Татьяна Аксинина, Анна Аксинина

Любовь и ненависть в наследство

Вы хотели бы получить наследство? Мечтали Вы об этом когда-нибудь, в который раз пересчитывая в тощем кошельке деньги? Или когда Вы заглядывались на витрины роскошных магазинов, в которые и войти то страшно, не то, что потрогать там что-либо? Или, когда увиденный в очередном сериале роскошный загородный домик, «примеряли» на себя? Если бы спросить любого из вечно спешащих прохожих, мечтал ли он о наследстве, то я уверена, каждый бы мог ответить утвердительно. Все хоть раз в жизни мечтали о больших деньгах, которые свалятся на тебя, как манна с неба. Деньги непонятно откуда взявшиеся, а значит, полученные по наследству от какого-то неведомого дядюшки. Дядюшка скоропостижно умирает где-то там, за границей, где пурпурные закаты и вечнозеленые пальмы, где синяя волна набегает на белый жаркий песок. И ты вдруг оказываешься его единственной законной наследницей. Ты рада, на седьмом небе от счастья. Ты не подозреваешь, что вместе с деньгами можешь унаследовать зависть, ненависть и злобу. О плохом никто не думает.

Я – не исключение. Сознаюсь честно, что я много раз мечтала о наследстве. Я отчетливо видела отутюженного адвоката и слышала его фразу: «А так как других наследников у миллионера не осталось, то все его богатства достаются Полине Александровне Сазоновой, то есть вам». Ну, или пусть бы это была Татьяна Владимировна Сазонова, моя мама, мне не жалко. Она бы со мной, конечно, всем поделилась.

Мне не давали покоя роскошные загородные дома, которые в изобилии встречаются в наших сериалах. Каждый раз я рассматривала в телевизоре очередной такой домик, представляя, что это я гордо спускаюсь по лестнице, я сижу в шезлонге на зеленом газоне, я купаюсь в бассейне с бирюзовой водой. Навязчивая идея обрести большой загородный дом преследовала меня, я брала в руки карандаш и бумагу и рисовала свой дом. Я планировала, где у меня будет зал, где лестница, столовая и кухня, комнаты для гостей. Потом мне становилось стыдно, я комкала листок бумаги и выбрасывала его в урну.

Когда я была маленькой, я спрашивала у своей мамы, нет ли у нас богатых родственников. Мама отвечала, что у нас с ней никаких родственников нет вовсе, ни богатых, ни бедных. Еще в детстве она потеряла родителей, воспитывалась в детдоме. У нее была сестра Лиля, но умерла совсем молодой. У мамы осталась одна фотография сестры. На ней Лиле пятнадцать лет. Но какая же она была красавица! Глаза темные, носик точеный, волосы светлые, локонами – нигде ни одного изъяна. Сейчас с такой внешностью можно было бы карьеру фотомодели сделать или на конкурсах красоты побеждать!

Замуж моя мама ни разу не выходила, так уж случилось. Всю жизнь мы жили с мамой вдвоем. Моя мать никогда не обманывала меня, что мой отец – какой-нибудь полярный летчик или космонавт, и что он геройски погиб, выполняя ответственное задание. Она честно сказала мне, что у моего отца другая семья, и мы не будем им мешать. Мне было интересно, каким же был мой отец? Я пыталась расспросить мать. Но она резко пресекла мои попытки, запретив дальнейшие расспросы на данную тему.

У нас с мамой была когда-то бабушка. Я смутно помнила маленькую сухонькую старушку, ходившую с палочкой. Голову она повязывала платком. Мне запомнились яркие цветы на ее платке. Она умерла, когда мне было лет шесть. Мы с мамой до сих пор ездим к ней на кладбище на поминальные дни. Мама сажает на могилке цветы, красит оградку. Оказывается, бабушка была нам не родня, никто. Мама снимала у нее комнату. Тогда у бабушки был свой небольшой домик с двумя комнатенками, в одной она жила сама, а другую сдавала квартирантам. Домик смотрел низенькими окнами прямо в бетонную стену забора троллейбусного депо. Мама работала кондуктором троллейбуса, а бабушка водилась со мной. При домике был крохотный огородик. Бабушка не могла сама ухаживать за огородом. Мама копала землю, сажала овощи, пропалывала и поливала грядки. У бабушки, как и у моей мамы, никого из родни не было. Постепенно мы стали жить, как одна семья. Бабушка даже записала домик на маму.

Потом бабушка умерла, и мы снова остались одни. Мама к тому времени окончила курсы и стала водить троллейбус. Когда троллейбусное депо стало расширяться, наш домик снесли. Нам с мамой дали однокомнатную благоустроенную квартиру. Дом, правда, был старый, хрущевской постройки. Квартирка нам досталась на первом этаже: крохотный коридорчик, пятиметровая кухня, тесный совмещенный санузел и восемнадцатиметровая комната. Но квартирка была угловая, с двумя окнами. Мама перегородила ее старым шифоньером, и у меня появился свой угол. Сначала там стояла железная кровать с никелированными спинками и тумбочка, покрашенная серо-голубой краской. Потом, когда я стала работать, мы купили с мамой новенький диван, а кровать выбросили. Тумбочку мама как-то втиснула в коридор. Вот и все перестановки.

У этой квартире мы живем с мамой до сих пор. Я стала взрослой. Скоро мне исполнится тридцать лет. Я работаю учительницей начальных классов. Так захотела мама. Она сильно намерзлась зимой, когда работала кондуктором. Да и водителю троллейбуса часто приходится выскакивать на мороз. Поэтому для мамы был предел мечтаний – чистая работа в тепле. Вскоре после переезда в новую квартиру она добилась, чтобы ее направили с производства в автодорожный техникум на специальность «Бухгалтерский учет». Помню, эта вечерняя учеба далась маме очень тяжело. Зато потом она стала работать в бухгалтерии того же троллейбусного депо. И все время мама мне твердила: «Учись вовремя, Полина, получи хорошую профессию, чистую и уважаемую работу». Я в школе всегда училась на 4 и 5, легко окончила педагогический колледж, и с тех пор работаю в школе.

Работа моя мне нравится, платили бы только больше. Мы, конечно, не голодаем, не раздетые ходим, но о большом доме я могу мечтать лишь в своих снах. А он снится мне часто. То я вижу во сне, будто мы с мамой переезжаем в новую квартиру. Мы ходим с ней по бесконечной анфиладе комнат. В комнатах высокие окна и узорчатые двери. И это все наше. Или вижу во сне, что мы с мамой купили белый двухэтажный дом у озера.

***

А может, совсем не так надо рассказывать мою историю? Может, лучше не с начала, а прямо с середины. Как-нибудь так: «Нежная пена ласкает мою кожу…»

Нежная пена окружает меня и ласкает кожу. Тонкий аромат шампуня разлит в теплом влажном воздухе. Ванная комната просто огромна. Весь наш старый домик поместился бы в ней. Сиреневая ванна совершенно круглая и стоит в центре помещения, вода подведена снизу, никаких труб не видно. Плитка подобрана в таких цветах, что кажется, будто я нахожусь под водой. Потолок серебрится, он полупрозрачный, круглый светильник за стеклом напоминает солнце. Цвет стен сверху вниз сменяется со светло-голубого на голубой, синий и фиолетовый. Стайка серебристых рыбок, выпуклых и чешуйчатых, очень натурально плывет наискосок по стенке передо мной. Если мне наскучит любоваться ими, чуть левее стоят на хвостах розовые морские коньки. Прямо предо мной от пола до потолка в стену вделано зеркало. Оно состоит из отдельных плиток такого же размера, но отражение – идеально ровное, никаких искажений. Пол устилает коврик, похожий на траву, расставленные там и сям пуфики замаскированы под камни. Полочка изображает коралловый ствол, мыльницы – раковины, а вешалка для полотенец – медузу. Полотенец не два и не три, а пять. Я уж и не знаю, какие еще части тела полагается вытирать отдельно. А спрашивать неудобно. Мысль о прочих обитателей этого дома прогоняет мою негу, как холодный душ. Я с тяжелым вздохом поднимаюсь из воды. Мне все неудобно в этом доме, в этом незнакомом, непонятном мире. Как будто я хожу в красивых дорогих туфлях, которые мне ужасно жмут ноги.

Я – хозяйка дома, и мне прислуживает толпа людей, как постоянных, так и приходящих. Это охранник-водитель, повар, официант, экспедитор, горничная, садовник, парикмахер, массажист, маникюрша, мажордом. Я еще не поняла, кто из них постоянно живет в усадьбе, а кто – приходящие. Мне как-то неудобно вдруг взять и провести ревизию, хотя, на мой взгляд, это чудовищная пустая трата денег.

Я бы как-то еще смирилась с этой толпой народу. Ну, уволила бы половину или больше. Но что делать с гостями и родственниками? Я их просто боюсь, всех одинаково: и Наталью, с приторно-ласковой улыбочкой, и Кристину, с ехидцей в каждом слове, и заносчивую Маргариту Владиславовну. Боюсь не так войти, не так сесть, не то сказать, не то съесть.

С мужчинами мне как-то легче: они снисходительны к блондинкам. Ну, нет ума – и не надо, были бы ноги да волосы. Кстати, волосы у меня от хороших импортных шампуней неожиданно распушились, посветлели и даже стали немного виться, а умелая мастерица стрижкой, филировкой и укладкой превратила их в целую копну. Этому «повышению лохматости» способствует и мягкий воздух. Здесь, на берегу озера, высокая влажность. У меня и кожа стала заметно лучше, даже без крема не сохнет. Так что я теперь реально могу порадовать мужской глаз, если он не слишком придирчивый.

Сегодня за обедом будут все трое. Самый старый и суровый – Лев Моисеевич Сломинский, он страшно умный, но циничный, любит прикидываться добряком и простаком. Со мной он говорит только о погоде, да анекдоты рассказывает. Гораздо лучше ко мне относится Виктор Белозеров, держится по-дружески, без снобизма. Мне с ним легко общаться. Хотя он моложе меня на четыре года, но кажется мне и старше и мудрее. К нему так и хочется обратиться за советом, он – начинающий адвокат. Третий – самый обаятельный и привлекательный – Гарри. Ему 28 лет, у него два образования, он партнер своего отца, имеет кучу денег сейчас, и еще больше достанется ему в наследство. Он очень любезен со мной: говорит комплименты, дарит цветы и украшения, предлагает всякие развлечения. Но я боюсь его больше всех, потому, что он должен стать моим мужем. Гарри – мой жених по наследству.

***

Нет, так будет непонятно! Лучше про мою жизнь рассказывать все по порядку.

Итак, мне вот-вот тридцать, а я не замужем. Моя мать до сих пор считает, что я девственница. Я ее не разубеждаю. Она мировая женщина, но, как у каждого из нас, у нее есть свои «заморочки». Мать ненавидит мужчин, всех без исключения. Она внешне очень интересная женщина: видная, красивая. Несмотря на возраст, у нее гибкая, тоненькая фигура, роскошные каштановые волосы почти без седины. Мама высокая, кареглазая. Она внешне похожа на одну артистку – Лидию Смирнову, когда та была молодой и красивой. Мама работала водителем троллейбуса, мужиков у них в депо хватало. Многие с ней пытались наладить отношения, но она всегда держала себя строго. Мать никогда не рассказывала мне о своей личной жизни. Но, по крайней мере, один мужчина у нее был, я же у нее есть. Мать никогда не сочиняла мне сказочки о том, откуда я появилась. Меня не приносил аист, меня не покупали в магазине, не находили в капусте. Мать сказала мне однажды, когда я поинтересовалась своим происхождением: «Вырастешь, узнаешь. Поверь, что ничего интересного в этом нет, и лучше тебе подольше оставаться в неведении». Я думаю, отношения с моим отцом наложили отпечаток на всю ее жизнь.

В неведении я, естественно, пребывала недолго: меня просветила моя уличная подруга Наташка. Мы с ней дружили, когда жили еще в старом доме, она была на год старше меня, но очень бойкая девочка. Кажется, мама была не в восторге от моей подружки и от ее семьи. Шум и перебранка пьяных голосов ее родителей часто доносились из их дома. Наташка тогда прибегала к нам, отсиживалась, чтобы не попасть под горячую руку. Она очень уважала мою маму, часто говорила мне: «Везет тебе, Полинка, тетя Таня – святая женщина, для своего ребенка в лепешку расшибается. Не то что некоторые…» До третьего класса мы учились с Наташкой в одной школе, только она на год старше, а потом они почему-то уехали из Новосибирска в какой-то другой город, и я осталась без подружки. Потом пришлось мне школу поменять, там отношения в классе у меня были ровные, хорошие, но задушевной подруги не нашлось.

Вниманием мужского пола я никогда не была избалована. Я, к сожалению, мало похожа на маму. Конечно, какие-то крохи маминой красоты мне достались, например, ее рост. Но фигура совсем не такая: плечи широкие, грудь средняя, а бедра – узкие. А все остальное, видимо, у меня от отца или каких-то не очень симпатичных родственников. Я не блондинка и не шатенка, а серенькая мышка с бледным лицом и русыми волосами. И глаза у меня блеклые, невыразительные, и рот маленький с тонкими губами. А сейчас в моде большие толстые губы, «как будто опухшие после ночи любви». Не хочу перечислять недостатки своей внешности. Я стараюсь меньше смотреть в зеркало, чтобы не портить себе настроение. Волосы я закалываю в пучок на затылке, косметикой практически не пользуюсь. По большим праздникам могу подкрасить губы. Тушь для ресниц вечно у меня засыхает, тональный крем-пудра начинает издавать отвратительный запах, тени для век рассыпаются. Я выбрасываю испорченную косметику, покупаю новую, и начинается новый круг.

Когда я была молоденькой, то была симпатичнее. Наташка говорит, что я была, как нежный бутон белой розы. Это она сказала, когда мы с ней неожиданно встретились в одной учебной группе в педагогическом техникуме. Оказалось, что ее семья переехала не так уж и далеко – в город Куйбышев нашей же Новосибирской области. Переезд организовала мать, чтобы спасти отца от пьянки. В Куйбышеве жила ее сестра сродная, там отца взяли в автомастерскую. Пить он так бы и не бросил, уже новых дружков-собутыльников нашел, да несчастье помогло: допился до язвы желудка. Как скрутило его, повалялся на больничной койке, так и «завязал». Тут у Наташки началась нормальная семейная жизнь. Наташка стала получать из дома переводы, ездить на каникулы к родителям. Но это уже на втором курсе, а пока она перебивалась, как могла: по выходным торговала на барахолке, среди недели ездила на сортировку почты в ночную смену.

Наташка стала совсем взрослой: после школы год проболталась, «сходила замуж», по ее выражению, развелась. Поступила в техникум, где давали общежитие. Если бы Наташка не подошла ко мне, не заговорила, я бы ее ни за что не узнала. Я запомнила Наташку тощей курносой девочкой с белесыми жиденькими косичками. А передо мной стояла рослая хорошо развитая девушка с копной кудрявых каштановых волос, темными ресницами и бровями и совсем не курносым носом, который из-за длинной челки казался крупнее, чем был. Губы у нее были как раз такие – «припухшие от любви», капризно изогнутые, всегда накрашенные и обведенные по последней моде. Только глаза остались, как и запомнились мне, светло-голубыми, но тоже стали ярче: Наташка красила ресницы и умело подбирала тени. К тому же она сменила фамилию: была Чахлова, а стала Кузнецова. И как я должна была ее узнать? Первое время мы заново привыкали друг к другу, приглядывались, а потом возобновили старую дружбу. Я неплохо знала школьную программу, а у Наташки были проблемы с успеваемостью. Зато ее житейский опыт был гораздо богаче моего.

Отчасти, благодаря Наташке, я и девственницей не осталась. В семнадцать лет я влюбилась до безумия. Предметом моей страсти был Станислав. Он был старше меня на три года. Моя любовь к Станиславу – отдельная глава с кипящими страстями, бурными ссорами, обидами и примирениями.

Мы познакомились со Станиславом, когда я поехала на педпрактику в пионерский лагерь, тогда они еще так назывались. Можно было устроиться в городе в школьный лагерь, но Наташка, как дважды два объяснила мне преимущества такой практики: «Питание четырехразовое бесплатное, природа, речка, да еще и деньги заплатят, хоть по низкому разряду». Все студенты техникума, которым не исполнилось 18 лет, по закону не могли работать воспитателями, так как на несовершеннолетних нельзя возлагать полную уголовную ответственность за детей. Поэтому нас всех распределили по разным лагерям и назначили помощниками воспитателей. Мы с Наташей записались в «Солнечный», с уговором, что она и будет моей «старшей», ведь ей уже было 19. Пионерский лагерь «Солнечный» поставил точку в моем взрослении.

***

Педколлектив заехал на сутки раньше детей, днем занимались хозделами, а вечером устроили междусобойчик. «Сегодня можно погулять, – разрешила строгая начальница Ирина Сергеевна. – А при детях – ни-ни, смотрите у меня!» Никто не возражал, «сухой закон» Горбачева еще был в разгаре. Стол накрыли в кинозале, самом большом помещении. «Маловато мужичков, негде разгуляться будет», – сокрушалась Наташка, озирая наше застолье, на три четверти состоящее из женщин в возрасте от 17 лет до тех, кому за 50. Из мужчин присутствовали: двое невзрачных юнцов из пединститута, двое парней покрепче и постарше в одинаковых военных рубашках и кепках, фотограф-киношник, худой, как будто состоящий из двух профилей, разбитной смазливый экспедитор и молчаливый коренастый сторож неопределенного возраста. Конечно, именно демобилизованные воины, богатыри в расцвете сил, притягивали взгляды всех женщин, как магнит, но сами сохраняли невозмутимость. Их звали Михаил и Станислав. Михаила пригласила поработать – и заодно отдохнуть – начальница. Он был ей какая-то дальняя родня, а Станислав был его друг детства, да еще и служили вместе. Михаил был чернявый, короткие волосы слегка кудрявились, он отращивал черненькие усики. Пожалуй, он был красив, но как-то слащаво, как герой-любовник из немого кино. Станислав был не такой яркой наружности, русоволосый, сероглазый, зато выше Михаила и шире в плечах.

Ирина Сергеевна еще раз официально предложила нам познакомиться, предупредила, чтобы педсостав называл друг друга только по имени отчеству. Мне было странно и приятно назвать себя Полиной Александровной. Все, включая начальника лагеря, даму предпенсионного возраста, хорошо выпили «за знакомство» и «за начало сезона». Я в первый раз попробовала водку. Наташка, вернее, Наталья Михайловна, меня наставляла: «Вдохни, выпей, запей водой, выдохни. И не налегай, сделай паузу, закуси хорошенько». «Ну, и гадость!» – поделилась я своим первым впечатлением. «Точно, – поддержала Наташка. – И как только ее люди пьют?» Привычная шутка вызвала за столом привычный смех. Больше я не пила, мне первой стопки хватило. Я почувствовала легкость в общении с малознакомыми людьми, сразу нашлись темы разговоров, потом молодежь «врубила» музыку, началась дискотека.

– Молодец, – в какой-то момент похвалила меня Наташка, – надо сразу застолбить.

– Что застолбить? – не поняла я.

– Да, ладно, я не против, что ты Стаса подцепила. Мне Миша даже больше нравится.

– Да я и не думала… – начала я оправдываться и осеклась.

Станислав уже тянул меня за руку в круг. Детская дискотека включала когда-то популярный «Танец маленьких утят». Он неожиданно «завел» всех. Уморительно, как «виляли хвостиками» наши упитанные бабуськи: начальница, повариха и завхоз. Главное, что танец был общий, а когда все брались за руки в большом кругу, возникало чувство единства.

Перед третьим кругом Станислав за руку утащил меня из зала. Как только глаза привыкли, непроглядная тьма оказалась чудесной звездной ночью. Станислав мягко притянул меня к себе.

– Хочу звезды! – я не дала себя обнимать и повела Станислава на спортплощадку, где деревья не заслоняли небо.

Я подняла голову – и полетела в небо, ноги едва касались земли, голова закружилась. Вместо городского тусклого неба, где едва видны только с десяток самых ярких звезд, я увидела бесконечно большую вселенную, мерцающую тысячами огней. Завораживающая глубина неба притягивала с такой силой, что я боялась туда упасть. Я узнавала знакомые со школы созвездия: Геркулес, Дракон, Кассиопея, Северная Корона – и показывала их Станиславу. Он, знавший только Большую и Малую Медведицу, был поражен моей эрудицией. Некоторое время мы просто молча стояли под звездами и смотрели. Было очень хорошо стоять рядом с этим могучим юношей. Потом Станислав мягко притянул меня к себе, чтобы поцеловать, но я ускользнула из-под его руки. Я не была уверена, что мое чувство к нему не исчезнет утром, на трезвую голову. Так я и заявила. Кажется, этим я его и сразила наповал. Держась за руки, мы пошли по ночным дорожкам обратно.

Гром дискотеки прекратился, но в кинозале еще оставалось много молодежи. Все сидели кружком, в центре которого Миша играл на гитаре и пел. У него и голос оказался под стать внешности – по-цыгански слащавый. Станислав сразу к нему присоединился, пел он не так красиво, но более мужественно, к тому же хорошо помнил слова, который часто забывал Миша. Вот тогда-то, сидя в кругу восхищенных слушателей, я по-настоящему влюбилась в Станислава. Я впервые услышала песни Визбора, Дольского, Никитина и других бардов, услышала их имена. Раньше я была уверена, что любые песни, берущие за душу, написал Высоцкий, некоторые – Окуджава. В песни я тоже влюбилась, привезла из лагеря тетрадку примерно с сотней песен.

Назавтра Станислав переписал меня в свой отряд, а Миша перешел к Наташе. К обеду привезли детей, и лесная тишина взорвалась от их криков. Как же хлопотно и непросто было их организовывать, кормить, усыплять, водить на речку, развлекать, утешать! Наш со Станиславом отряд был на хорошем счету. Но мы целыми днями крутились так, что к вечеру я буквально с ног валилась. И все же я была счастлива: я влюбилась, и мой любимый был рядом. В суматохе первых дней, стоило мне поймать его ласковый взгляд, я готова была свернуть горы. Дети у нас не скучали и не слонялись где попало, у них был строгий режим, но масса интересных занятий.

Я прекрасно помнила, как скучно мне было когда-то самой, когда я первый и последний раз ездила пионеркой в лагерь. Я тогда за смену перечитала всю местную библиотеку. Ни с девочками, ни с мальчиками я не подружилась, они все были из одной школы, а я – из другой. Никаких интересных дел, игр, которые сблизили бы нас в коллектив, не было. Нашим отрядом руководила воспитатель, сорокалетняя дородная дама по имени Роза Салаховна, по прозвищу «Салат из Розы». Вожатый у нас тоже был, молодой парень Саша, но ему некогда было особенно заниматься детьми: он привез молодую жену. Бедняжке пришлось работать уборщицей, зато она провела все лето вместе с мужем. Роза Салаховна никаких дел придумать не могла, кроме уборки территории и хорового пения. Песню она знала всего одну, которую я больше нигде и никогда не слышала. «Где ты был мой черный баран? – На мельнице, на мельнице, молодой пан. – Что ты там делал, мой черный баран? – Муку молол, муку молол, молодой пан»… И в таком духе еще пара куплетов, а в конце баранье блеянье: «Ме-ке-ке, ме-ке-ке-ке, молодой пан». Этот «шедевр» мы, десятилетние ребятишки, повторяли ежедневно как строевую песню. Меня от нее уже тошнило.

Помню, что на речку нас водили не каждый день, да ещё и купалка была очень тесная и мелкая. Все говорили, что скоро будет однодневный поход, а в походе разрешат купаться хоть весь день. Но когда нас повели в поход, день был на редкость неудачный: холодный и дождливый, костер не разгорелся, загорать и купаться не пришлось. Самым светлым воспоминанием был родительский день: приехала мама, привезла конфеты и апельсины и увела меня на берег, где я наплавалась вволю. Больше я ни за что не соглашалась ездить в лагерь, летом отдыхала на даче весь мамин отпуск и каждый выходной.

Работая в лагере, я изо всех сил старалась не походить на Розу Салаховну и не позволять детям маяться от скуки. Теперь от меня зависело, чем заниматься детям, они слушались меня, называли «Полина Александровна». Вот распорядок одного дня, я его вывешивала для родителей. «Подьем, зарядка, умывание, уборка, завтрак, выбор пьесы и распределение ролей для вечера, изготовление костюмов для театра, подвижные игры, обед, сон-час, подъем, уборка постелей, выход на речку, купание, полдник, репетиция пьесы, участие в театральном конкурсе, ужин, умывание и стирка, настольные игры, чтение вслух перед сном, отбой». Мероприятия менялись каждый день: спартакиада, День именинника, День Нептуна, родительский День, который лучше назвать Днем обжорства, – да всех не перечислить.

Особенно запомнился День памяти, 22 июня. Говорят, эту традицию наша начальница сама придумала. Утром перед рассветом четыре старших отряда поднялись в предрассветные сумерки и пошли к речке. Дети все были сонные, еле плелись, даже болтать не могли. Все несли заранее сплетенные венки из цветов и сосновых веток, по одному на отряд. На берегу едва светало, было сыро и довольно прохладно, над водой стоял легкий туман. Когда все встали на берегу, Ирина Сергеевна негромко проникновенно сказала, что 22 июня 1941 года в 4 часа утра фашисты перешли границу Советского Союза, погибли первые солдаты-пограничники, началась Великая Отечественная война. И тут возникло высокое напряжение, тишина абсолютная, дети (и вожатые) смотрели на противоположный берег, как пограничники на рубеже. До него – всего метров тридцать, там такой же невысокий берег, полузатопленные кусты ивняка. Но сейчас они казались нам враждебными, как будто вот-вот оттуда ринутся на нашу сторону фашисты. Но тишина не нарушилась выстрелами. Как-то все враз запели птицы – и взошло солнце. С первым лучом венки памяти бросили в воду. Они поплыли, качаясь на волнах мирной реки. А мы под пенье птиц пошли назад в лагерь. Всеми овладело радостное возбуждение, дети заговорили, загомонили. Многие вспоминали, кто в семье воевал, чаще это деды, но есть и бабушки, у кого-то – прадеды. Казалось, что уснуть будет невозможно. Но в лагере все попадали в постели и проспали еще два часа. Дальше сдвигать завтрак начальница не разрешила.

***

Не сразу я узнала, что в «Солнечном» работа с детьми составляет только надводную часть айсберга, а его подводная часть – еще целая отдельная жизнь. Междусобойчиков больше не было, но «обслуга»: две бригады поваров с экспедитором, – каждый вечер квасили, а потом до отбоя крутили кассетник с песенками типа «Наш притончик гонит самогончик». Им это было проще – они жили в отдельном домике на отшибе за хоздвором. А воспитатели размещались в комнатках при отрядах: по двое в комнате, строго по половому признаку. Станислав жил с Михаилом на его отряде, а я с Наташкой – на нашем.

Но оказалось, что и педагоги нашли себе укромное местечко: медицинский пункт с изолятором. Дверь изолятора удачно выходила в заросли у забора. Если бы начальница пришла и постучала в дверь, компания скрылась бы через задний ход. Врачиха Галина Ивановна и медсестра Зоя обе были матери-одиночки, но совершенно разные по характерам. Врачиха, которую вскоре все стали звать Галькой, о сынишке, как сдала его в младший отряд, совершенно не беспокоилась, главным делом своей жизни считала мужиков. А медсестра Зоя была скромная, как монашка. Откуда у нее взялась дочь, уму непостижимо. Зоя по три раза в день приходила дочку проведывать, спросить, как спала, что ела, не обидел ли кто. Она сама причесывала ее длинные густые волосы и заплетала косы.

Наташка первая пронюхала про эти вечеринки и зазвала меня с собой. После 12 ночи, строго конспиративно, мы прокрались вдоль забора и вошли с заднего крыльца. Я принесла взятое из дома печенье к чаю, Наташка – несколько кусков хлеба от ужина. На столе стояла сковородка с жареной картошкой, чайник и бутылка водки. Общество состояло из фотографа, обоих студентов, физкультурницы и самих медичек. Они оживленно беседовали, травили анекдоты, выпивали и закусывали. Нас приняли хорошо, только Галина Ивановна нам была как будто не рада, подосадовала, что Миша с гитарой не пришел, но не выгнала. Я ни есть, ни водку пить не хотела, взяла стакан с чаем и присела на кушетку с крайчику. А врачиха, как выпила водки, язык развязался, съязвила: «А ты вообще как собака на сене сидишь. Ни себе, ни людям». Я ничего не поняла по наивности. Но стало мне неприятно, и я быстро ушла.

Станислав ждал меня на отрядной веранде, спрашивал, что там и как. Я отвечала, что ничего интересного, мы еще с ним поцеловались немного, потом я пошла спать. Наташка вернулась, когда я уже спала. С утра при детях некогда было поговорить. Только на тихом часе, когда мы пошли позагорать на стадион, я спросила Наташку, что Галина имела против меня.

– А ты не догадалась?

– Нет.

– Галька имела в виду, что ты и сама не спишь со своим Станиславом, и он из-за тебя с другими не спит.

– Как это с другими?! Почему он должен спать с другими?!

– Господи! Святая простота! Ты совсем ничего не замечаешь? В лагере все спят со всеми. Поголовно. Сюда и едут в основном за этим.

– И ты – тоже?

– А что – я? Я – только с Мишей.

– Уже?! Но это же… Такая связь, без брака называется…

– Как называется? Разврат, что ли? Ну, ты даешь! Вот тетя Таня тебе мозги запудрила! А если у нас любовь? А про брак я тебя такое могу рассказать!

Наташа стала рассказывать, а я только ахала.

Она не только вышла замуж, но и развестись успела. Муж был старше ее на пять лет, инженер. Наташка влюбилась без памяти. (А, может, хотела удачно пристроиться). Командированный инженер захаживал в гости, ел Наташкины пирожки, водил ее в кино. «Красивый: высокий, черненький». Расписались они до ее 18 лет с разрешения родителей, которые боялись, что дочка «в подоле принесет».

«Так все было хорошо, такая любовь. Он меня в Новосибирск привез к родителям. Они и не пикнули. Комнату нам выделили и даже сыграли свадьбу. Родня собралась, смотрят, удивляются. Я была некрашеная, незавитая. Тетя Лена его говорит: «Тот же назём, да издалёка везён». «Ага, тетя Лена, так и есть», – говорю. И так сходу её «тётей» назвала, ей очень понравилось, она сразу стала ко мне лучше всех относиться.

Мне у них в квартире все очень понравилось: мебель, цветной телевизор, шторы. Я с тряпкой была готова весь день шнырять, блеск наводить. Обожала красиво на стол накрывать, когда гости приходили. Свекровь меня поучала, как что ставить, а я и рада была. Это же так приятно: скатерть стелить. вазочки, тарелочки из серванта доставать, все одинаковые: тоненькие с волнистым крайчиком. Посуду мыла с удовольствием, восхищалась, как много у них ее. Я думала про себя, что счастливую судьбу, как в лотерее выиграла. А потом забеременела, и сразу в консультацию побежала, как рьяная будущая мать. А там такой диагноз сказали, что у меня глаз выпал! Саша мой оказался сифилитик недолеченный. Да ты не шарахайся, я сейчас уже не заразная, это лечится, если вовремя. Только беременность нежелательна. Аборт «по показаниям», уколы. Я сразу на развод заявление подала. Он же меня девочкой взял, гад!

Родители его от позора стали тише воды, ниже травы, «Наташенькой» называли. А тетя Лена еще и в общежитие приходила ко мне, ругала его, но очень хотела нас помирить, все уговаривала меня простить его, как вылечится. Но у меня перегорело что-то. Видеть его не могла. Да что там его, я думала, что в жизни ни с кем больше не лягу! После такой подлянки! А сейчас – ничего, отошла, даже снова замуж хочется. Только, чтобы справку принес, что здоров. Хоть как будет уговаривать, обижаться, второй раз я в такое не вляпаюсь».

– А здесь все только что проверенные, с санитарными книжками, не то, что СПИДа – гонореи не подцепишь. Никто ничего не боится.

– Нет, я не верю, что всё так, как ты говоришь. Не может быть, чтобы все этим занимались. Ладно, допустим, врачиха, посудомойки обе, сменная вожатая Валентина, ты с Михаилом. А медсестра?

– Да, Зоя – исключение, приехала ради ребенка. И Нина-повариха себя соблюдает, ну, так к ней ведь муж каждый выходной приезжает.

– Вот видишь! А начальник лагеря, Ирина Сергеевна? Ей за пятьдесят.

– Ну, и что? Она уже сторожу намеки делала, чтобы заходил в гости, а то ей не спится по ночам.

– Не может быть!

– Да. Это он сам нам с Зоей рассказывал, наверное, чтобы она им заинтересовалась.

– Боже мой! Куда я попала!

– Ты не об этом думай, ты своего Станислава не проворонь. Он же не железный, из армии недавно, а вокруг такие кобылки копытами бьют. Мужики здесь ценятся на вес золота. Видела синяк у Динки из второго отряда? Она с Машкой из-за Федьки подралась. А он взял – и за Лидой приударил, обеих с носом оставил. А Лида с Федькой не спит. Кремень, а не девушка! Наверное, придется ему сначала жениться.

После этих слов я действительно стала замечать многое из того, что раньше для меня не существовало. Теперь я поняла, почему Галина Ивановна стала Галькой. Она за две недели перебрала всех мужиков, кроме наших двоих, на которых тоже усиленно заглядывалась.

Наташка дала толчок, и мои мысли потекли в нужном направлении. «И сколько я еще удержу любимого парня одними поцелуями да прогулками под звездами? Когда кругом творится такое?» Я чувствовала, что мамино строгое воспитание таяло, как сахар в стакане горячего чая. Ведь, если по большой любви, взаимной любви – это же не разврат? Как только я для себя этот вопрос решила, так Миша уехал на выходной, и Станислав привел меня в их комнату. А дальше мы все ночи так и спали парами: Наташа – с Мишей, а я – со Станиславом. Через неделю я уже жалела только об одном: и зачем полсмены потеряла. Жар тех первых ночей, слова и клятвы, наивная вера в счастливую совместную жизнь и любовь до гроба, как угли от погасшего костра, грели меня в последующие годы.

Наш роман браком так и не стал. И в лагерь я больше не ездила, ни в «Солнечный», ни в какой другой. Станислав меня не пускал, боялся. Не знаю, может, в других местах все иначе было. А с той лагерной смены образовались-таки две супружеские пары: студентка Лида вышла за Федю-фотографа, и Зоя-медсестра – за сторожа. Он, оказывается, не мог иметь детей, взял жену с ребенком, очень довольны были оба. С лагерной смены у нас с Наташкой вошло в привычку называть друг друга по имени-отчеству. Даже не в школе, не при детях, я чаще зову её Натальей Михайловной, а она меня – Полиной Александровной.

***

Наши отношения со Стасом тянулись долгих восемь лет, а я «все ждала и верила». Самое удивительное, что Станислав никогда не отказывался жениться. Он после первой нашей ночи клятвенно пообещал жениться на мне. Но как-то так, у него «руки не доходили» до этого. Сначала ему надо было поступать в институт, на подготовительные курсы. Да еще устроиться на хорошую работу, чтобы денег на жизнь хватало. Образование тогда, к счастью, было еще бесплатное. Потом – учеба с редкими встречами, потому что он не говорил родителям про нашу интимную близость. У Станислава было своя комната, но при родителях я там ни разу не ночевала. После кино зайдем, чинно посидим, чаю выпьем, он меня проводит до дома, иногда с моей мамой тоже чаю попьем – и всё. Я тоже скрывала от мамы, что мы встречаемся со Станиславом. Врать я ей не хотела, но мама мудро ни о чем не спрашивала. Наташка, как палочка-выручалочка, всегда подтверждала, что я была у нее.

Когда она еще жила в общежитии, я действительно иногда оставалась ночевать у нее, когда мы ходили на дискотеку. Но не так часто. А перед окончанием техникума на Наташку свалилось счастье в виде родительской любви и щедрости. «Завязавший» с пьянкой отец неплохо зарабатывал в автосервисе. Вздохнувшая после кошмара мать огляделась по сторонам и вспомнила про выросшую дочь. Она стала присылать ей деньги, предложила организовать квартиру в Куйбышеве. Но Наташка жить вместе с родителями не хотела, и Новосибирск покидать – тоже. Мать подсуетилась, взяла к себе старую тетю, продала её полдомика в Куйбышеве и купила Наташке комнату в семейном общежитии.

Это был внезапный поворот судьбы. Наталья Михайловна уже высчитывала, как ей прожить на съемной квартире на зарплату учительницы, сколько она сможет заработать по выходным на барахолке. Она делась со мной своими сомнениями: не лучше ли ей совсем не ходить работать в школу, а торговать полную неделю. Я, как могла, её отговаривала, что это бесперспективно, только здоровье потеряешь, а деньги гребут только хозяева, да еще владельцы барахолки. И вдруг Наталья Михайловна стала обладательницей собственной жилплощади. Тесная малосемейка показалась ей необыкновенной роскошью, она закатила целый банкет по поводу новоселья.

Но вдвоем со Станиславом мы были у нее только на новоселье, там никогда не встречались. Я долго верила ему, что мы поженимся. А Станислав обещаниями кормил меня три года – и вдруг неосмотрительно женился на другой женщине. Жена его оказалась еще той стервой, он сбегал от нее ко мне. Пять лет мы жили втроем, в конце концов, она его достала. Стас развелся с женой. Не успел он оглядеться после развода, как его прибрала к рукам шустрая Варвара, наша соседка с третьего этажа.

Когда мама проводила выходные на даче, Станислав обычно приходил ко мне. Варвара это отлично знала, и всегда-то у нее что-нибудь случалось в квартире в момент ухода Станислава. То ей до зарезу надо полочку прибить, то у электроплиты розетка сломалась, то предохранитель в телевизоре перегорел, то лампочка не вкручивается. Варвара как бы случайно оказывалась на нашей лестничной площадке: «Ой, это Стас? Здравствуйте! Уже уходите? А я думаю, кого бы попросить помочь? Прямо беда – дом без мужика. Ой, а вы не зайдете на минутку? А я вам – стопочку. Ну, не хотите стопочку, я деньгами могу».

Варька два раза побывала замужем, завела в каждом браке по ребенку. Но мужики ей попадались непутевые: пьющие или ленивые. Моего Станислава она давно нахваливала, мол, такой жених – словно выигрыш в лотерею, вроде в подруги ко мне набивалась. И отшить ее повода не было. Я все время вместе со Станиславом заходила к соседке, а потом его провожала, а он заметил это и пошутил, уж не ревную ли. Варька меня была лет на пять старше, жизнью хорошо побитая, некрасивая, но хитрая, как лиса. Тогда я в очередной раз не пошла – всего-то один раз – а Варька, видно, с ним натурой и расплатилась. Стас сам не понял, как оказался с Варварой у алтаря, то бишь, у стола регистрации браков ЗАГС-а. Руки у Варьки были крепкие, мужа она держала на коротком поводке и зорко берегла свое добро. Так разом оборвалась наша связь, а вскоре Варька предусмотрительно обменяла свою квартиру. Я сильно не горевала по Станиславу, так как безумно устала от его бесконечной лжи и обещаний.

Наталья Михайловна нашла мне слова утешения:

– Ну, что ж, зато столько лет мужик походил, все не одна была. Ты, Полина Александровна, даже не знаешь, как тяжело одной быть. Мы, бабы, от одиночества с ума сходим, на стенку лезем.

– Только не ты. Сколько ты за это время уже сменила?

– Честно говоря, даже считать боюсь. И все от этого, от страха одиночества. Если бы Мишка мне не изменил тогда в лагере, я бы, может, до сих пор с ним одним была.

– Простила бы его тогда, ведь ты говорила, что любишь его.

– Любила. И, может, и простила бы, за кого другого. Но ты же знаешь, он же – с Галькой!.. Я просто побрезговала.

***

Год назад я познакомилась с Глебом. Глеб – полная противоположность Станиславу. Глеб старше меня на десять лет, но мне кажется, что на целый век. Он степенный, положительный, до отвращения. Глеб рассчитывает каждый свой шаг на год вперед. С женой Глеб развелся, детей у них не было. После развода он перебрался в малосемейку на окраине города. Так он стал соседом Наталья Михайловны. У Наташки был роман с одним женатиком, щедрым на подарки, расставаться с которым она не собиралась. Но она решила, что «нечего зря добру пропадать», когда подруга одинокая ходит, ведь холостые мужики на дороге не валяются. Она Глеба приветила, по-соседски опекала, подкармливала, а на день рождения позвала в гости и познакомила нас.

Наталья Михайловна все очень верно рассчитала. Глеб уже достаточно пожил один, чтобы решить обзавестись новой семьей. И тут взгляд его цепких глаз упал на меня. Я, конечно, невеста не богатая, и приданого у меня нет. Но кто пойдет еще за такого зануду? Глеб звезд с неба не хватает и денег – тоже. Глеб уже решил, что маму мы переселим в его клетушку, а сами займем мамину квартиру. Ну, уж, нет! С мамой я никогда не расстанусь! Если мы вдруг поженимся с Глебом, то разменяем наши квартиры на одну – двухкомнатную. Мама будет жить с нами и поможет, когда у меня появится ребенок. А может не стоит выходить замуж, а только завести ребенка?

Моя Наталья Михайловна мне все уши прожужжала, выходи, мол, за Глеба, не раздумывая. Что мне ловить? Мужик свой будет. И непьющий! Я под разными предлогами оттягиваю объяснение с мамой и не даю Глебу окончательного ответа. То я предлагаю ему подождать до нового года, до моих летних каникул. После того, как мы с Глебом переспали, он перестал меня торопить, решил, что я никуда от него не денусь. Кому я еще нужна?

Я понимаю, что никому я больше не нужна. Может, в семнадцать лет я и была как белый бутон, но я увяла, так и не успев расцвести. Но и жить с Глебом я не хочу. Он меня совершенно не волнует, когда мы с ним в постели. Я лежу, как бревно, и только делаю вид, что мне интересно. Со Станиславом было все иначе. Я загоралась, как спичка, только от одного его прикосновения. Его ладонь начинала жечь мое тело, едва он прикасался к моей одежде. Сладкая волна прокатывалась по мне. Я в нетерпении срывала с себя одежду, чтобы прикоснуться к нему всем своим телом. Даже последние наши встречи со Стасом, когда я становилась равнодушной сразу после секса с ним, все равно были наполнены страстью и желанием. Возможно, я никогда в жизни не испытаю больше наслаждения от мужчины.

С такими мыслями я возвращалась вечером домой, после очередной встречи с Глебом. Занятия в школе закончились. Через две недели я пойду в отпуск. Красота! Отдохну от школьного шума и гама, от нашего завуча. Есть же такие железные женщины, как наша Валентина Ивановна! Высохшая, словно мумия, в железной броне строгого серого костюма, она ревностно соблюдает дисциплину и порядок в нашей школе. Не дай Бог, кто-то уйдет пораньше с работы. Мало ли куда бывает надо отлучиться? Договоришься, с девчонками, чтобы присмотрели за твоими детьми в продленке. Вроде и Валентины в школе нет. Не тут-то было! Нюх у нее, как у собаки. Ничего не укроется от ее зоркого ока! Стоишь потом, как провинившаяся школьница, перед ее строгими очами и выслушиваешь в свой адрес нелестные замечания. Это только декларируется, что пошла у нас «гуманизация образования» – человеческое отношение к ученикам и учителям. А на самом деле в школе процветает тот самый волюнтаризм, за который, говорят, сняли Хрущева. Администрация нас как жучила, так и жучит.

Лето всего пару дней, как вступило в свои права, но погода стоит изумительная: ночью теплый дождичек освежает землю, а днем – сухо и тепло. Настроение у меня было тем вечером – самое радужное. Я медленно шла, наслаждаясь покоем тихого и теплого вечера. Небо было ясное и чистое. Яркие звезды светили для меня. Я не спешила домой, там меня никто не ждал. Мама собиралась сегодня поехать к соседке на дачу. Хорошо, что мне не придется отводить глаза от ее вопросительного взгляда.

Подходя к дому, я увидела свет в наших окнах. Испуганная, уверенная на сто процентов в нашествии воров и жуликов, я влетела в квартиру и увидела свою маму. Мама сидела в уголке дивана и плакала.

– Мамочка, милая, что случилось? – я гладила мамины холодные руки.

– Ничего особенного. А ты задержалась сегодня.

– Гуляла, вечер чудесный. Ты из-за этого плачешь, что я поздно пришла?

– Нет, что ты! Ты у меня совсем взрослая, у тебя своя жизнь, я не в праве тебя спрашивать. – Мама помолчала, а потом вдруг спросила меня. – Было ли у тебя, моя девочка, что ты отчаянно хотела кому-то зла?

– Может быть, и хотела, сгоряча, не подумав.

– А я хотела. Я не просто хотела, я молилась каждый день, чтобы это зло произошло.

– Мамочка! Ты же мухи не обидела в своей жизни!

– Мухи не обидела, но плохие мысли были. Я где-то читала, что мысль материальна. Так оно и есть, потому что несчастье упало на этого человека. Ты скажешь мне сейчас, что это – простое совпадение. Нет. Я желала ему зла, и случилось все так, как я желала. – Мама вытерла слезы и пошла на кухню. – Ладно, забудем. Будешь ужинать? Я драников пожарила, твоих любимых.

Мама кое-как успокоилась. Мы с ней поужинали. Я рассказывала, как мы сегодня днем ездили с детьми на экскурсию. Мама смеялась над новыми анекдотами, все было, как всегда. Но перед сном мама вдруг попросила сходить меня завтра в клинику на обследование.

– В клинику? Но я же не болею. И там услуги платные, очень дорого.

– Наследственность у тебя плохая. Моя мама умерла от рака, сестра ушла молодой. А деньги у меня есть, я откладывала тебе на свадьбу. Деньги – не главное, было бы здоровье.

– Мамочка, но я здорова! И для чего такая спешка? У меня отпуск начинается через две недели. Если не пройдет твоя блажь, я спокойно схожу хоть в десять клиник. Представь, завтра мне придется отпрашиваться у нашей Валентины Ивановны! Чего я ни выслушаю от нее в свой адрес!

– Поругает, но отпустит, переживешь. Сходи на обследование, я уже записала тебя и заплатила, что тебе стоит, а я буду жить спокойно. Не пропадать же деньгам.

– Хорошо, как хочешь.

Я, конечно, пошла на это дурацкое обследование: сдала анализы, сделала УЗИ, прошлась по врачам. Провела полдня в клинике, прикидывая, во что вылился маме ее каприз. А потом я забыла об обследовании, тем более что ничего плохого в моем организме врачи не обнаружили. И вспомнила только летом.

***

У меня начался отпуск! Я отбыла на дачу и предавалась ничегонеделанию и лени. Дача – четыре сотки земли с небольшим летним домиком – принадлежит бабе Маше. Она нам тоже никакая не бабушка, просто наша соседка по этажу. Дружить с мамой они начали с первых дней нашего вселения в новую квартиру. До нас, в нашей квартире жила семья алкашей. Когда мы с мамой первый раз пришли в наше новое жилище, то ужаснулись. Рваные грязные обои свисали со стен, немытые полы, чернота в ванной и полчища тараканов. Трудностей в жизни моя мама никогда не боялась. Она взяла в руки тряпку и несколько дней выгребала грязь. После ремонта квартира преобразилась в уютное гнездышко. У нас с мамой никогда не было дорогих вещей. Но маленькие полочки, вазочки, вышитые салфетки и цветы сделали наше убогое жилище привлекательным и уютным.

О цветах в своей квартире мама мечтала с детства. Сколько сил ей пришлось приложить, чтобы в нашей темной комнате развести цветы. Она упорно подбирала экземпляры, которые соглашались жить в полумраке. Мама, как с маленькими детьми, вечно возилась со своими цветами: то их надо опрыскать, то водички налить в поддон, то земли подсыпать. На этой почве они сошлись с бабой Машей. Сначала баба Маша была безумно рада появлению столь чистоплотной и тихой соседки. А потом, когда мама щедро делилась с ней советами, рецептами и цветами, они с бабой Машей очень сблизились.

Соседка, видя мамину любовь к цветам и порядку, предложила нам совсем недорого купить у нее дачу. Мама оказалась, лишних денег у нас никогда не водилось. Сначала мама решила съездить пару раз помочь бабе Маше на даче, затем не заметила сама, как втянулась. Шефство над некогда заброшенным дачным участком продолжается и по настоящий день. Баба Маша повеселела и больше не помышляет о продаже. Урожая с дачного участка хватает с избытком нам и соседке. Так мы «заимели» свой клочок земли для труда и отдыха. Мама с бабой Машей рьяно с ранней весны до поздней осени копаются на участке. Меня же до земли не допускают, не доверяют. На даче я большей частью отдыхаю, лежу в гамаке, читаю книги или купаюсь в реке. Домик у нас малюсенький, всего одна комната, в ней три лежанки, этажерка и старенький шаткий столик. Есть еще застекленная веранда, она же – кухня-столовая. Мне иногда разрешают пропалывать лук, так как, они уверены, что я его отличу от сорняков. И еще я могу поливать огород. Но сейчас я без работы: дожди идут регулярно.

В этот решающий в моей судьбе день я с утра ничего не подозревала. После обеда я лежала в гамаке, подаренном родителями моих выпускников-четвертоклашек, и почитывала любимого Честертона из серии детективов о патере Брауне. Я не стыжусь признаваться, что люблю читать детективы, а еще про путешествия и приключения, словом, развлекательную литературу. Но не всю подряд, а избранных авторов. Детективы: Агата Кристи, Конан Дойль, Эдгар По. Путешествия – не про Кинг-Конга, конечно, а про реальных людей: Седова, Амундсена, Тура Хейердала, супругов Папазовых. Автор книги, которую я держала в руках – серьезный и уважаемый английский писатель и критик – в свое время написал в предисловии к «Шерлоку Холмсу Конан Дойля»:

«Читатели не виноваты в том, что философские трактаты и труды по психологии их не удовлетворяют – в них нет ни острого сюжета, ни загадки. Людям нужны детективы, комедии и мелодрамы. И тот, кто возьмет на себя труд честно, по-настоящему, творчески подойти к этим жанрам, увидит перед собой бескрайние просторы еще не открытых возможностей искусства».

И я совершенно согласна с Честертоном. Я – именно тот читатель, которому нужны детективы, а мама любит мелодрамы. Как всегда, хорошая книга уносила меня в другой мир, давая отдых и покой. Гилберт Кит Честертон подействовал на меня умиротворяюще, отвлек от повседневных забот.

Первые дни отпуска я много думала о школе, о расставании с моими ребятишками, которое каждый раз дается тяжело. Даже с неуспевающими, с непослушными детьми прощаться жалко. В них вложено столько труда, что отрываешь их от себя буквально с кровью. За четыре года дети стали куском моей жизни, я помню каждого – двадцать четыре человека – в лицо и по почерку, их родителей и бабушек-дедушек, их маленькие и большие огорчения и радости, успехи и промашки. Как-то примет их среднее звено? Найдут ли они общий язык с Еленой Васильевной?

Должно быть, найдут, ведь не зря ей доверили классное руководство в «Б». Эта негласная градация существует во многих школах. Самый лучшие дети набираются в класс «А», самые неуспевающие – в последний по алфавиту «Д» или «Е». Мой самый первый класс достался мне по наследству от ушедшей в декрет учительницы. Это был второй «Б», и я старалась не уронить планку. Видимо справилась, после выпуска мне доверили первый «Г» класс. Вполне средние дети, если им уделять достаточно внимания, могут достигать хороших результатов. Не имея мужа и своих детей, я, конечно, могла больше времени уделять работе: проводила много внеклассных мероприятий, участвовала с детьми в конкурсах, выставках, написала авторскую программу, защитилась на категорию. Аккуратно вела журналы, все отчеты (а их в школе – море) сдавала вовремя, что для завуча значит гораздо больше, чем успеваемость детей и мнение родителей. Я рассчитывала продвинуться еще на букву, но одна учительница внезапно уволилась, а самая маститая, Тамара Николаевна, пошла на пенсию – и я оказалась в классе «Б».

К слову, тогда же я смогла устроить к нам в школу Наталью Михайловну, составила ей протекцию, как смогла. Все же наша школа ближе к Центру, большая, заслуженная, на хорошем счету в районо. Здесь стремятся продвигать учителей по категориям, лишь бы сами не ленились проходить аттестацию, а это – какие-никакие деньги. Наталья Михайловна – совсем не дура, она в школе вела себя скромно, а личную жизнь устраивала за пределами видимости наших сплетниц. С классом «Е» она справлялась вполне успешно, находила подходы к далеко не благополучным детям. Видимо, тяжелый опыт собственного детства теперь помогал ей в работе. Наталья Михайловна трезво оценивала способности своих учеников и не выдавливала из них невозможные отличные знания, зато приучала к дисциплине, порядку, аккуратности, записывала их во все возможные спортивные секции и рукодельные кружки. Родители удивлялись, что существует столько бесплатных или недорогих полезных занятий для детей. Потом энтузиазм ослабевал, начинались пропуски, но тут Наталья Михайловна брала и детей и родителей «в ежовые рукавицы», взыскивала с них не менее строго, чем за пропуски уроков. Так она их и воспитала: средние ученики, зато – сплошные спортсмены, отличные дежурные, дружные ребята. Конечно, Наталью Михайловну в следующий раз обязательно «повысят», но я рада, что ей опять дают «Е» класс. За ее учеников рада.

Я же за эти четыре года доказала, что вполне заслуженно получила свой нынешний класс «Б». Не мечтаю об «А» – туда попадают не просто умные дети, но еще и из самых обеспеченных семей, эдакие «сливки общества». Родители «А-шек» становятся спонсорами, администрация с ними заискивает, и это портит атмосферу класса. Нет, «Б» класс намного лучше. А уж мой класс был самый лучший: творческий, дружный, веселый класс. Другого такого не будет. Никто не заменит моих талантливых ребят: воспитанную тихую поэтессу Лену и шумную кокетливую певунью Юлю, хозяйственную рукодельницу Галю и генератор идей Маргариту. А какие мальчики: Максим – моя правая рука, командир, прирожденный лидер, Саша – самый быстрый и ловкий, Женя – думает медленно, но верно, Валера – победитель всех интеллектуальных игр, Павлик – шалун, но добрая душа.

У меня было полкласса отличников. Но мне дорог и мой самый отстающий, Витя. Отец ушел от них во втором классе. Витя очень переживал, мать много работала, бабушка не справлялась. Он стал плохо учиться, пропускал занятия, грубил, огрызался, часто дрался. Его заподозрили в краже денег из раздевалки, а я защитила его: «Витя грубит, дерется, но только с теми, кто его дразнят. А сам он гордый и честный». Как он тогда на меня посмотрел своими чистыми голубыми глазами – век не забуду! А как он стал после этого стараться на уроках!

Конечно, я сдерживала слёзы на выпускном, конечно, я сказала детям в напутственном слове, что они могут всегда ко мне приходить. Но привязывать их нельзя, иначе не освоятся в среднем звене, а потом – в старшем. Надо отпустить их легко, как птиц из клетки весной. Ничего, я переживу эту неизбежную потерю, дождусь нового набора и впрягусь в новый четырехлетний цикл. И все снова пойдет по заведенному порядку: алфавит, четыре действия арифметики, «встаньте парами – идем в столовую». Ни в моей, ни в маминой жизни, ни в жизни страны после мартовских выборов Президента на второй срок никаких резких перемен не предвидится.

Дочитав примерно до середины, я отложила книгу и, взяв большую чашку, пошла собирать первую клубнику. Предчувствуя близкий дождь, резко активизировались комары. Эти кровососы чихать хотели на новомодное средство для отпугивания комаров из яркого тюбика, приобретенное на местном рынке. Я обмазалась белым кремом от комаров с головы до ног, его запах даже заглушал аромат спелых сочных ягод, которых оказалось неожиданно много. Утешало одно, что никто меня не видит, а перед десертом специально сполоснусь. Душ у нас примитивный: хилая загородка с жестяным умывальником сверху, сбоку – лесенка. По лесенке поднимаешься, воду ведром наливаешь, на солнце она нагревается, кран открываешь и моешься. Я предвкушала, с каким удовольствием после душа прямо в полотенце сяду за стол на веранде пред тарелкой клубники. Когда перед нашим участком остановилась большая черная машина, я подумала, что кто-то сбился с дороги. Я досадовала, что мне в таком виде придется объясняться с незнакомыми людьми. Дверца хлопнула, и в проеме калитки показалась мама. Я испугалась и уронила чашку с клубникой. Я бестолково засуетилась, собирая ягоды с земли, а мама с напряженным бледным лицом подходила ко мне.

***

– Этого не может быть! Такого не бывает в жизни!

Я ходила кругами по комнате, останавливалась, и снова пускалась в бесконечный путь. Волосы мои растрепались, шпильки выпали из прически, но я не обращала внимания на мелочи. Рушилась моя привычная и размеренная жизнь.

– Может, я сплю? Или перегрелась на солнце? Мама, я же не сошла с ума, нет? Какой сейчас год – 2004? Правильно?

– Дочка, успокойся, отдохни, а завтра мы с тобой снова поговорим.

Мама со стаканом валерьянки с потерянным лицом ходила за мной.

– Мама! Но ты никогда не говорила о моем отце! Нам было хорошо вдвоем. Почему я должна ехать к нему?

– Полюшка, я же о твоем благе думаю.

– А ты точно знаешь, что для меня благо, а что нет?

– Доченька, ложись спать, утро вечера мудренее. Завтра с утречка, на свежую голову, документы посмотришь, которые адвокат для тебя оставил. Никто тебя не заставляет, упаси Боже, как ты решишь, так и будет, я тебе слова поперек не скажу.

Я выпила убойную дозу валерьянки, устроилась спать в своем закутке, но сон не шел. Я старалась лежать, не шевелясь, чтобы не тревожить маму. Но мне казалось, что мама тоже не спит.

Мама с бабой Машей обожают смотреть сериалы по телевизору, особенно мексиканские или бразильские. Мне невольно приходилось включаться в процесс просмотра очередной душещипательной истории с потерянными детьми, со сказочным наследством, с огромной любовью смуглых мачо. В каждом сериале непременно присутствует своя золушка. Главная героиня сначала является телезрителям бедной и нищей дурнушкой. Затем на нее сваливалось огромное наследство. Несчастной дурнушке приходилось преодолевать множество препятствий на пути к своему счастью, бороться со злодеями. Но, в конце концов, все получали по заслугам. Последняя серия, как правило, заканчивалась пышной свадьбой. Неужели я тоже попала в такую сказку?

…Я шла по дорожке к дому. Дом моей мечты, белый, двухэтажный с колоннами и эркером стоял на берегу озера, отражаясь в бирюзовой воде. Я старалась подойти к дому поближе, но очередная дорожка уводила меня в сторону. Я упиралась в высокий бетонный забор, поворачивалась и снова шла к дому. Чем дольше я шла, тем дальше от меня становился дом. Вдруг чья-то белая фигура выплывает из кустов. Я смутно вижу лицо женщины. Она толкает меня в воду. Вода холодная и тяжелая. Вода тянет меня на дно. Мне страшно, я кричу и …просыпаюсь.

Сбитые простыни, упавшая подушка, я без сил лежу на своем диване. Влажные волосы прилипли к лицу. Яркий солнечный день заглядывает в окно. Девять часов?! Я впервые в жизни проспала на работу! Я вскакиваю и через мгновение понимаю, что я в отпуске и никуда не надо спешить. Я вспоминаю свой сон, и вчерашний вечер. Мне приснилось? Или это правда? Мамы нет дома. На столе записка «Ушла на рынок. Скоро буду». Там же, на вышитой скатерти лежит тоненькая папка. Я беру ее в руки и открываю.

Сухие казенные фразы: «Гражданин Аристархов Александр Георгиевич…на основании заключения генетической экспертизы… признает дочерью гражданку Сазонову Полину Александровну, дочь Сазоновой Татьяны Владимировны… ». Я раз на десять прочитываю текст верхнего листка из папки. «Подонок! Тридцать лет я была ему не нужна! Экспертизу потребовал! Он – что, считал мою мать шлюхой? Ну, нет! Пусть катится туда, где был все эти годы!» Я, в сердцах, швырнула папку на стол. Папка раскрылась, и листочки с напечатанным текстом веером упали на пол. Я наклоняюсь и поднимаю бумаги. Первый лист – завещание. Если документ об установлении отцовства поверг меня в шок, то завещание – в полный ступор. Я опустилась на пол рядом с ножкой стола, где меня и обнаружила моя мама.

– Полиночка! Что с тобой! Ты проснулась? Вставай, пойдем завтракать,– мать тормошила меня и несла всякую околесицу.

– Мама! Это – правда или мне снится страшный сон? Ущипни меня, чтобы я вернулась в нашу прежнюю жизнь.

– Полина, прости его, если сможешь. Он – твой отец. Он наказан, и получил больше, чем заслуживал.

– Что получил?

– У него семья погибла. В газете печатали, он специально привез газету для тебя. Хочешь почитать?

Статья была напечатана на самой первой странице «Комсомольской правды» и называлась «Катастрофа в Альпах». Большие черные буквы легли на всю ширину страницы.

«Вчера, 17 января, в Альпах обнаружены обломки самолета, принадлежавшего известному олигарху Аристахову Александру Георгиевичу. Самолет потерпел крушение два дня назад. На борту самолета находились старший сын и дочь олигарха, его невестка и внук. Самолет упал в горах в условиях плохой видимости. Поиски пропавших людей продолжались два дня. Спасатели обнаружили обломки в узком труднодоступном ущелье. Выживших нет».

Я всматривалась в большую черно-белую фотографию: обломки железа на снегу и серых камнях. На переднем плане стоит круглолицый мужчина в комбинезоне, он первым обнаружил место аварии. Жизнерадостное лицо спасателя – контраст с грудой железа, под которой, вероятно, еще лежат тела погибших людей. Я перевожу взгляд на другую фотографию, снимок сделан на берегу моря. Молодые люди улыбаются в объектив, рядом с красивой женщиной стоит ребенок, мальчик лет пяти. У меня щемит сердце. Фотограф поймал в кадр мгновения короткого счастья, отпущенного судьбой этим людям.

– Сколько им было лет? – спрашиваю я маму.

– Его сын – старше тебя на десять лет. Был старше, – добавляет мама. – А дочери, Марианне, было двадцать пять. У твоего отца были еще двое детей. Один сын от первого брака, родной брат тем, упавшим в самолете. Он погиб три года назад в автомобильной катастрофе. А последний его ребенок от второй жены умер в младенчестве, он родился с каким-то пороком. На обороте в газете большая статья об их семье. Дочь через месяц собиралась выйти замуж. Это я виновата! Я всю жизнь молилась, чтобы он остался один. Господи, прости меня! Нет мне прощения! До конца своих дней я буду замаливать свой грех. Потому я согласилась, поговорить с тобой. Раньше я думала, что никогда не смогу его простить.

– Понятно, почему он вспомнил обо мне!

– Дочка, прости его. Он специально приехал в Россию, увидеть тебя и подписать документы.

– Ну, конечно, таким, как он, нет достойного места в нашей стране.

– Поля, он лечится в онкологической клинике, в Израиле. Твой отец умирает, будь к нему милосердна, в тебе течет его кровь. Он дал тебе жизнь.

– Мама, а ты прочитала его завещание и мой брачный контракт? Это же полный бред!

– Я не такая умная, как ты.

– Хорошо, я тебе поясню. Меня принуждают выйти замуж за незнакомого мне до сей поры Сломинского Игоря Львовича. Интересно, не за него ли собирались выдать замуж Марианну? Не удивлюсь, если так. В предлагаемом брачном контракте оговаривается каждая мелочь. Не написано одно: хочет ли Игорь взять меня в жены? Возможно, с ним обсуждали этот вопрос, и мой жених согласен. Ради денег можно жениться на гиппопотаме. А хочу ли я? Папочку мои желания не интересуют. А дальше, я должна родить в браке со Сломинским «одного или более детей». И тогда мои дети получат имущество Аристархова! А получат они… Мама, неужели он и в самом деле так богат! Уму непостижимо, где и как же ты с ним познакомилась?

***

«Дочь меня спросила, как я познакомилась с Александром. У меня потемнело в глазах от тьмы, что навалилась на меня. Господи, сделай так, чтобы Полина никогда не узнала правды! Я не могу лгать ей! А рассказать Поле то, что произошло тогда – свыше моих сил. Бедная моя девочка!

Александр Аристархов умирает. Месяц назад мы снова встретились с ним. Я не сомневалась, что он найдет нас с Полинкой, куда бы мы ни прятались от него. Все эти годы меня утешала и согревала мысль, что мы ему не нужны, и он никогда не станет искать нас.

У него было четверо детей, рожденных от законных жен! И всех смерть забрала себе. Она услышала мои молитвы. Я понесу кару, но об одном прошу Бога: пощадить Полину, она ни в чем не виновата. Правильно ли я поступила, согласившись сказать ей, кто ее отец? Я согласилась не из-за его денег.

В мае Александр специально приехал, чтобы поговорить со мной. Он сидел напротив меня в роскошном люксе нашей лучшей гостиницы, как всегда одетый элегантно и дорого. Он него пахло изысканным парфюмом, холеные руки в дорогих кольцах лежали на столе. Весь облик его дышал благополучием и богатством. Но я читала на его постаревшем лице следы обреченности. На столике перед ним лежала большая фотография Полины.

– Можешь торжествовать, я раздавлен и уничтожен. Мне осталось немного, врачи и так подарили мне два года жизни. Я пережил всех своих детей и внука. Надеюсь, в твоих глазах я увижу хоть каплю жалости и снисхождения к себе.

– Я не могу радоваться, когда погибли безвинные люди.

– Безвинные. Ты хотела, чтобы в том самолете разбился я? Для меня это было бы благом, я и так стою на пороге вечности. Умер бы в один миг, не мучаясь, не страдая. И мои дети были бы живы. Хочешь, я встану перед тобой на колени?

– Чего тебе надо от меня?

– Ты прекрасно знаешь, зачем я приехал. Мне нужна Полина. Я бы мог забрать ее у тебя силой, и с законом договорился бы, и тебя мог убрать со своего пути.

– Я не сомневаюсь.

– Мне страшно, что на мне оборвется линия жизни моих предков. Я хочу, чтобы мой род продолжался. Полина получит все, что у меня есть, вернее, получат ее дети. Но и вы с Полиной не останетесь в нищете. Многие станут завидовать такому достатку. Неужели ты способна из-за своих обид лишить счастья Полину?

– Ты хочешь, чтобы Полина жила с тобой?

– Нет, я проведу остаток своих дней в Израиле. Я подготовлю бумаги, чтобы она вступила в наследство. Чтобы заткнуть глотку всем прихлебателям, мне понадобится генетическая экспертиза. Пойми, я не сомневаюсь, что она моя дочь, тем более, что она похожа на меня, но так будет лучше для нее. Через месяц она приедет ко мне. После этого она станет полновластной хозяйкой моего дома, и всего, что у меня есть. Вряд ли я снова смогу вернуться в Россию. Так что, мы увидимся с ней всего один раз. Надеюсь, что ты стерпишь нашу встречу ради счастья Полины.

– Я не хочу, чтобы она узнала правду о Лиле.

– Воля твоя. Я постараюсь, чтобы нигде в документах это не всплыло.

Я согласилась, но до сих пор не уверена, хорошо ли это для Полины».

***

Вот я и дошла по порядку до своего приезда в дом у озера. Как же все было?

Приехала я очень поздно, пока меня везли на роскошной машине из аэропорта в объезд Москвы, совершенно стемнело. Я пребывала в состоянии тихой истерики: нервы напряжены до предела, а внешне – совершенно заторможена. Ощущение нереальности происходящего не покидало меня, я даже украдкой щипала свою ладонь, чтобы убедиться, что не сплю. Не помню свое первое впечатление от самого дома: как меня вели, какими входами и коридорами – полный провал. Я себя осознала только в кабинете, когда увидела эти пронзительные светло-голубые глаза на сухом старческом лице с серой кожей, обвисшей складками. «А он, и правда, – не жилец», – была моя первая мысль. Очень старый и усталый человек сидел в кожаном кресле совершенно неподвижно, кисти рук безвольно свешивались с подлокотников. Он был совершенно лысый. Но немощным он не был, его глаза, казалось, горели огнем. Он был одет не по-домашнему: светло-серый летний костюм с белой рубашкой, на ногах – серые туфли. Никаких пижам и тапочек. Я поздоровалась, он кивнул.

Я думала Аристархов (язык не поворачивается назвать его отцом) обнимет меня и, может, даже «прольет скупую мужскую слезу», раз уж решился на старости лет признать меня дочерью. Куда там! Посмотрел оценивающе, как будто ему заказанную пиццу принесли, удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям. Первые слова: «Документы все привезла?» Я растерялась, молча кивнула.

– Садись.

Села на стул. Молчу. «Кажется, он мне вовсе не рад. Так я, собственно, не напрашивалась».

– Татьяна тебе рассказала, что я потерял всех наследников?

– Да. Мои соболезнования.

– Это все – слова. Главное, Полина, что ты одна осталась – Аристархова, моя кровь. Не хочу кому попало оставлять деньги, я за них всю жизнь положил. И не только свою. Ты все поняла из завещания?

– Нет. Зачем я должна выходить замуж за какого-то Игоря Сломинского?

– Но ты же не замужем?

– Да.

– А пора бы уже. И Гарри – завидный жених, ты не пожалеешь. Марианна его любила.

– А я при чем?

– Этот брак должен скрепить мои партнерские отношения со Сломинским. Все завязано с тесный узел. Деньги вложены в огромное дело практически до копейки. Прибыль обещает быть вдвое-втрое. Но только через год-два.

– Почему так долго?

– Я скупил землю вдоль одной воображаемой линии. Там будет проложено шоссе федерального значения, осушено болото. Тогда дома вырастут, как грибы, на месте опустевших деревень встанут коттеджные поселки.

– Да, коттеджи – это, наверное, очень прибыльно. Но свадьба зачем?

– Я взял кредит в банке у Сломинского, а шоссе не включили в бюджет этого года. Но на будущий год, уже все схвачено, лобби прикуплено, шоссе будет строиться. Проценты по кредиту разорили бы меня, оставили без штанов. Вернуть его и вовсе невозможно: сейчас за эту землю ничего не выручить. Оставалось еще кое-что по мелочи: Сережин ресторан, его же бензоколонка, да этот дом. Но все равно Лева был бы в убытке. Но я предложил Сломинскому перевести мое дело на нашего общего наследника. Он хорошо умеет считать деньги и понял, что ему невыгодно обирать меня сейчас.

– А свою дочь вы тоже не спрашивали?

– Наши дети давно нравились друг другу, мы – люди одного круга, не с голодранцами же им родниться. Марианна была очень разумной.

– То есть – расчетливой?

– Слова – шелуха. Но я думаю, что она достаточно любила Гарри, чтобы родить наследника. Все было решено, и вдруг – авария.

В его скрипучем голосе прозвучала боль. Я невольно почувствовала жалость к этому одинокому старику. Он сразу это понял

– Не жалей меня, я не нуждаюсь. Лучше пойми, что в твоих интересах продолжить мое дело. Я уже несколько раз в жизни начинал с нуля, но сейчас у меня просто не осталось времени. Старому еврею все равно, больше всего он не любит менять свои планы. Не Марианна – так Полина, лишь бы наследница Аристархова. А Гарри – не был так уж сильно влюблен, он слишком быстро смирился с ее потерей.

– Короче, он – бабник?

– Какая тебе, по большому счету, разница? Ты только роди ребенка, все соглашение строится на этом. А дальше можешь с Гарри вообще не спать, найдешь любовника, при таких-то деньгах. Появится прибыль, кредит окупится, Сломинским мы больше не будем должны, деньги потекут рекой – покупай, что хочешь. Или – кого хочешь.

– Это – в будущем. А сейчас на что я должна жить? На деньги Гарри? Ресторан и бензоколонка нигде в завещании не упоминаются.

– О, вот это – по-деловому, хвалю. Сразу ухватила суть. Ресторан получит Наталья, а бензоколонку я продал для лечения. Кажется, она хотела наоборот, но мне срочно надо было получить наличные, а покупатель был один. Это не из твоего наследства, заработано позже, у меня была доверенность от Сережи. Но ты не пойдешь на содержание к жениху, и сразу заниматься бизнесом тебе не придется. По брачному контракту ты получишь долю в банке Сломинского, а Гарри – долю в моей земле. С этого ты и будешь получать ренту в ближайший год, причем прямо с момента помолвки. Я все предусмотрел: никто не посмеет тебя устранить: в продаже земли твоя подпись обязательна.

– А меня захотят устранить?

– Не хочу тебя запугивать, но про эту дорогу уже все знают. За этот кусок хищники готовы драться, как крокодилы в Африке. Будем надеяться, что никто не решится. Во-первых, у меня все оговорено в условиях завещания. Любой вид смерти: болезнь, несчастный случай, даже самоубийство – и все отходит в Земельный комитет и причисляется к сельхозугодьям. Пусть конкуренты попробуют снова провернуть такую операцию, как я. Сдохнут, но не смогут. Здесь сработали не только деньги, но и связи. Целая цепь маленьких шагов: с тем поохотился, с другим попарился, с третьим рыбку ловил, с четвертым водку пил. И еще всякие юбилеи, подарки. И еще принцип «ты – мне, я – тебе». Сейчас это даже я не смог бы повторить.

Аристархов умолк, довольная улыбка промелькнула на тонких губах. Но я не дала ему углубиться в приятные воспоминания. Меня беспокоила собственная безопасность.

– А во-вторых?

– Что? А, во-вторых, ты же не одна остаешься: Сломинские заинтересованы в тебе. Они увязли в этом деле по самые уши. Лева будет охранять тебя, как зеницу ока.

– И Гарри готов меня полюбить?

– У него к тебе будет не просто любовь, а любовь с интересом, для брака это важнее. А ты немного похожа на Марианну. Наверное, устала с дороги? Отдыхай. Завтра у нас парадный обед, все соберутся, чтобы познакомиться с дочерью Аристархова. Я утром тебе расскажу обо всех понемногу.

Я поняла, что он устал от разговора, и дала себя увести солидному, как генерал, мажордому, который при последних словах Аристархова появился откуда-то совершенно бесшумно. Я тогда совсем не ориентировалась в доме, меня куда-то привели, сказали, что это мои апартаменты. Появилась девушка, одетая, как в старых фильмах, с темно-коричневое платье с белым воротничком. Темные волосы гладкой прически разделены на прямой пробор и забраны в «шишку» на макушке. «Неужели горничная?» – изумилась я.

– Меня зовут Римма, – она, улыбалась и буквально поедала меня темно-карими навыкате глазами.

У нее на лице все было большое: глаза, нос, рот, зубы. Улыбка у нее была лошадиная, и сама она была не слишком юная. Пожалуй, постарше меня. Фигура тоже была неудачная: верхняя часть тела – удлиненная, а нижняя – приземистая, и ноги коротковаты. Когда я познакомилась поближе со второй женой Аристархова, я поняла, почему она взяла в дом такую непрезентабельную горничную.

– Полина. Очень приятно.

– Давайте я вам помогу, Полина Александровна.

Она показала мне мои хоромы: гостиная, гардеробная, спальня и ванная.

«Это все – мое!» Я была ошеломлена. Разинув рот, я озиралась по сторонам, переходя из комнаты в комнату, запоминая, где открывается бар, какой кнопкой вызывается прислуга, как действует пульт, что куда крутить и на что нажимать в ванной. Цвет и рисунок обоев, портьеры и светильники, настоящие картины, мебель и растения, – все вызывало у меня восхищение.

Какие-то междометия против моей воли слетели с губ.

Римма мгновенно испортила мне настроение.

– Красиво, да? Здесь раньше жила Марианна Александровна.

«Да, в таких хоромах надо родиться, чтобы привыкнуть, – с невольным тяжелым вздохом подумала я. – А я, конечно, здесь неуместна».

– Хотите чаю, кофе?

– Нет, спасибо, только сполоснуться душем и спать.

Римма сноровисто разобрала постель на квадратном ложе, примерно трех-спальной величины. На подушке оказалась шелковая голубая пижама с коротенькими шортиками, безумно кокетливая и сексуальная. Чей это вкус, Гарри или Аристархова? Надо привыкать, но пока я даже перед Риммой не хочу предстать в таком белье. На мои слабые возражения, что я справлюсь сама, она испуганно спросила:

– Вы что, хотите меня уволить?

– Нет, даже не думала!

– А, давайте, я приготовлю ванну с морской солью или с травами?

Но я проявила твердость и выставила Римму.

Я думала, что упаду и усну, но в полутьме (свет выключился сам, когда я села на край постели, и стали видны слабые ночнички в виде голубых звезд, разбросанные по стенам) мысли мои вернулись к разговору с отцом. «Что это? Почему я мысленно назвала его отцом? Я уже привыкла к нему? Он меня уже подкупил всей этой роскошью. Какая же я бесхребетная! Мне точно нужна надежная опора. Какой он, этот Гарри? Сможет ли он меня защитить от тех, кто захочет меня «устранить»? Подумать только! Я совершенно одна в этих всех комнатах».

Мне было жутковато. Самая большая картина висела на стене в ногах постели. Я ее особо не разглядела, но помнится, это был портрет молодой женщины в карнавальном платье с маской в руках. В полумраке лица не видно было, но белая маска, казалось, смотрела на меня черными прорезями глаз. Я встала (свет зажегся), посмотрела на картину: ничего страшного, красивая молодая девушка в розовом бальном платье с декольте на фоне венецианской улицы-канала. Белая маска у нее в руке – не злая, но и не смеющаяся, а просто нейтральная. Картина сделана в силе эпохи Возрождения, так любимой моей мамой, но она явно современная. На всякий случай я проверила замки в дверных ручках всех дверей: налево – в ванную, там тупик, направо – в гардеробную, из которой выход в гостиную. Целая отдельная квартира – фантастика! Переложила подушку и легла спиной к портрету венецианки (свет погас), свернулась на большой постели в маленький клубочек, укуталась в одеяло, еще чуть-чуть побоялась и незаметно заснула.

***

Мне снилось, что лежу в гамаке на нашей крошечной даче, а впереди еще весь отпуск. Проснувшись, я сначала испугалась: где это я? Уж не потеряла ли память? Потом все разом вспомнила и снова закрыла глаза. И так, лежа с закрытыми глазами, погрузилась в легкую дрему, оттягивая неприятный момент включения в новые заботы. Я не боялась проспать. Мой внутренний будильник меня никогда не подводил. Я могла не спешить, вспомнить этот прекрасный летний день во всех подробностях.

Этот день стал перевальной точкой, до которой мне казалось, что никаких особых потрясений в моей жизни произойти не может. Как же хорошо и спокойно мне было тогда!

Итак, прекрасным летним днем, в меру теплым, но не жарким, сидя в гамаке в полутени, падающей от кроны старого тополя, я с наслаждением перелистывала страницу за страницей, изредка машинально покачиваясь в своем зыбком кресле. Я «проглотила» уже четыре рассказа Честертона и приближалась к середине книги. Отпуск обещал покой, сон, тихие радости в кругу нашей маленькой семьи, нешумный и малобюджетный отдых на нашей даче. И вдруг, как взрыв – появление Аристархова, и моя тихая жизнь разлетается в клочья.

Нет, как только маму угораздило сблизиться с Аристарховым? Из-за этого меня теперь занесло к этим богачам. Эх, схватить бы сумку, да унести ноги! Но сбегать по-тихому я не собираюсь, не так воспитана. Раз уж я дала себя уговорить, назад дороги нет. Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. Пора вставать и готовиться к званому обеду.

Мне самой позволили только помыться, да и то – без волос, а дальше я попала в руки стилиста, и завертелось: стрижка, укладка, маникюр, что-то снимают, что-то надевают… Изумленно оглядываю себя в зеркале. У меня нет слов! Стилист вовсю постаралась над моим новым обликом. Я себя не узнаю, но себе нравлюсь. Это платье простое, но очень элегантное. Интересно, сколько оно может стоит? Зарабатывала ли я за год столько денег? Чем больше я на себя смотрю, тем больше волнуюсь, понравлюсь ли я Гарри?

Нет, я решительно не хочу в такой момент быть в новом платье. Едва стилист уходит, я переодеваюсь в свой любимый бежевый костюм. Костюмчик мой довольно универсальный: хоть на работу, хоть в театр. Он у меня счастливый: я выиграла в нем конкурс «Учитель года». Я никогда не надеваю новые вещи в ответственный день, только проверенные, обкатанные, в которых чувствуешь себя уверенно. Мажордому, Константину Ивановичу, мой наряд показался слишком скромным, он как-то слегка скривился, но проглотил свои замечания, оставил при себе. С важным видом он принялся мне рассказывать, как вести себя за столом.

Откуда Аристархов взял эти правила? Из пособий по хорошему тону или сам придумал? Битый час мне их втолковывает Константин Иванович, а я все еще что-то путаю. Меня мало волнует, чем брать фаршированное авокадо, и на какую часть вилки накладывать зеленый горошек, поданный к молочному поросенку.

Мысли мои заняты гостями. Кроме отца и меня будет его вторая жена с сыном и дочерью. «Не забыть: Наталья Валерьевна, Виктор Алексеевич и Кристина. Белозеровы. Детей своей жены Аристархов не усыновлял». Я спросила, почему, а он сказал: «Они и так с меня все, что хотели, поимели: кормил, одевал, в море купал, за учебу заплатил. Виктора помощником адвоката пристроил в престижную фирму. А если Кристина сдуру бросит учебу, то это – ее проблемы». По каким-то своим делам Белозеровы уезжали в Москву, ночевали там и приедут к обеду.

Конечно, главное внимание следует уделить семье Сломинских. «Не перепутать: Лев Моисеевич, Маргарита Владиславовна и Игорь Львович». Еще будет адвокат Аристархова – Леонид Иннокентьевич, но ему я не обязана понравиться, можно не напрягаться.

Константин Иванович сердится: он просил меня повторить последние слова, а я отвлеклась. Я покаянно опускаю голову, но думаю, что ни за что не выучу правила использования трех тарелочек, пяти вилочек и четырех бокалов. В нашей школьной столовой каждый, кто брал вилку в левую руку, а нож в правую, мог считать себя аристократом.

Что-то такое про три вида ножиков рассказывала Елизавета Николаевна Музыкина, учительница французского языка по кличке «Лизетта-Мюзетта». Вот кто на всю катушку использовал родительские денежки класса «А»! Как только к ней попадал новый пятый класс, она начинала готовить родителей и детей к поездке за границу. Мысль об этом вбивалась в головы так старательно, что к восьмому классу ни малейшего сомнения ни у кого не оставалось. Родители копили деньги, каждый месяц на какой-то счет откладывали – и в мартовские каникулы практически весь класс ехал не в какой-то там Санкт-Петербург или в Москву, а в Париж. Учительница, естественно, каталась бесплатно. Это обычная практика турфирм: приводишь группу в десять человек, организатор – бесплатно, приводишь двадцать человек – двое бесплатно.

Лизетта-Мюзетта в первый раз пригласила завуча, тем самым, застолбив себе классное руководство в «А» на веки вечные. Это было после второго года моей работы в школе. Помню, учительская гудела, как растревоженный улей. В глаза были расспросы, охи, ахи, восхищение. А за глаза – самая махровая зависть и злоба. Меня это двуличие тогда так резануло, что я, в некотором роде, заступилась за нее: «А вам – слабо?» Надулись, как мыши на крупу. Даже Наташка, когда я ей рассказывала, позавидовала, а на «слабо» обиделась, хорошо, что она – отходчивая. В окраинной школе, куда она смогла пристроиться после техникума, учились дети, живущие в частном секторе, многие из бедных семей. Там классом не ездили даже в ближайший Томск. А Лизетте-Мюзетте от этих обсуждений, похоже, было и не холодно, и не жарко. Отвела тот класс, получила новый, и прошлой весной она уже с ним в Париж съездила, только напарницу взяла из родительского комитета, чтобы меньше самой тратить сил на агитацию родителей и сбор денег.

Вот она бы, наверное, смогла бы на званом обеде соответствовать международным нормам, а мне впору совсем ничего не есть. Но как назло, я позавтракала очень рано, и теперь, в три часа дня, чувствую жуткий голод. Ладно, в конце концов, буду наблюдать за соседями по столу, чтобы не ошибиться. Я, как моя нерадивая ученица Ксюша Шалимова, старательно таращу глаза и киваю головой, но уже совершенно не слушаю. «Интересно, как Константин Иванович стал мажордомом? Кем он был раньше? Выглядит он очень солидно, скорее крупный, чем толстый, лет ему примерно сорок пять или пятьдесят. Он гладко выбрит, модно пострижен, благоухает чем-то маняще-приятным. Поверх белой рубашки на нем надет жилет с рисунком ромбиками – последний писк моды у телеведущих всех наших развлекательных программ. Речь у него гладкая, интонации – начальственно-покровительственные, как у нашего директора школы. Может, он был раньше директором, да соблазнился на большой оклад?»

Слышится шум подъезжающих машин, пытка правилами хорошего тона кончается. Константин Иванович меня отпускает, еще раз напоминая, что я должна зайти к отцу в кабинет.

***

Дальнейшее было похоже на мой первый урок: страшно до озноба, аж зубы стучат. Но едва перешагнула порог, моментально собралась, улыбнулась тридцати парам глаз и сказала: «Здравствуйте, дети! Садитесь. Начнем урок».

Когда Аристархов под ручку ввел меня в большую гостиную первого этажа, там стоял большой роскошно накрытый стол, а вдоль стен располагались все гости. Я быстро оглядела их, пытаясь определить, кто из них Гарри. Почему Аристархов не показал мне фотографии? Заставил затвердить имена, которые я всегда легко запоминала. На третий день занятий у меня все дети уже были в голове с именами и фамилиями.

Мужчин было четверо, а дам трое. Все одеты с иголочки. Напротив двери толстый, почти лысый, горбоносый и некрасивый старик (Лев Моисеевич Сломинский) беседовал с хорошенькой толстенькой брюнеткой, очевидно, второй женой Аристархова Натальей Валерьевной Белозеровой. «Она его моложе лет на двадцать!» Средних лет мужчина, весь какой-то серенький, в строгом сером костюме, но с красным галстуком, развлекал пожилую даму (Маргариту Владиславовну Сломинскую), сидящую в кресле. Она была не намного моложе мужа, но совершенно славянского типа, вполне привлекательная и очень ухоженная. Справа юная девица с прической «африканские косички» (конечно, это – Кристина, удлиненная и омоложенная копия своей матери) с веселым смехом показывала глянцевый журнал двум кавалерам: высокому пышноволосому брюнету и шатену пониже ростом в элегантных золотых очках.

«Ну, и кто же Гарри? По закону подлости должен быть тот, невзрачный, возле Сломинской, потому что брюнет мне понравился больше». «Здравствуйте, а вот и мы!» – Аристархов сделал несколько шагов и начал представлять меня гостям. Общество разбилось на две половины: первая преувеличенно радостно заулыбалась и с готовностью устремилась мне навстречу. Блондин с красным галстуком подал руку даме, помогая ей встать из кресла, и подвел ее к мужу, который резко развернувшись всем тучным телом, подскочил первым и уже завладел моей рукой. Наталья Валерьевна, напротив, отступила на шаг. «Итак, передо мной Сломинские, все трое», – подумала я, но ошиблась.

– Леонид Иннокентьевич, – представился невзрачный блондин, – адвокат Александра Георгиевича.

Я заволновалась еще больше, оставшиеся кандидаты мне были симпатичны оба. Адвокат сразу отошел, давая место следующему – брюнету. «Наверное, Гарри – тот, который застеснялся, поэтому не спешит знакомиться: снял очки и протирает их платочком». Брюнет вблизи оказался еще красивей: бархатные карие глаза, густые ресницы, сочные улыбчивые губы, прямой ровный нос. Над высоким лбом – волна густых каштановых волос.

– А это мой Гарри, – услышала я голос Льва Моисеевича и в первый момент не поверила. «Этот роскошный красавец – мой жених? Он реально согласен стать моим мужем? Конечно, это ради детей. Но какие же от него будут красивые дети…»

Это Наташка говорила: «Мужик для женщины – не главное. Главное – чтобы дети были красивые». Она бы в моей ситуации веселилась бы во всю. А я почувствовала, что начала краснеть. Сломинские смотрели на меня: Маргарита Владиславовна – с умилением, Лев Моисеевич – с любопытством, Гарри – просто пожирал глазами. Я оглянулась на Аристархова за поддержкой. Он не смотрел на меня. Откровенно забавляясь, он смотрел на свою жену Наталью: ее тоненькие выщипанные бровки подскочили вверх на самый лоб, круглые глаза чуть из орбит не вылезли. Ее дочь Кристина тоже стояла столбом, но, как только я на нее посмотрела, она сразу встрепенулась.

– Сюрпрайз! – воскликнула Кристина и расхохоталась, запрокидывая голову, демонстрируя довольно длинную шею и ослепительно белые ровные зубы.

Ее грива из тоненьких косичек затряслась на плечах. Она подошла танцующей походкой пожать мне руку, волна чудесного аромата ее духов, опередила ее на шаг. Кристина улыбалась мне снисходительно, свысока. Она окинула меня неодобрительным взглядом с головы до ног, и мое смятение от присутствия Гарри сразу улеглось. Я твердо встретила ее взгляд. «Да кто ты такая? Соплячка на родительской шее. Чтобы меня презирать, тебе надо сначала вырасти, выучиться, поработать десяток лет – тогда и поговорим».

Следом за дочерью оправилась от замешательства Наталья Валерьевна, она приняла вид самый любезный и подошла пожать мне руку с какими-то вежливыми словами. Последним ко мне подошел Виктор Алексеевич, пожал руку и сказал, что ему приятно со мной познакомиться. Глаза за стеклами очков у моего сводного брата оказались удивительного темно-зеленого цвета, лицо простое, а улыбка обаятельная.

Нет, каков Аристархов! Он явно скрыл мой приезд от Белозеровых и теперь наблюдал за их реакцией. Но меня-то мог бы предупредить.

Дальше все потекло, как по маслу: я села, куда посадили, ела, поглядывая на других, когда спрашивали, отвечала. А посадили меня справа от Аристархова, слева от Гарри, чтобы он за мной ухаживал. Стол был овальный, за Аристарховым сидел адвокат, его соседкой оказалась Наталья, затем Сломинский старший и Кристина, дальше – Виктор и Сломинская. Все, круг замкнулся.

Все мужчины, как по команде Константина Ивановича, старательно по всем правилам ухаживали за соседками по столу. Гарри усиленно предлагал мне закуски и напитки, я же почти не ела. Салат, который все нахваливали, оказался с чесноком, а я его терпеть не могу. Поклевала зелень из нарезки, да взяла ломтик осетрового балычка, предварительно высмотрев, каким ножом его резала Маргарита Владиславовна. Очень хотелось сыра, но его подали целым куском на деревянной доске. Он был такой роскошный: с большими дырками и того особого неяркого желтовато-серого цвета, какой бывает у настоящих твердых сычужных сыров. От тепла он разогрелся, и на нем выступила слеза – признак качества. Я просто слюнки глотала, глядя на него. Как правильно есть сыр, я не запомнила, а остальные не обращали на него внимания. А вот пить я не боялась, рюмки и бокалы мне выбирать не надо было, их Гарри наливал. Вот только зря я с вина на коньяк перешла, перепутала. Горячее все не подавали, а тостов было много, и вскоре я утратила контроль.

Дальше помню плохо. Все стали милыми и приятными людьми, эдакая большая патриархальная семья. Как же мне повезло, что я сюда попала! Все мне улыбались, задавали какие-то вопросы о моей жизни в Сибири. Помню, Кристина очень удивилась, что в Новосибирске есть многоэтажные дома с водопроводом и канализацией, на что ее брат Виктор заметил: «Географию, милочка, надо было учить». Лев Моисеевич рассказывал уморительные анекдоты, героями которых неизменно были Сара и Абрам. У него даже нашелся анекдот об анекдотах.

– Сара, я думаю, что это несправедливо, что все анекдоты про нас рассказывают.

– А что мы можем сделать, Абрам?

– А давай придумаем смешной анекдот, который все начнут рассказывать, только не про нас с тобой.

– Давай, ты начни, а я продолжу.

– «Идут по пустыне два негра…»

– «…Одного зовут Сара, другого – Абрам».

Я смеялась от души, без стеснения проглотила пару бутербродов-канапе (с икрой и с паштетом) и дождалась горячего. Мясо я порезала «по-американски» – весь кусок сразу – и съела его довольно аккуратно, а зеленый горошек проигнорировала. Гарри говорил мне комплименты. Ему все во мне понравилось: и внешность, и голос, и ум. К тому времени мне стало жарко, и я сняла жакет. Так он тут же и блузку мою похвалил. Мне, конечно, он тоже очень понравился. Кажется, я так и сказала. Просто так, ради знакомства он подарил мне очень красивые часы. Сказал, что мои немодные. Надо же, а я и не знала. Потом я захотела танцевать, и Гарри меня пригласил, и от прикосновения его рук, плеч, у меня закружилась голова, но ноги плохо слушались, я все время обо что-то спотыкалась. Еще помню, лежу я на кресле, а все по кругу так и вертится…

***

Татьяна стояла в окна и смотрела в темноту. Мысли ее неслись к дочери через три тысячи километров расстояния, разделявшего их сейчас.

«Полина, как ты там? Приживешься ли? Сердце мое изболелось. Зачем он снова встал на моем пути?»

Как всегда в трудную минуту, Татьяна вспоминала свою мать.

«Мамочка, ты всегда помогала мне в жизни. Я прошу тебя, дай мне совет, как поступить. Я верю, что ты есть. Ты умерла, но ты ведешь меня по жизни. Что мне делать? Подскажи, как лучше будет для Полины. Я где-то слышала поговорку: «Желай осторожно – мечты сбываются». Теперь я верю, что они действительно сбываются. Сколько раз я мечтала о счастье и благополучии для Полины. А в чем ее счастье? Кто сможет ответить на вопрос?

…Мама умерла, когда мне было восемь лет. Больше всего я боялась, что забуду, какая она была. Я вытаскивала из глубин своей памяти обрывки воспоминаний, в которых была мама. Мое воображение рисовало недостающие детали. Сложился четкий образ мамы, ее привычки, жесты, внешний вид. У нее были роскошные каштановые волосы и карие глаза, такие, как у меня. Я часто рассматривала себя в зеркало, считая, что похожа на мать, и что именно такой была моя мама. Я считала своим долгом все, что помнила, передать своей сестре.

Лиля была младше меня на три года. Я обожала свою сестру с самого ее рождения. Именно я придумала ей имя. Родители хотели назвать ее Лидией или Еленой. Но я уперлась. Пока они раздумывали и выбирали, я стала звать ее Лилечкой. Всем соседям я уверенно говорила, что малышку зовут Лиля. Родители не заметили сами, как привыкли к данному мной имени.

Мама заболела, когда я пошла в первый класс. Я помню, что в школу первый раз они провожали меня вместе с папой. День был по-летнему теплый. Мне было жарко в теплом платье с длинным рукавом. Торжественная линейка тянулась бесконечно долго. Я устала, и мне было страшновато шагать в новую, светлую жизнь, как громко призывала директор школы.

Маму увезли в больницу той же осенью. С деревьев облетали последние листья, моросили противные холодные дожди. Мне было тоскливо без мамы и сестры. Лилю определили в круглосуточный садик. Сестру забирали домой только на выходные. Папа работал дальнобойщиком. Он уезжал в долгие рейсы по нескольку дней. Присматривать за мной и Лилей в его отсутствие папа нанял женщину. Зинаида Ивановна была дородная, громкоголосая, с большой черной бородавкой на носу. Она ворчала непрерывно, то мы шумим, то не убираем за собой, то плохо едим кашу. Я до сих пор помню ту кашу, пресную, без масла и в противных склизких комках.

У меня были длинные густые волосы. Мама умела красиво заплетать мне косы. Она очень аккуратно расчесывала волосы, и мне было совсем не больно. Мама нежно перебирала пряди моих волос, приговаривая: «Златовласка моя! Принцесса моя!» Папа заплетать меня не умел, а нянька больно драла волосы. Она ворчала, что надо меня остричь. Стричься я не хотела, поэтому терпела.

Маму привезли из больницы, когда лежал снег. Мы с сестрой прыгали от радости, а мама сидела в кресле с платочком на голове, закутанная в плед. Она изменилась, но всё равно, это была мама. Я из кожи вон лезла, чтобы хоть как-то помочь маме. Я мыла посуду, прибирала в доме. Играла с Лилей, чтобы она не шумела, когда мама спит. Лиля не понимала, что мама болеет, она лезла к маме на колени, баловалась. Однажды она сдернула платок с головы мамы, и я увидела, что у мамы совсем не было волос. Лиля испугалась и заревела, и вдруг расплакалась мама.

«Мамочка, не плачь, так даже красивее. Ты все равно самая лучшая, самая любимая», – утешала я маму. Мама прижимала нас с сестрой к себе. Я помню, как горячие капли ее слез жгли мою руку. Назавтра я собрала все свои накопленные деньги и пошла в парикмахерскую в нашем дворе.

– Я хочу остричь косы, сделайте мне стрижку.

Я вывалила всю мелочь перед толстой теткой, восседавшей на стуле, как царица на троне.

– А родители знают, что ты пошла стричься?

– Моя мама болеет, а папа уезжает в рейсы. Некому ухаживать за моими волосами.

Уборщица в темно-синем халате подошла к тетке и пронзительным шепотом так, что я услышала, выдала: «Это Сазоновых девочка, мать ихнюю давечь из больницы привезли умирать, у нее рак». Тетка с жалостью посмотрела на меня.

– Хорошо, садись в кресло, а мелочь свою забери себе. Как ты хочешь подстричься?

– Покороче, совсем коротко.

Мама умерла в начале лета, когда цвели сирени в нашем дворе. Сладкий запах витал в воздухе, проникал в квартиру. Я не понимала, как можно умереть, когда природа цветет, когда каждая травинка радуется жизни. Лиля не воспринимала происходящее. Ее подводили к гробу, где лежала мертвая мама. Сестра кричала и отворачивалась: «Нет, это не моя мама. Моя мама в больнице!»

Зинаида Ивановна прочно обосновалась у нас дома. Мы с сестрой терпели ее воркотню и считали дни, когда приедет папа. Папа привозил нам подарки и баловал нас. Все дни отгулов он проводил с нами. Мы ходили в зоопарк, в цирк, кукольный театр. Зинаида Ивановна как всегда ворчала и советовала отцу жениться на какой-то Гальке. Я представляла Галину чем-то похожей на саму Зинаиду Ивановну, и обязательно с такой же бородавкой на носу.

– Папа, а ты не женишься на Галине? – спросила я папу.

– Ни за что! Разве нам плохо втроем?

– Папочка, дорогой, не женись. Я подрасту немного и сама буду тебе готовить, а убирать в квартире я и сейчас могу.

– Хозяюшка, ты моя! Как же ты похожа на маму! – Он прижимал меня к себе. Он отворачивался, но я видела слезы в его глазах. – Никогда, я не обижу вас с Лилей!

Папа слово свое сдержал. Он не успел привести в наш дом мачеху. Его машина загорелась, когда он шел рейсом из Казахстана. Он сильно обгорел и умер через четыре дня в больнице города Петропавловска, там же его и похоронили.

Опеку нам нами с Лилей оформила двоюродная сестра отца – Лариса. Она с шумом въехала в нашу квартиру. С тех пор у нас начались веселые дни. Лариска имела чрезвычайно общительный и легкий характер, она жила беспечно, не задумываясь о будущем. Гости шли в наш дом косяком. Соседи устали жаловаться на нас. Гулянки продолжались за полночь, квартира ходила ходуном от шумных гостей. Мы объедались вкусной едой. А после гулянок мы с Лариской сдавали бутылки, чтобы купить себе хлеба. Потом Лариска получала зарплату или аванс, или приходили очередные гости, и начиналось очередное веселье.

Лиля росла очаровательной девочкой. Светлые кудряшки ниже плеч, большие распахнутые глаза, красивый пухлый ротик. В ней никогда не было детской угловатости, она росла белым лебедем, а не гадким утенком. Лариска заставляла Лилю танцевать и петь перед гостями. Особой популярностью пользовалась песня «Мурка» в исполнении Лили. Я сердилась, запрещала сестре выступать перед пьяной компанией. Лиля не понимала, что в этом плохого, ей же дарят шоколадки и конфеты.

Лиля была для меня частью той счастливой и беззаботной жизни, которая была в нашем доме при маме и папе. Я могла бесконечно читать ей книжки, рассказывать сказки. Я сама причесывала Лилю, заплетала ее так, как делала мама. Каждый день я рассказывала ей о маме. Большая фотография нашей семьи, сделанная в день моего рождения всегда стояла на моей тумбочке. Осторожно, чтобы не разбить стекло, я брала ее в руки, прикасалась щекой и губами к холодному стеклу. Мама улыбалась мне с фотографии, не зная, что не доживет до следующего моего дня рождения.

Наша квартира при жизни мамы утопала в цветах. После маминой смерти у меня почти все цветы пропали, как я ни старалась ухаживать за ними. Я не понимала тогда, что каждое растение требует индивидуального ухода: одни любят свет, другие – тень, и полив у цветов разный. Когда к нам поселилась Лариска, у меня оставался последний мамин цветок. Я боялась на него дышать. Однажды кто-то из Ларискиных гостей вылил водку в цветочный горшок, мне об этом рассказала Лиля. Я отливала растение водой, поменяла землю, как смогла, но растение чахло. Когда я однажды обнаружила засохший цветок, то с цветочным горшком в руках я выбежала к гостям.

– Кто вылил водку в мой цветок? – кричала я.

– Ну, я! Там была муха. Муха, понимашь? Да чо ты злая така? Подумашь, трава! – здоровый мужик поднялся мне навстречу. – И чо, бить меня бушь?

Я бросила цветочный горшок ему в голову.

– Ах, ты, зараза, получишь у меня!

Лариска была сильно пьяная, она на диване с другим мужиком целовалась, ей было наплевать, что вокруг делается. Этот подонок бил меня, пока я не упала на пол. Я руками, как могла, закрывала голову, а он пинал меня ногами. Кое-как я выползла на лестничную площадку, где меня обнаружили соседи. Они вызвали милицию и скорую помощь. Состоялся суд, и Лариску лишили опеки. Нас с Лилей отправили в детский дом.

Детский дом находился за городом. Высокий дощатый забор окружал облупившееся двухэтажное здание и невзрачные хозяйственные постройки. Нас с Лилей усадили на неудобную деревянную скамью в коридоре. Через приоткрытую дверь доносился визгливый голос заведующей:

– Не приму! Старшую оставляйте, а младшую забирайте с собой. Здесь не семейный детский дом, а интернат! У меня нет младших школьников.

– А у меня документы в порядке, и девочки сестры! Вы обязаны их принять, а дальше жалуйтесь, куда хотите.

Испуганная Лиля прижималась ко мне. Я крепилась из последних сил, чтобы не заплакать и не испугать сестру еще больше. Мне не понравилось в интернате, и я надеялась, что нас с Лилей определят в другое, более приветливое место. Но переругивающиеся стороны пришли к соглашению, и мы с Лилей остались здесь. Немного утешило и примирило с действительностью наличие комнатных цветов в холле первого этажа. «Я буду ухаживать за цветами, и мне будет не так одиноко. Дом страшный, но во дворе есть деревья, на них можно смотреть, их можно потрогать. Главное, что Лиля со мной», – повторяла я себе, пока нас с Лилей вели по бесконечному коридору в новую жизнь.

Воспоминания детства всплывают из памяти, тревожат душу. Если бы я могла вернуться в свое детство, хоть на миг, чтобы приласкать ту жалкую девочку и сказать ей, что будут еще праздники на ее улице. Жизнь моя сложилась не так, как мечталось в детстве. У меня не было, и нет большого достатка, но я считаю себя счастливой. Я научилась радоваться каждому прожитому дню, находить красоту в том, что меня окружает: серебристых капельках дождя на траве, сверкающих самоцветами на солнце; белых снежинках, кружащихся в воздухе; цветущих фиалках на моем подоконнике; желтых листьях, шуршащих под ногами. Но самое большое счастье в моей жизни – это Полина.

Дети рано или поздно покидают матерей. Они должны идти по жизни своей дорогой. Мой долг матери – не мешать ей. Полине скоро исполнится тридцать. Меня беспокоит, что она не создала своей семьи, не родила ребенка. То положение, которое Полина займет в обществе, благодаря ее отцу, поможет ей найти спутника жизни. Я надеюсь, что дочь будет счастлива».

***

Проснулась утром, естественно, в семь часов. «Головка – вава, во рту – кака». Первая мысль: «Как я в таком виде в школу пойду, надо звонить, что заболела». Тихо застонала с отчаяния. И сразу мне на лоб шмякнулась холодная мокрая тряпка. В испуге открываю глаза – я в своей шикарной спальне, на лбу – мокрое полотенце, в кресле у постели сидит Римма. В цветастом халатике, волосы заплетены в косу, лошадиное лицо озабоченное.

– Ой, что вы так рано проснулись, Полина Александровна! Отдыхайте еще.

– А вы что, всю ночь здесь сидели?

– Ну, да. Вам же несколько раз плохо было.

– Я блевала?

– Д-да. Но зачем об этом?

– А что было на обеде? Я спъяну ничего не натворила?

– Нет, что вы, кажется, все было очень хорошо. Ваша помолвка состоялась.

– Что?! Какая помолвка?

– С Игорем Львовичем.

«Нет, как они могли? Я же лыка не вязала. И этот его карманный адвокат – в качестве свидетеля, что ли? Нет, так нельзя. Помолвки, кажется, расторгают. Вот я сейчас пойду и расторжу… Нет, как это? Господи! До чего же голова болит! Лет десять столько не пила. А, вспомнила: сейчас пойду к Аристархову – и все расторгну. И уеду к маме. Но сначала надо как-то привести себя в порядок».

– Хотите кофе?

– Да, спасибо, Римма, очень хочу!

– Черный, со сливками, сколько сахара?

– Давай черный, большую чашку, совсем без сахара.

Первый раз в жизни мне подают кофе в постель! Для этого поперек туловища ставится легонький узенький столик, скорее – скамеечка. Чуть приподняться в подушках – и можно даже есть, если кто в состоянии есть, конечно. После кофе я приободрилась, и моя решимость резко возросла. Римма пошла за мной в гардеробную. Моих вещей нигде не было видно: ни сумки, ни одежды.

– А где мой костюм?

– В стирке. Не беспокойтесь, Полина Александровна, я к вечеру поглажу и принесу.

– Что, и блузка?

– И блузка, и колготки.

«Жалко. Можно было бы юбку с блузкой надеть, батистовая блузка – моя любимая, с вышивкой ришелье, мама на курсах машинной вышивки обучалась. Такие вещи теперь называют «эксклюзив». А сарафанчик массового пошива и совсем легкомысленный, но не в пижаме же идти. Кстати, кто меня переодел на ночь? Надеюсь, не Гарри? Ну, ладно, надену сарафанчик».

– Римма, вы разбирали мою сумку?

– Нет, я ее в низ шкафа поставила, как есть. А что вы ищете?

– Ищу, что надеть. Кстати, где вчерашнее новое платье?

Римма сдвинула зеркальную створку шкафа-купе, и я увидела с десяток плечиков с одеждой, а под ними – обувные коробки.

Я отшатнулась, от резкого движения боль всплеснулась в черепной коробке, как вода в чашке.

– Это вещи Марианны? Почему их не убрали? Я не собираюсь донашивать чужие тряпки!

– Нет, что вы! Это все новое: и платья, и белье, и туфли. Все куплено уже после… после аварии. Да вы посмотрите сами, здесь везде ярлычки не срезаны, кроме вчерашнего платья.

Действительно, ярлычки были, причем таких фирм, что я видела их только на барахолке, поддельными. А размеры – мои, не зря я медкомиссию проходила. Помню, я еще удивлялась, зачем такой обмер сделали: кроме роста и веса записали объем груди, талии, бедер и размер ноги. Я еще шутила: «Вы меня в качестве «радистки Кэт» в тыл врага засылать будете? Размер противогаза не нужен?»

Мне опять пришлось ущипнуть себя. Это же прямо из моих снов! В самые бедные наши годы, когда зарплата не успевала за инфляцией, чего только мы не изобретали! И блузки перекрашивали, и старые вещи перелицовывали, и следочки довязывали к протертым до дыр теплым колготкам. Тогда мне часто снились магазины с красивой одеждой, в которых все вещи – мне по деньгам, а я хожу, выбираю, примеряю, откладываю и могу купить все, что хочу. Я просыпалась и, в лучшем случае, приобретала что-нибудь очень дешевое в «Секонд хенде». А сейчас я внезапно перестала нуждаться в универсальных вещах: у меня есть отдельные наряды на все случаи жизни! Я, как принцесса Диана, вечернее платье с утра не надену, а выберу что-нибудь «простенькое».

На миг я просто забыла обо всем, оглядела эту шеренгу моих (моих!) тряпок, потрогала, наугад вынула одни плечики с модным платьицем, белым в черный горошек. Приложила к себе, глянула в зеркало. Черт! Опухшее лицо с кругами под глазами вернуло меня к действительности. Тушь осыпалась, я, конечно, и не вспомнила, что надо снять макияж. Но сегодня я протрезвела, умоюсь – и все Аристахову выскажу!

Римма, умница, помогла мне найти специальный лосьон для смывки. Оказывается большая деревянная коробка на столике под зеркалом – косметичка, подарочный набор весьма известной и дорогой фирмы. Косметичка так здорово раскрывается, как маленький шкафчик с отделениями, в которых есть буквально всё, что нужно для ухода. Вмиг от черных пятен никаких следов не осталось. Краситься я не стала, но нос пуховкой припудрила. Пока я приводила себя в божеский вид, Римма расспрашивала меня о жизни в Сибири, удивлялась наличию больших городов. Она стала засыпать меня вопросами.

– Так вы жили очень бедно? И вы совсем не знали ничего про отца? Удивительно, как он вас отыскал?

По блеску ее глаз я поняла, что моя история ее живо интересует, но мне болтать сейчас было некогда.

– Доброе утро! – самым суровым тоном начала я разговор с Аристарховым, но он только махнул небрежно рукой, как будто муху прогонял, и никак не отреагировал на мой мрачный вид.

– Вижу, платье тебе подошло, как раз по фигуре. Как это я прозевал, что ты приложилась к коньячку? Но и Гарри хорош, нечего было столько наливать.

– Я пришла поговорить о Гарри.

– А, он тебе понравился!

– При чем здесь понравился! Что за помолвку вы устроили без моего ведома!

– Какую помолвку?

– Римма мне все рассказала! Нечего нас случать как собак! Все, что я вчера сказала, было в состоянии алкогольного опьянения. Заявляю это официально, требую адвоката.

– Вчера – спьяна, а сегодня – спохмела. Успокойся, Полина. Не знаю, что наболтала горничная, официальной помолвки не было.

– Не было?

– Сядь и послушай меня.

Из меня как будто выпустили пар. Я вяло опустилась на стул.

– Тебе понравились твои комнаты?

– Да, но при чем это?

– Мебель, картины?

– Да, очень красиво.

– Ванная удобная?

– Она просто… просто роскошная.

– Новые платья и туфли?

– Спасибо, все – великолепно. К чему вы клоните?

– А как одета Римма?

– Безобразно. Это убогое коричневое платье… – я осеклась. Я поняла, это Аристархов специально подчеркнул разницу положения.

– И кем бы ты хотела быть в этой жизни? Горничной Риммой или Аристарховой Полиной? Только честно.

Честный ответ я выдавила с усилием

– Полиной мне нравится больше.

– Молодец! Не стала врать. Да, я хочу, чтобы помолвка состоялась как можно быстрей. Вы познакомились, понравились друг другу, дальше будете общаться, сойдетесь ближе. Свадьба только через два месяца, а первая часть договора вступает в силу сейчас же. Только скажи: «Да» – и рента потечет на твой счет, и этот дом станет твоим. А с рождения ребенка до совершеннолетия, ты будешь ворочать мил-ли-о-на-ми! Полина, скажи, может, Гарри тебе противен, вызывает физическое отвращение?

Вопрос был, конечно, риторический. Все видели вчера, как мы с ним в танце обнимались.

– Нет, не вызывает, – вынуждена было признать я.

– Полина, я вынужден торопить тебя. Мне немного осталось жить, лечение уже не помогает. Я хочу умереть спокойно. Ты скажешь сегодня Гарри: «Да»?

– А он спросит?

– Он – спросит. А ты?

Я молчала, повисла напряженная пауза. Тишина стала мучительной, и я быстро сказала.

– Да.

Я выбежала из кабинета, не глядя ему в лицо. Вероятно, он торжествовал. Что-то во всем этом было плохое. Но как я могла не уступить? Он так старался, чтобы мне здесь было хорошо! И мама говорила, что я найду свое счастье. Я скажу: «Да» – и мои сны станут явью.

***

Вот с тех самых пор, с помолвки, «нежная пена окружает меня». Другими словами, я живу в таком комфорте и достатке, что у моей Натальи Михайловны просто глаз выпал бы. А уж в нашей школе страсти накалились бы, как в жерле вулкана, узнай, к примеру, Лизетта, в какие выси залетел скромный воробышек по имени Полина Александровна. А все, что от меня потребовалось, – подписать документ «Брачный контракт. Часть первая». Теперь все довольны: Гарри, получивший мое согласие на брак и долю земельных угодий, Сломинский, получивший гарантии возврата кредита и процентов, Аристархов, провернувший последнюю многоходовую комбинации в своей жизни и спокойно отбывший обратно в клинику в Израиль. Должна быть довольна и я, но какой-то червячок точит и гложет меня изнутри, пока я внешне изображаю счастливую Золушку накануне свадьбы с принцем. Нет, говорю я себе, у меня все прекрасно, и я должна ежечасно благодарить судьбу за такой подарок. Ведь все мои дни здесь проходят так, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Чем не сказка эта поездка на катере по озеру!

Погода стояла изумительная: теплая, солнечная, но мягкая. Не было той сухой жары, которая свойственна нашему сибирскому лету. На пикник поехали семь человек: я, Гарри, Наталья, Кристина, Леонид Иннокентьевич, два водителя-охранника. Виктор отсутствовал, а Сломинские-старшие остались в доме: Маргарите Владиславовне нездоровилось. У причала стоял красивый белый кораблик. «Ничего себе, катер!» – удивилась я, представлявшая нечто, наподобие моторной лодки с ветровым стеклом. По моим понятиям это был не катер, а настоящий корабль. Я примерно определила его длину – не меньше десяти метров и с большой закрытой каютой. Здесь был даже специальный трап лесенкой. Гарри галантно подал мне руку.

Боже! Как давно этого никто не делал! Раза два, наверное, Станислав в самом начале нашего романа, а от Глеба галантности вообще не дождешься. Он – законченный продукт своей эпохи, когда государство (и общество) считало наилучшей одеждой женщины фуфайку, орудием труда – отбойный молоток, а наилучшей формой контрацепции – аборт. Сейчас пошел перекос в область секса, по крайней мере, в наших средствах массовой информации. Может, со временем ситуация выправится, и демократы вспомнят, что у женщин могут быть и мозги, а пока дали свободу только телу. Процент женщин-министров у нас вовсе не на европейском уровне, а по числу женщин премьер-министров нас обогнали даже некоторые мусульманские страны. Хотя в быту, я считаю, произошла революция: бытовая техника, моющие средства, супермаркеты без дефицита.

Ой, здесь есть настоящий штурвал! И какой мужественный стоит возле него капитан! Куртка и брюки из парусины выгорели от солнца, на груди – тельняшка, на голове кепка, похожая на фуражку. У капитана простое, открытое лицо, светлые волосы и брови, голубые глаза. Ровный в начале нос заканчивается «картошкой», что придет лицу простоватый вид, но плотно сжатые губы, крепкий подбородок и суровый взгляд исключают ошибку. Конечно, он – капитан, а тот балагурящий парень в тельняшке и флотских брюках, который ставил и убирал лесенку – его помощник или матрос. Честное слово, ему маловат даже такой замечательный катер, за его плечами так и видится лайнер, бороздящий океанский простор в многомесячных плаваниях.

Едва катер набрал скорость, на палубе разгулялся холодный ветер. Как хорошо, что я захватила ветровку и могу оставаться снаружи, а не торчать в скучной каюте. Я и капюшон застегнула, чтобы волосы не лохматились. Теперь у меня, наверное, тоже мужественный вид, как у нашего капитана. Как бы попросить Гарри представить нас, может, он разрешит мне порулить немного? Гарри заметил мой взгляд, подошел ко мне, приобнял за плечи, прокричал в ухо сквозь шум мотора:

– Как ты, дорогая, не скучаешь? Хочешь пива, минеральной?

– Нет, мне и так хорошо, очень все интересно.

Гарри кивнул и сразу отошел, вот он уже в каюте, вижу через оконце, как он разговаривает с Кристиной и Натальей, протягивает им баночки с пивом. Ладно, не Версальский дворец, сама подойду. Я же здесь – гостья, имею право на внимание.

– Трудно водить катер?

Капитан покосился не слишком одобрительно, но ответил шутливо.

– А Вы попробуйте.

– А можно? – Я улыбкой попросила извинения за свою идиотскую просьбу.

О, чудо! Он разрешил мне взять штурвал. Конечно, он подстраховывал меня, держал свои руки поверх моих. Катер летел вперед по сверкающей водной глади, разрезая воду, два буруна отлетали вправо и влево, как два крыла. Чуть влево – и послушная железная птица приближается к левому берегу (близко мелькают деревья, кусты, заборы, крыши домиков), чуть вправо – снова на широкий простор (только небо и вода, да далекая темная полоска берега, куда мы направляемся). В очередной раз я вырулила слишком круто, берег оказался прямо перед носом, приближаясь с чудовищной быстротой. Но капитан легко шевельнул штурвал – и аварии не произошло. Внезапно я почувствовала, что стою практически в его объятиях, в кольце крепких мужских рук. Я поблагодарила его и быстро отошла, чтобы никто не заметил моего смущения. К счастью, Гарри отвлекся на беседу с Белозеровыми и не смотрел на меня. Я взяла своего жениха под руку. Пусть этот парень не думает, что я ему на шею вешаюсь. Гарри улыбнулся мне очень ласково. Какой же он замечательный! Интересно, он ревнивый? Впрочем, это неважно, ведь я не собираюсь подавать ему ни малейшего повода.

Стоянка на невысоком берегу была оборудована шестигранным навесом со скамейками и кострищем в середине. Чуть дальше под елками виднелись три легоньких домика. Их почему-то называли «бунгало». Но они были не из пальмовых листьев, а из досок. По меткому определению Кристины, они были похожи на большие собачьи будки. Моя сводная сестра довольно остроумная, но уж очень ехидная. Да и кокетничает не в меру: буквально со всеми мужчинами, кроме своего брата, конечно.

В самом начале пикника вдруг наползла огромная иссиня-черная туча, громыхнул гром и хлынул ливень, как из ведра. Мы все забежали в ближайшее бунгало. Там было всего два топчана и тумбочка между нами. Дождь стучал по фанерной крыше так, словно бил в большой барабан. Наталья, адвокат и Николай сели на один топчан, я, Гарри и Кристина на второй, а охранникам пришлось встать на пороге и на маленьком крылечке под навесом. «В тесноте, да не обедав», – шутил Николай. Было темно, тесно и весело, такая теплая компания, как большая семья.

Дождь через 10 минут стал стихать и прошел, тучу сдуло куда-то вбок. Но, когда мы вышли, воздух заметно посвежел, стало сыро и прохладно. Купаться и загорать всем расхотелось, зато аппетит разыгрался зверский, как это бывает на природе. Капитан уже выносил из катера всякие коробки, сумки, Николай поспешил ему помогать. Только успели поставить столик с легкими закусками, как вся компания принялась резво выпивать. Даже Наталья, без пяти минут вдова, «оттягивалась по полной программе». Без Аристархова, Сломинских старших и занудного Константина Ивановича, никто не соблюдал никаких правил этикета: кто-то обходился без ножа, а кто-то и без вилки, рукой подхватывал кусочек сыра и отправлял в рот. Пусть хоть так закусывают, а то упьются, вон Кристина, по-моему, уже пошатывается. Я не хотела больше пить, ввела для себя «сухой закон», чтобы не опозориться еще раз, поэтому просто стояла со всеми, потягивая сок из стакана.

Едва разожгли мангал, как на весельной лодке появились какие-то люди: женщина средних лет и мальчик лет восьми-девяти. Они привезли свежепойманную рыбу и предложили сварить для нас уху или пожарить рыбу на сковородке. Все стали отмахиваться от них: «Зачем рыба, когда есть шашлык?» А я подумала, что им больше негде будет ее продать, наверное, они нуждаются в таком заработке, и громко заявила: «А я обожаю жареную рыбу! Гарри, давай купим ее». Гарри отреагировал, как я и ожидала: «Для тебя, дорогая Полина, хоть луну с неба, – и махнул рукой рыбакам. – Жарьте». Довольные своей удачей, они сноровисто принялись за готовку: женщина достала из лодки походную кухню: треногу, сковородку, ножик, дощечку и тому подобное. А мальчик принялся собирать дрова для костра.

«Надо же, такой маленький, а уже семье помогает», – с уважением думала я, всё время поглядывая на него от нашего столика. Кристина острила – и сама первая хохотала над своими сомнительными шутками. Я уже заметила, что в ее анекдотах часто упоминается один персонаж – учительница Мария Ивановна, «Мариванна». Не думаю, чтобы она стремилась задеть лично меня, скорее это выражение юношеского нигилизма к старшему поколению, которое бывает распространено у старшеклассников, но быстро проходит у выпускников. И чем взрослее становятся бывшие школьники, тем теплее и уважительнее они относятся к своим учителям. А Кристина по молодости еще не переболела этой глупой бравадой. Ну, что хорошего в этом старом анекдоте, который я слышала еще в незабвенном «Солнечном»?

Партсобрание в школе в конце 80-х. Ведет директор.

– Мариванна! Скажите нам, всему коллективу, как смогли Вы – учительница, отличник народного просвещения, член партии и комсомольский секретарь – стать валютной проституткой?!

– Не знаю, Иван Иваныч. Наверное, мне просто повезло.

Компания заметно пьянела, посыпались анекдоты довольно низкого пошиба. Трезвой мне было с ними совсем не интересно, и я незаметно отошла. Подходя к берегу, я заметила, что наша стоянка обнесена оградой из сетки, полускрытой кустами. На столбике прибита табличка: «ИП Гончаров. Прогулки на катере, пикники, рыбалка, бунгало». Вот кто владелец этого красивого берега, этого белого катера – предприниматель Гончаров. Наверное, он гоняет таких «диких» рыбаков, поэтому они и разговаривают робко и жмутся в сторонку, в самый дальний уголок.

– Как тебя зовут?

Маленький рыбачок, стоя на четвереньках в дыму, раздувал огонь. На круглой голове русые волосы подстрижены под машинку, шея тонкая, уши торчат. На меня он глянул исподлобья, но сразу смягчился: то ли вспомнил, что я – главная заказчица, то ли оценил принесенные мною сухие ветки.

– Никита. А вас?

– Полина Александровна. Я учительница. А ты, Никита, в какой класс перешел? – Я аккуратно, чтобы не поцарапать руки, отламывала самые тонкие еловые веточки, чуть толще спички. Собрав пучок, я положила в самый низ на угольки.

– В третий. Ух-ты! – Дунув очередной раз, Никита отпрянул от весело вспыхнувшего огня. – А мои запасенные дрова после дождика отсырели.

– Нижние ветки у хвойных деревьев очень долго не намокают, – я складывала все более толстые ветки «колодцем», две – вдоль, две – поперек.

– Ага, под ёлками можно переждать даже сильный дождик, – Никита восхищенно смотрел на высокое гудящее пламя, гудящее внутри моего «колодца». – И где вы так научились костры разжигать?

– В Сибири, в походах с ребятами.

– Так вы из Сибири сюда жить приехали? – Это подошла со сковородкой мать Никиты, слышавшая наш разговор.

Она была одета в старую кофту и сильно полинявшие брюки, на голове – повязанная назад косынка, на ногах – черные резиновые сапоги. Но фигура у нее была гибкая, походка – легкая, загорелое лицо в обрамлении темных кудряшек, выбившихся из-под косынки, – симпатичное и приветливое.

– Нет, в гости. А что?

Почему-то я постеснялась сказать этим людям правду о своем положении наследницы, хозяйки богатого дома, невесты банкира. Может быть, это жена нашего капитана?

– Да вы присядьте сюда, на табуреточку. Спасибо, что помогли, Полина Александровна. А я – Марина Михайловна.

Никита палкой нагреб под треножник раскаленных углей, масло на сковородке весело зашкворчало. Марина Михайловна брала из миски обваленные в муке и соли куски рыбы и складывала в кипящее масло. У пресноводной рыбы запах совсем не такой, как у морской. Она пахнет озерной водой. А может, озерная вода пахнет рыбой? Я не обманула Гарри. Мне действительно нравится рыба. Раньше мама зимой покупала каких-то чебаков, окуньков, терпеливо чистила и жарила, заливая яичком. Эта дешевая мелочь мне казалась изумительно вкусной. А сейчас я не вижу такой рыбы. Может, ее повыловили всю? Жалко. Марина Михайловна между делом продолжала разговор.

– А у нас в деревне учительница на пенсию ушла и уехала к сыну в город жить. Теперь, говорят, нашу школу совсем закроют. Придется папке нашего оболтуса за восемь километров возить на мотоцикле.

Мне стало обидно за мальчика, который смущенно отвел глаза.

– Почему же «оболтус»? Никита не похож на отстающего.

– С математикой нелады. Таблицу умножения выучил, примеры хорошо решает, а задачи всегда с ошибками.

– Никита, скажи, сколько вам должны заплатить за рыбу?

Никита оживился, назвал цену, умножил на количество, подвел итог.

– Ты сейчас двузначные числа в уме перемножил, а в школе – проблемы?

– Там же задачи не про рыбу и деньги, – удивился Никита. – А про всякую ерунду: шарики, мячики, морковки.

– А ты представь, что это все – про рыбу, только зашифровано.

Никита разинул рот.

– Как это, зашифровано?

– Например, берем любую задачу. «В четырех корзинках было 64 яблока, Из одной забрали половину, как поделить все яблоки поровну?» Надо расшифровать.

– Не понял.

– Задача читается по-другому. «Ты, и три твоих друга поймали и поделили 64 рыбины. Но один из вас упустил половину обратно в озеро. Как поделиться, чтобы всем снова поровну?»

– Ну, раз он, раззява, восемь штук упустил, с каждого по две скинуться – будет всем по 14.

– Правильно! Ставлю тебе «отлично». Понял теперь?

– Здорово! А я и не догадался! Все, мам, в третьем классе отличником стану, раз все задачки про рыбу.

Никита весело засмеялся. Теперь рот раскрыла Марина Михайловна, сковородка в ее руках накренилась, немного масла вылилось на угли. Пыхнуло синее чадящее пламя. Марина Михайловна испуганно отдернула сковородку от огня.

Я сообразила, что ей неудобно стоять, нагнувшись, ведь складной табурет предназначался вовсе не для меня. И сразу ушла от костерка, хотя мне очень хотелось еще посидеть и поболтать с Никитой, спросить, по какому учебнику он учился: по Замковой или по Петерсону. А еще узнать, чем занимается отец Никиты.

Под навесом тем временем тоже разожгли костер, капитан уже раздавал шашлыки. Матрос Николай пел про Владимирский централ. Неужели в таком красивом месте мне придется весь вечер слушать блатной репертуар? Я его в Новосибирске каждый день в автобусах слышала. Что это – вкус исполнителя или заказ слушателей? Но ведь вкус можно формировать. А если нет альтернативы, то так и будут выбирать из этого узкого круга, не зная ничего больше. Может, поет не только Николай, но и другие, мой Гарри, к примеру?

– А «Домбайский вальс» можно? Или что-нибудь другое из Визбора, – довольно слабо пискнула я, но меня услышали.

Капитан забрал у Николая гитару. Наверное, он настоящий моряк, все путешественники любят и знают песни Визбора. Он запел «Солнышко лесное». Как хорошо поет, негромко, душевно, с интонациями автора. Вот теперь для меня вечер удался, стало тепло на душе, уютно. Глядя в огонь, я негромко подпевала. Гарри отвлекал меня своими заботами, но я только отмахивалась. Кажется, он обиделся и куда-то отошел. Исполнив с десяток песен, капитан отложил гитару. Жаль, что так мало, я бы до утра могла слушать. Полная благодарности, я решила, что надо, наконец, познакомиться.

– Меня зовут Полина, а Вас как?

Он сначала не шел на контакт, иронизировал. А потом разговорился, рассказал про местную деревню Озерки, и что там живет его семья. Описал форму озера, рассказал мне местные байки, а потом даже сознался, что его зовут Артем. И вдруг посмотрел прямо в глаза и спросил:

– А Вы могли бы переплыть ночью озеро?

Вот с этого места разговор у нас пошел без иронии, вполне дружеский. Артем мне про свою работу на Севере рассказал, я ему про школу. Под конец такое доверие почувствовала, что решила с ним в очень тонком вопросе посоветоваться. Я была уверена, что он не будет болтать об этом. Но только я заговорила о своей проблеме – подошел Гарри.

– Ты не скучала, дорогая? А то я увлекся прогулкой по берегу.

При нем я не могла продолжать, и дала себя увести к столу, где меня ждала пахнущая лавровым листом, дымком и пресной водой рыба. Рыбаков уже не было, они уплыли. Гарри расплатился с ними, а я даже не успела сказать «спасибо». Я ела рыбу с большим аппетитом и уже не так осуждала Наталью. Ведь Аристархов болеет не первый день, диагноз известен давно. Что же, этой цветущей женщине себя голодом морить, заранее в траур одеться? Но все же хохотать им с Кристиной можно было бы и потише, да и пить столько не следует. И необязательно Кристине носить такие низкие джинсы, что практически весь живот наголе. Если хочется свою золотую сережку в пупке демонстрировать, хватило бы и пяти сантиметров открытого тела.

Солнце пошло к закату, на небе заиграли яркие, необыкновенные краски: золотые, розовые, бирюзовые. Наш капитан, Артем, объявил:

– Пора.

И все послушно пошли на катер, а он даже голоса не повысил.

Мне понравилось, как чисто Николай и Артем прибрали место стоянки, сложили мусор в большой мешок и погрузили на катер. Когда мы отплывали, берег снова имел такой опрятный вид, как до нашего пикника. Всегда я в походах с классом боролась за такое отношение к природе. Родители, взрослые люди, а никакого понятия нет о том, что в лесу за ними убирать некому.

Я им говорю.

– Стекло, металл и пластик надо унести.

Но нести пустую тару им неохота, тяжело почему-то. Туда полтора литра лимонада – легко, а обратно пустую пластиковую бутылку – тяжело. И они мне начинают ценные идеи выдавать:

– Давайте в костер бросим.

– И токсичным воздухом подышим, а токсичным пеплом травку и ягоды удобрим.

А другие:

– В землю закопаем.

– Мы закопаем, другие закопают, третьи. А траве, деревьям куда потом корни девать? Полиэтилен, между прочим, не разлагается. Закопать можно арбузные корки, очистки.

А третьи – хуже всего:

– Там у дороги уже мусор валяется, давайте туда отнесем.

Просто слов не хватает от возмущения! Но нахожу слова, убеждаю, уговариваю. Честное слово, я горжусь тем, что мои походы не добавили к таким придорожным свалкам ни единой баночки, ни одного полиэтиленового пакетика.

В этой новой жизни мне, наверное, не придется работать со школьниками, но уж своего родного (или родных) я приучу к порядку.

В катере Кристину укачало, и пришлось ей в уголке склоняться над пакетиком. А Наталья вдруг заснула, прислонившись ко мне, я боялась, что она упадет с сиденья. Я придерживала ее, а она довольно увесистая. Некогда мне было даже в окно посмотреть. Но эти мелочи не испортили мне общего впечатления, и, вернувшись домой, я от души благодарила Гарри за этот замечательный пикник.

***

Как хорошо, что сегодня приедет мама! С вечера я распорядилась, чтобы на обед были любимые мамины блюда. Я с утра в нетерпении вскочила в 6 часов, помылась, оделась, наскоро позавтракала с водителем. Мы выехали с большим запасом, чтобы с гарантией не опоздать к самолету. Когда самолет прибыл, я так напряженно вглядывалась в толпу пассажиров, словно, мама могла потеряться. Вот и она! Господи, как же я соскучилась! Мама привезла не очень большую сумку и не сдавала ее в багаж. Уже через минуту мы со слезами радости обнимали друг друга.

– Мамочка!

– Полинка моя, ненаглядная!

– Как я соскучилась!

– И я! Как ты здесь, освоилась, не обижают тебя?

– Нет, мама, все отлично. Ты на меня посмотри: какое платье, сумка, туфли. А волосы!

– Да, выглядишь ты прекрасно, одета красиво, и кольцо на пальце. Чей подарок?

– Жених подарил, Гарри, в честь помолвки. Это настоящий бриллиант.

– Надо думать.

– А машина какая! Сейчас увидишь, пойдем.

– Да, веди меня, – мама изумленно оглядела зал. – Я совершенно ничего не узнаю в «Домодедово». Наверное, и Москве заблужусь, все так переменилось. Но, скажи главное, Полина: ты счастлива? Чего задумалась?

– Не знаю, как сказать. Думаю, что буду счастлива.

Мама с тревогой заглянула мне в глаза.

– Ты не хочешь этой свадьбы?

– Почему не хочу, хочу. И замуж хочу и ребенка родить. Ты сама увидишь, что Гарри просто – подарок судьбы. Дома мне и не снилось, окрутить такого парня, какого Аристархов мне прямо на блюдечке поднес. Он такой внимательный: придумывает развлечения, дарит подарки постоянно. То часы, то кольцо, то новый сотовый. Билеты для нас в Большой театр тоже он купил. Еще извинялся, что не сможет сопровождать, но я думаю, мы и вдвоем не заблудимся. У меня в жизни не было такого кавалера!

– Но тебя что-то смущает?

– Во-первых, явно обиженной Аристарховым осталась его жена, Наталья, хотя и пытается это скрывать.

– Какая она, твоя мачеха?

– Совсем не старая, глуповатая, ревнивая. Представь, мама, она даже про меня подумала, не новая ли я пассия Аристархова? А горничные у нее – страшнее не придумаешь, мне Нина Валентиновна, наша повариха, про ее ревность анекдоты рассказывала. Наталья рассчитывала на все имущество, а ей достался только ресторан и еще что-то по мелочи. Ее дети, к счастью, легко перенесли отсутствие себя в завещании, Кристина – в силу легкомыслия, а Виктор рассчитывает на собственные силы. Мы с ним часто беседуем, он производит впечатление человека серьезного и глубокого. После Гарри – он самый симпатичный из всех.

– А во-вторых?

– А во-вторых, я все время помню, что пришла вслед за Марианной. То есть, если бы она не погибла, меня бы никто и не вспомнил. Мне все досталось от нее в наследство: и дом, и деньги, и жених. И вот я ношу ее кольцо, живу в ее комнатах… Ты понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – мама тяжело вздохнула, подумав, сказала. – Но твое чувство вины необоснованное: ты же не устроила ту аварию. Так сложились обстоятельства. А много у тебя этих комнат?

– О, увидишь! – Мы подошли к машине, и я предупредила маму. – В машине не говори о моих проблемах.

– За кого ты меня принимаешь, дочка!

По дороге мы обсуждали мамины планы на время до ее поездки в Турцию. Планы были наполеоновские, но дней только три. Тщательно отфильтровав самое главное, мы выбрали экскурсии в Кремль, Большой театр, Третьяковку и поиски потерянного друга. Про эту женщину, Надежду Васильевну Сереброву, мама мне ничего раньше не рассказывала. Это было из тех тяжелых детдомовских времен, про которые она не хотела вспоминать. Сейчас она охарактеризовала ее словами.

– Надежда Васильевна святая женщина, хоть и неверующая. Она мне жизнь спасла.

Адрес у мамы был очень старый, она сохранила поздравительную открытку от Серебровой «С днем рождения», но боялась, что Надежды Васильевны там не окажется. Посылала запрос через адресный стол, приблизительно определив год рождения, но безуспешно. Не помог маме и Интернет, которым она привыкла свободно пользоваться.

Интернет вошел в нашу жизнь три года назад, когда меня отправили учиться на курсы «Информационные технологии в образовании». Курсы были двухнедельные, с освобождением от работы. Попала я туда по большому блату: школа меня выставила на городской конкурс «Учитель года», и обучение добавляло мне баллов. До этого компьютера у нас не было, мама на работе одним пальцем что-то набирала, а я с грехом пополам пользовалась школьным. Курсы мне на многое «раскрыли глаза», мы напряглись и купили подержанный комплект с принтером и модемом. Купили в крупной фирме, очень дешево и с гарантированным сервисным обслуживанием.

Совпало, что мы как раз поставили телефон. Вскоре мы подключили модем – и для нас началась Эра Интернета. Одни считают Интернет мировым злом, другие – мировым благом, а я считаю – зеркалом, отражающим наш мир. Мы не «заболели» им, в силу ограниченных ресурсов времени и денег. Если в 7 встаешь на работу, не засидишься до утра в сети. Я полюбила энциклопедии, сайты музеев, новости. Мама неожиданно увлеклась перепиской. Но не сразу. С детства она мечтала путешествовать. Начитавшись, как дешево съездить в Европу «автостопом», она решила, что мы с ней сможем подкопить денег и поехать. Для начала она решила выучить английский язык: купила диск с обучающей программой, наушники и перед сном по часу слушала, а утром повторяла. Для закрепления языка она и придумала вступить в переписку. Вскоре у нее образовался круг из трех друзей по переписке. Я смеялась над ней.

– Чему тебя научит итальянец или чех? Дружи с носителем языка – англичанином.

Но мама не бросила итальянца, и вскоре Луиджи остался единственным ее корреспондентом. У Миланского профессора с сибирской бухгалтершей нашлись точки соприкосновения: его бабушка было русской эмигранткой, и он давно увлекался русской культурой. А мама обожала итальянское искусство эпохи Возрождения, раньше покупала альбомы, а теперь диски по живописи и архитектуре. Дружба по переписке за год переросла в любовь. Луиджи специально изучил русский язык! Еще в мае он стал зазывать маму в гости, но Италия – визовая страна. Под этим предлогом мама и отказалась. По правде говоря, она стеснялась ехать в гости к мужчине. Тогда Луиджи предложил встретиться на нейтральной территории – в Турции. Он обещал оплатить маме гостиницу (отдельный номер, разумеется), питание, экскурсии, и даже билеты. И опять маме было неловко пользоваться чужими деньгами. Ее собственных сбережений едва хватало на дорогу до Москвы и обратно, и то по самому дешевому тарифу. Про эти тарифы она мне полдороги объясняла, никак не могла успокоиться от своего открытия, что билет на самолет может стоить и 10, и 8, и 3 тысячи.

– Так что выбирать число мне не пришлось, лишь бы успеть, лишь бы путевка не сгорела.

– Мама, но я-то могла бы тебе и 10 тысяч дать.

– Нет-нет, что ты, Полиночка! Ты и так потратилась на путевку. Что подумают обо мне твои новые родственники? Я совсем не собираюсь быть у тебя нахлебницей. Я тебе постепенно деньги верну.

– Мама, даже и не думай! Путевка – мой подарок на день рождения. И не будем об этом.

***

Татьяна расположилась в кресле на веранде. Распахнутые окна открывали изумительный вид на озеро. К вечеру спала жара. Солнце садилось, розовые отблески играли на воде.

День был утомительный и длинный. Лишь сегодня утром она прилетела к дочери, а кажется, что целая вечность прошла. Татьяна очень волновалась перед поездкой, ночь спала беспокойно, и рейс был ранний. Но все сложилось удачно: и Полина ее встретила в аэропорту, и в доме приняли хорошо. Ей бы пойти отдохнуть, но сон не шел.

После отъезда Полины в Москву Татьяна себе места не находила. Она до сих пор не знает, правильно ли она поступила? Зачем она уступила Аристархову? Жили бы они сейчас с Полинкой, как раньше, и не болела бы душа о дочери. Что теперь сожалеть, что сделано, то сделано.

А Поля изменилась. У нее глаза блестят, румянец появился, она даже внешне изменилась. Хорошая одежда всегда придавала женщине уверенности, но дело не в одежде, а в Гарри. Жених нравится дочери, это сразу видно. Татьяна заметила, как вспыхнуло лицо Полины, когда приехал Гарри. И он с такой нежностью смотрел на нее! Гарри повез Полину на какую-то презентацию в дом актера. Достал пригласительные билеты, чтобы показать Поле местный бомонд. Он заботливый, старается сделать приятное невесте, ухаживает. Дай-то, Бог! За это можно попытаться простить Аристархова.

– Добрый вечер, Татьяна Владимировна! Не желаете ли чего?

Татьяна вздрогнула от неожиданности.

– Костя? Ты?!

– Да, я, собственной персоной, служу в доме, дворецким. Не узнала?

– Узнать можно, ты почти не изменился. Утром мне показалось, что это ты. Но ты мелькнул и исчез.

– Специально не хотел тебе на глаза показываться на людях.

– Как случилось, что ты здесь работаешь?

– Не работаю, а служу. А как попал? Это длинная история, не стоит рассказывать.

– Как твои родители?

– Отец умер через год, как ты пропала. А мать! Но хочу говорить о ней. Учебу я бросил, торговал помаленьку, а теперь здесь, в прислугах. Вот ведь как жизнь повернулась! А ты ушлая девочка оказалась. Знала под кого ложиться! Зачем же ты со мной встречалась? На всякий случай? Если бы не обломилось с богатым, так и я бы сгодился? А я же тебя боготворил!

– Костя, прошу, не надо. Ты же ничего не знаешь!

– Я снова приходил к тебе, когда остыл. Хотел еще раз тебе в глаза взглянуть, сказать все, что наболело. Но тебя и след простыл. Смылась, и адреса не оставила.

– Ты и так все сказал тогда. И ты прав, я грязная, гадкая, я была недостойна тебя. И больше не будем возвращаться к прошлому. Лучше сделать вид, что мы с тобой незнакомы.

– Таня, прости меня. Я же любил тебя. Первая любовь, всю жизнь ты стояла у меня перед глазами. Я бесконечное число раз задавал себе вопрос: «За что она со мной так поступила?» Я же с ума сходил от любви к тебе. Я даже пальцем боялся к тебе притронуться, чтобы не испачкать твою чистоту. Я молился на тебя. После тебя жизнь косо пошла, ни семьи, ни детей.

– Прости, если виновата в чем перед тобой.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Все прошло и перегорело. А жизнь назад не повернешь. Значит, не судьба нам с тобой была.

– Интересно, а с кем была твоя судьба? Сколько мужиков у тебя было?

Татьяна не стала больше разговаривать с Костей и ушла в свою комнату. Она закрыла дверь на защелку, опустилась на кровать и только после этого заплакала. Хотелось рыдать и кричать в голос. Она уткнулась в подушку. Не хватало еще, чтобы чужие люди услышали. Прошлое вернулось из самых глубин ее души и теперь разрывало ее сердце. Зачем она приехала сюда?

Перед глазами стоял ее последний разговор с Костей тридцать лет назад. Какой там разговор, он не дал ей слова сказать, кричал, ничего не желая слышать. Он, как все, втоптал ее в грязь. Чем он лучше других? Ничем! А раз так, то не стоит о нем плакать. Татьяна умылась, вытерла глаза. Так-то оно и лучше. Скоро Полинка вернется, не дай Бог, заплаканные глаза ее увидит.

Но Полина увидела. Она осторожно постучала в дверь:

– Мамочка, ты не спишь?

– Заходи. – Впустила в комнату дочь Татьяна, – Я сон перебила, а теперь не могу уснуть. У нас в Новосибирске уже четыре утра.

Полина придирчивым взглядом окинула комнату.

– Ты довольна, как тебя устроили?

– Конечно, дочка. Ты же знаешь, я к хоромам не привыкла.

– Мама, а почему ты плакала? Что-то не так?

– Не обращай внимания, переволновалась. Женские слезы на поверхности лежат. Ты довольна поездкой?

– Мама, я даже и представить не могла себе, что за соседним столиком, прямо напротив меня, будет сидеть Домогаров! Да, да, сам Александр Домогаров. Это же мой самый любимый артист! Я все фильмы с его участием наизусть знаю. Там и другие знаменитые артисты были. Знаешь, мама, я сидела с ними в одном зале, я была красиво одета, с прической и макияжем, на мне были украшения не хуже, чем у них, и я поняла, что я могу быть такой, как они. Я чувствовала себя равной им! И мне было легко и приятно. И это все благодаря Гарри.

– Он тебе нравится?

– Конечно, как может не нравиться такой красавец? Но не во внешности дело. Он такой внимательный, чуткий, исполняет все мои желания. Это – принц из сказки. Наташка бы умерла от зависти, если бы увидела его. Знаешь, где мы были с ним сегодня еще? Ходили в Алмазный фонд в Кремле. Он специально заехал за мной пораньше. Я однажды сказала, что хотела посмотреть сокровища Кремля, а он запомнил. Мама, он столько знает, он сам мне рассказывал о каждом зале и предметах, выставленных там. Вокруг нас собрались люди, его приняли за экскурсовода, и даже вопросы задавали.

– Ты в него влюбилась? Вы знакомы очень мало.

– Не знаю, любовь ли это, но он мне очень даже симпатичен.

– Я беспокоилась, что ты будешь несчастна, и никакие деньги тебе не помогут. Но, вижу, что я ошиблась.

– Мамочка, а как он ухаживает за мной! Посмотри, какие украшения он мне подарил! Колье и серьги. Они самые настоящие золотые! Я не представляю, сколько они стоят, но они такие красивые! А эти камушки мерцают и переливаются, как капельки воды на солнце. И они такие же прохладные на коже. Я до тридцати дожила, и даже не знала, что настоящие камни холодят, а стекло легко нагревается. Сегодня одна пожилая дама с нескрываемой завистью смотрела на мои украшения. А я сделала вид, что всю жизнь только и делала, что носила золото и камни. Ой, мамочка, тебе же надо отдыхать, у нас с тобой очень насыщенная программа на все дни да твоего отъезда в Турцию. Спокойной ночи, дорогая!

Полинка чмокнула ее в щеку и упорхнула к себе.

«Благодарю тебя, Господи, за Полину!» – Помолилась Татьяна и добавила, – «Не зря я страдала!»

***

«А ведь недавно я боялась, что Полина совсем не выйдет замуж. В школе она с мальчиками не дружила, а я не могла с ней об этом даже поговорить. Эх, Костя, Костя! Знал бы ты, что у меня было с мужиками!

Когда Полина уехала на целый месяц работать в пионерский лагерь, я решила пригласить домой мужчину. Не то чтобы я так сильно страдала от одиночества, я привыкла быть одной. Но вдруг стало страшно, что дочка выросла, вот-вот замуж выйдет. Вдруг еще переедет в другой город. И останусь я одна под старость лет. А ведь я еще не очень старая была: тридцать шесть лет. Некоторые и рожают в этом возрасте.

Первые годы в Новосибирске были тяжелыми: ребенок маленький, училась, работала. Тогда я о мужиках вообще не думала, как не было их. Если кто из водителей или механиков что намекнет, пошутит – так отшивала, что больше неповадно было.

А потом вышла одна неприятная история с новым водителем. После смены сели отметить Новый год, приняли по рюмочке, я – как на иголках, домой тороплюсь. А Толик подсел рядом давай подливать, уговаривать. Я намек поняла, да не знаю, что мне делать: хочу я с ним быть или нет? Мужик явно льнет, смотрит масляно, руку на спинку стула положил, разговоры ведет об одиночестве. Я вызвалась чайник поставить, пошла за водой, а он следом вышел, Прижал меня в коридоре к стенке и давай целовать. Я терплю, вроде даже приятно. А как начал руками по телу шарить, меня просто в дрожь бросило, все сразу выплыло из прошлого, как только не закричала. Отшвырнула я его со всей силы, замахнулась чайником. Он испугался, голову руками прикрывает: «Таня, Таня! Ты – чего? Я ж не маньяк какой. Не хочешь – не надо. Драться зачем?» Я опомнилась, пошла за водой, он мне вслед сквозь зубы: «Психопатка, лечиться тебе надо».

С тех пор я боялась даже связываться с мужиками. Что толку голову морочить человеку, если я не могу в себе отвращение пересилить? Уже как-то смирилась, успокоилась. А тут случай произошел на курсах повышения квалификации. Нас работе на компьютере обучала преподавательница Александра Алексеевна. Одета странно: костюм брючный на два размера больше, чем надо, волосы подстрижены «под горшок» и приглажены на голове. Стиль «унисекс» такой, что сразу не поймешь, молодая женщина это или женственный парень. Голос довольно низкий. Была у нее сережка в ухе, но почему-то одна. У меня сначала плохо пошло, она мне дополнительно объясняла, подходила чаще. Я с ней как-то раз покурила в коридоре. А вообще-то не курила давно уже, чтобы Полине пример не подавать, но иногда баловалась в компании. А эта Александра стояла какая-то грустная, пригласила меня, я и угостилась. Под сигаретку я проговорилась о своем одиночестве, что нет мужика, да и не тянет. А она меня по-своему поняла. Давай приглашать в гости на чашечку кофе, мол, посидим, развеемся, кино посмотрим. Телефончик мне дала. Я чуть не клюнула. Меня девчонка одна просветила, что Александра – лесбиянка. Отсюда – и одежда, и сережка одна, и поведение мужское. Я просто в осадок выпала! Представляю, какие она мне собиралась видики показывать! Не знала, как ей и в глаза-то смотреть. Ничего, через два дня курсы кончились, мы расстались, и я, конечно, ей не позвонила.

Всколыхнул меня этот случай, что-то в душе повернулось. Я захотела стать нормальной женщиной: не психопаткой, не лесбиянкой, а такой, как была в восемнадцать лет, когда Костю любила. Как я смогу что-то Полине посоветовать, если мне все мужики – враги? Ей же надо замуж выходить, а тут я со своей ненавистью. Мне ведь ее женихи тоже не понравятся. Останется старой девой по моей вине.

И только я решилась на сексуальный эксперимент, сразу человек подвернулся. Мужиков гулящих вокруг – пруд-пруди, только руку протяни. Я и протянула. Андрей Борисович, техник-механик, был женатый, но слава шла, что погуливает. Это меня даже больше устраивало, чем холостой. Как человек он мне был симпатичен. Из себя не сильно видный: рост средний, волосы русые, усы рыжеватые, щеки полноватые. Не кино-герой, но обаятельный: вежливый, приветливый, начитанный. И он ко мне хорошо относился: улыбался при встрече, говорил комплименты, какие-то по мелочи знаки внимания оказывал. Я организовала дома вечеринку в честь прошедшего дня рождения, позвала своих женщин из планового и механиков, всю бригаду. Наготовила, как на Маланьину свадьбу, народ у нас не чванится, поесть любит. Специально для Андрея выставила его любимые блюда: селедку под шубой и пельмени.

Купила себе новый нарядный костюм, модный: брюки и длинная туника, почти платье. Весь верх и подол туники расшит цветами с блестками. Темно-кричневый трикотажный шелк, такой приятный, мягкий, а цветы – бежевые с золотом, но не аляповатые, все в меру. Я давно собиралась обнову себе взять, а тут мне небольшую премию выписали. У нас так принято было в парке: именинник угощение выставляет, а ему – компенсация. И красивое белье у меня было, Полина подарила, со стипендии деньги накопила матери на гарнитур. Эх, не надо мне и подарков, лишь бы у дочки все в жизни счастливо сложилось!

В назначенный час все пришли, подарок мне принесли – торшер. Это я сама выбрала, женщины только сходили, взяли. Андрея я рядом посадила, угощала, заговаривала. Он хорошие тосты говорил, стол мой нахваливал. А как стали расходиться, я ему подморгнула. Все ушли, я переживаю, придет или нет. Не придет – жалко, и придет – страшно. Пришел, как миленький, вернулся через десять минут, я даже не успела посуду вымыть.

Я смутилась ужасно, покраснела, а Андрей – ничего мужчина, обходительный такой, давай мне помогать, стол сложил, стулья расставил, свет верхний потушил. Сам разобрался с нашим стареньким плеером, колонки подключил, музыку выбрал – сборник «Нежная мелодия». Разговоры вел самые обычные, про дочку спросили, ремонт на кухне похвалил. Мне покойно стало, как будто ничего особенного не происходит, как будто мы давно встречаемся.

Сели мы рядом на диване под оркестр Поля Мориа, еще по рюмочке выпили. Он мою руку взял, погладил. Я не отнимаю, приятно. Потом осторожно поцеловал – тоже ничего. Подольше поцеловал – мне хорошо, я лампочку в торшере потушила. Он так меня ласково незаметно стал раздевать, а мне это – в новинку. Но как остался последний предмет, трусики, – все, меня как выключило. Я вскочила вихрем, тунику набросила: «Уходи, не хочу больше!» Думала, скандалить будет, ругаться. А он мягко так спрашивает: «Что с тобой, ты кого-то сильно любишь?» – «Нет» – «Тебя кто-то раньше обидел?» – «Да». – Он помрачнел, даже зубами скрипнул: «Нет, надо же, такую женщину обидеть! Скажи, кто этот урод, я ему ноги повыдергаю!» – «Это было не здесь и давно». – «Так ты с тех пор – ни с кем? А я-то думаю, что она, как девушка несмелая? Ты, Танечка, не бойся меня», – он подошел, погладил меня по голове, как ребенка. А я заплакала и уткнулась ему в плечо.

Потом мы сидели, обнявшись, на диване, и я успокоилась и незаметно заснула. А он – не заснул, он свое не упустил. Я проснулась с новым ощущением: я была с мужчиной, и мне не было плохо от этого, хотя и восторга не было. Потом я сказала ему: «Спасибо. Больше встречаться не будем». – «Почему?» – «У тебя семья». – «Жаль, я смог бы тебя разогреть». – «Нет, не обижайся». – «Я и не думал». Он собрался и ушел, сказав на прощанье: «Таня, ты – прекрасная женщина, у тебя все будет отлично. Тебе надо найти своего мужика и влюбиться».

Все же я в нем не ошиблась. Умный мужик попался и не хвастун, на работе ничем не показывал, что у нас что-то было. Так же при встрече приветливо здоровался, парой слов перекидывался. И мне легко было виду не подавать, я не смущалась, не краснела. Андрею бы не техником, а психотерапевтом работать. Он мне подарил надежду, что я встречу еще свою любовь. Я даже не сомневалась больше, что так и будет. И вопрос времени меня не волновал. Я только мечтала Полину успешно замуж выдать за хорошего надежного парня.

Теперь она, кажется, хорошо устроена, могу и я попытаться свое женское наверстать.

Каким-то окажется Луиджи при знакомстве? Хуже, лучше, совсем аферист какой-нибудь? Не знаю и волнуюсь, как будто молоденькая».

***

За два дня мама, наконец, осмотрела весь дом и пришла в восторг, особенно от моих личных покоев. Больше всего она восхищалась комнатными растениями:

– Ах, как цветет пахистахис! Ты, смотри, не забудь его обрезать зимой, когда листья сбросит. Поливай хорошенько, держи на солнце, но береги от сквозняков.

Даже Римма не знала, как называется это красивое деревце, усыпанное высокими, желто-красными «свечками».

– Мама! Ты откуда все знаешь? У нас сроду такого цветка не было.

– Да, не было, у нас же не солнечная сторона. А про цветок я в «Энциклопедии комнатных растений» в Интернете посмотрела. Поля, какая у тебя тут красота! Эх, если бы мне солнечную сторону, я бы такое развела!

– Мама, ты забыла, что твои узамбарские фиалки не любят яркое солнце? А у тебя их целый подоконник, всех семи цветов радуги.

– Не семи цветов, а шести оттенков. Фиалки можно переставить на шкаф. Кстати, они на фиалки, а практически твои тезки: ты – Поля, а растение – сенполия. А вот это у тебя – диффенбахия, она замечательно очищает воздух…

– Мама, извини. Конечно, это все замечательно интересно, но меня не это сейчас волнует. Покажи-ка мне все свои наряды. Так, брючный костюм, юбка, платье, блузка и босоножки – на все случаи жизни.

– Тебе что-то не нравится?

– Я думаю, что ты не можешь предстать в таком виде перед итальянцем. Что он подумает о России? Ты ему все впечатление от Родины предков испортишь.

– Полина, по одежке встречают, по уму провожают. Чем тебе мой гардероб не угодил? Все вещи приличные, даже не китайские. Это наш Дом моделей шьет, одежда модная и маленькими партиями.

– Нет, мама, не спорь! Только блузка, хоть и самодельная, – на уровне, вышивка сейчас в моде. А остальное… Эти брюки из прошлого века, такое платье на курорте даже горничная не наденет, босоножки должны быть из тонких ремешков, а для вечера обязательны остроносые туфли на каблучке.

– Полина, и что ты предлагаешь, не ехать?

– Немедленно купить все новое. И не беспокойся о деньгах: денег хватит.

– Но я вчера так безумно устала, пока ходила по Третьяковке и по Кремлю, что сегодня хотела отдыхать до самого театра. А если сейчас ехать на рынок…

– Нет, конечно. Купим все не на вещевом рынке, а в бутике. Поедем сегодня часа на три раньше, приоденем тебя, потом пообедаем на Старом Арбате, и спокойно успеем на представление. Кстати, купим тебе наряд, достойный Большого театра, и сразу же его наденешь.

Мы так и сделали. Сравнительно недорогое вечернее платье на бретельках, черное с люрексом, и элегантный приталенным пиджачок сделали маму не просто симпатичной женщиной, сохранившей фигуру, но прекрасной дамой. Туфли из натуральной кожи на удобном каблуке гармонировали и с пиджаком и с сумочкой. Когда, отправив машину с остальными вещами на стоянку, мы поедали десерт в маленьком кафе рядом с памятником Булату Окуджаве, мама задумчиво посмотрела на меня и сказала.

– Как ты быстро освоилась с богатством, Полина! Ну, и слава Богу! Мне тоже надоела эта нищета, копейки из кулачка в кулачок перекладывать. Пусть в твоей жизни будет достаток, покой и счастье.

***

Артему показалось, что она возникла из воды и тумана, как Афродита. С гордо поднятой головой, нагая, она вышла на берег, прямо на него, нисколько не стесняясь. Подняв руки вверх, девушка отжала мокрые волосы, и только потом спросила его: «Не найдется ли случайно чистого полотенца?» Артем, как мальчишка, пялился на ее тело. Ему казалось, что девушку какой-то именитый скульптор изваял из белого мрамора, идеальную, красивую до умопомрачения. Не может быть реально такой прекрасной фигуры, гибкой, тоненькой с точеной грудью, женственными бедрами и длинными стройными ногами. Девушка повторила свой вопрос о полотенце, и Артем разозлился: «Приплывают всякие неведомо откуда! Всю рыбалку испортила! А халата махрового ей не надо? Она считает, что у меня в лодке склад барахла?» Он собрался выпалить ей все, что успел подумать о ней и ее внезапном появлении, но она подняла на него свои прозрачные глаза и улыбнулась.

– Меня зовут Марианна.

– Какое красивое имя.

– А няня зовет меня Марьяна.

– Марьяна! Божественно!

– Я приплыла с того берега.

– Как! В тумане! Одна?

– У нас вечеринка была. Я вышла к озеру, а над водой туман стелется, белый-белый! И светло, ночь заканчивается. А там, на том берегу, над лесом, небо розовеет, просвечивает сквозь белую дымку. Красота! Я одежду скинула и поплыла.

– А если бы заблудилась в тумане?

– Во-первых, я хорошо плаваю, а во-вторых, за лесом железная дорога проходит, и на воде слышно, как составы идут. А полотенце мне будет?

– У меня избушка рыбацкая есть, недалеко отсюда, по тропинке. Там есть простыни.

– Отлично, простыни, так простыни.

Марианна повернулась и легко пошла по тропе, не оглядываясь на Артема. И зачем ей было оглядываться, когда было понятно, что он пойдет за ней, как привязанный за веревочку. И если она скажет ему: «Прыгни в воду и не дыши!», то он ни одной секунды раздумывать не станет, а кинется ради нее в озеро.

Он даже не понял, как тогда все произошло. В избушке было темно. Серый предрассветный свет из маленького оконца скудно освещал белое пятно посередине избушки, не проникая во все углы. Он подал девушке простыню, а она подалась вперед. Рука наткнулась на что-то мягкое и округлое. Прохладная легкая ладонь легла на его запястье.

– Какие у тебя руки теплые, а я замерзла…

Год прошел с того дня, а он до сих пор помнит запах ее тела, помнит, как ее мокрые волосы касались его груди. Нежность, восторг, и огромное счастье заполнили его всего, без остатка. Ни одна женщина не смогла подарить ему такой радости и любви

Они встречались еще несколько раз в его избушке. Он понимал, что для нее он – приключение, экзотика. Ей нравилось отдаваться ему при свете костра, прямо на берегу озера. Они были с Марианной из разных миров. Артем знал, что у нее есть жених, за которого она должна была этим летом выйти замуж.

О катастрофе в Альпах он узнал из газет. По крупицам он собрал из Интернета и прессы все, что смог. Он так и не понял, мучилась она или умерла сразу. Самолет летел на высоте триста метров над рельефом, когда загорелся двигатель. Если бы самолет упал камнем, то возможно, Марианна не успела бы испугаться. Но самолет летел горизонтально еще шесть минут, пока не ударился о скалу и не взорвался. Хорошо, если она умерла раньше. А если она была жива в горящем самолете? Что она пережила за те шесть минут? Артем мучился, не зная ответа. Не идти же было ему к отцу или жениху Марианны? Кто он таков? И что бы он им сказал? Нет, те встречи у озера умрут вместе с Артемом. Никто и никогда не узнает о них. Никогда он не сможет забыть Марианну.

А ее родные, похоже, забыли. Говорят, ее отец выписал откуда-то новую наследницу. И она выходит замуж на Гарри, бывшего жениха Марианны! Ничего святого нет у людей! Артем возненавидел ту девчонку. Как она посмела занять место Марианны!

Когда из того дома сделали заказ на пикник с шашлыками, Артем сначала хотел отказаться. Можно было придумать кучу отговорок: катер, мол, сломался, заказы другие, моторист заболел. Но затем ему захотелось взглянуть на девчонку из того дома, которую хотели развлекать на пикнике. И Артем согласился. Более того, он сам решил вести катер.

Программа с пикниками у них давно налажена и отработана. Сначала прогулка на катере по озеру, затем отдыхающих привозят в специально оборудованное место. Дальше стандартный набор развлечений: костер с песнями под гитару, шашлыки с выпивкой на любой вкус, купание, а для желающих уединиться есть бунгало.

В точно намеченный час Артем подал катер к причалу. У него от напряжения побелели пальцы на штурвале. Боковым зрением он сразу выделил ее из толпы. Артем стиснул зубы: девчонка была похожа на Марианну. Нет, она была только жалким подобием красавицы Марианны, бесцветной тенью. Ему захотелось закричать и ударить девчонку, чтобы ей стало больно так же, как ему. Он никогда раньше не поднимал руку на женщину, но сейчас еле сдержался.

Ее жениха звали Гарри. Всего пару месяцев назад он был женихом Марианны. Гарри Артему не понравился. Слишком красивый, и красота какая-то не мужская, слащавая. Черноволосый брюнет явно привык к женскому вниманию. Гарри по-хозяйски положил руку девчонке на плечо. Та поморщилась, но руку не убрала. У девчонки серые глаза Марианны, такой же нос и губы, овал лица, только волосы светлее. Только она заметно старше Марианны и совсем не красивая.

– Трудно водить катер?

Артем вздрогнул. «Можно сойти с ума, у нее и голос такой же!»

– Хотите попробовать?

– А можно?

Она улыбнулась улыбкой Марианны. Нет, он определенно свихнется!

– Кладите руки на штурвал.

Артем стоял рядом с ней. Его руки касались ее рук. Прядь ее волос дотронулась до щеки. Он даже чувствовал ее бедро через одежду, но она совсем не волновала его, как женщина.

На стоянке веселая компания потребовала «хлеба и зрелищ», то есть, выпивки и песен под гитару. Артем выставил на раскладной столик запотевшие бутылки, разложил закуску, а сам занялся шашлыком. Его напарник, Николай, достал гитару и присел рядом с костерком. Репертуар обычно для всех таких компаний был однотипным: блатные песни или шансон. Не дожидаясь заказа, Николай затянул: «Владимирский централ, ветер северный, этапом из Твери…» Присутствующие одобрительно загалдели и нестройными голосами стали подпевать. За какую-то секунду до начавшегося хорового пения Артем уловил робкий голосок: «А «Домбайский вальс» можно? Или что-нибудь другое из Визбора». Почему Артем взял в руки гитару, он не мог себе объяснить. Захотелось и все! Он запел «Солнышко лесное», а потом и другие свои любимые песни. Девчонка благодарно смотрела на него. «Ишь, ты! Визбора знаешь! Моряки его крепко уважают. Он такие правдивые песни написал про полярных летчиков, моряков и подводников, что сухопутным и не понять. А про ледокольщика Сашу Седых, у которого на столе телеграмма: «Разлюбила, прощай, не пиши», он просто как с меня списал. Я поэтому даже петь ее не могу, только слушаю. А тебе, я вижу неуютно с этими людьми на чужом месте. Нечего было на деньги зариться! Так тебе и надо!»

Гарри по временам открыто игнорировал свою новоиспеченную невесту. Его больше занимала яркая молоденькая Кристина. Девушка громко смеялась над всеми анекдотами, которые рассказывал Гарри, восторгалась каждой его фразой. Она прилепилась к этому красавцу, нисколько не стесняясь окружающих. Впрочем, ее мамаша строила глазки Николаю, и не считала нужным призвать свою дочь к порядку. Гарри периодически вспоминал о невесте. Он подходил к девчонке, или обращался с вопросом типа: «Тебе не холодно, дорогая? Может, принести тебе плед?» А она не обращала внимания на флиртующую парочку. После шашлыков Гарри с Кристиной и вовсе обнаглели: растворились в ближайших кустах.

– Меня зовут Полина, а Вас как?

Девчонка подсела на скамейку рядом с Артемом.

– А не все ли равно как? Зовите: «Мальчик» или «Эй, ты». Меня наняли развлекать вашу компанию, чем я и занимаюсь. Мне за это деньги платят. А в душу мне лезть не надо!

– Я, кажется, ничем Вас не обидела, за что Вы так?

– Извините, устал немного.

– У Вас много работы летом?

– Да, как у всех на озере. Здесь недалеко деревня Озерки. Местные год потом живут на то, что зарабатывают летом на отдыхающих.

– Вы тоже из Озерков?

– Да, моя семья живет там.

– Хорошо, когда у человека есть семья.

Полина подбросила ветку в костер. Огонь зашумел, яркие языки пламени поднялись ввысь, облизывая ветку. Он смотрел на нежное лицо Полины. Освещенное отблесками огня оно показалось Артему нежным и одухотворенным. Полина почувствовала его взгляд и смутилась.

– Озеро у вас очень красивое. Оно похоже по форме на натянутый лук. Стрел только не хватает.

– Насчет формы Вы ошибаетесь. Излучина есть, и как раз напротив Вашего дома. Там же самое узкое место. Метров семьсот всего. Но к каждому краю озеро сильно расширяется, так что оно похоже на две слезы, которые стекают с крутого обрыва. Обрыв называется Красный яр.

– Почему красный?

– А там скалы выходят на поверхность, а цвет у них бурый, как засохшая кровь. С обрыва раньше сбрасывали в озеро неверных жен.

– Вы сами эту байку придумали?

– Сам. Надо же чем-то развлекать отдыхающих. Всем хочется послушать какие-нибудь небылицы, древние легенды, сказки. Раньше, когда не было коттеджей, здесь было лучше. Сейчас это – модное и престижное место. Тот берег практически весь застроили усадьбами. Меня Артемом зовут. – Он помолчал и вдруг спросил у Полины:

– А Вы могли бы переплыть ночью озеро?

– А в каком месте?

– Возле Вашего дома.

– Думаю, что смогла бы, но зачем?

– Просто так спросил!

– Я хорошо плаваю. Я провела детство на реке, на Оби. Она в Западной Сибири находится, возможно, Вы и не слышали? Для Вас, все, что за Уралом – одна сплошная берлога.

– Еще как слышал! Зачем Вы так про берлогу? Я работал на Севере, по Обской губе суда водил до Салехарда.

– Как интересно! Я всю жизнь мечтала путешествовать. Я любила своим детям рассказывать о великих мореплавателях и путешественниках, о мужестве и морском братстве.

– У Вас есть дети! Сколько же детей?

– Двадцать четыре.

– ???

– Не удивляйтесь так, я же учительница. А своих детей у меня пока нет. Очень жаль. Но так сложилось. Я живу с мамой в Новосибирске, вернее, жила. И до недавнего времени никаких родственников у нас с ней не было.

«Вон оно что – учительница! То-то, как мальца Маринкиного увидела, так и потянулась к нему. Эх, сидела бы ты лучше в своей школе!»

– Зачем Вы мне это рассказываете?

– Не знаю. Хочется с кем-то поговорить. Мне здесь одиноко и страшно.

– Страшно?

– Скажите, Артем, Вы верите в приведения?

– Я – нет. Но сейчас послушаешь и почитаешь, что даже не знаешь, чему верить. Развелось экстрасенсов, колдунов, гадалок, и по телевизору их показывают, шоу всяческие устраивают. Где – правда, а где трюки – не разберешь.

В кустах зашуршало. Нарочито громко топая, на поляну вывалился Гарри.

– Ты не скучала, дорогая? А то я увлекся прогулкой по берегу.

Гарри бесцеремонно взял Полину за руку и повел за собой.

Ночью Артем не мог заснуть. Он без конца ворочался на кровати: и подушка была жесткая, комом, и простыни жаркие. Нестерпимо хотелось курить. Нельзя. Сколько лет он уже не брал сигарету? Шесть лет. Боже, как быстро летит время. Шесть лет, как он живет здесь, у озера, а тоска по Северу не прошла.

Дудинка – морской порт в низовьях Енисея. Зеленым штурманом после окончания мореходки он прибыл в Дудинку. Попросился на Север сам. Захотелось романтики, захотелось испытать себя, на что он способен. Он не знал тогда, что можно «заболеть» Севером на всю жизнь.

В Дудинку шли грузы для Норильского горнометаллургического комбината, а назад рудовоз вез цветные металлы, уголь и руду. Тогда Артем думал, что никогда не сможет покинуть Север. Он и сейчас помнил каждый винтик своего судна, помнил прикосновение его штурвала. И запах, запах севера преследовал его. Пахло ветром и морем, пахло рыбой и соляркой, пахло льдом и снегом, пахло мохом и камнем, лишь только он закрывал глаза. Вердикт докторов был ужасен: только умеренный климат, иначе болезнь вернется.

Проклятый туберкулез! Он отнял у Артема все! Единственное, что болезнь не отняла, так это Оксану. Оксана сама бросила его. Ей надоело ждать его недели и месяцы из дальних рейсов. Все они бабы такие. Вот почему он больше не женился. Найти женщину, чтобы переспать – не проблема. Отдыхающих женщин на озере много, они сами так и норовят лечь под мужика, уговаривать не надо. За Николаем бабы табуном ходят, только пальцем помани. А Артем брезгует. Монахом, конечно, не живет, но в душе его есть место только для одной Марианны. Умом всегда понимал, что разные пути у них были. А душа всегда верила и надеялась на любовь.

Когда из того дома снова заказали катер для прогулки по озеру, Артем почувствовал, как вдруг ударило в сердце, а может, это Полина захотела снова его увидеть? Звонил их дворецкий, но он делает, что велят. А вдруг?.. Нет, ни к чему им такие встречи. Ей замуж выходить за Гарри. И ему нельзя на нее смотреть больше, как бы снова не влюбиться. Ничего хорошего от их встреч не будет. Хотят кататься на катере – пусть катаются, но катер поведет Николай.

***

Надежде Васильевне Серебровой мама решила посвятить целый день. С утра пораньше, избегая пробок, мы добрались до Останкино. Бывшее когда-то окраиной Москвы, Останкино превратилось в не самый отдаленный район. Особый колорит ему придают отовсюду видная телебашня и фантастический монорельс. По просьбе мамы я отпустила машину, рискуя, быть может, тащиться на другой конец города своим ходом.

– Хоть бы дом не снесли, – волновалась мама. – Вон, какие высотки кругом. Тогда может, нам хоть скажут, куда переехала. Не могла же она столько лет прожить по одному и тому же адресу.

– А сколько это?

– Мы познакомились за два года до твоего рождения.

– Тридцать два года назад!

– Да, поэтому я и боюсь, что не найду её, не смогу поблагодарить как следует.

– Ты, наконец, скажешь мне, что она для тебя сделала?

– Как-нибудь потом. Неважно, что сделала, важно, что она – человек хороший, порядочный и добрый. Я так давно мечтала ее увидеть.

– А кто она по профессии – учительница, милиционер? – Я пыталась по косвенным признакам понять, в какой ситуации маме понадобилась помощь хорошего человека, подозревая, что в детдоме мама была окружена совсем не ангелами.

– Нет, Надежда Васильевна – врач-психиатр, – рассеянно ответила мама, а я споткнулась.

«Час от часу не легче! Как бы ее еще спросить?»

– Лишь бы жива была! Может, она болеет, нуждается, так я бы ей хоть чем-то помогла. Ей тогда было лет, наверное, тридцать пять, Значит, сейчас сильно за шестьдесят, под семьдесят. Вот этот дом! – радостно воскликнула мама, сверяясь с адресом. – Кажется, я его помню, была один раз.

Девятиэтажная «хрущевка», похоже, доживала последние дни. Кругом высились башни новых двадцатиэтажных домов. Пока что снесли соседний дом, за забором слышался шум стройки, двигались стрелы двух кранов.

– Надежда Васильевна Сереброва здесь живет? – Спросила мама, и дверь отворилась.

Невысокая, плотная пожилая женщина с седыми волосами и морщинистым лицом, но бодрая и аккуратно одетая сказала:

– Это я.

Она внимательно окинула нас живыми черными глазами, которые казались очень большими из-за стекол «дальнозорких» очков.

– А вы не помните девочку Таню Сазонову из Семеновского детского дома?

– Таня! Ты что ли? – Всплеснула руками Надежда Васильевна.

Дальше начались поцелуи и объятия, воспоминания и расспросы. Меня они отправили за тортиком, но я еще прихватила легкое красное виноградное вино «Мерло», сыр, конфеты, яблоки, заварку. Эти старушки вечно забывают покупать чай и по десять раз доливают кипяток в заварку. Сколько раз при посещении квартир учеников их бабушки поили меня несусветной бурдой! Один раз в чайнике даже оказалась плесень. Бр-р! Уж лучше я сама заварю крепкий свежий чай.

К моему приходу мама и Надежда Васильевна собрали на стол, и посекретничали и, кажется, всплакнули о чем-то таком, во что меня посвящать не захотели. Во всяком случае, ничего о прошлом не упоминали, кроме того, что Серебровой было тогда всего двадцать пять лет. Это шестнадцатилетней девочке Тане она показалась очень взрослой. Всю жизнь проработала она врачом маленькой больнички, недавно пошла на пенсию. Дети уже выросли, муж умер. Есть внук от старшей дочери, но он живет в Финляндии. А сын женат гражданским браком, детей пока не заводят. Дети регулярно её навещают, помогают материально. Квартира Надежды Васильевны выглядела скромно, но не бедно. Компьютера, правда, у нее не было, да и мебель была старомодная, но хороший цветной телевизор, стиральная машина-автомат, большой холодильник и свежие обои подтверждали ее слова. На болезни она тоже не жаловалась, сказала, что на них не стоит обращать внимание. Так что мамины опасения, что Сереброва лежит больная и голодная, нуждается в помощи, полностью развеялись.

На окне у Надежды Васильевны рос огурец в горшочке. На подвязанном к веревочке длинном стебле висела пара длинных зеленых плодов. Надежда Васильевна, не слушая маминых протестов, срезала самый большой и порезала на тарелочку. За столом она беспрестанно расспрашивала нас о жизни в Новосибирске, и чувствовалось, что мы ей интересны и дороги. В отличие от обитателей моего дома, она радовалась совершенно искренне.

– Танечка, какая молодец, что нашла меня! Ты всегда упорная была, я верила, что ты станешь на ноги. Вспоминала тебя, беспокоилась. Мне тебя было так жалко! Я ведь тогда хотела тебя удочерить, но мне не разрешили. По закону незамужняя женщина не могла стать приемной матерью. Я в тот момент и задумалась всерьез о детях. А то все была на первом месте работа, работа. Нас так воспитывали: «прежде думай о Родине, а потом о себе». Оглянулась я по сторонам, да и нашла себе мужа. И через год у нас уже Леночка родилась, а потом – Вася. Все – благодаря встрече с тобой, Танечка. Все тридцать лет я тебя вспоминала. А ты и ребенка вырастила, и сама выучилась! И квартирка у вас благоустроенная – как хорошо! И дача с соседкой пополам – молодцы! А Полина – какая умница, учительницей стала. И скоро замуж выходит – поздравляю!

На прощанье Надежда Васильевна все порывалась отдать не начатую коробку конфет и просила не теряться больше: писать, звонить, приезжать в гости.

***

«Каких людей в моей жизни было больше: плохих или хороших? Я считаю, что хороших. Иначе, как бы я могла подниматься с земли, куда меня постоянно бросали и втаптывали. В очередной безвыходной ситуации, когда отчаяние переполняло душу, когда умирала последняя надежда, непременно встречался кто-то, кто помогал мне. Я думаю, что это мама направляла ко мне добрых людей.

Добрым человеком была Надежда Васильевна, врач психиатрической больницы.

– Отпустите ее! – приказала она двум санитарам, которые больно держали меня.

– Надежда Васильевна, как можно! Эта психованная кусается! Ей укольчик всадить и привязать.

– Здесь командую я! Я – врач, а вы – санитары, делайте, что говорят. А ссадина у нее на щеке откуда?

– Так, она брыкалась и орала, может, и задели нечаянно. Зря вы ее отпускаете, щас бросится на вас!

– Откуда ее привезли?

– Из Семеновского интерната.

– Понятно. Вы можете идти и заниматься своими делами. А с девушкой я сама разберусь без ваших советов.

Мы сидели с Надеждой Васильевной в пустой ординаторской, и пили чай. Я боялась расспросов с ее стороны, но она не спрашивала ни о чем. Бутерброды с колбасой были необычайно вкусные, просто таяли во рту. Я не заметила, как уплела их все. Только после этого я сообразила, что она их взяла из дома для себя поужинать или позавтракать на дежурстве. Мне стало стыдно. Врач заметила мое смущение и спросила меня:

– Таня, когда ты ела последний раз?

– Вчера вечером.

– Бедная девочка. – Она гладила меня по голове. Я уткнулась в белый халат и молча плакала. – Перестань, все будет хорошо. У тебя сегодня был тяжелый день. Сейчас ты ляжешь спать, а завтра мы с тобой поговорим.

– Вы тоже считаете, что я психически больная?

– Что ты! Ты нормальный здоровый человек. Верь мне. Все будет хорошо.

Надежда Васильевна дала мне выпить какую-то пахучую микстуру, чтобы я спокойно спала, но сон не шел. Я лежала на узкой железной кровати. За окном шумели деревья, поднялся ветер. Где-то, совсем рядом с окном горел уличный фонарь, заливая комнату фантастическим синим светом. Тени от деревьев сквозили по белым занавескам окна. Я следила за причудливым ночным танцем теней. Тело наливалось тяжестью, а перед глазами все стояла картина вчерашнего дня.

Я отчетливо видела, как Ромка вразвалочку идет ко мне. Раскачивается крест на массивной цепи, висящий на толстой шее. Я, как кролик на удава, не отрываясь, смотрю на этот крест. Развеваются полы расстегнутой рубахи, открывая волосатую грудь. Я пытаюсь бежать, но его дружки загоняют меня в тупик. С одной стороны от меня высится трехметровый забор, с другой – глухая стена прачечной. Ломая ногти, пытаюсь забраться на забор. «Попалась птичка в сети, не уйдешь! Я буду первым! Бросайте ее на землю!» Бритоголовая рожа Ромки нависает надо мной. Я отчаянно кричу, надеясь на чудо. Под руку попадает кусок кирпича. Я изо всех сил бью Ромку по голове. Его тело мягко оседает на меня. Гогот его дружков смолкает. Тихо, что я слышу, как стрекочет кузнечик в траве. Я встаю с земли. На голове Ромки – темное пятно, кровь стекает прямо на землю. «Марьиванна! Марьиванна! Ромку убили!» – пронзительно кричит кто-то. Я стягиваю руками разорванное платье. Мне бы сейчас заплакать, но слез нет, и в голове пустота и апатия.

От главного здания подбегает наш завхоз, за ним спешит заведующая. Завхоз переворачивает Ромку на спину, Ромка стонет и открывает глаза.

–Жив, слава Богу! Кто это его так?

– Она, – приятели Романа дружно показывают на меня. – Гуляли во дворе, никого не трогали, вдруг эта ни с того ни с сего бросилась, как дикая кошка.

– Неправда, она сами набросились на меня! – вяло пытаюсь я оправдаться.

– Бесстыдница! – заведующая окидывает меня злым взглядом, – Стыд потеряли, сами под парней лезут! Петрович, беги за медсестрой, если надо, «скорую» вызывайте. А с этой я сама разберусь. Вот, не хватало нам проверяющих, и премии из-за этой дряни лишить могут!

– Они меня изнасиловать хотели!

– Ты сама их спровоцировала, не строила бы глазки и не завлекала, кто бы на такую замухрышку позарился?! Ребята, хватайте ее и тащите в чулан. Посидит под замком пока я бригаду вызову.

– Я не хочу в чулан!

– А тебя, психическую, никто не спрашивает, твое место в психбольнице!

Мне очень страшно, ведь я в психбольнице. Говорят, отсюда уже никто не выходит. Держат взаперти и залечивают до смерти. Но все-таки я заснула. Я спала тяжелым сном, без сновидений, и проснулась рано утром от головной боли. Я оделась, пригладила руками короткие волосы и села на кровать, не зная, куда мне идти и что теперь делать? Неизвестность страшила меня. Мне захотелось вернуться в интернат: там осталась моя сестра Лиля. «Может, я смогу сбежать отсюда? Если вести себя очень осторожно, и не попадаться одной Ромке на глаза, то, может, и обойдется?» Я вспомнила о Ромке, и холодок пополз по моей спине, я же чуть не убила его! Для меня дорога в интернат закрыта.

– Доброе утро, я гляжу, ты ранняя пташка. Как тебе спалось на новом месте? – У Надежды Васильевны усталые глаза после ночного дежурства. – Завтракать будешь?

Я отрицательно качаю головой. Ком встал в горле, и я не могу говорить.

– Ты, что? Испугалась? Полно, полно. Тебя здесь не съедят. Расскажи, что случилось, если сможешь.

Слова путаются, я косноязычно пытаюсь передать события вчерашнего дня. Мне стыдно рассказывать о себе такое, а вдруг она подумает, что я сама виновата.

– Значит, тебя хотели изнасиловать, а заведующая не вступилась за тебя?

– Она сказала, что я сама приставала к парням.

– Идиотка! А Роман – это кто? Воспитанник или воспитатель?

– Он наш, воспитанник, только он главный в интернате.

– Главный? Главнее вашей заведующей?

– А она не обращает на них внимания. Они с дружками уходят и приходят, когда хотят. У них и деньги есть, они покупают сигареты, пиво и вино. Но они тихо себя ведут в интернате, только девчонок заставляют спать с ними.

– Ничего себе! Притон устроили их детского дома! Пиши заявление в милицию!

– Мне не поверят. Все будут против меня, они побоятся Ромки. Он убить может. А там осталась моя сестра Лиля.

– Хочешь вернуться в интернат?

– Нет.

– Сколько тебе до совершеннолетия?

– Три месяца.

– Прекрасно. Поживешь пока здесь, а там что-нибудь сделаем.

В интернат я больше не вернулась. Надежда Васильевна сделала для меня возможное и невозможное. Эта добрая женщина даже привозила меня к себе домой в гости, к ужасу родителей, видимо, считавших всех детдомовских воспитанников ворами. Надежда Васильевна шикала на них, но они были очень напряжены. И, хотя она приглашала заходить еще, я постеснялась пойти в гости в ее семью. Я и так очень многим была обязана Надежде Васильевне. Осенью я уже училась в сельскохозяйственном колледже на отделении цветоводства. Я получала стипендию! Мне дали место в общежитии! Вечерами я имела возможность подрабатывать техничкой. Но самое главное, я могла навещать Лилю. Романа к тому времени в интернате не было. В тот год я была очень счастлива».

***

Все три дня до отъезда матери Турцию Полина не оставляла ее ни на минуту. Татьяна была рада, что не придется снова объясняться с Костей. Зачем еще раз ворошить прошлое. Каждое утро она находила под своей дверью свежие розы. Татьяна знала, что это он приносит ей цветы. Она равнодушно выбрасывала их в корзинку для мусора: она не хотела ничего от него. Много слез было пролито, и теперь не позволит прошлому вернуться. Татьяна всегда старалась жить сегодняшним днем, не сожалея о прошедшем. «Будет день – будет пища», – часто повторяла она для себя. И действительно, какой бы неразрешимой ни казалась проблема с вечера, на следующий день она как-то, да решалась.

Все-таки он подкараулил ее, когда Полина убежала купаться. Татьяна сидела одна на лавочке, на берегу озера.

– Любуетесь видами озера, Татьяна Владимировна?

– Да, здесь очень красиво.

– Слышал, ты завтра в Турцию улетаешь, машину тебе на утро заказали в аэропорт везти.

– Да, дочка путевку подарила.

– К любовнику едешь?

– Да, к любовнику, и еще два любовника в Новосибирске остались. – Татьяна с вызовом посмотрела на Костю.

– Таня, я с ума схожу, как увидел тебя снова. Все во мне всколыхнулось, все чувства к тебе вернулись.

– А мои – нет! Пропали тридцать лет назад, когда ты меня над маленьким ребенком отчитывал. Зачем ты в тот час появился, ни минутой раньше, ни минутой позже. Из-за тебя человек погиб!

– Кто погиб? Я никого не убивал.

– Все, Костя, все! Больше не подходи ко мне. Я не буду с тобой разговаривать.

– Конечно, где уж, нам до Вас, рукой не достать. Вы теперь мать хозяйки дома! А Полина Александровна – вылитый папочка. Если бы он даже и сомневался, а его ли она дочка, то достаточно было взгляд бросить на ее личико.

– Да, она его дочь, нет сомнений: экспертиза установила факт их родства.

– Ты смотри, значит, Александр Георгиевич сомневались, экспертизу потребовали.

– А это не твое дело.

– На мое место указываете, Татьяна Владимировна, ступай, мол, прочь! Как надоевшему коту «Брысь» сказали.

– Все, уходи, Полина идет. Не стоит тебе со мной таким тоном при дочери разговаривать.

– Ну, вы еще попомните меня! – Донеслись до Татьяны слова Кости, и на душе стало тревожно.

Зачем он пытается вмешаться в ее жизнь? Если бы он тридцать лет назад, когда увидел ее с ребенком, сказал ей: «Таня, я помогу тебе. Я подставлю свое плечо и возьму на себя заботы о вас». Неважно, что и как сказал, но помог бы ей, протянул ей руку, когда она отчаялась. Да она бы за ним хоть на край земли бы пошла! И не было бы на свете женщины верней и преданней ему, чем она. И Лиля была бы жива. А ведь он косвенно виноват, что Лиля погибла. Такое она не сможет забыть. Пусть хоть с ног до головы он осыпает ее розами, не забудет!

Как же некстати встретила она Константина, до чего же тесен мир! Теперь не хочется лететь в Турцию на встречу с Луиджи. Всю зиму мечтала, планы строила, и когда все устроилось, хоть отказывайся от поездки. Нет, Полинка не поймет, а объяснить ничего нельзя. Придется ехать, хоть и настроения нет.

***

Назавтра мама улетела в Турцию, на встречу с Луиджи. Грустная, я бродила по опустевшему дому. Но долго погрустить мне не дали. Приехала Наталья. Она внесла в дом приторный запах незнакомых духов. Сразу стало шумно, и всё завертелось вокруг нее.

– Милочка, так Вы всю прислугу разбалуете. Почему сегодня обед не готовят?

Я как-то не привыкла считать работающих в доме людей «прислугой». Они для меня были как персонал санатория, а я – нечто среднее между заведующей и отдыхающей.

– Я не собиралась обедать, меня родители Гарри на обед пригласили.

Я из осторожности не уточнила, что обед будет в честь подачи заявления в ЗАГС.

– А мы, что, тоже к Сломинским поедем обедать? Кристина обещала подъехать, и Виктор, возможно, вернется. С Вашего разрешения, я распоряжусь насчет обеда и ужина. Вы не возражаете?

– Нет, конечно, не возражаю.

– Прекрасно! Посмотрите, милая, что я Вам привезла! Увидела в бутике такое миленькое платьице! Сердце чуть не выпрыгнуло, какое хорошенькое. Но куда на меня такое! И Кристине с ее задницей не подойдет. И тут меня осенило: да оно же на Полину сшито! Но не знаю, понравится ли? – Наталья вытряхнула содержимое пакетов на диван. – Вот же оно! Натуральный шелк! Пойдемте скорее в Вашу комнату, мне не терпится посмотреть его на Вас!

Платьице действительно было великолепное. Тонкий шелк приятно холодил тело. Я вертелась перед зеркалом, а Наталья хлопала от восхищения в ладоши:

– У меня глаз – алмаз, смотрите, как точно я угадала! На Вас сшито! В нем на обед к Сломинским и поедете! Гарри сойдет с ума! Вы такая красавица в этом платье, а фигурка! – Наталья не смолкая, осыпала меня комплиментами.

– Не слишком ли большой вырез сзади? Я еду на семейный обед, прилично ли мне так оголяться перед родителями жениха?

– Конечно, прилично! С такой фигурой, как у Вас, я бы до самой попы спину открыла. К платью нужны изумруды. Да, да, только изумруды! Я сейчас принесу Вам свои изумруды, «травяные» сейчас в моде.

– Может, не надо?

– Ничего, милочка, Вы в украшениях не понимаете! Но это пройдет быстро, научитесь. Уж, Гарри об этом позаботится, да и старый Сломинский в цацках толк знает. А без изумрудов я Вас из дома не выпущу! И волосы надо вверх поднять, я сама Вас причешу.

Я во все глаза смотрела на себя в зеркало. Таинственно сияли светло-зеленые камни на шее и в ушах. Затейливый браслет обвивал руку. Я ли это? Наталья по-новому подколола мои волосы. Почему я не додумалась сама, как мне хорошо, если приподнять волосы у висков и распустить их сзади? Мои глаза казались зелеными от камней и нового платья. Я себе, определенно, нравилась.

– Дорогая, ты сегодня выглядишь великолепно, я сражен наповал! – Гарри смотрел на меня из зеркала.

Я смутилась и отвернулась. Я чувствовала, как краска заливает мне лицо. Гарри обнял меня и поцеловал в шею. Он шепнул мне на ушко: «А ты очаровательна, когда краснеешь». Всю дорогу я нервничала, как-то все пройдет в ЗАГС-е? Ведь я впервые подавала заявление. Надо было, конечно, Наташку расспросить, да сейчас уже поздно. Вдруг до жути, до тошноты стало страшно: что же я делаю? Может, выскочить из машины пока не поздно. Но Гарри вел машину на приличной скорости, и я все сидела в оцепенении. Так мы и приехали в Москву. В ЗАГС-е мы не пробыли и 10 минут. Гарри завел меня прямо в кабинет заведующей, которая расцвела приветливой улыбкой. Я под диктовку что-то заполнила, где-то расписалась. Вопрос о дне свадьбы привел меня в шок, но Гарри небрежно ответил, что в сентябре мы выберем подходящий день. Заведующая проводила нас до двери и передала привет Маргарите Владиславовне. Вот так: «хозяева жизни» везде проходят без очередей.

После ЗАГС-а я сразу повеселела, начала отзываться на шутки Гарри, с интересом осматривала московские улице, по которым м проезжали.. За обедом Лев Моисеевич и Маргарита Владиславовна на два голоса пели мне дифирамбы. Умом я понимала, что это все ненатуральное, но мне было приятно. Мать Гарри приготовила сама лично мои любимые голубцы и испекла тортик с фруктами и взбитыми сливками. Я умилилась. Они потчевали меня наперебой. Всем видом они демонстрировали радушие и благоприятное отношение ко мне. Как все-таки здорово, что войду в эту прекрасную семью!

Но вдруг поняла, почему они переглянулись, когда увидели меня. Я догадалась, что эти украшения им уже знакомы. Вот, дурочка, вырядилась в чужие «цацки»! Это еще полбеды, но я же влезла в чуждый мне круг людей. И ничего не значат их улыбки и приветливые слова. Я вдруг остро осознала, что их расположение исходит от дел, что со мной связаны. Меньше всего их интересовала я, как личность. Я подумала: «Не погибла бы Марианна, то она бы сидела сейчас на моем месте, и ничего бы не изменилось в поведении Сломинских!»

Отец Гарри заметил перемену в моем настроении. Мне казалось, что он читает мои мысли. «Если что-то происходит, значит, Богу, так угодно. Живите настоящим, наслаждайтесь жизнью, и не задавайте себе сложных вопросов», – сказал мне он на прощание.

От моего предобеденного оживления и веселости не осталось и следа. Гарри вез меня домой. Всю дорогу он, заметив мое уныние, старался развлечь меня, рассказывал забавные случаи из своего детства. Я принужденно улыбалась, а сама молила про себя: «Скорее бы вернуться домой». Что я имела в виду под словом дом? Свою конурку за шкафом в Новосибирске или этот большой и чужой для меня дом, который теперь считался моим? Я не знала.

Дорога вилась среди берез и ромашковых полян. Справа и слева периодически возникали усадьбы и поселки. Мне захотелось выйти из машины, пройтись босиком по зеленой поляне и нарвать ромашек. Я эти цветы обожаю. Когда они цветут, кажется, что на траву опустилось веселое звездное небо. У ромашек и хризантем очень приятный запах: не душный, не резкий, а нежный и освежающий аромат. Но я не посмела попросить Гарри остановиться. Он всегда куда-то торопится, у него куча дел, в которых я ничего не понимаю, и вряд ли буду понимать. Я не думаю, что мой муж позволит мне заниматься делами. Мое дело – тихо сидеть дома, не высовываться, и рожать детей-наследников империи Сломинских-Аристарховых. Меня будут выгуливать в свет, когда мужу надо будет появиться где-то с супругой. Меня оденут и украсят, чтобы соблюсти приличия, чтобы я не выглядела белой вороной, а была, как все. Мне захотелось плакать. Машина, наконец-то, подъехала к дому. Гарри открыл дверцу. Он поцеловал меня на прощание, но я отвернулась. Поцелуй пришелся на край моей щеки, но его это не огорчило.

Первым делом я постучала к Наталье, чтобы отдать камни. Она, было, сунулась ко мне с расспросами, но, увидев выражение моего лица, сдержалась. Я зашла в свою комнату, сняла с себя новое платье и швырнула его на кровать. Из своей старой сумки я достала сатиновый домашний сарафанчик и с мрачноватым удовольствием облачилась в него.

***

Утром мое настроение чудесным образом сменилось на противоположное. Во-первых, поход в ЗАГС уже позади, во-вторых, чего я взъелась на Сломинских? Они прекрасно ко мне относятся. В-третьих, все невесты нервничают перед свадьбой, это – нормально. В-четвертых, если мне неуютно в чужих украшениях, то ведь у меня теперь есть свои собственные: кольцо, серьги и колье с «капельками». Их подарил мне мой законный жених. Сразу захотелось их увидеть, полюбоваться их блеском в лучах солнца.

В ящичке туалетного столика стоит небольшая оббитая синей кожей коробочка. Беру футляр в руки, в предвкушении удовольствия раскрываю – и…

– Римма! Где украшения?! Где мои камни?!

Началась суматоха. Все забегали и засуетились. Я, признаться, даже всплакнула. Впервые я так переживала из-за потерянной вещи. Мама приучала меня не зацикливаться на вещах: посуда бьется – на счастье, шапку на улице отбирают – отдай, не лезь в драку, здоровье и жизнь дороже. Когда у меня в автобусе из сумочки кошелек со стипендией вытащили, говорила, не плачь, не расстраивайся, деньги наживем, а нервные клетки не восстанавливаются. Но, с другой стороны, у меня впервые появилось что-то, столь дорогое и красивое, немыслимое в моей прежней жизни. Я сразу полюбила эти красивые вещицы, а сейчас как будто часть себя потеряла. Я приложила отчаянные усилия для поиска своего сокровища.

Охранник Миша, сын поварихи, божился, что никто чужой в дом не проникал и даже мимо не проходил. Парикмахеры, маникюрши и официанты не приезжали, значит, это кто-то из своих. Ужас, среди окружающих меня людей – вор! Но кто, на кого я могу подумать? Горничная Римма? Повариха Нина Валентиновна? Ее муж Геннадий, наш садовник? Они – беженцы из Казахстана. Там потеряли дом и сад, продали буквально за гроши. Здесь с трудом нашли такое место, где есть жилье и работа всем троим. Они очень дорожат своей работой. Остается Римма. Или Константин Иванович? А может, это Наталья? Или Кристина? Виктор, к счастью, остался вне подозрений: не приезжал в эти дни. Я ходила по дому и по очереди расспрашивала каждого, кто что видел, пытаясь угадать преступника, но так и не поняла, кто же врет. Общий рефрен был одинаковый: «Сроду ничего в доме не пропадало, и я здесь ни при чем».

Через час я, отчаявшись найти вора своими силами, вызвала участкового милиционера. Местный «детектив» был совсем молодой парнишка, конечно, постарше Никиты-рыбачка, но не внушающий мне никакого доверия. Щупленький, веснушчатый, сутуловатый, по летнему времени – без кителя, и фуражка – на макушке. «Сержант Иванов» – точнее про него и не скажешь. «Ваня-Ваня, простота, купил лошадь без хвоста». Он был местный, деревенский из Озерков. Но в разговоре выяснилось, что и про меня и про других обитателей дома он довольно много знал. Видимо, в деревне судачили о жизни «богачей». Может, наша Нина Валентиновна с кем-то из деревенских откровенничала. Усадив меня писать заявление, он отправился моим путем опрашивать домочадцев. Примерно через час он явился с такой версией, что я его чуть не прибила.

– Все сходится к тому, что вор – вновь прибывший человек.

– То есть, я, что ли?

– Нет не вы, а гражданка Татьяна Сазонова, уехавшая накануне за границу.

– Вы, сержант Иванов, не иначе – рехнулись! Моя мама с себя последнее снимет, а для родной дочери – тем более. Если хотите знать, она могла только намекнуть, я ей эти украшения просто подарила бы.

– Ой ли?

– Да, представьте. Жаль, что вы ничего умнее не придумали!

– Тогда придумайте Вы сами. Ведь Ваша прислуга намекает на гостью.

– Кто именно?

– Главным образом, Константин Иванович.

– Прямо так и намекает?

– Да. Остальные только стараются с себя подозрения снять, а он…

– А! Так Вы все же подозреваете не мою маму, а его?

– Я подозреваю всех. Пока. Как Вы думаете, почему давно и честно служивший дворецкий вдруг мог бы решиться украсть драгоценности?

– Не знаю. Впрочем, я тут вспомнила один случай.

Когда Наташка поступила в техникум, ей дали место в общежитии, но в это время там шел ремонт. Наташка разжалобила коменданта и та поселила ее временно в бытовку к штукатурам. Тетки-штукатурши отнеслись к ней крайне враждебно, почти не разговаривали, не разрешали пользоваться чайником и плиткой, уходя, демонстративно запирали свой шкаф на висячий замок. Наташка никак не могла к ним подольститься, хотя и пол мыла и карамельками, на последние деньги купленными, угощала. И вдруг в один прекрасный день – полное преображение. Приходит Наташка в бытовку, съежилась, бочком в дверь просочилась и хочет поскорее к своей кровати в уголок проскользнуть, а тетки чуть не хором здороваются, улыбаются ей. И давай наперебой с ней разговаривать, угощать.

– Наташа! Проходи, садись к столу.

– Наташа! Давай с нами чаю выпей, тебе сколько сахару положить?

– Наташенька! Бери пряники, не стесняйся, голодная, небось? Ты сама-то откуда будешь?

У Наташки в голове не укладывается такое внезапное преображение. А за чаем выясняется, что все это время у штукатурш вещи и деньги пропадали. Они, естественно, на Наташку подумали, но поймать не могли, только злились. А оказалось, что воровка была из их бригады, новенькая, второй месяц у них работала. Но раньше брать боялась, а как чужую девчонку подселили, развернулась. Все равно, мол, на нее подумают. На часах засыпалась. Часы у бригадирши сперла электронные, с будильником, а он у нее в сумке зазвенел. Бригадирша свой будильник по голосу признала и сумку у воровки вытряхнула. А там и вторые пропавшие часы оказались и деньги в тех купюрах, как украденные. Девки разозлились, по морде ей дали, конечно, да и выгнали.

– То есть, Вы думаете, что старый вор сидел тихо, пока не появилась возможность на кого-то нового свалить?

– Да. И, может, он немного приворовывал у хозяина и раньше. Он же ведает расходами по хозяйству. А я его ни разу не проверяла. А сейчас решил хапнуть побольше.

– Логично. Но как его разоблачить? Он наверняка хорошо спрятал украденное.

Сержант Иванов совсем не простым оказался. Он придумал объявить, что поехал за собакой, так как кожаный футляр имеет четко выраженный запах, который остается на украшениях и на руках преступника. Дальше – засел в будке охранника и смотрел по монитору, кто и что станет делать. Повариха готовила, Римма вытирала пыль, Кристина телевизор смотрела, Наталья по телефону болтала, садовник пошел на кухню к жене чай пить, а Константин Иванович помчался в душ. Там его и застукал сержант Иванов. Как раз, когда он, для верности, руки после мытья еще и туалетной водой протирал.

Он понял, что в ловушку угодил: побледнел, затрясся, стал умолять его не сажать в тюрьму. «Отпустите меня по-хорошему. А иначе вы не найдете украшения!» И смех и грех, как говорится. Еще и ультиматумы предъявляет. Сержант Иванов в азарте хотел сам вычислить тайник, но я его отговорила. Мне главное было – свои камушки назад получить, а возмездие – он и так работу теряет. Константин Иванович привел всех в мои комнаты, достал в гардеробной шляпную коробку, а в ней мои капельки блестят. Я рот открыла от удивления, а этот гад успокоился, да еще и благодетелем себя выставил. Зашел он, мол, в мою комнату, а коробка раскрытая стоит на столе и украшения в ней лежат. Так он и решил их прибрать, чтобы прислуга не позарилась, сунул в коробку, которая под руку подвернулась. Ну и наглец! А то, что я всех спрашивала раз по десять об украшениях, так это он не слышал! Он, видите ли, был занят делами, и не понял, о чем речь идет. Он что, меня за дурочку принимал? Высказала я ему твердо, чтобы завтра ноги его в моем доме не было. Но заявление я порвала, к огорчению сержанта Иванова. «Эх, сразу было бы и раскрытие!»

Отличный ужин, на который я пригласила участкового, немного улучшил его настроение, он шутил с Кристиной, выпил. Оказалось, что его и правда зовут Иван. Но теперь он мне не казался совсем простым и недалеким. Наталья посматривала на меня с уважением. Сегодня я вела себя как настоящая хозяйка этого дома, всеми командовала, распоряжалась, причем без малейших усилий, в азарте поисков вора. А потом решительно с ходу его уволила. В обычное время все в доме и без моего руководства идет по заведенному порядку, и мне неловко во что-то вмешиваться. Такая «новенькая заведующая санаторием», где работает опытный добросовестный персонал. Наверное, я скоро совсем привыкну к новой роли, как привыкла к этим украшениям. Перед сном я погладила вновь обретенные сверкающие прохладные капельки.

«У меня все будет хорошо, не волнуйся за меня, мама. Отдыхай спокойно в своей Турции. Интересно, как ты там? Хорошо бы у тебя сложилось с Луиджи. Люди часто переписываются, даже начитают испытывать какие-то чувства друг к другу на расстоянии. Но при реальной встрече они не находят общего языка, разочаровываются. Они иначе представляли друг друга. И вчерашний друг оказывается миражем в пустыне».

Утром не успела я встать с постели, как ко мне заявилась Наталья. Она смиренно присела на край моей обширной кровати и обратилась ко мне с просьбой:

– Полина, простите Константина Ивановича. Он же не хотел украсть эти украшения, просто переложил и забыл. Он у нас много лет служит, безукоризненно. Все на нем лежит в этом доме. Где мы сейчас ему замену найдем?

– Наталья Валерьевна! Я уверена, что он специально сделал, он хотел мою маму очернить.

– Милочка, Полина! Он честный и добросовестный человек. А маму Вашу зачем ему подставлять? Они же с ней встретились пару дней назад в этом доме, а раньше и знакомы не были. Константин Иванович готов извиниться перед Вами, даже деньги предлагает за моральный ущерб. Я прошу, простите его. Пусть он до осени доработает, а там он сам уйдет, и рекомендацию ему надо дать. Ну, оступился раз человек, зачем же жизнь ему ломать.

– Вы ему верите, а он обманывает нагло, что не слышал. А я прекрасно помню, что у него спрашивала об украшениях!

–Да у него столько забот с нашим домом! Заработался, забыл! А если и в самом деле не слышал! Задумался о делах!

– Хорошо, если Вы настаиваете, то пусть остается. Денег мне его не надо, а насчет рекомендации – подумаю.

Вот и чудесно, я же знала, что Вы душечка и милашка! А давайте, будем «на ты»? А, Полина?

– Давай, Наталья.

– Лучше – Натали, мне так больше нравится.

***

Татьяна сидела в шезлонге, на берегу моря и наблюдала закат солнца. Красота такая, к которой привыкнуть невозможно. Но она жалела, что приехала сюда. Луиджи интересный человек, и при иных обстоятельствах, она иначе бы смотрела на их отношения. Все испортила встреча с Костей накануне поездки.

«Это правда, что в жизни раз бывает восемнадцать лет. Но и любой другой возраст – тоже один раз. Может, прав Луиджи, что мне еще не поздно начать, что у нас с ним получится «ренессанс», возрождение? Как легко было безоглядно влюбиться и быть счастливой тогда, в восемнадцать, а под пятьдесят все иначе.

Я где-то читала, что за счастье надо платить. Я заплатила сполна. Те дни моей молодости невольно проходили перед глазами.

Весной я успешно сдала экзамены. Общага опустела. Мои подруги разъехались по домам. Мне же деваться было некуда. Директриса предложила мне поехать на лето поработать в пригородном цветоводческом хозяйстве. Меня обещали устроить с жильем и обеспечить работой. Перспективы были самые заманчивые. Тем более что Лиля на все лето уезжала в летний подростковый лагерь. За нее я была спокойна: в летнем лагере хорошо кормили, там были вожатые и воспитатели, которые присматривали за детьми.

Мне всегда нравилось отдыхать в летнем лагере. Каждый день приносил что-то новое, было весело и интересно, нас возили на экскурсии, водили в походы по родному краю. Но самое главное, все дети находились там без родителей! Я была на равных с другими детьми, у которых была семья. Я немного завидовала им. Они не ценили то, что имели. «Предки», – пренебрежительно называли они своих родителей в разговоре. Если бы у меня были живы родители! Я была бы самой послушной и приветливой дочерью на свете. У каждого своя судьба, я не виновата, что так сложилось. Тем не менее, я считала, что мне грех жаловаться на жизнь. Пусть я – сирота. Но я устроена, учусь, работаю, и я смогу потом забрать Лилю.

Работа в цветоводческом хозяйстве оказалась обычной прополкой, и не цветов, а различных овощей. Я вместе с женщинами из соседней деревни с утра до вечера, согнувшись над бесконечными рядами, дергала траву. Дожди в то лето щедро поливали землю, так что работы нам хватало. Женщины были все семейные, обремененные домашними заботами. Разговоры, естественно, велись на хозяйственную тему и о мужиках: кто кого побил, кто и как напился. Мне было скучно с ними. И моя будущая работа цветовода уже не казалась мне привлекательной. Жила я в летнем домике с доярками. Они вставали очень рано, шумели, ругались. Но молока я напилась вдоволь. В местной пекарне выпекали необычайно вкусный хлеб. Столько лет прошло, а я помню запах и вкус того свежеиспеченного хлеба. Утром рано горячий хлеб привозили к нам в бригаду. Хлеб был такой мягкий, что не резался ножом. Я руками ломала теплую ароматную булку и запивала хлеб молоком. На еду я практически не тратила.

А потом в моей жизни появился Константин. В нашу деревню они с другом приехали в середине августа. Парни учились в городе в институте, окончили первый курс. Занесло их в наши края случайно: не захотели болтаться две недели, оставшиеся от каникул, в пыльном городе. Константин составил компанию другу, решившему навестить свою деревенскую тетку.

Представьте, как всколыхнуло деревенское затишье появление всего то на всего двух симпатичных молодых мужчин! Наш вагончик шумел, как растревоженный улей. Девушки шумно обсуждали каждого из парней. Коля был просто симпатичный, а Костя – красавец, каких мало. На танцы Костя приходил в белых джинсах, ну, просто «принц на белом коне». Все разговоры в нашей бригаде велись на тему, кто из парней сколько раз посмотрел на кого, кто с кем танцевал.

Мне стало любопытно, и я однажды отправилась с соседками на танцы. Девчонки собирались на танцы особо тщательно. Они долго вертелись перед зеркалом, одалживали друг другу украшения, спорили из-за какой-то кофточки. Все как одна в коротких юбках, в полной боевой раскраске и с замысловатыми прическами, они дружным строем продефилировали мимо парней. Я была, как белая ворона в их стае. Украшений и нарядов у меня не было, так что я надела простое ситцевое платьице. Платьице было не модное, обычное, с юбкой, закрывающей колени. А материал был с цветочным рисунком, по белому фону разбросаны желтые ромашки и васильки. Открытые плечи я прикрыла косынкой. Я стояла у стенки и рассматривала танцующие пары, когда вдруг услышала: «Вы танцуете? Разрешите пригласить Вас на танец». Я подняла глаза. Прямо передо мной стоял тот самый принц в белых джинсах. Он протягивал мне руку, с интересом рассматривая меня. Я испугалась, и согласилась.

Мы протанцевали тогда с Константином весь вечер. Он никого больше не приглашал танцевать, кроме меня. Я ловила завистливые взгляды своих товарок, но меня они не трогали, я влюбилась в Костю с первого взгляда, бесповоротно и на всю жизнь. После танцев Константин пошел провожать меня. Мы шли, взявшись за руки. Я смущалась и молчала, а он осыпал меня комплиментами и объяснялся мне в любви: «Я как увидел тебя, там, у стены, что-то перевернулось во мне. Ты такая светлая, нежная, как луч света в темном царстве. Среди этих раскрашенных вульгарных девиц я нашел чудо – тебя! Ты не такая, как все, ты – сокровище, и я никому тебя не отдам. Я люблю тебя, ты не думай, что я легкомысленный. Такого со мной никогда еще не было. Я точно знаю, что это – любовь!» Мы поцеловались. Это был первый поцелуй в моей жизни.

Те десять дней пролетели для меня, как одно мгновение. Мы с Костей расставались только на ночь. А утром, когда я просыпалась, он уже стоял у нашего вагончика с полевыми цветами в руках. Костя работал вместе со мной, нисколько не стесняясь окружающих. Он полол траву в цветниках, собирал огурцы и помидоры, таскал перегной. Но никто не смеялся. Вся деревня онемела от нашей любви. Мы с Костей до обеда выполняли мою норму. А потом весь мир был наш, и он лежал у наших ног. Мы гуляли с Костей в березовых лесочках за деревней до ночи. Он нежно перебирал и целовал мои пальцы, зарывался лицом в мои волосы. Иногда он брал меня на руки. Мы целовались так, что мои губы вспухали и болели всю ночь. Но ни разу он не позволил себе лишнего. Я была его иконой, его святыней. О чем мы разговаривали с ним? Я сейчас всего не упомню. Но нам было так хорошо вместе, что каждая минута, проведенная врозь, была мучительно и невыносима.

Он уезжал 30 августа, а я оставалась в деревне еще на две недели. Я провожала его в том самом ситцевом платье, только мою косынку он забрал с собой. Мы не могли оторваться друг от друга. Когда автобус отъехал, я долго шла вслед по пыльной дороге. Слезы скатывались по моему лицу, я вытирала их рукой и плакала и плакала. Как будто я знала, что больше не будет в моей жизни такого фантастического счастья.

В середине сентября я вернулась в город, и сразу же помчалась навестить Лилю. Мы не виделись всего три месяца, но я не узнала ее. Она как-то сразу вдруг выросла, округлилась, похорошела. Лиля и в детстве была хорошенькая, а за лето превратилась в дивную красавицу. Я во все глаза рассматривала сестру. Она стала похожа на девушек с глянцевых обложек модных журналов. Сердце защемило, я почему-то вспомнила о Ромке. «Слава, Богу, что его нет в интернате», – успокаивала я себя. – «Скоро Лиля уйдет из интерната. Она будет учиться в нашем колледже, и мы все будем вместе: я, Лиля и Костя».

Костя, милый мой мальчик. Как же я была счастлива с тобой! Я не замечала осенних холодов. Ну и что, что идет промозглый дождь со снегом? В моей душе цвела весна. Мы убегали с Костей с наших занятий, ходили в кино, гуляли в парках под дождем и снегом. Однажды Константин пригласил меня к себе домой, его родители захотели со мной познакомиться.

– Я сказал отцу, что люблю тебя больше, чем его, и что хочу на тебе жениться.

– Костя, милый, а на что мы будем с тобой жить? Нам обоим надо учиться. Давай подождем, пока мы не встанем с тобой на ноги.

– Жить мы сможем пока у моих родителей, квартира большая, у нас будет отдельная комната. Денег у них полно, хватит на всех.

– А родители твои согласны?

– Куда они денутся, согласятся.

– А вдруг я им не понравлюсь?

– Не бери в голову! Как ты можешь не понравиться? Ты такая чистая, скромная и красивая! Весь мир можно обойти, и не найдешь вторую такую, как ты. Да родители просто счастливы будут, что я нашел себе потрясающую жену!

Умом я понимала, что мы с Костей торопим события, а сердце было согласно: оно не хотело ждать. Смотрины назначили на воскресенье, на пять часов вечера. С самого утра меня била нервная дрожь. Как ни старалась, я не смогла проглотить ни кусочка. Соседки по комнате отпаивали меня валерьянкой, но все было напрасно. Наряжали меня всей комнатой. Девочки выложили для меня лучшие свои наряды. Они долго не могли прийти к единому мнению, в чем я должна показаться на глаза родителям жениха? Я не спорила, а просто плыла по течению. Когда я увидела себя в зеркале, то мне стало еще страшнее. Нарядный светло-зеленый костюм Лены мне совершенно не подходил. Мое лицо стало бледным и бесцветным. Я никогда не пользовалась косметикой, но девочки наложили мне макияж на свой вкус. К тому же новые модные сапоги Оксаны мне немножко жали. «Ничего, ради красоты и потерпеть можно», – дружно решили девочки. –«Зато, как красиво сапожки на ноге сидят!» Как я ни упиралась, на шею мне повесили массивную золотую цепочку, а на голове из волос соорудили нечто напоминающее растрепанную копну соломы.

Костя охнул, когда меня увидел: «Ты сегодня не такая, как всегда. Но я тебя всякую люблю». Я онемела еще больше, когда увидела дом, в котором жил Костя вместе с родителями. Высокая сталинская многоэтажка гордо взирала на своих соседей. В подъезде стояли цветы, а на лестницах лежали дорожки. Лифт был просторный, чистый и с зеркалами. Перед массивной дверью их квартиры я зажмурилась и переступила порог их квартиры.

Отец Кости был седой, величественный, а мать очень молодая, я даже приняла сначала ее за его старшую сестру. За столом оказалось полно народа. Я не могла понять, по какому поводу все собрались. От меня ускользала нить разговора за столом, я с ужасом взирала на столовые приборы, в изобилии лежавшие у моей тарелки. Я никогда в своей жизни так не боялась, как в тот вечер. Матери Константина я не понравилась, а отец был ко мне великодушен, я даже получила пару комплиментов. После этого вечера Костя мне сказал: «Знаешь, ты была права. Давай подождем год с женитьбой. Ты учебу закончишь, и мы узнаем друг друга лучше. Мы же с тобой любим друг друга, так что этот год ничего не решает в нашей жизни». Я, конечно, согласилась с любимым, но сердце мое сжалось от предчувствия беды.

Почему я могу угадывать несчастье? Возможно, в моем роду была какая-нибудь деревенская колдунья или знахарка. И через несколько поколений моих предков ее способности достались мне. Вот и сейчас мне тревожно на душе. Ох, чувствую, что не спроста Аристархов нашел Полину…»

***

Я не могу понять, почему мне сейчас одиноко? Смешно: одиноко в таком населенном, таком комфортабельном доме. Да, он большой, многолюдный и благоустроенный, но мне в нем неуютно и страшно. Может, мама о чем-то догадалась? Почему она привезла меня к врачу?

Нет, она не может этого знать. Этого я никому не говорила. Мне кажется, что я схожу с ума. Это все от нечистой совести. Я уже начала видеть приведение Марианны.

Как это началось? Не сразу, на второй или третий день после отъезда Аристархова.

В гардеробной мне сразу бросилось в глаза яркое розовое платье, очень кокетливое и нарядное. Наверное, подумала я, его приготовила для меня Римма с вечера и повесила перед уходом на спинку стула. Где это оно было, в пакете лежало? Я его определенно не видела среди своих нарядов. Странно, платье не только без ярлычка, оно еще и слегка помято. Что это? Оно пахнет духами! У меня мурашки пробежали по спине. Это – точно платье с плеча Марианны! Я его видела на ее портрете!

Я пулей вылетела из гардеробной, очнулась у кнопки вызова. Как сообразила ее нажать, не помню, но когда прибежала Римма, я все еще давила на нее.

– Что случилось, Полина Александровна?

– Уберите, уберите немедленно!

– Что убрать, постель?

– Платье розовое уберите, платье Марианны, – я в нетерпении машу рукой, стараясь даже не смотреть в ту сторону.

– Какое платье? – Римма выходит из гардеробной в полном недоумении.

Я нехотя подхожу к двери, издали показываю пальцем. Но стул совершенно пустой.

После этого случая ночью мне пригрезился призрак Марианны с маской. Я вроде бы проснулась и села в постели, тихо, темно. А Марианна, как будто сошедшая со своего портрета, неподвижно стоит у самой моей постели в белой маске на лице. Мне стало так страшно, что я оцепенела. Тишина мертвая, и только холодный пот потек по спине. Портрет ожил, Марианна протянула ко мне руки… Я в ужасе закричала. Очнулась на постели, свет горит, прибежавшая Римма сует в зубы стакан с водой, я пью, а зубы стучат о край стакана. На стену даже смотреть боюсь, хотя что может быть страшного в картине: холст, краски, рама. В коридоре слышны голоса. Кристина спрашивает, кто кричал, Наталья интересуется, что случилось.

Не хочу перед ними позориться, незачем им знать мои сны. Попросила Римму выйти и успокоить всех, мне приснился кошмарный сон. С того дня уговорила Римму ночевать в гардеробной. И как только мама уехала, Римма снова перекочевала ко мне.

***

Я решила поговорить с Виктором. Мне не терпелось облегчить душу, рассказать о своих мучениях. Но я стеснялась произнести слово «приведение». Я молча прохаживалась взад и вперед по дорожке, вдоль пляжа, не решаясь начать разговор. Виктор покорно следовал за мной, поглядывая на меня с немым вопросом. Он пришел мне на помощь и спросил с выражением самого искреннего сочувствия.

– Здоровы ли вы, Полина? Что-то вы не кажетесь мне счастливой невестой.

– Нет, я совсем не счастлива!

– А почему? Это Гарри вас обидел?

– Нет-нет. Гарри много работает, но он очень внимателен ко мне. И он, и его родители. Но мне очень тревожно. Я стала плохо спать, вижу кошмары. Как вы думаете, это мое подсознание предупреждает меня об опасности?

– Какой именно опасности? Кто-то конкретно вам угрожал?

– Нет, но мне кажется, что все вокруг зарятся на мои деньги. Ведь я наследница такого состояния, что выговорить страшно. Я всех подозреваю в неискренности: Римму, Константина Ивановича и… (чуть не сказала «Наталью», но прикусила язычок) и других. Мне кажется, что люди говорят не со мной, а с богатством, видят перед собой не меня, а мешок с деньгами.

– Конечно, Полина Александровна, богатство притягивает зависть. И надо опасаться за свою жизнь. А в первую очередь опасаться тех, кто может унаследовать это богатство.

– А кто может унаследовать? Скажите точно, вы же адвокат.

– Прямая наследница – ваша мать. И хотя ее здесь нет, но через других лиц она могла бы…

– Что за бред! Извините, Виктор, но тут вы пальцем в небо угодили! Мама у меня совсем не корыстная.

– Нет, не пальцем в небо, а прямо в яблочко. Она была некорыстная, пока нечего было с вас взять. А как появилось наследство, она сразу приехала, чтобы попользоваться богатством. В доме погостила, по Москве погуляла, получила денежки на Турцию. Она же не могла себе позволить заграничную поездку на заплату рядового бухгалтера в троллейбусном парке?

– Конечно, не могла. Но что из этого? Я с радостью подарила маме эту путевку.

– А загранпаспорт у нее случайно оказался?

– А, вот почему вы ее заподозрили! Просто у нее мечта была такая, вот она и сделала паспорт. Нет, Виктор. Я ценю вашу заботу обо мне, но мама не может мне желать зла!

– Полина свет Александровна! Люди злы, завистливы. И Татьяна Васильевна не такая уж святая, если родила от женатого человека. Мой Вам совет: посмотрите файлы Аристархова. Он же дал Вам пароль.

Я не хотела смотреть в эти досье Аристархова. Может, он специально собрал всякие гадости, все самое плохое, чтобы я никому не верила, прожила жизнь озлобленной и умерла в одиночестве, как он? Может, в этом и заключается смысл его наследства? Я старалась сама сообразить, кто есть кто вокруг меня.

– А я не хочу читать его досье. Мне это не интересно.

– А Вы посмотрите хотя бы про свое рождение. Неужели Вам это тоже не интересно? Ведь это же факт, неоспоримый факт, что она вступила в связь с женатым человеком.

– Наверное, она любила его.

– А не рассчитывала ли она тогда развести его с женой? Заметьте, он уже тогда был довольно состоятельным, богатым. А вы говорите, «не корыстная».

Я уже рот открыла, чтобы возразить Виктору, но вдруг мне стало неприятно. Он говорил с таким напором, словно обвинял. А я, поддавшись ему, стала оправдываться, вернее, маму оправдывать. Что это – суд, что ли?

Почему моя мама никогда мне не рассказывала об отце? Как они встретились? Как любили друг друга? Единственное, что она сказала, у отца была к тому времени семья. Вероятно, поэтому мама уехала в другой город, чтобы не мешать. Мама любила отца, раз родила от него ребенка. И мой отец знал обо мне. Он честно сказал, что не стал бы меня разыскивать, если не несчастье с его семьей, если бы не погибла его любимица Марианна. И я совершенно уверена, что про маму в этом файле не может быть ни одного плохого слова. Нет, не буду я читать этот файл!

***

Вечером заехал Гарри. Тут же нарисовалась Кристина. Они что, сговорились? Мне не нравилось, как она вертелась вокруг моего жениха. Гарри забавлял ее глупый лепет. Я успокаивала себя, что она мне делает назло, и не стоит обращать внимания. Виктор несколько раз одернул свою сестру. Я поняла, что ему тоже не нравится ее поведение. Ужин тянулся медленно, я не могла дождаться конца. Наконец-то, Гарри уехал. Кристина тут же слиняла в свою комнату.

Дом давил на меня, мне захотелось выйти на улицу.

– Добрый вечер, Полина, – остановил меня в дверях Виктор. – Хотите погулять? Можно составить Вам компанию?

– Гуляйте, – разрешила ему я.

– А куда Вы хотите пойти?

– Все равно куда, лишь бы по траве.

– А не хотите окрестности посмотреть, трава будет, обещаю.

– Если будет, то согласна.

Мы вышли из калитки и направились по узкой тропинке. Виктор шел рядом. Его рука иногда касалась моей руки.

– А можно мы будем на «ты»? Мы вроде родственники, – неуверенно спросил он меня.

– Давай.

– Устал сегодня, работы навалилось. Лето, солнце, все кругом цветет, а люди готовы убить друг друга и продолжают судиться.

– Ты – юрист?

– Да, адвокат по гражданским делам.

– Хорошо, что не по уголовным.

– А чего же здесь хорошего. Ты не представишь, до чего доходят люди из-за денег и имущества. В имущественных спорах столько грязи всплывает, диву даешься. Домой прихожу, и хочется отмыться.

– Но тебе нравится твоя работа?

– Я всегда знал, что хочу стать юристом. Если бы Аристархов не оплатил мое учение в университете, то я бы все равно там учился, работал ночами, но учился. Мне повезло, что моя мама вышла замуж за твоего отца. Он мне и после окончания учебы хорошо помог, я теперь крепко стою на ногах. Хотя самому Аристархову с женой – не повезло.

– Зачем ты о ней плохо говоришь? Она же твоя мать!

– Она всегда останется моей мамой, но это не мешает ей быть плохой женой Аристархову. Я понимаю, почему он на ней женился. Дело в том, что его первая жена была женщиной деловой, крутой и суровой. И его потянуло на нечто розовое, легкомысленное. У матери в голове одни тряпки и мужики. Ее брак с Аристарховым не второй и даже не третий! Собственно, это ее жизнь, пусть живет, как ей нравится. Я не вправе осуждать ее. Но только она плохо влияет на Кристину. Моя сестра – умная девчонка, но мать ее испортила. Нет, я не хочу сказать плохо о маме, она женщина не вредная и не злая, легкомысленная немного. Если она тебя чем-то обидела, то не намеренно, ты не обижайся, пожалуйста.

– А я и не обижаюсь.

Мы миновали территорию нашей усадьбы, завернули за угол и вышли к небольшому лугу.

– Здесь ты можешь походить босиком.

– Красота-то какая!

– Очень живописное место. Наша усадьба последняя перед Красным яром. Видишь, горка начинается? Это место и есть Красный яр. Там скалы выходят на поверхность. Места здесь осталось маловато для усадьбы, никто не купил этот луг: он ничей.

Я сбросила босоножки и пошла босиком.

– А змей тут нет?

– Вроде бы нет. А ты боишься змей?

– Нет, не боюсь. Однажды мы с ребятишками в походе были за городом, и я увидела гадюку. Я взяла большую палку…

– И убила ее!

– Нет, прогнала. Гадюки занесены в Красную книгу. Зачем убивать, она сама уползла. Если напала бы, то, конечно, пришлось бы ударить.

– Какая ты храбрая!

– Я! Я – трусиха!

– А чего ты боишься?

– Покойников. Когда мне было лет шесть, у нас умерла бабушка. Наша соседка подвела меня к гробу и говорит: «Поцелуй ее». А мне страшно стало, я вырвалась и убежала. И еще боюсь ходить на кладбище. Одна наша учительница отдыхала в Москве. У нее видеокамера была. Мы смотрели ее фильм. Представляешь, она ходила на Новодевичье кладбище и снимала. Все с интересом рассматривали памятники, а я не могла. Кладбище оно и есть кладбище, хоть в деревне, хоть в Москве.

– Ты права, я тоже так думаю. И кстати, никогда не был на Новодевичьем кладбище.

Я ходила босиком по траве. Приятно щекотало и слегка покалывало ноги. Я закрыла глаза и представила, что я со своими ребятишками нахожусь за городом.

– Полина, о чем задумалась? – Виктор тормошил меня. – Тебе плохо?

– Нет, что ты, я довольна. Вспомнила, как мы с детьми за город ездили. У меня в классе один папа был – заядлый турист. Он обычно сам выбирал маршрут, все организовывал. Мы часто выбирались всем классом за город. Самое вкусное, что я ела в своей жизни – те сосиски, что мы на костре жарили! А как весело было!

Я нарвала большой букет ромашек. Виктор проводил меня до комнаты. На прощание он поцеловал мне руку.

Я лежала в ванне, слушала музыку и пребывала в эйфории. Моя рука хранила след поцелуя Виктора. Букет ромашек стоял в вазе на столике у кровати. Римма суетилась, готовя мне постель. Она взахлеб рассказывала мне новости местного масштаба, что-то о садовнике и поварихе. Я пропускала ее рассказ мимо ушей.

– Выпейте таблетки, чтобы спать лучше,– протянула она мне стакан с водой.

– Я и так хорошо сплю, зачем мне снотворное, к нему же привыкают?

– Эти совсем безобидные, валерьянка с мятой, а то прошлой ночью вы чего-то беспокоились. Я сама пью валерьянку чуть не каждый вечер. Выпьешь, и как в облако проваливаешься. Спится легко.

– Ладно, давай свою валерьянку.

Я проглотила сразу две таблетки, и действительно провалилась в сон. Сон был легкий, невесомый. Сначала мне приснилась мама, сидящая в шезлонге на берегу моря. Я четко видела, как накатывались синие волны на песчаный пляж. Затем волны с шумом уползали обратно в море, оставляя белую пену на песке. Я вроде бы шла по самой кромке воды и песка. И вдруг что-то холодное обвило мою ногу. Я нагнулась. Розовая тряпка обмоталась вокруг щиколотки. Я снимаю тряпку. Это розовый шарф, шарф от платья Марианны.

Я просыпаюсь, мне страшно. Кричала ли я в действительности или только во сне? Надо срочно позвать Римму. Но что это?! Под портретом венецианки стоит женщина в розовом платье. Я закрываю глаза, падаю в кровать и кричу. На мой крик прибегает Римма, за ней Наталья. Я открываю глаза, женщины в розовом платье в моей комнате нет. Наталья трогает мой лоб, он горячий. Она приносит микстуру, сама устраивает меня в постель, утешает. Наталья отчитывает Римму за то, что она не осталась на ночь в соседней комнате. Строго наказав ей сидеть при мне неусыпно всю ночь, она уходит.

Господи! Да что же со мной такое творится!

***

Сегодня пришлось заехать к Сломинским, по делам. Маргарита Владиславовна сюсюкала надо мной, как над маленьким, глупым ребенком. Притворщица! Зачем? Всем ясно, что наш брак с Гарри в первую очередь подкрепление делового сотрудничества, выгодное слияние двух капиталов. Хорошо, что хоть Лев Моисеевич не притворяется. Мне протянули на подпись какие-то бумаги. В этот раз я осмелела, и сказала, что хотела бы сначала прочитать, что подписываю.

– Деточка, поверь мне, я себе не враг. А мы с тобой связаны крепче, чем самыми дружескими и родственными связями. Но похвально, что ты хочешь вникнуть в дела.

– Я плохо понимаю, мне не хватает знаний.

– Конечно, деточка, требуется специальное образование, чтобы постичь тайны управления бизнесом. Но и этого мало, требуется чутье, удача и много личных факторов.

– Чего у меня нет, и никогда не будет.

– Деточка, у тебя есть я, Гарри, и будь уверена, мы не дадим тебя разорить. Так что не бойся и спокойно подписывай документы. А насчет знаний скажу одно: учиться никогда не поздно. Если хочешь, то я подберу для тебя соответствующие книги и журналы.

– Конечно, хочу.

– Вот и прекрасно. Кстати, обрати внимание на этот документ. Очень выгодно продается роскошный загородный дом. Но надо спешить, а то могут перехватить лакомый кусочек. Если вы разведетесь с Гарри, то дом будет принадлежать тебе и твоим детям.

– А стоит ли вступать в брак с мыслями о разводе?

– Если тебя интересует мое мнение о Вашем браке, то вероятность пятьдесят на пятьдесят, удачным он будет или нет. Но я склоняюсь к мысли, что Вы поладите с Гарри. Из тебя получится прекрасная жена и мать. Ты не смотри только на его красивую внешность, у моего сына есть мозги. А то, что на него засматриваются смазливые девчонки, это «издержки производства». Уверяю тебя, Гарри воспитан в приличной еврейской семье, для него семья всегда будет на первом месте. И самое главное, Вы же понравились друг другу? Так?

– Да, конечно, Вы, как всегда, правы.

– Кстати, у тебя тоже есть еврейские корни по отцу.

– Лев Моисеевич, не могли бы Вы мне рассказать о моем отце и его семье. Я не понимаю юридических тонкостей, и мне не понятны некоторые вещи. Например, почему я должна выходить замуж за Гарри? И причем мои будущие дети? Почему отец не оставил свои деньги Наталье Валерьевне? Она же была его законной женой.

– Да, второй женой. Он познакомился с Натали после смерти Антонины, первой жены.

Голос Льва Моисеевича звучит монотонно, спокойно, совершенно не отражая страстей, о которых он рассказывает.

…Александр Егорович Пузанов вырос на улице, улица его и воспитала. Мать скреблась на двух работах, чтобы одной поднять сына. Малолеткой загремел он на зону за ограбление ларька. Много не дали, и выпустили паренька вскоре по амнистии, но навыки приобрел он стоящие. С законом Александр с той поры ладил, если грешил, то скрытно, а то и подкупал наши «неподкупные» органы. В стране начинался всеобщий дефицит товаров и продовольствия. Александр попал в точку, покупая товары по знакомству и перепродавая, не штуками, а вагонами. Не брезговал он и разбоем, и рэкетом. Женился удачно на дочке крупного барыги, ее фамилию взял, и стал Аристарховым Александром Георгиевичем. Манеры приобрел, одеваться стал в дорогие костюмы, а в душе остался, как был, бандит-бандитом. А уж когда приватизация началась, то Аристархов урвал столько, что даже тестя обошел. Тесть вскоре умер. Но Аристархов к тому времени не нуждался в поддержке.

Антонина родила троих детей. Несмотря на детей и заботы по дому, Антонина вместе с мужем занималась управлением делами. Она крепко держала в руках супруга. Правда, иногда тот «сходил с катушек». Мог завалиться куда-нибудь на недельку с девками и выпивкой. Но потом возвращался к жене и детям, как побитая собака. Марианна была младшей, самой любимой и желанной.

Однажды Аристархов крупно проигрался в карты. Чуть не на коленях приполз к жене. Пожалела блудного супруга, Антонина заплатила его долги. Но тут же настояла, чтобы Аристархов выделил большую часть состояния своим детям. Мальчикам доставалась неплохая доля, но чуть не половина капитала была отписана Марианне. Антонина предусмотрела, чтобы эти деньги были неприкосновенны для мужа. А если что-то случилось бы с кем-то из детей, то эти деньги отходили бы остальным детям Аристархова или к его внукам. А чтобы совсем обуздать буйного супруга, Антонина вставила жуткое условие: в случае смерти всех детей и внуков деньги отходят к детскому онкологическому центру.

Первый сын Аристархова, Сергей, рано обзавелся семьей. Он женился, когда еще учился в университете. Он завел свой бизнес. Дела у него шли с серединку наполовинку. Нет, семья, конечно, не бедствовала, но до богатства Марианны им было далеко.

Марианна с детства умела считать деньги. Она всегда собирала свои карманные деньги, что-то покупала, выгодно перепродавала. Отца заставляла вкладывать свои «доходы» в банк. Сначала все посмеивались над увлечениями Марианны, но у всей семьи «глаз выпал», когда папаша озвучил сумму на счете дочери к окончанию школы. Марианна была любимицей всей семьи, а деловой хватки ей было не занимать. Когда в аварии погиб средний сын Аристархова, то его капитал перешел к Марианне.

После окончания школы Марианна стала активно помогать отцу, а вскоре развернула свой бизнес. Она работала, как проклятая, и еще у нее было чутье, интуиция и удача.

Антонина умерла. Аристархов долго не горевал: через два месяца он привел в дом молодую жену. Наталья была на пятнадцать лет моложе мужа. Она одна воспитывала двоих детей от первого брака, а работала кассиром в супермаркете. Натали долго уламывать не пришлось. Она считала, что выиграла в лотерее, но оказалось, что это не так. Аристархов к тому времени был гол, как сокол. Половину своего состояния он проиграл в карты, вторую потерял по глупости из-за гонора. Так что на момент его брака с Натали все состояние семьи принадлежало Марианне.

Марианна с Гарри были знакомы с детства. Они всегда симпатизировали друг другу. Считалось, что дети поженятся, когда станут взрослыми. И мы были очень рады, когда дети действительно объявили о помолвке. Марианна и Гарри удачно объединили свои капиталы, летом должна была состояться их свадьба.

Тогда, в январе, Гарри по чистой случайности не оказался с детьми Аристархова в том самолете. Они поехали в Швейцарию покататься на горных лыжах, а Гарри остался дома, тяжело заболела Маргарита Владиславовна. Ей пришлось срочно делать операцию, и Гарри не оставил свою больную мать. Когда я узнал, о трагедии в горах, был в шоке. От Маргариты мы скрывали почти месяц, что Марианна погибла.

– Скажите, а Гарри очень любил Марианну?

– Я бы сказал, они нравились друг другу. Марианна имела финансовый ум. С ее стороны, я уверен, это был бы брак по расчету. У Гарри хватало ума, он понимал, почему Марианна согласилась стать его женой. «Не бери в голову», – кажется, так выражаются молодые. Поверь моему жизненному опыту, и живи спокойно. Все будет хорошо.

***

Я долго не могла заснуть, и наутро встала поздно. Я спустилась на первый этаж.

Рассказ Льва Моисеевича разволновал меня. Какая же я глупая, и ничего-то я не знаю о прошлом семьи! Конечно, мой будущий свекор не выдал мне всей правды, а что рассказал, хорошо смягчил. А что еще осталось «за кадром»? Я задумалась, как же я буду жить в этом гадюшнике? Но я же сама выбрала эту жизнь! Аристархов спрашивал меня, кем я хочу быть, и я ответила: Полиной Аристарховой! Значит, я должна принимать все, что связано с моей новой семьей. Я должна попытаться стать такой, как они, чтобы не терзаться, а жить и получать удовольствие от жизни.

Виктор, одетый в шорты и футболку, ждал меня в гостиной.

– Ну и соня ты! Я уже два часа жду, когда ты проснешься!

– Ты почему не на работе?

– Могу я хоть один день лета провести так, как мне хочется?

– А работа? – не унималась я.

– Сегодня я свободен, и приготовил тебе сюрприз.

– Обожаю сюрпризы.

– Мы сегодня с тобой идем в поход! Километров в трех от нашей усадьбы есть озеро с романтическим названием «Девичьи слезы». Это очень красивое озеро, с двух сторон оно окружено скалами. Озеро так расположено, что в ясную погоду вода в нем играет от солнца всеми красками. Приезжает много туристов, чтобы полюбоваться озером, даже из-за границы бывают. И художники на берегу сидят с мольбертами. Ты готова пройти пешком три километра ради встречи с прекрасным?

– Ура!

Мы шли сначала по дороге, затем свернули на узенькую тропку. Тропинка еле заметно вилась среди берез, а иногда и вовсе пропадала. Я опасливо оглядывалась по сторонам, чтобы запомнить дорогу.

– Не беспокойся, я дорогу хорошо знаю.

– А что у тебя в рюкзаке?

– Если скажу, то сюрприза не будет. Сказать?

– Нет пусть останется сюрпризом.

Виктор снял очки и улыбнулся мне. Как же мне с ним легко. Почему он – не Гарри? Или почему не за него я должна выйти замуж? Интересно, а согласился бы он жениться на мне, хотя бы из-за денег? Наверное, нет. Он же сказал, что крепко стоит на ногах, и добился бы всего сам, если бы Аристархов не помог ему. Такие люди вряд ли женятся по расчету. И деньги я потеряю, если откажусь от Гарри. Но не все, что-то же останется. «Ну, и дура», – выругала я себя. – «Порядочный парень хорошо к тебе относится, а ты уже планы просчитываешь! Нет, все должно оставаться на своих местах».

Тем временем тропинка резво взбежала на пригорок. Виктор остановился:

– Пришли, вот они – «Девичьи слезы».

Я остановилась рядом с Виктором. Озеро было небольшое, даже маленькое. Оно лежало в узкой ложбине. С севера его окружали скалы, а к югу оно открывалось пологим песчаным берегом. Солнце стояло над озером. А мне казалось, что солнце купается в озере. Вода у скал была сине-фиолетовая, дальше – розовая, а у песчаного берега отдавала изумрудной зеленью. Я замерла.

– Садись, – Виктор достал из рюкзака коврик.

Я не помню, сколько времени я сидела и молча любовалась озером. Цвета озера менялись на глазах.

– А теперь иди сюда. – Виктор подал мне руку.

– Что это?

– Складной мангал и уголь, сейчас будем жарить сосиски.

Я смотрела, как сноровисто Виктор развел огонь, как аккуратно разложил еду на клеенчатой скатерти.

Сосиски получились восхитительные, совсем не горелые, как бывало иногда у школьников. Мне казалось, что я снова со своими детьми в походе. Мне было легко с Виктором, что я решилась спросить:

– Виктор, скажи мне, пожалуйста, почему ты ко мне хорошо относишься? Не было бы меня, вы с сестрой и матерью получили бы деньги Аристархова.

– Во-первых, не так уж много и получили бы. Разве что сама Марианна вдруг нам чего-то подарила. Ей мы были не наследники. А во-вторых, я нисколько не жалею, что ты появилась.

– Но Наталья Валерьевна и Кристина жалеют.

– С чего ты взяла? Мать у меня легкомысленная донельзя. Я не думаю, что она долго будет вдовой. Это не для нее. Не привыкла она долго расстраиваться по разным пустякам. Все, что не тряпки и украшения – для нее пустяки. А Кристина? Я доволен, что ей самой придется поднапрячь мозги, чтобы чего-то добиться в жизни. Так что, я очень рад, что ты приехала, и мы познакомились с тобой. Ты не такая, как другие женщины, с которыми я был знаком раньше. Мне, наверное, нельзя тебе говорить это, но я восхищаюсь тобой. Я жалею, что мы не познакомились с тобой раньше, при других обстоятельствах.

Я чувствую, что краска заливает лицо. Делаю вид, что отворачиваюсь от дыма. Оказывается, это приятно, когда тебе говорят комплименты.

***

Сегодня мне грустно. Дожди идут третий день, на берегу не погулять, и в доме как-то сыро, прохладно. Сижу у телевизора, кутаясь в теплый кардиган, смотрю какой-то сериал с середины. Раньше у меня не было времени на телевизор, сейчас у меня его полно – а что хорошего? Сплошной сладкий сироп, но лучше это, чем жутики. Терпеть не могу всякие замогильные истории! Чем заполнен наш эфир? Почти по всем каналам экстрасенсы, зомби, ведьмы, упыри, призраки… Нет-нет! Надо думать о другом. Все будние дни Гарри занят своим бизнесом, приедет только в выходной. Зато он обещал устроить опять прогулку по озеру, если прогноз погоды оправдается. И Виктор куда-то уехал, его уже нет целую неделю. Дни тянутся медленно.

Почему мне так не хватает Виктора? Он мой сводный брат, я и считала его братом, братом, которого у меня никогда не было. Он добрый, простой в отличие от его мамаши и сестры. Он был мне другом и только другом. Почему же мне тоскливо без него? Неужели я влюбилась в Виктора? Только этого мне не хватало! Мне же понравился Гарри! Отец позаботился о моем будущем. Лучше мужа, чем Гарри, мне не найти. А его семья? Кто еще так будет соблюдать мои интересы? Умом я это понимаю. А сердцем?

***

Сегодня мы гуляли с Виктором по берегу озера. Он был задумчив, наверное, устал. У всех дела, Гарри пропадает днями на работе, и Виктор работает. Одна я ничего не делаю. Я не привыкла так жить, и меня начинает раздражать мое безделье. Виктор неожиданно спросил, смотрела ли я информацию, которую оставил мне отец? Я задумалась. После рассказа Льва Моисеевича о моей семье, что может быть еще хуже? Почему бы не посмотреть? Я морально готова прочитать там все, что угодно.

Я поскорее завершила нашу прогулку, а вернувшись в дом, помчалась прямиком в кабинет Аристархова. Заперлась на ключ. Пароль не запомнит только дурак: FYBKJG4791. «АНИЛОП» – «Полина» наоборот, русскими буквами на латинский клавиатуре и год моего рождения, тоже наоборот. Нахожу файл «Полина», открываю, читаю.

«Полина Александровна Сазонова (по матери), год рождения 1974, отец – Аристархов Александр Георгиевич, мать – Лилия Владимировна Сазонова, 1958-1974…»

Какая-то Лилия Владимировна. Кто это? Да что я, совсем ничего не соображаю! Это же мамина младшая сестра, Лиля. Все, что я про нее слышала: она умерла молодой. Действительно, в 16 лет. И еще успела родить меня. Батюшки, не в родах ли она умерла?! А старшая сестра, значит, взяла ребенка, то есть меня, и вырастила. А ей самой было тогда всего 19 лет, совсем девчонка. Мне вот уже 30 стукнуло, а все ветер в голове. Бедная мама! Конечно, она – моя мама, Татьяна Сазонова, она с пеленок меня воспитала. И бедная моя мама-Лиля!

А про Аристархова я вообще молчу. Хорош гусь: совращение малолетних – уголовное преступление. Да еще и женатый был, и двое детей: Сергей и Павел. И жена, наверное, ничего не знала. У них через четыре года после смерти Лилии еще и Марианна родилась. Ну, прямо – образцовый семьянин. Козел! Неудивительно, что моя мама отвращение к мужикам на всю жизнь получила. А сейчас, как его по макушке жизнь стукнула, детей лишился, так вспомнил, что ребенка сделал шестнадцатилетней. Как только мама его простила? Я бы – никогда!

Нет, не может она мне хотеть зла. Она вовсе не жадная, наголодалась, конечно, натерпелась в жизни, но она не станет мной торговать. Она же мне еще в Новосибирске сказала: «Как ты захочешь – так и будет». Я вообще могла сюда не ехать. Нет, маму подозревать я не могу.

Виктор явно напрашивался на разговор с глазу на глаз, но я не хотела ни с кем делиться своей тайной. Мне надо было пережить свое открытие, свыкнуться с ним. Конечно, он очень приятный человек и принимает мои заботы близко к сердцу, но, в сущности, мы слишком мало знакомы. Лучше вообще никому ничего не говорить, может, я даже маме не скажу, что все знаю. А Гарри? И ему – тоже. Раз Аристархов не сказал Сломинским сам, значит, не посчитал нужным.

К счастью, с утра Виктор снова уехал по делам, и мне не пришлось избегать разговоров с ним.

***

Вечером мы сидели на веранде. Натали распорядилась, чтобы сюда подали чай. Римма взяла выходной, чайный поднос принес Константин Иванович. Обилие обслуживающего персонала в первые дни моего пребывания в этом доме, видимо, объяснялось желанием Аристархова «пустить пыль в глаза» мне. Может, раньше они и жили так роскошно, но сейчас не на что держать лишних людей, все делается гораздо проще. Вот, если мы с Гарри после свадьбы станет здесь жить, то штат можно будет увеличить. Почему «если»? Я разве сомневаюсь? Я совсем не это имела ввиду… А вдруг мы с мужем поедем на Кипр или в Испанию? Как утверждает Натали сейчас весь бомонд ездит исключительно в Испанию, и виллы там подскочили в цене.

Постепенно разговоры стихают. Вечер чудесный. Жара спала, веет ночной прохладой. Ветра нет, очень тихо. С веранды открывается изумительный вид на закат над озером. Сумерки спускаются на сад. Покой и гармония царят в природе. Мы не зажигаем свет. Не хочется расходиться по комнатам. Дворецкий убирает посуду. Натали машинально, не глядя, листает какой-то модный журнал. Кристина уютно устроилась в шезлонге. Я смотрю на белые шторы, почему они шевелятся? Мне становится страшно. Я уверенна, что она там!

– Посмотрите, кто-то стоит за шторами?

– Где? – поднимает голову Натали.

Я показываю на шторы, и вдруг вижу край розового платья Марианны.

– Посмотрите, она там стоит!

– Но я никого не вижу.

– Ее розовое платье! Она просвечивает из-за шторы!

Натали встает и идет в угол. Она отодвигает занавески.

– Посмотри, здесь никого нет. Вероятно, ты перегрелась днем на солнце. Нельзя ходить по жаре с открытой головой. – Наталья подходит ко мне, прохладная ладонь легла на мой лоб. – У тебя небольшой жар. Выпей таблетку и ложись спать. К утру все пройдет.

Я лежу без сна в своей кровати. Риммы сегодня нет со мной рядом. Зачем пить таблетки, если во сне призрак снова придет ко мне? Я смотрю на ее большой портрет. Марианна стоит в полный рост в розовом платье. Именно в нем она приходит в мои сны. Ее волосы лежат на плечах, как на этот портрете.

Я никогда не видела Марианну, но я ее ненавижу. Ненавижу за все ее достоинства, которых у меня нет и не будет. Почему все бесконечно сравнивают меня с ней? Да, она была умница, красавица, но она умерла! А могло такое случиться, что она осталась жива? Нет, этого не может быть! Ее останки нашли под разбившимся самолетом и похоронили вместе со всеми. На ее могиле стоит белый мраморный ангел. Ангел, скорбя, склонил голову и опустил крылья. А в протянутой руке он держит свадебный венок, как будто хочет положить венок на белую плиту, под которой лежит Марианна. Почему ей не лежится спокойно под этой мраморной плитой? Почему она приходит ко мне и терзает меня?

Я встаю с постели, накидываю на пижамку халат. Надо снять портрет Марианны со стены и унести его в другую комнату. Почему я раньше не догадалась это сделать? Рама массивная и тяжелая. Я чуть не падаю со стула, наступив на полу халата. Осторожно выношу картину в коридор. Куда бы мне ее пристроить? Я спускаюсь по лестнице на первый этаж. В конце концов, я хозяйка этого дома, и могу делать все, что захочу. Картину я пристраиваю в свободной комнате для гостей. Завтра распоряжусь, чтобы ее повесили в кабинете отца, а пока пусть постоит здесь.

Слышу голоса, кажется, кто-то разговаривает в гостиной. Виктор и Натали. Он приехал! О ком они говорят «она»? Неужели обо мне? Нехорошо подслушивать, но я тихонько подхожу к приоткрытой двери.

– Мама, ты уверена, что она спит? – спрашивает Виктор. – Не такая уж она простая и доверчивая. Мне ни словечка не рассказала про то, что написано в досье. Но вид имела ошарашенный.

– Не беспокойся, она напилась таблеток и уснула, я проходила мимо ее комнаты. Рассказывай, мне не терпится узнать, как ты съездил. Поездка была удачной?

– Да, более чем. Я добился свидания с Романом.

– И что он из себя представляет?

– Мерзавец отъявленный. Заслуженно посадили.

– И что он тебе рассказал о ее матери? Он был с ней знаком?

– Да, еще по детдому. Но Татьяна не ее мать.

– Вот как! Не хватало, чтобы к нам явилась настоящая мать Полины.

– Успокойся, не явится, она умерла и очень давно. Она была сестрой Татьяны. Ее звали Лилия. Как ты думаешь, чем она занималась? Не отгадаешь! Она была элитной проституткой, и ее где-то снял наш любимый папочка.

– Обалдеть! Это точно?

– Конечно, Роман ее бывший сутенер. Потом Лилия забеременела от папаши, сбежала, родила Полину.

– А дальше что?

– Дальше Роман в подробности не вдавался, но суть я понял. Эта проститутка после рождения ребенка сошла с ума и сама бросилась под машину. Она умерла, а ребенка взяла к себе Татьяна. Они жили себе в провинции, в этом Новосибирске, где их нашел наш папочка.

– Значит, ее мать сошла с ума. Понятно, откуда у нее такая впечатлительность и нервозность. У девчонки плохая наследственность. Это нам на руку. Ещё немного и её можно показать психиатру.

– Конечно, покажем. И никакая экспертиза не придерется. Она сходит с ума. Да, мама, пожалуйста, будь к ней внимательнее, ласковее. А то ты смотришь на нее как Ленин на мировую буржуазию.

– Причем здесь Ленин?

– Так, к слову пришлось.

– Я и так стараюсь, из кожи лезу. Платьице ей купила. Знаешь, сколько оно стоило?

– Молодец, купи еще что-нибудь, украшения свои подари.

– Украшения?! С какой стати? Я терплю ее в своем доме, так еще и украшения ей дарить!

– Дом этот, кстати, теперь её, а не твой! А насчет твоих украшений, так выставку можно сделать из твоих побрякушек! Пожертвуй ради общего дела пару сережек, не обеднеешь. И Кристину уйми. Если эта дура не умеет себя сдерживать, то пусть лучше Полине на глаза не показывается.

Они встали и ушли к себе, а я долго стояла, прислонившись к двери, не в силах сдвинуться с места. Боже мой! Лучше бы я оставалась в неведении!

А Виктор, притворялся моим другом! Врал, что я ему нравлюсь. Они все заодно, они меня обманывают! Оказывается, я ничего не знала о себе.

Но может, они все врут про Лилю? Или врет этот уголовник, Роман? У кого бы спросить? Да что я, действительно отупела! У Аристархова, конечно, вернее, в компьютере. Снова открываю каталог. Вот файл «Лилия». О, ужас, все подтверждается! Моя бедная мамочка! Она когда-то сошла с ума, а теперь постепенно схожу с ума я. Она умерла, а меня вот-вот упекут в психушку. Неизвестно, что хуже.

Я выхожу на улицу. На озеро ложится белый туман. Виктор говорил, что здесь всегда в августе туманы над озером. Едва светятся огни из окон белого дома на том берегу озера. Белый дом, он приходил в мои сны еще там, дома, в Новосибирске. Откуда я могла знать о нем? Именно таким я видела его во сне, с колоннами и эркером. И озеро. Оно мне снилось рядом с тем белым домом. Значит, я начала сходить с ума еще там? Или нет, это ложная память, «дежавю» по-французски. Я этот дом раньше не видела, а когда увидела, придумала свои сны и сама в них поверила. Все сходится. Что же мне делать? Я не хочу в психушку!

Здесь все – мои враги, даже Виктор. А я в него чуть не влюбилась! Оказывается, он заодно со своей матерью. Я им, как кость в горле. Понятно, почему он со мной так подружился, он мне зубы заговаривал. Он надеялся, что я разорву помолвку с Гарри и выйду за него замуж. Ему, как и всем, нужна не я, а мои деньги. Но деньги не помогут мне стать здоровой и счастливой, иметь здоровых детей. Зачем мне тогда жить?

Озеро манит меня. Я спускаюсь с берега. Теплая вода ласкает ноги. Как красиво: вода и туман. Белый дом скрылся на том берегу в белых облаках тумана. Скоро утро. Восточный край небо посветлел. Серый сумрак ночи отползает в прибрежные кусты. Я снимаю с себя халат, кофточку, остаюсь в одних шортах. Вода постепенно доходит до талии, груди. Я бросаю последний взгляд на берег. Пропадите вы все пропадом!

Я полностью потеряла ориентацию. Куда я плыву? Волосы намокли и прилипли к плечам. Они мешают мне, я устала, но упорно плыву вперед. Зачем? Не лучше ли опустить руки и уйти навсегда в вечный покой? А мама! Я не могу причинить ей боль. Какая-то птица прокричала впереди. Значит, там берег. Я гребу руками из последних сил. «Помогите», – кричу в пустоту. Вода тянет меня вниз, я опускаюсь и чувствую твердое дно под ногами. «Я доплыла», – успела подумать я, прежде чем потеряла сознание.

***

Свет бьет мне в глаза, я просыпаюсь. Где это я? Я трогаю руками свои волосы, они почти сухие. Я же плыла по озеру, как я оказалась здесь? Дощатые стены и потолок, узкая кровать. На стенах висят рыболовные снасти. Маленькое оконце залито солнцем. Я сажусь на кровати.

– Выспалась? – Артем заходит в домик. – Чаю хочешь?

– Хочу. А как я здесь оказалась?

– Приплыла с того берега. Как тебе мои хоромы?

– Замечательные. Вы здесь живете?

– Летом обитаю здесь. Это мой рыбацкий домик. Встал порыбачить на утренней зорьке, слышу, кто-то о помощи просит. Вытащил тебя из воды словно русалку.

Я вспоминаю, в чем я плыла, и краснею. Натягиваю простыню до шеи. Мне бы одеться во что-нибудь. Артем кидает мне на кровать футболку.

– Ты оденься пока, а я за чаем схожу.

Он уходит. Я, наконец, вылезаю из простыни. Что получается, он меня почти голую принес сюда, вытер, уложил на кровать. Хороша, нечего сказать! Что он обо мне подумал?

Я пью душистый чай из железной кружки. Чай восхитительный, пахнет дымком. Я закрываю глаза и представляю, что я снова в походе со своими школьниками. Как же хорошо мне было в той, моей старой жизни! Артем заливает водой костерок, складывает снаряжение и посуду. На нем полосатая футболка без рукавов. Мне нравится смотреть, как он двигается, как перекатываются мускулы на его плечах. Какое сегодня прекрасное утро. Душа радуется солнцу и ясному небу. Мне сейчас спокойно и легко. Я рассказываю Артему о себе, все, что наболело. Рассказываю о своих страшных снах, о Марианне. Он сидит напротив меня и внимательно слушает. Почему я открываю душу человеку, которого видела всего один раз? Он молчит.

– Ты считаешь, что я схожу с ума?

– Нет, не считаю.

– Ты веришь в привидения?

– Привидений не существует.

– А что же тогда я вижу? Пойми, я вижу ее одна. Никто из тех, кто находится рядом со мной в комнате, не видит Марианны! Что мне делать?

– А ты подойди и сорви с нее маску. Тогда и поймешь, кто тебя так разыгрывает.

– Ты думаешь, меня разыгрывают?

– Тут и думать нечего. И насчет тех, кто с тобой в комнате. Вспомни, это одни и те же люди? Кто бывает с тобой рядом в тот момент?

– Наталья, горничная Римма. Вчера, когда я видела платье Марианны за шторой, на веранде были еще дворецкий и Кристина.

– Все ясно, Наталья и Кристина – наследнички. Если бы не было тебя, то кто бы унаследовал деньги твоего отца? – Они?

– Не знаю, наверное, они. Но мой отец защитил меня от них: если я вдруг умру, то состояние им не достанется. Они лишатся даже того содержания, что получают сейчас.

– А если ты заболеешь? Если тебя признают – как это? – «недееспособной»? Кто будет опекуном? Они?

– Я думала, что моя мама. И Виктор мне это внушал. А ведь она никогда не была женой Аристархова. Наверное, моя мачеха, Наталья имеет все законные права. Почему я не подумала об этом раньше?

– Успокоилась? Вот и прекрасно. Не дрейфь, все будет в ажуре. Если что, кричи: «Полундра», и я прибегу к тебе на помощь.

– Ты не услышишь, до того берега далеко.

– А ты мне на сотовый позвони. Позвони и крикни. Запомнишь номер?

Артем перевозит меня на наш берег. Моя одежда сиротливо лежит на берегу. Я поднимаю ее с травы и иду в дом.

– Доброе утро. Вы купались? Как водичка?

Наш дворецкий расплывается в улыбке до ушей. Я по-новому смотрю на него.

– Теплая. Закажите мне машину к десяти. Я хочу съездить в город.

– Куда хотите прогуляться?

– Я сказала, машину к десяти.

– Слушаюсь.

Я принимаю ванну, когда ко мне заходит Наталья.

– Как спалось, что снилось?

«Ах, ты, дрянь! Тебе хочется услышать, что меня всю ночь мучили кошмары. Не дождешься!»

– Спала прекрасно, а что снилось конкретно, не помню. Но что-то легкое и светлое.

– Ты хотела сегодня куда-то поехать?

«Уже доложил, гад!»

– Да, а что? Я должна перед кем-то отчитываться в своих поступках?

– Нет, что ты! Я хотела тебя попросить захватить с собой Кристину, ей тоже надо в город.

– Пусть закажет себе такси, если нет другой машины. Я поеду одна.

***

Ветерок врывается в открытое окно машины, шевелит мои волосы. Мы останавливаемся у супермаркета. Я нагружаю машину продуктами и подарками. Надежда Васильевна не ожидала меня увидеть. Она выходит ко мне в стареньком платье. Руки испачканы в муке, она ставила тесто на пирожки. Шофер заносит в дом пакеты, а Надежда Васильевна причитает:

– Полиночка, дорогая, почему не позвонила, не предупредила? Я бы пораньше замесила тесто и напекла бы пирожков к твоему приезду. А мама не приехала? А это зачем ты привезла? И так много!

– Надежда Васильевна, не обижайтесь, примите от чистого сердца.

Я отпускаю шофера «погулять». Мы сидим одни с Надеждой Васильевной в уютной кухоньке и пьем чай с тортом и конфетами. Старушка сокрушается по поводу моих непомерных, на ее взгляд. трат.

– Ну, купила бы один тортик к чаю, и ладно. А то и консервов навезла, и мясных продуктов. А платье, зачем такое дорогое купила? Одного халатика бы хватило. Спасибо, конечно, большое тебе за подарки. Я очень рада, что ты приехала! А то я все одна и одна.

Я не решаюсь начать разговор, ради которого приехала сюда. Надежда Васильевна замечает мое смятение:

– Полиночка, что-то случилось? На тебе лица нет!

– Надежда Васильевна. Я к Вам пришла, как к родной. У меня в Москве никого родных нет: ни тети, ни дяди, ни бабушки, ни дедушки. Да и во всей стране сейчас нет: мама в Турции. Помогите мне, умоляю!

– Ой, с Таней что-нибудь?

– Нет. Мне кажется, я сошла с ума. Я уже вижу призраков. Это – по Вашей части?

– Сядь, успокойся. Сейчас разберемся, поговорим. Ответишь мне на несколько вопросов.

– Я сначала хочу спросить Вас кое о чем.

– Ну, спрашивай.

– Что Вы знаете о Лиле?

– Лиля была младшей сестрой Танечки. Она жила в интернате, когда я познакомилась с Танюшей. Я не видела ее, но Таня говорила, что она очень красивая девочка. Таня в техникуме училась, мечтала, что заберет Лилю из интерната. А потом вдруг Таня пропала. Я даже в техникум ездила, но и там ничего не знали о ней. Теперь я знаю, что она тебя родила, техникум бросила и уехала в Новосибирск. Глупая, могла бы ко мне обратиться. Неужели бы я не помогла ей? Слава, Богу, что у нее все хорошо сложилось. Жалко, что Лиля умерла такой молодой. И причем здесь призраки?

– Надежда Васильевна! Я хочу открыть Вам одну тайну. Татьяна – не моя мать, моя настоящая мать – Лиля.

– Надо же!

– Знаете, как она погибла? Она сошла с ума, когда родила меня, а затем бросилась под машину!

– Боже, мой!

– Вы же психиатр. Скажите, такое передается по наследству? Скажите, я не кажусь Вам ненормальной?

– Бог с тобой, Полиночка! А откуда ты узнала, что твоя мать сошла с ума? Как она болела? Какие причины привели ее к болезни? И потом ты уверена, что она болела? Кто поставил ей диагноз?

– Нет, я подробностей не знаю, но меня беспокоит, а здорова ли я?

– Полина, если тебя серьезно беспокоит что-то, то надо обследоваться.

– Я обследовалась весной, у меня ничего не нашли. К психиатру я не ходила, но у невропатолога была. Мне сказали, что я здорова.

– Ну и живи спокойно. С Таней ты говорила?

– Мама не в курсе, что я узнала о Лиле.

– Не беспокой ее зря, захочет, сама тебе все расскажет. Лучше поговорим о твоей свадьбе. Ты уже выбрала себе платье?

– Какая свадьба, если я схожу с ума!

– Если ты такая упертая, кажется, так выражаются сейчас молодые, то давай с тобой побеседуем.

Мы беседовали часа три. После моего сбивчивого рассказа, Надежда Васильевна дала мне несколько тестов, каждый вопросов на шестьдесят. Я замучилась крестики ставить. Потом она их обрабатывала, смотрела какие-то таблицы.

Я напряженно ждала ответа. Её голос прозвучал неожиданно громко:

– Ты не сумасшедшая, просто нервничаешь. Это – страхи, они есть у многих. В следующий раз постарайся коснуться этого призрака, сорви маску, посмотри, кто под ней.

– Но я боюсь, что там – покойная Марианна.

– Страх можно победить, если не убегать от него. Попробуй погнаться за ним.

– И что будет?

– Либо страх исчезнет навсегда. Либо…

– Что – либо?

– Либо тебя морочат вполне реальные люди. Но это уже не по моей части. Ты с кем-нибудь делилась своими видениями?

– Да я так орала, что весь дом слышал.

– Но детали ты кому-нибудь рассказывала?

– Нет. Я стеснялась. С Виктором про Новодевичье мы совсем недавно говорили, не про призрак. Хотя как-то в самом начале я говорила Римме, что мне неуютно жить в комнатах покойницы, что вообще не люблю похорон, кладбищ, никогда жутики не смотрю. Ну, и про платье, конечно, она знала.

– Может, это она изображала призрак?

– Нет. Она не могла. С ее ли фигурой влезть в такое платье? Да и ростом она ниже. И вообще, я же их одновременно видела. Да и зачем это Римме?

– Вот и подумай, кто и зачем мог тебя пугать. И спокойно выходи замуж, рожай детей и будь счастлива.

– Надежда Васильевна, я не хочу выходить замуж. Мои страхи здесь не причем, я передумала. Но я боюсь сказать об этом жениху и его родителям.

– А вот это зря. Лучше сейчас сказать, чем себе жизнь портить. Если они люди умные, поймут.

– Ой, не знаю даже, как им сказать.

– Как можно быстрее! С неприятным делом надо кончать, а не откладывать.

– Но ведь там все с деньгами связано, общий бизнес.

– Глупая! Тебе же не с деньгами жить и не с бизнесом, а с человеком! Запомни, нет безвыходных ситуаций. Но что я тебя учу, ты сама знаешь, как тебе поступить.

– Теперь знаю.

***

Домой я возвращаюсь поздно. От дум разболелась голова. «Надо разобраться с призраком и с Гарри. Или сначала с Гарри, а потом – с призраком?» Я отказываюсь от ужина и поднимаюсь в свою комнату. Что это?! Портрет Марианны висит снова в моей комнате! В комнате темно. Свет падает из раскрытого окна на стену. В освещенном квадрате край портрета. Я вижу ее хищные глаза и злую улыбку! «Кто? Кто посмел принести ее портрет? Но не призрак же, они вроде бы бесплотные. Значит, это сделали люди? Или я чего-то не знаю про призраков. Надо было хоть пару фильмов посмотреть, подготовиться». Почти спокойная, я спускаюсь на первый этаж в гостиную. Вся семейка в сборе. Полумрак. Почему они сидят без света? Я чувствую, что ОНА сейчас появится. Я озираюсь по сторонам. Откуда она придет сегодня?

Темная фигура появляется в проеме двери. Уличный фонарь сзади освещает ее. У привидения белое лицо. Темные волосы рассыпаны по плечам. И розовое платье, все как на портрете.

– Кто Вы? И что Вам здесь надо? – обращаюсь я к загадочной фигуре.

– Полина, ты с кем разговариваешь? – Наталья вертит головой, не замечая привидения. – Здесь нет посторонних, все свои.

«Опять! Я одна ее вижу!» Я закрываю лицо руками, мне страшно. «Но Надежда Васильевна сказала – не бежать от страха. И Артем придет на помощь, надо только успеть крикнуть: «Полундра!» Успею ли? Сердце сейчас выпрыгнет». Слышу шорох у двери. Я убираю руки, женская фигура медленно спускается в сад по ступенькам крыльца. «Теперь – или никогда!» Я решительно иду за ней.

– Полина, ты куда? Вернись! – кричит Виктор мне вслед из гостиной.

Женщина в розовом платье оборачивается, она увидела меня.

– Стой! – Кричу я.

Она отворачивается от меня и бежит к озеру. «Не убежишь! Я все равно догоню тебя! И я узнаю, кто скрывается за белой маской призрака». Мы бежим с женщиной по узенькой тропинке вдоль берега. Тропинка петляет в кустах, обильно растущих у воды. Постепенно тропа поднимается на крутой обрыв. У меня холодеет душа: «Все, как в моем сне. Я уже видела когда-то и эту дорожку, и обрыв. Красный яр! Отсюда сбрасывали неверных жен. Нет, пусть даже это мой бред, но я не отступлю! Я уже заставила привидение убегать от меня, заставлю исчезнуть». Я слышу тяжелое дыхание женщины в розовом платье, она устала. Ей тяжело бежать в туфлях на высоких каблуках. На самой круче я нагоняю ее. Я протягиваю руку, чтобы схватить ее. Она прыгает в сторону и уворачивается. Я хватаю женщину за волосы. Но что это? Грива ее волос оказывается в моей руке. Парик! На ней был парик. Здесь намного светлее, я вижу очень реальную женщину, совсем не призрачную. Она дышит, как загнанная лошадь. На ее лице – белая маска. Я срываю маску, и вижу перед собой – Кристину! Я замираю от неожиданности. А кто же сидел в гостиной третий? Наверное, Римма, я же против окон едва видела силуэты.

– Ах, ты – дрянь! – кричит злобная красная Кристина, косички ее торчат во все стороны, как змеи на голове медузы Горгоны. Она с силой толкает меня с обрыва. Я падаю вниз. Спиной я пролетаю через колючий куст, растущий на самом краю обрыва. Я пытаюсь удержать в руках колючие ветки. Боль обжигает ладони. Отчаянно кричу: «Полундра!» Зачем? Разве Артем меня услышит? Вода смыкается надо мной. Боже, как здесь глубоко. Я пытаюсь выгрести наверх. Что-то холодное касается моих ног. «Мама!» – испугавшись, кричу я и захлебываюсь водой. Какая-то тень метнулась ко мне. Водяной? А у него сильные руки. Он выталкивает меня на поверхность. Я кашляю, вода разрывает мои легкие, я наглоталась воды.

«Потерпи, сейчас, будет хорошо», – чей-то голос успокаивает меня.

…Я сижу, завернувшись в старую куртку. Артем усадил меня к себе на колени, и двумя руками прижимает меня к себе. Он укачивает меня, как маленького ребенка. Меня бьет дрожь, я не могу согреться. Слезы катятся из глаз. Артем вытирает мои щеки. Огрубевшие пальцы царапают мне кожу. Лодку он вытащил на берег.

– Успокойся, все позади. Перестань.

– Артем, а как ты здесь оказался? Если бы не ты, то я бы утонула.

– Нет, не утонула, ты же плаваешь в воде, как русалка.

– Меня что-то холодное схватило там, внизу, за ногу. Я захлебнулась. Кто это был? Ты не знаешь?

– Не кто, а что. Ключи здесь бьют холодные. Местные жители называют озеро ключевым. И глубина здесь под обрывом больше тридцати метров. Здесь не купаются и не рыбачат.

– А ты не боялся и рыбачил под обрывом?

– Нет, у меня что, крыша поехала? Не понравился мне прошлой ночью твой рассказ. Весь день думал о тебе, а вечером что-то тревожно на душе стало. Какой тут сон! Сел в лодку, и к вашему берегу. Думаю, хоть посмотрю на твой дом, как там, тихо, нет ли. Подплывать стал, слышу, крики начались. Увидел, как ты выбежала.

– Темно же было, как ты меня узнал?

– Узнал как-то. А вы что, подрались на обрыве? Нашли место, где драться!

– Нет, это она меня сбросила, Марианна! То есть не она, а Кристина в ее платье и парике. Она Марианну изображала, чтобы меня напугать! Они с ума меня свести хотели, чтобы деньгами моими управлять. Я теперь это поняла. Отсюда их «чудодейственные» снотворные таблетки, от которых я дуреть начала. И намеки на знакомого профессора. Он бы мне мигом диагноз поставил. Меня бы записали в психи, а Наталью – в опекуны.

– Ну, и дела! Тебе в милицию идти надо.

– Нет, не пойду. Это наше дело, семейное.

– Ну, как знаешь. Хочешь, в моей избушке ночуй. Не бойся, я к тебе приставать не стану.

– А я не боюсь. Спасибо тебе за все, но я домой вернусь.

***

Дом встретил меня темными окнами. «Неужели все улеглись? А, может, еще и двери затворили?» Дверь из сада в гостиную была открыта. Я шла по опустевшему дому. Тишина, будто и не живет здесь никто. Какая-то тряпка попала мне под ноги. Я включила свет. Розовое платье Марианны жалким комочком лежало на полу. Я подняла платье. «Интересно, как они крепили его к шторке» Я подошла к окну и отодвинула штору. На ручке окна висел маленький крючок. «Даже не убрали. Конечно, он мог им еще пригодиться. Они считали, что я из страха никогда не подойду к этому месту. Как же я устала!»

Я слышу тяжелые шаги. Еще одно привидение? Это – не ново. Могли бы придумать что-нибудь оригинальное. Леонид Иннокентьевич? Адвокат отца. Что-то случилось с отцом? У меня вдруг сжалось сердце.

– Добрый вечер, Полиночка! Извините, что так поздно. Только что прилетел из Тель-Авива. Вы встревожены. Нет, нет, с папой все в порядке. Он в клинике, сам приехать не смог, прислал бумаги на подпись.

– Что за бумаги?

– Ничего особенного. Перевод денег с одного счета на другой. Надо оплатить лечение Вашего отца.

– Хорошо, я подпишу. Вы ужинать будете?

– Нет, я тороплюсь. Дела неотложные.

Ну, и слава Богу! Я даже не помню, как заснула.

Утром я долго валяюсь на кровати, такое со мной бывает только во время болезни. Солнце призывно светит в мое окно: «Вставай, соня!» – кричат мне яркие солнечные зайчики на полу. Ладно, хватит валяться, я уже «переболела». С привидением я разобралась, теперь на очереди – Гарри. Надо как можно быстрее сказать ему, что я отказываюсь от свадьбы, от дома и от всего остального. Отобрать у меня наследство никто не может, но добровольно отдать его мне никто не помешает. Я спускаю босые ноги на теплый пол. Скорее бы приехала мама! Мы уедем с ней в Новосибирск, в свою однокомнатную квартирку, и все будет по-старому. Я забуду эти дни, как дурной сон. В доме все вымерло. Нет ни хозяев, ни прислуги. Только в кухне нахожу Нину Валентиновну.

– Завтракать будете, Полина Александровна? Вам в гостиную подавать или в столовую?

– А где все?

– Наталья Валерьевна с детьми в город уехали, встали ни свет, ни заря, и отбыли, даже завтракать отказались.

– На нашей машине поехали?

– Нет, на машине Виктора Алексеевича. Горничная тоже уехала, с вещами. Мне ничего не сказала, но Вы в курсе, раз сами ее отпустили.

– Да, конечно, я в курсе. После завтрака я поеду к Сломинским.

– Я сейчас скажу Мише, чтобы машину подавал, а Вы кушайте, кушайте, пока горяченькое. Специально для Вас блинчики с ягодами приготовила, как Вы любите.

После завтрака я тщательно одеваюсь, последний раз надеваю на палец обручальное кольцо. Может, голос меня подведет, тогда я молча сниму кольцо и отдам Гарри. Сцена получится, как в импортном кино. Ничего, это будет мой последний эпизод в их жизни. Благостную тишину утра разрывает трель телефонного звонка.

– Лев Моисеевич, а я как раз хотела с вами поговорить!

– Нет, это я хочу с Вами поговорить, – тон у него очень резкий, я чувствую, что случилось нечто весьма неприятное.

– Дорогая Полина Александровна! Вы подписывали вчера какие-либо бумаги?

– Да, оплатила лечение отца.

– А Вы читали то, что подписывали? Вы же собирались перечитывать документы перед тем, как поставить свою подпись!

– Я что-то сделала не так?

– Не что-то, а все сделала не так! Ты перевела все, чем владела на отца!

– Но мне сказали…

– Боже мой! Ну и лис, этот Аристархов! Обвел девчонку вокруг пальца! Но и я хорош! Как я мог потерять бдительность! Знал ведь его, как облупленного!

– У меня ничего не осталось?

– Да. Можешь считать, что у тебя ничего нет! Кроме этой долбанной земли.

Я молча перевариваю услышанное. Значит, отец нашел меня только из-за денег, я ему была не нужна тридцать лет, он и не вспомнил бы обо мне, если не несчастный случай с Марианной. Папочка поднапряг мозги и вспомнил, что какая-то проститутка родила ему однажды ребенка. Бедная моя мамочка! Почему она умерла такой молодой? Татьяна посвятила мне всю свою жизнь, она вырастила меня, она была мне матерью. А этот! И как красиво говорил он мне о том, что боится умереть оттого, что на нем остановится его род. Род бандитов! А может быть, и свою болезнь он выдумал? Надо же было ему как-то уговорить меня! А я, как дурочка, поверила ему!

В трубку слышу, как Маргарита Владиславовна истерически кричит: «Не верь ей, они за нашей спиной сговорились! Приласкали змею на груди! Лучше поехать туда прямо сейчас, пока она весь наш дом не обчистила». «Заткнись, Марго! Ну, пусть прихватит что-нибудь на память», – приглушенно отвечает жене Лев Моисеевич. И уже громко в трубку спрашивает:

– С Вами все в порядке?

Со мной, конечно, не все в порядке, но после слов Маргариты Владиславовны я распрямляюсь, как будто они могут меня видеть, и отчеканиваю:

– Я, Полина Александровна Сазонова, взрослый самостоятельный человек, я не нуждаюсь ни в чьих подачках. Моя мама – бедная сирота, вырастила меня, выкормила и выучила, опираясь только на свои силы. У меня есть профессия, любимая работа, я не пропаду. Как я пришла сюда, так и уйду. И не оглянусь. Извините, что не оправдала Ваших ожиданий!

– Полно, деточка, – Лев Моисеевич опять говорит со мной мягко, снисходительно. – Это ты меня прости, что позволил твоему папаше обобрать тебя.

– Как я понимаю, мою помолвку с Гарри следует считать расторгнутой?

– Вероятно, да.

Я сняла с безымянного пальца обручальное кольцо, подаренное мне Гарри.

– Как мне вернуть кольцо? Я бы хотела извиниться перед Гарри лично. И сдать дом из рук в руки законному хозяину.

– Я скажу, чтобы он заехал сегодня же вечером, он привезет нотариуса.

– Зачем?

– Контракт – официальный документ, расторжение лучше тоже оформить законно.

Все-таки он мне не вполне верит. А что делать? Я же – дочь Аристархова, «яблочко от яблони».

– Вот и хорошо. Он сразу и украшения заберет.

– Какие украшения?

– Те, что он мне дарил кроме кольца.

– Кольцо – знак помолвки. А украшения, девочка, подарены тебе лично.

– Но, я думаю, они очень дорогие!

– По сравнению с теми деньгами, что мы планировали на свадьбу, это пустяк. Золота совсем мало, и камни – не первый класс. К тому же их не делали на заказ, а покупали готовые. Так что не беспокойся, они не так уж много стоят.

Безумно хочется оставить подарок себе, но я упираюсь из последних сил.

– Нет, спасибо. Мне, наверное, некуда будет в них выйти в той жизни, что меня ждет.

– Девочка, не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Поверь мне. Иногда жизнь с нами такие круговороты выделывает. А украшения ты еще наденешь, я не сомневаюсь.

***

Все главное было уже сказано. Можно больше не думать, какими словами объясняться. До приезда Гарри я отдыхала и плавала в озере. Поверхность озера серебрилось под ветром, как большая рыба в чешуе. Жаль расставаться с такой красотой.

Разговор с Гарри оказался совсем не тяжелым для меня.

Он вошел, поздоровался и встал в выжидательную позу с самым постным видом. Но, приняв кольцо и из моих рук и выслушав сбивчивое извинение из моих уст, Гарри неожиданно расхохотался.

– Ну, ты даешь, Полинка! Какие грандиозные планы расстроила! И не побоялась?

– Это вышло случайно, – залепетала я.

– Полина! Я безумно рад, что в ближайшие несколько лет еще побуду холостым. Ни на тебе, ни на Марианне, я, честно говоря, жениться не хотел. Это все предки напридумывали. А я, как порядочный сын, должен был принести в жертву их бизнесу свою свободу. Нельзя же расстраивать маму, у нее больная печень. Слышала бы ты, как она ругалась! Крыла тебя на все корки, и про печень не вспомнила. А я оказался невинной жертвой. Кстати, ты готова подписать бумагу?

– Только после изучения.

– Да, конечно. Я привез нотариуса.

Лощеный парень в пиджачной паре, прогуливавшийся по берегу, зашел в дом. Соглашение о расторжении брачного контракта было составлено четко и понятно. Мы с Гарри расписались в отсутствии претензий. Он улыбнулся.

– Пусть теперь предки поднапрягут мозги в другую сторону. А мне и так хорошо. Так что спасибо тебе огромное, хоть ты и сделала это случайно!

– Пожалуйста! Могу еще пару раз какую-нибудь помолвку расстроить, мне это теперь – раз плюнуть.

Гарри немного замялся, подавая мне вторую папку.

– Здесь есть еще один документ, на всякий случай. Отец просил тебя подумать…

– Это – про землю? Я согласна.

– Согласна?!

– Да. Аристархов вас кинул, я, его дочь, компенсирую, как могу.

– А мать была уверена, что тебя придется уговаривать и запугивать.

«Запугивать меня уже пытались. Маргарита Владиславовна не оригинальна».

– А как Лев Моисеевич?

– Он как раз надеялся, что не придется.

Я дважды перечитываю документ. Это дарственная на землю в пользу Гарри. Нотариус предупреждает, что дарственная не имеет обратной силы. Я подписываю, нотариус удаляется. Я чувствую легкость, почти невесомость.

– Третьей папки не найдется?

– Ты, я вижу, не сильно переживаешь из-за наследства, молодец.

– А что мне расстраиваться? Как пришло, так и ушло. А у меня есть мама, дом и работа.

– Кстати, о доме. Отец велел тебе передать, что, если ты подпишешь дарственную, то можешь забрать себе любые вещи из этого дома.

– Что забрать?

– Мебель, картины, кровать свою, например. Мы все равно будем дом продавать, а новые хозяева обычно меняют обстановку.

– А как я повезу мебель? Она же не поместится в самолет.

– Зачем в самолет? Только укажи, что хочешь взять. Тебе все это отправят по указанному тобой адресу.

Я представила свою огромную кровать в нашей маленькой квартирке. Она-то, пожалуй, поместится, но только впритык, от стенки до стенки, все остальное придется из комнаты выкинуть. Мне стало смешно, и я улыбнулась.

– Нет, я ничего не буду брать, только свою сумку и эти украшения.

– Только свою сумку? Ты серьезно решила подарить нам все тряпки, которые Аристархов тебе покупал?

– Но там есть новые платья, костюм и туфли, которые я даже ни разу не надела. И Маргарита Владиславовна, по-моему, не хотела, чтобы я взяла что-нибудь отсюда.

– Да, а ты откуда знаешь, что говорила мама? Она тебе звонила?

– Нет. В трубку было кое-что слышно.

– А ты не слышала, что отец ей ответил?

– Что?

– «Я старый еврей, а не торговка с Тушинского рынка. Тряпки пусть берет все, я сказал». И заставил меня пару сумок прихватить. Могу помочь складывать.

– Нет, Гарри, я сама управлюсь.

– Кстати, может, сложишь вещички – да и махнем вечером в ресторан отметить наш развод?

Произнося это, Гарри посмотрел весьма игриво. Теперь, когда мы уже не обязаны друг другу нравиться, он, похоже, не прочь завести интрижку на один вечер.

«Да пошел ты, козел!» – подумала я, совершенно в Наташкином стиле, но сказала самым светским тоном:

– Нет, Гарри, спасибо, но я сегодня вечером занята.

Красавчик Гарри, мой бывший жених, иронично пожал плечами:

–Тогда – разрешите откланялся.

После отъезда Гарри совсем стемнело. У нас в Сибири в августе очень холодные вечера, а здесь климат мягче, даже после заката солнца еще долго сохраняется тепло. Поэтому и вода не так быстро остывает. Погулять по берегу – одно удовольствие, но мне сегодня не гулялось. И ничем (и никем) я не была занята, я просто очень устала и остро чувствовала пустоту вокруг. И хотя я больше не боюсь призраков, стало грустно до слез. На всю большую усадьбу остались только я да семья Нины Валентиновны. Надеюсь, Сломинские и новые хозяева их не уволят. Ведь это же удобно: сразу повариха, и сторож-садовник, и охранник-водитель. А я совсем скоро вернусь домой. И этот большой дом у озера никогда не будет моим. Что я испытываю? Неужели облегчение? Пожалуй, да.

Мамочка! Ты, как всегда, была права. Я вспоминаю наш последний разговор с мамой перед моим отъездом сюда.

«У тебя начался отпуск. Кому, какое дело, куда ты поедешь отдыхать? Не обязательно всем рассказывать об отце. И выписываться тебе не обязательно так сразу, вдруг. Съезди, посмотри, а там сама решишь, как тебе поступить. Если тебе не понравится в доме отца, вернешься ко мне. Тебе всегда есть куда вернуться». Кое-что пришлось рассказать нашей соседке, и моему завучу, Валентине Ивановне. Не могла же я поступить, как свинья: перед самым началом учебного года объявить, что я, мол, уезжаю, и ищите, кого хотите, на мое место. Правда, Валентине Ивановне я «пустила пыль в глаза». Я заявила, что хочу устроить свою личную жизнь. Вдруг, у меня получится, тогда я не вернусь. Она осмотрела меня критическим взглядом, пожала плечами, и сказала со вздохом: «Ну, что ж, попробуй, попытка – не пытка. Не беспокойся, я никому ничего не расскажу. Всем хочется счастья. Но ты меня предупреди заранее о своих планах».

Валентина Ивановна, как в воду смотрела, она знала, что у меня ничего не получится. Я – неудачница по жизни, и нечего было «губы раскатывать». Я сижу одна в гостиной и тихо плачу. Нервы стали – ни к черту, то ли от злополучного снотворного, то ли от жизни такой. Неожиданно раздается стук в стеклянную дверь, выходящую на берег.

Мамочка! Откуда она появилась? Ей же еще больше недели отдыхать? Мама опережает мой вопрос:

– Вернулась, не смогла больше сидеть в этой самой Турции. Прости меня, Полинка. Что-то так тревожно стало за тебя, и не понравилось мне там, не обижайся. Полдня добиралась до этих ваших Озерков, а тут уж и пешком недалеко… Господи, да ты плачешь! Чувствовало мое сердце!

Я рассказываю маме обо всем. Слезы мои прошли, я успокоилась. И чего плакала? У нас, в Новосибирске, лучше: все своё, родное и привычное.

Мы с мамой идем вдоль берега. Я хочу в последний раз посмотреть на озеро. Завтра мы уезжаем домой, в Новосибирск, заказали билеты. Я так соскучилась по своему уголку за шкафом с фотографиями любимых артистов. Мама заклеили заднюю стенку шкафа обоями, а я устроила поверх них целую галерею вырезок из журналов. О, идея! Надо купить фотообои с озером, будет ощущение простора. Скоро начнутся занятия в моей школе. Мой новый класс ждет меня, до занятий осталась неделя, а еще никого не нашли на это место. Завуч обрадовалась, когда я позвонила ей, что приеду. Она взахлеб пела мне дифирамбы, а мне было приятно слышать, какая я работящая, умная и талантливая, как педагог. Надо же, а я думала, она меня терпеть не может.

– Мамочка, ты мне так и не рассказала о Луиджи. Он что, тебе совсем не понравился?

– Почему, понравился. Он такой интересный, много читал, много видел, много знает. В свои пятьдесят пять отлично сохранился, играет в теннис, делает пробежки. Но ты знаешь, зашли мы с ним в кафе, а у них каждый платит за себя.

– Ну и что? У них так принято. У тебя что, денег с собой не было?

– Были, конечно. Ты же меня, как королеву, за границу отправила. Отродясь я столько денег в руках не держала. Но неприятно. И еще были кое-какие мелочи. Но я тебе потом все подробно расскажу, сейчас настроение не то.

– Как хочешь, потом, так потом. А разговаривали вы как, на английском?

– Нет. Я попыталась и поняла, что мой разговорный английский оставляет желать лучшего. Но Луиджи хорошо говорит и понимает по-русски. Ничего, к следующему разу я постараюсь не ударить в грязь лицом. Я подучусь, вот Луиджи удивится!

– Что-то я тебя не пойму. Пять минут назад ты говорила, что тебе не понравилось с ним, а сейчас, как понимаю, ты собираешься продолжать Ваши встречи.

– Что ты ко мне придираешься, дочка! Нельзя же так, сразу, не подумав, выходить замуж!

– Он что, тебя замуж звал?

– Звал, но я отказалась, сказала, что подумаю.

– А мне кажется, что ты уже все решила. Зачем иначе тебе учить английский?

– Давай не будем больше обо мне. Больше всего меня беспокоишь ты.

– Мамочка, не расстраивайся. Главное, что мы с тобой вместе. Я выйду замуж за своего Глеба, рожу тебе внука или внучку, и все будет хорошо.

– Ты всегда у меня была оптимисткой. А богато мы с тобой никогда не жили.

Я долго молчу, я не решаюсь просить маму рассказать мне о Лиле. А что если я причиню ей боль? Скоро осень. Уже первые желтые листья слетают с берез.

– Мама, я случайно узнала, что моя настоящая, биологическая мать – твоя сестра Лиля. Ты не подумай, что я иначе буду к тебе относиться. Ты была и будешь моей мамой, самой дорогой и любимой. И я никогда не буду осуждать Лилю, кем бы она ни была.

– Хорошо, дочка. Ты имеешь право знать, как было.

***

«…Однажды я приехала навестить Лилю в интернат, но ее там не оказалось. Мне сказали кратко, что ее перевели, а заведующей сегодня нет. Я была в недоумении. Я не знала, где искать свою сестру? С полной сумкой гостинцев я понуро брела к воротам, когда меня окликнула девочка-подросток.

– Хочешь узнать о Лиле?

– Хочу! А ты знаешь, где она?

– А конфеты мне отдашь?

– Отдам, говори скорее.

– Они с девчонками работают на вокзале.

– Кем работают?

– «Синеглазками»! – с нескрываемой завистью произнесла она.

Этим словом в семидесятые обозначали привокзальных проституток. Я сначала онемела, ноги вдруг ослабли, я прислонилась к забору. «Лиля, сестренка! Как же так? Не уберегла я тебя, не защитила! Нет, я тебя спасу, вытащу оттуда!»

– На каком вокзале?

– На Казанском. А живут в бытовке.

– Спасибо, что сказала.

– А конфеты?

…Лилю я искала несколько дней. Я бродила по задворкам вокзала, приходила на вокзал ближе к ночи, вглядывалась в яркие лица девушек, стоящих у дороги. Я показывала девушкам фотографию Лили. Однажды ко мне подошел здоровый парень, от него несло перегаром.

– Что ты вынюхиваешь? Убирайся, пока цела. А то смотри, мы и тебе найдем работу.

– Я вас умоляю, скажите, где моя сестра. У меня никого больше нет на свете, только она. Мы круглые сироты.

– Твоя сестра умерла для тебя.

– Я заплачу, скажите мне, где она.

– Денег у тебя не хватит заплатить мне. Уходи!

Я повернулась и пошла прочь. Слезы застилали глаза, я шла, не разбирая дороги.

– Эй, ты, подожди. – Парень махал мне рукой. – Возможно, твоя сестра работает в «Элоизе». Мы поставляем туда самых клевых девочек, ширпотреб пашет здесь, на улице. А сестра у тебя – девочка, что надо. Попробуй поискать ее в «Элоизе».

– В «Элоизе»?

– Массажный салон на Парковой. Только будь осторожна, и не расколись, что я тебя туда послал. Не то Роман и тебя и меня прибьет.

– Роман?

– Сутенер. Он здесь всем заправляет, берегись его, зверь, а не человек.

Лиля, моя бедная Лиля! Зачем она выросла такой красавицей? Не зря говорят: «Не родись красивой, а родись счастливой». Мы горько плакали с ней, обнявшись на холодной скамейке в сквере. В воздухе кружили первые снежинки, наполняя мой мир тоской и безысходностью. Лиля меня утешала, как могла: «Я же не на улице работаю, а в тепле. Меня сейчас один крутой мужик нанял, я с ним и больше ни с кем. Он меня не обижает, и даже подарил сережки, цепочку, колечко. Побил разик, но так всего раз. Мне все девчонки наши завидуют. Они считают, что мне повезло».

Я убеждала Лилю пойти в милицию. Они помогут вырваться ей из борделя. Она такая молодая, все забудется. Сестра сможет еще начать жизнь заново и быть счастливой.

Лиля качала головой: «Милая моя Танюша! Отсюда не уходят. А милиция? Они сами поставляют нам красивых девочек. И денег нам с тобой столько не заработать за всю свою жизнь, чтобы откупиться».

Лиля уходила назад в свой бордель, а я не спала ночами, строя планы, как украсть Лилю. Что я могла придумать? Нищая ученица колледжа, еле сводящая концы с концами, живущая на скромную стипендию и заработок в полставки уборщицы. Мне не к кому было идти за помощью. Я плакала от бессилия, но ничего не могла изменить. Счастьем было то, что я могла иногда украдкой видеться с сестрой. От Кости я скрыла, что моя сестра стала проституткой. Я понимала, что ни он, ни его семья не поддержат меня.

Зимой Лиля сообщила мне, что ждет ребенка. Она тряслась от страха, что в борделе узнают о ее беременности и заставят сделать аборт. Лиля плакала у меня на коленях и умоляла спасти ее.

– Таня, я не могу лишить жизни своего ребенка. Лучше я сама умру! Помнишь, как мы с тобой мечтали о том, что у нас с тобой будут дети. Что мы никогда не предадим и не бросим их.

– Лиля, а может тебя отпустят с миром, если поговорить с ними по-хорошему?

– Нет, ты их не знаешь, – глаза у Лили горели, – я решила убежать. Таня, спаси меня! Ты не представляешь, какой крутой этот Аристархов, еще страшнее, чем Ромка.

– Лиля, а может, он оставит в покое ребенка, ведь это же его ребенок?

– Нет, Танюша, я хорошо его узнала, за этот год, что жила с ним. Он – бандит бандитом, даром, что миллионер. Одевается хорошо, манеры на людях у него – аристократ, не меньше. А сам, как был дерьмом, таким и остался. Я слова поперек боялась ему сказать. Сколько раз он бил меня просто так, из-за плохого настроения. Ему удовольствие доставляет издеваться над людьми. Он может убить меня, и ничего ему не будет. С такими деньгами и связями, у него все куплены. Это дьявол, а не человек!

Мы решились сбежать. На окраине города я сняла квартиру для Лили. У меня были кое-какие сбережения, и я продала все украшения Лили. Я прикинула, что денег нам хватит до лета. Лиля тихо жила на съемной квартире, а я тайком ее навещала.

У нас испортились отношения с Костей. Он отдалялся от меня. Мы были с ним из разных миров. Он был мальчиком из благополучной семьи, избалованным, любимым родителями. А на мне лежал груз ответственности за Лилю и ее будущего ребенка. Этот груз я не могла разделить с Костей. Мы стали реже встречаться с ним. Он сердился и не понимал, почему я вечно занята. А я, кроме учебы, работала, как лошадь, чтобы содержать Лилю. Лиле нужно было хорошее питание. Нам надо было приготовить приданое для малыша. Я экономила каждую копейку, понимая, что могу рассчитывать только на себя.

Каждую свободную минуту я рвалась к Лиле. Она большей частью сидела в комнате, боялась лишний раз выйти на улицу. По моему паспорту сестра записалась в женскую консультацию, чтобы регулярно посещать врача. Мы с ней были очень похожи, только я шатенка, а у Лили всегда были светлые волосы. Многие молодые девушки перекрашивают волосы, так что никто ничего не заподозрил. Я купила ткани, и сестра шила распашонки, чепчики и пеленки. Я радовалась, глядя, с каким умилением Лиля готовила детское приданое. В душе теплилась надежда, что все образуется. Мы планировали, что я закончу колледж, Лиля родит ребенка, и мы уедем втроем в другой город.

Почему я не бросила свою учебу и сразу не уехала с Лилей? Мы же могли умчаться куда-нибудь далеко-далеко, где никто бы нас не нашел. Если бы можно было вернуться в прошлое, чтобы изменить события! Этот мерзавец Роман оказался хитрее нас, он выследил Лилю. Сестра шла из женской консультации. Ее избили так, что она не смогла дойти до дома. Роды начались прямо на улице. Лилю отвезли в роддом, где она родила Полину. Я забрала их из роддома. Лиля и слышать не хотела, чтобы уехать немедленно. Она очень тяжело перенесла роды, да и Полинка была слабенькой. Я разрывалась на части между ними и учебой. Мне оставалось четыре недели до диплома.

Я не сразу заметила, что с Лилей творится что-то неладное. Сестра пугалась, вздрагивала от каждого стука. Вдруг вскакивала, начинала собирать малышку, пытаясь бежать с ней из дома. Я боялась оставить ее одну, хоть на минуту. Но мне надо было сдавать экзамены. Лиля в тот день была спокойна. Наказав ей никуда не отлучаться, я помчалась в колледж. У входа я встретила Костю.

– Таня, что случилось? Я караулю тебя на крыльце который день. Девочки в общежитии тебя потеряли, и на занятиях тебя нет.

– Костя, я не могу тебя пока ничего рассказать. Прости.

– Таня, ты заболела?

– Нет, я здорова. Извини, мне надо идти на экзамен.

– Я подожду тебя.

– Нет, не надо, я сама тебе позвоню.

– Как знаешь, я думал, что у нас нет тайн друг от друга. Если ты меня разлюбила, то скажи мне об этом прямо, не юли!

– Костя, ну что за детский сад! Пусти, я опаздываю.

– Хорошо, поговорим после экзамена. Так дальше продолжаться не может! Надо выяснить отношения.

– Костя, считай, что у нас больше нет и не будет никаких отношений, если тебе так проще.

– И это все, что ты можешь мне сказать?

– Все!

Экзамен я сдала кое-как, на тройку. Но оценка меня не огорчила, я беспокоилась за Лилю. Я накупила на рынке продуктов и поехала к Лиле. Я еле дотащилась с сумками до двери. Не успела я войти внутрь, как чья-то рука схватила меня за руку.

– Костя? Что ты делаешь здесь?

– Нет, это я хочу тебя спросить, что ты здесь потеряла?

– Здесь живет моя сестра. Успокоился?

Костя отодвинул меня плечом и вошел внутрь.

– А ребенок чей? Её?

– Нет, нет, это Танина дочка, вот и справка из роддома есть! Это она родила, а не я! – Лиля испуганно протягивала Косте справку. – Мы не записали девочку, но когда запишем, она будет Сазонова Полина.

– Боже, мой! А я считал тебя святой! Я боялся к тебе притронуться!

– Если вы хотите наказать, то наказывайте меня, а Таня и ее дочка не при чем. – Лиля встала перед Костей, загораживая меня. – Я виновата, я и понесу наказание.

– Таня, о чем она! Она думает, что я буду вас бить? – Костя недоуменно смотрел на Лилю. Я видела, что у Лили начинается очередной приступ.

– Костя, уходи, я тебя умоляю. Я расскажу тебе все, только потом, я обещаю.

– Нет, ты расскажи сейчас. Ты за дурака меня считала все время, что мы с тобой встречались? – Костя схватил меня за руку. – Я не уйду, пока ты не расскажешь мне, от кого ты родила ребенка?

Лиля выбежала за дверь. Костя держал меня.

– Пусти, слышишь, мне надо немедленно догнать сестру!

– Ничего с ней не случится, пока мы поговорим. – Я ударила его по лицу. – Ах, даже так! Прощай!

Костя хлопнул дверью и ушел. Я, взяв Полину на руки, побежала за Лилей.

Лиля, бедная моя сестра! Я думаю, что она не мучилась, когда умирала. Может быть, она даже не поняла, что ее жизнь закончилась. Она умерла мгновенно под колесами КАМАЗа, когда в испуге выскочила на дорогу.

На все оставшиеся деньги я похоронила Лилю. Я пропустила экзамены в колледже. Мне было не до учебы. Если бы не Полина, то я бы сошла с ума от горя. Но это был, оказывается, еще не самый черный день в моей жизни.

Сколько лет прошло с того дня, но я не могу забыть ни одну из тех ужасных минут. Черный день возвращается ко мне в моих снах, как ни стараюсь я вычеркнуть его из своей жизни. Они ворвались ко мне в комнату: Ромка, его два телохранителя и ОН, отец Полины, Аристархов. Ромка лебезил перед Аристарховым:

– Александр Георгиевич, здесь она укрылась с сестрой вместе. Вы садитесь, пожалуйста, мы сейчас разберемся с ними. – Ромка услужливо поставил Аристархову наш единственный стул, смахнув с него на пол пеленки. Затем он повернулся в мою сторону, и мне стало страшно.

– Отвечай, где эта дрянь!

– Она умерла. Сегодня девять дней, как не стало Лили. У меня есть свидетельство о смерти. Она попала под машину, когда переходила улицу.

Ромка вырвал у меня из рук документ.

– Взгляните, Александр Георгиевич. Настоящее? А то мы сейчас у сестренки попытаем, все расскажет, как на духу.

Аристархов брезгливо двумя пальцами взял документ.

– Настоящее. Жаль, что она так легко отделалась.

Он резко встал, стул с грохотом упал на пол. Полина проснулась и заплакала. Я стояла, ни жива, ни мертва от ужаса.

– А с этой что делать? – Ромка подошел к коляске, где кричала Полина.– Ну и вонища, вся в дерьме, даже противно в руки брать. Может подушкой задавить?

– Оставь, пусть живет.

– Как скажете Александр, Георгиевич! А сестру накажем?

– Накажи, только ни до смерти! Понял?

– Понял, все понял. Накажем, но не сильно, а чтоб живая осталась. От этого еще никто не умирал. Мне один должок ей вернуть надобно. – Ромка потирал шрам на лбу и недобро смотрел на меня.

– Спасите меня, простите, пожалейте нас! – Я плакала и взывала к Аристархову.

Аристархов вышел, не взглянув в мою сторону. Я подбежала к Полине, чтобы успокоить ее и поменять пеленки, но не успела. Меня отбросило к противоположной стене. Я упала, ударившись головой. От жуткой боли я не понимала, что со мной происходит. Временами я теряла сознание, а когда приходила в себя, перед глазами качался большой черный крест, который висел у Ромки на шее. Я слышала, как заходилась криком Полина. Потом она не могла кричать, а только хрипела. «Пустите меня, мне надо подойти к ребенку», – умоляла я. «Успеешь, мои мальчики тоже хотят развлечься», – смеялся Ромка. Он бил меня, и я проваливалась в небытие. Мелькала мысль: «Хорошо бы не вернуться, но Полина? Нет, я не должна умереть!» И я возвращалась.

Я не умерла. Униженная и растоптанная, я снова поднялась с земли. Месяц я «зализывала» раны. За квартиру было заплачено вперед. Полину я записала на себя, так как Лиля рожала под моим именем. Потом я собрала вещи, Полину и поехала в аэропорт. Накануне я продала последнее колечко, которое хотела сохранить, как память о Лиле. Я хотела улететь во Владивосток, но мне хватило денег на билет до Новосибирска. В Новосибирск, так в Новосибирск. Я шла на посадку, не оглядываясь. Что меня ожидало впереди? Я не знала. Но я верила, что там мне будет лучше, чем здесь».

***

Мама рассказывает, а я плачу. Почему жизнь такая несправедливая? Как же моя мама не озлобилась, не разучилась радоваться жизни. И это чудовище, моего отца, мама простила?! Как я рада, что наконец-то, проснулась, вышла из своего кошмарного сна. Мне ничего не жалко оставить здесь. Легкая грусть касается моего лица. Желтый лист невесомо пролетает мимо. Воздух чист и прозрачен. На той стороне озера я вижу белый дом, дом моей несбывшейся мечты. На первом этаже дома одиноко горит одно окно.

– Мама, я должна попрощаться с одним человеком, он живет в избушке, на той стороне озера, там, чуть правее того большого дома. Он спас меня, когда я тонула. Я хочу поблагодарить его.

Мама внимательно смотрит на меня.

– Конечно, дочка. Не ленись сказать «спасибо» добрым людям. Добро – оно ведь возвращается.

– Мама, ты не пугайся, я поплыву на ту сторону озера.

– С ума сошла, уже прохладно, вечер.

– А вода теплая. На Оби никогда не бывает такой теплой воды. Ты же сама меня приучила плавать в Оби с мая по сентябрь. Не беспокойся за меня. И еще, мамочка, ты не жди меня, если я немного задержусь, там, на том берегу.

Я сбрасываю ветровку и вхожу в воду.

Зачем я приплыла сюда? Почему я решила, что Артем будет сидеть в своей избушке и ждать меня? У него же в деревне есть свой дом, семья, наверное, есть дети. Я открываю скрипучую дверь. Внутри темно. Я нашариваю рукой спички, зажигаю свечу. Артема нет, но вместо него я могу попрощаться с его избушкой. Опускаюсь на кровать, глажу ладонями грубое покрывало. Он даже не запирает дверь. Сам он – честный человек, думает, что и другие такие. А люди бывают разные. Могут забрать утварь, или разбить здесь все, напакостить. Я слышу шаги. Ну, вот, накаркала, кто-то идет. Заворачиваюсь в покрывало. На всякий случай беру в руки какой-то тяжелый предмет, лежащий на полу рядом с кроватью.

– Ого, меня встречают с ломиком в руках! Мало того, что забрались в мою избушку, да еще и хозяину угрожают. – Артем стоит на пороге и заразительно смеется.

– Я зашла поблагодарить. Ты спас мне жизнь, вот и пришла сказать тебе: «Спасибо».

– Пустяки, для моряка – удовольствие, залезть лишний раз в воду.

– Я завтра уезжаю, навсегда, в Новосибирск.

– А твое наследство?

– Нет никакого наследства. Я отдала все отцу. Так получилось, но я не жалею. Та, моя старая жизнь мне нравится больше. Не зря говорят: «Не садися не в свои сани». Я поняла, что эти сани – точно не мои!

– Ну, ты даешь!

Я сбрасываю с плеч колючее одеяло.

– Мне, пожалуй, пора, а то стемнеет. Если сможешь, то перевези меня на лодке через озеро. – Я делаю шаг к двери. – Какие у тебя руки теплые, а я замерзла.

Артем вздрагивает от моих слов. Он ловит меня в дверях, сбрасывает покрывало, которым я укрывалась. Его руки жгут мне кожу. Он резко поворачивает меня к себе и впивается в мои губы. Я пытаюсь вырваться, закричать, но мои слова остаются невысказанными. Руки сами ложатся ему на плечи. Пусть делает со мной все, что хочет.

Теперь я точно сошла с ума. Зачем? Я все равно завтра уеду, и мы с ним не увидимся никогда. Только теперь я понимаю, как я хотела этого. На мне из одежды лишь лифчик и шортики, в которых я приплыла. Они мне мешают. Я сбрасываю с себя все. Какое же это счастье, прижаться к любимому мужчине. Я сама падаю на кровать. Время остановилось для меня.

Почему он медлит? Или это время дразнит меня, замедляя свой ход? Я сойду с ума. Почему я решила, что не могу больше быть женщиной? Почему решила, что не могу получать радость от общения с мужчиной? Оказывается, для этого нужен один единственный мужчина, предназначенный для тебя! И только с ним я могу испытать наслаждение дарованное женщине.

Я каждой клеточкой своего тела чувствую Артема. Я извиваюсь от его рук. Я растворяюсь в нем. Или он во мне? Я слышу свой стон и крик. Никогда не думала, что способна на такие безумства. Что это? Секс или любовь? А может, секс становится любовью, когда сливаются души?

Серый рассвет пробивается в маленькое оконце. Артем заснул, а я не могу себе позволить проспать хоть одну минуту своего счастья. Я кончиками пальцев осторожно глажу его тело. Я не знала раньше, какое бывает счастье, а теперь воспоминаний об этой упоительной ночи мне хватит на всю оставшуюся жизнь. Я точно знаю, что не смогу теперь быть с другим мужчиной. Я целую его руку, лежащую на моем плече. Артем сонно поворачивается, обнимает меня. «Марианна!» – слетает с его губ.

Марианна! Она снова перешла мне дорогу! Только сейчас я замечаю, в дальнем углу, стене висит что-то розовое. Осторожно, чтобы не разбудить Артема, я сползаю на пол. Я беру в руки розовый шарф. Марианна обожала розовый цвет. Мне кажется, я чувствую запах ее духов. Марианна заходила в эту избушку, сидела и лежала с ним на кровати! Не зря он спросил меня, могу ли я переплыть озеро? Марианна плавала сюда, к Артему. Они были любовниками. Понятно, почему он так пристально всегда смотрел на меня! Лучше мне сейчас потихоньку уйти, чтобы не прощаться. Иначе я не выдержу. Я вытираю непрошеную слезу. Я и здесь лишняя. Интересно, есть ли у него дети? Должны быть. Он говорил «семья», а не «жена». Значит, у него – и жена и дети. Они живут здесь, неподалеку, в Озерках, кажется, так называется деревня.

На берегу я последний раз оглядываюсь. Большой белый дом отражается в тихом озере. Его темные окна спят вместе со своими хозяевами. Почему этот дом приходил ко мне в мои сны? Что это за знак свыше?

Утренняя вода холодит тело. Мне не привыкать. Тело мое кажется мне невесомым, оно помнит прикосновения ЕГО рук и губ. Берег приближается. Я вхожу в дом. В гостиной висят большие настенные часы. Нет смысла ложиться спать. В самолете отосплюсь.

***

Я вернулась домой, вернулась в свою прежнюю жизнь. Временами мне кажется, что не было этого безумного лета, полного несбывшихся надежд и ожиданий. Серая осень растворила для меня свое дождливое окно, чтобы впустить меня к себе из яркого лета. И окно это крепко-накрепко затворено, и нет обратной дороги.

Комната наша показалась мне маленькой и убогой. Но когда я снова очутилась в своем закутке за шкафом, от стен повеяло таким родным и привычным, что я расплакалась от нахлынувших на меня чувств. Я боялась, что мама увидит мои слезы и расстроится. Она подумает, что я плачу из-за потерянных денег. Деньги меня волнуют меньше всего. Такую потерю можно перенести. Но как позабыть другое? Я закрываю глаза и вижу, как ОН идет по тропинке, как вытаскивает на берег лодку, как поет и играет на гитаре. А если закрыть глаза поглубже, то можно увидеть ту избушку и деревянную кровать, стоящую в единственной комнатенке. Нет, такое я не должна вспоминать.

Ко мне уже подкатывался Глеб. Я смотрю с отвращением на его лицо. Как же я могла ложиться с ним в постель? Я же никогда его не любила! Я же ничего не чувствовала в моменты нашей близости! Зачем притворялась? Хотелось семьи, как у всех? Счастья? Сейчас я точно знаю, в чем оно, мое счастье: в той избушке на берегу озера. Я бы могла работать с Артемом летом на озере. Воображение рисует мне картины: я подаю пиво и закуску отдыхающим, я продаю рыбу. Должна же я помогать мужу зарабатывать деньги! Мужу? В мечтах, почему бы и нет! Зимой я бы работала в школе в его деревне, чтобы маленькие стриженые мальчишки не ходили пешком за 8 километров в соседнюю деревню. А летом мы бы жили с Артемом на озере.

Наташка задергала меня расспросами. Рассказать – это значит, поделиться. А делиться своей болью и радостью, я не хочу ни с кем. Хорошо, что мама никому, кроме нашей соседки ничего не сказала. Соседка, баба Маша, – кремень, под пытками ничего не скажет. Наташка удивляется, куда я вдруг уехала на все лето, зачем брала административный, где так долго отдыхала? «У озера», – вот весь мой сказ.

Это озеро часто приходит в мои сны. Я снова плыву к большому белому дому, который стоял на том берегу. Мне легко, я быстро переплываю озеро, подхожу к дому и… просыпаюсь. Почему я никогда не могу отворить двери, не могу зайти внутрь дома. Мне кажется, что в доме тепло, пахнет свежеиспеченным хлебом, и что меня там ждут.

Зато Марианна оставила меня в покое: она совсем перестала мне сниться. Перед отъездом я заехала на кладбище, положила на белую плиту большой букет розовых роз, такого же цвета, как ее любимое платье. Я попросила у нее прощенья за то, что хотела занять ее место. Я думаю, что сестра меня простила.

***

Артем проснулся рано. На душе было легко, как в детстве, когда каждый день обязательно включал в себя что-нибудь яркое и радостное. Ночью ему приснилась Марианна. «Уходи, уходи!» – прогонял ее он. – «Я никогда не любил тебя, Марианна, прости меня!» Марианна уходила, расплывалась бесцветной тенью, сливаясь с сумраком ночи, а затем возвращалась вновь. А потом вдруг она отвернулась от него и пошла прочь. Она легко и гордо, как всегда, ступала по тропе. Ее рука скользила по веткам придорожных кустов. Капельки росы падали с разлапистых веток и ее пальцев на землю. Она не оглянулась, и Артем понял, что она больше не вернется.

Артем протянул руку влево, но Полины рядом с ним не было. Артем торопливо оделся и вышел на улицу. Где же она? Он спустился к берегу. Не могла же она так, внезапно, не сказав ни слова, исчезнуть. А собственно, почему он решил, что прошедшая ночь и то что, случилось с ними, для нее что-то значит?

Артем терялся в догадках. Он корил себя за то, что чем-то обидел ее: «Набросился на женщину, как зверь, разве можно было с этого начинать? Нет, чтобы сначала поухаживать, цветочки, платочки, там, разные, а он сразу схватил и в постель». Он вспомнил, что Полина упоминала вчера что-то о своем отъезде. Неужели уехала в Новосибирск? Почему не поговорила? Не попрощалась? Решила развлечься напоследок, тем более, что он сам напросился. А утром даже не посчитала нужным по-человечески поговорить.

Артем сплюнул: «Все они, бабье, одинаковы». Пусть катится, куда хочет, а он забудет о ней, как о вчерашнем снеге. Артем специально занялся катером, давно пора было профилактику сделать, да руки не доходили. Он копался в моторе, а мысли сами возвращались к ней. Ему казалось, что сейчас она выйдет к нему, сядет рядом и, подперев голову руками так, как сидела тогда, на пикнике, будет понимающе смотреть на него. А потом она польет ему на руки воды, подаст вышитое полотенце, и они будут обниматься так, как обнимались ночью. При воспоминаниях о прошедшей ночи, Артема окатило жаркой волной, и заныло сердце.

Вечером Артем не выдержал, он сел в лодку и направился в сторону ее берега. Дом на том берегу молчал. Темные окна, закрытые двери, ни огонька не засветилось за весь вечер. Ему стало страшно, он понял, что она действительно уехала.

Ночью он валялся без сна, вставал, ходил по комнате и снова ложился. Он не понял, спал он или грезил. Артем стоял на берегу, у самой кромки воды, а Полина смеялась и брызгала в него водой. А затем они пошли с ним вместе домой, в его дом. Полина босиком ступила на залитое солнцем крыльцо. Тонкая светлая ткань ее платья обвивалась вокруг ее ног. Она протянула Артему тонкую руку. Артем сжал ее пальцы, но что это? Его рука прошла сквозь ее ладонь! Он пытался поймать ее, но она ускользала и ускользала от него. Он проснулся с тяжелой головой.

***

Я рада, что у меня нынче первый класс. Я вся без остатка, в работе. Не остается времени на «дурные» мысли. Самая тяжелая – первая четверть, а дальше будет легче. Мне всегда бывает жалко детей. Они еще такие маленькие, а их вырывают из привычной беззаботной жизни. Кто-то хорошо адаптируется в новой обстановке, а другие не очень. Очень трудно «домашним» детям, которые впервые попали из семьи, где все взрослые безоговорочно любят ребенка, в детский коллектив, где хорошее отношение к себе надо сначала заслужить. Да и знания у всех разные: одни уже читают художественную литературу, и кто-то и буквы все не знает. Разные родители, разные дети. Первую четверть мы «притираемся» друг к другу, осваиваем школьный режим, привыкаем к школьным требованиям. Это называют «адаптационным периодом». Как вещала нам Валентина Ивановна на кадровой неделе, «длительность адаптационного периода может составлять от полутора месяцев до пяти лет, у отдельных индивидуумов». Жаль, что я не опоздала на эту самую кадровую неделю, где на головы бедных педагогов выливаются ушаты достижений педагогической науки. Полезной информации не наберется и четверти остальное – вода.

Как наши методисты любят закутывать даже самые простые вещи в обертку иностранных слов! В этом году придумали термин «компетенции», которым заменили ранее ими же введенные «знания, умения и навыки». Мы с Натальей Михайловной специально в словаре смотрели. Слово «компетенция» имеет два значения: «круг полномочий» или «знания и опыт в какой-то области». Это – понятно. А вот как понять и оценить наличие у ребенка 5 разных видов этих самых компетенций, начиная от «креативной» до «социально-ориентированной»? Как говорила в юности Наташка, «поубивала бы»!

Итак, я снова дома и снова в школе. Я снова Сазонова Полина Александровна. Хоть я и не меняла фамилию, но по сути была (или стремилась быть) Аристарховой, наследницей своего отца. Той Полины, Аристарховой, больше нет. Но она не ушла бесследно из моей жизни. Я изменилась, и изменилась не только внешне.

Хотя на работу я одеваюсь скромно, все заметили, что костюмы мои фирменные и дорогие. Мои туфли и сумки соответствуют одежде. Я не могу не пользоваться косметикой, регулярно посещаю парикмахерскую. И я ношу дорогое белье. Раньше я не понимала Наталью Михайловну, которая, экономя последние гроши, покупала хотя бы один комплект красивого белья – «для любовника». Где-то читала, что когда снимали фильм «Унесенные ветром», то специально для Вивьен Ли сшили дорогое белье. Режиссера спросили: «Зачем? Ведь нет ни одной сцены, где бы актриса раздевалась!» А он ответил: «Она должна почувствовать себя Скарлетт!» Теперь я понимаю, что значит, для женщины носить дорогое белье! Чтобы чувствовать себя женщиной! Я ни перед кем не собираюсь раздеваться, но как приятно самой! Мое чувство собственного достоинства придает уверенности, появился некий шарм, которого мне никогда не хватало. На меня смотрят мужчины. Несколько раз я ловила их взгляды, а однажды мне в транспорте мужчина даже уступил место.

В учительской разнесся слух, что мне сделал предложение старик-миллионер, но я его «бортанула». Наташа клянется, что не от нее:

– Просто ты так похорошела, Полина, прямо расцвела, и гардеробчик сильно обновила. Ты сознайся, было или нет?

– А если и «да» и «нет»?

– Значит, миллионер был, но ты его не кинула, а влюбилась? Как в кино «Красотка»? Ой, нет, ты же не из таких. Вспомнила другое кино, «Ребекка». Скромная простушка, вроде тебя, вышла замуж за богача, владельца замка. Он оказался преступником, но его не разоблачили, конец счастливый. А ты вернулась, значит, конец другой, богача казнили? Ага, заулыбалась!

– Твоя фантазия кого хочешь насмешит. Миллионер был, но в него я не влюбилась.

– Ну, а что дальше, Полина, не томи!

Я ничего не стала рассказывала подружке про моё «кино», которое ещё не сняли. Я бы его назвала «Училка и лодочник». Представляю, как она бы подвела черту под моими приключениями: «Ей на голову свалилось богатство, а она его прохлопала. Жениха Бог послал, а она его турнула, зато с женатым лодочником шуры-муры закрутила». Хотя я не уверена, что он женат, постеснялась спросить о нем Нину Валентиновну, а потом это уже не имело значения.

– Дальше – ничего. И, пожалуйста, никому ничего не говори!

Наташка в школе загадочно молчит, я тоже не говорю ни «да» ни «нет», и этим мы еще больше интригуем наших сплетниц. Мне все равно, что они обо мне думают. Как бы то ни было, мой авторитет в школе укрепился. Это – плюс. Есть и второй плюс: зарплату бюджетникам немного прибавили. И третий плюс: Наташа перестала докучать мне с Глебом, решила, раз уж мне миллионер не подошел, то этот зануда – и подавно.

Как же мне надоел Глеб! Он предпринял несколько «атак». Мне противны его неуклюжие попытки поухаживать за мной. Он считает, что если мужчина потратился раз на одну дохлую розочку в подарок, то женщина должна всю оставшуюся жизнь отрабатывать за нее. Глеб однажды выдал коронную фразу, что он готов простить меня за то, что я переспала с двумя или даже с тремя мужиками, пытаясь найти свое счастье. Не хочу ничего ему объяснять. Что было – то было. Точка. И с чего Наташка когда-то возомнила, что я должна непременно жить с Глебом? Она судит по себе. Если она не может дня прожить без мужика, то все, как она, должны кидаться на кого попало, лишь бы штаны были. Приходит на ум «свежее решение»: а почему бы ей самой не обратить свой взор на Глеба? Чтобы такое сокровище не пропадало! Вот парочка бы получилась! Глебу с Наташкой мало не покажется! Кажется, у нее с последним любовником отношения уже сходят на нет. Она говорила, что подарки прекратились, значит, скоро и встречам конец.

Что за ерунда лезет в голову! Еще немного и в свахи запишусь. А, может, они прекрасно дополнят друг друга? Глеб более романтично станет смотреть на женщину, Наташка остепенится, и у них появятся дети. Сама я очень хочу завести ребенка, но мысль, что придется с кем-то ложиться в постель, меня просто убивает. Вот если бы у меня остался ребенок от той ночи с Артемом, я была бы счастлива. И мама бы меня нисколько не осудила.

К счастью, наш коллектив вскоре переключился на другой предмет, и меня оставили в покое. В середине сентября в нашей школе внезапно появился новый физик. Мужчина! Появление молодого и симпатичного мужчины всколыхнуло наше болото не меньше, чем ядерный взрыв. Конечно, в нашем педагогическом коллективе были и до него мужчины, не только директор и охранники. Один из них – выпивающий трудовик пенсионного возраста, а второй – преподаватель физкультуры, женатый на Леночке из нашего же школы. Леночка была известна всем своей неуемной ревностью, взрывным темпераментом и крупными габаритами. Так что, никто и подумать не мог, завести интрижку с нашим физкультурником.

Первой новость принесла Наташка. Меня всегда удивляет, откуда она все знает? Три дня женщины смаковали подробности во всех деталях. Меня новость не задела, но невольно пришлось выслушивать обсуждение: сидим мы все в одной учительской.

Нового физика звали Матвей Кириллович. Он развелся с женой. Жена его тоже педагог, преподает литературу и к тому же – завуч. По характеру его «бывшая» – «кобра-коброй», так что бедному физику пришлось искать себе другое место работы. А тут, на наше счастье, Любаша очень вовремя ушла в декрет. Так вместо Любаши в нашей школе появился мужчина. Все жалели бедного физика. Инициатором развода была его жена, которая нашла себе богатого коммерсанта. Теперь она (ну, не кобра ли!) всячески препятствует встречам несчастного отца с дочерью. Бывшая жена даже предложила физику отказаться от ребенка, чтобы ее новый муж смог удочерить девочку, но физик не согласился.

К первому появлению Матвея Кирилловича наши женщины подготовились во всеоружии. Каблуки надели даже те, кто не носил их никогда и кто годился физику в матери. Учительская благоухала ароматами. Нечто воздушное развевалось у женщин на плечах. Валентина Ивановна делает строгие глаза, но молчит. Но что это? Её неизменный серый костюм обновляет яркий сиреневый шарфик, повязанный на шею! Ну и дела! И как это я не поддалась общему настроению? В унисон надо было мне нацепить свои украшения, которые я еще ни разу нашим не показывала.

Матвей Кириллович оказался старше, чем я думала. С чего я решила, что он мальчик? Если у него дочери пять лет, то он не обязан быть двадцатипятилетним. Я усиленно вспоминала, сколько же ему лет? Что говорила по этому поводу Наташка? Он старше или младше неё? Я задумалась и пропустила процесс представления нового преподавателя. «Полина Александровна, начальная школа», – прозвучал рядом голос директора. Я подняла глаза. А он действительно симпатичный и не такой уж и старый, примерно ровесник мне. Интересное лицо, высокий лоб, глубокий умный взгляд, прямые темно-русые волосы зачесаны назад, длина их чуть больше, чем обычно носят школьные учителя. Среднего роста, худощавый, стройный. Элегантный до невозможности: в белых брюках и бежевых туфлях, белый джемпер в светло-серую полоску, голубая рубашка, а галстук – полосатый серо-бело-голубой. Денди лондонский, ему бы гулять по улице Пиккадилли. Хоть я и не знаю, как она правильно пишется.

***

Какой противный в этот году сентябрь! Дожди льют, не переставая, и холодно чересчур: даже снежок пролетал однажды. Не люблю слякоть, и день убывает. Скорей бы зима! Может, пройдет моя меланхолия. Мне грустно. Все бы ничего, но мама извелась, глядя на меня. «Все нормально, мамочка! Осень всегда наводила на меня грусть, ничего особенного в том нет. Пройдет!»

Однажды мама приносит мне билет в театр.

– Сходи, Полинка, развейся. Суббота, в воскресенье отдохнешь. Открытие сезона. Премьера нового балета «Баядерка», и место хорошее.

Я смотрю на билет. Почему один? Почему она не идет со мной? И тут замечаю стоимость билета. Билет на первый ряд первого яруса!

– Мама, а дороже билетов в кассе не оказалось? Ты вполне могла бы взять два билета за стоимость одного. Сходили бы вместе в театр.

– А я не хочу на балет, я лучше за компьютером посижу.

– Я тоже, как ты помнишь, не любительница балета, предпочитаю драматический театр.

– Полюшка, не сердись. К нам распространитель билетов приходила из Оперного, взахлеб нахваливала этот балет. Декорации совершенно необыкновенные и богатые костюмы. И даже слон будет. Не настоящий, конечно, но очень красиво.

Чтобы успокоить маму отправляюсь в театр, хотя настроение вовсе не для театра. Театр у нас знаменитый. Здание недавно отремонтировали, красивый чешуйчатый купол восстановили, он больше не напоминает круглый цинковый банный тазик. Я еще не была в нем после ремонта. Хожу, осматриваюсь. Все выглядит очень нарядно: колонны, лепнина, роспись, светильники. Паркет сияет. Замечательно хороши золотистые двуцветные портьеры на фоне белых стен. А вот вместо маленького музея сделали еще один буфет. Разочарованная, я поворачиваю обратно в фойе и в дверях едва не сталкиваюсь с мужчиной.

– Полина Александровна! Вы тоже любите балет? – Матвей Кириллович останавливается рядом со мной.

Я не знаю, что ему ответить. Он, не дождавшись моего ответа, продолжает.

– Я без ума от балета. Хожу практически на все спектакли. Хотите что-нибудь выпить? Коньяк, шампанское?

Ну и переход! Хотя, почему бы и нет? Я соглашаюсь.

– Вина, пожалуй, выпью.

– И правильно! Вино содержит концентрированную виноградной лозой энергию солнца. Говорю Вам это как физик.

– Красиво говорите. Но ведь любая морковка содержит ту же энергию.

– Но грызть ее в театральном буфете было бы не так удобно, – смеется он.

Вино приятно согревает меня, унося остатки моей грусти. Мы болтаем с Матвеем Кирилловичем как старые знакомые. Мне приятно его общество. Он столько знает о балете, а как интересно рассказывает:

«С приходом в наш театр Игоря Зелинского, наша балетная труппа перешла на новый уровень. Вы не слышали о Зелинском? Это величина мирового класса! Однажды я увидел его на спектакле, он сидел в зрительном зале. Я глазам своим не поверил. До сих пор не понимаю, как он согласился работать в нашем театре. Ему рукоплескал весь мир. А его новая постановка «Шепот в темноте» – это что-то необыкновенное. Он возил ее в Лондон. Балет произвел фурор!»

Звенит третий звонок. Мы проходим в зал. Оказывается, у Матвея место тоже на первый ряд первого яруса, ближе к центру. Он меняется с моей соседкой, и мы оказываемся рядом с ним. После спектакля Матвей отправился провожать меня. Разумеется, он носит длинный плащ и шляпу с широкими полями. Он рассказывал мне об истории создания «Баядерки», о Зелинском и балете, а потом почему-то добавил:

– Я обычно не беру такие дорогие билеты, но сегодня решил изменить своему правилу. Открытие сезона, надо было отметить событие.

– А мне билет подарила мама. Я бы тоже не купила дорогой билет. И я не часто хожу на балет.

– Так Вы, наверное, еще не смотрели «Шепот в темноте?»

– Нет, но после Вашего замечательного рассказа обязательно схожу на этот балет.

Он радуется, как ребенок. А Наташка ничего не говорила об его увлечении балетом. И как это наши дамы упустили такую важную деталь? Я улыбаюсь, представляя, как бы вытянулось у Наташки лицо, если бы я поделилась с ней своим открытием. Но от меня Наташка ничего не узнает.

– Наконец-то, я увидел Вашу улыбку. Сколько раз я встречал Вас в школе, и всегда Вы были строгая и серьезная. А я все гадал, а какая же она, когда улыбается?

– Вы обращали на меня внимание?

– Да, с первого дня, как увидел Вас.

– Почему?

– Это невозможно объяснить, почему вдруг какой-то человек становится для тебя равнозначным всем остальным, вместе взятым.

Я решаю прекратить щекотливую тему.

– Мы пришли. Здесь я живу вместе с мамой в однокомнатной квартире, на первом этаже. Мама работает простым бухгалтером, а отца у меня нет.

Я решила сразу изложить все о себе, чтобы он знал, что я из себя представляю. Если я хорошо одеваюсь, то это не значит, что у меня есть деньги. Матвей как будто не замечает моего резкого тона.

– Хорошо, когда есть мама. А моя мать умерла, когда мне было шестнадцать. Мы с тех пор жили – да и сейчас опять живем – вдвоем с отцом. Он у меня – молодец, все по хозяйству делать научился, чтобы у нас все было как при маме. И меня приучил. Мы – двое самостоятельных мужчин.

Это прозвучало у него, как «двое одиноких мужчин», сердце мне резанула жалость.

Я прощаюсь с ним, чтобы не заплакать и не начать гладить его, жалеючи, по длинным волосам. С чего бы меня так развезло? И мама сразу заметила.

– Что, совсем не понравилось?

– Нет, что ты, очень понравилось. Это у меня настроение такое возвышенное появилось, это от музыки.

Была у нас в «Солнечном» одна история с музыкой. На второй день смены пришла женщина с баяном, наш штатный музрук. «Нештатными музруками» были, конечно, Миша и Станислав с песнями под гитару. Музрук (не «музручиха» же) разучила с детьми пару песенок, к счастью, не про барана, а самых обычных, из популярных мультфильмов. А после ее ухода девочки вдруг погрустнели, носами зашмыгали, следом и у мальчиков что-то заблестело в глазах. Начались тихие разговоры, кто сильнее о маме скучает, да кто на родительский день домой попросится. Я растерялась, не знала, чем их отвлечь: гулять нельзя, дождик пошел. До обеда – целый час, по плану – вырезка из бумаги украшений отрядной комнаты, они еле-еле ножницами ворочают. Хоть сама с ними реви!

Мне повезло, что Наталья Михайловна забежала за красной гофрированной бумагой (нам рулон на два отряда выдали). Она-то мне и сказала, что это – от музыки, у ее матери всегда такая реакция: хоть чуть-чуть выпьет, попоет – и в слезы.

– А что делать?

– Не знаю. Мамку нужно рассердить, тогда она плакать перестает, начинает ругаться. А детей? Может напугать?

«Ладно. Была ни была!»

– А вот я вспомнила одну страшную сказку, – завела я громким голосом. – Жили были в одной бедной семье мальчик и девочка, пошли они в дремучий лес и заблудились.

Дети придвинулись поближе. Битый час я по ролям «Ганса и Гретель» пересказывала с подробностями, которые не снились Братьям Гримм. Пряничный домик я расписала до последнего кирпичика, у самой слюнки потекли. Ведьма у меня так завывала, что слабонервные взвизгивали от ужаса. Однако слез уже и в помине не было, а к счастливому концу сказки все ребячьи лица сияли радостными улыбками.

Все воскресенье прошло под впечатлением от спектакля. Или от встречи с Матвеем? Я внушала себе, что моя эйфория – последствие вина и хорошего представления, и больше ничего. А то, что мне сказал Матвей, – так что не сболтнешь под настроение? Мало ли, что ему музыка навеяла.

В понедельник Матвей вошел в учительскую, поздоровался со всеми, и направился прямиком ко мне.

– Добрый день, Полина Александровна! Вы хотели посмотреть балет «Шепот в темноте», приглашаю Вас на спектакль. Пожалуйста, составьте мне компанию, я тоже с удовольствием посмотрю этот балет еще раз.

Наши дамы в учительской впали в ступор. Кто рот открыл от изумления, кто глаза вытаращил. Картинка дивная, вот бы им себя со стороны увидеть.

– Конечно, Матвей Кириллович, я составлю Вам компанию. Спасибо!

– Прекрасно. Я билеты купил. Жалко, что этот спектакль будет только в ноябре.

– Я умею ждать.

Он выходит из учительской. Мне тоже надо собираться. Под взглядами коллег я беру тетрадки, книги и, гордо подняв голову, шествую к дверям. Я не успела закрыть дверь, как услышала свистящий шепот Лизетты-Мюзетты: «Надо же, балетоманка нашлась!»

С тех пор Матвей Кириллович каждый день заходя в учительскую, вежливо приветствовал всех, а потом непременно подходил ко мне и здоровался персонально. Я ловила на себе завистливые взгляды коллег. Уверена, что они без нас обсуждали каждый наш шаг. Хотя обсуждать особо нечего было. Ну, перебросились мы с ним парой ничего не значащих фраз. Пусть мне приятно было его внимание, пусть интересно с ним разговаривать. Но Матвей Кириллович руки моей не коснулся, а в глазах коллег мы давно уже были любовниками.

***

Когда много лет назад врачи поставили Артему страшный диагноз, он сначала хотел руки на себя наложить. Артем не представлял своей жизни без Севера и моря. Он вернулся домой, в родную деревню Озерки, где все стало ему чужое. Брат держал большое хозяйство. Они семьей разводили водоплавающую птицу: уток и гусей, благо мелких луж и озерков в их округе было предостаточно. Сноха торговала на рынке, этим и жила семья. Брат предложил ему вступить в их дело, но Артем отказался, не раздумывая.

Когда Артем купил неугодные земли у озера, то вся деревня открыто смеялась над ним. А ему невмоготу было жить так, как жили его родные, ну, не мог Артем жить без моря. Не море, так, хотя бы озеро! Земля, которую он купил, полуостровом вдавалась в озеро. Он называл ее про себя: «Полуостров доброй Надежды». Получалось похоже на «Мыс доброй Надежды». Придуманное им название чем-то роднило его озеро с морем. Он не представлял, чем он будет жить, одной рыбалкой прокормиться трудно. Тем не менее, на оставшиеся деньги он приобрел хорошую моторную лодку, поставил избушку на берегу, соорудил коптильню.

Никто не знал, что через их болотистые места протянут прямую автостраду на север. Болото много лет считавшееся непроходимым неожиданно стало высыхать. А после того, как мелиораторы к нему приложили руку, вода ушла окончательно, оставив людям плодородные торфяные земли в изумительно красивой местности у чистейшего озера. В мгновение ока земли у озера баснословно поднялись в цене. Как грибы после дождя вырастали элитные коттеджи и усадьбы. Часть земли ему пришлось продать. На эти деньги он купил себе первый прогулочный катер. Катер был производства питерского завода, не новый, но в хорошем состоянии. Палуба была, правда, открытой, но это даже нравилось любителям прогулок по озеру. Катерок окупил себя с лихвой за первое же лето. А затем Артем купил еще три новых катера, роскошных, с каютами, отделанными кожей, построил гидропарк, оборудовал пляж.

Теперь уже брат пришел к нему проситься в дело. Что ни сделаешь для родни? Племянников Артем пристроил на катера. И брату нашлось дело. Артем с братом вместе отстроили летние домики в живописном месте на берегу озера. От желающих отдохнуть отбоя не стало. Что еще надо для отдыха? И озеро рядом, и красота неописуемая, и опять же, продукты свои, свежие, деревенские. Только свой полуостров Артем оставил для себя. Когда он познакомился с Марианной, то поставил дом на самой излучине озера. Дом получился слишком большим для одного. Дом скучал по людским голосам, топоту детских ножек, женскому смеху.

Артем не знал, чем задела его Марианна. Может быть, просто он устал от одиночества. Живя в таком бешеном ритме, он редко оставался один. Постоянно Артема окружали люди, дела. Одиночество его было одиночеством сердца. Душа стремилась к другой, родственной душе.

***

На День учителя я решила надеть камни. Очень тяжелое время – первая четверть в первом классе. Сил не остается никаких. Захотелось праздника. Праздника всему вопреки. Из вечерних платьев я пока надевала только самое скромное, а сейчас надела зеленое с декольте спереди и сзади, колье и серьги с камушками, похожими на капли воды. Когда я вошла в актовый зал (а у нас всегда так: сначала официоз, доклад директора и раздача грамот, потом «капустник» и банкет в столовой)… Когда я вошла в актовый зал, то народ начал оглядываться и перешептываться. Я скромно села, а мои коллеги привставали, чтобы лучше меня рассмотреть. Лизетта-Мюзетта не вынесла и, сорвавшись со своего места, устремилась прямо ко мне.

– Ой, что это у Вас, Полина Александровна? Бижу или камни?

«Успокойся, бедняжка, а то от зависти кондрашка хватит».

– Это, Елизавета Николаевна, горный хрусталь, – не моргнув глазом, соврала я.

«Горный хрусталь» – это не просто так, не наобум сказано, для меня это символ. Когда мы были в «Солнечном», то на посиделках в изоляторе я однажды предложила сыграть в «ассоциацию». Условия такие: один из компании выходит, а остальные загадывают одного из присутствующих. Потом водящий входит и задает каждому по одному вопросу, с чем ассоциируется данный субъект: с каким транспортом, деревом, предметом посуды и т.д. И по ответам угадывает, кого загадали. Мы так играли в колледже. Педагоги засомневались, не слишком ли сложная игра.

– Ты предложила, ты и угадывай первая.

Когда я вернулась, то получила такие ответы: время года – весна, цветок – роза, животное – лань, полезное ископаемое – горный хрусталь. Думала я, думала – сдалась. Оказалось, меня и загадали. После я спросила Станислава:

– Ну, Наташка про розу мне уже говорила. А почему ты сказал «горный хрусталь»? Потому, что он стоит недорого?

– Нет, потому что он твердый и чистый.

Это, конечно, было в самом начале, еще «до того». И все-таки, что-то я сохранила от той, семнадцатилетней себя. Опять в душе моей что-то разгорелось там, на озере, совсем как в юности или даже сильнее. Но теперь я не размякла, уехала, проявила эту самую твердость. Сказала я «горный хрусталь», и Лизетта-Мюзетта расслабилась слегка. Но тут слышу сзади прямо над ухом знакомый приятный мужской голос.

– Нет, это не горный хрусталь и даже не аметист, это вообще не кварц. Я полагаю, это аквамарин с характерной для берилла шестигранной призмой, камень третьего класса. Удачные образцы – очень прозрачные.

– А какой класс дороже? – спрашивает Лизетта, в то время, как я упорно молчу и даже не оглядываюсь на Матвея Кирилловича.

– Самый дорогой – первый класс: алмаз, изумруд, сапфир и рубин. А всего их четыре. Кварцевые разновидности: горный хрусталь, аметист, раухтопаз, цитрин и другие – как раз относятся к четвертому классу.

Лизетта открыла рот для очередного вопроса, но тут директор громко призвал ее к порядку.

После речей и грамот настал черед маленького концерта. Молодые (или просто новые) учителя по традиции готовили по номеру от каждого. Получалась такая веселая презентация. Матвей Кириллович всех поразил на этом капустнике. Сначала он сыграл в сценке с Катюшей, потом спел дуэтом с Юлей, а под конец исполнил, аккомпанируя себе на гитаре, песню со своими словами на мелодию Визбора «Лыжи у печки стоят». Первые два куплета были трогательные, возвышенные: о труде учителя, об ответственности, о том, что 21-й век для учителей настал раньше на 11 лет – когда пришли в школу дети, ставшие выпускниками этого века. А третий куплет был шутливый.

Но не могу я понять

(Вы подскажите, друзья),

Можно ль работой считать

То, чем кормиться нельзя?

Как до сих пор я терплю

Скудное наше житье? –

Видимо очень люблю

Трудное хобби мое.

Учителя, и старые и молодые, засмеялись, зааплодировали. Представители администрация: директор, завучи – насупились и испуганно поглядывали в сторону инспектора районо. Та вообще сидела с каменной физиономией, поджав губы, изображала статую праведного гнева.

Тем временем, девушки, выступавшие с Матвеем Кирилловичем, стали выкрикивать из зала:

«На Тихорецкую»! Спойте «На Тихорецкую состав отправится…»

Матвей Кириллович непринужденно поклонился и запел песню из популярного фильма. Чувствовалось, что он привык выступать, нисколько не робеет на публике. Мне показалось, что песня в его исполнении звучит лучше, чем у Пугачевой. И стихи от лица мужчины написаны. На этот раз и директор, и завучи аплодировали, а дама из районо снисходительно улыбнулась.

За столом, как я ни маневрировала, мы оказались рядом. Столик тесноват, сидели мы довольно плотно. Матвей Кириллович не обманул ожиданий публики: подливал мне, подавал блюда, развлекал рассказом о кристаллах. Вполголоса, на ухо он сказал

– Вы удивительная женщина, Полина Александровна. Другая назвала бы и камень и цену, да еще завысила.

– А я – не другая. Я – это я.

– Да, я заметил.

Не очень крепкое вино ударило мне в голову, потому что я не выспалась сегодня. Да и всю неделю. А завтра – выходной. Может, пуститься во все тяжкие, дать себя соблазнить. Что мы все друзья да друзья? А нас почти поженили в сплетнях. Как бы его подтолкнуть? Он, наверное, думает, что я – святая? О, вспомнила, у моей Натальи Михайловны есть простой и безотказный способ: закурить. Она мне как-то рассказывала про левака.

Ехала она с вокзала, возвращалась с Юга. Одета была легко, сверху только топ на лямочках, а погода оказалась прохладная, не Сочи. Наталья Михайловна махнула леваку, а сама думает: «Может, увлечется, телефончик попросит. Тогда можно и не платить. Жалко денег». Мужик все косился на ее загорелые плечи и грудь, потом спросил:

– Не холодно ли Вам?

– Нет, мне кажется, я все еще под южным солнцем.

Опять молчит. А денег жалко. Тогда она делает следующий шаг.

– Закурить не найдется?

У него сразу глазки сверкнули. Подал сигареты, зажигалку – и сразу пошел другой разговор.

– Наверное, тяжело после отдыха возвращаться к серым будням? Может, сходим в кафе вечерком?

– Я подумаю. И позвоню.

Денег с нее водитель не взял, но Наталья ему не позвонила. У нее в то время был друг. Может мне стоит жить легко, как она? Не получилось с одним, не горюй, а тут же заведи нового приятеля.

После пары традиционных тостов, администрация сложила полномочия, и все ели, пили и говорили уже самостоятельно. Тут же включили музыку: сначала несколько вальсов, потом завели дискотечную музыкальную программу. Матвей Кириллович пригласил меня танцевать. Все танцующие на пятачке между столами изображали что-то ритмичное, даже не поймешь, джайв это, шейк или хали-гали. А мы встали в пару. Ладно, будем считать, что это фокстрот. Все же Матвей куда интереснее Глеба: моложе, симпатичней, к тому же он мой коллега, понимает наши учительские проблемы. В конце танца я выманила Матвея в коридор и заявила, что хочу покурить.

Курение внутри здания у нас запрещено категорически. Из-за этого многие наши дамы бросили курить совсем. Наташка теперь только дома после ужина сигареткой балуется, говорит, что без нее заснуть не может. Кое-кто тайком дымит в кабинетах при открытых окнах, а Матвей с трудовиком выходят на крыльцо. Конечно, химичке хорошо: запах дыма можно списать на химические опыты. Охранников к нам берут только некурящих, таких, что дым за версту учуять могут. И если он нас сейчас поймает, то мало не покажется. Но Матвей даже глазом не моргнул, побежал за пиджаком. Забрались мы на второй этаж, где вчера окна не доклеили, открыли створку, стали у подоконника. Закурили, помолчали.

– Удивительно, Вы совсем не жалуетесь на жизнь.

– А почему я должна Вам жаловаться?

– Обстановка подходящая. А Вы, по слухам, недавно пережили какую-то трагедию.

– «С кем распрощалась я – вас не касается»!

– Да, Вы правы, безусловно, я и не настаиваю.

– А Вы сами мне пожалуйтесь на жизнь, если хотите. Вы-то расстались с женой совершенно официально, это всем известно.

– А что еще всем известно?

– Что она – «кобра» и работает завучем в той школе.

Он резко вдохнул дым и закашлялся.

– Вы с ума сошли! Завучу – за пятьдесят. И хотя она действительно – «кобра», но она не моя жена, а бывшая теща.

Мы дружно смеемся.

– А я в душе удивлялась, как так – на завуче был женат? Я ни одного моложе 40 лет не видела.

– Нет, отчего же, бывают. А жене моей 25, она – яркая, красивая женщина. У меня, знаете ли, плебейский вкус: мне нравятся красивые женщины.

Он посмотрел на меня очень пристально, с намеком, и я немного смутилась, но было очень приятно.

– И дочка у меня красивая, ей всего 5 лет.

Матвей вынул из кармана пиджака фотографию в картонных корочках. Такие открытки иногда делают в садиках. Он раскрыл ее и показал мне, не отдавая в руки, как что-то очень дорогое. Девочка была самая обыкновенная, она старательно улыбалась на фоне каких-то подсолнухов.

– Все 5 лет, как появился ребенок, теща и жена меня пилили, гнали на заработки «ради семьи». Я считал, что мы и так не голодаем, а новую мебель покупать необязательно. Жертвовать любимой работой, идти в продавцы-консультанты ради денег я не хотел. Потом они нашли «достойного человека», бизнесмена, который взял мою жену и моего ребенка. Теперь я с трудом добиваюсь свиданий с дочкой 2 раза в месяц. И каждый раз, на прогулке, в кукольном театре или за столом с пирожными, она рассказывает, какие новые гадости про меня придумала ее бабушка.

– А вы в ответ ругаете ее? Так нельзя! Девочка не должна разрываться между любимыми ею людьми.

– Нет, представьте, не ругаю. Говорю, что бабушка ошибается, и малышка относится к этому философски.

– То есть как?

– По Аристотелю. Он говорил, что два воина, стоя по разные стороны щита, будут спорить о том, какого он цвета, и не придут к согласию, даже могут убить друг друга. И ни один не догадается заглянуть за щит, чтобы увидеть его другую сторону.

– А Вы – не такой? Вы способны заглянуть на сторону Вашей тещи? Вы – небывалый мужчина.

– Нет, но пока что эта «кобра» все-таки отпускает дочку со мной.

– Как зовут Вашу дочь?

– У нее очень красивое имя – Полина.

Я покраснела, уж очень пристально он смотрел. Чтобы скрыть смущение, выдохнула дым прямо ему в лицо.

– А Вы курить не умеете, только дым пускаете.

– Да, не умею, но сейчас захотелось, – я резко гашу сигарету о нижний край подоконника.

– А что Вам еще хочется?

Матвей повернул меня к себе, чтобы посмотреть в глаза.

«Вот, болван! Неужели трудно догадаться?»

Он проводит рукой по моей щеке, его пальцы скользят по шее, находят грудь в вырезе платья. Наши губы сливаются в поцелуе. Почему я ничего не чувствую? Он же мужчина! Я слишком много выпила? Или выпила недостаточно?

Я закрываю глаза и прижимаюсь к нему всем телом: «Будь, что будет». Матвей неожиданно отстраняется от меня.

– Откуда у Вас такие дорогие украшения? Вам подарил человек, которого Вы любите?

– Можете считать, что они достались мне в наследство.

Я слышу за спиной шаги.

– Ой! Извините, если помешала.

Конечно, это Лизетта-Мюзетта! Выследила. Теперь невесть что будет рассказывать о нас! Ну и ладно! Мне не привыкать. Я гордо отворачиваюсь и иду вниз по лестнице. Матвей догоняет меня.

– Полина, Вы мне очень нравитесь. Скажите, у меня есть шанс добиться Вашего расположения?

– Попробуйте.

***

Артему хотелось уединения и тишины. Работы, как назло, было выше крыши: две больших прогулки с шашлыками. Кое-как он дотерпел до вечера, и снова на лодке отправился на свой пост: к ее дому. Уже ни на что не надеясь. Просто сидел и думал.

Марианна… Почему Артем считал, что Полина похожа на Марианну? Как он ошибался! Они же совсем разные. Глаза Марианны – с хищным разрезом, и Полины – чистые, как две серых льдинки. Да между ними нет ничего общего! Артем вспоминал, с какой теплотой Полина рассказывала о своих учениках, как весело смеялась с Никитой у костра.

«Я же знаю, что она учительница начальных классов. Сколько школ может быть в Новосибирске? Новосибирск – миллионный город! Ну, и что из этого?»

Сколько бы ни было там школ, это число – конечное, и рано или поздно он найдет ее! Найдет, чтобы посмотреть ей в глаза. Ее глаза не умеют лгать и притворятся. Он посмотрит на нее и сразу поймет, значит ли он что-то для нее? Скорее всего – нет, иначе бы она не уехала так внезапно. А вдруг обстоятельства вынудили ее так поступить, но ее сердце тоже тоскует о нем?

***

За окном падал снег. Я стояла у окна и не могла оторваться от завораживающей картины: начиналась зима. С утра еще шел дождь. Ранним утром я шла на работу мимо мокрых деревьев и кустов. Было тихо и спокойно. Казалось, что природа замерла в ожидании зимы, метелей и холодов. А после обеда стал падать снег. Первые снежинки были редкие и мелкие. Они пролетали быстро, тайком, и таяли, не долетев до земли. А потом, там, наверху, разверзлись небеса, и белый водопад упал на уснувшую землю. Я люблю зиму. Мне нравится, когда падает снег. Он закрывает грязь, и мир делается нарядным и белым.

Начало ноября. Для начала зимы – самое время. У нас идут осенние каникулы. Ребятня разбежалась по домам, и учителям можно слегка расслабиться. Слегка, потому что наш завуч строго следит за дисциплиной в нашем коллективе. Без конца назначает то совещание, то уборку кабинетов, то подготовку дидактического материала. Да мне еще приходится поливать капризное растение пахистахис, которое где-то раздобыла мама, но не может держать у нас дома. Я приютила маминого капризного красавца у себя в классе. Мама регулярно навещает его, этим тешится.

Незаметно пролетели для меня два осенних месяца. А было ли оно, мое безумное лето? Не знаю. Что я знаю точно, сказок в жизни не бывает. Они остались лишь в книгах. Я успокоилась. Я не жалею о той красивой жизни, которая поманила меня в маленькую щелочку, а потом резко закрыла дверь перед самым моим носом. Сейчас я могла бы быть женой Гарри. А ведь он мне нравился. Красавец Гарри, он не был предназначен мне. Все в этом мире не делается просто так. Нельзя садиться не в свои сани. А я пыталась сесть.

Мама до сих пор обращается со мной, как будто я переболела тяжелой болезнью. Она изо всех сил пытается накормить меня повкуснее, отстраняет меня от ведения домашних дел. Все вечера она проводит за компьютером в Интернете. Похоже, их роман с Луиджи продолжается, потому что мама смотрит на меня виноватыми и счастливыми глазами.

Мамочка, да разве когда-нибудь смогу осудить тебя за что-либо? Пусть не ты меня родила, но не каждая мать сделала для своего ребенка, что ты для меня. Я даже не могу себе представить, как она могла приехать с новорожденным ребенком в совершенно незнакомый город, и без родных и знакомых выжить и не пропасть. И если она решит связать свою жизнь с Луиджи, я с радостью отпущу её.

И с чего мне вдруг сегодня вспомнился Гарри? Пора забыть свое прошедшее лето, и жить сейчас, в осени. Грех жаловаться. Мне все наши бабы обзавидовались. Матвей – это просто подарок, а не мужчина. И он, похоже, нацелился на меня, как стрелка компаса, хотя с него не сводят восторженных глаз молоденькие красавицы, вроде Кати, и искушенные кокетки, вроде Лизетты. А я держусь прохладно – и вот результат: только протяну руку, и он – мой. А что алименты платит, так, где идеал взять, в реальной жизни идеалов нет. Я чувствую, Матвей вот-вот сделает мне предложение. И я буду последней дурой, если откажусь. А кто сказал, что я откажусь? Мы с Матвеем будем жить долго и счастливо. И умрем в один день, как бывает в сказках.

Снег продолжает падать. Под нарядным белым покрывалом скрылась пожухлая трава, снег лег на ветки деревьев, лавочки перед окном. Я вижу человека, сидящего на заснеженной лавочке. Он смотрит на мое окно. Боже мой! Неужели это он? Я выскакиваю на улицу в тонком платье и сланцах, как была в комнате. Снег летит мне в лицо, залепляет волосы. Я лечу, не разбирая дороги, ноги намокли, но я не чувствую холода. Я боюсь, что добегу до лавочки, а там никого не окажется! Вдруг мне все это только пригрезилось, вдруг я ошиблась? «Господи, сделай так, чтобы он там был!» Я поворачиваю за угол дома. Так я и знала! Никого! Слезы текут по мокрым щекам. Рукой я вытираю лицо. Откуда-то из-за спины слышу до боли знакомый голос: «Сумасшедшая, ты же простудишься!» Мы обнимаемся, не замечая прохожих, а снег падает на наши головы и плечи.

***

Здравствуй, озеро, я снова вернулась к тебе! Уезжая отсюда, я не думала, что когда-нибудь снова увижу тебя. А ты изменилось. Наступающие холода убавили тебе резвости, ты притихло, затаилось в ожидании зимы. Темная вода безмолвно стоит у берега. Темные берега, темные деревья, и только отдельные белые пятна снега под кустами, как вестники зимы.

В воде отражается большой белый дом, дом моей мечты, который всегда, как магнитом, притягивал меня к себе. Я невольно замедляю шаг и останавливаюсь перед высоким крыльцом. Артем обнимает меня за плечи.

Это твой дом?! – я поворачиваюсь к нему.

– Мой, надеюсь, он будет и твоим домом.

– А зачем же ты работаешь на этого Гончарова? Ты залез в долги, когда строил это чудо?

– Я – на Гончарова? Да затем, Полина, что я и есть Гончаров. Артем Григорьевич Гончаров. И катер мой, и берег, где стоянка. Я люблю рулить. А долгов у меня нет, вот этого я не люблю.

– Я молчу и потихоньку щиплю одной рукой другую.

А он мечтательно говорит:

– А ты будешь Полина Гончарова. Согласна?

– Согласна.

– Ну, входи же, – Артем слега подталкивает меня, но я не приближаюсь к дверям, а стою в нерешительности.

Артем хмурится.

– Что-то не так, Полина?

– Значит, не было никакого «дежавю».

– Чего-чего не было?

– Артем, ты веришь в вещие сны?

– Что? Опять призрак Марианны?

– Нет, причем здесь она? Ты не смейся надо мной, пожалуйста. Еще до того, как я в первый раз приехала на это озеро я видела твой дом во сне. Он мне снился так часто и отчетливо, что я помню, какой он внутри.

– И какой? – Недоверчиво улыбается Артем.

Я закрыла глаза, и внутреннее убранство дома проплывало перед моими глазами.

– Сразу за дверью большой холл, он высокий, на два этажа. По второму этажу по всему периметру идет галерея, а на галерею – лестница слева. Лестница широкая и перила резные из светлого дерева. И весь холл отделан таким же деревом. Наверху, в крыше есть окна, они освещают холл. Стекла в окнах цветные, поэтому внутри очень нарядно.

Артем оторопело смотрит на меня.

– Знаешь, я не хотел ставить эти цветные стекла, дизайнер еле меня уговорил. А ведь он оказался прав: с ними получилось действительно красиво.

Я замерла, у меня нет слов. Я не могу понять, шутит он надо мной или говорит серьезно. Артем решительно подхватывает меня на руки и переносит через порог. Я закрываю глаза.

– Вот, мы и дома.

Я оглядываюсь по сторонам. Хмурый осенний день смотрит на нас через цветные витражи. Яркие пятна лежат на светлой отделке просторного холла. Тепло, я чувствую, как дом обнимает меня своим теплом. Я понимаю, что приехала домой.

Конец

Вместо послесловия

Уважаемый читатель! Мы – действительно родные сестры. Книги создаем из жизненного опыта и собственной фантазии. Пишем о том, что нас волнует: любовь и разлука, верность и коварство, семейные ценности. Стараемся избегать крайней жестокости и чрезмерной эротики. Детективная серия о Марине Белых имеет четкую привязку к промежутку времени с 2000-го по 2010 год. Действие отдельных романов – наши дни, но не позднее 2018 года. Так мы решили из-за горестных событий пандемии. Надеемся, наши книги доставят Вам удовольствие.

Анна и Татьяна Аксинины

Произведения Анны и Татьяны Аксининых по состоянию на 2022 год.

Детективные романы из серии о Марине Белых

(11 из 13 были опубликованы на Проза.Ру в 2012-2015 гг., 2 не были). Жанры: современная проза, классический детектив, современный любовный роман.

1. Ненависть дождя.

Роман был напечатан в 2005 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес бесплатно.

2. Крест на ладони.

Роман был напечатан в 2006 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес бесплатно.

3. Цветы на снегу.

Роман был напечатан в 2006 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

4. По ту сторону зеркала.

Роман был напечатан в 2007 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

5. Рулетка для Золушки

Роман был напечатан в 2007 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

6. Прощеное воскресенье.

Роман был напечатан в 2008 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

7. «Кровавая свадьба», или Причуды богатых.

Роман был напечатан в 2008 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

8. Не возжелай жену чужую.

Роман был напечатан малым тиражом в 2013. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

9. Пропавшая в сумерках.

Роман был напечатан малым тиражом в 2013. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

10. Черная бабочка страсти.

Роман был напечатан малым тиражом в 2015. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

11. Дочь погибших альпинистов.

Роман был напечатан малым тиражом в 2015. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

12. Есть ли жизнь после мести?

Роман был напечатан малым тиражом в 2016. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

13. Невесомые сны.

Роман был напечатан малым тиражом в 2017. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

Романы. По жанру: современные остросюжетные любовные романы, истории о женских судьбах.

(Под псевдонимом Надежда Журавлёва, 3 были опубликованы на Проза.Ру, 1 не был.)

14. Блюз в ночи.

Роман был напечатан в 2008 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

15. Вальс осенних листьев.

Роман был напечатан малым тиражом в 2012. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

16. Любовь и ненависть в наследство.

Роман был напечатан малым тиражом в 2012. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

17. Сон рыжего кота.

Роман был напечатан малым тиражом в 2014. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

Отдельные детективные романы (не были опубликованы в Интернете). Жанры: современная проза, классический детектив, современный любовный роман.

18. Сирени горький аромат.

Роман был напечатан малым тиражом в 2018. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

19. Не укради, не убий.

Роман был напечатан малым тиражом в 2019.

20. Луч света в ненастный день.

Роман был напечатан малым тиражом в 2020.

21. Предчувствие апокалипсиса.

Роман был напечатан малым тиражом в 2020.

22. Идеальная пара.

Роман был напечатан малым тиражом в 2021.

23. Та, кого больше нет.

Роман был напечатан малым тиражом в 2022.

Content

Татьяна Аксинина, Анна Аксинина
Любовь и ненависть в наследство