Анна Аксинина, Татьяна Аксинина

Месть за миг до вечности

Генрих проснулся минут за десять до звонка будильника. Он не помнил, когда в последний раз так сладко и безмятежно спалось. Наверное, в детстве. И сон снился из детства. Во сне он плескался в речке с бирюзовой прозрачной водой. Вода ласково принимала его в свои объятия. Он взмывал над водой, паря в невесомом полете, и снова окунался в приятную манящую глубину. За желтым песком на берегу зеленел луг с мелкими белыми цветами. Цветы пахли в точности, как её волосы и кожа. Не хотелось выходить из этой сказки. Не открывая глаз, он повернулся на другую половину кровати. Остался её восхитительный запах, но самой женщины не было. Что-то больно кольнуло в сердце. Он посмотрел на часы: без пяти минут шесть. «Не могла же она уйти в такую рань? Она, конечно, пошла в душ!» – Успокоил он себя.

Он сел на кровати, потянулся за боксерами, но махнул рукой, и пошел в душ. «Ночью она меня всяким видела. И ей нравилось смотреть на меня, я не ошибаюсь».

В ванной комнате никого не оказалось. Он машинально обернул полотенце вокруг бедер и вышел к бассейну. Он вспоминал, с каким восторгом она резвилась в воде. «Наверное, она плавает в бассейне». Нет, не плавала.

Злой, он вернулся в спальню. Вещи валялись, разбросанные в беспорядке по всей комнате. Его вещи. Она пришла с ним в номер в одном платье без белья, с маленькой сумочкой в руках. Собственно, все её вещи. Но и они этим утром отсутствовали.

Он принял душ, оделся и покинул номер. «Ну, и черт с ней! Авантюристка или элитная проститутка? Но кто-то же ей заплатил. Не понятно, что они хотели? Деньги и документы целы. Шантаж? Я не женат, обязательств ни перед кем нет». С Ларой у них легкие, ни к чему не обязывающие отношения. Да, занимаются сексом периодически. Ему с ней удобно. Но с самого начала они обозначили границы своего общения. Не сомневается, что Лара хотела бы перейти эти границы, но он, как всегда, контролирует ситуацию. Сколько раз его пытались поймать в сети брака, но он не верит в искренность и бескорыстность женщин. Всем чего-то надо от него, каждая так и ждет, чтобы урвать своё.

Но как они подловили его в этот раз! Он даже изменил своему правилу: спать в постели одному. После секса всех без исключения отправлял домой. А сегодня заснул с ней, как ребёнок. И ему нравилось! Всё! Не вспоминать о ней! Забыть, как дурной сон.

Не удержался, спросил у администратора про неё.

– Уехала примерно час назад.

– На чем уехала?

– Я вызывал ей такси. У неё не оказалось с собой телефона.

– А адрес называла?

– Конечно, я записал. Это где-то в центре. Вот листок. Могу отдать.

– Давайте.

Он засунул в карман, не глядя, листок бумаги и обругал себя. «Зачем взял? Я же решил, не вспоминать и не думать о ней».

Он заехал в гостиницу забрать вещи. Времени осталось впритык до рейса. Зашла Лариса с немым укором и вопросом в глазах. Наверняка, вчера ночью подходила к его номеру, и не один раз. Разозлился на неё: нечего лезть в его личную жизнь!

В самолете сразу предупредил стюардессу, чтобы не беспокоили, отвернулся к окну и заснул. Полет пролетел, как одно мгновение. Разбудили перед самой посадкой.

– Кому-то ночью не спалось, – съязвила Лариса.

Он внимательно посмотрел на её лицо. И с чего он решил, что героиню нового фильма должна играть именно Лариса? Маленькие невыразительные глаза, нос явно побывал в руках хирурга. Если хорошо присмотреться, то видны еле заметные шрамы. Губы тоже не свои, подкаченные.

– Что-то не так? – Заволновалась Лариса и достала зеркальце.

– Не любила свою внешность? Или на самом деле страшной была? Интересно, сколько операций перенесла?

Лариса задохнулась от возмущения.

– Тебя не касается.

– Прости, не хотел обидеть. Действительно, не выспался.

Дела навалились все разом, завертелось, закружилось. Время начинать съемки, но разонравился собственный сценарий. И типаж героини следовало поменять. Непременно брюнетка, яркая, но естественная красота. Лара не беспокоила всю неделю. Она заявилась к нему в пятницу вечером со скандалом.

– Я узнала, ты проводишь кастинг на главную женскую роль. Ты же обещал эту роль мне!

– Я передумал. Нужен другой типаж. Брюнетка. По контрасту с главным героем.

– В чем проблема? Я могу покрасить волосы, и сниматься в линзах.

– Нет. Я вижу другой образ.

– Как она? – Прошептала она.

Он еле сдерживался.

– Лара. Предлагаю сделать паузу в наших отношениях. Это не последняя роль в твоей карьере. Но в этом фильме ты не снимаешься. И попробуем обойтись без публичных скандалов. Мы не подписывали никаких документов, и даже на словах окончательно ничего не обещал. Я ничего не нарушил. Давай постараемся не говорить публично гадостей друг о друге. Наоборот, только хорошие и теплые воспоминания о наших отношениях. Уверяю, твои рейтинги поднимутся на небывалую высоту. Люди устали от грязи, им хочется светлого и доброго.

Лара ушла, хлопнув дверью и подарив ему свободный вечер. Хорошо, что ушла. Он сидел у открытого окна, не зажигая света, смотрел на огни раскинувшегося внизу города. Он достал из своих припасов бутылку красного французского вина. Ему нравился терпкий вкус вина. Кто-то говорил, это вино любил его дед, Генрих Михайлович Гарф. Он не мог помнить своего деда, в честь которого получил свое имя. Крохи он узнал о том Генрихе, которого дико ненавидели в его семье и старались стереть все воспоминания о нем.

Генрихом его назвала мать, своеобразная экстравагантная особа. Для матери не существовало авторитетов, и мать никогда не считалась с мнением и чувствами других людей. Она легко шла по жизни, делая лишь то, чего хотелось ей в сию минуту.

Павел Николаевич Шелехов, друг деда, разрешил ему использовать материалы своей книги для сценария фильма. Павел когда-то давно написал книгу о жизни знаменитого журналиста-международника. Книга не стала популярной, может из-за того, что в ней совершенно не упоминалось о личной жизни деда, лишь профессиональная деятельность. В книге была подборка сенсационных фотографий, сделанных дедом, но только две фотографии самого Генриха Михайловича. Как на групповом снимке, так на официальном портрете, можно было утверждать, что это – Генрих-внук. Он, очевидно, пошел не в отца, а в деда и лицом и фигурой. У отца, Олега Гарфа, невысокий рост, покатые плечи, круглое лицо, короткий нос, голубоватые глаза немного навыкате. А Генрих Михайлович был высокий плечистый, светло-русые волнистые волосы зачесывал назад, открывая высокий лоб, имел ровный прямой «аристократичный» нос, правильный овал лица с высокими скулами, губы не толстые и не тонкие. И у внука то же лицо, особенно похожи глаза – выразительные темно-серые под темными бровями вразлёт.

Почему Генрих решил снять фильм о жизни деда? Понял, что получится скандальный бестселлер? Или решил приоткрыть семейную тайну? Вынести на публику давний скандал, который привел к непоправимой трагедии? Генрих не мог себе объяснить. Как не мог объяснить, почему он сбрил усы и бороду и отпустил волосы, как у деда. Сценарий лег до мелочей. Генрих добавил любовную линию. Что-то он слышал от отца, что-то придумал сам. Он не собирался в точности воспроизвести реальные эпизоды. Но вдруг разонравилась главная героиня, та, что по сценарию разрушила семью и погубила деда.

Сначала он хотел представить её беспринципной эгоистичной особой. Она соблазнила деда, зажгла в мужчине страсть, спровоцировала на поступки, несовместимые с честью. Она действовала из чисто корыстных побуждений. Но вдруг Генрих решил изменить её образ, сделать его более сложным. Возможно, она тоже безумно любила, пожертвовала чем-то очень значимым в своей жизни ради любви.

Почему-то перед глазами встали картины той ночи. Он хотел забыть о своем приключении в чужом городе с незнакомой женщиной, но не мог. Её темные глаза, мягкие черные волосы, скользящие по плечам и божественный запах кожи – невозможно забыть! Снова он вспоминал малейшие детали. Генрих моментально отреагировал на неё, лишь вошел в зал ресторана. Он собирался тихо поужинать и отправиться в номер отдыхать. Неделя в этом городе оказалась слишком суетной и насыщенной. Захотелось покоя, захотелось побыть одному.

Женщина сидела на стуле у барной стойки вполоборота и смотрела на него. Она держала в руке бокал и разговаривала с мужчиной, сидящим рядом. Вместо того, чтобы спокойно сесть за свой столик, он подошел к женщине. Он даже не помнил, куда подевался мужчина, что был раньше с ней. На женщине оказалось надето умопомрачительное облегающее платье. Лишь оказавшись с ней близко, он понял, что на ней нет нижнего белья.

Дальнейший вечер поплыл, как в тумане. Она пошла с ним в зал за столик. Они танцевали, пили шампанское. Генрих пьянел не от вина, а от неё. Какая женщина! Ему нравилось в ней всё: божественная фигура, подчеркнутая необычным платьем, темные, манящие в свой омут глаза и дикий аромат волос и тела.

Он с трудом сдерживал себя, так хотелось прямо в зале снять с неё это платье. Он чувствовал её желание такое же сильное, как его. Она дерзко засмеялась, когда он предложил пойти к нему в номер. Женщина запрокинула назад голову, волосы упали темной волной на спину, её низкий грудной смех сводил с ума.

–Нет! Нет!

– Но ты же хочешь меня!

– Да.

Она смотрела на него, и в её глазах плескалось пламя.

Он спросил её:

– Назови место в этом городе, куда бы ты пошла со мной!

Она загадочно улыбнулась.

– В «Звезды», в люкс.

Он поцеловал ей руку.

– Подожди меня пару минут, я вернусь.

«Звездами» назывался жутко дорогой новый отель. «Его облюбовали новобрачные. А очередь в люкс в этих «Звездах» расписана на месяц вперед», – прояснила администратор, к которой обратился Генрих. Генрих за несколько минут совершил невозможное: связался с молодоженами, которые планировали провести ночь в этом отеле, с хозяином отеля, с администратором. Он пообещал их всех снять в эпизодических ролях в своем новом фильме, платил всем подряд и получил номер на эту ночь.

Он боялся, что она уйдет, не дождавшись, но она ждала его.

– Поехали, – он протянул ей руку.

– Куда? – Удивилась она.

– В «Звезды»…

Едва закрыв дверь, они бросились друг к другу. Невозможно стало жить и дышать без неё, не чувствуя её безумного биения сердца, прерывистого дыхания, когда каждая секунда друг без друга болезненна и невозможна. Он старался быть нежным, целуя её мягкие губы. Она сама притянула его голову к себе, запутавшись пальцами в его волосах. Он провел руками по её плечам, спуская платье вниз. И оно упало к её ногам. Она охнула в первый миг, отступила на полшага, стыдливо прикрыла себя руками. Он ощутил полной грудью запах её кожи. Мешала его одежда. Он не помнил, как они вдвоем сбрасывали с него всё лишнее. До кровати они не дошли…

Первый раз в жизни ему снесло голову из-за женщины. Кем она была? Проституткой? Талантливой актрисой? И по какой причине она провела с ним ночь? Одни вопросы без ответов. Эта ночь – как взрыв, извержение вулкана, полёт в невесомости. Он не подозревал, что такое возможно из-за женщины. Утром он готов был бросить весь доступный ему мир к её ногам, но она ушла, не попрощавшись. До этой ночи Генрих считал, что видит женщин, как облупленных, знает все их уловки и хитрости. Все женщины хотели от него секса и денег, но самое мерзкое – они мечтали надеть обручальное кольцо на его палец. Не нашлось до сих пор той женщины, которой он готов был подарить кольцо. Его незнакомка хотела от него любви. Она любила его, он не сомневался. Невозможно сыграть безумную любовь, он бы почувствовал неискренность. Что же заставило её уйти?

Но он же может вернуться в тот город, чтобы найти её. Женщину или её спутника могут знать в ресторане. И у Генриха даже есть её предполагаемый адрес: улица, номер дома и подъезд, куда она вернулась под утро. Можно попробовать раздобыть видео с камер в ресторане, на улице, чтобы сделать её фото. И почему он до сих пор сидит и ничего не делает? Срочно в аэропорт. Он вполне может себе позволить пару дней отдыха, пока идет кастинг. Требования к актрисе он озвучил, подберут без него нескольких, из которых он выберет.

Генрих взял билет на ближайший рейс, забронировал номер в отеле, предупредил помощников о своем отъезде. Сразу стало легче на душе, исчезли тревожность и неопределенность. Он найдет её и задаст мучающий его вопрос: почему она ушла?

Не успел он бросить вещи в номере отеля, как позвонил Валерка Новиков, его старый друг. Они дружили в студенчестве, затем Валерка вернулся в Новосибирск, где работал на местном телевидении.

– Привет. Случайно узнал, что ты снова пожаловал к нам. Чем собираешься заняться?

«Точно, Ларка сообщила, больше некому. Знает, что Валерка к ней неровно дышит. Решила проследить за мной с его помощью».

– Здорово, старина! Просмотрел дома материал. Не понравились выбранные места для съемок. Хочу поискать что-то более впечатляющее, например, осмотреть внимательно старый мост.

– Мост? – Удивился Валерий. – Но рядом проходит новый метромост. Его не было в 70-ые годы. Он обязательно попадет в кадр. И набережная новая, другая.

– Поищу, а вдруг найду подходящее место.

– Проводить тебя на мост?

– Нет, сам не спеша пройдусь по мосту, центр осмотрю, где старые здания сохранились.

– Вечером поужинаем вместе? – Предложил Валерка.

– Как хочешь.

С рестораном случился полный облом. Долго не соглашались, но, взяв хорошие деньги, они нашли ему видео того вечера. Камеры не снимали зал. Она промелькнула пару раз на входе, и то со спины. Хоть что-то. Эту женщину они раньше никогда не видели. Приметная женщина, они бы узнали, если бы приходила. А мужчина к ней подсел случайно. Он в спортивном баре часто время проводит. Мужчина из спортивного бара, как и предполагалось, оказался незнаком с женщиной. Она разрешила угостить её коктейлем. И они перекинулись парой ничего не значащих фраз. «Не для меня она, разве не видно? Она вас ждала».

Её дом располагался в центре, в районе старой застройки: пять этажей из серого камня, с полногабаритными квартирами, высокими потолками и большими окнами. Лишь сейчас он подумал, что возможно, не знает её настоящего имени. Она назвалась странным именем – Марьяна. Нет никаких гарантий, что её на самом деле так зовут.

За какой-то женщиной он зашел в подъезд и позвонил в первую квартиру слева.

– Кто? – Раздался старческий женский голос.

– В вашем подъезде, возможно, проживает женщина по имени Марьяна.

Ему не дали продолжить, прервали.

– На третий этаж, 12 квартира.

По крутой лестнице он поднялся на третий этаж. Дверь в 12 квартиру оказалось приоткрыта, и за ней ссорились две женщины. Одна кричала слишком громко. Что-то они не поделили. Более молодой голос тихо оправдывался. Он постучал. Дверь резко отрылась и в подъезд выскочила разъяренная женщина в возрасте с покрытым красным пятнами лицом.

– Ты у меня ещё пожалеешь! – Прокричала она в открытую дверь. И побежала вниз по лестнице.

– Проходите в комнату, я сейчас подогрею и подам. – Молодая женщина в черной одежде и черном ободке на гладко зачесанных волосах пригласила его в квартиру. – Вы, наверное, из театра? Все на кладбище поехали.

Женщина платочком вытерла слёзы. Не взглянув на Генриха, она подвела его к наполовину убранному столу, усадила на чистое место, поставила приборы и скрылась в коридоре.

Он сел и осмотрелся. Во главе стола стояла фотография пожилой женщины. Рамку обвивала черная лента. Перед фото стояла стопка, видимо, с водкой, накрытая куском черного хлеба. Напротив стола на стене висел старинный портрет молодой девушки с темными глазами. Судя по прическе и одежде, она не принадлежала к аристократии. Темные волосы гладко расчесаны на прямой пробор и заплетены в две толстых косы, которые спускаются за край полотна. Нарядное бежевое платье, украшенное коричневыми узкими кружевами, строгого фасона: длинные рукава и воротник под горлышко. Бедной она тоже не была: серебряный медальон на цепочке и сережки в ушах говорили о достатке. «Купеческая дочь на выданье», – определил для себя Генрих. Фамильное сходство этой юной особы, запечатленной примерно лет сто назад, и старушки с фото на столе прослеживалось сильнее всего в форме глаз. Он не мог взгляд оторвать от картины. Круглое лицо казалось живым, нежно розовели румянцем щеки, маленькие алые губки слегка улыбались, а темные глаза под черными «соболиными» бровями словно следили за ним.

Молодая женщина в черном принесла поднос с тарелками. Она расставила перед Генрихом поминальный обед: борщ, котлету с овощным гарниром и компот.

– Угощайтесь, поминайте бабушку. Вот блинчики и кутья.

– Я к Марьяне, – выдавил из себя Генрих.

– Сегодня 9-ый день, как Марьяна умерла. Хорошо, что день нерабочий выпал на поминки. Многие смогли придти.

Женщина посмотрела на фотографию и беззвучно заплакала. У Генриха кусок в рот не лез.

– А на картине кто изображен? – Вдруг спросил он.

– Тоже Марьяна. Моя пра-пра-бабушка и бабушка этой Марьяны.

Она кивнула на фото.

– В вашей семье всех называют Марьянами?

– Нет, через поколение. Не понятно?

– Понятно. Я, наверное, не вовремя к вам зашел. Но мне это очень важно. Я прилетел из другого города. Я ищу одну женщину, которую возможно тоже зовут Марьяна. Могу предположить, что она живет здесь, в этом доме. У меня есть несколько фотографий, к сожалению, она попала в кадр со спины.

Генрих протянул девушке фотографии из ресторана.

– Когда были сделаны эти снимки? – Сразу спросила женщина.

– В прошлую пятницу вечером.

Женщина вздрогнула.

– Вы узнаете её?

– Нет.

– Хотя бы есть какие-то предположения, кто это?

– Я не обязана отвечать вам. Вы на поминки пришли. Поминайте и уходите. Или вы из полиции?

– Я не имею отношения к полиции. Я очень хочу найти эту женщину. Она из вашей семьи?

И давайте познакомимся. Как мне к вам обращаться?

– Маша.

– А я Генрих.

– Генрих?! – Маша вскочила со стула. – Я не узнала вас сразу. Как вы осмелились придти в этот дом? Вон, убирайтесь.

– Я не понимаю, чем я провинился перед вами, и не уйду, пока вы мне не расскажете правду.

– Я полицию вызову.

– Вызывайте, я ничего противоправного не совершал. Вы сами пригласили меня за стол.

Маша опустила голову на руки и зарыдала. Генрих встал, подошел к девушке.

– Успокойтесь, Маша. Возьмите платок. Простите, если я невольно причинил вам горе. Честно, я не понимаю ничего.

Маша поднялась.

– Я сама не понимаю. Пойдемте в спальню бабушки. Я вам покажу кое-что.

Они прошли в соседнюю комнату с зашторенными окнами, с застеленной старомодным гобеленовым покрывалом постелью.

Маша продолжила.

– Здесь всё осталось не тронуто после смерти бабушки. Говорят, до сорока дней нельзя убирать. Видите, на кресле – лежит её платье. То самое, с вашей фотографии. Обычно оно висело в шкафу. Она умерла рано утром в субботу. Я проснулась от сильной боли в сердце. Я не находила себе места, взяла такси и помчалась к бабушке. Я нашла её мертвой. Она умерла примерно в 6 утра, в тот час, когда я проснулась. Я собиралась зайти к ней накануне, в пятницу вечером. С утра перед работой я ей позвонила, но она сказала, что хочет побыть одна, и чтобы я не приходила. Но я бы и не смогла к ней зайти в тот вечер. Мы снимали в области, задержались. А на обратном пути сломалась машина, мы вернулись во втором часу ночи.

Генрих наклонился к платью, провел по нему рукой. Точно, то самое. Он закрыл глаза. И запах её.

– В пятницу вечером я познакомился с женщиной в этом платье.

– Не может быть! Это платье подарил бабушке человек, которого она безумно любила. Платье он привез ей из Парижа полвека назад. Бабушка дорожила этим платьем. Она потрогать его не разрешала, не то, что надеть кому-то. Это платье особенное. Оно далеко не каждой подойдет.

– Я знаю, оно надевается без нижнего белья.

– Вот даже как!

– Чего уж скрывать, я провел с этой женщиной ночь. В «Звездах».

– Ничего себе!

– Часов в пять утра она уехала из отеля. Я проснулся без пяти минут 6 от сильной боли в сердце. С тех пор я не нахожу себе места. Она назвалась Марьяной. Ей примерно 25-30 лет. Предполагаю, что она из вашей семьи.

– В нашей семье нет никакой другой подходящей по возрасту женщины, кроме меня.

– Так это были вы?!

– Вы – идиот? Меня не было в городе в пятницу! Вся съемочная группа может подтвердить, что я полночи с пятницы на субботу находилась на пути домой из области! И вообще, если для вас в порядке вещей проводить ночь с совершенно незнакомой женщиной, то меня воспитывали несколько иначе. Я не занимаюсь сексом со случайными партнерами. Проявите уважение к моему горю и покиньте мой дом.

Генрих гулял по длинной красивой набережной и размышлял. «Как ловко она меня отшила! Выставила из своей квартиры, не поговорив толком». Вопросов стало еще больше, чем раньше. Он прокручивал в голове разговор с Машей. Итак, что он имел.

Во-первых, та женщина связана с бабушкой Маши. Бабушка дала девушке своё любимое платье, чтобы та соблазнила Генриха. Могла ли ею быть Маша? Нет! В ней есть неуловимое сходство с незнакомкой, но загримировать, чтобы он не заметил? Ерунда! Он вспомнил, как она плавала и ныряла с головой в бассейне, с каким восторгом резвилась в воде. «Я давно не плавала, прости». Память услужливо подкинула картину: они оба без одежды безумно целуются в бассейне, а затем она сидит на бортике… Нет, это к делу не относится. И потом они вместе в джакузи… Женщина пришла без макияжа. У него моментально в ресторане дыхание перехватило, когда он увидел её губы без помады. Какой грим? И у неё свои очень темные глаза, никаких линз. Маша светлее, глаза, волосы, да и фигура у неё другая, не для того платья. Не Маша!

Второе, семья Маши негативно относится к Генриху. Девушка рассердилась, когда он назвал своё имя. Где же они могли пересекаться? Чем он мог им насолить? Ничего не приходило на ум. Но как-то объясняло произошедшее. Бабушка решила ему отомстить, наняла девушку, проститутку, при этом неплохую актрису, чтобы та переспала с Генрихом. Не просто переспала, а очаровала его, заставила думать о себе и страдать. Да что там скрывать, влюбила в себя. Бабушка хорошо знала Генриха, его слабые стороны. Девушка справилась успешно со своей задачей. А чтобы Генрих понял, с какой стороны месть, девушку подобрали похожую на женщин этой семьи, и назвалась та фамильным именем. Какая же сладкая получилась месть!

Странно, что они одновременно с Машей проснулись в то субботнее утро от боли в сердце именно в тот момент, когда умерла её бабушка. Его незнакомка заезжала к Марьяне утром: она вернула платье. И примерно в это время умерла бабушка. Почему он не спросил, от чего умерла Марьяна? А если это убийство?

Маша спросила его, когда он пришел к ним в дом, не из театра ли он? Значит, бабушка работала в театре. Актриса? Тогда понятно, ей не составила труда найти подходящую исполнительницу за деньги. Но очень талантливую, сыгравшую самую искреннюю любовь. Сама Маша связана с телевидением. Расспросить Валерку? Разболтает направо и налево. Попробовать посмотреть новостные передачи местного ТВ.

Сюжет об юбилейных торжествах какого-то района он нашел в воскресных новостях. И Машу узнал. Она сама читала текст. Ему понравилось, как звучал её голос, как непринужденно она держалась перед камерой. И репортаж неплохой сделала. Мария Лесникова. Никаких ассоциаций с этим именем. Не встречались, не пересекались, не знакомились.

Придется расспросить Валерку об этой семье. Генрих сидел на набережной, наблюдая закат. Речной простор впечатлял, многоэтажные дома левого берега смотрелись детскими кубиками. «Великая Сибирская река Обь» – как же скупо описывал её учебник географии! Оранжевый шар медленно приближался к горизонту, окрашивая облака на краю неба в фантастические цвета. «Кажется, к дождю», – подумал Генрих перед тем, как ему позвонил Валерий.

В течение всего ужина Валерий пытался вывести Генриха на разговор, то тот решил потянуть время.

– И как? Нашел, что искал? – Интересовался Валерий.

– Пока нет.

– Где сегодня был?

– По набережной гулял, в центр заходил.

Наконец, Генрих начал разговор.

– Слушай, у тебя на телевидении работает Мария Лесникова. Случайно увидел её в местных новостях. Что ты можешь рассказать о ней и её семье?

– Маша?! С чего такой интерес?

– Чисто профессиональный, а не то, что ты подумал, – Генрих поставил Валерку на место. – И не вздумай болтать, кому попало. Сам не знаю, чем заинтересовала. Так что, трепать об этом пока нечего!

– Маша свободно держится в кадре, у неё хорошая дикция, грамотная образная речь. Репортажи интересные у неё получаются.

– Она актриса?

– Нет, она – журналист, наш университет окончила. Её на телевидение муж привел, он у нас тогда работал. Они в данный момент в разводе. Я немного Аркадия знал. Шалопай и лентяй. После развода уехал в другой город. Вспомнил, он жилье пытался отсудить у Машки. У неё какая-то конурка есть, от родителей досталась. Не получилось у Аркадия её квартирку отобрать.

– Родители кто?

– Понятия не имею. Я лишь про её бабку знаю. Наша местная знаменитость. Преподавала и в местных театрах играла. В последнее время – старух разных. Несколько раз видел её игру. Талантище!

– Она – Марьяна?

– Нет, она – Мария Лесникова, как внучка. Хотя, это может быть псевдоним. Точно, вспомнил, у Машки своя фамилия жутко неблагозвучная: Черновонова или Чернобоева. Как-то так. Скорее всего, взяла бабкину. Сама бабка тоже могла придумать себе сценический псевдоним. Мария – на слух лучше, чем Марьяна. У нас актер есть, Сергей Соловьев, так его настоящую фамилию даже стыдно вслух выговорить. А Соловьев – звучит!

– Другие родственники у вашей Маши есть? Братья, сестры, кузины?

– Не знаю. Слушай, расспроси сам Машку об её родственниках. Кстати, у неё завтра выходной. А зачем тебе её родственники?

– Потом, возможно, расскажу, а пока – молчок!

– Заинтриговал!

Вечером Генрих пересмотрел в записи по интернету несколько выпусков местных новостей с Машей. Ему нравился её голос, мягкие пряди волос вдоль лица, серые выразительные глаза. Он не нашел в сети ни одной фотографии её бабушки, Марии Лесниковой, в молодости. Благородная старость – так можно озаглавить любую из найденных фотографий. И нигде она не называлась Марьяной. А может, это два разных человека: одна Мария, вторая Марьяна? Но он же видел фото Марьяны на поминках в доме Маши. Она одна: и Мария и Марьяна.

Он вспомнил портрет на стене. И у девушки с портрета, и у фотографий Марьяны, и у той женщины, с которой он провел ночь, были похожие глаза. А у Маши губы всех этих женщин. Он не сомневается, его незнакомка принадлежит этой семье. Она – не проститутка. Такое смущение и искренность невозможно сыграть. Он сначала очень удивился, даже подумал, что она – девственница. Так неумела и неопытна она казалась. Но с какой страстью она отдавалась ему! Он решил, что она давно не была с мужчиной.

Завтра он встретится с Машей. Он попробует поговорить с ней. В конце концов, его незнакомка, оказалась последней, кто видел бабушку Маши в живых. А вдруг она причастна к её смерти? Не угрожает ли опасность самой Маше? Чем не повод!

Он поздно уснул, и встал по московскому времени, практически в обед по-местному. За окном барабанил дождь. Сбылась вчерашняя примета. Генрих обрадовался: вряд ли Маша куда-то ушла в непогоду. В цветочном киоске у дома Маши он долго выбирал подходящий букет. Продавщица, оценив его костюм, пыталась всучить ему похожие на клумбы яркие букеты. Он отверг всю эту кричащую роскошь. Наконец, в углу он заметил вазу с мелкими нежными цветочками. «То, что надо, для извинения». Он попросил составить ему композицию из этих цветов и зелени. Букет получился изысканным и нежным. Лишь бы Маша была дома.

Маша удивилась, увидев его у порога своей двери.

– Вы не уехали? – спросила она своим приятным голосом.

– Пришел извиниться за свое вчерашнее поведение. Я уезжаю вечером. – Он протянул ей цветы. – Возможно, мы с вами больше не увидимся. Примите, в знак примирения. Мир?

Маша засмеялась и взяла цветы.

– Неравнодушна к альстремериям. Проходите. Не промокли? Дождина с утра льёт на улице.

Она провела его в ту же комнату, где угощала накануне. Обстановка комнаты слегка изменилась со вчерашнего дня. Большой стол в собранном виде стоял у стены. Перед диваном оказался небольшой чайный столик. Маша принесла хрустальную вазу с водой и поставила цветы на полку перед портретом. Сама Маша выглядела по-другому, мягкой и домашней в прямом трикотажном платье с цветочным рисунком у ворота, распущенными волосами. Исчезли озабоченность и напряжение с лица, сегодня оно излучало спокойствие и умиротворенность.

– Я обычно встаю рано, но сегодня проспала до обеда. Под звук дождя легко спится. Завтрак заканчиваю. Вся неделя прошла в напряжении: похороны, поминки, а сегодня отпустило. Хотите, угощу хорошим чаем?

– Не откажусь.

Маша поставила на столик чайную пару для Генриха.

– У себя дома я ем на кухне. Но бабушка – только в гостиной. Она приучила меня к хорошему чаю: никаких пакетиков, настоящий листовой чай из заварочного чайника. Здесь недалеко есть магазин, где продают качественный чай на развес в красивой упаковке. Могу дать адрес, привезете домой в качестве сувенира или подарка своим близким.

Генрих попробовал чай, налитый в тонкую фарфоровую чашку.

– О, чай действительно изумительный. Я подумаю над вашим предложением. В нашей жизни с её бешеным ритмом иногда полезно выделить хотя бы несколько минут для себя.

– Генрих, честно скажите, вы зашли только извиниться или по делу?

Он вздрогнул, что чуть не расплескал чай из чашки. Маша произнесла его имя мягко, слегка растянув первый слог «Ге-е-нрих», в точности, как та незнакомка.

– Я хотел спросить, от чего умерла ваша бабушка?

– Недавно у неё обнаружили рак. Врачи предполагали, что она сможет прожить до полугода. Возможно, изменения задели организм серьезнее, чем мы думали. Хотя бы не мучилась. Она немного похудела, но боли не ощущала. Я ожидала, но к смерти близких невозможно подготовиться. Почему вы спросили?

– Та женщина, в её платье, стала последней, кто видел вашу бабушку в живых. Я подумал, что вы тоже захотите её найти и поможете мне.

– Я думала об этом, но боюсь, что не смогу вам помочь. Честно, не знаю, кто она.

– Хорошо, может, тогда раскроете секрет: за что ваша семья ненавидит меня? Я сломал голову над загадкой: где и чем я мог вам насолить? Согласитесь, появление той женщины в моей жизни – это месть?

Маша резко встала и подошла к портрету. Она пристально смотрела на картину, а затем, не оборачиваясь, сказала:

– Давайте, оставим умерших в покое. Из живых остались лишь вы и я. Вряд ли наши пути пересекутся когда-либо ещё. Забудьте ваши приключения, и живите дальше.

Генрих подошел к Маше. На полке перед портретом он увидел книгу Павла Шелехова «Записки о друге». Он быстро отвел взгляд от книги.

– Какая интересная картина! Вчера мне очень хотелось рассмотреть её, но не посмел. Могу я задержаться у вас еще минут на пять-десять?

– Разрешаю.

Вблизи портрет ещё больше поражал воображение. Генрих не разбирался в живописи, но фон и фигура женщины в кружевном закрытом платье оказались написаны явно в разных техниках. Фон крупными мазками подчеркивал четкость и фотографическую точность лица женщины и её фигуры. Казалось, грудь вздымается под тонким платьем, губы приоткрываются в легкой улыбке, а глаза смотрят в душу, сочувствуя и сопереживая. А какие яркие краски! Как будто лишь вчера создали картину.

– Вам не кажется, что художник, написавший портрет, безумно любил эту женщину? – спросил Генрих.

– Вы не ошиблись.

– Она не ответила взаимностью? Несчастная любовь?

– Вы догадливы.

– Портрет сам рассказал мне об этом.

Маша вздрогнула.

– Он и с вами разговаривал?

– Не понял вопроса.

– Не обращайте внимания. «Как бы» разговаривал.

– Лишь невыносимое страдание от неразделенной любви могло выплеснуться красками на холст этой нежностью и болью. Оно чувствуется. Скажите, она была счастлива по жизни?

– Как вам сказать? Думаю, да, насколько это казалось возможным в том бурном времени, в котором её довелось жить.

– Как сложилась её жизнь? Расскажите, пожалуйста. Или я прошу слишком многое?

– Почему бы ни рассказать. Марьяна Кузьминична родилась в купеческой семье в 1890 году. Она была младшей из трех сестер. Семья жила в большом двухэтажном доме недалеко от вокзала. После революции в доме располагалось какое-то государственное учреждение. Моей бабушке довелось увидеть этот дом в детстве. Дом показался ей огромным и красивым, из красного кирпича с резными наличниками на окнах. Его снесли, когда застраивали район вблизи вокзала.

– А как появился портрет? Это ведь очень дорогое удовольствие.

– Не в нашем случае. Портрет по собственной инициативе взялся написать муж старшей сестры Анны – художник-иконописец Илья Лазарев. И вроде он сам начинал его, но из-за нехватки времени поручил заканчивать картину помощнику, Степану Ушаткину.

– Кто из них любил девушку?

– Степан, конечно! Зять-художник душа в душу жил со старшей сестрой, средняя – Катерина, вышла замуж по любви за приказчика. Девушек в семье не неволили, всем разрешили выйти замуж по любви. Возможно, семья допустила бы брак Марьяны со Степаном. Но она выбрала другого.

– Кто же оказался её избранником?

– Ссыльный, большевик-революционер Василий Ледовских. После революции 1905 года он отсидел 2 года в тюрьме. Жить в европейской части России ему запретили. Он должен был отправиться в Иркутскую губернию в ссылку. А в Новониколаевске он обучался на курсах железнодорожных телеграфистов. Снял флигель во дворе их дома, так и познакомился с Марьяной.

– И семья разрешила ей выйти замуж за ссыльного?

– Нет, конечно. Отец гневался, вычеркнул её из завещания. Но они обвенчались в 1907 году и уехали в ссылку вместе. Портрет был написан незадолго до их венчания. Возможно, она тогда уже любила Василия.

– Она жалела о своём поступке?

– Никогда. Отец позже простил их. Всякое ей пришлось пережить: смерть детей, аресты мужа, бедность и порой голод. В живых у неё осталось трое детей. Младший, Алексей, – мой прадед. Всю жизнь они с мужем обращались друг к другу на «вы», и ни разу не поссорились. Она пережила мужа почти на 20 лет. Когда муж умер в мае, стояли заморозки. Она вышла босиком в одной рубашке в сени, стояла до утра. Хотела умереть вместе с ним. Заболела, но её дочь, врач, вылечила её. Дочь прилетала на похороны отца из Владивостока. Пришлось ей задержаться почти на месяц, пока мать не поправилась. Марьяна прожила долгую жизнь и ни о чем не жалела.

– Какая интересная у вас семья.

Маша составила посуду со столика на поднос и вышла из комнаты. Генрих открыл книгу «Записки о друге» на первой странице и прочитал надпись: «Моему другу Марьяне Ледовских на добрую память от автора. Павел Шелехов». Между страниц лежал листок бумаги. На нем обычной ручкой кто-то нарисовал контур женского лица. Летящие волосы, разлет бровей и четкие глаза. Остальные детали едва прорисованы, но глаза… Глаза Марьян этой семьи.

– Что ж, мне пора, приятно было познакомиться. До свидания.

– Всего доброго, легкого вам пути. Прощайте. – Проводила его Маша.

Начались съемки. Начальству показалось «сырой» концовка сценария. Решили снимать сериал двумя частями. Первые серии запланировали выпустить уже осенью. Приходилось выкручиваться, чтобы снять малобюджетный сериал, используя в основном павильонные съемки. Кто бы оплатил им поездки съемочной группы в Африку, Вьетнам, Латинскую Америку? Пока шло ни шатко, ни валко, как говорится. Главное, начало положено! А затем оно ляжет. Сколько снимал, всегда страшно начинать.

Неожиданно позвонил отец, пригласил на выходные к себе за город. Отец бросил их с матерью, когда Генриху и трех лет не исполнилось. Олег тогда в первый раз встретил свою очередную «единственную» любовь всей жизни. Сколько таких «единственных» промелькнуло в жизни отца, Генрих затруднялся ответить. Они не поддерживали отношений много лет. Отец вспомнил о нём, когда Генрих стал знаменитым. Он хотел послать подальше блудного папочку, но его прадед, Вячеслав Якушин, смертельно больной, умиравший, взял с него слово, помириться с отцом, и как-то поддерживать отношения.

Генрих в детстве много общался с прадедом. Мать после развода быстро свила новое гнездо, уехала. Ребёнок ей мешал. Она с радостью надолго оставляла мальчика разным дальним родственникам.

Как предполагал Генрих, отец пригласил его похвастаться очередной женщиной. Все последующие «единственные» оказывались младше и младше предшествующих.

В этот раз «котёнок», как называл её Олег, годилась отцу во внучки. Рыженькой у него еще не было. Светло-карие глаза и такие же ресницы и брови. Кожа белая, как молоко, несколько веснушек на чуть курносом на носу. Густые рыжие волосы, сколотые заколкой на затылке. Просторное зеленое платье рубашечного покроя – и босиком. Генрих огляделся: пол отмыт до зеркального блеска. «Молодец, девочка!» Катя восторженно глядела отцу в рот, и ходила за ним по пятам. Дав рассмотреть очередную пассию во всей красе, отец отправил её готовить ужин.

Они сидели с отцом в кабинете, потягивали коньяк.

– Как тебе она? – Спросил отец.

– Хорошенькая. Не маловата для тебя?

– Осуждаешь? Всё понимаю, но не могу отпустить. Прикипел к ней. Она из провинции. Чистая, неиспорченная девочка. На год-два её хватит побыть около меня. Урву хоть пару лет счастья. Это Бог меня наказал за мою жизнь беспутную. Поздно послал утешение. Я много думал после того, как встретил Катю. Не было семьи нормальной ни у тебя, ни у меня. Наверное, поэтому не складывалось у нас с женщинами. Прощения хотел у тебя попросить.

– Брось, папа. Мне ли жаловаться на жизнь: есть и работа любимая и женщины.

– Мою семью разрушили, но свою я же сам сломал!

– Папа, ты свою мать помнишь?

– Смутно. Вроде должен помнить, мне ведь 7 лет было в 1972-ом году. Мама много снималась в кино. Возможно, мы редко с ней виделись из-за съемок. Не представляю, как она вживую выглядела. Я с бабушкой Олей жил. Вот перед кем я шляпу снимаю. Ольга Якушина! Талантливая актриса, прекрасная жена и мать. Она продолжала сниматься у Вячеслава после замужества, но в эпизодах, потому что жизнь семье посвятила. Вячеслава и Ольгу подкосила смерть дочери. Но самые популярные комедии Якушин снял после ухода Натальи. До сих пор их показывают на Новогодние праздники по телевидению, и ведь с удовольствием народ их смотрит.

– Не понимаю, зачем она из окна выбросилась? Ну, изменил ей муж. Многие прощают подобные минутные слабости и живут дальше в семье. Не могла простить, разошлись бы.

– Сын, возможно, это был внезапный порыв, нервный стресс. Потрясение, что лучшая подруга подло поступила? Как же фильм назвался, в котором они снялись обе? Забыл!

– Папа, а подругу, как звали?

– Подругу? Фамилия точно – Ледовских, девочка со мной в классе училась с подобной фамилией. А имя? Что-то необычное, какое-то древнее…

– Марьяна?

– Точно, Марьяна Ледовских. Приезжая авантюристка, захотела москвича поймать…

– Папа, я помню эту историю, сам фильм по ней снимаю. Пожалуй, поеду, устал.

– А ужин? Катя прекрасно готовит! Я думал, ты останешься ночевать.

– В следующий раз.

Генрих вернулся домой в ярости. Он плеснул себе спиртное в стакан. Мерзавка! И Маша знала! Наверняка знала! Её бабка, Марьяна, разрушила их семью, семью Якушиных. Сам Вячеслав Якушин дал этой Марьяне, малоизвестной актрисе, роль в своем фильме. А та отплатила черной неблагодарностью. Довела до смерти свою подругу, соблазнив её мужа. Наталья Якушина выбросилась в окно. Её муж, тот самый Генрих Гарф, полный раскаяния, поехал в опасную командировку. Он потерял бдительность и погиб. Столько раз бывал в опасных горячих точках, а в этот раз не уберегся. Олег остался сиротой.

А сама Марьяна, как ни в чем, ни бывало, отправилась домой, в Новосибирск. Преподавала и играла в театрах. По словам Валерия, пользовалась всеобщим уважением. Она в квартире роскошной проживала в центре города. И ещё эта Марьяна поиздевалась нынче над Генрихом! Она подсунула ему девку, мимо которой он не смог пройти. Отомстила! Спрашивается, за что?! Это его семья – пострадавшая сторона. Жаль, умерла, а то бы он ей в глаза бесстыжие высказал всё, что о ней думает! Но кто мешает ему эти слова Маше, внучке той Марьяны, сказать? И скажет! О, черт! Он телефона её не знает. А Валера на что?

Сонный Валера недовольно бурчал в телефон.

– Чего тебе надо? Телефон Маши? Ты на часы смотрел? Только лёг спать! Достал ты меня со своей Машкой! Уволю, чтобы духу её не было!

– Правильно, увольняй! Мои аплодисменты!

– Ты пьян? Вы как-то сами разберитесь друг с другом и со всеми родственниками до седьмого колена. Чтобы больше я о ней от тебя не слышал!

– Не услышишь!

Маша удивилась, узнав его голос.

– Генрих, – певуче произнесла она, – что-то случилось?

Она долго молчала, пока он изливал гнев, затем отключилась.

Генрих выпил еще, и позвонил ей снова. Но Маша заблокировала его номер. Стало до слёз обидно на Машу и на ту женщину. Он вспомнил, как незнакомка поцеловала его в щёку ранним утром. Он почувствовал её присутствие рядом, но не смог окончательно проснуться, выйти из короткого сладкого сна.

…Ге-е-нрих, – протянула она его имя. – Прости меня за то, что сделала тебе больно. Я буду любить тебя до последних минут моей жизни…

Он душу ей открыл, готов был предложение утром сделать, на колени перед ней встать, а она посмеялась над ним и сбежала.

Артистка Мария Лесникова готовилась к выходу на сцену в образе феи Морганы. Тяжело двигаться в узком платье длиной до середины высоких каблуков, жарко, ещё и рукава длинные. А уродливая маска с крючковатым носом на лице неудобная, прорези для глаз сильно сужают обзор сцены. Как бы ни споткнуться! Но есть плюс – не надо наносить слой грима на многострадальную кожу лица. Детский спектакль «Любовь к трем апельсинам» по мотивам пьесы Михаила Светлова. Выход! Дети визжат от страха, отыграла сцену, ушла. Вторая сцена – Моргана грозно восседает на троне, это проще. Еще один выход, где злые персонажи танцуют в кругу, – и Зло побеждено, маленькие зрители шумно радуются. Так положено в сказке. Но не в жизни.

Марьяна проснулась до будильника и подумала: «Слава Богу, я на пенсии! Мне никуда не надо торопиться». Ушел в прошлое театр, где она послужила до 70 лет, только регулярно присылают поздравления с днем рождения и Новым годом. Она всегда любила вставать рано. А сейчас, когда редкая ночь обходится без боли, пробуждение означает конец тяжелых снов. Ничего хорошего нет валяться в надоевшей постели, ворочаться с боку на бок, отлеживая то руку, то ногу, то шею. Вскакивать сразу тоже опасно. Сначала небольшая разминка тела, лежа, начиная с пальцев ног. Затем аккуратно переложить согнутые ноги на край дивана, и сесть, опираясь на руку. Здесь проделать разминку кистей рук, легкий массаж головы, коленей, поясницы и стоп. И ещё 10 упражнений стоя: вращение позвоночника, полуприседы и махи руками. И вот прошло онемение в плече, спина распрямилась, измерение талии сантиметром показало вчерашние цифры. Уже достижение. Убрать постель, принять таблетку «до еды» – и в душ. Контрастное обливание придает бодрости. Ночная рубашка заменяется домашним брючным комплектом в излюбленной коричнево-бежевой гамме. «Никогда не думала, что станет неудобно застегивать лифчик сзади, удивлялась, зачем бабушка проделывает какие-то сложные манипуляции. Теперь сама бабушка. Ну, ничего страшного. Зато я ещё сама себя обслуживаю». На завтрак сегодня что? Каша. Омлет был вчера, а творог ела позавчера. Порция на одного готовится в микроволновке за 10 минут.

Марьяна унесла глубокую тарелку в комнату, постелила льняную салфетку. Ей нравится есть за большим столом перед портретом бабушки, тоже Марьяны. Между ними находили определенное сходство, но бабушка на портрете осталось молодой 17-летней, а Марьяна без необходимости старается не смотреть на себя в зеркало. Приятнее смотреть на портрет бабушки и думать, что ты такая же, ну, может, чуть старше.

Была и ещё одна причина сидеть перед портретом. Последние несколько лет, примерно тогда, когда вышла на пенсию, Марьяна полюбила разговаривать с портретом бабушки. Маша знала об этом, но считала эту привычку невинной забавой. Но даже Маша не знала, что недавно портрет стал отвечать Марьяне. Беседы скрашивали одиночество, и даже приносили пользу. Бабушка подсказывала, когда Марьяна теряла вещи, где она оставила очки, кошелёк или ножницы. В первый раз это было, когда потерялись ключи, два вместе от наружной и внутренней двери, да ещё и «таблетка» от домофона.

С ключами вышла совершенно невероятная история. Маша в тот вечер ночевала, пришла, открыла своим ключом. Утром стала выходить, Марьяна вышла проводить её: «Иди, Машенька, я закрою за тобой. Ой, а где мои ключи?» На привычном месте в ящичке под зеркалом – нет. В карманах пальто – нет, в сумочке – нет. «Ой, а вдруг я дверь после прогулки забыла закрыть, ключ в замке оставила, а кто-то тихонько вошел и украл их?» Маша начала успокаивать: «Бабушка, не волнуйся, ключи дома, я вчера открывала дверь, значит, ты пришла и закрыла». – «А вдруг это вор закрыл снаружи?» – «Перестань, найдутся твои ключи. Я вечером приеду, и поищем вместе. Посидишь один день дома взаперти. Извини, я убегаю, а то опоздаю!» Марьяна обошла всю квартиру, заглядывая в самые необычные места, куда она по рассеянности могла бы положить ключи: в холодильник, на обувную полку, в ванную, на подоконник, на столы и стулья. Нигде не нашла. В полном отчаянии обратилась к портрету бабушки: «Ну, и где же мои ключи?!» И тогда впервые портрет ответил: «В желтом пакете на двери».

Между наружной железной и внутренней деревянной дверями было приличное расстояние на ширину стены. На внутреннюю сторону когда-то отец привинтил очень удобный мощный крючок для сумок, чтобы входя в квартиру, сразу освободить руки. Марьяна так и сделала, когда пришла с улицы, а ключ оставила в закрытом замке. Потом разгрузила покупки: хлеб в хлебницу, масло в холодильник, салфетки на стол. Фирменный желтый пластиковый пакет оставила висеть на двери, чтобы использовать его завтра. И прикрыла внутреннюю дверь. Кто бы мог подумать, что высота замочной скважины как раз позволяет ключам выпасть в подвешенный пакет? Так и вышло, когда Маша открывала снаружи дверь, они теперь там лежали и даже слегка просвечивали.

Сначала Марьяна испытала радость и облегчение, что ключи нашлись, и она ещё не настолько поглупела, чтобы разбрасываться нужными вещами. Потом осознала, что с ней заговорил портрет бабушки. Марьяна очень испугалась: если портрет заговорил, то что это значит? Галлюцинации или тихое помешательство? Потом рассудила, что бояться в её возрасте уже нечего, главное, никому не рассказывать. И она послала сообщение Маше, что нашла ключи, опустив эту подробность.

Портрет бабушки говорил не часто, но отвечал на важные вопросы. Постепенно в беседах о прошлом Марьяна почерпнула много интересного об истории семьи. Узнала, кстати, что портрет написал вовсе не муж старшей сестры Анны, Илья Лазарев, который был признанным художником-иконописцем. Вернее, портрет написал не один зять, а с ним вместе работал его ученик и помощник – Степан Ушаткин. Степан был безнадежно влюблен в Марьяну Кузьминичну, но при его молодости и неустроенности надежды на брак с дочкой зажиточного купца Кузьмы Сергеева не было. Был бы он хотя бы приказчиком, как муж средней сестры Катерины! Нет, если бы Марьяна сильно захотела за него замуж, то в большом двухэтажном отцовском доме места хватило бы и Степану. И прокормить будущего художника можно было бы. Магазин «Чай да сахар Сергеева», который был прямо в доме в первом этаже, приносил стабильный доход, торговали китайским чаем, шоколадом, изюмом и сахаром. Отсюда в семье традиция пить чай: крупнолистовой, качественный, свежезаваренный. И ещё поговорка: «Это вам не фунт изюму».

Марьяне Степан не нравился, ему оставалось, молча вздыхать, но качество портрета от этого только выиграло. Марьяна на портрете вышла, как живая, но более красивая, а её глаза, благодаря особому секрету старых мастеров, как будто следили за зрителем, куда бы он ни шел.

Когда Марьяна вошла в возраст, возле неё стали увиваться кандидаты в женихи, но она была без ума от военных. Как назло, кроме пожарника с противными рыжими усами, военных поблизости не наблюдалось. И вот во флигельке, который сдавали, появился новый постоялец, железнодорожник из Иркутской губернии, присланный на курсы телеграфистов. Это был высокий стройный молодой мужчина в красивом черном мундире с двумя рядами сияющих пуговиц. И усы у него были не рыжие, а темно-русые, а глаза – чистые, голубые, как небо. Бывший солдат из Вятской губернии, он отсидел в тюрьме за отказ стрелять в революционных рабочих в 1905-м году и не мог уехать из Сибири на родину. Но Марьяну это не остановило. Как ни отговаривали её папенька и маменька, решила принять предложение Василия Ледовских. Отец в гневе лишил дочь приданого, и поехала она на место службы мужа без родительского благословения. Жили скудно, но в любви и согласии. Родила она мужу 10 детей, но выжили только трое: две дочки Елена и Ольга, да сын Алексей.

Отец Марьяны вскоре смирился и отписал ей флигелек во дворе, но большой дом после революции отобрали, и родителям пришлось доживать век с нелюбимым зятем. Веку им оставалось, к слову сказать, немного. В Новосибирске Василий поступил бухгалтером на большой завод. Дочки вышли замуж обе за военных моряков: одна в Мурманск уехала, вторая во Владивосток. Алексей выучился на связиста, женился на хорошей девушке Надежде и подарил внучку Марьяну. Началась война, Алексей ушел на фронт. Василий и Надежда без выходных работали на военном заводе: Василий – учетчиком, Надежда – контролёром. Марьяна вела дом, огород, присматривала за внучкой, отоваривала карточки. Бабушка никогда не сидела без дела. Если не готовила и не убирала, то шила или вязала. Пока был свой кусочек земли вокруг домика, садила огород: огурцы, тыква, капуста, укроп, лук, морковь. Овощи «сидели друг на друге», но давали хороший урожай. Плети тыквы подвязывались по периметру забора, штакетник выглядел очень декоративно. Свои овощи помогали, когда продукты были по карточкам. Тыквенной кашей маленькая Марьяна наелась, кажется, на всю оставшуюся жизнь.

Василий в нетопленном цеху простудился и переболел воспалением легких. Осложнением от той болезни стал рак легких, который унес его в могилу уже после войны. Хотя бы сына дождался. Алексей был три раза ранен и дважды контужен, вернулся живой, но здоровья не было. Работал он по специальности, на Главпочтамте, стал начальником отдела. Надежда из цеха перешла в бухгалтерию. Мирная жизнь налаживалась, даже съездили в Кисловодск по профсоюзным путевкам.

Когда в Новосибирске началось строительство жилья, снесли их домик, дали двухкомнатную квартиру в новом доме, с отоплением, водопроводом и канализацией. После переезда в квартиру, бабушка сильно грустила без огородика, но недолго: её знакомая, Павла Григорьевна, соседка с улицы Омской, пригласила её вместе хозяйничать на садовом участке. Участки нарезали для рабочих нескольких новосибирских заводов на окраине Октябрьского района в пойме маленькой речки, притока Камышенки. Зять соседки участок взял и сколотил на нем маленький сарайчик для инвентаря и будочку чуть больше скворечника. Но ездить обрабатывать «сад» ни сил, ни желания у него не было. Зато теща очень любила копаться в земле и пригласила Марьяну Кузьминичну для компании. Она честно выделила ей «надел», почти в треть участка. Здесь даже нашлось место для скороспелой картошки и томатов. Дочь Павлы Георгиевна помогала матери весной копать грядки, а осенью вывозить урожай. Марьяна часто летом ездила с бабушкой, но в основном старушки справлялись сами. С утра пораньше садились на трамвай и ехали до конечной остановки, «Сад Мичуринцев». Потом спускались улочкам частного сектора в глубокий лог. Здесь городские дома скрывались из виду, не долетал шум транспорта, кругом все зеленело, цвело, пели птицы. И откуда только силы брались! Они в охотку пололи, поливали, рыхлили. А отработав полдня в огороде, ехали обратно к домашним делам. И если бабушка зимой простывала и болела, она неизменно говорила: «Мне бы только до первых огурчиков дотянуть, а там я не умру».

Жить бы да радоваться, но Наде потребовалась операция. Врачи говорили, всё будет хорошо, а она не проснулась после наркоза. Алексей затосковал сильно, все раны стали его беспокоить, не вынутый осколок снаряда добил солдата. И остались две Марьяны: бабушка и внучка.

Марьяна Кузьминична в своей Марьяше души не чаяла, гордилась её школьными успехами. Она и слышать не хотела, чтобы внучка пошла работать после восьмилетки. Бабушка нашла работу, стала ходить прибирать и готовить в соседний дом к начальнику из Горисполкома. Она шила внучке наряды, вкусно готовила, пекла пирожки, а к празднику – торты. Когда Марьяша поделилась своей мечтой – стать артисткой, бабушка горячо её поддержала. В Новосибирске тогда ещё не было театрального училища, его открыли два года спустя. «Не бойся, Марьяша! Сейчас не царское время. Женщине все пути открыты: хоть в инженеры, хоть в летчики, хоть в артисты. Ты такая у нас красивая, талантливая, поезжай в Москву, поступай, учись». – «А как же ты, бабушка?» – «Я ещё совсем не дряхлая, проживу. На каникулы будешь приезжать». – «А деньги?». – «Алёша с Надей на книжку складывали, копили. А мы с тобой не истратили. Мне много не надо, огород выручает. Я буду тебе понемногу посылать каждый месяц, да ещё стипендию дадут».

Села Марьяша на поезд и уехала в Москву. Еще в дороге она познакомилась с Анютой из Свердловска, которая тоже хотела выучиться на артистку. Анюта была очень хорошо информирована, она просветила Марьяшу, что документы надо подавать сразу в три места, так больше шансов поступить. Оставшиеся двое суток до Москвы они вместе готовили басню, отрывок в прозе. Анюта не прошла никуда, но обещала, что на следующий год приедет и добьется своего. А Марьяшу приняли в Школу-студию МХАТ. Выходит, бабушка в ней не ошиблась.

После отъезда Марьяны в Москву огород еще несколько лет служил Марьяне-старшей и отдушиной и подспорьем. Но стали болеть ноги у Павлы Георгиевны, которая была лет на десять моложе бабушки. Дочка с зятем в тот год сами собрали урожай и настояли на продаже участка. Бабушка не сдалась и, найдя единомышленниц, развела цветы на маленьких газонах у подъезда. Постепенно весь двор украсился пионами, водосбором, тигровыми лилиями, садовыми ромашками. Традицию подхватили новые пенсионерки. Позже и Марьяна в память бабушки выходила ухаживать за цветами.

Годы неслись. Не стало бабушки Марьяны Кузьминичны, один портрет её остался. Не так сложилась жизнь у Марьяши, как хотелось бы. Вот уже и сама стала бабушкой. И никто не называет её Марьяшей. В театре она – Мария Лесникова, а дома – Марьяна Ледовских.

Когда месяц назад Марьяна стала худеть без особых усилий, она сразу спросила у бабушки, что это значит. У Марьяны Кузьминичны на портрете изменился взгляд, повзрослел, исчезло беззаботно-мечтательно девичье выражение, и она ответила: «Ты же сама догадалась. У тебя рак». «Но я ничего не чувствую». «Не веришь, сходи к врачу».

Диагноз подтвердился, причем рак оказался уже четвертой степени. Онколог удивлённо вытаращила глаза: «Женщина, как можно было годами не ходить на диспансеризацию! В ранней стадии можно было начать химиотерапию, а сейчас… Кстати, разве вы ничего не чувствуете?» И дала рецепт на сильные обезболивающие. Марьяна даже не заплакала, после семи десятков прожитых лет она проводила так много друзей и близких, что была готова ко всему. У неё и завещание давно было написано: квартира и все вещи – внучке Маше, ей же деньги с пенсионного счета, как раз хватит на похороны, а деньги на депозитном счете – дочери Татьяне, чтобы не обижалась.

Но Татьяна всё равно будет обижаться, ей всегда всего мало, характером пошла в свою бабушку по отцу. Помнится, Марине Валерьевне всегда не хватало того, что имела, ей надо было то, что у других. Соседкой по дому, с которой она чаще общалась, была бывшая коллега Зинаида. Она и рассказала про писк моды – золотые сережки в форме больших тонких колец. Марине Валерьевне безумно захотелось заиметь такие. Пилила сына, пока не смог ей подарить. Надела, хотела погордиться, а ехидная соседка заметила, что для короткой шеи не идут кольца, они у неё не висят, и лежат на плечах. Марина Валерьевна, отбрила Зинаиду, что купила серьги невестке в подарок, а надела только показать ей. И тут же вынуждена была отдать их Марьяне. Пожалуй, это был её единственный подарок. Марьяна подозревала, что наполовину решение не отдавать ей Таню при разводе объяснялось нежеланием платить алименты.

Свекровь ещё до суда принялась настраивать Татьяну против родной матери, а уж после – тем более. А ещё в Тане махровым цветом цвела зависть, которая, увы, не лечится. Что бы ни делала Марьяна, дочь была недовольна. Её не так одевали, не тем кормили, на машине не катали, дачи не приобрели, за границу не возили и так далее. Первый раз не поступила в институт на архитектурный факультет – виновата мать: не наняла репетитора. Выучилась, пошла работать, но разонравилась специальность дизайнера – виновата мать: почему не отговорила. Развелась с мужем – виновата мать: почему не разглядела этого негодяя.

Впрочем, Татьяна легко находила очередного мужа. Внешность ей досталась по женской линии, ни один мужчина не мог пройти мимо. А ещё в ней была, как говорят про актрис, «манкость». Как она сошлась с Петром Чернобаевым, простодушным, добрым, мягким? Наверное, из-за его трехкомнатной квартиры. Прожила с ним 4 года. Ребёнка она не хотела, это вышло случайно. Петр и Марьяна уговорили её не делать аборт. Родителей Петра Татьяна выжила быстро, они в первый же год переехали в деревню, где оставался какой-то дом и дальние родственники. Ради большой зарплаты она заставила мужа бросить привычную работу в проектно-сметном отделе организации «Востокбурвод», перейти в бригаду, которая ездила бурить водяные скважины вахтовым методом. В командировках Петр начал выпивать, просто не мог отказать товарищам. Но Татьяна винила только его, ругала, обвиняла, скандалила, грозила разводом. Он бросал несколько раз. Так она же не поддержала мужа. В пятницу часто приносила в дом вино или коньяк, приводила для компании то подружку, то коллег. Марьяна пыталась вразумить дочь, но она не считала её авторитетом. «Я устаю за неделю на работе, дома муж и ребёнок все нервы вымотали, мне надо в пятницу расслабиться». Когда Маше исполнилось 3 года, Татьяна подала на развод и размен квартиры. И так ловко разделила, что ей досталась хорошая однокомнатная квартира в новом доме, а Петру – тоже однокомнатная, но в очень старом двухэтажном деревянном доме на левом берегу. Да ещё и без горячей воды!

Вскоре Таня выскочила замуж в третий раз, а Машу тут же отдала бабушке. Марьяна, конечно, взяла внучку, и с радостью её воспитывала. Удачно устроила в садик, нашла няню на время вечерних спектаклей. С семи лет Маша часто бывала в театре на репетициях и детских представлениях. В школе ни один праздник не обходился без Маши Чернобаевой, она прекрасно читала стихи, пела и танцевала. Но во втором классе, Татьяна забрала дочь, перевела в другую школу. Потом еще несколько раз отдавала и забирала, дергала девочку.

А Петр, хоть и перестал вахтоваться, изрядно выпивал. Возле него крутились женщины, обычно пьющие в разной степени. Марьяна с самого развода всеми силами старалась не лишать Машу отца, она приглашала Петра в гости на праздники, разрешала сходить в зоопарк, в цирк или в кино. Он дорожил общением с дочерью, всегда приходил трезвый, выбритый, аккуратно одетый. И очень уважал Марьяну, охотно помогал по хозяйству, если требовалась мужская рука. Часто обещал ей бросить пить, но не смог. Бросил только тогда, когда открылась язва желудка.

Маша навещала отца в больнице, однажды пришла и Марьяна. Петр был очень напуган, клялся, что в рот больше спиртного не возьмет, ведь доктор сказал «одна капля – и на тот свет». Он советовался с Марьяной, надо ли написать завещание на гражданскую жену, чтобы ей досталась его однокомнатная квартирка в двухэтажке. Марьяна через наводящие вопросы выяснила, что эта Женя – довольно сомнительная личность. Вроде бы в разводе, вроде бы живет у родителей. Ни адреса, ни телефона их не давала, где работает, тоже неизвестно. Появляется время от времени, немного прибирает, готовит. «Борщ вкусный и всегда стопочку перед обедом наливает. И сюда пирожки приносила, но не взяли, жареное нельзя». Намекала, что хорошо бы к Пете её дочку прописать. «Как вы посоветуете, Марьяна Алексеевна?» – «Надо проверить твою гражданскую жену. Скажи ей, что прямо в больнице написал дарственную на свою дочь, Машу». – «Я же не ничего не писал, да и не собирался». – «Тебя никто не заставляет. Но своей Жене ты скажи, что написал. И посмотрим, что будет». Марьяна не особенно удивилась, что Женя исчезла раз и навсегда, и телефон её больше не отвечал.

Петр всё понял и по выписке сразу же переписал квартиру на дочь. Маша поселилась у отца, ухаживала за ним, готовила диетические блюда. Дом, который был признан аварийным ещё при социализме, всё еще не снесли, стоял он недалеко от Телецентра. Маша ходила пешком туда на преддипломную практику. В Телецентре она познакомилась с Аркадием, работавшим монтажником осветительной аппаратуры. Он помог ей устроиться на постоянную работу, когда появилось вакантное место на местном новостном канале. Ухаживал он за Машей целый год, но замуж позвал только после смерти Петра. Марьяне такой явный интерес к жилплощади не понравился, но Маша с энтузиазмом строила свою семью. Она сделала ремонт, купила новую мебель. На новом диване прочно обосновался Аркадий. Ни разу Марьяна не застала Машиного мужа за каким-то делом, кроме просмотра футбольных матчей и «пивасика». Крепкий алкоголь Маша категорически не пила сама и в доме не держала, но на пиво запрет не распространялся, а зря. Марьяна не стала критиковать Аркадия, но посоветовала Маше не спешить с ребёнком, ведь надо встать на ноги, карьеру сделать.

Вскоре Аркадия сократили на работе, за лень, как подозревала Марьяна. Он полгода спокойно сидел на шее у Маши, делая вид, что ищет работу. Когда оказалось, что вместо собеседований Аркадий целый месяц ездил к подружке, Маша выгнала его и подала на развод. Он ещё что-то вякнул про раздел имущества, но Маша проявила твердость. И закон был на её стороне.

«Ничего, что первый брак был неудачный. Один раз обожглась, поймет, как выбирать своего мужчину. А квартира моя скоро достанется Маше, ей одной. Даже хорошо, что она уже в разводе».

Марьяна знала, сколько ей осталось, хотя врач не сказала, когда конец, она темнила и юлила. А бабушка сказала прямо: «Внучка, тебе осталось полгода. А боль может появиться в любой момент, и будет мучить до конца». «Вот и всё», – просто подумала она тогда. А Маша заплакала, когда узнала, и долго не могла успокоиться. И старалась регулярно звонить, писать. Наведываться она стала чаще после того, как выгнала Аркадия, теперь она оставалась ночевать. Это были самые приятные вечера. «Марьяна, может, ты чего-нибудь хочешь? Скажи, я принесу, куплю, достану». Марьяна придумывала мелкие прихоти: кальмаров в сметане, вишневое варенье, органный концерт, перебрать старые фотографии. Но самое заветное желание она Маше не открыла. Это было несбыточно, как повернуть время вспять.

Марьяна спокойно и с достоинством доживала, что осталось, не отклоняясь от привычного режима: разминка по утрам, прогулка днем, лекарства от хронических болезней каждый день. И сегодня – тоже. Борясь со склерозом, она вела «листок приема»: отмечала лекарства в блокноте, где записывала давление. Записала и положила две таблетки «во время еды» и «после еды» на маленькое блюдце. Хотела музыку послушать, поискала в смартфоне. Концерт Камбуровой, хорошо. Но любимая «Любовь и разлука» сегодня навевала грусть. Включила телевизор, пусть будут Новосибирские новости и погода, хотя Машин сюжет пойдет в эфир только в 15 часов. Ровно в 10 – сигнал. Маша через СМС интересуется: «Привет! Ты как, в порядке?». Марьяна пишет: «Все ОК. Зайдешь?». «Да, в 20. Купить что?» Марьяна растерялась, что-то она хотела попросить, чего не оказалось в недельной доставке продуктов, но не приходит на ум. «Я напишу список. Пока!» «Пока!» Сразу вспомнила, что можно купить кефир и гречку, да и морковка последняя осталась. «За бородинским хлебом и сыром схожу сама, не барыня» Марьяна старалась выходить на улицу каждый день. Последнее время – только один раз, днем. Если бы не лестница, можно было бы продолжать гулять перед сном, но третий этаж старого дома выше, чем четвертый в новостройках. На каждой площадке она отдыхала, чтобы восстановить дыхание, и уговаривала себя, что ходить по лестнице – полезно для тренировки сердца. Вот тяжести таскать вредно. «Надо сразу отправить Маше список, а то забуду». Рука, набиравшая буквы «морк», замерла над телефоном. Новости уже шли, и диктор произнес: «Режиссер Генрих Гарф».

«Генрих Гарф!» Марьяна застыла, ловя каждое слово. Информация была краткой. В Новосибирск ненадолго приехал режиссер Генрих Олегович Гарф, известность которому принесла антиутопия «Кибер-жираф». Многим запомнился ремейк советской комедии «От ненависти до любви», добротная мелодрама. И, конечно, детективный мини-сериал «Зазеркалье без Алисы». Испробовав себя в столь разных жанрах, он задумал фильм-биографию своего знаменитого деда – Генриха Михайловича Гарфа, журналиста-международника, побывавшего во многих горячих точках, погибшего в 1972 году. В основу сценария легла книга Павла Шелехова, а также воспоминания друзей и родственников. В Новосибирске, где жила одна из любовниц деда, Генрих Олегович собирается отснять несколько натурных сцен.

«О погоде…» Марьяна щелкнула пультом. Она была вне себя от ярости. «Как он смеет! Индюк надутый! Делает себе карьеру на костях знаменитого деда! Сам написал сценарий, исказил всё, что можно, наслушался родственников, этих Якушиных, пышущих ненавистью, и прочих сплетников».

Она не могла усидеть на стуле, вышла из-за стола и заходила в волнении по комнате. Интервью с Генрихом они с Машей сохранили из интернета и просмотрели несколько раз. Маша тоже возмущалась, как вольно он обошелся с личной жизнью Генриха-старшего, добавил «для клубнички» трех любовниц в юности: сокурсницу, французскую журналистку и чилийскую коммунистку. А семью представил как брак самодура и тирана Генриха Гарфа и святой мученицы Натальи Якушиной.

«Где бы, интересно, Генрих крутил романы: в джунглях, в окопах, в уличных боях? Он был журналист-международник «Известий». А этот выскочка и недоумок каким-то Джеймсом Бондом выставляет деда, как в песенке: «то бегает по крышам, то в пепельнице спит, а то на абажуре кого-то соблазнит». «Новосибирской любовницей» внук обозвал самую большую любовь в жизни деда. На момент их знакомства семья Генриха держалась только на ребёнке, Олегу в 72-м году было всего 7 лет. Они жили на грани развала из-за того, что Наталья с родителями постоянно давила на Генриха, а он не соглашался лебезить и прислуживать начальству, лишь бы получать командировки в Рим или Париж, на худой конец – в Прагу. Ездил везде, куда пошлют: хоть в Чили, хоть во Вьетнам. Возмутительно, что любимую женщину Генриха его внук выставил злодейкой-разлучницей, облил грязью с головы до ног. Он предполагал, что в этой роли снимет Лару Хмель – особу, скорей вульгарную, чем красивую, сыгравшую в «Зазеркалье» эпизодическую роль, – зато какую! – нимфоманки.

«А ведь эта «злодейка-разлучница» еще жива! Марьяна Ледовских – вот она, собственной персоной». Марьяна стояла перед зеркалом в прихожей, глаза её горели гневом, щеки зарумянились. «Вот ведь в чем ужас: стареет и дряхлеет тело, а душа остается молодой, живой и ранимой».

Как же паршиво Генрих чувствовал себя утром! Давно не напивался, пора прекращать подобные развлечения. Он выпил шипучую таблетку, встал под ледяной душ. Вышел из ванной человеком. Сварил крепчайший кофе. Вряд ли какая еда в рот полезет, но кофе взбодрит. Памятник поставить тому, кто первым кофе научился готовить. Прекрасно! Он начинает новую жизнь, где нет места выпивке и разным Машам, Марьянам и прочим бабам. Плюнуть на них и растереть. Звонок. Кого там принесло в такую рань? Лара? Вот уж действительно, подумаешь, и принесёт.

Лара вошла с выражением полного раскаяния на лице. Актриса она неплохая, слезу запросто выжмет из себя, если надо.

– Генрих, прости, что в такую рань. Я знаю, ты рано встаешь. Надеюсь, не помешала.

– Чего ты хочешь от меня?

– Извиниться, что неподобающе вела себя в прошлый раз.

– Извиняю. Всё?

– Я хотела объяснить своё поведение.

– Не надо, прощаю. Ступай, у меня мало времени.

– Генрих, ты абсолютно прав, нам следует остаться друзьями.

– Я разве что-то предлагал?

– Ты забыл. Сам же сказал, что следует подчеркивать наши теплые и дружеские отношения.

– Лара, я просил не говорить гадости, это разные вещи.

Лариса прошла за ним в кухню и демонстративно уселась на стул. «Начинается второй акт. Сейчас должны появиться слёзы», – Генрих наблюдал за Ларисой.

Действительно, крупная слеза покатилась по щеке девушки. «Сейчас она изобразит великодушие: её обидели, но она всех прощает, зла не держит, и готова на… »

Но Лариса вытерла слезу и молчала. Затем подняла на Генриха полные боли глаза и спросила:

– Что в ней особенного? В той женщине, с которой ты провел последнюю ночь. Ты бесишься, потому что она не с тобой.

Генрих пожал плечами. Не собирался он обсуждать свое сокровенное ни с Ларой, ни с кем другим. Лара продолжала.

– Она не свободна? Она не любит тебя?

– Замолчи. Не смей касаться этой темы.

– Генрих, ты не замечаешь, а она до сих пор стоит у тебя перед глазами.

Лариса ушла, а Генрих выругался. Хотел же забыть и не вспоминать. Принесла нелегкая эту Лариску!

Невольно вспомнился его последний визит в дом Маши. Оказывается, Шелехов Павел знаком с Марьяной. Павел работал вместе с дедом. Ещё в студентах Павел проходил практику у Генриха Гарфа, а затем тот взял способного ученика на работу. Они часто вместе бывали в командировках. Павел написал книгу о событиях, в которых принимал непосредственное участие. Книга «Записки о друге» вышла вначале 80-ых небольшим тиражом, прошла незамеченной. Но один экземпляр своей книги Шелехов подарил Марьяне. Подарил, зная о её роли в судьбе Генриха Гарфа.

Кстати, Шелехов выступал категорически против съемок фильма о Генрихе Гарфе. Он с неохотой разрешил частично использовать материал своей книги. Как же он при этом сказал? «Хотя бы здесь не допустить лжи». Какая ложь? Общеизвестные факты!

Три дня Генрих терпел, на четвертый напросился к Шелехову в гости. Павел Николаевич ворчал с порога, вот же несносный старикан, но в комнату пригласил.

– Чем обязан? – Обратился он к Генриху.

– Вы хорошо знали Марьяну? – Спросил Генрих. – Я видел вашу книгу «Записки о друге» у Маши, внучки Марьяны. Вы подарили Марьяне эту книгу.

Павел вздохнул, вытер платком глаза.

– Марьяна умерла. Мне Маша сообщила. К сожалению, не смог приехать на похороны: здоровье не позволяет. Давай помянем.

Павел открыл дверцы шкафчика, достал две рюмки и начатую бутылку водки.

– Я не пью, одна капля, чисто символически, а ты выпей. За светлого человека и талантливую актрису.

– Я как бы тоже в последнее время не пью. К тому же, я на машине. – Генрих вежливо отказался.

– Жаль. Мысленно помянем. Ты хоть видел тот фильм с Марьяной, что снял Вячеслав?

– Нет, откуда. Хотелось бы посмотреть, но не нашел. Пленки не сохранились.

– Не стоило Вячеславу делать подобную картину. Он комедии снимал, прославился. Хорошо они у него получались. И дочь его, Наташа, идеально подходила на роль девочек-припевочек. Якушин государственную премию получил! Видимо навязали ему сюжет о молодых ученых, тогда модной эта тема стала. Про физиков, химиков снимали.

– Якушин плохо снял?

– Я разве говорил, что плохо? Он выжал, что мог из того дурацкого сюжета. Его ошибка, что Наталью взял сниматься, а к ней в пару Марьяну поставил. Не зря говорят, что на детях природа отдыхает. На фоне Марьяны Наталья полной бездарью смотрелась. Вячеслав и сам это понял, но маховик запущенным оказался, картину в верхах ждали. Как ни пытались приглушить Марьяну, спрятать её в тень Наташки, не получилось. Засияла она яркой звездочкой. Большое будущее её ждало, но загубили талант, на корню сгубили.

– Она сама себя сгубила. Зачем в чужую семью полезла?

– Это посмотреть надо, кто в чью семью первым полез.

…Они при мне познакомились. Мы с Генрихом Михайловичем из длительной командировки вернулись. Его жена, Наталья Якушина пригласительные билеты достала в Дом кино. Что за мероприятие отмечалось – убей Бог, не помню. Я в то время начинающим журналистом был, на Генриха снизу вверх смотрел. Он – легенда, герой, весь наш выпускной курс восхищался его репортажами. Мне несказанно повезло, что с ним работать бок о бок довелось. Но отвлекся.

Марьяна в стороне держалась, не лезла на глаза, скромно стояла у стеночки. Я сразу выделил её из толпы. Но ходил кругами, не решаясь познакомиться. Увидел, как Наталья подвела Генриха к Марьяне.

– Познакомьтесь, Маша. – Начала Наталья, но тут её позвали. Она повернулась. – Иду, я иду!

– Генрих, – мой друг подошел к ней и сам представился.

– Приятно познакомиться.

Генрих выглядел удивленным.

– Вы первая, кто не сказал при знакомстве: «Какое необычное у вас имя?»

Она засмеялась.

– Мое имя также редко встречается. И что с того?

– Маша. Мария. Вы находите его редким?

– Маша – меня зовут уменьшительно, чаще – дома, и вот сейчас на съемках. Моё полное имя – Марьяна.

– Действительно, редкое. И красивое.

Их разъединили. К ней подскочили с микрофоном и камерой.

– Встаньте правее. Несколько слов для «Новостей кино».

– Вы начинающая актриса. Сам Вячеслав Якушин предложил вам роль в его новом фильме. Что вы чувствуете?

– Я рада, что меня заметил выдающийся режиссер. Постараюсь оправдать его доверие.

– Вы играете отрицательного персонажа. Каково стать человеком, который вам не нравится?

– Моя героиня вызовет отрицательные эмоции у зрителей. Но не существует лишь одного белого или черного. Я постараюсь раскрыть причины её поступков, в чем-то оправдать её поведение. Она любила, боролась за свою любовь, как могла, как понимала. Конечно, она допускала ошибки. Но пусть в неё бросит камень тот, кто не ошибался.

Меня ошеломили её ответы. Я решился подойти к ней, но заметил, какими глазами на неё смотрел Генрих. Как он смотрел! Я понял, что мне нет места рядом с ней. Я отошел в сторону, и всю жизнь на краешке простоял…

– Но притомился я что-то, – Павел положил таблетку под язык.

– Пожалуй, мне пора, – Генрих встал.

– Не много мне осталось. Возьми, дарю. Единственный экземпляр. Кассета у меня была, перевел в цифру позже. Качество временами не очень, но представление получишь.

– Что это?

– Диск с фильмом Вячеслава Якушина «Нелегкий выбор». А ты заходи, когда захочешь, о Марьяне поговорим.

Тем летом закончились съемки картины «Нелегкий выбор», который шли больше года. Марьяна из-за работы в театре, снималась только летом, но повезло, что целый месяц она провела в Сочи. После монтажа и озвучки Марьяна по профсоюзной путевке «Мать и дитя» уехала на три недели в подмосковный санаторий. Дочке Тане исполнилось 11 лет, она еще не стала вредным подростком, без опеки бабушки, она не капризничала. Марьяна была рада отдохнуть от московской суеты, от нудной свекрови, от мужа Андрея. Он, кстати, уже успел забыть, что она записалась на путевку ещё в январе, и пытался возражать, но вяло. Свекровь, считавшая каждую копейку, тут поддержала Марьяну: «Ты что, тридцатипроцентная путевка, это же какая экономия! И ехать близко». Андрей вздохнул: «Ладно, раз уж мы не можем всей семьей себе позволить, то хоть ты отдохни». Марьяна подумала: «Сам виноват. Не надо было соглашаться на отпуск в ноябре». Но благоразумно промолчала.

Андрей Кислицын в коллективе не умел за себя постоять и, похоже, не был таким уж выдающимся инженером, каким себя мнил. Подробности про свою работу он говорить не мог, только многозначительно молчал. Секретное оборонное предприятие, которое жители района называли просто «Ракетное НИИ», платило ему не особенно большую зарплату, изредка премию, да ещё давали «заказы» из дефицитных продуктов питания. Зато имелся ведомственный детсад-ясли, куда до школы ходила Таня, и совсем недалеко от их ведомственного дома.

Эта квартира в ведомственном доме досталась по распределению семье Кислициных, потому что мать и сын оба работали в том самом НИИ. Мать до самой пенсии – в отделе стандартизации и нормоконтроля, а сын – инженером в лаборатории №5, что бы это ни значило. Квартира была предметом особой гордости: «отдельная двухкомнатная в Москве». Каждое слово свекровь произносила с большой буквы. Никак не вписывалась в это элитное место провинциалка из-за Урала, да ещё и актриса. Но Андрей пошел наперекор матери. Отчасти, потому что влюбился в Марьяну, которая оказалось скромной, воспитанной, не пила и не курила. Отчасти, потому, что присутствие рядом с ним такой красавицы льстило самолюбию. Даже её редкое имя его как будто возвышало. На людях он никогда не обращался к ней по уменьшительному имени «Маша», как дома. Мать Андрея, Марина Валерьевна, принципиально называла её полным именем и на «вы», но по другой причине, ей как раз не нравилось «это немодное имя». Когда Андрей привёл её в компанию, у друзей – «глаз выпал». Некоторые попытались оттереть Андрея в сторонку. Но Марьяна ни на какие ухаживания его друзей не поддалась, а самых нахальных осадила вежливо, но твердо.

Познакомила их Анюта из Свердловска, которая выполнила свое обещание и поступила через год в Щукинское училище. Она разыскала Марьяну в общежитии, и они довольно часто стали видеться. Ах, эти незабываемые студенческие годы! Занимались все, как одержимые, буквально вгрызаясь в профессию. Но при этом всё успевали: погулять по набережным Москва-реки, сходить на танцплощадку в Парк Горького, посмотреть выставку в Третьяковке или посетить новую, только что открытую станцию метро «Ленинские горы». В общежитии отмечали дни рожденья и праздники жареной картошкой, дешевыми конфетами, но с бесконечным количеством чая, с песнями и шутками. Анюта сразу нацелилась стать москвичкой, для этого выйти замуж за москвича. Она легко знакомилась с потенциальными женихами в кино, в транспорте, в парке, в столовой, на катке.

С Андреем Кислициным она познакомилась первая, произошло это в очереди за билетами в кино. Анюта прошла вдоль «хвоста», просительно заглядывая в лица мужчин, Андрей с товарищем намек поняли и поставили её к себе. Марьяна только диву давалась, стоя в конце очереди. Анюта купила билеты и подозвала её. Познакомились: «Марьяна – Андрей – Юра». Андрей проявил щедрость, угостил всех лимонадом. В краткой беседе он узнал, что она студентка, будущая актриса. О себе сказал: «инженер научно-исследовательского института». Это прозвучало внушительно. В зале они сидели рядом: Юра возле Ани, Андрей возле Марьяны. Он смотрел он больше на неё, чем на экран, отвлекая от фильма. Проводил до общежития и с того дня стал настойчиво ухаживать, а через месяц сделал предложение.

Андрей действительно нравился Марьяне. Она, в отличие от Анюты, не была нацелена на московскую прописку. Из-за разницы в возрасте в шесть лет, она подсознательно видела в нём отца. Среднего роста и невыдающейся внешности, но интеллигентный, эрудированный, серьёзный. Очки в модной роговой оправе делали его старше и значительнее. Он представлялся Марьяне человеком взрослым, ответственным, делающим в секретном НИИ чрезвычайно важную работу. И она с радостью согласилась выйти за него замуж, предпочтя десятку ухажеров-артистов, весёлых, талантливых, красивых, но легкомысленных и сильно пьющих.

Анюта, к слову сказать, не нашла себе москвича, и уехала в родной город, где вышла за одноклассника, любившего её со школьной скамьи. Она стала примой Свердловского драмтеатра.

Свекровь не хотела приписывать Марьяну даже после свадьбы, но оказалось, что она уже ждёт ребёнка, и надо вставать на учет в женскую консультацию. «Так я и знала! Она тебя соблазнила и забеременела ради московской прописки! И как ловко всё рассчитала: теперь её не пошлют в театр куда-нибудь в Сыктывкар», – Марина Валерьевна не посчитала нужным понизить голос, хотя невестка находилась в соседней комнате. Марьяна совершенно не боялась вернуться в родной Новосибирск, где её ждала бабушка, с которой они переписывались и перезванивались. Но было обидно, хотелось, чтобы Андрей объяснил матери, что они создали семью, потому что любят друг друга, хотят жить вместе в любви и согласии и растить детей. А он только ее успокаивал, капал валерьянку, просил не волноваться так сильно.

После рождения Тани, свекровь уделила внучке толику своей любви, остальное принадлежало сыну, а к Марьяне она снисходила. Андрей продолжал гордиться красивой женой, поэтому охотно покупал ей наряды и украшения, водил в кино, цирк, театр по билетам, которые распределяли через профком. Они часто ходили в театры, некоторые билеты давали в нагрузку к популярным спектаклям, таким как нашумевшая пьеса Радзинского «Сто четыре страницы про любовь». Производственные драмы, типа «Премии», сельскохозяйственные, типа «Инея на стогах», прогорели бы без таких распределений билетов. Для Андрея важнее, чем содержание спектакля и наличие именитых артистов, была возможность прогуляться с Марьяной в людном месте. Особенно радовался он, если встречал коллег или просто знакомых. Когда знакомил их с Марьяной, обязательно подчеркивал, что она училась в Москве и теперь работает в московском театре. Это как будто добавляло ему баллов. Но относился он к ней немного свысока, ожидая пожизненной благодарности. Марьяна не скандалила, принимала свою семью такой, как она есть, усердно занималась ребёнком и домом.

Свекровь придерживалась режима жесткой экономии, так как они стояли в очереди на машину. Она пилила Андрея за каждую тряпочку, купленную жене. «Она тебя делает мотом! Зачем ей новое пальто? Она же не потолстела после родов. И куда ей ходить? Здесь у нас шиковать негде». Это сильно надоело, и когда Таня немного привыкла к яслям, Марьяна решила выйти на работу. Свекровь и Андрей были уверены, что она не найдет себе место. «Это же Москва, а не Новосибирск!». Марьяна стала обходить театры, благо к тому времени запустили станцию метро «Щелковская» в десяти минутах ходьбы от дома. Не надо стало ездить на автобусе до «Первомайской». Надежды оправдались: Марьяну взяли в третий по счету театр, сначала на маленькие роли, постепенно – на вторые. В коллективе, «на театре», как говорят актеры, к ней относились хорошо, она никого не подсиживала, не носила сплетни. Она ужилась даже с Инессой Лебедевой, настоящая фамилия Доувман. В одной гримерке с ней никто больше месяца не выдерживал, а Марьяна поладила и до некоторой степени подружилась. Инессе понравилось опекать «наивную провинциалку».

Инесса была помешана на моде. Она первая узнавала, что носят в Лондоне или Париже, и как-то умудрялась доставать такие вещи. Если Инесса пришла в мини-юбке, шокировав пожилых актёров, значит это модно в Европе. Если она в необыкновенных сапогах до колен – завтра вся Москва будет гоняться за ними. Женские брюки, расклешенные как у музыкантов группы «Битлз», Марьяна впервые увидела на Инессе. Что-то ей привозили из-за границы, что-то она перекупала у счастливчиков из «Берёзки». Инесса с мужем часто ездила на своей машине за одеждой на «Коньково» в новый универмаг «Ядран», однажды взяла с собой Марьяну. Очередь к открытию стояла, как в мавзолей Ленина, но их без очереди провела знакомая Инессы. Тогда Марьяна приобрела водолазки себе и мужу, финское платье-трапецию для свекрови и костюм с короткой юбкой и длинным пиджаком, который прослужил ей три года. Но этой весной Инесса пришла в юбке-миди, это означало, что мини выходит из моды.

А еще Инесса обожала посплетничать об известных людях. Где бы Марьяна могла узнать, какую советскую артистку называют «любовницей Политбюро», а про какую говорят «порядочная в четвертой степени: спит только с мужем, теперь уже с четвертым». Марьяна не слишком этому верила, но не спорила с ней, принимая спокойно все сплетни и слухи театральной среды. Мнение о людях предпочитала иметь своё. Это вызывало уважение. Она не «зазвездилась» даже тогда, когда пришлось заменить приму в роли язвительной Беатриче в шекспировской комедии. Её заметили на «Мосфильме» и сняли в эпизодах в нескольких фильмах. Красивая девушка-мороженица, восторженная зрительница на концерте, девушка на испанском карнавале. Помощник режиссера Якушина случайно увидел её в роли Беатриче, нашел её фотографию в картотеке «Мосфильма» и предложил на роль коварной подруги.

Буквально накануне отъезда в санаторий в воскресенье состоялась премьера «Нелегкого выбора» в Москве в Доме Кино. Якушин рассчитывал на успех всеми одобренного идеологически выдержанного сценария. Трое студентов МГУ, классический любовный треугольник. Влюбленная пара, он – талантливый химик, она – учительница, с энтузиазмом собирается ехать по распределению на Урал в молодой город, где будет запущен новый большой комбинат. Но коварная кокетка, подруга героини, отбивает парня, и вовсе не по любви, а из корысти, потому что у него есть перспектива остаться на кафедре в Москве. Соблазнение происходит на море, в несколько странном стройотряде. Ну, где еще в семидесятые годы можно было снять актеров раздетыми! Роскошные южные пейзажи стали отличным фоном трагедии личной жизни героини. И совсем уже готова брошенная девушка ехать одна на Урал, как парень прозревает и едет вместе с ней.

Вопреки ожиданиям премьера прошла прохладно. Марьяна уже в санатории следила за прессой. Увы! Газетная критика тоже не была благоприятной, писали, что это – худшая работа режиссера. Мало внимания к научной работе героя, сплошные любовные переживания. Также упрекали в смещении акцента в пользу отрицательной героини, непонятно было, почему после долгих моральных метаний, герой выбрал персонаж, так неубедительно сыгранный Натальей Якушиной. Намекали, что природа отдохнула на ребенке из семьи актрисы и режиссера. Картину не выставили на конкурс и пустили в прокат второй категорией. Лишь Марьяне досталась похвала, её образ признали ярким и запоминающимся сразу в двух газетах. Марьяной заинтересовался молодой режиссер, позвонили с киностудии, с приглашением на кинопробы в конце сентября.

Генрих не хотел наспех смотреть фильм «Нелегкий выбор». Через три дня в свободное утро он устроился перед экраном с чайником и чашкой. Ему понравилось заваривать чай в заварочном чайнике. Как предупреждал Павел, качество фильма порой страдало, но Генрих просмотрел картину на одном дыхании. Промелькнул последний кадр со словом «Конец», а он не мог пошевелиться. Как такое возможно? Какая-то мистика! Не реально! Актриса Марьяна Ледовских, как значилось в титрах, оказалась его незнакомкой, с которой он провел ночь несколько дней назад, реальной осязаемой женщиной. Черты лица, движения, мимика, жесты, голос – один в один у этих двух женщин, разделенных временем в половину века.

На втором просмотре Генрих отключил эмоции и сосредоточился на качестве работы режиссера и актеров. Прав оказался Павел Шелехов: Наталья Якушина совершенно не справилась с ролью. А Марьяна! Она жила в кадре, а не играла. Зрители с ней вместе могли бы плакать и смеяться, такой убедительной она была. Генрих представил, что могла чувствовать Наталья после выхода картины. Была единственной любимой дочкой знаменитости, получала в жизни всё, что хотела, на блюдечке с голубой каемочкой: мужа, роли в кино, славу. Но появилась какая-то «выскочка» и отняла у Натальи всё! И самое простое – это всем назло броситься в окно, так как бороться и добиваться чего-то в жизни самой Наталья не умела. Но, как говорится: «Не судите…»

Как же Генрих ошибался! Понятно, почему Шелехов считал Марьяну прекрасной актрисой. Генрих бы и сам не отказался снимать её в своих картинах. Фильм следует показать Маше. Он вместе с ней посмотрит его ещё раз. Но он обидел Машу! Наговорил ей резких несправедливых слов. Извиниться немедленно! Номер по-прежнему заблокирован. Ничего не остается, как позвонить Валере. Который у них сейчас час?

Гад, Валерка, ругался нехорошими словами. Он отказывался дать Маше свой мобильник, не хотел сообщать, на работе ли она. Генрих испугался за Машу:

– Ты, случаем, не уволил её, как обещал?

– Я не увольняю ценных сотрудников из-за разных влюбленных кретинов.

– Ты ошибаешься, но хотя бы скажи, когда у неё выходной?

– Больше ни слова о Маше ты от меня не услышишь.

– Чем она тебе не угодила?

– Я знаю, как это может закончиться. Ты заберешь её к себе в Москву, чтобы всегда была под рукой, чтобы не мотаться в Новосибирск каждый раз, когда захочется её увидеть или поговорить с ней. А я останусь без хорошего работника.

– Ты подсказал мне хорошую идею: я лечу в Новосибирск.

Конец августа 72-го года был нежарким, но теплым. Отдыхающих с детьми было немного. Марьяна после завтрака отводила Таню в игровую детскую комнату, где было всего семь разновозрастных детей на одну воспитательницу, зато много игрушек, книжек и настольных игр. Был даже дефицитнейший «Хоккей». Тане так нравилось играть в компании детей, что её приходилось чуть не силой забирать оттуда. Марьяна тем временем занималась оздоровительной ходьбой. Дорожки длиной 2, 3 и 5 километров были проложены в живописных местах, вдоль Москва-реки, отчасти в лесу, отчасти в старинном парке. Марьяна гуляла и наслаждалась тишиной, солнцем, красивой природой. Перед обедом она водила Таню на качели-карусели, чтобы нагуляла аппетит, а после – укладывала спать. Тихий час в санатории соблюдался свято, в коридорах стояла тишина. Марьяна днем спать не умела, просто отдыхала с библиотечной книжкой «Сирано де Бержерак» в переводе Щепкиной-Куперник. В театре готовились поставить эту пьесу, роль Роксаны, конечно, уже занята. Но если хорошенько выучить слова, может опять потребуется замена. Таня тоже ложилась с книжкой «Три толстяка», но после пяти минут голова её падала на подушку, и она засыпала. После полдника они в солнечную погоду плавали в открытом бассейне, а в пасмурную Марьяна усаживала дочь за рисование. Таня уже год довольно успешно занималась в Изостудии Дома пионеров. Альбом и краски всегда были при ней.

На третий день Марьяне стало скучно, вернее – пусто. Она осознала причину этого: из её жизни исчез Генрих.

Генрих ворвался в её жизнь внезапно, как метеор. Их ничто раньше не связывало, они всего парой слов обменялись при знакомстве в Доме Кино. Она даже не поняла, что Генрих – муж Натальи Якушиной. Фамилии разные, кольца не носят оба. Это было в мае, а потом несколько раз она видела его на «Мосфильме». В первый раз Марьяна удивилась: «Кто это? Кого он будет играть?» Вся группа изощрялась в шутках по её поводу. Все знали, что Генрих – зять режиссера Якушина, это его жена Наталья играет главную роль. И поэтому его пускают на съемки. Если он в Москве, то часто забирает жену и тестя после работы и отвозит из киностудии домой. Машина у него шикарная, голубая «Волга».

Генрих скромно ожидал в сторонке, наблюдал за съемками, к Марьяне даже близко не подходил, но она часто ловила его напряженный взгляд. Ей стало казаться, что он приезжает посмотреть на неё, такое тайное свидание на глазах полсотни людей.

И вдруг она увидела его в Сочи возле автобуса. Он радостно её приветствовал, она вежливо ответила и поинтересовалась, какими судьбами. Он просто приехал отдохнуть на недельку в Сочи, где поселился в этой же гостинице, в номере с женой. И прекрасно, что с женой. Марьяну это вполне устроило. На съемках она старалась не обращать внимания на Генриха, хотя ей всё сильней казалось, что он следит именно за ней.

А однажды она вернулась на берег, потому что оставила наручные часы, обыкновенные, маленькие женские часики «Чайка» в позолоченном корпусе на таком же браслете. Но это был прощальный подарок мамы. С тех пор как мама в больнице сняла с руки и подарила их пятнадцатилетней дочке, прямо накануне операции, Марьяна носила их, как талисман. Сняла на время съемки и положила в тень под камушком, сверху – платье. Сцена была в купальниках. А вечером заторопилась, оделась и не вспомнила. Спохватилась на полпути, выскочила из служебного автобуса и поехала с пересадками на край города. Нашла часы, вздохнула с облегчением, а потом стала думать, как теперь добираться до гостиницы. Место глухое, темнеет. И вдруг останавливается такси. А в машине – Генрих. «Марьяна, я за вами». И таксисту: «Помедленнее, пожалуйста!» И всю дорогу они проговорили, она рассказала о маминых часах, о своем детстве с бабушкой, он вспоминал, как недавно в горячей точке потерял друга, который перед тем спас его в джунглях. Но не было ни слова о его жене и её муже. Назавтра он отбыл в Москву, оттуда – в Париж. Он освещал переговоры между Северным и Южным Вьетнамом об окончании войны.

Генрих стал ей сниться ночами. То, чего не было наяву: они гуляют по набережной, сидят за столиком с мороженым, купаются в море вдвоём, танцуют. А в конце – поцелуй – и пробуждение. «Жалко ужасно! Что это всё значит? Может, он думает сейчас обо мне?»

Марьяна бодрым шагом шла по самому длинному маршруту. «Надо больше нагрузки физической, не будет страданий умственных. А то опять, как в Сочи, начнет сниться Генрих…»

– Доброе утро, Марьяна!

От неожиданности она пробежала ещё несколько шагов и только потом остановилась и оглянулась.

– Генрих?! Откуда вы в этом лесу? …Доброе утро!

– Я здесь по путевке отдыхаю от Горисполкома. А вы?

– А мы с дочкой в «Звенигороде». Она сейчас в детской игровой комнате, вот и я гуляю.

– Хорошо. Можем вместе гулять каждое утро. Здесь отличный воздух.

Марьяна должна была удивиться, почему Генрих появился здесь, но не удивилась. Она была совершенно уверена, что он узнал, где она, а потом постарался взять сюда путевку. На «Мосфильме» она сообщила, где её искать, вдруг начнутся пробы. Дорожка не была совсем пустынной, люди гуляли в обе стороны. Генрих завел беседу о погоде и природе, потом рассказал исторический анекдот, кажется, про портрет императора.

В царствование Николая Первого на дальней границе Российской империи, в Польше стояли войска. Солдаты служили по 25 лет, вдали от родных мест находились уже десяток лет, скучали. Ушлый кабатчик придумал повесить в кабаке портрет императора. Это привлекло к нему солдатиков. Один из них, Агафон Сулейкин, привел товарищей отметить свой день рождения именно в «Царский кабак». Он сильно перебрал и начал скандалить и драться. Его пытались образумить, как ты ведёшь себя перед портретом Императора? А он ответил, что плевать хотел на этот портрет. Такое оскорбление царственной особы при свидетелях! Сулейкина посадили под арест, и отправили донесение по начальству, но никто не решался наложить резолюцию, и бумага дошла до Николая Первого. Он решил дело быстро, как говорится, в три счета. «Сулейкину перед строем объявить, что я тоже на него плевать хотел. Не наказывать никак, в сильном опьянении человек не ведает, что творит. Портреты царственных особ в кабаках вешать запретить».

Марьяна от души смеялась и в ответ рассказала несколько забавных театральных историй.

«Одна знакомая актриса поехала в Индию в составе культурной делегации. На пять дней надо иметь пять разных нарядов. Пару платьев взяла своих, остальные одолжила у подруг, в том числе очень красивый костюм из белого льна с вышивкой. Его надела в первый день. И заметила, что к ней принимающие индусы относятся особенно внимательно: подходят, ласково улыбаются, стараются чем-то помочь, оказать какие-то услуги. Она это отнесла за счет своей популярности, как раз прошел фильм с её участием. А потом она узнала, что в Индии белый цвет – цвет траура. Ей сочувствовали за понесенную утрату».

С этого дня они ходили вместе, причем, в самый длинный маршрут, который приводил к беседке на высоком берегу Москва-реки. Вид оттуда открывался восхитительный! Утром они с Генрихом приходили в беседку первыми, и некоторое время могли поговорить без свидетелей. И какими же страстными становились речи Генриха! Он начал ухаживать за ней с пылом молодого героя-любовника. На прогулку приносил цветы, мороженое, шоколад. Каждый раз Марьяна говорила себе: «Нет, ничего серьёзного, это он от скуки. Я совершенно равнодушна к его приемчикам».

Появлялись другие отдыхающие, беседа возвращалась в нейтральное русло. Но это не было скучно, Генрих увлекательно рассказывал о странах, в которых побывал, об известных людях, с кем познакомился. А назавтра опять твердил о своей любви. Марьяна старалась охладить его пыл: посмеивалась над его настойчивостью, упрекала легкомыслием, напоминала о семейном долге. Ни на минуту она не верила его обещаниям немедленно развестись и прожить с ней всю оставшуюся жизнь. «Вы, как хотите, а я прочно замужем, у нас дочка подрастает. Так что не морочьте голову ни мне, ни себе». Ни разу не разрешила она даже под ручку себя взять. И только на прощанье она позволила себе протанцевать с ним один танец. Оставила спящую Таню и пришла в парк на танцы. Как только они встали в пару, она почувствовала, что сошлись две разделенные половинки. Музыка кончилась, Генрих легко коснулся губами её виска. Из последних сил она взяла себя в руки. «Это увлечение, всё быстро пройдёт. Прощайте, Генрих, давайте не будем встречаться в Москве».

Дальше потянулись дни, которые вспоминать не хотелось. Кто-то видел, как они гуляли, донесли свекрови, она пересказала Андрею. Началась допросы с пристрастием: «Ты мне изменила или нет? Сознайся: было?» – «Не было!» – «Зачем ты мне врешь?». Андрей стал мрачно-подозрительным, стал ходить на субботние спектакли, дома первым хватался за трубку телефона. Слухи дошли и до театра, но там никто и не подумал осуждать Марьяну. Инесса Лебедева жаждала подробностей. «Уж лучше бы изменила! – В сердцах сказала Марьяна. – Было бы за что страдать. Хорошо Генриху там в Париже. Погулял с девушкой, поболтал – и в кусты». Инесса удивлялась: «Неужели ты упустила такую возможность? Скажи, как он, этот Гарф, хорош в постели?» – «Не знаю! Не было ничего!» – «Ладно-ладно, я тебе верю. Не хочешь сознаваться, молчи. Но я бы не утерпела, похвасталась. Такой интересный мужчина! И хватит расстраиваться. Давай анекдот расскажу». Анекдот был с ехидцей, в стиле самой Инессы.

«Празднуют юбилей театра. Банкет, речи, веселье. Только два старых актёра: трагик и комик – оказались не приглашены. Они сели в уголок гримерки, налили себе по рюмочке. Трагик: «Не позвали. Не любят. Забыли». Комик: «Не позвали. Не любят. Помнят».

В середине октября позвонили с киностудии, пригласили на пробы. Спектакля не было, репетицию отменили, она с утра спокойно поехала на «Мосфильм». Боясь заблудиться в длиннющих коридорах киностудии, Марьяна спросила вахтера, как найти нужную комнату. Он стал ей подробно объяснять, и вдруг раздался голос Генриха.

– Здравствуй, моя дорогая!

Это было, как гром с ясного неба! Она повернулась – а он стоит перед ней, элегантный, ослепительно красивый и смотрит так, что хочется взлететь в небо. Она даже не поняла смысл его слов.

– Ты? Ты приехал? Повтори, что ты сказал? – Она не заметила, что перешла на «ты».

– Да, я приехал. Я сказал, что ушел от жены, подал на развод, и мы теперь всегда будем вместе, любимая. И нет никаких проб, это я позвонил в театр.

Генрих поцеловал ей руку. Она заметила у его ног небольшой чемодан.

– Генрих! Я сплю?

– Нет. Скажи главное: ты меня любишь?

– Да.

– Тогда собирайся, мы сегодня же улетаем в Сочи. Кстати, не забудь купальник, там сейчас 24 градуса, а вода – 22, я узнавал у квартирной хозяйки.

– Да, но как же…

– Всё остальное будем решать потом.

На такси домой, сборы в спешке, записка мужу. На такси в аэропорт, еле успели выкупить забронированные билеты. Только когда самолёт взмыл в воздух, Марьяна поверила в реальность происходящего. Чувство полёта, как будто это она сама обрела крылья и взлетела в небо. Улыбка не сходила с её лица, она не могла отвести взгляда от Генриха, держала его за руку. А он, довольный, делился планами.

– Марьяна, дорогая, чемоданы отвезут на квартиру, а сразу поедем на причал. Мой первый подарок – морская прогулка и обед на яхте. Второй подарок – это платье. Оно из Парижа. Наденешь, сегодня вечером. Мой третий подарок – я заказал на сутки номер для новобрачных в отеле «Под звездами». Это будет наша настоящая свадьба, а официальная – когда оба освободимся. Эта неделя у меня свободна вся, потом небольшая командировка в Ханой – и мне обещали отпуск.

И Марьяна почувствовала, что не жила до сих пор и не любила, а только сейчас начинает жить и любить.

Этот по-летнему теплый день озарял всю её жизни, как яркими вспышками света. Сказочная яхта летела по волнам, вода сверкала под солнцем невообразимой голубизной, кругом расстилался морской простор. Марьяна спустилась в крошечную каюту надеть купальник. Генрих пришел следом. На палубу вышли через час, не могли оторваться друг от друга. С чем сравнить ощущения? Взрыв, землетрясение, смерч, водоворот… Вкусный обед почти стерся из памяти, настолько это было неважно, пусть бы это была не жареная барабулька, а селедка с картошкой, лишь бы с любимым. В уютной квартирке она задремала в кресле, Генрих деликатно дал ей отдохнуть, разбудил сказать, что пора собираться на ужин.

Генрих поехал в отель уточнять детали, а она стала наряжаться. Новое платье – с ним было целое приключение. Длинное, струящееся, облегающее до бедер, расширяющееся книзу, из мягкой тонкой ткани, черной, но с переливами. Она надела его с черным комплектом белья, но на плечах в вырезе «лодочкой» виднелись лямочки от бюстгальтера. И на талии рельефно выделялся пояс кружевных трусиков. И спина открыта ниже некуда! И тут до неё дошло: такое платье носят без белья. Но чтобы оно не облегало тело, как кожа, на груди есть драпировка, а ниже талии вшит волан, как вторая юбка. Она переоделась и засмеялась, глядя в зеркало. Ужас! Кошмар! Бесстыдство какое! Все её знакомые артистки полопались бы от зависти. Но как ехать по городу? Ничего страшного, она набросила ажурную белую кофточку. И залюбовалась собой. «Я ли это?» Озорная, помолодевшая, глаза искрятся, щеки зарумянились, губы яркие без помады. Не стала ни подводить глаза, ни красить ресницы. Волосы расчесала и кинула на спину волной до лопаток.

Генрих приехал вовремя и ждал в такси, он непритворно ахнул, поцеловал ей руку и усадил в машину.

– Что такого в этих «Звездах», что ты купил мне специальное платье?

– Это – самая комфортабельная гостиница в городе, а на крыше – люксовый номер для новобрачных.

– Мы там будем одни?

– Как захочешь. Но сначала нам ужин подадут. И можно пригласить музыкантов.

– Для нас двоих? Нет, это – перебор. Что там нет хотя бы магнитолы?

– Есть, все там есть.

Номер был нереальный, как из кино про миллионеров. Прихожая, ванная, гостиная, спальня. Белая с золотом мебель, картины, портьеры, цветы. Полкрыши занимала открытая терраса с растениями в кадках, цветами в кашпо и даже с декоративным бассейном, размером с большой таз. Здесь был накрыт стол на двоих с фруктами, закусками, бутылкой шампанского в ведерке со льдом. После ужина, закрыв дверь за официантом, Генрих погасил фонари, оставив только лампу над столом. Вокруг были огни ночного города, с одной стороны горы, с другой – море, а сверху – звёзды. Они танцевали под негромкую музыку, и если бы не высокие перила, непременно упали бы прямо в эту волшебную ночь.

Марьяне хотелось, чтобы ночь не кончалась, потом она вспоминала, что впереди еще неделя вдвоем, а дальше – целая жизнь. Только придется расстаться на время командировки. А ещё предстоит объясниться с мужем и объявить всему свету, что она нашла свою настоящую судьбу, и кардинально меняет свою жизнь. Квартиру она делить не будет, а Таню заберет. Дочка должна жить с матерью, и суд обычно так и решает. Еще и развод предстоит! Но с высоты номера «Под звёздами» это казалось мелким и не стоящим огорченья. Перетерпеть временные трудности – а там всё устроится.

Она, наконец, уснула, положив голову на плечо любимого. На рассвете, их разбудил стук в дверь. «Что за черт!» – Сонный Генрих пошел разбираться. Он вернулся с застывшим лицом и телеграммой-молнией в руках. Молча, протянул листок Марьяне. «Наталья умерла зпт выпала из окна тчк вылетай похороны тчк».

– Вот так, Маша, всё кончилось. Не сбылось ничего, что мы успели напланировать про нашу счастливую семейную жизнь. Кроме одного – в командировку Генрих поехал. Его не исключили из партии только потому, что беспартийный не поехал бы за границу, а заменять было некогда, аккредитация уже оформлена.

– Но ведь это был несчастный случай. Ты говорила, что Наталья выпила и встала на подоконник, может, подышать хотела. Она нечаянно выпала, нашлись свидетели, что она пыталась удержаться, висела на ручке.

– Если бы не это, было бы уголовное дело, а так – «аморалка». Объявили строгий выговор с занесением в личное дело.

– Семья Якушиных проклинала Генриха и меня, но сильно навредить не смогли. Отчасти, потому что в Министерстве культуры упал авторитет Вячеслава Якушина после неудачи с фильмом. Тогда в фаворе были режиссеры, снимавшие киноэпопеи про Леонида Ильича Брежнева. Но в мой театр позвонили и намекнули, что таким актрисам не место в славном столичном театре. Мне предложили уйти «по собственному». Я написала заявление, меня уволили. Неожиданно многие на театре попрощались со мной очень тепло, а Инесса обругала директора трусливым слизняком.

– Сейчас бы, наоборот, провели пиар-компанию, чтобы публика ринулась смотреть на «разлучницу».

– Тогда – не сейчас, Машенька.

– И сама «разлучница» стала бы топовой блогершей, публикуя фотографии из Сочи.

– А у меня и фотографий не осталось, жалею ужасно. Больнее было, что Андрей отсудил мою Таню. Он сразу оставил её в Москве, а я не имела возможности с ней часто видеться. Я уехала в Новосибирск, сюда в бабушкину квартиру, а позже, уже после гибели Генриха, поступила в мой самый любимый театр. Наш худрук был в контрах с Якушиным. Минкульту до Сибири дела не было. Андрей тянул время, приносил справки от врача, откладывал заседания. В это время они с мамашей готовились. Таню баловали, закармливали сластями, задаривали подарками, а про меня говорили всякие гадости. Так прошло два с лишним месяца, на суде её спросили, с кем она хочет быть, и она выбрала отца.

– Но потом мама же к тебе вернулась.

– Да, потому что стала не нужна новой жене отца. Но вернулась совсем чужая, обиженная на отца, на весь свет, а больше всего – на меня. До сих пор я во всех её неудачах виновата: и в работе, и в личной жизни. Но Бог ей судья! Я благодарна Тане, что она родила такое чудо, как ты, Машенька. И все, что я недодала ей, я старалась дать тебе.

– Не только старалась, но и дала, – Маша обняла бабушку.

– После суда я плакала, проклинала судьбу, но ещё была надежда, что в этой жизни мы с Генрихом будем вместе. Он вообще не вылазил из-за границы, сопровождал делегацию Северного Вьетнама то в Париж, то в Ханой. Иногда он звонил мне на домашний телефон, это была такая радость! Мирные переговоры шли к концу, они были напряженные, тяжелые. И вдруг в середине декабря 72-го года телеграмма «Буду проездом Новосибирске вокзале». Они ехали поездом «Москва-Пекин» через всю страну в Китай, далее – в Ханой. На нашем вокзале поезд стоял 30 минут, с часа ночи до полвторого. Был организован митинг в поддержку борющегося народа Вьетнама, выступали с приветственными речами партийные деятели, комсомольцы напротив вагона скандировали лозунги и махали флажками. Генрих с трудом пробился ко мне сквозь плотную толпу, хором выкрикивающую: «Вьетнам победит!», «Виктория!». Мы обнялись и стояли так до сигнала отправления. Я шла домой пешком по безлюдному ночному промороженному городу, полная самых мрачных предчувствий.

– Был всего один репортаж Генриха о начале жесточайшей бомбардировки Ханоя военной авиацией США. Её назвали «рождественской». Американцы мстили за то, что не смогли победить, что им всё равно придётся уйти. Бойцы ПВО Вьетнама сбили несколько самолетов, но силы оказались неравны. Убив за неделю тысячи мирных жителей и моего Генриха, политики лицемерно назвали это «принуждением к миру»!

– Марьяна, не плачь, успокойся! Давай не будем вспоминать эту трагедию, это так тяжело для тебя.

– Нет, я не вспоминаю, я об этом никогда не забывала. Я бы не стала всё на тебя выливать, но, боюсь, ты не поймёшь мою к тебе просьбу.

– Марьяна, для тебя – всё, что хочешь, ты же знаешь!

Внезапно громко зазвонил телефон, Марьяна схватила его и машинально нажала вызов и громкую связь. «Здравствуйте, Марьяна Алексеевна! К вам обращается специалист по безопасности вашего банка…» Маша выхватила телефон и нажала отбой.

– Ты зачем берешь незнакомый номер! Я же тебе рассказывала, что это мошенники.

– Да, прости, автоматически.

– Не бери вообще никакие чужие номера! Они могут снять с телефона деньги сразу, как только ответишь, есть такой тариф. А ещё заговаривают зубы и заставляют сделать перевод с банковской карты на свой счет.

– Как легко стало жить мошенникам! Кража при помощи телефона! Заочно, не вставая с кресла. Это не то, что в автобусе по карманам лазить. А ещё, бывало, заходит в квартиру, женщина, иногда с ребёнком, и просит водички попить. Пока хозяйка идет за водой на кухню, хватают сумочку из прихожей – и дёру. А в сумочке обычно и кошелек, и документы, косметика дефицитная. Да и сумку кожаную на барахолке продать можно.

– А зачем же пускать в квартиру?

– Так просят жалобно, мол, с сердцем плохо.

– Какие же вы все были добрые и доверчивые! Кстати, а как они в подъезд заходили?

– Маша, ты не можешь помнить, но подъезды вообще не запирались. И решеток не было на киосках и окнах первых этажей. И дети дотемна во дворах гуляли, и сами в школу ходили.

– Фантастика!

– Но, к примеру, в Турцию отдыхать никто запросто не ездил, как ты. А за доллары в кармане тебя признали бы «валютчицей», посадили бы или даже расстреляли.

– Правильно говорят: «Нету худа, без добра и добра без худа». Но ты не углубляйся в прошлый век, а скажи, что ты хотела попросить у меня.

– Маша, узнай, пожалуйста, про этого Генриха всё: на сколько дней приехал, где он остановился, где он бывает, где ест, где спит.

– С кем спит, тоже?

– Про это я тебе и сама скажу – с этой своей Ларой, и к гадалке не ходи. Маша, я не от праздного любопытства, я хочу с ним встретиться, поговорить, объяснить, как он заблуждается относительно чувств своего деда. Съемки толком не начинались, он в Новосибирске – значит, у меня есть шанс повлиять на него. Это – та малость, что я могу сделать ради памяти моего Генриха.

– А если не сможешь?

– Хотя бы попытаюсь. А сейчас, пока есть время, пожалуйста, помоги мне подкрасить брови и ресницы, с маникюром я сама справлюсь.

Марьяна сидела в ресторане отеля «Ривер-парк» уже час. Генрих Гарф с группой будут в Новосибирске ещё 2 дня. Маша не могла поручиться за точность, но ужинал Генрих в гостинице примерно с 8 до 10 вечера. Лариса Хмель обычно его сопровождала, а оператор предпочитал отдыхать отдельно. Марьяна надела свое лучшее платье, то, что сшила у портнихи к семидесятилетию. Оно не было поношенным, плотный шифон вишнёвого цвета не полинял, не истрепались однотонные кружева. Сначала Марьяна берегла его, потом пополнела и не могла носить. Ещё два года назад она бы в него не влезла, но сейчас оно стало даже чуть свободнее, чем было. Кружевной воротник-стоечка прикрывал шею, длинные кружевные рукава и перчатки скрывали руки. Поредевшие волосы Марьяна гладко зачесала в пучок, а сверху надела золотистый парик-каре, подарок Маши. Лицо гримировала долго и тщательно. На 10 лет моложе получилось, а хотелось бы на 20! Жаль, платье не скрывало ноги полностью, пришла бы в тапочках, а так пришлось мучиться в туфлях. Когда они стали так сильно жать ноги? Да, она же их последние лет 5 не носила. Гольфы вместо колготок, а то бы на улице умерла от теплового удара. В зале терпимо, работает кондиционер. Она потягивала сок и делала вид, что изучает меню. Ну, где же этот Генрих!

Он вошел – и Марьяна чуть не вскрикнула. Рост, походка, движения – как он похож на её Генриха! И голос в жизни оказался почти таким же – красивый баритон. Нет, он не полная копия деда, да и моложе на 5 лет. Но глаза, эти красивые лучистые серые глаза! С ним была женщина, которой доверили роль Марьяны. «Ужас! Прическа лохматая, пряди волос торчат во все стороны. Баба-Яга какая-то! Молодая, конечно, лет тридцать-тридцать пять. И мордашка смазливая. Надо отдать должное: есть и грудь и попа. По этому признаку, похоже, подбирали на чей-то невзыскательный вкус. Перед Генрихом она играет юную, беззаветно влюбленную девушку, но отчетливо просвечивает мысль: «Ты – мой шанс, и я его не упущу». Наверное, ему, как профессионалу, это тоже понятно».

Они сели совсем близко, оба боком к ней, напротив друг друга. Сделали заказ и теперь ждали. Марьяна заволновалась. Как подойти? Как заговорить? Не просить же автограф? Прямо сейчас или дождаться, когда закончат ужин? Её пристальные взгляды и напряженное внимание не ускользнули от Лары. Она несколько раз оглянулась и что-то со смехом сказала Генриху. Он оглянулся, бросил небрежный взгляд и тоже засмеялся. Они, пригибаясь друг к другу, негромко обсуждали нелепую старушку, в одиночестве сидящую вечером в ресторане, и от души потешались.

Марьяне так напряженно вслушивалась, что сквозь фоновую музыку улавливала обрывки фраз. «…Ловит женихов», «…для ночной бабочки поздно», «…ждёт столетнего миллионера», «…секс-бомба позапрошлого века». Может, она и вообразила половину, но дальше это терпеть было невозможно!

Марьяна встала и выпрямилась, насколько смогла, направив взгляд поверх голов, как будто в зрительный зал. В глазах потемнело, голова закружилась, в поясницу «стрельнуло», ступней ног она вообще не чувствовала, но устояла. А вот стул с грохотом упал на пол. К ней устремились взгляды всех гостей. Подскочил официант, худенький молодой мальчик, поднял стул, вежливо поинтересовался:

– Уходите или что-то выбрали?

– Ухожу, – она протянула деньги за стакан сока в трехкратном размере. – Атмосфера здесь невыносимая, подожду такси на улице.

Мальчик был хорошо воспитан или что-то в её поведении ему подсказало, как себя вести. Он предложил ей руку, и опираясь на его локоть, Марьяна смогла гордо покинуть помещение и присесть на скамеечку у входа.

– Вам вызвать такси? – Не унимался любезный официант.

– Нет, спасибо! Внучка меня научила, – Марьяна достала из сумочки смартфон, открыла приложение. Такси появилось через 10 минут, и она заставила себя ни разу не оглянуться назад.

Генрих через интернет заказал доставку цветов Маше. Продиктовал текст записки, которую следовало вложить в букет. «Маша, простите меня. Есть информация о Марьяне. Позвоните мне, пожалуйста. Это важно». Он вздрагивал от каждого телефонного звонка несколько дней, таскал телефон за собой, ни на минуту не оставляя, пока она не позвонила. Он договорился приехать к ней в её первый свободный от работы день.

День не совсем подходил для него, но он быстро перекроил свои планы и перестроил график работы остальных членов своей команды.

Он прилетел рано утром по-местному времени, с пропавшей ночью для отдыха: вечером сел в Москве в самолет, через четыре часа оказался ранним утром в Сибири. Маша ждала его.

– Завтрак? Кофе? – предложила Маша.

– А можно ваш чай, из чайника?

– Снимайте ветровку, у меня тепло в квартире, – Маша подала ему тапки. – Разувайтесь, пусть ноги отдохнут с дороги.

Она усадила его на диванчик в гостиной. Привычно поставила на столик чайник с чашками, сахар, сливочник и вазочку с печеньем. Несмотря на раннее утро, она выглядела бодрой и отдохнувшей.

– Маша, я привез фильм «Нелегкий выбор» Вячеслава Якушина. Шелехов подарил диск.

– Не может быть! «Нелегкий выбор»? Я и не знала, что он у него есть. Не терпится посмотреть!

– Конечно, я для этого приехал.

Маша задернула плотные портьеры на окнах, чтобы солнечный свет не падал на экран телевизора, вставила флэшку и села рядом с Генрихом на диванчик. Она сцепила пальцы на руках, так и просидела весь фильм. Мелькнул кадр со словом «Конец».

– Как одно мгновение пролетело, – Маша повернулась к Генриху. – Потрясающе! Она, как живая! У меня ни одной фотографии нет, где она молодая. В театральном музее бабушке был целый стенд посвящен, но при ремонте вынесли в подвал, случилась авария, залили водой. Такие хорошие фотографии пропали! Как я вам благодарна! Но могли бы прислать через интернет файл с фильмом? У вас же съемки начались, время ограничено.

– Я сделал для вас две копии: на диск и на флэшку.

– Спасибо!

– Не стоит благодарить. Мне приятно снова вас увидеть. А давайте, Маша, перейдем на «ты». Вы сами упомянули в прошлый раз, что нас лишь двое осталось живых. Мы, как бы с вами связаны.

– Как скажете… как скажешь, Генрих.

– Можно еще чаю заварить, изумительный у тебя напиток получается.

– Это мой секрет, могу научить, как правильно заваривать.

– Научи.

– Чайник надо прогреть….

Резко зазвонил дверной звонок. Маша с чайником в руках обернулась к двери.

– Кого интересно принесло? Мать рано не появляется. Соседи?

Генрих забрал чайник из рук Маши.

Валерка ворвался в квартиру.

– Генрих! Даже не сомневался, что застану тебя здесь. Не сидится тебе в своей Москве.

– Мы с Машей нарушили закон? Не пойму, в чем криминал? С чего орать-то?

Маша встала рядом с Генрихом.

– Смотритесь вы по-семейному, по-домашнему, особенно ты с чайником в руках. О, и тапочками обзавелся! Не ожидал, что настолько быстро у вас сложится.

– По делу зашел? Или мимо проезжал? – Перебил Валеру Генрих.

– Глядя на вас, забыл, зачем пришел. Маша, у тебя телефон выключен. Понимаю, отдыхаете. Пришлось заехать. Не могла бы ты завтра Лину подменить? Заболела она. Галя в отпуске, Петр вторую неделю без выходных работает.

– Не вопрос, выйду.

– Простите меня, что нарушил ваше уединение.

Валерка с извинениями пятился к двери.

– Иди уже, а то передумает, – Генрих закрыл дверь за другом. «Точно, разнесет сплетню. И пусть разносит».

Они позавтракали. Генрих помог Маше убрать посуду, и начал разговор, собственно, ради которого он приехал к ней.

– Маша, я хотел бы показать тебе кое-что в этом фильме. Мне кажется, что я схожу с ума, и мне пора в лечебницу. Марьяна Ледовских, исполняющая роль в этом фильме 1972 года, и моя незнакомка – это один и тот же человек. Это не мистика, моя незнакомка – женщина реальна, осязаема, но она современна.

– Возможно, они похожи.

– Нет, Маша, нет. Это одна и та же женщина. И я тебе докажу. Я режиссер, профессионал, я отмечаю мелочи, незаметные для других. У каждого человека есть присущие ему жесты, мимика, движения рук, пальцев, тела. Если они не мешают режиссеру при съемке, то он допускает их. Дай мне пульт. Смотри, как актриса в фильме касается волос. Этот жест раз пять присутствует в течение фильма. А теперь посмотри короткое видео, которое мне дали в ресторане. Незнакомка в кадре со спины несколько секунд, но этот жест попал на видео из ресторана. Есть мои личные наблюдения: непроизвольное движение пальцев, когда она волновалась, кивок головой, плечо вперед, она поворачивается – они обе делают всё одинаково.

– А не могла ваша незнакомка видеть эту картину раньше и скопировать жесты?

– Нет, моя команда искала, но не нашла ни одной копии. У Шелехова сохранился единственный экземпляр. Ты знала, что он любил твою бабушку?

– Догадывалась. Он всегда нам помогал.

– Продолжим о незнакомке. У тебя есть объяснение?

– Нет…Возможно…Нереально. – Маша долго молчала. – Генрих, прости, что спрашиваю тебя о таких интимных вещах. Скажи, вы разговаривали хоть о чем-то там, в «Звездах» или…

Маша смутилась и покраснела. Генрих продолжил:

–…одним сексом занимались? Ты это хотела спросить? Разговаривали.

– Какие-то её фразы ты помнишь?

– Я помню всё! Даже то, что она сказала мне сонному перед уходом. «Прости за то, что сделала тебе больно. Я буду любить тебя до последних минут моей жизни».

Маша вздрогнула.

– Это была она, Марьяна Ледовских. Она вернулась домой и умерла.

– Бред, моей незнакомке не больше 30-ти лет! Я видел её без одежды. Она плавала и ныряла в бассейне. Я помню каждый сантиметр её тела, запах и нежность кожи.

– Портрет! Он исполнил её последнее желание, – Маша поднялась и подошла к портрету. – Он начал темнеть! Смотри, Генрих, краски потускнели.

– При чем здесь, портрет?

– Генрих, как вы попали в «Звезды»? Поставим вопрос по-другому: кто из вас предложил пойти в этот отель?

– Она! Мне оказалось достаточным один раз посмотреть на неё, чтобы исполнить любое её желание. Она захотела «Звезды».

– В 1972 году твой дед, Генрих Гарф, увез в Сочи Марьяну Ледовских и снял на сутки номер для новобрачных в отеле «Под звездами». Так он решил отпраздновать свою новую свадьбу. И для этого он из Парижа привез своей возлюбленной роскошное платье, которое она надела один раз для него. Генрих и Марьяна полгода сопротивлялись своим чувствам. Ты знаешь, какой семье принадлежала моя бабушка. Семья с крепкими семейными традициями, без разводов. И вот, когда они выпустили свои чувства на волю и приехали провести у моря не медовый месяц, так хотя бы неделю, то даже сутки они не пробыли в отеле. Генриху принесли «телеграмму-молнию», что Наталья выбросилась из окна. Он уехал в Москву на похороны, потом пошли командировки, одна за другой. Затем, уже в декабре, по пути в Ханой, была короткая встреча на вокзале. И больше они не виделись, он погиб. Бабушка часто повторяла, что отдала бы жизнь, чтобы повернуть время вспять и пережить те мгновения, когда их прервали.

Генрих вздрогнул.

– Она говорила, а я не понял её фразу: «Мне удалось повернуть время и войти в одну и ту же воду второй раз». Я не могу больше! У меня голова раскалывается! Это невозможно!

Генрих опустил голову и закрыл лицо руками. Маша села рядом, обняла его за плечи. Он положил голову ей на колени. Она гладила его лицо, нежно перебирала волосы, утешала и что-то говорила приятное, успокаивающее.

Его мать никогда не ласкала его в детстве. Её вечно одолевали разные глобальные идеи. Она бросалась из одной крайности в другую: то спасала какую-то живность в уральских лесах, то создавала приют для бездомных художников. Все деньги, что давал ей Олег на ребёнка, уходили разным «сирым» и несчастным. В конце концов, она прочно обосновалась на Алтае в общине или секте, смотря, как называть это сообщество. Они поклонялись солнцу, выращивали экологически чистые продукты, сами потребляли, и продавали, чтобы иметь средства к существованию. Оставленный в Москве ребёнок её не интересовал.

Генрих не понял, когда он заснул. Сказалась бессонная ночь, проведенная в полете и нервное потрясение. Снилась Марьяна. Они купались с ней обнаженными в какой-то горной реке с чистейшей водой. Вода казалось теплой и мягкой, и приятное тепло окутывало тело. Она повторяла: «Генрих, я счастлива, что смогла, я снова вошла в реку. И ты войди, не бойся. Это не страшно». Марьяна улыбалась ему, а затем ушла. Но стало легко и спокойно.

Приехав вечером из ресторана домой, Марьяна рыдала по-настоящему, как не рыдала уже много лет. В 22 часа пришла СМС от Маши: «Ты дома, всё в порядке?» Пришлось подавить рыдания и ответить: «Разговор не состоялся. Но я дома и в порядке». Марьяна пошла в ванную, думая: «Ох, не в порядке я, совсем не в порядке! Но помочь мне не может ни Маша, и никто». Умылась и легла, но уснуть не удалось. Очень болели ноги, отдавленные туфлями, хотя она натерла их лечебным гелем-бальзамом. От ступней боль понялась к коленям. Из солидарности стали побаливать все прочие суставы, под конец даже зубы заныли. А уж мысли были – мрачнее некуда. Ворочалась с боку на бок часа два, ноги отдохнули, и суставы немного утихли, но сна – ни в одном глазу. Вспомнила, что не ужинала сегодня. Встала и пошла пить чай с любимым вишневым вареньем, варенье налила в вазочку, из вазочки положила в розетку. Сервиз из голубого сирийского стекла ей подарили в театральном училище к уходу на пенсию. Обычно такой ритуал чаепития с вареньем поднимал ей настроение. Но не сейчас.

Портрет бабушки смотрел сочувственно. У Марьяны отчаянье сменилось злостью. Она рассказала бабушке про безобразную сцену в ресторане.

– Как он смел смеяться над старостью! Он, который своим сходством с Генрихом так растревожил мне сердце. А я-то надеялась что-то объяснить ему про чувства его деда. А он просто тупой самоуверенный хам! Как бы я хотела сама посмеяться над ним, отомстить ему!

– И как бы ты хотела это сделать? – Бабушка с портрета заговорила с ней.

– Сейчас – никак. Моей фантазии не хватает. Уж очень у нас разница в возрасте большая. Подойти вплотную и раскарябать лицо, как ревнивая баба? Подкараулить и столкнуть с лестницы? Настрочить заявление, что он украл мой кошелек? Последнее мне по силам, но недоказуемо. И за клевету могут привлечь. Вот если бы я была молодая, такая как тогда, я бы его соблазнила, влюбила в себя. А потом, как только он распалился бы, я бы расхохоталась ему в лицо, обозвала сопляком и мальчишкой и ушла!

– Да, сладкая месть! Жестокий удар по мужскому самолюбию. А насколько сильное это твое желание?

– Очень сильное! Оно даже затмевает то, самое заветное: повернуть время вспять, чтобы ещё раз, хотя бы ненадолго, оказаться с моим Генрихом в нашем номере в «Звездах».

– И чем бы ты могла пожертвовать для своей мести?

– Шутить изволите, Марьяна Кузьминична?

– Нет, всё всерьёз. Остаток жизни отдала бы?

– Бабушка, мне же осталось всего полгода…

– Каждый миг жизни имеет цену.

– Ты говоришь так, как будто хочешь мне предложить что-то?

– Да.

– Что?

– Сменить полгода на одни сутки, стать такой, как была в 32 года: молодой и красивой, владеющей телом и осознающей свои желания.

– Я готова!

– И не пожалеешь?

– Нет. Но это же нереально! Это просто бред сумасшедшей старухи, которая беседует с портретом. Так ведь?

– Завтра увидишь. А сейчас достань парижское платье и ложись спать.

Марьяна почувствовала такую безмерную усталость, что еле добрела до спальни, но платье вынула, освободила от чехла и повесила на дверь шкафа. Дальше – как в омут…

Ночь без сновидений, но под утро приснился театр. Молодая Мария Лесникова в роли Золушки, выбегает на крыльцо. Надо потерять туфельку, но она плотно сидит на ноге. О, ужас! Она надела не сценические, «хрустальные», а свои туфли. Без промедления она забегает за колонну, скидывает туфлю, и бежит дальше уже с одной босой ногой. Хоть бы партнер догадался не слишком демонстрировать зрителям свою находку. «Театр – всегда импровизация», – как говорил режиссер. Золушка уже идёт за кулисами, которые тянутся бесконечно. Где же костюмерша? Надо срочно сменить наряд и выйти поплакать к зрителям. Нога мерзнет на прохладном полу…

Марьяна проснулась и почувствовала, что ноге, высунутой из-под одеяла, прохладно. Она спрятала ногу и сладко потянулась. «Что-то не так. Что?! Почему нигде не болит, не тянет, не ноет, не «стреляет»? Такая легкость во всем теле. Я, что, уже умерла?» Она в испуге открыла глаза: все в порядке, яркое солнце, утро, ни следа от вчерашнего бреда. Только парижское платье, подарок Генриха, висит на плечиках на дверце шкафа. «Надо убрать». Она откинула одеяло и села, нащупывая тапочки. Ноги! Что с ними? Никаких шишек на суставах, вздутых вен – красивые стройные ноги молодой женщины. А руки? Вчерашний маникюр исчез, но пальцы тонкие, изящные, кожа – гладкая, сияющая. К зеркалу! Молодая Марьяна, та самая, 32-х летняя, с расширенными в испуге глазами и приоткрытым ртом глядела на неё из зеркала. «Я уже и забыла, что так можно выглядеть. И волосы до лопаток, и зубы все свои», – машинально отметила Марьяна и закрыла рот. Ещё и рот: вишневые губы молодой женщины, не бледные и плоские, не с уголками, опущенными вниз. Ноги ослабли, она вдоль стенки опустилась на пол. Мысли заметались, как ласточки над речным берегом… «Вчерашний бред – не бред… Портрет исполнил желание… Портрет!» Она вскочила с пола с ловкостью, давно забытой, и побежала в гостиную.

– Бабушка! Я сошла с ума? Умерла? Это кома?

– Не кричи, соседей напугаешь. Это исполняется твоё самое сильное желание. Пока только первая часть: ты снова молодая. А вторая зависит от тебя. Иди к своему Генриху, он сегодня придет в ресторан примерно в восемь, один. Но помни…

– «Ровно в полночь карета превратится в тыкву»?

– Нет, не в полночь. У тебя сутки с 6 утра до 6 утра. Из них 3 часа ты уже проспала, не прозевай остальное время. Проживи его, как мечтала, а потом возвращайся и ложись спать.

– Бабушка! Ты всё знаешь, скажи, у меня что-то получится? Не будет как вчера?

– Не бойся, Марьяша! Делай, как задумала, а что получится – увидишь сама. Прощай!

Маша позвонила во время завтрака. Марьяна с аппетитом ела омлет, но сразу ответила.

– Доброе утро!

– Как ты там? Расстроилась, наверное, что разговор не состоялся? Я сегодня еду на съемку, но как вернусь в город – сразу к тебе.

– Ничуть я не расстроена. Машенька, не приходи сегодня вечером, отдохни. У меня есть занятие на весь вечер, созвонимся завтра.

– Хорошее занятие? У тебя такой бодрый голос! Как самочувствие?

– Чувствую себя отлично, выспалась, позавтракала.

– Я рада за тебя! Не напрягайся там… Ой, зовут уже в машину! Счастливо!

– И тебе, родная!

«Да, хорошо устроилась Золушка, её для бала снаряжала Фея. А у меня ни туфель, ни прически, ни сумочки подходящей. Впрочем, мои волосы в 30 лет достаточно было вымыть и высушить. А туфли и сумочку пойду и куплю. Что я беспокоюсь о таких мелочах? У меня нет плана моей мести. Как именно я его унижу? Как смогу завлечь? Может, как царевна в сказке, поставить невыполнимое условие? А потом «на нет и суда нет». Но какое задание, ничего в голову не идет. Ладно, буду импровизировать. Наверное, это никакая не магия, а просто сон. Но какой логичный и подробный! Не буду его портить, досмотрю до конца».

Сон длился, а Марьяна не была уверена, сон ли это или реальность. В первом случае она проснется завтра в привычном дряхлом теле, скрипя суставами, а во втором – не проснется. Ей будет всё рано, но Маша… Она обязательно будет писать, звонить и, в конце концов, придёт. Марьяна включила диктофон в своём смартфоне. «Дорогая Маша! Если ты слушаешь меня, то я умерла. Я давно говорила с портретом бабушки, и он со мной. Вчера Генрих почти в лицо смеялся надо мной, принарядившейся старухой, неуместной в ресторане. Я ушла в бессильном гневе, я дома перед портретом ругала Генриха и жаждала мести. А бабушка предложила мне один день молодости в обмен на полгода умирания. Я согласилась, и вот, сижу красивая, молодая, тридцатилетняя. Это наверняка слышно по голосу. Магия это или сон, покажет завтрашнее утро. Но я не жалею! Это последнее приключение в моей жизни будет ярким, необыкновенным, захватывающим! Я такое устрою этому Генриху! Но пусть это останется между нами. Прощай и прости! Будь счастлива!» Она не беспокоилась, как Маша прочитает сообщение, пароль на телефон Маша ей сама придумала и диктофоном научила пользоваться для того, чтобы записывать воспоминания о своей долгой жизни, о семье.

В половине восьмого Марьяна вошла в зал ресторана. Изящное черное в переливах платье, очень открытое сзади, одно украшение – тонкая золотая цепочка на шее. Она решила свои проблемы без помощи феи, правда пришлось побегать. Но маникюр и педикюр, мытье и сушка волос, покупка кожаных черных туфелек и маленького клатча в кристалликах того же цвета, – всё было сделано вовремя, и она даже не устала. Сумочка была несправедливо дорогая, но такая махонькая, что в неё даже не вошёл смартфон, только ключи, платочек, пудреница, маленькая расческа и деньги в кармашке. Она сразу подошла к барной стойке и легко и непринужденно вспорхнула на высокий круглый табурет, который вчера был ей совершенно недоступен. «Вчера? Нет, это было в другой жизни». Повернулась вполоборота к двери, чтобы не прозевать Генриха. Но мигнуть не успела, прямо перед ней оказался молодой мужчина, вполне привлекательный внешне.

– Добрый вечер! Позвольте вас угостить?

– Добрый вечер! Угостить можно, но секса не будет.

Он засмеялся.

– Понял, не надеюсь. Но мне все равно приятно посидеть рядом с такой роскошной женщиной. Что предпочитаете: вино, коньяк, минеральную?

Марьяна глянула на табличку с названием коктейлей, стоящую на стойке.

– Коктейль «Мохито». Поменьше льда, пожалуйста.

– У вас хороший вкус. Даме – «Мохито», а мне минеральную, – он расплатился картой.

Марьяна медленно пила через трубочку прохладный напиток из бокала, улыбалась собеседнику и поглядывала на дверь.

– А у вас необычный вкус для посетителя ресторана.

– Всё просто: я шел в тренажерный зал, но не смог пройти мимо.

– Да, фигура у вас спортивная.

– Спасибо за комплимент.

Когда вошел Генрих, она лишь скользнула взглядом, и отвела глаза, а он сразу подошел и сел с другой стороны.

– Добрый вечер!

– Добрый! – Она ответила и отвернулась. Её новый знакомый уже ушел.

– У вас бокал опустел, а ваш кавалер вышел. Хотите что-то ещё?

– Он не мой кавалер, сидел рядом. Да, хочу.

– Тогда, может, пересядем за столик? Я – Генрих.

– Марьяна. Пожалуй, пересядем.

Он встал и подал руку. У Марьяны голова закружилась: эта рука была в точности такая же, как у его деда!

Они заняли столик, Марьяна попросила шампанское «Брют» и фрукты. Они сидели напротив друг друга, как полюса магнита, неважно было, что они произносили вслух, говорили их глаза, их тела.

Генрих делал заказ, а Марьяна увидела его вчерашнюю подругу, Лару. Она застыла в дверях, как статуя. Её глаза, казалось, вылезут из орбит.

– Генрих на вас смотрят.

– Я уверен, что все смотрят только на вас, Марьяна.

– Нет, там, в дверях женщина-блондинка.

– Простите, это моя коллега.

Генрих встал и пошел навстречу ожившей Ларе.

– Извини, я сегодня занят. Увидимся завтра. Пока!

«Есть! Ты получила, что заслужила!» – Марьяне стало очень весело.

Вернулся Генрих, подали фруктовую корзину, тарелки с закусками и бутылку в ведерке со льдом. Официант открыл и налил светло-золотой напиток в 2 высоких бокала. Марьяна засмеялась:

–Что с нами будет от целой бутылки?

– Я уже опьянен вами, Марьяна. Ну, за встречу! Чудесную, необыкновенную встречу.

– За встречу! Нереальную, невозможную.

– Почему, невозможную?

– Нельзя войти дважды в одну реку. Но, кажется, я смогу.

«Ты не понимаешь. Но вкус шампанского такой же, как тогда, и летний теплый вечер, и волшебное платье на мне, и сияющие глаза напротив, и бархатный баритон. Я и так сошла с ума, но схожу ещё больше. Этот Генрих – как будто мой Генрих».

– Нет, Генрих! Не закусывай «Брют» сыром! Только фрукты! Лучше – виноград.

– Я готов вообще не закусывать! Мы уже на «ты»?

– Нечаянно, но давай на «ты».

Громко заиграла музыка, в уголке на возвышении появился музыкант в костюме с блестящими отворотами, он расчехлил синтезатор и прошелся по клавишам. Потом негромко запел «Вальс-бостон». «На ковре из желтых листьев…»

– Ого! Здесь живая музыка!

– Да, но не каждый день. Видимо, для тебя, Марьяна. Потанцуем?

– С удовольствием! Я не танцевала… очень давно.

Танцпол был крошечный, совсем немного места, свободного от столиков, но и танцующих пар мало. В танце Марьяна не могла говорить, так захватило её чувство единства, подчинения партнеру, счастья от его объятий. И опять вспомнился прощальный танец с Генрихом в санатории. Тогда они оба были уверены, что он – единственный и последний. Но сегодня она не такая дурочка, этот танец будет не последний!

Они присаживались и снова танцевали, час прошел, а Марьяна никак не могла придумать, как ей прервать это свидание, как ей бросить влюбленного и распаленного страстью Генриха. Об него уже можно спички зажигать. Тут кто-то заказал «Ах, какая женщина!» Как он при этих словах смотрел на неё! И так ли уж надо его бросать? Вот он не отпускает её руку, нежно целует запястье, наклоняется ближе и нежно полушепотом:

– Пойдем ко мне в номер?

Марьяна смеётся, запрокинув голову назад.

– Нет!

– Поедем к тебе?

– Нет!

– Но ты же согласна?

– Да. «Что я говорю? Надо выставить то самое непреодолимое условие».

– Тогда я не понимаю…

«Где уж тебе! Ты не мой Генрих! Марьяна, возьми себя в руки! Настал момент мести».

– Я согласна провести с тобой ночь, сегодня, сейчас, но только в номере с бассейном в отеле «Под звёздами».

Нежная обещающая улыбка в конце смягчила категоричность требования.

Генрих опешил, но только на миг.

– Согласна? Это единственное условие? Или их будет три, как в сказках?

– Одно.

– Подожди меня здесь. Я всё устрою.

Марьяна была уверена, что Генрих не сможет попасть в отель «Под звёздами». В Сочи он давно закрылся, но в Новосибирске на берегу Оби построили новый с таким названием. Его показывали в новостях. Люксовые номера имели большие лоджии со скошенными стеклянными крышами. А самый большой люкс на первом этаже имел изолированную террасу с бассейном, с которой открывался замечательный вид на реку. Терраса на высоком цоколе примыкала к торцевой стене здания без окон, что создавало совершенно интимную атмосферу. Его разрекламировали как номер для новобрачных, несмотря на высокую цену, очередь на него появилась ещё до окончания стройки. Генрих, конечно, вернётся сконфуженный, начнет предлагать другие варианты. И тогда она скажет: «Нет, так нет». Пожмет плечами, обдаст презрительным взглядом и уйдёт изящной походкой. Куда? Домой. Такси ей вызовет официант, у неё полно наличных.

Генрих стремительным шагом подошел к дежурному администратору гостиницы.

– Добрый вечер! – Он посмотрел на бейджик. – Алина, я из 805 номера. Я хочу заказать номер с бассейном в отеле «Под звездами». Дайте, пожалуйста, телефон.

– Такого отеля нет. И бассейн? Какой может быть номер с бассейном? Может, сауна?

– Вы уверены, что нет?

– Вот, смотрите сами, каталог «Гостиницы Новосибирска и Бердска».

Тут вмешалась старший администратор Инна.

– Алина, это старый каталог. Отель новый, открылся месяц назад. Посмотри на обложке записано. А на какой месяц вы назначили свадьбу?

– Что, простите? При чем здесь свадьба?

– В отеле «Под звездами» есть люкс для новобрачных, с террасой и бассейном – самое модное место. Туда трудно попасть.

– Я хочу сегодня вечером.

– Это невозможно. Там очередь уже расписана до сентября.

– Как, до сентября? Мне очень надо сегодня! Это вопрос жизни и смерти!

Услышав громкий разговор, подошел охранник, глянул сочувственно на разгорячившегося Генриха.

– Инна! Ты говорила, что у тебя сестра работает в «Звездах». Может, поможет?

– Я готов заплатить вдвое, втрое, лишь бы сегодня! Мне скоро улетать. И не только деньги. Могу снять вас в кино.

Он достал визитную карточку. «Генрих Олегович Гарф. Продюсер и режиссер». И купюру в пять тысяч.

Инна дрогнула, заулыбалась ласково.

– Ах да, я вас по телеку видела. Я попробую договориться. Про кино вы точно обещаете? Тогда идите в зал, подождите.

Марьяна извелась в эти 15 минут. «Может, зря я такое задание придумала? Может, согласиться на другой люкс? Хотя бы ещё немного побыть рядом, думая, что это мой Генрих. Еще не было ни одного настоящего поцелуя. Но до каких пор побыть? Послать в душ и сбежать? Смогу ли я?» Вчерашняя Марьяна смогла бы. Но не сегодняшняя: молодая, горячая, опьяненная не вином, а общением, танцами, нежными словами, касаниями. Желание Генриха возбуждало в ней ответное желание. Противиться этому стало казаться противоестественным.

Вернулся Генрих, он улыбался.

– Потерпи, дорогая, кажется, я смогу устроить нам этот люкс в отеле «Под звездами». Он самый новый и модный в городе. Но только такое место достойно тебя!

Марьяна изумилась, но не выдала себя, опустила глаза на стол.

– Что это?

– Моя визитка. Марьяна, сознайся, ты ведь знаешь, кто я?

–Да. Знаю, кто ты, но не знаю какой ты.

– Скоро узнаешь. А! Я понял, ты хочешь, чтобы я взял тебя в свою картину?

– Нет! Не угадал. Это совершенно исключено. И даже не потому, что картина мне не нравится.

– Ты, что, читала сценарий?!

– Нет, конечно. Я видела твоё интервью и поняла, что ты взялся показать жизнь почти неизвестного тебе человека. Но не будем больше говорить об этом. Поверь, Генрих, меня сейчас твое кино вообще не интересует.

– А что тебя интересует? – Опешил Генрих, внутренне готовый к тому, что она, как Лара, как многие другие актрисы, будет добиваться выигрышной роли.

– Только ты, – она улыбнулась, протянула руку и нежно взяла его за запястье. – Потанцуем?

Это последнее танго под зажигательный ритм «Акапулько» Марьяна танцевала без блеска, без сложных фигур, иногда сбиваясь, настолько ей мешало слаженное биение их сердец. Едва кончилось танго, Генриха поманила рукой девушка-администратор.

Она дала ему телефон, он поговорил, несколько раз кивнул, с чем-то соглашаясь. Потом достал свой телефон, кажется, перевел деньги, сверяясь с бумажкой в руке администратора. И еще что-то сказал, она кивнула и отошла. Генрих вернулся к столику.

– Марьяна! Такси у входа. Ты, надеюсь, не передумала? Едем? – Он посмотрел пристально, но она встретила его взгляд, не дрогнув. В её глазах можно было утонуть, как в омуте.

«К черту вчерашние дурацкие мысли о мести! Мне жить осталось всего ничего. Всего миг до вечности». Она улыбнулась облегченно, отбросив последние сомнения.

– Едем! – Она встала, обняла его и поцеловала в губы. Молодое сердце забилось в груди, молодая кровь вскипела в жилах…

Марьяна ехала в такси, душа её пела и плакала. Пела мелодию, которая звучала этой ночью для двоих, каждое прикосновение рождало новый аккорд: то тихий и нежный, то громкий и оглушительный. Это была единая гармоничная симфония страсти. Она знала, что это не сон, её время утекало, как в песочных часах. Счастье её было огромно, но приправлено горечью. Не себя жалела она. У неё исполнились сразу два несбыточных желания. А вот как переживёт Генрих эту утрату? Он клялся в вечной любви, и, пожалуй, впервые в жизни, говорил, что нашел такую женщину, с которой хочет не расставаться никогда. А она исчезла из его жизни навсегда. «Ты хотела мести – она удалась. Что же ты не торжествуешь?» Вот и подъезд, темно, пустынно. Единым духом преодолела лестницу, вошла в квартиру. Слабый рассвет напоминал, как мало ей осталось. Она повесила платье на спинку кресла, чтобы видеть его перед сном, погладила рукой волшебную ткань. «Спасибо, Генрих! Который? Они оба мои». Полюбовалась своим отражением в зеркале, надела ночную рубашку и легла. Лежать было непривычно удобно, тело охватила приятная усталость, но ничего нигде не болело. Она закрыла глаза… Генрих рядом в соседнем кресле, её рука в его руке, самолет разгоняется и отрывается от земли, а у них как будто вырастают крылья…

Генрих проснулся на диване в гостиной Маши под мягким пушистым пледом. Голова покоилась на подушке, а обувь стояла рядом на полу. Он невольно улыбнулся: «Маша позаботилась». Ничего себе, хорошо поспал. Срочно искать билет на ближайший рейс в Москву! Маша тихо вошла в комнату.

– Не решилась разбудить. Переживала, ты не сказал, когда летишь назад.

– Не бери в голову. Всё ОК.

– Поужинать успеешь? Я ужин приготовила и накрыла в кухне.

– Ты готовить умеешь?

– Каждая женщина должна уметь вкусно готовить. Особенно, если есть для кого. Так считала моя бабушка.

– Прости, столько хлопот из-за меня. Маша, а когда у тебя отпуск?

– По графику через неделю.

– Приезжай ко мне в Москву. Я тебе город покажу, экскурсии проведу по индивидуальной программе. Остановишься у меня. Нет, ты не думай ничего плохого, я у отца поживу временно. У меня новая удобная квартира, рядом с метро. Кстати, хочешь, на съемках побывать? Я актрису не выбрал на главную роль, подскажешь, кто больше подходит.

– Как же ты без актрисы снимаешь?

– Руководство канала решило снимать сериал частями. Снимаем первую часть. Марьяна появится позже. Согласна приехать? Скажи, на какой день заказать тебе билет?

– Я сама куплю билет.

Генрих засмеялся.

– Значит, согласна. Я рад. Я встречу.

Всю неделю до приезда Маши Генрих находил несколько свободных минут пообщаться с ней по интернету. Мешал плавающий график работы Маши, разница во времени между городами, и бешеный ритм его работы. Радовало, съемки пошли. Он не сомневался: сериал получается.

Маша категорически отказалась останавливаться в его квартире: она приняла приглашение Шелехова. Но радовало, что разрешила себя встретить. В аэропорт Генрих поехал в черной рубашке и черных очках, но его всё равно узнали. Он обнаружил, что их с Машей несколько раз снимали телефонами. Раньше Генрих не обращал внимания, но сейчас это раздражало. Он не хотел выносить на люди то, что ему дорого.

Шелехов оказался несказанно рад приезду Маши. Оказывается, она всегда останавливалась у Павла Николаевича, когда приезжала в Москву. А однажды на практике даже прожила в его семье месяц. Валентина, жена Павла, уехала в Краснодар к сыну погостить, там ожидали появления правнука. Маша навезла подарков всем домочадцам, не смотря на их отсутствие. Она по-хозяйски прошла на кухню, исследовала содержимое холодильника, и оформила доставку из ближайшего магазина.

Пока ждали доставку, удалось немного поучаствовать в беседе Маши и Павла. Выяснилось, что Маша пишет книгу о своей семье. Она собирает фотографии и воспоминания о семьях и потомках трех сестер Сергеевых: Анны, Катерины и Марьяны. И в Москву приехала повидаться с потомками Катерины. Они обменивались информацией по интернету, но личные контакты никто не отменял. К сожалению, Генриху пришлось покинуть столь приятную для него компанию. Но он пообещал вечером заехать.

Генриха приятно удивило, что его ждали с работы. В прихожу доносились восхитительные запахи еды. Шелехов светился от удовольствия и нахваливал Машу: «Вот только перед тобой в дверь вошла, а уже что-то сварганила». Маша разогрела готовые паровые котлетки, но сварила на гарнир любимую Генрихом гречку и порезала огурцы с зеленью. После ужина они мило сидели, и беседовали. Маша делилась, как прошел её день.

Она начала собирать материал для книги два года назад, и обнаружила много интересного о своей семье. Сегодня в Москве она встречалась с Ольгой, дочерью летчика-испытателя. Муж Ольги увлекался фотографией. В семье накопилось много снимков разных лет. Ольга хотела вместе с Машей отобрать фото для книги. Потомки трех сестер оказались разбросаны по всему миру: проживали от Камчатки до Калининграда, и за границей тоже. В гражданскую войну многие оказались по разные стороны баррикад: кто-то пошел в комиссары, кто-то остался белым офицером. Зато в Великую Отечественную войну все члены семьи, подходящие по возрасту, как один, воевали с фашистами.

Перешли в комнату, присели на диван, Павел снял со стены гитару, подстроил.

– Я ведь из поколения шестидесятников, неисправимый романтик, как и Генрих. Поэтические вечера, песни бардов, спектакли на Таганке – весь этот воздух творчества и свободы! Кто раз вдохнул – уже не забудет. Что же вам спеть?

– Весёлое что-нибудь, – попросила Маша, явно знакомая с репертуаром Павла.

Павел кивнул и заиграл бодрый мотивчик.

«Мне не Тани снятся и не Гали, не поля родные, не леса. В Сенегале, братцы, в Сенегале я такие видел чудеса… Крокодилы, пальмы, баобабы, и жена французского посла».

Генрих невольно засмеялся, покрутил головой в удивлении.

– Это в те времена? В эпоху застоя вы такое пели?

– Не надо считать старшее поколение динозаврами. И пели, и шутили, и любили.

Маша извинилась, что устала, и ушла в свою комнату, пообещав завтра поехать с Генрихом на съемки. Генрих и Павел устроились на кухне, чтобы не мешать Маше.

– Послушай, не мог бы твой отец помочь Маше?

– А что случилось? У Маши неприятности с законом? – Удивился Генрих.

– Боюсь, что ей предстоит суд со своей матерью, Татьяной, и хороший адвокат был бы кстати. И лучше из Москвы, а не местный.

– Введи в курс дела.

…Марьяна, бабушка Маши, развелась после того скандала. Муж её ничего из себя не представлял, но крохобор был, как и его мамаша. Марьяна неплохо зарабатывала до развода, они её терпели. Кичились, что москвичи, попрекали постоянно, но денежки любили. При разводе муж потребовал, чтобы Марьяна оставила их дочь ему. Иначе грозил лишить её родительских прав, как «падшую» женщину. Из-за алиментов, думаю, чтобы самому не платить, а с Марьяны брать. Удавились бы и сын, и его мамаша в противном случае.

Марьяна согласилась. Квартира у семьи ведомственная была, выгнал муж её на улицу. Работу потеряла. Из театра уйти заставили, и снимать в кино никто не стал бы. Якушины постарались. Твой дед был в это время за границей, освещал мирные переговоры.

Я посоветовал ей уехать в Новосибирск. Там оставалась квартира, и ещё жива была бабушка. Сначала она не устраивалась на работу, ждала развода, потом ждала Генриха из последней командировки. Так вышло, что это я привез ей достоверную весть о смерти Генриха. Я видел её отчаянье, старался утешить, поддержать. У моей семьи кое-какие связи были в театральной среде, против Якушиных, конечно, не потянули бы, но в Новосибирске помогли. Она взяла фамилию матери – Лесникова, и имя поменяла для сцены. Стала Марией. Наладилась её жизнь в Новосибирске. Я дважды предложение ей делал, но не пошла замуж за меня. Ни за кого не пошла, и любовников не заводила: любила Генриха, деда твоего. Он умер, а она все равно любила. Бывает же такое!

Про дочь. Дочь Таня с отцом и бабкой жила. Представляю, чего они ей про мать наговорили. Но женился папочка, его молодой жене мешать стала дочь. Отправили ребенка-подростка к матери, но при этом расписку взяли, что алиментов от бывшего мужа не потребует. Как бы милость сделали.

Татьяна озлобленной к матери приехала. То в Москве жила, а тут в «дыру» сослали. Не смогла Марьяна с ней отношения наладить. Татьяна злой так и осталась: все ей должны, все виноваты. Замуж официально раза четыре выходила, и у каждого мужа что-то отсудила. Во втором браке Машу родила. Случайно получилось. Бедная Маша то с матерью-истеричкой жила, то к бабушке её отправляли. С Марьяной-то Маше прекрасно жилось. Но Татьяна периодически забирала дочь себе, не могла стерпеть, что хорошо кому-то.

Маша в двухгодичную школу при Университете поступила учиться, чтобы от матери уйти, жить в общежитии. И замуж рано выскочила. С мужем они развелись.

А теперь к делу. Марьяна по завещанию Маше квартиру отписала, а Татьяна отобрать хочет. Эта без мыла в ушко игольное пролезет. Судиться собирается. Справок разных для суда наберет, как пить дать. И подкупит, кого надо.

Поговори с Олегом, я заплачу, если что. Он у тебя классный адвокат, поставит эту стерву на место, я уверен.

– Я не знал. Что же Маша со мной не поделилась? Отец ради меня согласится, и я сам заплачу, если понадобится.

– Генрих, поздно-то как, проговорили мы с тобой. А оставайся у меня. В кабинете тебе постелю. Завтра вы с Машей рано собирались на съемки, отсюда и поедете. По пути домой заедешь к себе, переоденешься. И на завтрак еды полно…

Им разрешили на полдня перекрыть движение в одном переулке старой части Москвы. Съемки начались рано утром. Массовка, одетая в стиле 60-х годов, толпилась на улице, когда подъехал Генрих. Снимать пришлось быстро, «с колес». В этом круговороте, что с огромной скоростью вертелся вокруг Генриха, он находил минуту, чтобы посмотреть на Машу. Ему нравилось считывать её эмоции: восторг, интерес и восхищение. Он вымотался, но они уложились в отведенное для съемок время. Они с Машей пообедали в каком-то кафе по дороге в его студию.

– Как интересно! – Маша делилась с ним своими впечатлениями. – Я никогда не присутствовала на съемках настоящего фильма, и не со стороны наблюдала, а в самой гуще событий оказалась. Мы снимаем новостные сюжеты, но это не то. Мне очень понравилось. Спасибо, Генрих!

– Рад, что ты не зря рано вставала. Займемся тем, ради чего мы приехали. Ты обещала сказать свое мнение о пробах трех актрис на роль Александры.

– Александры?

– По сценарию она не Марьяна, но мы пока не определились с именем. Для себя я называю её Александрой. Сериал не претендует на достоверность жизни героев, поэтому имена другие. И что скажешь?

– Я бы выбрала третью актрису, будь она моложе. Зависит от того, какого возраста твоя героиня по сценарию.

– Удивительно, наши мнения совпали. Маша, мне пришла в голову гениальная идея: давай сделаем твою кинопробу!

– С ума сошел! Я же не актриса, тем более типаж не мой: героиня яркая брюнетка, а я – обычная шатенка.

– Ерунда, загримируем, и парики есть. Соглашайся!

– Соглашусь, лишь ради того, чтобы ты удостоверился в нелепости твоей идеи и успокоился.

– Прекрасно, пойдем в гримерную.

Генрих подобрал текст для Маши. Он ожидал, какой макияж ей сделает стилист, но потерял дар речи, когда увидел Машу. Ей сделали акцент на глаза. Губы лишь слегка покрыли блеском. Но как же изменил девушку черный парик! Волосы слегка вились у лба, делая кожу лица нежной и молочно белой, отдельные пряди свисали вдоль щек, а вся остальная масса волос небрежно падала водопадом на плечи. Глаза казались темными и выразительными. Она стала невероятно похожа на молодую Марьяну. Неужели она? Быть такого не может! Голос перехватило, но он справился с волнением.

– Маша, смотришь в эту камеру и говоришь текст. Представь, что перед тобой стоит человек, которого ты любишь. Но разные обстоятельства складываются так, что вы не вместе. Вы стоите в толпе, разговариваете о разных пустяках. Тебе хочется прикоснуться к его руке, смотреть в его глаза, тебе приятно молча стоять рядом. У твоей любви нет будущего, нет надежды, но в эту минуту вы оба наслаждаетесь тем, что находитесь близко друг к другу. Я прочитаю реплики за мужчину. Я могу встать у камеры, обращайся ко мне, если тебе проще. Готова?

– Одну минуту. Можно начинать.

Сделали несколько дублей. Позже он просмотрит материал один в студии без суеты. Но и навскидку видно, что Маша справилась.

– Снимай макияж, мы отправляемся на необычную экскурсию «По крышам Москвы». И даже поднимемся на шпиль одной сталинской высотки. Хочешь?

– Я-то хочу, но не уволят ли одного нерадивого работника за прогулы?

– Я сам увольняю нерадивых работников, и ни в коем разе не обижу себя, любимого.

– Не боишься, что тебя узнают в толпе? Поклонницы начнут приставать, испортят экскурсию. Не дай Бог, кто-нибудь упадет с крыши от восторга, что смогли лицезреть тебя.

– Толпы не будет. Я заказал индивидуальную экскурсию для нас двоих.

Генрих не ожидал, что экскурсия ему понравится. Он выбирал её, думая о Маше. Но неожиданно увлекся сам. Ему нравилось держать Машу за руку, помогая передвигаться в труднодоступных местах, даже удалось несколько раз приобнять её за талию. И рассказчик оказался профессионалом. Мгновенно уловил, что может их заинтересовать, и подстроился под них.

Генрих радовался: он видел, какой довольной осталась Маша. К Шелехову они ввалились уставшие, но в прекрасном настроении. Маша делилась с Павлом своими впечатлениями. Но от событий этого продолжительного дня она утомилась, украдкой зевала, и, не выдержав, отправилась спать. Она несколько раз извинилась, мол, она чистый «жаворонок» по природе: рано ложится и рано встает.

У Генриха на вечер намечались другие планы, он хотел пригласить Машу в ресторан на ужин. Но пришлось ужинать с Шелеховым. Неожиданно Павел начал неприятный для Генриха разговор.

– Генрих, я не вправе вмешиваться в твою жизнь, но Маша мне не чужая. Я тебя прошу, не дурить ей голову.

– Напрасно ты беспокоишься, у нас чисто дружеские отношения. Наши семьи оказались связаны прошлым. Я снимаю фильм о тех событиях. Почему я не могу говорить и встречаться с Машей?

– Ты разобьешь девочке сердце, невзначай, проходя мимо, и даже не заметишь. Вы из разных миров! Я думал о вас, но не вижу никаких точек соприкосновения в будущем. Ты вырос в богемной среде, баловень судьбы, любимец женщин. Зачем тебе Маша? Возможно, в твоей коллекции не встречалось такого экземпляра, как она. Возможно, тебя слегка привлекает «экзотика». Поверь, надолго тебя не хватит. Поиграешь, и забудешь о ней.

– Я не задумывался о серьезных отношениях, меня устраивает моя жизнь в настоящем. Мы живем в современном мире, а не в стародавние времена. Тогда молодые люди вынуждены были жениться, если случайно взяли девушку за руку. Но сегодня всё по-другому. И, поверь, у Маши нет симпатии ко мне.

– Что ты имеешь в виду под словами «нет симпатии»? Что она не пытается залезть в твою постель при первом удобном случае? А ты никогда не хотел «повзрослеть»? Не хотел испытать, каково чувствовать и хотеть одну единственную женщину? Когда весь мир расколот на две неравные половинки: в большей части – она, а меньшая – всё остальное.

– Может быть, я не встретил ту, свою единственную. Вот ты, как понял, что Валентина – твоя судьба? Ты же Марьяну любил?

– Любил! Умом понимал, не моя она. А сердце не хотело верить. С годами наваждение прошло, осталась дружба. Мне почти сорок исполнилось, когда Валю встретил. Валентина младше меня на двенадцать лет. Мы на работе познакомились. Почувствовал в ней тепло, душа потянулась. С ней легко, хочется возвращаться домой, туда, где она. Не зря говорят: «И в радости, и в горе». Она такая: и порадует и утешит. Двух сыновей вырастили. Внуки есть, со дня на день правнук родится. А Марьяна… Ей помогал, как мог. И Маша мне словно внучка.

– Не беспокойся за Машу. Её семья не испытывала ко мне расположения и дружеских чувств. Знал бы ты, какую изощренную месть придумала бабушка Маши! Но лучше тебе не знать. Марьяна для тебя – свет в окошке. Пусть таковой и остается.

Утром Генрих поднялся с постели полностью согласным с Павлом Шелеховым. Не стоит встречаться с Машей, а то вдруг девочка подумает Бог знает что. Разные у них пути-дороги.

Когда позвонила Лара, он вполне по-дружески поговорил с ней. Почему бы не встретиться, не провести приятно время? Поймать себя на аркан он не даст. Слишком хорошо знает и видит женские уловки. Развлечется, наблюдая за её игрой.

Вдруг подумал о Маше. Она собиралась сегодня поехать к двум родственниками по поводу своей книги. Вчера она рассказывала ему кратко их истории. Одна – дочь женщины-врача, воевавшей в войну. А второй – живой ветеран войны, который ребёнком воевал в партизанском отряде в Белоруссии. Маша собиралась сделать фотографии и вставить их рассказы в свою книгу. Пусть занимается своим делом, а у него работы полно.

В обед он вспомнил о пробах Маши. Без особого желания сел в кресло в монтажной. Ничего эти пробы не изменят. Он выбрал актрису на главную роль. Кстати ту самую, что одобрила Маша. С чего он взял, что непрофессиональная актриса без опыта работы сможет играть главную роль в его фильме? Бред.

Генрих на три раза пересмотрел материал с двух камер, которые снимали Машу. Если бы не знал, то никогда не поверил, что она не актриса. В бабушку, видно, пошла талантом. Черный парик изменил её лицо. Гримёр подчеркнул темным брови и ресницы. Глаза под мучительно знакомым разлётом бровей казались черными. Марьяна. Она похожа на Марьяну Ледовских. Невыносимо! А если одеть её в черное облегающее платье? Аж, в груди закололо, так захотелось увидеть её в черном платье и с тем макияжем, что в пробах.

Он заказал столик в ресторане. Затем по интернету нашел подходящее платье. К платью подобрал несколько пар туфель. Оформил доставку. Осталось уговорить Машу.

Маша подъехала к нему в студию, одетая в джинсы и футболку. Она категорически не желала переодеваться в платье, как и идти с ним в ресторан. Тему черного парика пришлось опустить. И без парика он еле уговорил Машу на ресторан и макияж.

Черное платье село на неё, как влитое. Оно открывало полностью её руки, а низкий вырез сзади – спину.

Генрих специально выбрал зал с приглушенным светом. Светильники, выполненные под свечи, мерцали, отбрасывая тени на её лицо. Таинственным светом сияли её глаза. А губы… На губы он старался не смотреть. Он касался её руки, перебирал тонкие пальцы. Они танцевали, и он прижимал её к своему телу. В танце касался её волос губами. Она позволяла ему наслаждаться своей близостью. Он устроил себе неожиданный праздник и плыл по волнам удовольствия, впитывая каждую минуту этого короткого вечера. Генрих представлял, что рядом с ним Марьяна, его таинственная незнакомка. И целый вечер, подумать только, целый вечер он проведет с ней, с той женщиной, которую потерял навсегда. Он тоже повернул время вспять!

Маша засобиралась домой. С сожалением он покинул зал со свечами. Маша отказалась появляться у Шелехова в «таком раскованном наряде», как она назвала его платье. Для переодевания они заехали в студию к Генриху.

Генрих с трудом сдерживался. Маша стояла перед ним, одетая в джинсы и футболку, готовая ехать к Шелехову. Что если он сделает один шаг к ней? Ничего же не случится? Его взгляд остановился на её губах, губах Марьяны. Это выше его сил!

Он сделал шаг вперед, притянул её к себе за талию и прикоснулся к её губам. Нежно, чуть ощутимо, едва касаясь, пробуя их на вкус. Он замер на секунду, она не отвернулась, он провел языком по её верхней губе. Сердце стало колотиться, как бешеное. Он углубил поцелуй. Она отвечала ему! Он знал и помнил вкус этих губ! Вынесло остатки разума. Он не мог от неё оторваться, пока не закончился воздух.

– Маша, признайся, это была ты! Со мной в «Звездах!»

Она резко отодвинулась от него.

– Ты поцеловал меня, потому что во мне увидел её? Поэтому черное платье? И в ресторан ты повёл меня из-за неё! Ты хотел ещё раз побыть с ней!

– Твои губы невозможно забыть. Не мучай меня, сознайся. Ты же любила меня той ночью, я не ошибаюсь.

– Нет! Я никогда не была с тобой! И не буду! Я уезжаю. Не смей звонить мне и приезжать. Я не хочу тебя видеть. Сорока дней не прошло, как она умерла!

– Маша, причем здесь она?

– Генрих, давай раз и навсегда закроем эту тему! Ты говорил, что помнишь каждый сантиметр её тела. – Маша сняла с себя футболку. – Смотри, пока не передумала.

Маша шагнула к нему ближе. – Ну?

Он прикоснулся пальцами к её шее, скользнул вниз, провел по линии груди, спустился на талию и дальше до края низко сидящих джинсов. Не она!

– Прости!

– Я ненавижу тебя! – Маша натянула футболку. – Не провожай. Я вызову такси на улице.

Маша ушла. Генрих опустился в кресло. Напиться? Не поможет! Он вспомнил! Конечно же, это была она, та старуха в ресторане в Новосибирске. Марьяна Ледовских.

Они пришли пообедать с Ларой. Старуха в пафосном платье сидела за соседним столиком, совершенно неуместная в это время в этом месте. Она уставилась на него своими темными, как ночь, глазами, смотрела, не отрываясь. Они с Ларой смеялись над ней. Зачем она приходила? Посмотреть на него? Говорят, он похож на деда внешне. Шелехов упомянул, что у неё не было мужчин после той скандальной связи с дедом. Невероятно! Она же необычайно привлекательная женщина была в молодости.

Возможно, она хотела поговорить с ним. Но не подошла, а затем отомстила. Ужасная месть! Она показала Генриху, как может любить женщина. Обретет ли он когда-нибудь прежний покой? Забудет ли ту ночь?

С Машей лучше не встречаться. Нынче он еле сдержался, чтобы не наброситься на неё. Её губы невольно притягивают взгляд, как бы он ни старается не смотреть на них. А их вкус? Нет, не вспоминать. Клин клином вышибают. Сегодня на ночь он пригласит доступную женщину.

Лара?! Стоит подумать к ночи… А, пусть приезжает, если ей захотелось. Лара внесла в его жилье запах незнакомых духов. Не понравились, но стерпеть можно. Сразу с порога спросил:

– Ты зачем приехала, на ночь глядя? За сексом?

– Проезжала мимо, позвонила, вдруг дома. Из ресторана ты ушел три часа назад. Думаю, а вдруг тебе скучно?

– Ты что? Следишь за мной?

– Следить? Как пошло! Достаточно на сайт твоих фанаток зайти. Каждый твой час расписан: где, когда и с кем? Удивляюсь, чем ты держишь этих малолеток? Возможно, они спят и видят себя знаменитыми артистками! Что же ещё! А ты не знал про сайт? Хочешь, покажу? Вот смотри, ты приехал в аэропорт, в черных очках. Но узнали тебя. Вы со своей спутницей с разных ракурсов сняты. Почему-то я решила, что она – та самая жгучая брюнетка. Но нет, другая, невзрачная. Дальше в течение трех дней вы на съемках, на прогулке и апофеоз ваших встреч – ресторан сегодня вечером. Целая серия снимков из ресторана. Не знала бы тебя, подумала, что влюбился. Но не способен. И девушка от тебя ушла, она в такси садится на последнем фото. Не обломилось тебе с ней. Так мне остаться?

– Уходи. Я найму проститутку, если захочу женщину. Я знаю одно место, они поставляет роскошных девочек. Элита! Пожалуй, позвоню. А ты ступай, завтра посмотришь в интернете, с какой девочкой я ночь провел. Приедешь, обсудим.

Лара ушла, не найдя слов от возмущения. Генрих позвонил отцу. Поздно, неудобно, отец с молодой женщиной живёт. Но отец ответил. И даже обрадовался.

– Приезжай… Нет, не стеснишь… Мы поздно ложимся… И ужин остался…

Генрих вспомнил о просьбе Шелехова. Поздний час для серьезного разговора.

– Папа, я лучше завтра пораньше заеду, устал что-то.

Ночью снова снилась река. Марьяну не видел, лишь слышал её голос. «Войди, войди в реку. Она ждёт тебя». Он брел по колено в воде на её голос, но не находил.

Встал позже, чем обычно, и в дурном настроении приехал на съемки. Максим – второй сценарист, дожидался его. Начальство потребовало срочно сценарий продолжения картины. Уже вовсю, на канале шла реклама первых серий. Генрих терпеть не мог спешки. Но начальству приспичило. Макс пил кофе на его рабочем месте.

– Где ты откопал эту актрису? Чудо, как хороша! – Макс развалился в кресле.

– Которая?

– Эта, последняя. – Макс восхищенно показал на фото Маши в компьютере.

– Она не актриса. Я выбрал предыдущую. Сценарий под неё подправим.

– С ума сошел! Актриса возрастная. Давай, тогда фильм назовём «Любовь на пенсии». Она же в матери этой годится! Кстати, начальству тоже понравилась последняя.

«Генрих-не-в-духе» закричал:

– Пусть сами снимают, кого хотят! Я отказываюсь!

– Ты что? Не с той ноги встал? Неустойку платить собрался? По миру пойдешь!

– Макс, она живёт в другом городе, у неё нет опыта и соответствующего образования.

– Ерунда! Ты любую классно снимешь, а уж такую! Она не хочет у тебя сниматься? Не поверю. Затащи её в постель.

– Сам затаскивай, и сам уговаривай.

– Согласен. Давай её координаты.

– Валерку Новикова помнишь? В студентах встречались. Она у него работает диктором на телевидении, в Новосибирске. Маша Лесникова. Дам её телефон. Но учти, хоть одним глазом посмотришь в сторону постели, голову оторву!

Отец ждал, встретил в дверях. Генрих отметил, как он изменился в последнее время. Сменил прическу, выбрал более молодежный стиль. Стал мягче, исчез стальной отблеск в глазах, они изменчивые у него, как у его матери, серо-голубые. Влияние Кати? Катя хлопотала вокруг стола. Она искренне улыбнулась Генриху. Ничего себе, какой стол накрыла! Придется отца к тренажерному залу приобщить, иначе разнесет от этакого изобилия. При его невысоком росте утолщение в талии стало хорошо заметно. Отец с удовольствием поглядывал на Катю во время ужина, а та сияла и усиленно угощала Генриха. Пришлось попробовать, хотя бы по чуть-чуть, всех разносолов со стола, чтобы не обидеть хозяйку.

После ужина прошли с отцом в кабинет, и Генрих озвучил свою просьбу. Отец моментально подобрался, как хищник перед прыжком.

– Подробнее можешь изложить? На какой стадии дело? Что имеют в собственности мать и дочь? И хотелось бы текст завещания получить.

– Папа, меня просил передать тебе эту просьбу Шелехов. Я не в курсе, так, в общих словах слышал, но мне бы хотелось, чтобы ты помог.

– Помог кому? Матери или дочери?

– Дочери, конечно.

– У тебя личный интерес? Ты спишь с ней?

– Нет. Сразу скажу, все равно узнаешь: девушка – внучка той самой Марьяны Ледовских.

– Что?! Ни за что! Куда ты ввязался? С Шелеховым понятно, но тебя эти колдуньи опоили, околдовали, заворожили!

– Разве существуют колдуньи?

– Не сомневайся! И ведьмы тоже! Или, если тебе так понятнее, экстрасенсы, гипнотизёры и суггестопеды – или суггестопедологи? – нет не выговорю – специалисты по внушению. Марьяна Ледовских точно из таких была, дед как-то упоминал в сердцах. Она всей семье Якушиных жизнь сломала!

– А ей не сломали жизнь Якушины? Она работу потеряла, муж при разводе ребёнка отобрал. И ребёнку этому жизнь испортили так, что теперь мать с дочерью судится, врагами стали. Я заплачу тебе, если ты согласишься. Но придется в Новосибирск ехать.

– Сын, точно она тебе не нравится?

Генрих помолчал и выдавил из себя после паузы.

– Не знаю.

Олег тоже помолчал, обдумывая, и принял решение.

– Хорошо. Как её имя? Маша Лесникова. Передай мою визитку, пусть позвонит заранее, чтобы ввести меня в курс дела. Если сам не смогу, пришлю надёжного юриста. Денег не возьму.

Ночью над городом разразилась гроза. Генрих вечером не закрыл окно из-за духоты, что забила, как ватой, всё пространство комнаты, не давая дышать. Молнии с позднего вечера беззвучно полыхали на самом краю небосклона, а ночью гроза приблизилась. Раскаты грома разбудили его. Капли дождя били снаружи в подоконник, стучали по стеклу. Пришлось встать, чтобы закрыть окно и вытереть лужи на подоконнике и на полу.

Улетела ли Маша домой? А вдруг летит, прямо сейчас, в грозу! Не опасно ли? Он читал где-то, что однажды самолет разбился в грозу! Генрих открыл интернет. Плохих новостей про самолеты нет. А что на табло вылета? Вроде все рейсы на Новосибирск улетели.

Днем выбрал время, позвонил Шелехову. Тот обрадовался, как близкому родственнику, как-то даже неудобно стало.

– Генрих, дорогой! Как же я рад тебя слышать! А у меня новость: правнук родился.

– О, поздравляю! С меня подарок.

– Подарка не надо, приезжай лучше вечером, посидим, отметим.

– Можно и приехать, – легко согласился Генрих.

Вечером он заехал за игрушкой в магазин детских товаров, купил большого бежевого медведя, мягкого с симпатичной мордой.

Генрих плохо представлял, как выглядят новорожденные дети. Всё, что знал: они крошечные, беспомощные и страшненькие. Но родители их почему-то любят всякими. Дети растут быстро. И правнук Павла вырастет, медведь ему пригодится.

У приятеля Валеры двое детей, две дочери. Он стал ухаживать за своей женой, Настей, когда они учились в Москве. Настя поехала с ним в Новосибирск. И до сих пор они живут вместе, хотя Валерка в таком «курятнике» работает! А уж, какие цыпочки каждый день мимо него ходят! Но он держится за семью. Валерка как-то обмолвился, что за своих девочек порвёт любого.

Интересно, почему Маша не завела детей, она же несколько лет прожила в браке? Может быть, ей не нравятся дети? Или не захотела рожать от своего мужа? Вообще-то ему дела нет до Маши, пусть живёт, как хочет. Но руководство не отвяжется, им шлея под хвост попала: захотели Машу на роль главной героини. Он тоже, хорош, нет, чтобы эту пробу спрятать подальше. Поздно руками махать после драки. Маша, так Маша. Сценарий они с Максимом под неё мигом напишут. Генрих уже представляет отдельные сцены, как именно он снимет Машу. Фильм получится – бомба! Слезу у женщин вышибет. Но согласится ли она сниматься? Осталось, как в анекдоте, «уговорить королеву».

Шелехов сиял, как «медный пятак». Возбужденно делился с Генрихом новостями, не давая гостю слова вставить.

… Извелись мы все. Сноха почти неделю переходила. Богатыря родила! 4 кг весом и 52 см ростом! Павлом назвали, как меня! Представляешь, я уйду в небытие, а на земле останется моё продолжение: Павел Шелехов.

Вечер спустился на землю. Они сидели, беседовали. Генрих отметил, какой же интересный собеседник Павел Николаевич. Такая эрудиция! С ним легко и приятно проводить время. С отцом Генрих всегда чувствовал некую напряженность. «Кстати, про отца». Он достал визитку.

– Чуть не забыл, отец просил передать Маше. Сказал, она может ему позвонить, он согласен защищать её в суде.

– Не ожидал, – Шелехов выглядел удивленным. – Честно, не думал, что Олег согласится. Он знает, кто такая Маша?

– Да. Пришлось сказать.

– Удивительно, как ты уговорил Олега?

– Особо не уговаривал. Думаю, что он до сих пор испытывает чувство вины передо мной. А когда Маша домой улетела?

– Три дня назад. Хотел, чтобы погостила у меня подольше, но ей поминки проводить, сорок дней. Собрала материал для книги и уехала. Они с Марьяной вместе решили книгу об истории семьи написать. Многое Марьяна успела надиктовать. И увлеклись обе, разыскивая родственников и собирая их семейные истории. Великая вещь – Интернет. Столько интересных фактов они откопали с его помощью. Заказал себе один экземпляр книги, с удовольствием почитаю. Постараюсь дожить, книга почти готова.

– А мне можно книгу?

– Тебе? Спрошу у Маши.

– Лучше себе закажи два экземпляра, один мне отдашь.

– Вы что, поссорились? То-то, она грустная в последний вечер ходила. Обидел девочку?

– Она сама на меня накричала. Знаешь, наше руководство настаивает, чтобы Маша главную роль играла в продолжение сериала.

– Ну, и дела! Не согласится.

– Я сценарий напишу для неё, чтобы согласилась.

– Значит, помиритесь!

Генрих долго не решался начать важный для него разговор.

– Павел, со мной произошла невероятная история. Какая-то мистика. В это невозможно поверить, но у меня нет объяснения кроме как колдовство, гипноз, дурман. Ты здравомыслящий человек. Верю, ты не станешь смеяться надо мной и не разнесешь это дальше. Я встречался с Марьяной Ледовских два раза, когда приезжал в Новосибирск. Один раз – со старухой, а второй раз видел молодую Марьяну, один в один, как в фильме.

– Маша знает?

– Да. Она считает, что я действительно встречался с молодой Марьяной.

– Как она это объясняет?

– Как-то так: «Портрет исполнил желание бабушки перед смертью». Но это же нереально?

Павел задумался.

– Портрет потемнел. Маша звонила, спрашивала, к кому ей обращаться. Пожалуй, реставраторы не помогут. Портрет выполнил свою миссию, и он должен умереть вместе с хозяйкой.

– Кто из нас сумасшедший? Я или вы с Машей? Я провел ночь с потрясающей женщиной, молодой Марьяной Ледовских, той самой, что снялась в фильме Якушина. Её жесты, её платье, то самое, что привез ей когда-то мой дед – всё реально. Мы всю ночь любили друг друга. Ни разу в жизни я такого чувства не испытывал! Утром она уехала на такси на квартиру Марьяны, а через час умерла Марьяна Ледовских. Её платье осталось лежать на кресле. А на платье запах той женщины, с которой я был ночью.

– Понятно, почему ты потерял голову. Такая женщина! Опиши мне вашу первую встречу. О чем вы разговаривали? Где встретились?

– Да не разговаривали мы вовсе! Я пришел в ресторан пообедать, а она уставилась на меня, буровила взглядом. Возможно, хотела поговорить. А может, уже тогда загипнотизировала? Мы с Ларой посмеялись над ней. Древняя старуха в старомодном платье – как её занесло в ресторан? Видимо, она что-то расслышала, потому что резко встала и ушла. Я думаю, она отомстила мне. С помощью мистики или гипноза. Влюбила в себя и бросила. Жестокая месть, ты не находишь? Якушины сломали ей карьеру, мой дед разрушил её семейную жизнь. Причем здесь я?

– Она не хотела, чтобы ты снимал свой фильм про человека, которого она любила. Её возмутило твоё интервью, возмутила ложь про Генриха от первого до последнего слова. Ты вольно решил распорядиться судьбой неизвестных тебе людей, сняв этот фильм. Ты хотел выставить в толпу ту память, что она тщательно оберегала и хранила. Я покажу тебе кое-что.

Павел достал из ящика стола пожелтевший листок бумаги со следами грязи и бурыми пятнами.

– Я видел это набросок на листке в твоей книге, которую ты подарил Марьяне. Книга у Маши в Новосибирске.

– В 1972 году я совершил проступок, когда вырвал и спрятал этот листок из блокнота Генриха. Мы вместе с ним поехали тогда в командировку в Ханой. Ехали на поезде Москва-Пекин. В Новосибирске поезд стоял довольно долго. Ночь, холодно. Был митинг прямо на перроне, толпа, шум, выкрики. А Генрих и Марьяна стояли на морозе в стороне, обнявшись, молча, все те полчаса пока стоял поезд. Дали отправление. Она, не оглянувшись, как-то сгорбившись, ушла в ночь, а он запрыгнул в вагон, лег на полку, отвернулся и не разговаривал сутки. Они поняли, что виделись в последний раз.

Во Вьетнаме мы работали в разных местах. В Ханой я попал сразу после бомбежки. Я первый нашел тело Генриха. Его завалило обрушившимися стенами здания. Смертельно раненый, он нарисовал её лицо и смотрел на свой рисунок, пока умирал. Я сделал копию, отредактировал, убрал следы грязи и крови, чтобы не расстраивать лишний раз Марьяну, и отдал ей чистый листок с его рисунком. Ты и это снимешь на потеху публике?

– Я не хочу снимать продолжение про Марьяну. Но это уже от меня не зависит, откажусь, найдут другого. Но я перепишу сценарий. Имена героев я изменил. Реальные Генрих и Марьяна нигде не упоминаются.

– Я всегда знал, что ты – хороший мальчик, Генрих.

– Павел, как ты думаешь, все-таки, кого я встретил той ночью?

– Мой дорогой, если происходит нечто за гранью нашего понимания, то не означает, что этого не может быть. Считай, что Марьяну Ледовских.

– Я не верю в волшебные портреты и мистику. Думаю, это был гипноз.

– Если с этим тебе легче жить, то верь в гипноз.

– Но эта женщина – моё наваждение. Невозможно забыть. Невыносимая боль в сердце. Как мне найти её? Как вернуть?

– Бедный мой. Она умерла. Отомстила жестоко. Но время лечит. Всё проходит, пройдет и это. Прости её. Возможно, прикоснувшись к прошлому, в последнюю ночь перед вечностью, она, как и ты, потеряла голову.

Сорок дней, как умерла Марьяна. Накануне Маша съездила на кладбище, навестила бабушку. С погодой повезло, хотя небо хмурилось с самого утра. Маша с опаской поглядывала на серые тучи, но решилась, поехала. Пришлось одеться по погоде: резиновые сапожки, чтобы идти по грязи, в сумке сверху дождевик, чтобы быстро надеть, и зонтик. Сумка набралась тяжелая, но лучше перестраховаться, чем промокнуть под ливнем.

Маша поставила и зажгла свечку, положила на бугорок свежие цветы. Подправила наклонившиеся венки, развернула ленты. Новые захоронения выглядели неухоженными, грязными. Ничего, через год Маша посадит цветы, выложит плитку.

Долго шла назад от края кладбища до остановки. Поднялся ветер, а тучи спустились ниже и почернели. Маша ввалилась в дверь квартиры, и услышала, как в этот момент ударил дождь в окна. Она подошла к окну: потоки воды лились по стеклам, стекали вниз, заливали тротуар рядом с домом. По дороге неслись реки воды. «Никакой дождевик мне бы не помог. Промокла бы до нитки. Спасибо, бабушка!» – Подумала Маша.

Поминальный обед Маша заказала в кафе рядом с домом, но сами поминки решила справить дома. Подруга Даша отговаривала, предлагала устроить всё в кафе, но Маша настояла на своём: сделать, как понравилось бы бабушке.

Стол пришлось собирать два раза. С утра пораньше пришли старушки соседки. Дома в их квартале старые, многие живут давно, знают друг друга. И настоящий «старушечий клуб» существует. Бабушки вместе сидят на лавочках во дворе, выращивают цветы и дружно посещают все поминки в округе. Старушки чинно расселись за стол, пообедали, поговорили, оживились. Хорошо, хоть песни не пели. Многих Маша видела впервые, но ничего не поделаешь, такая традиция в их районе.

Повезло, что Даша смогла приехать к ней на целый день. Она помогала Маше носить тарелки из кухни и обратно. Вдвоем они быстро управились.

С Дашей они познакомились в Учебном Центре при Университете. Когда-то это была в чистом виде физмат школа, ФМШ, но теперь в ней учились также и те, кто собирался стать биологом, историком, филологом или журналистом. Подруги жили вместе в общежитии два года, затем поступили обе в Университет: Маша – на журналистику, а Дарья – на биологию. Сейчас Даша преподавала биологию в лицее имени Лаврентьева, прочно находилась замужем, и была матерью двоих неугомонных мальчишек.

Маша обрадовалась, когда Даша приехала к ней. И не только из-за помощи с обедом, Маша опасалась «выступления» своей матери. То, что мать явится к поминальному столу, она не сомневалась. Непредсказуемо, какую роль станет она разыгрывать перед гостями и Машей: любящей мамочки, обиженной сиротки или гневной мегеры. Маша надеялась, что присутствие Даши, постороннего человека в их семье, немного умерит пыл матери.

Второй стол оказался малочисленнее первого. Маша с подругой подали еду и смогли сами присесть за стол. Во главе стола ожидаемо уселась Татьяна. Сегодня она изображала скорбящую дочь и любящую мать. Маша опасалась, что никто из театра не придет на поминки: лето, отпуска. Но коллеги бабушки по театру сохранили добрую память о ней, и выкроили время помянуть Марьяну. Маше оказалось приятно, что они говорили много хороших слов о бабушке. На душе стало тепло от их слов. «Ей бы понравилось».

В отличие от соседок, коллеги по театру не стали долго засиживаться. Скорбное выражение лица Татьяны мигом слетело, когда ушли люди. Мать, видимо, ждала, чтобы ушла и Даша. Но Маша шепнула подруге, чтобы та не оставляла её одну с матерью. Что неприятный разговор состоится, Маша не сомневалась. Сил не осталось именно сегодня разговаривать с Татьяной. Но разговора избежать не удалось. Маша вытирала стол, когда заметила, что матери нет в гостиной. Она прошла в спальню бабушки. Мать рылась в ящике тумбочки у кровати.

– Что ты здесь делаешь? – Спросила Маша.

– Искала шкатулку. Могу я что-то взять на память о матери? – Татьяна вдруг всхлипнула.– Одни мы с тобой, Машенька, остались.

– Я прибрала бабушкины украшения, мало ли что. Люди посторонние в доме. – Маша невозмутимо смотрела на мать.

Татьяна подошла к ней, обняла.

– Горе-то какое. Нам с тобой вместе держаться надо, доченька.

«Неужели заплакала?» – Маша отстранилась. – «Всё в порядке, глаза сухие. Артистка!»

Татьяна продолжала:

– Справедливо будет, если мы с тобой пополам поделим память о Марьяне.

– Что поделим, украшения? – Уточнила Маша.

– Конечно, украшения. Ну, и остальное. Половина тебе и половина мне.

– А деньги тоже делить будем, что бабушка тебе оставила?

– Деньги она мне на лечение обещала.

– А всё остальное бабушка мне оставила по завещанию. Почему я должна тебе отдавать половину.

Татьяна зло посмотрела на Машу.

– Дрянная девчонка! Я в суд на тебя подам, тебе придется делиться, и издержки судебные заплатишь.

– Судись.

– Ты проиграешь! Кого ты можешь нанять в адвокаты? Дашкиного мужа, недоумка!

– Не смей оскорблять мою подругу и членов её семьи в моём доме.

– Смотри-ка, осмелела!

– Я знала, что ты затеешь этот суд и заранее нашла подходящего адвоката. Это Олег Генрихович Гарф из Москвы!

Татьяна в изумлении опустилась на рядом стоящий стул. Глаза её округлились, а рот застыл в немом вопросе.

– Не может быть! Он хотя бы знает, кто ты?

– Знает! И согласился.

– Да тебе денег не хватит на такого адвоката, даже если ты эту квартиру продашь!

– А вот это тебя не касается.

Татьяна задумалась, снова всхлипнула.

– Доченька, я же по миру пойду, лечение баснословно дорогое.

– Продай одну машину или загородный дом. Я думаю, хватит на лечение. Кстати, а от чего ты собираешься лечиться? Или пока справки не купила, не знаешь?

– Дрянь!

Татьяна вскочила со стула и понеслась в сторону входной двери, чуть не налетев на Дашу, выходящую их кухни. Мать крикнула что-то оскорбительное прямо в дверях, хлопнула дверью и ушла.

Маша опустилась на диван в гостиной. Слёзы текли по лицу. Даша села рядом, обняла, прижала к себе.

– Машенька, поплачь, моя дорогая, поплачь. Легче станет от слёз.

– Даш! За что мне такая мать досталась? В детстве я себя считала виноватой: что-то не так сделала, поэтому мама сердится. Понимаешь, она даже мамой не разрешала её называть, только Татьяной, всё молодилась перед ухажерами. За что она меня ненавидит? За что?

– Не вини себя. Она всех ненавидит.

– Я, как в рай попала, когда она меня в первый раз Марьяне отдала. Ни криков, ни ругани. В школу здесь, у бабушки, пошла. А Татьяна среди учебного года во втором классе меня забрала. Я рыдала, не хотела уходить от Марьяны. Видела, что бабушка тоже плакала тайком, но ничего сделать не могла. Я не нужна была матери совершенно. Она не стерпела, что нам хорошо с бабушкой вдвоем. И так она меня несколько раз туда-сюда швыряла. Я в двухгодичную школу при Университете поступила, чтобы от матери уйти. А Татьяна издевалась, когда я экзамены вступительные в ФМШ сдала, кто, мол, платить за тебя будет? Бабушка оплатила, как и всё прочее оплачивала для меня: кружки, секции, дополнительные занятия. Марьяна за любую работу хваталась, лишь бы меня обеспечить. Каждый год абитуриентов для творческого конкурса натаскивала. Под Новый год с бригадой дедморозной неделю без отдыха объезжала школы и садики. Шутила, что хоть Снегурочкой уже не может, так Зимушку, Фею или Бабу–Ягу всегда изобразит. А от Татьяны никакой помощи, одни неприятности.

– Успокойся, Татьяну не переделаешь. Извини, я невольно слышала ваш разговор. Она на самом деле судиться с тобой собирается из-за квартиры?

– Ты же слышала. Я не сомневаюсь, суд будет.

– Маша, если тебе деньги понадобятся, можешь на нас рассчитывать. Мы копим на квартиру, хотели купить жилье большей площади. Отдашь потом, как сможешь. Сколько тебе понадобится примерно на этого московского адвоката?

– Он бесплатно согласился участвовать. Не удивляйся, это давняя семейная история.

Маша вспомнила Генриха. Лишь сейчас она поняла, что весь день она ждала его. Ждала, что он вот-вот позвонит в дверь, зайдет в её дом. А заплакала она от своих несбывшихся надежд, а не от обиды на мать.

– На месяц тебя оставила одну из-за экзаменов и выпускных в лицее, как у тебя появились секреты, – Даша улыбнулась. – И личная жизнь, возможно?

– Я, похоже, влюбилась. Безответно. Он другую любит. Но моё наваждение пройдет, надеюсь. Кто-то сказал: «Любовь проходит, если она не разделена».

– Как много я не знаю о тебе! Расскажи ещё что-нибудь, что случилось за этот месяц. Маша засмеялась.

– Могу удивить. Сейчас реклама нового сериала идет на телевидении. Сериал называется «Записки о друге». Так вот, меня пробовали на главную роль.

– Маша, я, пожалуй, поеду домой, пока ты не огорошила очередной «сногсшибательной» новостью. Мы чаще сможем встречаться, у меня отпуск начинается. Спокойно обсудим все новости, если захочешь. И мой совет, смени замки в квартире.

– Мы с бабушкой давно сменили.

Разбирая вещи бабушки после 40-го дня, Маша восхищалась порядком в шкафу. От всей ненужной одежды и обуви бабушка избавлялась, выбрасывала или отдавала на благотворительность. Маша регулярно носила пакеты в ближайший «чарити-бокс». На тонких вешалках висели строго по одному платью, костюмы или комплекты: блузка с юбкой, теплые брюки с кофтой, футболка и джинсы. Всё чистое и глаженное. Все носочки были выстираны и сложены парами в 3 контейнера: тонкие, средние, теплые. Так же рассортированы шапочки, шарфики и перчатки. Отдельная полка, где стопочками сложено нижнее белье. Полка с полотенцами, полка с постельными комплектами. Поверх наволочек лежал бумажный конверт с надписью «Моей внучке Маше. Лично».

«Что там? – удивилась Маша. – Всё распоряжения по похоронам бабушка надиктовала мне ещё лет пять тому назад. Завещание показала и закрыла на ключ в ящике стола».

Маша открыла конверт. Старомодный блокнот в картонных корочках на скрепке, подписан «Дневник». Маша сама с тринадцати лет вела дневник по настоянию бабушки. «Так ты приучаешься планировать и анализировать свою жизнь. Лев Толстой вел дневники с детства – и стал великим писателем и философом». Маша не стремилась стать писателем, но вскоре привыкла каждый день записывать события и мысли. Её школьные сочинения всегда были лучшими. Развитию литературных способностей помогали также любовь к чтению и врождённая грамотность, она никогда не забывала любое прочитанное новое слово.

Еще в университетской школе Маша стала заниматься в театральной студии, у неё неплохо получалось. Бывший актер ТЮЗА-а на пенсии занимался со студентами по системе Станиславского. Бабушка посмотрела обе постановки и отметила, что у внучки есть способности. Но на вопрос бабушки, не хочет ли она стать артисткой, Маша ответила, что ей скучно повторять слова, придуманные другими, интересней самой писать тексты. «Я хочу сама находить, описывать и доносить до зрителей информацию. Не уверена, что стану такой успешной актрисой, как ты, а посредственной – неохота. Я лучше буду тележурналистом». И подала документы на факультет журналистики.

О существовании дневника бабушки Маша даже не подозревала. Раз ей подписано, значит, бабушка хотела, чтобы она прочла. Первая запись была датирована «Май 1972 года», остальные были без дат. Маша, не отрываясь, прочитала тонкий блокнот от корки до корки.

«Вообще не обращала внимание на мужскую привлекательность актеров вокруг меня или мужчин в компании. Но это знакомство всколыхнуло что-то забытое. Мне хотелось смотреть на Него, слушать, беседовать. Неудивительно, ведь Он такой яркий, интересный! И имя необычное. Мы и двух слов не сказали, как нас прервали, но интервью я говорила для Него. Ответом был такой одобрительный внимательный взгляд. Конечно, я ничего не знаю о Нем, и воображаю себе какой-то идеал. Жаль, но скорее всего ничего и не узнаю».

«…Узнала! Но лучше бы не знать! Как я обрадовалась, что Он имеет отношение к кино! Значит, будем видеться хоть иногда. А если играет в этой картине, то часто. А Он – муж Н. Вообще не буду смотреть в его сторону! И чего это я размечталась, мужняя жена, мать, хозяйка? Всё у меня хорошо, быт налажен, служу в театре, ещё и в кино взяли – не о чем мечтать. Но глупое сердце «тает в груди», когда мне кажется, что он наблюдает издали за мной».

«… Пришлось идти с Андреем на премьеру. Кажется, пол-Москвы собралось. Не люблю толпу. Но лишь вошла в зал, я почувствовала Его! Он здесь! Что-то теплое ко мне протянулось: нить от его сердца. Он тоже понял, что я в зале».

«… Почему я ощущаю спиной его взгляд? Зачем он смотрит на меня? А вдруг другие поймут, что это означает? Я невольно краснею, когда он прикасается взглядом к моей коже. Она горит, как будто он ласкает меня руками».

«…Всё, выбросила из головы дурные мысли. Все мысли о съемках: вживаться в роль, точно следовать указаниям режиссера, терпеть дубли и не жаловаться. А ещё наслаждаться южным солнцем, морем, пышной растительностью. Отправила домой несколько открыток с видами. У меня почти получилось – и вдруг Он приехал. Уж легче было бы справиться с землетрясением! Первую встречу отыграла отлично. Напустила на себя холодную вежливость, улыбнулась, но едва-едва, никто из свидетелей ничего не заметил. Но Он точно был очень рад мне, лично мне, а не солнечному летнему дню».

«…Это пытка – видеть их рядом. Кажется, я немного ревную? Для роли коварной подруги, это даже полезно. Но не к обаятельному Ивану Кузнецову в исполнении Саши Григорьева, а по-настоящему. Она капризничает, требует внимания, Он проявляет заботу, возит термос, бутерброды. Нет уже никакой любви, никакого огня, только привычка и хорошее воспитание. Впрочем, как и у нас в семье. Но жить можно. И нечего мне «разевать рот на чужой каравай»! Да и нет доказательств, что Его взгляды что-то значат, что я сама для Него чего-то значу».

«…Он первый не выдержал. Внешне всё пристойно: пожалел девушку, отставшую от автобуса, помог добраться до гостиницы. А там разошлись по номерам – и всё. Но нет, не всё: разошлись, унося тепло и доверие беседы в позднем такси. Такое понимание, такое сочувствие! Час пролетел как миг. Мы с Ним – родственные души. Но наши отношения не имеют абсолютно никакого будущего. Вернее, нет никаких отношений».

«…Что делать? Уехать, не дожидаясь окончания путевки? Как я объясню мужу и свекрови своё бегство? Не могу же я всё им рассказать! Да и не о чем тут рассказывать. Мы даже пальцем друг друга не касаемся. Гуляем себе по дорожке, как любые другие отдыхающие. Я не позволю себе ничего лишнего. Я дотерплю до конца срока. Эта передышка среди моих семейных будней – просто сон, прекрасный, нереальный. Я буду вспоминать его всю жизнь. Но попрошу Его не искать встреч со мной в Москве».

«…Я уже готова и жду любимого с такси. Радость от ожидания чуда переполняет меня. Никогда не понимала Ромео и Джульетту. Как можно покончить с собой от любви? А сейчас я чувствую такое счастье, что за него не жалко отдать жизнь! Лучше уже ничего со мной случиться не может! Но за такое безумное счастье, наверное, будет расплата? Не хочу думать об этом! Не хочу тратить драгоценное время. Пусть будет то, что будет!»

«…Я боялась показаться на глаза бабушке, думала, она осудит меня за развод, а она встретила меня радостно. Она сильно сдала с нашей последней встречи, похудела, пожелтела, изморщинилась. Но в свои 82 года рассудила очень мудро: «Значит, ты не любила Андрея, когда шла замуж. И никто тебе не отсоветовал. Тебе повезло испытать в жизни настоящее чувство. Не плачь, мне кажется, твоя дочка к тебе ещё вернётся. Я бы хотела её увидеть».

«…Как холодно и страшно! Я никак не могу согреться чаем. Мне кажется, я больше Его не увижу. И Он сейчас думает обо мне, и Он тоже это знает. Но я буду ждать, вопреки предчувствиям, пока есть еще надежда. Мне не важно, сколько ждать: хоть год, хоть больше. И Он тоже это знает».

«…Сегодня проходила мимо церкви и, наплевав на всё пионерско-комсомольское воспитание, зашла и поставила свечку «за здравие». Уже выйдя, вспомнила, что Он рассказывал подобную историю про ученого-физика Нильса Бора, который попросил экономку поставить свечку и за него тоже. Набожная женщина удивилась: «Господин Бор, вы же не верите в бога!» – «Говорят, если не веришь, то всё равно помогает». Не знаю, на что я готова, лишь бы это помогло Ему вернуться живым!

«…Сердце говорило мне, что плохое уже случилось, но даже в конце декабря я еще на что-то надеялась. Не надевала черное, думала о Нём, как о живом. Даже после некролога в «Известиях», я плакала, но думала: «А вдруг ошибка? Не того нашли, документы перепутали». Но приехал Павел Шелехов и отнял последнюю надежду. Лучше бы не приезжал! «Ты еще такая молодая и красивая». А для кого мне быть «такой молодой и красивой»? Как же пусто и холодно в груди! Я почти неживая. Я даже заплакать не могу. Одно меня удерживает: больная бабушка. Ей тяжело, но она меня утешает, гладит мою руку, жалеет. Я должна её выходить, поставить на ноги… Я не могу её оставить…»

Маша закрыла и убрала блокнот и тогда вытерла слёзы. Бабушка поставила на ноги Марьяну Кузьминичну, та прожила после этого ещё 4 года, сохраняя оптимизм и здравомыслие.

Генрих, к своему удивлению, быстро смирился с мыслью, что Маша – лучший вариант актрисы на главную роль второй части сериала. Он лишь представил её, как сценарий лег перед глазами. Сегодня они с Максом встретились, чтобы обговорить ключевые моменты. Макс не только сценарист, он второй режиссер, а главное – друг и единомышленник. Генрих начал:

– Хорошо, что мы не стали использовать имя деда. Эдуард – это некий собирательный образ, советский журналист-международник.

– И фамилию главному герою ты выбрал подходящую «Берг». Неплохо. Коротко, энергично. Мне нравится, – поддержал Максим.

Генрих продолжал:

– Наш герой тоже имел предка из прусско-прибалтийских дворян, служившего России со времен Полтавской битвы. На этом сходство кончается, бурную молодость, экзотику дальних стран ты придумал суперски! Эти три красотки – очень колоритные. Потом – серьёзное чувство, семья, долго здесь снимать нечего, «раз нет конфликта, значит, нету интереса», проматываем вперед. За семь лет чувство остыло, но есть ребёнок, нельзя разводиться, «моральный облик строителя коммунизма». Знаешь, был такой анекдот, отец рассказывал.

Социологический опрос женщин разных стран. «Что вы сделаете, если муж вам изменит?» Француженка: «Изменю ему сама». Американка: «Оштрафую на тысячу долларов». Русская: «Пойду в партком». Второй вопрос: «А если муж изменит вам второй раз?» Француженка: «Изменю ему с десятком мужчин». Американка: «Оштрафую на сто тысяч долларов». Русская: «Пойду в партком». Третий вопрос: «А если муж изменит вам третий раз?» Француженка: «Разведусь. Не могу же я спать со всем Парижем». Американка: «Разведусь. Не могу же я жить с банкротом». Русская: «Разведусь. Не могу же я жить с беспартийным».

– Такой старый анекдот, что я и не слышал. Но не в бровь, а в глаз.

– На фоне формальных отношений появляется Она – красавица, актриса театра и кино. При этом к браку относится серьёзно.

– Редкое качество.

– На том стоим. И ни малейшего кокетства, естественная, как никто вокруг. Их поражает взаимное чувство. Но, эта женщина, влюбленная, желанная, гонит его прочь, несгибаема, как стальная пружина.

– Как её зовут?

– Имя не тривиальное, не Таня и не Галя.

– Но-но! Что за наезд на имя моей матери?

– Да не хотел обидеть никого! Это из песни. Придумай другое имя.

– Маргарита? Виолетта? Александра? – Предлагал Максим.

– Александра. Мне иногда кажется, что ты читаешь мои мысли. Я тоже мысленно называл её этим именем. Эдуард и Александра. Они решают не встречаться, расходятся по своим семьям, трагическая музыка. Здесь закончим первый сезон.

– Думаешь, будет и второй?

– Конечно. Надо постараться. Не зря же мы в Новосибирск ездили, натуру нашли хорошую, дома сталинские, хрущевки-пятиэтажки. Чего стоит их Оперный театр! А еще вокзал, два театра дореволюционной постройки! Река у них там совершенно эпическая, ширина очень солидная. И мост очень хорош, кондовый такой, сняли кусочками, берега уже сильно застроены. Итак, второй сезон начнем на том, чем закончили. Эдуард и Александра мучают друг друга уже полгода. Он летает по всему свету, то в Европу, то в дикие места. Она играет в театре, замотана бытом и нелюбимым мужем, воспитывает ребёнка. Но время от времени они где-то сталкиваются, или что-то напоминает им друг о друге: газетные статьи, репортажи на телевидении, афиши театральные и культурные мероприятия. В итоге он понимает, что должен взять решение на себя. Решающее объяснение – и они оба уходят из семей. Но его срочно отправляют в командировку.

– Например, прямо из постели ночью выдергивают?

– Примерно так. В Ханое он попадает под бомбардировку, пусть здесь будет хроника настоящая. Чего нам стесняться, если США реально бомбили Вьетнам? Раненый, контуженный, еле живой, он лежит под развалинами отеля, пишет прощальное письмо и рисует её лицо в блокноте перед тем, как потерять сознание.

– Ну, ты загнул: кто станет рисовать под бомбами?

– И ничего я не загнул, этот рисунок реально существует. Да, и такая любовь была на самом деле, не встречал, так мне поверь.

– Ладно, не горячись, верю. А дальше?

– Эдуарда находит и спасает его друг, случайно находившийся в другом месте Вьетнама в это время. Пусть будет Павел, как в жизни. Эдуард в коме, он лежит в Москве в госпитале Бурденко, приходит Александра и возвращает его к жизни. Процесс выздоровления дадим фрагментами. Затем настает весна, май. Они летят в Сочи и входят в номер-люкс в отеле «Под звездами». Поцелуй на фоне панорамного окна, вид на море. Красивая эротическая сцена. Утро. Они босиком идут вдаль по кромке моря. Конец.

Максим отбросил свой блокнот с записями.

– Ну, ты – гений! Сценарий напишем, покатит, как по маслу. Но меня смущает всего одна эротическая сцена во второй части, да ещё в самом конце.

– А пусть зрителя в напряжении держит: решатся они или нет? Понимаешь, Макс, в чем трагизм? Они же теряли всё, что имели при разводах в своих семьях. Он – классный журналист-международник, оказался бы без работы. А работа для него – это вся его жизнь! Героиня – актриса. Она останется за бортом: нет ролей в театре, не снимают в кино. Для общества они – изгои. Такое было время. Им было, что терять, и они пошли на это!

Макс задумался.

– Генрих, а реально в жизни как оно было?

– Ещё трагичнее. Он погиб, а она осталась верна его памяти.

– Ты прав: здесь нужна сильная актриса. Лара Хмель не потянет. А та девочка, что ты нашел, сможет?

– Сначала сомневался. Но сейчас одну её вижу в этой роли. Под неё напишем продолжение.

Отпуск пролетел, как одно мгновение. Книга о семье закончена. В неё вошла и небольшая глава про семью отца. Как-то папа упомянул, что его родители родом из Куйбышева, жили там, но уже умерли. Маша запомнила и, когда была в командировке, разыскала там целых три семьи Чернобаевых. Но только Галина оказалась троюродной сестрой отца, по счастью, не сменила фамилию в браке. Они с мужем заняли старый прадедовский дом, отремонтировали, расширили, растили двух дочерей-школьниц и ждали из армии старшего сына. Нашлись и семейные фотографии: маленький Петя с родителями, его дедушка-фронтовик в медалях и даже свадьба Петра и Татьяны. Галина рассказала всё, что вспомнила, но остались пробелы. Поработать бы ещё в областном архиве, но это потом.

Про Надежду Лесникову, бабушкину маму, и того меньше написано. Место рождения – Тулун Иркутской области. Она осталось сиротой в младенчестве, еще шла гражданская война, тетка, сестра матери, которая её воспитывала, была уже довольно старая. Ничего о родителях не рассказывала, в анкетах Надя писала «из крестьян». Так ли это, неизвестно, но красота этой стройной темноглазой пышноволосой девушки, работавшей телефонисткой на коммутаторе, сразила Алексея Ледовских наповал. Не остановило и то, что все имущество её поместилось в один узелок, а из одежды было тёткино пальто, платок, одно платье и одни туфли-баретки. Так и расписались, а жили душа в душу.

Маша отдала текст и фото в издательство. Они сами сделают вёрстку, обложку, скомпонуют фотографии. Обещали к осени напечатать. Маша ещё раз сверилась со списком, уточнила количество экземпляров. Часто семьи заказывали по экземпляру на всех членов семьи, включая маленьких детей. А Ольга заказала два десятка книг. «Для будущих внуков и правнуков», – как она сказала. – «Пусть знают историю своего рода». Жаль, бабушка не увидит книгу.

Вспомнила о бабушке, и загрустила. В унисон её настроению всю последнюю неделю шли дожди. Короткое в Сибири лето. Оглянуться не успеешь, как подкрадывается осень. Кажется, лишь вчера распустились листья на деревьях, зазеленело, зацвело, а вот уже мелькают желтые пряди на берёзах, ржавеют листья рябины.

«Сегодня с утра начальство не в духе. Рычит на всех, лучше на глаза не попадаться. Кстати, о тебе Валерий Сергеевич спрашивал!» – Первым делом сообщили коллеги последние новости Маше.

Маша пожала плечами. Они с утра снимали сюжет о новой школе. Сам же Новиков распорядился. Забыл что ли? Но коллеги правы, лучше под горячую руку не попадать. Пусть пообедает, остынет. Маша зашла к Новикову после обеда. Валерий Сергеевич с хмурым видом вертел в руках карандаш.

– Материал подготовили, успеет в вечерние новости. – Отчиталась Маша.

Новиков протянул ей листок бумаги.

– Корецкий Максим тебе не дозвонился, просил передать, чтобы ты позвонила, как сможешь.

– Кто это? – Спросила Маша.

– Не слышала о Корецком? – С иронией спросил Валерий. – Знаменитый сценарист. Работает в паре с Гарфом.

– Что ему от меня надо?

– Не догадываешься? – Карандаш сломался в руках Валерия. – Снимать тебя собираются в новом сериале. Я думал, ты в курсе! Могла бы меня предупредить заранее.

– Ничего себе! – Маша удивилась.

– Ничего хорошего. Ты хоть знаешь, как работает эта парочка? Генрих все соки из людей выжимает, когда в ударе. Никто с такой скоростью не снимает. Он эти сериалы, как пирожки печет.

– Спасибо, Валерий Сергеевич за информацию. Я подумаю.

– Маш, ты ненормальная? Думать собралась! Это, как в лотерею миллион выиграть!

Весь остаток дня всё у Маши «валилось из рук». Обидело, что Генрих сам не позвонил ей. Как будто они не знакомы друг с другом. Почему Маша решила, что их встреча что-то значила для Генриха? Это Маша думает о нём днем и ночью в своих серых буднях. А у него жизнь бьет ключом в окружении красивых холеных женщин.

Маша еле дождалась конца рабочего дня и помчалась к Даше. Дома у подруги оказалось необычно тихо: мальчики с бабушкой отдыхали на даче. Они поужинали втроем. Затем Даша выразительно посмотрела на супруга. Тот поднялся, и вышел на улицу прогуляться. Машу всегда поражало, как они понимают друг друга без слов. Повезло Дашке с мужем.

– Случилось что? На тебе лица нет!

– Даша, меня, кажется, серьёзно собрались снимать в кино.

– Не вижу радости на лице. Ты не желаешь сниматься?

– Я расскажу с самого начала. Пока ты занималась экзаменами в своем лицее, я познакомилась с Генрихом Гарфом, режиссером.

– Ты даёшь! Ну и знакомства у тебя!

– Даша, всё не так просто. Он снимает новый сериал, в основе событий которого лежит реальная история отношений его деда и моей бабушки. Собственно, поэтому состоялось наше знакомство. Сценарий – ужасный! Половина событий в сериале – выдумка. Нам с бабушкой это не понравилось. Как бы на этой почве мы с Генрихом встретились, поругались, потом помирились и ещё раз поругались. Я ездила в Москву, заметь, по своим делам. Но мы каждый день встречались. Между делом, он пробы сделал мои для второй части сериала. Как раз во второй части начнется та история. Я сумбурно рассказываю, тебе не понятно?

– Почему, всё понятно. Весь твой рассказ можно оформить одной фразой: ты в него влюбилась, и он к тебе не равнодушен.

– Нет! Не так! Когда он приезжал в Новосибирск в начале лета, он познакомился с женщиной. Как бы познакомился. Он провел с ней ночь в «Звёздах». Она его бросила, а он забыть её не может. Он считает, что я на неё похожа. Иногда ему приходит бредовая идея, что это я провела с ним ночь, и утром ушла от него. Представь, он в мой последний вечер в Москве заставил меня одеться и накраситься, как она. Мы пошли в ресторан. Он с ума сходил от любви, представляя, что я – это она! Я рассердилась, сказала, что ненавижу его! Что мы никогда больше не увидимся!

Маша заплакала. Даша обняла подругу.

– Тише, тише, моя дорогая. Не плачь!

– Даша! Валерий Сергеевич сказал, что они хотят меня снимать во второй части в главной роли. Мне оставил телефон второй режиссер, он же сценарист, чтобы обговорить детали. Понимаешь, а Генриху дела до меня нет. Я не могу сниматься у них. Во-первых, я не актриса, честно, я боюсь, что не справлюсь. А во-вторых, и это – главное, я каждый день буду видеть Генриха, работать с ним рядом. Я не выдержу. Растекусь лужицей у его ног, а он тупо перешагнет и не заметит. А в-третьих, нам с бабушкой совсем не понравилось, как Генрих в интервью представлял её роль в жизни деда. Что мне делать? Посоветуй, как поступить?

Даша задумалась.

– Если ты спрашиваешь у меня совета, в душе ты хочешь сниматься в этом фильме. Иначе, спокойно бы отказалась, и выбросила из головы. Ты пожалеешь потом, если сейчас откажешься. Они уверены, что ты справишься с этой ролью, иначе бы не предложили. Почитай сценарий, прежде, чем отказывается. Возможно, в нем нет ничего ужасного. И у вас с Генрихом на съемочной площадке сложатся чисто рабочие отношения. А как вне площадки? Зависит только от тебя.

– Дашка, чтобы я без тебя делала? Ты мудро по полочкам всё разложила. Я позвоню, поговорю, а там «оно подскажет».

– Если хочешь, Виктор посмотрит твой договор, что бы всё было правильно.

– Наверное, захочу.

– И, кстати, поехали с нами на академовский пляж завтра после работы!

– С удовольствием!

– Ну, мы заедем за тобой. До завтра!

Даша познакомилась с Виктором совершенно случайно. Две подружки учились в школе при Университете и жили в одной комнате в общежитии. Даша метила в биологи, Маша – в журналисты. Летом они полюбили купаться на нудистском пляже, который был недалеко от Центрального, надо было метров 500 пройти по берегу Обского моря в сторону Бердска. Загорать и купаться голышом оказалось гораздо приятней, чем в мокрых тряпках. Обстановка была спокойная, нудисты загорали и купались семьями, и компаниями, никто ни к кому не лез, оставляли дистанцию.

После каникул в сентябре было холодно и дождливо, они и не помышляли о купании, и вдруг установилась неделя теплой погоды, Подружки решили закрыть купальный сезон. Пляж был почти пустой, народ не ожидал такого теплого подарка природы. После штормовой недели вынесло много плавника. Одно гладкое бревнышко без коры они использовали как скамейку, постелили полотенце, сидели и загорали, любуясь водным простором. Пошли окунуться, а вода оказалась вполне приятная. Поплыли в сторону солнца, весело болтая, а когда обернулись – возле бревна стоит какой-то парень. И не просто стоит, а держит в руках их пакет. А в пакете – одежда, купальники, кошелек, пропуска в общежитие. «Стой, не трогай!» – закричали девчонки и кинулись на берег. Но не тут-то было! Скорость их в воде совсем не такая, как на берегу. Парень обернулся, быстрым шагом припустил к дорожке и скрылся из виду за деревьями раньше, чем они выбрались на берег. Усталые, запыхавшиеся, они выбежали из воды. Мокрые, голые. Что делать?

Вдруг видят, вдоль берега идет парень, очевидно, тоже на пляж. Они кинулись к нему, едва прикрывшись одним полотенчиком на двоих, ошеломили своим натиском. «Помогите! Вор утащил наш пакет с одеждой, вон туда пошел. Пакет красно-синий». Парень сразу все понял и побежал за обидчиком. Маша с Дашей присели на бревно, думают, что делать? Одни тапки-сланцы остались и не очень-то большое полотенце. «Дойти до остановки, там просить помощи». – «В таком виде?» – Представили, напал истерический смех. – «Нет, надо позвонить в полицию» – «А где ты видишь телефон?» – «У этого парня попросить» – «Ага, если он вернется, мы его, похоже, напугали». Но парень вернулся, завидев в его руках свой пакет, девчонки буквально кинулись к нему на шею, чем опять вогнали в краску. Тогда они быстро натянули купальники, а он перестал смущаться и разделся до купальных трусов. Пережитое приключение их сразу сблизило. Сели на бревнышко, познакомились, спаситель представился: «Виктор, студент юрфака». Он рассказал, что настиг на дорожке, идущей к остановке, парня, который присев на корточки, разглядывал содержимое красно-синего пакета. Увидев преследователя, объяснил, что ничего не крал, шел мимо, а пакет здесь стоял, кем-то брошенный. Виктор не стал его бить, так как не был уверен, что это вор. «А какой он? В шортах, синей бейсболке и белой майке, чернявый?» – «Да» – «Зря не стукнул, это он был». Потом Виктор проводил их до общежития и попросил Дашин телефон. Они стали встречаться, а на пятом курсе Даша вышла за него замуж. Виктор не был последователем нудизма, Даша тоже бросила это занятие, ну, и Маша за компанию с подружкой.

Но отношение к обнаженному телу, как к чему-то прекрасному и не требующему маскировки, осталось.

Когда Корецкий спросил, согласна ли она сняться в купальнике в сцене на берегу моря, она ответила: «Не проблема». «А фигура у вас позволяет раздеться в кадре?» – «Ну, что за вопрос! Вы намекаете, что должна прямо сейчас показать вам фигуру? Нет, есть другое решение: я сегодня еду на пляж с подругой, едем со мной, там и увидите. Кстати, её муж – юрист, я попрошу его посмотреть наш договор. Поедете?» – «С удовольствием присоединюсь к вашей компании».

Меньше, чем через час они прибыли на пляж, не слишком многолюдный в будний день в конце лета. В сверкающей на солнце водной глади Обского моря две яхты ходили туда и сюда, их белые треугольники парусов оживляли картину. Немного позагорали в лучах уже не жаркого солнца, искупались в воде, играющей оранжевыми бликами склонившегося к закату солнца. Виктор, как обещал, прочитал договор, не нашел ничего незаконного.

На обратном пути, когда Корецкого высадили у гостиницы, Маша и Даша на заднем сидении приступили к обсуждению главного события.

– Даша, как тебе эта новость?

– Маша, твои новости всё круче и круче!

– А всё ты: ты же мне посоветовала. А вдруг я не справлюсь?

– Перестань! Уже и второй режиссер в тебе разглядел черты главной героини. Только взгляд Корецкого на тебя временами был, как у кота на сало. Ты там, на съемках поосторожней с ним.

– Даша, – прыснула Маша, – представляешь, что бы с ним было, если бы мы его на нудистский пляж привели?

– Боюсь, не вынес бы, умер на месте, – давясь от смеха, выговорила Даша.

– Девчонки, вы это серьёзно? Готовы снова голышом ходить?

– Виктор, не беспокойся, шутим, конечно. Мы уже давно остепенились. Хотя, не уверена, на что способна Маша, окунувшись в мир московской богемы.

– Меня они уже не перевоспитают, скорее, я – их.

– «Держись, Москва, Сибирь наступает!»

Генрих выждал несколько дней, прежде чем, изобразив равнодушное лицо, поинтересоваться у Максима, что там с кандидаткой на главную роль? Максим сообщил, что передал ей свои координаты через Валеру Новикова. На чужие телефонные звонки Маша Лесникова, видимо, не отвечала, на сообщение в социальных сетях не реагировала. Максим удивлялся, что она до сих пор не ответила: другая бы уже под их дверями ждала в нетерпении.

Для себя Генрих решил, сам он звонить Маше не станет, и вообще, никаких других отношений, кроме рабочих, он не допустит. До сих пор перед глазами стояло гневное лицо Маши, когда они виделись в последний раз. Согласен, он поступил некрасиво. Сорвался, но это не оправдывает. Маша в гневе крикнула: «Я тебя ненавижу». Хорошая жирная точка их знакомства. И не стоит продолжать, ни к чему хорошему оно не приведет.

Генрих никогда не заводил романов на съемочной площадке. Он жестко отметал всё, что могло бы помешать работе. С Ларой у них отношения завязались после съемок фильма «Зазеркалье без Алисы». На правах его любовницы Лара метила на роль в новом сериале. Конкретно Генрих ничего ей не обещал. Лара принимала желаемое за действительное. Генрих знал, что не перейдет черту, если Маша согласится сниматься в его картине. Он умеет отбрасывать чувства ради успеха. В последние дни он работал, как одержимый, загнал всю съемочную группу. Народ стенал, роптал, но дело продвигалось семимильными шагами.

Вечерами наваливалась усталость. Она вытесняла из души грусть о той женщине. Генрих смирился с мыслью, что эта женщина – Марьяна Ледовских, молодая, в расцвете своей природной красоты. В одной точке мироздания непостижимым образом смешалось время, сделав возможной эту встречу, невероятную встречу. Марьяна умерла, ему осталось принять неизбежность и жить с этим дальше.

Максиму удалось связаться с Машей. Она захотела почитать сценарий, прежде чем подписывать бумаги. Генрих решил не вмешиваться в этот процесс, полностью доверив его Корецкому. Единственное, он не удержался, напомнил коллеге про постель и оторванную голову. Максиму пришлось лететь в Новосибирск. Маша договор подписала, но после того, как они оговорили все детали. Максим остался доволен:

– Генрих, я восхищаюсь тобой! Как ты нашел и рассмотрел её? Я бы мимо прошёл и не заметил её без грима. Ничего особенного на первый взгляд. Но какое очарование: голос, речь, естественность! А фигура! Хоть раздевай в каждом кадре.

– Ты забыл про оторванную голову? Я тебя четвертую, если узнаю, что ты позволил себе лишнее!

– Успокойся, я её на пляже видел в закрытом купальнике, мы компанией отдыхали. Но ты – «собака на сене»! Себе не возьмёшь, но и другим не дашь!

– Ты правильно меня понял: не дам. Она из семьи моих хороших друзей.

– Заметь, Маша категорически отказалась сниматься в эротической сцене. Дублершу придется брать. Жаль, Маша бы прекрасно смотрелась обнаженной. Тем более, что у актера классно получаются постельные сцены. Хотя, до этой сцены, как до Парижа пешком. Может, передумает, во вкус войдёт.

– А целоваться она не отказалась? – Уточнил Генрих. – В сценарии довольно много поцелуев.

– Против поцелуев она не возражала. Мне нравится, когда актер красиво и с чувством целуется в кадре.

Генрих почувствовал, как кольнуло в груди. Неприятно, что она станет целоваться с другим мужчиной, но он переживёт.

Вечером Генрих позвонил Шелехову, сообщил новость: Маша согласилась сниматься в его сериале. Павел Николаевич помолчал, затем спросил, одобрила ли она сценарий. Генрих уверил Павла, что и сценарий изучила, и никто на неё не давил.

У Шелехова в квартире слышались голоса: вернулась полная впечатлений Валентина из Краснодара, и закончился отдых у семьи младшего сына. Генрих понял, что он – лишний, и закончил разговор.

Генрих бесцельно слонялся по пустой квартире. Он никогда не жил в большой семье. Возможно, это слишком хлопотно, шумно, не хватает личного пространства. Но должно быть, приятно, когда рядом есть родственная душа, с которой легко поговорить, которая утешит и успокоит, когда паршиво идут дела.

Он сел за компьютер и открыл сценарий. Концовка первой части должна быть другая! Как он раньше не понял очевидного. Первая встреча Эдуарда и Александры, один в один, как её рассказал Шелехов. Не важно, где они будут знакомиться в его фильме. Лаконичный диалог, затем телевизионщики берут интервью у неё, скажем, для журнала «Советский экран». Эдуард стоит в стороне и не может отвести взгляда от Александры, долго и пристально. Его глаза, интерес, восторг, влюбленность, крупным планом в кадр. Она оборачивается на него, покидая зал. Её глаза, удивленные. Всё! Конец первой части.

Генрих полистал еженедельник. На следующей неделе они снимают в фойе ДК «Автомобилист». Удивительно, но этот зал идеально подошел под реалии 70-ых годов: люстры, портьеры, паркетный пол – всё как будто из прошлого. Они арендовали зал на два дня.

Позвонить Корецкому, чтобы срочно вызвал Машу на эти дни. Отпустит ли её начальство? Максим жаловался на Новикова, что тот явно недоволен насчет Маши. Макс даже не удержался и спросил у Генриха, не любовница ли она часом Валерки? Нет, Генрих на сто процентов уверен, что нет! Она не из таких! Она не станет карьеру строить подобным образом.

А где остановится Маша? У Шелехова нынче полон дом. Гостиница – «казенный» дом, пусто и неуютно. Конечно, Генрих привезет её к себе. Самый хороший вариант для Маши: отдельная комната, современная кухня, роскошная ванная. Они вместе уедут на съемки и вместе вернутся назад. Съемки ожидаются насыщенными, от ночи прихватят, чтобы успеть. Куда она одна поедет ночью? Он к ней больше пальцем не притронется. Она может быть спокойна насчет него.

Генрих открыл кухонный шкаф. Следует докупить листового китайского чая, который нравится Маше. Надо успеть сделать капитальную уборку в квартире перед её приездом, завтра же с утра он позвонит в клиринговую фирму и оформит заказ. И холодильник набить продуктами не мешало бы. Вспомнить, что она заказывала, когда гостила у Шелехова. В крайнем случае, узнать у него самого, что из еды любит Маша.

Максим сообщил Генриху номер рейса, которым прилетала Маша. Генрих со спокойной совестью оставил съемочный процесс на Корецкого и поехал в аэропорт встречать Машу. Он хотел уловить её эмоции, когда она увидит его. Что это будет? Ненависть? Равнодушие? Удивление?

И он поймал, поймал её первый взгляд! Радость! Радость и нежность! Он отвернулся, чтобы скрыть свои чувства. Она не сердится на него. На душе полегчало, и день заиграл новыми красками.

Маша слабо возражала, когда поняла, куда они едут. Но затем отвернулась, и всю дорогу смотрела в окно. Он предложил ей немного отдохнуть дома. С гордостью он открыл дверцу холодильника, продемонстрировав весь ассортимент её любимых блюд и продуктов. Маша предложила приготовить для них быстрый завтрак. Генрих вспомнил, что не позавтракал утром рано, торопился, чтобы не опоздать в аэропорт. Заварили чай. И мило, по-семейному, сели за стол. Маша приготовила нежный омлет, горячие бутерброды с сыром, порезала овощи. Так бы и сидел весь день, глядя на Машу, и ничего не делал. Генрих взглянул на часы.

– Нам пора ехать? – Маша собрала посуду и понесла её в раковину. – Я сейчас, быстро помою.

– Ты сможешь работать после перелёта?

– Выспалась в самолете.

– У нас два дня.

– Максим прислал мне текст. Но я волнуюсь. Вдруг не получится совсем. Хорошо, что ты заранее решил снять эту сцену. При моём полном провале успеешь найти другую актрису.

– Маша, что за унылое настроение? Можем, твою сцену перенести на завтра.

– Нет! Никакого завтра! Я ночь спать не смогу! Сегодня! Генрих, а как мне к тебе обращаться при людях? Генрих Олегович?

– Зачем так официально. На площадке меня называют просто по имени.

– Хорошо. Генрих, но на «вы».

– Я всем сказал, что ты из семьи моих хороших знакомых.

– Каких знакомых?

– Шелеховых, например. Никаких «вы». Кстати, никто не знает, что ты внучка той самой женщины, которую играешь.

– Ты бы мог поднять рейтинги, обнародовав этот факт.

– Мне хватает популярности.

– А как мне одеться? Или мне дадут костюм?

– Наденешь то черное платье, что в котором была в ресторане со мной. Не беспокойся, я больше не позволю себе лишнего. Ты – моя коллега по работе, и ничего больше.

– Платье современное, оно подойдет?

– Его слегка укоротили, в 70-ых ещё не закончился век мини. Оно простого кроя, никаких отличительных деталей, классическое черное платье. Накинешь белый шарф на плечи.

Они возвращались домой по темноте. Маша забилась в угол, не разговаривала. Генрих ругал себя последними словами. Надо было дать ей отдохнуть, настроиться, а он потащил её прямо с самолёта на площадку. Конечно, она растерялась. Сама сказала, что ей страшно. Девочка – не актриса. Почему он решил, что она запросто прочитает свой текст перед камерой. Собственно, от неё требовалось лишь выдать текст без особых эмоций. Сцену делал партнер. Он-то, как раз отыграл прекрасно. Намучились, но, в конце концов, сняли. Поймали камерой то, чего хотели от неё: отстраненность от толпы.

Дома первым делом Маша закрылась в ванной. Генрих не спросил, что она хочет на ужин. Он заварил чай, сидел в кухне и ждал её. Она вышла, отказалась от ужина, отвернулась и пошла в свою комнату. Ему показалось, что она плакала. Одним прыжком он догнал Машу, развернул к себе. Так и есть, глаза припухли и покраснели. Он затащил её в кухню, усадил на табурет, сам сел рядом, дружески обнял за плечи, прижал к себе. Безумно хотелось посадить её, съежившуюся и несчастную, к себе на колени, но не решился.

– Маша, полно, не вздумай переживать, ты справилась.

– Прости, полдня из-за меня потеряли. Не могла собраться. Не получалось, – голос её был несчастным, лицо опущено.

– Для первого раза получилось просто великолепно. Знаешь, наверно, Диму Тонева. Популярный нынче актер, у меня в «Зазеркалье» снимался. В одной сцене он должен был пробежать через двор, перепрыгнуть через бревно, лежащее на земле, вбежать в дверь, а затем выскочить в окно. Два дня не могли снять. Хотели уже дублера приглашать, то не в то сторону побежит, то сначала в окно, затем в дверь. Закончилось тем, что он неудачно открыл дверь, ударился и разбил нос. А как тебе твой партнер? Понравился?

– Конечно. Он же знаменитость! В первую минуту хотела автограф попросить, – Маша уже улыбалась, глядя на Генриха снизу вверх по-детски доверчиво.

Генрих засмеялся.

– После сериала, у тебя станут автографы брать.

– Ты шутишь!

– Вовсе нет. И тебе придется целоваться со своим партнером.

– Артисты же не по-настоящему целуются.

– Ты не знаешь своего коллеги. Он – исключение, обожает натуральные поцелуи.

Маша задумалась, затем улыбнулась.

– Мы с ним договоримся.

– Но мы что-то отвлеклись. Давай, поужинаем. Я здорово проголодался.

Маша засмущалась, отстранилась от Генриха, пошла к холодильнику, пригляделась, выбрала подложку.

– Ты зачем так много еды покупаешь? Гостей ждёшь?

– Никаких гостей. Для тебя купил. Не знал, что тебе нравится: рыба или курица.

– Я завтра вечером уезжаю. Максим сказал, на два дня, я взяла на два дня отгулы.

– Валерка ругался?

– Спокойно отпустил. На съемку у меня большая часть отпуска осталась, и за свой счет могу взять, если не хватит. Все говорят, ты быстро снимаешь. Вот, разогрелись блинчики: один мне, три тебе.

– Спасибо за ужин! Хочешь телевизор, кино какое-нибудь, музыку?

– Нет. Я лучше пойду лягу, устала очень. Я завтра с самого утра хочу успеть заехать к Шелеховым, раз я уже на съемках не нужна. А от них сразу в аэропорт.

Генрих осоловело кивнул, он почувствовал, что глаза у него слипаются.

Утром он застал Машу за завтраком, полностью готовой к выходу.

– Доброе утро!

– Доброе утро! «Ваша овсянка, сэр!» – Пошутила Маша.

– Знаешь, я овсянку не очень люблю. Но в твоем исполнении согласен съесть.

– И правильно. А чтобы не оголодал, есть еще горячие бутерброды с сыром в микроволновке. Всё, мне пора!

– Подожди! Каким рейсом ты летишь? Я заеду к Шелеховым за тобой, отвезу в аэропорт.

– Не стоит, я сама уеду. У тебя же съемка.

– Корецкий справится. Кстати, как он тебе показался?

– Моя подруга сказала, что он похож на мартовского кота. Наверное, из-за его круглого лица и хитрой улыбочки под усами. Ты не обиделся?

– Нет. Имей в виду, твоя подруга, как в воду смотрела. Будь осторожна, не верь этому коту.

– Спасибо, что предупредил, пока я во все тяжкие с твоим другом не ударилась.

Генрих перевел разговор на другую тему, хотелось продлить эти утренние посиделки.

– Ты знаешь, что у Шелеховых нынче полон дом? Валентина вернулась из Краснодара, а семья младшего сына с тремя детьми с отдыха. Хотел спросить, а как жена Шелехова к тебе относится? Ты же часто у них бываешь в гостях.

Маша заулыбалась.

– Павел и Валентина – удивительная пара. Они до сих пор сохранили нежные чувства друг к другу. Валентина принимает всё, что одобряет её муж. Она родом из Краснодара, необычайно гостеприимна, как все представители южнорусских народов.

– Интересно, откуда у них так рано правнук появился?

– О, это романтичная история. Их старший сын в 15 лет поехал в гости в Краснодар к сестре Валентины. Там встретил девочку, безумно влюбился и остался в Краснодаре. Они в 18 лет поженились с той девочкой, через год у пары сын родился. Они до сих пор счастливы в браке. Ну, и внук Шелеховых довольно рано женился.

– Повезло сыну Павла: сразу встретил свою любовь.

Маша, помявшись, спросила:

– Генрих, ты уверен, что именно меня хочешь снимать в своём фильме? Может быть, пока не поздно, найти профессиональную актрису. Я не обижусь.

– Нет, это не обсуждается. Я тебя вижу в этой роли. Ты справишься. Мы с Максимом поможем и подскажем.

– Когда вы планируете приступать ко второй части? Вернее, к той части, где я участвую?

– В Сочи – осенью. В начале ноября, когда выпадет снег, – в Новосибирске. Сцена прощания на вокзале зимой. Попутно отснимем Новосибирск под снегом. Летние кадры города у нас есть. Павильонные съемки от погоды не зависят. Я постараюсь скомпоновать, как тебе удобно.

– Спасибо. Генрих, не провожай меня, пожалуйста.

Он пожал плечами.

– Как хочешь.

Маша хотела обсудить с Павлом Николаевичем один деликатный вопрос. О портрете Марьяны Кузьминичны. После смерти бабушки портрет стал темнеть, а после сорока дней изображение полностью исчезло залитое непонятной чернотой. То, что портрет разговаривал с бабушкой, Маша никому не могла рассказать, кроме Шелехова. Он не считал их с бабушкой сумасшедшими, верил в реальность происходящего.

Маша приглашала к себе домой реставратора. Еле уговорила придти. Она боялась лишний раз пошевелить картину. Тогда контуры лица еще слегка проступали на холсте. Но художник-реставратор не взялся за восстановление изображения. Это был пожилой, наверное, опытный мастер, худощавый, гладко выбритый, одетый подчеркнуто старомодно, с большим потертым кожаным портфелем. И звали его соответственно – Иван Савельевич Кожемяка. Он больше походил на бухгалтера из советских фильмов, чем на человека, связанного с изобразительным искусством. Серые глаза, длинный заостренный нос, тонкие поджатые губы. Иван Савельевич очень осторожно снял картину со стены и поставил на ребро на стол, вынул чистую сухую тряпочку и аккуратно смахнул пыль сначала с картины, потом с обратной стороны. Подстеленная Машей газета сразу стала грязной, пришлось её заменить. Затем, положив картину горизонтально, он принялся её разглядывать в лупу, даже, кажется, обнюхивать. Порылся в своем портфеле, достал пинцет и баночку, намотал ватку на острый кончик, макнул в баночку и в нижнем левом углу осторожно потер полотно. Посмотрел на результат, недовольно покрутил головой. Отодвинулся, прищурил один глаз, потом другой – и наотрез отказался реставрировать картину.

– Невозможно осветлить эту картину. Если льняное масло, основа красок, желтеет, его можно осторожно обработать скипидаром. Но только в реставрационной мастерской. Я не возьмусь даже снять лак, он какой-то экзотический у вас: не даммаровый и не пихтовый. Но это мало помогло бы. Ваша картина была написана на холсте по черной грунтовке. Со временем черная краска «съедает» белила, изображение тонет в черноте. Если бы вы догадались сфотографировать её раньше, лет двадцать назад, могли бы сейчас заказать копию. Вы мне сказали по телефону, «я помню, этот портрет был очень ярким», и мне подумалось, что лично вы его видели таким. Но я вас не так понял, очевидно, что это ваша бабушка его помнила в красках, а вы с её слов, ведь картине примерно сто лет.

Маша тогда не стала спорить и заплатила за консультацию, но ей хотелось услышать мнение Павла Николаевича.

У Шелеховых «дым стоял коромыслом»: вся семья собралась дома после летнего отдыха. Валентина наварила борща и достала Машины подарки. Она нарезала алтайский сыр и заварила чай, а внуки-подростки утащили в свою комнату пакет любимых новосибирский конфет. Вроде уже повзрослели, но сладкоежки!

После обеда Валентина унесла посуду, оставив Павла Николаевича с Машей, и она рассказала, что случилось с портретом.

– Я не знаю, что делать? Я поняла реставратора, что это просто химия. Но почему столько лет ничего с ним не происходило, и вдруг так быстро потемнел? У нас шли дожди, возможно, это от сырости? – Маша с надеждой смотрела на Павла.

– Нет, Машенька, не обольщайся напрасными надеждами. Портрет умер вместе с хозяйкой. Я, конечно, могу поискать тебе другого реставратора, но не поможет. Видел я ваш портрет. Тебе не казалось, что в нем есть что-то мистическое? Что глаза той женщины постоянно следуют за тобой?

– Не бывает мистики!

– Как знать! Как знать! Ты же сама веришь в мистику портрета. Согласись?

– Сама не знаю, во что верить. Бабушка в смартфоне надиктовала мне прощальное письмо. Свою последнюю ночь она собиралась провести с Генрихом! Портрет сделал её молодой! Она обменяла полгода жизни в старости на одни сутки молодости. В голове не укладывается. Генрих до сих пор с ума по ней сходит. Как ему сказать об этом?

– Не стоит. Зачем причинять ему лишнюю боль? Да он не поверит, зациклился на гипнозе.

– Но он же влюбился в неё! Она отомстила ему! Она ушла, а он с этим остался жить! Он ищет во мне её черты. Генрих меня сниматься пригласил в своей картине, потому что я в гриме напоминаю ему её! Я согласилась, но сейчас думаю, что поступила неправильно. Я подписала договор, но пыталась уговорить его, чтобы он отказался от меня и взял другую актрису. Он об этом слышать не хочет.

– А почему согласилась?

– Они переписали полностью сценарий. Пока меня устраивает, но они так быстро работают, что могут изменить что-то в угоду начальству или своему настроению. Мне бы не хотелось, чтобы они оскорбили память бабушки. И ещё, я нашла дневник бабушки, который она вела после встречи с Генрихом Гарфом. Я не показала его молодому Генриху. Не решилась. Настолько там обнажены все её чувства, что даже сейчас читать больно. Я плакала, когда читала. Бедная Марьяна! Что вы мне посоветуете? Дать Генриху почитать или нет?

– Сама решишь. Сердце твоё подскажет. Как вчера прошел твой первый съемочный день?

– Опозорилась. Не могла собраться. Разволновалась почему-то. Вечером ревела. Генриху пришлось меня отвлекать. До сих пор стыдно. Он меня утешал, как маленькую.

– Я думал, ты в гостинице остановилась.

– Генрих меня встречал в аэропорту, увез к себе. Слышать не хотел про гостиницу. Беспокоился, что съемки ночью закончатся. У него большая квартира. Он мне выделил отдельную комнату. Я ему не помешала. Ой, мне пора в аэропорт ехать!

Валентина вышла попрощаться с Машей.

– Машенька, мы тебе всегда рады. Заходи, приезжай.

Валя подсела к мужу.

– Как дела у нашей девочки?

– Валя, а я ошибся насчет них с Генрихом. Они умудрились влюбиться друг в друга, но боятся оба себе в этом признаться.

– Если действительно любят, то признаются и себе и друг другу.

Съемки в Сочи откладывались несколько раз. Маша уже и с Новиковым договорилась, и неделю отпуска оформила. Два раза переносила свой отпуск, затем Валерий Сергеевич рукой на неё махнул, разрешил неделю без оформления использовать. Да и сама она нервничала, вспоминая свой не совсем удачный первый опыт. В Новосибирске первый снег выпал, затем второй и третий. Снег растаял. Зима не началась, но ничего не помешает снегопаду разом упасть на мокрую холодную землю, и до весны закрыть всё белым покрывалом.

Наконец, ей позвонил Максим Корецкий: съемочная группа выдвигается в Сочи, Маше нужно прилететь как можно быстрее. Корецкий встречал её в аэропорту. Пока ехали на машине, Максим с удовольствием болтал с Машей, сообщал последние новости. Они сняли небольшой уютный отель на окраине города, наняли местную повариху, готовит та изумительно. Генрих всегда любил комфорт. Маша, одетая в куртку на подкладке, перебила Макса:

– Почему затянули съемки? Не прохладно сейчас сниматься в летней одежде?

– Ты что, прогноза погоды в Сочи не смотрела?

– Как-то не поинтересовалась. Я думала, здесь всегда тепло.

– Тепло? Здесь почти две недели скандинавский циклон бушевал. На море шторм, на суше дожди и ветер. Сидели в Москве, ждали у моря погоды! – Макс окинул взглядом Машину куртку. – Не переживай, здесь днем теплее, чем ранним утром. Не успеешь замерзнуть.

– Когда съемка? Прямо сейчас?

– Нет. Солнце сейчас не то. Успеешь вещи бросить и перекусить. Тебе завтрак оставили, Генрих распорядился. К обеду яхту подгонят к пирсу. Сегодня снимаем сцену на яхте.

– Как похоже на Генриха! – Не удержалась Маша.

– Он заботится о коллективе, следит, чтобы все позавтракали, отдохнули. – Продолжил Максим.

– Я имела в виду съемку, а не завтрак.

Отель оказался действительно очень уютным: небольшой двухэтажный домик, обвитый диким виноградом, живописно смотрелся среди скал. Пока они шли по извилистой тропинке ко входу в отель, Макс нарвал в камнях небольшой букет из сиреневых мелких цветов и протянул его Маше. Цветы имели нежный приятный аромат, перебивавший запах моря: соли и ветра.

Местную повариху звали Наташей. Она дружелюбно улыбалась Маше, подогрела и подала завтрак.

– Эти цветы поставьте без воды в вазочку, они засохнут и всю зиму простоят у вас дома сухим букетом, как память о Сочи, – посоветовала Наташа.

– Как они называются? – Спросила Маша.

– Я не знаю. Мы их в постельное белье кладем для отдушки и с сухоцветами ставим в зимние букеты.

Генрих зашел на кухню и поздоровался с Машей.

– Маша, я рад, что ты вовремя прилетела. Как раз успеваешь позавтракать, переодеться и на грим.

Маша попросила у Наташи высокую пустую банку под цветы, и поставила их на подоконник.

Ну и перемерзла же Маша на этой яхте! Какое тепло?! Максим виновато держал рядом одеяло, чтобы в паузах Маша могла погреться. Маше даже понравилось обниматься со своим партнером: всё теплее, чем на ветру в легкой одежде.

Вечером кто-то принес местного легкого вина. После ужина они сидели за общим столом, отмечали первый съемочный день в Сочи. Маша отогрелась, закутавшись в свитер. Корецкий без перерыва рассказывал анекдоты и разные актерские байки. Он постоянно смотрел на Машу. Генрих был немногословен. Они все поздно разошлись по своим комнатам.

Маша разобрала постель, но не спалось. Насыщенным оказался день. От соленой рыбы захотелось пить, и она, стараясь не шуметь, пошла за водой. Ступила было на лестницу, и остановилась, замерла. Темная фигура метнулась в кухню. Генрих! На фоне освещенного окна он прошел к её банке с цветами. Маша четко видела, как Генрих заменил старые цветы своими, такими же. Утром Маша подошла к окну. Она перебирала цветы, расставляя их аккуратно в банке, незаметно убирая сор и травинки. Действительно, пахнут изумительно. Маша прижалась к ним щекой и вдруг поймала взгляд Генриха. Пришлось отвернуться, чтобы он не заметил, как она смутилась. И что бы значила эта его выходка с цветами?

Неделя пролетела, как один день. Маше нравилось наблюдать, как работает Генрих. Он, оказывался в нужный момент и в нужном месте, без крика и ругани, умело управляя процессом. Команда работала настолько слаженно, что Маше казалось, что они все без слов понимают друг друга. Слегка утомил Корецкий. Он не то, чтобы ухаживал за Машей, нет, оказывал почти незаметные знаки внимания. Вроде и разговаривать не о чем, но осадок неприятный остался. Маша старалась не обращать внимания, тем более, свободного времени не оставалось ни на что.

В последний вечер Маша вышла на берег попрощаться с морем. Генрих шел ей навстречу. Он остановился, и они пошли рядом.

– Знал, что ты придешь на берег. Устала за эту неделю? Вымотал я тебя?

– Дома отдохну. Мне понравилось работать с тобой. Тебе не говорили, что ты – гений?

– Брось, а то загоржусь, не смогу работать. Хотел извиниться, что тебе пришлось мерзнуть.

– Ты не причем, это погода вас подвела, мне Максим объяснил про циклон.

Генрих поморщился.

– Насчет Корецкого. У него два развода и трое детей от двух жен, и есть внебрачный ребёнок. Он несерьёзно относится к отношениям с женщинами.

– Не пойму, почему ты мне об этом говоришь? У меня не может быть никаких отношений с Максимом. Мне неприятны его знаки внимания, надеюсь, ты заметил.

– Пора возвращаться, у тебя завтра ранний рейс. Такси заедет за тобой в четыре утра. Попрощаемся здесь.

Генрих заправил за ухо выбившуюся прядку её волос и взял Машу за руки.

– Когда ты прилетишь в Новосибирск? – Маша смотрела на Генриха. Ей невыносимо хотелось, чтобы он поцеловал её. Но он отстранился.

– Приеду, когда у вас снег ляжет. Цветы свои не забудь.

– Не забуду.

Маша ушла. Генрих сидел на камне, слушая шелест волн, накатывающих на берег. Он заказал и оплатил такси для Маши в аэропорт, хотя Максим вызывался сам лично отвезти девушку. Генрих поморщился. Может, надавать Корецкому по рукам, чтобы не тянул их, куда не следует? Не стоит, сам поймет, что Маше он неприятен. А Маша, похоже, догадалась про цветы. Ну, не смог Генрих стерпеть, что Макс тут опередил его. Он сам намеревался подарить ей эти цветы на память о Сочи. Как мальчишка, ночью сорвал цветы, прокрался в столовую и тайком подменил букет. Кому расскажи – засмеют.

Как странно судьба тасует карты в колоде. Когда-то она свела вместе его деда и бабушку Маши. Одним взглядом перечеркнула их прежние жизни. Заставила безмерно любить и страдать. В наши дни случилась эта невероятная встреча Генриха с молодой Марьяной. А сейчас судьба поставила на его пути Машу. Как же переплелись их жизни! Жалел ли он, что согласился снимать Машу в своем фильме? Нет. Мучительно больно видеть её на площадке в образе Марьяны. Что это? Наваждение, ревность, любовь? Несколько месяцев продлятся съемки, и он вытерпит, но снимет этот главный в его жизни фильм.

Новосибирск встретил Машу ледяным дождем со снегом. Крупные белые хлопья косо пролетали в воздухе, чтобы растаять на мокрой холодной земле. Почти зима, а в Сочи еще теплая осень.

– Маша, я здесь! – Даша в толпе встречающих махала Маше рукой.

– Дашка, как я рада тебя видеть. Но не стоило беспокоиться, сама бы добралась.

– Сегодня выходной, никаких лишних хлопот, и я соскучилась.

– Я тоже скучала по тебе.

– Интересно, в какой момент на тебя накатывала скука? Кинозвезда ты, моя! Так я и знала, что ты прилетишь, одетая не по погоде. Побежали быстрее. Виктор в машине ждёт.

Подруги сидели в Машиной квартире за столом и не могли наговориться. И чаю выпили не по одной чашке, и подарки из Сочи разобрали. Даша отчитывалась:

– Цветы поливала, за квартирой присматривала, счета оплатила. Отопление у нас включили. Татьяна приходила, но я её не впустила. Сказала, что ничего не знаю, сама пусть с хозяйкой разбирается. Что за человек, неймётся ей. Сколько раз можно исковое заявление переписывать? Но Бог с ней. Расскажи, как там Сочи.

– В Сочи? Честно скажу, что ничего вокруг не видела. Снимали, чуть ли не круглосуточно. Протянули с началом съемок. По сценарию – лето, а в натуре – глубокая осень.

– Что за привычка у этих киношников, зимой снимать лето и наоборот! Не простыла?

– Сильно перемерзла в сцене на яхте. Ветер холодный, и яхта мчится. На мне легкая белая хламида на купальник. Считай, голая. Рядом одеяло держат, чтобы погреться. А то синяя в кадр попаду и с мурашками. Но я не выдержала, футболку надела под кофту для тепла. Заметили, ругались.

– Изверги! А если бы ты заболела!

– Самая тяжелая последняя сцена оказалась. Представь мы с партнером медленно бредем по кромке воды, босиком. На мне какой-то сарафан, партнер в шортах. Изображаем, что жара. Я думала, никогда эта мука не закончится, то солнце тучи закрыли, то прошли не так. Бежать хотелось куда-нибудь в тепло, а не идти.

– Как твой Генрих?

Маша вздохнула.

– Он вовсе не мой. Мне коллеги сказали, что он романов на работе не заводит. С этим у него строго: ни-ни! Приезжала тут его бывшая подружка, Лара Хмель. Они по-дружески с ней общались, вроде как по работе. Ужинали вместе.

– А спали?

– Откуда я знаю. Свечку, может, подержать надо было? – Маша подошла к окну. – Ой, снег пошел, хлопьями валит. На земле белым бело. Зима, похоже, ложится.

Генрих ещё на раз проверил все бумаги. Вроде, всё. И с Управлением РЖД договорились. Они обещали предоставить несколько старых вагонов, выделить время на съемку на запасных путях. Вокзал в Новосибирске приметный. Снимут с нескольких ракурсов, затем смонтируют. И ночную подсветку здания на это время отключат, не было полвека назад таких архитектурных изысков. Массовку нашли. И погода подходящая: снег выпал, но морозов нет. У них, оказывается, сильные морозы бывают, а пять-десять градусов и морозом не считаются. Он нашел список тех, кого летом обещал снять в эпизодах. Он никогда не забывал своих обещаний.

…Лето в Новосибирске. Последняя ночь. Как будто не с ним оно случилось. Боль прошла, легкая грусть иногда коснется сердца, как случайно услышанная нежная мелодия пролетит и затихнет. Что это было? Он решил оставить и не разгадывать тайну Марьяны Ледовских. Она умерла и унесла с собой свою загадку. Разгадки не будет, слишком невероятно то, что произошло с ним в ту ночь. Самое реальное, что он мог придумать: Марьяна к нему применила гипноз. Сама или с чьей-то помощью она заставила его воспринимать другую женщину, как саму себя молодую, сексуальную и божественно красивую. Но пусть та ночь останется в памяти легким сном.

Великолепную он подобрал себе команду: умеют работать сами, без пинка. Он беспокоился за ночную сцену на вокзале в Новосибирске, но обошлось без накладок и ошибок. «Комсомольцы» дружно скандировали лозунги ни митинге. Старого типа вагоны выглядели, как фирменный поезд Москва-Пекин. Машины глаза, полные тревожного предчувствия, хорошо вписались в кадр крупным планом. И снег, на перроне, в воздухе, на крышах ближайших строений, как предвестник трагедии.

Днем на съемки пригласили молодоженов, которые уступили ему летом номер в «Звездах», и администраторов. Народа пришло больше, чем ожидалось, но всех пристроили. Молодожены играли сами себя. В свадебных костюмах и наброшенных на плечи теплых пальто они возлагали цветы в центре города к памятнику. Как можно было оставить без внимания такой роскошный фон, как Оперный театр! Главная героиня, грустная от разлуки с любимым человеком, пожелала им счастья и заплакала. А невеста в ответ обняла и подарила ей цветы. Получилось трогательно и с подтекстом.

Вечером съемочная группа улетела в Москву, а Генрих остался еще на день. Ему захотелось съездить на могилу Марьяны Ледовских. Вечером он обратился к Маше с просьбой объяснить ему, как найти это место. Маша вызвалась поехать вместе с ним. Оказывается, Маша сама собиралась до наступления холодов съездить к бабушке на кладбище. И в ноябре отмечают родительскую субботу. Генрих купил огромный букет бордовых роз и ввалился с ним в квартиру Маши. Маша ждала его, готовая к выходу.

На могиле Марьяны стоял большой деревянный крест, а вместо портрета – в рамке рисунок деда, контур лица с её глазами: на серебряном фоне черные штрихи. Резануло по сердцу. Генрих не сразу вернулся в реальность. Бывает же любовь без меры, без граней. И что это? Счастье или горе испытать её? Генрих положил на холмик свой букет, постоял, молча. Маша хлопотала: что-то убрала, постелила салфетку, раскладывала конфеты, печенье. Затем она зажгла свечи. А он так и не смог вымолвить ни слова. «Прости, – он мысленно обратился к Марьяне, – если чем-то обидел. И я тебя прощаю. Надеюсь, ты там с ним вместе, навсегда».

После кладбища они поехали к Маше. Маша накрыла столик в гостиной, обычный чай с конфетами и сдобным печеньем, ни блинов, ни кутьи. Ароматы чая и ванили создавали уют. Генрих согрелся, исчезло напряжение. Но в квартире стояла тишина, как будто пришедшая за ними с кладбища, разговоры казались неуместными. Маша, чувствуя это, взяла смартфон и негромко включила музыку. Генрих ожидал «Траурный марш» Шопена или «Реквием» Моцарта, но зазвучал красивый романс Рыбникова. «Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду», – от финальных слов у Генриха запершило в горле.

– Бабушке очень нравилась «Юнона и Авось», – Маша промокнула слёзы салфеткой. – Она ходила со мной в Оперный, когда я была в восьмом классе, а ей было уже 65 лет. Она плакала, как будто только что рассталась со своим любимым.

Генрих удержался от слёз и просто поморгал, потом поднял взгляд на стену и вздрогнул: вместо картины на стене в той же раме висел кусок черного холста.

– Что случилось с картиной? – спросил он у Маши.

– Я не знаю. После смерти бабушки она стала темнеть, пока совсем не почернела. Я обращалась к реставраторам. Бесполезно. Они не смогут восстановить её. Мне предложили написать копию, но они же не смогут сделать, как было!

– А тот рисунок на кресте? Ты решила его повесить или Марьяна захотела?

– Марьяна. Она сама мне продиктовала свои распоряжения насчет похорон и поминок. Ты простил её?

– Простил. Маша, ты до сих пор веришь, что она была со мной в свою последнюю ночь?

– А кто же ещё?

– Давай считать, что ко мне применили сильный гипноз.

– Хорошо. Если тебе так легче, считай это гипнозом. Генрих, я нашла дневник Марьяны. Она писала его, когда встретила того Генриха. Хочешь почитать?

Генрих задумался.

– Нет. Я понял, она любила одного человека в жизни – Его, а не меня.

Генрих развалился в кресле с книгой в руке. Теплый весенний ветер врывался в комнату, шевелил легкую вуаль на окне. Можно не делать ничего, лежать, молчать, отдыхать одному дома. Год напряженной работы миновал. Они неплохо поработали. Закончился показ его сериала на ТВ. Вторая часть сериала «Записки о друге» побила все рекорды. Рейтинги зашкаливали. Сериал выдвинули на премию «Призвание». По опросам Маша Лесникова обошла всех конкуренток на звание «Лучшая актриса года».

Генрих на три раза перечитал книгу Маши «История семьи сибирского купца». Не оторваться. Какой у неё слог, как излагает! Не зря говорят, что талантливый человек талантлив во всём.

А что если снять сериал по её книге? Получится не сериал, а семейная сага. Нет, Маша не согласится. Она очень трепетно относится к семье. Два года собирала материал и писала эту книгу. Попробовать уговорить?

После его сериала к ней выстроится очередь желающих её снимать. Корецкому уже заказали сценарий на мелодраму начала прошлого века. Маше пойдут длинные наряды. Интересно, что она делает сейчас? Позвонить? Но кто это? Отец! Приехать? Что за новость? Почему не по телефону?

Генрих помчался к отцу в загородный дом. Извелся, пока доехал. Что за срочность? Не дай Бог рак обнаружили!

Олег выглядел спокойным, довольным жизнью. Катя, как всегда, накрывала стол. Отец и Катя сели рядом, Генрих напротив них ждал новостей.

– Сын, у нас с Катей будет ребёнок, мы решили зарегистрировать свой брак.

– Неожиданно как-то, – не сразу смог переключиться на позитив Генрих.

– Сами не ожидали, но я счастлив, – Олег засиял.

Катя засмущалась, вскочила и побежала в кухню.

– Поздравляю. А кто будет? Известно? – спросил Генрих, постепенно приходя в себя.

– Девочка. Твоя сестра. Понимаю, для меня это поздний ребёнок. И мне придется хорошо постараться, чтобы поставить дочь на ноги. Риск, что не дотяну, есть, но Катя и слышать не хочет о других вариантах.

– Врачи что говорят?

– Нормальная здоровая беременность. Только запахи некоторые не переносит, поэтому сегодня пирог мясной, а не рыбный. Чуешь? А так всё хорошо. Кто бы мог подумать, в моём возрасте… Из Кати получится прекрасная мать. Она кучу книг перечитала, на психологические курсы записалась, ну и на все возможные занятия для беременных, которые врач рекомендовал. Иногда меня пугает, её одержимость. Представляешь, она с ребёнком регулярно разговаривает и классическую музыку слушает.

– А ты?

– И я, конечно, присоединяюсь. Должна же девочка знать, что отец её тоже любит.

Катя показалась в дверях с пирогом на большом блюде.

– Катя, что же ты меня не позвала, я бы сам принес, – Олег ринулся ей навстречу.

Катя улыбнулась.

– Мне не тяжело, – Катя поставила на стол пирог и обратилась к Генриху. – Хотела вам сказать, мы с Олегом последний ваш сериал, не отрываясь, смотрели. Я даже плакала местами.

Отец вмешался в разговор.

– Не то, что плакала – рыдала. Молодец, что хороший конец этой истории придумал. С надеждой на светлое будущее. Твоя версия меня заставила взглянуть на ту давнюю трагедию немного под другим углом. Мне ведь внушали про злой рок, разлучницу, пагубную страсть. А моего отца посетила настоящая большая и, что редко бывает, взаимная любовь. И это был его выбор. Сейчас я его где-то понимаю, когда стал старше него на… десяток лет. А до этого винил во всем плохом, что случалось со мной в жизни.

– Не ты один, вся семья его обвиняла, хотя больше – «разлучницу». Так почему же меня все-таки Генрихом назвали? Почему Якушины согласились?

– О, это особый семейный казус. Твоя мать, Варя, сразу всем объявила, что назовёт сына Генрихом. Она особо не считалась с окружающими. Ольга, было, возмутилась, но затем ей приснился сон накануне твоего рождения, Генрих Михайлович пригрозил, что если внука не назовут Генрихом, то он умрет. Ольга рассказала сон дедушке и стала уговаривать меня. Я знал, что с Варварой спорить бесполезно, даже не пытался её отговаривать. Дед не соглашался, но потом подумал, что такое имя может помочь при поступлении в МГУ или МГИМО, где оставались друзья Генриха-старшего. Так что прагматизм тоже сыграл определенную роль.

– Ну, теперь все ясно.

– Кстати, о роли. Маша твоя сыграла потрясающе. Передавай ей от меня привет, и порадуй: забрала её мать исковое заявление. Думаю, окончательно. А если что, я всегда помогу.

– Домой Маша уехала в Новосибирск. Съемки закончились, новые не начались. И не моя она вовсе. У неё сейчас интересная жизнь начнется. Корецкий под неё уже новый сценарий пишет.

– Что значит, не твоя? Ты почему сидишь здесь в Москве один? Бросай всё и бегом за ней в Новосибирск, пока не увели её у тебя! Я ещё в первый раз, когда ты о ней упомянул, понял, что она тебе безумно нравится, поэтому помогать ей согласился. А затем с ней в Новосибирске пообщался… Любит она тебя, непонятливого, все мысли о тебе одном.

– Я, пожалуй, поеду. Мне пора.

– А пирог! – Катя всплеснула руками. – Давайте, Генрих, я вам половину пирога с собой запакую.

– Спасибо! Куда мне в самолёт с пирогом? Отец, ты, как всегда, прав, – Генрих пожал руку отцу, кивнул Кате и торопливо вышел.

Катя прижалась к Олегу.

– Как хочется, чтобы у них сложилось.

Генрих прилетел в Новосибирск рано утром. Ничего себе, погодка у них в Сибири! В Москве весна, деревья распускаются, тюльпаны цветут. А здесь ночью снежной крупой газоны запорошило. Он зябко повел плечами под тонкой ветровкой. Торопился так, что погодой в Сибири не поинтересовался. Одно хорошо, цветочный магазин у её дома работал круглосуточно. Сонная продавщица невыносимо медленно собирала ему букет цветов. «Её любимые цветы!»

Вскочил в подъезд вместе с каким-то «собачником». В нетерпении он вбежал на третий этаж, зазвонил в дверь. Она открыла мгновенно, будто стояла у двери и ждала его.

– Маша, родная, здравствуй! Как же я скучал по тебе!

– Я ждала тебя. Веришь ли? Я сон видела, что мы с тобой вместе по берегу моря идем, как последний кадр в твоем фильме. Проснулась, места себе не нахожу. Подошла к двери, и ты звонишь. Ой, это мне цветы?

Она подняла голову и взглянула на него с нежной улыбкой. Он бросил сумку на пол, куда-то упали цветы, когда он притянул её к себе, зарылся лицом в её волосы. Она положила свои руки ему на плечи, сильнее прижимаясь к нему. Он целовал её и не мог остановиться.

– Генрих, ты же замерз! – Маша отодвинулась от него. – Проходи в дом. Я чай заварила.

Как же тепло в её доме! Генрих грел озябшие руки о чашку с чаем. Они сидели вдвоем на кухне. Маша улыбалась и, подперев голову руками, с нежностью смотрела на него.

– Отец сказал, что твоя мать забрала исковое заявление. Он считает, что она больше не станет его переписывать. Никому не нравится проигрывать.

– Давай не будем о плохом.

– Есть хорошие новости, – Генрих улыбнулся. – У меня скоро появится сестра. Представляешь! Катя ждет ребёнка, а отец на седьмом небе от счастья.

– В самом деле, хорошая новость!

– А ты, как ты относишься к детям?

– Я хотела бы иметь детей, заботиться о них, любить их. Когда была маленькой, мечтала о сестре или брате. Но не получилось. Зато играла в основном в «дочки-матери». Часами нянчила, пеленала, кормила своих кукол.

Генрих отодвинул пустую чашку и вздохнул.

– Я привез тебе заманчивое предложение. Корецкий специально для тебя пишет новый сценарий. Историческая мелодрама с постельными сценами, эффектными костюмами, дворцовыми интерьерами. Съемки в конце лета.

– Ты будешь снимать?

– Нет. Я отказался.

– Почему?

– А ты не догадываешься? Маша, я ужасный собственник. У меня не было в детстве нормальной семьи, я не смогу, даже частицу своего личного выставить напоказ, на люди. То, что дорого мне, оно всегда будет закрыто для всех остальных. Я не смогу делить тебя ни с чем и ни с кем. Я зубами скрипел, когда снимал тебя в своей картине. Мне казалось, твой партнер бесконечно долго обнимал и целовал тебя! После головокружительного успеха, ты не в праве отказываться от славы, от карьеры, от интересной работы. Ты нашла себя, это – твоё, ты талантливая актриса. Я рад, у тебя блестящее будущее. Но не со мной.

– Я не поняла, это такое длинное объяснение в любви?

– Да, я люблю тебя, но мне не нужны жертвы с твоей стороны.

– Какая может быть жертва, когда выбираешь любовь?

– Неужели ты любишь меня? Разве меня можно любить: собственника и эгоиста.

– Но я же как-то в тебя сразу влюбилась! Нет, не сразу, со второй встречи!

– Маша, и ты примешь моё кольцо?

– Генрих! Ты же боялся обручального кольца, как черт ладана! Ты ли это? Ты купил мне кольцо!

– И тебе и себе. Нравится?

Генрих встал на колено перед Машей и протянул ей коробочку с кольцом. Маша подала ему правую руку.

– Какое красивое! Угадал! В самый раз. А твое кольцо где?

Генрих достал из кармана второе кольцо.

– Привез на всякий случай.

Маша опустилась с ним рядом на пол и взяла его за руку. Под лучом солнца блеснули кольца на их пальцах.

– Маша, – хрипло проговорил Генрих, – ни одного поцелуя с другим мужиком в кадре я не допущу.

– И не надо. Мне достаточно тебя, – Маша сама потянулась к Генриху. – Может, мы хотя бы встанем с пола?

Маша постелила льняную салфетку на столик, поставила тарелки.

– Генрих, не мешай мне, я до сих пор не покормила тебя обедом.

– Мы были заняты более важным и приятным делом. Ты не находишь?

Маша стояла перед ним в одном легком халатике, босиком и краснела. Она вытянула вперед правую руку с кольцом.

– Мне очень понравилось твоё кольцо. Жалко снимать.

– Как ты думаешь, ЗАГС ещё работает? Давай прямо сейчас распишемся, чтобы не снимать кольца.

– Генрих! Они по расписанию принимают заявления, и четко в определенные дни регистрируют браки. И дают месяц срока до регистрации.

– А если я пообещаю снять весь их коллектив в новом фильме, они пойдут нам навстречу?

– Разве, что включишь на максимум своё обаяние…

– Ради тебя готов на любые подвиги, – Генрих притянул Машу к себе и усадил на колени. – Маша, скажи, твоё настоящее имя случайно не Марьяна?

– Как ты догадался? Меня с детства называли Машей, чтобы не путать с бабушкой. Но я – Марьяна официально. И давай «договоримся на берегу», что ты меня так называть никогда не будешь!

– Обещаю! Маша, Машенька, единственная моя, душа моя!

Конец

Вместо послесловия

Уважаемый читатель! Мы – действительно родные сестры. Книги создаем из жизненного опыта и собственной фантазии. Пишем о том, что нас волнует: любовь и разлука, верность и коварство, семейные ценности. Стараемся избегать крайней жестокости и чрезмерной эротики. Детективная серия о Марине Белых имеет четкую привязку к промежутку времени с 2000-го по 2010 год. Действие отдельных романов – наши дни, но не позднее 2019 года. Так мы решили из-за горестных событий пандемии.

Надеемся, наши книги доставят Вам удовольствие.

Анна и Татьяна Аксинины

Произведения Анны и Татьяны Аксининых по состоянию на 2023 год.

Детективные романы из серии о Марине Белых

(11 из 13 были опубликованы на Проза.Ру в 2012-2015 гг., 2 не были). Жанры: современная проза, классический детектив, современный любовный роман.

1. Ненависть дождя.

Роман был напечатан в 2005 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес бесплатно.

2. Крест на ладони.

Роман был напечатан в 2006 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес бесплатно.

3. Цветы на снегу.

Роман был напечатан в 2006 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

4. По ту сторону зеркала.

Роман был напечатан в 2007 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

5. Рулетка для Золушки

Роман был напечатан в 2007 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

6. Прощеное воскресенье.

Роман был напечатан в 2008 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

7. «Кровавая свадьба», или Причуды богатых.

Роман был напечатан в 2008 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

8. Не возжелай жену чужую.

Роман был напечатан малым тиражом в 2013. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

9. Пропавшая в сумерках.

Роман был напечатан малым тиражом в 2013. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

10. Черная бабочка страсти.

Роман был напечатан малым тиражом в 2015. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

11. Дочь погибших альпинистов.

Роман был напечатан малым тиражом в 2015. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

12. Есть ли жизнь после мести?

Роман был напечатан малым тиражом в 2016. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

13. Невесомые сны.

Роман был напечатан малым тиражом в 2017. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

Отдельные детективные романы (не были опубликованы в Интернете). Жанры: современная проза, современный детектив, современный любовный роман.

14. Сирени горький аромат.

Роман был напечатан малым тиражом в 2018. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

15. Не укради, не убий.

Роман был напечатан малым тиражом в 2019. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

16. Луч света в ненастный день.

Роман был напечатан малым тиражом в 2020. В 2023 г. выложен на ЛитРес.

17. Предчувствие апокалипсиса.

Роман был напечатан малым тиражом в 2020. В 2023 г. выложен на ЛитРес.

18. Идеальная пара.

Роман был напечатан малым тиражом в 2021. В 2023 г. выложен на ЛитРес.

19. Та, кого больше нет.

Роман был напечатан малым тиражом в 2022. В 2023 г. выложен на ЛитРес.

20. Ожерелье из кусочков лжи.

Роман был напечатан малым тиражом в 2023. В 2023 г. выложен на ЛитРес.

Романы. По жанру: современные остросюжетные любовные романы, истории о женских судьбах.

(Под псевдонимом Надежда Журавлёва, 3 были опубликованы на Проза.Ру.)

21. Блюз в ночи.

Роман был напечатан в 2008 году в издательстве «Мангазея» в Новосибирске. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

22. Вальс осенних листьев.

Роман был напечатан малым тиражом в 2012. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

23. Любовь и ненависть в наследство.

Роман был напечатан малым тиражом в 2012. В 2022 г. выложен на ЛитРес

24. Сон рыжего кота.

Роман был напечатан малым тиражом в 2014. В 2022 г. выложен на ЛитРес.

25. Месть за миг до вечности.

Любовный роман с элементами мистики и детектива. (Нетипичное для авторов произведение).

Роман был напечатан малым тиражом в 2023. В 2023 г. выложен на ЛитРес.

Content

Анна Аксинина, Татьяна Аксинина
Месть за миг до вечности