Джек Тодд

Искуситель

LAV. Темный роман на русском

© Джек Тодд, текст

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Сильвия

Сквозь грохот музыки не слышно собственного голоса, да и смех ребят неподалеку доносится словно из-под толщи воды. Я лениво поворачиваю голову в сторону импровизированного танцпола в гостиной и надуваю пухлые губы. И почему никто не пригласил меня на танец? Кто там только ни толкается: и обычно тихая староста группы, и футбольная команда чуть ли не полным составом, и даже Джейн Морган. Хотя вот ее сейчас нигде не видно – не мелькает темная макушка, не сверкает неуместно яркое ожерелье.

Лучшая подруга называется. Могла бы и потащить меня за собой, а вместо этого зажигает где-то там с Майклом, дружком Дерека – короля колледжа «Хейлис». Я устало прислоняюсь к стене и болтаю мутно-зеленый коктейль в стакане. Ребята говорят, что пойло просто отличное, и кто я такая, чтобы спорить? Мне и пить, строго-то говоря, не положено еще: двадцать один исполнится только в следующем году. Пригубив немного, я морщусь и отставляю стакан на ближайший столик неподалеку от дивана. Ну и гадость. Уж лучше снова попросить у Марка водки, раз уж он притащил эту дрянь на вечеринку.

Удивительно, что Джейн вообще решила устроить у себя этот праздник жизни. Наверняка все только потому, что это Дерек предложил. Кто из девчонок способен ему отказать? Капитан футбольной команды, президент курса и самый красивый – а вместе с тем самодовольный и заносчивый – парень в колледже. Да перед ним и монашка бы растаяла, что уж говорить о Джейн. Может, она и серая мышка, да только зубки у нее острые. А вот квартира…

Она ничем не отличается от десятков таких же в округе – дыра дырой, уж лучше жить в кампусе с другими ребятами, чем снимать такое жилье. Я уже в который раз поглядываю на зеркало без рамы, повешенное прямо над диваном в гостиной, и едва не закатываю глаза. Разбросанные повсюду коробки из-под пиццы, банки из-под дешевого пива и упаковки из-под чипсов квартиру тоже не украшают. Лучше бы Джейн на клуб скинулась, как в прошлый раз.

Да к черту это все, я же пришла сюда не любоваться видами. Поправляю длинное платье и смело шагаю к центру комнаты, взглядом выискивая либо высоченного Дерека, либо невысокую Джейн – единственную девчонку, что заявилась на вечеринку в простом кардигане и джинсах. И так она собралась покорять сердце своего краша? Что ж, удачи ей, удачи. Но вместо лучшей подруги я встречаю кое-кого похуже. Джемму, черт бы ее побрал, Андерсон.

Она знаменитая королева стадиона, капитан группы поддержки, и сейчас довольно улыбается и покрепче жмется к Дереку в медленном танце. Короткое красное платье подчеркивает все изгибы тела – кое-где до неприличия откровенно, – но Джемму это будто бы не волнует. Они кружатся среди таких же полупьяных парочек и, кажется, никого вокруг не замечают. Дерек склоняется к этой стерве и шепчет что-то ей на ухо, и они оба пьяно хихикают.

Вот же корова! Я шумно дышу и поджимаю губы, хватаю стакан с ближайшего столика и залпом опрокидываю в себя немного того самого противного коктейля. Столько времени набиралась смелости, чтобы отбросить в сторону гордость и наконец подойти к Дереку, и все зря. Джемма – всегда смелая, яркая и уверенная в себе – и тут меня опередила. А ведь это я когда-то мечтала стать капитаном группы поддержки, а в итоге не попала даже в основной состав. Нет, ерунда, я просто отказалась с ними выступать. Да, так оно и было. Кивнув себе под нос, я разворачиваюсь на высоких каблуках и возвращаюсь к стоящему у стены дивану.

Дерек просто придурок. Сколько раз я намекала ему, что не прочь сходить с ним куда-нибудь? Да раз пятьдесят! А он ни единого намека не понял. Ага, зато намеки Джеммы уловил сразу. Стоило просто надеть юбку покороче, Сильвия, а ты все словами пыталась. Глупышка.

Вечер бесповоротно испорчен, и я стараюсь утопить горе в стакане газировки. Сладость оседает на языке, а пузырьки приятно пощипывают горло, но все это не то. Может, просто домой поехать? Оборачиваюсь к небольшой двери в неприметном углу гостиной и замечаю, как оттуда выглядывает явно недовольная Джейн. Волосы взъерошены, на щеке черный след гари, а на лбу поблескивают капельки пота.

Да я едва газировкой не подавилась. Господи, неужели подруга там с кем-то запиралась? Неужели с Майклом? Того тоже уже минут пятнадцать-двадцать нигде не видно, а квартира у Джейн маленькая, прятаться тут особо негде. Ванную – и ту уже давно заняли старшекурсники. И к ним туда лучше не соваться.

– Джейн! – кричу я и похлопываю по свободному месту на диване рядом. – Иди сюда, Джейн!

– Я думала, ты уже вовсю зажигаешь с Дереком, – ухмыляется она и грузно опускается на диван. Морщится – не иначе как от впившейся в задницу пружины. – А вид у тебя такой, будто он тебя отшил.

– Не собираюсь я бегать за тем, у кого ума хватило только стерву Андерсон склеить.

– Ты снова ему ничего не сказала, да? И удивляешься, что он увязался за самой короткой юбкой на вечеринке? Боже мой, Сильви, ты по нему сохнешь два года, а все еще не поняла, что он из себя представляет? И сама не решилась к нему подойти?

– Я знаю себе цену, Джейн. И унижаться перед ним не собираюсь.

– Ах да, твои удивительные представления о гордости.

Джейн закатывает глаза, а потом бесцеремонно отбирает у меня газировку и залпом осушает стакан.

– Знаешь, я однажды спросила его, не хочет ли он сходить со мной на свидание. И он ответил, будто у него и в мыслях не было светиться на людях с кем-то вроде меня.

Глаза у меня невольно распахиваются от удивления. Джейн, всегда такая спокойная и замкнутая, готовая с головой уйти в учебу и зубрить до конца, лишь бы сдать экзамен, пыталась флиртовать с Дереком. С Дереком, за которым половина колледжа бегает, высунув языки. Я уже и не помню, когда девчонки в столовой обсуждали кого-то другого, стоило речи зайти о красивых парнях. Даже скромницы вроде Оливии, которая встречается с Кайлом с первого курса, говорили, будто Дерек достаточно хорош, чтобы невзначай улыбнуться ему.

– Он полный придурок, но, я уверена, он бы клюнул на твою милую мордашку, – продолжает болтать Джейн, покачивая стаканом в руках. Пила она явно не только газировку, и алкоголь здорово развязал ей язык. – Понимаешь, Сильви? Ты можешь открыть любые двери, если улыбнешься кому надо, а может, предложишь что-нибудь посерьезнее улыбки. И тебе это сделать куда легче, чем мне! Экзамены тоже так сдаешь, а? Всегда гадала, как тебе ставят такие оценки, если ты ничего толком не знаешь…

– Остынь, милая, – я хлопаю подругу по плечу. – Красота не открывает любые двери, как бы ты не…

– Катись к черту, а? – она смеется. – Тебе во всем везет. Ты и в колледж-то поступила только потому, что папочка позаботился, чтобы любимая дочурка была при деле. И если бы не он и его деньги, тебя и на порог бы не пустили.

На ее глазах блестят слезы, а может, это просто тусклое освещение и заполнивший комнату сигаретный дым. В такой обстановке не только слезы мерещиться начнут.

– Не переживай, Джейн. Уж из-за этого точно убиваться не стоит.

Удивительно, как легко вывести железную леди Джейн из себя: немного алкоголя, острая тема – и от образа непоколебимой, серьезной студентки не осталось и следа.

– Расслабься. Утром ты снова не вспомнишь ни слова и будешь делать вид, будто ничего не произошло. И вечеринка, кстати, классная. Никогда не думала, что ты закатишь что-нибудь прямо у себя.

Я с улыбкой поднимаюсь с дивана, и в то же мгновение на мое место плюхается Майкл Скотт. Вот кому Джейн точно нравится, а подруга все смотрит в сторону придурка Дерека. Он ведь и правда идиот, раз водится с Джеммой и не замечает, сколько классных девчонок смотрит в его сторону. Мне и самой давно пора посмотреть куда-нибудь еще.

На курсе столько интересных ребят, да и на футбольных матчах с другими колледжами штата кого только ни встретишь. Свет клином на Дереке не сошелся. Правильно, Сильвия, так и надо думать. И я, гордо вскинув подбородок, шагаю в сторону коридора. Останавливаюсь лишь на мгновение, с любопытством взглянув на неприметную дверь – ту самую, откуда недавно вышла Джейн. Интересно, что она там прячет? И была ли она там одна? До этого мне бывать у нее дома не приходилось, и я понятия не имею, что она там прячет.

Живет Джейн слишком уж далеко от колледжа, да и район так себе. Я к таким не привыкла. А вот потакать собственным желаниям – очень даже. Алкоголь бурлит в крови, распаляет желание сделать что-нибудь эдакое и выбросить из головы противную картинку: Джемма Андерсон в дурацком красном платье вьется вокруг Дерека, будто так и надо.

На электронных часах, стоящих на тумбочке неподалеку, светятся цифры 02:15. Слегка пошатываясь, я иду к двери и дергаю ручку.

Не заперто.

Небольшая комната без окон тонет во мраке, внутри не разглядеть ничего, кроме неясных силуэтов и ярких огоньков на полу. В помещении стоит удушливый запах воска и благовоний. Пошарив рукой по стене у дверного косяка, я нащупываю выключатель. Щелчок, и на потолке загорается такая же тусклая лампа, как и в гостиной.

Это что еще такое?

На темном паркете мелом начертано подобие звезды – вершины тянутся от одного угла комнаты к другому, внутри с десяток, если не больше, странных символов. Никогда в жизни таких не видела. Тут и там горят толстые черные свечи, а под потолком, прямо у лампы, ровно по центру – пентаграммы, подвешен букет сухих цветов. Да чем Джейн тут занималась? Стараясь не нарушить замысловатый порядок и не смазать линии, я осторожно ступаю вперед.

Там, на небольшой тумбе, белеют несколько листов бумаги, и не взглянуть на них было бы преступлением. Кто бы мог подумать, что холодная и рациональная Джейн увлекается глупостями вроде черной магии?

Что, интересно, она собиралась сделать? Вызвать демона? Наслать порчу на Джемму Андерсон? Погадать на суженого? Мне трудно не рассмеяться в голос. Я представляю, как Джейн под покровом ночи раскладывает карты таро и чертит похожие пентаграммы в других комнатах, зажигает свечи по всей квартире или танцует голой под шаманскую музыку. Боже, не иначе как во мне тоже говорит алкоголь. Джейн не стала бы заниматься такой ерундой.

А это тогда что? Подруга была пьяна, вот и все. Сколько она проторчала здесь? Минут двадцать, вот за это время и начертила пентаграмму. Пиво шелестело ей на ухо, убеждая, будто наслать приворот на Дерека – отличная идея. Или все-таки заговорить Джемму Андерсон. И если бы Джейн мне об этом рассказала, я бы даже вызвалась помочь.

Добравшись до злосчастных бумажек, я зачитываю текст с первого листа:

– Пройди все круги ада, прими мою жертву и явись ко мне, чтобы исполнить самые сокровенные желания. Я завещаю тебе свою душу и обещаю чтить договор, чего бы мне это ни стоило. Что за бред, боже мой? Черт!

Бумага с легкостью режет кожу, когда я со смехом кручу записку в руках. Ну кто этот бред придумал? На подушечке указательного пальца набухает и срывается на пол капля крови. Черт бы ее побрал! Морщась от боли, я комкаю лист и отбрасываю в сторону, так и не добравшись до остальных. Бумажка падает прямиком на одну из свечей и сгорает в густом черном пламени буквально за несколько секунд.

Переступая через начертанные мелом грани звезды и сверкающие ярким пламенем свечи, я и думать не хочу, что только что увидела. В некоторые дела лучше не лезть. Надеюсь, завтра утром Джейн не устроит мне скандал только из-за того, что я случайно сожгла что-то важное. В крайнем случае куплю ей пару новых блокнотов – наделает сколько угодно таких записок. Да и свечи тоже можно будет купить.

Но сейчас думать об этом некогда. Я захлопываю за собой дверь – все свечи в комнате мгновенно гаснут – и едва не закатываю глаза, бросив взгляд на мирно болтающую с Майклом подругу. Неужели она и впрямь верит в эту чушь?

За окном виднеется знакомый пейзаж: неоновые вывески круглосуточных магазинов, ресторанов и ночных клубов зазывающе сверкают, мимо проносятся машины, спешат куда-то прохожие, хотя на часах почти три часа ночи. Нью-Йорк никогда не спит. Кое-как совладав с телефоном, я все-таки вызываю такси.

Хочется надеяться, что завтра меня не замучит похмелье, но верить в чудеса я бросила еще в старшей школе. Голова разболится так, что я еще сама попрошу Джейн наслать на меня какой-нибудь заговор посильнее. Оставив спящую подругу в одиночестве, я выбрасываю из головы дурацкую пентаграмму и представляю, сколько таблеток аспирина придется выпить, чтобы унять боль. Но это ведь будет завтра, правда? И разбираться с этим будет совсем другая Сильвия – недовольная, растрепанная и злая на весь мир.

Сейчас я приветливо улыбаюсь таксисту и сажусь на заднее сиденье подъехавшего «Доджа», кокетливо поправляя платье. Поглядываю в зеркало заднего вида: светлые волосы аккуратными локонами спадают на плечи, макияж почти не поплыл – побледнела помада на губах, да и только. Даже пьяной я выгляжу идеально, и это одна из моих побед. Если не получается пробиться умом и талантом, то почему бы не сделать ставку на красоту и обаяние?

Водитель делает мне скидку и спрашивает, не хочу ли я как-нибудь встретиться. Мечтай, мужик, ты для меня все-таки староват. Но, выходя из машины, я все-таки коротко улыбаюсь ему. Мы никогда больше не встретимся, но бедняга заслужил хотя бы искру надежды. Да и настроение сегодня такое – улыбаться хочется всем, лишь бы не Дереку.

Хихикая, я машу рукой консьержу на первом этаже, поднимаюсь к себе и с трудом справляюсь с замком. Ключ не попадает в скважину. Ну почему сегодня все идет наперекосяк? Поддается дверь только с четвертого раза.

Квартира встречает меня ароматом сладковатого парфюма и неприветливым холодом. Но какая разница? Алкоголь до сих пор бурлит в крови, я прохожу в спальню и валюсь на кровать, едва сбросив туфли и надев пижаму вместо неудобного платья. Смесь из пива, странных коктейлей и пары глотков русской водки дает о себе знать, и отключаюсь я мгновенно.

Завтра еще не один раз пожалею о том, что вообще пошла на эту вечеринку. Но только завтра.

Глава 2

Сильвия

Полуденное солнце с легкостью пробивается сквозь неплотно закрытые жалюзи, лучи скользят по светлому прикроватному столику, по дорогому паркету, широкому изголовью кровати и скомканной простыне. Я ворочаюсь во сне и поплотнее кутаюсь в одеяло. Сегодня суббота, и просыпаться не хочется, пусть время хоть к обеду клонится. Но сон ускользает сквозь пальцы, уступая место ноющей головной боли, сухости во рту и смутным воспоминаниям о том, что произошло вчера ночью.

Черт бы побрал эту вечеринку. И Джемму Андерсон вместе с ней.

Со стоном перевернувшись на другой бок, я глубоко вдыхаю и замираю на мгновение. В нос бьет незнакомый, но до жути приятный аромат мужского парфюма – густой, древесный, с нотками дыма и цитруса. Разве не Дерек носит похожий? С трудом разлепив веки, проморгавшись как следует, я так и застываю с приоткрытыми губами.

Да быть такого не может!

– Ты кто и какого черта здесь делаешь?! – кричу я, спешно прижимаясь к изголовью кровати и натягивая одеяло до подбородка, словно оно может спасти меня от грабителей.

Или кто бы там ни заявился ко мне домой. Кто это вообще?!

Мысли судорожно сменяют друг друга: телефон остался в сумочке, а та висит на спинке стула в другом конце комнаты. Тревожная кнопка, на установке которой настоял когда-то папа, под туалетным столиком. Как ни старайся, туда не добраться. И лишь спустя несколько долгих мгновений я наконец повнимательней присматриваюсь к сидящему прямо на моей кровати парню.

Что-то не так. Все не так.

– Доброе утро, – улыбается он, обнажая острые зубы.

Ярко-красные, как два раскаленных угля в костре, глаза неестественно сверкают. Я несколько раз моргаю, но видение никуда не исчезает. Черт, не так и много я вчера выпила.

– Знаешь, я предпочитаю говорить с клиентами в ином тоне.

Парень как ни в чем не бывало поднимается на ноги, потягивается и разминает плечи, будто мы с ним старые друзья и встретились спустя пару лет разлуки. Его крупные рога едва не царапают потолок – роста он просто исполинского, да и телосложение у него то еще, будто в качалку каждый день ходит, и наверняка он может прихлопнуть меня одним ударом. Да если мы рядом встанем, окажется, что я его головы на три ниже. Сколько в нем? Футов семь? Или больше? Господи, да плевать, сколько в нем футов роста, куда важнее, что его не должно быть в моей квартире.

Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем я нахожу в себе силы произнести хоть слово. Потираю глаза ладонями, с силой нажимая пальцами на глазные яблоки – под сомкнутыми веками ярким фейерверком разлетаются цветные искры, – дышу медленно и глубоко. Ничего не помогает. К пересохшему горлу подкатывает тошнота, голова идет кругом.

– Вкусы у тебя сомнительные, детка.

Рогатый парень разглядывает себя в зеркале над прикроватным столиком. Теребит длинные, волнами спадающие на плечи черные как смоль волосы. Проводит когтистыми пальцами по пирсингу на бледном лице, одергивает кожаную куртку с заклепками.

Да он же просто красуется!

– Мне приходилось принимать облик и получше. Ты, кстати, так и собираешься молчать или изволишь рассказать, какие у тебя самые сокровенные желания? Кроме желания связаться с плохим рогатым мальчиком, наверняка еще и на мотоцикле. Прости уж, чего нет, того нет, но со всем остальным мы как-нибудь разберемся.

И смотрит он на меня так, словно ждет ответа, а у меня язык не поворачивается. Сил хватает только заглянуть незнакомцу в глаза и моргнуть еще несколько раз. Его здесь просто нет, так ведь? Я перепила, у меня поехала крыша, а может, водка на вечеринке у Джейн была так себе и дала в голову. Кто знает, что там пронес на вечеринку Майкл и где вообще взял эту бутылку. Сейчас я встану с кровати, дойду до кухни, выпью стакан ледяной воды и таблетку аспирина, и сразу станет легче.

Если не станет, придется позвонить семейному психотерапевту. Как там говорил папа? Иногда нужно выпустить пар, иначе шестеренки в голове перестанут крутиться. И я подозреваю, что шестеренки у меня в голове перепутались между собой и начали крутиться в обратную сторону. Иначе происходящее попросту не объяснить.

Но когда я поднимаюсь и прохожу мимо рогатого парня, не обращая внимания ни на него, ни на навязчивый запах парфюма и сигаретного дыма, он бесцеремонно хватает меня за руку. Боль оказывается поразительно реальной, равно как и ощущение мозолистой ладони на запястье. Твою мать, страшно же! Я пытаюсь вырваться, но с тем же успехом могла бы биться головой о кирпичную стену в надежде попасть на платформу девять и три четверти. Хватка у рогатого стальная.

– Ужасно некрасиво выдергивать меня из моего уютного гнездышка и делать вид, что ты меня не замечаешь.

Парень делает шаг вперед, прижимает меня к стене и нависает надо мной, как коршун над добычей. Слишком близко. И теперь становится не на шутку страшно: как ни старайся, сбежать не получится. Кто я рядом с этим чудовищем? Тростинка, какую он переломит пополам, если захочет.

– Ты вызвала меня, Сильвия, так что изволь считаться с условиями контракта. Он не односторонний, ты в курсе? Я не обязан исполнять твои желания за «спасибо».

– Ты всего лишь моя похмельная галлюцинация, – говорю я, собрав в кулак оставшуюся смелость, но голос звучит непозволительно тихо и ломко.

– В самом деле?

Он смеется, и смех его напоминает бархатистый, низкий и до боли знакомый смех Дерека. Только ярче.

– Как насчет ритуала? Скрепленного кровью договора? Это, знаешь ли, не в лужу плюнуть – такое и захочешь, а случайно не провернешь. Сокровенные желания взамен на сущую мелочь – твою драгоценную душу. И мой первый за несколько десятков лет отпуск среди людей. Разве не каждый здесь мечтает об этом?

Острыми зубами он мог бы разорвать меня на части, когтями – пронзить горло, не прикладывая особых усилий. Да что там когтями, он мог бы просто задушить меня и исчезнуть с той же легкостью, с какой появился. Ноги подкашиваются, меня трясет от страха, и я стараюсь облокотиться на стену, лишь бы не упасть прямо здесь и сейчас.

Кажется, будто даже солнце за окном потухло, но оно всего лишь скрылось за серыми облаками. Знакомый аромат парфюма душит, произнесенные рогатым парнем слова сливаются в неразборчивое месиво звуков, я различаю лишь тембр голоса. Удивительно приятный, правильный, словно подобранный специально для меня. Он весь – от массивных рогов и темных волос до колец в нижней губе и бунтарской кожаной куртки – как будто создан по моему заказу.

В голове невольно всплывают воспоминания времен старшей школы, когда я еще не мечтала ни о каком Дереке, а хотела укатить на байке с одним из школьных хулиганов. Тот тоже носил кожу и отращивал волосы и единственный из всех ребят приезжал в школу не на машине. Фредди. Классный был парень. Только школу я уже пару лет как окончила, да и не интересуют меня бунтари. От них одни проблемы.

Господи, да о чем я вообще думаю?

Мне сильно повезет, если меня не прикончат здесь и сейчас – буквально или не совсем. Если реальность и впрямь решила сыграть со мной злую шутку и рогатый не плод моего воспаленного похмельем воображения, то остается либо молиться, либо попытаться заговорить ему зубы и выскочить из комнаты, а потом и из квартиры, когда он потеряет бдительность. И я готова пробежаться в помятой пижаме хоть по Уолл – стрит, если это спасет мне жизнь.

– Кто ты такой? – вновь спрашиваю я.

Нервно покусываю губы и смотрю куда угодно, только не в сияющие в приглушенном свете красные глаза.

– Твой идеальный подарок на Рождество. Не строй из себя дурочку. Я – демон, которого ты протащила сквозь девять кругов ада, чтобы потешить свое эго или спастись от отчаяния. А может, просто забавы ради. Что ты так на меня смотришь? – хмыкает он, когда я распахиваю глаза. – Не говори только, что ждала кого-то другого.

– Я никого никуда не тащила, – мне дорогого стоит оставаться спокойной, когда все внутри кричит о необходимости бежать. Прямо сейчас, и неважно куда. – И если…

– Не заговаривай мне зубы, – шепчет рогатый мне на ухо, и меня пробирает дрожь. Тело будто больше не подчиняется мне и действует само по себе. – Я знаю обо всем, что творится в твоей прелестной светлой головушке. Вижу и чувствую каждую твою мысль. Вспомни вчерашний вечер, Сильвия, вспомни себя посреди колдовского круга из свечей. Что ты сказала, детка? Исполни мои самые сокровенные желания, – он прихватывает мое ухо зубами, и я едва не подскакиваю от неожиданности. Дыхание учащается. – Твоя кровь призвала меня сюда. И твоя душа, конечно же.

Сердце колотится в груди от страха и ненормального, неправильного возбуждения. Меня будто накормили афродизиаками, и не будь мне так страшно, я могла бы поддаться влиянию этого сумасшедшего. Кто он, черт побери, такой? Картинка в голове никак не складывается, и вовсе не потому, что та гудит после вчерашней пьянки. И даже не потому, что я с трудом соображаю от ужаса.

Перед глазами на мгновение встает темная комнатушка в квартире Джейн. Толстые свечи из черного воска на полу, глупые слова, на скорую руку написанные на листе бумаги, – я даже дочитывать не стала, перебрала несколько листов и отбросила в сторону. Только палец поранила… Словно в замедленной съемке, я поднимаю правую руку и поглядываю на едва заметный, тонкий порез на указательном пальце.

«Твоя кровь призвала меня сюда».

Паркетный пол уходит из-под ног, я едва не падаю – держусь лишь благодаря тому, что рогатый демон до сих пор прижимает меня к стене. Демон. Быть такого не может. Мне же давно уже не десять лет и не пятнадцать, чтобы верить в подобные глупости и предполагать, будто дурацкие свечи и пара слов могли призвать настоящего демона. Да их же не существует!

Только с реальностью не поспоришь. Существуют демоны или нет, один из них чувствует себя в моей квартире как дома, а я понятия не имею, что с ним делать. Внутри вновь поднимается шторм: внутренности скручивает узлом, желудок будто покрывается ледяной коркой, а тошнота и головокружение становятся невыносимыми. Пару мгновений я думаю, что меня сейчас вырвет прямо на кожаную куртку и потертые джинсы рогатого.

– Как тебя зовут?

Я и сама удивляюсь вопросу. Какая разница? Хоть Авраам Линкольн.

– Ты, детка, язык сломаешь о мое имя, – ухмыляется он. – Но пока я здесь, ты можешь называть меня Мером.

Нервная система окончательно вышла из строя. Мысли о спасении собственной жизни теперь кажутся удивительно далекими, словно принадлежат кому-то другому. Единственное, с чем хочется разобраться, – с назойливой головной болью, а Мер – или кто он там на самом деле – может отсвечивать сколько угодно, лишь бы не распускал руки. Говорят, лучше не поддаваться галлюцинациям, если удается их осознать, так? Я выдыхаю. Сделаю вид, что все в порядке, а потом поговорю об этом с психотерапевтом. Курс-другой успокоительных, и все наверняка пройдет.

Наверняка.

– Хорошо, – я с трудом выпутываюсь из его стальной хватки и делаю шаг в сторону. – Раз уж ты явился исполнять мои желания, то давай начнем с первого и самого простого: я хочу покоя и принять таблетки.

Что-то в его лице меняется: он широко ухмыляется, глаза опасно поблескивают, но думать об этом мне некогда. Будто завороженная, я смотрю, как Мер щелкает когтистыми пальцами и бросает мне пачку аспирина – неудачно открытую, ту самую, которую я оставила на кухне еще в прошлом месяце, после вечеринки у чертовой Джеммы.

По спине пробегает холодок. Галлюцинации на такое уж точно не способны.

– Наслаждайся, Сильвия.

Он подмигивает мне, прежде чем похлопать себя по карманам джинсов и достать оттуда пачку сигарет.

– Знаешь, я готов отдать должное твоему дурному вкусу – он сделает мой отпуск гораздо веселее. Не скучай, я вернусь к тебе вечером.

Быть может, вчера утром я и не поверила бы глазам, увидев, как рогатый демон не меньше семи футов ростом буквально растворяется в воздухе, в очередной раз щелкнув пальцами, но сегодня уже и не знаю, во что верить. В воздухе витает стойкий аромат парфюма и слабый, едва уловимый запах серы. В комнате будто подожгли и тут же потушили пару спичек.

Я глотаю сразу две таблетки аспирина, запиваю их водой из стоящего на прикроватном столике стакана и несколько долгих минут смотрю в одну точку. Светлая краска на стене медленно темнеет, покрывается мутными точками, фокус теряется, и мир перед глазами вновь плывет, как если бы я опрокинула еще пару шотов той злосчастной водки. Могли ли меня отравить? Маловероятно. Неаккуратно открытая пачка аспирина сиротливо лежит поверх скомканного одеяла и явно говорит мне, что с ума я не сошла.

А если мне просто показалось? Мер, его дурацкие щелчки пальцами, запах серы. Все это мне привиделось, да и за таблетками я на самом деле сходила сама. Только вот боюсь, что и шага ступить не смогу, даже если захочу: ноги до сих пор дрожат то ли от страха, то ли от наваждения. В голове не укладывается.

Потерянная и неспособная мыслить здраво, я кое-как добираюсь до другого конца комнаты, хватаю телефон и забираюсь обратно в кровать. Зарываюсь поглубже в одеяло, будто надеюсь спрятаться за ним от реальности, как в детстве. Стоит только закрыться, сказать, что я «в домике», и все наладится само собой.

Нет, не наладится.

На экране высвечивается до боли знакомый номер папы, но кнопку вызова я так и не нажимаю. Не могу. Что я ему скажу? Вчера я едва на ногах держалась на вечеринке, а сегодня мне привиделся рогатый демон? Папа же упечет меня в больницу и будет прав. Повезет, если и вовсе не отстранит от занятий.

Телефон оживает в руках, режет уши и бьет по больной голове прилипчивый мотив последнего хита Stray Kids. Совсем недавно я ставила эту песню на повтор бесчисленное количество раз, знала слова наизусть, а сейчас хочется поскорее заткнуть телефон, лишь бы мерзкие звуки не врывались в сознание ураганом и не тревожили только-только притихшую боль.

– Слушаю, – на удивление хрипло произношу я. Голос дрожит и едва слушается.

– Доброе утро, Сильвия, – а вот и Джейн. Она, наоборот, бодра и холодна. – Прости, не хотела тревожить тебя с самого утра.

– Ничего страшного. Что-то случилось?

Желание рассказать обо всем и прикрикнуть на подругу, что сегодняшнее утро у меня не задалось с самого начала, так и рвется наружу. Ведь если Мер не плод моего воображения, то во всем виновата Джейн. Ее дурацкая комната со свечами, глупая черная магия или чем там она увлекается. Досада нарастает, черными щупальцами оплетает сознание, и с языка едва не срывается пара лишних слов. Я с трудом держу себя в руках.

Все в порядке. Мне просто показалось. Я не в себе.

– Да. Я вроде просила тебя не шариться по моей квартире просто так, – на этот раз в голосе подруги слышен не просто холод, а злость и даже презрение. Скользкое, противное, несвойственное обычно сдержанной Джейн. – Но тебе вечно неймется, да? Скажи честно, Сильвия, ты что-нибудь сделала?

– Чуть не уронила пару твоих свечей, больше ничего. Серьезно, Джейн, ты там что, на успешную сдачу экзаменов гадаешь? Или насылаешь порчу на стерв из группы поддержки?

Я пробую весело рассмеяться, а получается лишь криво ухмыльнуться. Остается надеяться, что хотя бы врать еще не разучилась.

– Уж молчала бы, – Джейн наверняка закатила глаза, она всегда так делает, стоит ей только заговорить этим «тебя-не-исправить» тоном. – Учти, я все равно узнаю, если…

– Думаешь, мне сильно нужны твои эзотерические штучки? Я в магию не верю и карты при свечах не раскладываю. Ты бы лучше к стилисту сходила, а не играла в великую предсказательницу.

– Ой, катись ко всем чертям, Сильвия. Разберись сначала со своей жизнью, а потом в чужую лезь, особенно в мою. И не забудь поесть после аспирина, а то ведь опять желудок заболит.

Короткий сигнал, и телефон снова умолкает. Приглушенный свет бьет в глаза, и я недовольно щурюсь. Тяжело вздыхаю и поудобнее устраиваюсь на нескольких подушках. Под одеялом до противного душно, но вылезать не хочется. Неужели все взаправду? Свечи в доме Джейн, начертанная мелом пентаграмма, маленькая капля крови… Аромат дыма, хвои, цитруса и серы никак не выветривается.

Глупости. Джейн наверняка переживала о чем-то другом, а дымка галлюцинации развеется, как только я еще немного посплю. Перевернувшись на другой бок, утыкаюсь носом в подушку и прикрываю глаза. Ничто так не помогает от похмельной горячки, как здоровый сон и многочасовой отдых.

Наверняка в комнате и следа не останется ни от какого демона, когда я проснусь ближе к вечеру. Потому что никаких демонов не существует – Мерам, Асмодеям и Люциферам самое место в сериалах, а не в реальной жизни.

Закутавшись в густой аромат парфюма, как в пуховое одеяло, я проваливаюсь в беспокойный сон.

Глава 3

Мер

Иногда за смертными так весело наблюдать.

Джейн Морган нервно мерит шагами комнату успеха – так она зовет эту комнатушку в надежде, что когда-нибудь ее вера в магию себя оправдает.

Ее небольшая квартира на окраине Нью-Йорка насквозь пропахла благовониями, каждый необходимый для ритуала предмет на своем месте: ковер, купленный у разочаровавшегося в жизни унылого, человека; старый диван, ставший причиной ревности, а значит – зависти и похоти; набор старой фарфоровой посуды на кухне, когда-то погубившей хозяина – жадного и готового на все, лишь бы усладить страсть к чревоугодию; зеркало гордеца и, наконец, пристанище гнева – видавший виды ноутбук Джейн.

Вернувшись в гостиную, она без сил валится на проклятый диван и прикрывает глаза. Полуденное солнце за окном скрывается за тучами, накрапывает мелкий дождь. Капли колотят по окну, напоминая, что времени все меньше. С дивана Джейн поднимается рывком и вновь шагает в гостевую спальню. Свечи горят на вершинах пентаграммы, как и вчера, призывно сверкают пламенем.

Давай же, рискни. Тебе нужен могущественный покровитель, без него ты не справишься. Чего ты боишься? Ты ничего не теряешь, даже если у тебя не выйдет.

Набрав в грудь побольше воздуха, Джейн шагает в центр начертанного мелом знака и быстро, на одном дыхании произносит заклинание:

– Пройди все круги Ада, прими мою жертву и явись ко мне, чтобы исполнить самые сокровенные желания. Я завещаю тебе свою душу и обещаю чтить договор, чего бы мне это ни стоило.

Без жалости она проводит лезвием кухонного ножа по ладони, алые капли крови срываются вниз и разбиваются о потертый кафельный пол. Одна секунда, две, десять – ничего не происходит. Не тухнут, как описано в тетради, свечи, не витает в воздухе специфический запах серы, лишь ладонь неприятно саднит.

– Черт, – выдыхает Джейн разочарованно.

Прости, детка, но я предпочитаю появляться эффектно.

В одно мгновение свечи гаснут, и комната успеха погружается в легкий полумрак. В воздухе витает едва уловимый запах серы и густого, насыщенного мужского парфюма. Хлопок, почти неслышный за шумом ливня, – и над Джейн возвышается, словно скала над морем, зловещего вида черная тень. Моя тень. Ярко-красные глаза сверкают в темноте, густые темные волосы спадают на бледное лицо, а от массивных рогов и исполинского роста разве что в дрожь не бросает.

Спасибо, Сильвия, вид у меня благодаря тебе что надо.

Но бедняжка Джейн явно не так представляла себе демонов. Несколько раз она приоткрывает рот, но не может проронить ни слова: язык будто приклеился к небу, а все звуки так и застряли в горле. Вера в магию матери складывается из опавших на пол осколков и вновь наполняет собой помещение. В сердце Джейн теплится надежда – впервые она хоть что-то сделала правильно.

Но ей еще предстоит спуститься с небес на землю. Реальность – жестокая штука.

– Я сегодня просто нарасхват, – от моей улыбки по ее спине пробегает дрожь. – Ты опоздала на несколько часов, Джейн.

– Что? – опешила она. – Я ведь призвала тебя!

– Но ты опоздала. Как бы мне ни хотелось, я не могу заключить больше одного контракта за раз, – мой низкий, бархатистый голос звучит непозволительно громко в полупустой комнате, отдается эхом. – Даже если кто-то очень старательно дергает за поводок, прямо как ты сейчас.

И в ее голове всплывают глупые постулаты, записанные кем-то из смертных. Неужели она думает, что демоны и впрямь подчиняются каким-то законам? Законам, которые люди придумали себе сами?

«Ни один демон не может устоять перед соблазном проникнуть в мир смертных, где у них развязаны руки, и не просто дать волю своим нечеловеческим инстинктам, но и получить душу взамен. Людские души подобны деликатесу, способны не только принести демону удовольствие, но и насытить его на долгие десятилетия вперед. Души – источник их силы, и они никогда не откажутся заманить кого-нибудь в ловушку».

Ну что за бред. Но чем глубже верит Джейн в подобную ерунду, тем громче мне хочется смеяться. До чего сладок ее гнев, до чего ярко пылает в ее душе зависть. Я поиграю с ней еще немножко, пока малышка Сильвия приходит в себя. А потом столкну их лбами и посмотрю, как они будут выкручиваться.

– Я предложила свою душу, ты не имеешь права отказаться.

– Ой ли?

До чего же сложно держать при себе смех, кто бы знал. Я прислоняюсь к стене и скрещиваю руки на груди, с плотоядной улыбкой посматривая на Джейн. Да, именно так ты и должна себя вести: трястись от страха и нервно сглатывать, представляя, как я разорву тебя на части.

Нет, правда, не рассмеяться ну очень сложно. Нужно держать лицо. Девчонка, в конце концов, душу мне перед призывом открыла.

– Терпеть не могу, когда смертные сопляки вроде тебя, узнавшие пару сложных слов, решают, будто знают все о моем мире. Ад не огненный котел, куда демоны набились как сардины в банку. И никто из нас не обязан подчиняться законам, которые вы себе придумали. Своим ритуалом ты подергала меня за ошейник и заставила явиться в твою скромную обитель, вот только держит поводок твоя подружка.

Сильвия, мать ее, Хейли. Какие смелые мысли, Джейн. Забытый на несколько долгих мгновений гнев просыпается и разгорается внутри нее с новой силой, течет кипящей лавой по венам. Столько щедро сдобренных завистью и жадностью вопросов, и ни единого ответа.

Какого черта Сильвия всегда на шаг впереди? Сильвия пользуется успехом у ребят, хотя в голове у нее опилки. Сильвия может позволить себе жить в центре Нью-Йорка и не переживать о деньгах, потому что за все заплатит ее папаша. Сильвия с легкостью могла бы охомутать Дерека, если бы вытащила язык из задницы. Сильвия, в конце концов, при живых родителях. Какого черта, Сильвия?

Сильвия, Сильвия, Сильвия. Джейн зациклилась, и до чего же это приятно.

Напрочь забыв о порезе, она сжимает правую руку в кулак и с силой лупит по стене, да так, что на ней остается небольшая вмятина. Рисунок на простеньких обоях в месте удара плывет и теряет симметричность.

– Ну-ну, не злись так уж сильно, – я все-таки позволяю себе снисходительно рассмеяться. – Когда мы с Сильвией разберемся с ее контрактом, ты можешь попытать счастья снова. Я никогда не против провести среди вас лишнюю пару лет.

– Это мой контракт! Ты должен был явиться ко мне, а не к ней!

– Контракт принадлежит тому, кто первым пролил свою кровь и завещал мне душу. Кто успел, тот и съел – так ведь у вас говорят? – я издеваюсь над ней, вновь обнажая зубы. – И это не ты, детка.

Еще один едва слышный хлопок, и меня и след простыл. От Джейн остались лишь запах серы и парфюма пополам с волнами накатывающим отчаянием. Но я все еще ее слышу. Отголоски злости и яркие вспышки ненависти. Маленькая подружка Сильвии чувствует себя обманутой, преданной и готова буквально вывернуться наизнанку, чтобы все исправить.

Вперед, детка, у тебя получится.

Распалившийся внутри нее гнев готов в любой момент вырваться наружу, и на этот раз удержать его не выйдет. Разочарование, отчаяние, злость и зависть – все смешалось в жуткий взрывоопасный коктейль и кипит внутри Джейн, как ведьмино варево. Она готова схватиться за тетрадь и наслать на Сильвию Хейли худший из заговоров, какой там найдет.

Правильно, и чем быстрее, тем лучше. Заставь Сильвию загадать первое желание. Дай мне на нее посмотреть.

Джейн пробует провести ритуал вновь – безрезультатно. Ни один демон не откликается на ее зов. Она отряхивается и собирается в душ. Сама того не осознавая, девчонка прислушивается к моим приказам. Подумать только, и это она хотела заключить со мной контракт.

Давай, не разочаруй меня хотя бы на этот раз и навести Сильвию поскорее. Я хочу показать ей, на что способны галлюцинации.

Глава 4

Сильвия

Моя квартира в центре Нью-Йорка почти что неприступная крепость: огороженная территория высотного здания и мрачный консьерж в холле, который поглядывает на всякого гостя с вежливым до зубовного скрежета подозрением. Явись ко мне в квартиру группа уличных музыкантов вроде тех, которых иногда прогоняют из центрального парка, я и не заметила бы. Они могли бы запевать до следующего утра, а меня волновал бы всего один вопрос: можно ли послать кого-то из них в ближайший магазин за баночкой пива.

Но дома пусто, лишь прохладный вечерний ветер блуждает по комнатам, ворвавшись в квартиру сквозь распахнутое окно в гостиной. От холода должно бы стать легче, но голова все еще кружится и раскалывается, в горле сухо, как в пустыне, и после нескольких маленьких бутылок воды хочется только одного – чтобы ученые наконец изобрели универсальное лекарство от похмелья. Таблетку, способную избавить от страданий и необходимости думать, что и в каких количествах пить на вечеринках.

Если и существует Ад, то в нем похмелье не прекращается никогда. Я вздрагиваю при одной мысли об этом, а потом в сознание вихрем врываются воспоминания о сегодняшнем утре. Удушливый запах парфюма и табака, так похожий на Дерека демон выше семи футов ростом… Господи, и придет же такое в голову. Я опрокидываю стакан воды из-под крана и шагаю в сторону гостиной, чтобы свалиться в удобное и мягкое кресло-мешок и выбросить этот бред из головы. Перепила, с кем не бывает, кому-то достаются галлюцинации и похуже, подумаешь.

Едва мне удается расслабиться и убедить себя, что ничего страшного не произошло, как тишину в квартире разрывает противная надрывная трель дверного звонка. Звук просто оглушительный, от него только-только стихшая головная боль расходится с новой силой. Кривлюсь, не представляя, кого принесло в десятом часу вечера в воскресенье. Папа никогда не навещает меня без звонка, мать много лет как живет в Италии, а никому из ребят не пришло бы в голову заявиться ко мне на следующий день после вечеринки. Кто знает, что я там на самом деле вытворяла, если меня и на утро-то не отпустило. Внутри ворочается, но опадает под напором уверенности в себе смущение – что бы я ни сделала вчера, хуже уже не будет.

В колледже и так уверены, что у меня ни стыда ни совести.

«Ах, Сильвия так много себе позволяет. Ну неужели нельзя вести себя скромнее? Что она о себе возомнила?»

Я закатываю глаза, на мгновение застываю, подобравшись к дверям. Звонок гудит снова и снова, да с такой силой, словно кого-то по ту сторону растерзают на части, если он сию секунду не попадет в квартиру.

«Не скучай, я вернусь к тебе вечером», – глубокий, низкий голос Мера звучит у меня в голове, как если бы демон стоял рядом.

«Забудь ты об этой ерунде, Сильвия!» – Испугавшись, я оборачиваюсь, оглядываюсь вокруг и с облегчением выдыхаю. Никого. Галлюцинация, это была всего лишь галлюцинация, от которой и следа не осталось после пары таблеток аспирина и здорового сна.

Здорового, как же. Я ухмыляюсь про себя, открывая дверь. Поспала-то всего три часа.

– Привет, Сильвия.

Джейн Морган влетает ко мне как к себе домой, бросает тяжелый взгляд на подставку для зонтиков, будто та в чем-то провинилась. В ее бледно-серых глазах плещется злость, а выражение лица такое, будто буквально пару мгновений назад подругу заставили проглотить лимон.

– Наслаждаешься жизнью?

– Как видишь, – говорю я медленно.

Не понимаю, чем она так возмущена и почему просто не позвонила. Сейчас, стоя рядом с Джейн, одетой в джинсы и растянутый свитер крупной вязки, поверх которого наброшен видавший виды тренч, я в тонком халате и с пакетом льда в руке выгляжу просто смешно.

– Что-то случилось?

Но Джейн не торопится отвечать. Сбитая с толку, я наблюдаю за ней из-под спадающих на лицо растрепанных волос: подруга проходится по просторному коридору до гостиной и обратно, посматривает на открытую дверь спальни и даже заглядывает на кухню.

Какого черта?

– Слушай, если я что-то у тебя случайно прихватила, то просто скажи, – в моем голосе проступает сталь, я умышленно повышаю тон и наконец откладываю в сторону лед.

Поправляю прическу, насколько это возможно, и скрещиваю руки на груди. Терпеть не могу, когда кто-то начинает хозяйничать на моей территории, особенно без разрешения.

– Не надо бродить по моей квартире с таким видом, будто я стащила твой бумажник.

Но мое недовольство – ничто в сравнении со злостью, нет, яростью, что мгновенно проступает на лице Джейн. Тонкие, невзрачные черты лица искажаются, делая ее похожей на уродливую ведьму из детских сказок. Не хватает лишь длинного крючковатого носа с противной бородавкой на кончике. Подруга бросается ко мне, вытянув вперед руки, но останавливается буквально в паре дюймов. Дышит тяжело и часто, да и лицо у нее раскраснелось и покрылось испариной, как если бы она решила пробежаться до моего дома трусцой, а не взять такси.

– Нечего строить из себя дурочку, Сильвия. Я знаю, у тебя прекрасно получается проворачивать такой фокус с идиотами с нашего курса, но я теперь вижу тебя насквозь. Скажи, чего тебе не хватало?

Джейн срывается на крик, заламывает руки, и ее глаза едва не выходят из орбит, прежде чем она прикрывает их на несколько долгих секунд. То ли успокоиться пытается, то ли, наоборот, распаляется все сильнее.

Я делаю шаг назад и тянусь обратно за отложенным на полку для ключей пакетом. Ничего тяжелее под рукой нет.

– Что ты несешь, Джейн?

– Чего тебе, мать твою, не хватало, Сильвия? Ты могла бы добиться чего угодно, если бы только перестала воротить морду от всего подряд! Смазливое личико, деньги, богатый папаша, да даже парни – серьезно, у тебя и так все было!

Несколько секунд в холле слышны лишь отзвуки тяжелого дыхания и далекий уличный шум – из-за приоткрытого окна в гостиной доносится гул машин и гудение кондиционера. Отступать уже некуда, а шаг вперед я сделать боюсь: Джейн будто слетела с катушек и легко может переступить черту. Алкоголем от нее не пахнет, зрачки не расширены – и то ли похмелье так на нее влияет, то ли кто-нибудь из ребят снова навешал бедняжке лапшу на уши. Только что такого нужно было выдумать, чтобы ополчилась она не на кого-нибудь, а на меня? На свою лучшую подругу. На единственного человека в колледже, кто готов был с ней общаться. Жалел ее. Помогал ей.

– Зачем, Сильвия? – хрипло шепчет Джейн и опирается ладонью о стену. Мгновение, и она уже лупит по ней кулаком и шипит от боли. – Я столько к этому шла, готовилась и набиралась сил месяцами, и вовсе не для того, чтобы самовлюбленная дурочка вроде тебя взяла и все испортила.

– Джейн, – хочется достучаться до подруги и понять, что происходит. Мы ведь всегда находили общий язык. – Послушай, я ничего плохого тебе не сделала. Если Джемма снова наговорила тебе ерунды, то моей вины в этом нет. В первый раз, что ли?

– А ты упертая, да? Не хочешь играть по правилам?

– По каким правилам, Джейн?! Я понятия не имею, о чем ты говоришь!

И она снова меняется – злую ведьму вытесняет бугимен, когда глаза Джейн загораются огнем, а губы смыкаются в тонкую, бледную, едва заметную на лице линию. Ноздри вздымаются и подрагивают, брови сведены к переносице, темные волосы спадают на лицо. Я готова поспорить, что еще одно слово, и Джейн бросится на меня с кулаками, настолько у нее злобный и безумный вид.

Невольно я отступаю влево, поближе к проходу в гостиную. Там, на трехместном диване, остался лежать телефон. Но есть ли смысл звонить в полицию? Куда проще выставить подругу за дверь, вот только сил мне наверняка не хватит. Джейн выше, шире в плечах и знает пару приемов самообороны. Когда-то она предлагала ходить на курсы вместе, но меня никогда не интересовала необходимость распускать руки. Мне всегда хватало небольшого перцового баллончика в сумочке.

– В последний раз, Сильвия, спрашиваю: зачем? Ты никогда не интересовалась эзотерикой, что потянуло тебя прочесть заклинание и пролить кровь? На кой черт, Сильвия Хейли, тебе понадобился могущественный покровитель?!

Перед глазами вновь проносятся яркие картины вчерашней ночи: погруженная во мрак комната, освещенная лишь пламенем свечей, бумажки с каким-то бредом про круги Ада и небольшой порез на указательном пальце, который саднит до сих пор. И следом за ними – густой запах дыма, цитруса, табака и серы. Кажется, будто все встает на свои места, но я ни на мгновение не верю в происходящее. Никаких демонов не существует, даже если Джейн искренне в них верит.

Мне просто показалось, а у подруги похмельная горячка еще похлеще моей. Нам обеим нужен визит к хорошему психотерапевту, а то и к психиатру, ведь так и с ума сойти недолго. Я ослабляю хватку на пакете со льдом.

– Господи, – с губ срывается короткий смешок облегчения. – Знаешь, на мгновение мне показалось, что ты это серьезно. Я была в доску пьяна и просто прочла записки в комнате. Больше ничего, Джейн, честное слово. Чуть не снесла пару свечей, захлопнула дверь. Из-за чего поднимать такой вой?

– Я никогда еще не была настолько серьезна, Сильвия, – произносит Джейн холодно.

Лицо у нее все такое же перекошенное, а руки до сих пор сжаты в кулаки, но голос уже не дрожит от злости.

– Плевать, украла ты его умышленно или по глупой случайности, этот демон принадлежал мне. Это я подготовила ритуал призыва. Это я нашла все необходимые ингредиенты. Это я должна была получить его силу в обмен на душу. Понимаешь? Я, не ты!

– Джейн, давай ты пройдешь в гостиную, и мы…

«Нормально поговорим», – вот что мне хочется сказать, но я не успеваю. Нормальная беседа нам с Джейн не светит.

– Никаких разговоров. Ты выскажешь свое первое и единственное желание – откажешься от него, – и мы разойдемся по-хорошему.

Мой мир медленно переворачивается с ног на голову: быть не может, что подруга действительно верит во всю эту чушь с ритуалами призыва и демонами. Да никто в здравом уме не будет посреди вечеринки чертить пентаграмму, чтобы вызвать какого-то там покровителя. Почему бы не сделать это потом? В ту комнату кто угодно мог войти, нас в квартире собралось не меньше семнадцати человек!

И все-таки не совпадение. Не бывает одинаковых галлюцинаций – каким бы сильным похмелье ни было, мы с Джейн не могли увидеть одно и то же. Так ведь?

«Сокровенные желания взамен на сущую мелочь: твою драгоценную душу». И душа моя едва не уходит в пятки, когда я представляю, как отказываюсь от контракта с демоном. Я умру? Он утянет меня с собой в Ад, где я буду сходить с ума от боли в котле, полном таких же грешников? Абсурдные мысли сменяют одна другую, дыхание учащается, и я вдруг чувствую себя такой же сумасшедшей, как и Джейн. Ну чего мне стоит послушаться? Если все это и впрямь галлюцинация, если нам что-то подмешали в алкоголь на вечеринке, то ничего страшного не случится. Потом нас отпустит, и мы еще не раз со смехом вспомним ссору из-за выдуманного демона.

А если нет? Не будет никакой Сильвии Хейли. Следы, что остались на запястье после общения с Мером и аромат парфюма в спальне, который не выветрился до сих пор, вполне реальны. Так почему реальным не может быть и все остальное? Я нервно сглатываю, вновь крепче стискивая пакет пальцами.

Лед уже здорово подтаял.

– Джейн, иди лучше домой, проспись. Потом самой стыдно будет за ту чушь, какую ты несешь.

Во взгляде подруги тухнут последние искры понимания и загорается явное разочарование. Я вижу, как она качает головой и бросается вперед подобно разъяренному быку, завидевшему красную тряпку. Мысли мгновенно вылетают из головы, забывается желание отбиваться злополучным пакетом льда – тот выпадает из рук и с грохотом валится на паркетный пол, когда я группируюсь и прикрываю голову руками.

Джейн сильнее, ей ничего не стоит не только оттаскать меня за волосы, но и как следует покалечить. Страх прошивает каждую клеточку тела, забирается под кожу, заставляя плотно жмуриться и дрожать с ног до головы, как глупая маленькая девочка. Господи, пусть Джейн остановится. Пусть остынет и не трогает меня. Пусть проваливает отсюда.

Удара так и не следует.

В воздухе стоит знакомый аромат дурацкого парфюма и серы.

– Убийство тебе не поможет. Неужели ты не можешь подождать пару месяцев?

Я широко распахиваю глаза, едва услышав уверенный голос Мера. Он стоит передо мной во весь рост, и из-за его широкой спины толком не разглядеть Джейн, но удивление в серых глазах подруги я все-так замечаю. Мой взгляд немногим лучше. В голове не укладывается, что все это – правда: глупый ритуал, высоченный демон с массивными рогами, ярость Джейн, исполнение желаний.

Всего несколько отчаянных мыслей, а Мер уже здесь, крепко стискивает занесенный кулак Джейн когтистой рукой и криво ухмыляется. Неужели достаточно просто подумать о чем-то, чтобы он бросился исполнять мои желания, как послушная собачонка? Эта мысль вихрем проносится по сознанию, снося все на своем пути: недоверие, шок, страх.

– Чушь, а, Сильвия? – сделав шаг назад, Джейн с презрением плюет под ноги. На тыльной стороне ладони остался ярко-красный след от мертвой хватки Мера. – Какая же ты на самом деле змея.

Дверью она хлопает с такой силой, что сотрясаются стены холла и валятся с крючка ключи. Словно завороженная, я смотрю вслед подруге из-за спины Мера и не могу произнести ни слова. В голове каша, и разобраться, где кончаются попытки впихнуть происходящее в привычные рамки и начинается странная, неправильная реальность, не выходит.

Как далеко все это зайдет? Мер может исполнить любое желание? А сколько раз? Вопросы возникают один за другим, но задать их – все равно что подписать себе смертный приговор. Липкие щупальца страха оплетают сознание, напоминая, что ничего не дается просто так. Демон потребовал душу, и для него это не пустой звук. Стоит поторопиться, пожелать лишнего, и я просто исчезну.

Точно как хотела Джейн.

– Мер? – зову я непривычно тихо и несмело.

– Чего тебе, детка?

– Почему ты пришел именно в этот момент? Не когда Джейн заявилась в квартиру и не когда она собиралась мне двинуть. Почему именно сейчас? Она ведь уже замахнулась.

Пожалуйста, пусть скажет что-нибудь про демоническое чутье или еще какую-нибудь магическую чушь. Что угодно, лишь бы не оправдались мои худшие ожидания. Пожалуйста.

– Потому что ты этого пожелала. Я здесь, чтобы исполнять твои сокровенные желания.

Он оборачивается и касается пальцами моего подбородка. Ухмыляется. Красные глаза все так же сверкают, хотя в холле светло. Голос его звучит тише, хрипит:

– И им вовсе не обязательно быть такими, какие ты воображала себе утром. Я способен на многое, знаешь?

– Сколько…

Я запинаюсь, прочищаю горло. Демон или нет, Мер извлекает из этого выгоду: он такой же исполнитель, как, например, таксист, что вчера подвозил меня до дома. У него просто другая специфика. Особенная.

При мысли об этом я нервно посмеиваюсь, но спрашиваю уже куда увереннее:

– Сколько у меня желаний?

– А сколько ты готова обменять на собственную душу?

И довольная ухмылка на его лице не предвещает ничего хорошего.

В темной комнате, заставленной толстыми свечами из черного воска, лежало не только глупое заклинание. Бумажка с ним валялась на самом верху – только потому я и обратила внимание на буквы, торопливо написанные косым почерком. Но под ними лежало еще несколько листов, и там наверняка говорилось о чем-то важном. С Джейн бы сталось изучить вопрос досконально, составить контракт или его подобие… Я зарываюсь пальцами в спутанные волосы, с силой стискивая их.

Стоит просто спросить. Это ведь тоже желание.

– Я просто хочу, чтобы ты ответил.

Несколько секунд Мер молчит. Проводит длинным языком по двум металлическим кольцам в нижней губе, обнажает зубы в довольной улыбке. До чего же странная у него внешность, но уже не в первый раз я ловлю себя на абсурдной до смешного мысли: именно такая мне и нравится. И его животная необъяснимая притягательность уже не кажется неправильной.

Он все-таки демон, а не похмельная галлюцинация.

– Это не сокровенное желание, Сильвия, – шепчет он мне на ухо, словно невзначай касаясь кожи языком. Едва заметно вздрогнув, я замираю. – И я не обязан его исполнять.

С демонами никогда не бывает просто.

Глава 5

Сильвия

Так продолжаться не может.

Я тяжело дышу, оглядываясь вокруг, и чувствую себя загнанной в ловушку в собственной квартире. Боюсь обернуться и увидеть перед собой высокую фигуру, пылающие огнем глаза и вновь почувствовать дрожь по всему телу. Отрицать происходящее больше не получается, не после того, как Мер исполнил желание, которое я даже не загадывала вслух. Кто знает, на что могла пойти Джейн? Десятки раз я представляла, как подруга бросается на меня с кулаками, целится короткими ногтями прямиком в глаза или достает из кармана небольшой складной нож, а то и пистолет.

Да ей вовсе и не нужно оружие. Теперь, когда мир вокруг заиграл новыми красками, я могу вообразить и совсем другие методы расправы: проклятия, заклинания, да хоть такие же мудреные ритуалы, как тот, в котором я невольно приняла участие.

Кого еще можно вытащить из Ада? Призвать с того света? Голова раскалывается, хочется схватиться за волосы и как следует потянуть их в стороны, до боли, но пока я держу себя в руках. Сижу на кровати, опустив голову, и только лишь пальцами перебираю распущенные локоны.

И ведь Мер ничем не лучше. Кто знает, что у него на уме? Чего ему стоит принять за желание любую случайную мысль? Раз, два – и не останется на свете никакой Сильвии Хейли. Как бы ни выглядел, что бы ни говорил, он – демон, и ничего хорошего от него ждать не стоит. Точно как не стал объяснять правила или упоминать условия контракта, он будет играть со мной до последнего, пока я не оступлюсь и не преподнесу ему свою душу на серебряном блюдечке.

Черт бы побрал их обоих!

Я в страхе поднимаю взгляд, но в комнате стоит все та же мертвая тишина. Колышется от ветра легкая занавеска, пощелкивает на кухне работающая кофемашина. Ни запаха серы, ни знакомого низковатого смеха не слышно, а значит, Мер не воспринял мое желание всерьез. Или просто хочет поиздеваться.

Никогда в жизни я не сталкивалась не то что с демонами, даже с магией. Да что там, я и гадания на картах считала глупостью для наивных дурочек. Разве наука уже не шагнула достаточно далеко, чтобы доказать: не существует никакой магии, высоко в облаках не живут ангелы, а глубоко под землей не прыгают вокруг адских костров демоны. Разве не пытаются ученые который год доказать, что единственное чудо вселенной в том, что она бесконечна? Что где-то там, быть может, есть другие формы жизни, никак не связанные с магическими ритуалами и религией?

Вдоль позвоночника пробегают мурашки, холод пробирается под кожу и будто бы проникает глубже, стремится сковать душу. Душу, которая мне уже не принадлежит. Вместе со страхом внутри зарождается злость – никогда я не хотела влипнуть в эту историю, не мечтала ни о каком исполнении желаний. Хватило и того, что в детстве я то и дело грезила о том, чтобы сблизиться с матерью, пока мое желание не исполнилось наихудшим образом. А теперь придется полной ложкой расхлебывать последствия ошибок Джейн.

Может, я и сама виновата не меньше. Мне ничего не стоило вызвать такси и уехать в тот вечер, но любопытство оказалось сильнее. Я в бессилии откидываюсь назад, прислоняюсь к холодной шершавой стене и едва не бьюсь об нее головой. Что делать? Где-то на задворках сознания ворочается абсурдная мысль: демоны боятся святой воды, распятий и библии. Разве нет?

Представляя себя в церкви или в каком-нибудь небольшом магазинчике вроде тех, что встречаются неподалеку от Нью-Джерси, я только нервно хихикаю. В последний раз я была в церкви лет в пятнадцать, когда миссис Говард – горничная, в детстве она буквально заменила мне мать – еще водила меня на воскресные службы. И службы эти ни капли не походили на небольшие местечковые святыни. В Нью-Йорке атмосфера совсем другая, никто здесь не посмотрит на меня косо, если я решу заглянуть в церковь и прикупить пару распятий, окропленных святой водой.

Но сначала стоит покопаться в сети. Узнать, что представляет из себя магия и насколько опасны такие, как Джейн.

Я перетаскиваю ноутбук из гостиной в спальню и пару часов кряду провожу за чтением форумов. Вот только обсуждения на страницах в сети напоминают разговоры таких же, как я, студенток, собравшихся на пижамной вечеринке обсудить приворот на симпатичных однокурсников или заговор на прыщи для самой стервозной девчонки колледжа. Чем больше читаю, тем сильнее путаюсь и не понимаю: действительно ли можно заговорить чей-то кофе на болезнь и вернуть в жизнь покой с помощью ловца снов или это заблуждения людей, таких же наивных, как я?

Десятки способов раскладывать карты таро, ритуалы по приманиванию удачи, заговоры на любовь и карьеру, свечи для привлечения денег – интернет полон эзотерических практик на любой вкус и цвет, но они меня не интересуют. Разочарованная в себе и своем умении обращаться с поисковиком, я ищу что-нибудь о демонах, но не вижу ровным счетом ничего нового. Девять кругов Ада по Данте, семь смертных грехов и их повелители, длинные статьи о демонах Гоэтии… Обо всем этом я слышала еще в старшей школе.

Неужели ты думала, будто об этом пишет на форуме каждый встречный-поперечный? Нахмурив брови, я в который раз за вечер покусываю нижнюю губу. Некоторые рекомендуют отвадить демонов и злых духов от своего дома с помощью рун. Кто-то утверждает, будто они боятся Священных Писаний, а еще говорят, что лучше всего положить перед входной дверью библию или повесить распятие на манер рождественского венка.

Господи, ну и бред!

Однако на следующий день я все-таки еду в церковь – в собор святого Патрика, куда меня когда-то водила миссис Говард. Прекрасная была женщина, только католичка до мозга костей. Удивительно, но под высокими сводами, среди расписанных фресками стен и густого, навязчивого запаха ладана я чувствую себя в безопасности впервые за последние несколько дней.

– Тебя что-то беспокоит, дитя? – обращается ко мне святой отец, когда я несколько долгих мгновений задумчиво разглядываю витражное изображение святого Патрика – католического покровителя Ирландии.

Сумел бы он защитить меня от демона, если бы я верила так же искренне, как миссис Говард? Если бы относилась к религии серьезно, а не восхищалась архитектурным великолепием собора, напрочь забывая, что тот на самом деле символ не красоты и искусства, а веры?

– Нет, все в порядке, – отвечаю я не задумываясь.

Рассказывать о своей беде я не готова никому, даже отцу. Признаться самой себе оказалось до жути тяжело – не попытайся Джейн меня ударить, я до сих пор уверяла бы себя, будто Мер был всего лишь галлюцинацией. Похмельной горячкой. Насколько легче стало бы жить, если бы все это решилось парой визитов к психотерапевту.

– Мне просто захотелось почувствовать себя в безопасности. В последнее время так много всякой дряни происходит, уже и не знаю, куда деваться.

– Господь все видит.

У святого отца скрипучий голос пожилого человека, он по-отечески улыбается, но искренности в его улыбке ни на грош. В серых водянистых глазах легко читается безразличие – наверняка он так устал от своей работы, что готов обещать любовь господа всякому, кто переступает порог собора. Лишь бы только отвязались.

– И не бросает своих детей в беде. Достаточно помнить, что на все его воля, и за каждым закатом обязательно последует рассвет.

С тем же успехом можно было прочесть пару католических брошюр. Будь рядом миссис Говард, я обязательно посоветовалась бы с ней – и не удивилась бы, окажись она ведьмой, как Джейн. В детстве казалось, будто миссис Говард знает все обо всем. Как справиться с домашним заданием? Как привлечь внимание матери? Когда отец наконец вернется с работы? Как пережить расставание с парнем? Куда деваться, когда решила устроить свидание сразу с двумя? Как сбежать из дома, чтобы охрана не доложила отцу? Нетрудно представить, что и как избавиться от демона, обещавшего забрать душу, она тоже знала.

Но миссис Говард уже много лет как нет в живых, и поговорить я могу только с престарелым святым отцом в соборе святого Патрика.

– Спасибо, – вежливо киваю, прежде чем подхватить небольшой бумажный пакет с распятием и экземпляром карманной библии и выйти на залитую солнцем улицу.

Здесь, на оживленном перекрестке Пятидесятой улицы и Пятой авеню, всегда шумно и людно – легко раствориться в толпе и почувствовать себя частью вечно спешащего куда-то потока. Здесь можно отпустить свои страхи и представить, что ничего не изменилось. Сейчас я зайду в любимый ресторан выпить кофе, посижу там пару часов, наслаждаясь видом из окна и ароматом свежей выпечки, а потом возьму такси до дома, где меня ждет недописанный реферат, пустая неприветливая гостиная и большая кружка горячего чая.

И жутковатый демон с отвратительным чувством юмора.

Обгоняя парочку впереди, я живо представляю, как Мер стоит посреди спальни и вертит в когтистых пальцах то мой мобильный телефон, то фотографию Дерека из прошлогоднего альбома, которую я распечатала на память и поставила на прикроватном столике. Вертит и смеется над моей глупостью. Наивностью. Человечностью.

Разве за некоторые желания не стоит отдать жизнь? Голос в голове будто бы слишком низкий, чужой. Я поджимаю губы и шагаю мимо любимого ресторана. Сегодня не до кофе, и уж тем более не до чинных посиделок за столиком.

Впереди куча дел.

Квартира в Бруклине встречает меня глухой тишиной и затхлым воздухом. Бросив пакет из собора в гостиной, я первым делом открываю окна в спальне, а потом едва не тянусь к холодильнику за газировкой. Сознание отчаянно требует разрядки – выбросить из головы глупые мысли, избавиться от будто бы физически давящего на меня страха, снять напряжение хотя бы ударной дозой сахара.

Но нет. Не сегодня.

Спустя пару часов над ключницей в холле красуется причудливая руна Альгиз – руна защиты, как писали на одном из форумов. Я нарисовала ее белым лаковым маркером, которым обычно подписываю коробки для студенческого совета. Таких у меня в квартире уже не меньше десятка – незаметно для себя я вечно уношу их с собой в сумочке и лишь изредка приношу обратно в колледж. И еще ни разу президент курса не спросил, куда они деваются. Придурок, что с него взять.

Рядом с руной висит окропленное святой водой распятие, а в спальне у кровати – точно на том месте, где недавно стояла фотография Дерека, – лежит карманная библия. Хорошо если хоть что-то из этого арсенала сработает.

Ну, давай, появись, посмейся надо мной. Посмотрим, кто будет смеяться последним. Но ничего не происходит. Я разочарованно топаю ногой и сдавленно шикаю, стукнувшись пальцем о тумбу в коридоре.

Дура, а если бы он принял это за желание? На что ты бы разменяла свою жизнь? На попытку самоутвердиться за счет могущественного демона? Да ему наверняка плевать на эти глупости, если он может исполнять желания. Или принимать облик то ли Дерека Уилсона, то ли Фредди Сандерсона – хулигана из старшей школы, в которого я была безответно влюблена целых полтора года.

И все-таки хочется верить в лучшее. Теперь Мер побоится приблизиться ко мне, а если начну носить с собой распятие…

– Развлекаешься, Сильвия? – звучит за спиной знакомый голос.

Я крепко хватаю распятие и резко оборачиваюсь, выставляя крест перед собой. Мер ни на мгновение не меняется в лице – лениво опускает взгляд на безделушку у меня в руках, чуть приподнимает уголки губ и смеется так громко, что кажется, будто еще немного, и лопнут барабанные перепонки. Демон едва не сгибается пополам, и ремни его кожаной куртки позвякивают пряжками, а цепочка на джинсах подергивается, точно в конвульсиях.

– Я польщен, детка.

Он делает шаг вперед и с легкостью выхватывает распятие у меня из рук. Пропускает между пальцами, и ему вовсе не больно – ни ожогов на бледной коже, ни выражения мучения на лице. Плевать он хотел на священные символы и, скорее всего, на все остальное, что пишут о демонах в интернете.

– Ты продержалась целых два дня, прежде чем начать тыкать в меня церковными безделушками. Это неприлично, знаешь? Я предлагаю тебе весь мир – любое желание, какое только может породить твое больное сознание, а вместо этого ты пытаешься отпугнуть меня железкой.

– Тогда просто уйди, – шепчу я с надрывом.

Силы в одно мгновение покинули меня, и внутри осталась лишь противная, поглощающая все вокруг себя черная дыра.

– Я не… Разве ты не можешь просто поменять имя в контракте? Джейн вон с ума по тебе сходит, вот с ней и разбирайся. У нее наверняка уже и список желаний готов.

Как, оказывается, просто отказаться от столь привлекательной возможности. Раз, и выбросить из головы мысль о Дереке, о матери, да хоть о том, чтобы стать президентом курса или капитаном группы поддержки. Сейчас я чувствую себя как побитая собака, выброшенная на трассу, и хочу только одного – вернуться в теплый уютный дом, где все будет как прежде. Где смогу торчать в колледже пять дней в неделю, отрываться с ребятами на выходных, строить глазки дураку Дереку и надеяться, что до него наконец-то дойдет, чего я от него хочу.

Но Мер явно считает иначе. Ему мало наблюдать за моими страданиями – ему хочется посмотреть, как я мучаюсь и привыкаю к новой жизни. Страшной, ненормальной, лишенной привычных удобств. Вот же подонок рогатый.

И все-таки есть в нем нечто привлекательное, и дело вовсе не во внешности. В манерах, в движениях просматривается хищная грация, а его запах… Спорить готова, что он тот самый обладатель пресловутого животного магнетизма и может щелкнуть пальцами, чтобы заполучить любую женщину. Точно как Дерек, только… Только в случае Мера во всем виноваты какие-нибудь адские флюиды. Демоны должны быть привлекательными, их работа – соблазнять смертных, и не только исполнением желаний.

– Если я уйду, Сильвия, ты уйдешь вместе со мной.

Он бесцеремонно хватает меня за подбородок и вынуждает заглянуть ему в глаза – в два пылающих огненных моря, готовых поглотить собой все вокруг, точно разросшаяся внутри меня черная дыра.

Я сглатываю, неловко переминаясь с ноги на ногу. Сейчас, когда мы стоим друг к другу так близко, я вновь замечаю, насколько Мер на самом деле огромный. Высоченный, широк в плечах, ухмыляется как тварь последняя, так еще и несет от него парфюмом, сигаретами и сексом.

На месте черной дыры расцветает странное, неконтролируемое желание.

Чертовы адские флюиды.

– Видишь ли, ты можешь не загадать больше ни единого желания, но я все равно заберу тебя с собой, когда придет время, – вполголоса усмехается Мер. Его тонкие губы едва не соприкасаются с моими. – Потому что ты уже принадлежишь мне. Вопрос лишь в том, как долго ты продержишься и насколько мне будет с тобой весело. Разве ты не любишь как следует повеселиться, Сильвия?

Мысли путаются, в голове стелется туман, и сейчас я готова согласиться на что угодно. Поддавшись сиюминутному желанию – понятия не имею, откуда оно взялось, – я тянусь вперед и целую Мера. Обхватываю ладонями мощную шею, зарываюсь пальцами в густые волосы и с готовностью приоткрываю рот.

У него удивительно длинный и умелый язык.

К лицу приливает жар, внизу живота завязывается знакомый узел, и я прикрываю глаза, неосознанно провожу языком по острым зубам, прижимаюсь к горячей груди, пока в голове наконец не щелкает осознание: я же хочу от него избавиться. Прогнать прочь.

– Какого черта?! – кричу я, наконец разомкнув объятия и отскочив в сторону.

Сердце стучит в груди как ненормальное, а щеки наверняка раскраснелись, но сейчас мне глубоко начхать на внешний вид.

– Только не говори, что тебе не понравилось, – ухмыляется Мер и облизывает губы, задевая кольцо языком. – Ты сама этого пожелала, Сильвия.

– Да пошел ты! Я собиралась отправить тебя куда подальше, а не… Да у меня и в мыслях не было!

– Ты даже не представляешь, сколько всего можно найти в твоих прелестных мыслях.

Его шепот раздается прямо у меня над ухом, но ударить Мера я не успеваю – он двигается как заправский танцор. Слишком уж быстро и изящно для своих роста и телосложения.

– Но развлечься ты не против. Я запомню, Сильвия. Увидимся, когда придешь в себя. И, пожалуйста, прекрати верить всему, что пишут в интернете.

На холл снова опускается тишина, нарушаемая лишь моим шумным дыханием. Сердце бьется все так же быстро, щеки горят, а низ живота до боли знакомо покалывает. Больше всего на свете хочется принять холодный душ и вымыть рот с мылом, лишь бы не чувствовать на себе горячих прикосновений демона, не ощущать на губах его вкус.

Вкус соленой карамели с отчетливым привкусом металла.

Тьфу, до чего же противно. Треснуть бы ему по рогам как следует, чтобы надолго запомнил, каково это – без спроса распространять свою поганую ауру, но я знаю, что силенок мне не хватит. И оттого понуро бреду в душ, где собираюсь тереть кожу жесткой губкой, пока наконец не почувствую себя чистой. Тело отзывается предательской дрожью в ответ на любое прикосновение.

Кое-какие желания у меня все-таки есть, но они уж точно не связаны с демонами из Ада. В этом я уверена.

Правда же?

Глава 6

Сильвия

Восемь лет назад

Наша семья редко собирается вместе: у папы полно работы, и он едва успевает проводить время дома – планировщик забит совещаниями, деловыми обедами, научными конференциями и встречами с коллегами; мама же предпочитает проводить время в одиночестве, заниматься живописью или встречаться с подругами в городе, а периодически – уезжать обратно к родителям, в Италию.

Вот и сегодня я сижу дома одна, а родители вновь разбежались кто куда. Чем занимается на работе отец, я давно уже не спрашиваю – он вечно отвечает односложно, будто у меня не хватит мозгов понять, что он управляет делами колледжа, как и дедушка когда-то. Неужели в его глазах я настолько глупенькая? Недовольно поджимаю губы и поудобнее устраиваюсь на диване, крепче перехватив руками геймпад от игровой приставки.

Роскошная квартира в Бруклине обставлена по последнему слову моды и техники: на стене минималистичной гостиной сверкает яркими кадрами видеоигры огромный плазменный телевизор, по потолку вьется длинная змееподобная люстра, состоящая из мелких круглых ламп на металлической раме, а центральное место в комнате занимает трехместный диван из кожи. Я ерзаю на нем, покачиваюсь, стараясь уследить за происходящим на экране.

Ну, давай же, почему ты повернул направо, я ведь другую кнопку нажимала! Чертово управление.

Дома время от времени появляется горничная – миссис Говард, – но сегодня и она ушла пораньше: в квартире идеальный порядок, выделяется только брошенный у дверей рюкзак. Из-за расстегнутой молнии торчит небольшой ноутбук и ярко-красный пиджак, скомканный и запихнутый в рюкзак минут сорок назад, когда я вышла из школы. Мне тесно в форме, не по душе с гордостью носить на груди герб частной школы «Тринити», как делают некоторые одноклассники. Учиться периодически откровенно скучно.

В прихожей едва слышно хлопает дверь, и я, поставив игру на паузу, вскакиваю с дивана. Бегу по гостиной и сворачиваю в коридор, скользя по полированному паркету, едва не сшибаю подставку для зонтиков по пути и натыкаюсь на стоящую в коридоре мать. Длинные темные волосы аккуратно уложены и спадают на плечи крупными локонами, кремовое платье под наброшенным на плечи черным пиджаком едва заметно переливается в ярком свете потолочной лампы. Как и всегда, мама выглядит так, словно сошла со страниц модных журналов.

Иногда я ей завидую. Я, такая нескладная в свои тринадцать, частенько поглядываю в зеркало и замечаю острые плечи, дурацкую школьную форму – красный пиджак, свободную блузку и уродливую шерстяную юбку, – выступающие колени и прыщи на лице. Как вышло, что рядом с мамой я такая дурнушка? Когда папа бывал дома почаще, то постоянно повторял, будто я копия матери. Со зрением у него явно проблемы.

– Снова тебе на месте не сидится, Сильвия, – цокает языком мама и качает головой. Легким, изящным движением смахивает пиджак с плеч и вешает в шкаф. – Сколько раз я говорила, не торопись и не иди на поводу у любопытства. Ты только посмотри на себя, принеслась сюда, будто на пожар, а могла бы спокойно подождать меня в комнате.

Мама шагает в гостиную мимо кухни, и стук каблуков по паркету заполняет собой всю квартиру. Я послушно иду следом и умышленно повторяю каждое движение: покачиваю бедрами в такт шагам, держу спину ровно и задираю нос повыше. Получается скверно. Хорошо еще, в гостиной нет зеркал, иначе не выдержала бы. Представлять себя такой же невесомой и женственной, как мама, – одно дело, а видеть, что рядом с матерью я похожа скорее на семенящую следом креветку, – совсем другое.

Нахмурившись, я пробую выпрямить спину еще сильнее, но ничего не выходит.

– Нам сегодня табели выдавали, – говорю тихо, словно опасаясь, что мама и в самом деле услышит. Она даже не оборачивается. – Я думала, как обычно, отдать их миссис Говард, но она уже ушла, когда я вернулась из школы. Ты не хочешь посмотреть?

Мама не произносит ни слова. Бродит по гостиной, подходит то к длинному металлическому книжному стеллажу, то к высокому панорамному окну, заглядывает за легкую полупрозрачную занавеску и качает головой. Неужели и правда не услышала? Но в то же мгновение она бросает на меня такой пронзительный взгляд, что я тут же сажусь на диван и жмусь поближе к углу.

Взгляд у нее и правда говорящий, и кому, как не мне, знать: не к добру это.

Общаемся мы редко, а по душам не говорим и вовсе никогда: мама предпочитает болтать с подругами по телефону или чинно прогуливаться в новом с иголочки платье среди коллег отца, когда те закатывают светские приемы. Некоторые из них проходили у нас дома, и тогда я закрывалась в своей комнате на втором этаже.

«Такие мероприятия не для маленьких девочек, дорогая», – сказала тогда мама и улыбнулась мне одной из самых холодных улыбок. Но ведь я тоже могла бы надеть платье, пройтись по тогда еще полупустой гостиной, улыбнуться гостям, как учил папа, или тихо посидеть с миссис Говард и официантами на просторной кухне. Но мама предпочитала делать вид, что дочери у четы Хейли нет или она настолько мала, что пускать ее на корпоративные встречи – дурной тон. Сейчас, хмуря тонкие светлые брови, я думаю, что у матери просто нет на меня времени.

Маме не хочется учить меня быть женщиной, потому что едва ли у меня получится. Девочки из «Тринити», те, что постарше, выглядят ничуть не хуже даже в дурацкой школьной форме, а я рядом с ними похожа на гадкого утенка – несуразная, прыщавая, лишенная природного шарма.

Я тяжело вздыхаю. Надеюсь, мама не станет об этом говорить.

Пусть просто бросит беглый взгляд на табель, подожмет губы, как она умеет, вежливо улыбнется и попросит меня подняться к себе. У нее же наверняка куча дел: зайти к косметологу, встретиться с кем-то из подруг по клубу живописи на Манхэттене, решить пару вопросов с цветочными магазинами, которые купил ей в прошлом году папа.

Сколько бы родители ни думали, будто я еще мала и наивна, я все-таки не дура и замечаю очевидные вещи. Мне вовсе не наплевать, что происходит в жизни мамы и папы.

Это им нет до меня никакого дела. Работа, работа, работа – и ничего больше. Бабушка с дедушкой, которые приезжают только на Рождество и День Благодарения, и то проводят со мной больше времени. Не говоря уже о миссис Говард. Когда в прошлом году я впервые столкнулась с месячными, бежать за прокладками пришлось именно к горничной. Она же объясняла мне, как себя вести и что делать, еще и книжку глупую всучила. Как будто обо всем нельзя прочесть в интернете.

Но мне до жути хотелось бы обсуждать такие вопросы с мамой. Иметь возможность прийти к ней вечером и сказать, что я теперь девушка и… Что и? Настроение окончательно портится. Мама просто взглянула бы на меня свысока и сказала бы, что приличные девочки не поднимают такие вопросы на людях. И неважно, что мы могли бы сидеть на кухне собственного дома, где не было бы никого, кроме нас двоих.

– Сильвия.

Голос матери заставляет едва заметно вздрогнуть и поднять голову.

Она вышла из ванной комнаты для гостей – в длинном шелковом халате, с забранными наверх волосами, но все с тем же идеальным макияжем. Наверное, если бы Мэрилин Монро была брюнеткой, выглядела бы точно так же. Удивительно, как мама не додумалась пойти в кино или модельный бизнес. Высокая, худая, с острыми, нестандартными чертами лица, которые удивительно гармонично сочетаются с ее образом. Имя Лауры Хейли точно было бы у всех на устах, как имя той же Кейт Мосс.

Я вновь ерзаю на диване. Меню паузы мигает на широком экране телевизора, когда-то яркая картинка стала черно-белой.

– Нет, нет, нет, – вскидывает руки мама, когда я встаю, чтобы достать из рюкзака табель. – Оценки можешь оставить миссис Говард. Она внесет их в журнал, чтобы твой отец мог полюбоваться на них, когда изволит приехать домой. Но мы-то с тобой знаем, что ничего особенного в этих оценках нет.

Она улыбается – не холодно и вежливо, как обычно, а спокойно и деловито, будто собирается обсудить цветочный магазин не с кем-то из нанятых помощников, а со мной, – и садится на диван. Только сейчас я замечаю бокал на тонкой ножке у мамы в левой руке. Внутри плещется темно-бордовое вино, источая едва ощутимый, но противный кисловато-сладкий аромат.

– Но…

– Тише, Сильвия. Мы с тобой редко говорим как женщина с женщиной, но тебе уже тринадцать лет, и самое время узнать, как устроен этот мир.

Сердце пропускает удар. Неужели мама наконец восприняла меня всерьез?

– Не знаю, заметила ли ты, но мы с отцом все меньше времени проводим вместе. Как только я улажу все дела в Нью-Йорке, то вернусь к родителям, в Палермо. Естественно, ты останешься с ним, этот вопрос мы уже утрясли.

Пусть сердце и пропустило удар пару мгновений назад, сейчас оно грозится и вовсе остановиться. Воздуха не хватает, а грудь будто стянуло стальными обручами. Мама говорит о своем отъезде с такой легкостью, словно ничего необычного в этом нет. Я до боли прикусываю нижнюю губу, чтобы не распустить нюни раньше времени.

Может, они и не разводятся вовсе. Может, мама просто хочет съездить на родину на пару месяцев. Ездит же папа на конференции в другие штаты? Но что-то подсказывает, что у матери совсем другие планы.

– А без меня рассказать тебе кое о чем будет некому. Не миссис же Говард с тобой об этом говорить, прости господи, – легко смеется она и отпивает немного вина из бокала. – Мы с тобой обе знаем, что у девочек есть всего два способа добиться желаемого в этой жизни: красота и ум. Я видела твои табели, дорогая, и на второе я бы в твоем случае не рассчитывала. Но красота – это совсем другой вопрос, Сильвия. Посмотри на меня и скажи, что ты видишь?

Удивительно красивую, изящную, но жестокую и безразличную женщину. Расчетливую и эгоистичную, сосредоточенную на себе и своих желаниях, которой нет никакого дела до дочери. Но вслух я не произношу ни слова. Хмурюсь и постукиваю пальцами по пластиковому корпусу геймпада в попытках успокоиться, стискиваю его в руках и едва не отбрасываю на пол в один момент.

Нужно держаться.

– Тебя, мам, – выдавливаю из себя спустя пару минут.

– Вот о чем я и говорила, – качает головой мать. – Ты видишь успешную женщину, которая всего добилась благодаря умению себя подать. Думаешь, твой отец взглянул бы в мою сторону, не выделяйся я на фоне десятков таких же глупышек, желающих добиться его внимания? Его семья руководит колледжем «Хейлис» десятки лет, и только дура не рассчитывала наложить руки на этот лакомый кусочек. Но для того, чтобы добиться всего самой, нужно долго и упорно работать, вкалывать как рабыня на галерах, а оказаться в нужное время в нужном месте, правильно себя презентовать и следить за собой – совсем другое дело. Без обид, дорогая, но если ты не научишься себя подавать, то будущее тебя ждет безрадостное.

Зачем она это говорит? В груди ворочается огромный шершавый камень, снова и снова причиняя боль. Разве недостаточно того, что я вижу в зеркале? Или того, что на фоне матери выгляжу невзрачной и даже уродливой? Да, мама с детства доверяет меня личному стилисту, водит в спа-салон и следит за моим внешним видом, но я все еще никто рядом с таким прекрасным лебедем, как она.

Но мама вовсе не лебедь, скорее орел – красивый, изящный, но готовый в любой момент выпустить когти или разорвать в клочья мощным клювом. И сейчас она разрывает меня на части, вместо клюва используя слова. Острые, как иголки, пронзающие насквозь.

– Ты меня в зеркало-то видела, мам? У меня по всему лицу прыщи, и я…

– Видела. Черты лица у тебя что надо, с фигурой все в порядке, и если ты себя не запустишь с возрастом, то все будет замечательно. Если приложишь достаточно усилий, Сильвия, мужчины штабелями будут падать к твоим ногам и молить, чтобы ты обратила внимание именно на них. Поверь мне, это куда надежнее, чем полагаться на деньги отца, которые рано или поздно закончатся. Как и любой мужчина, в конце концов он захочет, чтобы ты выпорхнула из семейного гнезда.

Мама треплет меня по волосам, и прикосновение, о котором я мечтала столько лет, кажется отвратительным. Неприятным, липким, чужим.

– И к тому моменту хорошо бы иметь запасной аэродром, а то и не один.

– Вы с папой разводитесь? – вопрос срывается с языка, хотя мне хотелось бы промолчать.

Я уклоняюсь от новых попыток погладить меня по волосам и отодвигаюсь подальше от матери.

– Да. Наши отношения давно изжили себя, мы еще в прошлом году решили, что нужно попробовать что-нибудь новое, просто нужно было утрясти кое-какие вопросы. Но мы не об этом говорили, Сильвия.

– А почему мне никто не сказал? Я же ваша дочь!

– Дорогая, наши отношения не твое дело. И мы с тобой обсуждаем вовсе не наш с Оскаром развод.

Голос матери становится ниже, жестче. Она злится, но делает это в своей фирменной манере: изящно и стильно, с холодной улыбкой, сложив бледные руки на коленях. Темно-бордовый лак на ногтях переливается в свете похожей на змею люстры.

Внутри поднимается и не утихает ураган. Бушует глубоко в душе, вытаскивает из самых глубин все старые обиды, напоминает обо всех несправедливых поступках родителей, об их безразличии.

Даже о разводе не соизволили сообщить! Будто я не их ребенок, а так, приложение к квартире, где постоянно сижу одна. Такая же неотъемлемая ее часть, как миссис Говард, которую отец нанял черт знает сколько лет назад. Может быть, даже раньше, чем я вообще родилась.

Я вскакиваю с дивана и едва не выбиваю у матери из рук бокал вина. Хочется схватить его и выплеснуть поганую кислятину ей в лицо. Испортить аккуратную прическу, оставить ярко-красное пятно на белом халате, размазать по лицу косметику. Сделать что-нибудь, чтобы ей было так же больно, как мне сейчас.

Страх оказывается сильнее. Кто я такая рядом с матерью? Всего лишь неприметная девчонка.

– Успокойся, – приказывает мать. Ставит бокал на подлокотник и вновь поджимает губы.

– Вы обо мне даже не подумали! Зачем вам вообще дочь, если ни одному из вас нет до меня дела?

– Я сказала, успокойся, – тон матери непреклонен, и я послушно опускаюсь обратно на диван, но крепко сжимаю кулаки, да так, что ногти до боли впиваются в ладони.

Ничего, я еще устрою незабываемые выходные и матери, и отцу. Папа как раз обещал, что мы в кои-то веки соберемся дома всей семьей. Уж тогда-то я им покажу, что значит делать вид, будто их отношения не мое дело.

– Впервые я пытаюсь поговорить с тобой серьезно, а ты паясничаешь. Поверь мне, Сильвия, в жизни случаются вещи и похуже развода родителей. И тебе очень повезет, если ты с ними не столкнешься.

Ураган никак не хочет утихать, еще немного, и он снесет все на своем пути: сохранившиеся еще границы, старательно выстроенные преграды, остатки самоконтроля. Я могу и не дотерпеть до выходных.

– Ты посредственность, Сильвия, и вряд ли чего-то добьешься, но ты можешь попробовать сделать внешность главным своим оружием. Уж это-то у тебя получится. Запомни мои слова, пожалуйста. Договорились?

Договориться с матерью – то же самое, что заключить сделку с дьяволом, и я все-таки не сдаюсь. Сама оборачиваюсь стремительным ураганом и вновь вскакиваю на ноги, на этот раз опрокинув бокал прямо на ослепительно-белый шелковый халат матери. Криво ухмыляюсь.

И эта женщина была для меня примером для подражания? Такой я хотела стать? Самодовольной мегерой с перекошенным от злости лицом? Черта с два. Пусть катится куда хочет, сейчас я согласна отправиться в приют, лишь бы подальше от матери и ее наставлений, подальше от отца, который никогда не принимает участия в жизни семьи. И никакие выходные мне уже не нужны.

– Договариваться будешь с кем-нибудь из своих подружек. Или дружков с запасного аэродрома, – фыркаю я со злостью. – Понятно? Моя жизнь больше не твое дело!

И выбегаю из гостиной. Несусь по коридору, не разбирая дороги, взлетаю по лестнице, едва не скатившись обратно вниз по крутым ступенькам, и запираюсь в своей комнате. Стены ходят ходуном еще несколько мгновений, но и черт бы с ними. Я прижимаюсь спиной к стене и медленно сползаю вниз, на пол, закрывая лицо ладонями.

Горячие слезы бегут по щекам, оседают на губах, теряются в воротнике белой форменной блузки. Я содрогаюсь в рыданиях, икаю и глотаю слезы, но взять себя в руки и успокоиться не могу. Лучше бы мы с мамой никогда не разговаривали. Лучше бы она так и оставалась недосягаемым идеалом.

Лучше бы я никогда не загадывала глупых желаний.

Глава 7

Мер

Что бы ни говорили смертные, в Аду вовсе не жарко: не сверкает сутками пламя, не задыхаются от боли в котлах грешники. Ад на самом деле до жути неприветливое место, давно пришедшее в запустение. Скучаю ли я по нему? Нет, и никогда не стану. Меня уже несколько сотен лет подташнивает от однообразных каменистых пейзажей, болтающихся туда-сюда, как неприкаянные, демонов и отбившихся от рук душ. Вывернутых наизнанку, искаженных, давно непригодных в пищу. Отвратительных.

Лениво растянувшись на диване, я на мгновение прикрываю глаза. Уютная квартира Сильвии Хейли выглядит куда лучше полуразвалившейся клетушки, где я коротал последнюю пару веков. Здесь не несет разложением, пылью и грехом; здесь пахнет ее дорогими – удушливо-сладкими цветочными – духами, свежестью и легкой, едва уловимой кислинкой алкоголя. Жадно втянув аромат, я вновь открываю глаза.

Где угодно лучше, чем в Аду.

Смертные, в отличие от демонов, еще не разучились веселиться. Сколько они сейчас живут? Лет сто, если повезет? А жизни в них на всю тысячу – только дай волю, и смертный за один год успеет столько, сколько демон поленится сделать за десяток лет. И каждый раз, вырываясь на свободу из преисподней, я чувствую себя таким же жадным до праздной жизни. Хочется попробовать все и сразу, сунуться в каждый злачный уголок города, где мне посчастливилось оказаться, поиграть с кем-нибудь, может быть, перехватить пару душ. Сладких, как мед, или отвратительно-горьких. Любых.

Я согласен на все, лишь бы не видеть кислых рож братьев и сестер. С каждой декадой их призывают все реже, и они пожирают сами себя. Силы затухают, остатки рассудка меркнут, и демоны стремятся поскорее расстаться с унылой жизнью. От большинства давно остались лишь блеклые тени. Я же своего рода счастливчик, и бываю на Земле чаще сородичей. Похоть уже много лет занимает особое место в сердцах людей, и кто бы ни решил меня призвать, я найду ключ к его сокровенным желаниям. Почувствую их, как хищник добычу, и, если понадобится, отброшу в сторону любого, кто встанет у меня на пути.

Сильвия грохочет чем-то в ванной комнате, слышится приглушенный шум воды. Она торчит там уже второй час. На моих губах играет довольная ухмылка. Девчонка вызвала меня, сама не осознавая, о чем хочет попросить. Я помню ее расширившиеся от страха, а затем – от недоверия, неприязни глаза. Ее так и манит перспектива исполнить любое желание, но до чего же ей на самом деле страшно. Чего стоил только фокус с распятием и святой водой. Я до сих пор смеюсь, глядя на криво начертанную руну в коридоре. Смертные и впрямь готовы поверить в любую ерунду, лишь бы спастись.

Спастись Сильвия уже не сможет.

– Насколько вас таких много? – громко произносит она, едва появившись в дверях.

С обернутым вокруг головы полотенцем, в просторном махровом халате и босиком. Не иначе как обдумывала этот вопрос все два часа, что провела в ванной. Я криво усмехаюсь, лениво склонив голову.

– В смысле я никогда не слышала ни о какой магии, пока ты не свалился мне на голову. Я и поверить-то до сих пор не могу, что меня не упекли в психушку после той вечеринки.

Все в ней выдает напряжение: подрагивающие плечи, плотно сомкнутые губы, блуждающий взгляд. Сильвия смотрит куда угодно, только не на меня, словно я могу спалить ее дотла одним мимолетным взглядом.

Могу, конечно. Но только если очень захочу.

– Нет никакой магии, детка, – я прикрываю глаза и откидываю назад упавшие на лицо длинные волосы. – И демонов в Аду я могу пересчитать по пальцам. А то, что вы с подружкой сотворили, – всего лишь ритуал призыва. И каждый раз, когда кто-нибудь из вас думает, будто обладает какими-то чудесными способностями, он всего лишь одалживает чужую силу. Если ты вообразила, что вокруг тебя был сокрыт целый мир магии и волшебства, то прости, что разочаровал. Реальный мир сильно отличается от фантазий.

Уточнять, что именно от таких фокусов смертных и зависят демоны, я не стал. Некоторых вещей Сильвии знать не нужно. Наивная и не понимающая ровным счетом ничего о силе, с которой связалась, она – идеальный кандидат. Просто прекрасный. И я уверен, что у меня получится добиться от ее сверкающей души чего-то по-настоящему особенного.

В конце концов, ее сокровенное желание я уже выяснил.

Другие исполнять не обязан, но и об этом Сильвии лучше не знать. У нас впереди месяцы, быть может, годы – и за это время я намерен как следует развлечься. Почувствовать себя живым, а не старым пыльным куском дерьма. И раз уж деваться нам друг от друга некуда, малышке придется вести себя как подобает.

До чего же сладкими на вкус окажутся ее эмоции. О сладости души думать еще рано.

– Ангелы тоже существуют? – вдруг спрашивает Сильвия.

Замирает и смотрит с такой надеждой, будто ждет, что сейчас с небес спустится ангел-хранитель и избавит ее от контракта с демоном.

Обязательно, Сильвия, подожди, только пригладит сверкающую мантию и поправит нимб.

– Уже нет.

Улыбнувшись, я поднимаюсь с дивана. Потягиваюсь и разминаю затекшие плечи, бросаю взгляд на стакан воды на кофейном столике и опрокидываю его залпом. Совсем не то, что разбавлять пребывание на земле крепким алкоголем, но тоже ничего. Всяко лучше газировки, которую литрами пьет Сильвия.

– Но если ты надумала мучить меня вопросами, то оставь их до следующего раза. Я исполняю желания, детка, а не читаю лекции по истории.

– Тогда я хочу, чтобы ты помог мне привлечь внимание Дерека.

На светлую гостиную опускается тишина. За окном разрывается чья-то сигнализация и гудят машины, с кухни доносится мерный рокот холодильника, едва слышно поскрипывает кондиционер над просторным белым диваном. И в этой тишине мой веселый, не в меру громкий смех кажется оглушительным.

У Сильвии было несколько дней, чтобы свыкнуться с простой мыслью: у нее в руках инструмент настолько мощный, что любой смертный на ее месте выпрыгнул бы из штанов от радости. Может быть, свыкнуться у нее и получилось, только желания не изменились. Удивительно, какими глупыми и наивными могут быть девушки, всей душой жаждущие лишь одного. К сожалению, вовсе не какого-то там Дерека.

Успокаиваюсь я так же резко, как и разразился смехом.

– Нет, – улыбаюсь я.

– Но это мое желание! Разве ты не явился сюда только ради этого? Я не обязана терпеть тебя, если ты меня не слушаешься! – срывается Сильвия. Вывести ее из себя проще, чем щелкнуть пальцами и прикурить сигарету.

Пока я затягиваюсь, с удовольствием выпуская изо рта густое облако дыма, Сильвия кое-как берет себя в руки и говорит уже намного тише:

– Нечего курить у меня в квартире, понял?

– Попробуй меня остановить.

Несколько неуверенных шагов в мою сторону, один шаг назад. Сведенные к переносице брови и недовольно поджатые губы. Сильвии не к лицу злость, но она снова и снова наступает на те же грабли.

И хочется и колется, да, детка?

– Какого черта?! – Сильвия отскакивает в сторону как ошпаренная, едва приблизившись ко мне на расстояние вытянутой руки. – Ты же даже рта не открывал!

– Ты не представляешь, сколько у меня на самом деле талантов.

Стой она чуть поближе, я с удовольствием выпустил бы дым ей в лицо. Почувствовал, как ее сознание заливает чистое, ни с чем не смешанное возмущение, как оно трансформируется в злость и медленно сходит на нет, уступая место любопытству. Интересу. Желанию, пусть вовсе и не такому, какого я от нее жду. Но вместо этого я шагаю вперед и нависаю над Сильвией, как огромный черный коршун над добычей.

Сигнализация за окном умолкает.

– Не подходи, – она качает головой и отступает, пока не упирается спиной в стену. Висящая чуть повыше ее головы картина, изображающая разноцветную абстракцию, опасно покачивается. – Я серьезно!

Я замечаю, как подрагивают ее ноги – того и гляди подкосятся, – и широко, довольно улыбаюсь. Интерес и желание в ее сознании сменяются страхом. У страха Сильвии Хейли терпкий, пряный вкус.

– И в голову мне не лезь! – голос ее срывается на фальцет и затухает.

Страх превращается в панику.

Ну же, Сильвия, не сдерживайся и дай себе волю.

– Там места и так маловато.

Так мы и стоим друг напротив друга – я ухмыляюсь, изредка затягиваясь, а Сильвия успокаивает участившееся дыхание. Сигарета истлела почти до фильтра, пепел уродливой кучкой лежит на отполированном до блеска и наверняка дорогом паркете. Но Сильвии сейчас явно не до беспокойства о таких мелочах – ее сердце бьется с удивительной скоростью, грозясь выскочить из груди, а во взгляде мелькает недоверие.

Сильвия, я ведь и пальцем тебя не тронул. Поверь мне, что бы я ни сделал – ты сама этого захотела.

До чего же чудно расширяются ее серо-зеленые глаза, когда она слышит мой голос у себя в голове. Приоткрываются пухловатые губы, словно ей хочется ответить, но ни звука с них так и не срывается.

Вот и молодец, иногда лучше промолчать.

– Я же просила не лезть! Ни в голову, ни в мою жизнь, – говорит она уже гораздо тише.

Все также жмется к стене, но расправляет плечи и вздергивает подбородок – в ней вновь просыпаются гордость и уверенность, но я-то знаю, что в душе Сильвия всего лишь недолюбленная девочка. Девочка, которая готова искать эту любовь где угодно: у заносчивого, самолюбивого однокурсника – вот кто такой Дерек, что ж, запомню его имя, – у эгоистичной матери, у холодного и закрытого отца.

Даже у демона, что случайно появился в ее жизни.

– Я загадала желание, вот им и займись.

– Приказывать будешь кому-нибудь другому, – произношу я мрачно, беру ее за подбородок, и на светлой, мягкой после душа коже остаются красноватые следы от когтей. – Я исполняю только сокровенные желания, помнишь? И Дерек нужен тебе не так сильно, как ты думаешь. Даже если пару часов в ванной ты провела именно из-за него. Но, знаешь, я и в этом-то сомневаюсь.

Недовольство, возмущение, зависть, желание – они вспыхивают в ней поочередно, быстро сменяют друга, не успевая отразиться на лице. Сильвия заносит изящную ладонь и едва не залепляет мне пощечину, но в последнюю секунду останавливается, будто натолкнувшись на невидимую преграду.

Как обидно, что у тебя не получилось, детка, попробуй еще раз.

И это бесит ее сильнее. Она дергается и колотит меня кулаками в грудь, рассчитывая, что сделает хоть немного больно. Я самодовольно улыбаюсь и с легкостью перехватываю ее запястье.

Между нами остается не больше пары дюймов расстояния. Отсюда легко почувствовать не только привкус горячей, как раскаленная лава, злости, перемешанной с естественным желанием, но и запах лосьона для тела.

– Проваливай из моего дома, – шипит Сильвия, но ни на мгновение не пытается от меня отстраниться. – Хочешь исполнять желания – что бы ты под этим ни подразумевал, – пожалуйста, только не маячь у меня перед глазами больше! Какого черта я вообще тебя позвала? Еще в прошлый раз понятно было, что ничего хорошего от тебя ждать не стоит. Урод рогатый!

– Эти рога, – я наклоняюсь к ней, смещаю одну руку на шею и с легкостью прижимаю Сильвию к стене, – плод твоих фантазий. И если бы ты не была от них в восторге, я выглядел бы один в один как твой Дерек. Но что-то пошло не так, да? Малышка Сильвия мечтает вовсе не о самовлюбленном футболисте, м? Скольких твоих однокурсниц он уже перетрахал? От тебя завистью несет за милю.

Губы Сильвии дрожат, на глазах выступают слезы, и я чувствую отчаяние среди ярких, как полуденное солнце, эмоций. Горьковато-кислый привкус на несколько долгих мгновений топит все вокруг, и я прикрываю глаза от удовольствия. Этого достаточно, чтобы девчонка пришла в себя и все-таки залепила мне пощечину свободной рукой.

Привкус отчаяния растворяется в сладко-острой смеси ярости и желания. Может быть, Сильвия не так и безнадежна, как казалось поначалу. Может быть, исполнить ее сокровенное желание будет в какой-то мере приятно.

Она даже не представляет, сколько у нас на самом деле общего.

– Но гораздо сильнее тебе хотелось меня засосать, – ухмыляюсь я криво.

Злость Сильвии вспыхивает с новой силой, на щеках выступает румянец.

– И знаешь, я был бы даже не против.

– Проваливай!

Воспользовавшись короткой заминкой, она отталкивает меня в сторону и отходит подальше – за длинный белый диван, будто я не сумею обойти его, если захочу. Будто мне вообще нужно куда-то ходить.

– Хватит с меня твоих… фокусов!

– Это желание, детка?

Страх – такое же сильное чувство, как вожделение или зависть, и избавиться от него Сильвия не может. Мне не нужно читать мысли, чтобы понять: сейчас она судорожно представляет, что случится, потрать она желание на подобную ерунду. Кто знает, сколько их осталось? Может быть, сейчас я возьму и исчезну из ее квартиры вместе с ней. Утащу ее прямиком в Ад.

Ноль. У Сильвии не осталось желаний, потому что самое сокровенное она загадала в то же мгновение, когда капля ее драгоценной крови упала в центр круга призыва. Но к чему обременять бедняжку лишней информацией?

Я с трудом сдерживаю довольный смешок.

– Нет.

– Вот и чудно.

Отпуск на этот раз затянется на несколько долгих месяцев, если не лет. Никогда еще мне не попадалось настолько трудоемкое, липкое и отвратительно-приторное желание. Кто бы мог подумать, что единственным желанием Сильвии Хейли окажется искренняя любовь. Единственное чувство, какое я не в состоянии сотворить по щелчку пальцев или парой колких, бьющих по самым больным местам комментариев.

Глава 8

Сильвия

В главном здании колледжа «Хейлис» не бывает тихо: с первого по пятый этаж не смолкают голоса студентов, в холле то и дело позвякивает лифт, шумит кофемашина и гудят кулеры для воды. Но самый шумный этаж – первый, где расположена столовая, кабинет профессора Смита и просторный холл. Здесь то и дело собираются студенты постарше, стыдливо мнутся у дверей первокурсники и слышен шум со спортивной площадки неподалеку.

День едва перевалил за полдень, и от типичного для первого этажа гомона не спрятаться. Я пододвигаю ноутбук к себе поближе и поудобнее устраиваюсь на широком подоконнике. Занятия только через час, а выходить во двор не хочется: скоро у футбольной команды закончится тренировка, а значит, все снова будут толпиться вокруг Дерека. А ведь у него куча дел как у президента курса: еще чуть-чуть, и начнется новая предвыборная гонка, а мистер «у меня скоро важный матч, я не могу отвлекаться» даже вице-президента до сих пор не выбрал.

Впрочем, кого я обманываю. Дерек победит, даже если просто заявит свою кандидатуру. За него проголосуют и ребята из команды, и девчонки из группы поддержки, и большинство студентов. Дерек – настоящая звезда «Хейлис».

«Хейлис» – знаменитый колледж из Лиги Плюща, и ректорами здесь испокон веков выступают члены семьи Хейли. Сейчас это мой отец, лет пятнадцать назад этот пост занимал дедушка. Я учусь здесь третий год, и страшно представить, что когда-нибудь папа потребует от меня невозможного – получить докторскую степень и занять его место в кресле ректора. Как говорила мама, на это у меня мозгов никогда не хватит. Мне бы просто колледж окончить.

Я без энтузиазма поглядываю на светящийся экран ноутбука и не представляю, с чего начать реферат. Сдать его нужно послезавтра, а я еще даже и не начинала. Может, попросить об этом Мера? Он щелкнет пальцами, и у меня в кармане окажется не то что реферат – сразу докторская степень. Папа будет в восторге.

Господи, нет, ни в коем случае. И пусть даже не пытается выдать такую глупость за сокровенное желание! Но знакомого хриплого голоса в голове не слышно, зато в сознание сразу лезут непрошеные воспоминания.

Тяжелый запах дыма и дерева, легкие нотки хвои и цитруса, немного серы – такой знакомый и такой неправильный мотив. И выглядит Мер, как назло, почти как Дерек. И все этим только портит. С тех пор как он появился в моей жизни, как начал докучать мне день ото дня, я уже не могу спокойно смотреть на лучшего парня в колледже. Поднимая взгляд каждый раз, когда Дерек проходит мимо, я ожидаю увидеть бледную кожу цвета слоновой кости, густые темные волосы и пылающие огнем глаза. Кривую ироничную ухмылку. А замечаю удушливо-вежливую улыбку, аккуратно подстриженные волосы, убранные назад с помощью геля, и небрежно наброшенный на плечи бомбер с эмблемой «Хейлис». Но самое страшное – его глаза. Спокойный, предельно безразличный и надменный взгляд.

Дерек – идеальный парень, о котором я грезила два года, – теперь кажется странным. Ненормальным.

С силой стискивая пальцами корпус ноутбука, я едва не ломаю ногти и недовольно цокаю языком. До чего же глупо. Да, за последние недели в жизни многое поменялось, но это не значит, что я откажусь от своих настоящих желаний, правда? Их легко исполнить, достаточно одного щелчка когтистыми пальцами, одного довольного взгляда, одной четкой мысли… Я гоню их прочь из головы, стараюсь сосредоточиться на реферате, который никогда не напишу сама.

Чего и стоило ожидать – ничего не выходит. Перед глазами снова всплывает развалившийся в кресле в гостиной Мер. Я помню, как он смеялся надо мной, издевался, не выдав ни единого условия контракта. Контракта, который я и в глаза-то не видела. Быть может, мои желания ограничены тремя, как в сказках про джиннов, а может, спустя пару месяцев Мер с той же самодовольной ухмылкой утащит меня в Ад. По спине пробегает холодок, окно программы на экране расплывается и напоминает неприглядное месиво.

Длинные ногти поблескивают в ярком свете потолочных ламп, когда я опускаю ладони на клавиатуру. Но ведь я могла бы еще раз пожелать любви Дерека? Что бы там ни говорил Мер о сокровенности этого желания. Или выиграть предвыборную гонку и стать новым президентом курса? Нет, это уж слишком, хватит и места вице-президента. Тогда я буду проводить больше времени с Дереком, виться вокруг него без страха показаться назойливой дурочкой. Да ко мне тогда даже стервы из группы поддержки не липли бы. Вроде той же Джеммы Андерсон. И всякие проблемы с Джейн решились бы сами собой.

Интересно, она все еще злится из-за этой ерунды с демонами? Наверняка. Я несколько раз ловила на себе ее злобный взгляд – для нее я теперь такая же стерва, как Джемма – для всего колледжа. Но и черт с ними. Сейчас надо бы разобраться с вопросами поважнее.

Если желания у меня три, следующее станет последним. Я получу Дерека или место под солнцем, и моя жизнь оборвется. Господи, кто тянул меня за язык, когда я просила Мера принести таблетку аспирина? Я готова схватиться за волосы и испортить прическу, отбросить ноутбук на пол или броситься на футбольное поле к Дереку и во всеуслышание крикнуть, что он мне нравится, лишь бы избавиться от глупого желания попросить об этом Мера.

Как успокоиться, когда все мысли заняты этой глупой игрой в исполнение желаний с демоном, которого я боюсь даже позвать лишний раз? Может быть, простое «явись, я хочу поговорить» он тоже примет за сокровенное желание. Черт побери, я даже не представляю, что значит «сокровенное желание» в представлении таких, как он. Черт бы побрал Джейн Морган, которой хватило ума оставить дверь комнаты открытой. Или ту водку с вечеринки. Да кого угодно, лишь бы не меня.

Из липкого плена раздумий меня выдергивает знакомый голос. Хрипловатый, удивительно низкий для двадцатилетней девушки. Сегодня Джейн пришла в строгом приталенном платье, распустила волосы, подкрасила губы и неумело подвела глаза. Под мышкой у нее красуется толстый старенький ноутбук, с которым она вечно ходит на занятия. Держится Джейн на удивление прямо, и лишь спустя пару мгновений я замечаю, что она на каблуках – удивительно высоких для того, кто годами носил классические оксфорды и потрепанные кеды.

– Ты не видела Дерека? – уточняет Джейн спокойно, но покачивается, стараясь удержать равновесие и не ударить в грязь лицом.

Неужели планирует провести так весь день? Я поспорить готова, что уже к трем часам Джейн сбросит туфли и будет ходить по корпусу босиком, лишь бы не выглядеть как вставший на ходули пингвин.

Ухмылку сдержать не так-то просто, но я стараюсь. Мне-то точно нельзя сплоховать. Ни перед Джейн, и уж тем более ни перед Дереком.

– А то ты сама не знаешь? – говорю я с долей иронии. – Половина первого, у них тренировка в самом разгаре. Да и с чего ты у меня-то спрашиваешь? Я в секретарши к Уилсону не нанималась.

Но с Джейн все и так понятно. Она могла бы пройти мимо, выбежать на поле, как еще одна дурочка из группы поддержки, и броситься прямиком к Дереку, а вместо этого пришла сюда – в холл перед столовой, к тому самому окну, где постоянно сижу я. Ей просто хотелось покрасоваться. Показать, что она тоже может быть «девчонкой с симпатичной мордашкой».

Ага, как же. Джейн напоминает дурнушку из старых комедий, которые крутили по телевизору в двухтысячных, только стать принцессой ей не светит – скорее злобной ведьмой. Я мрачно усмехаюсь себе под нос.

– Даже если бы ему нужна была секретарша, тебя бы он не взял. Должность вице-президента он же тебе не предложил, правда? А мог бы. Полезно иметь под рукой дочку ректора. Но, видимо, терпеть тебя даже в обмен на милость твоего папочки – то еще удовольствие.

Кажется, весь колледж замолкает на несколько секунд: не слышно ни гомона за открытыми дверьми столовой, ни шума с футбольного поля, ни ритмичного позвякивания лифта неподалеку от парадных дверей, ни топота на втором этаже. Какая же Джейн на самом деле гадина. Мы ведь разобрались с ее проблемой, разве нет? Сделанного не воротишь, и я не могу забрать слова назад или отказаться от контракта с Мером. Он попросту прикончит меня – ему же плевать, чья душа попадет в его когтистые лапы. Неужели Джейн не в состоянии понять очевидного?

Я не собираюсь рисковать жизнью ради ее прихоти.

Равно как и терпеть откровенные издевательства. Может быть, я всего лишь дочь ректора и пока ничего из себя не представляю, но у меня есть все шансы стать кем угодно. Теперь – точно. А вот у Джейн ничего не выйдет. Недостаточно просто нацепить платье и накраситься по урокам на ютубе, чтобы заслужить уважение ребят и симпатию Дерека. Да и он уже отказал ей однажды.

Я не позволяю мрачной ухмылке сползти с лица.

– Ах, ну если так, то я передам Дереку твои слова, когда он будет в состоянии меня вытерпеть. – И я с новыми силами берусь за реферат – буквы перед глазами больше не плывут, будто от неумелых шпилек Джейн у меня открылось второе дыхание. – А теперь, если ты все сказала, проваливай отсюда и не мешай мне заниматься делами. Пара через час, мне некогда выслушивать твою ерунду. Хочешь – передай Дереку сообщение через карты таро, или как ты там обычно с людьми связываешься.

– На твоем месте я бы помалкивала, Сильви.

– Не боишься мне угрожать?

– Рано или поздно ты загадаешь свое идиотское желание, и он от тебя отстанет. И вот тогда я покажу тебе, что значит ад, Сильвия. У тебя не было никакого права отбирать его у меня. Но я-то тоже могу кое-что у тебя отобрать.

Дерека? Я едва не смеюсь Джейн в лицо. Отобрать то, что мне даже не принадлежит? Сильное заявление. С тем же успехом Джейн могла бы попытаться вставлять палки в колеса Джемме Андерсон. Вот уж кто устроил бы дурочке сладкую жизнь и настоящий ад. Подумать только, а ведь когда-то я сама выгораживала серую мышку Джейн перед этой стервой – вставала на ее защиту, когда Андерсон решила превратить провинциалку из Луизианы в козла отпущения.

«Таким, как она, в «Хейлис» не место», – то и дело повторяла Джемма, когда собирала подружек и спускала вещи Джейн в унитаз или забрасывала на футбольное поле под вечер.

Может, хоть в чем-то эта корова не ошиблась.

– Ну ты и стерва, Морган, – качаю головой я. – А ведь если бы не я, ты бы сейчас сидела в углу и хныкала, потому что кто-нибудь из прихвостней Джеммы разбил бы твой единственный ноутбук. А я-то тебя человеком считала.

Ответить Джейн не успевает. Со стороны парадных дверей доносится оглушительный гул, нестройный хор голосов наперебой скандирует гимн колледжа – это футбольная команда в полном составе вернулась с тренировки. До главного матча сезона осталось всего ничего, и большинство студентов замерли в ожидании: принесет ли Дерек Уилсон, восходящая звезда молодежного футбола, победу колледжу или они снова будут довольствоваться вторым местом? И большинство ребят настроены оптимистично.

И вся толпа неумолимо движется в сторону столовой: команда в полном составе, Джемма Андерсон и ее ехидные подружки, зеваки, потянувшиеся в корпус с футбольной площадки. Самое время схватить ноутбук и скользнуть в сторону лестницы, бросить Джейн здесь – она как раз хотела встретиться с Дереком, вот пусть и наслаждается возможностью, – но я будто приросла к месту. Нервно сглотнув, как завороженная наблюдаю за идущим впереди всех Дереком Уилсоном в черно-красной футбольной форме. Улыбается он ослепительно ярко, но впервые его улыбка кажется мне странной. Искусственной. Глуповатой.

– О, глянь-ка, кто здесь, – гремит его голос на весь коридор. Смотрит Дерек только на Джейн – меня для него будто бы и не существует. – Морган, ты как раз вовремя. Знаешь, у меня нет времени возиться со всеми этими президентскими делами, возьми парочку на себя, а? У нас с ребятами одни тренировки на уме, до матча буквально пара дней осталась. Ты-то умненькая, разберешься как-нибудь.

На лице стоящей позади Джеммы Андерсон отражается откровенная неприязнь, да и я наверняка выгляжу не лучше. Значит, с Дереком Джейн уже спелась? И весь этот спектакль в холле был разыгран для меня одной? Все ради того, чтобы вывести меня из себя и выставить дурой перед всем колледжем. Перед командой, перед Джеммой и перед самим Дереком.

Ну и дрянь.

Держу себя в руках я лишь усилием воли.

– Смотрю, вы и так отлично сработались, – натянуто улыбаюсь я и бросаю холодный взгляд в сторону Джейн. – Не представляю, зачем тебе понадобилось передавать что-то через меня, Джейн.

– Разве это не единственное, на что ты способна?

Среди ребят пробегает смех, кто-то из подружек Джеммы тыкает в меня пальцем и шепчет что-то на ухо защитнику футбольной команды, Майклу, дружку Дерека, такому же амбалу.

Ну-ну, неизвестно еще, кто будет смеяться последним.

Ни за что я не стану подыгрывать этой заносчивой гадине, этой выскочке. Подумать только, всего неделю-другую назад я считала ее подругой. Единственной девчонкой в колледже, кто воспринимал меня всерьез и не считал глупой пустышкой, оказавшейся в «Хейлис» лишь благодаря должности отца.

Времена меняются.

– Но это уже больше, чем можешь ты. Но не переживай, Джейн, когда-нибудь и у тебя получится хотя бы платье правильно надеть.

Теперь моя очередь смеяться. Я ядовито улыбаюсь и поднимаюсь с места, подхватив свой небольшой ноутбук, и пробираюсь сквозь толпу в сторону выхода.

– Бросьте, девчонки, не надо из-за меня ссориться, – доносится мне в спину снисходительный голос Дерека.

Не хватало еще потерять лицо перед такой толпой народа. Может, попросить Мера разобраться со всем этим дерьмом? Он бы справился, поди ему даже понравилось бы. Но тратить последнее желание на одержимую черной магией язву – еще чего!

А получилось бы очень даже неплохо. Неужели тебе не хочется устроить сцену на весь колледж? Показать ей, кто здесь королева?

Теперь-то я знаю, что низкий, глубокий голос в голове принадлежит Меру. Так и застываю у дверей с ноутбуком и сумочкой под мышкой. Табуном пробегающие вдоль позвоночника мурашки уже не кажутся чем-то из ряда вон, я нервно сглатываю, не представляя, что стоит сказать или сделать.

Что, если на самом деле он все это время стоял у меня за спиной? Со смехом наблюдал за нашей с Джейн перепалкой, развлекался вовсю. Ему ведь ничего не стоит забраться ко мне в голову. Прочесть и перепутать между собой мысли, чтобы я поскорее загадала все желания и сгинула в адском пламени. Возможность добиться чего угодно в жизни уже не кажется такой привлекательной, я предпочла бы просто развлекаться дальше – скучать на занятиях, заискивающе улыбаться Дереку и отвязно танцевать на вечеринках, – а не опасаться любой неосторожной мысли.

Не бойся так, детка. Ты не умрешь раньше времени, если будешь хорошо себя вести.

И его смех эхом отдается в сознании. Веселый, леденящий душу и пробирающий до мурашек.

Ни о каком реферате уже не идет и речи, так что до следующего занятия я просто сижу во дворе. А когда занимаю место в аудитории, то чувствую на себе чужие взгляды – это Джемма обсуждает меня с подружками. А может, кто-то из команды болтает глупости. Я не обращаю на них внимания. Но когда в аудиторию заходит Дерек под ручку с Джейн, мое терпение наконец лопается.

Да какого черта? Такие ему на самом деле нравятся? Подлые, гадкие и невзрачные идиотки?

Улыбается Джейн до отвращения самодовольно. До чего приятно было бы стереть эту улыбочку с ее неумело накрашенного лица. Я проглатываю легкомысленное желание и демонстративно выхожу из аудитории, хотя до конца занятий еще полтора часа. Черт с ним, с прогулом, закрою как-нибудь. В конце концов, один раз попрошу папу прикрыть меня в колледже. Надо же хоть иногда пользоваться положением, о котором все болтают без умолку.

А сейчас мне до жути нужно проветриться.

Ты такая забавная, Сильвия. Неужели тебя правда так легко вывести из себя?

Быть может, демоны не такие и отвратительные существа, но Мер – воплощение паскудности, и я не отказалась бы залепить ему звонкую пощечину. Только второй раз вряд ли получится. Мне только и остается, что цокать каблуками по каменной лестнице перед парадными дверями колледжа «Хейлис» и надеяться, что банка колы и ланч в ближайшем ресторанчике приведут меня в чувство.

Не приведут, и я об этом знаю.

Глава 9

Мер

Месяц назад

Ад прогнил. Развалины, пыльные улицы и опустевшие дома – вот и все, что осталось от когда-то шумного города отвергнутых Небесами. Ни криков, ни смеха, ни ленивых попыток демонов вырваться на свободу – ничего из того, к чему когда-то привык каждый из нас. Вокруг стоит смрад разложения и вековой пыли, порывистый ветер блуждает меж когда-то приличных улиц, нараспашку раскрывает двери и заглядывает в пустые комнаты.

От Ада тут одно название. Если когда-то демоны и представляли опасность, то сейчас от этой опасности не осталось и следа. Я лениво потягиваюсь, сидя в потрепанном кресле, и закидываю ноги на стол. Я единственный, кому еще не наскучило развлекаться со смертными, но столетия в Аду, когда никто на Земле не вспоминает ни о демонах, ни о магии, – скука смертная, повеситься можно. Я бы и не против, только есть в жизни своя прелесть.

И на Земле жизнь бьет ключом. Смертные умеют развлекаться, и я с удовольствием присоединюсь к ним в десятый, сотый, тысячный раз. Пусть хоть одна заблудшая душа вспомнит о магии, раскопает где-нибудь ритуал призыва и совершит одну из самых больших ошибок в своей короткой жизни. Душу – в обмен на сокровенное желание? Чего проще, разве что ни один демон никогда не скажет, что это за желание и как скоро смертный лишится души. Через пару часов? Дней? В прошлый раз, когда мне повезло застрять на Земле, я провел там около двух лет – вдоволь поиздевался над наивными смертными, напитался их эмоциями до отвала и вернулся в Ад, полный энергии и сил.

А теперь? Теперь сижу здесь и жду, задыхаясь от вони, кривлюсь каждый раз, когда кто-нибудь из демонов опускает руки. Парочка таких сидит неподалеку, без энтузиазма бросают кости и не могут даже оторвать когтистые ладони от стола. Вот уж кого не интересуют контракты. Уставшие, они только и могут, что ждать своей кончины. Без душ смертных все они рано или поздно лишатся сил и погибнут от голода, но рано или поздно – это когда? Годы идут, проходят века, сменяются тысячелетия, а большинство демонов в Аду все те же – бледные тени самих себя, они прожигают жизнь за игрой в кости, бессмысленной болтовней и попытками отказаться от грехов и пороков, какие даровал им когда-то Господь.

От своей природы не сбежать, как ни крути, и я качаю головой, отворачиваясь в сторону. Я сдаваться точно не готов. От жизни нужно брать все, и рано или поздно где-нибудь на Земле найдется смертный, готовый обменять собственную жизнь на глупое желание. Может, даже на парочку, если будет хорошо себя вести. Деньги? Власть? Слава? Все они хотят одного и того же, просто в разных пропорциях.

За обшарпанными каменными стенами завывает ветер, пыль бьется в окна, сидящие в дальнем конце зала демоны с грохотом бросают на стол кости и ругаются себе под нос.

– Сдавайся, Тан, – говорит один из них, отпихивая кости в сторону. – Ты проиграл.

– Надежда умирает последней, – хохочет в ответ второй. – Я еще отыграюсь. Бросай давай. Времени полно.

Когда в затянутых пылью и гарью небесах вспыхивает едва заметная точка, мало кто в Аду ее замечает. Небольшой лист бумаги плавно планирует вниз и крутится под порывами ветра. Печать на нем сверкает ярким пламенем – подпись кровью, поставленная смертным. Контракт проплывает над кое-где разрушенными крышами, вихрем несется дальше вместе с клубами дорожной пыли, пока до боли знакомый запах серы не забивается в ноздри.

Контракт – самая ценная валюта в Аду, билет в мир смертных, от которого в прошлом не отказался бы ни один здравомыслящий демон. Сейчас же никто и думать о контрактах не хочет. Некоторые отмахиваются от бумаги, как от назойливой мухи; другие провожают ее взглядом и ленятся подняться с занятого пару веков назад ложа. Не хотят и когтем пошевелить ради смертных. Или собственного благополучия.

Я подскакиваю с места сразу же, едва чувствую вкус похоти – его ни с чем не перепутаешь: слишком сладкий, до противного въедливый, оставляющий пряное послевкусие. Вот и глупый смертный, которого я ждал последние два столетия. Что это будет на этот раз? Секс? Убийство? Предательство? Банальная зависть? Довольно облизываясь, я предвкушаю чудесный отпуск на Земле – на несколько месяцев или даже год, если повезет. Развлечься как следует, вдоволь насытиться эмоциями и утащить душу бедняги в Ад.

Она будет питать меня следующие несколько столетий. О том, что произойдет, когда смертные окончательно забудут о ритуалах призыва, думать не приходится. Это тоже моя работа – подсунуть нужные книги другим смертным, когда представится возможность. Позаботиться о будущем.

– Вы даже не попытаетесь? – вскидываю брови, оборачиваясь к демонам за столом.

Кости все еще гремят по дереву.

– Зачем? От этой дряни одни проблемы, – нехотя качает головой Тан. – Ты один упираешься, а мог бы расслабиться, может, из этого чего и получилось бы.

– Думаешь, Создатель простит вас? – я едва не смеюсь. – Как только устанет наблюдать за вашими потугами страдать – обязательно. Но на этот раз он ударит наверняка, и вы просто передохнете, так и не почувствовав вкуса этой жизни.

– У этой жизни нет вкуса, Мер. Проваливай, там тебя контракт ждет. Честное слово, без тебя в Аду спокойнее, – Тан машет рукой и хмурит брови. – Да чтоб его, опять проиграл. А ведь был уверен, что выиграю.

– Вера не твой конек, Тан.

Ад прогнил, но я не собираюсь гнить вместе с ним. Демон или нет, в Аду, на Земле или на Небесах – я готов биться до конца. И пусть Ад рухнет или обратится прахом прямо у меня на глазах, я останусь верен себе. Демоны созданы, чтобы заключать контракты со смертными. Исполнять их желания. Толкать на грех. Поглощать души. И наслаждаться их удивительными, зачастую такими яркими эмоциями.

Такими, каких в Аду днем с огнем не сыщешь.

Контракт валяется посреди дороги, как могла бы валяться никому не нужная газета в мире смертных. Всего одна страница – ни условий, ни попыток себя обезопасить. Мои губы искривляются в улыбке. Правильно, они все равно не работают. На пропахшем серой и кровью листе плотной бумаги выжжено имя и виднеется еще тлеющая подпись.

– Я принимаю твои условия, Сильвия Хейли, – громко и отчетливо произношу я.

Вглядываюсь в тусклое подобие солнца под высоченными каменными сводами: когда-то яркий сгусток лавы сейчас напоминает тлеющий в камине уголь.

– И готов исполнить твое желание, каким бы оно ни было.

Неважно, кто такая Сильвия Хейли и чего она на самом деле желает. Неважно, кого она хочет перед собой видеть, – я стану именно тем, о ком малышка мечтала всю жизнь. Сделаю именно то, чего она от меня ждет. Заберусь так глубоко ей в голову, что ни одна, даже самая незначительная ее мысль от меня не ускользнет. И загоню ее прямиком в ловушку, когда она будет ожидать этого меньше всего.

Ах, это сладкое предвкушение. Вдоль позвоночника пробегают мелкие мурашки, меня тянет в сторону, будто кто-то наверху дергает поводок невидимого ошейника. Всего несколько мгновений, и я вновь окажусь в мире смертных – чувственном, ярком, полном вкусов и запахов, о каких в Аду остается только мечтать. Горечь зависти, сладость похоти, острота гнева и их самые причудливые сочетания – невероятный коктейль. Достаточно попробовать его однажды, и отказаться уже невозможно.

И я не представляю, как братьям удалось выбросить из головы эти вкусы и ощущения. Как они сумели укротить внутренний голод – единственный раз, когда я задержался в Аду дольше, чем на пару сотен лет, он чуть меня не прикончил. Возникшая внутри черная дыра, казалось, поглотила бы меня без остатка, и лишь новый контракт, который я зубами выгрыз у тогда еще готового побороться за место под солнцем Тана, спас меня от неминуемой гибели.

А может, мне просто хотелось так думать. Точно как сейчас хочется думать, что желание Сильвии Хейли окажется таким же простым, как и десятки желаний смертных в прошлом. Кто знает, какой сюрприз подбросит мне судьба на этот раз.

– Как ты думаешь, надолго его еще хватит? – спрашивает Тан, в последний раз бросая кости на стол.

– Не может ему везти вечно. Однажды он тоже вернется с охоты разбитым. Рано или поздно мы все встретимся со своими добродетелями.

– Но до этого же везло. Да черт бы его побрал! Опять!

Демоны на время умолкают, за окнами завывает ветер, вновь поднимая в воздух клубы дорожной пыли, а на столе одиноко лежат белые кости – когда-то вырезанные из настоящих человеческих костей – и демонстрируют две единицы на ребрах. Глаза змеи никогда не предвещают ничего хорошего.

Глава 10

Мер

Мир смертных – удивительное место, полное противоречий и ярких, легко считываемых эмоций. Стоит слегка сосредоточиться, как можно почувствовать чьи-то эйфорию, отчаяние, гнев или всепоглощающую зависть. Достаточно указать пальцем в направлении любого смертного, чтобы попасть в грех. Они упиваются ощущениями, наслаждаются пороками и взращивают внутри идеальные, такие сладкие и притягательные души. Хочется протянуть когтистые пальцы и прикоснуться к каждой, попробовать их на вкус. До чего же обидно, что наложить на них руки можно только с помощью контракта. Так много добра пропадает зря.

Я разочарованно вздыхаю и прикуриваю вторую подряд сигарету. Горький вкус табака оседает во рту, дым забивается в нос и густым облаком слетает с тонких губ. Развлечения у смертных тоже что надо. В прошлый раз, когда мне доводилось вдыхать земной воздух, табак либо жевали, либо заталкивали в громоздкие курительные трубки, а качественный алкоголь был уделом богатых. Обо всем остальном не шло и речи: под завязку забитые ночные клубы, не в меру открытая и яркая одежда, удивительная раскрепощенность. Пару столетий назад люди так не отдыхали. Но кто я такой, чтобы жаловаться?

В душном зале и так не продохнуть от удушливых запахов парфюма, выпивки и пота, а от густого табачного дыма становится только хуже. Сегодня мою голову не венчают громоздкие рога, нет когтей на кончиках пальцев, а кожа далеко не такая бледная, какой была утром. Стоя у барной стойки модного ночного клуба, я выгляжу как самый обычный человек: непослушные темные волосы небрежно убраны назад, металлические кольца на нижней губе блестят в свете неоновых огней и то и дело мигающих софитов, а надетая с потертыми джинсами свободная красная рубашка расстегнута на несколько верхних пуговиц.

Какие же смешные у малышки Сильвии желания, какие забавные вкусы. О чем она только думала, когда заключала со мной контракт? Из всех демонов в Аду ее личность притянула не кого-нибудь, а инкуба – исполнителя желаний, способного на многое, но далеко не на все. Впрочем, никто другой на ее зов все равно не откликнулся бы. Не теперь. О чем она мечтала в тот момент? О своем драгоценном футболисте, черты которого отпечатались на моем лице? На тонких губах, на высоких скулах, на разрезе глаз и на широкой, мощной челюсти. Но думала Сильвия и кое о ком еще: образ школьного хулигана в ее сознании так и не угас, и мне достались десятки украшений по всему телу, привычка курить по паре раз за час и бунтарское чувство стиля.

Вместо могущественного покровителя она призвала парня своей мечты, только так этого и не поняла. И меня это забавляет. Я наблюдаю за ней и ее завистливой подругой, за тем, как они обе поглядывают на Дерека Уилсона, и смеюсь над ними изо дня в день. Осознает ли Джейн, что я мог не явиться на ее зов? Нет, конечно же нет. Мне ничего не стоило проигнорировать зуд под лопаткой, когда она прочла заклинание и пролила кровь в самый центр пентаграммы на полу, но до чего приятно было видеть, как искажается в гримасе отвращения ее лицо.

«Я ненавижу тебя, Сильвия Хейли», – вот что читалось в ее взгляде в тот день. А как она сжимала маленькие кулаки и стискивала губы – как будто слизняка проглотила. Я вижу смертных насквозь, и зачастую ими так легко управлять. Зависть, гнев, жадность и похоть – вот и все, что ведет вперед большинство из них, их лишь нужно подтолкнуть в нужную сторону.

– Не занято? – девушка в коротком красном платье кивает на барный стул неподалеку и заискивающе улыбается. Я лениво оборачиваюсь на голос и довольно ухмыляюсь в ответ. – Тут просто яблоку негде упасть.

Вранье. У бара нет никого, кроме уставшего бармена за стойкой – тот в который раз протирает давно чистые стаканы, с тоской поглядывая в сторону танцпола. Я готов спорить, что бармен торчит в клубе уже восьмой или десятый час и мечтает поскорее вернуться домой из этого царства греха. Воздух насквозь пропах желанием и совсем немного – завистью, ревностью и недовольством. Ощущения смертных кажутся фоновым шумом, четкими остаются лишь мысли Сильвии.

В один момент ей хочется еще немного выпить, а уже через пару минут – найти в толпе извивающихся на танцполе тел Дерека или Джейн. Они ведь наверняка пришли вместе. Как же ее это бесит.

– Ищешь компанию, детка?

Я в очередной раз затягиваюсь и выдыхаю сизый дым под неодобрительный взгляд бармена и заинтересованный – девушки в красном платье. В ее душе, в ореховых глазах плещется желание – такое же, как у зажимающихся в туалете клуба парочек. И их желания я чувствую тоже.

– Поверь мне, я – худший, кого ты могла бы сегодня выбрать.

И я, в отличие от нее, не вру. Смертные, не связанные со мной контрактом, – расходный материал, и я разорву любопытную девицу на части, если захочу. И вовсе не так, как она себе воображает. Она сгорит подо мной, тонкая оливковая кожа покроется уродливыми ожогами, пойдет волдырями, полосами под напором острых черных когтей. От нее мокрого места не останется – лишь неприметная горстка пепла.

Только никакого удовольствия от поистине чудовищного соития я не получу, пусть и поглощу все желание дурочки без остатка. Как ни старайся, а душу ничем не заменить – на грехах и пороках, ярких эмоциях и желаниях смертных далеко не уедешь. И душа Сильвии Хейли сверкает, как бриллиант в свете софитов, когда я поднимаю взгляд на танцпол. Как долго она будет сдерживаться? Сколько еще собирается прятать от меня свои желания? Нет, не так. Сколько еще она собирается их подавлять?

От судьбы, быть может, и получилось бы убежать, но от скрепленного кровью контракта – никогда.

– Ну почему же? Я только что оттуда, – мисс Красное Платье кивает на танцпол. – И ты выглядишь куда лучше тех неотесанных мужланов, что пытались лапать меня за все места.

– Уж лучше бы ты поддалась одному из них, глядишь, сейчас тебя зажимали бы в туалете, как твою подружку. Ты же завидуешь ей, правда? Чего тебе хочется, так это оказаться на ее месте, и ты готова подцепить первого встречного – такого, какой придется тебе по вкусу, – лишь бы доказать, что ты ничем не хуже. Я угадал? – я сверкаю зубами – ровными, вовсе не острыми сегодня вечером – и с издевкой скалюсь.

Улыбка мгновенно стирается с ее лица, взгляд мрачнеет. Она заносит руку, будто в попытке залепить мне пощечину, но быстро ее опускает – низенькая, девица едва ли дотянется до моего лица. Чуть больше семи футов роста – еще один подарок от Сильвии, избавиться от которого не выйдет.

Давай, детка, утопи свое горе в алкоголе. Разозлись, оторвись на той самой подружке, ворвавшись в кабинку женского туалета в самый неподходящий момент. Тебе же этого хочется.

– Хамло.

Она подхватывает сумочку с барного стула и скрывается в толпе. Шлейф разочарования тянется за ней сквозь зал.

Мир смертных – удивительное место, и я не против задержаться здесь подольше. Насладиться влиянием на их падкие на пороки душонки, упиться вкусом чужого горя и злости, а вместе с ними – дорогих сигарет и крепкого алкоголя, какими меня так великодушно угощает Сильвия. Я ведь заявился в клуб по ее приглашению, поддавшись одному из «не-таких-и-сокровенных» желаний.

«Я хочу показать, что тоже кое-что умею», – так она сказала. Любой на ее месте десять раз потребовал бы от меня безграничной власти, кучу денег или устранить злейшего врага, но Сильвия предпочла идти другим путем. Доказать охомутавшей футболиста подружке, что и у нее есть козырь в рукаве. О том, что у Джейн сугубо платонические отношения с Дереком и та лишь пытается выдать их за романтические, я рассказывать не стал. Пусть Сильвия догадается об этом сама, набив десяток шишек.

Кто я такой, в конце концов, чтобы обламывать ей удовольствие? Такой гениальный план – притащить на вечеринку незнакомого парня, подозрительно похожего на Дерека Уилсона, в котором ее подруга мгновенно узнает демона, чтобы заставить окружающих завидовать. Ревновать. Кусать локти и думать, какой шанс они когда-то упустили. Додуматься до подобной глупости могла только смертная.

Какая разница, кто с кем спит? Всегда можно сменить партнера. Хоть весь клуб перетрахать, если захочется. Но Сильвия удивительно целеустремленная девочка, и если она решила добиться внимания Дерека, то она его добьется. Даже если мечтает на самом деле о другом.

И когда Сильвия наконец подбирается к полупустому бару в коротком черном платье, со светлыми локонами, спадающими на плечи, и с призывно блестящим серебряным колье на тонкой шее, я самодовольно улыбаюсь.

Всего десять-пятнадцать минут, проведенных на танцполе, и ее терпение лопнуло.

Что, детка, устала просто смотреть и решила взять быка за рога? Прости, ты сама попросила меня заявиться сюда без них.

Она хмурит светлые брови.

Я улыбаюсь шире.

– Пойдем, хватит тут прохлаждаться.

Сильвия хватает меня за руку, под грохот музыки тянет в сторону хаотично двигающихся в танце людей. Протискиваться между ними с моей комплекцией сложновато, но половина смертных расступается в стороны сама – та половина, что еще в состоянии соображать, а не упилась вусмерть.

– Ты же сама попросила меня подождать. Как ты там сказала? Ах да, тебе нужно было посмотреть, с кем пришел Дерек, – произношу я как можно громче – так, что парочка неподалеку поворачивает к нам головы, расслышав меня даже сквозь гул бьющей по ушам музыки.

– Заткнись! – кричит Сильвия, когда останавливается посреди танцпола.

Мигающий разноцветными огнями свет падает на ее бледное лицо, на переливающийся блестками макияж и аккуратно подведенные серо-зеленые глаза. На нас оглядывается все больше людей, кто-то шепчется, но за оглушительным ревом сменяющих друг друга треков шепота совсем не слышно. В голове Сильвии кавардак, мысли хаотично сменяют друг друга, мечутся от одного к другому, но она быстро берет себя в руки и прижимается ко мне в танце.

– Какого черта, Мер? Я просила тебя только об одном – составить мне компанию этим вечером, это вовсе не значит растрепать всем, о чем я думаю.

– Твое желание – закон.

Я откровенно издеваюсь над ней, склоняясь чуть ниже и крепко прижимая ее к себе – крепче, чем стоило бы. Даже на каблуках Сильвия кажется низкой. Я усмехаюсь, представляя, как мы смотримся со стороны.

– Но ты ведь знаешь, что на самом деле хотела вовсе не этого? В твоей голове столько разномастных мыслей, но ни одна из них не касается Дерека. Детка, ты даже о Джейн не задумываешься. Тебе не стыдно так откровенно врать?

Может быть, на щеках Сильвии выступает румянец, а может, виной тому красноватое освещение. Диджей за пультом выбирает спокойную композицию, и атмосфера на танцполе мгновенно меняется. Смертные больше не делают вид, будто бьются в конвульсиях, зато гораздо активнее льнут друг к другу, и их желания становятся ярче, проступают отчетливее. Так и тянет надавить на них, заставить устроить из сегодняшней корпоративной вечеринки настоящее шоу.

Чудесную оргию. Кровавую баню. А можно и совместить, если захочется. Я в предвкушении облизываю пересохшие губы.

– Не твое дело, – Сильвия гордо вздергивает нос.

Сколько спеси для девчонки, чьи желания и стремления у меня как на ладони. Для девчонки, чьи мысли снова и снова сводятся к одному – к тому, что она не прочь представить на месте своего драгоценного Дерека рогатого демона. Почувствовать, как я буду стискивать ее бедра когтистыми пальцами; узнать, насколько яркие следы могут оставить на тонкой коже острые зубы; ощутить, какой у меня на самом деле длинный язык.

Похоть – мой грех, и то, что Сильвия этого так и не поняла, не делает ей чести. Но чем ярче разгорается ее желание, тем проще будет на нем сыграть. И я готов щелкнуть пальцами в любой подходящий момент. Может быть, спустя пару коктейлей Сильвия поведет себя не лучше девицы в красном платье. Насколько сильна ее воля? И как много она готова выпить сегодня вечером?

– Мое, – это жутко неудобно, но я склоняюсь еще ниже и обжигаю дыханием кожу у нее за ухом. – Я здесь, чтобы исполнять твои желания, Сильвия, а ты только и думаешь о том, как сильно меня хочешь.

Ее попытки вырваться ничего не стоят – она пытается оттолкнуть меня в сторону, упирается ладонями в грудь и отворачивается, но мгновенно успокаивается, едва заметив, как странно поглядывают на нее люди. Знакомые, однокурсники, может быть, даже друзья. Смотрит ли на нее Джейн? А Дерек, ради которого она затеяла этот до смешного абсурдный спектакль? Ей ничего не стоило явиться на пышную вечеринку в честь победы футбольной команды колледжа на чемпионате штата одной, познакомиться с кем-нибудь уже в клубе – сегодня здесь собрались не только студенты «Хейлис», но и ребята из других колледжей. Народу полно, даром что клуб огромный.

Но Сильвия предпочла играть по другим правилам. И отступать уже поздно.

– Отпусти, – цедит она сквозь зубы, впиваясь в мое запястье под манжетами рубашки длинными ногтями. – Я не собираюсь потакать твоим тупым шуточкам, Мер. Мы пришли сюда разобраться с Дереком, и тебе просто нужно сделать вид, что ты во мне заинтересован, а не выдавать это за мое сокровенное желание.

– Самое сокровенное, – шепчу я еще жарче, не обращая внимания на неприятное напряжение в плечах. – Как думаешь, что произойдет, если как-нибудь я явлюсь к тебе во сне? Там, где ты не сможешь себя контролировать и где твои грязные мысли с легкостью станут реальностью. Могу подсказать, если сама не догадаешься: ты о Дереке даже не задумаешься.

Сильвия недовольно кривит пухлые губы, как если бы я предложил ей залпом выпить пару шотов горького тоника. Неприятно, а? У нее на лице написано, что она не против возразить и поспорить, вот только смысла в этом никакого: я могу забраться в ее сознание, ощутить на себе каждое, даже самое незначительное желание и воплотить его в жизнь, если посчитаю нужным. В один момент ей захотелось бы потрогать мои рога, и все это я мог бы с легкостью устроить.

Но какой в этом интерес? Душа смертного должна настояться, превратиться в вязко-сладкий сгусток энергии, и кто я такой, чтобы лишать душу возможности как следует насытиться грехом? Управлять людьми до смешного просто: нужно создать для них иллюзию вседозволенности, показать, как много ты на самом деле можешь им подарить. Тогда не пройдет и пары месяцев, как они будут валяться у тебя в ногах и умолять убрать своих конкурентов, сломать кого-нибудь, подарить им немного отвратительно-жгучей любви.

Малышка Сильвия просто сосредоточилась не на том. Вместо того чтобы начать с устранения подружки, она решила добиться любви. И совсем не такой, какой на самом деле желает.

– Это все твои адские флюиды, – шипит Сильвия едва слышно, крепко сжимая мои широкие ладони своими. Длинные, покрытые алым лаком ногти поблескивают в свете неоновых ламп. – Так ведь? От тебя с первого дня несет сексом, будто ты пару минут назад вышел из номера мотеля, где всю ночь кувыркался с десятком проституток.

– А я-то думал, отец научил тебя вести себя прилично.

Я улыбаюсь, делаю шаг назад, уводя Сильвию за собой. Мы легко скользим между медленно кружащими вокруг парочками, но привлекаем к себе слишком много внимания. Девица в красном платье провожает нас тяжелым взглядом из-за плеча высокого блондина в бежевом пиджаке – того самого, что десять минут назад развлекался с ее подружкой. Хорошая девочка, прислушалась к моим советам.

– Или хотя бы привычку анализировать происходящее. Но это по части твоей любимой Джейн, а?

– Заткнись. Это желание.

Сильвия краснеет, ямочки на ее щеках проступают отчетливее, когда она злится. Она впивается ногтями в мои ладони, будто надеется, что мне будет хоть немного больно. Когда-нибудь я отплачу ей тем же – в ту же секунду, когда мы выйдем из душного, пропахшего алкоголем, табаком и потом клуба и я снова приму истинный облик. Нынешний истинный облик. Я не помню, как выглядел на самом деле, – так уж сложилось, что в Аду зеркал не водится, а каждое путешествие в мир смертных вынуждает меня снова и снова привыкать к собственной внешности.

Инкуб, трикстер, перевертыш, лжец – кем только меня ни нарекали дома. Да и не только дома. Уж сколько раз я слышал от недовольных смертных, что поступаю нечестно. Им всегда хочется пожить чуть дольше, сколько бы желаний я ни исполнил. Ведь это так просто – поддаться соблазну и почувствовать себя всемогущим, забыть, что эта сила на самом деле принадлежит не кому-нибудь, а демону. Где они видели демонов, играющих по правилам? Идиоты.

Правила придуманы для дураков и тех, кому кажется, будто мир подчиняется каким-то закономерностям: зависит от их мыслей, образа жизни или даже желаний. Для наивных, которые еще верят, будто после смерти попадут на Небеса. Небеса пали много веков назад, и никакой всемогущий Господь давно уже не присматривает за смертными, а Ад ни на йоту не напоминает геенну огненную, какую рисует каждый второй в своих примитивных фантазиях. Но я предпочитаю не разочаровывать людей раньше времени – гораздо приятнее наблюдать, как искажаются от разочарования и непонимания их лица, когда я когтями вцепляюсь в их маленькие и яркие, как рождественские украшения, душонки.

Выдержанные как следует души смертных – лучшее, что мне доводилось пробовать в своей непозволительно долгой жизни. Но их противоречивые и яркие эмоции ничуть не хуже. И я предпочитаю брать от жизни все.

– Нет, детка. Это желание на сокровенное не тянет.

Однако на несколько мгновений я все-таки умолкаю. Оглядываюсь по сторонам в поисках высокого брюнета с зачесанными назад волосами и неуклюжей, до сих пор с трудом стоящей на каблуках дурнушки в таком же черном платье, как у Сильвии. О, если бы можно было выдать Сильвии звезду за самое идиотское выражение лица, я сделал бы это еще в начале вечера – в тот же миг, когда ее перекосило при взгляде на Джейн Морган.

Не переживай, Сильвия, ты еще получишь свою награду. Поверь, тебе понравится.

Отвечать мне без слов она так и не научилась. Мы кружимся в танце, прижимаясь друг к другу все крепче, и в один момент в голове Сильвии наконец устанавливается тишина. Злость уступает место желанию и легкому влечению. Руками она крепко обвивает меня за талию, щекой прижимается к моей груди и дышит слишком уж часто. Я чувствую, с какой скоростью бьется ее сердце, и запускаю пальцы в ее длинные волосы, умышленно испортив до этого момента идеальную прическу.

В темноте я вижу куда лучше смертных, и мне на глаза наконец попадаются Джейн и Дерек – сидят на узком диване из белой искусственной кожи, потягивают коктейли из высоких бокалов и мирно о чем-то беседуют. Наверняка об учебе, но Сильвия об этом и не задумается даже. Ей в голову полезут совсем другие мысли. Пара шагов вправо, я вытягиваю руку и заставляю Сильвию отклониться назад, а затем вновь прижимаю к себе. Ей ни к чему знать, что теперь мы не просто танцуем.

От нее за милю несет сладкими духами и немного, практически незаметно – алкоголем. С тех пор как мы вошли в клуб, Сильвия как минимум трижды прикладывалась к коктейлям в баре. Когда я веду ее в танце и вынуждаю повернуться, она наконец бросает взгляд на диван у стены. Хватка ее становится крепче, мысли путаются и перескакивают с одного на другое: желание продолжить, а то и сбежать с вечеринки, запереться в спальне и прочувствовать на себе, что значит захотеть демона, сменяется желанием демонстративно пройтись мимо Дерека и Джейн, заговорить с ними, крепко прижимаясь к моей широкой груди.

Бедняжка и впрямь воспринимает меня как своего бойфренда, каким можно похвастаться перед другим парнем на вечеринке. Неужели за эти несколько недель она так и не поняла, с кем связалась? Вопрос риторический. Я вижу ее насквозь и прекрасно знаю: нет, не поняла. Контракт для Сильвии – всего лишь досадное недоразумение, которое она намеревается игнорировать столько, сколько сможет. Я ставлю на пару дней. Максимум на неделю.

Она уже практически сломалась. Еще пара шагов в сторону пропасти, и я с легкостью столкну ее вниз, а затем поймаю, чтобы смаковать ее отчаяние и долго делать вид, что я на ее стороне. Я в предвкушении облизываю губы. Торопиться некуда, у нас впереди еще как минимум несколько месяцев, а то и лет, если все пойдет не по плану.

– За кого ты меня принимаешь, Сильвия?

Я не позволяю ей отстраниться, вынуждаю уткнуться носом мне в грудь, когда мы оказываемся в паре шагов от парочки на диване. Джейн склоняется чуть ближе к уху Дерека, увлеченно рассказывает тому о чем-то: ничего толком не слышно, но, кажется, речь идет о курсовой работе.

– Ты притащила в клуб демона, чтобы похвастаться им перед своим футболистом, а теперь ждешь, что я буду подыгрывать тебе до последнего? Знаешь, я мог бы свести вас троих с ума и посмотреть, как вы сгораете от желания. Ты бы отлично смотрелась между ним и своей подружкой.

– Иди к черту, – огрызается Сильвия шепотом.

Поднимает на меня взгляд – на дне ее глаз плещется выпитый недавно алкоголь. В таком состоянии она наверняка была бы не против оказаться между – между мной и кроватью, например. Или между барменом и барной стойкой, с очередным стаканом в руке.

– Я не собираюсь отступать от плана только потому, что ты…

– Сильвия! – окликает ее Дерек. Машет рукой и жестом приглашает подойти к дивану чуть поодаль от танцпола. – Мы как раз говорили о тебе.

– И не вздумай ляпнуть что-нибудь, – шепчет она, едва шевеля губами.

А то что? Не смеши, детка, ты не в том положении, чтобы указывать мне. Я здесь, чтобы исполнять твои сокровенные желания, а не участвовать в глупой разборке двух неудавшихся подружек. Но я подумаю, если ты будешь хорошо себя вести.

Джейн Морган смотрит на меня с холодным подозрением, словно видит за карими глазами – ярко-красные, а за кое-как приглаженной копной темных волос – мощные, покрытые отростками рога. Я уверенно ухмыляюсь в ответ, покрепче обнимая Сильвию за талию. Она ведь этого хотела? На щеках девчонки мгновенно проступает румянец.

– Смотрю, ты даром времени не теряешь.

Дерек кивает в мою сторону и со знанием дела улыбается Сильвии. Если он не дурак, то не заметить сходства между ними попросту не мог. Давай, мальчишка, подумай, какой ты на самом деле важный, представь себя мечтой любой девчонки в клубе, представь, как сильно они тебя желают. И я готов поклясться, что прочувствовал каждую из подобных мыслей Дерека Уилсона. Самодовольный, эгоцентричный и зацикленный на себе и футбольной карьере – чудесный экземпляр.

– Кто твой сегодняшний спутник?

– Мер…

– Мерсер, – я перебиваю Сильвию быстрее, чем она успевает сморозить глупость. Улыбаюсь.

– Очень приятно, Дерек. А это, – он небрежно машет рукой в сторону Джейн, – моя новая помощница, Джейн.

– Чудесное имя, – хмыкаю я.

– Спасибо. Но Уилсон, кажется, ошибся. Я всего лишь одна из студенток «Хейлис». И не помню, чтобы нашему мистеру совершенство нужна была помощница.

Музыка затихает, спокойная мелодия вновь сменяется танцевальной, и мы подходим чуть ближе к диванам. То, что было задумано как зона отдыха, сегодня выглядит жалко. Я кошусь на широкую металлическую лестницу, ведущую на второй ярус клуба – в закрытую вип-зону. Клуб сняли для студентов, и, судя по всему, посчитали, будто тем и так хватит пространства. Жаль.

Широкие кожаные диваны и утопленные в нишах столики пришлись бы как нельзя кстати. Там можно было бы развернуться как следует. С моих губ срывается разочарованный выдох.

– Брось, Джейн. Мы уже обсудили, что я хочу видеть тебя своей помощницей! Но если ты не поняла с первого раза, то я еще подумаю, стоит ли рекомендовать тебя профессору как вице-президента курса, – язык у Дерека слегка заплетается от количества выпитых коктейлей.

Он хмурит брови и поглядывает на Джейн так, словно та мало чем отличается от белого дивана. Как на пустое место. Но в голове Сильвии все равно разгорается пожар – она злится и завидует. Ах, это место должно было принадлежать ей. Ей, а не какой-то там Джейн.

Как же приятно сталкивать смертных лбами!

– Дурочек туда не берут. Да, Сильвия?

Посмеивается Дерек мерзко, но возмущение на лице Сильвии стоит того, чтобы потерпеть. Она гордо приосанивается, сверкает серо-зелеными глазами и покрепче обнимает меня за руку, как будто я должен стать ее щитом. Прикрыть от пьяных нападок Дерека, защитить от цепкого, недовольного и озлобленного взгляда Джейн.

– Ты, кажется, перебрал, Дерек, – поджимает губы Сильвия, а затем криво ухмыляется. – Поосторожнее с коктейлями, а то до понедельника в себя не придешь.

– Уж кто бы говорил, – фыркает Джейн. – Сколько ты сегодня уже выпила, Сильвия?

Еще немного, и пространство между ними заискрится от напряжения. Словно две школьницы, столкнувшиеся возле шкафчика капитана футбольной команды, они готовы изрыгать оскорбления и стараться побольнее уколоть друг друга, пока одна из них не сдастся. Только ставки здесь – не только внимание капитана и место в группе поддержки, но и чья-то жизнь. Кто сдастся первой: уверенная в своей разумности Джейн, которой не хватило ума прикончить Сильвию на месте и освободить демона, или высокомерная Сильвия, которая и не подумала, что избавиться от проблемы можно раз и навсегда? Их сердца еще не такие черные.

Очень жаль.

– Всего пару бокалов. Правда, Сильвия? – я с улыбкой заглядываю в ее глаза.

Смотри, я умею играть по твоим дурацким правилам. Тебе нравится?

Мне дорогого стоит не ухмыльнуться.

– Правда, – улыбаясь в ответ, Сильвия с нежностью гладит меня ладонью по груди, задевает ногтями пуговицы на рубашке.

В ее голове не проскальзывает и мысли, что с планом что-то не так. Даже тогда, когда фокус внимания окончательно смещается с Дерека. Кто такой Дерек Уилсон на фоне созданного как по заказу парня ее мечты? Кто такой смертный рядом с сильным инкубом? Взгляд Сильвии окончательно затуманивается.

Крепко стиснув пальцами ворот рубашки, она сама тянет меня на себя, чтобы поцеловать. Глубоко, пачкая кожу темно-красной помадой и заполняя мое сознание впечатлениями. Я чувствую, как ее бросает то в жар, то в холод, когда склоняюсь чуть ниже, поддеваю пальцами надетый поверх платья пояс у нее на талии и отвечаю на поцелуй так развязно, будто мы не стоим посреди клуба и не целуемся на глазах ее однокурсников.

Какая ты молодец, Сильвия.

– Снимите себе номер, боже мой, – выплевывает Джейн с явным отвращением.

– Отличная идея, – хрипло произношу я и небрежно провожу пальцами по губам, еще влажным после поцелуя.

Хочется рассмеяться в голос, но я не позволяю дрогнуть ни единому мускулу на лице. Только смотрю на удивленную, чуть взъерошенную Сильвию. У нее в голове не укладывается, что она все-таки поддалась моим адским флюидам.

Детка, смирись со своими желаниями, от них все равно не убежать.

Уже слишком поздно.

– Да, пожалуй, нам и правда пора, Мер… сер, – Сильвия с силой наступает мне на ногу, как следует надавив каблуком, только мне вовсе не больно. Я не ее самодовольный приятель, которому она так натянуто улыбается. – Береги себя, Дерек. Помни про коктейли и не дай Джейн запудрить тебе мозги. Прошлую предвыборную кампанию в колледже она завалила, помнишь? Тебе точно нужен такой вице-президент?

Мир смертных – удивительное место, и я вовсе не против задержаться здесь подольше. Окутанный их эмоциями, грехами и пороками, в которые люди готовы окунуться с головой, я чувствую себя как рыба в воде. Поглубже вдыхаю витающий в воздухе аромат злости, зависти и недовольства; смакую оседающий на губах привкус похоти; чувствую, как электризуются волосы от поглотившего клуб напряжения.

И от надломленной силы воли Сильвии Хейли. Хватит одного прикосновения, чтобы она вновь набросилась на меня. Сама. Я был бы дурным демоном, если бы так и не научился навязывать смертным нужные желания. Губы сами собой изгибаются в ухмылке.

– Как насчет номера, Сильвия? – спрашиваю я, когда мы выходим на улицу.

Ветер треплет убранные назад волосы, забирается под ворот рубашки и холодит разгоряченную кожу.

– Ты!..

Она поворачивается ко мне, да так и замирает с занесенной рукой: ей хотелось ударить меня, стукнуть кулаком в грудь, но это короткое, едва заметное желание растворилось в вечерних сумерках, когда перед ней вновь предстал демон – с длинными, непослушными, напоминающими скорее гриву темными волосами; с рогами и когтями, которые она иногда представляет в своих больных фантазиях.

«Пошел ты», – вот что она собиралась сказать, да так и не решилась. Когда Сильвия вновь приоткрывает рот, готовая принять собственные желания, я щелкаю пальцами и с негромким хлопком растворяюсь в полумраке. Оставляю ей лишь едва уловимый запах серы и тянущее внизу живота возбуждение.

Лучшие желания – те, которым тоже дали как следует настояться. А ждать я умею как никто другой.

Глава 11

Сильвия

Полтора года назад

– Господи, когда ты уже чему-то научишься? – кричит Джемма Андерсон на весь этаж.

Голос ее, высокий и пронзительный, как вой автомобильной сирены, доносится даже до кабинета профессора Смита – я прекрасно слышу, как он с грохотом захлопывает дверь. Наверняка стеклянная панель в ней содрогнулась.

Джемма стоит неподалеку от шкафчика Джейн Морган и потряхивает тонкой пластиковой папкой с бумагами. На лице застыло выражение презрения и глубокой неприязни, и на Джейн она смотрит как на брошенный посреди коридора использованный бумажный платок. Есть ли хоть кто-то в колледже, кто нравится этой стерве? Кроме Дерека, конечно. Едва ли. Кажется, будто она ненавидит всех – даже подружек, что стайкой таскаются за ней повсюду. Удивительно, что сегодня они не маячат у Джеммы за спиной.

Но Джейн Морган не то что не подружка, а худший кошмар в жизни стервы Андерсон. Понятия не имею, из-за чего она к ней привязалась: из-за того, что Джейн приехала из Луизианы и учится за счет стипендий, или из-за того, что у той не хватает денег на брендовые шмотки.

Но если кому-то не повезло попасть в черный список Андерсон – все, пиши пропало. Точно пиявка, она присосалась к Джейн и не желает ее отпускать. Все остальные давно научились давать выскочке отпор или просто не обращать на нее внимания. Повыпендривается и перестанет.

– Сколько раз я просила тебя не лезть, куда не просят, – продолжает Джемма, не обращая внимания на мрачный, загнанный взгляд Джейн.

Стоящие рядом студенты один за другим расходятся – кто-то поднимается на второй этаж, кто-то заглядывает в аудиторию раньше времени, а кто-то поспешно ретируется в столовую. Никому не хочется попасть Джемме под горячую руку. Да и помогать Джейн – тоже. Друзей ни на курсе, ни в колледже в целом она себе так и не завела.

– Твоя унылая рожа и близко у спортивной площадки светиться не должна. И что это мне сегодня тренер показал? Заявка на участие в группе поддержки? Ты себя-то, вообще, видела, корова бледная? Я тебя еще в первую неделю предупреждала, что такие, как ты, должны сидеть тихо и не отсвечивать, раз уж решились сунуть свой нос в приличный колледж. Что, в родной дыре не сиделось?

– Чего ты от меня хочешь, Джемма? – Джейн заходит с козырей, глубоко вдыхает и хмурит брови. Храбрится. – Тренер мне отказал, если тебя это так волнует. Да и не особо мне хотелось торчать рядом с тобой часами.

– И ты думаешь, просто так отделаешься? – хмыкает Джемма и скрещивает руки на груди. – Может, в том гадюшнике, откуда ты явилась, притащив с собой этот безвкусный свитер, так и поступали, но в «Хейлис» принято отвечать за свои слова. С чего ты решила, что тебе все можно?

Их перепалку не услышал бы только глухой. Я наконец-то выхожу из кабинета профессора Смита и поглядываю на стройные ряды одинаковых шкафчиков в коридоре. Людей вокруг становится все меньше. Красное платье Джеммы выглядит как предупреждение: не подходи, хуже будет. Но я устала сидеть сложа руки и больше не собираюсь выслушивать тот бред, что несет эта черт знает что возомнившая о себе клуша из группы поддержки. Кто ее туда вообще принял? Еще и капитаном назначили. И если никому из ребят нет дела до Джейн Морган, то почему бы мне не стать первой? Кто-то должен протянуть бедняге руку помощи, пока Джемма не превратила ее в хорошо прожаренную отбивную.

Я никогда не была отличницей, и уж тем более не считала себя способной достичь таких высот, как отец, но кое-что все-таки понимала: коллектив у нас в группе и на курсе подобрался до чертиков токсичный, и иногда нужно уметь за себя постоять. Что гораздо важнее – нужно уметь подать себя так, чтобы никакая Джемма не подумала и близко к тебе подойти.

К сожалению, Джейн этого не понимает. Да и крыть ей явно нечем.

– А я-то думала, правила устанавливает ректор. Или ты у нас решила все взять на себя? – язвительно усмехаюсь я, едва подойдя к шкафчикам.

Встаю по правую руку от Джейн и улыбаюсь – спокойно, вежливо. Моя укороченная водолазка с высоким воротником и свободные джинсы здорово контрастируют с красным платьем Джеммы.

– Я бы позвонила папе и спросила, как это он позволил какой-то ненормальной из группы поддержки свои порядки в колледже наводить.

– Ах, Сильвия, встаешь на защиту слабых? – улыбается Джемма в ответ. Прижимает папку к груди и делает шаг назад. – Думаешь, хотя бы так кто-нибудь обратит на тебя внимание? Мечтай, милая. И раз уж папочка пристроил тебя в семейное гнездышко, сделай ему одолжение – скройся куда-нибудь, пока я разбираюсь со случайно залетевшим в стены колледжа мусором.

– Сильвия, честное слово, не нужно было…

– Не переживай, с папой мы еще поговорим, а вот профессор Смит уже попросил тебя угомонить: ты мешаешь ему работать. Да и ребят всех разогнала, – я взмахиваю рукой, жестом указывая на опустевший коридор первого этажа. – И раз уж ты не сидишь в ректорском кресле, да и зачет профессору все еще не сдала, может, займешься делом и прекратишь докапываться до слабых? Ты от этого ни умнее, ни красивее не станешь. Случай безнадежный.

Джемма Андерсон будто лимон проглотила. Она поджимает тонкие губы, щурится, одергивает платье и еще крепче стискивает в руках папку. Маникюр на ногтях неаккуратный, и его стоило бы обновить еще неделю назад, если не раньше. Улыбка на моих губах становится ядовитой. Джемма сама затеяла эту игру.

– Но хоть немного последить за собой стоило бы, не думаешь? Или свитера Джейн покоя не дают, потому что они немногим лучше твоих дешевых платьев? Боже мой, Джемма, не позорилась бы: только и можешь, что цепляться к тем, кто тебе слова в ответ не скажет. Что же тогда не на меня? Или не на Оливию? Потому что крыть нечем?

– Я расскажу профессору Смиту, что ты себе позволяешь, Сильвия. Думаю, он вспомнит об этом на экзамене.

– Мне стоит поговорить с ректором Хейли, я полагаю?

Я скрещиваю руки на груди, позволяя Джемме взглянуть на мой идеальный маникюр, – темно-зеленый лак переливается в ярком свете потолочных ламп. Иногда нужно давить на самые примитивные болевые точки. Всем известно, что папа никогда не вступится за меня, потому-то и оценки у меня не самые высокие, и курс я выбрала простой. Но Джемма не скажет ни слова, потому что рискует потерять нечто большее.

Авторитет. Многие не воспринимают ее всерьез – кричит она уж слишком часто, громко, бывает до тошноты назойлива, – но никто не гонит ее из так называемого круга. Ребята уважают Джемму Андерсон, ведь она не выбивается из коллектива. Девочка из приличной семьи, она знает, когда стоит открыть рот, а когда – заткнуться. Как бы удивительно ни звучало, но иногда Джемма и промолчать умеет.

По той же причине никто не трогает и меня. Смеются у меня за спиной, болтают глупости, но не выступают в открытую – вовсе не из-за папы. Только из-за того, что я родилась в правильной семье и умею правильно себя подать. В отличие от съежившейся у шкафчика Джейн Морган, судя по виду, готовой сквозь землю провалиться, лишь бы не прислушиваться к затянувшейся перепалке.

– Не стоит, – качает головой Джемма и переводит взгляд на Джейн. – Считай, сегодня тебе повезло, Морган. Но в следующий раз, будь уверена, Сильвия тебя уже не спасет.

И Джемма Андерсон, гордо выпрямив спину, шагает обратно в сторону широкой мраморной лестницы. Минует кофемашину, кивает столпившимся у кулера подружкам и вместе с ними скрывается за двустворчатой деревянной дверью. Фигурная резьба поблескивает в свете ламп.

На этаже устанавливается непривычная тишина – слышны лишь приглушенные голоса из столовой, редкие шепотки, шум лифта и едва различимый голос профессора Смита из кабинета. Удивительно, насколько громким может быть один-единственный человек. Умеет же наделать шуму.

– Ты как?

Я криво улыбаюсь Джейн, отмечая, насколько она выделяется среди студентов. Растянутый серый свитер никуда не годится, руки выглядят так, словно вечерами она в огороде копается, а джинсы на ней прямиком из старшей школы – такие же старые, давно вышедшие из моды. Об оксфордах и говорить нечего. Сколько им лет? Пятнадцать?

– Спасибо, все в порядке. Профессор Смит и правда ругался? – говорит она тихо, нервно оглядывается вокруг.

Неужели боится, что еще кто-нибудь из ребят обратит на нее внимание? Или что Джемма вернется с подружками? Ну и дела. Ясно же как день, что сейчас к нам никто не полезет. Хотя бы потому, что я ляпнула, будто позвоню папе.

– Профессору до Джеммы никакого дела нет. Он только дверью хлопнул, показывая, насколько устал от ее криков и попросил больше не сдавать хвосты на переменах. Ты что, испугалась, что ли?

Я смеюсь и поглядываю на большие часы над дверями лифта – половина второго. Самое время немного развеяться.

– Слушай, куда ты обычно ходишь обедать? В нашу столовую?

– Что?

Джейн, только-только отвернувшись к шкафчику, вновь оборачивается ко мне и хмурит кустистые брови. Выщипать бы их да прическу в порядок привести.

– Обедать. Сейчас половина второго, у нас впереди целый час. Как насчет составить мне компанию? Заодно поговорим, что можно сделать с такими занозами, как Джемма, чтобы в следующий раз мне не пришлось вылетать в коридор, как фурия, и отпугивать ее.

– Я и не просила этого делать. Думаешь, я никогда не видела таких пигалиц, уверенных, что им все можно только потому, что они родились с золотой ложкой во рту? Не смеши меня, Сильвия. Но спасибо.

– Так куда ты ходишь обедать?

В коридор вновь высыпают ребята – кто-то выходит от профессора Смита с недовольным лицом, кто-то выглядывает из соседней аудитории, а кто-то спускается с верхних этажей. Помещение мгновенно наполняют голоса и веселый смех, многие ребята поворачивают в сторону столовой. Далеко не все ходят на обед в ближайшие рестораны, но абсолютно все предпочитают хоть немного развеяться и что-нибудь перекусить. Кто-то выходит в парк, кто-то просто наливает себе кофе из автомата и сидит у окна или во дворе.

Я же предпочитаю перекусывать в ресторане через дорогу. Не чета всяким пафосным заведениям, к каким приучил меня папа, но рядом с колледжем ничего толком нет.

И Джейн Морган теперь тоже заглядывает в небольшой ресторанчик французской кухни через дорогу. Удивительная девчонка, остается только гадать, как она продержалась целых полгода совсем одна. Сколько я на нее ни смотрю, сколько ни пытаюсь угадать, что творится у нее в голове, ничего не получается. Джейн – темная лошадка, не понимающая правил игры. Но такая душевная.

– Какой тебе толк со мной общаться? – спрашивает Джейн, когда мы сидим за дальним столиком в ресторане.

Сегодня в заведении пусто, музыка приглушена, да и официантов толком не видно. Удивительно, обычно по пятницам здесь не протолкнуться.

– Мне всегда казалось, что ты мало чем отличаешься от Джеммы. Без обид, Сильвия. Выпендриваться шмотками ты любишь не меньше и за Дереком бегаешь как собачонка, язык свесив. Я все понимаю, самый завидный парень колледжа, но он же тебя ни во что не ставит. Да и противный он. Индюк напыщенный.

Потому-то к ней так и относятся. Ну кто говорит такие вещи людям в лицо? Покачав головой, я отправляю в рот улитку в сливочном соусе. И Джейн наблюдает за мной с откровенным отвращением во взгляде. Остается только позавидовать ее незамутненности. Где она жила до этого? В лесной глуши? Не верю, что в свои девятнадцать она никогда не сталкивалась с элементарными правилами выживания в коллективе.

Или с манерами. Впрочем, южный акцент выдает ее с потрохами. Интересно, она выросла на ферме или просто в маленьком городке? Мы общаемся уже месяц, а Джейн так ничего о себе и не рассказала.

– Ты забавная, Джейн, – улыбаюсь я. Аккуратно промокаю губы салфеткой и откладываю вилку в сторону. – Не представляю никого, кто мог бы сморозить такую глупость мне в лицо и не покраснеть от стыда или злости. И если ты так со всеми общаешься, то ничего удивительного, что ребята тебе никак не помогают. Хотя среди них полно нормальных, таких стерв, как Джемма, еще поискать надо. Колледж – серпентарий. Или бассейн с крокодилами, тут как тебе больше нравится. А ты только и делаешь, что голову им в пасть суешь. Как я могла пройти мимо такого зрелища?

Но всякая темная лошадка рано или поздно превращается в изученную вдоль и поперек кобылу.

Полтора месяца назад

И теперь, когда мы с Джейн впервые перебрали на студенческой вечеринке, я тоже так думаю: да, подруге не хватает изящества и вкуса, она понятия не имеет, какой вилкой пользоваться за столом, если их приносят больше одной, и не разбирается в современной моде, но у нее отличное чувство юмора, и ей, в отличие от многих ребят на курсе, можно доверить вызвать такси, когда самой за руль уже не сесть, а отцу звонить стыдно.

Сколько я сегодня выпила? Цифры на экране телефона расплываются перед глазами, так что я прячу его обратно в сумочку. Уж явно больше нормы. Сейчас половина второго, а начали мы часов в восемь. В памяти отложились несколько странных мутно-зеленых коктейлей, один крепкий глоток водки и корова Джемма в красном платье. И не стыдно же было притащиться на вечеринку к Джейн, куда ее даже не звали?!

Да кто ей вообще позволил? Мне хочется подняться с небольшого дивана, но я лишь бессильно откидываюсь на спинку, запрокинув голову. На потолке сверкают лампы, переливаются разными цветами, вспыхивают мелкие огоньки. Или огоньки – это после выпитого? Ох, как же кружится голова.

– Вставай, Сильви, хватит себя жалеть, – звучит голос Джейн откуда-то сверху.

И звучит бодро, а ведь она тоже пила коктейли. Или все-таки нет?

– Давай-давай, а то окончательно разрушишь свой образ идеальной девчонки. А если тебя заметит Джемма? Или Дерек?

– Пусть этот урод катится ко всем чертям! – восклицаю я безнадежно пьяным тоном. – Хоть вместе с Джеммой!

– Боже мой, сколько ты выпила-то? Давай сюда.

Джейн достает телефон из моей сумочки, быстро перебирает пальцами по дисплею.

– У тебя что-нибудь еще дома есть?

Я выпрямляюсь и поправляю прическу, не представляя, как сейчас выгляжу. Выхватываю небольшое зеркальце и придирчиво оглядываю себя: прическа в порядке, макияж не потек. Освежить не помешает, конечно, но для многочасовой вечеринки и пары коктейлей очень даже неплохо.

– У меня есть кола. А всего остального тебе и так уже хватит. А то завтра будешь в таком состоянии, что не отличишь свое платье от моего свитера, зуб даю.

– Ой, ну не будь занудой, Джейн! Все равно у тебя дома ничего интересного нет. Только уродливое зеркало и какие-то сомнительные книжки за стеклом. Не знала, что ты увлекаешься астрологией, кстати.

– Эзотерикой, – хмыкает Джейн, прежде чем впихнуть телефон обратно мне в сумочку. – Но для тебя сейчас что астрология, что эзотерика, что биология – все едино. Держи, – она вручает мне бутылку воды. – Приди в себя, пока я с Майклом разберусь.

Внутри огромного бассейна с крокодилами поселился пес – большой, лохматый и не понимающий, что ему делать среди крокодилов, но на самом деле добрый и преданный. Джейн не просто устроила эту вечеринку, она еще и надела единственное приличное платье. Я сама помогала его выбирать, когда пыталась сделать из подруги человека. Получилось так себе.

Но какая разница, если Джейн все-таки влилась в коллектив? Если за эти полтора года нашла себе друзей? Какая разница, если с ней одной можно поговорить по душам, когда жизнь опостылела? И пусть Дерек делает что хочет, сегодня я чувствую себя прекрасно: у меня есть Джейн, кола в ее старом, потрепанном холодильнике и целая ночь впереди, чтобы как следует перемыть косточки и поганцу-капитану, и Джемме Андерсон, да хоть всему колледжу разом.

Не помню, когда я в последний раз общалась с кем-то так легко. Связь со школьными подругами оборвалась почти сразу, а в колледже… В колледже меня никогда не воспринимали всерьез. Так, красивое личико и классные связи. И те не работают.

– Пошли уже, чего сидишь? Весь вечер собираешься на диване тусоваться?

– Ничего крепче колы у тебя точно нет?

– Сильвия, прошу тебя, выпей воды и успокойся.

– Зануда.

И Джейн скрывается в толпе танцующих ребят, пропадает из виду. Сквозь грохот музыки не слышно собственного голоса, да и смех неподалеку доносится словно из-под толщи воды. Я лениво поворачиваю голову в сторону импровизированного танцпола в гостиной и надуваю пухлые губы. И почему никто не пригласил меня на танец?

Глава 12

Сильвия

Папа – не только ректор колледжа «Хейлис», но и владелец пары одноименных ресторанов в Нью-Йорке. Частенько он заглядывает туда с коллегами, устраивает званые ужины или закатывает фуршеты после очередной научной конференции. Но сегодня он пригласил туда не кого-то из профессоров, а меня – я получила предложение поужинать с отцом по электронной почте, как будто позвонить он не мог. Чем я лучше зануд из колледжа или его деловых партнеров, правда? Я недовольно надуваю губы, поглядывая на холодные и неприветливые слова на дисплее мобильного.

– Серьезно, пап? – вздыхаю я, готовая в любой момент отбросить смартфон в сторону.

Познакомиться с моим новым ухажером? С единственным, кто продержался дольше месяца? Хочется скрипеть зубами и смахивать со стола стоящие на нем контейнеры из-под ужина, а не писать нарочито вежливый, правильный ответ. Кто ему разболтал? Папа никогда не интересовался моей личной жизнью, так с чего бы ему понадобилось знакомиться с моим новым парнем?

Пальцев обеих рук не хватит, чтобы пересчитать всех, с кем я крутила интрижки, – с кем-то совсем короткие, не дольше пары вечеров, а кому-то удавалось задержаться в моей жизни на пару недель или месяц, но в целом с серьезными отношениями никогда как-то не складывалось. Я слишком вспыльчива и самоуверенна, чтобы оставаться послушной симпатичной куколкой для заносчивого пустозвона вроде Дерека, и слишком привыкла к роскошной жизни, чтобы сбежать черт знает куда с каким-нибудь отчаянным парнем вроде Фредди. Но я была уверена, что отцу плевать, с кем я провожу время, – хоть с бездомным, лишь бы, как он сам когда-то говорил, я была счастлива.

– Знаешь, Сильвия, чем позже начнешь отношения, тем лучше, – сказал он, когда я еще училась в старшей школе. – Я знаю, девочки сейчас взрослеют очень рано, и у тебя наверняка уже есть парень, но, поверь мне, ни к чему хорошему отношения в таком возрасте не приводят. Они начнутся и закончатся, ты и глазом моргнуть не успеешь. А шрамы останутся на всю жизнь.

Уже тогда было как день ясно, о чем он говорит: с матерью они сошлись рано, завели ребенка в таком возрасте, когда самим впору сидеть под крылом родителей, а потом развелись. И – в этом я уверена на сто процентов – шрамы у отца остались будь здоров, пусть он и смог встать на ноги. Не без помощи бабушкиного наследства, конечно. Старой миссис Хейли не стало, когда я еще пешком под стол ходила, но папа всегда вспоминал о бабуле с теплотой. С такой, с какой я о родителях никогда не думала. Даже об отце.

И все-таки кто ему растрепал? Дерек? Живо представляется, как они с папой встретились в лифте и завели непринужденную беседу о Мерсере, с которым я притащилась на вечеринку в честь победы на чемпионате, которому едва ли не на шею вешалась под конец. Отвратительно. Отец не сплетник какой-нибудь, чтобы обсуждать такие вещи с учениками. Джейн? Да ей и в голову бы не пришлось обратиться напрямую к ректору, еще и по такому поводу. Вот только кроме них некому. Хотя кто знает, на что подруга теперь способна. Да и какая разница? От ужина уже не отвязаться.

Папа отказов не принимает. Наверняка он выделил несколько часов в своем плотном расписании, лишь бы убедиться, что я не связалась с каким-нибудь ненормальным. Правда же? В глубине души отец боится, что я пойду по его стопам и спутаюсь не с тем человеком, не просто так он периодически намекал, будто с Дереком лучше не водиться.

Как знать, может быть, именно из-за отца Дерек чуть ли не два года меня игнорировал.

Да и черт с ним. Я нашла кого-то куда ярче и симпатичнее Дерека. Вспыхивают воспоминания об одном из вечеров: о горячих, развязных поцелуях с отчетливым горьким привкусом табака; о жарких прикосновениях и шепоте, таком постыдном, что от одного воспоминания к паху приливает кровь. Мер даже не человек. Настоящее чудовище, но это и нравится мне больше всего. Как бы ни страшно было признаваться в этом даже самой себе.

Горячее чудовище с животной харизмой, способное на все, готовое бросить мир к моим ногам. Да, когда-нибудь придется заплатить за это, но сейчас… Сейчас Мер никуда не исчезает и оставлять меня наедине с подписанным кровью контрактом не собирается.

Наверняка я ему нравлюсь. Вот просто зуб даю. Не будь он заинтересован во мне хоть чуточку, давно уже нашел бы себе занятие по душе. Веселился бы с кем-нибудь еще. Контракт не обязывает его болтаться рядом двадцать четыре часа в сутки. Не так ли?

Впрочем, условий договора я в глаза не видела. И не увижу.

– Мер! – кричу я, оборачиваясь.

Его силуэт – высокий, с четкими очертаниями рогов, мелькает в дверях. Как он может быть одновременно так притягателен и так опасен? Взгляд хищника, готового в любой момент броситься на добычу, сколь крупной бы та ни была; широкая, довольная ухмылка, острые когти, украшения, которыми он увешан то ли как подросток-бунтарь в переходном возрасте, то ли как вожак далекого африканского племени; телосложение и рост – все в такой внешности кричит, что стоит держаться от него подальше. Но грация, с которой он двигается, его сила и обаяние, каким на моей памяти не мог похвастаться ни один мужчина, – они к себе так и манят. И если он не соврал, когда заявил, будто выглядит так из-за моих желаний, то что-то в этом есть.

– Что на этот раз? – улыбается он, склонившись над барной стойкой и опустив руки по обе стороны от меня.

Даже сидя на высоком барном табурете я чувствую себя рядом с Мером буквально крошечной. Он может переломить меня пополам, если пожелает.

– Я хочу, чтобы завтра вечером ты пошел со мной в ресторан. Притворился человеком, как в прошлый раз, – произношу я на выдохе. Ерзаю на табурете и невольно засматриваюсь на выделяющиеся под облегающей футболкой Мера украшения. По одному маленькому металлическому шарику под каждым ребром. – В прошлый раз у тебя отлично получилось.

– О, у тебя тоже, – шепчет он мне на ухо, придвигаясь слишком уж близко. Отстраняться уже некуда. – Но я не эскортник, детка, ты же понимаешь? Обратись куда следует.

– Это желание, – я набираю полную грудь воздуха и поднимаю на него взгляд, смотрю в яркие, нечеловеческие глаза Мера. Зря. Выдох получается резким и шумным. – Сокровенное, если ты вдруг не почувствовал.

Несколько долгих мгновений мы молчим. За окном с шумом проносятся машины, льется музыка из ресторана на первом этаже, но мне кажется, что происходит все слишком медленно – будто время загустело, как патока, и не течет с той же скоростью, что и обычно. Интересно, это тоже проделки Мера? Я замечаю его широкую улыбку, вижу, как сверкают острые зубы, и вздрагиваю, но вовсе не от страха.

Черт, не понимаю, отчего меня так сильно к нему тянет.

Он всего лишь демон, явившийся из преисподней, чтобы исполнить мои самые сокровенные желания. С губ невольно срывается смешок. Господи, это и звучит-то абсурдно. Но глупо отрицать очевидное, когда надо мной нависает эта семифутовая махина и улыбается так, словно больше всего на свете хочет меня сожрать. Во всех возможных смыслах. И сомневаться не приходится: сожрет, если захочет.

Ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу.

От голоса Мера в голове могли бы подкоситься ноги, но я лишь крепче стискиваю пальцами края табурета, крупно вздрагиваю и закусываю нижнюю губу.

Чтоб ты провалился, Мер, со своими адскими флюидами. И захвати с собой мои чувства, потому что разобраться в них я уже не могу. Но вслух я не говорю ни слова.

– Ладно, – произносит он наконец, выпрямляясь и глядя на меня сверху вниз. Протягивает руку и зарывается когтистыми пальцами в мои длинные волосы, ерошит их и удивительно ласково, ненормально нежно проводит большим пальцем по щеке. – Но я не обещаю, что твой папочка останется в восторге. Ты ведь с ним собиралась встретиться? Тебе придется как следует постараться, Сильвия, чтобы не упасть в грязь лицом.

Пока я и представить не могу, о чем он говорит. В груди оглушительно колотится сердце, заглушая собой все остальные звуки – совести, разума и здравого смысла. И кажется, будто вместо крови по организму курсирует раскаленное докрасна желание, готовое в любой момент выплеснуться наружу.

Но едва я тянусь вперед, чтобы обвить руками шею Мера, впиться в его бледные губы нетерпеливым поцелуем, он усмехается мне в лицо и щелкает пальцами, исчезая так же легко, как и появился. С губ срывается тихий разочарованный выдох, хотя на самом деле от досады хочется выть. Проклятый демон точно знает, что делает: задержись он хоть на мгновение, и затуманившее рассудок возбуждение было бы уже не унять. Только на этот раз знакомое наваждение и не думает спадать.

Я всего лишь исполнил твое желание, Сильвия. Увидимся завтра вечером. И будь хорошей девочкой, надень красное платье. Уверен, с этим тебе справиться будет проще, чем со своими чувствами.

Какой же он все-таки ублюдок.

С горящими щеками и вспыхнувшим внизу живота жаром, вероятно, раскрасневшаяся от возбуждения, я запускаю руку под свободную резинку домашних штанов и касаюсь себя отчаянно и горячо. Прикрываю глаза и представляю, как проклятый ублюдок раскладывает меня прямо на барной стойке, зубами прихватывая шею до крови. И я уверена, что он смотрит за мной и смеется над моей слабостью. Хрипло. Низко. Сексуально.

Вот и умница.

Черт.

Любимый ресторан отца расположен на Манхэттене. К вечеру на улицах не продохнуть от людей и ярких, как звезды на ночном небе, огней небоскребов и многочисленных заведений. Жаль, что звезд в Нью-Йорке давно уже не видно: небеса затянуты плотной дымкой смога и напоминают сплошное черное полотно, кое-где освещенное прожекторами. В последний раз я была в отцовском ресторане лет десять назад, совсем еще девчонкой, когда папа взял меня с собой на встречу с коллегами. Тогда мне полагалось сидеть тихо и не отсвечивать, прямо как учила мать, сегодня же я гордо шагаю по раскинувшейся перед входом в ресторан ковровой дорожке.

Шлейф длинного красного платья с высоким воротником и провокационным вырезом на правом бедре, тащится за мной, несмотря на туфли на высоком каблуке. Наверняка я еще не раз за сегодняшний вечер пожалею о выбранной обуви и неудобном фасоне платья, но отступать уже некуда. Шагая к дверям, которые заботливо приоткрыл швейцар, я беру Мера под руку. И он сегодня тоже выглядит неплохо: черный костюм сидит по фигуре, а ворот красной рубашки вновь расстегнут на несколько верхних пуговиц. Никакого галстука.

Насколько же непривычно видеть его без венчающих копну темных волос массивных рогов и острых когтей. Он мог бы выглядеть безобидно, если бы не цепкий взгляд вышедшего на охоту хищника – я замечаю, как он оглядывается по сторонам, как довольно ухмыляется – скалится – в ответ на безобидный вопрос швейцара. Даже в человеческом обличии Мер остается демоном, и аура у него соответствующая.

Женщина лет сорока позади с интересом поглядывает на него, вскинув брови. Меховое боа, накинутое поверх изящного черного платья, покачивается в такт ее приглушенным кокетливым смешкам. Господи, милочка, умерь аппетит. Ты явилась сюда не одна.

– Столик на имя Хейли, – мягко улыбаюсь я швейцару. Тот щурит маленькие глазки и быстро пробегается по списку. – Полагаю, мистер Хейли уже внутри и ждет нас.

– Все верно, – швейцар – щуплый и будто бы сухой, как старая ветка, – кивает и пропускает нас внутрь. – Проходите, пожалуйста.

Ресторан встречает нас светлым просторным залом: сверкают на потолке аккуратные хрустальные люстры в классическом стиле, блестят из-под белоснежных скатертей столы из красного дерева, едва слышно постукивают столовые приборы под отголоски классической музыки. Обстановка такая царственная и торжественная, что на несколько мгновений я чувствую себя настоящей леди. Поудобнее перехватываю руку Мера и улыбаюсь хостес в строгом черном платье, когда та спешит проводить нас к столику.

Насколько же публика здесь отличается от привычной: в ресторанах отца собираются сливки общества, любители прятать истинное лицо под фальшивыми улыбками и манерами. Наверняка по ночам они, привыкшие ворочать миллионными капиталами в офисах на Уолл-стрит, заваливаются в какой-нибудь элитный клуб и на несколько часов напрочь забывают не только о манерах. Выпускать пар нужно не только студентам.

Удивительно, как легко почувствовать себя в сказке, всего лишь переступив порог дорогого ресторана. Но сказка рушится, разлетается на сотни мелких осколков, когда наши с отцом взгляды наконец пересекаются.

– Я был уверен, что ты опоздаешь, – бросает он вместо приветствия, постукивая пальцами по белоснежной скатерти. – Рад, что хоть один твой кавалер научил тебя пунктуальности. Приятно познакомиться.

Папа поднимается из-за стола и протягивает Меру руку.

– Вы тот самый Мерсер, я полагаю. Сегодня можете звать меня просто Оскар.

– У вас чудесная дочь, Оскар, – улыбается Мер, прежде чем отодвинуть для меня стул, и его улыбка не предвещает ничего хорошего. – Но вы не представляете, как часто мне приходится напоминать ей о манерах.

– Может, хватит говорить обо мне так, словно меня здесь нет? – фыркаю я раздраженно и занимаю место за столом. Мер придвигает свой стул поближе. – Спасибо, что с самого начала выставил меня дурой, пап. С чего ты вообще решил устроить этот ужин?

Некоторое время мы смотрим друг на друга молча – отец хмурится и со стуком ставит на стол полупустой стакан. Поджимает губы и нарочито медленно переводит взгляд с меня на Мера и обратно. Оценивает нас обоих, как какой-нибудь научный проект, или выискивает изъяны. Не представляет еще, кого намеревается смутить своим поведением: Меру плевать, насколько многозначительные взгляды будет кидать на него отец, каким проверкам попытается подвергнуть. Для него сегодняшний вечер – всего лишь одно из моих желаний и чу´дное развлечение, точно как наш поход в клуб.

И остается лишь надеяться, что на этот раз он не выкинет ничего из ряда вон.

Не сомневайся, детка, я буду вести себя как подобает.

Мер с усмешкой кладет ладонь мне на бедро. Жар легко чувствуется сквозь тонкую ткань платья.

– Недавно я перекинулся парой слов с Уилсоном, – говорит отец, прежде чем опустить взгляд на меню. – Если знать его достаточно хорошо, то можно легко выяснить, чем занимается в свободное время вся ваша группа. С таким длинным языком карьера ему и впрямь светит только футбольная, конечно, но кое в чем я с ним согласен: иногда за тобой глаз да глаз нужен. Кто все-таки твой молодой человек, о котором с недавних пор судачит добрая половина колледжа, Сильвия?

Собираясь в ресторан, я представляла что угодно: серьезный разговор насчет поведения на вечеринке; попытки оправдаться за сплетни, которые наверняка распускает Джейн; разговор о матери, ведь в последнее время она звонит отцу все чаще. Что угодно, только не буквальное знакомство с родителями – отцу, черт побери, никогда не было дела, с кем и зачем я встречаюсь. Он половину моих парней и в глаза-то не видел!

С подозрением я поворачиваюсь к Меру, но на губах его застыла довольная, широкая улыбка – сейчас он напоминает кота, дорвавшегося до мяса, что незадачливый хозяин оставил на кухне без присмотра. Не мог же он сам все это подстроить? Зачем? Не представляю демона, способного развлекаться столь примитивными, унылыми встречами.

Ресторан не ночной клуб, где можно легко затеряться в толпе и встретиться с десятками, если не сотнями одиночек, готовых на все. Ресторан – это чинный прием, встреча один на один с Оскаром Хейли, а я знаю отца лучше других. Холодный и флегматичный, он едва ли мог бы заинтересовать Мера хоть немного. Ерунда это все. Совпадение. Может, у папы сентиментальность на старости лет проснулась, вот и…

Черт, у нас ведь и легенды-то нет. Приходится вдохнуть поглубже.

– О, мы познакомились по переписке, – охотно включается в разговор Мер.

Держится уверенно и не сводит показательно заинтересованного взгляда с отца, но я все еще чувствую его ладонь на бедре. Медленно он скользит вверх, касается пальцами обнаженной кожи в районе выреза.

– В интернете. Вы знали, что Сильвия замечательно разбирается в искусстве? Мы и встретились впервые на выставке полгода назад. Никогда бы не подумал, что скачусь до столь примитивных комплиментов… – он вдруг поворачивается ко мне, галантно берет меня за руку и оставляет невесомый поцелуй на тыльной стороне ладони. Ухмыляется – всего на мгновение, но я ухмылку замечаю. – …но ты, дорогая, прекраснее любой картины.

В прошлый раз, стоило нам с Мером оказаться на публике, он вел себя как самый последний засранец, и казалось, что иначе попросту не может. Но сейчас передо мной совсем другой человек: карие глаза блестят в ярком свете люстр, на губах играет спокойная улыбка, и если бы не его чертова ладонь, скользящая все выше под платьем, подумала бы, что сегодня его подменили.

Не расслабляйся, Сильвия, ты понятия не имеешь, чего стоит от него ждать. Может, он и ставит тебя выше других людей, но ты все еще его игрушка – пусть даже любимая. А я ведь и не против ею быть. Мне иногда даже хочется, чтобы он дергал за ниточки когтистыми пальцами и заставлял меня двигаться в ему одному известном ритме. Только иногда.

– Спасибо, – отвечаю я с улыбкой, наконец взяв себя в руки. – А ты, пап, не держи меня за идиотку. Когда это ты интересовался моей жизнью? Мы и говорили-то с тобой в последний раз месяца полтора назад. Тогда ты позвонил, чтобы уточнить, смогу ли я подготовить простенькую презентацию для клуба, если ты пришлешь мне материал, потому что наш капитан и президент курса снова что-то там забыл.

– Можешь думать что хочешь, Сильвия, но я никогда не пренебрегал твоей жизнью. Просто чаще я наблюдаю со стороны, – папа пожимает плечами и жестом подзывает официанта. – К сожалению, я совсем ничего не знаю о Мерсере. Прошу прощения, как ваша фамилия?

– Элл.

Что-то здесь не так. Ерзая на стуле, стараясь устроиться поудобнее, пока официант – высокий мужчина с усами щеточкой – принимает заказы, шуршит блокнотом и предлагает попробовать особые блюда от шефа, я гадаю, не блефует ли отец. Он мог наводить справки о моих ухажерах, когда вздумается, и тогда не удивительно, что некоторые из них не продержались и пары недель: может, поговорили с папочкой по душам, вот и решили, что ко мне и на пушечный выстрел подходить не стоит. Нет, глупость. Мне двадцать один скоро, папе давно пора перестать совать нос в мою жизнь – особенно в отношения с парнями. Уж лучше бы он и дальше делал вид, что его вовсе не интересует, с кем, как и когда я встречаюсь.

Но сейчас, когда отец сидит напротив и внимательно, сощурив серые глаза, разглядывает Мера, мне все меньше верится в его безразличие. Папа заботится обо мне, просто по-своему – так, как не должен заботиться отец о своей двадцатилетней дочери. Лучше бы звонил пару раз в неделю и узнавал, как дела. Или присылал цветы на день рождения.

Минут десять мы ведем светскую беседу: обсуждаем наши отношения с «Мерсером», обмениваемся мнениями о французской кухне и делимся впечатлениями о запеченных улитках, которых подали в качестве аперитива. Мер утверждает, будто блюда здесь просто отменные, хотя я готова поспорить, что он никогда не бывал в ресторане отца и улиток там не пробовал. Удивительно, но папа соглашается с ним почти во всем.

– Всю жизнь был уверен, что Сильвия найдет себе кого-нибудь с горячей головой, – произносит вдруг отец. – Сколько ни смотрел за ее ухажерами, ни один не отличался покладистым нравом. Удивительно, как вы с ней так запросто сошлись, Мерсер.

– Поверьте, Оскар, у меня тоже есть скелеты в шкафу.

И нрав у него уж точно не покладистый, но в разговор я влезать не собираюсь.

Вскоре официант приносит каре ягненка и легкий фруктовый салат, играючи умещает блюда на столе между многочисленными столовыми приборами и бутылкой вина, расставляет бокалы и на всякий случай уточняет, точно ли мистер Элл не желает отведать хоть что-нибудь из меню. Мистер Элл, подумать только. Я едва не закатываю глаза и пытаюсь незаметно смахнуть руку Мера со своего бедра.

Ничего не выходит.

– Знаете, Сильвия никогда о себе не рассказывает, – Мер откидывается поглубже на спинку стула и с интересом поглядывает на отца. – Не говоря уже о том, чтобы добиться от нее хоть слова о семье. Вчера, когда она пригласила меня на ужин, я подумал было, что это ее идея.

– Не говори глупости, я…

Я осекаюсь на полуслове, почувствовав, как скользнули его пальцы по внутренней стороне бедра. Еще раз, чуть выше – к лобку, задевая нижнее белье. Приходится свести ноги вместе в попытках остановить Мера, но становится только хуже. Прикосновения настойчивые, чувствительные, и я вновь неловко ерзаю на стуле, но уже совсем по другой причине.

Внизу живота собирается знакомый ком предательского возбуждения.

Ну не здесь же и не сейчас! Ответом мне становится лишь спокойная, едва ли не умиротворенная улыбка – но я догадываюсь, что в душе Мер широко, хищно ухмыляется, – и все тот же взгляд, полный вежливого интереса.

Черт.

– Я часто говорю о себе, просто о семье мне рассказать нечего, – сдавленно заканчиваю я и принимаюсь за фруктовый салат.

Внутренняя сторона бедра горит огнем в тех местах, где касались кожи пальцы Мера. Человеческие, черт побери, пальцы, без проклятых острых когтей.

– Ложная скромность тебе не к лицу, Сильвия.

Отец качает головой, снимает мясо с кости вилкой. Я же стараюсь смотреть куда угодно, только не на него – уж лучше уткнуться носом в тарелку и сделать вид, будто салат интересует меня больше всего на свете.

– Покрасоваться ты всегда любила. Не верьте ей, Мерсер, если она строит из себя святую невинность. Такую оторву еще поискать, но оно того стоит.

О да, оно того стоит. Правда, Сильвия?

Мер хрипло посмеивается у меня в голове. Выгибает ладонь и сдвигает тонкую полоску нижнего белья в сторону, бесцеремонно проникая пальцами внутрь. Дыхание перехватывает. Я судорожно хватаю ртом воздух и еще крепче свожу бедра, только размеренные, ритмичные движения не прекращаются. Словно в бреду, я оглядываюсь по сторонам и бросаю короткий взгляд на отца – он в мою сторону даже не смотрит.

Господи, спасибо, что скатерти в ресторане такие длинные. Спасибо, что за соседним столиком не сидит какая-нибудь глазастая дамочка, способная заметить любое движение. Спасибо, что этому сумасшедшему хватает наглости творить такие непотребства.

Желание медленно заволакивает сознание и грозится заслонить собой здравый рассудок и совесть. Я передвигаюсь чуть ближе к краю мягкого стула, позволяя Меру творить со мной что угодно.

Глубже.

Я закусываю нижнюю губу, помада безнадежно смазывается. Кровь приливает к лицу, и, скорее всего, румянец на щеках становится ярче – вовсе не благодаря кремовым румянам от «Диор».

Чаще.

Дыхание тяжелеет, по телу пробегает электрический разряд. Я едва заметно подрагиваю от ненормального, неправильного удовольствия. В ресторане, черт бы его побрал! Прямо при отце, который понятия не имеет, что творится у него под носом!

И ты в восторге, правда? Будь умницей, Сильвия, держи себя в руках. Иначе что-нибудь обязательно пойдет не так. Обещаю.

– Сильвия просто не хочет показывать мне все сразу. Правда, дорогая? – спрашивает Мер совершенно спокойно.

Не понимаю, чего мне хочется сильнее: залепить ему пощечину или потянуться и поцеловать. С губ срывается хриплый выдох, когда он задевает одну из чувствительных точек внутри. Вот же тварь.

– В девушке всегда должна оставаться загадка. Но раз у нас сегодня особенный вечер, может, расскажешь что-нибудь, Сильвия? Раз уж Оскар до сих пор не выставил меня из ресторана, я заслужил узнать тебя поглубже.

Катись ко всем чертям вместе со своей глубиной, Мер!

И я надеюсь, что он слышит меня даже тогда, когда вслух я не произношу ни слова. Крепко сжимаю в руках десертную вилку, да так, что медленно белеют костяшки пальцев, и покусываю нижнюю губу. От помады скоро и следа не останется. Сердце бьется в груди как сумасшедшее, глаза наверняка блестят от вожделения, и мне приходится покрепче стиснуть руку Мера бедрами.

Хватит. Нет, продолжай. Подожди. Хотя бы не здесь!

Мысли судорожно перескакивают с одного на другое, а я и рот-то боюсь открыть. Стоит хоть звуку сорваться с моих губ, как тот наверняка перерастет в томный выдох. Повезет, если не стон.

– Иди к черту, – выдавливаю я из себя и отправляю в рот ложку салата.

Киви, ананас, клубника – вкусы сливаются, не в силах перебить ощущения совсем другие. Кажется, сейчас я могла бы съесть даже пучок травы, не почувствовав подвоха.

– Сильвия, ну тебе же давно уже не шестнадцать, – отец едва не закатывает глаза. – Держи себя в руках хотя бы на людях.

– Да, дорогая, давай хотя бы на людях не будем, м?

И от откровенно издевательской ухмылки Мера низ живота сводит от удовольствия.

Не надо. Пожалуйста, не надо.

Но он все-таки проталкивает пальцы глубже, коротко облизывая губы.

К столу вновь подходит усатый официант, ставит перед ними десерты и ловко собирает опустевшую посуду на металлический столик на колесиках. Я изо всех сил цепляюсь за бортики тарелки из-под салата, словно от этого зависит моя жизнь.

– Мэм, с вами все в порядке? – вежливо уточняет официант.

Не могу найти себе места, мерно покачиваюсь и стараюсь избежать очередного прикосновения Мера, но не могу. Господи, да я делаю только хуже.

Его движения не идут ни в какое сравнение с моими тусклыми попытками удовлетворить себя на кухне вчера ночью. Он толкается в меня уверенно и умело, давит большим пальцем на клитор, и ведет себя при этом как последняя сволочь. На людях. Я и представить себе не могла, что секс – пусть даже и такой – на публике так заводит. А может, все дело в проклятом демоне.

В его поганых флюидах.

– Все… – дыхание сбивается, с губ срывается едва слышный полустон, – м-м-м… хорошо.

– Может быть, принести еще воды?

– Не нужно.

– Ты что-то неважно выглядишь, – говорит отец и тянется ко мне через стол.

– Тут просто жарко. Все в порядке.

Шагов официанта и возни за столом я уже не замечаю. Мир на мгновение пускается в пляс и тонет в яркой вспышке оргазма, а, может, это дрожит мое тело. Слабость растекается от кончиков пальцев до самой макушки, заставляя откинуться на спинку стула и с облегчением выдохнуть. Белье под платьем отвратительно мокрое, и мне очень повезет, если на подоле не осталось заметных пятен – красный цвет не прощает ошибок.

Но это, черт побери, один из самых ярких оргазмов в моей жизни. Страшно представить, что может сотворить это чудовище в постели – там, где не обязательно ограничиваться одними лишь пальцами. Боже, неужели я всегда была такой похотливой? Разве раньше меня заводили подобные вещи? Отвратительно. Стыд расцветает пышным цветом, и кажется, будто еще немного, и сознание обернется бескрайним полем ярко-красных маков. Сейчас мой натуральный румянец наверняка не сумела бы перекрыть никакая косметика.

– А все эти украшения и татуировки, – говорит отец как ни в чем не бывало, – это часть образа?

– Да, – улыбается Мер, не глядя на меня. – Я считаю это одним из способов самовыражения, а самовыражение для художника – самое важное.

– Так вы художник?

– Да. Абстракционист.

– Ну ты и ублюдок, – шепчу я на ухо Меру, улучив мгновение в их с отцом беседе.

Но он лишь демонстративно кивает и, обернувшись, скалится. И на мгновение мелькнувшие острые зубы видны лишь мне одной.

Как меня угораздило связаться не с кем-нибудь, а с беспринципным демоном из преисподней? Какого черта он до сих пор здесь и исполняет желания даже настолько глупые? Ему ничего не стоило отказаться от ужина. Медленно, без особого интереса отправляя в рот одну ложку джелато за другой, я понимаю, что никогда не найду ответов на эти вопросы.

Да мне и плевать, строго говоря. Ни один парень, демон он или человек, никогда не признается, что он в восторге от общества женщины. Не покажет свою слабость. Вот и Мер отказывается ее демонстрировать, но не оставляет меня одну. Таскается за мной, прислушиваясь к каждой шальной мысли, словно только и ждет момента, когда я загадаю очередное желание.

«Видишь ли, ты можешь не загадать больше ни единого желания, но я все равно заберу тебя с собой, когда придет время. Потому что ты уже принадлежишь мне. Вопрос лишь в том, как долго ты продержишься и насколько мне будет с тобой весело», – эти его слова я запомнила надолго. И ведь он до сих пор здесь.

А ты до сих пор принадлежишь мне, Сильвия.

Глава 13

Сильвия

– Ты никогда ничего о себе не рассказываешь, – произношу я обиженно и с грохотом ставлю на стол початую бутылку вина.

Щеки у меня уже минут пятнадцать как раскраснелись, а язык развязался и того раньше. Расфокусированным взглядом осматриваясь вокруг, я и не задумываюсь, кому задаю вопросы. Да и ответа на них давно не жду.

– Я ничего о тебе не знаю, – даже имени! – когда ты запросто можешь забраться ко мне в голову и прочесть каждую мысль! Отвратительно. Ты знаешь, что нельзя так вести себя с девушками?

Мер не торопится отвечать. Лениво потягивается в просторном кресле в гостиной, одергивает черную футболку и задумчиво разглядывает узор из татуировок на предплечье, словно видит их впервые. Интересно, чем он занимается, когда не торчит рядом? Подбирает ли себе одежду сам или она тоже порождение моих фантазий? Вопросы один за другим проникают в сознание, сменяют друг друга, но и на них ответов как не было, так и нет.

Ад – или где там на самом деле живут демоны – для меня до сих пор такой же, каким я представляла его в детстве. Неприветливые каменные своды, лава, быть может, костры до самого потолка, огромные котлы, полные грешников. Только в таком месте никогда не смог бы родиться и вырасти кто-то вроде Мера. Он напоминает обычного земного парня – такой же острый на язык, эгоцентричный, ничего дальше собственного носа не видит. Для этого вовсе не обязательно быть демоном с непроизносимым именем.

Я сажусь ровнее и поправляю одежду. Какая разница? Я уверена: Мер мог бы сделать со мной что угодно, если бы только захотел. Уже несколько дней не могу отделаться от навязчивых снов, раз за разом вспоминаю недавний вечер в ресторане и поплотнее свожу бедра, лишь бы унять неприятную пульсацию между ног. Адские флюиды. Может, он только под это и заточен, вот и исполняет желания так топорно – как всякий пацан, лишь с одним управляться и умеет.

Терпкость и легкая кислинка вина оседают на губах, когда я в очередной раз прикладываюсь к бутылке. Остается надеяться, что отец не заметит, что из его запасов кое-что пропало.

– Чего молчишь? Сказал бы хоть, как тебя на самом деле зовут! – я продолжаю возмущаться, не замечая насмешливой ухмылки на губах демона. Не глядя, как блестят его глаза в полумраке гостиной. – Или для чего ты болтаешься вокруг даже тогда, когда я не загадываю желаний. Раз ты тут для того, чтобы меня ублажать, мог бы вести себя дружелюбнее!

Какая только чушь ни срывается с языка сегодня, ну и что? Плевать. Пусть этот засранец думает, будто у меня крыша поехала, но я просто-напросто устала. Избавиться от него не получилось, Джейн так и ходит под ручку с Дереком, будто их сшили друг с другом, а на занятиях хоть вешайся. Половина курса волком смотрит, как если бы я лично каждому в кофе пару ложек соли вместо сахара подкинула. Разве я не заслужила чуть-чуть любви?

И Мер – он немногим лучше остальных. Издевается надо мной, смеется, дразнит… Знает ведь, насколько привлекательным на самом деле выглядит. Чего ему стоит просто исполнить мое желание? Самое простое и примитивное. Я вовсе не против испытать на себе крепость его хватки, ощутить жар его тела и почувствовать, насколько длинный у него язык. Поцелуи его со вкусом дорогого бурбона и паршивых сигарет, но даже так вспоминать их без дрожи в коленях я не могу.

– Мер, – лениво тянет он, будто об этом я спрашивала.

И тон такой паскудный – не иначе как считает меня полной дурой. Покачиваясь, я поднимаюсь из-за стола.

– Ты должна была запомнить, детка. Слушай, неужели тебе и впрямь нравится это обращение? Я ведь откопал его именно у тебя в голове. Насколько грязными были твои мысли, когда ты вызывала меня, Сильвия?

Так дальше продолжаться не может. Походка у меня неуверенная, я с трудом держу равновесие и стараюсь не завалиться набок, прижимаюсь то к дверному косяку, то к длинному книжному стеллажу, облокачиваюсь на подлокотники трехместного дивана. Не без усилий встаю прямо перед креслом Мера и смотрю на него сверху вниз: удивительно, каким огромным он кажется даже в таком положении.

Длинные темные волосы небрежно спадают на лицо, пирсинг блестит в тусклом свете единственной лампы. Весь его вид выражает превосходство, снисходительность, уверенность в себе. Мер – хищное животное, отдаться которому по какой-то причине хочется сильнее, чем сбежать. Да и сколько раз я пыталась убежать, выбросить его из головы или собственной жизни – ничего не вышло. Мы связаны кровью и контрактом. Так почему бы наконец не поддаться самым низменным желаниям? Он, в конце концов, раз в десять горячее Дерека.

Как много умеют демоны? Я прикрываю глаза и мотаю головой в попытках отогнать в сторону неуместные мысли. Не выходит.

– Заткнись, – говорю я.

Глубоко вдохнув, собираю в кулак всю решимость и посылаю голос разума к черту. Сегодня во мне говорит вино, и я смело сажусь к Меру на колени, обнимаю его за шею – раз уж в ресторане дотянуться не вышло, наверстаю хотя бы сейчас.

– Я говорила о настоящем имени.

– У тебя в голове ни одной мысли о моем имени, – шепчет он мне на ухо, обнимая за талию. Когти чувствуются сквозь халат. – Но мне нравится твой подход, Сильвия. Всего несколько месяцев, и ты сдалась.

Целоваться с ним – совсем не то, что с другими парнями. Со сколькими мальчишками я крутила романчики в старшей школе, со сколькими встречалась, уже поступив в колледж, но эти поцелуи не идут ни в какое сравнение с другими. Мер прижимает меня к себе слишком крепко, проводит языком по зубам и небу, беззастенчиво запускает когтистые пальцы под тонкую ткань халата и сжимает подбородок свободной рукой.

– Не боишься? – ухмыляется Мер – широко, ярко, самодовольно. И мне мерещится, будто шепот звучит у меня в голове: – Молодец.

Кожа у него горячая, и я чувствую это на себе, когда он одним движением стягивает футболку через голову. Господи, у него все тело покрыто татуировками – именно так, как я себе представляла. Грубоватые узоры, в которые вплетены часы, черепа, скорпионы – все те символы агрессии и мужественности, о каких я фантазировала, еще будучи школьницей. И будь я чуть менее пьяна, обязательно задумалась бы об этом.

Металлические украшения царапают кожу, когда Мер покрывает поцелуями мою шею, спускается к ключицам и оставляет на коже следы от коротких, легких, но ощутимых укусов. Я невольно запрокидываю голову, подставляюсь под прикосновения сама. Если это не наваждение, то что? Еще пара таких поцелуев-укусов, и я сгорю, но ничего не происходит. Я тянусь к Меру и впиваюсь своими губами в его, нетерпеливо расстегиваю ремень с массивной пряжкой.

Если он не трахнет меня прямо сейчас, я сойду с ума. И мысль эта бьется в голове поверх остальных, заслоняет собой остатки здравомыслия. Внутри не осталось ничего, кроме слепого желания. Расправившись с застежкой на джинсах, я провожу пальцами по торсу, касаюсь горячей бледной кожи и припадаю к ней губами, оставляю засосы – беспорядочные, едва заметные под татуировками.

Мер ведь даже не человек. Что я, черт побери, делаю?

Плевать.

Я и сама готова сбросить халат на пол, но Мер небрежно смахивает его с моих плеч первым. Подхватывает меня под бедра и приподнимает, словно я ничего не вешу, прежде чем перенести на диван и прижать к нему своим телом. От приятной тяжести ведет ничуть не хуже, чем от выпитого вина. Я обхватываю Мера ногами за бедра, цепляюсь пальцами за его широкие плечи и дышу так тяжело и громко, что кажется, будто в шуме моего дыхания растворились все остальные звуки.

Хочется дотронуться до его рогов, коснуться их если не губами, то хотя бы руками, почувствовать, какие они на ощупь. Но исполнить свое желание я не успеваю.

– Детка, если будешь распускать руки, я за себя не отвечаю, – хищно ухмыляется Мер, прижимая обе мои руки к дивану. – Расслабься. Если будешь хорошо себя вести, я исполню на пару твоих желаний больше.

– Да ты только болтаешь обычно.

Ухмылку я возвращаю ему с процентами и беззастенчиво трусь промежностью о его пах. Черт, сколько у него на самом деле проколов?

Столько, сколько тебе не снилось даже в самых грязных снах, детка.

Его голос – над ухом и прямо в голове – становится последним, что я слышу, прежде чем почувствовать в себе жар Мера. На собственной шкуре ощутить, сколько у него проколов – в том числе и ниже пояса.

Больно. Горячо. Слишком хорошо.

Один толчок за другим, с губ срываются беспорядочные стоны, а перед глазами пляшут разноцветные искры. Я боюсь приподнять веки и столкнуться с горящим взглядом демона, увидеть, насколько он не похож на человека на самом деле. До боли закусив нижнюю губу, я выгибаюсь навстречу его движениям и охотно подмахиваю бедрами.

Никогда в жизни не чувствовала себя настолько развязной. Ненасытной. Пусть вколачивается в меня всю ночь напролет, замучает до смерти, только не останавливается. Его тяжелое дыхание над ухом становится для меня музыкой, характерный запах его тела, сигарет и парфюма – афродизиаком. На ощупь я нахожу его губы, но наши поцелуи не длятся и нескольких секунд.

Еще.

Мер наваливается на меня всем телом, толкается все глубже, чаще и крепко стискивает запястья когтистыми пальцами.

Еще.

Я задыхаюсь короткими, сбивчивыми стонами и мечусь по дивану, чувствуя, как взмокшее тело скользит по гладкой коже. Черт бы его побрал, я же отдаюсь неизвестно кому. Но почему это так хорошо? Так правильно? Почему этого мне хотелось гораздо сильнее, чем проучить Джейн или соблазнить Дерека? Сейчас, обессиленно покусывая губы и задыхаясь от удовольствия, я даже вспоминать о них не хочу.

Сейчас не существует ничего, кроме моего удовольствия и Мера, – кажется, будто он находится одновременно повсюду. На мне, во мне, вокруг меня. Низ живота сводит сладостным спазмом, в ногах ощущается знакомая слабость. Нет, не могу же я вот так…

– Давай, – шепчет он, как подобает настоящему искусителю. Демону.

Нет, не так быстро, не так… Но сдаюсь я почти сразу. Не могу сдержать пробивающий тело оргазм и сорвавшийся с губ особо громкий стон. Я вся – от кончиков пальцев до приоткрытых губ – содрогаюсь и выгибаюсь дугой, пытаюсь освободить руки, но не могу. В ногах будто не осталось силы, и я хочу разомкнуть наши с Мером объятия, только ничего не выходит.

– Молодец, – повторяет он, касаясь губами уха, зубами прихватывая мочку, и толкается в меня снова.

Черт побери, сколько в нем запала? Приоткрыв глаза, я сталкиваюсь с его жадным, пылким и горящим взглядом. На бледном лбу поблескивают капли пота, но в остальном на его лице ни единого признака усталости. Он и впрямь готов издеваться надо мной всю ночь напролет? Точно как я думала несколько мгновений назад? Очередной выдох перетекает в усталый, протяжный стон.

– Будь хорошей девочкой, Сильвия, покажи мне, как ты на самом деле меня хотела, – и в его срывающемся голосе мне слышится смех.

Вожделение разгорается с новой силой, и я выгибаюсь навстречу плавным, четко выверенным движениям Мера. Как долго он продержится? А я? Только сейчас до меня доходит, что он – демон, способный разжечь желание буквально за несколько секунд. Инкуб. Вот почему к нему так тянет. Вот почему он такой горячий.

Ему ничего не стоит выжать меня досуха. Никогда не думала, что…

Всякие мысли утопают в мареве жара, волнами накрывающего тело. В горячем и сбивчивом дыхании Мера, в его сумасшедшем запахе, к которому примешивается запах секса, и пустоте. Меня укачивает на волнах сокровенных желаний и оргазмов, каких я не испытывала никогда в своей короткой жизни.

Еще.

Когда я, ослабевшая и взмокшая, с трудом усаживаюсь на диване, за окном уже виднеются розовые всполохи рассветного солнца. В гостиной стоит все тот же полумрак, но уже не пахнет стащенным у отца вином – только потом, близостью и табаком, едва ощутимо. Тело не слушается, запястья горят от боли, а низ живота сводит уже далеко не сладостным возбуждением.

Я чувствую себя немногим лучше, чем после громкой пьянки. А ведь выпила всего ничего, и то для храбрости. Мер и впрямь высосал из меня все силы, но оно того стоило. И если бы меня спросили, готова ли я повторить, я бы согласилась. Если бы спросили, жалею ли, уверенно покачала бы головой. Ни один парень в моей жизни и в подметки не годился Меру.

Жаркому, умелому и ненасытному демону. Черт.

– А ты и впрямь ничего, – хмыкает Мер и нависает надо мной с довольной ухмылкой на губах. – Могла ведь и умереть, если бы я перестарался.

– Но у тебя же получилось держать себя в руках, – выдыхаю я, потирая запястья. – И на том спасибо.

Отчего-то он закатывает глаза и поднимается с дивана, придирчиво разглядывает себя в зеркале. Приглаживает растрепавшиеся и влажные волосы, проводит длинными пальцами по многочисленным татуировкам и пару раз – я поклясться готова, что не ослышалась – чертыхается, задевая пирсинг под ребрами. И не только.

– В душ сходить не хочешь? – Только сейчас я замечаю, что голос у меня хрипит.

– Приглашаешь?

– Еще чего. Тебе и так сегодня многовато перепало.

Мер смеется, но ничего больше не говорит. Интересно, устал он или, наоборот, чувствует себя бодрым и готов повторить? Невольно, но я снова и снова перевожу взгляд на его удивительно ладное тело: на мощные плечи и спину, на подкачанные ноги и… такие же когтистые, как и на руках, пальцы. Удивительно, что хвоста нет. Отлично сочетался бы с рогами.

– Так как все-таки тебя зовут? – кутаясь в халат, спрашиваю я без особой надежды на ответ. – По-настоящему.

– Мертаэль.

«Ты, детка, язык сломаешь о мое имя», – сказал как-то Мер, а на самом деле имя оказалось простое и мелодичное. Я-то ждала невнятной тарабарщины, из которой и звука приличного не извлечь. Такими именами обычно ангелов называют. В кино так точно. Но когда я поднимаю взгляд и хочу спросить, обо что должна была сломать язык, в гостиной уже никого нет.

О демоне с удивительно мелодичным именем напоминает только оставшаяся валяться на кресле кожаная куртка, а в душе моей ворочается непривычная тоска. Грудь сдавливает неприятным ощущением пустоты, в висках стучит кровь.

Он назвал свое имя. Разве это ничего не значит? Мер запросто мог соврать. Да и какая разница? Не должно мне быть до этого никакого дела.

Я запахиваю халат поплотнее и все-таки шагаю в душ по холодному паркету.

Глава 14

Мер

Две тысячи лет назад

Когда-то Небеса были полны удивительной красоты стеклянных дворцов, залитых ослепительно-ярким солнцем. Когда-то о преисподней думали как о невзрачной дыре, расположившейся под миром смертных. Смертных, созданных руками Господа и его верных подданных – ангелов, как один готовых преклонить колено перед великим Создателем. Когда-то. А сейчас о Небесах, кроме смертных, никто и не вспоминает: их двери закрыты две тысячи лет, не осталось и следа ни от верных подданных, ни от стеклянных дворцов.

Сейчас Небеса – такой же уголок запустения, как неприветливый, пожирающий себя изнутри Ад. Тесный и холодный, поросший пылью, насквозь провонявший несбыточными ожиданиями и грехом. Интересно, чем сейчас пахнут Небеса? Сожалением? Горечью поражения? Потерями? Я не могу вспомнить, как выглядел сам, когда меня только-только низвергли в преисподнюю вместе с другими выступившими против воли Создателя ангелами, но отлично помню, как выглядела моя жизнь до этого.

Помню переливающиеся на свету дворцы, залитые кровью братьев и сестер, их исказившиеся в гримасах ненависти и презрения лица. Удушливый запах гари и забивающийся в легкие дым, обжигающую правую половину тела боль и желание стоять до конца. Удивительно, как можно измениться всего за пару тысяч лет, проведенных в подготовленной специально для нас тюрьме. В преисподней, где от ангелов со временем не осталось ничего – нас исказили отчаяние и злость, ненависть к запертому на Небесах заносчивому ублюдку, к смертным, которым повезло выжить лишь благодаря нынешним демонам.

И чем они нас отблагодарили? Нарекли злом чистой воды, демонизировали, попытались превратить в свои забавные игрушки.

– И ты готов обернуться против самого себя ради блага каких-то букашек? – спросил меня тогда один из братьев – Расиэль.

Стоящий на несколько ступеней выше в Небесной иерархии, готовый обрушить меч с золотистой рукоятью, он смотрел на меня, словно я и сам стал одной из букашек – смертным, недостойным и в ногах у ангела валяться. Его мощные крылья были раскрыты за спиной и подрагивали в такт движениям, капли темно-красной крови – чужой крови – срывались вниз и разбивались о потрескавшийся камень под ногами.

– Против самого себя?

Я – и тогда у меня еще было право зваться Мертаэлем – хрипел и сплевывал на пол кровь. Уже тогда у меня осталось всего одно крыло – правое, беспощадно отсеченное мечом, валялось неподалеку. А может, его давно снесло в сторону в пылу битвы. Доносящиеся со всех сторон крики не давали сосредоточиться, от боли мутило, а лязг стали и оглушительный звон битого стекла буквально нашептывали: ничего не выйдет. Но я, упрямый и уверенный в себе, намеревался стоять до последнего.

– Если ты не забыл, Расиэль, моя добродетель – любовь, и я один из немногих на Небесах, кто еще помнит, что это значит. Брось оружие, если ты действительно веришь тем заповедям, что установил для нас Создатель.

– Предатель! – процедил Расиэль сквозь зубы, презрительно сплюнул на пол, и утонченные черты лица исказились, превратив его в подобие уродливой восковой маски. – Таким, как ты, на Небесах не место. Преклони колено, пока не поздно, покайся в грехах своих и своих пособников, и Создатель пощадит вас всех. В отличие от вас, его неблагодарных детей, он умеет прощать.

– Поэтому он не сумел простить смертных?

Я горько улыбнулся, уверенный, что наше восстание закончится ничем – пошедшие против Господа ангелы, мы не сумеем защитить ни себя, ни смертных, – но держался изо всех сил.

Надеялся, что пока заговариваю Расиэлю – правой руке Создателя – зубы, кто-нибудь успеет спасти хотя бы некоторых. К чему нам мир без смертных? Чем займутся ангелы на Небесах, если кроме Небес ничего и не останется? Чем займется Создатель? Я отчетливо представлял себе скучающего Господа на Небесном Троне, заселяющего Землю смертными вновь и вновь – и так, пока ему самому не надоест. Так, словно все это игра.

Не он ли учил нас любить детей его такими, какие они есть? Принимать их любыми.

И я научился этому лучше прочих. Тем больнее было проливать кровь братьев и сестер за право смертных на жизнь. Капелька жертвенности нужна всегда, этому тоже когда-то научил нас Создатель, но пожертвовать собственной жизнью, привычным миром и крыльями я готов не был. Так мне казалось.

– Они пошли против воли Создателя, – в голосе Расиэля не было ни намека на сочувствие или любовь. – Тебе не хуже моего известны правила, Мертаэль. Если смертные не подчиняются его воле, у них нет права называться его детьми. У таких, как ты, оно есть лишь потому, что он не разбрасывается лучшими творениями просто так. Мы созданы из его плоти и крови! Мы обязаны служить ему!

Уже тогда я не представлял себе, что лучше: остаться верным Господу и продолжать купаться в лучах его любви, надеяться на переменчивую благосклонность или следовать зову сердца. Я наблюдал за смертными с момента их рождения до того рокового дня, когда один из них рискнул посягнуть на титул Создателя. Бедняга заявил, будто того и не существовало никогда, что люди – сами хозяева собственной жизни. Влюбленный в мир, готовый отдать все за семью и близких, он был в чем-то прав.

Создатель всегда считал смертных забавными игрушками. Насылал на них напасти и катастрофы развлечения ради, уничтожал целые города, требовал невозможного. Чего стоила одна его игра в бога, в которую так охотно поверили на Земле. А его антипод? Дьявол, которого он придумал смеха ради? Ему хотелось искусить смертных и посмотреть, как они отреагируют, пожелают ли отказаться от его любви ради низменных желаний.

Чего он ждал от тех, кто никогда не видел Небес? Уже тогда при мысли об этом хотелось смеяться.

Но нам было не до смеха.

– Чем мы, по-твоему, от них отличаемся? Мы для него такие же игрушки, и ты сам готов глотку мне разорвать, лишь бы выслужиться, – скривился я и покрепче перехватил собственный меч левой рукой. На правую к тому моменту рассчитывать не приходилось. – Сегодня ты убьешь меня, а завтра он найдет себе нового любимчика и с плеч полетит твоя голова. И что ты сделаешь? Станешь молить его о пощаде? Напоминать ему о любви? Поверь мне, Расиэль, он понятия не имеет, что это такое, – с тех пор, как скинул ответственность за это чувство на меня.

– Как смеешь ты оскорблять Создателя в моем присутствии, жалкая тварь?!

Расиэль не желал слушать, как и десятки других приближенных к Господу ангелов. Им не было никакого дела, что творится с Небесами. Они не замечали, как наш дом медленно превращается в тот самый Ад, который Создатель в красках описывал смертным, едва придумав Дьявола. Рассадник грехов отца, придумавшего заповеди для всех, кроме самого себя.

Перед Господом все равны, но Господь всегда стоит на несколько ступеней выше.

И точно знает, что ему нужно. Ему – вовсе не ангелам, что с остервенением вгрызались друг другу в глотки уже который день. А ведь смертные описывают Священную Войну в своих книгах: зовут ее праведной битвой Господа и мятежных ангелов, которых низвергли в Ад за предательство. Считают, будто он был прав. И не догадываются, что никакого Ада на самом деле не существовало до того самого дня.

Мы с Расиэлем скрещивали мечи несколько часов кряду, но казалось, будто битва тянулась десятилетиями. Звенела сталь, летели в сторону красные от крови перья, сверкали праведным гневом глаза. Как мы до этого докатились? Но отступать было уже некуда. За спиной у меня простиралась бесконечная долина стекла – когда-то чудесной красоты город сейчас лежал в руинах, укрыв осколками тела моих павших товарищей и ангелов, неспособных увидеть в поступках Создателя зерно безумия.

Доверить ему целый мир смертных, давно пошедший своим путем, развивающийся и без божественного вмешательства, – то же, что посадить ребенка управлять страной. И я из последних сил поднимал меч снова и снова, скрипя зубами от боли, замахивался и осыпал Расиэля ударами под отчаянные крики братьев впереди. Под ослепительные всполохи Небесного пламени и оглушительный, разливающийся по Небесам голос Создателя.

Когда все мы выдохлись, когда держать в руках оружие могли лишь двое ангелов, не считая Расиэля, отец все-таки решил прекратить это безумие. Тогда, когда от великого Небесного города остались лишь полыхающие, пышущие жаром руины, припорошенные опаленными перьями. Кое-где – крыльями и обгоревшей плотью ангелов, положивших жизнь на борьбу за право смертных жить. И ради чего?

Я помню, как в тот момент отчетливо понял: Создателю достаточно щелкнуть пальцами, чтобы обратить в пепел каждого из нас и сделать по-своему. Как мы могли повлиять на него?

Отчаяние холодной, липкой пеленой опустилось на меня и накрыло с головой. Мы, разгоряченные несправедливостью и подталкиваемые желаниями, лишь танцевали под дудку сумасшедшего. Может быть, Создатель сидел на сверкающем троне и подергивал за ниточки, глядя, как мы разрываем друг друга на части. Огромный, по-настоящему опасный ребенок.

Я сплюнул кровь на пол и без сил опустился на колени, ногтями до боли царапая шершавую каменную поверхность. Длинные темные волосы, свисающие перед бледным как мел лицом, заслонили собой окрасившиеся кроваво-красным небеса.

– Довольно! Вы достаточно повеселили меня, дети мои.

Голоса Создателя я не помню, до сих пор он кажется мне бесцветным и просто громким – лишенным всякой индивидуальности.

– Только взгляните на себя, сцепились из-за каких-то букашек, каких я могу создать сколько душе угодно. Сколько жизней вы отдали? Сколько вас осталось?

Ответом ему стала тишина. Лишь догорающие кострища на месте когда-то величественных сооружений, чужих домов и судеб потрескивали и постукивали, напоминая о принесенных в жертву ангелах. За те недели мы едва не перебили друг друга. Сколько нас осталось? Десяток? Два? Тогда казалось, что гораздо, гораздо больше.

Но тогда я ошибался куда чаще, чем сейчас.

– Знаете, мне всегда хотелось посмотреть, сможете ли вы существовать сами по себе. Может ли из вас получиться что-то стоящее? Не такое скучное и занудное, как сейчас. И я наконец-то понял, на что вы сгодитесь!

– Создатель! – хрипло кричал Расиэль. Держался он из последних сил, опираясь на воткнутый острием в землю меч. К тому моменту и он тоже сдался. – Мы почти одолели предателей! Ты вновь сможешь населить Небеса преданными тебе детьми!

– Что ты там бормочешь, Расиэль? Впрочем, неважно. Что важно, так это то, что я ужасно от вас устал.

Господу не было никакого дела до погибших детей, до разрушенного едва ли не до основания города. Он устал. Тогда сердце сжималось от боли и казалось, будто в душе образовалась зияющая пропасть – она разрасталась и поглощала все вокруг; а сейчас я вспоминаю об этом со здоровым безразличием. Осталось ли во мне хоть что-нибудь от ангела Мертаэля? Наверняка нет.

– И раз уж вы так хотели спасти бесполезных земных букашек, я оставлю их в покое. Как следует развлечься можно и с вами. Кто-то же должен преподать вам урок, а?

И этот урок уродливым шрамом проходит сквозь всю мою долгую жизнь. Я помню оглушительный щелчок пальцами и жуткую, пронзившую тело боль. Яркую вспышку света и настоящую пропасть, зародившуюся внутри, – Создатель с мясом вырвал у каждого ангела саму суть. Отобрал те чувства, какие сам когда-то подарил, и низверг нас в преисподнюю. Всех до единого.

Создал Ад, о котором когда-то мечтал, и каждый из нас обречен был смириться со своей новой сутью. Я, когда-то представлявший на Небесах любовь, оказался навсегда связан с похотью. Чувством липким, противным и переменчивым, как сама его суть.

А сейчас кажется, будто я всегда был таким. Жизнь в Аду, какой бы скучной ни была, стоит того: Создатель нашел в нас – демонах – игрушки куда более интересные, чем раньше, и заперся на Небесах, навсегда забыв о смертных.

Теперь у него есть развлечения поинтереснее.

Наши дни

Сегодня я сижу в одном из шумных баров никогда не спящего Нью-Йорка в обличье человека и лениво потягиваю виски со льдом из тяжелого стакана. Оглядываюсь, принюхиваюсь к чувствам и ощущениям людей вокруг и пробую представить себя – того самого, праведного и способного пожертвовать крыльями и жизнью ради тех, кого сейчас считаю едой, – в такой обстановке. Не получается. Ангел Мертаэль задохнулся бы от алчности, вожделения и зависти, что витают в воздухе. Подавился бы грехами, обволакивающими каждый дюйм бара, и не смог бы провести здесь ни мгновения.

Но я не имею с Мертаэлем ничего общего, кроме имени. За спиной не тяжелеют крылья, я не заслуживаю даже собственного лица – все мои личины подарены мне смертными, за которых я когда-то сражался. И они, в отличие от Создателя, платят за свои грехи. Когда-то я пожертвовал ради них собой, а теперь смертные поддерживают во мне жизнь. Позволяют наслаждаться их эмоциями, впитывать их сладкие грехи, поглощать их сверкающие души и чувствовать себя живым. Где бы я был сейчас, если бы не их жадные натуры? Стал бы блеклой тенью самого себя, а то и вовсе потух, как Расиэль, однажды отказавшийся откликнуться на зов.

Когда-то боевой, представляющий усердие, теперь он навсегда связан с унынием и пальцем не хочет пошевелить ради собственного благополучия. Спасибо Господу за лучший из семи смертных грехов. Я ухмыляюсь и жестом прошу бармена повторить виски.

Сегодня я застряну здесь надолго.

Желание Сильвии Хейли никак не идет из головы. Пожелать любви у демона, однажды лишившегося ее навсегда, – это ли не ирония? И я с легкостью представляю, как где-то там, на руинах стеклянного города, сидит на троне Создатель и остервенело посмеивается над тем, как предатель наконец наступил на грабли, какие ему не по силам переломить надвое.

Что угодно я мог бы сделать для нее по мановению руки, не задумываясь, но добиться от меня любви – то же самое, что пришить обратно крылья. Опрокидывая стакан виски залпом, я представляю, как на этот раз задержусь в мире смертных на долгие десятки лет, пока время Сильвии не подойдет к концу. А потом вспоминаю загнанный взгляд ее серо-зеленых глаз и оседающий на губах привкус отчаяния пополам со сладостью надежды.

Может быть, кое-что общее с ангелом Мертаэлем у нас все-таки есть. Но я намерен от этого избавиться.

Глава 15

Мер

Я знаю о тебе все.

Квартира Дерека Уилсона находится всего в паре кварталов от величественного здания колледжа «Хейлис». Расположенная на двадцать втором этаже одного из небоскребов, частенько она пустует днями, а то и неделями – Дерек появляется дома лишь когда устает от бесконечной череды ночевок у товарищей по команде, шумных вечеринок и тусовок в кампусе. Возвращаться к себе он не любит – здесь пусто, стоит отчетливый запах пыли и новой мебели, а в ванной время от времени несет сыростью.

Остановившись перед зеркалом в холле, Дерек поглядывает на аккуратно зачесанные назад волосы, бомбер в цветах колледжа с иголочки – любуется собой, и я слышу буквально каждую мысль в его голове. О том, как он хорош, как прекрасен. Как легко ему обвести вокруг пальца глупых девчонок вроде Хейли и Морган.

Сколько спеси для глупого мальчишки. Как долго ты продержишься, прежде чем я тебя достану, пять минут?

Дерек едва ли стоит и волоса на голове малышки Сильвии. Но так даже лучше. Пусть мальчишка думает, будто все в порядке. Будто я не слежу за ним добрых минут пять.

Тяжело вздохнув, Дерек проходит в зал и бросает мимолетный взгляд на переливающийся за окном рекламный билборд известной сети ночных клубов – кислотно-розовые буквы бегут по экрану, складываясь в знаменитый слоган: «За удовольствием не обязательно спускаться в Ад». В последнее время Дерек и сам не прочь спуститься в Ад. Джейн Морган не дает ему прохода – засыпает его мессенджеры сообщениями, спрашивает, не нужна ли помощь с курсовой, караулит его после учебы.

Что ж, если ты торопишься спуститься в Ад, Дерек, это всегда можно устроить.

И я с удовольствием щелкаю пальцами, прежде чем материализоваться в полупустой гостиной. В последний раз провожая взглядом слоган, Дерек разворачивается, да так и замирает, сделав лишь пару шагов в сторону кухни.

– Отличный вечер, правда? – улыбаюсь я бедняге.

Несколько секунд мальчишке кажется, будто он смотрится в кривое зеркало. Слишком уж мы с ним похожи, только вот ему не досталось ни капли мозгов – все ушло в мускулы и непомерные амбиции.

Оторопело моргнув раз, другой, Дерек отступает на несколько шагов и шарит рукой за плотной занавеской у окна – в прошлом месяце он прикупил несколько новых клюшек для гольфа, да так и бросил их в зале, ни разу с тех пор не появившись в гольф-клубе. Может, повезет нащупать одну из них.

Все его мысли у меня как на ладони, и я точно знаю, что ему повезет. Но что толку? Душа Дерека Уилсона уже принадлежит мне.

Не спасает его ни пара глубоких вдохов, ни попытки плотно зажмуриться и вспомнить, не пил ли он сегодня в пиццерии с ребятами. Я никуда не исчезну, как бы он ни старался.

– Выметайся из моего дома, – произносит он холодно. Смелый-то какой, ты только посмотри. – Сейчас же.

– С гостеприимством у смертных проблемы, – я плотоядно скалюсь, обнажая ряды острых зубов.

Дерек заносит клюшку, готовый в любой момент как следует огреть меня по голове. Мечтает, что вырубит меня и вызовет полицию, а потом будет травить геройские байки в колледже. Хвастаться перед дружками и девчонками. Даже перед Сильвией.

Только о ней сейчас думать не хватало.

Я с легкостью исчезаю из поля зрения, чтобы спустя мгновение появиться у него за спиной и схватить его за горло когтистыми пальцами. Он впивается в мою ладонь ногтями, стараясь сделать больно, жадно хватает ртом воздух и дергается в попытках вырваться. Ничего не выходит.

Вот ты и попался, малыш.

– В твоей голове столько глупых мыслей, – говорю я, сильнее нажимая на горло. Голос у меня холодный и до ужаса спокойный.

На мгновение спокойно становится и Дереку, он будто погружается в сон – не верит, что все это происходит на самом деле. Уверяет себя, будто просто устал и задремал на зачехленном диване, когда вернулся домой. Чудовища, клюшки, недостаток кислорода – все это ему просто снится.

– И ни единой яркой эмоции. Ты настолько недоверчив, Дерек? Не хочешь сразиться со мной за свою никчемную жизнь? Молить меня о пощаде?

Боль отрезвляет, ты помнишь? Ты просыпаешься, едва почувствовав боль во сне. А сейчас тебе очень, очень больно.

Изо всех сил наступив мне на ногу, Дерек отскакивает в сторону и покрепче перехватывает клюшку, словно собирается отправить мяч в лунку на другом конце площадки. В удар Дерек вкладывает всю силу, замахивается и опускает металлическую клюшку мне на голову. Так ему кажется.

Глаза его плотно закрыты, сердце бьется в груди так часто, будто еще пара ударов, и выскочит наружу. Столько надежды в маленьком сердце, но все без толку – куда человеку справиться с демоном? Да еще и тогда, когда Сильвия уже загадала желание? Я с легкостью перехватываю клюшку рукой и на мгновение кривлюсь от недовольства.

До чего же бесит, что мысли о малышке Сильвии все равно лезут в голову.

Дерек дергает клюшку назад, пытается вырвать ее у меня из рук, но это бесполезно. Не на шутку испугавшись, он отпускает рукоять и бросается в сторону холла.

Хочет выбраться из квартиры. Сбежать.

А я уже жду его у входных дверей. Ярко-красные глаза сверкают в темноте холла, как рубины в ожерелье его матери. Зачем мальчишка вообще о ней вспомнил?

– Забирай все, – хрипло шепчет Дерек. – Только меня не трогай. За зеркалом в зале сейф, код – восемнадцать, двадцать четыре. Больше ничего у меня тут нет.

– Ну что же ты так, Дерек?

Я шагаю ему навстречу, хватаю за ворот рубашки и с легкостью отрываю от пола, с силой впечатываю в стену – так, что у пацана аж дыхание перехватывает и спину от лопаток до поясницы прошивает острой болью.

– Я рассчитывал, что ты будешь стенать до последнего. Ползать передо мной на коленях. Где твой норов, Дерек? Ты ведь так в себе уверен, даже сейчас подумываешь, будто сможешь уйти целым и невредимым. Давно галлюцинации пытались сломать тебе позвоночник?

Но он не успевает и рта открыть. Я со смехом отбрасываю его в сторону, как тряпичную куклу. Сгруппироваться Дерек не может – в спине не согнуться, и он лишь прикрывает голову руками и кое-как сгибает ноги в коленях. На затылке набухает болезненная шишка, когда он влетает в платяной шкаф, сверху валятся вешалки с упакованной в чехол спортивной формой, металлическая штанга бьет его по лбу.

– Ты мог бы спасти свою жизнь.

Я опускаюсь перед ним на корточки, демонстративно прикуриваю сигарету от проскользнувшего между когтистыми пальцами языка пламени. Спасибо смертным, что придумали эту дрянь. Спасибо Сильвии за идиотскую привычку.

Черт, детка, проваливай из моей головы. Сегодня я демон, а не твоя ручная собачонка.

– Что ты готов отдать взамен за свое никчемное существование, Дерек? Деньги из сейфа? Дом? Титул президента курса? Место в национальной футбольной команде, которого добился в своих тщеславных фантазиях?

– И что, спасут меня деньги? – с хриплым смешком тянет Дерек. Звучит он тихо, жалко и до смешного слабо.

На моем лице буквально написано, как я разочарован. В этом я уверен. И, прежде чем отбросить в сторону тлеющую сигарету, я прикрываю глаза и медленно качаю головой. А ведь так хотелось немного повеселиться с мальчишкой. Ушел век смертных, готовых на все ради собственной жизни, – с ребят вроде Дерека и впрямь не взять ничего, кроме денег. Эмоции его пресные, вкуса у них нет: примитивный страх, глупая паника.

Парнишка даже сейчас гадает, как потом скажет отцу, что придется поменять паркет. Там ведь остались следы от сигареты. Никак, Дерек. И я криво ухмыляюсь себе под нос.

Опускаю ладонь ему на грудь и с улыбкой погружаю когтистую ладонь все глубже в плоть. До самого сердца. Маленького, скользкого сердца Дерека Уилсона. И что нашла в нем Сильвия? Он и одного ее желания не стоит. Кровь струится по бледной коже мальчишки, заливает дорогой бомбер и когда-то белую футболку, стекает на пол.

Из последних сил Дерек хватает меня за запястье, пытается все исправить, но в голове уже бьется его последняя связная мысль: слишком поздно. Не было никакого дивана. Никаких глупых снов. И он никогда уже не проснется.

Спокойной ночи, Дерек.

В квартире темно и пусто, лишь платяной шкаф стоит посреди холла, вывалив наружу десятки упакованных в чехол шортов и маек, словно внутренности. Я обвожу унылую обстановку взглядом и медленно, с удовольствием пропускаю между пальцами небольшой сверкающий в темноте шарик. Светло-серый, сияющий так тускло, что можно было бы и не заметить.

Души смертных – лучшее, что я пробовал в жизни. Как жаль, что из этой ничего путного не выйдет. Души тех, кого я прикончил собственными руками, годятся только в качестве изысканного деликатеса – вроде тех, какими пыталась накормить меня Сильвия в выходные, когда мы встретились с ее отцом в ресторане.

Я соскучился по совсем другим душам. Обработанным, ограненным подобно драгоценным камням, способным вновь вдохнуть жизнь в таких, как я. По душам, отданным мне добровольно.

Хищно облизнувшись, я отправляю душу Дерека Уилсона в рот и на мгновение прикрываю глаза, смакуя изысканный кисловато-карамельный вкус. Уж всяко приятнее скудных эмоций мальчишки. Душа его на вкус как жженый сахар, сдобренный лимоном. И осевший у меня на губах привкус – все, что осталось от него в этом мире. Ни тела, ни погнутой клюшки для гольфа, ни даже характерного запаха парфюма в квартире. Ничего.

Только ворох нераспакованной одежды и так и оставшийся в чехле диван в зале. Вот и все, чего заслужил малыш Дерек. На часах в холле половина третьего ночи, а у меня на сегодняшнюю ночь большие планы. Вслед за Дереком нужно навестить дражайшего папочку Сильвии и заставить того думать, будто больше всего на свете ему хочется назначить дочь президентом курса, забыв о традиционных выборах.

От худшего решения в жизни Оскара Хейли отделяет всего один щелчок пальцами. Просто чудесно.

Глава 16

Сильвия

Колледж «Хейлис» пасмурным утром понедельника встречает меня холодно – мрачными взглядами однокурсников, опустевшим местом Дерека Уилсона в дальней части аудитории, у окна. Знаменитым местом капитана, президента и просто классного парня, которое никто в здравом уме не решился бы занять. А я решилась. Впрочем, выбора у меня не было: папа позвонил мне буквально сегодня утром, поздравил с назначением на пост президента курса и даже слова вставить не дал. А как же выборы? Ребята столько готовили кампании, плакаты до сих пор висят по всем коридорам и на билборде у входа в колледж: «Голосуй за Уилсона – сделай вклад в будущее «Хейлис».

Странно, что Дерек сегодня не пришел. Его товарищи по команде и Джемма Андерсон с подружками смотрят волком, будто хотят прожечь взглядом и оставить от меня неприметную горстку пепла. Еще чего! Пусть даже все это проделки Мера, я заслужила свою минуту славы! Наверное, стоило попросить его сделать все это аккуратнее и проще – просто дать мне победить на выборах, будто бы честно, но сказанного не воротишь.

Пожелала утереть нос Дереку и оказаться на его месте – вот, пожалуйста. Спасибо, что капитаном футбольной команды заодно не назначили. И все-таки почему он не пришел на занятия? Я вновь оглядываюсь через плечо, но я такая не одна. Ребята тоже не понимают, как это Дерек решил пропустить такое шоу.

А вот Джейн будто бы что-то знает. Сверкает глазами из-под прямой растрепанной челки, поджимает тонкие губы и качает головой. Что, завидуешь, дорогая? Я увела у нее из-под носа не только демона, но и заветный пост вице-президента. Не видать ей его как своих ушей. Если кого-то и назначать своим помощником, так кого-нибудь вроде Оливии – спокойную девушку, у которой голова на месте. Но и Оливия сегодня поглядывает на меня с укоризной.

Да какого черта? Не просила я назначать себя президентом в обход выборов никогда!

Но говорить об этом ребятам не стоит.

Профессор Смит проходит в аудиторию и как ни в чем не бывало начинает занятие. Правильно, его вся эта ерунда не волнует. Нашу группу курирует профессор Джонсон, но у него в этом месяце какая-то научная конференция, так что собрания старост не будет аж до следующей недели, но о моем назначении все равно объявили чуть ли не на весь колледж. Я проспала и заявилась лишь ко второй паре, но поговаривают, что сам ректор Хейли выступал сегодня в холле. Господи, стыд-то какой.

Как мог папа так запросто отменить выборы? Это же нерушимая традиция в «Хейлис»! Каждую весну мы устраиваем предвыборную гонку, чтобы выбрать президента на весь следующий год.

Как будто ты сама не знаешь ответа на этот вопрос. Ты попросила Мера об этом, а теперь разбирайся. Да какого черта? Пусть сейчас же тащится сюда и исправляет ошибку. Загадывая желание, я и подумать не могла, что окажусь на посту президента, займу место Дерека, но не буду иметь ни малейшего понятия, что с этим делать. Заявиться на студенческое собрание с умным видом? Зайти к папе в кабинет и похвастаться? Черт побери, что вообще делал Дерек все эти два года? Его же только на футбольной площадке и видели!

Профессор Смит монотонно бубнит материал себе под нос: сегодня у нас лекция по истории. Я даже ноутбук не открываю, только нервно оглядываюсь по сторонам и покусываю нижнюю губу. Президент курса следит за расписанием, составляет списки для профессоров, занимается всякой ерундой: организовывает выступления вроде того жуткого спектакля в прошлом году, иногда ведет какие-то там проекты…

Боже, мне же просто хотелось стать круче. Показать, что я чего-то стою и без папы. Получилось же с точностью до наоборот.

Может, просто позвонить Дереку? Да он мне голову оторвет.

– Прошу прощения, профессор, можно я выйду на минутку? – спрашиваю я громко и надеюсь, что голос не дрожит от волнения.

– Идите, Хейли. Но учтите, у меня никаких поблажек не будет, даже если ректор лично велит мне поставить вам зачет.

По аудитории проносится смех, девчонки на задних рядах пихают друг друга локтями в бок и кивают в мою сторону, когда я вихрем проношусь к дверям. Сжимаю в руках сумочку и телефон, как последние сокровища, и молюсь. Пусть Дерек не пошлет меня ко всем чертям хотя бы в этот раз. Не о свидании же я его попрошу, в конце концов.

– Ты же наверняка просто разозлился, – шепчу я себе под нос, прижимая телефон к уху плечом. – Сидишь в квартире своего папаши и дуешься, потому что любимую игрушку отобрали.

Дерек не отвечает на звонки. Я никогда не признавалась в этом даже самой себе, но с тех пор, как он повадился проводить время с Джейн, я частенько думала о том, чтобы его сладкой жизни пришел конец. Хотела, чтобы его обломали с местом в молодежной лиге, о котором он грезил годами; чтобы ему пришлось подниматься с самых низов – так же, как мне пришлось карабкаться вверх самой, будучи дочерью ректора.

Но Мер не мог так с ним поступить. Желание было другим.

Какая разница, каким было твое желание? Я знаю, чего ты хочешь на самом деле.

Голоса демона я не слышу, но с легкостью представляю, что он мог бы сказать. Конечно, он-то считает, будто лучше всех на свете знает, какие желания для меня сокровенны. И обычно оказывается прав. С губ срывается тяжкий выдох.

Может, и впрямь к папе зайти? Нет, так позориться я не собираюсь. Хватит с меня презрительных взглядов одногруппников. А ведь скоро сплетни дойдут и до старшекурсников, а то и профессоров. Тогда и отцу достанется, а уж ему-то малину портить я никогда не хотела. Да, папа был строг и никогда не позволял мне даже подумать, что я могу чего-то добиться лишь благодаря его имени, но… Но он заботился обо мне. Дал шанс поступить в «Хейлис», оплачивал квартиру на Манхэттене, закрывал глаза на мелкие шалости. Сколько раз я возвращалась с вечеринок пьяной? А мне ведь еще и двадцати одного нет.

– Мер? – тихо и неуверенно зову я.

Ответом мне становится гнетущая тишина.

Мер не отзывается – не появляется передо мной, не посмеивается над моей беспомощностью через нашу ментальную связь. Его будто и след простыл, и теперь все придется решать все самой, хочу я того или нет. Сегодня у меня нет никакого могущественного покровителя.

Я спешу в сторону женского туалета и захлопываю за собой дверь. Никого. Вот и хорошо, будет хоть немного времени подумать. Стоит только сунуться обратно в аудиторию, как кто-нибудь точно выведет меня из себя – не стерва Джемма, так Джейн. У нее на лице было написано, что она все знает. Знает, почему меня назначили президентом. Почему ректор Хейли вдруг сменил гнев на милость.

Вот же дрянь!

Если бы не Джейн, ничего этого и не случилось бы. Сидела бы я сейчас на предпоследнем ряду и мило улыбалась Дереку, может, отпихнула бы в сторону гордость и сама пригласила его куда-нибудь. Перед глазами всплывает яркий образ Мера, в нос бьет до боли знакомый запах, а тело окутывает жар. Ладно, может быть, после нашего близкого знакомства я уже и не смогла бы думать о Дереке. Боже, да я бы и знать ничего о Мере не знала, если бы не Джейн.

Поганая ведьма.

Когда я прикрываю глаза и облокачиваюсь ладонями на подоконник, то кожей чувствую что-то маленькое, шершавое и противное. Клок светлых волос! Скатанный в шарик, он напоминает небольшое перекати-поле, но стоит покрутить его в руках – и на пальцах остаются смазанные капли крови.

– Господи! – гулко восклицаю я и отбрасываю отвратительную находку на пол.

Хочется думать, что на руках у меня вовсе не кровь, а джем или краска, но характерный запах соли и металла ни с чем не спутаешь.

Говорят, в женском туалете можно найти что угодно, но обычно дело ограничивалось чьими-то сигаретами или оставленными на подоконнике записками. Да уж лучше найти в туалете горного тролля, чем измазанные кровью волосы. Длинные. По телу невольно пробегает дрожь.

Несколько раз выругавшись про себя, я вытираю пальцы бумажной салфеткой и на всякий случай дважды мою руки. Черт знает, что это было. Может, снова проделки Джейн. В прошлый раз она подбросила мне иголку – прямо в стакан с кофе, и это могло бы закончиться плачевно, если бы я не заметила подарок вовремя; а пару недель назад попыталась стащить помаду из моей сумочки.

Из-за дверей доносятся смутно знакомые женские голоса:

– Думаешь, с кем-то из профессоров?

– Точно тебе говорю. Ректор Хейли не такой дурак, чтобы держать ее в ежовых рукавицах два года, а потом вдруг назначить президентом даже без выборов. Хотел бы – сразу показал, что его дочурка самая классная в стенах колледжа. Мы бы и пикнуть в ее сторону не могли.

– Заболтала кого-нибудь из них, так он ее и пропихнул в обход папочки.

– Не знаю, как насчет «заболтала», но ртом она уж точно работать умеет, судя по всему, – шелестящий шепот плавно перетекает в смешок.

Неужели ко мне всегда так относились? Я мерю шагами небольшое помещение перед кабинками и делаю вид, будто ровным счетом ничего не слышу. Этого стоило ожидать. Теперь шепотки за спиной не стихнут никогда: даже если кто-то и побоится разозлить ректора или кого-то из преподавателей, между собой ребята перемоют мне все косточки. И уж тем более не позовут ни на какую вечеринку. Вместо идеальной девочки, пусть и не самой умной, я стану настоящим изгоем.

И ведь ничего я им не сделаю. Президент курса или нет – руки у меня коротковаты, каждого не достану. Да и на свиту, как у Дерека или Джеммы, рассчитывать не приходится.

Но неужели они думают, что у меня совсем нет власти?

Это же правда, детка. Никакой власти у тебя нет.

Объявился наконец, поганец! Хочется кричать, но я лишь сжимаю кулаки, впиваюсь длинными ногтями в ладони и глубоко выдыхаю. Тащись сюда немедленно! Но Мер только смеется в ответ и вновь умолкает. Черт бы тебя побрал, демоническая рожа! Хоть раз мог бы сыграть по моим правилам, а не делать вид, что весь такой занятой.

Выскочив из женского туалета, я сталкиваюсь нос к носу с Джейн Морган.

– Джейн, – я намеренно повышаю голос, когда наши взгляды пересекаются.

Сегодня на ней ни грамма косметики, она вновь надела свободный свитер и потертые джинсы, а волосы собрала в хвост. Как же, Дерека-то нет, выпендриваться не перед кем.

– Что, тоже на лекции не сидится?

– У меня хвостов по истории нет, да и профессор Смит еще в начале семестра обещал поставить мне автомат, – вежливо, но до жути противно улыбается Джейн. За этой напускной вежливостью таится яд, как за блестящими боками яблока, каким отравилась Белоснежка. – Заслуженный, между прочим. Не то что твоя жалкая попытка стать президентом курса. Самой-то не стыдно? Понимаешь хоть, что творишь?

– Побольше твоего.

– Как насчет того, что Дерек сегодня не пришел? Сама веришь, что он решил остаться в стороне? И не говори, будто он – ходячая машина по восхвалению самого себя – решил вдруг уступить тебе. Дурочке Сильвии! Я же говорила, что тебе лучше бы отдать демона мне. У тебя и так все было – ты могла с тем же успехом поплакаться папочке и стать кем угодно, хоть ректором сразу после выпуска. Так ты никому не навредила бы.

Нахмурив брови, я украдкой осматриваюсь: коридор пуст, никто не спешит выглянуть из-за дверей и проверить, отчего стоит такой шум. Тем лучше.

– А сама-то? Только и делаешь, что пытаешься мне жизнь испортить. Сначала игла, потом помада, теперь клок волос с кровью. Я не идиотка, Джейн. Если ты пытаешься наслать на меня какое-нибудь проклятие, то ничего не выйдет. Об этом я позаботилась в первую очередь.

Блефую, конечно. Мер никогда не делился со мной тонкостями магии – ни своей, ни чужой. Стоит только задать пару лишних вопросов, как он сразу же делает вид, будто не слышит. Или отвлекает меня так легко, что потом я чувствую себя обманутой пятилетней девчонкой, которую поманили конфеткой и затащили в больницу вместо парка аттракционов. Но Джейн-то об этом знать не обязательно. Пусть думает, что я способна на все.

Кое-что я уж точно умею: строить из себя героиню, когда все внутри от страха трясется. Спасибо матери, что научила хоть чему-то. Главное – правильно себя подать, так ведь?

Мысль о Дереке никак не идет из головы. И дураку понятно, что Мер мог ему навредить: он демон, ему наплевать на человеческие жизни. Но ведь он мой демон и никогда не пошел бы на такую подлость. Сделать меня президентом курса – это одно, а покалечить кого-то – совсем другое.

– Не сходи с ума, Хейли, – откровенно смеется Джейн. – Понятия не имею, что за чушь ты несешь.

Чтоб ты подавилась магическими штучками, Джейн Морган.

– Я все равно узнаю, – улыбаюсь я натянуто и мрачно. – И раз уж ты поперлась за мной, запомни одну вещь: то, что ты написала пару слов на бумажке и зажгла свечи, ничего не значит. Мер не стал бы с тобой сотрудничать, даже если бы ты предложила ему десяток душ. Его не интересуют надменные сучки в растянутых шмотках. А уж такие подлые и гнилые, как ты, – и подавно.

Не нравится, не так ли? На лице Джейн отражается мрачное злорадство, но быстро сменяется недовольством. Ноздри ее раздуваются, брови сходятся к переносице, и она становится похожа на мелкого недовольного воробья. Без каблуков она лишь чуть выше меня, а в безвкусном свитере и с небрежно собранными в хвост волосами напоминает взъерошенную птицу, которой только в лужах и купаться. Сколько таких болтается на улицах Нью-Йорка перед кафе с летними террасами?

– Ты что о себе возомнила, а? Хозяйкой себя почувствовала? Ему плевать на людей, Сильвия, и если ты этого не поняла, то ты еще большая дура, чем я думала!

– Я точно знаю, о чем говорю, понятно тебе? Мер не просто какой-то там демон, он…

На мгновение я запинаюсь, дышу часто и шумно, но останавливаться и не думаю – внутри вспыхивает и полыхает до небес злость. Нужно раз и навсегда поставить зарвавшуюся Джейн на место. Чтобы она и не думала портить мне жизнь.

– Он особенный! И тебе этого никогда не понять. Ты жадная и завистливая ведьма, а ради меня он пойдет на все. И если ты еще хоть раз сунешься ко мне, то очень сильно пожалеешь.

Интересно, купится ли Джейн на откровенную ложь. Наверняка нет, придется просить Мера разобраться и с этим, если он изволит признать еще одно связанное с учебой желание. С него станется просто пожать плечами и раствориться в пространстве, словно и нет в моей жизни никакого демона. Гад.

– Какая же ты идиотка, – качает головой Джейн и разворачивается на каблуках.

И никакая я не идиотка. Мер и правда особенный. Просто сам этого еще не понял.

Глава 17

Мер

Две тысячи лет назад

На залитом светом лугу, неподалеку от небольшой быстротечной реки, часто толпятся люди, но сегодня там нет никого. Лишь порывистый ветер тревожит высокую траву и подгоняет реку вперед. Здесь, в тишине и покое, где слышны только пение птиц да едва уловимый перезвон полевых колокольчиков, можно было бы задержаться надолго.

Но задерживаться я не собираюсь. Я спускаюсь на Землю – в огромный, безграничный, по сравнению с небольшими, ограниченными Небесами, мир смертных – лишь ради того, чтобы выдохнуть и на пару долгих мгновений отвлечься от вечной суеты. Удивительно, какой яркой и красочной кажется Земля, стоит узреть ее своими глазами. Создатель постарался на славу, вложил в этот мир душу, если она у него все-таки есть, и жить в нем, должно быть, одно удовольствие. Должно быть.

За смертными мне удается понаблюдать чаще прочих. Там, где я мановением руки создаю любовь, люди умудряются свить с десяток гнезд ненависти. Там, где мои братья сеют добродетель, люди насаждают злодеяния. И тем не менее их дом вовсе не похож на рассадник греха. Не увядают распустившиеся вокруг цветы, не жухнет трава, не чувствуется специфического смрада злости со стороны расположенного за рекой поселения. Там, вдали, стоят мелкие дома и бродят туда-сюда едва различимые отсюда человеческие фигуры, сейчас больше похожие на расплывчатые тени.

Люди умеют справляться с пороками, которые изо дня в день насылает на них Создатель. Отец. С тихим вздохом я опускаю взгляд на неспокойную, бегущую в одной ей известную даль воду и вновь поднимаю глаза к Небесам. Голубые, затянутые редкими сероватыми облаками, они кажутся на удивление спокойными. А где-то там прямо сейчас отчаянно спорят братья, не в силах совладать с эмоциями. Спорят по поводу сомнительных решений отца, планируют поднять настоящее восстание.

Обрушившиеся на смертных наводнения, извержения вулканов, страшные эпидемии и даже рой саранчи – люди выдержали все испытания, посланные Создателем. Выдержали и не сдались. Удивительно, как они до сих пор возводят глаза к небу и воздают отцу хвалы, понимая, что все эти напасти – его рук дело. Я не уверен, что сумел бы найти столько любви в своем сердце. Я, созданный нести эту добродетель ангелам и людям, не уверен, что до сих пор испытываю к Создателю любовь.

Нельзя искренне любить того, кто пошел против собственных детей. Не так уж и важно, смертных или нет – немногим мы друг от друга отличаемся. Да, за моей спиной тяжелеют светлые крылья, а глаза излучают свет, я способен создавать любовь буквально из ничего и могу с легкостью повлиять на любого смертного или ситуацию на Земле, но… Что эти его способности рядом с выносливостью людей? С их упертостью и умением прощать?

Я, в отличие от них, отца простить не могу.

– Святой Боже! – раздается позади женский голос.

Прежде чем обернуться, я слышу приглушенный звук удара и непроизвольно, скорее рефлекторно расправляю широкие белые крылья. Несколько перьев летят в стороны.

На самом краю широкого луга стоит смертная – невысокая светловолосая девушка с яркими серо-зелеными глазами. В ногах у нее валяются плетеная корзина и охапка фиолетовых и серебристых полевых колокольчиков. Взгляд у нее удивленный, глаза широко распахнуты, а руки прижаты к груди, и кажется, будто еще несколько мгновений, и она расплачется. Губы дрожат, она делает несколько неуверенных шагов вперед.

Стоит исчезнуть, вернуться домой быстрее, чем у смертной возникнут вопросы или желание закричать, позвать сюда остальных, но я не могу пошевелиться. Смотрю в блестящие от слез глаза и понимаю, что вижу эту девушку далеко не впервые. Несколько раз, когда я спускался на Землю в поисках тишины и покоя, она – ее силуэт я видел лучше прочих, она всегда стояла ближе – наблюдала за мной со стороны деревни. Украдкой, притаившись за деревом, никогда не выглядывая и не говоря ни слова.

Мы оба предпочитали делать вид, что на самом деле не замечаем друг друга. И до этого дня такой расклад меня вполне устраивал. Никогда у меня не возникало желания пообщаться со смертными лично – одна из заповедей Создателя запрещала контактировать с ними напрямую. Мы, ангелы, обязаны приглядывать за смертными и направлять их на путь истинный, но никогда не показываться им на глаза. Никогда не заводить любимчиков.

«Правила есть правила, дети мои», – говорил отец смеясь. Свод правил, когда-то высеченный в камне и выставленный в центральном зале стеклянного дворца, давно уже не влезает на каменную скрижаль. Много лет, как он задокументирован на длинном свитке, ознакомиться с которым обязан был каждый ангел. И я знал правила наизусть.

Жестокие, не имеющие ничего общего с добродетелями правила.

– Все-таки ты настоящий, – надрывно, хрипло шепчет девушка, подходя ко мне все ближе. Длинная коса, перекинутая через плечо, подскакивает в такт движениям. – Я так часто приходила сюда в надежде хоть раз увидеть тебя поближе. Хотя бы раз…

Словно зачарованная, она смотрит на мои расправленные за спиной крылья, с благоговейным трепетом переводит взгляд на сверкающие золотом глаза и падает на колени в нескольких шагах от меня. Тянется длинными, мозолистыми от работы в поле пальцами к светлой мантии, украшенной золотом – нанесенными прямо на ткань словами Создателя. Давно потухшими, забытыми.

«Бог есть любовь. Любите друг друга, как я возлюбил вас». Любовь – единственное искреннее чувство, на которое я способен. По отношению к братьям и сестрам, по отношению к смертным и их бескрайнему миру, по отношению к Небесам. Не способен я лишь на любовь такую же, какой одаряет всех и каждого отец. Отвратительно лицемерную, искаженную, отравленную ядом самодовольства и превосходства. В глубине души я уверен, что Создатель давно уже разлюбил собственных детей и мир вокруг – в то мгновение, когда наделил одного из сыновей этой добродетелью.

И ни одной из семи добродетелей в нем не осталось. Теперь он увлечен лишь грехами и пороками, какие придумывает изо дня в день. Адом и Дьяволом, каких создал на потеху себе и смертным. Тем самым смертным, что и так шагу ступить боялись без одобрения Бога.

– Встань, Сильвия, – произношу я мягко. Брови сведены к переносице, в уголках глаз залегли малозаметные пока морщины. Улыбка выходит блеклой и едва ли искренней. – Так ведь тебя зовут?

– Ты… Откуда ты знаешь?

Сильвия заикается, пятится и с трудом поднимается на дрожащие от волнения ноги. Даже на расстоянии чувствуется ее страх перед существом, равным Богу. Перед одним из первых его детей – об ангелах среди ее народа ходят легенды, но далеко не все из них правдивы, большая часть придумана отцом и скормлена смертным потехи ради.

– Прости, если повела себя не как подобает. Я никогда раньше… Я никогда не встречалась с детьми Господа. Мне же не снится? Я так часто видела тебя с того берега, но ни разу не решилась кому-то рассказать. Думала, может, Господь так меня проверяет. Болтать-то кому попало – это не дело…

Тараторит она так, что за ее мыслью не поспеть даже ангелу. Сложив крылья за спиной, я шагаю вперед и нависаю над ней, мягко улыбаюсь и касаюсь горячими, как солнечные лучи, пальцами ее лба. Сильвия мгновенно умолкает, смотрит на меня с искренним удивлением, приоткрыв рот и будто забыв, что говорила несколькими мгновениями ранее.

В ее сознании вихрем проносятся воспоминания: о смерти матери в родной деревне; о замерзшем насмерть молодом человеке, что обещал забрать ее с собой и увезти в далекие-далекие земли, где не будет больше холодов; о засухе и неурожае. А следом за ними – о ярких полях колокольчиков, о звонком смехе на берегу реки, о спорой работе в поле бок о бок с такими же деревенскими девушками. Самое последнее воспоминание являет мне мой собственный образ. Это воспоминание о моей величественной фигуре на берегу сверкающей на солнце реки, о мелко подрагивающих крыльях за спиной. Таких огромных, что восторг Сильвии невольно передается и мне.

Нет во мне того величия, какое представляет себе смертная. А если бы было, я давно уже поддался бы на уговоры братьев и решился поговорить с отцом. Восстать против его жестокой тирании, потребовать сохранить жизнь смертным, с которыми тот намеревался покончить раз и навсегда.

Вместо этого я трусливо спускаюсь на Землю и долгими минутами смотрю на воду, словно там, на глубине, скрываются ответы на все вопросы.

Имею ли я, носитель главной добродетели – любви, право обернуться против Создателя? Против Господа, который наделил меня способностью искренне любить всех вокруг – от ангелов до смертных? Кем я стану, если все-таки шагну в пропасть? Не подведу ли братьев, до последнего верных отцу? Не придется ли проливать их кровь ради высшего блага? Да и в чем заключается это благо?

И я искренне надеюсь, что смертная девушка по имени Сильвия не чувствует этого беспокойства, не слышит те же вопросы у себя в голове. Делиться с нею эмоциями у меня права точно нет.

– Правду говорила матушка, – вполголоса бормочет она. – Все ангелы красивы, как сам Господь. Почему ты так часто спускаешься сюда? Это ты защищаешь нашу деревню от напастей? В этом году у нас даже урожай был, а в соседней, говорят, все так же плохо. Спасибо!

Падать на колени вовсе не обязательно, но Сильвия делает это снова и снова. Рассыпается в благодарностях, хватается за рассыпавшиеся по земле колокольчики и бросает их к моим ногам.

– Встань, я же просил, – на этот раз я сам помогаю ей подняться и смотрю на нее понуро. – Не нужно преклонять передо мной колени. Ты ничем мне не обязана, и тебе лучше просто вернуться в деревню. Представим, что мы с тобой никогда не встречались, Сильвия.

– Но я так много хотела сказать! Я знаю, что Господь забрал матушку за ее грехи, а Дариуса не пощадил, потому что тот много языком чесал, но он все-таки позволил нам выжить! Если бы не он, в прошлом году и я бы тоже окочурилась, – Сильвия с силой хватается рукой за край моей мантии и тянет на себя, будто боится, что я попытаюсь оттолкнуть ее. – Спасибо. Спасибо, что позволил мне жить. Я еще так много могу сделать! Может, даже с Гаем получится…

Неподдельные и яркие эмоции Сильвии передо мной как на ладони. Как и большинство смертных, она искренне верит в непогрешимость Господа и его детей. Верит, что именно мы помогаем людям преодолевать все невзгоды. И не догадывается, что эти невзгоды мы же и создаем. До чего же удобный образ Дьявола – искусителя, желающего склонить смертных на свою сторону, готового мучить их, лишь бы заполучить их души, – создал отец.

До тошноты убедительный. Я недовольно кривлю губы, глядя в сторону. У меня нет сил наблюдать за искренним восторгом в глазах Сильвии. Восторгом, которого не заслужили ни я, ни Создатель.

– Получится, – с улыбкой отвечаю я наконец. – Ты же знаешь, Сильвия, Господь почитает в первую очередь любовь. И сегодня, когда ты вернешься домой, ты найдешь ее у себя на пороге.

Поднимая с земли корзину, торопливо складывая в нее уцелевшие цветы, Сильвия благоговейно бормочет что-то себе под нос. Когда она поднимается, раскрасневшаяся, с выбивающимися из косы и спадающими на лицо светлыми волосами, во взгляде ее читаются решимость и искренняя благодарность. И ее я тоже не заслужил.

Мое предложение – подарок – всего лишь эгоистичное желание поскорее расстаться с Сильвией. Дома ее ждет мужчина по имени Гай, любви которого она мечтает добиться уже который год подряд, и раз уж я создан, чтобы дарить любовь, то чем еще мог ей отплатить? Что мог предложить?

Пусть хоть парочка смертных встретят свой конец счастливыми.

– Спасибо, Господи! – Сильвия кружится вокруг, крепко сжимая в руках корзинку, вновь подскакивает ко мне и замирает на мгновение.

Не знает, имеет ли право не то что обнять меня – взглянуть на меня так же, как смотрит на своих подруг, когда делится с ними радостными новостями и секретами. Трепет перед сыном божьим перевешивает, и она лишь скромно, неуклюже кланяется и бежит в сторону деревни, к небольшому деревянному мостику через реку.

– Я этого не забуду! – кричит она напоследок, и крик ее подхватывает и уносит в сторону леса ветер.

И я этот день тоже не забуду. Потому что я наконец-то нашел ответы на все свои вопросы.

Стиснув зубы, я поднимаю взгляд на лазурно-голубое небо, по которому неспешно плывут облака. Такое спокойное и тихое, будто бы бескрайнее, если смотреть на него с Земли, такое обманчиво добродетельное.

Может быть, у меня нет права идти против собственного отца, но и права стоять на месте – тоже. И если когда-то Создатель решится уничтожить свое детище, я буду первым, кто встанет у него на пути. Неважно, придется ли ради этого пролить кровь братьев и сестер. Неважно, будет ли это стоить мне жизни.

На что у меня действительно нет права, так это идти против дарованной мне добродетели. Против своей природы. Я – один из первых ангелов, созданных Господом, и не могу отвернуться от тех, кого искренне люблю. От смертных, от забивающихся по углам и перешептывающихся о деяниях отца братьев. От той же Сильвии, которая смотрела на меня с таким восторгом. Которая искренне верит, что проживет долгую и счастливую жизнь, потому что сегодня Господь благословил ее явлением ангела.

Пошире расправив крылья, я взмываю в небеса. И теперь уж точно не спущусь на Землю до тех пор, пока не смогу убедить отца оставить идею уничтожения смертных.

Наши дни

– Ну и дерьмо, – отплевываюсь я, схватившись за лежащую на столике неподалеку пачку сигарет.

Голова гудит, а перед глазами то и дело всплывает давно забытое поле и образ Сильвии – совсем другой и одновременно до жути похожей на Сильвию Хейли – из дурацкого сна. Воспоминания, черт бы его побрал. Демоны не видят снов.

Щелкаю зажигалкой, прикуриваю и затягиваюсь так глубоко, что меня разобрал бы кашель, будь я смертным. Вместо этого во рту чувствуется привкус табака и смолы, а в легких – едва ощутимое жжение. Стоило понимать, сколько лет уж живу на свете. Пусть и в Аду, выбираясь на Землю лишь изредка, от контракта к контракту. Я должен был догадаться, что все эти совпадения не случайны.

Проклятый ублюдок сломил все добродетели, кроме одной. Кому-то не повезло погибнуть еще до полноценного перерождения в демона, обреченного всю жизнь прожить с грехом вместо добродетели на сердце. Кто-то отбросил коньки уже в Аду, так и не напоровшись ни на один контракт. А кто-то так и влачит там жалкое существование, не желая ни бороться за жизнь, ни помереть.

Только мне везло как проклятому. Снова и снова, снова и снова, пока я окончательно не вошел во вкус. Похоть, жадность и гнев – вот и все, что тянет демонов к людям. Но ритуалов смертные проводят все меньше, и все чаще причиной становятся плотские желания. Низменные, простые. Такие, какие я люблю больше всего.

Черт бы его побрал там, на Небесах. Трижды. Затягиваюсь я с таким остервенением, словно хочу скурить сигарету за одну затяжку. Пепел осыпается на пол, забивается между ворсинками ковра у кровати. Все это – от идиотской выходки Сильвии, украденного у подружки контракта, до самого ее существования – глупая шутка папаши? Отвратительная, тошнотворная, как раз в его фирменном стиле.

– Что, не сидится в своей клетке, ублюдок? – спрашиваю я, криво ухмыляясь.

Никто, ожидаемо, не отвечает.

– Не выйдет, знаешь? Я, спасибо тебе, живое воплощение похоти и на любовь не способен. Даже если ты подсунешь мне десяток таких девчонок. Так что выключи свой райский телевизор, тебе все равно ничего не обломится.

– С кем ты болтаешь? – доносится из ванной голос Сильвии Хейли, до противного похожий на голос девчонки из не вовремя всплывших в памяти воспоминаний.

– Ни с кем, детка, не отвлекайся, – говорю я погромче, прежде чем перейти на едва слышный шепот: – Нашел развлечение, тоже мне.

Но дурацкое видение никак не выходит из головы. Крутится, как кинопленка на бобине, и не желает останавливаться. Чтоб этот старый засранец подавился попкорном, пока наблюдает с Небес за всем, что происходит в Аду и на Земле. Что бы он ни планировал на самом деле, я не сломаюсь у него на глазах. Я держался почти две тысячи лет, с чего это девчонка, пожелавшая любви – точно так же, как ее родственница в далеком прошлом, – должна пошатнуть мою уверенность?

От добродетели во мне давно уже осталось одно название. Я вновь щелкаю зажигалкой, прикуриваю вторую сигарету подряд и отмахиваюсь от назойливых мыслей в голове. Как бы ни хотелось обратного, уверенность в глубине души уже пошатнулась. В тот же момент, когда я заглянул в глаза Сильвии Хейли и обнаружил там чувства, о которых никто не просил. Почему она не могла ограничиться желанием? Секс намного проще любви.

Чертов ублюдок на Небесах. Чертова добродетель. Чертова Сильвия Хейли. Привкус горечи во рту становится невыносимым.

Глава 18

Мер

От меня не спрячешься.

Сегодня в спальне Джейн Морган снова горят свечи. Замысловатые руны начертаны повсюду на паркетном полу, а в центре комнаты лежит валяная из человеческих волос кукла. Блестят в переливчатом свете швейные иглы, и Джейн поглядывает на них с подозрением.

Жаль только, что все это бесполезно.

Глупышка уверена, что знает о демонах все. Даже следить за ней скучновато, не то что ждать подходящего момента, но я послушно прислушиваюсь к ее размышлениям, подглядываю за забавными ритуалами.

Игла поблескивает в руках Джейн, прежде чем опуститься на заляпанную кровью куклу из волос Сильвии. В маленькие бесформенные конечности, в туловище. Джейн с остервенением размахивает руками, будто надеется сделать моей малышке как можно больнее.

– Получай, сука. Это тебе за предательство. Это за воровство. Это за твою надменную рожу, когда ты почувствовала, что чертов демон не даст прикончить тебя просто так, потому что должен убить тебя сам. Ты, дура, понятия не имеешь, что ждет тебя, когда он наконец наиграется. Но я избавлю тебя от страданий, Сильвия. Покажу тебе, что значит свобода, и тогда мы с твоим демоном обсудим, как компенсировать ему безвозвратно утерянную душу.

Удары приходятся куда угодно, но ни разу Джейн не попадает в сердце. Ладонь исколота, словно подушечка для иголок, на кончиках пальцев набухают и впитываются в куколку капли крови. Та становится все более красной. Очередной взмах оборачивается неудачей – игла впивается глубоко в ладонь, потому что я отвожу ее руку в сторону снова и снова.

Издеваться над Сильвией могу только я.

– Покажись, мать твою! – орет она злобно, когда вскакивает на ноги. Оборачивается, но в темноте спальни, рассеиваемой лишь дрожащим пламенем толстых восковых свечей, никого нет. – Хватит прикрывать эту тварь! Или это она прислала тебя прикончить меня? Тогда давай, чего ты ждешь!

Джейн перехватывает иглу покрепче, будто вознамерилась отбиваться ею от меня, но я не собираюсь поддаваться на ее примитивные провокации.

В квартире стоит мертвая тишина, лишь пламя едва слышно потрескивает. Пахнет горячим воском и кровью.

– Я знаю, что ты здесь, – Джейн поднимает куклу повыше, медленно приставляет иглу к тому месту, где должно находиться сердце. – И если продолжишь прятаться, я убью ее быстрее, чем ты успеешь щелкнуть пальцами, понял? Это дело принципа. Ты должен был принадлежать мне! Мне! Я заслужила и тебя, и Дерека, и завистливые взгляды стерв из группы поддержки! А над Сильвией они лишь смеялись. Дураку понятно, что президентом она стала только благодаря папочке. Даже выборы ради нее отменил. Никто ее не примет.

И вновь тишина. Насколько тебя хватит, Джейн? Что, кроме своей горькой ненависти, ты готова отдать за последний адский контракт?

Но когда она с отвращением сплевывает под ноги и опускает руку, то в очередной раз попадает по ладони. Прости, но сегодня ты всего лишь игрушка в моих руках. Я не могу просто взять и отпустить тебя.

Громко щелкнув пальцами, я материализуюсь прямо в дверях небольшой душной комнатушки, где девчонка обычно практикует магию. Колдовством это не назвал бы даже давно развалившийся на далекой поляне в Аду Расиэль.

– Ты же не дурочка, Джейн, – говорю я хрипло.

В тени меня почти не видно – лишь сверкают глаза да поблескивают массивные рога. И тон у меня совсем не такой веселый и ироничный, каким я говорил с Джейн в прошлый раз. Сейчас все серьезно. Я не намерен больше играть в эти дурацкие игры.

– И понимаешь, что ничего у тебя не получится. Скажи мне, что ты готова сделать, чтобы остаться в живых? Твоя судьба зависит от одного-единственного выбора. У тебя получится сделать правильный, м?

Нет. Джейн предпочитает жалеть себя. Хватается за волосы и с ужасом думает, что все это время Сильвия издевалась над ней, а теперь прислала ручного демона разобраться с проблемой. Ох, детка, ты даже не представляешь, насколько ты бесполезна. И я, пожалуй, этим воспользуюсь.

Джейн Морган уверена, будто для Сильвии она всего лишь ненужный актив. Будто ее можно отбросить в сторону и забыть, как когда-то любимую, но уже порванную и грязную любимую игрушку.

Ты и есть всего лишь ненужный актив, Джейн. Ты не была нужна родителям, не нужна однокурсникам в колледже, не нужна Дереку. Ты всего лишь бесполезный кусок дерьма, место которому на помойке.

Джейн отчаянно вскрикивает и бросается в сторону дверей, еще крепче стискивая иглу в руках. И что ты собираешься делать, а? Воткнешь иглу мне в сердце? Но я не злой колдун из сказок и от укола не умру. Тебе некуда бежать, Джейн.

Я останавливаю ее глупый рывок одним движением руки. Щелкаю длинными когтистыми пальцами, и она вписывается прямиком в дверной косяк, вонзив иглу в толстый светлый пластик. Кто она рядом со мной? Всего лишь смертная, человек, и ей следует молить о пощаде и спасении своей души. Если повезет, я посмеюсь над ней, сжалюсь и отправлю на другой конец планеты забавы ради.

Едва ли.

Мы оба знаем, зачем я сюда пришел. У нас обоих нет выбора: подчиняясь мне, Джейн практиковала магию вуду в попытках избавиться от Сильвии, хотя с самого начала знала, что это не сработает. А я хотел избавиться от нее.

Сделать малышке Сильвии больно.

– Чего ты ждешь? – спрашивает Джейн тихо. – Говорю же, прикончи меня. Как будто я не знаю, как вы любите поиграть с едой. Или перепутал меня со своей подопечной? Так я по сравнению с ней действительно не дурочка.

– Не хочешь даже попробовать? – тяну я – медленно, лениво и будто бы разочарованно.

В душе Джейн уже поселились отчаяние, злость и зависть – настолько яркие, что почувствовать их могли бы даже в Аду. Такой пир из ярких эмоций – вкусных, сочных, как спелые ягоды летом, а пировать и некогда. Но я все равно довольно облизываюсь.

Давай, повесели меня еще немного.

– Катись ко всем чертям, откуда ты и вылез, – она разве что не плюет мне под ноги, потирая ушибленное плечо. – Или попроси свою ручную зверушку поползать перед тобой на коленях. Но она и так ползает, а? Небось еще и с удовольствием. Ты выглядишь как плод ее больных фантазий, мать твою.

О да, ползает, и с большим удовольствием. Мне нравится ставить Сильвию на колени и смотреть, как блестят от возбуждения ее серо-зеленые глаза, и я даже буду скучать по этому взгляду, когда она наконец возненавидит меня.

Черт, как же это все не вовремя.

Отбросив неуместные мысли в сторону, я подхожу к Джейн поближе и довольно улыбаюсь. Зависть. Зависть гложет ее изнутри, она буквально утопает в ней, и избавиться от этого чувства непросто. Оно росло внутри Джейн годами, подпитывалось ею и десятками окружающих, в том числе Сильвией. Но доходит до Джейн слишком поздно.

Ни от меня, ни от самой себя ей не сбежать.

– Мне даже жаль расставаться с тобой так скоро, Джейн.

Я ласково провожу ладонью по ее щеке, и ей хочется отмахнуться, но руки не слушаются.

– Но таких, как ты, я найду еще десятки, когда до Сильвии наконец дойдет, что происходит. Но ты-то все и так знаешь? Прочла в своих любимых тетрадках и теперь считаешь, будто можешь указывать кому угодно, даже мне. Но на самом деле ты такая жалкая, – мой шепот раздается у нее над ухом. Свистящий, горячий, оглушительно громкий, как если бы доносился разом изнутри и снаружи. – Бесполезная. И никто не хватится тебя по меньшей мере несколько дней. А знаешь, почему они решат тебя искать? Потому что никто не сможет сказать ректору, где же ты пропадаешь. Это ведь единственное, чего ты добилась за всю жизнь, – гранта в знаменитом колледже «Хейлис», только вот твои заурядные способности ему никогда не соответствовали. Но ты-то думала иначе, а? Считала, будто тебя недооценивают, потому что ты приехала из Луизианы. Но выше головы не прыгнешь, Джейн. Ты всегда была пустым местом.

Из груди ее рвется отчаянный громкий крик, но глохнет так же быстро, как и зародился. Голос Джейн срывается на хрип и медленно затухает вместе с ее жизнью. Та утекает из тела с густой алой кровью, вырывается наружу с последними хриплыми вздохами.

Толстые свечи из черного воска гаснут, когда тело Джейн грузно валится на пол. Безжизненное, пустое и такое же бесполезное, как и она сама. В нем не осталось ровным счетом ничего стоящего.

Я с удовольствием облизываюсь, едва блестящая и сверкающая душа Джейн скрывается за рядами острых зубов. Бедняжка так и не поняла, сколько лет ее обманывали. Сладкая, как малиновый джем, и горькая, как касторовое масло, она могла бы стать отличным деликатесом, а вышла всего лишь закуской. Жаль.

Проводя языком по перепачканным в крови пальцам, я пинаю валяную из волос Сильвии куклу вуду и улыбаюсь. Стоит только надавить на больное место смертного, как он мгновенно ломается, как сухая соломинка между пальцами. Стоит разжечь отвратительное пламя зависти, гнева или жадности, как он сгорает буквально за несколько секунд. Джейн никогда не была пустым местом и могла бы добиться многого, но ей знать об этом было не обязательно.

Ее эмоции – чудесный аперитив. Ее душа – еще один способ разжечь аппетит, пока главное блюдо томится на медленном огне. Напомнить себе, что я все-таки демон.

Я прикрываю глаза и вижу Сильвию сидящей в гостиной, лениво щелкающей по клавишам ноутбука.

Ох, детка, если бы только знала, что тебя ждет.

Внутренности сводит от предвкушения пополам с возбуждением, и я тяжело выдыхаю. Щелкаю пальцами, избавляясь от истекающего кровью тела Джейн, и оставляю ее квартиру нетронутой. Кто бы ни явился сюда после, они ничего не обнаружат, как бы ни старались.

А у меня на сегодняшний вечер большие планы. Может быть, Сильвию и впрямь стоит научить ползать на коленях.

Пока у нас еще есть время.

Глава 19

Сильвия

Мобильный телефон надрывается в сумочке уже пятую минуту подряд. Драйвовая ритмичная мелодия раз за разом повторяется – кажется, еще немного, и эту песню выучат наизусть даже соседи. Но когда я выхожу из ванной, лениво промакивая пушистым полотенцем длинные волосы, к телефону подходить не спешу.

Только кто бы ни добивался моего внимания, сдаваться он не собирается. Проходит еще несколько минут, и по дому вновь разносится звонок. Да сколько можно? Закатив глаза, я босиком шагаю по просторной гостиной, хватаю сумочку с дивана и копаюсь в ней добрых секунд тридцать, прежде чем достать с самого дна телефон.

И надпись, что светится на дисплее, доверия не внушает.

Мы с матерью не общались лет пять, если не дольше, и я с удовольствием бы осталась верна традициям. В последний раз мы болтали по поводу отцовского завещания, в котором маму не просто не упомянули, – случись с отцом что, ни я, ни упомянутый в завещании Джерард Блейк, коллега папы, не имеем права перевести маме ни цента. А ведь когда-то она говорила, будто разошлась с папой миром.

Ага, как же. Я не верила в эти сказки даже будучи тринадцатилетней дурочкой, а уж теперь не поверила бы и подавно.

В те годы мать просто устала от отца и решила сбежать к родителям, зажечь с молодым любовником, а заодно выменять у отца виллу под Палермо на возможность жить со мной. Мама получила сразу все, о чем мечтала: просторный светлый дом на берегу моря, под боком у своих престарелых родителей, и свободу. Она бы повесилась, дойди дело до суда: присяжные единогласно бы проголосовали за необходимость оставить ребенка с матерью, а не с отцом. Ее жизнь превратилась бы в ад.

Прежде чем взять трубку, я корчу такую недовольную гримасу, какой позавидовали бы даже мученики в Аду.

– Какими судьбами, мам? – спрашиваю я, крепко прижимая телефон к уху плечом.

Иду на кухню и включаю кофемашину – если не взбодриться, то дело обязательно дойдет до скандала. Впрочем, с матери станется ляпнуть что-нибудь такое, что без скандала говорить с ней попросту не получится.

– Я тоже рада тебя слышать, Сильвия, – с возрастом голос у мамы изменился и теперь звучит ниже, будто бы поскрипывает, как половицы в нашем летнем доме. Она стареет, но разговаривает все так же уверенно, будто не с дочерью беседует, а с кем-то из прислуги. – Как поживаешь?

Настроения вести светскую беседу у меня нет. Я облокачиваюсь на кухонный островок и со звоном передвигаю бокалы по столешнице – ищу свою любимую кофейную чашку. Так хочется взять одну из них и запустить в стену, а еще лучше – матери в лицо, жаль, что из Нью-Йорка до Палермо чашка не долетит.

Только если ты хорошо попросишь, детка.

– Ну хоть ты-то заткнись, – говорю я и прикрываю глаза, понимая, что оплошала.

За последние несколько месяцев уже вошло в привычку отвечать на едкие комментарии Мера вслух. В дурацкую, дурную привычку. Ему-то глубоко наплевать, он слышит даже самые потаенные мои мысли.

И не говори, что тебе не нравится. Утром ты думала иначе.

Утром. Перед глазами мгновенно всплывает приглушенный свет в спальне, короткое прикосновение острых зубов к шее, слишком горячий и длинный язык – и где он только ни побывал сегодня. К лицу мгновенно приливает кровь. Слишком много времени они проводят вместе.

– Что, прости? – спрашивает мать холодно.

Тон ее неуловимо меняется – исчезает надменная вежливость, уступая место легкому недовольству. Как это мне хватило наглости оскорбить ее? Знала бы мама, о чем я в этот момент думала.

– Это не тебе, мам. Что ты хотела?

По кухне распространяется приятный аромат кофе, мерно рокочет кофемашина, и больше всего хочется выпить латте с карамельным сиропом и вернуться в гостиную. Забраться с ногами на диван и посидеть в тишине час-другой, в надежде, что Меру не придет в голову материализоваться посреди квартиры. Надавить на мои неправильные желания.

Вместо этого я постукиваю пальцами по столу, глядя, как стекает в любимую чашку кофе вперемешку с молоком. Латте получится так себе.

– Я знаю, что просто так ты бы не позвонила. Прости уж, но никогда не поверю, будто тебе вдруг захотелось со мной поговорить. Напомнить, как закончился наш разговор в прошлый раз? И если ты опять об этом, то еще раз повторяю: я не собираюсь выгораживать тебя перед папой и уж тем более как-то тебе помогать.

Настроение неумолимо портится. Как бы я ни старалась отвлечься, воспоминания сами лезут в голову: вот мама не обращает на меня внимания в детстве, вот мы разговариваем о красоте, а вот прощаемся перед отъездом матери в Италию. В тот день я попыталась плюнуть ей под ноги, но миссис Говард вовремя меня остановила. А отец и вовсе отказался приехать в аэропорт, сослался на дела в колледже.

Теперь и я могла так сделать. Пока мать прожигала жизнь под палящим итальянским солнцем, я вовсю строила репутацию идеальной девчонки. А уж теперь, когда меня назначили президентом курса, дел у меня и вовсе невпроворот. Правда, совсем не таких, на какие я рассчитывала.

В голове до сих пор не укладывается, что на место Дерека поставили не кого-нибудь, а меня: папа ведь всегда говорил, что не будет мне помогать, а тут аж выборы отменил. Ребята до сих пор в себя не пришли.

Я криво ухмыляюсь, вспоминая перекошенное лицо Джейн.

Красота не единственное мое оружие.

И правда, детка, на одной красоте далеко не уедешь.

Мер смеется у меня в голове, и я готова поспорить, что выглядит он сейчас до невозможного довольным. Но даже с пробравшимся прямиком в голову демоном беседовать приятнее, чем с родной матерью.

– Я смотрю, за годы ты ни капли не изменилась.

А мама наверняка поджимает губы и вздергивает подбородок. На том конце провода слышна приглушенная музыка и отдаленный стук. Я представляю мать, сидящей на террасе дома бабушки и дедушки, смотрящей вдаль, на морскую гладь и красочный, скорее всего, кроваво-красный закат, и потягивающей любимое вино из бокала. Шато Латур. Кислятина жуткая.

– Надеюсь, хотя бы в колледже ты как-то устроилась. Можешь сколько угодно думать, будто меня не интересует твоя жизнь, но я слышала, что недавно тебя назначили президентом курса. Поздравляю, Сильвия. Честно говоря, я не питала на этот счет больших надежд, ты всегда была девочкой посредственной, и я боялась, что выше танцев где-нибудь в группе поддержки ты никогда не прыгнешь.

Кто бы сомневался, что причиной звонка окажется либо срочное дело, какое матери нужно решить здесь и сейчас; либо желание поглумиться. Кто, интересно, ей рассказал? Вряд ли папа. Может быть, он говорил с дедушкой Роберто, а тот все передал маме? С дедушкой-то они до сих пор общаются, он даже приезжал в прошлом году на Рождество – удивительно, как столь сварливый, но добросердечный мужчина умудрился воспитать такую дочь, как Лаура Хейли.

– Очень мило с твоей стороны. Завидуешь? У самой-то так ничего в жизни и не получилось. Да и бизнес твой цветочный, насколько я помню, заглох еще в первые три года. Какая жалость, – вздыхаю я.

В эту игру можно играть вдвоем.

Интересно, как много папа разболтал дедушке? Со своими новыми обязанностями я справляюсь едва ли: первый же учебный день после назначения президентом стал для меня адом. Да и кто мог подумать, что желание исполнится именно так? Разве Мер не должен был вложить мне в голову соответствующие знания? Помочь освоиться?

Я ничего не смыслю в организации студенческого совета, не всегда нахожу общий язык с преподавателями и понятия не имею, как вести себя на собраниях старост. Но ничего, все можно исправить. Наверняка у меня еще остались желания.

Мер исполнил как минимум десять самых разных, и с моей душой до сих пор все в порядке. Быть может, он исполнит еще столько же и даже больше. На мгновение я забываюсь и блекло улыбаюсь, стискивая в руках чашку с горячим кофе. Мне нужны знания Джейн, умения Дерека, хорошо бы еще бывшую подругу по носу щелкнуть, чтоб не копала под меня…

Весь мир может упасть к моим ногам по щелчку пальцев. Длинных когтистых пальцев.

А я-то думал, что ненасытной ты бываешь только в постели, детка.

Если бы Мер стоял рядом, я отвесила бы ему пощечину. Или как следует саданула бы в грудь. Чертов демон, почему ему вечно нужно все испортить? Особенно сейчас, когда мать и без него отлично справляется.

– Брось, Сильвия, – смеется мама, и смех у нее все такой же легкий, как перезвон колокольчиков в бескрайних цветочных полях. Я так и не научилась смеяться так же изящно. Список желаний становится все длиннее и длиннее. – Я никогда к этому и не стремилась. Если ты не заметила, я добилась всего, чего хотела.

– А позвонила тогда зачем? Говори, иначе я повешу трубку. Не хочу тратить вечер на пустую болтовню, у меня еще много дел.

Ни единого, если не считать разговора с Мером. Может, хотя бы сегодня он изволит ответить на мои вопросы. Рассказать, на каких условиях мы сотрудничаем и сотрудничаем ли вообще. Мы ведь стали намного ближе за последний месяц, разве не пора уже?.. Изнутри поднимается волна неприязни к самой себе. Да, он до неприличия похож на Дерека и умеет, теперь-то я точно знаю, гораздо больше, но он все-таки не человек. Самое настоящее чудовище, выбравшееся наружу из самых глубин Ада, а я сплю с ним. И не только сплю.

Отвратительно.

Это одно из твоих желаний, Сильвия. Сокровенных.

– Мне нужно будет приехать в Нью-Йорк ненадолго, – голос матери звучит вслед за бархатистым, хрипловатым голосом Мера, и до меня не сразу доходит, что мама сказала. В голове все еще эхом отдаются насмешливые, ядовитые комментарии. – И я рассчитываю остановиться у тебя. Сейчас у меня нет возможности снять номер ни в одном из моих любимых отелей, а ночевать где попало я не намерена.

Она же не серьезно, правда? Кухня медленно расплывается перед глазами: мутнеет и идет рябью чашка кофе на столешнице, темнеет и будто бы исчезает из виду кофемашина, пошатывается кухонный островок. Даже холодильник и окно, сквозь которое видны десятки ярких неоновых вывесок, отдаляются и превращаются в мелкие точки. Кажется, еще пара секунд, и я потеряю сознание.

Но наваждение отступает так же быстро, как и накатило. Кому, как не мне, знать мать лучше других? Если я уверена, что весь мир может пасть к моим ногам благодаря контракту с демоном, то мама считает, что мир должен лежать у ее ног по праву рождения. Потому что она красива, хитра и умеет правильно себя подать.

Вот только со мной такой фокус не пройдет.

Я хмурюсь и поджимаю губы – так же, как любит делать это мама.

– Мне все равно, где ты будешь ночевать, мам. Подай себя как следует, может, тебе уступят люкс в «Плазе» или «Темпо», – усмехаюсь я, не удержавшись от шпильки. – Или не получится?

– Как у тебя наглости хватает так говорить с матерью? Ты обязана мне жизнью, дорогая.

Как и много лет назад, внутри поднимается ураган – бушует, сметая все на своем пути, распаляя давно забытые, оставленные в прошлом чувства. Злость. Обиду. Неприязнь. Я обязана ей жизнью? Черта с два. Никогда я не просила женщину по имени Лаура Хейли рожать меня. Не просила спать с папой, а потом сматываться в Италию, потому что она устала от семейной жизни. Роскошной жизни, где даже о дочери за нее заботилась прислуга. Чужая женщина, которой, быть может, я и впрямь обязана многим.

Марта Говард – в десять раз лучшая мать, чем Лаура Хейли, хотя помимо нее отец оплачивал еще несколько гувернанток. Но выросла-то я именно с миссис Говард. И ее с удовольствием бы приютила у себя даже сейчас, будь у меня возможность.

– Мне уже давно не десять, мам. Не дави на жалость.

– Чего бы ты добилась без моей помощи, Сильвия? Без моих советов? Думаешь, из тебя выросло бы что-то путное, если бы я не спустила тебя с небес на землю? До сих пор помню, какими глазами ты смотрела на меня, когда я объясняла тебе, каким бывает мир на самом деле. Да, толчок мог быть жестоким, но именно такими и должны быть уроки жизни.

Почти восемь лет прошло, а я до сих пор помню тот день. Я была всего лишь тринадцатилетней девчонкой, и единственное, чего мне по-настоящему хотелось, – стать ближе к матери, быть на нее похожей. А что я получила взамен? Оплеуху, которую запомнила на всю жизнь. Мать – мой пример для подражания, неизменный кумир на протяжении долгих лет – оказалась жестокой женщиной, не способной на любовь. Готовой бросить ребенка, потому что ей надоела жизнь в Нью-Йорке. Готовой унизить меня, потому что ей показалось, будто это окажется для меня отличным жизненным уроком.

Да мне пять лет потребовалось, чтобы начать спокойно смотреться в зеркало. Два года я ходила к психологу, пыталась восстановить самооценку и принять свою внешность, начать воспринимать себя красивой – мальчишки таскались за мной в старшей школе, а я не верила ни одному из них. Считала, будто все они врали, ведь я-то видела, насколько уродлива на самом деле.

Смотрела в зеркало и замечала там все ту же тринадцатилетнюю девочку, прыщавую и сгорбленную, в убогом красном пиджаке и шерстяной юбке. Уродливую и глупую, какой никогда и ничего в жизни не добиться.

Ураган внутри превращается в настоящий торнадо. Если мать чего-то и заслуживает, так это оказаться на улице, когда заявится в Нью-Йорк, – и это будет ей отличным жизненным уроком. Может, ей повезет, и она наткнется на какого-нибудь сердобольного престарелого мужика, который пригласит ее куда-нибудь и оплатит вечер-другой в ресторане.

– Пошла ты, – со злостью выплевываю я, прежде чем скинуть вызов и бросить телефон на столешницу из искусственного камня.

Может, матери лучше и вовсе никогда не возвращаться в Нью-Йорк.

– Как пожелаешь, – шепчет Мер у меня над ухом.

Но когда я в страхе оборачиваюсь, демона уже и след простыл. В ярко освещенной кухне пахнет серой, а в груди у меня оглушительно бьется сердце, грозится подняться до самого горла и выскочить наружу. Он же не станет, правда? Этого не может быть. Мое желание – такое же глупое и мимолетное, как желание вылить на него кофе, когда он слишком много болтает, да Мер никогда и не растрачивается на подобные глупости. Это же не сокровенные желания.

Правда?

– Мер? Мер! Вернись, сейчас же! Я не загадывала никаких желаний, Мер!

В ответ – лишь звенящая тишина и едва слышный рокот холодильника. Кофе в чашке давно остыл, а по экрану мобильного телефона расползается некрасивая тонкая трещина, напоминающая паутину.

Я отказываюсь верить, будто с матерью что-то случится. Даже если Меру вздумалось потратить одно из желаний на такую глупость, как задержка рейса из Италии в США или мелкая болезнь, какую он способен наслать на маму, чтобы та осталась дома, ничего страшного в этом нет. Своенравный, самодовольный, он только и делает, что развлекается, как вздумается. Да и матери это будет уроком. Пусть знает, как лезть в мою жизнь, раз сама когда-то от меня отказалась. Пусть почувствует, насколько обидно было мне восемь лет назад.

Я успокаиваю себя до глубокой ночи и проваливаюсь в беспокойный сон, то и дело ворочаясь в кровати и тяжело дыша. Все будет хорошо. За эти месяцы я изучила Мера вдоль и поперек. Он даже назвал мне свое настоящее имя.

Все будет в порядке.

Глава 20

Сильвия

Сегодняшнее утро началось не с кофе и даже не со страха за дрянную Джейн, которая не явилась на занятия, как и Дерек на прошлой неделе. Сегодняшнее утро началось с визита нескольких офицеров полиции и детектива – сначала на пятый этаж, в кабинет ректора, а потом и в столовую, где собралось большинство студентов. Сейчас, когда я уже несколько минут как сижу дома, уткнувшись в чашку с обжигающим кофе, разговор с копами вспоминается смутно, обрывками, будто происходил вовсе не со мной.

– Как долго вы знали мистера Уилсона, мисс Хейли? – сидя прямо напротив меня за широким столом, спросил детектив.

На вид ему было лет пятьдесят, не больше, лицо уже испещрили морщины, на висках виднелась проседь, а широкая челюсть и плечи придавали ему схожесть с грубо сбитым шкафом или высеченной из камня статуей. И цвет такой же бледный, сероватый, будто он не спал несколько суток, прежде чем заявиться в «Хейлис».

– Пару лет, – ответила я и поерзала на неудобном стуле. От цепкого взгляда детектива Блумфилда – так он сказал, кажется, – хотелось спрятаться, но я держалась изо всех сил. – Как и все на курсе. Чего вы ко мне-то прицепились? Потому что меня вместо него назначили президентом курса или что?

– А вы думаете, что связи здесь нет? – вскинул брови Блумфилд. – Мистер Уилсон исчез в день вашего назначения. Говорят, вы даже свою кандидатуру на пост не выдвигали, однако вас назначил лично ректор. Вместо перспективного студента, который должен был представлять колледж. Ему пророчили место в молодежной лиге уже в следующем году.

Мысли лихорадочно сменяли одна другую, в голове вспыхивали и угасали вопросы. Неужели Дерек и правда пропал, а не решил отдохнуть, уязвленный решением папы? Я была уверена, что он сидит на шее у своего отца и гадает, кого напрячь закрыть за него хвосты по всем предметам. Да и вообще, с чего это полиция интересуется делами колледжа? Мало ли, по какой причине кто стал президентом курса. Тут ведь не политика какая-нибудь.

«Я хочу занять его место, ясно? Пусть хоть пропадом пропадет, мне все равно. Но я заслужила хотя бы одно нормальное желание, Мер, не могу же я всю жизнь довольствоваться твоими подачками».

Желудок будто покрылся ледяной коркой, горло сдавило, дышать стало тяжелее. Тогда я почувствовала, как участился пульс и сбилось дыхание. Не мог Мер и впрямь заставить Дерека исчезнуть, тот вовсе не заслужил подобной участи. И Джейн сегодня тоже не пришла. Кто знает, что творилось с ней на выходных, но…

«Чтоб ты подавилась своими магическими штучками, Джейн Морган».

Вдоль позвоночника пробежали мурашки, я нервно сглотнула. Мер не мог воспринять эти слова буквально. Сколько еще я собиралась убеждать себя в его невиновности? Он всегда воспринимал мои желания так, как сам того хотел, и ему ничего не стоило… Нет, не нужно торопиться с выводами, появление детектива в колледже ничего не значит.

Значит, и я знала об этом уже тогда. Поняла в то же мгновение, когда заглянула в его холодные карие глаза. Быть может, он тоже видел меня насквозь.

– Мы с папой такие вопросы не обсуждаем, – произнесла я с вежливой улыбкой, но уголки губ предательски дрогнули. Руки пришлось сцепить в замок под столом. – Да и общаемся реже, чем хотелось бы. Но какая разница-то? Это дела колледжа. При чем тут полиция? Или с Дереком что-то случилось? А мы-то думали, что он плачется в уголке, потому что президентом не его выбрали.

– Вы удивительно догадливы, мисс Хейли. Дерек Уилсон пропал, и мы с ребятами никак не можем найти следов: в квартире пусто, из друзей и знакомых никто не слышал о нем уже около недели, а последний раз его видели в колледже. Я ни на что не намекаю, мисс Хейли, но пока что вы единственная, кто хоть как-то попадает под подозрение.

Блумфилд улыбнулся, но взгляд его остался жестким и цепким. Наверняка он выискивал признаки слабости, наблюдал за моей реакцией и отслеживал эмоции. Принюхивался, как ищейка – к следам на земле.

– Сегодня я уже побеседовал с вашим отцом, он так и не смог объяснить мне, почему вдруг решил отменить выборы. А еще мисс Андерсон говорила, что вы повздорили с мисс Морган, и сегодня она тоже не пришла на учебу. Совпадение? Не думаю, мисс Хейли.

Почему Мер не мог сделать все как нужно? Паника уступила место злости, и я сжала кулаки. Какого черта? Я попросила его всего лишь устроить мне звездный час и избавиться от занозы в заднице – от фокусов Джейн, но никак не от нее самой. Нет, нужно было успокоиться. Выдохнуть. Подумать. Я не обязана отвечать на вопросы детектива, это не допрос – мы всего лишь беседовали, он пытался спровоцировать меня на эмоции.

Сколько раз я видела подобное в сериалах про полицейских? Далеко не один, и все всегда шло по давно обкатанной схеме. Реальность, на мой взгляд, мало чем отличалась от сомнительных сериалов, что показывали в вечернем эфире «Фокс».

– Папа говорит, что такие вопросы, детектив Блумфилд, лучше обсуждать в присутствии адвоката. И вы не думаете, что я могла бы попросить его решить все мои проблемы?

Почти. Я криво усмехнулась, понадеявшись, что детектив не обратит внимания.

– Это просто предположение, мисс Хейли, не принимайте его близко к сердцу. Вы видели мистера Уилсона неделю назад? В пятницу вечером.

– Да. Когда я уходила, он еще торчал на площадке. Чемпионат закончился, но Дерек был буквально помешан на футболе. Мы шутили, что у него давно мяч вместо мозгов. Папа даже собирался осадить его пару раз, потому что, кроме как в футболе, ни в чем Дерек особо не блистал. Все знали, что курсовую за него Оливия писала, а рефераты ему делала Джейн.

– А я думал, вы с отцом редко общаетесь. Ничего страшного, это я тоже запишу, – на этот раз усмехнулся детектив, чиркнув в небольшом блокноте шариковой ручкой. – А что насчет мисс Морган? Как думаете, с ней все в порядке? Часто что-то у вас тут студенты пропадают.

– Может быть, она приболела, – фыркнула я, несколько раз чертыхнувшись про себя.

Мне так хотелось создать образ правильной, целеустремленной и способной дочери ректора, а вместо этого я запуталась в собственных показаниях. Как там говорила мать? Главное – держать лицо и правильно себя подавать.

– А может, тусовалась где-нибудь на выходных и теперь отсыпается дома. В тихом омуте, детектив, черти водятся, ага.

– Она звонила вам? Говорила, что сегодня ее не будет?

На мгновение возникло желание соврать, но я вовремя остановилась. Если потом выяснится, что никому Джейн не звонила, то меня точно прижмут насчет Дерека. Что бы с ним ни произошло.

– Нет. А должна была? Мы уже несколько месяцев не общаемся.

– Что ж, хорошо. Спасибо, что ответили на вопросы, мисс Хейли. Я сообщу, если выяснится что-то насчет мистера Уилсона.

Было в образе детектива что-то угрожающее. Многозначительный взгляд, какой он бросил на меня перед выходом из столовой. Неразборчивые записи в блокноте. Насмешливый тон. Все в нем буквально кричало: он знает, что произошло на самом деле. И пусть ему никогда не пришло бы в голову, что я заключила сделку с демоном из преисподней, чтобы исполнить собственные желания, есть десятки куда более прозаичных способов призвать меня к ответу.

Собрать улики, например.

Да черт бы его побрал! Я с силой отталкиваю чашку в сторону, та соскальзывает со стола и разбивается о кафельный пол на кухне. Крупные осколки разлетаются в стороны, помещение заволакивает густой запах кофе. И пусть я и пальцем Дерека не тронула, не говоря уже о Джейн, меня выводит из себя кое-что другое: Мер не собирается исполнять желания так, как я этого хочу.

Господи, глупости какие.

О чем ты думаешь, Сильвия? Человек пропал! Ты два года сама по нему сохла, а теперь можешь сетовать только на то, что какой-то демон, видите ли, исполняет желания не так, как ты сама себе придумала? Ты с ума сошла?

Внутренний голос – голос совести – в чем-то прав, но цепляюсь я вовсе не за эту мысль. Мер не какой-то демон. Он мой демон. За прошедшие месяцы я привыкла к нему, привязалась, и если бы кто-нибудь спросил, кого я выбрала бы – Дерека, о котором грезила столько времени, или Мера, которого толком не знаю, не человека даже, – то ответ был бы очевиден.

Глубокий, хриплый, но такой мелодичный голос звучит у меня в голове, даже когда Мер молчит. Характерный запах обволакивает меня, даже когда Мера нет рядом. Горячие прикосновения ощущаются на теле, даже когда Мер и близко ко мне не подходит.

Глупости, это просто желание. Адские флюиды или его поганая сущность. Любые фокусы, какие демон может провернуть с обычной девушкой.

Но я прекрасно знаю, что просто обманываю саму себя. Дело далеко не только в этом.

– Мер! – кричу я как можно громче, в надежде, что он послушается и появится передо мной. Взглянет из-под насмешливо вскинутых бровей и лениво прислонится к высоченному холодильнику.

Надежда не оправдывается. Я все также сижу на кухне в компании разбитой чашки кофе.

– Мер! Тащи сюда свою задницу немедленно!

И если этот приказ не звучит как желание, то я понятия не имею, как еще их формулировать. Сейчас, когда злость постепенно утихает, глубоко в душе зарождается и разрастается стыд – в последнее время я только и делаю, что требую. Пост президента, знания, разобраться с Джейн, явиться ко мне по первому зову. Разве я не должна была стать к нему мягче, раз уж мы сблизились? Разве наши отношения не изменились, когда он начал согревать мою постель каждый день, не болтая без умолку о желаниях?

Я продала душу за эти желания. С чего бы мне думать, что он не обязан их исполнять? Только потому, что мне нравится с ним трахаться?

Не только.

– Мертаэль, – зову я уже гораздо тише.

Воздух дрожит, прежде чем неподалеку от кухонного островка материализуется Мер. В одних только потертых джинсах, взъерошенный и мрачный, он горящими глазами поглядывает на меня из-под сведенных к переносице бровей.

– Какого черта, Сильвия? Сейчас только восемь вечера, у меня, знаешь ли, тоже бывают планы, – произносит он кисло и плюхается на соседний стул.

– Мог бы и не приходить, – ощетиниваюсь я мгновенно. – В прошлый раз тебя мои крики не остановили.

Но я вовсе не такая глупая, какой считают меня окружающие. Не такая, какой считала меня мать. Я в состоянии сложить два и два и понять, что настоящее имя для демона значит гораздо больше дурацкого сокращения. Вот почему он так долго молчал, почему утверждал, будто о его имя язык сломать можно. Глупость какая. Но эта глупость почему-то греет мне сердце даже сейчас.

Даже сейчас, когда на уме у меня исчезновение Дерека и Джейн. Едва заглянув в глаза Меру, я понимаю: их жизни для него ровным счетом ничего не значат. Сколько ему на самом деле лет? На своем веку он мог повидать столько людей, что все они слились в одно бесформенное пятно.

И ты в их числе, Сильвия, не будь дурой.

– Прости, – говорю я и, набрав полную грудь воздуха, продолжаю: – Что случилось с Дереком? Мне пришлось все утро отбиваться от полиции. Я думала, ты просто заставишь папу назначить меня на пост президента. А ты что натворил?

– Сильвия, детка, – Мер склоняется ко мне, пристально глядя в глаза. Облизывает едва заметно потрескавшиеся от сухости губы. В голове на мгновение проскальзывает абсурдная мысль предложить ему гигиеническую помаду, – ты хотела занять его место, и свое ты получила. В чем твоя проблема?

– В чем моя проблема? Он исчез, и подозревают в его исчезновении меня! Потому что ты, черт побери, не изволил сделать все как положено!

От злости слова срываются с языка быстрее, чем я успеваю их обдумать. Обида, острое чувство несправедливости и неприязни к самой себе медленно заволакивают сознание. Часть меня не желает больше знаться с демоном, способным вывернуть любое мое слово в угоду себе, а другая часть изнывает от желания прижаться к его груди и разрыдаться прямо здесь и сейчас.

Потому что сил уже не осталось.

– А Джейн? Только не говори мне, что она…

Сердце неприятно сдавливает, к горлу подступает знакомый ком, а глаза щиплет. Нет, только не здесь и не сейчас. Ты справишься, Сильвия, ты уже большая девочка и не поддаешься эмоциям. Правда же, Сильвия? Но слезы все-таки наворачиваются на глаза. Одна, две, три, и я плотно сжимаю губы в попытках успокоиться.

– Поверь мне, детка, она подавилась своими магическими штучками, как ты и просила. Пришлось заставить ее прибегнуть к глупой магии, но это того стоило. – Мер улыбается, но не смеется надо мной. Смотрит снисходительно – как на глупого ребенка, который наконец додумался, что Санта-Клауса не существует. – Ты ведь сама меня об этом попросила.

– Ты их убил? – шепчу я.

Осознание бьет по голове, как отбойный молоток, и на мгновение я замираю – с бегущими по щекам слезами и широко открытыми глазами, не замечая перед собой ничего, кроме горящего в полумраке взгляда.

– Просто так? Потому что… потому что решил, что я этого хотела?

Дерек был заносчивым и самовлюбленным придурком, но я никогда не считала его плохим человеком. Господи, да он мне даже нравился! А с Джейн мы общались чуть ли не с первого курса, и сколько бы ни ссорились, как часто бы эта ненормальная ни подкидывала мне иголки и дурацкие волосы, я не хотела, чтобы ее безжалостно прикончил демон.

Я судорожно давлюсь слезами.

– Желания стоят дорого, Сильвия. Ты же не думала, что я возьму только твою душу?

Мер придвигается ко мне поближе и сгребает в объятия такие крепкие, что не хватает воздуха.

– Я хочу все и сразу: твою душу, твоих незадачливых дружков, твои восхитительные эмоции. Видела бы ты себя со стороны сейчас: того и гляди лопнешь, не понимая, в какую сторону бросаться – признаваться мне в любви или гнать меня прочь. Не хочешь водиться с убийцей, Сильвия? – шепчет он мне на ухо, лишь немного ослабляя хватку. – Но не добрую зубную фею же ты себе представляла, когда требовала занять место Дерека и заставить Джейн подавиться собственной магией?

Не в силах ни двинуться, ни слова произнести, я сдавленно рыдаю, уткнувшись в его горячее плечо. О чем я только думала? Чего ждала? Что демон, прошедший все круги Ада, вдруг начнет мыслить как человек? Или что он будет ласково упрашивать всех и каждого отстать от меня? Отойти в сторону?

Какая же я, черт побери, дура.

И мне, быть может, это нравится. В его объятиях непозволительно тепло и легко. Разве не может он избавить меня от страданий, если я попрошу? Так, как не умеет никто другой. Боже, меня от самой себя подташнивает.

– Или когда мечтала, чтобы твоя мамуля не возвращалась в Нью-Йорк, – хрипло смеется Мер.

Сердце замирает на мгновение, пропускает удар. Нет. Нет-нет-нет, я никогда не желала ей зла. Да, мы не ладили, и я сама сказала матери катиться на все четыре стороны, когда она уезжала в Италию, но мама не могла умереть. Не из-за меня. Не так глупо.

– Отпусти, мне нужно позвонить отцу, – голос у меня хрипит.

Я безуспешно пытаюсь вырваться, но хватка у Мера нечеловеческая.

– Ты ведь ненавидела ее, Сильвия. – Он проводит рукой по моим волосам, накручивает одну из длинных прядей на палец. – Такой ненависти мог бы позавидовать даже я. Разве я не исполнил одно из твоих сокровенных желаний? Разве прямо сейчас ты не хочешь повернуться, утереть слезы и поцеловать меня?

Сознание застилает туман, мысли путаются, и больше всего мне хочется сбежать как можно дальше, может, даже в Италию, как мама. Единственным ориентиром остается глубокий, хриплый и мелодичный голос Мера – Мертаэля, – буквально приказывающий мне. Гипнотизирующий.

Тебе некуда бежать, Сильвия. Твоя душа, твое сердце, твоя жизнь – все они принадлежат мне. И ты останешься моей, что бы ни делала. Правда же?

Правда.

Маму я так и не простила, не смогла забыть, что она относилась ко мне как к красивой безделушке, какая должна уметь грамотно себя подавать, но ни на что больше не способна. Я так и не простила Дереку его безразличие, не выбросила из головы его самодовольные улыбочки и тот факт, что он предпочел проводить время с Джейн. И самой Джейн я не простила фокусов с черной – или, быть может, не очень – магией. Это же предательство.

Все они предатели и заслужили наказание.

Ты не такая уж и добрая, как сама о себе думаешь, а? В тебе злости и мстительности не меньше, чем в демоне из преисподней.

Я киваю сама себе, поворачиваюсь, утираю слезы и целую Мера в его сухие губы. У этого поцелуя привкус соли, горечи и клубничной газировки.

Глава 21

Сильвия

Перед глазами плывут мутные пятна, во рту отвратительный привкус кислого молока, а руки до сих пор подрагивают. Прошло уже несколько часов с тех пор, как я поговорила с Мером – нет, с Мертаэлем – об исчезновении Дерека, Джейн и матери, а меня все еще не отпустило. Эти несколько часов я провела в забвении, не осознавая, что и зачем делаю. Отчего так легко приняла новость о смерти близких? Почему только сейчас на душе скребут кошки, а на глаза наворачиваются слезы? В горле стоит ком, и я мну в руках уже сотый бумажный платок и бросаю его под небольшой кофейный столик в гостиной.

Прижимаясь лицом к диванной подушке, обнимая ее, словно единственное спасение, я вновь и вновь давлюсь слезами. Неужели я настолько плоха? Неужели и правда желала матери смерти? Воспоминания вспыхивают в голове яркими образами, заслоняют собой серую, едва ли не почерневшую сегодня реальность: мама столько раз отворачивалась от меня, так часто не замечала и вспоминала лишь тогда, когда ей самой что-то от меня было нужно. Надавить на отца, похвастаться перед подругами, поиграть со мной как с симпатичной дорогой куклой.

«Ох, Сильвия, тебя стоит сводить к стилисту. Давай сходим на маникюр, Сильвия, ты разве не видишь, как отвратительно выглядят твои руки? Не дергайся, Сильвия, испортишь платье, кто-нибудь обязательно решит, что ты невоспитанная неряха. Не открывай рот, Сильвия, маленькие девочки не должны вмешиваться в разговоры взрослых. Твоя работа, Сильвия, – стоять рядом и мило улыбаться, большего от тебя никто не ждет, ты же девочка».

Я вою, закусывая уголок подушки. Иногда мама была просто ужасной женщиной, может быть, она никогда не любила меня и не хотела видеть в своей жизни, только это вовсе не значит, что я желала ответить ей тем же. Почти восемь лет прошло, а желание стать любимой девочкой матери, добиться ее признания, никуда не делось. Я нарастила броню, научилась отвечать на колкости и прекратила идти на поводу у мамы, но… но… Меня пробирает кашель, я задыхаюсь в слезах и не могу произнести ни слова. Хочется кричать, звать Мертаэля обратно и требовать, чтобы он повернул время вспять.

Какой же он, черт побери, жестокий урод! Я вскакиваю и со злостью бросаю подушку в сторону, с силой пинаю диван ногой и сгибаюсь пополам от боли. Оседаю на пол, прижимая ладони к лицу, и вновь даю волю слезам. Нужно выпустить наружу все, что накопилось внутри.

Избавиться от боли, от гнева, от ненависти.

Почему? Вопрос крутится в голове, только ответа на него нет. Почему я ничего не сказала? Почему, стоило Меру появиться рядом, я будто отключилась и с готовностью упала в его объятия? Почему, когда он касается меня, все внутри дрожит и переворачивается? Точно как сейчас, только вовсе не от боли.

Что сотворило со мной это чудовище? Демон, способный щелкнуть пальцами и уничтожить человека, если захочется. Внутри просыпается желание позвать его обратно, чтобы успокоиться и вновь забыться в горячих, как адское пламя, объятиях. Или чтобы разорвать его на части. Вонзить нож в его черное сердце, если оно у него есть, попортить идеальное лицо. Плеснуть серной кислоты, раз уж святая вода не работает. Но я не делаю ровным счетом ничего. Сижу на холодном полу, обнимаю себя за плечи и всхлипываю.

Разве я не должна ненавидеть его? Ни одно желание Мертаэль не исполнил как подобает, только издевался. Может, у них в Аду принято развлекаться, заставляя людей страдать. Может, он питается этими страданиями точно как вожделением. До последнего-то я додумалась. Но ненавидеть Мертаэля не получается. Я заглядываю внутрь себя, стараясь взрастить там злость или ярость, но откликаются лишь болезненная привязанность и желание оказаться нужной хотя бы демону.

Джейн никогда не считала меня подругой. Господи, да она же потребовала от меня невозможного, лишь бы побыстрее заполучить демона! Я распахиваю глаза и на мгновение умолкаю. Стихает скулеж, подсыхают слезы на лице. А Дерек? Ему вообще не было до меня никакого дела. Он спал с доброй половиной колледжа, небось и с другими девчонками тоже – мало ли, каких красоток можно подцепить после матча или в каком-нибудь клубе, где ребята зачастую устраивали вечеринки. Про мать и думать не хочется.

Мертаэль уничтожил недостойных.

Отец ведь в порядке, ему я никогда не желала зла. И чтобы заставить его назначить меня на пост президента курса, Мертаэль не стал причинять ему боль. Правда же? Я, покачиваясь, поднимаюсь на ноги и толкаю в сторону кофейный столик. Бумажные платки разлетаются по гостиной, как стая встревоженных птиц. Неважно.

Телефон, мне нужен телефон. Номер я набираю по памяти, не заглядывая в список контактов.

На часах половина третьего ночи, но папа не закатит скандал. Он на удивление спокойный человек, и пусть общаемся мы раз в пару месяцев, если повезет, он все равно любит меня. Должен же хоть кто-то любить меня по-настоящему.

В памяти вновь всплывает довольная ухмылка Мертаэля, его острые зубы и украшения из блестящего черного металла.

Черт бы тебя побрал, проклятый демон. Почему ты не мог прикончить меня, когда исполнил пару желаний? Разве не этого ты добиваешься? Зачем эти игры? Для чего ты вселил в меня надежду на нечто, о чем я и думать-то не должна была? Но Мертаэль не отвечает.

– Что-то случилось? – спрашивает отец вместо приветствия.

На том конце провода слышится скрип, следом за ним – шорох одеяла и характерный щелчок настольной лампы, что стоит у кровати. Да, я прекрасно ее помню. Значит, папа, как и раньше, не желает отказываться от старого – от мебели, от привычек, от отношений. Ему уже за сорок, а он так и не нашел себе новую жену или хотя бы подружку за эти годы.

Или просто не захотел делиться этим с дочерью?

– Сейчас половина третьего, Сильвия.

– Прости, пап, – сбивчиво шепчу я, покрепче прижимая телефон к уху. Еще и заикаюсь, прямо как в первом классе. – Я… Знаешь, мне просто захотелось с тобой поговорить. Прости, если разбудила. Ты давно общался с мамой?

Теперь не выйдет, пап. Но говорить я об этом не собираюсь. Ни к чему отцу знать, что творится на самом деле. Пусть думает, будто мама просто пропала, когда все всплывет на поверхность. Только нам ведь могут ничего и не сказать. Мать давно живет в Италии, и если ее и будут искать, то в Палермо. Если с кем-то и будут говорить, то с дедушкой Роберто или подругами матери.

Я шумно и тяжело вздыхаю.

– Ты уверена, что все в порядке? – отец стоит на своем, и в его голосе слышится вежливое беспокойство. Таким тоном он мог бы разговаривать с кем-нибудь из коллег, подписывая очередной учебный план. – Мы с Лаурой созванивались на прошлой неделе, она снова хотела заставить меня пересмотреть решение по наследству. Вроде как собиралась вернуться в Нью-Йорк на время, но сомневаюсь, что она решится на этот шаг. Ты же знаешь, ей больше нравится действовать аккуратно, на расстоянии. Да и состояние ее давно уже не позволяет останавливаться в лучших отелях города, а Лаура терпеть не может плохой сервис.

– Да, помню, как однажды она устроила выволочку швейцару за то, что он не донес ее чемодан до двери. А там всего пары дюймов не хватило, – смеюсь я сквозь слезы. – Глупо было бы ждать, что она приедет.

– Только не говори, что ты до сих пор переживаешь из-за ваших с ней отношений. Сколько у тебя было сессий с доктором Филипс? Ты уверяла, будто вы все вопросы проработали. Да и жизнь только налаживаться начала, – он вдруг замолкает, голос его меняется и звучит холодно, натянуто: – Поздравляю с назначением на пост президента. Ты заслужила.

Какая наглая ложь. Я прикусываю нижнюю губу от злости и отчаяния. Неужели все это он делает по прихоти Мертаэля? Демон прямо сейчас дергает за ниточки, словно самодовольный кукловод, и посмеивается над нашей с отцом слабостью. Нет. В отчаянии я мотаю головой. Не думает он так, я точно знаю. Мертаэль ведь назвал мне настоящее имя, пришел ко мне, когда я позвала его, откликнулся. Не прикончил при первой возможности.

Я, должно быть, по-своему ему дорога. Неправильно, совсем не так, как привыкла, но все-таки дорога. Мысль об этом – единственное, что еще позволяет мне держать себя в руках.

– Почему ты решил так поступить, пап? Разве выборы не одна из вечных традиций колледжа? – спрашиваю я очень тихо.

Страшно услышать ответ на этот вопрос. На этот и еще на десяток подобных. Но кем я буду, если промолчу? Нужно понять, не больно ли отцу. Не находится ли он под влиянием – таким же жутким, как и мама. Не угрожает ли ему опасность.

– Уверен, ты отлично справишься, Сильвия. У тебя все впереди.

– Ты ведь сам когда-то сказал мне, что лучшее, на что я могу рассчитывать, – возможность окончить колледж, – горько усмехаюсь я. – И то, только если возьму себя в руки и начну учиться. Ты не хотел мне помогать.

– У тебя все получится, Сильвия, – и голос отца все такой же пустой, холодный, лишенный эмоций. Он разговаривает как автомат. – Ты старательная девочка.

Старательная девочка, как же. Я старалась в первые несколько лет после отъезда матери в Италию, а потом, стоило прийти в себя, до меня наконец дошло: мама ведь была права. Ничем особенным в колледже я не выделяюсь, с программой справляюсь постольку-поскольку, и, если бы не деньги семьи, работать мне в «Макдональдс» или еще каком-нибудь кафе, а то и в магазине на заправке, а может, в супермаркете.

С чем у меня никогда не было проблем, так это с внешностью, но на одном красивом личике и точеной фигурке далеко не уедешь.

На них, как и на деньги, не купишь ни любовь, ни дружбу. И сколько бы я ни прилагала усилий, родители никогда не воспринимали меня всерьез. Да что там родители, меня не воспринимали всерьез даже парни. Сильвия Хейли – всего лишь симпатичное дополнение к их образу, куколка, которую можно попросить помолчать, когда нужно, и трахнуть, когда захочется. Черт бы их всех побрал.

Но Мертаэль не такой, правда? Ему начхать, как ты выглядишь и что умеешь. Ему нужно от тебя что-то другое, Сильвия. Твоя душа, как ты всегда и мечтала.

– Ты знал, что Дерек пропал? – я наконец успокаиваюсь, в голосе больше не слышно слез. Заикание сошло на нет.

– Надеюсь, с ним все будет в порядке, – отца будто запрограммировали отвечать односложно.

Если с полицией он общался в том же тоне, то детектив Блумфилд точно что-то заподозрил.

– А Джейн, пап?

– Замечательная девушка.

Да чтоб тебя, Мертаэль!

Я сбрасываю вызов и откидываю телефон в сторону, по счастливой случайности тот падает на диван. Как мог демон превратить моего отца в тупого болванчика?

Нет, Сильвия, успокойся и подумай. Все было хорошо, пока ты не упомянула президентство.

Приходится глубоко вдохнуть и шумно выдохнуть, чтобы прийти в себя. Все хорошо. Все правильно. Отец не может адекватно реагировать на такие вопросы, потому что никогда не хотел отменять выборы и назначать меня президентом курса. Как бы мне ни хотелось стать звездой колледжа, я способна только мило улыбаться и зажигательно танцевать на вечеринках. Может, и впрямь стоило просто попробовать себя в группе поддержки.

Мой стон разносится по квартире и напоминает скорее скулеж раненой собаки. Почему нельзя повернуть время вспять? Остановиться и подумать, что конкретно загадываешь – вслух или в собственной голове.

Не расстраивайся, Сильвия, разве светить прелестным личиком не главная твоя задача? Если улыбнешься кому надо, они поболтают за тебя с преподавателями. А если зайдешь чуть дальше, то и с чем посерьзнее разберутся. Разве ты еще не поняла, как устроен этот мир?

Кажется, будто в голове звучит голос матери, но это не он. За надменным, высоким и густым, как патока, голосом Лауры Хейли скрывается знакомый демонический баритон. Да чтоб ты подавился своими издевками! Интересно, это сработает? Я нервно усмехаюсь.

Никогда Мертаэль не обернет ни одно мое желание против себя. Да и не искреннее оно. Не сокровенное.

Осталось ли в жизни хоть что-то, что я не разрушила собственными руками? Осталось ли хоть что-то от меня самой? Оглядывая царящий в гостиной бардак – разлетевшиеся по комнате мятые бумажные платочки, несколько пустых бутылок из-под воды, разбросанные по полу подушки и пролившийся на паркет кофе, – я с грустью вздыхаю.

Нет, не осталось. И внутри меня царит бардак не меньший. В попытках склеить собственные мысли и осколки, на которые разлетелось сегодня вечером сердце, я поджимаю губы и иду в кладовую за пылесосом. Нужно убраться хотя бы в квартире.

Обо всем остальном подумаю потом, когда хоть немного приду в себя. Прикоснусь к разбитому, кое-как склеенному сердцу, и честно спрошу себя: действительно ли я готова смириться со смертью матери? Правда ли мне хочется, чтобы сумасшедший, эгоистичный демон задержался в моей жизни? Действительно ли я верю, что он может испытывать ко мне какие-то извращенные, демонические чувства? А я? Я могу?

Конечно можешь, Сильвия. И ты уже простила меня. Ты ведь понимаешь, что в твоей жизни не появится никто лучше меня. Никто не полюбит тебя. Знаешь почему? Потому что ты создала свой идеал и отказаться от него не сможешь.

Я с отчаянным воплем скидываю со стола посуду, и по комнате разносится оглушительный звон бьющегося стекла. Обхватив голову руками, я оседаю на пол вместе с пылесосом и, заливаясь слезами, не замечаю осколков под ногами. Они впиваются в кожу, самые мелкие входят глубоко.

Мне больно, но вовсе не из-за множества мелких ран.

Мне больно, потому что Мертаэль прав.

Глава 22

Мер

Прошлым вечером

Я заставлю тебя возненавидеть меня.

Вечера в Палермо разительно отличаются от вечеров в Нью-Йорке. Часам к восьми город потихоньку утихает, и не слышно со стороны площади ни эмоциональных криков, ни перезвона посуды, ни сигналов автомобилей. Город медленно погружается в сон, едва закат окрашивает небо в ярко-красный цвет, едва розовеют и расходятся, уступая место звездам, облака.

Лаура Хейли вглядывается в первые яркие точки на небе, сидя на широкой террасе родительского дома. На небольшом плетеном столике неподалеку стоит бокал шипучей газировки, наверняка давно уже теплой. Да и газов там осталось кот наплакал. Она тянется к бокалу, вертит его в руках, смотрит на темнеющие небеса сквозь розоватую жидкость и печально улыбается. Думает, будто возраст давно уже не тот, а будь она помоложе, рискнула бы еще раз рвануть в большой город, как в свои восемнадцать.

Когда-то она устраивала концерты не хуже малышки Сильвии. И мне придется к ней прислушаться. Понять ее. Вытащить наружу самые отвратительные ее грехи и желания. Даже если больше всего хочется вернуться в Нью-Йорк и проверить, действует ли на Сильвию гипноз.

Но выбора у меня нет.

Звезды вспыхивают на потемневших небесах одна за другой, и их узор отражается в подрагивающей водной глади спокойного моря вдалеке. Сколько Лаура отдала бы, лишь бы огни звезд обратились бесконечным множеством сверкающих в темноте окон небоскребов, а крики чаек – гулом машин? Она уверена, будто осталось всего несколько дней до рейса и ей наконец удастся вдохнуть воздух Нью-Йорка – города не свободы, но вечной жизни.

Нет, Лаура, не удастся.

Я с едва слышным хлопком материализуюсь позади нее, и соленый аромат моря и сладкий – клубнично-базиликовой газировки – смешиваются с горьковатым запахом серы. Лаура оборачивается из любопытства и на мгновение теряет дар речи. Бокал выпадает у нее из рук и разбивается вдребезги, стукнувшись о каменный пол террасы.

Несколько раз она моргает, но я и не думаю никуда уходить. Смотрю на нее пристально, и глаза мои наверняка пылают красным огнем. Видок, должно быть, устрашающий. Не устану благодарить Сильвию за ее специфические вкусы.

Я улыбаюсь одними губами и делаю шаг вперед, а Лаура вскакивает с удобного мягкого кресла и обеими руками хватается за легкий плетеный столик. Отбиться им от меня уж точно не получится.

– Сильвия просила передать привет, – произношу я хрипло и натянуто улыбаюсь. – И напомнить, что она ни в коем случае не хочет видеть тебя в Нью-Йорке, Лаура.

Черт бы его побрал, мне же даже не хочется делать ей больно. Все это – унылый, плохо поставленный спектакль. Но я искренне надеюсь, что роль злодея оправдает себя.

Сильвия должна выбросить свое глупое желание из головы.

– Убирайтесь вон, – говорит Лаура, набравшись смелости.

– Не могу же я не исполнить одно из ее желаний.

Я подхожу все ближе, и Лаура упускает момент, когда я оказываюсь прямо у нее за спиной. Вздрагивает, чувствуя, как мое дыхание щекочет затылок.

Тебе по вкусу свобода, Лаура? Чувствуешь себя счастливой, спрятавшись от всего мира в обществе престарелого отца и горстки любовников? Они терпеть тебя не могут, ты в курсе? Им по душе твои деньги и то, какими жадными глазами ты смотришь на них – молодых и красивых, особенно на твоем фоне. И твой отец… Как думаешь, почему он уехал из собственного дома? О, Лаура, он давно уже разочаровался в тебе. Старикан без ума от Сильвии – своей идеальной внучки, – а вот с тобой ничего не получилось. Ты с самого начала была непослушной дочерью. Нелюбимой. Правда же?

Трясет Лауру Хейли не только от страха. От сладковатой, приторной даже злости и жадности – о, до чего она жалеет, что так много не успела. Как ревнует всех вокруг – от любовников до собственного отца.

Но сегодня даже яркий вкус эмоций не приносит мне удовольствия.

Пора с этим заканчивать.

– И как ты чувствуешь себя на месте Сильвии, Лаура? – шепчу я. – Ты не представляешь, как ярко пылает в ней ненависть к тебе. Ненависть пополам с любовью – самое жуткое, что только можно придумать.

– Сильвия уже взрослая девочка, – сдавленно произносит она, глотая слезы. Столик выпадает из ослабевших рук, с грохотом валится на пол и катится по террасе в сторону невысокой лестницы. – И должна понимать, почему так сложилось. Я и так дала ей достаточно.

– Что ты дала ей, Лаура? Жизнь, в которой она не нашла ничего лучше, чем потребовать любви не у кого-нибудь, а у проклятого демона из преисподней? Жизнь, где она с удовольствием убивалась об ублюдков, которые вытирали об нее ноги, потому что мамаша научила ее только одному – правильно себя презентовать, а папаша в каждом встречном видит угрозу? Подарочек что надо.

Когтистые пальцы смыкаются на ее шее, до крови царапают кожу. Хрипя, Лаура пинает меня и пытается оттолкнуть в сторону, вырваться, но ничего не выходит.

– Как можно было вырастить дочь так, что из всех она выбрала худшего? Да еще и сама того не желая? Ты ужасная мать, Лаура, – смеюсь я, а ей остается лишь кашлять и дергаться в ответ.

– Ты же знаешь… Знаешь, сколько у меня денег. Забирай их и проваливай, только оставь меня в покое. Если тебя послала Сильвия, то пусть засунет свое эго как можно глубже. Не развалится, если один раз приютит меня у себя. Мы родственники, в конце концов!

– Никогда ты не полетишь, Лаура. И не только потому, что Сильвия не хочет тебя видеть. Это ее желание я исполнять не обязан.

Вместо крика из глотки у нее вырывается лишь сдавленный хрип. Едва слышный.

– Ты никуда не полетишь, потому что это единственный способ заставить Сильвию передумать. И ты даже не представляешь, как это важно. А в другой раз, быть может, ты бы и откупилась парой забавных фраз, знаешь? Мне нравятся такие гнилые люди, как ты.

Прощай, Лаура. Свою роль ты сыграла.

На ее бездыханное тело я смотрю мрачно, без привычной ухмылки на лице. Ее тусклая душа сверкает на моей окровавленной ладони, и вкус ее я чувствую даже раньше, чем подношу небольшой светящийся шар к губам. Я не шутил, когда назвал ее гнилой. Приторно-сладкая, как переспевшая клубника, и горько-кислая, как перепревший базилик. Просто отвратительная женщина.

Ее душа не напоминает деликатес, какой можно было бы заказать в ресторане, а эмоции не вызывают восторга. А ведь я прочувствовал их все – от страха за собственную жизнь до отчаяния и злости. Лауру Хейли вывести из себя оказалось так же легко, как и ее дочь.

Черт бы тебя побрал, Сильвия. Если бы не ты, меня бы здесь не было. Если бы не чертов ублюдок… Я на мгновение поднимаю взгляд к усеянным яркими звездами небесам. Если бы не чертов ублюдок, Сильвия Хейли никогда и не призвала бы меня. Не загадала бы свое поганое желание.

Ерунда. Она была буквально рождена для этого – для того, чтобы однажды нажраться в сопли и совершить самую большую ошибку в жизни. Чтобы выводить меня из себя своими серо-зелеными глазами, дурацким именем и мыслями о любви.

Все в ее жизни вело к этой проклятой точке. Чтоб ее.

Гнев не мой грех, но он выжигает меня изнутри, вынуждает действовать отчаянно и опрометчиво, как загнанного в угол пса. Когда это зашло так далеко? Может ли в глубине моей души шевелиться чувство, какое должно было умереть пару тысяч лет назад?

Нет. Нет. Нет.

Короткий щелчок пальцами, мрачный взгляд на удивительно спокойное море, и тело Лауры Хейли растворяется в небытии, как десятки тел смертных до этого. Вот только на этот раз я чувствую себя подавленным, а не довольным. Издевательство над ней не доставило мне удовольствия, не угомонило на время вечный голод, отвратительную жажду.

Вместо привычного удовлетворения я ощущаю лишь горечь.

Но какая разница? Плевать, через что придется пройти, если это поможет отвадить Сильвию. Пусть выбросит из головы сокровенное желание, потому что я никогда не сумею его исполнить. Лучше остаться голодным на ближайшую пару веков, пересидеть в Аду, забившись в дальний угол, или схватиться от голода за самый поганый контракт, чем…

Перед глазами проносятся давно забытые видения прошлого, заставляя как следует тряхнуть головой.

Нет. Никогда.

Я лучше других знаю, что значит пойти против своей природы. И второй раз я на эти грабли не наступлю даже ради контракта. И ни одна тварь, даже отец, не насладится моим падением дважды. Одного раза было вполне достаточно.

Прежде чем раствориться в воздухе так же, как тело Лауры, я в сердцах пинаю плетеный столик. Остается только надеяться, что за исполнение этого желания Сильвия возненавидит меня всем сердцем, а если нет, я всегда найду способ надавить на нее иначе.

А как я собираюсь давить на самого себя, а?

Глава 23

Сильвия

Сегодня в моей практически неприступной квартире не горит свет. Темно в спальне и гостиной, лишь на кухне включено внутреннее освещение – тусклые лампочки сверкают над столешницами и барной стойкой, выхватывая из темноты осколки стекла и вдребезги разбитую кофемашину. Одинокая, та валяется на кафельном полу и поблескивает приборной панелью, словно остекленевшими глазами. Мобильный телефон лежит неподалеку – трещина на дисплее напоминает тонкую паутину, на ярко сияющем экране несколько пропущенных от отца, пара – из службы психологической помощи, куда я хотела было обратиться.

Ничего у меня не получилось. Я набирала номер и тут же сбрасывала вызов, не понимая, что собираюсь сказать.

Что больше не могу так жить? Устала терпеть выходки сумасшедшего из преисподней, которые перешли всякие границы? Что сама не понимаю, чего хочу сильнее: избавиться от него раз и навсегда или стиснуть в объятиях – таких крепких, что он уже не сумеет раствориться в воздухе, как делает обычно? Никогда не смотреть ему в глаза, чтобы он не попытался меня загипнотизировать? Или смотреть в них вечно, потому что мне нравится находиться с ним рядом?

И не только из-за того, что Мертаэль – единственный, кто продержался рядом со мной дольше пары недель. И не только из-за того, что он так похож на моих бывших. Нет, вовсе не поэтому. Глубоко в душе уже который месяц зреет тяжелое, странное чувство, с каким я не сталкивалась никогда. Благоговейный трепет, желание быть рядом и неизвестное до этого ощущение духовного родства.

Мертаэль – отвратительный демон, не способный на человеческие чувства, но мне до жути хочется, чтобы он оставался рядом.

Только поэтому он до сих пор здесь, правда? Потому что это и есть мое сокровенное желание.

Скользкое, жуткое, отвратительное. Не представляю, сколько в его жизни было смертных, с которыми он заключал контракты; понятия не имею, сколько ему на самом деле лет; не знаю, могут ли демоны привязаться к кому-либо, и не хочу об этом думать. Если это действительно мое желание, он обязан его исполнить.

Я глотаю вновь выступившие слезы, стискиваю зубы и дышу часто и глубоко в попытках успокоиться, только становится хуже. Кричу и с силой бью по столешнице, сбивая костяшки пальцев в кровь, вновь хватаюсь за телефон и почти набираю номер службы психологической помощи.

Нет, вовсе не такого рода помощь мне нужна.

Хватит бегать от самой себя. Хватит бегать от него. Да и он достаточно от меня побегал. Настало время побеседовать с глазу на глаз. Может быть, впервые мы с Мертаэлем поговорим честно.

А может, он, как и другие демоны, на честность не способен.

– Мертаэль, – зову я потухшим, охрипшим от многочисленных криков голосом.

Таким низким, будто с непривычки скурила пару сигарет – тех самых, какими постоянно дымит он. Их запахом давно пропиталась вся кухня.

Он откликнется. Неважно, права я или нет, – я же на самом деле не знаю, действительно ли так ценно для демона настоящее имя. Да и не соврал ли он? От существа, способного хладнокровно прикончить кого угодно, ожидать можно всякого. Все тело трясет от страха, злости и отчаяния, но я все-таки слышу до боли знакомый хлопок. Чувствую аромат парфюма, по которому когда-то сходила с ума, и серы.

Все-таки явился.

– Ну и бардак у тебя, – произносит Мер – нет, Мертаэль – бесцветным голосом. Безразличным. Странным. – Решила выпустить наружу внутреннего зверя, Сильвия?

Не представляю, что собираюсь делать, но рядом на столе сверкает особо крупный осколок стекла – ножка моего любимого бокала, на которой еще остались достаточно острые грани. Интересно, сумею ли я ранить демона? Нужно всего лишь рвануть вперед, как следует замахнуться и воткнуть стекло куда придется. Пусть он испытает боль.

Хотя бы немного. Хотя бы такую.

Осколок я хватаю молниеносно, а вот добраться до Мертаэля оказывается сложнее. Один шаг, второй, третий, и я останавливаюсь, уткнувшись лбом в его широкую грудь. Молния куртки задевает кожу на лице, наверняка еще и царапает, но мне уже глубоко наплевать.

Я плачу, как маленькая девочка, и крепко стискиваю пальцами края куртки, не выпуская из рук ножку от бокала. Какого черта? Почему все происходит именно так? У меня на хвосте сидит полиция, в колледже творится бог знает что, а этот урод стоит посреди кухни и пытается глупо шутить. А у самого голос такой, словно призрака увидел.

Неправильный.

Мой Мертаэль должен криво ухмыляться и сыпать издевками, смеяться над моей слабостью и спрашивать, чего я ждала от демона. Этот же хмурится, зачем-то неуклюже поглаживая меня по волосам.

Все вокруг расплывается из-за застилающих глаза слез, и я не могу разглядеть выражение его лица, когда смотрю вверх, но готова поспорить, что он кривит губы и сводит брови к переносице. Злится.

Или не понимает, что лучше сказать, точно как и я сама.

– Какого черта ты тут делаешь? – шепчу я сквозь слезы. – Зачем? Ты мог бы сто раз прикончить меня, забрать душу, как и собирался, а вместо этого торчишь тут сутками! Я никогда не просила тебя обо всем этом! Единственное, чего я когда-то хотела, – стать звездой колледжа и утереть нос дуре Андерсон, заарканив Дерека! А что ты сотворил с моей жизнью?!

В одно мгновение я срываюсь на крик, а потом снова перехожу на свистящий шепот. Никак не могу прийти в себя и успокоиться, не понимаю, зачем вновь высказываю Мертаэлю те же претензии, что и раньше. Сказать ведь хотелось совсем другое. Но слова срываются с языка быстрее, чем я успеваю их обдумать.

– Приходишь и уходишь, когда захочешь. Думаешь, будто можешь творить со мной что только вздумается!

Я делаю шаг назад и смотрю ему в глаза, но сегодня взгляд Мертаэля пылает не так ярко, как обычно.

– Я тебе не игрушка! Я… Почему я не могу выбросить тебя из головы? Почему ты, такой отвратительный эгоист, засел там? Об этом я тоже никогда не просила! Я хочу ненавидеть тебя, понимаешь?! За то, что ты сотворил с Джейн, Дереком и мамой! Какими бы они ни были, я их любила! А ты… ты…

– Так возненавидь меня, Сильвия, – улыбается он спокойно. Касается ладонью моего подбородка, проводит горячими пальцами по щеке, и вдруг его улыбка тухнет, сменяясь мрачным, непривычно тусклым выражением лица. – Возненавидь меня всем сердцем, и покончим с этим.

– Я не могу! Ты что, оглох?!

Не в силах выразить чувства словами, я бросаюсь вперед и изо всех сил колочу его кулаками в грудь. Сильнее, сильнее, чтобы хоть один удар достиг цели. Хоть один попал в сердце, если то у него вообще есть. До чего же он глупый! Насколько же далек от людей!

Почему?..

– Ты… Это ведь никакие не адские флюиды, – я давлюсь слезами, но продолжаю говорить. Останавливаться уже слишком поздно. Утираю слезы рукавом когда-то белой блузки и всхлипываю. – Я давно уже перестала испытывать одно только желание. Ты просто… Ты именно такой, какой был мне нужен. Всегда, понимаешь? У меня сердце переворачивается, когда я на тебя смотрю. В голове переклинивает. И от этого чувства не избавиться, я даже в этот раз не смогла…

Покрепче стиснув в руках ножку от разбитого бокала, я отбрасываю ее в сторону. Стекло разлетается на десятки мелких осколков, блестит на темном полу, как звезды в ночных небесах. Жаль, что в небе Нью-Йорка уже много лет как не разглядеть никаких звезд.

Точно как и в моей жизни. Ничего в ней не осталось, кроме проклятого Мертаэля.

– Поверь мне, я не тот, кто тебе нужен, Сильвия.

Впервые его голос звучит так серьезно. Он хватает меня за плечи, встряхивает, заставляет заглянуть ему в глаза – горящие пламенем уверенности глаза, но где-то там на самом деле плещутся эмоции куда более яркие.

И теперь я их отчетливо вижу.

– Ты разве не заметила, что демоны не приносят в жизнь смертных ровным счетом ничего? Я могу исполнить твои желания, но тебе не понравится. Посмотри на меня, вспомни о Джейн, о Дереке, о Лауре. И осознай, чего ты хочешь сильнее всего. Давай, я уверен, после этого ты десять раз подумаешь, прежде чем произнести то, что у тебя на уме. Даже не вздумай, ясно?

Я лишь обессиленно качаю головой. Конечно же, Мертаэль прав во всем: ни одно желание он не исполнил так, как мне хотелось. Всегда преследовал собственные интересы, играясь с моими чувствами, судьбой и даже близкими. Так почему же кажется, будто он врет? Почему на душе скребут кошки? И почему от засевшего внутри чувства не избавиться? Даже такой отвратительный, он – тот, кто нужен мне сильнее всего на свете.

Никогда я не умела выбирать парней. Все они – от Фредди Сандерсона до Дерека Уилсона – ни во что меня не ставили, делали мне больно, но меня тянуло к ним как магнитом. Мертаэль вел себя примерно так же, но кое в чем разительно от них отличался. Он всегда возвращался, когда был мне нужен. Он никогда не оставлял меня одну. Он дарил мне любовь – пусть и своеобразную – тогда, когда я нуждалась в ней больше всего. И сейчас в его взгляде мне видятся вовсе не злость и желание добиться разрушительных эмоций – мрачная решимость и светлая грусть, каких в глазах демонов быть не должно.

Как же ужасно мое самое сокровенное желание.

– Не передумаю, – говорю я уверенно.

Не хочу даже думать, насколько жалко и глупо сейчас выгляжу: глаза наверняка припухли, а на лице красные пятна, да и блузка мокрая от слез.

– Иногда я не знаю, чего хочу больше: прикончить тебя или попросить никогда больше не уходить, но я точно знаю, как называется это чувство.

– Помолчи, Сильвия.

– Нет.

– Ты не понимаешь, что говоришь. Иди отдохни, проспись, подумай о чем-нибудь другом. Разве ты не хочешь отвлечься?

Мертаэль заглядывает мне в глаза, и кажется, будто сейчас меня одолеет та же слабость, что и в прошлый раз. Но разум остается ясным, и даже если когда-то Мертаэль действительно гипнотизировал меня, заставляя чувствовать то, чего хотелось ему, сейчас этот фокус не сработал.

– Я люблю тебя, – произношу я куда громче, чем планировала. Слова слетают с губ удивительно легко, но в душе селится странное беспокойство. – Ты так и не понял? Даже если ты конченный урод, я ничего не могу с собой поделать! Мне именно такой и был нужен!

На квартиру опускается тишина. Стоит прислушаться, и можно будет различить биение наших сердец и частоту дыхания. Неужели я и правда это сказала? Так запросто, после всего, что он со мной сотворил? После нескольких часов, проведенных в одиночестве? После истерики? И никакого страха, никакого сожаления – я не чувствую ничего из того, чего так опасалась.

А вот Мертаэль сам на себя не похож: губы плотно сомкнуты, за упавшими на лицо волосами не видно ярко-красных глаз, а когтистые руки сжаты в кулаки. Я едва успеваю отскочить в сторону, когда он с силой бьет по стене, оставляя на ней ощутимую вмятину.

– Почему ты не могла загадать нормальное желание, Сильвия? – спрашивает он сдавленно, прежде чем вновь садануть по стене кулаком. Рядом с одной вмятиной появляется другая, за ней еще одна, еще и еще. – Деньги, власть – что угодно, у тебя в руках был целый мир. Какого черта именно любовь, Сильвия?! До тебя не доходит, что демоны не созданы для любви?! Особенно я!

Голос его срывается на рык, и впервые за эти несколько месяцев я вижу в Мертаэле не человека – настоящего демона. Еще немного, и его волосы взметнутся вверх, дрожа в такт ярости и злости. Вспыхнут пламенем ладони или глаза.

И все-таки что-то не так. Где-то там, за стеной гнева, скрывается отчаяние.

– Но это же мое желание, – я улыбаюсь, слабо и тускло, не решаясь подойти ближе. – И ты не можешь его не исполнить.

– Я могу прикончить тебя здесь и сейчас, – Мертаэль преодолевает расстояние между нами одним широким шагом и нависает надо мной, упираясь руками в стену по обе стороны от лица. – И мне не придется переступать через себя. Как тебе такой расклад, м? Ты была к этому готова, когда решила поболтать о любви?

– Так прикончи, – говорю я смело.

Я тоже умею злиться, и теперь мне хочется поставить Мертаэля на место, показать, что он не единственный, кто может вести в этой игре. Вперед, пусть делает что хочет, жизнь он мне все равно попортил знатно. И сегодня я готова даже погибнуть, лишь бы избавиться от назойливого стрекота в голове: одинока, нелюбима, ни на что не способна, бесполезна.

Несколько секунд Мертаэль глухо рычит, глядя мне в глаза, и кажется, будто сейчас наша история и впрямь закончится. Он щелкнет пальцами и заставит меня исчезнуть, а может, разорвет мне глотку зубами или вонзит когтистые пальцы прямо в грудь – вырвет сердце, каким я посмела полюбить такое отвратительное существо. Но ярость во взгляде сменяется отчаянием, ненавистью, а затем – обреченностью.

И такого взгляда я не замечала у него никогда. А потом Мертаэль целует меня – резко, горячо и так безрассудно, словно еще секунда, и он лишится этого права навсегда. Исчезнет. Растворится в пространстве, как делает обычно. Я обвиваю его шею руками, прижимаюсь к нему всем телом и отвечаю, насколько хватает дыхания. На глаза наворачиваются слезы.

До чего же все это неправильно. Больно. Странно. Разве так должны чувствовать себя влюбленные?

– Какая же ты дура, Сильвия.

От его шепота мурашки по коже, но я не в состоянии и пальцем пошевелить, да и момент портить не хочется. Я впервые вижу Мертаэля таким открытым, таким человечным. И оттого еще более странно, что он крепко прижимается своим лбом к моему, что так тяжело и шумно дышит.

– Ты же ничего не знаешь. Не понимаешь, о чем просишь.

– Так расскажи мне. Расскажи, почему ты ведешь себя как последняя скотина. Почему это мое желание выбивается из списка таких же. Или почему, черт побери, у тебя такое странное имя. Зачем ты вообще мне его назвал? Продолжал бы делать вид, что я язык об него сломаю. Из-за тебя у меня ничего не осталось, за мной по пятам ходит полиция, и скоро я вылечу из колледжа. Не думаешь, что я имею право знать хоть что-нибудь?

И Мертаэль смотрит на меня как на круглую идиотку. Вскидывает брови на мгновение, а потом вдруг смеется – громко, надрывно, все с тем же отчаянием.

Да что с ним происходит?

О, не переживай, Сильвия, это всего лишь ты. Это пройдет, если я как следует постараюсь, но разве ты не заметила, что ничерта у меня не получается? Проваливай из моей головы, Сильвия. Убирайся оттуда, пока твоя любовь не превратила меня во что-то, чего я и сам-то понять не в состоянии.

Голос в голове, такой знакомый и такой чужой одновременно, вместе со смехом сливается в надрывный крик души. Я не слышу его, но чувствую – внутри и снаружи одновременно, как особо громкие басы в клубе, когда музыку врубают на полную. И теперь мне становится по-настоящему страшно. Глядя, как Мертаэль нервно посмеивается, выпрямившись во весь рост и запрокинув голову, я невольно делаю шаг назад.

Исполнит ли он мое последнее желание? И во что может превратить его любовь? Честно говоря, я понятия не имею, но набираю полную грудь воздуха, плотно жмурюсь и шагаю обратно. Все быстрее и быстрее, пока наконец не обнимаю Мертаэля поперек торса.

Он мгновенно умолкает.

Пусть прикончит меня. Или загипнотизирует. Я не сдамся и от своего желания не откажусь. Там, за надменностью и самоуверенностью, за массивными рогами и острыми когтями, скрывается такое же до ужаса одинокое существо, как и я.

И никогда больше я его не отпущу.

Мое самое сокровенное желание – любовь, и мне хочется, чтобы Мертаэль полюбил меня в ответ. Неважно, что придется для этого сделать и чем пожертвовать. Разве я не отдала достаточно, чтобы наконец добиться любви? Хоть от кого-нибудь, пусть даже призванного из глубин Ада демона.

Да плевать, честное слово.

Он именно тот, кто мне нужен. Ведь правда?

Сердце болезненно сжимается, и я уверена: ошибки быть не может. Кем бы ни был Мертаэль, как бы сильно ни хотелось ненавидеть его всем сердцем – как несколько месяцев назад, когда он удерживал меня рядом одной лишь демонической привлекательностью и страхом смерти, – у меня не выходит.

Никогда я не знала настоящей любви. Читала о ней в книгах, видела на больших экранах, замечала блеск в глазах знакомых, но… Любовь должна быть взаимной, иначе это и не любовь вовсе.

Фредди Сандерсон даже не смотрел в мою сторону. Я была для него слишком хорошей. Дерек Уилсон видел во мне всего лишь симпатичную дурочку. Для него я была недостаточно хороша. Мама, быть может, и матерью быть никогда не хотела. Лучше бы и не пыталась. А отец… У отца всегда было свое особое представление о любви. И никого, кроме мамы, он на самом деле не любил. А так уж вышло, что итальянской красоты матери я не унаследовала – мне достались светлые волосы, серо-зеленые глаза и тонкие черты папы.

– Знать хочешь? – хрипит Мертаэль, вырывая меня из плена неприятных воспоминаний.

Взгляд у него мрачный, как у загнанного в угол зверя, а тон – озлобленный, будто я не ответов потребовала, а сию секунду вернуться в Ад и сгореть в пламени преисподней.

– На кой черт тебе, смертной, все это? Будь умницей, Сильвия, выбрось эту дурацкую идею из головы и найди себе кого-нибудь нормального. Даже если это будет такая же скотина, как я, с таким человеком все равно будет в десять раз безопаснее. Проще.

Да неужели он не в состоянии понять простую вещь? Если бы мне нужен был кто-то другой, если бы кто-то другой мог полюбить меня такой, какая я есть, то такой человек давно уже нашелся бы. Я поджимаю губы и с трудом сдерживаю наворачивающиеся на глаза слезы, сглатываю вставший поперек горла ком.

Все парни одинаковые, так ведь? Только на этого я могу как следует надавить.

Мертаэль никуда не денется, пока не исполнит мое желание, иначе не видать ему никакой души.

Разве это того стоит, Сильвия? Ты добьешься любви, о какой так отчаянно мечтаешь, и мне придется прикончить тебя. Как тебе такой расклад? У меня не будет выбора. Такая в твоем представлении любовь? Мимолетная, созданная лишь ради того, чтобы причинить боль? Да ты ничем не лучше демонов, знаешь?

– Хватит! – восклицаю я и прикрываю лицо руками. – Хватит юлить, хватит давить на меня! Неужели тебе так сложно? Ты только что не смог меня прикончить, думаешь, потом что-то изменится? Или у демонов кишка тонка признаться, что где-то там, глубоко внутри, у них тоже есть сердце? У тебя есть сердце, Мертаэль! Вот почему ты даже смотреть на меня не можешь. Думаешь, я слепая и не вижу, как изменился твой взгляд? Несколько недель назад, черт побери! Несколько недель!

Но Мертаэль не меняется в лице: хмурится, скалит острые зубы и напрягается всем телом. Отступать я больше не собираюсь, пусть хоть на меня вместо стены замахивается – плевать. На этот раз я в своей правоте уверена.

– Ты думаешь, будто знаешь обо всем лучше всех, правда, Сильвия? – он наклоняется ко мне поближе, оскал превращается в кривую, невеселую ухмылку. И под его взглядом хочется сжаться в комок, стать маленькой, а то и вовсе исчезнуть. – Представляешь себе, будто все поняла и достаточно просто надавить на своего ручного демона как следует? Мало того, что ты не могла загадать нормальное желание, теперь ты пытаешься победить меня в моей же игре? Я демон, Сильвия, не какой-нибудь парень из твоего колледжа. Демоны не созданы для любви, понимаешь? Меня сделали живым воплощением похоти, чтобы в моей голове и мысли о любви никогда больше не возникло.

– Тогда ты не особо-то хороший демон, – фыркаю я тихо. Съеживаюсь под его взглядом, но все-таки поднимаю глаза, гордо вздернув подбородок. – Потому что мысли у тебя возникли.

Наверняка сейчас он меня ударит. Вспылит, и все мои представления о любви, о спрятанном где-то глубоко сердце пойдут прахом.

У демонов нет сердца, Сильвия, разве ты не знала? Они способны лишь выбираться из Ада на год-другой, собирать души и возвращаться в свое уютное гнездышко, довольные и сытые. Только ради этого они и существуют. Ради этого и забавных игр с такими доверчивыми дурочками, как ты.

Только голос это не Мертаэля, а матери – отголоски ее неприязни, подхода к жизни и отношения ко мне. Я закусываю нижнюю губу, отгоняя навязчивую мысль в сторону, и не замечаю, как Мертаэль с силой бьет кулаком по стене в паре дюймов от моего лица.

В сторону летит пыль, кое-где с поверхности осыпается краска.

– Знаешь, Сильвия, тебе просто не повезло родиться не в том месте и не в то время, – а голос у него удивительно спокойный, насмешливый даже. Еще немного, и Мертаэль снова зайдется смехом на грани отчаяния. – Встреть я тебя, такую назойливую и уверенную в силе любви, на пару тысяч лет раньше, и у тебя были бы все шансы. Тогда у меня действительно было сердце. И самым ярким чувством в моей жизни и впрямь была любовь. Но это было две тысячи лет назад, Сильвия, а время никого не щадит.

Неужели демоны живут так долго? Две тысячи лет – почти столько же, сколько насчитывает современный календарь. Сразу вспоминаются наставления миссис Говард, которыми она сыпала, когда водила меня в церковь и заставляла прислушиваться к святым отцам. Любовь – одна из семи добродетелей, и когда-то Господь создал не только людей и их привычный мир, но и ангелов, которые обязаны были им помогать.

Глядя на Мертаэля, я и близко не могу представить ангела, но его имя… Рафаэль, Самаэль – он отлично вписался бы в их ряды.

Но такого просто не может быть.

– Ты был ангелом? Две тысячи лет назад?

– Не будь дурой, Сильвия.

– Ты был ангелом! – повторяю я громче.

Пора бы уже перестать думать, будто на свете осталось нечто невозможное. Я стою рядом с недовольным демоном, готовым пойти на убийство кого угодно и превратить стены моего дома в решето, но не способным поднять на меня руку, а все туда же – представляю, будто ангелом он быть не мог.

– А потом тебя низвергли в Ад за грехи. Кажется. Никогда не прислушивалась к миссис Говард, когда она зачитывала отрывки из библии. Неважно. Если ты был ангелом, то в глубине души так им и остался, даже если крыльев у тебя больше нет.

По окнам барабанит мелкий дождь, на кухне все еще темно, и в полумраке сверкают лишь ярко-красные глаза Мертаэля, но на секунду чудится, будто сейчас он прикроет их и даст волю эмоциям. Сорвется так же, как небеса, наконец разразившиеся дождем, что собирался весь день.

Но если небеса днем были просто пасмурными, то Мертаэль сейчас мрачнее тучи.

– Не болтай того, о чем не знаешь. Я был ангелом, Сильвия, но моя история не имеет ничего общего с вашими книжками. И раз уж ты такая умная девочка, как думаешь, что могло произойти с ангелом за две тысячи лет, если сейчас он является в мир смертных только ради того, чтобы сожрать их души?

Он говорит все громче, крепче прижимает меня к стене своим телом и хватает пальцами за подбородок. Когти до боли впиваются в кожу. И впрямь прикрывает глаза на мгновение, прежде чем открыть их и широко, злобно оскалиться.

– Вызови ты кого-нибудь другого, сейчас от тебя мокрого места бы не осталось. Но кого еще ты могла призвать, если вся твоя жизнь вела к этому поганому мгновению? Ты, Сильвия, буквально создана, чтобы сыпать мне соль на раны. Издеваться надо мной, как я издевался над тобой и твоими дружками. Знаешь почему?

Не знаю, но сказать об этом не решаюсь – да мне даже подумать о чем-то страшно лишний раз! Я еще не видела Мертаэля таким решительным, никогда не слышала, чтобы он сам рассказывал о себе. Не пытался отшутиться или отмахнуться от меня, не исчезал так же легко, как обычно появлялся.

Может быть, впервые за все время он показал мне себя настоящего. Открытого, до краев полного обиды и одинокого.

– Потому что нет ничего лучше, чтобы проучить последних сохранивших рассудок демонов. Повеселиться от души!

Мертаэль выпускает меня из болезненных объятий и отступает, мерит кухню шагами. Стекло хрустит под подошвами тяжелых ботинок.

– Отыграться за бессмысленную резню на Небесах, за бесполезное восстание и даже за то, что когда-то я был одним из тех, кто не дал ему прикончить смертных. Столько лет прошло, а этому уроду спокойно на месте не сидится. И кто подошел бы на роль девчонки с идиотским желанием – быть любимой, черт побери, демоном – лучше, чем Сильвия Хейли с ее серо-зелеными глазами? Никто!

Хочется заставить его остановиться, обнять покрепче и не отпускать, пока не успокоится, но я делаю лишь неуверенный шаг вперед. Еще один и еще, но не поспеваю за широкими шагами Мертаэля.

– И что, ты доволен? – он поднимает взгляд к потолку, а затем с неприязнью сплевывает на пол. Волосы растрепаны, рот перекошен от злости. – Ублюдок проклятый. Нравится, что получилось? Ждешь, когда я дождусь ее смерти или произнесу те слова, которых она так ждет? Что, по-твоему, должно произойти в этот момент, а? Чтоб ты сдох прямо на своем пафосном троне вместе со своими идиотскими идеями!

– С кем ты говоришь? – я тянусь к нему и с осторожностью беру за руку. Удивительно, но Мертаэль и не думает оттолкнуть меня в сторону. – И при чем тут мои глаза?

Будто только сейчас он вспомнил, что я до сих пор здесь. Сообразил, что мы все еще стоим посреди перевернутой вверх дном кухни. Ярко-красные глаза тухнут на мгновение, превращаются в бледно-бордовые, а напряженные до этого момента плечи расслабляются, руки безвольно повисают вдоль тела. Лишь на мгновение.

Мертаэль быстро приходит в себя, трясет головой и выпрямляется, глядя на меня сверху вниз.

Не вздумай сейчас исчезать, понял? Не смей оставлять меня одну, когда я впервые увидела тебя настоящим! Ты ничем от меня не отличаешься, разве что фокусы показывать умеешь, и даже не думай теперь это отрицать!

Честно говоря, я не уверена, что научилась четко передавать ему свои мысли.

– С Господом Богом, – выплевывает Мертаэль с отвращением, но исчезать никуда не спешит. – С тем самым, который когда-то решил, что будет смешно использовать уничтожение смертных как повод стравить ангелов друг с другом, а потом отправить их всех в Ад, который он сам и придумал. Ему просто нужны были новые игрушки, понимаешь? И сейчас я для него такая же игрушка, пусть и сломанная раз десять.

Дождь усиливается, стук по высоким панорамным окнам заглушает хрипловатый голос Мертаэля, хруст стекла и мое шумное дыхание. На это ли я рассчитывала, когда заводила разговор? Да. Мертаэль просил меня убраться из его головы, но мне хочется забраться в нее так глубоко, как только возможно. И плевать, к чему это может привести.

Любовь побеждает все, не так ли?

Ты ничего не знаешь о любви, Сильвия. Прекрати.

– При чем тут мои глаза? Ты так и не ответил.

– Я был ангелом любви, Сильвия, – произносит Мертаэль после затянувшейся паузы. Сжимает мою ладонь так сильно, что еще немного, и переломает кости. Но все-таки держится. – И ты до ужаса похожа на другую Сильвию – ничего особенного в ней не было, она всего лишь помогла мне понять, что я не могу стоять и смотреть, как смертных истребляют одного за другим. Любовь была моей добродетелью.

– Так ты…

– Нет! – едва не рычит он. – Был, понимаешь? Я давно уже не имею ничего общего с ангелом Мертаэлем, и теперь я всего лишь демон Мер, если ты не заметила. Терроризирую смертных, живу за счет их мелочных душонок, развлекаюсь как умею. Мой грех – похоть, Сильвия. Как думаешь, насколько хороши в любви инкубы? Или как много они знают о верности? Об искренности? Давай, я верю, что ты еще не растеряла остатки здравого смысла.

– Но ты пользуешься этим именем. Когда я впервые задумалась о любви и спросила твое настоящее имя, ты назвал именно его. И сейчас ты стоишь рядом со мной и болтаешь о том, о чем никому не рассказывал. Так ведь? По глазам видно, больше-не-ангел Мертаэль.

Пусть говорит что хочет, все равно я ему не поверю. В то самое мгновение, когда Мертаэль поцеловал меня – отчаянно, болезненно, – вместо того, чтобы убить, и распахнул передо мной душу, я все поняла. И я не могла ошибиться.

Может быть, он далеко не в первый раз рассказывает кому-то историю о падшем ангеле. Может быть, когда-то люди уже требовали у него – демона – любви, и он им отказывал, задыхаясь от веселого, ироничного смеха, но ведь это были просто люди. Я – совсем другое дело.

Я особенная, правда? Иначе ничего этого не случилось бы. Он бы просто отмахнулся от меня. Никогда я не была религиозной и не задумывалась о Боге, но сейчас кажется, будто он, наблюдая за людьми с Небес, действительно все подстроил: неважно, веселья ради, как утверждает Мертаэль, или чтобы искупить свои перед ним грехи.

Любовь исцеляет. Так говорила миссис Говард, когда меня бросила мама. Так говорил отец, когда Фредди Сандерсон отказался встречаться со мной в старшей школе. Так говорила мама, когда беседовала со мной по телефону, сидя с одним из любовников на вилле в Палермо лет пять назад.

Что, интересно, может сотворить любовь с демоном?

– На что ты готова ради любви, Сильвия? – спрашивает вдруг Мертаэль с мрачным весельем в голосе.

На его губах играет неприятная, пугающая улыбка.

Ну и вопросы у него. Я оглядываюсь по сторонам, будто надеюсь найти ответ в осколках битого стекла на полу, в раскуроченной кофемашине или каплях дождя, беспощадно бьющих по окнам.

Ради любви я готова на все – плевать, что придется для этого сделать. Да и какая разница, если я уже обещала душу Мертаэлю в обмен на исполнение сокровенных желаний? Пути назад нет, даже если захочется вернуться.

– На все, – говорю я решительно.

Впервые в жизни сердце греет такая странная, нездоровая и неправильная любовь, и хочется вцепиться в это чувство руками и ногами и не отпускать. И я добьюсь от Мертаэля взаимности, чего бы мне это ни стоило.

Он ведь тоже по-своему привязался ко мне. Медленно, осторожно, может, сам того не заметив, рассказал обо всем: о настоящем имени, о прошлом, о притаившихся в темных уголках сознания желаниях. Способен ли демон на искренность? Вряд ли.

Но Мертаэль не просто демон.

И теперь кажется, что я чувствовала это несколько месяцев кряду. Понимала, как далеко зашли наши отношения, построенные на животном влечении, но отказывалась себе в этом признаться. Мертаэль с самого начала был прав: никогда я не думала о нем как об инструменте, способном исполнить любое желание. Я воспринимала его как парня с той секунды, когда увидела сидящим у меня на кровати после злополучной вечеринки.

Но отчего-то он не выглядит ни довольным, ни разочарованным – на лице его застывает выражение обреченности и смирения. Он криво ухмыляется и скашивает взгляд в сторону, подбирает с пола осколок стекла и с силой проводит им по своей ладони. Темно-красная – не черная, как мне представлялось, – кровь капает на пол, на потертые джинсы и тяжелые кожаные ботинки.

– Как пожелаешь.

И улыбка на его губах мне совсем не нравится. Но сказать я ничего не успеваю – Мертаэль растворяется в пространстве, оставляя меня наедине с бардаком на кухне, проливным дождем за окном и странной пустотой в душе.

Что это значит?

Из меня словно выкачали всю решимость и уверенность, на которых я держалась последние минуты. Я оседаю на пол и зарываюсь пальцами в волосы. Осколки стекла впиваются в кожу сквозь тонкие колготки, на когда-то белой футболке темнеют пятна от разлитого вина и кофе. Почему он не мог просто рассказать? Почему за эти несколько месяцев я так и не сумела понять его?

Ты часто ошибаешься, Сильвия. И много ли, как думаешь, ты знаешь о любви и демонах?

Хочется попросить его заткнуться, но я гоню в сторону эту дурацкую мысль и сосредотачиваюсь на совсем другом вопросе: что значило его «как пожелаешь»? Но Мертаэль – или все-таки Мер – мне не отвечает.

За окном гремит гром, кухню на мгновение освещает яркая вспышка молнии.

Демоны не способны на любовь, но ты принадлежишь мне, Сильвия, помнишь? И с этим я ничего поделать не могу.

Глава 24

Мер

Ад не всегда был неприветливой каменной коробкой, растянувшейся на многие и многие мили вокруг. Когда-то, пару тысяч лет назад, например, он выглядел иначе: пустое пространство, затянутое дымкой паутины и пыли, созданное Господом и забытое на долгие годы. Развивались Небеса, появилась и превратилась в огромное пристанище смертных Земля, а то, что в будущем станет Адом, чистилищем, преисподней, так и оставалось забытым подвалом.

Помнил ли отец, для чего сотворил его когда-то? Едва ли. Мысль создать антипод Небес – идеального царства имени Создателя, заполненного архитектурными шедеврами из закаленного стекла, обжитого ангелами, носителями добродетелей, защитниками справедливости и порядка, – пришла к нему спонтанно. Точно как и все остальные мысли. Сколько лет отец притворялся Дьяволом, хихикая над смертными и заставляя их дрожать от страха, молиться ночами напролет? Целый свод грехов, созданный для них: гнев, гордыня, чревоугодие, похоть, жадность, зависть и уныние. Обернуть в обертку порока и греховности он мог любой поступок.

Дьявол, грехи и пороки легли в основу того, чем в итоге стал Ад. Помню ли я тот день, когда впервые обнаружил себя среди неприветливых каменных стен? Протянувшегося до линии горизонта однообразного города с приземистыми домами, длинными пыльными дорогами и палящим подобием солнца, напоминавшим сгусток раскаленной лавы под сводчатым каменным потолком? Ни неба, ни облаков, ни свежего воздуха – ничего из того, к чему я привык за свою тогда еще не такую и длинную жизнь.

Ни крыльев.

Мгновение гнева отца было самым страшным, самым болезненным. Так казалось в момент, когда я – тогда еще ангел Мертаэль – давился собственными криками от жуткой боли, пронзающей не только спину, но и все тело разом. По лопаткам будто прошлись раскаленным железом. Скорее всего, так оно и было. Воспоминания о прошлой жизни путаются, всплывают в сознании отрывками. Яркая вспышка перед глазами, оглушительный крик и та лава, что клубилась под потолком, будто потекла по венам вместо крови – от лопаток к голове, к сердцу, к подкосившимся от боли ногам.

До того дня я и не представлял, что такое настоящая боль.

Суставы выворачивало наизнанку, кожа горела, а перед глазами стояла кровавая пелена. Сколько часов я провел в таком состоянии? Или, быть может, лет? Запертый в душной комнате в одном из приземистых каменных домов, я в отчаянии бился о стены, разбивал кулаки в кровь, только легче не становилось. Часами под кожу загоняли раскаленные иглы, конечности ломались и выправлялись вновь, голова раскалывалась от невыносимой боли.

Тогда я был уверен, что умру.

Мне и в голову не пришло, что у отца другие планы. Насколько же он любил издеваться над своими творениями! Переставлял нас, как забавные игрушки на огромной доске, и наверняка посмеивался, наблюдая, во что превращаются его когда-то идеальные дети.

Именно так он нас и называл. Плоть от его плоти, венец творения, не чета смертным – провальному эксперименту, созданному по прихоти. И что же теперь? Стоило только рот раскрыть не вовремя, как из любимых детей все мы превратились в отвратительных тварей, неспособных и пальцем пошевелить.

Веселился ли отец, наблюдая за нашими муками? Наверняка. Планировал ли, что его мечта – создать Ад, которого как огня будут бояться смертные, которым будут восхищаться в глубине души, – все-таки осуществится? Сомневаться не приходится и по сей день.

Как именно из ангела Мертаэля я превратился в демона Мера, уже и сам не помню. За годами, столетиями жуткой, разрывающей на части тело и душу боли начинались столетия всепоглощающего голода. В Аду нет зеркал – лишь мутные реки, где с трудом можно разглядеть отражение местного солнца, – и я понятия не имел, как выгляжу.

Остались в прошлом сверкающие золотом глаза и длинные темные волосы, светлые мантии и украшенные драгоценными камнями мечи – у меня, демонического отродья, были лишь острые как бритвы зубы и длинные когти, какими с легкостью можно было разорвать на части любого сородича.

Заглядывая им в глаза, я не узнавал когда-то близких братьев и сестер: видел лишь уродливые пасти, полные таких же острых зубов, перекошенные от боли и злости лица, горящие пламенем голодные глаза. Отец наделил нас всеми атрибутами, описанными в книгах смертных: рогами, когтями, кого-то даже шерстью и копытами.

Но хуже всего оказались способности. Ангелы – носители добродетелей – могли действовать лишь в ее рамках, у них связаны руки. Демоны должны были стать другими. Наши добродетели – все до единой – были вывернуты наизнанку отцом. Знали ли демоны, кем были на самом деле? Нет. В первые годы после трансформации нас вел вперед только голод, желание как можно скорее заполучить хотя бы осколок души смертного.

Смеялся ли отец, когда глупые смертные, следуя написанным его же рукой ритуалам, призывали на Землю первых демонов? Когда с восторгом смотрели на нас – принявших самый приятный глазу призывателя облик, готовых на все, только бы исполнить сокровенные их желания?

Быстрее. Больше. Чаще.

О, я легко представляю, как отец делал ставки, кто сдастся быстрее: смертный, которому достались сила и власть, или кто-нибудь из демонов, когда до них дойдет, что душ всегда будет мало. Бедняга Расиэль – самый отчаянный из нас, когда-то яростно откликающийся на каждый призыв, – сдался после первой сотни контрактов.

Голод демона невозможно утолить, бушующую внутри ярость смертного греха не унять ни сладостью человеческих эмоций, ни душами – привязанные к демону контрактом, те должны были стать нашим топливом. Нашей надеждой на сытое существование в Аду, надеждой на то, что мы не растеряем силы. Кому нужен демон, не способный исполнять желания? Или даже выбраться из Ада?

Я с сомнением поглядываю на тающие кубики льда в стакане. Точно как кубики льда, таяли у меня на глазах братья и сестры. Лишившиеся самих себя в то мгновение, когда из тел величественных, справедливых ангелов родились униженные, подлые и готовые на все демоны. Лишенные последней надежды в тот момент, когда смертные начали забывать о ритуалах призыва.

Останься мы ангелами на Небесах, у нас от работы отбоя бы не было: мир смертных стремительно менялся, и даже я, с трудом приспособившийся к своей новой сущности, с ужасом поглядывал на его обитателей. Меня всегда призывали чаще прочих. Когда-то казалось, будто все дело в том, что отец любит заводить любимчиков, а сейчас я уверен: я просто всегда нравился Создателю меньше остальных. Вот почему он доверил мне одну из самых сильных, ярких и ценных для смертных добродетелей – любовь.

По той же причине он оставил меня сгорать от пожирающей все вокруг похоти. Смертные никогда не перестанут ценить ни любовь, ни похоть. Никогда не откажутся от плотских желаний, не отвернутся друг от друга.

Сколько раз меня вызывали во времена расцвета церкви на Земле? Гораздо больше сотни, и я, в отличие от Расиэля, не сдался. Прошедший через Ад дважды, я наконец смирился со своей отвратительной сущностью. Собственными руками задушил остатки любви, доставшиеся в наследство от ангела Мертаэля, и с распростертыми объятиями принял нового себя.

Демон должен уметь вертеться, чтобы выжить в этом мире. Сводить с ума женщин, обманывать мужчин, не обращать внимания на чужие эмоции.

Эмоции, желания, души – всего лишь пища. Впускать в сердце смертных, переживать за их скоротечные жизни, за их глупые судьбы – удел слабых. И слабость осталась в каменной комнатушке, где тогда еще Мертаэль задыхался от боли и срывал горло, не в силах отказаться от своей поганой сущности. Окажись на моем месте ангел, способный разве что разгонять ветер крыльями и дарить бедным смертным любовь, выжить ему точно не удалось бы.

Что такое любовь рядом со стремлением смертных к власти? К богатству? К удовольствию? К защите от церкви, что с рвением фанатиков гнала неугодных? Ничто.

Любовь – давно забытая, бесполезная добродетель, какую отец не пожелал сохранить. Да и не только любовь.

Иногда, заглядывая внутрь себя, я задавался вопросом: не сохранилось ли где-то глубоко внутри отголосков моей ангельской сущности? Создатель ведь не пожелал завести новых детей. Сколько раз мне ни доводилось возвращаться в мир смертных в разные периоды времени, никто не болтал о божественном вмешательстве. Ни странных видений, ни упоминаний о встрече с настоящими ангелами: все обрывалось в тот момент, когда отец превратил Небеса в руины руками своих идеальных детей.

Небеса закрылись навсегда, а у смертных в руках остались лишь ритуалы призыва, разбросанные по старым пыльным книгам. Передающиеся из уст в уста между теми людьми, что еще верили в магию. Черную, постыдную магию. Когда-то за такую сжигали на костре, но чем дальше в развитии шагало человечество, тем меньше о ней вспоминали вообще.

И вот тогда-то Ад и пришел в упадок.

Сгусток лавы, заменявший нам солнце, едва не потух – теперь он с трудом освещает территорию, а большинство приземистых домов превратились в руины. От когда-то солидного, протянувшегося на многие мили городка остались лишь редкие дома. От когда-то уверенных в собственных силах демонов – бледные тени, готовые на все, лишь бы покончить со своим жалким существованием. Голодные, скучающие, они только и знают, что сидеть и плевать в потолок. Некоторые играют в кости и делают ставки, когда отец наконец разозлится вновь.

Кто-то и впрямь верит, что где-то там у Создателя припасен целый ящик новых игрушек. Ангелов, например, каких он рано или поздно низвергнет в Ад так же, как и всех остальных. Или спустит на демонов, когда ему надоест наблюдать за нашим падением. Когда все мы наконец сломаемся и примем свою участь.

Но разве могут сломаться давно разбитые игрушки? Разве что рассыпаться в пыль.

Прах нескольких братьев я лично развеял по ветру над одним из неприветливых домов. Слабые, младшие, лишенные и сильной добродетели, и смертного греха, они не сумели продержаться и нескольких сотен лет. И когда-то их гибель давила на мое новое демоническое сердце. Сейчас же я с трудом могу вспомнить, кто это был и как их звали.

Какая разница? Воспоминания смешиваются в неприглядную, неразборчивую кашу, и одно уже не отличить от другого. Я с силой надавливаю на глазные яблоки и тяжело, шумно выдыхаю.

Прошлое слишком часто напоминает о себе в последнее время. Меня словно окунают с головой в холодную воду, заставляя вытаскивать наружу все то, что я давно похоронил. Заставляя думать, что где-то в глубине моего отвратительного демонического нутра все-таки сохранилась проклятая добродетель. Будто я могу в один момент подняться, отбросить грех и вновь отрастить огромные белоснежные крылья.

Только я прожил достаточно, чтобы отбросить не грех, а веру в глупые сказочки. Поганый ублюдок, засевший на Небесах и двигающий фигурки на Земле и в Аду, как вздумается, никогда на такое не пойдет. Да и что, черт побери, он стал бы делать с одним-единственным ангелом? Не способным на добродетель к тому же. Испорченным. Сломленным.

Поверь, он бы нашел тебе применение. Создал бы еще шесть идеальных, вышколенных и приученных вторить каждому его слову, чтобы ты чувствовал себя ущербным.

Ну и дрянь. Я залпом опрокидываю стакан водки со льдом, но не чувствую ни обжигающего вкуса алкоголя, ни желанного холода – напиток не оставляет после себя никаких ощущений.

Смеется ли отец сейчас? И куда собирается подвинуть фигурку последнего своего сына? Влево, где я все-таки прикончу Сильвию Хейли, чтобы остаться тем, кто я есть, – демоном, инкубом, лжецом, перевертышем? Или вправо, где поддамся тлеющему в глубине души отвратительному чувству, наверняка принадлежащему Мертаэлю, и исполню сокровенное желание Сильвии?

Я внимательно смотрю на собственные ладони. Множество линий сливаются в кривой, неприглядный узор.

Черт побери, разве не должны были все эти чувства атрофироваться с годами? Разве я не должен был забыть, каково это – привязываться? В сознании то и дело всплывает образ Сильвии: раскрасневшейся, растрепанной, с такими же тонкими чертами лица и серо-зелеными глазами, как у той девчонки из далекого прошлого. Лишившейся всего, но готовой довериться ангелу лишь потому, что за спиной у него белели крылья. До чего же ярко она верила в любовь.

Почти так же ярко, как моя Сильвия.

Я кривлюсь от отвращения. Моя? Смертная всего лишь связана со мной контрактом, вот и все. Но в голове снова и снова проносится наш последний разговор. Отчаянная, Сильвия Хейли готова пойти на все ради любви: быть может, даже погубить меня.

Не представляю, что произойдет, если я все-таки признаюсь самому себе в симпатии к этой ненормальной смертной. Единственной, что пожелала любви от непостоянного, лишенного совести и жалости демона. Меня начнет ломать, как в прошлом? Придется пройти через сотни лет жуткой боли, вывернуться наизнанку и стать чем-то худшим, чем носитель греха похоти? Или я превращусь в такую же унылую тень самого себя, как Расиэль?

Тогда никакая душа, пусть даже самая яркая и светлая на Земле, мне уже не поможет. От демона Мера или ангела Мертаэля – уже неважно – не остается и следа. Может быть, Сильвия останется жива при таком раскладе. На мгновение в голове проскальзывает мысль, не задумала ли она все это с самого начала, но тут же отступает в сторону. Сильвии не хватило бы хитрости. Да и для чего? Все ее мысли у меня как на ладони, ничего она не желает так сильно, как искренней любви.

– Чувствуешь себя победителем, а? – спрашиваю я устало, поднимая глаза к светлому потолку. – Надеюсь, у тебя есть план Б. Я не собираюсь сдаваться.

Но я прекрасно знаю, что отказаться от Сильвии уже не смогу. Я не лгал, когда говорил, что она принадлежит мне – ее душа, тело и желания не достанутся никому другому. Ни демону, ни Богу. Легкомысленная, одинокая и не знающая, что ей нужно от жизни, Сильвия запала мне в душу.

Может быть, все дело в ее глазах и проснувшейся во мне сентиментальности. Может быть, отец и впрямь ждал момента, чтобы сыграть на единственном моем слабом месте – на сохранившихся где-то там воспоминаниях о добродетели.

А может, я просто ищу себе оправдание.

Демоны не способны на любовь, но ощущения отчаянно убеждают меня в обратном.

И кого же ты любишь сильнее? Какую-то девчонку, каких можно найти десяток, если вовремя подбросить информацию о ритуалах в нужные руки? Или самого себя? Сделаешь хоть один шаг в ее сторону, и твоя жизнь развалится на кусочки. Тебе не будет места ни на Земле, ни в Аду, ни на Небесах. Если вообще удастся остаться в живых.

В номере отеля, где я коротаю сегодняшнюю ночь – как и десятки ночей до нее, – нет зеркал, но я догадываюсь, насколько сбитым с толку сейчас выгляжу. Сам того не замечая, приглаживаю волосы пятерней, задеваю обросшие мелкими отростками рога и недовольно фыркаю.

Готов ли я расстаться с привычной жизнью ради девчонки?

«Я готова на все», – так она сказала. В отличие от отчаявшейся Сильвии, я на все не готов. Ее навязчивое желание давит на сознание, сплетается с моими собственными в уродливый узел.

Просто убей ее. Прикончи, как десятки людей до нее. Уничтожь ее отца, чтобы она все-таки возненавидела тебя. Разорви на части всех в «Хейлис», чтобы полиция повесила убийства на нее и упекла девицу в тюрьму. У тебя развязаны руки, ну!

Но нет, руки у меня связаны – отвратительной привязанностью, которую я до вчерашнего дня успешно отталкивал в сторону. «Прикончи меня», – сказала Сильвия, а я сумел лишь поцеловать ее так отчаянно, что самому стало не по себе. И связал я себя сам. А может, это заботливо сделал отец, когда заставил Сильвию встать в круг призыва и прочесть заклинание? Пролить кровь.

– Надеюсь, что у меня тоже есть план Б.

Я качаю головой и отпиваю водку прямо из горла, напрочь забыв о лежащих неподалеку сигаретах. Их вкус мог бы оказаться поярче. Заглушить противную горечь эмоций.

– И что я достаточно упрям, чтобы держаться до последнего.

Сильвия не услышит от меня заветных слов любви. Никогда не узнает, что демоны способны на привязанность. Пусть глупышка думает, что я остаюсь рядом лишь потому, что исполняю ее желание.

В этом же и выражается любовь в понимании смертных, так ведь?

И отец не заставит меня произнести ни слова.

Надежда погибла в Аду еще раньше любви, сдалась в первую тысячу лет, и с тех пор лежит в одном из подвалов, лениво играя в кости с бывшим носителем веры – Таниэлем. И в их душах много лет как не осталось ни следа от великих добродетелей.

– Черт бы вас всех побрал. Единственное, чего мне хотелось в этом отпуске, – повеселиться и расслабиться после двух сотен лет в неприветливом, затхлом и насквозь провонявшем отчаянием Аду. На такую дрянь я не подписывался.

Ты что, забыл? Мнения игрушек не спрашивают, и сейчас на Небесах нет Мертаэля, в последний момент собравшего волю в кулак, чтобы защитить хотя бы часть игрушек. Так что расслабься и получай удовольствие. Продолжай делать вид, что в твоем сердце нет места любви.

Надейся, верь.

Глава 25

Мер

Что смертные считают любовью? Безграничную привязанность? Готовность оставаться рядом, что бы ни случилось? Способность пойти на подвиг, каким бы тот ни был – пусть хоть самоубийственным? Или, может быть, всепоглощающую страсть?

Нет. Любовью смертные считают привычку – привычку держаться вместе, тащить вперед неподъемные чувства. Тяжелые, зачастую болезненные и сложные. Вот и Сильвия Хейли не желает расставаться с привычкой, какую завела себе в последние несколько месяцев. Сколько времени я провел с ней рядом? Кажется, около года, и ее желания – от похотливых до гневных и завистливых – исполнялись так часто, что она сочла это нормой.

Нормой она сочла слишком многое. Демона в собственной постели, доставшуюся ей власть и даже чувства – искусственные, сформировавшиеся на почве болезненной привязанности к тому, кто не покидает ее так долго. К тому, кто не отворачивается от нее. К тому, кому на самом деле плевать, как она подает себя и как выглядит.

Я видел Сильвию разной: надменной и собранной, с холодной дежурной улыбкой на лице; развязной и страстной, раскрасневшейся от желания и готовой на все; растрепанной и разбитой, заплаканной и слабой, неспособной и двух слов связать, не взвыв от боли. Видел ее разгневанной и озлобленной; видел, как она громит собственную квартиру и хоронит когда-то симпатичную, уютную кухню под горой осколков стекла.

К сожалению, ни разу я не позволил себе исчезнуть и никогда больше не возвращаться в знакомую квартиру на Манхэтенне.

И вот я, когда-то единственный здравомыслящий демон в давно развалившемся Аду, стою посреди пустой гостиной и скольжу взглядом по отодвинутому в сторону дивану, по горе скомканных бумажных платков на кофейном столике, по задернутым шторам и приоткрытой двери в спальню.

Хочется щелкнуть пальцами и вновь оказаться в номере отеля, где я ночевал последние несколько суток, но рука не поднимается. Сегодня я заявился в квартиру Сильвии вовсе не для того, чтобы исполнить пару ее мелких желаний или поиздеваться над ней.

Не ради того, чтобы надавить на болевые точки и почувствовать, как ее негативные эмоции наполняют меня изнутри, утоляя многовековой голод. Сокровенное желание Сильвии не должно исполниться, чего бы это ни стоило, но кое-что мы с ним сделать все-таки можем.

Эмоции бывают не только негативными.

Интересно, сумею ли я переварить пару всполохов счастья в душе Сильвии? Насытиться ее удовлетворением? Радостью?

В спальне не горит свет, но я прекрасно вижу в темноте: замечаю скомканное одеяло на кровати, забившуюся в угол Сильвию. Бледная и худая, волосы взлохмачены, а на лице ни следа косметики. Сильно выделяются ключицы, виден небольшой шрам над верхней губой, спина сгорблена. Но даже в такие моменты она красива.

Насколько может быть красива смертная женщина, решившая свести меня в могилу.

Не должны люди так сильно походить друг на друга.

Глупости. Моя Сильвия разительно отличается от той, какую я встретил, еще будучи ангелом, и я убеждаюсь в этом каждый день. Когда выслушиваю ее громогласные вопли, когда она бесцеремонно хватает меня за ремни на кожаной куртке и мелет такую чушь, от какой любому захотелось бы заткнуть ей рот.

Я упустил момент, когда забыл это сделать. Когда начал прислушиваться к бреду спятившей от одиночества девицы.

– Ты что здесь делаешь? – бормочет Сильвия, натянув одеяло до подбородка.

– Исполняю твои желания.

Расстояние от дверей до широкой кровати я преодолеваю в пару широких шагов, сажусь рядом и впервые за эти полгода смотрю на Сильвию как на равную себе. Серьезно, сосредоточенно, не позволяя искрам похоти проскочить ни во взгляде, ни в движениях. Но против природы не попрешь – желание просачивается наружу, клубится вокруг и мгновенно отражается на лице Сильвии.

Как ни старайся, ничего у тебя не получится. Твой удел – разжигать страсть в телах смертных, смотреть, как они сходят с ума от одного твоего взгляда, и наслаждаться их податливостью. Думаешь, получится себя переделать?

Не получится. Да и кто я такой, чтобы противиться самому себе? Достаточно я сопротивлялся в жизни, и никакая Сильвия не заставит меня второй раз наступить на те же грабли.

Но в ее серо-зеленых глазах наравне с желанием плещутся тепло, забота и симпатия.

Ты не понимаешь, что творишь, Сильвия.

Может быть, Сильвия Хейли понимает чуть больше, чем две тысячи лет балансирующий между Адом и Землей демон. Может быть, мне стоит хоть на секунду расслабиться и позволить ей думать, будто ее сокровенное желание уже исполнилось.

Только думать.

Губы у нее непривычно сухие, но целует она меня все так же жадно. Тянется вперед, обвивает шею руками и перебирается ко мне на колени. Прижимая Сильвию к себе покрепче, я спускаюсь губами к ее шее и останавливаюсь буквально в дюйме от бьющейся под кожей жилы. Прокусить ее – чего проще, но мысль об этом растворяется в сознании вместе с коротким, осторожным прикосновением к мощным рогам, тут и там покрытым мелкими отростками.

Вместо жилы на шее я прокусываю собственную нижнюю губу.

Насколько же ты была не в себе, когда призывала меня, Сильвия?

Говорить вслух нет сил, потому что ни разу до этого момента я не проверял, насколько чувствительными могут быть мои рога.

– Тебе больно? – шепчет она испуганно. Смещает ладонь и задевает самый кончик правого рога.

Чтоб тебя, Сильвия.

С губ срывается сдавленный, хриплый стон. Я стискиваю пальцами ее бедра, на коже наверняка останутся синяки, а то и царапины, и опрокидываю на кровать, впиваясь в губы глубоким, несдержанным поцелуем. Жадно, горячо. Сильвия мечется подо мной, неловко цепляется пальцами за тонкую водолазку, тянет ее наверх.

– Не пытайся больше их трогать, – рычу я ей на ухо.

– Тебе же понравилось, – криво улыбается Сильвия.

Дыхание ее тяжелеет, с приоткрытых губ то и дело срываются сдавленные выдохи. И все-таки ей нравится. Нравится, когда над ней издеваются – неважно, в постели или в отношениях. Она и сама поиздеваться не против, если шанс подвернется.

Кто ты такая, Сильвия Хейли, и как умудрилась дожить до двадцати с таким характером?

– И мне тоже.

Проще простого перехватить ее тонкие запястья, когда она тянется обратно к рогам. Сегодня мы будем играть по другим правилам.

Я нависаю над Сильвией, прижимаю обе ее руки к матрасу – она поддается, позволяет перехватить их широкой ладонью и довольно улыбается, прогибаясь в спине.

Хочешь знать, что еще можно с тобой сотворить, правда? Насколько горячей и губительной может быть любовь инкуба?

Усмехаясь, я провожу когтем вдоль тонкой шеи, спускаюсь к выступающим ключицам – красный след на коже тянется до низа живота, пока я не стягиваю вниз кружевное белье Сильвии. До чего же она любит украшения.

Она выгибается сильнее, и сама подставляется под прикосновения. Витающее вокруг желание медленно сводит ее с ума – от него не спрятаться и не сбежать, оно не имеет ничего общего с любовью. Но пусть сегодня – и в ближайшие несколько лет – Сильвия думает иначе.

Покрывая короткими поцелуями бархатистую кожу, я то и дело оставляю на ней засосы. Яркие красные пятна расцветают тут и там, цепочкой тянутся от внутренней стороны бедер обратно до ключиц. Мелкие царапины повсюду, где я касался Сильвии пальцами.

Любовь способна ранить, правда?

Короткий укус чуть пониже бьющейся на шее жилы, еще один – над грудью, последний – в опасной близости от затвердевшего от возбуждения соска.

Ты в восторге, Сильвия? От мелких синяков, от меток на коже. Ты принадлежишь мне, целиком и полностью, – твоя душа, твое тело, даже твои мысли. И бежать тебе уже некуда.

– Я и не собиралась никуда бежать, – бормочет Сильвия неразборчиво, когда пытается высвободить запястья из моей цепкой хватки. Не получается. – Говорила же, что ты мне нужен. И вместо того, чтобы заткнуться и…

Договорить она не успевает – я затыкаю ее поцелуем, не дав закончить мысль. Хватит глупых слов любви. Единственная любовь, на которую я способен, – вот она. И Сильвии очень повезет, если я не выйду из себя в процессе.

Понимает ли бедняга, что я могу спалить ее в порыве страсти? Совсем не так, как пишут в любовных романах. Я знаю, что не понимает. И все равно отпускаю ее и поднимаюсь с кровати, чтобы отбросить в сторону водолазку и расстегнуть брюки.

– Я не…

– Заткнись, Сильвия, или я за себя не отвечаю, – угрожающе улыбаюсь я, глядя на нее сверху вниз.

Длинные светлые волосы разметались по кровати, щеки покраснели от возбуждения, и выглядит она непозволительно соблазнительно. Так, как и должна выглядеть жертва инкуба.

Все еще надеешься? Веришь?

Да, я верю и надеюсь. Я не готов умереть за любовь после двух тысяч лет, проведенных в Аду, но готов немного подыграть: чувствовать жар тела Сильвии, целовать ее всю ночь напролет, позволить ей побыть сверху. Может, еще раз прикоснуться к рогам.

Она запрокидывает голову, часто и беспорядочно двигая бедрами, упирается ладонями мне в грудь и скользит ногтями по коже, задевает мелкий пирсинг под ребрами.

Еще, Сильвия. Сгори со мной.

И она слушается. Подстраивается под ритм, который я задаю, крепко сжимая ее бедра. На утро останутся не только синяки, но и глубокие царапины. Склоняется ко мне и целует – жарко и глубоко, то и дело пропуская судорожные выдохи и стоны между поцелуями. Шепчет мое имя – старое имя – и оставляет десятки, сотни беспорядочных поцелуев на коже.

Малышке Сильвии тоже хочется оставить на мне метку. Наивная.

Разве всегда она была так красива? Так ненормально привлекательна? Я смыкаю веки, шумно выдыхая через рот, но перед глазами все равно встает образ Сильвии Хейли: подрагивающая с каждым толчком аккуратная грудь; тонкие, изящные пальцы, какими она с силой стискивает мои длинные волосы; бледные, покрытые синяками и ссадинами бедра. Даже выступившие на лбу капли пота и скользнувший по раскрасневшимся от поцелуев губам язык.

Закрыв глаза, я вижу ее перед собой как наяву.

Надежда умирает последней, Мертаэль.

– Горячо, – шепчет Сильвия едва слышно, прижимаясь к моей груди.

Губами прихватывает одно из украшений, несколько секунд играет с ним языком, пока не срывается на очередной стон. Тянется к рогам, но не достает даже до ушей.

Прости, Сильвия, но с твоим ростом ничего у тебя не выйдет.

– Боже, ну хоть сейчас-то… сейчас-то помолчи, Мертаэль…

Демоны не обязаны слушать смертных, но сегодня я позволяю себе слишком много. Меняю положение, с легкостью подминая Сильвию под себя и толкаюсь в нее глубже, чаще. Ее обычно бледная кожа кажется сероватой в полумраке спальни, охрипшие стоны звучат подобно музыке, а попытки оцарапать меня длинными ногтями выглядят смешно.

Еще. Еще. И еще.

Сильвия задыхается новым стоном, хрипит и выгибается дугой, судорожно схватившись за мои плечи, но я и не думаю останавливаться. Сколько сил в ее хрупком теле? Хватит ли ее на целую ночь любви или она сгорит раньше, как любая другая смертная? Разве не могу я натурально спалить ее дотла? Могу, если захочу.

Но вместо этого я заглядываю в полуприкрытые серо-зеленые глаза Сильвии и вновь накрываю ее собой.

Еще. Этому пламени полыхать и полыхать до настоящего пожара.

Но у всех есть предел, и инкубы не исключение. Новый толчок, за ним еще один, мой взгляд пылает огнем желания вместе с черной, за две тысячи лет искалеченной до неузнаваемости душой, и в один момент все обрывается. Мир замирает, вспыхивает ярким пламенем перед глазами и вновь затухает.

Пожар вожделения утихает раньше, чем успевает превратиться во всепоглощающий огненный вихрь.

Собственное хриплое дыхание звучит как приговор. Вера и надежда, как и положено, умирают последними – тухнут в сознании вместе с желанием, оседают пеплом и накрывают собой последние крупицы здравомыслия.

Сколько шансов я сегодня упустил? Глядя на дрожащую в моих объятиях Сильвию, я шумно выдыхаю. Десятки, если не сотни. Я мог сделать с ней что угодно, а вместо этого загнал себя в ловушку, выбраться из которой уже не получится.

Мы обречены терпеть друг друга годами, десятилетиями. Сгорать от желания и тлеющего глубоко внутри подобия любви – похоти, Мер, смирись уже со своими особенностями, – не в силах отказаться друг от друга.

Почему? Позволив Сильвии лечь рядом и устроить голову у меня на груди, я поглядываю на гладкий светлый потолок. Потому что кто я такой по сравнению с отцом? Всего лишь одна из забавных пешек. Кто я такой перед лицом давно сломленной, потерянной добродетели? Ее искаженное черное отражение.

– Спасибо, что пришел, – произносит Сильвия едва слышно. Наматывает одну из прядей моих длинных волос на палец. – В прошлый раз мне показалось, что ты уже не вернешься. Я думала, что закрою глаза, а очнусь где-нибудь в Аду, если очнусь вообще.

– Смертные не могут очнуться в Аду, – мрачно усмехаюсь я.

– Ладно, давай сделаем вид, что я не поднимала эту тему. Последнее, чего мне хочется, – болтать о том, что случается с людьми после смерти.

Представляет ли Сильвия, насколько близка к истине? Не окажись я так слаб, сейчас мог бы смаковать вкус ее сияющей души. Вместо этого я чувствую лишь приторно-сладкий вкус удовольствия, перемешанный с солоноватым привкусом чистого желания. Но они и рядом не стоят с отчаянием, болью или страхом. Не имеют ничего общего с болезненной похотью, какой должны давиться мои жертвы, сгорая от желания.

– Слушай… Я знаю, такие вопросы не стоит задавать в постели. Не думай, что я совсем с катушек слетела, ладно? В прошлый раз ты сказал «как пожелаешь», это значит, что ты?..

Я прекрасно знаю, какой вопрос она хочет задать. Неугомонная Сильвия Хейли не желает отступать, пока не услышит слова, которых ждала всю жизнь. От родителей, от друзей, от своих многочисленных парней.

Ты выбрала не того принца.

– Что я тоже хочу тебя, Сильвия, – я скалю зубы, но в глазах моих ни капли веселья.

Сильвия закатывает глаза и недовольно поднимается с кровати, заворачивается в простыню и выходит из комнаты. Не такого ответа она ждала. А какого? Признания в вечной и чистой любви от, мать его, демона? Пусть катится к своему Господу, если не желает мириться с реальностью.

Лениво развалившись на кровати, я впервые за полгода не желаю исчезнуть сразу же после очередного занятия любовью. Черт побери, мы просто трахались, а не занимались любовью.

Верь, надейся. Люби.

От поганого голоса в голове подташнивает, и избавиться от него я не могу. Неужели отцу и впрямь пришло в голову поиздеваться надо мной? Стало скучно за две тысячи лет в одиночестве? Но голос этот не бесцветный, лишенный индивидуальности голос Создателя – это мой голос, такой знакомый и такой чужой одновременно. Голос спокойного и уверенного в своих силах ангела Мертаэля.

Тому тоже бы катиться ко всем чертям вместе с добродетелями. Как раз туда, где он сдох пару тысяч лет назад. Или туда, где задыхаются от безысходности и бессилия мои собратья.

Но я-то не один из них.

– Кофе будешь? – кричит Сильвия из кухни.

Хрипло. Устало. Слишком мягко.

– Да. С сахаром.

Единственный, кто не желает мириться с реальностью, – это я сам.

Глава 26

Сильвия

Третьекурсники сегодня устроили массовую забастовку прямо в холле на первом этаже. Забастовку против меня, черт побери! И меня оглушает нестройный хор голосов, едва я прохожу сквозь парадные двери.

Со всех сторон на меня смотрят на скорую руку отпечатанные на обычных листках надписи «Катись к черту, Хейли» и экраны мобильных телефонов с идиотскими картинками. Что, неужели у ребят терпение кончилось? Глазами я пытаюсь высмотреть заводилу, но однокурсники стоят плотной толпой – никто не выступает вперед, не кричит громче других, но все как один поглядывают на меня волком.

– Тебя совесть-то не заела, Хейли? – спрашивает Оливия. А ведь когда-то мы с ней были приятельницами. – Куда пропал Дерек? Где Джейн? Тебе кресло президентское не жмет?

– Не жмет, – кисло улыбаюсь я в ответ и покрепче перехватываю ремень наплечной сумки. – А у Дерека и Джейн сама спроси. Я им не нянька.

– Да брось, Хейли, все знают, что это ты на ректора надавила! – а это кричит Майкл – друг Дерека, единственный парень на курсе, которому нравилась Джейн.

Что ж, стоило ожидать, что он-то точно рано или поздно на меня набросится.

– Проваливай! Проваливай! Проваливай! – скандируют ребята в один голос.

И самое страшное, что к ним присоединяются остальные. Старшекурсники, первокурсники, даже те, кого я максимум пару раз в коридоре видела. Внутри все переворачивается, ноги подкашиваются от волнения, я спешно разворачиваюсь на каблуках и вылетаю обратно во двор.

Сил нет смотреть на это все. Что я такого им сделала? Они же ничегошеньки не знают о том, что на самом деле происходит. Что у меня на душе кошки скребут, стоит только вспомнить, какую ерунду я загадала. И осознать, что я это приняла, смирилась с тем, что натворил Мертаэль, да и…

Я тяжело вздыхаю и устало прислоняюсь к кирпичной стене. Вдалеке зеленеют деревья, проносится мимо колледжа полицейская машина с мигалками. Жить в последнее время стало невозможно. На учебе мне прохода не дают, теперь вот и у самого входа поджидают, да и детектив этот звонит периодически. Сколько можно?

Нельзя же так. Я банально устала и хочу остановиться на мгновение, передохнуть, а вместо этого только прокручиваю события последних месяцев в голове: мне так хотелось стать крутой, показать ребятам, что я тоже на что-то способна, но зашла я слишком далеко.

Хорошо еще, что Мертаэль от меня не отвернулся. Он единственный, кто не смотрит на меня волком и не требует невозможного. И плевать я хотела, что это он во всем виноват. Наверное, это и впрямь любовь? Я горько усмехаюсь и бреду прочь от колледжа, не оборачиваясь.

Сегодня мне точно не до учебы.

И вслед мне доносится едва слышное «проваливай». Если бы я могла, давно уже свалила бы из «Хейлис» и вообще из этого города. Иногда кажется, будто каждый в огромном Нью-Йорке знает, что я натворила. Знает, что за спиной у меня денно и нощно маячит высокий и симпатичный рогатый демон.

Господи, о чем я только думаю?

Приходится вызвать такси, чтобы добраться до дома без приключений. И даже таксист сквозь зеркало посматривает на меня с осуждением. Да ничего такого я не сделала, черт побери! Это я потеряла лучшую подругу, мать и доверие однокурсников. Это из-за меня папа пошел на такую глупость, как отмена выборов. И мне это все тоже вышло боком!

Но рассказать обо всем я могу разве что той бутылке вина, которую утащила у папы в прошлый раз. Она призывно поблескивает стеклянными боками, когда я открываю холодильник, вернувшись домой. Интересно, если позвать Мертаэля выпить со мной, он явится? Нет, наверняка он не в настроении.

Да и я тоже, честно говоря. Знать бы только, как он там и когда вернется. Но в ответ на эти вопросы в голове не звучит знакомый низкий голос. Хорошо, не хочешь общаться – как хочешь.

И я опрокидываю один бокал вина за другим, пока настроение окончательно не скатывается под плинтус. Как же я устала. Почему Мертаэль просто не может сказать, что любит меня? Всего три слова, и мы оба были бы счастливы. Он бы вернулся в Ад, или что там делают демоны после закрытия контракта, а я… Наверное, я бы просто умерла.

Но какая разница? Едва ли меня любит кто-то, кроме этого ненормального рогатого. Я же помню, как он смотрел на меня в последний раз. Я слышала, что он при этом думал. Ему просто смелости не хватает, вот и все.

Или на самом деле он тоже не прочь, чтобы я куда-нибудь свалила? И на глаза наворачиваются непрошеные горячие слезы. Твою мать, почему хотя бы о нем я не могу подумать нормально? Он-то мне повода сомневаться не давал.

Почти.

В сумочке на столе оживает и надрывается телефон. Ставлю на то, что звонит кто-нибудь из колледжа, – может, профессор Смит хочет выяснить, почему я не сдаю ему экзамен по истории, как должна. Или это проклятый детектив Блумфилд решил задать мне пару вопросов. Пусть катятся ко всем чертям.

От кислого привкуса вина во рту становится только хуже. Как мама пила эту дрянь все время? Лучше бы я достала колы. Тогда и голова не была бы такая тяжелая.

Но телефон все звонит и звонит, так что я кое-как утираю слезы и хватаю сумочку, вытряхиваю ее содержимое на стол и с недоверием поглядываю на экран мобильного.

Отец.

– Привет, пап, – говорю я устало и надеюсь, что голос мой не напоминает гул водопроводной трубы. – С чего это ты решил позвонить? Мы же разговаривали всего пару недель назад. Я думала, на большее тебя не хватит.

– Сегодня мне не до шуток, Сильвия. Скажи мне, ты еще общаешься с Мерсером Эллом? С тем парнем, с которым мне не повезло познакомиться.

– Допустим. С чего тебя опять моя личная жизнь заинтересовала?

Конечно, его вовсе не волнует, что меня пытаются выжить из колледжа. Или что его из-за этого считают отвратительным ректором, хотя он строил свою репутацию годами. Нет, папе нужно поговорить о моем парне! Хочешь, расскажу тебе, что он даже не человек никакой на самом деле, а?

Но я держу злость в себе и просто шагаю по кухне от двери до окна. Папа ни в чем не виноват.

– В прошлый раз мало было? Хочешь еще одно знакомство устроить?

– Ты сейчас одна?

– Пап, какая разница? Если ты позвонил по делу, давай все обсудим и разойдемся, как оно обычно и бывает. Я не в настроении играть в приличную семью, это раньше надо было делать.

– Сильвия, он опасен, – произносит отец после непродолжительной паузы. – Все эти исчезновения, твое назначение на пост президента курса – это все его рук дело, я уверен. И я намерен обратиться в полицию. Поэтому, если ты сейчас одна, приезжай ко мне или сними номер в отеле, если не хочешь меня видеть. Но не позволяй ему крутить тобой как вздумается. Это все не просто так.

Кто бы знал, как сильно мне хочется рассмеяться. Только горько и отчаянно. Я так и застываю у окна, прислоняюсь к откосу и чувствую, как по щекам вновь текут слезы. И уж точно не от смеха.

– Ты ведь сам назначил меня президентом, – усмехаюсь я. – И сказал мне, будто я создана для этого. Не помнишь? В тот же день, когда я позвонила тебе, чтобы спросить, как давно ты общался с мамой. Как давно, пап?

– Давай не будем приплетать к этому Лауру. Я никогда не назначил бы тебя президентом в обход выборов, и ты это знаешь, Сильвия! И я хочу понять, что заставило меня целый месяц думать, будто все в порядке, – в голосе отца проступает легкое раздражение. – Я помню, как Элл принес мне документы. Все сходится на нем, понимаешь? И ты тоже в опасности, Сильвия. Прошу тебя, просто приезжай ко мне. Если хочешь, обратимся в полицию вместе. Где ты сейчас?

Я и сама могла обо всем догадаться. Для папы я просто милая девочка, его дочурка, которой не досталось ничего, кроме симпатичной мордашки. Права была мама, ни на что другое я особо и не способна.

Кто я без Мертаэля? И редкие слезинки сменяются сдавленными рыданиями. Остановиться я уже не могу.

– Сильвия?

– Я… – я всхлипываю все громче. – Да, я знаю, пап. Ты никогда не назначил бы меня сам. Потому что я ни на что не способна, да? У меня потенциала нет.

– Сильвия, дело не в этом! Ты хоть слышала, что я сказал? Ты тоже находишься под его влиянием, и кто знает, что он намеревается с тобой сделать. Ты хоть в курсе, что он никакой не художник?

И я громко смеюсь сквозь слезы. Да, пап, я нахожусь под его влиянием. Только попала я туда добровольно и никогда ни о чем не забывала.

– И ты никогда не думал, что я могу чего-то добиться сама? – уточняю я тихо. – Хотя бы немного?

– Хватит, Сильвия. Где ты?

– Я никуда не поеду, пап. Делай что хочешь, но я-то прекрасно знала, на что шла, когда просила об этом. Да, я не справилась. Но я хотя бы почувствовала, каково это – чего-то добиться. Не этого я хотела, да и желания все эти глупые, черт бы их побрал, но… От тебя я такого не дождалась бы никогда. Ни от тебя, ни от мамы, ни от Дерека, ни даже от Джейн. А она-то относилась ко мне получше вашего!

– Ты ему помогала?

– Помогала? Ему ничья помощь не нужна, пап. И вообще, с чего ты вдруг об этом вспомнил?

Мертаэль никогда не позволил бы папе прийти в себя. Только если с ним что-то случилось. И страх медленно закрадывается в душу, проникает глубже и оплетает все мое естество изнутри.

– Сильвия, если ты в этом замешана, я не смогу тебя вытащить, ты же понимаешь?

– Ответь на вопрос, пап. Как ты о нем вспомнил? О документах, о выборах? Об исчезновениях? Ты месяц находился в счастливом неведении.

– Я разбирал бумаги, увидел, сколько всего случилось за последний месяц. Но это значения не имеет, Сильвия. Уезжай из дома немедленно, или я вызову девять-один-один на твой домашний адрес. Плевать, если меня после этого оштрафуют, но я хочу удостовериться, что ты в безопасности.

Я глотаю слезы, шумно сморкаюсь в бумажный платок и снова смеюсь, будто есть в сложившейся ситуации хоть что-то веселое. Наверняка все это из-за меня. Мертаэль действительно влюбился в меня, и теперь его демоническая сущность искажается, а может, он и вовсе снова становится ангелом. И фокусы больше не работают.

Впрочем, я понятия не имею, как работают демоны на самом деле. Может, он просто устал.

– Наверное, он слабеет, – говорю я на удивление спокойно. То, что я плакала пару мгновений назад выдает лишь явная заложенность носа и легкая гнусавость в голосе. – Да и ведет себя странно в последнее время. А знаешь почему, пап?

– Почему? – теперь и голос папы звучит как-то отчаянно.

– Из-за моих дурацких желаний. Это все из-за моих глупых желаний! Если бы я сразу поняла, чего хочу на самом деле, ничего этого не случилось бы. Все были бы целы, знаешь? И Дерек, и Джейн, и мама… Но я ни о чем не жалею, пап. Это стоит того. И ради этого я готова на все, правда. На все.

Вот я это и сказала. Моя жизнь и так давно пошла под откос, так разве я хоть что-то теряю? У меня остался только папа, и тот наверняка не догадывается, в каком отчаянии я нахожусь. Плевать, что будет со мной дальше, я хочу просто быть свободной. Любимой. Хотя бы немного.

И если для этого придется пожертвовать собой, то почему бы и нет? Я заставлю Мертаэля признаться, что он любит меня. Потому что точно об этом знаю.

– Что случилось с Лаурой? – спрашивает папа, выбив меня из плена собственных мыслей.

– Тебя только это волнует?

– Что случилось с Лаурой, Сильвия?!

Но я молчу. Откладываю телефон в сторону, смахиваю со стола гору бумажных платков и с грохотом отставляю подальше початую бутылку противного кислого вина, а затем вновь беру телефон в руки.

Голос мой звучит холодно и до мурашек пугающе:

– Она тоже пропала, пап. И вряд ли когда-нибудь вернется.

Связь мгновенно обрывается, и я знаю, что сейчас папа судорожно набирает номер мамы. Только никто ему не ответит. Я и сама звонила ей несколько раз после того жуткого признания Мертаэля.

Ответ никогда не меняется.

Номер абонента недоступен или находится вне зоны действия сети.

Глава 27

Сильвия

Я не видела Мертаэля уже несколько дней. С тех пор как он заявился ко мне посреди ночи, о нем ни слуху ни духу – как сквозь землю провалился, и я искренне надеюсь, что это просто фигура речи. Чего стоит демону вернуться в Ад? Не больше одного щелчка когтистыми пальцами.

В ту ночь он был сам на себя не похож: настолько мрачным и тяжелым казался его взгляд, теплыми и мягкими – прикосновения, отчаянными – движения. Я вовсе не врала отцу, когда говорила, будто Мертаэль ведет себя странно. И только сейчас, сидя в одном из кабинетов в центральном полицейском участке Нью-Йорка, я понимаю, что в этом есть и моя вина.

Чего я хочу от него добиться? Признания? Искренней любви? Любой на моем месте сказал бы, что демоны на любовь не способны. Точно как и заявил Мертаэль однажды, но поверить этому я так и не сумела. Слишком говорящим был его взгляд, слишком опрометчивыми – поступки.

Не способный на любовь демон не стал бы рисковать положением ради девушки, связанной с ним контрактом. Он уничтожил бы меня на месте, и дело с концом, отобедал бы моей душой и вернулся в Ад как ни в чем не бывало. Мертаэль же остался рядом, пусть все такой же заносчивый и колючий, как ощетинившийся дикобраз, но такой горячий и нежный.

Никогда не забуду его глубокий, понимающий взгляд, когда я принесла ему кофе в последний раз.

Что на него нашло, интересно? Казалось, ему было больно и тяжело, хотелось то ли заключить меня в объятия, то ли оттолкнуть в сторону и никогда больше не видеть. Что значит для демона любовь? Пытку, страдание, сквозь которые нужно пройти, чтобы смириться с чувствами? Или демонов в Аду наказывают за проявление эмоций?

До чего же мало я обо всем этом знаю. И Мертаэль наверняка никогда ничего не расскажет.

Что будет с нами теперь? Я задумчиво покусываю нижнюю губу, не глядя помешиваю противно-кислый кофе в пластиковом стаканчике, какой мне принесли минут десять назад. Неважно, зачем детектив Блумфилд вызвал меня в полицейский участок, – отец уже позвонил, сказал, что семейный адвокат будет в течение часа-двух.

Детективу нечего мне предъявить.

Вы обвиняетесь в применении черной магии и вызове демона из преисподней, за свои действия будете отвечать перед судом божьим. Перед глазами встает абсурдная картина: я стою в Соборе Святого Патрика перед исповедальней, где меня отчитывает святой отец – тот самый, с которым я столкнулась в прошлый раз. Зачитывает мне права грешницы перед ликом Господа и с ног до головы обливает святой водой.

Как же! Реальность в десятки раз абсурднее, только детективу Блумфилду этого не понять. У него на руках лишь несколько не связанных друг с другом исчезновений и ни единой улики. Я вышла бы сухой из воды и без адвоката, а потому безразлично отпиваю кофе и вновь морщусь от противного вкуса. В полицейском участке кофе наливают в лучшем случае из автомата, в худшем – самый дешевый растворимый из супермаркета.

А на что я рассчитывала? Что мне предложат айс латте и проводят в зал ожидания бизнес-класса? Рассчитывала я только дождаться выходных. Планировала связаться с Мертаэлем и… И что? Ничего нового он мне не скажет.

Хочется извиниться перед ним. Объяснить, что желание не обязывает его перешагивать через себя, но и я ни за что от него не откажусь. В моих глазах он единственный, кто может остаться рядом навсегда. Неважно, насколько коротким это «навсегда» окажется. Пусть утащит меня в Ад в то же мгновение, когда прижмет к себе и признается в любви, плевать.

Мне просто нужно немного тепла, немного понимания и искренней нежности. Такую, какую не сможет подарить никто другой. Особенно отец.

«Я никогда не назначил бы тебя президентом в обход выборов, и ты это знаешь, Сильвия!» Для него я всего лишь пустое место, девчонка, в которую он никогда не верил. Вторая после матери, сотая после множества талантливых студентов «Хейлис».

Гонку за его любовь, как и за любовь мамы, я проиграла еще в далеком детстве. Маме хотелось свободы, отец был по уши в работе. Ничего и не изменилось. Но теперь я могу произнести пару слов, и от отца тоже и следа не останется. Только не произнесу ни за что. Каким бы папа ни был холодным и зацикленным на работе, он все-таки дорог мне.

– Добрый день, мисс Хейли.

Я слышу хорошо поставленный мужской голос и поднимаю взгляд. Поседевший, но все такой же собранный и поджарый мистер Дорри – наш семейный адвокат – стоит передо мной в сером костюме в мелкую полоску, держит в руках компактный кожаный кейс.

– Надеюсь, я не опоздал. Вроде бы выходной, а пробки жуткие. Зато я успел ознакомиться с материалами дела в такси – мистер Хейли скинул мне кое-какую информацию. Предлагаю действовать по простой схеме: у полиции нет никаких доказательств вашей причастности к исчезновениям, только домыслы. Потому-то они и не смогли добиться ордера на обыск вашей квартиры на Манхэтене.

Я хмурю брови, отставляю в сторону стаканчик с остывающим кофе и замираю на мгновение. Ордер на обыск – это уже слишком для отсутствия доказательств. Что такое, черт побери, раскопал Блумфилд, если попытался добиться обыска? Не может быть, чтобы полиция нашла хоть что-нибудь. Разве что Мертаэль лично пришел в участок и заявил, что уничтожил Дерека, Джейн и маму одного за другим.

Меня бросает в жар. Быть такого не может. Ему никто бы не поверил!

– Полегче, мистер Дорри, – улыбаюсь я, пытаясь взять себя в руки. Получается с трудом. – Вы только приехали, я даже поздороваться не успела, а мы уже дело обсуждаем. Мне в участке ни слова не сказали, только заявили, будто детектив Блумфилд вызвал меня на допрос. Я ему просто не понравилась, это было заметно еще при первой нашей встрече в колледже.

В колледже, где на меня косо смотрит каждый второй. После моего назначения ребята повставали на дыбы, и даже девчонки, с которыми я когда-то неплохо ладила, отвернулись от меня – та же Оливия, например. Рядом могла бы быть Джейн, но и от нее осталась лишь пустая квартира.

И там наверняка нашли мои волосы.

Я мелко вздрагиваю.

– Прошу прощения, мисс Хейли, вечно забываю, что мои клиенты не всегда готовы нырять в омут с головой, – Дорри улыбается и садится рядом, на соседнее пластиковое кресло. – По заявлениям полиции, у них есть косвенные улики, но я уверен, что большая часть обвинений строится на домыслах детектива. Как вы сами заметили, вы ему просто не понравились. Насколько я знаю, ваша мать в деле не фигурирует – было бы глупо заявлять, что вы приложили руку и к ее исчезновению, когда в последний год вы ни разу не покидали Нью-Йорк, – но давить на вашу причастность к делам Уилсона и Морган он продолжит. Скажите, Сильвия, вы виделись с пропавшими перед их исчезновением?

– Только в колледже. Но мы же учились в одной группе, это было неизбежно. На все эти вопросы я отвечала детективу еще в прошлый раз.

– Я понимаю. У нас выигрышная позиция, но кое-что может спутать нам карты. Мне нужно знать: помогали ли вы Мерсеру Эллу добровольно? Он фигурирует в документах под этим именем, но детектив Блумфилд, я уверен, будет давить на то, что Мерсер всего лишь пособник или исполнитель. Детектив намерен настаивать на вашей вине до конца.

На этот раз мне действительно становится страшно. Именем Мерсер Элл Мертаэль представлялся только папе, и если он проболтался детективу об их встрече, то мог рассказать и что-нибудь еще. Как Мертаэль заявился к нему домой и вынудил подписать бумаги. Или как они мило беседовали в ресторане. Как долго он со мной встречается. Черт побери.

Я тереблю пальцами края накинутого поверх легкого платья блейзера и дышу часто и глубоко. Нужно успокоиться.

Даже если Блумфилд знает о нашей с Мертаэлем связи, что он может предъявить? Он вызвал на допрос меня, а я никогда не заставляла папу подписывать никакие бумаги. Никогда не бывала в квартире Дерека и не видела, что произошло с Джейн в ночь исчезновения. И, как заметил мистер Дорри, ни разу за последний год не покидала Нью-Йорк.

Пусть хоть из штанов выпрыгнет, но ему не повесить на меня эти исчезновения.

– С каких пор полиция лезет в личную жизнь подозреваемых? – громко фыркаю я. – И откуда у них вообще эта информация? Мерсер виделся с Дереком и Джейн лишь один раз – на победной вечеринке несколько месяцев назад, но они даже не общались толком. Бред какой-то.

– Так вам не рассказали? Оскар дал против него показания.

Мистер Дорри со щелчком раскрывает кейс, чтобы достать оттуда ноутбук. В отличие от отца, он давно уже отказался от привычки таскать с собой тяжеленную стопку документов.

– По его словам, мистер Элл либо травил, либо гипнотизировал его, но в крови не обнаружено следов каких-то препаратов. Факт гипноза, к сожалению, доказать никак нельзя. И я уверен, что на основе этих показаний детектив Блумфилд и построил большую часть гипотез. Но это просто гипотезы, мисс Хейли, без улик они никакой силы не имеют. Мы с вами не дойдем даже до суда, все закончится на сегодняшнем допросе.

В душе с новой силой вспыхивает злость. Кто тянул отца за язык? Единственный раз в жизни мне хотелось быть с ним честной – раз уж он все вспомнил, раз уж в кои-то веки признался, как на самом деле относится ко мне, я хотела отплатить ему той же монетой. В тот злополучный вечер меня пожирало отчаяние – отчаяние и та самая бутылка вина, которую я утащила из папиного хранилища.

А кто тянул за язык тебя? Ты могла промолчать и сейчас сидела бы у себя в гостиной и в ус не дула. Ты же понимаешь, что отец озаботится твоим отчислением? А если нет, то тебя сожрут однокурсники. Как ты планируешь дальше учиться?

Ты сама разрушила свою жизнь. С разбегу прыгнула в пропасть, даже не разобравшись, что ждет тебя внизу – пуховые перины или зубастые скалы, разбиться о которые – раз плюнуть. И как тебе скалы?

Черт бы их побрал. И отца, и детектива Блумфилда. Но я стараюсь отбросить эти мысли в сторону – я все-таки не уверена, что у меня не осталось желаний. Не уверена, что Мертаэль не отмахнется от моей любви, расправившись с последним близким мне человеком. Может, когда-то он и был ангелом, но сейчас это самый настоящий демон. И некоторые демоны не способны не только на любовь, но и на сочувствие, и на справедливость.

Достаточно убрать Блумфилда, и подозрения точно падут на меня. Все, кто был мне не по душе, исчезли один за другим – это ли не удобное совпадение?

Я нервно сглатываю. Нужно держаться. Это всего лишь домыслы, и Мертаэль мог бы предать меня десять, да хоть двадцать раз, если бы захотел.

Но тогда где он сейчас?

– Ерунда, – отмахиваюсь я. Хочу выглядеть спокойной и уверенной, но руки у меня мелко дрожат, а дыхание сбивается. – Мы с ним не так давно знакомы, но я бы заметила, будь он опасным преступником. Мы дольше полугода прожили вместе, думаете, так просто ускользнуть из дома и заставить пару людей исчезнуть? Не волшебник же он, в самом деле.

– Знаете, мисс Хейли, так говорили многие близкие преступников. Некоторые годами не замечали, как их возлюбленные убивали людей, – качает головой мистер Дорри. Улыбается мягко и участливо, по-отечески. Да что он понимает? – Но мы со всем разберемся, не переживайте. Сейчас главное – не давать детективу Блумфилду поводов и дальше давить на вас. Вы-то ни в чем не виноваты.

Мистер Дорри не представляет, как сильно заблуждается.

Тем не менее я поднимаюсь с жесткого неудобного пластикового стула и вежливо киваю подошедшему офицеру. Молодой, рыжий, лицо все в веснушках – не иначе как ирландец, – он провожает нас в комнату для допросов. Мрачную, тесную и душную.

Такой же мрачный детектив Блумфилд уже сидит за широким столом, перед ним лежат несколько бумаг и фотографии. Я успеваю разглядеть лишь несколько снимков из ресторана и парочку – из ночного клуба, где проходила та самая вечеринка по случаю победы на чемпионате.

Блумфилд – та еще заноза в заднице, и к допросу подготовился основательно. Пусть попробует что-нибудь доказать, я с удовольствием посмотрю, как он обвинит меня при наличии алиби.

Алиби, которое никто не может подтвердить? Очнись, большую часть времени ты провела у себя в квартире в компании демона.

– Проходите, мисс Хейли, мистер Дорри, – Блумфилд кивает на свободные металлические стулья напротив. Еще более неудобные, чем те, что стоят в фойе. – Полагаю, вы подготовились, так что много времени это не займет.

– Вижу, вы осознаете положение дел, детектив, – деловито улыбается мистер Дорри. – Моя клиентка не имеет никакого отношения к заявленным в деле исчезновениям.

– Это мы сейчас и выясним, – а вот улыбка детектива не сулит ничего хорошего. – Мисс Хейли, добиться разрешения на допрос было непросто, но давайте честно – сколько вы заплатили за исчезновения Уилсона и Морган? Это здорово сэкономит нам время.

Я отдала душу, детектив.

Но вслух я об этом говорить не собираюсь. Вздергиваю подбородок и скрещиваю руки на груди, облокотившись на спинку стула. Смотрю на детектива со злостью и презрением, подмечаю и криво подстриженные усы, и едва заметное пятно от кофе на вороте рубашки, и глубокие синяки под глазами. Он будто состарился на пару лет с нашей последней встречи – осунулся, морщины стали заметнее и глубже.

– Я не буду отвечать на провокационные вопросы.

– Что ж, будем по-плохому.

Он тянется за небольшим магнитофоном – прямиком из позапрошлого десятилетия, когда писком моды был разве что кассетный плеер, а о мобильных телефонах думали как о громоздких и дорогих штуковинах, а не незаменимом гаджете, – и щелкает кнопкой.

«Все были бы целы, знаешь? И Дерек, и Джейн, и мама… Но я ни о чем не жалею, пап. Это стоит того. И ради этого я готова на все, правда. На все».

Я узнаю собственный голос на записи – ломкий, гнусавый, отчаянный. Кусаю губы.

– Скажете, это не вы?

– Откуда у вас запись, детектив Блумфилд? – спокойно уточняет мистер Дорри, но взгляд его темнеет.

– Мистер Хейли согласился сотрудничать со следствием и передал нам все необходимые материалы. Так что насчет признания, мисс Хейли? – хмыкает Блумфилд. – У нас есть полная запись вашего с отцом разговора, при желании можно разобрать его по косточкам. Сколько вы заплатили Мерсеру Эллу за исчезновение Уилсона и Морган? Отдали все деньги, что выделял вам отец, или только часть? И кто такой ваш загадочный Элл? Его нет ни в одной базе данных – ни в нашем штате, ни в других.

Я комкаю юбку платья в руках, крепко стискиваю ткань пальцами, лишь бы не распустить сопли. Папа до последнего был мне дорог. Я верила ему, когда он смешивал меня с грязью по телефону. Верила ему, когда мистер Дорри заявил, будто тот дал показания против Мертаэля. Верила, когда отгоняла в сторону непрошеные желания. Оказывается, отец уже несколько дней как растоптал мою веру. Смешал с грязью, отбросил в сторону и забыл.

С губ непроизвольно срывается горький смешок. Это нервное. До чего же хочется закрыть лицо руками и разреветься прямо здесь, и плевать, что подумают Блумфилд и Дорри. Пусть считают меня дурой или сумасшедшей, пусть хоть за признание этот жест принимают.

Но я держусь. Нужно уметь правильно себя подать, так ведь? Даже в такой ситуации.

– Я никому не платила, детектив. Мерсер – художник, и это все, что мне о нем известно, – произношу я сдавленно, с трудом найдя в себе силы взглянуть детективу в глаза. – Как и вам.

– Не закапывайте себя, мисс Хейли, вы сами сказали: они исчезли из-за вас. Даже мать свою упомянули, хотя до этого мы и не думали связывать ее исчезновение с делом Уилсона и Морган.

– Потому что мои желания частенько сбываются, – криво улыбаюсь я. Как же смешно это звучит. – И я ничего не могу с этим поделать.

Звенящая тишина в кабинете напоминает затишье перед бурей. Еще немного, и кто-нибудь сорвется: вспылит детектив Блумфилд, скажет что-нибудь мистер Дорри или я дам волю слезам. Но пауза затягивается, и едва слышный белый шум магнитофона, проигрывающего чистую пленку, звучит подобно раскатам грома. От него хочется спрятаться, убежать, точно как от пристального взгляда детектива и его отвратительной самодовольной улыбки.

– Мы тут не в игрушки играем, Хейли, – произносит Блумфилд мрачно, но улыбка не сходит с его сухих губ. – И общими фразами вы от меня не отвяжетесь. О чем вы говорили отцу? И где сейчас Элл? Я бы вызвал на допрос и его, да только понятия не имею, кто это такой. Но он основной подозреваемый, а вы, очевидно, покрываете преступника.

– Вы давите на мою клиентку, детектив Блумфилд, а любые показания, данные под давлением, легко оспорить в суде, – замечает мистер Дорри вкрадчиво. Но и в его голосе я слышу нотки удивления, недовольства – быть может, не только детективом, но и мной.

Блумфилд всплескивает руками и откидывается на спинку стула. Помалкивает. Не говорю ни слова и я, только смотрю на свои руки – темный лак поблескивает на ногтях, кольца сверкают в свете тусклой потолочной лампы, а бледная кожа местами кажется прозрачной. Какая теперь разница, идеальный ли у меня маникюр? Не растрепалась ли прическа? Не смазался ли макияж? Какая разница, смогу ли я правильно себя подать, если я уже облажалась – не сумела правильно подать себя даже отцу, хотя у меня были все шансы.

Я сцепляю вместе пальцы рук, покусываю нижнюю губу. Сильнее всего на свете хочется встать из-за стола и громко позвать Мертаэля в надежде, что он придет и вытащит меня отсюда. Пусть делает что пожелает, хоть рвет детектива на части прямо у меня на глазах, всматриваться в отвратительную улыбку Блумфилда у меня больше нет сил.

Но я не встаю, даже рта не открываю. Мертаэль может и не явиться. И тогда я буду выглядеть круглой дурой.

А если он все-таки явится, то вопросов у Блумфилда возникнет еще больше. И тогда он уже не будет посмеиваться над тем, как часто исполняются мои желания. Интересно, как много видели камеры в квартире отца? Наверняка Мертаэль заявился к нему в человеческом обличии, иначе наш недавний разговор по телефону выглядел бы совсем по-другому. Отец и словом не обмолвился, будто видел что-то необычное, и самым удивительным ему показался тот факт, что Мертаэль пробрался к нему домой.

Ни слова о рогах, когтях или острых зубах. О магии.

С губ срывается шумный, тяжелый выдох.

– Верите вы мне или нет, но у меня даже телефона его нет, – наконец говорю я. – Мы никогда не беспокоились о таких мелочах.

– И связаться вы с ним, конечно, не можете, – с готовностью продолжает детектив, кивая.

Скрещивает руки на груди и всем своим видом показывает: мне эту партию не выиграть, как бы я ни старалась. Он решил все еще до начала допроса, ему нужно лишь подловить меня на лжи, на мелкой несостыковке. Или показать, что я что-то скрываю.

– Охотно верю. По вашим словам, вы дольше полугода прожили вместе, но не обменялись телефонами? Или адресами электронной почты? Да во времена социальных сетей ни один романчик, даже самый короткий, не обходится без обмена сообщениями. Ни разу, Хейли?

– У нас были куда более приземленные отношения, – я стараюсь успокоиться, но выходит у меня из рук вон плохо. Дыхание учащается, сердце бьется в груди, как колокол во время службы, а дрожь в руках все никак не унимается. – И много болтать нам было незачем.

– А встречи вы как назначали, Хейли? Выкрикивали имя парня в окно? Не хочу ни на кого давить, – Блумфилд нарочито вежливо кивает мистеру Дорри, – но эти показания яйца выеденного не стоят. И в суде вам не поверят. Либо вы что-то недоговариваете, Хейли, либо умышленно скрываете информацию, чтобы мы не добрались до Элла. Напоминаю, даже его имя не настоящее.

Знал бы детектив, насколько близок оказался к истине.

– Вы можете проверить историю звонков, если хотите, детектив. Я готова предоставить доступ к электронной почте или мессенджерам. Можете даже на мои социальные сети посмотреть, – улыбаюсь я, волнение все-таки отступает. Ну и что с того, что Блумфилд получил запись нашего с отцом разговора? Это все еще косвенная улика. – Проверьте хоть все переписки, ничего вы не найдете.

Сколько карт он прячет в рукаве? И прячет ли вообще? Я краем глаза поглядываю на мистера Дорри, но он молчит. Губы плотно сомкнуты, руки лежат на столе поверх тонкого ноутбука. Он все-таки его захлопнул. Неужели разочаровался? Или решил, что информации достаточно и так? Запомнил? Волнение никуда не делось, мне лишь показалось, что я взяла себя в руки.

Отец далеко не единственный, кто мог бы сболтнуть детективу лишнего.

– А как насчет записей с камер в вашем доме, Хейли? Или вот этих фотографий? – Блумфилд кивает на лежащие на столе снимки. – Ни одного совпадения в базе данных. Вы не только преступника покрываете, но еще и нелегала, скорее всего.

– Детектив, – вмешивается мистер Дорри. – Вы вызвали мисс Хейли на допрос, а он вовсе не обязывает вас играть в прокурора. Либо сообщите, какие улики против нее есть у полиции, либо давайте на этом закончим. Вопросы, судя по всему, вы уже задали.

– Торопитесь куда-то? – качает головой Блумфилд. Наклоняется ближе ко мне и смотрит в глаза – и под его взглядом я невольно съеживаюсь. В них, напоминающих два темных океана, – решимость, жестокость и желание уничтожить меня. Растоптать. – Поздновато торопиться-то. У меня есть право задержать мисс Хейли в участке: пока вы мило беседовали в фойе, мои ребята обнаружили и повязали ее драгоценного Элла. Как вам такой расклад, Хейли? Вы пытались покрывать его до последнего, а он так запросто попался.

Душа у меня уходит в пятки. Невозможно поймать Мертаэля, если он сам того не захочет, – ему ничего не стоит раствориться в воздухе и пропасть на несколько дней. Или расправиться с человеком, и я уверена, что пара полицейских не стала бы для него препятствием. Что могут сделать люди демонам из преисподней?

Наверное, он и вправду слабеет, и когда-то я сама высказала эту мысль.

Что, если он слаб настолько, что больше не может сопротивляться? Или растерял способности? Что делает с демонами привязанность? Или любовь? В голове крутятся десятки мыслей, но ни одна из них не кажется здравой.

Меня бросает от одного к другому: я не знаю, вскочить мне с места и закричать от страха или смиренно ждать своей участи. Мертаэль мог позволить себя поймать. Но ради чего? Господи, да он мог заявиться в участок лично и сделать это с таким апломбом, будто его пригласили на красную дорожку.

А вместо этого Блумфилд заявляет, будто они его повязали.

Повязали!

– А это моей клиентки уже не касается, – слышу я голос мистера Дорри. – На каком основании вы планируете ее задержать? Ни одного доказательства, детектив. Это чистой воды самодеятельность, какую несложно будет оспорить в суде. И вам очень повезет, если ваш начальник не попадет под раздачу после такого недоразумения. А вы, я думаю, знаете, чем обычно заканчивается давление на верхушку полицейского участка. Особенно в Нью-Йорке.

– Не забывайте, что права есть не только у вас. Мы имеем право задержать мисс Хейли до выяснения обстоятельств. И если ее дружок ничего не расскажет, то придется ее отпустить. Но это мы еще посмотрим.

И на лице детектива застывает такое самодовольное выражение, что хочется залепить ему смачную пощечину. До красноты, а может, до крови из носа. Но желания сегодня не совпадают с возможностями.

Я сижу на стуле, опустив взгляд, и нервно постукиваю пальцами по металлической столешнице. Не прислушиваюсь к перебранке Блумфилда с Дорри, не замечаю шумной возни за дверями допросной. Перед глазами вновь и вновь всплывает мрачный, усталый и обреченный взгляд Мертаэля в нашу последнюю ночь вместе.

Он что-то знал, а мне не хватило ума спросить, что именно. Сам на себя непохожий, в ту ночь он буквально стал другим существом – может быть, чем-то напоминал ангела, которого оставил в прошлом.

Но я не решилась переступить через гордость, через уверенность – мне казалось, будто я и так все понимаю. Казалось, будто вижу любовь на дне ярко-красных глаз, считываю ее в каждом мягком, на удивление аккуратном движении, замечаю в словах и поступках.

Теперь же я думаю, что грош цена моей уверенности. Всего лишь человек, я ничего не знаю о демонах и теперь, возможно, никогда и не узнаю.

Еще немного, и Мертаэль будет здесь – чего ему стоит с насмешкой заглянуть мне в глаза и сделать вид, что я и впрямь заказала ему Дерека, Джейн и даже собственную мать? Блумфилд поверит в любую сказку, лишь бы его догадки подтвердились, а я навсегда окажусь за решеткой. Одна, неспособная загадать больше ни единого желания – это все равно что умереть, с той лишь разницей, что Мертаэлю не придется марать руки.

Черт, черт, черт. Подступивший к горлу ком не сглотнуть, дрожь в конечностях не унять. Что делать? Я могу лишь ждать и молиться – только вовсе не Господу.

Ты ведь все еще слышишь каждую мою мысль, правда? Так дай мне знать, что все это значит.

Но в сознание не врывается низкий, хрипловатый голос Мертаэля, только скрипучий голос детектива Блумфилда:

– Пройдемте, мисс Хейли. Посидите немного в нашем зале ожидания. Только учтите: мы не держим подозреваемых вместе с остальными.

– Я…

– О нет, вы останьтесь, – осаждает он мистера Дорри, когда тот поднимается с места. – Мистер Хейли просил вас поработать и с Эллом тоже. Можете позвонить ему, если мне не доверяете. Связь здесь есть.

Картина мира рушится окончательно. Медленно перебирая ногами, я плетусь в зал ожидания, который оказывается небольшой полупустой комнатой. Почти что камерой. Знакомые пластиковые сиденья, такая же столешница и камера наблюдения. Какая разница? Я уже ничего не понимаю.

– Не переживайте, мисс Хейли, допросная буквально за стеной, – ухмыляется Блумфилд напоследок. – Если все будет в порядке, вы проведете тут не больше двадцати минут. Если же нет… Думаю, вам не хуже моего известно, какой срок светит за организацию убийства, да еще и не одного.

Хлопает железная дверь, и я остаюсь наедине со своими страхами. Они пожирают меня изнутри, путают мысли и не дают сосредоточиться на очевидном.

Для чего отцу просить мистера Дорри защищать еще и Мертаэля? Он ведь терпеть его не может – настолько, что сдал полиции, не задумываясь. Для чего Мертаэлю появляться в полицейском участке? Он мог бы сделать вид, что никакого Мерсера Элла не существует. Для чего Блумфилду устраивать этот спектакль? Он должен понимать, что я, не будь так ошарашена, могла закатить скандал и устроить ему сладкую жизнь, и мистер Дорри поддержал бы меня.

Да что, черт возьми, происходит?!

Я покачиваюсь на пластиковом сиденье, обнимаю себя за плечи и из последних сил сдерживаюсь, чтобы не расплакаться. Не сейчас. Нельзя. До последнего я надеюсь услышать знакомый голос, но слышу лишь гул вентиляционной системы и приглушенные голоса за дверью.

Пожалуйста, не бросай меня. Пожалуйста, только не так. Только не ты.

Одинокая слеза скатывается по щеке, срывается вниз и разбивается о кафельный пол на десятки мелких капель.

Ты сильная девочка, Сильвия, а сильные девочки не плачут. Разве ты забыла? Сильные девочки всегда находят выход из ситуации, чего бы это ни стоило.

Но я давно уже не сильная девочка. Я попыталась быть сильной, но вместо этого загнала себя в угол – облажалась с учебой, с друзьями, даже с родителями. Не сумела правильно себя подать. На что я вообще способна?

Разочарование подстегивает страх, с каждым мгновением я погружаюсь все глубже в пучину отчаяния. Мир вокруг накрывает темной пеленой, и за ней уже не разглядеть просветов. Тех, кто играл на моей стороне, я уничтожила собственными руками.

Нет, не стоит себя обманывать – чужими.

И когда я наконец даю волю слезам, в воздухе чувствуется до боли знакомый запах серы, слышится приглушенный хлопок.

Я спешно поднимаю взгляд: Мертаэль стоит передо мной, словно и нет в зале ожидания никакой камеры, – с горящими глазами, массивными рогами и когтями. Сверкает взглядом, полным уверенности и все той же обреченности. Странной, горькой, непонятной. Губы изогнуты в кривой, мрачной ухмылке.

Но он все-таки пришел.

– Что ты здесь делаешь?.. – хриплю я, задыхаясь.

Не могу и пары слов связать. Не выдерживают ни нервы, ни тело – подводят меня, заставляя давиться слезами, сгибаться пополам. Какая я сейчас, должно быть, жалкая. Слабая девчонка, неспособная даже с детективом разобраться.

Наверное, макияж безнадежно испорчен, а прическа напоминает воронье гнездо, но впервые за долгое время мне наплевать. Я бросаюсь вперед и обнимаю Мертаэля поперек торса. Вдыхаю знакомый аромат парфюма – дым, хвоя и цитрус – и запах табака, каким пропахла одежда.

И вовсе не боюсь, что он меня оттолкнет. Мертаэль пришел – неважно, как и зачем, – он пришел за мной. Не бросил, когда все остальные, даже отец, отвернулись от меня.

Он – тот, кто мне нужен. Пусть хоть трижды демон. Плевать.

– Детектив сказал, что они тебя повязали, – хмыкаю я сквозь слезы, уткнувшись лбом Мертаэлю в грудь. Голос звучит хрипло и неуверенно, пока он наконец не обнимает меня в ответ. Крепко. – Я думала, тебе осточертела эта игра. Избавиться от меня ведь можно по-разному…

– Он уверен, что разговаривает со мной в соседней комнате, – говорит Мертаэль удивительно серьезно, крепче прижимает меня к себе. – Пусть развлекается, пока может. Но мне действительно осточертела эта игра, Сильвия. Я тоже не железный, знаешь?

В его объятиях жарко, но все тело в мгновение холодеет.

Нет. Он ведь пришел за мной. Пришел спасти меня, вытащить отсюда, помочь забыть об этом недоразумении и проклятом детективе. Не может он просто взять и отказаться от меня. Пожалуйста!

– Знаю, – сбивчиво произношу я. – Только не оставляй меня, прошу. Я не могу больше. Не хочу здесь находиться. Вытащи меня отсюда. Или хотя бы скажи напоследок, что любишь!

– Блумфилд сделает все, чтобы упрятать тебя за решетку. Мне пришлось надавить на твоего отца, чтобы он заткнулся хоть ненадолго, но через пару часов он снова придет в себя. Но я могу поступить и иначе. Понимаешь? Я не могу управлять твоей жизнью, Сильвия. Это не моя забота.

Вот, значит, как: отцу просто не повезло вновь подпасть под влияние Мертаэля. Я не понаслышке знаю, насколько сильным бывает его гипноз. Помню еще, как простила ему все, сама того не желая. Но почему теперь его хватает всего на пару часов? Он действительно слабеет? В горле встает ком, дрожь снова пробивает тело, и я крепко стискиваю пальцами пропахшую табаком футболку Мертаэля на спине.

– Да, – я едва заметно киваю. Говорю быстро, путаюсь в словах. – Ты должен исполнять мои сокровенные желания, а не вытаскивать меня из передряг. Но какая разница? Плевать, что со мной будет, я просто больше знать ничего не хочу ни об отце, ни о полиции… Мне больше ничего не нужно, Мертаэль. Только ты. Разве ты не слушал, что я говорила в прошлый раз? А в позапрошлый?

– Ты готова на все ради любви, – горько усмехается Мертаэль, мягко перебирая мои волосы когтистыми пальцами.

Интересно, что сейчас видит камера наблюдения? Я спорить готова, что с нею тоже что-то не так. Мертаэль не заявился бы в камеру, не подготовившись, иначе у полиции возникло бы слишком много вопросов.

Или ему просто плевать? Может быть, он и не собирается отсюда уходить? Уж точно не через дверь. По спине пробегает знакомый холодок.

– Ага. До сих пор не веришь?

Мне не нужно верить твоим словам, Сильвия. Твои чувства у меня как на ладони: от противной обиды на отца до желания сбежать и отвратительной любви, в которой ты топишь себя который месяц.

Страх когтистой рукой стискивает мне горло. А может, это вовсе не страх?

– Ты правда готова на все, Сильвия? – спрашивает Мертаэль, подхватывая меня на руки. Почти касается губами уха, я чувствую прохладное прикосновение украшений к коже. – Готова на все ради этой больной любви?

– Да, – отвечаю я сдавленно, изо всех сил обхватив его за шею. – И если ты наконец не скажешь мне, что должен, я сойду с ума. Или наложу на себя руки. Ты не представляешь, на что способна девушка в отчаянии. Так что давай.

– Это добром не кончится, знаешь?

– Знаю! Я же не дура! Поверь мне, Мертаэль, плевать я на все остальное хотела. Просто скажи мне, что любишь меня. Я же знаю, что так оно и есть. У тебя все на лице написано.

Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза. Тишина камеры давит на сознание, соображать становится все труднее, и я не выдерживаю первой – жмурюсь и целую Мертаэля в губы. Но отвечает он лишь в первые мгновения. Прижимает меня к себе так крепко, будто я и впрямь могла бы сбежать без его помощи. Кажется, еще немного, и кости захрустят под напором его прикосновений.

– Мертаэль, ты…

Но попросить его ослабить хватку я уже не успеваю.

– Я люблю тебя, Сильвия, – произносит он едва слышно.

И в голосе его – тоска и тяжесть, вовсе не радость и вдохновение, присущие влюбленным. Я не такая дурочка, какой считают меня отец и детектив Блумфилд, и я понимаю почему. Приоткрываю губы, чтобы ответить, но с них срывается лишь свистящий выдох. Сердце пропускает удар, за ним второй и третий.

Его объятия слишком крепкие, потому что это объятия смерти. Демоны приходят на Землю, чтобы заключить контракт с человеком – исполнить сокровенные желания в обмен на душу. Я задыхаюсь, отчаянно цепляясь пальцами за широкие плечи Мертаэля, стараясь запомнить каждую черту его лица, запомнить этот взгляд. Взгляд демона, которому пришлось наступить на горло собственным чувствам, чтобы исполнить мое желание.

Тебе нравится, Сильвия? Тебе по душе такая любовь?

Но ответить я не могу. Зато все еще вижу блестящие на его глазах слезы.

Боже мой, неужели демоны тоже плачут? И все это из-за меня?

Будет ли ему больно, когда он поглотит мою душу? Будет ли он скучать по мне в Аду? Я до последнего держу глаза открытыми, но мир расплывается и темнеет – впереди виднеются лишь две ярко-красные точки. Нет, мне хочется остаться еще ненадолго. Почувствовать, каково это – быть по-настоящему любимой, хотя бы немного. Несколько минут.

Демоны приходят на Землю, чтобы исполнить сокровенное желание человека, с которым заключили контракт, и насладиться вкусом и энергией его души. Что я для Мертаэля теперь? Всего лишь очередная жертва?

Нет. Я навсегда запомню боль, что отразилась в его взгляде. Для него я – убийца первого и единственного светлого чувства за последние полторы тысячи лет. Он для меня – единственный, кто был мне по-настоящему нужен. Единственный, кто не отказался от меня, несмотря ни на что.

Чернота впереди поблескивает ярко-красными вспышками, когда я окончательно проваливаюсь в небытие.

Глава 28

Мер

Ад прогнил. И уже несколько сотен лет демоны не рыскают по пыльным закоулкам разрушенных, осыпавшихся улиц в поисках контрактов. Лишенные интереса к жизни, они умирают от скуки и ждут своего часа – ждут, когда их извращенная сущность наконец сдастся под напором проступающей все ярче добродетели. Но годы идут, а ничего не происходит. Демоны задыхаются в собственных грехах и лениво перекидываются в кости, если им хватает сил.

Ничего не изменилось. Я открываю глаза посреди просторного помещения – пыльного подвала, обставленного подобием мебели, вырезанной из грубого камня, – и тяжело вздыхаю. Оглядываюсь вокруг, но не замечаю ни знакомого сияния человеческой души, ни кого-либо из братьев и сестер. Стою здесь совсем один и пялюсь на собственные руки – отчего-то все такие же бледные и когтистые, – на потертые джинсы, блестящую массивную пряжку ремня и кожаную куртку. Дурацкий образ, подаренный мне Сильвией Хейли, так и остался со мной, хотя должен был исчезнуть вместе с комнатой в полицейском участке, отдаленным голосом детектива и самой Сильвией.

Одно воспоминание о ней обжигает сознание.

Ты все это подстроил, да, ублюдок поганый?

Я поднимаю взгляд к потолку, но замечаю лишь пыль и старую паутину, отпечатки чьих-то рук, оставленных здесь годы, а то и столетия назад. Отец, черт бы его побрал и дважды, должен был продумать все до мелочей: подобрать момент, создать правильную, идеальную смертную и условия. И ради чего? Чтобы довести до ручки очередного демона?

Ты мог бы просто прикончить любого из нас, если бы захотел!

Но никто не откликается.

Ни отец, – Создатель всего сущего, ни Сильвия – глупая девчонка, отдавшая душу за любовь, какую не успела даже почувствовать. Стоило оно того? Я сплевываю на пол и запихиваю руки в карманы джинсов. Нет, конечно. Сильвия загадала самое жуткое желание из всех возможных, а я исполнил его самым отвратительным способом. И сердце сжимается от горечи, ноет от боли, хотя я столько лет был уверен, что похоронил его. Закопал вместе с поганой добродетелью, забыл с именем ангела Мертаэля. Но она – глупая смертная с такими же желаниями – дотянулась до меня и вытащила наружу, встряхнула и заставила вспомнить, каково быть собой.

Ты никогда уже не будешь собой. Оглянись вокруг, от тебя ничего не осталось. Разве ты не видишь, во что превратился? Ты давно не ангел и не имеешь права носить его имя, но и демон из тебя уже не получится. Ты не возьмешь больше ни одного контракта, не вернешься на Землю – просто зачахнешь здесь, как все остальные, и будешь перекидываться в кости с Таниэлем до смерти. Если вам когда-нибудь позволят умереть.

Какого черта? Я рычу от досады и бросаюсь вперед – переворачиваю грубо отесанный каменный стол, пинаю его в сторону и дышу так грозно и тяжело, что напоминаю быка. И рога наверняка образ лишь дополняют. Сильвия посмеялась бы надо мной. Но никакой Сильвии больше нет, и я должен с этим смириться. Злость и досада медленно отступают в сторону, уступая место здравомыслию.

Я исполнил ее желание, неважно, с чем пришлось ради этого расстаться – с самим собой или единственным близким человеком, – и должен был получить ее душу. Вернуться в Ад вместе с ней, а поблизости виднеются лишь подгоняемые порывистым ветром клубы пыли.

Душу Сильвии я приметил бы где угодно, хоть в мире смертных, хоть в Аду. Но я не вижу ее. Не чувствую.

Что же это, тоже твоя глупая шутка, отец? Так ты привел их всех к упадку? Заставил перешагнуть через себя и лишил последних сил? Какой же ты самодовольный, эгоистичный урод.

Но Создатель и не думает отвечать. А может, у него там, на Небесах, тоже не осталось сил.

Глупости.

Бессилие накрывает меня подобно высокой волне, накрывает с головой, и я прислоняюсь к ближайшей стене, опускаюсь на пол и запускаю пальцы в длинные волосы. С самого начала мы были обречены столкнуться сами с собой – с добродетелью, какую бесцеремонно вырвали из нас с корнем, низвергнув в Ад. Против собственной природы не попрешь, правда? Ни против той, какую подарил нам отец на Небесах; ни против той, какую мы заработали в Аду.

Ад прогнил, потому что отцу никогда и не хотелось, чтобы он существовал. Он лишь играл с нами, как с забавными куклами, а затем отбросил в сторону. Потому о нас начали забывать смертные, потому мы один за другим сдались на волю Создателя.

Обреченный смех, напоминающий лай старой побитой собаки, срывается с моих губ против воли. На что я рассчитывал, говоря Сильвии Хейли о любви? Спасти ее от самой себя и полицейских?

Нет, вранье.

Спастись самому. Вернуться в Ад, прийти в себя и взяться за новый контракт спустя век-другой. Я рассчитывал, что ее душа приведет меня в порядок. Пусть поглощать ее будет больно, пусть это выжжет меня изнутри, но рано или поздно забывается любая боль. Я давно это понял.

Вот только боль не забывается. Утихает на столетие, иногда и на тысячелетие, а потом просыпается и бьет с новой силой. Старые шрамы не затягиваются – ждут момента и открываются, чтобы утопить в крови и без того поганую жизнь. Внутри у меня словно открылись разом десятки кровоточащих ран. Мне будто вновь оторвали крылья, но на этот раз совсем другие.

– Не повезло, да? – я слышу голос Таниэля, медленно перевожу на него взгляд. Когда-то статный ангел веры, тот выглядит отвратительно: низкий, бледный, лохматый, с небольшими торчащими над ушами рогами. – Значит, я опять проиграл. Добро пожаловать в клуб, Мер!

– Катись к черту, – отмахиваюсь от него, – или, того хуже, к Создателю.

– Ну что ты так грубо. Я-то ставил на то, что все с тобой в порядке будет. Ты целых две тысячи лет продержался, а это не шуточки. Но тебе, поди, и больнее всего? Своими руками уничтожить любовь – вовсе не то же самое, что потерять веру.

Подняться бы да как треснуть ему по косматой голове, но меня хватает лишь на тяжелый, звучный выдох. Таниэль прав: точно как когда-то мне досталась худшая из добродетелей, мне достался и худший из грехов, и лучше бы им никогда не пересекаться между собой. Только от зияющей на месте воспоминаний о Сильвии Хейли дыры уже не избавиться. Она будет напоминать о себе снова и снова, вспарывать новые шрамы, показывая, насколько я на самом деле слаб.

Две тысячи лет? Я предпочел бы отстреляться сразу, как Расиэль, и годами валяться на поляне, бездумно вглядываясь в бледное адское солнце. Меня подташнивает от самого себя.

– По крайней мере, у тебя есть ее душа, – пожимает плечами Таниэль. – В тебе живет ее частичка. Так ведь говорят смертные?

Лишь недавно выстроившаяся картина мира вновь распадается на части. Что значит «у тебя есть ее душа»? Я вскидываю брови и резко поднимаюсь, отряхиваюсь от налипшей на одежду пыли. Таниэль не стал бы издеваться, да и привычки глупо шутить за ним никогда не водилось.

– У меня нет ее души, – говорю я медленно. – Я вернулся один.

– Но ты же исполнил желание, нет? Закон для всех един, Мер, ты не мог не получить ее душу.

И время в Аду застывает на несколько мгновений.

Нет.

Я собственными глазами видел, как Сильвия отключилась в моих объятиях. Чувствовал, как обернулось пустотой ее сознание, как замолк нестройный хор разномастных мыслей. Ощущал на губах привкус ее отчаяния и боли вместе с противным вкусом несправедливости. Слышал, как перестало биться ее сердце.

У отца просто отвратительное чувство юмора. Или меня как одного из первых сыновей он ненавидит сильнее прочих. Так ведь? Губы сами собой изгибаются в мрачной усмешке.

– Как видишь, – я пожимаю плечами и поднимаю перевернутый стол. – Не хочешь перекинуться в кости? У нас впереди еще много лет.

– Здорово тебя приложило, – Таниэль достает из кармана просторного балахона несколько кубиков из человеческих костей, те с грохотом падают на столешницу. – Бросай первым.

Ад прогнил и когда-нибудь рассыплется на части окончательно. С темных небес, освещенных бледным подобием солнца, спускается очередной подписанный кровью контракт, но никто в Аду не обращает на него внимания. Мы с Таниэлем сидим за столом в одном из разваливающихся домов и бросаем кости, глядя на вновь и вновь выпадающие дубли.

Никому не хочется возвращаться в мир смертных. Не обращая внимания на кровоточащие на душе раны, мы ждем своего часа – часа, когда отцу наконец надоест играть старыми фигурами. Когда он уничтожит нас и создаст новые.

Но иногда в сознание все-таки врывается простая мысль: что, если Сильвия осталась в живых? Что, если с ней, вопреки законам, все в порядке? Снова и снова я бросаю кости в надежде отогнать эту мысль прочь. Мне ли не знать, какой поганой бывает ирония судьбы.

Но с каждым днем спина ноет все сильнее, будто у меня вновь прорезаются крылья.

– Ты глянь, опять глаза змеи, – восклицает Таниэль, сгребая кости в кучу. – Зачастили в последнее время.

– Ничего хорошего не жди? – тяну я устало. – Ты это уже в десятый раз повторяешь. Меньше болтай, глядишь, когда-нибудь и отыграешься.

Игорный дом, как его в шутку зовут в Аду, разваливается на глазах: с потолка то и дело осыпается каменная крошка, в окна много лет как задувает ветер, но нам давно наплевать, в каком состоянии находится Ад. Наши души тоже медленно гниют.

Только я знаю, точно знаю, что значат глаза змеи – надежду, потому что душа Сильвии Хейли до сих пор с ней. И когда-нибудь я ее найду: в нашем неприветливом Аду или на Земле, которой она принадлежит с рождения. Найду чертову Сильвию, своим глупым желанием пробудившую во мне давно похороненного ангела.

Напомнившую мне, что я все еще способен на настоящую любовь.

И где-то там, на самом краю нашего насквозь прогнившего дома, контракт с именем Сильвии Хейли опускается на потрескавшийся камень и подрагивает на ветру в ожидании, когда я наконец коснусь его когтистыми пальцами.

Очень скоро, детка.

Очень скоро.

Content

Джек Тодд
Искуситель

Глава 1 Сильвия

Глава 2 Сильвия

Глава 3 Мер

Глава 4 Сильвия

Глава 5 Сильвия

Глава 6 Сильвия

Глава 7 Мер

Глава 8 Сильвия

Глава 9 Мер

Глава 10 Мер

Глава 11 Сильвия

Глава 12 Сильвия

Глава 13 Сильвия

Глава 14 Мер

Глава 15 Мер

Глава 16 Сильвия

Глава 17 Мер

Глава 18 Мер

Глава 19 Сильвия

Глава 20 Сильвия

Глава 21 Сильвия

Глава 22 Мер

Глава 23 Сильвия

Глава 24 Мер

Глава 25 Мер

Глава 26 Сильвия

Глава 27 Сильвия

Глава 28 Мер