Анастасия Головкина

Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль

ОБ АВТОРЕ

Анастасия Ивановна Головкина — писатель, документалист, поэт-песенник, внучка Марии Петровых и исследователь ее архива.

Победитель конкурса «Классики и современники» в номинации «Проза», финалист национальной литературной премии «Поэт года» в номинации «Песни», отмечена медалями «Фёдор Достоевский 200 лет», «Николай Некрасов 200 лет» и другими литературными наградами.

ЗАТЕРЯННЫЙ В АРХИВНОЙ ПЫЛИ

Предлагаемое читателю собрание очерков продолжает серию публикаций по материалам из личного архива М. С. Петровых. В центре нашего внимания история отношений Марии Сергеевны с ее вторым мужем, Виталием Дмитриевичем Головачевым, осужденным в годы «Большого террора» по надуманному обвинению и погибшим в заключении. До недавнего времени по целому ряду причин эта часть биографии М. С. Петровых оставалась наименее изученной.

За свою недолгую жизнь В. Д. Головачев пережил три ареста, которые сопровождались обысками и изъятиями его фотографий, статей, стихов, писем, записных книжек, личных документов, то есть всего того, что необходимо для сохранения памяти о человеке. Неизгладимая боль утраты не давала Марии Сергеевне упорядочить свои воспоминания о супруге и в более поздние годы. Друзья и близкие, не желая ранить ее, не задавали ей лишних вопросов. Даже у ее дочери А. В. Головачевой сведения об отце были весьма скудные и фрагментарные. Никакие его даты в семье никогда не отмечались, фигура его была окружена почтительным молчанием. Всё это привело к печальным последствиям в виде того, что в семье Петровых просто не сложилась традиция сохранения памяти о Виталии Дмитриевиче. И это нехорошо вдвойне. Получилось, что родственники невольно поддержали карательные методы тех лет, которые были направлены на полное выжигание человека из жизни и памяти его близких. Лишь осознав недопустимость такого положения вещей, мы взялись за этот весьма нелегкий труд. Объем утраченных данных поначалу казался достигшим критического предела, после которого реконструкция прошлого становится невозможной. Но дорогу осилит идущий…

В настоящем художественно-документальном исследовании мы предприняли попытку наиболее всесторонне рассмотреть историю отношений М. С. Петровых с ее вторым мужем, дополнив мемуарно-биографический материал анализом архивно-следственных дел, по которым проходил В. Д. Головачев. Мы полагаем, что наша работа может заинтересовать читателя не только как материал, восполняющий пробелы в биографии М. С. Петровых, но и с общеисторической точки зрения. Тема репрессий в СССР по-прежнему волнует многих и при этом остается не до конца изученной. Анализ материалов архивно-следственных дел в их взаимосвязи с биографическими данными конкретных репрессированных несомненно обогащает знания, которые мы черпаем из рассекреченных документов КПСС, историко-статистических исследований, мемуаров и биографий вождей.

Отдельно отметим, что в нашей работе стихи М. Петровых приводятся в их первоначальном варианте, запечатлевшем больше автобиографических черт. Все документы цитируются строго по оригиналу с сохранением всех особенностей письменной речи их авторов.

Ранние годы

Виталий Дмитриевич Головачев (01.12.1908–27.02.1942) был самым младшим ребенком в дворянской семье с глубокими московскими корнями. Отец его, Дмитрий Михайлович Головачев, окончил Историко-филологический факультет Императорского Московского университета, имел чин действительного статского советника и преподавал в частной гимназии, которую содержала его супруга, Елизавета Николаевна (урожд. Мисюра). Из близких родственников Е. Н. Головачевой в гимназии преподавала также ее младшая сестра Александра Николаевна и ее муж Дмитрий Николаевич Ушаков [13].

Собственной недвижимости у Головачевых не было, но достаток семьи позволял снимать в Москве двухэтажный дом.

У Виталия была сестра Марианна или по-домашнему Марьяна (1905 г.р.) и трое братьев: Вадим (1903 г.р.), Сергей (1904 г.р.). Имени третьего брата, умершего ребенком, нам пока установить не удалось.

Отдельного внимания заслуживают обстоятельства рождения Виталия. В 1906–1907 году у Елизаветы Николаевны случился бурный роман с преподавателем химии Петром Петровичем Лебедевым, сыном драматической актрисы Е. П. Шебуевой. В лучших традициях того времени влюбленные бежали в Париж, и память об этом безумстве сохранилась на фотокарточке, где Петр Петрович с победным выражением лица держит в зубах цветок. Но быть вместе влюбленные не могли, Петр Петрович тоже был несвободен, и Елизавета Николаевна вернулась к мужу, который благородно принял ее с Виталием во чреве. Срок был совсем небольшой, ребенка выдали за сына Дмитрия Михайловича, правда была похоронена в узком семейном кругу. Но Дмитрий Михайлович ребенка не просто принял, а искренне полюбил. Широко образованный, начитанный, с тонким вкусом и высокими духовными запросами, он оказал на Виталия сильное влияние. Встречам сына с родным отцом Дмитрий Михайлович не препятствовал, но поставил Лебедеву условие, что тот никогда не раскроет Виталию тайну его рождения.

Только похоронив отца, Виталий узнал, что тот ему не родной. Мальчику было тогда 16 лет. Об этом сказал ему кто-то из старших, видимо, пытаясь так неумело его утешить. Но облегчения это известие, конечно, Виталию не принесло. Оно стало для него еще одним потрясением, которое лишь обострило боль утраты. Пройдут многие годы, прежде чем он назовет Петра Петровича отцом.

В начале 1930-х годов, похоронив законную супругу, Петр Петрович женился на Елизавете Николаевне, и они прожили вместе всю оставшуюся жизнь.

Студенчество и знакомство с Марусей

В 1924 году Виталий окончил в Москве школу-девятилетку № 36, а спустя год поступил на Высшие государственные литературные курсы (ВГЛК). Но этим его образование не ограничивалось, что, впрочем, неудивительно для ребенка из семьи педагогов. Виталий глубоко интересовался историей, философией, психологией, экономикой, лингвистикой, исполнял на фортепиано классический репертуар и знал четыре иностранных языка. Предположительно, уроки музыки, французского и немецкого входили в программу домашнего воспитания, а английский и итальянский он освоил уже самостоятельно.

«Старшекурсник Виталий Головачев был прекрасным музыкантом, — вспоминает бывшая студентка ВГЛК Наталья Баранская (Радченко), описывая вечеринки юных литераторов в доме Сытиных на Тверской, — исполнял фортепьянные пьесы Шопена, Бетховена, услаждал нас звуками вальсов Чайковского и мазурок Венявского. Я уже не помню, как попал Виталий в наш кружок, что или кто привлек его сюда. Его присутствие, несомненно, овевало наше сборище ветерком приобщения к высокому искусству» [28:409–410].

На одной из таких студенческих вечеринок Виталий разглядел Марусю и потерял голову. Кто знает, как могли бы сложиться их отношения, если бы и она чувствовала себя свободной. Но ещё в Ярославле у Маруси закрутился роман с поэтом Петром Грандицким, который тоже вскоре приехал в Москву и поступил в аспирантуру по сельскохозяйственному профилю.

Виталию Маруся категорически заявила, что отношения между ними могут быть только дружеские, и они подружились семьями: Виталий быстро нашел общий язык с Катей, любимой Марусиной сестрой, а Маруся сблизилась с Марьяной и Сергеем.

Одной из общих для молодых людей оказалась невеселая тема: в обеих семьях были репрессированные родственники. В 1922 году из страны был выслан Вадим Головачев, старший брат Виталия. Примерно к этому же времени относится первый арест Дмитрия Александровича Смирнова (священномученика отца Дмитрия), Марусиного родного дяди по материнской линии.

В новоиспеченной компании о политике говорили много и тогда еще вполне открыто. Виталий поражал Марусю зрелостью суждений и необычайной внутренней свободой, быстро развеяв ее первое впечатление о нем, как о наивном несмышленыше (он был моложе ее на 8 месяцев). Потенциал героя-любовника, вероятно, тоже пробудился в нем довольно рано, что не ускользало от внимания прекрасной половины с ее всепроникающей интуицией. Недаром однажды на каникулах в маленьком Трубчевске людская молва приписала семнадцатилетнему Виталию роман с женщиной сильно старше его.

«Мое появление, — пишет Виталий Кате в конце июня 1926 года, — было квалифицировано здешними кумушками, как приезд второго, нелюбимого или нелюбящего (уж не знаю!) мужа той особы, к которой я собственно приехал на каникулы, с одной стороны, очень скромной, c другой, сорокалетней, а с третьей, бывшей когда-то воспитательницей моих старших Geschwister. Это (как, впрочем, и все окружающее меня здесь) вот уже несколько дней подряд приводит меня в сильно юмористическое расположение духа» [15].

Смех смехом, но даже в самом развращенном уме не родились бы такие предположения, если бы Виталий подобно многим своим сверстникам выглядел большим ребенком. А он в свои семнадцать выглядел кавалером под стать зрелой особе. Другое дело, что Виталий совершенно не стремился производить такое впечатление и впадал в сильное смущение при встрече с местным бомондом, уже сложившим о нем свое авторитетное мнение. Завернувшись в плащ, он старался поскорее скрыться от пытливых взоров и потеряться за городскими стенами в непроглядных брянских чащах.

«Очень Вам благодарен за строчки о Марусе, — пишет Виталий в следующем письме к Кате. — Я от нее до сих пор не получил еще ответа на свое письмо. Может быть, в этом виновата почта» [Прил. № 2].

Маруся не балует Виталия письмами и в целом держится в рамках «договора о дружбе», но проницательная Катя всё же подметила, что Маруся на самом деле к Виталию тоже неровно дышит. На это замечание сестра с жаром ей возразила:

«Это — опять? Б-р-р-р-р-р-р-р-р-р! Катя! Да возьми ты его себе… Ведь ходила же ты с ним на „Пиковую даму“. Я уже радоваться стала. Он ведь хороший мальчик. Неглупый. Очень начитанный и умеет хорошо говорить. Младенческий же возраст его, сама знаешь, — незаметен. Ну будет о Виташке. Довольно как-то напачкали чернил…» [18]

А ведь и вправду трудно сжиться с мыслью, что твоим избранником может стать человек, во многом тебе противоположный. Маруся не любила бывать в обществе, предпочитая общение тет-а-тет; Виталий был человеком светским, компанейским, ориентированным на социум; Маруся была чутка к людям, немногословна и осторожна в словах, письма писать не любила; Виталий обладал стремительным, напористым темпераментом и способностью переживать несколько впечатлений одновременно; он был разговорчив, к словам относился достаточно небрежно, письма писал с легкостью, часто, и притом письма длинные и обстоятельные. Маруся ощущала себя верующей; Виталий был атеистом, увлеченным революционными теориями. Очевидно, что при таких различиях в мироощущении неизбежны тягостные минуты взаимонепонимания.

К тому же Виталий и сам не стал бороться за место в жизни Маруси и как будто охотно согласился на роль друга. Вероятно, здесь сказалась его неопытность в делах сердечных и ориентация на глобальные цели. Главным в жизни он считал служение отечеству и участие в каком-то важном общем деле, а всё личное отходило у него на второй план. Письмо Маруси, где она яростно отрицает свой интерес к Виталию, относится к 1926 году, когда он уже примкнул к группе оппозиционно настроенной молодежи, считая, что монополистическим устремлениям большевиков необходимо противопоставить новую общественную силу.

«Я почти физически чувствую, — пишет Виталий Марусе в начале августа 1926 года, — как все теснее и теснее сжимаются звенья или для того, чтобы вознести нас на небывалую высоту, или чтобы задушить безжалостно и спокойно, как душат на войне газами. Я не вижу в своей чистоте никакого смысла, если она ни на что не направлена» [14].

Виталий был убежден в том, что все таланты человека, все его способности, всё, что ему дано, и даже самое стремление к нравственным идеалам обретают ценность лишь тогда, когда воплощаются в реальном действии. Общественная жизнь захлестнула Виталия с головой, а Мария через год вышла замуж за Петра.

Не заставил себя долго ждать и первый арест Виталия, разлучивший его с Марусей на целых три с половиной года. Путь к сближению с новым избранником обернётся для нее мучительнейшей личной драмой. Переживания, которые будил в ней Виталий, сильно отличались от ее чувства к Петру и от тогда еще владевших ее воображением юношеских представлений о любви. Марии понадобятся годы на то, чтобы принять в себе это новое чувство и разорвать отношения с душевно близким и преданным ей человеком.

Супругами Мария с Виталием начали представляться вскоре после его возвращения из ссылки в конце зимы 1934 года, хотя поначалу это была скорее дань приличиям. Родители Марии были людьми строгого воспитания. Ей сложно было бы объяснить им перемены в своей личной жизни иначе, нежели вторым браком. Но еще около года после возвращения Виталия Мария продолжала терзаться сомнениями…

Сложности с трудоустройством и прочие бытовые неурядицы, с которыми неизбежно сталкиваются бывшие лагерники, Марию не пугали. Жизнь в первые годы после революции уже научила ее стойко переносить лишения. Тревожило ее только одно: любит ли он ее так же сильно, как она его? Насколько долговечен их союз? Получится ли у них с Виталием семья? Склонный к теоретизированию, устремлённый к внешним целям, да еще и жутко рассеянный, он был всегда повернут к Марии как бы вполоборота, ускользая от нее и заставляя сомневаться в прочности их отношений.

Но какое-то время спустя Мария обнаружила, что некоторая отстраненность Виталия, которую она порой расценивала, как холодность, в иные минуты была на руку ей самой. Виталий был невосприимчив к мелочам, в частности, к не самым изящным душевным проявлениям своей пассии. А ведь в молодости ей были свойственны и сварливость, и плаксивость, и вспыльчивость. Далеко не каждому такое понравится. А Виталий всегда видел в ней только нечто самое для него главное и не боялся никаких проявлений женского естества.

Положительные перемены происходят у Виталия и на трудовом фронте. Летом 1935-го он переехал в Егорьевск, где устроился на станкостроительный завод в бюро технической информации и начал преподавать русский язык на курсах мастеров соцтруда. От завода он получил комнату в коммуналке. Там и затеплился впервые хрупкий семейный очаг. Мария всё чаще приезжает к Виталию в Егорьевск и живет с ним по целым неделям под одной крышей. В последние полтора года совместной жизни они настолько сблизились, что вместе посещали куратора беременности. В этом смысле они как пара опередили свое время на многие десятилетия: совместное вынашивание было тогда большой редкостью.

Но и обиды неотвязно сопровождают отношения Маруси с Виталием. То и дело она сердится на него бурно, со слезами, по каким-то ничтожным поводам. Особенно странно это наблюдать, когда знаешь, что позади у них действительно тяжелые испытания: пятилетний срок, новый арест и сложный послелагерный быт.

Как-то летом 1936-го Виталий дал Марусе телеграмму, что приедет на следующий день. Но он не приехал и ничего не сообщил о причинах отмены своего визита. Маруся решила, что он тяжело заболел и примчалась в Егорьевск сама. И уже на другой день она строчит своей верной наперснице негодующее письмо:

«Дорогая Катенька! Всё оказалось благополучно: этот негодяй совершенно здоров. Просто у него получилось 12-го 2 урока вместо одного, и он не мог уехать. Ужасно он негодный, потому что, конечно, мог бы заранее договориться с учебной частью и перенести этот урок на другой день. Доехала я благополучно, правда, очень тесно было, но я сидела от Москвы.

И чего я всегда так мучаюсь! Ужасное какое-то свойство. Вчера весь вечер проплакала — уже от обиды на Виташку» [19].

Настроенность на обиду не покинет Марию и тогда, когда Виталий угодит на зону в третий раз.

«Я страшно сердита на Виталия за то, что он не написал мне» [21].

«Я страшно обижена на Виташку за то, что он с тобою не послал мне письма! Это с его стороны безобразно!» [22]

Так пишет она Кате, а самому «обидчику»:

«Пиши мне на Сокольники. Очень жду твоего письма. Если бы знал ты, как я переполнена тобою! Все московские дела и заботы где-то на поверхности, а всё существо мое — это ты» [23].

Неслучайным представляется, что в стихах М. Петровых 1930-х — 1940-х годов отношения лирических героев временами обагряются кровью: «Слишком рубцами горят сердца…», «Все обиды кровные замела пурга…», «И в кровь о камень сердца несравненного…». И в то же время они обретают ощущение нерасторжимости их союза, «кровного родства».

Ты думаешь — пустой, ничтожный случай

Соединяет наши имена.

Не думай так, не мучай так, не мучай, —

Я — кровь твоя, и я тебе нужна.

«Ты думаешь, что силою созвучий…», 1941

Говоришь ты: — Небывало,

Что сбывается со мной!

Обвилась, околдовала,

Стала до крови родной.

«Прощанье», 1943

После гибели Виталия Мария перестала называть его по имени. Это была не утрата близкого человека, а омертвение части ее собственной души. Источник слез иссох. Она больше никогда не сможет заплакать, даже в минуты самых тяжких потрясений. В окружении Марии Сергеевны мало кто знал, когда с ней это случилось. Ее способность страдать бесслёзно многие воспринимали как признак особого мужества. Но увы, это было болезненное состояние, вызванное тяжелейшей душевной травмой и неподвластное даже такому лекарю, как время. Оставшийся для других загадкой, мотив утраты слёз нашел отражение в поэзии М. Петровых.

«В конце июля наехало на меня стихописание, — пишет Маруся Кате в августе 1943 года, — и я по вечерам в кухне писала, как одержимая… Если бы ты знала, как все эти стихи раскачали мою глубочайшую боль, как будто подвели к раскрытой могиле! Но, м.б., так легче» [24].

Знаю, что ко мне ты не придешь,

Но, поверь, не о тебе горюю.

Нестерпимо без тебя, и всё ж

Не о том с тобою говорю я.

Милый, ты передо мной в долгу.

Вспомни, что осталось за тобою:

Ты мне должен — должен, я не лгу! —

Воздух, солнце, небо голубое,

Шум лесной, речную тишину, —

Всё, что до тебя со мною было.

Возврати друзей, веселье, силу,

И тогда уже оставь одну.

Всё, что от рождения дано мне

И до дня, где были мы одни,

Всё по совести, по чести — вспомни,

Всю, какой узнал меня, верни.

Как роса в тугое сердце розы,

В это слово проникает ложь:

Если ты вернешь хотя бы слезы,

Это значит, ты ко мне придешь.

5–6 августа 1943 г. [25]

ВАДИМ ГОЛОВАЧЕВ И ДЕЛО ГРУППЫ «БОРЬБА» 1928 г.

Мясорубка массовых репрессий слепа и всеядна. В ее челюстях нередко оказывались люди случайные, вполне лояльные режиму и далекие от политики. Но Виталий Головачев случайной жертвой не был. Унаследованный от бабушки артистизм, талант оратора и публициста предопределили его тягу к общественной деятельности.

«…где-то в 27-м, — вспоминает Наталья Баранская (Радченко), — молодые люди с двух старших курсов, человек пять-шесть, объединились в кружок интересующихся политикой. <…> В кружок „политиков“ входили Виталий Головачев, Владимир Браилко, очень умный, серьезный, самостоятельно мыслящий парень. И еще двое или трое, которых я не знала и видела только однажды. <…> Мне были скучны разговоры и споры на непонятную тему, только это мне и запомнилось. <…> О кружке в нашей компании знали, но делами его не интересовались. У нас, девушек, был „поэтический салон“» [28:440–441].

К более близкому знакомству с сообществом «политиков» Наталью подтолкнула ее однокурсница Нина Лурье, которая была накоротке с Головачевым. Среди сочувствующих оказался также студент ВГЛК Николай Быстряков (в мемуарах фигурирует как Фёдор Б.), позднее ставший мужем Натальи.

Виталия чекисты причислят к организаторам этого сообщества, хотя он был одним из самых юных его участников. Но нас это ничуть не удивляет. Помимо яркого общественного темперамента, которым одарила Виталия природа, его раннему политическому созреванию весьма способствовал опыт его старшего брата Вадима. Еще в годы Гражданской войны он создал объединенную студенческую организацию и за свою общественную активность летом 1922 года был выслан властями на «философском поезде» в Берлин, — большая честь для юноши, не разменявшего еще и третьего десятка своей жизни.

В своих тезисах по вопросу об объединенной студенческой организации Вадим пишет:

«Будучи прекрасно организованным аппаратом коммунистической диктатуры, Советская власть считается только с силой и совершенно игнорирует организации, реальной силы за собой не имеющие, позволяя себе по отношению к ним и представляемым ими группам населения все, что ей заблагорассудится» [8:6].

Апогей гражданской активности Вадима приходится на весну-лето 1921 года. И к этому же периоду относится знакомство Виталия с Александром Сафоновым и Игорем Алексеевым — будущими участниками группы «Борьба». Познакомились они в детской колонии (так назывались учреждения-предшественники пионерлагерей) и до ареста были неразлучны. В середине 1920-х годов все трое поступили в московские вузы: Виталий — на Литературные курсы, Алексеев — в Менделеевский, а Сафонов — в Московский химико-технологический институт.

Об общественной деятельности Вадима и его преследованиях Виталий знал во всех подробностях от своей сестры Марьяны и ее мужа Игоря Беккера, который тоже входил в созданную Вадимом студенческую организацию и затем много лет провел в ссылке в Восточной Сибири и Красноярском крае [Прил. № 5 и 6]. Через Вадима в руки к молодым людям попал политический самиздат — рукописные копии писем во ВЦИК от политзаключенных, основную массу которых составляли тогда члены оппонирующих большевикам социалистических партий и анархисты. В этих письмах авторы подробно описывают злоупотребления, проявленные конвоем по отношению к арестантам во время их подготовки к этапированию из Бутырки в Ярославскую и Орловскую политические тюрьмы.

«Во время сна заключенных эта буйная ватага ворвалась в коридоры и камеры с криками и площадной бранью, угрожая револьверами, насильно стаскивая с коек в одном белье и нещадно избивая. Били, не разбирая и чем попало, били всех — не исключая женщин и больных. Били прикладами винтовок, рукоятками револьверов, кулаками и сапогами, скручивали позади руки, таскали женщин за волосы, спускали с железных лестниц пинками и ударами. Все протесты оставались без внимания. Малейшее сопротивление или возражение вызывало ожесточение чекистов.

<…>

От имени политических заключенных, группируя приведенные факты, лишний раз с полной очевидностью устанавливаем, что коммунистическая власть в борьбе с идейными политическими противниками, социалистами и анархистами, прибегает к жестоким и циничным избиениям, не щадя ни больных, ни женщин.

Перед лицом русского и международного общественного мнения трудящихся масс мы заявляем решительный протест против насилия и клеймим позором действия власти, воскрешающей в коммунистических тюрьмах кровавые призраки Средневековья» [8:9–10об].

Как можно понять, к моменту создания группы «Борьба» в 1926 году Виталий был достаточно хорошо осведомлен о том, что ожидает активного оппозиционера в текущих условиях и с чем можно столкнуться в местах заключения. И свое решение принять участие в оппозиционной организации он принимает абсолютно осознанно.

Отметим, что Виталий рос в семье людей интеллигентных, просвещенных, не религиозных, социалистически настроенных и сочувственно встретивших революцию. Но горький опыт брата заставил Виталия задуматься… К независимой общественной деятельности власть нетерпима, любая политическая оппозиция подавляется самым жестоким образом, — это ли путь к строительству более справедливого общества?

Ответы на этот вопрос Виталий и его единомышленники ищут в трудах Гегеля, Маркса, Каутского, которых благодаря знанию иностранных языков они могут читать в подлиннике. К идее создания оппозиционной группы молодые люди приходят естественным путем — через интеллектуальный и духовный опыт, через осмысление происходящих в стране политических событий.

Следствие припишет группе «троцкизм», и ярлык «троцкиста» прирастет к Виталию намертво. Но на самом деле идейными последователями Льва Троцкого участники группы не являлись. Они придерживались позиций классического марксизма и по этой причине были, конечно, левее Центра, но из советских политических лидеров они не поддерживали никого, считая, что все они, погрязнув в борьбе друг с другом, утратили ощущение реальности и связь с теоретическими истоками. Своей задачей группа «Борьба» ставила пропаганду идей подлинного марксизма и интерпретацию политических событий с позиций марксистской теории.

Уместно вспомнить, что политическая обстановка того времени оставляла еще какую-то надежду на более демократический путь развития советского общества. Ну или по крайней мере на возможность цивилизованного сосуществования разных социально-экономических концепций хотя бы в рамках марксизма. Вторую половину 1920-х годов по праву называют «золотым веком» советской экономической мысли. «Марксизм-ленинизм» как правящая идеология тогда еще не сформировался, и в печати продолжались оживленные экономические дискуссии. Многие видные экономисты, которые в 1930-е годы за отступничество будут выброшены из науки и репрессированы, тогда еще активно публиковались. Самому широкому кругу читателей доступны были работы И. Рубина, Е. Преображенского, Л. Юровского, Н. Бухарина, Г. Сокольникова, Н. Кондратьева, А. Чаянова и др.

Уже тогда наметилось главное методологическое противоречие, из которого советская экономическая мысль не сможет выпутаться до конца существования советской империи. С одной стороны, необходимо было обосновывать утвержденную центром экономическую политику, а с другой, беспристрастно изучать реально существующие экономические отношения и хозяйственную практику. Ведь невозможно совершенствовать систему управления народным хозяйством, имея в голове лишь образ идеального общества. Задача науки в том и заключается, чтобы изучать объективную реальность. Но любая попытка объективного изучения реальной народнохозяйственной практики неизбежно вела к осознанию ее несоответствия идеологическим императивам.

Главная претензия теоретиков «Борьбы» к большевикам состояла не в том, что их программа отклонялась от хрестоматийной модели социалистического строительства, а в том, что они в ущерб осмыслению реальной экономической жизни выдают желаемое за действительное и при помощи пропаганды вводят народ в заблуждение.

Из показаний Головачева:

«Отношение к партии вытекает отсюда — борьба с ее идеологическими воззрениями, противоречащими действительному положению вещей и действительной политике, основанной на базе государственного капитализма и утопической постановке вопроса о социалистическом строительстве, защита подлинной марксистской точки зрения и освещение при ее помощи конкретных моментов развития» [1:66об].

Группа «Борьба» имела разветвленную структуру с ядром в Москве и «филиалами» в других городах, выпускала журнал с одноименным названием, располагала собственной кассой, которая складывалась из пожертвований участников, организовывала встречи и тематические дискуссии в среде студенческой и рабочей молодежи.

Аресты участников начались осенью 1928 года, чуть меньше чем через год после XV Съезда ВКП(б), на котором из партии был исключен Троцкий и несколько десятков его сторонников.

Головачев был арестован сотрудниками ГПУ 27 декабря 1928 г. в квартире Игоря Алексеева на Новинском бульваре, куда он пришел с Александром Сафоновым и Владимиром Браилко для участия в дискуссии на тему «Внешняя торговля СССР». В этот же день были задержаны Александр Лесевицкий и Владимир Лялин.

Во время следствия арестанты разделились на два лагеря: Головачев, Алексеев и Браилко признали свою причастность к группе «Борьба»; Сафонов, Лесевицкий и Лялин — не признали.

Первым «заговорил» Володя Браилко, но показания поначалу давал только на себя:

«Год тому назад примерно в декабре 1927 года я узнал о существовании „Социалистической группы Борьба“. От кого узнал, сказать отказываюсь. С этого же времени принимал участие в ее деятельности, причем стоял всегда особняком. Деятельность группы выражалась в проработке исторических, философских, политических и экономических вопросов. В начале 1928 года, очевидно, был издан 1-й номер журнала „Борьба“, который предназначался для домашнего употребления. Как он попал за границу, я не знаю, если бы я знал это, то самым решительным образом протестовал бы. Месяца через четыре-пять вышел второй номер, в нем была помещена моя статья „Против меньшевиков“. В 1-м номере моей статьи не было. Кто писал в 1 и 2 номера, я не знаю. Кто персонально входил в группу, я тоже не знаю, сам я никого в группу не вербовал» [1:46].

Но на этом же допросе в показаниях Браилко наступает перелом, и он заявляет, что журнал «Борьба» печатал Головачев. Судя по всему, следствие шантажировало Владимира благополучием его жены Варвары, которая тоже была арестована.

«Вопрос о том, кто печатал №№ „Борьбы“, мне был поставлен таким образом: было заявлено, что арестована моя жена В. И. Голубкова, которая подозревается в том, что она печатала на машинке эти №№. Тут же было заявлено, что другим участником печатания мог быть Головачев. И ввиду того, что моя жена никакого участия в печатании №№ не принимала и вообще не имела никакого касательства к группе, я принужден был реабилитировать невиновного человека, указав, что, по моим сведениям, журнал печатал Головачев» [1:46].

Но не только беспокойство о жене побудило Браилко отвечать на вопросы следствия. Узнав о повальных арестах участников и всесторонней осведомленности ГПУ об их деятельности, он посчитал глухое отрицание просто бессмысленным, так как группа всё равно уже раскрыта и дальнейшая ее деятельность невозможна. Но показания он дает только о товарищах, уже арестованных, не называя никаких новых имен. При попытке следователя навязать ему еще каких-то соучастников Владимир заявил:

«Давать какие-либо показания о лицах считаю для себя неудобным. Считаю, что ГПУ ликвидировало всю группу… Я имел в группе кличку „Новиков“. Под этой кличкой я ездил в Ленинград. У кого я останавливался в Ленинграде и с кем встречался, отвечать отказываюсь. На вопрос, сколько раз я виделся с Шишовым, отвечать отказываюсь и вообще о лицах говорить не буду» [1:108].

Головачеву на первом допросе, помимо показаний Браилко, была предъявлена его записка, изъятая на обыске у Николая Быстрякова, арестованного двумя месяцами раньше. О группе «Борьба» в записке нет ни единого намека, но кое-какая организационная деятельность всё же проглядывает: Виталий предлагает создать кружок по вопросам современной литературы и организации быта литераторов, куда приглашает Быстрякова и Нину Лурье.

Свою причастность к группе «Борьба» Виталий поначалу тоже отрицает, а по поводу машинки говорит, что на ней он печатал научные работы своего «дяди» Петра Петровича Лебедева. На следующий день чекисты задерживают его мать, Елизавету Николаевну, и вместе с машинкой доставляют на Лубянку для дачи показаний.

Из протокола допроса Е. Н. Головачевой:

«Мой сын Виталий Дмитриевич Головачев иногда вместе со мной работал на пиш. машинке, выполнял чаще всего работы моего хорошего знакомого Петра Петровича Лебедева — профессора ин-та инженеров транспорта. Предъявленный мне журнал, судя по шрифту, по-видимому, отпечатан на моей машинке, но я никогда не видела, чтобы В. Д. Головачев занимался на машинке какой-либо нелегальной работой. Точно так же я не знала, что мой сын принимает участие в какой-либо нелегальной организации. Из знакомых В. Д. Головачева знаю Игоря Алексеева и Нину, фамилию ее не знаю» [1:59].

Арест матери производит на Виталия определенное впечатление. На допросе 1 января 1929 года он признает свою причастность к группе и достаточно подробно излагает ее теоретическую позицию, а в заключение называет цену своих показаний:

«Оба номера журнала „Борьба“ печатал я. Моя мать об этом не знала. Лебедев Петр Петрович тоже об этом не знал» [1:66об].

С этого момента Виталий занимает ту же позицию, что и Браилко: показания дает только об уже арестованных участниках, не допуская расширения их круга.

«Кружок, упоминаемый в записке, который мы предполагали образовать, должен был заниматься исключительно изучением современной литературы. Никакого отношения к группе „Борьба“ этот кружок не имел, хотя двое из предполагавшихся участников кружка (я и Н. А. Быстряков) состояли в группе „Борьба“. Нина Юрьевна Лурье никакого отношения к группе „Борьба“ не имела и едва ли знала о существовании этой группы, по крайней мере, я об этом ей ничего не говорил» [1:104].

«Я знаю всех членов группы „Борьба“: я, Браилко, Сафонов, Алексеев, Быстряков, Лялин, Казбан (к тому моменту арестован по другому делу — А. Г.), Лесевицкий. Больше никого в группе не было» [1:107].

«Долгих Борис, Стручков Георгий к группе никакого отношения не имели. В отношении Нины Лурье я предполагал бы ее вовлечь в группу, но едва ли что из этого вышло бы. Статья „Против меньшевиков“ была написана Браилко. Остальные статьи были написаны членами группы, кем, я сказать не могу, т. к. не знаю» [1:110].

«Утверждаю, что члены группы „Борьба“ состояли только из москвичей. В других городах членов группы не было. Как квалифицировать ленинградских товарищей, имеющих с нами связь и получавших журнал „Борьба“, я не знаю».

«Это отношение известно следствию», — добавляет от себя оперуполномоченный [1:128].

«В начале 1928 года ОГПУ стало известно, — гласит обвинительное заключение, — что в Москве и в Ленинграде существует нелегальная студенческая организация, именуемая „Социалистической группой `Борьба`“. Указанная организация возникла, по-видимому, перед 15 съездом ВКП(б) и имела четкое организационное построение».

По предварительным сведениям, установка «Социалистической группы „Борьба“» была такова:

«Революция не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Ее результаты оказались совершенно непредвиденными былыми вождями пролетариата, полагавшими, что Октябрь откроет новую эру всемирной истории».

«Все прочнее, все крепче, все увереннее водворяются вновь на территории СССР основные определяющие начала обычного буржуазного строя.

<…>

Материалами, имеющимися в деле, и показаниями обвиняемых установлено:

что „Социалистическая группа `Борьба`“ возникла в 1926 году. Построение группы было по принципу троек-пятерок, группа имела свой устав (выдержки из которого уже приводились) и программу, группа имела филиал в Ленинграде (члены Ленинградской группы „Борьба“ также арестованы и привлекаются к ответственности), группа, начиная с 1926 года, почти еженедельно устраивала строго конспиративные собрания членов, на которых (собраниях) обсуждались вопросы борьбы с ВКП(б) и существующим Правительством, заслушивались доклады членов группы на различные политические и экономические темы, обсуждались вопросы вербовки в группу новых членов, обсуждались вопросы о выпуске нелегального журнала и т. п., вплоть до образования второй партии и захвата власти» [1:119–124].

Изучив материалы дела и сопоставив показания фигурантов, мы можем заключить, что вышеизложенное в основном соответствует действительности, кроме намерения участников свергнуть большевистское правительство и захватить власть. В уставе группы одной из задач действительно значится создание новой рабочей партии, но нигде не сказано, что она должна истребить всех своих конкурентов и стать единственной политической силой в стране. На данном же этапе главной своей задачей участники группы видят осмысление текущих политических событий с опорой на марксистскую теорию и разработку альтернативной программы строительства социализма в СССР.

«Понять то, что делается, — вот что нам нужно в первую очередь, — говорится в уставе группы, — ибо наша задача заключается в том, чтобы перерожденческой провокационной политической идеологии одних, растерянности и утопизму других противопоставить холодное острое оружие передовой революционной теории» [1:119–124].

В этом же ключе задачи группы формулирует в своих показаниях Головачев:

«Идеологическая работа внутри группы, направленная на уяснение конкретности переживаемого периода, реального положения пролетариата и перспектив развития его классовой борьбы, распространение своих взглядов среди пролетариата и студенческой молодежи, устно и печатно, концентрирование революционных элементов» [1:66об].

Как видим, позиция группы в принципе исключала насильственные действия и резкие политические шаги. Предполагалось, что рождение новой рабочей партии произойдет естественным путем, через осознание пролетариатом своего исторического значения и перспектив развития.

Тем не менее при всем своем миролюбии группа «Борьба» была реальной организацией с определенными политическими установками, которая, как и всякая организация, стремилась к укрупнению и расширению своего влияния. Такая деятельность властями жестко пресекалась на протяжении всего периода существования СССР. По этому делу Головачев будет реабилитирован лишь в 1991 году, через тридцать с лишним лет после реабилитации по делу 1937 года.

Заметим между прочим, что идея «возвращения к истокам» оказалась на редкость живучей и особенно широкое распространение получила после XX Съезда КПСС, когда «восстановление ленинских принципов советского социалистического демократизма» было провозглашено в качестве официального курса правящей партии. Независимо друг от друга кружки сторонников «подлинного марксизма», «истинного ленинизма» и т. д. и т. п. появляются в 1950-е, 1960-е и даже в конце 1970-х! Заканчивалось это для инициаторов одинаково плачевно, но на смену одним приходили другие.

По постановлению Коллегии ОГПУ от 11 марта 1929 г. участники группы «Борьба» получили по 5 лет концлагеря [1:139]. Несмотря на все усилия Головачева, Нину Лурье отвести от группы не удалось. Она была арестована 3 января 1929 г. и осуждена тем же постановлением, но тут же отдана на поруки матери. Дело в отношении Варвары Голубковой было прекращено за недоказанностью ее вины.

Маруся не знала всех подробностей этого дела и лишь в самых общих чертах понимала рассуждения Виталия о строительстве нового общества, в основе которых лежали рациональные конструкции немецкой философии. (К философии она никогда не испытывала особой склонности.) Но она видела главное — что Виталий любит свою страну, что боль его — о России, что оба они никогда не покинут Родину.

Бурная и напряженная переписка между Марусей и Виталием завязалась сразу после его прибытия в лагерь. К сожалению, значительная часть писем 1929–1932 гг. была изъята на обысках при следующих арестах Виталия и бесследно утеряна, а остатки сгорели в апреле 1941 года при пожаре в доме Петровых на 5-м Лучевом просеке. Уцелело только одно письмо Виталия из Вишерского лагеря, написанное им во второй половине декабря 1929 г. Но и этого письма достаточно, чтобы ощутить всю глубину и многомерность отношения Виталия к Марусе.

Он обращается к ней то как к другу:

«Сейчас — я знаю — Ты у меня одна, которая встретит меня по-человечески просто, и только в Твоей руке я не почую холода недоверия, ни дрожи превосходственной жалостности».

То как к единомышленнику:

«… я знаю теперь, что я прав, знаю настоящую цену этому и себе … Родная, рост дается нам всем жестоко трудно, ибо с раскрытыми, но не видевшими глазами вступили мы в жизнь… Жизнь принимает только те вызовы, которые брошены со всей полнотой сознания их…»

То как к возлюбленной:

«Сейчас жадность к Тебе неизмеримо глубже, чем когда бы то ни было, и тревогой, и болью за Тебя полнится во мне все. Береги же себя.

В осязании Твоих писем неизбывная радость и неутолимая тоска о будущем.

Неотрывная моя, дальняя моя, пиши.

Жду — не расскажешь» [Прил. № 7].

В те годы в окружении семьи Петровых репрессии и связанные с ними хлопоты становятся нормой жизни.

В 1929 году в Казахстан был сослан Иван Семенович Петровых (митрополит Иосиф), который приходился дальним родственником отцу Маруси, Сергею Алексеевичу Петровых.

В 1930 году за решеткой вновь оказывается Дмитрий Смирнов. Марусина мать, Фаина Александровна, принимает активное участие в судьбе брата, обращается в ОГПУ с ходатайством о его досрочном освобождении [Прил. № 8].

В крайне сложное положение попадает после суда Нина Лурье. Освобождая ее из-под стражи, чекисты взяли с ее матери расписку в том, что она ручается за надлежащее поведение дочери [Прил. 4]. Это означает, что если Нина снова будет замечена в компании нехороших мальчиков, отвечать за это придется Ольге Исааковне. Кроме того, сотрудники ГПУ взяли с самой Нины подписку о невыезде за пределы Москвы, от которой она потом долго не сможет избавиться [Прил. № 10 и 12].

О свидании с Николаем Быстряковым, осужденным по делу «Борьбы» чуть раньше Виталия и отправленным в Ярославский политизолятор, хлопочет его жена Наташа Радченко [Прил. № 11].

«Маруся Петровых дала мне письмо к своим родственникам или знакомым в Ярославле, чтобы было где остановиться на три дня. Добрые люди приняли меня приветливо и тепло.<…> На другой день после моего приезда к гостеприимным хозяевам пришли из УВД с вопросами: кто к вам приехал, кем она вам приходится, зачем пустили, если не родственница? От меня одни неприятности добрым людям, а они так участливы, так заботливы. Жаль, но имени и фамилии не помню» [28:453–455].

Однако из дальнейшего повествования становится ясно, что речь идет о семье Маргариты (Мары) Германовны Саловой, одной из самых близких подруг Марии Петровых со школьных лет:

«Запомнилось одно только имя шестнадцатилетней их дочери — Таня. Такая милая, с длинными косами, улыбается с фотографии в рамке. Девочка отравилась сулемой, спасти не смогли. Покончила с собой из-за „несчастной любви“. Бедная дурочка: какая в шестнадцать лет может быть нечастная любовь? Да в эти годы любовь только счастье, только полет — даже в страданиях» [28:455].

Прежде Марусю с Наташей объединяла лишь учеба и нечастые встречи на студенческих вечеринках. Но общая беда сблизила их настолько, что Маруся без колебаний пристроила Наташу на ночлег в доме самых дорогих ей людей, оставшихся в родном городе.

Но и сама Маруся не остается без поддержки. В течение всего срока заключения Виталия всегда рядом с ней Сергей и Марьяна, которая в связи с репрессированием Игоря обладала богатым опытом общения с советской правоохранительной системой. Почти не вызывает сомнений, что именно благодаря общим усилиям родных и близких удалось добиться для Виталия некоторого смягчения участи.

Решением Президиума ЦИК от 20/V — 1932 г. последние полтора года лагерного срока были заменены Головачеву ссылкой под Архангельском [9:76об]. Из рассказов А. В. Головачевой мы знаем, что в ссыльный поселок Мария Сергеевна приезжала к нему не один раз. Но на этом, пожалуй, хорошие новости заканчиваются, ибо условия существования ссыльных в Архангельской области были далеки от санаторных [Прил. № 9]. Паспорт, позволяющий покинуть место ссылки, Виталий получил 8 февраля 1934 года [2:21] и вскоре объявился в Москве, где ждала его она…

Не забыть мне февральского дня.

Сердце мчалось гонимою ланью.

Мой охотник! Ты видел меня

Золотыми глазами желанья.

Жизни наши сомкнулись тогда,

Как под утро встречаются зори.

Этот день сторожила беда,

Этот день караулило горе.

Помнишь ночь? Мы стоим на крыльце.

Гробовое молчанье мороза.

И в круглунном неясном кольце

Затаенная стынет угроза.

Мы ютились в студеной избе.

Постояв, помолчав на крылечке,

Обнимаясь, ушли мы к себе,

К нашей люто натопленной печке.

Там другая, там добрая ночь,

Вся в сиянье, как счастья начало,

Отгоняла предчувствия прочь

И за будущее — отвечала.

Что ж! Ее предсказанье сбылось:

Всё исполнила, что посулила.

Жизни наши свершаются врозь,

Но живет в них единая сила.

Пусть пытают опять и опять, —

У нее вековое здоровье.

Не замучить ее, не отнять,

Называемую любовью.

М. Петровых, 1935–1939 [26]

ДЕЛО РАБОТНИКОВ РАДИОВЕЩАНИЯ 1935 г.

Эйфория от обретения друг друга на вольных ветрах быстро улетучилась под натиском суровой действительности. Тяготы неволи не затронули личности Виталия. Он вернулся абсолютно равным себе прежнему. Но за ним тянулся шлейф судимости по политическим мотивам, утяжеленный тем, что он остался верен той позиции, которую занял на предварительном следствии. Он признал лишь фактическую сторону обвинения: участие в оппозиционной группировке. Но он не признал себя виновным в контрреволюционных преступлениях и не осудил свои политические взгляды. А это сильно затрудняло его интеграцию в советское общество. Нужно получить прописку, найти работу. И везде ему будут задавать вопросы… Он готов промолчать или ответить уклончиво. Но если его спросят прямо, изменились ли его убеждения, он так же прямо ответит, что ничего не изменилось. Убеждения неприкосновенны!

О совместном будущем Маруся с Виталием даже не говорили, слишком зыбким было настоящее. В ожидании ответа на свое ходатайство о предоставлении столичной прописки, направленное в Московское управление милиции, Виталий жил нелегально у родителей на станции Клязьма (улица Гоголевская, д. 31). Если в прописке откажут, о работе в Москве можно будет забыть. И тогда снова полнейшая неясность. Надежда была только на то, что в самой системе работают разные люди. И на понимающих людей Виталию везло. Как мы увидим чуть ниже, наиболее участливые из них заплатят за свою участливость немалую цену.

О работе Виталий предварительно договорился уже в конце марта. Помогла ему Белла Левина, старинная его приятельница. Работала она тогда в Центральном доме художественного воспитания детей (ЦДХВД), где как раз была открыта вакансия методиста радиокабинета, которая требовала знания иностранных языков. Однако в связи с реорганизацией радиокабинета встреча Виталия с будущим работодателем состоялась только в мае.

Заведовал радиокабинетом Владимир Теннов, ровесник Виталия, окончивший Университет Искусств Наркомпроса и Педагогические курсы МОНО. В профессиональном отношении они с Виталием быстро нашли общий язык. Настал момент рассказать о судимости. К облегчению Виталия Теннов удовлетворился его схематичным и безоценочным рассказом, не вдаваясь в подробности. А болезненная тема убеждений и их возможной эволюции и вовсе не затрагивалась. Иных препятствий для трудоустройства не было, и уже 25 мая Виталий был принят в штат ЦДХВД с окладом в триста рублей. Располагалось новое место работы по адресу: Москва, Мамоновский переулок, дом 10 (где ныне помещается Московский театр юного зрителя).

Однако вопрос прописки повис в воздухе, и в глубине души Виталий не надеялся на успех. День за днем всё ярче проявлялась неискоренимая черта его характера, которая доставит Марии еще немало страданий: когда в его жизни наступали трудные времена, он замыкался в себе и отдалялся ото всех. Чем сложнее проблема, тем глубже его самоизоляция.

«Мне поистине трудно заставить себя говорить о себе сейчас даже с самыми близкими людьми, — пишет Виталий Кате в начале июня 1934 года. — И не то чтобы во мне рождалось отчаяние, нет, но слишком много я сейчас несу в себе, не будучи вместе с тем уверен в завтрашнем дне. <…> Я не жалуюсь, Катенька, — я бесконечно счастлив. Я хочу только объяснить Тебе причину моего молчания…» [Прил. № 13]

С Марусиного горизонта Виталий тоже исчезал надолго. Побуждали его к этому самые благие намерения. Он хотел прийти к ней достойным выпавшего на его долю бесконечного счастья, а не обременять ее своим подавленным душевным состоянием. Он хотел добиться хотя бы ясности, где он будет жить и кем работать. Но Мария усматривала в его исчезновениях лишь небрежное отношение к себе. Неужели же всей своей жизнью в последние годы она не доказала ему, что ее не страшат никакие трудности?! Она будет счастлива с ним в самой заброшенной дыре, в самом грязном чужом углу! Почему же он сейчас воздвигает между ними эту непробиваемую стену?! Или… может быть… он просто охладел к ней?

Как Виталий и предполагал, в прописке ему отказали. Не в ту инстанцию он обратился и не с теми словами. А за этим неизбежно последовало увольнение с работы. Не желая доставлять родителям лишнее беспокойство, Виталий решил покинуть их дом. Он не мог простить себе историю с пишущей машинкой, из-за которой мать оказалась на Лубянке. И теперь ему хотелось поскорее испариться, чтоб даже мысли о неприятностях, которые может навлечь на родителей его присутствие, не тревожили их душу.

Уехав с Клязьмы в ноябре 1934 года, Виталий стал пропадать уже совсем неизвестно где. Теперь он поставил себе целью зацепиться где-нибудь в окрестностях родной Москвы и был несказанно упрям в своем намерении. Единственным его заработком были нерегулярные заказы на составление обзоров по материалам зарубежной прессы, которые Теннов от лица радиокабинета продолжал давать ему на договорных началах. Наступил новый 1935 год, шли месяцы, а ситуация не менялась.

Маруся впала в отчаяние. Но тут в дело вмешалась предприимчивая Катя. В июле 1935 года, когда Виталий в очередной раз объявился, она рассказала ему о Константине Горелове, с которым она познакомилась в 1928 году в Клубе работников народного хозяйства им. Дзержинского. Горелов входил в состав президиума клуба, а Катя работала в библиотеке иностранных каталогов. Совсем недавно Горелов был назначен директором станкостроительного завода в городе Егорьевске и сейчас ищет человека на должность заведующего технической библиотекой. Кандидатура Виталия уже предложена и предварительно одобрена Гореловым. Правда, Катя пока не говорила ему о судимости. Но она уверена, когда Горелов познакомится с Виталием лично и поговорит с ним, он не откажет. Там и прописаться несложно. Ведь Егорьевск — это 101-й километр от Москвы.

Так Головачев становится референтом, а затем заведующим технической библиотекой завода «Комсомолец».

Работа увлекательная. Неожиданно востребованными здесь оказываются литературно-просветительские таланты Виталия. Он задействован как переводчик технических текстов, пишет статьи о заводе для местной печати, преподает русский язык на курсах мастеров соцтруда. На заводе 18 иностранцев — живая языковая среда.

Станкостроение в СССР тогда только зарождалось. Это давало Виталию столь необходимое ему ощущение сопричастности к важному общему делу. Он расцвел и повернулся к Марусе новой гранью. Прежде она ценила Виталия за гражданскую зрелость, черту довольно редкую в среде молодых литераторов. Но по мере того, как он адаптировался к вольной жизни, постепенно открылись перед ней и другие его сильные стороны: трудолюбие, высокая работоспособность, самодисциплина и нацеленность на созидание. Именно таким она и представляла себе главу семьи, образ которого был навеян личностью отца, всю свою жизнь посвятившего любимому делу. Но самое главное — Виталий наконец перестал от нее бегать и позволил ей быть рядом с ним!

От завода ему предоставили комнату в коммуналке (г. Егорьевск, улица 9-го Января, д. 21). Шумно, грязновато, но всё же свой угол. А если они с Марусей распишутся, то смогут рассчитывать и на квартиру.

Но планы пришлось отложить…

Во второй раз В. Головачев был арестован в середине декабря 1935 года по обвинению в пропаганде идей фашизма (ст. 58.10 УК РСФСР). Обвинение звучит весьма настораживающе даже по нашим временам, поэтому нам особенно важно досконально разобраться, как такое могло случиться.

В конце лета 1935 года Виталий получил от Теннова заказ на составление обзоров по достаточно специфической теме — техника детского радиовещания за рубежом. Такого рода работу радиокабинет ЦДХВД выполнял для Всесоюзного радиокомитета (ВРК) по особому договору. Специалистов ВРК интересовал любой зарубежный опыт, без каких-либо политических ограничений. Зная, что по Великобритании и США подобные обзоры уже составлены, Виталий на свою беду решил взять Италию и Германию — страны с фашистским политическим режимом. Теннов был в курсе и никаких возражений не высказал.

Материалы для будущих обзоров Виталий совершенно официально запросил в библиотеке Всесоюзного радиокомитета, где ему предложили немецкий журнал «Дер Шульфунк» и итальянский «Радио рурале». Последний содержал текст радиопередачи «Поход на Рим», пропагандирующей приход к власти итальянских фашистов.

Свою задачу как переводчика Виталий видел в том, чтобы максимально точно перевести все материалы, которые могут быть интересны с точки зрения техники вещания, а их отбор и рецензирование считал обязанностью Теннова. При передаче готовых обзоров оба проявили небрежность: Головачев не обратил внимание Теннова на то, что в итальянском обзоре приведен полный текст фашистской передачи, а Теннов вчитываться не стал. Зная Виталия как хорошего специалиста, он был уверен в качестве его работы. И вот так вслепую он передал обзоры Георгию Солдатову, заместителю заведующего сектором детского радиовещания ВРК. Видимо, Теннов немного страдал от избытка простодушия и верхоглядства: он даже не подозревал, что Солдатов уже давно имеет на него зуб и ждет удобного случая, чтобы его зацепить. Несколько дней спустя Солдатов в разговоре с Тенновым выразил глубокое возмущение фашистской направленностью итальянского обзора и вскользь обмолвился, что в случившемся должны разбираться соответствующие службы…

«Поражает тон и содержание обзоров, — строчит Солдатов на Лубянку, — автор которых не только формально излагает принципы фашистского вещания, но даже популяризирует их с некоторым сочувствием. Прилагаются большие отрывки из ярко фашистских передач» [2:63].

Расследование было поручено оперуполномоченному Шнейдеру, который оказался человеком неглупым и обладал достаточно высоким культурным уровнем для рядового сотрудника госбезопасности тех лет. Прочитав послание Солдатова, он сильно засомневался, что «дело» получится, и попросил инициатора разбирательства объяснить более подробно, что же его так взволновало.

«В конце ноября, — спешит Солдатов с новым донесением, — тов. Теннов, зав. радиокабинетом, принес и передал лично мне два обзора о вещании в Италии и Германии. Передавая обзоры, он просил дать их прочитать редакторам сектора детского вещания.

Я считаю, что эти обзоры не только нельзя давать для ознакомления редакторам, но необходимо проверить людей, которые составляют такого рода обзоры и систему распространения таких обзоров» [2:64].

<…>

«Прилагать целые передачи фашистского характера („Поход на Рим“) — нельзя, ибо с этими обзорами, по замыслу тов. Теннова, должны были ознакомиться редакторы сектора детского вещания — довольно значительный круг людей.

Таким образом, надо проверить систему составления и рассылки обзоров и устранить бесконтрольное отношение к этому очень важному участку» [2:65].

Но на этом Солдатов не останавливается и сообщает следствию дополнительные сведения, компрометирующие Теннова, дав волю личной к нему неприязни:

«Что касается т. Теннова, в связи с этим фактом следует привести один случай, который происходил в конце лета 1935 г. Беседуя на различные темы, тов. Теннов между прочим заявил, что он должен идти в военкомат на призыв, но что ему не хочется идти в армию, вот почему он собирается уехать в командировку, а в конце призыва, когда набор в основном будет закончен, он явится на призыв и тогда он будет наверняка оставлен дома.

Так как тон этого разговора был шутливый, я ему ответил на это предложением пойти сразу после получения повестки на призыв, а не шутить такими вещами. Подробностей этого дела я не знаю и привожу этот факт лишь в связи с тем, что обзоры заставили еще раз проявить бдительность» [2:65].

Но и после этого сообщения дело заведено не было. Для полноты картины Шнейдер решил побеседовать с другими свидетелями и вызвал на допрос директора ЦДХВД, тридцатичетырехлетнего Владимира Зельдовича. Ознакомившись с его показаниями, мы для себя отмечаем некоторую несогласованность между отделами ЦДХВД и недостаток контроля сверху.

«Вопрос: Какая иностранная литература используется для составления обзоров?

Ответ: Этого я не знаю, т. к. всей методической работой руководит мой заместитель тов. Перес Б. С., он же утверждает все методические материалы секторов, контролирует их научно-методическую работу. Перес Б. С. был председателем комиссии, созданной для обследования сектора радиовещания, окончившей на днях свою работу. Комиссия дала положительный отзыв о работе сектора.

Вопрос: Вы лично как руководитель всего учреждения контролировали сами когда-нибудь методическую научную работу сектора радиовещания?

Ответ: В течение отпуска Переса Б. С. летом 1935 г. я руководил и методическо-научной работой, но за это время никаких материалов от сектора радиовещания не поступало. Сектор отчитывался о своей работе передо мной, но материалов, выпускаемых сектором, я не читал, и специального контроля-проверки не проводил.

Вопрос: Были какие-либо контрреволюционные проявления со стороны кого-либо из работников сектора радиовещания?

Ответ: Не было» [2:11–12].

Несложно догадаться, что следующим на допрос был вызван заместитель Зельдовича Борис Перес.

«Вопрос: Кто контролирует все научно-методические работы радиосектора?

Ответ: Все методические научные материалы, выпускаемые ЦДХВД, в том числе и выпускаемые радиосектором, контролирую я — Перес Б. С. Контроль заключается в том, что без моей визы ни один документ не размножается и не идет в печать.

Вопрос: Вы санкционировали составление и передачу в ВРК двух обзоров радиовещания, составленных в ноябре с.г. радиосектором ЦДХВД по материалам фашистских журналов: итальянского „Сельское радио“ и немецкого „Дер Шульфунк“?

Ответ: Указанные вами предъявленные обзоры я здесь вижу первый раз, мне их никто никогда не показывал. Также я не знаю, чтобы они составлялись, и не знаю, кто из работников радиосектора работал над этими документами, несмотря на то, что на обзорах стоит штамп ЦДХВД. Возможно, эти обзоры составлены кем-либо из работников радиосектора по специальному заказу сектора детского вещания ВРК, т. к. отдельные работники радиосектора ЦДХВД за аккордную плату выполняли некоторые работы для ВРК. С моей же стороны никаких заданий на составление предъявленных мне обзоров никому не давалось.

Вопрос: Практикуется ли в работе ЦДХВД составление научно-методических пособий по радиовещанию на основе фашистской литературы?

Ответ: ЦДХВД использует методы зарубежного радиовещания с надлежащим критическим к ним отношением, но мы в работе безусловно не используем самого содержания зарубежных, а тем более фашистских радиопередач, что имело место в предъявленных мне двух обзорах.

Вопрос: В конце немецкого обзора поставлено: „Вит. Головачев“. Является указанный Головачев работником ЦДХВД?

Ответ: В ЦДХВД Головачев не работает. Мне известно, что Головачев составляет для ВРК отдельные работы по радиовещанию» [2:14–15].

Итак, что видит следователь? Перес говорит, что без его визы материалы не размножаются, а на предъявленных обзорах его визы нет; методы зарубежного вещания используются с критическим к ним отношением, а в данном случае без всяких комментариев цитируется фашистская радиопередача. Вышло так, будто Теннов с Головачевым по собственной инициативе продвинули в ВРК откровенно фашистский материал. Однако с юридической точки зрения этого еще недостаточно для признания их виновными в антисоветской пропаганде. Нужно еще доказать наличие у них «контрреволюционного умысла», то есть что они это сделали в целях подрыва или ослабления Советской власти и Рабоче-крестьянской партии. Только в этом случае они подлежат уголовной ответственности. Распространение антисоветских сведений по каким-либо иным причинам, — в научных целях (как это было в данном случае), по недомыслию, по неосторожности, спьяну, — не является уголовно наказуемым.

Поскольку факт использования фашистской литературы налицо, главная задача Шнейдера — установить, был ли контрреволюционный умысел у инициаторов ее распространения.

На следующий день после Переса на Лубянку был приглашен Теннов.

«Вопрос: Для каких целей Вам нужны были эти обзоры?

Ответ: Я эти обзоры заказал для того, чтобы иметь возможность лично ознакомиться с состоянием детского радиовещания в Италии и Германии. Помимо того, эти обзоры предназначались мною для передачи в сектор детского радиовещания ВРК в качестве научно-методического материала для ознакомления сотрудников сектора радиовещания ВРК с содержанием обзоров.

<…>

Вопрос: Вы знаете содержание этих обзоров?

Ответ: Германский обзор я читал сразу же, как только мне его передал Головачев. Итальянский обзор был мною только просмотрен не до конца перед передачей Солдатову. В итальянском обзоре приведена фашистская передача „Поход на Рим“, что является ошибочным. Сами же по себе оба обзора составлены правильно и являются нужным пособием для работников радиовещания, изучающих технику вещания за границей.

Вопрос: Если вы считаете оба обзора необходимыми как методический материал, то почему же вы, направляясь по вызову в НКВД, взяли с собой один из обзоров? Ведь Вас никто не предупредил, что Вас будут допрашивать по поводу обзоров?

Ответ: Да, меня никто не предупреждал. Но, просмотрев после заявления Солдатова „Поход на Рим“ в итальянском обзоре, я сделал вывод, что именно по этому вопросу будут спрашивать.

Вопрос: Кому кроме Солдатова вы давали для чтения или цитирования эти обзоры?

Ответ: Нет, никому не давал и не цитировал» [2:19–20].

Теннов был допрошен 13 декабря 1935 года. Еще сутки Шнейдер размышляет, возможно, советуется с начальством, и дело всё-таки заводит. Датой начала дела значится 15 декабря, этим же днем датируются ордера на арест обвиняемых, и на следующий день коллеги по перу вливаются в коллектив узников Бутырской тюрьмы [2:67].

Шнейдер продолжает вести себя цивилизованно. Свою версию он старательно отрабатывает, но и возражения обвиняемых тоже заносит в протокол. Показания фигурантов производят впечатление записанных с их слов, все протоколы допросов составлены в вопросно-ответной форме, которая является наиболее прозрачной с точки зрения возможности отслеживания хода развертывания следственного материала.

Допросив Головачева на следующий день после ареста и не получив от него никакой новой информации, Шнейдер решил искать «зацепку» в его политическом прошлом. Полученная из недр СПО ГУГБ информация была пущена в дело на ближайшем допросе Теннова.

«Вопрос: Почему Головачев прекратил свою работу в ЦДХВД?

Ответ: Проработав 4–5 месяцев в 1934 г. в ЦДХВД, Головачев В. Д. вынужден был уволиться, т. к. его не прописывали в Москве. Был уволен по моему предложению.

Вопрос: Вы знали прошлое Головачева В. Д. в момент его поступления на работу в радиосектор?

Ответ: Да, со слов самого Головачева В. Д. я знал, что он репрессировался ОГПУ и потом якобы был реабилитирован. Подробностей Головачев мне не говорил.

Вопрос: Вы поставили в известность дирекцию ЦДХВД о прошлом Головачева?

Ответ: Через несколько месяцев после поступления Головачева в радиосектор ЦДХВД я сказал зам. директора Пересу, что Головачев был в прошлом репрессирован ОГПУ. Раньше я этого не говорил дирекции, т. к. считал, что дирекция знает о прошлом Головачева, потому что Головачев был принят на работу непосредственно дирекцией.

Вопрос: Как реагировал зам. директора ЦДХВД Перес на ваше сообщение о том, что Головачев ранее репрессировался ОГПУ?

Ответ: Я помню, что в связи с этим я и Перес поставили вопрос об увольнении Головачева из ЦДХВД.

Вопрос: И Головачев был уволен после вашей беседы с Пересом в связи с тем, что вы поставили вопрос о его увольнении, или по другим причинам?

Ответ: Да, Головачев был уволен после того, как мы с Пересом побеседовали о его репрессии в прошлом и решили его уволить.

<…>

Вопрос: Почему только через пять месяцев вы предложили Головачеву уйти с работы в ЦДХВД? Разве у вас были какие-либо причины рабочего порядка увольнять Головачева?

Ответ: Головачев работал хорошо, а уволиться ему я предложил потому, что узнал от него самого, что у него „недоразумения с пропиской в Москве“, как он выразился. Я, подумав, решил, что Головачев недостаточно реабилитирован, в результате чего говорил с Пересом, и мы решили уволить Головачева» [2:25–27].

Обратите внимание, как деликатно решается вопрос об увольнении Головачева. Расспрашивать его самого, в чем причина «недоразумений с пропиской», Пересу с Тенновым как-то неловко, и решение о его увольнении они принимают, основываясь на собственных предположениях о его «неполной реабилитации».

«Вопрос: А до сообщения Головачева, что ему не разрешено жить в Москве, перед вами не стоял вопрос о его увольнении?

Ответ: Нет, не стоял.

Вопрос: Значит, вы предложили Головачеву уйти с работы в ЦДХВД только в связи с тем, что он сам вам сообщил о том, что не имеет права жить в Москве?

Ответ: Нет, в связи с тем, что у меня создалось впечатление, что Головачев недостаточно реабилитирован» [2:27].

Надо отметить, что, рассказывая Теннову о своей судимости, Виталий действительно немного слукавил и напустил розового туману.

«Вопрос: Вы сообщили Теннову о своей судимости?

Ответ: В мае 1934 г., будучи у Теннова на квартире, я ему сообщил, что арестовывался ОГПУ и был осужден по 58.11 статье Уголовного кодекса, что отбывал заключение в концлагере и что впоследствии срок моего заключения был заменен ссылкой» [2:31].

То есть в своем рассказе Виталий сделал акцент на смягчении участи под конец срока. Это и внушило Теннову иллюзию о его «реабилитации». Следователь же всю эту ситуацию пытается интерпретировать как сговор с контрреволюционным умыслом.

«Вопрос: Вам было известно, что Головачев В. Д. репрессировался за контрреволюционную деятельность. Вам было также известно, что ему было отказано в праве проживать в Москве. На каком основании вы Головачеву, не работающему в ЦДХВД, давали ответственные задания по составлению методических материалов, имеющих большое политическое значение, предназначенных для широкого круга лиц в качестве руководящих пособий?

Ответ: Я считал, что репрессирование Головачева в прошлом не может служить препятствием для выполнения Головачевым заданий по составлению методических материалов по радиовещанию.

Вопрос: Вы даете противоречивые показания. Если вы сочли нужным и возможным давать Головачеву работу, то почему вы, судя по вашим показаниям, уволили его из ЦДХВД?

Ответ: Я считал, что как репрессированный в прошлом за контрреволюционную деятельность Головачев не может быть сотрудником ЦДХВД, но выполнять отдельные поручения под моим контролем он может» [2:27].

Сроки следствия подошли к концу. На последних допросах обвиняемые вновь признали факт использования материалов фашистской печати, но наотрез отрицали наличие контрреволюционных целей.

Из показаний Головачева:

«Вопрос: Вы признаете, что обзоры, составленные вами, являются документами, пропагандирующими фашизм?

Ответ: Да, я это признаю.

Вопрос: Вашими показаниями установлено, что вы в целях контрреволюционной пропаганды составили обзоры, пропагандирующие фашистские идеи. Признаете это?

Ответ: Нет, не признаю. Контрреволюционных целей у меня не было. Я не думал, что в результате систематического изложения содержания фашистских журналов мои обзоры примут контрреволюционно-фашистский характер» [2:47–48].

Такой же линии придерживается и Теннов. Иных материалов, указывающих на преступные намерения фигурантов, мы в деле тоже не находим. И всё же в начале февраля 1936-го незадачливым обозревателям объявляется об окончании следствия и передаче дела на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР.

Наступило время жалоб и заявлений в вышестоящие органы.

Виталий замкнулся. Ему казалось недостойным искать защиты у инстанций, стоящих над теми, кто тебя репрессирует. И вообще ему странно было говорить о законности с представителями власти, которую он по-прежнему считал не вполне легитимной.

Зная, что Виталий не склонен к подобным эпистолярным упражнениям, Маруся сама через Помполит обращается в НКВД с просьбой разобраться в деле ее мужа [3:94–95]. А Теннов пишет в Особое Совещание обстоятельное письмо, в котором снова отрицает свою вину, просит разобраться, подчеркивает свою преданность идеалам революции:

«… я со всей настойчивостью возражаю против признания меня действующим из контрреволюционных побуждений и категорически настаиваю на том, что даже и мысль такая мне в голову не приходила.

Из обстоятельств моего дела видно, что только человек лишенный рассудка мог передать контрреволюционный материал в государственное учреждение для гласного обсуждения и изучения.

IV. Не снимая с себя ответственности, прошу Особое Совещание об одном:

Не признать меня контрреволюционером, не лишать общественно-политического доверия и дать мне возможность в ближайшем будущем вернуться к честному труду по своей специальности.

Мне 28 лет. Я воспитан комсомолом и Советским государством. 8 лет был членом ВЛКСМ. Воспитывался и жил в Центральном доме коммунистического воспитания рабочей молодежи МК ВЛКСМ, служил в рядах Красной Армии. До ареста я был членом сектора научных работников, мастером спорта, имею печатные труды» [2:50а].

Это ли заявление Теннова возымело действие или какие-то другие обстоятельства, но меньше чем через неделю решением ОСО при НКВД дело Головачева-Теннова было передано на рассмотрение в Специальную коллегию Мосгорсуда — инстанцию более демократичную. Узнав об этом, Теннов немедля обращается к суду с просьбой о вызове на заседание в качестве свидетелей своих сослуживцев — Зельдовича, Переса, Трубниковой, Левиной и др. Да и Виталий даром времени не теряет. Сам он жалоб писать не хотел, но, когда узнал, что судить его будут хоть и закрытым, но всё же судом, оживился и запросил в Спецколлегии дело для подготовки к своей защите [2:75].

«Я понимал, что материалы, которые я излагал в обзорах, — фашистские, — сообщает он суду. — Я полагал, что этот материал будет не для радиовещания, а для исследования.

Я не стремился ничего в обзор вкладывать контрреволюционного, все брал с журналов. Я полагал, что Теннов отберет, что ему нужно для методической работы из этого обзора. Из моего материала видно, что он носит предварительный характер, с подлинным переводом. Я знал, что материал составлен с фашистской печати. Я полагал, что он дальше Теннова не пойдет. В библиотеке у меня тоже не спросили ничего и выдали журналы. Я взял по своей инициативе ту литературу, которую мне предложили в библиотеке» [2:92].

К чести большинства свидетелей следует сказать, что они не бросились с перепугу поддерживать версию обвинения и сделали для освобождения обвиняемых максимум. Зельдович и Перес на этот раз не растерялись и более правильно расставили акценты в своих показаниях.

Зельдович:

«Теннов по своему служебному положению должен был заниматься реферированием иностранного радиовещания, может быть, и фашистского. Это непосредственно суду скажет свидетель Перес.

Получив обзор, Теннов обязан был его проверить. Для размножения обзоров требовалась виза зам. директора Переса, но в данном случае обзоры не размножались.

Теннов при заказе должен был давать указания, в каком разрезе и какой стране нужен обзор. Нас поразило, почему так легко можно было получить эти материалы, там мог каждый подойти и ознакомиться с материалом. Материал германского радиовещания был полезен с точки зрения технической. В итальянском обзоре приведена передача „Поход на Рим“, которая явно к/революц. характера, и она могла принести кое-какой вред потом.

Теннов вручил эти обзоры Солдатову и просил ознакомить с ними редакторов радиовещания. Наивность этого акта для меня понятна, это получилось потому, что Теннов не ознакомился с этими обзорами» [2:96–97].

Перес:

«Ознакомился я с этими документами только на следствии. Все документы я должен визировать и редактировать, но этот документ через меня не проходил. Оказалось, что эти обзоры были сделаны не для размножения, а для ознакомления редакторов радиокомитета.

<…>

Теннова я знаю как советского человека, которого я бы не задумался принять в сочувствующие ВКП(б). Он просто поленился проверить обзор. Он должен был проверить и указать на недочеты автору обзора. Он проявил определенную небрежность, халатность.

Головачева я знаю мало. Если здесь было стремление навредить, то этот акт был бы большой глупостью.

Обзором должны были пользоваться работники радиокомитета, т. е. те работники, которые беспрепятственно могли пользоваться подлинной фашистской литературой, из которой Головачев включал выдержки в обзор. Таким образом, пропагандировать в радиокомитете ему было некого» [2:97–98].

Левина:

«Мы делали анализ только с точки зрения применения иностранного опыта в наших условиях. Политический анализ мы не должны были делать» [2:101].

Даже Солдатов, видя, что остался в меньшинстве, на суде выражался гораздо более сдержанно:

«В обзорах Головачева недопустима целая фашистская передача о походе на Рим. Можно было найти другого сорта передачу, чтобы перенять технику.

В сопроводительной к обзорам говорилось, чтобы я с этими обзорами ознакомился и ознакомил редакторов детского радиовещания Всесоюзного радиокомитета. Получив обзоры от Теннова, я их прочел и считал, что выпускать их нельзя» [1:100].

Несмотря на единодушие свидетелей защиты и очевидную слабость позиции обвинения, подсудимые едва ли верили в возможность полной победы. Но по окончании второго дня судебного следствия, вернувшись из совещательной комнаты, председательствующий огласил единственно верное решение:

«Головачева, Виталия Дмитриевича и Теннова, Владимира Павловича по суду считать оправданными за отсутствием состава преступления и из-под стражи их обоих немедленно освободить» [2:103–104].

11 мая 1936 года Виталий покидает зал суда, а уже 17-го приходит на завод «Комсомолец» и пишет на имя Горелова следующее заявление:

«16/XII — 1935 г., находясь у Вас на работе в качестве референта технич. отдела, я был снят с последней НКВД и находился под следствием.

11 мая 1936 г. я был освобожден из-под стражи постановлением Спец. Коллегии Моск. Городского Суда и потому прошу принять меня обратно на работу на ввер. Вам заводе.

Копию приговора Спецколлегии Мосгорсуда прилагаю» [5:125].

Горелов без лишних расспросов дает команду отделу кадров принять сотрудника обратно, не ведая того, что тем самым добавляет «эпизодов» в новое уголовное дело, фигурантом которого будет уже он сам. Наряду с прочим Горелову будет вменяться в вину «насаждение на заводе троцкистов и другого контрреволюционного элемента», а заявление Головачева от 17.05.1936 г. будет подшито к «делу» в качестве вещдока.

ДЕЛО ЗАВОДА «КОМСОМОЛЕЦ» 1937 г.

Можно ли было предугадать, что всего через год Виталий снова окажется за решеткой? Увы, политическая обстановка того времени не внушала особого оптимизма. Но в глазах Маруси с Виталием возможные преследования были лишь серьезным бытовым неудобством. Им даже в голову не приходило, что следующий арест может иметь фатальные последствия. Виталий был человеком жизнелюбивым, живучим и очень выносливым физически. Самое худшее — снова придется какое-то время пожить врозь. Но выпустят же его когда-нибудь. Непременно выпустят и дадут возможность воссоединиться с семьей!

Молодые решили только, что больше не станут терять времени, которое отпущено им для того, чтобы быть вместе. Пока суд да дело, им уже под тридцать. Пора бы уже появиться на свет их первенцу. Как говорилось в начале нашего повествования, рождение ребенка у новоиспеченной четы было спланированной акцией, предполагавшей активное участие отца на всех этапах ее реализации, включая совместные визиты будущих родителей к врачу определенного профиля.

«Катенька, — пишет Маруся в июле 1936 года, — будь добра, позвони Герману Андреевичу (21–48–72) и запиши меня на 19-е, на любой час, лучше пораньше. Я 19-го надеюсь быть у него с Виташкой, чтобы детальнее поговорить о будущем» [19].

Укреплению надежды на будущее немало способствовала возможность самореализации, которую Виталий в полной мере ощутил на заводе «Комсомолец».

«У Виташки теперь все уроки по вечерам, — пишет Маруся сестре. — Так ему гораздо легче. В обеденный перерыв он в своей библиотеке проводит литературные чтения, читает вслух Гоголя. Работает он очень много, — добавляет она с уважительной нежностью, — и еще собирается заниматься в заочном пединституте, уже ждет от института программу» [20].

Маруся тогда уже работала переводчиком в отделе творчества народов СССР Гослитиздата, возглавляемом Г. А. Шенгели. Образ жизни свободного художника, связанного только сроками выполнения работы, был лишен необходимого ей дисциплинирующего начала. Иногда она часами могла тосковать об отсутствии вдохновения для собственного творчества, когда нужно было вовсю двигать уже взятую работу. Но близость Виталия привнесла в Марусины трудовые будни необходимый ритм. Мало-помалу его собранность и спокойная целеустремленность стали общей чертой их совместной жизни. Тем более, что М. Петровых всегда «работала с голоса»: все свои стихи и переводы она обязательно проговаривала вслух. А для этого необходимо полное уединение. Хочешь не хочешь, а работать приходилось ритмично, в определенные часы, пока Виталий был на службе.

Благоприятным этот период был и с финансовой точки зрения. Как начальник отдела Виталий получал около тысячи рублей, плюс Марусины доходы по линии Гослита.

«Мы собираемся переменить комнату», — не без удовольствия сообщает Маруся Кате [20], и вскоре из густонаселенной заводской коммуналки они с Виталием переезжают в частный сектор, сняв комнату в более тихой и комфортабельной квартире (г. Егорьевск, улица Новая, д. 21). Уже после гибели мужа М. Петровых будет вспоминать эту комнату в своих стихах.

Вот на этом самом месте

В этой комнате чужой

Мы прощались. Были вместе,

Не рассечь — душа с душой.

«Прощанье», 1943

Маруся была счастлива в Егорьевске, и в Москву ее тянуло всё меньше и меньше. Чтобы не мотаться туда-сюда лишний раз, она просит Катю получать в Гослите гонорары за свою работу.

«Моя доверенность тебе — у мамы. 17-го в 2 часа будь добра получи деньги; из них возьми себе 40 + стоимость починки керосинковой + телеграмма Виташке. Родителям верни мой вчерашний должок 10 рублей. Остальное оставь до меня.

Целую тебя крепко, моя радость, и очень за всё благодарю» [19].

В то же время интересы супругов по-прежнему далеко не во всем совпадали. Маруся в те годы активно развивала свои литературные знакомства, а Виталию в чистом виде литературное общение никогда не было интересно. Вдохновляли его только такие же натуры, как он сам: с мощным общественным потенциалом и острым чувством социальных процессов. И на свою беду он притягивал в свою жизнь таких людей, даже когда уже не занимался никакой общественной деятельностью.

Еще до второго ареста Виталий свел роковое знакомство с человеком родственного склада, которое погубило их обоих.

Эмиль Клинг был сербским политэмигрантом немецкого происхождения. На завод «Комсомолец» он пришел в одно время с Виталием и занял должность начальника планового отдела. Клинг был разносторонне образован, начитан, знал несколько иностранных языков, и политическое прошлое у него тоже было весьма драматическим. Когда Клинг примкнул к коммунистам, его югославская семья этого не приняла. Не приняла до такой степени, что брат жены Бронислав Николич написал на Клинга донос в полицию. Но арестовывать его пришел только один агент, которому Клинг сунул взятку и бежал за границу. Какое-то время он жил в Праге, затем приехал в Советский Союз и познакомился здесь с другими политэмигрантами из Югославии. Один из соотечественников, Александр Цветкович, служивший тогда начальником планового отдела Главстанкоинструмента (Главка), помог Клингу устроиться на завод «Комсомолец». Обо всем об этом Клинг поведал Виталию еще на заре их знакомства в сентябре 1935 года, и было в его личности нечто такое, что внушало Виталию доверие. Клинг стал на заводе первым, после Горелова, кому Виталий рассказал о своей судимости, с кем не опасался говорить на политические темы.

На этом фоне завод захлестнула волна репрессий, которая, впрочем, долгое время обходила наших героев стороной.

В феврале 1936 года были арестованы сотрудники завода Григорий Цветков и его супруга Мария Дорфман. К моменту освобождения Виталия известно было только то, что дело ведет УНКВД Ленинградской области. В конце июня по заводу поползли слухи, что чекистское ведомство заинтересовалось Гансом Штадлером, который по визе Торгпредства приехал из Вены в Союз как «иноспециалист» и работал на заводе конструктором и слесарем по совместительству. Самого Штадлера не вызывают, но дергают его сослуживцев, кому часто приходилось иметь с ним дело.

Чуть больше месяца проходит, и на заводе новый арест. На сей раз по обвинению в антисоветской агитации чекисты задерживают Михаила Студнева, начальника Центрального тарифно-нормировочного бюро (ЦТНБ). На одном из производственных совещаний Горелов открыто высказывает сомнения в обоснованности его преследований, чем навлекает на себя гнев партийной и заводской общественности. В конце октября 1936-го райком ВКП(б) прямо обвиняет Горелова в хозяйственных махинациях, грозя исключением из партии.

Наступил декабрь. Предстоящий суд над Студневым вновь ставит Горелова перед непростым выбором: областной прокурор требует от него характеристику на бывшего сотрудника. Как член партии Горелов был обязан проявить большевистскую принципиальность и заклеймить «разоблаченного троцкиста». Однако вместо этого он дает Студневу характеристику исключительно деловую, избегая политических оценок. На суде в январе 1937-го Горелов характеризует Студнева еще более доброжелательно и заявляет, что сам лично не слышал от него никаких антисоветских высказываний. Такое поведение коммуниста на политическом процессе было в те годы совершенно немыслимо, и это значительно приблизило Горелова к пропасти, но какое-то время он продолжал еще балансировать на грани. Последним толчком послужил достопамятный доклад Сталина на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б), в котором вождь призывает к более решительной борьбе с разного рода врагами Советского государства, особо выделяя среди них руководящих работников из числа членов партии, которые способствуют продвижению по службе чуждого элемента:

«… некоторые наши руководящие товарищи как в центре, так и на местах не только не сумели разглядеть настоящее лицо этих вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, но оказались до того беспечными, благодушными и наивными, что нередко сами содействовали продвижению агентов иностранных государств на те или иные ответственные посты… В чем же в таком случае состоит сила современных вредителей, троцкистов? Их сила состоит в партийном билете, в обладании партийным билетом. Их сила состоит в том, что партийный билет дает им политическое доверие и открывает им доступ во все наши учреждения и организации. Их преимущество состоит в том, что, имея партийные билеты и прикидываясь друзьями Советской власти, они обманывали наших людей политически, злоупотребляли доверием, вредили втихомолку и открывали наши государственные секреты врагам Советского Союза».

Доклад опубликован в номере «Правды» от 29 марта 1937 г. и в этот же день партком завода «Комсомолец» принимает решение об исключении Горелова из партии «за активное пособничество троцкистам, за двурушничество и за обман партии, за самоснабжение, за защиту махровых троцкистов-вредителей-шпионов» [5:17]. А меньше чем через месяц, 21 апреля, появляются первые свидетельские показания, которые будут подшиты к Делу № 16626 по обвинению Головачева-Горелова-Турапина [5:65–69].

Формально обвинение было предъявлено всё по той же статье 58.10 УК (Антисоветская агитация и пропаганда), но по факту объем обвинения выплывает далеко за пределы этого состава. Тут и вредительство, и шпионаж, и хозяйственные правонарушения, и какие-то деяния, ненаказуемые в уголовном порядке даже по законам того времени.

Значительная часть материалов дела, включая протоколы допросов, перегружена пропагандистской терминологией, что подчас сильно затрудняет понимание сути обсуждаемого вопроса. Например, если у официальных инстанций уже сложилось определенное мнение о ком-то из интересующих следствие лиц (в силу прежней судимости, партийного выговора, осуждения в печати и т. п.), то имя этого лица в материалах неизменно сопровождается соответствующим эпитетом: «двурушник Горелов», «махровый враг троцкист Студнев», «фашист Штадлер» и т. д.

Также в глаза бросается широкое использование в документах дела такого неконкретного понятия как «связь» одного фигуранта с другим. «Троцкисту Головачеву» вменяется в вину, что он «имел связь» с «двурушником Гореловым», а «двурушнику Горелову», в свою очередь, что он «имел связь» с «троцкистом Головачевым». Но остается неясным вопрос, в чем собственно состояла общественная опасность их «связи», каким образом проявился их общий преступный умысел. Никаких фактов совершения фигурантами групповых преступлений и вообще каких бы то ни было согласованных действий в материалах не зафиксировано. За исключением того, что они работали на одном заводе. Фактически каждому из них было предъявлено самостоятельное обвинение, а их «организационная связь» друг с другом так и осталась декларативной.

ФИГУРАНТЫ

Первоначально мы предполагали изучить только архивно-следственное дело 1937 г., по которому проходил В. Д. Головачев. Однако в процессе исследования мы пришли к заключению, что его невозможно рассматривать изолировано от ряда других политических дел, возбужденных против сотрудников завода «Комсомолец» в 1936–1937 гг. Поэтому в настоящей главе мы изложим не только обстоятельства дела № 16626 (Головачева-Горелова-Турапина), но и взаимосвязанных с ним архивно-следственных дел.

ГОРЕЛОВ

Биографическая справка

Горелов-Горлэ (Горлэ — партийная кличка) Константин Николаевич (06.03.1894–28.03.1941), урож. г. Москвы, из рабочих, русский, гражданин СССР, образование высшее техническое, в 1932 году окончил Московское высшее техническое училище (ныне МГТУ им. Баумана) по специальности «инженер-механик», член ВКП(б) с 1921 г., исключен в 1937 г. как двурушник, член профсоюза рабочих станкоинструментальной промышленности, с начала 1920-х годов — на руководящих должностях.

Состав семьи: жена — Цона Христовна Горелова, 1898 г.р., болгарка, трое сыновей: Леонид 16 л., Аркадий 14 л., Владимир 10 л.

Горелов был из тех людей, кто всеми своими достижениями обязан не семье, а врожденным способностям и личным усилиям. В институт он поступил, будучи уже далеко не юношей, через много лет после окончания школы. Это говорит о том, что все эти годы он много читал и самообразовывался. И после получения специальности тяга к новым знаниям в нем не угасла. Недаром на службе он старался окружить себя людьми образованными. Все его заводские «связи», — Студнев, Головачев, Клинг, — отличались культурным уровнем значительно выше среднего.

Руководителем Горелов был работящим, заинтересованным, включенным во все основные производственные коллизии. Из его показаний мы видим, что даже на следствии, в состоянии стресса и в отрыве от производства, он хорошо помнил, что происходило во время его директорства на совершенно не связанных между собой участках работы. А ведь завод «Комсомолец» в те годы был уже достаточно крупным предприятием со штатом порядка 1500 (полутора тысяч) человек.

В биографии Горелова присутствует ряд фактов, которые к середине 1930-х стали считаться нежелательными: служба в царской армии (до 1918 г.), членство в зарубежных компартиях (1919–1920 гг.) и жена-иностранка. Когда и по какой причине у него начались трения по партийной линии, сказать сложно. До 2031 года партийное дело Горелова будет закрыто для широкой публики [ГАРФ. Ф. А461. Оп. 2. Д. 9124]. Из имеющихся на данный момент документов мы видим, что за 15 лет членства в ВКП(б) у Горелова было одно партийное взыскание: в 1923 году — строгий выговор за пьянство и излишества (не конкретизируются) на посту директора Завода № 33 [5:181]. В первой половине 1936-го это взыскание было с Горелова снято, но в этом же году на его месте появились два новых: в августе — за Студнева и в октябре — за нарушение финансово-сметной дисциплины. Известно также, что на фоне процесса Студнева Горелов выступил с резкой критикой местного партийного руководства, но суть конфликта осталась за пределами страниц следственного дела.

Читателю наверняка интересно, какими были на самом деле политические взгляды Горелова, на чьей стороне были его политические симпатии. Это тоже не вполне понятно. В своих показаниях на следствии и заявлениях он избегает политических оценок. Однозначно, что до конца своих дней он считал себя коммунистом, советским патриотом, и исключение из партии было для него большой трагедией. В то же время Головачев был не единственным человеком с сомнительным политическим прошлым, кого Горелов взял к себе на работу. И Екатерина Сергеевна почему-то была уверена, что он не откажет в трудоустройстве ее не вполне благонадежному зятю. Это наводит на мысль, что Горелов сочувствовал какой-то части политической оппозиции. Во всяком случае, сочувствовал тому положению, в котором оказались оппозиционеры.

Принимая Головачева на работу, Горелов не был столь щепетилен, как его предшественник из сферы радиовещания. Он попросил Виталия предъявить справку об освобождении и не постеснялся задать вопрос о его нынешних политических взглядах. Разговор был достаточно откровенный. Виталию пришлось рассказать и о причинах запрета на проживание в Москве, и о вынужденном увольнении из ЦДХВД. По сравнению с Тенновым Горелов вник в ситуацию Виталия несоизмеримо глубже, но это его не остановило.

В связи с приемом на работу неблагонадежных лиц Горелов не раз получал от Бюро райкома ВКП(б) замечания о притуплении бдительности [5:16]. Но пик противостояния между Гореловым и партийной общественностью связан с процессом Студнева.

«Политически Горелов-Горлэ был грамотным человеком, — вспоминает начальник литейного цеха Николай Поддьяков, передопрошенный в 1956 году на этапе пересмотра дела, — но в своих действиях он не умел оценить политической обстановки, сложившейся в то время. Антисоветски настроенным я его назвать не могу» [5:264].

Получается, что Горелов был каким-то чудаком не от мира сего, не способным оценить возможные последствия своих поступков. Позволим себе с этим не согласиться. Не имея доступа к материалам дела, свидетели событий не видели всей картины. А из материалов дела следует, что Горелов отчетливо понимал, какие задачи ставит перед ним сложившаяся на заводе ситуация. И свою позицию он выработал далеко не сразу, но с абсолютно ясной головой.

Свои слова в защиту Студнева, произнесенные вскоре после его ареста, Горелов тотчас взял обратно, направив в райком покаянное заявление о признании своей ошибки [5:16]. Возможно, он тогда и сам представить себе не мог, с какой речью он через полгода выступит на процессе своего бывшего коллеги.

«Студнева знаю по работе как хорошего и энергичного работника. Студнев жестко дрался за усовершенствование приспособлений и за другие мероприятия, был он невыдержан, груб подчас с подчиненными, он очень человек нервный. <…> Студнев был премирован раза два или три: за стахановскую работу один раз и за хорошую постановку дела. Он обладал организаторскими способностями, работал с энтузиазмом» [7:87об — 90].

Однако этой неприкрыто защитительной позиции предшествовал промежуточный вариант, сформулированный Гореловым в характеристике на Студнева, составленной им в конце декабря 1936 г. по запросу облпрокурора. Как и на суде, в этой характеристике Горелов перечисляет положительные качества Студнева:

«На работе гр-н СТУДНЕВ показал себя грамотным, вполне знающим свое дело, имеющим достаточный опыт и теоретическую подготовку. Под его руководством аппарат завода провел просчет оборудования и пересмотр старых норм на базе переработки норм стахановцами завода».

Отметим, что Горелов называет Студнева не товарищем, а гражданином, тем самым от него дистанцируясь. И далее следует поток отзывов уже совсем нелестных:

«Всю поручаемую ему работу он проводил очень энергично, но часто проявлял чрезмерную горячность, несдержанность, чем обострял взаимоотношения с ответственными работниками завода, как то: с Главным Инженером, Начальниками цехов и отделов.

Будучи самовлюбленным, он часто переоценивал свои достоинства как специалиста.

Гр-н СТУДНЕВ по совместительству руководил и Отделом ОПП (Отдел Подготовки производства), где должен был подталкивать Нач. цехов на выполнение ряда технических мероприятий, намеченных Заводоуправлением на основе рабочих предложений, обеспечивающих успешное выполнение новых норм. На этой почве у него происходили частые стычки, т. к. администрирование его выражалось в резкой форме.

<…>

Вследствие неумения гр-на СТУДНЕВА поставить свою работу в нормальные, строго деловые рамки, не обостряя взаимоотношения с руководящими работниками, он был освобожден от работы на заводе» [7:36].

Как видим, характеристика скорее отрицательная. «Защитой Студнева» это произведение уж точно не назовешь. Последний абзац вообще не соответствует действительности: Студнев уволился по собственному желанию, и Горелов прекрасно об этом помнит. Но здесь нет ни одного политического обвинения!

Горелов понимает, что он должен ругать Студнева, иначе сам пропадет. И он ругает его, ругает и так и сяк, но не может выдавить из себя политическое обвинение!

До суда над Студневым остался один месяц. За это время Горелов окончательно осознал всю бессмысленность своей половинчатой позиции. Даже если на суде он повторит ложь о том, что якобы он сам выставил Студнева за неумение выстраивать отношения в коллективе, это не избавит его, партийного человека, от необходимости характеризовать репрессированного с политической точки зрения. Выход из этого тупика Горелов находит лишь один: на суде он будет говорить только о том, чему сам лично был свидетелем. Неизвестных ему антисоветских выступлений Студнева касаться не будет, а с деловой точки зрения даст ему максимально объективную оценку.

«Студнева знаю по работе как хорошего и энергичного работника, — заявляет Горелов в зале суда уже с полной уверенностью. — Студнев жестко дрался за усовершенствование приспособлений и за другие мероприятия, был он невыдержан, груб подчас с подчиненными, — добавляет он, но и это свое замечание тут же смягчает: — он очень человек нервный.

<…>

Выступления Студнева на собраниях и совещаниях были здоровые. Не слыхал от него антисоветских разговоров» [7:87–89 и об].

И на вопрос суда об истинных причинах увольнения подсудимого, Горелов отвечает:

«Студнев уволился по собственному желанию» [7:90об].

Вспоминая слова Поддьякова, согласимся с ним в одном: у Горелова был выбор, которым он не воспользовался. Но он не был жертвой собственных просчетов и бессознательных внутренних импульсов. Он свою позицию выстрадал!

Помимо сугубо политических Горелову был предъявлен ряд обвинений в хозяйственных правонарушениях, основная часть которых была выявлена Главком еще осенью 1936 года. Но тогда помимо нарушений аналитики Главка отметили и ряд достижений в работе завода. Например, повышение качества выпускаемых заводом станков и перевыполнение плана по освоению новых моделей. За нарушения Горелову был объявлен выговор по служебной и партийной линии. Кроме того, Главк по свежим следам направил в дирекцию завода распоряжение с указанием мер по улучшению работы предприятия. Вопрос казался исчерпанным.

И вот почти год спустя эти же самые нарушения предъявляются Горелову в уголовном порядке. Добавляются к ним и новые. Так, вредительским был объявлен проведенный под руководством Студнева пересмотр норм и расценок, в котором следствие усмотрело попытку насаждения левацкой уравниловки. Здесь следствие выходит за пределы обвинения, предъявленного Студневу: он был осужден за антисоветскую агитацию, обвинений во вредительстве ему не предъявлялось, а значит, и Горелов не может быть соучастником Студнева во вредительстве.

«Вопрос: Вы признаете, что пересмотр норм на з-де в 1936 г. проведен вредительски?

Ответ: Проведенный пересмотр норм и расценок в 1936 г. вредительским не признаю.

Вопрос: Вы отрицаете очевидные факты вредительства при пересмотре норм, допущенные троцкистом Студневым, значащиеся по акту, с которым вы ознакомились 20/VIII — 37 г.

Ответ: Я считаю, что при пересмотре норм и расценок могли быть допущены отдельные ошибки, но не вредительство.

Вопрос: Считаете ли вы только ошибкой, когда по целому ряду работ для меньшей квалификации устанавливалась оплата более высокая, чем для более высокой квалификации (акт, стр. 4).

Ответ: Я считаю, что случаи оплаты работ низшей квалификации дороже, чем работ высшей квалификации при одних и тех же условиях, в одном случае это была ошибка, в другом случае это вызывалось необходимостью, может быть, тогда, когда выполнение работы не было обеспечено приспособлениями.

<…>

Вопрос: Актом комиссии от 18/VIII — 37 г., обследовавшей этот вопрос, и показаниями свидетелей Лашевича и Аринского устанавливается, что пересмотр времени и расценок произведен вредительски. Почему вы отрицаете это?

Ответ: Проведенную работу по пересмотру норм как вредительскую признать не могу. Отдельные ошибки были, но их устраняли» [5:54–55].

«Виновным я себя ни в чем решительно не признаю», — заключает Горелов по окончании предварительного следствия [5:57]. И этот тезис о своей невиновности он как знамя пронес через все годы заключения.

В деле Горелова особо хочется отметить еще одно обстоятельство. Тремя партсобраниями завода, где обсуждались проступки Горелова, руководил начальник Егорьевского райотдела НКВД Я. Д. Багликов и он же составил резолюцию об исключении Горелова из партии. Конец 1930-х годов — это тот период, когда влияние чекистского ведомства было особенно велико. Решение Бюро Егорьевского райкома ВКП(б), подтвердившее решение первичной парторганизации об исключении Горелова, было предопределено резолюцией местного шефа ГБ.

Горелов попытался обжаловать это решение, направив ходатайство в Комиссию партийного контроля при Московском комитете ВКП(б). В ходе рассмотрения дела 25 мая 1937 года члены КПК усомнились в обоснованности исключения Горелова из партии и порекомендовали представителю Егорьевского райкома собрать более веские доказательства его вины. Фактически же это было замечание по адресу начальника Егорьевского р/о НКВД. Ведь за ним оставалось решающее слово. В итоге решение по делу Горелова было отложено Комиссией на неопределенный срок, до прояснения картины. Не вызывает сомнений, что для егорьевских чекистов это послужило дополнительным стимулом, чтобы довести дело Горелова до логического конца. В этой связи примечательно, что окончательный отказ в удовлетворении ходатайства Горелова КПК выносит только 10 октября 1937 г., когда следствие по делу было уже закончено.

В феврале 1939 г. Горелов пишет из лагеря заявление в Президиум XVIII Съезда ВКП(б), ставшее результатом дальнейшего переосмысления им своей позиции. Соглашаясь на формальное признание своей «ошибки», он по-прежнему не намерен уступать в главном.

«Вина же моя заключалась в следующем: я с 1935 г. был директором станкостроительного завода в г. Егорьевске, на котором работал в качестве зав. ТНБ некий СТУДНЕВ, арестованный НКВД в 1936 г. в августе месяце за контрреволюционные разговоры и анекдоты на частной квартире и осужденный в январе 1937 г. Когда с меня Обл. прокурор потребовал дать деловую характеристику на Студнева, то я исключительно дал сухую деловую объективную характеристику, не сделав политических выводов, чем допустил со своей стороны грубую политическую ошибку, т. к. характеристика была аполитична. То же я сделал и на суде, выступая в качестве свидетеля со стороны защиты» [5:201].

И всё? Это весьма поверхностное осознание «ошибки». А заклеймить Студнева троцкистом и махровым врагом? А себя попинать за близорукость и утрату бдительности? Ведь Студнев на тот момент уже не подозреваемый, не обвиняемый, а осужденный за контрреволюционную деятельность, и все его жалобы остались без удовлетворения! А Горелов признает ошибку лишь в том, что характеристика получилась аполитичной, даже не конкретизируя, чем собственно плоха аполитичность, что из-за этой аполитичности было упущено. Может быть, Студнева поблагодарить стоило за своевременную и конструктивную критику?

В те времена подобные речи могли быть истолкованы только так, что автор недостаточно «разоружился», продолжает «двурушничать», а посему и говорить с ним не о чем. Чтобы получить хотя бы надежду на снисхождение, необходимо было:

1. Однозначно признать факт своего отступничества в прошлом;

2. Заверить в своем окончательном и бесповоротном возвращении на партийные позиции.

А Горелов вместо этого снова начинает доказывать свою невиновность:

«Следствие пыталось меня обвинить в ряде преступлений по заводу, и все мои доводы следствием во внимание не принимались, говоря, что я более подробно могу все доказать на суде. Однако суда мне не было, а я был приговорен Особ. Совещан. при НКВД сроком на 5 лет в труд. — исправительные лагеря за контрреволюционную деятельность.

<…>

Я прошу Президиум Съезда партии ознакомиться с моим делом, как исключение меня из партии, так и моего осуждения как „контрреволюционера“, и восстановить меня в рядах партии, и снова дать возможность работать на благо нашей Великой Родины в кругу членов моей семьи. Я имею трех сыновей от 12 до 18 лет, и мысль, что моих детей сейчас преследуют мысли, дети отца-„контрреволюционера“, — страшней всего.

Я прошу, товарищи, дайте мне возможность снять с меня незаслуженное черное пятно» [5:202].

Между строк читаем: страшного было много. Но самое страшное для Горелова — это то, что коммунистическое сообщество его из себя исторгло, что к своей семье он должен вернуться опозоренным, запятнанным. Горелов жаждет компромисса, но не может пойти в своих уступках дальше определенного предела.

В общей сложности за время заключения Горелов написал три или четыре жалобы в разные инстанции, но все они перенаправлялись в чекистское ведомство, где их оставляли без удовлетворения. Последний отказ был вынесен Секретариатом Особого Совещания при НКВД СССР и доставлен в лагерь 24 апреля 1941 года, но его Горелов уже не увидел. Месяцем раньше его не стало [5:249].

СТУДНЕВ

Биографическая справка

Студнев Михаил Осипович, рожд. 07.01.1893 г., урож. г. Сарапула Кировского края, из рабочих, еврей, гражданин СССР, беспартийный, член профсоюза рабочих станкоинструментальной промышленности, образование н/высшее, окончил механический факультет Днепропетровского политехникума и несколько курсов технического вуза по специальности «Техническое нормирование горячей обработки металла», до поступления на завод «Комсомолец» работал на Горьковском автомобильном заводе (ГАЗ) и Челябинском тракторном заводе (ЧТЗ). Арестован 28.07.1936 г. по обвинению в контрреволюционной агитации (ст. 58.10 УК), решением Спецколлегии Мособлсуда от 31.01.1937 г. приговорен к лишению свободы в ИТЛ сроком на 4 года, с поражением в избирательных правах сроком на 2 года.

Состав семьи: жена — Елизавета Семеновна Студнева, 1896 г.р., сын Евгений 18 лет, дочь Елена 3,5 года.

«Когда мне следователем было предъявлено 17 пунктов обвинения, я просто обалдел и заболел».

Михаил Студнев. Последнее слово.

О, этот Студнев! Его демонический образ, расколовший коллектив завода на «троцкистов» и их разоблачителей, прошел через все показания по делу Горелова, через все его жалобы и ответы на них. Можно даже говорить о «Комсомольце» до и после Студнева.

Человеком он был, конечно, достаточно своеобразным, шумного, бунтарского склада, способным на импульсивные поступки. В то же время в критических ситуациях он умел подчинить эмоции своей воле. Об этом говорит конструктивный и сдержанный тон его служебных записок, адресованных одному из свидетелей обвинения уже после визита последнего в партком с доносом. Отрицая свою вину, Студнев с редкой настойчивостью писал из тюрьмы письма в высокие инстанции с требованием объективного расследования обстоятельств его дела. И эти его послания дают нам ценный материал, проливающий свет на механику судопроизводства по политическим делам того времени.

«Я прошу принять от меня заверения, — пишет он наркому Ежову в письме от 14.10.1936 г., — что я готов понести любую ответственность, если будет доказана моя вина в контрреволюции и деяниях, не отвечающих интересам государства. Но ведь нельзя самим начать дело, самим же его закончить и судить человека. Как можно допустить, чтобы обвиняемому не было предоставлено возможности опровергнуть обвинение, если не путем вызова свидетелей по указанию обвиняемого, то путем представления документов или показаний. Но не может же быть того, что я обязан подписать все то, что пишет следователь» [7А].

Отдельный интерес представляет деловая переписка Студнева, сохранившаяся при деле в конверте для вещдоков [7А], ибо помимо выраженных способностей к инженерным наукам Михаил Осипович был не лишен литературных дарований. В текстах его писем угадывается любовь к родному языку и русским писателям прошлого. Даже свою работу, вроде бы совсем непоэтичную, он воспринимал как-то художественно. Все служебные контакты были для него не просто взаимодействием с разными лицами в связи с выполнением производственных функций. Нет! Это всегда «отношения», которые постоянно выясняются, уточняются, переосмысляются, и непременно — в эпистолярной форме! В письмах его нередко встречаются подчеркнуто вежливые, а иногда и слегка старомодные выражения: «заметьте», «разрешите Вам напомнить», «благоволите обратиться» и т. п.

В биографии Студнева практически нет темных пятен. До революции — только хорошее: в 1913 г. арестован царскими жандармами за участие в забастовке рабочих. Беспартийный, но абсолютно социалистически настроенный, очень гордился своим рабочим происхождением и статусом неимущего.

«Кроме одного шкафа ничего не имею, — заявляет Студнев в анкете арестованного с пафосом нестяжательства. — Вся остальная квартирная обстановка принадлежит заводу „Комсомолец“» [7:6].

И далее, на вопрос об имущественном положении до 1917 года:

«Ничего не было. Работал рабочим-слесарем на заводе» [7:6].

И он страшно оскорбился, когда один из будущих свидетелей обвинил его в контрреволюции:

«Я при Сов. власти живу 19 лет, и никто меня в контрреволюции никогда не обвинял» [7:11].

Контрреволюции в мыслях у Студнева не было, но потрясения локального масштаба создавать он умел. По натуре своей он был новатором, человеком авангарда и обличителем пороков. Такие люди во все времена попадали в положение «неудобных». Болезненно нетерпимый ко всякого рода несправедливости, он был одержим идеей борьбы со злоупотреблениями. На протяжении известной нам трудовой жизни Студнева его преследуют служебные конфликты.

На ГАЗе Михаил Осипович «не сработался» с начальником сектора Закилем. Что не поделили сослуживцы, нам не известно, но скандал вышел крупный и разбирался на уровне Наркомата тяжелой промышленности, после чего распоряжением наркома Студнев был переброшен на Челябинский тракторный завод.

Но и здесь Михаил Осипович не со всеми сработался. В начале 1935 года он изобрел новаторский метод поковки, позволяющий повысить производительность кузницы в несколько раз. Начальник кузнечного цеха Внуков и главный инженер Нестеровский обвинили Студнева в «рекордсменстве» и насаждении потогонной системы. Студнев в свою очередь обвинил оппонентов в искусственной задержке роста производительности труда и обмане государства. Конфликт не утихал и вынудил Студнева уволиться. А через несколько месяцев появились сообщения о рекордах Стаханова, положивших начало стахановскому движению.

Студнев был не на шутку раздосадован. Его, значит, заклеймили «рекордсменом», вынудили уволиться, а теперь многократное превышение нормы становится официально поощряемым результатом на всех предприятиях страны!

Письма об искусственном занижении нормы на ЧТЗ посыпались в советскую печать, в Сектор труда НКТП, в Комиссию партийного контроля.

Михаил Осипович переехал уже в другой город, получил новое вполне достойное назначение на заводе «Комсомолец», но Челябинск его не отпускает. В начале 1936 г. он строчит телеграмму лично наркому Орджоникидзе.

МОСКВА НАРКОМТЯЖПРОМ

ОРДЖОНИКИДЗЕ

ПРОТЕСТУЮ ПРОТИВ СИСТЕМЫ ВНУКОВЫХ РЕЗЕРВИРОВАТЬ МОЩНОСТИ КУЗНЕЧНОГО ЦЕХА тчк КАТЕГОРИЧЕСКИ УТВЕРЖДАЮ КУЗНИЦА ЧТЗ МОЖЕТ ОБЕСПЕЧИТЬ ПОКОВКАМИ ГОДОВОЙ ВЫПУСК 60 ТЫСЯЧ ТРАКТОРОВ СВЕРХ ЭТОГО СНАБДИТЬ ПОКОВКАМИ ДВА УФИМСКИХ ЗАВОДА тчк ОПРОВЕРГАЮ ЛОЖНУЮ ИНФОРМАЦИЮ ВАС ЗАВОДСКОЙ НОРМЕ 118 КОЛЕНЧАТЫХ ВАЛОВ тчк ПЕРЕСМОТРЕ НОРМ НАЧАЛЕ 35 ГОДА МНОЮ БЫЛА ДАНА НОРМА 294 ВАЛА НО ПРОПУСКНАЯ СПОСОБНОСТЬ ПЕЧИ ОБЕСПЕЧИВАЛА ТОЛЬКО 224 тчк ГЛАВИНЖ НЕСТЕРОВСКИЙ НЕ ПРИВОДЯ ИНЖЕНЕРНЫХ ОБОСНОВАНИЙ СНИЗИЛ ВСЕ НОРМЫ СРЕДНЕМ 25 ПРОЦЕНТОВ ТОМ ЧИСЛЕ КОЛЕНЧАТЫЙ ВАЛ УСТАНОВИВ 168 тчк

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЮЩЕЙ ТЕЛЕГРАММЕ СТУДНЕВ

МОСКВА НАРКОМТЯЖПРОМ

ОРДЖОНИКИДЗЕ

ОБВИНЕННЫЙ РЕКОРДСМЕНСТВЕ ЗАТРАВЛЕННЫЙ НЕСТЕРОВСКИМИ ВНУКОВЫМИ КОТОРЫМ МЕШАЛ ОБМАНЫВАТЬ ГОСУДАРСТВО УВОЛИЛСЯ ЧТЗ ИЮЛЕ 35 ГОДА УЕЗЖАЯ ОСТАВИЛ КУЗНИЦЕ ДЕЙСТВОВАВШЕЙ АДМИНИСТРАТИВНУЮ НОРМУ НЕСТЕРОВСКОГО 168 ВАЛОВ тчк ОБВИНЯЮ НЕСТЕРОВСКИХ ВНУКОВЫХ ИСКУССТВЕННОЙ ЗАДЕРЖКЕ РОСТА ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТИ тчк 35 ГОДУ МАРТЕ ОБРАЩАЛСЯ СЕКТОР ТРУДА НКТП АПРЕЛЕ ЧЕРЕЗ ГАЗЕТУ ПИСАЛ ВАМ АВГУСТЕ ОБРАЩАЛСЯ ПАРТКОНТРОЛЬ ЦК ГДЕ ОБЕЩАЛИ РАССЛЕДОВАТЬ НО НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛИ тчк РАСПОЛАГАЮ РЯДОМ ДОКУМЕНТОВ ОБЪЯСНЕНИЯ ГОТОВ ДАТЬ ПЕРВОМУ ТРЕБОВАНИЮ тчк МОЙ АДРЕС ЗАВОД КОМСОМОЛЕЦ тчк СТУДНЕВ [7А]

Это тот случай, когда материал говорит сам за себя. Очевидно, что человек такого темперамента вполне мог позволить себе резкие высказывания и по адресу членов правительства, если считал, что они в чем-то не правы. Другое дело, что никакого «умысла на подрыв» он не вынашивал, а, наоборот, всегда стремился на своем месте изменить положение к лучшему. Он жил интересами службы и страстно болел за общее дело! И по части производства голова у него была светлая. Организаторский талант Студнева и его способность мыслить в масштабах всего предприятия привлекли внимание Горелова. Будучи немало искушенным в вопросах человеческих ресурсов, он быстро оценил потенциал нового сотрудника и начал продвигать его по службе.

Помимо своих прямых обязанностей начальника Центрального тарифно-нормировочного бюро (ЦТНБ), Студнев временами исполнял особые полномочия. Так, в январе 1936 г. Горелов назначил Студнева и.о. директора на время своего отъезда в командировку. Такой стремительный взлет новенького вызвал недовольство ряда руководителей среднего звена, которые тоже считали себя вправе рассчитывать на большее. К тому же как нормировщик Студнев постоянно вносил рационализаторские предложения, которые были выгодны предприятию с экономической точки зрения, но сильно осложняли жизнь целым отделам.

В декабре 35-го Студнев пишет техническому директору Мягкову:

«В ремонтной мастерской и в О. Г. М. (Отдел главного механика — А. Г.) в целом сохранились традиции, которые ни в коей мере не способствуют делу упорядочения нормирования и повышению производительности труда.

Мои попытки упорядочить тех. нормирование и уплотнить их рабочий день встречают открытое противодействие.

Из прилагаемого документа (приказ № 2688) видно, что произвол в части оплаты за работу у них дошел до того, что наряды отменяются и перечеркиваются по желанию любого работника рем. — мех. цеха.

На мой вопрос плановщику рем. — мех. цеха т. Варламову, кто ему разрешил перечеркивать наряды, подписанные нормировщиком, я получил ответ, что у них перечеркивают большую половину нарядов, а по моему адресу Варламов наговорил ряд грубостей.

<…>

Я понимаю, что в О. Г. М. не привыкли к тому, чтобы их проверяли. Они привыкли к полной свободе в том смысле, что делают что им угодно, работу никто не проверяет, качество работы — какое выйдет, а если через день нужно будет переделывать, тому же рабочему за переделку его же работы заплатят вдвое» [7А].

Проще говоря, Студнев предлагает, чтоб люди работали больше и лучше, а связь между результатом работы и заработком была более прозрачной. Кому такое понравится?

Осложнялась ситуация тем, что на заводе отсутствовала строгая субординация, не были в достаточной степени разграничены обязанности между подразделениями. Зачастую невозможно было понять, кто кому подчиняется и кто кого контролирует.

Изучая переписку Студнева, мы видим, что с вопросами одного и того же порядка он обращается то к Горелову, то к Мягкову.

«Я непосредственно подчинялся Мягкову», — с уверенностью заявляет Студнев на суде.

Однако его подчиненный, инженер Жиличев, был в не меньшей степени убежден, что их отдел подчиняется непосредственно Горелову, о чем упоминает в своем докладе о результатах пересмотра норм:

«Существовавшее на заводе ЦТНБ было реорганизовано в Отдел технических нормативов и мощностей (ОТНиМ) с подчинением этого отдела непосредственно директору завода» [7А:18].

В некоторых случаях вывод о наличии тех или иных полномочий руководители делали, опираясь на конкретные приказы по заводу. Размахивая этими приказами, они пытались давать указания другим сотрудникам, но те в свою очередь могли просто их игнорировать, поскольку никаких общих положений об иерархии подразделений на заводе не было.

И тут уж кто во что горазд… Кто криком возьмет, кто по-тихому «договорится», кто просто ничего не делает в ожидании более конкретных указаний.

Студнев — человек дела — добивался и пробивал. А в случае упорного сопротивления не стеснялся докладывать наверх.

«Пользуясь случаем сообщаю, что гл. механик завода во время праздников ничего в заточной мастерской не сделал, невзирая на то, что наша заявка была очень скромна, — пишет он осенью 1935 года в докладной записке Горелову. — Станок „Блау“ для заточки спирального инструмента ремонтируется г. механиком с 13/IX, а пока бегают в инструментальный цех» [7А].

Одному из будущих свидетелей обвинения в мае 1936 г. Студнев пишет:

«По какой причине Вы ничего до сего дня не сделали в части выполнения приказа по заводу № 109 от 18/V — c/г, касающегося выполнения предложений стахановцев?

Прошу также сообщить мне, представляли ли Вы директору завода график, как это указано в приказе, и могу ли я получить у Вас копию этого графика?» [7А]

Студнев был из тех руководителей, которые сами на работе горят и другим вздохнуть не дают. Интересы службы он ставил выше идеологического воспитания молодежи, что тоже не могло не настораживать заводскую общественность.

«т. Птицын!

Из 10-ти человек, работающих по пересмотру норм, 5 чел. — комсомольцы.

Я прошу освободить их на период пересмотра норм от собраний, т. к. это сорвет нашу работу.

Мы ограничены жесткими сроками» [7А].

Главным союзником цехов и отделов в борьбе со Студневым был технорук Мягков, которого они с готовностью признавали своим непосредственным руководителем. Наметив для себя кресло Горелова в качестве ближайшей карьерной перспективы, Мягков старался использовать неразбериху с полномочиями в своих интересах.

Характер конфликта рельефно проступает в записке Студнева от 22/XII — 35 г., где он требует от Мягкова немедленного исполнения приказа директора о внедрении поощрительной системы оплаты труда. Этой записке предшествовал некий утренний разговор в заводском коридоре, в ходе которого Мягков высказался примерно так: «Не стоит придавать такого значения всем приказам, которые подписывает Горелов. Это же он вам просто на ходу подписал. Если мы очертя голову будем кидаться исполнять все приказы, которые директор на ходу подписывает, то мы с вами в „Крокодил“ попадем». Замечание о том, что директор подписал приказ «на ходу», возмутило Студнева до крайности.

Получается, что я, используя чрезмерную занятость дирекции, из личных побуждений подсовываю ей на подпись серьезные документы, которые дирекция подписывает «на ходу».

Разрешите Вам напомнить, что приведенную фразу Вы произнесли буквально на ходу, встретив меня по пути в механический цех.

Если бы я не подозревал, что Вы озабочены какой-то очередной производственной неполадкой, я не мог бы рассматривать Вашу фразу «…на ходу…», как сказанную на ходу.

<…>

А вообще еще раз заявляю, что я являюсь сторонником самых жестких мер в части некоторой категории ИТР-цехов, ибо я являюсь человеком реальной политики.

Это вытекает не из моей «кровожадности», а из опыта, который меня убедил, что контроль рублем — лучшее средство для достижения положительных результатов производства. Если бы мне дано было право, я бы удержал не 10 %, а все 25 %, чем и заставил бы цеховиков заниматься теми вопросами, которые имеют влияние на производство не меньше вопросов технических.

В этом случае программа не была бы для нас проблемой, ибо возможности наши значительно выше фактически достигаемого.

А в «Крокодил» мы попадем именно за то, что в течение вот уже 4-х месяцев играем в игру, которая на нашем заводе называется «Премиальная оплата труда ИТР-цехов завода `Комсомолец`» [7А].

И так изо дня в день, от приказа к приказу. Студнев боролся за результат, а Мягков, опираясь на поддержку большинства начальников подразделений, проводил свою линию умеренного противодействия нововведениям. Когда Горелов отлучался в командировки, Мягков издавал приказы, выгодные ему и его протеже, а иногда и увольнял неугодных ему сотрудников. Однако, повышая свою популярность среди руководителей среднего звена, он безнадежно терял расположение Горелова.

«На заводе существовали два враждебных лагеря между директором Гореловым и Мягковым, — сообщает Поддьяков в ходе судебного следствия. — В лагере Мягкова был Аринский, я не был ни в том, ни в другом лагере» [7:77об].

Об этом же говорит Студнев на допросе в прокуратуре:

«На заводе имеется группа „мягковцев“, состоящая из Мягкова, Аринского, Поддьякова, Воробьева, Доценко и др., которая занималась дискредитацией дир-ра завода Горелова. Особенно их деятельность отразилась отрицательно на лицах, не входящих в эту группу, в частности, на мне» [7:38об].

Однако придраться к Студневу по служебной линии было практически невозможно. Его страсть к драматизации производственных отношений никак не влияла на результаты его работы. И почти непотопляемым делало его близкое знакомство с братом начальника Главка, по рекомендации которого он и получил это назначение. Но импульсивность и конфликтность Студнева всё же давали оппонентам кое-какие козыри.

«Мягков жаловался на Студнева, что он резко все требует, грубо обращается, что Студнева надо уволить, — сообщает Горелов суду. — Я сказал, что Студнев требует то, что должен требовать, что подтвердили и представители вышестоящих организаций» (7:90об — 91).

Подловить Студнева на грубости тоже было не так-то просто, ибо словесная грубость не была ему свойственна. В большинстве жалоб на грубость с его стороны речь шла на самом деле о приказном тоне, чрезмерно требовательной интонации. Даже в ругательной характеристике на Студнева за подписью Мягкова приводится всего один случай словесной грубости.

«Весьма властелюбив и настойчиво добивался у дирекции командывания среди коллектива завода. Абсолютно не авторитетен, как среди инженерно-технического персонала и в особенности среди рабочих. За нетактичность и грубый поступок на производственном совещании рабочих ремонтного цеха, выразившееся в нанесении личного оскорбления токарю т. МЕДВЕДЕВУ „Старый подлец“, Решением Пленума Заводского Комитета от 9/II — 35 г. объявлен выговор по профлинии, с проработкой на всех цеховых собраниях рабочих» [7:28].

Заметим в скобках, что достаточно анекдотично выглядит ситуация «проработки» личного оскорбления «старый подлец» в коллективах рабочих, преимущественно мужских, где крепкое русское словцо — верный спутник во всех делах. Участники этих собраний вряд ли даже поняли, где тут было «личное оскорбление», но, конечно, охотно остались послушать, как один начальник другого распекать будет.

На просьбу прокурора прокомментировать этот факт своей трудовой биографии Студнев сообщает следующее:

«Признаваемый мною нетактичный выпад против токаря Медведева нельзя считать случаем грубого обращения с рабочими, т. к. этот случай был единственный. Я являлся всегда требовательным ко всем в деле выполнения производственных заданий и не считаю это грубостью» (7:42 и об).

А недовольство сотрудников Студнев объяснял простым нежеланием ломать сложившуюся практику и осваивать новые методы работы.

«На всех производственных совещаниях я говорил, что Мягков не поддерживает наши начинания, занимается мелочами. На это Мягков очень злился и последнее время со мной даже не здоровался» [7:66].

Об этом же свидетельствует Горелов:

«Очень плохие взаимоотношения были между Студневым и Мягковым, в особенности последнее время» [7:88].

В этот заключительный период Мягков несколько изменил тактику. Видя, что добиться увольнения Студнева у него не получится, он принялся осторожненько его оттеснять, отодвигать, препятствуя его участию в деятельности тех отделов, где ему особенно были не рады. Для этого он внедрял всякие негласные правила, давал устные распоряжения руководителям, которые позволяли обезопасить отдел от нежелательных вторжений. Расчет был на то, что в силу своего взрывного характера Студнев не выдержит такой неопределенности и сам в конце концов уволится.

О том, как эти манипуляции подействовали на Студнева, мы узнаем из его письма Горелову от 7/VI — 36 г., местами далеко выходящего за рамки чисто делового:

«До недавнего времени я, уставая на работе, не чувствовал усталости, ибо это была здоровая усталость. Но я устал от конкурентов и конкуренции, а посему убедительно прошу Вас точно регламентировать мои, следовательно, ОТНиМ, права, обязанности и все вытекающее для нас и для других из всего того, что Вы найдете более целесообразным, удобным или убедительным.

Должен Вас только предварить о том, что я не намерен с кем-либо конкурировать» [7:16].

Ответил ли Горелов на это письмо, остается неясным. В любом случае, структурные конфликты на предприятии невозможно урегулировать за один день. А у Горелова к тому же тогда наметилась очередная командировка. Отсутствовал он всего десять дней. И именно за этот короткий период, по версии следствия, происходит ряд антисоветских выступлений Студнева, о которых его слушатели, Аринский и Дененберг, сообщают в партком завода.

Горелов:

«Когда я уезжал в командировку с 30 июня по 10 июля 1936 г., Поддьяков подружился с Мягковым. По приезде моем мне Мягков говорил, что Студнев вел антисоветские разговоры, а до этого никто мне ничего не говорил. Выступления Студнева на собраниях и совещаниях были здоровые. Не слыхал от него антисоветских разговоров» [7:89 и об].

Студнев:

«Директор Горелов находился в командировке с 25 июня по 6 июля 1936 года, когда и создано против меня настоящее дело. Я уверен, что если бы Горелов не отлучился на такой длительный срок, настоящее дело не могло бы возникнуть» [7:42об].

Подавляющее большинство эпизодов, признанных судом криминальными, тоже относится к периоду отсутствия Горелова. Даже отрицательная характеристика за подписью Мягкова как врио директора свидетельствует в пользу Студнева.

«В самом СТУДНЕВЕ скрывается злоба к Советской Власти и ненависть к нашей партии, к ее вождям Ленина-Сталина, но это не выливалось в открытую форму, а действие проходило „Тихой сапой“ в кругу определенных людей вроде ПАШКЕВИЧА. И только 29/VI — с/г. на даче, в узком кругу, среди двух товарищей ДЕНЕНБЕРГА и АРИНСКОГО С. М. в очень серьезном споре между двумя последними было явно обнаружено контрреволюционность и Троцкизм — СТУДНЕВА» [7:28].

Иными словами, кроме показаний свидетелей о событиях, произошедших за очень короткий период времени, никаких данных об антисоветской деятельности Студнева у составителей характеристики не было.

В своем последнем слове Студнев восклицает:

«18-го июня 1936 г. меня премировали, кроме этого дали путевку на юг, а 1-го июля дают характеристику, что я контрреволюционер. Я невиновен» [7:96].

Главным инициатором своего преследования Михаил Осипович считает Мягкова.

«Я убежден, что в создании против меня настоящего дела ведущая роль принадлежит Мягкову, который неоднократно пытался при помощи обозначенных лиц уволить меня с завода, чего не допускал директор завода Горелов-Горлэ» [7:42].

Безусловно, у Студнева были основания так думать. Но мы, имея возможность сопоставить информацию из разных источников, не будем столь категоричны. Более того, позволим себе предположить, что именно сажать Студнева Мягков не собирался.

Как мы показали выше, на протяжении всего конфликта со Студневым Мягков действует достаточно осторожно. Сначала открыто добивается увольнения Студнева, ссылаясь на его некорректное поведение по отношению к подчиненным, раздувает его перепалку с токарем до уровня крупного общезаводского события (личное оскорбление «старый подлец»). Затем начинает теснить Студнева административно, чинит ему препятствия в работе. Методы не вполне честные, но они далеки от запрещенных приемов. Эта линия поведения совершенно не вяжется с таким резким и рискованным шагом, как использование отъезда директора для устранения его «любимчика» при помощи политического доноса. Ведь целью Мягкова было не избавиться от Студнева любой ценой, а укрепить свое собственное положение. А его собственное положение от этого отнюдь не укрепилось. Горелов оставил Мягкова на заводе за старшего и первым призвал его к ответу за случившееся. Вряд ли можно считать простым совпадением тот факт, что через несколько месяцев после ареста Студнева Мягков подал заявление об уходе и устроился на Завод им. Сталина (ЗИС) с понижением в должности (начальником цеха). Выгода весьма сомнительная.

Но есть и еще одно обстоятельство, которое опровергает прямую причастность Мягкова к политическим преследованиям Студнева.

Центральный эпизод обвинения, после которого Аринский с Дененбергом пошли заявлять на Студнева в партком, произошел 30 июня. А уже 1-го июля появляется отрицательная характеристика на Студнева за подписью Мягкова. Кому могла понадобиться характеристика в столь сжатые сроки? Вопрос об увольнении Студнева тогда еще не ставился, обсуждать его поведение на собраниях можно было и без характеристики. Очевидно, что характеристика была составлена для компетентных органов. Потому что содержание доноса было таково, что из кабинета секретаря парткома он полетел прямиком в спецчасть. Вот только Мягкову не было ничего известно ни о встрече 30 июня, ни о том, какие она возымеет последствия.

В этот день, 30 июня, Мягков, следуя своей новой тактике, подписывает приказ по заводу № 147, с помощью которого пытается еще чуть-чуть подвинуть Студнева, передав часть функций его отдела начальнику лаборатории Гуляеву [7А]. Если бы Мягков знал, что уже завтра на Студнева будет состряпан политический донос, подписание приказа лишалось бы всякого смысла. Ругательную характеристику Мягков подписывает, но в этом проявляется не столько его враждебное отношение к Студневу, сколько существовавшие в те годы правила игры. Он поступает так, как поступило бы тогда большинство руководителей-коммунистов. Горелов попытался оспорить эту же самую характеристику. Последствия нам известны. На такое мало кто решался.

Выходит, среди недругов Студнева Мягков был далеко не главным? Кому же тогда понадобилось устранять Студнева таким негуманным способом?

Приглядимся к свидетелям. Их всего трое:

1. АРИНСКИЙ, начальник технического отдела;

2. ПОДДЬЯКОВ, начальник литейного цеха;

3. ДЕНЕНБЕРГ, начальник отдела капитального строительства (ОКС).

Наиболее активно против Студнева свидетельствует Аринский. Его показания занимают 7 страниц протокола с оборотом. Для сравнения: Дененберг — 4 стр., Поддьяков — 3 стр. Обращает на себя внимание также то, что по ряду эпизодов против Студнева свидетельствует только один Аринский. Но и эти разговоры «с глазу на глаз» суд посчитал «доказанными» эпизодами контрреволюционной агитации со стороны Студнева. По словам Аринского, антисоветские настроения Студнев начал проявлять задолго до отъезда Горелова в командировку. А на резонный вопрос суда, почему же он так долго молчал, Аринский заявил, что, продолжая разговоры со Студневым, он хотел дать ему возможность полностью выявить свою «политическую физиономию»:

«Мягкову я умышленно долгое время не говорил о разговорах Студнева, т. к. знал, что Мягков горячий человек и все испортит, и я бы больше ничего не узнал от Студнева. Поэтому я ему сказал только после последнего разговора с ним, т. е. со Студневым» [7:79об — 80].

«Я умышленно вел разговоры со Студневым до 30-го июня и никому не сообщал о ранее им сказанных антисоветских разговорах, т. к. знал, что он еще не все сказал, и я хотел, чтобы он все сказал мне» [7:86об — 87].

«Не желая приостановить дальнейшие разговоры в целях выявления лица Студнева, я ему сказал, что в НКВД я не пойду, но если узнаю, что что-нибудь подобное он говорит кому-либо, на кого эти разговоры могут иметь влияние, то я его возьму за шиворот. На это он ответил: „Я ведь знаю, что я имею дело с интеллигентным человеком, а не с первым попавшимся“. Я не считал нужным разубеждать его в том, что никто не узнает о разговоре, и беседы продолжались» [7:14об — 15].

Допустим, Студнев позволил себе какие-то сомнительные высказывания. Но откуда Аринский знал, что разговоры повторятся и что в последующих разговорах позиция Студнева более отчетливо проявится? Не сам ли он провоцировал Студнева на политические разговоры? Совершенно немотивированным представляется также, что на роль конфидента для своих антисоветских излияний Студнев выбрал именно Аринского. На службе они всё время цапались, а вне службы контактировали мало. Когда же Студнев успел разглядеть в Аринском того «интеллигентного человека», которому можно доверить самое сокровенное?

Как человек чуткий Студнев улавливал отрицательные волны, которые исходили от Аринского, но не мог понять, чего он добивается.

«Внешне Аринский вражды ко мне не проявлял, но я чувствовал и замечал, что он против меня что-то имеет» [7:38].

Насколько можно судить, на этом скрытом этапе Аринский создавал в глазах будущих свидетелей определенный образ Студнева. В обстановке громких публичных разоблачений «врагов» и нарастающей подозрительности не так уж сложно было запустить в среде сотрудников механизм взаимного внушения, коллективного заблуждения. По целому ряду эпизодов Студнев заявляет, что разговор на означенную тему действительно имел место, но свидетели исказили его слова до неузнаваемости. В качестве наиболее характерного примера приведем показания Поддьякова от 6/VIII — 36 г.:

«Студнев М. О. не один раз во время служебных разговоров еще в январе месяце 1936 г. и феврале задавал мне вопрос: „Почему важнейшие постановления правительства подписываются т. Сталиным?“ Или: „Какое отношение имеет т. Сталин к Совнаркому, если он подписывает вместе с тов. Молотовым важнейшие постановления?“ При этом он, Студнев, в дальнейшее толкование задаваемых им вопросов не входил, а просто довольно ехидно улыбался и очевидно пытался этими вопросами показать, что тов. Сталин является диктатором, хотя прямо этого и не высказывал» [7:20].

Здесь уже самого Поддьякова уместно спросить: а у него-то самого всё ли в порядке по контрреволюции? Почему из простого вопроса он делает столь далеко идущие выводы?

«Мои вопросы были вызваны тем, — объясняет Студнев свой интерес, — что я до сего дня не уяснил себе, в каких случаях и какие постановления подписываются секретарем ЦК ВКП(б) и пред. Совнаркома. Поддьяков исчерпывающего ответа на мои вопросы не дал. Задаваемые вопросы вытекали из моего искреннего желания получить разъяснение» [7:41об].

Студнев задал простой вопрос, в каких случаях и какие документы Сталин подписывает совместно с Молотовым, а Поддьякову уже слышится слово «диктатор», видится какое-то специфически антисоветское выражение лица собеседника.

Разговор 30 июня, ставший роковым, его участники тоже передают совершенно по-разному. Аринский с Дененбергом утверждают, что Студнев негативно высказывался о конверсии госзайма и распространял клевету о тяжелом материальном положении советских рабочих. По словам же самого Студнева, собеседники его завели разговор об их общем дореволюционном прошлом, который в какой-то момент внезапно послужил поводом для обвинения Студнева в неблагонадежности.

«…Аринский привел факты, что в школах это время, в средних, было 100 % детей купцов, помещиков и капиталистов. Я в свою очередь говорил, что вместе со мной учились дети слесарей-рабочих, таким образом, говорить за 100 % учащихся детей капиталистов неверно. В это время Аринский заявил, что это пахнет контрреволюцией. Я тогда не выдержал и сказал: „Я при Сов. власти живу 19 лет, и никто меня в контрреволюции никогда не обвинял“. В это время я обвинил его в меньшевизме, сказал, что он во время революции скрылся к Гитлеру… После таких разговоров я хлопнул дверью и ушел» [7:10об — 11].

Зная предысторию, становится сразу понятно, почему Студнев завелся с пол-оборота. Услышав обвинение в контрреволюции, высказанное открытым текстом, он вдруг отчетливо осознал, к чему подводил его Аринский всё это время, для чего были нужны все эти политические разговоры.

После визита свидетелей в партком на заводе прошел ряд собраний, где обсуждалась «политическая физиономия» Студнева. И уже 12 июля Студнев пишет Горелову очередное послание, представляющее собой нечто среднее между заявлением об уходе и личным письмом.

«… Добиваясь разговора с Вами, состоявшегося 7-го с/м, я намеревался просить Вас освободить меня от работы на з-де.

Но сообщенные мне Вами дошедшие к Вам слухи относительно моей неблагонадежности заставили меня воздержаться от этого намерения на некоторое время, ибо я подумал о том, что это может быть оценено как мое желание увильнуть от ответственности.

Но теперь я пришел к выводу, что, побуждаемый действиями группы лиц уйти с з-да, я это должен сделать немедленно, тем более, что я не намерен возбуждать инцидентов, могущих вредно повлиять на производство.

Но т. к. до сего времени меня всегда обвиняли только в намерении слишком быстро развивать большие темпы в работе, я не примирился с выдвигаемыми против меня обвинениями…» [7А]

Окончательно Студнев ушел только в 20-х числах июля, за несколько дней до ареста. И весь этот месяц он продолжал напряженно работать, проявляя завидное самообладание. Даже 1-го июля, когда Аринский с Дененбергом заявляют на него в партком, а из-под пера Мягкова выходит вышецитированная характеристика, Студнев обращается к главному свидетелю обвинения с совершенно нейтральным деловым письмом.

«От кого: Н-ка ОТНиМ

Кому: Н-ку Техн. отдела т. Аринскому

27/VI мною передан Вам перечень работ, подлежащих выполнению ОПП (Отдел подготовки производства — А. Г.), а также мероприятий по организации раб. мест в 5-ти отделах мех. цеха.

Прошу поставить нас в известность о принятых Вами к исполнению работах и сроках выполнения их…» [7А]

В письме Аринскому от 4 июля Студнев в своей обычной требовательной манере упрекает его в нерасторопности:

«Напоминаю Вам, что кроме 5-ти групп чертежей станка „571“ я от Вас до сего дня не получил ничего.

Заметьте, что последний разговор у директора имел место 21/VI, тогда же технич. директор отдал Вам обязательное распоряжение.

До приезда директора завода я от Вас ничего принимать не буду, тем более, что пока мой аппарат имеет работу, выполняемую по прямому поручению директора завода.

Что касается Вашей служ. записки за № 101, по этому поводу благоволите обратиться в ППО завода» (Планово-производственный отдел — А. Г.) [7А].

В таком же тоне выдержаны все его деловые письма, написанные с 1-го июля до дня увольнения. Конфликтная ситуация проглядывает только в одном письме Аринскому от 15 июля, из которого явствует, что недоброжелатель Студнева пытается настроить против него сотрудников его отдела:

«От кого: Нач-ка ОТНиМ

Кому: Н-ку Технического отдела т. Аринскому

Ваше апеллирование к подчиненным мне работникам вносит разложение в умы и действия Ваших и моих работников.

Никто не смеет сказать, что за время моей работы на заводе я думал хотя бы одну минуту о себе больше, чем о заводе.

Вызов к себе через мою голову моих сотрудников и те разговоры, которые Вы с ними ведете, я рассматриваю и оцениваю, как тенденциозность, выполняемую Вами с заранее обдуманным намерением.

Поскольку я являюсь еще н-ом ОТНиМа, я протестую против Ваших незаконных и необоснованных действий и разговоров.

М. Студнев» [7А]

Читатель спросит, каковы же в таком случае мотивы Аринского? Их несколько.

Во-первых, был личный мотив: Аринский чувствовал себя недооцененным новым директором и был уязвлен возвышением Студнева.

«С момента прихода Горелова-Горлэ на з-д взаимоотношения были натянутые, т. к. Горелов-Горлэ считал, что я не справляюсь со своей работой, когда я работал нач. слесарно-сборочного цеха, хотя в данное время меня как понимающего дело сборки снова поставили на этот участок работы. <…> Не только мне, но всему з-ду известно, что Студнев у Горелова-Горлэ пользовался неограниченным доверием, что можно продемонстрировать следующим: на одном из совещаний инженерно-технических работников Горелов-Горлэ заявил, что всякое распоряжение Студнева рассматривать как мое. <…> Подписанный Студневым приказ об увольнении любого нач. цеха будет мною подписан, не читая. Во время отсутствия директора Горелова-Горлэ и технического директора Мягкова за директора оставался Студнев. Я не знаю ни одного случая, когда бы директор з-да Горелов-Горлэ стал бы на защиту технического работника, если с последним Студнев имел какие-либо счеты» [5:66].

Была в жизни Аринского и более серьезная проблема, чем продвижение по службе. Имея неидеальное коммунистическое прошлое, он своей помощью органам надеялся заслужить политическое доверие. Он и в деле Горелова один из самых плодовитых обвинителей. Однако надежды Аринского не оправдались. Летом 1937 года он будет арестован и осужден на 10 лет за шпионаж.

Ну а что же Студнев? Следы его теряются в декабре 1939 года, когда Московская областная прокуратура выносит отказ по его очередной жалобе. Нет никаких сведений, куда он был этапирован. На реабилитацию ни сам Студнев, ни его родственники не подавали. Реабилитирован он был только в 1991 г. по протесту заместителя прокурора РСФСР с формулировкой «за отсутствием состава преступления». Допустив, что показания свидетелей обвинения могут соответствовать действительности, надзорная инстанция в то же время сочла, что высказывания Студнева нельзя рассматривать как антисоветскую агитацию, так как они не содержат призывов к подрыву или ослаблению советской власти.

ТУРАПИН

Биографическая справка

Турапин Алексей Давыдович, рожд. 01.10.1888 г., урож. с. Алкужи, Моршанского района, Воронежской области, из крестьян-середняков, русский, гражданин СССР, образование низшее + самообразование, беспартийный, член профсоюза рабочих станкоинструментальной промышленности, до ареста работал на заводе «Комсомолец» прорабом ремонтно-строительной группы. В 1936 г. имел два привода в отделение милиции: один за пьянство, второй за хулиганство (оштрафован на 75 р.).

Состав семьи: жена — Татьяна Степановна Турапина, 1888 г.р., рабочая обувной фабрики; две дочери: Павлина (11 л.) и Валентина (9 л.), обе учащиеся.

Прием на работу Турапина стал одним из эпизодов обвинения Горелова в «концентрации на заводе троцкистского элемента». Однако отметим, что к моменту прихода Горелова Турапин работал на заводе уже два года и занимал должность прораба по промышленному и жилищному строительству. Горелов работой Турапина был недоволен, вынес ему два административных взыскания: «на вид» за исполнение работ без заказов и выговор за задержку работ. В жилых домах, возведенных стройбригадами под руководством Турапина, наблюдалась повышенная влажность и течь воды с окон. В результате нарушения норм кладки дала трещину стена нового экспериментального цеха. Терпение Горелова лопнуло, и в начале 1936-го Турапин был уволен. Но спустя несколько месяцев с завода ушел прораб ремонтно-строительной группы. Заменить его было некем, а дело не терпело отлагательств, и Горелов пригласил на эту должность Турапина как временного работника.

Квалификации для этой работы Турапину хватало, претензий к нему больше не было, но вдруг с ним приключилось нечто весьма неожиданное.

В начале 1937 года, когда на заводе «Комсомолец» проходили выборы членов завкома и делегатов на X Съезд Профсоюзов, кто-то бросил в урну бюллетень с надписью: «Сталин кровопивец. Да здравствует Троцкий!» [5:114]. В содеянном заподозрили Турапина, который помимо бытового хулиганства был также замечен в антиправительственных высказываниях и среди партактива слыл «выходцем из чуждой среды».

За несколько дней до ареста Турапина один из его сослуживцев, начальник ремонтного цеха Гапошкин, для протокола заявил:

Да, действительно, 17 июля 1937 г. на станции в городе Егорьевске я встретился с Турапиным, который мне начал говорить об аресте Горелова и Змиева. После этого Турапин заявил: «Программа партии изменилась, стала не та, что прежде была, и большевики стали другие, т. е. теперь они коммунисты. Старых большевиков убирают, так как они мешают коммунистам, в силу чего проводить программу некому. Почему и пишется на конце маленькая буква „б“ в слове „ВКП“. Потому что она не имеет никакого значения» [5:92].

Другой собеседник Турапина, столяр Ужакин, сообщает:

С Турапиным мне лично приходилось несколько раз встречаться и разговаривать, когда Турапин своими контрреволюционными разговорами пытался оказать на меня воздействие. Вот пример. В конце апреля или в начале мая 1937 г., идя по Советской улице, я встретил Турапина, с которым мы зашли в пивную против обувной ф-ки, где, сев за столик, Турапин начал со мной разговор на тему о том, что из себя представляет каждый работающий у нас рабочий. Кончив об этом говорить, Турапин перевел разговор на политическую тему, сказав: «Вот, знаешь, мы воевали не для того, чтобы у власти сидел Сталин, мы воевали за Троцкого». В начале июля 1937 г., идя с работы ок. 17–18 дня, я встретил на Советской ул. Турапина, ехавшего из Москвы, который, зайдя в магазин № 17, купил папирос, предложил мне посидеть на лавочке. Турапин начал разговор с того, что спросил меня о новостях, а когда я ему сказал, что в газетах пишут, что Гамарник застрелился, Турапин мне на это заявил, что Гамарник не сам застрелился, а его застрелил Сталин. В этот же раз, когда я ему сказал, что сегодня запоздал домой, был на учебе, Турапин сказал: «Ты, комсомолец, на учебу ходи, а учение Маркса, Ленина и др. в голову не вбирай» [5:94–95].

Сам Турапин на вопрос следователя, возводил ли он когда-либо клевету на руководителей партии и правительства, ответил так:

«Трезвый, поскольку я помню, никогда никакой клеветы на руководителей партии и правительства и также ругани не производил, но пьяным, когда выпиваю, то от меня этого можно ожидать, о чем мне передавала даже жена и другие, но сам я лично не помню этого. Почему так получается, что я ругаю руководителей правительства, сам не знаю. Основной причиной этому может служить только то, что я за последнее время в связи с семейными неполадками стал много пить вино и превращаться иногда в алкоголика» [5:62–62об].

Дабы избавиться от пагубной страсти, Турапин решает уехать из Егорьевска к приятелю в Улан-Удэ и даже начинает уже вести с ним переговоры о перспективах трудоустройства. Но планам этим не суждено было состояться: 4 августа 1937 г. Турапин был арестован по Делу № 16626 как соучастник Головачева и Горелова.

На следующем допросе Алексей Давыдович с горячностью заявляет о своей абсолютной лояльности по отношению к партии и правительству:

«Этот строй для меня является жизненным. К мероприятиям Советской власти я отношусь положительно, а к самой власти, как к своей родной. Никаких недовольств против руководителей правительства я не имел» [5:63].

Но тут следователь разворачивает перед допрашиваемым бюллетень с крамольной надписью.

«Вопрос: Вы неправду показываете, т. к. при выборах в заводской комитет во время тайного голосования сделали контрреволюционную надпись на списке кандидатур, выбираемых на съезд.

Ответ: Контрреволюционной надписи на списке кандидатур, выбираемых на съезд союзов, никакой не делал.

Вопрос: Следствие располагает документальными данными, говорящими о том, что надпись сделана вами. Почему вы это отрицаете?

Ответ: Отрицаю потому, что контрреволюционной надписи не делал. Я требую проведения беспристрастной экспертизы по данной надписи, которая мне была предъявлена» [5:63].

Требование Турапина было удовлетворено. Для сличения почерка экспертам была предоставлена собственноручно написанная автобиография Турапина. Но результат оказался для подследственного неутешительным.

«Вопрос: Теперь, когда вы ознакомились с актом графологического исследования, признаете, что вы сделали контрреволюционную надпись на списке кандидатур на Съезд Союзов?

Ответ: Нет, не признаю» [5:64].

Поскольку дело № 16626 заявлено как групповое, логично было бы предположить, что следствие попытается как-то доказать причастность Головачева или Горелова к инциденту на выборах в завком. Но нет. Головачева о Турапине не спрашивают вообще, а Горелову задают всего несколько вопросов и ни слова об инциденте на выборах в завком.

«Вопрос: За что был уволен с завода б. прораб Турапин Алексей Давыдович?

Ответ: Турапин в 1936 г., примерно в марте месяце, с завода был уволен за плохое качество работы по строительству завода и слабые темпы в работе.

Вопрос: Почему же вы его приняли обратно на завод и даже увеличили ему оклад содержания?

Ответ: Я его (Турапина) принял не на ответственную работу, а нач. ремонтно-строительной группы завода потому, что не было работников. Оклад содержания я ему увеличил по сравнению с тем, что он получал, когда был прорабом, потому что думал использовать его временно.

Вопрос: В каких взаимоотношениях вы находитесь с Турапиным?

Ответ: Исключительно нормальных.

Вопрос: В чем выражались ваши связи с Турапиным?

Ответ: Только по службе.

Вопрос: Вам известны были политические взгляды Турапина?

Ответ: Нет, не известны» [5:56].

В заключение отметим, что виновность Турапина так и осталась под вопросом. В 1958 году он был реабилитирован с формулировкой «за недоказанностью обвинения». Слова, сказанные спьяну, не могут служить доказательством наличия умысла. А если нет умысла, то нет и состава. Свидетельствуют против Турапина только два человека. Причем Гапошкина в 1958 году передопросить не удалось. Повторная экспертиза не дала однозначных результатов. Эксперты склоняются к тому, что почерк на бюллетене принадлежит не Турапину, но более точный ответ дать невозможно ввиду малого объема исследуемого текста.

Наказание Турапин отбывал в Белбалтлаге НКВД (Медвежьегорск), куда он после вынесения приговора был отправлен первым этапом вместе с Головачевым и Гореловым. О дальнейшей его судьбе известно совсем немного. По данным оперативно-справочной картотеки 1-го Спецотдела МВД СССР, на 17.12.1941 г. он был жив и находился в Усольлаге (Соликамск). На момент реабилитации Горелова в 1956 году в Москве или МО Турапин не проживал, никаких заявлений о реабилитации не подавал. Дело его было пересмотрено «автоматически» вместе с делом Головачева [5:274, 305, 330].

ГОЛОВАЧЕВ

Биографическая справка

Головачев Виталий Дмитриевич (01.12.1908–27.02.1942), урож. г. Москвы, из дворян, русский, гражданин СССР, образование н/высшее литературное, окончил 3,5 курса Высших государственных литературных курсов (ВГЛК), беспартийный. Первый арест — в декабре 1928 года, осужден по ст. 58.11 УК на 5 лет, срок отбыл, второй арест — в декабре 1935 года, обвинен по ст. 58.10 УК, оправдан по суду. С лета 1934 г. по декабрь 1935 г. работал переводчиком и обозревателем радиокабинета Центрального дома художественного воспитания детей (ЦДХВД) в Москве. С осени 1935 г. и вплоть до последнего ареста в июне 1937 г. занимал должность начальника бюро технической информации на заводе «Комсомолец» в г. Егорьевске.

Состав семьи: жена — Мария Сергеевна Петровых, 1908 г.р., переводчик Гослитиздата, дочь Арина, 4 мес.

В деле завода «Комсомолец» у В. Д. Головачева нет самостоятельной роли. На следствии он обвиняется главным образом в «связи» с другими фигурантами, то есть в укрывательстве или пособничестве. Главная цель, которую преследовали чекисты, включая Головачева в круг обвиняемых, — получить от него показания на других. В первую очередь, на Клинга. А формальным поводом для ареста послужил один опрометчивый поступок Виталия, которым в нужный момент органы не преминули воспользоваться.

Как-то позднефевральским вечером после урока русского языка на курсах мастеров соцтруда за Виталием увязался один из слушателей, китаец Хабаров, который работал на заводе учеником слесаря. Хабаров попросил Виталия о помощи: ему нужно было составить на русском языке какой-то документ. Пригласив китайца в гости, Виталий узнал его печальную историю. На родине у Хабарова остался брат-коммунист, который был объявлен троцкистом. Но в Союзе долгое время никто об этом не знал. Когда же правда всплыла наружу, а случилось это после убийства Кирова, Хабаров за связь с братом тоже был заклеймен троцкистом и исключен из компартии. После этого, по словам Хабарова, его начали преследовать какие-то сподвижники Карла Радека и представители Коминтерна (секция Компартии Китая): не дают устроиться на квалифицированную работу с достойной оплатой труда, а нынешняя работа не приносит ни морального, ни материального удовлетворения. И Хабаров уже на всё готов лишь бы доказать свою непричастность к троцкистским организациям. Он готов даже обратиться в НКВД с просьбой провести расследование всех обстоятельств его прошлого. А Виталия он просит помочь в составлении письменного отречения от идей троцкизма, чтобы затем направить его в Коминтерн (сам он плохо писал по-русски).

Виталий выполнил просьбу китайца, но затем засомневался, стоило ли во всё это ввязываться. Опять он невольно влез в какую-то «троцкистскую» историю. Через несколько дней он зашел к Клингу и поделился с ним случившимся. И тут Эмиль Карлович ошеломил своего гостя известием: несколько часов назад Хабаров скоропостижно скончался. Клинг рассудил так, что смерть Хабарова нейтрализует все возможные риски, связанные с этим заявлением, но всё же посоветовал Виталию сообщить об этом в партком завода, полагая, что после уведомления партийных органов претензий к Виталию не должно быть никаких.

Однако через несколько месяцев это заявление становится одним из ключевых эпизодов обвинения Головачева в «троцкистской деятельности». По версии следствия, выступив с официальным отречением от троцкизма, Хабаров попытался еще раз замаскировать свою вражескую сущность, а Головачев оказал ему «контрреволюционную помощь» в форме литературного редактирования этого текста. В чем еще провинился перед Советской властью безвременно ушедший китаец, кроме попытки отмежеваться от троцкистов, следствием не уточняется.

Это вымученное обвинение было предъявлено Виталию в первую очередь. Последующие допросы касались исключительно его «связей» с другими фигурантами, тогда еще не арестованными, особое место среди которых занимает Клинг.

Воскрешая в памяти обстоятельства последнего ареста своего мужа, Мария Сергеевна утверждала, что на следствии к нему применялись недозволенные методы воздействия; застарелые следы общения с органами она заметила на его теле на первом длительном свидании в лагере. В деле мы не находим этому прямых подтверждений, но иначе трудно объяснить происхождение путанных «признаний» Виталия Дмитриевича в сочетании с полным отсутствием доказательств.

Давление на Головачева со стороны следствия просматривается также в том, что наиболее существенные для обвинения показания записаны явно не с его слов. Автор этих текстов — человек гораздо более низкой речевой культуры, который активно использует выгодную следствию терминологию и формулировки. Подпись — Виталия Дмитриевича, слова — не его. Ибо трудно себе представить, чтобы человек, который только что преподавал русский язык и писал статьи для официальной печати, в здравом уме и твердой памяти вдруг изволил изъясниться в такой манере:

«Вопрос: Какой документ вы писали Хабарову?

Ответ: Писал я ему контрреволюционный двурушнический троцкистский документ, которым он пытался еще раз замаскироваться как отъявленный враг народа, чем я, Головачев, оказал Хабарову контрреволюционную помощь как врагу народа и укрывал это от органов власти» [5:26об].

Надо иметь в виду, что тогдашний УПК, как и нынешний, предписывал заносить в протокол показания обвиняемого по возможности дословно (ст. 141). Это требование не является обязательным, но непредвзято настроенному следователю даже проще записывать за допрашиваемым то, что он говорит, чем самому формулировать его показания. Когда же допрашиваемый полностью устраняется от участия в следственных действиях в самый ответственный момент, это заставляет нас усомниться, насколько он вообще отдавал себе отчет в том, что он подписывает.

О том, каким образом сочинялись подобные протоколы, мы знаем из многочисленных мемуаров. Упоминает об этом и Михаил Студнев в своем заявлении на имя Ежова от 04.10.1936 г.:

«15/IX меня вызвал следователь и, угрожая мне тем, что вам будет хуже, предложил мне подписать ответы на его вопросы в выражениях и формулировках, им написанных. На мои попытки привести какие-нибудь доказательства абсурдности приписываемого мне он отвечал мне о моей обреченности и „вам хуже будет“.

<…>

Конечно, я не мог подписать все то, что следователю взбрело на ум предлагать мне подписать, и он прекратил допрос» [7А].

Однако в бытность Студнева подследственным нравы в Егорьевском р/о НКВД царили достаточно вегетарианские. На допросе в прокуратуре Егорьевского района он отмечает:

«Угроз со стороны Бунтова, а равно и насилий ко мне применено не было, за исключением того, что он говорил мне, „вам будет хуже“» [7:33].

В случае с Виталием Дмитриевичем, надо полагать, «аргументы» были более весомые. Он человек бывалый, и угрозы на уровне «вам хуже будет» вряд ли произвели бы на него впечатление. И тем не менее следствию не удалось добиться от Виталия таких показаний, которые могли бы подкрепить предъявленное Клингу обвинение. Чекистское начальство забракует показания Головачева, а дело передаст на полную переработку другому отделу НКВД.

На вопрос, признает ли он себя виновным, заданный по окончании предварительного следствия, Головачев ответил так:

«Будучи связан: 1) с контрреволюционером Клингом

беседами о различных работниках завода, которые он, как видно из следственного материала, мог использовать в контрреволюционных целях, 2) с Гореловым, который принял меня на завод, и 3) с Хабаровым, которому я исправил его двурушническое заявление (доведя об этом до сведения только работника парткома, а не органы НКВД), я фактически принял участие в группе контрреволюционно настроенных людей и поэтому признаю себя виновным в предъявленном мне обвинении.

Я прошу судебные органы учесть то обстоятельство, что о контрреволюционной деятельности и намерениях этих лиц мне не было абсолютно ничего известно» [5:44].

Сразу обратим внимание читателя на то, что для признания вины такого многословия не требуется. Достаточно двух слов: «Да, признаю». При помощи этой многословной тирады Виталий Дмитриевич пытается отказаться от своих показаний, данных на предварительном следствии. Несмотря на то, что в этом заявлении присутствуют слова «признаю себя виновным», с юридической точки зрения их нельзя расценивать как признание вины, так как обязательным элементом состава любого контрреволюционного преступления является наличие УМЫСЛА.

«Признаю себя участником группы контрреволюционеров, о контрреволюционной деятельности которых я ничего не знал», — это может быть чем угодно, но только не признанием вины в контрреволюционном преступлении. То есть вину свою Головачев на самом деле не признает, а заодно и лишний раз подчеркивает свою ненадежность как свидетеля. Это тоже существенно, поскольку в деле содержатся его показания на других.

Говоря о Клинге, Виталий Дмитриевич ссылается на следственный материал, из которого видно, что Клинг мог использовать какие-то данные в контрреволюционных целях. Но никаких материалов, свидетельствующих о контрреволюционных намерениях Клинга, Виталий Дмитриевич видеть не мог. Их просто не существовало в природе. В этой фразе, которая при беглом взгляде кажется каким-то необязательным уточнением, таится завуалированный вопрос, адресованный тому, кто возьмет на себя труд добросовестно разобраться в этом деле: «А видно ли из следственного материала, что Клинг мог использовать информацию в контрреволюционных целях? Что вообще видно из следственного материала?»

Любопытно, что вводная часть заключения КГБ по делу Клинга, которое положило начало его реабилитации в 1958 году, звучит почти как ответ на этот вопрос:

«Какие материалы послужили основанием к аресту КЛИНГА, из дела не видно» [6:97].

КЛИНГ

Биографическая справка

Клинг Эмиль Карлович (11.12.1894–08.12.1937), урож. г. Ковачица (Воеводина, Сербия), из семьи торговца, серб, гражданин СССР (политэмигрант), образование высшее коммерческое, в 1922 г. окончил Австро-немецкую школу мировой торговли в г. Вене по специальности «бухгалтер», беспартийный, член профсоюза рабочих станкоинструментальной промышленности. В Югославии работал на крахмальном заводе, на предприятиях лесной и спиртоводочной промышленности. Эмигрировав в СССР, работал сначала в плановом отделе Главного управления станкоинструментальной промышленности, затем начальником планового отдела завода «Комсомолец» в г. Егорьевске.

Состав семьи: первая жена — Ольга Николич, двое взрослых детей, живут в Югославии; вторая жена — Галина Александровна Клинг, 1909 г.р., гражданка СССР, медсестра, пасынок Игорь 8 лет.

Дело Клинга — одна из самых мрачных страниц этой репрессивной кампании. Он был обвинен в шпионаже в пользу Германии и по постановлению тройки приговорен к высшей мере. В деле Клинга нет практически никаких материалов. Обвинение строится на его признании, которое было получено с применением незаконных методов расследования. Подписав признание, Клинг попытался нелегально передать из тюрьмы две жалобы на действия следственных органов на имя военного прокурора и Московского областного суда, но они были перехвачены сотрудниками НКВД и до адресатов не дошли.

8 декабря 1937 года приговор был приведен в исполнение. Вся информация о Клинге была засекречена самым строжайшим образом. Его жена Галина до 1958 года не знала даже, что он был казнен. Он был арестован, затем исчез, и на все просьбы Галины сообщить о судьбе мужа сотрудники НКВД отвечали отказом и рекомендовали ей просто забыть о нем. Но она не забыла, хранила ему родственную верность, продолжала носить его фамилию и дожила до того времени, когда изменения в законодательстве дали ей надежду узнать о муже хоть что-нибудь.

«Мне до сих пор, несмотря на то, что прошло 20 лет, очень тяжело вспоминать арест моего мужа, — пишет Галина в 1957 году председателю Верховного Суда СССР. — Морально я была убита на весь остаток моей жизни, так как очень тяжело было оказаться женой изменника Родины, не говоря уже о том, что и материально это все отразилось на моей жизни. Было для меня большим позором и обидой, когда меня выкинули из заводской квартиры и уволили с работы. Даже мои самые близкие и знакомые боялись и не хотели принять меня с сыном. Мне пришлось уехать в район, где я с большим трудом устроилась на работу.

Мне бы очень хотелось узнать, действительно ли виноват мой муж и его судьбу.

Я Вас очень прошу не оставить мою просьбу без ответа.

<…>

Мое личное мнение, что мой муж не виноват в том, в чем его обвинили. Слишком он был хорошим человеком и семьянином.

Я мало разбиралась в это время во всем. Он научил меня ненавидеть фашизм, всю неприглядность которого он показал. Просто не верится, что такой человек мог быть предателем.

Очень прошу Вас ответить на мое письмо. Я хочу знать правду, какая бы она ни была» [6:70об — 72об].

А правда состояла в том, что Клинг не только шпионской деятельностью не занимался, но и вообще был абсолютно чист перед советским законом. В ходе проверки, проведенной в 1958 году, никаких компрометирующих данных на него, кроме судимости по сфабрикованному делу 1937 года, обнаружено не было.

Хотя в характере Клинга был ряд особенностей, которые вполне ассоциируются с образом тайного агента. Острая интуиция, быстрая реакция, предприимчивость и хорошая выдержка сочетались в нем с некоторой склонностью к авантюризму и мистификаторству. Тонкий психолог. Умел в считаные минуты расположить к себе человека и заставить его действовать в своих интересах. История бегства Клинга из Югославии в СССР через четыре границы, даже в протокольном изложении следователя, читается как глава из приключенческого романа.

Три границы Клинг перешел нелегально, быстро меняя амплуа в зависимости от обстановки. Он представляется то венгерским националистом, то экскурсантом, то торговым агентом, и всегда в нужный момент находит себе добровольных помощников, которые за небольшое вознаграждение оказывают ему содействие.

Первым добровольным помощником Клинга стал агент тайной полиции Белграда, который пришел его арестовывать по обвинению в пропаганде коммунистических взглядов. Случилось это в конторе, где Клинг работал, под конец трудового дня, когда все сотрудники уже разошлись.

Увидев на пороге представителя власти, Клинг сразу всё понял и молча бросил выразительный взгляд на открытое окно, дескать, сейчас спрыгну. А это был шестой этаж! На полицейского это произвело сильное впечатление. Во всяком случае, он абсолютно поверил в готовность Клинга сброситься с высоты, принялся уговаривать его этого не делать и сам предложил договориться. Еще и на свое материальное положение пожаловался: за квартиру платить нечем, а если он не заплатит, хозяин вышвырнет его на улицу.

И это далеко не единственный случай, когда едва знакомые люди сами сообщают Клингу какие-то подробности своей жизни, непредназначенные для посторонних ушей. Так, случайный попутчик Клинга на австрийской границе при первой же встрече рассказывает ему, что промышляет контрабандой и предлагает вместе перейти границу, когда он пойдет на дело. Да и Виталия Дмитриевича, который совершенно не страдал словесным недержанием, Клингу удалось вызвать на откровенность на самой заре их знакомства. Наметанным глазом Клинг сразу разглядел в нем человека сходной судьбы и нашел к нему подход…

Оказалось, общего между ними действительно немало. Прежде всего, читали они одних и тех же авторов и имели сходный опыт подпольной пропагандистской работы: Виталий издавал независимый журнал, а Клинг участвовал в цепочке переправки коммунистической литературы из-за границы в Югославию и переводил труды теоретиков социализма с немецкого языка на сербский и венгерский. Сближало их также и то, что оба они всегда стремились доискаться до истины и были способны к самостоятельному анализу обстановки. Был у Клинга за плечами и некоторый тюремный опыт: ряд краткосрочных задержаний, в ходе одного из которых стражи порядка немилосердно его поколотили. С собой Клинг привез целый чемодан литературы на иностранных языках, которая в лице Виталия Дмитриевича нашла благодарного читателя. Причем вели себя товарищи достаточно непосредственно, производя обмен литературой прямо на рабочем месте, на глазах у недоумевающих сослуживцев.

«Головачева я знал как работника технической библиотеки, — сообщает свидетель Лашевич. — О нем я ничего сказать не могу, кроме одного случая, который меня заставил осторожно относиться к Головачеву.

Я однажды зашел к начальнику планового отдела Клингу. В это время в кабинет вошел Головачев и принес Клингу кипу книг. Наверху лежала книга, как мне показалось, „Моя борьба“. Точно название я не мог уловить, но я об этом случае доложил начальнику спецчасти, чтобы тот проверил» (5:263–264).

Кто был в действительности автором книги, упомянутой Лашевичем, установить уже невозможно. Но ни у Головачева, ни у Клинга на обыске произведений Гитлера обнаружено не было. Другое дело, что совершенно необязательно было обмениваться иностранной литературой на работе, где тандем «троцкиста» с политэмигрантом и без того многим казался подозрительным. В этом отношении Виталий с Клингом тоже были на одной волне. При всей своей дальновидности и проницательности Клинг был далек от того, чтобы подолгу взвешивать каждое свое телодвижение. На политические темы они с Виталием говорили, особо не таясь и не понижая голоса. В ходе следствия обнаружится, что к моменту возбуждения дела чекисты были уже неплохо осведомлены о содержании их разговоров.

Хотя поначалу политическое прошлое Виталия наверняка повергло Клинга в некоторое замешательство. Он приехал в Москву ослепленный советской пропагандой, влюбленный в Советский Союз, о котором знал только из советских радиопередач.

«Клинг высказывался только положительно в отношении нашей советской действительности, — вспоминает Надя Спиридонова, хронометражистка механического цеха и соседка Клинга по заводской коммуналке, — восторгался нашей страной, был доволен, что он проживает в Советском Союзе, неоднократно заявлял, что мы, молодежь, счастливые, проживая в советское время, и должны беречь это счастье. Много раз он говорил, что, находясь за границей, он многое пережил, испытывал муки потому, что он коммунист, и теперь очень рад, что ему удалось приехать в Советский Союз» [6:96].

В дальнейшем тема политической оппозиции и репрессий занимала значительное место в разговорах Клинга с Виталием. Став свидетелем внутриполитических катаклизмов в СССР 1935–1937 гг., Клинг пережил мучительную духовную эволюцию, но не утратил веры в коммунистические идеалы.

Говорили они с Виталием, скорее всего, больше по-русски (к моменту приезда в Союз Клинг знал его великолепно), но и немецкий тоже был в ходу как основной язык зарубежной технической документации и общения с немецкими специалистами — Штадлером, Шуманом, Штенцелем и др.

Клинг занял по отношению к Виталию несколько покровительственную позицию и как старший проявлял о нем заботу. В этой связи особого внимания заслуживает один случай, произошедший в самых последних числах августа 1936 года, непосредственно после суда над Зиновьевым и Каменевым.

Уже известный нам Аринский, окрыленный победой над Студневым и подогреваемый шумихой вокруг последних московских событий, зарядился идеей дальнейшей «чистки» заводских кадров. И начать он решил с непосредственно подчиненных ему сотрудников, среди которых имел несчастье оказаться и Головачев: бюро технической информации являлось подразделением технического отдела, во главе которого Аринский был поставлен по протекции Мягкова. Но увольнение в планы Виталия совершенно не входило: они с Марусей ждали уже прибавления. Горелов, погрязший в объяснениях с ревизорами и партактивом по поводу «защиты» Студнева, дал Головачеву понять, что от него сейчас мало что зависит. И тогда Клинг взял ситуацию в свои руки.

Каким образом ему удалось воздействовать на Аринского, об этом можно только догадываться. Но результат — поразительный. Только что Аринский был исполнен решимости уволить Головачева и даже заставил его написать заявление об уходе, а после разговора с Клингом — как рукой сняло. Больше ни одной попытки уволить Головачева! Вплоть до самого последнего дня на свободе Виталий Дмитриевич — начальник бюро технической информации.

Эта история вырвалась у Головачева на следствии достаточно спонтанно, когда он пытался увильнуть от расспросов по поводу высказываний Горелова в связи с Первым Московским процессом.

«Вопрос: Во время процесса Зиновьева, Каменева и др. вы имели беседу с Гореловым, если да, то какие установки получали от него?

Ответ. Установок от Горелова никаких не получал, но в разговоре с ним по вопросу квартиры он мне сказал, что вас, наверное, уволят с завода. Когда я спросил: „Это в связи с процессом?“, он, Горелов, ответил: „Да“. Но уволить меня с завода не уволили, несмотря на то, что начальник технического отдела Аринский сделал мне предложение об увольнении и просил написать заявление, что мною и было сделано. После этого я тут же сообщил Клингу, который в течение 2-х часов беседовал с Аринским о причинах моего увольнения, но никакого ответа от него не добился» [5:33об — 34).

Такая трактовка, будто бы Клинг на протяжении двух часов выяснял у Аринского причины увольнения Головачева, представляется нелогичной. Причину только что озвучил Горелов: в связи с процессом Зиновьева-Каменева. Не о причинах увольнения говорил Клинг с Аринским, а сделал ему какое-то очень сильное внушение, которое навсегда отбило у Аринского охоту выживать Головачева с завода.

Однако от самого Клинга мы не узнаем никаких дополнительных подробностей:

«Примерно в августе м-це 1936 г., когда встал вопрос об увольнении Головачева с завода, после процесса над троцкистами в Москве, а Головачев как имевший 5 лет лишения свободы, я после этого, не отрицаю, возможно, что разговаривал с Аринским, его прямым начальником, о сохранении Головачева на работе, т. к. считал, Головачева, несмотря на то, что он в прошлом имел 5 лет высылки за участие в политической студенческой организации, можно сделать человеком» [6:14об].

Не лишать человека права на будущее — это типичный аргумент, к которому тогда прибегали, желая защитить гонимых по политическим мотивам сотрудников. Но это — версия для следствия. А на самом деле? Как же всё-таки удалось Клингу увещевать Аринского? Аринского! Который только что целенаправленно и хладнокровно утопил Студнева! Чтобы подступиться к Аринскому с таким деликатным вопросом несомненно требовалось некоторое мужество. Но Клинг действует наверняка. В его увесистой связке ключей от человеческих душ нашлась отмычка и для этого случая.

Думается, что разгадку следует искать в мотивах Аринского, которыми он руководствовался, заняв определенную позицию в ходе репрессивной кампании 1936–1937 гг. Предположения на этот счет высказывает Горелов в своем заявлении в Президиум XVIII Съезда ВКП(б):

«При моем аресте мне этот поступок („защита“ Студнева — А. Г.) также был предъявлен в качестве обвинения, и был выставлен свидетелем некто АРИНСКИЙ, быв. нач. сбор. цеха завода, который целиком старался меня оклеветать, очевидно, стараясь замазать свои грехи, т. к. после очной ставки со мной на следствии он тут же был арестован и осужден раньше меня НКВД сроком на 10 лет за шпионаж и за связь с комиссией Пятакова в Берлине, где он тогда работал в качестве сотрудника Советского Торгпредства» [5:201].

Справедливости ради отметим, что по делу о «грешной связи» с Пятаковым Аринский будет реабилитирован в 1955 году Военным трибуналом МВО. Так что, в этой части «грехи» его не более тяжкие, чем у самого Горелова. Связь между провалом Аринского на очной ставке и его арестом чисто хронологическая; он пал жертвой одной из массовых операций в рамках оперативного приказа НКВД № 00439 от 25.07.1937 г. Чекистам наверняка и самим грустно было расставаться с таким энергичным помощником. Но что поделаешь? Лимит. По «немецкой операции» надо было кого-то набирать, а Аринский со своим членством в КПГ и длительным пребыванием в Берлине подходил по всем параметрам. Для нас же во всей этой истории важно то, что главным мотивом Аринского был страх перед собственным прошлым. На этом, скорее всего, Клинг и сыграл. Для вящей убедительности он мог по своим каналам в Коминтерне узнать какие-то подробности пребывания Аринского за границей…

Это была очень тонкая игра одновременно на нескольких струнах, которые, звуча в унисон, дали необходимый эффект. Осведомленность Клинга о прошлом Аринского удерживала последнего и от преследования Головачева, и от доносов на самого Клинга. Об этом разговоре Аринский умалчивает даже на допросе по делу Горелова, когда уже было ясно, что Клинг попал под прицел органов и вот-вот будет арестован.

По замыслу следствия, Клинг должен был сыграть роль агента иностранного государства, под чьим влиянием «двурушник Горелов» сколотил «троцкистскую организацию» и занимался на заводе вредительством.

Головачева начали допрашивать о Клинге 30 июня 1937 г., на следующий день после задержания, предварительно получив от него признание в оказании «контрреволюционной помощи» Хабарову. Говоря о том, что Клинг был одним из первых на заводе, кому он рассказал о своем политическом прошлом, Виталий добавляет:

«Клинг был в курсе моей жизни, я ему доверял всю свою жизнь и в затруднительные моменты жизни я всегда советовался с ним (Клингом)» [5:29].

При первом прочтении это эмоциональное высказывание вызывает крайнее недоумение своим полным несоответствием обстановке, явно не располагающей к душевности. Зачем Виталию понадобилось в кабинете следователя говорить о Клинге в таком тоне и в таких выражениях? Объяснение этому мы находим только одно. Видя, что следствие настроено, так скажем, не вполне объективно, Виталий намеренно вводит в свои протоколы такие высказывания, которые вступят в сильное противоречие с показаниями, выгодными следствию, буде он под таковыми подпишется. И действительно контрастирующие показания Головачева о Клинге не заставили себя долго ждать и появились уже на допросе от 4 июля.

«Вопрос: Приходилось ли в разговоре с Клингом обсуждать характеристики отдельных работников завода?

Ответ: Да, отдельные личности из работников завода разбирать нам приходилось, например, личность Апполинского Евгения Антоновича, зам. нач. планового отдела, фашиста Штадлера — германского подданного, высланного из пределов СССР, троцкиста-шпиона Хабарова, по национальности китайца, троцкиста Студнева, осужденного за контрреволюционную деятельность, прибывшей из-за границы дочери белогвардейца Лихачевой Ирины Яковлевны, иностранного подданного Штенцеля и других.

Вопрос: При каких обстоятельствах возникал разговор об этих лицах?

Ответ: Разговор о Лихачевой, Штенцеле и Хабарове возник по моей инициативе. О Штадлере я спрашивал Клинга, интересуясь о личности и причинах его выселения из пределов СССР, а о Студневе и Апполинском речь зашла как-то в процессе нашей беседы с ним с точки зрения оценки этих лиц.

Вопрос: Значит, вы информировали Клинга о контрреволюционно настроенных лицах, работающих на заводе „Комсомолец“?

Ответ: Не отрицаю, что я, Головачев, будучи осведомленным в той или иной мере о политической физиономии троцкиста-шпиона Хабарова, белогвардейке Лихачевой, Штенцеле и др., информировал Клинга о своих встречах и своих впечатлениях об этих лицах. Информировал Клинга для того, чтобы посоветоваться с ним, как следовало бы мне держать себя в отношении этих лиц.

Вопрос: Не является ли фактом то обстоятельство, что вы завербованы Клингом для проведения шпионской работы?»

Стоп! А из чего это вытекает? В своих показаниях Головачев говорит, что инициатором разговоров на скользкие темы являлся он сам: «Разговор о Лихачевой, Штенцеле и Хабарове возник по моей инициативе… О Штадлере я спрашивал Клинга, интересуясь о личности и причинах его выселения из пределов СССР… Информировал Клинга для того, чтобы посоветоваться с ним…» По описанию Головачева даже получается, что он несколько злоупотреблял расположением к себе Клинга, одолевая его вопросами о политической физиономии их общих знакомых. Каким боком это подводит следствие к выводу о попытке Клинга завербовать Головачева для шпионской работы?

Но, несмотря на полное отсутствие логики, Головачев устами чуждой языковой личности соглашается с выводами следствия:

«Ответ: Судя о всей сумме моих взаимоотношений с Клингом и о характере поведения, я пришел к убеждению, что Клинг является шпионом либо германской, либо какой-нибудь другой контрразведки.

Признаю, что Клинг через меня получал по некоторым лицам информацию, которую он мог использовать для любых целей и в том числе шпионских, т. к. объектом этих наших разговоров бывали люди с определенным политическим прошлым.

А если так, что Клинг является шпионом, значит, и я являюсь шпионом.

Считаю, что я Клингом достаточно был подготовлен для информации его о тех лицах, с которыми мне приходилось сталкиваться» [5:36об — 37об].

Сопоставим два протокола. 30 июня Головачев в эмоциональных выражениях говорит о безраздельном доверии Клингу, а уже 4 июля заявляет: «Судя о всей сумме моих взаимоотношений с Клингом и о характере поведения, я пришел к убеждению, что Клинг является шпионом…» Симптоматично, что «вся сумма взаимоотношений» с Клингом сложилась у Виталия во время пребывания под следствием, когда Клинга рядом уже не было, но зато было много других интересных собеседников — следователей, тюремщиков, сокамерников. И никаких доказательств виновности Клинга за это время в деле не появилось.

С моральной точки зрения ставить свою подпись под такими показаниями было неизмеримой жертвой. Но доказательственного значения показания Головачева не имеют. Помимо явных противоречий они практически не содержат никаких фактов, которые можно было бы использовать в качестве доказательств шпионской деятельности. Ни на одном допросе Виталий не говорит, где, когда и какие конкретно секретные сведения Клинг собрал (или намеревался собрать), кому их передал (или намеревался передать), на кого он вообще работал и т. д. Все компрометирующие показания на Клинга либо высказаны Виталием в форме предположений, либо неконкретны. Так, на допросе от 6 июля Головачев заявляет, что Клинг интересовался планом противовоздушной обороны завода, но не уточняет, где интересовался, у кого и в каком контексте [5:39].

Перечитывая протоколы допросов Головачева и Клинга, мы не можем отделаться от ощущения, что у этой многоплановой картины есть еще один, густо заштукатуренный слой. Неслучайным кажется, что во время следствия они придерживаются одинаковой тактики: подписывают признания с размытыми формулировками, а затем от них отказываются. Если их действия действительно были согласованы, то в таком случае им стоит не только посочувствовать, но и поаплодировать: дело развалилось. И если бы оно попало тогда в «хорошие руки», судьба наших героев сложилась бы иначе.

10-го сентября Клинг подписывает протокол об окончании предварительного следствия с отрицанием своей вины. 12-го сентября егорьевские чекисты составляют обвинительное заключение, где указывают, что Клинг вину не признает. 21 сентября от своих показаний отказывается Головачев. А 17-го октября появляется постановление о продлении срока следствия за подписью начальника 3-го отдела УГБ УНКВД МО (контрразведка).

Понять это можно только так, что чекистское начальство забраковало работу Егорьевского райотдела по делу Клинга. Однако к его пересмотру это не привело. Все материалы были переданы на «доработку» более квалифицированным специалистам из 3-го отдела. И вскоре из-под пера контрразведчиков выходит новое обвинительное заключение, доработанное с учетом всех ошибок и подкрепленное новым «признанием» Клинга, от которого ему уже не удалось официально отказаться. Никаких новых материалов в деле не появляется. Только новое «признание» и новое обвинительное заключение.

_____

Такова история знакомства Клинга с Головачевым. Чтобы узнать, как складывались взаимоотношения Эмиля Карловича с опальным директором, мы с вами возвращаемся в март 1935-го, когда Клинг, исполненный надежд, приближается к границе СССР. Едет он поездом из Праги в составе группы немецких политэмигрантов. Все они предварительно проинструктированы чешскими товарищами из МОПРа (Международной организации помощи борцам революции), снабжены временными документами и специальным паролем, который надо сообщить пограничникам. Однако на границе в Негорелом (БССР) происходит непонятная заминка: на запрос пограничников от сотрудников МОПРа поступает ответ, что пересекающие границу лица им неизвестны. И тут в очередной раз проявляется способность Клинга проходить сквозь стены: он дает телеграмму в Германскую секцию Коминтерна в Москве, откуда незамедлительно поступает положительный ответ.

На следствии Клингу вменялось в вину нелегальное пересечение границы СССР. Но это опровергается не только показаниями Клинга, но и материалами, которые сами же чекисты и собрали. К делу приобщена справка, выданная Управлением пограничной и внутренней охраны НКВД БССР, из которой видно, что Клинг в страну въехал действительно не сразу, но с разрешения ГУПВО [6:27 и об, 57–58].

Приехав в Москву, Клинг вскоре начал испытывать некоторые финансовые затруднения. В Югославской секции Коминтерна ему высказали претензию, что он предварительно не уведомил Югославскую компартию о своем намерении эмигрировать. А поскольку срок ему в Белграде грозил менее пяти лет, то на материальную помощь от Коминтерна ему рассчитывать не стоит. Иными словами, нужно было срочно искать работу. Но Клинг и здесь не потерялся. В Клубе политэмигрантов он познакомился с Петром Драгачевацем (Костой Новаковичем), бывшим лидером югославских левых, который свел его с другим соотечественником, Александром Цветковичем, работавшим в то время начальником планового отдела Главстанкоинструмента. Он-то и помог Клингу с работой: сначала взял к себе в плановый отдел Главка, а затем предложил ему поработать на предприятии, поближе к реальным производственным процессам. Такая работа как раз была на заводе «Комсомолец» в г. Егорьевске, с директором которого Цветкович был хорошо знаком…

С будущим работодателем Цветкович решил познакомить Клинга, взяв его с собой на Партийно-техническую конференцию станкостроителей, которая проходила в Доме армянской культуры г. Москвы. И каково же было удивление Цветковича, когда Клинг узнал в Горелове прапорщика русской армии, с которым еще во времена империалистической войны столкнула его судьба. После принятия Декрета о мире и отказа французского командования отпускать домой русские войска, распложенные за границей, Горелов бежал с Македонского фронта, но в Скопье был схвачен союзными войсками. А Клинг в то время был офицером сербской армии. Какую роль он тогда сыграл в судьбе Горелова, в точности не известно. Но, судя по всему, это был памятный эпизод в жизни обоих. Встретились они как старинные приятели, и на работу Горелов принял Клинга как своего человека.

«23 июля 1935 г.

ДИРЕКТОРУ ЗАВОДА „КОМСОМОЛЕЦ“

ТОВ. ГОРЕЛОВУ

На основании личной договоренности с Вами Начальника Планового Отдела Главка т. Цветковича направляем к Вам на работу иностранного работника КЛИНГ Э. в качестве экономиста планового отдела завода.

Ст. ИНСПЕКТОР

ПО ИНОТЕХПРОМ

/Подпись/» [5:128]

Как и другие «любимчики» Горелова, Клинг быстро нажил себе недоброжелателей, которые принялись распространять о нем всевозможные слухи. Будучи человеком контактным, Клинг в то же время проявлял высокую избирательность в выборе людей для близкого общения, а те немногие, с кем он сближался, либо изначально не заслуживали политического доверия, либо вскоре его лишались: «троцкист Головачев», «фашист Штадлер», «двурушник Горелов». С остальными же сотрудниками Клинг соблюдал почтительную дистанцию, которая в сочетании с иностранным происхождением и «неразборчивостью в связях» окружала его личность ореолом подозрительной таинственности.

О многих фактах биографии Клинга мы можем говорить лишь предположительно. За густой завесой тумана осталась его роль в международном коммунистическом движении, хотя по ряду эпизодов его жизни видно, что его связи с зарубежными коммунистами, включая членов Коминтерна, были достаточно обширны. На пути следования из Белграда в Прагу почти в каждом перевалочном пункте Клинг выходит на связь с товарищами, которые оказывают ему необходимую помощь, снабжают новыми адресами и т. д. И в момент задержания на границе в Негорелом из восьми политэмигрантов один только Клинг находит выход из положения. Мы видим, что действует он со знанием дела: он точно знает, к кому в этой ситуации лучше обратиться, кто наиболее оперативно сможет решить этот вопрос.

Какой-то лучик света на коммунистическую деятельность Клинга могло бы пролить дело Цветковича, который был арестован в апреле 1937 года в Киеве и осужден на 10 лет за шпионаж. По одной из версий следствия, именно по заданию Цветковича Клинг прибыл на завод «Комсомолец» для ведения шпионско-подрывной работы. Но дело Цветковича было странным образом утеряно киевскими чекистами вскоре после смены наркома и никаких цитат из него в деле Клинга мы тоже не находим.

Ближе к концу 1936 года сотрудники завода стали замечать, что Горелов дает Клингу необычные поручения, выходящие за рамки его обязанностей начальника планового отдела: теперь Клинг просматривает всю входящую и исходящую корреспонденцию Горелова, а иногда является к нему в кабинет и роется в его бумагах.

«По своей специальности Клинг не соответствует занимаемой должности, — заявляет на допросе Аринский, — но Горелов-Горлэ держит Клинга около себя, сделав его личным секретарем по рассмотрению всей входящей почты» [5:68].

О том, что Клинг имел доступ к переписке и документам Горелова, сообщает также Надя Спиридонова, которая одно время работала секретарем Горелова, заменяя сотрудницу, ушедшую в декрет.

«Вопрос: Что Вам известно о прохождении и оформлении входящей и исходящей почты на з-де „Комсомолец“?

Ответ: В должности секретаря заводоуправления з-да „Комсомолец“ я работала с марта 1937 г., и еще до моего прихода на должность секретаря существовал установленный быв. директором з-да „Комсомолец“ Гореловым-Горлэ порядок, который существовал до последних дней, согласно которому вся входящая почта, принимаемая делопроизводителем т. Казаковой, сдавалась сейчас же нач. планового отдела з-да Клингу Э. К. для просмотра и распределения по соответствующим адресам. Почта принималась в 16–17 ч. дня и сдавалась Клингу, у которого она была до утра следующего дня, после чего Клинг все бумаги докладывал Горелову. Входящая почта сдавалась Клингу в перепечатанном виде. То же делалось и с исходящей почтой. Вся исходящая почта, после подписи вкладывалась в конверты и сдавалась Клингу, который эту почту вынимал, просматривал и только после этого возвращал для отправки. Для просмотра входящей и исходящей почты Клинг затрачивал времени не менее 2–2,5 часов ежедневно».

И далее:

«… С приходом нового директора существовавший порядок отменен, и теперь вся входящая и исходящая почта идет только через секретариат, без дополнительного контроля, как это было при Клинге. Это вызвано, очевидно, тем, что Клинг пользовался у Горелова особым доверием.

Вопрос: В чем это доверие выражалось?

Ответ: Клинг очень часто в отсутствие Горелова заходил в кабинет к Горелову и копался в его бумагах. И Горелов не возражал, наоборот, Горелов требовал от нас, чтобы мы не пропускали почту без просмотра Клинга» [6:35–35об].

Ситуация и вправду нестандартная. Однако мы видим, что речь идет об официальном предоставлении доступа к документам. Клинг входил в кабинет Горелова в рабочее время, на глазах у сотрудников приемной. Из этого можно заключить, что он был в чем-то очень заинтересован, пытался узнать что-то для себя крайне важное. А что о нем могут подумать, видимо, мало его волновало.

Интересно, что самого Горелова на следствии даже не спрашивают, с какой целью он предоставил Клингу доступ к документации и поручил ему просматривать почту. Видимо, следствие опасалось, что этому найдется какое-то некриминальное и вполне разумное объяснение, а в деле Клинга и так ничто ни с чем не сходилось. Но у нас есть свои соображения на этот счет.

Во второй половине 1936 года, когда отношения между Гореловым и партийной общественностью резко обострились, Клинг в какой-то момент тоже усомнился, насколько его старый товарищ действительно порядочен и соответствует занимаемой должности. Ведь помимо политической близорукости Горелову вменялся в вину целый букет чисто хозяйственных правонарушений, которые были раздуты заводской общественностью до немыслимых размеров.

О характере и масштабах произвольных обвинений, предъявленных Горелову по хозяйственной линии, можно судить, ознакомившись с партийными документами об исключении Горелова из ВКП(б).

«Горелов-Горлэ занимался самоснабжением, пользовался за счет завода питанием для себя и своей семьи, приобрел для своей квартиры за счет завода дорогостоящую мебель и предметы роскоши (пианино), отремонтировал за счет завода свою собственную дачу. Ревизией от Главка установлено, что в 1936 г. Горелов-Горлэ израсходовал на свои нужды 2000 р., списав их без документов за счет заводских расходов» [5:181].

Этим гудели партсобрания и производственные совещания, на которые Горелов в какой-то момент просто перестал являться.

«6 октября 36 г. по вопросу о неправильном расходовании средств Бюро РК вновь к ответу привлекает тов. ГОРЕЛОВА-ГОРЛЭ за то, что он незаконно залазит в государственную казну, предупреждает его, что если махинации с деньгами повторятся, он будет исключен из партии, предлагает ему выступить с критикой своих ошибок на партсобрании. Этого решения ГОРЕЛОВ-ГОРЛЭ не выполняет, не дает критики своих ошибок и продолжает залазить в государственную казну и не возвращает заводу деньги согласно приказа Главка» [5:16].

Влияние этих инсинуаций на общественное мнение было огромно. Даже двадцать лет спустя бывшие сослуживцы Горелова вспоминают о его присвоениях как о неподлежащих сомнению фактах.

Архипов:

«Горелова-Горлэ как директора я могу охарактеризовать положительно. Я ничего плохого за ним не замечал. Единственный его недостаток, он любил жить на широкую ногу, часто устраивал банкеты для ответственных работников по самым различным поводам» [5:252–253].

Голубев:

«Недостатком Горелова было только то, что он тратил директорский фонд не по назначению. Любил устраивать вечера для инженерно-технических работников. Кроме этого, допускал использование заводских средств на личные нужды» [5:254].

Поддьяков:

«Крупным недостатком Горелова-Горлэ я считал то, что он допускал незаконное расходование заводских средств на личные нужды и устройство банкетов. Это обсуждалось и в партийном порядке» [5:264].

Объективности ради мы внимательно изучили приобщенные к делу бухгалтерские и финансовые документы [5:140–155]. Доказательств «самоснабжения» Горелова в вышеописанных масштабах мы здесь не наблюдаем. Налицо всевозможные финансовые уловки, направленные на улучшение материально-бытовых условий достаточно широкого круга сотрудников. Так, на себестоимость производства списывались расходы ответственных работников на питание и квартплату [5:150об — 153]. Активно практиковалась выдача авансов в счет зарплаты, которые получатели затем отдавали частями. В сущности, речь шла о предоставлении беспроцентных кредитов из заводских средств. Примечательно, что в списках заемщиков мы обнаруживаем не Горелова, а его разоблачителей. Партийная совесть не помешала товарищу Поддьякову в январе 1936 года не вполне законно получить из заводской кассы 500 рублей. Тогда же и такую же сумму получает товарищ Аринский. А к марту его аппетиты возрастают, и он берет уже 1400 р. Несильно отстает от него товарищ Архипов, запросив «аванс» в размере 1000 р. [5:148]

«Вопреки постановлению правительства и циркуляру начальника Главка, — говорится в акте ревизии от 06.09.1936 г., — запрещающих культурно-бытовые расходы за счет себестоимости производства и не имея соответствующего фонда директора от прибыли, завод произвел затраты на постройку и оборудование однодневного дома отдыха в д. Юрьево, в котором каждый выходной день отдыхают примерно 50 работников завода по путевкам, выдаваемым завкомом» [5:151об].

Дом отдыха выходного дня в Юрьеве создавался для рядовых сотрудников. Лично Горелов не испытывал в нем никакой надобности; как начальник он пользовался ведомственной дачей. Да и пресловутые банкеты Горелов не для одного себя закатывал.

«Я обращался за помощью в устройстве заводского сада к Горелову, — сообщает свидетель Лемешов на этапе пересмотра дела. — Он оказал помощь общественности завода в устройстве сада для рабочих. Он никогда не отказывал в устройстве вечеров для актива завода» [5:260].

«Прошу дополнить, — заявляет Архипов под конец допроса в 1956 году, — что банкеты Горелов-Горлэ устраивал по случаю праздников или внедрения в производство новых станков, или других производственных успехов. На этих банкетах были городские работники, ответственные работники завода и актив рабочих завода» [5:253].

Нелишним будет вспомнить, что законом в предыдущей редакции допускалось отнесение на себестоимость гораздо более широкого круга затрат, а поправки вступили в силу сравнительно недавно. Завод сотрясали структурные конфликты, наблюдалась нехватка кадров. А Горелов был деловой человек. Он прекрасно понимал, что если он сейчас отберет у народа все плюшки, может случиться так, что план сдавать будет просто не с кем. А за невыполнение плана спросят опять же с главы организации.

К аналогичным выводам приводит нас анализ и других правонарушений в области финансово-сметной дисциплины, выявленных посетившими завод ревизорами. К моменту вступления Горелова в должность на заводе уже сложилась определенная «практика» ведения взаиморасчетов и их отражения в отчетности. Таким образом, перед ним встал целый комплекс задач, разрешить которые полностью и единовременно практически невозможно: ускоренный пересмотр норм, снижение себестоимости, наведение порядка в отчетности и выполнение плана. Расставляя приоритеты, на первое место Горелов выдвинул выполнение плана и добился внушительных результатов. В части освоения новых станков план был не только выполнен, но и перевыполнен: десять моделей против плановых четырех [5:141]. Именно при Горелове завод стал победителем всесоюзного соревнования стахановцев (1-е место) и получил денежную премию 840 000 рублей для поощрения наиболее активных участников стахановского движения [7А:18].

«В то время наш завод рос и имел гораздо большую перспективу, чем в настоящие дни», — с ностальгией будет вспоминать председатель завкома Голубев двадцать лет спустя [5:254].

Но осенью 1936 года объективная оценка результатов директорства Горелова мало кого занимала. Заводская общественность горячо обсуждала его мифическое «самоснабжение», которое затем в уголовном порядке ему даже не предъявлялось. Сомнения овладели и Клингом. Никаких документов у него перед глазами не было. Он находился под воздействием потока разноречивой информации и не знал уже, что и думать.

«Вначале Клинг в отношении Горелова был настроен неплохо, — вспоминает Галина, — а вот в последнее время, когда на з-де обнаружились неполадки, Клинга это нервировало, и он о Горелове стал отзываться как о недостаточно заботливом директоре» [6:38 и об].

Однако из показаний других свидетелей мы знаем, что просмотром почты Клинг занимался вплоть до увольнения Горелова, что было бы невозможно при потере между ними доверия. Поэтому мы предполагаем, что Клинг пережил именно какой-то период сомнений в отношении Горелова, которые вскоре развеялись. Рискнем также предположить, что доступ к документации Горелов предоставил Клингу именно для того, чтобы он сам лично мог оценить, насколько обоснованы обвинения в адрес Горелова. Экономических познаний у Клинга было для этого достаточно.

Что же касается просмотра почты заводоуправления, то из показаний Спиридоновой мы видим, что Клинг в этом процессе выполнял функцию дополнительного контроля. А когда требуется дополнительный контроль? Когда боятся упустить что-то важное или пропустить что-то нежелательное. Как показывает история с заявлением Хабарова, при желании в то время из любой бумажки можно было слепить «контрреволюцию». Потому Горелов и поручил просмотр всей почты человеку, которому доверял. Тем более, что в бытность свою офицером сербской армии Клинг одно время служил в военно-цензурной комиссии; глаз у него был наметан на выявление нежелательных мест в корреспонденции.

Если наши предположения верны, то дальнейшие события выстраиваются приблизительно так.

Ознакомившись с заводской документацией, Клинг пришел к заключению, что обвинения, предъявленные Горелову по хозяйственной линии, в массе своей не имеют под собой документальных оснований и являются следствием его преследований по политическим мотивам. И в этот момент он впервые почувствовал, что лично для него эта ситуация тоже опасна. Поразмыслив, Клинг снова решает бежать. В начале марта 1937-го он предлагает жене уехать во Францию. О своих истинных опасениях он ей не говорит, объясняя свое желание тем, что за границей он сможет найти работу поинтереснее. Уехать он предлагает не навсегда, а годика на три-четыре, не теряя советского гражданства. То есть просто выскочить из этого горящего дома и пересидеть в спокойном месте, пока здесь всё не уляжется. Горелов к решению Клинга отнесся с пониманием и написал ему положительную характеристику. Но Клинга что-то удерживает. С завода он не ушел, а написанную Гореловым характеристику даже не забрал. Она так и провалялась у Горелова дома вплоть до его ареста и была изъята на обыске.

31 марта Горелова исключают из партии, а в апреле Клинг узнает об аресте Цветковича. И снова первая его мысль — бежать. Теперь в другом направлении. Он пишет заявление на имя наркома обороны с просьбой зачислить его в какую-нибудь воинскую часть преподавателем немецкого языка. И тут новое тревожное известие — Горелов уволен с должности директора. Теперь он беспартийный и безработный. По сложившейся тогда традиции за этим неминуемо должен был последовать арест.

Бежать! Бежать!

На сей раз Клинг обращается в Коминтерн с просьбой помочь ему с семьей выехать во Францию, но сотрудники Коминтерна относятся к его просьбе без понимания и предлагают попытаться выехать на общих основаниях. Эмиль Карлович идет во Французское посольство и берет анкеты для желающих выехать во Францию. Не будучи уверенным в своем письменном французском, он просит Головачева перевести с русского на французский ответы на вопросы анкеты. 27 июня Клинг забирает у Виталия Дмитриевича готовый перевод, а через пару дней узнает о его аресте. И это событие становится поворотным в судьбе Клинга. Французское посольство отказывает ему в выезде, но, похоже, к тому моменту он уже и сам не собирается никуда уезжать.

Галина Клинг:

«Что помешало нам выехать во Францию, я точно не знаю, но, кажется, что мы не могли выполнить какие-то требования анкеты… Клинг говорил, что это ерунда, сделаем, а потом решили, что остаемся, и он будет поступать в какое-либо учебное заведение преподавателем немецкого языка» [6:38об — 39].

Что же у нас получается? Узнав об аресте Цветковича и перспективах ареста Горелова, Клинг решает бежать, а когда арестовали Головачева, он решает остаться? Между арестом Головачева (29 июня) и арестом Клинга (13 июля) проходят целых две недели. Зная изобретательность Эмиля Карловича, мы понимаем, что за это время он мог скрыться куда угодно. Единственный вывод, который напрашивается: Клинг остался абсолютно целенаправленно. Связь с волей из Егорьевской тюрьмы была поставлена неплохо. Клинг мог узнать от Виталия лично, что главной причиной его ареста является их близкое знакомство. Бежать в такой ситуации было бы просто бесчестно. Важно также учитывать, что в тот момент у всех фигурантов были вполне веские основания надеяться на благополучный исход дела. Горелов не был еще окончательно исключен из партии и задействовал все доступные ему рычаги влияния. Допустимо ли бежать от преследований, когда твое присутствие может потребоваться для восстановления истины?

Так или иначе, решение остаться в СССР Клинг принимает уже после ареста Головачева, а поведение Клинга на следствии оставляет впечатление, что выход он видел только в том, чтобы добиваться правды и постараться вынести информацию о деле за пределы чекистского ведомства.

«Он мне писал, что это недоразумение, — вспоминает Галина строки из письма, нелегально переданного Клингом из тюрьмы, — и он идет на проверку партии, и все скоро выяснится, и что мы опять будем вместе. Вот его выражение дословно: „Я попал, как футбольный мяч, под чьи-то грязные ноги“. Это было большое, длинное письмо, где он мне все объяснял» [6:71об].

Забраковав первую версию обвинения, следствие отказалось от идеи «троцкистской организации» с иностранным влиянием, но поставило себе целью любой ценой сохранить обвинение в шпионаже и придать ему больший вес. Деловая переписка Горелова, светский трёп Клинга с Головачевым о политическом облике их общих знакомых и прочие заводские коллизии отходят на задний план, а на авансцену выдвигается новое действующее лицо. Вернее, лицо-то нам уже известное — бывший шурин Клинга Бронислав Николич, написавший на него политический донос. Но теперь он выступает в новом качестве.

«Произведенным следствием установлено, — говорится в новом обвинительном заключении, — что КЛИНГ Э. К. в 1934 г. был завербован для шпионской работы в СССР в пользу одного из иностранных государств отставным артиллерийским капитаном НИКОЛИЧЕМ Брониславом и в 1935 г. под видом политэмигранта был переброшен в Советский Союз для разведывательной работы.

От Николича КЛИНГ получил задание поступить на службу в войска, расположенные на Западной границе и сообщать сведения о расположении воинских частей, их техническое вооружение, настроение красноармейцев и командного состава и изучать местность» [6:61].

Как было сказано выше, никаких доказательств в деле не появилось. Работали контрразведчики исключительно с текстом «признания» Клинга, придавая ему расстрельное звучание, проясняя мотивы обвиняемого, его цели и характер полученного им шпионского задания.

«Вопрос: Кем Вы были завербованы для шпионской работы?

Ответ: Для шпионской работы я был завербован в мае 1934 г. югославским подданным отставным артиллерийским капитаном Николичем Брониславом.

Вопрос: При каких обстоятельствах Вы были завербованы?

Ответ: Николич Бронислав является братом моей первой жены Николич Ольги.

Отношения мои с ним были самые хорошие. При каждом посещении моей квартиры он всегда со мной вел различные беседы и особенно больше всего на политические темы.

Зная, что он работает в Югославской контрразведке, я всегда относился к нему с большим уважением.

Однажды в мае 1934 г., беседуя с ним о последних политических событиях, он начал особенно бешено ругать Советский Союз, говоря, что Советская власть морит голодом население, что рабочие недовольны своим положением, а политические события говорят за то, что в любую минуту может начаться война между Германией и СССР. При этом разговоре я поддержал его, тогда он прямо передо мной и поставил вопрос, что мне нужно помочь Германии против СССР. И я, будучи в душе за Гитлера, являясь сам немцем, дал ему на это свое полное согласие.

<…>

Вопрос: С каким поручением Вы поехали в Советский Союз?

Ответ: Имея из прошлой Империалистической войны богатый опыт по артиллерийскому делу и являясь в этой области специалистом, то я и получил шпионское задание в этом направлении. Оно заключалось в том, что, приехав в Советский Союз, я должен был во что бы то ни стало устроиться служить или работать в артиллерийские части, которые были расположены на Западной границе, а затем, по истечении определенного промежутка времени начать собирать следующие сведения:

1. Тщательно изучить рельеф местности. При этом постараться добыть топографические карты или снимки данного района.

2. Расположение пограничных частей, а также и вообще частей.

3. Какие части расположены и в каком количестве.

4. Техническое вооружение всех частей и особенно артиллерии.

5. Общее техническое вооружение армии.

6. Выяснить настроения красноармейцев и особенно командного состава, и при возможности произвести среди них вербовку в пользу германских разведывательных органов» [6:51–52об].

Последнюю попытку опровергнуть обвинение Клинг предпринимает непосредственно после подписания этого нового «признания», находясь, как можно догадаться, не в лучшей форме. Но мешкать было нельзя. Следствие по делу считалось оконченным, а самого Клинга собирались этапировать в Москву (как станет известно позже, в Таганскую тюрьму). До окончательного решения по делу оставались считаные дни.

Поразительно, но и в этот трагический момент Клингу удается найти добровольных помощников, на сей раз из числа заключенных-уголовников, которые сами предлагают ему написать жалобу, снабжают бумагой и обещают доставить документ по назначению. Клинг написал и передал одному из арестантов два заявления, но они были перехвачены сотрудниками НКВД (судя по всему, на почте), о чем мы узнаем из последнего допроса Клинга от 11 ноября 1937 г.

«Вопрос: Находясь в Егорьевской тюрьме, Вы писали заявления на 18 листах на имя Московского областного суда?

Ответ: Да, писал.

Вопрос: Кому Вы передали это заявление?

Ответ: Находясь в Егорьевской тюрьме, я однажды в уборной встретился с заключенными-уголовниками, дела которых были закончены и должны были слушаться в суде. Один из этих заключенных предложил мне за махорку передать на волю заявление и дал мне чистой бумаги. Я написал 2 заявления: одно в адрес Моск. областного суда, а второе — в адрес Московского военного округа и передал заключенному, фамилии которого я не знаю, для того, чтобы он отправил оба эти заявления почтой по адресам. За эту услугу я передал заключенному 2–3 пачки махорки.

Вопрос: Почему Вы эти заявления передали заключенному, а не дежурному по тюрьме для передачи по адресам.

Ответ: Я это сделал потому, что боялся, что эти заявления не пойдут по адресам.

Вопрос: Вы даете ложные показания, так как целью передачи этих заявлений через заключенного Вы ставили распространение фашистской клеветы на органы следствия. Подтверждаете ли Вы это?

Ответ: Нет, не подтверждаю» [6:54 и об].

Ситуация с заявлениями предельно ясна, — вопрос в другом: зачем чекистам понадобилось протоколировать допрос Клинга по поводу попытки нелегальной передачи заявлений, которая к тому же не удалась? Вероятно, это связано с клановой борьбой внутри НКВД. В период очередной внутриведомственной чистки такой протокол послужил бы доказательством подлинности заявлений, которые можно было бы использовать в качестве компромата на отдельных сотрудников.

Однако это лишь наши предположения. А бесспорно то, что в этом протоколе запечатлены подлинные слова реального Клинга и именно они в этом деле прозвучали последними.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Постановление Особого совещания по делу завода «Комсомолец» было вынесено 14 декабря 1937 года, после чего Головачев, Горелов и Турапин отправились ближайшим этапом в ББЛАГ НКВД (Медвежья Гора). Но на этом следственная трагедия не закончилась. В лагерь Горелов прибыл с твердым намерением добиваться пересмотра дела и продолжал направлять протесты в различные инстанции. Свой решающий выбор он сделал еще во время следствия над Студневым и в главном остался верен избранной позиции. Мы не располагаем данными о причинах смерти Горелова в Медвежьегорске, явно преждевременной (47 лет), но не исключаем, что лагерная администрация тоже не способствовала его долгожительству. Буйная одержимость идеей своей невиновности могла помешать ему адаптироваться к реалиям лагерной жизни и взять правильный тон в общении с начальством.

Головачев, как мы знаем, занял на следствии иную позицию. Пользуясь тем, что ему вменялась только «связь», выводы о своей виновности он поставил в зависимость от результатов разбирательства в отношении главных фигурантов: «Если они виновны, то и я виновен… Но я ничего не знал…» Не вызывает сомнений, что Виталия Дмитриевича с его неизменно высокими нравственными требованиями такая позиция с самого начала не могла устраивать. На следствии у него вымогали любые показания против Клинга, абсолютно любые компрометирующие данные, которые только можно подшить к делу о шпионаже! Уж кто-кто, а Головачев не сомневался в том, что Клинг невиновен, а дело его — дутое.

Летом 1937-го Виталий был очень уязвим. Не в меньшей мере, чем раскрепощенность дознавателей при ведении допросов, его подкашивали личные обстоятельства. Новый арест через год после освобождения — тяжелая травма. Да еще в тот момент, когда, казалось, жизнь его начала налаживаться. У него появилась интересная работа и свой угол, уже обжитой, сохранивший память о лучших месяцах его жизни. Клещи репрессивной машины отрывали его от обожаемой жены и еще одного совсем крошечного родного существа. К тому же очень близко к делу подошла Катя Петровых. Ведь именно она познакомила Виталия с Гореловым. При желании следствию ничего бы не стоило включить и ее в круг обвиняемых. Все эти обстоятельства безусловно осложняли положение Головачева на следствии. Но и после вынесения приговора Виталий ничего не предпринял для пересмотра дела и поначалу вел себя, как человек, для которого главное — тихо отсидеть и поскорее выйти на свободу. А успокоить советь Виталию, вероятно, помогала его давняя установка не обращаться за помощью к тем, кто тебя репрессирует. Никогда не обращался и теперь не обращается. Более двух лет весь груз жалоб и отказов по их общему делу Горелов тащил на себе в полном одиночестве.

А Головачев между тем устраивал свою лагерную жизнь, которая до поры до времени складывалась совсем недурно. Музыкальное образование открыло ему дорогу в Музыкальный театр Медвежьегорска, где он служил сначала пианистом, а затем концертмейстером. Как правило, такие должности были закрыты для политических, за исключением тех, кто завоевал особое доверие администрации. Но в Медвежьегорске был нетипичный случай.

Театр развивался как проект общегородского значения. И коллектив подбирался не из лагерной самодеятельности, а из профессиональных музыкантов, способных потянуть классический репертуар. Среди вольных музыкантов найти желающих жить в глубинке, да еще и по соседству с колючей проволокой было весьма затруднительно. Поэтому администрации приходилось привлекать музыкантов из числа заключенных, закрывая глаза на их статью. Здесь Виталию Дмитриевичу крупно повезло. Жил он в сносных бытовых условиях, в пределах определенной территории передвигался довольно свободно и за счет этого имел дополнительные возможности для встреч со своими близкими.

Но лагерная удача — особа непостоянная: сегодня лицом к тебе повернется, завтра — боком, а послезавтра и вовсе тебя покинет. То и дело до музыкантов доходили разговоры начальства о необходимости отказаться от услуг осужденных, то ли всех, то ли кого-то персонально…

Сидеть надо было тише воды, ниже травы. И ни в коем случае никаких жалоб на органы следствия! Ведь до лагерного начальства доходила лишь самая общая информация о деле осужденного. А любая жалоба ведет к перетряхиванию всех инкриминируемых деяний. О «связи» Головачева с «немецким шпионом» администрация явно не знала. Иначе бы его не допустили к культурно-воспитательной работе даже при самом вопиющем дефиците кадров. Выручало то, что в конце 1930-х годов 1-й Спецотдел НКВД (учетно-регистрационный) работал из рук вон плохо.

«Статистика велась по устаревшим статистическим формам, — отмечается в Приказе по НКВД № 00788 за подписью Л. П. Берия, — без достаточной политической характеристики арестованных и репрессированных, что дезориентировало дальнейшее направление оперативной работы.

В таком же положении находилась Центрально-общесправочная картотека, куда не было занесено свыше 60 000 сообщений с дополнительными данными о лицах, состоящих на учете…» [37]

Как можно понять, для сохранения своего положения в лагере Головачеву крайне важно было, чтобы на учет 1-го Спецотдела не попали какие-то «дополнительные данные», позволяющие расширить его «политическую характеристику».

По мере того, как Горелов писал жалобы, на оперативный учет поступала всё новая и новая информация. Но и это могло бы не затронуть Головачева, если бы он сам во второй половине 1940 года не присоединился к последней жалобе своего подельника. Что заставило Виталия изменить свое отношение к жалобам, мы можем лишь предполагать. Своим близким он ничего об этом не рассказывал. Существенным представляется, что свое отношение Виталий изменил именно тогда, когда шансы фигурантов добиться справедливости приблизились к нулю. К тому моменту Горелов уже получил несколько отказов. И было совершенно очевидно, что присоединение к следующей его жалобе трижды судимого «троцкиста Головачева» ничего не изменит. Значит, к этому шагу подтолкнули Виталия соображения не практические, а скорее нравственные. Возможно, Виталий узнал что-то новое о деле или стал участником (свидетелем?) каких-то событий в лагере… Так или иначе, в жизни его произошло нечто такое, что заставило его более определенно поставить вопрос о своей невиновности. Немаловажным кажется, что к этому акту солидарности политзаключенных присоединился и третий фигурант — Турапин, который прежде тоже никуда не писал. И всё это случилось в последние полгода жизни Горелова.

К сожалению, сами жалобы в деле не сохранились, но из отказа надзорной инстанции от 19 марта 1941 года следует, что апеллянтов было трое и свои жалобы они подавали одновременно (возможно, одним письмом).

«Я, сотрудник Секретариата Особого Совещания НКВД СССР, лейтенант госбезопасности СОБОЛЕВ, рассмотрев архивно-следственное дело № 16626/270349 на осужденных: ГОЛОВАЧЕВА В. Д., ГОРЕЛОВА-ГОРЛЭ К. Н., ТУРАПИНА А. Д. и их жалобы в НКВД, нашел…»

«В жалобах осужденные указывают, что вины они никакой не совершили, кроме того ГОРЕЛОВ-ГОРЛЭ и ТУРАПИН пишут, что их оклеветали и ссылаются на необъективное ведение следствия. Просят дело их пересмотреть и из-под стражи освободить» [5:247].

В тексте отказа особо подчеркивается «связь» Головачева и Горелова с расстрелянным за шпионаж Клингом, а об отрицательном результате пересмотра дела рекомендуется сообщить жалобщикам через 1-й Спецотдел НКВД СССР [5:248].

Вероятно, после этого в личных делах фигурантов появилась очень нехорошая отметка, грозное звучание которой усилилось в июне 1941 года: пособники немецкого шпиона в преддверии войны с Германией — дальше катиться некуда! Скорее всего, это обстоятельство и сыграло решающую роль при распределении подельников по этапам после расформирования Белбалтлага. Головачев и Турапин были отправлены на лесоповал в Усольлаг (Соликамск), где в годы войны уровень смертности среди заключенных был очень высок [30]. Закономерным представляется, что свои дни Виталий закончил в тех же краях, куда в феврале 1942 года начали свозить репрессированных немцев Поволжья. Здесь осужденных ждал изнурительный труд в суровых климатических условиях на фоне скудного питания и острой нехватки необходимых для работы защитных средств. В одном из писем к Марусе Виталий просит прислать ему грубые рукавицы для работы. Но о сделанном выборе он не сожалел.

«Я не перестаю чувствовать себя человеком, и это — счастье мое…» — пишет Виталий жене за несколько месяцев до смерти [16]

ПРИЛОЖЕНИЯ

№ 1. Письмо В. Д. Головачева к Е. С. Петровых от 13/VI — 26 г.

Благодаря тому, что первую ночь мне пришлось ночевать на постоялом дворе, дорогая Катя, я не мог написать Вам письмо тотчас же по приезде в Трубчевск. Но теперь вечером, пользуясь блаженным состоянием покоя и отдыха, после двухдневного путешествия и, проколотившись сорок верст на лошадях по отвратительной, пыльной и ухабистой дороге, я имею возможность не только сообщить Вам свой адрес, но и побеседовать с Вами о тщете человеческой жизни.

Какие-то деревни, села, церкви, старая еврейка, ехавшая со мною в вагоне и битых 2 часа разглагольствовавшая о погоде и ее влиянии на здоровье и характер, ямщик, постоялый двор, базар, — все это так перемешалось в голове и прочих частях тела, что нет никакой возможности связно и убедительно сложить свои впечатления.

Трубчевск — город маленький, изрезан горами вдрызг, омывается (слово-то какое; прямо из географии внеевропейских стран Иванова, стр. 45) с двух сторон Десною. Монастыри и церкви, улицы Ленина, Карла Маркса, Луначарского, Зиновьева и многих других, представляющие собою нечто вроде нашей Марьиной рощи (только без автобусов и гораздо хуже), телеги, коровы, свиньи (масса свиней), образуют место, совершенно неосновательно названное городом, и к тому же Трубчевском. Его бы Заболоцком или Глуповым, что ли, назвать, а то ж, товарищи, неудобно.

Зато люди здесь самые разнообразные. Тут и кустари из деревень, и ямщики, и просто обыватели, и даже щеголеватые милиционеры — народ чрезвычайно интересный и симпатичный.

Но самое интересное здесь — говор. Это какая-то смесь слов великорусских, малорусских и белорусских. Здесь «нехай» прекрасно уживается с «чаво», а «чаво» с каким-нибудь «дзень». По деревням очень любопытно одеваются женщины. На них, несмотря на жару, надеты иногда пять юбок, одна длиннее другой, так что они этакими уступами спускаются вниз, затем наверху красный сарафан, а на голове кокошник.

Прямо поражаешься, как можно летом выносить такую тяжесть и тепло.

А в общем ничего. Думаю, здесь отдохнуть да подзаниматься, благо я совершенно свободен и один.

Ну, пока писать нечего, но зато я с нетерпением жду Вашего ответа и карточек.

Ваш

В. Головачев

P. S. Что слышно у Вас о наших кукушках? А? Приехали они по месту назначения или с ними крушение по дороге произошло?

В. Головачев

[ФМП. Оп. 16. Д. 2]

№ 2. Письмо В. Д. Головачева к Е. С. Петровых от 1/VII — 26 г.

Не решаясь еще раз беспокоить Вас, дорогая Катя, требованием нового ответа и оставляя все детали до нашего скорого свидания (я буду в Москве 12–13-го), все же не могу удержаться с одной стороны, от горячей благодарности Вам за все ваше беспокойство, а с другой стороны, от почтительного преклонения перед Вашими организационными способностями (Вам бы здесь место передовиком получить) и, наконец, с третьей стороны (этакая трехгранная призмочка получается), все же пытаться отклонить те оскорбительнейшие намеки, которыми наполнено Ваше письмо.

Ваше вчерашнее (т. е. то, которое я вчера получил) письмо было для меня этакой манной небесной, хотя бы уже потому, что это было первое письмо, полученное мною за все время моего пребывания здесь. Вы легко можете себе представить, что переживает человек, привыкший к широкому использованию всех завоеваний культуры, включая сюда же его друзей и знакомых, попавший в этакое, мягко выражаясь, болотце, где каждый вечер мимо его окон в спокойствии чинном проходит необозримое шествие коров (без пастуха, сами возвращаются к себе домой, время от времени испуская дикие вопли, которые здесь принято называть мирным мычанием!), где свиньи безустанно пытаются служить тротуарами, а петухи — будильниками, где еще в ходу ветряные мельницы, которых очень нетрудно принять за великанов, размахивающих оружием, где даже Десна застряла оттого, что ей не о чем беспокоиться. Вы только представьте себе это, и Вам станет ясно мое довчерашнее настроение. Правда, здесь прекрасные Брянские леса, но одними лесами не проживешь, необходимо что-то более человеческое, а превратиться, хотя бы и временно, в этакого духовного вегетарианца я не могу. Все это вместе взятое заставляет меня быть Вам благодарным по гроб жизни.

Далее.

Судя по Вашему письму и прилагаемым документам, а также по «маминому» (которое я получил сегодня), из Вас в будущем выйдет если не Элеонора Дузе, то Коллонтай, во всяком случае. Говоря с Вами совершенно откровенно, я должен признаться, что такого добросовестного, делового и вместе с тем умело-дружеского отношения к просьбам, которыми Вас обременяют Ваши ошалелые друзья, я не встречал ни у одной женщины, кроме собственной матери.

Пишу это Вам в плане пораженной искренности, вне всякого рода комплиментарных излияний.

Далее. Очень Вам благодарен за строчки о Марусе. Я от нее до сих пор не получил еще ответа на свое письмо. Может быть, в этом виновата почта.

Ваше сообщение о методах поливки улиц в разных районах города Москвы было мне настолько приятно, что я даже как будто освежился, ибо у нас тоже страшная жара, правда, отчасти, смягченная озерным ветром (у нас перед окнами большое озеро, версты в две шириною. Я на нем почти непрерывно катаюсь на лодке, благодаря чему у меня жесткие мозолистые руки).

Держать, согласно Вашему пожеланию, зачет по здешнему наречию все же не могу, так как оно, по-видимому, не поддается никакому научному исследованию. Во всяком случае, при составлении грамматики этого наречия пришлось бы каждые 100 страниц печатного текста наполнять: на 5 страницах правилами и на 95 стр. исключениями.

Популярность моя тоже не так уж велика, как Вам думается, и если теперь мне действительно можно писать прямо: Алтухово, В. Д. Головачеву, то это только потому, что я живу у самого начальника почты, и в том же самом здании, где почта помещается.

Я хотел сначала оправдаться перед Вами, а теперь, поразмыслив (ради всего неба, простите за кляксу!), решил, что это совершенно ни к чему. Я в отношении рассеянности, как и во многих других отношениях, несчастный человек, тем более, что нет средств вылечить меня от этой и подобных болезней. Остается только ругать себя долго и вразумительно, да и это в конце концов совершенно бесполезно.

Если Вам, паче моего чаяния, но отвечая моему желанию, захочется писать, то посылайте до 11-го июля по Алтуховскому адресу, а там мы с Вами увидимся в Москве. После Вашего письма потянуло в Москву, как никогда еще со времени моего отъезда.

Не знаю, имею ли я право просить задержаться Марусю до моего приезда, в Москве. Дел у меня к ней нет, но месяц это долгий срок.

Ваш ошалелый,

В. Головачев

P. S. А впрочем, что ж и так все ясно.

В. Головачев

[ФМП. Оп. 16. Д. 4]

№ 3. Шутливый стишок В. Д. Головачева, обращенный к Е. С. Петровых

Катрин! Пишу тебе своей слезой и потом.

Мой врач мне повелел (растли его в кишку!)

Еще 17 дней скрываться, как сурку,

В моей норе печальным санкюлотом.

И так как ныне мой изнемогает дух

(Я по ночам ловлю мышей, скучая!),

То в среду ты покинь и теток и старух

И загляни ко мне на чашку чая.

Спешу уведомить: унылый узришь вид.

Такая грусть, хоть вылезай из кожи,

Повесился б и то мне доктор не велит.

Опасно, вишь, кишечник потревожим.

18/III — 27 г.

Vitalij ammalato

[ФМП. Оп. 16.3. Д. 16]

№ 4. Заявление О. И. Лурье в ОГПУ от 13/III — 29 г.

Я, нижеподписавшаяся, беру свою дочь Нину Моисеевну Лурье на поруки и обязуюсь, что она антисоветской деятельностью заниматься не будет. В противном случае я понесу за нее ответственность.

Ольга Лурье

13 марта 1929 г.

Садово-Кудринская, 21, кв. 43

[ЦА ФСБ РФ. Дело Р-40945. Л. 143]

№ 5. Заявление И. В. Беккера от 30/IV — 29 г.

Помощь Политическим заключенным

Екатерине Павловне Пешковой

Беккера Игоря Вячеславовича

Красноярск, Лебедевой, 62, кв. 2

Заявление

По отбытии мною ссылки в Туруханском Крае летом 1927 года мне было предъявлено в Красноярском СООГПУ новое постановление о воспрещении в течение трех лет проживать в 6-ти главных центрах Союза с прикреплением. Местом прикрепления мною был избран Красноярский Округ.

Казалось бы, что высылка, как дополнительная мера социальной защиты (согл. ст. 5 Пост. Президиума ЦИК СССР от 2 ноября 27 г.) должна была быть снята с меня немедленно, тем более, что я, согласно Инструкции по применению амнистии, изданной НКЮ, отношусь к трудящимся, ибо в момент осуждения пользовался избирательными правами (Инстр. НКЮ ст. 3 примечание).

Но вот прошло уже полтора года c издания Манифеста ЦИК, а никаких результатов амнистии мне неизвестно.

Поэтому прошу Вашего ходатайства о применении ко мне амнистии на предмет моего полного освобождения.

Аналогичные заявления мною посланы: 1) Прокурору при Коллегии ОГПУ, 2) Прокурору Республики и 3) Председателю ВЦИК.

На случай, если данного заявления недостаточно, не откажите известить меня, что еще нужно сделать, на что прилагаю открытку.

И. Беккер /Подпись/

30 апреля 1929 года

[ГАРФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 335. Л. 156–157]

№ 6. Ответ из Помполита на заявление И. Беккера от 30/IV — 29 г.

1/VI — 29 г.

Б. 421

Иг. Вяч. БЕККЕР

В ответ на Ваше заявление, согласно справке ОГПУ сообщаю, что амнистия к Вам не применена.

[ГАРФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 335. Л. 155]

№ 7. Письмо В. Д. Головачева к М. С. Петровых из Вишерского лагеря (Соловки)

19/XII — 29 г.

Дорогая моя, дальняя моя Марусенька. Не знаю, почему — несмотря на все провалы и зигзаги моей жизни, несмотря на все отличие ее от Твоей, Ты неизменно остаешься в ней самым близким, самым нежным и самым большим.

Сейчас — я знаю — Ты у меня одна, которая встретит меня по-человечески просто, и только в Твоей руке я не почую холода недоверия, ни дрожи превосходственной жалостности. А мне этого сейчас почти довольно, потому что я знаю теперь, что я прав, знаю настоящую цену этому и себе. Итоги подведены происшедшим со мной.

Отсюда моя жадность к Тебе, — подчас чисто осязательная, ибо я знаю, что Ты понимаешь безмерно больше и потому после Твоих писем — в мыслях и днем и ночью — смешная потребность Тебя всю взять в себя, чтобы прижать и сохранить бесконечно близкое и дорогое.

Было очень трудно последние 2–3 месяца. Сейчас голова ясная, как после болезни, только нервы напряжены до последней степени. Родная, рост дается нам всем жестоко трудно, ибо с раскрытыми, но не видевшими глазами вступили мы в жизнь бесконечно сложнейшую (а по существу, все ту же, простую). Поэтому — и провалы, и боль, через которую мы до сих пор только и познаем, и радуемся жизни.

Не все ли равно, в сущности, для самого человека, где его — из самых ретивых — приостановит жизнь — в концлагере и психастеником, хотя бы непосредственные причины нежданного срыва и все содержание было бы различным. Первый итог — общий — один, и в преодолении его смысла надо идти до конца, через все мелкие и крупные преграды, через труп своего бессознательного отношения к жизни. Фразы и детские эксперименты никогда никому не помогут. Жизнь принимает только те вызовы, которые брошены со всей полнотой сознания их, остальное вместе с авторами снимается со счетов, несмотря на все прекрасные личные качества.

Оттого-то нам близок был в свое время жизненный комплекс, ныне явно такого далекого Есенина, как и других его судьбы.

Внешнее сходство (а наши глаза слепли от аналогий) в болезненно-обостренном восприятии противоречий жизни человека послужило причиной для всенелепого самоуничтожения некоторых из нас.

Так же и нас с Тобой это привело на грань, ощутить и понять которую можем мы только на той нежданной «приостановке», которую оба переживаем.

Любимая моя, пойми это как последний сейчас личный вывод, как результат длительного аутодафе. Сейчас жадность к Тебе неизмеримо глубже, чем когда бы то ни было, и тревогой, и болью за Тебя полнится во мне все. Береги же себя.

В осязании Твоих писем неизбывная радость и неутолимая тоска о будущем.

Неотрывная моя, дальняя моя, пиши.

Жду — не расскажешь.

Твой Виталий

[ФМП. Оп. 16. Д. 1]

№ 8. Заявление Ф. А. Петровых в ОГПУ от 17/II — 30 г.

Заявл. гр-ки ПЕТРОВЫХ Ф. А. с просьбой об освобождении умирающего брата, СМИРНОВА Дмитр. Ал-др., наход. в больнице при домзаке в г. Вятке уже в течение 6 месяцев. Консилиум от 29/I — с. г. признал язву двенадцатиперстн. кишки, необходим. операции и невозможность таковой ввиду большой слабости сердца и всего организма. Просьба, принимая во внимание безнадёжное состояние больного, выдать его жене, находящ. в Вятке. Приговор. в к. лагерь на 5 лет, отбывал срок в Пинюге. Ему 60 лет.

[ГАРФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 690. Л. 81]

№ 9. Коллективное письмо в ОГПУ от ссыльных в Архангельской области от 19/I — 1931 г.

В ОГПУ

Просьба об отмене или изменении порядка регистрации ссыльных, проживающих под Архангельском. Например, ссыльные дер. Нижне-Ладинское, находящ. в 6 верстах от Арханг., а также ссыльные более отдаленных деревень обязаны 3 раза в месяц (через 10 дней) являться в г. Архангельск для регистрации в дни твердо установленные для каждого ссыльного, невзирая ни на мороз, ни на приливы, крайне затрудняющие сообщение с городом. Болезн. состояние также не принимается во внимание. Добираться до города приходится пешком, т. к. крестьяне даже за деньги не соглашаются возить. Сообщение затрудняется еще тем, что там часто ходят ледоколы; там, где пройдет ледокол, перебрасываются мосты из бревен, даже не соединен. между собой.

Ссыльные постоянно простужаются и болеют после походов на регистрацию. Недавно был смертный случай: ссыльный, возвращаясь с регистрации, принужден был после прохода ледокола переходить по обледенелым бревнам; бревна разошлись, ноги окунулись в воду, вернулся с обледенелыми ногами, заболев крупозн. воспален. легких, умер.

[ГАРФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 693. Л. 7]

№ 10. Заявление Н. М. Лурье в ОГПУ от 2/VI — 31 г.

Заявл. ЛУРЬЕ Нины Моис. с просьбой о снятии подписки о невыезде из Москвы (взят. 28/V — 30 г.) ввиду необходимости лечиться.

[ГАРФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 690. Л. 265]

№ 11. Заявление Н. В. Радченко-Розановой в ОГПУ от 16/VII — 31 г.

Заявл. гр-ки РАДЧЕНКО-РОЗАНОВОЙ Н. В. с просьбой разрешить ей свидание с мужем БЫСТРЯКОВЫМ Н. А., содержащ. в Ярославск. п/изол. на июль мес. — время ее отпуска. Виду того, что она не имела свидания 6 мес., просьба разрешить на возможно большее количество часов.

[ГАРФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 692. Л. 23]

№ 12. Заявление Н. М. Лурье в ОГПУ от 11/X — 31 г.

Заявл. ЛУРЬЕ Нины Моис. с просьбой о снятии подписки о невыезде. Со времени освобождения прошло почти полтора года.

[ГАРФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 690. Л. 446]

№ 13. Письмо В. Д. Головачева к Е. С. Петровых от 2/VI — 34 г.

Я очень виноват перед Тобою, несравненная моя Катеришенька, и мне право совестно докрасна за стоящую впереди дату. Что тому причина? Мне поистине трудно заставить себя говорить о себе сейчас даже с самыми близкими людьми. И не то чтобы во мне рождалось отчаяние, нет, но слишком много я сейчас несу в себе, не будучи вместе с тем уверен в завтрашнем дне. Если бы еще во мне пребывала какая-нибудь инерция предшествующей жизни. Ее нет, я — обновлен совершенно и жизни во мне — на 10 жизней, а дать это некуда, так как состояние бивуачное.

Я не жалуюсь, Катенька, — я бесконечно счастлив. Я хочу только объяснить Тебе причину моего молчания. Но не тревожься. Я здоров и бодр на житейские мелочи и на огромные живые перспективы. Служебные дела очень хорошо и все укрепляются. Остальное — без движения.

Отдыхаешь ли? (Хоть мы Тебе плохо помогаем покойно отдыхать).

Радуешься ли моречку? Как сердчишко? Очень завидую тому, что бросила курить. Не дам, когда вернешься. Вот увидишь.

Прости, родная, что пишу так дико. Крепко Тебя целую, маленькая моя. Будь бодра и возвращайся к нам в готовом виде.

Твой Виталий

[ФМП. Оп. 16. Д. 3]

№ 14. Заявление М. О. Студнева на имя Наркома внутренних дел Н. И. Ежова от 4/X — 36 г.

Народному Комиссару внутренних

дел СССР т. Ежову.

от лиш. свободы и содерж. в Егорьевской тюрьме по обвинению в преступ. по ст. 58 Ч. 10

М. О. Студнева

Заявление

27/VII с/г я арестован и посажен в тюрьму. Шайка подлецов, воспользовавшись периодом ликвидации троцкистско-зиновьевской банды, оклеветала меня, и в своем провокационном поклепе приписывает мне такие слова и формулировки, которые взяты ими из арсенала ликвидированной банды, членом которой один из них являлся долгие годы.

Их высокие побуждения вытекают из желания изолировать человека, который открыто восставал против их преступного порядка ведения производства и эксплуатации оборудования, приводивших к разбазариванию тысяч человеко- и станкочасов и рублей, а также из того, что на 37 год им нужно получить программу, которая дала бы им возможность, как и в 36 году, «досрочно» выполнить и к тому же перевыполнить ее.

Будучи арестован 27/VII, я впервые встретился со следователем только 15/VIII, который предложил мне в письменном виде ответить на 17 вопросов, нелепое содержание которых вполне гармонирует с их мерзким и подлым смыслом.

Так как никакие явления, в том числе и преступления, не совершаются вне времени и пространства, я начал отвечать на них в тесной увязке с теми событиями, которые предшествовали возведенной на меня клевете. Написанное мною было 16/VIII н-ком тюрьмы передано в НКВД. Так как я не закончил своих показаний, я 17/VIII обратился к н-ку тюрьмы с просьбой разрешить мне продолжить их, но получил от него ответ, что я пишу не то, что нужно, и больше мне писать не дадут. Но 18/VIII меня опять вызвали и предложили продолжить писать. Написавши несколько страниц, я пошел в камеру обедать, намереваясь после обеда закончить, но мне в этом отказали. 15/IX меня вызвал следователь и, угрожая мне тем, что вам будет хуже, предложил мне подписать ответы на его вопросы в выражениях и формулировках, им написанных. На мои попытки привести какие-нибудь доказательства абсурдности приписываемого мне, он отвечал мне о моей обреченности и «вам хуже будет». Затем он предложил мне ответить ему на вопросы хотя бы в форме «да» или «нет». Смехотворность желания следователя получить хотя бы примитивные ответы на вопросы серьезного обвинения убедила меня в его желании, не считаясь ни с чем, скорее и как-нибудь закрыть следствие, которое начато по желанию и грубому навету лиц, в прошлом и долгие годы «воспитывавшихся» в рядах меньшевиков, или исключавшихся из рядов ВКП(б), или членов ВКП(б), предусмотрительно уехавших от проверки партийных документов за тысячу километров и здесь прошедших эту проверку при помощи и посредстве людей, умеющих порадеть ближнему.

Явная пристрастность следователя, действующего по шпаргалке клеветников, и попустительство местного прокурора и др., которые не должны были ограничиваться тем «знанием» положения дел на заводе, которое выявлялось только в процессе выпивок в обществе руководства заводом, — это убедило меня в том, что мне нужно добиться передачи моего дела в Москву, заинтересованность которой может быть только в том, чтобы установить сугубую истину. Я выразил следователю свое недоверие и просил передать дело в Москву, тем более, что ни отобранные у меня при аресте и имеющие прямое отношение к делу, ни другие документы, которыми я располагаю, приобщить к делу он категорически отказался, да и мне вернуть не пожелал.

Конечно, я не мог подписать все то, что следователю взбрело на ум предлагать мне подписать, и он прекратил допрос.

26/IX он опять явился в тюрьму и, вызвав меня, объявил мне, что следствие по моему делу он закончил, и предложил мне подписать акт об окончании дела.

Стоит ли говорить о том, что я не мог подписать акт об окончании следствия по моему делу, если никакого следствия не велось, и по каковому мне ничего и никого не предъявляли.

Для характеристики существующих на заводе «Комсомолец» нравов могу прибавить, что в тюрьме я встретил 4-х рабочих, также обвиняемых по ст. 58 п. 10, по странному стечению обстоятельств оказавшихся рабочими того цеха, руководителем которого являлся Аринский, известный всему заводу меньшевик в недавнем прошлом и по своему поведению и в настоящем. Возникает вопрос — почему именно в этом цехе, насчитывающем подавляющее меньшинство рабочих и руководимом меньшевиком, оказались рабочие-контрреволюционеры, а меньшевик добивается ареста неугодных ему лиц. К сожалению, один из рабочих, Александров, покончил здесь в тюрьме жизнь самоубийством.

Что касается меня, я прошу Вас принять от меня заверения в том, что я беру на себя полную ответственность за каждое слово. Я прошу назначить объективное следствие, которое выслушало бы мои показания и приняло бы от меня имеющие прямое отношение к делу документы.

Я считаю, что 70 дней содержания меня в тюрьме без следствия и в полном неведении о состоянии дела не отвечает духу советского законодательства и тем идеалам советской власти, во имя которых я все годы честно и упорно работал.

Жду Вашего решения.

4/X–36 г.

М. Студнев /Подпись/

[ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. 13398. Частично пронумерованные материалы дела из конверта «Переписка Студнева»]

№ 15. Заявление М. О. Студнева на имя Наркома Внутренних дел Н. И. Ежова от 14/X — 36 г.

Народному Комиссару Внутренних

дел СССР

№ 7 III

Штамп: Особая инспекция НКВД СССР

заключен. в Егорьевской

тюрьме М. О. Студнев

Заявление

Написанное мною 4/X заявление я в тот же день передал лично н-ку тюрьмы для пересылки по назначению. В инструкции, по моему требованию предъявленной мне н-ом тюрьмы, указано, что н-к тюрьмы обязан, не вскрывая конверта и не читая написанного в нем, в течение не более 24 часов отправить его по назначению. Конверт с заявлением на Ваше имя я передал н-ку тюрьмы вечером 4/X во время проверки, в присутствии ответственного дежурного по тюрьме Макеева.

В следующие дни я спрашивал у н-ка тюрьмы и у Макеева, отправлено ли мое заявление по назначению, но получал такие «утвердительные» ответы от них, которые вызывали у меня сомнения в справедливости ими утверждаемого.

Наконец, 11/X я категорически потребовал от н-ка тюрьмы доказать мне, что мое заявление отправлено. Тогда я получил ответ: «Нет, твое заявление не отправлено. Мне с тобою нужно поговорить. Сегодня или завтра я с тобою поговорю».

Только 13/X, между 12 и 13 часами дня, я был вызван в контору тюрьмы, где н-к тюрьмы, закрывшись со мною в своем кабинете, сказал: «Я прочел твое заявление. Зачем ты в нем пишешь о самоубийстве Александрова? Александров не имеет никакого отношения к твоему делу, да и ты к нему не имеешь отношения. Он был членом партии, а ты беспартийный. Мы знаем, что и как делать, и мы несем ответственность за порученное нам, а тебе не следует в это вмешиваться. Садись вот у этого стола и перепиши заявление».

Я тут же спросил у него, почему он задержал у себя 9 дней заявление и почему он, если хотел, чтобы я не вмешивался в дело о самоубийстве Александрова и чтобы я переписал свое заявление, — не сказал мне об этом через день или два, а задержал заявление 9 дней. Я получил ответ: «Я был занят, некогда, много дел».

Я взял свое заявление, заявив, что перепишу его.

Направляю Вам свое заявление (первое) от 4/X, в том же конверте, на котором имеются пометки синим карандашом, сделанные, я полагаю, н-ком тюрьмы, когда письмо у него бесцельно валялось.

Я пишу это свое второе заявление в надежде, что он все же не посмеет не отправить на Ваше имя мой пакет, который он не имеет права вскрывать.

Пользуясь случаем, еще раз прошу Вас назначить расследование по моему делу, которого совершенно не вели. На мои обращения в письменной форме к прокурору и в устной через н-ка тюрьмы я не получил до 13/X ответа. 13/X н-к тюрьмы мне заявил, что мое дело направлено в Москву.

Я прошу принять от меня заверения, что я готов понести любую ответственность, если будет доказана моя вина в контрреволюции и деяниях, не отвечающих интересам государства. Но ведь нельзя самим начать дело, самим же его закончить и судить человека. Как можно допустить, чтобы обвиняемому не было предоставлено возможности опровергнуть обвинение, если не путем вызова свидетелей по указанию обвиняемого, то путем представления документов или показаний. Но не может же быть того, что я обязан подписать все то, что пишет следователь.

Я не знал преступлений, совершенных рабочими с этого же завода, сидящих со мною в тюрьме, их преступлений по партийной линии. Они мне неизвестны, и не мне о них судить. Но с точки зрения нарушения производственной дисциплины, рвачества и разложения других рабочих на заводе есть люди, которые после пересмотра норм так разлагающе действовали словами и своим поведением на других рабочих, что этого не могли не знать те люди, которые об этом должны были знать. А мне известно, что они это знали. Однако те люди не привлечены к ответственности.

Я категорически заявляю, что я не обыватель, способный заниматься нашептыванием. Я готов сказать, что, где и когда я что-либо и кому говорил, но нельзя требовать от меня ответов, оторвано от места и времени, тем более, что интересы завода нельзя рассматривать как частные интересы.

Я прошу законного и нормального следствия, которое дало бы мне какую-то возможность доказать свое алиби.

Что же это такое: за 80 дней заключения следователь со мною по делу не разговаривал и часу, а дело закончили и отправили в Москву; никто не удосужился вмешаться и проверить ведение следствия, а н-к тюрьмы мне передал, что прокурор заявил, что, дескать, Студнев — беспартийный, его повезут в суд, пускай там говорит, а мне все равно. Он только не добавляет того, что он не хотел вмешиваться в дело и видеть меня, так как ему стыдно встречаться со мною, ибо я ему мог бы сказать о многих вещах, которых не знать он не мог и за совершение которых он, зная о них, должен сам понести ответственность.

Семью мою, не щадя детей и слепого старика, выбросили на улицу.

Документы, которые у меня следователь Бунтов отобрал при обыске, он мне не возвращает, да и к делу, как он мне заявил, приобщать не будет. Но ведь эти документы свидетельствуют кое о чем в мою пользу.

Что же это такое? Я ничего не понимаю.

Почему поспешили расправиться с моей семьей?

Кто кроме Вас может справедливо разобраться во всем и кто кроме Вас ответит мне?

Уверен в получении от Вас скорого и законного ответа.

14/X — 36 г.

М. Студнев /Подпись/

[ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. 13398. Частично пронумерованные материалы дела из конверта «Переписка Студнева»]

№ 16. Справка о поведении заключенного Студнева в Егорьевской тюрьме от 27/X — 36 г.

НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

УПРАВЛЕНИЕ НКВД

по Московской области

ЕГОРЬЕВСКАЯ ТЮРЬМА

27 окт 1936 г.

№ 1131

г. Егорьевск

СПРАВКА

На заключенного Егорьевской тюрьмы СТУДНЕВА Михаила Иосифовича 1893 года рождения, значащегося за Егорьевским Р/Отд. УНКВД по МО, заключенного под стражу с 28/VII — 36 г. по ст. 58–10 ч. I УК, то есть критиковал в контрреволюционном духе проект новой конституции, обвиняя коммунистов в демагогии, враждебно отзывался о мероприятиях соввласти, в частности о займе и конверсии, клеветал на материальное положение рабочих СССР, дискредитировал т. Сталина, восхваляя контрреволюционера Троцкого, издевался над памятью т. Ленина, распространял клевету о руководителях партии.

Поведение з/к Студнева в тюрьме вызывающе, проявляет недовольствие к районному руководству как к райпрокурору, н-ку Р/О УНКВД, что последние им не интересуются о пребывании им в тюрьме 2 1/2 месяца, вследствии чего зачастую проявляет психику.

Начальник тюрьмы

Егорьевского района /Подпись/ Арефьев

[ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. 13398. Частично пронумерованные материалы дела из конверта «Переписка Студнева»]

№ 17. Заявление К. Н. Горелова-Горлэ в Президиум XVIII Съезда ВКП(б) от 25/II — 39 г.

Копия

В ПРЕЗИДИУМ XVIII СЪЕЗДА ВКП (б)

От бывшего члена ВКП(б),

ныне заключенного — ГОРЕЛОВА-ГОРЛЭ

Константина Николаевича

ЗАЯВЛЕНИЕ

В 1937 году 31 марта я был исключен из партии по постановлению местной и районной организации в г. Егорьевске Московской области с формулировкой «двурушник». Я обжаловал это решение в Парт. Контроль Московского Комитета, где мое дело слушалось 25-го мая 1937 г. По ходу совещания Комиссии было видно, что она с этой формулировкой не согласна и представителю Райкома было предложено дать более основательный материал и доказательство моей виновности. Решение Комиссии в этот раз вынесено не было и мне обещали вызвать еще раз или пришлют решение в Райком партии.

13-го же июля 1937 г. я был арестован Районным Отделением НКВД и так решения Контрольной Комиссии я не знаю.

Вина же моя заключалась в следующем: я с 1935 г. был директором станкостроительного завода в г. Егорьевске, на котором работал в качестве зав. ТНБ некий СТУДНЕВ, арестованный НКВД в 1936 г. в августе месяце за контрреволюционные разговоры и анекдоты на частной квартире и осужденный в январе 1937 г. Когда с меня Обл. прокурор потребовал дать деловую характеристику на Студнева, то я исключительно дал сухую деловую объективную характеристику, не сделав политических выводов, чем допустил со своей стороны грубую политическую ошибку, т. к. характеристика была аполитична. То же я сделал и на суде, выступая в качестве свидетеля со стороны защиты.

При обсуждении решения февральско-мартовского Пленума ЦК Партии в 1937 году меня за этот поступок местная организация и Райком исключили из партии с формулировкой «двурушник».

Надо заметить, что до моего резкого выступления на активе против тогдашнего руководства Райкомом мне такое обвинение не предъявлялось. Кроме того, тремя парт. собраниями завода, обсуждавшими мой поступок, руководил Нач. Районного Отд. НКВД и он же писал резолюцию по моему исключению. Когда же обсуждали мое исключение на Бюро Райкома, то б. Секр. Р-ма ПРИЩЕПЧИК (арестованная на две недели раньше меня) назвала меня врагом народа и так меня осветила в местной прессе. При моем аресте мне этот поступок также был предъявлен в качестве обвинения и был выставлен свидетелем некто АРИНСКИЙ, быв. нач. сбор. цеха завода, который целиком старался меня оклеветать, очевидно, стараясь замазать свои грехи, т. к. после очной ставки со мной на следствии он тут же был арестован и осужден раньше меня НКВД сроком на 10 лет за шпионаж и за связь с комиссией Пятакова в Берлине, где он тогда работал в качестве сотрудника Советского Торгпредства.

Следствие пыталось меня обвинить в ряде преступлений по заводу, и все мои доводы следствием во внимание не принимались, говоря, что я более подробно могу все доказать на суде. Однако суда мне не было, а я был приговорен Особ. Совещан. при НКВД сроком на 5 лет в труд. — исправительные лагеря за контрреволюционную деятельность.

Подробно описывать здесь весь следственный материал я не буду, т. к. мною подано заявление на имя Верховного Прокурора СССР, и я прошу Президиум запросить и ознакомиться как с моим заявлением, так и со всем следственным материалом.

Сейчас я нахожусь в ББК НКВД 1-го МКО в 3-м лаг. пункте.

В партии я состоял с 1921 года. До этого я был в 1919 году членом Югославянской коммунистической партии, а в 1920 г. Болгарской коммунистической партии (тесняков), где работал в качестве отв. секретаря русской секции при Болг. Комм. партии.

В Югославию и Болгарию я попал, бежав от французского командования с Македонского фронта, где я был в империалистическую войну в б. русск. экспедиционном корпусе в чине прапорщика.

В Болгарии я работал под руководством т.т. КОЛАРОВА и ДИМИТРОВА и с их согласия вернулся в СССР с возвращением б. русских военнопленных из Болгарии.

Всю свою сознательную жизнь я посвятил делу рабочего класса. Сам происхожу из семьи рабочего-железнодорожника. До революции с грехом пополам получил среднее образование. По возвращении на родину был в Красной армии. В 1923 г. демобилизовался и до 1929 года был директором ряда Московских заводов. В 1929 году был партией послан на учебу в быв. Моск. Высш. Техн. училище, теперь институт им. Баумана, в счет 2-й парт. тысячи.

Окончил институт в 1932 году инженером-механиком. Работал механиком моск. завода «КАЛИБР» до 1935 года, а с 1935 г. директором станкостроительного завода «Комсомолец» в г. Егорьевске Моск. обл.

Я прошу Президиум Съезда партии ознакомиться с моим делом, как исключение меня из партии, так и моего осуждения как «контрреволюционера», и восстановить меня в рядах партии, и снова дать возможность работать на благо нашей Великой Родины в кругу членов моей семьи. Я имею трех сыновей от 12 до 18 лет, и мысль, что моих детей сейчас преследуют мысли, дети отца-«контрреволюционера», — страшней всего.

Я прошу, товарищи, дайте мне возможность снять с меня незаслуженное черное пятно.

ГОРЕЛОВ-ГОРЛЭ

25/II — 39 г.

Копия верна: Делопроизводитель Егорьевского РО УНКВД МО /Подпись/

[ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. 16626. Л. 201–202]

№ 18. Определение Военного трибунала МВО по делу Э. К. Клинга от 28/VII — 58 г.

ОПРЕЛЕЛЕНИЕ № Н 5168/Д

ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ МОСКОВСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА

В СОСТАВЕ: председательствующего полковника юст. Абрамского,

и членов: полковника юст. Грозина,

подполковника юст. Шевеленко,

рассмотрев в заседании от 28 июля 1958 года надзорный протест Военного Прокурора Московского Военного округа на Постановление Комиссии НКВД и Прокурора СССР от 30 ноября 1937 года, на основании которого подвергнут расстрелу Клинг Эмиль Карлович, 1894 года рождения, уроженец Югославии, до ареста — 13 июля 1937 года — начальник планового отдела станкостроительного завода «Комсомолец» в г. Егорьевске Московской области,

заслушав доклад т. Грозина и заключение пом. Военного Прокурора МВО майора юстиции Бабурова об удовлетворении протеста,

УСТАНОВИЛ:

Клинг обвинялся в том, что он в 1934 году, проживая в Югославии, был завербован для шпионажа против СССР Николичем и в 1935 году под видом политэмигранта был переброшен в СССР для разведывательной деятельности.

Находясь в СССР, Клинг связался с Цветковичем, Драгачевацем и Гореловым-Горлэ, от которых получал задания шпионского характера и передавал им сведения о работе завода «Комсомолец». Лично Клинг завербовал для шпионской деятельности Штадлера.

Обвинение Клинга было основано на его признании.

В протесте ставится вопрос об отмене постановления и прекращении дела на Клинга по ст. 4 п. 5 УПК РСФСР по следующим мотивам.

Показания Клинга на следствии по своему содержанию не внушают доверия, поскольку никакими объективными доказательствами они не подтверждены.

Дополнительной проверкой, произведенной по делу в настоящее время, обвинение Клинга не подтвердилось.

Установлено, что Драгачевац и Горелов-Горлэ, в преступных связях с которыми Клинг обвинялся, реабилитированы.

По показаниям Штадлера Клинг не проходит. Архивно-следственное дело на Цветковича утеряно.

Проверив материалы дела и соглашаясь с протестом, Военный Трибунал

ОПРЕДЕЛИЛ:

Постановление Комиссии НКВД и Прокурора СССР от 30 ноября 1937 года в отношении Клинга Эмиля Карловича отменить, а дело прекратить за отсутствием состава преступления.

Председательствующий: /Подпись/

Члены: /Подпись/

/Подпись/

[ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. 18196. Л. 102 и об]

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники

Центральный архив ФСБ России

1. Дело Р-40945. По обвинению Браилко Владимира Константиновича и др-х.

2. Дело Р-2321. По обвинению Головачева Виталия Дмитриевича и др.

Государственный архив Российской Федерации

3. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 1557. Переписка и заявления политических ссыльных, заключенных и их родственников, направленные в Народный комиссариат внутренних дел. 1936 год.

4. Там же. Оп. 1. Д. 335. Переписка и заявления политических ссыльных, заключенных и их родственников о пересмотре дел, о применении амнистии, разрешении на проживание и другим вопросам. 1929 год.

5. Ф. 10035. Оп. 1. Д. 16626. Следственное дело. Турапин Алексей Давыдович, 1888 г. р.; Горелов-Горле (Горлэ-Горелов, Горлэ, Горелов) Константин Николаевич, 1894 г. р.; Головачев Виталий Дмитриевич, 1908 г. р.

6. Там же. Оп. 1. Д. 18196. Следственное дело. Клинг Эмиль Карлович, 1894 г. р.

7. Там же. Оп. 2. Д. 13398. Следственное дело. Студнев Михаил Осипович, 1893 г. р.

7А. Там же. Оп. 2. Д. 13398. Следственное дело. Студнев Михаил Осипович, 1893 г. р. Частично пронумерованные материалы дела из конверта «Переписка Студнева»

8. Там же. Оп. 1. Д. 15727. Следственное дело. Головачев Вадим Дмитриевич, 1903 г. р.

9. Ф. Р-7521. Оп. 1. Д. 49. Протоколы заседаний Президиума ЦИК СССР о помиловании и снятии судимости с 9 января по 22 июля 1932 г.

Российский государственный архив литературы и искусства

10. Ф. 2867. Оп. 1. Ед. хр. 25. М. С. Петровых. «Стихи». Автограф, машинопись с правкой автора. Коллекция В. Д. Авдеева.

11. Ф. 613. Оп. 7. Д. 201. М. Петровых. Стихи. Машинопись.

12. Ф. 619. Оп. 1. Ед. хр. 3090. Петровых, Мария. Стихотворения. Авториз. машинопись

Центральный государственный архив города Москвы

13. Ф. Л-276. Личный фонд Д. Н. Ушакова. Оп. 1. Д. 47, 48, 115, 125.

Личный фонд Марии Петровых

14. Оп. 16. Переписка В. Д. Головачева с М. С. и Е. С. Петровых. 1926–1942 гг. Д. 38

15. Там же. Д. 31

16. Там же. Д. 17

17. Там же. Д. 21

18. Оп. 16.3. Виталий Головачев: родные, друзья, сокамерники. Д. 5

19. Там же. Д. 7

20. Там же Д. 8

21. Там же. Д. 12

22. Там же. Д. 25

23. Там же. Д. 4

24. Оп. 33.1. Переписка М. С. и Е. С. Петровых. Часть II. 1920–1940 гг. Д. 1

25. Оп. 61. Стихи М. С. Петровых 1940–1950 гг. Автографы, машинопись с авторской правкой. Д. 27

26. Оп. 63. Собственноручный самиздат М. С. Петровых. Д. 5. Л. 8

27. Там же. Д. 5. Л. 15

Литература

28. Баранская, Н. В. Странствие бездомных. — М.: АСТ: Астрель, 2011. — 637 с.

29. Головкина, А. И. Виталий Головачев и Мария Петровых в письмах военных лет 1941–1943: к 115-летию со дня рождения М. С. Петровых (1908–1979) / сост. Анастасия Головкина. — М.: Издательство РСП, 2024. — 40 с.

30. Дизендорф, В. Ф. GEDENKBUCH: Книга Памяти немцев-трудармейцев Усольлага НКВД/МВД СССР (1942–1947 гг.). Сост. Э. А. Гриб. Ред. В. Ф. Дизендорф. — М.: Общественная академия наук российских немцев. — 2005. — 452 с.г.

31. Мкртчян, Л. М. Так назначено судьбой. Заметки и воспоминания о Марии Петровых. Письма Марии Петровых. — Ер.: изд-во РАУ, 2000 г. — 192 стр. 16 ил.

32. Петровых, Е. С. Мои воспоминания // Моя родина — Норский посад: сборник / ред. и подгот. текстов А. М. Рутмана, Л. Е. Новожиловой; коммент. Г. В. Красильникова, А. М. Рутмана. — Ярославль: Изд-во Александра Рутмана, 2005. С. 7–216.

33. Петровых, М. С. Дальнее дерево. Предисловие Л. Мкртчяна. — Ереван: Издательство «Айастан», 1968. — 206 с.

34. Петровых, М. С. Черта горизонта: Стихи и переводы. Воспоминания о Марии Петровых / Сост. Н. Глен, А. Головачева, Е. Дейч, Л. Мкртчян. — Ер.: Советакан грох, 1986. — 408 с., 11 ил.

35. Петровых, М. С. Избранное: Стихотворения. Переводы. Из письменного стола/Сост., подгот. текста А. Головачевой, Н. Глен; Вступ. ст. А. Гелескула. — М.: Худож. лит., 1991. — 383 с.

36. Петровых, М. С. Прикосновенье ветра: Стихи. Письма. Переводы/Сост., подгот. текста А. В. Головачевой, Н. Н. Глен. Вступит. ст. А. М. Гелескула. — М.: Русская книга, 2000. — 384 с.

37. Савин, А., Тепляков, А., Юнге, М. Эхо Большого террора: Сб. док. в 3 т. Т. 3. Чекисты Сталина в тисках «социалистической законности». Эго-документы 1938–1941 гг. / Сост. А. Савин, А. Тепляков, М. Юнге. — М.: Пробел-2000, 2018. — 928 с.

38. Скибинская, О. Н. Мария Петровых: ярославские проекции / науч. ред. М. Г. Пономарева. — Ярославль: ООО «Академия 76», 2020. — 652 с. + 12 с. ил.

39. Солоневич, И. Л. Россия в концлагере / подгот. текста М. Б. Смолина. — М.: Москва, 1999. — 560 с.: портр. — (Пути русского имперского сознания). — Прил. к журн. «Москва».

Content

Анастасия Головкина
Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль

ОБ АВТОРЕ

ЗАТЕРЯННЫЙ В АРХИВНОЙ ПЫЛИ

Ранние годы

Студенчество и знакомство с Марусей

ВАДИМ ГОЛОВАЧЕВ И ДЕЛО ГРУППЫ «БОРЬБА» 1928 г.

ДЕЛО РАБОТНИКОВ РАДИОВЕЩАНИЯ 1935 г.

ДЕЛО ЗАВОДА «КОМСОМОЛЕЦ» 1937 г.

ФИГУРАНТЫ

ГОРЕЛОВ

СТУДНЕВ

ТУРАПИН

ГОЛОВАЧЕВ

КЛИНГ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

ПРИЛОЖЕНИЯ

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники

Литература