Наталия Осояну

Балканские мифы. От Волчьего пастыря и Златорога до Змея-Деспота и рыбы-миродержца

The Metropolitan Museum of Art

Morphart Creation / Shutterstock

Информация от издательства

Осояну, Наталия

Балканские мифы. От Волчьего пастыря и Златорога до Змея-Деспота и рыбы-миродержца / Наталия Осояну. — Москва: МИФ, 2025. — (Мифы от и до).

ISBN 978-5-00250-010-9

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Наталия Осояну, 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

От автора

Признаюсь честно, я долго подыскивала подходящую метафору, которая выражала бы в понятной образной форме главную особенность работы над этой книгой по сравнению с предыдущими двумя. Они в целом очень разные, хотя все посвящены мифологии. «Румынские мифы» родились из давнего интереса к сказкам про Фэт-Фрумоса, «Мифы воды» — из не менее давнего увлечения всем, что связано с морем, и из работы над фэнтези-трилогией «Дети Великого Шторма», в которой авторская мифология — один из ключевых элементов замысла. Откуда же взялись Балканы, спросит читатель? И в самом деле, откуда?..

Возможно, все дело в том, что я впервые попала туда в 2000 году, и этот край, полный красоты и скорби, покорил меня с первого взгляда. Потом я не раз возвращалась (хотя не видела и десятой доли того, на что стоит посмотреть), запоминая образы и фрагменты живой истории, которая на Балканах всюду прорывается сквозь современность: римские виадуки, мозаики и амфитеатры, венецианские крепости, соборы, пиратские гавани, пестрая мешанина языков на рынках… Увиденное и услышанное вспоминалось, когда я писала о древних поселениях, исторических событиях, ярких личностях и прочих вещах, важных в контексте мифологии.

Еще один творческий импульс возник благодаря «Румынским мифам»: румынские авторы редко ссылаются на коллег из славянского пространства, но было трудно не заметить, например, что румынский збурэтор очень похож на восточнославянского огненного змея, а дальние родственники балауров обитают в Сербии, Болгарии и так далее. Поворотный момент случился в связи с фигурой бродячего чародея соломонара, у которого обнаружились кузены одновременно на Балканах и в Венгрии (почему так вышло, вы узнаете из четвертой главы этой книги). Итак, самобытная румынская мифология под определенным углом зрения оказалась оплетена впечатляюще густой паутиной восточно- и особенно южнославянских — то есть балканских — взаимосвязей. Я не могла не изучить их как следует.

Вернемся к поиску подходящей метафоры. Я перебирала варианты, но все они казались негодными, потому что отражали только одну часть процесса: мой к нему интерес, сложности с литературой, терминологические нестыковки… И вот почти в конце работы текст сам подсказал мне нужный образ.

Вообразите: в Далмации (прибрежной части Хорватии) когда-то верили в демона, который назывался орко. С виду он совсем не страшный, даже наоборот: выглядит милым осликом с длинными ушами и коротким хвостом. Это существо выходит навстречу усталому путнику и ластится, всеми силами добиваясь, чтобы тот его оседлал. И когда бедолага наконец-то садится верхом на невинное с виду животное — что, вы думаете, происходит?

Он превращается в нечто огромное и взлетает.

Шаловливый орко не пожирал и даже не кусал добычу, а просто уносил куда-нибудь повыше — на дерево, скалу или колокольню — и бросал там на произвол судьбы. Вероятно, демон развлекался, наблюдая с безопасного расстояния за тем, как путник ищет способ вернуться на грешную землю, но поверья об этом умалчивают. Таким демоном стал для меня замысел этой еще не написанной книги: зачарованная видом, открывшимся на Балканы с высоты, я не сразу поняла, насколько трудным будет путь вниз.

Теперь, дорогие читатели, можете полюбоваться тем же захватывающим зрелищем.

А спуститься я помогу.

Введение

Чем больше узнаешь о Балканском полуострове, тем сильнее он напоминает не мозаику или витраж и даже не головоломку-пазл на десять тысяч частей, а самый настоящий гордиев узел — тугое и крайне запутанное переплетение культур, традиций, религий, судеб и мифов… Этот перекресток цивилизаций и мост между Западом и Востоком, Европой и Азией издавна поражал своим многообразием, во многом сформировавшим уникальное культурное наследие и мифологическую традицию, чья важность для понимания духа и самобытности региона представляется неоспоримой. В этой книге попытаемся рассказать об этой традиции главное, уделив внимание как уходящим вглубь веков корням, так и плодам.

В чем важность мифологии? Почему нас должно интересовать, в кого верили жители того или иного региона сотни и тысячи лет назад? С одной стороны, ответы на эти универсальные вопросы применительно к Балканскому региону в принципиальном смысле не отличаются от всего, что можно сказать о любой другой части земного шара. Для начала мифология позволяет раскрыть мировоззрение народа, его отношение к миру и всему, что происходит вокруг — начиная от природы с ее неподвластными человеку стихиями и заканчивая разными проявлениями жизни общества. Процессы, которые мы хорошо понимаем сегодня, когда-то казались людям непостижимыми. Хотя с тех пор все изменилось, былое оставило след — к примеру, на Балканах и сейчас устраивают народные гуляния в праздничные дни. Их обрядовая составляющая зародилась в глубокой древности и современному зрителю представляется загадочно-абсурдной, но все-таки увлекает.

Мифы подчеркивают, какие ценности дороги обществу, и в этом смысле Балканы тоже не выделяются: личный героизм и готовность к самопожертвованию, преданность Родине, общине, семье; честь, отвага и смелость, вера (в зависимости от вероисповедания) — вот какие качества воспеваются в эпических юнацких песнях. Юнаки — южнославянские богатыри, витязи или, быть может, рыцари без страха и упрека; они же в более позднюю эпоху — лихие и дерзкие разбойники-гайдуки и пираты-ускоки, бросающие вызов завоевателям. Мифы порождают предания и легенды, те превращаются в сказки — всё вместе отбрасывает тень на литературу и искусство, и вот уже авторские персонажи подхватывают упавшее знамя геройства, чтобы вдохновлять живых людей.

Чаще всего истоки мифов теряются в пучине прошлого — мы определяем зарождение некоторых из них не столько хронологически, сколько концептуально, опираясь на процессы и перемены в обществе, которые могли длиться веками. Но чем ближе к нашему времени, тем больше шансов на относительную точность, и в этом плане Балканы способны предложить кое-что особенное: богомильскую ересь, неплохо задокументированную и породившую внушительный комплекс верований, крайне важных для региона и земель, находящихся как в непосредственной близости, так и достаточно далеко от него. Мифам не страшны границы, заставы, труднопроходимые перевалы и коварные моря — они, как балканский вампир, просачиваются даже через самое маленькое отверстие туда, где можно упасть семенем в плодородную почву невозделанного разума и распуститься буйным цветом.

Если отслеживать историю Балкан параллельно с балканской мифологией, можно увидеть, как они взаимосвязаны: например, возникновение и развитие упомянутого выше богомильства имело вполне конкретные, объективные причины. Более давние исторические события также вызвали мифологические последствия: миграция народов всегда приводит к миграции сверхъестественных сущностей, которые вместе с регионом проживания меняют имена и лица, но нередко остаются собой, как агенты под прикрытием. Впрочем, обычно меняется тот, кто оказался слабее, — а это значит, что свой, местный бог, полубог или демон ни от чего не застрахован при встрече с конкурентом-чужеземцем. Подобные столкновения мифического характера случались на Балканах неоднократно, и о некоторых мы узнаём также из мифов, поскольку летописи в те времена еще не вели.

Не будем забывать и про этнографический аспект мифологии, который позволяет гораздо лучше понять символическое наполнение самых разных вещей: праздничных обрядов, песен, колядок, атрибутов, орнаментов… Древнее искусство имело во многом сакральный смысл и было связано с представлениями людей об устройстве мира и о его законах, о природе, стихиях и процессах, которым подвластны все без исключения. Способ выражения этих представлений и знаний радикально отличался от того, к которому мы привыкли, и был во многом поэтичным — точнее, мифопоэтичным, насыщенным смыслами, лишь часть из которых мы теперь способны расшифровать.

Теперь мы можем вернуться к вопросу, с которого начали: в чем важность изучения балканской мифологии? В ее мифопоэтической гармонии. В том, как из знакомых фрагментов (древнегреческих, древнеримских, славянских и прочих), которые сами по себе понятны и, быть может, не слишком интересны, складывается нечто замысловатое, противоречивое, парадоксальное и красивое: система восприятия мира, которая лишь на первый взгляд кажется хаотичной. В возможности проследить неочевидные связи, незримые и нерушимые нити, пронизывающие эпохи и скрепляющие пласты непохожих культур и традиций в тех местах, где они еще не сплавились так, что границ уже не различить. В открытии неведомых доселе граней тех явлений и событий, в которых как будто нет ничего чудесного.

Чтобы со всем этим разобраться, мы начнем с экскурса в историю Балканского региона, населяющих его народов и их верований. Конечно, охватить огромный промежуток времени в рамках одной главы невозможно. Остановимся на событиях и процессах, которые представляются самыми важными: поговорим о фракийцах и иллирийцах, греках и римлянах, славянских племенах; о многоликих богах древности; о христианстве и исламе на полуострове. Читатели, которые хотели бы освежить в памяти чуть более подробную хронологию Балкан, могут обратиться к приложению.

Вторая глава содержит обзор космологических и этиологических балканских мифов — то есть таких, в которых объясняется, как устроен мир и как возникло все, что его наполняет, от солнца и луны до причудливых мелочей вроде выемки на человеческой стопе. Мы узнаем о рыбе, которая держит земную твердь на своей спине, продолжая плавать в космическом океане, о несостоявшейся свадьбе небесных светил и многих других вещах. В этой главе мы также познакомимся с некоторыми богами и полубогами совокупного балканского пантеона и попытаемся разобраться в их особенностях.

Третья глава посвящена балканскому героическому эпосу. Сразу отметим, что самым богатым представляется сербский эпос, который к тому же лучше всего изучен. Но мы не обойдем вниманием эпические традиции других балканских народов: пусть они в силу исторических причин перекликаются с сербскими, имеются и различия. Так или иначе, в балканском эпосе более чем достаточно ярких персонажей (полностью вымышленных и имеющих прототипы), волшебства и героизма, а также драматичных сюжетов, которые пришлись бы по душе Шекспиру, если бы он о них узнал. Впрочем, узнали другие европейские авторы, на пару веков позже великого драматурга, и не преминули воспользоваться столь интересным материалом, поэтому балканская мифология повлияла на становление европейского романтизма.

Четвертая глава — о балканском фольклоре в целом, и начинается она с избранных биографий тех, кто его исследовал. Этнограф, фольклорист, историк, лингвист и так далее — все эти профессии нередко сопряжены с путешествиями, но кое-кому выпали еще и приключения, о которых стоит рассказать. Из этой главы читатель также узнает о некоторых сюжетах, мотивах и архетипах балканских легенд и сказок и получит представление об апокрифическом фольклоре.

Сербская деревня. Иллюстрация Луиджи Майера из книги 1810 г. «Виды владений Османской империи в Европе, Азии и на островах Средиземноморья».

The New York Public Library

Пятая глава представляет собой своего рода мини-энциклопедию балканской демонологии. Довольно трудно собрать балканских демонов в стройную систему, потому что они, как правило, в разных регионах называются по-разному и имеют особенности облика, привычек и занятий. Даже принадлежность мифического существа к доброму или злому воинству — вовсе не раз и навсегда установленный факт: довольно многие сверхъестественные соседи могут быть как хорошими, так и плохими в зависимости от ситуации и того, как поведет себя с ними человек. Тем не менее в этой главе собраны сведения о лесных и водяных духах; прекрасных девушках, которых пока для простоты назовем феями; демонах и полудемонах, связанных с бурями, грозами и градом; духах-стражниках и духах-прислужниках; демонах судьбы и воплощениях болезней; обиженных на все живое призраков некрещеных младенцев; и, конечно, о ведьмах. Бросается в глаза отсутствие в списке вампиров — уже из предшествующего текста понятно, что на Балканах они необычные, — но это лишь потому, что сведения о них вынесены в отдельную (восьмую) главу.

В шестой главе описаны еще несколько видов демонов, которых иногда называют календарными, поскольку их активность привязана к определенным праздничным дням или периодам. В главе также описаны и сами праздники, связанные с ними традиции и верования.

Седьмая глава возвращает нас ко временам фракийцев, чтобы рассказать подробнее о философско-религиозном течении под названием орфизм, а далее повествуется об истории и сущности богомильства. Оба явления тесно связаны с Балканами и в чем-то похожи друг на друга, хотя возникли в разные эпохи и при совершенно разных обстоятельствах.

Восьмая глава, как было сказано ранее, посвящена балканским вампирам. Она включает небольшой экскурс в историю реальных событий, связанных с «вампиризмом» и спровоцировавших в Европе XVIII века множество публикаций, теорий, произведений и течений соответствующего толка. Принято считать, что образ вампира в современной массовой культуре возник под влиянием Дракулы — и это действительно так, однако сам трансильванский граф мог остаться нереализованным авторским замыслом, если бы не случившиеся в начале века инциденты, вызвавшие у европейцев незатухающий интерес к бытующим на окраине континента поверьям о беспокойных мертвецах. Кроме вампирской теории, читателю будут предложены и некоторые практические способы борьбы с южнославянскими упырями.

И наконец, в девятой главе мы познакомимся с особым мифом, который имеет греческое происхождение (Греция с точки зрения географии находится на Балканах, однако в мифологическом контексте стоит особняком и заслуживает отдельной книги), но сербы немало поспособствовали распространению этого конкретного мифа за пределами Балкан, в том числе на Руси. Итак, девятая глава — об Александре Македонском, царе и герое «Александрии Сербской», о его завоеваниях и поразительных приключениях.

Южнославянское мифологическое пространство отлично изучено в рамках российской научной школы и тем более местных школ, то есть сербской, словенской и так далее. Эта книга опирается на труды ученых из разных стран, специализирующихся на исследованиях исторического, мифологического, этнографического, антропологического и лингвистического характера. Учтены как работы, охватывающие широкий спектр вопросов или имеющие фундаментальное научное значение, так и статьи, посвященные очень узким и конкретным вопросам фольклористики и смежных областей. Отметим, что обширный объем сведений, весьма полезных для тех, кто интересуется южнославянской мифологией, содержится в электронной библиотеке Института славяноведения Российской академии наук (www.inslav.ru). Среди работ, включенных в библиографию, есть как издания конца XIX — начала XX века, так и недавние публикации научного и научно-популярного характера.

Уместить в одной книге всю балканскую мифологию без остатка невозможно, и все-таки есть надежда, что удалось передать ее главные особенности, обеспечив заинтересованному читателю надежный фундамент для дальнейших изысканий.

Часть I. Сотворение Балкан

Глава 1. Корни балканского мифа

ГЕМ И РОДОПА

Балканский полуостров, расположенный в Юго-Восточной Европе, омывается на востоке Черным морем, на юге — Эгейским и Средиземным, на западе — Адриатическим и Ионическим. В контексте природных и климатических условий эта территория отличается, с одной стороны, немалым разнообразием, а с другой — сложным рельефом, который в ряде регионов издавна усложнял торговлю и делал пастбищное животноводство и охоту более предпочтительным занятием, чем земледелие. Но есть на Балканах и равнины, чьи плодородные почвы и благоприятный климат иной раз считали подарком волшебных существ — прекрасных фей (вил и самодив).

Привычное, всем известное название Балканского полуострова происходит от прежнего именования горной цепи Стара-Планина, которая пересекает Болгарию с запада на восток и представляет собой продолжение Южных Карпат. Древние греки называли этот горный хребет Гемом (Αἶμος, Haemus), и вместе с горной цепью Родопы, расположенной на территории Болгарии и Греции, он вошел в миф о том, как фракийцы Гем и Родопа, брат и сестра, полюбили друг друга. Он назвался Зевсом, а она — Герой, за что оба были наказаны превращением в горы. Вот как об этом повествует Овидий в «Метаморфозах», в сцене состязания Афины и Арахны:

По четырем сторонам — состязанья явила четыре,

Дивных по краскам своим, и фигуры людей поместила.

Были в одном из углов фракийцы Гем и Родопа,

Снежные горы теперь, а некогда смертные люди, —

Прозвища вечных богов они оба рискнули присвоить[1].

Географическое положение Балкан таково, что испокон веков эту территорию в прямом и переносном смысле считают мостом между Востоком и Западом. Почетный эпитет скрывает века, тысячелетия бурной истории: на мосту — совсем как в древнем славянском мифе о герое и змее, стерегущем границу, — постоянно сталкивались интересы и армии, культуры и цивилизации, языки, религии и прочие факторы, оставляя неизгладимый след, меняя расклад сил, преобразуя традиции, устремления и идеалы, искусство, идентичности, жизненный уклад и мифический ландшафт. Порожденные этими мощными и скорее стихийными, чем управляемыми, процессами архетипы оказались ценными не только для региона, но и для Европы в целом и даже мира как такового. Балканы — часть славянского пространства и одновременно уникальная мозаика культур и традиций, грозный котел, который не перестает кипеть.

Родопские горы и средневековая церковь Успения Пресвятой Богородицы.

vargala81 / Shutterstock

ПОД ЗНАКОМ ФРАКИЙСКОГО ВСАДНИКА

Первые следы деятельности древнего человека, найденные на Балканах, очень старые: так, в болгарской пещере Бачо Киро были обнаружены орудия труда и образцы, датируемые средним и верхним палеолитом (то есть уходящие в глубину веков на 70 тысяч лет) и представляющие собой наиболее раннее свидетельство присутствия в Европе Homo sapiens. В эпоху неолита возникли первые оседлые общества и культуры, оставившие свой след, но что касается верований, мы можем их лишь реконструировать, опираясь на накопленный опыт изучения других народов.

Одной из первых цивилизаций, повлиявших на историю и мифологию Балкан, стала фракийская, существовавшая с начала бронзового века до эпохи римских завоеваний. Многочисленные фракийские племена обитали на северо-востоке полуострова и северо-западе Малой Азии, говорили на фракийском языке, относящемся к раннеиндоевропейским палеобалканским языкам.

Поскольку фракийцы не оставили достаточных письменных свидетельств, первые сведения об их религиозных культах исследователи почерпнули у греческих и римских историков. Сложность толкования текстов Геродота и других авторов заключается в том, что им не всегда можно верить, поскольку они представляют собой интерпретацию — нередко с чужих слов — варварских культов с позиции цивилизованного грека или римлянина, который, ко всему прочему, склонен не передавать подлинные имена богов, а заменять их на привычные (Зевс, Арес, Дионис, Артемида и так далее)[2]. В частности, Геродот отмечает, что у фракийцев только три божества: Арес, Дионис и Артемида, но при этом цари — в отличие от остального народа — клянутся именем Гермеса и утверждают, что сами от него произошли.

Он также повествует о религиозном культе, бытующем среди гетов, «самых храбрых и честных среди фракийцев», считающих себя бессмертными. Геты, по словам великого историка, каждые пять лет посылали к великому богу Залмоксису (или Гебелейзису) выбранного по жребию посланца, который должен был передать все их чаяния. Ритуал заключался в бросании избранного вестника на три копья, причем если он не умирал сразу, считалось, что весть не доставлена по назначению, и к богу отправляли кого-то другого. «Эти же самые фракийские племена во время грозы, когда сверкает молния, пускают стрелы в небо и угрожают богу, так как вовсе не признают иного бога, кроме своего», — отмечает Геродот.

Он упоминает и слух, согласно которому Залмоксис был не божеством, а талантливым мистификатором, проведшим некоторое время в рабстве у Пифагора, поддерживавшего идею бессмертия и переселения души. Когда Залмоксис обрел свободу и вернулся к соотечественникам (как упоминалось выше, историк признавал храбрость и честность гетов, но это не мешало ему считать их недалекими в силу нищеты и варварского образа жизни), он разыграл сложный спектакль, включавший удаление от мира под видом смерти и трехлетнее проживание в специально обустроенном подземном покое. Увидев «воскресшего» Залмоксиса, геты уверовали в его божественность и учение, согласно которому сами могли обрести вечную жизнь.

Вот что совершил Салмоксис, по словам фракийцев. Что до меня, то я и не отвергаю рассказа о нем и о подземелье, но и не слишком-то в это верю. Все же я полагаю, что этот Салмоксис жил за много лет до Пифагора. Впрочем, был ли вообще Салмоксис человеком или каким-либо местным божеством гетов, не будем больше говорить о нем[3].

Геродот «История»

Прав ли Геродот, утверждая, что у фракийцев всего-навсего три — или даже четыре — бога? Он все очень упростил, что показано, например, в работах болгарских фракологов Александра Фола и Ивана Маразова[4]. Пантеон фракийцев был частично восстановлен с опорой как на древнегреческие и древнеримские тексты, так и на материальные свидетельства неписьменного характера — многочисленные предметы, в том числе вотивные[5], найденные в гробницах и кладах на территории бывшей Фракии и имеющие глубокий религиозный и мифологический подтекст, который ученым удалось частично расшифровать. Кроме того, важным подспорьем оказались достижения в области реконструкции праиндоевропейской религии и методы сравнительной мифологии. Отметим, тем не менее, что подобные реконструкции часто подвергаются критике, и в силу объективных причин мы можем воспринимать их лишь как гипотезы, которые современный объем достаточно противоречивых знаний о фракийцах не позволяет подтвердить целиком и полностью.

Хотя чужеземные имена богов и богинь зачастую подходят тем сущностям, которым поклонялись фракийцы, — и они, конечно, испытали на себе воздействие культов, бытующих в соседних регионах, — принципиальная основа фракийской мифологии сильно отличается от древнегреческой, зато демонстрирует некоторое сходство со скифской и иранской.

По мнению некоторых авторов, символическим обозначением мира, космоса фракийцев была хищная птица с зайцем в когтях и рыбой в клюве. Три живых существа являли собой три части мироздания: птица — небесный мир, заяц — земной, а рыба — подземный.

Изображение на фракийском кубке: хищная птица с зайцем в когтях и рыбой в клюве. IV в. до н. э.

Отрисовка Веры Пошивай

Главным божеством фракийского пантеона, прародительницей всего сущего, была богиня-мать Бендида, чей культ, предположительно, попал во Фракию из Малой Азии, и потому ее можно сравнить с фригийской Кибелой. Образ Великой матери отождествлялся с горой, объявшей классические четыре стихии: в ее недрах таилась пещера, где били подземные ключи (вода), каменное тело (земля) вздымалось к облакам (воздух), а с небес в вершину ударяла молния (огонь). Согласно некоторым интерпретациям, от этой молнии богиня родила первого бога, олицетворение мужского начала, о котором подробнее расскажем дальше.

Как и Кибела, Бендида пребывала на границе между мирами — человеческой цивилизацией и дикой природой, живыми и мертвыми, порядком и хаосом, — выступая посредницей. У нее было два аспекта, отражающих понимание основных ролей, доступных женщине в архаичном обществе: дева и матрона.

Бендида, восседающая на льве[6]. Изображение на фракийском кувшине. IV в. до н. э.

Отрисовка Веры Пошивай

Бендида-дева также отличалась двойственным характером: она выступала в роли охотницы, напоминающей греческую Афродиту, и в роли хранительницы домашнего очага — не в современном, семейном значении, а в самом прямом смысле, связанном с землей, на которой стояли этот очаг и дом. Если богиня-охотница представала повелительницей дикой природы, изначально враждебной по отношению к человеку и постоянно грозящей ему смертью, то богиня — хранительница очага наделяла силой того, кто сумеет ее покорить. Именно поэтому с образом Бендиды-девы связан мотив священного брака между царем и царицей, богом и богиней, которые во фракийском мифическом сознании сливаются друг с другом, и именно женщина — то есть богиня — наделяет мужчину-царя подлинной властью над землей и всеми ее богатствами.

В образе охотницы Бендиду изображали с короткими волосами и без явно выраженной груди, похожей скорее на юношу, чем на девушку. Она была одета в простой короткий хитон и вооружена луком и стрелами, копьем или двумя копьями. В образе хранительницы очага богиня могла превращаться в хтоническое существо — змею.

Бендида-матрона была покровительницей брака и материнства, более привычной и понятной богиней-матерью (ведь «дева», в строгом смысле слова, не мать — скорее, ее противоположность). В этой ипостаси ее могли описывать как великаншу. В отличие от девы, у матроны на изображениях женская прическа из длинных волос, а также явно выраженная, большая грудь, свидетельствующая о том, что она не только родила, но и выкормила своих детей.

По мнению Ивана Маразова, Бендида произвела на свет верховное мужское божество — Зиса (в этом имени смутно угадывается греческий эквивалент «Зевс»), который был фракийской версией индоевропейского Небесного Отца и имел несколько ипостасей, в том числе, солярную, хтоническую и героическую. Бог солнца, владыка подземного мира и защитник всего живого от сил зла — в интерпретации болгарского фраколога это не три отдельных бога, а один.

Гипотеза о многоликости верховного бога не лишена оснований, и более того, можно предположить, что солярный (отождествляемый с Аполлоном) аспект Зиса был более древним, чем хтонический (отождествляемый с Дионисом). Соперничество старого и нового культов отразилось в древнегреческом мифе о Ликурге и Дионисе и закончилось победой последнего, однако в дальнейшем Орфей — еще один важный персонаж во фракийском пантеоне — примирил две ипостаси верховного божества, и далее им поклонялись как единому целому.

Равно и во Фракии, мы слышали, одним и тем же считается солнце и Либер[7], которого там прославляют пышным богослужением, называя Сабазием, как пишет Александр, и на Зилмисском холме находится посвященный этому богу храм круглой формы, крыша которого имеет отверстие посередине. Округлость храма показывает вид этой звезды, и высокая крыша пропускает свет, чтобы явствовало, что солнце все освещает, испуская свет с высокого верха, и потому, что все целиком становится зримым, когда оно восходит[8].

Макробий «Сатурналии»

Фракийский всадник, вотивная табличка. II в. н. э.

Eco-Museum Research Institute Tulcea

Героический аспект Небесного отца назывался Кандаон и был близок к греческому Аресу. Это бог-воин, отождествляемый с волком («волком-воином» его называет древнегреческий поэт Ликофрон в своей поэме «Александра»). К этой ипостаси была близка еще одна, в которой Зис представал богом-охотником Героном, чьи многочисленные сохранившиеся изображения обозначаются совокупным термином Фракийский всадник.

Верховный бог в облике охотника, вступающего в противоборство с силами зла, всегда куда-то едет верхом на коне (конь у многих древних народов был одновременно солярным, солнечным животным и существом, связанным с подземным миром), один или в сопровождении верных псов. В роли его противника — кабан, медведь, лев, воплощение хаоса. Иногда на том же изображении присутствуют дерево (древо жизни), алтарь и женщина (богиня-мать). Если дерево обвивает змей, библейские ассоциации неуместны — это змея, и в архаичной фракийской парадигме она символизирует обновление природы, потому что просыпается весной и может сбрасывать шкуру. Таким образом, Герон стоит на страже установленного порядка вещей, известного мира, оберегает космос от хаоса.

Герон убивает медведя, а у ног его коня — убитый волк. На наколеннике всадника изображен лик Бендиды, что свидетельствует о ее покровительстве. Изображение на детали конской сбруи. IV в. до н. э.

Отрисовка Веры Пошивай

Небесный отец выполнял множество функций: в своей дионисийской ипостаси, например, он был еще и богом прорицателей, поэтому на одной из сохранившихся деталей конской сбруи изображен царь-жрец с зеркалом в руке, а за зеркалом — его мифический оппонент, трехголовый дракон хаоса.

Царь-жрец с зеркалом и трехголовый дракон хаоса. Изображение на детали конской сбруи. IV век до н. э.

Отрисовка Веры Пошивай

И наконец, упомянутый Геродотом Гермес, чьим именем клянутся фракийские цари и утверждают, будто произошли от него, — это тоже Небесный отец в ипостаси бога военной аристократии, которая считала его своим предком. Фракийский Гермес был связан со скотом, поскольку стада были еще одной разновидностью богатства, неподвластной Бендиде-деве в роли хранительницы очага, потому что ее вотчиной оставалась земля и то, что неподвижно пребывает в ней или на ней.

Согласно интерпретации Фола и Маразова, третьим важным богом или полубогом — назовем его так для краткости, на самом деле у него довольно запутанный и многогранный статус — в пантеоне фракийцев был Орфей, в фигуральном смысле дитя Бендиды и Небесного отца. Но поскольку миф об Орфее заслуживает особого внимания в силу своего влияния на развитие древнегреческой философии, мы вернемся к нему в седьмой главе.

В КОГО ВЕРИЛИ ИЛЛИРИЙСКИЕ ПИРАТЫ

Еще одним важным балканским народом стали иллирийцы, населявшие северо-запад Балкан — тот регион, где в наше время расположены Албания, Черногория, Босния и Герцеговина. Название собирательное, на самом деле иллирийцы — как и фракийцы, не один народ в строгом смысле слова, а целая совокупность племен. Согласно мифу, их предком был Иллирий, сын циклопа Полифема и нереиды Галатеи (его брат Кельт и сестра Гала властвовали над кельтами и галатами соответственно). Об этом предании упоминает, например, Аппиан Александрийский в десятой книге «Римской истории». Они промышляли морским разбоем, не были такими искусными мастерами, как фракийцы, и оставили куда меньше символических предметов, связанных с религиозными культами, поэтому об их мифологии известно не так уж много.

В погребальной практике иллирийцев нет единообразия, что обычно считается доказательством их смешанного происхождения, включающего как индоевропейские, так и не индоевропейские элементы[9]. Материальные свидетельства, добытые из захоронений, мало что проясняют по поводу верований, связанных с мертвецами, хотя есть основания полагать, что в ряде случаев их хоронили под полом, превращая в хранителей очага. Что касается суеверий иного характера, Плиний Старший со ссылкой на Исигона Никейского, чьи сочинения до нашего времени дошли лишь в виде фрагментов, пишет, что среди иллирийцев встречались «люди такого же [колдовского] рода, которые взглядом околдовывают и губят тех, на которых они слишком долго смотрят, особенно когда глаза гневные, так как взрослые легче чувствуют их зло. Более примечательным является то, что в каждом глазу у них по два зрачка»[10].

Кувшин с изображением змеи — традиционный атрибут румынских свадеб, символизирующий будущую плодовитость молодой пары.

The Museum of Oltenia

Иллирийцы, судя по всему, не разработали универсальной космологии, на которую опирались бы их религиозные практики[11], хотя в сверхъестественных существ и богов они, разумеется, верили, о чем свидетельствует символизм сохранившихся предметов и орнаментов. Часть из них удостоверяет поклонение солнцу, с которым были связаны водоплавающие птицы, змеи, кони и некоторые геометрические мотивы (круги, колеса с восемью спицами и так далее). Найдены и святилища, относящиеся к змеиному культу, — в том числе посвященные змеиной паре, Дракону и Дракайне, — как богам плодородия. Этот культ в какой-то степени отразился в древнегреческом мифе о Кадме и Гармонии: Кадм, убивший священного дракона бога Ареса, в конце жизни — после того как поселился у иллирийцев — сам стал драконом, а его жена попросила богов о возможности разделить участь мужа, что и произошло. Как культ солнца, так и культ змеи в определенной степени (на уровне бытовых суеверий, ритуалов, орнаментов) сохранились практически до нашего времени в тех краях, где раньше жили иллирийцы.

Иллирийские боги были запечатлены на памятниках римской эпохи, нередко под видом классических римских богов. Судя по всему, они были региональными, то есть у иллирийцев в целом не имелось единого или хотя бы доминирующего божества. Джон Уилкс перечисляет имена богов и богинь, которые сами по себе практически ни о чем не говорят: Эйя, Малесокус, Бория, Ирия; либурнская Венера Анзотика (хотя вопрос о том, считать ли либурнов иллирийцами, вызывает споры); Латра, Сентона, нимфа источника Ика из восточной Истрии; у племени яподов были алтари, посвященные локальному божеству Биндусу, аналогу Нептуна. К северу от яподов найдены алтари для поклонения Видасусу и Тане, которых можно сравнить с Сильваном и Дианой[12].

Чуть больше мы знаем о Медавре — боге-покровителе Ризинума[13]. Уроженец этого города, будучи римским наместником в Ламбезе[14], воздвиг храм с изваянием и оставил вотивную табличку — к настоящему моменту утраченную — со стихом, из которого следует, что Медавр был всадником, метающим копье правой рукой[15]. Это самое информативное из немногих имеющихся упоминаний бога. По описанию заметно, что он напоминает Фракийского всадника.

Некоторые другие элементы иллирийской религии и мифологии, предположительно, сохранились в албанском фольклоре, и к ним мы вернемся в следующей главе.

Можно ли с уверенностью утверждать, что пантеон древних фракийцев выглядел именно так, как предположили болгарские фракологи? К сожалению, нет. Теория Фола и Маразова отличается стройностью, логичностью и поэтической красотой, но фракийские племена для такого были слишком разрозненны. С учетом культурного влияния греков и римлян, множества возможных интерпретаций, противоречивых описаний и невосполнимых пробелов, нельзя исключить, что общей для всех фракийцев иерархии божеств не существовало — или что мы вряд ли сумеем ее восстановить.

ГРЕЧЕСКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ И РИМСКАЯ АННЕКСИЯ

В VIII веке до н. э. началась греческая колонизация — расселение древних греков по берегам Средиземного, Адриатического, Эгейского и Черного морей. Переселенцы основали немало колоний на Балканском полуострове, за пределами современной Греции, и некоторые существуют до сих пор, как Эпидамн, переименованный римлянами в Диррахий, а ныне Дуррес, второй по величине город Албании; Трагурион — современный хорватский Трогир, чей исторический центр внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО; Аспалатос, позже ставший Спалатумом, а в настоящее время — Сплитом, вторым по величине городом Хорватии, где расположен дворец императора Диоклетиана; албанский Берат, над которым возвышается мифическая гора Томорр, и так далее. Греческие города превращались в центры торговли, а также культуры, учености и религии, вследствие чего греческое влияние на балканских соседей — в том числе в контексте мифологии — в ряде регионов неуклонно усиливалось.

Со II века до н. э. началась эпоха римского завоевания Балканского полуострова, которое происходило совсем не так, как греческое. Римляне не просто устанавливали торговые и культурные связи, они объявляли земли частью растущей империи, подавляли местное сопротивление и внедряли собственную культуру, которая, однако, не смогла перечеркнуть то, чего добились греки-колонисты. Тем не менее римляне оставили неизгладимый отпечаток в тех краях, где какое-то время были владыками: в одних местах до сих пор стоят разнообразные памятники прекрасной архитектуры, а в других, например в бывшей римской Дакии, сложился новый язык на основе латинского диалекта переселенцев.

Руины дворца Диоклетиана в Спалатуме. Рисунок Роберта Адама. 1764 г.

The Metropolitan Museum of Art

ХРИСТИАНСТВО НА БАЛКАНАХ

Следующим важным этапом в развитии мировоззрения Балкан стал приход христианства — начало новой религиозной эпохи, которая уже не просто изменила мифический ландшафт региона, но и полностью его переделала.

Первые миссионеры на Балканах появились еще в апостольские времена: Андрей Первозванный, Павел, а также некоторые апостолы от семидесяти[16] — Епафродит, Ерма, Ермин, Пармен, Тит, Урван. По преданию, первую епископскую кафедру на территории нынешней Болгарии основал Амплий, ученик апостола Павла. Случилось это в Одессосе, который мы сейчас знаем как Варну.

В 313 году римские императоры Константин и Лициний выпустили так называемый Миланский эдикт, который позволил христианам «хранить свою веру и свое богопочитание» и уравнял все религии в правах. После этого распространение христианства на Балканах ускорилось (появились христианская епископия в Скопье, Салонийская — в Далмации, Сирмийская митрополия, включавшая приходы между Дравой и Савой, притоками Дуная), но во время аварских набегов VI века случился регресс.

В 732 году сербы перешли под юрисдикцию Константинопольского патриархата, однако христианство утвердилось в регионе лишь после того, как там побывали святые братья Кирилл и Мефодий, а также их ученики. В 865 году произошло всеобщее крещение болгарского народа; 4 марта 870 года болгарская церковь стала автокефальной (автономной), а с 1019 года ее статус был низведен до Охридской архиепископии. Частично под ее юрисдикцией состояли и сербы, не имевшие своей церковной организации до 1219 года, когда святитель Савва (в миру — Растко Неманич, младший сын основателя династии Неманичей Стефана) был рукоположен в сан архиепископа сербского и одновременно Сербская православная церковь стала автокефальной.

В X веке началось активное распространение богомильства — это еретическое течение гностического толка, возникшее в Болгарии, чьи последователи разнесли его не только по большей части Балканского полуострова, но и далеко за пределы. Приверженцев учения (или тех его вариаций, которые произошли от изначальной доктрины) в каждом регионе именовали по-разному: манихеями, патаренами, катарами, альбигойцами и так далее. Оно оказало заметное влияние на европейскую историю и культуру, и у него была собственная, особая мифология, которую мы подробнее рассмотрим в седьмой главе.

Таковы лишь некоторые факты из весьма сложной истории распространения христианства на Балканах. Этот процесс был тесно связан с историческими событиями и политическими процессами, не дававшими региону покоя век за веком. Где-то строили церкви и монастыри, изучали духовную литературу и создавали очаги культуры посреди охваченной смутой и страдающей от бесконечных войн земли; где-то писали и переписывали книги в тишине скрипториев; еще где-то решали судьбы людей и народов на поле боя или в ходе замысловатых интриг. Неотъемлемой частью происходящего было формирование апокрифической культуры, которая стала заметной частью балканской мифологии. Предания на библейскую тему, прямо или очень косвенно связанные с событиями и именами, встречающимися на страницах главной книги христиан, в балканском изводе представляют собой причудливое отображение деяний самых разных святых — а также Иисуса Христа, Богоматери и самого Бога, — сквозь лики которых просматриваются образы древних богов, чьи имена в основном оказались навсегда забыты. В контексте старинной русской народной жизни подобное явление называлось двоеверием. Например, упомянутый ранее святитель Савва, христианский святой, в апокрифических преданиях сербов стал фигурой сродни демиургу-творцу божественного масштаба и до сих пор вызывает безграничное уважение верующих.

Балканские крестьяне молятся в пещерной часовне. Картина Теодора Валерио. Около 1867 г.

The Walters Art Museum

Таким образом, Римская, а затем и Византийская империи способствовали распространению и закреплению христианства в качестве одной из главных религий Балканского полуострова. Христианское мироощущение легло на разнородный, многослойный языческий фундамент из фракийской, греческой, римской религии, суеверий и обрядов и породило сложную народную мифологию, в которой сохранились многочисленные реликты древних времен и культов, включая ритуалы, до сих пор определяющие фольклорный облик и наследие многих балканских стран и культур. Но, конечно, эта поразительная мозаика будет неполной без еще как минимум двух очень важных фрагментов — прихода славян на Балканы в VI–VII веках и османского завоевания, начавшегося в XIV веке.

СЕРБЫ, ХОРВАТЫ И ДРУГИЕ

В IV–VII веках в Европе произошла миграция населения, вызванная двумя основными причинами: общим похолоданием (климатическим минимумом), продолжавшимся несколько столетий после римского климатического оптимума, и вторжением гуннов с востока в середине IV века. В рамках Великого переселения народов случилось и важнейшее в историческом смысле перемещение славянских племен с исконных территорий на Балканский полуостров, только его активная фаза чуть сдвинута во времени и приходится на VI–VIII века.

Процесс оказался неравномерным, сложным, в нем были фазы активного продвижения и отката, зависящие от многих обстоятельств — в первую очередь от военных успехов той или иной стороны (впрочем, историки отмечают, что переселение происходило и мирным путем, не только вслед за армией — включая армию Аварского каганата, — захватывающей все новые территории). Империя в этот период была ослаблена многочисленными затяжными конфликтами в других регионах — с вандалами, вестготами, остготами и персами, — поэтому сопротивлялась натиску чужаков с переменным успехом. В 540 году они впервые подошли к стенам Константинополя, а через восемь лет совершили опустошительный поход на Иллирию. Византийские войска чаще оказывались не в состоянии выдержать натиск противника, который постоянно оттачивал военное мастерство, хотя бывали и периоды затишья, связанные с внутренними имперскими процессами, а также успешные походы, позволившие к концу VII века отвоевать часть земель.

На протяжении этого периода славяне постепенно заселяли пригодные для жизни места, сливаясь с византийцами и ассимилированными коренными обитателями. Вражда и мирное сосуществование сменяли друг друга, смешивались традиции, обряды, топонимы и языки. К концу VII века «переезд» в целом завершился, и этническая, демографическая карта Балканского полуострова радикальным образом изменилась. Теперь наряду с оставшимся иллирийским, фракийским, греческим и прочим населением здесь жили сербы, хорваты, словенцы, образовывали свои княжества и территориальные объединения. Что касается политической карты региона, то она постоянно менялась: кто-то обретал и терял силу, союзы возникали и распадались, периоды относительного благополучия сменялись раздорами. Однако впереди у Балкан был период не менее сложных перипетий, в которых — на уровне стран и народов — принимали участие новые действующие лица.

Что касается мифологии, то именно в этот период сформировалась южная часть общеславянского пространства, в рамках которого мы узнаём в балканских мифических персонажах знакомые черты.

Этногенез современных болгар имеет особенности по сравнению с сербами, хорватами и словенцами. Этот народ сложился в результате слияния трех этносов: тюркоязычного (протоболгар, булгар), славянского (северцев, смолян и струмян) и фракийского. Первое Болгарское царство основал в 681 году хан Аспарух, а менее чем через два века — как уже упоминалось, в 865 году — болгары приняли христианство. Современный болгарский язык относится (вместе с македонским) к восточной подгруппе южнославянских языков, а сербский, хорватский, черногорский, боснийский и словенский — к западной. В болгарском в силу происхождения и исторических событий много слов тюркского происхождения. Региональные диалектные различия отчасти сохраняются и в наше время.

ОСМАНСКИЙ ПЕРИОД

В 1356 году начался весьма сложный период в истории Балканского полуострова, связанный с экспансией Османской империи на запад. Через тридцать с небольшим лет — в 1389 году — на Косовом поле сошлись противники: османская армия во главе с султаном Мурадом с одной стороны и сербы вместе с союзниками во главе с князем Лазарем — с другой. Из кровопролития и смерти родился Косовский завет, который до сих пор представляет собой важную часть сербской национальной идентичности и мифологии, выражаясь в том числе посредством эпических народных песен, к которым мы вернемся в дальнейшем. В той битве сербы потерпели поражение, хотя и нанесли османам значительный урон, однако это сражение было лишь первым из многих, и его исход стал символом начала османского господства на Балканах, которое быстро углублялось и расширялось. На этом этапе балканской истории проигравшим приходилось служить победителям, проливать кровь и гибнуть в их битвах, а также менять веру, для вида или по-настоящему. В итоге часть населения приняла ислам, который и в настоящее время остается одной из основных религий Балканского региона.

Битва между войсками Лазаря Хребляновича и султана Мурада. Миниатюра из манускрипта XV в.

KB, National Library of the Netherlands

В 1396 году османы в битве при Никополе разбили христианское войско короля Сигизмунда Венгерского, а в 1453 году пал Константинополь, и Балканы практически целиком оказались под контролем Османской империи. Сперва на завоеванных землях было основано бейлербейство Румелия, которое к концу XVI века преобразовали в эялет, охватывающий в том числе территории современных Албании, Болгарии, Македонии, Сербии, Черногории, Боснии и Герцеговины, Южной Хорватии (Далмации). Эялет делился на санджаки, которыми руководили санджак-беи.

Вместе с мусульманской религией, законом, обычаями и культурой на Балканы пришли мусульманские мифы, и в фольклор проникли персонажи, которых там раньше не было: прекрасные пери, опасные джинны и некоторые другие. Впрочем, исследователи отмечают, что это не повлекло за собой каких-то радикальных перемен в мифологии. На фоне партизанской борьбы с турками родилось немало эпических песен, включая обширный цикл о гайдуках и ускоках. Отметим также, что прототип одного из главных персонажей балканского эпоса — Марко Кралевича — был вассалом турецкого султана, о чем в песнях иногда упоминается. Но это не помешало ему обрести статус эпического героя.

* * *

Эпоха борьбы за независимость породила среди балканских народов своих героев, свои легенды и предания, а затем — как и в других регионах Европы — на рубеже XIX–XX веков мифы отступили под натиском науки, техники и потрясений мирового масштаба. Поскольку тема нашего повествования — мифология, не будем углубляться в описание событий, случившихся на Балканах в последние сто лет, не умаляя при этом их важности и значимости.

Таким образом, Балканский полуостров представляет собой уникальный регион, где пересекались и взаимодействовали различные цивилизации, культуры и религии. На протяжении веков Балканы служили ареной для многочисленных исторических перипетий, начиная от древних поселений и ранних княжеств до средневековых империй и современных национальных государств. Этот сложный исторический процесс создал богатое культурное наследие, включающее разнообразные архитектурные памятники, художественные традиции, языки, религии и мифы.

Мифы, легенды и предания Балкан — это не только рассказы о прошлом, их значение не только в сохранении исторической памяти, передаче знания и ценностей, сформировавшихся на протяжении веков и тысячелетий. Наполняющие их символы и архетипы похожи на части удивительной мозаики, отображающей дух этого колоритного края с богатой и увлекательной, пусть и довольно кровавой историей. А может, они в какой-то степени похожи на ключи, которые иной раз подходят к неожиданным замкам.

Глава 2. Боги, монстры и культурные герои

МИР НА СПИНЕ РЫБЫ: КОСМОГОНИЧЕСКИЕ И ЭТИОЛОГИЧЕСКИЕ МИФЫ

Общепризнанный факт: не существует достаточно древних письменных источников, позволяющих в точности восстановить исконный славянский — в том числе южнославянский — пантеон, поэтому все, что мы в настоящее время о нем знаем, можно назвать приблизительной реконструкцией, лишь отдельные части которой дают возможность с разумной долей уверенности утверждать, что когда-то тем или иным богам действительно поклонялись. Другие же фрагменты опираются на зыбкую почву предположений и вызывают много вопросов. С народной мифологией низшего уровня — верой в многочисленных духов, злых, добрых и амбивалентных, по рангу не дотягивающих даже до статуса полубогов, — дела обстоят гораздо лучше. Хоть отдельные ее персонажи и сливаются друг с другом, образуя иной раз крайне замысловатую путаницу, она все-таки просуществовала достаточно долго, чтобы быть запечатленной исследователями (а отчасти существует до сих пор). Но про низшую мифологию мы поговорим в пятой главе, а пока начнем путь от возникновения земли, мира, вселенной, познакомимся с балканскими высшими божествами в той степени, в какой это представляется возможным, а также увидим, какими были первые люди.

Как возникла вселенная

Любая мифология опирается на стремление объяснить мир, и с современной точки зрения итог этих усилий кажется нам причудливым и фантастическим, хотя в древние времена оценивался совершенно иначе. Мифотворчество, особенно в той части, что касается преображения хаоса в упорядоченный космос, моделирует высшую реальность, которая «воспринимается как первоисточник и идеальный прообраз всех живых элементов и форм»[17].

В более широком контексте мифы, объясняющие, каким образом возникла земная твердь, опираются на ряд сюжетов, которые в той или иной форме известны всем изученным культурам. Существуют предания о мировом древе, мировом яйце, великане-прародителе и так далее — они довольно разнообразны и все-таки без чрезмерных сложностей поддаются классификации. Известной парадигме соответствует и миф о том, что мир — песчинка, поднятая со дна космического океана и выпавшая из-под ногтя Бога, который в него нырял, записанный словенским собирателем фольклора Янезом Трдиной (1830–1905).

Трдина записал и другие космогонические предания:

• Бог создал мир взглядом: проснувшись в начале времен, он стал озираться по сторонам, и там, куда падал его взгляд, вспыхивала звезда. Изумленный, Бог отправился в путешествие, чтобы узнать, что еще возникло в мире;

• другая версия той же истории предполагает, что первым взглядом проснувшийся Бог создал мир, вторым и третьим — солнце и луну, а вот далее — звезды, и чем пристальнее он их рассматривал, изумленный, тем больше новых огней вспыхивало в ночи;

• когда Бог устал путешествовать и смахнул со лба выступившие капли пота, из них появились люди…

• …но жизнь их на недавно сотворенной земле оказалась тяжелой, потому что на ней не было ничего, кроме камней. Хоть Бог и жил среди людей, кормил их манной небесной, они были несчастны, и в конце концов ему стало их жаль. Он разделился на дух и тело, и первый вознесся на небеса, второе же, разложившись, превратилось в плодородную почву[18].

Два из перечисленных сюжетов легко находят свое место в классификации космогонических мифов: песчинка с морского дна, выпавшая из-под ногтя Бога, соответствует многочисленным историям о ныряльщике за землей, а сотворение чернозема из божественного тела — мифам о первосуществе-великане, каким оказался, в частности, скандинавский Имир. Надо отметить, что Трдина был не только фольклористом и историком, но также писателем, поэтому у исследователей есть определенные сомнения как относительно степени литературной обработки, которой он подверг народные повести, так и объема его собственного вклада в них.

Небо и земля

Согласно традиционным народным представлениям болгар, изученным к середине XIX века, небо являло собой отражение земной жизни и было устроено в виде сплошного покрова из семи слоев какого-то твердого материала (например, стекла, меди, олова) либо натянутой шкуры. Солнце, луна и звезды были подвешены к нижнему небу, как светильники.

Часть преданий повествует о том, что в незапамятные времена небо располагалось очень низко, до него можно было дотянуться рукой. В ту эпоху Бог ходил среди людей. Но в результате неких действий, совершенных людьми, небо отдалилось от земли. В разных версиях этой истории забывчивый земледелец задел его косой или вилами, какая-то женщина осквернила хлеб, что вызвало возмущение Бога-свидетеля и спровоцировало катаклизм в виде окончательного разделения свода и тверди; сам творец мира удалился в вышний чертог, чтобы наблюдать за человечеством оттуда, показываясь лишь изредка, в моменты, когда открываются небеса. Как объясняет Иваничка Георгиева[19], такие народные представления сохранили в себе следы более древних космогонических мифов, объясняющих, как возник нынешний космический порядок — вселенная, состоящая из трех частей, расположенных по вертикали (небо, земля, преисподняя).

Пророк Варух за работой. Миниатюра из манускрипта XIII в.

KB, National Library of the Netherlands

Болгары верили, что на небе обитают не только высшие существа — христианский Господь, святые, ангелы, — но и другие народы, которые живут так же, как земные, подчиняются тем же законам и обычаям. На одном из уровней был помещен рай. Представление о множественных небесах характерно для апокрифической традиции в целом, не только в болгарском регионе: они подробно описаны, например, в неканоническом «Откровении Варуха». Но обращает на себя внимание и тот факт, что аналогичные верования существовали среди тюркских и монгольских народов, придерживающихся шаманизма, — у них небесных уровней насчитывалось даже больше: не семь или десять, а до девяносто девяти! Высшим духом и олицетворением небес был Тенгри, обитающие там существа назывались тенгриями. Напомним, что среди предков современных болгар были тюркоязычные протоболгары (булгары), пришедшие в VII веке из причерноморских степей. Существует гипотеза, согласно которой они действительно поклонялись Тенгри, но у нее имеются как сторонники, так и противники, указывающие на недостаток материальных подтверждений.

Солнце, луна и звезды

В болгарских преданиях солнце отождествляется не только со светильником, подвешенным к одному из небес, но и с колесом, кольцом, венцом, оком Бога, а также с живыми существами: коровой, буйволом или быком, конем, петухом и человеком, иногда в огненной короне. В частности, солнцу приписывают человеческие качества: оно ест, влюбляется, злится, соревнуется с героями; у него имеется мать, но нет отца; все звезды — его сестры, луна тоже сестра, хотя может быть и братом.

Обитает солнце во дворце за высокими горами, у моря на краю мира. В море оно купается и охлаждается, чтобы не сжечь все живое на земле. Утренняя роса — это вода, которую оно стряхивает после купания. Согласно другим преданиям, ночью солнце продолжает светить в подземном мире. Говорили также, что существуют два солнца, которые движутся разными путями на разном расстоянии от земли, либо одно, меняющее свой путь, — таким образом объясняли смену времен года, и древний крестьянский календарь во многом основан на наблюдениях, связанных с солнцем и известными поворотными моментами солнечного цикла (днями зимнего и летнего солнцестояния, весеннего и осеннего равноденствия). Солнце без преувеличения определяло крестьянский быт, и к нему относились с почтением. Иногда его даже называли по имени — Райко.

Представляется весьма любопытной совокупность мифических сюжетов, связанных с неудавшейся по тем или иным причинам свадьбой солнца. Среди них есть даже комические: например, о том, как солнце передумало жениться, услышав от петуха, что тот стал угрюмым и унылым по утрам именно после того, как у него появилась жена. В одной истории на свадьбу пригласили зверей, в том числе ежа, который у всех на виду попытался накормить свою лошадь камнями вместо сена, а когда его спросили, зачем он это делает, охотно объяснил, что молодая жена родит солнцу много маленьких солнышек, и когда они все вместе выйдут на небо, светить станут так ярко, что сгорит вся трава: дескать, пусть лошадка заранее привыкнет питаться камнями. Звери, потрясенные жутким откровением мудрого ежа, сорвали свадьбу. Имеются также вариации предания, объединяющие неудавшееся бракосочетание с происхождением ласточки, в которую превратилась отвергнутая невеста солнца.

Вотивная табличка III в. В верхней части изображено солярное божество в колеснице, запряженной четырьмя конями.

The Metropolitan Museum of Art

Иваничка Георгиева комментирует это следующим образом: «Мифологема солнечного брака отражает опасность космической катастрофы, которая произойдет в результате увеличения солнечного света и тепла»[20], хотя допустимы и другие интерпретации (согласно одной из них, смысл мифа — в предотвращении инцеста, ведь солнце и луна нередко были братом и сестрой). В этом же контексте приводятся примеры мифов о лишних солнцах, которые уничтожают змеи. Сюжет нельзя назвать специфически болгарским или даже балканским, он встречается и у других народов — в частности, известен китайский рассказ о стрелке Хоу И, который спас мир, истребив девять из десяти солнц (трехлапых золотых ворон, обитавших на ветвях дерева фусан), из-за которых на земле наступила чудовищная засуха.

Что касается луны, то, по болгарским поверьям, она, как правило, женского пола, ее звериная ипостась — корова или какое-то другое рогатое животное (баран, козел). Как и в случае с солнцем, много поверий о погоде, здоровье, плодородии и так далее связаны с луной в целом, с ее определенными фазами и внешним видом. Она также требует к себе уважительного отношения. Комплекс лунных примет и суеверий зиждется на ассоциативной связи: для мифического сознания выглядит абсолютно логичным и правильным тот факт, что начинать какое-нибудь дело следует на растущую луну — в противном случае оно обречено на неудачу, ведь с убыванием луны убывают и силы.

Есть предания, объясняющие появление пятен на луне, а также лунные затмения. В разных регионах Балкан верили, что их вызывают ведьмы, змеи или оборотни. Последние иногда появлялись из-за нарушения сакральных запретов, а вот первые пускали в ход колдовство, благодаря которому луну можно было сманить с небес на землю, превратить в корову и подоить. Лунное молоко обладало волшебными свойствами.

Звезды испокон веков играли не менее важную роль в жизни людей, причем не только в ночное время (ведь у каждого человека, как верили славяне, есть своя звезда, которая падает, когда он умирает). Начало и заход определенных созвездий отмечали время, когда надлежало заняться определенной работой по хозяйству, в поле или совершить те или иные обряды. Их народные названия просты и безыскусны, поскольку отражают в основном крестьянские реалии: Кокошка (курица, наседка), Ралица (верхняя часть сохи), Свинар (Свинопас).

Солярный мотив в традиционной резьбе по дереву, которой в Румынии украшали дома, ворота и пр.

Maramures Village Museum

Названия Млечного Пути чаще всего обыгрывали рассыпанную солому (Соломенный Путь, Попова Солома, Крестная Солома, Мякина и так далее). Согласно одному из преданий, кум украл солому у кума, но мешок, в котором он ее унес, был дырявым, и хозяин утром по следам нашел пропажу и виновника, после чего проклял — и с той поры «соломенный путь» не гаснет в назидание. В другой версии той же истории кумовья очень долго враждовали друг с другом, и по соломенным следам их разыскал святой Илия, чтобы обоих согласно поручению Бога убить молнией[21].

Культ небесных светил продолжал существовать еще долго после принятия христианства, невзирая на решительное осуждение веры в их влияние на жизнь и судьбу со стороны священнослужителей и богословов.

Павел Ровинский в своем знаменитом труде упоминает поэтичную деталь: одно из черногорских имен Венеры, вечерней и утренней звезды, — Даница, и это же имя черногорцы любят давать своим дочерям[22]. Он также рассказывает, что созвездие Плеяды называлось влашичи, и приводит легенду о шести братьях Асхаби-тьефови и их верном псе Китмире, которые спрятались в пещере от гонений некоего властителя и заснули. А когда проснулись и проголодались, послали одного брата в ближайший город, где все удивились его старомодной одежде и монетам, давно вышедшим из оборота. Горожане выследили, куда ушел странный юноша, но пещера оказалась пуста — и с того дня на небе появились влашичи[23]. Это народное предание, судя по именам братьев и пса, выросло из 18-й суры Корана «Пещера», в которой повествуется об Асхаб аль-Кахф, «обитателях пещеры», чей образ, в свою очередь, отождествляется с христианскими семью отроками Эфесскими. Те и другие никак не связаны с Плеядами, их религиозный смысл иной, но это не помешало возникновению еще одного этиологического мифа.

Рыба-миродержец

Бескрайний космический океан фигурирует не только в мифах о сотворении мира, ведь и после своего возникновения земная твердь продолжала дрейфовать на его поверхности. В одном словенском мифе говорится, что вокруг нее постоянно плавают две рыбы, и, когда какая-нибудь из них задевает твердь плавником или хвостом, происходят землетрясения. В другой версии мир покоится на огромной рыбе (или, возможно, змее), и последствия ее шевеления известны, а вот если она однажды нырнет… да, тогда-то и случится конец света[24].

Эту рыбу в нескольких вариантах словенской народной песни зовут Фараонкой (либо Фероникой, Фароникой, Фараоникой), и принято считать, что прозвание исходит от известной библейской истории про переход евреев через Красное море. Существует довольно распространенное народное дополнение, согласно которому преследовавшие беглецов воины фараона не сумели спастись от внезапно нагрянувших волн и превратились в морской народ, людей-рыб. Однако рыба из словенской песни загадочна — она несравнимо больше любой гипотетической русалки или морской девы, единственная в своем роде и к тому же имеет определенную пугающую миссию:

Рыба плывет по морю,

рыба Фароника.

За ней плывет Иисус

по-над морскими глубинами:

«О подожди, подожди, рыба,

рыба Фароника!

Мы кое-что тебя спросим

о том, что в мире происходит».

«Если я хвостом своим взмахну,

весь мир будет затоплен;

Если я на спину перевернусь,

весь мир будет погублен».

«О, не делай этого, не делай, рыба,

рыба Фароника!

Ради невинных детей,

ради женщин на сносях»[25].

Другой вариант мироустройства, по версии словенцев и сербов, заключается в том, что земля стоит на спине вола. В словаре Вука Караджича мы читаем в статье про змајогорчев огањ (особую, мифическую субстанцию или стихию, которую можно условно назвать драконьим пламенем): некоторые простые люди рассказывают, что земля стоит на воде, вода — на огне, а огонь — на драконьем пламени (а кое-кто как бы в шутку утверждает, что землю держит вол, и стоит ему пошевелить ухом, она трясется)[26].

Космическое древо

Мировое или космическое древо встречается в фольклоре, народном искусстве и обрядности болгар, как отмечает Иваничка Георгиева, чаще всего под видом райского древа с ветвями до небес, корнями в земле или море. Его изображают на коврах, вышивках, деревянной резьбе и каменных рельефах. На ветвях его птицы и пчелы, а также плоды (яблоки, гранаты или драгоценные камни), у корней — змей или чудище ламя. Космическим древом также может быть дуб, белый клен или кипарис.

Мотив древа жизни в росписи сундука. Румыния, XIX в.

ASTRA National Museum Complex

Выросло древо высокое.

Корни его в синем море,

Вершина в синем небе;

Листья его — золото,

Цветы — жемчужины мелкие.

На каждой веточке по соловушке[27].

Древо утверждает идею единства и неразрывной целостности вселенной, делит ее на три части (небо, земля, преисподняя) и объединяет три мира, которым соответствуют жизнь, плодородие и смерть[28].

Конец света

Пример балканской эсхатологии мы встречаем у Павла Ровинского, который пересказывает замысловатое черногорское предание. В первой его части повествуется о том, как святой Илия обманом посадил Дукляна (дьявола) на цепь, которую тот теперь грызет круглый год, и к кануну Рождества она становится совсем тоненькой, но ночью его одолевает сон, а утром цыгане во всех кузницах бьют молотом по наковальне, и цепь восстанавливается. Однако рано или поздно он успеет ее разорвать, и тогда миру, каким мы его знаем, придет конец.

• Дуклян и Илия сразятся на саблях, и дьявол отрубит святому мизинец. От пролившейся крови загорится земля.

• Когда от мира останется только огненная река, над нею протянется мост не толще волоса, по которому пойдут души, и лишь у праведных получится не упасть в бушующее пламя.

• Богородица трижды закинет сеть, которую плетет от начала своей жизни до конца времен, и все души, какие она не вытянет за эти три раза, будут гореть и мучиться вечно[29].

Надо отметить, аналогичный мост толщиной с волос или острие клинка существует в исламской версии конца света — это мост Сират, по которому души праведных смогут пройти над огненной преисподней.

ВЕЛИКИЕ И МАЛЫЕ БОГИ

Бог виноградной лозы

Упоминавшийся ранее Янез Трдина и его ученики записали несколько рассказов о малоизвестном до той поры словенском божестве по имени Курент. Моника Кропей по-разному оценивает эти рассказы, выделяя два сюжета с вариациями как наиболее достоверные (то есть основанные на старинных устных преданиях, а не на современном литературном творчестве)[30].

Словенский город в окружении виноградников.

Gunter Nuyts / Shutterstock

Первая история повествует о том, как тяжко людям было выживать на только что сотворенной земле, где не было ничего, кроме камней. Бог сжалился над ними и прислал петуха, который снес в горах яйцо, и из его треснувшей скорлупы хлынули семь рек. Благодаря им возникла плодородная долина, где всюду были цветы и деревья, приносящие не только обычные плоды, но и вкуснейший хлеб. Конечно, это был самый настоящий рай на земле, и дела человечества пошли на лад. Впрочем, людей тревожил петух, который каждый день то и дело взлетал в небеса, чтобы там громко кукарекать, объявляя: пришла пора вставать, работать, есть! Они стали жаловаться, и в конце концов Бог отозвал петуха, который напоследок крикнул людям, чтобы те боялись озера (в другой версии — потопа). Слова петуха долгое время оставались загадкой, потому что в раю не было ничего подобного, и люди, в какой-то момент преисполнившись тревоги, выставили дозорного, чтобы тот наблюдал, не явится ли «озеро» из-за гор. Но дни сменяли друг друга, боязнь уступила место раздражению из-за того, что память о словах петуха не дает спокойно жить. Установленный им распорядок дня был нарушен, жители рая становились все более ленивыми и наглыми. В конце концов они из праздного любопытства решили проверить, каким образом из яйца по-прежнему вытекают пресловутые семь рек — откуда в нем берется вода и почему ее именно столько? Как нетрудно догадаться, когда скорлупу повредили, воды сразу стало слишком много. Чудесную долину затопило, и единственным, кто выжил из первых людей, оказался тот самый дозорный, которого отправили на вершину горы, чтобы он высматривал «озеро».

Маска курента на Масленичном гулянии в Словении.

Soru Epotok / Shutterstock

Но вода, как мы узнаем из второй истории, дошла до этой вершины, пусть и не сразу. Несчастный дозорный никак не мог забраться выше, ведь там, куда он попал, росла только тонкая и хрупкая виноградная лоза! Он взмолился о помощи, и его услышал озорной странник Курент, которому эта лоза заменяла посох. Божество заставило ее вырасти до самого неба и окрепнуть, и благодаря винограду последний из людей прожил целых девять лет, пока потоп не закончился и над водой не показалась земля. Он попытался отблагодарить Курента, однако тот велел и человеку, и всем его потомкам чтить виноградную лозу, ведь она-то его и спасла.

Опираясь на эти материалы и на роль Курента в некоторых сказках, ряд авторов выдвинули свои интерпретации его значения как божества: это мог быть древний лунный бог, коварный трикстер, покровитель вина, удовольствий и безудержного веселья (в последнем аспекте он немного похож на Диониса).

Говорят, у Курента была скрипка, и, когда он на ней играл, все пускались в пляс. Когда Курент попытался попасть в Рай, его не пустили за ворота, и он отправился в Ад. Но Люцифер, увидев его, так вцепился в створки собственных ворот, что проткнул их когтями насквозь. Тогда Курент забил в них гвозди, так что повелитель Ада не смог двинуться с места. Странник вновь отправился к входу в Рай, и опять его туда не пустили. Он упросил приоткрыть створки, чтобы просто одним глазком посмотреть, как оно там, в Раю. Стоило привратнику поддаться на уговоры, Курент швырнул в щель свою суму (в другой версии — плащ) и следом попросил разрешения ее забрать. Оказавшись в конце концов за воротами Рая, он сел на свою вещь и заявил, что теперь это его место и никто его не выгонит. Так оно и случилось[31].

Во время Масленой недели в Словении среди ряженых бывают персонажи, которые называются «курентами», по-видимому, в честь этого божества. Подробнее о них, как и о традициях этого периода в целом, расскажем в шестой главе.

Битва с хтоническим злом: Перун, Велес и Кресник

В так называемой теории основного мифа, разработанной Владимиром Топоровым и Вячеславом Ивановым в 1960–1970-х годах, одним из центральных мифологических сюжетов считается противоборство двух богов — небесного Громовержца и хтонического Змея. В восточнославянском контексте эти роли отводятся Перуну и Велесу, и оба бога также известны южным славянам.

Например, Перуна в Словении называют Громовником. В христианский период его отождествляли с пророком Илией, который в народной интерпретации также был громовержцем. Перун, будучи верховным небесным владыкой, сражался с повелителем подземного мира Велесом, орудуя золотым топором или молотом. Велеса в поздних преданиях отождествляли с дьяволом, а в песнях и сказках он превращался в отрицательных персонажей попроще, вроде ворующего скот горного великана Вовеля или водяного Трдоглава, похитителя прекрасной девы Марьетицы.

Реконструированные образы Перуна и Велеса нам относительно хорошо знакомы, а вот с еще одним божеством, отчасти также связанным с молнией, все обстоит куда сложнее. Само божество, известное в Словении и некоторых регионах Хорватии, именуется Кресник, и первая важная особенность состоит в том, что он не всегда бог; а еще он может разделяться на двух или больше персонажей, полубогов, демонов или людей со сверхъестественными способностями.

Поверья о Креснике разнообразны, однако главное в них — его сверхъестественная роль. В одном случае мы имеем дело с богом, сыном небесного владыки, в другом — с человеком, наделенным необыкновенными, но не уникальными талантами. Такие одаренные люди могут рождаться в разных местах и в разное время, потому слово «кресник» становится нарицательным. Исследователь Змаго Шмитек называет первого мифологическим Кресником, второго — экстатическим, поскольку он представляет собой пример европейского шаманизма.

Словенский экстатический кресник — не единственный европейский шаман, есть несколько схожих мистических традиций на Балканах и за их пределами. В Сербии и Черногории колдуны с аналогичными способностями назывались здухачами (змаевитами, аловитами и так далее), в Венгрии — талтошами, во Фриульской Словении (на территории современной Италии) — бенанданти. Есть и иные термины, относящиеся к другим регионам. Хотя они неидентичны, у них есть важное общее свойство: способность покидать свои тела, чтобы сражаться со злыми духами, угрожающими благополучию общины. И в роли их противников могут выступать такие же кресники-здухачи-шаманы, только злые! Кроме того, все типы шаманов могут менять облик, превращаясь в животных (баранов, быков, кабанов и так далее), которые обычно сражаются с противниками того же облика, но контрастного цвета. Если шаман побеждает, общину ждет благоденствие — или, по меньшей мере, какая-то погодная угроза обойдет ее стороной, — если же нет, жди беды. Таким образом, хорошие кресники, здухачи, талтоши, бенанданти и прочие жили ради того, чтобы беречь поля и виноградники от плохих (то есть от града и урагана, а скот и людей — от болезней).

Иногда кресника-шамана называют охотником на вампиров, что верно в контексте жизненной силы, которую его противник пьет в виде крови или чего-то нематериального (лишение урожайности, плодородия, изобилия как качества, а не совокупности плодов — тоже в некотором роде вампиризм). Подробнее о здухачах мы поговорим в пятой главе, а о вампирах — в восьмой.

На этом, однако, сложности с кресником не заканчиваются. Мифологический — единственный, уникальный — Кресник предстает в легендах и преданиях прекрасным юношей, златовласым и златоруким, сыном небесного владыки, пастухом и охотником, а также бесстрашным воином, который сражается с чудовищами. В его облике отчетливо прослеживаются черты солярного божества и божества плодородия, ведь как экстатические кресники-шаманы делают все возможное ради защиты полей и виноградников общины, так и Кресник выходит на бой с хтоническим змеем — похитителем коров, чтобы восстановить нарушенное равновесие. Напомним, в индоевропейской мифологии коровы ассоциируются с тучами, и потому сверхъестественный злодей, угнавший стадо героя или божества, на самом деле лишил его земли дождя.

Крестьянский винодельческий пресс для отжима винограда. Румыния.

Ethnographical Museum of Transylvania

На кого похож Кресник? Его сравнивают в первую очередь с отцом — Перуном, а также с другими громовержцами, например балтийским Перкунасом. Находят и общие черты с богами солнца Хорсом и Даждьбогом, богом огня Сварожичем и растительным богом плодородия Зеленым Юрием (Ярило). Но в каждом конкретном случае кроме сходства есть и важные различия, которые не допускают полного отождествления. Змаго Шмитек идет дальше: сопоставляет Кресника с мифическим иранским правителем Йимой (Джамшидом), индуистским царем смерти и справедливости Ямой, а также с зороастрийским Митрой[32].

Какие предания рассказывали о Креснике-боге? Говорили, он родился с отпечатками копыт на теле и мог превращаться в коня (а также в барана и быка). Еще рассказывали, что мать вынашивала его не девять месяцев, а девять лет. Для сравнения: кресник-шаман рождался в «рубашке» или с какими-то внешними особенностями, выделяющими его среди обычных детей, но не божественными по сути. Стихия и главные атрибуты Кресника-бога — пламя, солнце, солнечный свет, золото; его миссия — разнообразные подвиги, его оружие — меч, секира, железный молот или топор. И, конечно, молния, унаследованная от отца.

Владения Кресника расположены за девятью черными, поросшими лесом горами (в русской сказке это бы звучало «за тридевять земель»), на востоке — там, где восходит солнце. Его дворец стоит на золотой или стеклянной горе, которая представляет собой архетипичную Мировую гору, и на ее вершине — в райском саду — обитают избранные. Там же, у дворца, простирается сад, в котором растут яблони, дарующие золотые плоды бессмертия, и бьет волшебный ключ. Еще в некоторых преданиях у Кресника есть верный сторожевой пес — или несколько псов — с четырьмя глазами. Змаго Шмитек объясняет: в Словении считали, что пастушьи собаки с двумя белыми или коричневыми пятнышками на морде, расположенными ниже или выше глаз, могут предчувствовать приближение смерти.

Когда Кресник был совсем молод, он пас стадо в горах. Как-то раз он задремал, и тут из дальних краев явился его заклятый враг, змеиный король Вавилон (Змаго Шмитек предполагает, что это имя проникло в предание поздно — в период распространения средневековой христианской литературы, — а как до той поры звали врага, мы не знаем). Он украл всех коров и угнал далеко в горы, где спрятал в большой пещере. Кресник проснулся, обнаружил пропажу и отправился на поиски. Спустя долгое время он подошел к пещере и с силой ударил посохом по скале. Изнутри хлынули полчища злых духов, но тут разразилась сильнейшая гроза, настоящее светопреставление. Кресник перебил врагов всех до единого, и небо сразу же прояснилось. Когда наконец появился Вавилон, Кресник убил и его, а потом вывел из пещеры своих коров и погнал домой[33].

Другие — весьма многочисленные, с вариациями — истории о Креснике повествуют, как он сражался со змеем, напавшим на золотую колесницу, в которой бог летел со своим братом Тротом; воровал у змеиного царя или царицы волшебную золотую корону и спасался через тоннель, ведущий к собственному замку (или через девять ворот, из которых змеиный царь разбил восемь, а о девятые убился сам); освобождал заточенную в замке змея, великана, разбойника или какого-то другого злодея царевну, чтобы потом на ней жениться. В некоторых преданиях эта девушка была не просто царевной, а сестрой Кресника — такие сюжеты исследователи сравнивают с древним мотивом о священном браке солнца и луны. Больше мы про нее ничего не знаем, как и про Трота. Упомянутая золотая колесница наряду с властью над громом и молнией в христианском контексте связывала Кресника, как и Перуна, с пророком Илией.

Моника Кропей считает, что предания, в которых Кресник убивает змея и спасает прекрасную деву, отражают один из центральных мифов славянской космологии (согласно уже упомянутой теории основного мифа Владимира Топорова и Вячеслава Иванова), а те, что повествуют о краже стада, — древний индоевропейский сельскохозяйственный миф, реконструированный Брюсом Линкольном[34]. В отличие о бессмертного Перуна, Кресник в некоторых сюжетах умирает, но воскресает не циклично, как Зеленый Юрий (Ярило). Свои битвы он ведет на небе и на земле, время от времени спускается под землю (в пещеру), тем самым метафорически провозглашая, что вся вселенная принадлежит ему.

Итак, Кресник — фигура сложная, временами противоречивая, похожая на многих богов разом и вместе с тем довольно самобытная. Кроме очевидных черт бога-змееборца, защитника порядка, ведущего битву с хаосом, в нем также прослеживаются черты мифического праведного царя, который для своей земли одновременно главный жрец и законодатель, непревзойденный воитель, чья доблесть — гарантия мира и покоя, а еще он тот, кто несет ответственность за плодородие земли и благополучие всего живого. Кресник — божество космологического толка, его действия объясняют баланс вселенских сил.

Великая мать и другие женские божества

Мокошь считалась у славян главным женским божеством, отвечающим за плодородие, а также все женские традиционные занятия и ремесла, особенно прядение и ткачество. Она была уважаемой и довольно грозной богиней, отчасти напоминающей Гекату, но с приходом христианства ее образ, как и многие другие, изменился и постепенно выродился до пугала Матохи или Матоги — «древней или старой матери», про которую больше ничего не известно[35], — и баек о диких женщинах, которые живут в пещерах, в обмен на еду могут помочь с исцелением или проблемами при родах, но уже не вызывают ни тени тех чувств, какие должна была вызывать Мокошь.

Возможно, другие отголоски великой матери — мифические существа, являвшиеся в период Святок, чтобы проследить за соблюдением сакральных запретов на прядение, ткачество и некоторые другие виды деятельности. К их числу относятся Злата Баба и Пехтра (Перхта, Перта) Баба; Кватрна Баба занималась тем же в Пепельную среду, Пятидесятницу, Воздвижение Креста Господня и День святой Люции (13 декабря) в сопровождении помощниц (торки, четртки и кватры), которые ходили по домам и, если заставали какую-нибудь труженицу за прялкой, ткацким станком, стиркой или другим неположенным занятием, могли ее покалечить и даже убить.

Согласно некоторым преданиям, Пехтра Баба была также предводительницей святочной дикой охоты, в каком-то смысле наследницей валькирий. При встрече с этой жуткой процессией кровожадных демонов надлежало спрятаться на левой обочине, перекреститься и замереть в полной неподвижности. Впрочем, можно было еще завыть, подражая охотникам, — тогда они могли поделиться частью добычи (но стоило ли так поступать, если демоны охотились на людей?..)[36].

Существуют также региональные легенды о тех или иных мифических существах женского пола, обитающих на пастбищах, в пещерах, в лесу. Они считались гневливыми и опасными, им надо было делать подношения в виде еды, монет или каких-то мелочей, чтобы не рассердить.

Приносящий весну: Зеленый Юрий

Еще один словенский мифический персонаж, чья миссия включает битву с хтоническим противником, — Зеленый Юрий, он же Весник или Ярило, который пробуждает природу (отмыкает землю) 23 апреля. Православные сербы отмечают тот же праздник — Джюрджевдан (Ђурђевдан) — 6 мая. В восточнославянской традиции он именуется Егорий Вешний (Юрьев день).

Согласно мнению Радослава Катичича и Витомира Белая, Ярило был сыном Перуна, которого забрали в страну мертвых, к Велесу, а весной он вернулся в мир живых — точнее, вернувшись в определенный день, принес весну людям и богам, а потом женился на дочери Перуна (то есть на своей сестре), которую в разных версиях предания зовут Марьетицей, Весной, Девой или Марой. Таким образом, Ярило был божеством, тесно связанным с идеей циклического обновления природы.

Отмыкающий пасти: Волчий пастырь

Волчий пастырь (Ярник, Волчко, Шент, Шентюрий, Юрай) — божество в облике человека или старого хромого волка — был покровителем волков и выступал в качестве своеобразного темного двойника Зеленого Юрия, осенью завершая сезон выпаса скота, начатый им весной. Этот хтонический пастух отмыкал хищникам пасти до весны, то есть разрешал при удачном стечении обстоятельств или по прямому указанию на ту или иную добычу вламываться в загоны и пожирать домашних животных. С ним тоже все сложно: его образ интерпретируют как одну из ипостасей подземного бога Велеса или как аспект светлого Перунова сына Ярилы, растительного бога плодородия, половину года проводящего в потустороннем мире. Единогласия в этом вопросе нет. В любом случае пара «Волчий пастырь — Зеленый Юрий» делит календарный год на два пастушеских сезона, период увядания и сна природы (ноябрь — апрель) и период, когда она наполняется жизнью, достигает максимального расцвета и приносит плоды (май — октябрь). Соответственно, в первом полугодии скот находится в загонах, во втором — на пастбищах.

Моника Кропей, например, отмечает, что словенский Волчий пастырь — изначально мифическое хтоническое существо или человек, превратившийся в волка[37]. В преданиях он ездит верхом на волке или козле, может выглядеть стариком, иногда хромым или кривым, также может быть наполовину человеком, наполовину волком. Он появляется во время осенне-зимних праздников, которые так или иначе ассоциируются с волками, и его основная роль — призывать волков к себе на лето и давать им волю зимой, тем самым отмечая начало и конец сезона выпаса. С приходом христианства те же функции взяли на себя святые, различные в тех или иных регионах и в определенные календарные периоды и дни (11 ноября — святой Мартин, 26 ноября / 9 декабря — святой Георгий, сербский Джюрджиц, 30 ноября — святой Андрей). Многие авторы отмечают, что все эти действия, связанные с волками, действительно восходят к Велесу, который управлял миром мертвых и покровительствовал скоту. Не зря он на Руси именовался также «скотьим богом». Согласно другой точке зрения, подземный владыка Велес и «скотий бог» Волос — это два разных божества, чьи роли перемешались.

Пряжка в виде волка, найденная при раскопках в Болгарии. IV–III вв. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Так или иначе, существует немало поверий и легенд об этом хтоническом пастухе. Мирьям Менцей пересказывает следующий сюжет: как-то раз три конюха поспорили, кто из них отважится за 50 форинтов подсмотреть, чем занимается Волчий пастырь. Один согласился и забрался на ясень. Прискакал святой Юрай, свистнул — и собрались волки. Он принялся судить, кому какая добыча достанется, и одному волку, который был хромым, присудил человека, сидящего на ясене. Волк стал трясти дерево, но ничего не вышло, он умаялся и ушел искать воду. Конюх спустился и убежал, а волк вернулся и продолжал грызть ствол, пока не повалил ясень, однако добычи на нем не оказалось. На следующую ночь все еще напуганный конюх лег спать у костра между своими друзьями, которые пообещали его стеречь. Когда все трое заснули, пришел хромой волк, схватил среднего из спящих за горло так, что тот даже пикнуть не успел, и утащил. Наутро двое других обнаружили, что остались от него только следы крови да немножко костей… [38] Веселин Чайканович приводит несколько иную версию этого предания, самая важная особенность которой заключается в том, что руководил волками не святой Юрай, а святой — и мифологический персонаж, — которому посвящен следующий раздел.

СВЯТОЙ САВВА НА ПЕРЕКРЕСТКЕ ХРИСТИАНСТВА И ДРЕВНИХ ВЕРОВАНИЙ

Как уже было отмечено, приход христианства на Балканы привел к тому, что древние боги и культы либо забылись, либо радикально изменились: боги превратились в демонов, а функции, которые они ранее выполняли, взяли на себя святые. Некоторые уже упоминались (пророк Илия, святой Георгий, святой Андрей и так далее) или будут упомянуты, а в этом разделе поговорим об одном конкретном святом, чей образ стал неотъемлемой частью сербской культуры.

Святой Савва, Савва I Сербский был младшим сыном великого князя Стефана Немани, основателя династии Неманичей, и его жены Анны. При рождении его назвали Растко. Год его появления на свет точно не установлен и варьируется в промежутке 1169–1175. Известно, что в юношестве он стал монахом одного из монастырей на Афоне, где и получил новое имя.

Когда Стефан Неманя отрекся от престола, он тоже принял постриг и вдвоем с сыном руководил строительством афонского монастыря Хиландар, который стал важным средоточием церковной жизни и культуры. Впоследствии Савва создал автокефальную Сербскую православную церковь, в 1219 году стал ее первым архиепископом и посвятил остаток жизни ее устроению: возводил церкви и монастыри, руководил работой епархий, составлял сборники церковных правил и законов…

В 1596 году мощи святого Саввы были по приказу турецкого военачальника Коджи Синан-паши сожжены на горе Врачар, где сейчас стоит посвященный святому храм (второй такой находится в Екатеринбурге). День его памяти в Сербии отмечают 14/27 января.

Храм Святого Саввы в Белграде, Сербия.

Manolis Smalios / Shutterstock

Таковы некоторые факты, но они лишь часть образа. Прочее — фольклор о святом Савве, описание его чудесных деяний и фантастических подвигов в легендах, преданиях, песнях и притчах. Конечно, он далеко не первый христианский святой, которому в народе приписывали куда больше чудес (нередко откровенно колдовских), чем определял строгий канон, но именно в его случае масштаб мифотворчества просто поразителен и свидетельствует о непререкаемом авторитете.

Мифический святой Савва — не только чудотворец, но и культурный герой, то есть тот, кто объясняет людям суть явлений и неведомых прежде предметов, обучает их ремеслам, искусству, ритуалам, законам и так далее, вплоть до способа изготовления сыра. Святой Савва в фольклорной традиции пасет стадо, странствует по городам и весям, встречается с людьми, помогает им справляться с бедами, наставляет и вразумляет, вознаграждает за благочестие и наказывает за грехи.

В этом отношении, как отмечает Веселин Чайканович, проявляется языческая природа мифологического Саввы: его очень легко рассердить, и он нередко мстит за мелочи, превосходя в жестокости даже ветхозаветного Бога. Например, однажды он превратил в ослов нескольких монахов, которые не пускали его в очередное путешествие в непогоду. А вслед за тем сделал так, что выглянуло солнце, и лишь тогда вернул бедолагам человеческий облик, запретив в дальнейшем вмешиваться в божий промысел[39]. Да и в приведенной ниже притче «Святой Савва и возчики» наказание за дурацкую шутку представляется чрезмерным. В положительном контексте святой Савва тоже действует во многом как дохристианское божество, предпочитая раздавать материальные, а не духовные дары. Даже его ипостась пастуха, хоть и вызывает в первую очередь христианские ассоциации с Добрым Пастырем, можно с тем же успехом сравнить с Гермесом и Аполлоном, которые были богами-пастухами (равно как и другие божества в самых разных мифологиях).

Веселин Чайканович также сопоставляет предания, в которых святой Савва как-то связан с волками: помимо разнообразных версий уже приведенной в предыдущем разделе истории, есть и другие, где волки выступают верными и преданными спутниками Саввы, его друзьями. Вместе с тем он выступает и в роли защитника от волков. Волк как таковой — зверь с большим символическим потенциалом, и даже животная форма балканского вампира — волчья. О существовании Волчьего пастыря нам уже известно. Проанализировав все факты и связи между ними, Чайканович приходит к выводу, что функции волчьего божества из сербского языческого пантеона перешли на святого Савву — это было, во-первых, верховное божество, во-вторых, божество мертвых и повелитель потустороннего мира[40]. Кстати, упомянутый в предыдущем абзаце как бог-пастух Гермес был еще и психопомпом — проводником душ на тот свет (но с волками его ничего не связывало).

Аполлон-пастух и царь Адмет. Гравюра 1768 г.

Muzeul Național Brukenthal — SIBIU

Святой Савва и хала[41]

Справедливое возмездие за некоторые грехи настигло святого Симеона, и в него вселилась прожорливая хала[42]. С тех пор его обычным обедом сделался запеченный бык, в быке — овца, в овце — курица, а в курице — яйцо. И после трапезы не оставалось ни крошки. Однажды святой Симеон пришел в Хиландар и в долгом разговоре со святым Саввой проголодался и направился было к столу, но святой Савва умелым разговором сдерживал его, пока хала не проголодалась окончательно и не утомила его сверх меры. Тогда святой Савва протянул ему просфору, которую хала и обвила, выбравшись наружу из святого Симеона. Святой Савва схватил чудовище за шею, вытащил и швырнул в море. С той поры святой Симеон не мог съесть за один присест даже цыпленка.

Святой Савва и возчики

Путешествовал святой Савва по Герцеговине и в пути наткнулся на возчиков, возвращавшихся из Дубровника. Поскольку возчики были без денег, они решили, что один из них притворится мертвым, а остальные попросят святого Савву, чтобы он отпел его и дал немного денег на похороны. Так и сделали, как только святой подошел к ним. Святой Савва отпел «усопшего», дал немного денег и продолжил путь. Когда святой отошел немного, возчики начали будить притворившегося мертвым товарища: «Вставай, брат! Поднимайся, брат! Святой оставил нам денег, у нас будет что поесть и попить». Но тот на все эти призывы не отвечал и не шевелился. Когда товарищи осмотрели его получше, они обнаружили, что их друг действительно умер. «А я предупреждал, — сказал один из них, — что со святым шутить не стоит. Святой не позволит себя обмануть; он знает и видит все».

Святой Савва и дьявол на мельнице

Видел святой Савва, как люди мучаются, измельчая зерно в ступе или в ручных мельницах, и сжалился, решив изобрести что-то лучше и удобнее. Долго думал и придумал, как построить на реке водяную мельницу. Однако он не смог придумать механизм подачи зерна и лоток, поэтому люди долгое время руками сыпали зерно из мешков в отверстие в камне. Это было неудобно, затратно по времени и даже опасно, так как жернова цепляли мельников и калечили их. Однажды на мельницу к святому Савве пришел дьявол и, видя, как неудобно сыпать зерно руками, показал, как сделать лоток и механизм подачи, но с условием, что святой Савва отдаст ему мельницу на один день в году. Святой Савва выбрал сочельник; потому в этот день редко какой мельник трудится, никто не мелет, ведь люди верят, что с мельником и тем, кто принесет зерно, может случиться какая-нибудь беда.

КРАСА НЕБЕС, МИРА И МОРЯ

Современная Албания — многоконфессиональная страна, чье общественное устройство опирается на идею религиозного добрососедства, сглаживающего любые разногласия. Цитируя албанского писателя Исмаиля Кадарэ, «религиозная гармония — это бесценное сокровище»[43]. Если же говорить о древней мифологии, предшествующей проникновению в Албанию как ислама, так и христианства, то ее следы прослеживаются в сказках и легендах, сохранившихся до нашего времени, и в них, с одной стороны, видны некоторые особенности по сравнению, например, с сербской или болгарской мифологиями; с другой — представляется очевидным взаимное влияние, которое издавна оказывали друг на друга культуры, соседствующие на Балканах. Зачастую это влияние было довольно мощным в силу исторических причин, поэтому в албанском фольклоре мы обнаруживаем отголоски иллирийской, древнегреческой и древнеримской мифологии, христианских героев и мусульманские жизненные принципы — все это смешивается в причудливых пропорциях, образуя необычное наследие.

Одно из причудливых свойств албанской мифологии заключается в том, что пантеона богов, каким мы привыкли его воспринимать, в ней нет. Сверхъестественных существ самого высокого уровня тоже мало, и они представляют собой скорее персонификации природных явлений и сил, чем нечто отдельное. Выделяются три условных божества — или очень могущественных духа, — господствующих в небе, на земле и под землей, а также в море. Такое разделение напоминает древнегреческое мифическое мироустройство, в рамках которого Зевс повелевал небом, Посейдон — морем, а Аид — миром мертвых.

Гора Томорр в Албании.

Elton.xh / Shutterstock

Прежде всего, бог неба, громовержец Краса Небес (i Bukuri i Qiellit), известный и под именем Зойз, — его можно отождествить с древнегреческим Зевсом, и ему, предположительно, поклонялись иллирийцы, предки современных албанцев. Реликтом древнего иллирийского пантеона считается Баба-Томорр, отец всех богов и людей, длиннобородый гигант, повелевающий ветрами и сопровождаемый верными орлицами. Он обитает на горе Томорр или — в других версиях мифа — олицетворяет ее.

Супруга Бабы-Томорра — Краса Земная (E Bukura e Dheut), та, кто прекраснее всех на свете; могущественная хтоническая богиня, способная быть как доброй, так и злой. В более поздних — и многочисленных — преданиях, легендах и сказках она появляется в роли красавицы, к которой стремится главный герой, а также волшебницы или феи, всегда готовой помочь ему в самой трудной ситуации. В ее образе могут прослеживаться демонические черты, и обитает она чаще всего в подземном дворце, который стережет трехголовый пес, похожий на Цербера. Ее атрибут, главное средоточие силы, — волшебное платье.

Краса Земная проводила дни со своей сестрой, Красой Моря (E Bukura e Detit), также, по одной версии, богиней, по другой — феей или нимфой, способной принимать разные облики, но прежде всего черепахи. С наступлением ночи Краса Земная с ветром улетала на гору, к Бабе-Томорру.

Шпираг (Shpirag) — брат Бабы-Томорра, такой же великан, олицетворение еще одной горы. Отношения между братьями не отличались теплотой. По преданию, Баба-Томорр охранял со своей вершины город Берат, а Шпираг задумал его завоевать. Когда он пошел в атаку, орлицы предупредили Томорра, и тот первым делом приказал ветру унести Красу Земную в безопасное место, а потом вступил в сражение с братом. Считается, что борозды и углубления на склонах Томорра и Шпирага — это раны, которые они нанесли друг другу в той битве. В итоге погибли оба, и, когда Краса Земная обнаружила своего супруга мертвым, она заплакала; ее слезы превратились в реку Осуми[44].

Строго говоря, эту историю можно отнести в лучшем случае к этиологическим мифам, объясняющим происхождение гор Томорр и Шпираг, а также реки, которая течет между ними. Сами же гиганты в большей степени напоминают древнегреческих титанов, а не богов. Но культ горы Томорр — редкий пример древнейшей мифологии Албании, ее подлинные космогонические мифы нам неизвестны. Ив Бонфуа в этом контексте напоминает о цикличной концепции истории, сформулированной Джамбаттистой Вико и включающей божественную, героическую и человеческую фазы, и делает вывод: «Албанский мифический менталитет лишь отчасти коснулся первой фазы, а потом сполна насладился второй и отказался ее заканчивать»[45]. И действительно, героические, легендарные нарративы в албанском фольклоре представлены куда разнообразнее, однако про них расскажем в следующих главах.

Другие боги, предположительно входившие в древний албанский пантеон[46]:

• Эн (En, Enji) — древний иллирийский бог огня, чей культ просуществовал достаточно долго, чтобы в его честь назвали день недели — четверг (e enjtja). С приходом христианства был понижен в статусе до демона.

• Перенди (Perëndi, Perëndia) — еще одно имя древнего иллирийского громовержца и небесного отца, которое в настоящее время используется аналогично русскому слову «бог»: с прописной буквы, если контекст христианский, со строчной — если подразумевается любое другое божество. Нет единого мнения относительно того, надо ли отождествлять Перенди и Зойза или это все-таки разные боги.

• Пренде (Prende), Афердита (Afërdita) — древняя иллирийская богиня зари, любви, красоты и изобилия, отождествляемая с древнегреческой Афродитой или скандинавской Фрейей. Возможно, дочь верховного бога-громовержца Зойза. Ее культ очень долго сохранялся в христианизированной Албании, особенно в северной части, под видом поклонения святой Венеранде или святой Анне, матери Девы Марии. Он был очень популярен — святой Анне посвящалась каждая восьмая из церквей, существовавших в XVI–XVII веках[47]. Радугу называли «поясом Пренде». В ее честь также назван день недели — пятница (e premtja).

• Шурд (Shurdh) — известный в Северной Албании древний иллирийский бог погоды, в основном еще один громовержец, странствующий по небу верхом на туче.

• И Вербти (I Verbti) — буквально «слепой»; именование божества, которого в одних регионах Албании считали громовержцем, в других — богом огня. В христианский период также стал демоном, и было принято считать, что поклоняющиеся ему утратят зрение.

• Талас (Talas) — бог шторма, о котором известна лишь история, как он воспылал страстью к супруге бога-громовержца и жестоко изнасиловал ее, вследствие чего богиня покончила с собой, перед этим рассказав о случившемся мужу. Громовержец ударом молнии разорвал Таласа на части.

* * *

Космогонические мифы и высший пантеон балканских божеств — как южнославянских, так и относящихся к иным традициям — известны нам лишь отчасти благодаря сведениям, собранным по крупицам этнографами, которые трудились в разных регионах полуострова, пока еще были живы те, кто помнил предания, передаваемые из уст в уста. Кроме мифов и легенд, подспорьем для ученых стали обряды и песни, а также колядки, в которых упоминаются важные мифологические персонажи и по контексту проясняется их роль. Опираясь на индоевропейские и общеславянские традиции, мы можем приблизительно определить, какими были главные боги южнославянского пространства, однако вместе с тем остается множество неразрешимых вопросов, среди которых — принципиальная невозможность в ряде случаев отделить подлинные древние мифы от поздних наслоений, включая детали, возникшие случайно или придуманные теми, кто собирал фольклорный материал.

Часть II. Все грани мифа

Глава 3. Песни о героях, битвах и чудесах

СЕРБСКИЙ ЭПОС

Согласно определению Николая Кравцова, «эпос — героическая поэзия, в которой героика дается в одических, идеализированных и гиперболизированных тонах»[48]. Иными словами, эпическая поэзия представляет собой воспевание (как правило, в прямом смысле, поскольку произведения рассказывали речитативом или пели, и наличие в тексте определенной мелодики иной раз бывало гораздо важнее рифмы) некоего героя и его поступков, замаскированное под историчность, но совсем необязательно в точности соответствующее летописям и хроникам. Помимо исторической канвы, в эпосе встречаются и откровенно фантастические, мифические детали вроде волшебных существ, спутников или свойств героя — примером последних может служить тот факт, что Марко Кралевич, если следовать тексту одной из песен, прожил на белом свете целых триста лет! В отдельно взятой эпической песне воспевался один сюжет, но они складывались в циклы, посвященные героям, династиям, битвам, историческим периодам.

Гусле — балканский музыкальный инструмент.

The National Museum of Finland / Markku Haverinen, Vantaa

Сочетание исторических, экономических, общественных и прочих факторов привело к тому, что на Балканах особое развитие получил сербский героический эпос, основное ядро которого сложилось в XIV–XVII веках, и в этот же период он достиг расцвета (о том, что существовало раньше, сохранилось крайне мало свидетельств). Эпос называется «сербским», но с точки зрения географии охватывает не только современную Сербию, но и Хорватию, Черногорию, Северную Македонию. В нем отразились драматичные события — подвиги, предательства и разнообразные политические потрясения, — связанные как с внутренней жизнью Сербии, прямыми столкновениями и подковерной борьбой владарей, властелей и властеличичей[49], так и с их отношениями — в форме вражды или вассалитета — с турецкими завоевателями.

Сербский героический эпос еще называют юнацкими песнями, где «юнак» — добрый молодец, воин, витязь, богатырь, не только отважный, умный и честный, но еще и великодушный. Николай Кравцов делит эти песни на два больших отдела: исторические и неисторические[50], где последние — либо очень древние, и действуют в них мифологические персонажи вроде вил, змеев и дивов, либо представляют собой обработку легенд и христианских, особенно апокрифических, сюжетов (иными словами, не имеют под собой даже символической исторической основы).

Пример неисторической, мифологической песни — «Царь Дуклиян и Иоанн Креститель». Дуклиян или Дуклян, как упоминалось в предыдущей главе, — балканское имя дьявола. В песне рассказывается о том, как два персонажа-побратима пили вино на берегу моря, а потом первый начал играть золотою короной, второй — подбрасывать яблоко, которое случайно упало в воду. Дуклиян нырнул за ним, взяв с побратима слово, что тот не тронет его золотую корону. Иоанн, однако, слетал на небо и получил у Всевышнего разрешение нарушить клятву, чтобы украсть драгоценность. Ради этого ему пришлось вновь уронить в море яблоко, чтобы Дуклиян опять нырнул, — и тогда Иоанн заморозил поверхность воды, покрыл ее льдом в двенадцать слоев. Дуклиян сумел эти слои пробить и почти догнал вора у небесных врат, ранил его — вырвал часть плоти из стопы, — но все-таки Иоанн сумел вернуть на небо солнце — вот чем была корона на самом деле!

В черногорской версии предания, которую пересказывает Павел Ровинский, это известно с самого начала. Еще в ней в целом больше подробностей и имеются некоторые отличия, хотя и не принципиальные. Сперва было так, что Бог владел только луной, а дьявол — солнцем. Бог призвал к себе Илию и предложил придумать, как бы обмануть дьявола и забрать у него солнце, а святой ответил, что такое возможно лишь при помощи обмана. Бог колебался, но потом подумал о том, как все живое страдает без солнца, и велел Илии пустить в ход всю свою хитрость, а если не получится — ложно поклясться его именем. Святой придумал игру с двумя золотыми шарами и сам не нырнул за утраченным шаром, потому что море принадлежало дьяволу[51]. Ну а дальнейшее развитие событий было примерно таким же, как в первом варианте. Интересно, что во всех случаях финал этого повествования с явными богомильскими корнями превращает его в этиологический миф о происхождении… выемки на человеческой стопе.

В других мифологических песнях происходят не менее удивительные события: солнце влюбляется в земную девушку («Солнце и Мария», «Солнце и Добринка») или соревнуется с нею, выясняя, кто на свете всех милее, а с верховым юнаком — кто быстрее («Солнце и девушка состязаются», «Солнце и юнак состязаются» и т. д.), грозные самовилы и самодивы уводят в плен крестьян («Самовильские пленники», «Терем самовилы»), попадают впросак, столкнувшись с хитрыми пастухами, и годами ждут возможности освободиться («Пастух Стоян и самодива»), а простые люди обманывают богинь судьбы вопреки всем поверьям («Момирица и Тодора»).

Филип Вишнич. Фрагмент монумента в честь героев битвы на Косовом поле в городе Крушевац. Скульптор Джордже Йованович, 1904 г.

Adam Radosavljevic / Shutterstock

Исторические юнацкие песни делятся на следующие циклы:

• цикл докосовский, или цикл о Неманичах;

• косовский цикл;

• песни о Марке Кралевиче;

• цикл о Бранковичах;

• цикл о Черноевичах;

• гайдуцкий цикл;

• цикл освобождения Сербии и Черногории, в поэтической форме пересказывающий события XVIII — начала XIX века[52].

Гусле, или балканские, сербские гусли[53], — один из символов сербской национальной культуры, смычковый музыкальный инструмент, который долгое время был распространен на территории Сербии, Хорватии, Черногории, Боснии и Герцеговины, Северной Македонии. Певцы, исполнявшие юнацкие песни, традиционно аккомпанировали себе, играя на гусле, и выступали как при дворе властителей, так и на площадях, где им подавали прохожие. Они были не просто музыкантами, развлекавшими народ, — исторически гуслярами часто становились воины, ослепшие из-за ранения или ослепленные в плену. Зачастую им доставалась роль своеобразных хронистов, запечатлевавших важные события и деяния важных личностей в истории.

Вук Караджич (о котором подробнее расскажем в седьмой главе) увековечил и песни, и самих певцов-современников, среди которых:

• «сербский рапсод» или «сербский Гомер», слепой Филип Вишнич (1767–1834), исполнял патриотические песни во время Первого сербского восстания против османского владычества;

• Тешан Подругович (1783–1815) продиктовал Караджичу множество песен, включая посвященные главному герою сербского эпоса — Марко Кралевичу, о котором подробнее расскажем чуть дальше;

• старец Милия поведал собирателю свою версию одной из самых длинных сербских народных песен — «Банович Страхиня»;

• старец Рашко предпочитал песни, основанные на легендах, среди которых «Построение Скадра» — о жертвоприношении, которое потребовала некая «злая вила» от строителей крепости и троих братьев Мрнявчевичей, включая короля Вукашина (отца Марко Кралевича);

• Живана Антониевич, Слепая Живана (ум. 1828) — первая из слепых певиц, опрошенных Вуком Караджичем;

• Елисавета Маркович — другая слепая сказительница, была ученицей Антониевич (гусляры часто брали учеников, и таким образом их песни передавались из поколения в поколение). В числе ее записанных песен — «Марко и Алил-ага», «Марко и двенадцать арапов», «Лютица Богдан и воевода Драгия».

Докосовский цикл

Этот цикл объединяет песни о властителях из династии Неманичей, в первую очередь о ее основателе — Стефане I Немане, чье правление стало значимым периодом для Сербии в политическом, историческом и культурном смысле и ознаменовалось укреплением сербской государственности, возникновением нового архитектурного стиля в построении церквей (рашского стиля) и преследованиями богомильской ереси.

Стефан I Неманя отрекся от престола в 1196 году, постригся в монахи и после смерти был причислен к лику святых как Симеон Мироточивый. Сменивший его средний сын, Стефан II Неманич, укрепил достижения отца и вошел в историю как Стефан Первовенчанный, а младший, Растко, — тот самый архиепископ Савва, один из самых почитаемых сербских святых, чья персона обросла легендами и мифами.

Основанный Неманичами монастырь Хиландар на Афоне сделался в XIV–XV веках важнейшим культурным центром, поставлявшим книги для всей Сербии.

Монастырь Хиландар.

wabeno / Shutterstock

Вследствие того что Неманичи сыграли решающую роль в христианизации Сербии, в песнях соответствующего цикла упор делается не на подвиги, а на добрые или святые дела, благочестивую жизнь, строительство задужбин[54] и так далее. Но есть и песни с откровенно фантастическим сюжетом, как, например, «Иван и дивский старейшина», в которой повествуется о доверчивом царевиче Иване, сперва спасшем свою мать от отцовского гнева, а потом оказавшемся жертвой коварства ее любовника — древнего и могучего дива из пещеры. Для Ивана все закончилось хорошо, а вот на его мать царь-отец надел рубаху, пропитанную смолой и дегтем: «И царица вся в огне сгорела»[55].

Косовский цикл

По названию очевидно, что этот цикл целиком и полностью связан с битвой на Косовом поле, состоявшейся 15 июня 1389 года между сербами и боснийцами с одной стороны и османами и их вассалами — с другой. Соотношение сил было неравным, примерно 1:3 в пользу захватчиков, которые победили, понеся тем не менее значительные потери. Сербский князь Лазарь Хребелянович был захвачен в плен и казнен, а султана Мурада I, если верить легендам и песням, убил обманом пробравшийся в лагерь воин Милош Обилич, после чего сам погиб от рук его охраны.

Казнь Лазаря Хребеляновича. Фрагмент росписи в храме Святого Саввы в Белграде.

Sergei Afanasev / Shutterstock

Не существует исторических фактов, которые однозначно подтверждали бы существование Милоша Обилича, но все же его героическая фигура — одна из важнейших в сербском эпосе.

Услыхав такие речи,

говорит Мурат юнаку:

«Есть закон в земле турецкой:

кто придет ко мне, султану,

Должен в землю поклониться,

облобзать мое колено».

Подошел к султану Милош,

чтобы в землю поклониться,

И нагнулся, чтоб колено

облобзать ему десное;

Тут он выхватил кинжал свой

и ударил им султана… [56]

«Милош убивает Мурата»

После смерти султана командование принял его сын, талантливый полководец Баязид I Молниеносный. Сын казненного князя Лазаря — Стефан Лазаревич — стал правителем в статусе турецкого вассала и впоследствии возглавлял сербские вспомогательные войска, сражавшиеся на стороне османов против крестоносцев в Никопольском сражении 1396 года, а дочь Лазаря Оливеру султан забрал в гарем.

Косовские песни делятся на три части: описывающие предшествующие сражению события, само сражение, а также его последствия. Косовская битва 1389 года стала началом жестоких перемен в жизни сербского общества: властеле пришлось заботиться о собственной судьбе и своих владениях, вследствие чего кто-то выбрал путь обреченной борьбы, а кто-то принял ислам и новые обычаи. Крестьяне же столкнулись с двойными поборами со стороны как собственных феодалов, так и чужеземцев-завоевателей. Поражение на Косовом поле стало частью национальной мифологии, и его нужно было как-то объяснить, потому и возникло позднее дополнение цикла — легенда о предательстве Вука Бранковича, которая не опирается на исторические факты. Кроме того, боль, горе и тревоги сербского народа отразились в том, как в юнацких песнях косовского цикла воспевали героев, идеализируя их образы и пытаясь пробудить надежду на возрождение после случившейся катастрофы — надежду на то, что национальный дух нельзя убить.

Милош Обилич убивает султана.

Rycaut, Paul; Sagredo, Giovanni. Die Neu-eröffnete Ottomannische Pforte: Bestehend: Erstlichen, In einer… Beschreibung Deß gantzen Türckischen Staats- und Gottesdiensts (Band 1), 1694 / Heidelberg University Library

Песни о Марке Кралевиче

Марко Кралевич (Королевич) — главный герой сербского эпоса, но следует сразу же отметить, что герой эпических песен и его исторический прототип, правитель Прилепского королевства (на территории современной Северной Македонии), соотносятся друг с другом весьма слабо, а кое в чем даже противоречат. Доблестный юнак Марко из песен, любимый народом защитник угнетенных и борец с османами — образ крайне идеализированный, ведь реальный Марко стал правителем не из-за собственных заслуг, а благодаря талантам отца, Вукашина Мрнявчевича, и стечению обстоятельств. Он был покорным вассалом Османской империи и погиб, выступая на османской стороне в битве с валашским господарем Мирчей I Старым.

Надо отметить, что в песне о Марко, которую следует назвать первой с точки зрения внутренней хронологии, он упоминается лишь в самом конце — по сути, она повествует о том, как Вукашин нашел себе жену, которая и родила такого удивительного сына. Еще одна особенность этой песни заключается в том, что в ней в качестве одного из центральных персонажей фигурирует другой эпический герой, одновременно сербский и болгарский, заслуживающий подробного рассказа.

Болгарский эпос как таковой имеет много общего с сербским, что объясняется схожими условиями их возникновения. Пересечения касаются как отдельных эпических героев, так и сюжетов; встречаются переделки известных песен на местный лад. В целом, однако, болгарский эпос скромнее сербского с точки зрения тематики и охвата.

Итак, герой, о котором идет речь, — Момчил-воевода. Как и многие другие упомянутые в этой главе эпические персонажи, он историческое лицо, чья фольклорная биография изобилует фантастическими дополнениями. Настоящий Момчил был по происхождению болгарином, поразительно высоким и сильным. Из родных мест его изгнали за разбой, а за службу византийцам он получил пронию — земли, переданные во временное владение, без права наследования, — однако из-за вражды с соседями был вынужден бежать к сербскому королю Стефану Душану. Позднее он служил Иоанну VI Кантакузину и в конце концов осел в Родопах вместе со своей дружиной, выбрав столицей город Ксанти (в настоящее время находящийся на территории Греции). Момчил был талантливым военачальником, непрерывно расширял свои земли и стремился к независимости, сражался на стороне того правителя, сотрудничество с которым было наиболее выгодным (те, в свою очередь, соблазняли его титулами деспота и севастократора[57]), не боялся идти против вчерашнего союзника, если того требовали обстоятельства. Он погиб в так называемой битве у Перитора (Периториона), которая произошла 7 июля 1345 года, не сумев выстоять против многократно превосходящего византийско-турецкого войска. Все могло бы сложиться более благоприятным образом, если бы горожане открыли ворота…

Момчил — герой эпоса был еще сильнее и отважнее, еще внушительнее видом: его шапка упала королю Вукашину на плечи, две ноги короля влезли в один сапог, принадлежавший воеводе-богатырю, ну а панцирь оказался таким тяжелым, что Вукашин просто не сумел в нем подняться. Еще Момчил владел волшебным мечом и крылатым говорящим конем по имени Ябучило. Вук Караджич в примечании к эпической песне «Женитьба короля Вукашина», где Момчил — одно из действующих лиц, пересказывает легенду о том, что на некоем озере жил крылатый конь, который выходил по ночам к табуну и развлекался с какой-нибудь кобылой, а перед тем как уйти обратно, бил ее копытами в живот, чтобы не ожеребилась. Воевода, узнав о коварстве волшебного существа, подкараулил его ночью с бубном и барабаном и спугнул. Конь не успел ударить кобылу, и позднее она принесла Момчилу крылатого жеребенка[58]. В. Жирмунский отмечает: «Крылатые кони не встречаются в эпосе славянских народов. Поэтому возможно, что мотив этот не древний, а относительно поздний и вошел в это сказание под влиянием крылатого водяного коня популярного на всем Ближнем Востоке героя Кёроглы — Гирата, одного из многих крылатых тулпаров в эпических сказаниях тюркоязычных народов»[59].

Сюжет «Женитьбы короля Вукашина» в версии, записанной Вуком Караджичем, довольно прост: король Вукашин пишет жене Момчила Видосаве письмо, в котором уговаривает ее отравить мужа, сулит шелка и бархат, заморскую парчу и прочие радости. Видосава отвечает, что с отравлением ничего не выйдет, поскольку верная сестра воеводы Ефросима готовит ему еду и пробует все кушанья и предлагает жестокий план, который они с Вукашином и воплощают в жизнь. Видосаве удается искалечить Ябучило — сжечь крылья, которые конь выпускает лишь перед рассветом или по просьбе хозяина — и отослать Момчила с братьями туда, где его будет ждать войско Вукашина. Воевода сражается отчаянно, однако — как и случилось на самом деле у стен Перитора — силы оказываются неравны. Погибая от рук Вукашина, Момчил просит его об одном: чтобы взял в жены не «суку Видосаву», а верную сестру Ефросиму, потому что женщина, которая способна на такое вероломство, может предать снова. Вукашин выполняет просьбу умирающего богатыря, и Ефросима впоследствии рожает мужу сыновей — Андрея и того самого Марко Кралевича.

Песни «Смерть Душана» и «Урош и Мрнявчевичи» излагают в некотором смысле альтернативную историю того, как сербский престол перешел от умирающего Стефана Душана к Вукашину при условии, что тот через семь лет передаст правление Стефану Урошу, коему на момент смерти отца было всего лишь сорок дней (на самом деле примерно десять лет; Вукашин сперва стал деспотом и лишь позже королем Прилепа и соправителем Уроша), и как Марко Кралевич, будучи уже юношей, якобы выбирал среди отца, двух его братьев и Уроша того, кто должен быть наследником Душана. Марко из песни выбрал последнего, за что едва не погиб от руки проклявшего его Вукашина:

Смерть Марко Кралевича. Иллюстрация Юрия Шубича.

Šubic, Jurij (1904). Smrt kraljeviča Marka. Dom in svet (Ljubljana), volume 17, issue 1 / National and University Library of Slovenia

«Бог убей тебя, да будешь проклят!

Не имей ты племени и рода!

Будешь жить ты здесь на белом свете,

Чтоб служить турецкому султану»[60].

Как уже было сказано, настоящий Марко ему действительно служил.

Марко Кралевич в песнях часто сталкивается со сверхъестественными существами — вилами, и при их участии с ним происходят удивительные события. Он спасает своего побратима Милоша-воеводу от смерти, наказав вилу-обидчицу; у него и конь Шаран (или Шарац) видовитый, способный видеть вил, — а еще, как водится, мчать быстрее ветра и разговаривать. В песне «Смерть Марко Кралевича» говорится, что в конце концов, узнав от вилы о своей предстоящей смерти, герой сам убил коня, чтобы тот не достался врагам. Но есть и другая версия, согласно которой Марко не умер, а спит в пещере. Шаран же пасется рядом в ожидании, пока хозяин проснется. Побратимы у Марко также необычные: уже упомянутого Милоша-воеводу родила и вскормила серая кобыла (мотив, знакомый по славянским сказкам), а Реля-Крылатица, Реля из Пазара крылат в прямом смысле (возможно, это связано с орлиными крыльями на гербе его прототипа, властеля Рели или Хрели, жившего в XIII–XIV веках).

Реля из Пазара может быть знаком читателю по рассказу Милорада Павича «Богомильская история», но герой этого очень короткого произведения в большей степени плод авторской фантазии, далеко воспарившей от изначальной эпической фигуры юнака, спутника Марко Кралевича.

«Так два властителя разделили владения. Душан взял землю Хрели и города вокруг Стримона, а Хреле не осталось ничего другого, как взлететь к небесным островам. Люди видели, как он летал туда-сюда между греческим и сербским лагерем, как отыскивал строителей, зодчих и мраморщиков, и дали ему имя Реля Крылатица»[61].

Марко Кралевич — герой по меркам своего весьма жестокого времени (и, согласно тем же меркам, идеализированный), о чем следует помнить современному читателю, чтобы не испытать шок от его поведения, описанного в песне «Сестра Лека капитана». В ней юнак наказывает надменную Роксанду за презрительный отказ ему и побратимам в сватовстве, искалечив ее. Другая девушка, «сирота-девица», к которой Марко также посватался, отказала деликатнее и мудрее, потому осталась невредима («Девушка перехитрила Марка»), да и девушкам, ставшим чьими-то жертвами, он не раз помогал, доблестно сражаясь. Слушатели былых веков могли попенять Марко разве что за любовь к вину и буйный нрав в пьяном виде (в частности, в истории с несчастной Роксандой он был во хмелю еще до знакомства и последовавшей ссоры), хотя дерзкое распивание вина во время мусульманского праздника — еще один признак отваги и повод для гордости, а не для упрека («Марко пьет в Рамазан вино»). Так или иначе, в остальном он был юнак что надо: всегда готовый к военным подвигам, не созданный для спокойной жизни, но при этом не склонный первым, без повода лезть в драку, сочувствующий неимущим и сиротам, не склонный заниматься поборами, уважительно относящийся к матери и невесте, чью честь он защищает перед свадьбой («Женитьба Марко Кралевича»).

Если агой-сборщиком я буду,

То нельзя собрать с народа дани,

Не связавши нища и убога;

Снова будут проклинать сироты:

«Курвин сын ты, Марко Королевич!

У тебя разграблено богатство, —

Пусть же это в прок тебе не будет»[62].

«Марко Кралевич и Мина из Костура»

Противники Марко тоже не лыком шиты: среди них есть обычные люди вроде «лютых арапов» или жестокого Мины из Костура, но есть и великан Арапин, который едет на кауром жеребце, заслоняясь от солнца… выкорчеванным деревом («И в руках сосну он с корнем держит, тень себе он из ветвей устроил»[63]). А вот, например, что таилось в груди грозного Мусы Кеседжии:

Вот так диво! Три у Мусы сердца,

Трое ребер, поверх друг над другом!

Умерло одно уж сердце Мусы,

А другое сильно разыгралось;

А на третьем спит змея лютая.

Как змея проснулась, мертвый Муса

Сам собою по земле запрыгал,

А змея проговорила Марку:

«Вечно бога ты моли, что спала

Я в то время, как в живых был Муса:

Триста бед тебе тогда бы было»[64].

«Марко и Муса-разбойник»

Цикл о Бранковичах

Юнацкие песни о Бранковичах посвящены деспотам[65] Сербии и Срема, в первую очередь Георгию (Джураджу, Юрию) Бранковичу, сыну Вука, который ранее уже упоминался как персонаж косовского эпического цикла. Среди персонажей этого цикла также жена Георгия Ирина Кантакузина (которая предстает жестокой и коварной в песнях «Джюрджева Ирина» и «Облак Радосав») и его внуки — Иван Бранкович и Вук Бранкович, за свою доблесть в сражениях против турок (и не только) прозванный Вук Огнезмей или Змей-Деспот Вук и удостоившийся множества песен, из которых формируется его личный подцикл. Он, как следует из некоторых произведений, был и впрямь рожден не от человека, а от змея, чем и объясняются его необыкновенные юнацкие качества. В песнях поется не только о подвигах Вука на поле боя — например, в «Женитьбе Вука Огнезмея»[66], существующей в нескольких вариантах, ведется рассказ о том, как воин испытывал свою невесту, переодевшись в чужой наряд и проверяя, не польстится ли она на обещание дорогих подарков. Девушка оказалась не только красивой, но также мудрой и честной, поэтому история завершилась свадьбой.

Еще одна, довольно известная, песня, в которой фигурирует персонаж Змей-Деспот Вук, — «Царица Милица и змей с Ястребаца». Царь Лазарь, увидев грустное лицо молодой супруги, спрашивает ее, что случилось, и она признается: по ночам прилетает змей с планины Ястребаца, чтобы предаваться с нею любовным утехам в высокой башне. Надо заметить, балканские змеи были непревзойденными соблазнителями — видимо, поэтому Лазарь не обвинил жену в измене, хоть и потемнел лицом, а посоветовал ей, как следует поступить. Ночью змей прилетел снова, и Милица, улучив момент, спросила, кого он боится, кроме Бога — иными словами, существует ли на белом свете юнак, способный его одолеть. Змей признался, что это «Змей деспот Вуче», с которым они знакомы с детских лет и который в любых состязаниях всегда одерживал победу. Царь Лазарь написал письмо Вуку, пообещал ему золото и земли, только бы избавил жену от летающего ухажера. Вук немного посомневался — ему было жаль змея, — а потом все-таки пришел и вступил в бой, который закончился его победой.

«Ох, Милица, чтобы ты провалилась,

Выдала меня ты с головою».

Так сказал и кинулся из башни,

Не бежал к планине Ястребацу,

А бежал под тучи в занебесье,

А за ним вослед Змей деспот Вуче,

Гнал он змея в темном занебесье

И ударил палицей тяжелой,

Перебил ему в оплечье крылья[67].

Второстепенный персонаж в этом цикле, упомянутый и в цикле о Марко Кралевиче, — банович Секула, венгр Янош Секели. О нем есть несколько песен. В песне «Банович Секула и вила-нагоркиня»[68] он побеждает красивую и сильную вилу Андесилу после долгого и трудного боя, отнимает у нее крылья и берет в жены. Она рожает ему девять сыновей, которых отсылает к своей сестре Анджелии, и в конце концов, хитростью выпросив крылья у мужа, сама покидает его. В песне «Банович Секула и Йован Косовац»[69] герой рассказывает своему дяде Янко Сибинянину (Яношу Хуньяди, воеводе Трансильвании) о том единственном случае, когда жестоко подшутил над стариком на хромой лошади, а тот вдруг проявил невиданную мощь и едва не убил героя. Янко Сибинянин объясняет Секуле, что он повстречал Йована Косоваца, хитрого и могучего хранителя Косова, который нарочно провоцирует встречных юнаков, чтобы потом их погубить в отместку за неподобающее поведение. В откровенно фантастической песне «Секула оборачивается змеем» герой предупреждает Янко, что умеет превращаться в шестикрылого змея, и просит в него не стрелять, а метить в сокола, которого принесет, ибо этим соколом будет заколдованный турецкий султан. Но Сибинянин делает все наоборот…

Как предполагает Николай Кравцов, цикл о Бранковичах был сложен во время их правления и после его окончания приверженцами и вассалами, мечтавшими о возвращении деспотов. Это объясняет хронологические расхождения и тот факт, что Бранковичи выглядят идеальными героями[70].

Цикл о Черноевичах

Поднимался Иво Чарноевич,

Стройного коня седлает Иво,

Он седлом серебряным седлает,

Золотой уздой его уздает,

Подтянул серебряной подпругой,

Золотые вынимал уздечки,

Золотые вынимал подпруги,

И коню он на седло повесил

Два ключа от белых городов двух,

От Скатара и Солила-града,

Посылал латинскому он кралю[71].

«Женитьба Джюра Чарноевича»

Юнацкие песни о Черноевичах повествуют об одноименной династии владык Зеты — средневекового княжества, располагавшегося на территории современной Черногории. Этот цикл сложился в XV веке при дворе правителей в городах Жабляке и Цетине, которые на тот момент были культурными центрами. В частности, в Цетине была основана вторая в истории кириллическая типография, которой покровительствовал Георгий IV Черноевич.

Первым в династии был Стефан I Черноевич, который, пытаясь противостоять туркам, лавировал между боснийским воеводой Степаном Вукчичем Косачей, албанскими князьями во главе с Георгием Кастриоти (Скандербегом), Георгием Бранковичем и Венецианской республикой, чьим вассалом он и стал в итоге в 1452 году. Его преемники, сын Иван и внук Георгий IV, продолжали ту же политику, а второго внука — Стефана II — турки в конце концов использовали, чтобы захватить страну, и на нем династия прекратилась.

Песни о гайдуках и ускоках

Не желает отвязаться турок,

И меня он снова хлещет плеткой.

Хоть ударил он меня не сильно,

Но зато я сильно рассердился,

Размахнулся заступом тяжелым

И легонечко ударил турка.

Так тихонько я его ударил,

Что с коня жених свалился наземь.

Я тогда его ударил дважды,

А потом еще ударил трижды,

Бил, пока с душой он не расстался[72].

«Старина Новак и кнез Богосав»

Гайдуцкие юнацкие песни описывают героические деяния, веселые проделки и романтические похождения гайдуков — разбойников, ведущих партизанскую войну, наказывавших за страдания народа турецких захватчиков и наместников, а также переметнувшихся на их сторону предателей.

Центральный персонаж этого цикла — старина Новак, чей образ, как объясняет Н. Кравцов, сложился из двух прототипов, бывших тезками: Кесаря Новака, сподвижника Вукашина, и гайдука Баба Новака, который служил валашскому воеводе Михаю Витязулу[73]. В числе героев песен также сын старины Новака Груица, побратим Радивой, племянник Татомир и прочие.

Ускоки — гайдуки Западной Сербии и Далмации. Строго говоря, этим словом называли всех переселенцев, которые обосновались в приграничье, вблизи от земель, захваченных турками. Еще их именовали граничарами, то есть пограничниками (формально воины пограничья несли сторожевую службу, а на разбой, направленный против турок, их покровители венгры, австрийцы и венецианцы долгое время закрывали глаза — так было выгоднее всего). По сути, они вели ту же самую борьбу, что и другие гайдуки, но среди ускоков были свои герои: например, Сенянин Иво, Стоян Янкович и Байо Пивлянин, все трое — реальные исторические лица, правда, жившие в разное время (напомним: как и многие другие юнацкие песни, повествования о гайдуках и ускоках лишь отталкиваются от истории и маскируются под нее, а на самом деле содержат немало дополнений, которые если и не представляют собой чистейшую фантастику, то могут быть как минимум анахронизмами).

Портрет Гайдука-Велько, известного сербского преступника, боровшегося против османского владычества в первой половине XIX века. Анастас Йованович.

Museum of Arts and Crafts, Zagreb

Ускоки не только устраивали сухопутные вылазки против турок, но и занимались морским пиратством, направленным по умолчанию против турок, а время от времени — против бывших нанимателей, не сдержавших свои обещания. Их деятельность достигла наибольшего размаха на рубеже XVI–XVII веков, спровоцировав даже так называемую Ускокскую войну между Австрией и Испанией с одной стороны и Венецией, Голландией и Англией — с другой. Когда ускоки из полезного оружия окончательно превратились в помеху для развития торговли, под необоримым воздействием мощных политических сил они ослабли и сдали позиции, оставив после себя народную память, запечатленную в песнях.

Одна из особенностей песен этой категории заключается в том, что их сочиняли и пели сами гайдуки и ускоки, а не только слепые сказители-гусляры, — и, как отмечают некоторые авторы, этим способствовали распространению историй о своих похождениях[74].

Среди болгарских гайдуцких песен хотелось бы особо отметить одну, посвященную Сирме Стрезовой Крстевой (1776–1864), которая еще юной девушкой — под видом мужчины — возглавила отряд болгарских гайдуков и успешно командовала ими без малого двадцать лет, пока обман не раскрылся. После этого Сирма отошла от дел, вышла замуж за одного из своих бойцов и прожила еще немало лет. В преклонном возрасте она была зверски убита турками.

В песне «Сирма-воевода»[75] гайдуки сразу знают, с кем имеют дело, и это вместе с традиционными тремя испытаниями делает повествование в полной мере мифическим. Мифу, как известно, достоверность совершенно неважна.

Слыхано ли, видано ли дело:

Чтобы стала девка воеводой

Над семью десятками сейменов[76],

Там, где шелестит листвой дубрава,

Там, где воды мчат ручьи студены?

Девка в платье с бархатным подолом,

Да с ружьем изящным за спиною,

С парой пистолетов запоясных.

Ох и возмущалися сеймены,

Гневные, вопили и кричали:

— Чтобы девка нам приказ давала?

Тут им девка молвила спокойно:

— Нам негоже действовать со злостью,

Не должны мы ярости дать волю!

Испеките пресную погачу[77],

В тесто вы монету положите,

Разломайте хлеб свой на кусочки —

И кому достанется монета,

Тот и станет всеми верховодить.

Испекли безвкусную погачу,

В тесто золотой алтун[78] закинув,

А потом на части разломали.

Каждый взял себе по два кусочка,

Девке лишь один кусочек дали —

В нем монетка та и оказалась.

Ох, сейменов одолела зависть!

Громко возмущались и ворчали:

— Чтобы девка нам приказ давала?

Тут им девка молвила спокойно:

— Нам негоже действовать со злостью,

Не должны мы ярости дать волю!

Надо, чтоб один из вас снял перстень

Да подвесил на буковой ветке,

В цель стреляйте быстро, друг да другом —

Тот, чей будет самый меткий выстрел,

Станет всеми нами верховодить.

Снял сеймен с руки тяжелый перстень

Да подвесил на буковой ветке,

Стал один стрелок сменять другого,

В цель, как ни старались, не попали.

Ну а девка молвила спокойно:

— Чауш[79], ты подай-ка мне ружьишко!

Грохот раскатился над долиной,

И упал с буковой ветки перстень.

Вновь сеймены сильно разозлились,

Вновь они ворчали и кричали —

Не хотели девку воеводой.

А она промолвила спокойно:

— Вы берите камни да бросайте,

Кто из вас мой камень перебросит,

Тот и будет нами верховодить,

Надо мной одержит он победу.

Один за другим бросали камень,

Но никто не смог взять верх над девкой —

На десять локтей опережала.

Так в дружине в семьдесят сейменов

Сирма-девка стала воеводой[80].

ЛИТЕРАТУРНЫЙ МИФ: БАЛКАНЫ И ЕВРОПЕЙСКИЙ РОМАНТИЗМ

В 1770 году итальянский ученый, писатель и путешественник Альберто Фортис отправился в первое из многих путешествий по Далмации — нынешней Хорватии, — обусловленное во многом политическими интересами его меценатов. Фортис описал свои впечатления в путевых заметках, опубликованных в 1774 году, переведенных на немецкий, английский и французский и вызвавших всеобщий интерес к культуре балканских морлахов — так называли исповедующих христианство жителей сельской местности Далмации и Герцеговины, которые уже в XIX веке ассимилировались и стали сербами или хорватами. Фортис использовал этот термин во многом ради того, чтобы продемонстрировать отличие между населением прибрежных регионов, которое подверглось итальянскому влиянию, и остальными. Полное название его упомянутого труда — Viaggio in Dalmazia dell'abate Alberto Fortis («Путешествие аббата Альберто Фортиса по Далмации»). Принято считать, что эта книга внесла немалую лепту в развитие европейского романтического движения.

Йован (Джованни) Ловрич, уроженец города Синь, хорватский писатель и студент, изучавший медицину в Венеции и Падуе, через два года после Фортиса опубликовал критические заметки, в которых тщательно разобрал недочеты и промахи, допущенные автором: Osservazioni di Giovanni Lovrich sopra diversi pezzi del viaggio in Dalmazia del Signor abate Alberto Fortis («Наблюдения Джованни Ловрича о различных частях поездки аббата Альберто Фортиса в Далмацию», 1776 год).

Фортис первым записал песню «Хасанагиница», которая приобрела необыкновенную известность. Она считается неотъемлемой частью хорватского, сербского и боснийского культурного наследия, количество ее переводов на разные языки исчисляется десятками! Даже в черновиках А. С. Пушкина сохранилось начало его собственной версии, известное по первой строке: «Что белеется на горе зеленой?»

Морлачки. Гравюры Жака Грассе де Сен-Совёра. XVIII в.

Los Angeles County Museum of Art

Сюжет песни в полной мере отражает тяжелую женскую долю. В ней идет речь о том, как раненный в битве Хасан-ага письмом уведомляет свою жену Фатиму из семьи Пинторовичей, что он с нею разводится, поскольку она не приехала его навестить. Брат забирает абсолютно бесправную Хасанагиницу в родительский дом, вынуждая ее расстаться с пятью маленькими детьми, и уже через неделю находит ей нового мужа — вопреки всем мольбам этого не делать. Когда свадебная процессия проезжает мимо дома Хасан-аги, дети зовут мать вернуться, она приходит, чтобы раздать им подарки, а потом происходит следующее:

Это видит храбрый Хасан-ага,

И зовет он сыновей обратно:

«Возвратитесь, милые сиротки!

Злая мать не сжалится над вами,

Сердце у нее подобно камню».

Услыхала Хасанагиница,

Белой грудью на землю упала

И рассталась со своей душою

От печали по своим сиротам[81].

В 1807 году был опубликован роман французской писательницы мадам де Сталь «Коринна, или Италия», имевший огромный успех у читателей. В нем есть сцена, отражающая как внутренний мир и убеждения главной героини, так и тот самый интерес к Балканам, возникший у европейцев благодаря «Путешествию аббата Альберто Фортиса по Далмации». Не обошлось в этой сцене и без романтического пафоса и снисходительного отношения к «дикому народу» — что ж, такова особенность эпохи.

Иллюстрация из книги «Наблюдения Джованни Ловрича о различных частях поездки аббата Альберто Фортиса в Далмацию».

Fortis, Alberto (1774). Viaggio in Dalmazia dell' abate Alberto Fortis / National and University Library of Slovenia

— Далмация, которую вы видите отсюда, — продолжала Коринна, — и которая некогда была населена таким воинственным народом, еще сохранила и поныне следы былой дикости. Далматы так мало знают о событиях, происшедших в мире за последние пятнадцать веков, что до сих пор еще называют римлян «всемогущими». Правда, они обнаруживают кое-какие познания и о новых временах, называя вас, англичан, «морскими воителями», ибо вы часто заходите в их порты, но им ничего не известно о других странах и народах.

<..>

Между тем народы, еще сохранившие близость к земле, до сих пор ее чтут и черпают вдохновение в этом чувстве. «Пещеры священны», — говорят далматы, очевидно, выражая свой смутный страх перед тайнами природы. Их поэзия слегка напоминает поэзию Оссиана, хотя они и жители Юга; но существует лишь два способа воспринимать природу: ее можно любить, как любили древние, приукрашивая и населяя ее множеством прекрасных созданий, или же страшиться ее тайн и, подобно шотландским бардам, предаваться меланхолии, которую навевает все неведомое и непонятное[82].

В 1809 году война Пятой антифранцузской коалиции, в которой участвовали с одной стороны Австрийская империя и Великобритания, а с другой — Наполеон и его союзники, завершилась подписанием Шенбруннского мирного договора. По этому договору Франция получила ряд территорий, в том числе те, из которых позже были образованы Иллирийские провинции, состоявшие из Далмации, Каринтии, Истрии и Крайны[83]. По историческим меркам они исчезли в мгновение ока — уже в 1816 году, — однако оставили свой след в истории Балканского региона, заложив основы развившегося позднее культурно-политического движения под названием иллиризм. Нас интересует один вполне конкретный факт: в 1812 году французский писатель Шарль Нодье был назначен по протекции Жозефа Фуше, герцога Отрантского, директором библиотеки в городе Лайбах, который примерно через сто лет переименуют в Любляну.

В наше время Нодье не слишком известен и пребывает в тени других французских авторов, современников и последователей. Между тем он был очень многогранным и бесспорно талантливым человеком, знатоком наук гуманитарных и естественных (лингвистом и энтомологом), библиотекарем, прожившим интересную и временами бурную жизнь, литературным новатором и экспериментатором, предтечей романтического направления в литературе… В Лайбахе он, по собственному признанию, не уделял делам библиотеки слишком много внимания, зато какое-то время редакторствовал в газете «Иллирийский телеграф», которая публиковалась под эгидой наполеоновских властей на четырех языках (французском, немецком, итальянском и словенском), и живо интересовался местными нравами. Из этого интереса вырос самый коммерчески успешный роман Нодье — «Жан Сбогар», в черновом виде написанный в том же 1812 году и опубликованный в 1818-м.

Британской музы небылицы

Тревожат сон отроковицы,

И стал теперь ее кумир

Или задумчивый Вампир,

Или Мельмот, бродяга мрачный,

Иль Вечный жид, или Корсар,

Или таинственный Сбогар.

А. С. Пушкин «Евгений Онегин»

Пушкин знал, разумеется, что Сбогар был плодом не британской, а французской музы (как и Вечный жид, персонаж Эжена Сю), но Байрон опубликовал своего «Корсара» немного раньше — архетип закрепился раз и навсегда, и мы теперь называем таких героев байроническими. Действие романа происходит в Далмации, сюжет строится вокруг знакомства хрупкой красавицы Антонии, дочери французского эмигранта, и синьора Лотарио. Все происходящие события так или иначе связаны с мрачной и таинственной фигурой бандита Жана (с учетом местной фонетики, его правильнее было бы называть Йованом) Сбогара, обитающего в замке Дуино. У современного читателя романтизированный образ благородного разбойника и одновременно философа с прогрессивными воззрениями способен вызвать усмешку, но стоит отметить, что Нодье опередил литературные тенденции своей эпохи. И еще «Жан Сбогар», невзирая на весь пафос, крайне поэтичное, удивительно красивое произведение.

И чужестранец, наделенный пылким воображением, которому хоть раз довелось услышать где-нибудь на берегах Далматии вечернюю песню морлацкой девушки, дарящей ветру звуки, которым не способно обучить никакое искусство, не сумеет подражать никакой инструмент и не в силах передать никакие слова, поймет чудо с сиренами в «Одиссее» и, улыбнувшись, простит Улиссу его заблуждение[84].

Еще одна история из эпохи литературного романтизма, связанная с Балканами, — мистификация «Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине», созданная и изданная молодым Проспером Мериме в 1827 году. Если верить авторскому предисловию ко второму изданию сборника, когда интрига уже была раскрыта, все началось с того, что он и его друг Жан-Жак Ампер очень хотели совершить путешествие из Триеста до Рагузы[85] по побережью Адриатики, но им не хватало денег. Так и родилась идея описать путешествие заранее, продать свой труд и заработать необходимую сумму. Проспер Мериме, выучив пять-шесть славянских слов, написал все баллады (точнее, их «прозаические переложения» с иллирийского — сербохорватского — языка) за две недели.

Герцеговинка поит лошадей. Открытка с репродукцией картины Ярослава Чермака.

Jaroslav Cermák; Herzegovka feeding the horses. An der Tränke (Herzegovina) in Požega on 24.XII.1911 / Wikimedia Commons

В сборнике, помимо текстов «баллад», имеются подробная биография вымышленного гусляра Йакинфа Маглановича, который якобы продиктовал свои песни автору-составителю, сыну итальянца и «морлачки из Спалатто[86]», и предисловие этого «составителя». Единственная настоящая песня в его составе — уже упоминавшаяся в этом разделе «Хасанагиница». Остальные представляют собой вымышленные истории исторического, героического или мистического характера, иногда с комментариями. Например, один из подробных пояснительных текстов посвящен вампирам, и из него мы узнаем, что иллирийский вукодлак — мертвец, выходящий по ночам из могилы, чтобы мучить живых. Тот, кто погибнет от его рук, сам станет вукодлаком. Эти существа чаще мучат родственников (что, кстати говоря, соответствует подлинным балканским поверьям о вукодлаках и вештицах, да и в целом славянским поверьям о ведьмах). Стать вампиром можно в результате божьей кары, проклятия или в силу приверженности какой-нибудь ереси. Далее автор-собиратель пересказывает два реальных инцидента, связанных с сербскими вампирами, — вернемся к ним в восьмой главе — и еще один, случившийся с ним самим (то есть полностью выдуманный)[87]. Надо отметить, сами прозаические переложения «иллирийских песен» и комментарии к ним демонстрируют, что Мериме разбирался в фольклоре Далмации настолько хорошо, насколько это позволяла эпоха. И трудно не усомниться, что «Гусли» и впрямь были написаны за две недели, как заявлено в предисловии.

Мистификация оказалась неудачной в коммерческом смысле (как пишет Мериме, продать удалось всего двенадцать экземпляров), но коллеги по литературному ремеслу и исследователи фольклора сборник заметили и заинтересовались им. Для нас, конечно, самым любопытным представляется тот факт, что Александр Пушкин написал свои «Песни западных славян» — поэтическое переложение одиннадцати входящих в «Гусли» текстов. Вопрос о том, знал ли он с самого начала, что имеет дело с хитроумным розыгрышем, или на какое-то время поверил в подлинность «иллирийских песен», остается открытым, невзирая на авторское предисловие к «Песням западных славян» и содержащееся в нем письмо Мериме. Фактически мы знаем о случившемся лишь то, что открыто поведали публике два литературных озорника[88].

АЛБАНСКИЕ ЭПИЧЕСКИЕ ПЕСНИ

Интерес к албанскому эпосу возник во второй половине XIX века. Как и болгарский, он уступает сербскому в объеме, и некоторые песни похожи на сербские: их сюжеты либо универсальны и известны в других частях Европы и мира, либо один представляет собой переделку другого. Тем не менее албанский эпос довольно самобытен и включает, в частности, предания и песни, воспевающие национального героя Албании — Георгия Кастриоти по прозванию Скандербег (в турецком варианте — Искандер-бей). Особо также выделяются циклы про братьев Муйо и Халиля и богатыря Дьердя Элез Алию.

Крепость Розафа.

kasakphoto / Shutterstock

Песня «Розафат» своим сюжетом напоминает «Построение Скадра», только крепость строят не Мрнявчевичи, а трое безымянных православных братьев, к которым приходит некий — опять же, не названный по имени — святой и сообщает: если они хотят, чтобы построенное за день перестало рушиться ночью, то необходимо принести в жертву ту жену, которая первой принесет завтрак. Старший и средний братья предупреждают своих жен о случившемся, вопреки словам святого, который велел никому не говорить, а младший поступает по правилам — и, как нетрудно предположить, именно его жена приходит утром, именно ее приходится замуровать. Молодая женщина воспринимает свою судьбу стоически и просит не закрывать правый глаз, правую руку, правую грудь и ногу, чтобы она могла кормить младенца-сына:

Пусть мое тело каменеет —

Крепость пребудет неприступной.

Сын мой станет витязем грозным,

Будет в ней законным владыкой![89]

В песне «Юноша-змий» происходят примерно те же события, что и в сербской версии, «Змей-жених». У супружеской пары после долгих лет бездетности рождается дитя — змееныш, который может только ползать, а спустя годы начинает кричать, и мудрец объясняет его отцу, что сын требует в жены королевну. Как ни странно, король не против отдать дочь в жены змею, но выдвигает условия: дорогу от дома жениха до дворца невесты надо вымостить золотом и высадить вдоль нее груши и яблони. Змееныш все это выполняет с помощью колдовства. После свадьбы свекровь спрашивает невестку, как же она легла со змеем, если тот до сих пор родной матери неприятен, на что девушка отвечает: под змеиной рубашкой скрывается добрый молодец. Свекровь убеждается в ее правоте, прокравшись в спальню, после чего сжигает змеиную рубашку спящего сына.

Душу ты мою спалила, мама!

Девять лет меня ты ожидала,

А теперь сама меня сгубила[90].

Трагическая история «Константин и Дорунтина» — албанская версия бродячего сюжета, который исследователи называют «баллада о мертвом брате». У одной матери было двенадцать сыновей и одна дочь, Дорунтина, которую выдали замуж в дальние края, и сыновья пообещали матери: если она затоскует, они привезут сестру в гости. Но обстоятельства сложились так, что все братья погибли («в ту пору в нашей округе войны случались часто»), и обезумевшая от скорби мать призвала одного из сыновей, Константина, придя на его могилу. В полночь он восстал из нее, надгробие превратилось в черного коня, и всадник помчался на чужбину, к Дорунтине, которая поначалу ничего не заподозрила, но по дороге в родной дом начала замечать тревожные детали и задавать вопросы. Константин отвечал ей, что его волосы не в земле, а в пыли сражений; что руки в глине, потому что ехал по грязи. Привезя сестру матери, он уходит, чтобы вернуться в могилу. Мать сперва принимает гостью за саму Смерть, а после рассказывает всю правду.

Обе застыли, как скалы,

Словно в гранит обратились,

Пали в объятья друг к другу —

Так и скончались мгновенно[91].

Сюжет песни «Жили-были три брата» комичный: младший из троих, не слишком умный красавец и трус, отправляется в странствия и попадает в семью из двух братьев и сестры, которую ему отдают в жены, поверив в хвастливые и абсолютно неправдоподобные рассказы о подвигах «великого воина». Но наступает день, когда обстоятельства вынуждают его признаться жене в обмане, откровенно рассказать о своей необоримой трусости. Молодая женщина оказывается мудрой и смелой (и к тому же по-настоящему влюбленной в красивого мужа): она отправляется на битву, нарядившись в его одежду! Ее братья, заподозрив неладное, стреляют в «зятя». Тот факт, что стреляют из мушкета, указывает на относительную новизну этой и некоторых других песен. Однако воительнице удается добраться до дома первой и обставить все таким образом, словно супруг и впрямь был ранен шуринами. Второе испытание случается, когда героя призывают в королевскую армию, где он сперва выбирает в конюшне самую негодную, ленивую и к тому же хромую лошадь. Увы, от страха кляча переходит на галоп и врезается в дерево, которое остается в руках трусливого воина, — и в итоге его славят как богатыря, сражавшегося деревом вместо любого привычного оружия. Понимая, что в третий раз ему не повезет, герой увозит жену к себе на родину, к собственным братьям, подальше от войн.

Рассказал вояка все как было:

— Вот женился я и очень счастлив,

Но назад я больше не поеду.

Что ни день там битвы и сраженья,

А характер мой ведь вам известен:

Я люблю, чтоб в мире было тихо.

Так назад он больше не вернулся[92].

Герой песни «Ага Юмери» отпрашивается домой у дочери испанского короля, которому прослужил девять лет, оставив молодую жену после первой же ночи. Она, отчаявшись его дождаться, собирается замуж за Ясмана Даку, но Ага успевает в последний момент, совсем как Одиссей, — и жена узнает его по шраму, почти как няня Эвриклея узнала своего преображенного воспитанника. В песне «Али Борджалия» случайно встречаются брат, давно ушедший на войну, и сестра, проданная погрязшим в долгах мужем на базаре.

«Вырастила мать двух сирот» — история о том, как боснийский паша задумал погубить двух славных братьев-охотников, которые были в своем деле одинаково хороши, но один превосходил другого красотой. Паша сосватал дочь за второго брата, Агу Хасана, и еще до свадьбы она вселила в жениха зависть к брату, прозрачно намекая, что тот в роли мужа ей бы понравился куда больше. Все завершилось трагически: Ага Хасан увел брата на охоту в горы, где и бросил раненым. Чуть позже с ним заговорили пес и сокол, упрекая в злодеянии, а ворон с перебитым крылом прокричал, что уйти от брата некуда. Ага Хасан вернулся, но смог лишь засвидетельствовать его последние мгновения и просьбу отдать оружие, одежду и собаку жене, раз уж она его любит сильнее. Ага Хасан застрелился над трупом брата.

Цикл о Муйо и Халиле

Молодцы они — Халиль и Муйо!

Смельчаки — везде им путь-дорога!

Обошли они кругом поля и горы,

Перебили всех поганых чудищ;

Сколько раз дрались на поединках,

Столько раз с победой возвращались.

Если им понравится девица, —

Знай, они девицу ту добудут,

Если кто им встанет на дороге, —

Головой поплатится безумец[93].

«Муйо у султана»

Доблестные воины, соратники, братья-смутьяны Четобаше Муйо и Халиль Соколе, герои многих албанских героических песен, — это проявление «близнечного мифа», одного из самых распространенных индоевропейских (и даже универсальных) мифических мотивов.

Карта Албании XV в.

Herzog August Library

История Муйо началась с того дня, когда он, юный и заурядный пастух, благодаря своей доброте удостоился подарка от горных зан, албанских сестер вил и самодив. Муйо услышал в горах детский плач и, обнаружив две колыбельки с младенцами, остался с ними, чтобы оберегать от беды. За этот поступок заны напоили его своим волшебным молоком, и Муйо приобрел нечеловеческую силу, которая позволила ему швыряться валунами. Горные феи решили больше молока не давать, чтобы герой ненароком не перевернул всю землю. И, конечно, он стал побратимом этих прекрасных созданий, как и многие другие герои до и после него. Заны (в некоторых песнях — оры) помогали ему в бою волшебством и мудрыми советами, то есть так же, как вилы и самодивы помогали юнакам в прочих частях Балкан. Впереди у пастуха было немало подвигов и сражений как с османскими захватчиками, так и с соседями-«славами», походов за добычей и за невестами для четников[94]. Например, с Марко Кралевичем — «королевичем Марки», «сильнейшим в королевстве мужем» — Муйо состязается и побеждает, держит его много лет в темнице, но в конце концов они становятся побратимами.

Халиль, брат Муйо, не был наделен волшебной силой, что не мешало ему проявлять в бою свою храбрость и добиваться побед, иной раз совершенно чудесных. Внешне Халиль отличался от брата-богатыря, который не во всякий дверной проем мог войти без затруднений: он был более изящного телосложения, что даже позволило ему однажды переодеться девицей и успешно проникнуть к возлюбленной.

Да, жизнь дерзкого албанского воина нелегка… Впрочем, герои могут добиваться победы и хитростью. Муйо, чтобы вернуть своего украденного белого жеребца, притворяется пастухом Распо и очень долго живет при дворе славского короля. В конце концов он возвращается домой не только с конем, но и с невестой — королевской дочерью, предназначенной другому жениху! — и тремя сотнями заложников-сватов, оставшись при этом неузнанным. В другой истории, столкнувшись со зловредными горными занами, превратившими его соратников в скалы, Муйо с помощью своей невесты, попавшей к занам в плен, выведывает их секрет. Оказывается, сила горных фей сосредоточена в трех козах с рогами из золотых дукатов, которые пасутся в укромном месте. Захватив этих коз, богатырь обретает власть над занами, но относится к ним милостиво, и в конце концов волшебные животные возвращаются к хозяйкам, а невеста и сваты, вновь обретшие человеческий облик, — к Муйо.

В целом в албанских песнях много волшебства — не только заны с орами, но и одухотворенная, живая природа, говорящие горы, солнце и луна, чудесные звери и птицы, помогающие героям, которым снятся вещие сны. Еще в этих песнях героям все умножается на тридцать или триста, от числа противников до добычи четников, а семилетние и девятилетние мальчики сражаются не хуже взрослых.

Хотя песни о Муйо и Халиле не согласуются друг с другом безупречным образом — хронологические расхождения и противоречия не заметить трудно, — все-таки в совокупности они складываются в единый сюжет о жизни богатыря, которая завершается трагически. Муйо теряет сыновей, его жена умирает от горя после гибели последнего сына, а сам албанский витязь, предвидя конец, просит брата (пусть в другой песне и поется о том, что тот умер первым) скрыть правду о случившемся, чтобы его грозная слава как можно дольше оберегала родной край.

Богатырь Дьердь Элез Алия

Одним из последних прибыл на постоялый двор Джерзелез. Песня опережала его. Он ехал на белом иноходце, красные кисточки стегали коня по налитым кровью глазам, длинные, шитые золотом рукава сверкали, развеваясь на ветру. На постоялом дворе его встретило молчание, исполненное восхищения и почтительного уважения. У него была слава победителя многих поединков, сила его приводила в трепет[95].

Иво Андрич «Путь Алии Джерзелеза»

Дьердь Элез Алия (или на сербохорватский и боснийский лад Алия Джерзелез) — персонаж песен и легенд, известный не только в Албании, но и в исторической Боснии. Он, как Муйо и Марко Кралевич, был побратимом фей, которые ему помогали чарами и советами. Образ Марко Кралевича — точнее, реального Марко Мрнявчевича — также упоминают в числе возможных прототипов албанского и боснийского витязя. Его конь в некоторых случаях носил уже знакомое нам имя Шарац. Другой гипотетический прототип героя — Али-бей Михалоглу (1425–1500), первый санджакбей санджака Смедерево.

В албанской песне богатырь девять лет лежит больной, не в силах оправиться от ран. Все это время за ним ухаживает сестра, которая в конце концов со слезами на глазах сообщает, что ей велено явиться к Балози и Зи — антагонисту, который встречается и в других албанских эпических песнях, и иногда его именуют морским чудищем. Собрав последние силы, Дьердь Элез Алия выходит на бой с врагом и одерживает победу, а после умирает, окруженный друзьями. В ту же секунду испускает дух его сестра.

Иво Андрич (1892–1975) — единственный югославский писатель, удостоенный Нобелевской премии по литературе, родился в городе Долац, расположенном в исторической области Босния, которая в то время была частью Австро-Венгрии.

Повесть «Путь Алии Джерзелеза» была опубликована полностью в 1920 году. Она представляет собой переосмысление истории витязя, опирающееся как на предания и песни о нем, так и на факты, соответствующие эпохе, — и «подлинный» Алия Джерзелез оказывается не таким, каким предстает в народном творчестве.

Скандербег, эпический герой Албании

Георгий Кастриоти (1405–1468), вошедший в историю как Скандербег, был младшим сыном князя Гьона Кастриоти, почетного гражданина Венеции и Рагузы, и сербки знатного происхождения Воисавы.

Скандербег. Гравюра на основе портрета работы Кристофано дель Альтиссимо (1525–1605).

The Metropolitan Museum of Art

Есть легенда, согласно которой накануне появления на свет будущего героя Воисаве приснился вещий сон: она увидела кулшедру — хтоническое драконоподобное чудовище, объявшее своим телом всю Албанию, погрузившее хвост в Адриатику и протянувшее окровавленную морду к османской границе, где оно пожрало всех врагов[96]. В других преданиях Скандербега сравнивали уже не с кулшедрой, а ее противником — сверхъестественным защитником человечества, который называется драгуа[97].

В детстве будущего героя отправили к туркам в качестве заложника. Он вынужденно принял ислам и прославился как воин и офицер до такой степени, что его прозвали Искандер-беем, то есть Александром, в честь Александра Македонского (Скандербег — албанизированная версия этого прозвища). В 1440 году он был назначен санджакбеем санджака[98] Дибра, чья территория в наше время поделена между Албанией и Северной Македонией. Через три года польский и венгерский король Владислав III объявил крестовый поход против турок, и 3 ноября 1443 года уже упоминавшийся ранее Янош Хуньяди освободил от них город Ниш. Скандербег вместе с верными воинами отрекся от ислама и вновь принял христианство, а позже захватил крепость Круя и объявил о начале борьбы с завоевателями. В следующем году он устроил в городе Лежа собрание албанских князей и предводителей свободных племен, в результате чего был заключен военно-политический союз — Лежская лига, просуществовавшая до 1451 года.

Искандер-бей и его слуга. Картина Джона Фредерика Льюиса. 1848 г.

An Van Assche / Shutterstock

На протяжении двадцати пяти лет Скандербег довольно успешно оказывал сопротивление туркам, демонстрируя недюжинный политический и военный талант. Умер он во время одного из походов, но не от ранения, а от малярии. Накопленного резерва прочности хватило ненадолго: Албания (как и другие балканские государства) была завоевана Османской империей и утратила независимость вплоть до начала XX века.

С учетом сказанного нет ничего удивительного в том, что образ Скандербега воспевался уже давно, а в современную эпоху вдохновляет писателей: например, албанский прозаик и поэт Исмаиль Кадарэ, лауреат Международной Букеровской премии, в 1970 году издал роман Kështjella («Крепость»), основанный на истории борьбы Георгия Кастриоти с османскими завоевателями.

Крепость Круя.

Austrian National Library

Что касается фольклорных произведений, то в песне «Осада Круи» звучит обещание: «Никогда враги не будут в Круе, никогда и до скончанья века»[99]. В песне «Скандербег и Балабан-паша» последний обещает султану привезти Георгия Кастриоти живым или мертвым, но тот выходит из затруднительного положения благодаря помощи союзников и собственному благочестию. Балабан-паше он отрезает ухо и отпускает, чтобы того наказал за бахвальство сам султан.

Песня «Смерть Скандербега» полна объяснимого трагизма:

Услыхали башни — качнулись,

Услыхали горы — раздались,

И упали камни в потоки.

Дрогнул колокол похоронный,

Раздвинулось высокое небо… [100]

БОСНИЙСКИЕ ЭПИЧЕСКИЕ ПЕСНИ

Первое документальное свидетельство существования боснийских эпических песен нам представил словенец Бенедикт Курипечич, дипломат XVI века на службе у Габсбургской империи. Отдельные песни сохранились в дневниках и путевых заметках разных путешественников, но полноценное исследование состоялось лишь в начале XX века.

Затеял его американский филолог и фольклорист Милмэн Пэрри (1902–1935), под руководством которого в 1930-х годах случились две экспедиции на Балканы, а продолжил студент Альберт Лорд (1912–1991) после трагической гибели учителя в результате несчастного случая. Часть записанных ими песен происходит из регионов, входящих в состав современной Боснии и Герцеговины. А. Лорд впоследствии защитил диссертацию и в 1960 году опубликовал ее переработанный и дополненный вариант в виде научного труда под названием «Сказитель» (The Singer of Tales), посвященного устному эпосу и тем, кто на протяжении веков и тысячелетий передавал его из уст в уста — в первую очередь Гомеру, но и множеству балканских гусляров, с которыми Перри и Лорд успели пообщаться и записать их песни.

Одним из основных источников Пэрри и Лорда стал гусляр Авдо Меджедович (ок. 1875–1955), исполнявший песни[101], по эпическому размаху и количеству строф сопоставимые с «Илиадой» и «Одиссеей». Помимо фрагментов и пересказа сюжета этих и других песен, «Сказитель» также дает читателю возможность ознакомиться с бытом гусляров и их слушателей, и хотя то и другое относится к началу XX века, а также к конкретным боснийским обычаям и традициям, которые, разумеется, не универсальны для Балкан, все-таки благодаря проделанной двумя американскими учеными работе мы можем более отчетливо представить, какую роль играли балканские — и не только — сказители в былые времена: «Сказитель эпоса — это создатель эпоса. Певец, исполнитель, слагатель, поэт — это один человек, рассматриваемый с различных точек зрения, но в одно и то же время. Пение, исполнение и сложение эпоса — это разные аспекты единого события»[102].

Боснийский эпос в основном носит героический и в некотором смысле реалистический характер, в нем преобладают сюжеты, связанные с битвами, поединками, завоеваниями, захватом добычи, местью и так далее, а мифический элемент при этом отсутствует или сведен к уже знакомому минимуму вроде вил-помощниц или эпитета «змей» в отношении особо ярких героев. Например, горная вила поила своим молоком Муйо Хрницу, центрального персонажа многих боснийских песен, отчего он приобрел сверхъестественную силу.

* * *

Эпосы разных народов, как правило, посвящены подвигам героев. На примере Балкан мы видим, что мифический элемент в описании этих подвигов может практически отсутствовать (не считая того, что деяния юнаков без всякого волшебства нередко приобретают сверхчеловеческий размах — на то они и богатыри). Вместе с тем эпическая песня может быть буквально пропитана волшебством; и, конечно, в ней вполне могут присутствовать наряду с людьми разнообразные сверхъестественные существа. Как показывает эта глава, чаще всего в роли таких существ выступают горные и лесные вилы или самодивы, а также духи судьбы оры — прекрасные, своенравные, иной раз очень злые балканские феи, которые могут поделиться с героем силой самой природы и предсказать (и тем самым предопределить) его судьбу. И, конечно, есть песни по-настоящему мифические, о богомильских и апокрифических персонажах, о солнце и луне — о том, почему мир такой, какой он есть.

Глава 4. Сокровища и загадки балканского фольклора

СОБИРАТЕЛЬ ПЕСЕН, ВОИН-ЗДУХАЧ И ЧУЖЕСТРАНКА-ПУТЕШЕСТВЕННИЦА

Человек с волчьим именем

Исследователей балканского фольклора так много, что попытка окинуть взором их творчество в рамках одного раздела обречена превратиться в беглое и тривиальное перечисление имен и заслуг. Именно поэтому остановимся лишь на некоторых наиболее ярких и интересных персоналиях — и первым в списке, конечно, будет человек, которому Сербия обязана современным литературным языком и модифицированным кириллическим алфавитом (вуковицей).

Вук Стефанович Караджич (1787–1864) родился в селе Тршич недалеко от сербского города Лозница. Он был шестым и единственным выжившим ребенком в семье, нареченным Вук, поскольку считалось, что это имя отпугивает вештиц (ведьм) и оберегает дитя[103]. Ничто в начале его жизненного пути не говорило о том, что судьба этого мальчика окажется необыкновенной, что его труды повлияют на мироощущение целого народа. Он не доучился в школе в Лознице, поскольку был вынужден вернуться домой из-за эпидемии чумы, и не задержался в Троношском монастыре: отец забрал его, решив, что лучше уж пусть сын пасет свое стадо, а не монастырское. Дальше Вук постигал науки — какие мог — по книгам, и его считали умным парнишкой, хотя такая ученость сама по себе вряд ли могла привести к итогу, который сложился благодаря стечению обстоятельств.

В 1804 году началось Первое сербское восстание, и отец Вука присоединился к его участникам. Однако грамотный юноша, ставший писарем, оказался куда более ценным и желанным союзником повстанцев. Позже Вук отправился учиться дальше в гимназию в городе Сремски-Карловцы, где познакомился с Лукианом Мушицким, который в будущем немало помог ему с исследованиями сербского фольклора и разработкой унифицированных правил правописания. Правда, гимназиста из юного Караджича не получилось: он уже не подходил для учебы по возрасту. Таким образом, реформатор сербского языка был по большому счету самоучкой.

Череда жизненных перипетий и политических событий привела Вука в 1813 году в Вену, где судьба свела его с ученым библиотекарем императорской библиотеки и цензором славянских книг и газеты «Сербские новости» словенцем Ернеем Копитаром. Именно Копитар оказался тем, кто подтолкнул Вука к делу всей его жизни — созданию грамматики и азбуки современного сербского языка, а также публикации сербских народных песен, известных с сельского детства и специально собранных впоследствии в разных частях страны.

А дальше был трудный путь, полный удач и провалов, безденежья, путешествий (в том числе в Петербург), запретов (не стоит думать, что новые правила сербского языка всюду встретили с распростертыми объятиями), открытий и новых удивительных знакомств. Еще одним другом и вдохновителем Вука Караджича стал Яков Гримм — да, тот самый немецкий филолог, брат Вильгельма Гримма, — которого собранные песни и предания привели в такой восторг, что он даже начал учить сербский язык, писал о сборниках Караджича, переводил и редактировал его тексты, знакомил с ними культурную общественность Европы — причем весьма успешно.

Таким образом, Вук Караджич оставил неизгладимый след в сербской словесности, сберег для потомков огромное количество народных песен, а также сказок, пословиц и поговорок, повлиял на то, каким образом Сербию воспринимали за рубежом в XIX веке. Его вклад в развитие сербского языка и литературы трудно переоценить, и в настоящее время память этого человека чтят и сербы, и исследователи сербского фольклора по всему миру.

Вук Стефанович Караджич. Литография Йозефа Крихубера (1800–1876).

Anonimno (1892). Vuk Štefanovič Karadžič. Dom in svet (Ljubljana), volume 5, issue 12 / National and University Library of Slovenia

Проживший четыре жизни

Еще одним неординарным исследователем балканского — точнее, черногорского и албанского — фольклора и соответствующих обычаев был человек, чья судьба выделяется на фоне ученых, какими бы впечатляющими ни были их достижения. Это Марко Милянов (1833–1901) — черногорец, проживший, по выражению Бориса Путилова, четыре жизни, осуществивший «четыре предоставленных ему судьбой и историей дела в рамках единой биографии»[104]. Он был одновременно носителем устной традиции, сказителем и собирателем народного творчества, самобытным литератором и в каком-то смысле героем песен — воином, воеводой черногорского племени кучей, принимавшим непосредственное участие в борьбе против Османской империи. Так, в битве при Фундине, состоявшейся 2 августа 1876 года, войско черногорцев под командованием Марко Милянова и еще одного воеводы, Ильи Пламенаца, уступая противнику по численности более чем вдвое, одержало впечатляющую победу, обеспечив благоприятный исход черногорско-турецкой войны 1876–1878 годов. Говорили, что его не берет пуля и что он здухач — рожденный от змея колдун, способный сражаться с врагом во сне.

Среди трудов Марко Милянова — все они были опубликованы после его смерти — вспомним «Примјери чојства и јунаштва» («Примеры человечности и героизма», 1901), сборник преданий и историй об отважных героях, иллюстрирующий качества, которыми должен обладать юнак, доблестный витязь. «Чојство» буквально означает «человечность», и в это понятие в изложении Милянова входили «благородство, человеколюбие, готовность к добру и милосердию, самопожертвованию, приверженность чести и достоинству…»[105]. Герои погибают, но остаются жить в песнях и преданиях.

Вторая книга Милянова, «Племе Кучи у народној причи и пјесми» («Племя кучей в народных преданиях и песнях», 1904), содержит юнацкие песни племени кучей и идеализированное, эпическое изложение их истории. Здесь следует отметить, что он не был историком в современном понимании термина, опирался на устную традицию, в которой реальные события, достойные запоминания, неизбежно превращаются в легенды, — и потому в его повествовании практически отсутствуют даты и хронология в целом не всегда соответствует той, которую можно восстановить, если руководствоваться письменными свидетельствами. Борис Путилов справедливо считал, что «Марко Милянов находился во власти эпического сознания»[106], которое не разграничивает реальность и вымысел, достоверное и невероятное, а опирается на преемственность традиций.

Воевода Марко Милянов.

Милан Јовановић / Народна библиотека Србије

И наконец, труд «Живот и обичаји Арбанаса» («Жизнь и обычаи албанцев», 1908) содержит описание жизненного уклада и обычаев албанского народа, который Марко Милянов очень уважал (и к тому же сам был наполовину албанцем по матери) и с которым стремился сохранять добрососедские отношения. Хотя автор признается, что его рассказ не всеобъемлющий, поскольку нацелен в первую очередь на описание народного духа, а не каких-то четко установленных реалий, книга все равно до сих пор представляет интерес как уникальный источник сведений о мироощущении этого балканского народа на рубеже XIX–XX веков.

Королева высокогорной Албании

Мэри Эдит Дарем (1863–1944) была старшей из девяти детей в семье лондонского хирурга Артура Эдварда Дарема. После его смерти ей пришлось взять на себя заботу о больной матери, и бремя оказалось настолько тяжелым, что подорвало ее собственное здоровье. Эдит было 37 лет, когда доктор посоветовал ей отправиться в заграничное путешествие, чтобы отдохнуть и набраться сил. Она отправилась на Балканы и посетила Далмацию и Черногорию, после чего, вернувшись в Лондон, занялась изучением сербохорватского языка и балканской истории. Эти знания ей пригодились, ведь впереди было еще множество опасных и увлекательных путешествий.

Черногорские женщины. Эдит Дарем, иллюстрация к книге Through the Lands of the Serb («В сербских краях»), 1904 г.

По образованию Эдит была художницей, ее иллюстрации к кембриджской энциклопедии по естественной истории отличаются хорошей техникой исполнения и любовью к деталям, да и во время своих странствий она делала многочисленные зарисовки, вошедшие в некоторые изданные книги. У нее также случались персональные выставки с графическими и акварельными работами. Но стечение обстоятельств привело к тому, что художница увлеклась этнографией — и Балканами, а позже конкретно Албанией, ее историей, бытом, племенами — и добилась известности именно на этом поприще.

Through the Lands of the Serb («В сербских краях») — так назывались ее путевые заметки, опубликованные в 1904 году. Книга состоит из трех частей, в которых описан маршрут, включавший Котор, Негуши, Цетине, Подгорицу, Риеку, Антивари (Бар), Шкодру, Белград, Смередево, Ниш, Пирот, Крушевац, Колашин, Дечани и закончившийся возвращением в Подгорицу. Уже в первом своем путешествии по балканским землям Эдит старательно избегала мест, предназначенных для туристов, не задерживалась нигде надолго, чтобы увидеть как можно больше, и с горечью отмечала, что множество живописных уголков сровняли с землей из-за желания обеспечить чужакам привычный уровень комфорта. Бытовые неудобства и опасности дорог, где вполне можно было расстаться не только с кошельком, но и с жизнью, ее совершенно не пугали. Она интересовалась всем — от легенд до способов земледелия, специфичных для региона, где кругом одни горы и мало плодородной почвы, — и записывала все, о чем узнавала, выпуская после очередного визита на Балканы новый травелог. Больше всего ее поражали нравы местных жителей с их зачастую трагической, кровавой историей. С каждым разом она приезжала на Балканы все более осведомленной и вовлекалась в их жизнь сильнее.

Язык — одна из интересных особенностей Черногории. Он непростой. Я несколько месяцев выслеживала его в Лондоне, и это привело меня в удивительные места. Школы и курсы, где преподают все языки Европы, Азии, Африки и Америки, не знают его. В ходе погони я поймала румына, венгра и албанца, но так и не приблизилась к цели. Я обратилась за помощью в балканское консульство, которое, как оказалось, состояло исключительно из англичан, не знавших ни слова на искомом языке, но по такому случаю любезно обратившихся в министерство, включавшее, по их словам, исключительно очень обаятельных людей, которые мне, несомненно, весьма понравятся. Министерство растерялось, но возжелало оказать всяческую поддержку. Еще никто и никогда не проявлял такого интереса к их родному языку. Было высказано предположение, что больше всего на роль моего наставника подходит бывший министр, приехавший на похороны королевы Виктории. Он сообщил в вежливом ответном письме, что вскоре должен вернуться в родные края, в связи с чем предложил поручить дело одному доблестному и удалому офицеру, атташе дипломатической миссии, обязав его приходить и беседовать со мной раз в неделю. «Конечно, — добавил он, — доблестному капитану не полагается никакого вознаграждения».

Образцы традиционных боснийских татуировок из книги Эдит Дарем «Некоторые сведения о происхождении племен, законах и обычаях Балкан».

M. E. Durham. Some tribal origins, laws, and customs of the Balkans, 1928

— Но предположим, — неуверенно проговорила я, — что капитану работа придется не по нраву — и тогда мы окажемся в неловком положении, верно?

— Что вы! — радостно воскликнул консул. — Когда он услышит, что это по приказу сами знаете кого, не посмеет отказать.

Будучи не героиней одного из романов мистера Энтони Хоупа[107], а всего лишь обитательницей лондонского предместья, я поблагодарила всех и углубилась в изучение грамматики, ослепленная ярким светом, который мои исследования пролили на устройство этого балканского государства, и озадаченная вопросом, все ли прочие в той же степени готовы приставить к каждому иностранцу с улицы по министру и атташе.

Эдит Дарем «В сербских краях» (1904)

В 1909 году Эдит выпустила третью книгу из семи — High Albania («Высокогорная Албания»), которая до сих пор остается ее самым известным опубликованным трудом и ценным источником информации о жизни албанцев, об их нравах и воззрениях. Впоследствии в своих путешествиях и исследованиях эксцентричная англичанка сосредоточилась на этом регионе, который в начале прошлого века был в Европе одним из самых изолированных и отсталых. Она не только странствовала, записывая наблюдения и образцы фольклора, собирая предметы одежды и украшения для своей коллекции, но и занималась благотворительностью, искала спонсоров, готовых платить за медикаменты и еду для нуждающихся, помогала местным жителям в меру своих возможностей и сил. В конце концов Эдит Дарем стала членом Королевского антропологического института Великобритании и Ирландии, но от участия в теоретических диспутах воздерживалась, поскольку была этнографом-самоучкой, и продолжала вести свои исследования привычным образом.

Чем больше Эдит узнавала Албанию и албанцев, тем сильнее вовлекалась в их жизнь и тем ревностнее отстаивала интересы, в том числе путем политических заявлений, писем и газетных публикаций, которые приобретали все более отчетливую антисербскую направленность, за что ее жестко критиковали оппоненты из числа британских интеллектуалов (но она, как мы помним, ничего не боялась). Албанцы оценили подобную преданность: они называли англичанку Mbretëresha e Malësoreve («Королева горцев») и помнят о ее глубокой любви к Албании до сих пор.

ОБРАЗЫ БАЛКАНСКИХ СКАЗОК, ПРЕДАНИЙ И ЛЕГЕНД

Мы уже познакомились с балканскими богами и святыми, а также с героями эпических песен, юнаками и их противниками. Конечно, ими дело не ограничивается. Кто же еще населял волшебное измерение Балкан, какие новые и необычные (или, наоборот, знакомые под другими именами) персонажи нам встретятся?

Дикие люди, великаны и прочие

Может показаться, что мифическое сознание делит реальность на принадлежащую людям и сверхъестественным существам — демонам, покойникам, духам во всем многообразии форм, о котором речь пойдет в следующей главе. При этом два мира существуют параллельно и соприкасаются лишь в определенных местах, в определенные периоды. Однако есть важный нюанс, о котором не следует забывать: если в потустороннем мире обитали демоны, а человек мог туда попасть лишь в виде исключения (и, как правило, уже не возвращался — разве что ненадолго), то в так называемом мире людей жили не только люди и не только духи вроде водяных, домовых и так далее. Существовали племена и народы, которых Любинко Раденкович в своей подробнейшей статье, посвященной именно этой теме, коротко называет «чужими»[108]. Эти весьма непохожие друг на друга «чужие» были не демонами, а просто другими.

Например, согласно народным преданиям, за пределами изведанного мира (причем его можно понимать как в широком смысле, включающем все человечество — ну, по меньшей мере его балканскую или европейскую часть, — так и в узком, относящемся к определенному поселку и окрестным горам, лесам и прочим формам рельефа) простираются земли диких людей. Ту их разновидность, которая обитала неподалеку, могли повстречать охотники, дровосеки и просто путники, которых угораздило столкнуться с представителями первобытного народа где-нибудь в глуши. Такие инциденты, как правило, обходятся без кровопролития, потому что дикие люди, хоть и выглядят грозно, причудливо (косматые, бородатые, одетые в шкуры; у их женщин длинные груди, которые те закидывают на плечо), умом не блещут, многих вещей не понимают и сами боятся обычных людей. В поселки они пробираются тайком, чтобы воровать хлеб и молоко, а если какой-нибудь охотник угостит дивьего можа (слов. dívjí mož), тот обязательно его отблагодарит и поможет в нужный момент. Но вот если обычный мужчина приведет из леса дивью жену (слов. divja žena), чтобы жить с ней в горе и в радости, то первого будет больше. Как во многих аналогичных историях про вил, самодив и так далее, лесная жительница рано или поздно захочет вернуться туда, откуда пришла, и уведет с собой детей или просто убьет их. В Словении, где особенно много преданий об этих существах, водятся кривопеты — дивьи жены, у которых ступни обращены в сторону, противоположную нормальной[109].

Другая разновидность «чужих» — это народы более экзотические, обитающие намного дальше, в каких-то практически неведомых краях в самых отдаленных частях мира (по-прежнему людского, а не потустороннего). К ним относятся знакомые нам по многочисленным средневековым европейским бестиариям циклопы, иппокентавры, мантикоры, а также умеющие превращаться в волков невры и танефы, способные завернуться в собственные огромные уши. Еще один народ из этой же категории — хвостатые морские жители, так называемые фараоновы люди (хорв. faraunovi ljudi), произошедшие из египтян, которых накрыло водой во время описанного в Библии прохода Моисея через Красное море.

И наконец, еще две разновидности «чужих», одна из которых, согласно поверью, предшествовала людям, а другая должна была прийти им на смену: первыми были исполины, жившие на земле давным-давно, вторыми — карлики. Исполины, или великаны, были созданы раньше людей; ростом каждый из них был с самое высокое дерево в лесу или еще выше, а человек мог сравняться разве что с великанским пальцем. Жили они очень долго, сотни лет, и могли скорее устать от жизни, чем умереть от болезней или ран. Образ жизни исполинов был достаточно примитивным: как и дикие люди, они добывали огонь трением, а из орудий труда пользовались лишь топорами. Их племя в конце концов погибло, будучи наказанным за идолопоклонство и дерзкий нрав. Всевышний то ли покарал исполинов, наслав всемирный потоп, то ли просто превратил в камень.

Любинко Раденкович перечисляет в указанной статье варианты названий представителей исполинского племени, поражающие своим разнообразием: дивы, дивљаны (серб., хорв.), жиганты (Юго-Западная Хорватия, от итальянского gigante), уидови, уидани (Далмация, Черногория, Босния и Герцеговина, Южная и Восточная Сербия, от итальянского guideo, то есть «иудей»), жидовцы (болг.) и так далее[110].

Обозначение древнего великанского племени «иудейским» именем — не единственный пример такого рода. Раденкович приводит иные варианты, подразумевающие «гигантизм» греков (болг. елеани, елени; макед. илими), итальянцев (болг. латини) и швейцарцев (хорв. звицер, от итал. svizzero)! А словенский термин «айд» происходит от немецкого der Heide, то есть «безбожник», и, как следствие, может выступать в некотором смысле объединяющим.

«Чужими» были также цыгане и турки: первых считали настолько нечистыми, что бошняки[111], например, требовали от цыгана сперва покреститься и лишь потом принять ислам. Про вторых же на Балканах говорили, что они любят христианскую кровь, да и вообще имеют хвосты — потому-то не могут сидеть, как все нормальные люди[112].

Легенда о Златороге

Согласно преданиям, бытующим в Альпийском регионе Словении, Златорог (Zlatorog) — белая серна с золотыми рогами, которая вместе с сородичами пасется на горе Триглав — высочайшей вершине Юлийских Альп, — и подчиняется лишь обитающим там же фатам, предсказывающим судьбу новорожденных (к ним мы вернемся в пятой главе). Златорог владеет сокровищами горы Богатин, которые стережет многоголовый дракон, и добыть их мог лишь человек, заполучивший его золотой рог (хотя бы частицу, которая делала змея-стражника смирным, как ягненок). Кроме того, это существо считали бессмертным: если Златорог был ранен, из первой же капли его крови вырастал волшебный цветок (мифическая триглавская роза), и он, съев его, исцелялся.

Гора Триглав на картине Антона Карингера (1829–1870).

NG S1305, National Gallery of Slovenia, Ljubljana

Легенду о Златороге первым опубликовал в 1868 году Карел Дежман (1821–1889), словенский и австрийский политик, историк и археолог, а позже были записаны и другие ее версии, иногда более короткие или с несколько иным сюжетом, в котором все-таки неизменно фигурировало золото. Изначальная история довольно печальна, и содержание ее таково: в долине Трента, там, где в реку Сочу впадает ее приток, Коритница, стоял когда-то трактир, которым владела одна женщина, и была у нее очень красивая дочь. За нею ухаживали все торговцы, в том числе венецианцы, и одаривали всевозможными подарками. Ей же как будто нравился молодой охотник, который был хорош собой и удачлив в своем деле (ему, по слухам, помогали сами фаты), но, увы, не мог похвастать богатством, будучи всего-навсего сыном слепой вдовы. Однажды девушка упрекнула возлюбленного, сказав, что он не принес ей в подарок даже триглавскую розу, а вот венецианцы многим могут одарить. В ответ охотник заявил, что разыщет ключ к сокровищам горы Богатин — и станет богат, как король, так что ни один заезжий торговец с ним не сможет сравниться.

Златорог. Иллюстрация из журнала Die Gartenlaube. 1899 г.

Die Gartenlaube. Ernst Keil's Nachfolger, 1899 / Wikimedia Commons

Как и во многих похожих сюжетах, все закончилось плохо: юноша попытался убить Златорога, чтобы заполучить ключ к сокровищам, и не выдержал последнего испытания — уступил соблазнам своего случайного друга, Зеленого Охотника (который на самом деле был самим дьяволом), и не свернул с гибельного пути, когда это еще было возможно. Он разбился, сорвавшись со скалы, и, когда позже его тело вынесло в долину, все увидели сжатый в мертвой руке букет триглавских роз, которые были бы куда лучшим — и достаточным — подарком возлюбленной. Фаты покинули долину, рассерженные вероломством охотника, и золотые времена, когда они всячески помогали местным жителям своим волшебством, безвозвратно ушли в прошлое[113].

Исследовательница словенского фольклора Моника Кропей отмечает, что еще древнегреческий историк Полибий писал, что в Альпах водится некое особенное животное: «…похожее на оленя, но с шеей и шерстью, напоминающими вепря; ниже подбородка оно имеет покрытое на конце волосами мясцо вышиною в пядень и толщиною в хвост жеребенка». Он же пишет о богатейших золотых россыпях в землях обитающих в Альпах таврисков: «…достаточно было углубиться фута на два от поверхности земли, чтобы тотчас напасть на золото»[114]. Иными словами, теоретически легенда о Златороге могла возникнуть гораздо раньше, чем ее записал Дежман, хотя вряд ли удастся установить наверняка.

Битва со змеем

Сюжеты балканских сказок, преданий, легенд весьма разнообразны, однако исследователи фольклора в этом регионе, как и во многих других, выделяют повторяющиеся, архетипические мотивы, по каким-то причинам приобретшие наиболее широкое распространение. Один из таких мотивов, известный в том числе и в других частях мира, — битва со змеем во всех его многообразных обликах. Сказочный и эпический змей отличается от змея-демона, защитника полей, рассмотренного в пятой главе. У первого из названных змеев роль, как правило, отрицательная, пусть любвеобильность и подталкивает читателя и исследователя к тому, чтобы объединить обе категории мифических существ в одну (и окончательно запутаться).

«Архаический образ змея, одного из мифологических персонажей, с течением времени осложнялся новыми — историческими — чертами либо постепенно вытеснялся образами земных, исторических врагов народа и государства»[115], — пишет Борис Путилов. И в самом деле, применительно к Балканам этот образ на протяжении веков менялся неоднократно, становясь из грозного, но достаточно аморфного куда более конкретным и даже обретая имя, будь то Арапин или Муса Кеседжия. Змей может выглядеть именно так, как мы себе его представляем в первую очередь (то есть как дракон), но не реже появляется в человеческом облике, пусть даже с тремя головами или тремя сердцами.

Со змеями сражаются как отдельно взятые герои конкретных сказок, так и эпические юнаки вроде упомянутого в предыдущей главе Марко Кралевича. Среди юнацких песен можно выделить три основные категории сюжетов об этих существах.

• В первой змей предстает хозяином озера, источника или колодца и, когда добрый молодец хочет испить воды, пытается взять с него плату (исход такой стычки, как правило, довольно предсказуем).

• Вторая категория универсальна и отлично знакома всем, кто прочитал достаточно сказочных и мифологических сборников, связанных с разными народами, начиная с мифов Древней Греции: змей вторгается в жизнь людей и творит зло, требует жертвовать ему красивых девиц, уничтожает посевы, преграждает доступ к воде. Всем только и остается что ждать прихода доблестного воина (юнака), который и случается в конце концов. Воин может прийти один или со спутниками, заручиться помощью волшебных существ или иметь при себе волшебные предметы — в любом случае, в отличие от предыдущей группы сюжетов, он заранее продумывает свое участие в битве.

• И наконец, третья группа сюжетов связана со сватовством и нападением на свадебную процессию. В более поздних версиях таких эпических песен, как отмечает Борис Путилов, происходит подмена змея на злого родственника, не менее злого чужеземца или какого-то другого персонажа, который предстает человеком (в большей или меньшей степени), если не знать о его мифологической родословной.

Условным змеем, в частности, становится Арапин (позднее к его имени был добавлен эпитет «черный», который говорит скорее о черноте души и сердца, чем об этнической принадлежности). В целом в зависимости от конкретного сюжета Арапин может быть сарацином, турком или абстрактным, гротескным, клишированным разбойником, который облагает данью крестьян и требует, чтобы ему приводили женщин.

Как увидел тот Арапин черный,

Что в Солуне больше нет юнака,

Чтобы вышел с ним на поединок,

Обложил солунцев тяжкой данью:

С каждого двора берет по ярке,

Да по печи подового хлеба,

Красного вина берет по бочке,

И ракии жженой по бочонку,

Да по двадцать золотых дукатов,

Да к тому еще по красной девке,

По девице или молодице… [116]

«Больной Дойчин»

Так или иначе, если в случае столкновения юнака с хозяином источника у того есть шанс одержать верх, поскольку с силами природы не всякий богатырь совладает, у змея-разбойника его нет, и он всегда в подобных сюжетах проигрывает битву.

Бродячий чернокнижник грабанцияш дияк

Схоластическая традиция Средневековья предполагала, что по-настоящему образованный служитель церкви должен был закончить двенадцать школ: четыре грамматические, две гуманистические, две философские и четыре теологические[117]. Народное мифическое сознание добавило к ним несуществующую тринадцатую (черную) школу, чьи выпускники были в полном смысле слова чародеями: они умели призывать и отгонять грозы с градом, исцеляли от болезней, с которыми не получалось справиться традиционными методами, а еще ездили (точнее, летали) верхом на драконах. Такой чернокнижник в некоторых регионах Хорватии и Словении был известен как грабанцияш дияк (grabancijaš dijak), чрношколец, черный школяр (črnoškolec) и так далее.

Слово «дияк» интуитивно понятно — оно происходит от греческого διάκονος, diakonos — «служитель», как и русское «дьяк». А вот что означает слово «грабанцияш»? Ватрослав Ягич и исследователи, опирающиеся на его работу об этом фольклорном мотиве, опубликованную в 1877 году[118], сходятся во мнении, что это дополненное суффиксом — aš (обозначающим лицо, занимающееся какой-то деятельностью), заимствованное из итальянского и искаженное gramanzia, то есть «колдовство»[119].

Легенды о грабанцияше основаны на предпосылке, что в глубинах определенных озер и болот, на дне колодцев, а также под старыми крепостями и церквями обитают зловредные драконы (один такой — позой (pozoj) — жил не где-нибудь, а под Загребом!) и только этот чародей способен их оттуда изгнать. Отвечая на зов людей, измученных соседством с монстром, он приходит, читает заклинания или молитвы из некоей книги, а когда дракон является, обуздывает его и улетает в жаркие страны, где пользуются спросом драконье мясо (если положить кусочек под язык, можно чудесным образом охладиться) и прочная шкура. Но что же это за заклинания? У грабанцияша были припасены чародейские формулы двух видов: вызывающие сильнейшую бурю и провоцирующие землетрясения. Как нетрудно заметить, способ изгнания чудовища вполне мог оказаться по своим последствиям куда хуже самого чудовища, поэтому прибегать к услугам грабанцияша не очень-то спешили.

Колдун и его ученик. Рисунок Джованни Баттисты Тьеполо. Ок. 1745 г.

Finnish National Gallery / Jenni Nurminen

Книга грабанцияша была одним из его основных атрибутов, наряду с черной одеждой (потрепанной, сильно поношенной мантией или плащом) и некоторыми другими, варьирующимися предметами вроде посоха или шляпы. Книгу эту он получал в тринадцатой школе от своего учителя — согласно ряду интерпретаций, дьявола. Здесь кроется интересный, в какой-то степени завораживающий парадокс этой легенды: дьявол обучал юношей бороться с драконами, которые в средневековых бестиариях, как правило, его и символизировали… Впрочем, уже заметно, что эти чародеи не были добрыми.

Говоря о школе, следует упомянуть и об испытании для выпускников. Их помещали на огромное колесо с двумя спицами, которое раскручивали, и первый, кто падал с колеса, становился грабанцияшем[120]. Покинув школу, он отправлялся странствовать, имея при себе очень скудные пожитки (в основном перечисленные выше атрибуты: книгу, мантию, посох), справляясь за счет попрошайничества. Узнаваемый внешний вид и грозная слава собратьев были достаточными основаниями для успеха в этом деле, ведь все знали, что если обидеть грабанцияша, то он в отместку нашлет на поля град. Чернокнижник просил у людей молоко от черной коровы, яйца и хлеб, из которого почему-то ел только мякиш.

Маги, очень похожие на южнославянских грабанцияшей, известны в Венгрии и Румынии: в первом случае они называются примерно так же (garabantzás deák; гарабанцаш деак), а во втором — соломонарами или шоломонарами (solomonari, șolomonari), как принято считать, в честь мудрейшего царя и признанного волшебника Соломона. Представляется вероятным (хотя это и не доказано), что легенда проникла в Румынию посредством венгерского влияния, в период существования Австро-Венгерской империи, частью которой когда-то были Хорватия и Словения. Венгерское национальное меньшинство даже сейчас сохраняет в Румынии самобытность и особый статус. В каждом региональном варианте легенды упоминалось, что такой чародей обязательно должен был отучиться в особой школе — и, что немаловажно, выжить, — хотя иногда включались дополнительные условия, связанные с обстоятельствами зачатия и рождения будущего «черного школяра» или его необычной внешностью. Эти обстоятельства и особенности довольно типичны для народной мифологии самых разных регионов: так, зачатие или появление на свет в запретное время, в большой праздник, рождение в амниотическом пузыре, с зубами, шестью пальцами, хвостом или какими-то другими физическими аномалиями, были верными признаками, что судьба у ребенка окажется, самое меньшее, небанальной, хотя и необязательно посвященной злодеяниям.

Так или иначе, для грабанцияша ключевой момент — обучение чародейству, этим он отличается от множества похожих персонажей, существующих в балканском мифопространстве и его окрестностях. Еще одно характерное свойство черного школяра — его материальное присутствие. Он все делает сам, пребывая в реальном мире и оставаясь в человеческом облике, в то время как здухачи, кресники, талтоши и прочие европейские шаманы либо засыпают и посылают в свободный полет своего астрального двойника, вторую душу — в исследовательской терминологии это называется «психонавигация»[121], — либо превращаются в зверей, птиц и даже насекомых.

Грабанцияш выделяется на общем фоне, потому что он, во-первых, ученый чародей, а не колдун, получивший свой сверхъестественный дар от какой-то высшей силы. Гипотетически именно странствующие школяры, чей облик, речи и образ мыслей привлекали внимание и вызывали страх, могли повлиять на становление образа этого мифического персонажа, хотя нельзя отрицать и его тесную связь с более древними, архаичными героями и демонами.

Во-вторых, своим внешним видом грабанцияш напоминает еще и священнослужителя. Судите сами: черный наряд (ряса), книга с молитвами, похожими на заклинания, или заклинаниями, похожими на молитвы; столкновение с драконом как аллегория столкновения с дьявольскими силами и последующей победы над ними — все эти элементы довольно красноречивы. По крайней мере, так считают некоторые исследователи балканского фольклора. В частности, профессор Лиляна Маркс пишет: «Мы также можем заметить, что грабанцияш — мифический персонаж, который дальше всех отошел от схожих мифических персонажей и полностью адаптировался к христианству»[122].

Причудливое сочетание архаичности и свойств, появившихся гораздо позднее, слияние шаманизма и книжной премудрости, обучение у дьявола с подразумеваемой продажей души и отправление богослужений с целью экзорцизма — таков грабанцияш, парадоксальный балканский чародей, приносящий вред и творящий добро одновременно.

Один из самых частых мотивов и сюжетных схем в легендах о грабанцияшах выглядит следующим образом: попутчик или прохожий, абсолютно случайный человек, из любопытства заглядывает в книгу грабанцияша, который прилег отдохнуть, и читает вслух что-то из написанных там заклинаний. Магическая формула призывает дракона. Грабанцияш просыпается, и вместе с попутчиком они отправляются верхом на звере в жаркие края, где продают его на мясо. Попутчик получает свою долю золота, а потом в одиночку очень долго возвращается домой из тех мест, куда на спине чудища вместе с чародеем в черном добрался за одну-единственную ночь. Что примечательно, ни одна легенда почему-то не рассказывает, как же на Балканы возвращается сам грабанцияш. Мы можем лишь гадать, идет ли он пешком или летит на плечах у какого-нибудь джинна.

Другие легенды повествуют о том, как грабанцияш изгоняет дракона из болота, озера, колодца и так далее, оседлывает его и улетает неведомо куда, а также о том, как юноша возвращается домой после обучения в тайной школе, демонстрирует новообретенные чародейские навыки отцу — и тот в ужасе проклинает его.

Корона царя Дукляна и уши царя Трояна

Дуклиян или Дуклян уже упоминался во второй главе и третьей главе — напомним, что под этим именем в сербском и черногорском фольклоре фигурирует дьявол. Предания о нем тесно смыкаются с апокрифическими по той простой причине, что в них обычно есть библейские персонажи, выступающие на стороне добра (Господь, пророк Илия Богоматерь, апостолы, архангелы), — и все-таки они довольно специфичны.

Имя «Дуклян» нередко связывают с римским императором Диоклетианом. Но сходство во многом фонетическое, ведь в образе легендарного царя нет никаких черт, связывающих его с реальным историческим лицом, и к тому же имя созвучно в первую очередь с названием древнего города Дукли (Диоклеи), чьи руины расположены недалеко от Подгорицы. «Дуклей» также называлось с IX по XI век государство, которое затем стало Зетой, а еще через несколько веков — Черногорией. Вопрос, называлось ли некогда обитавшее в том регионе племя дуклян в честь города Дукли или наоборот, остается открытым.

Так или иначе, Дуклян из сербских и черногорских песен и легенд — это Сатана, Сатанаил, дьявол собственной персоной; самое меньшее — некий дьявольски строптивый царь, своими поступками бросающий вызов Всевышнему. Кроме уже приводившихся в книге историй, о нем рассказывали немало других. Например, о том, как появилась первая в мире мельница.

На заре времен люди мололи зерно вручную, с огромным трудом, и мука выходила очень плохого качества. Они обратились к святым с просьбой о помощи, и те предложили позвать Дукляна, мастера на всевозможные выдумки.

Пророк Илия. Румынская икона.

ASTRA National Museum Complex

Дуклян, однако, помогать отказался, объясняя это тем, что пророк Илия постоянно над ним насмехается. И тот действительно рассмеялся, когда Дуклян все же прибыл к ожидавшим его людям и святым. Как же не рассмеяться, когда царь демонов явился верхом на козле, задом наперед? Лучший в мире выдумщик обиделся и ушел. Пророк Илия послал ему вслед пчелу с наказом слушать внимательно, и та услышала, как Дуклян, раздраженно бормоча себе под нос, выболтал устройство мельницы от начала до конца. Когда она улетала, он ее заметил и крикнул вдогонку: «Пусть тот, кто тебя послал, ест твои извержения!» Когда об этом сообщили Господу, он сделал так, что пчелиные «извержения» стали приятны на вкус и полезны — таким образом, этот этиологический миф одновременно повествует о «дьявольском» происхождении меда и мельницы[123].

Еще один черногорский этиологический миф объясняет в деталях, каким образом неугомонный дьявол изобрел огнестрельное оружие, вызвавшее живой интерес у людей, которые попросили уступить им новинку. Дьявол долго сопротивлялся, якобы опасаясь, что из ружья застрелят его самого, но в конце концов уступил все более настойчивым просьбам и исчез. Как пишет Павел Ровинский, «найдя таким образом самое истребительное средство для человечества, которое оно неизбежно должно было употребить само против себя, дьявол удалился…»[124]

Другим мифологизированным римским императором стал Траян, чье слегка измененное имя — Троян — фигурирует в нескольких не связанных друг с другом сюжетах балканских сказок. Как и в предыдущем случае, кроме имени, в них нет абсолютно ничего общего с биографией реального Траяна. Один из этих сюжетов — балканская версия сказки о совершенно другом властителе.

Руины старинной водяной мельницы в окрестностях Подгорицы, Черногория.

Neil Bussey / Shutterstock

Эту историю обычно возводят к древнегреческому мифу о царе Мидасе, который, выступая судьей музыкального поединка между Паном и Апполоном — между дудочкой и кифарой, — отдал предпочтение первому. Надо отметить, этот поединок комментаторы мифа расценивают как еще одно отражение той самой вражды между культами Диониса и Аполлона, которая уже упоминалась в первой главе. Иными словами, царь выбрал не музыканта, чья игра ему больше понравилась, а сторону в серьезнейшем религиозном конфликте, за что Апполон своеобразно его наказал:

…И Делиец теперь не изволил,

Чтоб человеческий вид сохранили дурацкие уши:

Вытянул их в длину, наполнил белеющей шерстью,

Твердо стоять не велел и дал им способность движенья.

Прочее — как у людей. Лишь одной опорочен он частью.

Так был украшен Мидас ушами осла-тихохода[125].

Овидий «Метаморфозы»

Царь хотел скрыть свой позорный изъян, но не вышло из-за раба, который его брил и был посвящен в тайну: не в силах сдержать свой болтливый язык, но опасаясь за свою жизнь, раб вырыл яму на берегу реки и шепотом обо всем рассказал земле. А через год на том месте вырос тростник и запел на ветру об ослиных ушах Мидаса так, что все услышали…

Из мифа родился сказочный сюжет, известный с вариациями в Европе и Азии (где в роли ушастого царя, как правило, выступает Искандер, то есть Александр Македонский). Цари разные, и фабула разнится в деталях (цирюльник вместо раба, дерево вместо тростника и так далее), но все всегда вертится вокруг ушей — ослиных, лошадиных или козлиных, как в балканской версии, где царя зовут Трояном. Балканская сказка кажется незатейливым морализаторским повествованием, чей смысл сводится к тому, что тайное всегда становится явным, но миф в целом сложнее, и корни его уходят глубже. Евгений Алексеевич Костюхин связывает историю про царские уши с «представлениями первобытных народов о царях-магах, которые, обладая зооморфными признаками, имеют продуктивное влияние на природу»[126]. Нарушение какого-нибудь табу вполне могло привести к утрате царем своей сакральной силы, и он из грозной фигуры превращался в достойную осмеяния. Тот факт, что царский секрет разгласила, по сути, сама природа — сама земля! — а раб или цирюльник выступил лишь в роли одного из инструментов, представляется ключевым элементом сюжета.

Другая сказка о Трояне не касается его ушей. В ней повествуется о том, что каждую ночь он отправлялся в Срем к некоей женщине, а днем не выходил, потому что боялся, что солнце его растопит. Он оставался у этой женщины до раннего утра, пока кони не съедят овес и не запоют петухи. Но однажды ее брат (или муж) вырвал языки всем петухам, а коням вместо овса насыпал песок. Осознав, что скоро взойдет солнце, царь вскочил на коня и помчался к своему городу, но рассвет застал его в дороге — и прикончил[127]. Очевидно, что этот Троян, не терпящий дневного света, не человек, а существо демонической природы. Троян-демон в южнославянском фольклоре также появляется в трехголовом облике: одна его голова пожирает людей, другая — скот, третья — рыбу[128].

Десятое дитя

Один из повторяющихся мотивов в словенских сказках и песнях, как отмечает Моника Кропей и многие исследователи до нее, — это мотив десятого ребенка. Он не уникален для Словении и встречается также в Ирландии и странах Балтии. Кроме того, похожие истории в других регионах рассказывают про седьмое, девятое, двенадцатое или тринадцатое дитя.

Десятый сын у словенцев называется desetnik (десетник), а дочь — desetnica (десетница). Предположительно, если в семье рождается десять однополых детей подряд, самому младшему из них уготована особая судьба: он, во-первых, будет обладать даром ясновидения или какой-то другой колдовской особенностью; во-вторых, ему предначертано странствовать по белому свету; в-третьих, что иной раз очевидно из сюжетов и текстов фольклорных произведений, его жизнь окажется связанной с какой-то высшей сущностью (например, в одной из песен десятую дочь Марьетицу забирает к себе (Дева) Мария, в другой — красавицу Яню зовет в зеленый лес вила, рассказывая, что мать пообещала ее отдать сразу после рождения) или с другим таким же десятым ребенком.

Интересно, что в исторической области Словении, которая называется Верхняя Крайна, в ходу именования «роженица» и «роженяк», что можно расценивать как указание на гипотетическую связь десятого ребенка с божествами, отвечающими за определение судьбы человека. Вполне вероятно, он предназначался им в жертву, причем некоторые авторы склонны считать, что в изначальной форме мифа речь шла лишь про десятую дочь, а сын — позднее дополнение[129].

Яня, младшая дочь

Боже правый, чудо-то какое!

Девять дочерей судьба послала.

И, десятое дитя нося под сердцем,

Мать молила бога, чтоб был мальчик.

Но как наступил час предреченный,

Родила десятую дочурку.

День пришел, крестины началися.

Кум с дитем в руках и вопрошает:

«Как назвать нам крестницу, скажи-ка?»

Женщина ему в ответ сердито:

«Яней назови, да шла бы к черту!»

Выросла высокою девица,

Стройной, с ликом белым и румяным.

День пришел, и стала уж невестой,

Взяв ведро, отправилась по воду.

Шла через лесок зеленый Яня,

Вдруг звучит из чащи голос вилы:

«Яня, ты услышь меня, подруга!

Брось ведро на мураву немедля,

В лес ко мне ступай без сожалений.

Мать отдать тебя пообещала,

Когда ты была еще дитятей».

Яня вилиным речам внимает,

Вслед за тем ведро свое бросает

И идет в зеленый лес без страха.

А за нею мать бежит старушка:

«Яня, ты домой ступай тотчас же!»

Яня ей в ответ одно сказала:

«Вот, безбожница, сама и возвращайся,

Раз меня пообещала вилам,

Когда я была еще дитятей»[130].

АПОКРИФИЧЕСКИЕ ЛЕГЕНДЫ, МИФОЛОГИЯ И ФОЛЬКЛОР

К настоящему моменту для читателя уже совершенно не секрет, что балканская мифология и фольклор в некоторых своих частях очень тесно соприкасаются с библейскими сюжетами, мотивами и персоналиями, чаще всего ветхозаветными. Это происходит посредством взаимного влияния народного творчества и неканонических книг, не входящих в состав Библии. Святые, апостолы, Богоматерь, Иисус и сам Господь в подобных историях, сказаниях, преданиях выступают в роли творцов и странников, подвергают персонажей испытаниям, вознаграждают и карают. Их роли нельзя назвать совершенно необычными с точки зрения традиционного изложения, и все-таки время от времени они удивляют или сочетаются удивительным образом, не соответствующим библейской хронологии.

Предания, песни и поверья, в большей или меньшей степени основанные на Библии и апокрифах, охватывают обширный временной отрезок — начиная с сотворения мира и всего, что в нем есть, с той древней эпохи, когда жили Адам и Ной, когда существовали упомянутые ранее гиганты — или «люди великорослые» (Числа 13:33) из тех времен, когда «были на земле исполины» (Бытие 6:4). В них библейские места — Иерусалим, Галилея — находятся одновременно далеко и близко, а древние и святые персонажи ведут себя так, как могли бы вести современники неведомого сочинителя и те, кому предназначался результат его творчества. Если они действуют чересчур загадочно, это может свидетельствовать о том, что мы имеем дело со сложным гибридом ветхозаветного персонажа и очень древней, дохристианской истории о божестве или демоне, чье настоящее имя навсегда сгинуло в бездне времен. Таково народное христианство — синкретизм, синтез народной культуры, принявшей новую религию, но изменившей ее согласно собственным установлениям и рамкам, и элементов, которые со строгой теологической точки зрения христианскими не являются[131]. Логично, что такое принятие должно было опираться на увлекательные, но вместе с тем простые и понятные народу истории с героями, чьи мотивы были ему близки.

Довольно многие исследователи балканского фольклора включили в свои собрания апокрифические, библейские легенды или даже посвятили им отдельные работы (Вук Караджич, Веселин Чайканович, Тарас Вражиновски, Албена Георгиева и другие). Немалое место в их материалах занимают этиологические мифы, то есть рассказы о происхождении чего бы то ни было: мужчины и женщины, солнца и луны, звезд, гор, морей, определенных разновидностей растений и животных, ремесел, болезней и так далее. Животные, в частности, могли быть чистые и нечистые — созданные дьяволом или связанные с ним, связанные с миром мертвых, — а также проклятые или благословленные Богом. Растения также делились на проклятых и благословленных.

Существует также группа преданий о творении мира из земли, поднятой со дна моря, которые демонстрируют сходство с апокрифом «О Тивериадском море», где мир — точнее, суша — создается при непосредственном участии дьявола, ныряющего на дно моря, чтобы достать крупицу земли. Есть и другие сюжеты дуалистического характера, в которых часто находят следы богомильского влияния, как, например, упомянутая в предыдущей главе песня про царя Дуклияна и Иоанна Крестителя. О других дуалистических легендах подробнее рассказано в седьмой главе.

И наконец, есть легенды, связанные с библейскими событиями, но переиначивающие канонические сценарии на свой лад: о грехопадении Адама и Евы и изгнании из рая, их жизни в последующий период, возникновении ангельских и дьявольских чинов, Ноевом ковчеге и Потопе, Вавилонской башне, царе Соломоне, крестном древе (дереве, из которого был сделан крест для распятия Иисуса Христа) и так далее. Логическое завершение этой категории придают эсхатологические предания, описывающие конец света.

Царь Соломон мог предстать в необычном облике. Например, в одной короткой сказке из собрания Вука Караджича повествуется о неженатом человеке, которому сватали одновременно девушку, вдову и разведенную женщину, а он не знал, кого выбрать, и вот по совету одного старика отправился к премудрому Соломону. Тот оказался… ребенком, скакавшим по двору на палке. Делать нечего, раз уж удостоился аудиенции, надо объясниться. Премудрый выслушал и сказал: «Если выберешь девушку — ты знаешь; если вдову — она знает; если разведенную — берегись моего коня!» Потом ребенок развернулся, стукнул гостя по ноге палкой и ускакал. Герой вернулся домой, сбитый с толку, коря себя за то, что спросил совета у малолетнего. Но все тот же старик истолковал ему речи премудрого Соломона: «Эх, сынок! Премудрый хотел сказать, что если выберешь девушку, она решит, что ты все знаешь лучше ее, и будет слушаться тебя; если вдову — она возомнит себя умнее, потому что уже побывала замужем и думает, будто все знает, а значит, захочет командовать; ну а если разведенную — берегись, чтобы она не обожгла тебя, как своего первого мужа!»[132]

* * *

Балканский фольклор поражает своим разнообразием, и пусть наследие каких-то регионов изучено лучше, а каких-то — хуже, они в равной степени волшебны. Сербские, черногорские, болгарские, словенские, албанские и прочие сказки способны очаровать замысловатыми сюжетами, впечатлить образами, испугать подступающей хтонической тьмой. Мы рассмотрели в главе лишь некоторые мотивы и архетипы, а любопытный читатель теперь может при желании продолжить странствия по балканским сказочным краям, где юнаки сражаются со змеями, чародей грабанциаш летает на драконе, в лесах прячутся дикие люди, а царь Троян бережет тайну собственных ушей.

И над этим прекрасным пейзажем по-прежнему сияет корона царя Дукляна.

Глава 5. Народная демонология

О СУЩНОСТИ БАЛКАНСКИХ ДЕМОНОВ

Народная, низшая демонология Балкан — область крайне обширная и разнообразная, с трудом поддающаяся классификации, поскольку одно и то же демоническое существо может быть известно в разных регионах под разными названиями, а также (что еще сложнее) выполнять частично или полностью разные функции. Однако именно благодаря устным верованиям, сохранившимся в первую очередь в сельской местности и кропотливо собранным и записанным исследователями фольклора, мы можем получить определенное представление, во что верили люди на Балканах с давних времен и до наших дней. Поверья и обряды, связанные с хтоническими персонажами, сохранились намного лучше пантеона высоких божеств, и как бы ни стремилась церковь превратить дохристианских условно злых духов в демонов и чертей, а условно добрых — в святых покровителей, сквозь многочисленные слои обусловленных соседством и историческими событиями заимствований и неизбежной путаницы, этакой фольклорной энтропии, все равно можно рассмотреть отголоски древних культов, пусть настоящие имена богов и забылись, а смысл ритуалов расплылся. Народная демонология, запечатленная благодаря трудам этнографов, — основа для изучения древней мифологии Балкан, поскольку более надежных археологических и письменных источников в достаточном количестве не существует.

Согласно ряду интерпретаций, многие демоны из тех, что перечислены и описаны в этой главе, имеют манистическое происхождение, то есть возникли из душ умерших людей[133]. Если эти люди умерли до срока, неестественной смертью и не получили того, что им полагалось, они становились «нечистыми», заложными покойниками (термин введен в научный оборот этнографом Дмитрием Зелениным). По этой причине у южных славян похороны парней и девушек, не успевших вступить в брак, с точки зрения обрядности напоминали свадьбу, где роль невесты или жениха могло сыграть, например, деревце. Иначе, как принято было считать, покойник восстанет, ведь он слишком многое не успел сделать из того, что издавна считалось в жизни самым важным. А из восставших, заложных покойников возникала прочая, весьма разнообразная нечисть: утопленники становились водяными и русалками; некрещеные дети — злыми духами, терзающими молодых матерей и младенцев, или коварными прислужниками, готовыми погубить хозяина при малейшей оплошности; погибшие далеко от дома мужья возвращались к любимым женам, чтобы мучить их по ночам. Нечисть могла также вселяться в людей, порождая колдунов и ведьм, которых иногда называют двоедушниками, подразумевая, что источник их силы — злая, проникшая извне неупокоенная душа.

Вместе с тем были и другие покойники — отжившие свое, принявшие свой жребий и готовые с того света помогать живым потомкам. К их числу относится домовой дух, на Балканах чаще всего принимающий облик змеи. Духом предка-защитника некоторые исследователи также называют змея, выступающего в роли борца с демонами непогоды и тем самым оберегающего посевы и виноградники от града.

Но как уже было сказано, низшая демонология с трудом поддается классификации, и любая попытка поделить демонов на какие бы то ни было категории рано или поздно наталкивается на противоречие: даже злой дух мог быть добрым (как вампир, приходящий к своей жене без вреда для нее), а добрый — злым (как вилы, которым помешали развлекаться), не говоря уже о прочих свойствах. Кроме того, в некоторых случаях интереснее выяснять не то, произошел ли конкретный демон от заложного покойника или благодушно настроенного предка, а каким образом он связан с аналогичными персонажами из демонологий и пантеонов других народов. Применительно к Балканам в силу исторических причин можно выявить греческое, римское, славянское, османское и другие влияния. Например, три богини, предрекающие судьбу новорожденного младенца, в большинстве балканских регионов носят имена славянского происхождения, но в длинном перечне встречается и арумынский вариант «касмете», явно связанный с турецким словом «кисмет». В болгарских Родопах наряду с прекрасными самодивами обитают азиатские пери. Все те же болгарские самодивы вместе с сербскими и хорватскими вилами могут быть связаны с участницами древнего культа, совсем не богинями и даже не сверхъестественными существами.

Изготовление ритуального «дерева мертвых» для похорон в Буковинах. Украшенную ветку плодового дерева везли в корзине на кладбище. Фотография первой половины XX в.

Înmormântare la Liuzii Humorului, Bucovina. Pomul mortului (1932) by Nicolae Ionescu — 1932 — «Dimitrie Gusti» National Village Museum, Romania — CC BY-SA

Итак, попробуем разобраться, что же собой представляет балканская народная демонология — система верований и обрядов, чьим объектом были разнообразные сверхъестественные существа, с которыми простой человек испокон веков сталкивался чуть ли не каждый день и потому научился защищаться и благодарить, задабривать и избегать — жить рядом день за днем, не мешая друг другу.

ДЕМОНЫ ПРИРОДЫ

Лесная мать

Когда заходит речь о лесной нечисти, первым делом, конечно, мы вспоминаем самого привычного из персонажей такого рода — лешего. Однако у южных славян его нет! Если точнее, среди довольно обширного перечня балканских демонов нет лешего как хозяина леса, а вот некие сверхъестественные существа, обитающие в лесу, разумеется, есть. Просто он для этих существ — не вотчина, где они бы властвовали над живыми и неживыми тварями, а всего-навсего место жительства.

Как уже говорилось в предыдущей главе, дикие лесные люди, как правило, не обладали явными сверхъестественными способностями, пусть и пугали внешним видом и внезапностью своего появления, а определенная свирепость причудливо сочеталась в них с простодушием. Лесная мать — совсем другое дело.

В разных регионах Сербии (особенно на востоке) и Болгарии это существо называли горска майка, шумска майка, шуминка, планинска майка и так далее. В частности, в сербском названия происходят от слов «гора», «шума», в переводе означающих «лес», и «планина» — «лесистая гора».

Шумска майка могла являться людям в разных обликах: она бывала молодой или старой, красивой или уродливой, нагой или в белых одеждах, а еще умела превращаться в животных (корову, козу, свинью, собаку) и даже в нечто неодушевленное (стог сена). В человеческом облике ее характерными чертами были распущенные волосы и очень длинные обнаженные груди, также впечатляющие когти и — в старушечьей ипостаси — торчащие изо рта зубы. Считалось, что она не показывается в селах, потому что не любит шум и яркий свет. По этой же причине ее можно было увидеть, как правило, ночью или с наступлением сумерек.

Про шумску майку говорили, что она прекрасно поет и что перед нею склоняются до земли все деревья в лесу. Еще иной раз ее называли любвеобильной, склонной соблазнять молодых и красивых юношей где-нибудь в чаще или у водоема, а то и ночью на мельнице, но в этом случае не исключено, что поверья о лесной матери смешались с поверьями о вилах и самодивах, для которых, как будет рассказано далее, такое поведение было в порядке вещей. Так или иначе, в облике красавицы шумска майка была более благорасположена к людям, чем в облике старой карги.

Чаще всего в арсенале демонических функций лесной матери упоминаются связанные с новорожденными и молодыми матерями. Считалось, что она способна как насылать на них болезни, так и исцелять от недугов, и именно к ней обращены многие заговоры, направленные на то, чтобы ребенок выздоровел или хотя бы меньше плакал по ночам и лучше спал. Только не стоит думать, что молодая мать или знахарка уговаривает демона сменить гнев на милость — вовсе нет, лесную жительницу пытаются запугать! «У меня есть золотой нож, я выколю тебе глаза, я обломаю тебе зубы»[134] — примерно в таком духе. А далее шумску майку просто выгоняют «в лес и воду» либо требуют, чтобы болезнь перешла с человеческого дитяти на ее собственное.

Если сопоставить образ балканской лесной матери с некоторыми более известными богинями, можно предположить, что она представляет собой очень древний обломок культа богини-матери, чье настоящее имя сгинуло под гнетом тысячелетий, как многие другие имена. В частности, греческая Артемида и римская Диана, которых мы привыкли считать охотницами, владычицами растительного и животного мира, в наиболее архаичных своих ипостасях были также покровительницами женщин, ответственными за родовспоможение. Как и сама природа, эти богини бывали то добрыми, то жестокими. Шумска майка наделена такой же двойственностью, пусть от ее культа и осталась не более чем тень, а сама она утратила величие и превратилась в лесное страшилище, к которому обращаются за помощью со страхом, но без особого почтения.

Бюст богини Дианы из Апулума.

Muzeul Național al Unirii — ALBA IULIA

В румынской народной мифологии аналогичный персонаж называется Мума Пэдурий, что в переводе также означает «Лесная мать».

Водяной

Водяной в южнославянской народной демонологии появляется всюду — в основном в тех местах, где существовали заметные водотоки и водоемы либо изобиловали ручьи и болота, а также там, где рыбная ловля была одним из основных занятий местных жителей. Иногда считалось, что он живет в колодце. И, конечно, не будем забывать, что традиционно возле каждой водяной мельницы обитал собственный водяной — он же водени дух, воденяк, топик, поводни мож и так далее.

Воденяк обычно славился как весьма опасный демон. Он показывался людям в облике невысокого, смуглого мужчины с седой бородой до пояса, с длинным носом, иногда — с козлиными ушами и ногами, в красном колпаке (в котором и была заключена его сила) и чакшире[135]. Выпрыгивая из воды или высовываясь по пояс, он хохотал и трижды звал по имени того, кому не посчастливилось оказаться вблизи от владений зловредного духа. Как нетрудно догадаться, отвечать на зов воденяка не стоило, ведь в этом случае демон мог даже не схватить жертву, а приказать самой пойти и утопиться.

Слободан Зечевич упоминает, что в Восточной Сербии верили, будто существует сотня воденяков, чей вожак, самый старый и опасный, зовется Тартор[136]. Считалось, что он обитает в подводном дворце из стекла, где ему прислуживают утопленники и утопленницы. Хоть его имя и знали, вслух старались не упоминать — и неудивительно, ведь такое существо можно разозлить небрежностью и непочтительностью, если призвать случайно. В Болгарии Тартором называют предводителя чертей как таковых, не только обитающих в воде[137].

С воденяком могли сожительствовать ведьмы-вештицы, жены рыбаков, а сами рыбаки налаживали с ним сотрудничество: жертвовали демону часть рыбы или бросали в воду просфору, за что он награждал их внушительным, завидным уловом. Тем не менее считалось, что рано или поздно такой рыбак, продавший душу нечисти, сам станет жертвой водной стихии и обитающих в ней коварных существ.

Воденяк был опаснее всего со Дня святого Георгия (6 мая) до летнего солнцестояния, то есть главным образом на протяжении того календарного периода, когда людей тянуло искупаться. Говорили, он утаскивает жертв на дно — в свой стеклянный дворец, — опутав им ноги бичом или цепью, а также надев оковы из золота. На ногах любого утопленника искали следы этих пут.

Рассказывали про одного крестьянина, который возвращался домой с виноградника и вошел в воду, собравшись перебраться через реку Орляву, что в Хорватии. Внезапно он почувствовал, как что-то схватило его за голень, и тут же выскочил на берег. На ноге у мужика блестели золотые оковы! Снять их никак не получалось, пока на следующее утро к нему домой не явился сын водяного и не предложил избавить бедолагу от столь причудливого украшения при условии, что тот вернет его законному владельцу. Заодно молодой водяной демон намекнул, что если бы крестьянин столкнулся не с ним, а с его батюшкой, то совершенно точно не отделался бы так легко… [138]

Немало также интересных историй про водяных, собранных в Черногории, можно прочитать у Павла Ровинского.

• Как-то раз один мужик ловил рыбу в лодке над затопленным селом Горнее-Блато (где при малой воде можно услышать звон колоколов и пение), и удочка за что-то зацепилась. Он нырнул и обнаружил, что она угодила в дыру в дверях церкви, и где-то там увидел великаншу необыкновенной красоты с голубыми глазами и зелеными, как трава, волосами длиной до пят. Она как раз их расчесывала и заявила рыбаку: «Счастлив ты, что я занята делом, а то не видали бы тебя больше ни отец, ни мать». Он отцепил удочку и выскочил, но через несколько лет утонул на мелководье, хотя был отличным пловцом.

• В Рикавачском озере, если верить молве, живет огненный змей, который то летает неведомо где, то возвращается и падает в воду с треском и грохотом.

• В Букумирском озере некогда обитали демоны, из-за которых подходить к нему после наступления темноты было смертельно опасно. Тем не менее как-то раз два путника были вынуждены заночевать на берегу. Один из них был домишлян (ведун) и научил второго, как следует поступить: они сунули ноги в одну штанину и калошу, как будто конечность была одна на двоих. И когда в полночь из воды вышло чудовище и направилось к ним, оно было потрясено при виде существа с двумя головами, четырьмя руками и единственной ногой. Решив, что имеет дело с другим чудовищем, хозяин озера не причинил путникам вреда, но умудрился выболтать способ, которым можно было изгнать водяных: подкопать огромный камень на берегу, разжечь костер, чтобы пламя раскалило его докрасна, а потом обрушить. Домишлян все рассказал букумирам, которые так и поступили. Демоны действительно ушли, однако их предводитель напоследок проклял местных жителей, пожелав им сгинуть, — и его слова сбылись[139]. А в озере все равно живет кто-то вредный… [140]

БАЛКАНСКИЕ ФЕИ

Балканские вилы (самовилы, самодивы, юды и так далее) — в большинстве своем красивейшие мифические существа, в отличие от многих, способные не досаждать или вредить людям, не бесплодно тосковать по человеческой жизни, а перейти из потустороннего мира в обычный по-настоящему, насовсем изменив свою природу. Сожительство или брак с вилой, рожденные ею дети — частый сюжет множества народных песен и сказок, родство с вилами — почетный факт любой семейной истории в ее устном изложении (но отметим, что вила, против воли ставшая женой смертного мужчины, его обычно покидает при первой возможности, стремясь забрать с собой потомство).

Помимо уже перечисленных названий, существуют и другие: в частности, вил могли именовать по месту обитания (планинкиня — та, что с лесистой горы, пештеркиня — та, что из пещеры или грота, водаркиня — та, что живет у воды), а еще о них могли говорить иносказательно, чтобы не призвать ненароком, ведь вилы были очаровательными, прелестными и, как правило, не злыми, но при этом гордыми и вспыльчивыми, так что сердить их лишний раз не стоило. Потому балканские жители и придумали красивые эвфемизмы вроде «медени-маслени» и «живи-здрави».

С точки зрения стихий вилы, как правило, изначально связаны с ветром: Уте Дукова указывает, что одно из широко распространенных значений слова «вила» — вихрь, в том числе такой, который поднимает снопы и деревья[141].

Вилы состоят в явном родстве с восточнославянскими русалками, но по своим характеристикам эти две разновидности демонов не совпадают: русалка в целом более мрачный и опасный персонаж, чья принадлежность к категории заложных (нечистых) покойников — очевидный факт. Вила по сравнению с ней значительно ближе к людям, невзирая на все свои особенности. Кроме того, в некоторых регионах Болгарии и Восточной Сербии есть и русалки — русалийки, русалии, — которые появляются в определенные календарные периоды (в первую очередь во время Троицкой недели), и для защиты от них необходимо соблюдать ряд бытовых запретов сакрального характера: например, нельзя шить, стирать, прясть, ткать. Русалиек объединяют с вилами и самодивами молодость и красота, но все-таки они изначально злые и постоянно ищут повод причинить людям вред, пока не истекла Троицкая неделя или какой-то другой отпущенный им период пребывания на земле.

Иллюстрация Уорвика Гобла к «Книге стихов о феях». 1920 г.

Owen, Dora; Goble, Warwick (illustr.). The Book of Fairy Poetry, 1920 / Wikimedia Commons

Вилы — как правило, молодые женщины, которые появляются (прилетают) вместе с ветром, могут превращаться в ветер, тень или птицу. Они очень красивы, хотя могут иметь некоторые внешние особенности: например, копыта вместо ног или крылья. У вил длинные распущенные волосы, чаще всего золотистые, а носят они белые одежды и в целом предпочитают белый цвет (если мы говорим о преимущественно добрых вилах; выбор черного цвета может свидетельствовать, что мифический персонаж перешел на сторону зла).

В ряде случаев вила имеет при себе лук и стрелы, что сильнее отдаляет ее от образа русалки и сближает с хорошо знакомыми нам богинями-охотницами, уже упомянутыми в разделе про лесную мать, — древнегреческой Афродитой и древнеримской Дианой. С помощью этого оружия вила насылает на своих обидчиков и недругов болезни или паралич. Например, в юнацкой песне «Марко и вила» от стрел вилы Равийойлы пострадал побратим Марко Кралевича Милош — слишком хорошо спел песню на равнине, чем вызвал зависть волшебной девы, которая незримо присутствовала поблизости и слушала его. Вила пустила ему две стрелы в горло и в сердце, и Милош бы умер, не вмешайся юнак Марко, который заставил Равийойлу дать ему лекарство и вселил в нее такой страх, что она всех сестер попросила «не стрелять юнаков», покуда Марко рядом.

Мужчина не мог быть вилой, но мог, благодаря отношениям с одной из них, обрести некоторые сверхъестественные способности, и тогда он назывался виловняк или виленяк[142], в других регионах — виловит, а не по возрасту мудрый ребенок, рожденный от него вилой, — вилче[143]. И, раз уж мы упомянули об Афродите и Диане, стоит сказать, что у этих богинь были смертные сожители: Ипполит в первом случае и Вирбий — во втором.

Появляются вилы обычно группами, и занятия, за которыми их застают герои песен, преданий и сказок, тоже групповые: хороводы, трапезы, купание и любое веселье, какое только придет на ум. Как правило, вилы привязаны к определенному месту (локусу), достаточно обширному, но все-таки ограниченному: горе, лесу, роще, дереву, цветущей поляне, реке, источнику, мельнице и так далее. Упомянутые ранее русалийки — как и восточнославянские русалки — привязаны не к месту, а к календарному периоду, что позволяет (пусть и с некоторым трудом) разделить две очень похожие категории мифических существ.

Еще одно важное различие заключается в том, что русалки, русалийки происходят от девушек, умерших преждевременной, не своей смертью, а вот происхождение вил окутано тайной[144]. Иногда говорится, что они рождаются сами, в лесу или на лугу — пробуждаются вместе с природой, а в зимнее время прячутся в потустороннем мире и засыпают.

Меня ведь чащи родили,

В зелен листочек повили.

Поутру падали росы

И меня, вилу, кормили;

Из лесу веяли ветры

И мою зыбку качали.

Вот мои няньки лесные[145].

Считается, что вилы любят необычные деревья: очень старые, с чрезмерно разросшейся, раскидистой кроной, растущие особняком, с замысловатой кривизной ствола и ветвей, причудливым рисунком коры и так далее.

Римский рельеф с изображением сатира и менады. 27 г. до н. э. — 68 г. н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Весной и летом вилы обожают устраивать шумные трапезы с последующими танцами в укромных местах, тенистых и влажных, где пышно цветут травы, буйно раскинули колючие плети ежевика и шиповник. Возможно, где-то там таится могила некрещеного ребенка. Еще вилы любят перекрестки и межи. В том месте, где развлекались — особенно танцевали — вилы, остается выжженный круг (или, как гласят некоторые поверья, вырастает необычно темная, густая трава). Происходят вильские сборища ночью, от заката до первых петухов, и поучаствовать в них без существенного вреда для здоровья могут только скрипачи или дудочники, которых вилы иногда крадут, чтобы организовать музыкальное сопровождение для своего девичника. Всем остальным не следует приближаться ни к вильской поляне, ни к магическим следам, ведь тот, кто помешает мифическим созданиям или осквернит место их отдыха (для чего достаточно всего-навсего ступить в круг), лишится зрения, дара речи, покоя — и впоследствии умрет от тоски, — а то и попросту сойдет с ума. Павел Ровинский пересказывает черногорскую историю о всаднике, который случайно проехал там, где развлекались вилы, совершенно не желая иметь с ними ничего общего, — тем не менее его конь споткнулся и через пять-шесть дней околел, а у ездока отнялась левая половина тела. В конце концов, потратив много денег на бесполезное лечение, он от отчаяния застрелился[146].

Слободан Зечевич отмечает, рассказывая о последствиях вмешательства в развлечения вил, что подобные поверья отражают правила, касающиеся мистерий, табуированных ритуалов, в которых могли участвовать исключительно посвященные, а нарушители платили за свое любопытство — или неудачное стечение обстоятельств — в том числе жизнью. В этом же контексте автор сравнивает вил не только с древнегреческими водными нимфами (наядами), но и с менадами — жрицами Диониса[147], которые во время оргий, будучи в состоянии божественной экзальтации, были способны на убийство: в частности, именно они по преданию растерзали Орфея.

Надо отметить, что вилы и самодивы не так кровожадны, как менады в разгар вакханалии, и обычно наказывают людей только за проступки и нарушение границ. По своей основной функции они хранительницы, которым положено пробуждать и беречь жизнь, а не нести разрушение и смерть. По этой причине существует множество сюжетов о том, как юноша из мира людей и вила / самодива оказываются связаны узами любви и брака. Про богатырей-юнаков в песнях и легендах говорится, что вилы были их матерями или кормилицами, помогали советами, состязались с ними, выступали на их стороне в бою. Таким образом, вила играет роль связующего элемента, необходимого звена, через которое человек (особенно герой какого-нибудь сказания) черпает неистощимую магию родной земли. Важно, чтобы он делал это почтительно, ибо за нарушение запретов, вероломство или даже банальную глупость вилы его покарают.

Вилино или вилинско коло — магический круг, который остается после вильского пиршества на поляне и выглядит, как уже упоминалось, выжженным, высохшим и пожелтевшим либо, наоборот, необычно густым и темным. Может также состоять из грибов. Этот термин с вариациями встречается на Балканах в качестве топонима — видимо, в тех местах, где когда-то обнаружили аномалию.

Врзино коло — это тоже волшебный круг, но другой («А где находится врзино коло и что оно собой представляет, бог его знает», — читаем мы у Вука Караджича в «Сербском словаре»[148]). По преданию, в этом круге собираются двенадцать учеников из двенадцати школ, и, как только они заканчивают свои непостижимые ритуалы, одного уносят черти — или, может быть, вилы — неведомо куда; остальные же становятся учениками самого дьявола.

Название круга и ритуала происходит от имени Вергилия (Врзила), который на протяжении долгих веков был куда больше известен в Европе как чародей и некромант, чем как поэт, каким мы его помним сейчас.

ДЕМОНЫ АТМОСФЕРНЫХ ЯВЛЕНИЙ

Грозовой дракон

Что в нашу эпоху глобальных изменений климата, что в былые времена — погода всегда была крайне важной для людей, как занятых в сельском хозяйстве, так и тех, кто только пользуется его плодами. Разница лишь в том, что сейчас любой школьник в силах объяснить, в чем заключается суть круговорота воды в природе, а когда-то даже такая простая закономерность была непостижимой и порождала мифические интерпретации, одна замысловатее другой. Считалось, что погодой, всеми атмосферными явлениями, управляют некие существа, живые и разумные. Соответственно, другие живые и разумные существа — люди — могут повлиять на первых и добиться той погоды, которая им нужна.

Одно из волшебных существ — ала, хала или ламя, балканский демон непогоды, повелевающий грозами и градовыми облаками, способный быстро уничтожить урожай. У албанцев аналогичное чудовище называется кудшедра или болла, но мифологическая характеристика этого монстра имеет некоторые особенности (вернемся к ним в разделе про тучегонителей). В народных болгарских песнях встречается именование «зла Самендра» и варианты семендра, самендра, самандра — все они заимствованы из персидского (samandar, саламандра) через турецкий[149]. Облик алы сильно разнится от региона к региону, и нередко она предстает чем-то зловещим, но невидимым или неопределенным, размытым (как ветер или черная туча). Ала может быть похожей на змея, чей хвост на земле, а голова (согласно одному поверью, лошадиная) — в облаках. Можно предположить, что прототипом этой демонической разновидности послужил смерч. Алу также сравнивали с птицами, в особенности с орлом, хотя были и противоположные верования, согласно которым орел и ала враждуют. Говорили даже, что там, где он свил гнездо, всегда засушливая погода, поскольку ему по силам уводить или прогонять тучи куда-нибудь подальше.

В окрестностях Гевгелии считали, что ала — зверь с огромной пастью, внушительными зубами и длинным языком, крылатый, хвостатый, с четырьмя лапами. Слободан Зечевич видит в этом образе — а также в том факте, что среди противников алы важное место занимали святой Илия и святой Георгий, — слияние дохристианских представлений о демоне грозы с христианским мифом о сражении с драконом[150].

Иногда говорили, что ала не только вызывает непогоду, но и крадет детей.

Про очень сильного человека в Сербии говорили «jак као ала» — «сильный, как ала». Если чудовище вселялось в кого-то (пример уже встречался нам в одной из притч про святого Савву и святого Симеона), он становился необычайно прожорливым. Время от времени ала покидала его тело, чтобы вредить людям привычным способом: через сильный ветер, бурю и град. Его называли аловит. В народе аловитами считали больных эпилепсией.

На Балканах много персонажей, так или иначе связанных со змеями, и время от времени даже местные исследователи в них путаются. Вот и ала тесно смыкается с мифологическим существом иной природы, которое порой заимствует у нее функции. Это аждая — обитающий в озере дракон вполне привычного, классического вида, с толстой, неуязвимой шкурой, крыльями и пламенем из пасти, неспособный принимать какой-то другой облик. Святой Георгий, почитаемый балканский змееборец христианского периода, побеждает именно аждаю, а не алу и тем более не змея, о котором пойдет речь в следующем разделе. Принято считать, что аждая — один из примеров поздних, заимствованных мифов, но нет определенности с истоками: они могут быть литературными или иконографическими, христианскими. Вместе с тем Веселин Чайканович напоминает про легенду о Кадме, который стал драконом в иллирийских краях[151]. И наконец, именование чудища как будто отсылает к авестийскому демону по имени Ажи-Дахак — а может, к его армянской версии, человеку-вишапу Аждааку (армяне, переселенные в X–XI веках на болгарские земли, вполне могли прихватить с собой местного демона). Увы, мы можем лишь строить предположения, откуда на Балканы прибыл этот дракон.

Страж урожая

Ала, демон грозы, существо жуткое и весьма сильное, но противостоит ей создание не менее любопытное — змей (змаj), которому отведена роль защитника полей и виноградников, вследствие чего он и сражается с алами всякий раз, когда нагрянет непогода. Среди людей он и сам выглядит человеком, но его колдовской облик — огненная птица с длинным хвостом, от которого в полете летят искры (иногда говорили, что это отваливаются чешуйки, за которые принимали пластинки слюды). Змей мог возникнуть из собственно змеи — а также рыбы или какого-то другого животного, например барана. Согласно болгарскому преданию, змей рождался из ужа, который прожил сорок лет (это примерно вдвое больше нормальной продолжительности жизни ужей). Слободан Зечевич со ссылкой на лично собранные свидетельства пишет, что дунайские рыбаки рассказывали, будто в змея может превратиться сазан, и по этой причине его мясо не годится в пищу — оно может вызвать эпилепсию[152]. Нельзя не отметить, что вера в способность рыбы стать змеем не уникальна для сербской глубинки. Аналогичное предание о превращении карпа — ближайшего родственника сазана! — в дракона существует в Китае и Японии.

Кувшин со змеиными мотивами в декоре. Румыния.

ASTRA National Museum Complex

«Идеальный пейзаж с юношей, убивающим змею». Картина словенского художника Франца Кауцига. Начало XIX в.

National Gallery of Slovenia

Борец с алами отличался любвеобильностью и частенько сожительствовал с какой-нибудь селянкой. В этом контексте нельзя не сопоставить балканского змея-хранителя с восточнославянским огненным змеем, у которого визиты к чрезмерно тоскующим женщинам, потерявшим возлюбленных, с похотливыми целями — смысл существования. Огненный змей не защищает посевы, и женщины, к которым он наведывается, рано или поздно умирают от истощения, если их не спасут посредством специальных обрядов. Таким образом, восточнославянский змей-любовник во всех своих региональных вариациях — инкуб, упырь, бес, злой дух без всяких оговорок и нюансов. Балканский змей-хранитель, совсем наоборот, изначально добрый мифологический персонаж, только вот увлекающаяся натура. Согласно поверьям, вследствие утех со змеем его возлюбленная теряла силы и влечение к обычным мужчинам, но смерть ей грозила лишь в том случае, если он решит ее похитить, забрать в потусторонний мир. Избавляться от назойливого полюбовника, проникающего в дом через дымоход в виде облака, молнии или бродячей искры, надлежало самостоятельно. Можно было, например, выследить дупло, в котором он прячется в перерывах между визитами, и поджечь; оставить в печи котел с кипятком, чтобы змей упал в него и сварился; обзавестись амулетом — частицей тела змея, сожженного кем-то другим. Считалось также, что змей не вернется к той женщине, которая изменила ему с нехристианином.

Если змей забывал о своем долге, наступала засуха, и тогда сельчане выгоняли его с помощью специального обряда. Видимо, проще было совсем не иметь защитника посевов, чем такого, который все портит.

От близости со змеем иногда рождались дети, которые наследовали его способности и нечеловеческую мудрость. Они также становились защитниками полей или каким-то иным образом себя проявляли (некоторых исторических лиц считали детьми змеев, как, например, уже упомянутого деспота Вука Бранковича).

Тучегонители

На Балканах, у южных славян и не только, широкое распространение получили многообразные, но в принципиальном смысле схожие поверья, в центре которых — животное или человек, наделенный сверхъестественной способностью противостоять непогоде, тем самым защищая свою общину от вредоносных атмосферных явлений (ливней, ураганов и града). Во сне душа этого человека или животного покидает тело, принимая облик зверя или птицы, превращаясь в порыв ветра, и отправляется на битву с демоном грозы или каким-то другим схожим существом. Такого защитника в каждом регионе Балкан называют на свой лад, исходя из преобладающих традиций: здухач, облачар, градобранитель, вьедогоня, виловит, аловит или змаевит човек, баялица, ведомец, могут, штригун, легромант или нагромант, змей и так далее, вариаций очень много. В последнем случае, как нетрудно заметить, происходит смешение полностью мифического существа и человека. Есть и поверья, согласно которым змаевит — это дитя змея и смертной женщины, унаследовавшее способности от отца. В целом разница между перечисленными и неназванными местными именованиями несущественная: поверья могли уточнять, например, сражается ли здухач, облачар или виловит човек с конкретным или неопределенным демоном; умеет ли летать, бьется прямо на поле или борется с противником при помощи заклинаний, обрядов и амулетов; меняет ли облик или всегда остается самим собой. Он в любом случае оставался защитником общины от вредоносных природных явлений, которые, как считалось, имели сверхъестественную природу.

Изображение Болгарии во французском манускрипте XV в. «Книга чудес света».

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 124, fol. 18v, 2022.15.18v

Здухача трудно определить с первого взгляда, поскольку заметных внешних особенностей у него, как правило, нет. Он или она — просто человек, который, впрочем, может выделяться своим рассудительным и одновременно чудаковатым поведением, а также склонностью к занятиям, предполагающим немногочисленную компанию или даже одиночество (например, здухачами нередко бывали пастухи). Здухач засыпает очень быстро, почти мгновенно, и спит крепко — мертвым, беспробудным сном, — а проснувшись, обнаруживает на теле синяки и раны и к тому же чувствует страшную усталость. Если рядом окажется друг, здухач попросит его посторожить свое тело, размахивая над ним косой или серпом, чтобы прогнать демонов. Иной раз такая просьба приводит к неожиданным результатам: рассказывают, один человек стерег здухача и увидел, как к нему целеустремленно ползет ящерица. На всякий случай рубанул по ней — и после оказалось, что это возвращалась в тело душа хранителя, которому незадачливый помощник своим ударом отсек палец… [153] Еще одна опасность, грозящая здухачу во сне, заключается в том, что если кто-то перенесет его на другое место или перевернет — так, чтобы голова и ноги поменялись местами, — то вернувшаяся душа не сможет снова войти в тело. О человеке, который умирал внезапно, говорили, что он был здухачом[154].

Неочевидные особенности здухача заключались в том, что у него была легкая рука, приносящая удачу. В некоторых регионах верили, что он может становиться невидимым и предсказывать будущее. Считалось также, что змаевиты рождаются с крылышками под мышками, хотя гораздо чаще главным признаком защитника от непогоды было появление на свет в плодном пузыре. Такими же врожденными особенностями наделялись ведьмы, колдуны и потенциальные вампиры. Надо отметить, поддавшийся зову темной стороны здухач также мог превратиться в кровососа, особенно после смерти.

Здухачи бились с демонами один на один — причем иногда защитники сражались друг с другом, как и описанные во второй главе кресники, — а также объединялись в войско. В нем, как указывает Анна Плотникова, могли быть воины разного вероисповедания и происхождения, пола и возраста, а еще оно включало не только людей, но и животных-здухачей (тех, которые встречались в каждом домашнем хозяйстве: кошек, куриц, собак, коров, быков). В Черногории, например, считали, что местные здухачи бьются с прилетающими с другого берега Адриатического моря, в Восточной Герцеговине — герцеговинские с черногорскими, в Боснии — боснийские с герцеговинскими и так далее[155]. Посторонние воспринимали эти сражения уже не просто как грозы с градом, а как настоящие бури (в основном ночные), выворачивающие деревья из земли и сметающие крыши с домов — и могли только прятаться, уповая на победу местных защитников.

Пастушья деревня на высокогорном плато Велика Планина в Словении.

marcin jucha / Shutterstock

Вот что пишет об этом Павел Ровинский: «В 1884 году март месяц был особенно благоприятен для них. Моя квартирная хозяйка каждую почти ночь слышала, как они свистят в воздухе, носясь с бурею, и однажды разбудила меня послушать их. То было 16 марта перед рассветом; погода была страшная: снег мешался с дождем; порывы ветра несли эту массу в виде густого тумана; сверкала молния, грохотал гром, в воздухе происходила какая-то кутерьма и слышался то свист, то завывание. Растворив окно и высунувшись немного, я слышал эти свист и вой ветра; а хозяйка моя в каком-то благоговейном настроении говорит: “Чу! Как поют они — путници; пошли они высоко-высоко! Срећан им пут![156]”»[157]

Итак, по одну сторону выступали защитники села, люди или животные со сверхъестественными способностями, шаманы. По другую — те, кто хотел не просто лишить противников урожая, но и похитить урожайность полей (у болгар это свойство именуется тюркским словом берекет) и общее благосостояние, выпить жизненную силу общины и с помощью туч перенести ее в другое место. Непогода также могла быть божьей карой за грехи или результатом воздействия существ, которым жизненная сила и урожайность сами по себе не требовались, зато им хотелось принести людям вред. К этой категории относится всевозможная нечисть, включая собственно демонов (ал и хал), заложных покойников (самоубийц, некрещеных детей) и одержимых злыми силами (колдунов, вештиц), в зависимости от того, какие поверья бытовали в том или ином регионе. Сражение здухача с демоном или духом представляется наиболее древним, в полной мере мифическим, сакральным сценарием, тогда как сражение с себе подобным — скорее отражением повседневных магических практик. Варианты поверий, в которых фигурируют карающие святые или ангелы, очевидно, наиболее поздние из известных, возникшие уже после того, как на Балканы пришло христианство, но все равно сохранившие мифическую основу.

АЛБАНСКИЙ ДРАГУА

В Албании сверхъестественный защитник называется драгуа, а противостоящий ему хтонический демон — кулшедра (болла). С одной стороны, их битва во многом похожа на сражение персонажей, о которых шла речь до сих пор; с другой — у этого мифа имеются интересные особенности.

Драгуа всегда мужского пола, а кулшедра, как ала или хала, всегда женского. Защитник рождается в «сорочке», и у него под мышкой обнаруживаются два или четыре крылышка. Мать драгуа должна молчать о том, что ее ребенок особенный, потому что разоблаченный защитник мгновенно умирает. Упомянутую «сорочку» следовало сохранить. Так поступали не только в случае драгуа. Албанцы, как отмечает антрополог Альберт Дойя, трепетно относились к амниотической оболочке, пуповине и плаценте; последнюю закапывали, считая, что тем самым обеспечивают ребенку защиту и жизненную силу самой земли (аналогично тому, как до рождения он получал и то и другое от матери), а первые две высушивали и помещали в специальный мешочек для ношения на груди, который становился важнейшим амулетом на всю оставшуюся жизнь. Рожденный в амниотическом пузыре мог заполучить дар предвидения и исцеления, мудрость и проницательность, а еще сверхъестественную защиту от утопления, гибели в огне и от потери крови. Действительно, драгуа был почти неуязвимым воином при условии, что никто не знал о его истинном предназначении.

Кулшедра — хтонический демон женского пола, покрытое рыжей шерстью существо громадных размеров с длинным хвостом и грудями до земли, сочащимися ядовитым молоком. Иногда ее представляют в виде колоссальной змеи, которой почти хватает длины тела, чтобы обернуться вокруг всего мира. Еще у нее семь или девять голов с зубастыми пастями, чем она напоминает лернейскую гидру, с которой сражался Геракл. Для драгуа битва с кулшедрой — главный и единственный подвиг, и к тому же он повторяется снова и снова, в исполнении разных действующих лиц, каждый раз во время бури. Драгуа в своем астральном облике (телесная оболочка в это время спит или, по некоторым версиям предания, превращается в бревно) швыряется в кулшедру молниями и метеорами, бросает валуны, мельничные жернова, вырванные с корнем деревья и даже целые дома, бьет ее плугом и вилами. Иногда в конце концов ему приходится ее утопить. Интересный факт: вместо щита драгуа использует свою колыбель — и весьма успешно! Драгуа всегда побеждает, однако чудовище успевает оставить потомство, которое растет; в это же самое время где-то рождается новый защитник. Все в очередной раз начинается заново.

Альберт Дойя анализирует миф о драгуа и кулшедре и приходит к выводу, что столкновение между ними носит космический характер, поскольку оба олицетворяют могущественные силы порядка и хаоса, что полностью справедливо, например, для битвы Кресника-бога со змеем, тогда как сражение кресника-шамана и здухача со злыми духами или конкурентами подразумевает резкое уменьшение сакральности происходящего, приближение к приземленным, бытовым проблемам, локальный, а не вселенский масштаб. Но драгуа не просто обеспечивает общине плодородие и благополучную жизнь до следующей грозы. Воин с талисманом из амниотического пузыря и щитом из колыбели, выступающий против мерзкой ядовитой твари, превращается, согласно интерпретации Дойи, в очень древний — иллирийский? пеласгический? — образ, наполненный глубоким смыслом. Каждой своей победой он посрамляет даже не хаос, а неизбежность смерти, доказывая, что жизнь (в широком смысле, невзирая на судьбу индивида) продолжается[158].

ДОМАШНИЕ ДЕМОНЫ

Змея-хранительница

Почти повсеместно на Балканах существовали и существуют поверья, согласно которым у каждого дома есть дух-защитник в облике змеи, обычно белого цвета. Обитает такая змея под порогом или очагом — это важные, сакральные места в крестьянском доме, испокон веков связанные с культом предков и некоторыми домашними ритуалами. Домашний демон традиционно пользовался почетом и уважением и нередко считался духовным двойником домохозяина, который умирал, если кто-то убивал змею. В иных случаях существовала более размытая угроза, и умереть мог любой из членов семьи.

Таким образом, домашняя змея — один из благоволящих человеку демонов; возможно, даже самый беззлобно настроенный из всех, но не безобидный, поскольку в ответ на непочтительность мог устроить в хозяйстве падеж скота, нашествие крыс или другую беду, в зависимости от серьезности проступка. Называется это мифологическое существо в разных балканских языках по-разному: змея-чуваркуча, змея-кучарица, чувачка, чуварка, домакиня, домашарка и так далее. Некоторые из перечисленных вариантов происходят от сербских слов «куча» — «дом» и «чувати» — «охранять». Фактически это хорошо знакомый восточным славянам домовой.

Культ домашней змеи представляет собой одну из форм выражения культа предков, основанного на вере, что люди не исчезают после физической смерти, их души полностью или частично остаются в растениях (особенно деревьях), некоторых животных, различных предметах и продолжают заботиться о потомках и о домашнем очаге. Домашняя белая змея, согласно ряду интерпретаций, — это первый член рода, умерший в доме. Она приносит удачу и защищает членов семьи от зла в меру своих сил. Именно поэтому нет ничего удивительного в том, что причиненный этому существу вред обязательно приведет к негативным последствиям для виновных и невиновных: таковы древние правила любой общины, где один отвечает за всех, а все — за одного.

Сторожевая тень

В отличие от домашней змеи, тень-хранительница бережет не конкретный очаг, с которым ее могут связывать родственные узы, и не определенную семью, а строение как таковое — им может быть не жилой дом, а мост, дворец, храм. Иными словами, змея привязана к семье, а сторожевая тень — к месту. Существуют также важные нюансы относительно того, как возникает эта тень.

Происходит она из духа того, чью тень — подлинную, обычную — тайком измерили и замуровали в фундаменте дома или моста. Считалось, что на протяжении сорока дней после случившегося колдовства такой человек умрет от естественных причин, а его тень (иными словами, душа) останется стеречь вверенное строение до тех пор, пока оно будет стоять. Появляться она будет только по ночам, а днем останется невидимой для всех, кроме собак и тех людей, которые родились в субботу. У души-тени также появится возможность принимать облик какого-нибудь животного.

Такой дух может называться таласон, телисум, тилисум, таласъм и так далее. Предположительно, это название произошло от древнегреческого слова τελεσμα (тэлесма; «плата, оброк»), хотя непосредственное заимствование случилось из османского, где tılsım, как и в современном турецком, означает «талисман».

Захарий Княжески, деятель Болгарского национального возрождения, писал, что, согласно поверьям македонцев, ни одно здание не может стоять без таласона; в Охриде эти духи появлялись ночью в старых домах и церквях, в Битоле существовал обычай при строительстве измерять тень случайного прохожего и замуровывать ее в фундаменте, чтобы позже он вернулся бестелесным и немым стражем. В окрестностях города Гевгелия таласон считался злым духом[159].

Согласно Любену Каравелову, еще одному деятелю Болгарского национального возрождения, раз в год ради таласона (или газды, как его еще могли называть в Болгарии) устраивали ритуальную трапезу и приносили в жертву курицу. Каравелов также считал, что таласон для болгар — то же самое, что домовой для русских[160]. С этим утверждением трудно согласиться, поскольку домашняя змея, домовой — дух предка, а таласон — дух случайного невезучего прохожего.

Впрочем, таласон может проистекать не из случайного выбора, а быть духом конкретного человека, на которого указали высшие силы посредством знамения, видения, вещего сна. Он также может появиться не вследствие тайного измерения тени, а куда более жестоким и кровавым образом — путем замуровывания в фундамент или стену жертвы как таковой, что и случилось, например, с героиней упоминавшейся в третьей главе юнацкой песни «Построение Скадра». Стоит отметить, что в этом варварском обычае нет ничего специфически балканского, с ним можно столкнуться, изучая самые разные культуры.

Мраморный рельеф с изображением героини песни «Построение Скадра».

AJSTUDIO PHOTOGRAPHY / Shutterstock

Еще одна особенность таласона, отличающая его от домашней змеи — домового, — заключается в том, что сторожевую тень, согласно поверью, можно было «прикрепить» не только к зданию или мосту, но и к кладу. В этом случае тень, в полном соответствии со своей ролью genius loci, «духа места» (тогда как домашнюю змею лучше сравнивать с ларами и пенатами), охраняла бы сокровище от любых посягательств до той поры, пока за ним не вернется хозяин.

Бес из яйца или бутылки

Из трех домашних демонов бес — как правило, из яйца, но иногда из бутылки, — безусловно, самый коварный и опасный. Отчасти потому, что он не связан с родом, как домашняя змея, и не скован мощным заклятием, как сторожевая тень. Таких духов призывали люди определенного склада, нацеленные на выгоду, зачастую противоречащую закону или морали, или избравшие стезю черной магии со всеми ее опасностями и крутыми поворотами.

В Сербии, пишет Слободан Зечевич, верования подобного рода сохранились только в некоторых областях; также они есть у словенцев и хорватов. Например, в Банате принято считать, что домашний бес послушен лишь до тех пор, пока хозяин его кормит. Это существо — малич, маляк, мацич, мачич, шкрат и так далее — очень некрупное, от величины большого пальца до размеров младенца. Носит шаровары-чакшире и красную шапку, имеет рожки и хвост. Обитает в дымоходе, под столом или под какой-нибудь перевернутой посудой на кухне.

Рождается бес из необычного яйца — такого, в котором нет желтка, или снесенного петухом, а также курицей, которая стала кукарекать. «Вынашивает» яйцо сам хозяин — под мышкой, круглосуточно, семь или сорок дней, и все это время ему нельзя ни мыться, ни бриться. Кстати, по схожей причине считалось, что петуха старше определенного возраста обязательно следует зарезать, иначе он снесет яйцо, из которого родится змей и разрушит дом до основания. Ну а что касается домашнего беса, имелся и другой способ заполучить полезного слугу: его можно было просто купить, в частности в Смередево и в Панчево, в аптеке на Старчевском тракте! Идя из аптеки домой с бесом в бутылочке, новый владелец не должен был оглядываться, чтобы не потерять приобретение навсегда[161].

В княжестве Полица (современная Хорватия) считали, что такой бес выглядит как младенец в чепце. Его нужно кормить и поить человеческой едой, а взамен он исполнит любое желание. Если мацич надоест, его придется убить, утопив в кастрюле с кипящим маслом.

На хорватском острове Брач верили, что мацичи носят красные шапки, происходят от душ некрещеных младенцев и бывают сухопутными и морскими. Морские мацичи помогали рыбакам в обмен на первую пойманную рыбу — иными словами, поведением не отличались от водяных. А что касается душ некрещеных младенцев — некрштенцев, — про них подробнее расскажем в одном из следующих разделов.

Жил-был старый сапожник, к которому по ночам приходили шкраты и помогали тянуть дратву. Это обычно случалось в постные субботы[162]. Как-то вечером сидели сапожник и шкрат за работой. Хозяин дал помощнику заготовку и длинную дратву, а себе взял короткую. Они со шкратом поспорили, кто быстрее закончит свою пару обуви. Сапожник победил. Шкрат рассердился и заявил, что теперь они будут драться. Бес взял длинный кнут, сапожник — короткий. Сапожник подошел вплотную к шкрату и сильно его стукнул. Тот не смог дать сдачи, так как у него был чересчур длинный кнут. Когда они поменялись, сапожник отскочил и начал хлестать своего помощника издалека, а бес не мог его достать, потому что кнут у него теперь был короткий.

Наконец сапожник предложил помощнику покачаться на ветке дерева. Сам сел на толстый конец ветки, шкрат — на тонкий. Когда они начали качаться, ветка сломалась, бес полетел в ущелье и разбился. Тут поднялась вода в ручье и унесла его. Вода потом еще долго воняла, а сам ручей на дне ущелья до сих пор называют Шкратковица[163].

ДРУГИЕ МЕЛКИЕ БЕСЫ

Орко — обитающее в Далмации существо в облике милого ослика с коротким хвостом и очень длинными ушами. Выходит навстречу путнику и всем своим льстивым поведением старательно напрашивается, чтобы тот его оседлал. Добившись своего, уносит жертву куда-нибудь повыше — на дерево, колокольню, скалу — и бросает там на произвол судьбы.

Вада — далматинское живое эхо, способное заморочить голову кому угодно.

Корача — существо, которым пугали детей, чтобы они не ели скоромное в пост[164].

ДЕМОНЫ СУДЬБЫ

И тогда пришли три наречницы,

А Тодора глаз не смыкает,

Все глядит, трех наречниц слушает.

Молвит первая: «Надо его взять».

А вторая: «Не будем брать,

Пока это дитя не вырастет,

Пока семь лет не исполнится».

Третья молвит: «Пускай растет,

Пусть дитя женихом сделается,

Пусть ему невесту сосватают,

Пусть сосватают и в дом возьмут,

А как только пойдут к венцу они,

Мы себе заберем юнака!»

Так они нарекли и сокрылися[165].

«Момирица и Тодора»

На Балканах широко распространены поверья, согласно которым судьбу каждого человека определяют особые мифические существа — чаще всего три женщины, в зависимости от конкретного региона, молодые или пожилые, в белом и с распущенными волосами. Являются они неведомо откуда (возможно, с края света) на третий день после рождения ребенка. Иногда говорили, что они приходят трижды, при этом лишь сказанное на третий день младшей из них действительно становится пророчеством, которое ни одна сила в мире, даже самая могущественная, не в силах опровергнуть или изменить. С одной стороны, эти дамы ведут себя куда приличнее многих демонов; с другой — если их разозлить, не оставив ритуального подношения, участь ребенка окажется, мягко говоря, незавидной.

В Сербии этих загадочных посетительниц называют судженицами, в Болгарии — урисницами, в Македонии — наречницами и среди арумынов — касмете (от тур. kısmet, «участь»), в Албании — фатами или орами. Согласно верованиям, бытующим в регионе Динарское нагорье, есть еще одно похожее божество мужского пола, которое зовется Усуд, что в переводе с сербского означает «судьба, рок». Случается также, что поверья пересекаются и сплетаются, вследствие чего роль прорицательниц у колыбели новорожденного достается уже известным читателю вилам или самодивам.

В мифологии восточных славян духи судьбы называются рожаницы, а аналогичные румынские персонажи носят имя ursitoarele (урситоареле; от рум. ursita — «судьба» или ursi — «предназначать, ворожить»).

Чтобы принять суджениц как полагается, следовало навести чистоту, зажечь в комнате свечи и подготовить стол, на котором будут три чаши воды с тремя кусочками сахара, три намазанных медом хлеба, три золотые монетки или золотых украшения. Соблюдение ритуала входило в обязанности повитухи. У рационально настроенного читателя обязательно возникнет вопрос: что же с угощением делали потом? Ничего особенного: его съедали трое случайно выбранных мужчин, если родился мальчик, и женщин — если девочка, а золотые предметы оставались ребенку. Согласно ритуалу, на третью ночь ему под голову клали базилик, а рядом с колыбелью зажигали лампаду.

До визита суджениц мать не выходила из дома. Она старалась их застать (а приходили гостьи около полуночи, проникая в дом через дымоход, по обыкновению многих сверхъестественных существ), но если засыпала, то после стремилась истолковать свой сон, поскольку его считали вещим.

Мойры. Гравюра Филиппа Галле (1537–1612).

Wellcome Collection

В некоторых регионах Балкан верили, что три богини судьбы еще и записывают предсказанную судьбу в особую Господню тетрадь или гроссбух — так называемый «божиjи тефтер». Иногда также говорили, что девы-прорицательницы приходят не с пустыми руками: одна из них держит прялку, другая — веретено, а третья, как нетрудно догадаться, ножницы. Каждый виток нити на веретене означал год жизни, а щелчок ножниц обрывал ее, когда истекал отпущенный человеку срок. В таком варианте особенно заметно, что хотя богини судьбы — общий для многих регионов и культур мотив, на образ суджениц все-таки оказали влияние древнегреческие мойры.

В тех регионах, где верили в Усуда, судьба определялась иначе, но была в той же степени предначертанной и необоримой. Считалось, что Усуд обитает где-то очень далеко от людей и каждый день его жилище выглядит по-разному. Тот, кто родился на протяжении суток, пока Усуд — хозяин роскошных палат, и сам в конце концов разбогатеет; а кому не посчастливилось появиться на свет в период, когда Усуд нищенствовал, мог даже не стараться: любые его усилия были обречены на неудачу. Рожденные в один и тот же день у сербов назывались однодневники (jедноданце), у болгар — одномесячники (едномесечета; в этом случае, очевидно, речь о рожденных в один и тот же месяц), и было принято считать, что жизнь и судьба им предначертаны одинаковые, особенно если они в родстве. В некоторых случаях даже верили, что если один такой человек заболеет и умрет, то второго ждет та же участь. Чтобы ее избежать, с детства проводили ряд ритуалов, нацеленных на разделение связанных судеб.

Происхождение Усуда, в отличие от суджениц, выглядит туманным.

ДЕМОНЫ БОЛЕЗНЕЙ

В древние времена считалось, что причина любой болезни — злой дух, вселяющийся в человека или каким-то другим образом причиняющий ему вред в силу своей особой природы. С течением времени эта особенность восприятия мира породила целый класс разнообразных демонов, из которых рассмотрим несколько выделяющихся разновидностей.

Прежде всего, бабице (серб. «бабуси», «повитухи»; а также ночницы, вештицы — но эти два названия не специфичные, а общие для всех злобных мифологических персонажей женского пола) — родильные демоны, навлекавшие беду на молодую мать и новорожденного. В Болгарии их называли лехуси, лахусни, лъфуси. Считалось, что для матери они опасны на протяжении сорока дней после родов, а для ребенка — в первую неделю, до крещения, и в этот период его особо берегли.

Бабице — уродливые старухи в черном, однако большую часть времени они невидимы и прилетают ночью, поэтому в доме должны постоянно гореть свечи или лампады. После наступления темноты матери не следует выходить наружу и нельзя оставлять там детские вещи, особенно если погода ветреная, иначе демоны передадут через них заразу.

Меры против бабице делились на превентивные и лечебные. Чтобы не допустить вредного влияния, люди не гасили свечи по ночам, не оставляли детские вещи на улице после захода солнца, а если случилось оставить, то их как можно дольше держали на ярком солнце или у огня. Таким образом, свет и пламя — первое «профилактическое» средство. Особым почитанием также пользовались хлеб и железо как обладающие защитными свойствами: ребенка или его колыбель могли посыпать мукой или пронести под ручкой от котла или цепью; молодая мать замешивала на своей слюне хлебец, который пекла и съедала или держала при себе. Рядом с младенцем и матерью клали значимые предметы: гребень, нож, веретено, разные растения, помогавшие уберечься от злых сил, — особой популярностью пользовался чеснок. Дом могли окуривать, причем главное, чтобы дым был едким, для чего годились даже старые опанаки[166]. Если уберечься от бабице не удалось, прибегали к лечебным мерам, заговорам и омовениям водой, подготовленной особенным образом: в нее заранее помещались металлические предметы и растения, например базилик[167].

Болели, разумеется, не только молодые матери и новорожденные, но ко всем остальным приходили другие демоны — милоснице (серб. «любимицы»), способные навредить кому угодно. Заметно, что именовали этих существ иносказательно, как будто пытаясь их задобрить. Демонов болезни также эвфемистически называли «добре маjке» или «тетке» (серб. «добрые матери», «тетки»).

Милоснице выглядели как женщины в черном, их количество зависело от разнообразности и серьезности болезней, поразивших тот или иной регион. В Восточной Сербии довольно долго сохранялся ритуал, применявшийся в том случае, если какая-нибудь эпидемия уже началась: на въезде в село или на перекрестке разжигали большой костер, рядом с которым пожилые женщины раздавали случайным прохожим угощение, а особое кушание для милоснице оставляли в специально предназначенных местах или бросали в реку. Можно сказать, что это был ритуальный пир, на который приглашали злых духов и жертвовали им еду, опять-таки подталкивая к тому, чтобы сменить гнев на милость[168].

И, наконец, особо страшный дух болезни, достойный отдельного упоминания: Чума (может показаться, что имя не нуждается в переводе или комментарии, но на самом деле в некоторых балканских регионах «чумой» могли называть и другую опасную заразу — холеру, оспу, тиф). В отличие от бабице и милоснице, она могла быть старухой или молодой женщиной в белом; иногда — с козлиными копытами вместо ступней и с четырьмя пальцами без ногтей на руках. Еще Чума могла быть кошкой, которая имела при себе мешочек или горшочек со смертоносными стрелами. Говорили также, что Чума убивает по списку из особой тетради-тефтера, и если чьего-то имени там нет, то ему ничего не грозит (но, конечно, как узнать заранее?..). Даже в человеческом облике она была настолько легкой, что любой мог без труда носить ее на закорках. Такого человека, согласно некоторым поверьям, она щадила, как и всех его домашних. Другие поверья утверждали, что Чума становится все тяжелее, и в конце концов ее жертва погибает.

Чтобы умилостивить Чуму, ей «дарили» расческу, мыло и воду для купания, поскольку принято было считать, что она крайте трепетно относится к своим волосам, любит содержать их в чистоте. Говорили, что и дом, в котором чисто, она не тронет; то же самое твердили о доме, чей хозяин приютит Чуму, особенно если она с дитем. Еще один способ защиты — борозда вокруг села, выполненная с соблюдением особых ритуалов (например, братьями-близнецами, запрягшими в плуг черных волов-близнецов)[169]. Чума также боялась огня и собак; от последних она не могла скрыться, став невидимой, как и от человека, который родился в субботу.

Чумина кошуља (чумина кошуля; серб. «чумная рубашка») — одно из древних средств избавления от заразы, заключавшееся в том, что девять женщин, вышедших из детородного возраста, должны были в течение одной ночи нагими соткать полотно и сшить рубаху, под которой потом проходили все, кто хотел уберечься от заразы. Сербский князь Милош Обренович применил этот обычай в 1837 году во время последней крупной вспышки, но надо обязательно отметить, что тогда же были пущены в ход и другие, куда более действенные и современные методы вроде карантина. Просто Милош Обренович, будучи человеком крестьянского происхождения, понимал простых людей и решил, что рубашка не будет лишней[170].

У греков маленькая рубашка — ее также надо было спрясть, соткать и сшить за одну ночь — выступала в качестве ритуальной жертвы святому Харлампию, покорителю чумы и других болезней. Поверье о рубашке также существовало среди населения Румынии, где она называлась cămașa ciumei или cămașa de izbândă (кэмаша чьюмей, кэмаша де избындэ; рум. «чумная рубашка», «рубашка счастливого исхода»).

ДЕМОНЫ, РОЖДЕННЫЕ ИЗ ЛЮДЕЙ

Некрещеные младенцы

Хотя может показаться, что по своей сути эти демоны связаны именно с христианством через обряд крещения (точнее, через его отсутствие), на самом деле они гораздо старше: в любой общине издавна существовали обряды, направленные на то, чтобы новорожденное дитя стало ее полноправным членом, и если по ряду причин эти обряды совершить не удавалось, то душа такого ребенка застревала между двумя мирами, не в силах найти приют где бы то ни было. Мифическое восприятие мира позволяет сделать вполне закономерный вывод, что такая душа неизбежно окажется во власти злых сил.

К некрштенцам относятся собственно некрещеные, не прошедшие ритуал получения имени, а также мертворожденные или убитые, умышленно или ненамеренно, до того как стать полноправными членами общины. Как и любые другие заложные покойники, они испытывают гнев и злость к людям из-за того, что не получили положенной жизненной доли. И, как водится, мстят в меру сил и возможностей, в первую очередь матерям (сперва своим, потом любым) и маленьким детям.

В Болгарии этих демонов называют навь или нави, навяци; в Сербии — некрштенци, навиjе (навие), в Македонии — навои. В Сербии также известны названия свирац и дрекавац, связанные с протяжными криками, свистом и прочими звуками, которые издают эти существа (или, как можно предположить, какие-то ночные животные, которые поспособствовали возникновению суеверия; даже одинокое кошачье мяуканье, доносящееся неведомо откуда, могли принять за плач некрштенца). Как и в случае с предыдущими демонами, это далеко не исчерпывающий перечень.

Принято считать, что некрштенцы имеют облик птиц — черного цвета либо совсем без оперения, маленьких. Иногда речь о конкретных птицах. Например, в Юго-Западной Болгарии поверья наделяют кулика-кроншнепа зловещей репутацией: принято считать, что он пьет человеческую кровь, особенно кровь некрещеных младенцев, и потому-то его название — навяк — созвучно терминам из предыдущего абзаца[171].

Некрштенцы, хоть при жизни нагрешить и не успели, все-таки были довольно зловредными и опасными демонами: они летали вокруг своих жертв, издавая пронзительные звуки, причиняли вред беременным и молодым матерям, а также новорожденным, пили кровь, высасывали молоко, могли довести до обморока, выкидыша или даже смерти.

Ведьмы

Классическая балканская ведьма — вештица (вештерка, вещица, штрига, вражалица, обирачка и так далее) — не демон, а существо на стыке двух миров; человек с демоническими способностями и знаниями, полученными в том числе благодаря близкому общению с нечистой силой. Как правило, это пожилая, некрасивая и очень злая женщина (может быть и мужчина-вештац, но редко), которая проявляла крайнюю жестокость как к собственным близким, так и ко всем прочим людям. Среди внешних особенностей, по которым можно было узнать вештицу, упоминаются волосатые ноги, «усики» на верхней губе и сросшиеся брови, длинный крючковатый нос, косоглазие, горб — а еще, как считали в некоторых регионах, хвост.

Румынская ведьма. Рисунок Теодора Амана. 1862 г.

Muzeul Național de Artă al României — BUCUREȘTI

Стать вештицей можно было добровольно, сблизившись с нечистой силой (в том числе в интимном смысле) или ввиду обстоятельств зачатия в канун большого праздника или рождения в недобрый час. Появление на свет в «рубашке» считалось рискованным для девочки именно потому, что предвещало ей в будущем участь моры, а после — вештицы. «Рубашку» можно было сжечь, но это грозило младенице смертью. Еще можно было немедленно объявить всей округе о случившемся, потому что, согласно поверью, разоблаченная вештица теряла свою силу и становилась обычной знахаркой. Дочь вештицы могла сама стать вештицей, и они с матерью вредили людям вдвоем.

Пока ведьма спала, ее вторая, нечистая душа превращалась в птицу или мотылька, черного с красными пятнами, и чинила зло. Можно было поймать мотылька, подпалить ему крылышки и сказать: «Приходи завтра, я дам тебе соли» — или же просто чем-нибудь накрыть, не отпустив на волю. Считалось, что вештица не сможет удержаться и придет за второй душой, тем самым выдав себя. Слободан Зечевич пишет, что поступки, якобы совершенные вештицей, пока ее тело спит, уходят корнями в те времена, когда люди не понимали природу сновидений[172]. Людмила Виноградова отмечает, что мотылек — это злая душа умершего предка, вселившаяся в женщину и сделавшая ее вештицей[173].

Балканская ведьма могла наводить порчу, насылать всевозможные болезни, а также воровать молоко, мед, овечью шерсть и урожай, но не в прямом смысле, а в том, который подразумевает само качество урожайности, плодородия, надоев и так далее. С этой целью, например, по ночам она объезжала чужой загон нагая, оседлав оглоблю, предварительно намазавшись волшебной мазью из тела некрштенца; либо переносила на свое поле колоски, срезанные в четырех углах чужого, и росу, собранную там же. Еще вештица могла прикосновением волшебной палочки вскрыть человеку грудную клетку, пока он пребывал во сне или беспамятстве, вынуть сердце и закрыть рану. Ни о чем не подозревающая жертва позже умирала от естественных причин. Сердце вештица, разумеется, съедала. Схожим образом ведьма могла вынуть плод из утробы матери. Считалось также, что особенно сильные ведьмы могут сбить седока с коня или убить человека всего-навсего взглядом.

Вештицы собирались группами, устраивали раз в году шабаш, на котором рассказывали товаркам и своей предводительнице о том, как им удалось навредить роду людскому. Могли собираться, превратившись в летучих мышей, на перекрестках, в старых сараях или на деревьях, предпочитая грецкий орех, дуб, оливу, черную шелковицу — старые деревья с густыми, тенистыми кронами. Кстати, превращением в летучих мышей и упомянутых выше птиц и мотыльков оборотничество вештиц не исчерпывалось, они могли становиться жабами, кошками, блуждающими огоньками. Павел Ровинский пересказывает забавную черногорскую историю: одна свекровь, подсмотрев, чем занимается сноха-вештица, взяла зелье, которым та намазывалась, чтобы улететь из дома, и действительно тоже взлетела. Но по пути перепутала нужные слова и вместо «Ни о дрво, ни о камен» сказала: «И о дрво, и о камен», вследствие чего в полете вся изодралась, а когда прибыла на место сбора, прочие ведьмы исколошматили непрошеную гостью до полусмерти[174].

Вештицы не считаются календарными демонами, но есть периоды, когда, согласно поверьям, они особенно активны и вредоносны: Юрьев день, Рождество, День святой Евдокии, канун Иванова дня, пятница или суббота Страстной недели, «волчьи дни» и некоторые другие[175].

Боялись вештицы чеснока, волков и мужчин с именем Вук (серб. «волк»; как уже было сказано, такое имя не случайно дали Вуку Караджичу); не любили полынь и бессмертник. Как и западноевропейские ведьмы, не могли утонуть. Вештица не могла выйти из церкви, если в дверь втыкали булавку. Чтобы надежно распознать вештицу среди обычных женщин, можно было, например, убить змею, посадить чеснок в ее черепе, а когда созреет — носить его с собой.

Вештицы, как и «живые вампиры», тяжело умирали.

Ночные гости

В некоторых балканских регионах верили в существование моры. Морой (или марой, маравой) становилась молодая незамужняя женщина, а иногда раскаявшаяся вештица. Она являлась к своим жертвам по ночам, наваливалась и, как правило, лишала способности шевелиться и дышать. Кровь не пила, и все же тот, к кому наведывалась в гости мора, оставался худым и бледным, даже если много ел.

Чтобы защититься от моры, можно было лечь спать опоясанным: пояс в целом считался вещью, наделенной магической силой[176]. Еще один способ — перевернуть метлу. Считалось, что в этом случае мора просто не сможет войти. Помогали также чеснок, ветка боярышника, острые предметы вроде ножа или бритвы, магический круг, отборная ругань и кукиш — универсальный жест, защищающий от злых духов, известный в этом качестве в ряде культур и регионов (в том числе на Руси). Нож, например, можно было бросить в сторону моры, и она застывала на месте в чем мать родила.

Считалось, что если девушка-мора выйдет замуж, то она станет вештицей.

Интересно, что морой могло быть и животное. Например, однажды вышло так: некий человек, измученный визитами злого духа, сел на коня и отправился куда глаза глядят. Ночевать он остановился у портного и рассказал ему о своей беде, а потом улегся спать. Портной продолжал работать и в какой-то момент услышал стоны путника. Он схватил свечу и увидел, что по плащу, которым тот укрылся, ползет, как змея, белая нить. Недолго думая, разрезал ее ножницами, которые сжимал в другой руке. Спящий тотчас же успокоился, а утром оказалось, что его конь умер прямо в стойле, потому что, как выяснилось, он и был морой.

Как еще защититься от моры? Дать ей невыполнимое задание, прочитав заговор:

…Не пролезет, не пройдет

Ни глыба каменная,

Ни буря буйная,

Ни метель снежная,

Ни вдова-вдовица,

Ни колдунья-колдуница,

Пока не пересчитает

На небе звезды,

На дереве листья,

На море песок,

На собаке блох,

На козе пушинки,

На овце шерстинки,

Да в меху ворсинки;

А как пересчитает,

Навоем обвяжется,

Посохом упрется,

В яичную скорлупу войдет,

В морской пучине утонет… [177]

Стуха, как объясняет Павел Ровинский, — это еще одна разновидность вештицы, сравнительно безобидная. Она также пробиралась в дом через любую щелочку, но вредила лишь устройством повсеместного беспорядка[178].

* * *

Народная мифология или демонология — совокупность верований, которые так или иначе касаются разнообразных, чаще всего опасных соседей человечества. С демонологической точки зрения вселенная полна сверхъестественных существ, которые, с одной стороны, образуют пеструю и многоликую толпу, озадачивают несовпадением имен, моральной амбивалентностью и странным распределением функций. С другой стороны, каждое из этих созданий подчиняется определенной логике, которую можно понять.

Так, существуют природные демоны — лесные, водяные и атмосферные, причем последние особо важны, поскольку жизнь крестьянина целиком и полностью зависит от урожая, который, в свою очередь, зависит от атмосферных осадков. Именно поэтому туча — прежде всего угроза для полей и виноградников, а то и для жилых домов, с которых может ветром во время грозы или бури сорвать крышу. Не будем забывать о засухах и наводнениях. И как же крестьянин воспринимает все эти события, не имея современных знаний о климате? Разумеется, как воздействие чьей-то злой воли. Получается, образы и фигуры, которые мы иной раз высматриваем в облаках ради забавы, для него вполне материальны и очень опасны: вот распахнула крылья огромная птица, а вот вытянул шею дракон — что они принесут общине? Скорее всего, ничего хорошего.

Тем не менее у общины есть защитник — мифическое мироздание всегда имеет шанс на равновесие, — и у него такой же сверхъестественный статус, как и у антагониста. Существо, которому предписано сражаться за урожай, будущее, саму жизнь своих подопечных, в разных верованиях предстает животным, демоном, полубогом, человеком. Такая причудливая несогласованность объясняется не только региональными особенностями. Культ защитника полей сперва эволюционирует от тотемизма к антропоморфизму — то есть от поклонения животным к приданию им человеческого облика, сопряженного со сверхъестественными способностями. А после, наоборот, деградирует: языческий борец с хаосом уступает свои благие свойства тому или иному святому, и оставшееся обретает форму чернокнижника, который как будто делает то же самое — уводит атмосферных драконов прочь от полей, — но не без оснований вызывает куда больше боязни, чем светлых чувств.

Еще одна особая разновидность природных демонов — прекрасные балканские феи, способные как облагодетельствовать человека, так и поразить его каким-нибудь недугом, искалечить. Они, как сама природа, жестоки. К ним тесно примыкают неупокоенные духи женского пола, также красивые внешне, однако бесспорно злые, и малые богини судьбы, определяющие участь новорожденного.

Совокупность однозначно злых балканских демонов включает также демонов болезней, некрещеных младенцев, ведьм и колдунов, бесов. С точки зрения ряда исследователей, эти существа рождаются из душ тех людей, которые умерли слишком рано и не получили своей доли — не испытали всего, что могли бы, окажись отпущенный им срок достаточно долгим. За это они старательно мстят живущим, терзая близких и тех, кто напоминает им об утрате (например, некрещеный младенец опаснее всего для молодых матерей и их детей, а девушка-утопленница — для молодых мужчин), либо вселяются в тех, кто открывается им, чтобы вредить всем прочим их руками.

С точки зрения современного образованного человека, народная демонология — нечто примитивное, идущее вразрез с наукой и рациональным мышлением. Но нельзя отрицать, что по сути своей это очень сложное и красивое явление, как нельзя лучше иллюстрирующее особенности мировоззрения древнего человека, для которого мир был не просто живым, но полным разума и воли.

И да, балканских демонов больше, чем описано в этой главе. Имя им — легион.

Глава 6. Праздники, обряды и календарная нечисть

КОЛЕСО ГОДА

Несмотря на разнообразие балканских традиций, в обычаях, связанных с календарными праздниками, прослеживается много общего. У всех славянских народов, как пишет Людмила Виноградова, народный календарь имеет одну и ту же характерную особенность: демонологические поверья включены в его структуру, отражая убеждение в существовании чистого и нечистого времени[179]. Второе подразумевает вторжение и разгул всевозможных сверхъестественных существ, преимущественно вредных (но даже обычно доброжелательные в соответствующий период могут стать опаснее), и для противодействия им предусмотрены разнообразные меры, запреты, ритуалы.

Один из главных таких периодов — всем известные Святки, которые на Балканах в большинстве случаев носят довольно мрачные названия: некрштены дани (некрещеные дни) у сербов и хорватов, мръсни дни (грязные дни), караконджерови дни (караконджульские дни), поганските дни (языческие, поганые дни) у болгар, volčje noči (волчьи ночи) у словенцев и так далее. Мифологический, дохристианский смысл этого зимнего праздника связан с зимним солнцестоянием — языческим праздником и одновременно астрономическим рубежом, после которого продолжительность дня начинает расти, что обычно трактуется как переход от умирания к возрождению, победа порядка над хаосом, сил добра над силами зла и так далее. Но нечисть — духи болезней, некрещеные младенцы, вампиры, призраки и так далее — успевает покуражиться, прежде чем добро и впрямь восторжествует.

Караконджулы как разновидность святочной нечисти обращают на себя особое внимание. Как отмечает Слободан Зечевич, эти календарные демоны фигурируют в фольклоре той части Балкан, которая находилась под османским владычеством и испытала греческое культурное влияние. Собственно, они и видом, и поведением, и временем активности очень напоминают греческих каликандзаров (καλικάντζαρος), о которых говорят, что они живут в преисподней, на протяжении года подпиливая ствол Мирового древа, прерываясь лишь во время Святок, — и, вернувшись к работе после их завершения, обнаруживают, что за двенадцать дней ствол успел полностью восстановиться, так что пилить придется заново.

В Восточной Сербии караконджула — существо с длинными лапами, которые оно могло запустить в дымоход, чтобы схватить какую-нибудь женщину или ребенка. В Болгарии оно представало в облике нагого черного человека, иногда с головой коня. Вне дома твари нападали на людей, оседлывали их и катались, пока не пропоет петух или не прокричит осел. В Черногории верили, что нарушительницу сакрального запрета на рукоделие после ужина демоны выманят из дома и утопят. Чтобы не приманить караконджул, в «некрещеные дни» нельзя было прясть шерсть; отвечать, если они позовут; еще следовало иметь при себе чеснок, соль, корку хлеба, если по какой-то причине понадобилось выйти на улицу ночью.

Детям в этот период запрещали мыться и купаться, поскольку считалось, что караконджулы обитают в воде. В отношении детей также существовало поверье, что ребенок, зачатый во время «некрещеных дней», окажется болезненным, неудачливым, а после смерти станет еще одним караконджулой или вампиром. Потому-то от Рождества до Крещения было не принято играть свадьбы (восточные славяне придерживались того же мнения: как гласит поговорка, на Святки только волки женятся).

Караконджулы бывают мужского и, пусть нечасто, женского пола (у болгар — караконджул, караконджулка). Изгоняли их, как и прочих святочных демонов (насколько это считалось возможным), с помощью колядования и шествия ряженых.

Строго говоря, зимний цикл праздников начинается не с «некрещеных дней», а чуть раньше (хотя есть разногласия, когда именно). Рождество предваряет ряд дней, посвященных святым (Климентию, Катарине, Варваре, Андрею и др.), а также некоторым событиям — в частности, 21 ноября (4 декабря) сербы праздновали Ваведење (Введение во храм). В этот день нельзя было работать с любыми острыми предметами, чтобы волки не задрали скот.

Рождество у словенцев. Иллюстрация Юрия Шубича.

Šubic, Jurij (1893). Božično kajenje pri Slovencih. Dom in svet (Ljubljana), letnik 6, številka 1 / National and University Library of Slovenia

Вълчи празници (Волчьи праздники) — аналогичный период в народном календаре Болгарии, занимающий от трех до десяти дней в зависимости от региона и посвященный чествованию волков. От региона также зависит, когда именно случаются волчьи дни, в ноябре, во время Святок или в феврале. В любом случае это часть осенне-зимнего праздничного цикла.

В означенное время запрещено произносить имя волка, чтобы его не потревожить и не призвать. Не разрешается также выполнять женскую работу по дому, связанную с острыми предметами (включая иголку и расческу) и шерстью. Раскрытые ножницы, в частности, символизируют волчью пасть, и кажется логичным с точки зрения мифического сознания, что их лучше в это время не трогать. А если женщина будет шить или хотя бы чинить одежду, тот, кто ее наденет, станет жертвой волков.

Самым опасным днем этих праздников считается последний, который называется Куцулан — в честь самого грозного волка, которого то считают одиночкой, то называют волчьим пастырем, предводителем всей мифической стаи как таковой. Куцулан — волк крупный, старый и хромой, но оттого не менее грозный. По преданию, он был первым волком, которому когда-либо удалось съесть человека.

Из зимних праздников, посвященных святым, отметим:

• 30 ноября (13 декабря) — День святого Андрея, когда принято было опасаться не волков, а медведей, потому что, по преданию, покровитель этого дня ездил на нем верхом (и медведей даже запрещено было поминать вслух, разве что иносказательно).

• 4 (17) декабря — День святой Варвары, покровительницы горняков и портных, когда готовили обрядовое кушание варицу, для которой воду брали из трех или девяти источников, причем шли за ней нарядными и уважительно здоровались, как с человеком. Словенцы верили, что если в этот день принести из леса семь сортов древесины и втайне от всех смастерить к Рождеству скамеечку, то она поможет распознавать ведьм[180].

• 6 (19) декабря — День святого Николая, защитника семьи, особенно популярного у сербов и черногорцев. К этому празднику готовили обрядовый калач и коливо, а также подарки детям. В честь святого Николая устраивали шествия ряженых с участием множества персонажей.

• 26 декабря — День святой Луции у хорватов и словенцев, когда также устраивали шествия ряженых, только руководила ими Луция, а ее свита в белых или черных платьях щеголяла с накладными рогами. К этому празднику также готовили особый обрядовый «хлеб Луции» — lucija, Lucijin kruh.

Это, конечно, не исчерпывающий перечень.

Святая Варвара, святая Екатерина и святая Лусия (Луция).

The Metropolitan Museum of Art

Перхта — мифическое существо, на Балканах известное лишь словенцам. Это злой дух женского пола, чьим именем пугали непослушных детей и бранились: «Pijerhta te bo vzela!» (словен. «Чтоб тебя Перхта взяла!») Перхта широко известна как персонаж шествия ряженых, которое устраивали в период зимних праздников: это был, как правило, мужчина в поношенном женском платье и маске с рогами. Своих «жертв» он норовил испачкать черными от сажи руками[181].

День перед сочельником у сербов и черногорцев назывался Туциндан и был связан в основном с приготовлениями к праздничной трапезе. Основной обряд рождественского цикла у южных славян — собственно сочельник, или Бадняк (Бадни дан или Бадни вечер). Этим же словом называют полено, — обычно дубовое, — которое по правилам должно гореть в очаге три дня. У католиков Боснии вместо полена или пня — ветка, которую затыкали за стреху[182].

Региональные версии, помимо различий в названиях, могут выделяться и тем, что касается обрядовой символики: полено-бадняк может быть не одно, а в количестве, соответствующем, например, числу мужчин или женщин в доме; из этих же соображений могут использоваться разные породы деревьев, «мужские» и «женские». Отдельные поленья могут символизировать детей, домочадцев и хозяйство в целом. Их могут располагать в очаге разными способами, а также вырезать крест или пять крестиков в форме креста.

Бадняк срубают по правилам: в сочельник до восхода или перед заходом солнца, пожертвовав ритуальный хлебец, кашу и зерно, произнеся положенные фразы до начала работы (в процессе, наоборот, необходимо молчать). Важна каждая деталь — если дерево, предположим, треснет, упадет не в ту сторону или застрянет в кронах соседей, оно считается негодным.

Вносит бадняк в дом, как правило, хозяин, завернув его в рубаху (мужскую или женскую, белую, чистую, новую) или чистое белое полотно. Хозяйка осыпает полено монетами, орехами, зерном и так далее. В проделанные дырочки льют вино, мед и масло, поверх кладут калач и кусочки мяса, а также серебряную монету. При этом произносят ритуальные фразы, нацеленные на то, чтобы в будущем году в доме царили покой и процветание, чтобы все были живы и здоровы, включая домашних животных, чтобы закрома были полны и так далее.

Есть и другие обряды, связанные с бадняком: где-то через него принято прыгать или проходить под ним, где-то нельзя дуть в сторону полена, пока оно горит в очаге; где-то с нетерпением ждут, когда полено прогорит посередине, поскольку этот момент считается очень важным, и первому заметившему полагается награда.

Срубание бадняка. Иллюстрация из журнала The Graphic за 1909 г.

Drawn by Frédéric de Haenen from a sketch by Rook Carnegie of Braila / Wikimedia Commons

Пепел и несгоревшие фрагменты полена также наделены силой и могут использоваться опосредованно или напрямую как талисманы в целях, как правило связанных со здоровьем и плодородием: пепел подмешивали в корм для кур, посыпали им корни плодовых деревьев и посевы, из несгоревших фрагментов делали колышки, которые закапывали в саду или поле.

Другие обряды и особенности сочельника у сербов и черногорцев связаны с ритуальной едой — обрядовым хлебом чесницей, который украшали фигурками и узорами из теста, религиозными персонажами, веточками; особыми калачами для женщин и мужчин, а также для домашнего скота. Животное для основного мясного блюда (печеницы, печива) должно было быть светлой масти, и резали его на пороге, что вновь напоминает о культе предков, ведь порог — как и дымоход — это сакральное место, тесно связанное с ними. В доме разбрасывали зерно, при этом каждую пригоршню адресовали кому-то: богу, животным, птицам, рыбам, путникам, членам семьи и хозяину дома[183].

Следующий после сочельника первый день Рождества назывался Божић (Божич). На второй и третий хорваты и словенцы праздновали День святого Стефана, покровителя лошадей, и День святого Ивана, покровителя винограда. Новый год назывался Мали Божић (Млади Божић, Василица, Васиљев дан, Нова Година), и связанные с ним обряды были очень похожи на уже перечисленные, включая сжигаемый в очаге «малый бадняк».

Завершался период зимних праздников, а с ним и «некрещеные дни», Богоявлением (также Водонос, Водице, День трех королей). Хорваты и словенцы в этот день варили специальную кашу, к которой клали три ложки — для волхвов: Балтазара, Гаспара и Мельхиора. Хорваты Адриатики в честь праздника выбирали «короля» или даже трех из числа зажиточных сельчан (по жребию) и подчинялись им, как будто бумажная корона была настоящей. Этот обычай уже к концу XIX века стал исчезать[184]. Говорили также, что на Богоявление открываются небеса, и у того, кто это увидит, исполнится любое желание, если только оно не грешное. Ну а про чудотворную силу крещенской воды мы рассказывать не будем: балканские верования в этом отношении практически не отличаются от восточнославянских.

Полазник — ритуальный гость во время некоторых зимних праздников, который должен принести в дом счастье, удачу и благополучие. Он мог быть случайным человеком, который непреднамеренно явился в дом в нужное время, или выбранным заранее. В последнем случае от него ожидали определенных ритуальных действий. Например, он носил с собой дубовую веточку, которой водил по очагу, разбрасывал зерна и монеты, преломлял с хозяином чесницу и ударял бадняк кочергой, чтобы посыпались искры (чем больше искр — тем многочисленнее стада и так далее). Полазника хорошо угощали и давали ему подарки.

Полазником также могло быть животное (баран, овца, вол).

Осенне-зимнему циклу праздников противостоит весенне-летний, также связанный с разгулом нечисти и подразумевающий определенные запреты, обряды и ритуалы. В нем выделяются несколько периодов: масленичный, мартовский, пасхальный, русальный и связанный с Ивановым днем.

Мартеница, мартенка, мартинче и так далее — украшение из шерстяных ниток, которое болгары и македонцы повязывают в первый день марта для защиты от порчи, сглаза и злых духов. Обычай связан с рядом разнообразных легенд, среди которых выделяются повествования о старухе, которая слишком рано отправилась в горы пасти овец и пала жертвой переменчивой весенней погоды.

Аналогичное украшение у румын называется мэрцишор.

Мартеница остается популярным праздничным сувениром в Болгарии.

vetre / Shutterstock

Масленичная неделя (проштене покладе, сирнице, сирната, проштена недела, mesopust, pust и так далее) — период народных гуляний с участием ряженых, веселья и коллективных трапез. Количество ряженых сильно разнилось в тех или иных регионах, но суть карнавала от этого не менялась: люди в масках вели себя шумно и разгульно, подобно демонам, и окружающие, воспринимая их соответственно, пытались демонов умилостивить, дарили им подарки, отвечали смехом на издевки и не обижались. Участие в карнавале было почетным! Образы персонажей, как правило, заимствовались из реальной жизни (священнослужители, судейские чиновники, врачи, жандармы, турки, солдаты и прочие), но были среди них и дьяволы, вилы и самодивы, уже упомянутая в этой главе Перхта и даже сама Смерть. В Словении среди ряженых часто встречались куренты или коренты — мальчики и юноши в тулупах, вывернутых мехом наружу, с жезлами с прикрепленной на конце шкуркой ежа, в особых рогатых и косматых шапках-масках, украшенных перьями и лентами, с длинным носом и нарисованным ртом, из которого высовывается длинный красный язык. Считалось, что сила курента заключена в его шапке, потерять ее было позором[185].

В первую неделю Великого поста, которая также называется на Балканах Тодоровой неделей, приходили, согласно поверьям, особые демоны — тодорцы. Так называли мифических существ в облике лошадей или всадников, появлявшихся раз в году. Хотя Тодорова неделя — часть христианского календаря, названная в честь святого Феодора Тирона, в сложившейся системе верований наблюдаются явные следы язычества, сохранившиеся с дохристианского периода благодаря синкретизму.

Первый день Тодоровой недели в Болгарии также называется песи понеделник — «собачий понедельник» — из-за довольно странного обычая тричане на кучета — кручения собак! Крутили их в самом буквальном смысле, при помощи веревок и ремней, — так, чтобы собака в итоге упала в реку или озеро. Считалось, что это защищает от бешенства. Общепризнанного объяснения истоков этого обычая нет, лишь гипотезы, что собаки считались животными, связанными с миром мертвых. Так или иначе, уже в начале прошлого века он практически исчез.

Итак, тодорцы — табун коней или отряд всадников (иногда их семеро, но чаще число не определено), которыми руководит Великий Тодор в облике хромого коня или его седока. Эти существа считались злыми и нападали на всех, кто встречался им на пути. Чтобы задобрить тодорцев, для них готовили трапезу: в понедельник Тодоровой недели во дворе расстилали скатерть, раскладывали еду и питье, сено и кукурузу лошадям.

На Тодоровой неделе нельзя было стирать, прясть, ткать, вязать и вообще что-то делать с шерстью; запрещалось работать в поле, а в доме — только до наступления сумерек. Ночью запрещалось выходить на улицу, потому что тодорцы особенно лютовали, но разозлить их боялись круглые сутки. Демоны убивали ударами копыт, оставляя следы в форме подков, а еще потрошили своих жертв и наматывали кишки на какое-нибудь дерево. Они могли причинить вред и без кровопролития, наслав серьезный недуг. Чтобы исцелиться, человек должен был прийти через год на то же место, где попал под удар тодорцев. Считалось, что там он либо выздоровеет, либо умрет.

Тодорову субботу, или Тодорицу, в ряде балканских регионов называли Конской Пасхой. Отметим, что у румын есть выражение la paștele cailor — «на Конскую Пасху», означающее, что событие, о котором идет речь, не случится никогда (после дождичка в четверг). Но у этого фразеологизма есть другие корни, не связанные с Тодорицей. В этот день в некоторых регионах устраивали шествия ряженых верховых и готовили ритуальные хлебцы — копите или тодорчићи (тодорчичи).

Лошади в древних культурах выступали в роли психопомпов, переносчиков душ в загробный мир. Тодорова неделя, таким образом, представляет собой период, когда мертвецы из загробного мира проникают в мир живых. Великий Тодор, их предводитель, по-видимому, какое-то древнее божество, чье настоящее имя забылось, а образ слился с фигурой Феодора Тирона.

Нельзя не отметить, что грозные балканские тодорцы очень похожи на куда более известную скандинавскую Дикую охоту, пусть у нее и нет привязки к календарю. А вот с греческими кентаврами их ничто не сближает!

В контексте тодорцев привлекает внимание фрагмент из «Повести временных лет»:

В год 6600 (1092). Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало на улице, рыскали бесы, как люди. Если кто выходил из дома, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами язвою и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области. Потому люди и говорили, что это мертвецы бьют полочан[186].

В пятой главе упоминалось, что на Балканах известны мифические существа «русалии» или «русалийки», аналогичные восточнославянским русалкам. Иногда их отождествляют с вилами и самодивами (которые тоже могут насылать болезни на тех, кто их прогневал), но все-таки характерная особенность этих существ заключается в их появлении в определенный календарный период, связанный с Русальной (Троицкой) неделей. Сам праздник — известный и почитаемый также за пределами Балкан, в Румынии и Республике Молдова — именуется Русалии, и этим же словом обозначаются дружины, противодействующие нечисти и исцеляющие тех, кто от нее пострадал.

Русалии упоминаются в средневековых документах церковного характера без особых подробностей, но с однозначным осуждением. Например, в третьей главе Алфавитной синтагмы (словаря церковного права XIV века, который составил византийский канонист, иеромонах Матвей Властарь) указано, что следовать эллинским и римским обычаям, в числе которых Русалии, наряду с врумалиями, совершавшимися некогда в честь Диониса, — «дело погибельное». Чуть дальше уточняется:

Запрещает [правило] и всенародные женские плясания, как возбуждающие к невоздержанию; а также мужчинам надевать женскую одежду или женщинам — одежду, свойственную мужчинам, как это делали на праздниках в честь Диониса; запрещает также надевать личины комические, употребляемые для осмеяния, или трагические, употребляемые для возбуждения сострадания и плача, или сатирические, употребляемые в честь Диониса сатирами и вакхами[187].

Переодевание мужчин в женскую одежду, элементы упомянутых личин — часть сохранившейся русальной обрядности. Не менее важный элемент — танцы, хотя и не всенародные, а требующие особой квалификации и к тому же имеющие магический смысл и сопряженные с рядом условий, запретов и правил явно языческого характера.

Наименование «Русалии» само по себе вносит некоторую путаницу: его принято соотносить с античным праздником Розалии (dies rosae, dies rosationis), который отмечали в основном в италийских областях, в Балкано-Дунайском регионе и на северо-западе Малоазийского региона[188]. Розы у греков и особенно у римлян были цветами, тесно связанными со смертью, погребением, покойниками и так далее. Как следствие, Розалии — не только праздник роз, но и день поминовения усопших. Однако праздник никак не связан с деятельностью демонических существ-русалок, не подразумевает сакральных запретов на определенные виды деятельности, не заставляет людей собираться в русальные дружины, способные хоть как-то воспрепятствовать русалкам или исправить причиненный ими вред. Людмила Виноградова предполагает, что произошло смешение двух разновидностей торжеств, античного и южнославянского, во многом из-за совпадения времени их проведения, и поэтому общеславянский термин «русалка» можно считать поздним, чужим и случайным[189].

Плетение розовых гирлянд Амурами. Настенная роспись в Помпеях.

The J. Paul Getty Museum, Villa Collection, Malibu, California, 72.AG.82

Путаницу усугубляет тот факт, что русальные дружины могли действовать не только в период Русальной недели — до, во время или после Троицы, — но и в другие периоды, когда нечистая сила проявляла себя во всей красе: на Святки и в Иванов день.

Борцов с русалками было нечетное количество, они надевали меховые шапки с цветочными венками, кожаные лапти, подвешивали к поясу колокольчики. Каждый носил палку из явора, ясенца или кизила. Когда приходили Русалии, больного — пострадавшего от деятельности русалок или другой нечистой силы, возможно, еще в прошлом году — выносили во двор или на ближайшую поляну, где дружинники исполняли вокруг него танцы с круговыми движениями[190]. В Северной Македонии участники русальных дружин не должны были креститься перед едой и на ночь, здороваться при входе в дом и при встрече с односельчанами[191]. Иными словами, на них временно переставали распространяться те правила, которые соблюдали обычные богобоязненные сельчане.

Следующий важный праздник после Русалий — Иванов день, Еньовден, который в народной традиции соотносится с днем летнего солнцеворота, симметричного зимнему и в той же степени связанного с проявлениями нечистой силы. Хотя есть, конечно, и принципиальные различия: святочный период основан на идее обновления природы, смерти старого года (или божества) и рождения нового, а летом природная мощь достигает пика. В связи с этим обрядность Иванова дня как на Балканах, так и в целом у славян подразумевает украшения из зелени, купание, сплавление по реке венков, разжигание костров и игры возле них, а также ночные бесчинства (ритуальные игрища) молодежи[192].

В Болгарии при сборе трав исполняли особые песни, плели в поле большой венок, через который пролезали все участвующие в обряде. Считалось, что с этого дня можно заготавливать зелень, потому что в ней больше нет злых духов, и к тому же травы в основном приобретали полезные свойства, как целебные, так и откровенно волшебные, связанные с любовной и прочей магией. Было множество видов гадания по собранным венкам и букетам — на суженого, на судьбу и здоровье, собственное и близких людей. С гаданиями связан и болгарский обряд, в котором главное действующее лицо — Еньова буля, невеста Еньо, покровителя праздника; как уточняют некоторые толкователи, невеста солнца. Эту роль выполняла наряженная особым образом девочка, которая сперва участвовала в обходе села и полей вместе с девушками постарше (если точнее, ее носили на руках), а потом вынимала гадательные предметы из котелка с водой, куда их сложили накануне вечером. Вода была особая, немая или тихая, — принесенная из источника молча, обладающая силой, так называемая мълчана вода.

Отметим также, что у болгар и словенцев было принято купаться в ночь накануне Иванова дня, поскольку вода в это время становится благословленной (хотя в целом болгарский Еньовден — не такой уж большой праздник, и местами связанные с ним обряды почти забылись).

Костры в Иванов день у южных славян разжигали в Словении и Хорватии, но в восточной части Балкан этот обычай не слишком распространен — не исключено, из-за в целом жаркого климата, сухого лета и опасности пожаров. Там, где костры все-таки разжигают, через них принято прыгать, чтобы очиститься и быть здоровым.

Согласно известному восточнославянскому поверью, в ночь на Ивана Купалу расцветает папоротник, и тому, кто найдет его цветок, будут доступны все земные сокровища и тайны. На Балканах такие поверья бытуют на западе и юго-западе — например, у сербов-граничаров, живущих на территории современной Хорватии. Они рассказывали, что папоротник за одну ночь цветет, отцветает и созревает, и человек, который найдет упавшее семечко, узнает обо всем на свете, но сохранит это знание лишь до той поры, пока будет владеть находкой[193].

Другим волшебным растением был расковник (детелина, разковниче и так далее) — разрыв-трава, способная открывать любые замки и выявлять клады. Считалось, что добыть его можно случайно (от соприкосновения с расковником ломалась коса и падали подковы) или прибегнув к помощи хтонического животного, будь то еж, змея или черепаха.

Лукашка внимательно слушал старика.

— А что, дядя? Сказывали, у тебя разрыв-трава есть, — молвил он, помолчав.

— Разрыва нет, а тебя научу, так и быть: малый хорош, старика не забываешь. Научить, что ль?

— Научи, дядя.

— Черепаху знаешь? Ведь она чорт, черепаха-то.

— Как не знать!

— Найди ты ее гнездо и оплети плетешок кругом, чтоб ей пройти нельзя. Вот она придет, покружит и сейчас назад; найдет разрыв-траву, принесет, плетень раззорит. Вот ты и поспевай на другое утро, и смотри: где разломано, тут и разрыв-трава лежит. Бери и неси куда хочешь. Не будет тебе ни замка, ни закладки.

Л. Н. Толстой «Казаки»

В летне-осенний период от Иванова дня до начала зимы уже не устраивали таких ярких и красочных праздников, как описанные ранее в этом разделе, но, разумеется, существовали обычаи, традиции, обряды, как связанные с определенными днями, так и свойственные характерным действиям. Особое место среди этих культурных феноменов занимают обряды вызова дождя, но, поскольку они не привязаны к календарю слишком строго, о них речь пойдет чуть дальше.

Что касается остальных традиций, то, например, обычаи жатвы были в значительной мере магическими. Первый сноп наделяли особыми свойствами, как и последний: плели из них венки, относились уважительно, как будто имея дело с живым существом или духом, которого следует умилостивить, чтобы в следующем году поля были такими же щедрыми или еще щедрее. В Болгарии первый сноп оставляли на поле и увозили последним. Венок из колосьев последнего снопа жнецы с песнями относили в дом и надевали на голову хозяина или хозяйки, а еще из его колосьев плели и красиво перевязывали так называемую «божью бороду» (богова брада, богу брада, брадиче, нинивна, брадата берекет на нивата и так далее) — амулет, который хранили в доме или в амбаре[194]. У болгар «бороду» могли оставить на поле, под камнем. Сербы также оставляли несжатыми часть колосьев, которые украшали, надеясь на милость божеств, ответственных за плодородие.

В Болгарии начинали и заканчивали жатву в середине поля, двигаясь против солнца. Считалось, что в последних колосьях сосредоточен берекет — урожай, плодородие, изобилие. Стеблей оставляли нечетное число, связывали красной нитью-мартой и закапывали, «чтобы берекет остался в ниве»[195].

Во время молотьбы в Юго-Восточной Болгарии устраивали представление с ряжеными, которое называлось Джамал: один-два человека изображали нечто, весьма отдаленно похожее на верблюда (с помощью деревянного каркаса со «шкурой» из ткани, искусственной головой или маской). Это существо вел еще один участник действа, объясняющий на смеси болгарского и турецкого, что прибыли они издалека и его зверь заболел. После безуспешных комичных попыток вылечить «верблюда», тот магическим образом выздоравливал, получив меру зерна[196].

ЧЕЛОВЕК И СТИХИЯ

Кроме календарных обрядов и ритуалов, есть другие, для которых привязка к определенному периоду или дню — не главное, поскольку они могут совершаться и в другие дни, если того потребуют обстоятельства. Обряды, о которых пойдет речь, связаны с погодой: с засухой и грозами (особенно с градом).

Додола, пеперуда, прпоруша и так далее — весенне-летний обряд вызывания дождя, а также главное действующее лицо обряда. Он известен в Сербии, Хорватии, Болгарии, Албании, Греции, а также за пределами Балкан — в Румынии. Архаический смысл названий связывает их с действиями или эпитетами Перуна[197].

Обряд состоит из вождения по селу девочки-сироты, украшенной зеленью так густо, что ее почти не видно. Использовать могут ветки липы, бука, дуба, бузины, лозы винограда или побеги плюща, лопух, крапиву и так далее. Перед каждым домом процессия останавливается и поет, а девочка-Додола танцует. После исполнения песни и танца хозяева дома окатывают ее водой, а она продолжает крутиться и вертеться, разбрызгивая вокруг себя побольше капель, — это, согласно логике мифического мировоззрения, должно вызвать дождь. Затем участникам процессии вручают подарки, избегая угощений, формой напоминающих град (как, например, яйца). По окончании обряда зелень выбрасывают, купаются и устраивают совместную трапезу.

В Западной Болгарии девочка-пеперуда танцует у оброчищ на полях. Оброк или оброчище — святилище под открытым небом, крест или камень, формально установленный в честь христианского святого, но, как объяснял болгарский этнограф Димитр Маринов, ему предшествовали идолы, посвященные духам-защитникам полей, садов, виноградников и источников. По сути, это благодушно настроенные духи предков, которым все село по традиции воздавало почести и приносило ритуальные жертвы (птиц, животных; ритуал называется курбан) в назначенные дни. Таков еще один пример древнего обряда, местами существующего и сегодня.

Додола не привязана к определенному дню и исполняется по традиции в период от Джуржевдана (23 апреля (6 мая)) до Вознесения (сороковой день после Пасхи) или Петрова дня (29 июня (12 июля)).

Обряд, как отмечают исследователи, демонстрирует связь с культом предков, поскольку участники процессии перед обходом села посещают кладбище. Есть в нем также признаки жертвоприношений в виде венков и пищи, которые бросали в воду[198].

Еще один обряд вызывания дождя или прекращения ливней, известный в Северной Болгарии и Восточной Сербии, называется Герман или Джерман (а также Германчо, Иванчо, Георги и так далее). То же имя носит ритуальная кукла, центральная фигура происходящих событий — если точнее, покойник, которого участникам действа предстоит вылепить, уложить в специально сколоченный гроб, закопать или утопить и оплакать, как будто он действительно когда-то был живым. Куклу изготавливают девочки или старухи (то есть «чистые» женщины — те, которые еще не вошли в репродуктивный возраст или уже из него вышли), используя в этих целях глину, землю, тесто, тряпки и ткань. Из фасоли и перца Герману рисуют «лицо», скорлупа пасхального крашеного яйца заменяет ему шапку; руки изображают сложенными на груди, как у покойника, или воздетыми к небу. У Германа, по традиции, также несоразмерно большие гениталии. В некоторых регионах могут изготовить пару кукол, при этом вторая будет женского пола, и звать ее могут Гергина, Евдокия или Росица[199].

Германа оплакивает и хоронит целая процессия ряженых, в которой участвуют его «родственники» женского пола и «священник», а прохожие ведут себя так, словно столкнулись с настоящими похоронами. Процессия обходит все поля, останавливается у каждого источника воды, и в конце концов у одного из них куклу закапывают в землю или бросают в воду (бросить могут и через некоторое время после «похорон», выкопав Германа), если обряд проводится ради вызова дождя. Если он, наоборот, призван остановить слишком частые ливни, для «могилы» выбирают сухое место. Чем сильнее плачут участники обряда, тем больше вероятность, что желанный дождь случится, но, возвращаясь домой, они перестают рыдать и начинают смеяться — так принято! В конце концов все отправляются на поминальную трапезу, где едят коливо и преломляют ритуальный хлеб за помин души Германа.

Пасхальная маска. Подобные маски в Румынии использовались в календарных ритуалах, на похоронах и свадьбах.

«Dimitrie Gusti» National Village Museum

Ко всему прочему, Герман — христианский святой VIII века, которого на Балканах считают защитником от града. К нему обращено множество заговоров и ритуальных фраз, направленных на то, чтобы отвратить надвигающиеся градовые облака от своих полей и услать их куда-нибудь в горы Талалейские. Описанный выше обряд могут проводить в его день (12 (27) мая) или по необходимости. Как отмечает Слободан Зечевич, несомненно, этот святой перенял некоторые черты языческого божества или демона, управляющего атмосферными явлениями[200]. Подлинное имя мифического существа забылось, как и многие другие имена.

ЖИЗНЕННЫЙ УКЛАД

«Побратим мой, Королевич Марко!

Приезжай по осени, когда я

В Дмитров день свою справляю славу,

Вместе будем праздновать святому.

Ты увидишь, как я славу славлю,

Как гостей своих встречаю с честью,

За трапезу их сажаю рядом»[201].

«Марко Королевич и бег-Костадин»

Слава, Крсна Слава (серб. крестная слава) — праздник семейного святого-покровителя, который чаще всего называют типично сербским и который сами сербы считают своей уникальной культурной особенностью, хотя на самом деле у их балканских соседей есть похожие празднества. Так или иначе, Слава — действительно важная и интересная традиция, объединяющая в себе христианские элементы и древние обычаи, в центре которых благополучие рода, общины. Считается, что Слава обеспечивает духовное единство и преемственность поколений, да и в пределах одного поколения укрепляет сплоченность, как ни одно другое семейное торжество.

Подготовка к празднованию Славы включает элементы, уже знакомые читателю по предыдущим праздникам: обрядовые блюда, коливо и славский хлеб (славски колач), украшенный крестом и другими символами, имеющими религиозное значение; свечи и собственно икону святого. После церковной службы с благословением пищи и вина, обязательным поминанием живых и усопших родственников семья устраивает совместную трапезу, на которую принято приглашать друзей, соседей и сослуживцев.

Помимо семейной Славы, бывает также церковная и сельская. В этом контексте следует упомянуть запис и заветину — священное дерево с крестом, вырезанным на коре, своеобразный храм под открытым небом, и праздник в честь этого дерева. Крест обновляли ежегодно в день Славы, когда также устраивали крестный ход, всеобщие молитвы и совместную трапезу. Для записа могли выбрать грушу, дуб или какое-то другое дерево. В селах, где церкви не было, под деревом проводили службы и все необходимые обряды. Конечно, относились к нему с уважением и почетом, не рубили и не лазали, не ели плоды, кланялись и снимали шапки, проходя мимо.

Славский хлеб.

nada54 / Shutterstock

Подле записа совершались действия, в большей или меньшей степени напоминающие жертвоприношения: его поливали вином или маслом, привязывали к стволу цветы и фрукты, а также могли заколоть у корней ритуальное животное, окропить кровью вырезанный крест и раздать мясо участвующим в обряде семьям[202].

* * *

Жизнь крестьянина с давних времен была подчинена довольно жестким правилам, отчасти обусловленным его работой в поле, саду, винограднике, необходимостью заботиться о животных и постоянной угрозой голода, который могли вызвать стихийные бедствия или такие малопонятные явления, как эпидемии. Попытки истолковать природу, мироздание, насколько это было по силам человеку, — вот еще одна немаловажная причина возникновения обширного комплекса привязанных к календарю обычаев, в которых накопленное с опытом понимание подлинных свойств животного и растительного мира сочетается с поразительными фантастическими существами, вредящими по графику, и мерами противодействия, нередко совершенно непостижимыми.

Мысль о том, что где-то в Европе все еще соблюдают обряды, проистекающие из древних культов, способна вызвать улыбку на устах знатока современного кино и вопрос, уж не с летним ли солнцестоянием они связаны. Шутки шутками, но да, действительно — с ним, а также с зимним и с некоторыми другими астрономическими и природными феноменами. Имена древних богов забылись и не всегда поддаются восстановлению, но сами культы изучены в меру возможностей современных исследователей. Поклонение предкам и духам природы (которые, возможно, одно и то же), солнцу, воде, очистительному пламени — все это проглядывает сквозь толщу христианских веков, иной раз весьма отчетливо, невзирая на формальное «присутствие» в той или иной церемонии какого-нибудь христианского святого.

Конечно, мы посмеиваемся над верой в приметы и знаем, что раскрытые в неурочный день ножницы или пущенная в ход игла не повлекут за собой нападение медведя или волка в лесу. Но, быть может, изучение мифического мировоззрения и ритуалов, которые начали забываться уже в конце XIX века под воздействием необоримого натиска истории и науки, помогут нам по-настоящему ценить те знания об окружающем мире, которые человечество скопило и научилось применять к сегодняшнему дню.

Часть III. Пророки, кровопийцы и цари

Глава 7. О бессмертии и дуализме балканской души

ФРАКИЙСКИЙ ПЕВЕЦ, ПОЭТ И ПРОРОК

Певец и музыкант Орфей, спустившийся живым в Аид за своей безвременно умершей женой, возможно, один из самых популярных в современной массовой культуре образов, рожденных древнегреческой мифологией. Существует множество интерпретаций мифа об Орфее и Эвридике в самых разных формах — от литературных произведений и комиксов до фильмов и мюзиклов. Да, героев могут звать иначе, и действие может происходить вовсе не в Древней Греции, а где угодно — даже в Бразилии[203], — но мы знаем основные вехи мифа и без особого труда определяем суть истории. Они любили друг друга, она погибла, он отправился в загробное царство, очаровал своей поразительной музыкой Харона, Цербера и прочих, но вызволить жену не сумел, потому что в самый последний момент нарушил единственное поставленное ему условие — оглянулся раньше, чем Эвридика вышла на солнечный свет.

Впрочем, если верить интерпретации Платона в «Пире», вся эта история была лишь изощренным испытанием, устроенным богами, в котором Орфей был обречен на провал: «Таким образом, и боги тоже высоко чтут преданность и самоотверженность в любви. Зато Орфея, сына Эагра, они спровадили из Аида ни с чем и показали ему лишь призрак жены, за которой тот явился, но не выдали ее самой, сочтя, что он, как кифаред, слишком изнежен, если не отважился, как Алкестида, из-за любви умереть, а умудрился пробраться в Аид живым. Поэтому боги и наказали его, сделав так, что он погиб от рук женщин, в то время как Ахилла, сына Фетиды, они почтили, послав на Острова блаженных…»[204]. Остров блаженных — также часть древнегреческого загробного мира. Иными словами, боги и не собирались возвращать Эвридику в мир живых.

Орфей и фракийцы. Краснофигурный античный кратер. V в. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Второй по степени известности (но первый по внутренней хронологии) сюжет, связанный с Орфеем, входит в миф о путешествии за золотым руном. Орфей был в числе аргонавтов и помогал им в пути: в частности, они миновали остров сирен без потерь, потому что он играл на кифаре (лире), заглушая громкой и красивой песней голоса коварных волшебных существ, вознамерившихся погубить очередную команду мореходов. Если верить древним авторам, Орфей мог зачаровать своей игрой диких зверей, камни и деревья, заставить реку изменить русло. Разве могли сирены устоять?

И еще одна, довольно мрачная история связана с гибелью Орфея, которого разорвали на части впавшие в ритуальное безумие дионисийские жрицы — их наслал сам Дионис за то, что поэт и музыкант чествовал Аполлона, небесное пламя, а не хтонический подземный огонь (но есть и версия, согласно которой все дело в ярости отвергнутых женщин: Орфей, вернувшись из Аида и окончательно утратив Эвридику, избегал женской любви и, цитируя Овидия, «[перенес] на юнцов недозрелых любовное чувство»). Когда мужчины вошли в храм, оставив оружие у входа, женщины схватили его и устроили кровавое побоище. Голову убитого Орфея они швырнули в реку, и, когда ее в конце концов выловили, она продолжала петь и пророчествовать. Какое-то время голова провела в святилище, привлекая к себе чересчур много внимания, пока не умолкла по велению завистливого Аполлона, к чьим оракулам перестали приходить. Кифара Орфея попала на небо в виде созвездия Лиры.

Как правило, в контексте смерти Орфея говорят о менадах или вакханках, но фракийских участниц соответствующего культа называли бассаридами — от древнегреческого βασσαρίς (бассарис), «лисья шкура». По преданию, одеяние из этой шкуры носил во Фракии Дионис Бассарей, и жрицы подражали ему.

Отметим, что в древнегреческом мифе Дионис Загрей, сын Зевса и Персефоны, погиб примерно так же, будучи разорванным на части, только его убийцами стали титаны. Они были наказаны, а Загрей — благодаря тому, что его сердце уцелело, — родился вновь как сын Зевса и смертной женщины Семелы. Судьба Загрея — очень важный момент, к которому мы еще вернемся в разделе об орфическом вероучении.

Дионисийский акт разрывания на части называется спарагмос (σπαραγμός).

Вспомним сперва про Орфея. Его сама Каллиопа,

Как гласит молва, родила у горы Пимплеиды,

Некогда ложе свое разделив с фракийцем Эагром.

А говорят про него, что он нерушимые скалы

Звуками песен своих чаровал и потоки речные.

В тесном толпятся строю вблизи Фракийского мыса

В пышном убранстве дубы. Их однажды вслед за собою,

Лирой чаруя своей, он свел с Пиерии дальней[205].

Аполлоний Родосский «Аргонавтика»

Однако все три сюжета — это лишь фрагменты мифа об Орфее.

Самое раннее упоминание о нем относится к VI веку до н. э. Орфей известен нам как персонаж древнегреческого мифа, но, как принято считать, по происхождению он фракиец и в этом контексте отражает представления древних греков о Фракии, ее культуре и верованиях, которые казались довольно экзотичными из-за особого — то есть не соответствующего «Теогонии» Гесиода — взгляда на космологию и божественный пантеон, а также из-за отношения фракийцев к смерти и загробной жизни, основанного на идее бессмертия души. По мнению греков, именно он посвятил их в мистерии Диониса, Кабиров, Деметры и Персефоны[206]. Орфей сам был как минимум посвященным, а некоторые авторы придерживаются мнения, что именно он эти мистерии и изобрел. Например, вот что пишет Павсаний в «Описании Эллады»:

• «Из богов эгинеты чтут больше всего Гекату и каждый год совершают таинства в честь Гекаты; они говорят, что эти таинства установил у них фракиец Орфей»;

• «Деметру Хтонию (Подземную) лакедемоняне почитают, рассказывая, что ее культ передан им Орфеем…»

• «Как мне кажется, Орфей превосходил красотой своих поэм всех бывших до него, но наибольший авторитет он заслужил тем, что его считали знающим, как совершать таинства в честь богов, как производить очищения за безбожные поступки, как врачевать болезни и как отвращать гнев богов… Есть которые говорят, что Орфей нашел себе кончину, пораженный по воле бога молнией. А поражен он был молнией за те речи и откровения, которым, неслыханным прежде людьми, он учил в таинствах и обрядах»[207].

Действительно, в ряде случаев Орфею приписывали обучение людей врачеванию, а также письму и сельскому хозяйству, что, согласно греческим источникам, обычно совершали другие культурные герои и боги (например, Асклепий). Орфическое учение на самом деле содержит ряд наставлений философского, этического и медицинского характера. Аристофан в «Лягушках» устами Эсхила утверждает, что Орфей, включенный им в число великих поэтов наряду с Мусеем, Гесиодом и Гомером, цивилизовал дикарей, научив их «священным обрядам, а также воздержанию от крови»[208].

Доктрина, которую обычно называют фракийским орфизмом, зародилась около второй половины II тысячелетия до н. э. и опирается на идею равновесного взаимодействия между небом и землей — либо между солярным и хтоническим началами, то есть между Великой матерью и Небесным отцом в его основных ипостасях, апполонической и дионисийской, которые были рассмотрены в первой главе. Священный брак этих двух начал породил божество живой природы, которое регулярно нисходило в подземный мир, а потом возрождалось. Позднее из этого образа возник новый — царь-жрец, которому было предписано поддерживать баланс[209], совершать обряды, приносить жертвы и так далее. Все во имя умиротворения обеих божественных сущностей, поскольку лишь так можно обеспечить своему народу благополучие и процветание, а также победу порядка над хаосом в более широком, мировом смысле. Бог, полубог, божество в человеческом облике или человек, обретший божественный статус (антроподемон), а также, как было указано, царь-жрец — посредник между миром людей и миром высших существ, пророк и, согласно мнению некоторых авторов, маг… Да, все перечисленные роли достались Орфею, чье имя и носит это религиозно-философское течение.

Согласно более «приземленным» версиям мифа, он был сыном Аполлона и музы Каллиопы или сыном фракийского царя Эагра, внуком Харопса. «Сыном Бендиды» он стал позже, когда возвысился благодаря своему учению.

Этимология имени «Орфей» допускает разные толкования. Согласно предложенному А. Фолом, оно происходит от обрядового цвета ὄρφνῐνος, «орфнинос» (смешения красного, черного и белого, обозначающих соответственно «священный брак», «утробу-могилу» и «новое рождение в загробной жизни»)[210]. Другие авторы возводят имя к праиндоевропейскому корню *h₃órbhos со значением «сирота, слуга, раб».

На многочисленных материальных памятниках эпохи — в основном амфорах и других сосудах — Орфей предстает играющим перед слушателями, в которых по одежде и другим атрибутам можно опознать фракийцев. Но лишь современному зрителю кажется, что он просто музицирует, а публика ему внимает. Орфей проповедует свое учение (напомним, что фракийцы были бесписьменным народом, поэтому в их случае устная традиция имела особую важность), и таким образом все прочие персонажи сцен превращаются в тех, кого он пытается обратить или уже обратил. Еще один очень распространенный сюжет — гибель Орфея от рук бассарид. И, наконец, третий важный мотив — изображение головы певца, поэта и пророка, которая, как уже отмечалось, даже после смерти продолжала наставлять тех, кто был готов ее слушать.

Гибель Орфея. Гравюра Иоганна Вильгельма Баура. XVII в.

The Metropolitan Museum of Art

Итак, кем же был Орфей? Не романтичным поэтом и музыкантом, бесстрашно спустившимся в преисподнюю вслед за любимой женщиной, — все эти роли он получил позднее, — а пророком, магом, царем-жрецом и проповедником, главой культа, разделившим судьбу божества, которому поклонялся.

Теперь давайте разберемся, что это был за культ.

КУЛЬТ ГИБЕЛИ И ВОЗРОЖДЕНИЯ

Фракийский орфизм — религия и философия, связанная с личностью мифического поэта, певца и пророка, названная в его честь и распространившаяся по всей Греции, а также за ее пределами, повлиявшая на множество умов сквозь века и тысячелетия. Чтобы лучше понять ее суть, придется вновь обратиться к фигуре Диониса — Вакха, Бахуса, Загрея, Сабазия и т. д. — который в массовой культуре и массовом сознании воспринимается, как правило, в ипостаси бога вина, виноделия и безудержного веселья вследствие обильных возлияний.

Действительно, в орфизме употребляется вино — как же без него, если это течение выросло из ритуалов в честь бога плодородия? Как отмечают разные авторы, в какой-то момент фракийцы открыли способ изготовления вина и испытали опьянение, которое сочли божественным, мистическим экстазом. Возможно, тогда и начали появляться в культе плодородия — весьма жестоком и кровавом, основанном на жертвоприношениях во имя очередного обновления живой природы, — оттенки высокого мистицизма, которым суждено было развиться в философскую доктрину.

Археологические свидетельства демонстрируют, что в VI–V веках до н. э. орфизм уже существовал. Например, найденный в Греции в 1962 году свиток — так называемый папирус из Дервени, старейшая из сохранившихся европейских рукописей, — содержит комментарий к орфическому стихотворению о происхождении богов, которое использовалось в мистериальном культе. Папирус датируется примерно 340 годом н. э., само стихотворение — V веком до н. э.

Центральный миф орфизма связан с гибелью Диониса Загрея от рук титанов. Как уже упоминалось ранее, Загрей был сыном Зевса и Персефоны. Титаны обманом выманили его из дома по наущению ревнивой Геры; когда младенец понял грозящую ему смертельную опасность, он начал менять обличья и в конце концов превратился в быка. В этой форме его разорвали на части, зажарили и съели. Кровавые жертвоприношения в рамках дионисийского культа фактически повторяли случившееся с Загреем: участники обряда уподоблялись титанам и, съедая фрагменты тела жертвенного животного, поглощали частицу божества. Уцелело только сердце Загрея, благодаря которому он смог возродиться, но как именно — зависит от версий мифа (сердце съел сам Зевс или дал его Семеле, от которой появился на свет новый Дионис; или же его вложили в гипсовую статую, а она впоследствии ожила). Титаны были обращены в пепел ударом молнии разгневанного громовержца, и из этого пепла, содержащего в себе частицы Загрея, возникли первые люди.

Дионис Загрей. Фрагмент изображения с фракийского кувшина. IV в. до н. э.

Отрисовка Веры Пошивай

Таким образом, в представлении орфиков у человечества двойственная природа: оно унаследовало свой материальный аспект (тело) от титанов, которые были земными существами, а духовный (божественную искру) — от Загрея, сына Зевса. Они считали, что духовную часть можно развить, участвуя в очистительных церемониях и ведя чистую, аскетичную жизнь. Не слишком-то согласуется с идеей необузданных вакхических оргий, верно? Что ж, если архаичный культ Диониса был немыслим без вина, то в реформированной орфической обрядности оно сохранило свои божественно-возвышающие свойства, однако превратилось в символ. Фокус сильно сместился в сторону духовного «опьянения», экзальтации. Как отмечает Бертран Рассел, «культ Вакха породил так называемый энтузиазм, этимологически означающий вселение бога в поклоняющегося ему человека, который верит в свое единство с богом»[211]. Иными словами, ритуальное оргиастическое безумие постепенно отошло на второй план, уступив место мистическому знанию.

Орфики стремились к духовной чистоте, поскольку благодаря ей они могли вырваться из колеса перерождений — да, орфизм предполагал веру в переселение душ и в этом смысле был удивительно, необъяснимо похож на некоторые постулаты индуизма. По-настоящему чистая душа покидала колесо перерождений и сливалась с богом — Вакхом, Дионисом, Загреем, — становясь его частью. Относительно того, как душе вести себя в загробном мире, существовали специальные наставления, дошедшие до нашего времени в том числе благодаря удивительной археологической находке — золотой Петелийской табличке III–II веков до н. э. — с выгравированным текстом, смысл которого сводится к необходимости испить холодной воды из озера Памяти. Для этого надо было почтительно обратиться к стражам водоема, сказав: «Я дитя Земли и звездного Неба, но спустился с Небес; вы и сами об этом знаете». Следовало также помнить, что нельзя пить воду из другого источника, расположенного слева от чертогов Аида, подле кипариса (как нетрудно догадаться, это Лета — источник забвения). Таким образом, орфики почитали богиню памяти Мнемозину, чья роль была особенно важна в контексте посмертного существования: «Чаще всего [определение памяти в искусстве] происходит через изображение музыкальных инструментов — так, выражением памяти является песня, ибо ее нужно запомнить… Сам Орфей — пример утери памяти. Он не выполнил наказ Персефоны не оборачиваться назад, пока выводил свою жену Эвридику из подземного царства»[212]. Лишь та душа, которая в точности выполнит все наставления, могла рассчитывать на спасение и истинное бессмертие.

Таким образом, архаичный, кровавый, экстатический культ Диониса преобразился в аскетичную орфическую доктрину, чьи идеалы, в свою очередь, отразились в пифагорейском учении, а оно повлияло на учение Платона и через него — на множество других философских школ. Надо отметить, орфизм и дионисийство в изначальной форме не зародились во Фракии, а пришли туда извне. Авторы по-разному определяют, откуда именно и каким маршрутом, ведь чем дальше во времени от нас отстоят некие события и процессы, тем сложнее с уверенностью определить их подоплеку. Так или иначе, в античную Грецию орфическая религиозная мысль проникла именно из Фракии, и в популяризации образа Орфея — пусть как барда, а не пророка — также сыграли решающую роль именно древние греки.

Для орфика жизнь в этом мире является страданием и скукой. Мы привязаны к колесу, которое, вращаясь, образует бесконечные циклы рождения и смерти. Наша истинная жизнь — на звездах, но мы прикованы к земле. Только путем очищения, самоотречения и аскетической жизни можем мы избежать этого круговорота и достигнуть наконец экстаза единения с Богом. Это вовсе не взгляд тех людей, для которых жизнь легка и приятна[213].

Бертран Рассел. «История западной философии»

СНИСКИВАЮЩИЕ МИЛОСТЬ БОЖИЮ

Древние орфики для своего времени, возможно, высказывали шокирующие идеи, не соответствующие «Теогонии» Гесиода, но мысль о телесно-духовной двойственности сама по себе вряд ли ошеломит современного исследователя — и даже обычного читателя, — поскольку мы знаем больше (если вообще в вопросах души можно говорить о каком-то однозначном знании) и мыслим иначе. Мы также приобрели некоторый исторический опыт, в том числе благодаря еще одному религиозно-философскому течению, которое, как и орфизм, тесно связано с Балканами, но уходит корнями в другие регионы, во глубину веков. Речь идет об антиклерикальном богомильском движении X–XV веков и его дуалистической философии. Движение развивалось в совершенно иных социально-экономических и политических условиях по сравнению с орфизмом и приобрело впечатляющий размах — включая ряд военных кампаний и кровавый крестовый поход!

Краткая история богомильства

Богомильское движение зародилось на территории современной Болгарии, однако его корни протянулись в другую страну — Армению, где в VII веке возникла секта павликиан. Это название происходит от имени апостола Павла, которого еретики почитали больше остальных, считая его проповеди наиболее близкими к истине. Но сами они, заметим, именовали себя просто «христианами» и считали, что все прочие так называемые христиане одержимы демонами. Основателем павликианского движения был Константин из Мананалиса, принявший имя Сильван в честь одного из сподвижников апостола Павла.

Основной постулат вероучения павликиан заключался в том, что подлинный Бог связан лишь с духовным миром, а мир видимый создала иная сущность — демиург. Δημιουργός (дэмиургос) в переводе с древнегреческого — «мастер, знаток, ремесленник, создатель»; таково одно из именований христианского Бога, но в гностицизме этим термином обозначается творец видимого космоса. С точки зрения павликиан, лишь они поклонялись истинному Богу, а все остальные — демиургу. Заметно, что Бог и демиург в такой космологической системе неравноправны (второй по статусу скорее архангел, чем божество), однако в разных ответвлениях богомильства доходило и до полноценного дуализма.

А вот природу человека павликиане, как и орфики, считали двойственной, состоящей из сотворенной демиургом телесной оболочки и божественной искры, души, связанной с истинным Богом нерушимыми узами. Последняя обуславливала шанс воспринять божественную истину, однако тело этому препятствовало. Интересно, что павликиане не считали случившееся с Адамом и Евой в Эдеме грехопадением, поскольку, как уже было сказано, с их точки зрения, традиционный Бог был лишь творцом материи, предназначенной для того, чтобы удерживать человеческий дух в рабстве. Вкусив плод с древа познания добра и зла, Адам осознал свою высшую природу и суть — и это был необходимый шаг на пути обретения истины.

Другие важные моменты относительно учения павликиан и богомилов (и некоторых других средневековых еретических доктрин) включают следующее:

• они отказывались почитать Богоматерь, считая ее лишь инструментом пришествия Спасителя — божественный Логос, по богомильской версии, прошел через ее правое ухо и сразу же принял человеческий облик, хотя на самом деле его тело имело совершенно иную природу;

• не поклонялись распятию и доктрину искупительной жертвы Христа в целом также не принимали, ведь если у Логоса, как было сказано выше, не было человеческого тела, его страдания и смерть были символическими, а крест как был куском дерева и орудием казни, так им и остался;

• выступали против множества церковных ритуалов, включая крещение, причастие и бракосочетание, ратуя за максимальную (апостольскую) обрядовую простоту и искренность;

• молились в домах, исповедовали друг друга сами, храмы считали обиталищами бесов, осуждали почитание святых, мощей и икон как язычество и идолопоклонство;

• как и орфики, допускали к богослужениям, обрядам и таинству исповеди женщин, то есть придерживались идеи равноправия полов (которая логически вытекала из идеи всеобщего равноправия), за что слыли мерзкими распутниками;

• порицали духовенство, погрязшее в роскоши и распутстве.

Последний пункт, в равной степени религиозный и социальный, оказался крайне важным, потому что оба течения возникли еще и в качестве реакции угнетенных низших слоев общества на процессы, происходящие наверху. Пока власть имущие, включая духовенство, интриговали и воевали, заботясь не столько о нерушимости религиозных ценностей, сколько о собственном авторитете и кошельке, среди простонародья зарождалась грозная волна протеста, который затянулся на целые века. Иными словами, как павликиане, так и богомилы и все, кто за ними последовал, — это не просто схожие по духу и происхождению религиозные течения, но цепь восстаний, объединенных общими идеалами.

Средневековый некрополь Радимля в Боснии и Герцеговине. Предположительно, является богомильским кладбищем.

Michal Szymanski / Shutterstock

С самого возникновения павликианской секты ее члены подвергались жесточайшим гонениям со стороны Византии. Попытки подавить сектантов иной раз заканчивались тем, что византийские офицеры переходили на сторону противника, поскольку аргументы захваченных в плен еретиков оказывались очень убедительными. Павликиане сопротивлялись репрессиям упорно и решительно, восставали снова и снова, охваченная ересью территория постепенно расширялась. Особо жестокие преследования во времена императора Льва V Армянина вынудили многих павликиан переселиться в Арабский халифат, где их приняли радушно как врагов Византии. В конце концов павликианам удалось создать свое государство со столицей в крепости Тефрика (сейчас — турецкий городок Дивриги) и полноценную армию, которая провела ряд удачных военных кампаний. Но в 872 году они были разбиты, Тефрика — захвачена византийцами. Население подверглось жестоким чисткам со множеством жертв, а некоторые уцелевшие павликиане бежали в Восточную Армению.

В период заката павликианства византийские императоры переселили армян в пограничные области Фракии с целью организовать защиту от частых варварских набегов и заново освоить регионы, опустевшие после эпидемий. В результате этих действий в X веке при болгарском царе Петре I возникло новое еретическое движение — богомильство.

Считается, что основателем и первым идеологом движения был поп Богомил, о чьей жизни практически не сохранилось каких-либо фактов. Мы лишь знаем, что он стал первым проповедником новой ереси, поскольку в этом качестве Богомил упомянут в нескольких документах соответствующей эпохи — в негативном контексте, конечно. Например, в Бориловом синодике XIII века про Богомила и его учеников говорится, что они «словно жестокие волки беспощадно разоряли Христово стадо»[214]. Так или иначе, движение носит его имя, которое следует интерпретировать как «снискивающий милость Божию»[215]. В дальнейшем, распространяясь по Европе, богомилы породили множество родственных вероучений и сект с разнообразными названиями, но схожими идеалами, среди которых особого упоминания заслуживают катары и альбигойцы (тиссеранты). В средневековой литературе также упоминаются патарены, мессалиане, евхиты, бабуны, армяне (как секта, а не национальность), павликиане, манихеи и так далее.

Как и в случае павликиан, успех богомильства отчасти основан на недовольстве простонародья — хотя еретики встречались во всех слоях населения, движущей силой были все-таки низшие — постоянными войнами, тяжелой жизнью, деспотизмом властей и высокомерием духовенства, которое также характеризовалось упадком нравственности. В начале XII века богомильство проникло в Константинополь, где еретики приобрели множество сторонников. Анна Комнина, старшая дочь византийского императора Алексея I Комнина, в своем историческом труде «Алексиада» подробно рассказывает, как был выявлен и под ложным предлогом доставлен во дворец главный проповедник того времени — монах Василий, «человек в монашеском одеянии, с иссохшим лицом, безбородый, высокого роста, весьма ловкий в распространении нечестивого учения»[216]. Алексей I Комнин притворился, что хочет стать учеником Василия, и тот, в конце концов ему поверив, изложил постулаты своего учения, «не умолчав ни об одной из своих богопротивных догм». По выражению богослова Евфимия Зигабена, «император, чудным искусством драматических своих действий, извлек из темной души этого животного, как бы из некоего логовища хищных зверей, целую бездну разнородных и разновидных чудовищ»[217]. После этого обман был раскрыт, Василия заключили под стражу вместе с учениками и прочими еретиками, включая представителей знатных семейств. Император несколько раз предлагал ересиарху отказаться от своих заблуждений, но не преуспел.

Далее состоялся весьма жестокий спектакль, целью которого было отделить сомневающихся от истинных еретиков. Как рассказывает Анна Комнина, были разожжены два костра, чье пламя взметнулось до небес, и внутри одного из них стоял крест. Тем, кто вернулся к христианской вере, было предложено выбрать его, а тем, кто упорствовал в ереси, предназначался второй костер. Богомилы, как уже было сказано, не испытывали пиетета к кресту, поэтому император не сомневался, что никто из подлинных еретиков не сможет изобразить раскаяние ради спасения жизни. Когда приговоренные сделали свой выбор, христиан отпустили, а остальных снова бросили в темницу. В итоге некоторые остались там до конца своих дней, а Василий, так и не поддавшийся на уговоры Алексея I Комнина, был сожжен. Сцену казни Анна Комнина описывает подробно, и вполне можно ощутить ужас и стойкость проповедника-богомила, которому выпал роковой жребий.

Но на место Василия пришли новые учителя, новые ересиархи, богомильство продолжило распространяться по Балканам и далее по всей Европе — в том числе благодаря вернувшимся домой крестоносцам — в виде учений с разнообразными названиями, примеры которых указаны выше. Лангедок, Арагон, север Италии, французские и немецкие земли — общины еретиков появлялись всюду, и на борьбу с ними ушло немало времени и сил. Например, расправа с альбигойцами в Лангедоке превратилась в одну из самых кровавых страниц в истории Франции и привела к разорению целого края. Именно в тот период родилась известная крылатая фраза «Убивайте всех, Господь узнает своих» — принято считать, что ее произнес папский легат Арно Амальрик по поводу того, как крестоносцам надлежало действовать во время штурма одной из твердынь альбигойцев, города Безье, который состоялся 22 июля 1209 года. Что ж, именно так они и поступили.

В дальнейшем влияние богомильства повсюду ослабело, хотя и не прекратилось совсем: в Болгарии богомилы были известны вплоть до середины XVIII века, когда их обратили в католичество.

Теперь рассмотрим подробнее суть этого религиозного учения.

Человек как поле битвы двух начал

Богомилы признавали верховного благого Бога, который имел человекообразный вид и тело, созданное из тонкого вещества, а также был един в трех лицах — Сын и Дух были его проявлениями, а собственно сыном являлся Сатанаил[218]. Сатанаил, во всем подобный Богу-Отцу, восседавший по правую сторону от него, был опьянен властью и переманил на свою сторону часть ангелов, за что они все были изгнаны с небес на землю, на тот момент еще не устроенную. Там он и стал демиургом, когда решил пустить в ход те силы, какие имел, и сотворить новое небо, растения и животных, а также людей.

С сотворением человека вышло не слишком хорошо: Сатанаил, как ни пытался, не смог оживить вылепленное из глины и воды тело, зато случайно наделил частицей собственного духа только что сотворенную змею. В конце концов ему пришлось обратиться за помощью к Богу-Отцу, и тот ответил. С той поры у людей, как мы уже знаем от орфиков, двойственная природа: тело, созданное отпавшим от благодати творцом материи, и душа от истинного божества.

Сатанаил пообещал человеку, что его дети займут место ангелов, изгнанных с небес, но потом проникся завистью к собственному творению. Обманув Еву, он возлег с нею, и она родила от него Каина с сестрой-двойняшкой Каломеной, а от Адама — Авеля. За такое коварство Бог лишил Сатанаила божественного образа и сил, так что демиург оказался заперт в собственном творении. Даже ангелы, низвергнутые с небес, восстали против него, когда узнали, что он обещал их место на небесах сынам человеческим, и взяли в жены людских дочерей, чем положили начало племени гигантов. Вопреки многим поздним преданиям, гиганты богомилизма защищали людей, а не пытались их уничтожить, и в результате Сатанаил, разгневанный теми и другими, наслал на них потоп.

В конце концов благой Бог послал человечеству Логос (Слово) — своего Сына, архангела Михаила, ангела высшего совета. Как уже было сказано выше, Логос имел человеческий облик и тело из божественной тонкой материи, и благодаря его деяниям Сатанаил был побежден и сброшен в Тартар закованным в цепи, а еще потерял часть имени и стал Сатаной. Логос занял его место по правую руку от Бога, но в остальном для людей ничего не изменилось — они продолжили поклоняться павшему демиургу в храмах, где обитают демоны, способные также вселяться в тела. Истинно верующие — то есть богомилы — для демонов недостижимы, и даже смерть не имеет над ними власти: они просто меняются, сбрасывают телесную оболочку и становятся частью Логоса.

Богомилы, как упоминалось выше, в Византии слыли распутниками, но на самом деле их вероучение предполагало безупречное следование христианским добродетелям, аскетизм, воздержание и самоотвержение на грани подвига. Они также отличались крайней скромностью в финансовых и имущественных делах, а те, кто стремился к полному совершенству, жили милостыней и усмиряли плоть. Правила требовали не причинять вреда живым существам, из чего логически вытекали вегетарианство и запрет на убийство, даже во время войны. Иными словами, богомильская идеология подразумевала категорическое отвержение соблазнов материального мира во всем многообразии форм. Конечно, далеко не каждый мог возвыситься до такой степени, чтобы побороть абсолютно все искушения, ведь богомилы убивали, защищались с оружием в руках, это очевидно из предшествующей краткой исторической хроники. Но те, кому подобное удавалось, пользовались безграничным уважением собратьев по вере.

Тот, кто отказывался от истинной веры, был обречен на череду перерождений в телах животных — то есть богомилы, как и орфики, верили в переселение душ, — пока не получал второй (или очередной) шанс понять ее и принять в человеческом облике.

ДУАЛИСТИЧЕСКИЕ БОЛГАРСКИЕ ЛЕГЕНДЫ

Известный болгарский историк Йордан Иванов (1872–1947) в своем труде «Богомилски книги и легенди» («Богомильские книги и легенды», 1925) проанализировал народные предания, бытовавшие наряду со священными книгами еретиков, и объединил их сюжеты в мифическую хронологию, которая берет начало прямиком от сотворения мира и, невзирая на внутренние противоречия, позволяет получить некоторое представление о том, какими были воззрения богомилов.

• Изначально существовали только Бог и дьявол, которые были товарищами или братьями. В другой версии легенды вначале были только Бог и двенадцать ангелов, один из ангелов восстал — он и был дьяволом; или же дьявола Бог создал из своей тени, потому что ему стало скучно.

• Земли не было, а одна лишь вода (море), и, чтобы сотворить твердь, Бог и дьявол сотрудничали. По поручению Бога дьявол поднял со дна морского немного крупинок, застрявших под ногтями. В другой версии легенды земля возникла из морской пены. Из того, что принес дьявол, Бог слепил крошечный островок, который начал расти, и так появилась твердь.

• Согласно одному из вариантов предания, земля выросла, поскольку дьявол таскал Бога поочередно в разные стороны света (хотел сбросить в воду и стать единоличным хозяином тверди) и таким образом случайно сотворил крестное знамение, как и следовало поступить. В другом варианте земля увеличивалась сама по себе, и Бог не мог это остановить — ему пришлось подсылать к дьяволу пчелу-шпионку, которая и услышала, что достаточно взять прутик, совершить им по одному крестному знамению на каждую из четырех сторон света и приказать земле остановиться. В роли мудрого советчика иногда выступает еж.

• Первым деревом был орех — Бог посадил его посреди тверди и подвесил на ветке золотую колыбель, в которой качался, пока не заснул. Из глины Бог создал человека, а дьявол — волка (в некоторых версиях дьявол сотворил волка, когда пытался сотворить человека). И, когда последний украл ягненка из божьего стада, на свет появились пастушьи собаки — из перчаток, которые рассерженный Бог бросил вслед убегающему волку.

• Бог хотел женить солнце (не уточняется, на ком, однако мы уже знаем из других преданий, что невестой была луна), но не пригласил дьявола на свадьбу. Пчела услышала, как дьявол ворчит, что после свадьбы у супругов родятся маленькие солнышки и сожгут весь мир. Бог передумал, и солнце осталось холостяком.

• Когда Бог вылепил из глины человека и оставил сохнуть, подкрался дьявол и проткнул его шилом в 41 месте, чтобы дух не держался внутри. Когда Бог понял, в чем дело, он набрал 40 разных трав и заткнул дырки. Последнюю оставил — через нее душа покидает тело, когда человек умирает. Травы же стали целебными, но большинство из них люди позабыли.

• Бог и дьявол заключили договор: небеса и живые люди будут принадлежать первому, земля и умершие — второму. Договор этот подтверждался скрижалью, хранившейся у дьявола в преисподней. Бог решил забрать скрижаль и подослал ангела (или святого) к дьяволу, чтобы тот притворился его слугой и украл скрижаль, когда представится такая возможность. Слуга предложил дьяволу нырнуть в озеро, а когда тот оставил вещи на берегу, схватил скрижаль и полетел на небеса. Дьявол почти догнал его и ранил в ногу — оторвал кусок стопы, — но беглец все же успел попасть к Богу. Тот в благодарность сделал так, чтобы у всех людей появилась выемка на стопе и ангел / святой мог не стыдиться своего изъяна. В других версиях легенды этим способом — с незначительными вариациями — шпион узнавал, что расторгнуть договор между Богом и дьяволом сможет лишь Сын Божий.

• Вариант предания: договор был заключен между дьяволом и Адамом, который пообещал себя и своих потомков отдать дьяволу за право пахать землю (которая принадлежала ему) или за свет, поскольку за пределами рая повсюду царила тьма. Адам вместо подписи оставил кровавый отпечаток пальца. С той поры все — грешники и праведники — после смерти страдали у дьявола в преисподней.

• Растущее число умерших сделало так, что власть дьявола неуклонно возрастала. Бог понял, что его обманули, и решил разорвать договор. Он узнал, что это по силам лишь Сыну Божиему, который родится у целомудренной девы, если она понюхает определенный цветок (в одной из версий — тот, что Бог носил за пазухой).

• Иисус родился из раны, оставленной копьем брата Девы Марии, когда тот попытался ее убить, считая себя опозоренным из-за беременности незамужней сестры. Дьявол хотел расправиться с Сыном Божиим и внушил людям стремление убивать беременных женщин и новорожденных мальчиков.

• Иисус уничтожил скрижаль, на которой был записан договор с дьяволом, ибо она была спрятана в реке Иордан, и он стоял на ней, пока Иоанн его крестил — под конец скрижаль развалилась. В другой версии легенды Иисус сошел в ад и уничтожил скрижаль, тем самым освободив человечество.

• Вражда между Богом и дьяволом длилась 800 тысяч лет.

Пастушка с собакой. Акварель Теодора Валерио. Около 1867 г.

The Walters Art Museum

С точки зрения идей, как отмечает Иванов, все эти народные предания и легенды представляют собой единое целое и поддерживают одну основную религиозно-философскую точку зрения: два творческих начала, Бог и дьявол, участвуют в создании и судьбе мира и человечества, находясь между собой то в дружеских, то во враждебных отношениях, при превосходстве доброго начала — Бога. Другими словами, в таких легендах выражен умеренный дуализм, то есть злое начало играет не равную, а подчиненную роль относительно доброго[219].

* * *

Еще раз отметим, что армянское павликианство и болгарское богомильство — не только религиозно-философские доктрины, но и антиклерикальные, антигосударственные движения, бросающие вызов церкви и официальным властям. У народа, как отмечают многие авторы, имелись все основания для недовольства, все поводы для стремления к лучшей жизни и преображения церкви, находившейся в состоянии морального упадка, в соответствии с христианскими идеалами. Но даже краткий пересказ канонов богомильского вероучения демонстрирует, что при некотором внешнем сходстве с христианской традицией оно опиралось на слишком непохожие — явно гностического толка — идеи и принципы, чуждые христианству с самой ранней эпохи его существования. Богомильство, несмотря на свое массовое распространение, не могло соперничать с церковью и было обречено на провал. Тем не менее его постулаты повлияли на европейскую философскую мысль — и, хотя зародилось вероучение в Армении, именно Балканы продлили его существование на века.

Глава 8. Пьющие балканскую кровь

ПЕТАР, ПАВЕЛ, САВА

В современной массовой культуре образ вампира — один из самых популярных, и даже читатель, которого не интересует хоррор, сможет привести несколько примеров литературных, кинематографических и прочих кровопийц, поскольку их имена на слуху. Первым в этом списке с большой вероятностью будет трансильванский аристократ граф Дракула, приобретший мировую популярность благодаря Брэму Стокеру и его многочисленным последователям. Именно благодаря Дракуле у нас имеются довольно четкие представления о внешности и образе жизни вампиров, и, как правило, именно этот воображаемый образ обыгрывают или деконструируют авторы новых произведений на старую тему.

На самом деле вампиры известны повсюду и очень давно, просто в разных культурах и традициях их называют по-разному, и еще иногда они пьют не кровь своих жертв, а нематериальную жизненную силу — и наоборот, некоторые монстры время от времени кровь пьют, хотя в остальном на вампиров непохожи. Это, конечно, усложняет классификацию. Даже в том, что касается всплеска интереса к вампирской мифологии в западном мире, опубликованный в 1897 году роман Стокера не создал прецедента и не был чем-то абсолютно уникальным (но это нисколько не умаляет его литературной важности), ведь первый значимый «очаг вампиризма» возник примерно на сто восемьдесят лет раньше, и не в вымышленной, литературной Трансильвании, а на страницах газет, где писали о реальных событиях, имевших место на Балканах.

21 июля 1718 года между Австрией и Венецией с одной стороны и Османской империей — с другой был заключен Пожаревацкий (Пассаровицкий) мирный договор, согласно которому последняя уступала первой некоторые территории, включая Северную Сербию. Это был, конечно, всего лишь очередной этап на трудном пути Сербии к независимости от давнего врага и захватчика: Османская империя в 1739 году вернула себе потерянные земли. Но именно тогда Западная Европа впервые обратила внимание на причудливые обычаи, бытовавшие среди сербских крестьян. В частности, из-за мрачной и загадочной истории со скончавшимся в 1725 году Петаром Благоевичем, который вошел в историю как первый человек, чей «вампиризм» документально подтвержден.

Путь через Балканские горы. Иллюстрация Луиджи Майера из книги 1810 г. «Виды владений Османской империи в Европе, Азии и на островах Средиземноморья».

The New York Public Library

Благоевич был крестьянином и жил в сербской деревне Кисилёво. В 1725 году он умер в возрасте шестидесяти с лишним лет и был похоронен, а далее случилось странное: за восемь дней умерли девять его односельчан, причем каждый примерно за сутки до смерти был относительно здоров. Пошли слухи, что в происходящем виноват недавно преставившийся Благоевич, который якобы приходил — будучи уже мертвым — к девяти бедолагам, среди которых оказался и его собственный сын.

Мы знаем о событиях в Кисилёво благодаря отчету австрийского чиновника Эрнста Фромбальда, которому пришлось одобрить и вместе со священником засвидетельствовать то, каким образом местные жители решили бороться с вампиром. Выкопанный из могилы труп Благоевича оказался не тронут разложением, во рту у него была свежая кровь, и она обильно хлынула наружу, когда его проткнули колом. Выдержки из официального отчета Фромбальда позже были опубликованы в газете Wiennerisches Diarium (ныне Wiener Zeitung), переведены на другие языки — и Европа, узнав о существовании балканских упырей, сделалась ими одержима.

Неплохо также документирован австрийскими властями случай вампиризма, связанный с сербским гайдуком Арнаутом[220] Павлом, который вернулся в родное село Медведжя с территории, находящейся под властью Османской империи, и там в 1726 году умер — упал с телеги и сломал шею. По свидетельству односельчан, он рассказывал, что однажды подвергся нападению вампира и, чтобы самому не превратиться в нечисть, прибегнул к верному средству: поел земли с вампирской могилы и вымазался в вампирской крови. Так или иначе, на протяжении считаных недель после смерти Арнаута Павла четыре человека пожаловались, что он к ним является, и все они вскоре отправились на тот свет. Через сорок дней после похорон гайдука сельчане вскрыли его могилу и обнаружили труп, как и в случае с Петаром Благоевичем, неразложившимся, с вытекающей изо рта, глаз и ушей свежей кровью. Когда его проткнули колом, раздался жуткий вопль. Трупу отрезали голову, а потом сожгли; то же самое сделали с четырьмя жертвами Арнаута Павла.

Через пять лет в той же Медведже за шесть недель умерло тринадцать человек. Этот случай описан двумя австрийскими врачами, Глазером и Иоганном Флюкингером. Глазер, отправленный в поселок, чтобы проверить, не началась ли там какая-нибудь эпидемия, не обнаружил заразных болезней, которые могли бы вызвать подобную смертность, но отметил в своем отчете, что сельчане жаловались на боли в боку и груди, а также на лихорадку, объясняя симптомы присутствием в Медведже вампиров. Они утверждали, что предпочтут покинуть село, нежели покорно ждать, пока кровопийцы истребят все живое; дежурили по ночам, собираясь семьями в одном доме, и требовали помощи от властей. Изначально в вампиризме заподозрили двух женщин, которые раньше жили в турецкой части Сербии. Одну звали Милица, ей было около пятидесяти лет; другая, двадцатилетняя Стана, умерла при родах[221]. Позже, когда прибыла комиссия во главе с Флюкингером, возникла версия, что Арнаут Павел убил не только четырех человек, но и некоторое количество скота, а те, кто поел зараженного мяса, сами стали вампирами. Было вскрыто несколько десятков могил, и среди умерших за соответствующий промежуток времени обнаружилось семнадцать трупов с упоминавшимися ранее признаками вампиризма. Все были обезглавлены и сожжены, их пепел бросили в реку[222]. Как и в случае Благоевича, о случившемся написали в газетах, чем спровоцировали живой интерес публики и множество теорий. С современной точки зрения представляется вероятным, что в начале XVIII века люди — даже образованные врачи, не говоря о простолюдинах — недостаточно хорошо разбирались в особенностях процесса разложения живой материи, из-за чего некоторые мифы и продемонстрировали поразительную для своей эпохи живучесть.

В Османской империи также были задокументированные случаи «вампиризма». Ничего удивительного, ведь практически все народы, жившие на ее территории, имели свою мифологию об этих существах. Специфические, местные корни феномена тянутся к гулям — опасной разновидности джиннов, склонных пить кровь и в целом пожирать людей. Согласно одному из преданий, в гулей превратились джинны-прислужники колдунов, которые шпионили на небесах и за это были сильно обожжены кометами Аллаха. С той поры они поселились на кладбищах и прочих безлюдных местах, питаясь редкими невезучими путниками[223].

В одном судебном процессе начала XVIII века кади[224] города Эдирне (ранее — римский Адрианополь, основанный на месте столицы фракийского Одрисского царства) Мирзазаде Мехмет Эфенди был вынужден разбираться с жалобой по поводу недавно усопшего жителя, чья могила выдавала присутствие злого духа джады (cadı). Позднее та же история повторилась с другой могилой. В документах по этому делу упоминается фетва[225], демонстрирующая, что «вампирские» дела судьям Османской империи приходилось рассматривать как минимум с XVI века. Согласно фетве, если у покойника необычно красное лицо и он находится в могиле не в той позе, в какой его положили, следует поступить с джады именно так, как поступили с трупом Петара Благоевича и остальных.

Еще один интересный факт в связи с вампиризмом в Османской империи относится к инциденту в Тырново, который случился в 1833 году. Джады изводили горожан так усердно, что половина населения сбежала из города. Они нападали, портили вещи и припасы, оставаясь при этом невидимыми. Призванный на помощь экзорцист отыскал на кладбище могилы двух бывших янычар, которые — прославившись при жизни до того буйным нравом и склонностью к насилию, что лишь чудом не были казнены за свои зверства, — после смерти не угомонились. Горожане выкопали трупы, подвергли их описанной ранее экзекуции… и, как в предыдущих случаях, бесчинства «вампиров» прекратились, словно по волшебству[226].

Фарамарз убивает предводителя демонов (гулей). Иллюстрация к «Шах-наме», персидскому эпосу о царях X века.

Wellcome Collection (по лицензии CC BY4.0)

Еще одним известным — но уже легендарным — сербским вампиром был Сава Саванович. По преданию, он обитал на водяной мельнице в поселке Зарожье, которое входит в общину Баина-Башта. Его увековечил сербский писатель Милован Глишич, который часто в своих произведениях описывал сельскую жизнь и быт простых крестьян, включая их суеверия. В 1880 году он опубликовал повесть Posle devedeset godina («Спустя девяносто лет»), в которой появился Сава Саванович. Сюжет повести вертится вокруг истории любви Радойки, дочери сельского старосты Живана Душмана, и Страхини. Из-за того что Живан не хочет отдавать Радойку замуж за Страхиню, последний уходит куда глаза глядят, но недалеко: уже в соседнем селе он предлагает свои услуги местным жителям, измученным чередой странных событий на старой мельнице. Вот уже много лет любого, кто вызвался поработать мельником и остался там на ночь, утром обнаруживают мертвым. Страхине удается застать врасплох и даже ранить подлинного хозяина мельницы, вампира Саву Савановича, который в сердцах заявляет, дескать, за девяносто лет вампирской жизни он впервые остался голодным. После сельчане разыскивают дряхлую и почти глухую старушку, которая с трудом вспоминает Савановича и тот факт, что его могила находится под развесистым вязом в овраге. Найдя в конце концов и могилу — при помощи черного необъезженного жеребца, который чует нечисть, хотя от упомянутого вяза за минувшие годы не осталось даже видимого пня, — борцы с вампиризмом ее раскапывают и видят нетронутое тлением, пухлое и румяное бездыханное тело Савы Савановича. Они поливают его святой водой и втыкают кол в живот, едва заметив, что изо рта вампира вылетел мотылек (душа вампира, как и ведьмы-вештицы, могла принимать такой облик). По современным законам жанра это означало бы возвращение монстра на авансцену в самый неподходящий, с точки зрения героев, момент, но повесть Глишича заканчивается примирением со старостой, свадьбой отважного Страхини и красавицы Радойки, и лишь мельком упоминается о том, что мотылек успел погубить немало маленьких детей, пока не исчез.

Водяная мельница в Зарожье, которую связывают с легендой о Саве Савановиче (разрушена в 2012 году).

aliaksei kruhlenia / Shutterstock

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ВАМПИРОБОРЧЕСТВА

Южнославянский вампир объединяет в себе черты упыря, то есть восставшего покойника, и оборотня, который может превращаться в волка. Иногда эти две ипостаси разделены, но, как правило, существуют одновременно. Называют этого демона в разных балканских регионах на свой лад: вукодлак, выкодлак, вълкодлак, вурколак, тенац, лампир и так далее, включая собственно вариант вампир (согласно одной из интерпретаций, это слово проникло в западноевропейские языки именно из сербского, пусть и не прямым путем).

Как правило, считается, что народные представления о вампирах тесно связаны с представлениями о душе, которая должна отправиться в потусторонний мир после смерти физического тела. Вариант, при котором душа уходит легко и свободно, годится лишь для людей, которые жили праведно или мало грешили. Тот, кто ни к первым, ни ко вторым не относится, обречен на мучительную смерть, после которой его нечистая душа застрянет между мирами, телом же завладеет злая сила и начнет причинять всевозможный вред. Схожая участь ждала самоубийцу — и даже совершенно безгрешного человека, которого угораздило быть зачатым или родиться в нехороший день.

Есть и другие мнения: Веселин Чайканович называет вампира преанимистическим демоном, «живым трупом», относя его, таким образом, к неопределенному древнему периоду, когда вера в существование души и духов (анимизм) еще не возникла, и потому живой считалась природа — материя — целиком. Верования, связанные с вампирской душой в виде мотылька или бабочки, он учитывает, но логичным образом считает их более поздними[227].

Еще одно обстоятельство, связанное с вампирами, относится к ритуалам, совершающимся после смерти человека. Дело в том, что овампирение (в сербском языке превращение в вампира обозначается возвратным глаголом «повампирити се»[228] — в буквальном смысле «овампириться»), согласно балканским поверьям, имело место в том числе в случаях осквернения трупа каким-то животным, которое могло перепрыгнуть через него или пройти под ним (такие «преступления», как нетрудно догадаться, в сельской местности совершали, например, кошки и курицы). Гроб ставили у самой стены и в целом стерегли от всех живых существ, чтобы предотвратить подобное происшествие. Считалось, что проще не допустить появление вампира, чем бороться с ним, поэтому были и другие меры предосторожности:

• гроб обмазывали чесноком;

• покойнику клали в руку соль, хлеб и воск;

• в рот вливали подогретое красное вино, которое символизировало кровь и должно было заранее насытить — и в некотором смысле обмануть — потенциального вампира;

• кожу в ряде мест протыкали металлическим предметом (это было связано с одним необычным свойством балканских вампиров, о котором пойдет речь чуть дальше) и т. д.

Старинное Раяцкое кладбище в Сербии.

BGStock72 / Shutterstock

Итак, вукодлак — это человек, в чье тело на протяжении сорока дней после смерти вселяется нечистый дух, вынуждающий его восставать из могилы, завернувшись в саван, чтобы убивать людей и пить их кровь. Считается, что днем вукодлак лежит в гробу и лицо у него красное и раздутое. По сравнению с привычным образом вампира из массовой культуры удивляет совсем другой факт: согласно балканским верованиям, у вампира… нет костей! Он фактически представляет собой кожаный бурдюк в форме человеческого тела, наполненный студнем или мясной кашей. Эта особенность помогает упырю проскользнуть в дом даже через самую маленькую дырочку, словно мышь, о чем упоминают, например, Вук Караджич[229] и Павел Ровинский[230], а Чайканович отмечает интересную метафору, которую мы встречаем, например, в «Сатириконе» Петрония Арбитра: utres inflati — «меха надутые», так этот древнеримский автор говорит о людях в целом[231]. Именно с этой «надутостью» связана упомянутая выше мера предосторожности: когда мертвецу протыкали кожу еще до похорон, считалось, что через рану вытечет содержимое, и он не сможет встать из гроба. Этим свойством также объясняется выбор оружия: кол (только не осиновый, а «глоговый», боярышниковый; иной раз даже просто боярышниковая ветка) нарушает целостность «футляра», и вампир теряет силы или погибает. Впрочем, то же самое можно было сделать любым острым предметом, включая швейную иглу. Годились и собачьи клыки — собаки были среди тех, кто мог узреть вампира-невидимку или распознать его в облике зверя (волка или того, кто осквернил труп). Этой же способностью обладали люди, рожденные в субботу или вторник, — они назывались вампирджии.

В сербском языке есть идиома «ударити глогов колац» («вбить боярышниковый кол»), смысл которой — «покончить с чем-либо насовсем». Это выражение явно уходит корнями в суеверия о борьбе с вампирами.

Вампир в первую очередь стремился вернуться в свой дом, и случалось так, что он вступал в интимные отношения с собственной вдовой. От этого рождались дети — вампировичи. Душу, согласно некоторым верованиям, они получали от матери; вместе с тем не имели костей и не отбрасывали тени[232]. Иногда вампирович одновременно был вампирджией, то есть дитя вампира могло быть наделено способностью опознавать других вампиров и, как следствие, помогало от них избавляться.

Впрочем, вампиры могли наведываться и к чужим женам — по крайней мере, некоторые дамы, не без оснований обвиненные в супружеской измене, объясняли случившееся испугом и страхом отказать сверхъестественному, смертельно опасному любовнику. «Черногорские вампиры этим занимаются гораздо меньше, чем далматинские, — отмечает Павел Ровинский, — потому что черногорец тотчас рассчитался бы с женой и с вампиром, если бы застал с нею; они больше только пугают»[233].

Как быть, если вампир уже восстал? На этот случай существовали такие варианты:

• дом покойника окуривали благовониями;

• на дверях смолой рисовали крест;

• вокруг дома прокладывали борозду — считалось, что вампир, как и многие другие демоны, неспособен ее пересечь;

• в окна и двери вставляли боярышниковые ветки, которые вынимали по прошествии сорока дней;

• с четырех сторон от могилы ставили горящие свечи, вокруг нее «рисовали» защитный круг черной шерстяной нитью;

• одежду и обувь покойного сжигали, чтобы ему не в чем было вернуться, и т. д.

Труп также могли «прибить» колом из боярышника, который не давал вампиру подняться вновь, или просто сжечь. Насколько часто в прошлом до этого доходило, можно лишь предполагать, но цитата из Законника Стефана Душана, важнейшего источника средневекового права Сербии, позволяет предположить, что подобные случаи не были редкостью.

Статья 20. О могилах

И люди, которые с волхвованием достают (покойников) из могил и их сжигают; село, которое это сделаетъ, пусть платит «вражду»[234]; если же поп на это пришел, то да извергнется из священства.

Слободан Зечевич пишет, что большинство вампиров со временем погибали от повреждений острыми предметами или укусов собак, волков. Но если кому-то удавалось выжить, он уходил в другие края, оседал там и становился мясником — да, да, выбирал работу вблизи от источника столь милой его нутру крови. Он мог на время вернуться к жене в облике человека или пса. В одной из записанных историй вампир навещал свою вдову на лугу, где она собирала сено, однако один раз явился к ней как пес и порвал юбку. Когда женщина рассказала об этом мужу, он рассмеялся — она же, увидев застрявшую у него в зубах нить от юбки, лишь тогда поняла, с кем имеет дело. Вновь занявшись сеном, вдова будто случайно проткнула мужа вилами и тем самым покончила с ним навсегда[235]. Вампир, как отмечает Чайканович, зачастую легковерен и глуп[236].

В некоторых областях Сербии верили, что вампиром можно стать при жизни, добровольно впустив в себя злого духа или став его сосудом вследствие какого-нибудь страшного греха. Считалось, что такого полудемона земля не примет, извергнет его кости, и потому его душа обречена скитаться и причинять людям зло. С этим поверьем связано сербское проклятие «Земља ти кости измећала!» («[Чтоб] земля твои кости извергла!»). Оно подразумевает, что объекту гарантированы посмертные муки как черному колдуну, грешнику, живому вампиру.

С другой стороны, в живого вампира можно было превратиться без греха и против воли, в результате стечения обстоятельств. Такая судьба ждала правнука или правнучку ребенка, рожденного вне брака, и еще того, кто что-нибудь принял у умирающего живого вампира, который воспользовался единственным шансом упокоиться и передал свой дар ни о чем не подозревающей жертве.

В Восточной Сербии живого вампира называли прикољиш (приколиш).

* * *

Вера в вампиров — неотъемлемая часть балканского фольклора, широко распространенная как среди христианского населения, так и среди мусульман. Некоторые инциденты с вампирами документированы по меркам эпохи довольно хорошо, и все-таки сведений недостаточно, чтобы с уверенностью предложить рациональное объяснение случившегося. Балканский вампир — неупокоенный мертвец, который может вредить своей семье либо всей общине. Он становится таковым из-за собственных грешных поступков, включая добровольную сделку с нечистью, или в результате неудачного стечения обстоятельств, среди которых чаще всего упоминается осквернение трупа каким-нибудь животным. Использование пресловутого кола (в балканских верованиях — не осинового, а боярышникового) для убийства вампира связано с тем, что это существо не имеет костей и внутренних органов, а представляет собой, по сути, просто ходячий бурдюк, наполненный кровавой кашей. И если пробить стенку «бурдюка», никуда он больше не пойдет.

Современный миф о вампирах, кинематографических, телевизионных и литературных, уходит корнями к образу графа Дракулы. Но загадочный и грозный трансильванский аристократ, в свою очередь, один из отложенных результатов европейской одержимости вампирами, которую мы можем не только датировать началом XVIII века, но и связать с конкретными событиями, произошедшими, как было описано в этой главе, на Балканах.

Глава 9. Миф об Александре

ИСТОРИЧЕСКИЕ КОРНИ МИФА И ХУДОЖЕСТВЕННОГО ВЫМЫСЛА

В этой книге преимущественно идет рассказ не просто о балканских, а о балкано-славянских мифах, и поэтому совокупность легенд, преданий и прочего вымысла об Александре Македонском может показаться несколько чужеродной. Ведь Александр III Великий, создатель колоссальной империи, протянувшейся от Средиземноморья до самой Индии, оставившей неизгладимый след в истории, невзирая на довольно краткий срок своего существования, был греком, то есть представителем совершенно иной культуры.

Вместе с тем мы уже не раз упоминали о греческом влиянии на балканские народы и о параллелях между новогреческой мифологией и другими мифологическими системами, связанными с Балканским полуостровом. Александр Македонский — как персонаж, а не человек, ибо разница между тем и другим огромна, — неотъемлемая часть этого воздействия, и, что самое главное, оно не только охватило Балканы целиком, но и, преодолевая границы, распространилось на другие страны и народы, при этом нисколько не ослабев.

Так что включение мифа об Александре в круг интересующих нас вопросов и тем вовсе не дань уважения одному лишь географическому критерию, согласно которому Греция, греческая Македония и все, что с ними связано, действительно относятся к Балканам. Этот миф — подлинная и важная часть сложнейшей сети культурных связей, что пронизывает как южнославянскую часть полуострова, так и все прочие, одновременно придавая соответствующим культурным традициям неповторимое своеобразие и вписывая их в более широкий региональный контекст.

КЛЮЧЕВЫЕ МОМЕНТЫ ЖИЗНИ И ЦАРСТВОВАНИЯ АЛЕКСАНДРА III ВЕЛИКОГО

356 год до н. э. — Александр родился в городе Пелла, столице Древней Македонии. Его отцом был царь Филипп II, а матерью — Олимпиада.

343 год до н. э. — Аристотель становится наставником Александра.

340 год до н. э. — В возрасте 16 лет Александр временно исполняет обязанности регента Македонии, когда Филипп II уходит на войну.

338 год до н. э. — Александр успешно принимает участие в битве при Херонее.

336 год до н. э. — Филипп II убит на свадьбе дочери своим личным охранником. Александр становится царем Македонии в возрасте 20 лет.

334 год до н. э. — Александр начинает свой поход против Персидской империи.

333 год до н. э. — В битве при Иссе Александр одерживает решительную победу над персидским царем Дарием III.

332 год до н. э. — Александр завоевывает Египет и основывает город Александрию Египетскую, который становится одним из крупнейших культурных центров Древнего мира.

331 год до н. э. — В битве при Гавгамелах Александр вновь побеждает Дария III, нанеся Персидской империи сокрушительный удар.

330 год до н. э. — Александр захватывает столицу Персидской империи и сжигает главную резиденцию побежденной династии.

327 год до н. э. — Александр начинает поход в Индию. Он пересекает Гиндукуш и достигает долины реки Инд.

326 год до н. э. — В битве на реке Гидасп Александр побеждает индийского царя Пора, но теряет много людей и решает прекратить дальнейшее завоевание Индии.

323 год до н. э. — Александр возвращается в Вавилон, где начинает готовиться к новым походам. В июне он умирает в возрасте 32 лет. Принято считать, что смерть наступила от естественных причин: малярии, пневмонии или скоротечной лейкемии.

После смерти Александра его империя разделяется между его полководцами, известными как диадохи, что приводит к множеству войн и образованию нескольких эллинистических государств.

АЛЕКСАНДР — ЧЕЛОВЕК, ЦАРЬ И СЫН СОЛНЦА

Жизнь Александра Македонского была полна событий, сражений и интриг, и даже простая хронология в его случае увлекает не хуже какого-нибудь авантюрно-приключенческого произведения. С учетом эпохи, на такой почве не мог не взрасти обильный урожай легенд, подобная личная история не могла не стать поводом для многочисленных литературных опытов, включая откровенные фантазии, не слишком отличающиеся от сказок и прочего фольклора.

И действительно, образ великого полководца быстро обрел мифические черты, и в период поздней Античности — во II–III веке (первоначальная редакция была утрачена, и мы точно не знаем, когда ее написали) — появился роман о его жизни, который с точки зрения современной литературы воспринимается как героическое фэнтези. Автором этого романа в ряде случаев провозглашали Каллисфена, греческого историка, который действительно сопровождал царя во время похода. Версия считается ошибочной, и в нынешней исследовательской литературе чаще всего употребляется именование «Псевдо-Каллисфен» (в случае, если вообще рассматривается вопрос об авторстве, неимоверно сложный не только в силу давности событий, но и потому, что произведение много раз переписывали, переделывали и переосмысливали разные персоны в разные периоды).

В романе, лишь приблизительно отражающем известные факты жизни Александра, фигурируют фантастические существа, происходят чудеса, и сам герой — сын не Филиппа II, а последнего египетского фараона Нектанеба II, могущественного волшебника, — во время своих странствий и завоеваний посещает не только реальные края, в которых в самом деле побывал или нет, но и те земли, что существуют лишь на мифической карте потустороннего мира. Изначальная, утраченная редакция «Истории Александра Великого» породила множество версий, которые переводились на разные языки, переписывались в прозе и стихах, видоизменялись, теряли фрагменты и обрастали подробностями, тем самым обогащая и усиливая миф об Александре.

Золотая монета с профилем Александра Македонского. Македония, IV в. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Однако легенды, подлинный фольклор также важная часть этого мифа. Оксана Чёха собрала их, воспользовавшись многочисленными источниками, тем самым продемонстрировав всю степень фантастичности образа великого царя и полководца в народном сознании[237]. Вышло примерно следующее.

• Александр был великаном, ростом до облаков; на обед он съедал триста быков, а вместо кубка для вина использовал бочку.

• Смерть Александра связана с нарушением обета: он не должен был падать, поскольку в этом случае ему не суждено было подняться. Зная об этом, вероломный друг обманул царя, желая отомстить ему за обиду, — спровоцировал вырвать дерево, у которого были подрублены корни (вполне подходящая забава для великана!). Не зная об этом, Александр потерял равновесие и упал навзничь: «А если бы этого не случилось, глядишь, до сих пор бы жил».

• Он был проклят от рождения третьей мойрой, которая предсказала, что этот ребенок будет вечно всем недоволен, и потому в конце концов, неудовлетворенный результатом своих завоеваний, поднялся на вершину горы Скопо, чтобы схватить само солнце. Такая гордыня прогневала Бога, и царь упал замертво.

• Многие легенды связаны с нереидами: одна из них любила Александра и утянула к себе в море, чем и погубила. До сих пор она (или ее сестры) спрашивает у проплывающих мимо моряков, как поживает великий царь, и если услышит, что он умер, то переворачивает лодку. Согласно некоторым преданиям, в нереиду превратилась дочь или сестра Александра, выпив предназначенную ему воду бессмертия.

• Александр был сыном не Филиппа II и даже не Нектанеба, а самого Солнца! Небесный отец изначально предупредил мать будущего царя, что он не навсегда будет при ней, что однажды его заберут на небо. Так и случилось, несмотря на все предосторожности — в частности, Александру нельзя было спать днем без присмотра, и все-таки один раз он задремал в ожидании обеда. Солнце протянуло единственный лучик — и украло своего сына, как и предсказывало.

• Царь либо пил на протяжении какого-то времени воду бессмертия, которую некто вероломный подменил, либо должен был ее выпить, но не сумел, поскольку она благодаря обману или стечению обстоятельств досталась кому-то другому — как упоминалось выше, его дочери, сестре или сестрам, а также служанкам. Сестры / служанки, испившие этой воды, превратились в духов воздуха (русалок), научились летать и с той поры причиняют людям неприятности. В румынской традиции эти существа называются иелеле.

• Александр за время своих путешествий успел побывать у народа блаженных на краю света, а также в подземном мире, где вся земля — это золото.

• Есть также совокупность преданий, в которых нет фантастического элемента, в них даже иногда отражаются реальные деяния Александра или же он выступает в качестве культурного героя.

АЛЕКСАНДРИЯ СЕРБСКАЯ

От изначальной версии «Истории Александра Великого» у нас остался только перевод на латынь, выполненный Юлием Валерием в IV веке, и поскольку в былые времена переводчики позволяли себе вольности, нельзя утверждать, что он в точности соответствует оригиналу. А в дальнейшем, как уже было сказано, создали очень много версий произведения, среди которых — тысячу лет спустя — и так называемая «Александрия Сербская», написанная, предположительно, на Балканах и изначально получившая широкую известность у сербов, греков и румын. В ней Александр изображен героем, в большей степени соответствующим христианским идеалам, чем это вышло у предыдущих авторов. Важные эпизоды также были снабжены христианской моралью, многочисленными выводами нравоучительного характера о том, какие чувства и эмоции позволительны добропорядочному человеку, а какие выдают злую, языческую суть. В XV веке текст был переведен на русский, и чуть позже сложилась новая русская редакция «Александрии Сербской», которая также отличалась от балканского прообраза.

Укрощение Буцефала. Гравюра Леона Давена. XVI в.

The Metropolitan Museum of Art

Итак, царь Александр предстает перед нами во всех смыслах великим человеком: «…был он от природы добродетелен, на славу же и богатство смотрел как на что-то тленное и преходящее, был снисходителен к ошибкам людей, целомудрием великим и мужеством отличался»[238]. Иными словами, ему были свойственны четыре так называемые кардинальные добродетели христианского богословия, известные со времен Античности: мудрость (софия), умеренность (софросюне), мужество и справедливость.

Мать Александра — Олимпиада, жена Филиппа II, отец — «египетский царь Нектонав, великий волшебник», изгнанный из своего царства, вынужденный скрываться в Македонии под видом врача и кудесника. Согласно двум разным пророчествам, он должен был погибнуть от руки собственного сына и вместе с тем вернуться в Египет через тридцать лет молодым, чтобы отомстить персам-захватчикам, — так в «Александрии Сербской» и в более ранних версиях романа отразился известный мотив об умирающем и воскресающем боге.

«Ибо нет на земле радости, которая не сменялась бы печалью. Так же и слава земная: ненадолго приходит и вскоре погибает. Те, кто надеется на волшебные чары, подобны опирающимся на воду — как только обопрутся, так и погибнут». Эти слова в начале истории произносят скорбящие египетские боги, наблюдая за прибытием персов-захватчиков. А ближе к концу романа их почти в точности повторит сам Александр Македонский, став из молодого бога богом умирающим: «О суетная слава человеческая: по крупицам являешься и вскоре погибаешь. Как верно говорится: нет на земле радости, которая бы не сменилась горем, нет радости, которая бы не погибла на земле…»[239]

Нектонав, обосновавшись в Македонии, отвечает на призыв прекрасной Олимпиады, которая просит избавить ее от бесплодия. Египтянин входит в опочивальню царицы, чарами придав себе облик бога Аммона («голова орла, а на ней рога василиска, хвост аспида, ноги аспидовы и львиные, с крыльями и тремя косами золотыми и багряными»). Олимпиада беременеет, и, когда приходит пора рожать, Нектонав вынуждает ее замедлить схватки, протянуть время, чтобы царь царей появился на свет в час, когда расположение звезд окажется наиболее благоприятным.

Наставником юного Александра становится Аристотель (так оно и было в действительности, не только в «Александрии Сербской» и других романах). Не по годам мудрый царевич вызывает у всех восхищение и зависть. В ходе ссоры со своим вторым наставником, Нектонавом, Александр случайно его убивает, исполняя одно из пророчеств.

Укротив грозного коня — в этой версии романа его зовут Дучипал, хотя Буцефал звучит для многих привычнее, — Александр проявляет себя и на ристалище, после чего Филипп выделяет ему тысячу юношей, чтобы они все вместе учились военному делу.

Далее после череды событий, включающих первые победы Александра на поле боя, а также развод и примирение Филиппа и Олимпиады, македонский царь погибает от руки врага, и будущий великий полководец восходит на престол, чтобы сразу же столкнуться с угрозой со стороны персидского царя Дария.

Дарий — Александру: «Вот посылаю тебе юлу, чтобы ты вертел ее и играл с ней, как другие младенцы играют. А два сундука пустых наполни данью за три года. А два мешка маку, чтобы ты, маковинки пересчитав, узнал число моих воинов».

Александр — Дарию: «Ты сам детскому неразумию уподобился, послав эти игрушки, назвал меня тем самым самодержцем всей земли: круглый обруч этот предвещает мне обладание всей землею, а когда на тебя пойду, словно юла, завертишься передо мной. Мак твой я сжевал, а сундуки твои в подарок принял».

Славный путь Александра описан в романе иногда подробно, иногда бегло, и поскольку нас интересуют мифы и вымысел с мифическими корнями, обратим внимание на соответствующие фрагменты. Так, в романе говорится о военных походах на «волшебные страны», южные царства, которые царь разгромил и дошел до Океана-моря. Он побывал в стране, где есть человекообразные звери, а также двуглавые змеи и дивные женщины с несколькими крыльями и хвостами, с огромными серповидными когтями, убившие за час сотню воинов: «Жили женщины те возле одного озера в тростнике. Александр повелел зажечь тот тростник, а так как женщины те не знали огня, то влетали в пламя и падали на землю. И убили их македоняне до двадцати тысяч».

Оказавшись в Египте, македонский царь узнает о пророчестве Нектонава, который, как уже упоминалось, обещал вернуться на родину через тридцать лет молодым. Свидетельством его прихода должно было стать знамение: венец, слетевший из рук статуи на голову воскресшего фараона. По версии автора «Александрии Сербской», все так и случилось — «и поражены были видевшие это египтяне».

Перед одним из важнейших сражений с Дарием Александру является во сне пророк Еремей (Иеремия) и наполняет его уверенностью в благополучном исходе, велев надеть шлем с камнем, на котором было начертано имя бога Саваофа, и молиться ему же. В той битве войско македонского царя действительно одерживает победу. Позже Еремей навещает Александра еще раз, тоже во сне, и вновь дает мудрые советы.

И вновь Александр отправляется в военный поход на восток, где его ждут чудеса: косматые великанши с пылающими звездным светом глазами, муравьи, способные уволочь в нору коня, люди ростом с локоть, именуемые птицами. В степи, полной человеческих костей, Александр видит столп с изваянием из золота и надписью на греческом языке, от имени царя Сонхоса (Рамзеса II) утверждающей, что дальше пути на восток нет, поскольку там обитают непобедимые дикие люди. Войско македонского царя, столкнувшись с ними, многих убивает, но собственные потери также оказываются велики, и земли дикарей — ко всему прочему, каннибалов — приходится обогнуть.

Свадьба Александра Македонского и принцессы Роксаны, названной в «Александрии Сербской» дочерью Дария.

The Metropolitan Museum of Art

В глубокой пустыне войско встречает шестиногих и шестируких людей, которые «пошли на Александра войной, но не смогли с ним биться», и взятых в плен сберечь не удается, поскольку никто не знает, чем их кормить. За их землями обнаруживаются владения псоглавцев, с которыми македонский царь также расправляется и продолжает путь, открывая в конце концов остров, где жили потомки переселенцев из эллинских и тратинских (фракийских) земель, покинувших родину вместе с неким царем Ираклием и его супругой, царицей Серамидой. Шесть мудрецов из этого племени присоединяются к царю, желающему проникнуть еще дальше на восток и посетить Макарийские острова.

Макарийские острова, они же Острова блаженных, в «Александрии Сербской» — место обитания потомков Сифа, третьего сына Адама и Евы. Блаженные также названы «нагомудрецами», так как избавились от влияния всех страстей, и рахманами. Они обитают на своих островах (их было два — остров мужчин и остров женщин), как в земном раю: одетые в листья, питаются дарами природы. Главный рахманский мудрец Ивант рассказывает царю, что дальше на востоке простирается Океан, который омывает всю землю, и все реки впадают в него; а по другую сторону Океана — ибо тот в античном и средневековом мифическом представлении был рекой — высится гора Эдем, которую охраняют шестикрылые серафимы с огненными мечами. Смертным туда нет пути, а секрет бессмертия рахманам неведом. Царь вынужден повернуть назад.

Путь с востока на запад приводит его сперва в Темные земли, откуда спутники Александра выносят много золота, а затем в Индию, которой правит царь Пор — с ним македонскому царю предстоит сойтись в жестокой битве. Впереди новые чудеса: озеро с живой водой и еще одно, в котором обитают женщины, поющие дивными голосами; сражение с кентаврами-исполинами, встреча с племенем одноногих людей с овечьими хвостами и Солнечный город, где царь узнает о своей предстоящей смерти, и это вселяет в него великую грусть.

Обращает на себя внимание эпизод, в котором Александр спускается в пещеру, где пребывают в цепях языческие боги: Аполлон, Крон, Гермес и прочие. Эта сцена характерна именно для «Александрии Сербской», в предыдущих версиях ничего подобного нет[240]. Македонский царь видит ад, в котором страдают «за беззакония и безумства» не только боги, но и неправедные цари, обращенные в звероподобных чудовищ. Как уже упоминалось ранее, южнославянская версия романа об Александре отличается значительным количеством поучений христианского толка, и пещера адских мук явно предназначена для того, чтобы подчеркнуть истинность христианского Бога.

В дальнейшем мифичность и сказочность повествования уменьшаются, и в конце концов история приходит к финалу: достигнув Вавилона, Александр Македонский умирает от яда в питье, которое ему вручил вероломный друг.

* * *

«Александрия Сербская» — один из фрагментов мифа об Александре Македонском. Роль этого произведения во многом нравоучительная: с одной стороны, оно демонстрирует преимущества упомянутых христианских добродетелей, с другой — обучает смирению, ведь никакие добродетели, подвиги и соприкосновение со сверхъестественным не изменили того факта, что Александр был смертным и его ждала та же участь, что и всех людей.

Так или иначе, «Александрия Сербская» дает современному читателю хорошую возможность увидеть связь между мифотворчеством и литературным вымыслом и оценить, каких головокружительных высот способно достигать человеческое воображение в попытке осмыслить мир и пересечь границы непознанного.

Заключение

Итак, все началось очень давно, задолго до того, как Балканы стали называться Балканами. На протяжении веков и тысячелетий на полуострове сталкивались традиции и культуры, воевали друг с другом, и кто-то одерживал победу, кто-то погибал, а кто-то учился выживать, подыскивая себе подходящую нишу, укромный уголок или покровителя.

Боги и демоны поневоле разделяли судьбу народов, которые в них верили. В наше время не существует фракийцев и иллирийцев, и все, что нам осталось, — предметы материальной культуры, отчасти помогающие восстановить древние верования, известные лишь по упоминаниям историков-чужеземцев. Мы знаем, что фракийцы верили в Небесного отца и Великую мать и что в определенный исторический период соперничество между экстатическим культом Диониса Загрея и рациональным культом Аполлона, бога солнца, привело к появлению философско-религиозного течения, в центре которого был пророк и царь-жрец Орфей, по иронии судьбы обретший широкую известность благодаря самому романтическому мифу из всего свода, связанного с его личностью. Приверженцы орфизма отличались от современников тем, что верили в божественную природу человеческой души и ее принципиальное бессмертие. Древним грекам, считавшим, что после смерти от человека остается лишь беспамятный обрывок-тень, чье место в Аиде, это казалось поразительным заблуждением (но чего еще ждать от варваров?). Постулаты орфиков перекликаются с пифагорейскими, и довольно сложно определить, кто на кого повлиял. Так или иначе, отголоски орфизма заметны в учении Платона, и можно констатировать, что фракийский религиозный культ внес свою лепту в развитие европейской философии.

Орфики считали, что небесная искра в человеке происходит от сына Зевса, погубленного титанами по приказу ревнивой Геры. Позднее в такую же божественную частицу, помещенную в недостойный сосуд, верили богомилы — приверженцы религиозного течения, возникшего на балканской земле благодаря переселению в Болгарию армян, среди которых оказалось достаточное количество павликиан, исповедующих одну из гностических ересей. Богомильство на протяжении долгого времени крайне успешно распространялось по Европе, что привело к ряду кровавых битв на юге Франции, где была в конце концов полностью уничтожена родившаяся благодаря «болгарской ереси» секта альбигойцев (а с нею и значительная часть провинции Лангедок). Следует отметить, что богомилы и их последователи были не только философско-религиозным течением, но и реакцией недовольных жизнью, ущемленных и обнищавших общественных низов на то, до какой степени верхи, опьяненные властью и богатством, погрязли в интригах, разврате и войнах. Косвенным образом богомилы повлияли и на Реформацию, случившуюся позже.

Исторические процессы на Балканах, имевшие место в промежутке между появлением орфизма и возникновением богомильства, были масштабными и впечатляющими. К уже бытовавшим на полуострове культурам — фракийской, иллирийской, древнегреческой и древнеримской — добавились славянские племена, сменившие место жительства в ходе событий, охвативших всю Европу. Состоялось также пришествие на Балканы двух религий, впоследствии ставших мировыми, — христианства и ислама. Все это сформировало в конце концов неповторимый культурный облик региона, единый в своем поразительном многообразии.

Наши знания о верованиях славянского периода, связанных с высшими божествами, неполны и во многом представляют собой реконструкции, опирающиеся на косвенные свидетельства, литературные источники, исторические хроники и закономерности индоевропейской мифологии, изученные на примере других традиций. Гораздо лучше обстоят дела с мифологией низшей — или, как ее еще называют, народной демонологией. Балканские южнославянские демоны хоть и с большим трудом, но все же поддаются классификации (хотя по поводу того, какой именно она должна быть, у исследователей так и не сложилось единого мнения). Среди них выделяются несколько самых популярных разновидностей: это мерзкие балканские вампиры, раздвоившиеся в популярной культуре на кровососов и оборотней, и прекрасные, загадочные вилы и самодивы, знакомые нам по многочисленным сказкам о героях. Среди балканских демонов также обретаются ведьмы-вештицы, лесные и водные духи, хранители кладов и зданий таласоны, бесы-прислужники шкраты и многие другие, известные под разными именами в тех или иных регионах.

Особое место в демонологии занимают существа, связанные с ритуалами защиты полей и жилищ от разгула стихий, в первую очередь от града. Этот фрагмент народной демонологии изучен в свете основной теории мифа В. Н. Топорова и В. В. Иванова, согласно которой одним из важнейших сюжетов является борьба небесного бога-отца и хтонического божества, чаще всего принимающего облик змея. На Балканах мы обнаруживаем целую плеяду змееборцев и змеев разного уровня, от максимально приближенного к полноценному божественному статусу Кресника до позднейших средневековых версий, превращающих языческого бога-защитника в чернокнижника грабанцияша, ученика злых сил, который, возможно, и пытается иногда делать добро, но либо причиняет больше вреда, чем предотвращает, либо действует из корыстных побуждений.

Вера в демонов сформировала и народный календарь, опирающийся на промежутки чистого и нечистого времени, то есть периоды, когда те или иные разновидности сверхъестественных соседей активничают или, наоборот, спят в своих потусторонних обиталищах. Конечно, в каждом балканском регионе имеются свои календарные особенности, праздники и традиции, и все-таки общие черты прослеживаются без особых затруднений.

Понижая степень сакральности, переходим от мифа к преданию и легенде, а от легенды — к сказке. Балканский фольклор крайне разнообразен, и пестрота культур и традиций лишь усиливает его чарующее обаяние. Среди балканских сказочных сюжетов мы находим как уже привычные — включая упомянутую битву со змеем, — так и своеобразные, иной раз жутковатые и намекающие на древние традиции, ритуалы и верования, не сохранившиеся в других источниках. В народном творчестве балканских жителей выделяются несколько особенно важных фрагментов: в случае христиан — совокупность апокрифических легенд, в которых языческие боги нередко творят чудеса под видом святых, а Савва Сербский становится культурным героем; в самом широком контексте — обширный корпус эпических песен, сочетающих повествования о доблестных юнаках, чьи образы иной раз опираются на реальных исторических личностей, с волшебством и сверхъестественными явлениями. Балканский фольклор и особенно эпос оказали мощное воздействие на европейскую литературу и искусство отчасти благодаря своей необычности, но в том числе из-за просветительской деятельности фольклористов, этнографов, лингвистов и других исследователей, включая как профессиональных ученых, так и любителей-самоучек, вложивших всю душу в то, чем они занимались.

Балканы — территория многих государств и народов, традиций и культур, языков и мифов, настоящий гордиев узел, как было сказано во введении. Как же с ним поступить? В известной легенде Александр Македонский справился с неразрешимой задачей при помощи меча. Мы убедились, что даже если каждая нить по отдельности с первого взгляда выглядит самостоятельной, на самом деле в определенный момент она сплетается и срастается с соседними, образуя… нет, не бесформенный узел, а сложнейший узор. Переделать его невозможно, разрубить — значит уничтожить.

Только и остается, что изучать и восхищаться.

Приложение. Историческая хронология Балканского региона

Древний период

3000–1200 годы до н. э. — развитие ранних культур.

XII век до н. э. — приход индоевропейских племен, включая иллирийцев, фракийцев и греков.

Античность

VIII век до н. э. — V век н. э. — греческая колонизация и римское господство.

Греческий период (VIII–IV века до н. э.)

VIII век до н. э. — начало греческой колонизации: греки основывают колонии на побережье Эгейского моря, в Македонии и на побережье Черного моря.

V век до н. э. — греческие колонии в Иллирии, Фракии и на черноморском побережье играют важную роль в торговле и культурном обмене.

Македонское царство (IV век до н. э.)

338 год до н. э. — битва при Херонее: Филипп II Македонский побеждает объединенные греческие армии и устанавливает контроль над Грецией.

336 год до н. э. — восхождение на престол Александра Македонского.

334–323 годы до н. э. — походы Александра Македонского: завоевание Персидской империи и расширение греческой культуры и влияния на огромные территории от Египта до Индии.

Эпоха эллинизма (323–30 годы до н. э.)

323 год до н. э. — смерть Александра Македонского и раздел его империи диадохами. Влияние эллинистических царств, таких как Селевкидская и Птолемеевская империи, на Балканы.

Римский период (II век до н. э. — V век н. э.)

168 год до н. э. — битва при Пидне: Римская республика побеждает Македонское царство и начинает завоевание Балкан.

146 год до н. э. — разгром Ахейского союза: Рим окончательно покоряет Грецию и превращает её в провинцию Ахайя.

I век н. э. — император Август завершает завоевание Балкан, включая Иллирию, Мезию и Фракию. Рим строит дороги, форты и города.

I–IV века н. э. — расцвет римской культуры и экономики на Балканах. Развитие торговли, ремесел и сельского хозяйства. Распространение христианства.

IV век н. э. — правление Константина I Великого. Христианство становится доминирующей религией.

395 год — раздел Римской империи на Западную и Восточную. Балканы попадают под власть Восточной Римской (Византийской) империи.

Средние века

Раннее Средневековье (IV–X века)

IV–VI века — Великое переселение народов: вторжение гуннов, готов, вандалов и других племен разрушает многие римские города. Византийская империя пытается удержать контроль над Балканами, ведя войны с варварскими племенами.

VI–VII века — приход славянских племен на Балканы. Славяне оседают на территории современной Сербии, Хорватии, Болгарии и Греции. Образование первых славянских государств.

Болгарское и византийское влияние (VII–XI века)

681 год — образование Первого Болгарского царства под руководством хана Аспаруха.

IX–X века — расцвет Первого Болгарского царства при царе Симеоне I (893–927).

865 год — принятие христианства болгарским правителем Борисом I.

X век — Византия временно восстанавливает контроль над Балканами после победы над Болгарским царством.

Сербское государство и его развитие (XI–XIV века)

XI–XII века — возвышение Сербского княжества под руководством князя Стефана Немани (1166–1196). Стефан Неманя объединяет сербские земли и закладывает основы сербского государства.

1217 год — провозглашение Сербского королевства и коронация Стефана Первовенчанного.

XIV век — расцвет Сербского царства при царе Стефане Душане (1331–1355), который расширяет территорию государства и провозглашает себя императором сербов и греков.

Османское завоевание (XIV–XV века)

1354 год — первое вторжение османов на Балканы.

1389 год — битва на Косовом поле: османы побеждают объединенные сербские и боснийские войска, что знаменует начало османского господства на Балканах.

1453 год — падение Константинополя и окончательное утверждение Османской империи на Балканах.

Позднее Средневековье (XV век)

XV век — Османская империя продолжает завоевания на Балканах, включая Грецию, Албанию, Сербию, Болгарию и Боснию.

Новое время

Османское владычество (XV–XIX века)

XV–XVII века — Балканы под контролем Османской империи. Османы вводят систему миллетов, которая позволяет религиозным меньшинствам (православным христианам, евреям) управлять своими общинами. Развитие торговли, ремесел и сельского хозяйства. Балканские города, такие как Сараево, Скопье и Белград, становятся важными торговыми центрами.

XVII–XVIII века — постепенное ослабление Османской империи и рост недовольства среди балканских народов. Частые восстания против османского владычества, особенно в Сербии, Болгарии и Греции. Влияние Австрийской и Российской империй, стремящихся расширить свою власть на Балканах.

Национально-освободительные движения (XIX век)

1821–1830 годы — греческая война за независимость: греческие патриоты при поддержке России, Великобритании и Франции добиваются независимости Греции от Османской империи.

1876–1878 годы — сербско-турецкая и русско-турецкая войны: сербы и болгары с помощью России ведут борьбу за независимость от Османской империи. Берлинский конгресс 1878 года: международное признание независимости Румынии, Сербии и Черногории, а также автономии Болгарии.

1866–1912 годы — образование и укрепление новых национальных государств на Балканах: Королевство Сербия, Королевство Румыния, Королевство Греция, Королевство Черногория и Княжество Болгария.

Современный период

Балканские войны (1912–1913 годы)

1912–1913 годы — Первая Балканская война: Балканский союз (Сербия, Черногория, Болгария и Греция) против Османской империи. Завершилась Лондонским мирным договором, но страны-участницы не были им удовлетворены, что привело к новому конфликту. Вторая (Межсоюзническая) Балканская война: Болгария против Сербии, Греции и Черногории, а также Румынии. Болгария терпит поражение и теряет часть территорий.

Первая мировая война (1914–1918 годы)

1914–1918 годы — Балканы становятся ареной крупных военных действий. Большие потери среди гражданского населения и разрушения.

Межвоенный период (1918–1939 годы)

1918 год — распад Австро-Венгерской и Османской империй. Образование Королевства сербов, хорватов и словенцев.

1923 год — Лозаннский договор: окончательное признание границ Турции.

Вторая мировая война (1939–1945 годы)

1941–1945 годы — оккупация Балкан нацистской Германией, Италией и их союзниками. Партизанское движение под руководством Иосипа Броз Тито.

Социалистическая Югославия (1945–1991 годы)

1945–1980 годы — Иосип Броз Тито устанавливает социалистический режим в Югославии, объединяющий шесть республик: Словению, Хорватию, Боснию и Герцеговину, Черногорию, Македонию и Сербию. Тито внедряет идеологию, ориентированную на мирное сосуществование с капиталистическими странами.

1980–1991 годы — после смерти Тито в 1980 году нарастает этническая и политическая напряженность.

Распад Югославии и гражданские войны (1991–2001 годы)

1991–1992 годы — объявление независимости Словении, Хорватии, Боснии и Герцеговины и Македонии.

1992–1995 годы — война в Боснии и Герцеговине. Подписание Дейтонского соглашения в 1995 году.

1998–1999 годы — косовская война. Вмешательство НАТО и последующее провозглашение косовскими албанцами Республики Косово в 2008 году.

Балканы в XXI веке

2000-е годы — наше время — постепенная стабилизация региона. Восстановление экономики и политических институтов. Словения (2004) и Хорватия (2013) вступают в ЕС. Эпоха новых достижений и новых кризисов.

Глоссарий

Interpretatio graeca, interpretatio romana — греческая / римская интерпретация; практика замены имен иноземных божеств на более привычные, нередко сопряженная с искажением роли божества в текстах, описывающих его культ.

Ала — вредоносный демон неопределенного облика, обитающий среди туч, навлекающий бурю и град.

Аловит — человек, в которого вселилась ала.

Альбигойцы — европейское религиозное течение, связанное с «болгарской ересью» (богомильством).

Апокрифы — произведения религиозной литературы и образцы народного творчества, посвященные персонажам и событиям церковной истории, но не включенные в канон; конкретно в случае Балкан — совокупность сочинений, преданий, легенд и притч, отражающих постулаты дуалистических гностических ересей.

Арапин — богатырь-великан, антагонист из сербских песен и сказок.

Бабице, ночницы, вештицы — родильные демоны, насылающие болезни на молодых матерей и младенцев. Также см. вештица.

Бадняк, Бадни дан, Бадни вечер — сочельник у сербов; также словом «бадняк» называют особое полено, которое должно гореть в очаге три дня.

Бассарида — фракийская менада; жрица Диониса Загрея.

Бейлербейство, бейлербей — административно-территориальная единица в Османской империи и возглавлявший ее чиновник (наместник).

Бенанданти — итальянские колдуны, по функциям и свойствам близкие к сербским здухачам и словенским кресникам.

Бендида — богиня-мать фракийского пантеона, аналогичная фригийской Кибеле.

Берекет — согласно болгарским поверьям, способность поля, сада, виноградника давать обильный урожай.

Богомильство, богомилы — гностическая ересь и антиклерикальное движение X–XV веков, возникшее в Болгарии.

Божич — первый день Рождества у сербов.

Божья борода — амулет, сплетенный из колосьев последнего снопа, в котором, согласно поверью, содержалась урожайность поля (берекет).

Болла — см. кулшедра.

Вада — живое эхо.

Вампир, тенац, вукодлак, вырколак и др. — балканский демон, заложный покойник, который по ночам покидает могилу и пьет кровь своих жертв. Может оборачиваться волком.

Вампирджия — человек, способный выявить вампира.

Вампирович — дитя вампира и смертной женщины.

Великий Тодор — предводитель табуна или отряда тодорцев; формально отождествляется с Федором Тироном, но связан также с языческой фигурой правителя подземного царства, который приводит мертвых в мир живых.

Вештац — колдун мужского пола, во всем аналогичный вештице.

Вештица, вештерка, штрига, вражалица, обирачка и др. — балканская ведьма.

Вила — балканская фея, прекрасная дева-волшебница.

Вилино, вилинско коло — «фейский» круг, оставшийся на месте празднества, устроенного вилами.

Виловит, виловитый — имеющий связь с вилами и благодаря этому наделенный особыми способностями; так могли говорить про человека и животное (например, говорящий и летающий конь какого-нибудь юнака может быть виловитым). «Виловитом» также называли шамана-тучегонителя — см. здухач.

Виловняк, виленяк, виловит — смертный сожитель вилы.

Вилче — ребенок, рожденный вилой от смертного.

Водаркиня — см. вила.

Воденяк — балканский водяной.

Волчий пастырь, Шентюрий — словенское осеннее божество, покровитель волков.

Волчьи дни — осенне-зимний период в народном календаре, связанный с сакральными запретами, которые должны защитить людей и скот в загонах от волков.

Вотивные предметы — символические подношения божеству.

Врзино коло — неопределенный магический ритуал с участием чернокнижников.

Газда — см. таласон.

Гайдуки — вооруженные крестьяне, боровшиеся против османского господства в ряде балканских регионов.

Гем — древнегреческое название горного хребта Стара-Планина, а также мифический персонаж, наказанный превращением в гору за сравнение себя с Зевсом, а своей возлюбленной сестры Родопы — с Герой.

Герман, Джерман, Иванчо, Германчо и др. — 1) обряд вызывания дождя или прекращения ливней; 2) мифический персонаж, находящийся в центре обряда, — некое языческое божество (или демон), формально привязанное к образу христианского святого Германа; 3) ритуальная кукла, изображающая персонажа из п. 2.

Герон — фракийский-бог охотник.

Грабанцияш (дияк), черный школяр — бродячий чернокнижник из преданий Хорватии и Словении.

Гусле, гусли — балканский музыкальный инструмент.

Демиург — павликиане и богомилы называли этим словом творца материального мира, мятежного архангела, считая, что его поступок символизирует гордыню и отпадение от благодати истинного, непознаваемого Бога.

Джамал — болгарский обряд с ряжеными, изображавшими существо, отдаленно похожее на верблюда.

Дивий мож, дивья жена — дикие люди, согласно поверьям, обитавшие в лесах.

Додола, пеперуда, прпоруша — обряд вызывания дождя и главное действующее лицо обряда.

Драгуа — герой албанской мифологии, сражающийся с монстром кулшедрой.

Дрекавац — см. некрштенцы.

Дукля — балканское государство на территории нынешней Черногории (IX–XI века).

Дуклян, Дуклиян — персонаж балканских легенд, сказок и песен, которого иногда отождествляют с римским императором Диоклетианом, но чаще — с Сатаной.

Дьердь Элез Алия (Алия Джерзелез) — албанский и боснийский юнак.

Еньова буля — «невеста Еньо», главное действующее лицо обряда в честь Иванова дня (Еньовдня).

Загрей — фракийское хтоническое божество; дитя Небесного отца (Зевса), умершее и рожденное вновь. Одна из ипостасей Диониса.

Залмоксис (Салмоксис) — упомянутый Геродотом пророк из фракийского племени гетов, бывший раб и ученик Пифагора, проповедовавший среди соплеменников учение о бессмертии души.

Запис, заветина — священное дерево с вырезанным на коре крестом; храм под открытым небом.

Здухач (градобранитель, виловит, аловит, облачар, штригун, легромант и др.) — животное или человек, чья душа способна покидать тело во время бури или грозы, чтобы сразиться с демоном непогоды или таким же колдуном из чужих краев.

Зеленый Юрий — словенское божество циклического весеннего обновления природы.

Зета — балканское государство на территории нынешней Черногории (XII–XV века).

Златорог — легендарная белая серна с золотыми рогами, которая обитает на горе Триглав, служит духам судьбы фатам и хранит тайну сокровищ горы Богатин.

Змаевит — сын смертной женщины от змея.

Змей — балканское мифическое существо, сверхъестественный защитник полей от непогоды. Рождался из ужа, прожившего сорок лет, или из какого-то другого животного.

Иллирийцы — общее название группы индоевропейских народов, некогда населявших северо-запад Балканского полуострова. Мифическим прародителем иллирийцев был Иллирий, сын циклопа Полифема и нереиды Галатеи.

Исполины — племя, обитавшее на земле до людей. Варианты названия у разных балканских народов: дивы, дивляны, жиганты, уидови, уидани, жидовцы и т. д.

Кандаон — фракийское божество, воинственная ипостась верховного бога, отождествляемая с Аресом.

Караконджулы — календарные демоны, вредящие людям на протяжении Святок.

Катары — европейское еретическое течение, связанное с богомильством.

Константин из Мананалиса (Сильван) — основатель павликианского движения.

Копите, тодорчичи — ритуальный хлеб, предназначенный тодорцам.

Корача — демон-пугало, бука.

Космогонические мифы — мифы о сотворении мира и его частей, о возникновении космоса из хаоса.

Кресник — 1) словенское божество-громовержец, сражающееся с хтоническим чудовищем; 2) сельский шаман и защитник общины, вступающий ради урожая и общего благополучия в бой с противником, который может быть хтоническим монстром или таким же кресником, явившимся издалека (в этом случае имя мифологического персонажа не собственное, а нарицательное).

Кривопеты — разновидность дивьих жен.

Кулшедра — хтоническое чудовище из албанской мифологии.

Культурный герой — мифологический персонаж, который создает или первым добывает различные предметы человеческой культуры, а также обучает людей ремеслам, искусству, ритуалам и другим правилам социального поведения.

Курбан — ритуальное жертвоприношение у болгар.

Курент — словенское божество, известное по нескольким преданиям о Всемирном потопе.

Куренты, коренты — ряженые, участники гуляний на Масленую неделю в Словении.

Куцулан — первый волк, который однажды съел человека. Старый и хромой предводитель волчьей стаи, которая бесчинствует во время волчьих дней.

Ламя — см. ала.

Лесная мать — лесной дух женского пола, способный насылать болезни и исцелять от недугов; упоминается во многих заговорах от ночного плача, бессонницы и других неприятностей с младенцами.

Либер — древнеримское божество, отождествляемое с Дионисом.

Малич, маляк, мацич, мачич, шкрат — бес-прислужник.

Марко Кралевич (Королевич) — последний правитель Прилепского королевства и герой южнославянского героического эпоса.

Мартеница, мартенка, мартинче — амулет из ниток, который болгары и македонцы повязывают в первый день марта.

Матоха, Матога — демон-пугало, бука.

Медавр — иллирийский бог-покровитель города Ризинум (современный Рисан в Черногории).

Менада — жрица Диониса.

Милоснице — демоны болезней.

Мора — молодая женщина, по ночам оборачивающаяся демоном-душителем.

Морлахи — христианское население сельской местности Далмации и Герцеговины (XII–XIX века).

Муйо и Халиль (Четобаше Муйо и Халиль Соколе) — албанские братья-юнаки, персонажи цикла эпических песен.

Муса Кеседжия — антагонист из сербских эпических песен, наделенный неимоверной силой и чертами, характерными для хтонического демона.

Наречницы, орисницы, фаты, оры, судженицы, касмете — балканские богини судьбы, определяющие, какую жизнь проживет новорожденный.

Некрещеные (поганые, волчьи) дни — святочный период и соответствующий ему разгул нечисти.

Некрштенцы, нави, навяци — души младенцев, умерших до крещения, особо опасные для беременных, молодых матерей и их детей. Часто принимали облик птиц.

Нечистое время / чистое время — периоды активности и «спячки» нечисти в народном календаре славян.

Оборк, оброчище — болгарское святилище под открытым небом.

Однодневники, одномесячники — те, кто родился в один день / месяц и получил (от Усуда) одинаковые судьбы.

Орко — демон в виде летающего осла, ради забавы бросающий своего седока в каком-нибудь очень высоком месте.

Орфей — легендарный фракийский пророк и царь-жрец, связанный с синкретическим орфическим культом, в котором объединилось поклонение хтоническому и небесному богам.

Орфизм, орфики — см. Орфей.

«Откровение Варуха» — ветхозаветный апокриф, приписываемый Варуху (Баруху), библейскому пророку, другу и секретарю пророка Иеремии (VII–VI века до н. э.).

Павликианство, павликиане — гностическая ересь, возникшая в Армении в VII веке.

Пехтра, Перхта — словенский святочный демон, персонаж-страшилище.

Пештеркиня — см. вила.

Планинкиня — см. вила.

Поводни мож — см. воденяк.

Позой — разновидность дракона.

Полазник — ритуальный гость во время некоторых балканских праздников.

Приколиш — пьющий кровь колдун; в отличие от обычного вампира, становится таковым при жизни.

Прилепское королевство — одно из государств, возникших после распада Сербского царства в 1371 году. Находилось на территории нынешней Северной Македонии.

Проштене покладе, сирнице, сирната, проштена недела, месопуст — Масленичная неделя у балканских народов и соответствующие гуляния.

Рагуза — до 1918 года так назывался хорватский город Дубровник.

Расковник, детелина, разковниче — балканская разрыв-трава.

Рахманы — обитатели Блаженных островов в мифе о путешествии Александра Македонского на край земли.

Религиозный синкретизм — соединение вероучений и культов в ходе их исторически обусловленного влияния друг на друга.

Родопа — горный хребет в Болгарии, а также мифическая героиня, наказанная превращением в гору за сравнение себя с Герой, а своего возлюбленного брата — с Зевсом.

Румелия — название европейских владений Османской империи, включавших Фракию и часть Македонии. В более широком смысле термин иногда употреблялся для обозначения Балкан, пребывавших во власти османской администрации.

Русалии — Русальная неделя, Зеленые святки у южных славян.

Русалийка — балканская русалка (заложная покойница, неупокоенный дух молодой девушки). В отличие от вилы, преимущественно злая.

Русальная дружина — отряд, исполнявший в периоды активности русалиек ритуальные танцы для очищения и исцеления тех, кто столкнулся с нечистью.

Сабазий — фракийское и фригийское божество, сын богини-матери, отождествляемый с Дионисом, Аполлоном или Зевсом.

Самодива — болгарская разновидность вилы.

Санджак — военно-административная единица в Османской империи. Во главе стоял санджак-бей.

Сатанаил — имя демиурга у богомилов; впоследствии, потеряв обозначающее архангельский статус окончание — ил, он стал Сатаной.

Свирац — см. некрштенцы.

Святой Савва (Растко Неманич, сын князя Стефана Немани) — самый почитаемый святой Сербии, основатель автокефальной Сербской православной церкви, религиозный и культурный деятель, а также персонаж множества преданий и легенд.

Сербское царство, Душаново царство — средневековое сербское государство, просуществовавшее с 1346 по 1371 год.

Слава, Крсна слава — праздник святого-покровителя в Сербии.

Стара-Планина — горный хребет в Болгарии.

Стуха — разновидность вештицы.

Таласон — дух-хранитель места (клада, моста, здания). Связан с ритуальным воровством тени, которое влечет за собой скорую гибель человека, или с замуровыванием жертвы в фундамент строения.

Талтош — венгерский аналог сербского здухача и словенского кресника.

Тартор — одно из имен балканского водяного.

Теория основного мифа — разработанная в 1960–1970-х годах лингвистами В. Н. Топоровым и В. В. Ивановым теория, опирающаяся на ведийский миф о противоборстве Индры и Вритры (антропоморфного громовержца и хтонического змея).

Тодорица, Конская Пасха — суббота Тодоровой недели.

Тодорцы — хтонические демоны в виде всадников или коней, являвшиеся на Тодорову неделю. Отдаленно напоминают кельтскую и скандинавскую Дикую охоту.

Триглавская роза — цветок, по преданию выраставший из капли крови Златорога.

Туциндан — день перед сочельником у сербов.

Ускоки (граничары) — славяне, переселившиеся с захваченных османами земель на территории, принадлежавшие Австрии и Венеции, охранявшие границы и организовавшие партизанскую борьбу, в том числе в виде пиратских набегов на Адриатике.

Усуд — балканское божество судьбы.

Фараоновы люди — хвостатые морские обитатели, разновидность диких людей.

Фракийский всадник — типовое культовое изображение бога или героя-всадника, широко распространенное на территории Древней Фракии. Разные авторы отождествляют его с разными божествами.

Фракийцы — древний индоевропейский народ (группа племен), обитавший на северо-востоке Балканского полуострова и северо-западе Малой Азии.

Фракия — историческая и географическая область на востоке Балканского полуострова. В древности была местом обитания фракийских племен, в определенные периоды имевших свои государства. В настоящее время разделена между Болгарией, Грецией и Турцией.

Хала — см. ала.

Хтонические существа — мифологические персонажи, олицетворявшие связь с дикой и необузданной стихией земли, а также с подземным царством. Традиционно противостоят богам-небожителям и людям, выступающим на их стороне.

Чакшире — шаровары характерного фасона (очень узкие ниже колена и очень широкие — выше), которые носили в некоторых балканских регионах.

Чесница — обрядовый хлеб у сербов.

Чуваркуча, кучарица, чувачка, чуварка, домакиня, домашарка — домашний дух в облике змеи.

Чума — олицетворение чумы или какой-то другой опасной болезни (оспы, холеры) в облике женщины, иногда с ребенком, или кошки.

Чумная рубашка — рубашка-амулет, средство от заразы, сотканная и сшитая за одну ночь девятью женщинами.

Шаран (Шарац, Шарец, Шарц) — 1) конь Марко Кралевича; 2) конь Дьердя Элеза Алии.

Шумска майка — см. лесная мать.

Этиологические мифы — «объяснительные» мифы о происхождении живой природы и социальных явлений.

Эялет — административно-территориальная единица в Османской империи (провинция). Во главе эялета стоял бейлербей.

Юнак — добрый молодец, витязь, балканский богатырь, герой эпической песни или предания.

Юнацкий эпос — совокупность песен и преданий о героизме юнаков.

Библиография

1. Bericht des Medicus Glaser // Paranormal.de: сетевое издание. — URL: http://www.paranormal.de/vampir/quelleb.html (дата обращения: 19.07.2024).

2. Bonnefoy Y. American, African, and Old European mythologies. — Chicago: University of Chicago Press, 1993. — 296 p.

3. Butler D. The land of the eagle. Albanian Mythology. — Austin: Atmosphere Press, 2022. — 302 p.

4. Calmet Aug. The Phantom World // Project Gutenberg: сетевое издание. — URL: https://www.gutenberg.org/files/29412/29412-h/29412-h.htm (дата обращения: 19.07.2024).

5. Doja A. Mythology and Destiny // Anthropos. — 2005. — Vol. 100. — P. 449–462.

6. Elsie R. The Christian Saints of Albania // Balkanistica. — 2000. — № 13. — P. 35–57.

7. Fol A., Marazov I. Thrace & the Thracians. — New York: St. Martin's Press, 1977. — 160 р.

8. Ivančič Kutin B. Narečna poimenovanja za divje žene z nazaj zasukanimi stopali // Jezikoslovni zapiski. — 2016. — Letnik 22, številka 1. — P. 91–102.

9. Jagić V. Die südslavischen volkssagen von dem Grabancijas Dijak und ihre erklärung // Arhive für Slavische Philologie. — 1876. — Zweiter band. — P. 437–481.

10. Kelemina J. Bajke in pripovedke slovenskega ljudstva: z mitološkim uvodom. — Celje: Družba sv. Mohorja, 1930. — 404 р.

11. Kropej M. Supernatural beings from Slovenian myth and folktales / prevod Nives Sulič Dular in Valentina Batagelj. — Ljubljana: Založba ZRC, 2012. — 284 р.

12. Kropej M. The tenth child in folk tradition // Studia Mythologica Slavica. — 2000. — III. — P. 75–88.

13. Lurker M. The Routledge Dictionary of Gods and Goddesses, Devils and Demons. — London and New York: Routledge, 2004. — 272 p.

14. Marks L. Legends about the grabancijaš dijak in the 19th century and in contemporary writings // Acta Ethnographica Hungarica. — 2009. — Nr. 54 (2). — P. 319–336.

15. Mencej M. Volčji pastir v kontekstu dosedanjih raziskav na področju slovanske mitologije // Studia Mythologica Slavica. — 2001. — № 4. — Р. 159–188.

16. Öktem E. Balkan Vampires before Ottoman Courts // CESNUR. Centro Studii sulle Nuove Religioni: сетевое издание. — URL: https://www.cesnur.org/2009/balkan_vampires.htm (дата обращения: 19.07.2024).

17. Pedeset legendi o Svetom Savi. Izbor sa predgovorom Vladimira Ćorovića / V. Ćorović // Projekat Rastko. Elektronska biblioteka srpske kulture: сетевое издание. — URL: https://www.rastko.rs/knjizevnost/usmena/legende_o_savi.html (дата обращения: 18.07.2024).

18. Riba Faronica. Ljudska pesem // Wikivir: сетевое издание. — URL: https://sl.wikisource.org/wiki/Riba_Faronika (дата обращения: 18.07.2024).

19. Šmitek Z. Kresnik: An Attempt at a Mythological Reconstruction // Studia Mythologica Slavica. — 1998. — № 1. — Р. 93–118.

20. The origins of Vampires in the Ottoman Empire // Islamic History: сетевое издание. — 20.11.2020. — URL: https://historiaislamica.com/en/the-origins-of-vampires-in-the-ottoman-empire/ (дата обращения: 19.07.2024).

21. Wilkes J. The Illyrians. — New Jersey: Wiley-Blackwell, 1996. — 384 p.

22. Ајдачић Д. Старозаветне легенде у фолклору православних балканских словена // Crkvene Studije / Church Studies. — 2005. — № 2. — С. 287–297.

23. Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века / подгот. М. Н. Ботвинник, Я. С. Лурье, О. В. Творогов; отв. ред. Д. С. Лихачев. — Москва; Ленинград: Наука, 1965. — 269 с.

24. Бановић Секула и вила нагоркиња // Викизворник: сетевое издание. — URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Бановић_Секула_и_вила_нагоркиња (дата обращения: 18.07.2024).

25. Бановић Секула и Јован Косовац // Викизворник: сетевое издание. — URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Бановић_Секула_и_Јован_Косовац (дата обращения: 18.07.2024).

26. Березкин Ю. Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // Ruthenia. Объединенное гуманитарное издательство. Кафедра русской литературы Тартусского университета: сетевое издание. — URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/i59.html (дата обращения: 18.07.2024).

27. Богомильство // Викитека: сетевое издание. — URL: https://ru.wikisource.org/wiki/ПБЭ/ВТ/Богомильство (дата обращения: 19.07.2024).

28. Бојковић Б. Епидемије кроз векове — од чуме до шпанске грознице // Радио Телевизија Србије: сетевое издание. — 16.03.2020. — URL: https://www.rts.rs/magazin/Zdravlje/3890177/epidemije-kroz-vekove — od-cume-do-spanske-groznice.html (дата обращения: 18.07.2024).

29. Борилов синодик // Материали по история: сетевое издание. — URL: https://ald-bg.narod.ru/biblioteka/bg_srednovekovie/borilov_sinodik/borilov_sinodik.htm (дата обращения: 19.07.2024).

30. Валенцова М. М. Славянская мифологическая лексика карпатского региона: генезис особенностей (этнолингвистический аспект) // Славянское языкознание. XVI Международный съезд славистов. Белград, 20–27 августа 2018 г. Доклады российской делегации. — Москва: ИСл РАН, 2018. — С. 417–435.

31. Виноградова Л. Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. — Москва: Индрик, 2000. — 432 с.

32. Георгиева И. Народна митология. — София: Наука и изкуство, 1993. — 260 с.

33. Дукова У. Наименования демонов в болгарском языке. — Москва: Индрик, 2015. — 248 с.

34. Евфимий Зигавинос (Зигабен). Богумильство // Азбука веры: сетевое издание. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Evfimij_Zigaben/bogumilstvo/ (дата обращения: 19.07.2024).

35. Женидба Змај Огњеног Вука // Викизворник: сетевое издание. — URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Женидба_Змај_Огњеног_Вука (дата обращения: 18.07.2024).

36. Жирмунский В. М. Народный героический эпос: сравнительно-исторические очерки. — Москва; Ленинград: Художественная литература, 1962. — 435 с.

37. Законник благоверного царя Стефана // Восточная литература: сетевое издание. — URL: https://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Serbien/Zakonnik_Stefan_Dusan/frametext11.htm (дата обращения: 19.07.2024).

38. Заплакала е гората (Народни хайдушки песни). Събрал и съставил Димитър Осинин / Д. Осинин // LiterNet: электронный ресурс. — URL: https://liternet.bg/folklor/sbornici/osinin_2/56.htm (дата обращения: 23.07.2024).

39. Зелинский Ф. Ф. История античных религий: в 6 т. / пер. И. Г. Бея. — Т. 5, кн. 1. — Санкт-Петербург: Издательский проект «Квадривиум», 2018. — 400 с.

40. Зечевић С. Митска бића српских предања. — Београд: Вук Караџић, 1981. — 223 с.

41. Золотухин В. Боснийский сказитель поет эпос // Арзамас: сетевое издание. — URL: https://arzamas.academy/micro/golos/23 (дата обращения: 18.07.2024).

42. Иванов Й. Богомилски книги и легенди. — София: Наука и изкуство, 1969. — 387 с.

43. Јања мљезиница // Викизворник: сетевое издание. — URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Јања_мљезиница (дата обращения: 18.07.2024).

44. Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Весенние праздники / Институт этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР. — Москва: Наука, 1977. — 360 с.

45. Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники / Институт этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР. — Москва: Наука, 1973. — 352 с.

46. Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники / Институт этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР. — Москва: Наука, 1978. — 296 с.

47. Караџић В. С. Живот и обичаји народа српскога. — Беч: Наклада Ане удове В. С. Караџића, 1867. — 356 с.

48. Караџић В. С. Српски рјечник (1852). — Књига 1. А — П. — Београд: Просвета, 1986. — 853 с.

49. Комнина А. Алексиада / вступ. ст., пер., комм. Я. Н. Любарского; отв. ред. А. П. Каждан. — Москва: Наука, 1965. — 688 с.

50. Костюхин Е. А. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции. — Москва: Главная редакция восточной литературы изд-ва «Наука», 1972. — 190 с.

51. Лорд А. Б. Сказитель / пер. с англ. и комм. Ю. А. Клейнера и Г. А. Левинтона; послесл. Б. Н. Путилова. — Москва: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1994. — 368 с.

52. Мериме П. Гусли / пер. Н. Рыковой // Избранные сочинения: в 2 т. — Т. 1. — Москва: ГИХЛ, 1957. — С. 151–244.

53. Муравьева О. С. Из наблюдений над «Песнями западных славян» // Пушкин. Исследования и материалы. — Ленинград: Наука, 1983. — С. 149–163.

54. Песни южных славян / сост. Ю. Смирнов. — Москва: Художественная литература, 1976. — 480 с.

55. Плотникова А. А. Сербская народная мифология в ареальном аспекте // Славяноведение. — 2020. — № 6. — С. 15–27.

56. Повесть временных лет. Прозаический перевод на современный русский язык Д. С. Лихачева // Хронос: сетевое издание. — URL: http://www.hrono.info/dokum/1000dok/povest4.php (дата обращения: 19.07.2024).

57. Путилов Б. Н. Русские и южнославянские эпические песни о змееборстве // Исторические связи в славянском фольклоре. — Москва; Ленинград: Наука, 1968. — С. 31–54.

58. Путилов Б. Н. Экскурсы в теорию и историю славянского эпоса. — Санкт-Петербург: Петербургское востоковедение, 1999. — 288 с.

59. Раденкович Л. Великаны, дикие и иные «чужие» люди // Etnolingwistyka. Problemy Języka i Kultury. — 2008. — № 20. — С. 95–106.

60. Рассел Б. История западной философии: в 3 кн. / пер. с англ.; подгот. текста В. В. Целищева. — Санкт-Петербург: Азбука, 2001. — 960 с.

61. Ровинский П. А. Черногория в ее прошлом и настоящем: в 3 т. — Т. 2, ч. 2. — Санкт-Петербург: Типография Академии наук, 1888. — 660 с.

62. Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича / пер. с сербскохорв.; сост., предисл. и прим. Ю. Смирнова. — Москва: Художественная литература, 1987. — 512 с.

63. Сербский эпос / пер. Н. Берга, Н. Гальковского и Н. Кравцова; ред., исслед. и комм. Н. Кравцова. — Москва; Ленинград: Academia, 1933. — 652 с.

64. Синтагма Матфея Властаря // Азбука веры: сетевое издание. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Matfej_Vlastar/Alfavitnaia_Sintagma/5_3 (дата обращения: 19.07.2024).

65. Славянская мифология: энциклопедический словарь. — Изд. 2-е. — Москва: Международные отношения, 2002. — 512 с.

66. Славянские древности. Этнолингвистический словарь: в 5 томах. — Т. 4. П (Переправа через воду) — С (Сито) / под общ. ред. Н. И. Толстого. — Москва: Международные отношения, 2009. — 649 с.

67. Славянские древности. Этнолингвистический словарь: в 5 томах. — Т. 1. А (Август) — Г (Гусь) / под общ. ред. Н. И. Толстого. — Москва: Международные отношения, 1995. — 578 с.

68. Славянские древности. Этнолингвистический словарь: в 5 томах. — Т. 3. К (Круг) — П (Перепелка) / под общ. ред. Н. И. Толстого. — Москва: Международные отношения, 2004. — 704 с.

69. Словенска митологија: енциклопедијски речник / Р. Мечанин, Л. Раденковић, А. Лома [и др.]. — Београд: Zepter World Book, 2001. — 736 с.

70. Фракийское золото из Болгарии. Ожившие легенды. — Москва: Кучково поле, 2013. — 360 с.

71. Фуррику X. Религия и межрелигиозное сотрудничество в Албании // Власть. — 2007. — № 4. — С. 60–63.

72. Чајкановић В. О врховном богу у староj српскоj религиjи. — Београд: Српска књижевна задруга, 1994. — 397 с.

73. Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. — Београд: Српска књижевна задруга, 1994. — 437 с.

74. Чёха О. В. Новогреческие легенды об Александре Македонском // Живая старина. — 2014. — № 2. — С. 38–42.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачева

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Максим Гранько

Дизайн обложки Юлия Русакова

Корректоры Елена Гурьева, Александра Оганян

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2025

Примечания

1

Пер. С. Шервинского.

2

Это явление также обозначают латинскими терминами interpretatio graeca и interpretatio romana.

3

Пер. Г. Стратановского.

4

Fol A., Marazov I. Thrace & the Thracians. New York: St. Martin's Press, 1977. P. 17–36.

5

Вотивные предметы — символические подношения, дары божеству, выражающие верность, благодарность или какую-то конкретную просьбу, например об исцелении. В этой роли могут выступать статуэтки, фигурки, таблички с рельефным или нарисованным изображением, текстом, свечи, цветы и т. д.

6

Напомним, что львы водились на Балканах и были окончательно истреблены в I веке н. э.

7

Либер — древнеримский бог плодородия, отождествляемый с Вакхом (Дионисом).

8

Пер. В. Звиревича.

9

Wilkes J. The Illyrians. Wiley-Blackwell, 1996. P. 241.

10

Пер. А. Маркина.

11

Wilkes J. Op. cit. P. 244.

12

Wilkes J. Op. cit. P. 245–247.

13

Современный Рисан в Черногории.

14

Современный Тазут-Ламбез в Алжире.

15

Зелинский Ф. Ф. История античных религий: в 6 т. Т. 5, кн. 1. СПб.: Издательский проект «Квадривиум», 2018. С. 110–112.

16

Апостолы от семидесяти — последователи Иисуса Христа, проповедовавшие его учение в I веке н. э.

17

Георгиева И. Народна митология. София: Наука и изкуство, 1993. С. 17.

18

Kropej M. Supernatural beings from Slovenian myth and folktales. Ljubljana: Založba ZRC, 2012. P. 16–18.

19

Георгиева И. Цит. соч. С. 18.

20

Георгиева И. Цит. соч. С. 21.

21

Березкин Ю. Е., Дувакин Е. Н. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // Ruthenia. Объединенное гуманитарное издательство. Кафедра русской литературы Тартусского университета: сетевое издание. URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/i59.html (дата обращения: 18.07.2024).

22

Ровинский П. А. Черногория в ее прошлом и настоящем: в 3 т. Т. 2, ч. 2. СПб.: Типография Академии наук, 1888. С.440–441.

23

Ровинский П. А. Черногория в ее прошлом и настоящем: в 3 т. Т. 2, ч. 2. СПб.: Типография Академии наук, 1888. С. 442.

24

Kropej М. Op. cit. P. 19.

25

Пер. Н. Осояну. Оригинал см.: Riba Faronica. Ljudska pesem // Wikivir: сетевое издание. URL: https://sl.wikisource.org/wiki/Riba_Faronika (дата обращения: 18.07.2024).

26

Караџић В. С. Српски рјечник (1852). Књига 1, А — П. Београд: Просвета, 1986. С. 309.

27

Пер. Н. Осояну. Оригинал см.: Гергиева И. Цит. соч. С. 40.

28

Пер. Н. Осояну. Оригинал см.: Гергиева И. Цит. соч. С. 42.

29

Подробнее см.: Ровинский П. А. Цит. соч. С. 494–496.

30

Kropej М. Op. cit. P. 24–28.

31

См. другие истории про Курента: Kropej М. Op. cit. P. 30–33.

32

Šmitek Z. Kresnik: An Attempt at a Mythological Reconstruction // Studia Mythologica Slavica, 1998, № 1. Р. 93–118.

33

Kelemina J. Bajke in pripovedke slovenskega ljudstva: z mitološkim uvodom. Celje: Družba sv. Mohorja, 1930. P. 35.

34

Kropej М. Цит. соч. С. 39.

35

Kelemina J. Op. cit. P. 255.

36

Kropej М. Op. cit. P. 51–52.

37

Kropej М. Op. cit. P. 54.

38

Mencej M. Volčji pastir v kontekstu dosedanjih raziskav na področju slovanske mitologije // Studia Mythologica Slavica, 2001, № 4. Р. 160.

39

Чајкановић В. О врховном богу у староj српскоj религиjи. Београд: Српска књижевна задруга, 1994. С. 24–25.

40

Чајкановић В. Цит. соч. С. 32–36.

41

См. подробнее: Pedeset legendi o Svetom Savi. Izbor sa predgovorom Vladimira Ćorovića // Projekat Rastko. Elektronska biblioteka srpske kulture: сетевое издание. URL: https://www.rastko.rs/knjizevnost/usmena/legende_o_savi.html (дата обращения: 18.07.2024).

42

Хала — вредоносный демон, обитающий среди туч. По сути, она была ветром и вселиться могла проще простого — влетев человеку в открытый рот.

43

Цит. по: Фуррику X. Религия и межрелигиозное сотрудничество в Албании // Власть, 2007, № 4. С. 60.

44

Butler D. The land of the eagle. Albanian Mythology. Austin: Atmosphere Press, 2022. P. 55–56.

45

Bonnefoy Y. American, African, and Old European mythologies. Chicago: University of Chicago Press, 1993. Р. 254.

46

См.: Lurker M. The Routledge Dictionary of Gods and Goddesses, Devils and Demons. London and New York: Routledge, 2004.

47

Elsie R. The Christian Saints of Albania // Balkanistica, 2000, № 13. P. 43.

48

Сербский эпос. М.; Л.: Academia, 1933. С. 8.

49

То есть сеньоров, крупных и мелких феодалов. Все вместе они формировали высшее сословие — властелу.

50

Сербский эпос. С. 30.

51

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 444.

52

Сербский эпос. С. 32, 51.

53

Сербские гусли не следует путать с русскими, они относятся к разным категориям музыкальных инструментов: смычковых — в первом случае, щипковых — во втором. Если подыскивать среди восточнославянских примеров нечто схожее с сербскими гуслями, то это будет смычковый инструмент под названием гудок.

54

Задужбина — монастырь или храм, построенные правителем во имя спасения души.

55

Пер. Н. Гальковского.

56

Пер. Н. Гальковского.

57

Севастократор — как и «деспот», высший титул в Византийской империи, но введенный раньше (в конце XI века).

58

Песни южных славян. М.: Художественная литература, 1976. С. 437.

59

Жирмунский В. М. Народный героический эпос. Сравнительно-исторические очерки. М.; Л.: Художественная литература, 1962. С. 27.

60

Пер. Н. Гальковского.

61

Пер. Д. Стукалина.

62

Пер. Н. Гальковского в переработке Н. Кравцова.

63

«Кто лучший юнак?» (пер. Н. Кравцова).

64

Пер. Н. Гальковского.

65

Деспот — введенный в середине XII века высший придворный титул Византийской империи.

66

Женидба Змај Огњеног Вука // Викизворник: сетевое издание. URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Женидба_Змај_Огњеног_Вука (дата обращения: 18.07.2024).

67

Пер. Ю. Кузнецова.

68

Бановић Секула и вила нагоркиња // Викизворник: сетевое издание. URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Бановић_Секула_и_вила_нагоркиња (дата обращения: 18.07.2024).

69

Бановић Секула и Јован Косовац // Викизворник: сетевое издание. URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Бановић_Секула_и_Јован_Косовац (дата обращения: 18.07.2024).

70

Сербский эпос. С. 47.

71

Пер. Н. Кравцова.

72

Пер. Б. Слуцкого.

73

Сербский эпос. С. 49.

74

Сербский эпос. С. 91.

75

Оригинал см.: Заплакала е гората (Народни хайдушки песни). Събрал и съставил Димитър Осинин // LiterNet: электронный ресурс. URL: https://liternet.bg/folklor/sbornici/osinin_2/56.htm (дата обращения: 23.07.2024).

76

Сеймены — здесь: болгарские гайдуки.

77

Погача — маленький круглый хлеб, иногда лепешка; типичный продукт балканской кухни (название произошло от латинского focus — очаг).

78

Алтун (султани) — османская золотая монета.

79

Чауш — здесь: воинское звание, аналогичное сержанту.

80

Пер. Н. Осояну.

81

Пер. А. Ахматовой.

82

Пер. М. Черневич.

83

Далмация и Истрия в настоящее время находятся на территории Хорватии, Крайна — в Словении.

84

Пер. Н. Фарфель.

85

Дубровник (Хорватия).

86

Сплит (Хорватия).

87

См., например: Мериме П. Гусли // Избранные сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: ГИХЛ, 1957. С. 151–244.

88

См. подробнее: Муравьева О. С. Из наблюдений над «Песнями западных славян» // Пушкин. Исследования и материалы. Л.: Наука, 1983. С. 149–163.

89

Пер. А. Адалис.

90

Пер. Б. Слуцкого.

91

Пер. Д. Самойлова.

92

Пер. А. Ладинского.

93

Пер. Н. Банникова.

94

Четник — участник четы, нелегального военизированного отряда.

95

Пер. И. Макаровской и Г. Языковой.

96

Doja A. Mythology and Destiny // Anthropos, 2005, vol. 100. P. 454.

97

О битве драгуа с кулшедрой подробнее рассказано в пятой главе.

98

Санджак — административная единица в Османской империи, меньше вилайета (провинции), но больше кадылыка (уезда). Санджакбей, таким образом, аналог губернатора.

99

Пер. А. Ладинского.

100

Пер. М. Павловой.

101

М. Перри и А. Лорд записывали не только тексты. Одну из фонограмм с исполнением Авдо Меджедовича можно прослушать здесь: Золотухин В. Боснийский сказитель поет эпос // Арзамас: сетевое издание. URL: https://arzamas.academy/micro/golos/23 (дата обращения: 18.07.2024).

102

Лорд А. Б. Сказитель. М.: Восточная литература, 1994. С. 25.

103

Подробнее о жизни Вука Караджича можно прочитать, например, во вступительной статье Ю. Смирнова. См.: Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. М.: Художественная литература, 1987. С. 3–22.

104

Путилов Б. Н. Экскурсы в теорию и историю славянского эпоса. СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 265.

105

Путилов Б. Н. Экскурсы в теорию и историю славянского эпоса. СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 267.

106

Путилов Б. Н. Экскурсы в теорию и историю славянского эпоса. СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 269.

107

Британский писатель Энтони Хоуп Хокинс (1864–1933) прославился благодаря остросюжетному роману «Узник Зенды» (1894) и его продолжению. Действие книг происходит в вымышленной центральноевропейской стране Руритании. Последователи и подражатели развили начатое Хоупом до полноценного направления эскапистской литературы, где главное внимание уделялось политическим интригам и романтическим страстям, но с течением времени популярность таких книг сошла на нет, а сам термин приобрел скорее сатирические коннотации.

108

Раденкович Л. Великаны, дикие и иные «чужие» люди // Etnolingwistyka. Problemy Języka i Kultury, 2008, № 20. С. 95–106.

109

Ivančič Kutin B. Narečna poimenovanja za divje žene z nazaj zasukanimi stopali // Jezikoslovni zapiski, 2016, Letnik 22, številka 1. P. 91–102.

110

Раденкович Л. Цит. соч. С. 96–97.

111

Бошняки — славяне-мусульмане Боснии и Герцеговины.

112

Раденкович Л. Цит. соч. С. 102–103.

113

См. подробнее: Kropej M. Op. cit. P. 59–61.

114

Пер. Ф. Мищенко.

115

Путилов Б. Н. Русские и южнославянские эпические песни о змееборстве // Исторические связи в славянском фольклоре. М.; Л.: Наука, 1968. С. 31.

116

Пер. Д. Самойлова.

117

Marks L. Legends about the grabancijaš dijak in the 19th century and in contemporary writings // Acta Ethnographica Hungarica, 2009, nr. 54 (2). P. 321.

118

Jagić V. Die südslavischen volkssagen von dem Grabancijas Dijak und ihre erklärung // Arhive für Slavische Philologie, 1876, zweiter band. P. 437–481.

119

См., например: Валенцова М. М. Славянская мифологическая лексика карпатского региона: генезис особенностей (этнолингвистический аспект) // Славянское языкознание. XVI Международный съезд славистов. Белград, 20–27 августа 2018 г. Доклады российской делегации. М.: ИСл РАН, 2018. С. 426.

120

К этому колесу мы вернемся в пятой главе.

121

См., например: Marks L. Op. cit. P. 328.

122

Marks L. Op. cit. P. 330.

123

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 497–498.

124

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 500.

125

Пер. С. Шервинского.

126

Костюхин Е. А. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции. М.: Главная редакция восточной литературы изд-ва «Наука», 1972. С. 117.

127

Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. С. 422–423.

128

Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М.: Международные отношения, 2002. С. 467.

129

См. подробнее: Kropej M. The tenth child in folk tradition // Studia Mythologica Slavica, 2000, III. P. 75–88.

130

Јања мљезиница. Пер. Н. Осояну.

131

Ајдачић Д. Старозаветне легенде у фолклору православних балканских словена // Crkvene Studije / Church Studies, 2005, № 2. С. 288.

132

Ђевојка, удовица и пуштеница // Викизворник: сетевое издание. URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Ђевојка,_удовица_и_пуштеница (дата обращения: 18.07.2024).

133

Виноградова Л. Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. М.: Индрик, 2000. C. 79. Также: «Маны» — обоготворенные души умерших, культ которых относится к древнейшему периоду истории Рима. См.: Сербский эпос. С. 103.

134

Зечевић С. Митска бића српских предања. Београд: Вук Караџић, 1981. С. 19.

135

Чакшире — шаровары характерного фасона (очень узкие ниже колена и очень широкие выше), которые носили в некоторых балканских регионах.

136

Зечевић С. Цит. соч. С. 23.

137

Дукова У. Наименования демонов в болгарском языке. М.: Индрик, 2015. С. 207.

138

Зечевић С. Дукова У. Наименования демонов в болгарском языке. М.: Индрик, 2015. С. 30.

139

П. А. Ровинский считал, что название озера произошло от богумилов, и таким образом демон предрек их роковую судьбу. Но по современным источникам, все гораздо проще: букумиры — полукочевое пастушье племя, обитавшее на границе между Черногорией и Албанией. По вероисповеданию они были христианами, позднее часть приняла ислам. Букумиры действительно сгинули («перессорились и перебили друг друга»), а оставшиеся в живых где-то осели и постепенно растворились среди других народов Черногории.

140

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 503–506.

141

Дукова У. Цит. соч. С. 24.

142

Зечевић С. Цит. соч. С. 41.

143

Плотникова А. А. Сербская народная мифология в ареальном аспекте // Славяноведение, 2020, № 6. С. 17.

144

См. подробнее: Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 30–60.

145

Пер. Ю. Вронского. Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. С. 37.

146

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 512.

147

Зечевић С. Цит. соч. С. 40, 44–45.

148

Караџић В. С. Српски рјечник. С. 127.

149

Дукова У. Цит. соч. С. 200.

150

Зечевић С. Цит. соч. С. 64.

151

Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. Београд: Српска књижевна задруга, 1994. С. 263–264.

152

Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. Београд: Српска књижевна задруга, 1994. С. 68.

153

Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. Београд: Српска књижевна задруга, 1994. С. 150.

154

Словенска митологија: Енциклопедијски речник. Београд: Zepter World Book, 2001. С. 196.

155

Словенска митологија: Енциклопедијски речник. Београд: Zepter World Book, 2001. С. 197.

156

Доброго им пути! (серб.)

157

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 529.

158

Doja A. Op. cit. P. 449–462.

159

Зечевић С. Цит. соч. С. 111.

160

Зечевић С. Цит. соч. С. 111.

161

Зечевић С. Цит. соч. С. 115.

162

День прихода бесов в оригинале — kvatrna sobota («четвертная суббота»). Подразумевается суббота в любой из четырех трехдневных постов (у словенцев и хорватов — kvatre; англ. Ember days), включающих также среду и пятницу. Христиане-католики держат их после Дня святой Люции (13 декабря), перед первым воскресеньем Великого поста, по случаю Пятидесятницы и Воздвижения Креста Господня.

163

Kelemina J. Op. cit. P. 306–307.

164

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 515–517.

165

Пер. Д. Самойлова.

166

Опанаки — простая крестьянская обувь южных славян.

167

См. подробнее: Зечевић С. Цит. соч. С. 89–92.

168

См. подробнее: Зечевић С. Цит. соч. С. 94.

169

См. подробнее: Зечевић С. Цит. соч. С. 96.

170

Бојковић Б. Епидемије кроз векове — од чуме до шпанске грознице // Радио Телевизија Србије: сетевое издание. 16.03.2020. URL: https://www.rts.rs/magazin/Zdravlje/3890177/epidemije-kroz-vekove-od-cume-do-spanske-groznice.html (дата обращения: 18.07.2024).

171

Подробнее см.: Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 79.

172

Зечевић С. Цит. соч. С. 140.

173

Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 238.

174

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 522.

175

Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 239.

176

Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 226–227.

177

Пер. Н. Осояну. Оригинал см.: Караџић В. С. Живот и обичаји народа српскога. Беч: Наклада Ане удове В. С. Караџића, 1867. С. 216–217.

178

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 518.

179

Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 100.

180

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники. М.: Наука, 1973. С. 266.

181

Славянские древности. Т. 4. М.: Международные отношения, 2009. С. 18–20.

182

Славянские древности. Т. 1. М.: Международные отношения, 1995. С. 127.

183

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники. С. 249.

184

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники. С. 262.

185

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Весенние праздники. М.: Наука, 1977. С. 246.

186

Повесть временных лет. Прозаический перевод на современный русский язык Д. С. Лихачева // Хронос: сетевое издание. URL: http://www.hrono.info/dokum/1000dok/povest4.php (дата обращения: 19.07.2024).

187

Синтагма Матфея Властаря // Азбука веры: сетевое издание. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Matfej_Vlastar/Alfavitnaia_Sintagma/5_3 (дата обращения: 19.07.2024).

188

Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 197.

189

Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 196.

190

Славянские древности. Т. 4. С. 495.

191

Славянская мифология. С. 415.

192

Славянская мифология. С. 194.

193

Славянские древности. Т. 3. М.: Международные отношения, 2004. С. 630.

194

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. М.: Наука, 1978. С. 204.

195

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. М.: Наука, 1978. С. 228.

196

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. М.: Наука, 1978. С. 235.

197

Славянская мифология. С. 138.

198

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. С. 201.

199

Славянские древности. Т. 1. С. 499.

200

Зечевић С. Цит. соч. С. 59.

201

Пер. Н. Гальковского.

202

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. С. 205.

203

Точнее, в Рио-де-Жанейро. См.: «Черный Орфей» (1959 г., реж. Марсель Камю).

204

Пер. С. Апта.

205

Пер. Н. Чистяковой.

206

Фракийское золото из Болгарии. Ожившие легенды. М.: Кучково поле, 2013. С. 222.

207

Пер. С. Кондратьева.

208

Пер. Н. Цветкова.

209

См., например: Фракийское золото из Болгарии. С. 14.

210

См., например: Фракийское золото из Болгарии. С. 15–16.

211

Рассел Б. История западной философии. СПб.: Азбука, 2001. С. 50.

212

Фракийское золото из Болгарии. С. 226.

213

Рассел Б. Цит. соч. С. 55.

214

Борилов синодик // Материали по история: сетевое издание. URL: https://ald-bg.narod.ru/biblioteka/bg_srednovekovie/borilov_sinodik/borilov_sinodik.htm (дата обращения: 19.07.2024).

215

Евфимий Зигавинос (Зигабен). Богумильство // Азбука веры: сетевое издание. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Evfimij_Zigaben/bogumilstvo/ (дата обращения: 19.07.2024).

216

Комнина А. Алексиада. М.: Наука, 1965. С. 419.

217

Евфимий Зигавинос. Цит. соч.

218

Богомильство // Викитека: сетевое издание. URL: https://ru.wikisource.org/wiki/ПБЭ/ВТ/Богомильство (дата обращения: 19.07.2024).

219

Иванов Й. Богомилски книги и легенди. София: Наука и изкуство, 1969. С. 357–360.

220

Арнаутами турки называли албанцев.

221

Bericht des Medicus Glaser // Paranormal.de: сетевое издание. URL: http://www.paranormal.de/vampir/quelleb.html (дата обращения: 19.07.2024).

222

Calmet Aug. The Phantom World // Project Gutenberg: сетевое издание. URL: https://www.gutenberg.org/files/29412/29412-h/29412-h.htm (дата обращения: 19.07.2024).

223

The origins of Vampires in the Ottoman Empire // Islamic History: сетевое издание. 20.11.2020. URL: https://historiaislamica.com/en/the-origins-of-vampires-in-the-ottoman-empire/ (дата обращения: 19.07.2024).

224

Кади — обладающий административными полномочиями судья, который вершит суд согласно шариату.

225

Фетва — решение конкретного вопроса, а также умозаключение и предписание, основанное на принципах шариата; производный источник мусульманского права.

226

Подробнее см.: Öktem E. Balkan Vampires before Ottoman Courts // CESNUR. Centro Studii sulle Nuove Religioni: сетевое издание. URL: https://www.cesnur.org/2009/balkan_vampires.htm (дата обращения: 19.07.2024).

227

Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 205.

228

В Черногории — «потенчити се», а вампира там называют тенац.

229

Караџић В. С. Српски рјечник. С. 132.

230

Ровинский П. А. Цит. соч. С. 525.

231

«Ткни в человека — и дух вон; ходим — меха надутые» (пер. А. К. Гаврилова).

232

Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 209.

233

Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 527.

234

«Вражда» в этом случае означает пеню за убийство.

235

Зечевић С. Цит. соч. С. 133.

236

Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 213.

237

См. подробнее: Чёха О. В. Новогреческие легенды об Александре Македонском // Живая старина, 2014, № 2. С. 38–42.

238

Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века. М.; Л.: Наука, 1965. С. 81.

239

Перевод О. Творогова.

240

Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века. М.; Л.: Наука, 1965. С. 250, прим. 171.

Content

Наталия Осояну
Балканские мифы. От Волчьего пастыря и Златорога до Змея-Деспота и рыбы-миродержца

Информация от издательства

От автора

Введение

Часть I. Сотворение Балкан

Глава 1. Корни балканского мифа

Глава 2. Боги, монстры и культурные герои

Часть II. Все грани мифа

Глава 3. Песни о героях, битвах и чудесах

Глава 4. Сокровища и загадки балканского фольклора

Глава 5. Народная демонология

Глава 6. Праздники, обряды и календарная нечисть

Часть III. Пророки, кровопийцы и цари

Глава 7. О бессмертии и дуализме балканской души

Глава 8. Пьющие балканскую кровь

Глава 9. Миф об Александре

Заключение

Приложение. Историческая хронология Балканского региона

Глоссарий

Библиография

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания