Чёрный атаман

История малоросского Робин Гуда и его леди Марианн

Ричард Брук

© Ричард Брук, 2020

ISBN 978-5-0051-0919-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. В плену

Сентябрь 1918 года, село Гуляйполе,

Александровский уезд Екатеринославской губернии

Саша давно уже перестала понимать, где она, и что с ней происходит. От целого мира остался только пьяный запах осенних трав, боль в руках и ногах да красноватая луна в лазоревом равнодушном небе. Все события последних дней казались дурным сном.

Она вот уже двое суток ехала в Екатеринослав из Москвы. Добираться пришлось кружным путем, через русско-германский фронт, поездом до Ростова, но в Воронеже состав задержали на десять часов из-за разбитых артиллерией путей. С пересадкой в Миллерово тоже пришлось ждать, когда найдется исправный паровоз. И вот теперь, уже почти в финале долгого пути, где-то посреди малоросской степи, их поезд был остановлен каким-то непонятным казачьим отрядом.

Человек в гимнастерке и высокой бараньей шапке, пробежавший по вагонам, громогласно оповестил пассажиров, что «сейчас состоится досмотр вещей и проверка документов, всем готовьсь!» Еще он кричал, что «все трудящиеся и мирные граждане находятся под защитой гуляйпольского революционного штаба», а офицерам белой армии, если такие есть, предлагается выйти и обнаружить себя добровольно…

Саша, усталая и полусонная после тревожной ночи, сперва не восприняла всерьез это представление, напоминавшее народный театр, а после пугаться и бежать было уже поздно. Ее и еще нескольких женщин, ехавших в том же вагоне, схватили и обыскали, заглянули повсюду, облапали и ощупали, отпуская похабные шуточки – но не тронули, только вытолкали наружу и оставили под охраной нескольких «товарищей», в тех же замызганных гимнастерках и бараньих шапках, вооруженных пистолетами и шашками.

Время от времени к ним подбегал и распоряжался лохматый гигант, в смазных сапогах и шубе, совершенно неуместной в такую жару, требовал «посадить баб на подводу и везти до штаба», а охранники отлаивались, дескать, «треба подождать приказа!»

– Что происходит? Кто они такие?.. Куда нас повезут? – шепотом спросила Саша у молодой румяной бабы в красном платье и пестрой шали, повязанной вокруг головы – та была спокойнее других пленниц, хныкавших от страха и сбившихся в кучку, как перепуганные овцы; казалось, все, что творится вокруг, ей знакомо и привычно.

– Известно хто, барышня: махновцы! А куды повезут, та Бох ево знае… Мож в Юзовку, мож в Александровск… а то и до Гуляйполя, к самому батьке.

«Господи, что она болтает, к какому батьке?.. Зачем?»

Саша горько пожалела, что, находясь в Москве, поглощенная заботами и приготовлениями к отъезду, недостаточно внимательно следила за новостями, доносящимися с Юга, охваченного пожаром интервенции, гражданской войны и вечных контрреволюционных мятежей… И с чего она решила, что ехать в Екатеринослав – хорошая идея?.. Сестра в письмах и телеграммах утверждала, что в городе, под защитой австрийских войск, совершенно безопасно, что она прекрасно устроилась, благодаря заботам пана Кнышевского, и что как только Саша приедет, пан сейчас же, немедленно, пользуясь своими связями, организует их отъезд сперва в Польшу, во Вроцлав, а потом, уже безо всякого труда – во Францию, в Париж…

Теперь же она стоит одна-одинешенька, где-то в украинской степи, возле поезда, перевернутого и перетряхнутого сверху донизу, наблюдает за «реквизицией», в окружении бандитов, и ждет отправки в неизвестное Гуляйполе, к какому-то батьке, атаману анархистов, потому что у воинов крестьянской революции закончились доступные женщины…

Было невыносимо душно, как будто все еще стояло лето, а не глубокий сентябрь, воздух казался вязким, его пропитывали странные, пугающие запахи незнакомых цветов и вянущей травы, а еще – спирта, железа, пороха, лошадиного и человеческого пота. Взмокшее дорожное платье липло к спине, сейчас бы помыться и переодеться, расчесать волосы и выпить кофе со сливками, но пока им никто не предлагал даже присесть, какой уж там «кофей».

– А ты сама-то откудова, барышня? – теперь уже та самая баба подступила к Саше с разговором, взяла под локоть.

– Из Москвы. – она не любила фамильярности, но сейчас задирать нос было себе дороже… неизвестно, кто такая эта молодуха в пестрой шали, и почему держится так спокойно среди ражих хлопцев, нет-нет да и бросавших на женщин жадные и сальные взгляды.

– Вона чё, с Москвы! А куды ж ехала совсем одна? Где родные?

– К сестре в Екатеринослав… – начала было Саша, но поле и поезд вдруг завертелись перед глазами, голоса отдалились, слились в невнятное тягучее нытье, и в голове словно ударил колокол… она осела на землю и провалилась в серое беспамятство.

***

…То ли обморок был очень уж долгим, то ли перешел в тяжелый сон без сновидений, но когда Саша открыла глаза, то обнаружила себя в просторной горнице с белыми стенами, обставленной разнопегой мебелью, явно натащенной из разных мест. Она лежала на кровати, посреди подушек и мягких вещей с чужим запахом – слава Богу, одетая, и вроде бы по-прежнему никем не тронутая.

Снаружи, под окнами, слышались громкие мужские голоса, смех, вхрапывание и злобный визг: видимо, кто-то из хлопцев дразнил коня, а остальных это забавляло. В глубине дома звенела посуда, потрескивали дрова в печи и тоже бубнили приглушенные голоса…

Мучительно хотелось пить, вот только не было сил подняться, сделать шаг, а позвать кого-нибудь Саша не решалась. Если о ней все забыли – может, оно и к лучшему. Подождать до темноты, перетерпеть, а потом выбраться потихоньку и бежать куда глаза глядят, подальше от «революционного штаба», злых коней, пьяных мужиков.

Минуты тянулись бесконечно долго, от духоты, так и не ушедшей, не разрешившейся дождем, болела голова. Саша сама не заметила, как снова задремала: во сне тревога не убывала, мелькали знакомые и незнакомые лица, чей-то голос пел грустную песню, как на поминках, но все было зыбким, туманным, и происходило как будто не с ней.

Вот бухнула дверь, тяжело затопали сапоги – во сне или наяву?

Она провела рукой по лицу, приподнялась… и снова рухнула на подушки, утонула головой и плечами в лебяжьем пуху.

В горницу вошли двое, и нетерпеливый, резкий голос отрывисто спросил:

– Ну шо? Где там твоя заморская королевна, показывай!

– Да вона, вишь, разлеглась на перине… – хохотнул собеседник. – Вас дожидается, Нестор Иванович… белая вся, ну чистый сахар, а руки, вишь, работы сызмальства не знали. Из господ сучка, вот те крест!

– Здесь она как?

– Ну а куды ж ее? К Катьке на кухню отправить – там бабы ее поедом съедят, и костей не оставят… хорошо еще Маруси[1] нету… Она-то небось жинка офицерская, да в расход вроде жалко, больно хороша… хлопцы мои перетопчутся, этакая краля не про них. Вот ты и решай, Нестор, шо с ней делать. Мож, петь-танцевать умеет, мож, дитёв чому учить, музыке какой али хранцузской мове. А мож…

– Ну?

– Вот я и говорю – тебе решать, атаман.

Громкий разговор окончательно вырвал Сашу из забытья. Она увидела двоих мужчин, стоявших возле кровати: одного высокого, полного, в вышитой рубахе, и второго – совсем не высокого, скорее – маленького, с густыми черными волосами до плеч, в военной форме, которая на нем смотрелась как гимназическая… Взгляд у него был пронзительный и тяжелый, она обмерла под ним, и обмерла еще больше, когда осознала, что «Нестор Иванович» – это сам батька Махно.

Много слухов ходило об этом страшном атамане. Что-то Саша сама читала в советских газетах, еще в Москве, что-то слышала в поезде, посреди вагонной болтовни, а теперь вот увидела Махно своими глазами. Да… слухи были правдивы. Такой не пощадит, не пожалеет.

Она смотрела на него молча, он – на нее, тоже молча. Толстяк-подручный помалкивал, словно его здесь и не было. Махно первый вспомнил о нем, повернул голову, коротко приказал:

– Вон ступай.

Тот, ни слова не говоря, вышел – почти на цыпочках – плотно притворил за собой дверь.

В коридоре заорали:

– Дунька, самовар! – а под окнами вдруг заиграла гармошка.

Саша от неожиданности зажала уши.

Махно присел рядом – прямо на кровать – молча смотрел свирепыми синими глазами. Протянул к ней руку, точно хотел погладить, она дернулась к стене.

Атаман сердито засопел, лоб пересекла морщина, но тут же разгладилась, и он спросил неожиданно мягко:

– Кто такая будешь? Как занесло в Гуляйполе?

Спиртным от него не пахло, только крепким табаком и почему-то подсолнухами.

Она покачала головой: под его взглядом у нее отнялся язык, дрожь пробежала по спине…

– Мне надо отвечать, – сказал Махно. – Говори – кто, откуда?

– Александра. Ехала к сестре, в Екатеринослав… из Москвы.

– Мужняя?

– Вдова. Мужа убили больше года назад.

– Кто?

У нее к горлу подступили рыдания, захотелось взвизгнуть, бешеной кошкой вцепиться ему в лицо – прямо в глаза – и завопить:

«Тебе какое дело, дьявол?!» – но после такого он либо сам убьет ее, либо позовет своего ката и велит «как следует проучить…» Смерти Саша перестала бояться после зимы восемнадцатого года, проведенной в голодной замерзающей Москве, но унизительно мучиться перед смертью не хотелось.

Она опустила голову и ответила прежде, чем он повторил вопрос:

– Большевики.

– Офицером был?

– Нет, он и военным не был… он… преподавал в университете…

– Учитель, значит.

– Учитель.

Махно резко встал, заложив руки за спину, прошелся по комнате, туда-сюда, как зверь в клетке. Остановился, снова посмотрел на нее, сказал отрывисто:

– Врешь ты али нет – выяснять не стану. А теперь слушай, Саша, что я решил: останешься пока что здесь, при штабе, при мне. Мы на осадном положении, в Екатеринослав никому отсюда ходу нет. Так что поживешь. Дело я тебе найду…

Кровь прилила к лицу, сердце заплясало, как маятник. Он приказывает – ей! Распоряжается ее судьбой, точно он царь и бог, а сам – бандит, просто бандит с краденым наганом, душегуб, пьяница, возомнивший себя… неизвестно кем, но уж точно большим, чем простой смертный!..

– Я здесь не останусь!.. – она не узнала своего голоса. – Нет, не останусь! Лучше застрели!

В глазах Махно вспыхнули колючие огоньки – вспыхнули и погасли. Он подошел вплотную, взял ее за подбородок – сжал не сильно, но держал крепко, словно кот играл с мышью, и сказал негромко:

– Застрелить недолго… Это всегда успеется.

– Отпусти меня!.. Не трогай! – она рванулась, оттолкнула его, побежала к двери – куда угодно, под пули, под удары нагаек, все равно, но только подальше от него, подальше!.. Знала, что не убежит, но покорно ждать своей участи, как заяц в капкане, не могла и не хотела.

Махно прянул за ней, как ястреб, заступил дорогу, схватил обеими руками поперек тела, скрутил, сжал… Откуда, ну откуда в тщедушном с виду мужичке взялась такая могута, такая силища? Саша замерла, обвисла, не могла не то что шагу ступить – но и вздохнуть полной грудью.

Атаман толкнул ее на кровать, повалил, прижал сверху, она почувствовала его руки под платьем… жадные, горячие, наглые, без спросу пробравшиеся к низу живота, они гладили и щупали там, где прежде касался один лишь муж – да и то нечасто…

Саша закусила губы, отвернула лицо, зажмурила глаза. Смирилась, сдалась, приготовилась «безразлично и с достоинством», как учила маменька перед брачной ночью, вынести то, что он собирался с ней сделать. Пусть возьмет тело, насытит свою звериную страсть, но хотя бы не уродует, не калечит, как других несчастных пленниц, кому не повезло застать его трезвым… кого вот так же распинали, раздевали и грубо лапали на этой самой кровати. Уж она наслушалась историй про «солдатские шалости», насмотрелась в госпитале на девиц и жен, попавших в руки бандитов, все равно какого цвета – красного, белого или зеленого…

Какая разница, кто тебя насилует, анархист, большевик или верноподданный царя-батюшки?..

«Вот сейчас и узнаю…» – мелькнула странная, бредовая мысль. Должно быть, от страха и ожидания боли в голове совсем помутилось.

Махно, однако, не спешил – снова играл с нею, держал крепко, так, что не вырваться, но не мучил, боли не причинял. Расстегнул на ней платье, задрал подол, чулки и белье стащил ловко, даже церемонно, как опытный любовник… и снова полез рукою между ног. От прикосновения его пальцев там вдруг стало горячо – так горячо, что Саша вскрикнула, дернулась, попыталась сжать бедра, но он не позволил.

Хмыкнул, пробормотал что-то – не сердито, не зло, скорее, насмешливо, начал гладить, широко, мягко, и постепенно открывал ее пальцами, раздвигал шире, проникал глубже… а ей хотелось умереть от стыда и непристойного, запретного удовольствия. Муж никогда не делал с ней ничего подобного…

– Не надо, не надо, не надо!.. – зашептала она, ужасаясь сладкой ноющей боли внизу живота, и перестала сдерживаться – заплакала навзрыд, давясь слезами. – Не нааааадо… отпусти… отпусти… Бога за тебя молить буду…

Саша не ждала пощады – она все ж не была невинной девицей, слышала его тяжелое дыхание, чувствовала, как напряженный мужской корень вжимается в бедро – но Махно вдруг отпустил ее. Вытащил пальцы, сел, достал из кармана платок из чистого белого шёлка – вытер каждый палец, платок поднес к носу, жадно, как зверь, принюхался и… назад в карман сунул, поправил ремень, встал.

– Я уж сказал, больше повторять не буду – останешься здесь, при мне. Работу дам, никто не тронет… но ежели сама почнешь хвостом крутить, как сучка – к стенке поставлю, так и знай!

Махно дошел до двери, на пороге остановился, метнул взглядом через плечо, точно хлыстом ударил:

– Лёвка принесет барахла, выберешь себе, что по нраву. Это все народное. И Дуньку к тебе пришлю, чтобы обсказала про наши порядки, объяснила что да как… Помни: не при панах живем, здесь слуг ни у кого нет, все работают!

Кивнул головой – вроде попрощался – и выскользнул из горницы, растаял в сумерках, словно его и не было вовсе.

Саша сидела на кровати, в расстегнутом платье, оплетенная, как змеями, разметавшимися косами, и ей казалось, что в томной, сладкой тишине наступающей осенней ночи с хрустом, с надрывом рвется на части ее сердце.

Глава 2. Вечер у атамана

Из кучи добра, принесенного ей Лёвкой (Лёвкой, впрочем, называл его только Махно, остальные уважительно – Львом Николаичем), Саша выбрала себе пару ситцевых платьев, похожих на те, что носили молодые бабы, ехавшие с ней в поезде, черные ботинки на каблучках – ношенные, и от того мягкие, да турецкую шаль, такую длинную и широкую, что в нее можно было закутаться с головы до пят, как в абаю. Ни серег, ни монист, ни иных украшений, ни шелкового белья Саша не взяла, хотя Лёвка настойчиво предлагал примерить…

Одежда вся была с чужим запахом, и Саша не могла не думать, не спрашивать себя – кто ж носил ее раньше? Где теперь эти люди, живы ли? Из чьих ушей вынуты сережки, с чьей шеи сорвано монисто, у кого отнята роскошная кашемировая шаль?..

Новая жизнь начиналась как игра в карты без козырей, игра на интерес, и Саше ничего не оставалось, как подчиниться правилам. Ей было всего двадцать пять лет, она хотела жить. Не было никакого геройства в глупом сопротивлении неизбежному, не было смысла в пресловутой женской гордости, а козырять происхождением да голубой дворянской кровью, требовать себе привилегий, задирать нос да дерзить, оказавшись посреди лихих людей, не верящих ни в бога, ни в черта, могут лишь героини приключенческих книг.

Саша и сама любила читать про пиратов и благородных разбойников, что относились к пленницам, как к принцессам, и непременно влюблялись в них, посвящали им жизнь, дрались за них, совершали в их честь отчаянные подвиги… а об ответной любви молили почтительно и смиренно, как гимназисты.

Таков ли был невысокий человек в «гимназической» форме, опоясанный кожаной портупеей, с привешенными к ней наганом и острой казацкой шашкой? Станет ли он «молить о любви»? Да он, верно, и слова такого не знает…

У Саши замирало сердце, когда она вспоминала его тяжелый взгляд исподлобья, жесткий неулыбчивый рот с плотно сжатыми губами. И руки… она мучительно краснела, думая о них, но не могла прогнать воспоминание о том, что эти руки творили с ней, забравшись под платье. В животе разливался стыдный жар, нега, похожая на ту, что она испытывала с мужем в самые счастливые ночи – в Италии, где они провели медовый месяц, или позапрошлым летом, на даче в Крыму… когда весь этот революционный морок и кромешный ужас братоубийственной войны казался лишь страшной сказкой.

Прошло чуть больше двух лет с того золотого августа, персикового, медового, полного поцелуев и прогулок по тенистым аллеям дворцового парка, и вот она, Александра Владимирская, вдова и сирота, вольная и одинокая, как цыганка, перекати-поле – стоит в горнице крестьянского дома на Украине, примеряет чужое платье и гадает, сделает ли ее своей девкой атаман-анархист, или побрезгует «белой костью»…

Париж, куда она так стремилась, отсюда, из Гуляйполя, казался несуществующим, как сказочное Тридевятое царство. Суждено ли ей снова увидеть широкие бульвары, обсаженные липами, каштанами и дубами, громаду собора с каменным кружевом башен, мосты над серебристо-сиреневой Сеной, каменных богов, русалок и тритонов, восседающих на водяном троне посреди площади?.. Суждено ли ей увидеть хотя бы Екатеринослав и широкий тракт, ведущий к польской границе?.. Она не знала – и не хотела думать, чтобы не сойти с ума.

– А что, Лев Николаевич, – вдруг спросила она, повернувшись к Лёвке, все глядевшему на нее со сладкой улыбкой, – Нельзя ли мне глоточек… водки?..

Тот, похоже, ожидал от московской барышни чего угодно, но не такой просьбы, и вытаращил глаза:

– Чаво? Горилки, что ли?

– Да, горилки… кажется, это здесь так называется. – Саша пожала плечами, старалась казаться равнодушной, словно крепкие напитки были ей так же привычны, как кофе и чай. Видно, получилось не очень убедительно, потому что Лёвка хохотнул:

– Горилка без закуски не ударила бы в голову, а, мадамочка?..

Тут бы ей и признаться, что она голодна, что с удовольствием помылась бы в бане – ну или хоть в корыте с теплой водой – переоделась и вышла на воздух, подышать степным ветром и цветами, вечерней осенней прохладой после паркого, страшного дня… Но улыбчивый полный человек был не трактирщик, не хозяин гостиницы, готовый за деньги исполнить любое пожелание «мадамочки» – он исполнял лишь распоряжения Махно, и кто знает, что еще ему было приказано, кроме «принести женщине одежду». Саша пока что понятия не имела, что можно, что нельзя, и как себя вести здесь, в разбойничьей вольнице, «революционном штабе», чтобы не попасть под расправу…

Она боялась и шагу ступить без спросу, а направить ее было некому. Некая «Дунька», упомянутая Махно, что-то к ней не спешила, но может, оно и к лучшему. Кто знает, как обитательницы этого странного места воспримут белолицую барыньку, привезенную в распоряжение батьки то ли по чьей-то ошибке, то ли ради забавы.

– Ну ты чевой язык-то проглотила, гражданка? – окликнул Лёвка, уже слегка сердито, но скорее пугал для острастки, чем в самом деле сердился. – Атаман сейчас вечеряет, не боись, и тебя без куска хлеба не оставят. Паразитов нам не надобно, будешь работать с другими бабами, мож в школе, мож в больничке, как Нестор Иванович сказал, но сегодня ты навроде в гостях… Давай-ка, краля, марафет наводи побыстрее, и выходи к столу. Неча в горнице сидеть, глаза прятать, чай, здесь не келья, ты не монашка.

***

Вечеряли в большой комнате с низким потолком, заставленной по стенам скамьями и стульями, освещенной керосиновыми лампами. Посередине стоял квадратный стол, расписной, на резных позолоченных ножках, реквизированный из помещичьей усадьбы. Вместо скатерти он был застелен каким-то полотном, и весь заставлен тарелками, мисками, бутылками, консервными жестянками, стаканами и рюмками.

Махно сидел за столом в компании нескольких мужчин (военных и штатских) и двух женщин, в одной из них Саша узнала давешнюю румяную бабу, что ехала с нею в поезде, а другая – явная еврейка – напоминала школьную учительницу, одета была в строгое платье с тугим воротничком. На вошедшую Сашу ни одна из них не взглянула, каждая уткнулась в свою тарелку, зато мужики чуть головы не свернули… все, кроме Нестора, тот и бровью не повел, сидел себе, резал мясо. Ножом и вилкой, как положено в приличных домах…

Лёвка, видать, все же усмотрел что-то в лице атамана, слегка ущипнул Сашу между лопатками, подпихнул к столу, прошипел на ухо:

– Ступай, ступай же к нему! Там седай, не с бабами, а вон, вишь, на ту лавку. Сама рта не открывай, но отвечай, коль будет спрашивать! Поняла?

Она кивнула, пошла туда, куда велел Лёвка, боясь споткнуться в чужих ботиках, а мужики все пялились на нее, разинув рты, кто-то хмыкнул одобрительно, кто-то жадно раскуривал папиросу, кто-то уж натягивал на лицо галантную улыбочку – дескать, иди, сестра, иди поближе! – а Саше казалось, что она ступает голая по дощатому полу…

Дошла, присела на лавку с краю – Махно сидел рядом, только руку протяни, и отсекал ее от остальных мужчин, точно каменный волнорез; а с другой стороны к ней поближе придвинулась, вместе с табуретом, румяная баба. Заулыбалась, подвинула к Саше рюмку, тарелку:

– Ай, вон оно как, барышня! Вот мы и свиделись! Ну, теперь-то погутарим всласть, ты мне обскажешь, шо начала, да не успела…

Саша не услышала в ее певучем голосе подначки, может, молодуха и впрямь была рада ее видеть, а может, играла роль, какую велели.

Она украдкой посмотрела на Махно – тот по-прежнему не обращал на женщин внимания, ел, пил, говорил с мужчинами о чем-то своем, военном, важном: горячился, спорил. Высокий тощий блондин, по виду поляк, сидевший напротив, доказывал ему, убеждал, в запале даже кулаком стучал по столу, и тогда другой, в тельняшке, вихрастый, плотный, удерживал его, и сам начинал что-то басить на украинской мове.

Саша плохо понимала малороссийский говор, слова для нее сливались в бесконечную песню, красивую, но тарабарскую, колдовскую, и от того пугающую…«Ревком», «штаб. «большевики», «чрезвычайка», «суд в Таганроге», «Антонов-Овсеенко за Марусю говорил», «неподчинение советской власти», «все равно надо решать с Катеринославом» – отдельные слова по-русски вдруг выскакивали чертями из табакерки и пугали еще больше.

Еврейка на своем стуле сидела молча, ковыряла паштет, но нет-нет и взглядывала на Сашу, и взгляд ее колол, как штопальная игла.

– Ты чего как засватанная? Глаз, что ль, на кого положила?.. – хихикнула румяная. -Так это не к спеху, еще дойдет до нас. На-ка вот, поешь, а то на тебе и впрямь лица нет, эвон, как осунулась…

Отрезала кусок паштета, колбасы, хлеба, сложила в тарелку, пододвинула все к Саше:

– На. Выпить хочешь?

– Хочу. – это была правда: Саше хотелось напиться вдрызг, до беспамятства, чтобы потом, когда «до них дойдет», ничего не бояться и не чувствовать…

Молодуха взяла бутылку с желтоватой горилкой, налила рюмку до краев, плеснула себе, потом спросила у своей кумы:

– Феня, ты будешь? – та степенно кивнула, подвинула рюмку, проследила, чтобы налилась до краев, подняла за тонкую ножку:

– Давайте уже познакомимся. Вас ведь Александрой зовут?

– Крестили Александрой, звали всегда Сашей. – Саша тоже подняла рюмку. – А… вас?

– Я Гаенко. Феня.

– Очень приятно.

Феня Гаенко[2] вдруг подняла брови, фыркнула, а вслед за ней почему-то засмеялись и мужики – прямо грохнули. Не засмеялся только Махно, улыбнулся уголком рта, вернул мужчин к разговору:

– К делу! Треба нынче решить, кто поеде от нас до Москвы.

Саша держала в руке рюмку, не решаясь ни выпить, ни поставить, и гадая, что за глупость она сморозила, сказав этой Фене Гаенко обычную любезность…

– Ох ты ж! А я Дуня. – вмешалась снова румяная. – Вот за нас троих и выпьем! За женскую свободу и дружбу навек! Пей, Саша, пей! И закусывать не забывай!

Горилка полилась в горло жидким огнем, Саша поперхнулась, но проглотила, Дуня, смеясь, сунула ей под нос корочку хлеба, а в рот – кусочек паштета:

– Давай-давай, ешь! – и налила по второй.

Отказаться было нельзя, хотя уже от первой в голове загудел церковный колокол, а комната закружилась перед глазами. За второй пошла третья…

Дуня все смеялась и продолжала пихать паштет и хлеб в рот Саше, вконец одуревшей от водки и табачного дыма, но когда она снова налила и поднесла ей рюмку, Махно сказал:

– Хорош поить. – негромко сказал, не поворачивая головы, но Дуня услышала и поняла, пристыженно поставила бутылку и даже отодвинулась от Саши.

Атаман вмешался поздновато: Саша уплыла в хмель. Колокол все бил набатом, в висках и в затылке, руки и ноги стали ватными, а в груди поднималось страшное, дикое веселье… Она засмеялась, сперва тихо, потом все громче, ей все казалось смешно: стол, потолок, постное лицо Фени, полусъеденный паштет, тельняшка на матросе, кожаная портупея на Махно.

Дуняша поначалу хихикала вместе с ней, потом озадаченно замолчала, принялась теребить Сашу за плечо, «гэкая» по-малоросски:

– Буде тебе, буде!.. Угомонись, угомонись ужо, вишь – он смотрит! Тихо!..

Нестор и правда раз или два глянул в ее сторону – точно раскаленным углем прижёг шею – и теперь она чувствовала его взгляд, жадный, пристальный, и ежилась под ним; потянула на себя шаль, закутала грудь, плечи, да только это не помогло: все равно было и душно, и дурно, и томно…

Саша ущипнула себя, больно, в безумной надежде, что все это – сон, дурацкий, бессмысленный сон, и она сейчас проснется в Москве, в пустой и холодной, но привычной и безопасной квартире на Полянке.

Где-то поблизости опять заиграли на гармошке, запели нестройно и пьяно:

– …Наш Махно и царь и бог!

От Гуляй Поля до Полог! – и еще в этом роде, куплет за куплетом, не то частушки, не то куплеты, прославляющие атамана, Гуляй Поле и славную вольницу.

Феня поморщилась:

– Фуууу, как фальшивят!.. Слушать противно! – сделала Дуне знак, чтоб прикрыла окно, та послушно пошла. Саша, как ни была пьяна, отметила, что эта Феня Гаенко не просто себе цену знает, но видно, и в местном, гуляйпольском, «высшем свете» на положении статс-дамы… Значит, лукавил атаман Махно: не все «товарищи женщины» здесь равны, а кое у кого и слуги имеются.

Лёвка Задов елейно осведомился:

– А что, атаман, не пора ль гитару принесть? Душа романсу-то просит!

– Ромаааанса… – Махно неожиданно фыркнул котом, расплылся в улыбке до ушей, лицо с крупными чертами, под темной шапкой волос, стало мальчишеским, задорным – и все за столом вдруг тоже заулыбались, расслабились:

– Слышь, Сева, товарищу Задову музыки захотелось! Опять!

Тот, к кому обращался Махно – широкоплечий, но не громадный человек, с на удивление интеллигентным лицом и небольшой аккуратной бородкой, уже с проседью, с глубоко посаженными глазами, страдальчески улыбнулся, но ответил в тон:

– Ну а что ж, Нестор, товарищ Задов, как истинный представитель трудового народа, тянется к культуре, и это хорошо и правильно! Мы же строим новый мир внутри старого, и должны объединять практику борьбы с просветительской работой!

– Вот эко ты умно завернул, Всеволод Яклич! – пробасил матрос, и мужики все, не исключая Махно, захохотали; Задов тут же предложил:

– Пусть Дуняша нам споет, да и спляшет, повеселит! А то можно цыган вызвать – табор-то недалеко стоит…

– Нет, – отрезал Махно, снова стал суровым, и смех затих. – Гитары не надо. Заведи граммофон.

– Граммофон? – удивилась Саша. – Откуда здесь граммофон?

– Ты дура, что ли? Думаешь, жизнь только и есть, что в Петербурге, или на Москве вашей, или откуда ты там прикатила? – неприязненно спросила Гаенко, уставившись на нее своими выпуклыми глазами, темными, как вишни или маслины, и Саша поняла, что задала свой вопрос вслух. Вышло и правда глупо, но что с пьяной взять…

– Сей секунд, Нестор Иваныч! – Лёвка резво вскочил – несмотря на свою толщину, двигался он плавно, легко, как гимнаст или танцовщик – убежал куда-то в угол, пошуровал, зажег еще одну лампу, и вытолкнул на всеобщее обозрение маленький круглый столик, где был установлен новенький немецкий граммофон с темно-коричневым, будто шоколадным, корпусом и золотистой трубой.

Пластинки тоже имелись, и здесь уж Лёвка никого не спрашивал, видно, давно знал, что нравится батьке. Еще немного пошуршал, приладил толстый черный диск, опустил трубу… и комната неожиданно наполнилась не разудалой народной пляской, и не вздохами -рыданиями цыганского хора, а хриплым ритмом аргентинского танго.

Саша вздрогнула, как от порыва ветра, в голове разом прояснело, и ужас ее нынешнего положения, причудливо перемешанный со звуками модного танца, который она совсем недавно танцевала в Париже, на летней террасе ресторана на Елисейских полях, представился ей в полной и беспощадной ясности…

Она встала – не зная, зачем, не представляя, куда собирается идти – и тут к ней подскочил, как на балу, Сева, Всеволод Яковлевич[3], интеллигентный и статный мужчина, совсем еще не старый, если присмотреться… Лоб у него был широкий, умный, на мясистом носу ладно сидели очки в тонкой золотистой оправе.

– Мадам, позвольте вас пригласить на танец, – сказал галантно, подал руку, как полагается, даже поклонился.

Дуня громко фыркнула, завела глаза – дескать, ой-ой-ой, какие цирлих-манирлих разводят ныне революционеры-анархисты с московскими барышнями! – а Гаенко, раскуривая папиросу, вставленную в длинный мундштук, в их сторону и не смотрела.

Зато Махно смотрел… чуть развалился на стуле, ухмылялся: то ли хмель забирал его все больше, то ли сцена казалась забавной, как в театре или кабаре.

«Ах, да какая разница…»

Саша, Александра Владимирская, любила танцевать. Пока училась в пансионе Куропаткиной, несколько раз получала похвальные листы за успехи именно в танцах, да и после, на каждом балу или вечеринке, куда ее привозили сперва родители, а потом – муж, она с первой минуты, с головой, погружалась в музыку и движение, и не думала ни о чем ином…

Так было в Москве и в Петербурге, а здесь – там-не-знаю-где, в пространстве страшной сказки – сможет ли она танцевать, в ботинках с чужой ноги, в платье и шали с чужого плеча? Почему же нет, если приглашают, и аргентинское танго звучит в ушах. Главное, помнить, что здесь не танцуют, здесь – пляшут. Пляшут, поддавшись хмелю, пляшут, забываясь между боями и грабежами, пляшут, выпуская наружу своих бесов… пусть порезвятся.

Саша улыбнулась «Севе», даже слегка присела в реверансе, положила руку на плечо партнера, позволила обнять себя за талию, прижать покрепче… и повести уверенно, точно по вощеному паркету настоящего бального зала. Ей вдруг стало легко, она доверилась телу, и не сбивалась с ритма, не ошибалась ни в шагах, ни в поворотах…

Танго все звучало с нарастающей страстью. Стучали кастаньеты, как лихорадочный пульс, гитара мрачно отсчитывала кадансы[4], трубы подпевали скрипкам, и если закрыть глаза – можно было представить, что прошлое слилось с настоящим, и она в голубом шелковом платье, отделанном кремовым валансьенским кружевом, танцует с мужем на летнем городском балу в саду Тюильри.

Сильные руки держали ее крепко, надежно, вели, поворачивали, обнимали… а тихий голос нашептывал комплименты, мурлыкал, чаровал – точно кот Баюн.

Каблучки постукивали по полу, развевалась вишневая ситцевая юбка и порою открывала нескромным взорам ноги, не обтянутые чулками: собственные Сашины чулки были стянуты и куда-то заброшены Махно, а чужого белья она так и не надела… Хотела потихоньку отыскать свои вещи, ведь был же у нее с собой чемоданчик, да не успела, Задов поторопил со сборами, вытолкал к общему столу, в чем была. Ну и пусть смотрят, поздно теперь стыдиться… она и водку выпила – впервые в жизни, и…

Ладонь Севы как-то уж очень чувственно обхватила ее спину, бедро Саши оказалось зажато между бедрами партнера; он навис над ней, вынуждая наклониться, прогнуться назад, как это делали танцовщицы во французских кабаре – Бог знает, где насмотрелся, откуда знал, неужели тоже бывал в Париже?..[5]

– Ах ты, кралечка моя… – хрипло пробормотал он, вжимаясь в нее, – Давай, покажи себя! Покажи, какая ты свободная… вольная как птица…

Вдруг пластинка жалобно взвизгнула и замолчала – кто-то сдернул ее с граммофона. Грохнул стул, отброшенный ногой и перевернувшийся, и голос Махно, перекрывший все остальные голоса и звуки, бешено закричал:

– Прочь! Прочь от нее, сукин сын! Застрелю!!!

Сева отпустил Сашу, отпрыгнул в сторону, но, видимо, привыкший к подобным сценам и вспышкам гнева у атамана, не ринулся бежать вон из комнаты, а, подняв ладони вверх, пошел прямо на Махно, грозившего ему маузером:

– Нестор… Что ты?.. Что ты?.. Я же ничего! Просто показывал даме… пируэт!

– Кобель ты херов! Здесь тебе что, бардак?!

Прочие шарахнулись кто куда, давая мужчинам место, чтобы разобраться между собой. Саша стояла посреди комнаты -дура дурой – и не знала, куда ей деться: все от нее сразу отвернулись, даже Лёвка смотрел сквозь, пустыми глазами, словно она стала невидимкой.

Махно продолжал наступать на Севу, бросая ему в лицо резкие, колкие фразы, пересыпанные отчаянной божбой, кричал:

– Пачкаешь! Все пачкаешь, скотина! – а Сева отступал, но не назад, а вбок, по кругу, и казалось, что интеллигент с атаманом танцуют какой-то дикий ритуальный танец…

Дуня все-таки решилась, подобралась к барышне со спины, схватила, оттащила подальше:

– Оххх, горе мое, догадал же меня бог с тобой возиться! Стой, замри, не дрыгайся, на глаза ему не лезь, не то ишшо искровенит Всеволда Яклича!

Саша и рада была убраться с глаз долой, да недолго пришлось подпирать стенку и слушать Дуняшины попреки и поучения, что «здеся тебе не Москва!».

«Поединок» Махно с Севой закончился так же внезапно, как начался: вот только что они пепелили друг друга глазами, бранясь – и вдруг смеются, хлопают по плечам, расходятся… Маузер вернулся в кобуру на поясе батьки.

Махно огляделся, заметил Сашу, пошел в ее сторону – она бы попятилась, но за спиною была стена, некуда отступать – и он, понимая это, усмехнулся… Ничего не сделал, не стал хватать за руку, но показал глазами на дверь… и сам вышел, не оглядываясь, точно зная, что она последует за ним. И не волоком, а свободно… будто бы по своей воле.

Глава 3. Любушка

Саша снова была в той же горнице, где очнулась сколько-то времени назад – она понятия не имела, сколько… Время просто исчезло, стрелки на единственных часах, что попались ей на глаза, прилипли к циферблату, маятник висел безжизненно. Можно было считать вздохи или удары сердца, или аккорды, когда играла музыка, но Саша считала шаги, пока шла след в след за атаманом. За тем, кто, как пели под окнами веселые пьяницы с гармошкой, был здесь и царь, и бог, и конечно, вовсю пользовался и своей атаманской властью, и страхом, что внушал…

В горнице Махно остановил ее неожиданно, не обернувшись – просто вытянул руку в сторону, и она натолкнулась на эту живую преграду, как птица на прутья клетки. Не удержалась, вскрикнула, и вот тогда он обернулся. Обнял, притянул к себе, спросил негромко, ласково:

– Чего боишься? Нешто я обижаю?

Саша, трясясь, как осиновый лист, замотала головой, и кажется, насмешила его. Снова фыркнул по-кошачьи:

– Врешь, боишься. Все боятся, а ты больше других.

Ростом он был невысок – едва ли ей по плечо – но до того казался силен, что, верно, мог бы переломить ее пополам, как тонкое деревце. Страшные глаза смотрели в упор, прожигали насквозь, и ладони жгли, жгли огнем сквозь одежду. Снова становилось жарко и душно, больно в груди, словно ее живьем засунули в печь, и внизу живота пекло больно, сладко и стыдно…

«Должно быть, от водки… Пьяный делает много такого, от чего, протрезвев, краснеет…»

Матерь Божья, ну зачем, для чего, ей вспомнился сейчас Сенека, чьи мудрые изречения на латыни были развешаны в аудитории на Высших женских курсах?[6]…

Махно разжал руки, отступил на шаг, указал на кровать:

– Сядь, барышня. Побалакаем.

– Спа… спасибо, – ответила едва слышно, но осталась стоять, как вкопанная – ноги от ступней до коленей точно свинцом налились.

Атаман засопел, видно, начинал сердиться – и было на что; ничего больше не сказал, снял портупею, положил на вычурное кресло с изогнутой спинкой, обтянутое атласом, совершенно неуместное в этом разбойничьем логове – как и она, Саша, была неуместна, чужда всему здесь…

«Неужели он сам не чувствует?.. Не место мне здесь…»

Сердце заныло от непонятной тоски, болезненно толкнулось о ребра. На место усталой покорности пришла отчаянная злость… Все он чувствует, все понимает, все видит, недаром же у него взгляд – что рентгеновский луч, но она для него просто забава, игрушка на одну ночь. Потешится и выбросит, как съеденный подсолнух, как пустую бутылку, и Саша не хотела гадать, что за «работу» ей предложат в этой странной коммуне, где, вероятно, жили все со всеми, совершенно свободно, как и положено анархистам.

Махно, не обращая на нее внимания, как будто был один, расстегнул поясной ремень и пуговицы на гимнастерке, прошагал к лежанке, сел, подвинулся, чтобы опереться спиной о стену, похлопал ладонью по тюфяку:

– Саша, подойди.

Голос его как будто стал ниже, даже чуть хриплым, но он, хоть и подзывал ее точно кошку, не понукал, не злился, спокойно ждал… Знал, что никуда она не денется.

Саша медленно стащила с плеч турецкую шаль, бросила ее на кресло, прямо на атаманскую портупею, сама присела на край, машинально стащила черные ботики – натереть мозоли не успела, но разгоряченные ступни ныли, просили отдыха. Ах, сейчас бы теплую ванну, да чашечку ароматного чая со смородиновым листом и мятой, да с кусочком Агашиного пирога, воздушного, из антоновки – и спать, спаать…

Это все ей снится. Гуляйполе, хмель, гармошка, запах сена, резеды и подсолнухов, резкий, жгучий водочный вкус, и атаман со свирепыми синими глазами. Она в жару – в этом все дело, и сладкая, тянущая боль внизу живота – просто от лихорадки.

Махно сглотнул, громко перевел дыхание, ладонью уперся в пах… Ждал.

Она подняла руки, распустила «прическу» из кос, наспех собранных в пучок на затылке. Шпильки посыпались дождем на пол, темная волна расплетенных волос укрыла ее ниже пояса, как шелковый плащ. Встала, расстегнула тугие жемчужные пуговки на вороте платья… вот и обнажилась шея, ткань поползла вниз, открывая плечи.

Он не выдержал, позвал снова:

– Иди сюда! Не бойся, не съем…

Саша – босиком, с распущенными волосами, в открытом платье, сползающем с плеч – подошла. Думала, Махно схватит грубо, повалит, но он лишь за руку взял, усадил рядом, сам повернулся к ней:

– Сашенька… ну що ж ты за дикушка? Нешто на Москве все барышни такие?

Ладонь у него была жесткая, шершавая, пальцы – как железо, а касался он нежно, пальцев не сжимал, словно поймал птенчика и повредить боялся. Саше вдруг отчаянно захотелось, чтобы обнял, стиснул покрепче, как в танго, и накрыл собой, спрятал. Она надрывно всхлипнула и сама обняла его, уткнулась лицом в грудь. Он задышал жарко, хрипло – видно, легкое повреждено пулей или болезнью – но сердце билось сильно, громко, ровно: как молот стучал по наковальне.

Усмехнулся ей в волосы:

– Любушка моя… Ты мужа-то знала – али наврала?

– Знала… – Саша, не понимая, откуда в ней взялось такое бесстыдство, подхваченная горячей волной, стала целовать его шею, пахнущую табаком и горячей степью, и еще чем-то незнакомым, приятным, до того волнующим, что она застонала в голос – и тут же почувствовала его ладони на своей груди.

«О Боже мой, пропала я…»

Муж, бывало, трогал ее за грудь, даже соски облизывал, но ей становилось смешно или щекотно, вот и все… но никогда Сашу не стискивали так жадно и… так умело… да – умело, иначе и не сказать. Атамановы руки ласкали ее сверху, а влажной она становилась внизу, между бедрами, и еще глубже чувствовала себя – пустой.

Нестор резко выдохнул, придержал ее, отодвинул… она уставилась на него, не понимая, и тогда он снова схватил ее за руку, потянул к своему паху, прижал к горячему и твердому стволу.

– Ты жеребца на дыбы подняла – тебе и усмирять его, любушка…

– Да… да… – шепнула она, окончательно потеряв стыд. – Но не знаю, как… чтобы тебе было хорошо…

И снова атаман усмехнулся, а в глазах точно звезды вспыхнули:

– Ничего, коханка, я пособлю… Иди-ка сперва поближе.

Долго возились с пуговицами его галифе, в нетерпении мешая друг другу, наконец, Махно отстранил Сашину руку:

– Подожди трошки. – справился сам, расстегнул все что надо, выпростал член, стоящий навытяжку, как солдат в почетном карауле… она ахнула, увидев размер, и еще больше испугалась, что все это мужское богатство сейчас войдет в нее до самого корня. За всю жизнь она знала лишь одного мужчину – покойного супруга, но Роман Андреевич, хоть и гордился своей статью, был оснащен куда скромнее атамана Нестора Махно.

Он, верно, принял ее вздох за комплимент, потому что усмехнулся самодовольно, пошутил:

– А ты шо ж думала – если росту два аршина, так и между ногами полвершка? Близорукий взгляд, барышня. Буржуазный. – и тут же без улыбки, напряженно, пылко:

– Вишь, заждался тебя жеребчик. Оседлай его, любушка.

От этих слов Саша вспыхнула не стыдом – страстью, неизведанной ранее, потянулась к нему, плавно, текуче, он ее приподнял, направил… обхватил ладонями пониже спины, охнул, когда уперся в тесный вход:

– Ухх, жаркая ты!.. Тихише, кохана, не стискайся, не то спущу…

Она едва ли понимала умом, что он ей говорит, просто слушалась его рук, опускалась медленно, вскрикивая при каждом толчке, и сама себе не могла поверить, когда все-таки приняла его полностью и не порвалась пополам. Атаман придвинул ее вплотную, прижал животом к животу, засмеялся жадно, скаля зубы – моя, моя! – и Саша ощутила, как он властно движется внутри, ощутила вместе с жаркой волной, проходящей через все тело. Она отвечала, двигалась на нем, настойчиво, в сладкой, горячей ярости, словно и в самом деле укрощала сильного и непокорного зверя… Он оставил ее груди, обхватил за шею, притянул губами к губам, и Саша снова в страхе зажмурилась, прежде чем получить первый поцелуй. Так ее еще никогда не целовали…

В глубине тела вдруг возник сильный спазм, она задохнулась – сердце чуть не выскочило из груди, спазм отпустил, и появился снова, и снова, вместе с горячей и страстной негой… со стонами, которых она не могла сдержать…

Нестор вдруг хрипло зарычал, приподнял ее, столкнул с себя – и словно выстрелил длинной жаркой струей ей на живот. Она в полубеспамятстве схватилась за него, он обнял, прижал к себе, откинулся на подушки.

– Любушка моя… Ну що, дюже страшно было?

Саша и слова сказать не могла, она и шевелилась с трудом, только уткнулась ему в плечо.

Глава 4. Культпросвет батьки Махно

Ночью Саше снилась степь, поросшая густым ковылем. Она сидела верхом на коне, и конь шел широким галопом, уносил ее все дальше и дальше, медвяный ветер бил в лицо, трепал волосы, и на сердце было жутко и сладко. Солнце, огромное, красное, с пылающими золотыми краями, медленно уходило за горизонт, лучи растекались по земле, точно кровь… Потом она увидела, почуяла, что это и в самом деле кровь – целый поток крови, река… и поднималась все выше и выше, вот дошла коню до груди, вот захлестнула по шею. Конь зафыркал, попытался плыть, и Саша изо всех сил вцепилась в длинную гриву, боясь, что не удержится, соскользнет в кровяную реку, и неведомая страшная сила утянет ее на дно.

Вдруг чья-то тень мелькнула, свирепые синие глаза заслонили свет… все исчезло.

Заиграла гармошка, высокий баритон протяжно запел:

– Подай же, дивчина,

подай же, гарная,

На коня рученьку…

От печальной песни навернулись слезы, защемило сердце. Саша очнулась на тюфяке, под лоскутным одеялом, на подушке, что еще хранила запах табака, кострового дыма и горьких степных трав – запах Нестора. Его не было рядом – конечно же, не было, с чего бы ему тут оставаться?.. – и не во сне, а наяву перед ней стояла Дуня, в щегольском платье, свежая как роза, словно накануне вечером и не пила наравне с мужчинами…

– Ляксандра, вставай, вставай, голуба!. Неча разлеживаться.

– Да, да, сейчас… – Саша, прикрываясь одеялом, села. Она надеялась, что Дуня уйдет и даст ей возможность спокойно одеться, но разбитная баба уходить не собиралась, пялилась с веселым и жадным любопытством, и, кажется, с трудом удерживала на губах вопрос:

«Ну и как оно?»

Нужно было что-то сказать, но Саша не знала – что, и улыбаться через силу ей не хотелось.

К счастью, Дуня не стала играть в молчанку и снова заторопила ее:

– Подымайся, швидче, швидче! Ну ты що обомлела-то опять?.. Боишься, що ноги не сойдутся, али у тебя за ночь хвост русалочий отрос? – хихикнула и слегка подтолкнула Сашу:

– Сорочку твою и прочую одежонку замыть надоть, а другое платьишко я тебе зараз принесу после баньки. Чайку попьем, и велено тебя в кульпросвет сопроводить, голуба.

– Куда-куда сопроводить?.. – Саша предпочла не уточнять, кем это «велено».

– В кульпросвет, к Всеволду Якличу. Он тебе за работу объяснит…

После бани (Саша впервые в жизни мылась в кухонном закутке за печью, с наклонным полом, и поливала себя холодной водой из бочки и теплой – из корыта, но была несказанно рада и такому мытью) и чая (одетые в одни сорочки, они пили его в той же комнате, где вчера был накрыт ужин) Дуня куда-то сбегала и принесла «выходной наряд». На сей раз это было не скромное ситцевое платье и поношенные ботики, а полный дамский гардероб, точно целиком снятый с вешалок и полок французского модного магазина…

Шелковые чулки и атласные панталоны, отделанные кружевом, узенькие сапожки, шнурующиеся крест-накрест, из мягчайшей кожи, юбка и жакет из английского сукна, тонкая белоснежная блузка с треугольным воротом из голландского полотна. Все новое, никем не ношенное, ни разу не надеванное, это Саша увидела сразу. Поняла, покраснела и попыталась протестовать:

– Нет, нет, не нужно! Я не могу такое надеть…

– Чаво те «не нужно»? – рассердилась Дуня и даже ногой притопнула: – Оооох, барышня, и права ж Феня насчет тебя!.. Давай, одевайся зараз, неча мне личики делать – або ты гола по вулице пойдешь?..

– А… а где Нестор… Нестор Иванович? – Саша задала вопрос, не думая, сама себя чуть не ударила по губам, но было поздно – глаза бабы хищно сверкнули, точно лиса кровь почуяла:

– Нестор Иваныч! А я-то откель знаю, где Нестор Иваныч?.. Где ему надоть, там и ходить, мне не докладывается! Люди добре, вы гляньте на нее… вишь, сам батька ей занадобился посередь дня!

– Ты не так поняла…

– Та усе я уразумела!.. И вот шо скажу те, барышня: твое дело – бабье, сидеть да ждать, пока позовут.

Как ни мерзко было на душе, но Саша усмехнулась. «Сидеть да ждать» -это не очень-то согласовывалось с революционной идеей женского равенства, и совсем плохо – с анархией свободной любви, однако нельзя было не признать, что Дуняша права. Именно такое место ей и определил атаман Нестор Махно – той, что сидит да ждет, а в отсутствие «царя и бога» утешается шелковыми чулочками… и «работой» в непонятном кульпросвете.

Не став больше спорить, она молча оделась – все пришлось впору, на фигуру село идеально, как будто Саша сама выбирала себе наряд – и под руку с Дуней, тоже принарядившейся, вышла на улицу…

Не удержавшись, оглянулась.

Дом, где она провела такую странную и жутко-сладкую ночь, был с виду самый обыкновенный крестьянский дом – длинный, белый, с голубыми наличниками, треугольной крышей и низким крыльцом. Снаружи он был окружен небольшим садом, с вишневыми и яблоневыми деревьями, и высоким плетнем. За плетнем лежала длинная и довольно широкая улица, немощеная, пыльная, однако расчищенная для прохода или проезда. По ней в обе стороны деловито сновали бабы и мужики, одетые по-крестьянски, и какие-то непонятные личности, наряженные кто во что – от военной формы до потрепанных городских сюртуков и пестрых цыганских лохмотьев. Порою проезжали подводы, груженые разнообразным скарбом, мешками, корзинами, из-под колес летела желтая пыль.

Саша с непривычки закашлялась, прикрыла лицо шалью, спросила:

– Далеко этот ваш культпросвет?

– Та ни… на Соборной, зараз дойдем, – отмахнулась Дуня. – Думаешь, у меня час есть с тобой возиться? Мне еще до школы надоть… Галю повидать.

– Так я что, одна там останусь? – успокоившееся было сердце снова забилось в тревоге, Саша покрепче ухватилась за локоть своей невольной компаньонки. – Зачем?..

– Ой, да шо ты за трусиха такая! Кто тебя тронет теперь-то?.. И не одна ты будешь, а со Всеволдом Якличем, он тебе и обскажет все, шо надо… и домой опосля проводит…

– А с тобой мне нельзя? В школу, или куда ты собиралась… – сидеть в загадочном «культпросвете» в компании обходительного, слишком обходительного Севы, когда она еще не остыла от ночи с атаманом, из-за нее едва не всадившего Севе пулю между глаз, Саше вовсе не улыбалось.

– Да ты не проспалась, чи шо? – Дуня неодобрительно покачала головой. – В школу ее возьми, або еще куды… Языка не разумеешь? Куды велено, туды и пойдешь.

– А как же человеческая свобода и отрицание принудительного управления и власти человека над человеком?..

– Шо?

– Ничего, пойдем. – пересказывать этой хваткой бабе анархические идеи, что звучали во вчерашних мужских речах за ужином, смысла не было. Как и не было смысла снова пытать Дуню насчет Нестора – он и в самом деле мог быть где угодно, может, вообще уехал из Гуляй Поля, в разъезд или на смотр позиций, или куда еще может ездить батька атаман во время войны и осадного положения… Голова его наверняка занята чем-то поважнее удобств и душевных терзаний «любушки», взятой на одну ночь.

Да ведь и об удобстве подумал, любезный кавалер: не оставил без платья, без белья – преподнес и чулки, и атласные панталоны, и все, что даме потребно, было бы на что жаловаться…

Гнев закипал в душе; чтобы не поддаться ему, Саша опустила голову, посмотрела на подол юбки из дорогого добротного сукна – он успел перепачкаться пылью, запылились и новенькие сапожки. Таким бы ступать по булыжной мостовой, по гранитной набережной в Петербурге или в Париже, а не по малороссийскому проселку, ведущему неведомо куда…

***

По улице скакал верховой – прямо им навстречу, не сворачивая, как будто нарочно хотел напугать, заставить метнуться в сторону, под защиту плетней, или еще пуще закашляться от пыли. Так и надо было бы поступить, убежать скорее с дороги, но Саша замешкалась, засмотрелась на всадника: уж очень колоритным он ей показался, прямо как с картины Васнецова или Билибина… На голове – овчинная шапка, похожая на кавказскую папаху, из-под нее вьются роскошные, до плеч, темные кудри; сам одет в гусарский мундир с позументами, на шее висит кинжал, по боку бьет огромная сабля времен войны с турками, и даже конь под ним, породистый рыжий рысак, весь разукрашен лентами и цветами, и еще какими-то побрякушками.

Бдительная Дуня оказалась тут как тут, зашипела на ухо:

– Шо остолбенела опять? Рот-то закрой, як бы ворона не залетела!

– Да, да, пойдем…

Всадник, гордо подбоченясь, уж было проехал мимо, но вероятно, то был просто маневр, военная хитрость: стоило женщинам сойти на обочину, как он развернул коня и направил к ним, да так, чтобы отрезать путь к бегству.

– Доброго утречка, товарищи женщины! – он оскалился, свесился с седла в аффектированном, театральном поклоне, снова выпрямился, покрутил головой, давая полюбоваться собой: дескать, вы только гляньте, мадамочки, как я хорош. – Куда путь тримайте? Чи немае часа прогуляться с товарищем Щусем, командиром Революционной повстанческой армии[7]?

– Бох с тобой, Федос, шо ты озорничаешь! Какие ишшо прогулки посередь дня! – Дуня как видно, отлично знала этого командира, и посматривала на него хоть и с опаской, но задорно, с лукавинкой. – По делу мы йдемо, по делу. В культпросвет.

– Эвона как! – Федос хмыкнул, качнул красивой головой, снова наклонился, вглядываясь в Сашу. – И что же в культпросвете буде робить така распрекрасна кралечка? Кого просвещать? И об чём?

Тут он залихватски подмигнул, и у Саши душа в пятки ушла. Глаза у него были красивые, но пустые – точно стеклянные, улыбка злая. Как назло, вдруг пришел на ум классический «Курс психиатрии» профессора Корсакова[8], по которому она занималась на Высших женских курсах, и что такое вот вычурное поведение свойственно истероидному типу личности…

«Ох, и зачем только вспомнила… Не поможет мне сейчас моя наука, только хуже сделает…»

– Да ты немая, чи шо? – соболиные брови Федоса сдвинулись, и он надменно проговорил: – Мне надобно отвечать.

«Мне надобно отвечать…» – эту же фразу ей вчера сказал Махно, но иначе, совсем иначе – так, что не подчиниться не просто было нельзя, но даже и хотелось… А этот Щусь был какой-то пародией, шутом гороховым… но страшным, злым шутом.

Сашины щеки предательски заалели, когда она вспомнила о Несторе, и его имя, произнесенное про себя, сразу придало сил. Она подняла голову, посмотрела Щусю в глаза и сказала:

– Нет. Я не немая.

– Ох ты ж, и впрямь разговаривает, куколка! – картинно восхитился Федос, конь заплясал под ним, Дуняша прянула, закрыла собой Сашу:

– Буде тебе, товарищ Щусь! Буде! Это ж… Всеволда Яклича помичниця новая. Ляксандра Николаевна… С Москвы.

– Та ну? А мне ужо насвистели, що то Нестора Иваныча забава новая! – загоготал Щусь, запрокинул голову, так что с кудрявой головы чуть не свалилась папаха.

Дуня опять вскинулась потревоженной квочкой, замахала руками:

– Да шо ты мелешь, айййй, Федос!.. – хотела еще что-то сказать, но тут Саша решила, что терпела достаточно, и – будь что будет – проговорила громко и четко, как на занятиях риторикой:

– Стыдитесь, товарищ Щусь! Грязными словами вы не меня оскорбляете – вы позорите себя, командира Революционной повстанческой армии, и самого атамана, Нестора Ивановича Махно…

Она сама удивилась, до чего легко с ее губ соскользнуло это грозное имя – и не без злорадства увидела, как Щусь вытаращил на нее блестящие глаза, как приоткрыл рот, и его красивое лицо разом поглупело и сделалось виноватым…

– Да чегось… ладноть… я ж того… пошутил. Помичниця, значит, помичниця. – поднес руку к своей папахе, точно козырнул, и по-свойски предложил:

– А давайте, Ляксандра Николаевна, я вас верхами в культпросвет доставлю! На конике-то моем швидче буде, ниж на своих двоих.

– Нет, спасибо, товарищ Щусь. Я пойду сама.

Конь у него и в самом деле был добрый, на удивление холеный, на таком бы Саша охотно прокатилась, но без Щуся, а как полагается – сидя в седле, ногами в стремени, держа в руках поводья…

– Та горазд, чаво ты ломаешься, як панночка! – он, словно эквилибрист в цирке, резко наклонился, выбросил вперед длинные цепкие руки, ухватил Сашу, как орел -ягненка и втащил к себе на коня – она и охнуть не успела.

Щусь утвердил ее в седле, усадил поудобнее, приобнял одной рукой, вроде поддерживал, и церемонно кивнул Дуне:

– Товарищ Евдокия, Всеволодову помичницу я доставлю куда надобно, а ты вже як-нибудь сама.

Федос пустил коня некрупной рысью. Саше было неловко и тряско. Она отменно ездила верхом – спасибо отцу-кавалеристу и его урокам, что давал дочке сызмальства, едва ходить научилась – но никогда еще не случалось ей сидеть в седле безвольной пленницей… тряпичным чучелом, кулем с мукой.

Хуже всего было чувствовать, как нагловатый красавчик, вообразивший себя рождественским подарком, прижимается к ней, трется, делая вид, что поддерживает на скаку, и слушать его нашептывания, густо пропитанные табаком и водочным перегаром, вместе с неожиданными нотами какого-то резкого одеколона:

– Слышь, панночка, ты не серчай… я хоть от бабской красы дурею, но и нутро ваше бабское насквозь бачу. Знаю я, що ты за така «помичниця», мне товарищ Волин ужо сказывал про вчорашнее-то…

– Что сказывал?

– Известно, що: и як плясала ты з ним, и як батька Махна на нього маузер наставлял… так я про що кажу-то, панночка… мы тут все живем вольно, никто никому не хозяин, и кажна жинка – вона теж людина! Так що, як з Нестором Иванычем нагуляешься, приходь до мене, разумеешь?

– Товарищ Щусь, я ни с кем не гуляю, и я здесь только временно, по ошибке. – Саша решила не отмалчиваться, поддержать разговор, а заодно кое-что сразу объяснить гуляйпольским донжуанам, что оказались сплетниками похуже, чем девчонки в пансионе Куропаткиной.

Она не могла бы сказать, да и не думала вовсе, что Махно ее изнасиловал – этого и близко не было, скорее, она побоялась отказать… но то, что случилось между ней и атаманом, не важно, по согласию или без, не означало, что воля Александры Владимирской окончательно сломлена. Она не собиралась вести себя так, словно готова лечь с любым, у кого при виде нее закапала слюна; предстояло найти тонкую грань между жертвенной податливостью и опасным высокомерием… и удержаться на этом острие, пока Бог или судьба не пошлют возможность сбежать.

Щусь за спиной хмыкнул -видно, сразу не смог сообразить, что ответить «панночке» – а Саше только того и надо было: выиграть время.

Улица неожиданно закончилась, уперлась в площадь, где возвышался собор, а вокруг – каменные дома, в основном в два этажа, на вид довольно приличные, не разграбленные. Повсюду развевались знамена, черные, вперемешку с красными, сама площадь была запружена людьми, пешими и конными, и какими-то странными бричками – Саша таких никогда не видела. Ей даже показалось, что на них установлены артиллерийские орудия, но, должно быть, все-таки показалось…

Люди шумели, кони храпели, ржали, а порой начинала играть гармошка или трубить труба.

– Вот мы и на месте, Ляксандра Николаевна! – важно сообщил Федос. – Здесь у нас, подивись, и штаб – реввоенсовет, и волостной совет, и кульпросвет…

– Спасибо… – она хотела соскользнуть с седла, но он не пустил:

– Куды? Почекай, довезу тебя прямо до входу, а то ще затопчут – бачиш, митинг! Молодые анархысты к нам прибыли, вишь, сколько!

Нужный им дом тоже был двухэтажным, каменным, даже с палисадником, но одно окно внизу было выбито и заколочено наспех досками, а другие такие грязные, что рассмотреть сквозь них ничего было нельзя.

У входа, справа и слева от кривой вывески с надписью «Культпросвет революционной армии батьки Махно», висели два флага – чёрный и красный. На черном было написано: «Власть рождает паразитов. Да здравствует анархия!», а на красном – «Вся власть советам на местах!».

Федос вдруг молодецки присвистнул, вытянул руку с нагайкой, указал налево:

– О, глянь-ко, сам Нестор Иваныч выступает! Ну а чо ж, и правильно, нехай молодняк на батьку видразу и подивится, и послухает!

– Где?.. – пробормотала Саша.

– Да вона. Вишь, на рессорке стоит?

Она взглянула, узнала… Конечно, это был Нестор: в гимнастерке и портупее, с саблей на боку, в бараньей шапке, изрядно придававшей ему росту… Он что-то говорил – горячо, даже зло, толпа преданно слушала, то и дело взрываясь одобрительными криками или гулом.

Саша поспешно отвела глаза, чувствуя, что при одном только упоминании о Махно, не то что от взгляда на него, ее снова как будто сунули в раскаленную печь, и внизу живота предательски разлилась сладкая, влажная боль. Да что же это за наваждение?.. Еще позавчера она его знать не знала, а сегодня тоскует по нему, как по любовнику…

«Ах, так он же и есть – полюбовник!»

Наверное, у нее на лице все было написано крупными буквами, потому что Федос, с любопытством ее разглядывавший, оскалился:

– Ще, екнуло сердечко?.. Вправду? Могем ближче подобраться, тож послухать. Тебе треба, ты ж помооощница по культпросвету!

– Нет! Нет… – Саша улучила момент, спрыгнула с седла, подбежала к нужной двери, дернула на себя – слава Богу, открыто! – и проскользнула внутрь, в длинный коридор, пахнущий мышами, канцелярским клеем и жжеными спичками.

Пробежала до конца, инстинктивно повернула налево, толкнулась в дверь – изнутри важно сказали:

– Да-да, товарищ, входите! – вошла, и оказалась в большой комнате с низким потолком, но с тремя окнами, разделенной пополам ширмой, похожей на театральную. За ширмой было что-то навалено и наставлено в беспорядке, может, мебель, может, сценический реквизит, а на видимой половине стоял громадный канцелярский стол и несколько стульев. Был еще шкаф, несколько полок и столик поменьше, где примостились чайник, спиртовка и стаканы в подстаканниках.

Над спиртовкой колдовал Сева – Всеволод Яковлевич Волин, глава махновского «агитпропа», как успела запомнить Саша из путаных пояснений Дуняши и откровений Щуся. Должно быть, собирался пить чай, но, увидев вчерашнюю партнершу по танцу, оставил свое занятие, принял галантный вид и пошел ей навстречу:

– Александра Николаевна! Очень, очень рад, что вы все-таки решились заглянуть… прошу, прошу, садитесь, располагайтесь!

Он смахнул со стула какие-то газеты и папки, пододвинул его поближе к столу, усадил Сашу и сейчас же вовлек в разговор, вежливо, по-деловому, принялся «вводить в курс дела». Объяснять, что у них в Гуляй Поле прямо сейчас творится история – формируется особая, народно-революционная армия под командованием Нестора Ивановича Махно, полководца от Бога… что крестьянская молодежь, после нескольких громких побед батьки на германскими оккупантами, валом валит под черные знамена, со всех окрестных сел и хуторов.

– Так вот, голубушка моя, Александра Николаевна, извольте видеть – всех их надо не только вооружать, но и обучать, и развивать, приобщать к революционной культуре! Объяснять принципы, по каким существует новое, безвластное общество…

– Да что же вы от меня хотите, Всеволод Яковлевич? Чем я могу помочь?

– Сущие пустяки, Александра Николаевна! На машинке печатать умеете?

– Умею. – в годы войны, и после, когда она осталась совсем одна в Москве, пришлось научиться и этому…

– Ну так это же прекрасно! Замечательно! Значит, будете перепечатывать заметки для стенгазеты, и речи для митингов… речи-то пишет в основном Галина Андреевна, а у нее почерк неразборчивый, не учительский совсем.

– Хорошо, но…

Сева будто не услышал, не понял, что она хочет возразить; игриво понизил голос, склонился к ней:

– Вы, Сашенька, прекрасно танцуете – имел счастье убедиться… уж простите меня за фамильярность… ну а на музыкальных инструментах играете? Поете?

– Да… На фортепьяно, и на гитаре немного…

«Никакое знание не бывает лишним, Сашенька», – наставлял ее отец, еще когда она была гимназисткой и жаловалась на скучные предметы, и в этом папа оказался полностью прав, как и во многом другом. Например, что общность интересов и вкусов – не самое главное в любви между мужчиной и женщиной… Саша всегда с этим спорила, но, похоже, не все понимала.

Она поймала себя на том, что отвлеклась, когда Сева неожиданно умолк, задав очередной вопрос, который она прослушала:

– Простите, Всеволод Яковлевич… Я что-то не очень хорошо себя чувствую. Можно мне глоток воды?

– Конечно, конечно, голубушка! – Сева снова засиял, как начищенный самовар, и от души предложил:

– Может, чайку? Чай – первое дело в военном лагере, а ведь мы, Александра Николавна, на осадном положении! Неустанная, неустанная партизанская война против германо-австрийских оккупантов! Давайте, давайте, выпьем кипяточку, у меня тут и цукерки припрятаны… конфекты по-малоросски…

Он повернулся было к спиртовке, и Саша хотела воспользоваться паузой в разговоре «насчет работы», чтобы все-таки спросить о том, что ее больше всего волновало – неужели нет никакой возможности попасть в Екатеринослав, или хотя бы послать телеграмму?.. Ведь Лена, сестра, не дождавшись ее в положенный срок, наверняка сходит с ума… и кто знает, станет ли дожидаться, искать, или, узнав о нападении бандитов на поезд, сочтет сестру погибшей – и уедет в Париж одна… Но тут громко хлопнула входная дверь, в коридоре затопали сапоги, послышались голоса, и Саша очень пожалела, что ее высокий рост, вкупе с двадцатью пятью прожитыми годами, не позволят ей по-детски спрятаться под столом.

– Товарищ Волин! Сева! Где ты тут заховался промеж плакатов, так твою растак? -это басил Задов, в том не было никаких сомнений, и тут же кто-то незнакомый добавил ехидно:

– Видать, у них полдник…

– Какой к херам полдник! Где плакаты, я спрашиваю? – от этого голоса у Саши внутри все оборвалось, она растерянно посмотрела на Волина, но тот ничем не мог ей помочь – сам был растерян, похоже, он не ждал налета… то есть, делегации во главе с самим батькой Махно.

– Нестор, сюда, – сказала женщина, и сейчас же дверь в комнату распахнулась. Стремительно вошел Махно в окружении своих клевретов, направился прямо к большому столу, где был разложен, как Саша теперь видела, сохнущий агитационный плакат. Над ним Нестор и склонился с большим интересом, на Сашу не взглянул, удостоил только короткого сухого кивка – на двоих с Волиным.

Она все равно покраснела, закусила до боли нижнюю губу, стараясь не вспоминать, как ночью он ласкал ее языком, вцепилась в края стула, ставшего вдруг ужасно неудобным. Если бы могла, то и дышать бы перестала, чтобы не чувствовать его запах: табак, порох, горячая степь.

Зато женщина, пришедшая вместе с Махно, посмотрела на Сашу очень внимательно, пристально… мол, ну-ка, ну-ка, что тут у нас за цаца!

Сама она была стройная, высокая, темноволосая (коса короной уложена вокруг головы), с крупными чертами лица и властным ртом, одетая по-мужски. Под ее взглядом становилось так же холодно и неуютно, как в гимназические годы, пред очами самой госпожи Куропаткиной.

Сева спас: выступил вперед, дружелюбно улыбнулся, сделал широкий жест:

– Галина Андревна! И вы здесь, как раз к чаю!

«Так вот кто эта Галина Андреевна, что махновские речи пишет… и не к ней ли, так похожей на классную даму, собиралась заглянуть Дуняша?»

– Не до чая мне, товарищ Волин, – сдержанно улыбнулась Галина. – Вот, видите, пришли с инспекцией… а то узнать, не нужна ли товарищеская помощь? У нас ведь съезд, концерт для вновь прибывших, и с наглядной агитацией беда – ничего не готово.

– Обижаете, матушка Галина Андревна! Как это не готово? Давайте, я вам все покажу… Рук, конечно, не хватает – надо бы сто, а у меня всего две, – ну да ничего, в редакции «Набата» бывало и хуже, справимся… вот, спасибо Нестору Ивановичу, прислал мне толковую помощницу, позвольте отрекомендовать.

– Да я уж вижу… – голос Галины оставался сдержанным, но улыбка стала откровенно неприятной. – Товарищ Владимирская, Александра Николаевна, из Москвы… между прочим, из дворян…

Она смотрела на «помощницу» в упор и, верно, ждала испуга, смущения, каких-то жалких слов, но Александру, дочь полковника царской армии Николая Владимирского, служившего под началом Скобелева, героя Плевны и Шипки, смутить было куда труднее, чем курсистку Сашу.

Александра ничего не сказала -собственно, ее ни о чем и не спрашивали, обсуждали поверх головы, как вещь, полезную в хозяйстве – и тем самым демонстрировали отсутствие воспитания и манер… – но взгляда не отвела, и на высокомерную улыбку Галины ответила улыбкой самой приветливой… и презрительной. Этот трюк они с подружками по пансиону нарочно придумали, чтобы злить классных дам, не давая формального повода к наказанию, и довели до совершенства.

– Галина! – не оборачиваясь, позвал Махно. – Подь сюда. Не разберу, це Бакунина або Кропоткина слова?

Галина тотчас пошла к нему, словно только и ждала приглашения, и они склонились над плакатом уже вместе… другие товарищи тоже лезли смотреть, толкались у стола. Саше почему-то очень захотелось запустить в них подстаканником, но она строго осадила внутри себя распоясавшуюся гимназистку, и тихо спросила у Севы:

– Кто эта женщина?..

– Ууууу, голубушка моя, это же сама Галина Андреевна Кузьменко[9]! Учительница в местной школе… бывшая, теперь же секретарь и, поговаривают, морганатическая[10] супруга Нестора Ивановича… настоящий анархистский союз!

«Вот как!.. Что же ты мне вчера об этом не сказал!» – едва не вскрикнула Саша, но сразу же признала несостоятельность своей претензии. Ну, сказал бы ей товарищ Волин про «морганатическую» жинку батьки, и что?.. Разве это поменяло бы что-то в намерениях Махно, и разве она в самом деле имела свободу выбора?..

Уложил под себя, использовал, после отдарился платьем и чулками, и вернулся к своей анархистке-классной даме… Она-то совсем не выглядит кроткой цыпочкой, и рука у нее, наверное, тяжелая… может, прикладывает его полотенцем по шее, как заведено у ревнивых жен на Украине… Нет – скорее лупит указкой по пальцам… или ставит коленями на горох…

Представив эту картину, Саша, не успев прикрыть рот рукой, прыснула так громко, что ее услышали у стола.

Нестор обернулся. Брови у него хмурились, синие глаза сверкали все той же свирепостью… и вдруг свирепость исчезла, сменилась искорками юмора, и на губы поползла усмешка – совсем мальчишеская…

– Нестор Иванович! – требовательно окликнула Галина. – Подивися ось сюди.

Он послушался:

– Ну, дивлюся, що там? – но лицо отвернул с неохотой, и с неохотой снова склонился над плакатами.

Саша тоже отвернулась к окну, сделала вид, что интересуется спиртовкой и закипающим чайником, конфетами, что припас Сева – но сердце стучало больно и так громко, что Нестор наверняка его слышал.

***

Пить чай Махно не остался. На радушное приглашение Волина буркнул:

– Часу нема. – и ушел, увел за собой свою банду «вольных анархистов», исчез так же внезапно, как появился. Вместе с ним исчезла и «морганатическая супруга» – на прощание одарив Сашу таким взглядом, что хоть сейчас завещание пиши… но Саша лишь усмехнулась, подумала зло и весело:

«Эх, Галина Андреевна, не учились вы в пансионе Куропаткиной, и с маменькой моей знакомы не были, а то знали бы, что женскими штучками меня не пронять… Может, вы здесь кого и загнали под каблук – вон как Всеволод Яковлевич лебезит перед вами! – но я не боюсь… Вас -не боюсь».

Бес за левым плечом сейчас же усмехнулся ехидно, постарался сбить спесь:

«Вот как, не боишься? А если она шепнет своим „подкаблучникам“ – может, даже самому главному – и выведут тебя в степь, в ковыли, там и прикончат, перед тем как следует потешившись?..»

Бес, наверное, был прав, Галина – опасна, как спящая в траве ядовитая змея, что лишь с виду невзрачная да безобидная, но попробуй-ка, потревожь ее в жаркий летний полдень… Думать в эту сторону не хотелось.

Отпивая чай из предложенного Севой стакана – на удивление вкусный – Саша вдруг поняла, что и Галина считает ее опасной. Настолько опасной, что понадобилось сразу же показывать свои зубы, поддевать, угрожать, что дворянское происхождение может очень даже выйти боком, здесь, в вольной анархической республике… Но почему? Ответ на этот вопрос был очевиден, хоть и казался невероятным. Саша знала силу своей красоты, знала со школьных лет, с первого ученического бала, но не была настолько самовлюбленной или самонадеянной, чтобы поверить, что интерес к ней со стороны такого человека, каким виделся ей атаман Нестор Махно, настолько силен и… заметен, что вызвал ревность боевой подруги.

Против воли она вспомнила его недавний взгляд -пристальный, жгучий, магнетический – и улыбку, по-мальчишески задорную… и нежную, если это слово вообще было применимо к нему.

…Сева все трещал над ухом, вовлекал в разговор, о чем-то расспрашивал, предложил после чая «прогуляться по Гуляйполю, чтобы вы, голубушка, все посмотрели, прониклись революционным духом – так понятнее будет, с чем придется работать…»

– Всеволод Яковлевич… – Саша решила не кривить душой: Волин, хоть к нему все и обращались «товарищ», очевидно тоже был «из панов», или, по крайней мере, из разночинцев, и точно городской – не селянин, значит, способен ее понять:

– Всеволод Яковлевич, ну это же безумие. Неужели вы и впрямь думаете, что я здесь задержусь надолго?..

Сева посмотрел на нее очень внимательно, с сочувствием… и тихо сказал:

– А это уж как Нестор Иванович решит, голубушка… мда… но как он решит – зависит от вас. От вас!

Глава 5. Нестор

Кохання-кохання

З вечоpа до рання.

Як сонечко зiйде,

Як сонечко зiйде,

Кохання вiдійде.

Украинская народная песня

– Саша, давай-ка, поиж! Давай, не манкируй, панночка! Для кого я намагалася-то, с ног сбивалася? – Дуняша притворно нахмурилась, подтолкнула по столу огромную миску с варениками и крынку со сметаной, такой густой, что ложка в ней стояла по стойке «смирно». – Ешь, а то силком в рот запихаю!

– Не надо, я сама… – Саша неумело нацепила на длинную деревянную спицу вареник, под строгим взглядом самозванной няньки обмакнула в сметану, отправила в рот. – Очень вкусно, спасибо.

– «Вкусно»! – передразнила баба. – А то сама не знаю, шо смачно! Потому и слежу, шоб ты ела, а не вздыхала так, шо свички гаснуть! Думаешь, он тебя бильше полюбить, якшо ти як бледна немочь ходить будешь? Це, мож, у вас на Москве так прийнято, а тут не так!

– В Москве сейчас с едой совсем плохо, нет там ни сметаны, ни вареников… – вздохнула Саша, в глубине души надеясь, что Дуняша переключится на обсуждение трудных времен и оставит щекотливую тему, перестанет к месту и не к месту упоминать «его». Но не тут-то было.

– Так и я про шо – выходит, свезло тебе, шо наши хлопцы паровоз-то остановили! Здеся, в Гуляйполе, хоть подкормишься… Ты када в непритомности плюхнулась, як трусиха, глазами-то закатилась, тоби ж сперва хотели к Федосу везти вместе с другими, я насилу отбила – казала, шо ты анархыстка, учителка, нарочно с Москвы своей до батька Махна идешь…

– Спасибо тебе. – Дуня, сама того не зная, ответила на давно мучивший Сашу вопрос – почему она вообще оказалась не просто в Гуляйполе, а в доме самого Махно?

– Та уж есть за шо! Федос – он, конечно, красунчик, спору нет, но без башки совсем, а как выпьет, то и вовсе дурной становится!

– А… а… Нестор? – спросила и покраснела, обнаружив столь явный интерес, но не спросить было выше сил.

– Шо Нестор?

– Он… тоже дурной?..

– Та ни! Он, почитай, и не пьет почти, в поравнении с иншими хлопцами! Тай Галя не одобряет, не любит вона, когда атаман в подпитии.

Опять эта Галя… вероятно, Махно сейчас с ней – время позднее, анархистский праздник давно затих, все разбрелись кто куда – ну так и где же быть мужу, как не возле жены?.. Наверное, минувшей ночью он тоже пошел к своей Гале, пошел прямо от нее, случайной любовницы, а с ней даже не переспал – поимел, как съел миску вареников в придорожной корчме.

Вареники вдруг показались тошнотворными, как и вся остальная снедь на столе, чересчур богатом для двух женщин, Саша положила спичку и отодвинула миску.

– Ты шо это? – насторожилась Дуня.

– Ничего.

– Та я уж бачу, шо «ничого»! Ой, а чого глаза-то у нас на мокром месте?.. Дааа, присушил тебя наш батька атаман, как есть присушил!

Присушил. Это было точное слово, до сердечной боли точное. Присушил… именно так она себя и чувствовала. Вспомнился вдруг колдун из «Страшной мести»[11], которого она боялась в детстве, и несчастная Катерина, чья жизнь закончилась так плохо; Саша воспротивилась – в который уже раз – и словам Дуняши, и собственному сердцу, и телу, что бесстыдно томилось в сладкой тоске:

– Это не из-за него!.. Отстань ты уже со своим атаманом, Бога ради, на вашем Несторе Ивановиче свет клином не сошелся!

– Чегось-чегось гутарите, Ляксандра Николаевна? – бухнул вдруг с порога веселый и громкий, хмельной голос. – На кому це свит клином не сошевся?

В хату без приглашения завалился Щусь, неизвестно откуда взявшийся – подкрался, как вороватый кот на мягких лапах, да и прянул на зазевавшихся мышей. Вместо папахи на нем была бескозырка с надписью «Иоанн Златоуст», гусарский мундир распахнут на груди, из-под него торчала тельняшка, в руках Федос держал гитару и белую коробочку, перевязанную розовой лентой.

Дуняша встала ему навстречу, вроде как недовольная, но Саша-то видела, что насмешливая болтушка мигом преобразилась в ласковую кошку, только что не замурлыкала:

– Аййй, Федос, вот тоби только и не хватало на мою голову! Нешто звалы тебя?..

– А то не? Товарищ Щусь как вольный анархыст везде у себя дома, и везде ему рады! – оскалился «красунчик» и метнул взглядом на затаившуюся Сашу. Сразу захотелось поглубже закутаться в шаль, прикрыть шею и грудь, отвернуться, чтобы не пялился…

– Чой-то у тя там? – Дуня потянулась к перевязанной коробочке, он сразу не отдал, поднял над головой:

– Та ось гостинчика принес, цукерки французские, а мож, немецкие, пес их разберет!.. Товарищи анархысты, прибывшие с Катеринославу, презентовали на вечерю…

Услышав про Екатеринослав, Саша встрепенулась, в душе воскресла надежда – как знать, вдруг она сумеет вытянуть у Щуся какие-нибудь полезные сведения, может, он назовет ей «товарищей из Екатеринослава», и получится через них передать весточку сестре?

Федос по-прежнему казался ей опасным – Дуня справедливо назвала его «дурным» – но все же не таким опасным, как трезвенница Галина Андреевна; к этому парню, шумному, развязному, скорому на все поступки, можно и нужно было поискать подход. Да и положение Щусь занимал видное, командовал собственным отрядом, а значит, распоряжался лошадьми, и мог дать людей в сопровождение. Не зря же Сева рекомендовал его как «правую руку Махно», и нетонко намекал, что с Федосом нужно считаться, и лучше даже – дружить… Ох, только бы не перехитрить саму себя, не получить от такой «дружбы» куда больше, чем нужно.

Дуня тем временем отняла у Щуся коробку – сменяла на смачный поцелуй, и, вырвавшись из объятий, с красными щеками, хихикая, побежала за самоваром:

– А ось мы зараз чайку изопьем, да с цукерками хранцузскими!..

Федос плюхнулся на лавку напротив Саши, вроде бы не глядя на нее, начал настраивать гитару, что-то мурлыкал себе под нос, а потом резко ударил по струнам и запел:

– Анархыя-мама сынов своих любит,

Анархыя-мама не продаст!

Свинцовым огнем врага приголубит,

Анархыя-мама -за нас! – и дальше в таком духе, куплетов пять-шесть. Голос у него был прекрасный, приятного тембра, но очень уж громкий, так что и не пел товарищ Щусь, а, как сказал бы Сашин учитель музыки – горланил…

Она вежливо терпела, не морщила нос, даже пару раз одобрительно улыбнулась, словно ей нравился бравурный военный марш в таком необычном исполнении. Федос умолк, переводя дыхание, ухватил из миски вареник, макнул в сметану, засунул в рот, прижмурился от удовольствия:

– Уххх, смачно! – облизал пальцы, и снова взялся за гитару.

На сей раз из-под его пальцев полилось что-то более мелодичное и печальное, мгновенно отозвавшееся в сердце Саши острой тоской… и воспоминанием… ночь, темнота, табак и горячая степь, свирепые синие глаза, ласковые руки… а уж когда Федос затянул:

– Ой, чей-то кинь стоит,

Що сива гривонька.

Сподобалась менi,

Сподобалась менi

Тая дiвчинонька… – узнала и песню, что звучала вчера под окном горницы.

«Присушил…»

Дуня принесла чай, разлила, присела рядом с Щусем, подперев голову рукой и вроде даже пригорюнившись, слушала про коня, дивчину и доброго молодца.

Когда он допел и длинно, нежно, со значением взглянул на Сашу, та смогла только похлопать ладонью о ладонь, изображая аплодисменты… Он фыркнул недовольно, потряс головой, как жеребец:

– Та вы чегой, Ляксандра Николавна, думати, я тут пред вами как в тиятре або в кабаке выступаю?.. Куплетист, да? Промежду прочим, я людына вильна, и спиваю токмо для щастя и радости, как птица поет! Уразумела, панночка?..

– Простите меня, товарищ Щусь, я вовсе не хотела вас обидеть. У вас прекрасный голос… и… репертуар.

– Чегось? – Федос повеселел, когда она похвалила его голос, но слово «репертуар» было незнакомым, и он снова насупил брови.

– Вы поете хорошие песни.

– Для тебя, миж иншим, и спиваю, панночка! А ты сидишь, эвона, точно жабу проглотила!

Дуня ткнула его в бок:

– Оставь ты барышню, Федос, ей-Богу! Вишь, она и так сама не своя… – и что-то прошептала на ухо, хихикнула, Щусь же глупо и сально ухмыльнулся:

– Эвона как… чого ж видразу не сказала про таку справу? Я б тады краще частивки заспивав! – и снова ударил по струнам:

– Эх, яблочко

Да ты моченое-

Едет батька Махно,

Знамя черное!

Ох, яблочко

Да на тарелочке,

Не ухлопали б меня

В перестрелочке!

Анархыст молодой,

Зачем женишься?

Придет батька Махно-

Куда денешься?

Щеки Саши запылали, как маков цвет, она уткнулась в свой стакан с чаем, как еврей в Тору, Щусь же, перемигнувшись с Дуняшей, продолжал, как ни в чем не бывало:

– Эх, яблочко,

Сбоку зелено,

Мне таким как ты

Давать не велено!

Оборвал сам себя, шумно глотнул чаю, бросил в рот «цукерку», сжевал и подмигнул:

– Не велено, так ведь, панночка?.. Або сама не хошь?..

До Саши наконец-то дошло, что все эти гастроли в ее честь затеяны неспроста, и Дуня с Щусем, отлично спевшиеся и понимавшие друг друга с полуслова, просто издеваются над ней… то ли со скуки, то ли просто выживают ее из комнаты, чтобы остаться наедине. Недоумевая, почему Дуня не сказала сразу, что у нее просто-напросто любовное свидание – она и сама была рада-радешенька убраться подальше от «вольного анархыста» – Саша встала из-за стола, поблагодарила «за ужин и прекрасно проведенное время», и пожелала обоим спокойной ночи. Пожелала от души.

Сна у нее не было ни в одном глазу, но темная тишина и мягкая подушка вчерашней спальни казались сейчас куда более желанным пристанищем, чем импровизированная «гостиная» и музыкальный салон с романсами и частушками…

Первый день в Гуляй Поле дался ей нелегко, и нужно было обо всем подумать… что-то придумать, решить… и, может быть, тогда получится заснуть, и не прислушиваться отчаянно к каждому шороху за окном, гадая – он или не он? – и не чувствовать тупой горячей иглы, застрявшей в сердце, и сладкой ноющей боли внизу живота.

***

…Войдя в горницу, Саша затворила за собой дверь и заложила засов – к счастью, он был. В полной темноте (ставни на окнах были закрыты снаружи) повернулась, чтобы ощупью пробраться к столу и зажечь лампу, и тут же почуяла, что не одна. Смешанный запах табака, пороха, горячей степи и острого мужского желания – она уже не могла его спутать ни с каким другим.

«Нестор!..»

Он налетел сзади, бесшумно, неистово, как хищная степная птица на беспечную добычу, схватил в объятия, слегка подтолкнул, опрокинул на кровать, и не на спину – на четвереньки… Придвинулся вплотную, обхватил еще крепче, руки сжимают грудь, на ухо – шепот, жаркий, безумный:

– Любушка, пусти до себя… Целый день только про то и думал, только тебя и ждал…

Саша потеряла голос и дыхание, сама прижалась к нему, как смогла, подставилась течной кошкой, пошире развела бедра… ни о чем не думала, ничего не стыдилась, оглушенная страстью и счастьем. Задрожала, когда он смял и поднял на ней юбки, нетерпеливо спустил белье, просунул руку в тесную щель – и пальцами утонул в женском соке, зарычал:

– Чую, кохана, ждала меня!

– Да… да!.. – выдохнула, признаваясь, приняла в себя глубже, сжалась: не было сил терпеть, но тут он убрал пальцы. – Нестор!..

– Тихише, любушка… вот он я!

Вошел сразу, на всю длину, до самого корня, да еще и обнял крепко-накрепко, одной рукой за грудь, другой – под самым животом. Не сдержался, застонал:

– Ааааа… тесная ты!.. Саша, любушка моя…

В ней он был горячий, твердый как камень и такой большой, что, казалось, не должен поместиться – но помещался, и она уже не боялась, принимала снова, и снова, и наслаждение нарастало с каждым его яростным толчком. А рука Нестора у нее под животом скользила вверх-вниз, в одном ритме с членом, и заставляла истекать сладостной, ненасытной болью…

Он дышал рвано, хрипло, захлебывался короткими стонами, целовал Сашу все жарче, ласкал бесстыдно, и она, насаживаясь на него, забывшись, потерявшись в безумном удовольствии, неизведанном ранее, снова и снова шептала его странное, колдовское имя -до слез, до полуобморока…

…Очнулась не зная когда, уткнувшись лицом в подушку, по-прежнему в его объятиях; он лежал на ней, прижавшись всем телом, гладил плечи, целовал шею… она чувствовала, как по бедрам стекают теплые капли его семени, и запоздало подумала, что глупо и неосторожно отдается ему вся – словно он муж, венчанный с ней перед Богом. Но венчали их только месяц, ясный, холодный, что смотрел в окно, да гитара, нахально бренчавшая за стеной…

Нестор задышал спокойнее, глубже, сердце приглушило барабанный бой, застучало размеренно, ровно. Атаман задремал, и Сашу саму повело в нежную истому. Хотелось закрыть глаза, провалиться поглубже в уютный сон, в стальном кольце Несторовых рук, под защитой его тела – худого, но крепкого, точно кнутовище из сыромятной кожи.

Кости точно истаяли, превратились в желе, но едва она слабо пошевелилась, чтобы перелечь, он сразу вскинулся:

– Куда, голубка? Ще ночь. Поспи со мною трохи.

Рассудок нашептывал, что пора бы протрезветь, очнуться от наваждения, и если уж не прогнать Махно прочь (он здесь был хозяином, а она лишь пленницей), то хотя бы встать, раздеться, помыться… и отыскать свои вещи, с утра отобранные Дуняшей. Но как встанешь, пока он так держит?.. Попроситься по нужде?.. Наверное, тогда отпустит, но у нее язык не повернулся, несмотря на то, что любые игры в женскую стыдливость теперь выглядели глупейшим жеманством.

Нестор точно мысли ее прочитал, хмыкнул, ослабил хватку, скатился с нее, перелег на спину, вытянулся:

– Тебе, може, треба куда? Так иди, якщо треба…

Саша неопределенно покачала головой – полученное дозволение могло еще и пригодиться – и решилась спросить:

– А… вам… вам, Нестор Иванович, уходить не пора? Поздно ведь…

Рука с жилистым запястьем, прикрывавшая зевок, замерла, опустилась… по губам Махно скользнула не то усмешка, не то гримаса:

– Вот те на… Гонишь меня, любушка, або що?

– Я не гоню… – на всякий случай пояснила Саша, и тут же не стерпела, вспыхнула от обиды, накопившейся за день, и – как снежок в лицо метнула:

– Вас, наверное, супруга ждет-не дождется… ищет повсюду, переживает, а вы здесь.

Она ждала, что он рявкнет в ответ, и хорошо, если за косу не схватит, за то, что посмела всуе помянуть «морганатическую», но Махно только проворчал:

– Яка ще «супруга», не разумею? – с таким удивлением, словно и вправду «не разумел».

– Галина Андреевна… Разве она не твоя жена? – Саша решила, что пойдет до конца, раз уж затеяла этот опасный – и совершенно лишний – разговор.

Несторовы свирепые глаза закатились под веки, руки сложились на груди, как у покойника… она на секунду обмерла, и вдруг поняла, что ему весело.

Не ошиблась – он уже нахально скалил зубы в самодовольной усмешке:

– Эвона что… Она за ним сохнет, а он и не охнет!

– Ты не ответил!

– Кошка ты дика…

Саша разозлилась, как, бывало, злилась на мужа, когда подходила к нему с чем-то важным, трудным, волнующим до слез, а он все сводил на шутку. Еще больше разозлилась на собственную глупость, на попытку затеять светский разговор с этим диким зверем, самцом, окруженным гаремом самок, податливых и подобострастных с ним – но готовых сожрать друг друга за случку вне очереди… Отвратительная картина.

«А тон?… Боже, я взяла такой тон, словно и впрямь обижаюсь, ревную, словно имею на него права! Какая пошлость…»

Наверное, Нестора Махно это и позабавило, как сцена из водевиля в провинциальном театрике.

– Любушка моя… – он потянулся обнять, Саша инстинктивно уперлась ладонями ему в грудь, отталкивая соблазн, но Нестор не уступил, атаковал снова, смял сопротивление, опрокинул, навис сверху, снова засмеялся – с торжеством, хотел поцеловать в губы.

– Нет! – она отвернулась, его губы скользнули по щеке… Махно фыркнул сердито, прижал сильнее, но к поцелую принуждать не стал. Тело атамана под расстегнутой гимнастеркой было горячим, пахло табаком и порохом, горьким медом, ночными сладкими травами и острым мускусом – это сочетание сводило с ума, пробуждало стыдные желания, за секунды превращало благовоспитанную, сдержанную женщину в дикую кошку… в самку…

Она снова была в жару…

Надо бороться, оттолкнуть, прекратить это все, закончить раз и навсегда – но Саша, точно околдованная, обняла, прильнула, обвилась вьюнком: хотела ощутить его силу.

А ему словно мало казалось ее бесстыдства, хотел усмирить, подчинить полностью, чтобы знала, кто тут хозяин. Могучая, страшная сила таилась в нем, густо замешанная на пролитой крови… Страсть в нем горела жарко, как пожар в степи, и Саша с веселым ужасом понимала, что пропадет в этом пожаре.

Нестор начал раздевать ее, целуя, она взялась стаскивать с него гимнастерку, коснулась ладонями голого живота, впалого, твердого, как железо, и он дрогнул со стоном, точно схватил пулю, и вспыхнул как порох… член вздыбился норовистым жеребцом. Влажно, напористо толкнулся в нее, но не вошел глубоко, и Саша – ничего не могла с собой поделать – обхватила его за бедра и громко, по-бабьи, всхлипнула, когда твердый стержень вдруг покинул ее тело, и оставил ноющую, голодную пустоту:

– Не уходи!..

От этого зова он задрожал, взгляд сделался – страшным, и зарычал атаман раненым зверем:

– Оххх, засадить бы тебе до самого серця! Дюже хочу, но не можно… иди до мене, коханка, ближче! Да не бойся!

Она уже не понимала, что делает сама, и что делает он, но вдруг оказалась лежащей у него на коленях, и едва не утыкалась лицом в член, торчащий, как сабля, готовая к бою…

«О Боже, что же теперь?..» – Саша догадывалась – что, но не могла до конца поверить, и хуже всего, она определенно хотела продолжения, и никогда в жизни не была так возбуждена от близости с мужчиной, от его вида и запаха.

Нестор не удерживал ее силой, лишь нежно обнимал, наставлял:

– Дай руку… огладь жеребчика, не бойся… не укусит… отак… а теперь целуй его, поверх…

Она несмело прикоснулась губами там, где он хотел, и была вознаграждена алчущим, хриплым стоном… поняла, что делает все правильно, прижалась губами снова, провела языком… терпковато-соленый вкус, незнакомый, нисколечко не противный… особенный. Вкус Нестора. Саша снова лизнула его, уже уверенней, мягко и длинно, и вдруг вспомнила, как он назвал ее -«кошка дика» – и ощутила себя той самой кошкой, жадно лижущей теплые сливки…

«Ооооо, как же хорошо!.. Не стыдно… хорошо…»

Тут Нестор снова застонал, не сдерживаясь, низко, сладко, положил ладони ей на голову, мягко взял за волосы…

– Саша, Сашенька… – шептал, задыхаясь, словно сам себя не помнил, и то гладил ласково ее косы, то тянул, но больно не делал.

Жар, приливший к низу живота, все разгорался, а мужские стоны над головой были как острая приправа, и Саша не воспротивилась, когда он глубже толкнулся в ее рот, и взмолился – иначе и не сказать:

– Сашенька, бажана… возьми его щильнище… не бойся, в рот не спущу, вытягну…

Она совсем перестала бояться и смущаться – нравилось чувствовать его между губами, горячего и живого, нравилось нежить, гладить, ласкать языком, и угадывать, что он хочет, по движению или стону: сказать Нестор уже ничего не мог. Дыхание сбилось до хрипа… вдруг он резко схватил ее за плечи, хотел оттолкнуть, но она не далась, сама вцепилась ему в бедра, он сдался и, побежденный, зарычал… Саша ощутила, как на язык пролилась густая влага с его резким вкусом, и проглотила ее, не раздумывая, как в детстве глотала лекарство или незнакомое питье.

– Бешкетниця ты… панночка московська… кошка дика! – шептал он после, прижимая ее к себе, и смеялся – будто в смущении. А Саша держалась за него обеими руками и не хотела отпускать.

Глава 6. Овсей Овсеич

Прошла неделя с тех пор, как Саша, не доехав до Екатеринослава, попала в Гуляй Поле – и осталась здесь, не то пленницей, не то личной гостьей батьки Махно, атамана над атаманами, повелевавшего степью, расстилавшейся вокруг на добрую сотню верст…

Она не то чтобы привыкла – привыкнуть к этому странному месту, похожему одновременно на мирное красивое село, военный лагерь и шумный цыганский табор, было сложно – но по крайней мере научилась ходить по улицам без страха и не вздрагивать от каждого косого взгляда, конского топота или бухнувшего вблизи случайного выстрела…

Каждое утро она просыпалась под оглушительные вопли петухов и гомон птиц, под скрип тележных колес, стук топора и неумолчную болтовню баб у колодца; выбиралась из-под лоскутного одеяла, вслепую нашаривала одежду, и, наспех натянув кофту с юбкой, выходила из своей спаленки в общую комнату… Здесь ее встречала Дуняша, и вместо пожеланий доброго утра всласть подначивала и посмеивалась над «панночкой», что по ночам кричит, как будто ее черти мордуют, а по утрам спит так, что пушкою не разбудишь. Да еще что ни ночь, то бельишко угваздывает так, что не настираешься, и вроде соком «не жиночим, а чоловичим»:

– Змий, що ль, який до тебе прилетает на семи витрах, а, панночка?.. Дивись, як би змиенят не народила!

Саша покорно все это выслушивала, хотя порою руки чесались по-малоросски вцепиться в Дунину толстую косу и по-малоросски же выдрать нахальную бабу… да московское воспитание не позволяло. К тому же приставленная к ней не то нянька, не то тюремщица, отсмеявшись, начинала хлопотать, заталкивала ее в закут около печки, где уже была согрета вода да приготовлено чистое полотенце, и мыло, и гребень… И пока Саша умывалась – по-Дуняшиному, «наводила красу» – та успевала поставить самовар, а кроме чая, подать на стол горячий кныш и свежее масло, а еще галушки или яичницу с салом.

Дома, в Москве, это казалось бы привычным, нормальным: до революции, и даже после нее, у Владимирских всегда была прислуга… но после целого года гражданской войны, и тем более здесь, в анархистской вольной республике, «где все равны и панов нет», спокойно пользоваться чужим трудом было и стыдно, и боязно. Саша предлагала свою помощь – не была она неумехой и белоручкой, спасибо матушкиной суровости, Высшим женским курсам и работе в госпитале во время войны – но Дуня, хоть и дразнила ее «панночкой», упрямо качала головой:

– Нема чого тоби возиться с горшками та сковоридками! Ты роби, що тоби батьком Махном велено, а вдома я вже як-нибудь сама управлюся!

Тут Саше оставалось лишь густо покраснеть и уткнуться в свою чашку, и снова подумать, что же ей все-таки «велено» – то ли работать в культпросвете, помогая Севе и Галине готовить плакаты и писать речи для митингов, на радость грозному атаману батьке Махно, то ли ублажать по ночам Нестора – ласкового и страстного любовника… За прошедшую неделю она в этом так и не разобралась.

Он приходил к ней за полночь, уходил до света, и только однажды позволил себе забыться, крепко заснуть в ее объятиях… она прижалась к нему и тоже заснула – глубоко, спокойно… так вместе и встретили зарю. После атаман убежал, как любовник во французском романе – не одевшись до конца, через окно, выходившее в сад, и призраком растворился в молочном осеннем тумане. А Саша смотрела ему вслед и не могла унять ни сердцебиения, ни слез, ручьями льющихся из глаз, и сама не понимала, о чем плачет…

Гуляйпольские селяне на смех бы подняли «чутливу панночку», ну а приличные московские знакомые, не говоря уж о сестре Леночке, пришли бы в ужас. Как это так, мало того, что благовоспитанная девица благородного происхождения делит постель с мужиком, разбойником, анархистом, так еще и лаской привечает, и слезы льет, когда он уходит! Неслыханный скандал, позор… Революция и война все перевернули в России, поменяли верх с низом, быть дворянином, буржуем-эксплуататором вдруг стало смертельно опасно, пролетариат взял власть и наводил свои порядки в городах, вчерашние батраки занимали барские усадьбы, устраивали в них «коммуны», но сколько не притворяйся, что принял это страшное новое, согласился с ним – старое, привычное от века, глядит из каждой щелки, и только и ждет, чтобы напомнить о себе.

…После еды Дуня поторопила ее:

– Давай, панночка, пошевеливайся, мени хату прибирати треба, а тебя, чай, в кульпросвете заждались! Топай швидче, пока за тобой хлопцев не прислали…

«Что же я, все-таки под арестом тут, в вольной анархической республике? Караулят меня, чтобы не сбежала?» – вопросы повисали у Саши на губах, но она так и не решилась задать их вслух – может, и к лучшему… Кто знает, кому и что докладывает хваткая и не в меру зоркая Дуняша.

Она привычно собралась для выхода, в который раз спросив себя, куда же все-таки исчез чемодан, что был с нею в поезде, вместе с дамской сумочкой и документами, и нет ли надежды их отыскать… Бог с ними, с вещами, но без паспортной книжки, с таким трудом выправленной в Москве, попасть в Екатеринослав – или куда-нибудь еще, с учетом нынешней тревожной обстановки и полыхающих повсюду междоусобиц – будет ох как непросто… особенно после неожиданных гостин в Гуляй Поле.

Здравый смысл подсказывал обратиться с просьбой к самому атаману Махно, если уж не разыскать ее паспорт, то выписать новый документ (насколько Саша поняла намеки Всеволода Яковлевича, здесь, в вольной республике, изготовить здесь можно было любую справку – требовалось лишь дозволение батьки). Выписать новый документ и отпустить подобру-поздорову, на все четыре стороны…

Почему бы Нестору и не согласиться? Это стало бы завершающим – и гармоничным – аккордом их внезапного бурного «романа», если так можно было назвать неистовое, хмельное безумие, что заставляло мужчину и женщину сплетаться в сладострастных объятиях, вот уже семь ночей подряд.

Ночью они принадлежали друг другу всецело, и губы, языки использовали не для слов – для поцелуев… Наступал день, просыпался разум и металлическим голосом маменьки твердил, что Саша навсегда опозорила себя и честное имя семьи… что скоро она надоест атаману, или он решит, что негоже ему, крестьянскому вождю, делить постель с «панночкой», дворянкой, офицерской вдовой, и либо милосердно убьет сам, либо передаст надоевшую игрушку кому-нибудь из своих хлопцев… например, Щусю, что с первой встречи смотрит на нее голодными глазами, или другому командиру, тоскующему по женской ласке. А может статься и такое, что ревнивая «махновка», из атамановых бывших – или нынешних – любовниц, подольет отравы в чай или плеснет кипятком в лицо.

Галина Андреевна, «Галочка», как выяснилось за эти дни, в браке с Махно не состояла, учительствовала себе, да еще занимала должность «секретаря» при атаманском штабе.[12] Вела она себя воспитанно, держала чинно, но каждый раз при взгляде на Сашу темные глаза ее превращались в револьверные дула… Виделись они не так чтоб часто, наедине оставались и того реже – Сева за этим следил – и все же Саша кожей чувствовала Галочкину неприязнь. Женский инстинкт не позволял ошибиться, а уж то, как Галочка, стоя или сидя рядом с ней, жадно тянула носом, гневно морщилась и едва не скалилась, чуя на сопернице запах Нестора, и вовсе пугало до холода в животе…

В совокупности все это подводило к очевидному решению – надо бежать, бежать, и чем скорее, тем лучше. Она и так застряла на целую неделю, что в нынешних обстоятельствах было непростительно много. Но как сбежишь, без денег, без документов, смутно представляя маршрут? Как незаметно сесть в «фаэтон», что ни день катавшийся от базарной площади, или напроситься на подводу – и добраться хотя бы до станции?..

Однажды Саша попыталась, под видом затянувшейся прогулки среди тополей и берез, выйти за околицу, туда, где начинался Мариупольский шлях, но почти сразу же ей заступил дорогу рослый хлопец в смушковой шапке, до этого вроде бесцельно слонявшийся поодаль… Он ничего не сказал, оружием не грозил, руками не размахивал, но Саша не стала испытывать судьбу и повернула обратно, к Соборной, к зданию культпросвета.

День «на службе» пролетал быстро и, надо признать, вовсе не скучно – у Севы всегда находились для нее осмысленные занятия: то что-нибудь нарисовать, то написать или перепечатать, и он не скупился на похвалы и комплименты за ее расторопность и «самоотверженную помощь». Приходили и уходили разные люди, приносили кипы бумаг, забирали газеты, рассматривали плакаты, о чем-то совещались или спорили с Волиным. В соседней комнате стучал молоток, скрипела стамеска: там сколачивали декорации для народного театра…

Батькины «хлопцы», по разным надобностям залетавшие в культпросвет, натыкаясь на Сашу, таращились на нее, как пьяные, но ни один не приставал и даже не пытался заговаривать.

Раза два в день обязательно делали перерывы на чай и на обед; тогда обстановка становилась совсем непринужденной, дружеской. Осмелев, Саша интересовалась насчет расписания поездов, идущих через Гуляй Поле, и возможностью попасть на почту… чтобы отправить хотя бы открытку в Екатеринослав, если нельзя позвонить или отбить телеграмму – но товарищ Волин отвечал как-то уклончиво, прятал глаза и при первой возможности сбегал. То ли не хотел связываться, то ли боялся батьки Махно… а скорее всего, и то, и другое.

Сам Нестор Иванович, чем бы ни был занят, в кульпросвет не заглядывал – тот неожиданный визит с «инспекцией», в первый день Сашиной «службы», за неделю ни разу не повторился; не встречался ей Махно и в других местах, куда заглядывала по случаю, выходя подышать, или с каким-нибудь поручением Севы…

Это было странно, потому что в Гуляй Поле он, казалось, был везде и всюду, его имя звучало на каждом углу, громко и грозно:

– Батько йидет! Батько Махно пройихав с хлопцами! Атаман велел збиратися к управе, мануфактуру будуть роздавати, кому сколько треба! Нестир Иваныч сказал – бери, що тоби потребно, але принось, що не потребно, може, воно кому иншому сгодится!

Махно ждали, звали, чуть не молились ему, всем-то он был нужен, а то – сам посылал вестового за нужными людьми, и те мчались с вытаращенными глазами, как на пожар:

– Батька до себя зовет! А ну, отыди с дороги, мне до атамана треба!

Глядя по сторонам, слушая разговоры, впитывая дурман казачьей вольницы, замешанный на медвяных степных травах, крови и самогоне, Саша начинала верить, что Нестор здесь и вправду кто-то вроде крестьянского сказочного царя, берущего у богатых, чтобы раздать бедным… женящего холопов на панночках…

Вот только увидеть его, пока солнце стояло в зените, нельзя было даже издали, словно атаман от нее прятался…

«Нет, нет, что за нелепость!» – Саша, краснея, гнала подобные мысли. Грозный батька Махно, одним своим взглядом приводивший в трепет и усмирявший самых отчаянных сорвиголов, не стал бы нарочно вести себя как влюбленный гимназист. Скорее все наоборот: это она – влюбленная гимназистка, начитавшаяся баллад про Робин Гуда, и навоображавшая бог знает что…

***

Сегодня работы в культпросвете было немного, и Галина Андревна, к счастью, не показывалась…«поехала навестить отца в соседнее село», – насплетничал Сева, прежде чем положить перед Сашей кипу рукописных заметок, какие требовалось перепечатать. Сам он выглядел встревоженным, постоянно читал телеграммы и газеты, привезенные с почты, и сам что-то писал в толстой тетради, бормотал под нос…

– Вот попомните мои слова, Александра Николаевна: немцы скоро уйдут… и этому кретину Скоропадскому недолго осталось сидеть в Катеринославе!

– Что?.. – она вздрогнула, услышав про Екатеринослав, но Сева только рассеянно улыбнулся, моргнул близорукими глазами – и снова уткнулся в газеты и забормотал.

До Саши долетали слова «всеобщая трудовая повинность», «буржуазные элементы», «Украинский национальный союз», «встреча Скоропадского с кайзером», «сближение с Германией», но уточнять, о чем идет речь, равно как и лезть Волину в душу, она не стала. Механически нажимала на клавиши машинки, думала о своем…

Долго ли, коротко ли, но и этот день закончился, наступил вечер, пришло время идти домой.

Саше самой было удивительно, что она стала считать «домом» хату с выбеленными стенами, посреди фруктового сада, где днем хозяйничала Дуняша и еще какие-то непонятные женщины, исчезавшие в сумерках, а вечером – появлялись мужчины из близкого окружения батьки, собирались за столом, ели, пили, разговаривали серьезно о своем мужском, военном, страшном, громко спорили, слушали граммофонные пластинки, пели под гармошку или гитару… За неделю раза три приходил Щусь, с ним еще какой-то командир, светловолосый и молчаливый, и почти каждый вечер являлись Лева Задов с неизменным Волиным.

Иногда женщин приглашали за стол, иногда – нет, и тогда они с Дуняшей ютились за занавеской, в спасительном кухонном закутке… там и «вечеряли», и болтали потихоньку, пока не приходило время бочком пробираться «до лежанки». Саше так было спокойнее; в присутствии чужих мужчин, если рядом не было Нестора, она чувствовала себя неуютно, точно раздетая; он же всегда возникал неожиданно, то рано, то поздно, то хотел ужинать, то заявлял, что «втомився як конь на пашне, спати треба», то вовсе не появлялся на пороге… и Бог знает, как позже возникал в темной горнице – проходил ли сквозь стену, перекидывался в кота или в самом деле обращался в чудо-змея, что летает на семи ветрах, и хвостом длинным, языком огненным, умелым, смущает молодых вдовиц?..

… – Стой, стой, куды ты, диявол! Стой, бисова душа, ведьмачье отродье! – громкая мужская брань и злобный, пронзительный визг жеребца ударили Сашу по ушам, пробудили от раздумий, и она сильнее сжала локоть Волина, на сегодня ставшего ее провожатым:

– Что такое, Всеволод Яковлевич?..

– Ничего, ничего, не бойтесь, Александра Николаевна, – Сева ускорил шаг, чтобы побыстрее миновать приземистое деревянное строение, прилепившееся сбоку к трехэтажному каменному дому: должно быть, он раньше принадлежал какому-нибудь местному пану, а ныне превратился в учреждение, полезное для анархической республики.

Саша поддалась было руке Волина, поспешила за ним, но тут нос почуял знакомый запах конюшни… не крестьянского хлева, где грустные рабочие клячи топчутся вместе с козами и овцами, не навеса с коновязью, возле которой нервно отплясывают поседланные боевые кони, готовые вот-вот сорваться в бешеный карьер – а настоящей конюшни, лошадиного дома, где ухоженные, породистые рысаки стоят в просторных, вычищенных денниках и вальяжно пережевывают отборный овес и душистое сено. Такой, как была у них в Васильевке, пока усадьбу вместе лошадьми не реквизировали «в пользу революционной власти»… и такой, как при казармах в Петербурге, где был расквартирован на зиму отцовский полк…

– Аааа… стой, чертяка!!!

– Ииииии… Ииииии!!!

– Петро, обережно, обережно! Вин забьет тебе, забьет, бис!

– Саша! Саша, куда же вы? Там опасно, вернитесь! – вскрикнул Сева, но удержать не смог, и только растерянным взглядом проводил барышню, ни с того ни с сего бросившуюся в конюшню, где двое махновцев тщетно пытались усмирить жеребца, чтобы поставить на растяжку…

Она влюбилась с первого взгляда. Сухой, тонконогий, длинный красавец, большеглазый и словно огнем дышащий, угольно-черный, блестящий, с пышной густой гривой… Орловский рысак, самых чистых кровей, бог знает как попавший в Гуляй Поле – трофей, захваченный в бою, а может, реквизированный, как и все прочее добро, у незадачливого помещика.

Жеребец злился, визжал, прижимал уши. Хлопцы наступали на него с двух сторон, пытались то ухватить за повод, то оттеснить задом к открытому деннику, а он дыбился, отплясывал на задних ногах какого-то адского трепака, передними копытами бил в воздухе, метился попасть наседавшим прямо в лоб. Скалил зубы – и тут уж совсем превращался в страшилище, беса, черта…

– Да ты с глузду зъихала, жинка, куды лезешь до жеребца?! – заорал, заметив Сашу, один из незадачливых конюхов. – Забирайся, пока цела!

Второй отскочил подальше и тоже замахал руками:

– Забирайся! Забирайся! – а жеребец завизжал еще злее…

Она все еще плохо понимала местный диалект, но сообразила, что ее приглашают не в седло взобраться, а проваливать по добру-по здорову… а еще, как назло, вспомнился хриплый шепот Нестора в их первую ночь:

«Ты жеребца на дыбы подняла – тебе и усмирять его, любушка…» – и «любушка», с пылающими щеками, опустив руки вниз и развернув их ладонями, стала подходить к вороному дьяволу…

– Александра Николаевна! – дрожащий, умоляющий голос Волина за спиной только подстегнул азарт.

Саша прекрасно помнила все отцовские уроки: не бояться или хотя бы не показывать страх, двигаться плавно, руки держать по бокам, ладонями вверх, говорить мягко, отчетливо, негромко… Помнила она и Горделивого, первого горячего и норовистого рысака, носившего ее по вспаханному полю…

– Тшшшш… тихо… тихо, мой голубок… – медленно, плавно покачала руками, жеребец, будто удивленный, остановился, ворчливо зафырчал… прижал уши – Саша остановилась, заговорила снова:

– И кто тут у нас такой горячий… кто у нас как нервная барышня?..

– Та Оська он! – неожиданно подсказал кто-то из хлопцев. – Овсей Овсеич…

– Ах вот что… – Саша говорила все так же мягко, сделала еще шаг вперед, теперь между ней и жеребцом было не больше аршина.

Овсей Овсеич повернул голову, снова зафырчал, поплясал немного… и осадил назад, нерезко, просто отошел на пару шажков – ну точно па в танце сделал.

– Овсей Овсеич, очень приятно… а меня Сашей зовут…

– Фрррррррр… тпрррррр… фррр! – жеребец встал перед нею, чуть склонил голову набок, глянул с явным лукавством… сам сделал шажок вперед. И вдруг потянулся длинной мордой к ее карману: дескать, ну-те, ну-те, барышня, что это там у вас лежит?..

Тут Саша и вспомнила про кусочек сахара, который незаметно спрятала, когда они пили чай: не любила сладкий кипяток, а заботливого Севу, все подкладывавшего ей колотый сахар, обижать не хотелось…

– Ах ты, махновец… анархист… – она протянула сахар, мягкие черные губы тотчас ухватили, крупные зубы захрумкали. – Реквизиция, значит… хорошо…

– Грицка, хозяина евонного, в бою убили, – вдруг сообщил тот хлопец, что кричал на нее; то ли устыдился, то ли резко осмелел, но подошел поближе, и конь подпустил.

– Вот он и лютуеть… Не жреть! Третий день не жреть…

– Я бы на его месте тоже перестала есть… – вздохнула Саша, некстати вспомнив, как кричал и бился в деннике Горделивый в тот день, когда они получили с Юго-Западного фронта черную весть о гибели отца…

– Чегось? – насторожился махновец, для которого московский говор был столь же непривычен, как для нее – малороссский, но подоспевший Волин отодвинул его в сторону, и снова попытался уговорить Сашу уйти:

– Александра Николаевна, я восхищен, восхищен!.. Как вы ловко управились с этим зверем… уверен, восхищен буду не только я… но теперь, прошу вас, пойдемте, нас ждут, а эти славные ребята справятся и без нас…

– Идите, Всеволод Яковлевич, я вас не держу… Передайте там мои извинения… Я хочу еще побыть здесь… может, попробую сама накормить Овсея Овсеича ужином.

Она положила ладонь на теплую мохнатую шею жеребца – тот довольно всхрюкнул, переступил, игриво толкнул ее лбом, и женское сердце растаяло, как масло на горячей сковороде:

– Ах ты, мой хороший… красавец… красавец… – снова погладила, почесала лоб, и Овсей точно захихикал, снова толкнул ее, принялся жевать рукав…

Саша поняла:

– А поседлайте-ка его мне, хлопцы… Застоялся он у вас без работы, вот и «лютуеть», вот и не «жреть»… Вечер сегодня такой чудный, покатаемся.

Оба парня так и вытаращили на нее глаза, бедный Сева за голову схватился, и тот конюх, что был посмелее, едва в падучей не затрясся от возмущения:

– Поседлать? Да що вы такое удумали, мадамочка! Та щоб баба да на Грицкова коня… не бувати тому! Оська теперича за самим батькой Махном записаный, ось вже атаман буде решать, кому на ньом йиздить!

– Я буду. – спокойно сказала Саша, и вдруг поняла, что так и случится… и неважно, что там решит или не решит батька Махно – ей бы только оказаться в седле, выиграть время. А Сева… что Сева? Он тоже понял, шепнул что-то хлопцу, посмотрел строго, и тот не посмел больше возражать товарищу Волину: верно, знал, что этот мягкий с виду «интеллихент» в очках имеет вес в Гуляй Поле.

***

– Обережно, мадамочка, обережно!.. Це ж бис, а не конь! – летело Саше в спину, когда она, дрожа с головы до ног, как от любовного восторга, выводила взнузданного и заседланного Овсея из конюшни. Это был царский рысак, под стать крестьянскому царю, и амуниция на нем тоже была царская: уздечка украшена серебром, казацкое седло с высокой лукой, тоже разукрашенное – настоящий трон, даже потник – не простой, а черный, анархистский… Сердце Саши, от непомерной дерзости ее затеи, трепыхалось, как птица в силках, кровь шумела в ушах, но сейчас она не отказалась бы от задуманного, даже рискуя получить пулю или сабельный удар.

Как удачно, что с утра она надела не зауженное книзу «городское» платье (в таком было неудобно ходить по гуляйпольским улицам), а жакет и широкую юбку, с теми самыми разношенными ботиками, на небольшом квадратном каблучке, что получила из рук Лёвы Задова в свой первый вечер в доме Махно!.. Панталоны из тонкого прочного полотна, конечно, мало напоминали ее привычное трико для верховой езды, но сейчас и они годились, чтобы сесть в седло по-мужски…

Овсей встал, как вкопанный, когда она подошла сбоку, но тут же предостерегающе оскалился и прижал уши, давая понять батькиным хлопцам и Севе, выкатившимся из конюшни следом за Сашей, что никого больше не подпустит… и лучше бы никому из них не пытаться «дать ручку» или «придержать стремя».

– Тихише, хлопчик, тихише! – она сама не знала, с чего вдруг с губ сорвалось это малоросское словечко, но оно, похоже, было тем самым волшебным словом, что укрощало Сивку-Бурку.

Саша взлетела в седло – легко, словно и не было никакого перерыва в ее конных прогулках – и юбка не помешала, и повод сам собою лег в руку… Овсея не понадобилось даже высылать, собранной рысью он пошел сам, и через несколько шагов перешел на прибавленную.

– Айййй, хорошо, Овсей Овсеич, хорошо!.. – Саша счастливо засмеялась и на несколько прекрасных мгновений ощутила всем телом, всей душой, что теперь и правда – хорошо, по-настоящему, так, как надо…

Рысак, чуя опытную наездницу, сразу стал показывать, на что способен – пошел легко, размашисто, ровно, не тряско… и постепенно набирал скорость, так что Саше и самой отчаянно хотелось отдать повод, поднять Овсея в галоп, помчаться наугад, прочь из городишка, к широкому шляху – а там будь что будет.

Глава 7. Кошка и ястреб

У сердца есть свой разум,

о котором наш разум ничего не знает.

Блез Паскаль

Овсей несся через село как гневный грозовой смерч, ни разу не задумавшись, не запнувшись – держал прямо к околице, за которой расстилалась степь, а Саша точно вросла в седло, бедрами и коленями чувствовала горячие конские бока. Ни о чем не думалось, ничего не желалось, лишь продолжения скачки, все дальше и дальше, прямо на заходящее солнце, на волю, на волю…

«Волю! Волю хочу!» – билось в висках, и на глазах вскипали слезы, и грудь до боли полнилась островатым осенним воздухом, с запахом костра, вспаханной земли и сохнущих трав. Кто-то оглушительно засвистел ей вслед, кто-то крикнул:

– Дивись, дивись, це ж атаманова панночка на Грицковом коне! – она и не взглянула в ту сторону, только засмеялась зло и дерзко – словно совсем позабыла страх, а Овсей, услышав, завизжал как пронзенный, и еще наддал ходу…

Вот уже и околица, знакомое место – крайний дом с высоким плетнем, обсаженным подсолнухами, коновязь, навес и что-то вроде заставы, где расслабленные, притомившиеся за день хлопцы, отставив ружья, расселись вокруг костра в ожидании, когда закипит в котелке жирный кулеш. Всадница на высоком вороном коне, в юбке, откинутой на бедра, с растрепавшимися, бьющимися на ветру косами, пронеслась перед их глазами странным видением… и вскочили они с мест слишком поздно – Овсей, перемахнув невысокую изгородь, уже вынес Сашу на шлях.

Позади отчаянно кричали:

– Стой! Стой! Куды, шальная!.. – раздалось несколько бестолковых выстрелов, лошадиное ржание…

Не надо было и оглядываться, чтобы понять: хлопцы, проспавшие беглянку, метнулись по седлам. Гуляй Поле не собиралось так просто отпускать разбойничий трофей.

«Погоня!» – накатил мгновенный – привычный – ужас, но ужас веселый, азартный… словно все это была только игра.

– Давай, Овсеич, давай, ходу, ходу! Выноси, родимый! – она сильнее сжала его бока, и жеребец, удивленный, что всадница считает нужным понукать его, всхрапнул, но послушно прибавил, и земля запела, зазвенела под сильно и ходко бьющими копытами…

А и в самом деле, чего бояться?.. Что может случиться худшего, кроме смерти, да и с той жизнью, что лишь ранит и мучает, держит в непрестанном ужасе и от других, и от самой себя, не жаль было расстаться… Вот сейчас, верхом на горячем рысаке царских кровей, в привольной степи, где тускло и страшно горело над горизонтом кровавое закатное солнце, и сладко, тревожно пахли земля и травы – почему бы и не умереть, словив шальную пулю прямо под сердце?.. Может, как раз об этом рассказывал ей недавний страшный сон, с вороным конем и кровавой степью…

Она быстро посмотрела через плечо: за ней, погоняя изо всех сил, скакало человек пять. По сравнению с аллюром орловца, их лошади еле плелись, и все же преследователи не собирались сдаваться. Должно быть, не хотели после держать ответ перед самим батькой Махно.

«Взбранной воеводе победительная, яко избавлюсь тобою от злых!..»

Сердце снова зашлось сладким ужасом и горькой, надрывной тоской, руки ослабели, а внутри стало горячо и пусто.

«Нет. Нет, нет, нет… нельзя сомневаться. Вот сейчас по дороге, прямо и прямо, не сворачивая… куда-нибудь да выведет… в деревню, на хутор… а если Овсеич не устанет, может, и до города соседнего доберусь, знать бы еще, до какого! Пересижу ночь, а там видно будет… Бог поможет…»

Рысак шел все так же размашисто и ровно, широким галопом, летел как стрела, и не выказывал утомления, даже почти не взмок… если держаться того же темпа, появлялась надежда сильно оторваться от погони, и спрятаться, скрыться в стремительно густеющих сумерках.

Бес, сидящий на левом плече, злобно хохотнул, дохнул в шею ледяным холодом:

«Бог! Поздновато ты о нем вспомнила, голубушка… с кем ты связалась, Александра, если не с самим сатаной?..»

Вдруг резкий, громкий свист раздался откуда-то слева, затем послышался конский топот… и Саша увидела небольшой отряд, скачущий ей наперерез. Впереди, оторвавшись от остальных, на рыжем коне с черной гривой, в черной бекеше и смушковой шапке, скакал сам Нестор Махно.

Узнав атамана, Саша с холодной ясностью осознала безнадежность своей затеи – даже если конь под Махно не так хорош, как Овсей Овсеич, Нестор не уступит, будет гнать за ней со злым упорством, неотступно, дальше и дальше, пока не измотает, не возьмет измором, или не загонит в ловушку, прежде чем ястребом прянуть – и поймать.

Она решила не даваться живой – страшно было представить, что он сделает с ней, или прикажет сделать своим хлопцам, за наглую кражу рысака и попытку побега – но что предпринять?.. У нее не было оружия, ни ножа, ни пистолета, а прыгать на всем скаку с седла, в надежде размозжить голову, казалось отвратительным и нелепым.

Она чуть придержала Овсея, приподнялась в седле, осмотрелась, угадывая, куда направить жеребца – и вдруг задрожала, облившись холодным потом, поняла, ощутила всем телом, что чувствует загнанный, затравленный на охоте зверь, вышедший точно под выстрел… должно быть, так и выглядела.

Махно хватило ее минутного замешательства, чтобы сильно сократить расстояние, и теперь он был так близко, что она могла различить черты его лица… увидеть нахмуренные брови, гневно сжатый рот…

– Сашенька! – крикнул он. – Стой, кошка дика! Все одно словлю! – и как-то по-особенному свистнул: рысак мигом сбавил ход, захрапел, чуть запнулся – и поплелся шагом, точно засыпал на ходу…

Саша попыталась пробудить жеребца, вдавила пятки в бока, даже прикрикнула, но без пользы… тот все так же волочил ноги, цепляясь за траву, и, наконец, встал неподвижно и покорно опустил шею.

Нестор подъехал вплотную.

«Колдун…» – она и сама сомлела, не лучше Овсея, ухватилась покрепче за луку, чтобы не соскользнуть с седла – и тут же ощутила бедром его бедро, и на талии – железную атаманову руку…

Шепот обжег ухо:

– Ну? Куды бежала-то, любушка? Ночами в степу небезпечно…

Саша собралась с силами, вскинула голову, отодвинулась, насколько смогла:

– Все равно куда… от тебя подальше!

Махно, видно, не ожидал дерзкого ответа – рука на талии сжалась сильнее и отпустила, точно оттолкнула, ноздри коротко и шумно втянули воздух… Она невольно прикрыла глаза, готовясь принять удар – и хорошо, если не шашкой – но нет, не тронул. Просто смотрел на нее, молча, и под его неподвижным взглядом Саша все ниже опускала голову. Злилась на себя за свою слабость, злилась на атамана за колдовскую, темную силу, но ничего поделать не могла: гнулась и гнулась, как верба под снегопадом.

Хуже всего было Несторово молчание, жалило сильнее нагайки, кололо больнее ножа.

Наконец, заговорил, холодно, сухо, точно сыпанул снега ей за ворот:

– Эвона как… от меня. Нешто не любый?

Тут бы Саше и хлестнуть в ответ, вспомнить, что она – дворянка, а он… мужик, малоросский селянин, даром, что не лаптях и поддевке, а в атаманской бекеше и начищенных сапогах… но губы у нее горели, помня ласку его губ, их горьковатый вкус, и в груди жгло нестерпимо, и от знакомого запаха табака, пороха и медвяных степных трав расплывалось влажное томление внизу живота. Обнял бы властно, как в первую встречу, да запечатал рот поцелуем, лишив возможности говорить…

«Боже, Боже, я сошла с ума, какие еще поцелуи… теперь бы живой остаться… Не спустит он мне обиды, и сейчас забавляется, как кот с мышью…»

Он взял ее за плечо – не грубо, цепко, по-ястребиному, развернул к себе, смотрел хмуро, сказал совсем сердито:

– Разом язык проглотила, панночка? Мне надо отвечать.

– Нет… Нестор…

– Що Нестор? Коня загнал в Днестр? – сердитый тон не вязался с шутливым смыслом, и Саша робко взглянула в атамановы глаза… в них что-то вспыхнуло и погасло, как последние отблески заката на воде, но гнев или веселость – не разобрать.

– Батько! Батько!

Земля вокруг словно вздыбилась, запела, загудела от топота: подскакали всадники, справа и слева, махновские хлопцы наконец-то догнали атамана, окружили его и панночку плотным кольцом… тяжело дышали, смотрели молча, жадно. Точно охотничьи псы, разгоряченные травлей, ждущие сигнала, чтобы ринуться, впиться, растерзать.

– Ну що тут, що треба зробити?.. – нетерпеливо спросил один, самый смелый и наглый, в высокой шапке. – Батько, ты ж только мигни…

Махно молчал.

Саша невольно подалась поближе к Нестору – в нем было спасение, он снова держал в руках ее жизнь и смерть – и ей вдруг отчаянно, навзрыд, захотелось жить… Все, что угодно, только не холодная могильная тьма, не здесь, не сейчас!.. Какой же глупостью, смертельной бравадой была ее игра в амазонку, она видела это в тяжелом взгляде Нестора, читала на жестоких лицах его людей, словно выточенных из дерева и камня, ощущала внутри себя, липким, гадким, животным страхом. Если Махно скажет – встань на колени, моли о пощаде! – она встанет и будет молить.

Вдруг снова послышался конский топот, чей-то голос закричал:

– Нестор Иваныч!.. Нестор Иваныч! Александра Николаевна, голубушка! – к ним приближались еще трое всадников, в одном из них Саша узнала Волина, а в двух других – тех самых хлопцев, что седлали для нее Овсея.

И тут Махно словно подменили. Подобно актеру в театре, дождавшемуся, наконец-то, нужной реплики, он направил своего коня прямо на Волина и конюхов, и заревел, как зверь, перемежая слова таким матом, что последние красные лучи закатного неба показались Саше красками стыда:

– Вы що, сучьи потрохи, останни мозги просрали?! Якого хуя жеребячьего, меня не спросясь, бабу на Овсея взгромоздили?! Уёбища пиздоголовые, вставить бы вам в жопы… – что он там собирался вставить, Саша слушать не стала: зажала уши, и видела по лицам батькиной братвы, что страшно сейчас не ей одной.

Сева, пожимая плечами, покаянно заблеял что-то, стал объяснять, что «конь понес», и то же самое стали говорить провинившиеся Овсеевы стражи… Махно все это не убеждало – свирепо поводил глазами, качал головой и не желал принимать оправданий, а рука опасно сжимала эфес сабли: вот-вот вылетит из ножен смертоносный клинок.

– Нестор, не надо, Нестор… – жалобно прошептала Саша, не уверенная, что он слышит – и слушает – но не было больше сил ждать неминуемой расправы, с ней ли, с другим, кого он сочтет виноватым, не было сил молча смотреть на саблю и пистолет у него за поясом.

– Не бойсь, панночка, не бойсь! – вдруг шепнул ей на ухо незнакомый голос (кто-то из отряда Махно под шумок подобрался поближе). – Якщо батька кричить в усё горло – то горло вже не перерижет…

***

Только часть махновского отряда, считая конюхов, тем вечером вернулась в Гуляй Поле – сам батька, с двумя хлопцами, Севой и Сашей впридачу, решил ночевать на хуторе Зеленом.

– Ничего, Александра Николаевна, голубушка, это недалеко… версты три-четыре, – потихоньку сообщил Волин, обрадованный, что легко отделался, и как будто ничуть не обиженный на виновницу суматохи. – Зараз доедем, как сказал бы товарищ Щусь.

Саша кивнула, мысленно благодаря Бога, что среди разгоряченных мужчин, догонявших ее в степи, не было хотя бы «красунчика» Федоса, с его злым языком без костей и цепким, зорким, холодным взглядом… кто знает, что он мог бы сболтнуть Махно, на какую мысль навести атамана, сердитого не на шутку?

А сейчас – Саша чувствовала – гнев Нестора вроде бы улегся, и все складывалось не так уж плохо, по сравнению с тем, что она успела навоображать, напугавшись до полусмерти.

Стемнело, над головой загорались первые звезды, яркие, как пасхальные свечи. Поднимался холодный ветер, шевелил траву, и по степи, от края до края, разбегались серебристые волны – а шелест ее походил на поющее эхо, словно тысячи и тысячи голосов глубоко под землей, или, может, на небе, тянули одну и ту же щемящую ноту.

Саша сидела в своем высоком седле, как царица, до носа закутанная в Несторову бекешу – а ему, оставшемуся в легкой гимнастерке, вроде бы нипочем был степной ветродуй, ехал себе чуть в стороне от цепочки, насвистывал… и не смотрел на нее.

Ей хотелось позвать его, приблизить, или подъехать самой, но она не смела ни подать голос, ни сделать хоть шаг в сторону без приказа или разрешения. Нарывом на сердце саднило воспоминание о его сухом коротком вопросе: «Нешто не любый?» – на который она не ответила, потому что не сумела ни солгать, ни сказать правду. Признаться, что влюбилась без памяти, сама того не заметив, как героиня сентиментального романа, и понятия не имеет, как с этим быть… словно она тяжело заболела, и осталась со своим недугом один на один, без малейшей возможности найти лекарство. Сможет ли Нестор Махно понять, что ее сумбурное бегство в степь, порыв на волю из клетки были в то же время честной попыткой спасти их обоих от опасной лихорадки?.. Да и до того ли ему, в самом деле, разве о ней его заботы и думы, сейчас, когда разгорается война, и жизнь становится все менее беззаботной даже здесь, в привольных и хлебных степях…

– Гей, панночка, не спи! Повертай направо. Приехавши. – Сашу обдало жаром, как из печи, когда Нестор неожиданно проехал рядом, совсем близко, стремя звякнуло о стремя. Она отогнула ворот бекеши, закрывавший ей обзор, и увидела длинный плетень с воротами, а за плетнем – деревья, подсолнухи и большой дом под соломенной крышей, с белыми стенами и приветливо светящимися окошками.

Кавалькада въехала во двор, и не успели всадники спешиться, как им навстречу вышли хозяева, то ли предупрежденные заранее, то ли высмотревшие гостей в окно. В полутьме за ними маячили и остальные домочадцы…

– Ось милости Бог послав! Ласкаво просымо, Нестор Иванович, ласкаво просымо! – пробасил высокий белобородый старик в вышитой рубахе, его тоненьким голосом поддержала жена – маленькая и круглая, как пампушка; рядом они смотрелись комично и трогательно.

– И вам вечер добрый, Мыкола Андреич, матушка Катерина Степановна… Будьте ласковы, уж примите меня со всем моим воинством…

– Ну а то ж, Нестор Иванович! Завитайте в хату, дороги гости!

Во дворе появился кто-то с фонарем, захлопали двери: казалось, весь хутор пришел в движение.

Пока шел долгий украинский ритуал приветствий (с обеих сторон грянули восклицания и шутки), Саша, придерживая сползающую бекешу, соскользнула с седла. На всякий случай взяла Овсея покрепче под уздцы и постаралась спрятаться в тени за спиной Махно… но почти тотчас же коня у нее перехватили – от волнения она не успела заметить, кто; жеребец, оглушенный всем пережитым за сегодня, не протестовал, позволил увести себя, лишь напоследок ласково ткнулся Саше в плечо длинной и теплой мордой с бархатным носом…

И тут же Нестор, словно у него глаза были на затылке, повелительно позвал ее:

– Саша! – и она подошла, встала от него по правую руку, усмиренная, покорная воле батьки Махно.

***

Перед атаманом хозяева расхлопотались не на шутку: мигом провели его с другими гостями в хату, усадили на почетные места, добавили света – принесли свечей, подлили масла в плошки с фитилями…

Справная чернобровая девка в нарядной юбке поднесла всем, не исключая Саши, по чарочке горилки, настоянной на меду. Боясь что-нибудь нарушить по незнанию и оплошать, Саша чарочку приняла, но прежде чем выпить, украдкой посмотрела на своего полюбовника… он и головы к ней не повернул, любезничал с девкой, шутил о чем-то – и все же она подметила еле заметный кивок. Выпила залпом… и едва не подскочила на месте, схватилась за горло.

«Ооооохх!.. Это что же такое?..»

В проклятой водке было столько перца и пряных трав, что напиток напоминал жидкий огонь – и от него тотчас же вспыхнули и щеки, и нёбо, и кровь, а в голове зашумел и засвистел степной ветер. Саша принялась часто дышать, борясь с желанием высунуть язык, точно кошка в жару… Нестор, глядя на нее, громко захохотал, и следом за ним дружно грохнули все, даже Волин – торопился загладить вину.

Со всех сторон снова посыпались шутки:

– Що, панночка, крепковато молочко?

– Пей, Ляксандра Николавна! От чаши атамановой видразу тоби веселее станет!

– Пей до дна, не сумлевайся! Потом огирочок легше проскочить!

– А може, ще поднести, а то не разпробувала?

– Нет, ей хватит, – властно сказал Нестор, и смеющиеся рты мигом закрылись, болтливые языки втянулись.

Голова у Саши кружилась все сильнее, в горле застрял жгучий комок – она понимала, что не только водка тому причиной, но и дикое напряжение, что не желало отпускать, и степной ветер, успевший продуть насквозь до того, как Нестор упрятал ее в бекешу, и сама эта бекеша, теплая, мягкая, пахнущая им… любимым… желанным…

Любимый и желанный вроде бы сидел неподалеку, но между ними точно степь пролегла, с кровавым гаснущим солнцем и шепчущей, призрачной травой…

Саша уронила лоб на стиснутые ладони, и услышала жалостливый голос хозяйки:

– Ой, а чи не погано панночке твоей, Нестир, може, укласти?.. – и тут же Махно – спокойно:

– Ничого, в лазни попаримся – зараз полегшает…

– Так лазня готова вже!

– Так мы зараз и пойдем. Вечерять после буду.

Она как сквозь сон видела – он поднялся, пошел к ней… поняла, встала сама и, как в тот самый первый вечер в Гуляй Поле, пошла за ним, куда повел…

Кровь стучала в висках, стучала в шее, и кофта вдруг стала невыносимо душной и тесной, соски больно терлись о лиф, и было так томно и стыдно от самой себя, что хотелось плакать… или первой повиснуть ему на шею, целовать, просить прощения.

Да как повиснешь на шее, если он впереди идет, и ниже почти на голову?..

«Этак я, верста коломенская, сама его уроню… все равно как если бы Овсей обниматься полез…»

Представив это, она пьяно рассмеялась… он обернулся… и смех замер у нее на губах – такими страшными были сейчас атамановы глаза, горели как угли…

– Смешно тебе, панночка? – сказал тихо, но голос отдался в больной голове Саши, словно царь-колокол. – Все смешно… Як бы после плакать не довелося.

Они стояли теперь в темном дворе, рядом с маленькой избушкой, сложенной – редкость – из бревен[13]; синеватый дымок поднимался и мгновенно растворялся в густом осеннем воздухе. Саша вспомнила нянюшкины страшные сказки: ясный месяц, темный лес, избушка Бабы Яги, череп со светящимися глазами в руках у Василисы… и тут же – снова-жуткие украинские легенды, записанные Гоголем… того и гляди, перекинется стоящий перед ней человек с немигающим взглядом в ястреба или волка, или покажет вурдалачьи клыки… Снова напугав сама себя, она ахнула, шарахнулась от него, да не тут-то было – он поймал. Распахнул дверь, из-за которой пахнуло печкой, дымом и горячими листьями, втолкнул Сашу в душную темноту, сам заскочил внутрь и притиснул ее к стене.

– Нестор!.. – почувствовав на груди его руки, она задохнулась, стала сползать вниз, но он не позволил ей упасть. Прижимал всем телом, гладил, мял, ощупывал, но не целовал.

От таких ласк, грубоватых, нахальных, нежно-яростных, желание разгоралось жарче, кровь в жилах стонала, а между бедрами Саша вымокла насквозь, едва он ее коснулся.

Она потянулась к нему, губами нашла его губы, чтобы поцелуем сказать все, что не могла словами – Нестор на поцелуй не ответил, рот остался жестким, и тогда она сдалась:

– Прости!.. Прости меня!.. – хотела встать на колени, нет, он и этого не позволил, удержал, сказал сердито:

– Хватит, Саша, що удумала? Я не поп, а лазня не церква…

– Что ж мне тогда делать? Просто скажи, не мучай… – от стыда она закрыла лицо, он перехватил ладони, заставил отнять от щек:

– Не сховаешься!

Потянул ее руку вниз, положил на свой ремень, прижал сверху ладонью – и вдруг тоже задохнулся, хрипло закашлялся, и, едва переводя дыхание, попросил:

– Приласкай, любушка… огладь жеребчика… – попросил так, словно у нее и впрямь был выбор, а сам дрожал от ожидания. Саша же только того и ждала, скользнула пальцами ниже, нащупала мужскую стать, твердую, как железный прут, обхватила, тесно и мягко, жадно погладила – Нестор не сдержал стона… Одежда мешала.

«Господи, что мы творим! Как же это нелепо, неловко!.. Умирая от желания, стоять одетыми… в бане!»

Она прикусила губу, чтобы скрыть улыбку – да и не было ей смешно – принялась расстегивать пуговицы, на нем и на себе, Нестор вдруг остановил ее, отодвинулся:

– Тихише, любушка… Так не хочу.

– Что?.. Что ты?.. – Саша едва не заплакала, когда он разорвал объятия, отошел прочь, стал зачем-то поправлять лампу, как будто им был нужен яркий свет в этом тесном предбаннике, где они пока даже не разделись.

Нестор сел на лавку возле стены, вытянул ноги, показал на сапоги:

– Помоги снять, – и вроде снова не приказывал, просил…

«Святые угодники!.. Да что же это делается! Александра Владимирская сапоги снимает какому-то Махно, мужику без роду-без племени! Последние времена наступили!..» – Саша словно наяву услышала, как ахнула ее гордая старшая сестра, мамина радость… уж Леночка скорее бы умерла, под шашку бросилась, или сама себя застрелила, чем так унизиться, ползать на коленях перед селянином, взявшим кистень, у кого руки черны от земли и красны от пролитой крови… и спать с ним – ни за чтобы не стала, ни сейчас, ни в самую первую встречу, никогда… ох, да Леночка и не попала бы никогда в такую жуткую и постыдную историю. Спать с паном Кнышевским ей самой наверняка было не стыдно, ведь у польских шляхтичей голубая кровь.

Саша Владимирская думала об этом, стоя коленями на деревянном полу и снимая с Нестора Махно сапоги.

Справилась, отодвинула обувь в сторону, подползла поближе – провинившейся кошкой – положила ладони ему на разведенные бедра, лицом уткнулась в горячий живот.

– Нестор… – прошептала, и он выдохнул медленно, трудно, опустил руки ей на затылок, потом стал ласкать шею, плечи, спустил с плеч давно расстегнувшийся жакет…

Оба дрожали, как в лихорадке.

Под его руками Саша чуть осмелела, прижалась покрепче, расстегнула на нем ремень, отогнула край штанов, поцеловала полоску горячей кожи, вдохнула жадно -размытую табачную горечь с острым мускусом и медвяными травами – провела языком, и от его низкого стона едва не сомлела:

– Сашка, перестань… зараз спущу, як хлопчик зеленый…

Щеки у нее вспыхнули, сердце заколотилось больно, она подняла голову, посмотрела в его странное лицо – то ли ангела, то ли беса, облеченного в плоть – и вздрогнула от того, как сияли свирепые глаза, как лихорадочно горели худые щеки…

– Разве я не коханка твоя?.. Разве не для того здесь?..

Неожиданно Нестор отвел взгляд… и света словно не стало, когда он сказал тихо, по-мальчишески:

– Я тебя силою не держу, панночка. Не для того мы тут вольную жизнь строим, щоб жинок силком на солому тягать… Ты ж со мною со страху, не по любови – сама так сказала.

– Нестор!.. – он был прав, прав – но она не хотела такой жестокой, злой правды, ранящей обоих, да и запуталась в своих чувствах, сама себя не понимала.

Махно положил пальцы ей на губы, мягко и властно:

– Дуня, как тебя со станции привезли, сказала Леве, що ты анархистка, с самой Москвы ехала до меня… щоб у нас тут работать, детей учить, чи що… Лева по-своему понял… ну а ты, панночка, ничего толком не сказала, коли я пытав… манила меня, дразнила… как сейчас…

Она хотела сказать, что – нет, не дразнила, и бояться перестала еще в первую ночь, но он все закрывал ей рот и говорил сам о накипевшей мужской обиде:

– Куды хотела ехать – в Катеринослав? Сестра у тебя там? Небезпечно ныне туда в одиночку пробираться… мы в осаде… Почекай, скоро с одними або с иншими договорю, пойду в Катеринослав за боеприпасами, тогда и отвезу тебя. Подождет сестра.

«Не подождет… Лена же не знает, что со мной сталось… и Кнышевский этот должен был увезти нас до конца октября… времени осталось всего ничего… но как сказать ему?.. И надо ли?..» – в самой глубине смятенного сердца билось сладкое, зыбкое сомнение, что она вообще хочет уезжать из Гуляй Поля. Здесь все было по-новому, все непонятно, но она жила в теплом доме, и ела досыта, и дни ее проходили не бессмысленно-тоскливо – интересно, нервно, ярко, как в театре на авангардном спектакле – а по ночам ее обнимал, нежил, владел ею сам атаман Нестор Махно…

Глава 8. Сердце атамана

– Сашка, все… побаловались, и буде с нас покуда… Помыться треба, кости прогреть, пока печка не охолола… – шептал Нестор, а сам держал ее у самого сердца, ревниво, жадно, и целовал запойно, так что Саше было и не двинуться, и не вздохнуть лишний раз. Она и не хотела. Прилепилась к нему вся, золотой пчелой, опьяневшей от зноя и цветочного сока, грудью к груди, животом к животу, тающим низом живота – к мужскому раскаленному стержню, и, забыв стыд, сгорая от страсти, выдохнула -губы в губы:

– Возьми меня всю… возьми… прямо здесь…

– Экая ж ты… кошка дика! Дразнишь, мучишь, а натягну – пощады запросишь! – но дразнила не она, дразнил он: пальцы Нестора были у нее под юбкой, между бедрами, почти что в ней – сквозь тонкую преграду вымокшего белья. Саша стонала низко, по-бабьи, давая зарок отомстить мучителю, а он, хрипло посмеиваясь, губами пил ее стоны, и языком точно мед слизывал с её нёба…

– Отпусти… сам же говоришь – печка остынет!..

– Да и черт бы с ней, любушка моя… ты ж огнем полыхаешь…

Саша ослабевшими руками уперлась ему в плечи, посмотрела в глаза:

– А ты, атаман, знаешь, что говорят про тебя?.. Что ты колдун… что огонь и вода тебе подвластны… и что взглядом привораживаешь…

– Люди разное про меня брешут, любушка… Не всему верь. – усмехнулся, прижал покрепче, между поцелуями прошептал на ухо:

– Что еще слышала?..

За неделю в Гуляй Поле она успела наслушаться про него всякого, в основном от Дуни, но и Сева с Щусём внесли свою лепту, и порой на улице удавалось уловить обрывки того, что болтали односельчане о грозном батьке Махно. Часть этих россказней была откровенными бабьими сказками, приписывающими Нестору силу чудотворца, сравнимого с пророком Илией, но были и такие, что всерьез затронули, запали в душу, и на углях страсти закипали, рождая в Саше новое неизведанное чувство.

– Слышала, что ты мальчишкой под лед провалился, едва не утонул…

– Было такое. А еще шо? – вдруг щекой прижался к щеке, горячо, нежно… и у нее самой сердце защемило от нежности, так что голос задрожал:

– Еще говорят, что ты от казни спасся…

– Тож было. Кабы мамка мне годок рождения не подправила – отримав бы «столыпинский галстух»… а по малолетству прокурор решив, що и каторги вечной с меня хватит.

Нестор помрачнел, глаза опасно вспыхнули – видно, многое вспомнилось – и Саша обняла его крепче, постаралась отвлечь:

– Значит, и то правда, что ты в тюрьме долго сидел?.. До самой революции…

– В Бутырке, Сашенька. У вас на Москве. Ты, панночка, небось на балах плясала, пока я в кандалах да за решеткой свои университеты кончал.

Его горькие слова кольнули обидой – он словно упрекал ее в чем-то… но разве она виновата, что родилась в дворянской семье, разве человек волен это выбирать?

– Я редко бывала на балах, Нестор, и не особенно их любила. Я училась… сперва в гимназии, после в институте.

– Вот те на! И на кого ж ты там училась? – притворно удивился он.

– На доктора. Детского…

– Врешь!

– Нет, правду говорю. Я институт закончила как раз перед войной. Когда же война началась, хотела пойти на санитарный поезд – не позволили… и я работала в госпитале у Калужской заставы…

– Раненых перевязывала?

– Не только перевязывала. Лечила.

– Эвона что, любушка моя… – он смотрел на нее так, словно впервые увидел, и в глазах дрожала гордая нежность. – Пользу, значит, людям приносила, а не юбками по зале мела. Ну-ну, напрасно Лёва тебя аттестовал ледаркою да белоручкою… да и сам я, выходит, оплошал, засунул в культпросвет, докторше разве там место? Пойдешь в лазарет. Поставишь дело – помощников дам. Нам теперь врачи, медсестры во как нужны… Увечных много, лечить некому! А то ли еще будет, когда на Катеринослав пойду…

Это была самая длинная его речь с момента знакомства, и Саша поразилась, как фанатично вспыхнул взгляд атамана, какая святая убежденность в своей правоте зазвучала в голосе. Таким он до боли напоминал книжных кумиров ее отроческих лет – Овода, Спартака, Робина Гуда… хотя по сути был кем-то вроде Степана Разина и Пугачева, стремившихся к одной лишь вольнице, живших разбоем и немало чужой крови проливших…

– Нестор…

– Ну що опять Нестор?.. Не хочешь селян лечить? – он погас, глянул разочарованно, и Саша схватилась за него, чуть не встряхнула, чтобы снова посмотрел на нее с тем же интересом… и уважением:

– Хочу! Я же сразу, еще в первый день, спрашивала про больницу!.. У Севы… у Федоса… у Дуни даже, и никто мне ничего сказать толком не мог – мол, делай, что батькой велено, не лезь, куда не просят…

– Кто тебе такое сказал?! – зарычал он, и Саше снова пришлось его успокаивать, зацеловывать гнев… убеждать, что никто из его гуляйпольской свиты не виноват, а просто ее не поняли, вот и все. Атаман Нестор Махно… до чего же он был горяч, страстен, неистов во всем, что делал и говорил.

Они целовались и целовались, не в силах разъять губы, разомкнуть объятия, словно короткий и бурный разговор взломал невидимую преграду – так вешняя вода, прекрасным и солнечным мартовским днем, взламывает лед на Днепре…

Нестор все же первым взнуздал свою страсть, оторвался от Саши, но лишь затем, чтобы выдохнуть полуприказ-полумольбу:

– Дай роздягну тебя, кохана… покажись мне вся!

Она покраснела до корней волос – казалось, ничто больше не смутит, но он сумел – и робко кивнула, прошептала:

– А я тебя раздену… хочу тебя увидеть…

Он молча кивнул, и румянец на щеках стал ярче.

Вроде и понятно было обоим, что раздевания не избежать – в парилке, как в материнской утробе, все голые – но они, хоть и спали вместе целую седмицу, ни разу еще не стояли друг перед другом полностью нагишом. Нестор в постели и штанов не снимал, лишь расстегивал, что нужно, и на Саше вечно оставалась то сорочка, то нижняя юбка…

У нее так было и с мужем: в ночь после венца они сняли одежду, но сразу погасили свет, толком и не посмотрев друг на друга, да и после все происходило спокойно и пристойно… матушка была бы довольна. На пальцах одной руки можно было пересчитать, когда Роман Андреич с Сашей позволяли себе лишнее – «шалили», как смущенно говорил муж, и краснел по-девически от воспоминаний о медовом месяце в Италии, об осеннем Париже – ровно за год до войны – и о томных, длинных вечерах на даче в Крыму.

Ну а после революции, после декабрьского восстания в Москве, и в следующие полгода, когда обозленный и страдающий Роман связался с подпольщиками-красновцами, собираясь бежать на Дон, чтобы присоединиться добровольцем к Донской армии «спасителей России», им уже было не до любви… Саша переехала от мужа в квартиру заболевшей матери, чтобы ухаживать за ней – и только это спасло ее от ареста, когда за Романом пришли товарищи из ЧК.

Нестор был первым Сашиным любовником, первым, кто лаской коснулся ее застывшего, словно спящего тела – и, пробудив, подарил наслаждение такой силы, что она, забыв себя прежнюю, заново родилась на свет… Колдун ли он, привороживший панночку по своему хотению, или просто сильный упрямый мужик, страстный по натуре и не терпевший отказов, разбойник, играющий с добычей, прежде чем пустить на смех, больше не имело значения, и тревожные мысли не стоили ни гроша.

– Ну що ж ты заробела снова, любушка моя?.. – тихий голос Нестора стал низким, мурлыкающим, и от этого зова она истекла любовной истомой, потеряла дыхание… его руки мягко скользнули по Сашиным плечам – жакет упал на пол, за ним последовали блузка и лиф… освобожденные груди остро приподнялись, в надежде ощутить его ладони, но Нестор не спешил. Умело расстегнул пояс верхней юбки, снял, распустил шнуровку и стащил нижнюю. Ботики Саша сбросила давно, еще когда разувала атамана, и теперь стояла перед ним в одних панталонах и чулках. Он замер на миг, резко выдохнул сквозь зубы, прижался к ней бедрами, чуть потерся, но едва она подалась навстречу, отстранил:

– Тихише, бажана, не то не сдержу я жеребчика… вишь, как дыбится…

– Ты сам не дразни меня… – прошептала, укоряя, и взгляда не отвела: все, что хотела видеть сейчас – он, только он.

– Красуня… королевна моя заморская… – он снова чаровал ее голосом, ворожил глазами, и Саша сама не заметила, как осталась полностью нагой.

Она не испытала желания прикрыться, наоборот, хотелось, чтобы он смотрел, смотрел вот так, как сейчас – жарко, безумно… и восхищенно, истово, словно и о любви молил – и Богу молился.

– Сашенька… любушка… ты… хочу… – Нестор в словах потерялся, замер, вытянулся – и не противился, когда она сама стала раздевать его. Гимнастерка, нижняя рубашка – долой, и вот его плечи: не широкие, но ровные, и не щуплые – крепкие, костистые, к любой работе привычные. Саша погладила их ласково, провела ладонями вниз, ощутила его дрожь, улыбнулась, покачала головой:

– Тихише, любый мой…

– Ведьма!..

– Тшшшш… – и снова погладила, чуть подразнила кончиками пальцев… Грудь у него была безволосой, как у юноши, со светлой кожей, теплой, но с левой стороны, ниже подмышки, под соском, тянулось два длинных и грубых шрама. Тут же Саша услышала его тяжелое, хриплое дыхание – и поняла, что не от одной страсти хрипнет ее атаман.

– Боже мой, милый, милый… как же это?.. когда?.. – зашептала, и припала губами, стала целовать его шрамы, и снова прислушиваться – неужели все легкое удалено?..

– Сашка, що ты, перестань!.. Давно резали, ще в тюрьме… ну, брось… краще нижче поцелуй… ведьма ты, кошка дика!.. – он вроде бранился, но – Саша чувствовала – млел от ее ласки; помог справиться с застежками штанов, сам сбросил исподнее, и теперь уж потянул к себе властно, не играя:

– Ближче, любушка… пора жеребцу и волю дать.

Она подалась, готовая на все, и протестующе всхлипнула, когда он вдруг выпустил ее руку и отшагнул в сторону – что-то взять со скамьи:

– Нестор!..

– Здесь я, кохана, куды ж я от тебя теперь денусь… – усмехнулся, бросил на пол бекешу – Саша ее прежде и не заметила – растянулся на ней худым бойцовым котом, жадно позвал:

– Иди до меня! – и, едва она прилегла рядом, прянул, опрокинул на спину, навалился – и вошел с блаженным стоном… Саша ахнула, принимая его до конца, прижалась до боли, обняла со сладкой дрожью – руками, ногами, губами нашла губы, и в поцелуях, в жаркой истоме страстного соития, слышала его шепот:

– Сашенька, любушка, сердце мое…

Глава 9. Невесты Кощеевы

Девяносто песен знаю,

В этот вечер все спою.

В каждой песне по три слова:

Дорогой, тебя люблю!

Казачья песня

После ретивой атамановой любви и парилки, где он от души настегал ее березовым веничком пониже спины, да липового чая, да вареников со сметаною, что матушка Катерина Степановна щедро отсыпала для батьки и его коханки, Саша уснула мгновенно, не успев коснуться щекой подушки… так сладко ей не спалось даже дома.

Разбудило ее яркое, наглое солнце – горячие лучи золотым водопадом вливались в маленькое оконце флигелёчка, где их с Нестором устроили на ночь гостеприимные хозяева…

Единственную комнату почти целиком занимала деревянная кровать, с резной высокой спинкой, под ситцевым пологом, застеленная периной на гусином пуху и настоящими простынями: неслыханная роскошь для крестьянского жилища, но видно, на хуторе Зеленом житье было изобильным, благополучным. Что ж – иным людям, мудрым или ловким, везет и посреди разрухи, в огненном кольце междоусобиц и распрей сохранить нетронутым свой привычный уклад.

Саша по-кошачьи потянулась, длинно, лениво, нехотя перевернулась на спину, села, протерла глаза… Все тело у нее сладко ныло, просилось еще поспать, а между ногами пекло так, словно она второй раз лишилась невинности.

«Ох, неудивительно, после такой-то ночи…» – она покраснела, вспоминая, спрятала в ладони смущенную улыбку. -«Нестор…»

Нестора рядом, конечно же, не было: атаман просыпался с петухами, забот у него хватало, да и негоже ему валяться на перине, как помещику-паразиту, когда хлопцы уже по седлам и рвутся в бой. Должно быть, едва развиднелось, поднялся тихо, по-котовьи, собрал своих молодцов и уехал в степь, а ей оставил бесполезного в рейде Севу, чтобы вместе добрались до Гуляй Поля.

«Только бы он Овсея не забрал!» – мелькнула ревнивая мысль, и сонливость сразу слетела: «Господи Иисусе, мне и на перине больно, как же я в седло сяду?..»

В виски металлическим молоточком ударил голос матушки:

«Нужно было раньше думать, голубушка… когда ты, едва овдовев, с другим мужчиной во блуде сошлась… и мало того, что во блуде – ты, Владимирская, допустила до себя босяка, бандита, бывшего каторжника! Какой неслыханный позор… хорошо, что мы с твоим отцом до этого не дожили!..»

– Ахххх… не дожили, так и молчите, maman… упокой вас Господи… – пробормотала Саша, сжала виски, чтобы заглушить этот голос, и пообещала себе непременно, сегодня же зайти в тот красивый пятиглавый собор, что возвышался над площадью в Гуляй Поле, и заказать родителям и Роману поминание на целый год… а если получится – исповедаться… покаяться во всем…

Тут Сашин взгляд упал на бекешу, что лежала в ногах кровати, как спящий пес. Намеренно ли Махно оставил ее здесь, или позабыл в спешке – но по телу сейчас же пробежала любовная дрожь… Саша растянулась на бекеше, зарылась в нее лицом, вдыхая запах Нестора, и снова вспоминая, чувствуя ласку его рук, бесстыдство губ и неутомимую мужскую силу – поняла, что не кается. Что хочет лишь одного: снова быть с ним… но кто знает, когда он теперь появится?..

В дверь поскреблись. Саша поспешно спустила ноги с кровати, завернулась в бекешу (это было быстрее, чем одеваться, хотя весь ее наряд, который она не помнила, как сняла, оказался аккуратно разложенным на сундуке) и крикнула:

– Войдите!

Она опасалась увидеть Волина, но на пороге появилась давешняя справная девка, что подавала горилку, одетая в городское платье, в переднике и с подносом в руках. На подносе были маленькая крынка с молоком и большая пшеничная булка с аппетитной корочкой.

— Доброго ранку, панночка, – сказала девка – у нее оказался низкий, певучий голос, очень приятного тембра. – Поижьте трошки. А после йихати треба, за вами и Всеволодом Якичем бричку прислали.

– Спасибо… – только и успела выговорить Саша, но дивчина как-то не по-доброму зыркнула на нее и почти что силой запихнула в руки поднос:

– На здоровьечко. Тильки вы швыдче, панночка, а то дядько Семен серчает, йому сегодни ще в два конца ехати…

Повернулась, взметнула косой, едва не задев Сашу по лицу, да и выплыла за дверь лебедушкой… Злобной ревнивой лебедушкой…

«Bien, Alexandrine, tu t’es surpassée. Non seulement tu couches avec un bandit, mais tu démolis calmement l’audace d’une fille paysanne! (Прекрасно, Александра, ты превзошла саму себя. Мало того, что ты спишь с бандитом, ты спокойно сносишь наглость крестьянской девки)!» – снова зазвучал в ушах холодный голос матери, и по сердцу «панночки» словно провели железным острием…

Саша вдруг поняла – ясно, отчетливо – что она далеко не первая и, скорее всего, не последняя «коханка» батьки Махно, привозимая на этот гостеприимный хутор. И программа вечера одна и та же: рюмка пряной водки, баня, соитие… а утром – если атаман остался доволен – приезжает бричка, чтобы «коханка» не сбивала ноги, идя семь верст по степи до Гуляй Поля.

Плечи сжались, по спине поползли ледяные змейки… Сашу зазнобило, но бекеша больше не согревала, а жгла, как отравленная туника. Дрожащими руками она поставила поднос на кровать и отодвинула подальше.

В крынке оказалось парное молоко, еще теплое, все в желтых пятнах жира, плавающего сверху… от его вида и от запаха коровника Саше стало не по себе: вспомнились лекции на курсах, по химии и биологии, по гигиене, и научные труды Ильи Ильича Мечникова, где он особенно напирал на важность правильной обработки продуктов и пастеризации молока… Но вряд ли это волновало жителей Гуляй Поля и окрестностей, столь похожих на царство Змея-Горыныча за речкой Смородиной; может, здесь и молодильные яблоки росли, и жар-птицы летали… а правит всем Батька Кощей, колдун со сверхъестественной силой, что похищает девиц и умеет обращаться в ворона… какая уж тут пастеризация, и таится Кощеева смерть не в молоке.

***

Нестор не пришел к ней ни в эту ночь, ни в следующую, ни через три дня…

Атаман был в Гуляй Поле, но постоянно занят, постоянно отвлечен и погружен в текущие дела. Разъезжая верхом или в просторном ландо, покрытом красным ковром, успевал всюду – но даже не появлялся на пороге дома, где Саша до сих пор жила на правах гостьи. Чем он таким занимался, что товарищи по оружию, односельчане и бесконечные просители, понаехавшие из окрестных городков, буквально рвали его на части, и где проводил редкие часы отдыха – оставалось только догадываться.

По ночам Саша размышляла об этом, лежа без сна в темноте, и мысли, роящиеся толпой беспокойных пчел, отнюдь не радовали и не утешали…

Теперь ей было известно, что большая просторная хата, обставленная «реквизированной» мебелью, прежде принадлежала Емельяну, старшему брату Нестора. После его недавней страшной смерти (то ли он был убит на войне, то ли расстрелян немцами-оккупантами вместе с домочадцами – Саша так и не поняла, Дуня рассказывала об этом неохотно и сбивчиво, пряча глаза) батька превратил братово жилище в подобие запасного штаба, где встречался с самыми доверенными командирами, вроде Каретника, Щуся и Задова, и с приближенными анархистами, такими, как Волин…

Звучало это солидно – атаманов штаб, почти что «офицерский клуб» – но Саше некстати припомнилось, как называл подобные конспиративные убежища ее муж: холостяцкими берлогами. Здесь было удобно не только проводить совещания по делам каких-то «сельскохозяйственных коммун», рассуждать об организации товарообмена с городом, изучать карты, планировать рейды по округе и налеты на немецкие колонии, на австро-венгерскую варту, спорить до хрипоты о революции и контрреволюции, но и литрами пить горилку и австрийский ром, есть вареники, слушать граммофон или гармошку с гитарой, играть в карты «на интерес» – и на эту вторую часть посиделок приглашать милых подруг… Чтобы с ними от души и поговорить «про умное», и поспорить, и полюбезничать самым приятным образом, ибо здесь, в Гуляй Поле, анархистской республике имени батьки Махно, как с удивлением поняла Саша, старались на практике следовать идее равенства женщин и мужчин[14]. Во всех вопросах, от земельных и военных – до половых.

По крайней мере, об этом много говорили, и вместо старорежимных «барышень», или совсем уж запретного, но намертво прилипшего к ней «панночка», в разговорах с эмансипированными дамами, вхожими в штаб батьки Махно, куда чаще звучало обращение «товарищ», милое вольному анархическому духу…

А скольких он именовал «любушками», сколько таких «белых лебедей» успело побывать в заветной горнице – про то никто не ведал, или делал вид, что не ведал.

Попытки что-либо узнать об атамане не имели успеха – Дуня, как и прежде, ворчала, что «Нестор Иваныч ей не докладается, а забот у него хватает, война все-таки, сиди да жди, панночка», да и остальные знакомые и полузнакомые люди, с кем приходилось общаться, не очень-то рвались поддерживать разговор… Можно было обсудить газетные новости, политическую обстановку, торговлю на базаре, погоду, спектакль в местном театре, митинги и подготовку к очередному съезду волостных советов, но стоило Саше упомянуть Махно, хотя бы и вскользь, собеседники немели, отводили глаза и старались под любым предлогом улизнуть и скрыться. Понять это послание окружающего пространства было легко: чем бы ты, панночка, не занималась с атаманом, когда солнце не светит, ты – чужая… тебе не вредят, будь этим премного довольна, но и помогать, если вдруг что, никто не станет.

Сашу не держали взаперти, казалось бы – вот Бог, вот порог, иди, панночка, куда хочешь, занимайся, чем нравится… но стоило выйти на улицу, пройти до церкви или свернуть на площадь, как на нее сразу же устремлялись десятки глаз. Смотрели жадно, любопытно, исподтишка, не по-доброму. Порой завистливо, но чаще – насмешливо. Саша чувствовала это кожей. От взглядов хотелось спрятаться, и она прикрывалась то шалью, то шарфом, или, как в детстве и отрочестве, воображала себя не здесь, возводила между собой и реальностью бастион из мечтаний, грез и воспоминаний… выходило плохо. Как глубоко не нырни в свою душу – скоро толкнешься о дно, и захочется глотнуть воздуха, посмотреть на небо, на солнце, в том мире, где живет он.

Это был странный и беспокойный мир, незнакомый, резко пахнущий железом и порохом, и сырой землей, и медовыми травами, с пугающими цветами – черным, алым и золотым, с примесью лазури – с выстрелами, конями, людьми, кричащими на площадях: «Свобода или смерть!» – мир атамана Нестора Махно. В нем он жил, ходил по земле, сражался, горячо говорил, отдавал приказы, мчался верхом по степи, ел и пил, бранился, целовал… а она все не могла понять и решить, чего же хочет: убежать прочь и навсегда исчезнуть из этого мира – или навсегда в нем остаться, принять, отдаться душой и телом.

Физическое отсутствие Нестора пробуждало уснувший было здравый смысл, и он снова начал нашептывать матушкиным голосом, что нужно бежать, как можно скорее, и думать, думать, как это осуществить, чтобы не догнали и не вернули… но слезы, льющиеся ручьями из глаз, когда далеко за полночь Саша понимала, что он снова не придет, и жар в груди, дикая, нестерпимая тоска по нему были симптомами болезни куда более тяжелой, чем безрассудное увлечение «благородным разбойником» со стороны избалованной барышни.

По-настоящему согреться и хоть ненадолго забыться от тревоги получалось лишь под атамановой бекешей; Саша заворачивалась в нее с головой, утыкалась в теплую овчину, вдыхала знакомый запах, вспоминала бессчетные поцелуи, ласковые, сильные руки и жаркую страсть… это не могло утешить, но помогало дожить до утра.

***

Волин от Саши прятался. Каждое утро они встречались в культпросвете, куда Саша продолжала исправно ходить «на службу» – Махно хоть и сказал, что докторше место в лазарете, никаких распоряжений на сей счет никому не отдал, и все шло по-прежнему – Сева встречал ее, наливал чаю и нагружал заданиями. Прежде чем она успевала допить свою чашку, вприкуску с ненавистным колотым сахаром, Волин тоже находил себе какое-нибудь дело, в другой комнате или вовсе за пределами культпросвета, и растворялся до обеда. В обед возникал снова, чтобы проводить Сашу в рабочую столовую, что находилась через дорогу от культпросвета, в доме на углу, под вывеской «Чайная». Она ужасно стеснялась туда ходить, и предпочла бы вообще не есть, чем сидеть у всех на виду над тарелкой крупяного супа… но Сева отлично справлялся с ролью конвоира и сбежать не давал, пока «голубушка Александра Николаевна» не возьмет кусок пирога или еще какой-нибудь снеди, и не сядет за стол, прячась за огромным самоваром. Исполнив эту благородную миссию, он снова исчезал, теперь уже до вечера, когда приходило время запирать служебные помещения. Домой ее Сева больше не провожал, зная, что она непременно заглянет в конюшню – проведать Овсея, а с полдороги ее встретит Дуня, и та уж точно доставит, куда надо…

Саша не знала наверняка, почему Всеволод Яковлевич, сперва такой любезный и общительный, готовый просветить по любому вопросу, вдруг стал помесью нелюдимого бирюка и трусливого зайца, но догадывалась, что и здесь не обошлось без батьки Махно. Должно быть, после приснопамятной гонки по степи Сева выслушал от атамана множество непечатных слов, и получил еще одно строгое предупреждение насчет «помощницы»… вот Волин и старался не искушать судьбу. На прямые и настойчивые вопросы Саши относительно телефона и телеграфа он отмалчивался до последнего, но на третьи сутки не выдержал и отрезал, весьма резким тоном:

– Голубушка моя, вы в Гуляй Поле и двух недель не прожили, но натворить успели такого, что всю округу лихорадит, и неизвестно, сколько это продлится!.. Очень, надо сказать, уместно – в такой тяжелый для революции момент затевать любовные страсти! Так вот, Александра Николаевна… после вашей амазонкиной эскапады я бы вам посоветовал вести себя тише воды, ниже травы… и не делать никаких глупостей, пытаясь самовольно и без особого дозволения Нестора Ивановича Махно покинуть, по сути, военный лагерь! Звонки и телеграммы вам не помогут… и разве вы хотите, чтобы вас обвинили в шпионаже в пользу контрреволюционных элементов?..

Прежде чем изумленная Саша успела уточнить, что же она такого натворила «в масштабах округи», и чем ее попытки связаться с родной сестрой напоминают контрреволюционную деятельность, Волин вытащил из кармана белый листок, сложенный треугольником, и протянул ей:

– Это вам. Прочитайте и скажите на словах, согласны или нет, я передам.

Сердце взметнулось вспугнутой ласточкой – почему-то решила, что записка от Нестора, но, едва бросив взгляд на очень уж разборчивый, крупный, учительский почерк, разочарованно поникла: нет.

Перевела дыхание, борясь со слезами, кивнула Севе, взяла листок, развернула, прочитала.

«Товарищу Владимирской, в собственные руки. Александра Николаевна! Поскольку вы теперь работник Гуляйпольского культпросвета, а стало быть, наш товарищ, со всеми правами и обязанностями, приглашаю вас в наш кружок чтения. По вторникам мы собираемся на моей квартире, улица Цветная, номер четырнадцать. Захватите колотого сахару, будем пить чай. Читаем сегодня Гоголя и Тараса Шевченко. Начало ровно в семь. Прошу не опаздывать. Галина Андреевна Кузьменко».

Саша подняла глаза на Севу:

– Скажите Галине Андреевне, что я приду.

***

Галина жила неподалеку – минутах в десяти ходьбы от культпросвета и центральной площади Гуляй Поля – в приличном каменном доме, одноэтажном, но с длинным фасадом, в восемь или десять окон. По бокам к дому примыкало два флигеля, поменьше, с фасадом в три окна, а позади был разбит сад с клумбами. Похожие городские усадьбочки не раз встречались Саше и в Москве, в патриархальном купеческом Замоскворечье; после революции они разом опустели, хозяева исчезли неведомо куда… Вот и этот дом в Гуляй Поле, скорее всего, тоже был реквизирован народной властью у какого-нибудь купца, и отдан под общежитие трудовой интеллигенции.

Галина занимала угловую «квартиру», состоящую из передней и двух смежных комнат. На двери снаружи висела строгая табличка:

«Товарищ Кузьменко, народный учитель».

У Саши что-то дрогнуло внутри, как в гимназические годы, когда она, провинившись на занятиях, стояла перед кабинетом директрисы в ожидании выволочки…

«Оххх… этого еще не хватало… что за разброд и шатание в наших рядах? Соберитесь, госпожа Владимирская, держите строй, возьмите себя в руки. Чаепитие с любовницей вашего любовника – не то, чего стоит бояться».

На сей раз внутренним голосом звучал отец, и Саша согласилась с ним…

«Ты прав, папа. Я соберусь и буду храброй, как ты. Да и бояться нечего, это просто посиделки с чаем…».

За прошедший год она повидала столько горя, перенесла столько лишений, натерпелась такого страху, что хватило бы на целую жизнь. Нервы ее расстроены вконец, мозг перенапряжен – отсюда и внезапная дрожь на чужом пороге…

Саша трижды глубоко вдохнула, поправила немного растрепавшуюся за день прическу и постучала. Ей сразу же отворили, словно только ее и ждали.

В нос ударил смоляной запах дров, горящих в печи, и неожиданный тонкий аромат трубочного табака: дорогой сорт, с примесью ванили и вишни… подобные редкости в Москве и Петербурге продавались в центре, на Кузнецком мосту и на Невском проспекте, в лавках колониальных товаров; странно было ощутить его здесь, на Украине, в скромной обители сельской учительницы.

Первой, кто встретил Сашу в передней, была Феня Гаенко – в отглаженном платье черного сукна, с белоснежным воротничком из кружев, и в очках с тонкой золотой оправой. Она сухо поздоровалась и заметила:

– Вы опоздали на пять минут.

– Извините, я немного заплутала, пока шла сюда… Всеволод Яковлевич не смог меня проводить.

Феня саркастически поджала губы, дернула плечом и пригласила Сашу в комнату:

– Прошу. Мы еще не начали читать, решили подождать вас.

– Я очень тронута… – если в словах Саши и была ирония, то совсем легкая.

Перешагнув порог, она оказалась в довольно просторном помещении, наверняка раньше служившем столовой или гостиной. Посередине стоял круглый ореховый стол, сработанный явно итальянским мастером – то ли случайно уцелевший при реквизиции, то ли, наоборот, переехавший из особняка побогаче – а вокруг стола размещались очень приличные стулья, от другого гарнитура, но подходящие по стилю и цвету.

Под потолком светилась электрическая люстра. По углам, в двух больших бронзовых канделябрах, горели еще и свечи. У дальней стены высился черный кожаный диван, а рядом с ним приткнулся узенький шкафчик, с резными стенками, с открытыми полками, где стояла посуда. Одна из полок была выдвинута, и на ней расставлены чайные чашки с блюдцами, сахарница и вазочка с печеньем.

В центре стола возвышался медный самовар, начищенный до блеска, а с краю лежала стопка книг и несколько тетрадей. По соседству с книгами царицею на троне восседала Галина – в шелковом черном платье, простом, но наредкость элегантном, сшитом по современной французской моде; оно было украшено лишь небольшой серебряной брошью, но казалось бальным туалетом по сравнению с унылым гимназическим нарядом Гаенко и вышиванками и цветастыми юбками, в которые были наряжены остальные гостьи, числом три. Саша мельком бросила взгляд на свое вишневое ситцевое платье, к которому уже успела привыкнуть, и решила, что оно смотрится нисколько не хуже черного шелкового, а в окружающей обстановке – даже уместнее.

– Добрый вечер, Саша… – голос Галины, глубокий и звучный, как у церковного регента, наполнил комнату, улыбка у хозяйки вечера была солнечной и хищной. – Пожалуйста, садись. Мы давно тебя ждем.

По-русски она говорила правильно и чисто, но мягкий украинский акцент все же проскальзывал в каждом слове.

– Добрый вечер, Галя, – Саша ответила на улыбку и села, решив придерживаться заданного тона, подчеркнуто дружелюбного, даже фамильярного… не похожего на обычную сухую холодность товарища (или все-таки госпожи?..) Кузьменко:

– Простите за опоздание… и спасибо за приглашение.

– Давай я сперва познакомлю тебя с нашими сестрами… а то кроме меня и Фени ты из нашего культпросветовского кружка никого не знаешь, да и сестры тебя не знают.

Женщины в вышиванках согласно закивали и стали шушукаться. Феня отошла от стола, встала у шкафа и с подчеркнутым безразличием принялась раскуривать папиросу в мундштуке.

«Сестрами?» – слух странно царапнуло, словно она попала не в книжный кружок, а на тайное собрание монашек… но потом вспомнила, что «сестры» и «братья» – обычное обращение в среде анархистов, такое же, как «товарищ»… но приятнее ей не стало. Она хотела быть совсем не здесь и уж точно не с самозванными сестрами.

– Буду очень рада со всеми познакомиться. – сказала просто, глаз не отводила, испытующие взгляды «сестер» встречала спокойно – дескать, вот она я, смотрите, какая есть, такую и принимайте…

Галина, снова на правах хозяйки, принялась представлять женщин:

– Агриппина Семенюта, играет у нас в народном театре… Мария Кочергина, тоже актриса, и воспитательница – в школе занимается с младшим классом, учит украинскому языку… Ефросинья Зинченко… недавно влилась в наш кружок, но стихи Шевченко читает так, что мужчины плачут…

– Фрося, – вдруг сказала Ефросинья, пухлощекая и хорошенькая, как кукла, с длинными пепельными кудрями, уложенными и заплетенными по-городской моде. – Я Фрося…

Несколько раз мигнула, посмотрела на Сашу в упор большими светлыми глазами, прозрачными, как родники, и спросила дрожащим голосом:

– Надолго ты до нас, Лександра Николаевна?..

Галина недовольно нахмурилась, зыркнула на Фросю, точно сова на суслика – та сникла, глаза опустила, словно и не ждала никакого ответа… но Саша, разом все поняв, залилась краской, только стыдно было не за себя, а за Галину, за женское коварство и холодную жестокость к своим же «сестрам».

– А это уж как Бог даст, Фрося. Не от меня зависит, и не по своей воле я здесь очутилась…

– У нас, дорогой товарищ Александра, «бог» ваш никому и ничего не дает, – хмыкнув, подала голос Гаенко. По-змеиному скользнула к столу, выпустила клуб папиросного дыма едва ли не в лицо. – Мы строим новое общество, безвластное, и здесь ни царей, ни богов… хорошо бы вам это сразу запомнить.

– Феня! – укоризненно шепнула Галина, но темные – ореховые – глаза ее улыбались подруге. – Что ж ты так спешишь, дружочек мой?.. Дай товарищу Саше осмотреться да понять, что к чему, мы же за тем ее и позвали…

– Пусть смотрит, но вот так вот бога поминать не позволю – борьба с религиозными предрассудками есть одна из главных целей нашего культпросвета, – отрубила непримиримая Гаенко и, усевшись на стул, растопырила острые локти – точно хотела ткнуть Сашу под ребра.

– Похоже, народная молва с вами не согласна, Феня. Ваше безвластное общество уже нашло себе и царя, и бога…

– Что?! – у Гаенко нервно дернулась шея. – О чем это вы?

– Да вот об этой частушке: «Наш Махно и царь, и бог, от Гуляй Поля до Полог…» Помните, ее пели в тот вечер, когда мы познакомились? – произнести вслух имя атамана, хотя бы и в шутку, было невероятно тяжело, но и отступать уже поздно.

– Хм… а мне казалось, что вы были совсем пьяны…

— Товарищи, ну что это за пустой, мещанский разговор? – деланно возмутилась Галина, по-учительски погрозила обеим пальцем. – Хорошо же мы начинаем чтение Шевченко!.. Давайте перейдем к стихам… только мы, Саша, читаем по-украински, в этом и смысл наших собраний… Я сподіваюся, що скоро у всіх наших школах, на всіх площах, і в театрі, і в сінематографі, зазвучить прекрасна українська мова… Ви розумієте?[15]

Саша кивнула – она и в самом деле поняла – и ответила по-русски:

– Понимаю… и уважаю талант поэта Тараса Шевченка… с удовольствием послушаю его стихи на украинском… но Пушкина все равно люблю больше. Может быть, в следующий раз вы пригласите меня читать Пушкина?

Тень пробежала по лицу Галины – красивому, крупной лепки, такие лица всегда нравятся мужчинам – как облако прошло по воде… хозяйка на миг смешалась, прикрыла растерянность гостеприимством:

– А что же чай, дорогие сестры!

***

…Свечи успели догореть, когда они закончили читать – по очереди, передавая друг другу книгу. После каждого стихотворения останавливались, обсуждали. Нарочно ли, случайно ли, но все стихи были о тяжелой женской доле, о мужской измене, о ненавистных соперницах, о несчастной, запретной любви – и мести за нее…

Агриппина читала с надрывом, с подвыванием, чуть ли не бия себя в грудь, Мария едва разбирала по складам – по-украински понимала плохо, зато Фрося проговаривала рифмованные строки тихо и задушевно, и становилось ясно, что она ищет в стихах выражение своей боли, осколки разбитого сердца.

«И крестьянки любить умеют», сей непреложный закон единства душевной жизни Саша запомнила еще в гимназические годы, но не могла найти в душе сочувствия… ведь грустила Фрося о том же степном орле, за кем и она сама взглядом следила. Зачем, из какой прихоти Галина усадила их вместе за чайный стол? Зачарованный город Гуляй Поле, где строилась новая, чудесная жизнь под звуки свободных песен о радости, был в то же время Кощеевым царством, полным колдовства и ловушек, где кот Баюн мурлыканьем завлекает девиц в дом Бабы Яги, а Кощей все собирает и собирает несметное войско, чтобы идти на соседнего царя…

Под чай, печенье и Фенины папироски, Галина увлеченно рассказывала, как все скоро изменится в Гуляй Поле, совсем по-новому пойдет дело крестьянского образования, появятся новые школы, приедут и новые учителя – из бывших господ:

– Такие, как ты, Саша, ты же ведь из самой Москвы стремилась сюда… Верно? – и снова сладкая улыбка на полных губах Галины, в ореховых глазах плещется ехидство. – Уж не там ли ты познакомилась с нашим головою, Нестором Ивановичем? Он не далее как весною там был… самого Ленина видел…

– Что Ленин! Он Кропоткина видел, отца анархического учения… – вставила Феня и свысока посмотрела на Сашу:

– Вам, конечно, это имя неизвестно.

Саша на сей раз смогла не оплошать – она знала, кто такой князь Кропоткин. Отец читал его книги и даже пытался растолковывать дочери-курсистке смысл анархической теории («Врага, Сашенька, надо знать в лицо! Знать и уважать, без этого нет победы…”) но тогда она лишь зевала украдкой и мечтала поскорее вернуться к собственным книгам и занятиям… ум ее занимала не политика, а медицина, а сердце – обыкновенные девичьи мечты о храбрых рыцарях и благородных разбойниках… и помыслить не могла в то время, куда заведут мечтания – в Гуляй Поле, анархическую вотчину и логово самых настоящих бандитов. А самый главный из них мало того что пленил ее, еще и реквизировал сердце, и мог теперь делать с ним что угодно: терзать, обманывать, заставлять мучиться от ревности.

Галине же не хотелось знать про Кропоткина – ей хотелось знать про Нестора: то ли подозрение отмести, то ли догадку проверить… но вопрос свой она повторила, и так настойчиво, как умеют спрашивать одни только жены и просватанные невесты:

– Так что же, Саша? Ты еще с Москвы знакома с Нестором Ивановичем?..

Саша хотела сказать, что нет, не имела такого удовольствия и вдруг смутилась, спросила себя – не сам ли атаман пустил этот слух?.. И не подведет ли она Нестора, если скажет правду этой величественной, знающей себе цену казачке, с умными глазами и властным ртом?…

В груди заболело, жарче побежала по жилам кровь, и тотчас начал закипать гнев на бесцеремонный допрос под видом «мещанского разговора» за чаем, между стихами Шевченко.

«Господи помилуй, да что же такое… Ни соврать, ни правду сказать! Как глупо!..» – тут поднялась злость на самого Нестора, что забыл к ней дорогу, покинул в компании своих «невест» и «коханок» – словно пустую миску на полку поставил…

Ее затошнило.

Встала, отодвинула стул, тихо пробормотала:

– Простите, я на минутку… – и пошла к двери.

– Уборная в конце коридора, направо. – невозмутимо напутствовала ее Галина и снова взялась было за чтение…

Саша не успела дойти до порога, как за окном вдруг грянула гармошка – разудалое «яблочко», бесчисленные куплеты о том и о сем, разной степени пристойности. Должно быть, эти песнопения из каждого угла заменяли гуляйпольцам утренние и вечерние газеты.

– Эх, яблочко,

Да ты моченое,

Едет батька Махно —

Знамя черное.

И снова при одном его имени, даже в песне, чужим голосом – дрожь, жар по всему телу и пунцовые щеки… Колдун не появлялся, но и заботами не оставлял, и снова напоминал, напоминал о себе.

– Эх, яблочко,

Да наливается,

А махновцы вперед

Продвигаются!

Эх, яблочко,

да половиночка,

А наш батька Махно —

Як дитиночка!

«Як дитиночка… придумают же такое…» – Саша невольно усмехнулась, оценив точность наблюдения: страшный атаман Махно, хоть и пугал людей до рези в животе, сложения был не крупного, скорее, изящного – и со спины в самом деле напоминал гимназиста-старшекурсника. Особенно в сравнении с хлопцами из отряда, великанами с косой саженью в плечах…

Гармонист еще только распевался, приноравливался, но все больше растягивал мехи, и голос его звучал все задорнее:

– Смотрит месяц в окно

И в речную воду.

Едет батько Махно

И везет свободу.

Женщины оживились, поднялись из-за стола, поспешили к окнам – посмотреть на малоросского соловья, и даже Галина соизволила подойти – мол, кто это такой голосистый? Знакомый или чужой, хочет ли немножко грошей за свое искусство, или просто горло дерет после ужина в шинке?..

Гармонист все пел, «наяривал шибче», как сказал бы Федос Щусь, а содержание «частивок» становилось все менее приличным:

– Едет Ленин на свинье,

Троцкий на собаке.

Комиссары разбежались,

Думали – казаки.

Ленин Троцкому сказал:

Я мешок муки достал.

Мне кулич, тебе маца.

Ламца-дрица, гоп-ца-ца.

Мимо нашего двора

Пронесли покойника.

У покойника стоял

Выше подоконника.

У фотографа я снялся

В новом френче голубом.

Но не в том, в каком е**ся,

А совсем, совсем в другом.

Агриппина и Мария захихикали, Фрося осталась тихой.

– Фу, какая гадость! – возмутилась Феня и предложила: -Давай, Галя, в хулигана этого кипятком плеснем, да ставни закроем.

Галина возразила:

– Нет, зачем же? К чему это ханжество, Феня, самая буржуазная стыдливость? Частушки – стихийное творчество народа, мы должны их знать не меньше, чем Шевченко… Чего тут стыдиться – что вещи названы своими именами, без ложного стыда? Ты, Саша, тоже послушай… Быстрее привыкнешь.

Гармонист вдруг умолк – передохнуть, поправить ремень, но вот уже снова растянул мехи, запел на другой мотив:

– Едет панночка на юг,

Да забыла золото.

Если б не было п**ды,

Померла бы с голода.

Атаман пришел до ней,

Думал, целочка у ей:

Так ломалась, береглась,

Будто сроду не е*лась.

– Расскажи мне, дорогая,

Что ты: це или не це.

Если це, пойдем мы в баню,

Если нет, то на крыльце.

– Ах, хулиганы! Бесстыдники! Но ведь как хорошо… и остро! – Галина начала смеяться, посмотрев на нее засмеялась и Феня, потом прыснули две девки, и только Фрося молчала – она одна из всех не подошла к окну, сидела в углу с пришибленным видом… А Саша, от стыда потеряв дар речи, наконец-то ясно поняла, зачем Галина позвала ее «читать Шевченко»: гармонист со своим репертуаром не случайно появился под окном учительской квартиры.

Изящный, коварный ход сельской леди Макбет… Зазвать в гости, под свою крышу, показать себя царицею, и вот так вот, интеллигентно, слова грубого не сказав, публично обмазать дегтем «московську панночку».

С улицы тем временем неслось:

Я давала адъютанту,

Атамана хочется:

Говорят, что у него

По земле волочится.

По деревне ходят утки,

Серенькие крякают.

Нестор панночку е*ет —

Только серьги звякают.

На полу разбилось блюдце,

Самовар качается.

На столе когда е*утся,

Шумно получается.

Мы заколем петуха

И натопим сала.

Им накормим жениха,

Чтобы шишка встала.

Панночку е*али в бане,

Аж трещали косяки.

Атаман в порыве страсти

Пробил х*ем три доски…

Все время, пока длился концерт, Галина с Феней заливисто смеялись, порою аплодируя, не отставали и «чтицы», эти даже не могли удержаться – все время посматривали на Сашу, замершую у стола… и только Фрося сидела молча, пряча лицо в ладонях.

«Ах вы, невесты Кощеевы… Смейтесь, смейтесь… но я вам этого не забуду».

Глава 10. Страсть и ярость

Саша выбралась из дома Галины, как зверь из ловушки – через заднюю дверь, ведущую в сад; густые осенние сумерки сразу окутали ее, спрятали под лиловым плащом, овеяли спасительной прохладой пылающее лицо… терпкий ветер, пахнущий степью и костром, остудил голову.

Под окнами уже никого не было, но гармошка еще играла где-то в отдалении, повизгивала, похрипывала, словно издевалась над панночкой. Эх, панночка, панночка, ни весть что о себе возомнила, в сказку поверила, а жизнь твоя – копейка, и сама ты – игрушка, кукла, на одно лишь годная, пока вконец не сломают. Грудь сдавило болью, вскипели слезы, Саша не сдержалась – громко, по-детски всхлипнула, но справилась с собой: плакать без толку, жаловаться некому…

«Надо идти поскорее, час поздний… да и те, невесты Кощеевы, хватиться могут…»

Она сбежала с крыльца, и тут услышала тихий свист… Посмотрела вправо и вздрогнула: темная фигура отделилась от темной купы деревьев, уверенно пошла наперерез. Знакомый голос позвал:

– Сашенька, любушка моя!..

«Нестор!..»

Саша ахнула, прижала ладони к щекам и едва не осела на землю – но он успел раньше, подхватил, обнял, притиснул к себе вплотную, вжался всем телом, жарким, обжигающим даже через одежду:

– Ну що ж так долго-то, кохана?.. Заждался тебя под вербою, насквозь продрог… Обойми, любушка!

– Нестор, не надо!..

– Не надо? Меня тебе не надо? – губами нашел губы, впился жадно, языком раздвинул ей зубы, целовал со стонами:

– Врешь, Сашка, надо!.. – обеими руками стиснул грудь. – Мммм… хочу тебя… хочу… вогнать до корня…

Тут же властно завладел ее ладонью, потянул, положил сверху на крепко стоящий член:

– Вишь, ведьма, что со мною из-за тебя деется… Думал завтра до тебя прийти, так не выдержал, любушка!

Она потекла от его бесстыдных признаний сильнее, чем от телесных ласк, но пережитая недавно и тлеющая внутри обида переполняла тошнотной желчью… как верить ему, как быть с ним после всего, что узнала, и на что ей насмешливо намекнули?..

– Нестор… прошу тебя… – не ласкать его не было сил, попыталась оттолкнуть – не смогла, он терся о ее ладонь, целовал пьяно, безумно – она и сама льнула к нему, дрожа, прижималась к непривычному черному френчу из жесткой ткани, перечеркнутому ремнями портупеи, но больше всего желала сейчас – чтобы спрятал, защитил, увез:

– Милый, не здесь, не здесь!..

Ей казалось, что если сама Галина или кто-нибудь из сегодняшних девиц, невест Кощеевых, выйдет на крыльцо и застанет ее целующейся с батькой Махно – или небо рухнет на землю, или она сама сквозь землю провалится, или… выхватит у Нестора из кобуры маузер, да и разрядит в обидчицу всю обойму…

Атаман зарычал нетерпеливо, выбранился сквозь зубы – словно от боли, напряг мышцы и все же оторвал себя от желанного тела, отступил на шаг, но Сашу не отпустил, руку стиснул еще крепче:

– Пойдем, королевна моя, тут недалече! На карете поедем…

«На карете?..» – она решила, что он шутит или бредит. Нестор был изрядно во хмелю, но пахло от него не медовой горилкой, не самогоном, а дорогим тонким вином… знать бы, где и с кем он пил это вино, прежде чем придти к ней – своей рабыне, наложнице, не смеющей отказать…

Но на улице их в самом деле поджидала карета, прекрасное ландо с кожаной обивкой, большими колесами на рессорах, внутри покрытое зачем-то красным ковром… персональный выезд батьки Махно, царя Гуляй Поля. На козлах сидел возница, и Саша узнала в нем Семена Каретника, телохранителя и правую руку Нестора… Присутствие постороннего в такой момент повергло ее в страшное смущение, и она даже заупрямилась возле экипажа:

– Езжай один… я пешком… хочу прогуляться…

Нестор гневно фыркнул, волком ощерился на нее:

– Я те «прогуляюсь», Сашка! Ну, полезай! – подсадил на подножку и еще хлопнул пониже спины, чтобы пошевеливалась… забрался следом, захлопнул дверцу, скомандовал Каретнику:

– Давай! – тот не обернулся, чуть причмокнул, тронул поводья, и лошади взяли с места мягкой рысью…

Нестор, в собственном экипаже уже как будто дома, одной рукой обхватил Сашу, а другой полез ей под юбку, горячей ладонью принялся гладить колени, бедра, зашептал в губы, искушая:

– Любушка, раздвинь… не упрямься… будет добре… нам с тобой… – сам же расстегнул свой ремень, пуговицы на штанах, придвинулся, навалившись сильнее, настойчивее, но Саша сжала бедра, а руками уперлась ему в грудь:

– Перестань!.. Мы же не одни… мне стыдно!

Махно усмехнулся – не поверил, не отпустил, склонился к лицу, принялся целовать с бешеной страстью, впивая ртом каждый ее ответный стон и вздох, кусал и тут же зализывал место укуса, а настойчивая умелая рука, пробравшись под белье, ласкала низ живота. Пальцы то поглаживали снаружи, по влажным завиткам, то, раздразнив, входили внутрь теснины и проникали все глубже, скользили по своду… снова и снова заставляли истекать росой желания. Саша, забыв все, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание от жаркого блаженства, покорно развела ноги, готовая принять любовника полностью…

Он почуял это, зарычал с торжеством победителя и всадил в нее член, точно пику, овладел, как добычей, задвигался ритмично, плавно, сильно, каждым толчком заставляя Сашу сладко вздрагивать, стонать, подаваться навстречу и прижиматься еще теснее, хотя это казалось невозможным: они и так были слиты в одно…

– Саша, любушка, Сашенька… Са-ша… – хрипло выстанывал Нестор, словно звук ее имени усиливал наслаждение, добавлял страсти, что и так полыхала пожаром – и невозможно было остановиться, и невозможно вытерпеть дольше, невозможно… не-воз-мож-но…

– Аааах, Нестор, Нестор!.. – замерла, выгнулась под ним дикой кошкой, стиснулась жарко вокруг ствола – и словно цветок раскрылся в сокровенной глубине тела… тут же услышала его сладкое рычание, ощутила мгновенную судорогу – и сразу после блаженное, нежное тепло.

– Моя… вся моя… – прошептал он, затихая после гортанных стонов и дрожи, и уткнулся лбом ей в плечо, обнял так, что, думалось, никогда не отпустит. Саша и не хотела… закрыла глаза, уплыла в счастье, ни о чем не думая, ничего вокруг не замечая…

***

После теплой и душной ночи заголубевшее утро встретило сильным холодным ветром, воющим в трубе, и стуком дождевых капель по ставням.

– Нестор… – Саша дотронулась до атаманова плеча, сжала несильно, потрясла.

– Ммммм?

– Нестор, послушай… эй… пан атаман… посмотри на меня… – снова сжала плечо с остро выступающей ключицей, и Махно нехотя приоткрыл похмельные глаза, потер набрякшие веки:

– Ну чего тебе, кохана?..

– Я поговорить с тобой хочу…

Он поморщился, подавил зевок, отвернулся к стене:

– Наговоримся ще… Сашуля, дай поспать, у меня зараз казачья сотня в голове скачет…

– Скачет, потому что не надо столько пить на ночь… и смешивать херес с ромом…

– Що?..

– Нищо. Вам, пан атаман, нужно быть поосторожнее со спиртным.

От удивления Нестор снова открыл глаза, взглянул осмысленно – заметил, что любушка его вроде как сердится… Сразу вспомнил кое-что, хмыкнул, потянулся к ней, да она не далась, спряталась за подушкой, как лиса за пеньком:

– Нестор!.. Не надо…

– Ах ты, кошка дика… Поиграть со мной решила? – усмехнулся, показал зубы, снова попытался поймать и… получил легкую оплеуху – не больней, чем кошкиной мягкой лапой – но спросил с обидой:

– Та ты що, Сашка, с розуму сошла? За що ты так батьку Махно?

– Послушай меня!

Нестор откинулся на подушку, потянулся по-котовьи, поманил Сашу к себе:

– Иди ближче, кохана, тогда послухаю…

Саша видела, как опасно заблестели синие атамановы глаза – совсем уже не сонные – и, чувствуя, к чему все клонится, обеими руками прижала к животу подушку, покачала головой:

– Нет, давай… так…

– А так не расслышу, Сашка… кошка дика, мучителька…

– Я?.. Я мучительница?..

– Ты, ты… Знову жеребца дыбишь, а до колодца не пускаешь…

– Да как тебе не стыдно! – она снова на него замахнулась, но тут уж он не оплошал, увернулся, сам схватил ее обеими руками – негрубо, мягко, но неумолимо, как смерть, усадил к себе на бедра, тесно, горячо, как в первую их ночь:

– С розуму меня сводишь, любушка… як блаженный делаюсь…

– Нестор, я не могу так больше! – вскрикнула отчаянно, словно обожглась о него, из глаз градом полились слезы, он в изумлении ослабил захват, спросил будто с тревогой:

– Что, Сашенька?.. Боляче сделал? Ну, не буду, не буду, кохана… иди ближче… от так…

Саша сама не могла поверить, что взахлеб рыдает в объятиях грозного батьки Махно, атамана, наводящего ужас на всю губернию, и однако ж, рыдала так, что намочила ему сорочку, а он – жестокий зверь, по рассказам – неловко поглаживал ее по волосам, и целовал в затылок, и шептал что-то нежное и смущенное на колдовской украинской мове…

У нее все не получалось перевести дыхание, а едва глаза просыхали, вспоминала вчерашний вечер у Галины, «концерт» под окнами, Фенино ехидство, несчастное лицо Фроси – бывшей атамановой «коханки», Галинину умную, изощренную ловушку… вспоминала, и сердце снова заходилось стыдом и тоской, и злостью на Нестора, и слезы начинали течь в три ручья.

Он же, что-то смекнув, посуровел и стал допытываться:

– Кто чем обидел тебя, любушка? Наговорили брехни по злобе… чи шо? – и столько скрытой ярости было в его тихом голосе, что Саша заледенела… Поняла цену своего слова: скажет лишнее, в сердцах да от обиды – и Бог знает, что сотворит атаман, как накажет строптивиц из книжного кружка, перегнувших с шутками…

Нестор был ласков и нежен, но батька Махно – свиреп и скор на расправу. Слухи о нем по Гуляй Полю ходили один другого страшнее, Саше и самой случилось увидеть, еще в первый день, каков он в гневе, как легко хватается за оружие и грозит смертью. Упаси Господь разозлить его всерьез, попасться под горячую руку – но и навести лихую беду на другого Саша не хотела. Сама ведь пропадет после от угрызений совести…

Подумаешь, частушки-дразнилки, зависть и ревность женская, где и когда ее не было?.. Вытирая слезы, Саша решила, что с Галиной сама как-нибудь разберется и сладит, без Нестора, а ему скажет то, что давно уж надо было сказать.

– Нес… тор… Нестор… ты…

– Що я? Я обидел? Толком скажи!

– Ты обещал мне работу в лазарете… Я все же медик, а не машинистка… Не могу я больше в твоем культпросвете сидеть, там махоркой воняет!..

Он усмехнулся, прижал ее покрепче, взглянул недоверчиво – правду ли говорит? – но Саша заплаканных глаз не отвела, и тогда уж Махно рассмеялся:

– Оххх, панночка ты моя… Ну звидки ты взялась, така дурниця! Махорка ей, вишь, не подобается… Невже лайно с кровью да гноем в лазарете нюхать лучше?..

– Я в госпитале работала… меня грязной работой не испугать, я тебе не врала… раз уж я здесь, «при штабе» – так хочу полезной быть, а с Севой… с товарищем Волиным… и… с Галиной твоей… не хочу!..

Она ощутила, как напряглись руки Нестора, вскинула голову, жадным взором ревнивой кошки впилась в его странное лицо – разбойника, колдуна, инока – и уловила промелькнувшую тень… то ли сомнение, то ли стыд, но в любом случае – что-то общее было у него с «Галочкой», в прошлом и настоящем, а может и в будущем.

«Господи!!! Да мне-то какое дело до них?..» – но было уже поздно, слова сами собой сорвались с губ:

– Ты так и не ответил мне, когда я спрашивала… Галина… твоя любовница?.. Почему Волин назвал ее «морганатической супругой»?..

Махно затряс головой, заворчал злобным волком – того и гляди перекинется в серого зверя:

– Оххх, трепачи, бабы базарные, що мелют, языки бы им поотрезать, ось що!

Саша оробела, прижимаясь к его груди, но он справился с гневом, сказал спокойно:

– Було, поволочился я за ней. Не захотела. На том и кончили. Але трудивниця она велика, из школы скоро уйдет-будет у нас всем агитпропом заведовать… дюже умная.

«Дюже умная» из уст батьки Махно звучало комплиментом большим, чем похвала красоте. Стало ясно – Галину он уважает, ценит. Как труженицу, как товарища… а ее, Сашу?.. Она для него «любушка», забава, кукла… юбку ей задирает на улице… до уважения ли тут…

Нестор звериным нюхом почуял, что панночка сникла, закрылась, как ночной подсолнух, и сам потеребил ее за плечо:

– Ну що ж ты, кохана? Спытала батьку Махно, сама язык проглотила… вот ты ж какая… тело обнимает, а душу вынимает…

Она вспыхнула, сбитая с толку его неожиданным признанием, прикрытым шутливым тоном, и поспешила высказаться, прежде чем он снова начнет ее поддразнивать:

– Зачем ты так… я говорю правду насчет госпиталя – там буду полезнее… но… Нестор… хочу попросить…

– Проси.

– Меня Леночка, сестра, в Екатеринославе ждет…

Саша еще фразу не закончила – благодушие с Махно слетело в один миг, тело напряглось, взгляд стал страшным:

– Нет! Уже раз тебе сказал – нет!

– Пожалуйста, дослушай… – она попыталась взять его за руку, но он отнял ладонь, резко рубанул воздух:

– Про Катеринослав думать забудь!

У Саши поджилки тряслись, и все же она не отступала, чуяла: не настоит на своем сейчас – второго шанса может и не дождаться… – потому снова поймала его руку, прижала к щеке:

– Нестор Иванович… батька… я не про отъезд теперь думаю…

Соврала – про отъезд она только и думала, и каждый раз приходила в смятение: не оттого лишь, что незамеченной из Гуляй Поля не выбраться, но оттого, что неизбежная разлука с любовником пугала ее, как могила.

Нестор смягчился – длинно выдохнул носом, снова обнял любушку, ревниво привлек на свое плечо:

– Гаразд, говори.

– Я сестре дала телеграмму из Москвы, перед самым отъездом… и… так и не приехала.

– И що?

– Лена… наверное, с ума сходит от горя… она ждала меня, чтобы… – Саша чуть не сказала правду – «чтобы вместе ехать в Париж», но вовремя прикусила язык, сообразив, что батьке Махно о том знать не надо:

– … жить вместе, пока война не закончится. У меня же, после смерти Ромы и матушки, из всей родни только сестра и осталась. В Екатеринославе… мы бы как-нибудь устроились, и жили спокойно, но я не добралась… Лена теперь обо мне ничего не знает, это худшая пытка…

Он молча слушал, не перебивал, глаза стали как стеклянные, ни тени сочувствия в них… Продолжать стало еще страшнее, но Саша говорила, надеясь, что голос не задрожит, не выдаст ее:

– Нестор, мне бы только весточку сестре отправить, чтобы она знала – я жива и, может, свидимся еще. Письма сейчас плохо ходят, но… здесь, в Гуляй Поле, есть же телеграф… и телефон?..

– Есть. – уголок рта у Махно дернулся, опустился вниз. – Не в одних ваших столицах-паразитах люди живут да мастера работают. Запамятай це, панночка.

Она поняла, что чем-то уязвила его, ощутила во рту терпкую горечь, словно пожухлый лист сжевала, а в сердце снова поднялась обида, заворочался гнев… темнота придала сил:

– Ты позволишь мне отправить телеграмму сестре?

– А що, без моего дозволения никак не разберешься? – Нестор хмурился, говорил холодно, отрывисто – Саше снова вспомнилась первая встреча, когда он тоже, едва выслушав, за три секунды решил ее судьбу: «Останешься здесь, при штабе…»

– Не разберусь, – настал момент и ей упрямо покачать головой. – Здесь без твоего дозволения даже кошка не мяукнет… будто ты не знаешь… Твой товарищ Волин мне прямо сказал, когда я у него про телефон спрашивала: «Обращайтесь к Нестору Ивановичу, голубушка, если он разрешит – сразу провожу вас всюду, а нет – не обессудьте…»

– Севка – дурак и подхалим, – буркнул Махно. – Все буржуазные замашки, никак не отучу… поменьше его слушай, поняла?

– Как же не слушать, когда ты сам меня к нему в помощницы определил… Какие у вас тут правила, что можно, что нельзя – мне до сих пор неясно. Одно запомнила: «Наш Махно и царь, и бог, от Гуляй Поля до Полог…» Вот на вас только и уповаю, Нестор Иванович.

Быстро взглянули на нее синие глаза, по жестким губам пробежала мальчишечья улыбка:

– Охх, кошка ты льстива… буде, поговорили! – он отодвинул ее от себя, сел, спустил ноги на пол… поежился от озноба и велел, как муж – жене:

– Саша, пойди, воды горячей мне принеси, бритву, мыло… и рассолу… часу немае валяться.

Саше только и оставалось, что покладисто кивнуть:

– Сейчас принесу… – легко соскочила с кровати, накинула на сорочку платье, зная, что он смотрит, подобрала волосы, быстро сотворила на затылке пучок… обернулась, и – настойчиво, глядя прямо в глаза атаману:

– Ну так что же насчет телеграммы – можно? – и тут же нежно, просительно, сложив руки перед грудью:

– Нестор Иванович, пожалуйста…

Махно моргнул, хмурые складки на лбу пропали, и он чуть повел рукой – милостиво, будто и вправду царь, награду дарующий:

– Можно… и Овсея тебе седлать будут, раз ты в седле сидишь краще моих хлопцев… но смотри, Сашка: одна в степь ни ногой, забороняю! Небезпечно там нынче.

Глава 11. Туз бубновый, гроб сосновый

Гришка, адъютант Махно, стоял на улице, перед домом, где помещался гуляйпольский лазарет, недавно открытый стараниями доктора Абрама Лося. Одно из окон первого этажа было раскрыто – туда и целился Гришка жадным взором…

Смотрел он на чудную панночку, в ситцевом вишневом платье, белом длинном переднике и в белой же косынке, что хлопотала в комнате: скатывала бинты, надписывала какие-то склянки. Увлеченная своим делом, она то ли не замечала дюжего хлопца в гусарской бекеше, опирающегося на новенькую английскую винтовку, то ли не обращала на него внимания.

Гришка же не мог глаз от нее отвести. Он думал, такие красавицы только в сказках да на картинках журнальных бывают, но вот же, стоит перед ним, живая, теплая, белоснежная, стройная, как молодое деревце, а где надо, кругленькая да мягкая… Локон выбился из-под косынки, длинный, темный, что вороново крыло, скользит по щеке, точно дразнит. Эх, сорвать бы с нее косынку, повытряхнуть шпильки-заколки из роскошных волос – бабьего колдовского богатства – да и зарыться в них лицом, упиться шелковистой мягкостью, запахом рая, а после на спину опрокинуть…

Гришка сглотнул, кое-как перевел дыхание, вытер взмокший лоб: от срамных мыслей ему даже неловко стоять стало, переминался, как жеребец, с ноги на ногу, да не помогало. Самому стыдно, что прилип как хлопчик к оконцу заветному – а все ж не уйти.

…Позавчера он вернулся из Александровска, где выполнял секретное поручение батьки Махно, и на станции Гуляй Поле сперва встретил Федоса Щуся с его хлопцами, а после впервые увидел Белую Панночку… Увидел – и пропал, погиб, сгорел с первого взгляда.

Оказалось, что Щусь с оказией и привез Панночку на станцию, за какой-то надобностью, не то телеграмму отправить, не то почту получить… ему рассказывали, а он и не слушал, кивал, как болванчик, и все смотрел, смотрел в упор на прекрасную дивчину, пока она сама не покраснела и не спросила в удивлении:

– Что вы такое увидели, товарищ, у меня на лице?..

Гришка только и смог промямлить что-то невнятное, как телок, и щусевы хлопцы засмеялись над ним, начали подначивать… Командир Щусь не смеялся, но, подойдя поближе, сказал на ухо:

– Гриша, як друг советую – ты не пяль зенки куды не след. А то и выколоть можуть…

Он тогда лишь усмехнулся:

– Це хто ж, товарищ Федос, буди мне очи колоть, и за що?

– А вот про то ты у батьки Махна спытай. – усмехнулся в ответ Щусь, взял Панночку под руку – ну точно кавалер барышню на гулянке – да и увел, куда им было надо. А Гришка еще долго стоял в оцепенении, смотрел вслед, пока его не разыскал ординарец, сообщить, что лошади посёдланы… он кое-как залез в седло, поехал, как пьяный, и к моменту встречи с атаманом был еще не в себе.

Махно, выслушивая доклад об исполнении поручения, пару раз остро взглядывал на адъютанта, а под конец спросил:

– Ты, Гриша, пьяный, хворый або що?

Ну не говорить же было батьке сходу, что какая-то девка ему будто нож в сердце воткнула! – отговорился усталостью, и был благодушно отпущен восвояси, удостоился и атаманского приглашения:

– Заходь вечером в штаб. Поснедаем, выпьем, розкажешь ще про те две усадьбы, куда помещики с конными вартовыми вернулись. Тогда назавтра в рейд пойдем… И за Александровскую тюрьму обсудим, как товарищей наших вытягивать половчее.

Григорий пришел вечером… и обомлел с порога, узрев за столом Белую Панночку. Платье на ней уже было другое, шелковое черное, на плечах – громадная турецкая шаль, с длинной бахромой, искусно вытканными цветами да птицами райскими, а волосы причесаны и уложены не по-крестьянски и не по-казацки, но как у тех городских дамочек, что в колясках ездят да в театры ходят…

Сидела она по правую руку от атамана, но не рядом с ним, а между Щусем и доктором Лосем, и Гришкино сердце тотчас взыграло надеждой, что Федос наврал, и Панночка здесь просто случайная гостья. Может, докторова родня, а может, пленница, заложница, захваченная в какой-то усадьбе для торга с помещиком за передачу земли… кто угодно, но не махновская полюбовница. За стол же ее посадили для красоты, чтоб любоваться, как редким цветком или заморской птицей: Нестор Иванович любил все красивое, от оружия до женщин.

Тем временем ему подвинули табурет, налили горилки, положили закусить. Хозяйничала Дуняша, как всегда, споро, умело, но ходила с недовольным лицом… Гришка хмыкнул про себя: злится серая утица на белую лебедь, это ж сразу видно, ну а лебеди что – она плывет себе, гордая да красивая… а орел на нее сверху смотрит.

– Гриня, ты що? Давай-ка, пей! И с тостом! – подбодрил его Щусь, пришлось сразу поднять стакан, вот только в голову ничего путного не лезло…

– Щоб наши кони бигли швыдко, – пробормотал он, опрокинул в себя горилку, не ощутив вкуса, и снова уставился было на Панночку – но тут сам Махно начал его расспрашивать, пришлось отвечать.

Слово за слово, все втянулись в беседу, выпили еще, закусили, налили снова… Батька был доволен, хвалил Григория, что толково выполнил поручение в Александровске, и доктора Лося, за то, что почти две ночи напролет возился с ранеными и оказал отряду неоценимую помощь, и Щуся, за готовность вместе с самыми храбрыми хлопцами влиться в специальный отряд для занятия Александровска… Молчаливого Каретника, уткнувшегося глазами в газету, тоже за что-то хвалил, и в общем, все шло неплохо – Гришка даже повеселел, и, хотя в голове шумело, и кровь в жилах кипела от собственной дерзости, стал смелее заглядываться на Панночку. Думал, как бы позже, когда о делах досыта наговорятся, горилку допьют, и начнутся песни под гитару с гармошкой да пляски под граммофон, половчее подъехать к чудовой красуне…

А что, разве он плох?.. Девки от него всегда млели, еще с тех пор, как хлопчиком был, а уж теперь, когда он казак на добром коне, да с шашкою на боку, огонь и воду прошедший, обнимает крепко, целует горячо – млеют и подавно. Не устоит и Панночка, дай только срок.

Глядя, как мило она наклоняет голову, улыбается, внимательно слушая доктора, расписывающего какое-то новомодное лекарство от сельских хвороб, и что-то тихо, почтительно отвечает, Григорий уверился – або сам себя убедил – что и не панночка она вовсе, а благовоспитанная жидовочка, докторская дочка или племянница… небось, старик Лось нарочно вызвал из города, чтобы в лазарете помогала, и не приходилось самому атаману с хлопцами торчать на операциях. Мало ли на что намекал Федос: всем известно, что у Федоса язык без костей, и до баб гарных он охоч – вот и наплел с три короба, батьку помянул, чтобы молодой атаманов адъютант не совался вперед старших ни в пекло, ни бабе под юбку… а Гришке именно туда и не терпелось залезть. До того не терпелось, что табурет казался сковородой раскаленной, того и гляди поджарится колбаса вместе с яйцами.

Хмель забирал сильнее, удали пьяной было все больше: Григорий пялился на свою голубицу, уже не таясь, ухмылялся, пару раз даже подмигнул. Она, правда, на его заигрывания не отвечала… ни взгляда, ни улыбки – словно он не человек, а призрак, туман болотный… Федосу от нее и то больше перепало, с ним-то она говорила, хоть и топорщилась сердитой кошкой, когда тот слишком близко к ней наклонялся. Щусь скалился, но отступал, отвлекался: сразу находил, о чем поспорить с батькой, или вспоминал, что мало закусил, а то начинал безудержно острить, и под общий хохот жаловаться на свежую рану в ноге – дескать, прострелили героя на войне, так подай лечение, и не склянками какими, не прижиганиями, а женской лаской… ручками белыми да нежными…

Горилка горячила кровь, головы наполнялись туманом, глаза блестели ярче, шутки становились все солонее… вот уже и Дуня пришла из своего кухонного закута, принесла что-то горячее, поставила, подсела к Щусю, вот уже и Каретник затеял возиться с граммофоном, появилась – неведомо откуда – Феня Гаенко, в пенсне, под руку с молодой девицей, несшей стопку книг. Атаман привстал, увидев их, любезно пригласил сесть за общий стол: ох, и любил же батько умненьких, да с характером, до странности любил. Гаенко чинно поблагодарила, задик свой тощий пристроила и сразу заговорила с Махно «о делах»…

Гришка подумал, что момент теперь самый удобный, надо ловить, хотел подняться с табурета, подобраться поближе к Панночке – но натолкнулся на молодку с книгами. Она заулыбалась, защебетала что-то, отвлекла, и не заметил Григорий, как ускользает добыча из-под самого носа.

Едва из золоченой пасти граммофона полились первые такты танго, Панночка потихоньку встала, бочком, вдоль стеночки стала пробираться к двери, ведущей на другую, нештабную, половину дома… хотела незаметно исчезнуть, да голос батьки Махно ее остановил:

– Сашенька, будь ласкова, принеси мою трубку… знаешь, где оставил…

– Да, Нестор Иванович. – одно и сказала, мягко, странно, по-москальски… по-барышниному…

«Сашенька, будь ласкова…»

Гришка засопел тяжело, стиснул голову ладонями – был он сейчас как вол, получивший удар обухом.

«Ось тоби и докторская племянница! Значит, не брешет Федос… Панночка, красуня, голубица белая, с нежной шеей и струнким станом – с батькой атаманом! Да быть того не могёт… не про него така кралечка, вин же ей по плечо!.. и за Галиной-учителкой уж сколько волочится…»

Не успел передумать все это, как увидел, что сам батька Махно из-за стола поднялся – да и вышел… оно, конечно, и пора бы до ветру прогуляться, сколько они выпили-то, но вышел атаман не на улицу – а в ту же самую дверь, куда ускользнула Панночка… видать, решил ей помочь отыскать трубку, а то ведь одна не справится!..

Что ж он там теперь с нею делает? К стене прижал, лапает, юбку задирает?.. Повалил, целует жадно, со стонами, с языком, да так, что дивчине не увернуться, коленом раздвигает ноги?..

– Сво-лочь! – Гришка покраснел, как мак, откинулся назад, чуть не свалилися с табурета, рассмеялся навзрыд, хрипло, пьяно; ударил кулаками по столу, так что стаканы с мисками запрыгали и затряслись:

– Сво-лочь!!! – да и схватился за кобуру, рванул, чтобы выхватить маузер.

Книжная молодка, что все крутилась возле него, испуганно вскрикнула, отбежала поближе к Гаенко.

Щусь, тасовавший карты, только глянул в его сторону, одернул голосом:

– Эй, легше, легше зо своею пукалкою, пьяный дурень! Тебя связать пора, чи що?

Каретник же кинулся сторожевым псом, схватил за плечи:

– Гриня! Гриня, ты шо?.. Опомнись! Перепил?.. Ну, досить, досить! Выдь, подыши, поблюй трохи… полегшает видразу…

– Какое безобразие, товарищ Васильченко – так напиваться и сквернословить… – негромко сказала Гаенка, поджала губы, головой покачала. – Здесь женщины!

– Заткнись, заткнись, жыдивка сраная, тебя не запытали!!! – бешено закричал Григорий, дернулся, но железные руки Каретника, верного батькиного охранника, сдавили его, пригвоздили к месту…

…Теперь, стоя перед окном лазарета и глядя на Панночку, восхищенно любуясь ею, он был рад, что в тот вечер штабной попойки его скрутили, связали, уложили на спину – и доктор сделал ему укол, от которого он сразу заснул мертвецким сном… Иначе кто знает, как бы обернулось дело. Не ровен час, дошло бы до шашек, а рубиться с Махно или его командирами в ближнем бою Григорий никому бы не пожелал – себе же подавно. После такой сшибки пополз бы он на свидание к лазарету, поливая придорожную пыль багровыми струями крови, на обрубках рук и ног… да и умер бы на пороге, под ногами Панночки, как волк, пойманный в овине, забитый дрекольем и растерзанный псами.

Представил свою смерть, насмотрелся до мурашек, тяжело засопел от жалости к самому себе, подкрутил ус и, подойдя к оконцу еще ближе, заговорил:

– Доброго вам вечера, Александра Николаевна…

Она словно только сейчас его заметила – вздрогнула, повернулась, нервно кивнула, спросила вежливо, но холодно:

– Что вам, товарищ Григорий? На перевязку, если нет свежих ран, приходите завтра.

– Нет, Александра Николаевна, я не за тем… – Гришка подался вперед, к ней поближе, да в полосу золотого вечернего света – чтобы она рассмотрела получше, все как есть: и лицо его, молодое, кровь с молоком, и ресницы ржаные, и кудри пшеничные, и усы польские, как паны носят – длинные, густые, холёные – и фигуру статную, ладную… Пусть оценит, какого он росту, и как сидит гусарский мундир на широких плечах и груди, да и на все остальное, штанами обтянутое, тож подивится…

Панночка вроде бы посмотрела, но осталась равнодушной, в глазах ни искорки, на губах ни тени улыбки, и ресницы не дрожат кокетливо. Голос спокойный, холодный, как водицей колодезной плеснула ему в лицо:

– Если у вас ничего срочного – позвольте, я закрою окно… прохладно, и мне пора уже.

– Во, а я навищо тут, як ви думаете? – мигом нашелся Гришка, ухмыльнулся, поклонился по-театральному – как учили еще в гимназии, «галантный поклон», да и протянул дамочке руку, словно в ней роза была зажата:

– Дозвольте проводить… до дому…

– О… спасибо… но нет, благодарю. Я дойду благополучно одна, здесь совсем недалеко.

– Ээээ, Александра Николаевна! Так-то так, недалече, и вроде все свои… але як сонечко сяде – кто только не шляется…

Он не отступал, не давал ей закрыть окно: чуял удачу… а руки так и горели, так и зудели схватить Панночку, вытягнуть наружу, прижать к себе и больше уж не отпускать, пока все у них не сладится к взаимному удовольствию.

Удержался с трудом, руки от греха за спину завел и, глазом не моргнув, соврал:

– Вы вже вибачьте, Александра Николаевна, але у меня наказ от батьки Махно… проводить до дому… не можно нарушить, так що я с вами рядышком все равно пойду…

Знал, на что идет, но все равно едва сладил с сердцем, видя, как при имени атамана – при одном имени дьявола-Махна! – Панночка вмиг отмерла, заалела щеками, задышала чаще, и голос нежным стал, что у голубки воркующей:

– Нестор Иванович?.. Разве он…

– Да, ось так, як я вам и кажу, Лександра Николаевна – велел… так що збирайтесь-ка швидче.

Она поверила, белая Панночка, поверила «атаманову приказу», переданному через адъютанта, что-то пролепетала, прежде чем захлопнуть все-таки окно – и поскакала резвой козочкой, чтобы собраться да переодеться…

«Нестор Иванович… вишь… дался ж ей Нестор, будто евонная шишка медом намазана…» – Гришка от досады и ревности лютой чуть губу до крови не прокусил, ногой топнул – да сколько ни топай, толку от топанья чуть… Пройдется он с ней, дорогой погутарит о том – о сем – это если еще снизойдет Панночка до разговору – доведет до порога бывшей Емельяновой хаты – ну а дальше-то что? Напроситься вечерять?.. Самому Нестору, ежели рано возвернется, уж он найдет, что сбрехать, батька еще благодарить его будет – но после-то, после?.. Нешто по саду ходить тенью, крадучись, под окном спальни подслушивать, как скрипит кровать, и Панночка под атаманом стонет, и снова за маузер хвататься, не зная, в кого разрядить обойму – в полюбовников или в самого себя…

«Тьфу ты, мать его в душу, вот же ж припекло меня не на шутку, переехало колесом тележным! Що ж делать-то?.. Хочу эту сучку до одури, аж в очах тёмно… хоть к ворожке иди, проси любовного зелья -або отравы!»

***

Саша без особого восторга восприняла очередного дозорного, посланного ей Нестором, но спорить с настырным – еще настырнее, чем Федос Щусь – красавцем-Григорием смысла не было: приказано, значит приказано… И все же в груди ворочалась, царапала больная досада, что атаман ей не доверяет. Следит, ждет подвоха, ревнует ко всем, а пуще всех – к родной сестре в недоступном Екатеринославе.

Вот уж почти месяц она жила в Гуляй Поле, пообвыклась, приспособилась, запомнила улицы и переулки, и даже успела побывать в окрестных селах и на хуторах. Несколько раз Махно, ничего не объясняя и не предупреждая заранее, будил ее утром, приказывал «сбираться швыдко», а после либо сажал рядом с собой в бричку, либо поддерживал стремя, пока она садилась на Овсея, неизвестно кем заседланного и подведенного к дому…

Быстро промахивали через все Гуляй Поле, то в сторону Полог, то в сторону Мариупольского шляха, и выезжали в степь.

Какой здесь был простор, какое раздолье! Черная и красная, жирная земля и разнотравье – до горизонта, воздух пьяный, как душистое крепкое вино, настоянное на вишнях, золотые солнечные лучи, льющиеся сквозь пышное кружево облаков…

Нестор, если они сидели рядом в бричке, сторожко брал ее за руку, прижимал ладонью к груди, и она, тая от любви, запретной и нежной, гладила его поверх мундира, чувствовала, как сильно и тяжело бьется его сердце. Если же они оба выезжали верхом, то сперва пускали лошадей рысью, двигались вровень… Овсей, дразнясь, фыркал на рыжую Несторову кобылу, и та, красуясь перед жеребцом, распускала хвост, прибавляла шаг, а после легко, без понуканий, поднималась в галоп.

Махно сидел в седле, как влитой, прямой, как свеча, и на Сашу не оглядывался – знал, что она не отстанет, и стремя не потеряет, и на землю не слетит, как бы ни резвился, ни гарцевал под ней вороной орловский рысак…

Они мчались то по шляху, то по целине, по очереди догоняли друг друга, выравнивались, наклоняясь с седел, сливались в коротком и страстном поцелуе – и снова разъезжались, и снова пускались в погоню, точно играли в пятнашки, и каждому проиграть было так же сладко, как и выиграть.

Батькины хлопцы, что выезжали с ними, маячили где-то вдалеке, хранили путь, но не приближались, глаза не мозолили, и после, когда кавалькада собиралась вместе перед въездом в село или на хутор, делали вид, что глухи и слепы…

Саша теряла дыхание и вспыхивала при воспоминании, как на одной такой прогулке, в сухой и ясный осенний день, полный терпких запахов и золотого света, когда они забрались очень уж далеко и от Гуляй Поля, и от других сел, в сухой балке, поросшей желтыми и лиловатыми цветами, с все еще высокой травой, Нестор не утерпел и стащил ее с седла. Жадно целуя, спросил лишь одно:

– Пустишь, любушка?.. – и принял губами ее ответ…

Бросил на землю расстегнутую бекешу – ту самую, лег сам и уложил Сашу, мягко повернул на бок, и, постепенно раздевая снизу, ласкал руками так, что в глазах темнело от наслаждения, и она текла жидким пламенем на его пальцы, умоляя:

– Нестор, Нестор!.. – и вскрикнула, точно с жизнью прощаясь, едва ощутила в себе твердый ствол…

– Саша!.. – низко выдохнул он – такого голоса она прежде не слышала – и взял ее быстро, с неистовой силой, излился мощно, со стоном, и, еще не затихнув, прошептал страстно, с болью:

– Хочу, щоб ты народила мне дитину… – сжал обеими руками, крепко, и молчал – точно удара ждал.

Она же, потрясенная, дрожащая, прижималась к нему спиной, говорить – не могла, и все же нашла слова, выдохнула, наконец:

– Рожу… если Бог даст… – на это Нестор ничего не ответил, лишь долго, нежно поцеловал между лопаток.

***

…Лазарет давно остался позади, под ноги, шаг за шагом, ложился булыжник центральных улиц Гуляй Поля – Панночке пожелалось пойти домой кружным путем, заглянуть в конюшню, проведать Овсея Овсеича.

Григорий поначалу обрадовался такому повороту, но надежда его быстро покинула… Он было гоголем пошел рядом с со своей лебедушкой, поигрывал винтовочкой, как мальчишка -деревянным ружьем, и все пытался привлечь Панночкино внимание, заговаривал о том, о сем, натужно старался быть галантным – «как в тиятре»… А она не то чтобы нарочно не отвечала, нет, с губ ее слетали какие-то слова, даже улыбки – но мыслями витала далеко, так далеко. что если б Гришка вдруг соколом в небо взлетел или червем в землю заховался – она бы и того не заметила. Шагала бы себе и шагала дальше, каблучками постукивала, бедрами покачивала…

Григорий злился:

«Про що вона все думает?.. Ишь, плывет, очи закатила, и як воды в рот набрала! А я при ней как пес приблудный, тьфуй, стыдобище…»

Он проглатывал божбу, но досада на упрямую бабенку, желание наказать – крепче хватали за горло:

«Шкура, стервоза, що возомнила о себе? Да хто ты такая, щоб королеву изображать!.. Охххх, погодь, доберусь я до тебя, скоро доберусь, не сумлевайся… тогда, небось, заговоришь!»

Много чего еще он думал о Панночке – грязного, низкого, жаркого – но показать этот черный жар было нельзя, нельзя… Ляпнешь лишнее, где не надо, обидишь, спугнешь, вот и пропало все дело… да еще Махне пожалуется вздорная девка, и хорошо, если придется наперво самому батьке отвечать, а не винтовке у задней стены.

Гриша приостановился, посмотрел пристально на Александру Николаевну, Сашу, Сашеньку: нет, такая жаловаться не станет. Нет, не станет… но и обижать себя не позволит. Хитростью с ней надо, не силой, иначе не сладить.

А как?.. В голове ни одной мысли нет путной, вся кровь вниз живота утекла, и в мудях такая тяжесть, что хоть вой. Этак и в самом деле придется к ворожке идти, а на обратном пути в бардак завернуть.

«Ну ничо, ничо… Зараз до конюшни дойдем – я ще раз до нее подъеду… уболтаю… перекурю, в башке и прояснеет…»

Вытащил кисет, скрутил на ходу папироску, но едва успел зажечь: Панночка сама схватилась за него, замерла на месте как вкопанная…

– Що, що такое, Лександра Николавна? – он даже цигарку мигом выбросил, чтоб за плечики поддержать, не упустить момент. – Ножку подвернули… або що?

– Нет, нет, я… все в порядке, товарищ… товарищ Григорий, – сказала Панночка деревянным голосом, продолжая смотреть куда-то в сторону… он тоже взглянул и обмер: со стороны Соборной, прямо на них шел сам атаман, Нестор Иванович Махно, под руку с Галиной Андреевной – не иначе, вместе сидели в чайной, и вот, надо же, на воздух их потянуло, пешком прогуляться…

«Эээх, твою ж мать, туз пиковый, гроб сосновый! Значит, соврал Федос, що батька сегодня до Рождественки уедет, допоздна… соврал, чертяка, а ведь знал, що я в лазарет до Панночки собираюсь завернуть… Думай, Гриня, що Нестору брехать будешь… пока не поздно».

Глава 12. Кровь от крови

Кто любит вслед чужой любви, тот жаден,

В нем ревностью зажжен сердечный пыл,

Кто сам себе блаженства не сулил,

К чужому счастью остается хладен…

Лопе де Вега, «Собака на сене»

– Сашенька, вот так встреча! Добрый вечер! – Галина, продолжая по-хозяйски держать Нестора под руку, словно законная супруга, поздоровалась весело, приветливо – как с лучшей подругой:

– А что же вы не заходите ко мне на чай? Сказать по правде – мы с Феней заждались… так уж интересно с вами беседовать! Ну а вы, душенька, и очей не кажете, точно бука.

Сашу не обмануть было любезным тоном, она чуяла издевку, как гнилостный запах, вплетенный в тонкий аромат ядовитого цветка… но ответила спокойно и вежливо, как подобало при встрече с почтенной особой:

– Здравствуйте, Галочка. Я бы и рада, но… часу нема. Много работы в лазарете.

– Так много, что Гриша помогать взялся? – вмешался Махно и бросил на адъютанта угрюмый взгляд, а с Сашу даже не приветствовал толком – сухо кивнул, да и все…

Стоя перед атаманом, точно взятый в пулеметный прицел, Григорий покраснел как буряк, замямлил что-то, но Саша не растерялась, глаз не отвела, а сама взяла пригожего хлопца под руку и бесстрашно улыбнулась в лицо батьке:

– Когда рук много – то и работа спорится, Нестор Иванович… в одиночку я бы сегодня не справилась, так что спасибо товарищу Григорию за подмогу.

– Не надо было из культпросвета сбегать, – буркнул Нестор. – Сидела бы за машинкой – небось и без помощников бы справлялась. Нет, вишь, решила в лазарете бинты скатывать да судна тягать…

– Ну что ж поделать, пан атаман, такая моя доля… Персональный секретарь с адъютантами мне ведь не положены…

– Це що ты такое зараз сказала?

– Вам повторить, Нестор Иванович?

Григорий ушам не поверил, когда Панночка начала дерзить и без того рассерженному батьке – на такое немногие решались, а увидев, что глаза у Махно наливаются кровью, струсил всерьез: ох, не попасть бы под горячую руку! Галина, видать, о том же подумала, усмехнулась примирительно, от Нестора отступила, поклонилась слегка, с изяществом:

– Нестор Иванович, раз мы так удачно Сашу встретили, на полдороге, дозвольте, я уж дале не пойду, тут попрощаюсь… Як по правде – втомилася дюже… Завтра в штабе я вам потребна?

Махно посмотрел на нее, углы губ дрогнули в улыбке: нравилось, как учительница говорит с ним, да и сама она нравилась – это по всему было видно.

– Нет, Галина Андревна, завтра зранку я с моими командирами в разъезд… Видпочивайте покуда, до побачення…

Повернулся к адъютанту, и -спокойно, по-деловому:

– Гриня, ты давай-ка, столбом не стой, проводи Галину Андревну, и дуй в штаб, все наши хлопцы вже там.

– А… ты, атаман? Що передати-то, якщо запытают про тебя?

– Передай-скоро подойду.

Галина улучила момент, протянула Саше руку – попрощаться – а другой рукой взяла да и сунула в карман записочку:

– На чай приглашение. Приходите, Сашенька, непременно… нам ведь есть о чем поговорить, правда?

– Правда.

– Так придете?

– Приду.

***

Галина с Григорием исчезли мгновенно – как испарились, словно их и не было вовсе.

Саше показалось, что и весь остальной мир не то исчез, не то замер, как в диораме: ни звуков, ни запахов, вместо людей – рисованные силуэты, неясные тени. Красноватый сумрак наступающей осенней ночи сгущается и вот-вот поглотит Гуляй Поле, снова превратит мирный, суетливый городок в заклятое Кощеево царство…

Она искоса взглянула на Нестора. Он руки ей не предложил – спрятал руки за спину, повернулся, молча пошел рядом, далекий, неродной. Повелитель и похититель.

Кощей, как есть Кощей: брови нахмурены, губы упрямо сжаты, лицо холодное, а в груди злоба кипит. На что бы ему злиться?.. Да на весь белый свет, просто так…

Навья душа[16], не знающая покоя, отторгнутая от благодати…

Острая отчужденность захлестнула, как ледяной дождь, на душе стало неуютно, пусто, и вместо нежных слов любви в виски настойчиво застучали строки из Лениного письма, тайком и с большими приключениями полученного на станции:

«Ничего не бойся. Я спасу тебя, сестренка, из лап чудовища. У меня есть план».

«Нет, нет, нет…» – Саша вдруг испугалась, что Нестор прочтет ее мысли, узнает про письмо, и про Леночкины хлопоты, и про план побега – и лучше не думать о последствиях… не представлять, как посмотрят на нее свирепые синие глаза атамана… Пугающие до дрожи – и любимые до слез.

Надо было что-то сказать, разбить неловкое, тяжелое молчание, повисшее между ними, как железная цепь, но душная немота сковала язык.

Темнело быстро, но час был еще не поздний, село жило, медленно и густо кипело своей особенной тайной жизнью, что начинается после захода солнца, когда с дневными заботами кончено… в окнах мерцал свет от зажженных ламп, во дворах взлаивали собаки, мычали коровы в ожидании дойки, где-то пиликали неизменные гармошки, доносился смех, говор; скрипел колодезный ворот. Пахло землей, сеном, сырыми камнями, печным дымом, свежим хлебом, махоркой, подсолнухами… просто осенью и Бог знает чем еще.

Вдыхать было больно.

Навстречу батьке Махно и его Панночке то и дело кто-нибудь попадался, то выскакивал из-за поворота, то проезжал сбоку верхом или на бричке; многие прохожие здоровались, иные кланялись – атаман сдержанно кивал в ответ, но не останавливался, с шага не сбивался, сам ни с кем не заговаривал.

Саша поняла вдруг, что он впервые показывается с ней на людях, не таясь, трезво, чинно (про бесстыдный проезд в ландо она запретила себе вспоминать), что они идут рядом, как пара… как муж с женой… как поссорившиеся муж с женой… и тут же не выдержала, робко взяла его под руку, чуть прижалась к боку:

– Нестор…

На миг она перестала слышать его дыхание, почуяла, как он напрягся всем телом, точно зверь перед броском:

– Що Нестор?

– Ты сердишься на меня? Это я… – она хотела сказать, что сама должна на него сердиться – за Галину, за некстати присланного Григория, но не успела: Махно вдруг схватил ее запястье, сжал так, что Саша вскрикнула – он тотчас сжимать перестал, но не отпустил, остановил на ходу, развернул к себе…

– Що я тебе наказал, Сашка, когда ты до меня попала? – яростный взгляд атамана вонзился клинком. – Кобелей у юбки не збирать! Тут революционная армия, а не кабак буржуазный!

– Что?.. – ей послышалось, или он правда назвал ее кабацкой девкой?.. – Да… да ты как смеешь со мной так разговаривать, ты… ты… – у Саши не нашлось для него приличного слова, а выражаться неприличными она еще не научилась:

– Ты… волокита, бес… ты же сам ни одной юбки не пропускаешь!.. Турок!..

– Сашка! – голос вполовину менее гневный, вместо свирепости в синих глазах – изумление.

– Я тебе не Сашка! Галочка, Фрося… сколько их еще у тебя?.. – щеки жаром вспыхнули от стыда и ярости: подумать только, снова они стоят посреди улицы, схватившись за руки, но уже не целуются, а спорят, бранятся, и всякий встречный-поперечный может это увидеть… – У тебя тут что – женский батальон?!

– Сашенька…

– Хватит! Не хочу говорить с тобой… ни видеть, ни слышать тебя не хочу!.. – отвернулась, ускорила шаг, если бы могла перекинуться в кошку или в птицу – только и видал бы Нестор Махно Александру Владимирскую…

Он догнал ее легко, неслышно, обнял, притянул к себе:

– Що расшипелась, кошка дика?.. Обидел? Ну прости, прости…

Теперь Нестор снова стал ласков, не говорил – мурлыкал, гладил по спине мягко, успокаивающе, обнимал все крепче, и Сашина злость прошла, словно ее ветром сдуло, сердце отпустило, ревнивая боль улеглась. Она склонилась к нему, носом уткнулась куда-то под ухо, в шею, он фыркнул от удовольствия, от щекотки поежился, и сам зашептал ей, касаясь губами:

– Сашенька, любушка… мне в штаб потребно… хлопцы ждут, работы на всю ночь… а завтра в бой идем… с германцами… я едва утек, как хлопчик на гулянку – хочу з тобою трохи побыть… Пойдем зараз?..

Она слабо кивнула, прильнула всем телом, напуганная его словами про бой, и дальше они пошли рядом обычной влюбленной парой, что не видит никого, кроме друг друга, да и сама невидима для целого мира.

***

Наутро Саша долго не могла разлепить веки и оторвать голову от подушки; хотелось вовсе зарыться под лоскутное одеяло, вжаться в перину и спать, спать, спать – день, два, три, все равно сколько – до возвращения Нестора. Наяву ждали тревога и одинокая тоска, неприятные заботы, пустые разговоры с ненужными людьми и тяжкий, зудящий страх, что атаману изменит удача, и он поймает грудью шальную пулю… во сне же она могла быть с ним повсюду, следовать по всем его путям незримой тенью, легкой бабочкой присаживаться на плечо.

Окрики Дуняши делу не помогали… обычно Саша сразу поднималась, стоило нахальной бабе сунуться в спальню, и краснела от насмешливых замечаний, но сегодня звонкий голос и хлесткие слова хозяюшки значили для нее не больше, чем вороний грай.

Немного мутило – должно быть, от духоты жарко натопленной комнаты, а может, и от стаканчика крепчайшего вишневого самогона, выпитого накануне (Нестор на этом настоял, иначе, дескать ему «пути не будет»).

Саша не жалела, что выпила, тем более, что пить нужно было по-особому, сплетясь руками через локоть, а после поцеловаться… Самогон снова напоминал жидкий огонь с горьковатым привкусом миндаля, и губы Нестора после него казались слаще меда, поцелуй же начисто стер воспоминание о ссоре.

Напиток, однако, был очень уж хмелён для женщины, вот и пришла расплата в виде утренней дурноты. Тошнота то накатывала, то отступала, удобнее всего было лежать, свернувшись клубочком на краю кровати, но Сашу в конце концов потянуло на воздух, в садовую прохладу… Ах, если бы можно было вовсе не одеваться, завернуться в одну только шаль, посидеть на крыльце, босой и простоволосой, подышать осенью, золотой до прозрачности, поглядеть на запущенный сад и вечно безмятежное небо, и думать обо всем и ни о чем… Ах, если бы и Нестор не уехал, остался с ней… но реальность все наглее вплеталась в ее мечты, и жесткие когти необходимости разрывали тонкое кружево желаний и напрасных надежд.

Она покраснела, вспоминая, как просила, обнимая его шею, цепляясь за плечи:

– Не уезжай, пожалуйста, Нестор, не уезжай!.. Или возьми меня с собою…

– Сашенька, любушка моя… – шептал он, жарко целуя, обнимая так, что сердце заходилось, но оставался непреклонен:

– Не можно мне остаться… и тебе со мной не можно… Жди дома, кохана, так найкраще…

Она не сдавалась, настаивала, даже пыталась уклониться от его ласк, пока не переупрямит:

– Ну почему, почему нельзя?.. Ты же будешь в боях, и хлопцы твои в боях, а я медик!.. Я могу раненым помогать… перевязки делать… ты же сам говорил, что у вас в отряде с этим туго… а как я верхом езжу, ты же видел, в седле всегда удержусь…

– Я сказал – нет, любушка… твоя справа иная… – атаман возражал, сурово хмурил брови, а любовник времени не терял, волосы ей расплетал, сжимал груди, гладил, бесстыдно дразнил внизу, укладывал под себя, и было с ним все жарче, все слаще…

От невозможного блаженства она едва дышала, сдаваясь ему, лепетала из последних сил:

– Милый, позволь с тобой поехать!

– Нет, кохана… Вот повернусь с перемогою, тогда и будешь перевязывать да микстурами поить.

– Нестор… – тут он ей запечатал рот властным поцелуем, вошел в нее, страстно, сильно, завладел, заполнил – тем и закончился спор… не о чем спорить, когда тела воедино слиты, дыхание – одно на двоих, и храброе мужское сердце стучит в унисон с сердцем женским и нежным, и душа проступает сквозь кожу каплями любовной испарины.

…Саша села в постели, провела ладонями по лицу: до чего же душно, жарко, как в июльский полдень, а ведь и печка давно должна была остыть… Или Дуня затопила снова?.. Сколько же она проспала, который час?..И какой сегодня день? Пришла испуганная мысль – заболеваю, что-то не так, и Бог знает, что случится, если и в самом деле прицепилась хворь. Не хватало еще самой попасть в лазарет…

Не спеша, прислушиваясь к себе, встала, над тазом умыла лицо, начала одеваться, вяло подумала, что нужно бы горячей воды побольше, а еще лучше – в баню пойти, может, согласится Дуняша попариться вместе в неурочный день, после же напиться квасу или чая с травами. По правде говоря, больше всего хотелось не квасу, а хрусткого соленого огурчика, из Дуниной кадки, с острым привкусом хрена и чеснока. Так хотелось, что слюнки потекли при одной мысли, и тут же стало стыдно за себя: все вокруг делом заняты, Нестор – уехал, искать врагов в степи, бой его ждет, опасность, пули, пороховой дым. А она что?.. Спит, как панночка, до обеденного часа, и вставать ленится, да еще о соленых огурцах мечтает. Вот дались же эти огурцы…

***

На сей раз Галина была у себя на квартире одна: ни девиц из «литературного кружка», ни преданной Фени… Ждала Сашу, готовилась – на столе, рядом с самоваром, вазочка с конфетами, блюдо с нарядными пирожными.

– Я сама испекла, – сообщила не без гордости, перехватив взгляд гостьи, и добавила:

– Не все же над книгами сидеть да над статьями и прокламациями корпеть, хочется и женщиной побыть, хозяйкой в своем доме… Вы меня понимаете, Александра Николаевна?

– Понимаю, Галина Андреевна.

Саша подумала, что Галина, когда им доводится общаться, никак не может выбрать линию поведения… то держится с нею вежливо-церемонно, по-городскому, «по-пански», то по-сельски фамильярно, как с подружкой-ровесницей, то покровительственно, чуть свысока… значит, уверенности в этой сильной и умной женщине было не так много, как хотела показать. А Саше рядом с Галиной было не по себе, она и не собиралась скрывать. Шила в мешке все равно не утаишь, особенно когда это шило им обеим глаза колет.

– Вы садитесь, Александра Николаевна… или все же – Саша?

– Как угодно называйте, Галина Андреевна. – села на тот же стул, что и в прошлый раз – массивный, удобный, явно из немецкого гарнитура… Тугой воротник платья давил шею, платье казалось жарким, и снова слегка подташнивало. Хорошо бы чаепитие не затянулось, и Галина поскорее сказала, зачем на самом деле ее позвала.

Хозяйка, однако, не спешила. Взялась разливать по чашкам темный душистый чай, с улыбкой нахваливала свою заварку -«как у нас дома было», а потом заметила между прочим:

– Нестор Иванович тоже любит чайку попить после дневных трудов, я этот сорт нарочно для него держу…

– Какой?

– Что -какой? – Галина слегка опешила – видно, ждала иного вопроса…

– Сорт. Какой сорт вы для него завариваете? Я тоже буду. Судя по запаху -это липовый чай?

– Верно, липовый… у вас чуткий нос, Александра, – усмехнулась Галина. – Вы разбираетесь в растениях?

– Вряд ли так же хорошо, как вы, я все же горожанка, но кое-что понимаю. Липу от смородины отличу.

Галина подала ей чашку, пододвинула блюдо с пирожными:

– Угощайтесь.

– Благодарю. – признаваться, что липовый чай она с детства терпеть не может, а при виде сладких и липких корзиночек с ядовито-розовым кремом становится дурно, было невместно. Саша пересилила себя и сделала небольшой глоток – надо же, вкус не такой уж противный… не суррогат, не «фельдфебельский»[17] чай… Можно поверить, что Галина и впрямь покупала его для дорогих гостей.

«Боже мой, как же душно…» – поставила чашку, достала платок, промокнула лоб и щеки… зоркая Галина это не пропустила:

– Что с вами? Вам нехорошо?

– Ничего, просто немного жарко… и я слишком долго шла пешком…

– Может быть, хотите прилечь?.. – в голосе Галины звучала искренняя забота, но, подняв голову, Саша вздрогнула: настолько мрачно и тяжело смотрели на нее ореховые Галинины глаза… как на воровку, забравшуюся в чужой дом, и пойманную с поличным…

– Нет… просто скажите, зачем вы меня пригласили… едва ли ради липового чая, хотя его и любит Нестор…

– Ах так, милая панночка… значит, хотите без обиняков?

– Я прошу вас только об этом.

– Добро… я сама люблю прямоту, увертки, хитрости – не по мне… это оскорбление свободной природе человека.

– Значит, товарищ Волин прав – вы тоже анархистка?

– Не в том смысле, как думает товарищ Волин… – усмехнулась Галина и посмотрела на Сашу с каким-то новым интересом. – Настоящая анархистка у нас Феня, мне же просто близки идеи женской свободы и равноправия…

– То есть вы суфражистка.

– Хм… надо же. Я говорила Фене, что она напрасно считает вас полной дурочкой, балованной барышней… вы отнюдь не глупы и совсем не просты. Тогда мне тем более сложно вас понять, Александра.

– В чем?.. – от духоты говорить было трудно, язык едва ворочался, а в голове скакала, верно, та самая казачья сотня, что и в похмельной Несторовой головушке. Саша отпила еще чая – неприлично большим глотком, аромат липы оглушил…

– …Вы так спокойно переносите свое положение… навязанное вам и вас недостойное…

Они встретились глазами – вызов был брошен. Саша снова ощутила себя гимназисткой в кабинете директрисы, даже спина похолодела, и задрожали руки в предчувствии неизбежного унизительного наказания… и вспомнила, что говорил отец о наказаниях: справедливое прими, не возражая, как разбойник благоразумный, а несправедливому – возрази, ложь побеждается правдой.

Галина ждала ее ответа, но, не дождавшись, продолжила, и голос ее вдруг стал нервным, резким, лицо утратило безмятежность:

– Зачем вы притворяетесь передо мной, Александра? Вы правда думаете, что обманете меня своим невинным личиком и жеманством?.. Вам лучше бы довериться мне, как женщина – женщине, ведь я понимаю вас намного лучше, чем вы думаете.

– В самом деле? Вы меня совсем не знаете, Галина. Я не притворяюсь… но исповедуюсь только в церкви.

– Вы совсем как он! Скрытная упрямица!

«Совсем как он» – это было о Несторе, и воспоминание о нем придало сил, как поцелуй на расстоянии… Галина сочла, что они чем-то похожи, и Саша нашла это лестным, сама не зная почему. Глаза больше не отводила:

– Вы, Галина, хотите мне что-то сказать, но никак не скажете… Вы боитесь? Боитесь, что я ему пожалуюсь? Напрасно: ябедой я и в детстве не была.

Галина засмеялась – немного делано – отмахнулась:

– Боюсь? Вот еще… боялась бы, не начала бы вовсе этот разговор. Нестор еще при первой встрече обещал меня застрелить, но, как видите, жива-здорова.

– Что?..

– Как, Дуня вам еще не насплетничала? Удивительное дело!

– Нестор обещал вас застрелить?

– Представьте себе. Я не позволила ему взять книгу в библиотеке, он заспорил, я надерзила… а он терпением не отличается, вы, верно, уже и сами поняли… вот и пригрозил мне маузером – сказал, для такой, как я, ему всего барабана не жалко…

Галина слегка прищурилась, улыбнулась, вспоминая… Саше послышалась гордость в ее звучном голосе… и было чем гордиться, шутка ли – самого атамана сперва разозлила, а после обуздала.

– Вы очень смелая.

Теперь она лучше понимала, что влечет Нестора к этой статной темноглазой женщине – твердый характер, сила духа… Саша вовсе не была уверена, что у нее самой хватило бы храбрости перечить рассвирепевшему Махно и смотреть как ни в чем не бывало на маузер в его руке.

– Смелая… что есть, то есть, – и снова горделивый тон… – А вам, Александра, он не угрожал?..

– Всего один раз.

«Работу дам, никто не тронет… но ежели сама почнешь хвостом крутить, как сучка – к стенке поставлю!» – металлический голос атамана отчетливо всплыл в памяти… получается, той угрозы хватило, чтобы она сдалась на милость победителя. А вот Галина не сдалась, Нестор сам говорил, что «поволочился за ней, да она не захотела».

Темноглазая женщина смотрела на нее так, словно ждала ответных признаний, подробностей, но Саша молча сидела над чашкой чая – ей было нечего сказать.

Галина вдруг придвинулась близко, взяла ее за руки, заговорила шепотом:

– Саша, милая, послушайте, я хочу вам помочь… Вам здесь совсем не место, такая жизнь не для вас… не перебивайте, послушайте… он насильно сделал вас своей любовницей – я понимаю. Это унизительно, позорно, но сейчас война, все перевернуто с ног на голову… вины вашей в том, что случилось, нет никакой…

– Я знаю, но… – Саша попыталась освободить руки, но не тут-то было – Галина еще крепче сжала ее запястья, заговорила еще вкрадчивее, мягче:

– А я знаю, что у вас сестра в Катеринославе, что вы только и мечтаете, как бы уехать к ней… знаю, что вы телеграмму ей посылали, и что она пишет вам до востребования… не спрашивайте, откуда – таково уж село, здесь всегда все и всё знают, обо всех… и про вас с батькой Махно даже сороки на вишнях стрекочут…

– Частушки складывают… – усмехнулась горько, а Галина горячо закивала:

– Вы же и сами все понимаете… Вам нужно уезжать, и поскорее!

Она вроде бы была права в каждом слове, и вроде нужно было благодарить, просить о помощи… Саша же чувствовала себя царевной, что держит в руке отравленное яблоко, и слушает, как странная черница сладко уговаривает надкусить. А может – кто знает – иглу сломать со смертью Кощеевой?..

– Я не могу уехать…

– Саша! Я понимаю, это риск, вам страшно пойти против него…

– Галина, не в этом дело…

– В этом, как раз в этом! Вы – боитесь, сами сказали. Но вы подумайте, Саша, вы рассудите здраво… Он – батька, вечно в седле, за ним его хлопцы, он сам их в атаку водит… то германцы, то петлюровцы, то варта гетманская, он в боях, сам опасности ищет, под пули лезет…

– Перестаньте! – где-то под сердцем точно маленький птенчик забился в крови – до того стало больно и страшно, она и так все думала о Несторе в бою, а Галина словно нарочно ее пугала.

– …Про него говорят – он от смерти заговоренный, но вы же образованная женщина… и понимаете, что его могут убить в любой момент… и что тогда с вами будет? Вы подумали?.. Он и законную жену свою не смог уберечь, когда весной сюда немцы пришли, опасно стало для тех, кто землю делил да коммуну поддерживал… сам сбежал с атаманшей Марусей в Таганрог, потом в Поволжье подался, потом в Москву – а что с женой его стало, да с ребеночком, никому не ведомо: как уехала Настенька, так и пропала бесследно.

Саша как будто попала в степную грозу – ужасы, что рассказывала Галина о прошлом и настоящем Нестора Махно, били, как молнии, тело стыло в холодных потоках дождя, и не спрятаться, не укрыться… жена, ребенок, атаманша Маруся… что еще он скрывает от нее, какие позорные или страшные секреты?

– Я… не могу ехать в Екатеринослав… – пробормотала первое, что в голову пришло, только чтобы Галина замолчала, дала перевести дыхание.

– Ах, Саша… ну что вы, право, как маленькая… Батька запретил вам Катеринослав, но разве он говорил что-нибудь про Александровск? Ваша сестра может встретить вас там… и мы с Григорием готовы помочь.

– С Григорием… адъютантом Нестора? А он… он тут причем?

Галина снова вздохнула и взялась разъяснять ей как ребенку:

– Притом, что Гриша – хороший хлопец, добрый и честный… потому что вы запали ему в сердце – он сам мне в этом признался, так запали, что он собственной жизни не пожалеет, только бы спасти вас. Решайтесь же, Александра, сейчас удобный момент, потом может быть поздно.

Глава 13. Где же ты, моя Панночка?

«…Белее белого ты, моя Панночка, нежнее нежного… Глаза твои – омуты речные, зелени травяной, малахитовой, изумрудной. Косы твои смоляные – что сети, сердце казачье поймавшие, как глупую рыбу. Накололся я душою своей на острия твоих длинных ресниц. Панночка моя, любушка! Милее ты мне света белого и роду-племени. Не избыть мне тоски от тебя вдалеке, нигде не найти приюта. Белые руки твои, тонкие ветви, манят меня, как птицу, потерявшуюся в метели, груди твои, жаркие, жасмином да сиренью благоухающие, желаннее хлеба насущного. Бедра твои, колени твои – что теплый мрамор, а между ними ищу я свою усладу… но не вор я, Панночка, не тать ночной, есть у меня и ключ от твоего замка. То, что отдаешь мне, любушка, возвращаю сторицей, и если принимаешь меня тесным лоном своим – проливаюсь, как дождь на пашню… да будут от нас с тобой добрые всходы, кровь от крови нашей…. Панночка, я безумен от страсти к тебе, согнул тебя, но не сломал, и сам тебе покорился. Так скажи ж мне, скажи, коханая, на горе или на счастье мы встретились, будешь ли моею дружиною, с часа сего и до последнего издыхания, будешь ли хранить атаманово сердце, и отдашь ли мне свое сердце дикое, захочешь ли, поверишь ли?»

Так ли он скажет ей, або иначе – но скажет, скажет, как время придет.

– Батько! -Каретник подъехал сбоку, подтолкнул Махно, как будто задремавшего в седле. – Батько! Ну що, куды едем? В штаб, али до дому?

– По домам, Сёма, кони устали, хлопцы устали, с заставами на шляху завтра будем решать… Давай, командуй.

Каретник осклабился, понимающе кивнул, но ничего более не прибавил, зычным голосом начал распоряжаться. Махно же отделился от колонны, ленивым шагом вошедшей в село, пустил коня рысью, а чуть отъехав – поднял в галоп. Нетерпение гнало его вперед, как нагайкой подстегивало, и кровь в жилах металась, кипела, между ногами ствол точно онемел…

«Саша, Сашенька!.. Что же ты делаешь со мной, любушка…»

Обнять бы ненаглядную поскорее, заглушить черную тоску, стряхнуть свинцовую усталость тяжкого, кровавого дня.

Нестор снова пришпорил, понесся стрелой…

Ночь грузно наваливалась на Гуляй Поле, растягивалась по крышам, перемешивась с тенями и дымами, клубилась в переулках, набиралась сил. Хорошо, правильно: пусть долгой и темной, вон, как закат догорает кроваво, ветер в степи поднимается, расправляет сиреневые крылья, обещает дождь. Сладко будет заснуть в любушкиных нежных руках, на пышной теплой груди, цветами пахнущей – но не раньше, чем в яростных ласках она истечет под ним дважды, не раньше, чем сам наполнит ее семенем.

Вот, наконец, нужная улица, плетень, дом. Окошки светятся, но как-то сиротливо, бесприютно. Свечей, что ли, Дуня пожалела? Нет – не пожалела, тут другое. Под навесом, у коновязи, топчется серый Щусев жеребец.

«Эх, Федос, принесла ж тебя нелегкая… Разведка могла и до утра подождать».

Могла-то могла, да Щусь не захотел ждать, стало быть, привез что-то важное.

«Поглядим…»

Нестор коня расседлал сам – не стал ни звать никого, ни Юрко-ординарца, что вечно за ним тенью следовал, дожидаться… Справился легко и быстро, сбрую убрал, коня подвел к кормушке.

Велико было искушение пройти через заднюю дверь, через сени – сразу к Саше… Она, небось, уже его услышала, взметнулась, перед зеркалом прихорашивается, косы поправляет, шнуровку на лифе распускает, чтобы груди, томящиеся под полотном, поскорее легли в атамановы ладони… от этой мысли самому стало жарко, душно, нестерпимо в одежде.

Остановился, выдохнул… усмехнулся над собой: ну точно хлопчик зеленый, что жеребца никак в штанах не удержит… а то похуже – как пьяница горький, что хмелеет, едва завидев двери корчмы.

Может, Саша спит, усталая, наработавшись в лазарете, может, вечеряет со всеми, уплетает Дунины галушки, да слушает шуточки Федоса. А Федос уж, верно, не теряется, знает, куда глаза пялить, пока батька Махно в делах да разъездах… Да и Гришка, что должен был, с атаманова дозволения, Сашу в Преображенку свезти – лазарет новый проинспектировать – и обратно возвернуть до ночи, наверняка тоже здесь. Напросился с Федосом «в карты поиграть», подлец этакий, кот-игрун…

Подумав об этом, Нестор начал сердиться; вроде и понимал, что напрасно, глупо, стыдно, но поделать ничего не мог – гневом и ревностью закипал мгновенно, когда ражие хлопцы крутились возле Панночки.

Так до сих пор никем и не замеченный, пересек двор, взбежал на крыльцо, распахнул дверь… с порога услышал рыдания, громкие, со всхлипами – как над покойником. Плакала Дуня, мужские голоса – Щусев, Лашкевича и доктора Лося, он сразу узнал – сдержанно басили, что-то обсуждали, спорили; еще один голос – Волина, конечно – все повторял:

– М-да! М-да… вот так история! – Сашу же не было ни видно, ни слышно…

– Это що за митинг здесь, товарищи? – спросил, входя, стал осматриваться в полумраке: ламп и свечей Дуня и впрямь пожалела… – По кому панихида?

Мужчины встали при его появлении, Дуня, с красными глазами, с лицом, опухшим от слез, прижала ко рту передник, придушено вскрикнула:

– Нестор Иванович! Ужо здеся… Оххх, Нестор Иванович!

Сердце застыло в груди мерзлым комком, руки и ноги налились чугунной тяжестью, он пересилил себя, неловко шагнул вперед, резко бросил, обращаясь сразу ко всем:

– Ну, что стряслось! Говорите быстро… или мне клещами из вас тягать!

И про что уж совсем не хотел спрашивать, да с губ сорвалось само, как стрела с тетивы:

– Где Саша?

Щусь, подняв ладони, шагнул к нему на встречу, Волин, наоборот, стал хорониться за спинами, Лашкевич с доктором осторожно подходили с двух сторон.

– Нестор, слышь, тут такое дело… не психуй только, ладно?

Махно перехватил опасливый взгляд Щуся на шашку, сам невольно взялся за рукоять, хмыкнул, пошутил:

– Вы що, из батьков смахнуть меня надумали? Ну, давайте, говорите – вы знаете, я за власть не держусь.

– Та ни! – поспешно возразил верный Лашкевич, подобрался, дохнул самогоном. – Ни… тут иншее… Пидстрелили нашого Гришу в степу… вартовые гетманские…[18] ось дохтур не знает, выживет, чи нет… Петро, другого хлопца, что был с ним, вбили тож…

В голове мигом все прояснилось, выстроилось, и точно яркий огонь вспыхнул над темной степью – Гришка, дурак, поехал с Сашей в Преображенку, да не уберег: наскочили на гетманскую варту, провожатый схватил грудью пулю… и… тут в голове точно колокол забил, Нестор за виски схватился, зарычал хрипло на Дуню:

– Самогону дай! – и после на Щуся, на Лашкевича, на посуду, на оплывшие свечные огарки, на каждого паука:

– Где Саша?! Нашли ее?!

– Нестор, тихо! Ти-хо ты, бисова дитина! – железные лапы Федоса схватили его за плечи, Лашкевич под шумок вытянул шашку из ножен. – Слухай… Пропала твоя панночка… Упустил ее Гриша. Вартовые увезли, куды – не знаемо…

***

За окном тускло завывал ветер – бесконечно и монотонно тянул две ноты: «Ааааааа… Оооооо… Ааааааа… Оооооо…» Холодило, высасывало душу это нытье, надсадно скребло по сердцу, дергало жизненную жилу, что и так натянулась до предела, того и гляди – оборвется… Накатит вечная тьма, слепая, пустая.

Под веками пекло сухой болью. Нестор хотел потереть глаза, дернулся, не смог: руки оказались связаны, намертво прикручены к телу ремнями. Пошевелил ногами, но и ноги были крепко стянуты… тот, кто узлы вязал, свое дело знал.

Махно разлепил запекшийся рот, позвал в темноту:

– Сёма! Сёма! – потихоньку начинал припоминать, что было, и за что хлопцы его скрутили, спеленали… а раз так, значит, и верный Каретник где-то рядом, да и Юрко небось не спит, прислушивается – не очнулся ли батька?

Так и есть: Семен в темноте завозился потревоженным медведем, встал, зажег лампу, сунулся к лежанке:

– Що, бать? Опаментался?

– Сёма, ты развяжи меня…

Каретник с лампой присунулся еще ближе, глядел недоверчиво, встревоженно:

– Нестор, та ты точно ли протверезився? Драться не полезешь?

– Развяжи, кажу… руки затекли, терпеть не можна…

– Ну добре… но смотри, чур, не куролесить!

– Поговори мне… ишь, дьяволы, наладились связывать! – ворчал, а в горле точно наждаком скребли, в голове кузнечные молоты били, в груди же вязкая тяжесть – ни продохнуть, ни откашляться. Когда Семен освободил руки и ноги, стало чуть легче… потер запястья, сел, попросил едва ли не жалобно:

– Дай попить.

– Юрко зараз принесет! Чего тебе, бать? Квасу або разсолу?

– Все одно… – в ожидании снова лег, подтянул колени, лбом в стену уткнулся. По вискам, по спине тек холодный пот. Нужно было как-то сладить с собой, негоже атаману так распускаться, до полного забвения, да еще из-за бабы, не то глупо сгинувшей, не то сбегшей.

…От Гришки он так и не добился правды – влетел в лазарет окаянным вихрем, бешеным волком, перепугал насмерть сестер, за ранеными смотревших, а Гришка, едва увидев батьку Махно, так перетрухал, что языка лишился.

Махно тряс адъютанта за грудки, трепал, как ястреб крысу, не обращая внимания, что на повязке, покрывавшей огнестрельную рану, проступает кровь, рычал:

– Говори! Говори, клятый трус! Где ты Сашку потерял?! Звидки у Преображенки гетманские взялись, коли там наша застава?!

– Батько, прости… батько, не вбивай… – хрипел Григорий, глаза у него уж из орбит лезли, – По дурости на варту наскочили, у Юрковки…

– Що?! Какая Юрковка? Какая – к ебеням – Юрковка?! Ты куда ее вез, подлец?! – отпустил, схватился за нагайку, ожег по плечам:

– Ты.. куда… ее… вез… под-лец?!

– Нестор Иваныч! Батька! Стой! Прекрати! Досить! Буде с него! – тут подоспели хлопцы, Щусь, Каретник, Лашкевич, да еще Юрко, наскочили, оттерли от Гришкиной койки, оттащили подальше. Щусь стал кричать, матерясь, что негоже вот так наваливаться на раненого:

– Ты глянь на него – зараз помрет, а с мертвого – какой спрос?!

Голова у Нестора тогда чуть не взорвалась – он это точно помнил – чуть снова не задергало в падучей, когда хлопцы схватили его да стиснули… Он рычал, бился, как зверь в капкане, и требовал коня, чтобы сейчас же ехать в степь, по еще не остывшим следам, искать свою Панночку и ее похитителей.

– Батя, ночь на дворе! Какая погоня, що мы там найдем, во тьме, да в непогоду?! – увещевал Каретник. – Подождем до утра, утро вечера мудренее!

– Да куда ехать-то, куда? – вторил Щусь. – Хватит, Нестор! Кто бы то ни был, увозом ее увезли або по своей воле поехала – теперь они уж, верно, в Катеринославе, не догнать! А Гришка с Петро не виноваты, сама ж твоя панночка их с толку и сбила, раз на Юрковку ехать велела!..

– Она, мож, заранее знала, что там засада?. – вторил осторожный Лашкевич, покачивал умной плешивой головой, а у Нестора от злости и горя слезы лились – не унять, облегчения не давали, жгли, как кислота… сильнее всего жгло, разрывало душу подозрение, что хлопцы правы: любушку никто не похищал – она от него сбежала…

Врала, паскуда, каждым поцелуем врала, в глаза смотрела – так улыбалась, патоку разводила, а за спиной лыжи вострила, как бы смыться половчее, в Катеринослав этот поганый, гнездо змеиное, к своей сестрице-буржуйке.

«Зачем, зачем я ей дозволил телеграммы слать да разъезжать без пригляду?.. Дурррак! Втюхался по уши, она и рада… присушила, тварь, а после глаза отвела… суженая!..»

– Ммммммм… – не сдержался, глухо завыл, скрюченными пальцами вцепился в стену – пусть хоть кровь из-под ногтей брызнет, все одно теперь.

– Нестор! Що ты? – Каретник снова возник за плечом, свет от лампы упал на лежанку. – Нуууу… що ты, бать, не надо, не стоит оно того! Вот, на-ка, выпей, Юрко принес… давай-давай, видразу полегшае…

– Та знаю… – Нестор ухватил крынку с рассолом, принялся пить жадными, большими глотками… Дурнота отступала, но тем сильнее жег стыд.

Надо ж было так наебениться с вечера, после бешеной бесполезной скачки на Овсее – пытался один уехать в степь, на розыски, да Семен с Юрко все ж таки догнали его за околицей, остановили, воротили… дескать, Нестор Иванович, чем на коне носиться без толку, да патроны жечь, паля из маузера в равнодушное небо со страшными звездами, лучше сядем рядком да поговорим ладком… поснедаем, выпьем, мозгами пораскинем, мож, чего и надумаем.

Выпили они изрядно, да надумали немного. К концу второго пузыря с самогоном Махно увидел на лбу у Каретника пару лишних глаз, а на полке с посудой, между двумя чугунками – чёрта с длинным хвостом, чёрного, как тот самый чугунок. Сидел себе, усмехался, хвостом помахивал. Нестор выхватил маузер – хотел пристрелить бесовское отродье, да в чёрта не попал, расколотил только кувшин с маслом… Чёрт перепрыгнул сперва на стол, потом на плечо к Юрку, Нестор стал целиться, но на курок нажать не успел, услышал только:

– Вяжи, вяжи! – а после все как в тумане, блеклый свет, зеленая муть, голоса, вздохи, крики да страшные рожи, что строили гримасы.

Пока не очнулся, спеленутый да связанный, трясясь, как в лихорадке, в серых сумерках предрассветных.

Стыдно, стыдно… перед хлопцами стыдно, самого себя – стыдно, что разнюнился, из-за бабы мозгами потек.

«Да то не баба – то Сашенька!..» – отчаянно крикнуло сердце, грудь рвануло напополам смертной мукой… и откуда-то из глубины, из самой болотной мути, из черноты боли пришло озарение – точно рыбка золотая всплыла на зов, да человеческим голосом заговорила: она не сбежала. Покинула его не по своей воле…

Отер глаза, повернулся, посмотрел в мутное окно, залитое дождем, как слезами, тяжко вздохнул:

«Где же ты теперь, моя Панночка?..»

Глава 14. За рекой Смородиной

Лена ждала в столовой, пока доктор Морозов в гостиной, временно превращенной в спальню, закончит осматривать Сашу и выйдет к чаю. Голова у нее болела, несмотря на принятые пилюли, а на сердце была такая маета, что впору принимать опиумные капли из заветного пузырька… да нельзя: ум следовало держать ясным, хоть кто-то в этом доме должен соображать.

Пошли третьи сутки счастливого сестринского воссоединения, но прекрасная квартира в доходном доме на углу Екатерининского и Александровского проспектов (любезная забота пана Кнышевского…) из уютного гнёздышка превратилась в филиал преисподней. Вместо того, чтобы плакать от счастья да благодарно целовать сестрины руки, что столько трудились ради ее спасения, Сашка вела себя как одуревшая течная кошка – орала, визжала, только что головой не билась о стены, и все повторяла:

– Зачем?.. Зачем?.. Зачем?.. – ну в точности, заевшая граммофонная пластинка…

Лена поначалу списывала истерики на усталость и шок – шутка ли, быть отбитой у бандитов, после месячного плена, да еще подвергнуться долгому и унизительному допросу в военной комендатуре, куда сперва привезли ее вартовые… Потребовался личный звонок, а потом и визит Кнышевского к фон Ледереру[19], чтобы Сашу отпустили и, принеся глубочайшие извинения, передали под опеку любящих родственников. Увы, все оказалось гораздо хуже, чем можно было представить…

В первый момент встречи сестры с рыданиями бросились друг другу в объятия… В жутком испуге, не веря, что это происходит наяву, Лена смотрела на окровавленное, порванное платье Саши, на тонкую шею с темными следами чужих губ, на смертельно бледное лицо и лихорадочно блестящие глаза, залитые слезами. Прижимала младшенькую к себе, целовала, утешала, как умела – а умела плохо – шептала нетерпеливо:

– Ну все, все… Будет! То, страшное, закончилось навсегда… Ты теперь со мной, и с паном Анджеем, теперь уж мы о тебе подумаем… Домой, домой поскорее…

А Сашка, цепляясь за нее, несла какую-то чушь, болезненную, исступленную: что стреляла в человека и бросила его умирать в степи (это она-то, неспособная муху пришибить, выпускавшая мышей из мышеловки!), что ей нужно вернуться в Гуляй Поле, что ее там кто-то ждет… да уж – ждет ее разбойничья вольница, лихие люди во главе с изувером-насильником, позор и неизбежная скорая смерть от ножа или пули.

Пока ехали по улицам, в машине Кнышевского, было еще терпимо, но стоило войти в квартиру, дверь за собой запереть – и с Сашкой начало твориться такое, что Лена всерьез обеспокоилась: не повредилась ли младшенькая в уме?..

Пана Анджея сейчас же спровадили – не до него, на подмогу подоспела Маланья, вдвоем они Сашу раздели, уложили в ванну, напоили валерьянкой и чаем с мелиссой, Лена украдкой сбегала к телефону, позвонила доктору, попросила прийти, несмотря на поздний час… после сидела рядом с сестрой, не отлучаясь, намыливала душистым мылом, частым гребнем расчесывала длиннющие шелковистые волосы – предмет вожделения и личной зависти с детских лет, у самой таких не было – терла нежную спину, тоже расцвеченную ссадинами и синяками… закипала холодной яростью, жалела, что не может прямо сейчас послать карательную экспедицию в Гуляй Поле, сровнять его с землей, сжечь, а разбойников, сколько их там не отыщется, всех, перепороть, повесить, расстрелять, закопать в землю живьем… и первого – атамана – с противным до тошноты прозвищем «батька Махно».

А Сашка продолжала вести себя странно, если не сказать больше. Она рыдала, не останавливаясь, и валерьянка была бессильна остановить поток ее слез. Прятала лицо в руках, краснела ушами. Она не то что бы не хотела рассказывать о пережитом, но от прямых вопросов увиливала, опускала глаза… Лепетала невнятицу про то, как хорошо ей было в Гуляй Поле, каким важным и нужным делом она занялась, работая в лазарете, и что «хотела бы остаться там еще некоторое время». И – что совсем уж не лезло ни в какие ворота, не постигалось разумом – шептала о внезапной, сказочной любви, о безумной страсти, какой не ведала прежде…

Подлаживаясь и так, и эдак, спрашивая то так, то сяк, Лена все же добилась правды, вынудила у Сашки признание, а выслушав, окончательно пришла в ужас, помертвела. Выходило, что Махно при первой же встрече изнасиловал младшенькую, и во все ночи после, что Саша оставалась в его вонючей берлоге, проделывал с нею всю ту же гнусность, разными способами… от такого могла бы свихнуться и женщина покрепче, не то что нежная барышня Сашенька Владимирская.

Синяки и ссадины на теле сестрицы, жгучие клеймы позора, обличали негодяя – не просто насиловал, тешил звериную похоть, но и мучил, бил. Мужик!.. Лапотный мужик с грязью под ногтями, дерзец, ни весть что о себе возомнивший, оседлавший кровавый революционный вихрь, вознесенный бесами – и сам бес.

Таких нераскаянных, пропащих, не желающих шею склонить да глаза перед господином держать долу, в благословенные времена крепостного права на конюшнях запарывали, в колодках ломали, гноили на вечной каторге. Ничего, ждать не долго, закончится красно-черное безумие; Добровольческая армия наберет силу, пройдет по русской земле карающим пламенем, загонит быдло в стойло… и получит свое черный атаман Махно. За каждую сестрицыну слезу, за каждую ссадинку ответит куском собственного мяса, гнилою кровью своей умоется… и за позор Саши, за насилие, за бесчестье – ответит отдельно.

Лена нервно вздохнула – думать о случившемся было невыносимо, под горло подступала кислая тошнота; она даже к самой Саше начинала чувствовать брезгливость, оттого, что ее везде касались заскорузлые мужицкие руки, и Бог знает, какую заразу оставили…

Потянула к себе янтарный мундштук, портсигар с пахитосками[20], хотела закурить, но тут как раз скрипнула дверь, послышались шаги, покашливание: доктор завершил осмотр и шел в столовую напиться чаю с булками, в компании прекрасной Елены Николаевны… Законная награда после неприятной возни с ополоумевшей младшенькой.

Маланья постаралась на совесть, уж такие чудесные плюшки испекла из белой муки, такого джема наварила из золотых абрикосов, что от одного только запаха можно опьянеть, как пчелке в цветке. Жаль, что самой Лене и кусок в горло не полезет с такими-то делами.

Встречая вошедшего, она нетерпеливо приподнялась, жадно спросила:

– Как там, Антон Семенович?.. Что?.. Вы, доктор, садитесь, чай подадут, а я к сестрице хочу заглянуть…

– Нет-нет, Елена Николаевна, прошу вас, не ходите, не тревожьте больную… Я сделал укол успокоительного. Проспит до глубокого вечера, может, и до утра. Да-с… Это ей сейчас нужно больше всего – спокойный сон… нервная система очень истощена.

– А… как осмотр, Антон Семенович?… Вы… нашли у нее что-нибудь… опасное?

Доктор снял пенсне, устало потер переносицу… не улыбался, но Лене все же мнилось, что в седых усах прячется кривая усмешка. Ах, какой стыд…

– Ничего… опасного, Елена Николаевна. Повреждения незначительные, поверхностные. Признаков инфекции тоже нет, во всяком случае, пока… но…

– Что «но»?

– Кое-что обнаружил.

– Говорите же, говорите! – поторопила резковато – у самой нервы расстроены, надо все же принять капли -пахитоску не вставила в мундштук, смяла в пепельнице.

Как назло, Маланья как раз вошла с подносом, пришлось ждать, пока она все расставит, нарежет, нальет, пожелает приятного аппетита и снова скроется за дверью… подслушивать станет, любопытная стерва, ну да Бог с ней.

– Антон Семенович, прошу вас, без утайки скажите… я ведь за нее отвечаю… что вы обнаружили?

– Полной уверенности у меня нет, Елена Николаевна… еще бы понаблюдать с недельку… но по ряду признаков… сестрица ваша беременна, на раннем сроке. Да-с.

***

Нестор не хотел ее отпускать одну из Гуляй Поля. Хмурился, качал головой. Ворчал, вредничал, насмешничал, грозил «в культпросвете запереть до победы мировой революции» – видно, знал, чуял, что она ему лжет… Саша и отступилась бы, в ту теплую ночь, пахнущую рябиной и сладкими яблоками, слишком хорошо ей было в его объятиях, в жаркой и томной ласке, но тут Нестор обмолвился, что скоро армия его тронется с места, выступит в многодневный поход -сперва на Александровск, а потом и дальше, что предстоят бои… и что нельзя иначе: новый мир иначе не куется, освящается железом и порохом, рождается в слезах, в кровавых муках. Он же, Махно, его провозвестник, апостол, и нет у него права закрыться в своей хатёнке, сидеть у печки да чоботы плести – призвание его в другом: народ разбудить, волю дать, и научить волю эту отбивать и защищать, и штыком, и шашкой, и пулеметом.

Заныло тогда Сашино сердце, от предчувствия разлуки, от темных страхов неведомого будущего, и она решилась спросить:

– А как же я, Нестор?.. – думала, рассердится, фыркнет на глупую жинку, кисейную барышню, что лишь о бабьем своем думает, и не может понять ни стремлений его, не замыслов… но он вдруг обнял – нежнее нежного – к сердцу прижал, в глаза посмотрел странно, и спросил:

– Ты-то сама что, любушка?.. Со мною ты… чи чужой я тебе, нелюбый?.. Щастья хочешь… со мною будешь ли щастлива? Я батько Махно, це доля моя, другим не буду… а ты, любушка, точно пополам себя поделила. Тут и не тут. Со мною и не со мною…

Саша задрожала в его руках, лицо на груди спрятала. Ведал он ее душу, колдун, видел насквозь, знал и то, что она в самом деле разделена… одной половиной здесь, в Гуляй Поле, в царстве Кощееве, а другой – за Днепром, как за рекою Смородиной, в Екатеринославе, как в тридевятом царстве.

Тогда она и решила, что все же доведет до конца опасную затею, упросит Нестора отпустить ее в Преображенку, а сама примет помощь Галины и Григория, чтобы тайком съездить в Юрковку, большое красивое село на пути в Александровск. Там и встретится с сестрой – Лена обещала приехать с паном Кнышевским, на автомобиле, да под охраной, как, бывало ездила с мужем до революции… Саша обнимет ее, и попрощается, расскажет о сделанном выборе, о новой своей судьбе.

Может, Лена после этого от нее отречется, ну что ж, тогда сестре легче станет: одной заботой меньше. Пусть одна едет в Париж с паном Кнышевским… и если даст Бог – встретятся еще после войны. Ведь не может война длиться вечно, значит, и Нестор когда-то сложит оружие, устанет разить врагов и сеять смерть. Может, она уговорит его поехать в Италию, подлечить легкие, подышать морем и волшебным ароматом апельсиновых рощ, наяву увидеть красоту, о которой он только читал в книгах, взятых в тюремной, а после в школьной библиотеке…

Нестор ответа ее ждал, молча, дышал тяжело, рвано, и сердце его колотилось, как обезумевший маятник, пока Саша в глаза ему не посмотрела и не сказала:

– Я с тобою, коханый мой. С тобой до последнего часа.

Он тотчас к губам ее припал, жадно, неутолимо, она же к нему прильнула, открываясь, принимая, но прежде чем они слились телами, прежде чем разум обоих затмила и поглотила страсть, Саша успела спросить:

– Так ты отпустишь меня съездить?..

– Ладно, отпущу… двоих хлопцев с собою возьмешь… и чтоб вернулась до заката…

– Да, мой атаман. Вернусь…

Она не вернулась. Ни до заката, ни ночью, ни наутро – и Бог знает, вернется ли когда-нибудь… Саша думала, что действует по своей воле, но сколько еще чужих воль вмешалось в ее судьбу, в какую адскую круговерть сплелись события страшного дня, что начался так мирно и тихо!..

Погода была теплая. План казался идеальным.

Галина не ошиблась и не солгала, сказав, что первого ноября Нестор уедет из Гуляй Поля, ночевать будет на хуторе, и вернется только на следующий день. Бог знает, откуда она имела такие точные сведения – от Волина, от кого-то в штабе, или от самого Махно… Саша решила, что разберется в этом позже, если возникнет нужда. Галина взялась ей помогать, думая или надеясь, что Панночка навсегда исчезнет с горизонта, что ж, пусть так и думает.

Григорий тоже не солгал, уверяя, что батька ему доверяет пуще прежнего, а потому всенепременно поручит сопровождать Панночку; второго же хлопца, смелого да надежного, он сам выберет. Выбрал он ушастого Петро: ростом тот был с каланчу, а рожу имел до того страшную, что малята разбегались в разные стороны, едва завидев. Махно, прежде чем самому отбыть из села, Панночкин эскорт лично проинспектировал, остался доволен – и наказал по дороге ртов не разевать, но смотреть в оба, и атаманову дружину беречь как зеницу ока…

Саша сперва удивилась – про какую дружину говорит Нестор? – всего-то два хлопца с нею едут, а после вспомнила, что «дружинами» в Малороссии называют жён. Сердце снова заныло, сжалось от тоски и счастья, и горячая любовь к атаману захлестнула с головой, внутренний голос шепнул настойчиво:

«Не уезжай без него! Останься в Гуляй Поле!» – но было уже поздно.

Лена получила телеграмму с точным указанием даты, значит, Лена приедет, и Саша чувствовала, что не простит себе, если не повидается с ней, не обнимет, не попросит благословения.

Ах, если бы Лена заранее посвятила ее в подробности «плана спасения», если бы хоть намекнула, что никуда не поедет, а пошлет вместо себя гетманскую варту – целый отряд, который перережет шлях и две объездные дороги, и устроит засаду близ Юрковки в надежде поймать если не самого Махно, то кого-то из его верных командиров.

Ах, если бы она вовремя догадалась, что Гриша, проводник и охранник, задумал над нею недоброе… если бы не слушала так долго его странные, путаные речи, похожие на горячечный бред, а приказала бы с полдороги вернуться обратно в Гуляй Поле – верно, сейчас там бы и была… ела Дунины галушки, пикировалась с Галиной, смеялась над шутками Щуся, обнимала Нестора…

Не сбылось. Не сбылось!

Теперь стоило сомкнуть ресницы – всплывала степь. Коричневая, красно-бурая, тускло-зеленая и золотисто-красная, с брызгами лазури, во весь окоем, от края до края. Лошади, бегущие деловитой рысцой. Бричка, сперва ровно катящаяся, и вдруг остановленная в чистом поле.

Слышался удивленный окрик Петро, хриплый ответ Григория:

– Смотри в другую сторону! – и после пьяный, безумный, бесстыдный шепот ей на ухо:

– Давай по-хорошему, Панночка, давай добром! Не хочу тебе больно делать…

Вспоминала – как заново проживала – собственные увещевания, уговоры:

– Перестаньте! Успокойтесь! – и резче, громче:

– Пусти! Пусти, мерзавец! Убери руки!.. Не смей, скажу батьке!..

А Григорий, из красавчика враз обернувшийся в страшного, потного, краснорожего монстра с железными руками, смеялся все так же хрипло и пьяно:

– Да что батька твой, дура! Батька мне с этого дня больше не указ… Ухожу я, поняла? На гетманскую службу… или к Петлюре подамся… а ты со мной, Панночка, ты со мной! Моя ты добыча!

Схватил ее, навалился, стал задирать юбки – но был оттащен Петром, и, разъяренный, распаленный, кинулся на своего товарища. Тот и моргнуть не успел, как Григорий махнул шашкой, рубанул наискось по шее, кровь пустил алым фонтаном, оттолкнул тело, оставил Петро корчиться в агонии, сам же, растрепанный, страшный, оскаленный, снова подступил к ней… Она спрыгнула с брички, бросилась бежать, но он догнал в два счета, поймал за волосы, ремнем стал скручивать руки – Саша поняла, что это конец, и, сама не зная как, вырвалась и выхватила у него из кобуры пистолет.

Гриша не поверил, засмеялся еще пуще:

– Не выстрелишь! А ну, дай говорю, дай сюда! В себя попадешь, дурища!

Она выстрелила – почти в упор… сама завизжала пронзительно, видя его изумленные глаза, расширившиеся, ставшие из голубых черными, и стремительно бледнеющее лицо… Постоял, прижав руку к правому боку – да и рухнул как подрубленный, навзничь. Дышал, хрипел, умолял:

– Помоги… помоги! – и она, схватив с брички медицинскую сумку (единственное, что вязала с собой, ведь честно собиралась вернуться), ползала на коленях, удерживала раненого, чтобы не бился, поднимала рубаху, рану осматривала, не могла понять, пошла пуля насквозь или внутри осталась… обработала, как смогла, наложила повязку, встала, шатаясь, пошла к бричке – Петро валялся рядом, ему было уж не помочь, и Сашу при виде разрубленного едва не пополам человека согнуло пополам, вывернуло рвотой от ужаса и жалости…

Так ее и нашли вартовые, подскакавшие с двух сторон.

Глава 15. Не отшептать…

Все, что силы мои сломило,

для тебя я терпела, милый,

и тебя я ношу, как рану,

и тебе колыбелью стану!

Но когда же ты станешь сыном?

Когда тело дохнет жасмином.

Федерико Гарсиа Лорка, «Йерма»

Махно устал. Пока хлопцы вечеряли, с аппетитом налегая на галушки да вареники, что все подносила и подносила улыбчивая хозяйка хаты, обращенной во временный отрядный штаб, атаман сидел на скамье, завернувшись в бекешу, бессмысленно смотрел прямо перед собой. Не ел, не пил.

Сашко и Сёма, верные товарищи, старались батьку бдить, подливали горилки, заботливо нарезали сало и хлеб, предлагали:

– Нестор Иванович, поешь… у тебя ж з ранку маковой росины во рту не было…

– Не хочу, отстаньте… спать хочу…

– Так на сон-то зараз устроим, бать! Но поисть тебе все ж надо. – Каретник подмигнул хозяйкиной дочке, пышнотелой, чернявой, с толстой косой, та сейчас же подсуетилась, поднесла румяный пирог, только что из печи:

– Ось пирожка покуштуйте, батько! Вже такий пирожок, и з цукром, и з маслом, в роте тает!

– Тает, говоришь? – усмехнулся мрачно, но, чтоб не обижать ни хлопцев, ни дивчину, взял кусок пирога, стал жевать, похвалил:

– Смачно, дюже смачно… – сам же вкуса не чувствовал. Ничего не чувствовал – одну пустую, усталую ненависть.

И впрямь пора было ко сну отходить: тревожно, неспокойно вокруг, кто знает, что приключится наутро. Бой с австрияками длился два с лишним часа, из деревни их выбили, кого порубали, кого застрелили, оставшихся прогнали далеко в степь. Но ведь вернутся, гниды синемундирные, перегруппируются, силы подтянут – и вернутся с карательной экспедицией, селян постреляют, на виселицу вздернут… особливо тех, кто давал приют батьке Махно и его хлопцам. Вот, может, и эту добрую бабу, вместе с гарной дочкой, не пощадят.

От таких мыслей злоба кислотой закипала, разъедала грудь – он терял дыхание, и готов был прямо сейчас снова взлететь в седло, помчаться в степь, отыскать врагов по еще не остывшим следам, и бить их, и гнать, чтобы земля под ногами горела, чтоб бежали прочь, не останавливаясь, с вольной украинской земли.

– Сашко, караулы выставили?

– Выставили, бать. Мышь не проскочит.

– Смотри, если что, ответишь!

– Отвечу, атаман, не сумлевайся. Завтра-то як, з ранку на Юрковку выступим, або поки тут табором встанем?

– Утро вечера мудренее. Надо разведку выслать.

– Так двое Щусевых молодцов поехали, но не поверталися пока.

– Добро, как вернутся – разбудите меня…

Увидев, что атаман встал, чернявая с готовностью к нему метнулась, улыбнулась умильно:

– Давайте, батько, я вас в светелке спати вкладу…

– Не треба, на сенник пойду.

Тело ныло, просило отдыха на подушках, но не хотел разлеживаться, разнеживать себя – не до того, в любой момент могла грянуть тревога, а встречать врагов без порток – стыдновато.

«А для Сашки раздевался, вороги-не вороги…» – мелькнуло в уме запретное, Нестор потряс головой, выхватил у Каретника цигарку -тот только что скрутил, поджечь не успел-да чуть не бегом выбрался из хаты, в ледяную осеннюю ночь, под яркие, страшные звезды…

– Батю спасать надо! – посмотрев ему вслед, сказал Семен, и Сашко, и другие хлопцы согласно закивали головами…

***

Горьковатый, пряный махорочный дым обжигал губы. Махно неумело, жадно курил, бродя вдоль плетня, поглядывал то на небо, то на проселок, досадовал, что разведчики до сих пор не вернулись… Он сам не знал, каких известий ждет, но предчувствия ему редко лгали, вот и сейчас мнилось – из степи привезут важное, и нельзя этого пропустить.

Усталость все сильнее давила на плечи. В бою он шашкой намахался изрядно, когда конницу вел в атаку, а после еще из «льюиса» стрелял по врагам, орал исступленно, не замечал боли, и в страшном упоении схватки, когда счет идет на мгновения, и либо ты – либо тебя, забывал про все человечье, и обращался даже не в ангела смерти, а в саму Смерть. Вот только тяжело давались телу такие превращения, от опоя кровью душу тошнило, и после буйного пира над телами врагов приходило неизбежное похмелье…

Хотелось покоя, тишины. Живого тепла, сырого, женского. Обниматься в горячей темноте, губами губы искать, языком языка касаться… ласкать и самому ласки просить.

А Сашеньку и просить было не надо – она знала, что ему хочется, знала, где коснуться и как погладить, куда поцеловать, а в руках его таяла, как масло, от ласки стонала, в себя принимала, не противясь, не оттолкнула ни разу, не прогнала… пока не сбежала, кошка дика. Воли захотела – и сбежала, ускользнула, только ее и видели.

«Ну, хватит! Прав Сёма – не стоит оно того… ни одна баба не стоит, чтоб казак по ней убивался. Другие заботы у казака, а у атамана – бОльшие, у батьки же – еще бОльшие… вот о чем думать надо, а не о сути бабьей, сладкой, да лживой насквозь».

Затушил окурок о ладонь, выбросил. Быстро справил нужду, завернулся в бекешу да пошел на сенник: хорошо будет закопаться в сено, легкое, теплое, летней степью и медоносами пахнущее, растянуться во весь рост, послушивать, как внизу, в хлеву, вздыхают волы и всхрапывают лошади, как поодаль, на проселке, перекликаются часовые, и где-то гармошка играет, хлопцы поют вечное «Яблочко».

Поднялся по лесенке, расстелив на сене бекешу, улегся, вздыхая – плечи, спину да ребра ломило все сильнее, и веки были совсем уж тяжелыми, глаза слипались… ну и добре, коли придет сон без снов, без мыслей, пустой и черный, как смерть.

Прижался щекой к мягкой овчине, рукой повел, словно искал кого-то рядом с собой, усмехнулся горько – дурак, дурак! – с тем и заснул.

Увидел вишневые деревья, все в белом цвету, как в кружевном облаке, и сад заросший, солнечные блики на окошках хаты с белыми стенами, резными наличниками, красной крышей. Увидел колодец-журавль, из толстых бревен сложенный: сам его и складывал, сам рассоху ставил, сам и копал… а пока копал, гонял от него свою казачку[21]…

Вот теперь сидит, красуня, на теплом крыльце, ласковой кошкой жмурится в лучах летнего солнца, да на руках, у самой груди, держит младенца. Сынка, сильного да крепкого, в бане рожденного, да, как положено, в семи водах омытого, и в росе купанного. Сашенька сидит простоволосая, в одной рубахе, с белых плеч сползающей, щекой розовой прижалась к сыновьей макушке, и до того нежна, до того беззащитна, что сердце заходится от любви и страха за нее, частит тяжело и больно, с натугой гонит темную кровь по жилам…

– Саша моя, Саша! – шептали губы в сонном забытьи. – Саша… С тобой не можно, и без тебя невозможно… Где ты, панночка моя?.. Где искать тебя?..

– Нестор Иванович… – ответный шепот грезился, – Батько… вы потерпите трошки… я вам добре зроблю… Знаю, що ви хочете… цього будь-який мужик хоче… та не всякий отримуе…

Кровь в жилах ударяет набатом, низ живота твердеет, ствол поднимается, ярится горячим жеребцом… мягкие, липкие губы охватывают плотно, сосут – и не сдержать желание, воли нет, и кажется, вот! – сейчас…

Нестор открыл глаза, спросонья не сразу понял, где он, да что происходит: сам спиной на сене, ноги раздвинуты, штаны расстегнуты, полуголая девка, в одной рубахе и юбке, с цицьками наружу, между его колен утвердилась и за хер держится обеими руками, капает слюной на головку…

Выматерился страшно, так, что небу жарко стало, отпихнул незванную потаскушку, рубахой прикрылся – чуть на живот не спустил, от того разозлился еще больше:

– Ты откуда взялась?! Вон пошла, курва!..

Она перетрусила, отползла, захныкала:

– Батько, вы що?.. Меня ж ваши хлопцы сами просили… приемно та солодко вам зробити…

– Не просил! – прорычал Нестор, но злость прошла, стало смешно и стыдно:

– Эх, сынки, так их растак разом с их заботою… иди, не потребна ты мне…

«Мне другая потребна…» – и тут уж разозлился до бешенства и на Сашу, и на самого себя: да что ж он, вправду, как заговоренный!.. Нешто и врямь присушила, околдовала, белая панночка?

Со злости потянулся было к девке, хотел уложить в сено, лицом вниз, да навалиться сверху, засадить поглубже – доказать кому-то, что на Панночке свет клином не сошелся, полным-полно женщин на свете, и между ногами все одинаковы… но в нос ударил чужой запах, и кровь отлила, дурная страсть угасла, как лучина от сквозняка.

Нахмурился, резко бросил:

– Иди! – она спорить не стала, тихо собралась, мышкой проскользнула вниз по лесенке…

Махно откинулся на спину – пытаться снова заснуть, но тут послышался топот быстро бегущих ног, дверь распахнулась, голос Сашко крикнул:

– Батько! Бать! Спишь?

– Та заснешь с вами… – подполз к лестнице, свесил голову. – Що стряслось?

– Щусевы хлопцы вернулись! «Языка» изловили, из гетманской варты… говорят, близ Юрковки.

– Ну, изловили, допрашивать надо… – постарался не выдать себя, хотя от слов «гетманская варта, близ Юрковки», облился ледяным потом – как раз там и пропала Саша, вартовые ее и увезли. А вдруг этот что-нибудь знает, слышал, видел? Надежда слабая, но проверить надо, и проверит он лично.

– Бать, ну що?

– Ступай, Сашко. Пусть ему пока руки развяжут, воды дадут, махорки… Морду не бить, ще успеете! Я зараз подойду.

***

– Саша! Саша, ты меня слышишь? – Лена постучала в дверь ванной, прислушалась и снова стукнула – нетерпеливо, требовательно:

– Открой немедленно!

Несколько секунд было тихо, потом – сдавленный, страдающий голос:

– Да… сейчас… – лязгнула задвижка, звук еще не замер в воздухе, как Лена уже ворвалась к сестре, быстрым взором окинула ее саму и помещение, пропитанное теплым паром, все заметила, сощурилась, поджала губы по-матерински, укоризненно покачала головой:

– Опять тошнит?

– Леночка, все хорошо… не беспокойся. – Саша промокнула полотенцем изжелта-бледный лоб, заставила себя улыбнуться. – Со мной у тебя столько лишних хлопот…

– Да, это уж точно, сударыня моя! – Лена с отвращением посмотрела на таз, стоявший на табуретке – слава Богу, пустой, младшенькая успела все вылить и таз ополоснуть… «Вот оно – ядовитое мужицкое семя… Ах, до чего же мерзко… “ – подумала, но вслух сказала помягче:

– Хлопот много, а с нашим отъездом будет еще больше… Путь в Париж неблизкий. Надо со всей этой пакостью заканчивать поскорее, сестрица.

Саша повесила полотенце на место, стала затягивать шнурки пеньюара, но, услышав Ленины слова, в удивлении на нее взглянула:

– Что?.. Как – «заканчивать», о чем ты?

– Ох, вот не надо притворяться святой невинностью! – злость Лены росла, как снежный ком. – Беременность твою надо немедленно прервать – так понятнее, студентка-медичка?

– Как прервать? Аборт сделать?.. – тихо спросила Саша, но голову пригнула упрямо, и в глазах мелькнуло странное пламя… нехорошее, дикое, так смотрят кошки, перед тем как наброситься, и ведьмы, прежде чем накликивать ураган.

У Лены холодок пробежал по спине, она вздрогнула, попятилась и тут же сама себя устыдила: вот еще не хватало, младшенькой бояться! Если что, морфиновые капли в помощь, да Маланья, верная псица, поможет совладать. Это уж на крайний случай, конечно… она Сашку всегда побеждала одними словами, подчиняла своей воле, подчинит и теперь.

– Слава Богу, от слова «аборт» мы в обморок не падаем… Вот и хорошо, значит, сама все понимаешь. Собирайся быстрее, пойдем.

– Куда?..

– То есть как – куда? – руки зачесались отвесить пощечину упрямой девчонке, что была не лучше борзой суки, повязанной беспородным кобелем, а строила из себя Сикстинскую мадонну:

– Антон Семенович все устроил, дал адрес акушерки… тут недалеко. Я тебя провожу, а вечером, если все благополучно пройдет, заберу обратно. Отлежишься дома, и к своим именинам через недельку будешь как новенькая… а после сразу поедем, нельзя дольше тянуть. Опасно.

– Лена…

– Нет, нет! И не пытайся, сестрица… слушать ничего не стану. Собирайся живо, и так столько времени упущено. Скажи спасибо Антону Семеновичу, ума не приложу, что бы мы без него делали.

– Лена, пожалуйста, не решай за меня, – голос младшенькой звучал все так же тихо, дрожал, как натянутая струна, а глаза все так же полыхали ведьминским безумием. – Я не хочу… То, что ты предлагаешь – это безбожно…

Саша попыталась выйти из ванной, но Лена ее за плечи схватила, не церемонясь, втолкнула обратно, дверь поплотнее закрыла: еще не хватало, чтобы Маланья услышала, о чем они спорят.

– Ах ты неблагодарная! «Безбожно»! Как у тебя язык поворачивается, Сашка! Я тебя спасаю – это безбожно?! Я тебя лечу – это безбожно?! Ты изнасилована бандитом, в твоем чреве плод насилия, о чем тут думать, скажи?!

– Он не насиловал меня, Лена, я же тебе говорила… Я сама хотела быть с ним… и сейчас хочу… – и все это тихо, отстраненно, глядя в сторону – безумная, как есть безумная…

Доктор прав: нервы у младшенькой расстроены вконец, сознание неясно. Придумала себе что-то, сказочку про разбойника и королевну, в нее и поверила, за нее и спряталась, чтобы с ума не своротить от ужаса и позора. А старшая сестра, что без нее в Париж не уехала, хотя давным-давно могла, в бреду представляется злейшим врагом…

Ничего, вот как вытянут у Сашки из матки чертово отродье, как перестанет бесовский детеныш силы и соки из нее сосать, так и посветлеет в головушке. Дело за малым: доставить упрямую дурочку к акушерке, хоть по доброй воле, хоть силком…

В прихожей громко, надсадно зазвонил телефон. Обе сестры вздрогнули: ни одна не ждала хороших вестей. Лена посмотрела на младшенькую, подумывая, не запереть ли ее на ключ, но поступить так – означало признать, что и она заразилась звериным безумием…

Просто погрозила пальцем, повторила с нажимом:

– Собирайся! Оденься потеплее. Мы уходим через четверть часа. Завтрак тебе сегодня не положен… – и поспешила к телефону в надежде, что услышит голос Кнышевского и долгожданное сообщение, что все дорожные документы выправлены, транспорт найден, эскорт снаряжен – и больше нет препятствий для отъезда в Париж, или хотя бы на южный берег Крыма, куда вот-вот должны были прибыть западные союзники, корабли Антанты…

***

…Они были неосторожны. Больше месяца любили друг друга пылко и страстно, в полную силу, отдавались без остатка – и, опьяненные желанием, не думали о его плодах… Поначалу Нестор еще пытался «обуздывать жеребца», но Саша сама же ему мешала вовремя покинуть сладкий плен. Ласкала так бесстыдно, обнимала так жарко, целовала так жадно, что атаману было не устоять… Он снова и снова сдавался, проливал в нее семя, и она, принимая до капли, таяла в неге, и не спешила встать – прижималась к желанному еще теснее, шептала нежности… словно сама ждала, что семя Нестора приживется в ней. А может, зачала от него сразу, еще в их первую ночь, безумную и хмельную, и знала про то не умом, но особым, тайным, бабьим чутьем… потому и не береглась. Да и Нестор чуял, что все уже случилось с его Панночкой, или вот-вот случится, шепот его горячий: «Хочу, щоб ты народила мне дитину…» – и теперь в ушах звучал.

Умом Саша поняла – и осознала – всего пару дней назад, когда доктор после осмотра подтвердил беременность. Это уж был не сон, не мечта пустая, не извечный женский страх, перемешанный с гордостью, а нового мира начало. В ней притаилась и медленно зрела живая плоть и кровь, от плоти и крови Нестора, и от ее собственной плоти и крови… и скоро, скоро крохотное зернышко превратится в человеческое дитя. В их общее дитя, дочку или сыночка. На душе становилось знобко и сладко, и сердце купалось в тягучем меду, тонуло в золотой радости… никогда прежде Саша не знала подобных чувств.

Венчалась с Романом – в неполных двадцать лет – о детях вовсе не думала, думала о своем шикарном свадебном платье из кремового муара, затканного серебряными цветами, о фате с диадемой, так красиво лежащей на завитых волосах, и о предстоящем путешествии в Италию. Роман же думал о молодой жене в постели, что украсит его размеренную жизнь, но больше – о своей научной работе, да о докторской диссертации… а начавшаяся вскоре война и вовсе спутала планы.

«Не до детей нам теперь», – согласно повторяли они друг другу, и все холодней становилась супружеская спальня, пока не остыла совсем. Саша и саму себя считала холодной, к любви телесной и материнству мало пригодной… пока поезд, идущий из Москвы в Екатеринослав, не привез ее в Гуляй Поле, и не попала она в буйные объятия Черного атамана. Попала – и расцвела, в неге и наслаждении, и понесла тут же, как бывает в сказках…

Прекрасная и страшная сказка становилась все менее прекрасной. Нестор вдруг оказался далеко и – может быть – потерян навсегда; а родная сестра задумала убить их ребенка.

… – Ну что, мадамочка моя, долго сидеть будем – ворон считать? Этак мы до ночи не управимся. – акушерка, осклабив яркий пухлый рот, с недостающим передним зубом, вышла из-за ширмы и поманила Сашу к себе, как добрая нянюшка:

– Не надо бояться, дело житейское…

– Это… это больно? – Саша сжалась на стуле, ноги стиснула и чуть ли не крестом заплела в животном страхе.

Акушерка оглядела ее круглыми черными глазами, хмыкнула:

– Да уж не без того… Ну а вы как хотели, мадамочка? Такова наша доля бабья: кровь роняешь – терпишь, с мужчиной ложишься -терпишь, рожаешь – снова терпишь…

– Для любви можно и потерпеть… вы же будете матку открывать раньше срока… я вряд ли вынесу.

– Ох, ну вас совсем, мадамочка! – пухлые ручки всплеснули, затрепетали, как утиные лапки. – Мы что же тут, звери, по-вашему? Эфиром подышите… уснете… проснетесь – и не заметите, что с вами было. Ну, после-то, конечно, поболит, покровит, так на то порошочки есть, капельки… Все для вас будет самое лучшее, Елена Николаевна не поскупилась.

– Вижу… – взгляд метнулся по комнате: тихо, тепло, чисто до стерильности… страшно. Белые стены, на окнах-плотные шторы, ширма, стол медицинский, жуткого вида кресло – позорный трон, где предстоит лежать распяленной, раскоряченной, пока эта яга сладкоречивая ковыряется у нее в матке острым крюком… Сашу в дрожь бросило, затрясло с головы до ног, дурнота подступила от осознания предстоящего – как же можно, он ведь там живой!.. Ребеночек, дитятко… а его -крюком?..

«Не отдам!..Ни за что не отдам!..» – руки к животу прижала, подумала про Нестора: далеко он был, в своем Кощеевом царстве, за рекою Смородиной, и новая жизнь, чуть слышно бьющаяся в крови – его дар, свидетельство, что встреча с суженым ей не приснилась, не привиделась в лихорадке…

Свирепые синие глаза издалека глянули ей в душу, ободрили, придали сил…

«Прости меня, коханый мой!.. прости, сокол мой ясный… Не по своей воле тебя покинула, не по своей воле попала сюда, к яге этой мерзкой… помоги же, Нестор, воля мне нужна, воли хочу!»

И откуда-то из глубины, из тишины сердечной, поднялся ответ:

«Волю не дают, моя Панночка… волю – берут! Беги, Сашенька… Спасай себя и сынка…»

Акушерка раскладывала на салфетке нужные инструменты – спокойно и деловито, возилась со склянкой с надписью «эфир»… готовила железное корытце – лучше не думать, зачем…

– Я сейчас… сейчас… – вскочила, все так же держась за живот, пробралась к двери – акушерка не остановила, проворчала только:

– Вы уж побыстрее, мадамочка… сделайте милость… заодно подмойтесь хорошенько, дело-то наше чистоты требует…

Саша на цыпочках перебежала коридор, схватила с вешалки пальто, шапочку и шаль оставила – некогда возиться, постаралась бесшумно открыть замок – справилась, и опрометью пустилась наутек…

Холодный сырой ветер ударил в лицо, острой осенней сладостью наполнил грудь. В городе не пахло степью – пахло рекой, сухими листьями, жареными каштанами и кофе…

На Екатерининском проспекте, на боковых улицах, примыкающих к нему, на бульваре, куда Саша попала, пробежав без памяти два квартала, было полным-полно людей. Нескончаемый поток, текущий справа и слева, распадающийся на ручейки, говорливый, шумный… Офицеры-австрияки группами, почтенные господа в котелках и пальто – чиновники, купцы, биржевики… нарядно одетые дамы… студенты в тужурках, кадеты, живописно одетые, крикливые молодые люди – трудно сказать, кто такие… у всех в руках газеты, и звучат слова – «революция», «свобода», «немцы уходят», «это конец», «это начало»[22].

Не зная о чем речь, и – вправду – не интересуясь, Саша все шла вперед, улыбалась прохожим, и шептала:

– Это начало!.. Это начало…

Глава 16. Подарок на именины

– Оооох, Галочка, страшно мне за тебя… доведет тебя до беды твой авантюризм, моя ты Жанна д’Арк, – Феня вздохнула, поправила на носу пенсне, просительно, любовно, взглянула на подругу, что возилась с тестом.

– Не бойся, Феня… – Галина улыбнулась, отряхнула руки, испачканные мукой, взяла миску, начала сбивать яйца. – Сегодня уж все решится.

– Да как ты пойдешь?.. Ведь он не звал…

– Не звал – значит, пойду без приглашения… но с подарком.

– Значит, точно решила?.. Не передумаешь?.. – в глазах Гаенко появилось собачье выражение.

– Точно. Сейчас или никогда… я столько для этого работала, пора и урожай собирать, а то ерунда выходит – я сею, другие пользуются. – Галина нахмурилась, покачала головой: когда у нее в школьном классе становилось такое лицо, детишки сразу прекращали шалости… да и взрослые махновцы побаивались, подбирались перед «учителкой».

Феня сникла: поняла, что подруга в намерении тверда, и пойдет до конца, как Орлеанская дева на Париж. Пододвинула к себе ступку, чтобы руки чем-то занять, принялась растирать миндаль и ваниль с сахаром, часто дыша, втягивала приятный горьковатый запах… У Галочки вот так же, миндалем да ванилью, пахнет смуглая шея, и толстая коса, и мягкие руки, да и вся она сладкая, как пирожок, как сдобная булочка.

Ах, до чего же хорошо им было вместе: дружили, работали, говорили – обо всем, обо всем, мечтали, читали книги, строили планы на новый мир, что рождался и рос у них на глазах. Как много пользы приносили они людям, особенно Галочка, с ее настойчивостью, с энергией неуемной, кипучей, способностью зажигать сердца!.. Не это ли привлекло к ней атамана Махно – огонь, что тлел подспудно, но наружу вырывался редко, тогда лишь, когда Галочка хотела?.. Или храбрость ее – храбрость Жанны д’Арк?.. Как она стояла под атамановым пистолетом, глядя прямо в дуло, и не дрогнула, не уступила! Вот если б и дальше не уступала… держала батьку на привязи, как злобного кобеля, чтоб из руки ел, а бросаться – даже не думал… но Галочкины амбиции своего требовали. Не хотелось ей прозябать на учительской должности, в безвестности, в скуке, когда кругом все полыхает и ходуном ходит.

Махно, даром что собой неказист и ростом не вышел, уже не простой казак, и не рядовой командир в отряде анархистки Никифоровой, он теперь батька, вождь, хозяин степи, хозяин Гуляй Поля и окрестностей, а как уйдут немцы, может и гетманом стать. В глубине души Галочка, наверное, об этом мечтает – о гетманщине, а вовсе не о вольных крестьянских советах, о жизни цивилизованной, как в Европе, о той, что могла получить с бароном Корфом, да не получила. Защиты надежной Галочка хочет, власти… личной своей власти. И ради этого на все готова пойти, даже в постель к Нестору Махно, но не полюбовницей, игрушкой бесправной – а женой. Но как же так, через силу, на горло себе наступая? А как же свобода любви, самая главная и гордая женская свобода, о какой они читали у Коллонтай и Клары Цеткин, за какую борются с юных лет?..

– Галочка… все же ты зря это сейчас затеяла, не ко времени! – Феня чихнула от попавшей в нос ванили, сморщилась, покрутила головой.

– Ну что, Феня? Опять ты за свое?.. Не надо… Давай-ка вот, лучше масло сбивай… мне это сейчас потребно, а наставления брось. Я лучше знаю, когда и чему время.

– У Фроси живот на нос лезет… Видела? Еще Святки не наступят – родит…

– И пусть рожает. – Галина и бровью не повела, добавила в тесто пряности. – Мне-то какая печаль? Пусть Иван Егорыч Зинченко, муженек ее, об том печалится…

Она вдруг засмеялась, глаза заблестели, щеки зарумянились:

– Ой, Феня, смешные они, мужчины… все всё знают про Фросю и ее живот, и как она с Нестором прошлой зимой… почти на виду… а Иван Егорыч теперь гоголем ходит: «Бог радости послал, Бог радости послал!» Ну, зато ты видела, сколько мануфактуры Зинченки в прошлый раз получили – едва на подводу влезло, и сукно для Фросиных платьев… английское… хорошее сукно, добротное.

– Галочка, это же гадко! Гадко, гадко… Для товарища Махно женщины – все равно что еда… борщ, галушки… или вот, пирог сладкий… Как захотел, так и съел, и никогда он не будет за одним столом питаться, у одной хозяйки… все ему мало, все разное подавай… такой же грубый самец, кобель, как мой Лёвка. Не исправишь ты его, Галя!

– Исправлять и в мыслях нет, Феня. Чёрного кобеля не отмоешь добела, твоя правда. А воспитать – это можно, если только взяться умеючи… Вон, посмотреть хоть на твоего Лёвку, как ты его обтесала за три месяца, почти на человека стал похож! – Галина облизала палец, испачканный сладкой яичной пеной, метнула на подругу игривый взгляд.

– Смейся, смейся… а что, если она вернется?

– Кто?

– Будто ты не поняла! Барынька та московская… «Сашенька»…

Улыбка сползла с румяных Галининых губ, сжались они в злую, тонкую линию, а голос сразу стал глухим, раздраженным:

– Феня, мы ведь с тобой договаривались… никогда не смей ее поминать – ни со мной, ни с другими… иначе ты мне больше не подруга!

– Галя!

– Да, Феня! Даю тебе слово.

Тишина повисла тяжелая – как над покойником. Феня пристыженно в ступку уткнулась, Галина тесто в форму переливала, готовилась сажать в печь… и думала, что Белую Панночку удачно спровадила из Гуляй Поля, надолго, навсегда… и хоть Гришка Васильченко оказался последним идиотом, но и от его глупости и похоти была польза: ничего он не скажет, ничегошеньки, ни словечка не сболтнет про заговор. Если от раны очапается, будет ходить тише воды-ниже травы, не смея на атамана и глаз поднять.

Нестор, правда, хоть и грозен, и на расправу скор, но простодушен порою как дитя, да и отходчив… поверженных врагов не добивает, кающихся прощает. Ошибок много делает, и волю его железную надо бы направлять умело. Кому же такая роль больше пристала, чем жене?..

Галина улыбнулась своим мыслям. Вот станет она законной женой Махно, крестьянской царицей – тогда и решит до конца Гришкину судьбу. И к другим адъютантам и штабным присмотрится, а то очень уж горды стали, заносчивы… с батькой держатся на равных, словно он товарищ их школьный, а не атаман… Каретник, молчун, чересчур много на себя берет, кто ему не по нраву – тех от Нестора плечом подвигает. Хорошо еще, Сева верный человек, понимающий, вот что значит образование. На такого можно положиться, да и с другими анархистами из гуляйпольского союза она общий язык нашла. Кто им всем речи для митингов пишет, кто статьи правит? Вот то-то и оно.

Бои отгремят, придет мирное время, таков закон жизни – но место подобающее рядом с батькой занять нужно сейчас, утвердиться, к себе приучить. Пусть уважают, пусть считаются… тогда и после войны будет толк.

А Панночка больше не вернется… в этом Галина была уверена. Что ей, неженке белорукой, искать здесь, в диких степях, посреди грубого мужичья, пулеметными лентами обвешанного, с гранатами за поясами? Что ей делать рядом с грозным атаманом, лютой ненавистью ненавидящим породивший ее класс – помещиков да дворян?.. Желающих батьке Махно постель согревать и так полным-полно, из его случайных коханок, если кинуть клич по хуторам да окрестным селам, можно отдельный полк собрать. А царица над ними может быть только одна, и уж это место Панночке не достанется. Не зря она сама так рвалась в Екатеринослав: понимала, что к чему.

Панночка, Панночка… Глупая певчая птичка, с пути сбившаяся, едва не погибшая в огненной метели – да она теперь за Галину должна Бога молить, свечки ставить за здравие… Небось как встретилась с сестрой, так сбежала в свой Париж, пятками сверкая, и всю нелепую, стыдную «любовь» с Нестором забыла, как страшный сон.

***

Ночью подморозило. Густой снег над Гуляй Полем пошел рано утром, не прекращался несколько часов, и к полудню по всему селу – на площади, по обочинам улиц, под плетнями и во дворах – появились снежные наметы. Хлопцы из батькиной сотни ворчали: вот послал же черт погодку, если к завтрему не развиднеется, туго же будет пробираться по степи к Темиревке! Щусь над ворчунами посмеивался, называл сосунками, напоминал, что австрияки холод любят куда меньше наших, и лошади у них точно также будут уставать и упрямиться, а варту гетманскую по свежему снежку разметать – и вовсе одно удовольствие…

Федосу вторил Леха Чубенко, анархист и отчаянный командир:

– Эка! От сегодня пропьем атамановы именины, как следует, бочечку-другую самогона, и будет нам завтра море по колено, а варте собачьей да австриякам – горе! Весело поедем, с ветерком! – и посматривал на Махно со значением, в предвкушении буйного вечернего веселья.

Махно ничего не отвечал, усмехался: мол, не о том думаете, хлопцы… Именины свои он не любил, праздновать настроения не было – на душе черным-черно, мёртво, холодно, словно вся кровь в сердце разом застыла – но ребят обижать не хотелось. Ждали, готовились… да и кроме именин, было за что кружками чокнуться: за славные победы их пока еще небольшой повстанческой армии, за трофеи, взятые у Миргородского и в других помещичьих усадьбах, в спешке покинутых бывшими хозяевами, и за германскую рабочую революцию… Известия о ней пришли пару дней назад по телеграфу и вызвали нешуточное ликование среди бойцов: вот и немецкие рабочие взялись за эксплуататоров, значит, недалеко и до мировой победы анархо-коммунизма! А селяне обрадовались, когда поняли, что это означает конец оккупации, и германцы скоро уберутся восвояси – надо бы только ускорить, дать им хорошенько под сраку, с помощью батьки Махна и его боевитых хлопцев.

Словом, как заметил бы Лёва Задов, большой любитель выпить и погулять, душа у всех, кроме самого атамана, просила праздника, и атаман, как всегда, подчинился народу.

Солнце еще не село – ярко-алое, тучное, лениво разлеглось в поле за околицей, растеклось сине-багровыми с золотой примесью лучами по дорогам и заснеженным крышам – а в здании главного штаба уже украсили верхние комнаты и богато накрыли столы… Было и жарево, и печево, и галушки, и неизменное сало. Выкатили три бочки самогона, выставили австрийский ром и сладкие вина, реквизированные в погребах Миргордского. Притащили гармошки. Пришел поздравить атамана и еврейский оркестрик, со скрипочками и дудками.

Начали, конечно, с небольшого митинга. Анархисты из гуляйпольского союза выступили с революционным воззванием, потом и самого Нестора заставили сказать речь… Не был он готов говорить, поначалу от волнения путал слова, чуть не заикался – но расторопный Каретник поднес первую чарку, и дальше все пошло как по маслу. Нестор заговорил о восстании против оккупантов, о крепком союзе повстанцев и селян – его поддержали громкими криками, потом вскочил Щусь, предложил свергнуть Скоропадского «вместе со всеми кровопийцами», за это тоже выпили, дальше пошли речи за свободу и лучшую жизнь для тружеников… Сашко Лепетченко предложил выпить за отсутствующих товарищей и за Марусю Никифорову! – тут уж, кто помнил и кто не помнил лихую атаманшу, заулыбались, чарки подняли с готовностью.

– За Марусю иии… за женщин! – пьяно хохотнул Щусь, подмигнул Нестору, толкнул его в бок. – Потому що, Нестор, положа руку на чресла – ну яка ж Маруська жинка?.. Гыгы, она ж любого мужика в бараний рог…

– Хорош, Федос! – осадил его Махно, поднял предостерегающе руку – не хватало еще Марусю вспоминать – но ему сразу же всунули стакан, налили, Каретник подытожил:

– За женщин… трудящихся женщин… нашей батькивщины, Гуляй Поля, и всего мира!

– За самых гарных дивчин! Щоб кохали нас, казаков, и всегда привечали! – за это, конечно, атаману тоже пришлось выпить, и до дна.

После начались здравицы ему лично… В промежутках гармошки, как бешеные, наяривали «Яблочко», а когда уставали, их сменяли еврейские скрипочки и дудки, наигрывавшие что-то адски веселое, отчего ноги – да и все остальное – сразу тянуло в пляс.

Под правую руку Нестора тихо подсела Тина Овчаренко, помощница и подружка, без спросу и без ведома атамана привезенная хлопцами на гуляйпольский праздник из родной Большой Михайловки. Видать, Задов с Щусем расстарались на пару, хотели сделать «сюрприз», или Каретник пытался загладить промах с сеновалом…

Рассуждали просто – от чужой девки батька отказался, оно и понятно, но Тина-то, Овчаренко-то, телефонисточка, куколка кудрявая, совсем иное дело! К ней-то Нестор, почитай, каждую неделю, а то и чаще, заворачивал «на чаёк», бывало, и в бричке катал, и в синематограф приглашал… и на квартире у атамана она оставалась… пока не появилась Белая Панночка, да мозги атамановы наизнанку не вывернула, да в сердце ему не впилась иглой калёной, а исчезла – рану кровавую оставила.

Вот хлопцы Тину и привезли, как пластырь – к ране приложить. Она рядом сидела, в платьице шерстяном, нарядная, причесанная. Улыбалась пухлыми губками, встряхивала кудряшками, ответной улыбки ждала, заботливо подкладывала закуски. Коленочкой под столом трогала Несторово колено, улучила момент, и на ухо шепнула нежно:

– Соскучилась за тобой, Нестор Иваныч… Дюже… – ну как тут было не обнять, не приласкать?.. Не можно обидеть такую овечку, да еще перед завтрашним боем – дурная примета. Обнимая, на что-то понадеялся, вдохнул поглубже, но не почуял ни жасмина, ни сирени, ни теплой летней ночи, ни намёка на Сашеньку…

В груди засаднило сухим кашлем, взял салфетку, отвернулся.

Хорошо, кто-то из хлопцев взревел:

– Многая лета батьке Махне! – и снова пришлось поднимать чарку, пить, выслушивать тост, и говорить самому.

Он говорил, а сам думал о Саше – успел ли ей сказать, когда у него именины? И если успел – помнит ли она об этом, да вообще, думает ли еще Белая Панночка об атамане Несторе Махно…

***

Пока гармошки и скрипки отдыхали, хлопцы завели граммофон. Зарыдало, застонало танго, бередя душу, обещало несбыточное. В хмельном махорочном сумраке плеснуло солнце светозарного, далекого Рая…

Нестор вспомнил разом, как Саша в первую встречу танцевала перед ним, как нахальный Волин крутил-вертел ее в причудливых шагах, обнимал за талию, ногами выписывал пируэты, а губами так и тянулся к дивному Панночкиному лицу, белоснежной шее. Вспомнил, как самого сводило от неутолимого желания, будто раскаленными жгутами скручивало – едва на месте мог усидеть, штаны чуть не трещали, и не усидел: от ревности вспыхнул, маузер рванул из кобуры, в Севку едва обойму не разрядил… и увел свою Панночку, украл, от глаз чужих спрятал. Вспомнил, как робел перед нею, словно дивыч, женского тела не знавший, возясь с портупеей, старался держать лицо, спину, выглядеть хмурым да грозным… и она поверила, дрожала, как птичка перед ястребом. Пуговки на платье расстегивала, обнажая плечи, косы расплетала – а он смотрел, едва не умирая, сгорал заживо, боялся спустить, не коснувшись, от одного вида ее прелестей. Вот позору-то было бы… но выдержал, дождался. Сколько блаженства было в первом поцелуе, в первой взаимной ласке, в первом ее трепете под его руками… А нежная теснота ее!.. аааааххх!..

«Сааааша!..»

Довспоминался до того, что в жар и пот бросило, сердце зачастило так, что дышать стало больно, затвердевший корень в застёжку штанов уперся…

Схватился за чарку, выпил залпом, откинулся назад – затылком к холодной стене припал, ощутил, как Тина к нему прильнула, покорная, на все готовая…

– Нестор Иваныч… пойдем разом?.. – шептала, гладила потихоньку… ждала.

Чуяла: ему нужна женщина. Нужна, нужна, как хлеб, как живая вода – раненому телу, да той, желанной, что была для него водою живой, не было рядом. Что ж плакать по-ребячьи, смысла в слезах ни на грош. Значит, возьмет другую, ту, что здесь, и сама себя предлагает, горячая, сырая, податливая, как разогретая глина, бери и делай что хочешь.

Нестор усмехнулся пьяно, подтянул Тину к себе поближе, губами мазнул по круглой щеке, сказал тихо:

– Ты иди уже спать, милка… я еще трошки с хлопцами побуду, после до тебя приду.

Она ресницами взмахнула – глупенькая, хорошенькая – нехотя отлепилась от него, встала, пошла. Подвыпивший Сашко за ней увязался, стал нашептывать что-то, видать, звал на пляс, Тина улыбалась, качала головой укоризненно, в круг идти не хотела.

Махно уж собрался просигналить Лёвке, чтобы заткнул граммофон к чертям собачьим, но тут на середину вывалились двое хлопцев, с размалеванными лицами, обряженные черт те во что, один – в бабское платье с горжеткой, другой – в рубаху с манишкой и фрак поверх драных галифе. Повернулись к атаману, поклонились, сцепились руками, да и пошли отплясывать танго, и так, и эдак, препохабно, но ловко и до того смешно, что и покойник бы не удержался, фыркнул.

Глядя на скоморохов, сперва гыгыкнул Каретник, потом хрюкнул Лашкевич, за ним загоготал Щусь, по-мальчишески заразительно… Лёвка повернул граммофонную трубу, чтобы усилить звук, к танцующим присоединилось еще несколько комических пар, и волна веселья взметнулась до потолка, захлестнула даже Нестора. Он смеялся, вытирая выступившие слезы, пока не начал задыхаться, и вдруг чей-то строгий и звучный голос, мелодичный, как у церковного регента, сказал над ним:

– С днем рождения, Нестор Иванович…

Махно обернулся и увидел Галину. Как она вошла – не заметил, а вот же: стоит прямо перед ним, стройная, чинная, одетая празднично, по-украински, черные блестящие косы перевиты яркими лентами, на смуглой шее – монисто, округлые руки соблазнительно выглядывают из пышных вышитых рукавов… а на рушнике держит блюдо с таким тортом, какого Нестор не видывал даже в Катеринославе, в витрине немецкой кондитерской.

Отчего-то он смутился перед ней, привстал – робко, по-ученически, поблагодарил – пригласил садиться… она не стала отнекиваться. Торт из ее рук перехватила верная Феня, на стол пристроила, захлопотала, Галина же улыбалась и смотрела непривычно ласково.

– Вы уж простите, батько, что я по-свойски, без приглашения… но слышала, что уезжаете завтра, и что под Темиревкой дадите бой оккупантам.

– Верно слышали, Галина Андревна… Выступаем, и бой будет… а за приглашение – ну что ж вы, право… какие приглашения, все по-простому, двери для всех открыты.

– Нестор… – она вдруг придвинулась близко, взяла его за руку, пожала порывисто. – Вы герой, Нестор! Я давно хотела вам сказать… вы – Гектор, Спартак… Емельян Пугачев, Кондратий Булавин! Защитник обиженных… настоящий народный вождь!

Моргнул в удивлении от ее взволнованных, приятных слов – и слушать их было приятно, но ответил, как надо:

– Не вождь я, Галя, нет у анархистов вождей… Я просто Нестор Махно. Хлопцы мне верят, батькой меня поставили, но я с ними равный, такой же боец, как все.

– Нет, Нестор, вас ждет великая судьба, я уверена… и хочу быть рядом с вами.

Качнулась к нему почти безвольно, только что голову на плечо не положила, и пахло от нее тоже сладко: ванилью, миндалем, вишнями… чем-то летним…

– Галя! – вздохнул, сам пожал ей руку. Что сказать – не время, не сейчас… что любит другую?! Другую, лгавшую в глаза, и прочь от него сбежавшую при первой возможности… вот стыдобище. Нет, что схоронено в глубине сердца, пусть там и лежит, а Галю обижать ни к чему. Азартно вспомнил, как впервые приволокнулся за этой статной чернобровой учителкой, попытался поцеловать и получил от ворот поворот – интеллигентный, но твердый… да еще мати, кому он в подпитии пожаловался на любовную неудачу, подлила масла в огонь:

– А и правильно, що не дала, сынку… Хиба ж пристойна жинка пойдет за тебя, антихриста!

Теперь же, выходит, «антихрист» для Галочки показался не так уж плох…

Гармошки снова заиграли – фривольную кадриль… Галочка подняла на него лукавые темные глаза:

– Нестор Иванович, пригласите меня на танец!

Танцевать он любил и умел, желанием Гали был польщен, да и хмель не забирал его сегодня, успел повыветриться, так что спокойно встал, галантно предложил руку… под одобрительные возгласы братвы повел свою даму в середину танцевального круга, да и закружил в кадрили. Плясал лихо, как в юности, не отставала и Галина, братва подхлопывала, потом кто-то прокричал здравицу атаману, и – совсем уж пьяный голос завопил:

– Горько! – хлопцы загоготали, снова забили в ладоши, и, точно репетируя завтрашний маскарадный рейд под видом свадебного поезда, взревели хором:

– Горько! Горько!..

Нестор хотел уж сердито приказать всем позатыкать хлебала, но вдруг Галинины руки обняли его плечи, сочные губы прижались к губам, податливо раскрылись… не успел опомниться, как сам жадно целовал ее у всех на виду.

***

Утро заалело в окнах – выдалось морозным, ветреным… Галину разбудило сердитое ржание и храп коней, запряженных в рессорки[23], шуршание ходких колес, мягкое и сильное «хоп-хоп-хоп» лошадиных копыт: отряд батьки Махно выступил в поход, едва развиднелось.

Из постели Нестор сбежал еще раньше, в синеватой тьме самых глухих предрассветных часов, и был таков. Никаких прощаний, никаких задушевных бесед. Даже не поцеловал, уходя. Теперь можно было только гадать, когда они снова встретятся – через день, через два, через неделю… если удача не изменит атаману, и смерть не подстережет его по дороге, не прикончит сабельным ударом в бою, не зацепит случайной пулей на шляху, открытом всем ветрам. Говорят, он от смерти заговорённый, страха не ведает, под пулями гуляет, как иные под дождем. Сказки, придумки, но сейчас Галине хотелось в них верить. Нестор Махно ей нужен живым и здоровым. Значит, вернется… непременно вернется, народный вождь, на радость селянам, на горе врагам.

Ну а пока что есть время подумать, осмотреться по сторонам, оценить достигнутое и наметить новую цель. Стать очередной атамановой коханкой – не бог весть какая победа, а в жёны он пока не позвал, и доли свои соединить не предложил.

Махно сыграл с ней карнавальную «свадьбу», в разгар пирушки поцеловал взасос, а после – еще раз, и еще, под ликующие возгласы хлопцев… она позволила увести себя с бала, села к нему в бричку, но сама предложила поехать к ней домой, и впустила, и провела в спальню, и – словно не в силах противиться внезапной страсти – легла с ним в постель.

Оооххх… это была трудная ночь. Атаман оказался неутомим и удивил размерами. Она и предположить не могла в нем такой мужской стати и жеребцовой силы. Пока терпела его в себе, девочкой не прикидывалась, старалась как могла: охала, стонала, подмахивала, шептала что-то, вроде бы приятное слуху, да он не слушал. Хорошо еще, навалился на нее не сверху – сзади, и не нужно было смотреть ему в искаженное лицо, смешивать дыхание, отвечать на поцелуи… впрочем, на поцелуи Нестор оказался куда как скуп, хотя руками действовал умело – и разжег ее, да так, что под конец она кричала, ни капельки не притворствуя… и все завершилось бы просто чудесно, если бы только он, исторгая семя, не выдохнул мучительно, исступленно:

– Саша!.. – простая оплошность, досадная оплошность любовника, потерявшего голову – и унизительная небрежность, такое не скоро забудется… Галина забывать и не собиралась, занесла обиду на тайный счет, и знала, что однажды отомстит Нестору за их первую ночь.

Злая кровь прихлынула к щекам, лежать в кровати на испачканной, пропотевшей простыне стало неудобно, противно.

Галина медленно повернулась на спину, потянулась, села. Разметавшиеся волосы окутали ее до пояса. Она любила это чувство, гордилась своими волосами, сильными, блестящими, густыми, но сейчас они казались ей грязными, мерзкими сосульками, пропахшими махоркой и черт знает чем. Сорочка тоже была отвратно несвежей…

Мыться, мыться поскорей. Мыться с головы до ног, изнутри и снаружи. Причесывать, укладывать волосы. И -думать, думать, думать.

Голова болела после попойки, но мысли Галины – ясны, душа холодна и спокойна, как сегодняшнее утро.

Глава 17. Оборотень

7:14. Ибо неверующий муж освящается женою верующею,

и жена неверующая освящается мужем верующим.

Иначе дети ваши были бы нечисты, а теперь святы.

(Первое Послание св. апостола Павла к коринфянам)

Саша сидела на диване, поджав ноги, стиснув руки, смотрела в темное окно… Осенние ночи долгие, сырые, бесприютные. Всхлипы ветра, шелест и скрип почти облетевших деревьев, гудение печных труб и надсадный звон проводов над трамвайными рельсами гнетут сердце, пробуждают призраков и гасят надежду, что когда-нибудь взойдет солнце.

Стрелки часов прилипли к циферблату, маятник остановился, и Саша не помнила, когда часы били в последний раз. В комнате было холодно: дрова в камине давно прогорели, надо было бы подбросить и разжечь снова, но не хотелось ни будить Маланью, ни самой возиться с растопкой, ни – тем более – идти в спальню к сестре. Прошли беспечные времена, с веселой возней перед сном, под громадным пуховым одеялом, с хихиканьем и шушуканьем, поочередным доверянием секретов, и сладкой дремотой, что всегда одолевала неожиданно, на самой волнующей части сказки…

В детстве сестра была ее самой близкой подругой, временами вредной, всегда – требовательной, но зато верной и нежной. Теперь же Лена стала тюремщицей, классной дамой, без пучка розог в руке, но зато с сотней отравленных иголок под языком, и она не жалела этих иголок, чтобы привести «заблудшую» младшенькую в чувство. Каждый день, проведенный под общей крышей, начинался суровой проповедью и заканчивался ею же. Лена не уставала перечислять свои благодеяния и приводить все новые и новые примеры Сашиной неблагодарности, множила и множила список ее ошибок и провинностей. Наихудшей виной, разумеется, была сохраненная беременность от «негодяя, плебея и каторжника, сельской скотины», а другой – не меньшей – отказ ехать в Париж с паном Кнышевским…

– Ты же понимаешь, сестрица – не можешь не понимать! – что я не могу тебя бросить на произвол судьбы! Не могу! Так что же, прикажешь оставаться в заложницах, сидеть при тебе сторожем, пока ты не родишь или не умрешь, производя на свет этого бесёнка?.. И что мы будем делать потом, с младенцем на руках, скажи на милость? Пан Кнышевский готов еще немного задержаться – ради меня или ради твоих прекрасных глаз, уж не знаю – но он не может ждать вечно…

Мысли Лены ходили по кругу. Заканчивала, сердито умолкала – и начинала заново. Возражать было бессмысленно: возражений она не принимала, не слушала… но Саша все-таки пыталась:

– Леночка, я не ребенок… и в состоянии позаботиться о себе. После ареста и казни Ромы, после смерти мамы я полгода прожила в Москве одна… это было непросто, но я справилась. Справлюсь и теперь. Поезжай в Париж, сестрица, может быть, я приеду к тебе позже, или… или ты вернешься, когда все закончится.

– Закончится! Боже мой, Саша! Ты что, живешь на луне?! Ты не понимаешь, что еще немного – и в этой несчастной стране начнется ад, кровавый ад?! И начнется он сразу же, как уйдут немцы, а с ними – подобие порядка… Ты что, не понимаешь, что начинается власть хама, власть мужика?!.. Тебе мало быть изнасилованной – хочешь быть убитой?! Если уж тебе до такой степени наплевать на меня, на себя, на Бога, на семейную честь и традиции, подумай хоть о своем бастарде!..

Лена била сильно и беспощадно – по самому больному, мягкому, уязвимому… но Саша перестала бояться боли, и страх огорчить домашних, страх выглядеть плохой, неправильной, недостойной, извечный детский страх, подтаял, истончился и больше не морозил кровь. С тех пор, как свирепые синие глаза посмотрели ей в душу, все прежнее -прошло, и были для Саши новая земля и новое небо, и прежнее не имело над ней власти.

Она хотела лишь одного: защитить свой выбор.

– Лена… Леночка! Ну как можем мы с тобой прийти к согласию, если ты называешь меня неблагодарной дурой, моего ребенка – бастардом, а его отца… я даже не могу это повторить?..

– Потому что я, Саша, говорю тебе правду!..

– И я говорю правду, сестрица: я уже не беспомощная малышка. Меня не нужно все время опекать… и жертвовать собой ради меня – не нужно.

– Ах вот как заговорила!.. – Лена сжимала виски, страдальчески заламывала руки – могла бы сделать честь самой Ермоловой[24]. – Так мне что – уехать одной?

– Да, именно так… Поверь, я прекрасно устроюсь в Екатеринославе, если ты уедешь, и меньше всего на свете я хочу быть для тебя вечной обузой.

– «Слова, слова, слова…» Красивые слова, сестренка, а за ними одна только глупость и эгоизм! Привычка, что тебя кормят с ложки и терпят твои капризы! Ты вбила себе в голову, что влюблена…

– Но я и вправду влюблена…

– Боже мой, в кого?.. Как ты вообще смеешь называть этот позорный случай любовью?.. Ты сама не знаешь, что несешь, ты требуешь своего бандита, Махно, как в детстве требовала игрушку!..

– Я не требую… поверь, я в состоянии понять разницу между «хочу» и «возможно». Но… поехать с тобой за границу не могу. И не поеду. Я сказала бы тебе обо всем еще там, в Юрковке, где мы хотели встретиться… если бы ты приехала сама, а не послала за мной варту!..

– Что?! Ты в своем уме?! Если бы я не послала варту… если бы Кнышевский не помог… тебя убили бы в степи бандиты!.. И вот, за все мои старания… выходит, я теперь твой злейший враг, так, Сашка?..

Кнышевский – благодетель и покровитель, но влюбленный в Лену отнюдь не безоглядно, а вполне рассудочно, по-польски или по-немецки – в самом деле торопил их с решением. Намекал, что нанятая квартира обходится ему очень дорого и что его служба в городском правительстве может закончиться в любой момент, вместе с доступными привилегиями.

Революция, произошедшая в Германии внезапно, как взрыв гремучего газа, означала конец очень многих вещей – оккупации, гетманства, помещичьего землевладения, частной собственности, старых порядков… и начало лютой, кровавой борьбы нового и старого.

Женщинам следовало держаться подальше от полей сражений, если, конечно, нет призвания к делам милосердия, или эмансипированных амбиций встать вровень с мужчинами, получить свою долю славы, свою порцию кровавой трапезы на всероссийской тризне…

Сестры Владимирские, дворянки, молодые вдовы, воспитанные и образованные, красивые, изящные, как дорогие куклы, стали бы лакомым трофеем, и судьба их в обезумевшей, захмелевшей стране, захваченной чернью – с какой стороны ни посмотри – виделась весьма печальной. Значит, выход всего один: эмиграция. Проездом через Польшу, дальше Берлин, Вена, и вот он, Париж, город-мечта, полный огней, музыки, беззаботного смеха, цветов… Город, где любая печаль тонет в бокале бледно-золотого вина, растворяется вместе с дымком над кофейной чашкой, и горестный взгляд не устоит перед любовным вздохом.

– Саша, что с тобой?.. Ты ведь обожаешь Париж, почему же не хочешь ехать? Вспомни, что говорил тебе Рома, о чем просила мама… очнись, сестренка, опомнись! Я ведь желаю тебе только добра… а ты как заколдованная!..

Права была Лена, разумная, строгая Лена… во всем права. Она – заколдована, побывав в Кощеевом царстве, за рекою Смородиной, не могла проснуться, не могла опомниться. Знакомое и вроде бы родное теперь казалось чужим. Пища не насыщала, ни один напиток не утолял жажды, и хотелось странного: то черного крестьянского хлеба, то соленых огурцов (тех, особенных, из Дуняшиной кадки…), то простецких галушек. От любимых духов тошнило, зато овчинный полушубок Маланьи, и березовый веник, и дрова, горящие в печи, пахли потерянным Раем. А пахитоски, что курила Лена, напоминали совсем не о далекой экзотической Кубе, а о горячей дикой степи…

Сны приходили не в урочные часы, но когда удавалось заснуть: поздним вечером, днем или под самое утро – смутные, тревожные, полные вздохов, и в каждом сне был он. Атаман Нестор Махно. Разбойник, убийца и вор…

Уж Лена почитала ей заметки о его подвигах – и в «Екатеринославских ведомостях», и в «Приднепровском вестнике», и даже кое-что из отчетов Осведомительного отдела Державной варты, по просьбе сестры принесенных Кнышевским. Саша слушала жуткие истории о грабежах усадеб, называемых «реквизициями», о расправе с помещиком Миргородским, в чей дом Махно со своими людьми проник, переодевшись в мундиры убитых вартовых, о дерзких нападениях на австрияков и немецкие колонии… горячий кровавый след тянулся за Черным атаманом, и душ загубленных на его счету было – бессчетно…

Ей должно было ужаснуться, устыдиться самой себя, принести церковное покаяние и на коленях просить прощения у сестры, и – если уж не убить во чреве дитя, зачатое от разбойника, то сделать все, все, чтобы это дитя родилось как можно дальше от Екатеринославщины, и никогда не узнало своего преступного отца… ни лица, ни имени.

Но стоило Саше сказать себе: «Я должна забыть Нестора», или еще жестче, резче: «Я не люблю его, я не могу любить убийцу!» – как сердце поднимало бунт. Вскипали соленые слезы, горло – как петлей сдавливало, в груди холодело, словно сердце вовсе вынуто, ножом вырезано, и такой адской, стылой тоской полнилась душа, что впору лечь, закрыть глаза и ждать, когда придет смерть… Или – сдаться, позвать: «Сокол мой ясный! Любимый, желанный!..» – и тотчас снова ощутить в груди нежное, жаркое тепло, и страстное биение сердца.

Нестор днем был в ее мыслях, в разговорах с сестрой, в молчании, во всем, что она затевала. Ночью – был в каждом ее сне. Губы к губам, дыхание к дыханию.

– Сашенька, любушка… – шептал, целуя, и вздыхал горестно, жаловался: – Нет мне без тебя житья, кохана, совсем нет. Хлопцев в бой веду, до перемоги, а сам смерти хочу…

– И мне без тебя жизни нет… – шептала в ответ, грудью к груди прижималась, так что два сердца бились как одно. – Но не умереть: во мне твое дитя…

Со страхом смотрела в атамановы глаза – и тотчас точно темное облако наплывало, скрывало Нестора, и сон прерывался – она приходила в себя, одна, в холодной комнате, на мокрой от слез подушке.

Потому и боялась засыпать…

Саша обернула плечи шалью, повыше подтянула ноги, прислушалась – не бьют ли часы? Нет, в доме тихо, как в склепе… когда же рассвет, когда развеется хоть ненадолго промозглая ноябрьская тьма… Она старалась не думать, почему эта ночь кажется ей особенно страшной, и почему уже привычная боль – намного острее, и почему надежда на встречу почти оставила ее… Много бед могло грозить Нестору, и, может быть, он сейчас в бою, в тяжелом, неравном бою, и Смерть, подкравшись со спины, поддерживает ему стремена, выжидая момент, чтобы сказать – пойдем, атаман, отныне ты мой!

Саша как наяву услышала выстрелы, грохот орудий, истошный визг лошадей, человеческие крики – хриплые, яростные – почуяла запах пороха, крови, а сердце ее точно падало в темный колодец…

– Нестор, Нестор!.. – зашептала как безумная, вскочила, заметалась по комнате, поправила лампадку перед иконой, сама упала на колени:

– Не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Владычице, Ты веси вся немощи и согрешения наша, к Тебе прибегаем и вопием… – перекрестилась, поклон отдала – в пол, и снова взмолилась, дрожа и плача, не зная, о чем плачет, но точно зная, за кого просит:

– Даруй нам исправление и избави нас от скорбей, бед и болезней, от напрасной смерти, ада и вечной муки… – и снова – поклон, и дальше, дальше:

– О, Всемилостивая Владычице! Подаждь нам руку помощи… отверзи двери милосердия Твоего нам, заблудшим и падшим в темные глубины, не возгнушайся нас скверных, не презри грешного моления, не остави нас окаянных…

***

«Это конец…» – осознание неизбежности смерти пришло спокойно и ясно, наполнило сердце холодом – и злым, веселым азартом:

– Врешь, не возьмешь! Живым не дамся…

Австрийцы бежали на Махно, целясь из винтовок, кричали на своем лающем языке, а он стрелял по ним из двух пистолетов, каждым выстрелом попадая в цель – но знал, что не успеет перезарядить.

«Последний патрон – мне», – подумал буднично.

Отряд, из-за его собственной беспечности попавший в окружение, зажатый на узких улицах села, бился отчаянно, и все-таки погибал…

– Батька, Федоса подстрелили! – проревел кто-то из хлопцев, и сердце вторично облилось ледяным холодом: если Щусь тяжело ранен, поддержки с фланга не будет, и скорее всего, этот двор, улица и бегущие германцы – последнее, что он видит в жизни… Да и хорошо: мертвые сраму не имут, с погибшего командира спроса нет.

Перед глазами мелькнуло милое лицо Саши… вот оно – последнее, что видит, последнее, что хочет видеть.

«Прости, любушка…»

Стал поднимать маузер к виску… но руку вдруг точно огнем обожгло, дернуло в сторону…

В тот же миг у двора развернулась тачанка, он увидел за пулемётом Кожина, и не успел удивиться, как Фома открыл огонь по германцам, а не него сбоку налетел ни весть откуда взявшийся Каретник:

– Батя, в сторону, не то нас свои покрошат, як те кавуны! – они оба рухнули на землю, пока Кожин, что-то отчаянно крича, в упор расстреливал врагов…

***

– Стой, куды прешь? – Каретник остановил Юрко на пороге хаты. Парнишка только что слез с лошади – проскакал без отдыха верст тридцать, от самого Гуляй Поля до Гайчура, спеша доставить батьке Махно разведку, грязью был покрыт с ног до головы, и потом от него разило – не дай Боже…

– Пусти, товарищ Каретник, мне до батька треба! Справа срочная…

– Ты пойди сперва рожу умой, черт замурзанный! Ишь, справа у нього… Спить Нестор Иваныч, позже до него прийдешь.

Юрко поскреб затылок, взмокший под смушковой шапкой, спорить с верным псом больше не стал – повернулся, пошел к колодцу, воды вытягнуть да умыться… но стоило Семену уйти в хату, малец сразу же кинулся обратно, обежал дом с торца и забарабанил в окошко:

– Нестор Иваныч! Нестор Иваныч! Бать, спишь?.. Це ж я, Юрко, с Катеринославу вернулся! Лист тоби привез… вид твоей Панночки!..

Окно тотчас распахнулось – ставень чуть по лбу не засадил – и Юрко охнуть не успел, как атамановы руки схватили его да втянули внутрь, ну точно сома в сеть.

– Давай лист. – хрипло сказал Махно, и, пока посланник возился, шарил под бекешей, выуживая зашитую в потайном месте «разведку», нетерпеливо кусал себя за палец… выхватил пропотевший конверт, от смущенного лепета – что, мол, в поезде жарко было, как в бане – отмахнулся, вскрыл, впился глазами в белый листочек.

Там и начеркано было всего несколько строк – Юрко видел, хоть и старался не подсматривать – но атаман читал долго… лицо посветлело на миг, точно солнечный луч пробился сквозь дождевую хмарь… а после стало таким, что парень попятился, и все на руку Махно тревожно посматривал: не тянется ли за пистолетом. Нет, обошлось…

– А ну, сядь, – велел батька. Юрко плюхнулся на табурет, скривился: зад в седле затек, отбился до синяков, сейчас бы лучше постоять, размяться, да кто с атаманом спорить решиться, когда он дикошарый такой?..

Нестор сам не садился – заходил по комнате, хмурился, спрашивал на ходу, сухо, отрывисто:

– Где нашел ее? С кем? Когда лист написала?

Юрко и рассказал все без утайки, с самого начала. Как надысь, спозаранку, приехал в Катеринослав поездом, под видом мастерового, шукающего заводской работы; как метнулся по городу туда и сюда, посмотрел да послушал, все, что батька просил посмотреть и послушать…

– Все запамятав, Нестор Иваныч, не сумневайся! Ну, а вже як по мисту походил, освоился, так и двинул прямисинько по тому самому адресочку, що на кунверте був…

Махно не перебивал, слушал жадно, глаза так и полыхали… Юрко хоть и робел немного, но сам своим рассказом увлекся, и говорил – как пел. Расписал, как мерз на холодном ветру, пока слонялся вокруг Панночкиного дома:

– Большой, каменный… красивый, як дворец! – как едва не попался патрулю, как улизнул от дворника, что все к нему приглядывался, видать – за воришку принял:

– Это меня-то, бать, трудящего, вольного анархыста! – ну и уж когда Нестор совсем лицом потемнел, дошел до того, как Ляксандра Николавна в окно его увидала, потому и вышла…

– Узнала меня, Нестор Иваныч, як побачила -так и узнала, тому и вышла… а тоб я до ночи там мерз… вона ж меня сперва до себе звала, обедать, та я не пошел, и тода вона меня на прошпект повела, в кондитерскую…

– В какую кондитерскую?

– Ну в таку… на прошпекте посередке… окна большие, в золоченых рамах, внутри все дзеркала, а на вывеске написано – Шарле… начебто так… и пирог пид короною намалеван! Ось там вона тоби лист и писала, пока я рубал… ох и смачные там пироги, дюже смачные! Одно погано – буржуи там да офицерье кругом, все с дамочками, так и кишать, так и зыркають… добре я з Олександрою Миколаевною був, а то поперли б меня в шею!

– На словах просила ще-нибудь передать?

Юрко смешался, моргнул ресницами, покраснел хлопчик да и шепнул тихонько:

– Сказала, що дюже любить, и що ей жить без тебя тошно…

Услышав такое, атаман сам щеками побагровел, потом побелел разом, за воротник душный схватился, зарычал:

– Брешешь, дурак, не говорила она такого!

– А ось и сказала, бать, не брешу! Вот те крест!

***

Ярко горела хрустальная люстра на потолке, чуть мягче светили бра в розовых тонких абажурах. Пахло ванилью и миндалем, булками, свежесваренным кофе -низкосортным, такие теперь времена, но все же кофе, а не жженым ячменем; сухо щелкали пробки от шампанского. Мурлыкал граммофон, сентиментальные немецкие вальсы навевали уютные грезы, малиновые шторы скрывали бушующую за окном осеннюю бурю, снег и ветер вперемешку с мелким колючим дождем.

Два просторных зала кафе-кондитерской «Шарле» были заполнены почти до отказа. Дамы в элегантных нарядах улыбались своим спутникам, офицерам и штатским, а мужчины старались превзойти друг друга в остроумии и галантности… Немцы и австрияки, если и чувствовали себя растерянными и подавленными после недавних известий о капитуляции Германии, тоже держали фасон, как будто все еще были хозяевами положения. Русские и украинцы, будь то «сечевики» или «гетманцы»[25], сидевшие по соседству, вели себя чинно, пристойно, но нет-нет да и посматривали на немчуру со скрытым злорадством: ну что ж, дорогие гости, погуляли у нас, отдохнули – пора и честь знать… Разобрались с вами – теперь руки развязаны, разберемся и с большевиками, и с прочими выскочками, кому неймется Бога за бороду схватить, со всей сволочью, что повылезла из темных углов, чуя смутные времена. Все исправим, все вернем, как было.

А музыка играла себе. Официанты по-балетному скользили между столиками, расставляли блюда, открывали бутылки, наливали лимонад и сельтерскую. У дверей порою мелодично звякал колокольчик: входили новые посетители, то парочка, то целая семья -папа, мама, сын-гимназистик, то одинокая барышня, продрогшая на ветру, ищущая укрытие в ванильном тепле кофейни…

– Да-с, ясновельможная пани, вот такие дела нынче на железной дороге… Разбойничают, просто спасу нет, по всему Александровскому уезду. Потрошат поезда, грабят, женщин… мммм… обижают, а если попадается офицер, неважно, наш, немецкий – выводят тут же в степь, да расстреливают.

– Полно вам, Григорий Александрович, вы пугаете дам…

– Я пугаю дам, Иван Петрович? Вольно ж вам меня упрекать! Я мирный человек, преподаватель, но не считаю нужным закрывать глаза на правду. А вот вы, офицер… да и вы, пан Кнышевский… вы же работаете на правительство. Гетман весной обещал нам твердый порядок, и где же он, позвольте спросить?.. Распустили бандитов, живем как при пугачевщине! Даже хуже!

– Ну-ну, профессор, не преувеличивайте. Это не пугачевщина… так, мелкие, разрозненные шайки, забывшие, что такое узда и твердая рука… мы с ними покончим, и скоро.

– Не разделяю вашего оптимизма, Иван Петрович, ох, не разделяю… Что может сделать гетман без опоры на немецкие штыки? А немцы скоро уйдут… вот тогда эти бандиты окончательно закусят удила, я боюсь, как бы им не стало тесно в степи, скучно на железной дороге – не ровен час, начнут нападать на города… аааа, пан Кнышевский, вы краснеете, вижу, вы со мной согласны!

Кнышевский усмехнулся мрачно, покачал головой – и ничего не ответил, подлил шампанского себе и своей даме.

Капитан Иван Петрович Ланской снова попытался урезонить профессора:

– Григорий Александрович, это беллетристика какая-то… романы про Робин Гуда и Рокамболя. Двадцатый век на дворе, где ж это видано, чтобы разбойники из степи или леса совались в города? В наше время воюет и побеждает техника…

– Ах вот как, беллетристика? Так почему же ведомство пана Кнышевского назначило награду полмиллиона гривен за голову некоего народного атамана, батьки Махно?..

Ланской нахмурился:

– Опять эти сплетни про неуловимого Махно… – повернулся к своей соседке, пытливо всмотрелся, ласково, тихо сказал:

– Александра Николаевна, вы не слушайте господина Иртеньева. Ему не хватает в жизни приключений, вот он и сочиняет сказки про разбойников.

– Я и не слушаю, Иван Петрович…

Саша чувствовала, что сестра, встревоженная неуместным разговором про Махно, смотрит на нее, следит, точно кошка за мышью – а сама поедала взглядом блюдо с пирожными, и думала, с какого начать: с ромового, шоколадного или с трехслойного, со сливками и мармеладом. По правде сказать, больше всего хотелось простецкого черного хлеба со свежим маслом и соленых огурцов… но в «Шарле» ни того, ни другого не подавали.

Неугомонный профессор не желал сдаваться, назидательно поднял палец вверх:

– Ах, сказки? Вот послушайте, дамы и господа, что пишут в сегодняшнем «Приднепровском вестнике»… – он вытащил из кармана сложенную газету, развернул, нашел нужное место и, поправив пенсне, принялся читать:

– «По сведениям Департамента державной варты, в ночь на 11 ноября… то есть позавчера, друзья мои! – так… гммм… поезд номер три, шедший из Бердянска, между станцией Гайчур и Гуляй Полем был остановлен неизвестной группой лиц… ограблен железнодорожный артельщик на целых пятьдесят две тысячи восемьсот тридцать девять рублей! Сопровождавший артельщика казак и ехавшие в поезде трое офицеров расстреляны. По сведениям разбойничает шайка Махно, грабившая поезда около станции Пологи!»[26] – ну, как вам это, дамы и господа?

– Ну, это уж слишком, Григорий Александрович! – воскликнула Лена и, против всех приличий, выхватила у профессора газету. – Вы что, не видите, что моя сестра сейчас упадет в обморок из-за ваших ужасов!

Саша низко опустила голову, закрыла ладонями лицо, запылавшее огнем… но когда Ланской с преувеличенной заботой попытался напоить ее сельтерской, отстранила его руку:

– Со мной все в порядке, Иван Петрович, не тревожьтесь… просто немного душно.

Сестра наклонилась к ее уху и прошептала:

– Ты в самом деле хорошо себя чувствуешь?.. На тебе лица нет!

– Я хорошо себя чувствую…

– Может, проводить тебя в дамскую комнату? Или просто поедем домой?..

– Леночка, нет. Успокойся, не надо портить вечер нашим гостям…

Слово за слово – беседа за столом возобновилась, но уже не касалась Махно, о чем Саша очень сожалела… жадно посматривала на газету, отобранную сестрой у профессора, и раздумывала, как бы незаметно завладеть ею, чтобы прочесть всю заметку насчет ограбления поезда под Гайчуром.

«Кто же, интересно, там гулял?.. Щусь со своими хлопцами… или в самом деле сам Нестор?.. А что мое письмо, смог ли Юра передать ему?.. Ах, если бы точно знать, что он его получил…»

Мимо столика, шурша юбками, проплыла изящная барышня, в строгом однотонном платье, с рыжими локонами, красиво спадавшими на шею из-под модной темной шляпки с вуалью… мельком взглянула на Сашу, на ее спутников – и двинулась дальше, куда указывал идущий впереди метрдотель.

Саша, сама не зная почему, стала смотреть ей вслед… она была мало похожа на блоковскую Незнакомку в упругих шелках, дышащую духами и туманами, но шлейф аромата, тянувшийся за ней… ооо… вот он-то казался знакомым… знакомым настолько, что впору спросить себя – не повредилась ли в уме? Откуда здесь, в кофейне «Шарле», пропахшей ванилью и сладостями, на коже незнакомой барышни, этот запах пряного табака, пороха и горячей степи с медовыми травами, лишь слегка оттененный, замаскированный тонким одеколоном…

«Нет, нет, нет, перестань, перестань… не может быть, это не он, не он!»

Против воли, Сашин взгляд приклеился к «барышне», притянулся, точно магнитом, проник под шляпку, за вуаль… и встретился, столкнулся с ответным взглядом – свирепых синих глаз…

«Нестор!..»

Губы шевельнулись сами собой, беззвучно повторяя имя, к ней обращались сестра и спутники, что-то спрашивали – она не слышала. Встала, чтобы подойти, приблизиться, еще не зная – зачем, что сказать, что предпринять… заметив ее маневр, тут же встала и «барышня», сама пошла навстречу.

Саша отчего-то перепугалась, подумала, что вот сейчас, как в имении Миргородских, Нестор выхватит маузер, спрятанный в складках одежды, и выстрелит, и сейчас же начнут стрелять другие, сообщники, приехавшие с ним, до поры до времени сидевшие тихо, но только и ждавшие атаманова сигнала.

– Машенька? – воскликнула она. – Машенька! Боже мой, это ты?.. Ты в Екатеринославе?.. Ах, как же я рада! – и, вся дрожа, с бешено бьющимся сердцем, бросилась обнимать «подругу»… щекой прижалась к щеке… холодной, гладко-прегладко выбритой… к его щеке.

Железные руки обняли в ответ – так крепко, что не вздохнуть – знакомый голос сказал на ухо:

– Машенька так Машенька, будь по-твоему, любушка… с кучерями только обережно, не оконфузь… не то стрелять придется.

Глава 18. «Машенька»

Весь вечер Сашка изображала Царевну-Несмеяну, как будто не именины у нее, а поминки. Лене было неловко перед Ланским – Иван Петрович рассчитывал на теплый прием у младшенькой, а вздорная сестрица на него и смотреть не хотела, сказала с ним едва ли десять слов… Хорошо еще, что пригласили Иртеньева: профессор болтал как попугай, собой любовался, хвост распускал, пересказывал сплетни и анекдоты, но хотя бы не давал скучать. Зачем-то начал про Махно, старый идиот, и Кнышевский не вмешался (пан Анджей тоже был не в ударе, сидел как снулая рыба) – пришлось самой наводить порядок за столом, отвлекать внимание от вдруг заблестевших Сашкиных глаз и раскрасневшихся щек. Слава Богу, обошлось…

Не успела Лена дыхание перевести, глотнуть шампанского, положить в рот кусочек пирожного, младшенькая решила отколоть новую штуку: вдруг сорвалась с места, поскакала резвой козочкой навстречу какой-то рыжей девице. Та – к ней, точно и впрямь старинная подруга, и вот принялись целоваться посреди кондитерской, охать, ахать, сюсюкать:

– Машенька!..

– Сашенька!..

– Ах, mon ange!

– Ах, милая! – и щечка к щечке, ручка к ручке, вцепились друг в друга – не растащить… Лена телячьих нежностей не выносила, еще когда институткой была, насмехалась над слюнтяйками, и сейчас, при виде воркований-милований, едва к горлу не подкатило… Бог весть, где младшенькая свела дружбу с этой рыжей Машей, от нее ж всего можно ожидать, любит подбирать сирых да убогих, с голытьбой якшаться на равных.

Машенька одета была элегантно, уместно: не гулящая, и то хорошо, по виду скорее мещанка. Несуразная фигура: тонкая девическая талия, руки-ноги – изящные, маленькие, но бюст плоский, плечи широкие, угловатые, шея жилистая… личико – кукольное, рот великоват, да еще накрашен. Белошвейка, продавщица из шляпного магазина, горничная?.. Бежала из Москвы на юг, как все, в поисках более сытой и спокойной жизни, или…

Саша, наконец, опомнилась, разжала объятия, но руки Машенькиной не отпустила, да подружка и сама не выражала желания исчезнуть, спокойно вслед за Сашей подошла к столику. Воспитанный Ланской тотчас же вскочил, стал отодвигать для дам стулья, Иртеньев с Кнышевским тоже приподнялись, Лена же и не подумала пошевелиться. Смотрела на Сашу выжидательно, строго, на рыжую девицу – надменно… Отметила, что у Машеньки взгляд острый, дерзкий. Не по-женски тяжелый, под ним становилось холодно, неуютно, словно стоишь на ветру, полностью раздетая. Вдруг захотелось опустить глаза, сомкнуть веки… отяжелевшие, точно свинцом налившиеся… заснуть…

«Ох, что ж такое! Не иначе, шампанское с ликером…»

Лена с трудом пересилила себя, моргнула, прогоняя внезапную сонливость, сложила губы в улыбку:

– Очень рада…

Поняла, что сестра как-то представила свою подругу гостям, но она умудрилась все прослушать… переспрашивать сразу было неловко.

С появлением Машеньки обстановка оживилась. Мужчинам точно плеснули молодого вина пополам с приворотным зельем. Иван Петрович вновь начал сыпать шутками, заодно ввернул пару комплиментов Саше, и – надо же – разок удостоился кивка и рассеянной улыбки. Кнышевский – предатель – перестал напоминать сонного карпа, подозвал официанта, спросил еще пирожных, кофе, ликер. Разумеется, для дам. У Иртеньева, старого ловеласа, и вовсе масляно заблестели глаза, он словно решил, что Мария Ивановна приглашена и приведена Александрой Николаевной нарочно, чтобы составить третью пару для вечернего посещения синематографа. Принялся увиваться за рыженькой барышней, подливать ей шампанского, и очень быстро нашел предлог поцеловать изящную ручку, обтянутую митенкой…

Машенька не воспротивилась, с важным видом приняла знак профессорского благоволения, и сказала, старательно выговаривая слова:

– Ах, до чего ж вы любезны, пане! – а Саша вдруг фыркнула по-кошачьи – непонятно, что нашла смешного, но у Лены от сердца отлегло: это был первый искренний смех младшенькой после возвращения из махновского плена.

Кто знает, может, теперь все наконец-то исправится, пойдет на лад, и эту рыжую Машу, дорожную знакомку, сам Бог послал… Узнать бы поточнее – чем занята, как на хлеб зарабатывает, что ищет в Екатеринославе… а то ведь им обеим в Париже понадобится и горничная, и компаньонка, Малаша ведь не поедет, уперлась, будет ждать с фронта своего подпоручика… Любовь, любовь. Сбивает с толку, лишает воли, превращает разумных женщин в слезливых дур.

Пора уж было собираться, если не хотели опоздать в синематограф, однако никто не спешил вставать из-за стола, точно позабыли о грандиозной премьере в Зимнем театре. Лена, мечтавшая увидеть на экране любимую Веру Холодную, теперь думала о ней отстраненно: ну Вера, ну Холодная, и что?.. – это было похоже на опьянение, но не могла же она в самом деле так опьянеть от одного бокала голицынского шампанского и рюмочки смородинового ликёра! Не в синематограф надо ехать, а домой, домой… Провела рукой по лицу – как паутину снимала – но сонная одурь не проходила. Крепким оказался ликер.

Саша все шепталась со своей Машенькой над тарелкой с пирожными и чашками с кофе, о чем-то сговаривались, хихикали, как гимназистки. Потом вскочили и одна за другой сбежали «попудрить носики»…

Ланской ласково улыбался, глядя им вслед, и у Лены не было сил сердиться, Кнышевский потянулся к ней, нашептывать что-то нежное, и только Иртеньев озабоченно бормотал:

– Скоро начало, не опоздать бы!..

***

Сбежали – спрятались в оконной нише, между лестницей, ведущей к уборным, и проходом в кухню, за длинными портьерами. Обнялись жадно, неистово, молча: слова были не нужны. Нестор толкнул Сашу на низкий подоконник, усадил, сам остался стоять… не отпуская, пригнулся, губами нашел губы, толкнулся языком – впусти, любушка!.. – она приняла, затрепетала от влажного жара… развела колени, как смогла. бедрами сжала его бедра – он прижался вплотную, юбки, верхние и нижние, мешали обоим. Хуже клетки была одежда, хуже пытки -тесная, плотная ткань. В груди у Саши нарастал, рвался наружу страстный, тоскующий стон, Нестор влюбленным зверем почуял, стал целовать еще жаднее, впивая дыхание, на миг отрываясь, шептал:

– Тихише, панночка, тихише, любушка моя!.. – и приникал снова к ее рту, дрожа, сам не ведая, как сдержаться.

Сашина голова кружилась от табака и одеколона, душного, сладкого запаха пудры и помады, «Машенькина» помада была уж и на губах, и на языке, и верно, размазалась по щекам… фальшивые кудряшки щекотали лицо и шею, ленточки, оборки маскарадного наряда то и дело попадались под пальцы, кружево митенок задевало кожу… Сумасшедший карнавал нежданного свидания, гуляйпольская чертовня – лишали остатков разума. Под его руками она текла и горела, всей собой чуяла жар ответного острого желания, неутоленное Несторово нетерпение, и, лаская сквозь ткань – уж как получалось – вздыбленного жеребца, растворялась в жажде принадлежать…

Нельзя, нельзя. Оба знали это.

Нужно было остановиться, хотя бы на время остудить пламя, укротить страсть. Нужен был сговор, четкий, быстрый, понятный план – пока Лена не пустилась на розыски непутевой сестрицы, пока никто чужой не наткнулся на их ненадежное укрытие.

Настала очередь Саши шептать:

– Тише… тише, милый… Подожди… – чуть не со слезами отлепилась от желанного, отстранила, отвернула лицо; он перевел дыхание, и, не остывший, но покорный, сел рядом с нею на подоконник. Руками тут же нашли друг друга, сплелись пальцами – иначе говорить не могли.

– Откуда ты здесь?.. Как нашел меня?.. – спрашивала, а сама снова тянулась к нему, клонилась молодой вербою, он же проклинал женские тряпки и буржуйское заведение, и думал – займет Катеринослав, не оставит от него камня на камне… белые булки да сладкие пироги и в Гуляй Поле печь умеют, и кофей этот дурацкий, раз уж Панночка так его любит, наварят в лучшем виде.

– Искал – и нашел… Сама кликала, теперь не жалуйся. – достал шелковый платочек – ну как же «Машеньке» и без платочка – стал стирать с любушкиного лица помаду… От нежности плавился, но показать не хотел, в какой сироп она его обратила, нарочно хмурился.

– Это очень опасно, Нестор… Твоя голова оценена, ты знаешь?

– А то ж. Полмильона гривен дают буржуи за батьку Махно, живого чи мертвого… Не хочешь запродать твоим офицерикам? Ось рады-то будут. – свирепые синие глаза полыхнули знакомым огнем – смертоносным, опасным…

От гнева и обиды у Саши сердце зашлось, едва сдержалась, чтоб не влепить «Машеньке» по щеке, да тут он сам схватил ее тесно, сжал, лицо к лицу приблизил:

– Профессор – гаразд, козлина старый… но офицерье… оба гада ведь из гетманских… ты с ними почему, Саша?..

– Я не с ними… это друзья Лены… что ты выдумал, зачем?.. – качала головой укоризненно, взялась поправлять на нем парик, шляпку, он хмурился для виду, сам же млел от каждого касания, все желания, все стремления, сколько их было, сейчас сошлись в одно – Сашенька… С нею, на ней, в ней… А тех офицериков он все равно кончит – не сейчас, так потом, когда попадутся ему в руки. Это пустое, сейчас потребно было договорить об ином.

***

Кнышевский звал барышень в свою машину, чтобы завезти домой по пути в синематограф:

– Места всем хватит, мои панны… – но Саша решительно отказалась, заявила, что хочет подышать – и потому они с Машенькой пройдутся пешком, а если устанут, сядут на трамвай или возьмут извозчика.

Лена в удивлении подняла брови:

– Пешком?.. Ты в уме ли, Саша? Дождь, ветер, комендантский час скоро! – однако серьезного спора с сестрой затевать не стала, и едва младшенькая пообещала, что пешком не пойдут, а наймут пролетку, благодушно кивнула головой… Рассеянно попросила:

– Скажи Маланье, что я вернусь очень поздно, пусть не ждет… но приготовит мне снятого молока с медом.

Все же смородиновый ликер очень был крепок – или взгляд колдуна так уж тяжел…

Ланской набивался в провожатые, намекал, что без Александры Николаевны будет ему скучна премьера, и получил от ворот поворот, да не от Сашеньки – от Машеньки, комично возмутившейся, что «пан офицер» хочет помешать подружкам секретничать…

На профессора, что дулся, как ребенок, «подружки» и вовсе не смотрели.

Как добрались до дома – не помнили. Стылый ноябрьский сумрак прятал атамана, как лучший друг, не хуже маскарадного наряда. Скрывшись от ветра и дождя в кузове пролетки, Нестор и Саша всю дорогу целовались за спиной у кучера, а он, если и дивился на чудных (верно, подвыпивших…) барышень, ничем себя не выдал, ни слова не проронил.

– Ты ждешь меня, кохана?.. Чую, скучала за мной, кошка дика… – шептал Нестор, почти лежа на ней, сжимал груди, через ткань платья целовал то одну, то другую, терся щекой, а Саша, забывшись, всхлипывала от мучительного желания, и злилась, как дикая кошка, что запеленута в одежду, что не может по-настоящему почувствовать его жаждущее тело сквозь бесконечные слои юбок и оборок… под дамскими юбками у Нестора были еще и штаны – не привычные галифе, а простецкие холщовые штаны, какие носят ремесленники и крестьяне. Эта лишняя преграда между ней и атаманом особенно злила Сашу, доводила до исступления, а Нестор шипел рассерженным змеем и бранился сквозь зубы, когда жадные ладони, пробравшиеся под панночкино платье, не горячую и нежную кожу ощущали, а шерстяные чулки и шелковые панталоны с кружавчиками… но все равно не отступался, и, добравшись куда хотел, между ее бедрами, гладил кончиками пальцев и дразнил так, что чаша наслаждения, переполняясь, готова была потечь через край… но атаман этого не дозволял.

***

Маланья, открыв дверь на нетерпеливый звонок, с удивлением узрела на пороге младшую барышню, в компании неизвестной особы, представленной подругою… Подруга эта Малаше сразу не понравилась: среднего росточка девица, верткая, как змея, тонкая в талии, широченная в плечах, с рыжими локонами и тяжелым немигающим взглядом. Бог весть, где Александра Николаевна ее откопала, а зачем домой привела, да еще на ночь хочет оставить? Елена-то Николаевна разрешила?..Уж не воровка ли, часом?.. – назойливые мысли скакали кузнечиками, не давали покоя, да ведь прямо не спросишь… Позвонить тоже некуда: барыня с паном Кнышевским в синематографе, вернутся поздно, может, и под самое утро.

Маланья приняла у обеих пальто да шляпки, повесила на вешалку, дернула головой, пробормотала:

– Вы, барышни, проходите… Я сейчас… все соберу, ужин подам… расстегаев там, ушицы…

– Не надо, – вдруг тихо сказала рыжая, посмотрела Малаше не в глаза даже – прямо в душу, и так захотелось спать, так потянуло прилечь, что горничная едва не рухнула тут же, в прихожей, на стоявший в углу сундук.

– Ты иди, милая, иди, отдыхай. Мы сами управимся… – голос рыжей звучал напевно, мелодично и властно – ну ровно колокол к вечерне звонил, попробуй не послушайся… Малаша и послушалась, едва переставляя ноги, поплелась, куда велели – в свою комнатку, к лежаночке, где так тепло и покойно на пуховых подушках, под большим лоскутным одеялом.

– Колдун!.. – шепнула Саша, а Нестор, спокойно повернувшись к ней – с виду барышня и барышня, как ему, оборотню, удавалось так глаза отводить? – сказал все тем же мелодичным, напевным голосом:

– Час-то уж поздний… показывай, ангел Сашенька, где ляжем…

– Вот сюда… – она пошла по коридору впереди него, оглушенная ударами сердца, он – за ней, бесшумно, опасно, как хищная ласка за беспечным воробьем… Саша ускорила шаг, Нестор погнался, все так же бесшумно, и сладкий ужас захлестывал душу, когда влетела в кабинет, что служил ей спальней, а Нестор, вбежав следом, захлопнул и запер дверь.

Она хотела зажечь свет, но не успела – он прянул к ней, поймал в кольцо своих рук, стиснул, потянул к дивану, опрокинул легко, словно с куклой играл… да и сам был точно живая кукла, со своими кудряшками, раскрашенным лицом и в женском наряде. Саше вдруг стало жутко от красного рта и пылающих щек, от яростного взгляда, она едва не взвизгнула, уперлась ладонями ему в грудь, отстраняя, не давая поцеловать:

– Айй, Нестор, Нестор!..

Он тяжело дышал, был напряжен, как тетива, но, ощутив сопротивление, остановился и, нависнув над ней, спросил с удивленной горечью:

– Ну що такое, кошка ты дика, знову боишься меня?.. Забыла?

– Нет… нет!.. – Саша устыдилась своего ребячества, испугалась его обиды, хотела обнять за шею, но тут уж он сам отстранился… отвернул лицо…

– Нестор!.. – принялась гладить, целовать, расстегивать лишнее на нем и на себе, не зная, как объяснить свой глупый испуг…

– Що Нестор?.. Бабой переодягнувся – тому и не любый?.. Офицериком треба було одеться, щоб подобатися тебе, панночка… – говорил – как нагайкой стегал, но она, услышав малоросский говор, привычный ставший в Кощеевом царстве, успокоилась, поверила: он здесь. Вот он, ее атаман, Нестор, жданный, желанный… судьбой предназначенный… и нет разницы, во что облачен: в соколиные перья, волчью шкуру, змеиную чешую – или женское платье.

Тихо засмеялась, стащила с него парик – на совесть сделанный – пальцы вплела в настоящие атамановы кудри, что чернее воронова крыла, растрепала, притянула милого поближе, провела губами по шее, ладонями по груди… мягко, по-кошачьи, лизнула в губы… он не сдержался, от страсти зарычал, выбранил:

– Що ж ты творишь зо мною, видьма ты, видьма! – и Саша, замирая от собственного нахальства, полезла руками ему под юбку, как сделал бы мужчина – как любовник не раз делал с нею – и сама застонала от жара, от сумасшедшего, неизведанного прежде желания… а уж когда Нестор навстречу подался, покорно развел бедра, допуская всюду, позволяя трогать и горячий ствол, и напряженную мошонку, да еще стал просить:

– Приласкай, любушка… сильнише, кохана, не бойся – не укусит… – она и вовсе потеряла стыд. Закатала повыше обе проклятых юбки – на нем и на себе, а пока он расстегивал штаны, стащила белье…

Нестор, увлеченный игрою, покоренный, откинулся на спинку дивана, жадно позвал:

– Сашенька!..

Теперь она уж точно знала, чего хочет ее атаман – и сама того хотела, со всей женской силой – на колени к нему вползла, чуть привстала, ноги раздвинула, так, чтобы он увидел все… и еще сильней загорелся.

– Сашка!.. – выдохнул резко, обхватил ее за ягодицы, стиснул, потянул вниз, усаживая прямо на стоящий член:

– Оседлай, любушка, больше не можу…

– Нестор… коханый мой… вот я… – опустилась храбро, приняла до корня – он вошел легко, как нож в теплое масло – обнялись, руками сплелись, животами прижались, губами впились друг в друга, неутолимо, сладко, любовно…

– Моя ты!.. Вся моя… не отдам… никому… никогда… – шептал нежно-яростно, и каждым толчком точно клеймо ставил, и Саша принимала, и отвечала – твоя, твоя! – сжимая его в жарких ножнах, наслаждаясь им, и стонала, мучительно, со вздохами, в предчувствии финальной вспышки.

Нестор закрыл глаза, выгнулся, задрожал, проливая семя – и тут же опрокинул Сашу на спину, навалился сверху, прижал всем телом, и не отпускал, испивая до последней секунды ее ответную дрожь…

Она еще не затихла под ним, горячая, тающая – нежнее цветущей вишни, прекраснее лунной ночи – когда он решился и прошептал:

– Люблю тебя, моя бажана, люблю тебя, моя панночка… больше жизни люблю…

Саша дыхание потеряла, ушам своим не поверила, всмотрелась – и правду прочла в атамановых глазах, сейчас не свирепых, а шальных, растерянных…

– Оххх, Нестор, Нестор… души моей мученье… люблю тебя, люблю!

– Любишь? Да? – спрашивал, а голос дрожал, и ресницы дрожали, и руки, прижимающие панночку к бешено стучащему сердцу – дрожали… и Саша, обнимая, целуя, ласкаясь к нему, клялась:

– Люблю, друг мой сердечный, люблю тебя, суженый…

Нестор застонал, как будто сердце у него рвалось надвое, лицо спрятал на любушкиной груди – до слез был счастлив, до одури, боялся враз помереть.

– Я с тобою, коханый мой… – она шептала правильное, нежила, утешала. Так и задремали, не разжимая объятий, не разъединяя губ, распростершись на незастеленном диване, среди разбросанной и смятой одежды, и сплетенные тела беззащитно белели в неярком свете молодого месяца.

Спали недолго: под чужой крышей сон атамана был прерывистым, чутким… с первым движением Нестора пробудилась и Саша, неохотно подняла голову с его плеча:

– Что ты, милый?..

Он усмехнулся по-мальчишески, смущенно:

– Умыться бы мне як следует, Сашенька… з горячею водою и мылом… а що ж и правда на биса схожий… да нужду справить…

– Да, да… – Саша вскинулась, прислушиваясь – не ходит ли под дверью Маланья? – Нестор понял, успокоил:

– Не тревожься, любушка, спит она… До позднего ранку проспит… не бойся.

– Я с тобой ничего не боюсь… – улыбнулась, соскользнула с дивана, достала из комода что-то длинное, струящееся, мягкое, голубого цвета, расшитое серебряной нитью:

– А вот вы, пан атаман, не побоитесь мой капот надеть?..

Он с подозрением посмотрел на очередной дамский наряд, сощурился:

– Що придумала, кошка дика?

– Ну не голой же тебе в ванную идти, ангел Машенька… – Саша, не сдерживаясь больше, засмеялась. – Холодно, замерзнешь на сквозняке.

– Эх ты, бешкетниця… Я в карцере тижнями сидел, и то не мерз, а ты меня протягами лякаешь, дурочка… – поворчал, но рукам ее поддался, надел, что она хотела, даже покрутился туда-сюда, как субретка перед зеркалом, рожицу состроил:

– Так добре? Подобаюся, ангел Сашенька? – Саша одной рукой глаза прикрыла, другой отмахнулась – не могла без смеха на него смотреть:

– Пойдем уж, пойдем… провожу…

Печка грела, и колонка работала, горячая вода была – сколько угодно… но Саша вдруг вспомнила баню на хуторе Зеленом, смолистый запах дров, и густой, терпковато-пьяный, аромат березовых листьев… как он нещадно хлестал ее веником, как сам мыл ее, после яростной любви… Нестор, видно, подумал о том же, входя в ванную, попросил:

– Помоги умыться… – но она покачала головой:

– Давай сам. – и закрыла дверь поскорее, чтобы не передумать. Боялась все-таки, что их застанет врасплох некстати вернувшаяся сестра. Маланья спала беспробудно, ее было не видно, не слышно, но Сашино сердце – ничего не поделать – затеяло трусливую маяту.

На кухне она быстро приготовила для Лены молоко с мёдом (вряд ли понадобится, если сестра поедет ночевать на квартиру Кнышевского, но лучше пусть будет…), заварила чаю с мятой и смородиновым листом, поставила на поднос чайник и чашки, варенье, расстегаи и ватрушки… отнесла все это в их с «Машенькой» убежище, убрала одежду, застелила постель. На душе вдруг стало нежно, тепло и покойно…

Саша поправила подушку, подумала, что одного только и будет просить у Пресвятой Богородицы – не разлучать с Нестором… и чтобы до конца дней земной жизни стелить постель на двоих. Знать бы еще, о чем Нестор думает… кому и за что молится… но разве не за своей панночкой он приехал в Екатеринослав?..

***

…Хотела просто отдать ему полотенце, а после выставить из ванной, чтобы самой умыться на ночь, но так не получилось. Голый Нестор втащил ее внутрь, сам одеваться и уходить отказался, и взялся за нее, как мать за младенца: раздел донага, расплел волосы, и тут же помог собрать на затылке, чтобы не замочила… сам намыливал, не жалея душистого мыла, сам поливал водой, тщательно все смывая, растирал, гладил, целовал всюду, себя же целовать не дозволял, уворачивался, играя в «Машеньку», и сердил, и смешил до слез, особенно когда говорил полностью женским голосом:

– Вы не пустуйте, панночка не пустуйте! Экая вы бешкетниця, ну як же вас мыть, коли вы крутитесь, як кошка на заборе! – и тут же – на ухо – низким, мужским голосом, так что ее бросало в дрожь и пот:

– Не дыби жеребца, любушка, не яри зверя завчасно… бережися, живого места на тебе не оставлю…

Из-за этих дурачеств мылись долго, воду расплескали по всему полу, но в конце концов справились, досуха вытерли друг друга – тщетно стараясь не целоваться каждый миг – и, обернувшись вдвоем голубым капотом, как привидения, проскользнули за спасительную дверь кабинета.

Ключ повернулся в замке, Саша выдохнула… хотела пригласить Нестора выпить чаю – чего уж лучше после ванны?.. – но он чайного подноса даже и не заметил. Смотрел на нее как безумный, взглядом точно ощупывал, и тянул к себе ближе, направлял, подталкивал, пока не усадил на диван, и не опрокинул тотчас же на подушки… навис над нею, опираясь на руки, припал жадно к губам, целовал запойно, до головокружения, ждал молящего стона:

– Нестор!.. Неееестор… – и с торжеством победителя прижался теснее… качнул бедрами, так что твердый ствол скользнул по низу Сашиного живота, навершием потерся о мягкие завитки, коснулся входа…

У самого дыхание сбилось, стало хриплым, тяжким, и зашептал рьяно, безумно:

– Ооохх, любушка, панночка моя!.. Хочу тебя всю, бажана… Тело твое солодше мёду…

Она же и сказать ничего не могла, цеплялась за него, как тонущая, и когда он вдруг скользнул вниз, улегся у нее между бедрами, лицом уткнулся в ее лоно – застонала в голос, не понимая, от страсти или от стыда, вспыхнула, попыталась оттолкнуть… Нестор не пустил, приподнялся, сказал ласково:

– Чего стыдишься, любушка? Чи своей красы, чи моей любови?.. Садом вишнёвым ты пахнешь, да горьким морем, да снами моими… самыми жаркими… бесстыжими…

Склонился, медленно, тягуче поцеловал влажные лепестки, языком провел снизу вверх… и отодвинулся со стоном, попросил:

– Пусти же до себя, бажана… дюже хочу тебя… як побачив – так мечтал мед твой выпить… языком слизать до капли… однажды в ночи наснилося, що лижу тебя, так на простынь спустил, як малец…

Щеки Саши пылали, она вся дрожала, как лист на ветру, но от колдовских Несторовых речей потекла сильней, чем от поцелуев, сделалась безумной вакханкой – хотела, о, хотела снова почувствовать там его губы, ощутить касания языка…

– Любимый… я никогда… никогда прежде…

– Чую, любушка… моя ты… только моя… – он мягко развел ее бедра пошире – она не противилась больше, замирая, ждала. Стыд таял, страсть горела все жарче, а уж когда Нестор начал лизать женскую сердцевину, незнакомое прежде блаженство разлилось по всему телу, и точно кипящий водоворот подхватил и понес к обрыву…

– Нестор!.. Нестор!…Нестор, ааааах… – стонала, вскрикивала, металась, но деться было некуда, его жаркий рот владел ею, до самого конца… пока Сашу не потрясла долгая сладкая судорога… Вот тогда он резко вскинулся, передвинулся вверх, и, страстно обняв Сашу, всадил в нее член…

– Ааааааа… Са-ша… – она поймала губами его стон и, видя, как нежное успокоенное счастье постепенно стирает с лица атамана страстную гримасу, прошептала:

– Увези меня, Нестор…

Он молча прижал ее к себе – пообещал.

Глава 19. Враги до смерти

– Що-то батя все не йде да не йде… – тревожно сказал Юрко и в окно выглянул – должно быть, уж в сотый раз за долгий-предолгий вечер.

– Ну, и що, що не йде? Може, и до ранку не зъявится. – Каретник зевнул, перекрестил рот, перелег на диване повыше. – Сядь, не мельтешись, а то скачешь над башкой, как блоха по бекеше… Сказано – ждать сигналу, мы и ждем.

– Так пятую годину его немае… – Юрко все смотрел в прореху между занавесями. – Може, случилось що з Нестором Иванычем, треба на допомогу бежать?.. А мы тута сидим, чаи распиваем…

Оглянулся, с осуждением глянул на Ванька Лепетченка, что как раз подливал себе из самовара уже пятую чашку. Тот заржал как конь, затряс лохматой башкой:

– Тоже мне, помогальщик выискался! Подрастешь, знайдешь себе девку – видразу поймешь, що з нашим братом «случается» через красунь… Ну а покуда сиди, пей чаёк. Хороший он у буржуев…

С удовольствием отхлебнул, прищурился, закинул в рот чудную цукерку из коробочки, что сам же и тиснул в буржуйской кофейне, да проговорил важно:

– Ось возьмем с батьком Катеринослав – реквизуем все припасы в пользу трудящего люда… а пока давайте, хлопцы, налетайте!

– Та коли мы ще его возьмем… – проворчал Каретник, неохотно сполз с дивана, подсел к столу. – Большевики эти мутные, товарищи из ревподполья – ну кажный в свою дуду дудит, не разберешь, де у них правда, де брехня… Нестору бы з ними зараз договорить, а не за юбкой бегать…

Лепетченко шикнул на него, метнул взглядом на Юрко – мол, поосторожнее с такими заявлениями, при хлопчике-то, но Каретник, пес верный да строгий, отмахнулся: врать был не приучен, всегда что думал, то и говорил. За то и любил его особо батька Махно, потому и доверял свою жизнь…

Будь иначе, Семен сейчас бы сидел не в меблированных комнатах, взятых внаем на двое суток, как раз напротив Панночкиного дома, а пил бы водку с большевиками на конспиративной квартире, в компании Чубенко и еще парочки гуляйпольских «дипломатов», прибывших на переговоры о возможности «совместных действий» с большевистским ревкомом. Переговоры и были солидным, весомым поводом для вылазки в Катеринослав: кому хочешь предъявляй, затыкай рты досужим сплетникам.

Семен и затыкал, но сам с собою, да в компании самых доверенных «сынков», мог и поворчать, что Махно не об том думает. Надо германцев добивать, гнать с батькивщины, подальше от махновской столицы, да выстраивать оборону против беляков, да решать, что делать с Петлюрой (заключать союз или бить нещадно), а самое главное, понять, как быть с большевиками, забиравшими все большую силу и власть…

Дел невпроворот, только поворачивайся, враг жмет отовсюду, и вот – вольно ж Нестору башку потерять от любви, да бегать за своей Панночкой, точно кобелю в гоне!

Ох, нехорошо это было, не ко времени, опасно, неразумно. И слова ему поперек не скажи: рискуешь получить пулю между глаз, и одного не бросишь, потому что ну как же атаману – рисковому да бедовому – с неприкрытой спиной?

Жинночьи тряпки, понятно, шпиков отвлекают, путают, да все ж не броня, от пули не защитят.

Семен крякнул, покрутил головой, налил себе чаю, позвал Юрко:

– Подь сюды, хватить в окно таращиться…

– Ни… Я вже лучше покараулю…

От такого упрямства Каретник вконец осерчал:

– Подь сюды, говорю! Никуда батя не денется, чай, не хлопчик зеленый, да и дом этот мы цельные сутки пасли – теперь уж знаем, где шо. Ежели допомога потребуется, даст сигнал, и уж тогда не оплошаем.

– Да… Не оплошаем.., – протянул Лепетченко, откинулся на стуле, руки за голову заложил – хорошо им троим сиделось, в тепле, да под яркою лампою, рядом с самоваром, тянуло посплетничать о том, о сем:

– Ну а з ранку-то що делать будем?

– Как що? – не понял Каретник. – Ноги в руки, да тикать на поезд поскорее, с Чубенкой да иншими хлопцами на вокзале разделимся, так порешили…

– Ну а якщо вин решить Панночку скрасть и везти до Гуляй Поля?

– Та не решит…

– Чому? Как сюды за ней прийихав, так и видвезти захоче… Ты ж, поди, тож слышал от Юрка, що Нестор Иваныч на ней ожениться задумал? Эй, Юрко! Ну-ка, повтори товарищу Каретнику, а то он не верит: чув ты, що Нестор Иваныч хоче Панночку в дружины взять?

Юрко нехотя обернулся, но под тяжким взглядом Каретника все же покинул свой пост у окна, подошел к столу, сел. Руки сложил на коленях, кивнул, как на допросе:

– Чув я… Хоче атаман, щоб дружиною вона йому була, а не просто коханкою… дюже любить он ее, дюже…

– Так твою растак! – Семен ладонью широченной по столу хлопнул, блюдце подпрыгнуло, перевернулось. – Це що ж такое выходить – Нестор Иваныч не на побачення с коханкою приехал, а наречену красть?.. Вин же на Гале збирався одружитися… Галя так гордая ходить… с самых Несторовых именин…

Лепетченко развел руками:

– Да вот оно как… Какая панночка ни будь, а все равно яё ябуть… Значить, батьку Махне панночка белая милее да слаще учителки чернявой! Я ж о том и гутарю – одружитися-то он може, та як з такою нареченною с Катеринославу утечь?.. Сестра-то ее, бачили, с кем дружбу водит? С офицерьем да вартовыми…

– Бачили… блядь буржуазная… – Каретник отер взмокший лоб, разом представив, сколько вартовых да солдатни кинется по их следам, если Нестор в самом деле умыкнет свою красавицу, что была вовсе не крестьянкою, и не телефонисткою, и не учителкою, даже не анархисткою, как бешеная атаманша Маруся – а панночкою, и не просто панночкою, а верно, графского али княжеского роду…

– Та не наше это дело! – горячо встрял Юрко, хоть его и не спрашивали. – Нестор Иваныч сам знает, що ему робыть… та на ком женитися… а наше дело слухать его!

– Эвона, слухать! Ты, Юрко, молод еще рассуждать… Нестор нам командир в бою, про то спору немае, а так-то – такой же чоловик, як мы… – Лепетченко шумно отхлебнул чаю. – Мы все за него горой, но ежели он неладно робыть, так может и нас послухать! Я ось думаю, что краще ему будет на Гале ожениться…

– Та ну тебя… хорош языком трепать! – Каретник чуял, что лучше бы им этой темы не касаться вовсе, но Ванька было не остановить – видать, накипело, наболело у человека:

– Не, ну а шо я такого сказал? Галина Андревна женщина тверезая, серьезная, самая для нас матушка!

– Ни, Олександра Миколаевна лучше… – возразил Юрко. – Добрая она, сердечная… и Нестора Иваныча любить… дюже любить! А от Галины холодом веет.

– Та шо ты розумеешь, малой! Панночка – она ж панночка и есть, только до беды доведет! Раз в степу сбежала, два сбежала, вот и третий порскнет, как пить дать! И шо? Опять ее ловить по всей Екатеринославщине?..

– Погоди ты еще ловить… – проворчал Семен – умом он соглашался с доводами Лепетченка, но сердце было на стороне Юрка, что за Панночку говорил. – Нам бы сперва отсюда самим убраться, живым и невредимым… Так що лучше бы Нестор Иваныч не спешил и еще подумал, а Панночка его пока в Катеринославе посидит…

Каретник помотал головой, поморгал глазами, прогоняя вдруг накатившую дремоту, и распорядился:

– Хватит чаи гонять! Спать треба… ты, Юрко, давай, ложись, и я тоже лягу – а ты, Ваня, давай-ка, сам покарауль… да смотри в оба! И послушивай, щоб чаво не пропустить… Через два часа растолкаешь, я тебя сменю.

***

Чайная чашка в тонкой Сашиной руке дрожала. Не удержала – поставила на блюдце. Отломила кусочек пирога, но есть не стала, положила рядом с чашкой.

Нестор глянул, свою чашку отодвинул, к любимой подсел поближе, обнял:

– Сашенька, ну що такое?.. Не плачь, нема про що плакать…

Она губы сжала, глаза зажмурила, уткнулась ему в плечо:

– Не плачу, не плачу, желанный мой… Просто думаю – как буду без тебя?..

– А ты не думай, любушка… Вот же он я, здесь, с тобою…

– Так ведь уйдешь скоро, до света еще… Нестор!.. – всхлипнула, обеими руками обхватила, прижалась – у атамана сердце пропустило удар, горло царапнуло, обожгло болью… так любил ее сейчас, что тонул в нежности, хотелось грудь себе рассечь, сердце вынуть – вот, смотри, Панночка, кровавым нарезом имя твое впечатано, суженая моя, единственная! Вздохнул коротко, к себе покрепче прижал, сказал тихо, твердо:

– Вернусь за тобой. Слово Нестора Махно. Ты жди, любушка… Не крадучись я вернусь, не ряженым, не татем ночным, а въеду по свету, шумно да грозно… Ты услышишь.

Она молчала, обнимая жарко, слезами мочила рубашку… сам зарылся лицом в ее волосы, целовал бессчетно, потом чуть встряхнул, сказал строже:

– Посмотри на меня, Сашенька… В глаза посмотри…

Подняла голову, взглянула нежно, послушно…

– Веришь мне, бажана?

– Верю…

– И ждать будешь?

– Буду. Дни буду считать… часы… минуты… но Нестор.. послушай…

Что-то странное, тайное зазвучало в голосе, плеснуло во взгляде – и он встревожился, сам не зная почему:

– Що, Сашенька?.. Давай, скажи.

Она покраснела, опустила взгляд – заговорить не решалась… атаман нахмурился озадаченно – давить не хотел, сам же не догадывался, что ее так тревожит да смущает. То ли сестру боится, ведь под ее крышей живет, и неизвестно, как оно повернется, что надумает ее сестрица, когда узнает, что панночка за гуляйпольского атамана батьку Махно замуж собралась… то ли еще что…

Еще подумал и решил, что понял:

– Тебе, может, гроши нужны? Так я дам.

– Ох, нет, Нестор, что ты, какие деньги!.. У меня… у меня… есть немного…

– Ничего, возьмешь. Ты жена моя, я муж твой.

Заулыбалась, любушка, приникла, прошептала прямо в губы:

– Ты и перед Богом меня так назовешь?

Усмехнулся:

– Если есть там кто… если услышит.. так и перед ним назову. Ну а ежели ты про церкву, любушка, так не ко двору я там. Не любят меня попы, а я – попов не люблю.

– Мне нянюшка раньше говорила: «Запомни, Сашенька, есть Бог, а есть поп…”, – вздохнула, сказала задумчиво:

– А я маленькой все гадала – где Бог живет, в церкви или на небе?..

– Ни там, ни там, Сашенька… – привлек ее к себе потеснее – пока не расстались, хотел рядом чувствовать постоянно, дышать ею. – Бог если есть, то Он повсюду… в каждой травинке степной, в садовой вишне, в камне придорожном, в человеке… в тебе, во мне… в нас…

– Нестор… – она вдруг снова покраснела, улыбнулась как-то по-особенному, нежно, счастливо, и попросила совсем тихо:

– Ради Бога… ради того, что в нас… в тебе… и во мне… ты вернись поскорее, коханый мой. Вернись и забери отсюда, хочу туда, к тебе… в Гуляй Поле… на вольное житьё…

Слушал, как райскую музыку, лицо к лицу приблизил, губами коснулся:

– И не боишься?..

– Без тебя боюсь… а с тобой мне ничего не страшно… особенно теперь…

– Я вернусь, любушка. Вернусь скоро… заберу тебя, моей навек будешь.

Языком приоткрыл ей губы – она послушалась, приняла, и целовались снова, упоенно, долго, забыв про чай и варенье, про сладкую усталость, про револьверы, что в двух кобурах лежали спокойно поверх «Машенькиного» платья, про разгорающуюся зарю…

Не услышали, как щелкнул замок входной двери, как зашелестели в прихожей легкие шаги: вернулась Лена.

***

Позор, стыд… Лена от ярости едва не плакала. Как же она попалась на удочку, позволила отвести себе глаза, как могла не распознать в нахальной рыжей девице, с плоской грудью и широченными плечами, переодетого мужика!… Господи помилуй, какой позор… хорошо хоть, что не ей одной нужно стыдиться своей глупости и слепоты.

Это и в самом деле было похоже на колдовство, умело наведенные злые чары: ведь ни Кнышевский, собаку съевший на ловле преступников и шпионов, ни Ланской, опытный офицер разведки, с его зорким вниманием, подмечающим любую мелочь, ни ловелас-профессор, ручки целовавший «Машеньке», не заметили подмены. Не заметили, не предупредили… не подняли тревоги. Ведь все же было ясно, ясно как день, с самого начала!..

Правда сидела рядом с ней в образе младшей сестрицы. У Сашки на лице написана была правда, горячечным, нестыдливым румянцем, нежданным оживлением, безумной радостью при виде «подруги», ни весть откуда взявшейся… Выскочила, как черт из табакерки, покривлялась, глянула бесовским черным глазом – добрые люди и поплыли, уснули наяву, как на сеансе гипноза, и ничего уже больше не видели, не понимали.

Вот почему так болела голова, наливалась тяжестью, и смородиновый ликер был ни при чем… Ах, сразу бы смекнуть, что вовсе не в уборную побежала младшенькая, и неспроста увязалась за ней рыжая демоница, скрывавшая под своими юбками гуляйпольского чёрта! Пойти бы следом, да застать их, как сейчас застала, разобранных, почти в исподнем, в срамоте… разоблачить маскарад и позвать на помощь своих офицеров…

«И что бы тогда произошло?» – всплыл в голове ехидный, злой вопрос, произнесенный чужим, страшным голосом. – «Так бы он и дался в руки господ офицеров… Выхватил бы нож и пистолет, ты бы и пискнуть не успела… и не один он был, наверняка сообщники по углам сидели. Началась бы пальба – неизвестно, кто ушел бы живым».

Лена кусала губы, едва ли не ломала руки, пепелила взглядом Сашу, покаянно опустившую голову, но взгляда Махно – неподвижного, ледяного, острого, как сталь – выдержать не могла. Крепилась как могла, терпела, и – проигрывала, раз за разом опускала глаза. Начинала понимать, чем этот страшный мужик, черноволосый, белолицый, высоколобый, не по-крестьянски скроенный, полный какого-то адского, дьявольского очарования, прельстил ее экзальтированную сестрицу…

Сашка с детства любила сказки про чародеев и оборотней, про удачливых, хитроумных разбойников, а в отрочестве и суженого придумала под стать – Черного атамана, что якобы явился ей сперва во сне, а после в зеркале, в пустой бане, на Крещенскую ночь… Вот и накликала на себя беду. Встретила настоящего разбойника, колдуна, и попалась, как птичка в сети. А он держит, не отпускает… и если кто-то встанет поперек, протянет руку к его добыче, то сразу получит пулю между глаз или нож в сердце.

Лена Владимирская была не из пугливых и волю имела твердую. Пока батька Махно был лишь образом из сбивчивых Сашиных рассказов (Лена их слушать не хотела – до того становилось мерзко, противно…), пока оставался именем, отпечатанным в полицейских сводках, в газетных заметках, совладать с ним было легко. Придумать ловушку, представить расправу ничего не стоило.

Порою, лежа без сна, Лена представляла себе Махно в клетке, закованного в цепи – и везли его на казнь… как Емельяна Пугачева, кровавого предтечу всех нынешних крестьян-душегубов, позабывших свое природное назначение, свое место за плугом да на барской псарне или конюшне. Думалось ей, что пресловутый Махно и выглядит, как Пугачев: высоченный, чернобородый, закутанный в овчину, и годами уже не молодой. А на поверку вышло, что этот великан совсем не великан, потому и в хрупкую барышню с тонкой талией может легко обернуться, и в истинном своем облике – не ужасен, приятен даже. Встретила бы она этого молодого человека в иных обстоятельствах, в чужой гостиной, или за карточным столом, или на бульваре во время гуляния, или в театре, так приняла бы за юнкера, или за студента, но уж никак не за лапотного крестьянина, не за каторжника, бежавшего на свободу с краденым оружием…

Одно только Лена не могла ни вместить в сознание, ни принять, ни понять – что сейчас этот «приятный молодой человек», со странным именем Нестор, полный хозяин положения. Сидит себе за столом, напротив, спокойный и властный, привыкший, что все его слушают, и рассказывает, как оно все будет. Что старого мира больше нет, и плакать по нему – нечего; что гетманской власти скоро конец, и всей другой власти, кроме советской – тоже, так что лучше бы всем несогласным помещикам да буржуям тикать по добру-по здорову, ежели не хотят мести трудового народа; что забирает он Сашу к себе, в Гуляй Поле, на вольное житье, и едет она с ним – по доброй воле… а Сашка, дура, рядом сидит, за руку его держится, и все смотрит влюбленными глазами, и каждое слово ловит, головой кивает. Да еще повторяет радостно:

– Видишь, Леночка!.. Вот все и устроилось… все и сложилось… теперь ты можешь спокойно ехать, и за меня ни капельки не тревожиться. Я тебе больше не помеха. Даст Бог – еще свидимся.

Лена, сестру не слушая, смотрела на атамана, что и в самой домашней обстановке, с виду спокойный и благодушный, оставался опасным и грозным… и взгляд его пугал больше револьверов, что лежали тут же, под руками – но и оружие Махно схватить мог в любой момент.

Надо было оставаться начеку, берегов не терять и все же сказать, что нужно, прояснить до конца.

– Нестор… Иванович, позвольте задать вам вопрос.

Он слегка опустил голову, подался вперед, замер – ну в точности волк в засаде.

– Позволяю, Елена Николаевна. Спрашивайте о чем хотите. – ответил по-русски, чисто, грамотно – и куда только исчез малоросский говор?

Она – через силу, набравшись храбрости:

– Я не уверена, что правильно понимаю ваши намерения… и что моя сестра не введена в заблуждение… Вы в самом деле собираетесь жениться на Александре?

– Правильно понимаете. – не усомнился, с ответом не задержался.

– И что же… в церковь с нею пойдете? Знаю, что в нынешние окаянные времена «свободные гражданские союзы» правят бал, но моя сестра – поверьте – иначе воспитана… Ей непременно нужно венчаться.

– Лена, прошу, перестань, не на надо так… Не говори за меня! – упрекнула Саша, а сама покраснела до ушей, то ли от стыда, что не в силах за себя постоять, то ли боялась атаманского гнева.

– Ты помолчи пока. Я не с тобой, а с Нестором Ивановичем разговариваю… в нашем роду я теперь старшая, имею право знать, намерен ли он поступить честно, или морочит тебя, сестрица.

Сама оторопела от сказанного вслух, испугалась, что перегнула палку – как бы не кинулся, волк бешеный, оборотень! – но слово не воробей, а Махно и не подумал рассердиться. Сидел себе, усмехался, Сашку по плечу поглаживал, по-мужски, по-хозяйски…

Лена в глубине души даже позавидовала немного: ладонь у Махно была неширокая, но видно – твердая, теплая. Под такой ладонью от всего мира спрячешься, а голос у атамана звучал так, что пока говорит – всему поверишь:

– Поведу я Сашу в церкву, матушка Елена Николаевна. Об этом не тревожьтесь.

– Вот как!

– Слово дал. – взгляд спокойный, ясный, морозит кровь.

– Так возьмите назад ваше слово, пока не поздно. Не будет вам счастья, не будет, хоть три раза повенчайтесь! Саша не для вас, вы – не для нее.

По лицу Махно тень пробежала, глаза оттаяли и недобрым огнем зажглись… понял, все понял без долгих пояснений, умен же, черт! – и губы упрямо сжал, подбородок поднял. Гордец… Сейчас за пистолет возьмется и напомнит ей, что такие, как он, делают с паразитами-эксплуататорами…

«Нельзя отступать, нельзя страх показывать…»

Говорила и говорила, как заведенная, не в силах остановиться:

– Отпустите нас в Париж, Нестор Иванович. Моей сестре место в Париже, там ей жить пристало, а не в этом вашем Гуляй Поле.

– Лена, это уже слишком!.. – Саша вспыхнула, хотела возражать, да Нестор руку ей положил на запястье, остановил… и она послушалась. Вредная, капризная Сашка, что вечно перечила, разумным речам не внимала, одного жеста, одного знака – послушалась.

А Махно посмотрел на Лену… тяжело, страшно, и снова не выдержала – пригнула голову. Он кричать не стал, до пистолетов не дотрагивался, говорил тихо, но словами точно гвозди вбивал:

– Мы уж решили, Елена Николаевна. Хорошо ли, плохо ли – но решили. Саша со мною будет… никому ее не отдам, пока жив. Она мне жена, а я ей муж, и весь сказ. А вот вам с вашим паном лучше бы ехать отсель поскорее… Времени мало осталось. Войду в Катеринослав, не посчитаюсь, что вы мне теперь родня: к стенке поставлю вашего пана, ежели не сбежит.

– Меня тоже расстреляете?..

– Может, и вас придется… – начал с угрозой, и – осекся, заморгал изумленно, когда Сашкина рука ему рот запечатала.

– Нестор! Лена! Ну что вы, право?.. Господи, не рвите же вы мне сердце, спор этот пустой! Лена, все уж решено… Ты уедешь, я останусь – и мешать больше тебе не буду. Ты покоя хочешь, порядка… А я счастья хочу… и воли! Такой воли, что только в степи почувствуешь, на шляху, между землей и небом… я это недавно поняла. И нет для меня теперь другой жизни.

Отняла пальцы от Несторовых удивленных губ, к своим губам прижала, посмотрела на сестру – словно навсегда прощалась, а глаза шальные, безумные… как у дикой кошки.

Лена покачала головой, комок в горле проглотила, да и сказала тихо и твердо:

– Нет, значит, для тебя другой жизни, Саша?.. Хорошо… нет так нет. Но и у меня нет больше сестры. Это запомни. Живи как знаешь, иди за кого хочешь… а когда бросит он тебя, прогонит, как приблудную кошку, когда переломает и сердце вдребезги разобьет – не ищи меня, писем не пиши, обратно не просись. Из рода выйдешь – обратно не войдешь.

Настало время для Саши гордо поднять голову, сказать через боль:

– Я запомню, Леночка. Не стану назад проситься… что бы со мной ни стало – не потревожу тебя. Но только ты мне все равно сестра.

Нестор смотрел на них – холодно, понимающе; молчал, не вмешивался… но дивился лютости женской, сестринской злобе, и руки чесались взять да хорошенько поучить надменную барыньку, возомнившую, что кровь у нее голубая. Поучить, чтоб неповадно было голос поднимать на Сашу, да обижать его любушку… им ведь еще предстояла разлука.

Ледяная тяжесть ложилась на сердце при мысли о том.

Как оставить Панночку одну, без помощи, без укрытия, в чужом каменном городе, дымном, шумном, полном суеты и недобрых людей? Сестрица Панночкина -ведьма, заноза, он еще не уехал, а она уж когти выпускает, зубы показывает, примеривается пить Сашенькину кровь, сердце выедать. Кончить бы эту барыньку совсем, чего уж проще, иной бы так и поступил, не усомнился, да не убивал Нестор Махно женщин, у жизнь подающих – жизни не отнимал… хотя порою и стоило бы.

А сейчас надо было уходить… хлопцы ждут, давно ждут, и каждый час промедления – все опаснее. Пора покинуть Катеринослав, покинуть и Сашу. Если он хочет после вернуться, как обещал, не вором, не ряженым, а вождем вольных людей, свободу несущим, город занять да навести в нем порядок, да перед свадьбой бросить к любушкиным ногам все, что пожелает – сейчас нужно было уйти. Живым остаться.

Взял пистолеты, наставил на барыньку, сухо скомандовал:

– Ну-ка встала, пошла…

Она испуганно вскинулась, руками всплеснула, надменное лицо разом стало жалостным, бабьим:

– Что?.. Куда?.. Саша! Скажи ему!..

Тут еще и любушка под руку кинулась – тоже всполошилась, перепугалась, начала защищать чудесную свою сестрицу, что срамила ее перед мужем, да от родства отказывалась:

– Нестор, что ты? Не надо!..

– Тихише, Сашенька… тихише. Будет слушаться – не обижу.

Так и вывел барыньку в коридор – под пистолетами, затолкал в свободную комнату, где на двери засов был, Саше велел запереть снаружи, объяснил:

– Тебе жизнь свою доверяю, любушка… а вот сестре твоей у меня веры нет, не обессудь… Потому посидит под замком, пока я к хлопцам моим не уйду. Скажу тебе час, когда отворить можно. Поняла теперь?..

– Поняла… – взглянула на него грустно и нежно, послушно – и снова сердце защемило до слез. Притянул к себе, стал целовать, прижал, обнял до боли… и между поцелуями одно лишь только шептал:

– Я вернусь до тебя, любушка. Скоро вернусь – жди… моя ты навек, и моею будешь. Ты только жди меня…

– Буду ждать, Нестор. Глаз не сведу с Днепра…

Глава 20. Затерянные в метели

– Прошу вас, Александра Николаевна… Осторожно, не оступитесь… жуткая погода, ветер с Днепра, все порожки обледенели… – Иван Петрович Ланской, подтянутый, молодцеватый, в серой офицерской шинели, что ладно сидела на его по-мальчишески стройной фигуре, подал руку своей даме и помог выбраться из автомобиля.

Саша вышла, подарила ему благодарную улыбку, на миг осветившую печальное лицо – точно луч скупого зимнего солнца скользнул по воде -зябко повела плечами, закуталась поплотнее в пуховую шаль.

– О вещах не тревожьтесь, денщик все поднимет… Какой подъезд, этот?

– Да… ума не приложу, что бы я без вас делала, Иван Петрович.

Ланской мягко усмехнулся:

– Без помощи бы не остались, Александра Николаевна… Вам достаточно слово сказать – и весь восьмой офицерский корпус будет у ваших ног.

– Не преувеличивайте, господин Ланской, иначе я на вас рассержусь… Лучше пойдемте поскорее, хозяйка просила обеда не задерживать.

– Приказывайте, графиня…

– Шшшшш, Иван Петрович! – Саша укоризненно покачала головой, даже оглянулась в испуге – не услышал ли кто. – Не надо, не надо этого…

– Почему же? – Ланской уверенно взял ее под руку, повел к подъезду, метнул острым взглядом:

– Чего вы так боитесь, сударыня? Хвала Создателю, в Екатеринославе вы среди своих, здесь, несмотря ни на что, правильная власть… Екатеринослав сейчас истинная столица России… Большевики, анархисты, бандиты, вся эта красная сволочь – далеко, или загнана в степь, или сидит в подполье, боясь нос высунуть.

– Да, да… – Саша опустила влажно заблестевшие глаза, прикусила до боли нижнюю губу.

Прекрасным человеком был Иван Петрович Ланской, офицером, присяге преданным, на все готовым за веру и Отечество, и за единую и неделимую Россию… был или казался – не так уж важно, хотя и не нравилось Саше, как он старается вызвать ее на откровенность. Виделась ловушка, подвох… все же Иван Петрович служил в разведке.

После спешного отъезда Лены на «гетманском» поезде, куда Кнышевский посадил ее, аттестовав своей супругой, и куда, конечно же, сел и сам, Саша осталась в Екатеринославе совершенно одна. Лена выполнила свою угрозу – от родства отреклась, предоставила младшенькую собственной судьбе, и перед расставанием они так и не помирились. Саша переживала, плакала, раз или два пыталась объясниться, написала даже письмо – просунула сестре под дверь спальни, но та читать не стала, и в разговоры не вступала. Собирала вещи, распоряжалась, а сестра точно невидимкой стала.

– Ты у нас невеста нареченная, жениха ждешь со свадебным поездом… так и жди, и пусть отныне твой суженый о тебе думает. С квартиры же этой съезжай, пан Кнышевский тебе одной здесь жить не позволяет, и платить больше не станет. Три дня тебе сроку.

Это и было последнее Ленино прощание. Не простила она Саше обмана, не простила Нестора Махно – и своего испуга… ничего не простила. Хорошо еще, что молчала о «семейном деле»: Кнышевский о «Машеньке» так и не узнал, а вот Ланскому – так думалось Саше – Лена все же что-то шепнула…

Иван Петрович явился в нужный момент, взял Сашу под свое покровительство, как птенчика под крыло, на правах друга семьи и преданного, преданнейшего рыцаря с самыми честными намерениями. Отклонить его помощь Саша не сумела бы, даже если бы задалась такой целью – Ланской был вездесущим и влиятельным…

Он взял на себя хлопоты с поиском нового жилья, и решил этот трудный вопрос мало того, что легко, но умнейшим образом: объединил под одной крышей доходного дома (вблизи Озерного рынка) графиню Владимирскую и профессора Иртеньева. Григорий Александрович с супругой хотели нанять квартиру из пяти комнат, но цена за все помещение кусалась, поделенная же надвое – была приемлема…

Саше хватило бы и одной комнаты, она хотела аскезы, тянулась побыть в затворе, но профессор – и Ланской с ним – настояли, чтобы графиня заняла две, и самых лучших, светлых… Мало того, Иван Петрович хотел и вовсе избавить графиню от издержек, попросту взять их на себя. Намекал прозрачно, что знает, как плохо расстались сёстры, и что ему ведомо, каким скромным денежным запасом располагает Александра Николаевна. Так почему бы не принять помощь друга – честного, бескорыстного друга?.. – и огорчался, очень огорчался, когда Саша снова и снова говорила «нет».

Иван Петрович находил странной ее гордость, а у Саши на губах мотыльком трепетала воистину гордая фраза:

«Мой муж позаботился обо мне, у меня есть все, чтобы беспечно дождаться моего атамана… когда войдет он в Екатеринослав не таясь, с шумом и громом» – трепетала, но так и не слетела. Тайна осталась тайной…

Сладкой, горячей тайной, пахнущей степью и медоносными травами.

Муж, сердцу любезный, единственный, Богом суженый. Стоило Саше подумать так о Несторе, и угрюмая зима отступала, ветер стихал, а сердце билось стремительно, больно, напоминая, что она жива, жива…

Поднялись в квартиру, денщик Ланского вслед за ними принес Сашины вещи. Григорий Александрович Иртеньев и его интеллигентная улыбчивая супруга, сухощавая, веснущчатая, похожая на англичанку, встретили компаньонку как родную. Сразу же стали уговаривать Ланского остаться на обед, и Ланской чиниться не стал.

– Вы ведь не против моей компании, Александра Николаевна? – по-кошачьи пел он, и глаза щурил тоже по-кошачьи. – Хочу удостовериться, что вы удобно устроились, и все у вас хорошо, и булки к обеду – самые белые, пышные, беспримесные.

Саша улыбалась в ответ, произносила любезности – ну разве можно было ответить черной неблагодарностью на такую заботу?.. Привыкла носить маску, играть роль, но как же уставала душой!..

Город вокруг кипел, захлебывался тревожным ожиданием – уйдут ли австрийцы, усидит ли гетман, перейдут ли Днепр гайдамаки Петлюры, кто возьмет власть? – а ей не было до того дела, она хотела знать лишь одно: как там в Гуляй Поле, где сейчас сражаются партизанские отряды, где ведут своих конников отважные командиры, Щусь, Каретник, Лютый… и где летает степным орлом атаман над атаманами, Нестор Махно…

Новый дом, найденный для нее Ланским, казался всем хорош, кроме одного – от него куда дальше было до Почтамта и телеграфа, и чтобы послать весточку в Гуляй Поле, с пометкой «до востребования», и получить ответ – тоже до востребования – предстояло совершить долгую пешую прогулку… или ехать на трамвае. Экипажей Саша теперь старалась избегать: жестко, тряско. Городская пролетка совсем не то, что Несторово английское ландо на рессорах, с мягким и ровным ходом – на таком она могла бы кататься до самых родов. И будет… когда покинет Екатеринослав вместе с атаманом, когда увезет он ее к себе в Гуляй Поле, в анархистскую республику, на вольное житье.

Пока же оставалось одно: ходить на Почтамт, секретно посылать весточки.

Иван Петрович, конечно же, рад будет составить ей компанию, он и так старался проводить в Сашином обществе каждую свободную минуту… но это было не нужно, совсем не нужно.

Помнила Саша тёмный огонь в глазах Нестора, помнила, как тяжело, ненавидяще выдыхал он: «Офицерик…» – говоря о знакомых, виденных им в кофейне, помнила, как зловеще бормотал в полусне, что «пустит в расход» любого, кто к ней приблизится… к ней, любушке, бажане, атамановой дружине…

Помнила и другое: как Лена мечтала, что Добровольческая армия скоро везде наведет порядок, очистит города и сёла от «сволочи», вернет помещикам усадьбы и землю, а бунтовщиков перевешает и запорет на конюшнях. Как Иван Петрович обещал то же самое, и улыбался, широко и сладко, и покачивал умной головой, приговаривал:

«Армия формируется, разведка работает… скоро всех шпионов выловим, дорогие дамы, всех бандитов выведем на чистую воду… Ни бунтовщикам, руку поднявшим на помазанника, ни убийцам, ни грабителям, что убивали да расхищали, пощады не будет. Немцы пришли – вешали, расстреливали, мы пойдем Россию отбивать – вдесятеро будем вешать и расстреливать, но все это ради добра… ради высшей справедливости… ради традиций наших исконных, русских…»

У Саши кровь стыла от этих мечтаний… сразу виделся повешенный батько Махно, расстрелянные Каретник и Щусь… Ванька и Сашко Лепетченки, смешной Лашкевич в пенсне, и Юрко, совсем еще «зеленый хлопчик», как называл его Нестор… виделись все, кого она успела узнать в Гуляй Поле, с кем успела подружиться и даже полюбить.

Выходило, что все они и есть те самые страшные бунтовщики, негодные преступники, забывшие свое место. Все они, не видевшие в жизни ничего, кроме тяжелого труда, гнувшие спину на полях, задыхавшиеся в заводских цехах и на фабриках, по двенадцать часов, роздыху не зная – и получая гроши за свой труд.

Как-то Саша не утерпела, да и спросила Ланского – что, Иван Петрович, вы называете «русскими традициями»: рабство и хамство, или чинопочитание, или, может, помещичью праздность, политую крестьянским потом? Или вечное «молчи и терпи»? Какое такое «место» забыли люди, захотевшие воли себе и детям своим – не в будущем, не потом, за гробом, а здесь и сейчас?..

Лена тогда оцепенела, потом засмеялась фальшиво, стала извиняться за сестрицу, начитавшуюся Руссо и Кропоткина вперемешку, наслушавшуюся отца-либерала и неблагонадежных преподавателей в университете:

– Не обращайте внимания, Иван Петрович, Саша часто говорит глупости!

А Ланской глянул остро, внимательно… лицо стало холодным, строгим… и снова просияло улыбкой. Иван Петрович пошутил, заставил всех смеяться, снова пошутил, заговорил о другом – отвлеченном, легком… Саша же запомнила тот его взгляд; и сейчас, вынужденно принимая его заботы, вместе гуляя, сидя за столом бок о бок, ничем сокровенным делиться не хотела, и тайн своих деникинскому офицеру не доверяла. Думалось ей, что так будет лучше для всех… даже для самого Ивана Петровича. Меньше знает – дольше проживет.

Напрасно Ланской намекал, что не все потеряно, что она может в любой момент передумать, помириться с сестрой, и тогда он, Ланской, возьмет на себя все хлопоты, чтобы доставить ее в белый Крым, где «госпожа Елена Николаевна ожидает парохода»… и дает слово офицера, что сумеет обеспечить ей безопасный проезд до Ялты или Севастополя. Намеков Саша не понимала… не хотела понимать; но и он не хотел понимать ее намеков, что в скором времени Екатеринослав может стать опасным для каждого, кто носит золотые погоны.

***

Митинг закончился поздно, все устали… Галина очень хотела поехать домой, но задержалась в штабе, вроде бы за тем, чтобы на правах секретаря помочь Нестору Ивановичу разобраться с корреспонденцией – днем у атамана было столько дел и забот, что на возню с письмами, телеграммами и депешами, на разную писанину, оставались только ночи. На самом деле это была наилучшая возможность побыть с Махно наедине, поговорить спокойно и на трезвую голову, без вечных адъютантов и полевых командиров, поскольку днем или вечером любое штабное «совещание» с участием мужчин через полчаса превращалось в пьянку.

Галина не была слепа и понимала – Нестор нарочно уклоняется от нее, нарочно избегает встреч с глазу на глаз. После возвращения из Екатеринослава, куда метнулся с непонятной целью, безумно рискуя, хотя вполне мог бы отправить «посольство» и узнать через него все, что хотел, батька Махно и вовсе стал диким неприрученным зверем… Галина подступала и так, и этак, ловила и на ласку, и на хитрость, но он не давался в руки, и каждый раз, стоило ей начать беседу, не касавшуюся штабных или общественных гуляйпольских дел, Нестор Иванович произносил сквозь зубы, скороговоркой:

– Занят, занят, занят, Галя, часу немае, после как-нибудь… – и сбегал, оставлял ее ни с чем, кусать губы в бессильном гневе. Уж как она старалась, сколько трудилась, чтобы стать для него необходимой, незаменимой, и ведь смогла: пересидела и бешеную Никифорову, и тихую, но цепкую Овчаренко, и даже от опасной Панночки, околдовавшей атамана с первой ночи, сумела избавиться…

Волин ей восхищался, ручки целовал, уверял, что без нее агитпроп в Гуляй Поле не смог бы работать, и что только ей одной под силу разобраться в штабном хаосе и поставить нормальное делопроизводство. Но то Волин, милейший и горячий Всеволод Яковлевич, давний поклонник и шпион, а вот Нестор Иванович что-то не спешил с признанием заслуг. Он и простой благодарности не проявлял, словно не было ни именинного торта, испеченного в его честь, ни буйного танца, ни прилюдного поцелуя, под крики «Горько!», ни проведенной вместе ночи… а ведь тогда она тоже старалась, отдавалась рьяно, утоляла своим телом страсть, не ею зажженную, и ни словом не упрекнула за то, что, кончая, назвал чужим именем.

Все труды пошли насмарку после злосчастной вылазки в Катеринослав…

Галина догадывалась, в чем дело, а после того, как верная Гаенко донесла ей, что Махно сам ездил на почтовую станцию, получить не то письмо, не то телеграмму «до востребования» – знала точно. Нестор все-таки отыскал свою Панночку, и, как настоящий мужчина, тотчас позабыл, кому и что обещал, простил сразу всем женщинам, кому задолжал подарки или внимание…

Батькины «сынки», хлопцы из ближнего круга, тоже вели себя странно: были почтительны, но не заискивали, как раньше, не старались угодить во всем, с просьбами не подходили.

Галина прочь гнала уныние и грустные мысли, бодрилась – но чувствовала себя свергнутой царицей, и ничего не могла с этим поделать. Черная змея, шипя, разворачивала кольца, кусала за сердце, вливала яд, и напоминала о мучительном унижении, пережитом в дни юности, когда барон Корф разорвал помолвку с нею и вынудил с позором вернуться домой… Нет, она не позволит унизить ее во второй раз, она не позволит снова поступить с ней так подло, и если Нестору Махно суждено расплатиться за барона Корфа, то он расплатится. Расплатится по самому крупному счету…

Галина двери комнаты предусмотрительно плотно закрыла, заложила внутренний засов. Подошла к Нестору сбоку – он сидел в кресле, бледный, усталый, кутал плечи в бекешу, что-то бормотал себе под нос…

Со спины похож был на мальчишку-гимназиста: темные волосы вьются непослушными вихрами, спадают на стройную шею, угловатые плечи напряжены, скованы, левая рука повисла как плеть. Кисть тонкая, тоже мальчишеская, но Галина знала по себе, как обманчива Несторова хрупкость, какую лютую, звериную силищу носит он в своем теле. Пугающий, чужой, нелюбимый… но пылкий, неистовый, властный, во всем, что делал – от военных маневров до любовных утех – и очень нужный ей. Необходимый.

После неудачного побега с Корфом и отвратительной, грязной истории, связанной с самоубийством ее первого любовника, Елистратова, она сама побывала на краю, в шаге от того, чтобы наложить на себя руки… До конца дней своих нужно ей молиться за матушку и за отца, что простили, приняли блудную дочь – нищую, обесчещенную, нигде не пришедшуюся ко двору… Приняли, обогрели, напитали теплом родного дома, дали время зализать кровавые сердечные раны. После -поддержали, когда она снова отказалась скучать и чахнуть в Песчаном Броде, и вздумала поступить в женскую семинарию, закончить образование, стать учительницей.

Верная Феня Гаенко, подружка, сестра, однажды найденная в темных и душных коридорах семинарии, с тех пор тоже была всегда рядом, преданно служила, любила, смотрела в глаза, ловила каждое слова… но поклонения Фени и уважения ей подобных маленьких людей Галине было мало. Ученики в школьном классе, селянские детки, уважали, любили, и от их родителей тоже был почет, но все это – она чувствовала -не то, не то…

Галина не хотела быть внизу, она жаждала подняться. Стать не просто заметной, не просто величавой, красивой женщиной, не просто умненькой учителкой – но значительной. Значить, мочь, повелевать. Утверждать свою волю, наставлять, руководить… и не в гуляйпольской начальной школе, а в самом селе, и в близлежащем городе… в разных городах… может быть, в самом Киеве, а если получится – то и во всей Украине. Новой, незалежной, самостийной Украйне. Кто же мог помочь ей лучше, чем атаман Нестор Махно, кто мог поднять ее, если не он?…

Вот Волин же – нашел себе теплое место рядом с батькой, строчит статьи, пишет книгу, ведет обширную переписку, вникает во все дела, исподволь, незаметно, становится нужным Нестору, незаменимым. Он, Всеволод Яковлевич, книжный человек, ученый, и одним из первых понял, как ценит и бережет Махно таких умников. Это все не просто попутчики – помощники, соратники, что вместе с ним будут строить новый, небывалый мир, вольную республику, справедливую, где для каждого есть и дело по душе, и свободный труд, и отдых, и счастье, где каждый найдет то, что искал… Знания, ученость в Махнограде будут доступны всем, от мала до велика, а не лишь избранным, панам да попам… Все будут учиться, и учить друг друга…

Душа Галины отзывалась на подобную мечту. Вспоминались юношеские грезы, смутное, далекое, но столь желанное Царство Свободы, волшебная страна Беловодье[27]. Такую страну Нестор задумал создать на земле, и не когда-то в будущем, а прямо здесь, сейчас, начать с гуляйпольских улиц, площадей и садов, и с дикой степи вокруг, и с людей, населявших эту степь… все они были глиной, материей для сотворения, но не в руках Бога, а в руках земного вождя, и в руках его учеников, апостолов новой веры.

Феня называла ее Жанной д’Арк и в чем-то была права… не то чтобы Галина слышала небесные колокола и голоса ангелов, не то чтобы жаждала погибнуть в бою или сгореть на костре – нет, совсем нет… Но Жанну слушали крестьяне и солдаты, монахи, короли и принцы. Она была рядом с королем и увенчалась короной, что не спала с нее.

Ах, не хранила бы свое девство, явила бы себя женщиной земною, не небесной, легла бы в постель к королю – глядишь, и не пришлось бы гореть… горели бы другие…

– Галя, что?.. – устало спросил Нестор. – Чаю бы с липой, грудь ноет. Ты скажи Юрку, пусть принесет.

Она услышала его голос, хрипловатый, нервный, и точно с небес упала… Вот он, ее король, его надо ублажать, ему угождать. Изображать любовь, восхищение, поклонение… но и спуску не давать, спорить, настаивать. Любит Махно непокорных да смелых, и за дерзость прощает тех, кто умен. Только бы не перегнуть, не испортить все.

Подошла ближе, села напротив, руку протянула, положила ему на запястье:

– Нестор… мне поговорить с тобой нужно…

Он руки не отнял, но глаза остались холодными, как ноябрьский снег, и голос был таким же мертвым:

– Час поздний, Галина Андревна… Зараз бы чаю да в постель завалиться. Давайте с листами закончим да пойдем.

– С собою уж не кличешь? А ведь обещал жинкою назвать, Нестор Иванович. Все слышали.

Глаза атамана ожили, потемнели и вдруг вспыхнули ярко – точно костер в степи зажегся…

– Вот ты про що, Галя. Знаю – виноват, ты прости меня. Больше не про що говорить…

– Ах, Нестор Иванович, Нестор Иванович. А я вже батькам лист в Песчаный Брод послала, що за благословением скоро приедем до них… Що ж мне им теперь написать? Що батько Махно меня замуж звал, да обманул?.. Як же воно так, Нестор?

– И так бывает, Галя. Пробачь. Другой обещался.

– Любишь ее?.. Свою Панночку?

Тяжело вдохнул атаман, глянул мрачно, сурово, сказал сухо:

– То не твоя справа, Галя…

– Не моя, Нестор Иванович, але я тебе добра желаю. Ты подумай трошки, рассуди… Кто тебе больше рядом потребен? Украинка, что из своих, из селян, да учителька, что во всех делах тебе помощница, во всех боях соратница, матушка твоим хлопцам, как ты им батька – або дворянка, офицерская дочка, да еще и москалька?.. Ты подумай, подумай, Нестор Иванович, кого твои хлопцы краще приймуть…

Глава 21. С шумом и громом

Рок приходит не с грохотом и громом,

А так: падает снег,

Лампы горят. К дому

Подошел человек.

Длинной искрой звонок вспыхнул.

Взошел, вскинул глаза.

В доме совсем тихо.

И горят образа.

М. Цветаева

Лютая зима в Екатеринославе началась в ноябре, ветрами, вьюгой – и, захватив город, уходить не пожелала. Бродила по улицам, стучала в колотушку, в окна заглядывала… выбирала, высматривала, кого заберет с собою в Навь, кому не суждено весны дождаться. Многих уже забрала: солдат, рабочих, нерасторопных торговцев, легкомысленных женщин, неосторожных детей…

У Саши до сих пор в ушах стоял гул артиллерийской канонады, когда к городу подступили войска Петлюры, и сперва устроили обстрел, а после схватились с гетманскими отрядами и вартой. Екатеринослав, спокойный, расслабленный, сытый, до поздней осени слышавший о междоусобной войне лишь краем уха, впервые оказался между двух огней – и замер от ужаса.

Люди прятались в квартирах, боялись лишний раз выйти на улицу, и только из окон смотрели, сперва – как уходят остатки австрийцев, потом – как на Екатерининский проспект шумно въезжают и гарцуют на великолепных конях гайдамаки Петлюры. Пьяные, веселые, разнаряженные в опереточные жупаны и шелковые шаровары, высокие шапки, украшенные перьями, эти бойцы «за незалежную и самостийную Украйну», петлюровцы размахивали нагайками, палили в воздух, что-то кричали… видно, обещали добрым жителям города счастье, довольство и богатую жизнь при новых порядках пана Симоны Петлюры… при украинской Директории, сменившей Центральную Раду…

– Ну, кто знает, знает, может, и выйдет из этого какой-то толк… Пан Петлюра – все же образованный человек, журналист, учитель… Я читала его статьи: совсем не глупо! – вздыхала профессорша Иртеньева – она всегда старалась сохранять оптимизм, порхала себе по дому в аккуратном платье, следила, чтобы обед не опаздывал, поддерживала и мужа, и соседей по апартаментам, несокрушимо верила в победу добра и светлых божественных сил…

Григорий Александрович Иртеньев оптимизма супруги не разделял, вздыхал, кряхтел, прислушиваясь к неприятному шуму за окнами, вычерчивал на бумаге безопасный маршрут – как дойти до университета, где он служил, и так хорошо устроился, до всех этих тревожных событий, на целых четыреста пятьдесят рублей (серебряных, разумеется!) ежемесячного жалованья! На двоих с супругой хватало с избытком… и на хозяйство, и на питание, и даже на развлечения в виде посещения кофеен и синематографа… Но все это было еще в прежние, стабильные, понятные времена, при гетмане, а как оно окажется при Петлюре – еще неизвестно!

Еще страшнее казались большевики, красные… Иван Петрович Ланской, незадолго до того, как 8-й офицерский корпус Добровольческой армии, проиграв схватку с петлюровцами, ушел из Екатеринослава, предупреждал, что в городе активно действует большевистское подполье, что это те самые люди, кто готовили антигетманское восстание – и что они не успокоятся… Будут рыть, копать, и закладывать взрывчатку, формировать дружины, раздавать оружие, пока однажды, в поистине черный день, не повылезут из своих подвалов, как полчища крыс – чтобы захватить все свободное пространство, пожрать все запасы. И будет то крысиное царство пострашнее и гетманщины, и Петлюры, и германской оккупации.

– Ах, Иван Петрович, Иван Петрович! – ахала профессорша. – Ну как же так можно о собственном народе?… Рабочие, крестьяне – это ведь все соль земли, на трудовом люде мир стоит от века.

– Ольга Константиновна, уважаемая, забудьте вы эти сказки! «Соль земли», «мир стоит на спине крестьянина», народ-богоносец – все выдумки графа Толстого и ему подобных идеалистов! Рабочий, крестьянин, иначе говоря – мужик, никакой не богоносец, а просто лошадь, ломовая кляча. Его нужно держать в узде, наставлять, после работы кормить-поить, но не давать никакой воли… Воля! И слова этого мужик знать не должен… От стремления к воле тех, кто работать призван своим жребием, все наши беды, бунт, разбой, пугачевщина. Мужик, стоит ему воли вдохнуть, мигом звереет, мяса, крови хочет… А глотнув крови – обращается в чудище обло, огромно, стозевно и лаяй… что носится по дикой степи да ищет, кого бы пожрать… Вот они, ваши мужички, все эти крестьянские атаманы, батьки, по сути же – истинные головорезы, душегубы…

Так Ланской говорил и в вечер перед своим отъездом, говорил – а сам все на Сашу посматривал, и вздыхал печально, качал головой, словно знал о ней что-то невместное, страшное, и помочь хотел, да не мог… Не в его власти было спасать упрямицу, что сама спасаться не хотела. Мог он только напугать ее посильнее, надеясь, что от страха проснется в ней задремавший разум…

Перед тем же, как за дверь выйти, да отправиться к своим офицерам и солдатам, готовиться к отходу из города, Иван Петрович все же приблизился к Саше, попросил дозволения в комнату к ней пройти из общей гостиной – переговорить с глазу на глаз…

Саша хорошего и приятного не ждала. Давно поняла про Ланского, что человек он злой, и такой же лютый, беспощадный к врагам, как Махно… может быть, даже хуже, даром, что манеры были лучше, и лоск офицерский присутствовал.

Вести у него, однако же, наверняка были важные. Саша пригласила его к себе – не в спальню, конечно, в смежную комнату, превращенную в личную маленькую гостиную. Он закрыл за собой дверь, подошел вплотную, в глаза посмотрел, сказал проникновенно:

– Сашенька, я без обиняков – на войну ухожу, простите, вернусь ли живым, нет, про то один Бог ведает… так что на реверансы времени нет, вы уж простите, ma cher.

– Говорите, Иван Петрович…

Ланской достал из кармана тщательно запечатанный конверт, передал Саше:

– Возьмите… это от вашей сестры, Елены Николаевны.

– От Леночки?!.. Но как же… где она, что с ней?..

– О, не тревожьтесь, не тревожьтесь. Сестрица ваша по-прежнему в Крыму, в Севастополе, в полной безопасности, а вот ее главная тревога – это вы, Сашенька…

– Вы же видите, Иван Петрович, у меня все хорошо. И Лене я телеграммы посылаю… хоть бы раз она ответила…

– Елена Николаевна ничего так не хочет, Сашенька, как только увидеть вас рядом с ней, в Крыму… а после – на пароходе, идущем в Марсель… а потом уж в Париже. Потому и попросила меня передать вам этот конверт… на случай, если мне прежде времени придется вас покинуть. Вот этот случай и произошел, ma cher, и мне миссию нужно завершить, совесть успокоить… Я не могу вас взять с собою, увы, маршрут мой будет очень опасным, но помочь вам – могу. Здесь, в конверте, письмо от вашей сестры, деньги, документы. Охранные грамоты – разные, на разный случай. Спрячьте их получше… но если решитесь, помните, что с этими документами и деньгами вы сможете доехать до Крыма, где вас ждет сестра.

– Нет, Иван Петрович… в Крым я не поеду. Бог вас наградит за ваши заботы и доброту, и за то, что весточку от Лены мне все-таки передали… но я останусь в Екатеринославе.

Он кивнул, лицо стало холодным, замкнутым, и сказал жестко:

– Об этом вторая тревога сестрицы вашей, Александра Николаевна, да и моя… о том, кого вы так ждете, что жизнью готовы рискнуть…

– Не о чем тут тревожиться, Иван Петрович. Я мужа жду.

– Разбойника вы ждете, Сашенька, разбойника… Про то сами знаете, знает сестрица ваша – потому душой и болеет за вас… и я знаю, ma cher, мне бы следовало вас отвезти в контрразведку, и там беседовать, но я ваш друг… потому и не выдал, только следил.

– Если следили, к чему ж столько слов, господин Ланской? – сердце у Саши тяжело забилось, и тошнота к горлу подступила, во рту горечь разлилась – «младенец во чреве огорчился», как сказала бы ее старая нянюшка…

– Вы все про меня знаете, значит, с самого начала знали, так чего же теперь хотите?..

– Хочу, чтобы вы образумились, Сашенька, и пообещали, что уедете. Даст Бог, останусь жив, разыщу вас обеих в Крыму, и… либо вместе поедем в Первопрестольную, с победой, либо… помогу вам до Франции доехать, в целости и сохранности. Таким женщинам, как вы и ваша сестра, нельзя без мужской опеки. И раньше было нельзя, а теперь – тем паче. Дурные времена, опасные, кровавые. Письмо прочтите, документы посмотрите, да решайтесь скорее… Время не ждет, осталось вам на раздумье от силы недели две, может, и меньше.

– Почему так мало?

– Восстание грядет, Александра Николаевна. Большевистское восстание. Петлюра вам не страшен, как не страшен был гетман, но эти… тут совсем иное, ma cher. C этими вы в большой опасности. И… муж ваш… тот, что разбойничий рейд готовит… чья голова уж в миллион гривен оценена… уж на что сам опасен, но и он от тех, краснопузых убийц, защитить вас не сможет.

Саша конверт взяла, на стол положила, повернулась, посмотрела Ланскому в глаза… стояла бледная, как полотно, но непреклонная, строгая, как инокиня. Она уж поняла, что время лихое, и страшная ее любовь к Черному атаману требует терпения – и очень много мужества… в том числе и мужества искусу противостоять, посулам легкой жизни… где-то там… далеко… в Крыму ли, во Франции ли, а может, в Москве или Петрограде – но всегда там, где Нестор не смог бы ее найти.

– Иван Петрович… спасибо вам за вашу доброту… сестре я напишу, и вам на словах скажу: люблю Леночку, и что бы она там ни наговорила в сердцах, все равно другой сестры у меня нет и не будет. Знаю, что она добра мне желает, и вы, Иван Петрович, хотите мне помочь… все спасаете меня от меня самой… но не нужно этого, поверьте. Я не сумасшедшая, и не маленькая дурочка, что красивых книжек начиталась и в сказку поверила. Свою судьбу я сама выбрала. Вам странно, и Лена мне простить не может, что я выбрала не так. Не то, что должно… но то, что сама захотела… волю проявила и волю выбрала. Езжайте, Иван Петрович, доброго вам пути… и пусть Господь вас сохранит. За меня больше не хлопочите… Я мужа жду. Он придет скоро, заберет меня, я с ним уеду. Плох ли он, хорош – только я могу судить. Мы решили, и Лена знает, как и когда. Останусь… и буду ждать. Вы сами сказали, что уж недолго… Обнадежили.

– Должен ли я понять, Александра Николаевна, что вы и в самом деле отдали свою руку атаману Нестору Махно?

– Должны, Иван Петрович.

– Понимаете ли вы – точно ли понимаете – последствия такого решения?

– Понимаю…

– Суда не боитесь… кары… казни?..

– Я всего боюсь, Иван Петрович, когда одна, но рядом с ним – мне ничего не страшно. Потому и выбрала, потому и жду… Он сам страха не знает, и рядом с ним во мне тоже страха нет.

***

Правда была в том, что Нестору Махно не нужен был Катеринослав. Не нужен этот огромный, дымящий, суетливый город, грузно раскинувшийся по обе стороны Днепра… Чутье у атамана было звериное. Знал он, что нападение и быстрый захват, к чему толкали и большевики, засылавшие на переговоры то одного, то другого умника, и петлюровцы, с депешами и звонками, сейчас – вовсе не ко времени. Надо было прикрывать тылы, выстраивать фронт против Деникина, заключать союзы, и, выигрывая все новые бои, растекаясь по Катеринославщине и Таврии, нести волю селянам… строить новые коммуны, убеждать своим примером, что помещики больше не вернуться, а из городов перестанут приезжать продотряды, чтобы бесплатно отнимать хлеб, муку, скотину и птицу. Помогать беднякам: создавать общий фонд из военных трофеев, вызнавать нужды, распределять по справедливости, а когда и по потребности, всем, кто трудится сам на себя – и другим пользу приносит… – всем, кто принимает, приветствует, новую, вольную жизнь, и особливо тех поддерживать, кто готов стоять за эту новую жизнь, храбро, упорно, не щадя живота своего…

Время ли было в городах окапываться, сидеть там, вдали от степи, как мышам в банке?

Потому и тянул Махно с принятием решения, думал, взвешивал, считал. Выслушивал донесения разведки: верные Марченко и Чубенко трудились не покладая рук, вызнавали все, ловушки чужие раскрывали да сами хитрили, чтобы получить все потребное для батьки и Гуляй Поля, но лишнего не передать.

Большевики готовили восстание: эти всегда брали власть железной рукой, зубами за нее хватались, дрались в кровь, как голодные кобели, и ни за что выпускать не хотели. Петлюровцы были пожиже, не о том думали, не то делали, не то говорили. Панские все это были измышления, книжные, крестьяне да рабочие их не понимали и понимать не хотели. Большевики – те были ближе, понятнее… но уж больно круты, больно самовластны, эти подомнут под себя все, рано или поздно, несогласных же пустят под топор. Махно власть была не нужна, потому – Нестор Иванович понимал – он и был таким желанным союзником, для тех, кто власть любил, только о ней и грезил.

Зато артиллерия, боеприпасы, патроны, снаряды – вот без всего этого Махно обойтись не мог. Впереди ждали бои, много боев, и война, долгая война. А без пушек да без патронов, да пулеметных лент не повоюешь… Можно было трошки взять у петлюровцев – те предлагали – но все мало, мало, да на условиях…

Вот за оружием и нужно было идти в Катеринослав, за оружием – и за славой, ведь Нестор Махно задумал совершить нечто небывалое: он, степной атаман, с несколькими сотнями молодцев на добрых конях, придет из-за Днепра и за пару дней подчинит себе огромный каменный город! Добудет пушки, добудет патроны, покажет, на что способны бойцы вольной армии, не знающей принудительной мобилизации, едущие под черным знаменем, с гордой надписью: «Свобода или смерть!»

Хлопцы кричали ему: «Любо, атаман, любо! Веди нас, батька, куда угодно, мы за тобой и в огонь, и в воду!» – когда он после совета объявил с балкона реввоенсовета свое решение…

Тотчас стали готовиться, думать, мозговать – два дня и две ночи, не выходя, сидели в штабе, над картами, придумывали план. И придумали! Нестор сам его предложил, еще покрутили, довели до ума… оставалось одно – исполнить.

Была и еще одна правда. Тайная, глубокая. Скрытая ото всех, да и сам Нестор, в немыслимо долгие дни тяжелой осени, в первые недели недоброй, вьюжной зимы старался лишний раз не заглядывать на дно темного колодца, где лежала, как сказочный клад, охраняемый драконом, та самая правда…

Оружие, война, утверждение воли… слава и песни, что сложит после молва, о них, великих героях из дикой степи… все это меркло, когда перед мысленным взором вставал нежный женский образ. Косы смоляные – до пояса, густые, как рожь урожайным летом, мягкие, словно шелк… Глаза – ласковые, печальные, глубокие, как Днепр, а слезы в них соленые, как морская вода. Губы как спелые вишни, а сама -белоснежная, как вишневые лепестки. Белая Панночка. Саша, Сашенька. Любушка, бажана, кохана. Единственная, самая желанная, выбранная им свободно, и -Бог знает, за что ему такая удача – отдавшая свое сердце. Рядом с ней и солнце светило иначе, и небо казалось синее, а силы в нем становилось столько, что горы мог свернуть. Любил ее… сам понять не мог, что за колдовство с ним приключилось, чем приворожила его Панночка – красой ли, нежностью ли своей, добрым ли сердечком, али чем-то еще, чему нет названия на земле – но любил так, что без нее, вдали от нее, все теряло смысл, меркло, ускользало…

Война за правое дело порою сводила сердце больным ощущением бессмысленной бойни. Запах крови и смерти ощущался острее. И сам он был не человек, а хищный черный зверь, страшный, пугающий. Бывало, под его гневным взглядом здоровенные мужики в штаны упускали… бледнели, падали в обмороке… и слава о нем шла лихая – разбойник, колдун.

Но разве он того хотел? О том ли думал? Таким ли он был?

Нежности хотел. Покоя. Свободы… Лазоревой степи да черного бархатного неба в алмазных звездах. Вольной жизни, где никто никого не душит, не давит, не насилует. В полях хлеб растет, на золотом колосе, в садах вишни наливаются, по берегу реки бродят кони… И сам он, мирный, спокойный человек, в холщовых щтанах да белой рубахе, косит траву для коня, да возвращается домой, где на крыльце сидит его любушка. На руках сыночка держит, и улыбается ему, и губы открывает для поцелуя.

Бред, сон, морок – разве такое возможно в кровавом тумане, в черной зловещей буре, что уж который год летит над родным краем, и все собирает, собирает смертельную жатву?..

А Нестор верил – возможно… За то ведь и боролся, за то и воевал. Затем и Катеринослав шел, и войти хотел не таясь, открыто, с шумом и громом.

Ехал за Сашей, за своей Панночкой… Молчал с хлопцами, но себе признавался, что все – для нее… Оружие, почести, слава, все пустое, если она не смотрит на него ласково, не целует, не обнимает белыми руками.

Два месяца разлуки – две черных вечности тоски, ледяная пустыня. Теплым, далеким светом сияли окна Сашиного дома, временного убежища, где она ждала его, и глаз не сводила с Днепра.

– Саша, Сашенька, любушка моя… – шептал он в ночном бреду, в просоночной лихорадке, и в тяжелой дневной дремоте, что, бывало, ловила и с ног валила после боя или перехода.

– Саша, Сашенька, где же ты, любушка, ждешь ли меня, думаешь ли обо мне, любишь ли?

Знал, что ждет, верил, что любит… Белые птицы телеграмм летели через Днепр, долетали до Гуляй Поля, приносили весточки, нежные, нежные слова, что на сердце ложились каплями живой воды. За сухими строками формальных приветствий и новостей чуял настоящее: «Коханый мой, приезжай за мною, приезжай скорее… хочу к тебе, милый, к губам твоим, в твои объятия… В степь, под высокое небо, на вольное житье».

– Приеду, любушка. Ты услышишь – войду с шумом и громом. Город возьму не ради славы, а ради тебя, суженая моя. Ради любви твоей. В седло посажу, увезу за Днепр, далеко в степь, в Гуляй Поле, на вольное житье… Навек твоим буду.

27 декабря 1918 года Повстанческая революционная армия батьки Махно, в союзе с частями Красной армии, выступила в поход на Екатеринослав.

Атаман Нестор сам вел конницу, Чертову сотню; ехали хлопцы, сынки батьки Махно, верхом на добрых конях, под черным знаменем…

Ехали ради оружия и славы, ехали с гиканьем, свистом, с песнями, жизнью не дорожили, смерти не боялись. А в глубине души каждый верил, что любовь его сохранит, и у каждого хлопца она была. Яркая, горячая звездочка на дне самой темной души.

Глава 22. Я скажу ему завтра…

На рождественскую службу идти было страшно.

С приходом петлюровцев и окончательным уходом австрийцев Екатеринослав не знал покоя… В присутственных местах царила неразбериха, многие магазины были закрыты, иные разграблены. Повсюду шатались полупьяные стрелки, громко певшие песни и для развлечения палившие в воздух; время от времени кого-нибудь арестовывали… Многих арестованных, особенно из Совета рабочих депутатов, разогнанного двадцать второго декабря, по слухам, расстреляли и сбросили в Днепр. Официального подтверждения слухам не было, но и без него у мирных горожан стыла кровь… многие примеривались уехать, но как, куда?.. Любая дорога, ведущая из Екатеринослава, в любой момент могла быть отрезана, любой транспорт – захвачен.

В дневные часы было еще терпимо, но по ночам опасность сгущалась, становилось тоскливо, жутко. В темноте нельзя было пройти и пару переулков, чтобы над ухом не просвистела пуля или не раздался пугающий окрик. На улицах едва ли не каждое утро находили убитых, бывали среди них и дети…

Профессор Иртеньев с супругой держались стойко. Григорий Александрович по университетской привычке вел дневник, подробно и тщательно записывая все, что наблюдал – это помогало ему преодолевать обывательский страх, чувствовать себя летописцем, хроникером…

Ольга Константиновна готовилась праздновать Рождество по новому стилю – как у католиков. Наряжала ёлку, готовила подарки. Отыскала где-то жирного гуся и антоновских яблок – как удалось и сколько заплатила за этакую роскошь, узнать не удалось. Заворачивала в золотистую фольгу грецкие орехи и печенье.

– Война, революция, страх, холод… а светлый праздник мы все равно встретим!.. Верно, Сашенька?..

– Верно, Ольга Константиновна… – Саша улыбалась и бралась помогать: спокойная, домашняя возня отвлекала от ожидания, успокаивала сердце и в радость была… Младенец под сердцем еще не шевелился – рано еще, таился мальчик-с-пальчик, но она откуда-то знала, что и он радуется… и да, мальчик, мальчик. Если Бог даст, если судьба не поскупится и отмерит еще немного счастья, будет у них с Нестором еще и дочь. Но ах, далеко, далеко до встречи… зима сгущалась, война грохотала все ближе, и что-то медлил ее атаман.

Она ждала и глаз не сводила с Днепра, вызнавала новости по крупицам, слушала, слушала… но вестей из Гуляй Поля давно уже не было, ни телеграмм, ни писем, и где сейчас носило Нестора Махно вместе с его сотней -никто толком не знал…

В газетах писали, что «бандиты заняли Синельниково», и что «на подступах к городу сичевые стрельцы ведут бои с бандами разбойников», но имя батьки Махно либо не упоминалось вовсе, либо – вскользь, между строками. Такой сильный страх внушал этот разбойник, что его точно боялись накликать…

Что ж, многим в Екатеринославе было чего бояться. Саша это понимала – ясно и холодно, как понимала и то, что махновцы, не знающие ее ни по имени, ни в лицо, могут быть опасны и для нее… ведь она с виду типичная «буржуйка». Панночка…

Пушистая елка, привезенная на санях с Озерного базара совместными усилиями профессора и соседа – доктора Ильина, заняла половину гостиной. В квартире сейчас же запахло хвоей, забытым праздником и безмятежным детским счастьем. Ожила надежда в сердцах, и даже угрюмая зима за окном не казалась такой холодной и беспросветной.

Саша и Ольга Константиновна, встав на табуреты, весь вечер развешивали на ней шары, бумажные фонари, золотые орехи, конфеты… у обеих в глазах стояли слезы, каждая вспоминала и вздыхала о своем; но держались, улыбались друг другу.

Саша грезила о детстве, о доме, вызывала в памяти, раз за разом, тот волшебный момент, когда родители заканчивали таинственную возню в гостиной, а нянюшка собирала всех детей, приехавших на праздник, в коридоре… когда наконец-то настежь распахивались двери, и в потоках теплого золотого света возникала громадная темно-зеленая ель, с сияющей Вифлеемской звездой на макушке, а восковые ангелы, рассевшись на пушистых ветках, отчаянно трубили в рожки, возвещая рождение Спасителя.

Он родился, чтобы спасти мир, чтобы искупить грехи и научить людей любить друг друга – а люди отправили Его на крест…

«Боже, Боже мой, добрый милосердный, скажи, почему все добрые устремления, все порывы к небесам, все дела любви – заканчиваются пытками и крестом?.. Есть ли иная жизнь, есть ли надежда для всех нас?.. И можно ли здесь, на земле, при жизни, найти хотя бы немного счастья? Для Нестора… и для сына… а мне одного только и хочется: рядом с ними… Любить мужа, смотреть, как сын растет, сильный, счастливый. Нестор всегда говорит – за детей воюю, Сашенька, за их будущую жизнь, свободную, изобильную… значит, и за нашего сына… ах, надо сказать ему, надо сказать…»

Закончив украшать свою половину дерева, Саша осторожно спустилась с табурета, присела, положила руки на живот.

– Что с вами, Александра, голубушка моя? – забеспокоилась профессорша. – Что-то вы бледненькая…

– О, нет, не тревожьтесь, Ольга Константиновна, не тревожьтесь… Просто голова закружилась немного.

– Я вам капельки сейчас накапаю и чаю с малиною прикажу подать… Как же вы, Сашенька, службу-то выстоите?

– Выстою, Ольга Константиновна, выстою. На это у меня сил хватит.

Держала руки на животе, думала – скорее б шевелиться начал, птенчик, и сама себя бранила за спешку, за нетерпение. Все придет в свой черед, всему свое время. Время искать и время терять, время сберегать и время бросать…

Но почему же не торопиться за ней Черный атаман, почему вестей о себе не шлет?.. Не болен ли он, не ранен ли?.. Жив ли он – жив, жив, это она знала точно. Верила твердо, что Господь сохранит Нестора, что любовь ее сбережет суженого и от пули, и от сабли, и от прочих бед.

Они встретятся, скоро встретятся, он заберет ее… и летом, да, летом, на самой макушке -увидит сына.

Беременность Саша, несмотря ни на что, носила легко, даже утренняя дурнота перестала мучить. Родов она не боялась, боялась совсем иного, об ином тревожилась:

«Мое дитя, мое дорогое дитя… мальчик мой… на какую жизнь я тебя обрекаю? Как ты сможешь быть счастливым, где найдешь покой, когда целая страна идет на Голгофу, а твой отец – Разбойник благоразумный – возможно, закончит жизнь на кресте?..»

Ах, как тяжело, как жутко, как душно и томно в одиночестве… Какая страшная зима. Какой странный рождественский сочельник – начало Святок, самое время гадать, да что толку: он пришел, суженый, она давным-давно знает его имя.

Осталось только дождаться.

На службу она пошла вместе с профессорским семейством, и с соседями – семьей доктора Ильина. Пошли пешком, дошли быстро, благо, церковь была недалеко. Выступила из синеватой метели золотисто-розовым силуэтом, тонкая, строгая, колокольня, маковки… Колокол звонит в метели, созывая, давая знак, куда идти всем верным. Запах ладана, густой, сладкий, плыл по заснеженной улице, проникал в сердце, напоминал о молитве.

А если прислушаться – доносятся и звуки хора. Рождество! Явился Спаситель в мир! Уже сияет над горизонтом звезда, уже готовы дары волхвов, ладан, смирна и золото.

Спаситель родился в хлеву, и хлев был достаточно хорош для Матери и Младенца. ведь они были вместе. Жил Спаситель в деревне, работал плотником, и на проповедь вышел тридцати лет отроду…

Что же сейчас? Заря нового мира… или конец времен? Ведь сбылось пророчество, сбылось: и храмы разрушаются, и явились лжехристы и лжепророки, и многих прельстили…

Но может быть, те, кто ищет свободы и равенства, жить призывает -по совести, не за чужой счет, а собственным трудом, кто взывает к справедливости, кто бесстрашен и правдив, быть может, они не смутьяны, не разбойники, а апостолы, провозвестники нового мира, того, что придет после испытаний?

Ведь и Спаситель сказал – не мир пришел я принести, но меч… раздай свое имение бедным, и следуй за мной.

Саша не знала ответов, одни вопросы роились в смятенном уме. Нестора о многом хотелось спросить, и рассказать о многом, обнять, просить: научи! Объясни! Хочу понять тебя… хочу мысли твои постичь… а спину – прикрою, и сердцем согрею, и рядом буду всегда.

Только приезжай за мною поскорее, любимый мой, приезжай, суженый. Жду тебя, жду, к степи прислушиваюсь, глаз не свожу с Днепра…

***

27 декабря проснулись от канонады. Стрельба была такая, что сотрясались стекла, сыпалась штукатурка, и от грозного гула рвущихся где-то неподалеку артиллерийских снарядов закладывало уши, и в ужасе замирало сердце.

Семейство профессора, хозяйка квартиры – Ираида Никитична с двумя толстыми, насмерть перепуганными дочерьми, и хозяйская горничная с котом, все сгрудились в комнате у Саши: здесь было тише и безопаснее всего.

– Боже, Боже, что же это такое! Что за новая напасть!

– Откуда стреляют, Григорий Александрович?..

– Кажется, у железнодорожного моста… или около вокзала…

– Нет, стрельба на Екатерининском! – возражала хозяйка.

– Похоже, по всему нижнему городу стрельба идет, голубушка Ираида Никитична! Наступают…

– Ох, как страшно, как страшно! Что с нами теперь будет, Господи Иисусе, Пресвятая Богородица?..

– Не бойтесь, крепитесь, милочка, – храбрилась профессорша. – Знаете, как в народе говорят – «Бог не выдаст, свинья не съест» – верно, Сашенька?.. Вот, вы смотрите на Сашеньку, хоть щеками и бледна, а глаза так и светятся! Надежда, надежда есть!

Надежда у Саши и в самом деле была, но вовсе не та, что чаяли ее временные домочадцы. Она ничего еще толком не знала – вчера газеты не вышли, и утренних тоже не было, по городу из уст в уста передавались разные слухи, и уже не раз и не два, от разных людей, слышалось:

«Батька Махно! Атаман Махно! Разбойник… идет на помощь большевикам, поднявшим восстание… тысяча человек вместе с ним! Вся степь шумит и грохочет… И Днепр уж перешли!»

Сердце дрожало, замирало в груди… Неужели правда? Неужели свершается обещанное, то, о чем молилась она на рождественской службе?

С шумом и громом идет за нею ее атаман…

Осталось недолго, совсем недолго, и круг разлуки наконец-то сомкнется.

Не догонит ее суженого шальная пуля, не достанет сабля или штык… Нестор ведь знает, чует, идет по кровяному следу любви, по каплям крови, текущим из ее сердца. Знает, что ждет его Белая Панночка – ждет Черного Атамана.

– Сашенька, что вы? Что вы, милая?.. Снова где-то витаете… в мире горнем… вернитесь к нам, вернитесь! Хоть и стрельба, хоть и страху на нас нагнали – но пообедать все-таки надо.

Ольга Константиновна касалась ее руки, заглядывала в глаза, провожала за стол… Сели, вот уже и суп был разлит по тарелкам, когда сильно, тревожно постучали в дверь. Пришел сосед, доктор Ильин, принес ни весть откуда добытую свежую газету, еще сырую, пахнущую типографской краской. Бросил ее на стол – сам бледный, с трясущийся бородой, с безумным взглядом…

– Вот-с, почитайте, почитайте! Скрывать считаю преступлением… Петлюровцы проиграли этот несчастный город, и теперь – конец! Конец, дамы и господа!..

– Да что ж такое, доктор, объясните, Христа ради? Что произошло? – причитала Ираида Никитична, всплескивая пухлыми веснушчатыми руками, а профессор Иртеньев взял газету, прокашлялся, и лекторским голосом – в конце сорвавшимся вдруг на петушиный фальцет, прочитал:

– «По достовернейшим сведениям, 27 декабря с.г. на Екатеринослав напал известный в Запорожье разбойник и атаман, Батька Махно, со своим отрядом в две тысячи сабель… Стрелки Петлюры пытаются оказывать сопротивление, на улицах города идут бои… но петлюровские отряды дезорганизованы и деморализованы… вероятно, они не смогут удержать Екатеринослав… по прогнозам, в ближайшие часы, максимум – в ближайшие сутки город будет полностью захвачен бойцами Батьки Махно и боевыми группами, принадлежащими к большевистскому подполью…»

Григорий Александрович спешно налил себе рюмочку водки, выпил, зажевал хлебной корочкой, и, под взглядами бледных встревоженных женщин, проговорил:

– Боже мой! Боже мой! Подумайте только! Разбойники! Разбойники! Жили мы мирно, не тужили… надеялись, война стороной пройдет… как-нибудь выживем, справимся… И на тебе – новый Пугачев пришел по наши грешные души!.. А прежде заберет, быть может, и тела, и все наше добро…

– Что же нам теперь делать, Григорий Александрович, батюшка?.. – взмолилась Ираида Никитична. – Вы ученый человек, вот подскажите, что делать, как спастись?

– Молиться надо, хозяюшка! – вставила горничная, хотя никто не спрашивал ее, но все согласно закивали… и только Саша осталась бледна и недвижима – слышала, все слышала, но пока еще не могла поверить услышанному, не могла осознать… и слов не находила, чтобы испугаться хоть для виду, и поддержать было нечем.

– Припасы надо делать, – философски заметила Ольга Константиновна. – Воздухом питаться нельзя, да и мало ли, что случится… надо собраться да на базар сходить, пока тихо – по базару-то не стреляют, берегут… Вы со мной, Сашенька? Ежели не боитесь, насильно не тяну…

Саша улыбнулась дрожащими губами:

– Конечно, с вами, Ольга Константиновна. Нянюшка моя всегда говорила: «Помирать собрался – а рожь сей…» Мы с вами, верю, еще сто лет проживем, но без припасов никак не обойтись. И я вас одну не отпущу.

На улицу было идти страшно и весело. Морозный воздух пах смолою и порохом, и горячим железом… и свежим, чуть подгоревшим хлебом – работали печи, хозяйки пекли хлеб, и продолжалась жизнь в Екатеринославе, несмотря на бои, что шли то тут, то там, несмотря на страх, и свистящие пули, и пушечную канонаду, злобное лошадиное ржанье и стук сотен подков, от которого содрогалась земля…

Саша знала, что атаман пришел, что он в городе – оставалось им только встретиться, только найтись в сутолоке, в сплетении узких проулков, в паутине проспектов… Поедет ли он за ней сам, пошлет ли кого? Получил ли он письмо с ее новым адресом? Ведь на последнюю телеграмму ответа не было, и на письмо тоже, две недели молчало пространство, молчала степь, не принося никаких вестей…

Что ей делать – ждать ли молча, сидя у окна, или уйти потихоньку из дому, никому ничего не сказав, да и самой пойти на встречу Черному атаману?

***

Батька Махно взял город почти с налета, одним махом: хитростью с хлопцами перешли мост, да напали сразу, начиная с вокзала, и двинулись снизу вверх – от Днепра к вершине холма, неумолимо, упорно, страшно. Петлюровцы бились, прятались за артиллерией, налетали небольшими отрядами, но хлопцы батьки – сынки, Чертова сотня на добрых породистых конях – сминали сопротивление. Опрокидывали противника, сбивали с седел, рубили шашками, стреляли и продолжали свое движение, просачивались с проспектов в боковые улицы и переулки, заполняя Екатеринослав постепенно, как приливная волна поглощает и скрывает под собой берег…

К вечеру завладели парой пушек и несколькими ящиками снарядов, и с ними – канонирами, что охотно согласились вступить в отряд и вместе с батьком Махном воевать за свободу и волю. Тогда же и устроили первый артобстрел, прокладывая коннице дальнейший путь к городу и его богатствам.

Братва уж настраивалась пограбить – жадно посматривали хлопцы на буржуйские справные дома, на блестящие витрины ресторанов, на дорогие магазины… Ну а что? Перераспределять так перераспределять, реквизировать так реквизировать! А то ишь, паны, зажрались, жируют в своем Катеринославе, а в селах, германцами разоренных, люди голодом сидят, изорвались, пообносились, вот кому добра надоть… Да запретил батька хватать, на что глаз упал, запретил грузить на лошадей да на тачанки добра «сколько влезет». Жинок да дитёв, пусть даже и буржуйских, трогать не велел, под страхом смерти. И евреев тож – не обижать, зазря не грабить.

Пока на улицах бились, да обстрел вели, да в городе закреплялись, хлопцы подступали то к Щусю, то к Каретнику – к самому Махну боялись, больно лют он бывал во время сражений, гневен, на расправу скор. Спрашивали:

– А що, товарищи, как же с фуражом быть? Да с трофеями? Как же – Катеринослав взяли, и только зубами щелкай, без добычи сиди, ну как же так-то?

Командиры, распоряжения батьки знавшие из первых уст, не чинились, разъясняли:

– Проявляйте революционную сознательность, товарищи! Мы – не грабители, мы – защитники, освободители трудового народа… Мы и буржуев, что народную власть признали, да не вредят, в расход не пускаем. Мы справедливы, товарищи! Потому – не грабить, не насиловать… Дома буржуйские занимать только те, что для штабов да для постоя армии потребны… и комнат ровно столько, чтоб нужды не терпеть. Вещей, мануфактуры – брать только те и столько, что тебе самому потребны, штаны там, или бекешу, или сапоги. И не больше двух штук зараз… главное же, не убивать никого, окромя как в бою, без суда и без разбора, и не насильничать! Таков приказ батьки Махно. За нарушение же – расстрел.

Разъясняли, и снова бросались в бой:

– Навались, хлопцы, навались, братва! Дело еще не сделано, не наш пока город. Отдыхать после будем! Навались, ураааа!

Судьба ли, Бог, везение или военное умение – но выиграл атаман Нестор Махно екатеринославскую партию. Меньше чем за сутки город был взят…

Полевой штаб, поначалу организованный на вокзале, перенесли в здание гостиницы с пышным названием «Астория», на Екатерининский прошпект – самую главную и красивую улицу, проходившую через Катеринослав насквозь, подобно жизненной жиле.

Напуганные стрельбой горожане сидели по домам тихо, как мыши, и все же любопытство влекло их к окнам: как же можно было пропустить этакое зрелище!..

Никакой пьяной пестроты, жупанов, лент, да стрельбы в воздух, как у петлюровцев, не было у махновцев: бекеши, смушковые шапки, кожаные портупеи, чуднЫе брички, где лежали на сиденье ковры, а позади стояли пулеметы, добрые кони, впряженные в брички или несущие всадников, вооруженных до зубов, черные знамена… Развевались, хлопали на ветру шелковые полотнища, с пугающими словами – смерть, свобода… Траур, отходная по старому миру, по отжившим порядкам, и провозвестие грядущего царства, то ли небесного, то ли антихристова, не разобрать.

– Оххх, вот еще и батька Махно на наши головы… – шептались зажиточные катеринославцы, и кто крестился по-православному, кто клал на себя латинский крест, кто шептал молитву из Торы, а кто и по-простому, да по матерному, бормотал, что, мол, ничего, видали мы этих атаманов, вот генерал Деникин – спаситель России – скоро подойдет да повертит разбойника Махно на чем положено, прежде чем вздернуть высоко… Ну а пока что – делать нечего – как все, смотрели из окна на длинноволосого человека, в смушковой шапке с малиновым верхом, да в черной бекеше, с блестящей острой шашкой в руке, что ехал верхом на горячем вороном рысаке…

Значит, вот он какой, легендарный степной разбойник, беркут, Черный атаман! Уж теперь-то, при его пугачевской власти, по-другому зашумит, загудит город, обагрится кровью, озарится огнем пожарищ.

***

В громадный, раззолоченный, с колоннами, холл «Астории» Нестор въехал верхом на Овсее Овсеиче. Этот рысак приглянулся ему давно, но был сперва подарен Саше, и носил Панночку повсюду, куда ей желалось, и был во всем послушен ее рукам да коленям, да нежному голосу. После же бегства любушки из Гуляй Поля, атаман сперва хотел отпустить рысака в степь, чтобы в табуне гулял, на глаза не попадался… но, подумав, велел привести Овсея до себя и сам его оседлал. Тот, как ни горяч был, почти и не артачился – признал руку и голос, и пошел под Нестором своей волей, охотно, послушно.

Так и воевали с тех пор вместе.

Махно сперва сомневался, рисковать ли прекрасным конем, отправляясь в опаснейший рейд – все же не деревеньку, а целый город захватить собирался – хотел вернуть Овсея своей любушке в целости и сохранности… но почему ж не рисковать? Какая ж слава командиру без риска, и рысаку нешто пристало в конюшне стоять, лениво жевать овес, когда он самою природой предназначен, чтобы мчаться быстрее ветра, под пулями, сквозь огонь, и выносить хоть из самого пекла?

Да и Сашенька, любушка, будет дважды рада. Встретит обоих: и мужа, и коня, с ним вместе в седле и поедет в обратный путь… Дел-то в Катеринославе, мешке каменном, не так чтобы много: захватить оружейные склады, забрать пушки, боеприпасы, все погрузить в вагоны, да отправить в Гуляй Поле.

После можно и самим возвращаться, с трофеями и славой, располагаться на зимовку, укреплять тылы… и заодно подумать о свадьбе.

Кровь у Нестора горела, волновалась, дыхание в груди рвалось, когда вспоминал Сашины губы, как целовала жарко, как любимым, желанным звала, как женою стать обещала. Как сам сказал ей: только дождись меня, любушка, приеду, заберу – навек твоим буду.

***

Юрко отворил дверь пышных гостиничных покоев, где атаман прилег отдохнуть – впервые за сутки, с седла ведь не сходил почти – просунулся осторожно в темноту, пропахшую чуднЫми цветами, позвал:

– Бать, а бать!..

Нестор вскинулся по привычке, спросонья схватился за маузер, что лежал в изголовье, наставил, узнал Юрка, оружие опустил, сплюнул:

– Тьфу ты, бисова душа! Куды лезешь без стука!

– Прости, бать… Сёма говорил – спишь, да ты же сам приказал, коли что узнаю, сразу до тебя…

– Ну? Узнал?

Юрко полностью втянулся внутрь, дверь прикрыл, отер лицо, дух перевел и начал:

– Наперво, побежал я к ее будинку, так немае ее там! Зъихала Олександра Николавна…

– Как съехала? Куда?

Махно с кровати встал, лампу нашарил, чертыхаясь, зажег, застегнул на себе гимнастерку, ремень, сел в плюшевое кресло на золоченых ножках, на другое указал Юрку:

– Седай, шо стоишь, как засватанный…

Хлопец только головой мотнул – мол, без толку рассиживаться, дел-то невпроворот, и заторопился:

– Я видразу по суседям побег, трухают, черти, прячутся – двери -то не больно отчиняют, хорошо, я не один был, ничо, видкрыли… там спрашивал, сям спрашивал…

– Ну шо ты душу вынимаешь, так твою!.. Дознался про нее, чи шо? – у самого атамана сердце дрогнуло, тоскливо заныло – значит, неспроста ему две недели почты не было, значит, случилось что-то… Неужели передумала, предала, сбежала вовсе, с сестрою или с тем, золотопогонником, что в кофейне с нею был?..

Кровь в голову бросилась вместе с яростью, остатки сна соскочили, Нестор повторил свирепо:

– Говори, что узнать сумел!

Юрко сглотнул – пить хотелось, в горле огнем жгло, но воды спросить не решался, так и прохрипел:

– Сестра ее начебто в Крым подалась, усе так, как и писала Олександра Николаевна, а сама она сперва одна мыкалась, пока не перевез ее офицер какой-то на иншу квартиру… вроде, до доктора… али учителя?.

– Куда увез? Где она? Здесь, в городе?

– Здесь, здесь! Сусиди говорили – будинок тот недалеко вид Озёрного рынку, який ты наказав не разбивати с гармат. Там она, бать!

«Вон оно что… Сашенька, любушка, ну что ж ты делаешь? Почему не написала? Как попала туда, где самая стрельба теперь, где опасно?..»

– Скажи Семену, пусть рысака мне выведут, сам поеду… Он тоже со мной, Ванька, и ты – покажешь на месте, где шо, раз уж пообвыкся быстрее нас.

– Покажу, бать! – обрадованно воскликнул Юрко – нравилось хлопцу геройствовать, кровь молодая кипела, хотелось пороху понюхать, да рядом с атаманом быть, у всех на виду. – Да только, Нестор Иваныч… слухай…

– Ну? – атаман уж портупею застегнул, бекешу надел, обернулся нетерпеливо.

– Мы як же, зараз поедем?.. Семен меня как раз просил передать – до тебя пришли от большевиков, зовут на заседание ревкома, будут они власть делить… тебя хотят, ты ж главком…

– Шо, ночью?

– Так власть же, батя, ты сам говорил, шо большевики власть дюже любят… дюже она им смачна…

– Ну хорошо, поеду к ним наперво…

– Да еще там обиженные ждут, Нестор Иваныч…

– Шо несешь? Какие еще обиженные?

– Та местные… с окраин… хлопцы-то уж пробежались по хозяйствам, где кур похватали, где порося… а ишшо одна плачет, говорит – дочку снасильничали!

– Вот черти, бисовы дети! Так их растак! – Махно, темнея лицом, ринулся к двери. – Приказ мой нарушать?! Разберусь!

Ярость кипела в нем, мешаясь с желанием, все, останавливало, опутало, мешало поехать за Сашей, наводило между ними морок стылый – хотелось взорвать, сжечь… Слишком долго он ждал, слишком долго.

***

Ночь на 29 декабря прошла тревожно. С улицы доносились то одиночные выстрелы, то ржанье и топот лошадей от проносившихся мимо кавалькад, то мерзкие звуки грабежей – стук, скрип и грохот, крики о помощи, звон бьющихся стекол… Налётчики и мародёры вовсю пользовались неразберихой, громили магазины и зажиточные дома, насиловали, убивали. Да еще прошел слух, что Махно, ненавистник тюрем и кандалов, то ли по благородству, то ли по глупости, взял да и выпустил на свободу всех екатеринославских бандитов, урок и мазуриков… прокурора же, известного, уважаемого человека приказал расстрелять.

Освобожденные бандиты хлынули на улицы, точно крысы, и, видя, что старая власть отсутствует, а новой пока не до них, занялись излюбленным ремеслом: разбоем.

Во вьюжной промозглой тьме бродили лихие люди, ища, чем бы поживиться, хмелея от запаха крови и пороха сильнее, чем от спирта.

…В квартире Ираиды Никитичны никто не спал, хотя и хозяйка с дочкой, и жильцы, измотанные постоянной стрельбой и звуками грабежей, уставшие бояться, едва держались на ногах.

В доме напротив кипела суета: несколько квартир в первом и втором этажах были заняты махновцами, устроившими здесь полевой штаб, а во двор выкатили пулеметы и споро устроили площадку для стрельбы, на случай, если придется отбиваться или вести уличный бой. Занавески везде были отдернуты или вовсе сорваны, и в ярко освещенных окнах все, происходящее внутри, просматривалось, как на сцене или на экране синематографа.

Махновцы приходили и уходили, взламывали шкафы, беззастенчиво рылись в них, но вещей не забирали; с хозяевами обращались грубовато, но зазря не пугали, бить никого не били, жестикулируя, охотно разговаривали, что-то объясняли… В одной из квартир их постоянно угощали, поили, хлопцы по очереди сменялись за столом, многие, садясь откушать, крестили лбы, и после – видно – благодарили.

Время от времени кто-нибудь принимался играть на гармошке, бойцы затягивали песни, те, что на улице дежурили возле орудий, плясали вокруг разведенного костра, что топился буржуйской мебелью, видимо, как раз реквизированной для нужд армии.

– А они себя ведут приличнее, чем петлюровцы… – с удивлением говорила Ольга Константиновна, подсматривая в щелочку между занавесками. – Смотрите, Сашенька: ничего не бьют, не жгут… не шатаются пьяными… и вроде как делом заняты – дурным, но делом.

– Батькина же сотня… – отвечала Саша с непонятной гордостью, и сама, не таясь, сидела на подоконнике, вглядывалась в лица, все надеялась увидеть знакомых: Семена Каретника, братьев Лепетченко, Лешу Чубенко, или – Щуся с его хлопцами… Но нет – все были не те.

И ныло, болело сердце.

«Где же ты, Нестор, где ты?.. Вторые сутки на излете… Неужели забыл про меня?.. Передумал?»

Черные змеи сомнений заново разворачивали кольца, поднимали головы, зловеще шипели, что передумал атаман… нарушил данное слово… что перегорел, забыл… что нужно было послушать Ланского и ехать с ним, пробираться по тылам в Крым, к сестре…

Но зрело и другое решение: одеться потеплее, закутать голову шалью и самой пойти, ведь не секрет, не секрет, где сейчас батька Махно – слухи о нем разносились по городу как пожар…

Императором он въехал в город, на черном рысаке, в императорском отеле остановился – почему бы и нет, ведь Нестор настоящий крестьянский царь, второй Емельян Пугачев, в этом прав был Иван Петрович Ланской.

Так куда же пойдет она – на любовное свидание, на долгожданную встречу с суженым… или на суд Пугачева? Вторая волна слухов уж доносила, что Нестор вершит суд, скорый и беспощадный, даже и над своими, если нарушают его приказы…

Саша не могла, не хотела видеть своего атамана по-настоящему страшным, отвернулась бы, зажмурилась, чтобы самой не попасть под карающую руку, не сгореть в огне синих свирепых глаз. Помнила его – любящим, нежным, полным страсти, настойчивом в пылком желании. Потому и понесла так легко, потому и берегла сына под собственным сердцем, а Нестор о том и не знал…

Ветер поднимался к ночи, кружила метель, страшным, адским огнем мерцал во дворе разбойничий костер.

Саша оделась тихо – теплое платье, ботики, длинный полушубок, не меховой, овчинный, у горничной взятый: незачем бросаться в глаза, и голову шалью закутала, лицо прикрыла. Вышла еще тише… с собою ничего не взяла, да и зачем? Махновских патрулей бояться ей было нечего. Она первого караульного, что остановит, загородит дорогу, попросит «отвести до батьки Махна». Тот, хоть и не знает в лицо атамановой Панночки, может, и не слышал о тайной зазнобе – но поверит, отведет, выслужиться перед батькой захочет…

Страха перед смертью не было, и зимняя студеная ночь не пугала, а новая разлука – страшила хуже смерти. Если суждено погибнуть, так вместе и лягут, все равно куда, в землю или в темные воды Днепра.

– Стой, барынька, куды прешь! – не успела выйти, окликнул первый часовой, зябко переминающийся у костра. – Що, не видишь – пулеметы? Куды тя несе в таку темень, що, потягнуло на пригоди?

– Мне на Екатерининский надо, товарищ.

– Ишь ты, товарищ! Какой я тоби товарищ, буржуйка ты!

– Не буржуйка я – учителька… – она уж знала, что больно любят в армии батьки «учителек» да умных, книжных людей…

– Та ладно, Петро, що ты, вона ж с того будынку! – вмешался другой хлопец. – Ходила уж тут, с профессоршей, що чаем нас поила, я ее бачил… Иди, иди, учителька, быстрее, зараз стрелять не будем, но ты поспешай!..

Шум и гром поднялся в переулке, и ветер взвыл злее, вьюга словно остервенела, пламя костра заметалось… из-за угла соседнего дома вылетела кавалькада, всадниками Апокалипсиса, и впереди всех – на черном рысаке, в распахнутой бекеше, без шапки – атаман Нестор Махно.

– Батька! Сам батька едет! – поднялось вокруг, вскипело обожанием и веселым страхом.

– Нестор! – крикнула Саша, не помня себя, бросилась ему наперерез – так боялась, что он не за ней, что случайно здесь оказался, объезжая свои новые владения, что промелькнет и растворится в снежной вьюге, как призрак, как Дикий охотник… легендарный Черный атаман.

– Куды, шалая! Куды, стой!.. – за ней кто-то побежал, тяжело бухая сапогами.

– Нестор! Нестор!.. Я здесь… – ветер швырял в лицо пригоршни колючего снега, она ослепла от слез, и вскрикнула, когда чужая рука ухватила ее сзади за полушубок:

– Куды под жеребца кИдаешься, шалава!.. Куды до атамана лезешь, кулю в башку захотела?..

– Это же мой жеребец!.. Это же Овсей! Эй, Овсей Овсеич!..

Знакомый визг рысака оглушил…

Жеребец прянул – вздыбился – черная громада в белом снегу, и сейчас же что-то закричали мужчины, защелкали нагайки, и весь этот шум перекрыл знакомый голос:

– Саша, любушка моя!..

Овсей заплясал было на месте, но остановлен был железной рукой, зафыркал, встал, как вкопанный… Саша подбежала, за стремена схватилась, и той же сильной, железной рукой была подхвачена:

– Забирайся, любушка… – сама не заметила, как оказалась в седле рядом с Махно, снега, ветра – ничего больше не чуяла, не замечала… только жаркий взгляд синих глаз, только жар ненасытных губ, только теплую силу Несторовых объятий.

– Ты приехал за мной!..

– Обещал – и приехал. Вот, подивись, целый город взял за ради тебя, моя Панночка…

Она прильнула к нему, спряталась под бекешу, лицом уткнулась в грудь – теперь ей и всего мира было не надо – так и поехали, под снегом, в шепчущую, ласковую темноту долгой зимней ночи.

***

Двумя часами позже

Зимняя ночь пахла летними цветами. Пахла ночной степью, медоносами и порохом. Пахла горячим телом, поцелуями, женским соком, мужским семенем. В бессонной темноте слышалось только дыхание двоих – сбитое, неровное… стоны страсти уже поутихли, но покой еще не пришел, и сладкая дрема не сомкнула глаз.

Нестор и не хотел спать – обнимал Сашу, прижимал к себе, гладил, да шептал ей что-то безумное, что никогда еще не говорил ни одной Евиной дочери, да и после вряд ли скажет: есть ночи, что не повторяются, и слова, что говорятся лишь раз в жизни… но против воли уплывал, соскальзывал в сон, и противиться не было сил: как будто течением Днепра уносило его от любушки, от Панночки ненаглядной.

Вскидывался, притягивал в поцелуй:

– Саша… Сашенька… здесь я, с тобой… – но веки снова смыкались… что ж, да и пусть… слаще сон, когда милая рядом, когда покоит она супруга на груди своей.

– Нестор, желанный мой… муж мой любимый… – губами касалась, улыбалась счастливо, и на груди нежила, тонкими пальцами перебирала спутанные атамановы кудри.

– Ммммм… любушка… ты что все сказать мне хотела?.. А я целовал да не слушал… ну, скажи теперь, скажи, сердце мое, женушка…

– Тшшшшш, Нестор… Отдыхай теперь… утро вечера мудренее. Я завтра скажу…

– Ох, кошка ты дика да лукава… – прошептал с улыбкой, да и заснул, успокоенный, крепко и сладко – впервые за неделю.

Саша же еще долго без сна лежала в темноте, боясь пошевелиться, чтобы случайно не потревожить своего атамана, и думала, мечтала, представляла его изумленное лицо, вспыхнувшие глаза – когда узнает про сына…

Пусть теперь отдохнет, поспит, наберется сил. Завтра ему опять воевать, командовать, отдавать приказы. Быть Черным атаманом. И еще – мужем. Возлюбленным. Отцом.

Саша вздохнула, прижалась к Нестору потеснее и сама закрыла глаза, и медленное течение реки понесло ее в страну сновидений, вслед за суженым. Там они и встретятся, на цветущих берегах, под лазоревым небом с зелеными звездами. А когда проснутся… все будет, как надо, хорошо и правильно, у Черного Атамана и Белой Панночки.

«Я скажу ему завтра…»

КОНЕЦ

Москва, 30.11.2019

6.40, суббота

Ричард Брук (с)

Примечания

1

Маруся Никифорова – полевая командирша, жена анархиста Бржстока, соратница Махно, успевшая побывать его любовницей. В описываемое время Никифорова находилась в Москве, где ее должны были судить за дискредитацию советской власти и неподчинение декретам (суд состоялся в январе 1919 года).

2

Феня Гаенко – доверенное лицо и подруга Агафьи (Галины) Кузьменко, последней жены Махно. В описываемое время была любовницей Лёвы Задова.

3

Всеволод Яковлевич Волин (Эйхенбаум) – анархо-коммунист, сподвижник Махно. Был также любовником Галины Кузьменко.

4

Каданс – здесь в значении: ритмическая последовательность звуков; ритм.

5

Бывал – биография Волина включает эмиграцию, до и после Октябрьской революции; умер он также в Париже.

6

Московские высшие женские курсы (МВЖК) – высшее учебное заведение для женщин в России. Существовали с 1872 по 1918 год (с перерывом в 1888—1900 годы), после чего были преобразованы во 2-й МГУ. С 1906 года открылся медицинский факультет, где и училась Саша.

7

Феодо́сий (Федо́с) Юсти́нович Щусь (25 марта 1893 – 13 (27) июня 1921) – командир повстанческого отряда, затем один из командиров в Революционной повстанческой армии Украины, начальник кавалерии, «правая рука» Нестора Махно.

8

С.С.Корсаков – русский психиатр, один из основоположников нозологического направления в психиатрии и московской научной школы психиатрии, автор классического «Курса психиатрии» (1893), один из основателей экспериментальной психологической лаборатории в Москве в 1886 году.

9

Агафья (Галина) Андреевна Кузьменко (1892—1978) – украинская националистка, революционерка и анархистка, жена Нестора Махно с весны 1919 года (по некоторым неподтвержденным данным – с осени 1918 года)

10

Морганатический брак – здесь: в значении неравнородный, когда супруги происходят из разных социальных классов.

11

«Страшная месть» – повесть Н.В.Гоголя из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки».

12

В 1918 году Кузьменко еще не была в близких отношениях с Махно, работала секретарем, но делала все, чтобы помешать его романам с другими женщинами.

13

Банные традиции Украины несколько отличаются от русских; «мыльни» и «лазни» чаще устраивали прямо в хате, в закуте за печью, или мылись в большой бочке; но и отдельно стоящие бани-избушки встречались, особенно на хуторах.

14

Это действительно так. И сам Нестор Иванович, и его сподвижники с глубоким уважением относились к умным и образованным женщинам, ценили боевых подруг, что, впрочем, нисколько не мешало мужчинам ни флиртовать, ни изменять, ни весело проводить время, ни вести себя эгоистично.

15

Галина Кузьменко была украинской националисткой, в отличие от Махно, который всегда оставался убежденным интернационалистом.

16

Навь – в славянской мифологии, в русских сказках – мир темных духов, неприкаянных душ людей, убитых безвинно, погибших на чужбине, самоубийц, всех, кто не погребены по обычаям предков, чьи души мечутся и не могут найти себе покоя. Это навьи души – злобные по отношению к человеку, беспокоящие его, вредящие ему, пока не будут выполнены определенные условия и эти души не найдут себе успокоения. Мир Нави называют также миром Теней или Кощным миром, где правит Кощный бог, Кощей.

17

Фельдфебельский чай – «чай для бедных», низкосортный, нередко производимый из высушенной спитой заварки.

18

гетманская варта – полицейские войска, на службе у гетмана Скоропадского, в то время сидевшего в Екатеринославе. Патрулировали окрестности города, выезжали в рейды, проводили зачистки против повстанцев.

19

Иосиф фон Ледерер – представитель оккупационных германско-австрийских властей, военный комендант Екатеринослава, следивший за соблюдением порядка.

20

Пахитоска – тонкая сигара из мелкого резаного табака, завёрнутого в лист маиса.

21

Согласно поверьям, женщине нельзя смотреть в незаконченный колодец – иначе она сама может остаться «пустой», т.е. стать бесплодной.

22

4 ноября 1918 года в Германии была свергнута монархия, революция поставила точку не только в Первой мировой войне, но и в немецкой оккупации Украины. В конце ноября немецкие войска покинули Украину, после чего рухнуло правительство гетмана Скоропадского.

23

Рессорка – немецкая бричка с большими колесами, на рессорах, она же тачанка; в действительности именно «рессорка» было наиболее употребимым названием.

24

Ермолова -знаменитая русская театральная актриса.

25

«Сечевики» – сторонники первого правительства Украины, Центральной Рады и Михаила Грушевского, «гетманцы» – сторонники текущего правительства Скоропадского (до падения гетманства еще месяц).

26

Фрагмент подлинного донесения осведомительного отдела Державной варты, направленного министру внутренних дел Украины.

27

Белово́дье – легендарная страна свободы в русских народных преданиях. Нередко ассоциируется с ирием – древнеславянским раем. Именно к нему восходит образ текущей с неба Молочной (Млечной) реки в русских сказках и сказаниях. (Древнегреческим аналогом Млечной реки многими считается греческий Эридан) Образ Беловодья также частично переплетается с образом невидимого града Китежа.

Content

Чёрный атаман
История малоросского Робин Гуда и его леди Марианн
Ричард Брук

Глава 1. В плену

Глава 2. Вечер у атамана

Глава 3. Любушка

Глава 4. Культпросвет батьки Махно

Глава 5. Нестор

Глава 6. Овсей Овсеич

Глава 7. Кошка и ястреб

Глава 8. Сердце атамана

Глава 9. Невесты Кощеевы

Глава 10. Страсть и ярость

Глава 11. Туз бубновый, гроб сосновый

Глава 12. Кровь от крови

Глава 14. За рекой Смородиной

Глава 15. Не отшептать…

Глава 16. Подарок на именины

Глава 17. Оборотень

Глава 18. «Машенька»

Глава 19. Враги до смерти

Глава 20. Затерянные в метели

Глава 21. С шумом и громом

Глава 22. Я скажу ему завтра…

Примечания