Та девушка

Александр Александрович Крживецкий

Дизайнер обложки Вера Филатова

© Александр Александрович Крживецкий, 2020

© Вера Филатова, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-4498-5289-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Александр Крживецкий

Моей жене, Людмиле Александровне,

в 50-летнюю годовщину нашей совместной жизни.

Та девушка у темного окна

С той девушкой у тёмного окна

Виденьем рая в сутолке вокзальной

Не раз встречалась я в долинах сна.

Но почему была она печальной?

Чего искал прозрачный силуэт?

Быть может ей – и в небе счастья нет?

Марина Цветаева.[1]

Умейте узнавать углы событий

В мгновенной пене слов…

Велимир Хлебников.[2]

Пролог

В начале лета 1863 года в жизни молодого поручика, князя Юрия Любовецкого, произошли два важных события:

1. его, камер-пажа[3], зачислили в Кавалергардский полк под командованием князя В. И. Барятинского; позже Юрию не раз приходилось за полкового адъютанта подавать рапорты Александру II в его нижнем царскосельском кабинете – император ежедневно в полдень принимал полковых адъютантов в присутствии коменданта генерала Иосифа Велио[4];

2. 7 июня того же года гвардейский офицер Ю. Любовецкий венчался в Софийском (Вознесенском) соборе Царского села с племянницей графа Бахметева-Протасова, командира 2-го лейб-эскадрона этого же полка, – Елизаветой.

Был яркий солнечный день. Со стороны Екатерининского парка и Большого пруда дул свежий ветерок, который гнал по небу полупрозрачные перистые облака. На куполах храма блестели золотые кресты.

Вначале на рысаках прибыл оркестр. Церемониймейстер, одетый в мундир с позументами, с шарфом через плечо, в церковь пока никого не впускал. Все ждали прибытия молодых.

Вдруг загремел свадебный марш Мендельсона. Из кареты вышла невеста. Ее вели шафера – офицеры в красивых сверкающих золотом мундирах. Вслед затем приехал жених. Его сопровождали подружки в белых (с длинными тренами[5]) платьях. Сразу же под колоннадой образовался протяженный ряд великолепных пар.

В церкви ярко горели неисчислимые свечи. Еще оркестр на площади играл свадебный марш, а уже церковный хор приветствовал молодых обрядовой песней «Достойно есть яко во истину…». Мощные басы покрывали голоса теноров и дискантов. Певчие были одеты в установленную форму: в белое с золотом.

Вот отворились царские врата. На середину церкви вышел священник в митре, на которой блестел алмазный крест. Священник шел по светло-голубому ковру, держа в руках распятие. Посреди церкви у аналоя молодая пара уже ждала священника. Лиза в белоснежном шелковом платье, в белой фате с флер д`оранжевым венком на голове. Рядом с ней стоял поручик Юрий Любовецкий в мундире кавалергарда,[6] стриженный бобриком. Хор еще сильнее возвысил голос и вдруг неожиданно стих. Божественная литургия завершилась, и каждением начался обряд обручения. Священник трижды благословил сначала жениха, потом невесту, и вручил им венчальные свечи. Рядом со священником стоял диакон – громадный, бородатый великан. После возгласов священника, диакон невероятно низким басом вторил ему, словно орган, а хор подхватывал его слова высокими дискантами и тенорами и нес псалмы высоко к куполам церкви. Шафера держали золоченые короны над головами молодых. Стоявший на правом клиросе церковный хор, наполнял церковь мощной, красивой мелодией.

Старые, убеленные сединой, кавалергарды в мундирах с золотым шитьем, стояли как на параде, время от времени широко крестясь, и даже пытались подпевать певчим. Высокие восковые свечи горели ровно, но пламя их вздрагивало при каждом могучем возгласе диакона.

Священник благословил молодых, надел им на пальцы обручальные кольца.

Хор загремел старую церковную песнь «Гряди голубице…»:

«Гряди от Ливана, невесто, гряди от Ливана

Прииди, ближняя моя, добрая моя, голубице моя.

Яви ми зрак твой, и услышан сотвори ми глас твой:

Яко глас твой сладок, и образ твой красен…».

Батюшка дал молодым поцеловать иконы, перекрестил их, помахал вокруг кадилом. Диакон сопровождал священника во всех его действиях, словно огромная тень и бас его усиливал торжественное ликование, звучавшее в песнопениях.

После кратких молитв, молодым подали вино в чаше общения, в знак того, что их теперь ждет общая жизнь. Затем мужу и жене связали полотенцем руки и, под пение тропаря, священник трижды обвел новобрачных вокруг аналоя.

По окончании завершающих молитв целомудренным поцелуем, молодые засвидетельствовали святую и чистую любовь друг к другу. Церемония завершилась – родственники и друзья поспешили с поздравлениями.

При выходе под колоннаду церкви, новобрачных приветствовал оркестр, заиграв свадебный марш из «Лоэнгрина» («Верный союз ваших сердец»).[7]

Господа рассаживались по экипажам. Кучера неторопливо брались за поводья, трогали вороных и гнедых. Ехали к Александровскому дворцу, где на площади уже ломились столы с изысканными блюдами и лакомствами, и бил искристый фонтан шампанского…

Через неделю молодожены перебрались в Царское село и заняли фамильную дачу Любовецких на Малой улице. Лизонька была красивой, тревожной и таинственной женщиной, и Юрию казалось, что как раз такая и нужна ему – красивая и таинственная, не похожая на других: она должна была дать ему то, чего не мог он найти во всей предыдущей жизни. Там на даче, в Царском селе, зародилось их семейное счастье. Гостеприимная, радушная и внимательная, Елизавета создавала вокруг себя атмосферу уюта.

Семейное благополучие, однако, оказалось недолгим – в сентябре 1863 г., в связи с продолжающимся восстанием в Царстве Польском, поручик Любовецкий был отряжен в Лейб-гвардии Царскосельский стрелковый батальон и вместе с ним отбыл в Варшаву. Перед отправлением батальона, в офицерском собрании Александр II, напутствуя гвардейцев, сказал: «Все, что сделал в Царстве Польском мой отец – хорошо сделал! Point de reveries, messieurs! (Никаких иллюзий, господа!)».[8]

27 августа 1863 года либерально настроенный Великий князь Константин Николаевич (наместник Царства Польского) по совету императора уехал в Крым, а его обязанности стал исполнять граф Федор Федорович Берг, «хозяин строгий». Он предпринял решительные меры – установил военное управление в крае, городскую и земскую полицию подчинил военным властям, усилил охрану границы. Уже в феврале 1864 года последнее крупное воинское формирование мятежников под командованием Юзефа Гауке-Босака было разгромлено.

29 марта того же года Центральное Варшавское полицейское управление под началом генерал-майора Трепова арестовало все «народное правительство Польши» во главе с диктатором генералом Ромуальдом Траугуттом. Польское восстание 1863—1864 гг. фактически было подавлено.

А в апреле 1864 г. на имя поручика Ю. Любовецкого пришло скорбное сообщение из Санкт-Петербурга о том, что при родах погибли его любимая жена Елизавета и ребенок.

Юрий срочно выехал в столицу империи и после похорон подал на имя своего командира князя В. Барятинского прошение об отставке. Несмотря на уговоры друзей и родных, он настоял на своем решении.

С тех пор молодой человек все больше замыкался в себе, все тяжелее и мрачнее становились его мысли. Потеря близкого человека сочеталась в его душе с потерей самого смысла жизни. Он чувствовал себя побежденным, проигравшим бой со своей судьбой, и полностью отказался от светских развлечений и земных привязанностей, все чаще ходил в церковь, истово молился, взывая к Всевышнему: «Зачем мне жизнь, уж лучше умереть, чем, оставаясь собственной тенью, прозябать в пустоте и холоде этого света».

Поздними вечерами, бесцельно бродя по опустевшим улицам столицы, он внезапно останавливался и, опершись о перила моста, пристально вглядывался в черные немые воды Невы и размышлял: «А не лучше ли разом со всем покончить? Только бы освободиться от груза боли в душе, только б не испытывать ужас одиночества, когда ты покинут Богом и людьми».

Со временем, пытаясь заполнить душевную пустоту, в каком-то необъяснимом душевном угаре, Юрий увлекся оккультными науками, дни и ночи проводя в библиотеках, но это не приносило облегчения.

Однажды главный врач Царскосельского военного госпиталя Людвиг Флорианович Адамович, доктор медицины, искренне сочувствуя молодому человеку, познакомил его с известным целителем бурятом Цультимом Бадмаевым, который практиковал здесь (а также в Николаевском военном госпитале), согласно специальному Рескрипту императора Александра II.

Увидев новое медицинское светило, Юрий внезапно рассмеялся, впервые за долгие месяцы, и постепенно этот смех перерос в чудовищно громкий, истерический хохот.

Быстрыми шагами Бадмаев подошел к Любовецкому и положил правую руку на голову страждущему – смех оборвался, на лице появилась блуждающая улыбка, и совершенно неожиданно они обнялись. В мгновенье ока жажда жизни вернулась к офицеру, словно прилив в океане, и Юрий ощутил сладкую легкость на сердце, почувствовав в удивительном восточном человеке родственную душу.

Необыкновенна судьба этого специалиста тибетской медицины: по просьбе русских властей старший лама Агинской степной думы Цультим Бадмаев, успешно погасил в 1853 году в Чите эпидемию тифа. Его заслуги были высоко оценены правительством России: по ходатайству генерал-губернатора Восточной Сибири[9] в 1857 году Цультим Бадмаев приехал в Петербург и, после аудиенции у императора, был прикомандирован на 2 года к клиникам Петербургской медико-хирургической академии, а затем принял православие и был наречен Александром Александровичем, в честь своего крестного отца – Императора России Александра II.

Юрий подружился с Александром Александровичем – они часто гуляли по паркам Царского села, пили черный турецкий кофе в ресторанах на Невском проспекте в Санкт-Петербурге, и Бадмаев как-то спросил Юрия:

– Что за беда случилась с Вами?

Князь отвечал:

– Я потерял человека, который составлял мое самое большое счастье, благодаря своей нежности ко мне и благодаря своим добродетелям, которые каждый день давали мне повод для восхищения.

Цультим накрыл своей рукой руку Юрия Любовецкого, чтобы тот немного успокоился, и по-дружески, ненавязчиво, стал посвящать своего юного друга в основы четырех благородных истин буддизма: существует страдание; существует причина страдания – желание; существует прекращение страдания – нирвана. Ее сущность – отсутствие желаний, страстей, уход от мира; полный покой, абсолютная непроницаемость для желаний и страстей; наконец, – существует путь, ведущий к прекращению страдания, – Срединный (Восьмеричный путь) – истинное воззрение, истинное намерение, истинная речь, истинные поступки, истинный образ жизни, истинное усердие, истинное размышление, истинное сосредоточение. Такова благородная истина о пути, ведущем к утолению всякой скорби. Они составляют суть первой проповеди Будды, заключенной в «Сутре запуска Колеса Дхармы».[10]

Далее лама убеждал: «Не надо бояться смерти. Жизнь и смерть не противоположны одна другой, а вместе составляют одно целое. Эти две сущности тесно сплетены друг с другом, как молекулярные цепочки. Смерть не появляется в момент окончания жизни, а существует, «живет» параллельно жизни. Любой наш страх, испуг, волнение – это её лапа. Прежде люди знали (а быть может, догадывались), что содержат в себе свою смерть, как содержит косточку плод. Дети носили в себе маленькую смерть, взрослые большую. Женщины носили ее в утробе, мужчины – в груди. Она и у тебя была, хотя ты ее и не замечал, – продолжал лама, – и это придавало тебе особенное достоинство и тихую гордость. К тому, кто спокойно следует за временем и обстоятельствами, нет доступа ни печали, ни радости, и ужас не проступает в пригоршне праха. Жизнь – это медленный путь к смерти, и она неизбежна, поэтому к ней надо готовиться на протяжении всей своей жизни, стараясь делать только добро, чтобы на небесах достичь нирваны.

Когда-то великий тибетский поэт Джецюн Миларепа сказал:

«Мгновения летят, и жизнь сокращается,

Постоянно сходит на нет —

с каждым днем, месяцем, годом.

Время смерти неизвестно,

Так что повторяйте мантру «Мани»,

отважные друзья».[11]

Сакральная[12] книга ламаизма – «Бардо Тхедол» («Книга мертвых»), состоит из трех частей: первая – «Чикай Бардо» посвящена процессу умирания и психологическому состоянию, которое в это время испытывает человек; вторая – «Хониид Бардо» описывает состояние души непосредственно после смерти: человек видит нечто, подобное сновидениям, так называемые «кармические иллюзии»; третья часть – «Сидпа Бардо» повествует о том, как душа воспринимает приближение нового рождения.

Когда человек умирает, именно лама обеспечивает душе умершего наилучшие условия выхода из тела. Необходимо, чтобы она вышла через макушку. Для этого лама определяет, сколько необходимо провести хуралов,[13] в каком порядке они должны следовать, каким образом надо выносить тело из жилища, кто из близких покойника должен участвовать в обряде погребения.

Провожая усопшего в последний путь, лама читает «Бардо Тхедол» – он дает покойнику указания, как вести себя в мире ином, чтобы помочь душе освободиться от Колеса Самсары (Сансары).[14] Достойно пройдя весь путь до конца, человек получает освобождение. Лишь познавший, что всякое существование есть лишь страдание, и искренне желающий вернуться к своей истинной природе, может вырваться из круга иллюзорного, но тягостного существования и слиться с изначальным Светом, породившим весь мир.

– Мой молодой друг! Я желаю тебе всяческого благополучия и процветания. Я желаю тебе доброго здоровья, радостного досуга и долгой жизни. Дай тебе счастья в следующей жизни родиться в Чистой Стране Будды, – завершил свои наставления лама Бадмаев.

Так впервые Юрий Любовецкий познакомился с чарующей красотой восточного учения, и провел всю оставшуюся жизнь в дальних путешествиях по странам Юго-Восточной Азии, Индии, Тибету, Афганистану, Персии, пытаясь обрести покой и начатки нового смысла жизни.

Юрий оказался человеком больших страстей, который всегда стремился к крайностям (несмотря на наставления ламы А. Бадмаева – возможно потому, что уход от активной мирской жизни неприемлем для человека европейской культуры). Ему везде и неизменно была свойственна чисто русская глубина чувств, истовое благочестие и мудрость. Он был благороден и практически в каждом поступке обаятелен и приветлив. Все, что он делал, говорил и писал, давало ощущение неизбывной доброты; в быту же Юрий проявлял великолепное, по-русски безудержное расточительство.

Чаще всего и подолгу князь обитал в Константинополе, обзаведясь здесь многочисленными друзьями среди русских дипломатов, видных чиновников и местной аристократии. Например, каждое утро Кавашбаши (шеф Константинопольской полиции) подъезжал к дому князя на шикарном черном кабриолете[15] справиться о здоровье и благополучии уважаемого человека и засвидетельствовать ему свое почтение.

В путешествиях по дальним странам князь обрел хорошего друга – известного философа и мистика Георгия Гурджиева[16], дружба с которым длилась почти сорок лет, до самой смерти князя.

Однажды Георгий Гурджиев во время очередного путешествия оказался проездом в Стамбуле и задержался на несколько дней в гостях у Ю. Любовецкого. Встреча оказалась весьма сердечной. Во-первых, – у ворот дома его встретил дружескими объятиями мажордом[17] князя, армянин почтенного возраста, Мариам Бадья, с которым Гурджиев был в приятельских отношениях, во-вторых, – на обширной веранде дома его ждал с огромным рогом вина в руках сам хозяин.

В ходе задушевной беседы, далеко за полночь, князь поведал Георгию причину того, почему он оказался в Константинополе, хотя первоначально предполагал быть в это время на Цейлоне, и обратился с необычной просьбой к своему другу. Речь шла о некой Татьяне Витвицкой, девушке из России, которую Любовецкий фактически спас от сексуального рабства, и теперь просил Гурджиева сопроводить юную особу в Россию: «Я отправляю ее к своей сестре в Тамбовское имение, где она сможет оправиться от всего пережитого, а там будет видно».

Далее последовал рассказ Юрия Любовецкого: «Неделю тому назад, собираясь на Цейлон, уже на борту корабля среди других провожающих я увидел атташе российского посольства, который обратил мое внимание на одного из пассажиров, вполне представительного господина.

– Взгляните на этого достойного джентльмена, – сказал атташе, – вы мне не поверите, но это известный торговец живым товаром. Кто бы мог догадаться об этом, основывая свои впечатления на его наружности!

В суете, предшествующей отплытию, я не уделил особого внимания этому сообщению и вскоре совсем выбросил его из головы.

Корабль отчалил, была чудесная погода, поэтому я почти все время проводил на палубе, прогуливая своего фокстерьера Джека.

К нам подошла очаровательная девушка и, приласкав собаку, протянула ей на ладони кусочек сахару. Так как Джек был приучен ничего не брать у чужих без моего разрешения, он вопросительно взглянул на меня, навострив уши. После того как я позволил собаке съесть сахар, мы разговорились, и оказалось, что девушка прекрасно говорит по-русски. Она представилась Витвицкой и рассказала мне, что отправляется в Александрию, чтобы поступить гувернанткой в семью русского консула.

Во время нашей беседы пожилой джентльмен, на которого мне указал атташе, приблизился к нам и позвал девушку, после чего они вместе куда-то ушли.

Я вспомнил то, что было сказано об этом господине, и его знакомство с моей собеседницей показалось мне подозрительным. Еще покопавшись в памяти, я припомнил, что семья русского консула в Александрии, с которым я был хорошо знаком, не нуждалась в услугах гувернантки.

Мои подозрения усилились настолько, что я в ближайшем же порту в Дарданеллах послал телеграмму консулу, упомянув в ней о девушке-гувернантке, и еще одну отправил своим друзьям в Салоники, куда корабль должен был вскоре прибыть. Я также поделился своими подозрениями с капитаном нашего судна.

Георгий Гурджиев

Еще до прибытия в Салоники мне все стало ясно: девушку заманили в сети путем обмана и дальнейшая судьба ее ужасна. Я почувствовал себя обязанным изменить ход событий и принял решение отправить ее обратно в Россию, а до тех пор, пока не устрою ее судьбу, прервать поездку на Цейлон. Мы вместе покинули корабль в Салониках и в тот же день поднялись на борт судна, которое следовало в Константинополь. Вскоре выяснилось, что в России у девушки нет никого, кто бы мог о ней позаботиться, вот почему я задержался здесь».[18]

На третий день с утра, как обычно, явился стамбульский Кавашбаши, и, смущаясь, поведал нам о том, что князя и опекаемую им девушку разыскивают какие-то темные людишки (башибузуки), а финансирует их благообразный господин, снимающий довольно роскошный номер в гостинице для иностранцев.

По описанию, данному шефом полиции, стало ясно, что это тот самый торговец живым товаром, от которого сбежала с помощью Юрия Любовецкого Татьяна Витвицкая. Произошло шумное обсуждение возникшей непредвиденной ситуации, все были чрезвычайно обеспокоены, но офицер полиции Али Энвер Бей-Эфенди просил всех не беспокоиться.

И действительно, за два дня до отправления парохода в Батум, благообразный господин был задержан стамбульской полицией в духане, где он сидел в подавленном состоянии и лениво ел «хаш» с чесноком. Подозреваемый был тщательно обыскан и сопровожден в участок, а уже вечером – пил свой любимый турецкий чай в обществе сокамерников во внутренней тюрьме.

Гурджиев в своих набросках оставил портрет Татьяны Витвицкой: «Это была очень красивая леди с чудесными карими глазами и изящной фигурой. Ее взгляд выдавал сильную натуру, и я подумал, что Таис Афинская[19] наверняка была женщиной того же типа. Несмотря на всю ее привлекательность, я продолжал испытывать к ней смешанные чувства, иногда презирая, иногда жалея, а иногда и любуясь ею».[20]

Что-то в этой потомственной дворянке, оставшейся сиротой, смущало великого провидца и философа. Обычно Георгий Иванович без труда «просвечивал» сущность человека, видел сильные и слабые стороны его характера, мог с легкостью им манипулировать. В случае же с Витвицкой он как-бы натыкался на глухую стену – не мог понять это юное создание, определить стержень ее натуры, предсказать возможную реакцию на ту или иную жизненную ситуацию. Поэтому он как никогда ранее нервничал и сердился. И интуиция не обманула его, – Татьяна Витвицкая являлась тайным агентом отдела генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба,[21] на который возлагалась ответственность за организацию разведки стратегического характера в сопредельных с Россией странах. А вся история о печальной судьбе юной несчастной девушки из России, была многоходовой операцией этой службы по внедрению Витвицкой в окружение князя Юрия Любовецкого и его сестры – Анны! Но об этом Георгий Иванович так и не узнал.

В своих воспоминаниях далее Гурджиев пишет: «Прибыв с ней в Тамбов, я оставил ее у сестры князя, которая очень полюбила Витвицкую и взяла ее с собой за границу, где они долгое время жили, особенно в Италии. Мало-помалу под влиянием самого князя и его сестры молодая женщина… занялась самообразованием, много работала над собой, и каждый, кто беседовал с ней хотя бы один раз, отмечал ее острый ум и глубокие познания».[22]

Так начиналась эта удивительная история.

Глава I.

Великосветская Одиссея

Сладко нежится Везувий,

Расплескавшись в сонном небе.

Бьются облачные кони,

Поднимаясь на зенит,

Но, как истый лаццарони,[23]

Все дымит он и храпит.

Николай Гумилев.[24]

Ранним июльским утром к центральному причалу круизного порта Неаполя Беверелло (Molo Beverello), расположенного прямо в центре города, пришвартовался крупнейший в мире пассажирский лайнер «Celtic», английской пароходной кампании «Уайт стар», прибывший из Одессы с большой группой путешествующей публики.

Среди прочих пассажиров, с борта судна, в сопровождении стюардов, по трапу не спеша сошли на причал две женщины, в длинных белых элегантных платьях, с летними зонтиками в руках, и были сопровождены к сияющему лаком американскому авто марки Packard Model L, оливкого цвета. Здесь дам приветствовал худощавый блондин, с изящными манерами, орлиным профилем и бородкой клинышком. Высокий, стройный, с тонким умным лицом и глазами, горевшими чудесным синим огнем, – он был невыразимо красив в своем сером костюме-тройке со шляпой-канотье в левой руке.

– Аннушка! Я рад встречи с тобой. Как ваше плавание, все ли было удачно?

Иван Алексеевич Бунин

– Милый Иван Алексеевич! Дайте я Вас поцелую! – Все было прекрасно: солнечная погода, почти полный штиль, удобные каюты, отменное питание – хамон[25], прошутто[26] и суши в свободном доступе в буфете; лобстеры, эскарго[27], крабы, шампанское и сливочное мороженое в меню ужина; блинчики с кленовым сиропом, экзотические фрукты и ягоды на завтрак. – Да что это я о нашем турне! Дайте на Вас наглядеться, Боже правый! – Вы похожи на волшебный луч какого-то чудного русского дня!

– Познакомьтесь, – это моя прелестная компаньонка по путешествию – Татьяна Витвицкая! Она уже совершала круиз с моим братом по Эгейскому морю, побывала в Константинополе и Салониках.

– Иван Бунин, – джентльмен склонился в полупоклоне навстречу протянутой руке молодой девушки и осторожно пожал кончики пальцев. Затем вновь обратился к Любовецкой:

– Анна, пора отправляться! Весь багаж уложен, я определил вас в гостиницу «Grand Hotel Vesuvio» на набережной Неопалитанского залива – это недалеко. Оттуда прекрасный вид на тонкие очертания острова Капри, где мы с Верой Николаевной[28] поселились в отеле «Pagano» на Via Vittorio Emmanuele. Жду вас в гости на следующей неделе.

Через несколько минут автомобиль плавно подкатил к отелю на Лунгомаре Карачоло. Водитель и служащий отеля выгрузили багаж.

– In bocca al lupo! – прокричал Иван Алексеевич.[29]

– Arriveder La! Ci vediamo! — дружно ответили леди.[30] И автомобиль, фыркнув, исчез, повернув на виа Партенопе.

Все последующие дни Анна Любовецкая и Татьяна Витвицкая посвятили осмотру достопримечательностей города: базилики Сан Франческо ди Паоло на Дворцовой площади, катакомб Сан Гаудиозо, Королевского дворца и Дворца префектуры, замков Кастель Нуово и Кастель-дель-Ово, галереи Умберто.

Воскресным днем они на маятниковом фуникулере, состоящем из двух больших вагонов, поднялись на Везувий,[31] действующий вулкан (примерно в 15 км от Неаполя), высотой 1281 м., и заглянули в его жерло. Перед глазами «всплыла» картина Карла Брюллова «Последний день Помпеи» — ужас на лицах обреченных людей, у которых уже нет путей отступления, нет надежды. Под впечатлением этой картины, А. С. Пушкин когда-то написал стихотворение «Везувий зев открыл»:

Везувий зев открыл —

дым хлынул клубом – пламя

Широко развилось, как боевое знамя.

Земля волнуется – с шатнувшихся колонн

Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,

Под каменным дождём, под воспалённым прахом,

Толпами, стар и млад, бежит из града вон.[32]

На вершине вспомнили о том, что в 1846 году знаменитый Джузеппе Гарибальди[33] перед строем итальянских легионеров вручил своему сподвижнику Сакки, храбрейшему из храбрых, знамя итальянского легиона — черное полотнище с извергающим дым и пламя Везувием. — Храни его, Гаэтано, как зеницу ока, – сказал он. — Пока не освободим Италию от чужеземцев и тиранов и не водрузим наш Триколор (трехцветное итальянское национальное знамя) над Квириналом![34]

Поговорили и о недавнем сенсационном событии — автопробеге отечественного автомобиля «Руссо-Балт», проходившем по маршруту Санкт-Петербург – Берлин – Сен-Готард – Рим – Неаполь – Берлин – Санкт-Петербург. В пробеге автомобиль преодолел более 10 тысяч км, в том числе и подъем на Везувий.[35]

К. Брюллов «Последний день Помпеи»

Вечером того же дня они слушали великого Энрико Карузо в опере Понкьелли «Джоконда», в театре Сан-Карло, который поражал зрителей: «Не существует ничего в Европе, сопоставимого с этим театром, ничто не может дать ни малейшего представления о том, что это такое, он ослепляет глаза, он восхищает душу…», – писал французский писатель Стендаль.[36] И он был прав: при одном взгляде на знаменитый неаполитанский театр оперы и балета Сан-Карло слова куда-то исчезали, оставив в душе лишь бесконечное восхищение.

Сцена театра «Сан-Карло» в Неаполе

В начале следующей недели наши леди расположились на палубе небольшого пароходика «Мафальда» следующего на остров Капри, который еще древние римляне называли «Волшебным», «Сказочным».

«Капри – остров двойственный, двуликий… С одной его стороны холмистая возвышенность, спускающаяся к водной глади плавными уступами, с другой – нагромождение диких скал, обрывающихся в море: миры Капри и Анакапри,[37] разделенные высокой скалистой стеной Соларо»[38], – так передает Амедео Майури, неаполитанский археолог, своеобразие острова, где плодородные поля чередуются с крутыми обрывами, а спокойные сельские пейзажи резко контрастируют с доломитовыми скалами-утесами, выставившими свои пики высоко над морем.

Остров Капри

Неправильность и изменчивость острова производят впечатление странности, сильной противоречивости. Он поражает воображение, пробуждает эмоции и вызывает субъективные представления. Казалось бы, просто сколок природы, но Капри притягивает так, как может привлечь необычная индивидуальность, приводящая в восторг своей несхожестью ни с чем иным. Не буквально остров (Isola), а изолированное духовное пространство, в котором обыденность трансформируется в миф, становится метафорой в царстве воображения, позволяя заново обнаружить самого себя и постичь скрытые смыслы нашего присутствия в мире.

Капри – остров, с которым связаны многие легенды и мифы. Ведь именно здесь обитали и коварные Сирены, завлекавшие путников своим колдовским пением, и страшные одноглазые великаны Циклопы, о которых нам поведал великий Гомер:

«Далее поплыли мы, сокрушенные сердцем, и в землю

Прибыли сильных, свирепых, не знающих правды

циклопов.

Там беззаботно они, под защитой бессмертных имея

Все, ни руками не сеют, ни плугом не пашут; земля там

Тучная щедро сама без паханья и сева дает им

Рожь, и пшено, и ячмень, и роскошных кистей винограда

Полные лозы, и сам их Кронион[39] дождем оплождает.

Нет между ними ни сходбищ народных, ни общих

советов;

В темных пещерах они иль на горных вершинах высоких

Вольно живут; над женой и детьми безотчетно

Там каждый властвует, зная себя одного, о других

не заботясь».[40]

Да, это – поистине самый сказочный из миров – остров, который Римский Император Август назвал Апрагополисом – «городом сладкого безделья», «раем праздности». Возникший при Августе образ Капри как острова-вотчины, острова-виллы окончательно утверждается в эпоху его преемника Тиберия. Согласно Тациту, во времена императора-затворника Тиберия на Капри появились двенадцать императорских вилл, по числу главных божеств античного Пантеона. Некоторые из них, к примеру, вилла Юпитера и вилла Дамекута, сделались эталонами для вилл последующих римских императоров Нерона, Домициана и Адриана. Вот как описывал тот Капри Иван Бунин в рассказе «Остров сирен»:

«Весь остров был в то время сплошным садом, покрыт каменным дубом, любимым деревом Августа, – с уступов гор всюду сходили к морю высеченные в скалах террасы; водопроводы были проложены на арках и доставляли дождевую воду в нимфеи[41], украшенные мраморными и бронзовыми статуями; климат острова, его бальзамический воздух славился своим здоровьем, что на деле доказывали и еще доселе доказывают столетние каприйские старцы; сказочно было каприйское обилие всякой птицы, рыб, устриц, омаров; вина каприйские были превосходны… Выбор Тиверия остановился на Капри потому, что остров напоминал ему Грецию, но больше же всего по-другому: Капри был неприступен, высадиться на нем было трудно, а миновать стражу невозможно, и Цезарь, с высоты своего убежища, всегда видел не только все, что творилось на острове, но и все корабли, шедшие мимо острова во всех направлениях…»[42].

Остров поднимается с морского дна известняковым двуглавым монолитом, который оседлали два города. В небольшой долине, примыкающей к Монте Тиберио, расположился Капри, а на середине другой – Монте Соляро – завис Анакапри. Какой из них древнее – неизвестно. Если верить крупнейшему ученому античности Страбону, то оба они существовали с незапамятных времен, и дали острову название, происходящее от финикийского «Каприам», – что и значит «Два города».

Не успели наши путешественницы пришвартоваться и ступить на землю, как буквально задохнулись ароматом цветущих трав и деревьев, среди которых доминировал запах лимонного дерева. И не случайно. Лимоны, произрастающие здесь в изобилии, необычные. Они огромные. Размером с большой апельсин или маленькую дыню. Из них варят варенья и джемы, готовят настойки и знаменитый ликер – «лимончеллу», что продается в самой разнообразной таре – от крошечных сувенирных бутылочек до солидных фирменных емкостей.

Недалеко от главного порта Марина-Гранде, молодые дамы поселились в отеле «Quisisana» со своим довольно впечатлительным багажом – служащие отеля доставили в номер большой сундук и целую груду чемоданов, кофров, баулов, коробок.

Необходимо иметь в виду, что начало XX века в высшем свете отличалось роскошными дамскими туалетами. Женская одежда стала более изящной и удобной. Мода, которая разрабатывалась профессиональными художниками-модельерами, предлагала создать из женщины невесомый, идеальный образ прекрасного цветка. Великосветские дамы переодевались несколько раз в день: с утра в домашнее платье, затем в платье для визитов или костюм для прогулок, в обеденное платье, «чайное платье», в театральное платье, платье для приемов, бальное платье. Женщина была показателем состоятельности своего мужа, опекуна, любовника.

Кроме того, в багаже были внушительные шляпные коробки и многочисленные картонные короба с обувью, маленькие бонбоньерки для сладостей, летние зонтики. Добавьте сюда множество кожаных и бархатных футляров с туалетными принадлежностями: ручными зеркалами в серебряных окладах, роскошными расческами, шпильками, заколками, булавками, брошками, ювелирными украшениями. Тут же множество флаконов с парфюмом: одну капельку знаменитого аромата Cherry Blossom утром, когда прогоняем сон с наших глаз, или более щедро по вечерам Le Parfum Idéal фирмы Houbigant – французского дома с завидным аристократическим наследием, ведущий свою историю с 1775 года.[43] На великосветский раут или в театр предпочтительны были духи Серебряного века White Rose фирмы Atkinson, чтобы привлечь к себе внимание. Парфюм всегда был с дамами. Все стали носить «саше»[44] к Рождеству, которые наполняли шариками с ароматом сандала.

Аромат, в зависимости от того, кто им пользуется и с какой целью, может означать власть, эмансипацию, красоту, извращенность, покорность или бегство.[45] А изящные флаконы от Lalique и кожаные бювары с тисненой бумагой для письма с рисунком, фирм Houbigant, Guerlain, Coty и Caron были сами по себе произведениями искусства. В багаже была и модная продукция российской парфюмерной фабрики «А. Ралле и Ко».

Игорь Северянин в своем «Рондо» сравнивает дамские духи с ядом:

«Твои духи, как нимфа, ядовиты

И дерзновенны, как мои стихи.

Роса восторг вкусившей Афродиты —

Твои духи!

Они томят, как плотские грехи,

На лацкан сюртука тобой пролиты,

Воспламеняя чувственные мхи…

Мои глаза – они аэролиты! —

Низвергнуты в любовные мехи,

Где сладострастят жала, как термиты,

Твои духи!».

«Belle époque»[46] была немыслима без удивительных, роскошных, сладких или терпких духов, без изящных флакончиков и красивых, выспренних наименований. Прекрасная Дама, которую поэты сравнивали с цветком, была просто обязана благоухать! А в дополнение – макияж.

Макияж, как общекультурное явление, своим новым рождением и эволюцией обязан кинематографу Максу Фактору (Max Factor), поляку, работавшему сначала гримером при императорском театре в России, а позже эмигрировавшему в Америку, где он получил должность гримера в Голливуде и создавал экранные образы знаменитых кинодив.

Макс Фактор вывел основной принцип «цветовой гармонии» макияжа. Впервые в истории косметики он указал на то, что пудра, румяна, тушь и помада должны быть согласованы по тонам с естественным цветом лица (косметическая линия Society Make-up – светский макияж).

После утомительных минут по разбору и распределению, с помощью горничных, по ящикам, полкам, комодам и шкафам гигантской кучи всевозможного барахла, наши леди вышли из гостиницы на площадь Пьяцетты и, наконец, отыскали отель, где жили Бунины. Здесь они впервые увидели Веру Николаевну Муромцеву-Бунину – молодую красивую женщину – не даму, а именно женщину, – высокую, с лицом камеи, гладко причесанную блондинку с узлом волос, сползающих на шею, голубоглазую, даже, вернее, голубоокую – яркую московскую красавицу, неторопливую и основательную. Некоторые отмечали ее сходство с Мадонной. Вера получила прекрасное образование (была слушательницей Высших женских курсов Герье).[47] Она серьезно изучала химию, знала четыре языка, занималась переводами, увлекалась современной литературой.

Далее дружной компанией все вместе они отправились к Максиму Горькому, на виллу «Villa Spinola»[48], расположенную в конце Via Sopramonte на крутом склоне над Большой бухтой.

Во внутреннем дворике гостей встретила Катя Желябужская (падчерица Алексея Максимовича) и провела их на веранду, где они попали в объятия Марии Андреевой и Алексея Максимовича…

Вилла, где жил Горький, была просторной, комфортно обставленной и окружена цветущим садом, с ослепительным видом на море.[49] Этот буржуйский люкс несколько смущал Алексея Максимовича, словно бы он примерил чужую одежду.[50] Но Мария Андреева, следившая за его здоровьем и настроением, поспешила заверить писателя, что он нуждается в этом спокойствии, чтобы продолжать заниматься творчеством.

Весь второй этаж виллы занимал большой зал с панорамными окнами из цельного стекла длиной три и высотой полтора метра. Там находился кабинет Горького. Мария Федоровна, занимавшаяся (помимо домашнего хозяйства) переводами сицилийских народных сказок, находилась на нижнем этаже, откуда вела наверх лестница, и при первом же зове она спешила на помощь мужу. Для писателя был специально построен камин, хотя обычно дома на Капри отапливались жаровнями. Возле окна, выходящего на море, стоял покрытый зеленым сукном большой письменный стол на весьма длинных ножках – чтобы Горькому, с его высоким ростом, было удобно сидеть и работать. Повсеместно в кабинете, на столах и всех полках располагались книги и журналы.

Алексей Максимович – высокий и широкий в плечах, несколько сутулый, рыжеватый мужчина с голубыми глазками, быстрыми и уклончивыми из под длинных ресниц, утиным носом в веснушках, с широкими ноздрями и желтыми усиками, которые он, покашливая, все время поглаживал большими пальцами: немножко поплюет на них и погладит. У него были большие, ласковые, как у духовных лиц, руки. Здороваясь, он долго держал твою руку в своей, приятно жал ее.

«Его лицо показалось мне красивее красивого, радостно екнуло сердце», – вспоминала Мария Федоровна свою первую встречу с Алексеем Максимовичем.

Сама Мария Андреева, знаменитая русская актриса Московского Художественного театра, – стройна и элегантна; на ее лице тень меланхолии, ее движения медленны и спокойны.

Кажется, Михаил Лермонтов говорил, что красота лица определяется формой носа. У Андреевой был чудесный нос, с тонкими, точеными ноздрями. В ней все было красиво. Когда она улыбалась, уголки ее рта подымались, лукаво, заманчиво. И глаза смеялись, продолговатые, светло-карие, влажные. Кожа у нее была такая, что даже под беспощадным солнцем юга она не боялась показываться без румян и белил. Не мудрено, что по ней сходили с ума, а, завидев издали ее развевающееся белое платье, ее высокую, гибкую фигуру, молодые поэты обрывали любой разговор и бежали, как сумасшедшие, за ней, чтобы пожать ее тонкие пальцы, заглянуть в ее искристые глаза. Ее прогулки по набережной были триумфальными шествиями. Это та синьора, за которой всегда усиленно охотились репортеры. Недаром она пленила бешено популярного в то время поэта Серебряного века Сашу Черного:

«Из взбитых сливок нежный шарф…

Движенья сонно-благосклонны,

Глаза насмешливой мадонны

И голос мягче эха арф.

Когда взыскательным перстом

Она, склонясь, собачек гладит,

Невольно зависть в грудь засядет:

Зачем и я, мол, не с хвостом?».[51]

А Всеволод Мейерхольд оставил в своем дневнике такие стихи об этой прима-актрисе Художественного театра:

«Когда кругом пестрят безвкусные наряды,

Твоя одежда – нежной белизны…

Когда глаза других горят греховным блеском,

В твоих – лазурь морской волны…».[52]

Трудно было представить рядом двух столь несхожих людей. При всей страстности натуры, Мария Федоровна внешне всегда была невозмутимо хладнокровна и сдержанна в эмоциях, одевалась изысканно у самых дорогих модисток и не только имела вид рафинированной светской дамы – она ею была. А «Буревестник революции», Алексей Максимович, был на удивление слезлив и излишне непосредствен в выражении чувств. Щеголял в костюме «собственного изобретения» и всегда был одет во все черное. Он носил косоворотку тонкого сукна, подпоясанную узким кожаным ремешком, суконные шаровары, высокие сапоги и романтическую широкополую шляпу, прикрывающую длинные волосы, спадавшие на уши. Даже внешне у них было мало точек соприкосновения. Образованная потомственная дворянка и писатель-самоучка…

Удобно расположившись в плетеных креслах, гости вступили с хозяевами в оживленный разговор об общих знакомых: о Леониде Андрееве,[53] Федоре Шаляпине, Александре Тихонове (Сереброве)[54], Генрихе Лопатине.[55]

Больше всех шумел Горький. Вот он закурил, крепко затянулся и тотчас вновь забасил, загудел и стал жестикулировать и взмахивать руками. Говорил он громко, с жаром, образно, нарочито грубым голосом. Иван Бунин влюблено глядел на него, прикрыв рот ладонью, пряча лукавую улыбку.

Алексей Максимович уверенной рукой разлил по бокалам вино из графина, пододвинул вазу с фруктами и тарелку с тартинками, и, жмурясь от удовольствия, стал показывать гостям свою довольно обширную коллекцию редких монет, медалей, гемм, драгоценных камней. Он ловко, кругло, сдерживая счастливую улыбку, поворачивал камни и монеты в руках – разглядывал сам, и показывал женщинам, блаженно улыбаясь. Так же он и вино пил: со вкусом и с наслаждением, разом выпивая полный бокал, не отрываясь до дна, причмокивая губами.

Но вот подали обед. Любезная Екатерина Желябужская с необыкновенным мастерством разлила по тарелкам густой розовый суп, затем последовали лангусты, украшенные зеленью и дольками яблок, и знаменитый ризотто – символ кулинарного искусства Италии.[56] Все это было сдобрено ради гостей великолепным шампанским Asti Martini. На десерт подали фрукты и мороженое.

Вера Бунина, смеясь, рассказывала Анне Любовецкой и ее компаньонке о том, что в доме у Алексея Максимовича всегда так:

– Все наше пребывание здесь, особенно первые недели на острове, было сплошным праздником. Хотя мы платили в «Пагано»[57] за полный пансион, но редко там питались. Почти каждое утро получали записочку от Алексея Максимовича, что нас просят к завтраку, а затем придумывались все новые и новые прогулки, после чего следовали обеды с обильными кушаньями и винами, минеральными водами и сластями. Причем Мария Федоровна неизменно показывала себя не только отменной хозяйкой, – она еще и в творческом процессе была помощницей Алексея Максимовича – его толмач, при приеме иностранных гостей, секретарь, переводчица книг и журнальных статей.

Бунин, смеясь, поддержал супругу:

– Я всегда дивился, – как это Максима на все хватает: изо дня в день на людях, – то у него сборище, то он сам на каком-нибудь сборище, – говорит порой, не умолкая, целыми часами, пьет сколько угодно, папирос выкуривает по сто штук в сутки, спит не больше пяти, шести часов – и пишет своим круглым, крепким почерком роман за романом, пьесу за пьесой! – Чудной человек и свирепый труженик!..

Слова Ивана Алексеевича оказались пророческими: неожиданно на виллу нагрянула толпа совершенно незнакомых людей из России. Горький оживился, зафрантил, разволновался, еще более приветственно забасил. Гости стали шумно и радостно рассаживаться по стульям, кушеткам и канапе. Стало понятно, что известный писатель на своем острове как король окружен «двором», в котором попрошайки соседствовали с почитателями, мелкие авантюристы – с искателями правды. И из каждой встречи, оторванный от России Горький, пытался извлечь хотя бы крупицу новых житейских знаний или опыта для своих произведений.

Наши путешественницы, поддержанные четой Буниных, постарались незаметно, по-английски, покинуть это чересчур шумное сборище и отправились в первую экскурсию по острову: к западу от порта Марина-Гранде они прошлись по пляжам, а затем осмотрели руины Морского дворца императора Августа и на самом берегу – руины терм Тиберия – остатки купальни, от которой сoxpaнились только фрагменты стен и храма под открытым небом.

В последующие дни они продолжили осмотр достопримечательностей острова: церквей Сан-Констанца, Сан-Стефано и Санта-Софии, виллы Иовис (Юпитера), наxoдящейся нa вершине горы Монте-Тиберио (334 м), скал Фаральони, картезианского монастыря Сан-Джакомо (покинутого монахами), грота Матермания и знаменитого Голубого грота (Grotta Azzurra), цвет воды в котором обусловлен оптическим эффектом, возникающим при прохождении сквозь толщу воды лучей света, проникающих в грот чeрeз подводную щель.

Максим Горький и Мария Андреева

Внутрь можно было попасть на лодке, но из-за низкого входа в штормовую погоду грот становился недоступен. Долгое время грот считался неприступным, но в августе 1826 года немецкий поэт и живописец Август Копиш вплавь проник в Голубой грот. За ныряльщиком сквозь призму воды хлынул свет, окрасив скалистый свод и кристальное озеро внутри горы лазурной рябью перевернутого неба. Спустя двенадцать лет Копиш поведает о своей вылазке в рассказе «Открытие Голубого грота» и тем самым положит начало паломничеству просвещенных путешественников в пещеру, куда можно войти только со стороны моря. В 1838 году под низкий край утеса в двух аршинах над водой, распластавшись на дне лодки, протиснулся и русский писатель Н. В. Гоголь.

Много позже Марк Твен напишет о своем восприятии грота в «Простаках за границей»: «Стоит погрузить в воду весло, и оно засияет чудесным матовым серебром, отливающим голубизной.

Скалы Фаральони

Человек, прыгнувший в воду, мгновенно одевается такой великолепной броней, какой не было ни у одного из королей-крестоносцев».

«Голубым эфиром», в котором, по общему мнению, и бьется невидимое сердце Капри, назвал этот подгорный мир Ганс Христиан Андерсен в знаменитом рассказе «Импровизатор». Герой повествования возносит хвалу Святой Лючии, которая спасла от шторма его утлый челн в утробе Лазурного грота…

Несколько раз искательницы приключений были с Горьким на рыбалке, совершили ознакомительные поездки в южно-итальянские города Солерно и Сорентто.

Значительным событием в жизни «островитян» стал приезд на Капри к Горькому Федора Шаляпина. Горький еще более оживился, искренне прослезился, тискал Федора Ивановича в объятиях, влюблено глядел на друга, пил с ним взахлеб вино прямо из графина и все говорил, говорил и никак не мог выговориться. Озорно улыбаясь, рассказывал гостям о том, что Федор, в молодости – пятнадцатилетним подростком – обратился в дирекцию казанского театра с просьбой прослушать его и принять в хор. Но из-за мутации голоса он спел на прослушивании чрезвычайно плохо. Вместо него в хористы приняли какого-то долговязого девятнадцатилетнего парня, с чудовищным «окающим» говором.

Свое первое фиаско Шаляпин запомнил на всю жизнь, а долговязого конкурента надолго возненавидел. Много лет спустя в Нижнем Новгороде Шаляпин познакомился с Максимом Горьким и, между прочим, рассказал о своей первой певческой неудаче. Тот рассмеялся:

– Дорогой Феденька, так это ж был я! Меня, правда, скоро выгнали из хора, потому что голоса у меня вообще не было никакого.

В свою очередь, Шаляпин рассказал, как однажды обедал со своим английским другом Холтом:

– Я засучил рукава, открыл крышку, стоявшей на столе кастрюли, вынул руками курицу, разодрал ее на две части и подал одну из них ошеломленному Холту. Сам же с аппетитом начал есть свою половину, тщательно обсасывая косточки. Холт последовал моему примеру. И вдруг впервые мой друг – как он потом сам рассказывал – почувствовал, как вкусна курица. Дома Холт попросил жену заказать к обеду вареную курицу и приказал отпустить прислугу. Когда настал час обеда, он, засучив, как Шаляпин, рукава, рванул курицу и половину вручил своей чопорной супруге, смотревшей на него, как на сумасшедшего. Когда она пришла в себя, Холт уговорил ее подражать ему. С тех пор, рассказывал Холт, когда они хотели вкусно поесть, заказывали курицу «по-шаляпински» и отпускали прислугу. Холт уверял, что в такие дни он и жена чувствовали какую-то особую близость друг к другу.

И вновь, торопясь, взахлеб Алексей Максимович с гордостью рассказывает о своем родном человеке:

– Без всякого сомнения, когда на сцене появлялось существо столь таинственное, как Федор, – артист сложный и яркий, – то его неуемная натура и фантастическая изобретательность уже не считались ни с какими ограничениями, которые выдвигались дирижерами. Но публика не обращала внимания на то, кто дирижирует, когда столь блистательная личность на сцене. Достаточно бывало одной фразы, одного штриха, короткого смешка, едва заметного жеста, чтобы покорить зал. Например, в «Фаусте» Гуно Мефистофель влюбляет в себя Марту, и сообщение о смерти мужа на войне ее вовсе не волнует. «La voisine est un peu mure» – «Соседка чуточку перезрела»; этим «mure», произнесенным сквозь зубы, почти нечленораздельно и сопровождавшимся выразительнейшим жестом, Федор, как говорят в театре, «клал публику себе в карман».

Алексей Максимович пригладил большими пальцами рук свои усы и продолжил:

– И еще один случай в Москве, сам был свидетелем, – вызывает как-то Федя слугу и спрашивает:

– Я тебя к балерине К. посылал передать коробку конфет один раз. Так?

– Так, барин.

– А потом выяснил, что ты три раза ей конфеты подносил и все от моего имени. Что это значит?

– Барин! Коробка конфет стоит рубль, а она давала мне на чай три рубля… Вот я и решил подработать!

А. М. Горький и Ф. И. Шаляпин

– Федя хохотал так, – говорил Горький, – как могли бы хохотать тысячи лет назад лишь боги на Олимпе! Зубы сверкали, ноздри раздувались и трепетали… И это была гениальная классическая скульптура – смеющийся титан!!! – А вот еще: однажды за обедом в доме у Шаляпиных шел разговор о знаменитом итальянском оперном певце Мазини. После обеда сын Федора Ивановича Боря спросил:

– А что, папа, Мазини вправду был хороший певец?

Федор вздохнул:

– Мазини, миленький, был не певец. Это вот я, ваш отец, – певец, а Мазини был ангел!

Взял слово Федор Иванович:

– В начале певческой карьеры, я вдруг получил телеграмму из «Ла Скала» с предложением исполнить на этой сцене партию Мефистофеля в опере Бойто, и поначалу решил, что это розыгрыш, но, когда понял, что все серьезно, что меня не разыгрывают, страшно испугался. Чтобы театр отозвал свое приглашение, я назначил баснословный по меркам тех лет гонорар, в надежде, что контракт не будет подписан. Но в театре приняли мои условия.

– А на гастролях в Лондоне как-то исполнял партию Бориса Годунова. На одном из спектаклей в зале присутствовал король Англии. Видимо он был доволен моим исполнением и передал приглашение зайти в королевскую ложу. Пройти туда можно было только через зал. Ну, я так и пошел, прямо в гриме и в костюме только что сходившего с ума царя Бориса. В королевской ложе возникла пауза, король почему-то молчал. Тогда я, решивший, что монарх робеет перед величием русской музыки, заговорил с ним первый, чем нарушил этикет. Но король был так растроган, что мне все сошло с рук…

И Шаляпин, вдруг, смешался перед нами, разволновался, покраснел. Стало понятно – перед нами робкий великан, ставивший в тупик королей. В великом басе уживалось несовместимое: он был богемным и застенчивым одновременно, он был снобом и очень непосредственным искренним человеком.

И разговор подхватил Иван Бунин:

– Федор горячо хотел познакомиться с Чеховым и много раз говорил мне об этом. Я наконец спросил:

– Да зачем же дело стало?

– За тем, – отвечал он, – что Чехов нигде не показывается, все нет случая представиться ему.

– Помилуй, какой для этого нужен случай! Возьми извозчика и поезжай.

– Но я вовсе не желаю показаться ему нахалом! А, кроме того, я знаю, что я так оробею перед ним, что покажусь еще и совершенным дураком. Вот если бы ты свез меня как-нибудь к нему…

Я не замедлил сделать это и убедился, что все была правда: войдя к Чехову, он покраснел до ушей, стал что-то бормотать… А вышел от него в полном восторге:

– Ты не поверишь, как я счастлив, что наконец узнал его, и как очарован им! Вот это человек! Вот это писатель! Теперь на всех прочих буду смотреть как на верблюдов.

– Спасибо, на добром слове, – сказал я, смеясь.

Он захохотал на всю улицу.

Все стали просить Федора Ивановича спеть, но он отнекивался. Катя Желябужская умоляла, хоть как-то, самую малость показать свой голос. Федор Иванович встал, взял со стола большой хрустальный стакан, поднес ко рту и выдохнул: «Ха» – стакан разлетелся на мелкие осколки. – Все остолбенели!

Так, в разговорах и застольях прошло два дня. Федор Иванович засобирался в Милан, в «Ла Скалу», отрабатывать контракт. Все толпой пошли провожать его на пароход…

Стала готовиться в путь и чета Буниных. Вместе с ними покинули Капри и две молодые путешественницы из России, чтобы еще раз увидеть Неаполь, а после Сицилию (Сиракузы, Палермо, Мессину).

Вскоре похолодало. Началась нескончаемая полоса дождей с сильными порывами ветра. Мы в разговорах все чаще вспоминали наш чудесный остров Капри. Иван Алексеевич эту пору поэтически определил так:

«Проносились над островом зимние шквалы и бури

То во мгле и дожде, то в сиянии влажной лазури,

И качались, качались цветы за стеклом,

За окном мастерской, в красных глиняных вазах, —

От дождя на стекле загорались рубины в алмазах

И свежее цветы расцветали на лоне морском.

Ветер в раме свистал, раздувал серый пепел в камине,

Градом сек по стеклу – и опять были ярки и сини

Средиземные зыби, глядевшие в дом,

А за тонким блестящим стеклом,

То на мгле дождевой, то на водной синевшей пустыне,

В золотой пустоте голубой высоты,

Все качались, качались дышавшие морем цветы…»[58].

А в письме к Горькому Бунин писал: «С великой нежностью и горечью вспомнил Италию – с нежностью потому, что только теперь понял я, как она вошла мне в сердце, а с горечью по той простой причине, что когда-то теперь еще раз доберешься до Вас, до казы (виллы) Вашей и до вина Вашего…».

Завершая рассказ о Максиме Горьком, следует отметить, что десятилетняя совместная жизнь актрисы и писателя – и в России, и на Капри – была безмятежной. Единственной причиной для разногласий у них была персона В. И. Ленина, восторг к которому Горького, именовавшего вождя «дворянчиком», позже поменялся на довольно критическое, а Андреева пролетарского вождя боготворила. Владимир Ильич тоже был неравнодушен к красавице. Называл ее «товарищ Феномен» и иногда поручал какое-то дело именно ей, а не «тяжелому на подъем Алексею Максимовичу».

* * *

Наконец, Рим! Необходимо отметить, что ни одна европейская культура так не притягивала любопытных русских, как культура итальянская в своих многообразных проявлениях – венецианском, тосканском, римском, неаполитанском. Для образованного русского человека путешествие в Рим или Флоренцию было скорее паломничеством, нежели праздным вояжем, как на французскую Ривьеру или на воды в Германию.

Поначалу Вечный город произвел на Татьяну Витвицкую ужасное впечатление. Какое-то нагромождение древних развалин, великолепие мраморных гробниц, эти постоянные напоминания на каждом шагу о кладбище заставляют предположить, что сама Смерть, похоже, родилась именно здесь.

Что же конкретно придает ореол нетленности Вечному городу? Герцен полагал, что разгадка – в бессмертии античного наследия. «Вечный Рим – тут», – убежден Герцен, всматриваясь в руины Колизея, Форума, Палатина. Да, размышляет он, – древний мир пал, как могучий гладиатор, но время не смогло сокрушить его останков, и они ушедшие в землю, заросшие мхом и плющом, – «величественнее и благороднее всех храмов Браманте и Бернини»[59].

Анна Любовецкая успокаивала свою спутницу:

– Не тревожься. Даже Николай Васильевич Гоголь утверждал, что «влюбляешься в Рим очень медленно, понемногу, но зато уж на всю жизнь».

По мнению Владимира Вейдле,[60] Вечный город легче себе представить вообще без античных развалин, чем без Тритона на пьяцца Барберини, без Испанской лестницы, без купола Святого Петра и даже без симпатичного слона, который тащит на себе обелиск на площади Минервы. Разгадка бессмертия Вечного города, по Вейдле, – в римском барокко, одной из самых целостных и насыщенных жизнью художественных систем, какие только знает история искусства. И хотя – да! – эта система проистекает из необыкновенно могущественного чувства смерти («подстерегающей, пронзающей, изнутри просвечивающей жизнь»), но любовь к жизни этим не только не умалена, но, согласно Вейдле, напротив, «доведена до исступления»: «Отсюда и повышенная праздничность и щедрость замыслов, и сосредоточенная телесность всякой формы… Религия отчаяния и надежды, не уверенность, а страстная жажда воскресения во плоти, создала эту трагически потрясенную архитектуру, это изнутри надтреснутое великолепие, этот в Риме рожденный строй искусства и самой жизни…».[61]

Поселились наши дамы на вилле Дориа Памфили (Doria Pamphilj) на Via Aurelia Antica в западной исторической части города, в полутора километрах к югу от Ватикана.

Писатель Серебряного века Борис Зайцев писал об этом замке: «Есть именно нечто лучезарное в послеполуденном облике рощ виллы Дориа. Светлый туман воздуха прозрачного, вдаль голубеющего, как кристалл. Мелкий и яркий свет в листьях, в песке дорожек, в спицах проезжающего экипажа… С виллы уходишь в светлом обаянии. Да, это нежный солнечный отдых, это улыбка рощ, лугов и анемонов, созданных для того, чтобы бедному человеку приоткрыть сон радости, видение света и великолепия. Подходя в вечереющем воздухе к Aqua Paola на Яникуле,[62] созерцая массы ее вод, светлых, прозрачных, плавно катящихся струями, во славу Рима и папы Павла, – соединяешь их с образом виллы Дориа. Где свет, там и прозрачность. Где тишина, там мягкий плеск влаги».[63]

Однажды вечером на вилле Дориа Памфили раздался телефонный звонок. На проводе – посол России в Италии князь Николай Сергеевич Долгоруков:

– Уважаемая Анна Семеновна! Имею честь передать Вам приглашение Его Императорского Величества на парадный обед в замке Ракконидже в ознаменование союза России и Италии. Обед состоится завтра, в 8 часов вечера. За Вами будет послан автомобиль. Приятно было пообщаться!

Местные газеты сообщали: «РАККОНИДЖИ, 10 (23) октября. В 8 часов вечера в замке состоялся парадный обед на 36 кувертов. Российский Государь Император занимал место в центре стола, между королем и королевой Италии.[64] Город вечером представлял необыкновенное зрелище. Все население собралось на улице и перед дворцовой площадью. Муниципалитет, расположенный прямо против дворца, эффектно иллюминирован. На дворцовой площади от 8 до 9 часов вечера местное музыкальное общество, председателем которого состоит фабричный рабочий, исполнило серенаду и русский народный гимн. Всеми чувствуется необыкновенно праздничное настроение».

После торжественного обеда министр иностранных дел Российской империи, гофмейстер Александр Петрович Извольский отвел Анну Любовецкую к окну и вполголоса обратился к ней с просьбой:

– Дорогая Анна Семеновна! Я слышал о плане Вашего турне по Европе. Осмелюсь просить Вас не опекать слишком строго свою компаньонку в Вене. Она выполняет одно мое небольшое пикантное поручение.

Обескураженная княгиня еле слышно ответила:

– Посчитаю за честь, Ваше Превосходительство!

Собор Святого Петра

«Моисей» Микеланджело в церкви San-Pietro-in-Vincoli

Меж тем газеты вышли с новыми сообщениями:

РАККОНИДЖИ. Сегодня, в 12 часов дня в замке состоялся фамильный завтрак. После завтрака Государь Император и король охотились в прилегающем к замку лесу. В охоте принимали участие барон Фредерикс, министр двора, и несколько лиц свиты.

А в это время на виллу Дориа Памфили незаметно проскользнул человек в темной одежде. Связной передал Татьяне Витвицкой инструкции, значительную сумму денег, пароль агента-связника в Вене и револьвер системы Наган, образца 1895 года.[65]

В один из дней, прогуливаясь по центру Рима, совершенно неожиданно Татьяна увидела на площади мужчину восточного типа с роскошными усами. Вместе с Анной они решили подойти поближе к этому человеку. Вот как описывал встречу сам Георгий Гурджиев: «Мне кажется, прошло не менее четырех лет, когда я встретил ее в Италии вместе с сестрой князя Юрия Любовецкого. Это произошло при следующих обстоятельствах. Однажды в Риме я очутился в затруднительном положении, так как у меня кончились почти все деньги, и, следуя совету двух молодых айсоров, с которыми я здесь познакомился, я стал уличным чистильщиком обуви. Нельзя сказать, что с самого начала мой бизнес пошел успешно, поэтому я решил внести в него некоторые усовершенствования. С этой целью я заказал специальное кресло, под сиденьем которого незаметно для окружающих помещался фонограф Эдисона, к которому было прикреплено нечто вроде наушников. Таким образом, клиент, севший в кресло, мог насладиться оперными ариями, пока я занимался его обувью. В дополнение к этому я укрепил на подлокотнике небольшой поднос, на который ставил стакан, графин с водой и вермут, а также клал несколько иллюстрированных журналов. Теперь мои дела пошли исключительно хорошо, и на меня посыпались не сантимы, а лиры. Любопытствующие зеваки весь день толпились вокруг меня. Они ждали своей очереди и глазели на диковинку, производя впечатление не очень нормальных людей. В этой толпе я несколько раз замечал одну юную леди, которая показалась мне знакомой. Так как я был очень занят, то не имел возможности хорошенько рассмотреть ее, но однажды она сказала своей спутнице: «Держу пари – это он». Я был так заинтригован, что, немедленно бросив работу, подошел к ней и спросил: «Скажите, пожалуйста, кто вы? Мне кажется, я вас где-то видел».

– «Я та, которую вы однажды так возненавидели, что мухи, попадая в поле этой ненависти, немедленно дохли, – сказала молодая женщина. – Если вы помните князя Юрия Любовецкого, тогда, возможно, вспомните и бедную девушку, которую сопровождали в Россию из Константинополя». Я конечно же узнал Витвицкую и ее спутницу, и все последующие дни, вплоть до их отъезда в Монте-Карло, мы встречались и разговаривали».[66]

Позже Татьяна Витвицкая вспоминала: «Из Рима мы отправились в Монте-Карло и далее в Ниццу, небольшой приморский городок, принадлежавший когда-то Королевству Сардиния, а теперь (после 1860 года) вошедший в состав Франции». В середине XIX века в бухте Вильфранш, рядом с Ниццей, обосновалась военно-морская база Российской Империи. А вот славу «русского курорта» Лазурному берегу и, в особенности, Ницце принесла любовь к этим местам супруги Николая I, Александры Федоровны, которая в октябре 1856 года прибыла сюда с небольшой свитой, с намерением пройти здесь курс лечения и укрыться от довольно сильной стужи в России. Мягкий климат, теплые зимы привлекли в эти края иностранцев, прежде всего русскую знать, и очень быстро маленький приморский городок превратился в настоящий «зимний салон» Европы. Русская речь, зазвучавшая в Ницце, сделала ее похожей на Ялту. На улицах Ниццы и Канн не редкость – особняки потомков старинных русских родов, православные церкви. Некоторые улицы даже носят российские названия, да и русской речью здесь, действительно, никого не удивишь.

«Был и я в стране чудесной,

Там, куда мечты летят,

Где средь синевы небесной

Ненасытный бродит взгляд,

Где лишь мул наверх утеса

Путь находит меж стремнин,

Где весь в листьях в мраке леса

Рдеет сочный апельсин…».[67]

Жители приморского поселка Мандельё-ла-Напуль, на Лазурном берегу, с большим уважением вспоминают внука царя Николая I, великого князя Михаила Михайловича – именно он привез из Шотландии идею устроить поле для гольфа в этой безвестной рыбацкой деревушке. Так появился первый на Средиземном море гольф-клуб. Очень скоро гольф приобрел известность, а многочисленные знатные гости из европейских столиц стали завсегдатаями этого клуба.

Массовому русскому присутствию на Лазурном берегу способствовало открытие железнодорожного сообщения Париж-Лион-Средиземноморье, принадлежавшего частной компании с аббревиатурой P.L.M. В 1863 году первый поезд прибыл в Канны, а в следующем году, с постройкой моста, – в Ниццу.

В это же время в России железная дорога дошла до Варшавы, а отдельная ветка – до Пруссии. От Варшавского вокзала в столице Империи на Лазурный берег стали регулярно отправляться богато оборудованные вагоны.

Вокзал в Ницце. Фото 1900 г.

За первое десятилетие массового русского присутствия население Ниццы выросло на 83%, причем до 60% жителей города составляли русские. «Западноевропейский филиал царского двора», как стали называть Ниццу, вскоре начал обрастать всеми атрибутами двора петербургского: балами, дуэлями и интригами. В городе имелись русские рестораны, отели, театры, банки, страховые компании, акционерные общества.[68]

Значительно увеличилась скорость поездов. Если в 1864 году составы преодолевали расстояние между Парижем и Ниццей за 24 часа, то к 1904 году – уже за 13 часов. Длительность поездки из Петербурга в Ниццу сократилась с пяти суток до трех. Последнее обстоятельство оказалось решающим в появлении так называемого «цветочного экспресса».

Торговля цветами на юге Франции существовала с незапамятных времен. К началу XX века цветочная коммерция на Ривьере стала одним из самых прибыльных видов торговли в мире. Сюда хлынули коммивояжеры, посредники, скупщики – в основном немцы и англичане. В начале XX века Общества цветоводов южных округов Франции обратились к депутатам с просьбой сформировать специальные цветочные поезда, которые могли бы курсировать вдоль побережья и собирать сельскохозяйственную продукцию для переправки ее в отдаленные районы.

«Цветочный экспресс» уходил с вокзала Ниццы раз в неделю в 2 часа дня по вторникам и прибывал в Петербург поздно ночью в пятницу.

Сегодня на память о «цветочном экспрессе» остался лишь известный романс «Букет цветов из Ниццы» венгерского композитора Денеша Будея:

«Букет цветов из Ниццы прислал ты мне,

И вновь горят зарницы минувших дней.

Фиалки шепчут мне, что вновь цветут луга

И что кому-то я немного дорога.

Букет цветов из Ниццы навеял сны,

Напомнил мне страницы былой весны…

И хоть письма в букете нет, нет желанных слов,

Но спрятана в фиалках твоя любовь!

И хоть письма в букете нет, нет желанных слов,

Но спрятана в фиалках твоя любовь!».

Вот на таком «Цветочном экспрессе», в вагоне «Люкс» (всего 4 больших и комфортабельных купе, оборудованных туалетом и душевой кабинкой; небольшой бар в конце вагона; повсюду ковры, мягкая мебель, зеркала, приглушенный свет), наши путешественницы и отправились из Ниццы в Вену – столицу Австро-Венгерской Империи

Глава II.

Вена

Сегодня ночью снова буду пить

Я терпкий запах смерти иль свободы

Пусть дрогнут неба каменные своды

Когда в безумье снова крикну: жить!

Ведет судьбы невидимая нить

Одних в дворцы, других к позорной плахе

Одни привыкли жить в животном страхе

Другие любят из глупцов веревки вить…[69]

Декабрь не самый приятный месяц в календарном цикле Вены: земля была почти без снега, а если он где и лежал, так уже старый, оставшийся от тех дней, когда небеса были щедры. Слегка дождило, слегка морозило, слабо дул ветерок, замирая в изнеможении среди туманов. Улицы и пригород часто окутывала молочная кисея. Туман плыл вдоль широких проспектов столицы, а за городом царствовал над убранными кукурузными полями.

Поезд прибыл к перрону Южного Венского вокзала[70] поздно вечером. Город спал, как будто стояла темнейшая южная ночь. Такси доставило наших героинь в роскошный отель «Империал» (бывший дворец герцога Филиппа Вюртембергского) в самом центре Вены на Рингштрассе. И наши гостьи сразу же попали в сказочную атмосферу бала, проводившегося здесь. Высокие залы, фраки, декольте, сверкающие бриллиантами наряды дам, на столах – фантастическое изобилие. В этом месте царят знатность, элегантность и флирт. Ярко сверкают люстры. Начинаются танцы. Звучат нежные, сладкие мелодии…

Из дневника Татьяны Витвицкой:

Вторник. 14 декабря 1909 г.:

«Ах, как хороша Вена! Ее нельзя сравнить ни с одним из тех городов, какие я видела в своей жизни. Улицы широкие, изящно вымощенные, масса бульваров и скверов, дома все многоэтажные, а магазины – это не магазины, а сплошное головокружение, мечта! Вена, как настоящий ювелирный шедевр, блистает множеством граней: опера, вальсы, кофейные дома и кондитерские, пышные имперские здания, искусство… Город пронизан новыми широкими проспектами. Украшением Вены является Рингштрассе. Это – настоящий музей под открытым небом. Проспект наполнен историческими памятниками, дворцами и уникальными архитектурными ансамблями, он окружает исторический центр города со всех сторон, кроме северо-востока, где находится набережная Франца-Иосифа. Местные жители называют улицу просто «Ринг».

Католические храмы грандиозные, но они не давят своею громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев. Особенно хороши собор св. Стефана и церковь св. Леопольда.

Стремление к удовольствиям – отличительная черта жизни венской элиты. Посещение театров, балов, «званых вечеров» – повседневная обыденность.

Вена – город вальсов, элегантной музыки, великолепных парков, выпечки и вина, в котором тесно сплелись культуры многих наций и народов. Вена – «счастливый город», предающийся изысканным наслаждениям.

Здесь не умолкая, звучит музыка, даются превосходные представления, устраиваются ярмарки, гулянья, шествия, выступления фокусников и акробатов. В головокружительном вальсе, как во сне, проходит здесь жизнь; венцы как будто живут, чтобы танцевать и затем умирают, задохнувшись от танца.

Вена

В этом городе творили выдающиеся музыканты и ученые – Вольфганг Амадей Моцарт, Антонио Сальери, Людвиг ван Бетховен, Франц Шуберт, Иоганн Штраус, физик Эрвин Шредингер, естествоиспытатель Грегор Йоганн Мендель, отец психоанализа Зигмунд Фрейд.

«Символ Вены – Собор Святого Cтефана на площади Штефансплатц. Великолепный, неповторимый, многоликий храм Штефансдом (Stephansdom или Steffl), как кафедральный собор впервые упоминается в венских хрониках 1221 года. Построили его на святом, «намоленном», месте. Еще в первой половине XII столетия здесь стояла приходская церковь.

Собор Святого Стефана

Сегодня, осматривая собор Святого Стефана Анна сказала мне: «А thing of beanty is a joy for ever» – «Прекрасное пленяет навсегда».[71]

16 декабря:

Прекрасен венский Сецессион – галерея, где проводятся различные выставки. Его архитектура функциональна и эстетически элегантна. Купол Сецессиона изготовлен из 3000 позолоченных железных лавровых листков. На боковых фасадах галереи – изображения сов, а над входом – три головы Горгоны и девиз: «Времени – его искусство, искусству – его свободу».

Церковь Святого Леопольда

19 декабря:

«Кафе в Вене играют огромную роль в культурной жизни города. Они являются центрами жарких дискуссий и местом формирования общественного мнения. Главные новости венцы узнают именно в кафе.

Легкий дымок над кофейной чашкой, был знаком Иоганну Штраусу, императору Францу-Иосифу, Ференцу Легару,[72] Имре Кальману,[73] Фрейду,[74] Климту,[75] Стефану Цвейгу[76] и многим другим именитым жителям Вены.

Любимая кофейня есть почти у каждого венца. Так, представители мира искусств собираются в «Айлее», служащие мэрии предпочитают встречаться в «Слуке», под сводами аркады ратуши; живущие в центре города чехи, как правило, собираются в «Гавелке», на одной из улочек рядом с Грабеном. Говорят, что политики и деловые люди выбирают «Ландтманн», тем же, кто, мечтает увидеть вживую звезд театральной Вены, надо после окончания спектакля или репетиции оказаться за столиком в кафе «Шперль» или в кафе «Музеум».

Кофейня – это то, что связывает все поколения, переживает традиции и является неотъемлемой частью будней каждого венца. В Вене сейчас (1909 год) насчитывается более 600 кафе»[77].

20 декабря:

Записала легенду о кофейнях Вены:

«Первая кофейня в Вене была открыта в 1683 году, когда отбив турецкую осаду, в качестве трофея австрийцы захватили брошенные бегущим турецким войском мешки с кофе.

Рассказывают, что 12 августа 1683 года срочно потребовался курьер, который должен был как-то добраться до расположения войск Карла V Лотарингского. Пойти на это вызвался один польский иммигрант, которого звали Георг-Франц Кольшицкий. Он предпринял попытку пробраться через позиции турок и сумел вернуться живым, вручив доверенную ему важную депешу герцогу Лотарингскому. В результате помощь подоспела вовремя, и Вена была освобождена.

Ежи-Франтишек (по-немецки – Георг-Франц) Кольшицкий был польский офицер, но он долгое время жил среди турок и владел турецким языком, что и помогло ему, переодетому в турецкую одежду, выполнить возложенное на него задание.

За совершенный подвиг Кольшицкому была обещана награда в счет будущих трофеев, звание почетного гражданина города Вены и документ, разрешающий заниматься в городе любым ремеслом, которое он посчитает выгодным для себя.

В самом деле, после окончания осады было издано два приказа, в которых называется его имя, и это сделало его известным.

Согласно легенде, отступая, турки бросили у стен Вены часть своего обоза, и в нем были обнаружены какие-то мешки, в которых, как предположили австрийцы, были зерна как фураж для вьючных животных. Проще говоря, венцы сочли, что это совершенно бесполезный для них корм для турецких верблюдов.

Как спасителю Вены, Кольшицкому предложили выбрать себе награду, но он отказался от золота, оружия и других даров. Для себя он попросил лишь эти самые пять сотен мешков с кофейными зернами. Так и порешили, тем более что никто все равно не знал, что с ними делать. Кольшицкий же уже имел представление о кофе, так как бывал в Турции, и он подумал, что хорошо было бы перенять сей явно недурной обычай.

Помимо мешков с зернами кофе венские власти подарили Кольшицкому еще и дом, стоивший примерно 400 флоринов, а также избавили его от уплаты налогов. Осенью того же года поляк открыл первую венскую кофейню, которая называлась «У синей бутылки».

Кольшицкий обжаривал кофейные зерна, размельчал их и заливал горячей водой. Этот напиток он предлагал в своей кофейне, но он поначалу не пользовался особым успехом. Это и понятно, венцы охотнее пили пиво и вино, а горький черный напиток им явно не пришелся по душе. К тому же это был турецкий напиток, а в их памяти еще были свежи зверства турок, и патриотические чувства не позволяли воздать ему должное. Но поляк не пал духом, и тут ему на помощь, как это частенько бывает, пришел Его Величество Случай: как-то раз в напиток случайно попал сахар.

Получилось очень вкусно, и тогда Кольшицкий начал эскпериментировать. Он процедил свой напиток, добавил туда три ложки молока и немного меда…

Так был создан знаменитый «Венский меланж», или «Венская смесь» (Wiener Melange). Теперь посетители его кофейни были в восторге, а предприимчивый Кольшицкий дополнительно заказал у венского булочника Крапфа еще и булочки в виде полумесяца.

Так вместе с кофе по-венски горожане стали уничтожать ненавистный им полумесяц, красовавшийся на знаменах турок, и их патриотические чувства были полностью удовлетворены»[78].

22 декабря:

«Сегодня дождь. Холодно. Воробьи и ласточки на крышах громоздких хоромин, раздув перья, и потряхивая только мокрыми крылышками, для лучших дней берегли свое веселое щебетанье. Извозчичьи лошади, на стоянке, поджав хвосты и понурив головы, с назад заложенными ушами, уныло следили за ручейками, струившимися по граниту скользкой мостовой. Извозчики, нахлобучив лоснящиеся капюшоны, не приветствовали более прохожих. Да и куда же было ехать в такую погоду? По обыденной надобности венский житель средней руки, зачастую даже сын высокородной семьи, ради сбережения гульдена предпочитает в дождь и грозу, предаваться пешему хождению».

23 декабря:

«Вечером были в Венской опере. Это последний спектакль перед начинающимся католическим Рождеством.

Венская придворная опера – крупнейший оперный театр Австрии, открытие которого состоялось 25 мая 1869 года оперой Вольфганга Амадея Моцарта «Дон-Жуан». В начале XX века Венская опера, благодаря реформаторской деятельности Густава Малера (главного дирижера театра), стала одной из лучших в Европе.

Мы с Анной Любовецкой слушали оперу П. И. Чайковского «Пиковая дама» (The Queen of Spades). Наиболее запомнившимися исполнителями были:

Ирена Абендрот – Лиза (сопрано).

Паскуале Амато – Граф Томский (баритон).

Карел Буриан – Распорядитель (тенор).

Давыдов Александр – Герман, (русский тенор)».

23 декабря. Поздний вечер:

«Ночным поездом выехали в Цюрих (около 8 часов езды)».

24 декабря 1909 г. – 3 января 1910 г.:

«В Цюрихе в начале 9-го утра 24 декабря пересаживаемся на поезд, следующий в город Санкт-Мориц (St. Moritz), – элитный горнолыжный курорт в Швейцарских Альпах.

Необходимо отметить, что сеть железных дорог опутывает практически все населенные пункты в Швейцарии. До любого «захолустного поселения» можно добраться на поезде. Поезда комфортные, тихие, идеально чистые и ходят строго по расписанию. От Цюриха до Санкт-Морица 210 км, путь занимает около 4-х часов.

Сам городок, небольшой милый и уютный (порядка 1000 жителей), расположен в Верхнем Энгандине, кантон Граубюнден, рядом – большое озеро (St. Moritzersee). По склонам близлежащих заснеженных гор проложены многочисленные лыжные трассы, оборудованные бугельными подъемниками.

Санкт-Мориц прекрасен, он волшебно сияет в эти солнечные зимние дни! Его белая котловина, будто гигантская жемчужная раковина, поднятая со дна океана к вечным снегам, врезается своими отточенными краями в прозрачную синь. Пропитанный солнцем воздух так чист, что все здесь кажется еще более далеким, и звезды, словно искры Бесконечности, рассыпаются по ночному небу. А ослепляющая белизна, вездесущая, неземная белизна высокогорного снега! Из всего, что есть в мире, только драгоценные камни, в которых светится их душа, но не оболочка, пылают такими красками. Этого нельзя описать. Этого нельзя нарисовать. Все грозное, суровое, резкое, что таит в себе эта сущность, исчезает и смягчается здесь, где зима – это блеск, солнце, прозрачность, свет и чистота. Нечто сверкающее, как бриллиант, но более нежное, ясное, как утренняя заря, и более могущественное. И нечто таинственно безмолвное, на первый взгляд, пребывающее в вечном покое (если б его не тревожили люди!).

Выше, на склонах гор, красочные фигурки лыжников, одетых в красные, желтые и синие костюмы с большой скоростью мчатся вниз, взметая на поворотах белые снежные шлейфы.

Мы с Анной скромненько походили на лыжах внизу, а затем местный житель, тренер Лыжной школы Тион ле Коллон, старательно всю неделю обучал нас арлбергскому и лилиенфельдскому поворотам на снегу, наряду с плугом и телемарком. Но больше всего мы катались, вырядившись в Рождественнские наряды, на широких прочных деревянных санях, с полозьями, подбитыми металлической лентой.

Новогодний вечер был мил: многочисленная компания пила шампанское и чудесное токайское вино, от души веселилась, разыгрывала шуточные сценки. Мы много пели, танцевали, прыгали с балконов гостиницы в сугробы».

Вечером 4 января 1910 года наши путешественницы вернулись в Вену.

Санкт-Мориц

Весело на катке

Катание на санях

5 января 1910 г.:

Как обычно, с 1 января начался Венский карнавальный сезон балов. Настроение было приподнятое. В Вене танцевали повсюду. Даже важные переговоры велись в обстановке непрекращающихся празднеств, балов, торжественных приемов и других развлечений. Самыми популярными являются здесь вальсы Иоганна Штрауса-отца (152 вальса). Однако звучат и произведения Йозефа Ланнера, – именно этот австрийский композитор, дирижер и скрипач является основоположником венского классического вальса, который из простого танца превратился в самостоятельный жанр. Некоторое время Йозеф Ланнер был дирижером Венского полкового оркестра.

На протяжении нескольких лет Йозеф Ланнер и Иоганн Штраус соревновались друг с другом в скорости сочинения и количестве создаваемых вальсов. Ни один не хотел уступать. В результате современники стали называть Ланнера за сентиментальный и тонкий стиль его музыки «Моцартом вальса», а порывистому и страстному Штраусу присвоили звание «Короля вальса».

Великий Фредерик Шопен, сам сочинивший семнадцать вальсов, написал как-то одному своему другу из Вены: «Венцы теперь – поклонники вальса. Он звучит везде. Музыкальными кумирами стали молодой Иоганн Штраус и Ланнер. Среди множества венских развлечений славятся вечера в гостиницах, где за ужином Штраус и Ланнер разыгрывают вальсы. После каждого вальса получают шумные аплодисменты».

6 января 1910 года:

«В кафе „Café Sperl“ на Gumpendorfer Straße в полдень состоялась встреча с моим кузеном.[79] Пили чудесный кофе с фирменным тортом Захер, венским яблочным штруделем[80] и пирожными. Атмосфера в кафе очень уютная, интерьер оформлен в приглушенных тонах золотисто-шоколадного оттенка. В воскресенье с полудня до вечера в кафе играет живая музыка».

Здесь прерывается запись в дневнике

Татьяны Витвицкой.

Коротко отметим, что 12 января 1910 г. в одном из кафе Вены состоялась новая встреча Татьяны Витвицкой со связником, который предупредил ее о том, что с этого момента ей передается псевдоним агента, вернувшегося в Россию: агент №25. Позже он познакомил ее с прибывшим на встречу высокопоставленным офицером австрийского генерального штаба – полковником Альфредом Редлем. Было условлено, что в середине февраля на Венском Оперном бале, который совпадает с праздниками «фашингов» – веселых австрийских карнавалов и маскарадов, Альфред Редль представит Татьяну Витвицкую Софии Хотек, светлейшей герцогине Гогенберг, – морганатической[81]жене австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, наследника престола императора Австро-Венгрии.

Уже через месяц (18 марта 1910 года) Татьяна Витвицкая оказалась в числе фрейлин герцогини Гогенберг и прочно обосновалась во дворце Бельведер,[82] а еще через две недели на имя начальника Главного управления Генерального штаба Российской империи генерал-лейтенанта Гернгросса Евгения Александровича поступила первая шифрованная телеграмма из Вены от агента №25 с донесением. А оставшуюся в одиночестве Анну Семеновну Любовецкую взял под свою опеку сам посол Российской империи в Австро-Венгрии, гофмейстер Николай Николаевич Гирс, а затем, – с 1913 г. по 31июля 1914 г. – новый посол – действительный статский советник Николай Николаевич Шебеко.

Вскоре княгиня Анна Любовецкая стала признанной хозяйкой балов, официальных приемов и званых вечеров Посольства Российской империи в Австро-Венгрии.

Глава III.

Тайны высочайшего двора Австро-Венгерской империи

…Пора чудес прошла,

И нам приходится отыскивать причины

Всему, что совершается…

Уильям Шекспир. Генрих V (I, 1).

К началу описываемых событий, дряхлеющая Австро-Венгерская империя, во главе с престарелым императором Францем-Иосифом I (которому намедни исполнилось 79 лет), испытывала целый букет различных кризисных явлений – военно-политических, территориальных, экономических, этнических и межконфессиональных.

Франц-Иосиф I – Император Австрии, Апостолический король Венгрии[83] и Король Богемии, глава двуединого государства – Австро-Венгерской монархии, являлся на то время самым долгоправящим главой государства в мире.

Практически с самого дня рождения (август 1830 г.) судьба оказалась неблагосклонной к будущему монарху: при родах его случайно уронили на пол, что возможно явилось причиной задержки речи (он не говорил до 4 лет), а в дальнейшем был туг на ухо и медленно соображал. Но юный герцог (тогда он был еще герцогом) всегда отличался завидным упорством и настойчивостью и обнаружил недюжинные способности к языкам: кроме немецкого он в совершенстве владел французским, английским, итальянским, очень хорошо знал венгерский и латынь, свободно говорил на польском и чешском языках.

Большое внимание в его образовании было уделено военным наукам. Это наложило определенный отпечаток на его характер: всю жизнь Франц-Иосиф сохранял любовь к порядку, дисциплине, униформе, строгому соблюдению субординации. Напротив, музыка, поэзия, искусство играли в его жизни очень незначительную роль.

От природы Франц-Иосиф имел общительный, веселый нрав, любил простоту жизни и отношений. Как отмечают хронисты, – «в области государственных и юридических наук он не успел получить фундаментальных познаний, так как учеба его была прервана революцией в Венгрии».

Озорная шутка Всемирной истории состояла в том, что революция, с одной стороны, – лишила Франца-Иосифа фундаментального образования, с другой, – расчистила ему путь к престолу империи. Венгерская революция 1848 года представляла собой локальную версию общеевропейской революции, так называемой «Весны народов» – волны революционных движений в Европе, носивших в основном антифеодальный и национально-освободительный характер.

В Вене также вспыхнуло вооруженное восстание, в ходе которого был расстрелян известный немецкий политик Роберт Блюм – депутат общегерманского парламента.

Главными лозунгами Венгерской революции были децентрализация Австрийской империи, демократизация и мадьяризация.[84]

Франц-Иосиф I в 1849 году

Однако политика мадьяризации натолкнулась на сопротивление славянских народов, привела к росту межнациональной напряженности и широкомасштабной войне, в которую оказалась вовлечена даже Россия: боевые действия между отрядами венгерской и австрийской армиями были осложнены стычками со славянским ополчением и интервенцией русской армии генерал-фельдмаршала И. Ф. Паскевича (106 000 штыков), которая располагалась у южных границ Царства Польского и была назначена в поход для усиления австрийских войск. В результате революцию ждало поражение. Независимость Венгрии была отложена на 70 лет, а венгры лишились своих позиций в Трансильвании, Словакии и Воеводине.

В ходе Венгерской революции 1848 года дядя Франца-Иосифа – Фердинанд I[85] отрекся от престола, а отец отказался от прав наследования в пользу сына, и 18-летний Франц-Иосиф I (Franz Joseph I Habsburg) оказался во главе многонациональной державы Габсбургов.

По сути, новый император получил корону во многом благодаря помощи русских войск в подавлении Венгерского восстания. Впрочем, неуклюже-лукавый и плутовато-наивный снобизм нового императора вылез наружу довольно скоро: русский император Николай I в Крымской войне надеялся на поддержку недавно вырученных австрийцев, однако Австрия не только не поддержала Россию, но, оставаясь в стороне от конфликта, по его завершению, – настояла на наиболее жестком ультиматуме России по условиям мира. Дополнительный груз ошибок на дипломатическом поприще привел к тому, что страна лишилась и других важных союзников.

Этим обстоятельством воспользовалось Сардинское королевство, – при поддержке Франции и Пруссии возобновившее борьбу за объединение Италии, в результате чего Австро-Венгерская империя потеряла Ломбардию, а представители дома Габсбургов лишились власти также в Модене и Тоскане.

В 1866 году Австрия начала войну против Пруссии за лидерство в германском мире, но после битвы при Садовой, закончившейся разгромом австрийской армии, империя признала поражение. Вскоре Австрия потеряла Венецию и вынуждена была также согласиться на объединение северогерманских государств во главе с Пруссией. После этого венгерская элита, при посредничестве супруги Франца-Иосифа – Елизаветы Баварской – добилась от монарха предоставления ей равных прав с австрийскими немцами и преобразования Австрийской империи в двуединую монархию. Опасаясь новой революции, император, в 1853 году чуть не убитый венгерским националистом, был вынужден согласиться.

Само покушение на императора Франца-Иосифа I вошло в историю Австрии как одно из самых знаменитых неудавшихся преступлений.

Стояла морозная солнечная погода, располагавшая к пешим прогулкам, которые так любил молодой Франц-Иосиф. После сытного обеда он отправился на променад в сопровождении адъютанта графа Максимилиана О'Доннела. Монарх прошел вдоль бастиона Кернтнертор-Бастай, остановился и склонился над каменным ограждением. Неожиданно сзади на него напал неизвестный мужчина с ножом в руке. Он ударил Франца-Иосифа в спину, однако острый клинок наткнулся на металлическую пуговицу и государь отделался испугом и легкой царапиной. Помимо пуговицы императора спасла молниеносная реакция адъютанта, которому удалось частично отразить удар нападавшего. На помощь О'Доннелу поспешил проходивший мимо состоятельный господин Йозеф Эттенрайх, в прошлом мясник и торговец овсом. Эттенрайх в то же самое время совершал свою традиционную прогулку, и, заметив неладное, он за долю секунды оказался рядом с нападавшим. Мужчины повалили злоумышленника на землю и не отпускали его до прибытия полиции.

Террористом оказался ученик портного Янош Либени, родом из Венгрии. По одной из версий Либени был венгерским патриотом, который надеялся, что со смертью императора падет австрийское господство и Венгрия обретет свободу.

Преступника-неудачника приговорили к смертной казни, и спустя восемь дней приговор был приведен в исполнение: Либени повесили рядом с колонной Прядильщицы на кресте (Spinnerin am Kreuz) в венском районе Фаворитен.

Оба спасителя императора прославились на всю страну. Адъютант Максимилиан О'Доннел был удостоен нескольких европейских орденов и стал почетным гражданином Вены, Праги, Пешта, Любляны и Загреба, получил право на строительство роскошной виллы в зальцбургском саду Мирабель. А бывший мясник Йозеф Эттенрайх получил лично из рук императора орден Франца-Иосифа, а спустя пять дней ― Большую золотую медаль Вены; затем ему был дарован дворянский титул, и Йозеф стал именоваться не иначе, как рыцарь фон Эттенрайх.

Вена отметила неудавшееся покушение по-своему: Иоганн Штраус-сын написал в честь этого события марш «Счастливое спасение императора». Более того, в ознаменование монаршего спасения Штраус устроил большой праздник в зале «Шперль». «Гостей было очень много,― писал один репортер, ― а когда грянул новый марш капельмейстера Штрауса „Счастливое спасение императора“, в который был вплетен австрийский национальный гимн, восторг слушателей просто не мог утихнуть, и только после пятикратного повторения этого подлинно патриотичного марша всеобщие эмоции немного уменьшились».

Тогда же в среде простых горожан родилась песенка об экзекуции над учеником портного, известная в австрийской столице и по сей день. Там пелось:

Auf der Simmeringer Had’,

hat’s an Schneider verwaht,

es g’schicht ihm schon recht,

warum sticht er so schlecht.

«Наказание за дело, кто же бьет так неумело?

(Es g’schicht ihm schon recht, warum sticht er so schlecht.)» – шутливо вопрошали венцы.

В 1871 году Австро-Венгрия признала провозглашение Германской империи и вступила с ней в альянс, в который до середины 1880-х годов входила и Россия. Это позволило державе Франца-Иосифа усилить свое влияние на Балканах. В частности, в ходе Русско-турецкой войны империя оккупировала, а затем аннексировала Боснию и Герцеговину, что привело к усилению разногласий с Россией и открытому противостоянию с Сербией.

Тем не менее, последовательно проводимые реформы в империи, несмотря на всю их умеренность, дали хорошие результаты. С введением всеобщей воинской повинности усилилась армия. Окрепли финансы. Строительство многочисленных железных дорог привело к промышленному подъему. Было объявлено равноправие исповеданий. Большие успехи достигнуты в области просвещения. Вена и другие города расширились и украсились прекрасными зданиями. Отчуждение с Пруссией, наступившее после 1866 г., было преодолено в 1878 г., когда Австро-Венгрия получила по решению Берлинского конгресса Боснию и Герцеговину.

В то же самое время, личная жизнь Франца-Иосифа постоянно сопровождалась трагедиями, а жизнь императорской семьи, в целом, неоднократно становилась предметом пересудов и скандалов.

У Франца-Иосифа никогда не было друзей, а со своей женой – баварской принцессой Елизаветой, известной в домашнем кругу как Сисси, – он был близок лишь в первые годы после свадьбы.

История брака Франца-Иосифа и Елизаветы, более известной как Сисси, происходившей из младшей ветви баварской династии Виттельсбахов, хорошо известна. Франц-Иосиф должен был жениться на старшей сестре Елизаветы – Елене, но отчаянно влюбился в пятнадцатилетнюю Сисси и настоял на браке с ней. Свадьбу сыграли в 1854 году. Франц-Иосиф оказался любящим и заботливым мужем, однако обстоятельства не способствовали счастью. Сисси не нравился этикет венского двора, она враждовала со свекровью, властной эрцгерцогиней Софией, а росшая с годами эксцентричность императрицы вызывала негодование в придворных кругах. А вокруг, – в императорской семье, – безумная, бессмысленная, безудержная, первородная ложь, интриги, зависть, сплетни и наушничество… Но императорский двор продолжает жить своей жизнью: каждое утро императрица Австро-Венгрии выбирает одно из украшений с большим камнем. Именно этот цвет камня становится самым модным в этот день. Об этом обязательно выходит статья в первом же номере венской газеты; как правило, журналист модного обозрения не стесняется, и пройтись по тому, кого же хотела императрица своим выбором уязвить.

Каждый, для кого мода хоть что-то значит, должен раздобыть украшение с таким камнем, чтобы носить его в течение дня. Многие примы Венской оперы просто не примут подарок из камней не того цвета.

Главное событие модной жизни – бал в Венской опере. На балу все стараются выставить напоказ свои модные драгоценности или же скрыть их отсутствие. Всем модным – почет и уважение; все, кто «не смог», стараются избежать неловких замечаний. Помимо монархов и их супругов, в Императорскую ложу могут быть приглашены только соответствующе шикарным образом одетые дамы и господа.

Финал – утренняя газета. В той же колонке о моде, где объявляется новый цвет, автор пишет, кто вчера на балу выглядел чудесно с модными камнями, а у кого начались проблемы. Те, кто не был на балу, из газеты узнают, «с кем дружить, а с кем не стоит».

Отношения Сисси с матерью императора эрцгерцогиней Софией Баварской не сложились, что вскоре обернулось для Елизаветы нервным расстройством. Она заполняла свою тоску бесконечными ритуалами и косметическими процедурами, не сумела реализоваться в полной мере как мать, – дети тоже стали ей чужие. Её, обладающую хрустальной душой, подавляла окружающая обстановка. Она хотела любить своего мужа, пыталась завоевать расположение своей свекрови, но не смогла.

Влюбленная в красоту, сама считающаяся одной из наиболее красивых женщин в Европе, она ежедневно жертвовала три часа на прическу, использовала вуали и зонтики от солнца, чтобы скрыть признаки старения лица; она принуждала себя никогда не улыбаться, чтобы скрыть дефекты зубов. Конечно, она вынуждена была возвращаться в ненавистную ей Вену для участия в больших балах или некоторых церемониях, от которых невозможно было отказаться, тем более что Франц-Иосиф не прекращал посылать ей нежные письма. Она поощряла длительные романы своего мужа, чтобы охладить его пыл к ней и освободить себя от супружеских принуждений. Как только представлялась возможность, она ездила в родную Баварию, особенно в свой любимый Поссенхофен, где жила вся ее семья, для того чтобы в этом городке почерпнуть нежность и понимание подальше от двора.

В двадцать один год Сисси, мать троих детей, лишенная любых проявлений свободы, ненавидимая своим окружением, поняла, что может иметь будущее, лишь бежав. И в 1860 году, сославшись на легочное заболевание, она впервые с момента замужества оставила Вену, чтобы побыть на солнце, анонимно, далеко от двора, на Мадейре. Она оставалась там несколько месяцев, несмотря на взволнованные и ежедневные письма Франца-Иосифа.

Я на тебя гляжу, любуясь ежечасно:

Ты так невыразимо хороша!

О, верно под такой наружностью прекрасной

Такая же прекрасная душа!

Какой-то кротости и грусти сокровенной

В твоих очах таится глубина;

Как ангел, ты тиха, чиста и совершенна;

Как женщина, стыдлива и нежна.

Пусть на земле ничто средь зол и скорби многой

Твою не запятнает чистоту,

И всякий, увидав тебя, прославит Бога,

Создавшего такую красоту![86]

Потом в течение более чем тридцати лет она не прекращала свои дальние поездки, для этого у нее была специальная яхта. Она появлялась при венском дворе помолодевшая, с ожившим взглядом, чтобы тут же вновь потонуть в душевной нестабильности, из-за которой по Европе уже пошли слухи о ее сумасшествии. Она принуждала себя к жестким режимам, часами занималась конным спортом, гимнастикой или прогулками быстрым шагом. Во что бы то ни стало, Сисси стремилась выглядеть безупречно. Почти все время императрица проводила в путешествиях, редко встречаясь с мужем и почти не видя детей.

Императрица не была создана для семейной жизни, поскольку, по свидетельству биографов, оставалась психически нестабильным человеком. Постоянные недомогания, которые она испытывала в Вене, имели характер невроза: стоило ей удалиться из нелюбимой столицы, как словно по волшебству исчезали навязчивая нервная анорексия и головные боли, возвращались силы и интерес к жизни. Елизавета любила одиночество, но не могла подолгу оставаться на одном месте, а потому колесила по Европе, вызывая пересуды в политических кругах и аристократических салонах.

Очарованная красотой греческого острова Корфу, она уговорила Франца-Иосифа построить там великолепную виллу Ахиллеон. Однако, пробыв на Корфу считанные недели, Елизавета уехала и больше там не появлялась. Впоследствии она просила императора продать имение.

Интересная деталь: Вену естественно сопоставлять и сравнивать с другой столицей Австро-Венгрии, с Будапештом. И первое же бросающееся в глаза существенное различие между двумя дунайскими столицами заключается в том, что Вена почитает и императора Франца-Иосифа, и супругу его Сисси. Будапешт же делает вид, будто никакого мужа у обожаемой горожанами Елизаветы не было вообще. В городе нет ни одного памятника императору, ни одной памятной доски, улицы или площади его имени. В сочетании с богатством топонимов, связанных с Елизаветой (а тут имеются район Елизаветы, бульвар Елизаветы, площадь, мост и три улицы Елизаветы: Erzsébetváros, Erzsébet körút, Erzsébet tér, Erzsébet híd, Erzsébet utca), выглядит это несколько неожиданно. Кажется, даже добродетельную Марию Терезию венцы не любили так безоглядно, как любили будапештцы взбалмошную и не желающую исполнять обязанности императрицы Елизавету.

Памятник императрице Елизавете установлен в Буде, в сквере возле моста ее имени. Памятник изображает Елизавету задумчиво сидящей на скамейке. Лицо ее невесело: повод для создания памятника к веселью не располагал. Императрица погибла от руки террориста 10 сентября 1898 года, и Будапешт немедленно заговорил о том, как должным образом почтить ее память. Были немедленно собраны деньги и проведены конкурсы скульптурных работ. Причем денег-то собрали с запасом, а выбрать подходящий вариант долгое время не получалось: все эскизы казались недостаточно выражающими любовь горожан к императрице, слишком помпезными и официальными. Только по окончании Первой мировой войны очередной, пятый, конкурс дал результат, и была выбрана скульптура Дьёрдя Залы (уже прославившегося Монументом Тысячелетия). Открывали памятник в 1932 году, на Пештской стороне города, причем статуя императрицы оказалась скрыта внутри павильона-ротонды, специально построенного возле Приходской церкви. Во время Второй мировой войны памятник отправился на склад, откуда был извлечен уже в 1986 году и установлен на своем нынешнем месте, на Будайской стороне. Эта история отчасти объясняет нынешнее вечное одиночество бронзовой Елизаветы. Транспортная развязка моста – не самое подходящее окружение для нее, и сам сквер – не самое удобное место для прогулок. А печаль на лице императрицы, похоже, имеет и другое объяснение. В Будапешт она приезжала именно за радостью: за душевным весельем, за свободой, за беззаботностью. Она была из тех, кто не умеют создавать эту радость себе сами. Будапешт стал для императрицы необходимостью.

Франц-Иосиф любил жену и почитал мать, но на горе обеих был озабочен прежде всего теми обязанностями, к которым призывал его не брачный венец, а императорская корона. Его тоже можно понять: у него на руках империя, очень непростая, исполненная противоречий, разрываемая сепаратистскими наклонностями народов; одни венгры чего стоят. Можно понять и эрцгерцогиню Софию: монархия держится традициями, и стать императрицей значит взять на себя целый круг весьма серьезных обязанностей, и кто, если не она, должен обучить этому сноху? Легче всего понять саму Елизавету: она к этой роли оказалась просто не готова. Как скажет позднее австрийский доктор Ганс Банкль: «Она думала, прежде всего, о себе. С удовольствием пользовалась выгодами, которые приносило высокое положение, но не желала исполнять обязанности, связанные с этим положением».[87] Подобные суждения звучат категорично, но не лишены оснований. Сисси действительно ненавидела церемонии и приемы, стремилась как можно реже появляться рядом с мужем на официальных мероприятиях. Это часто ставило Франца-Иосифа в неудобное, если не сказать, – дурацкое положение. За спиной императора раздавались злые шуточки о «соломенном вдовце». Однако вряд ли мотивом действий императрицы являлся сознательный протест или холодный эгоизм. Елизавета стремилась к свободе, но не могла найти ее – не потому, что габсбургский двор стал для нее «золотой клеткой», а потому, что тюрьмой оказалась ее собственная душа. Романтический ореол, окружающий фигуру Сисси, не позволил многим писавшим о ней высказать «крамольную» мысль: «императрица была психически нездорова», и именно это послужило главной причиной краха семейной жизни австрийской монаршей четы.

Франц-Иосиф, реалист до мозга костей, человек долга, обладавший невероятной самодисциплиной, представлял собой полную противоположность Сисси. Примерно с 70-х годов (императору тогда было едва за сорок, его жене немногим более тридцати) их брак стал формальностью. Елизавета большую часть времени проводила в путешествиях, изнуряя себя диетами, длительными пешими и конными прогулками (она могла пройти быстрым шагом и почти без отдыха до тридцати километров), предаваясь меланхоличным размышлениям и сочинению стройных, но лишенных признаков большого таланта стихотворений.

В 1898 году жизнь Елизаветы трагически оборвалась: на берегу Женевского озера ее ударил в грудь заточенным напильником итальянский анархист Луиджи Луккени; спустя несколько часов, она скончалась. Умирала она спокойно, – боли почти не чувствовала, только слабела от потери крови.

Луиджи Луккени не хотел убивать именно Елизавету Австрийскую – просто поблизости не оказалось никого другого из представителей высших классов, а Луккени мечтал совершить героический поступок во имя светлого будущего.

Последним желанием Сисси было, чтобы ее прах был брошен в море, но императорский протокол требовал иного. Ее похоронили в фамильном склепе Габсбургов, недалеко от останков ее сына Рудольфа.

(Почему Сисси так популярна в современной

Австрии? —

Она изводила себя диетами, как принцесса Диана.

Она скакала на лошади и фехтовала,

как д`Артаньян.

Она занималась фитнесом, как Джейн Фонда

Она выглядела, как Роми Шнайдер.

Она была убита, как Джон Кеннеди).

«Как я любил эту женщину!» – воскликнул император, получив известие о гибели Сисси.

Впрочем, у Франца-Иосифа не было недостатка в дамах, желавших разделить его одиночество. В 1875 году на прогулке в парке дворца Шёнбрунн он повстречал юную Анну Наговски, жену железнодорожного чиновника. Случайная встреча обернулась многолетней тайной связью. Двое из троих детей Анны – дочь Елена и сын Франц, собственно, названный в честь императора, – судя по всему, были детьми Франца-Иосифа.

Дочь Елена впоследствии вышла замуж за австрийского композитора Альбана Берга, а сын Франц Наговски в 1930 году получил известность благодаря дикому поступку: в день столетнего юбилея Франца-Иосифа он отрезал себе мизинец левой руки и положил его на надгробие императора. Наговски был объявлен сумасшедшим и провел несколько лет в психиатрической клинике.

С Анной Наговски Франц-Иосиф поступил так, как многие люди, обладавшие богатством и властью, но не лишенные совести поступали с любовницами: он откупился от наскучившей подруги. В обмен Анна подписала обязательство молчать об отношениях с высочайшим любовником. Судя по всему, глубоких чувств между ними так и не возникло.

В середине 1880-х годов в жизни императора началась «эпоха Катарины Шратт» – женщины, остававшейся его подругой до самой смерти. Утверждают, что Катарина оказалась единственным человеком, который мог до слез рассмешить императора, человека серьезного и довольно меланхоличного, веселыми историями и анекдотами.

В 60-х годах XIX века младший брат Франца-Иосифа I Максимилиан при поддержке французского императора Наполеона III получил титул и корону императора Мексики, но в ходе мексиканской революции был пленен и расстрелян по приговору военного суда, а его жена, одна из сестер Сисcи, сошла с ума.

Еще один младший брат – Людвиг-Виктор – завзятый коллекционер и кутила, оказался гомосексуалистом, за что был выслан из Вены в Зальцбург. При дворе Габсбургов он был известен своей язвительностью и неумением держать язык за зубами. Княгина Нора Фуггер дала ему такое описание: «Принц в корне отличался от своих братьев, не имел пристрастий ни к военному делу, ни к искусству, был хилым, тщедушным, немужественным, манерным и имел безобразный внешний вид. Его боялись из-за любви к злословию. Он вел богатую светскую жизнь, знал все обо всех, даже то, что они сами о себе не знали, его язык кусал как жало ядовитой змеи. Он вмешивался во все дела, замышлял интриги и радовался, когда получалось раздуть из них скандал. Были все причины бояться его болтливости – ведь, в конце концов, он был братом кайзера».[88] Бояться Людвига-Виктора приходилось даже императрице Сисси.

Последние годы жизни Людвиг-Виктор провел в затворничестве, страдая от душевного помешательства, вызванного, по некоторым данным, сифилисом головного мозга.

30 января 1889 года единственный сын Франца-Иосифа, наследник престола кронпринц[89] Рудольф в имении Майерлинг покончил с собой вместе со своей возлюбленной Марией Вечерой якобы из-за того, что отец-император не соглашался на их брак.

Накануне наследник престола отправился в охотничий домик Майерлинг, а необъявленной гостьей была 17-летняя румынская баронесса Мария Вечера.

Пара прибыла в Майерлинг, императорский охотничий замок в 30 километрах к югу от Вены, днем в понедельник. Наследный принц без охраны и, как считалось, один, приехал якобы поохотиться со своим приятелем графом Хойосом и родственником – принцем Кобургским. Мария, которая была тайно вывезена из столицы, и чье присутствие в замке держалось в секрете от остальных гостей, была привезена для интерлюдии в романтическом стиле.

«Никого не допускай в мою комнату, даже самого императора», – приказал Рудольф своему лакею Иоганну Лошеку перед тем, как удалиться в спальню около двух часов ночи в среду, 30 января 1889 года. Лакей предположил, что наследник австро-венгерского престола просто желает провести ночь со своей страстной новой возлюбленной.

Утром, после многократных безуспешных попыток достучаться в дверь, лакей позвал графа Хойоса и принца Кобургского. Они приказали ему взломать дверь. После недолгих колебаний, Лошек выдал тайну: эрцгерцог Рудольф не один в комнате, с ним – Мария Вечера. Когда топором прорубили в двери отверстие, то увидели, что на кровати лежат полностью одетые эрцгерцог и Мария, оба мертвые. Молодая женщина держала в руках розу; ее любовник привалился к ночному столику, где стояло зеркало. Прострелив Марии голову, Рудольф использовал зеркало, чтобы прицелиться в себя.

Графиня Мария Клейнмихель, русская подданная – хозяйка великосветского салона в Санкт-Петербурге – писала в своих воспоминаниях: «В одной из моих поездок в Рим задержалась я на пару часов в Варшаве в доме маркиза Сигизмунда Велепольского, пригласившего меня на обед…

Велепольские мне сообщили, что они только что получили ужасную весть об убийстве эрцгерцога Рудольфа. В телеграмме, посланной им, подробности отсутствовали. Все были ошеломлены. В 10 часов вечера я уехала дальше, и едва переехала границу, как масса австрийских военных всех рангов брали в поезде с боем места, спеша в Вену. Волнение достигло кульминационного пункта. Одни толки противоречили другим, но ни разу не было произнесено слово „самоубийство“. „Это политическое убийство“, – говорили одни. „Это дело рук масонов“, – утверждали другие, третьи же говорили, что это убийство совершил фанатик, желавший освободить католическую монархию от атеиста. Четвертые говорили о ревнивом муже, иные же утверждали, что это нечаянное убийство на охоте… В течение дня меня посетил барон Эренталь и рассказал следующее: эрцгерцог отправился в замок Мейерлинг, чтобы встретиться с госпожой Вечера, которая его там ожидала. Под утро после проведенной там ночи Рудольф убил Вечеру и затем лишил себя жизни. Не была лишь выяснена причина».[90]

Постепенно картина событий стала проясняться.

Мария-Александрина фон Вечера была дочерью барона Альбина Вечера и его супруги Хелены Бальтацци. К 17 годам Мария стала считаться одной из самых завидных невест Австрии. Осенью 1888 года на ипподроме во Фройденау она встретилась с 30-летним кронпринцем Рудольфом Францем Карлом Иосифом Габсбургским. Они влюбились друг в друга буквально с первого взгляда. Кронпринц Рудольф, неврастеничный, с извращенными вкусами, был все-таки по отношению к женщинам джентльменом. Он влюбился в Вечеру, которая ответила ему взаимностью. Ввиду того что он не хотел это чувство низвести до обыкновенной интрижки и чувствовал себя ответственным перед девушкой, которую скомпрометировал, то он решил на ней жениться. Сам он был несчастен в своем браке с принцессой Стефанией Бельгийской, поэтому обратился к своему крестному отцу Папе Пию IX с душевной исповедью, в которой описывал ему всю драму своей жизни и молил его дать ему разрешение на развод, пусть даже ценой отречения от престола, что могло бы облегчить святому отцу исполнить его просьбу.

Но ответ Папы Римского был отрицательным. Кронпринц счел себя оскорбленным и обесчещенным и предложил Вечере вместе умереть.

Расследованием установлено, что Рудольф, после ночи любви, застрелил Вечеру, привел в порядок постель, уложил на нее труп, покрыл его шелковым покрывалом, на которое разбросал цветы, а затем застрелился сам. Ему было всего 30 лет, ей – 17.

Австрийский кронпринц Рудольф и румынская баронесса Мария Вечера

В патолого-анатомическом заключении от 31 января 1889 года о смерти кронпринца Рудольфа говорилось: его императорское и королевское высочество скончался в результате разрушения черепа и передней части головного мозга, что произошло в результате выстрела, совершенного в непосредственной близости от правой височной области, из револьвера среднего калибра. Смерть наступила мгновенно, а причиной самого выстрела явилось помутнение рассудка.

Многие историки утверждают, что это было вовсе не самоубийство, а политическое убийство. Сама императрица Елизавета (мать Рудольфа) также считала, что он был убит, но доказательств этому не было.

После трагической гибели любимого сына Рудольфа в охотничьем павильоне Майерлинга, Елизавета (Сисси) вот уже четыре года старалась избыть свое горе. Она была похожа на обезумевшую перед бурей птицу: императрица без устали металась по Европе, избегая только Вены, которую ненавидела всеми силами души.

«Смерть и Время царят на земле, —

Ты владыками их не зови;

Всё, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви».[91]

Монарх, дольше которого на троне в европейской истории не находился никто, был не в силах справиться даже с проблемами в собственном семействе. Что же говорить о многонациональной империи?

Как утверждает писатель Майкл Фарквар, все эти трагедии произошли «из-за проклятья некоей графини Каролины Королай, чей сын погиб во время венгерского восстания в 1848 году: «И небеса, и ад разрушат счастье императора, истребят его семью и всех, кого он любит, разрушат его жизнь и погубят всех его детей».[92]

С возрастом, Франц-Иосиф, однако, укрепил за собой репутацию уравновешенного, тактичного, благожелательного монарха. Он почти никогда не навязывал своей воли, но старался быть чутким и умелым администратором. Делами управления занимался сам и старался охватить весь комплекс проблем и вникнуть в каждую мелочь, посвящая много времени просмотру бумаг. Любимой резиденцией его в течение всей жизни был Шёнбрунн.

Франц-Иосиф поднимался очень рано – уже в четыре часа он был на ногах, облачался в мундир, выпивал чашку кофе и приступал к делам, которыми занимался до 10 часов с замечательным трудолюбием и аккуратностью. Затем следовали аудиенции и совещания с министрами. Он никогда не проводил коллегиальных заседаний Совета Министров, но всегда общался с каждым министром отдельно. В час наступало время завтрака. Его сервировали прямо в кабинете, чтобы император не отрывался от своих дел. В три часа работа прерывалась. После прогулки Франц-Иосиф выезжал в Вену. В 6 часов вечера он возвращался в Шёнбрунн, обедал в узком кругу приглашенных. В половине девятого император уходил спать.

Этот размеренный распорядок не нарушался в течение многих лет. Говорят, что австрийцы, венгры, словаки и чехи до сих пор рано встают и рано ложатся (и соответственно активная жизнь в городах начинается и замирает раньше) потому, что Франц-Иосиф, бывший «жаворонком», за долгое царствование приучил к своему режиму всю империю. Император был большим консерватором, отличался повышенным вниманием к этикету и традициям и называл себя «последним приличным монархом старой школы». Он так и не провел во дворец телефон и с большой неохотой согласился на электричество.

То, с каким стоическим мужеством Франц-Иосиф сносил выпавшие удары судьбы – смерть первой дочери, казнь любимого брата, самоубийство единственного сына, убийство обожаемой супруги, смерть второго наследника в Сараево – все это создало у подданных образ жертвенного страдальца, героя и защитника. Еще при жизни он стал легендой и «отцом нации».

Он правил страной 68 лет. У него было 15 внуков и 55 правнуков.

Жители Империи, в большинстве своем, с благодарностью взирали на Вену; там, недосягаемый, словно бог на небеси, жил старый-престарый Франц-Иосиф, и они любили и славили своего далекого императора, как живую легенду, и чтили пестрых ангелов этого бога – его офицеров, уланов, драгун, чей радужный отблеск озарял порой их убогий, затхлый мирок. Это впитанное с детства почтение к императору и его армии распространилось повсеместно.

Император Фрац-Иосиф в 1900 году

Даже сегодня имя императора Франца-Иосифа, его седые бакенбарды и красивая униформа прочно ассоциируются в Австрии со старыми добрыми временами. «Вот когда он еще жил, тогда все было хорошо! ― любят говорить австрийцы. ― У нас был выход к морю, был флот, наши лейтенанты были хороши собой, они элегантно флиртовали с девушками предместий и 24 часа в сутки танцевали с ними вальсы».

Глава IV.

Счастливая пара

Клянусь любить тебя в горе и в радости, в богатстве и в бедности,

в болезни и во здравии,

пока смерть не разлучит нас.

Свадебная клятва.

30 января (12 февраля) 1889 года в замке Майерлинг покончил с собой любимец Австрии кронпринц Рудольф (1858—1889 гг.). Так как у Рудольфа не было сыновей или братьев, наследником Франца-Иосифа стал младший брат императора – эрцгерцог[93] Карл-Людвиг, а после его смерти в 1896 году[94] – сын Карла-Людвига – Франц-Фердинанд, которому к тому времени исполнилось 33 года.

Франц-Фердинанд-Карл-Людвик-Иосиф-Мария (он пользовался только двумя первыми именами) родился в Граце (городе на юго-востоке Австрии на реке Муре) 18 декабря 1863 года в семье эрцгерцога Карла-Людвига (брата императора) и Марии Аннунциаты, принцессы Обеих Сицилий.[95]

Мать болела неизлечимой формой туберкулеза и вскоре умерла, оставив четырех маленьких детей, старшим из которых был Франц-Фердинанд. Ему тогда не исполнилось и восьми лет.

Воспитание в императорских семьях не предполагает особых нежностей, ставя во главу угла священные традиции и требования дворцового этикета. А со смертью матери Франц-Фердинанд и вовсе лишился того, в чем больше всего нуждался: искреннего внимания и участия. И без того не очень разговорчивый, неспособный к иностранным языкам, да и на родном выражавший свои мысли и чувства с натугой, он замкнулся окончательно.

Чем сильнее понуждали его проникнуться важностью своего положения – шутка ли, племянник самого императора! – и чем настойчивее посвящали в таинства протоколов и церемоний, тем с большей ненавистью он к ним относился. При первой же возможности Франц-Фердинанд сбегал из покоев во дворцовый парк. И самыми близкими ему людьми стали не отец, не легион воспитателей, педагогов и гувернеров, не являвшиеся с пышными визитами венценосные родственники, а отцовские садовник и егерь. Наверное, потому, что оба просто и честно любили свое ремесло, не следовали требованиям протоколов и церемоний, были искренними и дружелюбными. Вследствие сложившейся психологической ситуации, он на всю свою жизнь полюбил два занятия, которым предавался всей душой – разведение цветов (в первую очередь, роз) и охоте. Как страстный охотник, Франц-Фердинанд прекрасно разбирался в дичи, и всегда утверждал, что зверь лучше человека – он не вульгарен!

Мать детям заменила новая жена отца (Карла-Людовика) – Мария-Тереза, принцесса из португальской династии Браганса, мудрая женщина с добрым сердцем. Она сыграла чрезвычайно важную роль в жизни будущего наследника престола: мягко опекала приемыша, нежно любила угрюмого на вид мальчика (хотя окружение и не верило в это – «женщина не может любить чужого ребенка, как своего» – не случайно так и растение назвали: мать-и-мачеха – листья у него сверху гладкие и холодные, а с изнанки – теплые, пушистые). Хотя, видимо, ошибочно называть пасынком Франца-Фердинанда (ФФ). Он всю жизнь был в доверительных отношениях с Марией-Терезой, называл ее «мама», а она, в свою очередь, признавала его своим сыном. Она стала ему самым родным человеком. ФФ всегда советовался с ней и откровенно делился своими проблемами.

Из Франца-Фердинанда вырос чересчур серьезный замкнутый молодой человек. Он не принадлежал к числу особо выдающихся людей, хотя немногочисленные друзья эрцгерцога свидетельствуют, что он был честен, трудолюбив, добросовестен и обладал от природы недурными способностями.

Ко всему в жизни Франц-Фердинанд относился очень серьезно и ответственно – будь то военная служба или обрезка роз и подкормка растений.

Еще, не будучи наследником австрийского престола (в 1875 году), он внезапно стал собственником имени «Эсте, титулов и богатства последнего герцога Моденского, дальнего родственника. Теперь герцогства Модена, Реджио, Мирандола перешли к новой, габсбургской ветви рода. Последним их государем был Франциск V, действительно правивший в Моденском герцогстве до войны 1859 года. После этой войны он своих владений лишился, однако сохранил огромное богатство, разбросанное по разным странам Европы, значительная часть которого перешла к юному эрцгерцогу Францу-Фердинанду. Титулов у него было достаточно и своих, но с той поры он стал называться Franz-Ferdinand von Österreich-Este (Франц-Фердинанд эрцге́рцог д’Э́сте).

Как уже было сказано выше, после гибели единственного сына императора Франца-Иосифа кронпринца Рудольфа, наследником престола был объявлен младший брат императора эрцгерцог Карл-Людовик. Однако он был всего лишь на три года младше императора и, самое главное, не проявлял особого желания становиться монархом, поэтому Франц-Иосиф стал внимательно приглядываться к племяннику, и с этого момента фактически к престолу стали готовить сына Карла-Людовика – Франца-Фердинанда. Свидетельство тому: Франц-Фердинанд в 15 лет получил первый офицерский чин и, хотя проявлял достаточное рвение по службе и строжайше соблюдал воинскую дисциплину, но через 10 лет он был лишь в звании майора австрийской армии; после же смерти кронпринца Рудольфа, он сразу же был произведен в генерал-майоры, затем получил чин фельдмаршала и в придачу построенный в стиле барокко дворец Бельведер в Вене в свое полное распоряжение.

В 1891 г. он нанес визит в Санкт-Петербург, где был великолепно принят. Император Александр III встречал эрцгерцога Франца-Фердинанда на вокзале, ему был пожалован орден Святого Апостола Андрея Первозванного, высший орден Российской империи.

В 1893 году Франц-Фердинанд совершил большое путешествие вокруг света, во время которого провел несколько дней во дворце индийского махараджи. Тот радушно развлекал высокого гостя самыми диковинными забавами. Однажды за ужином махараджа вызвал своего придворного, отрекомендовав его как лучшего в мире стрелка. Хозяин принялся подбрасывать в воздух серебряные монеты, а придворный стрелял в них навскидку. И чаще всего попадал. Через несколько минут Франц-Фердинанд потребовал принести его ружье и заявил, что вызывает стрелка на поединок. Махараджа снисходительно улыбнулся, но вскоре улыбка сошла с его лица… Франц-Фердинанд был самым метким охотником Европы. Страсть к охоте даже стоила эрцгерцогу здоровья. Он сделался, туговат на ухо, и поговаривали, что причиной тому беспрерывная ружейная пальба, устраиваемая им чуть не по нескольку раз на неделе. Впрочем, сам Франц-Фердинанд ничуть по этому поводу не переживал. Он мог бы, пожалуй, без особо ощутимых для себя последствий и вовсе оглохнуть, поскольку к музыке и поэзии был абсолютно равнодушен, а светскими беседами откровенно тяготился.

Многие, кстати, считали его по этой причине человеком весьма некультурным. И очень заблуждались. Да, эрцгерцог не сходил с ума по Вагнеру, как требовала тогдашняя мода, и даже строки Гёте не находили отзвука в его душе. Зато он был тончайшим знатоком древнего искусства. Из своего кругосветного путешествия, например, он привез множество поистине бесценных масок, статуэток и шкатулок. Да и дома Франц-Фердинанд постоянно пополнял свою коллекцию. Все венские торговцы предметами искусства и древности ожидали его визитов как манны небесной. Мало того, что эрцгерцог мог выложить за понравившуюся вещь баснословные деньги. Он еще и безошибочно определял подделки, тем самым помогая торговцам блюсти качество своего товара и поддерживать реноме.

Путешествуя на крейсере «Кайзерин-Элизабет», эрцгерцог посетил Австралию, Новую Зеландию, Новые Гебриды, Соломоновы острова, Новую Гвинею, Саравак[96], Таиланд, Японию. Из Иокагамы он проследовал в Ванкувер на пароходе «Empress of China», и через Канаду вернулся в Европу. В 1895—1896 годах он издал Вене описание кругосветного путешествия «Tagebuch meiner Reise um die Erde».

В 30 лет на эрцгерцога навалилась тяжелая болезнь – туберкулез (наследие матери). Францу-Фердинанду пришлось оставить службу и несколько лет настойчиво лечиться, в основном пребывая на климатических курортах. Ему не раз приходилось проводить по несколько месяцев в Бриони или в Мирамаре, на теплых берегах Адриатики. Для поправки здоровья он ездил также в высокогорный Давос (Швейцария).

Эрцгерцогу удалось справиться с болезнью, считавшейся тогда почти неизлечимой. Он выздоровел и резко набрал вес – с 67 до 97 кг, но всю жизнь потом должен был остерегаться плохой погоды и простуд. Все же для близких и для династии наследник престола себя сохранил.

После кончины отца, последовавшей 19 мая (2 июня) 1896 года 33-летний Франц-Фердинанд был официально объявлен наследником австрийского и венгерского престолов, а в 1898 году Франц-Фердинанд стал заместителем императора в верховном командовании армией. Время от времени монарх направлял его с представительскими миссиями за рубеж. Франц-Фердинанд образовал собственную «канцелярию» (свой «штаб») в венской резиденции – Бельведерском дворце, – где собрал вокруг себя советников: графа Чернина, Александра Брош фон Ааренау, румына А. Вайда-Воевода, словака М. Ходжа и других.

В аристократических кругах конца XIX века Франц-Фердинанд был одним из самых завидных женихов. Не только потому, что в будущем ему предстояло стать повелителем большой империи. А еще и потому что он был очень богат – что у Габсбургов с их вечными финансовыми проблемами вовсе не было чем-то самим собой разумеющимся. И Венский двор не мог пустить выбор будущей императрицы на самотек. Поэтому вся габсбургская родня постоянно «ковала» матримониальные планы для эрцгерцога. Но упрямый Франц-Фердинанд постоянно отклонял предлагаемые ему кандидатуры.

Чем старше становился кайзер, тем чаще он посылал своего наследника представлять его на государственных визитах. Нередко эрцгерцогу приходилось ездить за границу и в отдаленные уголки Австро-Венгрии – потому что старый правитель сам очень неохотно покидал Вену. Совсем не любил монарх визиты в Вену немецкого кайзера Вильгельма. Все раздражало старого императора в немце – позвякивание сабли, которую тот вечно таскал с собой, его «прусская» напыщенность.… Зато Франц-Фердинанд отлично ладил с ровесником Вильгельмом, они быстро стали настоящими друзьями. Старому владыке эта подозрительная дружба и чрезмерная «немецкость» наследника были не по душе.

Тем временем наследнику престола давно перевалило за 30, а он все еще оставался холостяком.

Со своей будущей супругой эрцгерцог познакомился на балу в Праге, осуществляя инспекторскую поверку войск, и это само по себе было удивительно. Эрцгерцог терпеть не мог балы, всю эту напыщенную публику, всех этих светских щеголей, охотников за дамами, и барышень, еще более беспощадных охотниц за женихами.

В свои, уже приличные годы, Франц-Фердинанд д’Эсте все еще оставался холостяком и стойко выслушивал намеки высокородных родственников на то, что уже неплохо было бы жениться и обзавестись наследниками в целях укрепления монархии. Однако Франц-Фердинанд ни на ком не останавливал свой выбор. Красавицы ли, дурнушки ли, из какого бы дома они ни происходили – всех он называл «мышками» и не удостаивал своим вниманием. Франц-Фердинанд утверждал, что, несмотря на прелесть этих барышень, для него они все на одно лицо.… А их юность – всем претенденткам было не больше семнадцати—восемнадцати лет – с его точки зрения, скорее, недостаток, чем достоинство. Франц-Фердинанд любил женщин опытных. Причем для него был важен не сексуальный опыт – порядочные женщины в те времена такового не могли иметь, – а опыт духовный.

Но надо же такому случиться – дядюшка-император возжелал, чтобы его наследник самолично проинспектировал, стоящие в Чехии войска. Как раз в это время там случился большой бал, который давала эрцгерцогиня Изабелла, супруга Фридриха Тосканского (двоюродная тетка Франца-Фердинанда).

София Хотек, бывшая фрейлиной эрцгерцогини, всегда мечтала попасть на такой великолепный бал, где собирались сливки общества. Конечно, она не раз танцевала на балах. Но это были провинциальные балы в обветшалых замках аристократии Богемии. А тут – весь цвет империи. Море света, пирамиды фужеров с шампанским и знаменитый венский оркестр!

А у эрцгерцогини Изабеллы был свой план, – она имела несколько дочерей, и рассчитывала выдать старшую из них – Марию-Кристину – за будущего императора Австро-Венгрии. Но Мария-Кристина была еще слишком юна и мало чем отличалась от толпы бесконечных «мышек», окружавших Франца-Фердинанда.

Будущий император обратил внимание на уже немолодую по тогдашним меркам графиню Софию Марию Йозефину Альбину Хотек фон Хотков унд Вогнин[97] (Sophie Maria Josephine Albina Gräfin Chotek von Chotkow und Wognin), фрейлину эрцгерцогини Изабеллы. Она не была неотразимой красавицей, вслед которой оглядываются толпы мужчин. Кроме того, по меркам конца XIX века была сухощава, а высокий рост еще больше подчеркивал ее худобу. Но по единодушному мнению знавших ее, было в ней что-то необъяснимо притягательное.… Некое очарование, глубокая внутренняя энергия и в первую очередь, – взгляд ее живых выразительных глаз… Круглое лицо, ослепительно сияющие зеленые глаза с поволокой, темно-русые ресницы, темные соболиные брови, выдающиеся славянские скулы, прямой нос, сверкающая улыбка, каштановые волосы, большие руки с длинными пальцами, длинные и узкие ноги. Худенькая и высокая. Живая и подвижная – все время в движении. Вся она – веселье, задор, лукавство. В замке эрцгерцогины Изабеллы в Пресбурге ее все любили. Она, дочь чешского графа из старинного рода Хотеков стала фрейлиной Изабеллы фон Круа – супруги герцога Фридриха Тешинского.

Девушка из благородной, но обедневшей семьи, работала, как вол, веселилась, как целый табун лошадей – с гулом, смехом (ржанием), топотом. Знала много чешских песен – свадебных, шутливых, хороводных, заупокойных, любила старые чешские сказки, и древние предания. Чудно танцевала. Все признавали ее природный ум и очарование. Ею восхищались и немного завидовали.

Тридцатилетняя девушка навсегда завоевала сердце Франца-Фердинанда. По признанию самого эрцгерцога, впервые увидев Софию, он подумал: «Господи! Какие у нее огромные глаза». Он все смотрел и никак не мог охватить их взглядом. В прелести этих глаз сочетались: бездна, угроза и опасность, недоступность, гордость, страстность.

Некоторое время их знакомство держалось в тайне. Мужчина зачастил с визитами к эрцгерцогине Изабелле, и та уже потирала свои белоснежные ручки, предвкушая скорую свадьбу дочери с наследным принцем. Но все тайное когда-нибудь становиться явью…

После очередного посещения принца, эрцгерцогиня нашла в ванной комнате медальон принца. Женское любопытство пересилило, – открыв медальон, женщина ожидала увидеть фотографию своей дочурки, – но с негодованием узрела портрет своей фрейлины. Конечно же, последовала незамедлительная расплата – Софию выгнали из дворца в тот же вечер. Назревал нешуточный переполох!

Роман Франца-Фердинанда с графиней Софией Хотек, представительницей знатного, но не равного Габсбургам и к тому же обедневшего чешского рода, получил скандальную огласку. Нужно иметь ввиду, что жизнь августейшей семьи определялась статутом, принятым ещё в 30-е годы XIX века с подачи влиятельного австрийского канцлера князя Клеменса Меттерниха. Высказанное Францем-Фердинандом твердое намерение жениться на Софии Хотек шло вразрез с этим документом, который предполагал возможность морганатического брака эрцгерцогов, но карал их за этот шаг утратой прав на трон. Но Франц-Фердинанд поставил императора перед фактом: он намерен вступить в морганатический брак[98].

Разразился грандиозный скандал. Не меньше кайзера противился этому союзу князь Монтенуово – придворный обер-церемониймейстер, в обязанности которого входило строго следить за соблюдением дворцового протокола.

Альфред фон Монтенуово (1854—1927) считался одной из самых влиятельных фигур при дворе Франца-Иосифа. Он приходился Габсбургам родственником: его прадедом был Франц I, а бабушкой – эрцгерцогиня Мария Луиза, вторая жена Наполеона I. Князь вырос при венском дворе, его отец Вильгельм был другом детства Франца-Иосифа. Неудивительно, что отпрыск столь знатного рода сделал быструю карьеру, получил должность обер-гофмейстера императорского двора. Монтенуово контролировал порядок императорских аудиенций, ведал императорскими замками, угодьями, библиотеками, конюшнями. В круг обязанностей обер-гофмейстера входил также допуск ко двору. Князь был помешан на правилах и порядке. Морганатический брак наследника престола эрцгерцога Франца-Фердинанда, женившегося на «неравной родом» графине, Монтенуово считал позорищем. Он заявил: «София Хотек происходит из древнего знатного рода богемских дворян. Ее отец и дед занимали важные государственные посты, а мать – из такого же знатного рода князей Кински. Но законы иерархии габсбургской монархии должны неукоснительно соблюдаться! Не имеет значения, насколько дворянский род стар, знатен и сколько заслуг он имеет перед кайзером и отечеством. Когда речь идет о продолжении династии, только потомки правящих монарших династий считаются „равными“ наследнику престола».

Император Франц-Иосиф пригрозил, что если пара решит пожениться, то он лишит их детей права на трон. Франц-Фердинанд согласился. Удивленный император дал ему время на размышления, но это ничего не изменило.

Пока кайзер раздумывал, габсбургская родня и католические круги изо всех сил «обрабатывали» пару. Софии тайно предлагались немалые суммы «отступных», чтобы она отказалась от замужества. Взывали к ее совести и напоминали о долге перед страной и императором.

Однажды к Софии Хотек явился с визитом кардинал, архиепископ Вены. Он пришел по просьбе императора, чтобы, соблюдая интересы государства, попытаться уговорить Софию отказаться от намерения выйти замуж за Франца-Фердинанда.

Довольно долго прелат рисовал перед молодой женщиной страшную картину, перечисляя многочисленные неприятности, которые грозят как империи в целом, так и ей самой, если она станет упорствовать.

Кардинал утверждал:

– Принцы крови вообще подчиняются особым законам, а в особенности те из них, кому предстоит однажды принять императорскую корону. Они не имеют права распоряжаться собственной жизнью, не имеют права подчиняться порывам своего сердца, потому что это сердце, как и весь этот человек в целом, прежде всего, принадлежит государству!

София Хотек отвечала:

– Мне все это известно, Ваше преосвященство, и я бы согласилась с Вами, если бы эрцгерцог был родным сыном его величества. Но наследник – всего-навсего племянник императора. И он, могу это утверждать, потому что знаю наверняка, вовсе не хочет царствовать. Эрцгерцогу хочется только одного: счастливой жизни со мной, жизни, далекой от шума, славы и почестей. Хорошо бы император осознал, насколько немыслима для нас обоих жизнь друг без друга!

Кардинал настаивал:

– Боюсь, будет очень трудно убедить его величество в абсолютной бескорыстности этой любви… особенно с вашей стороны, дочь моя! Нельзя не признать, что для бедной девушки, не обладающей громким именем, стать эрцгерцогиней – сладкая мечта…

София возмущенно воскликнула:

– Я думаю вовсе не об этом! – Я думаю только о благе эрцгерцога! Никто до меня не сумел полюбить его так, как люблю я. Никто не смог и не сможет обеспечить ему ту атмосферу спокойствия и нежности, которая так необходима, прежде всего, для его здоровья, но, конечно, и для души!.. Если нам не разрешат пожениться… то нам только и останется, что жить в грехе. А разве это угодно церкви?

Кардинал испустил тяжелый вздох и пожал плечами:

– Церкви больше всего угодны, графиня, счастье народов и мир в душах. Я очень боюсь за вас. Нет ничего хорошего в противостоянии императору. Его гнев может быть опасен.

София парировала:

– Никто из нас – ни я сама, ни эрцгерцог – ничего не боимся! – в любом случае император не может помешать нам любить друг друга…

Прелат сменил тактику и предложил Софии место абатиссы в одном из монастырей. Но тут он просчитался. София была современной девушкой – зов плоти и жажда любви не были ей чужды, а понятия о грехе у нее были вполне современными… И прожить жизнь в стенах монастыря не входило в ее планы.

Понимая, что никакие доводы не заставят уступить и отказаться от своих намерений эту упрямую и гордую девушку, кардинал покинул поле битвы и отправился к императору с отчетом о провале своей миссии.

– Как я понял, сир, она готова на все, готова ко всему. Она способна противостоять любым препятствиям, она может пойти даже на скандал, лишь бы сохранить любовь эрцгерцога. И он ею дорожит не меньше, да простит их господь!..

Старый император так стукнул кулаком по столу, что лежавшие на нем пачки бумаг подскочили в воздух…

В это время Франц-Фердинанд пишет письмо кайзеру: «…желание жениться на графине это не плод кратковременной прихоти, а глубоко осознанное решение, выстраданное годами… Без этого брака я буду влачить жалкое существование. Я никогда не вступлю в другой брак, потому что мне претит соединить свою судьбу с другой, в то время как мое сердце навсегда принадлежит Софии…».[99]

Мачеха эрцгерцога Мария-Тереза ходатайствовала перед кайзером за молодую пару и молила его дать добро на этот брак. Она очень хорошо знала своего приемного сына и понимала, насколько это у него все серьезно.

Зная упрямый характер своего наследника, а также благодаря ходатайству русского царя Николая II и немецкого императора Вильгельма II, кайзер Австро-Венгрии уступил. Франц-Фердинанд добился от дяди нарушения строгих правил, дав обязательство, согласно которому будущие дети от брака с графиней Хотек лишались прав наследования, но сам эрцгерцог такие права сохранял. Уступив желанию нелюбимого, но полезного династии племянника, император Франц-Иосиф сделал еще одну уступку новой эпохе. Возможно, он просто не смог отказать Францу-Фердинанду в том, чего в молодости добился сам, – в женитьбе по любви.

28 июня 1900 года эрцгерцог подписал в торжественной обстановке документ, в котором заявлял, что его потомство от брака с графиней Хотек не будет иметь никаких прав на престол. Эти права в случае его кончины перейдут к сыну его младшего брата Отто. Акт был оформлен в виде особого законопроекта, принятого австрийским и венгерским парламентами. С этого момента согласие на официальный брак было получено.[100]

2 июля состоялось бракосочетание. На свадьбу император демонстративно не приехал, но в тот же день пожаловал невесте своего племянника титул княгини Гогенберг (а позже – в 1909 году – герцогини Гогенберг). Впрочем, и тут сделал маленькую неприятность: Франц-Фердинанд рассчитывал, что с титулом его жены будет связан высший из двух возможных княжеских «предикатов»: «светлость». Франц-Иосиф назначил низший предикат: «милость»… Император не приглашал к себе морганатическую жену своего племянника, ее ранг на придворных церемониях был весьма низкий, ей запрещалось пользоваться в театрах императорской ложей, запрещалось ездить в дворцовых каретах, родня императора ее бойкотировала.[101]

Венчание и свадьба состоялись в Северной Чехии в замке Закупы. И когда влюбленные произносили слова брачной клятвы «…пока смерть не разлучит нас…», никто из присутствующих в тот момент не догадывался, что даже смерть через 14 лет не сможет их разлучить.

Хотя «молодая была уже немолода» (32 года по тем временам был нешуточный возраст для невесты), от нее невозможно было оторвать глаз. Она вся светилась от счастья. Белое шелковое платье со скользящим метровым шлейфом подчеркивало грациозность тоненькой фигуры, а бриллиантовая диадема венчала ее роскошные волосы, как корона.

И символы целомудрия и девственности – цветы мирта и апельсина, украшающие наряд невесты – говорили о том, что многолетняя любовь не склонила пару к соблазну до свадьбы (оба были очень набожными католиками).

Единственными из императорской семьи, кто присутствовал на торжествах, была мачеха Франца-Фердинанда – Мария-Тереза и ее дочери: Мария-Аннунциата и Элизабет. Это оскорбление эрцгерцог никогда так и не смог забыть. София же пригласила на торжество тех своих родственников и подруг, которые сохраняли ей верность, несмотря на скандал. На ней было скромное белое шелковое платье с бутоньеркой на груди, маленький венок из флердоранжа и изящная фата. Никаких сложных портновских ухищрений и умопомрачительных драгоценностей. Медовый месяц Франц-Фердинанд и София провели в поместье эрцгерцога – в Конопиште, знаменитом своими чудесными садами.

Из письма Франца-Фердинанда мачехе после свадьбы:

«Милая дорогая мама! Сейчас, когда все свадебные хлопоты позади, мы с Софи наслаждаемся своим счастьем. Мы бесконечно благодарны тебе за твою доброту и за все, что ты для нас сделала! Софи не прочет мое письмо, поэтому скажу тебе по секрету: она настоящее сокровище. Я встретил ту единственную, с которой, уверен, буду счастлив».[102]

На самом деле София идеально подходила кронпринцу в качестве жены. В отличие от своего покойного кузена Рудольфа, Франц-Фердинанд не был особо популярен в народе, а по характеру был чересчур прямым и даже «тяжелым» человеком. Многие говорили, что ему не хватало чувства такта и дипломатического политеса. Он мало заботился о том, какое впечатление он произведет на собеседника. Никогда нельзя было угадать заранее, чем закончится аудиенция у него. Он был искусен в беседе, умел логически обосновать свою точку зрения, мог быть любезным и веселым, но иногда у него случались аффективные вспышки гнева, особенно когда речь заходила о дворцовом протоколе, ущемлявшем в правах жену. София же умела «сглаживать» его не самые приятные черты характера. Она хорошо понимала мужа, разделяла его любовь к выращиванию роз, ездила с ним на охоту, насколько это было возможным.

Двое любящих сердец, решивших быть вместе несмотря ни на что, были счастливы. Любящий муж был Софии опорой и поддержкой. Семейная пара поселилась в замке Конопиште, в 50 километрах от Праги. Потенциальный престолонаследник пожелал полностью перестроить как сам замок, так и окружающую территорию.

Франц-Фердинанд был увлеченным коллекционером и увековечил в своем замке не только свои охотничьи трофеи, но и многочисленные коллекции древних произведений искусства. Он путешествовал по всему миру для того, чтобы собрать все дивные редкости: деревья, оружие, цветы, доспехи, шкуры, книги. Франц-Фердинанд построил в своем замке первый лифт, провел все коммуникации, включая канализацию, разбил красивый английский парк.

Семейная пара жила дружно и счастливо. Понемногу стал сдаваться и сам австрийский император: через пять лет после свадьбы княгине по настоянию Эренталя (министра иностранных дел империи) был пожалован высший «предикат» Durchlaucht, а еще через четыре года она получила герцогское достоинство с титулом Высочества.

Эрцгерцог Франц-Фердинанд

и герцогиня Гогенберг (София Хотек)

Новой герцогине открылся доступ на все приемы даже в тесном императорском кругу; ей было отведено место тотчас за членами габсбургской семьи; она могла пользоваться императорской ложей и ездить в придворных каретах. Люди, видевшие в этот день Франца-Фердинанда, говорят, что он сиял от счастья. Борьба за предикаты и за кареты была, наконец, закончена.

* * *

В марте 1910 года в окружении светлейшей герцогини Гогенберг появилась новая фрейлина, с именем Татьяна (как утверждали, – племянница княгини Анны Семеновны Любовецкой). Представление юной леди состоялось на одном из Оперных Венских балов, совпадающий по времени с традиционной чередой карнавалов и маскарадов. Татьяна приглянулась герцогине приятной внешностью и строгим соблюдением придворного этикета: точно знала, сколько шагов надо было сделать, чтоб подойти к эрцгерцогине, как держать при этом голову, глаза и руки, как низко сделать реверанс и как правильно отойти от ее светлости. Она блистательно танцевала с одним из адъютантов Франца-Фердинанда и достойно поддерживала великосветскую беседу.

Главной должностной обязанностью Татьяны, как штатной фрейлины, стало суточное дежурство при «своей» хозяйке. Это было довольно тяжело: 24-часовое безотлучное дежурство, при котором подчас приходилось выполнять множество неожиданных поручений. «Действительная» служба фрейлин при Дворе, вопреки распространенному мнению, оказывалась достаточно тяжелой. Они несли посменно суточные (или недельные) дежурства и должны были в любое время являться по первому звонку эрцгерцогини. Новая фрейлина была всегда приветлива и исполнительна. Впоследствии оказалось, что она обладает рядом и других достоинств: чудесно играла на рояле, любила большой теннис, прекрасно чувствовала себя в седле, а на охоте показала себя метким стрелком, что привело в восторг Его Высочество Франца-Фердинанда. Так метко в окружении эрцгерцога еще никто не стрелял.

В знак признания охотничьих заслуг, а также в связи с днем ангела, эрцгерцог подарил 17 июля фрейлине Татьяне великолепный штучный охотничий карабин системы Манлихер-Шенауэр (образца 1908 года под австрийский патрон 8 мм), венской мастерской Шпрингера (Johann Springer, марки Vienna Best), с именной гравировкой.

Так постепенно, шаг за шагом, фрейлина графини Гогенберг завоевывала расположение и симпатии в окружении Франца-Фердинанда. Особенно важным были дружеские и даже сердечные отношения Татьяны с шефом военной канцелярии эрцгерцога, способным и энергичным майором (впоследствии полковником) Брошем фон Ааренау, а затем с полковником Карлом фон Бардольфом, заменившем его на этой должности. Они не только стояли во главе канцелярии, но и действовали как главные адъютанты эрцгерцога. В частности, именно Брош фон Ааренау, настоял на том, что его военная канцелярия должна получать все бумаги, а не только те, которые Франц-Иосиф считал целесообразными для информирования эрцгерцога.

С этих пор военная канцелярия эрцгерцога фактически приобрела значение второго Генерального штаба. Все важнейшие военно-политические документы, а также донесения военных атташе всегда представлялись в двух экземплярах, и Франц-Фердинанд получал свой экземпляр одновременно с императором.

Брош, как человек, хорошо знавший Франца-Фердинанда, дал окончательный набросок его характера: «Эрцгерцог был открыт для разных мнений. Ему легко было доказать правильную точку зрения, при условии, что вы должны были понимать, что он не доверяет своему собеседнику и вы знаете, как это правильно сделать. Поэтому нужно было знать, как выйти на откровенный разговор с эрцгерцогом: если не противоречить ему явным образом, можно было добиться практически всего.… К тем, кто работал вместе с ним, эрцгерцог проявлял буквально волшебную доброжелательность; в течение тех шести лет, что я работал под его началом, я никогда не стал свидетелем какого-либо недружелюбного жеста и не услышал ни единого грубого слова. Стоило только однажды завоевать его доверие, что само собой занимало достаточно много времени, и его расположение и доверие к вам не будут уже иметь никаких ограничений».

Глава V.

Затишье перед бурей

Известно всем «затишье перед бурей»,

Затишье взглядов. Пустошь.

Тишина души.

Как будто всё на паузу поставил…

Как будто видишь всё со стороны…

Эмоции былые – ум не будоражат,

Знакомый образ выцвел и пропал.

Из закоулок памяти всплывают:

Пустые очертания – «судьбы оскал»…[103]

Через несколько лет после свадьбы Франц-Фердинанд писал: «Самое лучшее, что было в моей жизни, – это моя женитьба на Софии. Это было и самым разумным моим поступком. София все для меня: она моя жена, мой друг, мой советчик, мой доктор, одним словом – она мое счастье. Прошло уже несколько лет со дня нашей свадьбы, а я люблю ее, как в первый день нашей встречи, счастье наше не уменьшилось ни на толику. Иногда мне кажется, что с каждым днем я становлюсь только счастливее, лишь бы София всегда была рядом со мной».[104]

В то же самое время София признавалась Татьяне:

– Сколько лет прошло, а от звуков голоса Франца-Фердинанда я до сих пор испытываю легкое волнение и бегу, лечу ему навстречу. Он для меня, как бархат, – я говорю о голосе, – и как сталь, – я говорю о словах. Я никогда мысленно, в душе своей, не расстаюсь с ним, он всегда со мной – на официальных приемах, в церкви, на прогулке по парку, в дворцовой карете. Я вижу его суровое, прекрасное лицо и на этом лице замечаю одни глаза – живую ткань его сердца. Это лицо склонилось над чашкой кофе или оно в табачном дыму – сосредоточенное во время работы, когда он перебирает бумаги и читает рапорты и доклады. А сколько нежности в его взгляде! – Я люблю его каждую минуту своей жизни! – Франц говорит, то ласково, то требовательно, до оглушительности, но всегда с чувством своей правоты. Он ненавидит лесть, мгновенно свирепеет при виде льстивых улыбок, испуская злобный рыкающий звук. Он вспыльчив и в гневе порой не помнит себя. Он привык не повиноваться, а повелевать. И горе тому, кто посмеет ослушаться! – Думаю, что я счастливый человек: важные люди у меня в мыслях; любимые – в сердце; дорогие – в молитвах.

Татьяна:

– Я вижу его нежность, когда он с тобой или с детьми. Но как он суров с подчиненными! – Воистину, взгляды бывают такие разные. – Вспомни жену Лота, которая от одного взгляда назад, превратилась в соляной столб. – Но что-то, мне кажется, его тревожит или угнетает. Думаю, в каждом человеке есть нитка тоски.

София;

– Да, ты права. Он сильно встревожен своими отношениями с Францем Конрадом фон Хётцендорфом, начальником Генерального штаба, обеспокоен его излишней горячностью и воинственностью. Хётцендорф буквально помешан на превентивной войне против Сербии или Италии, а лучше против обеих сразу. Однажды в ходе разговора с императором Францем-Иосифом в ответ на воинственные размышления начальника генштаба монарх сказал, что «Австрия никогда не начинала войну первой», Конрад ответил: «Увы, Ваше Величество!». – Я знаю, что благодаря усилиям начальника Генштаба и самого Франца-Фердинанда, который является заместителем императора в верховном командовании армией, армия сделала большой шаг вперед в области технической оснащенности и боевой подготовки войск. Заметно возросли военные расходы, были разработаны программы строительства новых укреплений, перевооружения флота и развития боевой авиации. – Но все это – его работа, а в семье Франц – прекрасный человек. – Вот вчера вхожу в его кабинет. Он весь в делах. Обложился бумагами. Произошел диалог:

– Я ему: «Я Вас люблю!».

– Он: «Что-то случилось?».

– Я: «Ничего не случилось – жизнь случилась! – Я думаю о Вас утром, когда просыпаюсь; днем, когда вышиваю; вечером, когда гуляю по парку; ночью, когда засыпаю». Он моментально все бросил, схватил меня в охапку и понес в спальню, – Софи счастливо рассмеялась… Но меня бесит окружение. Все эти условности, напыщенность, придворный этикет, колкости, шпильки, заносчивость родственников императора, – все это раньше ныло у меня в душе, а теперь – воет! До сих пор меня ревнуют к мужу, к миру Габсбургов. На мой взгляд, ревность это смесь неоправданной гордости, оскорбленного самолюбия, горечи, мнимого безразличия и глубочайшего возмущения.

Татьяна все чаще с любопытством и некоторым смущением думала об этой прекрасной супружеской паре. Как она его любит! Только одна ее фраза о многом говорит: «С Францем не живешь – паришь!». И это говорится восхищенно-радостно, с благоговением!

В счастливом браке родились трое детей: герцогиня София (1901 г. рождения), герцоги Максимилиан (1902 г. рождения) и Эрнст (1904 г. рождения).

Но дела становились для Франца-Фердинанда все более приоритетными. Еще в 1906 году он составил план преобразования империи, который в случае его осуществления, мог снизить градус межнациональных противоречий. По этому плану империя превращалась в Соединенные Штаты Великой Австрии – триединое государство (или Австро-Венгро-Славию). Образовывались 12 национальных автономий для каждой крупной народности, проживавшей в империи.

6 октября 1908 г. Австро-Венгрия аннексировала соседние провинции – Боснию и Герцеговину, и это стало кульминацией долгой и неблаговидной борьбы за европейское господство на Балканах. Все начиналось еще тридцать лет назад, когда царь Александр II начал войну с Османской империей.

Берлинский договор, завершивший войну, не только провозгласил независимое королевство Сербию, но также предоставил полуавтономию османским провинциям – Боснии и Герцеговине. Чтобы предотвратить дальнейшее вмешательство России в регионе, договор отдавал провинции под власть австрийской администрации. Таким образом, Австро-Венгрия получила около 2 миллионов новых подданных. Чуть меньше половины из них были православными, с сильными религиозными и националистическими связями с королевством Сербия. Но другая половина населения этих провинций, состоявшая примерно поровну из мусульман и католиков, боялась сербской экспансии и видела в Австрии своего защитника.

В глазах большей части европейцев эти различные балканские провинции и княжества представлялись источником постоянной угрозы. По мнению общественности, там жили дикари, бандиты и террористы и там всегда была готова вспыхнуть революция или произойти какое-нибудь ужасное насилие. «На Балканах чертовски неприятное положение дел», – говорил немецкий канцлер Отто фон Бисмарк, предсказывая, что рано или поздно Европа погрузится в войну.

Так Босния и Герцеговина в начале ХХ в. стали яблоком раздора между Австрией и Сербией. Первоначально Белград был в дружеских отношениях с Веной во многом благодаря прогабсбургской политике правящей династии Обреновичей, возглавляемой королем Миланом, а потом и его сыном королем Александром. Все изменилось в ранние утренние часы 11 июня 1903 г., когда группа офицеров во главе с капитаном Драгутином Димитриевичем пошла на штурм королевского дворца. Король Александр был крайне непопулярен, а его брак с любовницей Драгой Машин, одной из фрейлин его матери, вызвал водоворот скандальных слухов, позорящих супругов.

Заговорщики убивали всех, попадавшихся на пути чиновников и обыскивали дворец в поисках короля и королевы. Через несколько часов они, наконец, нашли Александра и Драгу, испуганно жавшихся в гардеробе. После того как их вытащили из тайника, в короля выстрелили около тридцати раз, а в его жену – около двадцати; их раздели и вышвырнули трупы в мокрый от дождя сад.

Говорят, что за эту резню Димитриевич получил награду. На престол был возведен новый король Петр I, представитель прежней правящей династии Карагеоргиевичей, и к мнению Санкт-Петербурга в Белграде теперь стали прислушиваться. Будучи проинструктированным, заранее, новый король показал удивительное нежелание наказывать участников жестоких убийств. Наоборот! Все заговорщики были награждены, им публично воздавали хвалу как «защитникам Отечества», а Димитриевич в конечном счете стал начальником сербской разведки. Король Петр открыто придерживался в своей политике пророссийских и антиавстрийских взглядов: он хвастался, что «исконные устремления сербского народа» в скором времени будут выполнены.

За этими словами скрывалась идея Великой Сербии, мечта Белграда объединить под своей властью Боснию, Герцеговину, Словению, Хорватию, Македонию и Черногорию. Такие разговоры беспокоили Австрию, но только события лета 1908 г., когда в Константинополе вспыхнуло младотурецкое восстание, заставили Вену пойти на решительные шаги по пресечению амбиций Сербии. Воинственные трубы Османской империи, призывавшие к возврату своих утерянных провинций, Боснии и Герцеговины, угрожали хрупкому балканскому статус-кво. Чтобы предотвратить такое развитие событий, необходимо было, чтобы Австрия аннексировала эти провинции. На этом настаивала группа военных и правительственных чиновников. Когда этот план впервые был представлен Францу-Фердинанду, тот пришел в ужас. Эрцгерцог заявил, что захват провинций может привести к военному конфликту. По крайней мере, в конфликт вступит Сербия, что грозило втянуть и ее союзника, царскую Россию. Когда окружающие не захотели его слушать, он неожиданно произнес: «Это логическое бесстыдство и все, что вы предлагаете, можно рассматривать с разных точек зрения. Послушаем, что скажет моя жена». Через несколько минут он вернулся вместе с Софией и попросил ее высказать свое мнение о предлагаемой аннексии.

Обычно эрцгерцог четко отделял политику и личную жизнь, стараясь, чтобы у его врагов не было на руках аргументов, которые они могли бы направить против Софии, обвинив ее в амбициозности. Но в этот раз Франц-Фердинанд был настолько против аннексии, что решил рискнуть. София попробовала применить другой подход к собравшимся мужчинам. Она сказала, что как жена и мать может смотреть на идею военного конфликта только с ужасом, которая ввергнет страну в тревожную жуть неопределенностей. Многие мужчины будут убиты, и ради чего? Неужели эти провинции действительно так важны для Австрии?

Некоторые присутствовавшие заколебались, им явно стало неуютно после доводов жены эрцгерцога. Видя все это, полковник Брош резко перебил ее, сказав: «Дамы не должны вмешиваться в военные дела. Аннексия необходима – это маленькое событие». София ответила офицеру Брошу:

– Нет маленьких событий, есть маленькие люди! – и выбежала из комнаты.

В саду София, судорожно теребя носовой платок, чуть не плача, жалуется своей подруге-фрейлине (Татьяне):

– Этот ужасный диалог, эта беспощадная грубость, бесцеремонность офицера меня просто сломали. Сразу наплыло чувство до краев переполненных глаз, но слезы еще не текут. Колени дрожат. Тело пробирает озноб, к горлу подступает легкая тошнота. До сих пор с омерзением вспоминаю этот разговор – такое чувство, что я незаслуженно и безвозвратно оплевана, и посреди моего лица – огромный плевок. От постоянного хамства и цинизма, сплетен и слухов я уже порядком устала.

Татьяна:

– Я понимаю тебя. Ты по капризу Судьбы нечаянно, что называется, «в случай попала». И взволнована, разбита, утомлена. Но есть два рода утомления: то, которое ты испытываешь, например, после целого тома мелких рассказов Чехова, или, наоборот, от полуторачасового пребывания с человеком, который тебя чем-то занимал, или которого ты чем-то занимала. Таким образом, ты устаешь как от пустоты процесса, так и от его полноты. Первое утомление (от чтения пустых новелл) – утомление растраты, бездеятельности, безучастности, бесплодия. Ощущение, что Вас обокрали, надули. Вы посмеялись – и ничего не осталось. Утомление второго рода – утомление от непрерывности прибытка. Утомление сообщничества, сподвижничества, либо соперничества. Ты – лицо действующее. От тебя все зависит. Отсюда утомление нервов, сложенных рук и напряженных мускулов.

После первого – ты гору с себя сбросила, которую на тебя навалили, море пустоты извергла. После второго – ты гору сдвинула, море пустоты осушила. Первое – истощает, второе – обогащает. Когда ты говоришь, слова твои должны быть лучше молчания. Прими преподанный тебе урок офицером спокойно, даже с благодарностью, – теперь ты знаешь, на что он способен, и не позволишь в следующий раз захватить себя врасплох.

Сразу же после инцидента с офицером Генштаба и личным адъютантом, Франц-Фердинанд пришел в ярость и приказал полковнику Брошу немедленно покинуть Вену.

Взъерошенный Брош появился на ступенях главного входа замка и направился к своему автомобилю. Татьяна не сдержалась, решив уязвить главного адьютанта эрцгерцога. Подойдя к авто, фрейлина, лукаво улыбаясь, спросила у полковника:

– Что-то Вы сегодня грустный?

Брош отшутился:

– Нет, что Вы. Просто в жизни бывают два несчастных счастья:

1. Несчастье для души и счастье для тела – БРАТЬ В ДОЛГ;

2. Счастье для души и несчастье для тела – ОТДАВАТЬ ДОЛГ.

Я сегодня отдал долг: на душе – праздник, а тело скукожилось.

Татьяна:

– Вы прямо-таки философ. – Точно охарактеризовали ситуацию. Как говорится: «Гвоздь в доску и перст в рану!».

Офицер махнул рукой, автомобиль плавно тронулся с места и, набрав скорость, понесся по аллеям парка.

Думая, что его карьера закончилась, Брош написал заявление об отставке, но Франц-Фердинанд быстро простил его, и этот случай больше не вспоминался.

Прошло еще несколько недель и дополнительных совещаний, и эрцгерцог неохотно дал согласие на аннексию. «Я хотел бы быть уверенным, что Ваше сиятельство, – писал он министру иностранных дел Алоизу фон Эренталю, – полностью понимает свою позицию в этом вопросе. Если присоединение считается абсолютно необходимым, то я могу согласиться с тем, чтобы эти две провинции были объявлены землями империи… В целом же я полностью против проявления силы, с точки зрения наших обстоятельств»…

Много времени наследник престола уделял военному строительству, как Генеральный инспектор вооруженных сил, в том числе, и решению разгоревшегося конфликта между начальником генерального штаба и военным министром.

5 февраля 1911 г. начальник генерального штаба Австро-Венгрии Франц Конрад фон Хётцендорф (Конрад)[105] узнает о внесенном военным министром бюджете, далеко не отвечавшем требованиям Конрада, и он 13 февраля решает лично доложить Францу-Иосифу о случившемся.

Утром 14 февраля Конрад увиделся с военным министром бароном Ф. Шёнайхом, сообщив ему, что он, Конрад, подаст в отставку. На вопрос военного министра, почему это делается, Конрад объяснил, что по бюджету намечено всего лишь небольшая часть, запрашиваемой им суммы на военные расходы. На замечание Шёнайха, что начальник генерального штаба исполнил свои обязанности и может быть свободен, Конрад указал, что считает себя также ответственным за военный бюджет, и если его требования необходимы, то при отказе от них он должен уйти с поста, или же, если они неосновательны, тогда начальник генерального штаба не соответствует своей должности. Отметив, что об урезанном военном бюджете еще ничего неизвестно Генеральному инспектору войск эрцгерцогу Францу-Фердинанду (который всецело стоял на точке зрения Конрада и был вообще недоволен Шёнайхом), начальник генерального штаба пытался доказать военному министру ошибочность его военной и финансовой политики.

Видя, что военного министра убедить трудно, Конрад отправился с докладом к императору Францу-Иосифу. Начав с просьбы об отставке, Конрад детально изложил свои минимальные требования, указав на то, что не считает больше возможным оставаться на своей должности, ибо в армии все будут показывать на него пальцами. Франц-Иосиф ответил, что сам недоволен военным министром, но государство испытывает острый дефицит денежных средств, а отставку он не принимает.

Вернувшись домой, Конрад тотчас же подал письменно просьбу об отставке Францу-Фердинанду, обосновав ее тем, что для боевого снабжения и инженерной обороны ныне отпускается только 47,9 мил. крон, тогда как им испрашивалось 379 мил. крон и, таким образом, недостает 331 мил. крон. Все это ведет к тому, что программа инженерной обороны растягивается на 26 лет, а вопрос с перевооружением пехоты может быть проведен только через 40 лет. В то же время флот получает полностью испрашиваемые им 312 миллионов крон, хотя наша Империя, в основном, континентальная держава, и в случае войны, ее судьба будет решаться в сражениях на суше, а не на море. Он также отметил, что Австрия военную кампанию 1859 года проиграла из-за негодных пушек, войну 1866 года – из-за плохого стрелкового оружия, а потому ныне следует заранее дать те средства, которые необходимы для поддержания армии, ее перевооружении, ради достижения военного успеха в будущем.

Эрцгерцог решительно поддержал Конрада. У Франца-Фердинанда сложилось резко отрицательное мнение о военном министре, вошедшего в «клику» Алоиза фон Эренталя (министра иностранных дел), ведшего закулисную борьбу против него – наследника престола. Пора было кончать с этим, и летом 1911 года Шёнайх получил отставку, замещенный Морицем Ауффенбергом. Но и последний, из-за личной к нему неприязни императора Франца-Иосифа, долго не удержался в новой должности и через год был сменен генерал-фельдмаршалом Александром Кробатиным.

В 1913 году Конрад снова начал хлопоты по усилению армии и обеспечению ее боевым снабжением, но на этот раз в полном единении с новым военным министром, чем обрадовал императора Франца-Иосифа. Особое значение Конрад уделял проекту создания резервной армии в Австро-Венгрии. Стремясь наверняка обеспечить этот проект (с включением расходов на проект в военный бюджет на 1913/14 год), Конрад предложил военному агенту (военному атташе) в Берлине передать начальнику Большого генерального штаба Германской империи генерал-оберсту Хельмуту Мольтке (Младшему) просьбу поддержать проекты начальника австрийского генерального штаба. Военный агент исполнил приказание и в письме от 20 мая 1913 года сообщил, что Мольтке охотно обещал содействовать требованиям Конрада и переговорить об этом с императором Вильгельмом II, с тем, чтобы Вильгельм одобрил инициативы Франца-Фердинанда, а представители его правительства повлияли, соответственно, на политические круги Австро-Венгерской монархии.

Необходимо отметить, что Франц-Фердинанд очень не любил русских, но еще больше он не любил сербов, однако категорически выступал против превентивной войны с Сербией, горячим сторонником, которой был его протеже начальник Генерального штаба армии Австро-Венгрии Франц Конрад фон Хётцендорф. Такая война неминуемо вела бы к столкновению с Россией, чего престолонаследник стремился избежать в любом случае. Эрцгерцог поддерживал идеи Конрада по военной модернизации архаичной и плохо вооруженной армии. Он даже позволял проявляться стремительным порывам Конрада, когда тот начинал говорить о необходимости уничтожить Италию, и лишь иногда пытался удерживать его.

Благодаря тому, что Конрад обязан был своим положением эрцгерцогу, многие стали думать, что и сам Франц-Фердинанд разделял эти воинственные взгляды, по крайней мере, по отношению к Сербии. Общественное мнение представляло Франца-Фердинанда наполовину сумасшедшим, как своего рода бомбу замедленного действия и жестокого шута, настроенного на войну против всех балканских народов. Один из современников говорил, что эрцгерцог «пойдет на все, чтобы восстановить империи ее былой престиж, и готов заплатить любую цену, чтобы Австро-Венгрия играла в Европе роль первой скрипки. Он, не колеблясь, сыграет в этом европейском концерте соло, и эта дисгармония может все разрушить».

Но истина была совсем другой, особенно, что касается Сербии и бесконечных интриг на Балканах.

«Пожалуйста, сдерживайте Конрада, – писал эрцгерцог офицеру Брошу. – Он должен прекратить всю эту агитацию за войну. Конечно, было бы великолепно и очень соблазнительно бросить всех этих сербов и черногорцев на одну сковородку. Но какая польза будет от этих дешевых лавров для нас, если в результате этой эскалации мы получим общее осложнение дел в Европе и окажемся перед необходимостью вести войну на два или три фронта, если без этого вообще можно обойтись?»

Каждому, кто соглашался слушать, Франц-Фердинанд неоднократно излагал свои доводы против «политики бандитизма», предлагаемой Конрадом.

Эрцгерцог был не в восторге от постоянных призывов к началу военных действий со стороны Конрада, который говорил о войне, что она «основной принцип, лежащий в основе всех событий на этой земле». Он часто приводил слова из Библии: «Долго жила душа моя с ненавидящими мир. Я мирен: но только заговорю, они – к войне» (Псалом 119:6—7).

Враждебность Франца-Фердинанда к Конраду приняла более драматический оборот весной 1913 г. На этот раз со стороны генерала было не просто обычное бряцание оружием. 29 мая 1913 г. венская пресса сообщила о странном самоубийстве полковника Альфреда Редля, начальника штаба 8-го армейского корпуса в Праге (бывшего начальника австро-венгерской контрразведки и Военной секретной службы), который якобы оказался шпионом. Но об этом мы поговорим позже.

Центром вселенной для Франца-Фердинанда всё-же оставалась семья. Он очень неохотно расставался с супругой и детьми и с большим удовольствием проводил время во дворце Бельведер, который был официальной резиденцией кронпринца в Вене.

К сожалению, супружеской паре не довелось состариться вместе. Зато они умерли в один день.

Глава VI.

Оскал судьбы

Клубок до боли странных мыслей

Роится где-то в глубине…

Они тенётами[106] повисли,

Внутри и, кажется из вне…

Я не завою, не заплачу

И до краев налив бокал,

На дне души своей упрячу,

Судьбы пугающий оскал.[107]

Стремительно и напористо из-за горизонта надвинулась темная туча и как-то разом заволокла небо. Накрепко заточила солнце в свою темницу. Стало хмуро. На какой-то миг все притихло, но только на миг. Словно спохватившись, задул резкий холодный ветер. Ослепительная молния вспорола небо. И сейчас же, резко и пугающе, как выстрел, прогремел гром. И еще раз! Погас свет в замке. Стало еще темнее и страшнее.

Постучав в двери, дворецкий протащил по напольному гобелену два высоких бронзовых жирондоля,[108] и зажег свечи. В спальне посветлело, но за окнами вновь яркими всполохами, метнулись разряды молний, разрывая мрак. Грохочет все чаще и чаще – кажется, весь мир раскалывается. Дрожишь и думаешь: «Господи, пронеси! Спаси и помилуй!».

Так апрельским вечером 1914 года в замке Бельведер Татьяна Витвицкая, сама вся в смятении, утешала всхлипывающую от страха герцогиню Гогенберг. Франц-Фердинанд отсутствовал: он забрал детей в Чехию, в замок Конопиште, с тем, чтобы встретить Светлый праздник Пасхи 12 апреля в соборе Святого Вита в Праге. София же приболела и осталась в Вене под присмотром своей фрейлины-подруги Татьяны Витвицкой.

Наконец гроза стихла, шквал прошел, но стал нарастать гул. Ровный, мощный, вселенский. Это шла стена долгожданного дождя. Да только несет эта стена не столько прохладу, сколько благоговейный ужас: пугающее количество воды скопилось на небесах! Рев воды сливается с грохотом новых разрядов молний; кажется, нет вокруг ничего – только Гроза и Ты! Все залито – вокруг море воды. Постепенно гул грозы ушел на восток, дождь полил ровно и сильно, сполохи молний ослабли. В комнате стало прохладно. Наконец всё успокоилось. София Хотек заснула в будуаре. Витвицкая ушла в свои апартаменты, взяв с собой свечу.

Но сон никак не шел. Почти всю ночь Татьяна не спала, беспокойно ходила из угла в угол по комнате. На прикроватном столике горела свеча, было неуютно в пустой спальне, и уродливо-громадная черная тень кривлялась на потолке и стенах вслед за девушкой.

Сменившая ночь в ее блеске и лоске

Промозглая рань

Как траур вдовы, после длительной носки

Поблекшая ткань.

И в небе рассветном, где завесь сырая

Все так же темна,

Несбыточность рая – от края до края

Глухая стена[109].

Мучение состояло в том, что ты повторяешь одно и то же и никак не можешь сделать это до конца; жуешь один и тот же кусок, бежишь – мы ведь бежим, чтобы прибежать куда-то, – а это вечный бег в аду. Наказание ада – все адовы наказания и есть метафора вот такого рода тягомотины. Смыслом и сутью наказания в действительности является тут не физическая жестокость, а повторение. Как в вязком страшном сне здесь разыгрывается одна и та же история, где нет смерти, которая бросила бы свет завершенного смысла на происходящее:

Но то, что гнетет, нарастая,

И плачет всему вопреки,

Живет выше облачной стаи,

Почти за пределом тоски.

Я даже не знаю, дано ли

Душе разгадать его суть.

И силюсь поверхностью боли

Ее глубину обмануть[110].

Заснула она только под утро, но сон был тревожным, с видениями грозы, как провозвестие великой беды, которая набрасывает свою тень на мир. Из этой кромешной тьмы вдруг выплывает кисея тумана и плотно окутывает её с ног до головы, а из белого безмолвия тотчас возникают неясные сумеречные сущности, стоящие у подножия огромной черной скалы. Но вот они отошли в ночь, как тени, и весь этот загадочный неземной мир, сотканный из вязких туманных полос, населенный фантастическими пугающими фигурами, – вся эта нелепая странность вдруг отодвинулась, исчезла, – и на смену ей пришла явь, окрашенная в красный цвет – крови, желтый цвет – желчи, серый цвет – рвоты, черный цвет – ужаса и белый цвет – смерти.

Татьяна всхлипнув, проснулась. Клубок до боли странных мыслей продолжал вертеться в голове. Серый рассвет все еще боролся с чернотой ночи. Ночная рубашка оказалась вся мокрая от пота – так откликнулся организм на ночные кошмары.

Утром природа проснулась, умытая. Выглянуло солнышко. Все старое ушло на слом, все ненадежное было унесено, осталось только то, что выжило. Так устроен мир. И вновь атмосфера спокойного процветания убаюкивает. Создается иллюзия, будто ты живешь в счастливом опереточном мире, в котором все проблемы решаются с помощью музыки и танцев или, на крайний случай, чашечки кофе со взбитыми сливками. В голове Татьяны назойливо проскальзывает мысль о том, что вся эта утонченность и жизнерадостность Вены не смогут остановить ее крушение.

В полдень 16 апреля в замок Бельведер вернулся эрцгерцог и сразу же принялся за дела. Скоро в Боснии и Герцеговине намечены маневры австрийской армии, руководство которыми почти целиком было возложено на наследника престола. Естественно, наделенный такими высокими полномочиями, эрцгерцог должен был подготовиться к тому, чтобы маневры прошли надлежащим образом. Подобная перспектива не доставляла ему ни малейшего удовольствия, потому, что обе провинции (Герцеговина и Босния) были глубоко враждебны по отношению к австрийскому владычеству. А рядом, в Сербии, плодились тайные общества, самым активным и грозным из которых была знаменитая «Черная Рука». Было уже совершено немало покушений на представителей власти. Неприязнь к Сербии, которую испытывал эрцгерцог, была слишком хорошо всем известна. Поэтому считалась вполне вероятной попытка покушения на него самого, когда он появится в Боснии. Многие даже заключали пари по этому поводу.

Проявляла беспокойство и София Хотек. Однажды она спросила Татьяну Витвицкую:

– Как ты относишься к снам? Вот мне почему-то часто снится Мария Магдалина, с ее прекрасными рыжими волосами, над чистым лбом и миндалевидными глазами, полными слез. Она хороша и молода. Она принесла Христу в дар свою молодость, – женскую молодость, со всем, что в ней бьющегося, льющегося, рвущегося! – А вот вчера мне снился удивительный сон – многолюдный. Большая толпа мужчин и мои глаза. Они – глаза – ищут в этой толпе Франца, и не находят. А потом я вижу белый катафалк, белых лошадей, белые цветы, белый гроб, а в гробу бледная красивая женщина в белом платье, со слишком белым профилем лица. Я встревожена. Чтобы это значило?

Татьяна:

– Наши далекие предки рассматривали сон как связующую нить между миром людей и миром потусторонним. Душа, покидая тело, могла общаться с душами уже умерших, а также с представителями высших сил. Именно в сновидениях древние получали важные знамения, с ними общались боги, давали советы или предостерегали. Большинство людей склонно искать в снах какое-то символическое значение, считая, что это поможет предсказать будущее и разобраться в проблемах. Подобный взгляд на вещи, конечно, окутан предрассудками, однако доля истины здесь есть и с научной точки зрения. Еще задолго до вашего соотечественника Зигмунда Фрейда многие думали, что сны – это проявление нарушений психики человека, однако на самом деле каждый человек видит сновидения. С точки зрения науки, сновидение – это нормальное психическое проявление, возбудителями которого являются чувственные или телесные раздражители. Они могут возникать как во внешней среде, так и непосредственно в самом человеке. С этой позиции сновидение объясняется как бессвязная работа отдельных органов или групп клеток мозга, находящегося в состоянии сна. Однако Фрейд был убежден, что в состоянии бодрствования человек не обращает внимания ни на какие ассоциации и посторонние мысли – они все относятся к области подсознания. Во сне эти эмоции оживают и предстают в виде неясных образов и символов. Причем иногда понять, что значит тот или иной образ, и как-то связать его с действительностью бывает очень сложно. Требуются немалая фантазия и воображение, чтобы творчески осмыслить тот или иной сон. Провидческие или, иначе говоря, вещие сны, которые обязательно сбываются, чрезвычайно редки. Поэтому успокойся, – чему быть – того не миновать. Все равно ты не сможешь повлиять на ситуацию, но придавать большое значение снам и переживать по этому поводу не стоит. Несмотря на гадания друзей и явных недругов, будущее непроглядно…

Полной неожиданностью для аристократических кругов Вены стало заявление герцогини Гогенбергской (Софии Хотек) о том, что она собирается сопровождать мужа в этой опасной поездке в Боснию. И что эрцгерцог вроде бы на это согласился…

Франц-Фердинанд и на самом деле согласился, но сделал это, преследуя две цели. Во-первых, – ему хотелось хоть немного успокоить жену, которая, едва узнав о предстоящих маневрах, чуть не сошла с ума от ужаса и поклялась, что никогда не пустит мужа в Боснию, если тот не позволит ей поехать с ним. А во-вторых, – ему пришло в голову, что, может быть, его милая София сумеет понравиться этому народу, который он считал ничтожным, своенравным и взбалмошным. Может быть, благодаря этому удастся основать там королевство для детей, исключенных из числа возможных наследников империи. Наконец, в глубине души Франц-Фердинанд был все-таки уверен, что «даже эти дикари никогда не осмелятся поднять руку на наследника престола». Ему удалось заставить уверовать в это и Софию.

– На этот раз ты займешь рядом со мной место, которое принадлежит тебе совершенно законно. Не может и речи быть о наполовину закрытых дверях, о разных лестницах… Они будут принимать у себя мою жену! Пора, чтобы все в империи узнали: у меня есть супруга, которую я люблю и которая вполне это заслужила.

Радость, которая охватила при этих словах герцогиню Гогенбергскую, оказалась куда сильнее ее страхов. Впрочем, если и существовала какая-то опасность, то, как ей вдруг показалось, разделенная на двоих, она уже не имела никакого значения. И вот в Бельведере с энтузиазмом принялись готовиться к поездке на Балканы.

Однако по мере того, как приближался отъезд, у самого Франца-Фердинанда все чаще стали возникать какие-то смутные опасения. Когда-то в Богемии одна гадалка сказала ему, что он умрет насильственной смертью, и добавила, что его смерть станет причиной мировой войны. Не забывал он и проклятие графини Каролины Каролай в адрес императора Франца-Иосифа и всей его родни в 1848 году. И теперь мысли об этом превращались в навязчивую идею, наводили на него тоску. Он гнал их, взывая к рассудку, обвиняя себя самого в приверженности глупейшим суевериям, но сумеречные мысли терзали его душу. Он скрывал это от Софии.

И еще кое-что тревожило наследника престола. Да, конечно, София будет в Боснии для всех эрцгерцогиней, но ведь до тех пор ей придется часть путешествия совершить без мужа, правда, в сопровождении придворной дамы графини Ланиус, фрейлины Витвицкой и двух адъютантов наследника престола. Так требовал протокол (ей нельзя было присутствовать на военных маневрах). Поэтому 23 июня Франц-Фердинанд один сел в Вене в специальный поезд, который должен был довезти его до Триеста[111]. Там наследника престола уже дожидался крейсер «Viribus Unitis».

София прибыла из Вены в Боснию первой по железной дороге. «В целости и невредимости, – телеграфировала она своему сыну Максу, – Все прошло очень хорошо». В дождливое утро четверга 25 июня 1914 года ее поезд остановился на станции в Илидже.

София, барон Морсей, гофмейстер Карл фон Румерскирх и фрейлины эрцгерцогини – графиня Вильма Ланиус фон Велленбург и Татьяна Витвицкая проследовали на автомобилях через небольшой курортный городок и прибыли к отелю «Bosna», где должны были остановиться эрцгерцогиня и Франц-Фердинанд. Хотя она и отметила «очень хороший прием» в гостинице, но были и некоторые неприятности, которые она не упомянула: у отеля стоял почетный караул, и когда она проходила мимо солдат, те стояли неподвижно и не отдали ей салют оружием – такие указания поступили из Вены (канцелярии императора).

Франц-Фердинанд приехал позже в тот же день. Он нашел путешествие вдоль Далматинского побережья на борту «Viribus Unitis» – «восхитительным». Страна показалась ему «очень интересной», как телеграфировал он своей дочери, хотя и было «очень жарко». Небольшая яхта «Dalmat» доставила его по реке Наренте до Метковича, где его ждал поезд на Боснию. По пути он принимал поздравления: в Мостаре мэр города приветствовал эрцгерцога «в нашей скалистой Герцеговине», а эрцгерцог произнес в ответ несколько слов на хорватском языке.

Торжественные фанфары зазвучали по прибытии поезда эрцгерцога на железнодорожный вокзал в Илидже. «Оглушительные аплодисменты» сопровождали эрцгерцога всю дорогу, пока он ехал через город; как писал репортер, эрцгерцог «был глубоко тронут восторгами собравшихся людей, улыбался и благодарил их», когда проезжал мимо.

София с нетерпением ожидала прибытия мужа. Как и ее супруг, она тоже переживала и считала этот визит потенциально опасным, но была очень рада «хорошим новостям, слава Богу», поступившим от эрцгерцога. Франц-Фердинанд, выйдя из машины, бросился к Софии, которая встречала его на крыльце гостиницы, и обнял ее.

Военные маневры происходили поблизости, в Тарчине, и прошли они отлично. Франц-Фердинанд был в восторге от войск, от приема, от настроения славян и послал императору соответственную телеграмму. Может быть, он искренне поверил, что население Боснии очень его любит.

Впервые на глазах у венского двора София предстала перед народами Боснии-Герцеговины в качестве эрцгерцогини Софии. Вся чисто военная сторона поездки эрцгерцога была закончена 27 июня к вечеру.

Модный курорт Илидже, куда прибыли высокие гости, протянулся вдоль реки Босна. В тени пышных скверов с акациями отдыхали и развлекались элегантно одетые дамы и красивые офицеры, наслаждались кофе, играли в теннис, любовались цветниками и принимали минеральные ванны. На краю парка стоял отель «Bosna», его высокий фасад украшала арочная колоннада первого этажа. Сараевский купец Элиас Кэбилджо отремонтировал к приезду супругов второй этаж, и их апартаменты украшали теперь восточные ковры, инкрустированная мебель, старинные турецкие доспехи; к их услугам была даже сделана личная часовня. Перед приездом пары местный флорист наполнил номера благоухающими розами. «Мы располагаемся в восхитительном месте, – телеграфировал эрцгерцог своей дочери. – Погода отличная. Спокойной ночи. Обнимаю тебя и твоих братьев».

В тот вечер в обеденном зале отеля на праздничный банкет был приглашен сорок один гость, в том числе высокие военные чины, представители церкви и гражданские чиновники. Франц-Фердинанд сидел по одну сторону праздничного стола, между генералом Оскаром Потиореком и президентом боснийского парламента, а София – напротив него, между римско-католическим архиепископом и православным архиепископом Сараево. Французские двери были распахнуты, и душистый теплый ночной воздух из цветущих садов заполнял зал. Музыканты военного гарнизона Сараево исполняли мелодии Шумана и Штрауса. Меню было роскошным: крем-суп с рисом и рыбой, жареная местная форель, затем курица, баранина и говядина, спаржа и салаты, ананасовый крем с обожженным бренди; на столах – селекционные сорта мадеры, красное бордо, шампанское, венгерский «Токай» и местное вино Zilavka.

Гости говорили о маневрах, о Боснии, о недавнем визите в Конопишт кайзера, а новость, что сын эрцгерцога Макс сдал экзамены в Вене, вызвала новые тосты. «Я начинаю влюбляться в Боснию, – отвечал Франц-Фердинанд. – Если до сих пор у меня были предрассудки, то теперь они ушли».

Когда трапеза была закончена, доктор Йосип Сунарич, вице-президент боснийского парламента, сел поболтать с Софией за чашечкой кофе. Он неоднократно предостерегал против официального визита в Сараево, указывая на то, что некоторые бешенные просербские националисты и недовольные боснийцы могут попытаться совершить убийство эрцгерцога и его супруги, но губернатор Потиорек пропускал его предупреждения мимо ушей. София слышала о его озабоченности и спросила, не преувеличивал ли он грозящую опасность:

– Вещи не всегда оказываются в действительности такими, как вы о них думаете. Когда мы приехали сюда, мы встретили только дружелюбие, радушие и тепло даже со стороны последнего серба. И теперь нас переполняет счастье. Мрачно посмотрев на Софию, Йосип Сунарич не совсем дипломатично ответил:

– Я молю Бога о том, чтобы завтра вечером я удостоился чести увидеть вас снова, и вы смогли бы повторить мне эти слова. Тогда я смогу снова легче дышать, гораздо легче».

К вечеру следующего дня наследник престола и его супруга были мертвы.

Высокий гость и его свита провели ночь в отеле «Bosna». Оставался только парадный въезд в Сараево, назначенный на утро следующего дня.

Эрцгерцог и его жена встали 28 июня рано, побывали на утренней мессе, отметили четырнадцатую годовщину согласия императора на свой брак молитвой, стоя на коленях перед алтарем в импровизированной часовне в отеле «Bosna» в Илидже. «Это было очень трогательное зрелище», – вспоминала фрейлина Софии.

Хотек говорила приближенным:

– Уже будет четырнадцать лет, как я вышла замуж за Его Императорское и Королевское Высочество эрцгерцога, но я хотела бы прожить каждый из этих дней заново.

Франц-Фердинанд высказал похожие мысли:

– Я часто обнаруживал, что в жизни есть события, которые мы хотели бы изменить, если бы нам представилась такая возможность. Но если бы мне дали шанс жениться снова, я бы поступил точно так же, как я поступил раньше, ничего не меняя.

Эрцгерцог продиктовал телеграмму их детям в замок Хлумец. В ней сообщалось, что «папа и мама» чувствуют себя хорошо и с нетерпением ждут встречи. За несколько минут до половины десятого утра супруги покинули номер отеля, прибыли на железнодорожный вокзал и отправились в десятиминутное путешествие до Сараево.

Сегодня эрцгерцог Франц-Фердинанд с женой Софией Хотек уезжают в вечность!

Сараево – небольшой город у впадения реки Миляцки в Босну, основанный в ХIII в. и получивший через три столетия название от дворца (сарая) боснийского вали Узрев-бека.

Город с нетерпением ожидал воскресного визита эрцгерцога. Старая турецкая крепость на вершине скалистого утеса смотрела на город, раскинувшийся в небольшой долине, среди фруктовых деревьев и тополей. Медленная, мелководная река Миляцка разделяла город на две половины, отделяя старый город от современных кварталов с аллеями и впечатляющими зданиями. Еще до австрийской аннексии Сараево активно развивался, строились здания, заводы, мельницы, пивоварни; были исламская школа и собственная электростанция. Сараево 1914 г. представляло собой причудливую смесь Востока и Запада: улицы города заполняли офицеры в фуражках, турки в фесках, мусульмане в чалмах и таинственные женщины в паранджах. Кипучая жизнь наполняла узкие аллеи между домами с красными черепичными крышами, над городом взмывал вверх лес церковных шпилей и тонких минаретов мечетей.

Когда поезд пришел на украшенный цветами и флагами городской вокзал, небольшой военный оркестр 15-го армейского корпуса встретил их исполнением национального гимна. Длинный малиновый ковер был расстелен для знатных гостей. Их встречали генерал-губернатор Боснии Оскар Потиорек, мэр города Фехим Эфенди Чурчич, в черной феске на голове, и множество местных чиновников. Эрцгерцог вышел первым. Он был одет в военную форму генерала кавалерии австрийской армии: брюки из черного сукна с красным кантом, блестящие черные кожаные сапоги, плотный голубой мундир из сержа с золотыми погонами и тремя золотыми звездами под высоким воротником; верхнюю часть его шлема украшал впечатляющий плюмаж из зеленых перьев павлина. За ним следовала София в белом летнем шелковом платье с кружевами и небольшим корсажем из бутонов красных и белых роз на талии. Страусовые перья венчали ее белую шляпу, а воздушная вуаль прикрывала лицо; плечи укрывала накидка из горностая, а в руках она держала свернутый кружевной белый зонтик.

Их первая остановка была у казарм Филипповича, расположенных напротив вокзала. Около десяти утра супругов приветствовал военный главнокомандующий Сараево генерал Михаэль фон Аппель. Перед эрцгерцогом выстроились по стойке «смирно» несколько шеренг солдат. Обычно во время смотра София стояла где-нибудь в сторонке, но в это утро она словно бы не хотела отдаляться от мужа, и пошла вдоль рядов вместе с ним. Все это заняло немногим более десяти минут, после чего эрцгерцог и его жена направились к колонне из шести автомобилей. Эскорт должен был доставить их к следующему пункту визита – зданию муниципалитета. Все соответствовало плану, и генерал Потиорек был в полном восторге. (Все понимали, что 84-летнему императору Францу-Иосифу, только что оправившемуся от воспаления легких, жить осталось недолго).

В первой машине должны были ехать четыре офицера службы безопасности из Вены, но вместо них сели четверо местных полицейских, утверждавших, что на этих местах должны ехать они, и венским офицерам, несмотря на их громкие возражения, пришлось остаться на станции. Во втором автомобиле расположились бургомистр Сараево Рахим Эфенди Чурчич, глава полиции Сараева Эдмунд Герде, придворная дама графиня Ланиус и фрейлина Татьяна Витвицкая. Франц-Фердинанд и светлейшая герцогиня София следовали в третьем самом большом из автомобилей – темно-сером Gräf und Stift Double Phaeton, с открытым верхом, украшенном небольшим черно-желтым флагом Габсбургов на левом крыле. Эрцгерцог сидел на левом сидении автомобиля, его супруга – на правом. Напротив них сели Потиорек и гофкамер-оруженосец эрцгерцога Густав Шнайберг. Рядом с водителем разместился граф Франц фон Гаррах. В четвертой машине ехали фрейлина Софии графиня Вильма фон Велленбург, барон Румерскирх, адъютант Потиорека подполковник Эрих фон Мерицци и за рулем граф Боос-Вальдек. В следующих двух машинах расположились люди из окружения Франца-Фердинанда, в том числе полковник Карл фон Бардольф, начальник военной канцелярии эрцгерцога, и местные чиновники.

В 10:10 кортеж, приветствуемый толпами народа, миновал центральное отделение полиции. Машина эрцгерцога приблизилась к набережной реки Миляцки. Пушки в старой турецкой крепости над городом выстрелили двадцать четыре раза, когда кортеж повернул на набережную Аппель, которая, выходила на аллею, на которой поджидали убийцы.

Первым в цепи террористов стоял Мухаммед Мехмедбашич. По диспозиции, он должен был вынуть из-за пазухи бомбу и бросить ее под автомобиль эрцгерцога. Дело было беспроигрышное, но выполнить его требовалось в течение двух-трех секунд. У молодого человека не хватило выдержки, хоть трусостью он никак не отличался. Бомбу он не вынул и под автомобиль ее не бросил. Когда опомнился, кортеж уже был далеко, хотя машины двигались не очень быстро: эрцгерцог желал, чтобы его добрый народ мог видеть своего будущего императора. В церквах гремели колокола (в соборе шла панихида по сербам, павшим пять столетий тому назад на Косовом поле).

Совершенно тоже самое случилось и со вторым заговорщиком, Кубриловичем. Мехмедбашич и Кубрилович свои задачи не выполнили – ее выполнил третий террорист – Неделько Габринович, стоявший у моста Цумурья.

Непосредственных участников покушения было шесть. Террористы с бомбами заняли позиции на набережной, у мостов. По мостам всегда проходили люди, и среди них остаться незамеченным было сравнительно нетрудно; можно было и переходить с одного берега на другой. Кривые и узкие улицы Сараева также подходили для покушения, но едва ли террористам могло быть в точности известно, по каким из этих улиц проедет в ратушу эрцгерцог. Между тем набережной он никак миновать не мог. Все было обдумано тщательнейшим образом. Наследник австрийского престола неизбежно должен был погибнуть на набережной, если не у первого моста, то у второго. Но на самом деле все вышло совсем не так, как предполагали организаторы покушения. Все вышло совершенно иначе. Эрцгерцог Франц-Фердинанд погиб не там, где его ждали террористы, погиб не тогда, когда это было предусмотрено, погиб не на набережной, погиб не от бомбы, погиб, в сущности, почти случайно. «Кисмет, кисмет»[112], – напишет в своих воспоминаниях барон Коллас.

В соответствии с программой эрцгерцог должен был присутствовать на приеме в городской ратуше, а затем планировалась поездка по городу для осмотра достопримечательностей. Охрана престолонаследника в тот день была подозрительно урезана, сыщики из Вены остались на вокзале.

Над летним Сараево ярко сияет солнце, машины кортежа понемногу набирают ход, встречный ветерок овевает лица Франца-Фердинанда и Софии приятной прохладой. Ее рука в белой перчатке ложится на его запястье, и Франц-Фердинанд, улыбаясь, накрывает ее своей широкой ладонью.

– Мне кажется, все это – во сне, – шепчет София, тихонько пожимая руку мужа. – Это солнце, эти цветы… и этот прием. Что ты скажешь? Разве нас здесь не любят? Только послушай!..

Толпы народа на улицах кричат приветствия, машут белыми платками и букетами цветов. Франц-Фердинанд наклоняется к Софии:

– Это тебе, – шепчет эрцгерцог, – сегодня наш с тобой день. Спасибо тебе».

Древняя столица Боснии была необычайно хороша в этот день под лучами жаркого летнего солнца. Воды Босны ослепительно сияли, белый минарет мечети напоминал фонтан, искрящийся в солнечных лучах. Над городом вырисовывался внушительный, но, тем не менее, очень изящный силуэт старого сераля Махмуда II.

Франц-Фердинанд нежно улыбнулся:

– Им куда больше нравится твоя улыбка, дорогая, чем моя физиономия старого вояки! Вот почему они так нас приветствуют, – сказал он. – И если эта поездка окажется удачной, то – только благодаря тебе…

Генерал Потиорек, сидевший недалеко от царственной четы, смотрел куда-то в сторону и делал вид, что ничего не слышит, а интересуется только пейзажем. Цветы продолжали падать дождем со всех сторон – в основном это были душистые розы, собранные в громадные, роскошные букеты.

А в это время террорист Неделько Габринович вынул бомбу из кармана, привел ее в рабочее положение и метнул в проезжавший мимо автомобиль, целясь в зеленые перья на верхушке шлема Франца-Фердинанда. Однако он забыл о том, что замедление действия бомбы составляет 12 секунд. Водитель Леопольд Лойка, увидев летящий в сторону автомобиля какой-то предмет, интуитивно прибавил скорость. Бомба упала на сложенную брезентовую крышу машины и скатилась на землю, где взорвалась под днищем второго автомобиля, который получил серьезные повреждения.

На набережной произошло смятение. Толпа вначале отхлынула, а затем разбилась вдруг на тысячу осколков…

От взрыва посыпались стекла, полетели обломки, закричали люди; две женщины упали в обморок, и двадцать человек получили ранения.

Первые два автомобиля, продолжили следование по маршруту, им показалось, что внезапный шум был очередным праздничным салютом (выстрелом пушки из крепости). По просьбе Франца-Фердинанда водитель остановил машину. София наклонилась вперед, прижимая руку к затылку. Она подумала, что ее ужалило какое-то насекомое, но на самом деле это оказался осколок от бомбы, слегка поцарапавший ей шею. Шрапнель, которой была начинена бомба, прошла по автомобилю, багажнику, бензобаку.

Последняя прижизненная фотография Франца-Фердинанда и Софии Хотек

Все в этот день было торжеством глупости и нераспорядительности властей. Автомобили остановились посредине набережной и простояли так, по меньшей мере, пять минут. Кто-то орал диким голосом. Генерал Потиорек догадался, что произошло покушение.

Австрийский лейтенант Морсей тоже догадался, что виновник покушения – молодой человек, бросивший под автомобиль цветы. Он ринулся на Габриновича. В ту же минуту вспомнил о своем долге постовой городовой, так неудачно следивший за порядком на вверенном ему участке. Он тоже ринулся, но не на террориста, а на лейтенанта Морсея с криком: «Не суйтесь не в ваше дело!» Они вступили в рукопашную.

Тем временем Габринович проглотил заранее полученный им яд (цианистый калий), но его только вырвало. Возможно, вместо цианистого калия ему дали какой-то более слабый яд. Он попытался прыгнуть в реку, но был схвачен толпой, жестоко избит и передан в руки правосудия. Другие заговорщики не смогли ничего сделать из-за заслонившей машины толпы народа. Покушение как будто провалилось. Об охране эрцгерцога не подумал решительно никто. За это время на место взрыва могли сойтись все террористы: и те, что пропустили очередь, и те, до которых очередь еще не дошла. Убить теперь эрцгерцога было легче лёгкого. Если Франц-Фердинанд не погиб тут же, то именно потому, что мастерство заговорщиков приблизительно равнялось квалификации сотрудников полиции.

Два пассажира машины, ехавшей следом за «Gräf und Stift», были тяжело ранены: адъютант Мерицци и граф Боос-Вальдек. Множество раненых оказалось в толпе встречающих.

Увидев, что по шее на платье жены стекает струйка крови, Франц-Фердинанд пришел в бешенство. Может быть, гнев его был сейчас особенно силен, поскольку поддерживался тщательно скрываемым страхом: поездка шла столь прекрасно, и вдруг такой финал – он это считал финалом!

Раненых стали вывозить в госпиталь. Наклонившись к водителю, эрцгерцог приказал:

– В городскую ратушу… и побыстрее!

Потом с тревогой и сочувствием посмотрел на Софию, но та уже улыбалась:

– Ничего страшного, просто царапина… Я отделалась испугом, не волнуйся!

Генерал Оскар Потиорек

– Да нет никакой раны, посмотри сам!.. Я же говорю: просто царапина! – Но она все-таки не смогла совершенно успокоить Франца-Фердинанда.

Процессия устремилась к Ратуше, оставляя искалеченный автомобиль на месте покушения.

Светко Попович, Гаврило Принцип и Трифко Грабец (другие участники террористической группы) не смогли ничего предпринять, так как кортеж прошел мимо них на большой скорости. Шли минуты, и в них была тяжелая неизвестность вечности.

Прибыв в Ратушу, где он должен был выступить с речью, Франц-Фердинанд выказал явные признаки стресса, прервав подготовленное приветствие Чурчича словами:

– «Господин мэр, я приехал сюда с визитом, а взамен в меня кинули бомбой. Это возмутительно!». Герцогиня София что-то прошептала ему на ухо, и, успокоившись, эрцгерцог сказал мэру: «Теперь вы можете говорить».

После чтения речи один из придворных эрцгерцога, барон Морсей (Morsey), предложил эрцгерцогу уехать. В ответ Потиорек сказал «Вы думаете, что Сараево кишит убийцами?» Франц-Фердинанд настоял на том, что необходимо поехать в больницу навестить раненых при покушении. София решила ехать с ним.

В 10:45 Франц-Фердинанд и София вернулись в машину. Генерал Оскар Потиорек направил королевский автомобиль по набережной Аппель, чтобы напрямую попасть в сараевскую больницу. Но он почему-то забыл заранее сообщить об этом водителю, Леопольду Лойко. По пути в больницу Лойко сделал правый поворот на улицу Франца-Иосифа. Ему объяснили, что он едет неправильно. Он начал медленно разворачивать машину. При этом двигатель автомобиля заглох, и машина остановилась. В этот момент ее заметил Гаврило Принцип, покупавший сэндвич в находящемся напротив магазине деликатесов Морица Штиллера. Принцип подбежал к машине, выхватил пистолет и дважды выстрелил из браунинга Софии в живот, а затем Францу-Фердинанду в шею. Тучный человек в автомобиле опрокинулся на спинку сидения, сомкнул веки и застонал, вернее, – что-то застонало в нем – короткими слабеющими толчками. Кровь окрасила голубой парадный мундир… Через какое-то мгновение раненый открыл глаза, наклонился к Софии со словами:

– София, София, не умирай. Останься жить для наших детей.

Затем упал – голова к голове с женой, и лишился сознания. Машина на огромной скорости понеслась к зданию госпиталя. Один из свидетелей события, проходивший в Сараево по улице в этот день, встретил несшийся открытый автомобиль со смертельно раненными Францем-Фердинандом и его женой: «Они умирали, прижавшись плечом к плечу, головой к голове, и тела их странно покачивались, и что-то, по-видимому, они еще тихо шептали друг другу…».

Было 10 час 50 мин утра 28 июня 1914 года.

Такова очень трогательная и, одновременно, страшная история любви печального человека. Вот уж воистину: «единственная она, голубка моя, чистая моя… Положи меня, как печать к сердцу твоему, как печать на мышцу твою; потому что сильна, как смерть, любовь…».[113] До больницы довезти их не успели…

Люди немедленно набросились на Принципа. Барон Морсей кинулся вперед, выхватывая кавалерийскую саблю. Видя, что убийца все еще сжимал в руке револьвер, Морсей пустил в ход свою саблю и наносил ею удары до тех пор, пока револьвер не покатился по мостовой. Принципу все же удалось вытащить ампулу с цианидом и выпить его прежде, чем ее тоже выбили из его руки. Как и в случае с Габриновичем, яд снова не подействовал, Гаврило тоже вырвало, – по всей видимости, яд потерял свою силу. Как и Габриновича, его избили – так жестоко, что в тюрьме ему пришлось ампутировать руку.

По другой версии маршрут не изменяли, а шофер машины помогал заговорщикам.

Итак, попробуем беспристрастно и вдумчиво проанализировать обстоятельства, приведшие к трагедии.

Убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда

и его жены Софии

Франц-Фердинанд был недурной человек, – честный, добросовестный, не очень злой. Но ему не хватало качества, которое в Вене издавна ценили превыше всего – легкого обаяния, шарма. Замкнутый и раздражительный внешне, Франц-Фердинанд в кругу семьи становился другим человеком – веселым, обаятельным и добрым. Семья была для него центром Вселенной.

Не может быть сомнения в том, что вступления Франца-Фердинанда на престол не желало очень много людей и в Австрии, и вне нее. Нелюбовь к нему была почти всеобщей. Почившего в Боге кронпринца Рудольфа, Австрия любила даже за легкомысленное поведение. Францу-Фердинанду она ни в малейшую заслугу не ставила безупречную частную жизнь.

Гаврило Принцип

За все время существования династии не было Габсбурга, более расположенного к славянству, чем Франц-Фердинанд, однако убили его славяне. Он был глубоко верующий человек и ежедневно два раза бывал в церкви, но его совершенно не выносили в наиболее католических областях империи. По своим общим взглядам он не так уж сильно отличался от Франца-Иосифа, но венцы, обожавшие престарелого императора, терпеть не могли наследника престола. Во внешней политике он опирался на Берлин, тем не менее, Вильгельм II часто смеялся над ним. Он не был антисемитом (один из его адъютантов был еврей), но у евреев, в отличие от Франца-Иосифа, ни малейшей популярностью не пользовался. Не приходится останавливаться на венграх: они просто ненавидели Франца Фердинанда.

Председатель боснийского сейма Димович после сараевского убийства заговорил об этом деле с графом Тиссой, венгерским министром-президентом, – естественно, заговорил «с ужасом». Но тот невозмутимо ответил: «Так было угодно Господу Богу, а Господу Богу мы должны быть благодарны за все». («Der liebe Herrgott hat es so gewollt und dem lieben Herrgott müssen wir fur alles dankbar sein»).

Очень не любил наследника и сам император Франц-Иосиф. Об этом определенно говорит в своих воспоминаниях один из членов царствовавшей фамилии. Не скрывает этого и официозный, очень почтительный биограф императора Редлих. По его словам, Шёнбрунн (дворец Франца-Иосифа) и Бельведер (резиденция Франца-Фердинанда) были как бы два враждебных лагеря. Наследник проявлял «не всегда вполне тактичное нетерпение» в ожидании перехода к нему престола, а Францу-Иосифу бестактное ожидание его смерти, естественно, не нравилось. Однако больших идейных разногласий между ними не было. О политических взглядах Франца-Фердинанда сказать почти нечего. Мировоззрение у него было родовое, габсбургское, оно всем известно: Австрия – пуп земли, а Габсбургская монархия – лучшая в мире! Личная его добавка к этому мировоззрению заключалась в мысли о превращении двуединой империи в триединую. Для этого он, не первый и не последний, собирался объединить славян: чехов, словаков, поляков, украинцев, сербов, хорватов, – на основе их взаимной расовой и братской любви.

Его считали главой военной партии. Тут верно лишь то, что он терпеть не мог итальянцев и при случае рад был бы свести счеты с этими союзниками своей страны. Войны с Россией он не хотел и особенно воинственных речей никогда не произносил. Наоборот, – Франц-Фердинанд лично инструктировал дипломата, отбывавшего с миссией в Санкт-Петербург: «Скажите в России каждому, с кем будете иметь возможность поговорить, что я друг России и ее Государя. Никогда еще австрийский солдат не стоял против русского солдата, с оружием в руках… Мы должны быть добрыми соседями». А в 1913 году, за год до катастрофы, эрцгерцог написал пророческие слова: «Война с Россией – это наш конец… Неужели австрийский император и русский царь должны свергнуть друг друга с тронов и открыть дорогу революции?». Именно эта твердая христианско-монархическая позиция сделала эрцгерцога Франца-Фердинанда первой жертвой международной провокации, вошедшей в историю под именем Великой войны.

Обвиняли эрцгерцога в «авторитарности», в «желчности», но это были черты истосковавшегося по власти человека: его дядя взошел на престол восемнадцати лет от роду, Франц-Фердинанд был наследником на шестом десятке. В общем, он был немного «правее» императора, но и Франца-Иосифа трудно было бы считать человеком радикального образа мыслей.

Главная борьба между Шёнбрунном и Бельведером шла за военное ведомство. Начальником генерального штаба более четверти века состоял граф Бек, сверстник и личный друг Франца-Иосифа. Наследник выдвинул своего кандидата. Под давлением Франца-Фердинанда и общему мнению армии о гениальности Конрада фон Гецендорфа, император уступил и с яростью и злобой назначил его начальником штаба, перенеся на него сразу всю свою антипатию. Другие же предложения Франца-Фердинанда император обычно отклонял, причем, по словам Редлиха, саркастически говорил: «Как! – в это он уже тоже вмешивается!».

С внешней стороны, отношения между ними с годами как будто смягчились, но когда наследник приезжал в Вену, император демонстративно уезжал в Бад-Ишль, бальнеологический горный курорт в лесной зоне Восточных Альп.

Последнюю поездку Франца-Фердинанда сопровождали происшествия, которые позднее, после сараевских выстрелов, многие истолковали как мистические предзнаменования. В Вене у новенького салон-вагона, в котором должен был наследник престола ехать в Триест и далее (на корабле) на военные маневры в Боснию, ни с того ни с сего сломалась колесная ось. Эрцгерцогу предоставили другой вагон, но в нем неожиданно отказало электричество. Зажгли свечи, и Франц Фердинанд, оглядевшись, сказал своему секретарю: «Какое странное освещение… Я чувствую себя как в склепе». Еще более красноречивы воспоминания Циты де Бурбон-Парма, жены племянника Франца-Фердинанда, эрцгерцога Карла (позже, в 1916 году ему было суждено стать последним монархом Австро-Венгрии): «Когда герцогиня София ушла, чтобы уложить в постели детей, наследник престола сказал: «Должен сообщить вам одну вещь… Меня убьют!». Эрцгерцог произнес это тихо, но четко и ясно. Мы оба с ужасом посмотрели на Франца-Фердинанда. После того, как Карл попытался возразить, наследник строго заметил: «Не надо ничего говорить! Я совершенно ясно это знаю. Через пару месяцев я буду убит». Несколько секунд было тихо, потом он добавил, обращаясь к Карлу тихим, спокойным тоном: «Я оставил для тебя в своем сейфе кое-какие бумаги… они предназначаются только тебе, после моей смерти возьми их. Это планы, мысли, некоторые идеи… может быть, они будут тебе полезны».

Предчувствие беды не оставляло в конце июня 1914 года многих людей, имевших отношение к визиту наследника в Сараево.

Очень неудачно был выбран день сараевского визита: 28 июня – Видовдан, или день святого Вита, когда сербы отмечают годовщину битвы на Косовом поле (1389 год). Тогда их войско потерпело поражение от армии турецкого султана, и Сербия на несколько веков была покорена Османской империей. В той битве, по преданию, сербский воин Милош Обилич пробрался в шатер султана и зарезал его. Для сербов Видовдан с тех пор стал днем национальной скорби, героизма и мести.

А Франц-Фердинанд, явившийся в боснийскую столицу как раз в этот день, служил олицетворением чужой власти, мешавшей, по мнению сербских националистов, воплощению их мечты – объединению всех сербов под властью Сербского королевства, чьи отношения с Австро-Венгрией к 1914 году были крайне напряженными.

– Версия о связи организации «Млады Босны»[114] с Сербией весьма распространена, но есть вопрос: с какой Сербией?

Там, с одной стороны, была тайная офицерская организация «Черная рука» («Единство или смерть»), а с другой – правительство Николы Пашича и правящая династия Карагеоргиевичей. И отношения между двумя этими группами были непростыми. Пашич стремился дистанцироваться от заговорщиков. Он, судя по всему, не собирался воевать в 1914 году.

Существует и своеобразная антиавстрийская версия сараевского убийства. Известно, что во время визита Франца-Фердинанда надлежащие меры безопасности не были приняты – и, учитывая, что у наследника было много врагов, – некоторые историки полагают, что это было сделано специально – эрцгерцога просто подставили под пули.

Поездке предшествовала весьма странная ведомственная переписка. Гражданское ведомство Боснии было подчинено австрийскому министру Билинскому. Тот потребовал от администрации, чтобы на время пребывания наследника престола в Сараеве туда было послано три опытных сыщика. Администрация не без основания ответила, что трех сыщиков мало – надо послать, по меньшей мере, тридцать. Вена затребовала смету расходов. Оказалось, что командировка тридцати сыщиков обойдется приблизительно в 7000 крон. Билинский пришел в ужас и объявил, что таких денег дать не может. Поэтому сыщики вообще посланы в Сараево не были.

Непосредственно в Боснии представителем Билинского был барон Карл Коллас. Он оставил воспоминания, тоже довольно странные. Из них видно, что глава боснийской администрации был по убеждениям фаталист. Барон Коллас, прослуживший много лет среди мусульман, верил в кисмет («кисмет, – фатум, рок, мусульманское выражение, означающее судьбу человека в жизни»). Против этого возражать тут не приходится – конечно, судьбы не избежишь. Все же для охраны человека, которому могло грозить покушение, сторонники фаталистического учения явно не годились. В полицейском деле кисмет совершенно ни к чему.

Следует отметить, что и Министерство иностранных дел, и Министерство внутренних дел, и австрийское консульство в Белграде, и австрийская военная разведка, а также другие органы предупреждали об опасности этого визита. Однако генерал-губернатор Боснии Оскар Потиорек категорично заявлял, что для обеспечения безопасности визита делается все необходимое. А в действительности ничего не было сделано. Теория заговора, говорящая о возможной причастности официальных австрийских лиц к событиям в Сараево, обретает явный смысл, когда речь заходит об очевидной халатности. Учитывая явно плохие решения, которые принимал упоминавшийся Потиорек, высказывались предположения, что его вопиющая некомпетентность могла иметь под собой скрытые намерения. Во всяком случае, роль генерала Потиорека во всех этих событиях очень подозрительна.

С другой стороны, – новость о предстоящих маневрах в Боснии всколыхнула всю Сербию. Обеспокоенные чиновники перешептывались: маневры были лишь предлогом для австрийского вторжения в Сербию. И никто не волновался больше, чем полковник Драгутин Димитриевич, начальник сербской разведки и руководитель «Черной руки». Харизматическому и приятному в общении, но безжалостному убийце в реальности, Димитриевичу было тридцать семь лет; он начинал лысеть, но был крепко сложенным мужчиной. Даже его прозвище «Apis», по-египетски «Бык», как нельзя лучше подходило к его внушительному облику. Дружба с Димитриевичем, рассказывал один сербский офицер, «была достаточно опасной, но это делало его и очень привлекательной личностью».

Ощущение опасности было очень реальным: Димитриевич горел ненавистью к Австрии и имел склонность к насилию. До Димитриевича доходили отчеты, в которых боснийские маневры рассматривались как возможная дымовая завеса для плана австрийского вторжения в Сербию. Но он, конечно, видел и эрцгерцога в качестве врага. Тот был Габсбург, олицетворяющий собой империю, которая аннексировала две провинции и стояла на пути мечты о Великой Сербии.

Какую роль сыграл Димитриевич в Сараевском убийстве? Впоследствии он утверждал, что отдавал распоряжения и помогал в организации этого убийства, но только как начальник сербской разведки, а не как руководитель «Черной руки». «Было ощущение, что Австрия планирует войну с нами, – объяснял Димитриевич.

– Я подумал, что исчезновение австрийского престолонаследника ослабит мощь военной клики, которую он возглавлял, и таким образом опасность войны будет устранена или отсрочена на некоторое время». Позднее он признавался, что «заинтересовал» идеей убийства Франца-Фердинанда в Сараево Раде Малобабича, начальника подразделения сербской военной разведки, действовавшего против Австро-Венгрии.

Главный помощник Драгутина Димитриевича майор Воислав Танкосич обучал будущих террористов, силовым акциям в секретной организации. Он слышал, как Мухаммед Мехмедбашич, двадцативосьмилетний мусульманский краснодеревщик из Герцеговины, предложил убить генерал-губернатора Боснии Оскара Потиорека. Когда Мехмедбашич вернулся в Сараево, он привлек к готовящемуся заговору Данило Илича, молодого редактора газеты и тоже члена «Черной руки». Илич увлекался террористическими идеями, читал работы российского анархиста Михаила Бакунина и носил смокинг как «постоянное напоминание о смерти». Как-то раз весной 1914 г. Илич поехал в Белград и встретился там с Димитриевичем, который предложил выбрать в качестве намеченной жертвы Франца-Фердинанда, а не генерала Потиорека.

Второй заговор против эрцгерцога, уже без участия Димитриевича, возник весной 1914 г., когда в белградском кафе состоялся жестокий коктейль из паранойи, амбиций, честолюбия и жажды риска. Целый день и ночь молодые, разочарованные жизнью студенты, пили и обменивались историями о недавних Балканских войнах, говорили об антиавстрийских заговорах и хвастались своим желанием нанести удар по Габсбургам. Среди них были Гаврило Принцип, Неделько Габринович и Трифко Грабеч.

Гаврило Принцип был прирожденным лидером. Он родился в июле 1894 г. в бедной семье, в которой было уже девять детей. В Белграде он стал ярым пропагандистом идеи Великой Сербии и прошел обучение в тайной террористической организации «Черная рука».

В течение мая они тренировались в стрельбе: Принцип оказался лучшим стрелком. Ночью 27 мая все трое в темном подвале принесли клятву членов «Черной руки». При условиях сохранения тайны им сообщили, что в Сараево они будут работать с Мехмедбашичем и Иличем. Принцип знал Илича и согласился сотрудничать. В конце концов, им выдали оружие. Они получили четыре бельгийских автоматических пистолета, приобретенных Димитриевичем, а также шесть бомб, изготовленных на заводе Сербского государственного арсенала, – небольшие черные шарики, начиненные гвоздями и кусочками свинца, которые легко можно было носить в кармане. Каждому на случай поимки была выдана ампула с цианистым калием.

Димитриевич старался заручиться поддержкой России, когда дела начинали идти не очень хорошо. Он признавался, что обратился к русскому военному атташе полковнику Виктору Артамонову с вопросом, как себя поведет Россия, если Австрия нападет на Сербию. Артамонов активно помогал пропаганде «Черной руки». Позднее Артамонов отрицал такие подробности их беседы, но Луиджи Альбертини, бравший у него интервью, думал, что он лжет. Другие говорили противоположное, в том числе помощник Артамонова, капитан Александр Вечковский. По словам Вечковского, Димитриевич рассказал Артамонову о планируемом убийстве, и полковник обращался за консультацией о возможных последствиях к неназванным чиновникам в Санкт-Петербурге. Если Австрия нападет на Сербию, «вы не останетесь в одиночестве», – заверил Артамонов Димитриевича.

Премьер-министр Сербии Никола Пашич знал имена трех заговорщиков, выехавших из Белграда; знал, что у них были с собой бомбы и пистолеты; знал, что сотрудники сербской пограничной службы и военной разведки оказали им содействие, знал, что они направлялись в Сараево для убийства Франца-Фердинанда. Сохранился даже отчет с комментариями, внесенными лично рукой Пашича. Все эти факты делали сербское правительство прямым соучастником событий в Сараево.

Франц-Иосиф был в Ишле, когда прилетела телеграмма от гофмейстера барона Карла фон Румерскирха: «Будучи ошеломленным и потрясенным произошедшим, с полностью разбитым сердцем, я сообщаю вам, что в ходе поездки в Сараево были тяжело ранены и погибли от подлых рук убийц Его Императорское Величество и Ее Высочество. Для оказания срочной медицинской помощи их сразу доставили в Конак (дворец – резиденцию генерал губернатора Боснии – А. К.), но уже было не в силах человека спасти их. Ее Высочество скончалась через несколько минут после ранения, не приходя в сознание».

Телеграмму принес адъютант императора граф Паар. Старый император говорил мало. Паар вспоминал, что Франц-Иосиф, потрясенный пришедшими новостями, на несколько мгновений закрыл глаза, а потом в минутной слабости, которую он обычно себе не позволял, промолвил: «Ужасно! Всемогущий не позволяет оспаривать свои решения безнаказанно. Высшая сила восстановила старый порядок, который я, к сожалению, не смог отстоять».

* * *

По воспоминаниям многих современников, после сараевского убийства реакция общества в Австро-Венгрии на случившееся была спокойной и даже равнодушной. Наследник престола был не слишком популярен у подданных.

Вот что вспоминал Стефан Цвейг: «День был ласковым; безоблачное небо над раскидистыми каштанами – подходящий денек, чтобы почувствовать себя счастливым. Для взрослых и детей наступала пора вакаций[115], и этот первый летний праздник словно предварял все лето с его дурманящим воздухом, пышной зеленью и забвением всех повседневных хлопот. Я сидел тогда в стороне от толчеи курортного парка и читал. Но в то же время воспринимал и шелест листвы, и щебетанье птиц, и долетающую из глубины парка музыку. Я отчетливо различал мелодии, и это мне не мешало, ибо наш слух способен настолько приспосабливаться, что продолжительный шум или гул – суета улицы, журчанье ручья – через несколько минут перестают отвлекать наше внимание и, наоборот, лишь неожиданное нарушение ритма заставляет нас насторожиться.

Так и я непроизвольно прервал чтение, когда музыка вдруг прекратилась прямо в середине такта. Я не знал, что это за вещь, которую играл курортный оркестр. Просто почувствовал, что музыки внезапно не стало. Невольно я поднял глаза от книги. Толпа, медленно текшая единой светлой массой между деревьями, казалось, преобразилась; движение ее туда и обратно застопорилось. Очевидно, что-то произошло. Я встал и увидел, что оркестранты покидают музыкальный павильон. И это было странным, поскольку обычно концерт продолжался час и более. Должна была быть какая-то причина такого внезапного окончания концерта; подойдя ближе, я заметил, что взволнованные группы людей толпятся у музыкального павильона перед, очевидно, только что вывешенным сообщением. Как я незамедлительно выяснил, это было сообщение о том, что его королевское высочество, наследник престола Франц-Фердинанд, и его супруга, отправившиеся на маневры в Боснию, пали там жертвой злодейского политического убийства.

Все больше людей скапливалось вокруг этого извещения. Неожиданное известие передавалось от одного к другому. Но, по правде сказать, на лицах не заметно было особого потрясения или огорчения, ибо наследник трона отнюдь не был популярен… Мое почти мистическое предчувствие, что от этого человека с затылком бульдога и неподвижными, холодными глазами следует ожидать какого-то несчастья, разделяли многие, и в народе сообщение о его убийстве поэтому не вызвало сколько-нибудь глубокого участия Уже через два часа нельзя было обнаружить ни единого признака истиной скорби. Люди шутили и смеялись, в ресторанах снова допоздна играла музыка».[116]

Эрцгерцог был человек мирового равновесия. Его очень редко видели улыбающимся, ни на одной фотографии он не выглядит естественным. Ни чувства музыки, ни чувства юмора, ни друзей. Но и ни особых сожалений о нем – почти ни у кого – когда его убили. У многих просто отлегло от сердца – «ПРОНЕСЛО» – подсознательно от него всегда ждали несчастья… А несчастье все-таки произойдет. Всего несколькими неделями позже. И прямой его причиной станет именно он – эрцгерцорг Франц-Фердинанд – его убийство послужит поводом к началу Первой мировой войны. Как сказали уже в наше время: «Маленький человечек шевельнул указательным пальцем, и человечество рухнуло в пучину войны. А мы храним в музейных витринах окровавленный и продырявленный мундир убитого, пулю, вынутую из его тела, и пистолет убийцы. – Иногда думается, что еще там, в ратуше, когда все тот же генерал Потиорек возмущенно возразил адъютанту наследника, который предлагал тут же уехать из Боснии: «Вы хотите сказать, что Сараево кишит убийцами?» – эрцгерцог мог ответить, что да, кишит. Тогда никто бы не узнал, кто такой Гаврило Принцип, хранители венского Музея военной истории не получили бы серо-голубой мундир и открытый автомобиль, чехи не сберегли бы девятимиллиметровую пулю, «начавшую Первую мировую войну».

Может, и войны бы не было? А может, и революции? И Ленин, как в рассказе Аверченко про фильм, который крутится назад, спиной поднялся бы в пломбированный вагон и вернулся в Цюрих.[117]

Глава VII.

Похороны

Свершилось: мы умерли оба,

Лежим с успокоенным взглядом.

Два белые, белые гроба

Поставлены рядом.

Николай Гумилев.[118]

Тела погибших были покрыты белыми простынями и лежали на металлических столах, привезенных из гарнизонного госпиталя. Экспертиза началась в начале одиннадцатого утра 29 июня 1914 года.

Пуля угодила Францу-Фердинанду в правую сторону шеи, в 1 см над ключицей и в 2 см от гортани; рана была 5 мм в диаметре, отверстие неправильной формы, с рваными краями. Пуля пробила яремную вену, пройдя по краю трахеи, и разорвала хрящевую ткань между шейными позвонками.

Пуля, убившая Софию, прошла через заднюю пассажирскую дверь автомобиля; кусочек конского волоса из обивки двери был найден в ее ране, расположенной в 4 см выше ее правой тазовой кости. Этот кусочек закупорил ее рану, предотвратив потерю крови. Пуля, кувыркавшаяся в воздухе, прошла через дверь машины и оставила входную рану продолговатой овальной формы, приблизительно 6 см в диаметре. Пройдя через нижнюю часть живота, пуля разорвала нижнюю полую вену – основной сосуд, по которому венозная кровь доставляется из нижней части тела к сердцу, и в результате – образовалось обширное внутреннее кровотечение. Пуля была удалена во время вскрытия.

Местный гробовщик доставил два лучших гроба из своих запасов. Они были украшены резным бисером, но гроб Софии был меньше, чем у ее мужа. Черный креп, и траурные цветы превратили обеденный зал Конака во временную часовню. Окна были закрыты ставнями от лучей утреннего солнца, а цветочные венки подсвечивали мерцающие свечи. На траурном одре лежали Франц-Фердинанд (справа) и София (слева). Руки эрцгерцога были в белых перчатках, в которых он держал распятие, София сжимала небольшой букет цветов, а между пальцами – четки из ляпис-лазури, которые вложила ей в руки ее фрейлина.

Похороны Франца Фердинанда и Софии

В шесть вечера архиепископ Сараево в сопровождении кафедрального капитула отслужил заупокойную мессу и благословил их тела. Солдаты вынесли гробы и уложили их на два застекленных катафалка, покрытых пальмовыми листьями. Траурный кортеж проследовал на железнодорожный вокзал. По приказу генерал-губернатора Потиорека вдоль их маршрута выстроились солдаты с черными траурными лентами. Железнодорожный вагон, с демонтированными сиденьями и выкрашенный в черный цвет, ждал их на станции Bistrik. Когда Архиепископ вознес последние молитвы, наступила тишина, которая говорила громче самых громких слов. Солдаты занесли гробы в поезд. В начале восьмого пушки старой крепости над городом дали 101 залп, и поезд медленно скрылся из виду в наступающих сумерках…

30 июня вечером гробы подняли на борт военного корабля «Viribus Unitis», готовящегося отправиться в Триест. Под звуки салюта пушек и звон городских колоколов, морские офицеры разместили гробы на корме корабля под навесом и замерли в почетном карауле. Личный флаг корабля покрывал гроб эрцгерцога, а флаг военно-морских сил – гроб Софии; был приспущен личный штандарт Франца-Фердинанда. Взбивая серебристую пену волн, в сопровождении военно-морского конвоя дредноут быстро удалялся от земли, а его черный вымпел развевался в багровых лучах заката. Кораблю потребовалось двадцать четыре часа, чтобы добраться до Триеста. Здесь скорбный груз погрузили в другой железнодорожный вагон и тела погибших начали свое путешествие в Вену.

Как рассказывал генерал Альберт фон Маргутти, адъютант императора, похороны «вызвали серьезные затруднения; было непросто найти прецедент для погребения покойного эрцгерцога и его морганатической супруги в соответствии с правилами придворного церемониала».

Когда траурный поезд прибыл в Вену, на вокзале не было ни одного представителя правящей династии Габсбургов, кроме Великого князя Карла, племянника Франца-Фердинанда, ставшего теперь наследником престола.

Распорядителем похорон являлся обергофмейстер императорского двора князь Монтенуово (Prince Montenuovo). Принц изо всех сил пытался не допустить того, чтобы похороны были настолько «низкопошибными», насколько это возможно – напоминая всем, что София когда-то была всего лишь фрейлиной.

Гроб с телом Софии был поставлен ниже гроба с телом ее мужа, чтобы и после смерти подчеркнуть их неравенство в происхождении.

Также он был категорически против того, чтобы открыть доступ к телам для последнего прощания, и только настойчивость Карла не дала ему исполнить это намерение (доступ к телам был открыт только на 4 часа, с 8 утра до полудня, и многие из тех 50 000 людей, которые хотели попрощаться с Францем-Фердинандом и его женой, не сумели этого сделать).

Представителям европейских королевских семей были отправлены вежливые послания с просьбой воздержаться от посещения похорон (якобы, Франц-Иосиф плохо себя чувствовал, и ему бы было достаточно трудно исполнять требования протокола) – таким образом, Монтенуово действительно снижал ранг похорон, а короля Румынии просто-напросто вежливо остановили на границе. В соответствии с завещанием эрцгерцог и герцогиня были похоронены рядом в семейном замке Артштеттен (Artstetten), место, которое Франц-Фердинанд выбрал четырьмя годами раньше, зная, что жена никогда не сможет быть похоронена в Вене, в Императорском склепе Капуцинеркирхе.

Безобразная организация похорон вызвала возмущение дворян (прежде всего богемских, к которым относился род Хотеков), а также нового наследника престола эрцгерцога Карла, любившего покойных дядю и его жену. Резкое недовольство высказала и фрейлина Витвицкая. Когда же Альфред фон Монтенуово пожаловал во дворец Бельведер с объяснениями, Татьяна не пустила обергофмейстера императорского двора в свои апартаменты:

Князь:

– Сударыня! Можно мне к Вам зайти?

Татьяна:

– Нет, нельзя. У меня дверь заперлась и не открывается.

В 1917 году, вскоре после вступления на престол, Карл I уволил князя Монтенуово. Карьера «серого кардинала Хофбурга» закончилась бесславно.

Глава VIII.

Следствие и суд

King Mapk: «Den unerforschlich tief

geheimnissvollen Grund,

wer macht der Welt ihn Kund?»

(«Загадка так темна,

таинственна, страшна,

кто нам решит ее?»)

Tristan: «О Konig, das

kann ich dir nicht sagen;

und was du fragst,

das kannst du nie erfahren.»

(«Король мой! Ответить не могу

я… Ты никогда той тайны не

узнаешь!»)

Рихард Вагнер.

Тристан и Изольда. Акт III.

«Миру, вероятно, никогда не будет сказано все о подлинной стороне убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда. Судя по всему, мы никогда не будем иметь ни одного человека, который знал бы все, что надо было бы знать». Так высказался сэр Эдуард Грей – министр иностранных дел Великобритании (1905—1916 гг).[119]

Историки до сих пор спорят об истинных причинах начала Первой мировой войны. Мнения высказываются самые разные. Некоторые считают, что к 1914 году война назрела, и необходим был только детонатор, который приведет к взрыву. Другие считают, что война должна была состояться на несколько лет позже. Часть историков придерживаются того мнения, что войны можно было избежать. Наконец, даже существует точка зрения, согласно которой Первая мировая война началась случайно.

Разную роль отводят и убийству эрцгерцога Фердинанда: от случайности, приведшей к неизбежному, до непосредственной причины катастрофы. В любом случае, случайно или закономерно это убийство, именно его последствия вовлекли мир в самую страшную из всех происходивших до этого войн.

Меры сараевского военного командования по расследованию убийства были сумбурны. Оно хватало и сажало в тюрьмы гимназистов всех подряд, почти без разбора. В числе людей, задержанных по делу об убийстве эрцгерцога, были 16-летние мальчики. Но к ответственности привлечено было всего двадцать пять человек: между тем аресты считались на сотни. Большую часть задержанных пришлось вскоре выпустить. Они не имели к делу ни малейшего отношения, разве только что были знакомы с террористами. В маленьком провинциальном городке, вероятно, все были знакомы со всеми.

Расследование, производившееся австрийской полицией, также велось спустя рукава. Тем не менее, Фридрих фон Визнер, направленный в Сараево контролировать ход следствия, послал в Вену сообщение, содержавшее историческую фразу о том, что нет никаких свидетельств осведомленности сербского правительства о покушении, которые помогли бы выдвинуть обвинение против Сербии.

Чуть позже в кабинет следователя полицейские доставили задержанного на улице Мухаммеда Мехмедбашича. Произошел короткий разговор:

Визнер – Мехмедбашичу:

– «Дошла ли до тебя весть о тех, кто затеял тяжбу и перелез через стену молельни?»[120]

– Мехмедбашич: «Хвала Аллаху, Господу миров, Милостивому и Милосердному!».[121] – Всё в этом мире происходит только по воле Аллаха, согласно предначертанной Им судьбе, о которой Он ведал ещё до сотворения Вселенной. Не все люди одинаковы. Среди людей Писания есть праведные люди, которые читают аяты Аллаха по ночам, падая ниц. Они веруют в Аллаха и в Последний день, велят творить одобряемое, запрещают предосудительное и торопятся совершать добрые дела. Они являются одними из праведников. Ничто не будет отвергнуто от них. Ведь Аллах знает богобоязненных.[122]

Визнер – полицейским чинам:

– Отпустите его – он босниец, мусульманин, а заговорщики – сербы!

И Мухаммед Мехмедбашич был отпущен. Он тотчас скрылся в горах, и ушел в Черногорию.[123]

Остальные заговорщики были арестованы, – сказался их недостаток опыта в конспирации. В те блаженные времена переходить границы в Юго-Восточной Европе, было неизмеримо легче, чем теперь. Уйти из Сараева в Сербию могли все участники дела, за исключением Принципа и Габриновича, схваченных на месте покушения. Один не ушел потому, что не хотел покидать барышню, в которую был влюблен. У другого, как он считал, был совершенно надежный тайник. Большинство считали себя в безопасности: как полиция может до них добраться?

Первоначально заговорщики отказывались отвечать на вопросы следователей, только один из них (вероятно, Данило Илич) сломался и рассказал все детали, в том числе заявил, что оружие было представлено сербским правительством. Подсудимый Велько Кубрикович (который координировал доставку оружия и был агентом «Народна Одбрана») заявил суду: «Гаврило Принцип посмотрел на меня и очень решительно сказал: «Если ты хочешь знать, зачем мне нужно это оружие то знай, что мы собираемся убить наследника, поэтому будь тише воды. Предашь нас, и мы вырежем всю твою семью».

Кубрикович объяснил, что он боялся организации, стоявшей за Принципом, так как знал о ее акциях в Сербии и на вопрос прокурора «почему он не действовал по закону?» – ответил: «я боялся террора больше закона».

Гаврило Принцип заявил на перекрестном допросе: «Я — сербский националист и я верю в объединение всех южных славян в единое государство свободное от Австрии». Когда его спросили о том, как он намеревался реализовать свои цели, то он ответил: «С помощью беспощадного террора».

Судья Лео Пфеффер в течение нескольких дней проводил допрос заговорщиков. Их последующая госпитализация скрыла тщательно утаиваемую роль «Черной руки» и сербских спецслужб в произошедшем. Подробности всплыли после того, как были схвачены и допрошены Илич и Попович. В течение недели после убийства австрийские чиновники уже знали о причастности к убийству высокопоставленных сербских офицеров. В том числе о том, что майор Танкосич и Милан Циганович тренировали Принципа и его товарищей в Белграде; о том, что заговорщики были вооружены бомбами и пистолетами из сербских военных арсеналов; о том, что сербские государственные служащие помогли им переправиться в Боснию. Хотя противоречивая информация и намеренная ложь привели к тому, что Австрия ошибочно обвинила «Narodna Odbrana» («Народная оборона»)[124] в подстрекательстве и пособничестве заговору, основные выводы были сделаны правильно.

Трибунал вынес свое решение.

Принцип, Габринович и Грабеч были осуждены к двадцати годам заключения. Их не могли приговорить к смертной казни, поскольку им было только 19 лет и по австро-венгерским законам они были несовершеннолетними. Данило Илич и Губрилович были приговорены к смертной казни через повешение. Попович получил 13 лет.

Трое молодых людей, которых приговорили к длительному сроку заключения, провели свои последние годы в тюрьме Терезиенштадта, в Богемии, в очень суровых условиях, что, несомненно, усилило туберкулез, от которого они страдали. Грабеч умер от болезни в октябре 1916 г. Чуть позже скончался Неделько Габринович. Принцип прожил дольше, несмотря на свою попытку повеситься с помощью полотенца. Он до последнего настаивал на том, что его поступок был великой войной и не имел ничего общего с убийством: врач, который бывал у Принципа, отмечал, что он «не чувствует себя ответственным за произошедшую катастрофу».

Туберкулез нанес сокрушительный удар по здоровью в последние годы его жизни: к моменту его смерти 28 апреля 1918 г. его левая рука была ампутирована, а его вес составлял меньше девяноста фунтов.

По мнению большинства людей, события в Сараево были трагедией, но не многие думали, что вскоре проявятся серьезные последствия произошедшего летом 1914 г. Беспорядки и локальные конфликты происходили регулярно, но никаких крупных военных действий не случалось, начиная с Франко-прусской войны 1870-х гг., никто не ждал их и сейчас. Учитывая то, что заговорщики были сербскими националистами, люди ожидали, что все ограничится лишь австрийским бряцанием оружием и дипломатическими угрозами Белграду, но, в конечном счете, мир снова возобладает. И в аристократических кругах эти тревоги быстро сменились мыслями о получении удовольствий: окончанием лондонского сезона, праздниками в Мариенбаде и в Довиле, азартными играми в Монте-Карло, роскошными обедами в парижском ресторане «Maxim» и яхтингом в Киле или Коузе. Никто и не подозревал, что дни самодовольной Эдвардианской эпохи уже сочтены и им на смену пришел ХХ век, крещенный кровью Франца-Фердинанда и Софии.

Сербия разрывалась между попыткой примирения и открытым неповиновением. Через два дня после убийства Белград заверил Вену, что «будет сделано все, чтобы доказать, что не потерпит в пределах своих границ любую деятельность и агитацию… направленные на то, чтобы разрушить союз с Австро-Венгрией». Еще через несколько часов после этого сообщения министерство иностранных дел в Белграде отреагировало на просьбу Австрии о сотрудничестве резко и пренебрежительно: «Пока что еще ничего не было сделано, и не по вине правительства Сербии».

Теперь в Вене полагали, что все это являлось достаточным основанием, чтобы начать активные действия против Белграда. Как и следовало ожидать, Конрад фон Хётцендорф предложил немедленно начать военные действия против Сербии. Но дипломаты были несколько осторожнее: война могла быть необходимой и даже желательной, но прежде чем ее начать, нужно заручиться общественной поддержкой и согласием со стороны главного союзника Австро-Венгрии – Германии. Первый вопрос вскоре разрешился сам собой: как уже говорилось, не все обожали Франца-Фердинанда, но многие видели в нем будущего спасителя империи. Убийство его и Софии вызвало широкое негодование. Их смерть в Сараево от рук террористов, признавшихся в своих связях с должностными лицами Сербии, настроила общественное мнение против Белграда. Более того, открытое ликование произошедшим убийством на страницах ряда изданий сербской прессы еще больше распалило австрийскую общественность. Когда после их появления Вена выразила протест, сербский премьер-министр Пашич ответил, что он не может вмешиваться в дела свободной прессы, только если она не занимается открытой «революционной пропагандой».

Теперь Австрии нужно было узнать реакцию Германии на случай возможного конфликта с Сербией. С этой целью Франц-Иосиф писал кайзеру страстные, осуждающие письма: «Эта орда криминальных агитаторов в Белграде… Кровавое дело было работой не одного человека, но хорошо спланированным заговором, нити которого тянутся в Белград. Хотя не представляется возможным полностью доказать соучастие правительства Сербии, никто не может усомниться в том, что его идея объединения южных славян под сербским флагом несомненно поощряет такие преступления, как и в том, что сложившаяся ситуация представляет угрозу для моего Дома и нашей страны».

И добавлял:

– «Задачей, стоящей перед моим правительством, я вижу изоляцию и ослабление Сербии».

Возмущение убийством своего друга и отношение к Сербии как к нации бандитов подтолкнули Вильгельма II на согласие с планируемыми действиями Австрии. Необходимо было быстро разделаться с беспокойной балканской страной. Все должно было быть сделано до того, как какая-нибудь другая страна сумела бы выдвинуть свои возражения или вмешаться.

Сам немецкий кайзер не планировал войну, но, скорее, был готов поддержать ограниченное военное вторжение, призванное, среди прочего, разоблачить членов сербского правительства, помогавших заговорщикам. Он был уверен, что Россия не заступится за Сербию, так как «царь не поддержит» королевских убийц. Сербия тогда будет вынуждена принять требования Австрии, и вопрос решится в течение нескольких дней.

Сербский кронпринц Александр, выступающий в роли регента при своем отце, сразу же довел до России текст ультиматума. «Требования, содержащиеся в Австро-Венгерской ноте, – телеграфировал он царю Николаю II, – являются крайне унизительными для Сербии и несовместимы с ее достоинством независимого государства». Добавив, что его страна рассмотрит только основные пункты этих требований, он обратился к «благородному славянскому сердцу» царя и попросил его приехать для защиты Сербии «как можно скорее». В течение дня пришел ответ. Наследный принц «мог быть уверенным», писал царь, что «Россия ни в коем случае не останется безучастной к судьбе Сербии».

Ответ на ультиматум, который был передан в австрийское правительство 25 июля, представлял собой настоящий шедевр неопределенности. В истории его обычно изображали как капитуляцию Сербии – были приняты все пункты ультиматума, кроме двух.

Австрийский посол в Белграде признал сербский ответ неудовлетворительным и объявил о разрыве дипломатических отношений. Этим же вечером в половине седьмого сотрудники посольства сели на поезд, отходящий в Вену, и покинули страну.

Император Франц-Иосиф скорее всего колебался, но вечером 25 июля все же подписал приказ о мобилизации. Поступая таким образом, он боялся, что это станет началом конца для Австрии. «Если монархия должна погибнуть, – прокомментировал он с горечью, – пусть она хотя бы погибнет достойно».

Драма в Сараево, унесшая две человеческие жизни и настоящее семейное счастье, имела тяжелейшие последствия для всего мира. 28 июля 1914 года Австрия объявила войну Сербии – после того, как маленькая, но мужественная страна фактически отвергла ультиматум, выдвинутый мощной империей. В ответ на это Николай II подписал указ о всеобщей мобилизации три дня спустя. Ответными действиями отметилась Германия, объявив войну России 1 августа 1914 года. Именно эта дата считается началом участия в мировой войне России.

10 августа Франция, которая была союзницей короля Сербии Петра I Карагеоргиевича, разорвала дипломатические отношения с Веной; Англия тоже. И началась Первая мировая война, принесшая с собой миллионы жертв.

Таким образом, Сараевское убийство стало поводом для начала Первой мировой войны. Причин ее начала было более чем достаточно, но повод оказался именно таким. Пули, которые выпустил из своего пистолета Гаврило Принцип, называют «пулями, начавшими Первую мировую войну».

Глава IX.

Бегство

Не бойся, Боже! Это я — мой крик.

Бьюсь о Тебя всем телом, как валами,

И чувства обретенными крылами

Белеют, окружив Твой лик.

Райнер Мария Рильке.[125]

После ультиматума, предъявленного Австрией Сербии, угроза европейской войны повисла в воздухе.

В то время как иностранцы прекратили поездки в Россию, российские подданные с непонятной беспечностью всё продолжали прибывать в пределы Австро-Венгерской империи, и так до самого дня объявления Австрией войны России.

Даже начавшиеся за неделю до того военные действия между Германией и Россией не уменьшили количества русских, пересекавших австрийскую границу. Видя приближающуюся опасность, генеральное консульство по собственной инициативе рекомендовало всем обращавшимся в него русским не задерживаться в Австрии и направляться, если не в Россию, то хотя бы в Швейцарию или Италию. А после объявления австро-сербской войны, когда вмешательство России стало неизбежным, генеральное консульство, взяв на себя полную ответственность, советовало всем русским туристам или командировочным с первым же поездом возвращаться в Россию. При этом нуждающимся выдавались пособия на обратный проезд. Благодаря этому за десять дней до официального разрыва сношений с Австрией многим сотням российских соотечественников удалось избежать интернирования.

31 июля 1914 года, по настоянию посла Российской империи в Австро-Венгрии Николая Николаевича Шебеко, Анна Семеновна Любовецкая на автомобиле была отправлена в Белград. На следующий день она в сопровождении капитана российского Генерального штаба Александра Ивановича Верховского садилась в последний поезд, отходивший от дебаркадера белградского вокзала, чтобы вернуться в столицу Российской империи. «Люди бежали из столицы Сербии, над которой рвались первые австрийские снаряды».[126]

Вскоре российскому послу в Австро-Венгрии было предложено срочно покинуть Вену. Н. Н. Шебеко надеялся увезти в посольском поезде наряду с дипломатами несколько десятков проживавших в Вене соотечественников, но в момент отъезда полиция их задержала. В результате в одиннадцати вагонах посольского поезда, рассчитанного на всю венскую колонию, кроме состава императорского посольства и генеральных консульств в Вене и Будапеште, удалось увезти лишь четырех соотечественников.[127]

Татьяна Витвицкая, пользуясь расположением полковника Карла фон Бардольфа, начальника Военной канцелярии эрцгерцога, продолжала оставаться в замке Бельведер, помогая ему разбирать бумаги Франца-Фердинанда (позже австрийской контрразведкой высказывалось предположение, что Витвицкая состояла с ним в интимной связи, но никаких улик добыть не удалось).

В 1914 году делопроизводитель Главного управления Генерального штаба императорской России Самойло Г. И. подготовил для начальства «Записку о деятельности штабов Варшавского и Киевского военных округов и негласных агентов в Австро-Венгрии по сбору разведывательных сведений в 1913—1914 г.». В рубрике «Негласные агенты» он перечисляет секретные документы, полученные от агента №25: «Krieg ordre Bataille» (план боевого развертывания на случай войны) к 1 марта 1914 г.; особый «Ordre de Bataille» (план боевого развертывания) для войны с Балканами, мобилизация укрепленных пунктов, инструкция об этапной службе, положение об охране железных дорог при мобилизации, новые штаты военного времени…». Таким образом, с начала своей тайной деятельности Татьяне Витвицкой удалась передать шифрованными телеграммами и через агента-связника следующую важную информацию:

• сведения о большинстве мобилизационных мероприятий Австро-Венгрии, предусмотренных на случай войны, обстоятельные доклады о состоянии железных и шоссейных дорог;

• копии секретных приказов, коды для секретных переговоров, описание образцов военного оборудования, планы отдельных укреплений и крепостей;

• подтверждение плана военных действий[128] Австро-Венгрии против сербов, давних союзников России: где и когда планируется нападение на Сербию, какова будет дислокация войск (детализация документа PLAN-3).

План военных действий против Сербии под кодовым названием PLAN-3 являл собой вершину стратегической мысли Генерального штаба австро-венгерской армии. В таблицах, схемах, чертежах и картах были указаны все подробности возможной войны. Но самое главное состояло в том, что его невозможно было изменить кардинальным образом. При всех попытках его переделать основные черты PLAN-3 оставались прежними. Об этой информации русская разведка своевременно поставила в известность Сербию и впоследствии, на удивление всему миру, малочисленная сербская армия трижды отражала нападение Австро-Венгрии и наносила тяжкий урон ее вооруженным силам. Таким образом, детальная осведомленность сербского командования о PLAN-3 позволила крошечной Сербии в течение целых двух лет войны противостоять гигантской австро-венгерской военной машине.

Британский эксперт военной разведки Эдвин Вудхол по этому поводу писал: «К изумлению всего мира „карманная“ сербская армия предупредила не одно, а три нашествия австро-венгерской армии. Три раза войска императора Габсбурга применяли различные варианты PLAN-3, и три раза Сербия не только отражала натиск, но и наносила тяжелые удары захватчикам»[129].

Вскоре в замок Бельведер зачастили начальник разведбюро Австрийского генштаба полковник фон Урбански, старший военный прокурор Ворличек и майор Максимилиан Ронге, начальник разведотдела Evidenzbüro (эвиденцбюро) – контрразведки австрийской армии. Это наводило на грустные размышления.

В один из дней агент-связник передал Витвицкой приказ Главного управления Генерального штаба Российской империи о сворачивании деятельности и срочной эвакуации. Татьяна прокомментировала: «От злой волны уже спасенья нет».[130]

Италия еще 3 августа 1914 г. заявила, что война вызвана нападением Австро-Венгрии на Сербию, а Тройственный союз по своей сути исключительно оборонительный, и поэтому Рим не считает себя связанным союзническими обязательствами и заявляет о нейтралитете. Поэтому решено было уходить в Италию.

Поскольку Австрия закрыла границы и усилила пограничные посты и патрули на всех основных железнодорожных путях и автодорогах страны, наши агенты запланировали побег из района Инсбрука через горный массив Вайскугель в Эцтальских Альпах, спуск в Южный Тироль и далее на территорию Италии.

Вершина Вайскугель (3738 м) является центром горного узла Эцтальские Альпы. От нее веером в разные стороны расходятся девять хребтов и массивов, четыре на север, три на восток и по одному на запад и юг. Здесь сосредоточено почти половина всего оледенения района. Наиболее крупные из этих ледников находятся в непосредственной близости к массиву Вайскугель.

Более 300 вершин Эцтальских Альп поднимаются выше 3000 метров. Высота двух из них: Вайскугель и Вильдшпитце превышает 3700 метров. Гора Вильдшпитце (Wildspitze) поднимается на высоту 3772 метра и является главной вершиной Эцтальских Альп.

Самые доступные перевалы в этом районе – Резия из долины реки Инн в долину Адиджы (через этот перевал проходит Решен-Бундесштрассе) и Пассо-дель-Ромбо (соединяет долину Эцталь-Ахе с долинами Пассирия и Мерано в провинции Больцано), были уже перекрыты подразделениями австрийских войск.

14 августа наши агенты сели в Вене на ночной экспресс и около 8 утра прибыли в Инсбрук. На железнодорожной платформе их ожидал профессор Инсбрукского университета Франц Фишер (уже давно оказывавший услуги русской разведке), который на автомобиле Паккард (модели 1910 года) без проволочек доставил беглецов в отдаленную деревушку Фент, (в 57 км от Инсбрука) укрытую в глубине Эцтальских Альп. Здесь, под руководством местного жителя, горного проводника Иоганна Цака,[131] беглецы в течение нескольких дней проходили элементарную горную подготовку: учились вязать альпинистские узлы («двойной булинь», «прусик», «прямой», «брамшкотовый»), изучали приемы страховки и самостраховки на различных формах горного рельефа, учились спускаться по отвесным скалам дюльфером (способом «сидя на веревке») и т. д. Ранним утром 18 августа наши путешественники, наконец, двинулись в путь.

От селения тропа вьется правым каменистым берегом вдоль бурной реки, зеленой, как малахит, с блестящими белыми загривками на перекатах. Река немолчно гремит, перекатывая по дну огромные валуны. Она берет свое начало с ледника Вайскугель, – ослепительно белого, таинственного, издали пугающе недоступного, парящего над темными громадами гор.

Татьяна впервые в больших горах, боится отстать, идет рывками, поэтому быстро устает, и хотя темп движения неспешный, а заплечный мешок Бергана[132] легок и не оттягивает плечи, но высота уже дает о себе знать, да и постоянный подъем верх по ущелью отдается учащенным дыханием и физическим напряжением. Присядешь без сил с грохочущим сердцем, с утомленными легкими, с переполненными болью мускулами, и думаешь: за что мне такие мучения, Господи!

Внезапно тропа круто уходит влево-вверх и серпантином поднимается к широкой террасе, нависшей над ледником, где притаилась убогая хижина, сложенная из каменных блоков. Здесь бивак.

С края террасы открывается великолепный вид на верхнюю часть ледника: перевальная седловина как на ладони; в лучах вечернего закатного солнца длинные черные тени протянулись от скальных уступов хребта на фирновую чашу ледника, а внизу далекое уже ущелье реки утонуло в чернильной синеве. Солнце ныряет за горизонт, вокруг быстро сгущается тьма и только вершины гор продолжают гореть яркими лампадами, прозрачными и лучистыми. Но наступает момент, когда лампады одна за другой гаснут, и на небе вспыхивает жемчужная россыпь звезд.

Скромный ужин лепешками и овечьим сыром с родниковой водой, четверть плитки шоколада и быстрее в спальный мешок: спать, спать, спать.

* * *

С рассветом следующего дня начали штурм перевала. Движение проходило вначале по высокой правобережной морене, затем спокойному среднему течению ледника, с преодолением в верхней части небольшого ледопада, путь через который выводил на верхнее снежное предперевальное плато.

Отсюда, преодолев по снежному мосту бергшрунд,[133] по некрутому фирновому склону, группа вышла на перевальную седловину.

Спуск с перевала на юг осложнен преодолением двух крутых скальных стенок протяженностью 20—25 метров каждая, разделенных широким балконом. Первую прошли дюльфером[134] довольно быстро и без происшествий. На второй скальной плите Татьяна вдруг покачнулась, прилипла к мокрой скале, выпустила из рук веревку, судорожно ухватилась за шершавый, скользкий уступ, но не удержалась и рухнула вниз…

А потом ничего не было! Ни видений, ни звуков, наполняющих мир вокруг. Ничего! Как будто ты попала в темный и безмолвный тоннель, ведущий в никуда, и дверь за тобой захлопнулась. Ты пытаешься сделать шаг, другой, тебе все равно, куда идти, потому что ни одно направление здесь не имеет смысла, и какой-то меркнущий свет и затихающие звуки, которые поначалу сопровождают тебя, – это только иллюзия света и звуков, ты проваливаешься куда-то и летишь, летишь в бесконечном слепом полете… Рывок! Ватка с нашатырем, и мир видений исчезает. Рядом – Иоганн Цак: «Gottseidank ist sie okay!» («О, слава Богу, с ней все хорошо!»), – произнес проводник, и поцеловал девушку в лоб. (Татьяну спасла вторая, страховочная веревка).

Через несколько минут возобновили движение. Крутой снежник привел к каменистой террасе, спуск с которой проходил по узкому кулуару, время от времени простреливаемому камнями и ледовыми блоками, которые летели с верхних склонов, – с противным звуком «фррр-чак», – ударяясь о борта скального желоба, и отскакивая в разные совершенно непредсказуемые стороны. После очередной бомбежки в скальной западне стоял устойчивый запах пороха.

Спускаться в этот каменный мешок Татьяне было очень страшно. Чувство страха – это нечто среднее между боязнью и ужасом, занимая свое определенное место где-то в области брюшной полости. Чуть выше мочевого пузыря. Страх живет с нами, точнее, – внутри нас, за исключением случая, когда тебе уже нечего терять, то есть самое страшное, чего ты боялась, уже свершилось. Собственно говоря, для нас наиболее страшно ожидание пикового события, чем само событие. Но все-таки, – это осознанный страх, и ты всегда имеешь некоторый запас времени и пространства для принятия мотивированного решения и, соответственно, возможного купирования этого чувства. Поэтому – это еще не страх! Настоящий страх индивидуален. Он как шрам – след на всю жизнь.

Такое чувство Татьяна испытала всего один раз, совсем недавно – в замке Бельведер, в Вене, когда беседовала с майором Максимилианом Ронге, начальником разведотдела Evidenzbüro (эвиденцбюро) – контрразведки австрийской армии, понимая, что находится на грани провала.

А сейчас, сжав волю в кулак, Татьяна, по команде проводника, решительно проскользнула в каменную воронку. По снежному основанию желоба девушка ринулась вниз к просвету среди гранитных стен – спасительному выходу из каменной ловушки – и сразу же ушла вправо под безопасный скальный навес… Дальнейший спуск в долину реки по снежникам и осыпям трудностей не представлял.

Ниже начиналась тропа, приведшая к пастушьей хижине Мазо-Корта в верховьях ущелья небольшой горной реки.

Схема Эцтальских Альп

На следующий день, они долго шли альпийскими лугами и густым хвойным лесом по узенькой тропинке между скал, обросших мхом. Вдруг лес расступился и глубоко внизу, в широкой котловине, путешественники увидели большое мутно-зеленое озеро, в котором отражались противоположные склоны гор. Над ним, высоко над окружающими холмами, как темная грозовая туча, серела огромная масса Wildspitze (3772 м), спускавшаяся сюда одной отвесной стеной.

По крутым травянистым склонам они сбежали вниз к маленькой деревушке на озере Вернаго (Vernago am See).

Верховья ледника Вайскугель

Деревянные домики с широкими, насупившимися крышами; низкие светлые комнаты деревенских гостиниц с бесконечным количеством маленьких окон, часто и тесно насаженных по всем трем наружным стенам, деревянные резные стулья на длинных расходящихся ножках; склоны гор, круто спускающихся в широкую долину, покрытые ярко-зеленой мелкой травой или густыми лесами; маленькие белые остроконечные церкви… Вот первые впечатления от Тироля.

А еще через два дня беглецы оказались в столице Южного Тироля – г. Больцано (Бозен).[135] Здесь россияне сердечно простились с проводником Иоганном Цаком.

Больцано в Южном Тироле

От железнодорожной станции Больцано через Милан, Геную и Ливорно путешественники добрались поездом до Рима. Здесь они обратились в российское консульство.

В донесениях российского консульства в Риме в этот период отмечался громадный наплыв русских подданных, застигнутых войной в многочисленных итальянских дачных, купальных и лечебных местечках или бежавших из южно-германских и австрийских курортов. В начале войны путь через Италию и далее морем из Константинополя в Одессу был наиболее удобным и близким. Большому числу русских подданных, вынужденных поспешно вернуться в Россию, требовалась самая разнообразная помощь, начиная от снабжения надлежащими сведениями и документами и кончая денежной поддержкой и полным обеспечением – как при временной остановке в Риме, так и при отправке парохода из одного из итальянских портов. Особо остро нуждались в помощи первые партии беглецов, прибывших из Германии и Австрии, запуганных, голодных и без денег, так как итальянские банки прекратили платежи по переводным векселям, чекам и аккредитивам иностранных банков, а также заморозили размен наличных иностранных денежных знаков.

Всего с 28 июля по 31 декабря 1914 г. было выдано 134 пособия. Получатели принадлежали почти исключительно к интеллигенции: среди них семьи, приехавшие на лечение и купание в Montecattim, Viareggio, Rimini и другие места; беженцы из Швейцарии и Австрии (в том числе, шестеро бежавших из плена); студенты и художники, а также некоторые русские – постоянные жители Флоренции. Благодаря чрезвычайной любезности и сердечности, проявленной итальянцами – хозяевами отелей и пансионов – в отношении русских путешественников, позволившими уплату долгов за пребывание у них произвести из России (чего, по рассказам русских, их швейцарские и французские коллеги никогда не делали), размер пособий можно было ограничить суммой, не намного превышающей стоимость путешествия.

Волна беженцев, докатившаяся до Неаполя, оказалась сравнительно невелика – около 400 человек. Некоторые располагали скромными собственными средствами, дававшими им возможность вернуться на Родину без помощи генерального консульства. Но большинство всё же было или без всяких средств, или имело только русские деньги, которые в начале войны невозможно было разменять на итальянские лиры.

Пассажирское сообщение из Италии к Черному морю обеспечивалось двумя крупными итальянскими обществами Servizi Marittimi и Marittima Italiana. Суда первого общества совершали в то время два рейса в неделю из Венеции, Анконы и Бриндизи в Константинополь; один быстроходный, другой медленный. Второе общество отправляло еженедельно один медленный грузовой пароход из Генуи и Неаполя на Сицилию и Константинополь до Одессы. Понятно, что вследствие громадного наплыва отъезжающих, достать билеты на ту или другую пароходную линию было делом нелегким; приходилось записываться за несколько дней вперед. По этой причине консульство охотно согласилось на предложение агента общества Marittima Italiana о предоставлении консульству определенного количества билетов на медленные грузовые пароходы, отправляющиеся из Неаполя в Одессу. Тотчас образовалась группа из 79 человек, для которых консульством был приобретен коллективный билет на пароход «Фавиньяна». Этим пароходом 16 сентября 1914 года наши беженцы, наконец, прибыли в Одессу и сошли на родной берег.

Глава X.

Честь и слава

Вам есть, за что бороться и страдать,

И обо всем, что втайне вы терпели,

Должны века векам пересказать:

То выразят пленительные звуки

Певучих струн, их славные дела.

Все назовут святыми ваши муки,

И загремит им вечная хвала.

Дмитрий Мережковский.[136]

Утром 22 декабря 1914 года в особняк княгини А. С. Любовецкой (рядом с Императорской Публичной библиотекой) в Петрограде фельдъегерем доставлены две частные именные повестки (А. Любовецкой и Т. Витвицкой) за подписью старшего камер-фурьера[137] М. Михайлова. От лица Министра Императорского Двора и уделов графа В. Б. Фредерикса сообщалось: «Имею честь сообщить Вам, что вы приглашены на прием в Александровский дворец Царского села в честь Дня Святой Анны Пророчицы (3 февраля 1915 года), где будете представлены Императору Николаю II». Далее сообщалось время приема и порядок следования.

Необходимо отметить, что вся жизнь Российского Императорского двора была строго регламентирована. Этикет и прецедент определяли все нюансы повседневной жизни и поведения высшего света. При Императорском дворе еще в 1744 г. было создано специальное подразделение, отвечавшее за организацию и проведение придворных церемоний и торжеств, – Церемониальная часть. Примечательно, что это подразделение было создано формально при Коллегии иностранных дел. Только в 1796 г. эту структуру переподчинили Придворному ведомству. Сфера ведения Церемониальной части была весьма обширна. Подразделение занималось устройством и наблюдением за порядком исполнения придворных церемоний, торжеств, балов, спектаклей, обедов и пр. Чиновники церемониальной части составляли, печатали, переводили на французский язык (в то время это был универсальный дипломатический язык) и рассылали церемониалы и «этикеты» придворных торжеств и празднеств; следили за соблюдением этикета при приеме и отпуске иностранных дипломатов, представляли их императору и императрице и членам императорской фамилии, приглашали особ дипломатического корпуса на придворные торжества и празднества; вели список налагаемых при Дворе трауров; разрабатывали возникавшие на практике вопросы о применении правил придворного этикета.[138]

Необходимость жестких правил придворного церемониала была совершенно очевидной для всех участников торжественных придворных мероприятий. Только такие правила придворных церемоний могли организовать толпу придворных в участников своеобразного придворного спектакля, в котором все роли заранее расписаны. Годами выработанный этикет поддерживал репутацию придворной жизни. Это не только преграда, отделяющая государя от его подданных, это в то же время защита подданных от произвола государя. Пожалуй, самое яркое мнение на эту тему осталось в мемуарах фрейлины А. Ф. Тютчевой: «Придворная жизнь, по существу, жизнь условная, и этикет необходим для того, чтобы поддерживать ее престиж… Этикет создает атмосферу всеобщего уважения, когда каждый ценой свободы и удобств сохраняет свое достоинство».[139]

Блеск Императорского двора не поблек даже в годы Мировой войны. Оценивая прием дипломатического корпуса в Царском Селе, французский посол Морис Палеолог отмечал: «Как обычно выказана пышность больших церемоний, богатство убранства, великолепие могущества и блеска, в чем русский двор не имеет себе равных».[140]

Аудиенция монарха частным лицам носила более скромный характер. В условиях начавшейся в 1914 году Мировой войны пышность дворцовых приемов и выходов «сократили по уважительным причинам».

Визит наших дам к Николаю II начался с поездки в Императорском поезде в Царское Село. На вокзале, приглашенных на аудиенцию, встречали придворные автомобили.

В Александровском дворце приглашенных встретил дежурный гофмаршал, который проводил дам в приемную, где дал следующую инструкцию: «Сейчас царская семья на заутрени в домовом храме. В 11 часов начнется прием, будут вызывать по имени, отчеству и фамилии, отвечать только на вопросы императора, самой вопросов не задавать, аудиенция продлится минут пять-семь, выходя, не поворачиваться спиной к государю».

Придворный автомобиль, принадлежащий

императорской фамилии

Ровно в одиннадцать часов открылась дверь царского кабинета. Камер-лакей провозгласил: «Княгиня Анна Семеновна Любовецкая» При входе княгини император встал из-за письменного стола и пошел навстречу даме, по-английски, протягивая руку. Справившись о здоровье княгини и ее впечатлениях об Австро-Венгрии, император с грустью заметил: «Вена погибнет, кружась в вальсе». Помолчав, государь, просил княгиню со своей воспитанницей остаться на приватную аудиенцию. После чего министр двора граф В. Фредерикс зачитал Рескрипт Императора, объявляющий княгине «Высочайшее благоволение за отлично-усердную службу и труды во славу Российской Империи» и передал грамоту Анне Любовецкой.

Дождавшись своей очереди, Татьяна Витвицкая с трепетом вошла в рабочий кабинет Его Величества: «Царь был в военном кителе, безо всяких орденов, и, когда я вошла, он, подошел к окну, а затем повернулся мне навстречу. Я низко поклонилась; царь сделал шага два или три ко мне и на представление графа В. Фредерикса, пожал мне руку. Свет падал на меня, а лицо царя оказалось в тени, и мне трудно было следить за его мимикой. Государь был невысокого роста, плотного сложения. Его стройная фигура пропорциональностью своего сложения была безукоризненной, блистала исключительной элегантностью своего врожденного изящества, которое в соединении с военной выправкой, спортивным совершенством и мягкой плавностью движений являла собой внешний облик Его царственного величия и царственной простоты. Николай II носил небольшую светлую овальную бороду, отливавшую рыжеватым цветом, и имел спокойные полные ласки серо-синие глаза, отличавшиеся какой-то особой непроницаемостью, которая внутренне как бы отделяла его от собеседника». Но в то же самое время своим спокойным голосом, и благосклонным вниманием он очаровал Татьяну, выказывая неподдельный интерес к ее службе во дворце Бельведер у герцогини Гогенберг (Софии Хотек), жены эрцгерцога Франца-Фердинанда.

Меж тем, воспользовавшись минутной паузой, граф Фредерикс торжественно зачитал приказ императора о награждении Витвицкой орденом Святой Анны 3-й степени, выдаче ей разового пособия в сумме 5000 рублей золотом и назначении пенсии в 100 рублей. Затем государь надел на шею Татьяны небольшой крест на красной муаровой ленте. Прием был окончен. Кавалерствующая дама поклонилась и, пятясь, выскользнула из кабинета самодержца.

Без десяти минут час граф Бенкендорф, обер-гофмаршал двора, ввел наших дам к его величеству, в одну из маленьких гостиных царскосельского дворца. Император выказывает себя, по своему обычаю, простым и радушным. Спустя короткое время вошли императрица, четыре молодые княжны и цесаревич с обер-гофмейстриной Нарышкиной. Несколько слов представления – и все идут к столу.

Сегодня 1-я седмица Великого поста. В меню:

– Винегрет зимний;

– Фасолевый суп;

– Запеканка картофельная;

– Рис с овощами под грибным соусом;

– Шоколадное печенье;

– Виноград, груши дюшес, апельсины;

– Сельтерская вода; квас.

Для императрицы Александры Федоровны отдельно на подносе – горячие калачи, завернутые в салфетку.

За столом неторопливая беседа о погоде, кулинарном искусстве француза Пьера Кюба, повара-метрдотеля, возглавлявшего императорскую кухню.

После угощения все переходят в музыкальный салон. Первыми показывают свое мастерство цесаревич Алексей и два терских казака из Собственного Его Императорского Величества конвоя. Они с мастерством исполняют на балалайках «Испанское каприччио» Римского-Корсакова. Затем Императрица Александра Федоровна со своей близкой подругой Анной Танеевой (по мужу Вырубова) в четыре руки с удивительным подъемом играют любимую императором Пятую симфонию Чайковского. Известный пианист профессор Николай Дмитриевич Кашин подхватывает музыкальную эстафету и в салоне звучит Шестая симфония П. И. Чайковского. Завершает концерт старшая дочь царя – Ольга Николаевна, обладавшая чудесным меццо-сопрано, которая исполнила сложную арию «O don fatale» принцессы Эболи из оперы Верди «Дон Карлос».

Императорская семья. Дети: Анастасия Николаевна,

Татьяна Николаевна, Мария Николаевна,

Ольга Николаевна, Алексей Романов

Наконец, часть участников концерта, по предложению Николая II, выходят на прогулку по аллеям парка, окружающего Александровский дворец.

Впереди Государь в простой серой шинели и офицерской фуражке с Анной Любовецкой. Сразу же за ними следовал камер-казак (телохранитель), родом из Кубанской станицы Ново-Щербиновка – урядник Гришко Егор Дмитриевич – крупный мужчина с огромной окладистой бородой, в зимней бекеше из серого сукна с оторочкой из натурального каракуля. На голове казака – красивая черная кубанка с серебрянным галуном. Далее шла пара граф Владимир Борисович Фредерикс – Татьяна Витвицкая, замыкали шествие цесаревич Алексей и камер-казак вахмистр Алексей Пилипенко, ординарец и второй телохранитель царя.

Сильный мороз утром, неожиданно, к трем часам пополудни, стал слабеть, позже подул теплый ветер и снег стал оседать и таять, быстро наполняя ухабы и рытвины вдоль дорожек прозрачною водою. Оттепель. Воздух был густой, как мед, и с каждым вздохом, казалось, в грудь входило что-то могучее, сладкое, полное жизни и доходило до самого сердца.

Государь зачерпнул рукой тяжелый снежный комок, понюхал горсть снега и сказал, поворачиваясь к Анне Семеновне:

– Какой чистый снег! Он бледно-розовый, как кожа у младенца. И пахнет, как ни странно, яблоками. А посмотрите – какие пронзительно синие тени от берез у Большого пруда. Ах, как хорошо… прелесть, как хорошо! – Анна Семеновна, дорогая, – продолжил самодержец, – я знаю о том, что наша военная разведка испортила Вам отдых во время Вашего турне по Европе. Я распорядился покрыть все расходы, связанные с этой поездкой за мой личный счет.

– Благодарю, Ваше Величество, – склонила голову княгиня.

Неожиданно Государь переменил тему:

– Сегодня День Святой Анны Пророчицы[141], мы всей семьей были в домашней церкви на заутрени. Чествовали дочь Фануила, из колена Асирова и вознесли молитвы праведным Симеону Богоприимцу и Анне Пророчице: «Радуйся, Богоприимче старче Симеоне, во объятия приемый Спаса Господа. Веселися и ты, честная пророчице Анно, возвестивши пришествие в мир Христа Бога нашего, сокрушившаго державу вражию и подающего нам велию милость», – певуче продекламировал царь. И далее продолжил:

– Анна Пророчица удостоилась быть в храме вместе со Святым Симеоном Богоприимцем при сретении Спасителя нашего[142], Господа Иисуса Христа, Который был принесен туда на 40-й день после рождения для совершения над ним законного обряда.[143] – Так что у Вас, дорогая Анна Семеновна, сегодня именины. На память примите великодушно этот небольшой подарок – Николай II достал из внутреннего кармана шинели длинную сафьяновую коробочку и передал ее даме, слегка склонив голову.

Анна Семеновна раскрыла ее: большой бант-склаваж[144] и серьги-жирандоли[145], украшенные красной шпинелью, блеснули в свете освещения парадного подъезда дворца.

– Боже, какая прелесть! – непроизвольно вырвалось у княгини, – Благодарю Вас, Государь!

– Завтра я убываю в Ставку, в Барановичи, где Главнокомандующим Великий князь Николай Николаевич. Меня беспокоит положение дел на фронте. Однако, сегодня во время проповеди Митрополит Владимир[146] напомнил присутствующим на богослужении слова преподобного Ефрема Сирина: «Не малодушествуй, видя, что ты в этой жизни в бесславии или в болезни, или в глубокой старости и нищете. Питающий птиц небесных не оставит и тебя без Своего промышления». – И, знаете, я внезапно как-то успокоился. Посмотрим, что можно предпринять. Посоветуюсь с генералом Алексеевым.[147] Надеюсь, Бог не оставит.

Государь неожиданно приостановился. Вполоборота обернулся к телохранителю: – Егор Дмитриевич, голубчик, мы с княгиней пройдем вперед – у нас приватный разговор, а ты, будь добр, удели внимание ее воспитаннице – Татьяне. А то ей, со стариком Фредериксом, думаю, несколько скучновато. А я знаю, какой ты бываешь галантный кавалер!

– Слушаюсь, Ваше Величество, – браво ответил казак, озорно блеснув синим пламенем прекрасных глаз.

Татьяна Витвицкая с камер-казаком Егором Гришко отстали, а император с Анной Семеновной ушли вперед по аллее. Темнело. В парке зажглись фонари. Неожиданно пошел тихий дождь. Легкая кисея тумана окутала Александровский дворец, и сразу все стало сказочно и таинственно:

Дождь оплакивая землю

Слезы лил из-под Небес

Умывая, украшая

Императорский дворец

Капли холода, чаруя

Всякий глаз смотрящий ввысь,

Увенчали и пленяли

Златом царственную жизнь.

Полон сказочных загадок

Императорский дворец

В нем сокрылись тайны жизни-

И начало, и конец…[148]

Эпилог

И не нам воскрешать

Позабытые распри

И за ветхим шагать барабаном.

Эти люди и кто с ними бился,

И с кем бились они

Признали устав немоты

И влились в один легион.

И что бы нам ни оставили победители

От побежденных мы взяли,

Что было у них — некий знак.

Знак, свершившийся смерти.

Томас Стернз Элиот.[149]

20 октября 1894 г. в Ливадии (Крым) в возрасте 49 лет от хронического интерстициального нефрита и значительной гипертрофии сердца в 49 лет скончался император России Александр III. Панихида по покойному императору состоялась в церкви Воздвижения Честного креста на следующий день. В этот же день, 21 октября, Великий князь Николай Александрович присягнул на верность Российскому престолу. Одновременно в дворцовой Крестовоздвиженской церкви невеста Николая Александровича Гессен-Дармштадская принцесса – Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса приняла православие, была миропомазана и стала Александрой Феодоровной. Все эти события принесли венценосному наследнику «глубокую печаль, тихую и светлую радость», как писал он в своем дневнике[150]. В ноябре 1894 года в Петербурге состоялись официальные похороны безвременно усопшего Александра III.[151]

Тогда очень многие в России на подсознательном уровне чувствовали, что новое царствование счастливым не будет. И к этому имелись основания. Дело в том, что молодой император (Николай II) и молодая невеста (Алиса Гессен-Дармштадтская) категорически настояли на том, чтобы церемония бракосочетания состоялась без промедления, не дожидаясь окончания годичного траура по умершему Александру III. Поэтому после похорон 7 ноября, траур прервали на один день, для того чтобы в Большой церкви Зимнего дворца 14 ноября 1894 года состоялось бракосочетание Николая II и Александры Феодоровны.

В сознании многих современников на траур наложилась свадьба, и в этом причудливом смешении траура и свадебных торжеств многие видели сценарий будущего несчастливого царствования. Вывод в народе был сделан моментальный: «Немка эта, почитай, на гробу к нам въехала, принесет несчастье». И это пророчество оказалось верным. Водоворот страшных событий захватывает страну, уничтожая на своем пути всё, как стихийное бедствие: трагедия на Ходынском поле[152], Кровавое воскресение[153], две проигранные Россией войны[154], три революции[155], Распутин, отречение Николая II от престола[156], Гражданская война, расстрел царской семьи в Екатеринбурге в ночь с 17 на 18 июля 1918 года вместе со свитой (доктор Е. С. Боткин, повар И. М. Харитонов, комнатная девушка А. С. Демидова, камердинер А. Е. Трапп).

На глазах рушился старый мир, привычный порядок вещей. Что придет ему на смену не знал никто.

Взойдя на трон в 1894 году, Николай Александрович Романов отложил свою коронацию на полтора года, на май 1896 года, когда заканчивался двенадцатимесячный траур по неожиданно скончавшемуся 49-девятилетнему императору Александру III. Все те полтора года, которые отделяли вступление Николая II на престол от коронации, в Москве шли праздничные приготовления к этой церемонии. Устроителями был тщательно разработан план торжеств и увеселений, на которые казна выделила около 100 млн. рублей. Руководили подготовкой обер-полицеймейстер Москвы Власовский и градоначальник Москвы великий князь Сергей Александрович. Коронационные праздники должны были длится две недели; их программа включала банкеты, балы, концерты, приемы.

Шестого мая, в день своего рождения, за несколько дней до Священного коронования, как положено по обряду, Николай с супругой прибыли в Москву.

Семнадцатого мая началось торжественное шествие на коронацию, которая проходила в самом центре первопрестольной столицы. Открыл его эскадрон конной гвардии, за ним на конях следовали казаки-гвардейцы и далее в каретах катила московская знать. Царь ехал один. Замыкали шествие открытые кареты, в которых находились особы царствующего дома и иностранные гости. По словам «Нового времени» на коронации присутствовали: одна королева, три великих герцога, два владетельных князя, двенадцать наследных принцев, шестнадцать принцев и принцесс… Все направлялись по Мясницкой улице в Кремль.

Коронационный церемониал Николая II в основных деталях повторял установившуюся к этому времени традицию, хотя каждый император был вправе внести в ритуал некоторые изменения. Так, например, его дед и два венценосных прадеда – Александр I и Николай I при совершении обряда не надевали «далматик» – древнюю одежду византийских императоров, напоминавшую покроем архиерейский саккос. Николай II во время собственной коронации предстал глазам зрителей не в мундире полковника, а в величественной горностаевой мантии. Торжество коронования свершилось в 10 часов 30 минут. Службу проводил митрополит Петербургский Палладий при участии Киевского и Московского митрополитов. На церемонии присутствовало множество архиереев, а также представители высшего греческого духовенства. Громким отчетливым голосом государь император произнес символ веры, после чего возложил на себя большую, а на государыню императрицу Александру Федоровну малую корону; затем был зачитан полный императорский титул, прогремел салют и начались поздравления. Ставший на колени и произнесший соответствующую молитву император был миропомазан и причащен.

Слава Богу, событие состоялось. И вот тут-то мы и вспомним о том, о чем вспоминать неудобно, а именно о том, как излишнее волнение во время такого важного мероприятия стало причиной некоторых курьезов и событий.

«Коронация Николая Александровича и Александры Феодоровны состоялась в Успенском Соборе Московского Кремля 17 мая 1896 года. Это событие сопровождалось массой недоразумений.

При переходе из Успенского Собора в Архангельский духовенство, предшествовавшее императору, перепутало алтарные двери, и одному из Великих князей пришлось громким голосом окликать митрополита.

Современники заметили, что во время церемонии Александра Федоровна покрылась багровыми пятнами.

У Николая Александровича в торжественный момент, когда он подходил к алтарю, чтобы совершить таинство миропомазания на царство, от мантии оторвалась бриллиантовая цепь, поддерживающая орден св. Андрея Первозванного и упала к его ногам.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна во время церемонии непрестанно рыдала.

У статс-секретаря и члена Государственного совета Д. Н. Набокова, который нёс императорскую корону, случился понос, а обер-церемониймейстер Н. И. Салтыков упал в обморок»[157].

Многие понимали еще при коронации, что инфантильный император пойдет на поводу у своей любимой Аликс, и ощущавшееся уже тогда женское влияние на принятие важнейших решений совершенно не радовало ни родню, ни сановников. Это стало только первым кирпичиком всеобщей нелюбви к Александре Феодоровне.

Известный автор «Петербургских трущоб» писатель Всеволод Крестовский написал поэтический экспромт, направленный против супруги Николая Александровича:

Неумолимая судьба,

– Какая весть коснулась слуха,

Опять на русские хлеба

Садится гессенская муха.

Ее воспринимали как «немку», очередную «бедную родственницу», которая хочет «поживиться» «русскими хлебами». Ничего дурного не совершив, выходя замуж не только по праву рождения, но и по любви, Aликс оказывалась виноватой без вины, оскорбляемой подозрениями, провожаемой грубыми шутками и суеверными сравнениями. С самого начала мировой войны императрицу в народе объявили немецкой шпионкой и изменницей. Это мнение было широко распространенным.

Невольно, благодаря трагическому стечению обстоятельств, она приехала в Россию в дни роковой болезни и смерти Александра III. Ее личное, семейное счастье началось под служение панихид по почившему государю. Радость и горе оказались связаны 1894 годом воедино, личный интерес победил политическую целесообразность. Однако делать из этого какие-либо выводы Николай II не хотел. Ведь главное для него заключалось в том, что рядом была любимая.

Александра Феодоровна стала главным человеком в жизни последнего царя. Она не забрала «его волю», как иногда писали современники, он сам отдал ей всего себя, без остатка. Императрица была больше, чем жена, – она была человеком, которому государь беспредельно верил. На этом и зиждились их отношения, для семейного человека – идеальные, для самодержца – непозволительные.

Власть для него была обузой, которую, правда, необходимо было безропотно терпеть. Семейное счастье воспринималось как искупление, награда за понесенные монаршие труды.

Множество документальных свидетельств, воспоминаний близких царской семье людей и свиты, иностранных послов в России подтверждают, что примерно с 1903 года в душе Николая II произошел какой-то надлом. Он стал фаталистом, и не раз повторял в критические минуты ответственных решений или тогда, когда что-то угрожало его жизни (как после покушения на него во время Водосвятия 6 января 1905 года), что он склоняется перед волей Божьей, и лишь молится о судьбе России, и готов принести себя в жертву ради нее… Наверное, всем этим и объясняется его так называемое «слабоволие».

* * *

106 лет прошло с того рокового воскресного утра в Сараево, у магазина Moritz Schiller’s Delicatessen, когда молодой террорист Гаврило Принцип спустил курок пистолета – и тем самым не только оборвал одну из самых красивых историй любви XX века – с выстрелов в Сараево началась страшная война, в которую было втянута чуть ли не половина мира. Эти выстрелы открыли дорогу наступлению нового века с такими огромными потрясениями и массовыми убийствами, которых никогда не видели раньше. Никакие другие смерти не послужили толчком к поворотному моменту, который привел бы к такому количеству страданий и потерь.

Первую мировую войну (1914—1918 гг.) на протяжении почти четверти века называли просто «мировой», думая и надеясь, что она будет последней в истории человечества. Сразу после ее начала Валерий Брюсов писал:

«Покрыв столицы и деревни,

Взвились, бушуя, знамена.

По пажитям Европы древней

Идёт последняя война…

Пусть рушатся былые своды,

Пусть с гулом падают столбы —

Началом мира и свободы

Да будет страшный год борьбы!».

Валерий Брюсов ошибся: та война не только не стала «началом мира и свободы», но и открыла собой эпоху мировых конфликтов. С нее, по верному замечанию Анны Ахматовой, «начинался не календарный, а настоящий двадцатый век».

Стефан Цвейг, вспоминая ужасное военное время, писал: «В мире стало меньше сна, дни теперь длинней и длинней ночи. В любой стране необозримой Европы, в любом городе, квартале, доме, в любой спальне стало лихорадочным и прерывистым мирное сонное дыхание: огненная година, словно одна сплошная знойная ночь, вторгается в ночи и дурманит мозг. Их много в том и в другом стане – тех, кто прежде в черной гондоле сна, разукрашенной пестрыми трепетными грезами, безмятежно плыл от вечера к утру, а теперь слушает по ночам, как идут часы, идут, идут, чтобы пройти нескончаемый путь от света до света, и чувствует, как червь тревог и раздумий неотступно сосет и точит, покуда не защемит израненное сердце. Род человеческий лихорадит днем и ночью; возбужденные умы миллионов терзает жестокая, всесокрушающая бессонница, судьба незримо проникает через тысячи окон и дверей, отгоняя покой и забвение от каждого ложа. В мире стало меньше сна, дни теперь длинней и длинней ночи»[158].

Приведу только один печальный факт из поминальной статистики: на 1 августа 1914 года, то есть на начало Первой мировой войны, в России было на действительной службе от 40 до 44 тысяч генералов и офицеров. Это не считая тех, кого призвали после начала войны из запаса, и тех, кто получил офицерский чин в военное время.

Потери же офицерского корпуса за всю Первую мировую войну оцениваются (это оценка для всех – убитые, раненые, пленные) в 130 тысяч человек!

Основные потери офицеров были в пехоте, а пехота составляла 77% армии, поэтому эти потери имели колоссальное значение. И большевистская пропаганда неслучайно в первую очередь была направлена на солдатские части, сначала на тыловые гарнизоны, а потом на фронт. Ведь что такое армия в 1917 году? – это крестьянин, одетый в серую солдатскую шинель.

К весне 1917 года нехватка продовольствия, забастовки и волнения принесли свои плоды: русская революция смела правящую династию Романовых, что стало зловещим сигналом для центральных европейских держав. Надеясь спасти свою страну от кровопролития, а свой престол от судьбы Романовых, Карл I (Карл-Франц-Иосиф), последний правитель Австро-Венгрии из династии Габсбургов, безуспешно попытался заключить сепаратный мир.

В ноябре 1918 года все подошло к своему концу: миллионы смертей, последовавшие за Сараево, нужно было остановить. В Берлине наступил хаос: 10 ноября накануне заключения соглашения о перемирии, прекратившем войну, кайзер Вильгельм II отрекся от престола и бежал в Голландию.

Вена гудела, как растревоженный улей. 11 ноября члены правительства и военные чины прибыли во дворец Шёрнбрунн. Все настаивали на том, что Карл должен последовать примеру кайзера и отречься от престола. Услышав это, его жена Цита пришла в ужас. «Король не может отречься от престола! – настаивала она, – он может быть только низложен». Карл, спровоцированный своей женой, подписал документ, в котором он устранялся от дел управления государством, но не отказывался от престола и заявлял, что хотел бы снова вернуться в один прекрасный день.

Этот день никогда не настал. Австрия провозгласила себя республикой и, подобно гордым русским Романовым и германским Гогенцоллернам, Австро-Венгерская империя Габсбургов пала жертвой истории.

Когда-то Л. Н. Толстой утверждал, что фатализм в истории неизбежен. В мировой истории еще не было столь загадочных событий, о которых вот уже почти столетие не стихают споры: «Кому было выгодно Сараевское убийство?» – Ответ на поверхности – Австро-Венгрии!

Но это лишь первый уровень проблемы. Ясно, что за Сербию вступилась бы Россия. Австрия не могла начать войну без готовности Германии помочь своему союзнику. А летом 1914 года в Берлине царили воинственные настроения. Канцлер Т. Бетман-Гольвег, один из сторонников войны и захвата жизненного пространства на Востоке, утверждал: «Сейчас мы готовы как никогда!». Военная партия, представленная помимо него генералами Мольтке-младшим, Гинденбургом, Людендорфом, предупреждала кайзера Вильгельма о том, что по прошествии двух-трех лет преимущества Германии сойдут на нет благодаря перевооружению России и Франции. Соответственно, если Сараевское покушение было провокацией австрийских спецслужб, которые «втёмную» использовали фанатичных и недалеких сербских революционеров, ведомых идеалами романтического национализма, то она была бы невозможна без, как минимум, согласования с Берлином. А Берлин был готов к войне!

Германия готовит планы «молниеносной» военной компании. Её Генеральный штаб работает в режиме военного времени. Небывалого размаха получает немецкий и австрийский шпионаж на территории Российской империи, чему способствовало несколько условий. Во-первых, высокий уровень присутствия немецкого капитала в российской экономике. Во-вторых, разложение государственного аппарата империи вывело на первые роли людей, которые делали карьеру любыми средствами, даже если они противоречили интересам государства. В-третьих, при дворе огромную роль играла сильная германофильская партия. В-четвёртых, в приграничных прибалтийских (Остзейских) губерниях – Эстляндии, Курляндии, Эзель, Лифляндии – немецкий контингент был достаточно силён. В-пятых, немецкие поселенцы (колонисты), особенно на юго-западе, становились готовой оперативной базой германской разведки.

Однако и это не последний уровень проблемы. В начале XX века было государство, где «никогда не заходило солнце» и чье слово решало если не все, то очень многое, – Британская империя. Именно ее вмешательство в предыдущие годы часто останавливало, готовую было начаться мировую войну.

Летом 1914 года подобного своевременного предупреждения не последовало. Оно прозвучало только 4 августа, в тот момент, когда уже ничего нельзя было ни остановить, ни исправить. Почему? Потому что, по-видимому, существовал некий Большой план по втягиванию государств Европы в войну, и не исключено, что разведка Британской империи – Интеллиджент Сервис – была причастна к Сараевскому покушению и развязыванию Первой мировой войны.

Кто был главным геополитическим противником России в ΧΙΧ – начале ХХ века? Ответ не столь сложен – это Британия. Именно британские дипломаты и разведчики организовали убийство Павла I (убит заговорщиками в ночь с 11 на 12 марта 1801 года), чтобы разрушить нарождавшийся франко-русский союз; именно они втравливали Россию в войну «за прусского короля»; именно они сделали всё, чтобы канализировать агрессию Наполеона на Восток. Не случайно прозорливый М. И. Кутузов так говорил об Англии, отлично понимая ее роль в славной и трагичной Войне 1812 года: «По мне, если этот остров провалится в море, я даже не охну».

Именно Великобритания предприняла колоссальные усилия для поражения России в Крымской войне и положила в ней 100 000 своих сыновей, лишь бы не дать восточным христианам освободиться от турецкого ига, а России получить контроль над черноморскими проливами и выйти в Средиземное море.

Во время болгарской резни 1876 года, когда башибузуки хладнокровно вырезали 30 000 болгар, британское правительство цинично поддерживало Османскую империю, несмотря на негодование собственной общественности, а затем во время Русско-турецкой войны 1877—1878 годов держало флот в Эгейском море, грозя войной России в случае, если она займет Константинополь.

Англия ревниво наблюдала за продвижением России на юг, очень болезненно воспринимала вхождение в ее состав Средней Азии, а когда русские войска в 1881 году вышли к поселку Кушка на границу Афганистана, это едва не вызвало англо-русскую войну. Русофобская истерия в Англии достигла своего пика в начале ХХ века. Показательно стихотворение Редьярда Киплинга «Не заключайте мира с медведем» – под «медведем» подразумевалась Россия, отрывок которого мы приводим ниже:

«…Зажав меж колен винтовки, руки держа над огнем,

Беспечные белые люди заняты завтрашним днем.

Снова и снова все то же твердит он до поздней тьмы:

«Не заключайте мировой с Медведем, что ходит,

как мы».[159]

Именно Британия вместе с Австро-Венгрией продиктовали России условия позорного Берлинского трактата, который вырвал плоды русских побед на Балканах, загнал македонских христиан в турецкое рабство еще на 30 с лишним лет, вызвал потоки крови в Македонии, спровоцировал две Балканские войны и завязал тот узел, который вкупе с прочими причинами привел к Первой мировой войне.

Дипломатический маневр лорда Эдуарда Грея, британского статс-секретаря и министра иностранных дел, перед Первой мировой войной состоял в том, чтобы попытаться пройти между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, – Британия будто бы никогда не брала на себя обязательств выступить на стороне Франции и России в случае войны с Германией и ее союзниками, а с другой, – Англия не хотела создавать впечатления у своих союзников, что она решила отказаться от участия в войне. Грей буквально до последнего момента не раскрывал до конца настоящей позиции Лондона. С целью подстрекнуть Германию к войне, он нарочно создавал в Берлине впечатление о нейтралитете Англии. В то же время, желая ускорить перерастание австро-сербского конфликта в общеевропейскую войну, Грей подталкивал Россию и Францию к войне против Германии, не переставая создавать в Санкт-Петербурге и Париже уверенность в военной поддержке Лондона.

Последними исследованиями установлено, что даже убийство Распутина в России ночью 30 декабря 1916 года организовано секретной службой Великобритании (за то, что он категорически был против втягивания Российской империи в мировую войну и имел большое влияние на Николая II).

Весьма показательна та телеграмма, которую он прислал царю в июле 1914 года, перед началом Первой мировой войны[160]: «Милой друг есче раз скажу, грозна туча нат Рассеей беда горя много темно и просвета нету. Словес то море и меры нет, а крови? Что скажу. Слов нету, неописуемый ужас. Знаю, все от Тебя войны хотят и верные не зная, что ради гибели. Тяжко Божье наказание, когда ум отымет, тут начало конца. Ты Царь отец народа не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Рассея? Подумать так воистину не было горше страдалицы, вся тонет в крови, погибель, бес конца печаль. Григорий».

Если оставить в стороне орфографические ошибки и народно-поэтический стиль, то этот текст, сделал бы честь самому глубокому аналитику. Это и состояние общества, одержимого ура-патриотизмом и шапкозакидательством (вспомним знаменитое кадетско-милюковское «Даешь Дарданеллы»! ); «море слов», за которое придется расплачиваться морями крови; умопомрачение элиты, идущей к концу. Это и предвидение того, что Германию победят, но без России, которая будет тонуть в крови, судя по всему – в собственной. Это и провидение революции – «начало конца».

– Той самой революции, первый выстрел которой, по хвастливым словам Пуришкевича,[161] был сделан в Распутина. Добавим: офицером английской разведки Рейнером. Установлено, что последний, контрольный выстрел в центр лба «блаженного старца» произвел сотрудник МИ-6 Освальд Рейнер – «Джеймс Бонд» начала XX века. Он стрелял из револьвера Webley 455 – самой популярной марки ручного оружия в британской армии и разведке. Этот револьвер имеет пули большого калибра (11,56 мм), поэтому на посмертном фото Распутина здоровенная дыра во лбу. В русской же армии пользовались револьверами системы Наган, у которого маленький калибр (7, 62 мм).

– Той самой Февральской революции, которая планировалась, разрабатывалась и осуществлялась при живейшем участии английского посольства и посла Его британского Величества Джорджа Бьюкенена. И понятно почему. Потому что Россия стояла на пороге победы. Союзники тоже. К концу 1916 года вопрос о вступлении Америки в войну был решен. И Россия была не нужна. Нежелательный конкурент, с которым надо делиться добычей. В том числе Проливами. А этого Британская империя – владычица морей допустить не могла. Значит, надо вывести Россию из войны. Желательно не сразу, постепенно, чтобы она отработала свою функцию полностью. Но не была допущена к победному пиру.

Всё сбылось. Вышло. Удался кафкианский парадокс: разгромить и Германию, и Россию. На Версальской конференции были флаги всех стран-победительниц. Даже уругвайский. Российского флага не было.

Как прозорливо писал Пушкин:

Врагов имеет в мире всяк,

Но от друзей спаси нас, Боже.

«Англичанка» всегда подло гадила России – и раньше,

и теперь!

* * *

Коротко о судьбе главных героинь нашего повествования.

Анна Семеновна Любовецкая, родная сестра князя Юрия Любовецкого, (друга философа и мистика Георгия Гурджиева), подруга красавицы Августы Миклашевской – актрисы Камерного театра, последней роковой любви Сергея Есенина – после Октябрьского переворота, покинула Россию. Она жила в Париже, Берлине, Мариенбаде, Сорренто. Окончательно вернулась в СССР вместе с Алексеем Максимовичем Горьким в октябре 1932 года.

В июле 1937 года по Постановлению Особого совещания при НКВД СССР подверглась высылке в г. Андижан (Узбекистан), в 40 км к северо-западу от киргизского Оша, где преподавала историю в средней школе.

В 1947 году переехала на Кубань и проживала в г. Краснодаре на улице Шаумяна, напротив Главпочтамта, вплоть до своей кончины в 1957 году.

Автор книги, будучи еще мальчишкой, знал ее на протяжении пяти лет, и некоторые события в книге основаны на рассказах тети Нюси, как тогда мы все ее называли.

Татьяна Витвицкая, в октябре 1934 года встретилась в Москве с Георгием Гурджиевым и участвовала в его экспедиции в Туркестан и Афганистан.

В конце ноября 1936 года Витвицкая умерла в России от сильной простуды, полученной во время путешествия по Волге. Она была похоронена в Самаре, и Георгий Гурджиев, вызванный телеграммой из Ташкента, успел проводить ее в последний путь.

В своих заметках о встречах с замечательными людьми философ говорил о Татьяне Витвицкой: «…Сейчас, когда я уже прошел большую часть отмеренного мне жизненного пути, побывал во многих странах и общался со множеством интересных людей, должен признаться, что никогда не встречал и, возможно, никогда не встречу более достойной, образованной и умной женщины».[162]

Настоящее и прошедшее,

Наверно, содержатся в будущем,

А будущее заключалось в прошедшем.

Если время суще в себе,

Время нельзя искупить.

Несбывшееся – отвлеченность,

Его бытие – только

В области предположений.

Несбывшееся и сбывшееся

Приводят всегда к настоящему.

Эхом в памяти отдаются шаги

В тупике, куда мы не свернули

К двери в сад роз, которую

Не открывали. Так и слова мои —

Эхо для уха.[163]

Приложение 1.

Герои плаща и кинжала начала XX века

Он хочет жить темно и тихо,

Ему противны свет, шумиха,

Молва, визиты в знатный дом

И лесть, и клятвы за столом.

Он не нуждается в участье

Богатства, красоты и власти

И в чувствах тех, кто в дальний путь

Спешит, чтоб на него взглянуть.[164]

Подготовка к Первой мировой войне (1914—1918 гг.) шла заблаговременно. В 1882 году оформился Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, который обновлялся пять раз, вплоть до 1912 года. Параллельно складывалась Антанта – коалиция Франции, Англии и России. В основе противоборства были схватки за колонии, рынки, сферы мирового влияния. К трагическому исходу ситуация продвигалась через отдельные кризисы (Северная Африка, Балканы), пока выстрелы в Сараево не дали повода к объявлению войны. Италия, правда, к этому времени покинула Тройственный союз, а затем примкнула к Антанте. Так или иначе, конфликт охватил не только Европу, но и Азию (Япония, Турция), а на последнем этапе и США. Всего в войну были вовлечены 38 стран.

Русско-германский фронт был одним из основных. Здесь в 1915 году находились 107 из 268 дивизий германского блока.

Германия готовилась к войне особенно тщательно. В разведывательной деятельности против России ей помогала Австро-Венгрия. Для этого обе страны располагали благоприятными возможностями. Много лиц немецкого происхождения находилось на русской, в том числе, военной службе, некоторые были близки к царскому двору, связанному родственными узами с германской монархией. Почти все предприятия электротехнической промышленности, химические, многие металлургические заводы принадлежали немецким фирмам. Германский капитал имел хорошие позиции также на железнодорожном и водном транспорте.

Основная сеть германской разведки была развернута в Польше, Литве, Петербургском военном округе. Руководство ею осуществлялось из германского и австрийского посольств столицы.

В канун войны русская военная разведка добыла ряд важных документов мобилизационного и стратегического характера, в том числе по Германии (мобилизационный план, сведения о развертывании полевых и резервных войск, данные об укреплениях стратегически важных крепостей Бреслау, Торна и др.).

Часть важных документов было получено через завербованного ранее высокопоставленного офицера генерального штаба Австрийской армии полковника Альфреда Редля. Разведка получала секретные материалы из Австро-Венгрии и по другим каналам. Но в то же время всесторонне и глубоко, в комплексе, вооруженные силы потенциального противника не изучались. Такое положение дел имело тяжелые последствия в ходе первых боевых действий.

У разведки России были и успешные операции, связанные с получением важных политических сведений. В 1916 году она сумела выйти на высокие круги в Ватикане и Испании, располагавшие информацией стратегического характера о Германии и Австро-Венгрии. Разведка располагала источниками документальной информации в главной штаб-квартире Австро-Венгрии, в германском генеральном штабе, в штабах и корпусных округах Германии. Русская разведка сумела найти надежные подходы к французскому телеграфному агентству «Гавас» и опубликовала с его помощью ряд дезинформационных материалов.

В целом же в годы войны русские разведчики не отказывались ни от одной возможности, дававшей надежду на получение сведений о противнике.

К началу XX века российская разведывательная служба приобретает более или менее организационно оформленные структуры. Приоритетное значение отдается военным вопросам. Поэтому вся поступающая секретная разведывательная информация о военном потенциале иностранных государств сосредоточивается в едином центре – так называемом статистическом отделении генерал-квартирмейстерской части Главного штаба армии. Под внешней вывеской «статистического» этот орган выполняет чисто разведывательные функции: сбор и обработку военно-стратегических материалов по армиям потенциальных противников, сведений об их военных приготовлениях, направление за границу офицеров с заданиями разведывательного характера, контроль за вербовкой и использованием агентуры за рубежом, приобретение и освоение в интересах российской армии новейших иностранных изобретений в военной области.

Предвидя будущее военное столкновение с Германией, Генштаб российской армии с начала первой декады XX столетия направляет в Германию самых подготовленных и способных специалистов разведки, которым надлежало «быть в курсе» подготовки к войне с германской стороны, а также снабжать российские вооруженные силы секретными техническими и научными новинками, которые можно было бы использовать против армий кайзера.[165]

Первая мировая война стала первым серьезным столкновением спецслужб принципиально новой эпохи войн.

В настоящем приложении мы рассмотрим деятельность наиболее известных разведчиков, противоборствующих сторон.

1. Дмитрий Иванович Менделеев

Считается, что Менделеев изобрел 40-градусную водку – развел спирт водой в соответствующей пропорции. На самом деле в 1865 году он защитил докторскую диссертацию «Рассуждение о соединении спирта с водою». Сорокоградусная водка производилась и до его диссертации. Заслуга Менделеева состоит в том, что он составил таблицу «Значений удельных весов водных растворов спирта», именно его расчеты использовались при производстве спиртных напитков.

В 1876 году Дмитрия Ивановича Менделеева за заслуги «в области чистой и прикладной химии» избрали членом-корреспондентом Петербургской Академии наук. В 1890 году ученый, однако, покинул возглавляемую им с 1867 года кафедру неорганической химии Санкт-Петербургского университета из-за конфликта с министром народного просвещения И. Д. Деляновым, отказавшегося принять петицию студентов, переданную ему через Менделеева.

Великий химик оставался до 1892 года, что называется, без места, пока не был назначен хранителем в Депо образцовых гирь и весов, через год преобразованное в Главную Палату мер и весов. На этом посту он становится фактически правительственным советником по науке и разрабатывает полномасштабную программу экономического развития империи («чистым химиком» Менделеев никогда не был).

Возникает законный вопрос:

– А чем же он занимался с 1890-го по 1892 год?» – Разведкой!

С 1883 года технологическую часть в Артиллерийском комитете Главного артиллерийского управления военного ведомства России возглавлял профессор Д. И. Менделеев. Его, как и его предшественника, профессора А. К. Ходнева, волновали проблемы химической технологии: способы искусственной сушки леса; производство селитры и ретортное обжигание угля, идущего на производство пороха. Исследовались образцы пороха и пироксилина различных фабрикаций – как русских, так и заграничных.

В 1890 году к нему обратился морской министр Н. М. Чихачев с предложением принять участие в разработке типов бездымного пороха для стрельбы артиллерийскими орудиями на флоте. Такой порох уже имелся на вооружении у Великобритании и Франции. Основой большинства бездымных порохов служил пироксилин – продукт обработки хлопчатобумажной ваты смесью азотной и серной кислот. Однако сведения о технологии создания пироксилина держались в строжайшем секрете. Менделеев взялся за решение этой задачи.

С этими исследованиями и была связана «служебная командировка» Дмитрия Ивановича во Францию в 1891 году, которая стала одной из самых результативных акций русской разведки того времени. В командировку эту Менделеев отправился официально – по поручению Морского министерства, с чисто гражданской целью: «ознакомление с работой крупных промышленных предприятий».

Французские власти любезно позволили гостю побывать на многих заводах химической технологии, в том числе на заводе бездымного пороха. Но на просьбу поделиться секретом его химического состава – ответили отказом. (Тогда, в 1891 году, Россия и Франция еще не были союзниками, русско-французская конвенция заключена позднее, 15 (27) декабря 1893 года).

Но ученый владел ключом к подобным секретам: энергичность, умение по крупицам собрать и обобщить огромный практический материал, и главное – все тот же методичный системный подход, который уже не раз приводил его к замечательным открытиям. События развивались стремительно. Узнав, что к заводу бездымного пороха подведена специальная железнодорожная ветка, Менделеев тщательно изучил всю опубликованную статистическую отчетность о железнодорожных перевозках сырья и продукции на завод.

Полученные сведения о количестве доставленной на завод целлюлозы, серной и азотной кислот позволили Менделееву сделать правильные выводы о предполагаемом составе бездымного пороха, который в продвинутом, усовершенствованном варианте французского, был испытан русскими артиллеристами на Волковом поле Санкт-Петербурга в присутствии известного баллиста полковника Н. В. Маиевского, академика П. Л. Чебышева и министра И. А. Вышнеградского.

Русский вариант бездымного пороха, названный Д. М. Менделеевым пироколлодийным, стал вскоре производиться в России в промышленном масштабе.

2. Альфред Редль

Родом из Лемберга (ныне Львов, Украина). Руководил военной контрразведкой Австро-Венгрии в преддверии Первой мировой войны, славился внедрением в разведывательную практику передовых технических средств, однако в историю шпионажа вошел как один из самых известных двойных агентов того времени.

В 1892 году молодой Редль прошел сложнейший конкурс на поступление в Академию Генерального штаба, которую вскоре окончил с отличием. Некоторое время он служил в транспортном отделе Генерального штаба – и с этого времени фактически специализировался на разведывательной деятельности, конкретно – на России.

В 1900 году Альфреда Редля, получившего к этому времени уже чин капитана, командируют в Россию для изучения русского языка и обстановки в этой «недружественной Австро-Венгерской монархии» стране. Несколько месяцев он стажируется в военном училище в Казани. В свободное от занятий время Редль не скучает. Он ведет беззаботный образ жизни, посещая многочисленные офицерские вечеринки, которые организуют в его честь местные военные и гражданские «прожигатели жизни».

Редлю в те дни было совсем невдомек, что за его поведением и образом жизни внимательно наблюдают его российские коллеги, изучают его сильные и слабые стороны, увлечения, особенности характера. Позднее эти «наблюдения» легли в основу характеристики, которую дали ему российские негласные осведомители для использования в качестве аргументов в процессе возможной вербовки А. Редля в интересах Российской империи.

«Человек он лукавый, замкнутый в себе, сосредоточенный, работоспособный. Склад ума – мелочный, – говорилось в характеристике. – Вся наружность слащавая. Речь сладкая, мягкая, угодливая. Движения рассчитанные, медленные. Любит повеселиться…»

Такого рода информацию получил после возвращения А. Редля в Вену руководитель российской военной разведки в Варшаве полковник Батюшин. Дело в том, что именно с территории Варшавского военного округа осуществлялась в те дни организация разведывательной работы по Австро-Венгрии. Батюшину было рекомендовано «продолжить изучение для привлечения к тайному сотрудничеству капитана Редля», который к тому времени прочно закрепился в русском отделе австро-венгерской военной разведки.

Сам Батюшин среди своих коллег-разведчиков прославился бесшабашной отвагой и авантюризмом, доходящим до безрассудства. Однажды на маневрах немецкой армии, где Батюшин присутствовал в качестве наблюдателя, он ухитрился вытащить записную книжку из кармана германского императора Вильгельма II. Перефотографировал ее и быстро вернул на место, да так ловко, что кайзер даже не успел хватиться пропажи.

Полковник Батюшин успешно выполнил данное ему поручение. Он направил в Вену одного из своих лучших специалистов по вербовке агентуры (прибалтийского немца по имени Август Пратт), снабдив самыми подробными сведениями о личности и особенностях характера Альфреда Редля, большой суммой денег в австрийской валюте, а также подробной инструкцией по зашифровке (в случае успеха вербовки) важного информационного источника.

Альфред Редль довольно легко согласился на тайное сотрудничество с российской внешней разведкой. В беседе с вербовщиком он сказал, что готов помогать России из личных симпатий к россиянам, среди которых у него «осталось в Казани много прекрасных и душевных друзей».

«К тому же, – пояснил Редль, – мне очень не хотелось бы, чтобы между нашими странами разгорелся огонь войны. Уж очень много жизней может поглотить это страшное пожарище».

Справедливости ради следует сказать, что и сумма, переданная Редлю при первой встрече, не могла не произвести на него весьма сильного впечатления: она в десять раз превышала годовой должностной оклад молодого генштабиста.

По свидетельству, например, первого советского военного историка К. К. Звонарева, Редль был весьма обстоятельным человеком. Он давал сведения три-четыре раза в год, но зато вполне исчерпывающие и по всем интересующим русский Генеральный штаб вопросам.

1 октября 1900 года Редль стал главой агентурного отдела Эвиденцбюро, который отвечал как за агентурную разведку, так и за контрразведку и занимал этот пост до 1905 года. На этом посту Редль проявил себя как сильный администратор и талантливый организатор, полностью реорганизовав структуру контрразведки и сделав ее в одной из мощнейших спецслужб австро-венгерской армии.

Что же фактически передал Редль российскому Генштабу? Известный специалист в области тайных операций в годы первой мировой войны англичанин Эдвин Вудхол свидетельствует: «Полковник Редль выдал России огромное количество копий документов, кодов, фотографий, планов, секретных приказов по армии». Среди наиболее ценных для России материалов, считает Э. Вудхол, были австро-венгерские мобилизационные планы против России и Сербии.

Редль сыграл решающую роль в провале австрийской агентурной сети в России. Более того, его действия практически парализовали австрийскую контрразведку. Но несмотря на провалы, никому и в голову не приходило заподозрить Редля в предательстве.

Конспиративные встречи Редль проводил чрезвычайно осторожно. Его контакты с русскими резидентами происходили, как правило, не в Вене, а в шикарной карлсбадской (Карловы Вары) гостинице «Гранд-отель Пупп».

Благодаря щедрым гонорарам этот офицер, раньше не вылезавший из долгов, становится завсегдатаем фешенебельных венских ресторанов, разъезжает в дорогих лимузинах с ливрейным шофером, держит несколько верховых лошадей, поселяется в роскошном особняке. По некоторым сведениям, в отдельные годы Редль получал от русской разведки вознаграждение, превосходившее годовой бюджет всего разведбюро австрийского генштаба. Русское верховное командование очень ценило его. Через Редля в генштаб австрийских войск попадали ложные данные о русском военном потенциале, в частности, разведке удалось существенно занизить данные о стратегических резервах русской армии.

Редль пользовался высоким авторитетом не только как руководитель разведбюро, но и как эксперт, привлекавшийся при ведении дел о шпионаже. Вот что впоследствии вспоминал военный прокурор, подполковник юридической службы в отставке доктор Ганс Зелигер: «Я познакомился с Редлем в 1904 году. Он был любезен, настоящий джентльмен. Когда нас представили друг другу, он пожал мне руку и сказал: «Я рад, что такой молодой военный юрист, как ты, сразу получил возможность участвовать в одном из самых громких шпионских процессов. Здесь ты многому научишься, а я по ходу нашего сотрудничества буду охотно помогать тебе в профессиональном смысле». – Во время моего многомесячного пребывания в Галиции мы встречались едва ли не каждый вечер, потягивая дорогое вино и попыхивая сигарой, Редль, обычно избегавший общения с армейскими офицерами, выказывая тем самым некую благородную неприступность, делался разговорчивым. – «Несмотря на мое немецкое имя, я русин, – заявлял он. – Говорить по-немецки я научился по-настоящему лишь в средней школе».

Тем временем служебный рост Редля продолжался. В мае 1912 г. ему присваивают звание полковника, а в октябре, вскоре после начала Балканской войны, за заслуги перед разведбюро его повышают и переводят в Прагу на должность начальника штаба VIII армейского корпуса, хотя неофициально он остается сотрудником разведбюро. В новой должности Редлю стало сложнее встречаться со связными иностранных разведок, поэтому большинство заданий и денежные переводы из соображений безопасности теперь пересылаются по почте. Согласившись на это, Редль допустил роковую ошибку: он упустил из виду давние австрийские традиции перлюстрирования корреспонденции.

Возможно, разоблачение Редля было случайностью. Редль забыл (!) своевременно забрать на почте присланный ему на чужое имя конверт с очередным гонораром от русской разведки. Подозрительный конверт переслали в полицию, оттуда – в разведбюро. Австрийские спецслужбы установили за почтой наблюдение. Почтовый служитель должен был подать знак, когда получатель придет за пакетом. Ловушка почти захлопнулась, когда полковник Редль в штатском явился на почту за пакетом. Полицейские замешкались с арестом, а Редль успел вскочить в такси и скрыться.

Его погубило то, что при этом инциденте он выронил клочки почтовых квитанций и футляр от карманного ножа.

Водитель такси, допрошенный в тот же день, запомнил название отеля, куда он отвозил своего пассажира. Полицейский инспектор попросил портье положить футляр от ножа на столике в холле так, чтобы он бросался в глаза каждому входящему. Редль попался на эту приманку – забрал футляр.

Полицейские не решились арестовать офицера такого ранга без согласия коменданта города, тот, в свою очередь, переадресовал право разбираться в этом щекотливом деле коллегам Редля.

Поздним вечером 25 мая 1913 г. в отель, где остановился Редль, прибыла комиссия, которую возглавлял заместитель начальника генерального штаба генерал-майор Хефер. Дверь в номер открыл сам Редль. Он сказал вошедшим: «Господа, я знаю, зачем вы пришли. Я погубил свою жизнь и прошу вас позволить мне уйти из нее». Перед смертью Редль рассказал майору Ронге о своей деятельности в качестве агента России и заверил, что работал без сообщников. Затем попросил дать ему револьвер. Члены комиссии вышли из комнаты. Когда они вернулись, полковник Редль лежал на полу. Его висок был пробит пулей.

Генеральный штаб попытался сохранить эту историю в тайне, но уже утром 26 мая 1913 г. венские газеты напечатали короткую заметку, в которой говорилось, что полковник Редль в припадке помешательства лишил себя жизни. Однако, вскоре поползли слухи о том, что самоубийство совершено не из-за психического расстройства…

Убрав полковника Редля, астрийская контрразведка успокоилась и «проглядела» нашего негласного агента в самом сердце военной канцелярии Франца-Фердинанда в венском дворце Бельведер. Это подтверждает тот факт, что перед самой войной в 1914 году наш агент-связник вновь ездил на свидание с агентом №25 (Т. Витвицкой) и получил от нее интересующие русскую разведку сведения.

Следовательно, можно утверждать, что Редль действительно был русским агентом, но не единственным, – так как информация от источника в Вене продолжала поступать и после самоубийства полковника.

Итак, в начале 1913 г. в австрийскую контрразведку поступили сведения о наличии в Генштабе тайного агента, передающего русским секретные материалы. Однако поиски предателя не дали результатов, что грозило большими неприятностями для руководства спецслужб австрийской армии. В конце концов, Урбанский и Ронге (новые руководители спецслужб) предприняли решительные действия по поиску шпиона и, раскрыв полковника Редля, попросту устранили его, после чего, ни о каком суде или следствии не могло быть и речи. Убив его, австрийская контрразведка не лишила Россию подлинного источника информации, тем самым проиграв тайную войну.

Эксперты истории спецслужб мира считают Альфреда Редля самым эффективным российским агентом, действовавшим в Европе до Первой мировой войны. В своей книге «Шпионы начала ХХ века» американский историк Ричард Роуан дал Редлю следующую характеристику: «Альфред Редль был шпионом экстра-класса, мотом, развратником и вероломным предателем, производившим, однако, на свое начальство такое благоприятное впечатление, что оно прочило его на пост начальника австро-венгерского Генерального штаба».

В своей предсмертной записке полковник Редль написал: «Легкомыслие и страсти погубили меня. За свои грехи я расплачиваюсь жизнью. Альфред».

3. Мата Хари

Имя Мата Хари стало символом женщины, искусно использующей свои женские чары, чтобы выведать у врага военные секреты.

Мата Хари (Mata Hari, настоящее имя – Маргарета Гертруда Зелле; нидерл. – Margaretha Geertruida Zelle; 07.08.1876 года – 17.10.1917 года) – исполнительница экзотических танцев, куртизанка и одна из самых известных шпионок Первой мировой войны.

18 лет от роду Маргарета вышла замуж по объявлению за 38-летнего капитана Рудольфа Мак-Леода, голландца шотландского происхождения. Они переехали на Яву (голландская Ост-Индия, ныне Индонезия), и у них родилось двое детей: сын Норман и дочь Жанна-Луиза. Брак был полным разочарованием для обоих. Рудольф оказался алкоголиком и вымещал все свои расстройства и неудовлетворенность жизнью на жене.

В течение многих месяцев Маргарета интенсивно изучала индонезийские традиции, в частности через свою работу в местной танцевальной группе.

После переезда назад в Голландию пара развелась в 1903 г. Оказавшись в бедности, Маргарета Зелле отправилась зарабатывать средства на жизнь в Париже. Это была эпоха, которая благоприятствовала предприимчивым молодым женщинам. Пройдет несколько лет, и Маргарет, ставшая знаменитой танцовщицей, на вопрос корреспондента, почему она оказалась именно в Париже, ответит: «Не знаю, но я думаю, что всех жен, сбежавших от мужей, тянет в Париж».

С 1905 г. начинается ее громкая слава, как танцовщицы «восточного стиля», выступавшей под псевдонимом Мата Хари. Это имя значит на индонезийском и малайском языках «солнце» (буквально «око утренной зари»).

Вся Европа была от Маты Хари без ума. Газета «Курьер франсэ» писала, что, даже оставаясь неподвижной, она околдовывает зрителя, а уж когда танцует, ее чары действуют магически. Сама Мата Хари претендовала на воспроизведение настоящих священных танцев Востока, якобы знакомых ей с детства, а также мистифицировала собеседников разными другими небылицами романтического характера.

В августе 1906 г. Мата Хари отправляется в Берлин. Там она становится любовницей богатейшего помещика лейтенанта Альфреда Киперта. Он приглашает ее в Силезию, где с 9 по 12 сентября проводятся маневры кайзеровской армии. В конце 1906 г. Мата Хари танцует в венском Сецессионс-зале, а затем в театре «Аполлон».

Некий предприимчивый нидерландский сигаретный магнат выпускает сигареты «Мата Хари», широко разрекламировав их следующим образом: «Новейшие индийские сигареты, отвечающие взыскательнейшему вкусу, изготовлены из лучших сортов табака с острова Суматра». Портреты Мата Хари появляются на почтовых открытках, пачках сигарет и скоро уже на жестяных банках с голландским печеньем.

В начале декабря 1907 г. Мата Хари возвращается в Париж, где снимает номер в фешенебельном отеле «Морис». Она разбогатела и теперь выступает лишь в представлениях, устраиваемых с благотворительной целью. Ее слава соперничает со славой непревзойденной американской танцовщицы Айседоры Дункан.

Во время Первой мировой войны Нидерланды оставались нейтральными, и, будучи голландской подданной, Маргарета Зелле могла ездить из Франции на родину и обратно. Страны были разделены линией фронта, и дорога Маты Хари пролегала через Испанию (где была активна немецкая резидентура) и Великобританию; ее перемещения привлекли внимание союзной контрразведки.

По-видимому, Мата Хари стала немецкой шпионкой еще задолго до войны; точные причины и обстоятельства ее вербовки до сих пор неизвестны. Некоторые источники полагают, что завербованная в 1914 году немцами Мата Хари занималась в «шпионской школе» в Антверпене, где ей был присвоен кодовый номер «Н-21». На войне, к тому моменту разразившейся в Европе, важны были не только солдаты и пушки, но и такое тонкое оружие, как шпионаж, тем более, если подрядить на это дело обольстительную женщину.

Спустя годы майор в отставке фон Репель, который в Первую мировую войну руководил центром военной разведки «Запад», признается, что он был куратором Мата Хари.

Ее первым заданием было выяснение в Париже ближайших планов наступления союзников. Кроме того, во время поездки и пребывания в районах, представляющих интерес в военном отношении, она должна была фиксировать, где происходят передвижения войск. Ее обязали поддерживать постоянную связь с двумя координационными центрами германской разведки против Франции: с центром «Запад» в Дюссельдорфе, руководимым майором фон Репелем, и агентурным центром германского посольства в Мадриде, возглавляемым майором Арнольдом Капле.

Фриц Карл Регельс, специалист по немецкой разведке, придерживается следующей точки зрения: «Мата Хари принесла Германии большую пользу. Она была курьером в агентурной цепи в Европе. Она отвозила им деньги, чеки, распоряжения, получала информацию и большую ее часть передавала сама. Она прекрасно разбиралась в военной обстановке, пройдя выучку в одной из наших лучших разведшкол. Это была настоящая разведчица, которая служила интересам Германии».

Наверное, в этом и заключается разгадка мужественного поведения Маты Хари перед расстрелом – она умирала как солдат, выполнивший свой долг.

13 февраля 1917 г. Мата Хари, была арестована французской разведкой и обвинена в шпионаже в пользу противника в военное время. Ее помещают в тюрьму Фобур-Сен-Дени в Сен-Лазаре. Она немедленно подает прошение руководству тюрьмы: «Я невиновна и никогда не занималась какой-либо шпионской деятельностью против Франции. Ввиду этого прошу дать необходимые указания, чтобы меня отсюда выпустили».

Суд над ней, начавшийся 24 июля 1917 г., был устроен при закрытых дверях. Шесть судей военного трибунала принадлежали к разным родам войск.

– Я не француженка, – заявила женщина своим обвинителям. – И имею право заводить друзей в других странах, даже в тех, которые воюют с Францией. Я продолжаю придерживаться нейтралитета, и рассчитываю на добросердечие французских офицеров, – этими словами Мата Хари закончила речь в свою защиту перед парижским трибуналом 24 июля 1917 года. Трое присяжных заседателей удалились в соседнюю комнату для обсуждения приговора. Спустя десять минут они вернулись: «Международная куртизанка, выдававшая себя за индийскую танцовщицу, должна быть признана шпионкой».

В предрассветный час, в понедельник 15 октября, ее вырвали из тяжелых объятий сна, в который она погрузилась благодаря снотворному, выпрошенному у тюремного доктора. Монотонным голосом прокурор произнес, что осужденной шпионке, каковой она является, предстоит умереть этим утром.

Верная своей репутации, 41-летняя женщина позаботилась о наряде. Она надела голубовато-серое платье, соломенную шляпку с широкими полями, пару своих лучших туфель. На плечи небрежно накинула пальто. И только надев перчатки, она посчитала, что готова покинуть тюремную камеру, чтобы доехать на автомобиле к замку на окраине города.

Нидерландская подданная Маргарета Зелле расстреляна на стрельбище крепости Венсан в Париже 15 октября 1917 г., проявив во время казни необычайное хладнокровие, отказавшись при расстреле от повязки на глаза, и послав воздушный поцелуй своим палачам.

4. Сидней Рейли

Британский разведчик, действовавший в 1910—1920 годах в России и на Ближнем Востоке. Помимо русского, свободно говорил еще на шести языках. В Картотеке британской разведки обозначен как S.T.-1.

Сиднея Джорджа Рейли (Зигмунда Розенблюма) называли «королем шпионов», он был одним из прототипов Джеймса Бонда. «Я был в миллиметре от того, чтобы стать властелином России», – говорил Сидней. Одни считают его выдающимся разведчиком, а другие – не менее выдающимся авантюристом. Одно остается несомненным – это был действительно очень талантливый и отчаянный человек.

Биография любого шпиона состоит на 80 процентов из белых пятен. Биография Рейли – не исключение. Неизвестно достоверно ли даже то, где он родился. Будем придерживаться официальной версии. По ней – Рейли родился в Одессе в семье обедневшей дворянки и судового агента.

Зигмунд (так звали мальчика) очень тяготился своим бедственным положением; в будущем он будет настаивать на том, что он из дворянского рода.

Дальнейшие сведения о его жизни опять же спорны. По одним данным, Зигмунд изучал философию в Гейдельберге, по другим – сразу отплыл в Южную Америку, где сменил множество работ, прежде чем устроился поваром в команду английских «географов» (сотрудников разведки). Во время экспедиции он спас командира (выручило знание медицины) и тот помог ему с получением английского паспорта и предложил работать на разведку. Некоторые исследователи считают, что Рейли закончил Девонширскую шпионскую школу.

Розенблюм (Рейли) изучал в Австрии химию и медицину, в Лондоне он появился в 1895 году, как химик, торгующий патентованными лекарствами, под именем Сигизмунд Розенблюм (Sigizmund Rosenblum). Одним из его клиентов был пожилой священник, Хью Томас (Hugh Thomas). Когда зажиточный Томас умер, Розенблюм через несколько месяцев сошелся с его молодой вдовой ирландкой Маргарет Рейли-Каллаган, и взял фамилию жены – Рейли.

Какие-то связи с революционерами у Розенблюма были, поскольку руководитель антитеррористического отряда Скотланд Ярда Вильям Мелвилл (англ. William Melville) в 1897 году завербовал Розенблюма информатором и помог тому превратиться в британца Сиднея Рейли. Так Зигмунд (Сигизмунд) Розенблюм стал Сиднеем Рейли.

В 1897—1898 годах он работал в английском посольстве в Санкт-Петербурге. В 1898 году лейтенант Сидней Рейли действовал в заграничной организации российских революционеров «Общество друзей свободной России». На деньги жены и очевидно британской разведки из Рейли получился международный бизнесмен с обширными географическими и запутанными финансовыми делами.

В Порт-Артур он прибыл под видом торговца лесом в 1903 году. Там ему удалось войти в доверие к командованию российских войск и выкрасть у них оборонительный план Порт-Артура и других фортификационных сооружений. Добытые сведения он продал японцам.

Подозрение в шпионаже в пользу Японии не помешало Рейли обосноваться в Санкт-Петербурге. Здесь он женился на гражданке России Надежде, не расторгая брака с Маргарет. До Первой мировой войны, с сентября 1905 по апрель 1914 года Рейли действовал в России, как помощник военно-морского атташе Великобритании. В справочнике «Весь Петербург» он значился как «антиквар, коллекционер», увлекающийся авиацией, был членом Санкт-Петербургского летного клуба.

За время работы в царской России, в качестве атташе Великобритании Сидней Рейли создал связи с царским правительством. После начала Первой мировой войны в 1914 году, он отправился в Нью-Йорк, чтобы переправить из Америки оружие в Россию. Посредничество было выгодным. Впоследствии он стал летчиком канадских ВВС и переправился через Лондон в Россию. На самом деле проверить эти засекреченные факты сложно.

В 1917 г. он снова вернулся в Россию, чтобы установить здесь английскую агентурную сеть и свергнуть власть большевиков. Ему удалось завербовать многих влиятельных лиц. По некоторым данным, он даже добился тайной встречи с Лениным, во время которой передал ему письмо от премьера Англии.

В начале 1918 года в составе союзной миссии он направлен в красный Мурманск и Архангельск. В феврале 1918 года появился в красной Одессе в составе союзнической миссии английского полковника Бойля и занялся организацией английской агентурной сети с внедрением в круги красных комиссаров. В мае 1918 года совершил вояж на белый Дон, к Каледину. Под видом сербского офицера вывез в Мурманск Александра Керенского и помог тому покинуть Россию на английском эсминце.

В Москве и Петрограде Рейли продолжал строить заговоры против большевиков, называя их «полночным ужасом цивилизации». В июне 1918 года передал пять миллионов рублей для финансирования Национального и Тактического центров. Координировал мятеж левых эсеров 6 июля 1918 года в Москве. В Москве Рейли легко и свободно вербовал советских служащих (в том числе и секретаршу ЦИКа Ольгу Стрижевскую) и получал от них нужные ему документы, в том числе свободный пропуск в Кремль по подлинному удостоверению сотрудника ЧК на имя Сиднея Релинского. Также выступал под собственным именем, под именами сотрудника УГРО Константинова, турецко-подданного негоцианта Массино, антиквара Георгия Бергмана.

В начале марта 1918 году Рейли прибыл в Петроград и был прикомандирован к военно-морскому атташе капитану Кроми, затем к главе английской миссии Брюсу Локкхарту дипломату и разведчику. Рейли и его непосредственный начальник в России Роберт Брюс Локкхарт, планировали с помощью латышских стрелков, совершить государственный переворот, подкупив охрану Кремля и личную охрану Ленина, а затем ликвидировать большевистских лидеров. В историю этот план вошел как «заговор послов».

Английской разведке удалось 6 июля 1918 года организовать в Москве убийство немецкого посла Вильгельма фон Мирбаха, совершенное левым эсером Яковом Блюмкиным.

Личной охраной Ленина командовал полковник Эдуард Берзин, которому заговорщики передали 700 тысяч рублей, для сравнения: зарплата Ленина тогда была 500 рублей в месяц. Британская разведка и Рейли верили, что подкупили латышских стрелков для совершения переворота. Наивные британцы втянули в дело американцев и японцев. «Перевербованному» Берзину были сообщены явки и адреса известных белогвардейцев в России. Эдуард Берзин был верным большевиком и рассказал все Якову Свердлову и Феликсу Дзержинскому. Рейли попался в ловушку, устроенную сотрудниками ЧК: заговорщики не подозревали о том, что к террористическим действиям их подталкивают чекисты. 30 августа 1918 года произошло покушение на Ленина, которое чекисты объясняли «заговором послов». Заговор западных дипломатов провалился, Рейли чудом избежал расстрела. После разоблачения «заговора послов» Сидней Рейли в одежде священника бежал через Петроград – Кронштадт – Ревель в Англию, где стал консультантом Уинстона Черчилля по русским вопросам и возглавил организацию борьбы с Советской властью. В Москве на суде в ноябре 1918 года Рейли был заочно приговорен к расстрелу и объявлен вне закона.

Волна красного террора уничтожила агентурную сеть британской разведки в Советской России. Белогвардейцев расстреляли, а полученные от Британии деньги пошли на постройку клуба для латышских стрелков и издание агитационной литературы.

В начале декабря 1918 года Рейли опять появился в России, в белогвардейском Екатеринодаре, как офицер связи союзной миссии в ставке главкома Вооруженных Сил Юга России Деникина.

В начале 1919 года Сидней Рейли посетил Крым и Кавказ, с 13 февраля по 3 апреля 1919 находился в Одессе в качестве эмиссара. В своей родной Одессе Сидней Рейли анонимно опубликовал свою первую автобиографию с описанием заслуг в борьбе против большевизма в белогвардейской газете «Призыв» №3 от 3 марта. Через ту же газету (№8 от 20 марта) Рейли сдал белой контрразведке трех чекистов, с которыми встречался в Советской России: Грохотова из Мурманска, Петикова из Архангельска и Жоржа де Лафара из Москвы.

Вместе с французами Сидней Рейли эвакуировался 3 апреля 1919 года из Одессы в Константинополь, где недолго работал в британском комиссариате. В мае 1919 года он прибыл с докладом правительству в Лондон, и участвовал в работе Парижской мирной конференции.

Сидней Рейли вошел в тесные отношения с представителями русской эмиграции, лоббировал в английском правительстве финансирование белоэмигрантского Торгово-промышленного комитета, тесно сошелся с Борисом Савинковым и с его помощью осенью 1920 года лично участвовал в действиях на территории Белоруссии армии Булак-Балаховича, которая вскоре была разгромлена РККА.

На деньги Торгпрома в 1922 году с помощью Савинкова и Ю. Эльфергрена он организовал покушение на членов советской делегации Генуэзской конференции, которое, однако, провалилось.

В 1925 г. маститый шпион снова попался на удочку советских спецслужб. Операция «Трест» была крупнейшей для спецслужб в начале XX века. Чекисты создали фальшивую подпольную антисоветскую монархическую «контрреволюционную» организацию в качестве приманки, куда завлекали белогвардейцев из России и эмиграции.

Начальник британской разведки в Хельсинки Эрнест Бойс (англ. Ernest Boyce) попросил Рейли о еще одной услуге – выяснить, что из себя представляла эта подозрительная организация на самом деле. Сидней Рейли якобы поверил в иллюзию антисоветского подполья и стал с ними сотрудничать. На границе Рейли должен был встретить «верного человека» – Тойво Вяхя.

Чтобы заполучить от Рейли все, что он знал, ГПУ инсценировала смерть обоих на границе так, чтобы информация наверняка дошла до британских служб. Советские газеты официально сообщили, что в районе финской деревни Алакюля 28 сентября 1925 года при переходе границы были убиты два контрабандиста. Рейли, как британский подданный, уже не мог надеяться на дипломатическую помощь. Настоящая судьба Рейли стала известной не сразу, так как британский разведчик оказался в руках чекистов.

Товарищ Сиднея Рейли Борис Савинков был арестован похожим способом, его заманили в Минск для встречи с членами «московской антисоветской организации». Савинков получил 10 лет тюрьмы, но погиб, по официальной версии, выпрыгнув из окна Лубянской внутренней тюрьмы 7 мая 1925 года.

На допросах в Лубянке Рейли придерживался легенды о том, что он британский подданный, рожденный в Клонмели в Ирландии, и отказывался сотрудничать со следствием, и сообщать что-либо. По утверждению Андрея Кука, Рейли не пытали, за исключением инсценированной казни для психологического давления на заключенного.

Из документов известно, что 5 ноября 1925 г. его вывезли в лес в Сокольниках, куда Рейли ранее регулярно выводили на прогулку, и расстреляли по личному приказу Сталина и приговору трибунала, вынесенному еще в 1918 году.

5. Уильям Сомерсет Моэм

Уильям Сомерсет Моэм – автор 21 романа, новеллист и драматург, критик и светский лев, вращавшийся в высших кругах Лондона, Нью-Йорка и Парижа. Писатель творил в жанре «реализм», ориентируясь на традиции натурализма, модерна и неоромантизма. Он был одним из самых выдающихся английских писателей ХХ века, тонким стилистом, непревзойденным мастером рассказа. Его книги переводились и издавались огромными тиражами. Однако только после краха СССР его российские почитатели узнали, что на заре своей карьеры он был тайным агентом британской разведки МИ-5 и побывал в Петрограде с совершенно секретной миссией, некоторые детали которой неизвестны до сих пор.

В 15 лет Сомерсет уговорил дядю отпустить его в Германию для изучения немецкого языка. Гейдельберг стал местом, где он впервые почувствовал себя свободным. Юноша слушал лекции по философии, изучал драматургию и увлекался театром.

В Великобританию Моэм вернулся в 18 лет. Он обладал достаточным уровнем образования для выбора будущей профессии. Дядя направлял его на путь священнослужителя, но Сомерсет предпочел отправиться в Лондон, где с 1892 года стал студентом медицинской школы у больницы Святого Томаса.

Изучение медицинского дела и врачебная практика сделали из Сомерсета не только дипломированного врача, но и человека, видевшего людей насквозь. Медицина наложила отпечаток на стиль писателя. Он редко использовал метафоры и гиперболы. Он много и плодотворно работал, постепенно став одним из самых читаемых авторов. Его книги быстро продавались, принося писателю доход.

В творчестве Моэма нашел отражение опыт участия в Первой мировой войне. Свое видение автор отражал в произведениях «За боевые заслуги», «На острие бритвы». В военные годы Моэм побывал в автосанитарной части во Франции, в разведке, работавшей в Швейцарии и в России.

ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ

До того, как грянула Первая мировая война, молодой врач отправился добровольцем Красного Креста во Францию. Вскоре его заприметила английская разведка и взяла на службу. Поначалу Моэма послали в Женеву, которая в те годы кишела шпионами всех мастей. Там еще неопытному разведчику была поручена скучная роль связника – принимать и передавать донесения от агентов. Свои впечатления от этой работы он описал позднее в сборнике новелл «Эшенден, или Британский агент». «Большей частью жизнь тайного агента исключительно монотонна, а значительная часть ее на удивление бесполезна», – констатировал разочарованный Моэм. Однако он охотно принял следующее секретное поручение: отправиться в Россию, где тогда назревали грозные революционные события. Главной причиной решения агента-писателя стало его увлечение русской литературой. Моэм считал, что это вообще лучшая литература в мире, и начал учить язык, чтобы читать русские романы в подлинниках.

АГЕНТ СОММЕРВИЛЬ

«Меня, – писал он потом в своих воспоминаниях, – направили с секретной миссией в Петроград. Я не мог упустить случая пожить в стране Толстого, Достоевского и Чехова… Я бодро пустился в путь, имея в своем распоряжении неограниченные средства и четырех верных чехов для связи с профессором Масариком… Ответственная миссия приятно волновала меня». Добавим, что Масарик стал потом первым президентом Чехословакии, а в Петрограде, где он тогда жил, был одним из руководителей своих соотечественников – бывших военнопленных, из которых позднее сформировался знаменитый Чехословацкий легион, поднявший мятеж в Сибири и похитивший часть золотого запаса России.

Сначала Соммервиль отправился в США, оттуда на пароходе добрался до Владивостока, а в Петроград прибыл на Транссибирском экспрессе. Стоя у окна поезда, англичанин был поражен открывшимися перед ним бескрайними просторами. «Я заболел Россией», – написал он позднее о своих впечатлениях.

Однако успешный уже литератор мчался в Петроград вовсе не для сбора материалов для очередной книги. И даже не для того, чтобы работать журналистом, как значилось в его проездных документах, выписанных на имя корреспондента английской газеты «Дейли телеграф». В спрятанном под одеждой поясе у английского шпиона была зашита 21 тысяча фунтов стерлингов – громадная по тем временам сумма, которая предназначалась для предстоящей шпионской операции. Ему было дано задание: сделать все возможное, чтобы не допустить выхода России из войны, изучать на месте обстановку и оперативно докладывать об этом в Лондон.

В ПЕТРОГРАДЕ

В один из жарких дней августа 1917 года на раскаленный перрон Николаевского вокзала из вагона первого класса Транссибирского экспресса вышел элегантный мужчина с классической щеточкой усов английского джентльмена. Едва разложив чемоданы в отеле «Европа», где он остановился, агент Соммервиль отправился в английское посольство.

Британский посол сэр Бьюкенен встретил его без энтузиазма. Он уже получил из Лондона секретную депешу о прибытии мистера Моэма, которому надлежало оказывать всяческое содействие. Однако посла возмутило предписание предоставить в его распоряжение посольские шифры. Бьюкенен понимал, что его гость будет слать в Лондон сообщения о положении в России, которые он, посол, никак не сможет контролировать. А потому он, по сути, отказался от сотрудничества с вновь прибывшим.

Однако британский резидент в этом и не нуждался. Во-первых, он сразу же получил нужные связи через Масарика. К тому же помогать ему вызвалась Маша Кропоткина, дочь вернувшегося из эмиграции знаменитого анархиста, князя Петра Алексеевича Кропоткина, идеолога анархо-коммунизма, одного из самых влиятельных теоретиков анархизма. Вскоре британский агент был уже в курсе всех важных событий в Петрограде и даже получил возможность часто встречаться с самим Керенским, черпая из этих встреч бесценную информацию.

Однако от Керенского агент Соммервиль не был в восторге. Он увидел перед собой усталого, подавленного человека, неспособного совладать с рвущимися к власти большевиками. Пессимистически отзывался Моэм о положении в России вообще. «В революции на поверхность поднимается пена общества, негодяи и преступники», – констатировал он позднее.

Агент послал в Лондон депешу, информируя, что Керенский не устоит. В предложенном им руководству британской разведки плане предлагалось создать в Петрограде некий «Отдел №3», который повел бы активную антибольшевистскую пропаганду, печатал разоблачающие их листовки и т. п.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ШАНС

Приближался роковой Октябрь, и именно тогда Моэма вдруг вызвал к себе Керенский. Он дал ему секретное поручение для передачи британскому премьеру Ллойд-Джорджу. Керенский просил у англичан срочно оказать ему помощь оружием и деньгами. Кроме того, он просил немедленно заменить в Петрограде британского посла. Сомерсет Моэм отправился в Лондон, где передал просьбу по назначению. «Что мне передать господину Керенскому в ответ?» – спросил он премьера. – «Просто, что я не могу этого сделать!» – развел руками Ллойд-Джордж. В своих воспоминаниях Сомерсет Моэм корил потом себя за то, что не был достаточно настойчив. «Так, – меланхолично констатировал он, – я упустил шанс повернуть колесо истории в другую сторону… Я самым плачевным образом провалился», – подвел разведчик итог своей миссии в России.

ТАЙНА ЗОЛОТА

Вряд ли, конечно, он смог бы «повернуть колесо». На Россию неумолимо накатывалось колесо красное. Однако были другие дела, которыми английский шпион занимался в нашей стране и о которых до сих пор ничего не известно. Сомерсет Моэм попытался описать их в еще нескольких шпионских романах, рукописи которых показал Черчиллю, тоже не чуждому литературе. Но, когда тот возразил, что таким образом писатель нарушает закон о государственной тайне, публиковать их он не стал. Скорей всего, в этих произведениях была история мятежа Чехословацкого корпуса. Ведь именно чехи оказались причастными к одному из самых таинственных эпизодов тех лет – пропаже большей части золотого запаса России. Когда Чехословацкий корпус из интернированных военнопленных в Сибири поднял мятеж (не без подстрекательства со стороны Англии), ему удалось захватить эшелон с золотым запасом Государственного банка России, которое спасла от большевиков Белая армия. Потом это золото бесследно исчезло.

Закончилась шпионская карьера писателя, когда у него обнаружился туберкулез. Однако его писательские дела пошли в гору, книги Моэма имели огромный успех, издавались во многих странах мира, в том числе и в СССР, где, конечно, в официальных биографиях писателя не было ни слова о его шпионских приключениях в России.

Сомерсет Моэм скончался от пневмонии на 92 году жизни. Это произошло 15 декабря 1965 года в провинциальном французском городке Сен-Жан-Кап-Ферра, неподалеку от Ниццы. Вопреки французским законам пациента, умершего в стенах больницы, не подвергли вскрытию, а перевезли домой и на следующий день сделали официальное заявление о смерти.

Последние слова писателя: «Умирать – ужасно скучное и тягостное занятие. Мой вам совет: избегайте чего-либо подобного».

6. Карл Гревс

Перед Первой мировой войной немцы пытались использовать небольшое число особо обученных первоклассных разведчиков, способных получить доступ к важнейшим государственным тайнам. К числу таких агентов относился разведчик, скрывавшийся под псевдонимом Карл Гревс (не говоря об его других вымышленных фамилиях). Он является автором известных воспоминаний, опубликованных в начале Первой мировой войны. К сожалению, остается неясным, чему можно верить в этих воспоминаниях.

Гревс утверждал, что он был выходцем из знатной семьи, лишен в результате каких-то интриг права на богатство и высокое положение в обществе. Не будучи немцем, К. Гревс попал на германскую секретную службу в Трансваале (Южная Африка). По окончании университета он вел жизнь искателя приключений и работал в Трансваале военным врачом. Шла англо-бурская война, и в госпиталь доставили одного из многочисленных иностранных офицеров, воевавших на стороне буров. Это был майор фон Рейценштейн. Он и предложил Гревсу стать тайным агентом германской разведки.

Явившись после англо-бурской войны в Берлин, Гревс был принят в морскую разведку, прошел пятимесячный курс обучения, включавший топографию, тригонометрию, морское судостроение, черчение и другие предметы. Под руководством капитана Стеффенса Гревс изучил все типы военных судов, подводных лодок, морских орудий, снарядов, торпед и мин. Он мог на далеком расстоянии различать по силуэту военные корабли различных держав.

При чрезвычайных поручениях Берлин не скупился на расходы. За 14 дней только одной своей шпионской миссии Гревс истратил 20 тысяч марок. За каждое успешно выполненное дело он получал сверх обычного высокого жалованья 30 тысяч марок. Третью часть денег, впрочем, не уплачивали наличными, а клали на счет агента, чтобы обеспечить «лояльность» агента в случае ареста.

Круг заданий, которые поручались Карлу Гревсу за его более чем десятилетнюю службу в разведке, был очень широк. Он, подкупив жившего в Сингапуре индийского раджу, через него добыл у служащих сведения об этой крупнейшей английской военной базе на Дальнем Востоке, побывал в Порт-Артуре за шесть недель до начала русско-японской войны (немцы хотели определить возможности сопротивления крепости предстоящему нападению со стороны Японии, которое не было тайной для Берлина).

После выполнения ряда заданий Гревс был передан в распоряжение министерства иностранных дел. Он должен был выяснить, кто из турецких придворных состоял на жалованье у Франции и России. Гревс решил эту задачу, близко познакомившись с одной французской танцовщицей кабаре Цецилией Курзан. Она была приятельницей мадемуазель Бальнио – любовницы одного влиятельного советника при великом визире. Цецилия Курзан вскоре раскрыла карты и предложила Гревсу поступить на работу во французскую разведку. Танцовщица даже превратила своего нового знакомого в «почтовый ящик» для ее шпионской переписки. В свою очередь, Гревс пересылал копии полученных им писем в Берлин.

Карлу Гревсу давались самые различные поручения – от передачи секретного приказа Вильгельма II капитану боевого корабля «Пантера», находившегося в Марокко (это было во время знаменитого прыжка «Пантеры» в 1911 г., едва не вызвавшего военный пожар: в июле 1911 года в марокканский порт Агадир вошел крошечный германский кораблик – канонерская лодка «Пантера»; вооружение ее было ничтожно; экипаж – мал; единственное, на что были способны декоративные пушки «Пантеры», – это пугать туземцев и сбивать апельсины с деревьев. Но внезапное появление этой «лохани» флота кайзера Вильгельма II в африканском захолустье, о существовании которого большинство европейских обывателей даже не подозревало, вызвало просто неописуемую истерику в Британии, которая едва не взорвала так называемый «цивилизованный мир»).

Гревс был пойман с поличным и арестован в Англии. Суд приговорил его вместо полагавшихся по закону семи лет, только к полутора годам тюремного заключения. Английская разведка решила перекупить Гревса, не имевшего никаких возражений к смене хозяина. Гревсу инсценировали побег из тюрьмы, и вскоре он начал действовать уже в качестве английского разведчика. Он сумел подкупить сторожа багажника германского парохода «Кайзер Вильгельм II», направлявшегося в Нью-Йорк, и, вскрыв сундук германского правительственного курьера Шмидта, скопировать важные дипломатические бумаги – это были инструкции немецким делегатам, предполагавшим тайно встретиться с японскими представителями в отеле «Астор» в Нью-Йорке.

Морской шпионаж накануне Первой мировой войны не был эффективным и Карл Гревс был вновь арестован, не успев разузнать ничего существенного.

7. Вальтер Николаи

Вальтер Николаи – выдающийся немецкий разведчик, звезда первой величины среди руководителей спецслужб XX века, оставил заметный след своей деятельностью в истории немецкой разведки и контрразведки. Ни одна книга о европейском шпионаже XX века не обходится без упоминания его имени. Ни одна книга о немецком шпионаже не обойдется без упоминания его заслуг.

Вальтер Николаи родился в Германии в 1873 году, в обычной семье протестантов, далекой от прусских аристократических традиций и связей. Его отец был офицером и потомком брауншвейгских пасторов. Сын воспитывался в духе традиционного немецкого консерватизма и преданности императору.

Проучившись несколько лет в Домской гимназии в городе Хальберштадте, Николаи затем окончил кадетский корпус и в 1893 г. в чине лейтенанта был зачислен в армию. Трудолюбивый и старательный, но замкнутый молодой офицер вскоре обратил на себя внимание своими выдающимися профессиональными качествами. Он избегал вечеринок с выпивками, предпочитая размеренную жизнь в своей семье.

Около 1896 г. Николаи впервые побывал в России, что дало ему возможность усовершенствовать русский язык и по возвращению представить доклад, получить звание капитана, и возможность учиться в военной академии в Берлине (1901—1904). В своем докладе о современных методах ведения разведки Николаи продемонстрировал глубокие, точные, умные суждения и высокую культуру.

Николаи вспоминал: «После трехлетнего слушания курса военной академии я был в 1904 году командирован в Большой генеральный штаб. В высшей военной школе я изучил русский язык и слушал наряду с лекциями по военным наукам, лекции по географии далеких стран, по истории давно минувших столетий, по государственному и международному праву, но ничего не слышал об основах нашего века, о современной политике. Не поясняли нам, – офицерам, предназначенным для продолжения работы в Генеральном штабе, – даже взаимоотношений между странами эпохи Бисмарка, не оказывали никакого влияния на наше отношение к внутренним политическим вопросам, не обращали нашего внимания на политических или экономических конкурентов Германии. Мы были солдатами и только ими».

Начальник русского отдела III-b полковник Лауенштайн пришел к выводу, что Россия, потерпев поражение в войне против Японии, направит оружие против Германии. Необходимо было создать сильную секретную службу на Востоке, и он решил поручить эту задачу Николаи. Подтверждением правильности выбора полковником кандидатуры молодого офицера был лежавший на его письменном столе доклад, в котором содержались сведения о перемещении русских войск на границе, сведения французской разведки о перевооружении царской армии и стратегические планы франко-русского союза против Германии. Автором доклада был Николаи.

В марте 1906 г. Генеральный штаб представил военному министру Карлу Эйнему план реорганизации военной разведки, который предусматривал замену пожилых офицеров-отставников наиболее энергичными и образованными офицерами Генерального штаба. Предлагалось подчинить их командованию приграничных корпусов, а не округам ландвера, с тем, чтобы в случае войны они возглавили разведывательную службу при соответствующих армейских штабах.

Из офицеров-разведчиков, которыми были укомплектованы штабные отделы I-c, создали службу, явившуюся, как показало время, принципиально новым шагом в области организации военной разведки. В числе молодых офицеров разведки Генштаба находился и Николаи.

В июле 1906 г. Николаи стал первым офицером разведки штаба 1-го армейского корпуса в Кенигсберге. Прежде чем приступить к выполнению своих служебных обязанностей, Николаи вновь предпринимает поездку в Россию с целью освежить свои знания о стране и людях, поскольку считал, что без этого его задача окажется неразрешимой.

В силу того, что русская служба наблюдения за иностранцами была хорошо поставлена, необходимо было радикально менять методы работы – разведывательную информацию из России должны были поставлять агенты из местного населения. В результате напряженной работы Николаи удается быстро развернуть в пограничных районах России агентурную сеть. Первые же результаты оказались столь многообещающими, что его действия были признаны образцовыми, и уже через год, с лета 1907 г., в несколько других приграничных корпусов также назначаются штатные офицеры разведки. За этим последовало расширение всей системы военной разведывательной службы. Через несколько лет агенты Николаи были внедрены практически во все сферы, включая политические партии и окружение русского императора. Среди них были светские дамы и дамы полусвета, профессора и театральные актеры, предприниматели и видные революционеры. Недаром Николаи однажды сказал: «Я русских держу в кулаке».

В 1912 году Николаи написал поистине провидческие строки относительно работы секретных служб: «Правительство, чей Генштаб может предвидеть минимальные колебания акций на медь, сталь, хлопок, шерсть на бирже, а также следить за производством бензина и пищевых продуктов, нужных для армии, – такое правительство выигрывает сражение, еще не начав войны».

Кайзер Вильгельм II ценил Николаи, считая его гением секретной войны.

После семи лет напряженной работы, в марте 1913 г., сорокалетнего майора Николаи назначают начальником разведывательного отдела III-b. Он уверен, что в обозримом будущем неизбежен общеевропейский конфликт, и к нему надо заблаговременно готовиться. До начала Первой мировой войны оставалось полтора года…

Без преувеличения можно сказать, что с назначением Николаи в истории германской разведки начинался новый этап: «Если Вильгельм Штибер считается родоначальником немецкой разведки в ее успешном практическом применении[166], то отцом организационной структуры немецкой военной разведки называют полковника Вальтера Николаи. Он создал не только теорию разведки, он создал нечто большее, – идеологию разведки, заложил основы ее нравственной культуры, наконец, воспитывал своих сотрудников, что ценится не меньше».

Историк разведки Дэвид Кан так описал Николаи: «…энергичный штабист, светловолосый, среднего роста, лет тридцати пяти на вид… Он заправлял разведкой точно так же, как командовал бы полком в сражении, ибо он был потомственным прусским офицером, который привык исполнять свой долг на любом участке».

Одной из гениальнейших операций немецкой разведки была революция в России… 9 марта 1915 г. Парвус, – соратник Ленина, российский революционер и агент немецкой разведки, – подготовил меморандум, план подготовки революции в России. Эта программа заняла у него более 20 страниц текста. Он подробно расписал, как, какими методами, с помощью каких средств можно вывести Россию из войны с Германией. Ленинский лозунг превращения войны империалистической в войну гражданскую – суть плод программы Парвуса. Подготавливая свой план, «режиссер русской революции» основывался, в частности, на резолюции конференции заграничных секций РСДРП, проходившей в Берне 14—19 февраля 1915 г., в которой Ленин писал: «В каждой стране борьба со своим правительством, ведущим империалистическую войну, не должна останавливаться перед возможностью в результате революционной агитации поражения этой страны. Поражение правительственной армии ослабляет данное правительство, способствует освобождению порабощенных им народностей и облегчает гражданскую войну против правящих классов. В применении к России это положение особенно верно. Победа России влечет за собой усиление мировой реакции, усиление реакции внутри страны и сопровождается полным порабощением народов в уже захваченных областях. В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом».

С меморандумом Парвус прибыл в германский МИД. Его принял государственный секретарь Ягов… План был одобрен… Уже 17 марта государственный секретарь МИДа Ягов телеграфирует в Государственное казначейство: «Для поддержки революционной пропаганды в России требуются два миллиона марок». Положительный ответ приходит с обратной почтой через два дня. Это был аванс. Из двух миллионов один миллион Парвус получает сразу и переводит их на свои счета в Копенгагене. Там он основал коммерческую империю, которая занимается торговыми операциями. В том числе незаконными сделками по продаже угля, металлов, оружия в Германию, Россию, Данию и другие страны. С них он получал огромные доходы, которые оставлял в России или переводил на счета в других странах. Большую часть средств Парвус вкладывает в создание средств массовой информации по всему миру. Они должны были настроить мир и население России против царского режима». По расчетам Парвуса все основные события должны произойти в России весной 1916 года. То есть к этому сроку Россия настолько ослабнет вследствие организованных разрушительных действий извне и внутри страны, что сама запросит мира. Летом 1916 г. в донесениях, поступавших в отдел III-B, сообщалось, что в русской армии и среди населения царит недовольство. Время решительных действий наступило…

Свидетельствует историк разведки Э. Бояджи: «Николаи договорился с Людендорфом, что в течение шести месяцев он будет готовить план широкой политической операции на Восточном фронте. Приступая к осуществлению этого плана, он укрепил связи с русскими марксистами и социал-демократами, находившимися в эмиграции. Он стал платить им жалованье из средств Русского отдела Третьего бюро. Был среди этой компании и некто Ульянов (Ленин) – очень пылкий и страстный пропагандист. Так вот этому необыкновенному революционеру в 1910 году немецкая разведка платила по 125 марок в месяц, получая от него информацию об охранке, работавшей на Западе».

Русским отделом Третьего бюро руководил Бартенвефер. Он получил информацию, что военный потенциал России еще силен, но пораженческие настроения усиливаются… Людендорф понял, что настал подходящий момент подключить взрывную силу русских марксистов, под руководством Ленина, для развязывания гражданской войны в России.

В Лозанне Николаи вместе с офицерами Третьего бюро Нассе и Хагеном, специалистами по проблемам России встретился с группой революционеров. Финансировали операцию несколько американских банкиров, сотрудничавших с немцами, субсидировав на это миллионы долларов. Серьезность проекта была очевидной – фонды распределялись немецко-американской банковской группой, были известны имена крупных немецких промышленников, участвующих в этой акции.

2 марта 1917 года «Рейхсбанк» направил представителям немецких банков в Швеции приказ под номером 7433. Вот он: «Настоящим удостоверяем, что запросы на получение денежных средств, предназначенных для пропаганды прекращения войны в России, поступят через Финляндию. Получателями сумм будут следующие лица: Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Суменсон, Козловский, Коллонтай, Стивере и Меркалин, на которых, в соответствие с нашей инструкцией №2754, открыты счета в филиалах немецких частных банков в Швеции, Норвегии и Швейцарии. Эти документы должны иметь две подписи – Дирхау и Милкенберга. Каждый запрос вышеуказанных русских представителей должен выполняться незамедлительно».

Надо кратко напомнить, что с 1913 года Николаи сумел проникнуть и даже лично посетить, под разными именами, революционные организации. Он знал Парвуса-Гельфанда, одного из кукловодов финансирования ленинцев и троцкистов; имел исчерпывающую информацию о шведском банкире Олафе Ашберге, столь же активного в этих кругах.

Именно он, чтобы вывести Россию из войны на стороне союзников, организовал в 1917 году знаменитый поезд, доставивший из Швейцарии в Скандинавию направлявшихся в Россию революционеров.

Поезд спокойно пересек Германию, никаких пломбированных вагонов – вагоны обыкновенные, пассажирские, в которых развернули бурную деятельность офицеры немецкой контрразведки и секретных служб германского Генштаба. В поезде ехало 110 русских эмигрантов по списку, составленному Лениным, и ровно столько же агентов Третьего бюро. Все пассажиры были снабжены официальными документами, выданными немецкими властями.

Они въехали в Россию через Швецию и Финляндию, получив из банков денежные средства, выделенные немецкой разведкой. Людендорф подсчитал, что на организацию Гражданской войны в России было потрачено около 70 миллионов марок. Но столько стоили всего несколько часов ведения боевых действий на Западном фронте.

Американские банкиры также нагрели руки на русской революции: заняв 12 миллионов долларов русским революционерам в эмиграции, а за четыре последующих года получив 600 миллионов золотых рублей.

В 1918 году Людендорф вспоминал: «Мы взяли на себя большую ответственность, доставив Ленина в Россию, но это нужно было сделать, чтобы Россия пала». Чем обернулась для России эта операция – известно, но не будем обвинять Людендорфа и Николаи – они боролись за выживание своей страны, своей Германии.

Николаи и германский Генеральный штаб правильно рассчитали силы в этой операции, но несмотря на это они не смогли предотвратить поражение Германии в Первой мировой войне.

Вальтер Николаи был с 1913 по 1919 год начальником разведывательной службы (Отдел ІІІ В). Именно он в конце 1919 года выдвинул идею секретных германо-советских соглашений: советская военная промышленность должна была появиться на свет благодаря материальному и технологическому вкладу и инженерам, прибывшим из Берлина и из десятка других промышленных городов Германии. Взамен Германия получала право обучать в СССР офицеров и специалистов Рейхсвера, того самого, который продемонстрирует свои навыки в 1939 году уже как Вермахт…

Николаи посещал Карла Радека, так же как двух или трех других близких соратников Ленина, а затем Сталина.

После 1919 года Николаи вышел в отставку, написал две книги о разведке. Во времена Третьего Рейха работал в составе экспертной комиссии Имперского института по изучению истории новой Германии, однако, в разведке никаких постов не занимал, оставаясь частным лицом.

В завершение скажем, что в кабинете адмирала Вильгельма Канариса, руководителя военной разведки Третьего рейха (абвера), постоянно находились две примечательные вещи: на стене висел большой портрет полковника Николаи (в знак большого уважения и признания его заслуг), а на письменном столе стояла статуэтка из трех бронзовых обезьян на каменной подставке – одна из обезьян, приставив лапу к уху, прислушивалась, вторая – приставив лапу ко лбу, внимательно вглядывалась вдаль, третья – закрывала ладошкой рот – это был символ разведки – она должна была слышать, видеть, но молчать.

8. Луизиана Беттиньи (Алиса Дюбуа)

Многие специалисты и историки разведки считают Луизу Беттиньи самой выдающейся разведчицей Первой мировой войны.

В августе 1914 года армии великих держав столкнулись в смертельной схватке. На Западе наиболее драматические события происходили в Бельгии и Северной Франции, где десятки тысяч женщин, детей, мирных жителей в панике устремлялись к Ла-Маншу, пытаясь спастись от наступавших немецких армий, уже захвативших Бельгию и вторгшихся во Францию, и занять места на отходивших в Англию судах.

Огромные очереди выстроились на пунктах проверки. Военная полиция опрашивала каждого: во-первых, – с целью идентификации его личности, а во-вторых, – получения хоть какой-либо информации о противнике. Но большинство такой информацией не располагало. Несколько офицеров окружили молодую, красивую француженку, которая отвечала на их вопросы. Она была небольшого роста, миловидная, с красивыми каштановыми волосами, сверкающими карими глазами, овальным лицом, чистой кожей, чувственными губами и очаровательной улыбкой.

Офицер продолжал обычный опрос:

– Можете ли вы что-нибудь сказать об армии оккупантов?

Девушка начала отвечать на французском, но потом перешла на английский, причем говорила так же бегло, как и сам офицер. Его потрясло качество и количество той информации, которую она сообщила. Профессиональный разведчик вряд ли мог собрать информацию более квалифицированно, чем она, простая беженка. В живом рассказе присутствовало все ее существо: глаза, уши, интуиция, суждения, знания, память, способность сжато изложить свои наблюдения.

Офицеры с нарастающим интересом слушали ее.

– Такую информацию мог собрать только человек, хорошо владеющий немецким! – воскликнул один из них.

– Я владею им, – ответила девушка.

– Кто вы?

Она рассказала о себе. Ее зовут Луиза де Беттиньи, родилась в Северной Франции, ее дом в Лилле, теперь он в руках немцев, и она надеется пробраться в город Сент-Омер, во Франции, где живет ее мать.

Офицеры посовещались и сказали Луизе, что она вправе поехать к своей матери, но британская секретная служба будет благодарна ей, если девушка задержится на пару дней для консультаций. Она согласилась. Вечером Луиза узнала, чего хотела от нее секретная служба. Ей предложили стать разведчицей, вернуться в Лилль и там, в тылу у оккупантов, организовать агентурную сеть и регулярно направлять информацию в штаб-квартиру фельдмаршала Френча в Сент-Омер и в разведывательный центр в Фолькстоне.

Сначала она колебалась, но мужество, впитанное с кровью праотцев – воителей и авантюристов, заговорило в душе скромной гувернантки, готовой совершить какой-то подвиг, достойный предков.

– Я сделаю это! – твердо сказала она.

Луиза переправилась в Англию и после инструктажа – в Голландию, которая в ту войну избежала германской оккупации. Она добралась до деревушки с громким названием Филиппины, на границе между Голландией и оккупированной Бельгией.

По всей длине границы немцы соорудили сплошной забор, обтянутый колючей проволокой, по которой проходил электрический ток высокого напряжения. Прожектора освещали забор в темное время суток. С бельгийской стороны к нему примыкали проволочные заграждения, ловушки, капканы и минные поля. Все было продумано с немецким педантизмом.

Темной ночью, одетая во все черное, Луиза, стоя на голландской стороне, ждала проводника.

– Его зовут Альфонс Верстапен, он бельгиец, профессиональный контрабандист. Но война сделала его патриотом. Он отлично знает границу. Я думаю, мы можем верить в его патриотизм, но не знаем, как он будет вести себя с хорошенькой женщиной. Если вы почувствуете малейшее сомнение, мы дадим другого проводника, – предупреждал Луизу английский офицер.

Вот с этим-то человеком Луиза и должна была переходить границу. Он, словно тень, бесшумно подошел к ней, прошептал пароль, она ответила отзывом. Некоторое время он вглядывался в нее, затем взял за руку и без единого слова повел по узкой лесной тропе.

Перед высоким забором, увитым колючей проволокой, они остановились, и Альфонс опустился на колени. Руками начал раскапывать песок. Хотя, казалось, действовал не спеша, он удивительно быстро добился результата, полез в дыру и потащил за собой Луизу. Альфонс знал каждый дюйм земли, по которой шел, обходя ловушки, проволоку и мины. Луиза следовала за ним шаг в шаг.

Так они очутились на бельгийской стороне.

Из своей главной квартиры в Лиле Луиза проникала тайными путями до самого Ламанша и отправлялась в Англию, и таким же образом возвращалась оттуда. Переодетая простолюдинкой, выдавая себя за торговку сыром или кружевами, она переходила от одного убежища к другому подобно пешке в шахматной игре. Одним из таких убежищ была деревня Эстампюи на самой границе. Если Луизу задерживали, она показывала фальшивые бумаги, так искусно изготовленные аптекарем де Жейтером в другом пограничном местечке Мукроне, что у немцев не возникало никаких подозрений.

Мария Леони Ванут играла некоторую роль на франко-бельгийской границе еще до того, как она встретилась с Луизой и стала «Шарлоттой», ее правой рукой. Эти две женщины, особенно Луиза де Беттиньи, были вдохновительницами и руководительницами бельгийско-французской группы, которая в течение двух лет после вторжения германцев в августе 1914 г. с опасностью для жизни снабжали британскую армию чрезвычайно важными сведениями. Англичане считали Луизу де Беттиньи не только одним из лучших своих агентов, но и храброй патриоткой-француженкой. После ее смерти создали легендарный образ этой женщины, причем ей приписывались некоторые подвиги, совершенные ее товарищами. Пока ее не покинули силы, она вдохновляла и руководила всей группой; все ей повиновались. В целом, она почти 20 раз приезжала в Англию. Она и Шарлотта (Мария Леони Ванут) были арестованы в ноябре 1915 года, когда девять членов ее сети были схвачены. Какое-то время британская разведка надеялась, что она смогла бы избежать наказания, потому что она съела отчет, который несла. К сожалению, ей не повезло. Она была приговорена к смерти, потом наказание заменили каторжными работами. Беттиньи не сдавалась, организовав забастовку в тюрьме в Зигбурге в Германии против принуждения заключенных женщин собирать боеприпасы. Она заболела опухолью груди, и после операции в апреле 1918 года умерла 27 сентября.

9. Артур Рафалович

Артур Германович (Абрамович) Рафалович (23 июня 1853 – 23 декабря 1921) – экономист и дипломат. Из еврейской купеческой семьи. Живя постоянно за границей, занимался, главным образом, изучением финансовых вопросов.

В конце XIX – начале XX века в практике международных связей России было распространено своеобразное явление: активные попытки самостоятельного «выхода» за границу отдельных министерств и ведомств в виде постоянных представителей или представительств, главная цель которых состояла в том, чтобы вести собственную разведку.

Так, продолжительное время представителем российского Министерства финансов в Париже официально являлся действительный статский советник Артур Рафалович – крупный делец, банковский воротила и одновременно… негласный «агент влияния». В парижских газетах Рафалович регулярно публиковал обзоры мирового финансового рынка. Издавал ежегодник «Финансовая биржа». Своими статьями, написанными на французском языке, активно содействовал распространению за границей благоприятного представления не только о российских финансах, но и о торгово-промышленной деятельности страны.

Российский военный агент (военный атташе) во Франции того периода граф Алексей Игнатьев в своей книге «Пятьдесят лет в строю», в частности, отмечал: «Кто же в Париже не знал Артура Рафаловича – этого авторитетного русского финансиста, доктора наук французского университета, русского финансового агента».

Рафалович с помощью зарубежной агентуры и прямого подкупа французской прессы, депутатов парламента и государственных чиновников способствовал принятию правительством Франции крупных политических и экономических решений в пользу России. Он также воздействовал на широкие общественные круги в стране с целью организации активной скупки французами акций русского золотого займа и практической поддержки идеи формирования Антанты. Помимо прямого подкупа, Рафалович искусно играл на Парижской бирже ценных бумаг в пользу России. Для этой цели у него была целая сеть заранее подкупленных дилеров во главе с неким де Верней, которые искусственно сбивали котировку, если русские ценные бумаги начинали падать в цене. Только в январе 1904 года Российское Министерство Иностранных Дел выдало Рафаловичу 200 тысяч золотых франков, что по ценам конца XX века составляло сумму, почти равную 4 миллионам франков.

Можно без преувеличения сказать, что Артур Рафалович, бесспорно, представлял собой заметную фигуру в политической жизни страны пребывания, совмещая в одном лице и бизнесмена, и финансиста, и разведчика.

Артур Рафалович имел ряд царских наград, в том числе один из высших русских орденов – Белого Орла.

После Октябрьского переворота в архиве МИД России обнаружили и опубликовали сверхсекретную переписку Рафаловича и тогдашнего царского посла во Франции (1909—1916 гг.) А. П. Извольского с министрами иностранных дел В. Н. Ламсдорфом и С. Д. Сазоновым и министрами финансов С. Ю. Витте и В. Н. Коковцовым.

Для Рафаловича все эти разоблачения в советской и французской прессе 1918—1924 гг. были как «с гуся вода». Он с ноября 1919 г. – член-корреспондент Французской академии и кавалер Ордена Почетного Легиона стал единоличным распорядителем «царских» авуаров на сумму в 21 млн. 439 тыс. золотых франков, не считая собственных закрытых счетов.

10. Петр Рачковский

Петр Иванович Рачковский – российский государственный деятель. Полицейский администратор. Действительный статский советник, глава заграничной агентуры Департамента полиции в Париже, вице-директор Департамента полиции в 1905—1906 годах.

Родился в семье почтмейстера Дубоссарского уезда Херсонской губернии надворного советника Ивана Петровича Рачковского и Магдалины Матвеевой, дочери дворянина Лисовского.

В 1867 году в возрасте 16 лет Петр Рачковский поступает на работу в качестве младшего сортировщика Киевской губернской почтовой конторы. Немногим более чем через год, 11 сентября 1868 года, он был перемещен, согласно личной просьбе, в той же должности, поближе к родителям, в пограничную почтовую контору в Одессе.

В январе 1869 года оставляет почтовое ведомство. С апреля 1869 года по март 1873-го Рачковский – чиновник канцелярии Одесского градоначальника с откомандированием его в 1869—1871 годах в распоряжение Одесского полицмейстера.

16 марта 1873 года Рачковский увольняется и уезжает в Варшаву. В столице Царства Польского, куда он прибыл в апреле 1873 года, Рачковского ждало место чиновника для письма канцелярии Варшавского губернатора. Долго он здесь не задержался и уже в августе 1874 года оказался в должности секретаря Калишского губернского правления с жалованием 600 рублей в год. 19 марта 1875 года Рачковский становится секретарем Калишского губернского правления по крестьянским делам. Затем Рачковский работает судебным следователем в Ковно и Архангельской губернии.

Весной 1879 г. П. И. Рачковский был арестован из-за связи с неким Семенским, подозревавшимся в укрывательстве террориста Льва Мирского после его покушения на шефа жандармов Александра Дрентельна. Находясь под следствием, Рачковский выразил готовность оказать полиции агентурные услуги.

В 1885 г. Рачковский был назначен заведующим Заграничной агентурой Департамента полиции Министерства внутренних дел. В 1886 году Рачковский и его агенты разгромили крупную народовольческую типографию в Швейцарии.

В 11 часов вечера у Дома народного творчества в Женеве собрались Рачковский, его сотрудники Турин, Милевский, Бинта, тайный агент «Ландезен» и Шевалье. Типография не охранялась – у народовольцев не было денег на сторожа, к тому же они не думали, что агенты тайной полиции осмелятся в нарушение международных норм разгромить предприятие на территории суверенного государства. По знаку Рачковского Шевалье легко открыл двери. Начался разгром типографии. Прежде всего уничтожили всю отпечатанную и приготовленную к отправке в Россию нелегальную литературу, рассыпали набор, поломали машины. Несколько пудов типографского шрифта разбросали по ночным улицам Женевы.

Рачковский поручил одному из своих тайных агентов, некоему Гольшману, обладавшему бойким пером журналиста и богатым воображением, как можно красочнее описать проведенную в Женеве операцию. Послание ушло в департамент полиции. Этот шаг Рачковского оказался исключительно дальновидным. Полученный в Петербурге доклад о разгроме народновольческой типографии произвел большое впечатление и на директора департамента полиции Дурново, и на министра внутренних дел и шефа жандармов графа Толстого.

О разгроме типографии в Женеве граф Толстой доложил лично императору; самодержец поблагодарил Толстого за хорошо поставленную работу тайной полиции. Рачковского наградили орденом Анны 3-й степени, присвоили высокое по тем временам звание губернского секретаря. Награды получили и сотрудники Рачковского. Одновременно всей компании выдали щедрое денежное вознаграждение из личного фонда царя. Рачковский получил 5000 франков.

Когда народовольцы восстановили типографию в Женеве, команда Рачковского вновь разгромила ее. С тех пор типография не открывалась.

В Париже Рачковский организует агентурную работу. Весь его постоянный персонал состоит из двух человек, размещающихся в небольшом отдельном помещении в русском посольстве в Париже. Для наружного наблюдения за революционерами нанимаются филеры из отставных служащих французской полиции. Рачковский организует кампании во французской прессе против революционных эмигрантов, устанавливает тесные контакты с французской полицией, с которой он делит работу по слежке за революционерами.

Рачковский существенно укрепил свои позиции и в России, и во Франции. Однако министр внутренних дел и шеф жандармов Российской империи фон Плеве после вступления на престол нового императора – Николая II – нашел пути для устранения Рачковского, которого заподозрил в двойной игре. По указанию Плеве приступила к работе специальная комиссия по проверке дел, к которым имел хоть какое-то отношение Рачковский; фактически он попал под следствие. В результате стали выявляться весьма опасные для него факты, в том числе и о его связях с французскими правящими кругами. В бумагах Плеве найдена записка на имя царя, в которой Рачковский обвинялся в многочисленных должностных злоупотреблениях. Впрочем, сильные покровители в Петербурге (среди них не последнюю роль играл дворцовый комендант генерал-адъютант Гессе) спасли Петра Ивановича. Царь распорядился прекратить расследование. Тем не менее, возвратиться в Петербург Рачковскому не разрешили, позволив обосноваться в Варшаве.

Решение отстранить его от должности, которую он занимал без малого семнадцать лет, явилось для Рачковского полной неожиданностью. Петру Ивановичу оставалось ждать лучших времен – он не без оснований надеялся, что удастся расположить к себе Николая II. Узнав от друзей в Департаменте полиции об истинных причинах своего падения, Рачковский возненавидел Плеве и поклялся с ним рассчитаться. В частном письме к П. П. Гессе писал: «Вообще, я сильно ошибся в Плеве. Многие факты убеждают меня, что этот человек стремится к диктатуре, и если его своевременно не оборвут, он причинит много бед Монархии и России!!…».

15 июля 1904 года Плеве был убит бомбой террориста, а в начале 1905 года Рачковский вернулся на службу в Департамент полиции. В 1909 году было установлено, что организатором убийства Плеве был агент Департамента полиции Евно Азеф, много лет сотрудничавший с Рачковским. В связи с этим некоторые авторы высказывали мнение о причастности Рачковского к убийству Плеве. Этого мнения придерживались разоблачитель Азефа В. Л. Бурцев, бывший сотрудник Варшавского охранного отделения М. Я. Бакай и исследователь архивов заграничной охранки В. К. Агафонов.

Сам Рачковский отрицал факт своего раннего знакомства с Азефом, утверждая, что познакомился с ним только в 1905 году. Между тем факт раннего знакомства Рачковского и Азефа был официально подтвержден бывшим директором Департамента полиции А. А. Лопухиным во время судебного процесса над ним в 1909 году. На суде Лопухин заявил, что в 1902 году Рачковский просил его выдать Азефу 500 рублей для передачи террористу Григорию Гершуни. Лопухин вызвал Азефа к себе и имел с ним беседу, но ничего подозрительного в его ответах не заметил. По мнению же Бурцева, Азеф был агентом Рачковского еще за семь лет до образования партии эсеров.

В начале 1905 года Рачковский при содействии Д. Ф. Трепова вернулся на службу в Департамент полиции, а летом того же года назначен его вице-директором. Последним делом Рачковского на этом посту была вербовка бывшего священника Георгия Гапона, закончившаяся убийством последнего группой эсеров-боевиков в марте 1906 года в Озерках.

Приложение 2.

Политический террор в России и меры по охране первых лиц государства

«… и вот, конь бледный, и на нем

всадник, которому имя смерть; и ад

следовал за ним…»

Откровение VI, 8.

«… кто ненавидит брата своего, тот

находится во тьме, и во тьме ходит,

и не знает, куда идет, потому что

тьма ослепила ему глаза».

I. Иоанн II., 11.

Хронологический рубеж появления терроризма как нового для России явления – вторая половина XIX в. – представляется не случайным. И связан он с реформаторскими попытками власти решить наиболее острые проблемы России в период правления Александра II. До начала реформ, ситуация в стране, в целом, была стабильна.

В отличие от Европы, где происходило «брожение умов», вылившиеся в революции 1848—1849 годов, сопровождавшихся террором, в Российской Империи после выступления декабристов, царило относительное спокойствие.

III отделение Его императорского величества канцелярии, в чьи функции входила борьба с государственными преступлениями, контролировало политическую ситуацию в стране. Располагая небольшим штатам сотрудников, III отделение достаточно эффективно пресекало замыслы экстремистов.

Реформы, начатые по инициативе власти, привели к жарким дискуссиям в российском обществе, стремящемся участвовать в их осуществлении. Однако подобные настроения не вызвали ответного отклика со стороны государства. Такое поведение власти, отвечало господствующей в российской политической культуре традиции, отрицающей участие общества в преобразованиях, осуществляемых только по инициативе власти, допускающей при столкновении власти и общества не компромисс, а подавление одной из сторон. В этой связи в среде интеллигенции зрело желание делом участвовать в осуществлении своих взглядов. Именно из данной среды и выросло движение народников. Их взгляды представляли утопический социализм, считавший, что у России самобытный путь развития, основанный на социалистической природе общины. С этой точки зрения реформы разрушали данную самобытность, вовлекая крестьян в капиталистические отношения.

Впитав в себя теории Бакунина, Лаврова, Ткачева, интеллигенция приступила к практическому действию. Летом 1874 г. началось так называемое «хождение в народ», но когда народникам не удалось вовлечь народ в активную деятельность, в глубине этого движения «вызрела мысль» об использовании силовых методов воздействия на власть.

История покушений на главу государства без дворцовой экзотики вроде удушения подушкой или ударов табакеркой в висок началась в России 4 апреля 1866 года.

В этот день император Александр II от петербургского Летнего сада направлялся к своей карете, как вдруг прямо над его головой просвистела пуля.

Стрелявшего через несколько мгновений скрутили жандармы. Он назвал себя Алексеем Петровым и рассказал шокированному монарху, что собирался убить царя за то, что тот «не отдал землю народу». На самом деле стрелка звали Дмитрий Каракозов. 25-летний молодой человек изложил мотивы своего поступка в рукописной прокламации «Друзьям-рабочим», в которой призывал народ к революции. В этой прокламации Каракозов так объяснял свой поступок: «Грустно, тяжко мне стало, что так погибает мой любимый народ, и вот решил уничтожить царя-злодея и самому умереть за свой любезный народ… а не удастся, так все же я верю, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути… Для них моя смерть будет примером и вдохновит их».

В этой истории был и благородный (с точки зрения сторонников монархии) герой – крестьянин Осип Комиссаров, в последний момент, толкнувший Каракозова и помешавший ему выстрелить точно. За этот поступок Осип Комиссаров был возведен в дворянское достоинство с фамилией Комиссаров-Костромской. Что касается Каракозова, то он был приговорен к смертной казни через повешение и казнен 3 сентября 1866 года.

6 июня 1867 г. 19-летний польский революционер Антон Березовский совершил покушение на императора Александра II, который по приглашению французского императора Наполеона III приехал в Париж для посещения Всемирной выставки. Александр II и Наполеон III, оживленно беседуя, возвращались в карете через Булонский лес со смотра французских войск. Внезапно раздался выстрел. Но пуля, выпущенная Березовским, миновала экипаж с царственными персонами и ранила лошадь шталмейстера. Под давлением европейского общественного мнения Березовский был приговорен не к высшей мере наказания, а к пожизненной каторге и вышел на свободу – по амнистии – через 39 лет.

2 апреля 1879 года Александр II, которого прошлые покушения не заставили изменить свои привычки, без охраны прогуливался возле Зимнего дворца. В этот момент в него выстрелил 32-летний революционер Александр Соловьев. Пуля прошла мимо, но террорист стал преследовать свою жертву. Государь был вынужден спасаться бегством. Физическая подготовка Александра II оказалась лучше, чем навыки Соловьева в стрельбе – террорист промахнулся четыре раза. Стало очевидно, что государственные структуры попросту не готовы к борьбе с цареубийцами. По сути, император уцелел чудом.

26 августа 1879 года исполнительный комитет революционной организации «Народная воля» принял решение об убийстве Александра II. С этого момента жизнь императора стала похожа на ад. 19 ноября 1879 года террористы намеревались взорвать императорский поезд под Москвой. Александру II снова повезло – из-за поломки поезда со свитой, был нарушен порядок движения составов, по которому поезд свиты обычно шел перед составом императора. В результате Александр II удачно миновал место минирования, а состав со свитой взлетел на воздух.

5 февраля 1880 года 22-летний рабочий Степан Халтурин, работавший столяром в Зимнем дворце, произвел взрыв точно под столовой, где должен был обедать император. Но царь опоздал, и в результате жертвами стали солдаты охраны – 11 человек погибли, 56 были ранены.

Халтурин благополучно сбежал и в 1882 году участвовал в убийстве прокурора Киевского военно-окружного суда Василия Стрельникова. На сей раз Халтурина схватили, предали военно-полевому суду и повесили 22 марта 1882 года, так и не узнав его настоящего имени.

1 марта 1881 года на набережной Екатерининского канала в Петербурге в карету императора бросает бомбу 19-летний народоволец Николай Рысаков. Карета была уничтожена, однако Александр II благополучно выбрался из-под ее обломков. На свою беду, царь не покинул место покушения сразу, и 25-летний соратник Рысакова Игнатий Гриневицкий бросает еще одну бомбу под ноги Александра II. На сей раз, царь получил смертельное ранение, так же, как и его убийца. Большинство руководителей и исполнителей покушения были арестованы, осуждены и казнены.

Император Александр III извлек уроки из судьбы своего отца, благодаря чему подобного разгула покушений на его особу не было и в помине. Тем не менее, 1 марта 1887 года организация «Террористическая фракция партии Народная воля» готовилась расправиться с императором. Несколько месяцев подготовки, однако, завершились полным провалом по вине лидера организации Петра Шевырева. В итоге 15 членов группы были арестованы и преданы суду. Все они получили смертные приговоры, но десяти они были заменены на каторгу и ссылку в Сибирь. В Шлиссельбургской крепости 8 мая 1887 года повесили пятерых: Пахомия Андреюшкина, Василия Генералова, Василия Осипанова, Петра Шевырева и Александра Ульянова (старшего брата Владимира Ульянова-Ленина).

29 апреля 1891 года в Японии было совершено покушение на 22-летнего русского цесаревича Николая Романова (будущего царя Николая II), который находился с визитом в Японии. Рядом с Николаем в это время находились японский принц Арисугава и греческий наследник престола Георг. Сановные особы ехали на рикшах по дороге, охраняемой полицейскими. Внезапно один из полицейских Цуда Сандзо, бросился к Николаю и нанес ему два удара мечом. Будущий русский император, как когда-то его дед, спасался от убийцы бегством. Нападавшего скрутили рикши и охрана. Обследование показало, что Николаю повезло – он получил две не опасные для жизни раны головы. Суд приговорил нападавшего к пожизненным каторжным работам, после чего он был отправлен в тюрьму города Кусиро на острове Хоккайдо, где умер спустя несколько месяцев.

19 января (6 января по старому стилю) 1905 года в 9 часов утра Император Николай II и Императрица Александра Феодоровна покинули Царское Село и отправились в Петербург для участия в праздничном богослужении в Зимнем дворце в честь праздника Крещения Господня. По вековой традиции Царь присутствовал при торжественном чине освящения воды. Через специальный Иорданский подъезд Зимнего дворца Николай II в сопровождении духовенства и свиты проследовал «на иордань» к Неве, во льду которой пробивалась специальная крестообразная полынья, а на самой набережной водружался царский шатёр.

Водосвятие в присутствии Государя сопровождалось артиллерийским салютом с бастиона Петропавловской крепости и площади возле здания Биржи. Прозвучал он и в этот раз, в тот момент, когда митрополит Антоний (Вадковский) совершал водосвятие.

Вначале в прессе происшествие описывалось так: «непостижимым образом в одном из холостых зарядов оказалось несколько патронов с пулями старого образца, которые перелетели Неву, осыпали часть иордани, коробку подъезда и колонны Зимнего дворца, оставив на них заметные следы. Одной пулей ранило городового, две пули пробили верхние стекла Николаевского зала и залетели в самый зал, упав под хорами».

Присутствующий на водосвятии в качестве камер-пажа А. И. Верховский, стоявший непосредственно за спиной Государя, вспоминал, что когда раздались залпы артиллерийского салюта, «почти одновременно в окнах дворца послышался звон битого стекла, довольно сильный треск в куполе беседки, и к ногам Царя упал довольно крупный обломок дерева».

Николай II был на волосок от смерти: перебитое пулей знамя Морского корпуса находилось прямо за его спиной. Однако Царь сохранил полное хладнокровие и, отказавшись, как ему советовали, удалиться, достоял молебен до конца и вернулся во дворец вместе с крестным ходом.

Сам Николай II в своем дневнике оставил за 6 января лаконичную запись: «Вышли к иордани в пальто. Во время салюта одно из орудий моей 1-й конной батареи выстрелило картечью с Васильевского острова и обдало ею ближайшую к иордани местность и часть дворца. Один городовой был ранен».

Похоже, что сам Государь также склонялся к мысли об умышленном характере залпа, горько заметив сразу после выстрелов: «Моя же батарея меня и расстреливает. Только плохо стреляет».

Из воспоминаний присутствующего на торжестве английского посла Ч. Гардинга известно имя раненого: городовой Лесного участка Петр Романов.

Камер-фурьерский журнал сразу определил произошедшее как «несчастный случай». Официальное расследование, проведенное специальной комиссией под руководством Великого Князя Сергея Михайловича, установило, что непосредственно выстрел боевой картечью был произведен вторым орудием 1-го взвода Первой Его Величества батареи, которой командовал капитан Г. А. Давыдов, а взводом – поручик Н. А. Рот. Этих офицеров за халатность суд исключил из военной службы без лишения чинов и приговорил к полуторагодовалому заключению в крепости. На этом репрессии и закончились.

Правда, многие сомневались в «несчастном случае». Л. А. Тихомиров[167] в своем дневнике 21 января (8 января по старому стилю) 1905 года писал: «Все военные единогласно высказываются, что события 6 января – явное покушение, и что никакой такой случайности не могло быть».

А. И. Верховский также признавал: «В обществе, несмотря на результаты расследования, осталось убеждение, что следствие умышленно скрыло следы произведенного покушения, так как невозможно было объяснить редчайшим совпадением случайностей всё, вплоть до того, что именно заряженное орудие оказалось наведенным на самую церемонию водосвятия».

Самые крупные террористические организации

в России:

1. Эсеры

В крупных городах России самой активной в террористических акциях была партия социалистов-революционеров. Упрощенно – эсеры. Она стала единственной российской партией, официально включившей идеи терроризма в свои программные документы. Свою террористическую тактику партия рассматривала как продолжение традиций народовольцев.

2. Анархисты

Лидеры российского анархизма использовали в качестве основных методов борьбы террор и экспроприацию. Большие обороты экспроприации и анархистский террор приобрели уже в 1904—1905 годах. Именно это время запомнилось многим участникам российской революции как непрекращающиеся террористические акты и экспроприации, грабежи и вооруженные сопротивления. Часто убийства без причины и грабежи были откровенно уголовными преступлениями с целью наживы и обогащения.

3. Социал-демократы

Российские социал-демократы декларировали и подчеркивали свое нежелание участвовать в террористической деятельности, захлестнувшей Россию в начале XX века. В действительности же практика деятельности социал-демократических организаций резко расходилась с их декларациями: громкие слова марксистов о неприятии террора не мешали социал-демократическим организациям поддерживать террор и лично участвовать в террористических актах.

4. Большевики

В России первый раз в истории случилось так, что к власти пришла по-сути террористическая организация. Истоки терроризма ученые находят еще в XI веке, но именно в России при большевиках впервые в истории террор коснулся не только высокопоставленных лиц, но и обычных людей.

Как отмечает исследователь проблемы революционного терроризма историк профессор Анна Гейфман, ленинские протесты против терроризма, сформулированные до 1905 года и направленные против эсеров, находятся в резком противоречии с ленинской же практической политикой, выработанным им после начала русской революции «в свете новых задач дня».

Ленин призывал к «наиболее радикальным средствам и мерам как к наиболее целесообразным», для чего, цитирует документы Анна Гейфман, лидер большевиков предлагал создавать «отряды революционной армии… всяких размеров, начиная с двух-трех человек, [которые] должны вооружаться сами, кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога…)», и делает вывод, что эти отряды большевиков, по сути, ничем не отличались от террористических «боевых бригад» воинственных эсеров.

Шиллер напоминал о том, что тирания не безгранична и что приходится браться за оружие, когда все прочие доводы оказываются исчерпанными. Выдвинутое Шиллером обоснование насилия как «последнего довода» свободных людей, не желающих мириться с невыносимыми условиями существования, вдохновляло не одно поколение тираноборцев.

В начале прошлого века Россию охватила эпидемия террора. С 1901 по 1911 г. жертвами террористических актов стали около 17 тысяч человек (9 тысяч убитых приходятся на период революции 1905—1907 гг.). В 1907 году каждый день от рук террористов погибали в среднем до 18 человек. Погибали не только министры, жандармы и тюремщики, но и самые мелкие чиновники, мастеровые, в общем, все, кто вызывал у революционеров подозрения в сотрудничестве с царским режимом. Зачастую террор переплетался с банальной уголовщиной – деньги на революцию добывались при помощи профессиональных воров и налетчиков, жертвой теракта мог оказаться любой человек «буржуазной» внешности, ездящий в вагоне первого класса, обедающий в ресторане и просто надевающий «белые перчатки» («безмотивные» анархисты уничтожали «буржуазию» запросто, бросая бомбы в поезда, кафе, магазины). Террор нанес существенный урон российской государственности. Многие чиновники были парализованы страхом за свою жизнь.

В 1906 году по Петербургу ходил следующий мрачный анекдот: В редакции какого-то журнала сотрудник спрашивает редактора: «Биография нового генерал-губернатора лежит в запасе уже третий день. Разобрать ее?» – Ответ редактора: «Оставьте. Сразу пустим в некролог». Для многих молодых людей террор стал образом жизни, причем на него шли не только из-за политических убеждений. «Жизнь такая, как я жил раньше, хуже всего опротивела», «Не могу мирно жить. Люблю опасность», «Смерть негодяям! К черту все остальное!» – подобные высказывания свидетельствовали о какой-то неимоверно тяжелой атмосфере ненависти и психоза, сложившейся в обществе, когда террор для многих стал средством самоутверждения. После революции 1905—1907 гг. многие террористы ничем уже не отличались от уголовников – экспроприированные у «буржуазии» деньги и партийные средства они начали тратить на себя (нечистым на руку оказался даже Борис Савинков). Идеалы родоначальников революционного террора были отброшены ими за ненадобностью.

Маховик террора начал раскручиваться: вооруженные кружки и группы, подпольные типографии, динамитные мастерские. В преступную деятельность вовлекались новые силы. В центре и на периферии совершались покушения на губернаторов, градоначальников, видных деятелей полиции и жандармерии, суда и прокуратуры. М. Е. Салтыков-Щедрин в письме профессору А. Н. Энгельгардту из Петербурга в феврале 1879 г. воскликнул: «Что теперь здесь творится по поводу этих бессмысленных убийств и покушений, того ни в сказках сказать, ни пером описать». Еще больший размах эта деятельность приняла с созданием летом 1879 г. партии «Народная воля», поставившей главной целью убийство императора.

К середине 80-х годов принятыми правительственными мерами первая волна терроризма была отбита. Однако после примерно полутора десятка лет затишья развернулась вторая, еще более кровавая волна этого средства политической борьбы. На вооружение тактику террора приняли эсеры, анархисты, максималисты, национальные политические объединения Польши, Прибалтики, Кавказа. Приложили к этому руку и социал-демократы, в том числе большевики.

13 мая 1905 года в самой дорогой гостинице каннской Ривьеры «Рояль-отель» был убит Леонидом Красиным, главой боевой организации РСДРП, знаменитый купец, текстильный фабрикант и щедрый меценат Савва Морозов. Он был устранен за категорический отказ, финансировать в дальнейшем партию большевиков.

В 1907 году именно большевиками был убит знаменитый поэт Илья Чавчавадзе – вероятно, одна из самых знаменитых национальных фигур Грузии начала XX века. Это убийство, однако, так и не было раскрыто.[168]

От рук террористов второй волны пали премьер-министр П. А. Столыпин, министры Н. П. Боголепов, Д. С. Сипягин, В. К. Плеве, главный военный прокурор В. П. Павлов, начальник Главного тюремного управления А. М. Максимовский, десятки губернаторов, руководители многих жандармских и полицейских служб. Государству и частным предпринимателям был нанесен громадный ущерб от так называемых революционных экспроприаций («эксов»): с января 1905 по июль 1906 г. было зарегистрировано 1951 крупное ограбление по политическим мотивам.

Только по официальной статистике, с января 1908 года по середину мая 1910 года произошло 19957 террористических актов и экспроприаций, в результате которых было убито 732 госчиновника и 3051 частное лица, при этом 1022 госчиновника и 2829 частных лиц были ранены. А всего за период с 1901 по 1911 год общее число убитых и раненых в результате террористических актов составляет около 17 000 человек.[169]

* * *

В начале XIX века в России борьба с политическими преступлениями была возложена, как известно, первоначально на министерство полиции, а затем – министерство внутренних дел.

Новым императором Николаем Павловичем 3 июля 1826 г. учреждается небезызвестное III Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии (С.Е.И.В.К.), основной целью которого ставилось «охранение устоев русской государственной жизни.[170] Первоначально вся информация об «антигосударственных элементах в обществе» (определение А. Х. Бенкендорфа), концентрировалась в первой экспедиции III Отделения. Но в первые годы царствования Николая I полицейско-политическая часть работы III Отделения в связи с полным подавлением декабристского движения не требовала особых усилий.

Указ от 12 февраля 1880 г. о создании Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия был продиктован «твердым решением положить предел беспрерывно повторяющимся в последнее время покушениям дерзких злоумышленников поколебать в российском государстве и обществе порядок».

Двуединой задачей Верховной распорядительной комиссии было:

– уничтожить крамолу средствами охраны;

– «выяснить причины, породившие и поддерживающие столь упорную болезнь и на основании этого выяснения указать способы коренного оздоровления русской государственной и общественной жизни».

После убийства Александра II 1 марта 1881 года перед властью встала задача «прежде всего искоренить смуту и восстановить государственный порядок». В целом задачи власти были обнародованы в Высочайшем манифесте от 29 апреля, в котором подданные империи призывались служить государству «…верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения – к водворению порядка и правды в действиях…».

Решать ранее названную задачу выяснения причин, порождавших политический экстремизм и терроризм, пришлось уже Департаменту полиции МВД империи.

В 1895 году был учреждена Тайная дворцовая полиция для охраны их императорских величеств. Кроме этого, обеспечением безопасности царственных особ Российской империи занимались Собственный Его Императорского Величества конвой, 1-й железнодорожный полк, Собственный Его Величества сводный пехотный полк и другие подразделения. Непосредственно за безопасность императора отвечали личные телохранители императора – камер-казаки, которых называли «личники».

Начало этой практики было положено в мае 1835 года, когда из состава Терских и Кубанских казаков стали отбирать, так называемых комнатных казаков или камер-казаков.

Отправляясь в Богемию, император Николай I повелел командировать с собой урядника Герасима Подсвирова и казака Макара Рубцова, которые все время находились при нем.

В 1836 г. урядник Подсвиров был определен к Высочайшему двору камер-казаком. По свидетельству А. Х. Бенкендорфа, Подсвиров выделялся «отличным поведением, трезвостью, а в повиновении начальству всегда служил примером своим товарищам, а с тем вместе росту очень большого и наружности самой удовлетворительной». В то же время товарищи Подсвирова свидетельствовали, что «утром и днем он был очень осторожен относительно хмельных напитков, стараясь сохранить, свежую голову для работы, и, только очистив все очередные занятия впредь до завтрашних докладов, позволял себе угоститься как следует, по мере желания и потребности…»[171]

С этой поры безопасность императорской семьи традиционно доверялась отборным казакам, которые входили в состав императорского конвоя.

Николая II сопровождал ординарец-телохранитель вахмистр Алексей Пилипенко. С 1912 года казаками-телохранителями Николая II были Тимофей Ксенофонтович Ящик (станица Новоминская, Ейский отдел Кубанской области) и Гришко Егор Дмитриевич (станица Ново-Щербиновская, Ейский отдел, Кубанской области), служивший в конвое второй срок (1908—1910 гг; 1912—1916 гг). Впоследствии Тимофей Ящик был определен камер-казаком к вдовствующей императрице Марии Федоровне.

Камер-казаки стали привычным антуражем императорского окружения. Некоторые мемуаристы только машинально отмечали их присутствие поблизости от российских императоров. Так, С. Ю. Витте описывая в мемуарах одну из встреч Александра III с будущим германским императором Вильгельмом II, писал: «Когда поезд принца Вильгельма подходил к платформе, где стоял император, то Александр III снял шинель и отдал ее своему лейб-казаку, все время находившемуся недалеко от государя». Во время коронации 1896 г. камер-казаки в алой парадной форме ехали на запятках царских карет. Вдовствующую и действующую императриц сопровождали их личные камер-казаки.

Со временем сложился жесткий порядок, согласно которому, императору, цесаревичу, «действующей» и вдовствующим императрицам, полагалось по два камер-казака, которые жили и дежурили при дворце в режиме «неделя – через неделю».

Люди в императорскую охрану подбирались тщательно. Так, например, перед тем как взять казака в конвой, командиры объезжали кубанские и терские станицы, выискивая наиболее достойных. Брали по рекомендациям, учитывали не только внешние данные – крепкое телосложение, рост не ниже 2-х аршинов и 8-ми вершков (180 см), но и личные качества – сообразительность, преданность и умение ладить с людьми.

Казаки из Собственного Его Императорского Величества конвоя были как на подбор – высокие красавцы (под два метра ростом), богатырского сложения, с густыми бородами. Как отмечали многие из современников, все они проходили тщательный отбор и отличались набожностью, сообразительностью, трезвостью и примерным поведением.

Поскольку казаки служили при Дворе, то для них была заведена роскошная парадная и повседневная форма. Парадная форма, как и у всего, Собственного конвоя, была алого цвета. Повседневные черкески были синего цвета. Кроме этого, были и другие варианты униформ. Как вспоминал камер-казак Т. Ящик, «у нас было много очень красивых униформ и большие серые военные шинели, подбитые медвежьей шкурой, что делало их настолько похожими на генеральскую форму, что офицеры и солдаты часто отдавали нам честь, когда встречали на улице».

Императорская семья под охраной. Справа вахмистр

Алексей Пилипенко с цесаревичем Алексеем на руках

Казаки Собственного Его Величества Императорского

конвоя (правый крайний Егор Дмитриевич Гришко)

Камер-казак Тимофей Ящик

В марте 1861 году был изменен порядок несения службы казаками Собственного конвоя. На конвой была возложена основная нагрузка по охране царя как в императорских резиденциях, так и вне их. Его численность в этот период доходила до 500 человек.

Выход Николая II из салон-вагона литерного поезда

Всего в Зимнем дворце в 1860-х годах казаки ежесуточно, наряду с гвардейскими частями, занимали пять постов. Конвой систематически сопровождал царя во время его выездов в Петербурге и постоянно – во время прогулок в загородных резиденциях и Крыму.

Вступивший на престол Александр III, в рамках реорганизации императорской охраны, провел кардинальное реформирование и Собственного Его Императорского Величества конвоя. Так, 2 декабря 1881 г. в его состав был добавлен еще один эскадрон терских казаков «по существующему штату». Кубанским казачьим эскадронам была сохранена нумерация, а Терским – присвоены 1-й и 2-й номера. Постоянно на службе находились по одному эскадрону кубанцев и терцев, а два других находились на льготе; смена эскадронов происходила через 3 года.

Вся служба охраны подчинялась Главному начальнику охраны Его Императорского Величества, назначаемому высочайшим указом. Главный начальник охраны непосредственно подчинялся только императору и имел право личного доклада. Все ведомства и учреждения империи должны были немедленно исполнять требования Главного начальника охраны, к нему должны были стекаться все агентурные сведения о замышлявшихся посягательствах на безопасность императора.

Созданная в сентябре 1881 года специальная служба охраны, с определенными изменениями, просуществовала вплоть до революции 1917 года: в мае 1894 года Главный начальник охраны стал называться Дежурным при Его Императорском Величестве генералом; в марте 1896 года Дежурный генерал переименован в Дворцового коменданта. В сентябре 1905 года утверждено «Положение о Дворцовом коменданте», в соответствии с которым подведомственные ему учреждения и службы образовали Управление Дворцового коменданта, находившееся «вне какого-либо ведомства».

В апреле 1906 года Дворцовому коменданту подчинены городская полиция в дворцовых городах, охранные дворцовые команды и исполнявшие полицейские обязанности, служительские команды в районе дворцовых управлений; к Управлению Дворцового коменданта прикомандирована Охранная агентура от Санкт-Петербургского градоначальства.

Управление Дворцового коменданта было упразднено 11 июля 1917 года постановлением Временного правительства. За период с 1881 по 1917 год пост руководителя специальной службы в области государственной охраны Российской империи занимали: П. А. Черевин (1881—1896 гг.); П. П. Гессе (1896—1905 гг.); С. С. Озеров (1905 г.); П. Н. Енгалычев (1905 г.); Д. Ф. Трепов (1905—1906 гг.); В. А. Дедюлин (1906—1913 гг.); В. Н. Воейков (1913—1917 гг.).

Начало в 1914 году Первой мировой войны повлекло определенные изменения в организации охраны. В частности, специальная межведомственная комиссия выработала новую схему охраны железнодорожных путей и императорского поезда, отказавшись от привлечения воинских частей. Непосредственная охрана была возложена на Корпус жандармов, которому были подчинены воинские части, вызывавшиеся только по мере необходимости. Новая инструкция по охране железнодорожного пути в упрощенном виде вступила в силу в феврале 1914 года.

В состав «Собственной Его Императорского Величества охраны» до марта 1917 года входили:

1. Гвардейская пехотная рота (в дальнейшем Собственный Его Императорского Величества Пехотный полк);

2. Собственный Его Императорского Величества Конвой;

3. Дворцовая полицейская команда (в последствии Дворцовая полиция, куда входила секретная часть);

4. Железнодорожная инспекция (преобразованная в 1-й железнодорожный полк);

5. Рота (впоследствии батальон) дворцовых гренадер (выполнявшие не только отдельные охранные, а зачастую, и представительские функции).

Последним начальником охраны Императора Николая II (с 1896 года – Дворцовый комендант) был свитский генерал-майор В. Н. Воейков.

В условиях военного времени нагрузка на личный состав конвоя резко возросла. Увеличилось число караулов, была усилена служба конных постов вокруг ограды Александровского дворца в Царском Селе. Ежедневно в наряд заступали в полном составе сразу две сотни: одна в Царском Селе и одна в Петрограде. Две другие сменяли их на следующий день. Кроме постоянной службы при дворе конвойцам приходилось часто бывать с Николаем II в различных поездках. С сентября 1914 года царь регулярно выезжал в Ставку, в действующую армию, на заводы. Его сопровождала, помимо ординарца-телохранителя, команда в составе одного офицера и до взвода казаков.

После того как в августе 1915 года Николай II принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего, несколько сотен Собственного конвоя были переброшены в Ставку, которая располагалась в Могилеве. Конвойцы несли в основном внутреннюю охрану резиденции царя. В те дни, когда выставлялся караул от конвоя, в окрестности города дополнительно высылалось восемь конных постов. Внешнюю охрану и охрану Ставки в целом несли Сводный пехотный полк и Дворцовая полиция. Ежедневно на различные посты по охране Ставки заступало свыше 1500 человек. В 20 верстах от Могилева проходила еще одна линия охраны.

Приложение 3.

Таинственный Тибет

и Георгий Гурджиев

Все выпитое вами

С безначальных времен и до настоящего дня

Не утолило вашу жажду и не принесло удовлетворения.

Так испейте, счастливцы,

из этого потока просветленного ума.[172]

Джецюн Миларепа.

Тибет. XII век.

«Каждую минуту, каждый миг человек говорит или думает: «Я».

И всякий раз его «Я» — иное. Только что оно было мыслью, а теперь стало желанием, ощущением, другой мыслью и т. д., до бесконечности… Имя человеку – легион».[173]

Георгий Гурджиев.

Гималаи! Здесь Обитель Риши.[174] Здесь звучала священная флейта Кришны.[175] Здесь гремел голос Благословенного Гаутамы Будды.[176] Здесь находятся истоки Вед[177]… Здесь находится Шамбала.[178] Гималаи – Сокровище Индии. Гималаи – Сокровище Мира. Гималаи – священный знак восхождения.[179]

В поисках просветления Благословенный Будда путешествовал по Гималаям. Там, рядом с легендарной священной ступой, в присутствии всех богов, Благословенный получил озарение. Поистине, все, связанное с Гималаями, раскрывает великий символ горы Меру, стоящей в центре мира.[180]

Есть в этих горах прекрасная долина, защищенная от холодных ветров. Для того, кто вступает в эту долину, колесо смерти останавливается, он достигает нирваны и становится бессмертным. Жители Долины Бессмертных мудры и прекрасны обликом. Они способны путешествовать по вселенной и жить на самых отдаленных звездах. Владыка этой долины – бог милосердия Чен-ре-зи – пристально следит за всем, что происходит в мире.[181] А совсем рядом, стоит девятиэтажный дворец королевы Си Ванг My, целиком построенный из нефрита. Дворец окружен великолепным садом, в котором растет персиковое Дерево Бессмертия. Только люди высшей добродетели удостаиваются права вкусить чудесный плод, после чего становятся вечно юными и бессмертными. В воздухе звучит музыка, хотя нигде не видно ни певцов, ни музыкантов. Достойнейшие утоляют жажду эликсиром юности из бьющего возле дворца источника.

Здесь же находится Тебу – самая прекрасная в мире страна, затерянная в Тибете, Заснеженные пики гор окружают чудесные долины с реками и водопадами. Обитатели этих долин достигли физического совершенства, обладают высокой мудростью и живут полной духовной жизнью.[182] А на севере Молочного моря есть большой остров, известный под именем Швета-двипа (Белый остров) … Там живут мужи, удаленные от всякого зла, к чести-бесчестию равнодушные, дивные видом, преисполненные жизненной силой…».[183] По другой версии остров этот называют Шамбала, который расположен в центре озера нектара: там высятся дворцы и благоухают священные рощи… Достичь его можно на спине божественной золотой птицы.[184]

В этих чудесных странах жили мудрейшие, посвященные в тайны мира. Они сложили Гимн о сотворении мира:

«Тогда не было ни сущего, ни несущего;

не было ни воздушного

пространства, ни неба над ним.

Что в движении было? Где? Под чьим покрывалом?

Чем были воды непроницаемые, глубокие?

Тогда не было ни смерти, ни бессмертия.

Не было различия между ночью и днем».[185]

Так в легендах и сказаниях воспеваются Гималаи!

Земля Снегов, Крыша Мира – такие имена давались на Западе таинственному буддистскому королевству Тибет, спрятанному от любопытных глаз среди Гималайских вершин. Но Тибет – это не просто название или точка на карте – это центр мирового ламаизма. В течение веков страна была недоступна для посещения иностранцев. Здесь сохранялось уникальное государственное устройство: его основу составляло политическое, экономическое и идеологическое господство ламаистской церкви. Религиозный глава – Далай-лама – живое божество – был одновременно и светским правителем Тибета. Ламаистские монастыри – их насчитывалось более трех тысяч и 100—200 тысяч лам – традиционно являлись политическими, религиозными и экономическими центрами, вокруг которых возникали города.

В XVII веке в центре столицы Тибета – Лхасе, на выступе скалы Марпори, на высоте 3700 м над уровнем моря, по приказу владыки страны Далай-ламы V[186] Нгава́нг Лобса́нг Гьяцо́ (1617—1682) был построен величественный дворец Потала[187], состоящий из 1000 различных помещений, где были укрыты более десяти тысяч святынь и не менее 20 000 статуй. Это гигантское сооружение – настоящее чудо света – повергает каждого человека в изумление и даже в благоговейный трепет. В состав дворцового ансамбля входит два дворца: Красный и Белый (расположенный по обе стороны от Красного). Именно Красный дворец, и он же – храм Потала, – часто называют сердцем мирового буддизма – там высокие залы, часовни, старинные библиотеки, стены которых испещрены живописью, великолепной резьбой и тысячами драгоценных камней, мерцающих на все цвета радуги.

В комнатах же Белого дворца располагались покои правителей Тибета.

Среди всех сокровищ – огромного количества золота и драгоценных камней, – тонущих во мраке пропитанных масляными испарениями покоев Поталы, самыми роскошными и самыми почитаемыми являются усыпальницы Великого Пятого и Тринадцатого далай-лам. Первый – привел желтошапочную[188] секту ламаистов к власти в Тибете и построил Поталу. Второй – был единственным далай-ламой полностью осуществлявшим светскую власть в стране в течение тридцати лет. Его останки покоятся теперь в сидячем положении в целой тонне золота.

Над Тибетом еще в XVIII веке был установлен китайский протекторат. Империю Цин в Лхасе представляли политические резиденты – амбани. В середине ХIX столетия духовным лидерам Тибета – Далай-ламам – Китай запретил любые сношения с иностранцами. Но на фоне внутриполитических проблем и военных поражений империя Цин слабела на глазах, и противопоставить что-либо могущественным соседям ей было все сложней. У Тибета, возник сильный соблазн вырваться из-под китайского влияния.

Однако, была реальная опасность попасть под власть Великобритании.

Дворец Потала

Заинтересованность англичан в Тибете возникла в конце XVIII века, когда Ост-Индийская компания обратила внимание на эту страну, скрывающуюся за крупнейшими в мире горами. В 1774 году Г. Богл, первый англичанин, которому предстояло побывать в Тибете, отправился в город Шигацзе с торговыми предложениями, которые были переданы в Пекин, и больше о них никогда не было слышно. В одном из писем китайского амбаня в адрес Панчен-ламы (второму по рангу ламе Тибета) сообщалось: «Феринги (европейцы) любят воевать, и после своего проникновения в какую-либо страну вызывают беспорядки и начинают хозяйничать в ней; так как до сих пор никому из ферингов не разрешалось появляться в Тибете, то он и советует панчен-ламе найти какой-нибудь способ отправить их обратно».[189]

Тем временем донесения английских уполномоченных, вернувшихся из Тибета, разожгли аппетиты английских коммерсантов и промышленников, так как в упомянутых донесениях говорилось об огромных залежах золота в долинах горных рек, о мускусе, буре и шкурах яков, которые легко можно было заполучить в обмен на ножницы, ножи и стеклянные изделия.

В XIX веке Российская империя стала проявлять осознанный интерес к странам Востока, собирая информацию через своих дипломатических представителей, военных атташе и разного рода чиновников. На этом этапе сведения о Востоке поставлялись в форме докладов, отчетов, обозрений, описаний, словарей, чертежей, карт, записок, дневников. Тогда же вошли в практику географические экспедиции, по материалам которых составлялись столь необходимые разным ведомствам географические и морские карты. Часто подобная работа велась под эгидой Министерства Иностранных дел, при участии Русского Географического общества, Академии наук, университетов и прочих учреждений. Из этого чисто ознакомительного интереса, обусловленного тогдашними политическими задачами, впоследствии развилось и оформилось в самостоятельную науку востоковедение, ставящее перед собой задачу, среди прочих, всестороннего изучения культуры и истории Востока.

Одновременно рос интерес к Тибету. Как магнит Тибет веками притягивал к себе путешественников, торговцев и миссионеров, политиков и военных. Генштаб и Русское географическое общество отправляли ученых-исследователей вглубь Центральной Азии – экспедиции Николая Пржевальского, Григория Потанина, Михаила Певцова, Петра Козлова.

Известны и поездки Елены Блаватской, гонимой неутолимой жаждой духовного совершенствования. Она прямо заявляла, что получила посвящение в тайное знание непосредственно от святых лам («тайных земных владык»), резиденция которых находится в гималайской твердыне. Таким образом, Тибет представлялся ею – настоящей обителью сверхчеловека, человека высшей расы.

Некоторые ее утверждения «отдают» явным расизмом: «Человечество ясно делится на Богом-вдохновленных людей и на низшие существа. Разница в умственных способностях между арийскими и другими цивилизованными народами и такими дикарями, как например, островитяне Южного Моря, необъяснима никакими другими причинами. Никакое количество культуры, никакое число поколений, воспитанных среди цивилизации, не могло бы поднять такие человеческие образцы, как бушмены и веддха с Цейлона и некоторые племена Африки, на тот умственный уровень, на котором стоят арийцы, семиты и, так называемые, туранцы. „Священная Искра“ отсутствует в них, и лишь они являются сейчас единственными низшими расами на этой Планете, и по счастью, – благодаря мудрому уравновесию Природы, которая постоянно работает в этом направлении – они быстро вымирают».[190]

Крупный ученый-востоковед, действительный член Русского географического общества, профессор Петербургского университета Д. М. Позднеев, скептически отнесся к ее трудам, утверждая, что Елена Петровна изучая священные книги «умственно надорвалась» и, не имея никакой серьезной подготовки и даже четко сформулированной задачи, плохо зная язык, а тем более диалекты, – застряла в предгорьях Гималаев и привезла с собой в Европу первое попавшееся, что ей подсунули пандиты[191] и ученые ламы. Все остальное – ее чрезвычайно развитая фантазия.

Другой известный индолог и мифолог Макс Мюллер указывал на огромное количество ошибок в работах Елены Петровны, которые свидетельствовали о её «неверно направленной изобретательности». Он утверждал, что Блаватская не знала санскрита и пали, а потому не могла правильно интерпретировать основные концепции восточных религий – а те, кто ее консультировал, могли быть мошенниками или просто некомпетентными людьми.[192]

Необходимо отметить, что русское общество на стыке веков было больно мистицизмом. Различными мистическими практиками – от столоверчения до обращения к язычеству и поисков духовной Шамбалы – увлекались тогда во всех европейских странах. Как писал Мережковский, «материалистический, все отрицающий XIX век – вместе с тем эпоха еще небывалого научного и художественного мистицизма, неутомимой потребности новых религиозных идеалов, подготовительной работы еще неясного, но, во всяком случае, не разрушительного, но творческого движения».[193]

В то же самое время серьезные русские ученые скрупулезно, шаг за шагом исследовали Монголию и Северный Тибет. Хотя никто из них так и не смог проникнуть в Лхасу.

Николай Пржевальский продолжал свои поиски в районе «блуждающего» озера Лобнор и здесь впервые столкнулся с легендами о таинственной стране Шамбале и Беловодском царстве. В своих записях он помещает Шамбалу на острове, особо отмечает ее природные богатства: золото, реки, почвы, на которых пшеница достигает удивительной высоты. Одним из мест вероятного местонахождения ворот в загадочную Шамбалу, по мнению Пржевальского, могло быть озеро Иссык-Куль.

А вот легенда о Беловодье: «Есть на свете такая диковинная страна, называется она – Беловодье. И в песнях про нее поется, и в сказках сказывается. В Сибири она, за Сибирью ли или еще где-то. Скрозь надо пройти степи, горы, вековечную тайгу, все на восход, к солнцу, путь свой править, и, если счастье от рождения тебе дадено, увидишь Беловодье самолично. Земли в ней тучные, дожди теплые, солнышко благодатное, пшеница сама собою круглый год растет – ни пахать, ни сеять, – яблоки, арбузы, виноград, а в цветистом большетравье без конца, без счету стада пасутся – бери, владей. И эта страна никому не принадлежит, в ней вся воля, вся правда искони живет, эта страна диковинная».[194]

Путешествия в поисках Беловодья, рассказы о чудесах заповедной страны нашли отражение даже в русской художественной литературе. Так, один из «странников» романа Мельникова-Печерского «В лесах» рассказывал: «Но дошли мы все-таки до Беловодья. Стоит там глубокое озеро, да большое, ровно как море какое, а зовут то озеро Лопонским и течет в него от запада река Беловодье. На том озере большие острова есть, и на тех островах живут русские люди старой веры».[195] Это были в основном люди, не принявшие церковную реформу патриарха Никона.

По мнению, Николая Рериха, сказание о Беловодье у русских старообрядцев и восточное поверье о долине или острове Шамбала суть родные братья. Рерих считал, что «весть о Беловодье» пошла от калмыков и монголов, то есть из буддийского мира.

Но вернемся в Тибет. В 1875 году, через год после смерти Далай-ламы XII Тинле Гьяцо, регент и коллегия кардиналов обратились за советом к знаменитому оракулу Нейчун-чомчжону относительно нового появления Далай-ламы, и оракул объявил, что его воплощение может быть обнаружено только монахом самых строгих обетов. Для нахождения такого монаха снова потребовались сверхъестественные свойства оракула, и этим монахом оказался кэнпо (наставник) школы Шарце монастыря Ганден, лама, известный своей святостью и глубокими познаниями. Кроме того, оракул заявил, что этот лама должен отправиться в Чойк'ор-чжи, так как новое воплощение необходимо искать где-нибудь вблизи Кон-по. Кэнпо отправился в указанную оракулом местность и просидел там около семи дней в глубоком созерцании; вдруг в ночь седьмого дня он имел видение, причем он услышал голос, который велел ему отправиться к Чойк'орскому озеру Му-ли-дин-ки цо. Пробудившись от сна, кэнпо отправился к указанному озеру, где на кристальной поверхности воды увидел изображение воплощения великого ламы. Последний сидел на коленях своей матери, а отец нежил и ласкал младенца. Он видел также дом со всем его убранством. После этого видение исчезло, и кэнпо тотчас отправился в Кон-по. По дороге он остановился в Таг-по, в доме одной уважаемой и богатой семьи, и здесь вдруг увидел ребенка и всех лиц, показавшихся ему в видении. Он немедленно известил об этом лхасское правительство; регент с высшими духовными лицами прибыли в Таг-по и взяли ребенка, которому тогда был всего один год, а родителей его поместили во дворец Ричжял вблизи Лхасы. Молодого Далай-ламу воспитывали наставники-монахи. Ему дали, естественно, религиозное образование.[196]

Когда Далай-лама достигал совершеннолетия, т.е. 18 лет, регент был обязан в присутствии калонов, высших чиновников и лхасской знати передать ему печати для религиозных и светских дел. Но не все Далай-ламы достигали совершеннолетия. Другие, получив печати, находились у власти один-два года и потом внезапно умирали. При несовершеннолетних далай-ламах реальная власть в Лхасе находилась в руках регентов, и за этот пост постоянно шла борьба различных группировок тибетской элиты.

Итак, будущий Далай-лама XIII родился 27 мая 1876 г. в Даг-по, на юго-востоке области уй. В 1877 г. он был обнаружен как возможный перерожденец своего предшественника. В 1878 г. Панчен-лама и высшие ламы лхасских монастырей признали мальчика новым Далай-ламой Тубданом Чжамцо, и 31 июля 1879 г. он был возведен на трон в Лхасе. С раннего возраста его обучали грамоте, затем он получил высшее богословское образование. Для изучения тибетской философии к Далай-ламе обычно приглашали по одному ученому из трех крупнейших монастырей Тибета – Сэра, Брайбун и Галдан. От монастыря Брайбун к Далай-ламе XIII был назначен Хамбо Агван Доржиев, забайкальский бурят российского происхождения. Он имел много имен: вначале в Тибете он был известен как Чойванг Лобсанг. Позднее, когда к нему пришла слава, его называли Кхенде-чога, а еще позже – Цаннит Кхэн-по. Он также выступал под именами Нгаванг-Дордже и Агоуан Дарджиликов. В России его звали Хамбо («учитель, наставник») Агван Доржиев. Под именем Доржиев – русской транскрипции тибетского слова, означающего «раскат грома» – он и стал на рубеже веков широко известен в политических кругах.

В 1895 г. после столкновения с регентом Дэмо-хутухтой Далай-ламе XIII удалось взять власть в свои руки. Регент и его братья были арестованы, их имущество отобрано в казну. Вскоре бывший регент был задушен в тюрьме.

«Взявши верх в этой борьбе, нынешний Далай-лама, без сомнения, избавился от участи многих своих предшественников, умиравших в самом раннем возрасте, – писал Г. Ц. Цыбиков, – XIII Далай-лама по наружности довольно красивый молодой человек и, по-видимому, с твердым характером, так как он проявляет в настоящее время много самостоятельности и энергии в светских и духовных делах Тибета. Он отменил, по крайней мере, на первые годы своего правления, смертную казнь, запретил и открытую продажу должностей – мера громадной важности».[197] Была упорядочена транспортная повинность (ула), ограничены проценты по займам. Далай-лама запретил ламам употребление вина, табака, опиума, азартные игры. Он обязал чиновников носить традиционную тибетскую одежду.

В 1898 году Агван Доржиев, один из наставников молодого Далай-ламы, был послан в Россию. Его основной задачей был сбор пожертвований в буддистских губерниях. С этой целью он путешествовал по Бурятии и привлек к себе внимание русских властей. Его направили в столицу империи. Если бы Лхаса оказалась под сильным русским влиянием, это стало бы важным шагом на пути к контролю над всей Центральной Азией, которую российский император считал по праву принадлежавшей ему.

Придворный врач и одновременно – действительный статский советник, чиновник Азиатского департамента министерства иностранных дел Петр Александрович Бадмаев (младший брат известного врача тибетской медицины Цульпина Бадмаева), имел широкие связи при императорском дворе. Князь Юсупов в своих мемуарах писал о Бадмаеве, как о высококвалифицированном и модном враче, практиковавшем в высших кругах. Были у врача и тайные пациенты. В основном высокопоставленные особы, страдавшие импотенцией, венерическими заболеваниями и алкоголизмом. За посещения такого рода Бадмаев брал очень дорого. Перед ним обнажались многие государственные мужи и фрейлины или, точнее сказать, они все, все без исключения, ходили перед ним со спущенными штанами – надо ли говорить, каким влиянием пользовался этот человек? Единственным его конкурентом был «святой старец» Григорий Распутин, да и тот, в конце концов, пришел к нему за помощью.

Петр Бадмаев способствовал земляку Доржиеву. В письме к Николаю II он писал: «В Лхасе у Далай-ламы продолжает иметь влияние бурятский лама Агван, благодаря чему бурятам дозволено проживать там и ездить в Тибет, именуясь подданными белого царя».

На аудиенции в Зимнем дворце Николай II заявил Доржиеву, что поддержка Тибета со стороны России возможна только при наличии письменного обращения Далай-ламы, которое в таком случае должно иметь характер официального документа.

Впоследствии Доржиев еще два раза посетил Петербург. Результатом второй поездки, из которой он вернулся к концу 1901 г., стал проект договора между двумя странами.

Несмотря на то, что кабинет министров Тибета все еще колебался с подписанием договора с Россией, Далай-лама решил спровоцировать кризис во взаимоотношениях с британской Индией, чтобы побудить Россию выступить на стороне Тибета. В страну небольшими партиями начало поступать русское оружие – в основном винтовки. Тибетцы вторглись на британскую территорию в горном протекторате Сикким. Доржиев хвастался, – вскоре русские введут в Лхасу подразделение казаков и делал все, чтобы об этом узнал лорд Керзон, вице-король Индии. В том, что зависело от них самих, Далай-лама и Доржиев достигли своей цели. Великобритания, в самом деле, прореагировала. К ужасу наших интриганов, Россия не стала вмешиваться!

Британское вторжение в Тибет под руководством сэра Фрэнсиса Янгхазбента было настолько успешным, что Его Святейшеству Далай-ламе XIII пришлось в конце июля 1904 г. покинуть свою страну.

В последние годы своего правления Далай-лама XIII не созывал Национальную ассамблею. Все дела решались на встречах с фаворитами самого Далай-ламы.

Через много лет, продолжая усердствовать в практике Дхармы[198], Далай-лама XIII прочел жизнеописания множества святых прошлого, а также дал всевозможные наставления. В Большом зале для собрания, в котором Далай-лама давал обеты обучения, над Его челом всегда вывешивали балдахин; однако, в год воды-птицы (1933 г.) на девятый месяц, в день празднования сошествия Будды из рая, даровав, как и прежде, обеты начального и полного монашества, Его Святейшество сказал: «С этого времени балдахин не надо вывешивать. Обязательно уберите его!», что явно было знаком Его скорой кончины.

Сразу же стали проявляться многочисленные несчастливые знамения: стервятник приземлился в центре выложенного камнями святого места в Ченлине, дрожала земля, выпал дождь из пыли, днем двенадцатого числа десятого месяца из ртов трех морских чудовищ, украшающих углы карнизов Храма (в Лхасе) полилась вода и т. п. Кашак[199] попросил Его Святейшество совершить гадание относительно этих знамений, и поступивший ответ гласил: «Отныне стали видны врата заката Учения Победителя, правления и моих трех дверей[200]. Я буду молиться о различении хорошего и дурного!». Двадцатого числа десятого месяца Далай-лама XIII несколько занемог от болезни, наподобие простуды, и вечером, тридцатого числа, «явил засыпание мысли в сфере покоя» (умер).

Что же касается Агвана Доржиева, то в далеком 1904 году он из Тибета бежал вместе с Далай-ламой и скрылся в Монголии, и с тех пор, по всей видимости, перестал играть какую-либо роль в международной политике. Хотя некоторые исследователи утверждают, что Доржиев вернулся в Тибет после ухода оттуда англичан.[201] Есть указания, что там в 1903—1908 гг. его посещал Карл Хаусхофер.

Как известно, в 1923 г. Хаусхофер основал в Германии «Общество Туле». В этом ему помогал доктор Теодор Морелль, впоследствии личный врач Гитлера.

По утверждению французского журналиста Луи Повеля, у него были сведения, что общество поддерживало мистическую связь с тайным руководителем Общества, известным под символическим именем «Король ужаса». Но у Общества было и куда более земное средство связи – радиопередатчик и приемник, из чего можно заключить, что тайный руководитель обитал где-то на нашей планете в физическом теле.[202]

Был ли на самом деле «Королем ужаса» тибетский профессор философии лама Доржиев? В 1923 г., когда сформировалось Общество Туле, Агван покинул Тибет и жил во Франции, откуда можно было без труда связываться с Германией по коротковолновому радио. Он опять стал приобретать международную известность, выступая под новым именем, которое тотчас же узнали не только изучающие оккультизм, но и некоторые немногочисленные интеллектуалы и психологи. Ибо «лама Доржиев» было просто очередным вымышленным именем самого поразительного из всех оккультистов двадцатого столетия – Георгия Ивановича Гурджиева.[203] Многие последователи этого философа и мистика категорически несогласны с данным утверждением.

С другой стороны, исторически достоверны сведения о ламе Доржиеве, буряте из Забайкалья, который в 19-летнем возрасте отправился с паломниками в Тибет. Он окончил высшую богословскую школу при монастыре Дэпун, получил ученую степень лхарамба, был назначен наставником-воспитателем юного Далай-ламы. Впоследствии Доржиев стал старшим советником и доверенным лицом Далай-ламы. В 1898 г. он был направлен в Китай, Францию и Россию для ознакомления с государственным устройством этих стран. Николай II принял Доржиева, и выразил пожелание получить письменное обращение от Далай-ламы.

Летом 1900 г. Доржиев вновь совершил путешествие в Петербург, а 30 сентября 1900 г. Николай II принял его в Ливадийском дворце. Состоялись переговоры Доржиева с министром иностранных дел В. Н. Ламздорфом, военным министром А. Н. Куропаткиным и министром финансов С. Ю. Витте. Летом 1901 года Доржиев привез в Петербург тибетское посольство (7 человек). 23 июня 1901 г. посольство из Тибета было принято в Петергофе царем. Николай II вручил Доржиеву послание на имя Далай-ламы с дружественными, но весьма общими формулировками. Одновременно Доржиев получил высочайшее согласие на строительство дацана в Санкт-Петербурге.[204]

В 1906 году Доржиев создал буддийское духовное училище и академию (цанид-чойра) в Калмыкии, передал туда 300 томов тибетского канона Ганджур и Данджур, а также ритуальные предметы. Помимо этого, он основал несколько дацанов и школ в Калмыкии и Бурятии, открыл издательство в Санкт-Петербурге и в 1908 году типографию европейского образца в Шулутском дацане.[205]

Отметим, что Георгий Гурджиев был, несомненно, одной из самых экстраординарных фигур нашего времени, великим учителем, мистиком и пророком для многих своих последователей, шарлатаном для тех, кто не мог его принять, оратором, владеющим своей аудиторией, и, конечно, эксцентричным, загадочным, свободным человеком, который говорил притчами и сам был практически мифом.

Одновременно следует, признать, что во всех этих зыбких слухах и домыслах нет ничего неожиданного и случайного: Гурджиев сам постарался, чтобы его реальная личность двоилась, троилась и еле сквозила из пелены мистического тумана.

«Он может прикинуться, кем угодно, – свидетельствует Луи Повель, – в зависимости от клиента, части света и времени года: философом, гимнастом, знахарем, драматургом, дельцом».[206]

Французские писатели Бержье Жак и Повель Луи рассказывают о странных разговорах, которые Адольф Гитлер вел с Германом Раушенбахом, губернатором Данцига. По словам Раушенбаха, Гитлер в истерической манере поведал ему о Новом Человеке. Якобы Гитлер тогда сказал: «Сверхчеловек – реальность и живет среди нас. Я видел Нового Человека. Он неустрашимый и дикий. Я его испугался».[207] Возможно, он имел в виду свою встречу с Гурджиевым, которого многие считали близким к идеалу сверхчеловека.

Завершая рассказ, скажем, что Георгий Иванович умер во Франции, в американском госпитале в Нейи, куда его перевезли после того, как он решил уйти из этого мира. Неподвижно лежа на койке, он обвел взглядом самых верных своих последователей, и неожиданно спокойно сказал: «Ну и вляпались же вы, господа!», а затем закрыл глаза… Это произошло в ноябре 1949 года.

Примечания

1

М. Цветаева. Встреча. Сборник стихов «Вечерний альбом».

2

В. Хлебников. Легли разбиты, шкурой мамонта», 1920.

3

Камер-паж – придворный чин для несения придворной службы при Высочайшем дворе.

4

Велио Иосиф Иосифович, барон, генерал от кавалерии, комендант Нарвы и Царского Села.

5

Трен – то же, что шлейф.

6

Кавалергарды (от фр. cavalier». всадник» + garde «охрана») – гвардейская тяжелая кавалерия.

7

«Лоэнгрин» – романтическая опера Рихарда Вагнера.

8

Александр II имел ввиду жесткое подавление революции 1830 г. в Царстве Польском российской армией, отмену Конституции Польши 1815 г., запрет иметь собственную армию. Была построена Александровская цитадель в Варшаве. Депутации от варшавских обывателей Николай I сказал: «Я устроил здесь цитадель. Говорю вам, что при малейшем волнении я прикажу стрелять в город, обращу Варшаву в развалины и, конечно, не отстрою ее».

9

Генерал-губернатором Восточной Сибири в то время был граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, основатель Хабаровска и Владивостока.

10

Колесо Дхармы – в переводе на английский: Dharmacakra (Дхармачакра) «колесо закона» или мандала — символ непрекращающегося круга рождений и смертей (самсары). Самая первая проповедь Будды Шакьямуни. Сутра букв. – путеводная нить, линия поведения, правило, данное в виде афористического высказывания.

11

Миларепа Дж. Музыка снежных вершин. Издание на русском языке, оформление – ООО «Ориенталия», 2015. С. 1.

12

Сакральная – священная.

13

Хуралы – молебны.

14

Колесо Самсары – «Заколдованный или порочный круг», обозначающий череду повторяющихся неблагоприятных событий, которые ставят человека в тупик и не дают двигаться дальше по жизни.

15

Кабриолет – легкая одноосная конная повозка со складывающейся крышей.

16

Отец Гурджиева был известным среди жителей Кавказа и Средней Азии ашугом (поэтом и сказителем) по прозвищу Адаш.

17

Мажордом – управляющий имением.

18

Гурджиев Г. Встречи с замечательными людьми. Часть VI. Князь Юрий Любовецкий. ЛитМир.

19

Таис Афинская – известная афинская гетера, пользовавшаяся благосклонностью Александра Македонского.

20

Гурджиев Г. Встречи с замечательными людьми. Часть VI. Князь Юрий Любовецкий. ЛитМир – Электронная библиотека.

21

С 30 сентября 1909 года начальником Главного управления Генерального штаба назначен генерал-лейтенант Гернгросс Евгений Александрович.

22

Гурджиев Г. Встречи с замечательными людьми. Часть VI. Князь Юрий Любовецкий. ЛитМир – Электронная библиотека.

23

Лаццарони – неаполитанский бедняк.

24

Гумилев Н. С. Поэтический сборник «Колчан». Неаполь. М., 1999.

25

Хамон – испанский деликатес, сыровяленый свной окорок.

26

Прошутто – итальянская ветчина.

27

Эскарго – изысканное французское блюдо из улиток под сухое белое вино.

28

Вера Николаевна Муромцева-Бунина – жена И. А. Бунина, переводчица, писатель, племянница С. А. Муромцева, председателя Первой Государственной Думы.

29

Ни пуха ни пера! (Дословно: К волку в пасть!).

30

До свидания! Увидимся!

31

Фуникулёр к кратеру Везувия был торжественно открыт в 1880 году, но впоследствии оказался разрушенным, в результате извержения вулкана.

32

Август-сентябрь 1834 год.

33

Гарибальди был главным героем Риссорджименто – объединения Италии и освобождения итальянцев от гнета Австро-Венгрии и Франции.

34

Квиринал – самый высокий из семи холмов Рима, на северо-востоке от исторического центра города.

35

Автопробег начался 28.08.1910 года. Капитаном экипажа был российский автогонщик А. П. Нагель.

36

Мари-Анри Бейль (Стендаль). Речь на инаугурации театра 12 января 1817 г.

37

Небольшие города на острове Капри.

38

Амедео Майури. Посвящение Капри. Независимая Академия эстетики и свободных искусств. Академические тетради. Выпуск 14. Тетрадь 4.

39

В древнегреческой мифологии Кронионом именовался царь богов – Зевс.

40

Гомер. Одиссея. Песнь 9-я, 105—115.

41

Здесь – пруды в саду.

42

Бунин И. А. «Остров Сирен». Собр. Сочинений в 9-ти томах. Т 7. С. 286.

43

Когда Мария Антуанетта пыталась бежать от якобинцев, переодевшись в крестьянское платье, ее задержали и разоблачили благодаря исходившим от нее волнам аромата от Houbigant.

44

Мешочки с сухими духами.

45

Именно в начале двадцатого века стали наносить парфюм на кожу, а не на носовой платок, а ароматы стали сугубо женскими или сугубо мужскими.

46

«Прекрасная эпоха» – период европейской истории между последними десятилетиями XIX века и 1914 годом.

47

Московские Высшие женские курсы Герье были открыты в 1872 г. по инициативе историка, профессора Московского университета, В. И. Герье, который и стал их директором.

48

Дом писателя всегда был готов к встрече гостей. Один англичанин, проходивший мимо дома Горького, принял его за ресторан. Он прошел на веранду, заказал ужин и его действительно обслужили. Но когда англичанин поужинал и захотел расплатиться, денег с него не взяли, объяснив, что это дом Горького.

49

Вилла принадлежала немецкому эпидемиологу Эмилю фон Берингу, лауреату Нобелевской премии. Горький арендовал ее в 1909—1911 годах.

50

В ХХI веке – это частная собственность и на вилле «Спинола» сейчас проживает 18 семей.

51

Черный Саша. Марии Федоровне. Почтительная акварель. Октябрь 1912 г.

52

Мейерхольд В. Э. Из дневника. М. Ф. Андреевой (на репетиции) 12 мая 1901г. Москва.

53

Леонид Андреев – известный писатель, родоначальник русского экспрессионизма.

54

Александр Николаевич Тихонов (Серебров) – писатель, помощник Максима Горького.

55

Генрих Лопатин – переводчик «Капитала» Карла Маркса.

56

Основу блюда составляет рис, обжаренный в масле с луком, куда добавляются бульон, овощи, грибы, морепродукты, тертый сыр, смешанный со сливочным маслом.

57

«Пагано» – отель, где останавливалась чета Буниных.

58

Бунин И. А. Капри.

59

Браманте Донато – основоположник и крупнейший представитель архитектуры Высокого Возрождения. Базилика Святого Петра в Ватикане – его творение.

Бернини Джовани Лоренцо – крупнейший архитектор и скульптор своего времени. Считается создателем стиля барокко в скульптуре.

60

Вейдле Владимир Васильевич – литературовед, культуролог, либеральный мыслитель (1895—1979 гг.).

61

Вейдле В. Вечерний день. ЛитМир – Электронная библиотека. С. 11.

62

Aqua Paola – Фонтан Паоло на Яникуле – холме, возносящимся над Римом.

63

Зайцев Б. К. Рим. Собрание сочинений. Том 3. М., 1999. С. 571.

64

Король Италии Виктор-Эммануэль III и Елена Черногорская, королева Италии.

65

При приеме на вооружение револьвера, комиссия Генштаба российской армии констатировала: «Военный револьвер должен иметь такой бой, чтобы одна пуля остановила лошадь. Если пуля пробивает четыре-пять дюймовых досок, сила боя достаточная».

66

Лит Мир. Электронная Библиотека. Георгий Гурджиев. Встречи с замечательными людьми. С. 24.

67

Вильгельм Кюхельбеккер. «Ницца».

68

Юта Арбатская, Константин Вихляев. Доклад на Царскосельской научной конференции 28 ноября 2016 г.

69

Автор: VVS02.

70

Южный вокзал Вены, Зюдбанхоф (нем. Wien Südbahnhof) – крупнейший венский железнодорожный вокзал. Расположен в юго-восточном районе Фаворитен.

71

Цитата из поэмы «Эндимион» величайшего английского поэта-романтика Джона Китса.

72

Ференц Легар – крупнейший венгерский и австрийский композитор и дирижер венской оперетты.

73

Имре Кальман – венгерский композитор, автор популярных оперетт: «Сильва», «Баядера», «Принцесса цирка», «Фиалка Монммарта» и других.

74

Зигмунд Фрейд – австрийский психолог, психиатр, невролог. Основатель психоанализа.

75

Густав Климт – широко известный австрийский художник, основоположник модерна в австрийской живописи.

76

Стефан Цвейг – австрийский писатель, драматург и журналист.

77

По свидетельству Юлии Саси сейчас в Вене насчитывается более 3000 кофеен.

78

В настоящее время одна из крупнейших фирм Австрии, пакетирующих и продающих кофе, называется «Kolschitzky Cafe GmbH».

79

Это был агент-связник.

80

Яблочный штрудель (Apfelstrudel) – рулет из тонкого теста с яблочной начинкой – национальное австрийское блюдо, которым так славятся венские кафе. Поэтому яблочный штрудель так и называют – венский штрудель.

81

Морганатический брак – означает неравнозначный по социальному статусу союз.

82

Дворец Бельведер в Вене – резиденция эрцгерцога Франца-Фердинанда, его официальная канцелярия.

83

Апостолический король – титул, используемый королями Венгрии, в знак того, что они были поздними распространителями христианства, одновременно с этим подчеркивая божественное происхождение их власти.

84

Мадьяризация – комплекс мер по переходу на венгерский язык и усвоение венгерской культуры невенгерскими народами. Фактически означала политику по ассимиляции национальных меньшинств (хорватов, румын, русин, сербов и др.).

85

Фердинанд I почитается русскими старообрядцами Белокриницкой иерархии как благодетель. В 1846 г. он позволил учредить в селе Белая Криница старообрядческую архиерейскую кафедру во главе с митрополитом Амвросием. Так в старообрядчестве была восстановлена трехчинная иерархия (епископ-священник-дьякон).

86

Константин Романов. Я на тебя гляжу, любуясь ежечасно…

87

Банкль Ганс. Болезни Габсбургов.

88

Источник: Gay.RU Голубой принц.

89

Кронпринц (нем. Kronprinz, буквально принц короны) – титул наследника престола (обычно в тех случаях, когда это – старший сын монарха).

90

Осин В. М. Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель.

91

Соловьев Владимир. Бедный друг, истомил тебя путь…, 1887 г.

92

См.: Фарквар М. Самые непристойные скандалы из жизни правителей всех времен и народов. АСТ. Астрель, 2007.

93

Эрцгерцог – титул принцев царствовавшего дома Габсбургов в Австро-Венгрии.

94

Умер от брюшного тифа в поездке в Египет и Палестину, выпив воды из реки Иордан.

95

Королевство Обеих Сицилий – государство в Южной Италии, существовавшее в период 1816—1861 годов и созданное при объединении Неополитанского и Сицилийского королевств.

96

Саравак – государство в северной части острова Калимантан, существовавшее с середины XIX века до середины XX века, и управлявшееся английской династией.

97

С 1909 года – светлейшая герцогиня Гогенберг – морганатическая жена австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда.

98

Морганатический брак – брак между лицами неравного положения, при котором супруг (или супруга) более низкого положения не получает в результате этого брака такое же высокое социальное положение.

99

Источник: Read more: https://7days.ru/caravan/2013/2/frants-ferdinand-i-sofiya-khotek-rokovoy-vystrel.htm#ixzz5cedk4Ktm

100

Странное совпадение: ровно в этот же день четырнадцать лет спустя пули террориста оборвали жизнь Франца-Фердинанда и его супруги.

101

Алданов М. А. Исторические портреты. ЛитМир – Электронная Библиотека. С. 140.

102

Источник: Read more: https://7days.ru/caravan/2013/2/frants-ferdinand-i-sofiya-khotek-rokovoy-vystrel.htm#ixzz5cedk4Ktm

103

Рушана Варламова. Затишье перед бурей, 2014.

104

Источник:https://7days.ru/caravan/2013/2/frants-ferdinand-i-sofiya-khotek-rokovoy-vystrel.htm

105

Официально Генштаб являлся оперативным управлением в составе Военного Министерства, однако начальник Генштаба подчинялся непосредственно Императору, как Верховному Главнокомандующему.

106

Тенёты:1. сети для ловли зверей. 2. верёвки, путы. 3. перен. – то, что мешает свободе действий, угнетает, подавляет. 4. нити паутины.

107

Ольга Сухова. Клубок до боли странных мыслей… Источник: https://lit-salon.ru/stihi/oskal-sudby-15930.html

108

Жирандоль – подсвечник для нескольких свечей, расположенных по окружности.

109

Пессоа Ф. Сменившая ночь в ее блеске и лоске… Перевод В. Резниченко.

110

Пессоа Ф. Растаяла дымка сквозная… Перевод А. Гелескула.

111

Австро-венгерский Триест рубежа веков – один из крупнейших портов Средиземноморья, в глубине Триестского залива Адриатического моря, а сверх того и жемчужина так называемой Австрийской Ривьеры, где проводили зимние месяцы высшие слои венского общества.

112

Кисмет – судьба, неотвратимость (араб.).

113

Книга Песни песней Соломона, 6:9; 8:6.

114

«Младо Босна» – тайное общество, основной задачей которого являлось освобождение южно-славянских народов от владычества Австро-Венгрии.

115

Каникул.

116

Стефан Цвейг. Собр. сочинений в 10 томах. Т. 8. Первые часы войны 1914 года. С. 594—596.

117

Аверченко А. Т. Фокус великого кино. Из сборника «Дюжина ножей в спину революции». Эта книга получила отзыв В. И. Ленина – в статье «Талантливая книжка», опубликованной в газете «Правда» 22 ноября 1921, – где В.И. называет Аверченко «обозленным белогвардейцем». Аверченко, который был раздосадован рецензией Ленина, в ответ написал фельетон «Pro doma sua», в котором грустно острил: «Сам Ленин вдруг меня заметил, и в гроб сходя благословил».

118

Гумилев Н. С. Конквистадор. Мне снилось. М., 1999.

119

Grey E. Twenty-Five Years, v. 2. London, 1925.

120

Коран. Сура 38 «Сад», 21.

121

Коран. Сура 1 «Аль-Фатиха», 2—3.

122

Коран. Сура 3 «Аль Имран», 113—115.

123

Мухаммед Мехмедбашич был помилован в 1919 г., дожил до Второй мировой войны и был убит усташами (хорватскими фашистами) в Сараево 29 мая 1943 года.

124

«Народная оборона» – сербская националистическая организация, созданная в 1908 г. Йованом Дучичем и Брониславом Нушичем как реакция на австро-венгерскую анексию Боснии и Герцоговины.

125

Рильке Р. М. Часослов. Ч.1.– Книга о житии ионическом. Собр. Сочинений в 3-х томах.

126

Из «Сербского дневника Александра Ивановича Верховского 1914 г.».

127

Чернявский С. И. Российские дипломаты в Первой мировой войне. М., МГИМО-Университет, 2014. С. 30.

128

Основной документ был передан русской разведке полковником Альфредом Редлем.

129

© Copyright: Лев Смельчук, 2019 Свидетельство о публикации №219060201114.

130

Еврипид. Медея.

131

Любопытная деталь: сын Иоганна Цака – Антон Цак был заместителем начальника Памирской экспедиции на пик Сталина (7495 м). Первовосходителем на вершину стал Евгений Абалаков, поднявшийся на вершину 3 сентября 1933 года.

132

В 1909 году норвежец Оле Берган запатентовал ноу-хау – анатомическое крепление для рюкзака. Металлический каркас, повторяющий форму тела, породил все современные рюкзаки.

133

Бергшрунд – трещина в верхней части ледникового цирка, разделяющая снежно-фирновый (относительно неподвижный) склон от ледового (более подвижного).

134

Дюльфер – спуск по крутому скальному рельефу способом «сидя на веревке».

135

Больцано – центр автономного региона Трентино-Альто-Адидже. Этот регион (Deutschsüdtirol) ранее принадлежал Австро-Венгрии. В 1919 г. Италия аннексировала его. Но уже в 1914 году этот регион Австрией практически не контролировался.

136

Мережковский Д. Герой, певец, отрадны ваши слезы… 1883 г.

137

Старший камер-фурьер – отвечал за делопроизводство и ведение камер-фурьерского журнала, куда заносились самые важные события дня.

138

Руководителем Церемониальной части Министерства Императорского двора при Николае II был обер-церемониймейстер барон Павел Павлович Корф – действительный статский советник.

139

Анна Тютчева // Тайны царского двора (Из записок фрейлин). Сборник., М., 1997. С. 206.

140

Морис Палеолог. Дневник посла. М., 2003. С. 224.

141

Среда, 3 февраля 1915 года. 1-я седмица Великого поста.

142

Сретение Господне – праздник, установленный в память о знаменательном для христиан событии – встрече (сретении) в Иерусалимском храме Младенца Иисуса с праведным старцем Симеоном. В священном восторге святой старец воссылает хвалу и благодарение Богу, исполнившему чаяние сердца его, и, проникнутый чувством неземного блаженства, берет в свои объятия Младенца и на закате дней своих произносит дивные слова, которые святая Церковь ежедневно повторяет в вечерней песне при закате дня: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром: яко видесте очи мои спасение Твое, еже ecu уготовал пред лицем всех людей: свет во откровение языком, и славу людей Твоих Израиля».

143

Лука, 2:36—38.

144

Женское ювелирное украшение на шею (ошейник).

145

Серьги, по форме напоминающие фонтан в несколько струй.

146

Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир (Богоявленский), первенствующий член Святейшего синода.

147

Алексеев Михаил Васильевич, генерал от инфантерии, начальник штаба Юго-Западного фронта с 19 июля 1914 г. по 17 марта 1915 г.

148

Кузьменко А. Тайна императорского дворца.

149

Элиот Т. С. Четыре квартета.

150

Дневники императора Николая II. 1890—1906 – М., «Полистар», 1991, с. 88.

151

Интересный факт: Александр III умирает в 49 лет, построив за 13 лет и 8 месяцев правления, пять тысяч церквей, как раз по одной в день!

152

Через четыре дня после коронации Николая II (30 мая 1896 г.), на Ходынском поле, во время народных гуляний, должны были раздавать царские гостинцы. Историк С. Ольденбург трактовал ситуацию так: «Толпа вскочила вдруг как один человек и бросилась вперед с такой стремительностью, как если бы за нею гнался огонь.. Задние ряды напирали на передние: кто падал, того топтали, потеряв способность ощущать, что ходят по живым еще телам, как по камням или бревнам. Катастрофа продолжалась всего 10—15 минут. Когда опомнились, было уже поздно. Погибших на месте и умерших в ближайшие дни оказалось 1282 человека, раненых – несколько сот».

153

Кровавое воскресенье – массовое шествие рабочих 9 января 1905 года к царю, чтобы вручить Грамоту с требованиями. Демонстрация была расстреляна, а ее зачинщик поп Гапон бежал из России. По официальным данным в этот день было убито 130 человек и несколько сотен ранено.

154

Русско-японская война и Первая мировая война.

155

Революция 1905 г.; Февральская революция 1917 г.; Октябрьский переворот 1917 г.

156

Отречение от российского престола императора Николая II, произошедшее 2 (15) марта 1917 года и ставшее одним из ключевых событий Февральской революции 1917 года и истории России XX века в целом.

157

Танаков А. Как рожали русские царицы. Акушерские истории династии Романовых. Спб, 2011, в разделе «Примечания».

158

Цвейг С. Встречи с людьми, городами, книгами. Бессонный мир. ЛитМир – Электронная Библиотека, с.1.

159

Киплинг Р. Мировая с медведем. Перевод Оношкович-Яцына.

160

Распутин Г. Е. Житие опытного странника. Мои мысли и размышления. ЛитМир-Электронная Библиотека. С. 27.

161

Русский политический деятель правых консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Видный оратор. Участник убийства Г. Распутина.

162

ЛитМир. Электронная Библиотека. Георгий Гурджиев. Встречи с замечательными людьми. С. 25.

163

Томас Стернз Элиот. Четыре квартета.

164

Томас Гарди. Поэт. Перевод А. Сергеева.

165

Примаков Е. М. Очерки истории российской внешней разведки. Т.1. С. 59—63. ЛитМир – Электронная Библиотека.

166

Вильгельм Штибер – начальник прусской политической полиции, при Бисмарке заведовал шпионажем – как внутри страны, так и за ее пределами.

167

Л. А. Тихомиров – русский общественный деятель, в молодости – народоволец, будучи в эмиграции, издавал вместе с П. Л. Лавровым «Вестник Народной воли»; в 1888 году отрёкся от революционных убеждений и, вернувшись в Россию после помилования, стал монархистом.

168

См.: Каландадзе Александр «Илья». Издательство Мерани, 1988.

169

См.: Гейфан Анна. Революционный террор в России, 1894—1917. Издательство КРОН-ПРЕСС, 1997.

170

Министерство внутренних дел. 1802—1902. Исторический очерк. Спб., 1902. Репринтное переиздание. М., 2002. С. 87—101, 109.

171

Зимин И. В. Царская работа. XIX начало XX в.

172

Миларепа Дж. Свежесть горного потока. Песни святого Миларепы.

173

Ouspensky P. D. In Search of the Miraculous. London: Routledqe Keqan Paul. P. 59.

174

Риши – мудрецы в индуизме, которым боги открыли ведийские гимны.

175

Кришна – один из наиболее популярных богов в индуизме.

176

Будда Шакьямуни – духовный учитель, легендарный основатель буддизма, одной из трех мировых религий.

177

Веды – сборник самых древних священных писаний индуизма на санскрите.

178

Шамбала – мифическая страна в Тибете.

179

Рерих Н. К. Гималаи – обитель света. Дары небесные.

180

Священная гора Кайлас с обителью на вершине бога Шивы символизирует мировую гору Меру. Она связывает мир живых с миром богов.

181

Тибетская легенда.

182

Даосское поверье.

183

Махабхарата – древний индийский эпос.

184

Пураны – «древние былины» – тексты древнеиндийской литературы на санскрите.

185

Ригведа. Гимн о сотворении мира.

186

Далай-лама означает – «Океан мудрости».

187

Название «Потала» происходит от слова, которое на санкрите означает: «Гора Будды».

188

В Тибетском буддизме четыре секты: Гелугпа или желтошапочники; Три секты Ньингмапа, Кагьюпа и Сакьяпа – красношапочники.

189

Turner. Embassy tu the Court of the Teshoo Lama.

190

Блаватская Е. П. Тайная доктрина. Т.2. Станца XII. ЭКСМО-ПРЕСС. М., 1999.

191

Пандит (санскр.) – ученый – в Индии почетное звание ученого брахмана.

192

Мюллер Макс. Шесть систем индийской философии. Академический проект. Альма Матер, 2009.

193

Мережковский Д. С. Мистическое движение нашего века. Вечные спутники. Портреты из всемирной литературы. С.-ПБ., «Наука», 2007.

194

Шишков В. Я. Алые сугробы. Собр. Соч. М., 1974. Т. 2. С.120.

195

Мельников-Печерский П. В лесах. Глава 11. Эксмо, 1998

196

Цыбиков Г. Ц. Буддист паломник у святынь Тибета. Изд. Русского Географического общества. Петроград, 1918. С. 22.

197

Цыбиков Г. Ц. Буддист паломник у святынь Тибета. Изд. РГО. Петроград, 1918. С. 148.

198

Дхарму можно описать как совокупность установленных норм и правил, соблюдение которых необходимо для поддержания космического порядка.

199

Кашак – орган исполнительной власти из 4-х человек. Его члены исполняют обязанности министров: внутренних дел, земледелия, юстиции, финансов.

200

Тела, речи и мысли.

201

Бреннан Дж. Х. Оккультный рейх. Глава 12. «Сибирский маг».

202

Повель Луи. Мсье Гурджиев. Электронная библиотека RoyalLib.com

203

Бреннан Дж. Х. Оккультный рейх. Глава 12. «Сибирский маг».

204

Дацан – буддийский монастырь-университет.

205

В Бурятии Доржиев известен как реформатор монгольского письма.

206

Повель Луи. Мсье Гурджиев. Электронная библиотека RoyalLib.com

207

Жак Бержье, Луи Повель. Утро магов. ЛитМир– Электронная библиотека.

Content

Та девушка
Александр Александрович Крживецкий

Пролог

Глава I. Великосветская Одиссея

Глава II. Вена

Глава III. Тайны высочайшего двора Австро-Венгерской империи

Глава IV. Счастливая пара

Глава V. Затишье перед бурей

Глава VI. Оскал судьбы

Глава VII. Похороны

Глава VIII. Следствие и суд

Глава IX. Бегство

Глава X. Честь и слава

Эпилог

Приложение 1. Герои плаща и кинжала начала XX века

Приложение 2. Политический террор в России и меры по охране первых лиц государства

Приложение 3. Таинственный Тибет и Георгий Гурджиев

Примечания