадаешь, где найдешь, где потеряешь. Радовались новому дому, а ежели бы не он, жили бы в родительской избе и никто бы нас не тронул.

– Ты хочешь сказать, что это я навлекла на нас беду?

– Нет, конечно, нет! Просто… к слову пришлось. Кто ж знал…

– Не переживай, Варя. И Захару скажи, чтобы не беспокоился. Выйду я за Маркела, хоть по-прежнему люблю другого.

Варя сдержала вздох облегчения и заговорила уже другим тоном:

– Это Станислава что ли? Ну, так нет его, что же тут поделаешь? А надо вперед смотреть, о будущем думать. А Маркел мужик хороший, и рукастый, и работящий, и не опойка какой-нибудь. Агашу, жену свою, не забижал, с синяками, как другие бабы, не хаживала. И не чужой он нам, с детства дружим.

– Варь, иди спать, светает уже.

– Иду, иду. И ты ложись.

Весь следующий день ждали Маркела, но он так и не пришел. И опять семья не спала, всё ждали, не стукнут ли в ворота. Ася забылась сном только под утро. И увидела Виктора, впервые за прошедшие годы. Ей привиделось, что он сидит в ногах ее постели и смотрит так, как перед расставанием в последнюю встречу, в Гатчине. Ася боялась шелохнуться, чтобы не спугнуть видение. Виктор встал, направился к двери, оглянувшись, улыбнулся ободряюще и вышел. Ася вскочила, распахнула дверь на веранду… никого… Только первые лучи утреннего солнца трепетали на легких занавесках.

Маркел пришел на следующий день к вечеру, усталый, забрызганный грязью. Развязав вещмешок, поставил на стол целую сахарную голову – невиданное в этом голодном году сокровище. Пока Варя накрывала стол к ужину, Ася помогла гостю умыться, а Захар принес свою чистую рубаху. Обтирая поданным Асей полотенцем торс, Маркел белозубо улыбнулся:

– Ну что, Аська, надумала за меня замуж идти?

– Надумала, – просто ответила женщина.

– Значит, поужинаем и пойдем в сельсовет.

– Как? Прямо сегодня?

– А чего откладывать? Кто знает, что завтра будет.

– А-а… Как же свадьба? – удивился Захар.

– Да какая нынче свадьба? Последний хлебушек по избам собираем, а мы свадьбу закатим. Зачем гусей дразнить? Сожгут нас вместе с нашим застольем. Нет, посидим по-тихому, по-семейному… Самогоночка, я чай, найдется?

– Так темняет уже, в сельсовете, поди, нет никого, – вмешалась в разговор Варя.

– А за Петькой Косых далеко ходить не надо. Только свистну, прибежит и распишет нас. Завтра вся слобода знать будет, что ты моя жена, и никто уже не вякнет в вашу сторону.

Ася и опомниться не успела, как стала Ляпиной. В тот же вечер Маркел перебрался в ее светелку.

Между тем, наступил сентябрь, а вместе с ним в Яковлевской слободе, как и везде, начались уроки в школе. Только теперь она называлась не четырехклассная церковно-приходская, а единая трудовая школа семилетка. Соответствующий приказ привезла из Москвы назначенная наркоматом просвещения новая директриса, Эмма Аркадьевна Энгельгард. Это пышное имя совершенно не соответствовало его обладательнице – щуплой невысокой девушке лет двадцати, вчерашней гимназистке. Педагогического опыта у нее не было никакого, зато был кое-какой опыт революционерки.

Она предъявила Захару бумагу о «вселении в порядке уплотнения» во флигель дома, принадлежащего Анастасии Бартошевской. С новой властью спорить – себе дороже, это Захар уже усвоил, поэтому привел директрису в дом.

Варя поначалу приняла девушку настороженно, очень ей не понравилось, что рядом с мужем появилась какая-то столичная штучка. Кто знает, на что эти москвички способны? Однако, рассмотрев девушку хорошенько, послушав разговоры, Варя успокоилась и даже почувствовала к ней симпатию, желание взять под свое крыло это юное создание. Чем-то она походила на старшую дочку Шамониных, Марусю. Молодым задором, что ли.

Разговор за столом вертелся вокруг новых требований к школе.

– Закон Божий категорически отменяется, – объясняла Эмма Аркадьевна, – попу в советской школе не место.

– Половина слобожан не отпустит детей в школу, если там не будут учить закон Божий, – возражал Захар. – Вот увидите, опустеют классы.

– Советская власть постановила, что семилетка обязательна и бесплатна для всех, – доказывала свое директриса.

– Да мало ли что… – Захар осёкся и продолжил осторожно. – Я хочу сказать, что родители не отправят детей в школу. И что вы будете делать? Не силком же их тащить.

– Если потребуется, то и силой приведем, – настаивала директриса. – Главная задача советской школы – это трудовое воспитание. Мы должны подготовить поколение грамотных рабочих для советской власти.

– Да трудиться детям и без нас приходится каждодневно дома: за скотиной ходят, в огороде работают, по дому помогают – дел невпроворот. Их бы грамоте, наукам обучить.

– Ну, грамоте-то это обязательно. А науки тоже надо преподавать по-новому. Например, зачем крестьянам история древнего мира? Вместо истории вводятся уроки политграмоты. Дети должны понимать политику партии.

– А география, естествознание что, тоже отменяются?

– Зачем же отменяются? Просто их тоже надо преподавать по-новому.

– Это как?

– С привязкой к крестьянской работе, на конкретных примерах. Например, берем овцу и изучаем ее строение, разведение, содержание и какой от нее прок людям.

Захар почесал темечко:

– Ну а по каким учебникам учить по-новому? Учебники-то у нас дореволюционные.

– Старые учебники не годятся. А новых… пока нет. Вместо них мы, учителя. Сами должны решать, чему и как детей учить. Главными предметами в нашей школе будут труд и физкультура. Мы растим новое поколение строителей коммунизма. Еще в программе обязательны уроки пения и рисования, рабочие будущего должны быть культурными людьми.

Захар прикрыл рот кулаком, чтобы скрыть усмешку.

– Понятно, Эмма Аркадьевна. Ну, с пением, я думаю, разберемся. Ася, слышишь? И тебе работа найдется. А с рисованием хуже…

– Уроки рисования я беру на себя, – важно кивнула директриса.

– Ну, тогда я за наших учеников спокоен, – подытожил Захар.

Девушка не заметила сарказма в его словах и продолжила:

– Кроме того, необходимо открыть курсы ликбеза для взрослых.

– Их тоже будем учить трудиться и петь? – усмехнулся Захар.

– Нет, взрослых будем учить грамоте: читать, писать и считать. И ничего смешного в моих словах не вижу.

И эта пигалица сумела посмотреть на рослого Захара сверху вниз.

– Вот это уже дело. Нужное, настоящее. Сработаемся.

– Да вы ешьте, ешьте, остыло всё, – вмешалась в разговор Ася. Ее порадовало, что и ей, возможно, найдется дело. Учить детей петь – что может быть приятнее? Она вышла из прежнего замороженного состояния, и возвращающиеся силы требовали применения.

***

Семейная жизнь с Маркелом складывалась довольно просто. Ася мало его видела. Все, что мужу требовалось, когда он поздним вечером возвращался в дом, это сытный ужин, ведро горячей воды, чистые полотенце и рубаха, мягкая постель, ну еще, разве что, доброе слово, улыбка да ласка, когда силы оставались. Комиссарский продпаек Маркел делил поровну между Фроловыми, в семье которых рос его сын, и Шамониными, в чьем доме жил. Решению Аси учительствовать в слободской школе Ляпин не препятствовал. Пусть жена уважаемым делом занимается, соседи меньше коситься будут. К подселению директрисы тоже отнесся одобрительно: чем больше в доме живет народу, тем меньше зависти.

Ася была благодарна мужу за то, что не ставит ей запретов, не мешает жить по ее выбору. Порой, когда лунными ночами ей не спалось, она прислушивалась к спокойному похрапыванию Маркела и размышляла, что, может быть, ошибалась, считая Виктора своей судьбой. Несмотря на всю яркость их любви, они были людьми разного круга, разного воспитания, и это непременно помешало бы их браку позже, когда пылкие чувства угаснут. Рядом с графом Бекасовым она всегда бы чувствовала себя простолюдинкой, осчастливленной барином. И приняв в юности первое страстное увлечение Станиславом за свою единственную любовь, она тоже заблуждалась. А Маркел – он свой, простой и понятный. Оба были, как говорится, от сохи, росли в одинаковых семьях, в одну школу бегали. Ну и что, что нет в ее сердце любви. Это чувство эфемерное, сегодня есть, а завтра, глядишь, завяло. Надежность в нынешние трудные времена куда важнее. С ним она чувствует себя замужем, действительно, «за мужем».

Всё так. Но почему же ей снятся сцена, полные залы восторженных лиц, корзины цветов, аплодисменты? Во сне Ася примеряла наряды, выписанные из Парижа, перебирала драгоценности, любовалась дорогими букетами. А проснется – и нет ничего… Надо вставать, надевать суконную юбку и сатиновую блузку, на которой из украшений только ряд пуговок, затем бежать в школу на уроки, а потом работать на огороде, помогать Варе по дому, стирать в корыте рубахи и белье мужа. Она разглядывала свои руки – без маникюра и колец, обычные мозолистые руки крестьянки. Ася видела в зеркале простую женщину, волосы – ее прежняя гордость – расчесаны на прямой пробор, заплетены в косу и уложены узлом на затылке под платком, как у всех слобожанок. Где прежние наряды, расшитые жемчугами диадемы, бриллиантовые сережки, замысловатые шляпки с перьями, вуалями? Да полно, было ли все это в ее жизни, не приснилось ли? Может, просто пригрезилось в мечтах? Почему же так манит ее та яркая жизнь? Не дает покоя.

Голосовые связки Аси пришли в норму, вернулась способность петь, голос стал даже немного ниже, глубже и бархатистее, чем прежде, однако о том, чтобы вернуться на сцену, не могло быть и речи, тут муж сказал свое твердое «нет». Да и какая сцена, когда вокруг голод, холод, война? Хорошо хоть их семья не голодает и не замерзает, спасибо Маркелу. А что нет в сердце любви к мужу, так можно же и притвориться, она же женщина, да еще и артистка. Так и жила бывшая дива, относительно спокойно и благополучно до зимы.

Морозным декабрьским вечером Ляпин пришел домой смурной, за ужином сидел молчаливый. Это заметили все, но с расспросами не лезли. В доме повеяло необъяснимой тревогой. Ночью, когда Ася осталась наедине с мужем, он объявил, что на него пришел приказ, его переводят в действующую армию. Предписано в течение пяти дней прибыть к новому месту службы под Луганском, где шли тяжелые бои с корниловцами.

– А как же я? – спросила Ася и тут же пожалела о своем вопросе.

– Ты едешь со мной. Куда муж, туда и жена. У тебя же есть опыт работы санитаркой в эшелоне. Я думаю, место санитарки в полковом лазарете для тебя найдется. А то будешь концерты для солдат давать. Ты же хотела на сцену, петь? Вот, пожалуйста, тебе сцена и публика.

И опять Ася ночь не спала, в ней боролись страх и желание перемен, независимый характер и домостроевское воспитание. В конце концов она решила положиться на Бога, судьбу и своего мужа. Через день, несмотря на причитания Вари и уговоры Захара, Ляпины покинули слободу и поехали к новому месту назначения.

Маркела назначили комиссаром полка, а Асю действительно зачислили санитаркой в полковой лазарет. Ей приходилось видеть кровь, смерть, слышать свист пуль. Странно, что в таких тяжелых условиях она чувствовала себя более живой, чем в дома, в слободе. Может быть, чужая боль, страдания притупляли собственный страх, а изнурительный труд, хронический недосып не оставляли времени для переживаний. Она была нужна, на нее смотрели с надеждой, с верой в ее силы, и она сама верила в себя, в то, что муж сражается за правое дело.

Это продолжалось недолго. Уже весной Анастасию Ляпину, по просьбе мужа, перевели в госпиталь, там было безопаснее. Хоть линия фронта была близко, и канонада гремела часто, но пули вокруг нее здесь не свистели. Командование, выяснив, что санитарка Ляпина и есть та самая знаменитая народная певица Анастасия Бартошевская, обязало ее выступать с концертами перед солдатами на фронте и в госпиталях. Пришлось ей, наряду с работой в госпитале, ездить с концертной бригадой. Вместе с прежними народными песнями она пела новые, революционные, не очень вдумываясь в их содержание:

«Кровью народной залитые троны

Кровью мы наших врагов обагрим…».

Солдаты восторженно принимали именно эти воинственные, кровавые песни. Асе снова аплодировали, она снова чувствовала любовь публики. Её называли «Красная сестра» и «наша Красная соловушка». Дежурства, концерты… С Маркелом они виделись редко. Бои шли тяжелые, линия фронта то смещалась к югу, то вновь откатывалась к северу. Ляпину некогда было следить за жизнью жены; жива, здорова – и ладно.

Так, с боями, Красная армия дошла до Одессы и отбила ее у французских интервентов. В городе на смену белому установился красный террор: экспроприации, расстрелы, голод.

Ася работала в одесском госпитале уже не санитаркой, а медсестрой. Однажды она делала перевязку раненому красному бойцу, разбинтовала голову, лицо и на секунду замерла: знакомые черты, слипшиеся от засохшей крови светлые локоны, шальные карие глаза… где-то она его видела. И боец растерялся, явно ее узнавая. Ася поменяла повязку, отошла. И вдруг молнией мелькнуло воспоминание: Гатчина, меблированные комнаты г-жи Веревочниковой, господа офицеры, сослуживцы Виктора… Она оглянулась. Раненый смотрел на нее умоляющим взглядом, словно невзначай коснулся указательным пальцем губ. Она поняла, отвернулась и занялась следующим раненым.

Весь день Ася ходила в смятении, гадая, кто этот красный командир: враг, прячущийся под чужой личиной, или, правда, примкнул к красным по убеждениям? Должна ли она рассказать мужу или военврачу о своих сомнениях, или лучше молчать? В ее памяти этот человек был прочно связан с Виктором, встреча всколыхнула былые чувства, щемящие воспоминания, и поэтому она решила молчать.

На следующий день в палату зашел прикомандированный к госпиталю чекист и зачитал напечатанное в газете правительственное сообщение о казни в Екатеринбурге царской семьи. Слухи такие ходили давно, их то опровергали, то подтверждали, но никто не знал наверняка. А теперь сомнений не осталось. Большинство лежащих в палате бойцов приняли новость радостно, раздавались возгласы:

– Правильно! Давно надо было эту сволочь к стенке! И немку евонную туда же! Всю царскую гниду уничтожить под корень! Супостаты!

Всё в Асиной душе восставало против этих разговоров. Для нее Николай Второй, Александра Федоровна были вовсе не портретами в присутственных местах, а живыми людьми. Она помнила слезы в глазах императора, когда пела народные песни, помнила доброе участие императрицы в ее, Асиной судьбе, помнила нежные лица девочек, болезненную хрупкость цесаревича. Как поднялась рука лишить жизни этих ни в чем не повинных детей? Как можно радоваться их страшной казни? Давно ли молились по всем церквям «Боже, царя храни!»? Ася смотрела вокруг и ни в чьих глазах не видела жалости, только звериную жестокость. Впрочем, нет, одни глаза наполнились слезами – того самого бывшего офицера кирасирского полка. Ася подошла и загородила его от взгляда чекиста, делая вид, что поправляет повязку, вытерла слезы. Он в ответ коснулся ее руки и слегка ее пожал. С этого момента между ними установилась молчаливая связь. Рана офицера затянулась, но медсестра продолжала каждый день делать перевязки, старательно бинтуя голову так, что лица почти не было видно.

Прохладным августовским утром Ася проснулась от близкой канонады. Она уже не путала ее с грозой, могла по звуку определить калибр пушки. В комнату медсестер заглянул военврач:

– Барышни, подъем, помогите раненых принять. Везут и везут… Куда их?

Ася быстро оделась, выбежала во двор. Там стояли подводы, санитары укладывали на носилки неходячих, легкораненые шли сами. Ася подставила плечо одному из них, помогая дойти до палаты, и вдруг узнала в нем ординарца мужа.

– Григорьев, ты? Что происходит?

– Деникинцы, гады, наступают, скоро будут в Одессе. Если подкрепления не будет, то нам их не сдержать.

– А Маркел? Товарищ Ляпин?

– Уж не обессудьте за дурную весть. Убили вашего мужа. Сам видел, как его скосило пулеметной очередью. Уж простите.

У Аси зазвенело в ушах, ноги не держали, будто ватные. Григорьев еще что-то говорил, но она уже не слышала, не понимала.

Во двор выбежал главврач госпиталя, он махал рукой на возниц и кричал:

– Куда? Заворачивайте! Не принимаем, никого не принимаем. Приказ эвакуировать госпиталь! Везите всех тяжелых на пристань, в порт. Ходячие добираются сами. Деникинцы прорвались в город! Все в порт!

– Ах ты, чёрт… – выругался Григорьев и сел на землю рядом с Асей. – Эй, дамочка, приди в себя, не время в обморок падать.

Ася с трудом поднялась, побрела в здание. Голова кружилась, словно она укачалась на карусели. Григорьев куда-то делся. Держась за стенку, она дошла до палаты, увидела, что ее кареглазый подопечный спешно разматывает бинты. Ася помогла ему избавиться от повязки, натянуть форму красноармейца. Он схватил ее за руку, заговорил быстро, горячо:

– Я вижу, что вы здесь такой же чуждый элемент, как и я, предлагаю – бежим вместе. Я знаю, где можно переждать до прихода наших. Ну же, решайтесь!

Ася долго не раздумывала. Действительно, с гибелью мужа порвалась ниточка, удерживающая ее здесь. Да, она тоже из простых крестьян, но с цареубийцами ей не по пути. Для нее Россия – это церкви, пасхальный перезвон, Рождество, крестный ход, царь-батюшка, народные гуляния – всё то, что разрушено, упразднено, запрещено новой кровавой властью. И она решилась:

– Я с вами.

В общей суматохе беглецы беспрепятственно покинули госпиталь, проходными дворами миновали несколько кварталов и оказались в глухом переулке. Здесь спутник огляделся и полез в пролом в стене полуразрушенного обстрелом дома, предупредив Асю, чтобы ждала за углом. Ася укрылась за стволом старой липы, сильно поврежденной снарядами. Минуты казались бесконечными. Она размышляла, что почти ничего не знает об этом офицере, кроме того, что он служил в одном полку с Виктором. Не знает, какие у него планы, даже имени его не знает. И не лучше ли вернуться в госпиталь и эвакуироваться вместе со всеми? Но как не заблудиться в лабиринте разбитых улиц и не попасть под обстрел? Или лучше одной спрятаться в развалинах и дождаться прихода деникинцев? А не расстреляют ли они ее, как красную медсестру? Получалось, что безопаснее положиться на благородство бывшего кирасира полка императрицы.

Вскоре спутник, уже переодевшись в форму ротмистра, вернулся. Он нашел железный прут, подцепил крышку канализационного люка, сдвинул ее в сторону:

– Давайте, спускайтесь. Быстро, пока никого нет. Ну же!

Ася со страхом заглянула в черный колодец. Совсем рядом защелкали выстрелы. Она перекрестилась, подхватила юбки и стала спускаться по железным скобам вниз.

Глава 15 Беглецы

Ася спускалась по скобам, вбитым в стену колодца, дна которого не было видно. Наверху лязгнула крышка люка, и стало совсем темно. Она слышала, что ее спутник спускается следом.

– Только не торопитесь, ноги ставьте аккуратно и держитесь крепче, – услышала Ася его голос.

Сильно мешал подол юбки, но подобрать его она не могла, обе руки были заняты. Казалось, спуску не будет конца. Наконец ноги почувствовали опору. Ася осторожно сделала шаг, рука уперлась в каменную кладку, под ногами хлюпала вода. Следом спустился на дно колодца ротмистр, чиркнул зажигалкой. В ее недолгом слабом свете Ася увидела довольно широкий, уходящий в темноту тоннель, по дну которого, доставая почти до лодыжек, текла жижа. Под водой угадывались рельсы.

– Где это мы? – спросила Ася.

– Это ливнёвка – водосток, по которому мы пройдем под городом к морю, – пояснил спутник. – Главное, чтобы с курса не сбились, и чтобы дождь не пошел. Идем всё время прямо, никуда не сворачивая, я впереди, вы за мной, и держитесь как можно ближе.

Неверный огонек зажигалки погас, и снова наступила непроглядная темнота. Спутник пошел вперед, Ася поспешила следом, стараясь не отставать.

– Знаете что? Давайте будем тихонько напевать, чтобы слышать друг друга и не потеряться, – предложила Ася.

– Дельное предложение, – поддержал идею офицер, – только я пою довольно фальшиво, так что вы, сударыня, запевайте, а я уж, как смогу, подпою.

Первое, что пришло Асе в голову, это тропарь новомученикам, его она и затянула. Ротмистр хмыкнул, но взялся подпевать. Так и шли, спотыкаясь о рельсы и ориентируясь по ним же, изредка останавливались и подсвечивали себе зажигалкой. Ася время от времени вытягивала руку вбок, касаясь каменной кладки. Вдруг ее рука ощутила вместо стены пустоту. Она вскрикнула. Спутник чиркнул зажигалкой, и они увидели уходящую вбок штольню.

– Вход в каменоломни, – сказал ротмистр. – Вся Одесса построена из добытого в них камня. Не дай Бог туда угодить, там такой лабиринт – не выберешься.

Асе стало страшно, страх нарастал, переходя в панику. Чтобы справиться с ним, Ася на ходу начала разговор:

– Я вот спустилась с вами в эту преисподнюю, а ведь даже имени вашего не знаю. Кто вы?

– Извините, мадам, не представился, не было случая, – хохотнул спутник. – Ротмистр кавалерии барон Белозёров Николай Ильич к вашим услугам.

– Вы ведь служили в одном полку с моим женихом графом Бекасовым Виктором Николаевичем? Скажите, вы участвовали в том бою, видели, как он погиб?

– Да, я был в том бою, но гибель ротмистра Бекасова не заметил. Там, знаете ли, некогда было по сторонам глазеть, видел только после боя его фамилию в списках убитых… Мы как-то не были близки с Виктором Николаевичем. Он обладал несколько замкнутым характером, не принимал участия в наших пирушках, развлечениях, не садился за карты. Но в бою он был отважен, это бесспорно. Вы можете им гордиться.

– А как вы оказались в госпитале, в красноармейской форме?

– О, это такая авантюра! До сих пор удивляюсь, как удалась… Когда красные брали Одессу, я был ранен и контужен. Рана пустяковая, вы видели, но из-за контузии потерял сознание. Когда пришел в себя, отступать было поздно, город заняли красные. Спрятался в том полуразрушенном здании, что возле колодца ливнёвки. Там обнаружил убитого красноармейца, позаимствовал форму и документы, а свои припрятал. Рана сильно кровила, нужна была помощь, вот и пришел в госпиталь под именем того бойца… А вас почти сразу узнал, хоть и не ожидал там встретить… В юнкерские годы я был вашим горячим поклонником, за счастье считал бросить букет к вашим ногам, когда вы бежали из служебного подъезда театра к экипажу. Разве я мог тогда вообразить, что окажусь с вами в одесском подземелье? Вот так, тет-а-тет. Воистину, пути Господни неисповедимы… А вас как судьба забросила в этот красный госпиталь? Вы же любимица всей знати и даже, говорят, самого императора!

Ася вкратце рассказала историю своего замужества, как попала на фронт в Красную армию.

– Да, причудливо перепутались-переплелись судьбы людские, – подвел итог ротмистр.

Занятые разговорами, своими мыслями, путники все шли и шли, и Асе казалось, что конца этому тоннелю не будет. Между тем он становился все уже и словно уходил вниз, а вода прибывала, достигая сначала колен, а потом пояса. Течение усиливалось, и Ася с трудом удерживалась на ногах. Стало немного светлее, они уже различали поверхность потока. Ротмистр Белозёров остановился.

– Анастасия Трофимовна, вы плавать умеете?

– Я? Да… немного, – не очень уверенно ответила Ася.

– Похоже, выход близко, видите, как посветлела вода? Но, возможно, он под водой. Придется не только проплыть остаток пути, но и нырнуть. Разумнее мне плыть за вами, подстрахую, подтолкну, ежели что.

Ася почувствовала, что ее снова накрывает волной паники. Чтобы не дать ей завладеть сознанием, она, ухватившись за спутника, торопливо стянула с ног ботинки, отбросила их в сторону и поплыла. От страха забыла все молитвы и только повторяла мысленно: «Господи помилуй… помилуй…». Течение тащило ее вперед, голова коснулась потолка, она глубоко вдохнула, зажмурилась и нырнула. Через несколько метров ее, полуживую от испуга, как пробку вытолкнуло на поверхность. Солнечный свет ослепил привыкшие к темноте глаза. Женщина жадно хватала воздух ртом. Рядом вынырнул ротмистр и по-мальчишечьи победно закричал: «Эге-гей!».

Опомнившись, беглецы увидели, что барахтаются всего в нескольких метрах от пустынного скалистого берега, а вокруг тысячами искр сияет бескрайнее море. Выбравшись из воды, они без сил растянулись на теплой гальке узкой полоски отмели. Когда первый восторг от спасения несколько улегся, Ася спросила:

– Николай Ильич, откуда вы знали, куда ведет эта труба? Ведь вы не одессит?

– Нет, не одессит. И, честно говоря, не знал. Просто предположил, что ливнёвка должна иметь сток в море. Куда же еще? И он должен быть где-то за городом. Прикинул, в какой стороне море, туда мы и направились.

– Так вы в этой трубе раньше не бывали? Мы шли наугад?

– Признаться, да.

– И мы могли заблудиться, куда-нибудь провалиться?

– Могли, но ведь не заблудились, не провалились, зато выбрались из города целые и невредимые. Попытайся мы выйти по улицам, нас бы подстрелили в неразберихе уличных боев или красные, или белые. Да и, не зная города, еще хуже бы заблудились.

Ася поежилась и перекрестилась.

– А что с нами дальше будет? И ужасно хочется есть…

Ротмистр поднялся на ноги.

– Ну, вы пока солнце не село, сохните, а я пойду, осмотрюсь, где мы.

Оступаясь и балансируя руками, он пошел босыми ногами по камням и гальке и скрылся за выступом утеса. Ася подумала, оглядела пустынный берег, отгороженный от мира отвесной скалой, потом стянула мокрое платье и разложила его сушиться на горячих камнях, оставшись в одной исподней рубашке. Она выбрала плоский, нагретый солнцем камень, прислонилась спиной к скале и не заметила, как под шуршание волн и крики чаек задремала. Разбудил Асю хруст гальки под чьими-то ногами.

Из-за утеса появился ротмистр, на ногах у него болтались рыбацкие сапоги с отворотами, в одной руке он нес за шнурки пару поношенных парусиновых туфель, в другой узелок и связку вяленых рыбешек, а на лице сияла довольная улыбка. Ася торопливо натянула почти просохшее платье.

– Отдохнули, Анастасия Трофимовна? А у меня отличные новости. Во-первых, вот вам туфельки. Не из Парижа, и боюсь, что размер не совсем ваш, но всё же лучше в них, чем босиком по камням. Во-вторых, вот вам ужин.

Белозёров пристроил узелок на плоском камне и развязал, в тряпице оказалось три вареные картофелины, посыпанные крупной солью, и пучок зеленого лука.

– А главная новость: я договорился с контрабандистами. Они доставят нас на рыбацком катере в Крым. Сегодня же ночью, ближе к рассвету и отправимся. Нынче вся прежняя Россия сжалась до размеров Крыма и Кавказа. Только там и можно еще жить. Единственный оплот. Да вы ешьте, не стесняйтесь, я-то уже поел у рыбаков.

Ротмистр подвинул к Асе угощение. Уговаривать ее не пришлось. Ей показалось, что такой вкусной картошки она никогда не ела.

Парусиновые туфли пришлись почти впору. Ася всегда стеснялась своих по-крестьянски крупных рук и ног. Ей стало неловко оттого, что мужские туфли подошли по размеру, и она постаралась отвлечь внимание спутника вопросом:

– А как же мы рассчитаемся за перевоз? Ведь денег у нас нет.

– Да кому сейчас нужны деньги? Сегодня такие бумажки в ходу, завтра другие. Серебряный портсигар да золотой нательный крестик – вот цена нашей свободы.

– А у меня ничего нет, кроме голоса. Мне, право, неловко.

– Зато ваш волшебный голос никто не отберет. Глядишь, он нас спасет.

Помолчали.

– Пить хочется после соленой рыбки, – вздохнула Ася.

– А у меня на это есть еще одна добрая новость: тут рядом родник с пресной водой. Фляжки нет, чтобы набрать, так что придется до него дойти.

Они побрели вдоль кромки воды. День клонился к вечеру, на синеющем небе проявился белый серпик луны. Стоило солнцу скрыться за горизонтом, как небо приобрело цвет лиловых чернил. Еще немного, и опустилась темная южная ночь. Над путниками ярким серебряным светом сиял месяц, одна за другой проявлялись звезды, отражаясь неверным блеском в морской глади. Всё стихло в природе, кроме шелеста волн.

Впереди показался огонек костра, и вскоре путники дошли до хижины. На отполированных до блеска морской водой жердях сушились рыбацкие сети, у деревянных мостков покачивались на волнах лодка и неказистый катер. Над костром висел на треноге котелок, распространяя дразнящий аромат ухи. Вкруг костра сидели и полулежали то ли рыбаки, то ли контрабандисты. Кашеварила женщина в брезентовой рыбацкой куртке и белом платке, повязанном низко над бровями, так, что и лица не разглядишь. Мужчины подвинулись, давая место у огня вновь пришедшим. Поодаль, перед хижиной, стояли врытый в землю дощатый стол и две лавки. Женщина молча расставила на столе немудрящую посуду, сняла с костра котелок, разлила дымящуюся уху по мискам. Рыбаки не спеша потянулись к столу, позвали и гостей. Уха показалась Асе необыкновенно вкусной – наваристая, с дымком, с большим разваливающимся куском белой рыбы. После ужина молчаливая хозяйка проводила Асю в хижину, сняв с гвоздя, кинула ей в руки тулуп. Ася забралась на полати и, завернувшись в овчину, почти моментально уснула.

Ей показалось, что она только сомкнула глаза, а уже чья-то рука настойчиво ее теребит.

– Анастасия Трофимовна, вставайте, пора отчаливать, – раздавался над ухом голос Белозёрова, – на катере доспите.

На берегу было еще темно, небо на востоке только начало сереть. На палубе сновали черные тени рыбаков. С моря тянул холодный ветер, погода портилась.

– Эй, пассажиры, поторапливайтесь! До свету мы должны быть в открытом море, подальше от берега, – окликнули их с катера.

Палуба качнулась под ногами Аси, и она едва удержала равновесие. Ей помогли спуститься по крутой лестнице в трюм. Она устроилась на каком-то тюке и попыталась вновь заснуть. Над головой, на палубе звучали голоса, раздавались торопливые шаги. Застучал мотор, катер задрожал ему в такт. Голоса и шаги стихли, катер шел в открытое море. Чем дальше он отходил от берега, тем сильнее становилась качка. Ася почувствовала головокружение и подступающую тошноту. Она торопливо вскарабкалась по трапу вверх. Едва успела добраться до борта, как ее вырвало. Стало немного легче, но тошнота и головокружение не проходили. Восток уже алел, занимался новый день, но Асе было не до морских пейзажей. Волнение на море усиливалось, нос катера то взмывал вверх, то зарывался в волну. Измученную путешественницу окатывало брызгами, она промокла насквозь, но о том, чтобы спуститься в трюм, даже думать не хотела. Здесь, под освежающими брызгами, обдуваемая ветром, она хоть как-то справлялась с тошнотой. Зеленый от морской болезни ротмистр принес брезентовую накидку с капюшоном, набросил на спутницу, сел на палубу рядом, укрыв плечи полой накидки. Так и сидели, прижавшись боками под одной накидкой, вцепившись в железную тумбу с намотанным на ней канатом, чтобы не смыло волной с палубы, с тоской глядя на бескрайнее море. Ни думать, ни молиться сил не было. Казалось, мучениям не будет конца, но ничто не вечно, кончилось и это плавание. Из-за волн катер не смог пришвартоваться к пирсу, пришлось путешественникам прыгать в воду. С трудом, мокрые до нитки, выбрались они на берег.

До Ялты шли пешком. Ася брела за своим спутником и размышляла, что заставляет Белозёрова так ее опекать, делиться крохами еды, заботиться, чтобы не сбила ноги, чтобы не разболелась? Ведь она ему никто, едва знакомая женщина, обуза… Молодому здоровому мужчине побег из оккупированной Одессы в одиночку дался бы легче… А вдруг он потребует благодарности? А если потребует, то какой? Вроде бы, ротмистр не похож на человека с дурным умыслом… Всё это время и сейчас она в полной его власти, однако он не воспользовался ее беспомощным положением. Неужели на свете существует бескорыстие и благородство? Или она чего-то не понимает? Может, он ждет каких-то слов, обещаний? Эта неопределенность мучила, порождала одновременно и чувство вины, и тревогу. Так и плелись они по обочине пустой дороги молча, на разговоры сил не осталось.

В Ялту вошли вечером и словно попали в прошлое: по бульвару катились коляски и моторы с нарядными дамами под кружевными зонтиками, гуляли парочки, чистенькие дети с боннами, среди гуляющих мелькали французские и английские мундиры, на открытых верандах кафе и ресторанов висели разноцветные фонарики, играла музыка. Это так отличалось от жизни в большевистской России, от разрушенного Ярославля, голодной Одессы! Асе казалось, что она спит и видит сон. Но что-то было в этой беззаботности ненадежное, показушное. Может быть, такое ощущение вызывало обилие военных мундиров?

Ротмистр Белозёров разыскал штаб армии, оставил спутницу на скамеечке в сквере напротив и вошел в здание. Несмотря на вечер, народу в коридорах сновало много, и командование было на месте. Поднимаясь по лестнице, Николай Ильич увидел себя в высоком зеркале. Вид его в испачканном мятом мундире, без фуражки и в рыбацких сапогах был жалок. Особенно нелепо выглядели сапоги. Николай Ильич снял их и задвинул за колонну, решив, что уж лучше войти босиком. Доложился адъютанту и некоторое время ждал в приемной. Наконец его пригласили в кабинет, и он предстал перед глазами изумленного полковника Соколовского.

– Ротмистр Белозёров? Живой? Откуда вы явились? Да еще в таком виде!

– Бежал из плена, Ваше высокоблагородие. Был ранен и контужен. Сейчас здоров и готов к дальнейшему прохождению службы.

– Неожиданность… Слава Богу, что жив. Ладно, о своих приключениях расскажете позже, ротмистр, а сейчас разыщите интенданта, пусть поставит вас на довольствие и выдаст новую форму. Утром явитесь для подробного доклада.

– Есть, Ваше высокоблагородие! Только… я не один. Со мной из плена бежала певица Анастасия Трофимовна Бартошевская.

– Кто-о-о ? Сама Бартошевская? Та самая? Любимица императора? Вы шутите?

– Никак нет. То есть да, та самая. Она нуждается в помощи.

– Да где же она? – полковник встал и в волнении заходил по кабинету.

– Ждет на лавочке в сквере напротив штаба.

– Бартошевская на лавочке? Вы с ума сошли! Немедленно пригласите ее сюда, в мой кабинет.

– Есть пригласить в кабинет! Разрешите идти?

– Бегом марш!

Несколько минут спустя полковник с изумлением разглядывал растрепанную худую женщину в сером бумазейном платье и в мужских парусиновых туфлях. Ничего общего с маняще-загадочной дивой в шелках и жемчугах, фото которой Соколовский хранил у себя в бумагах.

– Мадам Бартошевская? Вас трудно узнать… – в замешательстве выдавил из себя полковник.

– Догадываюсь, – печально усмехнулась Ася, – тем не менее, это действительно я. И могу это доказать единственным надежным способом.

И она запела свою коронную «Чайку».

– Боже мой, Боже мой! – взволнованно повторял Соколовский. – Что с нами сделала война… Вам нужен хороший отдых. Мой адъютант проводит вас в гостиницу и позаботится об ужине. А завтра позвольте вас навестить.

Глава 16 Исход

Адъютант привел Асю в ту самую гостиницу, в которой она жила десять лет назад, в счастливом 1910 году. В этот раз ей предоставили другой номер, меньше, скромнее, но сама обстановка холла, вид из окна на знакомый бульвар разбередили воспоминания. Ася замерла у распахнутого окна в призрачной надежде, что вот сейчас к крыльцу подкатит ландо, а в нем влюбленный поручик Бекасов с букетом роз. Однако чудеса происходят только в нашем воображении. Зато реальными были наполненная горячей водой ванна, душистое мыло, махровое полотенце и мягкая постель с атласным покрывалом.

Ася, завернувшись в гостиничный халат, вышла из ванной и обнаружила в номере ужин из ресторана: жаркое, вино, фрукты, вкус которых забыла за последние шесть лет. И такие привычные в прошлой жизни вещи сейчас ей показалась чудом.

Через несколько дней Анастасия Бартошевская уже давала концерт в Дворянском собрании. Билеты раскупили за один вечер. Небольшой зал не вмещал всех желающих услышать любимую певицу. Для многих она была символом прежней, готовой кануть в Лету России.

Бартошевской по ходатайству начальника гарнизона разрешили выбрать концертное платье в костюмерной ялтинского театра. Она выбрала шелковый, украшенный золотым шитьем сарафан в русском стиле и расшитый жемчугом кокошник. Похудевшая, бледная, с заострившимися чертами лица, с горящими от волнения глазами певица выглядела загадочно, даже трагично, что соответствовало и репертуару, и ползущим по городу противоречивым слухам о ней.

На самом деле Ася чувствовала себя на седьмом небе: вновь на сцене перед переполненным залом, вновь волнение в крови, цветы и овации, восхищение публики – сбывшийся сон! После концерта ее провожал до гостиницы щеголеватый белокурый ротмистр, что порождало столько сплетен! В реальности же Белозёров по-прежнему опекал Асю, оставаясь только другом. И она принимала его дружбу с благодарностью уже без всяких опасений. Доходило до того, что они с удовольствием обсуждали дам и девиц, за которыми от безделья волочился неугомонный ротмистр, а заодно и полковника Соколовского, который щедро одаривал певицу мужским вниманием, присылал корзины с цветами и фруктами, приглашал на вечерние прогулки в ландо, на ужин в ресторан. Асе стоило немалых трудов сдерживать порывы полковника, ускользать от объяснений. Новые отношения ей сейчас были совершенно ни к чему. Еще не улеглась боль от гибели тех мужчин, которых она любила. К тому же Соколовский был моложе Аси и ниже ее ростом. Правда, мундир на его сухощавой фигуре сидел ладно, породистое лицо было мужественным, а свое звание полковника в достаточно молодые годы он заслужил отвагой и талантом. Ася понимала, что ссориться с ним неразумно, но и поощрять ухаживания не хотела.

Она прогуливалась под ручку с полковником по набережной и едва слушала, что он говорит. Мысли ее улетали на семнадцать лет назад, в то лето, когда на этом самом месте Станислав Бартошевский сделал ей предложение. Как она была в него влюблена! И как горько закончилась та ее любовь…

А вот в той полосатой купальне на пляже она впервые целовалась с Виктором. Яркое, счастливое чувство, оборвавшееся так внезапно, так трагично…

А Маркел, влюбленный в нее с детства… Она успела к нему привязаться, привыкнуть за время недолгого замужества. И вот его тоже нет. Ася чувствовала себя виноватой, что предала дело его жизни, сбежав из красной Одессы к белогвардейцам. Но что поделать, если она не в состоянии принять жестокость революции. Какое ей дело до классовой борьбы! Она просто женщина, которая хочет жить и петь для людей, и не на передовой, в окопах, не в госпиталях, а в красивых платьях на сцене театра.

Больно, что она не может прийти ни к одному из тех, кого любила, на могилку, чтобы поплакать. Да и существуют ли эти могилки, или их останки тлеют где-то в поле? Нет, ни на какое новое чувство она больше не способна. И Ася спешила в гостиницу, оставляя полковника Соколовского в недоумении: что он опять не так сказал или сделал, чем задел чувства недотроги?

Концерты следовали один за другим, местная публика спешила жить и наслаждаться, предчувствуя скорый конец беззаботности. Гонораров хватало на новые наряды, шляпки, все те дорогие пустячки, что делают женщину неотразимой. Ася, словно невзначай, баловала подарками своего друга Белозёрова, приглашала к себе в номер на обед, зная, что жалование офицерам часто задерживают и вообще деньги в карманах ротмистра не залеживаются.

Между тем, обстановка в Ялте становилась напряженной. Пропали иностранные мундиры с улиц, ушли с рейда корабли под английскими и французскими флагами, закрывались магазины, лавки, хуже становилось с продовольствием. К ноябрю пришло известие, что Красная армия прорвала оборону на Перекопе и лавиной движется по Крыму. Поползли жуткие слухи о расстрелах в Севастополе. В городе началась паника. В порту было не протолкнуться от желающих уехать. В ялтинский порт вошли корабли союзников для эвакуации Белой армии.

Полковник Соколовский прислал адъютанта с пропуском на корабль для певицы Бартошевской и личной просьбой выезжать немедленно. Ротмистр Белозёров нашел извозчика и заехал за Асей. Она лихорадочно запихивала вещи в чемоданы.

– Куда, зачем мы бежим? Кому мы в этой загранице нужны? Почему все так ужасно складывается? – возмущалась Ася. И тут же, почти без перехода:

– Николай Ильич, вы плохо выглядите: бледный, глаза нехорошо блестят. Не больны ли?

Она мимоходом приложила ладонь к его лбу и остановилась, отложив шляпку, которую вертела в руках, не зная, как упаковать это хрупкое творение.

– Да у вас жар! Вам надо в постель, лечиться!

– Ерунда, простыл немного. Будете меня в дороге лечить. Поторопитесь. Если опоздаем на корабль, красные нас мигом вылечат. Пулей в лоб. Да бросьте вы эту шляпку! Я выношу чемоданы, пока извозчика не переманили.

В порту, едва протолкавшись сквозь толпу, они взошли на палубу американского миноносца. Узкий длинный корабль не был приспособлен к перевозке пассажиров, коих набилось на палубе слишком много. Ася помнила, как тяжело переносит морскую болезнь, поэтому боялась спускаться в трюм. Однако пришлось – ноябрь это не август. Белозёров и так простужен, ему нельзя оставаться на палубе.

К вечеру ротмистру стало хуже, начался жар. Ася нашла и привела судового врача. Тем временем ее друг впал в беспамятство. Осмотрев больного, врач вынес ужасный вердикт – тиф. Чтобы изолировать заразного больного, освободили один из матросских кубриков. Несмотря на предостережение врача, Ася вызвалась ухаживать за другом.

– Я все равно уже была с ним рядом. Ну, заболею, так что ж, на все воля Божия.

На четвертый день плавания ротмистр Белозёров скончался. По морскому обычаю его тело завернули в простыню, обвязали веревкой, привязали к ногам груз и спустили в море. Ася при этом не присутствовала, поскольку сама лежала в тифозном бреду. Больных на корабле с каждым днем становилось все больше. Запас лекарств на борту миноносца быстро закончился, лечить больных было нечем, да и некому, судовой врач тоже слег в горячке. Каждый день в море сбрасывали новые трупы. Ко всем бедам присоединился сильный шторм, в который попала эскадра. Один из миноносцев затонул со всеми пассажирами. Асю в полубессознательном состоянии швыряло по каюте, и ей хотелось одного – скорее умереть.

Корабли несколько дней дрейфовали в открытом море. Ни одна западная держава не давала согласия принять многотысячную вооруженную русскую армию. Наконец, после двухнедельного плавания, Турция выделила место для стоянки и карантина на рейде Мода, находящемся между Константинополем и Принцевыми островами. После карантина русскую армию первым делом разоружили, оставив офицерам только личное оружие. Затем военным разрешили высадиться на полуострове Галлиполи, недалеко от Константинополя.

– Турция… Хоть бы уж какая-то другая страна, – шептала Ася, со страхом глядя с борта миноносца на чужой берег.

Турок она боялась смолоду. А дело в том, что во времена ее гастролей с цирком по южным провинциям одну из артисток кордебалета украл богатый турок и увез в свой гарем безвозвратно. В те времена такие случаи не были редкостью. И вот теперь ей, беззащитной женщине, предстоит жить среди этих страшных мужчин.

Галлиполи… Полуостров полностью оправдывал русское звучание своего названия – голое поле. Безлесное холмистое пространство, продуваемое всеми ветрами, бесприютное и унылое. Никаких строений. Непонятно было, как здесь выживать. Негде укрыться от пронизывающего морского ветра бора. Его завывание вызывало у Аси нудную головную боль.

Союзники выделили для русских беженцев армейские палатки, и вскоре на берегу вырос обширный военный городок, с плацем для построений, общей палаткой-столовой и полковым лазаретом. Только поддержанием хотя бы видимости армейского порядка и дисциплины можно было уберечь многотысячную толпу потерявших родину людей от отчаяния.

Асе нашлось место в одной из палаток, населенной женщинами и детьми. О бытовых удобствах не было и речи. Да и продуктами Белая армия снабжалась скудно. Ася после болезни нуждалась в хорошем питании, но где его взять? Еще на корабле ей пришлось остричь роскошные вьющиеся волосы, так как после тифа они выпадали прядями. Все ее шляпки, упакованные в шляпные картонки, так и остались в ялтинском отеле, и Ася повязывала лысую голову платком, радуясь, что под рукой нет ни одного зеркала, и ей не приходится себя видеть.

Такой ее и разыскал Максим Игнатьевич Соколовский, только что получивший за организацию эвакуации ялтинского гарнизона звание генерала. Он вместе со штабом покинул Ялту на последнем корабле, когда Красная армия уже занимала предместье города. Во время плавания Соколовский получал известия о свирепствующей на нескольких кораблях эскадры эпидемии тифа и очень беспокоился о судьбе женщины своей мечты.

Еще в юнкерские годы он в числе поклонников знаменитой певицы, если посчастливится достать билет, толкался на галерке, караулил выход звезды из подъезда театра, был в восторге, если удавалось бросить букетик фиалок к ее ногам. Встретив Бартошевскую в Ялте, Соколовский был поражен тем, что она оказалась обычной земной женщиной со своими слабостями, капризами, кокетством и страхами. И она так нуждалась в защите, в сильном мужчине рядом! Несмотря на невысокий рост, Максим Игнатьевич обладал недюжинной силой характера. Раз решив, что эта женщина может, а значит, будет принадлежать ему, отступать не собирался.

Сердце Соколовского сжалось, когда он увидел звезду в таком жалком, полубольном состоянии, и новоиспеченный генерал немедленно взялся устраивать ее лечение, усиленное питание, быт. Ася принимала его заботу с благодарностью. После смерти друга Белозёрова она страдала от одиночества. Не осталось никого, с кем можно было бы поговорить по душам, кому можно было бы поплакаться в жилеточку. Только Николай Ильич мог высмеять ее страхи, поделиться своим неунывающим, всепобеждающим оптимизмом, озорными проделками поднять настроение и внушить уверенность, что все будет хорошо. Генерал Соколовский не отличался веселым нравом, но от него так и веяло уверенностью и силой. В его присутствии Асины страхи расползались по темным углам, затихали там, и она снова оживала.

Ася, как все женщины лагеря, готовила еду в общей столовой, стирала белье, ухаживала за больными в лазарете, не гнушалась и ловко справлялась с любой женской работой, но своей в женском сообществе так и не стала. Остальные дамы относились к «этой певичке» из крестьянского сословия настороженно. Да Ася и не искала их общества. После лет, проведенных в монастыре и в цирке, она не верила в искренность женской дружбы, ее друзьями всегда были мужчины.

Прошла беспросветная, безнадежная холодная зима. С приходом весны стало немного легче. Ася оправилась от болезни. В солнечный мартовский день во время прогулки по берегу под шорох волн между ней и Максимом Игнатьевичем состоялось объяснение. Он признался в своих чувствах и предложил Асе стать его женой. Для нее объяснение не было ни открытием, ни неожиданностью. Конечно, она давно осознала свою власть над отважным генералом. И, надо сказать, ей это льстило! Но давать положительный ответ она не спешила.

– Я… опасаюсь выходить замуж. Нет, не за себя опасаюсь, а за вас, друг мой. И жених, и оба мужа, и дружочек ротмистр погибли. Я думаю, что это злой рок. Вы единственный близкий мне человек, не хочу рисковать еще и вашей жизнью, – объясняла она Соколовскому свои сомнения.

– Я не верю ни в какой злой рок и уж тем более его не боюсь. И я прошу вас стать моей женой. На долгую и счастливую жизнь, – убеждал он.

– Ну, какая из меня невеста? – Ася сдернула с головы платок, показав короткий ежик пушистых волос. – Надо хотя бы дождаться, пока моя шевелюра отрастет и можно будет сделать прическу. И… я старше вас, Максим Игнатьевич, на целых шесть лет.

– Так и быть, я подожду, пока вы сможете собрать волосы под фату, раз для вас это так важно. Месяц. А возраст… Да какое это имеет значение? Я люблю вас и с прической, и без, и блистающую на сцене, и занятую обычными женскими делами. Я жизнь готов отдать за ваше благополучие.

Через месяц генерал Соколовский и певица Бартошевская обвенчались в походной полковой церкви. Венчал их полковой священник, а посаженным отцом стал сам генерал Кутепов. Единственным условием невесты было то, что она оставит в браке ту фамилию, под которой ее знала вся Россия. Жениху это очень не нравилось, он ревновал Асю ко всем мужчинам, бывшим в ее судьбе до него. Он охотно стер бы самую память о них из ее головы, если бы это было возможно. Но ему пришлось признать, что ее решение разумно, и смириться.

Турецкое правительство позволило офицерским семьям с детьми обосноваться в одном из районов Константинополя. Те, кому посчастливилось снять квартиру, перебирались в город. Вскоре Соколовский с женой тоже переехали в небольшую, но уютную квартирку на улице Поло, в районе, где разрешили селиться русским эмигрантам. Здесь везде звучала русская речь. Предприимчивые соотечественники, кому удалось вывезти капиталы, открывали лавочки и магазины с русскими продавцами и привычными товарами, кафе и даже рестораны. С каждым днем таких заведений становилось все больше.

Нашлось и для Аси занятие. Владельцы ресторанов за честь считали пригласить саму Бартошевскую петь в их заведении. Что ж, для нее это не было ни новым, ни зазорным. О концертных залах пришлось забыть, зато ее заработки вносили существенный вклад в семейный бюджет. Жалование русским офицерам выплачивали не очень аккуратно, но Соколовские не бедствовали. И вновь у Аси появились модные наряды и шляпки, по дому помогали горничная и кухарка.

Ася принадлежала к тем женщинам, чья красота с возрастом, а ей было тридцать семь лет, расцветает в полную силу. Пережитые страдания, болезнь, лишения придали глубину взгляду, бледность коже, сдержанность манерам. Некогда румяные гладкие щечки четко очертили темные тени. Канули в Лету непосредственность, живость, озорство, смешливость и, как бабочка вылупляется из куколки, свету явилась новая Анастасия Бартошевская – сдержанная, уверенная, загадочная и недосягаемая.

Генерал Соколовский вечера проводил в ресторанах, неизменно занимал дальний столик и оттуда наблюдал за выступлениями жены, за реакцией публики. Он видел на эстраде женщину-звезду, и мысль, что она принадлежит ему, пьянила и кружила голову не хуже вина. Завоевание сердца этой женщины он ценил дороже своих побед на поле боя, званий и чинов.

Вскоре Генерал Соколовский получил разрешение выехать вместе с женой в Европу. Первым пристанищем для семей русских офицеров стала Болгария. Золотым октябрьским утром 1922 года супруги прибыли на вокзал Сиркеджи в европейской части Константинополя, сели в комфортный вагон знаменитого "Восточного экспресса" и уже вечером того же дня сошли на перрон Софийского вокзала. С какой радостью они вслушивались в славянскую речь! Даже не зная болгарского языка, они понимали смысл многих слов по схожести их звучания с русскими словами. Ася чувствовала себя почти дома.

Супруги поселились в маленьком живописном городке Сливница, в получасе езды от Софии. Вскоре Бартошевская уже давала концерты в столице, гастролировала по Болгарии, и везде ее сопровождали успех у публики и верный муж. Соколовский по сути стал импресарио своей жены, зачастую пренебрегая служебными обязанностями в штабе Белой армии. Ася снова пела со сцен, но масштабы этих концертных залов, конечно, сильно отличались от санкт-петербургских или московских. А она мечтала блистать на сценах знаменитых европейских театров.

Глава 17 Островок родины

Офицеры Белой гвардии, потерявшие родину, обезоруженные, потрепанные полуголодным многомесячным сидением на Галлиполи, наводнили балканские страны. Но союзники не для того отправляли свои военные корабли в Крым, чтобы спасти их жизни. Организовав большую смуту в России, Германия надеялась разложить русскую армию изнутри и вывести Россию из войны. Это удалось сполна, но дальше что-то пошло не так. Революция вздыбила всю Россию, залила ее кровью и грозила выплеснуться в Европу. И Германия, и Франция имели опыт войны с Россией, поэтому рассудили, что русских могут победить только такие же русские. Белая армия тут была как нельзя более кстати. Достаточно ее сплотить единой идеей, вооружить и в удобный момент двинуть против большевиков. С этой целью в Белграде организовали Русский Обще-Воинский Союз – РОВС. Генерал Соколовский естественным образом вошел в штаб этой организации. Так супруги оказались в Белграде.

Перед Асей открылись новые перспективы, теперь она могла гастролировать по странам Европы. После «Русских сезонов» Дягилева в моду вошло все русское. Европу наводнили эмигранты из России, народная певица для многих стала чем-то вроде символа прежней жизни. На концертах любимицы императорской семьи и самого императора зал неизменно был переполнен. Народные песни, романсы русские и цыганские пользовались огромной популярностью, а песня «Занесло тебя снегом, Россия» оказывала на слушателей поистине гипнотическое действие, плакали и женщины, и мужчины. Популярность Анастасии Бартошевской вновь взлетела до небес.

В гастрольных турах Асю часто сопровождал муж. Фактически он стал ее импресарио, пренебрегая своими обязанностями в РОВС. Какое-то время ему это прощали, насмешливо называя за глаза «генерал Бартошевский».

Белград, Прага, Варшава, Берлин, Брюссель… И, наконец, Париж – сбывшаяся мечта…

После очередного концерта в гримуборную певицы принесли корзину роскошных роз. Среди цветов белел конверт. Ася открыла его и вскрикнула от радости: в нем была визитка Федора Ивановича Шаляпина – милого друга Федюши.

В тот же вечер Ася и Соколовский ужинали в русском ресторане «Большой московский Эрмитаж» на улице Комартен в обществе Шаляпина и его второй жены Марии. Убранство здесь напоминало богатые московские рестораны: большие зеркала в резных позолоченных рамах, вишневый бархат диванов, расписные тройки в палехском стиле на стенах, блики свечей в начищенных боках самовара, шелковые косоворотки официантов.

– Как же я рада встрече, Федор Иванович! – говорила Ася, покачивая в пальцах бокал с золотистым анжуйским вином. – Я уж не чаяла свидеться. Ну, рассказывай скорее, что там, дома? Ты недавно оттуда? Как тебе живется при большевиках?

– Да как вам сказать… Я, как и ты, Асенька, из простого народа, из казанских крестьян, знавал нужду. Я думал, революция это улучшение для людей, а вышло, что ухудшение. Я не понимаю…

Поначалу-то радовался, что жизнь меняется, выступал перед революционной армией, пел в госпиталях, жертвовал гонорары на нужды революции, отправился на гастроли вниз по Волге. Да только везде озверелость какая-то. На плакатах что писали? «Свобода, равенство, братство», «Заводы рабочим, землю крестьянам» – уж куда лучше-то. А на деле что? Расстрелы без суда и следствия на месте. Жизнь человеческая гроша ломаного не стоит. Рабочих – в Красную армию и на бойню, заводы встали. У крестьян весь хлеб подчистую вывозят, дети в деревнях от голода мрут. Думал, временно это, уляжется, войдет жизнь в берега. Ан нет… Смута продолжается. У кого наган в руке, тот и власть.

Меня сначала большевики обласкали, сделали худруком Мариинки, дали звание народного артиста Советов, а потом из любимого театра выжили. Ушел в «Народный театр», думал, теперь-то оставят меня в покое. Не вышло. Конфисковали машину на нужды революции, отобрали дачу, флигель, в котором я госпиталь в войну открыл, тот самый, где и ты, и семья моя работали. Да если бы только это! Обысками замучили! Картины, ценности конфисковывать начали! Делиться, говорят, надо. И это при всех моих пожертвованиях! А у меня семья большая, детей десять душ, не могу я позволить, чтобы их по миру пустили. Вот и послушался Марию. Убедила, что бежать из большевистской России надо и детей вывозить. Сказался больным, отпросился на лечение, а заодно и на гастроли в Европу, представлять, так сказать, советскую культуру. Удалось и семью выпросить, ввиду слабого моего здоровья. Разрешили выехать на три месяца, подписал бумаги, но уже знал, что уезжаю навсегда, больше не вернусь. Вот теперь надо все заново начинать, обустраиваться в Париже, зарабатывать на жизнь семьи. Не могу я жить при большевистской власти, хоть Россию обожаю.

Ася молчала, в глазах блестели слезы. Она надеялась, что после окончания войны закончатся кровавые расправы над «господами», и жизнь войдет в свои берега, как река после половодья. Тогда и они с мужем смогут вернуться на родину. Рассказ Шаляпина развеял ее надежды.

Официант подал осетра на серебряном блюде, судок с зернистой икрой, горку блинов, котлеты «де-воляй» и запотевший графин с водкой. Ася отставила бокал с вином, попросила налить ей водки. Выпила вместе с мужчинами, закусила блином с икрой. После отличной водки все немного разрумянились, повеселели, стали вспоминать забавные ситуации на гастролях, поездки в Кисловодск, вечера на даче Шаляпина. Ася рассказала мужу, как Федор Иванович однажды устроил бесплатный концерт для тех, кто не смог достать билеты на его единственное выступление в кисловодском театре. Небольшой зал не вмещал всех желающих. Толпа поклонников запрудила улицу перед дачей и прилегающую к ней привокзальную площадь. Люди стояли в надежде хоть увидеть своего кумира, не расходились. И тогда Шаляпин вышел на балкон и запел. Он пел до глубокой ночи. Для всех, просто так, от души.

– А что там Леонид Витальевич? Что о нем слышно? – вспомнила о милом друге и учителе Ася.

– Собинов?.. Он человек кипучей энергии, сумел встроиться в новую систему, ужиться с Советами. У него ведь старший сын, Юрий, воевал в Белой армии и был убит под Мелитополем в двадцатом году. А сам Собинов в это время организовывал подотдел искусств в красном Севастополе, пел в оперном для красноармейцев. Вот ведь как бывает: отец и сын по разные стороны фронта. Родные люди и идейные враги… Собинов тяжело пережил смерть сына. Ну, а как гражданская война закончилась, вернулся в Москву, в Большой театр. Слышал, что сам нарком просвещения Луначарский настоял на его назначении директором Большого. Так что Собинов сейчас в эпицентре советской культуры. Я недавно встречался с ним, предлагал вместе уехать в Европу, но он категорически отказался, сказал, что чувствует себя на своем месте.

Весь следующий день Ася пребывала в задумчивости. Она бесцельно ходила кругами по небольшой квартирке на Рю де ла Юшетт, бралась то за одно дело, то за другое и тут же откладывала его в сторону. Вернувшийся со службы Максим Игнатьевич с тревогой наблюдал ее хождения. Наконец усадил жену в кресло, сам устроился напротив и предложил поговорить, объяснить, что с ней происходит.

– Понимаешь, дорогой, я все время думаю, что было бы со мной, если бы я не сбежала из Одессы с Белозёровым, а осталась в России. Пела бы сейчас в Большом, как Собинов, или не выдержала и бежала бы из Советов, как Шаляпин? И еще я думаю, как отразился мой побег на судьбе близких. Где они, что с ними? Живут ли по-прежнему в нашем доме в Яковлевской слободе, или нет уж ни дома, ни семьи? После гибели Ляпина их некому защитить. Жива ли сестра Верочка? Если, милостью Божьей, жива, то где она? Что с ней? Расшвыряло нас, всех сестер, по миру.

В молодости я мечтала хоть одним глазком увидеть Париж. И вот он, достаточно выйти за порог. А я в Россию хочу! Хочу ночью распахнуть окно в сад, вдохнуть полной грудью запах сирени и устроиться у окошка, завернувшись в плед, слушать соловьев. Хочу утром выйти на веранду, сесть с чашкой кофе на ступенях, ведущих в сад, и слушать гудки пароходов, доносящиеся с Волги… А сосновый дух летом в роще за околицей… А пасхальный перезвон колоколов ярославских церквей… А катание на тройке в Рождество, так, чтобы снежная пыль в лицо, а ты сидишь в санях, завернувшись в медвежью полость, тебе тепло и весело…

– Милая, ничего этого там больше нет. Нет той России! Она существует только в нашей памяти, смирись.

– Ах, тоска, тоска! Все мне здесь чужое, и язык, и обычаи…

– Знаешь, Асенька, что я придумал? Если мы не можем вернуться в Россию, то давай создадим ее уголок здесь, во Франции. Небольшой такой кусочек, для нас двоих. Купим дом с садом в предместье Парижа и обустроим в русском духе, а? Пристроим веранду, посадим березки, сирень, сосны, вот и будет у нас свой островок родины.

Асе идея понравилась, и на следующий же день супруги отправились в поездку по предместьям Парижа в поисках подходящего дома.

Искали они долго, объездили все городки и деревушки, облепившие Париж, но ничего похожего на Асин дом в Яковлевской слободе – светлый, нарядный, с большими окнами, высоким крыльцом и просторной верандой – так и не нашли. Дома здесь строили в основном из серого, потемневшего от времени и дождей камня, и выглядели они непривычно для русского человека: маленькие окна, высокие каминные дымоходы и коричневые черепичные крыши. Вместо крыльца – каменная плита-ступенька, вместо сада – газон перед фасадом и сколоченный из мореного теса сарай на заднем дворе. Видели, конечно, и дома, похожие на мини-дворцы, утопающие в цветниках, увитые плющом, но цена на них была слишком высока. Честно говоря, денег не хватало даже на скромный дом, пришлось брать ссуду в банке.

Мода на все русское постепенно приедалась, как и всякая мода, да и сама Ася изменилась, уже не блистала прежним молодым задором. Неизменными слушателями русской певицы во Франции остались небогатые эмигранты, поэтому ее нынешние доходы не шли ни в какое сравнение с московскими и питерскими гонорарами. А жизнь в Париже во все времена была дорогой, очень дорогой, и концертные платья стоили больших денег.

После долгих поисков супруги остановили свой выбор на доме в местечке Озуар-ла-Феррьер. Дом был сложен из того же серого известняка, но имел большие светлые окна с симпатичными белыми ставнями, а главное, к дому прилегал довольно большой запущенный сад, в дальнем углу которого росла сосна, а перед окнами стояли три березки. Дом требовал ремонта, зато продавался со всей обстановкой и утварью: шторами, светильниками, посудой, коврами – заселяйся и живи. Мебель была весьма потертая, но хотя бы первое время можно было не тратиться на новую.

Ася занялась обустройством дома и начала со штор: заменила цветастые занавески на окнах на бархатные портьеры любимого золотистого цвета. Таким же бархатом обила кресло и диван. Развесила на стенах свои увеличенные фотографии в концертных костюмах, портреты Шаляпина и Собинова, а также любимую семейную фотографию с мужем. Снимок был сделан в Ницце на фоне моря: он нежно ее целует, а она кокетливо подняла ножку, подставляя щечку. Все фотопортреты были оправлены в резные золоченые багеты. Их роскошный вид скрывал непритязательность выцветших обоев.

С таким же рвением Ася занялась садом: расчистила и выложила красным кирпичом дорожки, посадила у окна спальни куст сирени, у крыльца чубушник, а вдоль забора высадила тонкие березовые прутики. В будущем они должны были превратить участок в березовую рощу. Она планировала, где пристроят веранду, а где поставят беседку. Эти мечты примиряли ее с действительностью.

Ася увлеклась обустройством и декорированием своего нового дома, а Максим Игнатьевич радовался, что жена поглощена приятными хлопотами и больше не плачет, не тоскует. Но он ошибался, на нее по-прежнему временами накатывала тоска, просто она старалась не показывать этого, не огорчать мужа. Оставшись в доме одна, Ася окидывала печальным взглядом результаты своих усилий и понимала, что русского духа в этих стенах так и нет. Россия – это ведь не только березки, это запахи, звуки, сама атмосфера, что-то такое неуловимое, родное, чего нет и не может быть в чужом краю.

Чтобы расплачиваться с банком, надо было зарабатывать деньги самой, рассчитывать на скромное жалование мужа в РОВС не приходилось. Ася поделилась своей озабоченностью с другом Федюшей. А с кем еще? Кто ее поймет так, как он? Шаляпин и сам работал очень много, чтобы купить дом для своей огромной семьи. Его одолевали те же проблемы. Федор Иванович предложил Асе совместные гастроли в Америке, куда его приглашал старинный друг Рахманинов. Ася понимала, что эти гастроли могут значительно поправить их материальное положение, но очень боялась путешествия на пароходе. Живы в памяти два шторма, пережитых в Черном море, мучительная морская болезнь. А тут десять дней в океане! Шаляпин убеждал ее, что плавание на катере контрабандистов и на военном миноносце сильно отличается от путешествия на комфортабельном океанском пароходе. Соколовский его поддержал. И Ася решилась.

Федор Иванович оказался прав, плавание стало приятным приключением и отдыхом: свежий морской бриз, удобные шезлонги на палубах, сверкающие в солнечных лучах гладкие спины дельфинов, крики чаек, сопровождающих пароход, отличный ресторан, каюта первого класса. Океанскому пароходу не страшны волны, поэтому морская болезнь путешественников не мучила. Сходя с парохода на нью-йоркский берег, супруги жалели, что путешествие закончилось так быстро.

В отеле Ася встретилась с Сергеем Васильевичем Рахманиновым, таким же гениальным музыкантом, как и друг Шаляпин. Стоило Рахманинову послушать пение Бартошевской, как он понял и оценил ее талант. Особенно взволновали Сергея Васильевича народные песни, коих он и не слышал раньше. Он даже написал аранжировку для трех из них и предложил аккомпанировать певице на концертах. Бартошевскую в Америке знали мало, но имена Рахманинова и Шаляпина на афишах гарантировали полные сборы. Они колесили по Америке, давая концерты в разных городах, на разных сценах. Пели в основном в клубах, ресторанах, известные концертные залы русских эмигрантов не приглашали. В этих поездках вся компания сдружилась. И даже спорить им было интересно и весело. В домашней студии Сергея Васильевича записали сольную пластинку певицы: русские народные песни в аранжировке и под аккомпанемент Рахманинова.

В Филадельфии Максим Игнатьевич заинтересовался промышленной выставкой, поддержала его только Ася. В свободный день они вдвоем отправились поглазеть на технические новинки. В одном из павильонов генерала неожиданно окликнули:

– Соколовский, ты ли? Какими судьбами? Вот так встреча!

К супругам сквозь толпу пробился невысокий господин в щегольском костюме.

– Ба, Гуревич! Не ожидал… Ты как здесь? – удивился и обрадовался Максим Игнатьевич.

– Я здесь как сотрудник Амторга, представляю новую Советскую Россию. А ты какими судьбами?

– А я… мы на гастролях. Позволь тебя познакомить с моей женой, Анастасией Трофимовной Бартошевской. А это мой сотоварищ по кадетскому корпусу Вениамин… Гуревич. Извини, отчества не знаю, не пользовались мы в юности отчествами.

– Да и неважно, не надо никакого отчества. Так твоя жена и есть та самая певица, на чьи концерты мы пытались, но не могли попасть? Вот удивил!

Гуревич галантно поклонился и поцеловал даме ручку.

– Да что же мы стоим здесь, в толпе? – воскликнул он. – Давайте где-нибудь посидим, поговорим. Нам есть что рассказать друг другу. Такая приятная встреча! Я видел неподалеку ресторан, надеюсь, там приличная кухня. Позвольте пригласить вас на обед.

Вскоре они втроем расположились за столиком ресторана средней руки.

– Так ты теперь советский гражданин? Работаешь в их организации? Какими судьбами? Ведь ты дворянин, мы вместе сражались в Русской армии в Европе, – продолжил разговор Соколовский, листая меню.

– Да, представь себе. После ранения лежал в госпитале, потом приехал к родителям, там и застала революция. Надо было зарабатывать на жизнь, заботиться о родителях, вот и пошел служить по торговому ведомству. В России после всех известных событий осталось не так много образованных людей, поэтому карьеру сделал быстро. Недавно назначен в Наркомторг СССР. И вот я здесь, в качестве сотрудника Амторга. А вас как судьба свела?

Соколовский так же кратко рассказал историю знакомства с женой. Гуревич заметил, что во все время разговора давний приятель то и дело вопросительно поглядывает на жену, словно спрашивая ее одобрения. Она в основном молчала, но внимательно следила за беседой. Оживилась Бартошевская, когда разговор зашел о нынешней жизни в Советской России. Ее интересовало все, что касалось жизни внутри страны, а больше всего, возвращаются ли в Россию эмигранты и как к ним там относятся. По ответам Гуревича выходило, что относятся с пониманием, многих прощают, помогают найти работу, влиться в дело строительства коммунизма.

– Революции нужны образованные умы, люди с хорошим потенциалом, ученые, военачальники, работники искусства, – вещал он. – А убеждения… они изменятся сами, достаточно посмотреть, как меняется страна, жизнь людей. Да, пока еще мы живем не так сыто и богато, как американцы. Но это пока. Дайте срок, и скоро весь мир увидит, как расцветет наша Советская страна.

– А как можно вернуться в Россию? Что для этого нужно сделать? – осторожно спросила Анастасия. – Я так просто, из любопытства спрашиваю, – уточнила она.

– Ну… вообще-то я к этому не имею никакого отношения… Мое дело заключать торговые контракты, – замялся Гуревич. – Я думаю, надо обратиться в Советское посольство в той стране, гражданами которой вы являетесь.

Соколовский кашлянул, беспокойно завозил ногами под столом.

– Я так просто спрашиваю, из любопытства, – спешно заверила собеседника Ася. – У нас теперь жизнь устроилась. Недавно дом купили… Все хорошо. По родным только скучаю… А можно через вас письмо им передать, что жива-здорова?

– К сожалению, это запрещено. Не могу помочь.

***

Несмотря на поздний вечер, в окнах здания ОГПУ на Лубянке горел свет. Все наркоматы подстроились под график работы главы государства. В кабинете начальника одного из отделов службы внешней разведки заканчивалось совещание.

– Так, задачи всем ясны? Совещание окончено, можете заняться порученными вопросами. Все свободны, кроме товарища Ерохина, – сказал руководивший совещанием полковник.

Офицеры встали, с шумом задвигали стульями. Через пару минут в кабинете остались двое: полковник и майор.

– Давайте, что там у вас? – спросил начальник отдела и взял протянутую ему папку.

– Есть любопытное донесение от агента Стива. Он вышел на генерала Соколовского, сотрудника штаба РОВС. Жена этого генерала интересуется возможностью возвращения на родину. Это может быть перспективным. Предлагаю взять их в разработку.

Полковник открыл папку, пробежал глазами текст донесения. Бровь его чуть дрогнула.

– Жена генерала – певица Анастасия Бартошевская? Та самая?

– Так точно, товарищ полковник. Пела для императорской семьи.

Полковник не спеша раскурил трубку – многие по примеру Генерального секретаря ЦК перешли с папирос на трубки. Он встал, прихрамывая прошелся по кабинету.

– Составьте подробное досье на эту пару, все, что удастся о них узнать, и мне на стол.

– Слушаюсь, товарищ Ляпин. Сделаем.

Глава 18 Силки для пташек

Дребезжание будильника вырвало Маркела Серафимовича из сна. По утрам он позволял себе слабину – минут пять полежать, собраться с мыслями, спланировать день. В комнате было непривычно светло для раннего утра. В окно лился молочно-серый свет. За стеклом ветер играл с первыми в этом году снежинками. Маркел Серафимович встал, подошел к окну: так и есть, за ночь снежная пороша прикрыла крыши и темные фасады домов, одинокое дерево, грязное месиво из гниющих листьев под ним. Северный ветер швырял пригоршни колючих снежинок в лица редких прохожих, рвал зонт из рук дамочки.

От окна тянуло холодом, Ляпин так и не нашел время заклеить полосками газеты щели в рамах. Он проживал в просторной, по-мужски неуютной комнате в новом «Доме социалистического быта» неподалеку от Лубянки. Большой шкаф делил комнату на две части; в одной устроился Маркел, а во второй, на такой же железной койке, как у отца, спал его сын Глеб, курсант Высших курсов ГПУ. Год назад Маркел Серафимович забрал его из семьи Фроловых к себе в Москву и настоял на поступлении на эти курсы. Парень лицом, статью, характером походил на свою покойную мать Агафью и с таким же восхищением смотрел на отца, не смея ни в чем ослушаться. С его приездом словно эхо Агаши поселилось в комнате Маркела Серафимовича.

Сын спал крепким, беззаботным юношеским сном. Чтобы разбудить его, отец использовал испытанный прием: сдернул одеяло и вытащил из-под головы подушку. Собрались по-военному быстро и уже через десять минут спустились на первый этаж в общедомовую столовую. Создатели «Дома социалистического быта», чтобы освободить женщин от домашнего труда, не запланировали кухни в квартирах, заменив их общей столовой. Делалось это для того, чтобы женщины могли полноценно трудиться на производстве на благо социалистического общества. Ну и место экономилось, больше получилось квартир для семей сотрудников госорганов.

Столовская еда была простая, но сытная. После завтрака Ляпины вместе дошли до Лубянки и на перекрестке расстались: Глеб пошел направо, в школу ГПУ, а полковник Ляпин прямо, в здание ОГПУ.

В кабинете на рабочем столе его ждали две тонкие папки: личные дела сотрудника РОВС генерала Соколовского и его жены певицы Бартошевской. Полковник Ляпин внимательно перечитывал скудный печатный текст донесений, вглядывался в совместную фотографию супругов Соколовских с выставки в Филадельфии, в фотокопии афиш. Изменилась Ася… Повзрослела, пополнела, взгляд другой… Но все так же хороша, даже более притягательна. Очарование молодости сменилось зрелой красотой опытной женщины, знающей себе цену.

А Соколовский… Что она в нем нашла? Самодовольный тип. Чем взял? Генеральскими погонами? Враг… дважды враг. Его личный враг! Ляпин чувствовал, как наливается обидой, ревностью, злостью. Эти эмоции мешали работе. Полковник захлопнул папки, встал, прошелся по кабинету, выглянув в приемную, приказал секретарше подать чаю. Закурил, подошел к окну.

Некстати вспомнился последний бой с деникинцами на подступах к Одессе. Вспомнил, как бежал в атаку и вдруг словно наткнулся на что-то острое, в груди полыхнула боль… и дальше темнота. Очнулся уже в госпитале, том самом, где работала Ася. Позже ему рассказали, что привезли его солдаты похоронного взвода. Спасла Маркела случайность: он застонал, когда подняли тело, чтобы бросить в общую яму.

Придя в себя после операции и поняв, где находится, Ляпин попросил позвать жену. После настойчивых просьб врач рассказал, что медсестра Ляпина пропала без вести во время попытки эвакуации госпиталя. Видимо, убита шальной пулей в уличном бою. Маркел, боевой офицер, видевший столько нелепых, случайных смертей вокруг, поверил в гибель жены. Некоторое время он еще надеялся, ждал, что Ася найдется, но потом один раненый припомнил, что видел тело медсестры в общем захоронении, и Ляпин перестал ждать.

Оправившись от тяжелого ранения, вернулся домой, в Яковлевскую слободу. К этому времени дом у Шамониных отобрали под сельсовет, а их выселили в старую родительскую избу. Хорошо хоть не угнали в Сибирь, как многих. Учителей не хватало, вот и не тронули Захара. А может, опасались возвращения его, Маркела. Крутого нрава начальника милиции побаивался сам председатель сельсовета. Вскоре Ляпина отправили на учебу в Москву, а по окончании курсов командировали на работу в ОГПУ. Дважды вдовец, он больше не женился, приспособился жить с болью потерь в сердце, с воспоминаниями об обеих женах. Так привыкают жить без руки или ноги вернувшиеся с войны инвалиды: да, мучают фантомные боли, но куда деваться? Приходится жить с этой болью.

Вошла секретарша со стаканом чая и бубликами на подносе, прервав течение мыслей полковника. Ляпин перекусил и вновь открыл папку с материалами о певице Бартошевской, задумался, разглядывая улыбающееся лицо бывшей жены. Снова его захватили воспоминания.

Аську он любил с детства, еще не осознавая, чем его притягивает эта упрямая голосистая мечтательница. Но она сначала укрылась за стенами монастыря, потом и вовсе огорошила побегом с бродячим цирком. А Маркел тем временем жил своей жизнью, обучился в артели мастерству класть печи, строить избы. Пришел возраст – женился на пригожей, влюбленной в него Агаше. Славная ему досталась женушка. С ней жизнь была простой и спокойной, Маркел словно читал мысли, чувства жены. И все шло ладно, пока не вернулась в слободу Аська, к тому времени уже знаменитая певица, богатая барыня, да еще мужняя жена. Вот только мужа ее никто в глаза не видывал.

В первую же встречу с Аськой Маркел понял, что пропал. Не спасут его ни жена, ни будущий ребенок. Стоило Асе появиться рядом, как сердце его ухало вниз. Он забывал простые слова или наоборот становился не в меру говорлив. Агаша и Захар сразу смекнули, в чем дело, вмешались, и вскоре Ася уехала из слободы.

Маркел вроде бы остепенился, вздохнул свободно. Заботился о семье, радовался рождению сына. Но стоило Асе вновь приехать в слободу, на этот раз с мужем, как он опять потерял голову. Ляпин одним из первых узнал о похоронке на Бартошевского. Он и сам к тому времени овдовел. Когда Ася в восемнадцатом году вернулась в слободу и поселилась в своем доме, Маркел твердо решил, что женится на ней, чего бы это ему ни стоило. И добился цели. Вот только даже став его женой, Ася по-прежнему оставалась «закрытым ларчиком». О чем она думала, слушая его? Разве так смотрела на него Агаша? Разве так встречала и провожала? Внешне Ася вела себя как послушная жена, вроде бы и в ласке не отказывала, но даже в моменты близости оставалась сама по себе, что у нее на душе – не разберешь. Те же черти притаились в этом тихом омуте, как в детстве.

Выходит, не зря опасался, получил сюрприз: жена сбежала к классовым врагам. Не нравилась ей бабья доля, снова барыней быть захотела. Вон и мужа генерала себе отхватила. Порхает по всему миру, поет птичка беззаботная. Не ведает, что ловчий уже силки плетет.

Впрочем, к черту эти бабские сопли. Он на службе, должен действовать с холодной головой и исключительно в интересах своей страны. Эти двое такие же объекты для возможной вербовки, как и другие. Впрочем, не такие, а куда более ценные. Генерал Соколовский – сотрудник контрразведки РОВС, занимается организацией агентурной сети в СССР, отправкой диверсионных групп – прямой противник ОГПУ. Завербовать его, заставить работать на Советы – огромная удача. Судя по донесению агента Стива, генерал находится под большим влиянием своей жены, без ее одобрения никаких решений не принимает. Следовательно, действовать надо через Бартошевскую, искать ее слабые места. Тут уж все козыри у него на руках. Размышления полковника прервал телефонный звонок.

***

В Нью-Йорке тоже шел первый снег. Пушистые хлопья бесшумно скользили вниз, стелясь ковром под ноги прохожих. Ася и Максим гуляли по аллеям Центрального парка в компании с Гуревичем. Разговор крутился вокруг достопримечательностей города, особенностей характера его жителей, цен на продукты, затем свернул на нехватку продуктов в России в результате неурожая, на судьбы сирот, потерявших родителей в военное время.

– Молодая страна открыла массу детских домов, собрала беспризорников, но средств содержать их катастрофически не хватает, – сокрушался Гуревич. – Да вот, сами почитайте, получили свежие номера нашей советской газеты «Правда», тут есть статья с призывом о сборе средств в пользу сирот.

– Асенька, ты не замерзла? – вмешался в разговор Соколовский. – Предлагаю зайти в кафе, выпить кофе с коньячком, чтобы не простыть. И, кстати, здесь подают отличный десерт.

Компания свернула в гостеприимные двери кафе, устроилась за столиком под теплым светом абажура. В ожидании официанта Ася развернула газету. С фотографии на нее смотрели детские лица с глазами стариков. Дети были острижены налысо и плохо одеты. Ни одной детской улыбки, только настороженность зверьков. Она почувствовала, что есть десерт не сможет.

– Господин Гуревич, я хотела бы весь сбор от следующего концерта передать в помощь детским домам России. Это возможно?

– Анастасия Трофимовна, дорогая, у вас доброе сердце! – воскликнул Гуревич и даже слегка прослезился. – Думаю, этот поступок оценят на Родине. А я в свою очередь помогу распространить билеты на благотворительный концерт среди сотрудников Амторга. Все наши хотели бы услышать ваше бесподобное пение.

Сказано – сделано. На следующем концерте Бартошевской в Мюзик-холле присутствовали сотрудники советского торгового представительства с семьями. Выручку певица передала Гуревичу. Соколовскому эта идея с благотворительным концертом не понравилась, но отговорить жену он не смог.

Через пару дней Ася получила по почте местную газету «Русский голос», в которой была опубликована статья о благородном поступке русской «рабоче-крестьянской певицы» Анастасии Бартошевской, перечислившей сбор от своего концерта в пользу голодающих детей СССР. В тот же вечер, на выходе из ресторана к ней подскочил молодой человек, представившийся журналистом, и спросил, правда ли, что она сочувствует большевикам и перечисляет им свои гонорары. Ася растерялась, ответила:

– Я певица и пою для всех, я вне политики. А деньги передала бедным голодающим детям-сиротам моей несчастной Родины.

Подошел Соколовский, отодвинул с дороги журналиста и быстро увлек жену в поджидающую их машину.

На следующее утро Максим Игнатьевич, как обычно, перед завтраком спустился в холл отеля за свежими газетами. Вернулся в номер он необычайно бледный и расстроенный, бросил на туалетный столик жены свежий номер эмигрантской газеты «Новое русское слово» и сказал каким-то дребезжащим, переходящим на фальцет голосом:

– Анастасия, я прошу… нет, я требую, чтобы ты впредь никаких интервью этим беспардонным журналистам не давала и никаких поступков, не посоветовавшись со мной, не предпринимала!

Асе бросился в глаза набранный жирным шрифтом заголовок «Глупость или измена?». Статья была посвящена злополучному благотворительному концерту. Особое недоумение автора статьи вызвала фраза в «Русском голосе»: «рабоче-крестьянская певица».

Разразившийся в среде русских эмигрантов скандал немедленно сказался на сборах, концерты провинившейся певицы бойкотировали. Впервые Асе пришлось петь перед залами, заполненными едва на треть. Скандал докатился и до Парижа. Генерал Соколовский получил приказ немедленно, под угрозой увольнения, явиться на службу для объяснений. Супруги отбыли из Америки ближайшим пароходом.

К слову сказать, Соколовский был рад возвращению в Париж. Роль мужа знаменитости стала его тяготить. Все-таки он был боевым офицером, и ему хотелось заниматься настоящим мужским делом – военной службой.

Руководитель РОВС, генерал Врангель устроил разнос своему подчиненному, но не уволил, помня прежние заслуги генерала Соколовского. Ася некоторое время не выезжала в свет, не давала концертов, отсиживалась в своем доме в Озуар-ла-Феррьер. Здесь по возвращении их ждал неприятный сюрприз: в их отсутствие протекла крыша, и теперь дом требовал срочного ремонта. Нанятый кровельщик обнаружил пробоины в черепице. Ася недоумевала: откуда они взялись? Ведь при покупке дома крыша была в полной исправности. Как бы то ни было, но ремонт съел львиную долю заработанного в Америке гонорара. А ведь супруги так надеялись выплатить ссуду банку.

Постепенно скандал забылся или почти забылся, и жизнь супругов вошла в прежнюю колею. И опять надо было каждый месяц зарабатывать деньги на выплаты банку. А это становилось все сложнее. Французы устали от моды на все русское, обилие эмигрантов из России вызывало раздражение. Беззаботное, сытое «золотое» десятилетие подходило к концу, во всем чувствовался надвигающийся экономический кризис. Многим стало не до развлечений и удовольствий.

Вернулся из гастрольной поездки по Америке Шаляпин. Ася с мужем навестила друга Федюшу в только что купленном им в Париже доме. Федор Иванович рассказал, что и для него гастроли закончились скандалом: за то, что он пожертвовал крупную сумму денег детям белоэмигрантов, на Родине его лишили звания «народный артист СССР» и запретили въезд в страну, аннулировали советский паспорт.

– Нет, ты только подумай! – гремел Шаляпин возмущенно. – Мало того, что они отобрали все мое имущество, при посадке на пароход конфисковали весь багаж, вплоть до концертных костюмов, выпустили за границу чуть не голым, с одним чемоданом; мне пришлось занимать деньги у импресарио, чтобы пошить концертный фрак! Мало того, что заставили подписать договор, по которому я обязан перечислять часть своих гонораров Советам, так они меня еще и Родины лишили! А я отчизну мою обожаю! Душа тоскует по России…

Федор Иванович сел к роялю и запел «Эй, дубинушка, ухнем!». Ася подошла к роялю, подхватила песню. Они пели одну русскую песню за другой, то дуэтом, то поочередно. И постепенно души их светлели, обиды съеживались. Даже воздух, казалось, наполнился русским духом, запахом сена и лошадок, волжской свежестью, ароматом луговых трав.

Вернувшись в свой дом в парижском предместье, Ася под впечатлением от вечера долго не могла заснуть; вспомнилось детство, родительский дом, сосновая роща за околицей, ловля пескарей в Урочи, поездки в Ярославль по престольным праздникам, малиновый перезвон колоколов… Россия…

Материальные проблемы вынудили супругов вновь отправиться в концертное турне по городам Европы. В Берлине им неожиданно встретился все тот же Гуревич. Генерал Соколовский хотел избежать близкого общения, отказаться от совместного ужина, но старый приятель сказал, что по его просьбе один из сотрудников торгового ведомства разыскал родных Анастасии Трофимовны и Максима Игнатьевича. Он сумел с дипломатической почтой передать от них весточки. Как можно было отказаться от встречи? В назначенное время супруги приехали в небольшую пивную на выезде из Берлина. Здесь Асю никто не знал. Полутемный зал освещался только лампами под красными абажурами, висящими в ряд над барной стойкой. Гуревич передал один конверт Асе, второй Максиму.

Ася достала из своего конверта три фотографии и письмо. На первой фотографии был ее дом в Яковлевской слободе, целый, не разрушенный. Перед крыльцом стояли лошади, запряженные в сани, над крыльцом – советский флаг и вывеска, написанная криво белой краской на кумачовом полотнище: «Сельсовет». В окнах не видно ни портьер, ни цветов, только кипы папок и газет на широких подоконниках.

На второй фотографии Ася рассмотрела родительский дом, а перед ним две бабы, смотрят в камеру фотоаппарата растерянно. В одной она узнала постаревшую сестру Варю, а в другой племянницу Марусю, превратившуюся из тоненькой девочки-подростка во взрослую женщину. Обе одеты одинаково, в телогрейки и темные шерстяные платки. Дом выглядел ветхо: крыша просела, крыльцо вросло в землю, ставни на окнах растрескались.

На третьей фотографии был скит: деревянная церковь, пара строений в низине в окружении тайги. От церкви к дому вереницей бредут по снегу черные фигурки монашек.

Письмо было написано аккуратным почерком Вари.

«Родненькая наша сестра Анастасия! Спешу сообщить, что мы все живы и здоровы, чего и тебе желаем.

Добрый человек из Москвы сообщил, что ты жива, но мыкаешься в чужой стороне. Возвращалась бы ты домой, в родную слободу. У нас теперь тихо и спокойно, живем неплохо. Только вот дом твой экспроприировали под сельсовет. Он ведь не наш, а твой, вот нас и выселили. Сказали, ежели хозяйка вернется, то и дом ей вернем.

Муж мой, Захар, по-прежнему учительствует. Сердце у него стало болеть, ноги сильно отекают. Фельдшер говорит, лекарства нужны, только у нас в слободе их нет. Маруся закончила в городе курсы и тоже теперь учительствует вместе с отцом. Сынок Федор уехал на комсомольскую стройку Днепрогэса. Это далеко. Но письма пишет, не забывает нас с отцом. А Иван, брательник наш, в Ярославле на шинном заводе работает. Женился, недавно дите у них народилось: мальчик, племянник твой.

Верка, сестра наша меньшая, тоже живая, живет в монастыре на Урале. Редко, но пишет.

Без тебя вся семья наша рассыпалась. Вернулась бы ты, да всех нас собрала в своем-то доме.

На этом прощаюсь. Целую и обнимаю тебя, сестренка родненькая! Всегда ждем тебя хоть в гости, хоть насовсем».

Ася спрятала в сумочку фотографии и письмо, по щекам ее катились слезы.

Генерал Соколовский тоже сидел в подавленном настроении. В его конверте оказалось письмо от родного брата. Брат служил командиром в Красной армии, убеждал Максима вернуться, уверял, что в рядах командования армии немало бывших белых офицеров. Красная армия нуждается в опытных обученных командирах. Так что и настоящая воинская служба на благо Родины, и военная карьера ему обеспечены.

Всю ночь супруги не спали, перечитывали много раз долгожданные письма, обсуждали каждое слова, каждую деталь фотоснимков. Перспектива возвращения на Родину казалась все более реальной. Да, страна переживает не лучшие времена, пока людям живется нелегко. Но война позади, идет активное строительство, с каждым днем жизнь там все лучше, все интереснее. А главное – они там нужны! Там свои, родные, благодарные слушатели, Асю ждут главные сцены страны. Она сможет вернуть своей семье дом и благополучие. А генерала Соколовского ждет настоящая работа в молодой Красной армии. Он там будет полезен Отечеству. Мечты рисовали перед ними интересные перспективы. Им не приходило в голову, что эти перспективы нарисованы опытной рукой начальника отдела внешней контрразведки ОГПУ полковника Ляпина.

Вернувшись из очередного турне в Париж и вновь окунувшись в свои финансовые проблемы, супруги решились и тайком посетили здание посольства СССР на улице Гренель.

Глава 19 Коготок увяз – всей птичке пропасть

Январский день разрисовал морозными узорами московские окна. В кабинете полковника Ляпина, кроме хозяина, сидел некто Ковалев, атташе Советского посольства в Париже.

– Ваша главная задача – вербовка офицера РОВС Соколовского Максима Игнатьевича, – инструктировал агента полковник. – Это ярый монархист, белогвардеец, сражавшийся в армии Деникина, потом Врангеля. Эмигрировал с войсками в Турцию, галиполиец, сейчас проживает в Париже, служит в отделе контрразведки. Занимается отправкой диверсионных групп и агентов в СССР. Завербовав его, мы получаем полный контроль над агентурой РОВС.

– Заманчиво, – понимающе кивнул Ковалев.

– Более чем. Итак, личностные качества объекта: хладнокровен, выдержан, отважен, обаятелен, умеет расположить к себе собеседников, карьерист, не чурается прибегать к интригам для достижения своих целей. Любит деньги, сейчас живет на гонорары жены, известной русской певицы Анастасии Бартошевской, находится под ее сильным влиянием. Так что советую действовать через жену, найдите к ней подход. Ее слабая сторона – любовь к семье, оставшейся в России, и к родным местам, к русскому народу. Честолюбива, самоуверенна, склонна к авантюрам. Внушите, что на родине певицу не забыли, пообещайте ей возвращение на лучшие сцены.

Соколовского вербуйте от имени РККА, не пугайте его сотрудничеством с ОГПУ. Напомните о декрете ВЦИК об амнистии бывшим офицерам царской армии. Упирайте на то, что Красная армия нуждается в опытных воинах, специалистах, новых полководцах. Обещайте блестящую карьеру. Приведите в пример себя, вы ведь тоже из бывших, штабс-капитан.

Сейчас эта парочка испытывает серьезные финансовые затруднения. Мы постарались их усугубить, так что хорошие выплаты им как агентам, я уверен, будут весомым доводом и довершат дело. Задача ясна?

– Так точно, товарищ полковник. Судя по всему вышесказанному, они созрели для вербовки.

– Приступайте. Удачи.

***

Советское посольство в Париже располагалось на тихой улице Гренель. Супруги припарковали свою машину в двух кварталах от посольства и прошлись пешком до нужного здания. Красивый портал с высокими коваными воротами объединял двухэтажный особняк, увенчанный мансардой с таким же по архитектуре флигелем. Охранник, проверив документы Бартошевской и Соколовского, зарегистрировал их имена в журнале, затем проводил в полукруглый холл. Здесь им пришлось ожидать довольно долго. Наконец Максима Игнатьевича пригласили пройти в кабинет для беседы с атташе. Несколько минут спустя Анастасию Трофимовну проводили в другой кабинет.

Молодой симпатичный сотрудник посольства был «приятно удивлен визитом знаменитой народной певицы», галантен, рассыпался в комплиментах. Ася успокоилась, нервное напряжение, в котором она находилась, улеглось. Этот большевик казался совсем нестрашным. Он расспрашивал ее о жизни в Париже, о причинах, побуждающих их с супругом вернуться на Родину, сочувствовал проблемам, помог написать заявление с просьбой о предоставлении советского гражданства. В конце беседы тон его изменился, стал жестким, а взгляд непроницаемым.

– При всем моем расположении к вам и желании помочь, получить советское гражданство не так просто. Вы предали свою страну в самое трудное время. Прощение надо заслужить.

– Как… каким образом? – от внезапной перемены тона беседы Ася растерялась.

– Сотрудничеством с нами. Вы должны делом доказать серьезность своего решения, свою любовь к Родине.

– Но… чем я могу быть вам полезна? Я всего лишь певица, пою в ресторанах, мюзик-холлах, гастролирую… Вернувшись на родину, собираюсь петь для своего народа, для простых людей и тем самым быть полезной отечеству.

– Ну, это потом, а в данный момент нам может быть полезен ваш муж, генерал Соколовский, если согласится сотрудничать. А вы можете стать связующим звеном между ним и нами. Используйте свое влияние на мужа, чтобы убедить его сделать шаг в ваше общее будущее. И тогда вы вернетесь к семье, к своему народу, на русскую сцену.

– Я не знаю… это так… неожиданно. Я должна посоветоваться с мужем.

Тон чиновника вновь стал любезным.

– Да, конечно, разумеется. Мы вас не торопим, обдумайте решение. Прошу прощения, я на минуту отлучусь.

Собеседник вышел. Ася в его отсутствие разглядывала кабинет: высокие потолки с лепниной и белые шторы маркизы плохо сочетались с простым письменным столом, с портретами Ленина и Сталина на стене. Так же плохо соотносились ее ожидания от сегодняшней встречи с полученным ответом.

Вернувшись, чиновник сел за стол, открыл блокнот.

– Итак, продолжим. Какой у вас гастрольный график на ближайший месяц?

– Франкфурт, Мюнхен, Брюссель… Рассчитан на две недели.

– Отлично. Вы когда-нибудь бывали в Люксембурге?

– Нет, не приходилось.

– Напрасно, знаете ли, напрасно. Город небольшой, но очень интересный. Виды там потрясающие! Недаром его называют «Балкон Европы». На обратном пути задержитесь на денек в Люксембурге, погуляйте по Верхнему городу, полюбуйтесь на берега реки Альзет, там есть что посмотреть. Кстати, в Соборе Люксембургской Богоматери изумительные витражи. Зайдите в собор между часом и двумя пополудни. К вам подойдет наш человек.

Собеседник встал.

– Не смею больше задерживать. Счастлив был познакомиться со знаменитой у нас на родине певицей. Позвольте вас проводить.

Максим Игнатьевич уже ждал жену в холле. Вид у него тоже был озабоченный. Молча дошли до машины. Проехав несколько кварталов, Соколовский припарковал Citroen, чтобы спокойно, без риска быть подслушанными, обсудить сегодняшний визит. Спорили долго, но никакого конкретного решения не приняли. В ближайшие две недели думали то так, то эдак, в конце концов, пришли к выводу, что иного способа вернуться на Родину нет, а расстаться с мечтой вновь оказаться в России оба не могли. Ася плакала, что плохо знает французский, поэтому чувствует себя здесь чужой, скучает по родной и понятной русской речи.

Максим Игнатьевич не был новичком в разведке, сам опытный вербовщик, он прекрасно раскусил тактику Ковалева. Его решение определялось другими факторами. Из донесений своей агентуры он знал, что СССР активно развивается, жизнь в стране налаживается, расчет на скорое падение власти большевиков не оправдался. Союзники жадничали, РОВС финансировался недостаточно, офицеры вынуждены были искать дополнительный заработок. Идея силой захватить власть в России увядала на корню. Значит, пришло время искать свое место в военных структурах Советов. А ему это и предложили. Что его опыт боевого офицера и контрразведчика бесценен для большевиков, Соколовский не сомневался. Он не догадывался, что игру с ним затеял человек, считающий его личным врагом!

Через две недели, возвращаясь с гастролей, супруги заехали в Люксембург.

Город действительно оказался необычным, сказочно красивым даже в этот пасмурный ветреный день. Они гуляли по Верхнему городу, любовались готическими шпилями соборов внизу, светлыми домиками под высокими серыми крышами, рассыпанными словно детские кубики по берегу спокойной реки Альзет. Дошли до Собора Люксембургской Богоматери и вошли в его прохладную тишину. Месса только что закончилась, поэтому прихожан здесь было немного. Загадочно мерцали фитили свечей в широких низких стаканчиках. С балюстрады свешивались шелковые гобелены с библейскими сюжетами. Несколько зевак восхищались невероятно красочными витражами в устремленных ввысь стрельчатых окнах. Ася тоже, запрокинув голову, рассматривала их, забыв на несколько минут, зачем они здесь.

– Вам не кажется, что красного цвета слишком много для собора? – негромкий голос за ее спиной произнес условную фразу.

Ася слегка вздрогнула – лысоватый пожилой господин, обладатель непримечательной внешности, подошел неслышно, словно кот.

– А мне кажется, синий уравновешивает, – назвал Соколовский отзыв.

Вскоре супруги в сопровождении незнакомца вошли в небольшую квартиру, расположенную в узком доме на соседней улочке. Там их ждали уже знакомые сотрудники Советского посольства в Париже. Под их диктовку Бартошевская и Соколовский написали расписки о добровольном сотрудничестве: «Настоящим обязуюсь перед Рабоче-Крестьянской Красной армией Союза Советских Социалистических Республик выполнять все распоряжения связанных со мной представителей разведки Красной Армии безотносительно территории. За невыполнение данного мною настоящего обязательства отвечаю по военным законам СССР».

Тут же Ковалев передал Соколовскому пухлый пакет, в котором лежала оговоренная сумма в пять тысяч франков – единовременная выплата. Кроме того супругам обещали ежемесячную плату по двести франков. Эти деньги решали все их финансовые проблемы.

С этого дня жизнь супругов переменилась. На смену финансовым проблемам пришли страх и угрызения совести. Асе казалось: люди догадываются о ее тайне. Она старалась держаться как можно естественнее, боялась выдать себя неосторожной фразой, взглядом. Уходя на встречу с куратором, объясняла горничной, куда и зачем отлучается: к модистке на примерку, по магазинам, чтобы купить перчатки, на встречу с импресарио. Горничная удивлялась, ведь раньше хозяйка не докладывала, куда идет.

Максиму Игнатьевичу приходилось еще трудней: с сослуживцами его связывали не только служебные, но и товарищеские отношения. А как быть с собственными убеждениями? Раньше жизнь была простой и ясной: служба, друзья, любимая жена, спокойное уютное существование… А теперь все перевернулось с ног на голову, ради возвращения на родину приходилось предавать все, что раньше было важным. Зато не было выматывающих финансовых проблем.

Максим Игнатьевич проявлял служебное рвение, часто уходил со службы последним, унося в портфеле секретные бумаги. Охранникам в голову не приходило обыскивать начальника контрразведки РОВС! Ночью они с женой переписывали из документов то, что представляло интерес для советской разведки, а утром Соколовский одним из первых являлся на службу и клал бумаги на место в сейф. Он добросовестно исполнял служебные обязанности: готовил агентов и диверсионные группы к заброске в Советский Союз, разрабатывал маршруты, явки, пароли, задания. И передавал эти сведения советской разведке. Генерал надеялся, что двойная деятельность продлится недолго и скоро они с Асей получат советские паспорта, вернутся на Родину, их жизнь опять станет простой и ясной. Весь его богатый опыт и профессионализм пригодятся там, в Красной армии. А как может быть иначе? Он, как обычно, переоценивал свою значимость.

Ася исполняла иные обязанности: проводив мужа на службу, она поднималась в будуар, доставала из тайника библию и шифровальные таблицы, переданные ей Ковалевым, и зашифровывала записи – этому ее научил куратор. Потом тщательно сжигала бумаги в камине, прятала шифровку под стельку туфельки. Перед выходом из дома, звонила по домашнему телефону на условный номер, после третьего гудка опускала трубку на рычаг, затем отправлялась в Париж, в букинистический магазин на улице Одеон. Она бродила между стеллажей, разглядывая и листая книги, постепенно перемещаясь в глубь торгового зала к пожарному выходу. Улучив момент, когда ее никто не видит, проскальзывала в эту дверь на черную лестницу, быстро поднималась на второй этаж и входила в конспиративную квартиру, где ее уже ждал куратор, тот самый чиновник, с которым она беседовала в посольстве. Передав ему шифровку, Ася получала очередное задание для генерала Соколовского. Раз в месяц куратор вручал ей конверт с деньгами. Затем Ася тем же путем через магазин выходила на улицу, часто купив для убедительности какую-нибудь книгу или открытку, и отправлялась по своим дамским делам: в парикмахерскую, к портнихе, в модную лавку. Вся операция занимала не больше двадцати минут, и со стороны поведение Аси выглядело вполне естественно: обычная прогулка скучающей дамы.

Постепенно страх разоблачения, муки совести прошли, двойная жизнь вошла в привычку. Асе даже стала нравиться роль шпионки, это придавало будничной жизни остроту, связывало супругов особыми узами, только им известной тайной. Ася не видела, не задумывалась, что происходит с агентами, которых они так ловко передавали в руки чекистов. Впрочем, это были не безобидные агнцы, а враги ее Родины, которых засылали для совершения убийств и диверсий. Какая тут может быть жалость? К белой эмиграции у Аси был свой счет, она считала этих господ виновными в том, что предали своего государя и его семью. Свои шкуры спасли, а императора бросили.

Шли недели, месяцы, прошел год, а советские паспорта так и оставались мечтой. Правда, однажды куратор объявил, что ответ по их заявлениям пришел, оба заявителя амнистированы и получат советское гражданство. Он даже показал соответствующий указ. На прямой вопрос «Когда же?» куратор уклончиво ответил: «Потерпите, пока вы очень нужны Родине здесь, во Франции». И так продолжалось месяц за месяцем: вот-вот, еще немного подождать, еще одно задание… и еще одно, такое важное для России дело…

Впрочем, жизнь с деньгами в своем доме в пригороде Парижа была вполне комфортной. Певица Бартошевская уже не мучила себя бесконечными гастролями, выбирала контракты, не цепляясь за все предложения подряд. В гостиной появился новенький рояль, на полу грел ножки персидский ковер, в небольшом саду с апреля цвели сирень и чубушник, на смену им расцветали пионы, розы. Новую беседку до августа мило увивали голубые клематисы…

А Асе снились снега… белый пух сугробов, хрусталь инея на ветвях, неспешный полет снежинок… И не было ничего желанней, чем проехаться на санях меж заснеженных елей вдоль Урочи, как в детстве ощутить вкус снега на губах.

У Соколовского на службе, благодаря его рвению, все складывалось хорошо. Провалов среди засланной в Советы агентуры было много, но об этом в полной мере знал только сам Соколовский. Некоторых агентов РОВС разведка ОГПУ не трогала, используя как каналы для передачи дезинформации. Это создавало видимость результативности работы отдела внешней разведки РОВС.

Вскоре произошло событие, сдувшее в глазах Аси легкий флер романтизма с ее деятельности: в центре Парижа среди белого дня пропал генерал Кутепов, возглавивший РОВС после смерти генерала Врангеля.

***

26 января 1930 года Александр Павлович Кутепов должен был присутствовать на панихиде по генералу Каульбарсу. В десять часов утра Кутепов, привычно поцеловав жену, вышел из своей квартиры на улице Русселе и пешком направился к церкви «Союза галлиполийцев». Генерал старался каждое утро совершать моцион на разумные расстояния. Прогулка должна была занять меньше часа, однако на панихиде он так и не появился. Соколовский, присутствующий в церкви, удивлялся и беспокоился вместе со всеми. В штаб-квартире РОВС Александра Павловича тоже не оказалось. К вечеру подняла тревогу жена Кутепова, Лидия Давыдовна, обзвонила сослуживцев мужа – безуспешно. Александр Павлович исчез бесследно, словно растворился в туманном воздухе Парижа.

Утром в штаб-квартире РОВС царила настоящая паника. За поиски генерала взялась полиция. Нашлись свидетели странного происшествия на улице Удино: двое мужчин, один из которых был одет в форму полицейского, втолкнули в машину Alfa Romeo солидного господина, прижав к его лицу тряпку. Машина спешно уехала. В тот же день, несколькими часами позже, влюбленная парочка, гулявшая по пустынному в это время года Нормандскому побережью недалеко от Трувилля, наблюдала, как из подъехавшей машины Alfa Romeo двое мужчин вытащили объемистый тяжелый куль. Они перетащили груз в причаленную у берега моторную лодку. Моторка на большой скорости помчалась к стоявшему на рейде пароходу. Как только груз переместили на палубу, пароход поднял якорь и скрылся вдали. Это был советский пароход «Спартак».

В штаб-квартире РОВС из всех офицеров только Соколовский с самого начала событий понимал, что произошло. Незадолго до этого происшествия он получил задание отслеживать перемещения своего начальника, извещать о планируемых им мероприятиях. Накануне Максим Игнатьевич сообщил о предстоящей панихиде, на которой должен был присутствовать Кутепов. Соколовский не знал о готовившемся похищении, но сразу догадался, куда исчез генерал.

Ася пришла в ужас! Ведь это она передала накануне шифровку о предстоящей панихиде. Супруги переживали вполне искренне, чета Кутеповых была в числе их друзей. Больше того, Александр Павлович был шафером на их венчании в Галлиполи! Они ходили к Кутеповым в гости, принимали у себя. Не по своей воле они оказались замешанными в похищении генерала, но что-либо предпринять, не разоблачив себя, не могли.

Обсуждали случившееся, как обычно, в машине, где их никто не мог подслушать.

– Мне страшно, – плакала Ася. – И Александра Павловича жалко. Как все плохо! Что делать?

– Что делать? – муж был собран, только побелевшие костяшки пальцев, сжимающих руль, выдавали нервное напряжение. – Идти до конца. Для нас обратного хода нет. Как говорят китайцы, сидеть верхом на тигре опасно, но пытаться слезть еще опаснее. Главное сейчас – не прятаться, вести себя естественно. Ты вот что… поезжай-ка с визитом к жене Кутепова, вы ведь подруги. Будет странно выглядеть, если ты не навестишь Лидию Давыдовну, это может вызвать подозрения. Постарайся ее утешить, поддержать. Ну, ты сама знаешь… по-женски.

И Ася поехала. Она обнимала за плечи плачущую Лидию Давыдовну, утешала, уверяя, что все будет хорошо, и Александр Павлович обязательно найдется. Она рассказывала, что видела генерала во сне, с ним все хорошо. И Кутепова верила ее дрожащим рукам, слезам сочувствия, не подозревая истинной причины переживаний подруги.

Но генерала больше никто не видел живым. Сыскной полиции скоро стало ясно, что ниточки расследования ведут в посольство СССР, что генерал похищен агентами советской разведки. По политическим соображениям дело замяли, дабы избежать международного скандала.

Гораздо позже выяснилось, что похищение не совсем удалось: генерал умер от передозировки хлороформа еще до того, как машина достигла Нормандского берега. На советский пароход погрузили бездыханное тело, от которого никакими пытками ничего не добиться.

Между тем, руководителем РОВС стал генерал Евгений Карлович Миллер. Не потому, что он рвался на эту должность, а по той простой причине, что был первым заместителем Кутепова. Это был человек с хорошим образованием, опытом работы атташе в посольствах нескольких европейских стран, в годы войны он командовал корпусом. К генералу Соколовскому Миллер относился с уважением, поэтому, когда в штабе начались неизбежные в такой ситуации перестановки, назначил его одним из своих заместителей. На репутацию Соколовского не легло даже тени подозрения, поскольку в день пропажи Кутепова он был у всех на глазах, на панихиде в храме «Союза галиполийцев».

Вскоре в голове Максима Игнатьевича созрел дерзкий план: он предложил Миллеру себя вместе с женой в качестве агентов для заброски в СССР.

Глава 20 Сколько веревочке ни виться…

Париж в октябре пахнет жареными каштанами. Их жарят на больших круглых жаровнях прямо на улицах и тут же, еще горячими продают в бумажных кулечках. Максим Игнатьевич припарковал свой Citroen возле дома №29 по рю де Колизе, первый этаж которого занимал штаб РОВС. Выйдя из машины, он глубоко вдохнул аромат жареных каштанов и опавшей листвы, помедлил минутку и решил немного прогуляться перед началом рабочего дня по умытой ночным дождем улице. Из открытого окна доносились звуки аккордеона, дополняя свежую прелесть осеннего утра. В пока еще зеленых кронах деревьев проглядывали первые пожелтевшие листья, как серебряные нити в каштановых локонах жены – свидетельства неизбежного увядания. Соколовский был значительно моложе Аси, для него эти звоночки еще не прозвучали, и он с сочувствием относился к стараниям жены удержать свое женское очарование. Бодрым шагом, дыша полной грудью, Максим Игнатьевич обошел квартал и в отличном настроении вошел в штаб-квартиру.

– Доброе утро, господа! Прекрасный денек, не правда ли? – обратился он к группе сослуживцев.

Все обернулись, но лишь некоторые буркнули в ответ нечто невразумительное. Соколовский в легком замешательстве прошел в свой кабинет. Неприятности не заставили себя ждать, адъютант Миллера пригласил его к генералу.

Миллер был бледен.

– Господин Соколовский, что вы можете сказать по этому поводу? – генерал протянул подчиненному сложенный лист бумаги. – Я жду объяснений.

Голос Миллера звучал угрожающе глухо.

Максим Игнатьевич развернул лист, и дыхание перехватило, словно в прорубь нырнул. На листке четким почерком было написано: «Генерал Соколовский М.И. завербован советской разведкой и является активным агентом ОГПУ. Именно он виновен в ликвидации нескольких важных агентов и провале крупных диверсионных акций РОВС».

Соколовский глубоко вздохнул, стараясь справиться с головокружением.

– Что это? Кто это написал?

– Автор неизвестен, письмо без подписи и без обратного адреса, – Миллер пристально наблюдал за реакцией Соколовского, он видел удивление, растерянность, но не испуг.

– Откуда отправлено?

– Судя по штемпелю, из Финляндии. Так что вы можете сказать по существу?

– А по существу это грязная клевета. Здесь нет ни одного доказательства моей вины! Попытка убрать меня с должности руководителя внешней разведки – другого объяснения у меня нет. Кому-то я и моя деятельность сильно мешают.

Миллер задумался, постукивая кончиками пальцев по столу.

– Это письмо я обнаружил на своем столе уже распечатанным, его содержание стало известно офицерам. Огласки не избежать. Поэтому прямо сейчас собираем суд чести.

– Я готов. Я и сам прошу разобраться и найти клеветника.

Максим Игнатьевич к этому моменту справился с растерянностью первой минуты, весь его вид говорил о решимости и холодной ярости. Так же уверенно он держался во время офицерского суда чести, отрицал все обвинения в свой адрес.

– Приведите хоть один факт, доказывающий мою измену! Все это злонамеренные домыслы. Но если я потерял ваше доверие, господа, то прошу выдать мне револьвер с боевым патроном и оставить меня одного. Не вижу для себя иного выхода, – сказал он в завершение.

Общим решением офицеров анонимку признали клеветой, обвинения с Соколовского сняли. Однако от руководства внешней разведкой его отстранили. Каким бы ни было решение суда чести, тень сомнения все равно осталась. Тем более, что провалов в подрывной работе РОВС в СССР действительно было много.

Тогда-то и зародилась в голове Максима Игнатьевича мысль предложить себя и жену для заброски в Россию как агентов разведки. Расчет был на то, что их нелегально переправят в Союз, а дальше они добровольно явятся в ОГПУ, то есть теперь уже в НКВД. Соколовскому было ясно, что возвращение в Россию – недостижимая цель, что-то типа морковки для ослика. Их так и будут использовать здесь, во Франции. Асе он об этом не говорил, но она и сама догадывалась. У нее началась депрессия, и Максим Игнатьевич решил пойти ва-банк. Происшествие с анонимкой убедило, что медлить нельзя, они на грани провала. Хорошенько обдумав свой план, обсудив его с Асей, Соколовский пришел с ним к Миллеру. Но тот отверг его с первой минуты.

– Дорогой Максим Игнатьевич, это нереальная идея.

– Но почему? Я прекрасно знаю работу разведчика.

– Ну, во-первых, вы слишком ценный кадр, чтобы использовать вас в качестве агента (и слишком много знаете, – подумал Миллер про себя), а во-вторых, ну какой из вас агент, голубчик? Вы слишком самолюбивы и, извините за прямоту, самоуверенны для подпольной работы. Я уж не говорю про уважаемую Анастасию Трофимовну! Она артистка, дама экзальтированная, тонкой душевной организации. Ну, какая из нее подпольщица? Нет и нет, у нас достаточно людей для заброски в СССР, вот и занимайтесь их подготовкой.

И Миллер вернул Соколовского на прежнюю должность.

Как же генерал ошибался, считая супругов негодными для подпольной работы! В течение нескольких лет Соколовский и Бартошевская были одними из самых ценных и результативных агентов теперь уже НКВД. Благодаря их работе полковник Ляпин получил звание генерала и несколько орденов за удачно проведенные операции. И, конечно же, он не собирался возвращать их в Россию. Зачем терять курочку, несущую золотые яйца? Супруги были незаменимы там, во Франции. Тем более обстановка в Европе накалялась, Германия явно готовилась к большой войне.

Генерал Миллер делал ставку на Германию. Он видел в ней единственную силу, способную справиться с большевиками, и решил предложить объединить силы РОВС с немецкой армией. Соколовский доложил о планах Миллера в Москву. РОВС все еще представляло мощную силу, несколько тысяч боевых офицеров, поэтому руководство НКВД решило Миллера убрать. Расчет был на то, что его место займет Соколовский и тогда РОВС перестанет представлять серьезную угрозу для Советов. Разработать операцию поручили новому атташе Советского посольства, присланному на место Ковалева. Если бы Ася знала, какая судьба ждала их прежнего куратора на родине, она бы крепко задумалась, стоит ли так стремиться в Россию. Но ни она, ни Максим Игнатьевич ничего о том не ведали.

Еще не понимая всей ценности доверенных ему агентов, новый куратор поручил похищение генерала Миллера непосредственно Соколовскому. Ася должна была обеспечить мужу алиби.

Решено было сыграть на стремлении Миллера наладить секретные контакты с посольством Германии. Соколовский взялся организовать встречу с германским атташе. Именно на эту встречу он и пригласил своего начальника. Операция была разработана наспех, поэтому в ней сразу возникли сбои.

Солнечным сентябрьским утром 1937 года Ася с мужем выехали из своего дома в Озуар-ла-Феррьер и направились в Париж. Сняли номер в отеле, позавтракали на открытой веранде кафе у всех на виду, затем отправились в модный дом, где Ася часто заказывала наряды. В этот раз она собралась обновить гардероб к холодному сезону. Владелец модного дома, господин Эпштейн, лично занимался обслуживанием постоянной клиентки. Как обычно, он предложил ей чашечку кофе, но мадам Бартошевская отказалась, сказав, что времени у нее немного, поскольку муж ждет в машине. Эпштейн хотел пригласить генерала подождать в холле, в удобном кресле, выглянул, но никакой машины перед домом не обнаружил. Между тем Ася мерила один наряд за другим, выбрала твидовый костюм с меховой опушкой и платье из синего шелка с белыми кружевами. По договоренности Соколовский после проведения операции должен был вернуться в модный дом, войти и поторопить жену, якобы он устал ждать. Время шло, а муж не появлялся. Ася понимала: что-то пошло не по плану. Она медлила, как могла, неспешно выпила кофе, перелистала модные журналы, при этом скрывая нервное напряжение за беззаботной болтовней. Наконец ей пришлось уйти. Владелец заведения наблюдал в окно, что уехала клиентка на такси. В тот момент он не придал этому факту никакого значения.

У Максима Игнатьевича сначала все шло, как задумано: Миллер на встречу в условленное место пришел один и пешком. Советский агент под видом представителя германского атташе вместе с Соколовским уговорили генерала сесть в машину с дипломатическим номером. Там Миллера усыпили хлороформом (на этот раз аккуратно, без передозировки), после чего машина умчалась в сторону Нормандского побережья. Соколовский вернулся к своей машине, и тут – о, провидение! – встретил бывшего однополчанина, которого не видел много лет. Увильнуть от встречи не получилось. Максиму Игнатьевичу пришлось на ходу придумывать, какой случай привел его в этот район Парижа и что он делал в машине с дипломатическим номером. Потом, сославшись на экстренные дела, Соколовский сбежал. На пути к модному дому его машина вдруг заглохла. Некоторое время ушло на поиск и устранение поломки. Ехать в модный дом уже не было смысла, и Максим Игнатьевич отправился в отель. Следом приехала Ася. Времени на объяснения не было, необходимо было появиться вместе на именинах жены сослуживца. Прибыли супруги, когда гости уже расходились. Соколовский объяснил опоздание неисправностью мотора, Ася сетовала на долгое ожидание в машине. Присутствующие поверили и посочувствовали. Дальше, согласно плану, супруги поужинали в любимом ресторане, где их хорошо знали официанты, и вернулись в отель.

Миллер ни на именинах, ни на службе в этот день, естественно, не появился, но никто этому факту особого значения не придал. И только вечером, когда обеспокоенная отсутствием мужа супруга Миллера позвонила его адъютанту, тот спохватился и вспомнил, что Евгений Карлович после похищения Кутепова завел правило оставлять записку в столе, куда он пошел и когда должен вернуться. Об этой договоренности знал только его адъютант. Он спешно вернулся в штаб-квартиру, нашел записку, оставленную Миллером, и, не веря своим глазам, прочитал: «У меня в 12-30 на углу улиц Жасмен и Раффе встреча с германским военным атташе, которую организует генерал Соколовский, затем планирую вернуться в штаб. Возможно, это ловушка, поэтому на всякий случай оставляю эту записку».

Максим Игнатьевич ничего об этой записке не знал. Они с женой готовились лечь отдыхать после нервного дня, когда в номер решительно постучали. На пороге стояли адъютант Миллера и два офицера. Соколовскому пришлось в их сопровождении вернуться в штаб-квартиру РОВС. Пока что его пригласили для разбирательства, никто всерьез не верил ни в похищение Миллера, ни в причастность к его пропаже руководителя контрразведки. Однако никаких убедительных объяснений у Максима Игнатьевича не было. Тут вспомнили об анонимке. Дело принимало все более скверный оборот. Соколовский заявил, что не имеет права раскрывать детали сверхсекретной встречи, но у него есть доказательства собственной невиновности, и он готов их предъявить. Они находятся в его кабинете в сейфе, и сейчас он их принесет. Соколовский вышел из кабинета Миллера. Офицеры ждали пять минут, десять… Догадавшись, что дело нечисто, побежали за Соколовским, но ни в кабинете, ни где-либо в помещении штаба его не оказалось. Охранники тоже не видели, чтобы генерал покидал здание. Самые тщательные поиски не дали никакого результата. Соколовский исчез бесследно. Офицеры в полной растерянности вновь отправились в отель к жене генерала.

Ася после ухода мужа сильно тревожилась. Женская интуиция подсказывала, что пришла настоящая беда – не отвертеться. Она ходила от окна к двери и то молилась горячо, сбивчиво, то придумывала всем событиям дня объяснения, доказывающие непричастность мужа к похищению. Когда офицеры вернулись без Максима Игнатьевича, более того, стали спрашивать, где он, нервы женщины не выдержали, она закричала: «Где мой муж? Что вы с ним сделали? В чем вы его обвиняете? Он ни в чем не виноват!». Офицеры удивленно переглянулись: откуда Бартошевская знает, что ее мужа в чем-то обвиняют? Ася поняла, что сболтнула лишнее, но слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

Ей пришлось спешно собираться и в сопровождении офицеров ехать домой в Озуар-ла-Феррьер. Она и боялась, что мужа найдут и арестуют в доме, и в то же время боялась, что его там не окажется. Заспанная растерянная горничная уверяла, что хозяин дома не появлялся. Не найдя Соколовского, офицеры уехали. Ася осталась в полном смятении. Куда пропал Максим? Жив ли? Что ей делать? Что ее ждет? Вопросы, вопросы и ни одного ответа. Одно было несомненно: прежней жизни настал конец. Она вглядывалась в темноту сада, прислушивалась к каждому шороху в надежде, что муж прячется где-то рядом, вот-вот объявится. Асе вспомнилась подобная ночь, когда она ждала Станислава в цирковой гостинице. Та же мучительная неизвестность, бесконечное ожидание, страх…

Рассвело, в свете зари сад хорошо просматривался. Никого. Ася решила, что надо срочно встретиться с куратором. Она сложила в сумочку документы, деньги, спрятала в лиф кое-какие драгоценности, готовясь к побегу, и позвонила по телефону на условленный номер. Как обычно, после третьего гудка положила трубку и вышла из дома. Привычные действия и наличие хоть какого-то плана помогли взять себя в руки. Приехав в Париж, прогулялась по улицам, убедилась, что слежки нет, лишь после этого вошла в букинистический магазин. Куратор уже ждал в конспиративной квартире. Выслушав ее рассказ о событиях вчерашнего дня и ночи, велел ей ожидать и ушел.

***

В далекой Москве рабочий день был в разгаре. Генералу Ляпину доложили о срочных радиограммах из Парижа. Первая, самая важная: генерал Миллер арестован, жив, в настоящий момент его везут в Ленинград на пароходе «Мария Ульянова».

Вторая: агент Сильвер (генерал Соколовский) провален. Ему удалось сбежать при задержании. Он спрятался в квартире тайного агента СССР в том же здании двумя этажами выше штаб-квартиры РОВС.

Это была хорошо законспирированная явочная квартира, которую можно было использовать в самом крайнем случае. Богатый русский меценат Третьяков, давно живущий в Париже, владелец дома, у которого РОВС арендовал помещение, на самом деле был агентом советской разведки.

Третья: агент Сильверова (она же Бартошевская) в настоящий момент ожидает распоряжений в конспиративной квартире. О судьбе мужа ничего не знает.

Прочитав радиограммы, генерал Ляпин задумался. Офицер НКВД стоял навытяжку в ожидании его решений.

– Думаю, Сильвер может нам понадобиться. Обеспечьте его доставку сюда, на Лубянку. Пусть вывозят в багажнике дипмашины нашего посольства через Испанию, там помогут перейти линию фронта и уже из расположения нашей части военным самолетом отправят в Москву.

– А что делать с агентом Сильверовой?

Генерал Ляпин на минуту задумался, потом сказал:

– Она нас больше не интересует. Отработанный материал. Нет смысла рисковать ради ее отправки в Россию.

– Тогда может… ликвидировать?

– Нет необходимости. Не так много она знает. Явочной квартирой, естественно, больше не пользоваться, в посольство не пускать, только и всего.

– Разрешите идти?

– Свободен.

Оставшись один, генерал Ляпин прошел в соседнюю с кабинетом комнату отдыха, достал из буфета начатую бутылку водки, плеснул в стакан и залпом выпил. Постоял в задумчивости у окна, глядя на птиц, качающихся на ветру на оголившихся ветвях березы, и вернулся в кабинет к неотложным делам.

***

Ася ждала довольно долго. После беспокойной ночи клонило в сон. Здесь она чувствовала себя под защитой и сама не заметила, как ее сморило. Вернувшийся куратор застал ее крепко спящей на диване. Женщина лежала, поджав ноги и по-детски подложив ладони под щеку. Он взял стул, сел напротив и некоторое время разглядывал ее. Ему доводилось видеть фотографии певицы на афишах, на них мадам Бартошевская выглядела блистательной красавицей в роскошных нарядах. А на диване перед ним лежала обычная женщина слегка за пятьдесят, усталое лицо, тревожный излом бровей… Бартошевская застонала во сне, и он тронул ее за плечо, чтобы разбудить. Ася проснулась сразу, села, смущенно оправила юбку, волосы.

– Анастасия Трофимовна, у меня для вас хорошие новости, – улыбнулся куратор. – Ваш муж жив-здоров, сейчас прячется в безопасном месте.

– Слава тебе, Господи, – с облегчением вздохнула Ася и, не найдя иконы, перекрестилась на окно.

– Пока что Максим Игнатьевич вынужден скрываться, и вы с ним не увидитесь. Наберитесь терпения и не ищите мужа, вы тем самым можете погубить его. И еще: всякие контакты с нами для вас опасны. Забудьте дорогу сюда и на улицу Гренель. Будут спрашивать – вы ничего не знаете о делах мужа, он ничего вам не рассказывал. Ваше спасение в молчании. Никаких серьезных улик против вас ни у полиции, ни у РОВС нет, просто все отрицайте. Надеюсь, вы уничтожили шифровальные таблицы и принадлежности?

– Н-нет, – пролепетала Ася.

Она с ужасом вспомнила, что не только не догадалась их уничтожить, но в тревоге даже, кажется, забыла убрать в тайник, оставила в запертом ящике бюро в своем будуаре. У куратора округлились глаза.

– Мы же вас предупреждали, что в случае опасности все немедленно сжечь! Не выбросить, а именно сжечь!

– Виновата…

– Эта безалаберность может вам дорого обойтись. Отправляйтесь домой, срочно уничтожьте все улики. Надеюсь, вы успеете сделать это до того, как к вам придут с обыском.

– С обыском?!

– Я все сказал. Прощайте.

– А… как же с возвращением в Россию? Вы же обещали…

Но дверь за куратором уже закрылась.

В смятении Ася покинула конспиративную квартиру и поспешила на остановку автобуса.

Возле калитки их дома в Озуар-ла-Феррьер стояла полицейская машина. На пороге Асю встретила испуганная и растерянная горничная.

– Мадам, у нас обыск… Я ничего не могла сделать, у них ордер…

Глава 21 Спасение утопающих – дело самих утопающих

Ноги у Аси стали тяжелыми, непослушными, сердце трепыхалось где-то в горле. Она поднялась в будуар. Полицейские сгрудились возле бюро и разглядывали томик Библии, шифровальные таблицы, флакон с бесцветными чернилами. При появлении хозяйки дома ажаны обернулись.

– А вот и мадам Бартошевская. Мадам, эти вещи принадлежат вам?

Ася вспомнила слова куратора: «Ваше спасение в молчании. Просто все отрицайте».

– Я не знаю, что это. Это не мое, – ответила она.

– Мадам, я вынужден вас задержать. Вы поедете с нами в полицейский участок.

Изумленная горничная проводила взглядом поникшую фигуру хозяйки.

Следователь допрашивал русскую певицу весьма деликатно. Всем были известны ее монархические взгляды, любовь к императору и императрице, Бартошевскую даже считали в какой-то степени знаменем русской эмиграции! Как-то это совсем не вязалось со шпионажем, с работой на большевиков, расстрелявших семью государя. Тем более, Анастасия Бартошевская упорно доказывала, что ни ее муж, ни она сама не причастны к похищению генерала Миллера. Она уверяла, что генерал Соколовский в тот злосчастный день неотлучно был с ней, ожидал у модного дома в машине. Позже они вместе присутствовали на именинах, и все гости могут это подтвердить. Наличие шифровальных таблиц и чернил для тайнописи в своем бюро Ася объяснила смущенно и просто: это их с мужем игра, таким образом они обменивались любовными записками. Всего лишь невинное развлечение. Ей поверили и отпустили, взяв подписку о невыезде из Парижа.

Ася вернулась в Озуар-ла-Феррьер, но тревога за Максима не давала ей покоя. Она вновь отправилась в Париж. С отчаянием загнанного в угол зайца пришла в штаб-квартиру РОВС. Офицеры онемели, увидев ее в кабинете Соколовского, где в этот момент шел тщательный обыск. Мадам Бартошевская спросила, нет ли вестей от генерала Миллера, и где сейчас находится ее муж. Она горячо доказывала:

– Поверьте, господа, ни мой муж, ни я ни в чем не виноваты! Это какое-то чудовищное недоразумение.

Вот где раскрылись ее актерские способности! Бартошевская говорила так убедительно, что и сама верила в их с мужем невиновность. Может быть, ей удалось бы посеять сомнение даже в умах руководства РОВС, если бы они не держали в руках неоспоримые доказательства шпионской деятельности Соколовского, найденные в его сейфе. Однако они еще считали, что сама Анастасия Трофимовна ничего не знала о работе мужа на советскую разведку.

Ася вышла из штаб-квартиры на улицу и остановилась в растерянности: куда идти, что предпринять? Осенний ветерок играл с подолом ее юбки, уронил ей на плечо рыжий лист. Если бы она подняла голову и внимательно вгляделась в окна третьего этажа, то могла бы заметить, что тот, кого она так жаждет найти, внимательно наблюдает за ней из-за тюлевой шторы. Но ей это и в голову не могло прийти. О существовании конспиративной квартиры в доме мецената Третьякова ей ничего не было известно, знал об этом только Соколовский.

Подумав, Ася отправилась на улицу д’Эйло к Шаляпиным. Где еще в этом так и оставшимся чужим городе ее могут утешить и согреть дружеским теплом? Но и там Асю ждало разочарование. Жена Федора Ивановича, Мария, была расстроена и встревожена его болезнью: из большой гастрольной поездки по Китаю муж вернулся с плохим самочувствием. Вся его веселость и жизнерадостность улетучились. Врачи, обследовавшие великого певца, вынесли страшный вердикт: лейкоз. Мария не смирилась с диагнозом и скрывала его от мужа. Болезнь возникла так внезапно и так странно… Во время гастролей в Харбине певца несколько дней сопровождал доктор Витензон. Однажды этот самый Витензон обработал горло певца аэрозолем с ментолом, в целях профилактики инфекции, как он сказал. С этого дня Шаляпин почувствовал себя неважно, и состояние его все ухудшалось. Мария подозревала, что мужа отравил агент Сталина в ответ на категорический отказ певца вернуться в СССР. Отказаться от личного приглашения самого «отца народов»? Такое безнаказанным не могло остаться.

А сам Федор Иванович верил, что это всего лишь «возрастное» недомогание от переутомления, все пройдет, нужен только покой. Жена оберегала его от любых волнений, поэтому Асе увидеться и поговорить с «другом Федюшей» не удалось.

На город опустились ранние осенние сумерки, Ася устала от бесплодных шатаний по Парижу.

Тем временем французская полиция не дремала, следователи проверили показания мадам Бартошевской и выяснили, что она солгала, уверяя, что муж ждал в машине, пока она выбирала платье в модной мастерской. Господин Эпштейн уверял, что никакой машины перед мастерской не было, а мадам Бартошевская уехала на такси. Это совпадало с указанным в записке временем встречи генерала Миллера с загадочным немецким военным атташе.

Кроме того, в полицию обратился русский эмигрант, бывший белогвардеец и сослуживец Соколовского. Он прочитал в газетах о похищении Миллера, сопоставил факт встречи с давним приятелем возле машины с дипломатическим номером и догадался, свидетелем чего он стал.

Следом заместитель Миллера принес в полицию обнаруженные в сейфе Соколовского документы. Факт шпионажа больше не вызывал сомнений. Полицейские вновь отправились в Озуар-ла-Феррьер с более тщательным обыском и на этот раз нашли замаскированный тайник с секретными документами, шифровками, инструкцией ОГПУ и прочими свидетельствами шпионской работы обоих супругов.

Ася возвращалась домой с тяжелым сердцем. Ее мысли крутились вокруг мужа: где он? Жив ли? Увидятся ли они когда-нибудь? Что ей делать? Как вывернуться из опасной ситуации? Всю сознательную жизнь Асю окружали поклонники, всегда находился мужчина, готовый взять на себя заботу о ней за благодарный взгляд, за улыбку, за возможность быть рядом. Последние пятнадцать лет этим мужчиной был любимый муж. К пятидесяти годам ряды поклонников как-то поредели. Впрочем, был еще один человек, готовый прийти ей на помощь…

Однажды гастрольное турне занесло Анастасию в Краков. Соколовский по делам службы отбыл в Париж. После концерта в гримерную принесли корзину роскошных роз, среди которых белел конверт, а в нем – приглашение на ужин в ресторане отеля. Ася и так планировала поужинать именно там. Она спустилась в ресторан, метрдотель пригласил ее к столику, за которым сидел солидный господин. Он привстал, склонил голову в почтительном полупоклоне, и Ася чуть не упала в обморок, узнав в нем Станислава Бартошевского!

– Позвольте представиться: Эдмунд Сташевский, ваш горячий поклонник, – сказал он быстро, раньше, чем Ася пришла в себя.

– Я… Ничего не понимаю… Вы так похожи на моего первого мужа…

– Станислав Бартошевский похоронен в общей могиле под Домбровицей. Точнее, человек с его документами. А я под именем Эдмунда Сташевского попал в польский госпиталь с ранением. Но это строго между нами, – собеседник приложил палец к губам, в глазах заплясали знакомые золотистые искорки.

– После войны остался жить в Кракове, – продолжил он свой рассказ, – занялся бизнесом, открыл свое варьете. И дела идут неплохо. Откровенно говоря, я мог бы дать тебе больше, чем твой «генерал в изгнании». Впрочем, сейчас я женат. У меня растут две очаровательные дочки. Старшую зовут Анастасия, Асенька. И, в отличие от тебя, она меня нежно любит. Вот так сложилась моя жизнь. У каждого своя дорога, но ты по-прежнему можешь рассчитывать на меня в любых обстоятельствах.

Ася ничего не рассказала мужу об этой встрече, зная, насколько он ревнив. Это стало ее тайной. Со Сташевским она осталась в дружеских отношениях, изредка обмениваясь тайными письмами или встречаясь во время гастролей в Польше, Чехии. Именно Эдмунд дал ей денег на первый взнос за дом в Озуар-ла-Феррьер. Мужу Ася сказала, что это гонорар за гастроли.

Сейчас, в такой опасной ситуации, она вспомнила о первом муже. Еще не поздно было бежать, уехать ночным поездом в Берлин и дальше, в Варшаву. Эдмунд поможет затеряться там под чужим именем. Денег, драгоценностей у нее в сумочке достаточно. Но Максим! Он где-то рядом, в любую минуту ему может понадобиться ее помощь. Ведь у него никого, кроме нее, нет. Последние пятнадцать лет они были одним целым, и сейчас, оказавшись одна, Ася чувствовала себя птицей с подбитым крылом – не взлететь.

Бартошевскую арестовали, едва она переступила порог своего дома. На этот раз от французской вежливости ажанов не осталось и следа, ее везли в мэзон д’аррэ (арестный дом) в наручниках.

***

Судебный процесс над известной певицей вызвал небывалый ажиотаж не только в эмигрантских кругах, но и среди парижан, уж очень невероятной казалась шпионская история. Люди, близко знавшие эту женщину с ласковым взглядом, так проникновенно певшую знакомые с детства народные песни, любимые романсы, отказывались верить, что она работает на советскую разведку. Газеты на разные лады обсуждали сногсшибательную новость. Зал судебных заседаний не мог вместить всех желающих увидеть процесс своими глазами. Зрители, которым не хватило места на скамьях, стояли вдоль стен, в проходах, в дверях. Те, кто не смог попасть в зал, толпились под зонтами возле здания суда, несмотря на унылый, безнадежный осенний дождь и пронизывающий ветер. Певица Бартошевская вновь собрала аншлаг, но как отличались эти хмурые возмущенные лица от прежних, излучавших восторженные улыбки! Бывшие поклонники негодовали: звезда обманула их, обвела вокруг пальца. Прежде ее чарующее пение навевало воспоминания о сияющих люстрах концертных залов, о балах и блеске бриллиантов на дамских шейках, о золоте эполет, о русских просторах, о полете тройки по заснеженной дороге – обо всём дорогом, что осталось в милой сердцам юности. И вдруг: большевизанка… советская шпионка!

Люди смотрели на поникшую женщину в темном платье. Где прежняя дива в кокошнике, в жемчугах? Где ее стать и завораживающий голос? И публике казалось: это Бартошевская виновата в невозвратности той прекрасной жизни, в никчемности их нынешнего существования на чужбине. Разве такое прощается? И поделом ей! В зале висела атмосфера ненависти, и не было бедной женщине снисхождения.

Ася стояла пред толпой враз постаревшая, испуганная, растерянная. Те, на кого она работала, не пришли ей на помощь. Тот, кого она так любила, исчез, сбежал. У нее не осталось друзей, никто не рискнул сказать хоть слово в ее защиту. Рассчитывать приходилось только на себя. И несчастная женщина боролась в одиночку, сражалась за свою жизнь. Она то проявляла выдержку, изворотливость, то притворялась простой полуграмотной бабой, то ловко переворачивала факты с ног на голову. Отрицала все обвинения, придумывала оправдания. Ну не могла же она, в самом деле, признаться, что является советской шпионкой! Это было бы самоубийством. А она хотела жить!

Ася смотрела на толпу, слышала оскорбительные выкрики и думала: «А вы сами кто? Вы, присягавшие в верности своему императору, получавшие из его рук чины, звания, награды, певшие «Боже, царя храни…». бросили его, юных царевен и больного цесаревича на растерзание, бежали, спасая кошельки и шкуры. Вы и есть предатели. А предать предателей не грех. Я работала не на большевиков, правители приходят и уходят, я работала на Россию. Мечтала вернуться на родину и петь для своего народа – разве это грех?».

Но сказать это вслух Ася, конечно, не могла. И она лгала, притворялась, изворачивалась, как умела. Это особенно возмущало публику. Если в начале процесса Бартошевскую считали соучастницей предателя Соколовского, то в конце газеты называли ее «злым гением, погубившим карьеру, честь и достоинство офицера».

Присяжные вынесли вердикт: виновна. Услышав приговор – двадцать лет каторги с отбыванием срока в женской тюрьме для особо опасных преступниц – Бартошевская сказала чуть слышно: «Живой я оттуда не выйду».

Максима Игнатьевича Соколовского суд приговорил заочно к пожизненному заключению. Ориентировки с его фотографиями разослали по всем префектурам Франции, но найти беглого генерала так и не смогли. Несколько дней он скрывался в тайной квартире, из газет знал об аресте жены, затем его вывезли в багажнике машины с дипломатическими номерами в воюющую Испанию. Там, по другую сторону линии фронта, Соколовского ожидали люди из НКВД. Дальнейшая судьба генерала неизвестна. Есть версия, что он был убит шальной пулей при переходе линии фронта. А может, и не шальной… По другой версии самолет, на котором он вылетел из Испании в Россию, был сбит над Средиземным морем. По третьей версии Соколовский благополучно добрался до Москвы, был обвинен в работе на германскую разведку и расстрелян в застенках НКВД, так же как похищенный им генерал Миллер. Но более вероятно, что опытный агент под другим именем использовался внешней разведкой в иной стране, а все свидетельства о его гибели лишь часть тщательно разработанной легенды.

Для Аси одиночная камера парижского следственного изолятора сменилась на перенаселенную камеру женской тюрьмы в Ренне – городе на северо-западе Франции. Впрочем, где находилась тюрьма, Асе было безразлично. Она видела только выкрашенные серой краской стены камеры и во время прогулок – серое небо над затянутым железной решеткой тюремным двором. Через пару лет и прогулки прекратились: ноги отказывались ее держать. Жизнь окончательно превратилась в ад. Единственной отдушиной в ее горьком существовании стали видения, они уносили сознание в золотистый туман прошедших лет.

Стены, люди вдруг исчезали, и Ася видела сосновый бор. Она лежала на устланной опавшей хвоей траве. Высоко в синем небе шатрами раскинулись ветви сосен. Ася вдыхала аромат нагретой солнцем травы. Неподалеку позвякивал бубенчик на шее буренки. По склону холма поднималась девочка в холщевом платье. А платье такое знакомое… Да это же ее, Асино платье! А девочка – это же Верка, сестренка! Ася зовет, а та не слышит… прошла мимо, не взглянула даже…

Или очнется Ася на берегу моря. Лежать на гальке неудобно, спина затекла, холодные волны лижут замерзшие ступни, а ни встать, ни повернуться она не может. Галька хрустит под чьими-то шагами. Ася видит, что по берегу идет Белозёров. Ася кричит, зовет, но он не слышит, не оглядывается. Уходит все дальше и дальше.

Град ударов возвращает несчастную в реальность. Над ней перекошенное от злости лицо сокамерницы:

– Заткнись, полоумная, спать мешаешь своими воплями. Еще заорешь –прибью.

И снова серые стены, железные двухъярусные койки, зарешеченное окошко под потолком и запах немытых тел.

В середине июня 1940 года после разрушительных бомбежек в Ренн вошли войска Вермахта. Женскую тюрьму инспектировал штандартенфюрер СС Эрих Фишер. Его мало интересовали условия содержания арестанток, он потребовал личные дела всех заключенных и внимательно их просмотрел. Основной задачей инспекции было освобождение мест ввиду предстоящих в округе арестов. Все личные дела он раскладывал на три стопки. В первую попадали те, кто мог заинтересовать гестапо, им предстояла пересылка в Германию. Во вторую – уголовницы, которым следовало остаться в тюрьме, они еще могли пригодиться, либо их ждал концлагерь. В третью попадали те, кто подлежал расстрелу за ненадобностью.

Дело арестантки Бартошевской штандартенфюрера заинтересовало.

– О! Советская шпионка? С ней следует хорошо поработать. Бартошевская… Знакомая фамилия…

– Это бесполезно, – ответил начальник тюрьмы, вившийся мелким бесом перед господином офицером, – она лишилась рассудка, несет всякий бред. Сокамерницы жалуются: то кричит среди ночи, то вдруг петь во весь голос начинает; кажется ей, что на сцене стоит.

– Да? Жаль… Она могла бы быть полезной.

Поколебавшись, Эрих Фишер бросил личное дело в третью стопку.

В первых числах октября нескольких арестанток вывели на тюремный двор. Ася самостоятельно идти не могла, ее вели под руки. Женщин выстроили вдоль стены. Ася, опираясь о стену, с трудом держала равновесие. День выдался погожий, солнечный – настоящее бабье лето. Она глубоко дышала и не могла надышаться чистым прохладным воздухом. Где-то вдали раздались знакомые с детства звуки – курлыканье журавлей. Ася подняла голову, всматриваясь в прямоугольник бездонного неба. Сознание вернулось к ней, она понимала, что это не видение, а явь. Курлыканье раздавалось все громче, все ближе, и вот показался журавлиный клин.

– Из России летят, родимые, – тихо сказала Ася невесть кому. – Небось, с наших Ляпинских болот в теплые края потянулись.

Гордые свободные птицы, озаренные солнцем, летели в голубом небе на недосягаемой высоте. От звука автоматной очереди, раздавшейся внизу, клин рассыпался, но через пару минут журавли вернулись на свои места в строю и продолжили полет.

***

На этой трагичной ноте мой рассказ должен был завершиться, но в судьбе этой невероятной женщины, возможно, случилась еще одна загадка. Есть свидетельства, что в семидесятые годы в одном из домов престарелых на окраине Рио-де-Жанейро проживала старушка, называвшая себя некогда знаменитой русской певицей. Фамилия у нее была испанская, но отзывалась она на непривычное для Бразилии имя Анастасия. Была ли это наша Ася? И если да, то как она залетела так далеко от родимого дома? Тайна…

Глава 22 Послесловие

Мои многоуважаемые читатели!

Вот и пришло время прощаться с героями этого романа. Надеюсь, они стали для вас такими же близкими и дорогими, как для меня. А на прощание хочу еще кое-что о них рассказать.

Прообразом Анастасии Трофимовны Бартошевской (Севастьяновой) стала великая русская народная певица Надежда Васильевна Плевицкая (Винникова). Я заинтересовалась ею после прочтения исторической новеллы Елены Арсеневой «Лукавая жизнь (Надежда Плевицкая)». Судьба Дежки, этой яркой, смелой, свободной женщины не оставила меня равнодушной. Она не ведала преград, взлетала над обстоятельствами вольной птицей в погоне за мечтой. Я прочитала мемуары самой Плевицкой «Дежкин кагород» и «Мой путь с песней». Мне кажется, я смогла понять загадку, как, почему искренняя монархистка стала советской разведчицей. В этих размышлениях и родилась Ася Бартошевская (Севастьянова).

У моей героини не только другое имя, но и другая биография, лишь в общих чертах схожая с жизнеописанием народной певицы. Однако в романе встречаются эпизоды из реальной биографии Плевицкой. Ася живет в конкретное историческое время, взаимодействует с известными личностями.

Узнаваемы и три других персонажа. Прототипом Станислава Бартошевского, первого мужа Аси, стал Эдмунд Плевицкий, прообразом поручика Виктора Николаевича Бекасова послужил аристократ Василий Шангин, а генерала Максима Игнатьевича Соколовского в реальной жизни звали Николай Владимирович Скоблин.

Все остальные действующие лица родились в моем воображении.

В работе над романом, вкупе с перечисленными книгами, мне очень помогли статья Ольги Юрьевны Егоровой «Агент Плевицкая, или Курский соловей Лубянки», опубликованная в газете «Спецназ России», а также посты и статьи, размещенные в группе «Плевицкая Надежда Васильевна» на сайте ВК.

Искренне благодарю всех названных авторов!

Примечания

1

Народные запевки Ярославщины

2

Не упасть бы (ярославский говор)

3

Этот эпизод с Собиновым взят из реальной биографии народной певицы Надежды Плевицкой, чья яркая судьба и вдохновила меня на этот роман. Мой труд вовсе не является биографическим, Анастасия Бартошевская плод фантазии автора, но некоторые моменты из жизни знаменитой певицы будут встречаться в моем повествовании. Уж слишком интересная личность, так и просится в роман.

Content

Елена Чумакова
Асины журавли

Глава 1 Убийство в слободе

Глава 2 Монастырь

Глава 3. Масленица

Глава 4 Фокусник

Глава 5 Взлет Чайки

Глава 6 Слава и любовь

Глава 7 Новая затея Аси

Глава 8 Свидание

Глава 9 От прошлого не спрячешься

Глава 10 Первые дни войны

Глава 11 Санитарка

Глава 12 Беда одна не ходит

Глава 13 Восемнадцатый год

Глава 14 Маркел

Глава 15 Беглецы

Глава 16 Исход

Глава 17 Островок родины

Глава 18 Силки для пташек

Глава 19 Коготок увяз – всей птичке пропасть

Глава 20 Сколько веревочке ни виться…

Глава 21 Спасение утопающих – дело самих утопающих

Глава 22 Послесловие

Примечания