Василий Щепетнев

Исполняющий обязанности

Пролог

Когда Серый зевал, а зевал он всю дорогу, Коляну казалось, что он, Серый, делает это нарочно. Нервирует. А чего нервировать? Дело верное, дело привычное, дело наваристое. Почистить дачку в степи – что может быть проще? Ну да, его вроде бы сторожит пара хрычей, так что они, хрычи, могут? Самое умное – забиться в уголок, ничего не видеть, ничего не слышать.

Машина, древний «газон», подкатил к воротам. Чушь и дичь. Ворота посреди степи, просто кино.

– Погляди – скомандовал Серый. Ну да, Серый командир, Серый с городскими знается, они, городские, и дали наводку.

Колян вылез из кабины, подошел к воротам. В предрассветных сумерках они, ворота, выглядели неказисто, однако на фу-фу не возьмешь. И бурьян почти в рост. Ничего, танки грязи не боятся.

– Может, с обратной стороны отпереть можно, – сказал он Серому.

– Может, может, – из-за зевка послышалось “Оет, оет”.

Участок обозначался небольшой канавкой. Шаг ширины, по колено глубины. Ерунда.

Он шагнул – и упал. Поскользнулся и покатился. Катился долго, прежде чем остановился. Ничего. Не разбился. Он поднялся, огляделся. В овраг скатился, даже в овражище. Откуда взялся? Он и дурь нынче не курил, с чего ж мерещится?

Вокруг валуны, что дома. И ни машины, ни забора, ни особняка впереди. Никого. Он позвал:

– Серый!

Но сам не узнал голоса.

Куда занесло? Нужно оглядеться.

Не успел. Из-за валуна выскочило что-то огромное, страшное – и словно паяльник раскалённый сунули в живот. Секунда, другая – и не стало Коляна. Тарантулу всё равно, гусеница, так гусеница, жучок, так жучок, а если человечек попадётся, можно и человечка съесть, главное, чтобы маленьким был, с мураша.

Серый же, видя, что Колян исчез в канавке, подошёл и исчез, точно как сказывали, приближаться к опасному месту не стал. Задом сдал машину на двадцать метров, и только затем развернулся и погнал назад, в Семилетовку, где должен был доложиться самому Золотому, городскому авторитету.

1

Неделя выдалась непростой.

В понедельник со мной решительно рассталась Ольга. Во вторник мне объявили, что продолжить тернистую дорогу к знаниям я смогу только на платной основе. В среду меня разыскал представитель адвокатской конторы “Николаев и сыновья” и объявил, что ему поручено ввести меня в права наследования. Умер мой дядя, оставив по завещанию всё имущество мне.

По порядку. С Ольгой я был, как принято называть, “в отношениях” полтора года. С середины первого курса. Сейчас она уезжает в Финляндию, а я нет. Вот и повод, вот и причина расставания. Родители Ольги – “средний класс” нашего города, скорее, его сливки. Отец – успешный адвокат, мать – депутат областной думы. Срок депутатства у матери истекает осенью и, хотя она наверное стала бы депутатом и на следующий срок, но решила, что пришло время сменить обстановку (решает в семье Ольги мать). За год они продали три магазина, три квартиры, зубоврачебную клинику, детский сад, хорошую дачу и много того, о чем я и не знаю. Ольга говорит, что ей ещё не поздно получить приличное образование, а в нашем Чернозёмске как ни учись, чернозёмцем и останешься.

Я не спорил. О чем тут спорить. У Ольги бабушка натуральная финка – это раз, сама она читает финские газеты и смотрит финские фильмы без субтитров, это два, капитал её родителей, полагаю, несколько миллионов евро – это три.

Ну, а я? Нет, попасть в Финляндию дело не невозможное. Нелегкое да, но кто боится трудностей? Дело в другом: не хочу я в Финляндию. Страна хорошая, так их много, хороших. И потом, я уверен – в Финляндии нам будет не до отношений. Я стану искать работу, найдя – работать всерьёз, я халтуры не люблю, да и финны тоже. Она же будет учиться в университете, общаясь преимущественно с обеспеченной молодежью. Даже не из-за денег как таковых, а просто само собой получится. Базис надстройку определяет. Куда пойдем гулять? В “Гассарап”. А то, что поход в этот клуб равен трёхдневному заработку рабочего-эмигранта (и хорошо, если трёхдневному), то это дело рабочего-эмигранта.

Да никто меня в Финляндию за собой и не звал, если честно. Пробел. Точку не ставлю – жизнь из всякой точки способна сделать запятую. Но вряд ли.

Второе. Учусь я разно. Предметы нужные и интересные знаю хорошо. Остальные – удовлетворительно. Не первый, не последний. Медная середина, что не так и дурно, поскольку золото в наших палестинах преимущественно самоварное.

В связи с оптимизацией университета решено на моём факультете десять бюджетных мест перепрофилировать в платные. Нужно спасать альма-матер финансово. И выбрали тех, кто должен спасать. Почему я попал в их число – не знаю. Тёмны и мутны решения университетского начальства. Может, возраст мой смущает – двадцать семь лет, для второкурсника многовато. Может, отсутствие авторитетных родителей – у меня с пятнадцати лет их вовсе нет, родителей, ни авторитетных, никаких. Может, просто жребий бросили, выбрали людей, среди которых можно бросать жребий, и бросили.

Переходить на платное обучение я не хотел. С деньгами я бы выкрутился, стой оно, обучение, этих денег. Но тут Ольга права: наш университет – провинциальный в плохом смысле слова. Попахивает, как барак, который давно бы пора сломать, да руки всё не доходят. Учёных с мировым именем нет, учёных с всероссийским именем тоже нет, зато учёных с областными именами – династии. Все друг другу сыновья, племянники, невестки. И все хотят хорошо жить, ведь они этого достойны. Потому зачёт – готовь деньги, экзамен – готовь деньги. Это и называют бесплатным обучением. Требуют обыкновенно не с человека, а с группы. Соберите определённую сумму, и всё пройдёт гладко, без проблем. При такой системе отказаться – пойти против пусть не обязательно товарищей, но сокурсников непременно. С теми, с кем в одной группе учишься. Тут даже заядлые отличники кряхтели, а деньги сдавали. Боялись остракизма. Я отличником не был, остракизма не боялся, денег не давал. Полюбите нас чёрненькими. А группа, что группа. Передайте преподавателям, что Иван Петрович Триаршинов платить не стал. А встретите государя императора, передайте и государю императору, что так, мол, и так, а только Иван Петрович Триаршинов платить не стал. Ему за фамилию обидно.

Потому от меня университету никакой прибыли. Вот и вычеркнули. Ничего личного, только бизнес.

Я и сам планировал уходить. Реальных знаний университет даёт мало, выпускники работают, где придётся. Окна пластиковые продают, страховым делом занимаются, в ростовщических конторах чужие деньги чужим людям втюхивают. Я нарочно выборку сделал весной. Взял список выпускников факультета за позапрошлый год и потратил несколько часов внеучебного времени.

Тех, кто уехал из города, я, конечно, не искал (а уехала треть), но из оставшихся по специальности работает что-то около пяти. Около – поскольку двое из них в декретном отпуске. Нет нужды в биологах в нашем славном Чернозёмске. Даже в школах. Старых учителей выгонять приходится, куда уж новых-то брать.

Почему вообще поступил на биофак, да ещё в Чернозёмске? Потому что на биофаке работал профессор Рукавишников. Исключение из правил. Учёный с всероссийским именем. Я хотел разобраться в некоторых интересных для меня вещах, и считал, что Рукавишников мне поможет. Не могу сказать, что ошибся полностью. Целый год я учился у профессора Рукавишникова, тот вцепился в меня – интересный-де случай, я вцепился в него, так и жили. Но Рукавишникову зимой исполнилось семьдесят четыре года, намекнули, что пора на покой, освободить дорогу молодёжи (невестке вице-мэра, если расставлять точки над ё). И он уехал к внуку. В Великобританию. Мы с ним переписываемся, но ради переписки учиться в нашем университете не обязательно. К тому же то, что мне нужно было выяснить, я выяснил: российская наука ещё далека от решения моей проблемы. Проблем много, учёных мало, денег вовсе нет. Разве что где-нибудь в тридевятые годы появятся. Но вы держитесь.

Потому я решил годик побыть вне местного университета. Даже два или три. Сколько потребуется. А там можно будет и продолжить учёбу. В МГУ, к примеру. И я стал думать, чем заняться сейчас. Можно было отправиться в Москву, можно – в Санкт-Петербург, армейские друзья звали. Можно было на Каспий – тоже звали. Можно было заявиться куда-нибудь незваным, да вот хотя бы в Крым, охранником или официантом. Опыт есть, и неплохой опыт.

Но я решил три дня подумать.

Хватило и одного: в среду ко мне пришёл Александр Николаев, младший партнер юридической фирмы “Николаев и сыновья”, и сообщил, что мой дядя умер, и я его единственный наследник. А его, Александра Николаева, задача – ввести меня в права наследования.

Чувствовал себя юрист в “однушке”, что я снимал, не вполне уютно (в ней даже тараканы чувствовали себя не вполне уютно, потому и разбежались ещё год назад), но я не суетился. Усадил его на чистый стул, загородил кровать ширмой, китайской, но в японском стиле, почистил зубы, причесался, оделся в костюм номер два, и лишь затем спросил, о каком наследстве, собственно, идёт речь, и в чем заключается процесс введения в права наследования.

Дядю моего, Федора Федоровича Анкундинова, я видел лишь однажды, четырнадцать лет назад, на свадьбе у тётушки, чьё имя останется неупомянутым. Перекинулся с дядей парой фраз, мать меня одёрнула, отчего-то дядя ей не нравился, и больше я с ним не разговаривал, а потом и не виделся. После гибели родителей родственники поделились на тех, которые приняли во мне участие (таких оказалось немного), и тех, кого я не интересовал. К последним отнесся и Федор Федорович Анкундинов. Разумеется, я ответил симметрично: с первыми поддерживал и поддерживаю отношения, о вторых не вспоминаю. Впрочем, дядюшкой мне Анкундинов был весьма далёким: с моим отцом они были троюродными братьями, следовательно, общими у нас с ним была моя прапрабабка, о которой мне ничего не известно. Откуда? Родители погибли, а родственники такой не помнят. Кто у нас помнит чужую прапрабабку, родившуюся, поди, в девятнадцатом веке?

Введение в наследство, сказал адвокат, штука непростая, небыстрая и ответственная, но фирма “Николаев и сыновья” проделала, согласно воле завещателя, необходимую работу полностью, и всё, что мне остаётся – подписать некоторые документы сейчас, а другие – попозже.

Документы хранились в настоящем кожаном портфеле, которые только у адвокатов и нотариусов, похоже, и остались.

Я стал читать. Завещание, запросы, постановления суда, решение суда… В законах наследования я разбираюсь немногим больше, чем любой гражданин России, но уж очень немногим. Потому перешёл к заключительной части: мне причитается участок земли площадью сто шестьдесят две тысячи шестьсот квадратных метров расположенный на территории Кунгуевского сельсовета Семилетовском района Чернозёмской области со всеми строениями, расположенными на нём, а также движимым и недвижимым имуществом, как упомянутом в отдельном списке, так и неупомянутом, но находящемся на указанной земле и в строениях. План участка. Схематические чертежи строений. Список движимого и недвижимого имущества – три стандартных машинописных листа, начиналось со «стола дубового письменного, двутумбового», и ещё разные бумаги технического характера, которые смотреть сейчас, как заверил Александр Николаев, нет нужды, но они могут пригодиться в будущем. После чего передал два ключа. Один от ворот, другой от дома. А остальные ключи должны быть внутри дома, как лично его отцу, Николаеву-старшему, при составлении завещания сказал Федор Федорович Анкундинов. Верно, неупомянутое в списке движимого и недвижимого имущества.

Потом мы несколько раз расписались в положенных местах, указывая дату – пятнадцатое августа две тысячи семнадцатого. Адвокат писал золотой перьевой ручкой, я – простенькой гелевой. После чего адвокат часть бумаг вернул в портфель (“они будут храниться в адвокатской конторе до вашего распоряжения”) а часть отдал мне, посоветовав хранить документы аккуратно и в надёжном месте, при этом ненавязчиво дав понять, что в этой комнате надежных мест маловато.

Я для приличия спросил, когда и как умер дядюшка и где похоронен. Николаев-младший для приличия ответил, что дядюшка скоропостижно скончался от остановки сердца минувшей зимой, по завещанию был кремирован, а результат кремирования, опять же по завещательному распоряжению, передан в утилитарий крематория. Говоря проще, это невостребованный прах, который, согласно воле покойного, стал обыкновенным мусором, и потому с ним и поступают соответственно.

Я понял, что пора расставаться. Адвокат понял, что я понял, встал, дал мне визитку (хотя реквизиты фирмы присутствовали на множестве оставленных документов) и сказал, чтобы я при затруднениях обращался именно к ним, поскольку завещатель оплатил заранее юридическое сопровождение на неопределенный срок. Насколько неопределенный, спросил я. Для вас – пожизненно, ответил адвокат. Взял портфель, надел шляпу и ушёл.

2

После смерти родителей меня принял к себе другой дядя, настоящий. Старший (и намного старший!) брат мамы. Не Федор Федорович Анкудинов, а Леонард Альбертович Кант. Сейчас он на пенсии, а тогда преподавал русский язык и литературу в коммерческой школе в одном из пригородов Санкт-Петербурга. Предмет знал и любил, особенно русскую литературу девятнадцатого века, говорил подчеркнуто правильно, а порой и вычурно, я даже начал перенимать его стиль, но вовремя остановился. Однако порой замечаю рецидивы.

В шестнадцать лет я поступил в профтехучилище, или, как говорили не поступавшие в него одноклассники, в чушок. Хотел выучиться на официанта, не хотел сидеть на дядиной шее. Никакого неудовольствия с дядиной стороны я не чувствовал ни до, ни после поступления. В семнадцать, учась, подрабатывал боем, сиречь мальчиком на все руки, в безалкогольном кафе. Пройдя курс обучения с отличием, получил соответствующий документ, три месяца, скрепляя теорию практикой, проработал в хорошем месте (дядя похлопотал), – и пошёл отдавать долг Родине. По завершении срочной службы стал контрактником, и был уволен по окончании срока контракта. Служил я ни разу не официантом (хотя во время визитов высокого начальства приходилось вспоминать гражданскую профессию). Внутренние войска. Чем только не занимаются внутренние войска! Но чем именно занималось подразделение, в котором я служил – сказать не могу. Не имею права. Ладно, намекну: помимо вполне полноценного солдатского питания (у нас не воровали), нам полагался недельный доппаёк: сто граммов горького шоколада настоящего, без соево-пальмовой лабуды, 25 пакетиков чая, опять же настоящего, без бергамота и мелиссы, две банки шпрот, опять же рижских, настоящих, пятьсот граммов сала, пять куриных яиц и хлеба вволю. Не помогла подсказка? Вот и славно. Кстати (вот и ещё намёк), несмотря на доппаёк, я в двадцать пять лет ушёл из армии с весом в семьдесят девять килограммов, что при росте метр восемьдесят девять босиком вполне простительно. Слишком упитанных в нашем подразделении вообще не было. Итак, демобилизовался, приехал в Чернозёмск, отнёс документы в приёмную комиссию, хочу стать биологом, а чтобы жить лучше и веселее – пошёл в ресторан по первой профессии, спасибо чушку. За два года заработал хорошую репутацию и у работодателей, и у клиентов, потому я не совсем уж стеснён в средствах. Но и от излишков не лопаюсь. Не живу в общежитии, а снимаю однушку – тоже понятно. Семь лет я провёл в казарме, хватит. Ещё у меня есть автомобиль, патриотическая “шестерка”, старенькая, но держится. Как то колесо, что до Москвы доедет, а до Канзаса вряд ли.

И потому наследство мне кстати.

Но увы. Так как в завещании я был указан единственным наследником, а о деньгах не было сказано ни слова, логично предположить, что их, денег, просто нет. Дубовый стол с двумя тумбами, штука, конечно, хорошая, но куда я его поставлю? Да я и не писатель, не учёный, мне хватает компьютерного столика, что в уголке комнаты.

Сельский дом? Шестнадцать гектаров земли?

Шестнадцать гектаров земли – это то, что нужно для загородного дома. Не пятнадцать соток, а именно шестнадцать гектаров. Не для товарного производства, а для отдыха. Жизни.

Я не раз был в усадьбах, расположенных на подобных участках. В качестве официанта, разумеется: вечеринки, свадьбы, праздники по поводу назначений, наград и тому подобное. Если хочется провести праздник без посторонних, это дешевле, чем выкупать целиком ресторан, а если погода хорошая – то и приятнее. Слушая откровенные разговоры (официанта, особенно после третьей рюмки, как правило, не стесняются, он, официант, становится человеком-невидимкой и скатертью-самобранкой одновременно), знал, что порой эти гектары получены за очень смешные деньги. Сейчас, конечно, за смешные не купишь, особенно если ты власти посторонний, но не всякий участок в цене. Нужно, чтобы он, участок, был не слишком далеко от губернского города, в живописном месте, с рекой или озером под боком. Но Семилетовский район даже для нашей провинции несусветная глушь. А уж Кунгуевский сельсовет и вовсе дыра в дыре.

На часах полдень. Я открыл ноутбук, вывел карту, посмотрел. Гугль говорил, что Кунгуевка в двухстах километрах от моего дома по оптимальному маршруту. А моё наследство в семи верстах от Кунгуевки. На спутниковом снимке там лесостепь, и какие-то строения. Копия трёхверстки, что мне дал адвокат, рядом с Кунгуевкой показывает “отдельно стоящие строения”, для верности обведенные красным кружком.

Двести километров с хвостиком – три, а с учетом езды по городу, и все четыре часа езды. Сегодня поздно, сегодня я работаю. В ресторане “Трактир на Пятницкой”, куда устроился по протекции армейского товарища – его двоюродный брат был владельцем ресторана.

И я пошёл работать. Кончил к двум ночи, а к трём уже спал на своём диване.

Встал в восемь утра. Что делать? Нужно забирать документы из университета, но это может подождать. Лучше съездить, посмотреть на наследство.

К полудню доеду. Часов пять проведу там – ну, если потребуется. Успею обернуться.

Я сложил документы в сумку ноутбука, туда же втиснул сам ноутбук, и отправился в путешествие.

До Семилетовки, посёлка городского типа с населением в шесть тысяч человек, я доехал за два с половиной часа. Заправил двадцать литров в бак, сориентировался по карте, и поехал в село Кунгуевку. Ещё двадцать пять километров, сорок минут времени – я редко спешу в дороге. Небо пасмурное, но не грозовое. Светло-серое. Поля подсолнечника, пшеницы, но частенько и бурьян. Немало пустующей земли вокруг Кунгуевки. Так что вряд ли она особо в цене.

Сверился с картой. На трёхверстке мои нечаянные владения по-прежнему находились в семи верстах от села и кружочек, обводящий “отдельно стоящие строения” тоже был на месте. Но хорошо бы справиться о направлении у знающего человека.

Магазин оказался закрытым, на двери бумажка: телефон продавщицы и призыв, кому нужно, звонить. Я достал телефон. Два деления. Бывает хуже. Но звонить не стал – мне требуется реальный человек, а не голос в устройстве. Напротив магазина почта, тоже закрыта. Посмотрел: работает во вторник и пятницу. А сегодня среда.

По дорожке к магазину подъехал на скутере паренёк лет пятнадцати. Скутер пегий, неопределенной породы. Паренек заглушил двигатель, вытащил мобильник и начал названивать. Верно, продавщице.

Я подошел к нему, дождался, пока тот кончит разговор.

– Не скажите, как проехать к дому Анкундинова Федора Федоровича?

Паренек осмотрел меня внимательно, явно запоминая. Ну да, чужак в деревне.

– Он умер, Анкундинов.

– Я знаю.

– Тогда зачем вам туда?

Решив, что таиться смысла нет, я признался, что наследник. Родственник, вот и наследник.

Паренёк тут же отвёл глаза в сторону.

– Ехать нетрудно, вот по этой по дороге, через рощу – он показал на грунтовку, под углом отходящую от главной Кунгуевской магистрали. – В роще будет развилка, свернуть направо. Прямо к воротам и приедете. Там ветряк, его издали видно.

Я поблагодарил и вернулся в машину.

Грунтовые дороги моей “шестерке” не в радость, но сейчас сухо, а семь верст – не околица.

Опять подсолнечник, опять бурьян, и вот она, роща. Роща знатная, иного леса стоит. По фронту от края до края, поперёк три километра по дороге. По прямой меньше, километра два, но кто же ездит в лесу по прямой. Пересёк рощу, свернув, как сказали, а как выехал, ветряк и увидел. Непростой, роторный, “волчок”. И дом.

Я проехал ещё километр, вокруг непаханая степь, и добрался до ворот имения – так я решил называть полученное наследство.

Ворота в имении были, а стены не было. Никакой. Ни стены, ни забора, ни живой изгороди. Смысл в воротах? Ах, нет, по периметру родовых владений шла канавка сантиметров тридцать глубиной, не больше, а шириной в полметра. С покатыми краями, поросшая травой, видно, канавке этой немало лет. Ничего непреодолимого, скорее, символ преграды. А ворота – символ входа. Въезда. Только, похоже, никто сюда не въезжал год. Или больше. Бурьян стоял перед воротами могучим и наглым гегемоном запустения.

Я подошел ближе – и с каждым шагом бурьян терялся, робел и мельчал, пока не исчез вовсе, открывая пусть и слабонакатанную, но грунтовку.

Слышал я про такие фокусы…

Сами ворота выглядели обыкновенно. Железные, на железных столбиках. Однако заперты. Замочная скважина прикрыта язычком. Я вставил ключ, на удивление замок открылся легко, будто новенький. И ворота распахнулись без скипа.

Я въехал и остановился, решив закрыть ворота. Вроде бы и глупо, смысла никакого, да и сам я назад поеду скоро, а всё же – и закрыл, и запер. Путь будет, как было. А там посмотрим. Если ворота заперты, значит, это кому-нибудь нужно. С умом запирали.

Впереди белел дом. Теперь он мой. Два этажа с мезонином. Крыша, похоже, плоская, а мезонин круглый, на все четыре стороны. Причуда архитектора ли, заказчика, а, может, такой была мода.

По обе стороны от грунтовки по-прежнему лежала степь. Или лесостепь – слева высились дубы, стоявшие группкой, полторы дюжины деревьев. Не очень большие, но не сказать, чтобы маленькие. Внушают.

А дом на глазах становился выше и светлее. Первый и второй этажи – известняк, а мезонин деревянный, крашеный бежевой краской.

Я остановился, вышел, по-хозяйски осмотрелся. Портик на две колонны. По фасаду десять окон в ряд на первом этаже, и двенадцать – на втором. Разница – из-за парадного входа. На окнах и там и там – кованые решетки. Я не торопился, обошёл дом кругом. От левого крыла отходила крытая галерея, ведущая к небольшому строению метрах в двадцати. С тыльной стороны есть терраса, крытая зелёным стеклом, сквозь которое в ясный день светило солнце. А тут как раз прояснилось. Получалось как в аквариуме. Только рыб нет. С террасы вниз вели каменные ступени. В торце правого крыла дома ещё один ход, верно, чёрный. Дом и видом, и работой говорил, что это не новострой, а почтенное дворянское гнездо. Девятнадцатый век, скорее, первая половина. Приличное жилище помещика средней руки, владеющего тремя, а то и четырьмя сотнями душ. Конечно, приходилось видеть дома куда больше, с вертолётной площадкой, двадцатипятиметровым бассейном и сторожевой башней, дома, окружённые трёхметровым забором плюс колючая проволока поверху, но выглядело то не вполне естественно. Как парик на лысине. Возможно, синдром зелёного винограда.

А теперь и у меня нежданно объявился виноградник. Буквально. Метрах в пятидесяти от дома. На глазок – сотки четыре. А ещё на моей (моей!) земле стоял двухэтажный флигель метров в восемьдесят на этаж, и разные постройки неясного пока назначения. Курятник уж точно есть. Слышно. Ну, и ветряк, само собой. Ветрогенератор. В двухстах метрах от усадьбы. Не такой, как в Европах, поменьше, и с виду попроще. Метров пятнадцать высотой. Лопасти вращались тихо, небыстро, так и ветер слабый.

Кто же за этим всем следит? Тот, кто живёт во флигеле? А кто же там живёт?

Признаться, я был ошеломлён. Чего я ждал? В лучшем случае – того самого флигеля на восемьдесят метров, много на сто. А тут…

Хотя следует ещё посмотреть, что – тут. Стол дубовый письменный…

Дверь тоже была дубовая, плюс три кованые полосы поперёк. Ключ и сейчас провернулся гладко. А она толстая, дверь. С добрый вершок. Над дверью полукруглое световое окошко, а выше, во втором этаже – крохотный балкончик.

Через маленький тамбур я прошел в просторный вестибюль. Света из окон – два справа, два слева – достаточно. Просторный вестибюль. Пол мозаичный, шахматный. Мрамор. По правую руку лестница средней ширины дугой шла на второй этаж. Мраморная же, с перилами, с ковром на медных прутьях. И другая лестница – вниз, в подвал, опять же дугой, но уже по левую руку. И без ковра.

Из вестибюля – три двери. Направо – паркетный зал на шесть окон. Метров шестьдесят, удобно приёмы устраивать. Сельские радости, для соседей-помещиков. Наверху балкончик для деревенского оркестра на четыре смычка. Из всей мебели – две люстры на высоком, пятиметровом потолке и две дюжины стульев вдоль стен. Стулья непростые, как бы не мастера Гамбса, под бриллианты. Нигде ни пылинки.

Направо – столовая. Большой стол, за которым спокойно усядутся две дюжины гостей, а в тесноте – так и две с половиной. И те же стулья с гнутыми ножками и спинками, и опять две люстры. Всё. И здесь ни пылинки, я специально провёл по столу пальцем.

Третья дверь вела в коридор, что тянулся от окошка в левом торце до двери в правом. Довольно тусклый коридор. Из него четыре двери. Одна – в залу на три окна. В зале – бильярдный стол, по стенам стулья, тумбочки со статуэтками, и картины. Вторая – охотничий зал, она же курительная. Опять три окна. На стенах ковры, а на коврах ружья, по виду даже и фитильные, пики, сабли, пистолеты. Я присмотрелся – неужто ковры дырявили? Нет, все на цепочках, а гвозди, держащие цепочки, поверху. Видно, мода такая была. Над дверью кабанья голова, меж окон – волчья и оленья. Шкаф, за дымчатым стеклом угадывались всевозможные бутылки, стаканы и чаши. Особливая полка для трубок – от коротеньких носогреек до длинных, с аршинными чубуками. Выход на террасу, дверь дубовая, заперта.

Третья комната – кабинет. Два окна, стол о две тумбы, жесткое кресло, напротив – пара кресел мягких. Диван. Стеллажи под потолок, а потолок высоченный. Стремянка на колесиках. Отдельно два дубовых шкафа, нижняя часть – сплошное дерево, верхняя – непрозрачное стекло, похоже, на свинцовой паутине.

Я хотел было примериться к креслу, но воздержался. Ещё не всё осмотрено. Ещё ничего, по сути, не осмотрено.

Четвёртая дверь вела в ванную комнату, просторную, с мраморным полом. Душевая кабина, биде, унитаз. И ванна большая, на львиных лапах.

Поднялся на второй этаж. Комнаты по обе стороны коридора, из них обжита одна, спальня. Остальные тоже – спальни, детская (веселенькие обои, маленькая мебель), дамский кабинет, музыкальный салон с роялем фирмы «Блютнер» и дюжина полукресел, верно, для слушателей…

Сама же лестница вела ещё выше, в мезонин.

В мезонин я подниматься не стал. Погожу. Утомился. Трудно вот так охватить всё богачество разом. Непривычно. После хрущевской однушки. Где-то триста метров этаж. Два этажа, стало быть, шестьсот. Да мезонин. Да ещё в подвал дверь уходит. Да ещё строения всякие – флигель, то, сё.

Нет, я конечно, знал, что тысяча метров для областного чиновника не предел, и две тысячи встречаются, и три. Опять же олигархи… Но от дяди я этого не ожидал. В моём смутном представлении, основанном на косвенных репликах родителей, он был человеком ненадёжным. То ли артистом бродячего цирка, то ли искателем метеоритов, то ли вовсе страховым агентом. И да, любил выпить, жён у него было во множестве, и все без регистрации, якшался со всякими сомнительными типами, в общем, лучше от него держаться подальше, а то оглянуться не успеешь, как втянет в авантюру, из которой выйдешь без штанов. Почему родители так думали, не знаю, теперь не спросишь. Но дом был внушительный. Одни стены в шестьдесят сантиметров толщиной, я прикинул. А внутри, между комнатами – по тридцать. Это вам не хлипкий гипсокартон американских коттеджей, которые я видел в кино. Там, в кино, эти стены пробивают кувалдой, молотком или просто кулаком.

Я зашёл в кабинет и сел за дубовый стол. О двух тумбах и с матовой столешницей.

Хороший стол, и дуб, похоже, не просто дуб, а морёный.

Я потянул на себя центральный ящик. Открылся легко, без скрипа. В нём – самовзводный револьвер неизвестной мне конструкции, отдельно поясная кобура. Удостоверение в кожаной обложке дремучего вида. Книга-ежедневник в кожаном, но уже новом переплете. Механический карандаш. Резинка, чтобы стирать, если что не так написал.

Первым делом я взялся за револьвер. Небольшой. В барабане патроны числом шесть. Похоже, не игрушка.

Ежедневник чист. Пиши жизнь сначала. Удостоверение удивило. “Министерство государственной безопасности СССР. Бессрочное удостоверение номер 2/11 на предъявителя. Даёт право на владение и применение любого вида оружия. При необходимости звонить по телефону Москва 2 – 17 – 14”. Печать и подпись – закорючка, а отдельно, печатными буковками “Абакумов В.С.”, причем не типографская печать, а машинопись. Раритет. Или фейк.

Открыл правую тумбу. Четыре выдвижных ящика. В первом – деньги, и много денег. Десять пачек пятитысячных купюр в банковской упаковке по сто штук. Стало быть, пять миллионов. Ещё десять – тысячными купюрами, на размен. Считай, миллион. Доллары – десять пачек по десять тысяч в каждой. И то же с евро. Однако. Удивляли и суммы – всего около двадцати миллионов в переводе на рубли, и что они лежали не в сейфе, замаскированном невесть где, а в столе, не запертом даже на ключик – хотя замочки были. Ну да, в замаскированном сейфе я бы их и не нашёл, а так – бери, пользуйся. Ай да дядюшка, ай да благодетель!

Мдя… Если деньги не фальшивые (я, вскрыв банковскую бандероль, вынул несколько купюр из серединки, на ощупь и вид настоящие, но я не эксперт), я становлюсь богатым человеком. Не по меркам чиновников, депутатов и прочих излюбленных людей, там счет на миллиарды, а по студенческим.

Да и револьвер вот так запросто – не перебор ли? Может, мой покойный дядя всё-таки был тайным депутатом? Пишут, средняя взятка депутату нынче миллион, а именным оружием их награждают, чтобы поспокойнее было. Спокойствие, конечно, мнимое, так у населения и такого нет.

На револьвере, однако, никакой гравировки типа “тов. Анкундинову за беспорочную службу” не было. На нём вообще ничего не было – ни марки производителя, ни серийного номера, ни даже царапин. Будто вчера доставлен из тайной мастерской НКВД.

Я пошарил в глубине ящика. Две коробочки револьверных патронов по тридцать шесть штук в каждой. Калибра шесть с половиной миллиметров.

Я аккуратно положил всё обратно в ящик. До времени.

Начал обследовать другие ящики – и не нашёл ничего. В левой тумбе тоже ничего. Только ключи. Три связки. В верхнем выдвижном ящике. На ключах ярлычки с чёткими надписями. Одна связка – ключи от дома, от комнат, которые можно, буде в том нужда, закрыть и открыть. Другая – ключи хозяйственные – от гаража, от амбара, от кухни и прочего. Оказывается, тут внешняя кухня. Ну да, соединенная галереей. Оно хорошо, запахи не смущают. Третьи ключики небольшие. От стола, от шкафов, от сундуков. Так и на ярлычке: сундук А, сундук Б, Сундуки В-Е (одни ключ на все). И так далее. Могучая связка маленьких ключиков.

Три сундучка стояли прямо в кабинете. В углах. Ничего необычного, сундуки теперь встречаются в лучших домах. Винтажности ради.

В сундучке по правую от стола руку, довольно пиратского вида, оказались золотые монеты. Самые разные. Александровские червонцы, Николаевские червонцы, советские “сеятели”, крюгерранды, гинеи и даже совсем мне неизвестные, с пятиконечными звездами, весьма похожими на морские. Я хотел погрузить руки по локоть, но они не погружались. Плотно лежали монеты, не пускали. Золотой закон Архимеда. Тогда я набрал их в пригоршню и пустил между пальцами обратно в сундук. Прикинул: монет здесь килограммов на восемьдесят будет, если не на все сто. Увесистый сундучок. Деньги в роли сокровищ. Три тысячи тройских унций – это уже капитал. Закрыл сундук запер замочек “от своих” – любой вор подденет ломиком, и готово, но меня почти не удивило ни золото, ни отсутствие мер предосторожности. Вернее, я считал, что они, меры, есть, и вполне эффективны, раз уж золото и бумажные деньги не украдены. Просто я о мерах пока не знаю. Ну, а сумма, что сумма… Вот у водителя нашего губернатора дома нашли то ли двести, то ли сто миллионов рублей в мешках для мусора (сначала нашли двести, потом оказалось сто), так то водитель губернатора! А разве редки новости, что, мол, у безработного на улице грабители отняли сумку с миллионом евро? И это здесь, в провинции, а в Москве суммы побольше.

Ладно, сначала я стал богатым, а спустя несколько минут очень богатым. Как водитель губернатора.

Догадываюсь, почему деньги не указаны в завещании: во-первых, источник их может быть небезупречным, во-вторых, государство обложит налогом. А дядя, похоже, государство кормить не собирался. Не в его стиле. Хотя что я знаю о его стиле?

Другие сундуки отложил на потом. Вдруг и там золото, тогда недолго и лопнуть от богачества.

Подошёл к шкафу, тоже старинному, немецкой работы – или венской, или английской, уж не знаю, ни разу не знаток, просто мебель выглядела и добротно, и стильно. В музеях такая стоит, но в музеях не прислоняться, не садиться, не касаться. А тут – вполне действующая мебель. Сейчас такую на местной мебельной фабрике под угрозой расстреляния не сделают – не сумеют.

Открыл. За непрозрачным стеклом нашёл коллекцию восковых фигурок, выполненных с большим изяществом. Маленькие копии с больших людей. Стояли на крохотных постаментах. А ещё – заготовки фигурок, без лиц. Главное же – иголки. Золотые, стальные, костяные.

Ай да дядя…

Походил, глядючи на комод, но открывать не стал. Тут свежая голова требуется, а я немного утомился.

Я вышел на крыльцо. Подышать и подумать. На просторе думается яснее, и видно дальше. Правда, и сам на виду, но сейчас, судя по всему, бояться некого.

3

И тут дверь флигеля открылась, из него вышли двое и направились ко мне. Мужчина и женщина. Оба лет пятидесяти. На обоих – полевая офицерская форма, мужская и женская соответственно. Но без погон.

Ну-ну.

Шли неспешно, но и не мешкая. По-деловому шли. И дошли быстро, сколько тут идти, метров пятьдесят.

– Добро пожаловать, Иван Петрович, – сказал мужчина.

– Нам бы у ворот вас встретить, но решили – вам сначала осмотреться нужно – сказала женщина.

– Мы у вашего дяди, Федора Федоровича, служим, – пояснил мужчина.

– Двадцать восемь лет уже, – добавила женщина.

– Ну, и у вас будем служить, если не прогоните, – сказал мужчина, но так сказал, что ясно стало: прогнать их захочет только совсем уж глупый человек.

– Откуда вы меня знаете? – первый вопрос я задал простой и естественный.

– Дядюшка ваш, Федор Федорович, много о вас рассказывал. И фотографии показывал, и видео, – сказал мужчина.

– И мы свидетели завещания, – добавила женщина.

– То есть Войкович Владимир Васильевич и Яцукевнова Анна Егоровна, – блеснул памятью и я, вспомнив завещание.

– Точно так. Я – Владимир, она – Анна, – сказал очевидное мужчина. Странно, если бы было наоборот. Хотя нынче всякое бывает.

– В чём же заключается ваша служба? – задал я второй вопрос.

– Занимаемся хозяйством. Дом, животные, растения – всё на нас, – сказала Анна.

– Животные? Растения?

– Куры, гуси, три козы, ещё кролики. Небольшой виноградник, небольшой огород. Натуральное хозяйство. Квазинатуральное, конечно, кое-что приходится закупать. Муку, растительное масло, рыбу… – просветил меня Владимир Васильевич.

– Простите, вы учитель? – рискнул перебить я.

– Да, после университета я пять лет год в год проработал учителем, – подтвердил Войкович, ничуть не удивясь моей проницательности.

– Пойду, стол накрою, – сказала Анна, – а то вы, хозяин, верно проголодались. Мы не знали, когда вы приедете, так что не обессудьте, обед будет простой.

– А мы пока осмотрим нашу ветростанцию, если хозяин не возражает. И вообще осмотримся.

– Зовите меня Иваном, – попросил я.

– Будет неловко. Особенно для нас.

– Тогда Иваном Петровичем.

– Это можно, – и мы пошли к постройке метрах в ста от усадьбы.

– Много работы? – спросил я учителя.

– Немало, но если делать её планомерно и равномерно, то не труднее, чем в колхозе, на заводе и даже в школе.

– А почему вы…

– Почему я из учителя стал слугой?

– Ну… – я сделал вид, что смутился.

– Слугой, ничего плохого в этом слове нет. Служить Родине – почётная обязанность, почему бы не служить и человеку?

Я не нашёл, что сказать. Да и не искал. Собственно, я ведь и сам официант в свободное от учёбы время. Не исключаю, что Войкович об этом знает.

– Усадьба построена в начале восемнадцатого века графом Карагаевым, героем Бородинского сражения. Но в Эрмитаже, в зале славы войны двенадцатого года, портрета Карагаева нет: генерал оказался в числе заговорщиков, принадлежал к Южному обществу. Однако в Сибирь не попал. То ли не хватило доказательств, то ли Карагаев искренне раскаялся, неизвестно, в документах следственной комиссии отмечено, что соответствующие листы изъяты по приказанию императора. Опальный генерал не был лишен званий и наград, ему лишь предписали не покидать имения, что было несомненной милостью. Он и занялся виноградарством, в лучшие годы имение продавало до ста тысяч бутылок игристого вина. Потомки графа тоже придерживались либеральных взглядов, переписывались с Некрасовым, но главное – с декабря шестнадцатого года вплоть до февральской революции здесь восстанавливал здоровье Иосиф Сталин, бежавший из туруханской ссылки.

По этой, или по какой другой причине имение уцелело. В доме завели коммуну для беспризорников, но коммуну очень строгую. А в тридцать седьмом году, к двадцатилетию Октября, решили устроить здесь музей революционного движения. Директором назначили молодого даже по революционным меркам Владимира Тукмаркова, сына местной крестьянки. Молва считала, что отцом был Сталин. Вернули уцелевшую мебель, провели ремонт, но дальше случилась война, восстановление, борьба с космополитами. Не до процветания. После смерти Сталина музей жил ни шатко, ни валко – слишком далеко оказался от магистральных путей. В начале девяностых его лишили жалкого финансирования и статуса “памятника истории”, выставили на продажу за совсем небольшие деньги, под конкретного покупателя. Им был местный крёстный отец, депутат и губернатор, но прежде, чем оформить сделку, он отлучился по неотложной надобности в столицу, где его и застрелили прямо у входа в бордель. Нашёлся другой покупатель, тоже из миллионеров во власти, но внезапно исчез. Выехал из дому и исчез. Автомобиль нашли, коллекционный “Роллс-Ройс”, а хозяина – нет. Вот тогда ваш дядя и стал владельцем и дома, и прилегающих гектаров. Никто покупку не перебил, всем было интересно, что из этого получится.

Мы шли неторопливо, и Войкович, убедясь, что его слушают, продолжил:

– Усадьба стоит на меловой породе. На глубине в сорок метров мел практически сплошной, и он подступает к самой поверхности. Плодородный слой почвы тонкий, распашке не подлежит, это не метровые чернозёмы. Для огородных нужд сюда завезено пятьсот тонн чернозёма, размещенных на площади в двадцать пять соток.

Из-за особенностей породы здесь особый микроклимат: земля легко нагревается, воздух идёт вверх, разгоняя ненастье, и потому над усадьбой почти всегда ясно.

Мы подошли к ветряку.

– Ветродвигатель конструкции Прянишникова, изготовлен в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Предназначался для отдалённых гарнизонов. Фёдор Фёдорович его в таком гарнизоне и отыскал, в Туркмении. Максимальная мощность пятнадцать киловатт, практическая – семь-восемь.

– Работает?

– Электронику мы обновили, аккумуляторы, инвертор. А механика – ту на страх делали. Плюс комплект запасных частей – подшипники, лопасти. Думаю, механика сто лет отработает. Или двести.

– Я что-то не заметил в доме ни розеток, ни лампочек.

– А их нет. Чтобы не нарушать дух времени. Фёдор Фёдорович предпочитал дом держать отключённым. Электричество мешает эффективно мыслить.

– Что, впотьмах жил?

– У него отличное… было отличное ночное зрение. А для бытовых нужд обходился свечами и керосиновыми лампами.

– Керосиновыми? А фонарики хотя бы есть?

– Найдем. Я принесу их к вечеру.

Мы зашли в небольшую пристройку рядом с ветряком.

– Вот здесь аккумуляторы, вот распределительный щиток, затем кабели идут в курятник, крольчатник, гараж, на кухню, во флигель… Опять же культиваторы электрические, на аккумуляторах. Мы потихоньку огородничаем,. Чуть-чуть, чтобы своё есть.

– Натуральное? – подсказал я.

– Скорее, местное. Человек состоит из того, что он ест. А если в Чернозёмске питаться, к примеру, аргентинским мясом и египетским картофелем, получится дисгармония.

Мы вышли из распределительной и пошли дальше.

– А вода? Как тут с водой?

– Летом за месяц выпадает тридцать миллиметров осадков. Это здесь, в пределах усадьбы. Тридцать литров на квадратный метр. Площадь крыши над домом триста метров, выходит девять тонн. Собирается в особые цистерны, там фильтруется и используется для всяких нужд. Потери при сборе не превышают десяти процентов. Подобные же сборники на всех службах. Если не хватает – заказываем артезианскую воду в соседнем посёлке. И, конечно, есть запас воды в бассейне, шестьдесят кубов. На всякий пожарный.

Вот, а я плакался, что бассейна нет. Вон он, бассейн изумрудного города. Зеленым был стеклянный купол над бассейном. Сам он, бассейн, не двадцатипятиметровый, даже не десяти. Метров шесть в диаметре. И накрыт стеклянным шатром со стеклянными же стенами – чтобы пыль не попадала или, скорее, чтобы сам бассейн не испарялся. В воздухе сушь.

– Это наш, вернее, ваш бассейн. Архитектор Беркович, тысяча девятьсот девятый год. Северная половина глубиной в три с половиной метра, южная – метр двадцать пять. Мрамор, плюс дополнительная гидроизоляция. Если обойдете бассейн, увидите наш Кара-Бугаз, маленький заливчик, на пять кубов. Ничем не закрыт, потому испаряется довольно быстро.

– А зачем?

– Зачем испаряется?

– Нет, зачем он нужен?

– Птицам облегчение. Коршунам, филинам, мелочи всякой. Ближайшая речушка в шести верстах, а тут всё под крылом. Прилетай и пей. Спаиваем пернатых.

Я приоткрыл дверь шатра. Внутри было влажно и тепло. Ну да, парниковый эффект.

– Желаете поплавать?

– Возможно, потом. А сейчас покажите гараж.

В гараже стоял грузовичок-трехтонка, прицеп просто, прицепная цистерна чистая, с насосом (“тонна воды, мы из речки забираем”), прицепная цистерна грязная – (“выкачаем отходы фекального характера, тут двойная канализация, одна – душ, посуда, стирка и тому подобное, идёт после фильтрации в подземную реку, а вторая, фекальная, после биологической обработки – на поля к одному земледельцу, по договору, технические культуры удобряем”). Три легковых автомобиля – моя “шестерка” (“я взял на себя смелость загнать его под крышу”), и две “Нивы”, одна попроще (“Федор Федорович распорядился, что бы мы, я и Анна Егоровна, использовали её для всяких поездок”) другая – “Нива-Шевроле” (“пятнадцать тысяч пробега, на ней Федор Федорович ездил”)

Кроме того, в сторонке стоял мотоблок, тележка, навесные приспособления – “это для огорода”, и мотоцикл “Хонда” на сто двадцать пять кубиков (“практически необъезжен”, куплен по случаю”).

Сведения я запомнил, но усваивать не стал. Позже. После еды.

Накрыли мне в столовой. За огромным столом было неуютно. Нужно будет приказать поставить рядом столик поменьше. Или вообще подавать на террасе.

Прислуживал Войкович. Старался, но тонкостей не знал. Одно слово – учитель. Возможно, стоит ему дать два-три урока.

Еду на тележке дореволюционного вида подвозила Анна Егоровна.

Меню перечислять не буду. Простая здоровая вкусная еда. Местная.

После еды я отправился в кабинет, Войкович меня сопровождал. Я лег на диван и наказал разбудить меня ровно в восемнадцать ноль-ноль, после чего остался один.

Появилось время подумать.

Было о чём.

Начну с людей. Видно, дядя мой очень доверял этим людям, если вот так, запросто оставил в свободном доступе двадцать миллионов и сундук золота. Предположим, и Войкович, и Анна Егоровна были ему преданны, зависели от него, молились на него, но будут ли они преданны мне, будут ли зависеть от меня? С чего бы это вдруг? Или они просто кристально честные люди? Но сказано же: “не вводи во искушение”.

Второе. Нужно связаться с Коваленко, владельцем ресторана, и заявить об уходе. Глупо работать официантом, имея в своем распоряжении двадцать миллионов наличными и пять пудов золота или около того. Особых неудобств Коваленко мой уход не причинит: в ресторанном бизнесе, как и в стране в целом, растёт необходимость в оптимизации, сиречь сокращении штата. Я наверное знаю, что такое планировалось и в “Трактире на Пятницкой”, правда, сокращать собирались не меня, а начинающего официанта, некоего Куткова, парня старательного, но моего уровня пока не достигшего. Что ж, ему повезёт – сократят меня, а его оставят.

Третье – нужно забрать документы из универа. Ну, это понятно. В связи с обстоятельствами непреодолимой силы.

Четвертое – отказаться от съёмной квартиры. Зачем мне снимать убогую, в общем-то, хрущёвку, если за четыре-пять миллионов в нашем Чернозёмске можно купить вполне приличную холостяцкую квартиру? Но останусь ли я в Чернозёмске? Не факт. Ладно, за квартиру уплачено на два месяца вперед, есть время.

Пятое. В принципе я даже могу отправиться в Финляндию. Денег теперь хватит, даже не учитывая золото, а как переправлять золото, я пока не знаю. Но опять – не хочется. Ну не финн я.

Далее о вещах. Если первый пункт из списка имущества, стол, оказался с таким сюрпризом, нужно внимательно осмотреть и другие вещи, причем делать это следует основательно, без спешки. И осмотреть само имение. Возможно, оно куда более ценное, чем я поначалу представил. Ведь и о письменном столе я думал, как о громоздкой вещи, не более, а оно как вышло…

А как оно вышло? Стол и сундук – это своего рода вариант камня на распутье. Хочешь – бери деньги, возвращайся в Чернозёмск и продолжай жить, как жил, с поправкой на миллионы. При умеренной рачительности, их хватит на то, чтобы и университет завершить, и устроить скромное счастье. Но можно и остаться здесь, перед книгой с белыми листами. Писать свою судьбу. Наверняка подстерегают опасности, недаром же рядом с книгой револьвер, а там как напишется, так и будет.

Я задремал. Тут и недосып, и обед, а больше всего – покой. Тишина. На много вёрст кругом никого, кроме слуг, которых, как и положено господам, я отдельно от себя не считал.

Но проснулся по армейской привычке за минуту до назначенного срока, и встретил Войковича сидя.

– Изволите брать ванну? – спросил он.

– Изволю брать душ, – ответил я, памятуя о засушливости мест.

То, что смены белья я не захватил, помехой не оказалось. Дядюшка обо всем позаботился. Бельё, одежда разная – прогулочная, представительская, тренировочная, охотничья, туфли, берцы, кроссовки, кеды, перчатки, кепи, шляпы. Длиннополое пальто. Дублёнка. Шуба лисьего меха. Парка на гагачьем пуху. Целый чулан одежды. Гардероб.

– Всё по вашей фигуры подбиралось, у Анны Егоровны глаз-алмаз. А если что – поправит вмиг.

Поправлять ничего не пришлось, фигура у меня стандартная. Или, как пристало говорить барину, классическая. По совету Войковича, который явно ностальгировал по восьмидесятым, я выбрал джинсовый прикид. Не застиранно-дырявый, по сегодняшней провинциальной моде, а будто с иголочки, наилучшего качества, в подобных костюмах знаменитые артисты или поэты советских времен выступали перед публикой на стадионах. Евтушенко или Высоцкий. Сам-то я тех выступлений не застал, конечно, я тогда даже не родился, но видел фотографии в старых журналах, которые читал за годы службы. По восемь раз каждый. Новых-то журналов не завозили, вот и читал, что было.

Освежённый и обновлённый, я поднялся в мезонин, надеясь позвонить в Чернозёмск, но телефон показывал одно деление, да и то непостоянно, явится и растворится.

– Обыкновенно мы звоним по спутниковому телефону, хотя, признаться, ваш дядюшка не жаловал ни телефоны, ни интернет, считая их игрушками Большого Брата, – сказал сопровождавший меня Войкович.

– Что ж, позвоним по спутниковому, – сказал я.

– Могу я спросить, по какому делу?

Я рассказал.

– Возможно, вы предпочтёте поручить хлопоты “Николаеву и сыновьям”, им это привычно.

– Да, это проще, – согласился я. – Где же спутниковый телефон?

Он оказался в жестяной коробке, коробка завернута в освинцованную резину, и аккумулятор хранился отдельно. Паранойя, так паранойя.

Я вспомнил, что номер юридической конторы у меня где-то в бумагах, но искать не пришлось, номер был в памяти телефона. Мне не пришлось даже раскрывать рот: Войкович и позвонил, и распорядился чрезвычайно дельно. И насчёт универа, и насчет ресторана, наказав непременно взять характеристику (это было моё пожелание, характеристика хорошего ресторана стоит дорогого, а что будет со мной послезавтра, я не знал), и насчёт предупредить хозяина квартиры, что через два месяца она будет свободна. Связь была громкая, и я слышал – “разумеется, сделаем. Что-нибудь ещё?”

Войкович посмотрел на меня, увидел, что ничего более пока не требуется, и закончил разговор.

– Кто обычно живёт в мезонине? – спросил я.

– Ваш дядя и живёт, то есть жил. Вид из окон ему нравился.

– Хорошо. Положим, дяде нужно было что-то вам поручить. Или просто позвать. Он что, кричал? Или звонил по спутниковому телефону?

– Не совсем. Он свистел в свисток. Свистнул один раз – нужен я. Свистнул дважды – Анна Егоровна. Частые свистки без счета – всех наверх! – и он протянул мне серебряный свисточек на цепочке. – Разумеется, свисток продезинфицирован.

Я дунул – и ничего не услышал.

– Инфразвук.

– Но как же вы слышите?

– Практика. Вы тоже научитесь. Если захотите.

– И далеко слышно?

– На двести шагов.

– А если дальше?

– Что ж, тогда можно протрубить в рог. Если отсюда, с балкона мезонина, слышно на пять километров, – и он показал мне на охотничий рог, висевший на стене.

– Не очень удобно, – заметил я.

– Вашего дядю устраивало. Разумеется, мы можем использовать рации, но Фёдор Федорович считал, что минутный разговор по рации действует на мозг, как рюмка самогона. Нарушает эффективность мышления.

– А если десять минут поговорить?

– Эффект не нарастает, – видно было, что Войкович серьёзен.

– А как насчет шапочки из фольги?

– Этот дом в некотором роде и есть шапочка из фольги. Под штукатуркой – мелкоячеистая сеть, потому электромагнитные волны внутрь практически не проникают. Единственное исключение – мезонин, если окна открыты, вот как сейчас. А закрыть ставни, та же клетка Фарадея.

– И не страшно – в мезонине с открытыми ставнями?

– Федор Федорович любил повторять, что не всякий свист в степи – пуля. Одно дело, когда высокочастотный источник приставлен прямо к голове, другое – если он в Кунгуевке. Или в космосе.

Я посмотрел вверх, на небо. Над усадьбой парил коршун.

– У нас есть крохотная дубрава, вы её, должно быть, видели. Там и гнездятся парочка коршунов, – пояснил Войкович.

– Цыплят не таскает?

– Цыплята и куры под сетью. Они, коршуны, больше по грызунам. В степи их много, грызунов.

– А филинов здесь случайно нет?

– Из соседней рощи прилетают, – невозмутимо ответил Войкович. – И воду попить, и поохотится.

Я начал уставать от его присутствия. Он, похоже, это уловил и сказал:

– С вашего позволения, я займусь по хозяйству. Постель вам приготовит Анна Егоровна и в спальне, и мезонине. Или есть другие пожелания?

Я заверил, что достаточно постелить в спальне. А других пожеланий пока нет.

И мы расстались.

Если и кабинет, и бильярдная напоминали музейную экспозицию из жизни помещиков-крепостников, то мезонин, скорее, представлял себе жилище прогрессивного советского писателя в представлении художника шестидесятых годов. Он, мезонин, круглый (причуда, но помещики и прогрессивные советские писатели позволяли себе причуды), делился на две полузалы. Северную половину и южную. Метров по тридцать в каждой половине. Или по тридцать пять, пи эр квадрат пополам.

Я был на южной стороне. Ход на круговую террасу опять же с крышей зелёного стекла. Полукруглые стены покрыты панелями светлого дерева. Белые жалюзи на окнах – узких, по шести штук на полузалу, как часы на циферблате. Крепкие внутренние ставни. Золотистые портьеры на светло-желтых карнизах. На светлом письменном столе механическая пишущая машинка “Любава” белого корпуса. Полукресло перед столом, два стула рядом. Небольшой, на полторы сотни книг, стеллаж. Избранная русская классика – от Карамзина до Трифонова. И, конечно, хороший диван светлой кожи, диван, преобразующий обычную реальность в социалистическую. На особой подставке – скульптура. Хищная птица, похоже, орёл-ягнятник или халзан, распростёр крылья и, вытянув голову, смотрела строго на юг. Метра полтора, между прочим, полезной площади отнимает. Позолоченная бронза? А вдруг золотая?

Небольшой телескоп-рефрактор, объектив в сто пятьдесят миллиметров. Подставка с часовым механизмом. Стульчик низкий, но с удобной спинкой.

Я вышел на балкон, сошёл на крышу – стеклянную, но стекло особое, закалённое, с нарочитыми бороздками, по которым, верно, стекали небесные воды в особенные баки. Закалённое, не закалённое, а я вернулся на террасу. Мало ли. Отсюда вид открывался замечательный. Изумрудным шатром виделся бассейн. Открытый крохотный прудик птичья поилка-купалка. Виноградник. Огород. Ворота вдалеке, но не в таком уж и далеке.

Захотелось по-ноздревски воскликнуть, что всё, что до леса – моё, и лес – мой, и за лесом тоже – моё. Эк меня раззадорило! Горожанину, поди, кажется, что шестнадцать гектаров – королевство, а селянин знает, что это лишь на зубок. У Чехова, писателя великого, но ни разу не богача, имение Мелихово было вдесятеро больше. И то – не процветал, едва при своих оставался. Сам-то он, положим, в агрономии был профаном, душой не к земле, к высокому стремился, но батюшка его, занимавшийся поместьем, был хозяином жестким. Ан – бесприбыльное получилось дело, приходилось торговлишку пристёгивать, чтобы в ноль выйти, без убытка пожить.

А ныне… Техника дорогая, горючка дорогая, семена дорогие, удобрения дорогие, кредиты дорогие. А посредники… А власти… Власть белая, власть серая, власть чёрная, и каждая требует – дай, дай! А не то худо будет!

Тут я устыдился. Ещё вчера утром не имел ни клочка земли, а сегодня готов стенать, мол, маловато. Да на что мне вдесятеро больше? Что я и с этой землёй делать буду?

Любоваться? Любоваться, это, конечно, хорошо, а налоги? А плата слугам (понятие слуги уже не смущало мой ум)? Надолго ли хватит моих миллионов? И дядя, дядя – чем он жил, зарабатывал пропитание и всё остальное?

Проще всего спросить Войковича, но я решил погодить. Попытаться самому раскрыть тайну – если, конечно, есть какая-то тайна.

Солнце тем временем клонилось к горизонту. Время в праздности летит быстро.

Я вернулся в мезонин и прошел на другую половину. Северную.

Здесь было прохладнее, хотя в крайние оконца солнце и заглядывало. Но и мебель тёмная, и панели чёрного дерева создавали иллюзию тьмы. Хотя почему иллюзию? Тьма и есть. Полуночная сторона мезонина.

И стол был черный, быть может, даже эбеновый. И опять орёл, но теперь серебряный. Просто Минводы какие-то.

Диван, чёрный близнец южного. И стулья с тёмно-фиолетовой обивкой. И стеллаж с книгами в чёрном переплёте.

Я пригляделся. Ленин – но не в синем общедоступном издании, а переплетён особо, на заказ. То ж и Сталин. У нас в гарнизонной библиотечке соседствовали оба, и обоих я прочитал. “Капитал” Маркса – его, признаюсь, не сдюжил. Даже обидно. Ведь впервые “Капитал” публиковался во французской рабочей газете, и писался языком, понятным рабочему. Или я путаю?

Посмотрел дальше. “Спутник партизана” сорок второго, наставления по снайперскому делу, рельсовой войне, “Тактика и стратегия ведения допроса”, опять же сорок второго года… Специфическая библиотечка.

А пишущей машинки на столе не было. Был чёрный ящик. Если в нём то, о чём я думаю…

То.

Хрустальный шар. Не из тех китайских шаров, что продаются в лавках магии вместе с пластиковыми черепами и чучелами сов, зачастую тоже пластиковыми. Нет, это был заслуженный шар из кварца, размером с подмосковную дыньку. На подставке чёрного дерева.

Теперь я начал догадываться. То есть догадывался я и раньше, один бурьян перед воротами чего стоил, но вот оно, подтверждение. Лошадь ведут на свадьбу не водку пить. Уж если дядюшка подобрал мне гардероб по мерке, то и дело тоже подобрал. По способностям. Ну и шар подобрал тоже. Вполне возможно, что и китайский, только не современной работы, а времен династии Шан. Хотя это совершенно не важно.

Шар вместе с подставкой я вернул в ящик. Остыть нужно. Настроиться. Обрести душевный покой. А для обретения душевного покоя нет средства лучше прогулки по окрестностям.

Я спустился вниз, вышел из дома. Земля и в самом деле тёплая. Воздух тянет ввысь, будь я чуть полегче – полетел бы. Но – не полетел. Потому что шагал осторожно, по въевшейся за армейские годы привычке: на незнакомой местности смотри в шесть глаз. Вот я и смотрел, куда ступаю. И смотрел по сторонам. И смотрел вверх. И оглядывался. Немного утомительно, зато жив. Правда, подкрадываться было некому. Степь. Но и в степи могут водиться тигры и драконы.

Я шёл и шёл, внимая природе. Возвышенность хоть и невелика, а позволяла видеть далеко – как солнце продавливает горизонт, как два самолета чертят параллельные прямые у того же горизонта, как полетел к дубравке коршун, как яркая звезда, Венера или Сириус, открыли ночь, – и нечувствительно оказался у границы моего поместья. Канавки с пологими краями. Опять взыграла ноздрёвщина, хотелось полей, лесов и рек, но я её, ноздрёвщину, быстренько придавил. Лесов мне не хватает, понимаешь. Лесной фонд покамест казённый, потому непродажен и неукупен. Хотя для нужного человека могут, пожалуй, сделать исключение, но кому нужен я?

Я раздумывал, идти ли дальше, нет. Решил – чуть-чуть можно. Сумерки сгущались, но до полной тьмы было время.

Перепрыгнул через канавку, и во время коротенького прыжка в груди замерло, будто во сне летаю. От свежего воздуха, верно. От лёгкости.

Прошёлся и по чужой земле. Ладно, не чужой, федеральной. Приблизился к лесу, но остановился. Что в степи полумрак, в лесу – тьма. Можно и лицо разбить, и глаз потерять запросто. В степи ногой в чужую норку угодить, и хорошо, если только растяжением связок обойдется. Нет, при малейшей возможности ночь следует проводить в своей норе.

Я ещё раз вгляделся в дальнюю даль. А потом в даль ближнюю. Где-то шагах в двухстах показалось, будто стоит девушка в сарафане, стоит и манит рукой, иди, мол, ко мне. Конечно же показалось. И темно, и далеко, и откуда здесь девушки, да ещё в сарафанах, и, опять же, зачем им я нужен?

Просто показалось, и всё тут.

Я решительно, назло мороку, повернулся и зашагал домой. Еле-еле разглядел канавку, и то скорее мышечная память подсказала. Прыгнул обратно – с тем же чувством полёта во сне.

Где-то на пути к бассейну увидел странное: на земле медленно двигались синие огоньки. Спиралью. Как водоворот. Крохотные, как звезды Утиного Гнездышка. Водоворот этот был метра два в поперечнике. Я нагнулся, даже встал на четвереньки, пытаясь разглядеть, что же это тут светится. Не сумел. Решил, что светлячки, только очень маленькие. Может, они в Красную Книгу занесены, или даже пока не открыты.

Я осторожно обошёл водоворот, стараясь не раздавить чудесных насекомых. Сколько я при этом раздавил нечудесных, в счёт не идёт.

Уже у бассейна меня встретил Войкович, с фонарем. Такой фонарь ненаправленного действия, кампусный. Тебя все видят, а ты лишь метров на пять. Ну да, он специально такой и взял, чтобы я его издалека углядел. Мы дошли до барского дома, ну, то есть просто до дома, и Войкович передал мне фонарь, сказав, что аккумулятора хватит на тридцать шесть часов непрерывной работы, а когда вот тут замигает красный огонёк, значит, требуется подзарядка, и он тогда возьмет и зарядит от ветряка. Потом дал ещё два фонарика, мелких – один налобный, другой ручной, с направленным светом.

– А керосиновая лампа? – спросил я.

– Есть свечи. В каждой комнате. Могу принести и керосиновую лампу, но если у вас нет навыка обращения с ней, то, возможно, стоит отложить лампу на завтра?

Я согласился. Керосин, стекло, фитиль – все это лишняя морока. Зачем она, когда светодиодный фонарь давал достаточно света, особенно в помещении. Как дюжина свечей.

Войкович проводил меня до спальни, где рядом с кроватью стояла тележка с холодными закусками, а на массивном столике тяжелый стакан, бутылка водки и бутылка коньяка.

– Коньяк – продукт местный. Ну, пусть бренди, но дядюшка ваш именовал коньяком. Виноград свой, бочки натурально дубовые, опять же из местных дубов. Водку делает Анна Егоровна, преотличная водка. Из районной пшеницы. Если у вас другие предпочтения, могу принести вино. Дядя ваш употреблял перед сном обыкновенно водку, иногда коньяк.

Я ответил, что довольствуюсь тем, что есть, а там посмотрим. И да, дом на ночь запирают?

– Разумеется. Он же был заперт, когда вы приехали. Хотя чужих здесь давно не видели, но порядок есть порядок. Ваш дядя и оружие часто при себе держал, револьвер. Для порядка. Хотя ни разу на моей памяти не выстрелил.

– Это хорошо, – ответил я чистую правду. Блажен муж, которому нет нужды стрелять из револьвера.

Войкович ушел, пожелав напоследок спокойной ночи.

Он ушёл а я остался.

Нет, спать я не собирался, пока, во всяком случае. И водку пить тоже не собирался – ни свадеб, ни поминок в пределах видимости нет. А просто так пить пока не выработалась привычка.

Я посидел пять минут на кровати, не очень уж и широкой, рассчитанной на здоровый сон одинокого человека, сидел, оглядываясь по сторонам. Чёрная шёлковая пижама, и шёлк натуральный. Хотя вряд ли местный. Хотя кто этих Карагаевых знает.

По сторонам стояла тяжёлая мебель натурального дерева, всё тот же девятнадцатый век: ни пластика, ни древоплиты. На полке пара подсвечников, каждый на две свечи. Подсвечники серьёзные, чугунного литья, такими шулеров бить удобно. Свечи на месте. Щипчики для снятия нагара. Спичечница – для наших дней редкость.

Я осмотрел кампусный фонарь. Основательный. Не из дешёвых. Ага, есть три режима работы. Поставил на экономный, стало светить втрое тусклее. Поставил на сверхэкономный – свету в полспички. Вернул на экономный.

Стал испытывать налобный. фонарь Четыре режима – стандартный, экономный, красный и зеленый. И, наконец, ручной фонарь. Кисть продел в петельку. Режимов только два – яркий и очень яркий. Поспешил выключить и стал заново привыкать к полутьме.

Сколько не оттягивай, а дело нужно делать.

Взял кампусный фонарь и вышел в коридор. Во имя стиля лучше бы зажечь свечи и идти с подсвечником в высоко поднятой руке, но я пока не знаю, есть ли в доме сквозняки. Кампусный фонарь не задует ни неожиданный ветерок, ни бойкое приведение. А в этом доме привидения есть. И это не фигура речи, не украшательство. Я их чувствую, привидения. Ну, или то, что принимают за привидения.

Но сейчас не они не давали мне спать. Время не пришло, взаиморасположение небесных светил не привиденческое.

Я поднялся в мезонин, зашёл в полуночный зал, достал из футляра хрустальный шар, поставил перед собой на стол, сам сел в кресло. Фонарь перевел в спичечный режим, а потом и вовсе выключил. В окнах августовская ночь в фас и профиль. Звёзд много, луна явится сразу после полуночи. Будем ждать, недолго уже.

Вокруг жизнь. Стрекот цикад, уханье филина, рокот ветряка, шелест травы. Слух потихоньку очищался после городской сажи. Да и сам зал, верно, играет роль акустического усилителя.

На востоке посветлело, а потом и месяц поднялся, стареющий.

Что ж, пора.

В хрустальном шаре, освещенном звёздами и луной, заклубилось марево. Что оно клубится в моем сознании, а шар – это лишь экран, проекция, не столь и важно. Важно другое – что я в этом мареве увижу.

Мудрить не стану, пойду классической тропой. Настоящее время. Ну, о ком думаю я, смотреть не стану. Потому что смотреть, в общем-то, некого. Ольга? Лучше не надо. Известно ведь, не хочешь узреть неприятное – не подглядывай. Ну, как не одна она, Ольга?

А вот разглядеть тех, кто думает обо мне, всерьёз думает, напряжённо, следует обязательно. Если таковые существуют.

Существуют?

Существуют.

Но сие не в радость. Меня хотят либо убить, либо посадить на цепь. Очень хотят. На уровне готовности номер один. Что любопытно – совершенно незнакомые мне люди.

Интермедия

Обезличенный кабинет начальника не слишком большого, но и не совсем уж маленького. Перспективного майора, быть может, даже подполковника. Или из штатских того же чина. В кабинете ничего лишнего: стандартная мебель, портрет на стене, недорогой кондиционер. Что недорогой, ясно по дребезжанию, но оно, дребезжание, похоже, всех устраивает, иначе бы давно выключили: ночь, жары нет, скорее, наоборот, прохладно.

На казённом столе – бутылка водки, баллон минералки, корнишоны, мясная нарезка, всё – едва тронутое. Пакет эконом-магазина. Заглянет кто – увидит, что люди снимают напряжение после серьёзной работы. Но никто сюда просто так не заглянет. Кроме автора.

За столом трое, возраст от тридцати до сорока. Одеты, как и полагается перспективным майорам в штатском. Для удобства назовём их Решительный, Осторожный и Умник, тем более что и выражение лиц, и мимика, и движения, и речь этих персонажей тому не противоречат.

– Нужно было его грохнуть ещё тогда, – сказал Решительный.

– Когда – тогда? – спросил Осторожный.

– Да хоть вчера.

– Тогда сегодня мы бы скидывались на венок, – отрезал Умник.

– С чего бы это? Он нам не друг и не родственник, – возразил Решительный.

– Тебе бы скидывались. Забыл, с кем дело имеешь?– Умник посмотрел на Решительного, словно прикидывая, достоин ли тот хорошего венка, или годится подержанный, которыми задешево торгуют кладбищенские воры.

– Прям уж мне… Я ж не сам. Нашли бы человечка, – возразил Решительный, но без былого напора.

– Человечка бы мы, очень может быть, что и не нашли бы никогда. А вот отдавший приказ… Помните, как умирал Гочланков? Такой смерти хочется? – по Осторожному было видно, что он – помнил.

– Ну, так тогда сработал Старик, зверь матёрый. А этот – желторотик, щенок подращенный, а по жизни полустудент-полухалдей, – Решительный всем видом выказывал презрение к желторотику.

– А можно поподробнее? – спросил, а на самом деле приказал Умник.

Решительный вздохнул, как вздыхает двоечник, вызванный учительницей к доске, мол, сколько можно, марьсемённа, всё меня да меня, всё Пифагор да Пифагор, но начал бодро:

– Триаршинов Иван Петрович, одна тысяча девятьсот девяностого года рождения, родители – отец инженер, мать – медсестра. Учился в средней школе номер два города Иркутска, среди учителей и одноклассников считался мальчиком со способностями выше среднего, но и только. В возрасте пятнадцати лет лишился родителей – те погибли в авиакатастрофе…

– Какой катастрофе? – перебил Умник.

– Рейс SB1778 Москва – Иркутск, самолет после посадки выкатился за пределы взлетно-посадочной полосы и врезался в гаражи, погибло сто двадцать пять человек, плюс шестьдесят три человека ранены, – без запинки продолжил Решительный.

– А фигурант…

– Он не летел этим рейсом, а проводил лето в лагере отдыха. Был взят дядей, братом матери, Леонардом Альбертовичем Кантом, жителем города Павловска Ленинградской области. В сентябре поступил в профтехучилище номер шестнадцать по специальности “Организация обслуживания общественного питания”, уже во время учебы работал в кафе и ресторанах города. В восемнадцать лет был призван в армию, отслужил срочную, затем пять лет контрактником, вышел на гражданку два года назад в звании старший сержант.

– А где служил-то? – спросил осторожный.

– Во внутренних войсках, – продолжил Решительный. – ВЧ такая-то.

– И что он делал в этой ВЧ?

– Это закрытые сведения, но через свои источники удалось узнать: охрана и сопровождение особых объектов. И не спрашивайте, что за объекты: тут нужен доступ самого высокого уровня. Можно, конечно, сделать запрос, но улита едет, где-то будет. Плюс возникнет вопрос, зачем нам это? И, как знать, не возьмутся ли за любопытных?

– Ладно, ладно, – сказал Осторожный.– Старший сержант, он и есть старший сержант. До старшего сержанта дослужиться можно путями простыми.

– Тогда я продолжу? – спросил Решительный, и, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Поступил на дневное отделение биологического факультета Чернозёмского университета.

– А к нам его каким ветром занесло? Родные, близкие? – перебил Умник.

– Таковых не выявлено. Если, конечно, не считать ФФ.

– Отчего ж не считать? Вот тут, похоже, самое время посчитать – сказал Умник, словно носом ткнул в очевидное. Но Решительный не поддался и продолжил, как ни в чём не бывало:

– Учился хорошо, хотя и не из первых. Сразу начал по вечерам подрабатывать в ресторанах, сначала в “Петровском”, а затем в “Трактире на Пятницкой”. И в университете, и в ресторане характеризуется положительно. В рамках оптимизации лишен бюджетного места в университете с правом перехода на коммерческое обучение.

Проживает в съемной квартире, владеет автомобилем “Жигули” шестой модели выпуска две тысячи пятого года. На карточке сбербанка двадцать восемь тысяч рублей. В отношениях с Ольгой Вилорайнен, которая, впрочем, вместе с родителями отправляется в Финляндию.

– Это те самые Вилорайнены? – спросил Осторожный.

– Те самые, те самые. Других в Чернозёмске не найти, – и Решительный закрыл перед собой невидимую папочку, дав понять, что это – всё.

– Негусто, – сказал Умник. – Словно в райотделе полиции готовили.

– А там и готовили, – простодушно сказал Решительный. – Триаршинова никто специально не вёл, кто он ФФ, четвероюродный, что ли, племянник. Со степенью такого родства насчитывается более шестисот человек – это с доказанной степенью. А всяких случайных родственников – кто знает? Триаршиновым стали заниматься вплотную лишь узнав, что ФФ завещал ему усадьбу. Причем завещал через обязанных ему людей. Потому, что успели собрать, то и успели. У нас же после всех пертурбаций штаты – я, да полтора землекопа в подчинении. Причём ни меня, ни моих землекопов от прямой службы никто не освобождал.

– А какая у тебя прямая служба? – спросил Умник, будто не знал.

– Служба у меня и опасна, и трудна – борьба с коррупцией в рядах борцов с коррупцией, – ответил Решительный.

– Да, крепко, – непонятно, к чему относились слова Осторожного, к сути службы или к тому, что её поручили Решительному.

– У вас там и генералы, бывает, в окно прыгают, – добавил умник.

– Это называете дефенестрация, – ответил Решительный. – Да что генералы, бывает, и царей того… за ноги и в окошко.

– Это ты про какого царя говоришь? – оживился Умник.

– Это я про Дмитрия Иоанновича, проходящего под кличкой Григория Отрепьева.

– Мы отклонились, – осторожно сказал Осторожный.

– Ну, приклоняйтесь, – решительно сказал Решительный. – Надумаем убрать – будем убирать, людей, которых не жалко, найдём, есть шанс, что и получится. А надумаем наблюдать – будем наблюдать, не в первый раз.

– Будем наблюдать. Пока, – подвел итог Умник. – В полной готовности. И, кстати, халдей – это маг и волшебник, смертельно опасный для недругов. Так пишут в умных книгах.

4

Предсказатель погоды достался мне бонусом. В память об армии. Случилась пустяковая контузия, два дня в госпитале, две недели “лёгкая служба”, и в строй по полной. Функционально не проявляется, иначе кто б меня держал, на контракте-то. Все нормативы выполнял по первому разряду, мог бы, верно, стать и мастером по военному пятиборью, ладно, кандидатом, да только наше подразделение в соревнованиях не участвовало. То одно задание, то другое. Мешало соревноваться.

Но я и практически, и теоретически здоров, вот только утром голова побаливает. Если сильно – к грозе, если умеренно – к дождику и ветру, если чуть-чуть – к ясной погоде. А часам к десяти, много к полудню боль проходит. Во время службы о болях я помалкивал, конечно. А на гражданке помалкивал и подавно, кому это интересно?

Сегодня голова не тревожила совершенно. В смысле – не болела. Мысли, конечно, беспокоили, как не беспокоить, но это другое. Да и мысли были всё больше ясные, толковые. Утвердить план и выполнять его по пунктам. Первое. Обследовать дом. Второе. Обследовать весь участок. Третье. Подумать.

Сделал упражнения, комплекс номер два. Пробежался по границе участка, то есть вдоль канавки три круга – около шести километров. Поплавал в бассейне. Позавтракал остатками ужина. И приступил к выполнению плана.

Сел за дубовый двутумбовый стол, подул в неслышимый свисток, и у явившегося Войковича спросил:

– Скажите, что есть в доме того, что я должен знать обязательно и сразу, а что может и подождать?

– Дом сам подскажет, когда и что, а если вам требуется нечто конкретное, то лучше сразу спросить у меня. Или у Анны Егоровны.

– Вам знакомо содержимое сундуков? – я показал на три сундука, стоящие по углам.

– Знакомо. В этом – он показал на пиратский сундучок, – мобильный запас золота. В том, что слева от вас – набор целебных мазей и микстур. А в комоде, что у двери, ничего нет. Пустой.

– Мобильный запас золота? – переспросил я.

– Точно так. Среди определенного рода кругов принято расплачиваться за определённые же услуги не бумажными деньгами, а золотом.

– Федор Федорович расплачивался золотом?

– Чаще с ним расплачивались золотом, – ответил Войкович.

– А мази и микстуры? Не лучше ли хранить в холодильнике, а не в сундуке?

– Электрохолодильников в усадьбе нет вообще. Мы пользуемся ледниками, их у нас два, большого мороза и малого. Но и мази с микстурами запросто не портятся, как не портится коньяк, да и сундук это не простой, а айдар-толбас, в котором можно хранить вещи сколь угодно долго. Пустой комод тоже айдар-толбас, так что если вам вдруг понадобится сохранить что-то нестойкое, лучше места не придумать.

– А сундук с золотом?

– Сундук с золотом – просто сундук. Крепкий, окован тяжелым железом, но вот хранить в нем простоквашу, звёздный снег или шаровую молнию не стоит. Испортятся.

Про звёздный снег и шаровую молнию я спрашивать не стал. Не время. Я спросил про стратегический запас золота.

– Он находится в хранилище, в подземных этажах.

– И много там золота?

– Точно не знаю, полагаю, что достаточно, – ответил Войкович.

Достаточно для чего? Но спросил я другое:

– Можно посмотреть?

– Разумеется, вы же хозяин, – но особого энтузиазма в голосе Войковича я не расслышал.

– Тогда я хочу посмотреть подземные этажи.

Мы вышли в вестибюль, где в особливом шкафу

Войкович взял пару керосиновых ламп, “Летучая мышь”. Ну, заодно поучусь и обращению с лампами.

Мы начали спуск.

– Это нулевой уровень, – сказал Войкович, при скудном свете сверху зажигая лампы. Одну дал мне. Перед нами была двустворчатая дубовая дверь с железными полосами для вящей прочности. А у меня – ключ, который я взял по совету Войковича.

– Нулевой уровень первоначально использовался для хранения предметов из тех, что выбросить жалко. Античердак. Сейчас здесь хранятся экспонаты музея.

– Их никуда не забрали?

– Не нашлось желающих. Всем музеям подобного рода не до жиру.

Ну да. В тусклом свете я различил картины, расставленные по особым стойкам, как велосипеды. Самих полотен не видно, они упакованы, но на некоторых, которым в стойлах не хватило места, можно было рассмотреть надписи “Ленин в Разливе”, “Калинин встречается с доярками”. В девяностых на подобные картины спрос упал. Сейчас, пожалуй, снова растет.

Неподалеку на полу стояли бюсты. Маркс, Ленин, Сталин. Большие бюсты.

– Бронза? – спросил я.

– Бронзовые распродали, ещё музейцы. Чугун.

Я поёжился.

– Плюс восемнадцать, – сказал Вергилий.

Мы вернулись к лестнице, спустились ниже, я отпер новую дверь.

Минус первый уровень ничем не поражал. Повсюду стояли длинные пустые полки – и мощные опоры, поддерживающие дом.

– Прежде, ещё при графах Карагаевых, здесь хранили вина. В бутылках. Вино, бренди, виноградная водка, шампанское. Всё – из местного винограда. После революции, правда, виноградники пропали, и пропали надолго. Пятнадцать лет назад ваш дядя начал экспериментировать, но, конечно, в миниатюре.

И в самом деле, около тысячи бутылок заполнили лишь малую толику помещения. Я взял одну. И бутылка, и этикетка были самыми простыми. Никаких дизайнерских находок. Пробка, тем не менее, настоящая.

Я вернул бутылку на место.

– Больше смотреть на этом уровне нечего?

– Разве что гигрометр. Плюс двенадцать. Влажность пятьдесят семь процентов. А больше нечего, – подтвердил Войкович, и мы вернулись к лестнице и её дверям.

Минус второй уровень можно было использовать, как кинозал. Или как бомбоубежище. Длинные скамейки поперек большого, на весь уровень зала. Человек двести поместятся. И пара отдельных комнат-клетушек, в роли туалетов.

– Так и есть, с конца сороковых тут было бомбоубежище, – подтвердил мою догадку Войкович.

– Неужели в музее было столько работников?

– Нет, но по эвакуационным планам здесь собирались разместить областной партархив. С работниками.

– Двести работников?

– Двадцать. Но скамейки стоили недорого, вот и поставили с запасом.

Я пригляделся. Недорого, значит, недорого, но выглядели они добротно.

– Немецкая работа, – пояснил Войкович. – Военнопленные делали, в двадцати километрах отсюда, на станции Болотной были столярные мастерские, там пленные и работали.

Те же плюс двенадцать.

– А не замерзнут архивариусы?

– Напротив, тут главное отвести тепло. Двадцать человек по две с половиной тысячи калорий в сутки… А если шестьдесят человек?

Спустились ещё ниже.

– Глубоко копал граф Карагаев, – заметил я.

– Копали мужики.

– Крепостные?

– Нет, граф нанял артель. Вернее, граф нанял архитектора-немца, Маллера, а тот – команду строителей. Вышло недёшево, но Карагаев считал, что оно того стоило.

– Откуда вам это известно?

– Из дневников Карагаева. Они были спрятаны на последнем уровне.

– И я могу их почитать?

– Конечно. Теперь они в шкафу в кабинете Федора Фе… в вашем кабинете. Третья полка. Почерк у графа, правда, не из лучших, да и писал он по-французски.

– Ах, по-французски…

Минус третий уровень был темным. Казалось бы, какая разница, ведь и окон, и других источников света не было ни на нулевом, ни на минус первом уровне. Однако здесь свет “Летучих мышей” не доставал до противоположной стены. Я даже фитиль вывернул посильнее – всё равно не доставал.

– Просто всё выкрашено вулканическим пеплом. То есть краской на основе вулканического пепла.

Я подивился, что это за краска, но спрашивать опять не стал. Учительские манеры Войковича продолжали утомлять.

А краска и в самом деле замечательная. Стену я разглядел только с трех шагов.

Те же опорные столбы, наверху – балки-перекрытия. Как в детской страшилке – всё чёрное-чёрное. А на каменном полу – чёрные ящики. Одни похожи на гробы, другие – просто прямоугольные, но все – не слишком большие. Два сильных мужика поднимут, если, конечно, они не набиты золотыми слитками. А если набиты, то не поднимут. Тут приспособление нужно, особые тележки. Хотя и с тележками как такой груз тащить?

– Здесь, то есть дальше, имеется подъёмная машина. Ещё со времен графа Карагаева, – опять угадал мои мысли Войкович.

– Паровая машина?

– Нет, какое. Одна лошадиная сила. Система блоков, позволяющая поднимать – и опускать – двадцать пудов. Медленно, но и время было неспешное.

– А сегодня?

– Сегодня электромотор в два киловатта.

– Что-то я не заметил лифта в доме.

– А он и не в доме. Ход идёт под углом, и выходит в тридцати метрах. Так даже удобней на случай бомбардировки выбираться, если дом обрушится.

– Ну, после бомбардировки ветряк вряд ли уцелеет.

– Так можно самому. Ноги, руки, голова. Потихоньку, полегоньку. В пятидесятые и шестидесятые проводили учения. Теперь-то нет.

– Но вы пробовали?

– Когда-то. На всякий случай. Ничего невозможного.

Мы медленно шли среди ящиков.

– Кстати, а что в этих ящиках хранится?

– Запасы на случай войны. Я уже говорил, сюда планировали эвакуировать партийный архив. Но архивисты должны были не просто сидеть на бумажках, а всемерно поддерживать авторитет советской власти. Словом и делом.

– То есть это были бы военные люди.

– Несомненно. Штатских архивариусов оставят в городе, а сюда – архивариусов боевых. Тут есть небольшая типография, оружие, боеприпасы, амуниция и всякое другое-третье, необходимое, чтобы подавить всякие нездоровые выступления людей, которым вдруг помстится, что если ядерная война, то и власти конец.

– И золото?

– И золото. Да ещё дядя ваш потом добавил, – но как добавил, зачем и сколько, не сказал.

– Но почему потом это не забрали – оружие и прочее…

– По документам – забрали. Но оставили. Бензин продали налево, это ж начало девяностых.

– Но это же оружие…

– Тяжёлый авианесущий крейсер «Киев» был продан неустановленному лицу за полтора миллиона долларов. В начале девяностых. При стоимости в миллиарды. Так что всякая мелочь… По документам – передали в помощь братскому афганскому народу ещё при Горбачёве.

– Но зачем они дяде?

– Он решил, что избавляться от подобного груза себе дороже. Сразу начнется расследование, глядишь, и покупку имения признают незаконной. Лишние хлопоты. Да и кто знает, что будет завтра. Пусть уж здесь полежит. Темно, прохладно, сухо, никого нет. Лучшего места для хранения и придумать трудно.

Мы тем временем продвигались среди ящиков. Не все они стояли на полу, большей частью на стеллажах, а стеллажи большие, по пять ярусов.

– Тоже дуб?

– Лиственница, – вопреки обыкновению коротко ответил Войкович.

– Нужно вскрыть ящик-другой. Посмотреть.

– Как скажете, – он отошел в сторонку и вскоре вернулся с инструментами: ломиком-гвоздодером и молотком.

– Которые ящики требуется открыть?

– Ну, для начала этот – я показал на третий ярус стеллажа и приготовился стаскивать.

Не пришлось.

Войкович опять удалился и приехал на погрузчике. Велосипедная тяга в одну человеческую силу. Не скоро, но споро. Погрузчик поднял до нужного уровня ухватчики (в погрузчиках я не силен, может, конструкторское название и иное), подцепил ящик и не спеша, аккуратно, положил его на пол.

– Судя по маркировке, здесь двенадцать самозарядных карабинов Симонова, – сказал он.

– Вот и проверим, – ответил я.

Но проверял Войкович. Он ловко, только этим и занимался, вскрыл ящик (хотя следует признать, что ящики и сбиты были так, чтобы их было легко вскрывать и заколачивать), откинул верхнюю часть. В вощаной бумаге, в густой консервирующей смазке лежали они, самозарядные карабины Симонова. Пересчитывать я не стал, и незачем, и от смазки долго отчищаться.

– Я удовлетворен, – сказал я, и тут же Войкович столь же ловко вернул ящик в первобытное состояние.

– А патроны?

– Да, есть и патроны. Показать?

– Нет, но… Сколько же им лет, этим патронам?

– Ящики, в которых упакованы цинки, помечены от шестьдесят первого до восемьдесят шестого года. Те, восемьдесят шестого, чешского производства. Учитывая, что температура стабильно плюс двенадцать…

Я не удивился, что плюс двенадцать, я удивился, что чувствую только легкую прохладу.

– Ветра нет, воздух сухой, плюс адреналин подогревает.

– А золото? Тут где-то золото?

Войкович провел меня в угол, где стояли небольшие ящики.

– Будем вскрывать?

– Хотелось бы знать, что внутри.

– Испанское золото. После поражения республиканцев из Испании в Советский Союз было вывезено золото, а у Испании, поверьте, за века скопилось его немало.

– И все оно здесь?

– Нет, разумеется. Тонн десять, не больше.

И он открыл ящик, подготовленный заранее. Слитки как слитки. Напоминали коробки с костяшками домино. Только не черные, а жёлтые. И надписано соответствующее, мол, столько-то унций испанского золота, смотрите, не перепутайте.

Никто и не путал.

– Что ещё интересного есть на этом уровне?

Вместо ответа Войкович подвел меня к двери в стене.

– А что там? Алмазный фонд?

– Там ход, ведущий в древнее подземное поселение.

– Насколько древнее? И насколько подземное?

– Граф Карагаев считал, что поселению – он звал его Навь-Городом – не менее десяти тысяч лет. Что до глубины – сам граф спускался ещё на четыре уровня вниз, но что-то заставило его отказаться от дальнейших изысканий.

– А работники музея?

– Этот ярус был режимным, а с режимом шутки плохи. И второй-то ярус можно было посещать лишь в сопровождении особых людей во дни учений, а уж третий…

– А дядя?

– Он просил показать ход вам. Ключ к двери у вас.

– Но ведь это научное открытие мирового значения.

– Вы когда-нибудь слышали про город Деринкую? – спросил меня Войкович.

– Не припомню.

– Это подземный город в Турции, открыт в шестьдесят третьем году. Тысяча девятьсот шестьдесят третьем. А так ему четыре тысячи лет – по мнению археологов.

– Что, тоже на четыре уровня в глубину?

– Открыто десять. А там, может, и все тридцать. Археологи спешить не любят. В библиотеке вашего дяди, простите, в вашей библиотеке есть книга о Деринкую, солидное издание позапрошлого года.

– На французском? – не удержался я.

– На турецком и английском, параллельно.

– Это ладно, это другое дело.

Мы не спеша поднялись наверх.

– Всё-таки удивительно. Такие ценности – и никто не хватился.

– На территории СССР существовали куда более серьёзные объекты. Десятки тысяч тонн химического оружия, например.

– Его ж нейтрализовали. Утилизовали. Кажется.

– Утилизовали едва ли сотую часть. Тут много причин: износ ёмкостей, не позволяющий транспортировку, да и просто неизвестно, где хранятся все эти тонны люизита, изготовленные в годы первых пятилеток. После чистки армии в тридцатых… Тут, вот прямо здесь, на третьем ярусе, сорок бочек газа Нафферта, хранятся. В отдельной камере. Может, будут какие распоряжения?

– Какие уж распоряжения. Пусть и дальше хранятся.

– И вот так по всем губерниям. Наследство Советского Союза.

– Ладно, отравляющие газы – штука вредная. Ладно, стрелковое оружие – его, если считать с трофейным, по стране десятки миллионов стволов. Но золото! Десять тонн золота!

– Это по минимальным подсчетам десять, – уточнил Войкович, и продолжил: – Вы человек молодой, а ещё до вашего рождения вдруг оказалось, что золотой запас СССР, тысячи и тысячи тонн, взял, да исчез. Сгинул, будто и не было. Даже иностранных сыщиков нанимали искать – не нашли!

– Ну да, золото партии…

– Золото было государственным. И сплыло.

Мы уже были в дядином – то есть, конечно, моём – кабинете.

– Ну, хорошо. Положим, есть у меня злато, есть булат. Вы, Владимир Васильевич, всё показали, да только не сказали, что мне с этим добром делать.

– Показал я не всё, но лишь главное. А уж что делать – не ко мне вопрос. Собственно, у многих состояние, переведи его в золото, и побольше вашего будет. Губернаторы, друзья власти, входящие в Круг – те, кто на виду. Но есть и скромники. Живут потихоньку…

Разговор Наставника с Недорослем прервала Анна Егоровна:

– Иван Петрович, у ворот налоговая инспекция ждет. Вы сами выйдете, или как?

– Сам. Явлю себя инспекции.

Видно было, что и Войковичу, и Яцукевовне ответ мой не вполне понравился, они, верно, ждали вопроса, как в таких случаях поступал дядя. Но раз уж назвался хозяином – хозяйствуй. А спросить я успею.

Я не спеша шел к воротам. У меня прежде никаких личных контактов с налоговой не было, выдали ИНН, да и все. Но, работая в ресторане, знал о них немало.

Ну, и время, проведенное здесь, в имении, уже начало действовать.

– Как вы принимаете гостей? – раздраженно сказал налоговик, выйдя из машины. Автомобиль, “форд экплорер”, для налоговиков штука обыкновенная. За рулем, понятно, водитель, потом налоговик лет тридцати, и дама лет двадцати двух, то ли младший налоговик, то ли, наоборот, старший.

Я огляделся. Чуть позади, шагах в десяти, стояли Владимир Васильевич и Анна Егоровна. Принимали экзамен.

– Где тут гости? Не вижу.

– Как нам проехать к дому? – напористо продолжил налоговик.

– Это зависит от того, какой дом.

– Не умничайте. Нам поручено кое-что проверить. По налоговой части.

– А я-то здесь причем?

– Вы обязаны обеспечить полный доступ.

– К чему?

– Для начала – к дому.

– Я не хочу, чтобы вы шли к дому и вообще ступали на мою землю. Это понятно? Но если так велит вам долг – идите, что вам мои желания. Забора нет, канавка крохотная. Хотите – машиной рискните, хотите – пешком идите.

– Так вы нас приглашаете?

– С чего бы это вдруг? Я просто не мешаю вам делать вашу работу. А сам буду делать свою.

– Но нам нужно пройти в дом.

– Работа такая, понимаю. Решайтесь.

– Мы вас оштрафуем. За препятствие. Крупно.

– Поторопитесь, а то не успеете – и я развернулся.

– Подождите! Подождите! – кричала женщина. – Вы этого дурака простите. Ну, дурак он, так не своей волей сюда послан.

– А вы? – обернувшись, спросил я.

– И я не своей.

– Все получат в зависимости от чина и звания, – и я вернулся в дом. Прошёл в кабинет. Открыл шкаф с восковыми фигурками. Взял чистую заготовку, тонкие фломастеры и в четыре движения превратил безлицего в налоговика. Потом взял золотую иглу и, ни секунды не медля, вонзил её в левую ягодицу.

Все это я совершил в полной уверенности целесообразности сделанного. И лишь потом подумал, что так сходят с ума.

Хотя физиономия куколки походила на налоговика изумительно. А я художник плохонький. «На боевом посту» к праздникам оформлял, вот и все достижения. Значит, сработало место, время, ну, и я тоже не подкачал. Возможно.

Владимир Васильевич и Анна Егоровна мои чудачества восприняли не только с пониманием, но и с уважением. Даже с капелькой страха.

Я попросил приготовить постные щи и вообще чего-нибудь вегетарианского, и Анна Егоровна с явным облегчением удалилась. Владимира Васильевича я отпустил просто, мол, пусть займется тем, чем нужно. И он ушел в раздумьях. О чем раздумывал – о нужных занятиях, о новом хозяине?

Я же наслаждался волей. Как человек, двадцать лет назад научившийся ездить на велосипеде, но потом от велосипеда отлучённый. И вот получил, и не детский, а самый что ни на есть взрослый.

Ну да, как раз двадцать лет прошло. Меня перед школой родители отвезли к бабушке, на море. В Крым, в маленькое селение в десяти верстах от Коктебеля. Бабушка была не родная, троюродная, но ближе родственников на море не было. Или не звали. А она позвала. Вернее, прислала письмо, слышала-де, что Ваня зимой сильно болел, так привозите, солнце, море, рыба, фрукты и вообще Крым – это Крым.

Видно, другой возможности оздоровить меня (это доктор говорил “оздоровить”, мол, после такой болезни съездить на юг – необходимо и обязательно) не было, денег едва на жизнь хватало, вот и отвезла меня мама. Зато на самолете, видно денег призаняли. Поездом долго, а я слабенький. Привезла, пожила три дня, и уехала назад, теперь уже поездом, в плацкартном вагоне. А я остался. С начала мая до самого конца августа. Селение было многоязычным – русские, татары, греки, украинцы, и я даже нечувствительно выучил сотни четыре татарских слов или даже больше, причем не слов, как таковых, а слов живых – мог по-татарски произнести несколько предложений подряд, лишь изредка в случае нехватки вставляя русское. Про украинцев и не говорю. То есть буквально – говорить не говорил, не требовалось, но всё понимал. Вот с греческим не сложилось: греческие дети говорили по-русски. Где-нибудь совсем между собой, может, и по-гречески, но на людях всегда по-русски.

Играли, купались на мелководье совершенно без присмотра – или так мне казалось, что без присмотра, всегда с нами был кто-то из старших братьев или сестер, лет двенадцати а то и пятнадцати, в шесть лет с копейками разницу не сразу и поймешь. Ел рыбу, фрукты и был счастлив.

А ещё бабушка учила меня видеть и думать. Не колдовству учила, не ворожбе, а именно так – видеть и думать. И, где можно – выбирать путь. Себе, и никогда – другим. Ну разве путь других пересекается с моим, и пересекается нехорошо. Или, напротив, слишком хорошо для них, но не для меня.

Как водится, велела это держать в секрете, но какие в селении секреты… Все знали, что бабка моя, Серафима Александровна, не из простых (так и говорили обиняками, “не из простых”, не решаясь сказать прямо), её уважали, но и сторонились, побаивались. А меня, напротив, не сторонились, а наоборот – везде я был желанным гостем, и лучшие куски всегда предлагались мне. Я полагал это вполне естественным, ведь я такой хороший, умный и красивый, но потом понял, что так, через меня, старались угодить бабушке.

Учился я легко, в детстве вообще учиться легко, голова-то пустая, конфликта старого знания с новым нет. Ну, как писать на чистой бумаге, а не на старых газетах, как бывало когда-то.

А потом лето кончилось, и я уехал. С бабушкой не переписывался, она не велела, только раз, на седьмое ноября послал открытку с благодарностями и наилучшими пожеланиями – так мама велела. А в декабре она умерла. Это я во сне увидел – бабушку, которая говорила, что пора ей идти дальше, а то старость не в радость. А мне быть осторожным, покуда в силу не войду, а когда войду – сам пойму. А потом быть ещё осторожнее.

Месяца через три весть о смерти бабушки дошли и до родителей, и они осторожно сообщили об этом мне, напирая на то, что бабушке было восемьдесят восемь лет, и дай всякому столько пожить, да ещё в Крыму. Крым в нашем краю был синонимом Рая, да он и для меня стал Раем, в который, я, однако, возвращаться не спешил. Недостоин пока, и буду ли – не факт. Хотя если выбирать между Финляндией и Крымом – не сомневался бы ни минуты. Может, и зря, недаром же бабушка призывала к осторожности. Все меняется, и будут ли ко мне дружелюбны татары и украинцы (греки-то, верно, будут)? Да и русские тож. Всё непросто.

По возвращении от бабушки вернулась обыденность. Без моря и солнца. То есть солнце-то, конечно, было, но другое.

И жизнь другая. Никто чужой не радовался мне лишь потому, что я – это я. Но, памятуя бабушкины уроки, я видел пути, лежащие передо мной. Не очень далеко, но видел. И выбирал соответствующий. Потом стал как-то позабывать. Четырнадцать лет, пятнадцать, критическое восприятие себя-прошлого, окружающей действительности, и так далее. В армии мне более пригодились начатки татарского. Ну, и навыки прежнего, потому, как пишут в анкетах, я пользовался заслуженным уважением среди товарищей и начальства.

Но вот сегодня на велосипед толком сел впервые за долгое время. Ничего, вспомню.

А если и не вспомню, то буду вспоминать. Детство, оно всегда с тобой.

Никаких особых усилий я не прилагал – просто дал волю собственным желаниям фигурантов. То есть подтолкнул к тому, к чему они и так изо всех сил тянулись.

И пусть никто не уйдет обиженным.

Интермедия

– Ты чего сдала-то, Ирка? – спросил Степан Николаевич. – Подумаешь, прыщ на ровном месте. И не таких обламывали.

– Кому Ирка, а тебе Ирина Викторовна, это первое. И почему вдруг срочно послали тебя, не думал? Это второе.

– Смешно. Начальство велело, вот и послали. И не меня, а нас.

– Ага. Оценить кадастровую стоимость.

– Ну да.

– Это тебе не избушка на пяти сотках. Это историческое здание на пятнадцати гектарах.

– На шестнадцати.

– Тем более. Не по Сеньке шапка. Кадастровая оценка – это вообще не твоя специализация. И не моя. А уж когда речь идет о таком… Кто тебе такой кусок даст? С какой стати?

– Ну… Тебе дали, а меня в пристяжку.

– Я, дорогой наш Степан Николаевич, в положении особом. Если что, так меня и не жалко. Выходит, и тебя не жалко тоже.

О том, что Ирка, то есть Ирина Викторовна, болеет чем-то серьезным, то ли СПИДом, то ли гепатитами Б, С и ещё чем-то, в налоговой шушукались, но шушукались тихо – Ирина Викторовна была дочкой очень большого человека. В налоговой шушукались, но автор-то знает точно, да, болеет и находится в оранжевой зоне: средняя продолжительность жизни при подобном состоянии три года. Но и Степан Николаевич тоже мимо ушей ничего не пропускал, и потому задумался – а, правда, с чего это ему такая честь? На подобном задании люди берут хорошую мзду, даже очень хорошую, но он в категорию подобных людей не вхож, родом не вышел. Да и вообще, оценить за день – а командировка была суточной – подобный объект просто невозможно. Видно, и в самом деле их пустили поле проверить – минное оно, картофельное или алмазное поле чудес. Если минное – так и не жалко. Его, Степана, давно подсиживают, у начальства дети подрастают, ну, а насчет Ирки – это уж её проблемы.

– Ладно, что будем делать? – спросил он миролюбиво.

– Что-то… Перепишем прошлое заключение, а кому не нравится – пусть проверит сам. И, помолчав самую малость, добавила:

– Таково наше дело.

– А раз дело, то самое время принять. А то не по себе там было. Через канавку прыгать не хотелось почему-то.

– Чуйка сработала, вот и не прыгнул.

– А ты, Конюховский, почему не поехал? Или не выдержала бы подвеска канавку? – спросил Степан водителя.

– Была бы «Нива», то рискнул бы.

– У «Нивы» проходимость лучше?

– У «Нивы» ремонт дешевле.

Поставив точку на разговоре, Степан вытащил из сумки полулитровую бутылочку «Кока-колы». На самом деле газировки в ней было четверть литра, а остальное водка, но по виду сразу и не скажешь.

Ирка, то есть Ирина Викторовна, заморачиваться не стала, и вытащила плоскую фляжку граммов на двести. Открутила пробку и хлебнула прямо из горла, прямо как маршал Жуков.

Конечно, взятого им хватило только до Семилетовки, где, приказав Конюховскому остановиться у гастронома, они взяли по четветинке водки: Степан – «Столичной», а Ирина Викторовна «Московской». Ну, и мятных конфет, само собой. Конюховский тоже время не терял, и пока те были в магазине, пустил по вене проверенную дозу зелья. Только-только взбодриться и успокоиться, такое вот оно чудесное, зелье..

В Чернозёмск, в контору они приехали за час до закрытия, на удивление бодрые, Ирка даже по линии десять шагов прошла – не сбилась.

Начальство встретило неласково, но и не сурово. Приняв отчет устный – «ну, с виду ничего там не изменилось, если что», и согласившись подождать отчет письменный до завтра, оно, начальство, отпустило подчиненных и тут же позвонило не своему начальству, нет, а вбок. Доложило, что все обошлось без происшествий. Доложило, достало из тумбочки бутылку «узо», которое («узо» ведь среднего рода, нет?) и ополовинило под шоколадную конфету, большего в кабинете не было, после чего уснуло прямо за столом..

А тот, которому звонили, не поленился доехать в гараж, найти нужную машину (водитель спал на заднем сидении) и скачать показания видеорегистратора. Потом вернулся уже в свой кабинет и посмотрел интересующую его часть под «плиску», которую выпил до дна, и уснул на диване.

Запой длился неделю, но с кем не бывает, главное – специалисты хорошие.

Анализы на ВИЧ и гепатиты у Степана Николаевича оказались отрицательными, то есть теми, о которых мечтают (это вам не романы, где отрицательный герой вовсе не герой, а плохиш), однако доктор настоятельно посоветовал повторно сдать их через три месяца.

5

Я сидел на полуденной половине мезонина, смотрел на золотого орла и думал, что попал в положении рыбака на утлой лодочке, мечтавшего о сазане, но поймавшего белую акулу или даже плезиозавра. Бросить жалко, но ясно, что я тут вовсе не рыбак, а наживка. В любую секунду ударит чудовище хвостом по лодочке, а то и так слопает, вместе с ней.

Взять хоть золото. Одну, две, даже дюжину монет реализовать не сложно. Интернет-аукцион, антиквары, да хоть банальная скупка лома. А вот сто, двести монет уже непременно привлекут внимание. А если больше… А испанский слиток? Да, можно обналичивать через властные или криминальные каналы, но для этого нужно самому быть частью властного или криминального мира. А нет – тут же пойдешь в разработку. Утюги, паяльники, да мало ли способов докопаться до истины в ходу у населения. А уж десять тонн в слитках испанского казначейства?

Вариант отдать родному государству не рассматривается. Даже если бы на уровне не было оружия на батальон, если не на полк, всё равно подбросят героин и посадят, как крупного наркодельца, а золото просто исчезнет, не знаем никакого золота, он был сумасшедший, ваш Триаршинов, оттого и удавился в камере. Уж лучше повесить ППШ на грудь и выйти на Красную площадь с лозунгом «Долой буржуев».

Сидеть над златом – буквально, как Кощей? Быть счастливым лишь от мысли, что это золото – моё? Скорее, я – его. Буду отгонять всяких проверяющих, вроде сегодняшних налоговиков, и так до конца жизни. Не хочу.

Самому пойти во власть? Усердием и верностью служить партии власти? Почему нет? В политическом смысле я белый лист, что хочешь, то и рисуй. Глядишь, лет через десять стану районным депутатом, а через двадцать – так и областным.

Нет, чушь, это встреча с налоговиками разрядила мой мыслительный аккумулятор, вот и лезет всякая ерунда.

Разрядила – будем заряжать.

Второй вариант – пойти во власть не бедным родственником, но крупным игроком. Провести референдум, объявить волость верным наследником Советского Союза, провозгласить право жить по принципам развитого социализма, организовать Красную Гвардию человек в сто или двести… Раскатают танками. Или разбомбят. Или со дна Каспийского моря подлодка выпустит ракету «Калибр». Не зря же на сирийцах тренируются.

Да и не Ленин я по природе. Совсем не Ленин. Скорее, Савинков. Или Че Гевара. Но и Савинков, и товарищ Че кончили плохо. А кто хорошо? Всё равно все умерли, а кто пока не умер, умрёт непременно.

Поток мыслей, достойный рядового восьмиклассника уездной общеобразовательной школы (это когда не светит ничего, то есть совершенно, разве что армия, и то дальше сержанта путь закрыт) прервал обед.

Собственно, чем плохо быть сержантом? Я и сам сержант. Старший.

До генерала далеко, вот чем плохо. По служебной лестнице если идти. А если по горизонтали – вот он, генерал, рядом.

Я спустился в столовую и вкусил вегетарианской пищи. Как заказывал. Летние щи из капусты. Салат. Фальшивый заяц. Чай из трав. Стручки молодого гороха на десерт.

Душа считала, что это именно то, что нужно. Кто я такой, чтобы спорить с душой?

Обыкновенный обед переводит меня на полчаса в состояние сонное. Тут ещё и армейская привычка, и армейский рацион и армейские нагрузки. Два года, как нагрузок нет, но послеобеденная пара для меня – время передышки. А сегодня я уже через пятнадцать минут был свеж и бодр. То ли травы в чае особые, то ли малая калорийность обеда, а, может, ещё и природа, окружение.

Я вернулся в мезонин, но о золоте уже не думал. Золотой перерыв. А думал я о подземном граде. Войкович подал обещанную книгу. Турецкий я не знаю, но английским владею даже без словаря. Хорошо читаю, понимаю разговорную речь и сам говорю – в ресторанных пределах и чуть больше.

Деринкую меня поразил. Это, действительно, не пещера, а город, уходящий под землю на шестьдесят метров. А рядом другой город – Невширах. Каждый из городов населяли тысячи, а по другим данным – десятки тысяч человек. Возраст – пять тысяч лет. Есть и города и поменьше, и они связаны между собой многокилометровыми тоннелями. Причем сами города исследованы едва на десять процентов, и некоторые ученые утверждают, что в глубину города простираются куда глубже, чем предполагается. Но с исследованиями не торопятся. Бюджет не позволяет, города слишком велики, да и политическая обстановка последнее время не радует.

А вдруг и здесь подземный город доскифского периода? Это не десять тонн золота, это сокровище бесценное. Десять тонн золота – создать действующий музей, с научным центром, увлеченными гидами и обсерваторией (почему-то вдруг подумалось, что обсерватория с небольшим телескопом, семидесятисантиметровым рефлектором, очень даже пригодится. Больше нельзя из-за восходящих потоков воздуха).

Погоди-погоди. Не в обсерватории дело. Положим, сегодня это невозможно: всё отберут, самого законопатят, а то и убьют, а музей замурыжат. Но почему этого не сделал граф Карагаев? Почему не сделали в годы советской власти, которая науку, в общем-то, уважала, особенно в шестидесятые и семидесятые годы?

Полно, с чего я решил, что там – город? Может, что-то типа пещер Киевской Лавры? Тогда ни графа-вольнодумца сначала, ни атеистическое государство позднее подобные находки не интересовали настолько, чтобы отрывать от необходимого ради третьестепенного. Или вообще нечто, куда соваться не след?

Нужно будет самому проверить. Не сегодня. Попозже. Подготовиться. А то и заблудиться недолго.

Позвать, что ли, армейских друзей?

Я начал перебирать. Служба была таковой, что нас беспрестанно тасовали: сегодня ты в одной команде, через месяц в другой, ещё через месяц в третьей. Чтобы уменьшить вероятность возникновения личных отношений. Не в смысле сексуальных, а просто чтобы доверять друг другу доверяли, но и проверять проверяли. Докладывали друг на друга при малейших признаках нелояльности, дабы исключить возможность сговора.

Но я, то ли из-за самоуверенности, то ли ещё отчего, мог бы собрать человек десять. Или двадцать. Да только зачем? Попить-покушать, наследством похвалиться? Золотом испанским? Это приведет только к тому, что вместо одного меня законопатят десятерых. Да и вообще у каждого своя жизнь, каждый более-менее устроился. Семья, работа, повседневные заботы. Ради чего их грузить заботами своими? Разве что вот Влад Смирнов… Неважная у него жизнь, совсем неважная. Болеет он. Тяжело и непонятно. Вся группа, выполнявшая задание, вдруг заболела. Ну, их и попросили вернуться на гражданку. Ту группу я знал шапочно, новички, а с Владом успел пуд соли съесть. Он, Влад, в той группе был за старшего. На гражданке Владу поставили диагноз апластической анемии, иными словами, тяжелого малокровия. Удалили селезенку, лечат всякими препаратами – и живет он в полжизни. Или в четверть. Как в том мультфильме, еле-еле сил хватает телевизор смотреть. В случае со Владом – читать книгу, телевизор он на дух не переносит. Уж не знаю почему. Утром и вечером гуляет по часу, какая бы погода не стояла, а остальное время дома или в библиотеке. Это он мне однажды письмо написал. Ручкой по бумаге, бумагу в конверт, конверт на почту. Редкость по нашим временам. Мне так ещё дядя Леонард пишет.

Но дядя Леонард по-прежнему (понемножку, за штатом) преподает, а вот Влад пропадает. Дело не во второй группе инвалидности (она у него побольше иной учительской зарплаты будет, не потому что большая, а потому, что учительская зарплата крохотная), а просто дела у него нет. Ну, и будущего тоже. Он человек трезвомыслящий, хотел быть шофером-дальнобойщиком на собственном моторе, а потом даже фирмочку поднять на три-четыре фуры, а теперь какая ж фирма, если всей энергии хватает на два часа прогулки неторопливым шагом? Писал он мне, спрашивая, как мое здоровье, не хвораю ли. Не хвораю, ответил я, умолчав о головных болях. Учусь, подрабатываю помаленьку, в общем, на гражданке, как на гражданке.

Больше письмами мы не обменивались, чай, не девятнадцатый век на дворе. И не созванивались. Нужды не было.

А сейчас возникла.

Я взял спутниковый телефон, посмотрел номер в своем мобильнике и позвонил Владу. Поздоровавшись, сказал, что получил домик в деревне в наследство, неплохой домик, и пригласил пожить – и помочь разобраться со всякими доставшимися в наследство ништяками. Денег, если что, на дорогу переведу. Влад ответил, что деньги у него есть, чай, в соседней губернии живет, а не на Сахалине, спросил, как проехать и пообещал быть завтра ближе к вечеру. Его, мол, шурин привезет. Отбой.

Видно, жизнь у Влада нерадостна, раз вот так, без размышлений, сразу, он готов уехать, да не сам уехать, а шурин отвезет.

Ничего. Федор Федорович полагался (я думаю, что полагался) на своих людей. Нужно и мне обзаводиться своими. Нет, я, конечно, присмотрюсь к Владу, всё-таки время и обстоятельства нас меняют. На уровни в первый же не поведу, о золотом и оружейном запасе делиться не стану. Пусть просто погостит. Я был уверен, уж и не знаю почему, что здоровье Влада здесь поправится. Пусть не полностью, не совершенно и не сразу, но чувствовать себя он станет лучше, чем сейчас.

А там поглядим.

Я спустился в кабинет, не мезонинный, а тот, что на первом этаже. Захотелось восстановиться после разговора по спутниковому телефону – мне и в самом деле стало казаться, будто в мыслях возникла некоторая неупорядоченность.

На столе лежала папка. Обыкновенная. Тонкого серого картона. Давеча не было, а теперь появилась. Не иначе Войкович принес.

Я раскрыл. Машинописная страничка, и более ничего. Именно машинописная, на механической пишмашинке – и неровные ряды, и неровность окраски, и буквы а, е и я не мешает прочистить.

Итак.

Пуля, выпущенная из русской трехлинейной винтовки образца 1891 года, в народе именуемой «мосинка», разбив стекло, снизила скорость до шестисот восьмидесяти метров в секунду, и потому путь от окна до головы Валеры, сидящего за партой в третьем ряду, преодолела быстрее, чем за одну сотую секунду.

Человек не способен отчетливо выделить подобный промежуток времени, и потому для Анны Киселевой, учительницы математики, ведущей урок в восьмом Б классе, дырочка в оконном стекле и чудовищное изменение головы Валеры слилось в одно событие. Более того, ей казалось, что сначала лопнула голова ученика, и лишь затем появилась дырка в стекле.

Уроки безопасности в школе проводили кое-как, формально, и потому одни – больше девочки – просто визжали, другие бросились к двери, третьи – на пол, а четвертые устремились к окну, посмотреть, кто там стреляет. Будь это реальный террорист, ученикам пришлось бы плохо, но более выстрелов не последовало.

Через сорок минут прибыла полиция. К вечеру же выяснилось, что же случилось. А случилось вот что: член Совета Федераций Федерального Собрания Российской Федерации от Законодательного Собрания Чернозёмской области (заглавные буквы обязательны) Олег Замоскворецкий, приобрел для своей коллекции новый экспонат и, опробуя, сделал вид, что целится – и выстрелил. То есть сымитировал выстрел – он был уверен, что винтовка во-первых, в небоевом состоянии (сточен боек, распилен ствол и т.п.) и во-вторых, не заряжена. Так он объяснился в полиции, после чего был с извинениями отпущен как бы под подписку о невыезде. Был ли Замоскворецкий в состоянии наркотического опьянения, был ли белый порошок, найденный в его доме наркотиком, неизвестно, следовательно, и говорить не о чем. Расстояния от виллы члена Совета Федераций до школы равнялось восьмистам метрам, и попасть в голову ученика можно было лишь случайно – на этом настаивали представители Замоскворецкого. Случай, несчастный случай, а все остальное – домыслы врагов России.

Правда, тут же нашли прошлогодние фотографии в инстаграме самого Замоскворецкого – как он с «мосинкой» позирует то на фоне убитого медведя, то лося, то кабана но тут же аккаунт стрелка закрыли, а снимки и вовсе не комментировали.

В итоге дело завершилось примирением сторон (то есть Замоскворецкого и родителей убитого ученика), плюс Замоскворецкий пообещал оплатить замену разбитого стекла. Случилось это в октябре 2016 года.

Я позвал Войновича. И приготовился ждать.

Но не пришлось – он пришел секунд через пятнадцать.

– Звали, Иван Петрович?

– Звал, Владимир Васильевич! Один короткий свисток. Сами научили.

– Что-либо требуется?

– Требуется. Во-первых, завтра к нам должен приехать гость, мой армейский друг, Влад Смирнов. Он болен, в принципе тяжело, но насколько скверно чувствует себя сейчас, не знаю. Постель, питание, покой, прогулки, чтение. Дело я ему подыщу сам. Если что – можно медсестру в районной больничке нанять для ухода. А хоть и в городе, поручить нашим юристам. Инъекции делать, капельницы. Но это позже, сначала нужно будет посмотреть на Влада. Лишнего медицинского внимания он не любит… не любил, когда я его хорошо знал.

– А сейчас, значит, знаете не очень хорошо?

– Болезнь с человеком разно уживается. До поры. Посмотрим.

– Будет сделано. А во-вторых?

– Во-вторых я нашел на столе вот эту папочку, а в папочке – листок – я показал его Войковичу. – Откуда и зачем?

Войкович осторожно взял листок, посмотрел с напечатанной стороны, посмотрел с обратной, а затем аккуратно вернул назад в папку.

– Это ваш дядя печатал. Его манера. Да и пишмашинка его, «Любава».

– Хорошо, дядя. Но кто положил папку на стол?

– Этот вопрос не имеет простого решения. Мы в таких случаях просто считаем, что это работа дома.

– Домовые, что ли, водятся?

– Не могу ответить ни да, ни нет. Но в данном случае эту папку положил на стол я. По привычке. Ваш дядя требовал, чтобы раз в неделю я доставал из ящика «неначатое» дело, и помещал его на стол.

– Из неначатого?

– Именно так.

– И что дальше?

– Дальше ваш дядя решал, стоит ли дело начать, или поручить кому-либо, или вернуть в ящик.

Теперь уже я перечитал текст.

– Начать в качестве кого? Частного детектива, писателя, общественного защитника или, напротив, общественного обвинителя?

– В качестве судьи. Ваш дядя был полным судьёй значительной части Чернозёмской губернии. Примерно трети. Полным – это значит, что он одновременно был и прокурором, и адвокатом, и приставом, и палачом.

– Что-то я не слышал о таких судах и таких судьях. «Крестного отца» разве что смотрел, но до конца не досмотрел.

– В разных местах этот суд и зовут разно, а мафия – если убрать голливудски-литературный флёр – это прежде всего древняя судебная система, да. Но преступлений с некоторых пор стало слишком уж много, и вот сначала в качестве помощи Судье появились судьи от власти, а потом они и стали властью. А Судьи ушли в тень. Но не исчезли вовсе. Ваш дядя и был таким судьей.

– Не имею никакого желания быть Крестным Отцом.

– Не имеете – и не будете. А листок в мусорную корзинку выбросите, или в камин. Прикажите разжечь камин?

– Погода не подходящая.

– Ну, подождем подходящей. И, кстати, от желания тут мало что зависит. Но вы пока и не судья, чего нет, того нет. Вы – исполняющий обязанности. То есть можете занять должность исполняющего обязанности. Если так сложится.

Говорил Войкович слишком уж затейливо. Я даже заподозрил, что он опробовал местной водки. Или бренди. Но нет, запаха никакого. Мы уже несколько минут рядом, непременно бы учуял.

Я продолжать разговор не стал. Сказал лишь, что пойду, пройдусь по усадьбе, спать буду в мезонине, на тёмной половине, и хотел бы выпить чашку травяного чая, а более ничего.

Войкович, то ли осознав, что для слуги он вел себя неподобающе, то ли ничего не осознав, а просто по долгу службы, слегка поклонился и вышел.

А я положил папку на стол и отправился на вечернюю прогулку. Шёл не торопясь. Эк куда дядюшка меня поставить хочет, будто чугунную пешку на фарфоровую шашечницу. На страх игрокам.

А я не токмо пешкою, но и самим ферзем в чужих руках не хочу обретаться.

Подумал и рассмеялся. Это уже не Чехов, не Тургенев даже, а Ломоносов. Большой силы поэт, как считал дядюшка.

Гулял я, и потихоньку проникался видами. А заход солнца наблюдал из мезонина.

Прогулка навела меня на идею. Пустую, нет, покажет опыт, сын ошибок трудных.

6

Я закрыл все окна на ставни. Все, кроме одного, того, что смотрело в сторону Чернозёмска. Над окном так и написано было: «Чернозёмск» и указан градус. Север, понятно, ноль градусов, юг – сто восемьдесят, а Чернозёмск – девяносто два к западу от севера. Не совсем точно по окну, но в принципе виден. Ну, если бы земля была плоская, а воздух кристально чистый. Этакая ментальная камер-обскура, всплыло древнее название. Или долговременная ментально-огневая точка. Или будка киномеханика.

Потом я установил кресло у границы «север-юг» и сел, повернув его в сторону губернской столицы. Всё инстинкт, всё инстинкт. Никаких инструкций. Ну, может, дом нашептал.

Выключил кампусный фонарь и, успокоясь, сколько можно, стал ждать.

Но не ждалось. Вдруг захотелось пить. Потом наоборот, и пришлось спускаться. С удобствами как-то у графа не очень. Урыльники, верно, были, за которыми следила крепостная прислуга, а граф Лев Николаевич Толстой ночные вазы собственноручно опорожнял и детей приучил.

Мне же легче по дому прогуляться. Сходить в барский ватерклозет.

На обратном пути встретил Анну Егоровну. Та несла мне – нет, не урыльник, а две ароматические свечи. И воск, не сомневаюсь, с местных пасек, и травки местные. Дядя любил именно такие свечи. Комаров отгоняют, беспокой.

Я взял, поблагодарил и вернулся в мезонин. Почему бы и не свечи? Электричества дом не любит, это я уже понял.

Устроил свечи в подсвечники, такие запросто не упадут, низкий центр тяжести. Пожаробезопасные. Зажёг, взяв спичку из спичечницы. Поставил на стол.

Воск – не стеарин, не парафин. Горит не спеша. Запах едва слышный. Чуть горьковатый, полынная нотка.

Вернулся в кресло. Никаких перемен.

Тогда я перебрался на диван – и уснул. Обычное дело. Всё-таки непростой день был. Теперь пора ночи, диван мягкий, тишина, а я устал.

И понял я, будто я вовсе не я, а серебряная птица из мезонина. Только огромная. Меньше ти-рекса, но не очень. И сижу на дубовом суку, прочном и толстом, с хорошее бревно. На Дереве Правды и Лжи. Краем глаза вижу золотую цепь размерами из тех, к которым крепятся якоря крейсеров. Но никаких ученых котов. Не их время. А я, хоть и птица, но одет как судья. В старой доброй Англии. Черная мантия и парик с буклями. По левое крыло от меня на коротенькой скамейке сидит загорелый, бодрый мужчина в полном расцвете сил. По правое крыло на такой же скамейке – неясная тень. Маленькая.

Я, хоть и серебряный, чувствую себя вольно. Захочу – на луну полечу.

Но не лечу, а усаживаюсь поудобнее на птичий манер и молвлю на манер говорящего ворона:

– Обойдемся без формальностей. Олег Вениаминович Замоскворецкий, вы признаете, что своими действиями привели к гибели Валеры Учнина? – имена, фамилии вылетают сами, будто я это дело изучал от корки до корки.

– Не совсем, ваша честь. Случай и только случай. Никакого умысла. А нет умысла – нет преступления. Суд, наш российский суд, учел это и закрыл дело за примирением сторон.

– Валера Учнин! Ты признаешь, что примирился с Олегом Вениаминовичем Замоскворецким?

– Знать не знаю никакого Вениаминовича. И уж точно не примирился. Я-то умер, а он жив, какое уж примирение.

– Я протестую! – вскочил Замоскворецкий. – Примирение было достигнуто с родителями этого мальчика.

– Этого недостаточно. Необходимо примирение с самим погибшим.

– Но это невозможно именно потому, что он погиб!

– Раз так, объявляю свое решение: Олег Вениаминович Замоскворецкий отныне и до конца жизни один раз в неделю будет умирать. На два часа. Ночью. В сновидениях.

– Хе! То есть буду видеть сны, будто я умираю, да?

– Не только умираете, но и все остальное, входящее в процесс по ту сторону жизни, тоже явится вам во всей достоверности сна.

– Наяву-то, поди, ничего сделать не можете, вот и снитесь, – но бодрости в голосе не было.

– Валера Учин! Ты согласен с моим решением?

– Совершенно согласен, господин судья. Уж он-то теперь узнает, какие сны в том смертном сне приснятся!

– Всё. Апелляцию любая из сторон вправе подать через пять лет.

И всё подернулось дымкой. С горьковатой ноткой полыни.

7

Проснулся я в два часа пополуночи. Так мне говорил и организм, и часы, старые, «командирские», выпущенные ещё при советской власти по заказу МО СССР. Подарок командира. Неформальный. Со своей руки снял, вытер о рукав гимнастерки и вручил – носи.

Вот и ношу. Командиру они всё равно ни к чему. Когда он погиб (двадцать пятого декабря шестнадцатого года, официально это назвали авиакатастрофой), часы как шли, так и продолжали тикать. Не остановились, как следует из мистических рассказов. Я почувствовал, они нет.

Свечи сгорели едва на четверть. Я их затушил специальными колпачками («бережливость – мать достатка»), после чего раскрыл все окна. Показалось свежо, и я побрел в спальню, где и уснул уже по-хозяйски, в пижаме и под легчайшим одеялом.

Спал я долго. До десяти утра. Пока умылся, оделся, прогулялся, опять умылся и прогулялся, уже и полдень. Легкий завтрак был позади, а настоящий обед – с грибами и тушеным цыпленком – далеко впереди.

И тут раздался автомобильный гудок. Никак, опять налоговики? Или водопроводчики?

Я глянул в окно. Обыкновенный российский автомобиль, «девятка». Ах, да. Неужели Влада уже привезли?

– Полагаю, это ваш гость, – невозмутимо сказал оказавшийся вдруг поблизости Войкович.

– Приходится полагать, хотя я ждал его не раньше вечера, – ответил я.

Вдвоем мы спустились в гараж, сели в мою «шестерку» и поспешили к воротам. И не зря. Потому что у ворот стоял Влад, баул и всё. Машина, что привезла его сюда, уже подъезжала к лесу (ну, или роще, как посмотреть). Вместе с шурином, я так думаю. Привезли, выгрузили и ходу. А мог бы и отдохнуть, и познакомиться, и пообедать. Видно, с Владом у шурина не очень. Или наоборот.

Ничего. Шурины приходят и уходят.

Войкович тем временем распахнул ворота, вернулся, сел за руль (я, как барин, ехал сзади) и подъехал к Владу.

Я вышел. Влад стал оглядывать меня. Я – его. Потом обнялись.

– Да, раздобрел ты на ресторанных харчах, – сказал Влад.

– Это видимость плюс свежий воздух, – ответил я, не касаясь внешнего вида самого Влада. А что касаться, плох Влад. Ростом мы равны – были, а сейчас он на полголовы ниже меня. То ли мышцы сдулись, то ли диски межпозвоночные просели, то ли сутулится вдобавок. И весит пуда четыре, не больше.

Пока Войкович пристраивал баул гостя в багажник, я распахнул дверь «шестерки»: – Садись, дорогой, гостем будешь.

Влад сел, но как-то неловко, словно в горбатый запорожец.

– Поехали, – сказал я гагаринское, и Войкович мягко тронул с места.

– А бурьян? – спросил Влад.

– Оптико-осязательный обман чувств. Для введения в заблуждение врагов и просто праздношатающихся.

Далее мы ехали молча, но сколько было ехать, даже на второй скорости? Несколько минут.

Войкович остановил автомобиль, выскочил, открыл мою дверь, а уж я – дверь со стороны Влада. Протокол графа Карагаева.

– Это – твоё? – спросил Влад, глядя на мезонин.

– Моё.

– Больших денег стоит.

– Не знаю, не покупал. Да и продавать не собираюсь. Наследство.

– Понятно, – он потянулся за баулом, но Войновский уже унес его в дом.

– Поживешь барином девятнадцатого века. Ну, там Онегины, Печорины, Рудины и прочие Обломовы.

– В смысле?

– Телевизора нет, компьютера нет, электричества, в общем, тоже нет.

– А что есть?

– Природа, естественная еда, вино. Книги. Рояль. Телескоп. Бильярд. Свобода делать то, что хочется, и не делать ничего, если не хочется. Можно свистеть в свисток, трубить в рог, следить за звездами, писать длинные проникновенные письма, а надоест – придумаем что-либо ещё. Ну, а потом нас ждут великие дела.

– Ты великие дела не откладывай, а то у меня насчет «потом» большие сомнения.

– Отдохнуть недельку-то можешь? Мне вот отдохнуть нужно, – сказал я и почти не солгал. Чувствовал себя не разбитым, нет, напротив, бодрым, но казалось, что бодрости этой я хлебнул самую малость. Как первая кружечка из ведра. А ведро у колодца.

Мы с Войковичем отвели Влада в его покой. Анна Егоровна все приготовила – кровать застелена, занавесочки на окнах чуть раздвинуты, букет полевых трав на столике, два подсвечника на две свечи каждый, и всё остальное. Даже урыльник. Мало ли что. Войкович отвел Влада в ванную комнату, а я прошел в кабинет. Подумать. Тайно.

Положим, сон он сон и есть. Всякое присниться может. Только тема нашей с профессором Рукавишниковым работы – частью планируемой, а частью уже проведенной, звучала как “Сновидение как способ ментальной связи высокоорганизованных особей путем активизации специфических отделов нервной системы”. Проще говоря, в ряде случаев сны – это естественное телевидение человека (а, может, и других существ с достаточно развитой нервной системой). Иногда связь односторонняя, иногда двухсторонняя или даже многосторонняя. Только исследования показали, что до телевидения большинству, в общем-то, далеко. Даже до чёрно-белого. Да и радио не близко. Скорее, это опыты Александра Попова, который фиксировал грозовые разряды особым приборчиком. То ли мозги у человечества не доросли, то ли мы ими как следует пользоваться не научились. А то есть ещё теория, которую особенно поддерживал профессор Рукавишников, что способностью этой – получать информацию во сне – в самой примитивной форме – наделены пять процентов населения, чего вполне довольно, иначе ментальный эфир просто засорится. Если эти пять процентов принять за сто, то особливые пять процентов этой сотни видят вещие сны часто, а если опять особливцев принять за сто, то ещё пять процентов от пяти процентов – могут достоверно отличить сон вещий от ерунды. Ну, и верхушка скалы, пять процентов из предыдущей ступени, где-то два-три человека на миллион в общей сложности – могут этими способностями рационально пользоваться. А могут и не пользоваться, если не хотят сгореть на костре или провести остаток жизни в закрытых лабораториях спецслужб. Потому мы с профессором тему даже и не заявляли. Думали, на третьем курсе успеем. И то бочком, применительно к собакам. Я, если честно, был более подопытной крыской, нежели умом, честью и совестью науки, но вместе мы составляли тандем. Недолговечный, увы. Порой я думал, что неплохо бы и в самом деле на пару лет в спецлаборатории поработать, изучить возможности сна по косточкам, но потом желание исчезало. Кто ж крысу выпустит, тем более живую? Нет, не хотелось, чтобы мой мозг в качестве препарата демонстрировали на всяких закрытых докладах, указывая, что вон они, огромные пирамидальные клетки, ответственные за сновиденческую связь.

Помимо собственно сновидений, были и иные эффекты, но слабые. Может, я один из миллиона по сновидениям, один из тысячи по внушениям и один из десяти по угадыванию злодеев в детектиных сериалах. Ну, в хорошие руки крымской бабушки попал. И с Федором Федоровичем в каком-никаком, а родстве, что подтверждает предположение о генетическом характере феномена.

Все теории отошли на третий план. Или ещё дальше. Теперь иначе. Либо под веник мышкой спрятаться, либо летать вольным филином. По ночам. Бесшумно. Чтобы никто не увидел. Делать то, что хочу. По большому счету хочу, а не эскимо на палочке, «Мерседес» или даже «Мерседес» с мигалкой.

Да знаю, чего хочу. «Счастья для всех даром» и так далее. И знаю, что это невозможно. «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Что делать, я был литературным подростком. Не очень долго, но был. Из всех романтических героев мне более других нравились капитан Немо, инженер Гарин и Арамис. А больше всех – Ленин. Первые-то выдуманные, а Ленин настоящий, хотя как бы и нет. То в закоулках школы находил я стенгазеты и стенды, посвященные Ленину, то в старых учебниках, сваленных в подвалах – учебники, где Ленина называли величайшим человеком в истории, потому что он уничтожил капитализм, строй, при которых заработки тысяч присваивали единицы. Причем слащавые книжечки о родном и близком вызывали у меня неприязнь, как от меда, подслащенного сахарином. Куда интереснее были реалистические биографии, но и они – ни одна – не отвечали на тайну – как? С чего бы это вдруг люди поверили заурядному помощнику адвоката, который ни в суде не блистал: ярких дел за ним так и не нашли, всё больше повседневная бытовуха типа покражи портков мещанкой Гореступовой у мастерового Пичугина. Защищал Ленин, ясное дело, мастерового, и защитил, но выше этого уровня так и не поднялся. Брат государственного висельника, не лучшая аттестация в суде. А вот партию создал как будто из ничего. Ни положения, ни денег, ни личной известности. Разве что брат государственного висельника? Пожалуй, на висельника все и клюнули: этот не подведёт, не предаст, из одного стручка, родная кровь – недаром в ленинской партии было много людей из народов, ценящих кровные связи и кровную месть.

Потом место Ленина в моем подростковом пантеоне сменил Савинков. Мне и самому хотелось быть человеком действия, рисковать собственной жизнью, а не жизнями других. Тоже прошло. Нарисковался до рвоты.

Но это подростковые мысли, рывками переходящие в мысли молодого человека. А сейчас? Вот что сейчас, в двадцать семь лет? О чем мечтать, к чему стремиться? К тому, что литераторы девятнадцатого века называли «мещанским счастьем», приводя в пример Ивана Федоровича Шпоньку или доктора Ионыча? Сегодня это – маленький, мест на двенадцать – шестнадцать, ресторан. Или, как у Влада – небольшая транспортная контора на три-четыре автомобиля.

Жить, отбиваться от налоговиков. Сейчас-то я сообразил, что меня всего лишь слега прощупывали, а стоит ждать прощупывания серьезного и готовить адекватный ответ. Или гиперадекватный. Что б отвадило надолго. Если не туз, то хотя бы валет в рукаве.

Я открыл стол, достал ежедневник, карандаш.

Раскрыл ежедневник и написал:

1. Создать партию ленинского типа, поначалу пусть совсем небольшую.

2. При партии создать аналитический отдел.

3. Создать отдел связи с народом.

4. Создать боевой отряд.

Писал карандаш на удивление приятно, но я притормозил полет мысли. Каждый из пунктов тянул либо на тюремный срок, то на пулю от неизвестного лица. Потому добавил:

5. Действие партии не распространяется на территорию российской федерации и сопредельных государств.

Ловко?

Для пятиклассника.

Мне даже страницу вырывать не пришлось – писал-то я в уме. В школе нас учили считать в уме – сложение, вычитание и прочее, а я взял, да и выучился писать. Выходило даже лучше. “Вовка дурак” – драка, родителей в школу. Подраться – отчего ж за правду и не подраться, а родителей жалко. Поэтому напишу про Вовку в уме, да прямо на его курточке, а потом весь день ему в спину “Вовка-дурак!”, “Вовка-дурак!”.

Стыдно, а да, был у меня такой заскок в пятом классе. С октября до зимних каникул. Потом понял – нехорошо.

Я посчитал деньги. Странно. В первый день было шесть миллионов рублей, а теперь на сто тысяч больше. Прибавилась пачка тысячерублёвок. Валюта, впрочем, в том же количестве.

Я по свистку вызвал Войковича. Успел привыкнуть к свистку. Действительно, удобно. И – да, слышу. Или воображаю, что слышу.

– Ваш гость, приняв ванну, изволили почивать.

– Прямо там, в ванне?

– Нет, в своем покое. Шторы прикрыли, полумрак, тишина, отчего ж и не поспать. Путь неблизкий, да и он, позвольте сказать прямо, не в лучшей форме.

– Отдохнет – поправится, – сказал я, но особой уверенности не выразил.

– Поправится – куда более уверенно сказал Войкович. – У нас и воздух целебный, и травы, и грибы особые, да, мне нужно отлучиться минут на двадцать. Икры осетровой взять.

– Так-таки и взять?

– Неподалеку, километрах в двадцати, рыбоводческое хозяйство. При апластической анемии осетровая икра – отличное лекарство.

– Ага, понятно. И вы за двадцать минут обернетесь?

– Икру сюда подвезут, вернее, в Кунгуевку. Тут двадцати минут хватит.

– Хорошо. Рыбоводческое хозяйство, значит.

– Отменно поставленное рыбоводческое хозяйство. Акционерное общество с ограниченной ответственностью. Порой и напрямую продают, мимо кассы. Хозяйству тоже нужны чёрные деньги.

– Да, вопрос: у меня в столе прибавилось денег, с чего бы это?

– Стол ваш, Иван Петрович, прежде мог открыть только Федор Федорович. А теперь, стало быть, вы. Вы не смотрите, что там замков нет, система хитрая, вроде крыловского ларчика. Хозяину открывается просто, а другому – нет. А те сундуки, где замочки есть – их любой ключом открыть может. Отмычку не подберешь. С виду замочек хлипкий, но он тяжелого железа. Автоген, кислота, я уж о ножовке не говорю – бесполезны.

– Но деньги-то откуда взялись?

– Полагаю, гонорар. Вы ничего особенного последнее время не делали?

– Трудно сказать… – не говорить же, что я ночью был судьей. Да и не землю из городской собственности частнику отдавал. Хотя, может, во сне расценки особые. Или я в первый день от волнения просчитался?

– Деньги полностью в вашем распоряжении, не сомневайтесь, – сказал Войкович.

– Хорошо, не буду сомневаться. Теперь вот: на икру, ваше жалование, вообще на хозяйство…

– Для этого у нас есть специальный ящик, так и зовем: хозяйственный. Денег в нем пока довольно, а будет нужда, я скажу.

– И тогда?

– Теоретически можно разменять на бумажки золото – он показал на золотой сундук, – через надежный банк, точно по курсу.

– Теоретически?

– За всё время, что я служил, в хозяйственном ящике деньги не кончались. Вот как у вас: откроешь, а там прибыток.

– И не лопается ящик-то? От прибытков?

– Нет. Баланс сводится строго. Лишнего копейки не появится. Тут, я имею вообще усадьбу, дармовых денег нет. За все заплачено и продолжает платиться.

– Интересно. Тогда что ж, тогда за икрой.

– А вайсы, – продолжил как бы по инерции Войкович, – те менять вообще не стоит.

– Вайсы?

– Монеты со звездами. Их покупательная способность выше золота на порядок. Да что на порядок, за них в базарный день можно купить то, что за бумажки вообще не купишь, будь то хоть евро, хоть фунты, хоть рубли. Предметы иной технологии.

– В базарный день?

– Простите, забежал вперед.

– Ну, тогда за икрой. И на мою долю захватите. Давно не ел икры.

Войкович удалился, а я стал думать о том, кто есть этот Войкович. Серый кардинал, а я – зиц-председатель?

Но переключился на другое. Дворянин в начале двадцатого века, особенно дворянин потомственный и не с пустым кошельком, был полиглотом практически нечувствительно. Сначала в гимназии латинский и греческий как базис, французский и немецкий как надстройка. Потом поездки по делам или для развлечения – Берлин, Париж, Лондон (тут тебе и английский), Рим (итальянский), Мадрид (испанский), Лиссабон (португальский), языки скандинавских стран…

Это я биографию шахматного чемпиона читал, Александра Арехина.

То ли дело наши дни. Человеку черни, то есть бедному, голову латынью не забивают, да и прочими языками тож. Зыс из э тейбл в школе – и всё. Ну, немножечко можно английского набраться – «ту тикет ту даблин», но это если приподнимется. Мне вот двадцать семь полных лет, а в Европе не был. Язык выучил по самоучителю плюс кино с субтитрами, спасибо Интернету. И потому про тейбл скажу, а обидчика фейсом о тейбл повожу (или наоборот, он меня, я ж не супермен), а вот в остальных языках дело швах.

Но я все-таки отыскал дневник графа Карагаева. Умели же делать вещи! Что обложка, что бумага, что текст – всё выглядит лучше нового. Вернулся за стол, открыл бутылку местного бренди – так требовала мизансцена, налил хрустальную большую (железнодорожную, естественно) рюмку, но не выпил и даже не пригубил, а просто открыл дневник.

Чернила, верно, натуральные, и перо гусиное. Но интереснее другое: слово за словом я стал понимать текст. Нет, он не превратился в русский, и я вряд ли освоил французский. Просто понимал то, что написал граф Карагаев.

«Мефодьев, по всей видимости, пропал. Третий день его никто не видел ни дома, ни в селе, ни на поле. Бежал? Но, во-первых, у меня осталось двести рублей денег, что он дал мне на сохранение, во-вторых, бежать просто нет причины. Со всеми он в отношениях ровных, да и случись что, зачем ему бежать? Рассказал бы мне, глупость бы исправили, а что серьезнее глупости – разобрались бы по совести.

Нет, он именно пропал. Где-то открылся ход в Навь, он сгоряча решил стяжать славу новооткрывателя, забыв, что ходы открывают не только жители Нави, но и магматические существа. Да и мудрено не забыть: о магматических существах он слышал только от меня и, пожалуй, решил, что я преувеличиваю, если вовсе не сочиняю.

Но насколько вероятно подобное событие. Ихнатоп (жители Нави носят имена, схожие с египетскими времен древних династий, не думаю, что это случайность) считает, что активность магматических существ напрямую связана с активностью Солнца. В свой простенький телескоп я наблюдал Солнце, вернее, его проекцию на экране, и видел с полдюжины темных пятен. Зарисовал их, пометил дату, пятое августа одна тысяча восемьсот пятидесятого года по европейскому стилю. Рано или поздно, но Россия перейдет на европейский, сиречь григорианский календарь, и я загодя пишу по-новому. Отчасти причуда, а отчасти фронда, мол, я себя тешу мыслью, будто нахожусь в Европе. Но это всё гиль, я просто оттягиваю время и не хочу признаться, что Мефодьева нет в живых. Не в календарях дело, а в том, что во время активного солнца магматические существа поднимаются из глубин, недоступных Нави, и могут выходить на поверхность, и, как знать, даже покидать пределы нашей планеты. Ход же за ними быстро схлопывается, и горе тому, кто, не владея искусством внутриземельного перемещения, окажется в лазе магматического существа.

Так ведь нет, лезут. Надеются на необыкновенные клады, просто по молодечеству, а иной свалится и случайно. Поэтому наиболее вероятный в отношении появления магматических существ участок я и сделал барским местом. Дом и строения надежно – будем надеяться – защищены от магматических существ способом, который передали жители Нави, а именно использованием в основании особых базальтовых и гранитных плит, скрепленных надлежащими растворами.

Но помимо магматических существ, которые весьма редки и которые стоит принимать, как стихийные бедствия вроде молнии, существуют и подземные монструозии, фауна подземного мира. Аналоги наших зайцев, лис, волков и медведей. Последние вблизи поселений Навь-Города встречаются редко, жители Навь-Города, охотятся на них, считая доблестью уничтожение злокачественных тварей, но мелких монструозий в отдельные годы плодится немало, и потому навьгородцы всегда путешествуют при оружии. Свинцовые пули на монструозий действуют слабо, более раздражают и бесят. Лучшее, как показал опыт Навь-Города, это пули из смеси золота и серебра в соотношении четыре к шести. Хорошо и холодное оружие, но тут нужна большая сноровка, поскольку монструозии ловки и проворны.

Сноровкой я похвастаться не могу, и потому, спускаясь в лабиринт, беру с собой шестиствольный пеппербокс и двуствольное ружье с дробью, изготовленной по формуле Навь-Города, сопровождающий же меня казак Осип предпочитает саблю, коей владеет мастерски. Впрочем, ни его, ни мое мастерство применения не имело: мы видели лишь следы монструозий, но не их самих. Возможно и потому, что не спускались ниже шестого уровня, а возможно и потому, что существа тьмы не любят света масляных ламп, которые мы, наподобие лондонских полисменов, берём с собой, спускаясь во чрево.

Но то, что мы обследовали, составляет лишь мизерную часть обширной страны, скрытой до сей поры от человечества наземного. Когда прошло разделение? В соседней губернии в имении Костенки есть пещеры, где первобытные люди жили тысячелетия тому назад, быть может, десятки тысяч лет. Хозяин имения не спешит предавать находки огласке, хотя ещё Петр Великий краем уха слышал о гигантских костях, которые при оползнях выходят наружу, повелел достать их и перевести в Санкт-Петербург, но за множеством более важных дел, а более из-за истощения казны, до конца не довёл.

Само пребывание на земле, близкой к Навь-Городу, действует на меня плодотворно, возможно, именно это является истинной причиной, что я держу при себе как можно меньше слуг, не желая, чтобы поползла молва о чудесном месте. Так, я прекрасно вижу при свете звезд, слух обострился до совиного, я способен не спать по трое суток кряду без малейшего ущерба для здоровья и, кажется, ощущать то, что трезвый ум считает мистикой. Пришло это не сразу, а спустя год после того, как я поселился здесь, и поначалу выражалось в малой степени, но сейчас, когда счет идет на десятилетия, я нахожусь в отменном здравии – за исключением малого…

Тут буквы опять стали складываться в слова непонятные. Сеанс легкого чтения завершился. Хорошего понемножку.

Что ж. Я поместил дневник в стол, рядом со своим, пустым.

Потом взял револьвер. Ага, должно быть, тут пули, золотые с серебром. Ну-ну. Хорошо бы сердечник из обедненного урана сделать, что б уж стрелять, так стрелять. Хотя Федор Федорович и сам способен был дойти до такой мысли и воплотить её в изделие. Если не уран, то вольфрам. Для бронебойности: мне почему-то казалось, что среди монструозий есть твари, покрытые хитиновыми панцирями, аки крабы, и мягкая золотая пуля их просто не пробьет.

Поскольку спускаться на нижние уровни прямо сейчас я не собирался, то и револьвер убрал в стол.

А тут и Войкович вернулся – шум автомобиля я услышал, как только тот выехал из рощи. Возможно, тоже обострение органов чувств? А я не то, что года, недели не пожил здесь. Три дня неполных. Приехал шестнадцатого августа, а сегодня восемнадцатое.

Я сидел, думал, пока по дому не прозвенел тихий гонг (если гонгу вообще положено быть тихим): господа, время обедать.

Обедать я хотел.

8

Икры мне досталось с чайную ложечку. Маленькую чайную ложечку. Икра была размазана по бутерброду со сливочным маслом, и был тот бутерброд не больше листка земляники. Зато была тарелка крапивных щей (думаю, где-то рядом специально разводят крапиву, потому что натуральная в августе стара), блюдце отварной цветной капусты, две вареные картофелины, каждая со сливу, две большие столовые ложки печёной свёклы и стакан свежевыжатого морковного сока. Смешанная диета. Немного животных продуктов и чуть больше растительных. Именно так следует питаться на пороге тридцатилетия, если нет желания переходить в другую весовую категорию. И для мозгов полезно: обилие витаминов группы Б, находящихся в растениях, стимулируют защитные силы разума.

А Влад ел икру столовой ложкой, все сто пятьдесят грамм (я не взвешивал, но взгляд официанта не даст соврать). Борщ украинский с пампушками. Яичницу из двух яиц и трех помидоров. И стакан сухого виноградного вина. Все лучшее – гостю.

Я не возражал, полагая, что диета моя оптимальна в данном состоянии. А Влад поначалу оторопел, стал говорить, что столько не съест, один перевод продуктов, но – съел. Не за пять минут, даже не за десять. Пятьдесят восемь минут длился обед. Светские разговоры, птичий щебет за окном, игра солнечных лучей на посуде, люстре, полировке мебели.

Светские разговоры были самые немудреные: о погоде, о том, почему на мобильнике одна черточка, и та куда-то пропадает, есть ли в доме вай-фай. Я вежливо отвечал, что в середине девятнадцатого века никаких вай-фаев нет, но при необходимости мы что-нибудь придумаем, поставим спутниковый Интернет или просто поедем в район, тут езды всего-то полтора часа в оба конца или чуть больше. А, собственно, зачем нам вай-фай? Письмо можно и от руки написать, при свете свечи, почту получать в Кунгуевке по вторникам и пятницам, вот как раз сегодня была почта, любезный Владимир Васильевич как раз съездил в Кунгуевку. Нет ли нам писем?

Писем не оказалось, но Войкович привез газеты – «Российскую», «Коммерсант» «Советский спорт» и «Коммуну», некогда орган обкома, а теперь как бы независимую газету, финансируемую областной думой. Всё это выписал загодя мой покойный дядя, когда не был покойным. Чего же боле?

Вот так, ложка за ложкой, и пообедали.

После чего прошли в курительно-охотничью комнату, оставив Анну Егоровну убирать столовый зал. Владимир Васильевич проверил, нет ли где пыли, раздвинул занавески, предварительно спросив нас, нужно ли, отпер дверь на террасу («сейчас плюс двадцать семь в тени, господа»), поставил бутылку бренди и два стакана (знак веры в благоразумие), и удалился, оставив нас наедине с газетами.

Газетами мы пока пренебрегли, курением тоже, и вышли на террасу, где ждали нас два светлых плетеных стула и светлый же плетеный же столик накрытый легкомысленной скатертью, а скатерть, чтобы не унёс ветерок, держали графин с водой и два стакана, чаша с яблоками и ножом для резки фруктов. От всего этого разило негой и отдыхом.

– Значит, ты теперь барин. Неоконченная пьеса для механического пианино, дворянское гнездо и всё такое… – медленно сказал Влад. Сказал и налил воды в графин. Виски мы оставили в доме. Не хотелось.

– Сам пока не понял. О наследстве узнал во вторник, сюда прибыл в среду, сегодня пятница. Не успел забуреть.

– Я слышал, наследство вещь канительная, вот так запросто не решается.

– Подготовительная работа была сделана заранее. Ещё при жизни дядюшки, быть может. Впрочем, поживём – увидим.

– И какие планы?

– Планы вызревают скоростными темпами, но не мгновенно. Изучаю ситуацию.

– Институт свой, поди, бросишь, не барское это дело?

– Как раз барское, только переведусь в Москву, Питер, а, может, Берлин. Если языки выучу. Но не сейчас, а через годик. Или через два.

– А почему обо мне вспомнил?

– А почему нет? Прежде я был во-первых, занят с утра до утра, во-вторых, жил жизнью российского студента. Приглашать погостить в хрущевку, а самому убегать то на работу, то на учебу, да и личная жизнь… Ни тебе комфорта, ни мне. А сейчас другое дело. Убегать не надо, учебы нет…

– А личная жизнь?

– А личная жизнь уезжает в Финляндию.

– Ну так не меня приглашай, а её! Порази великолепием, шампанским с омарами… тут есть омары?

– Раки, думаю, найдутся.

– Ну, хоть раки. И пиво. Ещё лучше. Покатай по окрестностям, искупай в озере – есть тут озеро? – устрой бал какой-нибудь, вон какие залы пустуют… Думаешь, устоит?

– Уверен. Она а – хочет учиться, бэ – хочет учиться в Европе, и вэ – у неё вполне обеспеченные родители. Местные красоты ей понравятся, положим, на неделю, на две. Опять же ты с чего начал? С вай-фая. Вот и она без Интернета – как лиса без хвоста. Так что две недели – максимальный срок. И вообще, не увиливай. Сам-то как?

– Сам я весь здесь. Как лист перед травой. Ну, что рассказывать. Про болезнь ты знаешь. Одна болезнь, а стоит дюжины. Злокачественное малокровие. Костный мозг кровь не вырабатывает. Ну, почти. Если бы совсем, я бы умер. Скажем так, моя боеспособность в хороший день – десять процентов от прошлого Влада. А в обычный – пять. А в плохой и вовсе с дивана не поднимаюсь, едва-едва до сортира добредаю.

– Живешь как? Денег хватает? Ну, не вообще, а на самое необходимое?

– Вот если бы я ногу потерял, то хватало бы. Нога что? Поставил протез, и скрипи, сколько на роду написано. Притом и работать можно понемножку, подмётки латать, к примеру. Или в киоске крадеными телефонами торговать. А у меня на лекарства все уходит, причем лекарства не те, что лечат, а те что не дают быстро умереть. Главное в лечении – пересадка костного мозга от очень близкого родственника. А я, как ты знаешь, сирота.

– А лекарства, их же бесплатно должны давать?

– Должны-то должны. Но не дают. Я сгоряча психанул, ругаться пошёл, нарвался на такого же психа. Тот мне папку с бумагами, где переписка с министерством. Губерния говорит, денег нет на важнейшие лекарства, без которых умрут, а Москва – ну, ты знаешь, “денег нет, но вы держитесь”. И отдельную, именную бумажку показал, в смысле – по моему случаю. Возможны поставки препарата в третьем квартале будущего года. Будущего – это восемнадцатого, Петро. И возможны, понимаешь. Возможно поставят, возможно нет. Назло Франции – препарат производят во Франции.

Но за деньги можно и у нас купить. Привезут. Цена выходит такая: за двухмесячную пенсию лекарств хватает ровно на четыре недели. А пить, есть, коммуналку платить? Так что на лекарства я забил. Один раз попробовал только. Четыре недели. Толку не почувствовал. Кто их знает, настоящие это лекарства, или фальшак. Так что проживу, сколько проживется. А там видно будет.

– Ты мне зубы-то не заговаривай. Колись до конца.

– Всегда-то ты, Петро, за два угла видеть умел.

– Никаких углов. Я видел прямо: шурин высадил тебя в общем-то совсем незнакомом месте и уехал. Обычно так не поступают.

– Ну, это какой шурин. Но ты прав, разладились семейные отношения, если когда и были. Я ведь сразу после срочной женился. Ну, а через год на контракт ушёл: в нашем городке мне тесно показалось. А жена, она мастером в парикмахерской работала, и говорит, мол, чем на дядю стараться, не лучше ли открыть нам свой салон красоты? Квартира у меня была, она собиралась пока пожить у матери в двушке, что тоже терпимо, а там деньги повалят – лопату ищи побольше. Крымом же тогда и не пахло, нефть дорогая, каждый норовил новую машину купить, да что б непременно иностранную. Ну, помнишь. Я и решил, почему нет. Пусть бизнесвуменшей станет. Я-то по любому стричь-брить не буду.

Оформили честь по чести, на двоих, меня и её. Я за директора, она заместитель. Квартиру – ну, мою двушку, переделали в салон, почти все деньги ушли, но что деньги, заработаем деньги. Всё, что контрактником зарабатывал, на общий счет шло. Отслужу, вернусь, свое дело открою с прибылей-то, и будем укреплять средний класс. Тут шурин прибился, из Киева, мол, нужно не просто салон, а институт красоты сделать. Он старше Вальки, жены моей, на восемь лет, а ещё врач по образованию, вернее, косметолог. Ну, ботокс и всякая фигня. Вот он и будет младшим партнером в фирме. Дамочек омолаживать, ну, и мужиков, у которых весь ум в красоту ушёл. Ладно, пусть. Шурин кредит взял, аппаратуру из Германии выписал – так у косметологов-де положено. Зато озолотимся.

А там Крым, Донецк, Луганск, рубль рухнул, а кредит остался, да ещё валютный. Народу резко стало не до ботокса – я наш городок имею в виду, в столицах, поди, по-прежнему молодятся, – взяли другой кредит, третий, в общем, когда я, комиссованный, вернулся, оказалось не дело, а горе, одни долги, и долги пухнут день ото дня – они какие-то дурные кредиты брали под сумасшедшие проценты только для того, чтобы платить по процентам прежним. Значит, денег нет, здоровья нет, в общем, ничего нет. Квартиру мою, которую под салон перестроили, за долги отобрали вместе с оборудованием, так нет же – долгов только больше стало, такая система. Шурин и подначивает, мол, возьми кредит, проценты гасить нечем. А какой кредит, если их на мне и так невпроворот – дело-то общее, и кредиты, стало быть, брал как бы я. Директор же.

– А подпись?

– А право подписи я жене передал, как иначе – я на службе, то там, то сям. А жена дело ведет. В общем, огляделся – нет ничего. Жить стали у тещи на правах паршивой кошки. Ну, пенсия моя, понятно, тоже теще – за жилье, еду и прочее. Потому и лекарства купил лишь единожды. А так больше суп для нищих. Одно хорошо – в соседнем доме библиотека. Наберу книг, и читаю – в читальном зале, а как устану – через часа полтора – возвращаюсь к теще и на диван. А та ворчит, понятно – зять-паразит, только книжки читать горазд.

Я несколько раз пробовал устроиться на работу, да без толку. Однажды три дня продержался – мой рекорд, а так а второй день выгоняли. Правильно выгоняли, какой я работник, если мне еле сил лежать хватает. А жена говорит, проси помощи у людей, по телевизору, мол, миллионы на операцию собирают, глядишь, и мы чуть с долгами разделаемся – то есть мысль у нее была не на операцию деньги собирать, а долги каким-то дядям отдавать. Потом вообще стали на улицу выталкивать – оденься, медали повесь на грудь, сядь в инвалидную коляску и проси на прокорм защитнику отечества. Они-де с нужными людьми договорятся, там с настоящих инвалидов много не возьмут за место. Вот так и день за днем. Одно удержало от петли – недолго жить, куда торопиться. Ну, а тут ты позвонил. Меня шурин и повёз, говорит, назад не возвращайся без денег, у друга твоего денег много, так возьми как бы в долг, и побльше, побольше. Так что учти – начну просить – не давай….

Дался рассказ Владу тяжело, он весь графин выпил, хорошо, вода, а если бы виски?

Но на слезу не пробил.

Я отвечать не торопился. Позвал свистком Анну Егоровну, чтобы переменила графин. Посмотрел на зелёное небо, на западе облачка собирались по трое, видно, к дождю. Выждав мхатовскую паузу, сказал:

– Как фамилия жены?

На удивление, фамилию жена оставила свою.

– Как фамилия шурина?

На удивление, у шурина была фамилия первого мужа матери жены. То есть другая.

– Интересно люди живут. У меня есть знакомый юрист, поручу ему разобраться. Если все по-честному, проведёт банкротство. Будешь без кола и двора, но и без долгов.

Жить у меня можешь, покуда не надоест. Дом, сам видишь, большой, мешать друг другу не будем, хозяйство почти натуральное, не объешь. Недельки через две покажем тебя местным светилам, может, что присоветую толкового. Или в Москву свозим. А пока ешь, пей, веселись.

Влад посмотрел на меня с долей опаски:

– Ты, поди, кое-что про Вальку и шурина знаешь.

– Я про тебя кое-что знаю, а про твоих жен и шуринов слышу первый раз. А проверка не помешает. Сам ведь говоришь: век живи – век проверяй.

– То я про оружие.

– Наши жены – пушки заряжены. Ты как себя чувствуешь?

Он посидел, потом встал.

– А знаешь, ничего. Вот только в сортир нужно.

– Куда идти знаешь?

– Первым делом узнал.

Потом мы неторопливо походили по усадьбе, и я показывал то, что позавчера мне показывал Войкович. Хвалился. Даже до курятника дошел, где, помимо дюжины кур и красавца-петуха, жила пара гусей, три индюшки и, наособицу, три дюжины перепелок. Все под маскировочной сетью.

– От налоговиков прячетесь? – пошутил Влад.

– Коршуны у нас тут резвятся.

– А ружьишка поновее у тебя нет? Я видел в курительной старые ружья, могу и их приспособить, но тогда порох чёрный понадобится, а у тебя его, конечно, нет.

– Ружьишко подобрать можно, и порох сыщем, а нет – так сделаем, но стрелять в коршунов, филинов, лис, зайцев и прочую дичь не моги: это мой персональный заповедник. И вообще, ты что, не настрелялся на службе?

– Меня это успокаивает – стрельба. Без нее чего-то не хватает. Нет, не по… Ну, ты понял. Сам процесс: берешь винтовку, заряжаешь, целишься… Мне не нужны даже волки, я согласен на мишень. Хотел воздушку купить подержанную, они совсем не дорогие, мне по средствам – жена не дала. Да и где мне с дивана стрелять? Это я тут приободрился… Хотя, боюсь, и сейчас стрелок я аховый. Как комиссовали – ничего стреляющего в руках не держал.

Было видно, что запасы бодрости у Влада на исходе, и мы вернулись на террасу, где ждал полдник, как в пионерском лагере. По стакану простокваши. Каждому.

Пили мы простоквашу так, как рекомендуют диетологи: не спеша, маленькими глотками, с перерывами. Так требует переход с условно «городского» ритма питания на здоровый сельский, о которой написано в толстой медицинской книге «Einführung in die Diäologie», изданной в Берлине аккурат в августе одна тысяча четырнадцатого года. Книгу принесла Анна Егоровна по просьбе Влада «чего-нибудь почитать». Газеты он прочел ещё в городе. Ну, а я нет, я газет вообще давненько в руки не брал, за исключением служебной надобности, когда в «английской комнате» «Трактира на Пятницкой» какой-нибудь джентльмен требовал к пятичасовому чаю бренди и газету, обычно тот же «Коммерсант» или спортивное, «Советский спорт», «СЭ». Джентльмену газета по статусу положена.

Ну, а раз я теперь вроде барина, могу тоже почитать.

На удивление, выходило приятно. Не прыгала в глаза реклама, не канючили, чтобы отключил Adblok, и грамматических ошибок было немного меньше. Немного, но меньше.

Мы почти допили простоквашу, когда случилось воздушное происшествие. Коршун в небе схватился с невидимым противником, а потом с победным клёкотом полетел к дубраве.

А на землю что-то упало. Метрах в ста от нас. То есть я четко видел все детали, но сообразил не сразу. Дронт, конечно, дронт. Беспилотный летательный аппарат.

Все-таки допив простоквашу, мы, опять же не спеша, пошли к побеждённой машине. Не доходя пяти шагов, Влад остановил меня:

– Погоди, эти штуки бывают и мёртвые опасны.

Сам он, видно, опасностей не боялся. Подошёл, сделал круг, подошел совсем близко, наклонился.

– Не, не тот случай. Смотри!

Подошел и я. По виду – детская игрушка, упала и разбилась.

– Ну, так почти и есть. Если в стране таможня нормальная, можно из Китая выписать детали долларов на пятьдесят, а то и дешевле, и собрать на радость детям. А можно и готовый взять. Над соседями летать, подглядывать, над озером, над полем. Долго не проработает, ресурс не тот. Но это другое – он показал наклейку. Красным по белому было напечатано «ООО Аргус».

– То есть это не самоделка?

– Не, это дочка какого-нибудь «Оборонсервиса». Детали из Китая, сборка в Китае, наклейка тоже в Китае. Но стоит уже раз в десять дороже. Или в сто. Для серьёзной работы малопригоден, для серьёзной работы фирменный купят, израильский, а эти раздали по губерниям, мол, применяйте нанотехнологии в поисках преступников. Вот так залететь на чужую усадьбу, посмотреть, нет ли мака или конопли. Как будто для этого нужен дрон.

Я огляделся.

– Мака нет. Коноплю тоже не культивируем, разве что дикая, заповедная. Опять же шубохранилищ и дворцов для уточек нет. Зачем кому-то запускать дрон?

– Для отчета. Или посмотреть на твою реакцию. Вон у тебя коршун какой! А ночью, поди, филин сторожит спокойствие наших границ? Таких, действительно, стрелять грех. Стыжусь своих намерений, оправдываюсь неведением.

Я посмотрел на коршуна, но он уже скрылся в листве дерева.

Влад перехватил мой взгляд:

– Ну, снять его они не снимут, вряд ли, это снайпер нужен мирового класса. Или подобраться поближе? Проще отравленного мяса подбросить…

– Послушай, вот ты говоришь, а вдруг дрон все ещё работает? Не летит, но передает?

– Антенну-то я отключил на всякий случай.

– А внутренняя?

– Мощность у антенны слабая, само собой, требует прямой видимости. В полёте покрытие одно, а на земле в ста шагах уже молчание. Ну, в двухстах. Сейчас проверим, – он полез было поковыряться во внутренностях, но я перехватил его руку:

– Постой, чую я, тут непросто. Давай-ка я за рабицей схожу, накроем, тогда уж точно никакого сигнала, – и потащил прочь. Бегом. Влад понял, и когда дрон загорелся, мы были вне зоны поражения. Термитная смесь. Весь он не сгорел, но весь и не нужно. Микросхемы, записывающее устройство – в пепел.

– Вот теперь и вопрос: это был сигнал на самоликвидацию, или сработала автоматика? – сказал я.

– Ну да. Как в добрые старые времена. Я впервые за последнее время чувствую себя живым, – ответил Влад.

И мы пошли. Ужинать. Владу полагались три кровяные колбаски с тушеной капустой и маленьким бокалом «Каберне», мне только тушеная капуста.

Диета.

После чего каждый пошёл готовиться ко сну. Влад с «Einführung in die Diäologie» и третьим томом писем Чехова (выбор Войковича) под мышкой. Я же поднялся в мезонин. Тоже книжек захотелось почитать, подумать, побыть в одиночестве.

То, что Влад оказался куда бодрее, чем расписывал сам, ничего не значило. Смена обстановки: приезд к армейскому товарищу, хорошая еда, природа – все это способно бросить в топку остаток энергии перед тем, как лампочка перегорит навсегда. Но возможно иначе – действительно, та же еда, воздух и вода способны направить организм на путь здоровья (такой плакат я видел в столовой одного из местных санаториев, где гуляла свадьба прокурора района). Посмотрим, каково будет завтра.

Теперь дрон. Прощупывают. Кто? Сейчас попробуем узнать.

Я открыл все окна.

Свежо. Темно. И неподалеку, километрах в четырех-пяти – гроза. Со всех сторон. Только над нами почти чистое небо – я специально выглянул и посмотрел на небо. Луны нет, кое-какие звезды проглядывают сквозь легкую дымку. Это пока легкую. Всплыло слово «хмарь».

Я достал хрустальный шар, он же ментальный концентратор (так называл его профессор Рукавишников, впрочем, до практической части тогда дело не дошло: в городе слишком шумно и в ментальном смысле), поставил на изолирующую подставку и стал вглядываться в шар – или в себя.

То ли гроза, то ли дождь, ливший в паре километров тому причиной, но помех не было вовсе. Разве что сверху, из космоса долетит что-то тихое, словно где-то маленькая мышь пела колыбельную совсем уже крохотным мышатам.

Я искал, искал – и нашел оператора дрона. А ведь нормальный парень, не пропащий. И хочет пойти другим путем. Так пусть идет, нужно только слегка подтолкнуть. В нужном направлении.

Я старался. Это как тяжелую бочку катить. Сначала очень тяжело, но потом чуть легче.

Спустя полчаса пошёл дождь. Было приятно: словно в пустыне встретить колодец. Я как раз докатил бочку до нужного места, дальше она сама, под гору-то самой способней.

Спустившись в кабинет, я взял револьвер, убедился, что он заряжен, и вернулся в мезонин. Не то, чтобы я думал, будто револьвер сегодня мне понадобится, нет. Просто нужно восстановить привычку – всегда держать оружие под подушкой. Лёг на диван в полуденной части, револьвер сунул на положенное место и уснул под шум дождя.

Интермедия

В шутку его звали командиром военно-космических сил службы по Чернозёмской губернии, но шутка попахивала. Тем более сейчас. Вадим прямо-таки чуял запах горящей пластмассы, хотя до дрона было больше километра, да и ветер дул с другой стороны. Всё. Нет у него больше военно-космических сил. И потому судьба его была туманно-незавидной. Он бы и сам сделал дрон, и гораздо лучше этого, и даже за свои деньги – так нельзя. Можно только купить у спецпоставщика. А денег на это нет, по придуманным кем-то нормативам этому дрону полагалось работать ещё два года. Потому следовало его, дрон, держать на складе или носить на руках, изображая полёты. Он так и делал, но вот получил приказ: облететь Усадьбу Карагаева (так это звучало) с проведением аудиовидеоразведки на предмет незаконной деятельности.

Да что тут облетать? Взял бинокль и хороший фотоаппарат, да за половину дня и обнимал бы со всех сторон, благо забора никакого. Ну, за день с учетом дороги. Но – приказ отдает начальство, а расплачивается подчиненный.

Вообще служба – это кому как. Ну да, жалование сносное, но не настолько сносное, чтобы купить, к примеру, квартиру в Чернозёмске в ближайшие пять лет. Ведь пить-есть нужно, и за съемное жилье платить тоже нужно. А специализация у него такова, что побочных доходов мало. Таскать каштаны из огня для начальства можно, а закатить под ковёр другой-третий каштан для себя – нельзя. Чином не вышел. Хорошо бы новую звездочку получить поскорее, но у него на поскорее денег нет. Общим порядком. Образцово нести службу. А тут – катастрофа с дроном. И непонятная катастрофа. Только дрон залетел в указанный район, как сигнал пропал. То есть совершенно. Он дал команду на экстренное возвращение, а потом, когда прошло десять минут, а от дрона не слуху, ни духу, сработал – вернее, должен был сработать – контур самоуничтожения. Заметания следов. Будто кому-то это нужно – следы заметать. От кого? И зачем? Но таков приказ.

Он сидел в старом фургоне, своем сверстнике, сидел один. Спецзадание. Ждал команды. После пропажи дрона, он, как и положено, сообщил начальнику, в ответ получил сухое “ждите решения” и вот теперь ждал. То ли про него забыли, то ли сигнал на мобильник не проходил: он и вообще не очень, чтобы очень, сигнал, а с грозой и этого не стало. Хотя он не переживал: внутри было относительно уютно, поскольку все здесь сделано его руками. Под себя. Как хомяк, тащил он сюда всевозможные микросхемы, и даже не микро, а и лампы были, в деле вроде и не нужные, от списанных и подлежащих уничтожению приборов, но в умелых руках…

А руки у него и в самом деле хорошие. Да и голова лишь однажды ошиблась по большому счету – когда привела его в Службу. Ну как же, это ведь круто. У полковников в квартирах миллиарды и миллиарды вот так просто на полу лежат, чего уж о генералах говорить. Так то у полковников. А он своими ушами слышал – через соответствующий девайс, понятно, – как начальник его начальника говорил, что ему, Вадиму, ходу давать не след. Разбирается в технике – вот пусть и разбирается. Если уж очень постарается – ну, премию дай. А к особым делам – ни-ни. Нам Сноудены ни к чему. Лучше возьмем чуть поглупее, но своего.

Особыми считались дела, на которых можно было заработать звездочку, а то и орден, или просто заработать, но много.

Поняв после этого, что он не свой, Вадим написал, просился в Сирию, но ему отказали, пока, мол, у Сирии потребности в Вадиме нет.

Ну, и с девушками не очень. Они, девушки, думают, что если в Службе, то крышуешь всё, от бутиков и ресторанов до заводов и стройконтор. Может, кто и крышует (и он точно знает, кто крышует), но он-то был тут не сбоку даже, а вообще – нигде. Ну, раз нигде, то пока-пока.

И вот он, как позабытый щенок, мокнет под дождём. Ладно, не мокнет, фургон он лично готовил к невзгодам и трудностям службы, но дела это не меняет. О нем просто не подумали, забыли. Или того хуже – решили проучить забвением. Уедет – нарушит приказ, не уедет – так ему и нужно. Однажды для острастки он двое суток следил за пустой квартирой, и лишь потом узнал, что операцию отменили, но ему забыли сообщить. Типа проверка для салаг.

И вдруг Вадим понял, что жить можно и лучше, и веселее. Безо всякой Службы.

Он завел мотор, тронулся с места и поехал, куда глаза глядят, а точнее – в соседнюю область. Была у него мечта поработать перекати-мастером: поездить по деревням и селам, чинить людям все, что чинится и даже не чинится – электрочайники, старые ламповые телевизоры и приемники, а можно и новые, настраивать тарелки, доводить до ума компьютеры, точить ножи, ножницы, мясорубки. В глухих деревнях старики с радостью ждут, кто им недорого и надежно починит воронежский “Рекорд” или рижскую “Ригонду”. А вот он и починит. Птичка по зернышку клюет.

Мечту эту он лелеял и холил уже третий год, сделал надежные документы и на себя, и на фургон, любую проверку выдержат (это начальство думает, что все от него зависит, а все зависит от лейтенантов и сержантов), а в съёмной квартире у него и было разве что заношенное белье и парадная форма. Форму немножко жаль, конечно, он и надевал её считанные разы, но можно и без формы жить (на сегодняшнем задании он был в простецкой одежде, подходящей установщику “Триколора”, у него и тарелка была, и ресивер, а в чемодане – две смены белья, германская опасная бритва (дед с войны принес, он войне ногу, война ему бритву) и всякие подобные пустяки.

Служба его особо и не искала. Те, кто был в курсе задания, полтора землекопа, списали всё на происки усадьбы Карагаева, а для несведущих сослуживцев он стал вероятной жертвой бандитов.

Но он ещё поживет! Сначала поколесит по России, ремонтируя старые вещи на радость пенсионерам, для которых “Ригонда” не просто радиола, а дорогой друг, который воскресит усопший было винил с «Песнярами», «Цветами» и Анной Герман, потом женится на деревенской девушке, будет жить в мире со своей совестью, а это дорогого стоит. Откуда знаю? Так я же автор, что вижу, то и пишу. Врать не приучен, сочинять не умею.

9

– Барин, а барин? Не угодно ли кофию в постель?

Я сел, рука сама нырнула за револьвером, но тут же и вынырнула. Это Влад со второго этажа пришел будить. Видно, энергия всё прибывала. Я бы, например, ещё полчасика поспал. Взглянул на часы – шесть ровно. Что полчасика, я бы и пару часов поспал. Потому что бочки катать – штука изнуряющая.

– Давай кофий, братец. Люблю по утрам кофий пить.

Влад поднялся. У него и в самом деле был поднос с кофе, и ещё два тоста с капустными листьями.

Я взял чашку. И не кофе вовсе, а цикорий. Уверен, местного происхождения. Локализация организма, понимаешь.

– Сам, поди, опять икру трескал?

– Икра будет на обед, барин. Я кумыс пил. Литровую кружку.

– И как?

– Вкус специфический. А по спирту вроде легкого пива. Выпил литр и немножко захмелел. Вот и поперся к тебе, взял у Войковича поднос, заверил, что ты будешь рад встать пораньше, и поперся. Ты ведь рад?

– Несомненно, – я чинно пил цикорий, похрустывая капусткой.

– Да, хорошо живешь. И птица… Где-то её видел… Или читал? Точно, “Бронзовая птица”!

– Что за бронзовая птица?

– Книга. Детская. Советских времен.

– Я вырос при капитализме, извини.

– Книга от этого хуже не стала.

– Ну, и о чем же книга?

– О пионерах и комсомольцах, о чем же ещё. Но сюжет классный. Дело происходит в усадьбе какого-то графа, фамильный герб которого – орел-халзан. Ну, и статуя птицы стоит в мезонине, вот как у тебя. Там много чего – и таинственное убийство, и клады, и зловещий призрак графа, который, держа отрубленную голову в руках, смущает селян. Но комсомольцы его, ясен пень, разоблачили, а клад отдали милиции.

Он походил вокруг птицы.

– Прямо будто отсюда списано.

– Почему нет? Тут прежде музей был, люди ездили, смотрели.

– Да вряд ли. В книге усадьба где-то под Москвой, комсомольцы постоянно гонцов посылают, родителей трясти насчет еды, время-то – только гражданская кончилась. За день оборачиваются. Да, там внутри птицы тайник. Нужно одновременно на оба глаза надавить, голова откинется, а внутри потайное место.

– И что был в тайнике?

– Карта, показывающая, где зарыты сокровища.

– Будет время, проверю, – сказал я. Влад понял, прыть поумерил и стал вести себя, как сержант в гостях у капитана – чинно, благородно, руки по швам, а не то, чтобы статуям в глаза тыкать.

– Как твое самочувствие?

– Продолжает быть хорошим, – и он постучал по столу. – А ты писателем быть не хочешь? Пишущая машинка есть, вид из окна отличный, и на службу ходить не нужно. Сиди и пиши.

– Я подумаю, – сказал я. – Дай мне пару часов, и мы пройдемся по окрестностям. А сейчас, если не трудно, пришли ко мне Войковича. И спасибо за кофе.

Вот так. Доброжелательность само собой, но и дистанцию держать нужно, и чем скорее Влад это почувствует – а уж я постараюсь, чтобы процесс не затянулся – тем лучше. И дело не в том, что я вдруг стал владельцем поместья, а он – преследуемый кредиторами бедняк. Будь наоборот, нужда в дистанции была бы ещё больше. Мы вполне может жить здесь месяцами, даже годами, но для этого нужны четкие правила, и первое из них – не докучать друг другу без нужды. У меня ведь и в самом деле дел непочатый край. Ничего, появятся дела у Влада – а я на это рассчитываю – всё пойдет естественнее.

– И ещё, – громко сказал я спускающемуся по лестнице Владу. – Как графа того звали?

– Вроде Карагаев, товарищ барин, – ответил Влад.

Однако. Впрочем, Карагаев – лицо историческое, отчего бы и не вставить его в книгу. А имений у графа могло быть несколько, в разных губерниях. Как у Тургенева.

Пришел Войкович.

– Вот что, Владимир Васильевич. У меня гостит товарищ, не исключено, что я приглашу ещё двух-трех друзей.

– Разумеется, – сказал Войкович, – как пожелаете.

– Не будет ли это для вас с Анной Егоровной в тягость? Чтобы не снижать, так сказать, стандартов, вы, быть может, возьмете себе помощников. Это возможно?

– Это возможно, и это практикуется. Когда к Федору Федоровичу съезжались гости, мы всегда добирали людей.

– И где же вы их брали?

– А рядом, в Кунгуевке. Кунгуевка она сейчас, переименована ещё по высочайшему повелению Николая Первого как знак немилости. А до того это была Карагаевка. Собственностью графа она, разумеется, осталась и после переименования. Там и жили крестьяне, как дворовые, так и оброчные.

– Крепостные?

– Вольную граф Карагаев дал своим крестьянам сразу после победы над Наполеоном, считая, что это меньшее, что он может сделать для них. Открепились, правда, не все.

– Почему?

– Крепостное право отчасти напоминает колхозный строй, собственно, создание колхозов и было реставрацией крепостного права в условиях социализма. А колхозы бывали разные. Если председатель крепкий, и люди не бездельники, жили хорошо – клуб, школа, больница, потом и пенсия.

Фермерское хозяйство способствует расслоению – сразу появляются богатые и бедные. Это бы ничего, но очень быстро бедные становятся очень бедными, и тут уже страшно. В хорошем хозяйстве и при крепостном праве дворовые, например, получали жалование натурой и деньгами. Оброчные крестьяне платили оброк – но размер его был меньше суммы сегодняшних прямых и косвенных налогов. Ну, а барщинные крестьяне трудились три дня на барина, три дня на себя, на крестьянской, то есть общинной земле. С непременным отдыхом в воскресенье. Что для колхозников было несбыточной мечтой. Конечно, были хозяйства, и немало, где царский указ о трех днях барщины не соблюдался, но там часто появлялись красные петухи: мужики вовсе не отличались ангельским терпением. Так вот, людям дали выбор – жить обособленно, на свой страх и риск, или жить командой, под руководством барина. Немало выбрало последнее. После реформы шестьдесят первого года крепостное право исчезло, крестьянин получал надел, и вертись, как хочешь. А половина – примерно – земли оставалось за барином. Некоторые хозяйствовали сами, а некоторые – как Карагаев, например, – сдавали землю в аренду под определенные условия, становясь некоторым образом неформальными лидерами общин. В общем, везде по-разному было, но Карагаева уважали. Недаром после революции усадьба уцелела – ни сожгли, ни растащили.

– А судьба самого графа?

– Неизвестна. Слухов – как про Элвиса Пресли в Америке. То ли он стал директором секретного института, то ли личным советником Сталина, то ли поехал в Америку, стал миллиардером и продавил “ленд-лиз” для Советского союза во время войны. Чушь, не стоящая внимания.

Так что набрать пять, десять а то и двадцать прилежных и добросовестных работников не составит труда – неожиданно вернулся к теме Войкович. И тут же продолжил:

– Граф Карагаев заложил традицию: ежегодно он наиболее отличившихся школьников посылал за свой счет в университет. Одного-двоих, много троих, не больше. Ваш дядя, Федор Федорович, возродил эту традицию. Теперь, конечно, это на ваше усмотрение. Скажу только, что в плане финансов это для усадьбы необременительно.

– Разве в Кунгуевке есть школа?

– Восьмилетка. А потом продолжают в райцентре, в интернате. А интернат, он опять создает что-то вроде землячества, союза.

– Хорошо, допустим дядя мой оплачивает университет. И что, они потом возвращаются сюда врачами и учителями?

– Нет, зачем. Они работают в Москве, Санкт-Петербурге, некоторые в Германии или Франции. Или сразу поступают в иностранные университеты. Если способности есть. Но связь поддерживают.

– Письма пишут?

– По-всякому, – ответил Войкович, тоном давая понять, что я и сам могу догадаться.

– Ну, хорошо. Но уже август, все поступившие поступили.

– В этом году я взял на себя смелость отправить на учебу в МИФИ одного очень способного паренька.

– Ну, раз отправили, будем надеяться, что из него выйдет толк. Но впредь это буду решать я.

– Разумеется, – сказал Войкович, подразумевая обратное. Ну, ну.

– Значит, вы, буде на то надобность, наймете людей по потребности. Только бы вот чтобы среди них не было казачков засланных…

– Такие сюда сами не пойдут. Засланным казачкам здесь не место. То болезнь, то другая болезнь, а то и вообще… В зависимости от.

– От?

– От причиненного хозяйству – и лично хозяину – ущерба, прямого или косвенного.

– Тогда я удивляюсь, что сюда вообще кто-то идет. Мало ли.

– Оно в обе стороны действует. Хорошим людям здесь хорошо – и здоровье улучшается, и настроение поднимается. Ну, и деньги тоже не лишние, тут, в селе, три тысячи в неделю хороший заработок, а четыре замечательный. Работы-то мало. С огородов живут, ну, и пенсия ещё.

– А молодые?

– А молодым пенсию не платят.

Закончив поучительный разговор, мы расстались. Я, совершив обязательные утренние процедуры, включая разговор с адвокатом по спутниковому телефону, решил посмотреть окрестности. Как и обещал Владу. Только не пешком, а на машине.

Влад сидел на террасе и читал чеховские письма.

– Ну, готов прокатиться по окрестностям?

– Готов. А каковы они, окрестности?

– Не знаю. Когда сюда ехал, краем глаза видел что в пределах дороги, а с тех пор ни шагу.

– Тем интереснее. Только давай в мою комнату зайдем.

Мы зашли. Влад достал из баула кобуру с пистолетом.

– Травмат, – пояснил он. – Из него, конечно, не постреляешь, но при случае может выручить.

– Ты ж говорил, тебе жена не дает воздушку купить.

– Травмат у меня с тех времен, когда я был директором салона красоты. Директорам без травмата никак.

– И разрешение есть?

– А как же.

Мы подошли к гаражу. “Шестерку” я решил поберечь: после дождя местные дороги ей были не на пользу.

Заглянул в “Ниву-Шевроле”. Ключи и документы на мое имя оказались в бардачке. Как и предполагал. Влад сел рядом, и сделал это куда ловчее, чем давеча. Видно, отдых ему на пользу.

Здесь, вокруг дома, следов дождя почти не было. Что-то попало в резервуары, что-то ещё куда-нибудь, а что-то испарялось прямо на глазах в лучах утреннего солнца. Ну да, особенности местной геологии с метеорологией.

Я медленно двинул машину, у ворот затормозил, открыл ворота, выехал, закрыл.

Ворота и не скрипнули.

А вот в голове скрипнуло. Если Влад взял оружие, это знак. Как же я его прошлепал?

– Посиди минутку, если хочешь – радио послушай. Я кое-что забыл, – сказал я и быстренько вернулся в дом. Поднялся в кабинет, заглянул в стол и взял пачку тысячных. Потом открыл свою сумку и взял не травматик – у меня его не было, – а небольшой нож-выкидушку. Нет, правда небольшой, но хорошей стали, крепкой конструкции и остро наточенный. В ресторане после гулянки кто-то оставил.

И бегом вернулся.

– По области объявлен траур. О похоронах Олега Николаевича Сяндиковского будет объявлено дополнительно, – траурное объявление сменилось музыкальной рекламой, призывающей срочно взять кредит на поездку в Крым под небывало низкий процент. Ну да, скоро сентябрь, самое время.

– Что за траур? – спросил я.

– Губернатор Поволжской области скоропостижно скончался.

– Молодой?

– Чуть за сорок.

– Вот тебе и судьба. Богатые тоже умирают.

– Это уже четвертый губернатор за этот год. Да в прошлом году шестеро.

– Чума африканская, что ли?

– Ты что, Интернет вообще стороной обходишь?

– Нет, почему. Просто как-то губернаторами не интересуюсь. Наш, слышал, жив-здоров, и славно. А другими не интересуюсь, где я, а где Поволжская область. Да и со временем не очень было. Учеба, работа, личная жизнь… – и я загрустил. О личной жизни. Нужно позвонить Ольге.

– А стоило бы поинтересоваться. Губернатор сегодня профессия опаснее, чем любая другая. То несчастный случай, то авария, то вот скоропостижно, то просто был – и нет его. Были даже заявления некой «Народной Воли XXI» – что воров народного достояния будут казнить, и начнут с губернаторов. Мол, выбирайте – отставка, возвращение награбленного и открытый суд, либо смерть. [автор неназойливо напоминает, что прошлогодние события описаны в романе «Рикошет»] Потом правда, стихло, но губернаторы продолжают умирать. Того и гляди, толпой в отставку запросятся.

– Ну-ну…

«Нива-Шевроле» ехала бойко, дорогу не так и развезло, и вскоре, миновав рощу, мы въехали в Кунгуевку. Я пытался определить, кто здесь верен старому графу. Не сумел. Ещё и потому, что людей на единственной улице было мало. То ли работали, то ли спали, а может их просто мало. Я развернул карту. Можно было, свернув направо, съездить в райцентр, Семилетовку, но невелик посёлок, нужного могло и не быть. А можно, свернув направо и проехав ещё десять верст грунтовкой, выйти на трассу и через тридцать километров будет другой райцентр, Каменка, на пятьдесят тысяч жителей.

И я повернул направо.

Или меня повернули?

10

Настроение, утром вполне приемлемое, с каждым оборотом колеса стало портиться. Словно идешь к стоматологу. И знаешь, что нужно, что безопасно, что практически безболезненно, но воспоминания детства, когда лечили тяп-ляп безо всякого обезболивания, что заплатил – то получил, а денег-то на платного доктора не было – всё это напрягало.

И я напрягся.

Меж тем всё вокруг располагало к приятному времяпрепровождению: распогодилось, солнце грело и здесь, вдали от усадьбы, мелкие птицы летали по своим мелким делам, да и дорога, хоть и скверная, была вполне по силам «Ниве-Шевроле», «Нюше», как я назвал её без претензии на оригинальность, и мотор не рычал, а, скорее, урчал, как здоровый кот. Я, как водится, не спешил: тридцать километров в час создавали ощущение езды на велосипеде, а езда на велосипеде для меня связаны с ранней-ранней молодостью. Я и сейчас, конечно, молод, но вхожу в пору восковой спелости. А с некоторых сторон закалён, как булат, спасибо армии за это.

Влад тоже смотрел по сторонам, но видно было, что чувствует себя он не совсем вольно. Ну да, вчера долго добирался до меня, сегодня снова в дороге – пожалуй, перебор. Ладно, мы быстренько. Миновали ржавые таблички, первая сообщала, что мы покидаем Семилетовский район, вторая – въезжаем в Каменский.

Верстой дальше посреди дороги оказался полицейский «луноход», рядом с которым стояли двое полицейских. Ну, стояли и стояли, только вот при виде «Нюши» один из них жезлом указал на обочину, мол, тормози.

Я послушно затормозил.

Человек с жезлом подошел с водительской, то есть моей, стороны, наклонился к открытому по случаю лета окну и сказал:

– Впереди авария. Грузовик с «Нивой» столкнулись. А ещё грузовик кругляк вез, так он весь на дороге. Ну, и работают, конечно, трое погибших – не шутка. Не проедете до вечера.

– Значит, разворачиваться?

– Вам на трассу? Здесь идет старая дорога. Неважная, но и не сказать, чтобы плохая. Проедете без проблем. Правда, крюк придется сделать, километров пять лишних.

– Пять – это не страшно. Куда ехать-то?

– А вон, – он указал жезлом. Действительно, там был съезд, уходивший в лесопосадку. – Проедете три километра, увидите деревеньку Ладную, проедете её, ещё два километра, и трасса.

– Что ж, благодарю.

– Счастливого пути, – сказал полицейский, и даже честь отдал.

Я осторожно съехал. Сквозь посадку проехали без проблем – ни сучьев, ни веток поперек. Чувствовалось, что по дороге редко, но ездят. Далее дорога шла через поле подсолнечника. Подсолнечник, ясно, не сам вылез, его посеяли, и по дороге, что мы ехали, передвигалась и сельхозтехника. Как всякая деревенская дорога, она слегка отклонялась то в одну, то в другую сторону, сообразно рельефу, и вскоре подсолнечник нас окружил.

Но запаха подсолнечника, знакомого с детства, не было. Видно, сортовой, европейский, вон как ровненько стоит.

– Не глянулись мне эти парни, – сказал вдруг Влад.

– Полиция как полиция. Вежливые. Исполняют свой долг.

– То-то и оно. Я понимаю, кабы мы начальством были, или хорошими знакомыми… Видно, он твою машину узнал, а по ней и тебя, ты в округе, думаю, не последний человек.

– Всё может быть, – согласился я.

– Останови, сорву погрызть, – сказал Влад.

Я остановился. Влад вышел – и ноги размять, и кумыс свое брал. Он же его литр выпил.

Потом стал откручивать подсолнух.

– Погоди, – я подошел, достал выкидушку и легко срезал головку подсолнуха. – Бери.

– А себе?

– Я как-то равнодушен. Тебе, наверное, организм диктует, ему, организму, нужны всякие витамины и масла.

Вдалеке слышался шум мотора.

– Видишь, вслед нам едут. Полиция дело знает. Поехали, нечего пробку создавать, – сказал я, и мы вернулись в «Нюшу».

Я поехал быстрее, только-только, чтобы не съехать в подсолнечник. Наконец, поле кончилось, и перед нами предстала деревенька. То, что от нее осталось. Заброшенные дома, опять заброшенные дома, ни собачьего лая, ни куриной бестолочи, ни козьего блеяния. Лишь один дом, похоже, пока жил, и даже из трубы курился дымок. И пахло как в мясном отделе неплохого магазина. Левая коптильня. Бывает. Чтобы не работать по санитарным нормам, не платить налоги.

И это бы ничего, но, миновав коптильню и проехав с полсотни метров, пришлось «Нюшу» остановить: поперек дороги лежало дерево. Не очень большое, но со всеми сучьями и даже листьями, пусть и жухлыми.

Я заглянул в бардачок, где прежде заметил две пары рабочих

перчаток. Как раз на такой случай: за ветви тащить, или во внутренностях покопаться, не испачкав рук. Одну пару надел сам, другую дал Владу.

– Во-во, говорил же, что вежливый полицейский – это неспроста, – ответил он, и тоже оперчатился.

Мы подошли к дереву. Нет, вот так запросто вдвоем его не осилить. И нюшина лебедка не в раз выручит. Масса дерева больше массы автомобиля, а уж сцепление с землей сучьями и ветвями сильнее, чем сцепление шин с дорогой.

Что ж, нужно разворачиваться, да отправляться домой. Как раз прогулка получится не слишком длинная, но и не совсем уж короткая.

Но не успели: полицейский «луноход» встал впритык. И полицейские быстро вышли наружу. Не похоже, чтобы помочь. У одного в руке наручники, у другого – пистолет.

– Быстро руки за спину, тогда будет не больно, – сказал тот, что совсем недавно был доброжелательным полицейским.

– С чего бы это вдруг? – естественно возразил я.

– Машина в розыске, похитители тоже. Проедем в райотдел, проверим.

Второй молчал, только двигал пистолетом. То на меня наведет, то на Влада. Раздумывает, с кого начать?

Я вытянул руки вперед и пошёл к Говоруну. И, синхронно со мной, то же сделал Влад.

– По одному! – окоротил нас Говорун, но видно было – доволен. Подчинились. Ещё одни. Как по писаному. До чего же они предсказуемы, овцы.

Ошибся он в главном – овцами мы не были. Скорее, волкодавами. Пять лет в отряде «М» – это не срочная служба, где через день – на ремень, через два – на кухню. Мы бы и рады на кухню, ан нет, это было бы поощрением. А у нас – тренировки и командировки.

Влад выстрелил Молчуну в голову, а потом ещё разок – травмат с пяти метров – штука ненадежная. Я же тем временем сковал Говоруна его собственными наручниками. Пошарил по карманам, нашел ключи. Потом пошарил в тайных местах и опять нашел ключи и нож-выкидушку, почти как у меня. Хитрый. Но одно – иметь дело с беззащитным обывателем, другое – со старшим сержантом отряда «М», пусть и запаса.

Вторым комплектом наручников я сковал Молчуна, который был жив, хотя и не вполне здоров. Резиновая пуля все-таки пуля. Хотя и резиновая.

– Ты что творишь! – заговорил штампами Говорун, поднимаясь с дороги. – Ты на кого руку поднял! Считай, ты уже труп!

– Килограммов двадцать, двадцать пять, остальное сбой и кости, – сказал я Владу, не обращая внимания на Говоруна (на деле очень даже обращая).

– Мой малость полегче, но тоже мясо, – ответил Влад. – Поведем их в разделочную, там и ясно будет.

И мы жестко повели обоих в сторону избы, из которой пахло копченым мясом и – совсем немного – кровью.

Ворота и ограду слегка подправили, чтобы совсем уж не заваливалась. Но не крепость. К тому же у меня были ключи, которые я нашел у говорливого.

Мы открыли ворота, потом открыли избу.

Так и есть: разделочные столы, инструменты – ножи, пилы, которые, верно, запитывались от автомобиля, кастрюли. Холодильника, понятно, нет, так и электричества в деревне давно нет. Видно, приезжают, разделывают, коптят и увозят. А отходы?

Я так и спросил Говоруна, но тот в ответ попытался меня боднуть. Крепкий мужик. На таких-то харчах немудрено. Я его успокоил немножко, не рукой, а зубчатым молотком из тех, которыми специально отбивают мясо. Я сказал немножко, так и есть. Мне нужно, чтобы он мог и думать, и двигаться.

Я почти нежно взял под руку, это нетрудно, когда руки скованы за спиной, и повел по коптильне, зашел в другую комнату, вышел в сени, прошелся по двору, зашел в соседний двор, где дом почти разрушился, но погреб с двойными дверьми уцелел. Оставив Говоруна, открыл сначала одну дверь, потом другую. На свету моя способность видеть в темноте поблекла, однако разглядел я достаточно. И расслышал тоже: мухи при свете распоясались.

Я закрыл погреб и отвел Говоруна назад. Ничего не спрашивал, вел, как манекен. Нужно дать человеку понять, что для тебя он более не человек.

В разделочной Влад изучал телефон Молчуна. Рядом на столе лежали пистолет (обычный «ПМ») и удостоверение сотрудника полиции. Всё правильно.

– Думаю, что работают здесь они недолго. С полгода, – сказал я, и вытащил из кармана Говоруна уже его удостоверение. Открыл, сравнил с корочкой Молчуна, показал Владу.

– Ну, ты всегда был мастер догадок, им и остался, – сказал Влад.

Оба (фамилии будут неназваны, много чести) работали в РОВД Каменского района Чернозёмской области с марта две тысячи семнадцатого года. Оба сержанта. Но не братья.

– Вероятно, свояки, – сказал я Владу.

– Я тоже так подумал, но этот – молчит.

– Да пусть молчит. Его право.

– Вы того… Если отпустите нас, то мы про вас забудем, – сказал Говорун, но я сделал вид, что не слышал.

– С телефоном разобрался? – спросил я Влада.

– Не бином Ньютона.

– Выведи список тех, кто звонит чаще всего.

Он так и сделал. Я от руки, карандашом в блокнот, переписал. – Потом проверим. В первую очередь женщин, работающих в мясной торговле, кафешках, ресторанах и тому подобное. Лучше всего владелиц палаток. Людоедство часто дело семейное. По фамилиям вычислим (в телефоне женщинами были просто Лена, Валя, Светлана и одна – Татьяна Викторовна).

Говорун не дернулся – внешне. Просто вспотел.

Я дал Владу телефон Говоруна, с виду он был близнецом первого телефона, а раз Влад разобрался раз – пусть разберется и второй. Опять список имен, практически совпадающий, но я дотошно его переписал, пометив колонку «с телефона Г.»

Переписал и данные удостоверений. Пригодится.

– Тут функция диктофона есть? – спросил я Влада.

– Обижаешь. Можно и видео заснять.

– Видео не нужно. Хватит диктофона. Подготовь, и покажи, как его включить, как выключить, – я бы, дай мне пять минут, и сам бы разобрался, но не хотел терпеть ни одной лишней секунды.

Влад сделал, как нужно.

– Сейчас я нажму кнопку, и пойдет запись. Говори все, что хочешь. Это, так сказать, твое последнее слово, – сказал я Молчуну. И нажал кнопку.

Молчун коротко меня послал. То есть не совсем коротко, он оказался заикой. Я подождал чуть-чуть, не последует ли продолжения, после чего выключил телефон и показал Владу:

– Точно выключен?

– Стопудово.

– Ну и хорошо.

Положил телефон на столик, вытащил из кобуры ПМ Говоруна, так и висевшей на поясном ремне (когда руки скованы за спиной, это дополнительный фактор фрустрации).

– Отведи его туда, к дальней стеночке.

Влад отвел. Молчун и не сопротивлялся. Не верил.

Когда Влад вернулся назад, я выстрелил в людоеда трижды: в живот, в голову и в грудь. В таком вот порядке. При попадании пули в тело возможно образование микробрызг, летящих навстречу по направлению выстрела на расстояние до трех метров, потому и потребовалось расстояние. Тут был метров шесть, более, чем достаточно.

– Значит, так. Молчун выстрелил в Говоруна. То ли из личной неприязни, то ли решил оборвать конец, неважно. Но, будучи раненым, Говорун сумел открыть ответный огонь и убить людоеда. Как-то так.

Потом я взял телефон Говоруна и повторил процедуру. Говорун говорил минут десять, после чего замолчал. Видно, понял.

Влад подошел к лежавшему Молчуну, кивнул мне, чтобы я отошел.

Я и вовсе вышел. Снаружи выстрел был почти не слышен. Или я не хотел его слышать. Подождав минуту, вошел внутрь. Сначала проверил я, потом Влад. Во мнении сошлись: оба людоеда мертвы.

Опять же тщательно осмотрели коптильню. Чужого не взяли, своего не оставили.

Вышли, прикрыли дверь, прикрыли ворота.

Вернулись к машинам. «Луноход» я отогнал к воротам коптильни, проверил видеорегистраторы – выключены, конечно, но я забрал флэшки. Потом постоял у «Нюши». Послушал. В коптильне, по идее, быть никого не должно, коптильщики должны были выезжать по звонку, но мало ли. Вдруг убежали и спрятались в хижинах или в подсолнухах. Влад не мешал, старался даже не дышать.

Никого. Точно.

Мы оба сели в салон. Я развернул «Нюшу», и мы поехали назад. Ну да, след протектора, но я об этом не слишком беспокоился. Грязи на дороги не было, да тут, когда найдут пропажу, такое движение будет… Да ведь и искать особо не будут, постараются замять. Ну да, идеальный герой сдал бы их в полицию. И сам тут же очутился бы за решеткой, где внезапно скончался – это уж непременно. И оказался бы главным людоедом, а полицейские – герои, разоблачившие его.

– Сколько, думаешь, их здесь? – спросил Влад.

– Человек пять-шесть. Кто-то по продовольственной части, у кого-то автомастерская, возможно, ещё кто-то и в полиции.

– Наши действия?

– Завершены. Мы, как сознательные граждане, пресекли неправомерную деятельность людоедов. Дальнейшее расследование – это уже зона ответственности полиции.

– Думаешь, они поверят, что вот так друг друга они и ухлопали?

– Ну, в полиции разные люди служат. Но дураков среди них мало. Эту парочку задним числом уволят, дело сведут к минимуму.

– Их там много было? – Влад имел в виду жертв.

– С десяток. Но я ведь только одно место глянул, а тут просторы…

– А о полугоде как догадался?

– Прежде здесь дядя жил. Он бы не позволил. Я так думаю.

Мы покинули подсолнухи, миновали посадку, выехали на дорогу и поехали восвояси. Не очень-то поездочка и получилась. Я думал и сам развеяться, и Влада развлечь, а оно вон как обернулось. С другой стороны, если бы мы не поехали, на нашем месте оказались бы гражданские. Может, целая семья. А потом ещё. И ещё.

– Все правильно сделали, – сказал Влад. – Но мяса я пока есть не буду.

11

Ну да, вместо мяса он съел летние щи, перепелку, виноградных улиток и бокал вина. Икра будет вечером.

Я ограничился щами. Есть не хотелось. Обыкновенная, привычная утренняя головная боль к полудню отчего-то не прошла. Не очень сильная, однако докучливая, она донимала, покуда мы ехали назад, ставили машину в гараж, плавали в бассейне, переодевались. Мне был выдан очередной прикид из восьмидесятых: груботканая рубаха, тяжелые джинсы на заклёпках и ковбойские сапоги. Хоть шерифа играй в любительском спектакле. Владу же досталась парадная форма морпеха, и как угадали, что срочную он служил именно в морской пехоте?. Осмотрели место, где давеча упал дрон, но ничего не нашли. Оказывается, утром Войкович собрал обломки в пластиковый мешок, а землю почистил парковой щеткой. Он предложил принести мешок, но мы отказались – копаться в горелой пластмассе после того, как облачились в свежее, было ни к чему. Да и вообще ни к чему – я знал, кто его послал, зачем, а особенности конструкции меня не интересовали.

Когда вошли в дом, головная боль прекратилась, но следы остались: так, саранча, улетев с поля, оставляет после себя пустоту. Вот и в голове стало пусто до гулкости.

Но когда я, пообедав, вышел на террасу, боль вернулась. Ага. Я вернулся в дом – опять прекратилась. То ли чистая психология, то ли экранирующие свойства дома. Вспышки на солнце, магнитные бури или кто-то пристально смотрит на землю в поисках непослушных.

Влад же после обеда пошёл спать. Говорит, что устал, но самую малость. На вид устал сильно, но не до дна. Пригласил друга в гости, называется. Развлечь хотел. Вот и развлек, да ещё даром – колоду тысячерублёвок, так и не распечатанную, я вернул в стол. Хотел купить того, другого. Хорошую воздушку, например. Поиграться. А жизнь напомнила, что время игрушек ещё не пришло.

Я поговорил с Войковичем. Попросил поискать в запасах два пистолета, в идеале – «Маузеры», ну, и патронов побольше. Тысячу. Или две.

Войкович сказал, что нет ничего проще, «Маузеры» дядюшка ценил, более за внешний вид, и потому в нужном месте как раз два маузера и лежат. А патроны он возьмет, патронов вволю. Всё будет в охотничьей зале.

Мальчишество, конечно. Но пусть будут.

В мезонине опять накатило – окна-то нараспашку ещё с ночи. Давит и давит, словно кто-то злой и умелый ощупывает имение, ищет цель.

Я в полуденной половине взял томик Алданова и лег на диван.

Ну да, людоедов нужно уничтожать. Увидел – уничтожь. Но одно дело, когда ты в армии, а другое – на гражданке.

В армии во-первых, приказ, во-вторых, опять приказ.

А на гражданке приказ нужно отдавать самому себе. Неся полную ответственность за последствия. Или не отдавать, а покорно идти, куда ведут. Порой на бойню. Порой буквально.

Я понял, что оставлять это дело на произвол судьбы нельзя. Понял, успокоился и стал читать. На пятой странице головная боль ослабла, на десятой – ослабла до едва ощутимой, на пятнадцатой исчезла вовсе. Вот и хорошо.

Я уснул.

12

Проснулся сам. День клонился к вечеру. Голова ясная. Влекомый голодом, спустился в столовую. Предчувствие меня не обмануло: легкие закуски, полусредние закуски, полутяжелые закуски. Икра, как и обещано.

Я сделал бутерброд: тоненький кусочек белого хлеба, двадцать граммов масла и тридцать – икры. В малом объеме много энергии, а она пригодится. Ну, и капустные листья. В них, в капустных листьях, много витамина У. Для ума, стало быть, как говорил полковник Масягутов.

Влад пришёл на втором капустном листе. Поел поболе моего. И правильно.

Перекусив, пошли на прогулку.

– Мы того… Наручники с них сняли? – спросил Влад.

– Сняли. Я снял и положил на стол.

– Ага, вспомнил. Ладно. Что дальше будем делать?

– Ну, что-что. Ничего. Набираться сил, готовиться к созидательному труду.

– Оно конечно, – сказал Влад. Но без энтузиазма.

Энтузиазм появился, когда мы вернулись в дом и прошли в охотничью залу, где обнаружили на столе два маузера, а в придачу две кобуры орехового дерева, две портупеи, два кожаных футляра, в каждом по четыре полные обоймы и, в отдельном кармашке – деревянная коробочка для инструментов. И отдельно цинк на тысячу патронов 9х16.

– Глазам не верю! Это… Это Маузер К-96, образца 1916 года!

– Как скажешь, – в истории оружия я профан.

– Сейчас, сейчас, – он взял пистолет двумя руками, почти как реликвию – вот, на рукоятке, смотри.

Я посмотрел.

– Вот, цифра «9», видишь?

– Вижу.

– Значит, 1916 год.

– Однако, логика… Шестнадцатый год – это хорошо?

– Это замечательно. После войны по Версальскому договору немцам запретили делать пистолеты с длиной ствола более десяти сантиметров. И станки прециозные забрали в счет репараций. Так что маузеры комиссарские, те, что у большевиков, трубой пониже. А эти – полноценный ствол, сто сорок миллиметров, шесть нарезов, вершина мастерства, настоящая немецкая работа. В общем – вещь!

Тут он тревожно стал осматривать пистолет.

– Только не говори, что пистолет деактивирован. Ну, испорчен нарочно.

– А я и не говорю. Нормальный пистолет. Рабочий. Зачем его портить. Разбери, посмотри, собери. И выбирай себе любой из пары. Подарок.

Влад открыл коробочку с инструментами, с их помощью разобрал пистолет. Неполная разборка, но не на скорость, а из уважения. Неторопливо.

– Ружейного маслица бы!

Ружейное маслице нашлось в шкафу. В старой жестяной масленке.

Собрал пистолет. Произвел пробный выстрел – просто щелчок. Потом разобрал, смазал и собрал второй пистолет.

Положил перед собой. Взял правый. Приладил к кобуре – получилось вроде маленькой винтовки. Отсоединил. Спрятал в кобуру.

– Если не шутишь насчет подарка, то этот – мой.

– С оружием шутить не приучен, – ответил я.

– Я назову его «Пикассо», – сказал Влад.

– Почему?

– Ну, пишут, что существуют коллекционеры, заказывающие музейным грабителям картины мастеров. Пикассо, Рафаэля или Айвазовского. По вкусу. Показать их они никому не могут, по крайней мере, явно, и хранят картины в тайных комнатах, где тайно и любуются ими. Вот и пистолет. Незаконное владение оружием, статья двести двадцать два, до четырех лет лишения свободы.

– А ты подкован.

– Да посещала прежде шальная мыслишка, ещё до контракта. Ты-то сам – не боишься статьи?

– Нет, – ответил я. С помощью обоймы загнал патроны в магазин, положил пистолет в кобуру, кобуру пристегнул к портупее, пристегнул и футляр с обоймами (предварительно вскрыв цинк и заполнив использованную обойму), портупею надел так, чтобы кобура была под левую руку – я амбидекстер. Проще говоря, для меня что левая рука, что правая – без разницы.

– Пристреляем завтра, а то темнеет.

– Где пристреляем?

– Найдем место, – ответил я, пожелал Владу спокойной ночи, и поднялся в мезонин. Проверить кое-что.

Достал спутниковый телефон. Вышел на крышу. Набрал код Москвы, пятизначный номер, указанный в удостоверении, подписанном Абакумовым. Да, московские телефоны давно семизначные, но это даже лучше.

– Администрация президента, отдел госбезопасности, – ответил женский голос.

– Я по поводу удостоверения два дробь одиннадцать.

– Минутку… Удостоверение рабочее. Подтверждение необходимо?

– Нет. Не нужно подтверждения. Пока не нужно.

Без лишних слов связь разъединилась.

Мдя… Ну да, я слышал о пранкерах, чудаках, выдающих себя по телефону за артистов, спортсменов, президентов и прочих известных людей, но пранкеры – это звонки входящие. А у меня – исходящий. Сидят пранкеры и ждут, когда я им позвоню, как же. По этому номеру.

Однако почему администрация президента? Это-то как раз ясно, госбезопасность требует присмотра. А обладатель удостоверения, стало быть, связан с госбезопасностью? В широком смысле каждый гражданин связан с госбезопасностью. В них, то есть в нас, госбезопасность и заключается. В широком смысле.

Но тут все узко.

Или дядя, а до него кто-то ещё – секретные агенты царя? Но от кого они таятся? От злых и неправедных бояр? Тоже вариант.

Стоя на крыше, я смотрел, как уходит солнце. Сумеречный час – это не просто переход от дня к ночи и наоборот, это особое время. Сумеречные птицы, сумеречные бабочки, сумеречные цветы, сумеречные запахи. И сумеречные мысли.

Я дождался первой звезды, потом второй, десятой…

Вернулся в мезонин. Закрыл окна за исключением трёх, смотрящих в сторону Каменки. Нужно работать. Шар переставил на стол полуденной половины. Открыл. Показалось, будто по шару пробежали светящиеся зеленоватые червячки, да так быстро, что следы их слились. Но через секунду всё исчезло.

Ну… Я видел немало игрушек, которые вытворяли штуки и поудивительнее. Недорогих игрушек. Общедоступных.

Или это опять не шар, а внутри головы?

Я уселся поудобнее и стал смотреть на хрустальный шар. А хрустальный шар стал смотреть на меня.

Поначалу шум и гам. Очень далекий. Потихоньку голоса становились громче, мешая друг другу. Пригодился опыт официанта, отделить сначала то, что ко мне вообще не относится, а потом рассортировать то, что относится на экстренные, спешные первой очереди и спешные второй очереди.

Как у нас обычно призывают официанта? “Официант”, “Эй, официант!”, “Любезный!”, а наиболее продвинутые “Человек!”. В смысле – безлично. А вот если кто позовет по фамилии, а пуще того по имени-отчеству – тут включается особый модуль.

Вот и я пытался услышать, не зовет ли кто меня по имени. Нет. А о людоедах не говорят? Нет. Не слышно, как я не старался. А о пропавших полицейских? Тихо и невнятно. Ага. Несчастный случай при обращении с оружием. Двойной несчастный случай.

Понятно. Решили замять дело.

Я раскрыл все окна. Пусть мир будет со мной. Может, кто-то в мире меня ищет, зовёт?

Меня не зовёт. А вот дом с мезонином зовут.

– Дом с мезонином спрашивает, кто и откуда его зовет?

Сквозь ментальную какофонию пробилось “Париж”.

Ага, Париж. Где тут у нас Париж? Я оторвался от хрустального шара и прошёлся вдоль окон, закрывая теперь ставни – за исключением тех, над окном которых было написано “Paris”.

Вернулся к столу. Помехи смолкли, словно из общего зала перешел в кабинет. Или покрутил верньер точной настройки.

– И как в Париже?

– Над всем Парижем безоблачное небо.

Ментальный голос беден интонациями. Мужчина, женщина – не понять.

– Ну и славно. Вы по делу, или просто связь проверяете?

– Проверка связи и есть дело – на сегодня. До видения. Берегите себя.

И связь оборвалась самым вульгарным образом: я тюкнулся головой о стол и потерял сознание. Или наоборот – потерял сознание и тюкнулся головой о стол.

Очнулся я на диване. На голове полотенце, смоченное холодной водой. И лицо мокрое.

Я открыл глаза, поднял голову. Итак, я по-прежнему в южной половине мезонина. На столе, но далеко от шара, горит свеча в подсвечнике. Парижское окно закрыто. В голове тихо. Рядом со мной на стуле сидела Анна Егоровна. Увидела, что я очнулся, и тут же предложила закрыть глаза и полежать ещё.

– А давно вы здесь? Который сейчас час?

Оказалось – четверть после полуночи.

Я осторожно сел. В глазах не темнело, голова не кружилось, только полотенце свалилось на пол.

– У вас кровь носом пошла, так я холод на лоб. Лёд в полотенце. Проверенное средство.

– На ком проверенное?

– У Федора Федоровича, бывало, тоже носом кровь шла. От напряжения мозга. Это он так называл – напряжение мозга. Таблеток не признавал, лучшее лекарство в этом случае – лёд на голову и покой. Ночью выспится, а наутро здоров.

– И часто ним подобное случалось?

– Редко. Не каждый месяц. Только если уставал. Лучше бы до этого не доводить, конечно.

– Я тоже думаю, что лучше не доводить. Но уж так получилось.

Я попросил стакан чая – вечернего, мята и мелисса. Если можно. Конечно, можно, мята своя, карагаевкая. Десять минут – и будет чай.

Когда она ушла, я вернулся к столу, уложил шал в футляр. Крови на столе не заметил, но поверхность была влажной, и пахло чем-то приторно-химическим, как пахнут обычно пятновыводители.

Я вернулся на диван. Снял портупею с оружием, положил на пол. В голове не то, чтобы стучало, а так… постукивало.

Итак, за всё нужно платить. И ментальная связь с Парижем стоит скачка артериального давления с носовым кровотечением и кратковременной потерей сознания. Так и до микроинсульта дойти можно. И даже не микро. От чего умер дядя? От сердечного приступа? Ну, положим. Питание у него, подозреваю, было как и у меня, диетическое, воздух чудесный, прогулки… Впрочем, это лишь догадки.

Анна Егоровна принесла чай.

После чая я улегся поосновательнее, но сон не торопился – я же днем спал лишку.

Зачем нужна ментальная связь, когда есть Интернет, радио, наконец – почта? Понятно, что одновременно с почтой возникли и чёрные кабинеты, в которых особо на то поставленные люди читали, о чём пишут обыватели, нет ли крамолы какой, или оскорбления царственных особ. Нашли – сразу человеку на ватник пришивают тряпочку «Щ – 854», и птичка, будь здорова. Радио? Сам факт работы радиопередатчика выдает злодея, и едут по улицам фургоны с антеннами-пеленгаторами на крышах, и люди с усталыми, но добрыми глазами вламываются к шпиону, берут его под чёрны руки и опять «Щ – 854». Ну, а Интернет и того проще. Бери всё, написанное или сказанное за месяцы, и проверяй. И как проверяй! Во времена почты обыкновенной опытный сотрудник чёрного кабинета мог проверить до тридцати писем в день (почерк скверный, писали много, и опять, конверты вскрывать и заклеивать заново следовало аккуратно). Поневоле проверяли выборочно. А в Интернете хорошая программа на быстрой машине проверяет всё. Не почти всё, а именно всё. И хорошо бы, если только в режиме реального времени, они ж и прошлое ворошат. А прошлое – штука такая: то, что полгода назад было забавной шуткой, сегодня опять «Щ – 854».

Вопрос в том, насколько возможно контролировать ментальную связь. Но если и возможно, где контролёров взять? По нашим с профессором Рукавишниковым прикидкам, людей моего типа и моего уровня в стране человек сто, а выше моего уровня и вовсе человек пять. Гипотетический контролер должен быть выше моего уровня. То есть нужно отыскать пять человек, развить в них способности – и посадить в чёрный кабинет на прослушивание? Вряд ли. Опять же, побочные действия в виде носовых кровотечений скажутся на сроках службы. Разве что держать в заточении, как расходный материал? Но где его взять, столько расходного материала, да ещё чтобы качественного, если менталист – или ментамен? ридер? – встречается немногим чаще, нежели лягушки на Луне?

Это как травить недруга ядом за двадцать миллионов долларов. Ну, одного можно – чтобы боялись. А если их тысяча? Самого обыкновенного мужичка с топором хватит: отрубят голову, всего и делов-то. Загасить ментоспособности повальным использованием мобильников, когда человек добровольно и за свои деньги разрушает собственные способности, принося при этом прибыль и опсосам, и производителям гаджетов, и государству, получающему свою долю в виде налогов – разве не умно? И потому из ста человек, о которых мы размышляли с профессором, реально пользуются своими способностями лишь малая часть и в малой степени. Насколько малой? Да ведь и я сам из них: иногда и по чуть-чуть.

Надо развивать способности. Пусть по телефону звонят другие. И да, неплохо бы всеволновой приемник купить, чтобы и полицейское радио слушать. Сам, конечно, не буду, а поручу… да вот Владу и поручу.

С такими мыслями я и уснул.

Сон

Я в Париже. Нет, я не вижу Эйфелевой башни или реки с табличкой “Сена” и книжными лотками вдоль набережной, но точно знаю – это Париж.

Я внутри кафе. На окнах плотные шторы – светомаскировка. Между окнами – зеркала, в одном из которых отражаюсь я. Только это не совсем я, а господин в черном костюме и с бабочкой, лет пятидесяти, склонный к полноте. Передо мной – шахматная доска с расставленной позицией.

Подходит кельнер, и я заказываю ему чашку кофе и рюмку арманьяка. Говорю по-французски, хотя наяву во французском совсем не силен. Это не первая чашка и не первая рюмка за сегодняшний вечер.

Кофе скверный, арманьяк хорош.

Открывается дверь, входят трое: офицер и двое рядовых. Немецкая, знакомая по кинофильмам, форма. У рядовых – автоматы, у офицера – пистолет в кобуре. Ничего удивительного: во сне идёт одна тысяча девятьсот сорок третий год.

Офицер подходит ко мне:

– Герр доктор, вы готовы?

– Я готов. А вы?

– Разумеется. У каждого по два фонаря плюс по паре запасных батареек.

– Я думал, вас будет больше.

– Я тоже. Но начальство считает иначе. Вот если мы предоставим доказательства, можно рассчитывать на большую операцию. А в разведку ротами не ходят.

– Французы?

– Двое ажанов у входа с приказом никого не впускать.

– Что ж, тогда приступим, – я поднимаюсь. Официант ведет нас на кухню, оттуда – крутая лестница вниз. Подвал. Второй подвал. Толстая дверь. Большим ключом он отпирает её, и мы, спустясь ещё на двадцать ступенек, оказываемся в катакомбах. Вдоль стен встречаются кучки человеческих костей. Черепа отдельно, небольшими пирамидками. Некоторые – на стеллажах, но чем дольше, тем стеллажи реже.

– Мне говорили, их здесь миллионы – говорит офицер, направляя луч фонаря на очередную пирамидку.

– Так и есть, – подтверждаю я. – Но свободного места предостаточно.

– Ведите, доктор, – говорит офицер, доставая из кобуры “парабеллум”. Солдат протягивает мне штык-нож. Я отказываюсь, похлопывая себя по карману пиджака.

Идём вперед. На голос. Голос этот слышу только я. В шаге позади офицер, светит фонарём с широким лучом. У одного солдата в руках автомат наготове, второй с мелом в одной руке и фонарем в другой, пишет на стене числа по порядку через каждые десять шагов и рисуя стрелку острием назад. Лабиринт сложный, легко потеряться. Не со мной, конечно, но вдруг обратный путь придется делать без меня? Один, два, сорок пять, сорок девять.

Идем медленно, кругом тишина, воздух тяжелый. Костяной, хотя костей стало меньше.

Сто семнадцать сто восемнадцать.

Иногда пробегают крысы, но чем дальше мы идем, тем их меньше. С едой в катакомбах не очень, а там, где нет еды, крысам делать нечего.

Двести тринадцать, двести четырнадцать…

– Мы приближаемся, – говорю я.

Ещё три десятка шагов, и лейтенант сказал:

– Запах…

Да, запах изменился. Прежде была смерть древняя, сейчас же – свежая. Так пахнет на полевом кладбище спустя неделю после большой битвы.

Поворот налево. Ещё десять шагов. Ещё… С каждым шагом трупный запах становился сильнее.

– Мы пришли, – сказал я, указывая на лаз с правой стороны, уходящий вниз. Лейтенант посветил.

Лаз узкий, без ступеней. То тут, то там следы крови. И старой, и не очень старой. Вчерашней.

– Вы полагаете, что штурмбаненфюрер Леннарт… там, внизу, герр доктор?

– Внизу логово. Вурдалаки ревностно относятся к границам своих владений.

И если Леннарт сбился с пути по дороге в ваш бункер, да даже не сбился, а просто шёл один, то он мог стать добычей. Судя по всему, стал.

– А эти… вурдалаки тоже внизу?

– Сейчас ночь, а ночью они активны. Рыщут по галереям, поднимаются вверх, выходят на улицы Парижа и предместий, подстерегая в темных закоулках одиноких прохожих. Так что нет, в логове их сейчас нет.

– Штольц, Гейдрих – вперёд, – скомандовал лейтенант.

Гейдрих – однофамилец? родственник? – аккуратно нарисовал над лазом стрелочку, завернул мелок в бумагу и положил в кармашек мундира, после чего, сняв автомат, привел его в боеготовность и, согнувшись, полез в лаз, держа автомат в одной руке и фонарь – в другой. За ним двинулся и Штольц.

Через минуту кто-то, Штольц или Гейдрих, крикнули:

– Мы на месте. Это ад. Кухня дьявола.

– Ждите меня, ничего не трогайте, – сказал лейтенант и повернулся ко мне.

– Герр доктор, вы со мной?

– Я останусь здесь. Защищать тылы.

– Хорошо, – и лейтенант пошёл к своим солдатам.

Четверть часа спустя все трое вылезли из катакомбы. Молчаливые, бледные, испуганные.

Я достал из кармана фляжку, небольшую, на две унции.

– Это спирт, пейте осторожно.

Лейтенант сделал глоток, передал фляжку Гейдриху, а Штольц допил остатки.

13

Ложбинка была невелика, но человека скрывала с ручками. А в длину метров сто. Тоже немало.

Здесь мы устроили стрельбище. Постреляли, приноравливаясь к новому оружию, а теперь чистили его на раскладном столике. Вернее, я стоял в сторонке, а чистил Влад, заверив, что ему это необходимо, что он соскучился по оружию, да и руку приучить к “маузеру” не помешает. “Маузер” не “Макаров”, разобрать и собрать его запросто не получается.

Пусть. Он оружие любит и ценит много больше моего, и возня с железками его радует. А радость – хорошее лекарство.

Я вытащил вату из ушей.

– Этот пистолет создан в те времена, когда ставку делали на меткость. Ганфайтеры, пистолерос, ворошиловские стрелки, наконец, – разглагольствовал Влад, а руки тем временем работали. – Идеалом было соотношение один патрон – один враг. Понятно, до идеала дотянуть было трудно, но старались. А уж если за патроны из своего кармана платишь, как охотники, ещё и экономический стимул. А потом пошло-поехало: во время второй мировой войны амеры на одного убитого врага тратили двадцать тысяч патронов, а во время войны в Заливе – сто двадцать, опять же тысяч. Это ж как стрелять нужно, чтобы из ста двадцати тысяч выстрелов уложить только одного врага!

Да, за сегодняшнюю стрельбу Владу поставили бы “весьма похвально”. Он сто патронов использовал, а я – только три, и решил, что с меня хватит. Главное, что пули легли туда, куда я хотел. Тройка, семерка, туз. Я и до стрельбы знал, что так будет, но никогда не мешает проверить предчувствия практикой. Выстрелил три раза, положил пистолет на столик и отошёл в сторонку, чтобы не так били по ушам выстрелы, а в нос – пороховые газы. Тут хоть и ложбинка, а ветерок тянул, вот я и стал с наветренной стороны. В ушах, понятно, вата.

За то время, что я провел в усадьбе – а какое время, приехал в среду, сегодня воскресенье – и слух, и нюх, и зрение обострились, я даже не пользовался биноклем, чтобы смотреть, куда ложатся пули. Так видел. Хотя до мишени было сто шагов, и хороших шагов.

– А снайперов, хочешь верь, хочешь, проверь, в первую мировую презирали. Не амеры, англичане.

– Почему?

– Да кто их поймет. Шестую заповедь блюли, или от гуманности великой, культуры. Война-то шла далеко, на чужой земле, враги родную хату не жгли, семью не убили, отчего не быть гуманными? Да они и сейчас с приветом: расстреляет какая-нибудь мразь полсотни детей, как в Норвегии, а мрази этой трехкомнатную камеру с видеоиграми и бассейном представляют, с ресторанным питанием. Психологи навещают, журналисты за него книгу пишут, как он воевал за чистоту расы. Ну, и мразью ублюдка называть, понятно, не смей, политкорректность.

После чистки пистолетов собирали гильзы: нечего захламлять землю. А пули – почти все – ушли в ловушку за мишенью. Стеночка из горбыля в два ряда, мешки с песком и опять стеночка.

Вышли из ложбинки, оставив столик Войковичу, потом заберет.

– Интересно, слышал кто наши упражнения? Вряд ли, соседей у тебя нет. Разве в роще кто грибы собирает.

– Звук в небо уходит. Но если кто и слышал – не беда, пусть знают.

– А полиция?

– А что полиция? У меня есть разрешение и на хранение, и на применение оружия.

– На применение?

– Потом покажу.

Шли неспешно. Молча. Среди тишины и чистого воздуха, хотя от Влада и попахивало пороховой гарью. Сто выстрелов – это немало. Но Влад одет в армейское, для армейской формы нотка пороховой гари – как духи в стиле “милитари”. Может, и есть такие.

Я в который раз разбирал сон. Вот как Влад – маузер. Нет, у Влада получалось лучше. У Влада все детали становились на место. А у меня нет. С чужими снами это бывает. Положим, пещеры – это пещеры под домом. Вурдалаки – это проекция людоедов. Но откуда гитлеровцы, да ещё такие, с которыми на короткой ноге? И кем это я был во сне?

– А не сходить ли нам в лес? – вдруг сказал Влад. – Что-то захотелось грибов поискать.

– Можно и сходить. Вот только лукошко возьмем. Грибы положено с лукошком искать.

Положим, мы не только лукошком озаботились: немножко закусили (Влад – бутербродом с икрой, которая ему никак не надоест, я полудюжиной лесных орехов), Влад снарядил обоймы и пистолет, который унёс в свою комнату, я добавил три недостающих патрона в магазин, и оставил при себе, шериф шерифом, только захватил абакумовское удостоверение, предварительно спрятав его для сохранности в свою записную книжку, а книжку – в нагрудный карман шерифской рубахи.

Поехали на “Нюше”, хотя Влад рвался идти пешком, мол, что тут идти, рукой подать.

– А ну как грибы в лукошко не поместятся? – сказал я, и мы поехали.

Ехать и в самом деле недалеко, от ворот километр с хвостиком, а ворота уже открыты стараниями Войковича.

Август грел по-июльски, ветерок освежал, и я, загнав машину в тень дуба, что стоял наособицу перед опушкой, вышел и осмотрелся.

Роща виделась иной, нежели вчера, и совсем иной, нежели во вторник. Не она изменилась – я. Начал чувствовать её – нет, не всю, но шагов на пятьдесят, точно зная, где птица, где мышь, где лиса. Ну, и грибы, конечно.

Присутствия человека не ощущалось. Ну, роща большая, а я вижу недалеко. Пока.

И мы пошли вглубь.

Грибов был умеренно, вот через недельку попрут из земли, как законы из Думы. Но хоть и умеренно, а лукошки свои, точнее, пластиковые ведра, наполнили за час отборными боровиками. Могли бы и быстрее, да я не спешил. Хотел приглядеться к лесу. Но увы, гляделка моя оказалась слабоватой и понемногу сдувалась. Под конец я мало чем отличался от обыкновенного грибника, прекратил поиски и сразу почувствовал, что ментальные аккумуляторы переключились на подзарядку. Всё правильно, всё в рамках материалистического миропонимания. Пусть я имею дело с неизвестной покамест науке силой, она подчиняется общим законам: тратишь – убывает, не тратишь – копится. Как вода, собираемая в баки.

Мы повернули назад. Невдалеке протарахтел моторчик, слабенький, у полиции таких моторчиков не бывает, да я и не ждал полиции так скоро. Я вообще её не ждал.

Мы вышли на опушку, “Нюша” стояла от нас в дюжине шагов: внутренний компас сбился на самую малость.

Неподалеку от машины стоял скутер, за рулем которого был паренёк. Тот самый, у кого я спрашивал дорогу в имение.

– Вас зовет дед Захар, – паренёк прямо перешел к делу. – Умирает дед, и говорит, что у него дело важное.

– Ко мне?

– К тому, кто за Федора Федоровича теперь. Значит, к вам, – говорил он, глядя на мое правое плечо. А в глаза не глядел.

– Срочное, говоришь, дело?

– Срочное, ночью дед Захар умрёт.

– Раз срочное, тогда что ж, тогда нужно ехать. Ты путь показывай.

Паренек завёл скутер, лихо развернулся и поехал. Мы – следом.

– Что за дед Захар? – спросил Влад.

– Первый раз слышу. А паренька этого – второй.

– И ты вот так едешь?

– Дел-то у нас других нет. Навестим деда, узнаем, зачем мы ему понадобились.

Мы миновали рощу, проехали полями, которые были всё те же, что и вчера, въехали в Кунгуевку и остановились у небольшого домика. Во дворе поставлен был стол – две двери на козлах, и скамейки – доски на табуретках. За столом сидели пожилые люди, кому шестьдесят, кому семьдесят, пили самогон из больших, в четверть, бутылок, закусывали варёной картошкой, салом и немудреными соленьями, смеялись, того и гляди – запоют. Чувствовалось, что граница с Украиной от Кунгуевки в полусотне верст. Даже ближе.

Во главе стола сидел старик, на вид ничуть не умирающий, напротив, веселился он едва ли не больше всех.

Увидев нас он крякнул, вытер тылом кисти запорожские усы (а вот Запорожье от нас далече) и встал:

– Извиняюсь, гражданы, последнее дело справить надо.

Граждане налили самогонки – нужно сказать, граммов по десять, – выпили и извинили. На нас глянули мельком, не останавливая взгляда.

Иное дело старик: смотрел он пристально, словно эксперт на аукционе картин старых мастеров. Задержал взгляд на кобуре с маузером, чуть усмехнулся, потом посмотрел в глаза. Ну, гляди, гляди.

Надолго его не хватило. Секунд на десять.

– Проходи в дом, прошу. Поговорить нужно, – сказал старик и пошёл первым.

Я за ним.

– Ладно, я тут побуду? – спросил Влад.

– Ладно, – ответил я.

И сени, и горница были чисты и опрятны. Ничего лишнего. Никаких ковриков, салфеток, вазочек. Были – телевизор ламповый, «ВЭЛС», радиола «Рекорд», круглый стол, четыре стула и казарменная тумбочка.

– Садись, – хозяин отодвинул стул для меня, сам открыл тумбочку и вынул папку светло-коричневого цвета.

– Значит, ты теперь вместо Федора Федоровича, – не спросил, а констатировал он.

Я промолчал.

– На «ты» не обижайся, ты мне в правнуки годишься. Это по документам мне восемьдесят два, а так все сто двенадцать. Граф Алексей Федорович заговор наложил: буду жить без болезней, а умру сразу, вот как лампочка светит – и перегорает. Сегодня проснулся и понял – этой ночью выйдет мне срок. Вот и позвал. Народ – попрощаться, а тебя по делу. Дядя твой документ искал, а месяц назад мой внук, он в Чернозёмском архиве работает, его отыскал. Вот здесь, в этой папке, – он раскрыл её, положив на колени.

Я заглянул. Да, странный документ.

– Смысла в ней я никакого не вижу, да и не моё это теперь дело, – он закрыл папку, завязал тесёмки и передал мне. – А теперь, если не побрезгуешь, прошу к столу. Не меня помянуть, что я, а крестного моего, Алексея Федоровича Карагаева. И да, готовься, не сейчас, но скоро и тебя будут звать в крестные. Не подкачай.

Мы вышли из дома. Люди смотрели не на меня – на деда Захара. Что-то они разглядели, потому что дружно встали, поклонились в пояс, уж не знаю, деду или мне, впрочем, знаю, и позвали:

– К нашему столу просим, не побрезгуйте.

Ну вот, только барином не назвали.

Я кивнул Владу, мол, давай, раз уж так.

Подошли. Сели, я по правую руку от деда Захара, Влад по левую. Дед Захар попытался – как бы попытался – уступить мне место во главе стола, но я отмахнулся, мол, в другой раз.

Подошла баба с чугунком:

– Горячая картошка, карагаевская, только с огня.

Картошка и впрямь была горячей. И вкусной. Вкусными были и малосольные огурцы, и сало («свинки – той породы, что старый граф привез из Англии»), и, конечно, самогон («картофельный первак, сама баба Кука на травах настаивала»). Самогона налили немного, с пониманием – за рулем. Граммов двадцать.

Что ж, двадцать граммов не волк, двадцать граммов можно и принять.

Если от меня ждали каких-то слов, типа «я ваш отец, вы мои дети», или наоборот «служу трудовому народу», то напрасно. Я выпил, закусил, то ж сделал и Влад, и через пять минут мы удалились, как те самые свиньи – по-английски. Закуска, травы или двадцатиграммовая доза тому причиной, но опьянения я не ощущал, хотя и ехал медленно, двадцать километров в час, и потому успел затормозить, увидев, что через дорогу ползут змеи. Много. Потоком.

– Вот и белочка! – сказал Влад.

– Где белочка? А, ты о той белочке… Нет, вряд ли. С чего бы это вдруг у обоих одновременно, да белочка?

– Мы ж не знаем, на какой траве настоян самогон, – резонно возразил Влад. – Пусть не белочка, а обыкновенные глюки.

– А вот проверим, – я достал телефон и сделал несколько снимков. – Телефон трезвый, его не обманешь.

Но и я, и Влад знали, что змеи настоящие. Просто не торопились это признавать.

Гадюки? Великоваты для гадюк – метра полтора в длину каждая. И толстые, как губернаторы. Темно-зелёные, в цвет подлеска.

– Старый граф завез откуда-нибудь, ну, не знаю, из Патагонии, что ли. Чтобы по климату подходила, – предположил Влад. – У вас, графьёв, свои причуды. Чтобы никто в рощу войти не смел, грибов не рвал, лес не рубил.

– Мы-то вон, грибов насобирали вволю.

– Первый и последний раз.

– Да ладно. Это ужики, безобидные и весёлые.

– Ага, ужики.

Поток иссяк, последняя змея переползла дорогу и скрылась в кустарнике.

– Сколько их было? Сотня?

– Не меньше, – ответил я. Сто двадцать четыре, подсказывал внутренний голос, но пусть и останется внутренним.

– И куда они ползут? И что они едят? Им же еды немеряно нужно.

– Змеи обыкновенно едят мышей, лягушек, птенцов, насекомых и прочую мелкую живность. В случае голода друг дружку. А куда ползут, не знаю. Заморозок предчувствуют и в какую-нибудь нору забиваются? Или на ристалище? Будут выбирать короля змей путем взаимного пожирания? Не знаю, – повторил я, и мы продолжили прерванный полёт. В смысле поездку. Десять минут – и дома.

Я позвал Влада в кабинет, посмотреть на архивный документ.

Бумага выглядела достаточно старой, но и только. А вот написанное – или нарисованное – озадачило. Закорючки, рисунки, иероглифы, и всё как-то несерьёзно.

– Словно пятиклассник играл в таинственное общество «Черная Рука», – сказал Влад. – Или из киношки, “Гарри Поттер и русские колдуны”

– Или наоборот, «Черная Рука» подделывается под ребяческие шалости, а на самом деле написан рецепт изготовления динамита или гибких пуль, – предположил я. – А пуще – зашифровали месторасположение клада Ермака.

– Ну да, версту пройдёшь – алмаз найдёшь, другую пройдёшь, изумруд найдёшь, третью пройдёшь – ничего не найдёшь… Это я в книжке читал, – пояснил Влад, чтобы я не подумал, будто он сам сочинил.

Мы замолчали, настраиваясь на серьезный лад. Но рисунки и символы – или руны? я в этом профан, – всё равно не складывались в понятное послание. Не в серьёзе, видно, дело.

– Похоже на египетские иероглифы, – наконец, сказал Влад.

– Или на пиктографическое письмо исчезнувших народов доколумбовой Америки, – я вернул лист в папку, а папке спрятал в пустой ящик стола. Нужно подумать. Всё, что следует, мозг воспринял, и теперь в фоновом режиме будет обрабатывать.

– Грибы… – сказал Влад.

– Что грибы?

– Грибы нужно на кухню отдать. Пожарить или замариновать, не знаю.

Мы вернулись в гараж, достали грибы, вышло два больших ведра, немало, и отнесли Анне Егоровне. Она на кухне наставляла женщину лет сорока.

– У нас пополнение, – сказала Анна Егоровна. – Людмила Сергеевна Мануковская, повар из кафе “Робинзон”. По семейным обстоятельствам вернулась в Кунгуевку, где жили её деды и прадеды.

– По семейным обстоятельствам? – переспросил я.

– Муж под залог квартиры занял деньги. Автомобиль купить хотел, “Вольво”. И купил. Но разбил и сам разбился. Квартира была записана на мужа, пришлось продать, чтобы вернуть долг, да ещё проценты. А жить на съемной в мои годы глупо, – ответила Людмила Сергеевна. Говорила она четко, чисто, грамотно. – Работы не боюсь, но особенно люблю настаивать водки и наливки, печь пироги и выращивать овощи. Цветы тоже. Это из работы.

– А вне работы? У нас, пожалуй, скучновато.

– Вне работы сочиняю дамские детективы.

– Успешно?

– Издано три книги, все – под редакционными псевдонимами.

– Денежно?

– Нет. Я не Агата Кристи. Обыкновенная труженица.

– Вы в каком институте учились? – спросил я.

– В технологическом. Специальность “виноградарство и виноделие”. Закончила с отличием.

– И?

– Наш завод закрыли. Звали в подпольные цеха, но не пошла – слишком много криминала. Проучилась на повара и пошла работать в кафе. Понравилось: и сытнее, и денег больше.

– Значит, мы с вами почти коллеги. Я – студент-недоучка и официант.

Она промолчала.

– Хорошо, ещё один вопрос. Вот наша добыча – я поставил на стол ведро с грибами, Влад рядом – своё. – Что будем делать?

Людмила Сергеевна посмотрела один гриб, второй, пятый.

– Сушить. Сушить натуральным образом, погода тёплая, место сухое. Сушеные грибы хорошо будет зимой добавлять в первые блюда или грибную подливку сделать.

– Ну, сушить, так сушить. И да, подайте, будьте добры в мезонин какой-нибудь закуски. На двоих. Мы немного перехватили в Кунгуевка, но именно немного.

– Закуски к водке? К вину?

– Пожалуй, к вину. Но тогда и само вино не забудьте.

– Какое?

– На ваш выбор. Мы с товарищем солдаты, к винным изыскам не приучены. Чтобы и не сладко, и не кисло, и с ног не сразу валило – нам и довольно.

– Это можно. Кода подавать?

– Минут через тридцать. К трем часам.

– А обедать, стало быть, не будете? По полной программе?

– По полной не будем. С учетом этого и закуски.

Мы оставили женщин на кухне.

– Воля твоя, барин, а радио не мешало бы завести. Телевизор – ладно, можно и обойтись, а радио пригодилось бы. “ВЭФ”, “Океан”, а лучше бы всеволновой приемник, – сказал Влад. – Он, радиоприемник, не роскошь, а средство несения культуры в массы.

– Хорошо. Поищем и радиоприемник. Но сначала перекусим.

Мы сидели в мезонине. Влад читал “Тактику ведения допроса”, я, взяв со стола бинокль, смотрел в окна. Сначала в одно, потом в другое, третье. Зрение мое остро, по крайней мере здесь, в имении, но бинокль давал двадцатикратное увеличение, не требуя никакого напряжения. Чтобы удобнее смотреть, я использовал монопод, а сам сидел в кресле.

На севере – роща, а за рощей – Кунгуевка. Само село я толком не видел, видел лишь железную трубу котельной, что отапливала школу, с которой я толком не познакомился, а надо бы. Но лето ещё. Все отдыхают. Детей вывезли в Адлер, в лагерь отдыха “Орлята” – из Чернозёмска, чартерным рейсом. За дядин, то есть уже мой счет. Традиция. Впрочем, и перелет, и лагерь отдыха давали скидку. Значительную. Много-много лет.

Кстати, почему Людмила Сергеевна не пошла учительницей в школу? Верно, здесь ей платят больше? Или вакансий нет? В школе учителя хорошие, им, помимо зарплаты, идет кунгуевская стипендия, нет, не из моего кармана, но дядюшка нажал в районе. На кого следует нажал. Мне тоже придется нажимать, если начнут артачится – это всё Войкович утром рассказал. Рассказал ещё, что согласно моего распоряжения (так и выразился: “согласно вашего распоряжения») берёт трех человек в усадьбу. Людмилу Сергеевну я уже видел. Ещё ожидаем Прохора Ильича Санина, механика-водителя и мастера на все руки, пятидесяти пяти лет, за плечами служба в танковых войсках и четыре экспедиции в Антарктиде. На подходе и Глеб Иванович Горбовский, садовник и фельдшер, и тоже мастер на все руки, опять же четыре экспедиции в Антарктиде. Оба наши, из Кунгуевки. Прибудут завтра.

– Что делал танкист в Антарктиде, я понимаю. Тракторы, моторы, вездеходы. А садовник, пусть даже фельдшер?

– По основной специальности Глеб Иванович – гляциолог, кандидат наук. Только институт закрыли. Его звали в Америку, но, узнав что Федор Федорович умер, он попросился сюда – сначала на годик, а там по обстоятельствам.

– Хорошо. А жить где будут? В господском доме место есть, но…

– В господском доме им жить нельзя. Будут мешать одним присутствием.

– Так где же?

– В Кунгуевке. Сюда ездить на службу.

– На чём?

– Купим три автомобиля. “Нивы”. С пробегом. Недорого выйдет, опять же деньги на это отложены специально. Прохор Ильич машины уже присмотрел. Небольшой ремонт – и хватит на годы. Ну, а если что – во флигеле шесть комнат. Из них одна гостиная, общая для всех. Они с Анной Егоровной занимают две комнаты. Свободны ещё три. Так что в случае необходимости новые работники без крыши не останутся, всегда смогут и переночевать, и просто отдохнуть.

Вспоминая в ролях утренний разговор с Войковичем, я продолжал разглядывать окрестности. И размышлять. Что берутся трое работников – правильно. Я к ним присмотрюсь, не понравятся – дам от ворот поворот. Но Людмила Сергеевна мне показалась дельной женщиной. Не скажу, что сразу разглядел её насквозь, но кое-что разглядел. Злонамеренности не заметил. Со временем увижу и больше. А виноградарь и винодел лишними не будут.

Механик опять же понадобится, как и садовник. Лентяи в Антарктиде четыре экспедиции не зимуют, а работящие и умелые усадьбе очень даже понадобятся. Тем более Глеб Иванович – фельдшер. Будет кому за Владом понаблюдать, хороший фельдшер, да ещё с опытом полярной экспедиции дорогого стоит.

Закуску принесли вдвоем – Анна Егоровна и Людмила Сергеевна. Одной-то и неудобно было бы, тележка сюда не проедет. Один поднос с мясом, рыбой, икрой, маслом. На другом яблоки, капустный салат, натертая вареная свекла.

Вино “Карагаевское красное” и два бокала.

Ну, понятно. Я покорно принялся за капусту, Влад съел две ложки икры, запивая красным кроветворным вином. Я же вино только пригубил, и приналёг на свёклу. Влад ел, но без былого энтузиазма.

– Ешь икру, тебе полезно – сказал я.

– Да как-то того… не лезет.

– Ешь-ешь, Ленина, вождя мирового пролетариата, икрой вылечили от злодейской пули, и тебя вылечат.

Он съел, но, похоже, организм решил, что для него уже довольно. Поймав мой взгляд, Анна Егоровна незаметно кивнула: учтём на будущее.

Если бы будущее можно было предугадать…

Поели, попили, и, по барскому обычаю, разошлись спать. Собственно, я-то никуда не пошёл. Улегся на диван в мезонине. Влад пошёл к себе, его явно клонило в сон. Ну, ещё бы – еда сытная, да ещё вино. А мне капуста со свеклою дарила мысли легкие, возвышенные, которые парили высоко над землей, и я обозревал имение с высоты спутника, наподобие гугль-карты. Обозревал, обозревал, да ничего не выобозревал. На рукопись, что хранилась в письменном столе, ничуть не похоже. Что ж, это было бы слишком просто. Дед Захар, собравшийся помирать в сто двенадцать лет, до которых дожил без серьёзных болезней – это умно. Я бы и сам не прочь. Особо внимание на то, что по документам ему восемьдесят два. Тоже хорошо, внимание не привлекает. В отличие от ста двенадцати. То есть жить можно очень долго, но хвастать всему миру об этом совсем не обязательно. И как он сказал? Будут звать меня на крестины? То есть я, возможно, являюсь инициатором долгожительства? Или чем-то вроде монтёра, просто соединяю жизнь субъекта с объектом? С Кунгуевкой, сиречь с Карагаевкой? А бросит человек родовое гнездо, уедет куда-нибудь в Аделаиду или Рио-де-Жанейро, что тогда?

И, наконец, змеи. Так-то их было немало, а разделить на всю рощу? Если предположить, что в роще шесть квадратных километров, то есть шесть сотен гектаров, получится по одной змее на пять гектаров? Ну, это если мы видели всех. А если только часть? Окрас маскирующий. Ужи, не ужи – мне почему-то казалось, что не ужи – они способны выполнить роль охраны. Что, если я ещё и повелитель змей? Оно бы неплохо…

Интермедия

Когда-то новенький, чемоданчик ныне был под стать хозяину – подержанный, побитый временем. И не только временем. Последние годы были тяжелыми, хоть и провёл он их в красной зоне на положении, скажем так, полупочётном. Однако не всем то нравилось. Там такие полупочётные не в диковинку. Отстаивай свое место, не то сгинешь.

Но сейчас ему вместе со старым чемоданчиком дали новый шанс. Прояви себя, как в добрые старые времена, и лети, куда душа пожелает. Вместе с чемоданчиком и подъёмными. Перебросят в Донецкую область, а там уж сам обустраивайся. Ремесло есть, спрос на ремесло есть. Да хоть в Сирию, к птице Сирину!

В глубине души он сомневался, что перебросят. Сам бы он такого не отпустил. Пристрелил, а лучше бы прирезал. С другой стороны, как начнешь связи рвать по принципу домино, так и никогда не кончишь. Убить исполнителя. Убить убийцу исполнителя. Убить убийцу убийцы исполнителя – это сколько же пустых хлопот и лишних трат. Себя проявил правильно: на допросах молчал, на суде молчал, в зоне молчал. Или говорил о футболе. Вдруг и отпустят.

Он лежал на маскировочной подстилке, прикрывшись маскировочной же сеткой. И одет в маскостюм. Обыкновенный человек в пяти шагах пройдет – не заметит. Некоторые говорят – в трёх, но в пяти будет вернее.

Лежал он с утренней зари. Смотрел за поместьем. И глазами, и в прицел винтовки. Прицел четырехкратный, зато небольшой и не отсвечивает. Всё равно отсюда до усадьбы не достать. То есть в усадьбу-то он попадет, и даже в нужное окно есть шанс попасть, а вот в объект уже вряд ли. Километр триста метров.

Объект непростой, его предупредили. Подробностей не сказали, рылом не вышел, но предупредили: опасен. Очень. Но любит одиночество, в том его слабость. На близкий контакт не идти, без шансов. Только издали завалить, и тут же бежать. Опрометью. Не оглядываясь.

Утром он видел, как объект с напарником въехали в лес. Другой бы не выдержал, постарался бы поразить цель, и дело с концом, но он не другой. Во-первых, всё равно расстояние было около полукилометра, для передвигающейся на автомобиле цели неприемлемое. Во-вторых, их было двое. Объект вооружен, телохранитель, возможно, тоже – всё утро стреляли где-то в ложбинке. Значит, если он промахнётся – а шансы на это немаленькие, – то за ним в лесу откроют охоту, а в лесу от его винтовки с четырехкратным прицелом толку мало, в лесу открытого пространства на девять с половиной шагов не всегда сыщешь.

Нет, у него план. Выяснить обстановку, дождаться вечера, подползти поближе и аккуратно выстрелить. Потом вернуться в лес, достать из-под валежника велосипед и – в точку назначения. Или, если страшно, куда-нибудь, но тогда не будет ни документов, ни хоть каких-нибудь денег.

Он посмотрел на часы. Без пятнадцати три. Лежал он удобно, да и кусты рядом. За них он и отошел – нужду править, шоколадку съесть, руки-ноги размять, пару глотков минералки выпить. В книжках, что доводилось читать на зоне, снайперы сутками лежат недвижно, а делают под себя. Вранье. От неподвижного лежания наступает онемение конечностей, а обхезаешься – насекомые налетят, да и самого учуют издалека. Всё хорошо в меру.

Потому он медленно-медленно привстал, медленно-медленно отошел за кусты, прошел двадцать шагов в рощу, там справил малую нужду, сжевал двадцатиграммовую шоколадку “Гвардия” и выпил три глотка из пластиковой, зеленого цвета, бутылки. Пора и на место.

Ещё медленнее он двинулся к опушке. Вот те раз: стоило на минуту отлучиться, а место-то и занято! На подстилке грелась змея, тоже, видно, из снайперов – он разглядел её лишь с метрового расстояния. Хорошо, в руке нож, без ножа по лесу ходят только бараны да овцы. Но убивать змею не хотелось – испачкает подстилку, опять же запах крови… Он поискал веточку. Змеи, они, говорят, людей боятся, змеи центрального черноземья. Пугливы наши змеи. Трусоваты.

Но тут икру пронзила судорога. Укусили, заразы. Не та, что на подстилке. Другая. А там и третья, и четвертая.

Он начал отмахиваться ножом, но разве так отмахиваются? Так дамы в операх веером завлекают кавалеров. Ничего, главное не упасть, уберечь голову и шею, а змеюк этих он одним движением…

И когда он уже полностью был покрыт живым ковром, рука самостоятельно дергалась, будто пыталась искрошить гадов в лоскуты. Да только жаль, нож из пальцев выпал.

Змеи людей не едят. Во всяком случае, целиком. Не тот зубной аппарат. Но вот яды у змей бывают разные. Бывают и такие, что, впрыснутые в тело, начинают переваривать его, и быстренько переваривать. А потом каждая змея берет свою долю. Не куском, а кашицей. Граммов по двести на сестру. Заглотит, уползет в укромную щель и сыта три дня, а то и неделю. От температуры зависит.

Вслед за змеями, а точнее, вместе с ними за дело берутся мухи, жуки, муравьи. Знаете, за какое время потомство одной-единственной мухи способно сожрать слона? А тут и не слон вовсе, и муха не одна. И муравьи ужас как соскучились по родной сельве. Зиму они проводят в подземельях, но мечтают о возвращении в Южное полушарие. Впрочем, это очеловечивание насекомых. Им бы поесть…

К вечеру от снайпера остался один скелет. Ну, и винтовка, и нож, и одежда, и подстилка и даже часы “командирские”. Змеям чужого не нужно, мухам и муравьям тоже.

14

Будь я невоздержан в пище, то наелся бы всякого-разного, да и проспал бы на диване до шести, если не до семи, потом встал с разбитой головой и слонялся, не рад ни себе, ни миру.

А так полчасика и подремал, вскочил бодрый. Туалет, отжимание от земли, кросс три круга, водные процедуры – и вот я свеж, бодр и готов к светской жизни.

Если же нет светской жизни, так предамся жизни рассеянной. Выкатил мотоцикл (утром дал задание Войковичу почистить, смазать и заправить). В мотоциклах я не силён, но и подо мной не зверь могучий, а младший из семейства, сто двадцать пять кубиков – это что-то вроде валета в карточной колоде славного семейства стальных коней. Бывают и меньше, но те уже по классу коньков-горбунков. А на этом отчего бы и не прокатиться. До заката времени достаточно.

Я достал поданный Войковичем шлем, чувствуя себя немножко Доном Кихотом, Росинант завёлся сразу, я уселся, тронулся плавно (“в мотоциклетной езде главное плавно тронутся, а там и продолжить”, учил меня в ПТУ приятель) и выехал за ворота, но направился не в лес, хватит мне сегодня леса, а вдоль траншеи, к западу от поместья. В бинокль я видел тропинку, уходящую к горизонту, и захотелось мне посмотреть что это за тропинка, куда она ведёт и кто по ней ходит. Потому ехал я по обыкновению неспешно, соревнуясь с бабочками, но не со стрижами. Бабочки были под стать полевым цветам – ничего пышного и вычурного, всё функционально, главное для бабочки не каста, главное избежать непоправимого зла, не достаться птичке.

Порой попадалась выбоина, меня подбрасывало, и маузер звучно хлопал по бедру. Пистолет можно было бы и дома оставить, но я не хотел. Имея возможность быть вооруженным, свободный человек тут же и становится вооруженным. Либо перестает быть свободным. Третьего не дано. Разве поискать что-нибудь полегче в хранилище? Для скрытого ношения? Но я не хочу носить скрыто. Пусть видят: человек идёт (или едет) хозяином необъятной Родины своей.

Нет, в Чернозёмск я бы «маузер» не взял. Пока не взял. А там посмотрим.

Степь налево, степь направо, а под ногами тропа светлого песка, местами смахивающего на застывший гипс. Я остановился, посмотрел. Натоптали её не мотоциклы, не люди даже, а лошади. Вон, следы подков. Кто-то верхом ходит, водит за собой на поводу вьючную лошадь, а что в тех вьюках? Опиум? Золото? Чай? Яйца динозавров? Судя по всему, ходят здесь редко. Но постоянно. Раз-два в месяц. Поставщик икры и прочих даров? А что, очень может быть. Запахло водой. Поначалу едва-едва. Правильной дорогой поехал.

Я достал мобильник. Две черточки. Я позвонил Ольге.

– Абонент отключен или временно недоступен, – ответил мне голос небес.

Положим, во вторник я не звонил. А в среду, четверг, пятницу и субботу звонил. С одинаковым результатом. Сегодняшним. Ладно, видно, меня просто забыли, как старика Фирса. А я-то хотел похвастать миллионами. Урок: нечего хотеть. Решил хвастать – хвастай сразу. Лицом к лицу.

Шесть километров спустя – а от усадьбы все пятнадцать – дорогу мне перегородили ворота «Рыбное хозяйство «Емелюшка».

Скорее не ворота, а воротца. Автомобиль не проедет, даже легковой. Мотоцикл – другое дело. Я и проехал, поскольку ворота были заперты, не на замок, а на палочку.

А забор солидный, хотя на вид и старый. Мне по грудь. Сложен из глыб известняка, а скрепляли эти глыбы известковым молоком. Овец здесь прежде разводили, при степняках? И ставили заграждение, чтобы не разбегались? Ну, не сами ставили, камни тяжелые. Рабов заставляли. Давно, во времени дохристианской Руси.

В таких научных раздумьях я потихоньку катил по белесой дорожке и прикатил к хозяйству. Пруды, речка, плотины, система аэрации. И здания – одноэтажные, неказистые. Функциональные, вот нужное слово.

Я остановил мотоцикл, слез и встал в позу туриста, разглядывающего Северный полюс.

Ко мне быстрым шагом подошел управляющий. Или хозяин. Порой сразу и не различишь.

– Здравствуйте! Вы… Вы наследник Федора Федоровича Анкундинова? – спросил он.

– Точно так. Наследник. Только документов, утверждающих меня в праве наследства, с собой не вожу. Они у юриста в сейфе.

– Да это не в обиду вам сказано, уж простите. Просто мы вас ждали…

– Вы меня вовсе не ждали, – заключил я, – во всяком случае, сегодня.

– Ну да. Но вообще-то ждали. На следующей неделе.

– Когда икру подметём.

– Ну, не только. У нас балыки созреют, и вообще… Собрание акционеров.

– Балыки балыками, но есть дела, отлагательств не терпящие, – и только я это сказал, как понял, что говорю правду.

– Какие именно? У нас всё в порядке… кажется. Да, я директор… То есть генеральный директор Виктор фон Манштейн, а я исполнительный директор. Роман Валиулин, – он протянул для пожатия руку. Я её пожал, но сам не назвался. Пусть пока побуду наследником Федора Федоровича Анкундинова

– Вот и дальше пусть будет в порядке. Познакомьте меня с производством. И с персоналом.

– У нас людей не так уж много, но каждый – или почти каждый – мастер.

– И швец, и жнец, и на дуде игрец?

– Примерно. Я вот с утра корм привёз, а сейчас профилактику компрессору делаю. И так все.

– Позовите, пожалуйста, вон того человека, с тележкой.

– Егор! Егор, иди сюда, дело есть! – позвал исполнительный директор. – А в тележке, между прочим, шесть литров зернистой икры. Зрелой. Слабосольной. Сейчас расфасуем и отправим заказчику.

– Это радует.

Егор, малый моих лет, если не старше, аккуратно остановил тележку и пошёл к нам. Егор… Сергеевич, так. Разведен, двое детей, алименты платить не хочет принципиально – сколько не дай, жена пропьет с хахалем. Мечтает о крупной сумме, чтобы купить домик в Крыму, увезти туда детей и жениться на… на Анне, фамилия смутно. Но даже так видно, что Анна мало чем отличается от прежней жены по части хахалей и выпивки. Судьба такая у мужика – всё время промахиваться. Но это его дело. А вот то, что он хочет сотворить, касается и других. И если бы только других. Это касается меня. Самым непосредственным образом.

– Слушаю, Роман Виленович.

– Э… Ты сейчас…

– Извините, перебью. Ты, Егор Сергеевич, яд ещё не добавил в банки? Вижу, нет. Несподручно на виду. Ну, пойдем, отдашь коробочку, и на том мучения твои закончатся.

– Яд? Коробочку? – спросил исполнительный директор.

– Натурально. Чайная ложка на трехлитровую банку икры. Или пластиковый контейнер того же объема. Икорку, я полагаю, прямо к столу хорошим людям доставляете, не так ли?

– К свадьбе… К свадьбе заказ. Через полчаса и везти.

– И у кого свадьба? Да неважно. Вот поедят они икорку, а наутро слягут. Тяжелое отравление. Кому-то даже и умереть доведется. Вскроют. Обнаружат яд – в икре. А кто икру поставлял? С учетом того, чья свадьба, кто на ней гулял, как вы думаете, Роман Виленович, доживете вы до суда? Ваши родные? Ну, а хозяйство разорят исками и заберут за бесценок.

– Неправда это, Роман Виленович. Хорошая икра, хотите, сам съем? А коробочку я случайно нашел и припрятал, потом хотел вам показать.

– Так показывай. Сейчас. Нам.

Мы дошли до бытовки. Нехотя Егор искал свою сумку, будто надеялся, что та вдруг пропадет, нехотя доставал сверток с тормозком, нехотя его разворачивал – и да, маленькая пластиковая коробочка зеленого цвета.

– Вы с ней поосторожнее, яд всё-таки.

– Какой яд?

– Бледнопоганочный. Мало не покажется.

– И ты, Егор, нашел эту коробочку?

– Нашел.

– И завернул в свой тормозок?

– Кабы это был яд, стал бы я его со своей едой прятать?

– Конечно, стал. Ну, не поел бы разок, эка беда. А за это тебе денег посулили, да? Посулили, посулили. Только не получил бы ты денег, а просто пропал бы. Исчез. И всё. Ты мне свой мобильник дай, Егор.

– Это с чего бы вдруг?

– Ну, заберу силой. Побью. Оно хорошо будет разве?

– Дай мобильник, – скомандовал Валиулин.

– Ну, берите. Только там денег мало, нечем поживиться.

Мобильник и в самом деле был из простейших, да ещё и старый. У меня почти такой же.

Я посмотрел список звонков. Ага, вот. Никакой мистики. Услышав номер – а я нарочно зачитывал вслух – Егор побледнел. Чуть-чуть. А много ли нужно?

Я позвонил.

– Ты чего звонишь, Егор?

– Это не Егор. Егор спалился. И тебя спалил.

– Ты чего говоришь? Ты знаешь, с кем говоришь?

– Я-то знаю. А ты? – и я разорвал связь. Теперь он сам начнет есть себя поедом. Со страшной силой. Месяца за два и съест, особенно если помочь. Тут прощать нельзя. «Графиня изменившимся лицом бежит пруду».

– Держи, – я вернул мобильник Егору.

– И что мне с ним делать?

– Что обычно делают с мобильниками.

– Но я ж тебе верил, Егор. Мы ж с тобой пять лет вместе…

– Чего вместе? Что ты вообще обо мне знаешь? Думаешь, раз я на тебя работаю, так по гроб благодарен буду?

– Знаете, трудовые отношения решайте без меня. А мне пора, – сказал я.

– Но почему? Почему он хотел это сделать? Отравить икру?

– Прежде всего из-за денег. Ему денег пообещали, а наш человек за обещание на многое готов. Ну, и классовая ненависть.

– Классовая ненависть?

– Разумеется. Она подпитывается ежедневно, ежечасно. И личная доброта и порядочность конкретного человека ничего не решает. Сто лет назад жгли усадьбы и злых помещиков, и добрых, и те усадьбы, где давно вообще никаких помещиков не было.

– Так как же быть?

– Сейчас? Отвезти вкусный и полезный продукт к свадебному столу.

– А с Егором?

– А вот с Егором и отвезите, и ещё парочку людей покрепче возьмите. Егор скоро буйствовать задумает, а присутствие крепких людей его успокоит. Но первыми его не бейте. Довезёте до города – вы ведь в Каменку едете?

– В Каменку.

– Вот довезёте до Каменки и высадите в людном месте. Чтобы все видели, что расстались вы с ним подобру-поздорову.

– И всё?

– И крепите дисциплину труда согласно нормативам, принятым в пищевой промышленности.

Я вернулся к мотоциклу.

– Погодите, погодите! Вот, возьмите! – директор протягивал мне сумку, в которой, судя по очертаниям, находилась двухлитровая банка.

– Благодарю, в другой раз. Свадьба важнее. Покажите всем, кто на коне, а кто в… В канаве.

Я развернулся и уехал.

15

Вернулся я в поместье, поставил мотоцикл в гараж, а солнце только-только клонилось к закату.

По погоде день получился июльский, а по протяженности – июньский. Вот что значит рано вставать, днем не спать и брюхо не набивать. Или отсутствие непрерывного всестороннего электрического излучения сказывается? Или просто достаточно не ходить на работу, как день и удлинится? И смысл повседневной работы не в том, чтобы пропитание добыть и себе, и братскому народу, а много глубже – чтобы чувствовать утомление и не посягать на основы?

День и ночь – власть упрочь.

Влада видно не было. То ли спал, то ли читал, то ли просто отдыхал.

Я же пошёл в кабинет и взялся за дневник графа Карагаева, надеясь в прошлом найти ключи к настоящему. Открыл в одном месте. Непонятно. В другом – опять непонятно. А в третьем – понятно. В смысле – буквы в слова складываются, а каждое слово понять можно.

«Возвращение «отряда гошпитальеров», как прозвали санитарную роту, снаряженную на деньги дворян нашего уезда, преимущественно мои, и снабженного – конечно, в строжайшем секрете – снадобьями навьгородцаев,

встречено было двояко. С одной стороны, «гошпитальеры» были удостоены монаршей благодарности, о чем имелся рескрипт Его Императорского Величества, все нижние чины награждены особыми медалями, а младшие офицеры, они же лекари, получили кто «Анну», кто «Владимира» с мечами.

С другой стороны отряд возглавлял человек пусть формально, но ссыльный. Моё присутствие в Крыму было негласным, хотя Государь не только знал о нём, но и дозволил его, и даже удостоил меня аудиенции. «Чины и ордена, я знаю, тебе не нужны, да и странны были бы в твоем положении. Но чем я могу отблагодарить тебя за службу?»

Он, похоже, опасался, что я стану просить за участников декабрьского мятежа, и потому когда я высказал свою просьбу, согласился с облегчением.

А просьба была такова: вблизи Карагаевки на десять верст окрест выкупить у помещиков землю по справедливой цене и учредить заповедник. Какова там земля, спросил Император. Разная, ответил я. Но у казны с деньгами сам догадываешься… – сказал Император. Казна затрат не понесёт: во-первых, до половины земель уже заложены и перезаложены в казну – это из тех, что получше. А ту, где нет ни лесов, ни чернозема, продадут задешево, если повести дело деликатно. И кто ж его поведет деликатно, уж не ты ли? Да хоть и я, если на то будет воля Вашего Императорского Величества. И всё же расходы… И расходы по приобретению земли тоже возьму на себя, заверил я. От государства лишь потребуется дать этой земле заповедный статус – и только. Хорошо, такой просьбе глупо отказать, но скажи, зачем тебе это нужно? Есть и у меня корысть – хочу назвать заповедник… Своим именем, что ли? Нет, Ваше Императорское Величество, не своим. Заповедник пусть будет Орлиным. Там водятся орлы? Немного, Ваше императорское Величество, но если земля станет заповедной, орлы, думаю, расплодятся. Что ж, дело полезное. Согласен».

К несчастью, Государь умер прежде, чем канцелярия выправила нужные бумаги. Порой я думаю, уж не противники ли идеи Орлиного заповедника явились причиной смерти Николая Павловича? Оно, конечно, звучит нелепо, но это только для того, кто не ведает, кем были эти противники.

Что ж, пришлось действовать от своего имени. Только уж о заповеднике я помалкивал, а просто покупал землю для собственной надобности. Прикупил сорок восемь тысяч десятин – немало, но, учитывая, что часть значилась, как неудобь, не так и много. Поползли, конечно, слухи, откуда у меня столько денег, но, поползав, иссохли и обратились в прах. При Александре Николаевиче сколачивались состояния и несравненно большие, и куда быстрее, нежели при батюшке, да вот хотя бы на железных дорогах, и все устремились в промышленники.

Однако три поместья продать мне отказались, несмотря на то, что цену я давал весьма выгодную. Стало быть, причина была не в выгоде. Тут-то мне и пригодился бы императорский указ об отчуждении земли в пользу заповедника, ан нет его, указа. Придется обойтись тем, что есть. Силой.

Всякая Сила чужда нравственности, будь то сила денег, сила притяжения, архимедова сила или сила печатного слова. Нравственной её делаем мы, люди, и обыкновенно рассуждаем просто: что хорошо мне, то есть добро, а что мне плохо – то есть зло. Я пытался сосредоточение силы передать не себе – государству. Не вышло. Что ж, будет играть теми картами, что сдала судьба. А карты неплохие. Правда, два-три козыря достались противнику. Беда не в том, то козыри, а в том, что играть ими соперник будет прежде всего не против меня, а против совершенно бескозырных игроков, которые и не ведают о том, что они в игре.

Так я думал. И ошибался.

Удар нанесли по мне. Ужасная смерть Аннушки, исчезновение Андрейки и череда беспричинных пожаров в Карагаевке заставили понять: тут перемирия не бывает. Тут либо впадаешь в ничтожество, либо вводишь в ничтожество противника. Если противник взял в союзники созданий ада, я должен объявить войну созданиям ада. И найти союзников.

Где только их найти?

Небеса молчали, зови, не зови – одно, хотя мы звали горячо, от всего сердца.

Или не молчали, но подсказали по-своему. Беззвучно, без эффектов.

Рукавицы, как всегда, оказались за поясом. Навьгородцы сами пришли ко мне и предложили помощь. Это первое. И – мои крестьяне. Они давно получили вольную, но значительная часть жила по-прежнему, то есть миром, общиной, и под руководством природного вожака, то бишь барина а барин-то я. Когда у людей есть, что защищать, есть, чем защищать, и эти люди организованы – они будут защищать Бога, Царя и Отечество окрест своего села, а нужно – то и далее. Пороху молодцы уже понюхали, пусть и в санитарном отряде, к дисциплине приучились, и потому перед чужаками языками не мололи. Ну да, были у них ружья, а как иначе, когда волки кругом? И да, устраивают облаву на волков, так охота – барское развлечения. А что вместо волков попадаются вурдалаки, так то бабьи сплетни и охотничьи байки. Какие могут быть вурдалаки? Вот и батюшка подтвердит, что все это суеверие. От необразованности нашей.

Однако в пределах соседских поместий облав не устроишь. На земле. А под землей?

А под землей было непросто. Жители Навь-Города, сами не терпевшие хищников пещер, тайны свои хранили крепко, и в глубины нас не вели. До десятого, много двенадцатого уровня мы могли передвигаться или с проводниками-навьгородцами, или на свой страх и риск. Но ниже двенадцатого уровня навьгородцы твердо говорили – нельзя. Смертельная опасность. В чем она заключается, в магматических существах или особо свирепых хищниках, или подземной малярии, или же, наконец, в самих навьгородцах, можно только догадываться. Впрочем, никакого желания не то, что на десятый уровень, и на первый-то спускаться не хотелось. Только чувство долга и выручало. Кто, если не мы?

Карты пришлось составлять самому – письменность и начертательная геометрия навьгородцев были чужды нашему разуму. Однажды, преисполнившись великой благодарности (причину называть не буду) Ихнатоп начертил план подземных селений уезда, но понять его я, сколь не бился, не сумел. Гиероглифы, да и только! Жители подземелий воспринимают пространство иначе, чем путешественники, мореходы и просто землемеры. Быть может и потому, что мы на поверхности, а они – внутри.

Пришлось действовать по старинке. Ходили сначала недалеко, и оказалось, что и противники наши не дремлют. Первый бой был в трех верстах от усадьбы. Под рощей. Вурдалаки то ли не ждали отпора, то ли считали себя полновластными владыками подземелий, но частью были уничтожены, а частью рассеяны. Со временем пришла сноровка – ходить отрядами по четыре-пять человек, этого было довольно, чтобы сражаться, не мешая друг другу. Большую подмогу оказывали многоствольные пеппербоксы. С запоздалым ужасом вспоминал я времена, когда спускался в подземелье только вдвоем с Осипом. Видно, судьба берегла нас. Или кто-то ещё. Да хоть те же навьгородцы. Присматривались. Убить нас или подружиться. Вышло, что подружились, но следует помнить о границах дружбы. До двенадцатого уровня включительно, а далее лучше дружбу не испытывать.

В глазах прояснилось, и я вновь увидел написанный неразборчивым почерком на неизвестном мне, очевидно, французском, языке текст.

Вот чем отличается метапознание от познания обыкновенного. Обыкновенное не подведёт, если знаешь французский, то знаешь. А метапознание то одарит пониманием, то отберёт дар, выбирайся сам.

Но я и за это благодарен.

Возможно, загадочный документ, переданный мне дедом Степаном, и есть карта Ихнатопа?

За окном тьма. Лишь над ветряком мигает красный огонек. Чтобы случайный вертолет не задел ненароком.

Хотел уснуть в кабинете, на диване, но раз на диване, два на диване, так недолго и в параноика превратиться.

Пошёл в спальню, переоделся в пижаму и лёг.

А револьвер с серебряными пулями под подушку положил. Спокойнее.

16

Сны в эту ночь я видел обыкновенные, общефедеральные. Бессвязные и с рекламными паузами. То вдруг устанавливал новый ветряной двигатель, накупал компьютеры и тайно печатал биткойны, то, напротив, становился сторонником натурального хозяйства, обживал нижние уровни, где разводил вешенки и шампиньоны, то, наконец, подкупал депутатов и воплощал мечту графа Карагаева об Орлином заповеднике в жизнь. Главное не сюжет сна, главное, что я во сне воспринимал происходящее критически. О биткойнах я ничего не знаю и знать не хочу принципиально. Это – в моем представлении – что-то вроде пирамиды МММ, где каждый норовит разбогатеть, не создавая при том общественно полезного продукта. Так что будь у меня возможность биткойновскую сказку сделать былью, все равно бы в эту пирамиду я вписываться бы не стал и силу ветра на биткойны бы не переводил.

Уж лучше грибами заняться. Грибы – это штука вещественная, вкусная и полезная хоть в жареном, хоть в вареном, хоть в солёном виде. Пирожки с грибами и луком чего-нибудь, да стоят. Тут, понятно, нужна соответствующая технология – почва, сортовые грибы, санитарный контроль. Но главное – точки сбыта. И дозволение чиновников. Иначе замучают – противопожарная безопасность, нормы освещения, радиофикация с принудительной трансляцией, заключение горного института, система слежения за уровнем радона – проще плюнуть. Или отдать три четверти прибыли чиновникам, оставив все риски и расходы себе. Чего, собственно, они, то есть чиновники всех мастей, и добиваются.

Орлиный заповедник? Денег хватит, но через год те же чиновники придут и потребуют вдвое больше и должность директора, ещё через год – вчетверо и переоформить половину земли на кооператив «Степь», на третий год – в восемь раз больше, и так по нарастающей. Золотого резерва Китая – и то не хватит. Так что вряд ли.

Потому на сны плевать не будем, это некультурно и антисанитарно, но и близко к сердцу принимать их не станем.

Утренний час физподготовки – астрономический, а не академический, иначе заплыву жирком, – я проводил под присмотром Влада. Тот больше налегал на правильное дыхание, считая, что целебный воздух сам распорядится, чему расти, чему убывать. Ходил и дышал. Или стоял и дышал. А порой ложился на травку и опять дышал. Но мне спуску не давал. Покрикивал – давай-давай, терпи, работай.

Я терпел.

После завтрака (Владу улиток и белое вино, улиток много, вина мало, не позавидуешь, а мне – грецкие орехи, но не из Греции, а из здешнего сада, где выросло три раскидистых дерева, и чай матэ, из трав, которые в незапамятные времена приветил на нашей земле граф Карагаев) Влад пошёл посидеть в шезлонге под солнышком, подышать, а я в сопровождении Войковича пошёл знакомиться с новыми работниками, которые прибыли втроём на одной «Ниве». В семь часов пятнадцать минут. В деревне встают рано. С Людмилой Сергеевной я уже был знаком и только обменялся добрыутречком, а вот с Прохором Ильичом и Глебом Горбовским познакомился поближе.

Оба они мне в дядьки годятся, и не только по возрасту. Что ж, так бывает. Хозяин молод и глуп, подчиненный же умудрен жизнью путём сложным и не всегда приятным. Хлестаков и Осип, к примеру.

Встреча прошла в обстановке взаимопонимания. Я начальник, они подчиненные, и это их вполне устраивало. Меня тоже. Руки у подчиненных крепкие, но чистые. Я высказал пожелание (предварительно обговоренное с Войковичем), что в первую очередь мне нужен турник – ничего необыкновенного, обычный дворовый турник, а затем нужно купить (непременно купить, о запасах третьего уровня знать им пока рано, а, может, и всегда будет рано) три палатки УСТ-56, купить и установить. Для первой место указал – позади дома в ста шагах. Зачем? Нужно. В палатке поставить стол, стулья, четыре походные кровати, можно – железные койки-грядушки, печь, в общем, необходимые вещи для круглосуточного дежурства или приезда оперативной группы товарищей. Как только палатка будет готова к установке, позвать нас, поскольку вдвоем палатку ставить одно мучение, а вчетвером-впятером – обычная мужская работа.

А потом – пригласить толковых ребят, пусть установят спутниковый интернет. Нет, не в доме, а именно у палатки. Второй. Это будет палатка связи. Купить пяток ноутбуков, обыкновенных, бюджетных, без наворотов. Протянуть в палатку от ветряной станции кабель, рассчитанный на киловатт мощности, разыскать и приобрести всеволновой приёмник. Чтобы окрестную полицию слушать, такси, пролетающие самолеты и антарктическую станцию «Прогресс». Три телевизора обычных, в смысле, с экраном дюймов в тридцать, четвертый побольше – пусть во флигеле поставят.

Третья палатка – резерв.

Сроку на всё – так быстро, как можно. Но деньгами не сорить, графа Монте-Кристо из меня не изображать, а изображать прижимистого уроженца Чернозёмской губернии, этакого Собакевича в молодости. Отвечает за всё, ясно, Владимир Васильевич Войкович, все вопросы к нему. А пока суть да дело, не будет ли Глеб Иванович любезен и не осмотрит ли моего боевого друга Влада Смирнова на предмет состояния здоровья, подорванного за годы службе Родине.

Глеб Иванович любезно согласился, он по случайности даже фельдшерский чемоданчик с собой прихватил, экспедиционный, арктический.

Расспрашивать, откуда у Глеба Ивановича оказался арктический фельдшерский чемоданчик, я не стал. И так ясно.

Отдав общие распоряжения (а уж где будет Глеб Иванович осматривать Влада, пусть распоряжается Войкович, на то он и дворецкий), я прошёл в гараж, проверил, досыта ли накормлена «Нюша», сел, да и поехал. В Каменку. Ну да, хотелось подождать, развить способности, заматереть. Но способности расцветают и множатся в процессе их применения, в противном же случае они угасают и хиреют вплоть до полного умаления. Где вы, чернозёмские тигры? Кис-кис-кис!

Ладно. По роще я ехал внимательно, но змеи на глаза не попадались. Да я их и не звал.

Село тоже проехал нечувствительно. Если кто и смотрел мне вслед, то в пояс не кланяясь и шапок не ломая. На двор деда Захара не заезжал. Если умер, значит, умер. Оживлять мёртвых не умею, да и ни к чему оживать в сто двенадцать лет, ничего интересного впереди не ждёт. Вернее, не так: интересного, может и много, но нет ничего посильного. Лежать ещё два-три года, в пролежнях, теряя разум – нет уж. Хотел бы, в конце концов, мог бы и попросить. Но он хотел другого – выпить самогонки, закусить соленьями, попеть песни, может, даже гопак изобразить, устать и уснуть.

Так в размышлениях я добрался и до места, где недавно нас повстречали людоеды. Сегодня путь был свободен, и в сторону брошеного села никаких рогаток не стояло. То ли полиция уже выполнила все следственные действия, то ли ещё и не начинала, а, вернее всего, и не начнет. Сегодня мне не нужно было заглядывать в погреба, я знал точно: шестьдесят шесть человек были убиты и разделаны в том селении.

Но знал я и больше, и потому проехал мимо, выбрался на дорогу федерального значения и уже с ветерком въехал в районный центр Каменку. В последнюю перепись в Каменке насчитали пятьдесят одну тысячу триста двенадцать человек. Развита пищевая и перерабатывающая промышленность: плодоовощной комбинат, птицефабрика, цех по производству подсолнечного масла и тому подобное. Детские сады, школы и даже один техникум – педагогический. Несколько сетевых магазинов и аптек, и всякий мелкий бизнес. Вот мелкий бизнес меня и интересовал. И ещё кое-что.

Я остановился около двух полицейских, стоящих рядом с машиной. Не спеша вылез, осмотрелся. Представил, как выгляжу со стороны – в шерифском обличье и с маузером в кобуре. Неспешно подошел к полицейским – лейтенанту и сержанту.

– Лейтенант, не подскажешь, как тут к местному рынку проехать? – тон мой был не вежливо-заискивающий, как у большинства российских подданных, не наглый, как у скороспелого начальства или детей вельмож, а снисходительно-равнодушный, как у маршала Жукова при виде исправного военного регулировщика.

Лейтенант сопротивлялся недолго, секунды полторы, после чего коротко и толково объяснил лучший путь. Не кратчайший – кратчайший шёл через железнодорожный переезд, а на нём недолго и застрять, много экстренных эшелонов с военными грузами. Видно, учения готовят.

– Да, я ещё слышал, у вас вчера знатная свадьба была?

– Была, так точно. Прокурор дочку отдавал за областного депутата.

– И как погуляли?

– Нас туда не звали, но слышали – весело. Директор птицефабрики даже умер ночью скоропостижно, видно, перегулял.

– Иные говорят, от злобы, – вклинился в разговор сержант, желая показать, что он тут не только для украшения Каменки поставлен. – Это с виду всё тип-топ, а на самом деле директор птицефабрики спал и видел, как от прокурора избавиться. Избавишься, как же. Прокурор и депутат – это сила! Отобрали бы бизнес у живого директора. Ну, а у мертвого и подавно отберут.

Я поблагодарил всезнающую и откровенную (не без моей помощи) полицию, вернулся в «Нюшу» и поехал на рынок.

Рынок был вполне культурный, впору и Чернозёмску – не центральному, с центральным рынком ничто не сравнится, а вот с Юго-Западным мог и потягаться с хорошими шансами. Я проехал барахольные ряды, где торговали китайским ширпотребом, у продуктовой площади остановился, и далее пошёл пешком. Меня сторонились. Может, я и маскарадный шериф, а вдруг нет?

Нужный павильончик нашёл сразу. Это хорошо, значит, ментальный аккумулятор не сел и наполовину. Достал телефон. Три деления. Сначала позвонил Ольге. «Абонент отключен или временно недоступен». Что ж, предсказуемо.

Зашёл в павильон. Маленький, на одну продавщицу. Торговали в основном фаршем, колбасами и копченостями. Дождавшись, когда покупатель выйдет, я повернул табличку на «Закрыто».

– Вы что это такое делаете? – спросила продавщица с напором, но напором напускным.

– А вы чего ждали? В воскресенье было только начало.

– Я буду кричать, – сказала она, а сама взяла мясницкий нож. Не хуже иного палаша нож.

– И так услышат, – я вытащил из кобуры «маузер». – Вы, пожалуйста, отрежьте кусочек вон того окорока. Граммов сто, не больше. Нет, взвешивать не нужно. Просто съешьте его.

– Зачем?

– Если это свинина – получите удовольствие. Двойное. От еды, первое, и я тут же исчезну – второе. Но если это человечина – задохнетесь и умрёте. Минуты за три, почти не больно. Обещаю.

Она раздумывала – броситься на меня с ножом, или подчиниться. Усмехнулась, мол, напугал козу капустой, отрезала окорок и начала жевать. Жевала усердно – и зубы хорошие, и окорок в меру упругий. Потом попробовала проглотить. Ещё раз попробовала. И ещё.

– Застряло? – спросил я. – Не в то горло пошло? С людоедами это бывает.

Я и слышал, и читал в умных книгах, что перед смертью важнейшие события жизни пролетают перед мысленным взором умирающего. В боях это как-то незаметно было. И обстановка другая, и я был другой, и времени особо нет – наблюдать за умирающими. А сегодня убедился – да, пролетают. Как домашняя видеозапись на двукратной скорости. Даже на четырехкратной.

Когда видения угасли, я вышел из павильона, предварительно вернув маузер в кобуру. На меня глядели по-прежнему неприветливо. Ну да, считают, что я новая крыша, старой-то, полицейской, второй день не видно. Где-то тут есть смотрящий по рынку, но он не стоглаз, да и вообще, на каждый чох не набегаешься. Да никто пока и не чихал. Позовут, если что.

Я вернулся к «Нюше». Пора покидать Каменку. Но прежде заглянул в магазин «Охота и рыбалка». Купил четыре наилучших фонарика (рекламу производителю делать не буду), по два комплекта лучших батареек на каждый фонарик (рекламу опять делать не буду), пару приличного вида ножей в ножнах (и не ждите), несколько километров лески на катушках, сотню крючков разных размеров, два компаса, два шагомера, два больших коробка охотничьих спичек и, уже из ехидства, пневматическую копию Маузера, естественно, с кобурой. Кобура, опять же естественно, пластиковая.

– Баллончики, пули не желаете?

– В другой раз, – сказал я. – Пока хватает.

Продавец сложил покупки в два пакета, я рассчитался наличными, и на том мы расстались. По крайней мере, на сегодня.

Ещё заглянул в «Школьные товары» и купил две коробки цветных мелков, глобус средних размеров и карту Тихого океана, большую, красивую, с течениям, впадинами и островами.

Всё сложил на заднем сидении и пустился в обратный путь.

Вернулся на федеральную трассу (полицейские по-прежнему украшали собой Каменку), против обыкновения прибавил скорости, не превышая, впрочем, лимита, затем свернул на просёлок, вернулся в Кунгуевку, миновал рощу, въехал в ворота усадьбы и только тогда почувствовал, что ментальный аккумулятор почти разрядился.

Почти – это радовало. В случае чего на трюк-другой из тех, что попроще, хватило бы.

Я прошел в барский дом. Уселся за столик на зеленой террасе.

Потом сошел на землю. Меня вырвало. Через минуту снова.

Я подождал.

Третий петух промолчал.

Тогда я прополоскал рот водой из графина, стоявшего на столике. То есть сначала налил её, воду, в стакан, а уж потом прополоскал. Несколько раз. Помогло, но не очень.

Случайно – разумеется, случайно, – неподалеку оказалась Людмила как бишь её… Сергеевна, да. Я подозвал её и потребовал нарезанный лимон, вазочку красной – не перепутайте – икры и большую железнодорожную рюмку водки. По возможности быстро.

Быстро и вышло. Я махом выпил водку, сжевал лимон, а вот закусывал не спеша. Людмила Сергеевна стояла рядом, ожидая знака удалиться, принести ещё водки, или, быть может, дать горячего.

Я же медленно ел. Икра – еда культовая. Тысячи и тысячи нерождённых младенцев, пусть это рыбьи младенцы. Но и человеческий зародыш в начале развития похож на рыбку.

– Позвольте спросить, – видно, Людмиле Сергеевне не понравилось выражение моего лица, и она поспешила разрядить надвигающийся пробой.

– Позволяю, – мрачно ответил я. Не каждый день убиваешь женщину, пусть и людоедку, тут не до радости.

– Вот вы сказали – большую железнодорожную рюмку. Я выбрала самую большую, но почему железнодорожную?

– Видите ли, Людмила… Людмила Сергеевна, это историческая традиция. В середине девятнадцатого века в приличном обществе было принято пить водку или крепкую наливку из маленьких рюмок или стопочек. Граммов по сорок. И наливать на две трети. То приблизительно двадцать пять граммов, один шот. Пили с частотой две, много три рюмки в час, но обедали долго. И два часа, а, бывало, и три. Что дома, что в гостях, что в ресторане, что в каком-нибудь дворянском или купеческом собрании. Выходило за обед от четырех до восьми шотов. То есть сто – двести граммов водки. С учетом обильной еды, человек поднимался из-за стола слегка навеселе, и только – я говорю о обычных людях, не о пьяницах. И ему хорошо, и окружающим хорошо, и кассе хорошо.

Пришло время железных дорог, прежде всего Петербург – Москва. Закусывали поначалу на станциях, потом в вагонах-ресторанах, но везде в условиях ограниченного времени. Торопливо закусывали. Рюмку перехватишь на станции, а больше и неловко спросить. Прослывешь пьяницей. А что рюмка, двадцать пять граммов, когда до следующей станции с буфетом три часа пути? Вот и сделали большую рюмку, стограммовую. Наливали не доверху, но всё же, всё же… В вагонах-ресторанах тоже ели по сменам, минут тридцать на всё про всё. А выпить, бывало, хочется. Рюмку для пробуждения аппетита, рюмку потом. Отсюда и вошли в обиход большие железнодорожные рюмки.

– Вот не подумала бы…

– Я и по диплому, и по специальности официант, – скромно сказал я. На самом деле о железнодорожной рюмке мне рассказал дядя, Леонард Альбертович Кант, когда я с его подачи читал «Дневник провинциала в Петербурге». Понял тогда не всё, я и сейчас понимаю не всё, но основную идею, кажется, уяснил: столичный город стремится нас перемолоть, переварить и добавить к огромной куче уже созданного удобрения.

Тем не менее коротенькая лекция изменила ход моих мыслей. Я делаю то, что обязан делать. И кто обещал, что это будет приятно?

Я отказался от добавочной рюмки, доел икру, и, слегка примирённый со Вселенной (от водки глупеют, я не исключения, начинаю говорить и думать пошло и как бы красиво), пошёл к Владу. Но по пути встретился – опять, разумеется, случайно, – с Глебом Ивановичем, гляциологом, фельдшером, полярником, а вот теперь моим работником.

– Каково состояние больного? – спросил я.

– Вам горькую правду, или подслащенную?

– В чистом виде.

– В чистом виде скажу следующее: апластическая анемия практически не лечится, наука делает только первые шаги в этой области. Судя по тем документам, что были при больном, болезнь носит весьма злокачественный, скажем так, характер. Чтобы получить хоть какой-то, порой мизерный результат, в ход пускают новейшие, зачастую экспериментальные средства. Ну, вы, верно, смотрите телевизор, видите призывы собирать многомиллионные суммы для курса лечения тяжелого больного, обычно артистки или ребенка. Так вот это из той оперы.

– То есть нужны миллионы?

– Нет, во всяком случае, не сейчас. Сравнивая показатели, что отмечены в документах с тем, что мы имеем сегодня, состояние крови вашего друга таково, будто он как раз и проходит тот самый экспериментальный курс лечения. Результаты, конечно, не волшебные, но безусловно заметные. Появились признаки того, что кровь умирать передумала, и начала жить – ретикулоциты, юные формы нейтрофилов, тромбоциты и прочее. У меня, конечно, самая примитивная аппаратура, где-нибудь в Германии или Франции его можно обследовать много информативнее, но…

– Что «но»?

– Больной ведь не получает никакого специального лечения. И вдруг ему становится объективно лучше. Не знаю, что тому причина – земля, вода, воздух, магнитное поле – но покуда улучшение будет продолжаться, я его в Германию везти не рекомендую. А рекомендую следить за динамикой показателей крови. Ну и остальное – вес, давление, острота зрения, сахар крови… Если улучшение будет продолжаться, то держаться природы. Он здесь отдыхает, не так ли? Спит, гуляет, вкусно питается, развлекается?

– В целом да, – сказал я, умолчав про истребление людоедов. В конце концов, развлечение можно понимать разно. Прежде помещики волчьи облавы устраивали, а в Индии так на тигров охотились. Раджа верхом на белом слоне, вельможи рангом поменьше – на слонах серых, а слуги на своих двоих, с копьями и луками.

– Вот пусть и придерживается установившегося режима. Я ему режим растолковал, но, собственно, только повторил то, что он выполняет. Водку и другие крепкие напитки не рекомендую категорически. Сухое вино, напротив, рекомендую, но не более ста граммов в день в два приема во время еды. Вот, собственно, и всё.

– Благодарю, – сказал я и отработанным официантским движением сунул ему сложенную вчетверо пятитысячную купюру. Вернее, попытался сунуть, но гляциолог уклонился:

– Нет-нет-нет. Уж извините. Меня вполне устраивает положенное мне жалование.

– Хорошо, – я убрал купюру. Деньги решительно не желали меня покидать.

Влад сидел в кресле и читал серый томик Чехова.

– Антон Павлович в письмах жалуется, что русская водка пахнет нужником, а после украинской горилки, на которую он налегал в полтавской губернии, рыгается и в нос шибает, как после кваса, – вместо приветствия сказал он. – Вот тебе и натуральный продукт конца девятнадцатого века.

– Это он нарочно. Чтобы отвратить молодежь от пьянства. У него в семье брат Александр пил крепко, а брат Николай пил без меры, вот он остальных и стращал, мол, нужник, нужник…

– Ладно, с водкой велено годить. Ты знаешь, у меня гемоглобин восемьдесят шесть!

– Восемьдесят шесть чего?

– Просто восемьдесят шесть.

– Это много или мало?

– Это мало. Норма – сто пятьдесят.

– Так чему ты радуешься?

– Неделю назад было семьдесят восемь. Значит, на поправку пошёл!

– А чувствуешь себя?

– Я говорил – будто новые батарейки поставили. Ну, марш-бросок на тридцать верст мне пока не под силу, но километров пять одолею наравне со всеми. Если с автоматом, но без броника.

– Верю, верю. Но броски сегодня не ожидаются. Неспешные познавательные прогулки по близлежащим окрестностям.

Но прогулки пришлось отложить: приехал Прохор Ильич и привез палатки УСТ-56М.

И весь вечер мы устанавливали первую палатку. С чувством и толком. Не марш-бросок, но близко. Ставили впятером, я, Влад, Войкович, Санин и Горбовский, да ещё вертелся допущенный к действу пацан на скутере. Сейчас-то он со скутера слез, и выполнял функцию подай-принеси. Я решил, что пацану это пойдет на пользу. Сегодня палатку поставил, завтра дом поправил, послезавтра ещё что-нибудь полезное сделает.

Палатку мы окопали ровиком, чтоб не затопило, и колышки вбивали на совесть, чтобы ветром не унесло, и дополнительные колышки, и дополнительный ровик. Хорошо поставили. Разве что могучий ураган ранга «Гингема» подует, но ураганов я не ждал.

Потом внесли мебель – простенькую, разномастную, и я объявил, что здесь будет мой походный шатёр. Ставка.

Это была не прихоть. Просто спать все время в клетке Фарадея, изолированно от электромагнитных волн казалось мне неправильным. Попробую чередовать. Ночь в доме, ночь в палатке. Это как день тренировать рукопашный бой, день стрельбу. Или, если сугубо мирное, официантское, день на свадьбе работать, а день на именинах малышей.

Ну, и врагов вводить в заблуждение тоже не помешает. Пусть гадают, зачем мне палатка.

А то, что враги есть, я не сомневался.

Интермедия

Всё тот же обезличенный кабинет начальника не слишком большого, но и не совсем уж маленького. Всё так же дребезжит кондиционер, то ли готовясь сломаться, то ли иначе просто не умеет.

На казённом столе, как и в предшествующем эпизоде, бутылка водки, баллон минералки, корнишоны, мясная нарезка, но теперь все практически выпито и съедено. Под столом позвякивают пустые бутылки, но пива или водки – по звуку не разобрать. Автор склонен считать, что есть и то, и другое. Заглянет кто – увидит, что люди снимают большое напряжение после тяжелой работы. Но из других кабинетов слышны громкие голоса, тянет табачным дымом и звенит стекло. Там тоже снимают большое напряжение.

За столом прежняя троица. Все чуть более утомлены и чуть менее решительны, нежели в первую встречу.

– Перейдем к прочему. Прошло пять дней. Что нового мы узнали о фигуранте, Иване Петровиче Триаршинове, которому кое-кто уже присвоил кличку Халдей, и пусть дальше так и будет. Итак, что нам известно нового о Халдее?

– Известно и много, и мало, – сказал Решительный, собрав всю решительность в кулак.

– Поточнее, пожалуйста.

– Во-первых, им заинтересовались криминальные круги Чернозёмска. И даже послали человечка, снайпера, с опытом боевых действий.

– И?

– И ничего. Пропал человечек. А преступный авторитет Сверло, по-видимому, отдавший команду на устранение, находится в областном ожоговом центре. Обгорел, будто канистру бензина на него плеснули. Хотя, пока мог говорить, говорил, что загорелся сам, внезапно. В квартире, где произошло возгорание, нет ни запаха горючего, ни следов пожара. Даже натяжные потолки белоснежные. Чуть-чуть испачкано постельное белье в кровати, где лежал Сверло, и то не сажей, а так… чем дети пачкают. С врачами поговорили члены группировки, но единственно, чего добились – Сверло стал получать морфий в капельнице без ограничений. И всё равно кричит. Врачи говорят, ничего сделать не можем, везите, мол, в Германию.

– Ладно, что-что, а сверло новое найдется и поближе. Дальше.

– Дальше мы – то есть я – послал в рощу, что у поместья, автомобиль технического наблюдения. Для перехвата возможных радиосигналов и обследования территории беспилотным летающим аппаратом.

– И?

– И водитель-оператор, он в одном лице, и сам автомобиль, и беспилотный летающий аппарат исчезли.

– То есть?

– А вот исчезли, и всё.

– Ладно, оператор, но автомобиль… Там же маяк.

– Маяк был перемещён на тяжелый фургон, который мы нашли под Ростовом, водитель фургона ни слухом, не духом. Ну, а автомобиль в принципе предназначен для маскировки, легко принимает вид ремонтной машины, продуктового фургончика, санитарного автомобиля, да любого мелкого грузовичка. Специфика наружки. Пойди, найди его. Нет, если объявить в федеральный розыск, то шанс появится, но у нас и без того в розыске машин много больше, нежели помещаются в память стандартного сержанта. В общем, я, конечно, могу подать заявку…

– Но автомобиль может быть на Кавказе, в Средней Азии или на дне Цимлянского моря.

– Исключить не могу, – сказал Решительный. Какой-то он сегодня совсем не решительный.

– А… Дело о каменских людоедах – это, случайно, не Триар.. Не Халдей?

– Вполне вероятно, – взбодрился Решительный. – То есть во-первых, никакого дела каменских людоедов нет и не будет, решено не лить воду на мельницу врагов, а считать, что полицейские (фамилии автор нарочно не называет) пали жертвой палёной водки, и потому нужно принять меры к производителям, поставщикам и продавцам поддельного алкоголя. Пока это окончательное решениею. Оно и просто, и выгодно, и дело закрыто. Но, во-вторых, сегодня днем на рынке Каменки в мясном павильоне обнаружена сожительница полицейского (фамилии опускаем).

– Что значит – обнаружена? – спросил Осторожный.

– Без признаков жизни.

– Убита?

– Подавилась окороком.

– Асфиксия в результате спазма гортани, – поправил Умник. – Предварительный диагноз. И да, эксперт считает, что значительная часть продуктов – человечина. Конечно, необходим анализ ДНК.

– Значит, всё-таки дело будет? – спросил Осторожный.

– Нет. Квоты на проведение подобного рода исследований в Каменском районе уже выбраны. Мы не в Чикаго, мой дорогой.

– А продукты?

– А что продукты? На рынке есть смотрящий, он что-нибудь придумает. Распределит по точкам и продаст по акции в порядке импортозамещения. Я уверен, что уже продал.

– Ну, а Халдей с какого тут боку?

– Это я могу доложить, – вернул инициативу Решительный. – В порядке борьбы с коррупцией у поста дорожно-постовой службы было организовано аудиовидеонаблюдение с помощью камеры высокой четкости. И камера зафиксировала Халдея, обратившегося к вопросам к полиции.

– Что же он спрашивал? – поинтересовался осторожный.

– Как проехать на рынок.

– Ага!

– Более того, отчетливо видно, что у Халдея на ремне висит «Маузер» в кобуре. Большой такой.

– И как прореагировали на это полицейские?

– Никак. Они решили, что Халдей – участник какого-нибудь рекламного шоу. Артист, в общем.

– Но всё-таки проверили оружие?

– Они утверждают, что по их глубокому внутреннему убеждению это была бутафория, и не хотели давать повод для насмешек над квалификацией российской полиции.

– По глубокому внутреннему убеждению? Ну-ну, – сказал Умный. Все посмотрели на него, но продолжения не последовало.

– Тогда я со своими людьми проверил рынок. На рынке установлено восемь камер наблюдения, но ни одна из них не работала. Тем не менее, путем опроса удалось установить, что человек, похожий на Халдея, зашел в мясной павильон и спустя несколько минут вышел. Каких-нибудь подозрительных звуков слышно не было. Потом в течение получаса никто в павильон не заходил, а когда, наконец, зашел человек от смотрящего, он обнаружил труп гражданки (фамилию автор упорно не указывает. Во избежание).

Затем он, помощник смотрящего, оперативно отследил путь Халдея.

– Что-то он больно резвый, помощник.

– Он бывший капитан милиции, между прочим.

– Тогда понятно. Бывает.

– Халдей сел в Ниву-Шевроле, номер был закрыт матовым стеклом – или так рассказали помощнику, – но Халдей проехал недалеко. В магазине «Охота и Рыбалка» он купил пневматическую реплику пистолета «Маузер», батарейки, фонарики, леску, спички – видимо, готовился к ночной рыбалке. А в соседнем магазине «Школьные товары» приобрёл глобус и карту Тихого океана.

– А это-то зачем?

– Кто ж их, халдеев, поймет? Может, школе подарит. С леской, фонариками и пневматическим пистолетом.

– Это он над нами издевается, – сказал Осторожный.

– Зачем? – спросил Умник.

– Знал бы…

– Значит, предъявлять ему полиция ничего не будет?

– Нет. Пока не рассосется дело с людоедами…

– А когда оно рассосется?

– Там одних трупов с полсотни, вот и прикинь, когда. Никогда, – сказал Умник.

– Никогда – это может затянуться.

– Терпеть Халдея никто не будет, и каменская полиция постарается с ним разобраться. Решительно.

– Нужно предупредить, – сказал Осторожный.

– Кого? Каменских? Я человек широких взглядов, многое могу понять, тем более в смутные времена, но не люблю тех, кто покрывает людоедов.

– Да и мы не любим, – примирительно сказал Осторожный и разлил остатки водки по стаканам.

17

Опасения, что электромагнитные, световые (как часть электромагнитных), акустические и прочего рода волны не дадут спать, не оправдались. Спал я спокойно, не слишком крепко, но и не слишком робко. Как положено спать здоровому человеку летом при ясной погоде в палатке, расположенной в центре охранного периметра. Да, периметр я теперь чувствовал. Территориальное обучение в действии. То есть я его, периметр, чувствовал и раньше, канавку по границе владений, только не знал, что он охранный. С системой распознавания «свой-чужой», касающейся, впрочем, только живой материи. Человека и существ массой свыше тридцать пяти килограммов. Всякие зайцы, лисы, коршуны, филины и даже молодые ягнята и волчата могут пересекать его невозбранно. Но звоночек будет.

Турник, поставленный накануне, я не тронул: пусть бетон покрепче схватится. Обычная пробежка, обычные отжимания под сержантское «давай, работай» Влада, обычный заплыв туда, сюда и обратно, и опять, и снова. Шестьдесят минут, секунда в секунду. В график дня укладывался. Учитывая, что я проснулся в пять тридцать, и затем десять минут провел в созерцании карты Тихого океана, которую приклеил скотчем к стенке палатки. Для романтики. Словно я господин Робинзон из старой книжки с картинками пером. Ну, и защита сознания тоже. Вдруг кто-то из наемных специалистов мыслечтения за мной подсматривает – а я ему Тихий океан.

Легкий завтрак – ещё тридцать минут: есть нужно мало, но неспешно. Не заглатывать в страхе, что придут, отнимут, да ещё и побьют.

Затем я отдал распоряжения Войковичу – в самом общем виде: если приедут устанавливать спутниковый Интернет, тарелку ставить вон там подальше от моего шатра, поближе к винограднику. С интернетом договорились ещё вчера, и приедут из Каменки, где у провайдера филиал. На намёк Войковича, что нас, мол, станут контролировать посредством проверки интернет-трафика, я ответил, что так и задумано. Пусть контролируют. А уж мы посмотрим, какие это контролеры.

Потом довел до сведения дворецкого, что намерен спустится вниз. С товарищем. Недалеко и неглубко, на четвертый, максимум пятый уровень. Побродим немножко. К закату должны вернуться.

Войкович вручил нам по кемпинговому фонарю с полностью заряженным аккумулятором, и дал по рюкзачку из тех, с которыми нынче ходят в школу. Рассчитанному на пятнадцать кило, которые составили сухой паек, литровые фляги с водой и всякие нужные в подземельях вещи. А ещё у рюкзака были карманы.

Мы уложили в рюкзаки лесу, мелки, фонарики с батарейками – те, что я давеча купил, запас есть запас.

– Челентану не забудь, – сказал я Владу.

– Кого?

– Ну, скрипку совою. Маузер. И патроны.

– Не Челентано, а Паганини.

– Пусть Паганини, – не стал спорить я. И протянул нож – большой, для наглядного ношения. И ножны натуральной кожи. – Ещё подарок.

Влад нож осмотрел, сказал, что хороший. Сталь сейчас варят при таких режимах, что всяко лучше знаменитых булатов. Да и не на драконов же идем.

Но он выпросил полчаса – поточить оба клинка на свой вкус. А то заводская заточка больно политкорректна.

Я не торопился. То есть совершенно. Взял и «маузер», и револьвер с особыми пулями. Под курточку пододел свитер, помнил, как внизу прохладно. Выпил стакан морковного сока – для зрения полезно. Взял шесть золотых монет со звёздами – без особого расчета, просто, чтобы были. У меня на поясе как раз и место для монет. Прежде я только в книжках читал, как золото в поясах носили, а теперь и сам сподобился. Пограничье. Рядом Дикая Степь.

Тут и Влад с наново наточенными ножами подоспел. Ему тоже пришлось надеть свитер, да он и не возражал, как не возражал против морковного сока. Не каждый день спускаешься в подземелье.

Подогнали оружие, рюкзаки, попрыгали, не сколько ради проверки «брякнет – не брякнет», а по традиции. Силу тяжести проверяли.

– Ну, веди, Вергилий Сусанович, – сказал Влад. Да, действительно, много читал он, а во многом чтении…

Домашние уровни я Владу показывать не стал. К чему утомлять и забивать голову излишними печалями. Провел по третьему, по стеночке, включив на минимум кемпинговые фонари. Чтобы глаза ко тьме привыкли. И сразу в таинственную дверь в стене.

Отпер я её ключиком, толкнул – открывалась она наружу – и встал на пороге, стараясь поймать сквозняк, шум, запах, хоть что-нибудь. Но слышал лишь тишину. Ну да, мы на четырнадцать метров ниже уровня земли, да и по земле трамваи, автобусы, лошади и даже ослы не бегают. Люди ходят, так сколько там людей? Вот и тишина – сверху.

А что внизу – послушаем. Понюхаем. Посмотрим. Не стоит ждать, что тут же, с порога, подземелье приведет нас к гробнице Тутанхамона. Тутанхамоны кому попало не попадаются. Я тоже знаю умные слова, хотя читаю редко. Старых авторов прочитал, а новые пишут какую-то мелочь. То галактики взрываются, то зомби захватывают планету – тема для анекдота, но никак не романа.

Оставив свет на минимуме, я поместил кемпинговый фонарь у входа в подземелье. Или у выхода, в зависимости от точки зрения. В знак добрых намерений. Ну, и руку освободил для ножа, не без этого.

Подземелье из тех, что можно найти в старых дореволюционных домах, где и стены, и своды, и пол в подземных этажах выложены булыжником или водоупорным кирпичом, скрепленным проверенным веками раствором (главный компонент – отсутствие воровства). Особенно удавались церкви и те дома, которые ставили не там, где городской архитектор велит, а на сухих местах, потому что дом – это капитал, что внукам и правнукам достанется, а оставлять правнукам подмоченный капитал нехорошо.

Здесь булыжника нет, здесь мел. Обтесали, кое-где обозначили неприхотливый узор, но выглядело это вполне презентабельно. Как в монастыре Дивногорья.

Сырости нет, ход высокий, может всадник на коне проехать. Ну, не очень высокий всадник, и конь средних размеров, но проедут. Даже вскачь.

Я стоял, думал о малоотносящихся к делу пустяках. Так и выглядывая цель, нужно смотреть на нее не прямо, а чуть в бок. Зорче получается.

Стоял пять минут. Но ничего не выстоял.

– Пойдем, пройдемся, – сказал я Владу и розовым мелком написал на стене единицу и стрелочку указал. Из моего парижского опыта. Розовым – потому что стены белые. Мел как порода. Приказал Владу поставить кампус-фонарь рядом с моим, на минимальном свете, а включить налобный, зеленый свет (под землей мы боевая единица, тут демократии нет, а я – старший по званию), пропустил его вперёд, пусть светит.

Воздух сухой, но не костяной, как в Париже, не мёртвый. Напротив, есть в нём что-то от грозы в начале мая. Озон? Нет, не озон. А свежесть распускающихся листочков. Будто дальше, под землей цветут сады – вишневые, яблоневые, абрикосовые. Но далеко.

Я дошел до цифры восемь, то есть прошли восемьдесят шагов, как почувствовал, что путь постепенно пошёл вверх, в гору. Не сказать, что круто, но заметно.

От главного хода, всё больше напоминающего служебный переход в метрополитене, отходили побочные ходы, но я просто ставил рядом крестик синим мелом. Когда пойду в этот ход – сотру. Если вообще пойду.

Мы вышли на площадку, откуда шли два пути. Один – винтовая лестница вниз, другой – винтовая лестница вверх. Я не колебался – мне хотелось вверх. Внизу ясно что, внизу бездна, а вот наверху? Наверху поместье, солнце, ветер. То, что нужно.

Странно, но мне показалось, что вверх мы шли дольше, чем спускались. Не по времени, а по числу ступенек. Вверху забрезжил свет. На моих часах ещё час до полудня, а свет слишком тускл для этого времени суток. Мы выходим в какой-нибудь амбар, что ли?

Угадал. Поднялись и оказались в бревенчатом помещении среди старых и явно неиспользуемых сеялок, борон, плугов и прочих навесных орудий труда послевоенной поры – нас в школе в музей водили, «Советские колхозы: люди и машины».

Крыша над нами целая, шиферная. А свет пробивается в небольшие окошки с грязненькими стеклами. Ход, уходящий вниз, закрывался, но именно сейчас двери были распахнуты.

Что-то не помню я такого амбара в поместье.

Мы пошли к выходу. Широкие ворота были закрыты, пришлось подналечь – и вот мы на воле.

– Любопытно – сказал Влад. Я согласился, только молча. Куда уж любопытнее.

Во-первых, небо. Когда мы начали спуск, оно было голубым, как и положено в одиннадцать часов дня двадцать второго августа при ясной погоде. А сейчас к голубому щедро добавили зелени. Нет, красиво, возражать не стану. Но необычно. Мы же не на террасе.

Во-вторых, усадьба. Над мезонином небольшая мачта, на которой вяло шевелится красный флаг. Вокруг – с полдюжины палаток, тех самых, УСТ – 56. Дорожки. Цветы. Стенды.

И дети. Не очень много, десятка три. «Двадцать восемь душ плюс двое вожатых» – выдает информацию внутренний голос. Вожатых я пока не вижу, а дети – вот они. На нас смотрят. Одеты проще простого, как пионеры тридцатых годов прошлого века. С красными галстуками, однотипными рубашками, у пацанов – короткие штанишки на помочах, у пацанок – юбки по колено. На ногах брезентовые тапочки, обильно смазанные мелом, благо мела здесь вволю.

У всех – ружьишки, маленькие, игрушечные. Будто игрушечные. Висят на ремне. На вид ребята мелкие – класс четвертый, много пятый. И никого с избыточным весом – так политкорректно называют жирняг врачи и учителя. Одноклассники всё равно зовут жирнягами, жиртрестами, жиробасами, но чаще беззлобно: учеников с избыточным весом в классе если не большинство, то около того. Могут постоять и за себя, и за товарища. Задавят, если что.

Но тут – кожа да кости, шнурки-узелки. Впрочем, все загорелые, движения ловкие, глаза блестящие. Не санаторий для туберкулезников. Обычный лагерь отдыха с большевистским уклоном.

И третье. Ограда. Поместье было обнесено оградой – железной, выкрашенной в чёрный цвет с островерхими пиками и замысловатым узором, скрепляющим их, верно, ещё царских времён. Сейчас такую сделать – ну разве для правительственной резиденции расстараются. Не в деньгах дело – мастеров мало. Наперечёт такие мастера в России. Теперь в Китае проще и дешевле заказать, а китаец хоть и мастер – но китайский. Со своим видением мира.

Стояла железная ограда на меловом основании. Основание в полметра высотой, железная – ещё три метра. Оно, конечно, внушает, да. Три с половиной метра – это преграда.

– Звеньевой первого отряда Каюмов. Докладываю: за время дежурства происшествий нет.

Мы пошли по дорожке, привыкая к солнцу.

– Это хорошо, – специально не по форме ответил я. – Веди нас к вожатым. Дело есть.

И нас повели. Трое. С ружьями наперевес. А ружья-то не игрушечные, как показалось сначала. Простенькие, маленькие, но не игрушечные.

– Ждите здесь, – остановил нас у стенда звеньевой и побежал в дом. Быстро побежал.

А я уставился на газету. «Пионерская Правда» от 17 августа 2017 года. Всесоюзная ударная подготовка к столетию Великой Октябрьской Социалистической Революции. Число ворошиловских стрелков среди пионеров второй ступени превышает пятьдесят процентов от списочного состава. «Наш девиз – «ни одной пули мимо врага!» – говорит командир пионерского отряда имени Лукашенко Костя Воронков. В марсианском городе «Свободный Труд» прошел пионерско-комсомольский субботник по уборке территории и прилегающих областей. Зверства японских милитаристов и их китайских приспешников в Кашмире! Кубинская армия освободила Порт-о-Пренс! Трудящиеся радостно встречают воинов-освободителей! Сбор зимних вещей для бойцов заполярья протекает успешно, но нельзя останавливаться на достигнутом!»

На соседнем стенде – «принципиальная схема винтовки ЮП-2. Вес 1,5 кг. Патрон 4.8 х 28 мм. Начальная скорость пули 520 метров в секунду. Прицельная дальность 600 метров, дальность эффективной стрельбы 400 метров, скорострельность – пять выстрелов в минуту»

От познавательного чтения нас отвлек тот же звеньевой, Каюмов.

– Товарищи вожатые…

– Вот что, Юра. С товарищами вожатыми мы разберемся сами, – начал я сеанс локальной магии. – А ты собирай отряд на построение. Мы – инструкторы из обкома, понятно? С секретным предписанием!

И пошёл в дом. Вслед за мной шёл Влад. А вслед Владу глядели четыре пары глаз: стрелять? не стрелять? Команды-то нет!

На крыльце нас встретили вожатые. Это парни постарше, лет по семнадцати. Одеты чуть получше – вместо шортиков брюки, вместо тапочек – берцы. И да, вместо маленьких ружей – пистолеты-пулеметы, здорово напоминающие МП‑39. И направлены были эти МП на нас.

– Стой, кто идет? – спросил правый.

– Мы идем. Дружные ребята.

– Документы! – потребовал опять-таки правый.

Постарше-то они постарше, но рост полтора метра в каждом, не больше. И весят килограммов по сорок пять.

– Следите за руками, – сказал я, расстегнул нагрудный карман шерифской рубахи, вытащил завернутую в полиэтиленовый пакет записную книжку, а уж из книжки достал документ Абакумова. Просто сказка про кощееву иглу.

Правый протянул руку. Я покачал головой:

– Читать только из моих рук.

А со зрением у вожатого не очень. Ему бы очки или контактные линзы, но не было у паренька ни очков, ни линз. Потому и вожатый. Он прищурился, вглядываясь в документ. Совсем не обязательно, что он увидел напечатанный текст: я решил, пусть сам выберет, что ему видеть. Чего он больше всего опасается по командной линии.

– Товарищ инструктор! – вытянулся в струнку. – Товарищ старший инструктор! – поправился он, вытягиваясь в перетянутую струнку, чуть тронь – лопнет. – Пионерская дружина имени товарища Маринеску несёт боевую вахту на вверенном ей участке.

– Вольно, кадет! Я сказал – вольно! Семенов Константин Гаврилович?

– Так точно, товарищ старший инструктор!

– С тобой я потом поговорю. Отдельно. Может быть. А пока пройдем в кабинет.

И мы прошли в кабинет.

Обстановка в доме особых изменений не претерпела, просто выглядела музейной: на стулья тут не садились, на диванах не валялись, в столовой не обедали, в зале не танцевали. И, несмотря на музейность и зачехленность, чувствовалось, что ветшает мебель, и ветшает быстро.

Я, кстати, тоже в зале не танцевал пока. Пригласить, что ли, однокурсников, теперь уже бывших, на бал? А что, заказать автобус, даже два, нанять приличных лабухов, питание и обслуживание поручить «Трактиру на Пятницкой» – всё просто, всё доступно. Может, и Ольга будет, если не уехала в свою Финляндию. Пусть посмотрит на поместье в разгар веселья, вдруг да и передумает?

Вот только прежде следует вернуться в свое время и свое место.

Я привычно сел за свой стол. Открыл ящики. Увы, они были пустыми, но сам факт, что я открыл их, явно удивил вожатых. Похоже, они думали, что они неотпираемые.

– Итак, товарищи кадеты, я пригласил вас, чтобы сообщить радостное известие: к вам едет областная инспекция, и не просто областная: в ней будет товарищ оттуда, – и я показал пальцем в потолок, знак, известный на всех служебных лестницах, от взвода до фронта, от Шумер до Вашингтона. – Ну, и чтобы не опозориться, решено было провести предварительную проверку. Из лучших выбрать самых лучших. Вот так мы и попали сюда.

– Разрешите вопрос, товарищ старший инструктор, – спросил второй вожатый.

– Разрешаю, Никита э… Никита Сигизмундович?

– Так точно, Никита Сигизмундович, – вожатый помялся. Уже одно то, что проверяющий инструктор, некоторым образом божество, знает твое имя и отчество, должно внушать трепет, но парнишка поборол робость и спросил:

– Как вы проникли на территорию лагеря? Никто ничего не слышал и не видел.

– Это и называется «скрытое проникновение». Ясно?

– Никак нет!

– И не должно быть ясно. Что бы это было за скрытое проникновение, если бы о нём за пять минут догадался любой кадет? Думать разрешаю, спрашивать – нет. Теперь к делу: главное, на что обратят внимание проверяющие, это чистота, порядок, строевой смотр и стрельба. Особенно стрельба. Должны понимать обстановку. Потому сейчас вы выберете пять лучших стрелков и покажете нам, на что они – то есть вы, отвечать будете вы, а не они, – способны. Надеюсь, при подготовке вы не жалели патронов?

– Расходовали строго по предписанным нормативам, – ответил кадет Семенов.

– Тогда… Тогда даю вам пять минут, – и я посмотрел на часы.

Вот ещё что: ни у мелких, ни у вожатых я не видел ни наручных часов, ни мобильников. Часы, похоже, были им знакомы – но как предмет быта высшего (для них высшего) командного состава, как-то генералов, старших офицеров, партийных и правительственных работников. А о мобильниках, рискну поставить золотую монету против сторублевки, и вообще в лагере никто понятия не имел.

Пять минут прошли, и нас позвали:

– Товарищи инструкторы, ударное звено к стрельбе готово!

Звала неведомая девчонка, впрочем, почему неведомая, если со мной гений места?

– Идём, Нюра, идём.

А Влад молчал. Как вышел из амбара, так и ни слова. Верный заветам службы: не знаешь, что сказать – молчи. Знаешь – молчи ещё крепче. Пока не спросят.

Так и есть, стрельбищем служила та же ложбина. Только вместо двух мишеней их стояло пять – тесно, почти без промежутков. Словно каппелевцы поднялись в психическую атаку, да так и застыли, пораженные мощью Красной Армии.

Пятеро пионеров по команде улеглись на землю (травы было самую малость, много меньше, чем давеча), вручную зарядили одним патроном каждый свою винтовочку. А девчонка, Нюра пошла к мишеням. Ста метров и тут не было, но восемьдесят верных.

– По номерам стрельбу начинай!

Они и начали. Тщательно целились и стреляли.

– Первый – девятка вест, второй – девятка зюйд-вест, третий шестерка норд, четвертый девятка норд-ост, пятый – десятка! – донесся голос Нюры.

Ну да, стреляют неплохо, Нюра в двух шагах от крайней мишени а все равно небезопасно. Совсем небезопасно. Но, видимо, здесь так принято.

Всего каждый сделал по пять выстрелов, худший результат – пятерка. Приемлемо – для пацанов-то. Но я нахмурился.

– И этим вы собираетесь поразить инспекцию?

– Никто лучше в области результата не покажет, – с уверенностью сказал Никита.

– Думаешь? Ну, иди корректировщиком, а Нюра пусть отсюда посмотрит.

– Есть! – без колебаний сказал Никита и побежал. Любят они здесь всё бегом делать.

– Ну что, пионеры-следопыты, смотрите и запоминайте! – я был в ударе, гений места направлял мою руку, да и вообще, что нам – восемьдесят метров. Я даже не стал кобуру прилаживать. Вскинул руку, как учили, и – бах-бах-бах! Пять выстрелов, как по бегущим зайцам. Выстрелы звучали куда громче винтовочных. Такие патроны, понимаешь.

– Все десятки, товарищ старший инструктор! – порадовал меня Никита.

– Вот так, товарищи пионеры! Труд, труд и только труд! – сказал я, пряча «маузер» в кобуру. – Точное соблюдение предписаний, уставов и инструкций, помноженное на практику под руководством старших товарищей сделает вас передовой частью нашей несокрушимой и легендарной армии!

Меня немного занесло, но я чувствовал, что именно таких речей и ждут от старшего инструктора.

Потом мы осматривали лагерь. Красную палатку, кухню (поваров тут не было, кашеварили сами пионеры по очереди), отхожие места – «на это следует обратить особое внимание, кишечные и прочие инфекции недопустимы в наших рядах!»

Потом слушали строевую песню. Со всем вниманием. Песня – душа народа, послушай, что поют – и узнаешь больше, нежели захватив в плен вражеского генерала.

Строевые песни нам с Владом не понравились. Какие-то печальные. «Как один умрём» и «Товарищ Троцкий с отрядом флотских нас поведет на смертный бой».

Песни я забраковал. Но вежливо. Сказал, что проверяющий товарищ любит другие, бодрые, зовущие не к смерти, а к жизни, к победе! Победа и есть жизнь, такое теперь мнение высшего руководства. А какую же песню готовить? Нашу, нашу песню! Она простая, бодрая, и маршировать с ней можно хоть на параде Победы! Записывайте, а лучше запоминайте.

И я запел на самый простой, но свой мотив:

«Взвейся да развейся,

Знамя боевое!

Знамя полковое!

Мы идем в поход!

Взвейся да развейся,

Знамя полковое!

Знамя боевое!

Шагом марш вперед!»

– Это запев, ясно?

– Ясно! – ответили воодушевленные моим пением пионеры.

– А припев ещё лучше:

«Взвейся, взвейся, взвейся!

Взвейся, взвейся, взвейся!

Взвейся, взвейся, взвейся!

Это мы идём!

Взвейся, взвейся, взвейся!

Взвейся, взвейся, взвейся!

Взвейся, взвейся, взвейся!

Сталью и огнём»

Если есть свистуны, пусть подсвистят, выйдет ещё бодрее.

– Свистунов мы найдем, – сказал звеньевой Каюмов. – Разрешите приступить к разучиванию песни?

– Разрешаю, – сказал я.

Детвора отошла метров на сто и начала упражняться в пении. Хороша детвора, с боевыми винтовками! В Африке, правда, тоже пацаны с автоматами бегают, служат разным атаманам. Но африканские пацаны патроны сами не делают, им патроны заморские дяди дают. Стреляй длинными очередями!

Но винтовка – именно эта винтовка – во-первых, значительно легче автомата, во-вторых, отдача от выстрела куда меньше, что, в-третьих, позволяет вести ту самую прицельную стрельбу, о которой не так давно вздыхал Влад.

– Пришла пора снять пробу, – сказал кадет Семенов.

– Да что её снимать, – сказал я. – К тому же мы на диете, нам такое не положено.

И действительно, на кухне готовили суп перловый, картофель в мундирах и мятный чай. Без сахара.

– Для инспекции у нас есть особые резервы. Боевые, для особых гостей.

– Ну, давай посмотрим, что за резервы.

Резервы не поражали. Нет, на фронте, да и просто на столе все выглядело бы нормально, но инструкторов сверху так встречают лишь в осажденной крепости. Бутыль мутного самогона, шмат сала около фунта, три дюжины яиц, не куриных, а то ли перепелиных, то ли просто полевых пташек.

– Нет, ребята. Всё не так. Значит, яйца и сало отнесите на кухню – пусть похлебку подмажут. А мы будем питаться нашим пайком, – и я выложил из своего рюкзака сухой паек. А следом за мной и Влад. Войкович как знал. Или просто руководствовался правилом – идешь в пещеру на день, бери еды на неделю. Учитывай возможность встречи с туземцами.

Сырокопченая колбаса – по килограмму на брата, итого два килограмма. Хлеб ржаной, с тмином. Домашние консервы – свиная тушенка, по литровой банке на брата. Бутылка местного коньяка – эта только у меня, зато литровая. Лук репчатый. Дюжина вареных яиц на двоих. Изюм. Очищенные грецкие орехи. Сухой спирт для розжига костра. Пачка разового чая в фольге. Головка мягкого сыра. Головка твердого сыра.

– Круг колбасы на кухню сегодня. Пусть по кружочку, а вкус будет. Тушенку бросите в котел завтра. Инспектору понравится. Ну, а на остальное налетайте.

Они и налетели. Поначалу стеснялись, но после третьего стаканчика коньяка (ни я, ни Влад не пили, мол, надоел, я пригубил самогон, а Влад, сославшись на стрелково-тренировочный режим, бросил в кипяток чайный пакетик, чем донельзя поразил вожатых) стесняться перестали. И стало ясно то, что в общем и так было видно: с едой у них хроническая напряженка. Растущим организмам белки нужны, а в картошке их маловато. Вот мелкие и остаются мелкими.

Мелкие тем временем песню разучили, и даже свистуны нашлись. Затем горн позвал на обед, и под новую строевую они пошли обедать.

– Тихий час после обеда сколько длится?

– Как предписано, сорок пять минут. У нас на башне – он указал на мезонин – часы есть, напольные, точные.

– Теперь до прибытия инспекторов тихий час будет длиться полный час. Пусть немножко поспят, перед инспекцией это полезно.

– Будет выполнено, – сказал Семенов.

Если бы я начал говорить о пользе сна для растущих организмов, это было бы ни к месту, а, следовательно, подозрительно. Ну, поспать ради инспекции – тут вопросов нет, это каждый понимает.

– Нам тоже вздремнуть не помешает, – сказал я. – Немножко. По-пионерски.

– Будет исполнено.

Нас отвели в красную палатку, где стояли две кушетки. Видно было, что только что на кушетки положили и белье свежее, и покрывала: пахло хозяйственным мылом. И ещё – обильно – тройным одеколоном.

– Отдыхайте. Если что нужно – только скажите.

– Сейчас нам нужен сон, – сказал я, и мы прилегли и задремали. Вполглаза, но и это хорошо. Я слышал, как вожатые пошли доедать-допивать, но всего не осилили, свалились под стол. Пусть ребята немножко поспят.

Тут бы и уйти, но слишком уж много странностей. И солнце, что стремительно катилось к горизонту, и зелёное небо, и ограда. Уж больно могучая. Ладно бы здесь депутаты отдыхали, или местное правительство, им по статусу положено шпионского топора опасаться.

А ещё хотелось побольше узнать, как и чем они здесь живут, потому что чувствовал я – ход сюда ненадолго. Может, доведется вернуться, может и нет. Ход как открылся, так и закроется. Подземелье – оно живое. Дышит.

Поэтому мы просто лежали. Влад хотел что-то сказать, но передумал. Посмотрел на стены палатки и закрыл рот на молнию, мол, нас слушают. Или могут слушать.

Правильно думает. В кустах в пяти шагах от палатки лежал совсем уж мелкий пацаненок, но с отменным слухом. Миша Огурцов. Я бы мог, конечно, его позвать, но не стал. В чужой монастырь со своим уставом ходят лишь те, кто хочет этот монастырь переделать. А мы подождем ночки, да и уйдем. Хватит и того, что песню разучили. Вреда от песни не будет, а это главное.

А воздух тут другой. Чудной. Пьянящий. Так что час пролетел незаметно. Во снах наяву – о марсианском поселении «Свободный труд», о ликующем Порт-о-Пренсе, о дружине имени Маринеску посреди бескрайней степи, окруженной высоким забором. Или тут дикие звери развелись? Белые, они же меловые волки? Да какой волк пойдёт к лагерю, где у каждого пионера – винтовка с эффективным боем на дистанцию в четыреста метров?

А тут и вообще животных не слышно.

Я вышел из палатки, когда явно вечерело. Солнце садилось, как ему положено, на Западе, а Луна вставала на Востоке. Но какая Луна! Огромная!

Никакая это не иллюзия. Хотя стоит погодить. Сейчас Луна приподнимется, и сразу станет ясно – обыкновенная она, полградуса в диаметре, или нет.

Тем временем пионеры затеяли костер. Не очень большой, даже совсем небольшой, из припасенного валежника. Зажгли, и спели песню про эру светлых годов, а потом, выгородив местечко, где сучья уже отгорели, побросали туда картошку. Ага, вместо ужина. А Луна-то шустра. И солнце быстрое, село в шесть вечера по моим механическим часам Чистопольского завода, а Луна вдвое быстрее. И потом, какое полнолуние? У нас наоборот, время новолуния, никакой Луны в ночном небе. А тут висит огромная, оранжевая, и не думает уменьшаться.

– А вожатые где? – спросил я.

– Вожатые готовят планы на завтрашний день, – отрапортовал звеньевой Каюмов.

– Что ж, дело нужное. А то наступит завтра, а планы не готовы, разве это день?

Все замолчали, раздумывая, как это – день есть, а плана нет? Как жить?

И тут над степью пронесся вой. Слаженный. В десятки голосов.

Все засуетились.

– Труби отбой, горнист!

Послушный приказу Каюмова горнист протрубил что-то невнятное.

Пионеры быстро разбредались. У костра остался Каюмов и ещё два пионера.

– Мы дежурные, – объяснил он. – Ничего, не впервой. Это луна такая яркая, вот и бередит лишних. А так тут тихо…

Завыли ещё громче.

– Главное – к ограде не подходить и на них не смотреть. Тогда ничего, тогда хорошо. А к утру они сами разойдутся. Вот мы сядем вокруг костра, подкинем немного дровишек, выпьем немножко, а потом ещё немножко. Нам, дежурным, можно, – сказал он как о факте известном. – Митюха, неси бутылку, да не забудь водой разбавить, а то уснет кто. Самогон тут крепкий, горит, а если пополам разбавить, в самый раз. Противно, конечно, но мы картошечкой, картошечкой.

Ходил Митюха недалеко, и принес две бутылки. Одну с самогоном, другую с водой. И стаканы. Рук у него две, так он с корзинкой.

– Я чего подумал: вдруг товарищи инструкторы тоже захотят хлебнуть? А им разбавлять вроде бы и ни к чему.

– Это ты верно, это ты правильно подумал. Да, товарищи инструкторы?

– Правильно-правильно, – сказал я. – Только мы подождем. Мало ли…

– Да нет, лишние ничего нам сделать не могут. Они ж лишние, а не глупые. У вожатых даже пулемет стоит на башне – на всякий случай, да и мы, если беглым огнем… Нет, это раньше бывало, а теперь нет.

И в третий раз завыли. Пионеры быстренько разлили по стаканам – сначала воду, потом самогон, а нам так чистый, неразбавленный.

– За победу, – сказал звеньевой.

– За нашу победу, – вторили остальные дежурные. Выпили залпом, стаканчики маленькие, у нас такие в игрушечных наборах продают. Граммов по двадцать пять. Полезли в костер за картошкой. Та горячая, не дается. Выкатили палочками, перебрасывают из руки в руку, покусывая обгоревшую кожуру.

– Ну, вы дежурьте, а мы посмотрим, что и как.

– Только близко не подходите. Вы сильные, вырветесь, а все-таки. И вдруг у кого нож или кол, – сказал Каюмов.

– Мы учтём.

И мы с Владом пошли к ограде. Темнее не стало – Луна светила ярко. Правда, оранжевым светом, но всё равно хоть газету читай.

Вдоль ограды стояли люди. Оборванные, донельзя, покрытые карбункулами, язвами, частью беззубые, с воспаленными гнойными глазами, они всматривались в темноту.

– Гриша! Гришенька! – кричала одна, но крик получался слабый, прерывающийся кашлем.

– Вы Нюрочку, Нюрочку мою видели? – спрашивал меня старик.

– Видел, – отвечал правдиво я.

– Так скажите ей, батька приходил, батька здесь.

И так через одного.

На пятом десятке я спекся. Развернулся и пошёл к амбару.

– Кто это? – спросил, наконец, Влад.

– Родители, родственники наших пионеров.

– А что с ними случилось? Зомби-вирус?

– Вроде. Продразверстка. Весь урожай отбирают для государственных нужд. И оптимизируют колхозы. Если землю можно обработать силами ста человек, куда деть остальные двести? Вот и снимают с довольствия. Детей оставляют, ну, не звери же, да и армии бойцы нужны. А остальные – вот – и я показал за спину.

– То есть тут их дети?

– Да. Или были их дети.

– Были? А где они сейчас?

– Во-первых, дети теперь государственные. Во-вторых, на фронте. Партизанят. Работают в подполье. Бродят по вражеским тылам и собирают разведданные. Мало ли где. Война ж.

– И с кем мы воюем, с Америкой?

– Не знаю. Что в округе – имею представление, а про Америки и прочие Швеции – извини.

– А что в округе?

– В округе примерно то же самое, что и здесь. Оптимизация. Пять колхозов слили в один. Кто работает, тому паёк. Кто не работаёт – иди, куда глаза глядят.

Вот и идут.

– А огороды, подсобное хозяйство?

– Оптимизировали.

Я не стал дальше рассказывать. Он не стал дальше спрашивать. Потому что мы пришли к амбару.

Я открыл дверь, ведущую вниз – боюсь, для другого она вела бы в обыкновенный погреб.

– Знаешь, – сказал Влад, – эти вожатые… Они меня спрашивали, кого нам дать, мальчика, девочку, одну, двух, трех.

– Я догадывался. Так что, тут же пристрелить вожатых? Этак куда не придёшь, всех и поубиваешь. И, кстати, почему спрашивали тебя, а не меня?

– Ты старший.

– Так перед старшим и выслуживаются. Нет, они опасались, что я мог послать. Значит, и местное начальство посылает, хоть иногда. Хотя жизнь здесь, прямо скажем, невесёлая.

– А если этих – с собой, к нам? – спросил Влад, не желая уходить окончательно.

– Кого – этих? Пионеров? А они захотят к нам? Тут, конечно, нет полного счастья, а где есть? Здесь они вооружены. Захотят – только того вожатого и видели. А у нас что их ждёт? Детдома, а потом в криминал? Ты думаешь, у нас в детдомах другие воспитатели? Нет, бывают и другие, конечно. Но полно и таких – исполнят любой каприз инспектора. Да и прибыль дают – бордели, наркоторговля. Кому я говорю, ты и сам знаешь.

– А старших? Тех, кто за забором?

– Так ведь у нас тоже оптимизация. И опять, они родину любят. Свою, а не нашу. Вот в войну молодежь угоняли в Германию. Я не о пленных говорю, а о батраках. Думаешь, им у немцев хуже жилось, чем в наших колхозах? А рвались назад, потому как – Родина.

Да и пустое это. Не пропустит ход. Двух-трех, может, и пропустит, но не больше. Идём, пока сами не застряли.

И мы, надев налобные фонари, стали спускаться вниз.

Домой дошли быстро. Аккурат к закату поспели.

Разница во времени, понимаешь.

18

Без нас в поместье время не останавливалось. И работа тоже. Все шло своим чередом и даже лучше, чем с нами. Сделать удалось немало: поставили ещё одну палатку УСТ-56, которая будет палаткой Кренкеля – в честь знаменитого радиста-полярника (мое предложение). От походного шатра – четверть версты. Зато флигель близко. Рядом с палаткой приготовили бетонное основание для спутниковой антенны. Саму антенну, фермы, приемопередатчик и прочие необходимые вещи сложили в палатку.

Турник осмотрели и признали, что можно работать. Но если подождать до завтра, будет ещё лучше. Я-то тяжелый.

Пацан на скутере, Пашка (а не сразу, не сразу я разглядел паренька, похоже, мне он родственник, пусть и очень дальний) привёз почту. Мы (то есть Войкович) принял его в штат талантом на все руки. Иными словами – на побегушки. Но звучит гордо.

На флигель тоже навесили антенну – теперь уже спутникового телевидения. В холле поставили телевизор. Большой. В палатке Кренкеля установили всеволновой приемник, немецкий, хороший. Кабель питания не от ветряка подвели, а установили солнечные батареи на деревянном помосте. Аккумулятор же – в палатке.

Ну, и ещё много всякого-разного, о чем отчитался Войкович.

Мастера, Горбовский и Санин, похоже, были на ядерных батарейках, Арктическая школа: не сделаешь быстро и хорошо – умрёшь. Лентяя и живого во вторую экспедицию не возьмут. А их брали. Даже на «Восток», что для полярника – как космонавту на Луну.

О наших с Владом похождениях никто не спрашивал. И правильно делали. Не в настроении я был. И Влад тоже. Переживал Влад. Чем-то его особо зацепили пионеры. Или их родители. Лишние.

О компьютерной аппаратуре высказался Войкович. Приватно. Что, мол, не всякое новшество в строку. Радиоволны хуже таёжного гнуса.

– Знаю, знаю, и что дядя электричество избегал, тоже помню. Развивал ментальную чуткость. Все это прекрасно, покуда живешь отшельником. А попадаешь в город, тут со всех сторон мобильники, вай-фай, радиостанции, телевышки, рентгеновские установки, МРТ – в общем, электромагнитный бедлам. И это удар способен пригасить ментальные способности. Посадить аккумуляторы на раз.

Я же считаю, что нужно готовиться к работе среди людей, а где люди – там и мобильники, и компьютеры, и прочая фигня. В конце концов, жил я среди электроники двадцать семь лет, значит, выработал какую-то защиту. Ну и да, работать наша электроника будет не круглосуточно. По часам. Рубильник-то в наших руках. Будем то включать, то отключать. Тренироваться.

Согласился со мною Войкович, нет, но бурного протеста не выразил. Ушел задумчивым.

Влад на террасе читал газеты одну за другой. Пил морс и читал.

– Раскроешь, сразу и не поймешь, где лучше – у нас, или у пионеров. И не сразу тоже. С одной стороны у нас зовут в путешествия, приглашают купить недвижимость в Аргентине «под ключ», с оформлением гражданства. Яхты напрокат, вертолёты, космический туризм. Да и простому народу счастье – одноразовая посуда, туалетная бумага с запахом банана, электронные отпугиватели крыс, комаров и тараканов, самогонные аппараты «Жан Примус» из нержавеющей стали с гарантией на шесть месяцев. С другой – разве это весело – пугать комаров и обедать с пластиковых тарелочек? Вот дать пионерам это газету, – он показал мне «Коммерсант», – а пуще «Комсомолку», которой здесь нет, что бы они подумали?

– То бы и подумали, что мы подлые капитулянты, продавшие завоевания социализма в обмен на буржуйские обноски и пластиковые тарелочки. Или, того хуже, это нас продали в обмен на буржуйские обноски и пластиковые тарелочки. Ну, и за аргентинское гражданство тоже. Как при крепостном праве. Однако их судьба в их руках. Винтовка рождает власть.

Но Влад не соглашался:

– Скорее, винтовки у них потому, что из них готовят янычар. Пусть социалистических, с пионерским приветом, но янычар.

– И это может быть, – не стал спорить я. Не стал, потому что чувствовал правоту в словах Влада. Возможную правоту. – Но учти, таких миров множество, об этом осмелился сказать Джордано Бруно, за что и был наказан. Так что давай лучше подумаем, зачем ход нас туда вывел.

– Ты думаешь, ход?

– Думаю. Ну, и мы сами. Разве ты не вспоминаешь иногда светлое, известное по фильмам, книгам и мемуарам ответственных работников светлое прошлое, когда жили бедно, но справедливо, и радость на всех была одна – победа коммунизма во всем мире? Я вспоминаю. Редко, но вспоминаю.

– А теперь вспоминать не будешь?

– Буду. Буду чаще, чем прежде. Но без умиления.

Морс кончился. Больше не хотелось.

Нужно было переходить к следующей части вечерней беседы.

– По твоему бизнесу справки навели. Ну, по долгам салона красоты.

– Да? – насторожился Влад.

– Шурин твой – Паграсенко Степан Степанович?

– Точно.

– Так вот, твой салон занимал деньги в конторе «Нанофинанс-плюс», принадлежащей ему. Паграсенке Степану Степановичу. Я тут могу в окончаниях путаться, не знаю, как этого Паграсенку склонять.

– Неважно, как склонять, – сказал Влад, – ты суть говори.

– А я уже сказал. Деньги твой пополам с женой салон должен Паграсенке Степану Степановичу. И привез он себя сюда, чтобы ты у меня раздобыл денег для него, Паграсенка Степана Степановича. И, теперь самое главное: всё по закону. Закон не запрещает твоей сестре занимать деньги у своего брата под любые проценты. Если собственность в общем владении, то отвечать за долги будете оба. Ты и она. В равных долях.

– Ладно, это вопрос я решу.

– Ага. Пойдешь, пристрелишь Паграсенку, и сядешь всерьёз и надолго.

– Есть варианты?

– Для вариантов он пока далековато живет. Вот если ты его сюда вызовешь… Скажешь, что я решил занять тебе пять миллионов рублей наликом, он приедет?

– Прилетит.

– Вот пусть летит.

– Ты его сам, что ли…

– С чего бы вдруг? Нет-нет-нет, только убеждение, убеждение и ещё раз убеждение.

Он замолчал. Я тоже.

Дело и в самом деле несложное, стоит лишь Паграсенке въехать на территорию района. В зону досягаемости. Тут на него снизойдет просветление, он раскается, вернет неправедно нажитые деньги, а далее пойдет работать санитаром в дом престарелых, облегчая жизнь заслуженным ветераном труда. Верится, нет? Вот и мне нет. Снизойдет на него совсем другое. Или третье. Посмотрим.

Влад пошёл спать, умаялся он за сегодня.

А я не умаялся. Ещё нет.

Тяжкий труд, или интенсивные тренировки приносят покой. Даже кайф, если нет голода и соблюдается режим. От тренировок или работы в организме гормон счастья вырабатывается, или просто сознательность даёт о себе знать. Совесть. Недаром говорят «потрудился на совесть, то и спишь, как убитый».

А у меня сегодня с этим не очень. С гормоном счастья. Бегать, прыгать, плавать, отжиматься не хотелось – я, как и Влад, утомился донельзя. Да и зачем прыгать когда есть дело?

Я пошёл в лес. Змей не боялся, со змеями я кое-что понял. Раньше бы заявил «всё понял», но теперь остерегусь. Жизнь как луковица, многослойная. Чем дальше, тем больше слёз. Ну, и умения слёзы сдерживать, переводя эмоции в иное русло.

Я вспомнил место, где в первую ночь меня поманило видение. Или девушка, что вряд ли. Но я не пошёл. И правильно сделал. Не был готов. В первый день местность только приглядывалась ко мне. Она и сейчас приглядывается, но всё-таки немного ума вложила. Ну, не ума, ума если нет, то и не будет. Местность открывала во мне способности, дотоле скрытые. Как море открывает способности плавать у человека пустыни. Или откроет, или утопит.

Если не утону, а поживу здесь лет тридцать, пойдет обо мне весть от деревни к деревне, от городка к городку, тогда… Начнется, верно, с Кунгуевки, а кончится… кто знает. Пулей в сердце, в лоб, в затылок? И такое не исключено. Более того, именно пули меня и ждут. Потому осторожность, маневр и контратаки. На опережение.

Я дошёл до места, стал ждать. У видений свое расписание. Ночь, в отличие от той, пионерской, безлунная, но мне хватало и звёзд. Видел я не очень отчетливо, но сучка в глаз бы не пропустил. К тому же в кармане был мощный фонарик со свежими батарейками.

Но нет. Не пригодится мне этой ночь фонарик.

Девица-видение в белесом сарафане – или саване? – или просто ночнушке? – вновь поманила меня.

– Аннушка? – позвал я, вспомнив дневник графа Карагаева.

Но девица не откликнулась. Исчезла. Только помстилось под деревом белесое пятнышко. В смысле – буквально под деревом. Под корнями.

Уж лучше бы я ошибся.

Ладно. Место я запомнил, а для верности на дереве сделал ножом отметину.

Утром придём, откопаем. Я даже догадывался, кого.

А теперь потихоньку назад. В дом. В мезонин.

Там меня ждали две горящие свечи, стакан парного молока и кусок свежего хлеба. Пшеничного. Вот оно, счастье. Живи, никого не трогай, и тебе дадут пожить, не трогая. Неделю, месяц или два. Пока не убедятся в полной твоей безобидности. А там уж извини. Жизнь это борьба за существование. Не борешься – не существуешь.

Я открыл окно на Париж и начал налаживать связь. До первой крови.

Наладил.

Интермедия

Ресторан «Северное Сияние» не отличался ни размером, ни кухней, ни качеством обслуживания. Ни в хорошую сторону, ни в плохую. Единственной фишкой, выделяющей его из рада других подобных заведений уездного города Каменка, был скрипач Вениамин, для своих Беня. Играл он хорошо, а для провинции просто отлично, и многие поговаривали, что если бы не беда, случившаяся с Беней перед одним ответственным конкурсом, он выступал бы в каком-нибудь филармоническом оркестре из мировой десятки. Но беда случилась: ему сломали руки.

Вот так взяли и сломали. Сначала левую, потом правую. Причем к самому Бене претензий не имели, о чем, перед процедурой, прямо и сказали. Имели претензии к Бениному отцу, которому вздумалось стать губернатором Чернозёмска – это было ещё в те времена, когда такой человек, как Бенин отец мог стать губернатором Черноземска, не особо спрашивая ни президента, ни Курыгу, вора в законе, являвшегося теневой составляющей вертикали власти. Вернее, думал, что мог стать.

То есть давно это было. Курыгу уж и забыли все, есть депутат Курыгин Николай Александрович, принципиальный борец с преступностью.

Сначала чернозёмские врачи, а потом и немецкая медицина сделала чудеса и восстановила работоспособность Бениных рук на девяносто восемь процентов. Но перед двумя оставшимся процентами и немцы были бессильны, о чем честно и сказали, ободрив лишь, что время и упражнения порой творят чудеса. Но медленно.

А именно эти два процента отличаю просто хорошего скрипача от скрипача мирового класса.

Конечно, и с такими руками Беня мог бы играть в филармонических оркестрах, но уже второй, а то и третьей сотни, и не в первом ряду скрипачей, или как там они рассаживаются, а одним из многих малозаметных Ну, и деньги бы шли совсем не те, и никаких предложений от рекорд-фирм, никаких сольных концертов. Не второй в городе, а сто девяносто второй (правда, в крупном городе – Нью-Йорке, Париже или Вене).

Тут же, в Каменке, он был первым. Да и деньгами его не обижали, не хозяин, конечно, а клиенты. А клиенты были такими, что хозяин ресторана и помыслить не мог стребовать с Бени долю. И потому был у Бени и неплохой дом-особнячок, и «Мерседес», не молодой, но и далеко не старый, и много чего другого.

А ведь могло бы и не быть, кабы не понятия. Так бывает: зло отдельно, понятия отдельно.

В специальном кабинете-люкс «Северного Сияния» порой решались миллионные дела. Порой, но не в этот раз. В этот раз решалась судьба владельца карагаевской усадьбы, некоего Ивана Триаршинова. И решали её начальник полиции по кличке «Гном» и смотрящий за Каменкой Сергей Сергеевич Оболенский. Нет, автор не перепутал. Кличка «Гном» была именно у начальника райотдела полиции, а у смотрящего была аристократическая фамилия и почти аристократическая внешность. Так в жизни бывает. Разумеется, в официальных кругах Гнома величали по имени и фамилии, Николай Ежов – звучит (он и в самом деле был родственником знаменитого наркома, и ростом, пожалуй, тоже пошёл в него), но сейчас встреча была неофициальная. Совсем.

– Значит, этот ваш Триаршинов причастен к смерти Клавки-с-базара? Ну, а что вам от меня нужно? Крышевали её ваши, полицейские, к ворам она отношения не имеет, да и вообще, репутация у Клавдии Ивановны ещё та… Вам и книжки в руки. Уголовно-процессуальный кодекс и прочие. Заведите на Триаршинова дело, задержите на ночь, а там остановка сердца или столь же обыкновенное для ваших камер событие. Я-то тут с какого боку?

– Тебя, дорогой ты наш Оболенский, помнится, крепко пощипал Анкундинов, дядя этого Триаршинова. Вот тебе шанс и отыграться. Это первое.

– Любопытно, Гном, значит, будет и второе?

– Будет. Проживает Триаршинов в другом районе, Семилетовском, и потому так запросто взять и задержать его на чужой земле мы не можем.

– Положим, не можете.

– И в-третьих, за тобой, Оболенский, должок. А не будет Триаршинова – и должка не будет. Спишу подчистую и никогда не вспомню.

– Экий вы, товарищ, Гном, обстоятельный. Что ж, отвечу тоже по пунктам. Это вы из вежливости сказали, что Анкундинов меня пощипал. Он с меня шкуру снял и мог так, без шкуры, на муравейник посадить. Он и посадил. На пять минут. Потом обтряхнул, шкуру вернул и наказал: занимайся-ка своим делом, раз уж природа пустоты не терпит. Но только своим. А мои дела обходи за десять верст. Ты будешь жить только потому что новому опять объяснять придётся, а тебе я вроде объяснил и ты выглядишь понятливым.

Я и согласился, потому что он и в самом деле доходчиво объяснил. Наглядно. Второго раза не выдержу.

– Так умер Анкундинов. Умер.

– Вы уверены, товарищ Гном? Да хоть и умер: его мёртвого пуще живого бояться нужно.

Теперь второе: Карагаевская усадьба не на вашей земле. Правильно. Так и не на моей тоже. За Семилетовкой, ну и за районом Семилетовским смотрит Золотой. Он, конечно, из молодых, авторитета большого у него нет, но на его землю я сунуться без уважительной причины не могу. Общество не поймет. Больше скажу: на район его поставили как раз после смерти Анкундинова, и он то ли не верит о том, что говорили о ФФ, то ли считает – умер, значит умер. О нём, Анкундинове, молва ходила, что денег у того без счета, и не бабы на базаре языками трепали, а серьезные люди говорили. Ну, хозяин умер, а дом стоит, как не проверить?

– Ну?

– Вот и ну. Восемь человек посылал Золотой. Семеро сгинули, а восьмой вернулся только потому, что наблюдателем был.

– Как – сгинули?

– А кто ж его знает.

– А наблюдатель?

– А наблюдатель теперь в психушке, на казённых харчах. Так что Золотой решил про усадьбу забыть, и вообще про тот угол района забыть.

– Умный, далеко пойдет.

– Был бы умным – он после первого пропавшего так решил. А теперь авторитет растерял. Пошли кого к усадьбе – того и гляди, самого пошлют. Да и болеет. Всё позабывать стал, как столетний старик. Пару раз, не за столом будет сказано, обосрался при встрече с авторитетными людьми. Те поняли, что не из наглости, а по болезни, но всё одно скоро менять будут. Так что со стороны Семилетовки тоже заходить и сам не буду, и никому не советую.

Ну, и о моем должке. Не отрицаю. Должен. Нужно будет ради вас, товарищ Гном, пулю на грудь принять – приму. Но будете настаивать на Триаршинове – я лучше застрелюсь. Пуля куда лучше, чем то, на что в Карагаевской усадьбе способны. Так что я и вас пожалею. Не хочу видеть ваших мучений.

Гном посмотрел Оболенскому в глаза и поверил. Наполовину. Застрелит ли себя Оболенский, дело тёмное, а вот его – легко.

Оно ему нужно? Он вообще кто, Стрела, Флэш, Бэтмэн? Он начальник полиции. И кто ему Триаршинов? Он даже не в его районе. Нет, он не богатырь. Он гном, и будет действовать, как гном. Чужими руками. Например, получит агентурные сведения, что в усадьбе Карагаева хранится героин. Много. Его продают, а на деньги скупают оружие для террористов.

И посмотрим, что сделает Семилетовская полиция.

– Лады, – сказал он Оболенскому. – Считай, я понял. И согласен, что зря осиное гнездо ворошить не след. Если не будет в мой район лезть – забуду. Ну, а будет – сам понимаешь.

А теперь давай пить, есть, веселиться. И чтобы Беня сыграл нам что-нибудь этакое, чтобы слезу прошибло.

– Он сыграет, – пообещал Оболенский.

Сам-то он не поверил, что Гном отвяжется от Триаршинова. Не из-за девки полицейской. В районе никель открыли, а где никель, там миллиарды. А где миллиарды, без боя не обойдется.

Ну что ж, он и с новым начальником полиции сработается. Даже лучше – долг спишется естественным порядком.

19

В гимнастике, как, впрочем, и во многом другом, я не силен. Взять тот же турник: подтягивание и подъём переворотом, вот и всё, для чего он мне нужен. Но в армии никто и не требует, чтобы я выполнял соскок с тройным сальто. В армии требуют, чтобы умел подтягиваться. И побольше, побольше!

Вот я и вспоминал то умение. До своего армейского рекорда не дотянул, но самую малость. И то, потому что не хотел удивлять Влада. Он шесть раз подтянулся и скис. Болезнь есть болезнь, сегодня первая неделя кончается, как он в усадьбе. Посмотрим, что будет через месяц. Хотя не далеко ль я размахнулся – через месяц?

Ночью (а спал я в доме, под сеткой Фарадея) до меня дошло, что если я попал не в свое время, то и дядюшка мой тоже, пожалуй, не сидел сиднем. Не знаю, может ход вывести только вбок, или вперед и назад, и не тороплюсь узнать, а только не верю, что граф Карагаев, Федор Анкундинов и те, кто были в промежутке (если были те, кто в промежутке) не заинтересовались возможностями хода.

Хотя… Вот побывал я в коммунистической России – и что? Нет, что-то я узнал определенно, например, что и там мёдом не намазано. А вдруг нигде мёдом не намазано?

Что я ещё мог бы там сделать? Винтовочку маломерную выпросить, обменять на маузер, купить, наконец, украсть – а зачем? Я уверен, что дай нашим оружейникам задачу изготовить боевое оружие для солдат десяти лет – изготовят не хуже тамошних. И опять: может, уже и изготовили, лет пятьдесят назад. Или семьдесят. Но не понадобилось. Законсервировали и спрятали. Нужно на всякий случай на третьем уровне посмотреть, если совсем уже делать нечего будет. Потому как праздное любопытство. Да и у американцев, кажется, давным-давно делают бэби-ганы, как раз для пацанов. По мишеням стрелять, или по белкам. Чуть прочнее ствол, чуть тяжелее пуля, чуть больше пороха в патроне – и уже можно не по белкам.

Ладно, что американцы, далеко американцы.

Париж ближе.

Но о Париже я подумаю завтра. Если будет чем думать.

Пока работники налаживали спутниковый интернет (я благоразумно не вмешивался, поскольку в лучшем случае мог подержать гаечный ключ, а и без меня было кому), я рассказал Владу о находке. О скелете под деревом.

– Так-таки увидел? Глаз-алмаз?

– Рентген, – поправил я. – Конечно, могло примерещиться. Так проверить нетрудно. Взять лопаты, да разрыть. Или у тебя другие планы?

– Других нет, но и могилы разрывать как-то того… не тянет.

– Во-первых, могила – это организованное захоронение, тут же мы имеем дело с зарытым трупом. Следом преступления. Во-вторых, ты же сомневаешься, считаешь, что там его нет. Ну, помашем часок лопатой, мало мы ей махали? Два солдата и лопата заменяют экскаватор.

– Это явное преуменьшение, по-научному литота. В книге вычитал. Солдат должно быть отделение, а лучше взвод. С соответствующим количеством шанцевого инструмента.

Чувствовалось, что срамиться передо мной Влад не хотел, а копать, как в былые годы, не мог.

– Ничего. Произведем предварительную разведку, – сказал я

– Разведку – это можно.

И мы пошли в разведку. Идти недалеко, но я уже сросся и с маузером, и с револьвером скрытого ношения, и с охотничьим ножом. Влад же ограничился травматиком. Он его тоже держал скрытно, но я-то знал.

Мы дошли до опушки. Вот и дерево, я его хорошо запомнил. Только отметины-зарубки, что я сделал ножом, исчезли. Правильно, нечего вредить деревьям.

А скелет?

А скелет был тут. Я чувствовал. На глубине в полтора метра. Оплетенный корнями.

– Это какое дерево? – спросил меня Влад.

– Будто сам не знаешь. Бук. Губерния наша южная, с Украиной соседствует, ничего странного.

– А сколько этому буку лет?

– Не знаю. Спилить и кольца посчитать разве. На вид много. Лет пятьдесят. Или сто. Или больше. Большой он, бук. Весь мохом оброс. То есть мхом. Как утёс. Ну, если точно, шестьдесят один.

– Тогда и тело было зарыто шестьдесят один год назад, логично?

– И что с того?

– Да нет, ничего… Ты прав. Дети, племянники, братья, сестры… Будем копать. Но, может, сначала дерево спилить, выкорчевать всё, что корчуется, а потом уже копать?

– Ага. И разрешение на спил дерева получить, и милицию позвать, и телевидение вместе с радио?

– Ну…

– Разрешение можно год получать – и не получить. Что? Вы видите труп, зарытый шестьдесят один год назад? Это не к нам, это в полицию. А полиция прямиком в психушку направит.

– А у людей поспрашивать? Две тысячи семнадцать минус шестьдесят один – это будет, будет… Это будет одна тысяча девятьсот пятьдесят шестой год. Отнимем ещё пятнадцать лет – одна тысяча девятьсот сорок первый год. Гитлеровцы сюда не дошли, под Воронежем полегли, значит, народ в целом жив. Те, кому семьдесят пять, восемьдесят, восемьдесят пять лет, должны помнить, пропадал ли в селе народ в пятьдесят шестом, или нет. Мы со стариками уже знакомы, вместе самогонку пили, тебе они вообще в пояс кланялись, почему не расспросить? А уж потом и копать.

Рассуждения Влада звучали разумно. Даже слишком. Будто он к ним всю ночь готовился.

– Разумно, Влад, разумно, – про ночь я умолчал. – Но не хочу спешить. Начну раскапывать, а там ничего. Вот и подумают, что городские эти – глупыши и с жиру бесятся. Начнем, а если что-нибудь обнаружим, тогда и будем расспрашивать. А не обнаружим – то и не будем. А просто за жизнь поговорим. Как жили, кто жил.

– В доме, что ли, барском?

– Да и в доме тоже.

Я взялся за лопату и выбрал место меж двух корней. Как прогалинку. Вдвоем не уместиться, я один и старался. Копалось на диво легко, будто не опушка леса, а песчаная куча. Хотя по виду земля как земля. Чернозем.

Через пятнадцать минут я натолкнулся на череп. Стал копать осторожнее.

Точно череп. Но странный. С отверстием посреди лба.

– Пуля? – спросил Влад.

– Непохоже. Смотри, края овальные, гладкие, и стенки. Глазницы.

– Или пазухи лобные.

– Я не анатом, может, и пазухи. Но отверстие скорее походит на третий глаз.

– Ну да. Лазерный. «А во лбу звезда горит».

– И очень может быть, – из вредности сказал я. – А ещё зубы. Точнее, клыки.

– Да, клыки – что надо клыки. С такими клыками часовых снимать хорошо.

Я положил череп в яму и прикопал землей. – Вот теперь можно и в Кунгуевку, старожилов расспрашивать, – прислонив лопату к дереву, я пошёл к дому.

– Кунгуевка – она в другую сторону, _ поправил меня Влад.

– Пешком, что ли, идти? А вдруг придется какую-нибудь памятливую старушку подвезти? Нет, идем за машиной.

Спорить Влад не стал. Что спорить. Тут до машины идти пятнадцать минут самым неторопливым шагом, а до Кунгуевки больше часа – торопливым.

Работа в усадьбе спорилась: спутниковая антенна уже глядела в небо. Почти два метра в диаметре. Можно было и поменьше, ставили с запасом – на случай густой облачности или вспышек на солнце. Дополнительные тяги долженствовали компенсировать парусность.

– Как сигнал? – спросил я Санина.

– Есть сигнал, Иван Петрович. Хороший сигнал. Сейчас деталями занимаемся, в смысле – тонкостями. В тонкостях вся премудрость.

– Ну, занимайтесь, занимайтесь.

Мы прошли в гараж, сели в «Нюшу», да и поехали.

Медленно. Когда едешь медленно, поместье увеличивается в размерах. Иллюзия, но и вся наша жизнь отчасти иллюзия.

У бука, рядом с вырытой ямкой, стояла дама. По виду – байкерша: затянута в кожу, крепкое телосложение, черные очки. Ну, или на актрису, играющую байкершу. Только без байка. С виду ей можно было дать и двадцать пять лет, и пятьдесят пять. Под каким углом смотреть, при каком освещении. С артистами всегда так. С байкершами тоже, у них год за два. Думаешь, пятьдесят, а – только тридцать. Ветер странствий и мотор сжигают ресурс. Но глаза только два, и зубы с виду нормальные. Никакой саблезубости.

– Привет, мальчики, – сказала она.

– И тебе привет, прекрасная незнакомка – опередил меня Влад. Нет, не опередил – я не торопился начать разговор.

– Куда едете, кого ищете? – спросила дама.

– Да просто… прохлаждаемся.

– Едем мы в Кунгуевку, в надежде узнать, историю того – вернее, той, кто закопан под этим деревом. То есть вашу, не так ли? – сказал я.

– Ты чего, Иван? – Влад подумал, что я сказал нарочно, чтобы интерес привлечь.

– Ну, теперь можно и не ехать. Сама расскажу. Что они в Кунгуевке помнят? Да и переврут, человеческая память ненадежна, как и сами люди.

Я вышел из машины, взял лопату, покопался в земле. Земля стала плотной, обыкновенной. И никакого черепа.

– Себе не веришь?

– Себе-то я верю, – ответил я, очищая лопату о траву. – Но разве трудно проверить?

– Эй, вы о чем?

– О том Влад, что существо, которое мы собирались откопать, стоит перед нами.

– Ну да, стою. И долго мы так будем стоять?

– А вы того… Обратно деревом стать не хотите?

– Дерево… – дама посмотрела на бук. – Дерево уже мертво. Закон сохранения энергии в действии. Появляется куколка – умирает гусеница, появляется бабочка – умирает куколка.

– Так вы что, из этих… Из насекомых? – Влад явно не верил незнакомке

– Мы из дриад, – с достоинством ответила дама. – Существуем как в виде флоры, так и фауны.

– Вот насчет фауны хотелось бы подробностей, – сказал я.

– Вы же понимаете, на слово нам, как и всем, в общем-то, верить нельзя.

– Я это учитываю.

– Тогда ладно. Слушайте. По вашей, человеческой версии, за некие прегрешения человечество было изгнано из Рая, а змей – оставлен в Раю. То есть создатель явно благоволил к рептилиям. На деле же – или, по крайней мере, в нашей версии, – из рая как раз изгнали Змея. Изгнали в места суровые, безжалостные, и, чтобы выжить, змеям пришлось измениться. И в результате получилось то, что получилось.

– То есть вы – рептилоид? – спросил Влад.

– Как-как? Рептилоид? Не более, чем гуманоид. Скорее – флороид. Дриада. Существо, зависящее от растений и, при необходимости, само становящееся растением.

– Буком? – спросил я.

– Зависит от окружения. Метаморфы активизируют те или иные зоны ДНК – кстати, у вас по-прежнему преследуют генетику?

– Нет, у нас генетику, кибернетику и Пастернака не преследуют – блеснул учёностью Влад. – У нас вообще, если хотите, капитализм. Эксплуатация человека человеком. Есть богатые, их мало, и есть бедные, их много.

– Понятно. Капитализм, значит. Ну-ну…

– Капитализм, не капитализм, это вопрос спорный, – сказал я. – Но сейчас мы спорить не будем. Сейчас важнее другое – ваш статус. Как я понимаю, за те минуты, что нас не было, вы нарастили и тело, и одежду.

– Да. Используя запасы дерева.

– И давно вы вообще живете здесь, в смысле – на Земле?

– Точнее сказать – в этой тени Нави? По вашему летоисчислению с одна тысяча семьсот девяносто четвертого года от рождества Христова. У вас ещё вспоминаю рождество христово, или окончательно введено революционное счисление от Великой Октябрьской Социалистической Революции?

– От рожества, от рождества, – снова показал начитанность Влад. – А о революции мы как бы и забыли. Не совсем, но как бы.

– А в частности? Где вы живете в частности?

– Последние шестьдесят лет – в лесу. То есть сначала меня убили, но Федор Федорович знал о моей природе. Закопал. Выросло дерево. А в нужный момент произошла метаморфоза, и вот она я вся.

– Поподробнее насчет нужного момента, если можно.

– Про солнечные вспышки в ваше время ещё не забыли?

– Не забыли.

– А я живу по вспышкам Нави. Вспыхнуло – и я из состояния растительного перехожу в состояние животное. Без негативной коннотации. Человек ведь тоже животное, не так ли?

О коннотации я ничего не знал, но о том, что человек – одно из животных, знал предостаточно.

– И так вышло, что вспышка в Нави совпала с нашим желанием выкопать скелет?

– Нет. Ваше желание выкопать скелет – следствие вспышки Нави.

– А где эта Навь? Под Землей, на небесах?

– В широком смысле слова Навь это и есть Земля. Целиком. До самой серёдки. Вам ведь знакомы работы о том, что земная жизнь зависит от солнечных и галактических циклов?

– Что-то краем уха слышал, – сказал я.

– Но куда больше она, поверхностная жизнь, зависит от земных циклов. Там, в глубинах, тоже есть и вспышки, и пятна, и много того, о чем я только догадываюсь.

– Вы сказали – поверхностная жизнь. А глубинная?

– Мои знания глубин ограничены десятком километров. А что происходит глубже – это уж вы сами. В смысле – человечество. Исследуйте, но только осторожно. Слушайте, наблюдайте, думайте.

Мы помолчали, покуда дама не высказалась сама:

– Я надеюсь на ваше гостеприимство. Прежде я жила у Федора Федоровича Анкундинова.

– В качестве кого? – спросил я, а Влад посмотрел на меня неодобрительно, мол, нельзя же так грубо с девушкой.

– В качестве советника. Ну, и гостьи. Он встретил меня в одном из подземных походов. И предложил гостеприимство.

– Когда?

– В одна тысяча девятьсот сорок третьем году.

– Документов у вас, полагаю, нет?

– Современных – нет, но вряд ли это будет проблемой.

– Хорошо, я посмотрю, что можно будет сделать. А пока, без документов, как нам вас называть?

– Эва. Эва Кшецюльска.

– Из наших, из поляков, из славян – не удержался Влад. – А меня – Влад. Влад Смирнов.

– Вероятно, Владислав?

– Нет, именно Влад. Так и в метрике, так и в военном билете, так и в паспорте.

– Достойное имя – Влад, – и она посмотрела на меня. В зеркало-то видно.

– А это Иван Триаршинов, – видя, что я не собираюсь представляться, представил меня Влад. – Это он сегодня серьезный, а вообще – душа-парень.

Влад сидел рядом со мной. Я настоял, он-то хотел уступить это место прекрасной незнакомке. Но я видел её в зеркале. Вполне достаточно.

Мы подъезжали к воротам, и, хотя на лице Эвы не отражалось ничего, кроме уверенного спокойствия, она спросила:

– Вы, Иван, приглашаете меня в усадьбу? Или мне лучше сейчас выйти и пойти своим путём?

– Приглашаю, – коротко сказал я. И остановился напротив крыльца.

В дом Эва вошла уверенно, уверенно же поднялась на второй этаж.

– Прежде я жила в этой комнате, – сказала она, и попыталась открыть. Не вышло.

– Она, как видите, заперта. Для порядка, – сказал я. – Сейчас схожу за ключами.

Когда я спустя полторы минуты вернулся, Эва и Влад непринужденно говорили об изменениях, произошедших в мире за последние полвека. Много за полторы минуты, конечно, не наговоришь. Самую малость. О том, что людей на Земле скоро будет восемь миллиардов. А в России население, верно, к миллиарду приближается? Нет, вот как раз в России население никуда не приближается, а, скорее, удаляется. Но это временно.

– Позвольте открыть дверь. Попытаться. Ведь шестьдесят лет прошло, – это я всё пытаюсь образумить Влада, и всё напрасно.

Да и дверь открылась легко и бесшумно, некоторым образом посрамив меня. Показав, что шестьдесят лет – это ничто для того, кто может переродиться.

Я по праву хозяина вошел первым.

Ни пылинки, ни паутинки, воздух чист и свеж. И да, в комнате определенно жила женщина. Я приоткрыл платяной шкаф. Наряды. Больше я ничего приоткрывать не стал.

У комода, что стоял в углу, ящик открыла сама Эва. Покопалась немного и протянула мне зеленую книжицу:

– Это мой паспорт.

Действительно, паспорт. Образца одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. На имя Эвы Кшецюльской, родившейся в Москве в одна тысяча девятьсот тридцать втором году.

Между листками – свернутые пополам банкноты. Сторублевки, числом шесть.

– Ваши деньги у нас не в ходу, как вы понимаете. Возьмите пока эти, – и я дал новой гостье пачку тысячных.

Она легко взяла, но, посмотрев поближе, удивилась:

– Это очень много.

– Это зарплата сельской учительницы за четыре месяца. Или сержанта полиции за месяц. Или крупного – но не самого крупного – государственного чиновника за два дня.

– У нас теперь на трамвае проехать стоит двадцать пять рублей, – привел наглядный пример Влад.

– Вы меня пугаете.

– Нет, не пугаю. На первое время – купить одежду, парфюмерию, косметику – хватит. Но без шика. Прилично, и только. А там видно будет.

– Будет, будет. И сильно изменилась мода?

– Европейская – да, довольно сильно. Но вам, думаю, понравится. С паспортом я постараюсь не затягивать.

Я снял со связки ключ от комнаты и дал Эве. – Не потеряйте. Дубликата у меня нет.

– Единственный ключ?

– Возможно, где-нибудь в усадьбе и хранится дубликат, но времени ведь прошло немало, мог и затеряться. Вы обустраивайтесь. Горничную позвать?

– Свистком? Не смотрите так, свистки – это я придумала. И свистеть могу сама, без железок. Справлюсь. Не забывайте, я жила здесь много лет.

– Не забуду, – пообещал я. – Тогда за обедом увидимся. Дриады ведь обедают?

– Как птички. Клюнут то, клюнут другое – и сыты. Толстая птица – тяжелая птица, а для полёта лёгкость нужна.

Я ещё раз попрощался и вышел из комнаты, буквально вытягивая за собой Влада.

– Ты, парень, вижу, очарован.

– А хотя бы и так?

– Успокойся, дай даме отдохнуть. Трансформация из дерева в человекоподобное существо – штука, должно быть, нелёгкая. Пойдем, попьём чаю, что ли. Труд на свежем воздухе требует возмещения калорий.

Чай, как это уже вошло в привычку, мы пили на террасе. Собственно, не чай, а мате. И больше ничего.

– Выглядит Эва эффектно, спорить не буду. Учти только, что она не человек, что ей сотни лет, если не больше, и что ты для нее, быть может, как зернышко для птички.

– Ты что, поверил в эти сказки про дриад?

– А ты нет?

– Я – нет. Ни разу.

– А кто же она?

– Может, авантюристка, может, агент госбезопасности или что-то вроде этого. Нет, ты сначала выслушай, а потом возражай. Итак, поместье твое – лакомый кусочек. Не настолько лакомый, чтобы вводить танки, но всё же. Согласен?

Я согласился.

– Значит, за ним присматривают. Криминал, силовики, просто заинтересованные лица. Согласен?

Я и тут согласился.

– Вот и приготовили подставу в виде эффектной дамочки. Со сказочкой. Мы ж тут мистики, романтики и ковбои.

– Вот тут не согласен. Во-первых, я видел скелет. Во-вторых, ты видел скелет. Это факты.

– Сегодня видеть можно многое. Динозавров, терминаторов, людей-пауков. Тебе могли показать какую-нибудь лазерную проекцию призрака-скелета. Современная техника это позволяет.

– А череп? Я его в руках держал, череп!

– Бутафория. Слепили из материала, похожего на кость, ты и клюнул. Пока мы ходили за машиной, череп убрали, а даму поставили. Вот и вся загадка.

– А документы? – я показал паспорт.

– Невелика редкость при нынешнем уровне печати. И проникнуть внутрь, подложить и документы, и одежду и прочую мелочь могли хоть месяц назад. И у криминала, и у силовиков специалистов дверь открыть-закрыть хватает. Но и нестыковок хватает. Ты говорил, дядя твой усадьбу в девяностые купил, а она сорок третий год упоминала.

– Да… Или он тогда был директором усадьбы музея?

– И сколько же ему лет?

– В пределах возможного. Сам видел – по сто лет живут в Кунгуевке.

– Ну, сказать-то нетрудно. И сто, и двести…

– Значит, по-твоему, всё это маскарад и оптический обман чувств?

– Ну почему по-моему? Если что-то можно объяснить просто, зачем объяснять сложно?

– А как же пионерский лагерь? Тоже постановка? С оградой, с зеленым небом и лазерной огромной луной в новолуние?

– Я ж не говорю, что всё-всё-всё просто. Есть место понятному, есть место непонятному. Я что-то утомился, пойду, вздремну часок.

Я тоже утомился, но спать не собирался. Пошёл, посмотрел, как дела со спутниковым интернетом. Штатно, сказал Санин, осталось наладить вай-фай. Не нужно налаживать вай-фай, сказал я. Просто подсоединить компьютеры кабелями. Прямо здесь, в палатке. Сколько компьютеров куплено? Четыре? Ну, и мой пятый. Ну да, распакуйте и поставьте. На столики. Столики купили? Это хорошо.

Для кого компьютеры? Скорее, для чего. Для вида. Для введения в заблуждение. Нет, если кто хочет письмо послать, новости узнать или книгу умную почитать, пожалуйста. Но без фанатизма. Нет, системы слежения за пользователями ставить не нужно. Тут все люди взрослые. Понимают. Да, а паренек Паша где?

Паренек Паша укреплял сетку в курятнике. Чтобы куры и цыплята могли гулять, не опасаясь атаки коршунов. Сверху – сетка. Коршуны не глупы, знают, что сетка прочная. Но время от времени её, сетку, следует укреплять. Попросту, привинчивать саморезами к столбикам. Ветер, он сетку расшатывает, расшатывает и саморезы. А Паша их ввинчивал до упора, а где нужно – и новые ставил. Врезал.

Я посмотрел, прикинул: работал Паша основательно, и закончит не скоро.

– Павел, можно тебя оторвать от дела? Нужно.

Он подошел.

– Дед Захар… Он умер, так.

– Умер, конечно.

– А кто в Кунгуевке… ну, не его возраста, помоложе, лет восьмидесяти, но с хорошей памятью? Мне узнать нужно кое-что. Важное.

Он подумал секунду-другую.

– Старых людей немало, и с памятью у многих в порядке, но вам, пожалуй, подойдет Волохов Иван Ильич.

Я не стал спрашивать, кто он, Волохов Иван Ильич. Узнаю.

– Только он немой. Его понять трудно. Он больше знаками объясняется. Или пишет.

– Писать-читать обучен.

– Он на латинском языке пишет. Не по-русски. То есть если к нему обращаться, понимает всё, но отвечает только письменно и по латыни. Он до войны латинский язык в московском мединституте преподавал. В тридцать восьмом был арестован, как врач-вредитель. Потом выяснилось, что и не врач, и даже не вредитель, но он уже был немым. Вернулся сюда, здесь работал пастухом. Долго работал, пока стадо было. Сейчас на пенсии.

– Признаться, латынь у меня ненадежная. То есть я ещё не пробовал, но так думаю.

– Я могу переводить.

– Ты знаешь латинский язык?

– Да. У нас многие его знают. Иван Ильич обучил. По своей методике. Да он нетрудный, латинский язык.

– Это хорошо. Тогда и я попробую выучить. Ну, а сейчас я прошу помощи у тебя.

– Хорошо. Только инструмент в сарай положу и скутер возьму.

Ага. Поедет сам по себе. Независимо. Уже не в первый раз. С другой стороны, скутер для пацана порой значит больше, чем шестисотый Мерседес для крутого парня. Свобода.

Я же выбрал «Нюшу». Всегда неплохо иметь несколько свободных мест.

– Только не гони, – предупредил я Павла. – Мало ли кто на дорогу выбежит, выскочит или выползет.

Паша не ответил, но скутер сдерживал. Не спешил.

Я притормозил у бука – того самого, давешнего. Времени прошло немного, но было видно – с деревом неладно. Листья пожухли, и пахло от него нездорово.

Влад и тут скажет – налили какой-нибудь гадости, и отравили дерево. Для достоверности Эвиного рассказа.

Нет, что Эва о многом умалчивает, я знал наверное. Ничего удивительного, мы все о многом умалчиваем. Иначе всю жизнь проводили бы в разговорах, и всё равно о многом умолчали бы.

Но простейшей оценки, знака плюс или минус я ей поставить не мог. Не сумел. Не разглядел. Не научился я нечеловеков разглядывать. В остальном я с Владом был согласен: что за усадьбой следят, и следят внимательно, и при случае какой-нибудь фокус постараются провернуть. Но вот в то, что Эва – нечеловек, я не верил. Я знал.

Пашка подъехал на скутере, озабоченно посмотрел на дерево:

– Нужно срочно рубить. Нехорошо, когда такое дерево стоит.

– Я подумаю, – ответил я. Мне рубить дерево, даже больное, не хотелось. Лучше какого-нибудь специалиста по растениям пригласить, доктора деревьев.

– Тут думать нечего, к ночи дерево нужно будет распилить и сжечь. Да мы сами справимся, миром.

Мы поехали дальше.

– Я только сначала Фоме Михайловичу про дерево скажу, он в Кунгуевке староста, а потом мы и к Ивану Ильичу пойдём.

Он остановился у дома – самого обыкновенного, не богаче и не беднее остальных, но окруженного сплошным двухметровым забором профилированного железа, прислонил скутер к дереву, теперь обыкновенной березе, и постучал в калитку. Та открылась – или вовсе не была заперта, – он вошел, и через пять минут вышел.

– Готово. Теперь можно и к Ивану Ильичу.

20

Иван Ильич жил скромно даже по меркам забытой деревни. Нет, скромно – не значит непременно плохо. Просто не ходили по двору гуси, не квохтали куры, не блеяли козы. Да и огорода у него не было, и палисадника в цветах тоже. Не было, впрочем, и сорняков. На всем пространстве вокруг избы росла трава. Обыкновенная зеленая трава. И дерево средних размеров. Клён. Под кленом – простенький столик на одной ноге, скамейка, опять простейшая – два столбика и доска между ними.

Участок был огорожен штакетником. Невысоким, по колено. А там, где у людей калитка, штакетника не было. Заходи, если нужно. Если очень нужно.

Мне было нужно.

Не успели мы с Пашей дойти до середины двора, как из дому показался хозяин. Лет восьмидесяти, одет он был старомодно и не по-деревенски: в светло-серый костюм, при темно-красном галстуке и летней, в дырочках, шляпе. На ногах черные туфли и фиолетовые носки. И – запах одеколона «Шипр». И полон рот зубов. Протез.

– Это Иван Ильич, – сказал Паша. – А это Иван Триаршинов, он теперь вместо Федора Федоровича. Неделю уже как.

Иван Ильич поднял правую руку и пошевелил пальцами. Для меня непонятно, но Паша сходил в дом, вынес раскладной стул, разложил его и поставил рядом со столиком.

– Иван Ильич приглашает вас сесть.

Сам хозяин сел с другой стороны стола, на скамейку. Раз – и извлек толстый блокнот и карандаш. Они, похоже, крепились с нижней стороны столешницы.

Раскрыл блокнот, взял карандаш и посмотрел на меня.

Тут и я понял.

– Иван Ильич, не помните ли вы нехороших событий, происходивших в деревне, усадьбе или роще в середине пятидесятых годов? – сразу перешел к делу я.

Иван Ильич мой подход оценил и принялся писать – быстро, но четко.

Написал, вырвал страницу и положил передо мной. Я задал ещё вопрос. Он опять написал.

Паша (ему сесть хозяин не предложил) – читал не очень быстро, зато четко и внятно. Получилось вроде монолога.

– Здесь постоянно происходят события, и многие можно отнести к нехорошим. В середине пятидесятых в соседние села хлынули освобожденные из лагерей. Освобожденные, но не совсем. Многим проживание в Москве и крупных городах было запрещено по формальным причинам: на работу их брали неохотно, особенно если не было высокой квалификации, а нет работы – нет прописки, а без прописки жить нельзя. Вот и поехали в родные деревни. Следует сказать, что большинство из них буйным нравом не отличалось, но было и меньшинство. Небольшие, по пять – семь человек банды отыгрывались за годы лагерей – убивали, грабили, насиловали, были случаи людоедства. Лагерные привычки. Милиция в райцентрах крутилась, как могла, но в селах властвовали бандиты.

И вдруг эти бандиты – по крайней мере, вокруг Карагаевки, или, как её стали звать по-новому, Кунгуевки, – стали умирать быстро и жестоко. Не просто пуля в сердце, а сначала оторвут все пальцы на ногах, и отпустят. Тот приползет в банду, рассказывает о ночной твари, которая эти пальцы отгрызла и съела. Ну, ему не поверят, а на следующую ночь в доме, среди своих, у него вырвут левый глаз. Кто – непонятно. На следующую ночь – правый. Тот криком кричит, бандиты туда-сюда – никого. А на третий день и до сердца очередь дойдет. Вырвут сердце, и за нового бандита примутся. Уж они и караулы выставляли, и запирались, а толку никакого. Каждые три дня по бандюку. Пошли слухи о крысином короле, бандите с Сахалина, который пожирает своих собратьев. И как-то в три месяца перевелись бандиты. То есть совершенно. Кто уцелел – уехали в другие области. Подальше.

Даже обыкновенны деревенский мордобой в диковинку стал. Район примерным объявили, вот-де как хорошо здесь милиция работает и сознательность высокая. Потом, уже в восьмидесятые, всё вернулось к норме, но больших безобразий не было, и милиция справлялась.

– Так что же случилось тогда, в пятидесятые?

– Что случилось – я рассказал. А вот кто тому причиной – не знаю. Догадка есть: Федор Федорович вызвал низшего духа местности, тот и показал, кто здесь хозяин.

– Федор Федорович? Мой дядя, что умер?

– Его отец. Тоже Федор Федорович.

– А как же Тукмарков? Мне говорили, что директором музея был Владимир Тукмарков.

– Всё правильно. Был такой. Но в сорок третьем пропал. Пошёл исследовать окрестные пещеры – и пропал.

– Не искали?

– Как не искали, искали. Ещё четверо не вернулись. Специалистов не было по пещерам, да и просто мужиков было мало, все больше инвалиды, остальные-то на фронте. А искали молодые, кому призывной возраст не исполнился. Опять же ни керосину, ни свечей, про электрические фонари или карбидки речи тоже нет. Смоляные факелы да старые веревки, вот и весь арсенал. В общем, как четвертый поисковик пропал, дело это запретили. А потом директором назначили Федора Федоровича. Из Москвы прислали. Он эпилепсией болел, ну, так считалось, потому белобилетчиком был. Поначалу местные его не приняли, ну, а потом приняли. Когда увидели, какая от него польза Кунгуевке.

– Какая польза?

– Простите, я утомился. Надеюсь, на главный ваш вопрос я ответил.

Оставалось только поблагодарить и раскланяться.

Выдранные листы Иван Ильич забрал с собой.

– В печи сожжет, такая у него привычка, – с сожалением сказал Паша.

– Почему?

– Видно, допрашивали его крепко, вот и стережётся, чтобы даже случайно никого не назвать. Он, Иван Ильич, считает, время уже близко.

– Какое время?

– Когда будут допрашивать, как прежде.

– Ну, это вряд ли, – сказал я, но больше для себя. Пашка, если и слышал, виду не подал.

И мы поехали в имение. Я – обедать, Пашка – укреплять куриную защиту.

Ну, и думать, конечно. Тут всем было над чем подумать. Особенно когда по радио (я включил радио в «Нюше») я услышал, что в Париже исчез известный российский олигарх Карамиров, по мнению авторитетных источников, один из богатейших людей России, а, следовательно, и мира.

Париж свой ход сделал. Очередь за мной.

21

Обед прошел в обстановке почти изысканной. Я в белом смокинге, Эва в светло-голубом платье, устаревшем настолько, что опережало моду года на полтора, и Влад в парадной форме офицера-десантника. Войкович отыскал-таки малый стол (не такой и малый, на двенадцать персон), и мы могли разговаривать без крика, поскольку между мной и Эвой, сидящих во главе стола, каждый со своей стороны, было шесть метров. Терпимо. Ну, а Владу и вовсе хорошо, по три метра от хозяина и хозяйки стола. Эва хозяйкой стала явочным порядком – пришла и села. Ну, и правильно. Оптимальная дистанция для ментального зондирования низших духов местности – если ни она, ни старожил Иван Ильич не шутят.

А непохоже, чтобы шутили.

После пяти перемен блюд (мне – веганское, Владу пищу, богатую холестерином, белками и микроэлементами, Эфа же ограничилась водой и кистью винограда) я предложил перейти на террасу. Усваивать съеденную пищу, любуясь окрестностями.

И мы стали любоваться. Зеленое стекло веранды напомнило небо пионерского лагеря. Случайность?

– Вот ваш новый паспорт, Эва.

Она взяла его, с интересом посмотрела на герб и на свою фотокарточку.

Влад тоже глянул.

– Ловко это ты.

Ну, не я. Я всего лишь положил перед поездкой в Кунгуевку старый паспорт в свой кабинетный стол, а после возвращения проверил – и увидел новенький. То есть не вполне новенький: выдан два года назад в Москве, и вид был немножко подержанный. Не знаю, выдержит ли он проверку по базам. Подозреваю – выдержит. Но об этом говорить Владу не стал. Не нужно ему это знать.

Эва спрятала паспорт в сумочку, тоже старую, может быть, даже трофейную, крокодиловой кожи, и в силу этого модную донельзя. Я успел разглядеть, помимо обычной дамской мелочи, пару метательных ножей.

– Теперь паспорт нужен даже при поездке в трамвае, – пошутил Влад.

– В самом деле?

– Шучу. Но да, могут проверить и в трамвае, и на улице, да где угодно. А уж взять билет на поезд или междугородный автобус – так обязательно. И когда мобильник будете покупать, без паспорта никак.

– Мобильник?

Влад показал свой смартфон. Сфотографировал Эву и показал фото.

– Это моментальный фотоаппарат, что ли?

– И фотоаппарат, и киноаппарат, и телефон, и… – Влад стал расписывать возможности современно техники.

– Получается, эту мою фотографию можно переслать, скажем, в Воронеж?

– Да что Воронеж, хотите, перешлю прямо в Тель-Авив, там у меня друг живет. Секунда – и ваше фото там. Или в Рио-де-Жанейро. Только друзей в Рио-де-Жанейро нет. Не обзавелся.

– Не хочу. Но возможность интересная.

– Мисс Эва, прошу вас не портить аппарат Владу. Во-первых, никому ничего он пересылать не собирается, это он для примера сказал, во-вторых, мобильник денег стоит, а в третьих, уж поверьте, нас ждут великие дела. Скучать не придется.

– Нас?

– Я полагаю, что Федор Федорович вам кое-что задолжал.

– Ну, не то, чтобы задолжал…

– Скажем так, он прекратил кино на самом интересном месте.

– Это да.

– Ну, а я пленку склеил, да ещё собираюсь снимать новые серии. В которых мне понадобится артистка, подобная вам. Умная, умелая и способная видеть дальше сегодняшней полуночи.

Мисс Эва приняла мои слова как должное. С пониманием. Влад же решил, что у меня на неё виды иного порядка, и приготовился обижаться.

– Кстати, Влад, как там твой родственник-компаньон Паграсенко? Ты ему радостную весть сообщил?

– Думал, пусть созреет.

– Ладно, тебе виднее. Как решишь, что созрел, скажешь.

– А чем виноват этот Парт… Паграсенко? – спросила мисс Эва.

– Вот приедет, разберёмся.

И мы разошлись. Влад пошёл слушать радио и просеивать Интернет в радиопалатку, мисс Эва, узнав, что по телевизору есть специальные каналы для показа мод – смотреть телевизор во флигель, а я – в мезонин, наказав прислуживавшей нам Людмиле Сергеевне, чтобы без крайней нужды меня не беспокоили.

Мне нужно делать ответный ход.

Присутствие иной сущности, то есть мисс Эвы, вопреки ожиданиям, не ослабила меня. Да, пришлось за ней присматривать, и это отнимало силы. Но в то же время её присутствие ментально подпитывало. Как камень на дороге – об него можно споткнуться и упасть, а можно, разбежавшись, оттолкнуться и прыгнуть дальше обычного. Куда дальше – это уже вопрос навыка и удачи.

Я открыл ставни у окна, над которым было написано «Чернозёмск».

Заставить человека сделать что-либо против его натуры – задача серьезная и для меня пока непосильная. Ну, разве приставить к голове маузер. А вот наоборот, погладить по шерсти, побудить сделать то, чего он хочет, более того – считает необходимым – это можно. Конечно, тут свои трудности, не последнее – расстояние, отсутствие аудиовизуального контакта, но неделя, проведенная здесь, дала мне немало. Как новичку неделя на фронте дает куда больше, чем год и даже два служения в гарнизоне сугубо мирного города, в какой-нибудь Бельгии. Даёт – если жив останется. Но и отбирает тоже. И потому, будь такая возможность, каждый нормальный человек выбрал бы Бельгию.

Я тоже. Но она, Бельгия, меня не выбрала. Меня выбрала Кунгуевка, она ж Карагаевка.

Что ж. Если нужно, значит нужно. Будем держать оборону, а если что – так и в наступление пойдем. Учёны.

Кровь из носу, а я должен это сделать. И сделал. И да, кровь из носу – это не метафора, а самый что ни на есть факт. Кровь из носу и потеря сознания.

Но сознание я потерял не более, чем на два часа, да и крови ушло немного. Хватило полудюжины бумажных салфеток, из заранее приготовленных мною, чтобы удалить все следы крови. Следы и универсальный очиститель. Незаменимая в доме вещь.

Я прошел в ванную комнату (а ведь придется и с этим что-то решать, одной ванной комнаты маловато будет), принял душ, побрился, причесался. Освежился, одним словом. Смокинг на шерифский прикид я сменил ранее, а то непременно бы заляпал кровью. А шерифскую рубаху спас пятновыводитель. Она после него стала смотреться ещё натуральнее. Как гимнастерка с заплатой напротив сердца.

Переоделся и пошёл гулять. Осматривать владения, дышать, восстанавливаться. Набираться сил.

Вечерело. И козы блеяли по вечернему. Паша закончил работу и уехал на своем скутере в Кунгуевку. Молод ещё по двенадцать часов работать, как желают властители. Не просто желают, а готовят к этому. В общем-то, уже и подготовили.

Я дошел и до места, где утром рос бук. Ни дерева, ни пня, ни ямки, все покрыто свежесрезанным дерном – ну, как большой ожог покрывают маленькими кусочками кожи, взятыми с других мест. С рощи по чуть-чуть, оно и незаметно. То есть спилили, выкорчевали, увезли – пока я без сознания кровянил столешницу. Быстро, организованно и очень аккуратно. Как слаженное подразделение, где всяк знает свой маневр. Профессионалы.

Хотя испокон веку таскать барский лес профессионалы на Руси не переводились.

На опушке я и дождался заката. Солнце село в тучу, потом посветило малиново сквозь тучину прореху, и лишь затем исчезло совсем. До завтра. Но завтра, боюсь, мы солнца не увидим. Никаких чрезвычайных событий, просто на нас движется ненастье. Циклон.

Это я и по себе чувствовал, и по телевизору услышал. До флигеля с телевизором было не менее полукилометра – но вот услышал. Телевизоры сейчас делают громкие, окна во флигеле открытые, а слуху меня обострился. Придется установить строгий лимит на громкость звука. Два деление днем, одно вечером. И попробуй, превысь!

Словно услышав мое недовольство, звук стал сначала громче, а потом заметно тише. Видно, неопытная рука держала пульт ДУ, сиречь лентяйку. А у кого неопытные для лентяйки руки? У мисс Эвы. Видно, и ей шум не нужен. Или уловила мое неудовольствие. Не удивлюсь.

До первой звезды я вернулся в границы моих владений. Зашел в походный шатер. Носовое кровотечение не возобновлялось, телевизор не мешал, голова работала, как свежесмазанный автомат Калашникова. В смысле – безотказно.

Я лег на походную койку, и стал прислушиваться. Не только ушами. Ага, вот она, моя пешечка, спешит стать ферзем. Хотя какая это пешечка? Это слон, как минимум. Пешкой тут буду я. А ещё на доске есть кони – это люди силы. Армия, госбезопасность, просто полиция. Есть туры, то есть ладьи – министры, верные, не знающие сомнений. Есть король – ну, короля все знают. И есть ферзь. Вероятно. Потому что ферзя никто не видит. Или видит, но не знает, что это ферзь. Или ферзь – чудо-организм, как в фантастическом рассказе: в фазе А это обыкновенные муравьи, жабы или там амёбы, а в фазе Б амёбы сливаются в единое существо, могучего монстра, расправляющегося с акулами так же, как человек с устрицами. Ну, если он может позволить себе устриц. Ферзь-то может.

Ужин сегодня я отменил. Волевым решением. Вместо ужина в столовой на малом столе холодные закуски. Ничего особенного: сыр, виноград, буженина, черная икра, протертая вареная свекла – обо мне не забывают, как же. Напитки: простокваша, местное красное вино сухое, минеральная вода «девонская», тоже местная. Ну, как местная – скважина в семи километрах. ЗАО «Брюсова жила» добывает и распространяет в шести странах мира, включая Абхазию (сто сорок литров в год, рекламная акция, шестьдесят тысяч убытка), Донецкую Республику (тысяча литров в год, гуманитарная помощь) и Литву (пока ничего не продали, но уже есть представительство). Я проверил. Вода, натурально, местная и девонская. То есть очень древняя. Миллионы лет водяной пласт лежал в глубинах, и вот – дождался.

Свеклу я, понятно, съел. Выпил стакан воды. Всё в одиночестве.

Вышел и прошел в палатку связи. Там у приёмника сидел Влад с большими наушниками на голове. На столике – раскрытый ноутбук с мозаикой окон, в одном – фотография Памира. Мы там с Владом побывали в тринадцатом году.

Увидев меня, Влад снял наушники:

– Только что Харьковское радио «Фён» передало: губернатор Черноземска бежал в Харьков, где, по слухам, попросил политическое убежище. Харьков в замешательстве, и наш губернатор во главе кортежа из четырех автомобилей плюс две украинские машины сопровождения, двинулся в сторону Киева.

– А в Интернете что пишут?

– На «ютубе» видеоролик – четыре «Мерседеса» едут по Харькову. Ну, и масса предположений разных политолухов. Что можно сказать, если в Харькове он появился полчаса тому назад. Одни домыслы.

– Пусть домыслы. Знаешь, птичка врёт, врёт, да и правду соврет. Все-таки губернатор – это фигура. Не каждый день губернаторы в Украину убегают.

– Ну, депутаты, положим, уже убегали. Ничего хорошего из этого не вышло.

– А именно?

– А именно пиф-паф, ой-ой-ой.

– А детали?

– Да не помню я. Мне депутаты неинтересны. Я кукольный театр с детства не любил.

– Аполитичный ты, Влад.

– Я – солдатская кость. Ну, так я о себе думаю. Воображаю. Должен же человек искать свое место в мире. Солдат должен быть вне политики. Депутаты, губернаторы, даже министры – это для него гражданские – и только. У солдата есть непосредственный командир, ну, и Верховный Главнокомандующий. Или наоборот, сначала Верховный Главнокомандующий, а затем непосредственный командир как ипостась ВГ.

– Чего же ты на днях мне про губернаторский падёж рассказывал?

– Я теперь на гражданке. Стараюсь проникнуться цивильным духом.

– И как? Получается?

– Временами.

– Ну, слушай дальше. И смотри. Теперь не чей-нибудь, а наш губернатор в бегах.

Я ушел, думая, как все переменилось. Ещё несколько дней назад Влад просто кипел от волнения, рассказывая о губернаторских судьбах. А теперь успокоился. Привел нервную систему в порядок. А я за неделю дважды сознание терял из-за перенапряжения этой самой нервной системы, а сегодня подтолкнул губернатора к бегству. Подал мысль, что ночью его арестуют, да ещё с конфискацией. Всё, что нажито вдруг фить – и исчезнет неизвестно куда. Губернаторы люди умные, и такой вариант предвидят. Есть у них (писаный или неписаный) перечень необходимых действий, в котором по пунктам обозначено, что делать в случае угрозы ареста. Не только у наших губернаторов, само собой. У политиков всего мира. Наш губернатор бежит в Харьков, украинский президент прибежал в Россию. Интересно, что будет дальше.

Тут я оборвал пустые размышления. Следует начертать план и его выполнять. По-армейски, а не как диванный политолог.

В общих чертах план есть. Но нуждается в уточнении. А ещё – в сохранении тайны. А то, действительно, выпустят ракету «Калибр» со дна какого-нибудь моря, и не станет ни моего наследства, да и меня тоже не станет.

Ну, до этого далеко. Я пока слишком маленькая цель, это первое. Да и пускать ракету в сторону Карагаевки я бы никому не посоветовал. Это второе.

Я вышел посмотреть на звезды, пока небо не заволокло тучами.

Хорошие звезды. Мерцающие в восходящих потоках воздуха. Я посмотрел под ноги, нет ли светлячков.

Пока нет. Значит, путь в Навь свободен. И я свободен. Какое, однако, совпадение.

– Гуляете, мистер Триаршинов? Или мне следует обращаться к вам «сквайр»? – из сумерек выплыла мисс Эфа. – Раз я для вас мисс, то и мне нужно обращаться к вам на английском диалекте, не так ли?

– Ко мне вы можете обращаться по-русски, Иван Петрович. Уместно во всех отношениях. А мне ваше отчество неизвестно, звать просто по имени – барство, нехорошо, обращение «гражданка» навевает воспоминания о сотрудниках полиции, а «товарищ Эва» будет, пожалуй, перебор. К тому же есть и в вашем облике, и в манере держаться нечто иностранное, потому «мисс Эва» мне показалось обращением уместным. Если же вас более устраивает другое обращение, что ж, давайте обсудим.

– Иностранных корней у меня никаких, и потому «мисс» звучит нарочито. Я бы предпочла обращение «госпожа».

– Прежде я делаю оговорку: помимо прочего, «госпожа» в русском языке есть форма обращение к образованной женщине средних лет и старше, в словарях помечено как «устаревшее». То есть форма вежливости, и только. Никаких выражений покорности и подчиненности. Если вы принимаете мою оговорку, то вопрос решен.

– Да вы педант, Иван Петрович!

– Стараюсь. Иначе оглянуться не успеешь, как сам окажешься во власти демонов.

– Ну какой я демон…

– Вам сказать? – и я почувствовал что да, что я могу узнать имя. Почувствовала и она.

– Я согласна на обращение «госпожа Эва» на ваших условиях, – отступила она.

Признаюсь, я был этому рад. Иногда неопределенность лучше, чем определенность. Эву можно сравнить с пантерой. Держать Эву в полном подчинении я бы вряд ли сумел: кишка тонка. Во всяком случае, сейчас. А уничтожать Эву мне не хотелось, хотя здесь и сейчас, пожалуй, смог бы. Эва может стать сильным помощником, а сильные помощники мне очень нужны. Будут нужны, если я не сверну с дороги, вымощенной бурым, замешанным на крови кирпичом. Время ещё есть – свернуть. Уехать в Прагу, поступить в Карлов университет, выучиться на психолога и жить в хорошей квартире в хорошем квартале, разбирая проблемы хороших пациентов. И всю жизнь жалеть об упущенной возможности сделать что-то значимое не только для меня.

– Скажите, госпожа Эва, насколько широко поле вашей деятельности? Широко в буквальном смысле. Способны ли вы постоянно жить и работать в Москве или Санкт-Петербурге?

– Что вы подразумеваете под «жить и работать»?

– То же, что и вы.

– Тогда – однозначно нет, во всяком случае, не сейчас.

– В Каменке?

– Выезжать на день-другой смогу уже завтра.

– На день-другой?

– В зависимости от интенсивности работы.

– Интенсивность обещаю. А сроки… Завтра и решим.

– Тогда до завтра, Иван Петрович.

– До завтра, госпожа Эва.

Она сделала несколько бесшумных шагов и исчезла в ночи. Положим, не совсем исчезла, но посторонний наблюдатель, да вот хотя бы и я недельной давности, вряд ли бы её заметил.

Но я не недельной давности. Я всегда свеж. На этой земле.

Сон

Снился мне Нью-Йорк, но не сегодняшний, а послевоенный. Это я сразу понял. Как данность. Так и так, это послевоенный Нью-Йорк. Одна тысяча девятьсот сорок восьмой год. Ну, и детали – газеты в киосках, автомобили, одежда, поведение людей. Афроамериканцы – как чернозёмские обыватели в Грозном: вроде бы и равноправные граждане, и город замечательный, и порядок на улицах, и полиция на виду, но постоянно ждут подвоха, и поэтому ведут себя предельно осторожно, предупредительно и вежливо, и вообще стараются понапрасну глаз не мозолить. Это если умные, да.

Сам я иду по улице, название которой знаю, но во сне не упоминаю. Никаких небоскребов, хотя дома высокие – в восемь, в десять этажей. Выглядят роскошно: мрамор, стекло, медь блестит на солнце, швейцары у входа в форменной одежде. И автомобили непременно с шоферами, тоже в форменной одеждой.

Но я иду пешком. Не потому, что нет автомобиля, а просто от избытка чувств. И чувства те говорят, что я достиг степени богатства и уважения, когда можно позволить себе прихоти: пройтись пешком не спеша посреди рабочего дня, например. А работа что, работа налажена, мои помощники, заместители и компаньоны продолжают работать, создавать деньги. Я – банкир. Нет, не так – влиятельный член правления банка. Банк не первого десятка, и даже не второго. В конце третьего. Но это Америка, и что в Америке пистолет, в Европе, особенно послевоенной Европе – пушка, и денег через банк проходит столько, сколько не всякое европейское государство может представить.

Останавливаюсь у витрины магазина. Стекло – ни пылинки. За стеклом – книги. Роскошный книжный магазин. В отражении вижу улицу, вижу себя. По сравнению с Парижем я значительно похудел и даже, кажется, вырос, потому выгляжу моложе, хотя и прошло пять лет. Короткая стрижка, короткие усики, выправка придают мне вид бывшего военного, полковника или даже бригадного генерала. Одет неброско, но каждая деталь одежды говорит о богатстве и респектабельности. О старых деньгах. Одна трость на вид долларов двести стоит – тех долларов, одна тысяча девятьсот сорок восьмого года. На самом деле она много дороже: работа пражского мастера фон Хердера, начало девятнадцатого века, со спрятанным в трости клинком. Так, на всякий случай.

Э, да я не просто стою. Проверяюсь, нет ли за мной хвоста. Не сколько глазами, сколько ментально: не глядит ли кто на меня пристально, вблизи или издалека. На меня поглядывают, да, но поглядывают, как на обычного для этих мест прохожего. Состоятельный джентльмен в полном расцвете сил. Лет пятидесяти (если точно – пятидесяти шести, я-то знаю).

Захожу в магазин. Книг множество, но как-то им привольно. Не тесно. Прохожу в отдел книг по искусству. Российская предреволюционная живопись. Беру в руки том Малевича – большое, тяжелое издание, таким при случае и оглушить можно, и от малокалиберной пули защититься. От ножа – наверное.

Перелистываю.

Рядом со мной останавливается джентльмен помельче. И ростом, и вообще. Респектабельный, но не настолько. Не член правления банка, а служащий, даже не очень крупный. Но и не совсем уж мелкий. Может позволить время от времени купить книгу из дорогих. В общем, выглядит вполне к месту. В руках его том Кандинского. Тоже интересуется предреволюционным авангардом.

– Вижу, русское искусство интересует не меня одного, – как старший по общественному положению, начинаю разговор я.

– Да, это пристрастие я унаследовал от деда, – ответил джентльмен. Отзыв правильный, означает, что оснований для тревоги нет. – Здесь есть отдел редких книг для ценителей, но он в отдельной комнате. Встречаются прелюбопытные экземпляры, так что если у вас есть время…

– Немного есть, – подтверждаю я, и, продолжая держать книгу, следую за ценителем.

Нас встречает хозяин магазина, интересуется, что нам нужно, и лично отводит в ту самую комнату в глубине магазина.

Конспирация ещё та. Гестапо раскрыло бы все за месяц, если не быстрее. Но тут нет гестапо, охота за нацистами кончилась, охота за коммунистами только-только начинается.

Хозяин магазина оставляет нас. Он искренне любит Советский Союз, хотя никогда в нем не был. Он искренне симпатизирует коммунистам, хотя в партии не состоит. Идеальный розовый. Потом и розовых возьмут под наблюдение, но это потом. Сейчас же это место безопасно – насколько вообще может безопасно место встречи агентов иностранных разведок.

– Центр благодарит вас за представленную информацию, – начинает связник и делает паузу.

Я молчу. Не помогаю, ответных реплик не подаю.

– Но нам необходимо более активное действие по направлению «Эм».

– Я дал вам Розенбергов только потому, что этого страстно хотели сами Розенберги.

– Но нам необходимо полное, всеобъемлющее знание всех деталей проекта.

– Вам – это кому?

– Вы должны понимать…

– Я прекрасно все понимаю. Лаврентий (при этом слове связник вздрогнул: называть Берия запросто по имени для него прозвучало и непривычно, и почти кощунственно) хочет не только конфетку. Ему нужны и фантики, и коробка, и ленточка, и упаковочная бумага, и шпагат, на котором можно будет повесить ставших ненужными соратников. Так вот, передайте ему – перебьётся. Советские ученые вполне способны довести проект до конца с уже имеющимися сведениями. Не только догнать, но и перегнать. Особенно если будут получать кнутов поменьше, а пряников побольше.

– Но центр считает…

– Уже хорошо, что он умеет считать.

– Но центр считает, что вам необходимо активизировать свою работу. Международное положение таково, что…

– Лекцию о международном положении читайте колхозникам на полевом стане. Возможно, вы не знаете, но я не гражданин Совдепии, это первое, я не подчиняюсь приказам вашего центра, это второе, и мне известен приказ товарища Никанора относительно меня – это третье. Так что чай с вами я пить не буду. И да, доложите товарищу Васильеву, он на днях сменит товарища Никанора, что убивать Сталина нельзя. Ни в коем случае. По крайней мере, ещё лет пять. Иначе ваши храбрые маршалы и в самом деле полезут в Турцию и заварят такую кашу, которую расхлебать у них ложка маловата. На маршалов плевать, а вот народа положат – выше Арарата. И, наконец, последнее. Не ищите связи со мной, только спалите агентов. Когда придет время, я сам свяжусь с Центром.

– Но товарищ Никанор…

– Товарищ Никанор совсем скоро окажется вовсе не товарищем, а… ну сами знаете, как это у вас бывает. Так что если вам дороги жизнь и рассудок, попробуйте сыграть на опережение. За сим прощайте, – и я вышел, но не тем путем, каким пришёл. Завернул за три больших книжных шкафа, с действительно ценными изданиями, открыл маленькую дверцу в стене и оказался в полутемном коридоре. Ряд железных лестниц – и я на уровне подземки, поезда которой проезжают невдалеке.

Ещё лестницы, ещё и ещё – и я гораздо ниже городской подземки. Я в бетонных лабиринтах, построенных сто лет назад. Здесь планировали создать подземную столицу мира – Нового Мира! – но место оказалось слишком сырое. Впрочем, что одному смерть, другому здорово. Здесь поселились иные существа, дагоны, они же амфибии Гудзона, и, как ни странно, встреча с ними – прямое продолжение встречи с советским разведчиком. Но чего только не бывает в мире.

Железная дверь, крашенная коричневой краской в несколько слоев. На двери мелом нарисована клякса. Или медуза, как посмотреть.

Я стучу тростью. Два раза, пауза, один раз, пауза, один раз.

И жду.

Дверь со скрипом открывается. Пахнуло не сыростью – морем. И темно, очень темно. Но я вижу – пять ступеней ведут вниз, к бассейну, в котором меня поджидают дагоны. Трое. Хотя дальше, в глубине, их может быть больше, но вряд ли. Зачем?

Я прикрываю за собой дверь и спускаюсь по ступеням. Останавливаюсь в шаге от бассейна – между прочим, настоящий мрамор.

– Мы, великие древние властители морей… – начинает церемониальную речь один из трех дагонов.

Приходится слушать. Дагоны действительно очень древняя и очень консервативная раса, и лишь исключительные обстоятельства вынудили их поделиться секретом термоядерного оружия. Поначалу я намеревался передать тот секрет немцам, но после прихода Гитлера к власти коней пришлось придержать, а некоторых так и поменять.

Оружие нужно для войны, это факт. Но не для войны людей с людьми. И у людей, и у дагонов есть общий враг, и вот сейчас я выслушиваю мнение дагонов о том, что следует делать, чтобы войны не было ещё хотя бы лет двадцать.

А что будет через двадцать лет?

Через двадцать лет человек будет на Луне, и это изменит баланс сил, отвечает дагон.

И на этих словах до того стройный сон превратился в окрошку, которую и вспомнить трудно.

Или мне просто с определенного момента стерли память.

22

Если нет особых причин, я просыпаюсь в пять тридцать, неважно, будни или выходной. Привычка с Павловских времен. Не со времен императора Павла, а с тех лет, когда я оказался в Павловске, у дяди Леонарда. Во-первых, это способ продлить жизнь на два года яви, во-вторых, отличное средство от бессонницы.

И в самом деле, этот час – если считать, что условный горожанин просыпается в половину седьмого – позволяли сделать дел и больше, и лучше. И да, никакой бессонницы. Я-то ладно, я всё ещё молодой, но и у дяди Леонарда отбой в двадцать два тридцать, как по расписанию. Во всяком случае год назад, когда я его навещал, он продолжал рано ложиться и рано вставать. Хоть и на пенсии, но читает лекции в частном колледже. Не ради денег, вернее, не только ради денег. Таким путем, говорит он, я изменяю настоящее и влияю на будущее. Да, в малых дозах, но уж кому что дано.

Вот и сегодня я проснулся в пять тридцать. По палатке барабанил дождь, голова побаливала – все, как и ожидалось.

Я подумал о дяде Леонарде и о его привычках – и решил поспать ещё.

И проспал до восьми. Теперь уже без сновидений.

Встал неожиданно бодрым. Дождь перестал, и, когда я вышел, над поместьем проглядывало небо. Окрест, правда, тучи стояли всерьёз и надолго.

Подумал и решил комплекс физических упражнений пропустить. Возможно, сказалась усталость – два обморока за неделю, пожалуй, много. Возможно, организм почувствовал, что они, упражнения, лишние. И без того хорош.

Я только на турнике подтянулся для пробы. И в самом деле хорош.

Завтрак – стакан простокваши. Довольно.

Ни Влада, ни Эвы не встретил. Ну да, под дождь не одного меня тянет на долгий сон.

Но нет. Влад был в палатке Кренкеля. С блокнотом, блюдом с бутербродами и кувшинчиком морковного сока.

– Новости такие. О черноземском губернаторе Кремль не комментирует, Черноземск и подавно, официальный Киев коротенько объявил, что губернатор вместе с семьей попросил украинское гражданство, российские СМИ либо приводят заявление Киева, либо выжидают указаний. Украинские же СМИ резвятся. Губернатор приехал не сам, а с семьей. Тестем и братом. Жена и дети у него давно в Испании. Совокупный капитал губернаторского семейства оценивают разно, от двух до пяти миллиардов долларов, в зависимости от аппетита. Показывают собственность в Испании – большой дом, называемый замком, тут цифры якобы точные – куплен год назад за восемнадцать миллионов евро. Но и в Чернозёмске у семьи жилье не хуже. Главное же, конечно, доли в компаниях, которые доминировали в Чернозёмске. Особенно интересует судьба строящегося нефтеперерабатывающего завода, доля казны должна была составлять пятьдесят один процент акции, но украинцы утверждают, что неделю назад два процента вдруг уступили губернаторскому брату, и сделка проведена по всем правилам бизнеса. В общем, много всякого шума. Наши блогеры пишут, что губернатор – пустяк, уехал и уехал, беды в том нет, а вот денег жалко. Хотя какое отношение имеет состояние губернаторской семьи к блогерам, к населению губернии и к самой России – непонятно, поскольку фирмы зарегистрированы в оффшорах. Что в оффшор упало, то пропало. Второе: о судьбе исчезнувшего во Франции олигарха ничего не известно. Министерство иностранных дел выразило обеспокоенность. Ну, и на третье – к нам пришел циклон, и дождь продлится не менее трех дней.

В это время палатку осветило солнце, но Влад показал карту, на которой аккурат над Кунгуевкой сеял дождик.

– В Кунгуевке и в самом деле дождь, – подтвердил я. – А у нас скоро подсохнет. Можно в лес по грибы, можно просто прокатиться. Эфу в город свозить пусть себе дамского барахлишка купить.

– Эву – поправил Влад.

– Что?

– Эву в город свозить.

– Ну да, Эву. Кстати, что там на полицейской волне?

– Да ничего хорошего. Век бы не слушать. В тревожное время живем. Разгул преступности. Хорошо, что «Паганини» есть.

– Особенности радиоволны. На «Скорую помощь» настроишься – сплошь инфаркты, инсульты и белочка, у пожарных, верно, своё.

– Ну да, ну да.

– Всё, Влад, плохого понемножку. Отдыхай. Три раза в день пробежался по новостям, минут по десять-пятнадцать, – и хватит. Вот если о Кунгуевке, а пуще о нас услышишь, тогда да, тогда режим особого внимания.

– Пока молчат. Я думаю, что большое начальство ждет реакции на бегство губернатора, среднее начальство ждет реакции большого начальства, а мелкое начальство ведет бесконечный бой с текучкой и по сторонам старается не смотреть. Только то, что прямо по лбу постучит. А мы вроде никого не трогаем… Ну, почти.

– Ты как себя чувствуешь?

– Нормально. В смысле хорошо.

– Ну, отдыхай. Ешь, пей, веселись. Книги читай или просто поспи. От компьютера, главное, отдохни.

– И то. Вот сколько я без компа был, а отдохнул. А вчера присел – да, чувствуется утомление.

– Совсем без утомления нельзя. Утомляемость есть важнейшее свойство живой материи, это я как биолог говорю Главное – в меру.

Послышались шаги, и в палатку вошла Эва.

– Как настроение, мальчики?

– Чудесное, – ответил Влад.

– И чудесней не бывает, госпожа Эва – добавил я.

Эва сегодня решила поразить нас нарядом кавказца. Ну да, в сороковых и пятидесятых годах кавказцев у нас любили. Особенно в книгах и кино. Но, говорят, и в жизни тоже. За щедрость, смелость, верность и доброту. Нет лучше друга, чем друг с Кавказа.

И у Эвы костюм был – словно из фильма о храбром горце. Мужской, с газырями, с метательными ножами на перевязи числом три, с кинжалом в золочёных ножнах, мягкие горские сапоги, папаха. Хотя костюму не могло быть менее шестидесяти лет, выглядел он и современно в смысле моды, и нов в смысле материала. Ну да, сундук замедления времени, айдар-талабас, вспомнил я слова Войковича.

Да и сама Эва в озаренной солнцем палатке выглядела на двадцать пять, если не меньше. Если вчера она была похожа на жительницу Варшавы, то сегодня– на горянку. Печоринскую Бэлу. И дьявольски красивую. В данном случае «дьявольски» – противоположность «ангельски». От такой всего ждать можно.

– Как бы мне попасть в город? Деньги потратить на женские пустяки, посмотреть, что изменилось, какие люди теперь живут?

– Если вас, госпожа Эва, не пугает дождь, то можно и съездить на автомобиле.

– Когда?

– Прямо сейчас.

Она оглядела меня.

– Вот так и поедете?

– Да. Вас примут за чеченку, меня – за вашего телохранителя.

– И маузер возьмете?

– Обязательно, иначе какой же я телохранитель.

– Что ж, резонно.

И мы поехали в Каменку.

В Кунгуевке, действительно, шёл дождь, шёл он и дальше.

У известной развилке Эва сказала:

– И часто такое случается?

– Что именно?

– Промышленное людоедство.

Учуяла, значит.

– Если и случается, то об этом знают лишь жертвы. И промышленники.

– И нам нужно будет… – она не окончила фразы, просто посмотрела на меня.

– Да. Нужно проверить одного человека. Постоянного заказчика. Он приехал в Каменку из дальнего города и он же устроил на работу полицейских.

– Он что, начальник полиции?

– Нет, но система взаимных услуг появилась прежде денег.

Мы въехали в город.

Полицейских на прежнем месте не было. От дождя прячутся или просто в другом месте ловят нарушителей.

Адрес простой, и я, спросив всего трех прохожих, приехал к Дворцу Правосудия – так, на западный манер, звали это здание. Хорошее здание. Правосудие должно внушать почтение.

– Вы к кому? – спросил полицейский. Или пристав? или маршал? по судам я не ходок.

– К Януарию Всеволодовичу, – ответил я.

– Вам назначено?

– Парень, раскрой глаза! Это она назначает, а не ей.

Эва посмотрела на охранника, как на гусеницу.

И мы пошли дальше: схема кабинетов располагалась у входа, и найти на ней нужный хватило пяти секунд.

Дойти, правда, дольше, но это лишь потому, что мы не торопились. Эва не шла, а плыла. Выступала, словно пава. А я воплощал неизбежность возмездия для каждого, кто хотя бы мысленно покусится на госпожу.

Людей, впрочем, попадалось не много: праздношатающимся здесь делать нечего, а служащие все больше по кабинетам сидели. Посетители ожидали своей очереди на диванчиках – у одних кабинетов попроще, у других – с претензией на роскошь.

У нужного кабинета на диване сидели двое, судя по портфелям – юристы. Мы вошли в кабинет, они не возражали. Умные потому что.

За дверью была приемная с секретаршей.

– Нельзя, Януарий Всеволодович занят с… – но тут же замолчала. Тоже умная.

– Мы на минутку. Только спросить, – утешил её я.

Открыл двойную дверь, пропуская Эву.

В кабинете средних размеров было двое: Януарий Всеволодович и посетитель. Кто из них кто, понять легко.

Хозяин кабинета недовольно взглянул на нас:

– Не видите, я занят!

– Видим, видим, – сказал я.

Мы подошли поближе. Сомнений нет, это он. Людоедство оставляет следы: внешность, запах, особый взгляд. Каждый из признаков может быть ошибочным, и даже все три – не полная гарантия. Но есть ещё признание полицейского.

– Гражданин (фамилию я сознательно опущу) признался, что вы были главным заказчиком человечины как сырой, так и в мясных изделиях. Будут комментарии?

– Чушь! Вы кто такие? Я вас не знаю!

Понятно. Чужие мы ему. А были бы свои?

– Не будем вам мешать, – сказал я, и мы вышли из кабинета, а потом и из здания Дворца Правосудия.

– Ну-с, ваше мнение, госпожа Эва?

– А ему лет девяносто, если не все сто.

– А на вид чуть за пятьдесят. Вампир?

– Нет, он человек, никаких сомнений. Но живет очень долго. Диета.

– Человечина?

– Некоторые части мозга. Именно некоторые, если пожирать всё подряд, жизнь не продлишь, наоборот.

– Да, мой источник упоминал, что он брал мозги. Но и мясом не брезговал, напротив.

– Может, угощал кого.

– Людоедов?

– По незнанию. Я помню такого. В восемьдесят девятом году. Одна тысяча восемьсот восемьдесят девятом. Дворянчик, женился на дочери богатого купца, купил богатое имение. Говорил, что охотник. На медведей ходил, на кабанов, оленей. А потом соседей одаривал колбасами, окороками, паштетами.

– И он тоже ел только особые части мозга?

– Да. Собирался прожить сто пятьдесят лет. Древний рецепт, чуть ли не от самого Велеса.

– Но не прожил – сто пятьдесят?

– Не пришлось.

Мы устроились в «Нюше».

– Нужно бы узнать, где живет Януарий. По виду похож на того дворянчика. Правнук или около того.

– Узнаем, – сказал я.

Медленно поехал. Догнал старушку, ковыляющую под зонтиком. Дождь в Каменке не прекращался.

– Вы не подскажете, где живет Януарий Всеволодович?

– Где ж ему жить? В Долине Нищих он живет.

– Это где?

Она рассказала довольно толково, а заодно и про саму Долину Нищих: в начале девяностых там раздавали землю для малоимущих граждан, не имеющих жилья. Даром. И ещё давали субсидии на строительство беспроцентные. Но оказалось, что земля досталась людям важным, полезным и нужным. Ну, так, собственно, по всей стране было.

Указала и примету дома: флюгер с медведем. Как купил полгода назад Януарий Всеволодович, так первым делом флюгер поменял, прежде петух был.

Я поблагодарил старушку, и мы быстро нашли и Долину Нищих (улицу Ново-Садовую), и особнячок Януария Всеволодовича. В три этажа, построен в псевдомавританском стиле, с круглыми башенками и да, на главной башенке патриотический флюгер.

Каменный забор. Железные ворота. Камера наблюдения. Ничего особенного, если не считать, что за пять минут мимо дважды проехала полицейская машина. Патрулируют. На третьем заезде она остановилась возле «Нюши», из нее выбрался полицейский, потребовал права. Посмотрел. Потом спросил, что я тут делаю.

– Тут ведь живет Януарий Всеволодович, не так ли?

– Ну, допустим. И что?

– Мы артисты. Вечером даём здесь представление. Вот, приехали посмотреть место работы, чтобы не опоздать к назначенному времени.

– Ах, артисты… Ну да, понятно, – сказал он, с завистью глядя на Эву. Завидовал он не нам, конечно, а хозяину особняка. – Можете ехать.

– Права, – напомнил я.

– Да, возьмите, – но перед тем, как отдать, он сфотографировал их телефоном.

Эва посмотрела на меня. Я кивнул – можно.

Полноправным автомобилистом я ехал прочь из Каменки. Предложил было Эве зайти в супермаркет, но она не захотела. В другой раз.

Ну, в другой, так в другой.

И мы поехали в поместье. Отдохнуть и набраться сил перед делом. В дороге обсуждали сценарий.

Поспели к обеду. Ели в меру, но хорошо. Потом Эва села в шезлонге на солнышко, которое светило не очень жарко – небольшая дымка в небе была. И хорошо, что была – лицо не обгорит. Все остальное скрывал наряд. Да и лицо тоже – Эва была в шляпке.

Влад доложил новости. Беглый губернатор сначала хотел дать пресс-конференцию, но потом резко передумал. Украинские осведомленные лица говорят, что он хочет в Америку, то есть в США. Америка не спешит. Кремль молчит. Все остальное – как обычно. Нефть потихоньку растёт, запретные продукты давят бульдозерами, в Воронежской области у свиней африканская чума, и это при том, что ни одна воронежская свинья в Африке не была, а заболеть можно только при непосредственном контакте или через общие принадлежности при несоблюдении правил гигиены – ну, там вытираться общим полотенцем, валятся с больной свиньей на одной соломке, или чистить зубы одной зубной щеткой. Чувствовалось, что свинок Влад жалел.

Я тоже.

Выслушав отчет, я пошёл вздремнуть, и Владу посоветовал. И по уставу положено, и сил нужно набраться.

Интермедия

Начальник полиции редко выезжает на место преступления. Весьма редко. Если преступление особо значимое, а особо значимых преступлений в Каменке на виду не так и много. Не тот масштаб.

Но вот пришлось. Пусть дождь, пусть гроза. Пострадал не кто-нибудь, а сам Януарий Всеволодович. Таких людей нельзя доверять обыкновенным лейтенантам. Здесь вам не Коломбо.

Когда он подъехал к особняку (тут и ехать-то всего ничего, на одной улице живём, но пока принял алкозельцер, сразу две таблетки, горсть мятных леденцов, да просто одеться тоже время нужно), Януария Всеволодовича уже увезли в больницу. С ним уехал и следователь прокуратуры.

Он прошёл по особняку. Хозяин жил один: говорил, что жена и дети живут в Австрии, лечатся, но оно, лечение, подзатянулось. У непростых людей и болезни непростые.

– Вы опросили потерпевшего? – спросил он капитана Петрова.

– Так точно. Если это можно назвать опросом.

– Поясните, капитан.

– Потерпевший был не в себе. Может, под влиянием каких-либо препаратов, а может просто психика покачнулась.

– Вы думайте, что говорите, капитан.

– А что тут думать, когда Януарий Всеволодович заявил, что в дом к нему заполз удав, оплёл Януария Всеволодовича кольцами, а потом откусил левую кисть и сказал, что это только начало, жди продолжения. И уполз. Всё, точка.

– Следы взлома?

– Никаких. Потерпевший сам наложил жгут на пострадавшую конечность, сам вызвал «скорую» и полицию. Большого самообладания человек. И вот – удав.

– Ну, а почему не удав?

– Удавы не откусывают руки. И не разговаривают. Насколько мне известно.

– Так… А что, кисть действительно откушена?

– Начисто.

– Так где она, это же вещдок.

– В больницу повезли, вдруг пришьют. Но эксперт сфотографировал её во всех ракурсах.

– Ну-ну… – протянул начальник полиции с сомнением. – Что ещё успели узнать?

– Ничего особенного. Сержант Полосихин говорил, что днем около дома останавливался автомобиль «Нива-Шевроле» цвета металик. Номер он тоже сфотографировал, на телефон, но телефон сломался.

– Как сломался?

– Не знаю. Дешёвый телефон, подделка под фирму. Сержант уже обращался в ремонт, но местные умельцы говорят, с концами. Такое барахло не чинится. Хотя какие они умельцы, распароливать краденые трубки только и умеют…

– Так, а в машине кто был?

– Представились артистами. Красавица, похожая на чеченку, и при ней бугай с большим пистолетом. Мол, их Януарий Всеволодович нанял на представление, – и Петров хмыкнул.

Начальник полиции тоже хмыкнул. Ох уж эти представления… Но потом оживился:

– Так, может, это циркачи!

– Возможно, – сказал Петров.

– А где циркачи, там и дрессированные удавы!

– Говорящие?

– Ну, это фокус. Приклеить микрорадио, или просто говорилку. Говорящих игрушек не видели?

– А откушенная рука?

– Нужно будет послать запрос столичным экспертом. Ты ж по удавам не эксперт?

Петров признал, что нет, не эксперт.

– Ну вот. Удавы разные, вдруг и откусывают всякое. Да, и камеры проверь, тут наружка на каждых воротах, должны найти эту «Ниву-Шевроле». В общем, действуй активно. Януарий Всеволодович – это не алкаш с Шанхайки. Тут жди область, даже ФСБ. Нужно, чтобы всё было по высшему разряду, а то будут как котенка в лужу мордой тыкать.

Он бы выразился и крепче, но в доме Януария Всеволодовича как-то не выговаривалось. В этом доме он был считанные разы, только по приглашению. Януарий Всеволодович человек занятой, но уж если звал в гости, то с пустыми руками не отпускал. В особой плетёной корзинке всегда была бутылка венгерского вина от родственников, и отличная сырокопченая колбаска – её хозяин делал сам, по рецепту прадеда. Из охотничьих трофеев. Януарий Всеволодович любил охоту, и часто охотился с большими людьми из области. Даже с губернатором. А вдруг здесь есть связь – нападение на Януария Всеволодовича и бегство губернатора? Тогда непременно ФСБ будет.

– Работайте кровь из носу, – сказал он Петрову, и пошёл досыпать. Два часа ночи, как-никак. Пошёл, чувствуя себя без плетеной корзинки непривычно. Вино ладно, к вину он равнодушен, вино – это для жены, а вот колбаска отличная. Восторг, а не колбаска.

А Петров остался работать. Расхлёбывать варево.

Оно бы и хорошо – кровь из носу, да только кому эту кровь пускать? Нет подозреваемых. Вот если бы Януария Всеволодовича убили, можно было бы найти подходящий объект, и получить от него признательные показания. Но тут удав.

С другой стороны, вряд ли даже ФСБ будет пенять полиции, что та не поймала удава.

И Петров последовал старой мудрости: не знаешь, что делать – делай точно по закону.

23

– Отдыхает, значит? – спросил Влад за завтраком.

– Отдыхает, – коротко ответил я.

Распространяться о том, что на обратную метаморфозу у Эвы сил не хватило, и что на заднем сидении «Нюши» я вез кошмарного зубастого удава, не хотелось. И вспоминать не хотелось. То ещё воспоминание.

Но здесь, в поместье, подпитываемая то ли геомагнитным полем, то ли радоном подземелий (мысль о радоне пришла ко мне ночью), то ли вообще неизвестным видом энергии, присущей этой местности, она силы восстановит и вернёт прежний человеческий облик ещё к полудню. Обещала.

Мне же отдыхать не хотелось, напротив, хотелось что-то делать. Понять только, что.

– Там, в подземельях… – начал Влад и остановился.

– В подземельях… – повторил я.

– В подземельях, в них ведь может всякое быть.

– Возможно. Я о подземельях знаю не более твоего.

– Ну так давай узнаем побольше!

– Оно можно, конечно…

– Тебе что, неинтересно?

– Интересно, конечно. Но там всякое бывает, в подземельях. В сороковых годах, я узнал от местных, там четверо пропали. Пошли и пропали.

– Пугаешь? А мне не страшно!

Я посмотрел на Влада. В самом деле не страшно. И вид куда здоровее, нежели неделю назад, когда он приехал сюда. И огонь в глазах – видно, и в самом деле тянет в подземелье.

А меня?

Не особенно. То есть не то, чтобы лабиринт меня отталкивал, нет. Но и не манил.

Однако рано или поздно подземелье придется исследовать. Пусть по кусочкам. Я, кстати, по памяти восстановил первый поход и нанес его на бумагу розовым карандашом. Ведь не просто так я вчера купил в киоске набор «Юный художник» – двадцать четыре цветных карандаша, три простых (мягкий, средний и твердый), точилка и ластик. И альбом А4, 36 листов. Вся роскошь – пятьсот рублей. Именно столько получил от мецената Третьякова художник Браз за портрет Чехова. Правда, то были рубли царские, а не президентские. Ну, какой царь, такие и рубли. Знания из разряда «как стать интеллектуалом, прочитав одну брошюрку». Вчера же, уже после вылазки, отнеся госпожу Эву в змеином обличии в её покой, нарисовал схему. Верно, от стресса.

– Нет, сегодня подземная погода не способствует. Да и ответку жду за всё хорошее, что случилось за неделю. Давай лучше в лес.

– За грибами, за змеями, или за новыми скелетами?

– Грибы, буде попадутся, возьмем, а змей боятся нечего, своих они не кусают.

– Мы, стало быть, змеям свои?

– Свои, свои. В этом лесу.

– А скелетам?

– Насчет скелетов не знаю. Просто погуляем по неведомым дорожкам.

– И повстречаем невиданных зверей? – Влад, похоже, настроился не скептический лад. Или обижается, что я вчера не его взял в Каменку, а Эву?

– Кого повстречаем, того и повстречаем. Так ты идешь?

– Иду. «Маузер» брать?

– Никого не встретим, так и моего хватит. Ты ножик возьми. Грибы срезать.

Но в рощу мы не пошли. Поехали. Ну да, роща близко, рукой подать, но вдруг опять привалит счастье: грибы, дриады, погоня за ними, погоня за нами? Тут-то пламенный мотор и четыре колеса пригодятся.

Въехали в рощу – и въехали в дождь. Слабый, едва моросит. Дорогу не развезло, хорошая дорога, хоть и грунтовая. Да и деревья на себя дождь принимают. Пока капли по листьям скатятся, глядишь, и высохнут. Не все, конечно. Но и дождь не тропический.

К развилке пришлось включить дворники.

Не сахарные, не растаем.

– И куда ведет дорога? Какую судьбу готовит? Коня потерять, самому пропасть? – спросил Влад.

– А вот и узнаем.

Мы проехали еще метров четыреста. Непохоже, что по дороге ездили часто, но дорога не заросла. Просто кончилась. Дальше шла тропинка.

Мы вышли под дождь, накинули заранее припасенные накидки, простенькие, зеленой плёнки. Листья, потихоньку падающие сверху и прилипающие к накидкам, создавали камуфляжный эффект.

А прятаться нам было не от кого. Роща безлюдна, это я чувствовал. Кроме нас – никого. Дождь. Что делать в роще в дождь? Да и не в дождь? Грибы собирать? Сейчас у селян другой работы хватает. А дачников в Кунгуевке мало. Двое, подсказала роща. И оба были поутру, но ушли. С грибами, да. Но их здесь – хоть косой коси. Грибов то есть, а не дачников.

На грибы я не отвлекался. Шел по тропинке, Влад шел за мной. Тропинка всё уже, кусты по сторонам всё пышнее, приходится пробираться, чуть ли не протискиваться.

Поневоле задумываешься, что то за путь тайный? Была бы тайга, джунгли, непроходимая чащоба, а то ведь рощица, которую за час неспешно насквозь пройдешь.

Но что-то не получается дойти до края. Хотя он давно уже должен показаться. Шагомера у меня нет, но есть опыт передвижения по труднопроходимым участкам. И у Влада тоже есть опыт.

– Что-то твоя роща изнутри больше, чем снаружи.

– Роща, увы, не моя. А так да, больше.

Идти стало легче: кустарник перешел в редкий лиственный лес. Деревья – вязы, но странные вязы. Росли в два ряда, будто нарочно посажены. А почему нет? Роща могла быть и рукотворной. Лет двести назад взял граф, и велел своим мужичкам посадить деревья. Не спешно, не за день, а в течение десяти лет.

Странность вязов была не в том, что они росли в два ряда, а в том, что кроны

их смыкались, образуя крытый проход. Дождь листву почти не пробивал. И да, и стволы, и ветки, и листья вязов были немножечко не такие. И запах – с горчинкой, напоминающей полынь. В кустарнике его не было, но стоило

Возможно, эти деревья тоже привез из Америки, а северной, центральной или южной – знают только настоящие ботаники.

И травка была коротенькая, пружинящая, растущая не вверх, а стелющаяся по земле. Мы прошли ещё десять минут. Метров семьсот в переводе на расстояние.

В конце аллеи появился свет. Давно пора.

Но вышли мы не на опушку леса, а на поляну. Пространство, окруженное лесом. Росла на поляне та же низенькая горизонтальная травка, только не темно-зеленая, а почти серая. И был на поляне камень. Большой. Похожий на буханку хлеба два на четыре метра, возвышающийся над землей на метр, и уходящий вглубь неизвестно насколько. Я, во всяком случае, ничего не чувствовал.

Мы подошли ближе. Цветом камень тоже походи на хлеб, серый, губернаторский, из несортовой муки. И порист, как хлеб.

– Однако… – протянул Влад. – На валун не похоже, валуны другие. Каменный метеорит скорее. Я читал. Или жертвенный алтарь дохристианских славян. Или два в одном. Упал метеорит, его обтесали немножечко – и давай приносить жертвы.

– Человеческие? – спросил я, хотя знал ответ наверное.

– Что за вопрос? Мы же люди, а не какие-нибудь телепузики. Конечно, человеческие.

На обращенной к небу поверхности проступали руны, сходные с теми, что были на бумаге, переданной мне дедом Захаром. Только порядок другой.

Сфотографировали. Телефоны что у меня, что у Влада простенькие, и камеры в них самые примитивные, но все же лучше, чем ничего.

Влад достал ножик – маленький, грибной. Хотел попробовать камень на прочность, но я был настороже, успел руку перехватить.

– Что такое? – спросил Влад.

– Сам говоришь – алтарь. Боги вольности не любят. Его чуть заденешь, он в ответ испепелит.

– Предрассудок, – однако ножик спрятал.

– Если это и в самом деле метеорит, то он в космосе пробыл миллионы лет. Или миллиарды. Представь, где он мог побывать. Солнечные лучи, звездные лучи, темная материя, да мало ли что. Год за годом облучают метеорит. А он впитывает и впитывает. Меняется. Может, в нём энергии столько, что водородная бомба – детская погремушка в сравнении.

– Рванёт? – спросил Влад, нисколько не испугавшись.

– Кто знает. Вдруг это неведомая науке медленная энергия. Сводящая окружающих с ума. Насылающая видения. Притягивающая и отталкивающая. Строящая в линии – как магнит опилки. Сбивающая компас с толку. Истончающая пространство. Пробивающая брешь в иные измерения. Да что угодно.

– Или просто валун. Лежачий камень.

– И это может быть, – не стал спорить я.

Мы ещё походили по полянке, обошли камень несколько раз, но ничего интересного больше не нашли, разве что круги опят, но странного цвета – словно металлические. Не для нас.

Назад возвращались той же аллеей. Но путь, казалось, удвоился. Да и не казалось.

И ещё за нами шли волки. Дюжина. Ну откуда в роще волки? Свалок тут нет, а здешнее зверьё не дюжину – пару волков не прокормит. Разве что прибежали из соседнего леса? А соседний мало-мальски крупный лес в соседней области. Сто километров с лишком. И всё полями. Летними. Ага.

– Ты ничего странного не видишь? – спросил я Влада.

– Вижу. Волков. Зря я пистолет не взял.

– До дела дойдет – одним моим управимся. Но не дойдёт. Это так… почётное сопровождение.

И в самом деле, волки держались на отдалении, дистанцию не сокращали. Ну, и мой маузер придавал уверенность. Десять патронов в магазине и сорок – в запасе.

– Четыре тысячи, – сказал Влад.

– Четыре тысячи волков?

– Шагов. Я считаю.

– Многовато.

– А то. Но сюда шли – было две тысячи двести.

Тему развивать не стали. Ясно же, что не сбились пути, аллея здесь одна. Вот и свет. Выход?

Но вышли мы опять на поляну. К камню.

– Леший хоть кружит, а мы по прямой идём, – сказал Влад. – Параллельные прямые закольцованы. В четвёртом измерении.

– Погоди.

Я даже глаза закрыл. Пока не почувствовал, что носом кровь течет.

– Идём, – платком я кровь вытер, благо чуть-чуть, а платок спрятал, нечего волков дразнить.

И мы пошли нехоженой дорогой. То есть дороги не было никакой, ни дороги, ни тропинки. Девственная роща. Деревья, кусты, опять кусты, волки то ли отстали, то ли за кустами их не видно. Через десять минут мы вышли к «Нюше».

И хорошо, что вышли – притомился я. И Влад притомился. Вроде и немного прошли, ну что нам десять или пятнадцать верст налегке прогулочным шагом. Но притомились.

Сели в машину. Посидели. Помолчали.

Я посмотрел в зеркало. Крови нет. Свежей. Капелька запёкшейся. Плюнул на платок, стёр.

Влад не комментировал.

И поехали домой.

Поспели к обеду. Утомление утомлением, а и у меня, и у Влада аппетит, словно нарочно, волчий.

К десерту в столовой появилась Эва. В платьице из начала пятидесятых. И в шляпке с вуалеткой. Самый гламур.

– Вижу, погуляли, мальчики, проголодались.

– Есть такое, – признал Влад, дожевывая что-то вкусное. Что именно, я нарочно старался не видеть. Чтобы не завидовать. Сам же, съев рисовый суп на молоке и соевые котлетки со спаржей, пил томатный сок сиюминутного отжима. Без соли.

Эва взяла из вазы яблоко, «белый налив», разрезала на восемь долек и начала есть. Кожицу не счищала, сердцевинку не вырезала. Покуда я пил сок, она съела полдюжины яблок. Ну да, пил я медленно, с перерывами на размышления, но всё равно это впечатляло. Глядя на Эву и Влад съел яблоко. Я не стал – после сока вкус не тот. Но взял парочку с собой. Встал, сказал, что часок поработаю с документами.

И ушел, поднялся в мезонин. Достал папку с листом, что получил от деда Захара. Раскрыл.

И бессмысленные закорючки сложились в послание.

«Око за око, зуб за зуб»

Тору, я, понятно, не читал, но слышал, что выражение оттуда. Ну, и в Ветхом Завете есть, который я тоже не читал.

Только вот смысл, похоже, другой. Ломоносовский. Если в одном месте прибудет, в другом непременно убудет. Хочешь дать слепому зрение? Отними глаз у зрячего. Не обязательно глаз, и не обязательно у человека. Нужен некий биоэквивалент – жертва, принесенная в нужное время в нужном месте. Ягненок, курица, сто быков – в зависимости от потребности. КПД, конечно, падает, но вопрос не в этом.

Вопрос – кому приносится жертва?

Теперь я знал.

Знание меня не порадовало.

Знание и не обязано радовать. Достаточно того, что знаешь.

Я ходил вдоль окон, глядя в окна то на север, то на запад – по всей окружности.

Потом спустился вниз и пошел в палатку Кренкеля.

24

– Сам видишь – нет здесь никакой поляны и никакого камня, – Влад показывал мне рощу, снимок со спутника.

Я посмотрел. Из вежливости, и не только. Полезно знать, как видят поместье и окрестности любопытствующие.

– А разрешение?

– Это общедоступные снимки, потому невысокое. Но уж поляну-то должно быть видно.

Поляны на снимке не было. Тем более, камня. Дорога через рощу была, развилка была, один путь приводил к поместью, другой обрывался в роще, не доходя до края метров четыреста, я прикинул по масштабной линейке.

– Нет, значит, нет.

– То есть маскировка?

– Просто ее, поляны и камня, там нет. Хоть полк поставь на прочёсывание – ничего не найдут.

– А как же мы?

– Нам повезло оказаться в нужном месте в нужное время. Или не повезло.

Влад пощелкал мышью, перемещая картинку влево, вправо, вверх. Картинка как картинка. Ничего особенного. Поместье, палаток нет – видно, фотографии меняют не часто.

Показал и Кунгуевку, она ж Карагаевка.

– А карту можно?

– Легко, – ответил Влад. Действительно, фотография превратилась в карту.

– Распечатай, пожалуйста.

Принтер зашелестел, и вскоре выдал карту. Две. Три – это Влад проявил инициативу. Затем пришла очередь рощи и поместья. В трёх экземплярах, само собой. Комплект мне, комплект себе, а третий? Эве?

Помяни Эву, и она тут как тут. Опять поменяла наряд, ни дать, ни взять, пилот «У-2» времен Великой Отечественной: комбинезон, ботинки, шлём, очки-консервы, сдвинутые на лоб. А главное – полна энергии. Прямо искрится.

– Не скучно в такой прекрасный день сидеть в палатке? – спросила она.

– Не скучно, – ответил Влад. – Совсем не скучно. Мы уже повеселились.

– Без меня?

– Так уж получилось, – и он посмотрел на меня, мол, можно рассказать?

Можно, кивнул я, и Влад рассказал.

– Да, это бывает. Но редко кому удается прийти к Камню, и уж совсем редко – вернуться назад, – сказала Эва.

– А что за камень? – спросил Влад.

– Давно лежит.

– Тысячу лет?

– Со времен, когда люди были большими.

– А сейчас люди маленькие?

– Растут понемножку. Но до прежних далеко.

Я слушал разговор вполуха. Другой половиной пытался уловить, не крадется ли враг коварный, пряча свой кинжал.

Нет. Не крадётся. Возможно, позже. Под утро. Часа в четыре пополуночи, когда силы зла властвуют безраздельно.

– Но вы хоть отдохнули? – Эва спрашивала у Влада, но обращалась ко мне.

А что я? У меня анемии нет, еда лёгкая, диетическая, за неделю сбавил полтора килограмма. Могу землю рыть, могу скакать во всю прыть. Вот Влад как?

– Отдохнули, – ответил Влад. – А что?

– Молодая Луна в созвездии Весов. Благоприятное время для исследования возможностей настоящего.

– Где?

– Там, – и Эва показала на карту Семилетовки.

– Ехать в Семилетовку?

– Идти. Но подземным путем.

– Ага. Ясно, – и Влад посмотрел на меня. А я посмотрел на часы, хотя время знал точно. Пятнадцать сорок две. На часах, на заставке компьютера и внутри меня.

Вылазку совершить нужно. Чтобы сноровки не терять.

– Хорошо, – сказал я. – Выход в шестнадцать пятнадцать.

И вот мы опять перед железной дверью. Втроем. Я, Влад и Эва. Мы с Владом вооружены. С провиантом. Все в фонариках, как новогодние ёлки.

Эва налегке. В комбинезоне. Что ж, функционально.

Войдя в лабиринт, мы начали искать меты предыдущей вылазки. Нашли легко. Да и что с ними сделается, с пометками мелом, в пустых тоннелях, где и сухо, и ветра нет? Естественным образом они могут держаться долго. Если никто специально их стирать не будет.

А ещё я нашел меты старые, о которых вычитал рано утром в дневнике графа Карагаева. Вот так утром проснулся, по велению прихоти взялся за дневник, а он раскрылся аккурат в месте о подземном ходе из дома до деревни Карагаевки. Случайность? Или побуждение к действию?

И мы пошли графским путём. Эва шла в середине.

Пахло сухим мелом, и мне показалось, что я третьеклассник, стою у доски, пытаясь начертить схему Куликовской битвы и помещая засадный полк в подземелье.

Отогнав видение (воздух пьянит?), я шел впереди, Влад за мной, аккуратно ставя рядом со старыми метами новые. Углем по мелу.

Две тысячи триста шагов на средней, по ощущению метров пятнадцать, глубине, и ход пошёл вверх. Опять вылезем в амбаре?

Почти.

Мы оказались в свинарнике. Свинок давно не было, и крыши давно не было, остались стены из плохоньких бетонных плит с оконными проемами и догнивающими рамами, но без стёкол. Все железное, медное, алюминиевое давно выдрали и убрали. Пустынно здесь. Люди сюда не заглядывают. Незачем, да ещё и потому, что остались продукты жизнедеятельности прежних насельников. Двадцать с лишним лет жуки, бактерии, ветер, дождь и прочие санитары мира старались как могли, но запаха хватит ещё лет на двадцать. Если не прилетят из далекого космоса колонисты и не засеют округу душистым горошком или вовсе инопланетной всепобеждающей кукурузой – и она, эта кукуруза, в пять метров высотой, превратит планету в кормовые джунгли.

Мы постояли, осматриваясь.

Небо не зеленое, а серое. Тучи, вот и серое.

Лаз – собственно, опять же подвал с гнилой дверцей. Гнилой-то гнилой, но продержится она ещё долго – так мне кажется. Дверцу эту я закрыл, и теперь читал надпись на ней: «Ст…ли…д», написанный черной краской. Стойкую краску когда-то делали. Но против времени трудно устоять даже черной краске.

– Где мы? – спросил Влад.

– Хороший вопрос. Давай выйдем наружу.

Эва же промолчала.

И мы вышли. Воздух стал немного чище – но только немного. Мы были на кладбище коллективного хозяйства – покинутые, распадающиеся постройки, брошенные догнивать.

Влад развернул карту, сориентировался: там роща, там остатки водокачки…

– Это колхоз «Заветы Ильича», что в трёх километрах к востоку от Кунгуевки, – порадовал он нас. – От поместья ещё дальше. А мы дошли за двадцать минут осторожным подземным шагом.

– На то он и подземный, – сказала Эва.

Земля затряслась, мелко, но ощутимо. На землетрясение не похоже. Похоже, будто метрах в ста ползет танк. Или миллион гномов маршируют. Но танк было бы и слышно, и видно. А тут лишь дрожь земли. Дрожит и дрожит. Даже старые стены свинарника не особо реагируют. Нам ли бояться чужой дрожи?

Мы осторожно шли меж колхозных руин. Пахло древним мазутом, на земле то там, то сям виднелись пятна слитого ещё при советской власти масла. Трактор – он тот же танк, только без пушки и брони. Но пушку можно прицепить, а броня, что броня. Если высокие морально-волевые качества, то можно и без брони.

Но не было ни пушек, ни тракторов, ни, самое печальное, трактористов.

Выйдя за пределы руин, мы оказались перед зарослями бурьяна. Не очень и высокого, где по колено, реже по пояс, совсем редко по грудь.

Из бурьяна выскочила собака деревенской породы, небольшая, верткая Больших собак в деревне держат редко, только богачи: волкодава прокормить сложно.

Собака бежала быстро, со всех ног. Подбежала и остановилась, не доходя двух-трех шагов. Собачьих. Искательно глядела. Оглядывалась, скаля зубы. Поджимала хвост. И мелко дрожала.

– Кто-то напугал, только вот кто? – спросил, ни к кому не обращаясь, Влад.

Никто и не ответил. Мы смотрели на бурьян. Бурьянные волки? Гномики-топотуны?

Но бурьян вяло шевелился под слабым ветерком – и только.

– Может, сбесилась? – спросил Влад.

– Пустошь?

– Собака!

Это вряд ли, – я подозвал собаку – не вслух, про себя. Та подошла, подставила голову. Дрожать стала меньше. Это хорошо. Значит, считает, что мы её можем защитить.

Защитим, конечно.

– Идем в Кунгуевку, поспрашиваем, как живется, – сказал я, и первым пошел. За мной собака. Ну, и Влад с Эвой на пять шагов дальше. Чтобы, значит, если наступлю на противопехотную мину, или срежет меня автоматная очередь, оказаться вне зоны поражения.

Мин на пути не оказалось.

А вот автоматчики были. Вернее, один с автоматом, трое с винтовками, старыми добрыми трехлинейками.

– Стой, кто идет? – крикнули из укрытия (мешки с песком в два мешка ширина, четыре мешка (на боку) высота.

– Я иду. Иван Триаршинов, – и ментально успокоил, что не бойся, что и в самом деле я.

– Ну, подходи, коли и вправду Иван, – сказал голос из-за мешков, но показываться никто не спешил.

Влад с сомнением смотрел на меня. Ага, подойдешь, тут тебя и того. Хорошо, если убьют, а если в плен возьмут?

Не убьют и не возьмут. О тех, кто дежурил в укрытии (на блок-пост оно не тянуло) я знал многое. Не все конечно, но многое. Кое-что точно – имена, возраст. Кое-то приблизительно – уровень развития, ментальный и эмоциональный фон. И кое о чет догадывался, впрочем, с высокой степенью вероятности.

Нет, в плен они брать нес не собирались. И убивать тоже. Они не могли поверить привалившему им счастью, как полярники – найденному складу топлива, еды, палаток и рации.

– Ну, убедились? – спросил я, подойдя к укрытию вплотную.

– Иван Петрович! Вы!

– Я, Паша, я. Можно даже потрогать.

Но трогать меня Паша не стал, ограничился собакой:

– Мы думали, Жулик пропал. А он с вами.

– Со мной, – собаку, стало быть, Жуликом кличут. С собаками у меня пока контакт не очень. Но наладится, непременно наладится.

Паша выглядел года на три старше (хотя прошло все десять) и килограммов на пять худее. Худыми были и его спутники, дед Роман и дед Илья. Шестьдесят три и шестьдесят четыре года соответственно. Зрение отличное, рука твердая. За версту в арбуз попадут. Или во что иное.

– Скажи-ка мне, Паша, какой у нас здесь год на дворе?

Паша на мгновение задумался, потом сообразил:

– Две тысячи двадцать седьмой. Четыре двойки. Вы стало быть, из кривого мира?

– Это как посмотреть.

– А наш Иван Петрович?

– Мир велик. Он когда исчез?

– Неделю назад. Велел ждать.

– Вот и ждите.

– А он…

– Жив и здоров, – успокоил Пашу и остальных я. Успокоил, но твердой уверенности не было. Впрочем, спустя минуту появилась. Я знал, что умри где-то моя ипостась, я это почувствую. Ещё как почувствую.

– Какова обстановка – спросил я.

– Тихо. Продотряды в эту сторону давно не суются.

– А в мировом масштабе?

– Не знаем. С тех пор, как нет радио, ну, телевидения с интернетом тоже, остались только слухи от беженцев, а лет пять уже, как и беженцев нет.

– Война, что ли ядерная?

– Нет, не слышали. Ни ядерной, никакой. Просто посыпалось всё, а тут ещё Тучи.

Тучи… Я посмотрел на небо.

– Ладно. Что с домом?

– Стоит дом, что ему сделается. Ветряк, понятно, разобрали, чтобы Туч не приманивал, а так всё в порядке. Сами увидите.

Со стороны Кунгуевки показалась пара лошадей, впряженных в коляску.

– Лошади? – спросил я.

– Лошади в порядке. Все шестьдесят голов. Три жеребца, девять кобыл, девять сеголеток, остальные – мерины. Опять приходили из Красного, просили продать пяток меринов, готовы под нашу, то есть под вашу руку перейти.

– И?

– Сказал, пусть позже приходят. Вас-то не было.

– А сам что думаешь?

– Что тут думать? Оно бы, конечно, можно, в Красном народ хороший, да только потянем ли на два фронта оборону держать?

Я не стал углубляться в проблему двух фронтов. Да тут и коляска подкатила. Хорошая, рессорная. Бричка, кажется так.

Кучером был неизвестный мне мужик, но меня-то он, похоже, знал хорошо. Соскочил, отдал честь (одет он был в полевую солдатскую форму времен Великой Отечественной)

– Старшина Фомин к несению службы готов!

– Вольно, старшина.

Если он старшина, кто теперь я? Не иначе, полковник.

Расселись, как смогли. Одному в бричке шикарно, вдвоем – сносно, а втроем – едва терпимо. Но поместились.

– В усадьбу, – сказал я, и бричка тронулась. Кони с виду невзрачные. Вятские, подсказал нечувствительно кучер. Ну да, десять лет назад я основал конный завод. Купил племенных вятских лошадей. Почему вятских? Для крестьянского дела вельми годны. Неприхотливы, редко болеют, норов спокойный. Ну не на ахалтекинце же разводить? Нам не до скачек, нам пахать нужно.

А роща разрослась. Сорок тысяч саженцев, согласно лесоводческой науке. Это хорошо.

Мимо развилки проехали без остановки. Чего останавливаться-то?

Выехали из рощи.

Дом стоял по-прежнему. Только ветряка не было. А главное – ворота были открыты.

Нараспашку.

В доме изменения были, но в глаза не бросались. Даже Владимир Васильевич с Анной Егоровной если и постарели, то никак не на десять лет.

– Я – не вполне я. Из семнадцатого года.

Войкович только наклонил голову. Мол, что ж, не в первый раз.

– Легкая закуска, и я поработаю в кабинете.

Никаких возражений.

В кабинете я пробыл час, спустился в столовую.

– Нам пора.

– Куда пора? – спросил Влад.

– Сюда. Только в свое время и в свое место.

– А тут…

– А тут все будет идти своим чередом. Не беспокойся.

И мы вернулись в бричку.

Кучер погонял лошадок всерьез. Вечерело, и это ему не нравилось.

У блокпоста – ладно, пусть будет блокпост, – мы покинули бричку.

Паша с дедами несли службу.

– Старшина, ты тут не пропадешь?

– Тут не пропаду.

– Тогда не пропадай, – мы попрощались с остальными и быстрым шагом пошли в руины.

– А чего бы нам тут не остаться?

– Тут не наше место. Нужно освободить.

– Для кого?

– Для нас же.

– Умеешь ты объяснять.

Но я растолковывать про косые вселенные и косых нас же не стал. Влад поймет. Да уже понял. Поди, еще раньше меня.

Вот и свинарник. И дверь с надписью «Ст…ли…д».

Успели до заката.

Подземелье приняло, и скоро мы были у себя. В семнадцатом году. И ветряк, и компьютер, и радио. Славно-то как.

– Ты объяснишь, что там случилось? – спросил Влад. Что любопытно – спрашивает только Влад, Эва же молчит.

– Что знаю.

Мы сидели у костерка, что разложил для нас Паша. Небольшой такой костер, не для тепла, не для защиты от диких зверей – для беседы.

– И что же ты теперь знаешь?

– Летом девятнадцатого года – две тысячи девятнадцатого – повсюду начались страшные грозы. Действительно страшные. Молнии били в источники энергии – электростанции, высоковольтные линии, подстанции и так далее. Вплоть до ветряков, бензиновых электрогенераторов. Почему – я не знаю.

– Ты или другой ты?

– Конечно, другой. У него было время подумать, но так ничего и не додумался. Смутные догадки: добаловались с адронным коллайдером.

– Это с тем, что в Швейцарии?

– Да. Другая версия – на землю упала комета. Маленькая, но в ней были зародыши Туч. Попав в благоприятную обстановку, где-нибудь в Тихий океан, начали размножаться. А для размножения им необходимо электричество. Еще версии, но цена им невелика. В общем, есть тучи и Тучи. Первые – обычные, вторые – охотники за электричеством. Ну, и заодно выбили из строя всю электронику. Вроде ЭМИ.

– Что такое Эми? – наконец, подала голос Эва.

– Электромагнитный импульс. Портит всякие нужные вещи вроде телевизоров, компьютеров и прочего.

– Понятно, – сказала Эва.

– Сначала это было в северном полушарии, затем переползло на Южное. Через год цивилизация электричества приказала долго жить. Нет, кое-где, в подземных бункерах, например, оно, электричество, есть, но в масштабах человечества не хватает. И низковольтные линии, тридцать вольт и менее, туч не привлекают. Тож аккумуляторы.

– Нужно вернуться к пару, – трезво сказал Влад.

– Так и возвращаемся. Но не сразу. И крайне сомнительно, что цивилизация пара прокормит семь с половиной миллиардов человек.

– Почему?

– Удобрения, техника, транспорт, связь – все связано с высоковольтным электричеством.

– Двигатели внутреннего сгорания ведь работают?

– Если поблизости нет Туч. А если есть – глуши мотор. И добыча нефти упала. Нет, паровоз надежнее. Есть парокаты – автомобили на паровом ходу. Надежнее лошадь.

– А правительство?

– А что правительство? Правит понемножку.

– Уголь, поди, опять в цене?

– В цене. Только сложности. Сложно добыть, сложно продать.

– Регионы одеяло на себя тянут?

– В точку, Влад.

– И крепко тянут?

– Можно сказать, рвут.

Мы помолчали. Огонь горел, ветки потрескивали. Валежник из рощи.

– Так что делать будем? Кричать о надвигающейся угрозе?

– Мало о ней кричат? Да и потом, тот, в кривом мире…

– В параллельной вселенной – поправил меня Влад.

– В кривом мире, уж я-то знаю – не я, который здесь, а я, который там, – я успел навестить дюжину миров. И Тучи только в одном, первичном для меня-тамошнего.

– А что еще?

– Я не многое успел прочитать. Скажу только, что есть вариант с Советским Союзом. Не тот, в который мы заглянули. Никаких голодающих, никаких войн. Хочешь – пирожное, хочешь – мороженное.

– И как живут пионеры без ружей? И взрослые?

– Вроде, неплохо. Луну осваивают, Марс, перемещение человека в волновом виде…

– Это что за фигня?

– Мне-то откуда знать?

– Тот-то знает.

– Через десять лет и я узнаю. Может быть. Если столько проживу – последнее я вслух не сказал.

– Какой же вывод? Сидеть и ничего не делать?

– Почему же ничего? Рощу расширить можно. Продавить решение и расширить. Конезавод тоже идея неплохая в любом случае. Мастерскую по производству бричек наладить. Посмотрим.

Мы уже собрались расходиться, когда Влад спросил:

– А земля отчего дрожала?

– Выяснить это и решил тамошний я. Ушел в подземелье.

– И не вернулся?

– Пока не вернулся. Он порой на месяцы уходил.

Луна давно последовала за Солнцем. Пора и нам отдохнуть.

Мы разошлись.

Я решил спать в мезонине. В ментальной тиши. Нужно было многое обдумать. Конечно, прочитал я немного, но рассказал еще меньше. Например, о том, что из двенадцати кривых миров в четырех я был убит. И минимум один раз меня убил Влад. В том самом Советском мире. Сытом. С покорением Луны и Марса.

25

Почему Влад меня убил – неизвестно. Я – тот, кто из кривого мира – записывать не стал. Быть может, не знал. Быть может, знал слишком хорошо.

С другой стороны, судя по дневниковым записям, тот же Влад в иных путешествиях дважды спас мою жизнь. Сколько раз я спасал его – не записано. Да никто и не считается.

Всякие, стало быть, есть обстоятельства.

Проще всего, конечно, купить Владу квартиру в Севастополе (он очень уважает Севастополь), выдать подъёмные да и отправить под благовидным предлогом на берега Черного моря, где, возможно, будет решаться судьба современной России.

Но – рано. У нас тут всё по-своему. Кривая вывезет. И – как там учил полковник Масягутов? – предупреждён, значит вооружён.

Покамест не будем спешить искать дорогу в счастливый Советский Союз. Пусть процветает без нас. Пока.

Вопрос второй. Если я здесь судья высшей инстанции, почему за девять дней поступило на рассмотрение всего лишь одно дело, и то оставшееся от дядюшки Анкундинова?

Вероятно, присматриваются. Что могу, на что способен. Лишь тот судья чего-нибудь да стоит, который может привести приговоры в жизнь. А простых советчиков, способных лишь на сочувственные вздохи, просят пройти в Интернет. За флажки. В социальные сети.

Вопрос третий. Знала ли Эва, куда мы придём? И, если знала, зачем ей это было нужно – привести нас в мир Туч?

Вопрос четвертый: как там дела в Париже? Я открыл окно и начал слушать. Без напряжения, краем уха.

В Париже всё по плану.

Тогда послушал Киев. Чувствительность моя за эти дни возросла многажды, а избирательность? Губернатор наш, судя по всему, пребывал в смятении. Свобода свободой, но кто он теперь? Незваный гость, от которого не знают, как избавиться. Американцы к себе брать его не спешат, обещаниями не успокаивают и даже персональной охраны не выделяют. Украина же предложила обратиться в частную охранную контору. Обидно. Это что же, за всё теперь платить самому? Тут никаких миллиардов не хватит. Беглый губернатор пустился в подсчеты: насколько хватит капитала, если тратить в день по тысяче долларов? Смешно, так он жить не сможет. Если по десять тысяч? Но он же не один. Жена, дети. Если по сто тысяч? Уже прилично. Тридцать шесть миллионов в год, на пятьдесят лет хватит. А вдруг он проживет дольше? Нет, в Лондон, в Лондон! Там королева, там Джеймс Бонд, но там и Березовского повесили (повесили-повесили, уж он-то в курсе), а кого-то, помнится, отравили полонием. Тогда куда? Вернуться в Россию и покаяться, в надежде что скидка выйдет? Вместо пятнадцати лет – двенадцать? Ага, побежал. Ничего, обойдется. Лишнего не болтал, а что разбогател, так всякий на его месте бы разбогател. Всё через труд, ум и находчивость. Его враги оклеветали!

Я перестал слушать мысли государственного человека. Теперь губернатором пусть интересуются другие.

Я потрогал нос. Сухой. Кровь не течёт. И в голове не звенит. Привыкаю. Ну, и конечно, слушать – не передавать, тем более – не подчинять.

И, наконец, пятый вопрос: Кто прятался в бурьяне, кого напугался Жулик?

Может, гадюка, потревоженная малым трясом, как писали в древних летописях?

И я уснул сном спокойным – ни собак, ни гадюк, ни выстрелов в спину, а только тёплое море, то ли Каспийское, то ли вовсе Мёртвое. Потому что во сне я был – мёртвым. Ничего страшного. С каждым бывает.

26

– Он приехал, – сказал Влад. – Ждёт перед воротами. Шурин.

– Паграсенко Степан Степанович?

– Ну да.

Я достал из стола ещё с вечера приготовленный свёрточек.

– Твоя доля во всем предприятии – квартира, так?

– Ну да. И ещё по мелочи триста тысяч.

– Живешь ты, мягко говоря, не в столицах, район так себе, дом тоже не шедевр. В общем, такую квартиру можно купить за два миллиона мгновенно.

– Ну… Да, наверное.

– Продать за те же два миллиона будет потруднее. Так вот, квартиру ты отдал фактически добровольно, и вернуть ее по суду возможно, только если очень захотеть. Но долг на тебе останется. Полтора процента в сутки, плюс сложные проценты… Так что выгоднее всего тебе плюнуть на свой салон, тем более, что он никогда лично твоим и не был. Мои юристы проведут процедуру банкротства – комар носа не подточит. А ты…

– А я?

– А ты уезжаешь. Хочешь – в Воронеж, хочешь в Тамбов, хочешь – вовсе в Курск соловьев слушать. Один или с женой. Там покупаешь квартиру – скромную, но приличную. Новую. Лучше прежней. Денег – я чуть двинул сверток в его сторону, – хватит, и юристы опять оформят – никакие кредиторы не придерутся. Это первый вариант.

– Есть и второй?

– Спрута мы не победим. Он большой. Лавочка твоего шурина – это мельчайшее щупальце. Вот щупальце мы можем отсечь и прижечь. Внесудебным порядком. Вернем и квартиру, и оборудование, ты его продаешь – и опять уезжаешь в Тамбов или Курск.

– А в чём подвох?

– Шурин-то твой. Брат жены. Как на это посмотрит жена? Ну и сам ты со временем переменишься – то ли под влиянием жены, то ли просто станешь толстовцем, непротивленцем злу насилием. И будешь проклинать тот день, вернее, этот день, когда решил пролить злодейскую кровь: ведь процентщик тоже человек. Раскольников сломался, а уж мы, грешные…

– Какой Раскольников? – видно, до Достоевского Влад не добрался, а в школе учат, нет, не знаю. Я-то из чушка, пусть и с как бы полным средним образованием.

– Родион. Который с топором, – подсказал я.

– А что, обязательно топором?

– Можно маузером. Сам понимаешь, тут просто попугать мало. Твой шурин, конечно, испугается до самого этого, но, вернувшись, через неделю или через месяц продаст твой долг чёрному коллектору.

– И что, других вариантов нет?

– Я, конечно, могу привязать его к месту. Поломать ментальность и сделать пастухом в Карагаевке.

– Почему пастухом?

– Ну, кем-то вроде. Чтобы хлеб и кров отрабатывал. Но ломать ментальность – лучше ли казни?

Влад помолчал. Думал. Потом сказал:

– Он не один приехал. С поддержкой. Два типчика с ним. Нехорошие типчики. Из тех, что языки развязывают, а потом завязывают.

– И кому они собираются развязывать язык? Тебе? Мне?

– Я так думаю, ему. Шурину то есть. Ну и нам, если поддадимся.

– Такие крутые?

– По виду кровь для них, что водица.

– Из наших, что ли?

– Из параллельного класса.

– Ладно, параллельного, так параллельного. Пойдём, посмотрим, – и я при полном параде пошел встречать процентщика.

Теперь автомобиль был погрознее. Хаммер. Не из новых – где его взять, новый, – но в хорошем состоянии. Стекла тонированные. Не автомобиль, а инструмент психологической поддержки. Людям, приехавшим на такой машине, отказать невозможно. Ну, если танка за спиной нет.

Ворота открыты, но «Хаммер» внутрь не заехал. Стоял, закрывая выход. Для пущей грозности.

Я поманил пальцем, мол, выходи, шурин, поговорить нужно. Сопровождающих не манил, но вылезли все трое. Да, похоже, ходили в параллельный класс. Да, крови пролили немало, а уж в теломеханике так просто мастера. Я уже не предполагал, знал.

– Степан Степанович, нам поговорить нужно, – сказал я. – Заходите. А вы, ребятки, подождите тут.

Ребятки переглянулись, но на рожон не поперли. Зачем? Их час придёт.

Мы прошли в походный шатёр.

Сели.

Простота обстановки и неприхотливая мебель явно разочаровали Степана Степановича. Нужно же дать ему шанс образумиться.

– Итак… – начал он, и замолк.

– Да? – благосклонно сказал я.

– Влад сказал, что вы готовы заплатить его долг.

– Да? – благосклонности стало больше.

– Это в самом деле так?

– Какова сумма прописью?

– Девять миллионов сто сорок тысяч российских рублей, – не моргнув глазом, сказал Степан Степанович.

Влад привстал:

– Откуда столько?

– Сложные проценты. Завтра будет больше, – и, понимая, что от Влада таких денег не дождаться, Степан Степанович обратился ко мне:

– Вы будете платить?

– Нет, конечно. Но я могу их дать вам в долг.

– Мне?

– Ну конечно. Ваша сестра ведь тоже в должниках. Да и вы, насколько мне известно, выступили инициатором займов. Впрочем, я уговаривать не собираюсь. Не нужны деньги, так не нужны.

– А как же ваш друг?

Удивительно, но он и в самом деле считал меня идиотом. Обидно, да. Но и радостно. Это хорошо, когда тебя считают идиотом – при условии, конечно, что считают ошибочно.

– Но в долг я…

– Возьмете, будете работать в салоне, потихонечку долг вернете. У меня процент не грабительский. Не маленький, но не грабительский.

– А какой?

– Десять процентов. В год.

– А когда деньги?

– Как только оформим договор.

– Где будем оформлять?

– В Семилетовке. Там очень опытный и толковый нотариус. Ну, а залог я возьму здесь.

– Какой залог?

– Обыкновенный, душу.

Степан Степанович рассмеялся:

– Договор кровью подписывать, что ли?

– Договор у нотариуса. А здесь вы только должны сказать, что передаете мне душу до тех пор, пока не вернете двести тысяч долларов и набежавшие проценты.

– Шикарно, – но тут я достал из тумбочки обвязанные бечевкой пачки. Двадцать пачек по сто купюр. Стодолларовых.

– Пересчитать можно будет у того же нотариуса. Или, если захотите, в банке.

– В банке?

– Ну, вы же деньги куда-то должны будете перечислить? Откроете счет, тогда и посчитают. Впрочем, это ваше дело, – я положил деньги в сумочку, простенькую, пластиковую, из бюджетного магазина, и передал Владу.

– Едем, нет?

– Едем, – сказал Степан Степанович.

– Тогда извольте душу.

С усмешкой произнес процентщик формулу передачи души. Думает, что я идиот в квадрате.

– Мы с Владом поедем на своей машине. А вы уж на «Хаммере», как крутой человек. Приезжаем в Семилетовку, нотариус как раз успеет подготовить договор, я ему сейчас позвоню. Подписываем, я передаю вам деньги – и каждый идёт своим путём.

Паграсенко пошёл чуть не вприпрыжку. Мы посидели пять минут – на разговор с нотариусом требовалось время, пусть даже никакого разговора не было, – и пошли к «Нюше».

– Тут и в самом деле деньги? – кивнул на сумочку Влад.

– Двести тысяч долларов ровно.

– И ты их отдашь этим шакалам?

– Это теперь зависит от шакалов. Но да, отдам. Все равно ведь с возвратом, да еще с процентами.

Влад тоже посмотрел на меня, как на идиота.

– Убьют же они нас, Иван.

– Ага, а то я не знаю.

– Мне «Маузер» взять?

– Моего хватит. Для введения в заблуждение. Нам вообще стрелять не придется. Увидишь.

Влад по-прежнему сомневался, но в «Нюшу» сел. Где наша не пропадала! И там пропадала, и сям пропадала. Но не пропала покамест. Потому как не на случайность уповаем, а на расчёт и знание психологии. Ребята из параллельного класса тоже знают психологию. Но мы знаем, что они знают, что мы знаем.

«Хаммер» тронулся и покатил в сторону рощи. Мы, выждав полминуты, последовали за ним.

– В роще они нас и грохнут, – сказал Влад.

– Попытаются, – поправил я.

Вот мы и в роще. Ага, «Хаммер» стоит у развилки. Дорога узенькая, не объедешь. И шурин-процентщик стоит, переминаясь с ноги на ногу. Волнуется то есть.

– Идем, посмотрим, может, подтолкнуть нужно, – сказал я.

– Так ведь это…

– Ну и что?

Я вышел из «Нюши», пошел вперед. Влад – в шаге за мной.

– Что тут у вас стряслось?

– Да вот…

– Да вот решили, что приехали, – сказал выскочивший из «Хаммера» сопровождающий номер один (имен в голове вертелось несколько, да зачем мне знать? пусть будет номером первым).

– Ага. Кончилось ваше время, – сказал номер второй.

У обоих в руках пистолеты. Вполне современные «Глоки». Против «Маузера» – как велоцераптор против тирекса. Да моего тирекса еще из кобуры достать нужно. За это время пять пуль получу. И Влад столько же. Для верности.

– Место здесь неудобное, – сказал я Владу. – Тела потом в кусты тащить, подальше от дороги. Стоит ли трудиться, если можно своим ходом дойти – пока живые.

– Это ты верно заметил, – сказал сопровождающий номер один. – Так что давай, двигай потихоньку. И ты, – добавил он Владу.

И мы пошли. Сначала по дорожке, потом по тропинке. Сначала Влад, потом я, а за нами – сопровождающие.

Далеко мы не ушли. Сорок три шага. Нас собирались пристрелить на сорок пятом. Немножко не успели. Ругань, шипение, крик – но ни одного выстрела. Если налетает сотня пчел, кусая в лицо, преимущественно в глаза, что делает человек? Жмурится и инстинктивно отмахивается от насекомых. Пытается прикрыть лицо курткой, но пистолет из руки не выпускает, это заложено намертво – не выпускать оружия в подобной ситуации. Одной рукой же курточку быстро не снимешь. Быстрее умрёшь – от яда. Не пчелиного, хотя местные пчёлы тот еще подарок – дикие, лесные. Но вот змеи, вывезенные графом Карагаевым из Южной Америки, те ядовиты безусловно. Хватает одного укуса. А если змей дюжина, как заказывали…

Как я и обещал, обошлось без выстрелов.

– И что делать? – спросил Влад, показывая на пухнущие трупы.

– Ничего. Лес сам справится, без нас.

И мы, обойдя сторонкой мертвецов, пошли назад. Крадучись.

У «Хаммера» по-прежнему стоял процентщик. Но уже с сумочкой, что я оставлял в «Нюше».

Мы вышли внезапно, в пяти шагах от цели. Кусты же.

– А… А где… – он хотел спросить, но понимал, что спрашивать не о чем. Вопрос снят.

Влад не ответил. Я тоже. Человек без души, что с таким разговаривать.

– Что с этим делать будем? – спросил меня Влад.

– Твой шурин, не мой.

– Потому я и не могу решать. Конфликт интересов, – умно выразился Влад. Книгочей, понимаешь.

– То есть решать мне?

– Ты у нас старший по званию.

– Как старший по званию, отпускаю его на все четыре стороны.

– Отпускаешь?

– Должен же кто-то этот гроб увести – я показал на «Хаммер».

– А не привезет он новых казачков?

– Не привезёт.

– Почему?

– Казачки его, конечно, расспросят по всем правилам теломеханики, а потом избавятся раз и навсегда. Потому он не назад поедет, а вбок. Куда глаза глядят. Спасать своё тело – душа-то у меня осталась. В общем, его проблема.

Пора домой.

Мы все-таки сумели развернуться – заехали в развилку, потом задним ходом вывернулись мордой к усадьбе, и поскакали. То есть поехали. А шурин-процентщик так и остался на дороге, прижимая к груди сумочку с долларами.

– Денег не жалко?

– Да вернет он деньги, вернет. С процентами, как я и говорил. Если, конечно, будет жив. Но он постарается выжить.

– Он постарается, – подтвердил Влад. – А что с женой?

Я заметил, что Влад жену по имени предпочитал не называть. Жена и жена.

– Уехала куда-то.

– Куда?

– Не знаю.

– А что уехала, откуда знаешь?

– Мои юристы наняли в твоем городе частного сыщика, тот поспрашивал. Уехала, а куда – никто не знает. Государственных границ не пересекала.

– Мать, верно, знает.

– Мать тоже уехала.

– Это что ж, всё бросили и уехали?

– Ну почему бросили? Ты забываешь, что салон они сами себе и забрали за долги. Продали, а выручка-то у них. Не говоря уже о других операциях. Так что не с пустыми руками уехали. И да, твоя жена же знает, где ты. Как и твой шурин. Не волнуйся, понадобишься, письмо напишут или телеграмму отобьют. Или по интернету свяжутся. У тебя ведь есть почтовый ящик?

– Был. Еще во время салона.

– Вот и загляни.

Влад закрыл ворота, я поставил «Нюшу» в гараж, поднялся в мезонин и взял томик сочинений умного человека.

Базис надстройку определяет, ага. И какой же у нас базис?

Кругом шла повседневная работа. Сельская жизнь, она такая – работа из-за каждого куста выпрыгнуть готова.

Ну, я тоже поработал. Двух человек оставил в лесу. Ну да, не своими руками, ни один прокурор не придерется, но я-то знал. И это знание меня ничуть не тяготило. Смерть двух профессиональных убийц и сама по себе дело профессиональное, но в данном случае жертвой-то наметили меня. Ошиблись. Профессиональный риск.

Собственно, и я, и Влад тоже в определенном смысле профессиональные убийцы. Были таковыми. На службе родины. С большой буквы, Родины, вот так. Как и ребята из параллельного класса.

Нашла коса на камень. Не то, чтобы мы были лучше (хотя и это тоже), просто дело было на моей земле. В моем лесу. И да, нужно будет заняться лесоразведением. Купить пару сотен саженцев – дуб, бук, сосна, а лучше справиться у специалиста. Купить и посадить вдоль опушки. Метрах в пяти – шести создать шеренгу.

Этим я и озадачил Войковича. Владимир Васильевич сказал, что да, что у них в Кунгуевке регулярно проводят неделю леса. В октябре. Обыкновенно по одному саженцу на жителя. Тут главное не спешить, соблюдать меру.4

Вот и славно, сказал я. А о какой мере идет речь?

– Здесь принято при посадке поливать саженец кровью. Своей, – огорошил меня Войкович.

– И много крови?

– Стопарек. Сто граммов. Чисто символически. Воду, конечно, тоже льём.

– Ага, сдерживающий фактор. В таком случае, все сажают по одному деревцу, я – четыре. А кто кровь-то пускает?

– Есть у нас в деревне цирюльник, большой дока в этом деле.

– Тогда я спокоен, – и попросил прислать кого-нибудь с кувшином томатного сока.

Очень успокаивает.

И способствует кроветворению.

27

Сок принес сам Войкович. На подносе полулитровый кувшинчик сока, серебряная солонка с мелкой морской солью, серебряная же ложечка и граненый толстостенный стакан.

– Значит, по одному саженцу на одного человека?

– Точно так, Иван Петрович.

– И сколько же получается в итоге?

Войкович посмотрел на меня, как на второклассника, неделю бившегося над простенькой задачей, но всё же решившей её.

– Ровным числом двести пятьдесят шесть. Не больше, не меньше.

– То есть жителей в Кунгуевке двести пятьдесят шесть?

– Нет. Жителей до полутысячи набегает. Но во-первых, дети до четырнадцати лет отпадают.

– Ага. Кровь, понятно…

– И кровь тоже. Во-вторых, есть пришлые, пусть немного. Человек должен прожить в Кунгуевке, себя показать. Обычно лет пять, шесть, хотя некоторым и года хватает.

– Ударники труда, передовики производства?

– В определенном смысле.

– А старшее поколение?

– Это как коньяк: чем старше, тем лучше.

– То есть двести пятьдесят шесть человек… – я не докончил фразу.

– Каждый из которых стоит дюжины, да ещё поискать ту дюжину, – и Войкович оставил меня наедине с томатным соком. И книгой.

Двести пятьдесят шесть человек. А смог бы ты, Иван Петрович, батальоном командовать? Да смог бы. Если есть штаб, ротные, взводные и так далее. А полком? И полком бы мог. А дивизией? Тут малость подучиться нужно, курсы «Выстрел», месяца на четыре, на пять. Как у Жукова. Ну, и попрактиковаться. А в мировом масштабе? Как у тебя, Иван Петрович, с языками?

Да, нужен язык.

Я посидел час, посидел два. Книга умная, я – не очень. Но я прочитал несколько страниц. А потом думал, как соотнести прочитанное с днем сегодняшним.

Многое изменилось. И не техника, что техника. Вот смотрим «Убийство в «Восточном Экспрессе» (во флигеле смотрели как раз этот фильм, звук приглушен, но мне слышен – ушами слушающих). Ну, а если бы экспресс тащил не паровоз, а тепловоз – многое ли изменилось бы? Если бы это вообще был рейс Земля – Марс на лайнере «Победа» с прегартамонными двигателями (расчетное время полёта шесть с половиной суток)?

Позиция простая. Мерзавец-детоубийца с одной стороны, дюжина дееспособных граждан с другой. И граждане, как им положено, решают вопрос сами: быть или не быть среди них детоубийце. Решили – не быть. Сказано – сделано. Это тогда, в эпоху паровозов. Сегодня избиратели посчитали бы убийцу жертвой плохого воспитания, посадили бы в комфортную камеру, кормили, поили и развлекали бы лет десять или пятнадцать, а если хорошо попросят – годика два, и потом бы вернули обществу. Помнится, в Норвегии таков обычай. Или в Швеции. В общем, где-то в стране победившей демократии.

А в третьем случае сам убийца бы решал кому жить, как жить и сколько жить. А после смерти – все умирают, даже убийцы, – подданные бы рыдали и с тоской вспоминали о строгом, но справедливом отце нации.

Так что если ты в купе берешь билет, проверяй, с какой душою твой сосед – гражданина, избирателя или подданного.

Но если не поезд и не космический корабль, а просто село Кунгуевка, оно ж Карагаевка?

Мои глубокие раздумья (о том же я думал семь лет назад, перед подписанием армейского контракта, и продвинулся недалеко) прервал топот ног. Паша прибежал. Прискакал. На скутере. Нет, по ступенькам – ногами.

– Это… Того… Захватчики приехали, – сказал он.

– Много? – спросил я.

– Два автобуса и легковушка. В легковушке трое, офицер, водитель и ряженый под барина. В автобусах по пятнадцать бойцов в каждом. Ну, и водители.

– Бойцов какой армии? НАТО осмелело, исламисты, саламандры?

– Частная армия. Из Москвы. Ну, не армия, взвод получается. Вооружены «ксюхами».

– Получается…

Честно говоря, не к сроку. Я ждал их позже. Через пару месяцев хотя бы, а лучше весной. В силу бы вошел, осмотрелся, пресёк в зародыше. Ан нет. Не сложилось. Очень хочется кому-то прибрать поместье, пока можно. Но можно ли? С губернатором неразбериха, сам подстрекнул, вот и нарушился баланс сил в одной отдельно взятой губернии.

Хотя… Хотя, может, и не нарушился.

– Наши их там, в Карагаевке остановили. А меня послали сюда. Если что, мы их в Карагаевке и положим, но, может, у вас другие планы, сказал комбат.

– Кто сказал?

– Фома Михайлович, староста. А в военное время комбат. Но Фома Михайлович комбат, а вы вроде главнокомандующего. Решать вам.

Военное время, надо же. А по телевизору скажут – спор хозяйствующих субъектов. Или рейдерство.

Или просто фейерверки и злобная клевета.

– С лопатами и вилами… – пробормотал я.

– Ну почему. У каждого настоящего карагаевца есть чем защитить родную землю.

– Да? – полюбопытствовал я.

– А как же. Вам дядя не сказал?

– Не успел.

– Автоматы есть, ППШ, винтовки Мосина, карабины Симонова, даже несколько пулемётов. Калашникова, – сказал он, как бы извиняясь.

– И хорошо стреляете?

– На своей-то земле? Шутите.

– Шучу, шучу.

Выходит, не я один способен на чудеса меткости. Это первое. И оружие, что лежит в подвалах – не для Кунгуевки, это второе. Будет ли компот?

Будет. Целый взвод компота дожидается. Пора, а то у компота есть свойство внезапно кончаться. И что я буду делать с тридцатью телами? Положим, справиться не трудно, но пропажа взвода пусть даже частной армии незамеченной не останется. То есть население знать ничего не будет, оно, население, быть может и слыхом не слыхивало о частных армиях. Заводы частные, это да, банки, озёра, острова, но армии пока непривычны. Но они есть, и нужно привыкать.

Обо всем этом я думал, покуда шел к «Нюше». Паша скакал рядом. Именно скакал. От нетерпения. Может, в бой рвался, может, отлить. Случается со всеми, даже самыми отважными.

У «Нюши» меня ждала Эва. В мексиканском прикиде на киношный манер. Чёрный костюм, черная шляпа, сапожки с золочеными шпорами и много-много золотого шитья, заклёпок, шнурочков и цепочек. Любой всадник тут же потеряет голову. Пеший тоже. Пока не посмотрит в глаза. А посмотрит – и душу потеряет. Правду писали сочинители бульварных романов: «В глазах её он увидел непроглядную бездну». Всё правда. Бездна. Потому в глаза я старался не заглядывать. Да и сама Эва большую часть дня и ночи носила большие зеркальные очки. Ночью – чтобы не виден был вишнёвый огонь ада, или как там называется место, откуда она явилась.

Духи являются, твердили в учебке. Да. И демоны.

Но сегодня она была без очков. Кукольное личико. Я как-то забрел (вернее, Ольга затащила, повысить культурный уровень) на выставку кукол династии Минь. Или Цинь, или еще какой-то династии. Китайской. Или даже японской. И видел кукол. Лица – без возраста. Год, век, тысячелетие, вечность.

– Нет, нет и нет! – сказала Эва. – Для торжественного выезда этот автомобиль не годится. Совершенно.

– А у меня торжественный выезд?

– Разумеется.

– Но другой автомобиль ещё неказистее. Старенькая шестерка. Или вы, госпожа Эва, фея, и превратите её во что-то прекрасное?

– Зачем же силы тратить, если уже всё есть?

Она подошла к стене гаража. Ага, потайные ворота. Да что толку, если за стеной ничего, кроме вида на окрестности?

Оказалось – есть за стеной место.

– Гараж – айдар-толбас, только крупный,– объяснила Эва. – Он неподвластен – почти – времени.

И в самом деле, открылся бокс, а в нем – большой открытый автомобиль.

– Мерседес-Бенц семьсот семьдесят. Трофейный. В отличном состоянии.

Автомобиль выглядел шикарно. Как раз для последней поездки.

– Нет, нет и нет, – опять сказала Эва, когда я попытался сесть за руль. – Шофёр здесь я.

– Э… А вы когда-нибудь…

– Конечно. Кто, по-вашему, настоял на покупке автомобиля? Ладно, признаюсь, это копия. Сделана в Навьгородских мастерских. Но от этого автомобиль хуже не стал, напротив, – но распространяться о достоинствах сочла лишним. Сам увижу. Если пойму.

– Нет, нет и нет, – сказала она в третий раз, когда я попробовал сесть на переднее место. – Господин ездит только на заднем сидении.

Я покорился, поскольку да, на заднем удобнее. Для господ.

Сидение было шикарное. Не очень мягкое, не очень жесткое. Выделанная кожа неизвестного мне зверя пахла приятно.

Двигатель завёлся сразу. Тихо. Очень тихо. То ли от рождения молчалив, то ли навьгородцы поработали.

Эва плавно тронула с места. Действительно, стакан воды с мениском – и тот не расплескать, если руки не дрожат.

Мы выехали из гаража и поехали, украшая собой усадьбу. Автомобиль и Эва. Из меня украшение было так себе: джинсовый прикид, привет восьмидесятых. Или семидесятых. В него я переоделся после встречи с процентщиками. Что за день. С утра процентщики, теперь вообще…

Я лучше подумаю о костюме. Вот если бы у меня была парадная форма гусарского полковника, тогда бы я соответствовал. Лучше даже генерала. А что, в наполеоновские времена генералами становились рано. В молодости. Правда, и в сержантах порой ходили всю жизнь.

Вид из автомобиля – как на броне. Далеко. И я виден далеко. Заднее сидение было чуть выше переднего, чувствовалось, что не так давно в моде были кабриолеты в одну натуральную лошадиную силу.

Как нарочно, нет, скорее всего нарочно, вдоль дороги к воротам выстроились все, работавшие в доме и поместье. Сначала, конечно, Войкович, затем Анна Егоровна, Людмила Сергеевна, и, наконец, полярники, Санин и Горбовский. Смотрели они на наш проезд серьёзно, оценивающе. Как судьи на прокат спортивных пар фигурного катания.

Паша тарахтел впереди, на почетный эскорт он явно не тянул и понимал это. Скорее, рыба-лоцман.

– А где Влад? – спросил я, не повышая голоса. Шума от мотора было не больше, чем от спокойной лошади. Ну, и ехали мы от силы восемь километров в час, аллюр один крест.

– Спит, я думаю.

– Спит?

– Он, после того, как проводил родственничка, вернее, после того, как вы проводили родственничка и сопровождающих, нарезался, как последний сапожник. Под икру. Ложку икры, рюмку водки. Прилюдно, на террасе. А потом удалился. Граммов пятьсот в одно лицо, так мне сказала Людмила Сергеевна.

– Икры пятьсот граммов?

– Если бы.

Мы проехали ворота. Открытые, конечно. Никакого волшебства. Волшебством был сам автомобиль. Ехал плавно, хоть чай пей, хоть письма пиши, «во первых строках сообщаю вам, любезный друг, что день сегодня выдался особенно хлопотливый, что, впрочем, и составляет суть моего бытия последнюю неделю или около того…»

А можно приветствовать толпы народа, ласково улыбаясь и делая неопределенные жесты правой рукой, как это любили сначала европейские, а потом латиноамериканские и африканские правители. И ведь знали и о сараевской истории, и о выстрелах в Далласе, а ведь что-то тянуло – и народ посмотреть, и себя показать. Сейчас себя и народ всё больше доверяют телевизору, чай, не выстрелит телевизор-то, надеются.

Зря. Телевизор, конечно, не снайпер. Пулемётчик.

Мы въехали в лес. Небо чуть нахмурилось, но и только. В дождь с открытым верхом не разгонишься. В мороз тоже. Но сейчас лето, пусть и последняя неделя. Мухи и комары не докучают, ветерок развевает локоны… У меня, правда, локонов нет. У меня прическа армейская, сержантская. Зато у Эвы волосы из-под широкополой шляпы вьются за двоих. Живут самостоятельно.

У развилки скорость, и без того невысокая, снизилась до пешеходной. Эва посмотрела на меня в зеркало – не будет ли каких указаний.

Не будет. Едем дальше.

Ветви едва не задевали меня, но всё же не задевали. Передавали ватты энергии – или в чём её, ментальную энергию, считают? – и довольно. Это хорошо. Энергия мне понадобится. Скоро я без ментальной энергии одеться-раздеться не смогу. Почему без штанов, спрашиваете? А что такое – штаны? И только глоток свежей крови прогонит старикашку Альцгеймера на пару дней.

Но это будет потом. Не скоро. Если сегодняшний день переживу.

Выехали из леса. Мороза не было, но солнце скрылось окончательно. Тучи, похоже, не дождевые. Если не просить дождя.

У въезда в село толпились люди. Нет, неправильно. Не толпились, а стояли в шеренгу, перегораживая дорогу на поместье. Среди них был и Пашка, адъютантом его превосходительства старосты села.

Напротив – тридцать, как и сказал Пашка, наёмников. Но наёмников подешевле, второго сорта. Ну, броники, ну, автоматы, камуфляж, берцы – издали внушает. А поближе – не очень. Не в амуниции дело, и не в оружии. В лицах. Ну да, на голове шлем, но без забрала. Видно, никого в этой глуши не боятся. Да и легче – без забрала-то. И пить забрало мешает, нужно поднимать. А что пить служивые не дураки, я чуял отсюда, с двадцати метров. Чуйка у меня работает, особенно после леса, но дело не в чуйке – уж больно набрались ребята. Частная армия, это бывает. Числом поболе, ценою подешевле. И пьют такую дрянь… Хорошая водка не пахнет, это я как официант говорю.

Лица красные, распаренные и – растерянные. Они что? Они толпу привыкли одним видом разгонять. Пинками. Очередью в воздух. Очередью в толпу.

Но против них стояла не толпа. Народ. И народ вооруженный. Чем народ отличается от населения? Народ от населения отличается не национальностью и не вероисповеданием. Народ – это историческая общность людей. То есть, во-первых, общность, а во вторых – историческая. Внутри села нравы всякие, но в случае беды мир поможет. И против другого села – стена, своих не выдаём, за своих крепко бьём. Так деды жили, так мы живем, и детям наказываем. А население – просто люди с бору по сосенке, и добро бы каждый сам за себя, нет, они и за себя-то постоять не могут, все больше письма в Кремль шлют, мол, спасите, помогите, дорожки от снега не чистят и в поликлинике глазного врача нет.

Все это я подумал за мгновение. Даже быстрее. У нас в части служил шахматист. Даже не гроссмейстер, а кандидат в мастера. Сидит отделение в минуты отдыха, решает задачку на мат в три хода, и так не выходит, и сяк не выходит, а он подойдёт, глянет и сразу шлёп, шлёп – и мат. Талант, говорили мы. Способности и тренировка, отвечал он.

Но это – рассуждение про народ и шахматы – мелькнуло и пропало. Осталось – вооруженный народ. И в самом деле, как напугаешь людей, если перед взводом – тоже человек тридцать (тридцать шесть, подсказал талант-способность-тренировка) и каждый держит в руках самозарядный карабин Симонова со штыком в боевом положении. Тут не людей, тут сам напугаешься. Потому что на крыше трех домов – три пулеметчика, и перекрывают площадь перед магазином (а дело было как раз перед магазином) на раз. Чуть позади частноармейцев стояли два автобуса, неказистые «Пазики» – ну, это понятно, не поп-звёзды, пятнадцать человек на борт – перебьются. Сидения в «Пазиках» узенькие, на полтора землекопа, да броню куда-то положить нужно, в броне двести вёрст ехать не сладко – это если они из Черноземска выехали. Вот и смягчали неудобства сивухой, которую, поди, купили в придорожном магазинчике.

Чем только не торгуют в придорожных магазинчиках…

Рядом с автобусами – «ЛэндКрузер». Понятно, для командного состава. Кондиционер, затемненные окна, и пьют коньяк, хотя тоже с Малой Арнаутской. Это предположение.

Эва посигналила – грушей. Верно, была и обычная сирена, но грушей получилось мило – негромко, доверительно, как в добрые времена, когда шофёр был другом пешехода. При царе Горохе, ага.

И я заметил, как три змейки, маленькие, сантиметров по двадцать, не больше, как червяки-выползни, скользнули с шофёрского места на землю и шустро поползли в сторону «ЛэндКрузера». Прозрачные, не знаешь – не увидишь. Или у меня глаз-алмаз?

Шеренга расступилась, и мы оказались на передовой. Выдвигаться далеко не стали. На три четверти корпуса. Вот мы, вот противник.

Обе стороны держали оружие свободно, случайная пуля улетит в небо. Но направить его друг в друга – дело секундное. Расстояние между противниками десять метров. Промахнуться мудрено. Особенно если не хочешь промахиваться.

С частноармейцами ясно – они обижены. С ними так не договаривались. Меня больше интересовали карагаевцы. Никаких броников, никакой формы. Все одеты просто, по-деревенски. В основном пенсионеры. Но несколько мужиков лет сорока. И Пашка, само собой.

Все глядят сурово.

– Эй, вояки. Старшего ко мне – сказал я негромко. Но кому следует – услышали.

– Полковник в автомобиле – сказал мне лейтенант. Знаков различия ни у кого не было, но по виду – лейтенант лейтенантом. Для экономии.

– Зови своего полковника, – сказал я снисходительно. – Хотя погоди. Какой приказ получил?

– Никакого. Просто полковника попросили оказать содействие. Неофициально, – врать лейтенанту не хотелось, говорить правду стыдно. Ну, если стыдно, тогда не всё пропало.

– А скажи-ка мне, лейтенант, как солдат солдату: вам сильно задолжали?

– Не то слово, – лейтенант то ли рассчитывал на мою щедрость, то ли всё ему надоело, то ли вид штыков протрезвил.

– Поди, пообещали выплатить, если вы сюда наведаетесь?

– Они всегда обещают.

– То есть за обещание и палёную водку вы едете невесть куда, невесть зачем и готовы полечь в землю?

– Про полечь в землю речи не было. Просто унять хулиганов, если такие вдруг возникнут.

– То есть разведку не провели, данных не собрали, попёрли дуриком.

– Наше дело телячье… – совсем уже развезло лейтенанта. Не умеет молодежь пить. Ну, и страшно просто. Хочется домой вернуться.

Вернётся, а толку?

– Ну, беги к полковнику.

Лейтенант побежал. Быстро побежал, будто от скорости зависела его жизнь.

Он был прав.

Подбежав к «Лэндкрузеру», он открыл заднюю дверцу. Да, полковники знают, как ездить. В отличие от сержантов.

Разговор был недолгий. Полковник вылез, стал обеими ногами на землю. Видно, она, земля, показалась ему непрочной, и полковник стал на четвереньки. И так, на четвереньках, и побежал ко мне. За ним, едва поспевая, шел лейтенант.

– Развлекаемся? – спросил я Эву тихонько.

– Шалим, но не без пользы, – ответила она.

Полковник остановился у заднего колеса. Ополченцы дали ему место, но, одновременно, навели на него карабины. Ну как достанет пистолет и выстрелит. Да вот хотя бы в меня.

Нет, не выстрелит. Едва заметная змейка обвилась вокруг шеи полковника, засунув головку в ухо. Где остальные змейки, я не знал и знать не хотел.

Встав на колени, полковник сказал:

– Простите бестолкового дурака, заставьте всю жизнь каяться и быть примером для других… – говорил он через силу, повторяя сказанное кем-то. Или чем-то.

Я поискал Пашу.

– Не в службу, а в дружбу, принеси, пожалуйста, из магазина водки. Сколько их тут, тридцать человек? Три литра, значит, шесть бутылок. Да, и пусть водка будет самой лучшей, что есть.

Паше водку не доверили. Молод ещё. Принесла сама продавщица. Шесть бутылок. И один стакан.

– Стаканов как-то нет, стеклянных. Один по случаю. Есть беленькие, пластиковые, но из них водку пить – позор один, – сказала она мне безо всякой робости.

– Почем водочка? – спросил я.

– По четыреста девяносто шесть – тут она запнулась. – Специально для заезжих.

Я дал ей три тысячи. – А стакан вернём, непременно вернём.

– Да уж надеюсь, – сказала она и пошла в магазин.

– Солоха, – не шевеля губами, сказала Эва.

Я не сразу понял. Дня через три.

– Ты, полковник, не меня обидел. И вообще не карагаевцев. Нас обидеть трудно. Ты своих людей обидел. Обманул, под штыки подставил – и из-за чего?

– Каюсь! Мне намекнули, помоги хорошему человеку, там и делать-то ничего не нужно. Прийти, показаться и уйти. А я, старый дурак, и поверил.

Вряд ли полковник был дураком, и уж точно не старым. Лет сорок. Тридцать восемь, подсказал гений местности. Просто в роль вошёл.

– А хороший человек…

– В машине сидит, за портфель двумя руками держится

– Тогда ладно. Тогда пусть.

Я открыл водку для заезжих с чудным названием, которое тут же забыл. Посмотрел на стакан. И не из таких пили. Зато граненый, классика.

Налил сто граммов.

– За здравие всех! – и выпил.

Положим, палёнка. Но из местного спирта, полученного из местной картошки ректификационным методом. А бутылку, поди, умельцы-навьгородцы изобразили. Ладно, для заезжих, значит, для заезжих.

Я сосредоточился. И чтобы не опьянеть, и вообще. Налил стакан, дал полковнику.

– Делай как я, – сказал.

Тот и сделал. Сказал «за здравие всех» и выпил. Потом уже наливал он – стоя на коленях это было даже удобно: стакан на земле, бутылки на земле. Ловкость рук свидетельствовала о практике. Двоим только пришлось остаться без водки. Водителям. Ничего, для них персональная четвертинка, что дала мне Эва. Сучок.

– Ну, господа военные, пора и честь знать. Только автоматы я вам не оставлю. Кладите вот сюда. Не бойтесь, не испачкаются.

Осоловевший полковник только кивал, подтверждая мои слова. Ну, раз сам полковник велит…

Через десять минут частноармейцы уехали. Ну и хорошо.

– И что дальше? – спросил меня Фома Михайлович.

– Ничего. Пошёл процесс. Забудут всё то, что мечтают забыть. За последний год. Включая сегодняшнее. Обширные провалы в памяти.

– Дурачками не станут?

– Дурачков и без них хватает. Но в армии им больше не служить – ни в частной, ни в казённой.

– А с этими что делать? – староста показал на ЛэндКрузер.

– Сейчас и посмотрим. Да, автоматы…

– Почистим, смажем, законсервируем на ответственное хранение. Оприходуем.

Я не стал спрашивать, много ли оружия уже приходилось оприходовать. Просто покинул диктаторское место. Дверца открылась легко и тихо.

Прошёл по земле. Ополченцы большей частью разошлись и занялись своими делами. Попрятали оружие и стали кто в огороде возиться, кто щи варить, а кто готовить автоматы на ответственное хранение. Простая сельская жизнь. Благорастворение воздухов. Сивуху сдуло, а порохом не пахло вовсе. Пока.

Эва тоже вышла из сияющего автомобиля: солнце временами проглядывало в разрывы туч, грея оставшихся на крыше пулемётчиков. Стерегут «ЛэндКрузер».

Я подошел, постучал по боковому стеклу.

– Так и будем сидеть до морковкиного заговения?

– Тебе это с рук не сойдет! Не знаешь, падла, с кем связался! Да я тебя зарою навсегда! – и далее совсем непечатно. Это он на мушке трёх пулемётов. То ли храбрый очень, то ли не видит этих пулеметов. Из закрытой машины и обзор закрытый.

– Или и в самом деле зарыть? Есть здесь подходящая яма? – спросил я старосту.

– Сделаем, – сказал Фома Михайлович. – А сверху терновник посадим.

Дверь открылась, и выскочил распаренный депутат. Никакой шерлокхолмщины, просто я увидел значок на пиджаке.

– Да! Я депутат! Лицо нетрико… неприто… – он собрался и выговорил: – не-при-ко-сно-вен-ное!

– Это хорошо. Да вы не волнуйтесь за лицо. Просто расскажите, как дошли до жизни такой: целый депутат вдруг оказался в деревеньке… вы от какого, кстати, округа?

Депутат назвал. Крайний Север. Очень крайний.

– Оказался так далеко от своего округа? Пять тысяч километров – не шутка.

– Вы ответите за самоуправство, разбой и неподчинение власти! – автомобиль для него, похоже, был вроде посольства и в нем он чувствовал себя на своей территории. А вне него – уже не то. Уже на «вы» и грозит законом.

– Как получится, мой депутат, как получится. И всё же, каким ветром?

– Вы самочинно захватили не принадлежащее вам владение – землю, постройки и всё остальное.

– По завещанию. У меня есть судебное решение.

– У меня есть судебное решение, отменяющее ваше судебное решение! – депутат раскрыл портфель и протянул мне несколько листков. – Учтите, это копии.

– Учёл, – листков я не коснулся. – А зачем же самим ехать-то? Прислали бы юристов.

– Я сам юрист!

– И наследник?

– И законный наследник!

– Вот и отлично, – я коснулся его руки.

– Представляете группу «Неронито»? – спросил я.

– Откуда ты… вы…

– Оттуда. Значит, они вас послали? И для верности дали взвод солдат?

– Если вы знаете, то знаете тоже, что против нас вы ничего сделать не сможете. Разве что убежать.

– Ну да. А то вы пришлете роту, затем батальон, а потом и дивизию, – и, поясняя старосте:

– Они хотят в имении детский дом устроить. Бордель для своих. Неронитов.

– Это депутатов, что ли?

– Нерониты – важные люди, которые от забот хотят отдохнуть на природе, и чтобы никто ничего. Не только депутаты.

– А почему нерониты?

– Кто-то придумал. Для конспирации, или просто решил, что будет свежо и оригинально.

– Вот ведь есть на свете… – староста не окончил, просто сплюнул.

– Ну ведь не все важные люди в неронитах ходят, а только некоторые. С которыми мы боремся и будем бороться, – подмигнул я старосте.

Размигался.

– А что водитель? – спросил я.

– А водитель ничего. Живой, – ответила Эва. – Хотя он тоже из них. Неронитов. Технический работник. Привести, отвезти, закопать, даже выкопать – у неронитов странные вкусы.

– Эй, неронит, откликнись!

В ответ – чёрная брань. Ну, извозчикам как бы и положено браниться, как извозчикам.

– Значит, так. Поедешь за нами. Держи дистанцию, не догоняй и не отставай. Дольше проживешь. Это я тебе, как шофёр шофёру говорю.

А я указал депутату его место – на заднем сидении «ЛэндКрузера». Потом спросил Пашку:

– Ты автомобиль водить умеешь?

– Кто не умеет? – ответил на вопрос вопросом Паша.

– А права у тебя есть?

– У кого они есть?

– Ну, ладно. Садись. Нет, не за руль. Сюда, – я сел на свое место и показал рядом с собой. – Поехали.

– Может, не нужно мальца брать? – спросил староста.

– Нужно. Да ничего особенного. Просто отгонит машину назад. А вы уж оприходуйте сами.

– Бывают и у нас покупатели… – понимающе сказал староста.

– Можно и так, – согласился я.

И мы поехали. В поместье. Через рощу.

Теперь ехали с ветерком. Желание поскорее покончить с процедурой. А процедура не из простых. Дед Захар перед смертью дал манускрипт, а мне выполняй. Назвался груздем – быть тебе солёным.

И, конечно, наша остановка – у развилки.

Я спустился на траву. Эва тоже надумала покинуть автомобиль, но я сказал, что это – дело личное, пусть едет в поместье, а я как-нибудь ножками. И да, чтобы она не забыла змеек с водителя убрать. Свое дело змейки сделали.

– Справитесь? Их всё-таки двое.

– Не зайцы, не убегут.

Из «ЛэндкКузера вышли водитель и депутат. Кто у них главный?

Я достал маузер из кобуры.

– Ну, господа претенденты на наследство, сейчас узнаем, кому выпал куш, а кто погулять вышел.

Ни депутат, ни водитель не протестовали. Слышали зов. Глас. И Глас этот пересиливал и страх, и злость, да всё, что угодно пересиливал. Я не выдумывал, потому что сам его слышал. С первого дня слышал. Но крепился. Надеюсь, и сейчас справлюсь. Постараюсь. Уже стараюсь. Изо все сил стараюсь.

– Ты, Паша, отгони машину назад, в село. Фома Михайлович решит, куда её с пользой пристроить.

Паша забрался в «ЛэндКрузер» и, хоть и не сразу, нашел правильную дорогу. Уехала и Эва.

– Тронулись, господа нерониты. Здесь недалеко.

Наша дорожка стала тропинкой, потом – диким лесом. Ни змей, ни пчёл, лишь волки стелились где-то с краю. Или видимость одна, мошки в глазах. Сердце молотит, хотя идём небыстро. Вперед вышел водитель, за ним депутат, я последний, хотя дорогу знаю только я.

Знаю ли?

Через пятнадцать минут вышли на поляну. Валун, алтарь, жертвенник, инопланетный гость, называй как угодно, был на прежнем месте. Ещё бы. Тысячелетия простоял, куда ж ему деться?

– И что дальше? Убьёшь? – спросил депутат.

– Что у вас, сонаследничек, всё убьешь да убьешь, будто других способов уладить дело нет.

– Пистолет у тебя, – резонно ответил депутат.

– Пистолет и у водителя есть – ответил я.

– Ему положено, он меня охраняет.

– Странно он охраняет.

– А чего охранять, если ты, глупышка, сам ведёшь куда нужно? – водитель, казалось, был доволен донельзя.

Опершись о валун, он легко заскочил на него.

– Давай уж руку, – сказал он депутату. – Будешь меня развлекать.

Теперь они вдвоём стояли на валуне. Стояли и ждали.

Ждал и я. Меня тянуло присоединиться к ним, но я терпел. Сейчас станет легче. А не станет – есть маузер.

Я мог и ошибаться. Неверно прочитал манускрипт. Или подумал, что прочитал, помстилось. Но нет – откуда тогда Глас? Манит, обещает, чарует. Ладно, я простак, но депутат – он ведь и выгоду, и опасность чует лучше всякой ищейки. И вот стоит, расплывшись в улыбке, совершенно не боясь, что я его пристрелю.

А я и не собирался. Первый патрон – в себя, вот о чем я думал.

И когда Глас, казалось, победил, – началось.

Медленно, по сантиметру, депутат и водитель стали погружаться в валун. Будто не твердейший камень это, а трясина. Лица не выражали ничего, кроме счастья.

Вот уже по щиколотку, ещё и ещё – и вместе с этим Глас стал тише. Похоже, доволен.

Когда они погрузились по колено, я спрятал маузер. Стреляться не придётся.

Процесс погружения ускорился. К валуну пришёл аппетит.

Но никакого беспокойства на лицах, напротив – уверенность в светлом будущем.

И напоследок водитель сказал:

– Потом посчитаемся. Жди…

Стало тихо. В голове. На поляне было тихо и до этого.

Я подошел ближе, уже не боясь, что и меня затянет внутрь. Процесс завершен, да и не подхожу я по анкете.

Посмотрел. Никаких изменений с прошлым разом, никаких пугающих эффектов: руны не наполнились кровью, чёрная птица не пролетела над поляной, заяц не перебежал дорогу.

Я осознал, что иду прочь, уже по полю, к поместью. К добру ли, к худу, а дело сделано.

28

Жизнь в поместье текла своим чередом, моя – своим. Никто не стал расспрашивать меня о том, что случилось в лесу, только Людмила Сергеевна подала на подносе «железнодорожную» рюмку какой-то настойки, в которой, кажется, и спирта совсем-то и не было. Горечь и горечь. Упала трава полынь – и прямо в рюмку.

Но я приободрился, как после кружки крепкого кофе. Деловито обошёл поместье. Полярники готовились красить гараж, спросили насчет колера. Дал совет. Войкович сказал, что нужно нанять людей на уборочные работы – картофель, виноград, зерновые (где-то арендуется десять гектаров, на которых растёт какая-то особенная пшеница), и тому подобное. Дал согласие. Анна Егоровна сказала, что нужно бы купить племенного бычка, улучшить породу и в хозяйстве, и в деревне, тем более, что в Карагаевку возвращается после стажировки в Америке молодой животновод из местных. Я благословил.

Влад, с виду совсем не пьяный, разве чуть пригубивший, сидел на террасе и читал книгу. «Развитие капитализма в России». Сказал, что полярник считает, что в сентябре гемоглобин дойдет до сотни или даже выше, и он, Влад, хотел бы пожить здесь ещё месяц или около. Живи, сколько хочешь, сказал я. Спасибо, ответил Влад, но только он начинает чувствовать себя ходячим портретом Дориана Грея. Насчёт Дориана Грея я слышал краем уха, что-то из английской литературы. Какой-нибудь лорд или баронет. Поскольку, благодаря дяде Леонарду я знал литературу русскую, решил, что Дориан Грей это всё равно, что Обломов. Лежит, ест, спит, а в промежутках философствует. Конечно, Владу скучно, Владу своё дело требуется, опять же где-то есть жена. Чего ему приживалом быть. Опять же место неспокойное, мы с Владом за десять дней увидел смертей больше, чем за год службы, и не только увидели, а и сами в стороне не стояли. Я ладно, а Владу оно нужно? Ну, раз помог, ну, два, а дальше не жизнь, а военные приключения. Нахлебались мы этих приключений на службе вволю, вот и тянет в мир беспечного веселья. Здесь беспечного веселья не получается.

Здесь никакого веселья не получается.

Нет, конечно, можно сделать вид, что бороться, скажу так, за правое дело – весело. Но притворство – дополнительная тяжесть. Бороться – за правое дело, за неправое, – штука непростая, выматывающая, и не всякий согласится посвятить жизнь борьбе.

Никто, правда, согласия и не спрашивает.

Поднялся в мезонин. Окна нараспашку.

Слышимость отличная. Не то, что Париж, Майами чувствую. Оказывается, и там ячейка Народной Воли есть. Потому нежиться на флоридском солнышке нежьтесь, но оглядывайтесь.

Перемолвились о том, о сём – о нужном, разумеется. Со мной говорили, как со старшим. Уважительно. О поддержке не просили, но, предвижу, попросят. Не деньгами (хотя и деньгами, пожалуй, тоже), а сведениями. Кто, где, когда.

Но меня сейчас интересовали окрестности. Наша губерния.

Она не болото, как порой говорят уставшие скептики. Скорее озеро. У поверхности пескари да окуни, поглубже щуки да лещи, по дну раки доедают мертвецов. И ещё кто-то страшный и пока невидимый. То ли в ил зарылся, то ли корягой итворился.

О доме с мезонином, а пуще обо мне люди непростые стараются не думать. Видно, урок пошел впрок. Для тех, кто понимает. Людям же обыкновенным до меня и дела нет, никто и не слышал, кроме близлежащих районов.

После разговора с далекими и близкими я опять попросил томатного сока. Но кровь носом не шла, и чувствовал себя я не усталым, а только утомлённым. Неудивительно. Десятый день в поместье выдался непростым. Но я – словно с велосипеда на мотоцикл пересел. На велосипеде всяко лучше, чем пешком – едешь быстрее, привычному человеку можно сто километров за день проехать, а хорошо тренированному и двести не предел. Но всё сам, всё сам – потеешь, сердце колотится, особенно на подъёме первой категории. Или высшей. А на мотоцикле все категории твои, только газуй.

Но мотоциклу нужно горючее. То, что на заправке не купишь.

А уж сколько горючего требуется танку…

О танках думать рано. Бак мотоцикла полон.

Но это не навсегда, даже не сказать, чтобы надолго. Потому враги мне не помешают. Их нужно много, врагов.

А если враги вдруг замешкаются, припозднятся, тогда я приду к ним.

Content

Василий Щепетнев
Исполняющий обязанности

Пролог

1

2

3

Интермедия

4

Интермедия

5

6

7

8

Интермедия

9

10

11

12

Сон

13

Интермедия

14

15

16

Интермедия

17

18

Интермедия

19

20

21

Сон

22

Интермедия

23

24

25

26

27

28