Эд. Мениаль

ГИ ДЕ МОПАССАН

*

Серия «СЛЕД В ИСТОРИИ»

© Перевод: Чеботаревская А.

© Оформление: изд-во «Феникс», 1999

Введение

Рассказать о жизни Мопассана — значит прежде всего дать историю его произведений. Немногие писатели прилагали больше усилий, чем он, в стремлении скрыть свою жизнь от нескромного любопытства публики и боялись, как он, выдать себя своими книгами. Эта строгая безличность для Мопассана была не только, как для Флобера, его учителя, основным принципом эстетики, неотъемлемым законом и главным условием творчества: это была естественная и неизменная склонность его натуры. Не вся его жизнь принадлежала литературе; между жизнью и литературой он установил строгое различие, которое ревностно оберегал. Он говорил, что писатель ничем не обязан публике, кроме своих книг, и негодовал, узнавая о посмертном обнародование чьих-нибудь неизданных документов или частной переписки. Когда были напечатаны письма Флобера, он глубоко сожалел, что не смог помешать этому; по крайней мере, свое недовольство он выразил некоторым друзьям, которые и сохранили память о его взглядах на эту проблему. Иные даже почтили его волю, которую он не раз высказывал, истребив после смерти Мопассана его собственные письма.[1] Меж тем он дал уговорить себя и написал статью о Флобере, которая должна была явиться именно в виде предисловия к «Письмам к Жорж Санд».[2] Он выполнил это дело с благоговейной осторожностью, останавливаясь на биографических подробностях жизни учителя, имевших особую важность, на основных датах, на главных фактах, уже известных, оживляя своими личными воспоминаниями этого страстного, искреннего и великодушного человека, каким знавали его друзья в восхитительном уединении Круассэ, стараясь прежде всего разрушить легенды и исправить ошибки, установившиеся в отношении взглядов и методов художника. Эта беспристрастная, почтительная большая статья является своего рода образцом; Мопассан хотел бы, чтобы и его именно так понимали и чтобы о нем так писали.

Как отнесся бы он к некоторым рассказам о самых горестных годах своей жизни — он, выступивший с яростным протестом, когда неосторожный издатель осмелился напечатать его портрет в одной из его книг?[3] «Я поставил себе за правило, — говорил он по этому поводу, — никогда не позволять печатать моего портрета, если только могу помешать этому. Исключения объясняются только неожиданностями. Публике принадлежат наши произведения, но отнюдь не наши физиономии».[4]

Существует множество заблуждений, относящихся главным образом к годам его юности, которые небесполезно исправить; среди анекдотов, которые о нем рассказываются, есть много пикантных и любопытных, но, к сожалению, это легенды или выдумки. Вопреки отрицанию Мопассана, его сочинения являются отражением его жизни, за которой они следуют шаг за шагом. Так как никакой психологизм, никакая эстетическая доктрина не стесняли в нем искреннего наблюдателя действительности, то в том материале, над которым работал писатель, почти нет ничего искусственного.

Он отдается вещам с полной независимостью ума и отражает их почти бессознательно. Именно общество, в котором он бывает, жизнь, которой он предается, «сами собою» создают в нем новеллу и роман с такой безусловной точностью, что в его произведениях можно без особого труда найти все заботы и почти все события, наполнявшие его существование и влиявшие на его взгляды и чувства.

Итак, о его жизни следует рассказать, потому что, независимо от того, что он писал, жизнь эта была прекрасна в своей тревожной и горестной быстроте. Порывистая юность Мопассана, его здоровая бесстрастность, превратившаяся мало-помалу в разнеженную жалость, страдания привели его к той неоспоримой истине, которую он высказал в своей статье о Флобере[5]: «Подготовлены ли вполне здоровые, крепкие и счастливые люди к тому, чтобы понимать, проникать и изображать жизнь, нашу жизнь, столь мучительную и столь краткую? Созданы ли эти пышущие здоровьем люди, чтобы раскрывать окружающие нас страдания, видеть, как смерть разит беспрестанно, ежедневно, повсюду, дикая, слепая, роковая?» Все творчество Мопассана можно объяснить этой неотступной мыслью о смерти, которая мало-помалу вселилась в него, словно грозное предчувствие, и которая сопровождает у него самые сильные и грубые жизненные ощущения.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1850–1870 годы

Детство и юность

Полулотарингское-полунормандское происхождение. ❖ Гюстав де Мопассан; Лаура Ле-Пуаттевен. ❖ Брак. Развод. ❖ Ги де Мопассан и его отец. ❖ Материнское воспитание; вилла Верги. ❖ Первые книги и первые прогулки. ❖ Нормандская природа. ❖ Ги де Мопассан и его брат Эрве. ❖ Семинария в Ивето. ❖ Духовная дисциплина. ❖ Первые стихи: «Послание к кузине». ❖ В Руанском лицее. ❖ Влияние Луи Буилье. ❖ Поэзия и театр. ❖ Несколько нормандских проделок. ❖ Война 1870 г. ❖ Воспоминания о нашествии: «Пышка» и «Мадемуазель Фифи».

I

Анри-Ренэ-Альбер-Ги де Мопассан родился I 5 августа 1850 года в замке Миромениль, в общине Турвиль-сюр-Арк, в департаменте Нижней Сены, в восьми километрах от Дьеппа.[6] Дата и место его рождения в некоторых биографических словарях указаны ошибочно. Быть может, ошибки эти заимствованы из записи о смерти Мопассана в мэрии XVI округа, в Париже, составленной следующим образом:

«Год тысяча восемьсот девяносто третий, июль седьмой день, девять часов утра. Свидетельство о смерти Анри-Ренэ-Альбера-Ги де Мопассана, сорока трех лет от роду, литератора, родившегося в Соттевилле близ Ивето (Нижняя Сена)…» И т. д.

Замок Миромениль не принадлежал семье Мопассан, которая нанимала его. То был «один из замков, овеваемых морскими ветрами, далеко уносящими с него черепицы вместе с листьями буков».[7] После родов госпожа де Мопассан поселилась в Этрета, и здесь, в деревне, маленький Ги провел первые годы своей жизни.

Отец Ги, Гюстав де Мопассан, принадлежал к старому лотарингскому роду, получившему дворянство от императора Франциска, супруга Марии Терезии. Один из Мопассанов отличился при осаде Родоса. Мопассаны поселились в Лотарингии вслед за Марией Лещинской; позже они присоединились к дому Конде, и Жан-Батист де Мопассан был председателем опекунского совета над принцами Конде и Конти. Одна девица де Мопассан была возлюбленной Лозена: она сопровождала его на войну во время завоевания Корсики. Однажды, когда девушка по неосторожности попала под обстрел неприятеля, она ответила Лозену, предлагавшему ей немедленно уйти в укрытие: «Итак, вы думаете, что женщины умеют рисковать своей жизнью только во время родов?» Эти слова приведены в «Воспоминаниях» Лозена.[8]

Мопассаны носили титул маркизов, титул жалованный, от которого потомки их отказались, сохранив, однако, герб, украшенный короной.

Невзирая на легенды и россказни, которые Гонкуры любезно приютили в своем «Дневнике»[9], не видно, чтобы Мопассан в какую-либо минуту своей жизни гордился принадлежностью к дворянскому сословию и титулом, которым его семья пренебрегла. Все симптомы мании величия, которые, по уверению некоторых, подмечались в последние годы его сознательной жизни, являются, по-видимому, выдумкой.

Семья Мопассан утвердилась в Нормандии в середине XVIII века. Дед Ги руководил земледельческим хозяйством Невиль-Шан-Дуазель, между Руаном и Андели; он известен как оппозиционер Империи.[10]

Отец Ги, Гюстав де Мопассан, занимал должность биржевого маклера у Штольца, в Париже.

9 ноября 1846 года Гюстав де Мопассан женился на девушке, принадлежавшей к высшей нормандской буржуазии, Лауре Ле-Пуаттевен. От этого брака родились Ги и его младший брат Эрве.[11]

Лотарингец по отцу, нормандец по матери, Ги унаследовал больше материнских черт. Нормандия, где он рос, первое воспитание, полученное всецело от матери, непременно должны были отразиться на его характере. Нам предстоит показать впоследствии, что этот край и люди, его населявшие, целиком вошли в произведения писателя. А сейчас следует отметить, какой удивительной матерью была Лаура Ле-Пуаттевен.

Она родилась в 1821 году в Руане, от брака Поля Ле-Пуаттевен и девицы Тюрэн. Ее брат, Альфред Ле-Пуаттевен и она были друзьями детства Гюстава Флобера и сестры его Каролины; их объединяли детские игры и общие увлечения. Доктор Флобер был в то время главным хирургом в Руанской больнице; жена его с детства дружила с госпожой Ле-Пуаттевен.[12] Следовательно, нет никаких оснований для преданий, делающих из Ги де Мопассана племянника и крестника Флобера. Никакое родство не соединяло обоих писателей, но Флобер спустя годы перенес на своего ученика всю ту нежность, которую он питал к лучшим друзьям своей молодости — к Лауре и Альфреду Ле-Пуаттевен, матери и дяде Ги.

О том, какой была дружба этих четверых детей, говорят нам письма Флобера. Несколькими годами старше Флобера, одаренный блестящим умом, вдохновенный и эксцентричнный, Альфред Ле-Пуаттевен оказал большое влияние на умственное развитие своей сестры и товарищей.[13] Уже в раннем детстве Лаура переняла у брата любовь к литературе: брат познакомил ее с классиками и обучил английскому языку настолько, что она могла читать в подлиннике Шекспира.[14] Когда юный Гюстав Флобер, которому едва исполнилось десять лет, сочинял трагедии и разыгрывал их сам с товарищами в родительском доме, Альфред и Лаура Ле-Пуаттевен присутствовали при этих представлениях: они поочередно были и актерами, и зрителями, и критиками. Драматические произведения и теории обсуждались серьезно, со страстью. Альфред и Гюстав декламировали стихи и постоянно поддерживали друг друга в том художественном возбуждении, в том поэтическом экстазе, пребывая в лихорадочном и неутомимом поиске прекрасного, который преждевременно истощил Ле-Пуаттевена и в конце концов заставил сгореть Флобера. Десять лет спустя, в письме к другу Флобер припоминает эти восторженные минуты их детства.[15]

«Нет ничего в мире, что могло бы сравниться с теми странными разговорами, которые происходят в уголке, у этого камина, перед которым ты усаживаешься, мой милый поэт, не правда ли? Припомни твою жизнь, и ты признаешь, как и я, что у нас нет лучших воспоминаний, т. е. нет ничего более интимного, более глубокого и более нежного».

А в следующем году, приглашая его в Круассэ, он пишет:

«Мы будем соседями в эту зиму, старина, и сможем видеться ежедневно, будем придумывать пьесы. Будем беседовать у камина, пока на дворе льет дождь или снег покрывает белою пеленою крыши. Нет, я не нахожу себя достойным сожаления, когда вспоминаю, что обладаю твоею дружбой, что у нас много свободных часов, которые мы можем проводить вместе. Если бы тебя у меня отняли, что осталось бы мне? Чем была бы наполнена моя внутренняя, т. е. настоящая жизнь?»[16]

Альфред Ле-Пуаттевен умер молодым 3 апреля 1848 г., предоставив всем право угадывать в нем гениального поэта, которым он мог бы стать, словом, того, кого угадал в нем Флобер. Альфред был унесен болезнью сердца, «убит работою».[17] Его поэтические опыты, первые наброски, вроде того хора вакханок, о котором упоминает Флобер в одном из своих писем[18] и которые, по словам близких друзей, его знавших, отличаются «прекрасною возвышенностью чувства[19], останутся навсегда никому неизвестными»[20].

К сестре Альфреда Лауре, ставшей впоследствии госпожой Гюстав де Мопассан, Флобер сохранил в течение всей жизни глубокую привязанность, к которой примешивались воспоминания и горечь об утрате своего первого друга. На некоторое время, впрочем, он, по-видимому, потерял ее из виду. Обстоятельства разлучили их. Но впоследствии, с грустью вспоминая прошедшее, Флобер напоминает подруге беззаботные дни детства. В 1863 г. он пишет ей:

«От твоего письма на меня повеяло деревенским воздухом, ароматом юности, в которой наш бедный Альфред занимал такое большое место! Воспоминания о нем не покидают меня. Не проходит дня и, смею сказать, часа, когда я не думал бы о нем… Никогда, в общении ни с одним человеком, не испытывал я того восторга, никто не мог ослепить меня так, как твой брат. Какие воздушные замки заставлял он меня строить! И как я любил его! Я даже думаю, что никогда не любил так никого — ни мужчину, ни женщину. Когда он женился, я испытал горечь глубокой ревности; то был разрыв, внезапная разлука! Для меня он умер дважды, и мысль о нем не покидает меня, как амулет, как особая и дорогая мне вещь. Сколько раз в Париже, утомленный работою, в театре во время антракта или в моем одиночестве в Круассэ, сидя перед камином в долгие зимние вечера, я вспоминаю его, вижу перед собою, слышу его голос. С наслаждением и грустью перебираю наши бесконечные беседы, в которых шутки чередовались с философией; припоминаю наши чтения, мечты, наши порывы ввысь! Если я чего-нибудь добился, то только благодаря этому прошлому. Я отношусь к нему с огромным уважением; мы были прекрасны, и я не хотел бы пасть. Я словно вижу вас всех в вашем доме, на Большой Улице, когда вы прогуливались под ярким солнцем, на террасе, рядом с птичником. Я подходил, и мальчик разражался смехом… Я издали следил за твоею жизнью и сердцем разделял твои страдания, которые угадывал. Наконец, я понял тебя. Это — старое слово, выражение нашего детства, старой доброй романтической школы. Оно хорошо передает мою мысль, и я его сохраняю».[21]

Лаура Ле-Пуаттевен также осталась верна этому прошлому. Ее нежная память о детских восторгах и мечтах, глубокое влияние, которое оказывали на нее брат и его друг, отразились на воспитании, которое она давала своему сыну Ги — вплоть до чтения Шекспира, к которому она его приохотила, до страсти к стихам и особенно к театру, которую она в него вдохнула, и первых его литературных опытов, которыми она старалась руководить сама.

Нетрудно угадать, на какие страдания намекает Флобер в последних строках своего письма к г-же де Мопассан; мы знаем в настоящее время, какова была эта жизнь, за которою он следил издали и которую он, наконец, понял.

В 1846 году, двадцати пяти лет от роду, Лаура Ле Пуаттевен вышла замуж за Гюстава де Мопассана. То был брак по любви. Лаура была очень красива, а Гюстав де Мопассан обаятелен: от своей бабушки, креолки с острова Бурбона, он унаследовал сладострастные, словно излучающие солнечный свет, глаза, которые передал своему сыну Ги.[22]

Брак недолго был счастливым; эти два существа просто не могли понимать друг друга: молодая женщина была серьезна и правдива, умна и любознательна, а муж под очаровательной внешностью скрывал недалекий ум и слабость характера, увлекавшие его от приключения к приключению.[23] Рождение двух сыновей утешило госпожу де Мопассан в ее супружеских горестях: Ги родился 5 августа 1850 г., Эрве — шесть лет спустя.

Меж тем, разногласия между супругами усилились. С тревожной наблюдательностью (не по годам!) маленький Ги в девять лет понимал положение дел в семье и по-своему реагировал на него. Госпожа де Мопассан по этому поводу рассказывала в последние годы своей жизни две интересные истории:

Однажды Ги написал матери:

«Я оказался первым по сочинению; в виде награды госпожа де X… взяла меня в цирк, вместе с папой. Казалось, будто она награждает и папу, но не знаю за что».

В другой раз Ги и Эрве были приглашены на детский утренник к г-же Z… которой в то время увлекался Гюстав де Мопассана. Эрве был болен и не мог идти; мать решила остаться с ним дома. Г. де Мопассан с готовностью предложил пойти с Ги. Но ребенок, словно понимая нетерпение отца, мешкал перед уходом, одеваясь; отец, выведенный, наконец, из терпения, пригрозил, что не возьмет его на этот праздник. — «Ах, — отвечал Ги, — мне все равно; тебе больше, чем мне, хочется идти туда». — «Ну же, завяжи тесемки у башмачков», — сказал отец. — «Нет, — ответил Ги, — подойди и завяжи мне их сам». — Изумление отца. — «Все равно, — прибавил мальчик, — ты завяжешь их, лучше решайся сразу». — И отец завязал тесемки.[24]

Г-жа де Мопассан решила радикально изменить ситуацию, тяжелую для нее и вредно влиявшую на воспитание сыновей. Между супругами произошло мирное разделение — в силу простого договора у мирового судьи. Г-жа де Мопассан получала обратно свое состояние, оставляла у себя детей и получала на них от мужа ежегодную пенсию в тысячу шестьсот франков.[25] Она уехала в свое имение в Этрета, и там ее сыновья прожили большую часть детства. До разделения супруги де Мопассан ежегодно приезжали на несколько месяцев в Париж, но главным местом их жительства был Этрета.

Уже расставшись с женой, Г. де Мопассан продолжал приезжать к ней на летние каникулы, но в качестве гостя, — условие, которое было ему поставлено и принято им.[26] Ги всю жизнь поддерживал отношения с отцом и вел с ним сердечную переписку, как явствует из нескольких опубликованных писем Г. де Мопассана. Некоторые лица, близко знавшие Ги де Мопассана, утверждали, что в разговорах он всегда энергично защищал поведение отца, несмотря на огромную любовь, которую он питал к матери.[27]

II

В Этрета госпожа де Мопассан жила с сыновьями на вилле Верги, принадлежавшей ей и обязанной своим именем бесчисленным фруктовым садам («vergers»), покрывающим эту часть Нормандии. До сих пор еще жива местная наивная, красивая легенда, в которой главную роль играет «дьявол Верги».[28]

Вилла Верги, которую Мопассан всегда называл своим «милым домом», стояла близ моря, на дороге в Фекан. Отсюда ребенок отправлялся к своим друзьям-рыбакам; отсюда выплывал он в море, которое искренне любил всю жизнь, отсюда следил за легкими движениями лодок. Впоследствии, будучи уже знаменитым и богатым, он выстроил рядом с этим домом, где протекло его детство, красивую виллу Ла-Гильет и приезжал сюда отдыхать телом и душой среди здоровой и спокойной природы, знакомой ему с детства — отдыхать на фоне пейзажа, дорогого ему с первых лет жизни.

Огромный сад окружал дом Верги. Госпожа де Мопассан сама набрасывала его план. Сорок лет спустя, после жестокой утраты, разбившей ее жизнь, она еще помнила чудесный сад, наполненный березами, липами, сикоморами, розовым и белым шиповником, великолепным остролистом; помнила белый дом деревенского типа, с балконом, увитым виноградом и жимолостью, утопавший в купах жасмина; помнила просторные комнаты, уставленные старинной фамильной мебелью, шкафами и баулами, найденными в Феканском аббатстве, с чудесным руанским фаянсом.

Ги де Мопассан провел свое детство (до тринадцати лет) в этом доме. Он не имел иной воспитательницы и лучшего товарища, чем мать. Между матерью и сыном всю жизнь существовали глубокая привязанность и полное взаимопонимание. В последние годы своей жизни госпожа де Мопассан исключительно жила памятью о сыне, не без гордости сознавая то большое участие, которое она принимала в развитии его вкуса и ума.

Она так горячо охраняла культ дорогого покойника, что выступила с публичным протестом, когда в 1901 году один из сторожей сквера Сольферино, в Руане, объявил себя молочным братом Ги де Мопассана. По странному совпадению, именно в этом сквере находится бюст великого писателя; какой-то журналист и несколько зевак засвидетельствовали даже изумительное сходство сторожа с бронзовым изображением. Г-жа де Мопассан сочла своим долгом развеять эту легенду и заявить, что она была единственной кормилицей своего сына. Она написала негодующее письмо в редакцию «Journal»:

«Я сама, — говорит она, — кормила моего сына Ги и никому не позволю присвоить себе это звание. Я не думаю, в самом деле, чтобы чужая женщина могла бы воспользоваться этим правом вследствие того, что четыре или пять дней кормила мое дитя. Я гостила в Фекане у моей матери, как вдруг почувствовала легкое нездоровье. Тут-то и была приглашена дочь соседа-фермера для оказания мне помощи: вот и вся правда…»[29]

Как ни незначителен этот факт, но он любопытен, и его стоило рассказать, ибо он чудесно воспроизводит ярую непримиримость этой материнской любви. Г-жа де Мопассан, ревниво оберегавшая честь вскормления самой своего сына, не позволяла также ни одному чужому человеку воспитывать его или обучать; она хотела быть первой в пробуждении его фантазии и в формировании его вкуса. Ее рассудительность, интеллект и классическое образование, полученное благодаря брату, позволили ей направлять и сопровождать полеты молодого ума, с ранних лет наблюдательного, влюбленного в мечту и жадного к жизни сына.

Она любила вспоминать, как в ребенке зародилась любовь к литературе и как она помогала ему своими советами. Она всегда думала, что Ги будет писателем; мальчик очень походил на своего дядю Альфреда, нежного поэта, тонкого литератора, унесенного смертью чересчур рано. Позже Флобер наблюдает и отмечает в Ги, ставшем уже молодым человеком, то же физическое сходство:

«Твой сын, — пишет он госпоже де Мопассан, — так напоминает мне моего бедного Альфреда! Меня это иногда даже пугает, особенно когда он опускает голову, читая стихи».[30]

Госпожа де Мопассан боялась помешать тяге к литературному творчеству, которую она открыла у сына. Она, перенявшая уважение к литературе от своих друзей детства — Гюстава Флобера, Луи Буилье, Альфреда Ле-Пуаттевена, бывшая поверенной их первых грез и первых стихотворений, — наоборот, искренне радовалась тому, что находила в своем ребенке волнения и восторги собственной юности. Она поддерживала его, поощряла стремление к трудной борьбе, в которую ему предстояло вступить, избавила от тех протестов семьи, которые нередко истощают энергию и волю молодых писателей; она посвящала его вначале медленно, руководила им с осторожным вниманием, а позже сделалась чуть ли не его сотрудницей.

Прежде чем научить сына мыслить, она старалась научить его смотреть. Мать была для сына в период его детства тем, чем сделался для него Флобер, когда Мопассан начал писать. Она обращала его мысль и внимание на людей и предметы, устремляла его бродячее воображение к неброским или наоборот, живописным и величественным явлениям, учила понимать и любить природу, показывала изменчивые образы моря и неба, полет чаек над волнами, игру солнечных пятен на скалах или над полями и тысячи других характерных деталей богатой нормандской природы. Она давала почувствовать юному Ги, — что было также и целью уроков Флобера, — что и явления мира, с той минуты как человек воспринимает их, являются уже «пересказанными» — как бы для мечты, которую ему предстоит описать.[31]

Чтобы лучше внушить это сыну на практике, чтобы очутиться с ним на одном уровне и незаметно наблюдать за всеми его впечатлениями, г-жа де Мопассан старалась разделять игры, прогулки и самые безрассудные предприятия молодого Ги. Она любила вспоминать некоторые из этих похождений, в которые они пускались, оба одинаково неустрашимые, одинаково неосторожные. Однажды они гуляли по морскому берегу в Этрета, забыв о приливе: волны нахлынули и отрезали им путь к отступлению. Веревка с узлами, служащая для того, чтобы подниматься на скалистый берег высотой в сто метров, не была спущена. Тогда они решили карабкаться. Но куски камня, отрываясь, грозят увлечь за собой госпожу де Мопассан; возбужденная опасностью, она следует в этом восхождении за сыном и, наконец, добирается до дома в разорванном платье, с распустившимися волосами: можно подумать, что они спаслись из пропасти…[32]

Госпожа де Мопассан занималась также обучением сына и руководила его чтением. Ги читал запоем; только книги могли на минуту остановить его воображение, вечно летящее куда-то в поисках приключений, и успокоить его бурную натуру, созданную скорее для приключений и жизни на открытом воздухе, чем для методической дисциплины и труда. Развитой ребенок быстро выучился читать и обладал хорошей памятью: к десяти или одиннадцати годам, когда его готовили к первому причастию, мать прочитывала ему по два раза главу из катехизиса, и он знал ее уже наизусть, и вопросы и ответы.[33]

В числе писателей, взволновавших Ги де Мопассана в детстве, надо прежде всего назвать Шекспира. Мать заставила его прочесть «Макбета» и «Сон в летнюю ночь». На чтении Шекспира Альфред Ле-Пуаттевень в свое время обучил английскому сестру.[34] Шекспира лихорадочно читал и Флобер в коллеже, когда ему было четырнадцать лет, перемежая чтение «Отелло» с чтением «Катерины Говард» и «Истории Шотландии» Вальтера Скотта.[35] Госпожа де Мопассан часто говорила о глубоком впечатлении, которое произвели на ее сына эти первые книги. Он впервые понял, как можно словами изображать живые существа и предметы, как запечатлять движение жизни и разнообразие природы, всю мощь и силу которой он чувствовал и испытывал на себе. «Сон в летнюю ночь» просто поразил его: он нашел в нем те впечатления, те неясные и восхитительные трепеты, которые он ощущал, те фантастические грезы, которым он отдавался в немом созерцании моря, скал, равнин и лесов.

Между чтением и играми надо было, однако, оставлять несколько часов на занятия. У Ги не было учительницы или гувернантки; первые уроки, преподанные ему, были уроками матери; аббат Обур, викарий в Этрета[36], обучал его грамматике, арифметике и латыни. Ребенок, по-видимому, заинтересовался латынью и быстро и легко выучился читать на этом языке.[37] Современных иностранных языков он не знал. Однако он бегло говорил на местном нормандском наречии, которое освоил во время поездок и игр с рыбаками, жившими на этом берегу.

Материнским урокам Ги предпочитал, однако, вольную жизнь, которую мать разрешала ему вести, жизнь «вырвавшегося на волю жеребенка», по выражению г-жи де Мопассан, — и это здоровое, непринужденное существование, полное приключений, оказало самое сильное влияние на развитие в нем темперамента художника.

Если в произведениях Мопассана нет более красочных и более выразительных описаний, чем описания Верхней Нормандии, то это оттого, что все его детство тесно, неразрывно связано с нормандской природой. Впечатления детства не только самые прочные, но и самые искренние, так как человек испытывает их, сам того не замечая, не думая записывать их или извлекать из них какую-нибудь пользу: они проникают в душу медленно, прививают человеку такую манеру смотреть на вещи, против которой он будто бы защищается, и, наконец, придают самим мыслям особую форму. Подобно героине своего романа «История одной жизни», чью молодость в этом нормандском крае он описал, Мопассан «рассеял повсюду воспоминания, как бросают в землю зерна, воспоминания, корни которых не оборвутся до самой смерти». И он находит их, воспроизводя историю жизни, которую он, несомненно, знал и для которой, во всяком случае, заимствовал много деталей из своей собственной жизни, из жизни людей, окружавших его в детстве. От скал Ипора, до яблоневых садов, окаймляющих большую дорогу в Гавр, — в пространстве очень ограниченном, но и очень разнообразном, благодаря природе, автор заставляет долгие годы жить и действовать своих персонажей, припоминая с ними мелкие события и привычные развлечения его юности: он отплывает в море вместе с рыбаками Ипора осматривать окрестные пещеры или ловить рыбу и «при свете луны вынимать сети, заброшенные накануне»[38]; он плавает на лодке по прудам, «по аллеям вырезанных среди леса камышей», проводит целые дни в гребле, сидя между двух своих собак, всецело погруженный в обдумывание охоты или рыбной ловли[39], и, наконец, вспоминает собственные поездки верхом по обширным равнинам, где гуляет морской ветер[40].

Эти упражнения укрепили его здоровье и развили изумительную физическую силу. Его фотографические карточки, портреты, воспоминания лиц, знавших юношу в период от десяти до двадцати лет, представляют нам его коренастым, с могучей шеей и затылком молодого бычка, со всей неукротимой энергией «ненасытного любителя жизни», как сам Ги называет себя в этом возрасте.

Помимо этого, ведя свободную, независимую жизнь, он хорошо узнал народ, с которым сталкивался ежедневно. Он жил в тесном общении с рыбаками и крестьянами, выбирая себе товарищей из их среды, разделяя их опасности, участвуя в их наивных развлечениях. Столько рассказов, которые ему суждено было впоследствии включить в свои произведения, являются описаниями скромной действительности, которую он наблюдал, отмечал и, быть может, сам переживал! Между собой и детьми рыбаков, которых он выбирал себе в товарищи, он не делал никакого различия; абсолютное равенство было правилом в их играх и прогулках, в которых он уговаривал их участвовать. Вот эпизод, рассказанный госпожою де Мопассан и показывающий, с какой очаровательной и тактичной фамильярностью он обращался с друзьями, которых себе выбирал. Однажды он задумал прогулку с Шарлем, сыном рыбака, и одним мальчиком из семьи буржуа. Мать юноши приняла Ги де Мопассана любезно, но к другому товарищу отнеслась высокомерно:

— Шарль, — сказала она, — понесет, разумеется, корзину с провизией.

Шарль покраснел от стыда; с ним обращаются, как со слугой. Но Ги почувствовал, что товарища обидели незаслуженно и несправедливо и вмешался:

— Разумеется, сударыня, мы понесем корзину по очереди; и очередь начнется с меня.[41]

Зато и обожали же молодого Ги все местные рыбаки! Они увозили его с собой в море, и ребенок не боялся отправляться с ними в бурную погоду. Чаще всего мальчика поручали лоцману из Фекана. Но иногда он отправлялся наудачу, и госпожа де Мопассан помнила тревогу, в которую ее не раз погружало отсутствие сына в бурные дни. Отзвуки тех безрассудных проделок можно уловить во многих рассказах писателя. Впоследствии, мысленно возвращаясь к этой полной приключений жизни, память о которой не покидала его до самой смерти, Ги де Мопассан говорил: «Я чувствую, что в моих жилах течет кровь морских разбойников. Для меня нет лучшего удовольствия, чем отплывать в весеннее утро на моей лодке, заходить в неизвестные гавани, проводить целые дни в новой обстановке, сталкиваться с людьми, которых я никогда не увижу, которых покину с наступлением вечера, чтобы снова уплыть в море, ночевать под открытым небом, направлять руль по воле фантазии, не сожалея о жилищах, где рождаются, длятся, замыкаются и угасают жизни, не испытывая желания бросить где-либо мой якорь, как бы ласково ни было небо, как бы приятна ни была земля…[42]

Бродячая жизнь на яхте «Бель-Ами» позволила Мопассану впоследствии вернуться к этим незабвенным впечатлениям детства.

По-видимому, Ги нечасто приглашал к участию в своих прогулках и играх брата Эрве, бывшего шестью годами моложе его; Эрве вообще не занимал большого места в жизни Ги, и нам не придется говорить о нем на страницах этой книги[43].

III

Когда сыну исполнилось тринадцать лет, г-жа де Мопассан сочла своевременным изменить его бродячую праздную жизнь. Семейные дела часто вызывали ее в Фекан; она не могла наблюдать так неотступно, как ей хотелось бы, за воспитанием сына, которое она стремилась сделать совершенным. Г-жа де Мопассан, исполненная материнской любви, начинала испытывать тревогу, предвидя возможные опасности и соблазны. Как ни были нежны ее заботы, как ни было солидно ее собственное образование, она чувствовала, что ребенку нужны другие уроки.

Ги поступил в семинарию в Ивето. Он чувствовал себя очень несчастным, совсем не будучи подготовленным к дисциплине и отсутствию свободы передвижения. О резвых проделках в Этрета остались лишь воспоминания. Многим известно, что представляла собой в то время семинария в Ивето, эта «цитадель нормандского духа»[44], где встречались сыновья богатых землевладельцев и местных аристократов; они поступали туда, чтобы изучать латынь, некоторые из искреннего стремления к священническому званию, а большинство — с целью избежать воинской повинности; там все усваивали особые манеры и произношение, которые сохранялись у них, по-видимому, на всю жизнь, и по которым много лет спустя они узнавали друг Друга.

Ги де Мопассан, однако, избежал этого отпечатка, и семинария, откуда он не раз пытался бежать и откуда его, наконец, исключили, не оказала решительно никакого влияния на склад его ума и характера. Все тяготило его, все в этом доме было ему враждебно, а больше всего его независимой натуре был ненавистен интернат. Он с сожалением вспоминал свои прогулки по морю, своих друзей-рыбаков. Недаром ухитрялся он прихварывать, чтобы получать дополнительные отпуска; но едва он возвращался в Этрета, как здоровье его восстанавливалось[45]. Товарищи его, большей частью вульгарные, часто смешные малые, были ему антипатичны, и он вымещал на них школьные неприятности, отрабатывая свое остроумие[46]. Ги не щадил и учителей: однажды он забавлялся тем, что изображал перед остальными учениками лекцию профессора богословия, живописавшего им муки в аду[47]. И все же, дисциплина священников и нравы духовенства парализовали его грубоватую откровенность. Душа его была далека от религии; нетрудно проследить по его произведениям, вплоть до последних трех лет его жизни, успехи непримиримого рационализма, с которым его мать никогда не старалась бороться. Сама она, впрочем, отличалась в этих вопросах широтой взглядов, и ей приписывают некоторые слова, от которых не отказался бы и ее сын[48]. Что же касается Ги, то друзья приводят следующее его признание:

«Насколько я себя помню, я не могу сказать, чтобы когда-нибудь был покорным в этом отношении. Когда я был ребенком, религиозные обряды и формы церемоний меня оскорбляли. Я видел в них только смешную сторону».[49]

Это заявление находится, однако, в противоречии с воспоминаниями г-жи де Мопассан о первом причастии Ги[50]; он исповедовался, по ее словам, с жаром и по-детски гордился искусством и тактичностью своих ответов архиепископу Руанскому, задававшему ему вопросы из катехизиса.

Как ни посмотришь на этот юношеский кризис мировоззрения, несомненно, однако, то, что явное несходство настроений ребенка и его духовных наставников ускорило уход Ги из семинарии. Он еще не успел окончить и второго класса, как был безжалостно изгнан из заведения, к великой своей радости, благодаря обстоятельств, которые небезынтересно припомнить.

В виде утешения в монастырской жизни, на которую он был обречен, молодой Ги принялся сочинять стихи: он исписал несколько тетрадей стихотворениями на разные случаи, и эти тетради впоследствии были найдены его матерью и свято сохранены. Некоторые из стихотворений были напечатаны. Иные из них не лишены красоты; не раз цитировалось, например, стихотворение, начинающееся так: «Жизнь — след от корабля, что отплывает вдаль…» В нем в нескольких точных образах развивается не самая оригинальная мысль.

Без сомнения, эти школьные стихотворения ничего не прибавляют к славе писателя, но они сыграли в его жизни определенную роль, и одному из них он даже обязан своим освобождением из семинарии. Он написал длинное послание в октавах, посвятил его кузине, только что вышедшей замуж, и сумел вплести в поздравления, не лишенные грусти, горячее осуждение «одинокого монастыря, стихарей и ряс»[51]. Стихи были перехвачены; правда, молодой поэт и не думал скрывать их. Трудно сказать, что особенно шокировало в послании, — преждевременная ли чувственность автора[52], или выходка, довольно, впрочем, невинная, против порядков семинарии; тем не менее, директор поспешил воспользоваться предлогом, чтобы отделаться от непокорного и беспокойного ученика. Он распорядился отправить его домой.

Мальчик был в восторге, и мать совсем не сердилась. Она позволила сыну вернуться к любимому образу жизни, насладиться вновь обретенной свободой, возобновить свои прогулки, мечты и игры; но следующей осенью она определила его в Руанскую гимназию.

IV

В лицее, как и в семинарии, Ги продолжал нанизывать рифмованные строки, но на этот раз более систематично и, по-видимому, более успешно. По крайней мере, ему выпало счастье в поэтических опытах пользоваться руководством и советами настоящего поэта, которому рекомендовала его мать; то был Луи Буилье. Автор «Meloenis» и «Fossiles» был действительно, вместе с Флобером, другом детства Альфреда и Лауры Ле-Пуаттевен. Достаточно бегло просмотреть переписку Флобера и прочесть прекрасное вступление, написанное им к «Последним Песням» своего друга, чтобы понять, какое место занимал Луи Буилье в этих воспоминаниях детства, в играх и литературных беседах, благодаря которым между тремя юношами возникла незабвенная духовная близость. Луи Буилье до самой смерти оставался самым дорогим поверенным Флобера; стоит только припомнить воскресные вечера в кабинете поэта в Круассэ, эти gueulades, как называл их Флобер, эти «милые обоим тревоги».[53] Стоит вспомнить эти необыкноыенные вечера, когда друзья запирались в комнате со спущенными шторами и курили перед камином свои наргиле, когда «пылал огонь, гремели стихи… меж тем как крылатый конь уносил их в далекие путешествия на своих крыльях».[54]

Из дружбы к Флоберу и из чувства благоговейной преданности памяти Альфреда Ле-Пуаттевен, Луи Буи лье заинтересовался молодым Ги де Мопассаном. Он оказывал на юношу такое влияние, которое могло бы стать решающим, если бы было более продолжительным. «Если бы Буилье прожил дольше, — говорила г-жа де Мопассан, — он сделал бы из моего сына поэта. Превратить его в романиста захотел Флобер». Но Буилье умер 18 июля 1869 года, когда ученик его и не подозревал своего призвания.

Мопассан отдает дань уважения урокам своего первого наставника:

«Буилье, которого я узнал ближе двумя годами раньше, чем подружился с Флобером, не раз повторял мне, что сотня и даже менее стихов могут доставить славу художнику, если стихи безупречны и если они заключают в себе самую сущность таланта и оригинальности автора, даже второразрядного; этим он дал мне понять, что непрерывный труд и совершенное знание своего искусства могут в светлую минуту увлечения и силы, с помощью счастливой находки сюжета, согласующегося со всеми стремлениями нашего духа, повести к расцвету кратковременного, единственного и законченного, поскольку это в наших силах, творчества».[55]

В Руанском лицее Ги учился с жаром и без труда окончил его со званием бакалавра. Меж тем, поэзия, видимо, занимала его больше, нежели изучение классиков; и он большую часть времени проводил в размышлениях над советами Буилье и в представлении на его суд стихотворений, которые писал легко (к примеру, длинная речь в двухстах александрийских стихах, которую он сочинил однажды ко дню памяти Карла Великого[56]). Правильно построенные, но несколько искусственные стихи этого периода отнюдь не свидетельствуют еще о нарождающемся таланте писателя. Большей частью это — стихотворные обращения к женщинам: таково, например, «Послание к госпоже X…», считавшей его дикарем, или же стихотворение «Юность», отличающееся больше горячностью чувства, чем оригинальностью формы:

О, счастлив, счастлив тот, кто душу мог излить,

Мечты веселые, надежды, вдохновенье,

У сердца женщины: все может исцелить

Река, где черпаем мы наших зол забвенье[57].

Эти стихотворения, равно как и другие, столь же порывистые и вдохновенные, — например, «Последний вечер, проведенный с моею любовницей», напечатанное в журнале «Revue des Revues»[58], относятся, вероятно, к периоду первой связи молодого человека с красавицей Е… о которой говорит в своих «Воспоминаниях» г-жа де Мопассан. Ги было восемнадцать лет, когда он их писал.

Вместе с тонким и строгим вкусом к стихам, он почувствовал, как в то же время пробудилась в нем страсть к театру, которая не покидала его до конца жизни. Во время каникул на вилле Верги он устраивал драматические представления, покрывая почти все издержки по ним из собственных средств, или разыгрывал небольшие шарады, которые сочинял вместе с товарищами. Разве эти развлечения не напоминают те, которые Флобер устраивал со своими друзьями Эрнестом Шевалье, Альфредом и Лаурой Ле-Пуаттевен — те пьесы, которые разыгрывались в бильярдной старого дома в Руане, эти почти классические «утренники», в которых Мольер чередовался с Беркеном, а Скриб с Мармонтелем[59].

Это первое увлечение искусством не исключало в Ги де Мопассане лукавой веселости, рано внушившей ему любовь к мистификации и тягу к карикатуре. И в той и в другой области он был большой мастер. На всю жизнь он сохранил в себе эти таланты и должен был время от времени давать выход своей потребности смеяться, шутить, выдумывать комические сцены, пародии на удивление более или менее взыскательной публики. Нам придется рассказать о некоторых наиболее известных выходках Мопассана и проследить в его произведениях проявления бунтарского ума, которым он обязан был своему нормандскому происхождению и который мы обнаруживаем и у Флобера. Подобно Флоберу, объектом своих первых шуток он выбрал мещанина, глупого и невежественного буржуа, в котором он прежде всего презирал его «безусловные верования, так называемые бессмертные принципы, все условности, все предрассудки, весь арсенал общественных авторитетных мнений»[60].

Г-жа де Мопассан рассказывала о некоторых из его детских проделок. Однажды Ги переодевается молодою девушкой, скрывает пробивающиеся усики под слоем рисовой пудры и просит, чтобы его, под именем девицы Ренэ де Вальмон[61], представили старой, чопорной англичанке, проводившей лето в Этрета. Завязывается разговор и мадемуазель де Вальмон, скромно опустив глаза, заявляет, что она приехала из Нумеа и что в числе ее прислуги, кроме двух горничных, есть еще один драгун и один кирасир. Эта откровенность вызывает хохот у слушателей-соучастников шутки и гнев у несчастной англичанки, перед которой пришлось потом долго извиняться; но, несомненно, Мопассан припоминал этот тип и эту сцену, когда писал «Мисс Гарриэт». В другой раз он потешался над наивным туристом, уверяя его, что морские волны в дни бурь закидывают рыбацкие лодки на самую вершину прибрежных скал.

Мы не останавливались бы на этих маленьких эпизодах, если бы не считали их важными для творческого роста писателя и, что самое главное, для развития его метода наблюдения. В жизни Мопассана не было, быть может, более плодотворного периода, чем эти годы юности, когда, считая себя поэтом и не собираясь писать повести, он бессознательно накапливал заметки, сюжеты и типы для своих будущих произведений. Все, чем Ги обязан Нормандии, он усвоил для себя в ту эпоху; в Руане, в Ивето, в Этрета, в Фекане, на прибрежных скалах и в яблоневых садах, на ярмарках, у дверей кабаков, в старых священнических домах он встречал, узнавал, вызывал на беседу, изучал, сам, быть может, того не желая, тех лиц, которых мы встречаем в его первом романе и в доброй четверти его рассказов. Моряки, рыбаки, крестьяне, работницы на фермах, уличные женщины, священники, мелкопоместные дворяне, кабатчики, отец Бонифас, Селест Маглуар, дядя Бельом и даже «этот свинья Морэн», который никогда не жил в Ларошели, — все они изображены с такой точностью, так правдиво, что некоторые из них, как говорят, огорчились тем, что им не по-льстили, и жаловались на то, что их можно узнать[62]. Разве все это не было опять-таки явной, хотя и изысканной, мистификацией?

V

Вскоре важные события, оторвав Мопассана от плодотворного бродяжничества, дали ему новые предметы для наблюдения. Ему было всего двадцать лет, когда разразилась война 1870 года. Руан был захвачен неприятелем. Ги поступил на военную службу и принимал участие в боевых действиях. Воспоминания о нашествии пруссаков позволили ему впоследствии написать множество рассказов[63]. Он любил рассказывать анекдоты, в которых сам являлся если не героем, то свидетелем, и любил «выводить на сцену» лиц, которых знал, начиная с жалкого Вальтера Шнаффса и кончая героем — папашей Милоном. Реальное существование одного из действующих лиц, по крайней мере, засвидетельствовано г-жой де Мопассан; в настоящее время известно даже подлинное имя Пышки, женщины легкого поведения, жившей в Руане в период войны[64]; остальные лица повести таким же образом списаны с натуры; что же касается события, составляющего предмет рассказа, то оно, по-видимому, достоверно, несмотря на то, что главное заинтересованное лицо до конца жизни упорно и энергично отрицало описанную развязку. Известно также, что героиня «Пышки» — это не мадемуазель Фифи, как писали об этом незнающие[65], а героиня «Мадемуазель Фифи» — черноволосая Рашель.

С восстановлением мира Мопассан уезжает в Париж, и здесь начинается новая эпоха его жизни. Годы детства, материнское воспитание, ежедневное общение с нормандской природой, мечты юности, литературные планы, тайные честолюбивые желания — все это как бы на время отходит на второй план и уступает место иным заботам и привычкам. Перемена эта сначала главным образом внешняя, и нам еще предстоит показать, как парижская жизнь впоследствии преобразила Мопассана, какие импульсы дала для творчества и что забрала взамен… Впереди — период постижения законов и тайн литературы, период проб и роста — начало пути к славе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1871–1880 годы

Прелюдия к славе

Жизнь в Париже. ❖ Мопассан в Морском министерстве. ❖ Гребля: экипаж «Листка наизнанку». ❖ «Муха». Первые пьесы. ❖ Мопассан и Флобер: вхождение в жизнь писателей. ❖ Литературные знакомства: Э. Золя. Тургенев. ❖ «Хвост» Золя. ❖ Катюль Мендес: «La République des Letters». ❖ Мопассан в Министерстве народного просвещения: Барду. ❖ Ружон. ❖ Первые произведения: неизданные стихи. ❖ «У воды». ❖ Газетная работа: разные статьи. ❖ «Последняя Шалость». ❖ «Сельская Венера». ❖ «Желания». ❖ «Стена». ❖ Судебный процесс в Этампе. ❖ Книга стихов. Рассказы: «Рука». ❖ «Старик, подававший святую воду». ❖ «Пышка». ❖ История «Меданских Вечеров». ❖ Театр: неизданные пьесы; комедии и драмы. ❖ «Турецкий домик под розовым листком». ❖ «Репетиция». ❖ «История былых времен».

Мопассан говорит в одной из своих книг о «той непобедимой тоске оторванных от родной земли, которой страдают люди, замкнутые в городах, в силу обязанности или профессии, все те, чьи легкие, глаза и кожа в качестве первоначальной пищи имели широкое небо, чистый воздух полей и чьи маленькие ножки бегали в детстве по лесным дорогам, полевым тропинкам и покрытым травою берегам». Без сомнения, он сам чувствовал эту печаль и тоску, когда для того, чтобы переехать в Париж и запереться в узкой и темной канцелярии министерства, он покинул луга и береговые скалы Нормандии. В детстве ему было неуютно в городах; он страдал в Ивето и в Руане, где его тоска по деревне усиливалась за казенными стенами интерната. Если парижская жизнь и захватила его, если он с чисто юношеским пылом отдался лихорадке нового существования, то сохранил, тем не менее, сильное пристрастие и к удовольствиям своей юности, к здоровым радостям, к чистому воздуху и отдавался им без устали. Поэтому Мопассан в то время, несомненно, являлся менее поэтом, писателем, завсегдатаем литературных салонов и редакций газет, чем здоровым и сильным гребцом, царем руля между Шату и Мезон-Лафитом. Лучше всего именно этого гребца и знали его друзья и охотно нам о нем рассказывали.

Все, кто бывал у Мопассана в период между 1871 и 1880 годами, помнят его веселым товарищем, хитрым, энергичным и сердечным, обожавшим поля, деревенские пирушки, греблю и шутки[66]. «В его внешности, — сообщает нам один из тогдашних его приятелей, — не было ничего романтического. Круглое лицо, загорелое, как у рыбака, открытость, простое обхождение, простые манеры… Мы часто воображали, что бессонница, диспепсия и некоторые другие нервные расстройства обязательно должны быть у каждого писателя. Мопассан той эпохи отнюдь не походил на неврастеника. Цвет его кожи напоминал деревенского жителя, загорелого от ветров, говорил он «с растяжкой», как говорят в деревнях. Он только и мечтал о прогулках за город, о спорте и речной гребле по воскресеньям. Ги хотел жить не где-нибудь, а только на берегу Сены. Ежедневно вставал он с зарей, мыл свой ялик, выкуривал несколько трубок и как можно позднее вскакивал в поезд, чтобы ехать в город, томиться в своей административной тюрьме. Он много пил, ел за четверых и спал, не просыпаясь в течение ночи; остальное в том же духе…»[67] Эмиль Золя, познакомившийся с Мопассаном в то же время, описывает его как красивого малого, небольшого роста, но хорошо сложенного, сильного, с вьющимися усами, густыми волосами, неподвижным взглядом, наблюдательным и в то же время несколько рассеянным, с квадратным лбом; «с внешностью молодого бретонского бычка», прибавлял Флобер.

Другой[68] также отмечает его удивительное здоровье, свежий цвет лица, крепкие, широкие плечи.

Сила Мопассана поражала всех, кому приходилось видеть его вблизи. Известно, что Жюль Лемэтр, больше с доброжелательностью, чем с интересом, рассматривал этого крепкого деревенского жителя, которого однажды представил ему Флобер и в котором вследствие наивного предрассудка, в чем он охотно признается, он на первых порах не хотел и не мог видеть утонченного талантливого писателя, которым тот уже был[69].

Мопассану, впрочем, самому нравилось быть крепким и сильным физически, и он беспрестанно заботился о своем здоровье. Он гордился атлетическими подвигами, говорившими о его силе и выносливости; так, он легко совершал пешие прогулки в восемьдесят километров, а однажды спустился по Сене от Парижа до Руана, гребя сам и везя в своем ялике двух друзей[70]. В то же время он бывал озабочен самым легким своим нездоровьем и с тревогой думал о воображаемых болезнях, будучи зараженным той нервной мнительностью, которой суждено было преследовать его всю жизнь. Он жаловался на свое здоровье Флоберу[71], который, в конец концов, обеспокоился и заставил своего друга посоветоваться с Фортеном, простым лекарем, которого Флобер считал очень знающим и способным[72].

I

Чтобы жить в Париже, Мопассан принял место в Морском министерстве[73] с окладом в полторы тысячи франков, сменив его впоследствии на более выгодное в Министерстве народного просвещения. По всей вероятности, Ги не был чересчур старательным чиновником: он делил свое время между греблей — главным своим занятием и литературными набросками, которые он делал в канцелярские часы на казенной бумаге и по воскресеньям предоставлял на суд своего учителя Флобера.

А между тем пребывание в министерстве должно было занять немаловажное место в жизни Мопассана и оставить любопытные воспоминания в его произведениях. С этого времени жизнь канцелярии, административные тайны, посещения начальников и коллег сделались для него источником чистых удовольствий и поводом для неистощимых шуток. Он удовлетворял таким путем ту страсть к мистификации, которая жила в нем вечно, ту любовь к шаржу и карикатуре, которая сопровождала его всю молодость. Гости, встречавшие его на обедах у Катю ля Мендеса, художники и писатели, занятые преимущественно важными эстетическими вопросами, увлеченные литературными спорами, удивлялись, слыша, как он пересыпает разговор анекдотами из жизни и энергичными язвительными нападками на министерский персонал. Остроумие его было неисчерпаемым[74]. В новой для него среде он производил те же наблюдения, столь же внимательно исследовал человеческую простоту и глупость, как и сравнительно недавно в Этрета, общаясь с тамошними товарищами, рыбаками и крестьянами. Позже, в рассказах, он напомнит нам жизнь канцелярий и типы чиновников так же, как он припоминал приключения своего детства и свои впечатления, полученные в нормандском краю. Благодаря изучению жизни мелких чиновников, скромной и однообразной, богатой комическими инцидентами и смешными ситуациями, Мопассан написал очаровательные рассказы, яркие и правдивые: «Наследство», «Убор», «Верхом» выводят на сцену лиц, которых автору приходилось встречать, и если герой повести «В семье»[75] — чиновник Морского министерства, то это, разумеется, не простое совпадение.

«Я был чиновником без гроша в кармане… В душе у меня жило множество скромных и неосуществимых желаний, золотивших мое существование всевозможными ожиданиями…

Как просто, как хорошо и трудно жить этой жизнью между парижской канцелярией и рекою в Аржантеле! Моею величайшей, всепоглощающей страстью в течение десяти лет была Сена. Ах, чудесная, спокойная, разнообразная и зловонная река, полная миражей и нечистот! Я так сильно любил ее, думается мне, потому что она давала мне чувство жизни…»[76]

Эти строки, написанные им пятнадцать лет спустя, с чувством грустного сожаления об утраченных простых радостях своей беспечной юности, весьма точно описывают то, что было любимым занятием Мопассана между 1872 и 1888 гг.: плавание по реке, Сена между Аньером и Мезон-Лафитом, прогулки в ялике, восходы солнца среди утренних речных туманов, луна, серебрящая трепетную воду. Вот — вся естественная и глубокая поэзия, инстинктивная радость для глаз, победное наслаждение здоровьем и силами.

Воспоминания гребца, впечатления от речных путешествий образуют также целый цикл его рассказов. Рисует ли он шумную, живописную толкотню в летнее воскресенье[77], дает ли картины рыбной ловли на острове Марант в осенние вечера, когда окровавленное небо «отражает в воде пурпурные облака, заливает красным светом всю реку… и золотит ржавые деревья[78]», припоминает ли дни скитаний по окрестностям Парижа, «прогулки по зеленеющим лесам… опьянение голубым воздухом в кабачках на берегах Сены и любовные приключения, столь банальные и столь восхитительные»[79], — материалом для этих рассказов ему всегда служат личные эпизоды и переживания.

Суббота и воскресенье были для Мопассана «священными днями гребли»[80], и сам Флобер не решался звать к себе или навещать своего ученика в эти дни. Друзья его частенько вспоминали и рассказывали, чем были эти поездки в Аржантель, Сартрувиль или Безон. Нам рисовали Мопассана «с лицом, обрамленным изорванной рыбацкой шляпой, одетым в полосатое трико, с мускулистыми руками гребца, обнаженными до плеч»[81]. Он встречал друзей на вокзале радостными приветствиями, часто нескромными, которые выкрикивал особенно громко, если замечал вблизи какого-нибудь солидного господина в орденах или какую-нибудь щепетильную семью, собравшуюся на пикник. Затем они спускались к Сене; гребя или управляя парусом, он без устали рассказывал неприличные анекдоты, скабрезные истории с подробностями, отчего смеялся сам так, что едва не опрокидывал лодку. Описывалось невообразимое веселье, царившее за деревенскими обедами, которыми заканчивался день: «Никто не умел лучше Мопассана организовать обед, подобрать общество, распорядиться кухней, украсить стол и завязать интересный, самый остроумный разговор»[82]. Описывались, наконец, веселые возвращения в летние ночи в поездах, набитых чиновниками и мирными зажиточными мещанами, жившими на дачах в Сен-Жермене или Шату. Газеты того времени были переполнены описаниями заговоров и покушений нигилистов; в переполненном вагоне Мопассан вдруг напускал на себя беспокойство, хмурил брови, беспрестанно посматривал на небольшой ящичек из некрашенного дерева, который держал на коленях, и в котором находились просто дорожные часы; затем нашептывал на ухо друзьям, достаточно громко, чтобы могли слышать остальные пассажиры, самые жуткие теории, давал самые странные инструкции, говорил о бомбах, о динамите, об адской машине, о дорогой игрушечке, которою он обладает и которая может заставить общество проплясать свой последний, предсмертный танец. Слова его были приправлены резкими русскими выражениями. Успех превосходил ожидания; Мопассан и его друзья однажды при выходе из поезда были арестованы, обысканы и допрошены полицейским комиссаром, приглашенным наспех[83].

В таком случае день считался вполне удавшимся: чувствуя здоровую физическую усталость, опьяненный солнцем и воздухом, брызжущий детской радостью, Мопассан вкушал высшее наслаждение, — наслаждение обмануть буржуа!

В очаровательном рассказе «Муха» следует искать наиболее полное и верное изображение этих незабвенных лет. Мопассан вывел в нем себя и своих товарищей того времени в тогдашей обстановке своей жизни — жизни гребца; он описал незначительный случай, вывел под разными прозвищами веселых друзей, узнавших себя без труда и подтвердивших рассказ собственными воспоминаниями[84]. Мы не будем говорить здесь о теме рассказа; мы напоминаем о нем читателю лишь затем, чтобы точнее всего описать жизнь Мопассана в ту эпоху. Сам он рекомендует нам эту шайку из пяти шалопаев (его собственное выражение), ставших впоследствии людьми солидными; он вводит нас в этот «ужасный трактир в Аржантеле, в эту невообразимую колонию, обладавшею всего одной комнатой — дортуаром», где, по его признанию, он провел самые безумные и веселые вечера своей жизни[85].

«У нас не было в то время других забот, — говорит он, — кроме как веселиться и заниматься греблей, так как для всех нас, кроме одного, весло было предметом поклонения.

Я припоминаю такие странные приключения, такие невероятные проделки, которым никто в настоящее время не поверил бы. Так уже не живут, даже на Сене, ибо бешеная фантазия, оживлявшая нас, умерла в современных душах. Мы впятером обладали одной лодкой, которую мы купили с большим трудом и в которой смеялись так, как никогда уже не будем смеяться в жизни».

Вот эти «пятеро шалопаев» с живописными прозвищами: Шляпа — остроумный и ленивый, «единственный из нас, никогда не бравший в руки весла под тем предлогом, что опрокинет лодку», Робер Пэншон, впоследствии библиотекарь в Руане; Одноглазый — тонкий, изящный, тщательно одетый, с моноклем в глазу, которому он и обязан своим прозвищем, он служил инспектором в Обществе Восточных железных дорог; «коварный» Petit-Bleu — не кто иной, как Леон Фонтэн; и, наконец, Томагаук и Жозеф Прюнье (под этими псевдонимами скрывался сам Мопассан[86]). Их лодка, которую они окрестили «Листком наизнанку», совершала каждое воскресенье рейсы между Аньером и Мезон-Лафитом.

«Любезная особа, мадемуазель Муш, сидела на руле: своей болтовней она развлекала экипаж и старалась осчастливить каждого из нас. Когда наступал вечер, все устраивались в каком-нибудь речном трактире. Пища была плохая, кровати отвратительные, но в двадцать лет веселость и страсть к удовольствиям заменяют все, а с такими приправами ни один обед не покажется скучным».[87]

«Ужасный трактир в Аржантеле» был не единственным прибежищем веселой шайки. Временами Мопассан избегал чересчур шумных мест ради более тихого приюта. Он отправлялся в уединенный кабачок Безона или Сартрувиля и там писал стихи, которые отдавал на суд Флобера; некоторые из этих стихотворений вошли в сборник, который увидел свет в 1880 г.; отдельные вещи, сочиненные Мопассаном, очевидно, оценены Флобером как неудачные, не были напечатаны вместе с другими, но мать и друзья Ги хранили их, и кое-какие из них были напечатаны после его смерти[88]. В одном из этих стихотворений описывается прогулка и встреча поэта с любезной и доброй подругой; легкая развязка не лишена изящества:

Жемчужины искал доверчивый поэт;

Найдя фальшивую, он взял ее: прекрасно!

Мне нравился всегда смысл поговорки ясной:

«Мы пишем на простой, когда гербовой нет».[89]

В скромном домике на берегу реки Мопассан придумал не один сюжет для драм и комедий, которые никогда, впрочем, не были написаны. Свои наброски, опыты и заметки он сообщал Petit-Blue, присяжному поверенному его литературных попыток. Леон Фонтен сохранил кое-что из этих сумбурно написанных произведений, а именно комедию в одном акте «La Demande» и драму в трех актах «La Comtesse de Bethune».

Плавание в лодке не было единственным занятием Мопассана даже в самые лучшие дни «Листка наизнанку». Поэзия и театр, которые он любил с детства, интересуют его по-прежнему: между воскресеньями, посвященными воде и воздуху, он продолжает свое литературное обучение под внимательным и требовательным руководством Флобера. Можно сказать даже, что стихи, которые Ги пишет в эту эпоху, являются лишь упражнениями в виртуозности и гибкости; предчувствуя свое истинное предназначение, он учился путем этой игры свободному, ясному и точному слогу, который он впоследствии соединил с проницательной и развитой благодаря долгому опыту наблюдательностью. И хотя он и не проговаривался, друзья угадывали, вероятно, к чему он готовится, но, когда они спрашивали об этом или стремились поторопить его вдохновение, он отвечал просто: «Я не спешу: я изучаю мое ремесло»[90].

II

Он изучал его медленно, терпеливо, мужественно под руководством требовательного наставника. Семь лет, с 1873 г. до 1880 г., Флобер наблюдал, поддерживал и направлял литературные попытки Мопассана; здесь следует указать на то, какое огромное влияние оказывал учитель на ученика и сколь близкие отношения возникли между обоими писателями.

Вопреки распространенному заблуждению, Мопассан не являлся ни племянником, ни крестником Флобера. Между ними не было никакого родства. Но мы уже указывали, какие причины заставляли Флобера интересоваться сыном и племянником двух лучших друзей своего детства, Альфреда и Лауры Ле-Пуаттевен. Когда Ги переехал в Париж, Флобер тотчас заинтересовался молодым человеком, «остроумным, даровитым, оче-ровательным», к которому ощутил инстинктивную нежность[91]: невзирая на разницу лет, он обращался с ним как с другом[92].

Он обещал г-же де Мопассан дать ее сыну несколько советов, понаблюдать за его первыми опытами, облегчить доступ в литературные салоны, журналы и газеты, которые могли оказаться для него полезными.

Флобер отнесся к своей роли учителя и ответственно и очень серьезно. Он наблюдал за учеником и давал ему советы, вплоть до рекомендаций по чтению[93]. Особенно предостерегал он юношу от беспечности и лени и всячески побуждал к работе:

«Надо поощрять твоего сына, — пишет он г-же де Мопассан, — в его пристрастии к стихам, ибо эта благородная страсть, так же как и литература, служит утешением во многих обстоятельствах жизни и так как у него, быть может, окажется талант. Как знать? До сих пор он написал еще слишком мало для того, чтобы я позволил себе составить его поэтический гороскоп; да и кому позволено решать будущее человека?

Я считаю нашего мальчика любящим чуточку пофланировать и не очень усидчивым в работе. Мне хотелось бы, чтобы он написал большую работу, будь она хоть отвратительна…»

Позже, когда Мопассан жаловался ему на скуку, на однообразную и утомительную жизнь, которую он в то время вел, Флобер позволял себе ласково упрекать его:

«В конце концов, друг мой, у вас скучающий вид, и ваша тоска огорчает меня, так как вы могли бы употребить ваше время гораздо приятнее. Необходимо, понимаете ли вы, молодой человек, необходимо работать больше, чем вы работаете. Я начинаю подозревать вас в легкой лени. Слишком много гребли, слишком много физических упражнений! Да, сударь! Образованный человек вовсе не так нуждается в постоянном движении, как об этом говорят доктора. Вы рождены, чтобы писать стихи, итак, пишите! ‘‘Все остальное — суета», начиная с развлечений и здоровья… К тому же, здоровье ваше охотно последует за вашим призванием. Это замечание глубоко философично или, скорее, гигиенично… От пяти часов вечера до десяти часов утра ваше время может быть отдано музе… Ну же, милый, поднимите голову! К чему усиливать свою грусть? Надо перед самим собою казаться сильным, и это единственный способ им сделаться. Побольше гордости, черт побери! Малый был победовее вас[94]! Если вам чего не хватает, так это «принципов». Что бы ни говорили, а они нужны; остается только узнать, какие именно. Для художника существует одно лишь правило: жертвовать всем ради искусства. Жизнь должна рассматриваться им как средство, не более…»[95]

Эта длинная выдержка необходима, чтобы показать, какой неумолимой дисциплины, каких жертв требовал Флобер от ученика, какую гигиену, по его собственному выражению, предписывал он ему во имя искусства! Но мало-помалу уроки его стали более непосредственными, а цели — более конкретными, и между ними установилось бескорыстное и плодотворное сотрудничество. Какую лучшую подготовку мог дать Флобер Мопассану, как не посвятив его в тайны написания собственных произведений и не присоединив к тщательной работе над ними? Он не довольствуется тем, что требует от друга мелких услуг и дает ему щекотливые поручения то к дирекции «Водевиля», то к издателю Лемерру, а позже — в Министерство народного просвещения[96]. Он поручает ему топографические исследования и библиографические справки, необходимые для романа «Бувар и Пеклюше», который он в то время писал. Однажды, например, он заставил его представить подробное описание нормандского берега между Антифэром и Этрета, затем между Феканом и Сенневилем — с целью более точно описать прогулку двух героев-чиновников; он заставил Мопассана подробно объяснять себе, какие там береговые скалы, какое плоскогорье[97]. В другой раз, подготавливая свою последнюю главу «Воспитание», он просит Мопассана просмотреть каталог библиотеки в Министерстве народного просвещения и выписать из него книги, которые могли бы понадобиться для его планов занятий и изложения систем[98]. Наконец, он обращается к нему за некоторыми справками по ботанике, доставить которые отказался или позабыл один естественник[99]. Принимая столь деятельное участие в подготовке книги, за выходом в свет которой он с благоговением наблюдал уже после смерти учителя, Мопассан приучался узнавать ценность непосредственного наблюдения и точной документации.

В результате этих наблюдений главное свойство, развившееся в нем, это — «индивидуальная манера видеть и чувствовать»; вскоре, привыкнув передавать свои впечатления от реальности, он перестает жаловаться учителю, как он это делал в минуты уныния, на однообразие событий, на банальность мира и на нищету человеческих страстей[100]. Побуждая ученика к работе, Флобер предостерегал его, однако, от торопливой страсти печататься, которая часто увлекает молодых писателей и иногда губит их. Когда г-жа де Мопассан спрашивала своего друга: «Нельзя ли Ги бросить Министерство и посвятить себя литературе?», он отвечал: «Еще рано! Не будем делать из него неудачника».

Обладая большим опытом и с будучи авторитетом, продолжал он давать Мопассану наставления, похожие на те, которые Ги получал в детстве от матери. Флобер приучил его смотреть на предметы и видеть в них то, что может пригодиться для «литературного потребления». Нередко говаривал он с добродушием: «Пойди, прогуляйся, мой мальчик, понаблюдай вокруг и расскажи мне в ста строках то, что увидишь». Мопассан следовал этим предписаниям буквально, он писал с природы с усердием, доходившим до крайности, и по этому поводу рассказывают восхитительный анекдот, который заслуживает того, чтобы быть упомянутым: желая в точности описать реакцию, которую может вызвать у человека (это был крестьянин) меткий и сильный удар ногой, он за некоторую сумму произвел опыт над покладистой жертвой, но сам получил поучительный град побоев от другого крестьянина, не понявшего чистоты его намерений[101].

Флобер, как заданные уроки, поправлял заметки молодого человека. Он безжалостно выбрасывал из них лишние эпитеты, исправлял периоды, «сердился, когда в двух соседних предложениях был один и тот же рисунок и один и тот же ритм[102]». Мопассан не отчаивался, терпеливо уносил обратно в Министерство свои заметки, испещренные поправками и с большей тщательностью готовил новый литературный опыт, который должен был представить учителю в следующее воскресенье.

В силу своей природы и предшествующего воспитания, Мопассан был вполне подготовлен к урокам Флобера. У обоих писателей одного и того же рода и темперамента была склонность смотреть на жизнь как на созданную специально для искусства: только непосредственно наблюдая природу и людей, художник запасается образами, он должен всегда стремиться находить новые комбинации этих двух «элементов» искусства, и его попытки не будут бесплодными, ибо сочетания неисчерпаемы. Поэтому точные подробности имеют в романе главное значение, и вызываемое впечатление будет тем сильнее, чем больше воспроизведено подробностей во всей их мелкости и часто банальности, чем ближе она к повседневности. Такова система, которую Флобер внушал — и наставлениями, и примером — Мопассану.

В эту эпоху жизни Мопассан, благодаря Флоберу, завязал знакомство с большинством писателей и артистов, бывших тогда друзьями Флобера. Он почти всех их встречал в Круассэ, когда ездил по воскресеньям к своему учителю, или в Париже, в скромной гостиной, приемы и. частых гостей которой он описал сам[103].

Тут он узнал Тургенева, Альфонса Доде, Эмиля Золя, Поля Алексиса, Катюля Мендеса, Эмиля Бержера, Ж.-М. де Эредиа, Гюисманса, Энника, Сеара, Леона Кладеля, Гюстава Тудуза, Эдмона Гонкура, издателя Шарпантье, Филиппа Бюрти, Жоржа Пуша, Фредерика Бодри. Почти всех встречал он и по четвергам у Золя, где видел также Эдуарда Рода, Дюранти, Сезанна, Дюрэ, Франсуа Коппэ, Мориса Бушора, Мариуса Ру и изредка Тана, Ренана, Максима Дю-Кана и Мориса Занда[104].

С некоторыми из них у Мопассана сложились сердечные отношения: с 1876 года он часто бывал, например, у Тургенева, который интересовался его первыми литературными шагами и читал его первые рукописи[105]. Впоследствии Тургенев способствовал распространению в Росии произведений своего молодого друга.

В 1880 году Мопассан, желавший напечатать в «Le Gaulois» ряд статей о крупных иностранных писателях, хотел начать эту серию со статьи о Тургеневе; Тургенев же, питавший не меньший ужас, чем Флобер, перед критикой и почтительное уважение к искусству, мило отказался от того, что считал в известной степени «дружескою рекламой». Мопассану пришлось смириться; он ограничился тем, что написал о своем друге коротенькую заметку под заглавием: «Творец слова нигилизм»[106]. Статью, план которой у него был продуман, он написал лишь после смерти Тургенева, три года спустя[107]. Он готовил еще одну статью о великом русском писателе, которую предназначал для «Revue des Deux Mondes», как вдруг заболел в конце 1891 года.

Гонкуры говорят в своем «Дневнике»[108] о том, что это были за собрания друзей в Круассэ, на которых присутствовал Мопассан. Особенно запомнился им один пасхальный вечер, на который Флобер пригласил своих друзей[109].

«Мы едем, Додэ, Золя, Шарпантье и я, обедать и ночевать к Флоберу в Круассэ. Мопассан приезжает за нами в карете на Руанский вокзал, и вот мы у Флобера… Вечер проходит в скабрезных рассказах, от которых Флобер покатывается со смеху, «прыская», словно в детстве».

Еще менее торжественны бывали встречи у Золя. По четвергам днем собирались сначала на улице Сен-Жорж, а затем на Рю-де-Булонь обычные посетители Золя, большинство из которых съезжалось также летом в Медан. Среди них в 1876 году образовалась небольшая группа писателей в пять человек, которых газеты того времени прозвали «хвостом Золя». Один из пяти рассказывает, как образовалось то общество, в которое входил и Ги де Мопассан[110]: его привел туда и представил Поль Алексис, который встретил его у Флобера и познакомился с Леоном Энником, Анри Сеаром и Гюисмансом в «центре парнассизма», в редакции «République des Lettres», которой руководил в то время Катюль Мендес. Истинная дружба и общие литературные стремления соединяли их; им предстояло укрепить сложившиеся отношения, издав четыре года спустя при участии своего учителя знаменитые «Меданские вечера».

Благодаря новым друзьям и рекомендации Флобера, Мопассан получил доступ в «République des Lettres»; он присутствовал и на тех обедах, которые устраивал Катюль Мендес на улице Брюссель и на которых иногда председательствовал Флобер. Мопассан однажды пришел и сел за этот братский стол, «вежливо улыбаясь, как человек, находящийся в своей естественной среде»[111]. Быть может, он находил, что эстетические споры занимают там слишком большое место; но он встретил нескольких литераторов, которых ранее не знал — Анри Ружона, Леона Диркса, Стефана Малларме, Виллье де Лиль-Адана. В августе 1876 г. после выхода статьи, наблагосклонной к Ренану, появившейся в «République des Lettres», автором которой, однако, не был Катю ль Мендес, Флобер поднял большой шум: он потребовал, чтобы его имя вычеркнули из списка сотрудников, отказался от получения журнала и советовал Мопассану последовать его примеру — «открыто бросить» Мендеса с его друзьями, несмотря на теплый прием, оказанный ими Мопассану[112]. Впрочем, Мопассан не последовал совету учителя: он объяснил статью, хотя и не оправдывал ее[113], а через два месяца напечатал в «République des Lettres», помещавшей уже его стихи, восторженную статью о Флобере[114].

По мере того, как он делался все более известным в литературных кругах своими первыми произведениями, иногда и не прошедшими строгой цензуры Флобера и сверх того подписанными псевдонимом, Мопассан получил доступ в некоторые салоны, покровительствовавшие в то время молодым писателям. Часто его туда вводил учитель: благодаря ему Мопассан получил приглашение в Сен-Гратьен к принцессе Матильде; когда он напечатал свои первые пьесы «История былых времен» и «Репетиция», Флобер предложил свое посредничество для того, чтобы пьесы были сыграны у принцессы г-жой Паска[115]. Мопассан посещал и салон г-жи Эжен Юнг, жены редактора «Revue bleue», и салон г-жи Адан, редактировавшей в то время «La Nouvelle Revue».

Ill

В 1878 г. Мопассан покинул Морское министерство ради Министерства народного просвещения. Вначале он радовался этой перемене, так как новое положение обеспечивало ему больше свободного времени. «Вот вы и спокойнее, — писал ему Флобер, — начнете снова работать»[116]. Он действительно с каждым днем испытывал все большее и большее стремление к безусловной независимости, которая позволила бы ему всецело отдаться литературе. Поэтому он сетует на свою министерскую «повинность», поглощающую и деспотически отнимающую у поэзии лучшие часы. И Флобер ему сочувствует.

«Как сожалею я о том, что у вас нет времени для работы! Как будто один хороший стих не полезнее в сто тысяч раз для народного просвещения, чем все те серьезные пустяки, которыми вы заняты»[117].

Флобер же рекомендовал своего ученика Барду, министру народного просвещения в кабинете Дюфора. Барду привлек Мопассана вначале в качестве секретаря; в 1879 г. он назначил его чиновником первого отделения кабинета и секретариата[118]. В конце того же года Мопассан получил ленточку кавалера Академии[119], которую он надевал, кажется, всего один раз на министерский вечер[120]. Этот незначительный случай должен был забавлять его впоследствии, когда он провозгласил непримиримый обет, который запомнили его друзья: «Я никогда не буду писать в «Revue des Deux Mondes». Никогда не буду в Академии. Никогда не получу ордена». Мы будем иметь случай указать, однако, что он не выдержал характера по поводу этих трех пунктов.

В Министерстве народного просвещения Мопассан встретил одного из своих друзей по «République des Lettres», Анри Ружона, работавшего в отделе первоначального обучения[121]. Мопассан добросовестно исполнял свою работу, которая, тем не менее, казалась ему скучной и отрывала его от дорогих ему занятий. Он продолжал мечтать о дне, когда сможет уйти совсем, завоевать себе свободу решающим, «переломным» произведением. Этот день настал, когда он напечатал «Пышку»; только тогда, освобожденный от заботы о деньгах, благодаря выгодному контракту с одной газетой, чувствуя уверенность в своем призвании, а себя — хозяином своего таланта, он покинул Министерство. Чтобы обеспечить себе возможность возврата на свое место, Мопассан испросил годовой отпуск, который и получил при содействии нового министра народного просвещения Жюля Ферри и главы тогдашнего кабинета Альфреда Рамбо.

IV

Появление «Пышки» в сборнике «Меданские вечера», а затем выход тома стихов, выпущенного книгоиздателем Шарпантье, означает конец второго — «министерского» — периода жизни Ги де Мопассана. Мы постарались показать, какова в эту эпоху была его жизнь, — оживленная, полная веселья, сил, бивших через край, и молодого энтузиазма; мы видели, как новые впечатления развивают его наблюдательность, как строгая дисциплина формирует и совершенствует его талант, в каких литературных кругах он любит бывать. Нам остается набросать историю его первых произведений, чтобы объяснить, каким образом он выбрал свой путь среди различных родов литературной деятельности, увлекавших его в то время — драмы, поэзии, прозы.

Флобер знал Мопассана почти исключительно как поэта; он прочитывал, исправлял и иногда рекомендовал в журналы и газеты только стихи своего ученика. Несомненно, что в эту эпоху Мопассан уже мечтал и медленно готовился к другим жанрам литературы. Но поэзия была у него более произвольной, давалась ему легче; сверх того, она полнее удовлетворяла его стремление к непосредственному творчеству, потребность выражать себя, которая свойственна каждому писателю в начале его поприща. И между 1872 и 1880 гг. он написал много стихотворений; он печатал значительное количество стихов, которые даже не выносил на суд своего учителя. Словно желая провести черту между первыми опытами и будущими произведениями, которые он в себе чувствовал, Ги почти всегда подписывал стихотворения псевдонимами: Ги де Вальмон, Мофиньёз или Жозеф Прюнье[122]. Из всех этих псевдонимов чаще всего пользовался он именем Ги де Вальмона; он составил его, прибавив к своему законному имени название одного местечка в окрестностях Фекана. Поэма, озаглавленная «Au bord de l'еаu», равно как и «La dernière Escapade», напечатанные впервые в «République des Lettres» в 1876 году, подписаны Ги де Вальмоном[123].

Не все стихотворения той эпохи вошли в сборник, выпущенный Мопассаном в 1880 г.; для этой книги он сделал выбор под контролем и учителя — следуя советам Флобера[124]. При жизни писателя были напечатаны далеко не все стихотворения; после его смерти госпожа де Мопассан передала друзьям рукописные тетради, и тогда интереснейшие вещи впервые появились в газетах[125].

Сборник, появившийся в 1880 г., включает только стихотворения, написанные после 1875 г. Существует большая разница между ними и теми, которые Мопассан писал между 1865 и 1875 гг.; они сохранились в рукописи, с пометками и правками, несомненно сделанными рукой Флобера. Напечатанные отрывки из них свидетельствуют об искреннем восторге поэта, о восхищении природой, красоту которой он глубоко чувствует и радостями которой он безмерно наслаждается. Это всего чаще — картины зеленых лугов, цветущих яблонь, моря, осаждающая воображение риторика, запертого в Руанском лицее; затем первые любовные увлечения, воспеваемые с некоторой декламацией и пафосом; в этих пылких признаниях, надеждах, молитвах, сожалениях, жалобах, мадригалах, сонетах и посланиях чувствуется влияние Мюссэ. Впоследствии, среди прочих стихотворений, в которых Мопассан «фиксировал» свои впечатления от Сены и парижских окрестностей, как некогда он воспевал нормандскую деревню, среди воспоминаний о прогулках в лодке, появляется несколько философских стихотворений более возвышенного настроя: например, «Надежда и Сомнение»[126], — сравнение, проведенное между судьбой Христофора Колумба и несправедливостью судьбы человеческой. Экзотические пейзажи, отсветы луны на перламутровых столах и фарфоровых башнях, расписные фонари, старинные вышивки — все это как бы отдаленные образы-подражания тому, кто в поэзии был первым учителем Мопассана — Луи Буилье[127].

С трудно объяснимым снисхождением Флобер иногда замечает, что эти первые стихотворения «нисколько не ниже того, что печатается у парнасцев»[128]. Со временем, как прибавляет он, молодой человек приобретет оригинальность, индивидуальную манеру видеть и чувствовать. Но он хочет, чтобы Мопассан начал какое-нибудь «длинное произведение[129]» и, несомненно, согласно советам учителя, Мопассан написал несколько более длинных поэм, эти своего рода новеллы в стихах — «Au bord de l'еаu», «Le Mur», «Venus rustique», «La Dernière Escapade», которые четыре года спустя появятся в сборнике Шарпантье.

Одной из первых по времени является поэма «Au bord de l'еаu», помещенная в 1876 г. в «République des Lettres». Рукопись, подписанная Ги де Вальмоном, была отослана Катюлю Мендесу с горячей рекомендацией Флобера. Ее и слышал Жюль Леметр в чтении хозяина имения Круассэ, когда он впервые встретил у него Мопассана. Беспредельный восторг Флобера внушил некоторое недоверие Катюлю Мендесу и Анри Ружону, бывшему в то время секретарем редакции «République des Lettres». Меж тем стихи были прочтены, перечитаны, приняты и немедленно помещены рядом с произведением Леона Диркса, отрывком из Эдгара По и выдержкой из феерии Флобера «Le Royaumedu pot-au-feu». «Прочли стихи новичка; некоторые парнасцы, не любившие шутить с формой, сделали свои замечания, но все сошлись на общем признании, что в авторе видно «благородство»»[130].

Неверно, как это принято думать, что эта стихотворная поэма «Au bord de l'еаu» («На берегу реки») «сделала» несколько лет спустя Мопассану громкую рекламу и привела к судебному процессу в Этампе. В действительности дело шло о другой поэме, также перепечатанной в стихотворном томе, и мы еще вернемся к этому событию. Ошибка объясняется, быть может, словами письма, написанного Флобером в то время своему ученику и ставшего широко известным: это письмо и было напечатано в начале сборника, в 1880 году. Тема пресловутого стихотворения резюмирована в нем следующим образом: «Двое влюбленных, плотомойня, берег реки», и несомненно, что этот краткий намек не может относиться к стихам, подвергшимся преследованию, и, напротив, вполне подходит к тем стихам, о которых мы упоминали. Эту ошибку Флобера, бывшего, однако, в курсе дела, как видно из других его писем, довольно трудно оправдать.

В том же 1876 г. Мопассан напечатал в «République des Lettres» статью о Флобере. По этому поводу учитель, глубоко растроганный, пишет ученику:

«Вы отнеслись ко мне с сыновьей нежностью. Моя племянница в восторге от вашего произведения. Она находит, что это — лучшее, что написано о ее дяде. Я думаю так же, но не решаюсь это высказать». [131]

Печатая первые стихотворения, Мопассан помещал и некоторые критические статьи в тех журналах, которые порекомендовали его друзья. В это время он старался создать себе статус журналиста. Он написал статью о французской поэзии, удостоившуюся похвалы Флобера, несмотря на незначительное замечание в адрес Ронсара[132].

Сам Флобер, вообще ненавидевший газеты[133], не отступал ни перед какими хлопотами, когда надо было для его протеже раскрыть двери какой-нибудь редакции. Он обращается к Раулю Дювалю, к Бегику, к Дюрюи, чтобы открыть доступ Мопассану в газету «La Nation» в качестве театрального обозревателя[134] или книжного рецензента; он сам подсказывает своему ученику некоторые темы для сенсационных статей, которые могли бы обратить на него внимание и сразу продвинуть его[135]. Мало-помалу газетное сотрудничество Мопассана, к которому относились сначала сдержанно, становится все более и более желанным, а с 1878 г. его имя можно встретить в большинстве газет и главным образом в «Le Gaulois», «Gil-Blas», «Le Figaro», «L’Echo de Paris». Позже воспоминания о первых шагах в журналистике, впечатления, собранные в мире печати, дадут Мопассану темы для его романов и повестей. Так, все действие романа «Милый друг» происходит среди смешанного общества, которое группируется вокруг газет. Залы редакций, кабинеты редакторов, куда начинающий носит свои статьи и стихотворения, полулитературные-полуполитические салоны, где газетчик сталкивается с министром, а финансист с поэтом, — такова среда, где протекает жизнь Жоржа Дюруа. Сверх того писатель доставляет себе жестокое удовольствие, вплетая в фабулу двух женщин, более-менее прикоснувшихся к его нарождавшейся славе[136].

В одной из газет, куда он получил доступ, в «Le Gaulois», Мопассан публикует в 1878 г. большую поэму в стихах «Последняя прогулка»[137]. Она относится к категории тех стихотворных новелл, которые любил Флобер и которую автор уже читал, по-видимому, в нескольких салонах[138]. Если верить г-же де Мопассан, то эта вещь была предложена сначала в «Revue des Deux Mondes», которая ее вернула, «признавая, что в ней большие достоинства, но что она чересчур удаляется от классических форм, свойственных «Revue des Deux Mondes»»[139].

В том же году Мопассан работал над новой поэмой, «La Vénus rustique»[140]; год спустя он представил ее на суд Флобера, который остался ею очень доволен и посоветовал ученику предложить рукопись в «Nouvelle Revue»[141]. Сам он пишет «теплое письмо» г-же Адан, в котором говорит об этой вещи, рекомендуя ее; одновременно он советует Мопассану попросить, чтобы его поддержали Пушэ и Тургенев. Но все эти попытки бесплодны. Госпожа Адан не восприняла «La Vénus rustique»; сюжет поэмы, как и предвидел Флобер, испугал, вероятно, стыдливую сдержанность республиканского журнала[142]. Флобер в негодовании получил лишний повод бушевать по поводу глупой трусости журналов[143]. Меж тем пять месяцев спустя, в апреле 1880 г., переговоры были возобновлены: Мопассан возвращается в «Nouvelle Revue», снабженный по-прежнему рекомендациями своего учителя, и на этот раз встречает благосклонный прием[144].

В это время Мопассан мечтает о том, чтобы собрать свои лучшие стихи и напечатать их отдельным томом. В выборе он руководствуется требовательным вкусом Флобера. Одно стихотворение, озаглавленное «Желания», не понравилось учителю: он упрекал его в печальной легкости, порицал эпитеты, осуждал образы, указывал на повторения; словом, предлагал ученику опустить это стихотворение, не стоявшее «на высоте остальных»[145]. Мопассан не последовал этому совету; «Желания» фигурируют в сборнике «Стихотворения», но легко найти и любопытно изучить поправки, сделанные в нем автором согласно указаниям Флобера.

Перед самым выходом в свет книги любопытный случай привлекает внимание публики к этому первому сборнику. Этампский процесс в литературной карьере Мопассана имеет то же значение, что и процесс по поводу «Госпожи Бовари» в карьере Флобера. Поэтому небезынтересно напомнить обстоятельства, при которых он начался[146].

В начале 1880 г. «La Revue moderne et naturaliste», редактируемая Гарри Алисом, напечатала поэму в стихах, под названием «Стена»[147]; эта поэма — одна из лучших у Мопассана, и с момента своего опубликования она имела значительный успех. Никто не решался признать содержание ее безнравственным или форму соблазнительной. Но надо сказать (и это не было до сих пор отмечено), что «La Revue moderne» произвела в поэме радикальные сокращения; это ясно из одного письма Флобера к Мопассану[148].

««La Revue moderne» прислала мне вашу «Стену»; но зачем же они наполовину ее разрушили? Примечание редакции, которое делает вас моим родственником, очень мило… Что же касается вашей «Стены», полной превосходных стихов, в ней есть переходы из тона в тон… но, впрочем, я ничего не сказал; надо прочесть ее целиком».

Если бы Флобер знал, что сокращения были вызваны трусливой и целомудренной осторожностью, то он был бы еще менее снисходителен к этому журналу, который и без того издевательски называл «колоссальным». Действительно, несмотря на свое название, заключавшее в себе, казалось, целую программу, «La Revue moderne et naturaliste» сочла уместным опустить несколько грубоватых мест, способных отпугнуть робких читателей. Мопассан в галантном тоне рассказывает о похождениях светской парочки, блуждающей по парку при свете соучастницы-луны; легкая развязка, рисующая капризную игру теней двоих влюбленных, слившихся на белой стене, вызывает известные ощущения. Но натурализм бывает разным; Мопассан об этом не подумал; и на это ему указали, сделав в его «Стене» досадные бреши.

Журнал Анри Алиса печатался в Этампе; хозяин типографии Аллье был в то же время собственником маленькой местной газеты. Когда исчезла «La Revue moderne et naturaliste», умершая в юности, как и приличествует передовому журналу, владелец типографии захотел использовать ее останки для своей газеты; поэтому он, не стесняясь, напечатал поэму «Стена» не в том виде, как она была уже напечатана, а одни пропущенные отрывки, которые были набраны в его типографии и были оставлены ему в уплату. Сверх того, чтобы никто не мог усомниться в его намерениях, он присоединил к этой вещи пояснительное примечание, набранное курсивом, в котором подчеркивал характер отрывков и требовал предания автора суду[149]. Прокурорский надзор в Этампе не стал ждать, чтобы ему напоминали о подобных вещах два раза; в феврале 1880 г. против Мопассана было возбуждено судебное дело «за оскорбление нравов и общественной морали».

К счастью, вмешались друзья Мопассана и выдвинули влиятельных лиц, так что дело было приостановлено; однако все было устроено так, что? бы автор не лишился рекламных выгод, которые подобное «приключение» должно было создать его книге. Первый взволновался Флобер; вначале известие обрадовало его, затем он подумал, что друг его — чиновник на государственной службе и что дело может повредить ему: «Я боюсь, — пишет он ему, — целомудренной стыдливости твоего министерства. Это может навлечь на тебя неприятности. Успокой меня немедленно и напиши хоть слово»[150]. А пока он советовал ему держаться осторожно, не раздражая судей, и заинтересовал делом своего ученика нескольких влиятельных людей, с которыми был знаком лично или через других лиц — Греви, Вильсона, Кордье, сенатора Нижней Сены. Он заставил также вмешаться в дело своего бывшего издателя Лоран-Пиша, ставшего в то время уже сенатором, который некогда сам был преследуем за напечатание «Госпожи Бовари»; Флобер предположил, что могла оказать полезную услугу и госпожа Адан, имевшая намерение в ближайшем будущем взять некоторые стихотворения Мопассана в «Nouvelle Revue»: ей рассказали суть дела; в то же время обратились за юридическим советом к Дамазу и Раулю Дювалю. Наконец, Флобер написал министру Барду нечто «крепкое», по его собственному выражению[151]. Барду сам был литератором; в 1857 году он напечатал томик стихов «Вдали от света» под псевдонимом Аженора Бради, поэтому к писателям бывал снисходителен; его вмешательство имело решающее значение для прекращения дела.

Остальные друзья поэта воевали каждый по-своему. Орельен Шолль, имевший прекрасное имение в Этампе, лично хлопотал несколько раз перед прокурором[152].

Дело вскоре потушили, но не постарались сообщить об этом публике. Эту услугу оказал другу опять-таки Флобер. Он сначала думал просить содействия «Rappel», где Вакри обещал ему превосходный прием. Но по просьбе самого Мопассана все же поместил в «Gaulois» свое знаменитое письмо, форма которого несколько смущала его[153]. Меж тем Рауль Дюваль добился от генерального прокурора, чтобы дело было приостановлено[154]. Но письмо было написано; оно появилось в «Gaulois» 21 февраля, а после смерти Флобера Мопассан перепечатал его в начале своей книги стихов (третье издание) у Шарпантье[155].

Письмо Флобера, весьма остроумное, излагало вкратце все обстоятельства процесса и, припоминая приключение с романом «Госпожа Бовари», ставило вопрос о нравственности не в государстве, как сначала по неосторожности написал автор, а в искусстве. И по этому поводу до сих пор не было отмечено, насколько письмо, опубликованное в газете «Gaulois» и воспроизведенное дословно в IV томе «Переписки», отличается от письма, помещенного в начале книги стихов. Существует около 25 вариантов этого письма: все они весьма интересны, а их количество объясняется щепетильностью автора, так как Флобер не хотел, чтобы текст, помещаемый перед литературным произведением, отличался сбивчивостью, небрежностью и необработанностью, которые характеризуют его переписку. Он смягчил или даже опустил некоторые гневные тирады и, вероятно, из осторожности выбросил из окончательной редакции целый параграф, посвященный Барду, «другу Барду», в котором напоминал, что министр некогда восторгался при чтении поэмы «На берегу реки»[156]. Это письмо, которому было суждено превратиться во вступление к книге, вначале походило тоном и намерениями на манифест, и неудивительно, что Флобер смягчил его форму.

В ту минуту, когда преследование этампского прокурорского надзора, тщательно описанное газетами, привлекло к автору внимание публики, книга была готова к выходу в свет. Мопассан выбрал для нее лучшие из стихотворений, придумал для сборника простое заглавие — «Стихотворения» — и представил его на одобрение своего учителя[157]. Рукопись была послана в книгоиздательство Шарпантье вместе с горячим рекомендательным письмом Флобера к г-же Маргарите Шарпантье.

«Прошу у вашего супруга личной услуги, а именно — выпуска в свет немедленно, т. е. до апреля месяца книги стихотворений Ги де Мопассана, так как это поможет вышеназванному молодому человеку устроить на сцене Комеди Франсез небольшую пьесу его сочинения[158]. Я очень прошу об этом. Упомянутый Мопассан очень, очень талантливI Уверяю вас в этом, и думаю, что могу быть в этом деле судьей. Стихи его не скучны, первая заслуга в глазах публики, — и он поэт без звезд и без птичек. Короче говоря, он — мой ученик, и я люблю его как сына. Если супруг ваш не уступит всем этим убеждениям, я на него рассержусь, это несомненно…»[159]

Несколько дней спустя Флобер узнает, что письмо его попало не вовремя: г-жа Шарпантье лежала в родах, а г. Шарпантье был болен. Тогда он выждал неделю, а затем написал издателю новое письмо, за которым следовали неоднократные хлопоты самого Мопассана[160]. Наконец, книга была принята и вышла в свет до 1 мая 1880 г. Она выдержала три издания в два месяца: третье издание, появившееся уже после смерти Флобера, заключает в себе то краткое вступление, из которого мы привели несколько выдержек. В 1884 г. Гавар, бывший в это время издателем Мопассана, выпустил новое издание стихов с портретом (гравюра Лера), а позже книгоиздательство Оллендорффа выпустило еще два издания, из которых одно было иллюстрированное.

До самой смерти Флобер не переставал интересоваться книгой, успех которой он подготавливал и которая была посвящена ему. Посвящение[161] «возбудило в нем целый рой воспоминаний», и он признается, что плакал, читая его[162]. Что касается самого произведения, то он считал его очень личным и особенно восхищался откровенностью и свободой вдохновения[163]. Поэтому он не колеблясь писал и рекомендовал его не только Теодору де Банвилю, но, как ни было ему это трудно, и «всем идиотам, писавшим в газетах так называемые литературные отчеты». Это он называл: «выставить свои батареи»[164].

V

Такова в общих чертах история Мопассана-поэта[165]. Остается, для полноты картины первых его шагов в литературе, напомнить обстоятельства, при которых он напечатал первую повесть «Пышка».

По правде сказать, эта повесть была не совсем первой: в «Almanach lorrain de Pont-à-Mousson» в 1875 году напечатан страшный рассказ «Рука обобранного», набросок будущей повести «Рука», которая должна была появиться десять лет спустя в «Сказках дня и ночи». Сверх того еженедельный иллюстрированный журнал «Мозаика», издававшийся руководством «Moniteur Universel», напечатал в 1877 г.[166] рассказ «Старик, подававший святую воду» за подписью Ги де Вальмона. Это — рассказ приблизительно строк в двести, и очень натуралистичный: крестьянский ребенок, украденный в детстве бродячими фиглярами, а затем взятый на воспитание и усыновленный богатой дамой, находит и узнает своего отца в старике, подававшем святую воду[167]. Под тем же псевдонимом «Мозаика» напечатала в 1878 году и другой рассказ — «Кокос, кокос, свежий кокос!», который не вошел в первые собрания сочинений Мопассана.

Наконец, мы знаем, что в 1877 г. Мопассан работал над романом. В письме, которое он пишет матери из канцелярии своего Морского министерства, он говорит ей об этом произведении, которое его живо интересует:

«В настоящее время я много работаю над романом. Но это страшно трудно; особенно трудно отвести каждой вещи свое место и делать переходы. Месяца через четыре или пять у меня, однако, будет сделано много…»[168]

О каком романе идет речь? Очевидно, это не могла быть «Пышка»; «Пышка» — рассказ, и была написана в несколько месяцев, между 1879 и 1880 годами. Маловероятно также, что дело шло о «Жизни», вышедшей в свет пятью годами позже. Несомненно, этот роман — литературный опыт, замысел, оставленный автором ради других планов. Тем не менее, Мопассан сообщил его фабулу Флоберу, который был от него «в восторге»[169].

Эти библиографические подробности показывают, что было бы ошибкою смотреть на Мопассана в период времени между 1870 и 1880 гг. как на занятого исключительно поэзией. С 1875 года он уже думал о повести и о романе и готовился к этим жанрам литературы, которым он обязан: они принесли ему славу. Но, быть может, для принятия окончательного решения он ждал «указаний» после успеха двух книг — «Пышки» и книги «Стихотворений», вышедших в свет в один и тот же год; по выходе их автор оставил всякие иллюзии: он ясно увидел путь, которым следовало идти.

Мопассан сам написал историю «Меданских вечеров» в статье, появившейся в газете «Gaulois» перед выходом в свет первого издания этой книги[170]. Это — хроника в виде письма к редактору «Gaulois», которая является настоящей литературной исповедью, весьма любопытной, заслуживающей того, чтобы не быть забытой. Его тогдашние слова можно сравнить с заявлениями, которые автор «Пьера и Жана» сделает восемь лет спустя в своем этюде о романе.

Несколько заметок о том, как возникли «Меданские вечера», сопровождают этот «смягченный манифест», которому не совсем чужда забота об успокоении предубежденной публики. Мы воспроизводим их дословно, сохранив за ними ту интимную форму полу исповеди, которая придает им особую ценность:

«Мы все собрались летом, у Золя, в его имении в Медане.

Совершая пищеварение после наших долгих обедов (ибо все мы обжоры и лакомки, а один Золя ест за троих романистов), мы беседовали. Он посвятил нас в планы своих будущих романов, поделился своими литературными мнениями, своими взглядами на все вообще. Иногда он брал ружье, с которым обращается, как и всякий близорукий, и, не переставая беседовать, стрелял в пучки травы, по поводу которых мы уверяли его, что это были птицы, и он очень удивлялся, не находя никакого трупа.

В иные дни мы занимались рыбной ловлей. Тут отличался Энник к величайшему отчаянью Золя, ловившему только самую мелкую рыбешку.

Я лежал, растянувшись в лодке «Нана», или целыми часами купался, меж тем как Поль Алексис бродил вокруг, предаваясь игривым мечтам, Гюисманс курил папиросы, а Сеар скучал, находя деревню глупой.

Так проходило послеобеденное время; ночи бывали великолепны, теплые, полные аромата листвы, и мы каждый день по вечерам отправлялись на большой остров, что напротив имения.

Я перевозил всех в лодке «Нана».

И вот однажды в лунную ночь, мы беседовали о Мериме, о котором дамы говорят: «Какой очаровательный рассказчик!». Гюисманс сказал: «Рассказчик — это человек, не умеющий писать и претенциозно болтающий пустяки».

Мы начали припоминать всех знаменитых рассказчиков и превозносить людей, умевших рассказывать устно; из них самым поразительным, кого мы только знали, был знаменитый русский писатель — Тургенев, которого мы считали почти французским писателем; Поль Алексис сказал, что рассказывать написанное очень трудно. Скептик Сеар, глядя на луну, пробормотал: «Какая прекрасная романтическая декорация, следовало бы ее использовать». Гюисманс добавил: «Рассказывая чувствительные истории». Но Золя нашел, что это — удачная мысль, и что надо по очереди рассказывать истории. Эта выдумка рассмешила нас, и мы условились, для увеличения трудности предприятия, что «рамку», выбранную первым рассказчиком, должны соблюдать и остальные: в этой же обстановке должны разыграться различные события.

Все сели, и среди мертвой тишины, спавших полей, под ослепительным светом луны, Золя пересказал нам ужасную страницу мрачной эпохи войны, которая носит название «Осада мельницы».

Когда он кончил рассказ, все воскликнули: «Надо скорее написать это». Он расхохотался: «Это уже сделано».

На другой день была моя очередь.

Гюисманс еще через день позабавил нас рассказом о злоключениях призывника, лишенного всякого энтузиазма.

Сеар, описав осаду Парижа с новыми подробностями, развернул перед нами историю, полную философского значения и всегда правдоподобную, если не истинную, то всегда реальную, со времен древней поэмы Гомера. Ибо если женщина вечно внушает глупости мужчинам, то воины, которым она покровительствует и которыми особенно интересуется, неизбежно страдают от этого больше, чем остальные.

Энник лишний раз показал нам, как мужчины, благоразумные и интеллигентные, взятые в отдельности, превращаются в животных, когда их много: явление, которое можно назвать опьянением толпы. Я не знаю ничего страннее и ужаснее, как осада публичного дома и издевательства над несчастными женщинами.

Но Поль Алексис заставил нас прождать четыре дня, не находя подходящего сюжета. Он хотел рассказать нам о пруссаках, оскверняющих трупы. Наше негодование заставило его умолкнуть, и он кончил тем, что придумал забавный рассказ об одной светской даме, отправившейся разыскивать на поле битвы труп мужа и давшей себя «разнежить» бедному раненому солдатику. А солдат оказался священником!

Золя нашел эти рассказы любопытными и предложил составить из них книгу. Она скоро выйдет в свет».

Не одну забавную деталь следовало бы запомнить в этом рассказе, искренности которого не приходится оспаривать: во-первых, необычную обстановку события, лунную декорацию большого острова, напоминающую флорентийскую виллу, куда Боккаччо отправил действующих лиц своего Декамерона; устав этой «литературной академии», обязывающий всех рассказчиков к форме, принятой первым, к чему-то классическому и даже догматическому, чего никто не ожидал встретить в Медане. Разумеется, Золя, выбрав тему воспоминаний о войне, подал и Мопассану мысль о «Пышке»; следует только отметить, что в то время как «Осада мельницы» была написана раньше, чем рассказана, «Пышка» была раньше рассказана, чем Мопассан задумал ее написать.

Любопытно, что «Меданские вечера» составились без ведома Флобера, который, меж тем, в эту эпоху был очень дружен с Золя, где нередко встречал и остальных пятерых авторов. В начале 1880 года Флобер не был еще осведомлен об этом событии или, лучше сказать, Мопассан говорил ему о нем, но как-то неопределенно. «Ах, вот как, — пишет ему учитель, — вы хотите издать книгу… и потом вы говорите: «наши корректуры»; кто же это мы? Я с нетерпением жду плода антипатриотического сотрудничества. Оно должно быть очень сильным, чтобы возмутить меня»[171]. Судя по этому письму, Мопассан объявил Флоберу о близком выходе в свет своей книги в союзе с другими писателями; но он не дал никаких деталей, довольствуясь тем, что загадочно упомянул о «руанском рассказе», об «антипатриотическом сотрудничестве». Несколько дней спустя рукопись «Пышки» была отправлена в Круассэ. Флобер пришел от нее в восторг и, не теряя времени, написал ученику эмоциональное письмо:

«Спешу вам сказать, что считаю «Пышку» образцовым произведением искусства.

Так-то, молодой человек! Не более, не менее, вещь эта написана мастером. Очень оригинальна по замыслу, вполне продумана и великолепна по стилю. Пейзаж и действующие лица живут, а психология очень сильна. Словом, я в восторге; два или три раза я расcмеялся вслух… Эта вещица останется, будьте уверены»[172].

К этим чистосердечным похвалам Флобер прибавил то, что он называет «Заметками педанта», — несколько замечаний о стиле и несколько указаний на детали: например, он советовал автору смягчить или опустить два «грубоватых» штриха, которые в окончательной редакции действительно исчезли. Восхищение Флобера было продолжительным: по выходе в свет книги он не уставал провозглашать, что «Пышка» — образцовое произведение искусства[173], и что рассказ «заставляет бледнеть» остальные вещи сборника, «заглавие которого просто глупо»[174].

Успех «Меданских вечеров» выпал действительно целиком на долю Мопассана. Это событие было решающим в его жизни, так позволило оставить наконец должность в министерстве и посвятить себя литературе.

VI

Меж тем литературная деятельность Мопассана до 1880 года не ограничивается этими двумя книгами, из которых одна, по крайней мере, раскрыла его призвание и принесла ему первую славу. Поэзия и рассказы — не единственные области, в которых он пробовал свои силы перед тем, чтобы выбрать жанры, наиболее соответствующие его художественному темпераменту. Как почти все романисты, на заре своей деятельности он чувствовал большое влечение к театру. Уже в коллеже, кроме сонетов, Ги набрасывал сценарии и сочинял драмы. Позже, когда он находился в полном расцвете таланта, он не хотел отказаться от первых честолюбивых мечтаний своей юности. Его постоянно притягивает к себе театр, и он мечтает о драматургическом успехе[175]. Известно, что та же иллюзия мучила и едва не погубила Флобера; Эмиль Золя, обдумывая или занося на бумагу своих «Ругон-Маккаров», также давал в театры «Ренессанс» и «Клюни» комедии и драмы, стоявшие гораздо ниже его романов. Первые попытки Мопассана на поприще драматурга тоже не очень счастливы и менее известны, чем его дебюты в качестве поэта и романиста. Об этих попытках мы узнаем опять-таки из писем Флобера, который живо интересуется, по-видимому, этой новой страстью своего ученика. Правда, письма эти написаны в ту пору, когда Флобер сам делал попытки в драматургическом искусстве, не увенчавшиеся, впрочем, успехом. Поэтому для него нет лучшего желания, которое он высказывает другу, поздравляя его с Новым годом, чем пожелание найти «подходящий сюжет для драмы, которая была бы хорошо написана и принесла бы ему сто тысяч франков»[176].

Мопассан не довольствовался тем, что только писал пьесы: он любил разыгрывать собственные сочинения и пьесы друзей в обществе веселых товарищей своей юности перед избранной публикой. Представления давались в Этрета на вилле Верги или в Париже, в какой-нибудь мастерской художника; режиссером этих домашних спектаклей был Робер Пеншон — Шляпа, которому Мопассан пишет:

«По общему желанию я решил открыть в гостиной Этрета театр на товарищеских началах, в котором мы соберем самое блестящее общество. У меня только нет только пьесы, которую можно было бы поставить; если ты в твоих книгах найдешь три-четыре комедии, привези их. Мы поставим их великолепно, и ты порадуешься, о, прирожденный режиссер!»[177]

Пьесы, которые Мопассан писал для этих представлений между двумя прогулками в лодке, так и остались, вероятно, неизвестными публике. Меж тем Леон Фонтен собрал и сохранил некоторые из этих первых опытов.

Мы знаем, что в 1876 году Мопассан работал над исторической драмой, план которой он послал Флоберу[178]. Вполне возможно, что речь шла о «Бетюнской графине». Но драма, о которой идет речь, без сомнения, та, над которой писатель продолжал работать в 1878 году, и которая привела его к печальному провалу. Вот что он пишет по этому поводу своему другу, Роберу Пеншону: «Я потратил почти всю зиму на переделку моей драмы, которая мне не нравится»[179]. И в том же письме он клянется отказаться от театра навсегда. Меж тем Робер Пеншон взялся переделать драму для директора Третьего Французского театра Балланда, с которым он был в хороших отношениях. Балланд, по-видимому, нашел в драме Мопассана большие достоинства; но она требовала роскошной постановки, а слабые средства театра не позволяли ему идти на такой риск. Он просил пьесу, которую мог бы сыграть без издержек, и обещал поставить ее немедленно. Мопассан тогда написал «Историю былых времен», и Балланд сдержал свое обещание. Автор, по-видимому, не разочаровался в своей драме: ибо три года спустя, в 1881 году, он послал одну рукопись Тургеневу, прося его высказать оценку или дать совет, от которого русский писатель воздержался[180].

Среди пьес Мопассана следует упомянуть еще о «Турецком домике под розовым листком», который был представлен узкому кругу зрителей и заслуживает особого упоминания. Это — легкая и даже скабрезная шутка, которая далеко отошла от большой исторической драмы в стихах. Взамен того она довольно хорошо отвечала определению, которое было дано самим автором обычному репертуару камерных представлений в Этрета. «Надо, — писал он другу[181], — чтобы пьесы имели не более четырех-пяти действующих лиц и были бы возможно смешнее». Итак, «Турецкий домик» был настоящим фарсом. Робер Пеншон признавался впоследствии, что содержание, которое он не защищает, привело бы в отчаяние самого Антуана, если бы его театр существовал в это время[182]. Заглавие позволяет воображать, что «Турецкий домик» имел некоторую аналогию с будущим «Домом Телье».

Пьесу разыгрывали не в Этрета, как не раз утверждали ошибочно, а в Париже, в первый раз в 1875 г., в мастерской Мориса Лелуара, а во второй раз (в 1877 г.) — в мастерской художника Беккера. Мопассан в следующих словах описывает второе представление своему другу Пеншону:

«Дорогая моя Шляпа, для нашей пьесы мы нашли превосходную мастерскую у художника, имя которого я забыл. Восемь замаскированных женщин будут присутствовать на этом представлении. Пришли мне тотчас после Пасхи рукопись по почте, чтобы я мог переписать и отдать в переписку роли. Время твоего приезда кажется мне, однако, слишком отдаленным. Так как Флобер должен уехать из Парижа рано, то надо, чтобы пьеса была сыграна до 3-го мая. Твой Жозеф Прюнье»[183].

Большинство любителей, исполнявших роли в «Турецком домике», долго вспоминали представление. В пьесе были три одалиски, о которых частые посетители Этрета, по всей вероятности, не забыли. Мопассан сам исполнял роль горбуна, одержимого мрачной и бешеной страстью. Наконец, главным действующим лицом был известный писательтого времени, впоследствии член Академии Гонкуров[184].

Публика приглашалась, разумеется, в ограниченном количестве: в первом ряду всегда сидели Флобер, охваченный восторженной радостью, Тургенев и Золя. Клодиус Попелен и Мельяк бывали на первых представлениях. На втором представлении одна из замаскированных женщин, добивавшаяся приглашения, шумно, с негодованием покинула зал. Рукопись «Турецкого домика» была найдена Луи Ле-Пуаттевеном, двоюродным братом Мопассана, среди неизданных отрывков. Пьеса не подписана; она иллюстрирована множеством рисунков, исполненных художником Л…[185] Жаль, что на протяжении многих лет не нашли возможным издать, хотя бы в ограниченном количестве экземпляров, эту литературную редкость.

Кроме этих дружеских развлечений, Мопассан делал и серьезные попытки в области драматического искусства. Мы уже рассказывали историю его драмы, от которой отказался директор театра Балланд. В 1876 году он оканчивает один акт в стихах, озаглавленный «Репетиция», и предлагает его театру «Водевиль». И вот — новый неуспех, по-видимому, сильно огорчивший молодого писателя.

«Что касается меня, — пишет он другу под влиянием этого нового разочарования, — то я не пишу для театра в настоящее время. Поистине директора не стоят того, чтобы на них работать. Правда, они находят наши пьесы очаровательными, но они их не ставят, а я предпочел бы, чтобы они находили их отвратительными, но зато играли бы их. Легко сказать, что Раймонд Деланд считает мою «Репетицию» слишком тонкой для «Водевиля»[186].

Флобер также нашел пьесу «весьма милой», полной хороших стихов и сценических положений:

«Это забавно, умно, со вкусом, очаровательно. Пошлите же один экземпляр этой вещи принцессе Матильде с вашей карточкой на заглавной странице. Я был бы очень рад, если бы пьесу сыграли в ее гостиной».[187]

Выражения этого письма указывают достаточно ясно на то, что «Репетиция» была напечатана в 1880 году в томе, в который одновременно были включены и пьесы других авторов[188]. Во всяком случае, при жизни автора она не была поставлена; первое представление состоялось б мая 1904 года в Нормандском театре; роли исполнялись г. Омец, г-жой Франсиной Васс из Театра Искусств в Руане и г. Стрелиским из театра в Нанте. То была посмертная дань уважения памяти Мопассана, оказанная благодаря хлопотам его друга Пеншона[189].

До 1880 года единственная пьеса Мопассана, поставленная на сцене — это «История былых времен», написанная им по получении обещаний Балланда. Директор на этот раз не мог отказаться от постановки, ссылаясь на большие расходы. Эта одноактная пьеса в стихах рассчитана всего на двух действующих лиц; вся ее обстановка заключается в двух креслах, камине и одном полене в качестве реквизита. Балланд покорился этому охотно: «История былых времен» была представлена в первый раз 19 февраля 1879 года. Роли исполнялись г-жой Додуар и г. Лелуаром. Эта пьеса, которую Мопассан впоследствии снисходительно называл «незначительной вещицей»[190], имела, однако, успех: Флобер радовался этому, предостерегая ученика против мелких издевок прессы[191]; он обещал устроить так, чтобы пьеса была сыграна в салоне принцессы Матильды г-жой Паска[192]. «История былых времен» была включена в репертуар Комеди Франсез в 1899 г. Она была напечатана у Тресса в 1879 году — брошюркой в шестнадцать страниц, в количестве ста экземпляров, и теперь является большой редкостью. Пьеса была перепечатана в следующем году в томе стихотворений с посвящением г-же Каролине Комманвиль.

Таким образом, мы получаем довольно полное представление о литературной деятельности Мопассана до 1880 года. Эта часть его жизни является не только периодом подготовки, но и временем плодотворного литературного творчества и успешных опытов. Между поэзией, драмой и романом он смог найти свой путь и сделать выбор. В эту эпоху он жил особенно напряженной и разнообразной жизнью; в радости деятельности, в бурном наслаждении всеми сильными ощущениями он полностью осознал свое предназначение, свой дар и темперамент художника. Путем тщательного наблюдения различных кругов, в которых он вращался, благодаря безусловной свободе своего дисциплинированного ума, подчинявшего искусство действию, литературу — жизни, путем строгой дисциплины, которая была для него не в тягость, он медленно, но уверенно изучал свое ремесло писателя. Отнюдь не походя на «среднего литератора», чуждый какой бы то ни было школе или кружку, враг формул и доктрин, он стал яркой индивидуальностью и развил здоровый, сильный талант. И ничто не предвещало преждевременного и трагического конца.

Эти десять лет жизни Мопассан прожил, будучи во власти все одного и того же имени, с которым неразрывно связана история его первых произведений. Влияние Флобера на ученика бесспорно; оно ощущается непосредственно и постоянно. Этому влиянию поистине обязан своим единством ранний период «нащупываний и опытов». Картина тесного сотрудничества, общей борьбы за успех, память о глубокой и требовательной привязанности Флобера — вот, без сомнения, наилучшее, наиболее поразительное и решающее на заре литературной карьеры Мопассана.

Флобер умирает 8 мая 1880 года. Перед смертью он мог видеть своего молодого друга уже в полном расцвете таланта, мог рукоплескать ему в театре, приветствовать его первые шаги как поэта и романиста. Мопассан чувствовал, чем он был обязан наставнику своей юности, «безупречному учителю», именем которого открывается первая страница его первой книги. По смерти Флобера он никому не позволил взять на себя заботу по печатанию неоконченного произведения Флобера «Бувар и Пекюше», за написанием которого он следил с благоговейным вниманием. Он играл одну из первых ролей в комитете, образовавшемся для установки памятника Флоберу. Наконец, в нескольких статьях он просто и тепло рассказал о трудолюбии и таланте Флобера, о его жизни, всецело посвященной деспотическому идеалу искусства[193].

Искренность его любви проявлялась публично, когда Максим Дю-Кан в 1881 году в своих «Литературных воспоминаниях», печатавшихся в «Revue des Deux Mondes», неосторожно раскрыл тайну ужасной болезни, поразившей и унесшей в могилу Флобера. Мопассан выступил с яростным протестом, который навсегда останется красноречивейшей страницей, когда-либо подписанной его именем[194].

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1880–1891 годы

В зените

История произведений: их обилие и единство. ❖ Новеллист: вдохновение Нормандией. ❖ Первые сборники рассказов: с Дом Телье». ❖ «Мадемуазель Фифи». ❖ Первый роман: «Жизнь». ❖ Отношение публики и критики: продажа и успех. ❖ История изданий Гавара. ❖ Переводы. ❖ Судебные процессы Мопассана: «Дом Телье». ❖ Дело с «Фигаро». ❖ Дело из-за портрета. ❖ «Завещание». ❖ Летний отдых и путешествия: вилла Ла-Гильет в Этрета. ❖ Охота в Нормандии. ❖ Жизнь в Канне: «Милый друг». ❖ Путешествие на Корсику. Алжир, Бретань, Италия, Сицилия, Тунис. ❖ Путешествие в Англию, в Оверн: «Монт-Ориоль». ❖ Мопассан и светская жизнь: литературные дружеские связи. ❖ Бурже, Тэн, Эдмон де Гонкур. ❖ Мопассан и Академия.

Одно из действующих лиц Мопассана, художник Оливте Бертен, с грустью жалуется на недостаток сюжетов.

«В былые времена, — говорит он, — мир новых сюжетов казался мне безграничным, и для выражения их у меня было такое множество способов, что я колебался и затруднялся только в выборе. Вдруг толпа рисовавшихся мне сюжетов рассеялась, мои наблюдения сделались бессильны и бесплодны. Люди, идущие мимо, не имеют для меня значения, я уже не нахожу в человеке того характера, той типичности, в которые я так любил проникать и которые так любил передавать».[195]

Нет сомнения в том, что эти жалобы являются отголоском горького изумления, которое испытал сам автор, чувствуя как иссякает его вдохновение, истощается наблюдательность. Роман «Сильна как смерть» относится к 1889 году: горькая печаль его выдает грусть самого художника, страх перед старостью, одиночеством, смертью, разочарование в любви и славе. После 1889 г., перед началом неизлечимой болезни, творчество Мопассана становится не таким «дисциплинированным», не таким плодотворным, как в первые годы его деятельности. Последний роман «Наше сердце» резко отличается от остальных простотой замысла и действия. Это уже не тот период, когда плодовитый автор писал почти каждый год по роману и когда его неутомимое воображение могло давать материал для двух или трех ежегодных сборников новелл, публикуемых также и в газетах.

Пример невероятной продуктивности писателя в отдельно взятый период времени — не единственный в истории литературы. Но, если задуматься, что почти все произведения, «родившиеся» столь поспешно на протяжении нескольких лет, являются почти образцовыми, что они написаны красивым, чистым слогом, одним из самых чистых и прозрачных во французской литературе, то для объяснения этого феномена недостаточно сказать, что писателю служили его собственная воля, энергия и исключительная легкость письма. Следует подумать и о тех условиях, среди которых писал Мопассан, и о тех композиционных приемах, которые мы видим в каждом его романе, о качествах наблюдателя и исследователя, на которых зиждется его изобретательность. История его жизни между 1880 и 1890 гг. — фактически это история его творчества. Эти десять лет, в течение которых Мопассан напечатал шесть романов, шестнадцать сборников рассказов, три книги путевых заметок и множество газетных статей, не вошедших в первое полное собрание сочинений, не включают в себя никаких важных событий, кроме подготовки и выпуска в свет всё новых томов. Восемь лет кряду он печатал не менее трех книг в год, а иногда и четыре книги, как в 1884 году, или пять, как в 1885 году[196].

К этому отрезку жизни Мопассана относится мало воспоминаний. Нам не придется рассказывать, как о его детстве и юности, любопытные случаи, показывающие рост темперамента и пробуждение призвания. Прекрасная, трудолюбивая, правильная жизнь его окутывается молчанием именно с той минуты, когда успех произведений привлекает к нему неизбежное внимание и любопытство публики. Будучи уже знаменитым, писатель предпочитает замкнутый образ жизни и одиночество, а тем, кто интересовался его биографией, он мог бы с полным правом ответить: «Моя жизнь не имеет истории». Несколько друзей, несколько любовных связей, тщательно скрываемых, путешествия, к которым его влекли опасения за свое здоровье, любовь к свободе и стремление обновлять свои наблюдения, а главное — постоянная одержимость своим творчеством, — таков в нескольких словах тот период жизни Ги де Мопассана.

Чтобы объяснить лихорадочную гонку, которой Мопассан был подчинен десять лет подряд, потребность печатать и писать, надо вспомнить и другие причины, а не одну лишь деспотическую страсть к искусству. Разумеется, ученик Флобера свято хранил заветы и традиции учителя: художник, говорил он, должен творить прежде всего для себя, затем — для избранного круга друзей; ему нет дела до конечного результата, до успеха. Но меж тем как у Флобера культ искусства исключал всякую заботу о заработке, совестливый писатель в Мопассане совмещается с расчетливым нормандцем. Рассказывают, что в тот день, когда Даллоз, за напечатание в «Moniteur» трех сказок Флобера вручил ему тысячефранковый билет, Флобер показал его другу, говоря с наивным изумлением: «Итак, литература может приносить деньги?»[197]. Мопассан, напротив, находил превосходным и правильным, если настоящий литератор составляет себе состояние. Он восхвалял Гюго за то, что тот удачно вел книжные предприятия[198]. Он сам умел отлично защищать свои интересы и организовывать выгодные серии изданий. Однажды, придав своему простодушному лицу нероновское выражение, он сказал: «Мне хотелось бы когда-нибудь разорить нескольких издателей». И смеялся до слез[199]. Поэтому в зените славы мы видим его вечно озабоченным контрактами и счетами издателей, строго охраняющим свои права, защищающим ревностно, вплоть до судебных разбирательств, малейшую часть своего произведения.

I

Первым крупным литературным успехом Мопассан обязан рассказу[200]. Поэтому, обладая практической жилкой и чутьем действительности, которые являлись его характерными чертами, он решительно порывает с поэзией и театром и посвящает себя рассказу и роману. В этом он следует совету, преподанному ему учителем: «Я утверждаю, что «Пышка» — образцовое произведение; постарайся написать с дюжину таких — и ты будешь человеком»[201]. Меньше чем год спустя дюжина или без малого дюжина новелл были написаны, и все это составило сборник «Дом Телье».

Чтобы поспевать за торопливым творчеством, нужна была большая работоспособность. С 1881 года Мопассан приучил себя к ежедневному труду. Он работал систематически каждое утро, от семи до двенадцати; писал в среднем шесть страниц в день, и речь его лилась настолько легко, что перечеркивал написанное он редко[202]. Вопреки установившемуся мнению, прежде чем писать, он набрасывал заметки, которые собирался впоследствии использовать: один из его друзей уверяет, что он никогда не ложился спать, не записав всего, что поразило его в течение дня. Мы еще будем иметь случай, изучая композицию его рассказов и романов, не раз убедиться в том, что все подробности были заранее тщательно установлены и старательно выверены.

После успеха «Пышки», когда Мопассан окончательно остановился на том роде литературы, который лучше всего соответствовал его художественным средствам, он, естественно, захотел использовать свои воспоминания, впечатления детства и юности и те наблюдения, которыми он занимался под руководством Флобера. Поэтому доля воображения и выдумки в его первых рассказах довольно ограничена. Его знание Нормандии вместе с опытом его парижской жизни даст ему сразу множество сюжетов и типов, которые придется только записывать. Часто вдохновение его будет получать толчок от кого-нибудь из приятелей, от нормандца, оставшегося дольше, чем он, в общении с родным краем, с нормандской природой и душой. А порой приключение, почерпнутое из хорошего источника и рассказанное просто, окажется столь правдивым и жестоким, что благонравные обитатели Этрета, Ивето и Фекана забьют тревогу и придут в негодование, и это породит мимолетные недоразумения между землей-кормилицей и ее непочтительным сыном. Мопассан во время дружеской беседы с Шарлем Лапером[203] или с господином или с госпожою Брэнн[204], собирал интересные факты и живописные подробности из секретной хроники Жизора, Руана и Андели; вокруг поразившей его ситуации он сплетал простую фабулу, затем включал в рассказ нескольких действующих лиц, которых встречал в былые времена в доме матери.

Так, например, был сочинен рассказ «Дом Телье». В своем «Дневнике» Эдмон де Гонкур передает слова Тудуза, что тема рассказа была дана Мопассану Гектором Мало, и Мопассан изменил первый вариант окончания[205]. Эта подробность, по-видимому, не совсем верна. Анекдот, послуживший исходной точкой для рассказа, был сообщен автору Шарлем Лапьером: «Дом Телье», который Мопассан расположил в Фекане, в действительности существует в Руане, на улице Корделье; религиозная церемония, являющаяся важным эпизодом рассказа, происходила в деревушке в окрестностях Руана, в Буа-Гильом или в Кэнкампуа.

Мопассан долго работал над предложенной ему темой. Он писал «Дом Телье» несколько месяцев. Работал он над рассказом еще во время своего путешествия по Алжиру, совершенного осенью 1881 года, если верить, по крайней мере, свидетельству Жюля Лемэтра, встретившегося с ним в Алжире:

«Мопассан пришел ко мне в сопровождении Гарри Алиса… Я вежливо спросил Мопассана о его работах. Он ответил мне, что пишет длинную повесть, первая часть которой происходит в публичном доме, а вторая — в церкви»[206].

Мопассан давно уже говорил друзьям о плане рассказа, который он задумал. Он рассказывал о нем Тургеневу; вот по этому поводу даже малоизвестная подробность: автор вводит в рассказ английских и французских матросов; незнакомый с английским языком, он хотел знать в точности первые слова национального гимна, который поют матросы Британского флота, и спрашивает у Тургенева, который отвечает ему:

«Английские матросы поют «Rule Britannia, Britannia rules the Waves». Можно удовольствоваться двумя первыми словами»[207].

И в самом деле, в «Доме Телье» мы находим следующую фразу: «Обыватели собирались уйти, как вдруг шумная толпа мужчин, работавших в порту, показалась в конце улицы. Французские матросы горланили «Марсельезу», а английские — «Rule Britannia».

Работая над «Домом Телье», Мопассан писал и другие, более короткие рассказы и печатал их в газетах и журналах. Рассказ «В семье» был опубликован 15 февраля 1881 г. в «Nouvelle Revue», куда г-жа Адан приняла, наконец, ученика Флобера. То был новый успех. Тургенев пишет другу: «Я прочел вашу повесть в «Nouvelle Revue» с величайшим удовольствием, и наши друзья, живущие на улице Дуэ (которые вообще очень строги) вполне разделяют мое чувство». «История служанки с фермы» была напечатана в «Revue bleue» 26 марта 1881 г.

У Мопассана вскоре набрался материал для сборника, и он стал искать издателя. Он не обратился к Шарпанье, печатавшему «Стихотворения» и «Меданские вечера», а вступил в переговоры с Виктором Гаваром, который печатал систематически почти все его книги вплоть до 1887 г.

Ги представил ему сначала только два рассказа из тех, что вошли в книгу, а именно — «Дом Телье» и «Папаша Симона» и предупредил его, что «Дом Телье» — «вещь резкая и очень смелая»[208]. Вот ответ издателя:

«Дорогой писатель, я очень сожалею, что отсутствовал во время вашего посещения, но зато с удовольствием прочел оставленные вами рассказы. Как вы и предупреждали меня, «Дом Телье» — вещь резкая и смелая; это именно та горячая почва, которая поднимет всего больше гнева и ханжеского негодования; но, в конце концов, рассказ спасен формой и талантом; в нем все на месте, и я жестоко ошибся бы, если бы вас не ожидал большой успех (говорю не об успехе литературном, который обозначен заранее, а об успехе на книжном рынке). Что касается «Папаши Симона», то это просто маленький шедевр. Так как вы изъявляете горячее желание увидеть выход этого томика как можно скорее, то я, тотчас по прочтении, передал оба рассказа в типографию и прошу вас быть любезным и назначить мне на днях свидание, чтобы вместе установить день выхода в свет книги»[209].

«Дом Телье» вышел в свет в конце 1881 г., в издательстве Гавара. В книге было восемь рассказов. Кроме тех, о которых мы уже упоминали, как бы особую группу составляют «На воде», «Прогулка за город», «Весной», «Жена Поля»; эти новеллы в точности отражают жизнь автора между 1876 и 1880 гг., передают его впечатления от жизни на реке, между Шату и Мезон-Лафитом; они рассказывают о прогулках по парижским предместьям, о купании, о катании на лодке. В издании Оллендорффа, появившемся в 1891 году, книга содержит еще девятый рассказ — «Могильные».

«Дом Телье» имел огромный успех: за два года было сделано двенадцать переизданий; Тургенев, которому была посвящена книга, способствовал ее переводу и знакомству с автором читателей России; в газете «Голос» была напечатана «длинная статья, хорошо написанная и очень, очень горячая»[210].

В следующем году (1882) Мопассан смог составить второй сборник из написанных им рассказов. Снова вдохновляясь воспоминаниями о войне 1870 г. и возвращаясь к типажу, первый набросок которого дан им в «Пышке», он написал «Мадемуазель Фифи». Вместе с шестью другими рассказами, он выпустил эту повесть в Брюсселе у Кистемекерса; книга с приложенной гравюрой Жю-ста была роскошно издана[211] и распродана в несколько дней. Пришлось выпустить новое издание, которое появилось в 1884 году у Гавара с добавлением еще одиннадцати рассказов[212].

В то же время Мопассан работал над первым своим романом «Жизнь», который окончил в 1883 году. Одновременно он написал статью о Золя, изданную Кантеном.

К роману Мопассан перешел от рассказа. Несправедливы попытки разграничивать в писателе романиста и рассказчика. Не говоря о том, что одни и те же качества встречаются как у того, так и у другого, рассказчик обладает способностью наблюдения и расследования, которая никогда не перестает служить и романисту. В действительности у Мопассана не было лучшего способа писать романы, придавая им объем, богатство перипетий и мельчайших наблюдений, как сочиняя многочисленные рассказы для газет, в которых он сотрудничал. Эти рассказы часто бывали ни чем иным, как заметками, выхваченными из действительности для предполагавшегося романа, и порой мы можем обращаться к ним как к первым наброскам законченных впоследствии глав и как к любопытным документам, «говорящим» о рождении композиции и обработке романа.

Этот особенность отчетливо заметна и в «Жизни». Мысль написать роман была не нова для Мопассана: она беспокоила его еще в первые годы его литературной карьеры. Мы помним, что еще в 1877 году он рассказывал матери, а потом своему учителю законченный план романа, разработка которого заняла его на долгое время. Есть ли что-нибудь общее между этим планом, приведшим в восторг Флобера, и законченным произведением, появившимся в 1883 году? Трудно сказать. Во всяком случае, есть тождественность замысла и подхода между этим романом и рассказами, которые Мопассан писал с 1880 до 1883 гг. Первому своему первому длинному рассказу автор «дал» ту страну, среди которой проснулась и развилась его способность к наблюдению. Действие «Жизни» целиком, за исключением эпизода свадебного путешествия, происходит в Нормандии. Можно сказать даже, что в романе, в котором эпизоды следуют друг за другом в таком количестве и так непоследовательно, как в действительной жизни, единство места создает и единство действия; автор успел так приучить нас к провинции Ко, представляя ее нам в качестве естественной и необходимой среды для его действующих лиц, что мы не отделяем событий от окружающего их пейзажа, и последний передает первым как бы частицу своей реальности. В настоящее время известно также, что есть реального в трагической простоте этого рассказа, и эпиграф «Смиренная истина» может быть оправдан при самом строгом подходе. Что касается замысла и общего плана книги, то не раз уже отмечалась аналогия его с замыслом рассказа Флобера «Простое сердце». Быть может, Мопассана соблазнила литературная форма, подсказанная ему примером учителя; но завязка, принадлежащая лично ему, представляет собой изложение ряда приключений, пережитых им с людьми, с которыми он встречался в ранней юности.

Некоторые эпизоды из «Жизни» встречаются и в сборниках рассказов. Воспоминания, впечатления, пейзажи и типажи Нормандии, дающие роману особый колорит, занимают в эту эпоху воображение автора и дают ему материал для рассказов. «Дом Телье», «Мадемуазель Фифи», написанные раньше «Жизни», «Сказки бекаса», вышедшие в следующем году, «Лунный свет» и «Сестры Рондо ли», вышедшие в том же году, полны нормандских мотивов, охотничьих приключений, описаний рыбной ловли, крестьянских проделок и шуток[213].

«Жизнь» печаталась на страницах газеты «Gil-Blas» (с 25 февраля по 6 апреля 1883 г.); успех был бесспорный и шумный: издательство Гавара, выпустившее роман в 1883 г., продавало уже в начале 1884 г. двадцать пятую тысячу экземпляров, и это — в период книжного кризиса[214]! Автор получил из Англии первую просьбу о разрешении перевода, за которой вскоре последовали аналогичные предложения из других стран Европы[215].

С этой минуты начинаются истинная слава и успех Мопассана. Наступила эпоха наибольшей его плодовитости: сборники рассказов и романы следуют один за другим непрерывно в течение шести лет; таким образом, имя автора и его произведения молниеносно завоевывают известность публики.

II

Впечатление, вызванное «Пышкой», «Домом Телье» и «Мадемуазель Фифи», было слишком ярким и внезапным, чтобы критика не сочла своим долгом встревожиться или же шумно возрадоваться. Новизна и некоторая грубоватость этих рассказов послужили темой для восторженных похвал и яростных нападок. Меж тем, согласно замечанию критика[216], рассказы Мопассана с их трогательной простотой и откровенностью, сближающими литературу с повседневными, но удачно выбранными и хорошо рассказанными событиями, давали мало поводов для пустой болтовни рецензентов: можно было восторгаться или яростно протестовать, но к этому почти нечего было прибавить в защиту своей симпатии или своего гнева. Мопассан является одним из романистов натуралистической школы, о котором меньше всего спорили или которого, скорее всего, более щадили. Франциск Сарсэ посвятил его первому роману хвалебную статью[217], а журнал «Revue des Deux Mondes» проявлял постоянную благосклонность к писателю, который его презирал, но чье высокомерное отношение впоследствии ему удалось, однако, переломить: Брюнетьер заявляет на страницах журнала, что «Милый друг» — самый замечательный из натуралистических романов той эпохи[218], и хвалит в «Монт-Ориоле» спокойную и прекрасную смелость, добросовестное изображение действительности, даже более верное, чем сама действительность[219]. Впрочем, почти все критики того времени сходились в вопросе о простоте и естественности этого произведения; часто даже совершенство этого качества, не признать которое было невозможно, заслоняло собой все остальные[220]. Безличность повествования, бесстрастная манера поразили также некоторых благожелательных критиков; они восхваляли тщательность, с которой Мопассан скрывал за своим произведением свою личность, свой характер, свою жизнь: все это, писали они, выдает натуралиста, последовательного и в своей жизни и в теории, сознающего, что событие отнюдь не является истинным только в силу того, что оно произошло; добавляли, что «эта манера обличает настоящего художника, который заботится о своей репутации единственно своими произведениями, не старается завоевать себе симпатии, не относящиеся к его таланту, гордится тем, что будучи рожден, чтобы писать романы и рассказы и, написав их, он без всяких дополнительных ухищрений предоставляет им возможность самостоятельно распространяться по свету и разносить славу его имени[221].

Мы узнаем, насколько заслужены были эти похвалы, относившиеся столько же к человеку, сколь и к художнику. Мопассан всю жизнь помнил и повторял слова Флобера: «Мы, писатели, не должны существовать; существуют только наши произведения»[222]. Но в эту пору его жизни, всецело посвященную литературе, заметна черта характера, которую мы не должны упускать из вида, так как она немало проясняет в новом положении Мопассана. Разумеется, он смотрел на свое искусство слишком возвышенно и слишком чисто, чтобы унизиться до стремления к рекламе; он знал, что произведения существуют и живут независимо от шума, который поднимают вокруг них. Но, с другой стороны, более осторожный, чем Флобер, менее уединенный, чем он, в своей мечте о совершенном искусстве, менее оторванный от реальной жизни, он на редкость умел соблюдать свои интересы и упорядочивать доходы от издаваемых произведений. Мопассан любил жизнь; он жаждал всех ее наслаждений с тем пылом и остротой, которые отличали его характер деревенского уроженца; жил с той лихорадочной поспешностью, которая была словно грустным предчувствием преждевременного конца. Он любил деньги и добивался их, но не как цели, а как средства — как средства жить более полной, более богатой сильными незабываемыми ощущениями жизнью. Не без некоторой аффектации говорил он, что пишет только ради денег; но это лишь капризная выходка, которую следует сопоставить с его заявлениями относительно «Revue des Deux Mondes», Академии и ордена Почетного Легиона — фраза, сказанная, чтобы «поразить обывателя», и не имеющая большего значения, чем, к примеру, жестокое честолюбие, выраженное им перед друзьями юности: «Я был бы рад, если бы мне удалось в один прекрасный день разорить нескольких издателей». Систематическое появление и обилие его произведений и, главным образом, огромное количество статей, хроник, этюдов, тотчас забывавшихся, которые он почти еженедельно в течение нескольких лет подряд помещал в газетах «Gaulois» и «Gil-Blas», свидетельствуют, во всяком случае, о его стремлении удовлетворять разнообразные желания и соответствовать требованиям жизни. Но не следует забывать о том, что этот «великий мот» и этот «прекрасный прожигатель жизни» в то же время был и великодушным другом, скромным и неистощимым в своей щедрости. Достигнув славы, он расходовал свое состояние, помогая брату, менее счастливому, чем он: он нес за него расходы по садоводству в Антибе, а позже, когда Эрве был разбит параличом, оплачивал его содержание в больнице. Мы теперь знаем из писем, опубликованных Лумброзо, что Мопассан поддерживал материально и мать, несмотря на то, что у нее было своих пять тысяч ливров ежегодной ренты; он платил за виллу, в которой она жила в Ницце, и выдавал тысячу двести франков на содержание племянницы, дочери брата; сверх того, он постоянно помогал в денежных затруднениях матери авансами и поручительствами[223].

Интересная, опубликованная в начале XX века переписка Мопассана с одним из его издателей, позволяет нам показать, с какой быстротой и правильностью составлялось его литературное состояние, одно из самых значительных конца девятнадцатого века[224].

Почти все романы Мопассана и большинство его рассказов, прежде чем появиться отдельным изданием, печатались в какой-нибудь газете, чаще всего в «Gaulois», в «Gil-Blas» или каком-нибудь журнале; за романы ему платили по франку за строчку, за каждый рассказ или хронику — пятьсот франков; он сам приводил эти цифры в ряде писем к своему адвокату по поводу судебного процесса, который собирался возбудить против американской газеты, напечатавшей какой-то рассказ и обманно подписавшей его именем. Этот подлог вызвал в нем ярость, ведь случилось это именно в ту пору, когда он начал страдать тяжкими нервными припадками. Чтобы заставить уважать свое имя и свои произведения, он, не колеблясь, послал судьям собственноручную справку о продажах и успехе своих книг; во всяком другом случае, он, разумеется, не согласился бы опубликовать эти подробности, касающиеся его лично, в том виде, в каком они похожи на рекламу, и если мы их воспроизводим, то единственно с целью сообщить некоторые цифры из истории его произведений:

«Мое имя, — пишет он, — достаточно высоко ценится парижскими газетами, так как за крохотную заметку мне платят пятьсот франков, и я должен заставить и этих американских шарлатанов уважать свое имя… Мои книги переводятся по всему земному шару, расходятся в огромном количестве экземпляров, и мне платят самые высокие гонорары, которые когда-либо бывали во французских газетах, уплачивающих мне по франку за строчку романа и по пятьсот франков за маленький рассказ, подписанный моим именем… Количество моих изданий — одно из самых больших, больше только у Золя».

К этому письму прилагается справка, указывающая точное количество его произведений, проданных по 5 декабря 1891 г.

Все рассказы составляют собрание в двадцать один том, каждый из которых продан в среднем в тринадцати тысячах экземпляров, что подтверждается счетами издателей за каждые три месяца…

169 тысяч томов рассказов

180 тысяч томов романов

24 тысячи томов путешествий

-----------------

373 тысячи томов

Это свидетельство, в точности которого мы не можем сомневаться, дает нам возможность убедиться в том, что продажа романов Мопассана далеко оставляла за собой в то время продажу сборников рассказов, так как шесть романов достигли каждый в среднем тиража в тридцать тысяч, а тридцать томов рассказов всего тринадцати тысяч каждый. Это соотношение с годами менялось незначительно.

К этому личному документу мы можем присоединить цифры, заимствованные из счетов на каждую четверть года издателя Гавара. За некоторые сборники рассказов Мопассан получал по сорок сантимов за экземпляр (с первых трех тысяч) и по 1 франку с экземпляра, начиная с четвертой тысячи. До 31 октября 1891 года было распродано 9500 экземпляров «Бесполезной красоты», вышедшей в свет в 1890 году, и этот сборник принес автору 7700 франков[225]. Счет Мопассана у Гавара в 1891 году был с итогом в 1269 франков за вторую четверть года и с 1078 франками за третью четверть года[226]. В 1885 году за три месяца Мопассан получил от своего издателя около 9000 франков[227]. В 1886 году за третью четверть года счет его равнялся 2172 франкам, и Гавар, посылая ему эту сумму, свидетельствует, что вместе с первой четвертью того же года это одна из самых «слабых» четвертей: «Дела, — говорит он, — вообще шли плохо; книжный рынок, к сожалению, испытывает кризис». Итог первой четверти 1888 года равняется 2000 франков; это следующий год, после выпуска в свет «Монт-Ориоля» и «Орля», и издатель по этому поводу восклицает: «Продажа ваших томов шла довольно хорошо, за исключением «Монт-Ориоля», от которого я ожидал лучших результатов, судя по той рекламе, которую я сделал. Правда, что число проданных экземпляров несколько уменьшилось благодаря известному количеству возвращенных нам книг»[228]. В июле 1889 года четвертной счет опускается до 954 франков, чтобы в мае 1890 года вновь превысить 2000 франков.

Эти немногие цифры, взятые из счетов одного издателя, вместе с подробностями, которые мы знаем от самого Мопассана, позволяют нам составить себе довольно ясное представление о его финансовом положении в период с 1880 по 1891 гг. Его издатель вел за него все дела, касавшиеся публикаций, рекламы, просьб о переводах. Раньше чем новый том был готов к выходу в свет, автор уже давал ему заглавие, и Гавар, не теряя времени, занимался, по его собственному выражению, «пристраиванием и рекламированием» книги и печатал о ней заметки, которые отсылал за границу[229]; поэтому он придавал большое значение вопросу о заглавии каждого сборника рассказов. Просьбы о разрешении переводов следовали тотчас за выходом книги, а иногда даже предшествовали ему. «Жизнь» была переведена на английский язык Джоном Эггерсом через год после ее выхода во Франции[230]; по мере того как росла слава автора, пробуждалось любопытство за границей, где книгам была обеспечена хорошая продажа: не успел появиться «Милый друг», как уже два шведа, Зундбек и Карл Сунесон, оспаривали друг у друга первенство на право перевода; аналогичная просьба была прислана из Будапешта[231].

«Монт-Ориоль» в год выхода был переведен в Дании и напечатан в Копенгагене, в газете «Poli-tiken»; правда, на этот раз обошлись без разрешения автора. Вследствие этого инцидента Гавар просит Мопассана перечислить ему все переводы, которые им признаны, — особенно для Германии, Италии, Англии, Скандинавии и Испании, — чтобы издатель мог действовать, не выдавая вторичных разрешений. «Монт-Ориоль» в тот же год был переведен на английский и испанский языки[232]. Мопассан заключил с испанским издателем особый договор на пять томов рассказов: договор был подписан в 1887 году, и деньги, внесенные издателем немедленно, равнялись пяти тысячам франков, из которых автор получил две тысячи пятьсот франков; записка, написанная его рукой и присоединенная к письму Гавара, говорит нам о том, что сделка должна была быть полностью совершена в 1884 году; но в это время испанский издатель предложил по триста франков за каждый сборник рассказов, а Мопассан хотел по тысяче, и это требование было принято издателем три года спустя.

Что касается французских изданий, то Гавар очень широко рекламировал их и почти ежемесячно сообщал Мопассану сведения об их продаже. Благодаря некоторым письмам, мы имеем точные сведения о судьбе каждого романа и сборника рассказов. Вот, например, несколько выдержек по поводу «Милого друга»:

«…Спешу сообщить вам сведения об этом мошеннике «Милом друге», в настоящее время у нас вышло 37-е издание»[233].

Письмо помечено 12 сентября 1885 г., и так как печатание «Милого друга» в газете «Gil-Blas» не было завершено до конца мая, то роман должен был выйти в издательстве в начале июня. Затем следуют несколько соображений о рекламе, которую издатель создавал для новой книги:

«Начало знаменитой программы, которую я задумал для вас, вполне удалось, как вы могли уже видеть; не поместил только «Фигаро»; но я рассчитываю в октябре попытать новую осаду и надеюсь быть счастливее».

Более двух третей экземпляров тиража, согласно замыслу издательства, были распроданы на железнодорожных станциях[234]. Через два года «Милый друг» вышел 51-м изданием[235]. Роману «Монт-Ориоль» Гавар старался сделать еще большую рекламу[236]; он получил сочувственную статью от Вольфа, с которым говорил о романе до его выхода в свет; но встретил сопротивление в газете «Gaulois» и жалуется на это Мопассану:

«Я просил хорошую статью у Клаво, все уже было улажено с Мейером — как вдруг, в последнюю минуту, когда статья была уже написана, Мейер воспротивился ее печатанию. Эта неудача принесла нам, по-моему, значительный вред, так как я рассчитывал на эту статью, чтобы закончить кампанию и в некотором роде увенчать ею мой последний маленький поход на прессу»[237].

Продажа «Монт-Ориоля» была менее блестяща, чем продажа «Милого друга»: в первые два месяца, в январе и феврале 1887 года, средняя цифра едва достигала ста экземпляров в день. Гавар приписывал медленную реализацию тиража слухам о войне, распространившимся в это время, и надеялся, что книга «пойдет, наконец, как следует», если политический горизонт прояснится. В апреле «Монт-Ориоль» шел 39-м изданием, а издатель все еще не был доволен. «Этот сезон, — пишет он, — не отличается особым успехом на железных дорогах: они взяли всего 3200 экземпляров».

Кроме тех произведений, которые Гавар издавал впервые, он выпускал еще вторым изданием некоторые книги Мопассана, печатавшиеся у других издателей. Так, сборник «Стихотворения», печатавшийся у Шарпантье в 1880 году, был переиздан Гаваром в 1884 году; для него это не стало блестящим коммерческим предприятием, поэтому он жаловался автору на то, что успех второго издания сильно подорван первым:

«Я израсходовал около пяти тысяч франков на издание и две тысячи франков на рекламу и еще далеко не вернул моих издержек. Думаю, что вы войдете в мое положение и поможете мне перенести этот маленький удар. Подобно тому как уплачивают обычно десять процентов авторских за роскошное издание, я предлагаю вам платить 0,75 с каждого проданного тома; думаю, что это будет разумно»[238].

В 1887 году Гавар осуществил переиздание «Сказок бекаса», вышедших в 1883 году у Рувера и Блу, — вследствие неприятностей, возникших у Мопассана с первым издателем. Когда хотели воспользоваться старыми клише книги, то заметили, что они были так стерты, словно с них печатали тысяч тридцать[239]; в действительности же «Сказки бекаса» вышли до этой минуты всего десятью тысячами, и Гавар, заставив типографию набрать текст заново, выпустил их сразу четырьмя новыми изданиями[240].

Да простит нам читатель, если мы увлекаемся сухими подробностями мелочной отчетности; но они дают представление о заботливости, с которой Мопассан управлял своим литературным состоянием. Он не довольствовался просматриванием отчетов об условиях и успехах продажи. Постоянная нужда в деньгах делала его требовательным; и не раз случалось ему спрашивать свои четвертные счета раньше, чем они, строго говоря, заканчивались, и прибегать к любезности издателя, прося у него срочно необходимый аванс. Некоторые письма, опубликованные А. Лумброзо, заключают в себе отголоски этих просьб, которые, начиная с 1885 года, все учащаются[241]. Одна из последних записок, написанных Мопассаном перед непоправимым крушением его разума, ровно за пять дней до попытки самоубийства, заключалась в просьбе уплатить ему через поверенного по счету за четвертую четверть 1891 года.

Издатель также нередко обращался к Мопассану с просьбами: рассчитывая на невероятную работоспособность писателя, которого постоянная нужда в деньгах принуждала писать быстро, он едва дожидался выхода одного тома, чтобы начать мечтать уже о следующем, просил сообщить ему название и организовывал рекламу. Не раз опережал он предложения Мопассана и выказывал нетерпение издать книгу, которая еще не была написана. В 1888 году, когда Мопассан плавал на своей яхте «Bel-Ami» вдоль берегов Средиземного моря, Гавар написал ему: «Мне нечего прибавлять, что я был бы счастливейшим из издателей, если бы вы привезли в вашем дорожном чемодане хоть маленький томик»[242]. Мопассан привез из путешествия книгу «На воде», но издал ее у Марпона и Фламмариона; вообще с этого времени Гавар напечатал всего только один сборник Мопассана, а именно — «Бесполезную красоту» в 1890 году. Он нисколько не скрывал горячего желания вернуть вместе с любимым писателем былые успехи и писал ему: «Работаете ли вы хоть немножко для меня, как обещали? Вы знаете, что я жду этого как прихода мессии, чтобы чуть-чуть позолотить герб моего издательства»[243].

Гавар, поскольку он был издателем, отнюдь не воздерживался от высказывания своего мнения о предлагаемых ему произведениях, о составлении сборников рассказов и об их названиях. Прочитав в газете рассказ Мопассана, успех которого казался ему обеспеченным, он не упускал случая передать Автору собственные впечатления, и чутье издателя редко обманывало его. Некоторые из его оценок запомнились: несмотря на краткость и грубоватость формы высказывания, они часто свидетельствовали о более верном и безукоризненном вкусе, чем целые диссертации критиков. За шесть месяцев до выхода в свет «Иветты» Гавар в следующих словах характеризует один из рассказов, входящий в состав этого тома: «Черт побери, какой изумительный рассказ напечатали вы в «Gaulois»! Он не выходит у меня из головы! Вы никогда не писали ничего сильнее этого и никогда не узнаете, какое огромное впечатление произвел он на публику»[244]. Мы уже приводили его суждения по поводу «Дома Телье» и «Папаши Симона». «Поле, обсаженное оливками» — один из последних рассказов Мопассана[245] — вызвал у него величайший восторг, и он внушает автору мысль поставить эту вещь на сцене, где она будет иметь большой успех. Быть может, Мопассан и в самом деле и думал об этом; в последние годы жизни он буквально был одержим страстью к театру, которая руководила его первыми литературными опытами, и одному из приятелей, Жаку Норману, он поверял планы пьес, которые были им задуманы:

«Пьесы? Но я напишу их вам сколько угодно… Подумайте, что, кроме романов «Жизнь», «Сильна как смерть», «Наше сердце» и других, из которых каждый содержит в зародыше пьесу, я напечатал еще более двухсот рассказов, представляющих почти в каждом случае сюжет для пьесы или с трагическим, или с комическим оттенком»[246].

Болезнь и смерть положили конец этим надеждам: во всяком случае, любопытно отметить — и на это не было до сих пор указано, — что сюжеты обеих пьес, написанных Мопассаном не в стихотворной форме, заимствованы из двух его рассказов. «Семейный мир» возник из рассказа «На постели», который являлся первым наброском пьесы в разговорной форме[247], а «Мюзотт» написана благодаря рассказу «Ребенок»[248]. После смерти Мопассана несколько рассказов и два романа, а именно — «Иветта», о которой он сам думал, «Мадемуазель Фифи», «Пышка», «Милый друг», «Пьер и Жан» и «Господин Паран» послужили или должны послужить материалом для драматургических произведений. Но мысль издателя Гавара была верна: и странно, что рассказ «Поле, обсаженное оливками» — один из самых просящихся на сцену рассказов Мопассана, долгое время никого не соблазнял.

Гавар первый отметил у Мопассана ту перемену темперамента, которой позже суждено было удивить всю критику. Прочитав «Монт-Ориоль», он посылает автору длинное хвалебное письмо, откуда мы приводим следующую характерную фразу: «У вас здесь с неслыханной силой звучит новая нота, которую я в вас уже давно подметил. Я предчувствовал эти оттенки нежности и волнения уже в рассказах «Весной», «Мисс Гарриэт», «Иветта» и других»[249].

Его интересы издателя никогда не были отделены от его впечатлений читателя, и он искренне радуется этой перемене: «С этой книгой мы завоюем от двадцати до двадцати пяти тысяч новых читателей, ибо она доступна самым робким душам из буржуазии, которых ваши первые произведения постоянно пугали». Эти предсказания сбылись: критика не замедлила отметить, что в «Монт-Ориоле» обычная жесткость Мопассана заметно смягчена[250], и что роман этот — произведение превосходное, и автор здесь проявляет больше волнения, чем это случалось до сих пор[251].

Замечания и критика издателя относились главным образом к составлению и названию сборников рассказов. Первоначально том «Иветта» должен был состоять из пяти рассказов; Гавар нашел, что этого слишком мало, и потребовал еще четыре рассказа, приблизительно равных по объему первым, чтобы достигнуть величины в триста страниц; Мопассан добавил всего две новеллы к тем, которые дал раньше[252]. Когда Гавар предпринял новое издание «Сказок бекаса» в 1887 г., он отнесся критически к заглавию сборника: «Это плохое название для продажи; слово это приводит на память мелких рассказчиков XVIII века и придает книге какой-то старинный оттенок»[253]. Он предлагал в качестве заглавия для книги название первого рассказа — «Этот свинья Морен», но в то же время признавал, что это заглавие, превосходное для продажи, было бы «несколько кричащим на обложке» и не хотел «брать на себя ответственность за те сожаления, которые автор мог бы испытывать, быть может, позже, в зрелом возрасте». После долгих обсуждений было оставлено первоначальное заглавие. На этот раз вкус издателя ему изменил: именно этот легкий аромат XVIII века почувствовала публика, и он способствовал успеху книги; некоторые критики сравнивали по этому поводу Мопассана со старинными рассказчиками и упоминали Лесажа[254].

По поводу «Бесполезной красоты» вновь начались споры. Сначала Мопассан назвал свой сборник «Аббат Вильбуа», по имени главного действующего лица в рассказе «Поле, обсаженное оливками», но сам же отверг это название и хотел вместо него поставить: «Поле, обсаженное оливками». Эта замена не понравилась издателю, у которого на этот вопрос были определенные взгляды, и он пишет автору:

«Ваше заглавие — «Поле, обсаженное оливками» — дурно для продажи; это мое безусловное убеждение, и я советовался с десятком лиц, которые единодушно держатся моего мнения. Первое заглавие — «Аббат Вильбуа» было также нехорошо, но оно имело громадное преимущество перед этим в том, что было красиво, звучно и притягивало глаз: я выбрал бы его из сотни. Вы знаете, что заглавия в продаже книг играют огромную роль и что произведения величайших мастеров все же подчиняются этому г правилу. Итак, не ставьте меня изначально в худшее коммерческое положение относительно других ваших произведений. Подумайте об этом, прошу вас, и, пока еще есть время, сообщите мне о вашем решении, напишите словечко. Само собой разумеется, что я преклонюсь и перед «Оливками», если вы захотите их оставить, но, как говорят, со «смертью в душе»»[255].

Мопассан уступил этим соображениям и предложил новое заглавие — «Бесполезная красота», которое издатель объявил превосходным[256].

III

Эта переписка, которую мы только что разобрали, дает нам драгоценные документы для изучения истории произведений Мопассана; она свидетельствует и о добрых отношениях, которые поддерживал автор со своим главным издателем. Между тем, эти отношения изменились, и вот при каких обстоятельствах: в октябре 1891 года один английский издатель уведомил Мопассана, что экземпляры «Дома Телье» уже три месяца как все распроданы у Гавара. Мопассан потребовал удостоверить этот факт через судебного пристава; его поверенный обратился к издателю, чтобы тот через двадцать четыре часа имел в магазине издание в пятьсот экземпляров. Мопассан выиграл тяжбу и радовался результату, словно личному успеху:

«Этот факт, — пишет он, — доказывает безусловно, что при угрозе отнять у него мои произведения, Г авар, не колеблясь, фактом своего немедленного послушания признал, что не имел права оставить магазин хотя бы на один день без любого из моих сборников»[257].

Эта история относится, правда, к тому периоду, когда Мопассан, почувствовав ужасные приступы болезни, которой суждено было его уничтожить, проявлял чрезвычайную и внезапную раздражительность[258]. Но она свидетельствует и о неусыпной бдительности, которая помогала ему защищать свои авторские права. Этот инцидент — не единственный в его литературной карьере, и можно бы написать обстоятельную историю его судебных процессов; но мы ограничимся тем, что напомним лишь некоторые, наиболее известные из них и характерные.

Литературное приложение к газете «Фигаро»[259] напечатало на своих страницах в номере от 7 января 1888 г. статью Мопассана о романе, которая должна была появиться через день у Оллендорффа в качестве предисловия к роману «Пьер и Жан». Чтобы поместить эту длинную статью из двенадцати газетных столбцов, издание позволило себе многочисленные сокращения, не испросив на то разрешения автора. Были уничтожены первые шесть строк, в которых автор заявляет, что статья его не является защитительной речью в пользу его романа, так как мысли, которые он намерен высказать, повлекли бы за собой как раз осуждение такого рода психологических этюдов, которые он осуществил в «Пьере и Жане».

Исчезли шесть важных страниц о пользе критики, равно как и большое и важное место о реализме. Наконец, некоторые рассуждения были изменены или сокращены; Мопассан протестовал прежде всего письмом, написанным им редактору «Фигаро»: он жаловался на то, что сокращения, сделанные в тексте его статьи, делают ее почти непонятной.

«Я должен, — говорит он, — в интересах всех писателей, а также и в моих личных интересах, провозгласить лишний раз мое абсолютное право мешать искажению своей мысли».

Он был недоволен и тем опозданием, с которым литературное приложение напечатало его статью:

«Я обеспечил себе за три месяца принятие газетой «Фигаро» этой статьи, которой, с правом или без права, я придавал большое значение, так как она выражает мои взгляды на роман и отвечает на критику, которая часто раздавалась в мой адрес. В случае отказа «Фигаро», я имел бы время выбрать журнал по своему вкусу. Я передал в редакцию рукопись за три недели до ее напечатания. Редактор «Дополнения» заставил меня отсрочить на неделю выпуск в свет «Поля и Жана», которому эта статья служит предисловием, с тем, чтобы предоставить номер 1-го января обозрению Каран Даша. Накануне вышеназванный редактор еще заставил меня написать сообщение по другому вопросу, причем не было и вопроса о статье, которая должна была появиться на другой день Я имею не только право, но и все благоприятствующие условия, а следовательно, и возможность добиться решающего суждения против властительных ножниц, находись они даже и в более компетентных руках[260]».

Мопассан привлек к суду «Литературное приложение» к «Фигаро»; адвокатом его был Жорж Лашо. Мопассан предъявил иск в пять тысяч франков в возмещение убытков и защищал то положение, что передача рукописи влечет за собой обязательство для стороны, ее получающей, печатать ее целиком. Но вот заметка, напечатанная «Приложением», в ответ на требование Мопассана:

«По поводу одного предисловия.

Наши читатели, быть может, помнят статью о современном романе, опубликованную в нашем последнем приложении.

Автор не просил корректур, и мы сами выбрали главнейшие отрывки из его труда, опустив некоторые места, не казавшиеся нам безусловно необходимыми. Это часто практикуется в журнальном деле, когда к этому принуждает необходимость вместить в страницы журнала обширный материал, особенно когда писатель обеспечен возможностью напечатать эту же статью еще и в другом месте, а именно — в журнале или отдельной книгой.

Сверх того, мы предупреждали публику, что вышеназванная статья должна почти одновременно появиться в виде предисловия к новому роману автора и сообщили имя издателя.

Вышеназванный автор не был удовлетворен теми сокращениями, которые были сделаны в его предисловии. Эта чувствительность вполне допустима, но так как романист боялся, что искаженные мысли не будут поняты, то ему оставалось лишь потребовать от нас дополнения статьи.

Вместо того, чтобы поступить так, романист счел долгом обратиться с жалобами в другие газеты и шумно заявить, что он возбуждает судебное дело против «Фигаро».

С той минуты, как дело переносится на гербовую бумагу, беседа теряет для нас всякую привлекательность, и нам кажется предпочтительным предоставить ситуацию адвокатам»[261].

Благодаря вмешательству Обепэна, дело уладилось без судебного разбирательства; Мопассан взял свое исковое прошение обратно, после того как «Приложение» согласилось напечатать в хронике следующую заметку:

«Ги де Мопассан вследствие объяснений, представленных ему по поводу сокращений, сделанных без его разрешения в его статье, появившейся в нашем издании, — сокращений, подавших повод к возбуждению судебного дела против «Фигаро», — отказался от своего иска. Мы счастливы мирным решением вопроса, позволяющим нам вступить в прежние отношения с нашим собратом»[262].

Два года спустя новое дело заставило Мопассана предъявить свои справедливые требования. Издатель Шарпантье в мае 1890 года готовил иллюстрированное издание «Меданских вечеров»; книга должна была заключать портреты шести авторов — гравюры Дюмулена. Эти портреты были сделаны с фотографий, так как никто из писателей не позировал перед художником. Мопассан узнал об этом совершенно случайно; Шарпантье предупредил его однажды в разговоре, что собирается выпустить новое иллюстрированное издание «Меданских вечеров», но вопроса о портретах не поднималось; затем издатель разослал подробный проспект, но Мопассан, вечно находившийся в разъездах, не получил его. Гюисманс сообщил ему о том, что его портрет выставлен в Салоне вместе с портретами его, Гюисманса, Золя, Сеара, Алексиса и Энника и что все шесть портретов появились в «Меданских вечерах». Мопассан выступил с яростным протестом и заявил, что обратится к правосудию, если его портрет не будет немедленно устранен из книги, которая в ту минуту как раз рассылалась. В этом вопросе он выказал полную непримиримость.

«Я принял за безусловное правило, — говорил он, — никогда не допускать печатания моего портрета, если смогу помешать этому. Исключениями я обязан только неожиданностям. Публике принадлежат наши произведения, но отнюдь не наши физиономии»[263].

Ввиду того, что Мопассан давно уже запретил продажу своих фотографических карточек, правдоподобно, что гравюра Дюмулена была сделана по фотографии, взятой у кого-либо из друзей. В силу добрых отношений с Шарпантье, Мопассан хотел, чтобы это дело уладилось мирно и, желая избежать процесса, написал издателю следующее письмо:

«…Вам известно, что я давно и решительно отказываюсь позировать, а также выставлять и продавать какие бы то ни было из моих портретов и фотографических карточек. Я отказал в этом праве Надару, Гавару[264], Полю Марсану, приходившему от «Иллюстрированного мира». Я отказал в этом более чем десятку газет, «Иллюстрации» и др. Поэтому совершенно недопустимо, чтобы первый попавшийся художник, незнакомый даже со своею натурой или едва встречавшийся с нею, имел бы право брать у кого-нибудь из друзей подаренную ему фотографию (ибо моих фотографий в продаже нет), выполнять таким путем какой бы то ни было портрет и посылать его на выставку, даже не предупредив об этом лицо, с которого сделан портрет. Еще менее допустимо юридически… чтобы издатель помещал в книге и продавал изображение автора, сделанное на таких условиях, — автора, которого он хорошо знает, но с которым в данном случае даже не советуется… Вот то, чего я требую. Вы сообщите мне точную цифру нового издания «Меданских вечеров», чтобы я мог сравнить количество существующих портретов с теми, которые уничтожены. Эти портреты необходимо уничтожить во всех экземплярах книги, находящихся у вас на складе. После данной операции эти экземпляры должны быть обменены на те, которые размещены вами в книжных магазинах. С этими последними книгами вы поступите таким же точно образом. Все вырезанные офорты будут вами предоставлены или мне или моему поверенному, который вправе осуществлять контроль. Если вы не согласитесь на это предложение, я сегодня же обращусь в суд»[265].

Мопассан поручил дело адвокату и в качестве своего поверенного выбрал Эмиля Штрауса, но до судебного разбирательства, по-видимому, дело не дошло.

Наконец, в 1891 году, за два месяца до своего покушения на самоубийство, Мопассан затеял было процесс в Америке против нью-йоркской газеты «Звезда», которая заимствовала из сборника «Сказки Бекаса» рассказ, озаглавленный «Завещание», и превратила его в длинный роман, напечатав его за подписью Мопассана. Газета заявила, что имеет договор, подписанный автором и разрешающий эту переделку; она дошла даже до того, что сообщила дату этого документа; но когда ее попросили фотографически воспроизвести текст и подпись договора, то она отказалась. Мопассан поднял большой шум вокруг этого дела, но он должен был приостановить судебное преследование ввиду тех значительных издержек, которых оно требовал о и на которые он в данную минуту, по-видимому, не мог пойти[266].

Это происходило в ноябре и декабре 1891 года. Следует отметить, что три судебных процесса, историю возникновения которых мы изложили, относятся к наиболее тревожным годам жизни Мопассана. В постоянном возбуждении, в чрезмерной чувствительности, в болезненной остроте, с которой он провозглашает свои малейшие права, заставляя с ними считаться и уважать их, уже ощущается присутствие навязчивой идеи, душевные мучения и тоска. Об этом расстройстве свидетельствует и сама форма писем, относящихся к этим трем делам: в письме в «Фигаро» (январь 1888 г.) полно перечеркнутых слов и поправок; письмо к Шарпантье (май 1890 года) написано запутанным и мучительным слогом; наконец, писем, в которых речь идет о судебном процессе в Америке (ноябрь-декабрь 1891 года) почти невозможно разобрать: они полны орфографических и стилистических ошибок, неоконченных фраз, противоречий, употреблений одного слова вместо другого. Сверх того, в одной из этих записок Мопассан в следующих словах сообщает своему поверенному о тяжелом состоянии своего здоровья:

«Я так болен, что боюсь умереть через несколько дней вследствие лечения, которое мне прописали»[267].

Мы увидим, что это не единственные процессы, которые он намерен был возбудить в тот период своей жизни под влиянием все ухудшавшегося состояния своей нервной системы.

IV

Теперь нам следует вернуться к жизни Мопассана в том месте, на котором мы остановили повествование о ней, и заняться историей его произведений. В самом деле, одного литературного творчества, быстрое развитие и непрерывно возраставший успех которого мы отмечали, было уже достаточно, чтобы наполнить жизнь Мопассана в ту эпоху: в его жизни между 1880 и 1891 гг. нет более важных событий, чем те, о которых мы уже упоминали; по крайней мере, это — единственные события, которые, по его словам, принадлежат публике. Между тем, читатель получил бы о Мопассане совершенно неверное представление, если бы мы придерживались только книжной хроники и истории публикаций и отношений с издателями, которую мы попытались набросать.

Наряду с писателем, поспешно пишущим и строго следящим за ростом успеха и доходами от своих произведений, мы видим в нем человека, живущего страстной, независимой, даже капризной жизнью, и это существование бессознательно, изо дня в день отражается на творчестве: и это — ключ ко многим загадкам Мопассана. Мы не надеемся проследить его жизнь во всех подробностях; во многих случаях нам пришлось бы считаться с той горделивой скромностью, которая была свойственна Мопассану, и умалчивать о событиях, не касающихся более или менее прямо того, что он сам предназначил для публики. Но именно по его книгам, вопреки кажущемуся бесстрастию, которого он требовал от художника, мы можем восстановить некоторые эпизоды его жизни. Редкие признания друзей Ги помогут нам в этой работе. Двое из друзей Мопассана опубликовали под названием «En regardant passer la vie» воспоминания о своих дружеских литературных связях, и Мопассану отведено в них далеко не последнее место[268]. Подробности, которые они приводят, представляют большой интерес; в настоящее время доказано путем опубликования Лумброзо некоторых писем Мопассана, что воспоминания Анри Амика заимствованы из этих писем; чаще всего он лишь воспроизводил текст Мопассана, располагая его в форме диалогов[269].

С той минуты, когда вместе со славой к Мопассану пришло богатство, он больше всего заботился об обеспечении себе свободной жизни и тех удовольствий, которые предпочитал всему остальному, а именно — далеких путешествий. Авторские права приносили ему в среднем 28 тысяч франков ежегодно[270]; у одного банкира в Париже на его счету лежали значительные суммы денег, откуда он черпал средства сообразно своим нуждам[271].

Первое, на что писатель потратил свои деньги, была постройка дома в его вкусе, в краю своего детства. Все, знавшие Мопассана, помнят его красивую дачу Ла-Гильет в Этрета. То не был дом, где он жил ребенком, то не была вилла Верги, где Ги провел первые годы жизни рядом с матерью; то было жилище художника, с любовью воздвигнутое в глубине тихого сада, созданное для труда и мечты: балкон из простого дерева, соединявший два флигеля дачи и образовывавший террасу, скромный балкон, увитый диким виноградом, возвышался над мирным пейзажем, столь родным и близким писателю. Когда, возвратясь из долгого плавания по морю или из суетного Парижа, он приезжал сюда, прося у родимой земли покоя и отдыха для нового вдохновения, когда взгляд его блуждал, переходя с береговых скал на холмы и луга, позолоченные осенью, в нем пробуждались воспоминания всей его юности с ее бурными порывами, со смелыми шалостями, с осуществившимися честолюбивыми замыслами. Многие страницы его произведений могут быть помечены этим дорогим для него местом: знаменитая статья «О романе» была написана здесь в сентябре 1887 г., равно как и большая часть «Пьера и Жана». Летом эти места бывали населены писателями и художниками, и Мопассан часто принимал гостей; Анри Фукье, не раз видевший его на даче Ла-Гильет, рассказывает о той свободной и беспечной жизни, которую там вел его друг:

«Презирая условности моды, мало заботясь о поддержании своего престижа среди «светских людей», он вел там жизнь рыбака и крестьянина. Во время долгих прогулок и охот, во время ловли морской рыбы, полной приключений, он беззаботно расходовал все силы своей пылкой натуры, свой темперамент, весь жар своей крови. Смесь грубости и красоты — Нормандия — была успокаивающей и близкой его духу»[272].

Другой писатель, гостивший на даче Ла-Гильет в 1887 г., — Леопольд Лакур, в то время театральный критик «Nouvelle Revue», припоминает домашние вечера, на которые Мопассан приглашал друзей:

«Я был допущен в небольшой кружок привилегированных ниц, обедавших у него на даче Ла-Гильет раз или два в неделю. Разговоры за обедом редко касались литературы; Мопассан не любил говорить о работе, о своих произведениях, неохотно говорил и о других писателях. Но болтали много. Мопассан, вовсе не будучи охотником до людских пороков, видел, главным образом, смешные стороны в людях, которых знал, и испытывал какое-то болезненное удовольствие, указывая на них. Я даже думаю, что он часто присочинял для удовлетворения своей пессимистичной чувствительности»[273].

Из этих строк можно видеть, что с того времени Мопассан начинает страдать особым нервным беспокойством, которое он выдает в своих беседах и которое не может укрыться от его товарищей.

Среди ближайших друзей Мопассана в Этрета следует отвести особое место г-же Леконт дю-Нуи, воспоминания которой освещают жизнь ее друга таким нежным светом и все литературное творчество которой — дань благоговейного уважения памяти великого писателя[274]. Раньше чем была выстроена дача Ла-Гильет, г-жа Леконт дю-Нуи уже жила в Этрета на вилле, которую называли Ла-Бикок[275]. Когда Мопассан построил скромную дачу, которую назвал как ему хотелось, то между ним и той, которой он сказал однажды, что она обладает «талантом дружбы», установились тесные отношения[276]. Уже больной, страшась одиночества и бессонницы, он часто проводил вечера на вилле Бикок; он любил, чтобы ему читали вслух, пока он лежит где-нибудь в тени. Здесь был прочитан целый ряд писем, относящихся к XVIII веку: переписка Дидро с г-жой Воллан, переписка г-жи Леспинас с г-жой д’Эпинэ, а однажды Мопассан забавлялся тем, что по образцу песенки г-жи Дю-Деффан сочинил девять куплетов, легких и полных яркого комизма.

Долгое время сохранял Мопассан привычку проводить в Нормандии часть лета и осени. Дом и друзья ждали его; кроме того в этом краю у него были дела, с тех пор как он купил здесь для матери ферму Сен-Леонар[277]; наконец, его влекла к родному краю глубокая и непреходящая, как у всякого нормандца, страсть к охоте. Сентябрь у него был всегда занят шестью празднованиями открытия охоты в Нормандии; это было установлено заранее, непоколебимо, как нечто заданное свыше, так что для него являлось невозможным «изменить установленный порядок этих обязательных охот»[278]. Благодаря своим охотничьим воспоминаниям Мопассан написал немало рассказов, один из типажей, которого он особенно любил, это типаж завзятого охотника, для которого охота превратилась в деспотическую и нередко роковую страсть[279]. Действие многих из этих рассказов разворачивается на «фоне» обеда в день св. Губерта, одного из бесконечных нормандских обедов, когда сидят за столом часа по три, рассказывая охотничьи похождения: каждый гость вспоминает свои удачи и неудачи, и часто рассказываются истории о необыкновенной храбрости, невероятные драмы, воспоминание о которых заставляет дрожать женщин. В рассказе, озаглавленном «Бекасы», Мопассан тонко анализирует все ощущения, которые он пережил в долгие дни охот в Нормандии. Перед читателем проплывает нежная осень, «ржавое время года», когда в воздухе чувствуется сырой дух обнаженной земли, напоминающий запах теплого тела; здоровая радость раннего пробуждения на свежей заре; терпеливое выжидание в холодной траве, посеребренной белой изморозью, и легкий дымок, вырисовывающийся в голубом воздухе; вечером, в прозрачной темноте — звуки рогов, повторяемые в отголосках далеких долин, будящие тревожных оленей, визгливых лисиц и серых зайцев на опушках лесных лужаек, и, наконец, возвращение на ферму, в кухню, где пылает добрый огонь, отдых перед очагом, где на огромном пламени вертится и жарится жирный золотистый цыпленок. В романе «Жизнь», в рассказе «Ржавчина» Мопассан описал мелкопоместных нормандских дворян, обычных своих товарищей по охоте: он глубоко проник в простую, грубую душу этих «первобытных людей», проводящих всю жизнь в лесах, в старом замке и всегда имеющих огромный запас бесконечных рассказов про собак и хорьков, о которых они говорят как о важных персонах, с которыми они будто бы хорошо знакомы.

Мы уже говорили о том, сколь огромное место занимает Нормандия в произведениях Мопассана; до конца жизни запах нормандской земли преследует его как далекий и незабвенный аромат. И в последних сборниках его рассказов можно найти пейзажи и типажи, напоминающие образы «Жизни» и «Сказок бекаса». Во время ежегодных наездов в Этрета, в мирной тишине Ла-Гильет и во время своих охотничьих странствований по окрестностям Фекана и Ивето Мопассан словно соединялся с родной землей и с родным духом: в это время он заставлял своих нормандских друзей рассказывать ему о смешных местных событиях, над которыми хохотал своим раскатистым, звонким смехом и которые тщательно запоминал с тем, чтобы возродить их в своей сочной и красочной прозе. За этими осенними обедами, когда люди, утомленные здоровой дневной усталостью, любят понежиться, переваривая пищу, материалом для бесконечных рассказов служила не одна только «золотая книга» победоносных или трагических событий охоты. Но, глава за главой, перебиралась вся ежегодная хроника Жизора или Кенкампуа; Мопассан, любивший «поболтать», по свидетельству одного из его друзей, из рассказов г-жи Бренн, Шарля Лапьера или Робера Пеншона черпал сюжеты для будущих романов и новелл.

Меж тем, мало-помалу его приезды в Нормандию становились все более редкими. Ги чаще влекло на юг, где поселилась его мать и жила вот уже несколько лет. Госпожа де Мопассан жила в Ницце — то на вилле Равенель, то на вилле Монж, куда после смерти Эрве к ней переехали невестка и племянница. Отец Мопассана также обосновался в Сент-Максим-сюр-Мер. Мопассан усвоил привычку проводить часть года в Каннах, где он занимал виллу Изер, расположенную на дороге в Грас. И вскоре в одной из бухт этого благодатного провансальского берега — то в Каннах, то в Антибе — возникал легкий, грациозный силуэт яхты «Бель-Ами», на которой писатель любил время от времени отправляться в дальние плаванья.

Его одолевала страсть к путешествиям; для него это не было просто развлечением: тревожные бегства в далекие края прочь от общества, одинокие пребывания в течение нескольких месяцев на море или в деревне превратились для него мало-помалу в насущную потребность; они были, как уже указывалось, попытки возврата к «простой жизни», исключительно физической и животной, которая помогла бы ему забыть глухого, терпеливого врага, жившего в нем[280]. Но, вопреки распространенному утверждению, эта мрачная тревога, эта периодически охватывавшая его страсть к передвижению, это лечение воздухом открытого моря, эти нетерпеливые поиски уединения, бывшие обычным следствием его беспокойства, относятся не к 1885 г.; и не только в «Милом друге», «Орля», «На воде» можно проследить и засвидетельствовать «успехи» неизлечимой болезни, но уже во время первых путешествий и в первых книгах, куда Мопассан включал свои путевые впечатления, ясно намечаются отвращение к обществу, страх смерти, болезненное бегство из круга повседневных обязанностей. Вот что он пишет, уезжая в июле 1881 года в Африку, на страницах, которые служат введением к его первой книге путешествий:

«…Чувствуешь себя подавленным сознанием «вечного ничтожества всего», человеческой немощи и однообразия поступков… Всякая квартира, в которой живешь долго, становится тюрьмой. О! Бежать отсюда! Уехать! Бежать от знакомых мест, людей, одних и тех же событий, происходящих в одни и те же часы, и особенно от одних и тех же мыслей. Когда человек так устал, что готов плакать с утра до вечера и не имеет силы подняться и выпить стакан воды, устал от примелькавшихся и раздражающих лиц друзей… Тогда надо уехать, надо начать новую и полную перемен жизнь. Путешествия — дверь, через которую выходишь из знакомой действительности в действительность неизведанную и кажущуюся сном»[281].

И позже, среди одиночества Зарэза, путешественник будет ощущать горькую сладость последнего забвения: «Если бы вы знали, как человек далек, далек от мира, далек от жизни, далек от всего под этой низкой палаткой, сквозь дыры которой светят звезды, а из-под приподнятых краев виднеется безграничная пустыня сухого песка»[282]. Эти тоскливые призывы, за которыми следуют успокоение и наслаждение одиночеством, можно найти во всех книгах, куда Мопассан включал свои впечатления и свои воспоминания о путешествиях.

А меж тем он страдал даже и в путешествиях: он страдал от глупости туристов, случайно встреченных в пути, он плохо переносил утомление от долгих передвижений, боялся и недостатка комфорта в гостиницах; в одном из своих рассказов он набросал картину путешествий, окрашенную в мрачные тона:

«Менять места представляется мне делом бесполезным и утомительным. Ночи в вагоне, тревожный сон под качку поезда, томительные пробуждения в катящемся ящике, ощущение жирной грязи на коже, запах угля, которым приходится дышать, отвратительные обеды в буфетах на сквозном ветре — все это, на мой взгляд — скверное начало для увеселительной поездки. После этого вступления, которым мы обязаны экспрессу, вас встречает огромная унылая гостиница, полная народу и в то же время пустая, с чуждой вам, надрывающей душу комнатой, с подозрительной кроватью… А обеды в гостиницах, бесконечные обеды за табльдотом, среди скучнейших и смешных людей, а ужасные обеды в одиночку, за маленьким ресторанным столиком… а тоскливые вечера в незнакомом месте… О, как знакомы мне темные вечера, когда бесцельно бродишь по чужим улицам! Их я страшусь более всего на свете»[283].

Этим долгим переездам в экспрессах, этим скитаниям из отеля в отель, этим путешествиям, в которых возмутительная предусмотрительность путеводителей упорядочивает все, вплоть до восторгов, — всему этому Мопассан предпочитал скромные прогулки «настоящих пешеходов, которые идут с мешком за спиной и палкой в руках, по тропинкам, через овраги, вдоль морских берегов»[284]. Он избегал мест, которыми слишком многие восхищались, которые чересчур часто описывались и посещались туристами, и отыскивал даже во Франции уединенные уголки, где у него не было другого вожатого, кроме собственной фантазии — Бретань, Корсику или Овернь.

«Я люблю до безумия, — пишет он, — скитания по стране, которую словно открываешь, изумление перед нравами, которых не подозревал, постоянно возбужденный интерес, радость для взора, постоянный подъем мысли»[285].

Особенно же, стремясь окончательно избавиться от мелких неудобств железных дорог и отелей, Мопассан любил свободные дальние плаванья, которые он совершал на своей яхте. С самого детства у него осталась неодолимая любовь к воде, таящей в себе более загадочного, чем может сочинить воображение, и баюкающей больную волю его бессилия. На воде, будь то Сена или Средиземное море, пережил он счастливейшие минуты забвения; воде, поездкам на лодке в Мезон-Лафит, Круассэ и Сартрувиль обязан он лучшими воспоминаниями своей юности. К ней же он обращается за облегчением своих страданий и за опасными чарами любимых галлюцинаций. Еще сильнее, чем реку, «эту таинственную, глубокую, неизведанную вещь, эту страну миражей и фантасмогорий, где по ночам видишь то, чего нет, слышишь шумы, которых не знаешь, дрожишь, не понимая причины», сильнее, чем «молчаливую и предательскую реку», любил он неодолимое очарование моря: «Оно часто холодно и жестоко, правда, но оно кричит, оно воет, оно честно, огромное море…»[286].

Мопассана неодолимо влек инстинкт его расы к тем «темным морским путям», о которых говорит Пиндар: в нем пробуждался нормандец, в нем возрождалась страсть к детским похождениям, к долгим дням, проведенным на море с рыбаками Этрета; к его непроходящей любви к грубой, здоровой и свободной жизни на море присоединилась мало-помалу его любовь к одиночеству: уединение между небом и водой, вдали от городов, от людей, — иллюзия, что отрываешься от всего, забываешь все, слышишь и чувствуешь только молчание огромных пустых пространств, — вот лекарства, которых он искал против расшатанных нервов и злоупотребления наслаждениями. Подобно тому как в Нормандии у него был уголок собственной земли с домом и садом — постоянная точка соприкосновения с родной почвой, так хотелось ему иметь и убежище в безграничном море, которое он любил сыновней любовью, более глубокой, чем землю своей родины. Он заказал яхту, окрестил ее именем «Бель-Ами», подобно тому как Золя дал название «Нана» своей меданской лодке. На вилле Ла-Гильет средь нежной тишины осени переживал он вновь хрупкие и изящные впечатления детских лет, оживлял свое утомленное воображение теплом и светом прошедшего; на яхте «Бель-Ами», на дрожащей весенней заре бежал он от действительности, отправлялся завоевывать мечту, искал сказочные сады с наркотическими цветами, пышнотелых, вальяжных женщин, о которых слагали старинные песни его предки-нормандцы, о которых он мечтал в тайниках души, влюбленной в приключения. Его воображение, плененное дивными снами, любило бродячую жизнь рыбаков, вечно находящихся в пути от одного берега к другому, привозивших вместе в ветвями лимонных и апельсиновых деревьев с золотыми плодами воспоминание о таинственных Геспер идах, у которых он, в воображении, похищал эти ветви, сохраняя в душе видения волшебных островов, сверхъестественных существ, неуловимых чудес и блаженств. В минуту сильных страданий он находил успокоение только на сверкающем море, волны которого поднимались и опускались справа и слева от яхты, словно чье-то ровное, ритмическое дыхание.

Дни дальних плаваний не были, впрочем, потеряны для работы; и не раз, как просил его издатель, Мопассан «привозил с собой в дорожном чемодане» новую книгу. Он выпустил три тома путешествий[287], в которые вошли почти все его воспоминания о поездках в Алжир, Бретань, Италию, Сицилию, Тунис и вдоль берегов Средиземного моря; сверх того, впечатления и заметки туриста «подкинули» ему множество сюжетов для рассказов; мы встречаем эти отголоски даже в его романах, в некоторых эпизодах «Жизни», «Милого друга» и «Монт-Ориоля»; наконец, из газет «Gil-Blas» и «Gaulois» следовало бы перепечатать абсолютно все письма, которые он посылал из разных городов и гаваней случайно и которые весьма несправедливо забыты.

Первое путешествие, следы которого мы находим в его произведениях, это путешествие на остров Корсику в сентябре-октябре 1880 года. За один месяц он прислал четыре корреспонденции в «Gaulois»[288]: первая корреспонденция, из Аяччо, озаглавленная «Родина Коломбы», описывает вид Марсельского порта, отъезд, ночь на море, восход солнца и появление Корсики на заре:

«Горизонт бледнеет на востоке, и в смутном свете рождающегося дня, вдали, на воде появляется серое пятно. Оно растет, словно выходит из волн, вырезывается странными зубцами на бледной синеве неба; наконец, различаешь ряд крутых гор, диких, бесплодных, с резкими формами, с остроконечными хребтами, это Корсика…»

Мы не случайно привели эту выдержку: описание Корсики, открывающейся вдали — мотив, к которому Мопассан не раз возвращался в своих рассказах и романах. В нескольких местах он отмечает странное впечатление — изумление и некоторый страх, — вызываемое внезапным появлением острова, выплывающего из тумана, со своими странными, взъерошенными очертаниями[289]. Следуя дальше, Мопассан описывает кровавые горы и Аяччо, куда он приезжает в разгар выборов: внешний вид улицы описан очень забавно; но политическая болтовня, шумные собрания, бесстыдная пропаганда, всевозможные мошеннические проделки вызывают отвращение в путешественнике, который стремится к умиротворяющей тишине вершин:

«Высокие вершины из-за холмов показывают свои макушки розового или серого гранита, запах кустарников доносится каждый вечер, гонимый ветром с гор; там есть ущелья, потоки, вершины, более прекрасные для взора, чем черепа политических деятелей, и вдруг я вспоминаю любезного проповедника, отца Дидона, которого встретил в прошлом году у Флобера. Не отправиться ли мне к нему?»

Следующее письмо на самом деле содержит рассказ о посещении отца Дидона в монастыре Корбара, и там мы встречаем несколько весьма любопытных страниц, которые не лишне было бы воспроизвести. Корсиканские бандиты, рассказы о родовой мести, вдохновившие Мопассана на несколько новелл[290], послужили ему и темой для обстоятельной статьи. Наконец, под заглавием «Неизданная страница истории» путник объединил и пересказал малоизвестные рассказы о юности Наполеона[291].

В 1881 году Мопассан отправился в путешествие по Алжиру. Давно уже влекла его в Африку «властная потребность, тоска по незнакомой пустыне, похожая на предчувствие страсти, которой суждено зародиться»[292]. Он уехал в середине лета, не без причины полагая, что надо видеть этот край солнца и песка именно в это время года, «под палящим зноем, при яростном ослеплении света». Сверх того, в ту эпоху героические похождения неуловимого Бу-Амама придавали Алжиру особую привлекательность.

Мопассан в Марселе сел на корабль «Абд-Эль-Кадер», отправлявшийся в Алжир, где он делал первую, довольно короткую остановку. В это время Мопассан посетил Лемэтра в обществе Гарри Алиса. Из Алжира он отправился в Оран, посетив по пути Метиджу и долину Шетифа; после недолгого пребывания в Оране он едет на Юг, невзирая на царящее там волнение; он добивается разрешения присоединиться к конвою, идущему на подкрепление отряда, стоявшего в шоттах; Ги совершает таким образом перевал через Атлас, останавливается в Саиде в Айн-Эль-Хаджаре, в Тафрауна, в Кралфелла, затем отправляется снова в провинцию Алжира. Но большие города не интересовали его и не останавливали надолго; больше всего хотелось ему видеть пустыню, обнаженную, знойную, великолепную, это царство песка и солнца; поэтому, совершив поездку в Букрари, он едет снова на Юг: в течение трех недель он сопровождает двух французских офицеров, совершающих путешествие для исследования области Зарэза. Об этом эпизоде он сохранил самое глубокое впечатление и оставил о нем очень сильный рассказ. Он с сожалением расстался с пустыней, чтобы вернуться к морским берегам, пересек Кабилию, наспех посетил Константину и Бонну и, наконец, вернулся во Францию.

Это путешествие продолжалось более трех месяцев, так как в конце 1881 года Мопассана еще не было в Париже[293]. Маловероятно, что он писал свои заметки непосредственно изо дня в день, как он делал это во время поездки на Корсику. «Под южным солнцем», несомненно, написано по памяти, с помощью путевой записной книжки, куда были занесены краткие указания и некоторые подробности. Во всяком случае, книга появилась лишь три года спустя, в 1884 году, после того как главы, входящие в ее состав, были напечатаны в «Revue bleue» в конце 1883 года. Но Алжир, подобно Корсике, занял отныне свое место среди источников вдохновения, из которых Мопассан черпает материал рассказов и романов: те «Воспоминания африканского охотника», которые являются первыми шагами «Милого друга» в области журналистики, содержат в себе не одну мысль, не одно описание, которое легко найти в книге «Под южным солнцем»[294]; «Аллума», «Магомет-подлец», «Однажды вечером», «Маррока» — любовные истории и рассказы о войне, где местом действия тоже является Алжир.

Летом 1882 года Мопассан посетил Бретань. То была прогулка пешком, так любимая им, и он оставил нам рассказ о ней в нескольких прекрасных страницах[295], напоминающих тот забавный дорожный дневник, записи в котором попеременно делались то Флобером, то Максимом Дюканом. Мопассан отчасти повторил экскурсию своего учителя; подобно ему, он отправился по полям и вдоль морских берегов с мешком за спиной, избегая больших дорог и следуя причудливым тропинкам; от Ванн до Дуарнене он шел по берегу, «по настоящему бретонскому берегу, пустынному и низменному, усеянному обломками, где море вечно ревет и словно отвечает на свист ветра в прибрежных дюнах»[296]. Он совершил путешествие не по определенному маршруту, а причудливую прогулку, и рассказал нам тайну этих пленительных скитаний.

«Ночевать в овинах, когда не встречаешь трактиров, есть хлеб и пить воду, когда нельзя найти ничего другого, не бояться ни дождя, ни расстояний, ни долгих часов мерной ходьбы, — вот что нужно, чтобы пройти и проникнуть в страну до самого ее сердца, чтобы найти вблизи городов, по которым проходят туристы, тысячи вещей, о существовании которых и не подозревал»[297].

Разумеется, он не претендует на то, что открыл Бретань, или объяснил ее на тридцати страницах своим современникам; но, по крайней мере, по пути он набрался своеобразных впечатлений — в Карнаке, в Кимперлэ, в Пон-Лабэ, в Пенмарше — и главное, записал некоторые старинные бретонские легенды, из которых одну, самую живописную, рассказал в одной хронике, в «Gaulois»[298].

Несколько очерков о других поездках — один сезон в Леше[299], путешествие по Вала, посещение заводов Крезо — составляют дополнение к более длинным главам книги «Под южным солнцем». Но затем своеобразный перерыв до 1885 года, до нового путешествия, история которого представляет интерес.

Это странствие по Италии и Сицилии довольно хорошо известно нам, благодаря рассказам о нем Мопассана в хрониках известных французских газет, благодаря отдельной книге «Бродячая жизнь», вышедшей пять лет спустя, а также воспоминаниям одного из его спутников, Анри Амика[300]. Мопассан уехал в апреле 1885 года, в сопровождении художника Анри Жерве; Анри Амик присоединился к ним три недели спустя в Неаполе. Первая часть путешествия прошла в посещении Савоны, Генуи, Лигурийской Ривьеры, Венеции, Пизы и Флоренции[301]; из Венеции Мопассан написал в газету «Gil-Blas» статью[302], некоторое количество малооригинальных строк об этом городе, «вызывающем из всех городов более всего восторгов, наиболее прославляемом, наиболее воспеваемом поэтами, наиболее влекущем влюбленных, наиболее посещаемом, наиболее прославленном…», одно имя которого «вызывает в душе особый подъем».

Затем проехали в Неаполь, где Мопассан прожил долгое время. Он интересовался главным образом оживленной жизнью улиц и тамошними нравами; ему нравились тихие прогулки по Толедо, по Вилья-Насьональ, по Санта-Лючия вечером, теплой неаполитанской весной; он спускался в гавань, облокачивался о каменные перила, белые от лунного света, «любуясь странным зрелищем, представляемым ночью морем и вулканом», прислушиваясь к любовным песням, несшимся над водой, с лодок с томными женщинами и незримыми музыкантами; он любил затеряться в подозрительных улочках, среди высоких домов, наслаждался неожиданными встречами, соблазнительными знакомствами, живописными сценами семейной жизни, беззастенчиво вынесенной за пороги домов. Некоторые из этих впечатлений включены им в газетную статью, которую он писал в Неаполе 5 мая 1885 года, и которая долгое время не перепечатывалась; он описывал в ней жилые кварталы утром, в минуту пробуждения:

«Неаполь просыпается под сверкающим солнцем. Он встает поздно, как прекрасная девушка-южанка, заснувшая под горячим небом. Его улицы, на которых никогда не видно метельщиков, где сор из всевозможных отбросов и остатков пищи, уничтожаемой под открытым небом, разносит по воздуху всевозможные запахи, начинают кишеть подвижными людьми; они жестикулируют, кричат, вечно возбуждены, вечно в лихорадке, что придает этому веселому городу характер совершенно исключительный»[303].

Далее описывается Неаполь, окутанный спустившимся сумраком, над которым высится колоссальный светоч Везувия, минутами выбрасывающий огромные снопы красного света, словно огненную пену; теплая тень улиц, где добродушные развратники подходят к прохожим, шепча им на ухо странные предложения, — целый запутанный клубок чувственных наслаждений с примесью совершенно неожиданных страстей… «Если бы вы изъявили только желание, эти люди предложили бы вам Везувий!»

Мопассан познакомился с некоторыми жителями Неаполя, с художниками и литераторами, которые брались полнее посвятить его в жизнь города, грубоватая прелесть которого его так очаровала. Некоторые из них надолго запомнили тот завтрак, который его заставили устроить в знаменитой «траттории» Палино, неаполитанская кухня которой вне всякой конкуренции, и куда существует обычай водить всех знатных иностранцев…

Конец его пребывания в Неаполе был ознаменован многими поездками и прогулками. В обществе Жерве и Анри Амика он совершил восхождение на Везувий. Амик вспоминает ту прогулку по горным склонам и восхождение на дремлющий вулкан среди свежих еще потоков лавы[304]. Затем следовало посещение залива, Сорренто, Капри, Амальфи, Салерно, Пестума, острова Искьи, только что опустошенного в то время землетрясением и послужившего Мопассану темою для новой статьи[305].

Через два дня Мопассан уехал в Сицилию. В Палермо он остановился в «Альбрего делья Палме», где многие сицилийцы часто бывали у него и помнят это; некоторые дают нам интересные, хотя, быть может, и несколько подозрительные, подробности о его пребывании в этом городе[306]. Рассказывают, что он хотел посетить на вилле Ангри помещение, которое не так давно занимал Рихард Вагнер и где были написаны некоторые отрывки из «Парсифаля»: «Он долго стоял перед раскрытым шкафом, еще полным благоухания розовой эссенции, которой великий композитор всегда душил свое белье»[307]. Однажды, будучи приглашенным на обед по случаю крестин, Мопассан проделал над самим собой любопытный опыт, который он не раз повторял и на который ссылается не один свидетель: он потребовал гребень, попросил погасить огонь в зале и, быстро проводя гребнем по волосам, извлекал из них длинные искры. В другой раз он попросил приятеля-сицилийца, врача, отрезать ему кусок мяса от человека, только что умершего в больнице; хроникер, у которого мы заимствуем эти анекдоты, с наивностью утверждает, что Мопассан отнес мясо повару, велел зажарить и съел[308]. В действительности это была, разумеется, лишь шутка, одна из тех мистификаций, в которых так часто проявлялся его нормандский нрав; и Лумброзо вполне справедливо сближает эту черту с той особенностью, которую упоминает Анри Амик[309].

Следует придавать, однако, больше значения свидетельству г-на Рагуза-Молети, когда он перечисляет, относя к этому времени, симптомы нервного беспокойства в поведении Мопассана[310]. То, что он рассказывает о посещении Мопассаном кладбища капуцинов вполне согласуется с рассказом об этом посещении в «Бродячей жизни». Г-н Рагуза-Молети и его друзья Оддоне Берлиоз, Пепитоно-Федерико, сопровождавшие Мопассана «тщетно старались предостеречь его от знакомства с этим ужасным, диким зрелищем», с этими болезненно влияющими на воображение подземельями, в которых дух смерти мог опасно повлиять на уже расшатанную нервную систему. Мопассан, действительно отмечает в своей книге страх сицилийцев перед этим зрелищем и их отказ давать разъяснения иностранцам или водить их на кладбище капуцинов[311]; затем он заявляет, что молчание и отказы только разожгли в нем желание видеть эту мрачную «коллекцию покойников». Впечатление, которое он получил, было глубоким, болезненным — более глубоким и более болезненным, чем то, что угадывается из его описаний; чтобы дать отдых своим нервам, он ощутил потребность видеть цветы и просил свести себя на виллу Таска[312].

О Палермо и о своих экскурсиях по Сицилии Мопассан написал несколько статей в газеты: их можно найти, почти дословно, в той части «Бродячей жизни», которая посвящена Сицилии. Но нельзя найти в книге интересного эпизода из путешествия его в Катанью, воспоминания о котором мы имеем одновременно в письме Мопассана[313] и в книге Анри Амика[314], у которого и заимствуем этот рассказ:

«В то время как мы собирались ехать в Катанью, молодой князь Скалеа[315] пригласил Мопассана и меня остановиться у его деда, владельца большой рыбной ловли выше Солунто…

Молодой князь Скалеа и виконт де Серионн присутствовали за завтраком, который был нам предложен. Оба они должны были вернуться в Палермо через десять минут после того, как видели нас отъезжающими, и оба завидовали нам: несмотря на то, что они жили в Сицилии, они не знали Катаньи.

— Пользуйтесь случаем, — сказал им Мопассан, — едемте с нами!

— Мы ничего лучшего не желали бы, если бы подумали об этом раньше, но это невозможно. Представьте! У нас ничего нет, ни ночных рубашек, ни принадлежностей туалета…

— Мы вам одолжим.

— Не решиться ли нам? — воскликнул виконт де Серионн. — Я воспользовался бы этим случаем, чтобы повидать одну из моих кузин, которую я совсем не знаю.

— У вас нет времени на колебания, — настаивал Ги, — поезд отходит, торопитесь, берите билеты!

Оба кузена весело повиновались, и поезд отошел; все четверо покатились со смеху, при мысли о комических осложнениях, к которым должен был повести столь быстрый отъезд».

Некоторое время спустя, вернувшись во Францию, Мопассан писал Анри Амику:

«Знаете ли вы, что виконт де Серионн женится благодаря нам? Он женится на своей кузине, у которой мы оставили его в Катанье. Я совершенно не ожидал такого результата нашего путешествия по Сицилии. Уж не основать ли нам агентство?..»

Это путешествие было не единственным из предпринятых Мопассаном по Италии и Сицилии. Неоднократно на яхте «Бель-Ами» ездил он к берегам Генуи и Неаполя. Он отправлялся на этой яхте даже в Тунис, где провел зиму 1888–1889 гг. и откуда совершил поездку в Сусу и Кайруан, о которой впоследствии рассказал в «Бродячей жизни».

Но есть в жизни Мопассана одно путешествие, на редкость малоизвестное, так как оно единственное, о котором он сам ничего не рассказывает, и не без причины, как читатель вскоре увидит. Летом 1886 года он был приглашен в Англию бароном Фердинандом Ротшильдом в свой замок. Владелец замка собрал для Мопассана изысканное общество, и Мопассан познакомился с прелестью английской жизни в деревне[316]. После довольно долгого пребывания в Гемпшире он уехал в Лондон, но, к общему изумлению, не захотел осматривать город. Друг его, Поль Бурже^ написал ему, что в Англии нужно непременно повидать Оксфорд, «единственный средневековый город севера». Мопассан захотел немедленно ехать в Оксфорд. Погода была отвратительная: неудачная поездка превратилась в нечто окончательно смешное; упоминаются недоразумения, жертвою которых стала маленькая группа путешественников, в которую входил и Мопассан: под ветром и дождем туристы дрожали от стужи и умирали с голоду. Мопассан вздыхал по Африке, сражаясь с пьяным кучером, который не понимал его и анречие которого Мопассан так и не смог разобрать; он кое-как ознакомился со старым городом, слушая стереотипные объяснения гида; но все же он увидел Оксфорд, как и обещал Бурже. Проведя последний лондонский вечер в одном из театров, он постыдно бежал, утомленный Англией, ее климатом и древностями, оставив на прощание одному из товарищей следующую краткую записку: «Я слишком зябну; в этом городе чересчур холодно. Оставляю его ради Парижа. До свидания, тысяча благодарностей».

К этим путевым воспоминаниям следовало бы присовокупить воспоминания об экскурсиях Мопассана по Франции, например, его отдых на водах и на других курортах. Мы ограничимся тем, что напомним здесь о пребывании Мопассана в Оверни, предшествовавшем сочинению им «Монт-Ориоля». В августе 1886 года он ездил на воды в Шатель-Гийон. Вернувшись, он пишет приятелю:

«Я только что совершил чудесную поездку по Оверни; это действительно великолепная страна, оставляющая поистине особое впечатление. Я попытаюсь передать его в романе, который теперь пишу»[317].

Роман этот должен был называться «Монт-Ориоль», и мы действительно находим в нем описания Шатель-Гийона, Сан-Суси, озера Тазена, развалин Тюрноэль. Мопассан поселился в Антибе, на вилле Мютерс, чтобы писать этот роман; он приступил к работе над ним еще в конце октября 1876 года, и его издатель писал ему: «Надеюсь, что климат Антибы принесет вам пользу и дозволит вам быстро окончить ваш новый шедевр»[318].

Писать «Монт-Ориоль» автору было, по-видимому, нелегко: план романа был задуман еще в Шатель-Гийоне, но, написав несколько глав в Антибе, Мопассан, не доверяя памяти, меняющей форму предметов, вернулся в Овернь, чтобы проверить пейзаж прежде, чем окончить произведение[319]. Эта история возвышенной, пылкой и поэтической любви сильно отличалась от его первых романов и, по его собственным словам, «меняла и очень обременяла его самого»; работая над ней, в марте 1886 года он пишет приятельнице:

«Главы, в которых описывается любовь, имеют гораздо больше поправок, чем остальные, но все-таки дело продвигается. С небольшим запасом терпения ко всему привыкнешь, друг мой; но я часто смеюсь над сентиментальными и нежными вещами, которые я придумываю, когда очень стараюсь. Боюсь, как бы это не обратило меня к любовному жанру не только в книгах, но и в жизни. Когда ум человека приобретает какой-нибудь навык, он его удерживает; и в самом деле, иногда прогуливаясь по Антибскому мысу — пустынному, словно берега Бретани, — и обдумывая поэтическую главу при лунном свете, мне случается вдруг поймать себя на мысли о том, что эти истории не так глупы, какими они кажутся»[320].

Монт-Ориоль был окончен в декабре 1886 года и, будучи напечатан на страницах «Gil-Blas», вышел затем отдельным изданием у Гавара в 1887 году.

V

Мы попытались вычленить из периода путешествий Мопассана то, что необходимо знать для понимания его произведений. Чтобы набросать в общих чертах картину его жизни в ту пору, нам остается показать, что он лично давал свету и друзьям в те немногие часы досуга, когда он не писал и не отправлялся в путешествия.

Мопассан не любил светского общества. Это следует сказать определенно и на этом необходимо настаивать, ибо слишком часто, будучи обманутыми странностями его характера и бессознательными причудами последних лет его жизни, многие старались представить его как человека тщеславного, «зараженного снобизмом и одурманенного знакомствами с высокопоставленными лицами»[321]. Несомненно, когда он сделался модным писателем, перед ним заискивали, его приглашали, и самые недоступные гостиные отвоевывали его друг у друга с той комической ревностью, которую он сам хорошо изобразил в одном из своих романов[322]. Но он всегда хранил высокомерную независимость, несколько презрительную и холодную вежливость, не могущую никого и никогда обмануть; люди, рассуждавшие о позе, о рисовке, о снобизме, более или менее сознательно служили злобе и ненависти тех, кто тщетно старался поработить эту гордую душу. Кроме того, вот интересные замечания, вышедшие из-под пера самого Мопассана и словно протестующие против этой легенды. Мы приведем лишь несколько строк из «Нашего сердца», — романа, который сам по себе уже является обвинительным актом против светской жизни…

«В сердце Мариоля вдруг проснулась ненависть к этой женщине и внезапное раздражение против света, против жизни этих людей, их вкусов, привычек, их пустых привязанностей, их увеселений паяцев».

А вот выдержка из письма Мопассана, заключающая в себе еще более ясное утверждение:

«Всякий человек, желающий сохранить свободу мысли, независимость суждения, желающий смотреть на жизнь, на человечество и на свет в качестве свободного наблюдателя, не подчиняясь никаким предрассудкам, никаким заранее установленным верованиям, никакой религии, должен безусловно устраняться от того, что зовется светскими отношениями, ибо всеобщая глупость так заразительна, что он не сможет посещать себе подобных, видеть их, слушать, не будучи затронут их убеждениями, их мыслями и их моралью глупцов»[323].

Это утверждение, правда, предполагает уже некоторый предварительный опыт. И мы не утверждаем, что Мопассан держался совершенно в стороне от света; он жил в нем как независимый наблюдатель, не будучи ни порабощен, ни обманут им.

Странная вещь: женщины, искавшие его знакомства, способствовали тому, чтобы по отношению к свету он поддерживал свое положение высокомерной осторожности. Он презирал обольстительную и страшную светскую женщину, живущую рассудком, «которая наряжается в идеи, подобно тому как подвешивает серьги, как продевала бы в нос кольца, если бы это было в моде»[324]. Его друзья передают следующую шутку Мопассана: «Я не променял бы форель даже на прекрасную Елену».

В одном из посмертных рассказов Мопассан болезненно жалуется на свое презрение к женщине:

«Я никогда не любил… Думаю, что я слишком строго сужу женщин, чтобы поддаваться их очарованию… В каждом человеке есть существо моральное и существо физическое. Чтобы любить, мне надо встретить такую гармонию между этими двумя существами, какой я никогда не встречал. Постоянно одно преобладает над другим, — то моральное, то физическое…»[325]

Поэтому, умным, кокетливым и холодным светским женщинам, так называемым «родственным душам», «собирательницам великих людей, синим чулкам за недостатком романов, ушедшим от брака, и женщинам, знаменитым своей эксцентричностью»[326], он предпочитал жриц наслаждения или менее сложных героинь «Милого друга». Он отдал любовь во власть своей чувственной жизни, но не позволял ей вторгаться в жизнь духовную:

«Женщины, чьим рабом он казался, отнюдь не занимали в его мыслях такого высокого места, как они могли бы думать. Он не был никем обманут; их прошедшее освещалось так, что почти ослепляло его. Он описывал мне их душу и тело, заставляя меня узнавать их и судить. Когда я спрашивал его: «Можете ли вы любить их, убедившись в их мелких чувствах, узнав их душу и грязь их нравов?», он отвечал:

«Я не люблю их, но они забавляют меня.

Я нахожу занятным убеждать их в том, что попадаю во власть их чар… И как они стараются, чтобы удержать меня под своим обаянием! Одна из них дошла до того, что в моем присутствии ест только лепестки роз»[327].

И в самом деле, вопреки соблазнительным догадкам, которые высказывались с целью объяснить столь печальный конец этой свободной жизни, «ни одна женщина не может похвалиться тем, что пробудила в Мопассане страсть, которая лишила бы его независимости ума и духа»[328].

Что касается пресловутого снобизма Мопассана и его преклонения перед высочествами, с которыми он был знаком, то в его жизни и в его произведениях буквально все опровергает нелепые россказни, повторять которые не побрезговали и Гонкуры. В самом деле, в их «Дневнике» от 7 января 1892 года читаем:

«Разве не рассказывали, что у Мопассана на столе в гостиной лежит одна лишь книга — «Готский Альманах»? Это симптом, указывавший на начало мании величия».

В самом деле, это предательское замечание указывает лишь на одно из патологических явлений, на которые мы, к несчастью, должны будем перечислить ниже. Даже, если факт верен (что сомнительно, принимая во внимание отношение Гонкуров к Мопассану), то он не относится уже к сознательной жизни несчастного писателя. О высочествах, князьях, чья дружба или милость были ему в тягость, известна его остроумная и живая сатира, дошедшая до нас, благодаря воспоминаниям его друзей, в нескольких вариантах; в доказательство мы приведем следующий отрывок из его письма:

«Дорогой друг, я не хочу встречаться ни с одним принцем, так как я не хочу простаивать целые вечера, а эти олухи никогда не садятся, заставляя не только мужчин, но и женщин стоять на своих индюшиных лапках от девяти вечера до полуночи, — из уважения к королевским высочествам.

Что за восхитительные комедии разыгрываются там! Для меня было бы громадным, — понимаете, громадным, — удовольствием рассказать о них, если бы у меня не было друзей, очаровательных друзей, среди приверженцев этих карикатурных личностей.

Но принц X…, принцесса N… герцогиня М… герцог Б… сами так милы по отношению ко мне, что, в самом деле, это было бы нехорошо: я не могу; но эта мысль постоянно соблазняет меня, точит, грызет»[329].

Пустому, тщеславному и развращенному свету, мелкие интриги и опасное ханжество которого он не раз разоблачал, Мопассан предпочитал дружеские связи с несколькими литераторами, которые он тщательно поддерживал. Конечно, его страх перед эстетическими рассуждениями, перед академической позой, перед лекциями, читаемыми в гостиных, заставлял его упорно избегать салонов «где беседуют». Но, совершенно свободно он чувствовал себя только в той обстановке, где находил себе равных, — в среде артистов и писателей. Он посещал салон г-жи Адан, салон г-жи Юнг, супруги бывшего редактора «Revue bleue». Там он становился самим собой, делался весел, насмешлив и дьявольски находчив, как в годы юности; время от времени он пытался повторять шутки и мистификации, над которыми всегда хохотал первым. В одной из гостиных, на вечере, он перевел однажды разговор с обнаженных плеч женщин на людоедство и с серьезностью заявил, что человеческое тело — превосходное кушанье. Когда его собеседник выразил искреннее изумление и спросил: «Вы ели мясо человека?» — «Нет, — ответил Мопассан вполголоса, — но я отведал мяса женщины: оно нежно и вкусно, я не раз к нему возвращался»[330]. Ясно, что то была одна из его любимых шуток, так как он повторял ее еще с большим успехом во время своего путешествия по Италии. В другие вечера он забавлялся опытами с фосфорическим гребнем, которыми он угощал и своих друзей в Палермо[331]. Он любил заставлять выслушивать самые невероятные сказки и был в восторге, когда удавалось обмануть легковерных слушателей. Здесь мы видим в нем как бы представителя той веселой шайки лодочников Шату, молодого соперника Флобера, так любившего «поразить мещанина».

К товарищеским связям юности, к кружку друзей, которые собирались в Круассэ и Медане, Мопассан присоединил мало-помалу еще некоторые, дружеские отношения, родившиеся случайно из его многочисленных встреч в литературном мире. Он был дружен с Александром Дюма-сыном, питавшим к нему какую-то «отеческую» любовь, с Полем Бурже, бывшим его спутником во время путешествий, в произведениях которого можно найти не одно любопытное воспоминание о характере и об участи друга; раньше уже указывали на несомненное родство вдохновений обоих писателей в некоторых из их романов: «Сердце женщины» и «Наше сердце», «Сильна как смерть» и «Призрак» — несмотря на всю разницу и плана и его исполнения. Несомненно, что во время бесед у общих друзей Мопассан и Бурже сообщали друг другу свои замыслы, а быть может, и планы некоторых из своих произведений, но было ли то реальное влияние одного на другого и в каком направлении оно проявлялось — это вопрос, с решением которого критики слишком поторопились и который мы пока оставляем в стороне.

Мопассан посещал Жоржа де Порто-Риш, которому посвятил свой рассказ «Сестры Рондоли», Эдуарда Рода, впервые встреченного им на четвергах у Золя[332], Поля Эрвье и Леопольда Лакура. Он приветствовал первые литературные шаги Эрвье и Рода в статье, помещенной в «Gil-Blas» (1882 г.) и предложил свое любезное посредничество для размещения в газете отчетов, посылавшихся Родом из Мюнхена во время представления там цикла «Нибелунгов»[333]. В свою очередь, Эдуард Род в туринской «Gazzetta Letteraria» от 3 февраля 1883 г. поместил длинную статью о Мопассане, в которой разбирал и приводил выдержки из «Жизни», не вышедшей еще отдельным изданием, но некоторые главы которой были переданы ему автором. Что касается Леопольда Лакура, то мы уже говорили, при каких обстоятельствах он подружился с Мо-пассатом в Этрета при посредстве г-жи Леконт дю-Нуи, и приводили его воспоминания о вилле Ла-Гильет[334].

С посетителями Круассэ, с друзьями Флобера, которых Мопассан встречал в Париже на его знаменитых воскресеньях, описанных им самим[335], он сохранил некоторые связи. У Флобера он впервые увидел Тэна; несколько лет спустя между обоими писателями установилась более тесная связь. Тэн жил летом на озере Аннеси; Мопассан, нередко проводивший лето в Экс-ле-Бен, посещал философа. Он читал ему некоторые из своих произведений, когда они не были еще напечатаны, например, свою новеллу «Поле, обсаженное оливками», которая вызвала со стороны Тэна восторженное восклицание: «Да ведь это Эсхилл!»[336]. В 1890 году отношения между ними стали еще ближе; в ту пору Мопассан был уже болен, и Тэн рекомендовал ему воды Шампеля, принесшие ему самому большую пользу при аналогичных страданиях[337]. Тэн любил произведения друга, которого в товарищеском кругу называл «грустным бычком», и возможно, что он оказал известное влияние, — более своими речами, нежели книгами, — на автора «Нашего сердца».

Отношения Мопассана с Эдмоном Гонкуром не обошлись без бурь. По настоянию Мопассана, Эдмон де Гонкур принял председательство в комитете, занимавшемся постановкой памятника Флоберу. В 1887 году, чтобы пополнить подписку, автор «Ренэ Моперен» устроил в театре «Водевиль» спектакль, выручка от которого должна была поступить в кассу комитета. «Gil-Blas» напечатал статью Сантильяна, в которой поведение Гонкура сильно критиковалось и в которой его упрекали в том, что он лично не добавил недостававших трех тысяч франков. Через день в той же газете появилось письмо Мопассана, в котором он авторитетом своего имени поддерживал статью Сантильяна. Эдмон де Гонкур тотчас объявил Мопассану о своей отставке от председательства и участия в комитете, но, по настоянию Мопассана, взял свой отказ обратно; месяц спустя Ги уверил его, что не читал статьи, которую поддерживал[338]. Будучи так представлено, дело это не служило на пользу Мопассана, которого Эдмон Гонкур вполне мог упрекать в недостатке искренности; но, по словам Мопассана, реальные факты, по-видимому, были совсем другими, и, во всяком случае, необходимо было выяснить многие подробности в рассказе, на который мы ссылаемся за недостатком другого источника[339]. Во всяком случае, отношения между обоими писателями не разорвались, оставаясь вполне сердечными. Эдмон де-Гонкур до конца остался во главе комитета для установки памятника Флоберу и даже вместе с Мопассаном присутствовал в Руане на открытии памятника, где произнес речь[340].

У Эдмона Гонкура была какая-то бессознательная зависть к Мопассану, антипатия, проглядывавшая в некоторых фразах его дневника. Вот, например, заметка, не отличающаяся неискренностью:

«По поводу моего «Дневника» некоторые изумляются, что это произведение принадлежит человеку, на которого смотрят как на простого джентльмена. Почему в глазах некоторых людей Эдмон Гонкур — джентльмен, дилетант, аристократ, играющий в литературу, и почему Ги де Мопассан — настоящий литератор? Почему? Я очень хотел бы это знать»[341].

В самом деле, не было найдено более интересного и меткого определения для таланта Эдмона Гонкура: «дилетант, играющий в литературу»… И бессознательно «дилетант» сердился на литератора за силу, которую он в нем чувствовал, за серьезность и искренность его произведений, а может быть, и за неизменный успех. Поэтому чувствительность Эдмона Гонкура была всегда настороже; даже в статье Мопассана «О романе», где ни разу не произнесено его имя, он открыл недружелюбный намек на себя. Фраза об артистическом письме[342]привлекла его внимание и он пишет в «Дневнике»:

«В предисловии к своему роману Мопассан, нападая на артистическое письмо, имел в виду меня, не называя меня по имени. Уже по поводу подписки на памятник Флобера я нашел его недостаточно искренним. В настоящее время нападки на меня совпадают по времени с письмом, которое он шлет мне по почте с «восхищением и привязанностью». Таким образом, он ставит меня перед необходимостью признать его очень своеобразным нормандцем»[343].

Но что сказать об искренности Эдмона Гонкура, который, под очевидным влиянием упорной неприязни, высказывает грубое суждение о Мопассане, когда того только что поместили в лечебницу?

«Мопассан — замечательный новеллист, очаровательный рассказчик маленьких историй, но чтобы он был стилистом, великим писателем — чет, нет!»[344]

То был, четыре года спустя, торжествующий ответ «дилетанта» и его месть за «артистическое письмо».

VI

Эти подробности не излишни, чтобы лучше выяснить положение того, кто, следуя выражению Гонкура, был «настоящим литератором». Но если вся жизнь Мопассана свидетельствует о его безусловной преданности литературе, то справедливости ради требуется добавить, что он до конца жизни не знал тех радостей и компромиссов, которым часто поддается модный писатель. Он всегда охранял свободу и независимость своей писательской личности; его образ действий ни на минуту не переставал быть в полном согласии с его характером. Существуют заявления, относящиеся к его юности, искренность которых была сомнительной для некоторых вследствие насмешливой или грубоватой формы, в которую он любил облекать свои слова, а меж тем ни один поступок его жизни не опроверг их. Мы намекаем на его тезис относительно Французской Академии. Он сказал: «Три вещи бесчестят писателя: участие в «Revue des Deux Mondes», орден Почетного легиона и Французская Академия». Мопассан не получил ордена и никогда не выставлял своей кандидатуры в Академию. Последний роман его действительно печатался в «Revue des Deux Mondes»[345], но, по-видимому, это произошло в результате переговоров и посредничества, которым воля автора долгое время оставалась чуждой[346]; кажется, Мопассан впоследствии сожалел о том, что пошел на эту уступку. По отношению к Академии он энергично акцентировал свою высокомерную позу, несмотря на возобновляемые попытки Александра Дюма и Людовика Галеви. Одному из них, рекомендовавшему выставить его кандидатуру, он ответил: «Нет, это не для меня… Позже, кто знает? Но сейчас я хочу быть свободным». Ограничение, заключающееся в этом ответе, является несомненной любезной уступкой дружеской настойчивости собеседника. Другим друзьям он не раз объяснял свое воздержание следующим образом. «Все более и более, — говорил он, — выборы в Академию производятся независимо от литературы»[347]. И он объяснял свой отказ принципами выборов, свидетелем которых он был.

«Вы видите, что делают с Фабром, не правда ли? Когда он выставляет свою кандидатуру, он получает два голоса. Почему? Потому что он скромен, горд и независим, молчалив и скрывает свою жизнь. Что касается меня, то если бы я получил шесть голосов, — это был бы предел. Мне предпочли бы X… Ах, как я понимаю Доде! Но если бы Доде завтра выставил свою кандидатуру, ему предпочли бы Y… или Z…»[348].

В 1890 году, после борьбы между одиннадцатью кандидатами из-за кресла Ожье, он прибавляет:

«Четверо человек выдвинулись своим талантом и достойны занять кресло: Золя, Фабр, Лоти, Тэрье. Ожидают, что борьба между ними будет упорная. Кто из четверых одержит победу? Ах, вы не знаете Академии: каждый из этих заслуженных людей получит один или два голоса, а борьба будет вестись между X… Y… Z…»

Ненависть к интриге, презрение к официальным салонам, отвращение к необходимой лести держали его всю жизнь вдали от почестей, которых некоторые из его друзей, например Золя, настойчиво добивались и которые другими, например, Флобером, Доде, Эдмоном де Гонкуром, презирались. Равным образом он отказался от ордена Почетного легиона, несмотря на то, что ему трудно было противиться настояниям Спюллера, который уговаривал его принять орден[349]. Он за всю жизнь не имел другого знака отличия, кроме фиолетовой ленточки, которой наградил его Барду, когда Мопассан служил чиновником в Министерстве народного просвещения.

Такова была его жизнь, до последнего сознательного дня до краев наполненная любовью к литературе и чувством достоинства литератора. Вполне справедливо было бы применить к нему те строки, которые он написал о своем учителе — Флобере:

«Художник почти всегда скрывает в себе какое-нибудь тайное честолюбивое желание, чуждое искусству. Часто преследует он славу, лучезарную славу, которая живых окружает каким-то ореолом, кружит головы публике, вызывает рукоплескания, берет в плен сердца женщин… Другие добивались денег ради доставляемых ими наслаждений… Гюстав Флобер любил литературу так беззаветно, что в его душе исполненной этой любовью, не оставалось места для других желаний»[350].

Два последних года, грустную историю которых нам остается пунктирно набросать, уже не относятся к сознательной жизни писателя: жалкий и бесчувственный обломок, он живет уже только своим именем, благодаря воспоминаниям о его личности и красоте произведений. Но одной из последних радостных минут, которыми он мог наслаждаться, был он обязан блестящему успеху своей первой пьесы, сыгранной на одной из больших парижских сцен; никогда не сознавал он своей силы и так не гордился ею, как в этот день, после премьеры, когда гордость победы дала ему высшую иллюзию. И прежде чем вступить в беспросветную ночь, оглядываясь на пройденный путь, он созерцал нетленные памятники своего плодотворного воображения, своей непреклонной воли и наслаждался радостью созданного им[351].

В этой главе мы написали историю произведений Мопассана с той полнотой, какую допускают опубликованные документы; но мы говорили только о произведениях, изданных при его жизни отдельными книгами. Ниже мы займемся вопросом о его посмертных произведениях. Не претендуя на полный перечень, мы хотим указать здесь на некоторые из многочисленных статей, которые он писал для журналов и газет и которые остались неопубликованными.

«Эволюция романа в XIX веке»

(«Revue de l’Exposition Universelle», 1889 года, ноябрь).

Заметка о Суинберне (Париж 1891 г.).

Предисловие к «Манон Леско» (Париж 1889 г.).

Предисловие к «Войне» Гаршина.

Предисловие к «L’Amour a Trois» Жинисти.

Предисловие к «Celui qui vient» Мезеруа.

Предисловие к «Grande-Bleue» Мезеруа.

Предисловие к «Tireurs au pistolet» барона Де-Во.

Переписка Жорж Санд («Gaulois», 13 мая 1882 г.).

«Общественная опасность» («Gaulois», 23 декабря 1889 г.).

«Салон» 1886 г.

(«XIX siècle», 30 апреля 1886 г.).

«Мадлен-Бастиль»

(«Gaulois», 9 ноября 1880 г.).

«Творец слова «нигилизм»»

(«Gaulois», 21 ноября 1880 г.).

«Китай и Япония»

(«Gaulois», 2 декабря 1880 г.).

«Страна Корриганов»

(«Gaulois», 10 декабря 1880 г.).

«Госпожа Паска»

(«Gaulois», 19 декабря 1880 г.).

«Современная Лисистрата»

(«Gaulois», 30 декабря 1880 г.).

Многие из этих статей или предисловий было бы интересно изучить в подробностях.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1891–1893 годы

Болезнь и смерть

Болезнь Мопассана: начало и первые симптомы, ❖ 1878–1881: усталость, уныние и печаль; советы Флобера. Расстройство зрения. ❖ Плохая гигиена: излишества и переутомление. ❖ Возбуждающие средства: экстаз и грезы; ароматы.

Роль «болезни» в произведениях Мопассана: болезненные симптомы в его произведениях, начиная с 1884 г. ❖ Стремление к одиночеству. ❖ Отвращение к жизни и мысль о смерти. ❖ Страх. ❖ Раздвоение личности и три ступени галлюцинаций: «Он?» ❖ «Орля» ❖ «Как знать?» ❖ Тоска безумия.

Развитие болезни: крайнее перевозбуждение и впечатлительность. ❖ Бессонница. ❖ Мания преследования. ❖ 1891 год: пребывание в Дивонне и в Шампеле. ❖ Перемежающийся бред. ❖ Патологические признаки.

Попытка самоубийства: 1 января 1892 года. Пребывание Мопассана в лечебнице Бланш; воспоминания о нем врачей и друзей. ❖ Характер бреда.

Смерть. ❖ Могила Мопассана. ❖ Памятники Мопассану в Париже и Руане. ❖ Посмертные произведения.

Благодаря опубликованным документам, последние годы жизни Мопассана, быть может, теперь лучше всего известны[352]. Луи Тома, использовав эти документы, сделал систематическую сводку, ясную и полную[353], воспроизводить которую не входит в наши намерения.

Мы просто хотим изложить факты и дополнить историю жизни Мопассана пересказом некоторых событий. Слишком много бездоказательных утверждений, лишних гипотез, корыстных измышлений предлагалось публике в вопросе, где следовало бы соблюдать строжайшую осторожность и крайнюю скромность. Согласно недоброжелательным россказням, часто совершенно нелепым, отголоски которых зафиксировал и Эдмон де Гонкур в своем «Дневнике», если только он не ответственен за них лично[354], вокруг этой печальной ранней смерти создалось немало легенд. Участие некоторых публицистов, более заботящихся об эффекте, чем о точности сообщаемого, любопытство публики, всегда падкой на сенсационные разоблачения и нетребовательной к их качеству, способствовали искажению трагической простоты этого несчастья. Большая часть документов и свидетельств, собранных Лумброзо, позволяют нам до известной степени поставить каждую вещь на свое место.

Что жизнь и смерть Мопассана дают достаточный материал для патологического исследования, которое не без успеха пытались применить к другому писателю[355], кажется нам вполне возможным. Но уместна ли подобная статья и законна ли?

Нескромность возбужденного любопытства, более или менее явная грубость первых расследований глубоко взволновали и оскорбили г-жу Лауру де Мопассан. Она протестовала против этой нетерпеливой и неделикатной погони за неизданными документами, против приемов известного рода критики, безжалостно терзавшей всю жизнь ее несчастного сына, не заботясь ни о чьей чувствительности, заслуживающей, бесспорно, уважения. Кончина г-жи де Мопассан[356] послужила сигналом к опубликованию новых документов, для многих эта смерть открыла все шлюзы. И все же главное — деликатность и осторожность, даже при цитировании подлинных документов. Удовлетворяя любопытство читателей, не следует потакать неуемной жажде сенсаций…

I

В течение предшествующих глав нам не раз приходилось упоминать о нервном возбуждении Мопассана. Не изъявляя притязания написать полную историю болезни, которой суждено было его унести, мы должны вернуться на несколько лет назад, чтобы отметить первые ее симптомы.

Начиная с 1878 года Мопассан жаловался Флоберу на свое здоровье, и письма, которые писал ему по этому поводу его учитель, позволяют определить характер этой первой стадии. По-видимому, речь идет здесь, главным образом, о сильном утомлении, объясняющемся той жизнью, которую вел Мопассан в течение первых лет пребывания в Париже. С той ласковой грубостью, которая характерна для писем Флобера к ученику, Флобер предостерегает его против всевозможных излишеств и против грусти. Эта последняя черта, которая не была достаточно акцентирована, имеет большое значение: обыкновенно в период между 1876 и 1882 гг. Мопассана изображают «коренастым деревенским жителем»[357] с ярким цветом лица, дышащим здоровьем, силой и веселостью; знавшие его в эту эпоху вспоминали о нем как о веселом лодочнике, гордившемся смелыми проделками, свидетельствовавшими о его физической силе; рассказывали о его жизни на вольном воздухе, о его подвигах на Сене, о его похождениях за городом и о проделках в канцелярии. Почти все заметили неожиданный контраст: былая уравновешенность и душевное спокойствие исчезали, и первое нездоровье вдруг заставило предвидеть будущий необъяснимый упадок всего организма. Перемена в действительности была не так резка, как можно было думать, знакомясь с воспоминаниями друзей его юности: некоторые симптомы могли поразить более внимательного наблюдателя. Известными сторонами своей беспокойной натуры Мопассан уже оправдывал то прозвище «грустного бычка», который было дано ему одним из друзей. Он пространно и долго жалуется на однообразие вещей: посылает Флоберу отчаянное письмо, в котором жалуется на однообразные события, на женщин, которые вечно одни и те же, на пороки, мелочные и мещанские. Он кажется обескураженным, пресыщенным, утомленным всем; и главное, он наслаждается своим отвращением, своим унынием, своею печалью: он пьет горькую сладость разочарования. Эти интимные жалобы в чем-то перекликаются с теми безотрадными рассуждениями, которые мы отметили в его книгах восемь лет спустя[358] и которые с 1885 года становятся все многочисленнее. Это уже тот крик отчаянья, который суждено было испустить писателю в одном из своих романов:

«Я спрашиваю себя, не болен ли я, до такой степени мне отвратительно все, что я делал так долго с известным удовольствием или с равнодушной покорностью… Не хочется ни о чем думать, ни на что смотреть, ни до чего дотрагиваться… Эти бесплодные порывания к работе могут довести до отчаянья… Что это такое? Утомление глаз или мозга, истощение художественных способностей или расстройство зрительных нервов»[359].

Для борьбы с преждевременным унынием Флобер давал своему ученику мудрые советы:

«К чему, — говорит он, — углублять свою печаль… Это недостаток; человек начинает находить удовольствие в грусти, а когда горе прошло, то он, растратив на него драгоценные силы, остается подавленным им».

И он желает ему больше умеренности в наслаждениях, больше веры в здоровье его писательского труда[360]. Несколько месяцев спустя, не будучи вполне спокоен относительно самочувствия Мопассана, он советует ему отправиться от его имени к доктору Пушэ.

II

В этот же период Мопассана начали беспокоить глаза. Флобер, уведомленный об этом, заволновался:

«Мне приходило в голову столько глупостей и невероятностей по поводу твоей болезни, что я был бы очень доволен, если бы ты ради меня, ради моего собственного удовлетворения, позволил исследовать себя моему врачу, Фортену, которого я считаю очень сведущим»[361].

То была одна из последних забот великого писателя, который чуть ли не накануне своей смерти писал:

«Болят ли у тебя глаза? Через неделю у меня будет Пушэ; он должен сообщить мне подробности твоей болезни, которую я плохо понимаю»[362].

Эта болезнь глаз, на которую Мопассан жаловался уже с 1880 года, не исчезала, а напротив, с 1885 года у него обнаружилось расстройство зрения, которое сильно озаботило его и заставило на время бросить всякую работу: писать было чрезвычайно трудно. Он извиняется в одном из писем, относящихся к 1886 году, что отвечает так кратко; уверяет, «что совсем ничего не видит, так переутомил себе зрение»[363]. По этому поводу он советовался со специалистом, доктором Ландольфом, который в глазной болезни увидел более тяжкое расстройство, показателем которого глазная болезнь являлась. Вот что пишет доктор Ландольф в письме к Лумброзо:

«Страдание, по-видимому, незначительное (расширение зрачка), благодаря функциональным расстройствам, его сопровождавшим, указало мне, однако, на грустный конец, ожидавший молодого писателя… В первые годы нетрудно было соответствующими очками облегчить то стеснение зрения, которое он испытывал, но позже страдания усилились и к ним присоединились более тяжкие расстройства нервной системы»[364].

Эдмон де Гонкур в своем «Дневнике» также приводит мнение доктора Ландольфа по поводу болезни Мопассана:

«Возвращаюсь из Сен-Гратьена вместе с окулистом Ландольфом. Мы говорим о глазах Мопассана; он находит их вполне хорошими, но сравнивает с двумя лошадьми, которыми нельзя править одновременно, и говорит, что болезнь лежит гораздо глубже глаз»[365].

Одно время Мопассан должен был окончательно прекратить писать; некоторое время он пользовался услугами секретарши. Взгляд его, мутный и тревожный, поражал всех друзей:

«В последний раз, когда я его видел, — пишет один из них, — он долго рассказывал мне о своей меланхолии, о надоевшей жизни, об усилившейся болезни, о недостатках памяти и зрения, когда вдруг глаза его перестают видеть, и полная ночь, слепота длится четверть часа, полчаса, час… Затем зрение восстанавливается, и он поспешно и лихорадочно бросается за работу… Свет солнца, который он так любил, то ослепляет его, то совсем изменяет ему. Его светло-карие глаза, такие проницательные и живые, словно потухли»[366].

Эту тоску по угасающему свету Мопассан выразил в некоторых отрывках своих произведений, кажущихся болезненными признаниями: расстройство зрения фигурирует в числе симптомов, лучше всего описанных в повести «Орля»; на многих страницах романа «Сильна как смерть», на которые мы уже ссылались, ощущается глубокая печаль художника, чувствующего, как слабеет его зрение, как оно становится менее ясным, менее воспринимающим краски, менее способным к восприятию впечатлений.

В качестве первого болезненного симптома мы отметим это постепенное ослабление зрения, «так как расстройство зрения играет большую роль при диагнозе прогрессирующего паралича»[367].

В эту эпоху, когда Мопассан уже подмечал у себя первые признаки болезни, он, однако, не подчинился систематическому режиму, от которого мог бы ждать некоторого облегчения. Гигиена всю его жизнь, пока он свободно распоряжался ею, оставляла желать многого. Известно из воспоминаний и признаний его друзей, каким излишествам всех видов отдавалась его могучая натура. Эта внешняя сила и здоровье изумляли всех, приближавшихся к нему, и могли вводить в заблуждение относительно истинного состояния его здоровья. Меж тем несколько мудрых советов были ему преподаны его лучшим другом, когда еще не поздно было им следовать; начиная с 1876 года Флобер писал ему:

«Приглашаю вас вести умеренный образ жизни в интересах литературы… Беречься! Все зависит от цели, которой человек хочет достигнуть. Человек, посвятивший себя искусству, уже не имеет права жить, как другие люди»[368].

И позже, в знаменитом письме, о котором так много говорилось и на которое ссылался сам Мопассан, когда писал статью о переписке Флобера[369], мы находим более точные указания на опасности переутомления вообще и на злоупотребления наслаждениями в частности[370]. К несчастью, Мопассан никогда не хотел подчиняться той строгой дисциплине, которую стремился внушить ему его учитель. Всю жизнь сохранял он ту позу «грустного, вернувшегося к первобытной жизни фавна», которую усмотрел один критик сквозь его произведения; он без меры повиновался властным велениям своих чувств; с лихорадочной поспешностью стремился он получить сразу всевозможные наслаждения, словно предвидя быстрый конец; он находил острое сладострастие в том, чтобы переступать обычные границы человеческих сил. Всякое безудержное проявление воли и чувства, всякое нервное потрясение, всякое опьянение фантазии и утонченные эмоции — все это глубоко восхищало его, и он с помощью искусственных возбуждающих средств искал того подъема, от которого ему следовало бы бежать. Мы говорили уже о его презрении к женщине; но если при помощи здоровой логики ума он избегал цепей, опасных связей, то никогда не отказывал своей могучей натуре в удовольствии, которого та требовала. Сами его произведения свидетельствуют о грубой чувственности: в его книгах есть постоянное беспокойство, поглощающая мысль о женщине, какая-то одержимость — не любовью, но тем, что в любви есть самого первобытного, самого общего, т. е. половым инстинктом. Все движения, связанные с любовью, он рассматривает как самые естественные явления, что описывать их следует без всякого смущения и волнения; желания, беспрестанно возобновляющиеся, имеют для него интерес только благодаря немедленному их утолению. Всякое чувство, отклоняющее или изменяющее желание, тщетно; всякое психологическое усложнение — лживо. Вот что, в силу какого-то рокового заблуждения, люди называли «здоровьем и мудростью» Мопассана!

Другие излишества также помогали разрушению уже больного организма: долгие прогулки в лодке, смелые подвиги весла, сменявшие утомительную канцелярскую жизнь, а впоследствии — дальние путешествия по Средиземному морю, всевозможные превратности бродячей жизни, трудные переезды по пустыне, ночи под открытым небом, недостаток комфорта при спонтанных ночевках и никогда не покидавшая его забота о необходимости писать, мысль о работе, неотвязно преследовавшая его даже во время путешествий, часы упорного труда в уединении Ла-Гильет, огромное напряжение при ежегодном обдумывании и писании не менее полутора тысяч страниц. А впоследствии в день, когда его охватывает боязнь своего истощения, когда он находит в себе мало жизни, когда чувства его развеяны, а воображение утомлено, в ужасе надвигающейся ночи и грозящего небытия, — неумеренное употребление всех ядов, которые способны во что бы то ни стало принести хрупкую иллюзию жизни, заставить забыть страдания и дать наслаждение новыми образами.

Не подлежит сомнению, что Мопассан прибегал к эфиру, кокаину, морфию, гашишу[371], чтобы помочь истощенному мозгу. Но он не употреблял их постоянно. В нем жило то извращенное любопытство, которое увлекло Бодлера на «сеансы» отеля «Пимодан», в «Клуб опьяняющихся гашишем», куда он ходил скорее в качестве бескорыстного наблюдателя, чем в качестве убежденного приверженца. Его воображение наслаждалось фантастическими видениями, в которых воля не играла роли, новым миром, созданным за пределами реальности с помощью материалов, заимствованных у самой реальности. Но нам кажется весьма спорным, что Мопассан написал хотя бы одно произведение под непосредственным влиянием какого-либо возбуждающего средства. Самое большее, что можно видеть в рассказе, где он описывает галлюцинации, грезы или кошмары, — это воспоминание об отдаленном личном опыте. Рассказы, озаглавленные «Одиночество»[372], «Как знать?»[373], «Магнетизм», «Грезы»[374], «Ночью», «Видение»[375] и некоторые места из книги «На воде», разумеется, содержат кое-какие впечатления от этих блужданий по искусственному раю.

Вначале Мопассан прибегал к эфиру как средству против жестоких невралгий. Мало-помалу он привык к нему, а впоследствии, несомненно, и злоупотреблял им. Не раз с необыкновенной точностью описывает он его действие[376]: то не грезы, как при употреблении гашиша, не слегка болезненные видения, как при опии: это сказочная острота мышления, новая манера видеть, судить и оценивать вещи вместе с уверенностью, с безусловным сознанием того, что эта манера истинная[377]. Не только утихает и исчезает боль, но и все телесные ощущения, все силы ума как бы удвоены: человек понимает, чувствует, рассуждает с необыкновенной отчетливостью, глубиной и силой, с бурной радостью и опьянением, исходящими от этого подъема умственных способностей[378]. Старый образ из Священного Писания приходит ему на память: ему кажется, что он вкусил от древа познания добра и зла, «что все тайны раскрываются, до такой степени он находится во власти новой, странной и неотразимой логики»[379]. Аналогичные симптомы и с той же точностью замечены при употреблении хлороформа: тело делается легким «как воздух и словно испаряется», грудь расширяется, нечто живое и приятное проникает во все члены, странное опьянение пронизывает мышцы, слух делается тоньше, звуки становятся более полными и, наконец, видения, связанные с последними воспоминаниями сознательного состояния, осаждают воображение человека[380]. Мопассан с благодарностью вспоминает об этом оцепенении души, об этом «дремотном сладостном состоянии», сменяющем тревогу и страдания предшествующих дней; но он констатирует также, что в этом искусственном возбуждении есть новое ощущение, «возможное лишь для людей умных, чрезвычайно умных, опасное, как все, что ведет к перевозбуждению наших органов, но восхитительное»[381], и рекомендует его писателям[382].

Не отрекаясь от своей личности, не прибегая к экстатическим состояниям, вызываемым эфиром, хлороформом или опиумом, Мопассан обращался иногда к простым запахам, к «симфониям ароматов», ища в них новых ощущений. Он был особенно чувствителен ко всевозможным запахам как наиболее сильно действующим на него из всех прочих ощущений. Каждый запах возбуждает воспоминание или пробуждает желание:

«Сколько раз женское платье, мимоходом, вместе с легким ароматом духов, вызывало в нем память о прошедших событиях! На дне старого флакона с духами он находил и частицу своего существования; всевозможные летучие запахи, запах улиц, полей, домов, мебели, запахи сладкие и отвратительные, теплые ароматы летних вечеров, холодные — зимних ночей оживляли в нем далекие воспоминания, словно в этих ароматах хранились трупы набальзамированных мертвых предметов»[383].

Эти запахи поэт любил, добивался их, искал ради таинственного возбуждения, которое они сообщают фантазии, ради побочных ощущений, которые они вызывают. В них растворяются все ощущения радости и наслаждения: «Теплый, благоухающий воздух, полный запахов травы и морских растений, ласкает обоняние острым ароматом, ласкает нёбо своим морским соленым вкусом, ласкает душу своей сладостью и вкрадчивостью»[384]; запахи, в самом деле — «симфония ласки». Тайное возбуждение, производимое ими на мозг человека (например, парами эфира или дымом опиума), может благоприятствовать творческой мысли, призывать и фиксировать вдохновение, регулировать ритм образов и слов. Флобер любил работать в тихой, запертой комнате, наполненной любимыми запахами, в которой, среди экзотических идолов ощущался аромат янтарных четок и восточного табака. Ученик его, Мопассан, любил сладострастные и возбуждающие запахи, ища в долго сохраняющемся аромате старых предметов те воспоминания, с которыми он был неразрывно связан.

Надо ли в любви к этим странным ощущениям видеть указания на нервно-мозговое истощение? Это было бы, пожалуй, преувеличением. Но мы должны отметить, если не среди причин, то, по крайней мере, среди предвестников недуга все излишества, которым предавался Мопассан в болезненной тревоге, сопровождавшей первые нервные расстройства.

Так как мы уже произнесли слово «причина», то, разумеется, можно многое сказать и о наследственности субъекта; это вопрос, который поднимался не раз и, к сожалению, редко с той скромностью и осторожностью, которые необходимы в подобных делах. Мы хотели проследить только личные обстоятельства, предшествовавшие болезни Мопассана до серьезного кризиса; по тем причинам, которые мы уже указывали, мы считаем необходимым уклониться от всяких поисков в семье писателя и в непосредственно окружавшей его среде. Но, судя по тем признаниям, перед опубликованием которых некоторые люди не остановились, мы можем заключить, как заключали и другие на основании доказательств, что у Мопассана была «тяжкая наследственность»[385] и что благодаря своему образу жизни он являлся «кандидатом в прогрессирующие паралитики»[386].

III

Мы не собираемся описывать развитие болезни Мопассана из года в год, но несомненно, что небесполезно исследовать, к какой поре относятся первые серьезные расстройства, предшествовавшие катастрофе. Неужели все его литературные произведения были задуманы и написаны под влиянием невропатического темперамента? Или же, наоборот, с помощью этих произведений и на основании тревожных признаний, прорывавшихся сквозь горделивую отстраненность художника, можно установить довольно отчетливое различие между периодом ясного вдохновения, временем владения собой и периодом вдохновения печального, тревожного, мучительного.

Разнообразная, яркая жизнь и бесстрастная ясность первых произведений Мопассана не ускользнули от критиков того времени, наперебой восхвалявших здоровье художника и трезвость его творчества. Однако мы показали, что это спокойствие, эта уверенность в себе, рассудительность и бесстрастность по отношению к человеческими слабостями и нищете не должны вводить в заблуждение, и не надо быть чересчур проницательным, чтобы под «смиренной истиной», воспроизведенной с такой безличной точностью, подметить первый трепет тоски и отчаянья. Человек, отдающий публике свое «ясновидение мира», не страдал еще от жизни, но он, несомненно, уже страдал внутренне от таинственной тревоги, в которой не хотел себе признаться и которую волей-неволей мы читаем между строк в его прозрачной и «совестливой прозе». Он испытывает болезненные порывы к неизведанному, к бесконечному, к страданию и смерти, которым противится всей силой своей логики; он дает увлекать себя мечтам, галлюцинациям, экстазу, смакуя их болезненную прелесть. Некоторые рассказы в сборниках «Дом Телье» и «Сказки бекаса» ясно выдают эту тревогу[387].

А меж тем лишь с 1884 года тон писателя резко меняется, его суждения о вещах становятся мягче, в то время как его взгляд на жизнь делается все более тревожным, менее бесстрастным. Из года в год, из книги в книгу, начиная со сборника «Под южным солнцем» и до «Бродячей жизни», в мрачных страницах «Милого друга» и «Нашего сердца», в мучительных рассказах «Сестры Рондоли», «Орля», «Бесполезная красота» можно проследить первые симптомы и свойства болезни, можно констатировать безутешную грусть и горькое разочарование человека, чувствовавшего, как расшатывается его воля, как помрачается его рассудок.

Мы не собираемся выбирать из произведений Мопассана между 1884 и 1890 гг. все страницы, которыми можно подтвердить это грустное предположение; мы просто укажем на самые характерные мотивы, ставшие привычными для писателя и раскрывающие, помимо его воли, мрачное состояние его духа.

Совпадая с его стремлением скрыться от человеческого общества, с первым его путешествием в Африку и первыми плаваниями по Средиземному морю в книгах Мопассана прежде всего является его страстная жажда одиночества. «Под южным солнцем» (1884) содержит анализ минут забвения, проведенных в пустыне — без желаний, без сожалений, без обманчивых надежд: мертвая тишина высохшей земли сковывает мысль. Вдали от Парижа, вдали от света, освобожденный от социальных пут, писатель мало-помалу ощущает тревогу своей измученной души; на несколько дней он освобождается от мучений неотвязной мысли; он думает, что оставил там, за морем, непримиримого врага, которого носил в душе, демона анализа, эту как бы вторую душу, которая «отмечает, объясняет, комментирует каждое ощущение своей соседки — души естественной и общей для всех людей»[388]. Он может наслаждаться просто, чувствовать без задней мысли, отдаваться грубым и естественным силам природы, возвращаться к первобытной жизни. Это стремление к одиночеству становится у Мопассана все нетерпеливее, все болезненнее. В конце концов он дойдет до таких признаний:

«Я всегда был одиноким мечтателем, уединенным философом… Я всегда жил один, вследствие того стеснения, которое налагает на меня присутствие других людей… Я так люблю жить один, что не могу переносить соседства других людей, спящих под одной кровлей со мной; я не могу жить в Париже, потому что я там умираю. Я умираю душевно, а мое тело и мои нервы буквально растерзаны этой огромной, кишащей толпой, которая живет вокруг меня, даже когда она спит».

И он разделяет людей на две различные категории: на тех, которые нуждаются в других людях, кого другие развлекают, занимают, кому они дают отдых, и на тех, которых другие люди, наоборот, утомляют, стесняют, которым они надоедают, которых они терзают, меж тем как одиночество успокаивает их, погружает мысли и фантазию в покой, независимость[389].

Между 1884 и 1890 гг. невозможно найти ни одной книги Мопассана, в которой нет этой мрачной страсти к одиночеству. Некоторые места из «Монт-Ориоля» и «Сильна как смерть», рассказы «Ночь»[390], «Одиночество»[391], «Гостиница»[392], целые главы из книг «Под южным солнцем», «На воде» и «Бродячей жизни», — все это новые вариации на излюбленную тему; вдали от людей, в добровольном изгнании, на которое он себя обрек, как смертельно раненое животное, писатель чувствует «странный трепет, неожиданное, сильное волнение, возбуждение мысли, доходящее до безумия»[393].

Вскоре он начинает понимать, как опасно и бесполезно для души это лекарство. «Одиночество, — пишет он, — весьма опасно для людей, у которых мысль постоянно работает… Когда мы подолгу остаемся одни, мы наполняем пустоту призраками»[394]. От того странного трепета, который он так любил вначале и которого искал, простирая между людьми и собой безлюдье пустыни или беспредельность моря, в конце концов он сам начал страдать. Мало-помалу в том небытии, в которое он себя погружал, возрождается попытка анализа: и так как он далек от света и жизни, то грызущая, неотвязная мысль устремляется на его собственную болезненную чувствительность, на его думы, на его эмоции[395]. Тогда перед невозможностью убежать от себя, как он убежал от людей, перед невозможностью выйти из своей личности, как он ушел из людского общества, он понимает, что есть рокового, непоправимого в том уединении, которое он для себя выбрал. К чему перебирать свою жизнь и углубляться в прошлое? Разве душа художника, живущего среди людей, не обречена без того на горькое одиночество? Разве наблюдения, размышления и анализ не воздвигают между ним и природой толстой стеклянной стены, о которую он в отчаянии бьется? А вся жизнь для того, кто умеет видеть, не представляет ли печального зрелища невоссоединимости существ и предметов? Любовь между влюбленными, любовь плотская, соединяет тела, но не сливает души, и то, что верно относительно любви, верно и относительно всех людских привязанностей: «Все люди проходят через события жизни рядом, и никогда ничто не соединяет воистину двух существ…»[396], несмотря на «бессильное непрестанное стремление с первых дней мира, несмотря на неутомимое стремление людей разорвать цепи, из которых рвется их душа, навсегда заключенная, навсегда одинокая, несмотря на усилия рук, уст, глаз, губ, трепещущего, обнаженного тела, несмотря на все усилия любви, исходящей в поцелуях»[397].

Вдруг среди той тишины, в которой он искал убежища и уединения, Мопассан слышит «внутренний, глубокий и отчаянный призыв»[398]. Это жестокий, знакомый голос, которого он ждал и который приводит его в отчаянье; он пронизывает его «как семя ужаса и безумия, пробуждая тоску, дремлющую постоянно в душе всех людей»… Это — «голос, который неумолчно звучит у нас в душе и который смутно и болезненно, мучительно, неотступно, неумолимо, незабвенно и дико упрекает нас в том, что мы сделали, голос смутных угрызений совести, сожалений о невозвратном, о прожитых днях, о встреченных женщинах, которые, быть может, полюбили бы нас, о напрасных радостях, об умерших надеждах; голос того, что бежит мимо, что обманывает, что исчезает, того, чего мы не достигли, того, чего не достигнем никогда, пронзительный голосок, кричащий нам о крушении жизни, о бесплодности усилий, о бессилии ума и слабости тела»[399].

Символичен этот таинственный голос, который услышал Мопассан однажды ночью на яхте «Бель-Ами», вероятно, под влиянием эфира. Но вместо того, чтобы противиться нервному потрясению, ужасу, объявшему его воображение, он с наслаждением отдается панике чувств и бреду рассудка. Подобно искусственному возбуждению, которого он искал в наркотиках и в ароматах, это чувство ужаса становится необходимым для естественных проявлений его чувствительности. И мы замечаем появление этого второго симптома после стремления к уединению, — любви и культа страха.

Действительно, это один из самых любопытных признаков той нервной болезни, которая мало-помалу его подтачивала. У него проявляется нездоровый вкус ко всему, что потрясает нервы, что возбуждает в нем трепет, туманит мозг и заставляет ускоренно биться сердце, и это пристрастие заметно в его произведениях. Детальные, тщательные описания всех стадий ужаса, воспоминания и личные впечатления о неодолимой боязни чего-либо, самые странные и необъяснимые случаи, душевное крушение, уносящее волю и разум, — все это разновидности и следствия страха, внушившего ему потрясающие страницы[400]. Этот ужас принимает самые разнообразные формы: вначале это первобытное чувство, паника «первых времен мира», возмущение инстинкта против злых сил смерти и тьмы. Сознание бесплодности усилий, бесплодности жизни, которая течет, и смерти, которая ей угрожает — вот тема, не раз вдохновлявшая Мопассана. Едва ли нужно напоминать главу из романа «Милый друг», на которую так часто ссылались, горький монолог поэта Норбера де Варенна в тихую, полную звезд и ароматов ночь. В романах «Сильна как смерть» и «Наше сердце» эта тема раскрывается очень пространно. В рассказах и путевых заметках — та же безутешная тоска человеческого существа, знающего, что ему положен неизбежный предел:

«Что бы мы ни делали, мы умрем! Во что бы ни верили, о чем бы ни думали, что бы ни пробовали, мы умрем! И человеку кажется, что он умрет завтра, ничего не узнав дальше, хотя и чувствуя отвращение ко всему, что уже знает»[401].

Само однообразие жизни, неизменный возврат привычек, одних и тех же мыслей, одних и тех же радостей, шуток и верований, высшая горечь от бессилия обновить себя и жизнь свидетельствуют о неодолимом движении к могиле[402]. Наконец, в бессонные ночи ослабленному уму, терзаемому мрачными предчувствиями[403], являются все внешние признаки смерти.

Вскоре к этому страху смерти присоединяется инстинктивная боязнь темноты, напоминающей смерть[404]. Затем страх усложняется, делается все утонченнее, и болезненная чувствительность в сфере неизвестного отыскивает всевозможные таинственные силы, над которыми не властен рассудок.

Можно бы написать особую статью о рассказах, посвященных Мопассаном описанию страха; они довольно многочисленны[405]. И это не простые причуды изобретательного воображения. В более или менее фантастических случаях, которые он рассказывает, есть, несомненно, и отголоски собственных впечатлений; доказательством может служить то, что один из таких случаев, послуживший темой для его рассказа («Страх» в сборнике «Сказки бекаса»), почти дословно приводится в виде эпизода в его книге «Под южным солнцем»; это — таинственный барабан, слышимый в дюнах и распространяющий в пустыне неодолимый ужас смерти.

На его взгляд, страх — вовсе не бегство трусов перед неизбежной опасностью, которую видишь, которую понимаешь и о которой можно рассуждать.

Это нечто ужасное, жестокое ощущение, какое-то разрушение души, ужасный паралич мысли и сердца, тоскливый трепет… Это приходится испытывать при некоторых ненормальных обстоятельствах, при таинственных влияниях и перед лицом неопределимой опасности. Настоящий ужас — как бы воспоминание фантастического ужаса былых времен[406].

Из описанного следует, что почти все феномены этого порядка — детища больного ума, указывающие на ярко выраженный невроз. Когда Мопассан описывает свои фантастические кошмары и свои мрачные видения, то он делает это таким нерешительным и болезненным тоном, который уже является залогом их искренности; кажется, что из боязни показаться смешным, он уже отступает перед начатой исповедью. В ту минуту, когда он придает своим галлюцинациям сравнительно связную форму, чтобы заставить понять и принять их, рассудок его, уже опомнясь, доказывает их тщету; сам он успокаивается, благодаря нелепости рассказываемых фактов, не имеющих уже прежнего вида, освобожденных от всех условий осязаемости, сделавших их на минуту правдоподобными; ясность слов и логика фраз рассеивают кошмар. Поэтому все рассказы этого рода, написанные, как про них говорили, «кровью сердца», названы обычно словом, таящим загадку, под знаком поставленного перед публикой вопроса: «Он?», «Как знать?», «Безумец?». Автор как бы говорит публике: читайте меня, смейтесь над моею слабостью, над моим ужасом, над моим безумием сколько вам угодно, но главное — помогите мне ответить самому себе, прокричать со всею силой истины и логики, что рассказы мои суть только химеры, фантазии и грезы больного.

Но эти признания остаются тщетными, и последний призыв к рассудку не может быть услышан. Страх вошел в его душу, он владеет им, господствует над ним и — что всего хуже, — увлекает его, волнует и удерживает в каком-то нездоровом очаровании. Он является господином сильных переживаний, которые Мопассану нравятся, так как они необходимы его истощенным нервам. Это как бы новое опьянение, которому он отдается с таким же сладострастием, с каким отдавался экстазу, яду возбуждающих средств и ласке редких ароматов. Все трепеты страха испытаны им; он вкусил их, дошел до того, что поддается им по своей воле, путем простой работы своего воображения и разбирает их по мелочам: «Душа куда-то уходит, сердца совсем не чувствуешь; тело становится мягким, как губка; можно подумать, что все внутри вас рушится…»[407]

Мопассану оставалось подняться еще на одну ступень, чтобы от разума перейти к безумию. До сих пор мы видели, что он оставался господином над собой, несмотря на одиночество, на страх смерти и многоликий ужас. Но вскоре сознание своей личности от него ускользает, и это последнее, самое решительное падение также отражается в его произведениях. Не раз уже делался разбор «Орля» и доказывалось, каким интересным документом является этот рассказ для истории безумия автора; но рассказ такого рода не единственный, и люди неправы, пренебрегая остальными, которые кажутся нам также весьма характерными.

Три рассказа с промежутками в три года, являют главные принципы этого медленного личностного разрушения, записанные тщательно, с бесстрастной точностью бескорыстного наблюдателя. Это: «Он?», «Орля», «Как знать?».

Каждый из них описывает ту или иную форму галлюцинаций. В первом представлено явление, известное под названием autoscopie externe; оно состоит в том, что человек видит самого себя стоящим перед собой; Мопассан приводит в рассказе «Он?» весьма любопытный случай. Однажды вечером, вернувшись домой после целого дня одиночества и нервного раздражения, герой, в уста которого автор вкладывает эту странную исповедь, застает дверь своей квартиры, которую он имел привычку тщательно запирать, открытой; входя в свою комнату, он видит кого-то сидящим в его кресле, греющим у камина ноги, спиной к входной двери. Он думает сначала, что кто-нибудь из друзей, зайдя в его отсутствие, уснул перед камином, ожидая его. Он протягивает руку, чтобы коснуться его плеча; рука ударяется о дерево: кресло пусто. Он резко оборачивается, чувствуя, что кто-то стоит за ним; затем властная необходимость взглянуть опять на кресло заставляет его обернуться еще раз. Отныне в темноте комнаты он будет жить с невыразимым страхом, ожидая появления этого таинственного двойника, только что созданного его больным воображением.

Рассказ этот написан пятью годами раньше того личного опыта, который Мопассан получил сам, и который он описал одному другу. Факт, приводимый доктором П. Соллье[408], относится действительно к 1889 году.

Когда Мопассан однажды сидел в кабинете за рабочим столом, ему показалось, что кто-то растворил дверь. Слуге был отдан приказ никогда не входить в комнату в то время, когда он пишет. Мопассан обернулся и был немало удивлен, увидев входящей собственную фигуру, которая подошла, села напротив него, подперев голову рукой, и стала диктовать все, что он писал. Когда он кончил писать и встал, галлюцинация исчезла.

Эта галлюцинация совпадает с тем временем, когда у Мопассана уже наблюдались характерные симптомы прогрессирующего паралича. Но нам не кажется невероятным, чтобы он мог испытать их впервые несколько лет тому назад. Быть может, у него было и особого рода литературное внушение: допускаю даже, что он описал это явление раньше, чем испытал его на себе; он должен был быть им долгое время озабочен, должен был испытывать постоянную тоску, смущавшую его покой по ночам и предрасполагавшую к галлюцинациям. Во всяком случае, неточным будет сказать, что явление двойного зрения берет начало в рассказе «Орля»; нет почти ничего общего между фактами, описанными в «Орля», и теми, что Мопассан сообщал в 1889 году одному из своих друзей; начало следует искать в рассказе, озаглавленном «Он?».

В «Орля» описаны факты, существенно отличающиеся от тех, которые мы сейчас приводили: галлюцинации здесь более сложны, более связны и, можно даже сказать, более прочны. Таинственная тень появлялась только при известных условиях по ночам и в неподвижном состоянии; ее нереальный образ был слит с реальным образом мебели, и достаточно удалить один, чтобы исчез и другой. В рассказе «Он?», напротив, явление развивается и подвергается переживаниям. Известно, что рассказ имеет форму дневника, в который заносятся изо дня в день впечатления, догадки и наблюдения субъекта. А этот субъект не кто-нибудь: нам представляют его больным, страдающим лихорадкой, бессонницей и непобедимым расслаблением нервов; у него «быстрый пульс, расширенные зрачки, дрожащие нервы» (те же симптомы, которые мы отмечали у самого автора в ту пору, когда он писал этот рассказ). Он лечится: он принимает душ и пьет бром. В то же время он испытывает «ужасное ощущение грозящей опасности, ожидание надвигающегося несчастья или приближающейся смерти, предчувствие, являющееся, несомненно, кануном еще неизвестной болезни, коренящейся в крови и в теле».

Но, несмотря на души и бром, умственная гигиена его оставляет желать многого. Больной лишь изредка прибегает к известным усилиям, чтобы путем упражнения, прогулки, развлечения или перемены обстановки избежать ожидающего его наваждения. Напротив, он, по-видимому, с извращенным любопытством ищет всего, что возвращает его к его главной заботе, ему нравится его болезнь, он ее анализирует, углубляется в нее и рассматривает ее со всех сторон с какой-то сладострастной тоской. Посредством чтения, бесед со специалистами, сеансов магнетизма, он мало-помалу соприкасается с миром невидимого; он готовится принять за реальности все химеры, которые вот-вот будут внушены ему его расстроенным воображением. Разве в его болезни нет поразительного сходства с болезнью Мопассана? Разве здесь мы не видим того же рокового увлечения всем, что должно «сломать» его рассудок и его чувствительность? Разве это не та же нездоровая любовь к мечте, к экстазу, к искусственно вызываемым видениям, к образам безумия?

Результаты этого опасного увлечения не замедлили обнаружиться. Вначале — мучительное ощущение чего-то сверхъестественного, чьего-то присутствия, угнетенности, вызываемой сознанием близкой опасности: рядом словно находится существо, которое наблюдает за своей добычей, это чувствуется, можно даже видеть, как оно подходит, как ощупывает неподвижное тело, как взбирается на постель, усаживается на грудь своей жертвы, схватывает ее руками за шею и сжимает… Человек хочет двинуться и не может, пытается с ужасными усилиями, задыхаясь, повернуться, сбросить с себя существо, которое его давит и душит[409]…

Вскоре это впечатление, испытанное ночью, во время кошмара, расширяется и обрастает деталями. Больной переносит на открытый воздух, в яркий день на свои прогулки одержимость тем видением, которое ночью расстроило его нервы. Внезапно, когда он подумал было, что убежал от сверхъестественного существа, тоскливый трепет возвещает ему о его возвращении. «Он ускоряет шаг, боясь оставаться один, страшась, нелепо и без причины, глубокой тишины». Тогда ему кажется, что кто-то преследует его, идет по его пятам, совсем вблизи, почти касаясь его. Он внезапно оборачивается. Он один[410]…

С этих пор он одержим, он будет вечно и всюду чувствовать присутствие, дыхание и тяжесть этого воображаемого существа, более реального, чем его собственное сознание, более сильного, чем его собственная личность. Он уже не будет свободен, ибо другой будет заменять его, будет внушать ему поступки, ускользающие от его воли, от его логики; другой будет садиться в его кресло и переворачивать страницы книги, которую он читал; другой будет выпивать воду из его графина и срывать на его глазах цветок, который он только что собирался сорвать с ветки. Это уже не явление внутреннего зрения, которое мы описали выше, не феномен внешнего порядка, не призрак, даже не галлюцинация; больной не видит перед собой тени, принимающей образ человека, но он угадывает подле себя присутствие деспотического существа, в котором до известной степени как бы растворяется его собственная личность. Он ждал этого существа, оно являлось ему в воображении, настроенном так, что он мог допустить и увидеть его в кошмаре глухой ночи. И отныне жизнь его сведется к констатированию фактов, следствия которых он будет принимать как выражение своей всемогущей воли. Один раз ему покажется, что он увидел своего властелина сквозь легкий туман, окутывающий его собственное изображение в зеркале. И с тех пор у него не будет иной мысли, как освободиться во что бы то ни стало — с помощью железа, яда, огня, — от страшного товарища, которому он дал или который скорее сам внушил, прокричал своей. жертве имя: Орля. Над этим словом тщетно изощрялось остроумие филологов и знатоков этимологии. Для нас является довольно безразличным, является ли это «странное сочетание слогов, не соответствующее никакой мысли, никакому известному названию», — «удачной выдумкой, созданием новой, не существующей еще формы», или же автор, напротив, намеревался дать логичное имя фантастическому существу, определив его как le hors-la.

Группа фактов, только что разобранных нами, дополняется новым явлением, описанным Мопассаном в любопытном рассказе, озаглавленном «Как знать?»[411]. Здесь мы встречаем последний вид галлюцинации. Как в обоих предыдущих случаях, событие это возвещается особым «таинственным предчувствием, овладевающим чувствами человека, когда ему предстоит увидеть необъяснимое»; условия ощущаемости «свидетеля» — те же. Однажды ночью он присутствует при фантастическом шествии всей своей мебели, таинственно покидающей его дом. Нелепость, невозможность этого факта успокаивает его, и он просто считает себя игрушкой галлюцинации. Но на другой день он констатирует реальное исчезновение всей своей мебели, которую ему суждено было спустя некоторое время найти у одного старьевщика в Руане. В ту минуту как он намеревается выкупить ее и арестовать укрывателя, — и тот и другая исчезают в несколько часов со сверхъестественной быстротой. Наконец, некоторое время спустя мебель сама водворяется в дом ее владельца.

Таково, приведенное к своим простейшим чертам, это явление, наиболее невероятное из всех, которые были описаны Мопассаном, и рассказ о котором гораздо более волнует, чем «Орля». Мы видим в нем ясно выраженный симптом безумия. В обоих случаях, уже рассказанных нами, человек не теряет сознания среди необъяснимых фактов и делает усилие, чтобы объяснить их себе и избежать внушения. Здесь же он является почти пассивным, он кажется окончательно вступившим в область аномального; он уже не является сознательным существом, живущим среди внешнего мира; он — существо предоставленное исключительно неведомым силам, как обломок корабля; и, чувствуя свое падение, в один из моментов проблеска сознания он сам доверяет себя лечебнице, где надеется, по крайней мере, найти покой и обуздать свой страх.

В этом последнем рассказе наблюдается характерная деталь, свидетельствующая об определенном состояния ума автора. Лицо, вводимое им, одержимо страхом преследования: ему кажется, что на него устремлена чья-то месть; палач его не является сверхъестественным, невидимым существом, как в «Орля»: у него внешность, осанка и голос человека, но человека особенного, обезображенного воображением больного, «маленького и очень толстого, как какое-то отвратительное явление; лицо у него в морщинах, припухлое, глаза еле заметны, бородка редкая, неровная, желтоватая; голый череп походит на небольшую луну»[412]. Болезненный страх, внушаемый субъекту видом этого отвратительного существа, страх, что тот будет его преследовать, боязнь неведомой и неизбежной опасности — все симптомы, которые можно было наблюдать и в безумии Мопассана. Если припомнить, что рассказ «Как знать?» — последний из написанных им, последний, по крайней мере, из тех, что он напечатал отдельным изданием, то нельзя отделаться от впечатления, что эти фантастические страницы отражают ужас человека, заживо вступившего в беспросветную ночь.

Против угрожающего безумия тот, кто написал эти грустные признания, только что рассмотренные нами, не раз искал спасения; развязка трех рассказов предлагает различные средства и решения. Во-первых, среди ужаса одиночества и мрака — потребность в присутствии любящего и успокаивающего человека, стремление иметь подругу, порыв к любви. Жалкий герой рассказа «Он?» женится из трусости, чтобы не оставаться по ночам одному, чтобы чувствовать близ себя существо, которое может говорить, которому можно вдруг задать вопрос, вопрос нелепый, только чтобы услышать чей-нибудь голос, чтобы почувствовать бодрствующую душу, работающий мозг[413].

Позже, в путешествиях, он будет искать необходимое объяснение: это бегство вдаль от Орля, в сутолоку больших городов, в мирную ясность деревенской жизни или в бесконечное молчание пустыни. Но уже поздно, так как болезнь вошла глубоко в душу и владеет ею безраздельно, ежеминутно. Перед невозможностью уничтожить это страшное, невидимое существо, впервые возникает мысль о смерти, единственное окончательное решение: «В таком случае, в таком случае… я должен убить себя»[414].

Наконец, отказавшись умереть из трусости или не будучи в состоянии убить себя по неловкости, больной, руководимый страхом и осторожностью, поступает в лечебницу. Он не может продолжать жить как все, боясь, что вновь начнутся те явления, от которых он страдал[415].

Все эти решения, одно за другим, мы находим и в жизни Мопассана. Он никогда не женился, но благодаря признаниям друга мы знаем, что он искал общества некоторых женщин, не столько руководимый чувственностью, потребностью или капризом, сколько для того, чтобы не быть ночью одному»[416].

Он много путешествовал. Но мы видели, что он и в пустыне находил то беспокойство и ту тоску, от которых хотел бежать.

Он сделал попытку убить себя в одну из последних минут сознания, не желая пережить крушения своего рассудка, но силы изменили ему в этом последнем проявлении его воли.

Наконец, жалкий обломок, он около двух лет провел в лечебнице.

IV

Мы остановились на том, что обычно называют «болезненной стороной»[417] произведений Мопассана, желая установить первые симптомы болезни, появившейся задолго до необратимого кризиса. Безумие Мопассана было засвидетельствовано окружавшими его людьми и предано гласности лишь в конце 1891 года, в те месяцы, которые предшествовали его попытке к самоубийству. Но первые указания на нервное расстройство можно проследить уже начиная с 1884 года — в рассмотренных нами сборниках «Лунный свет», «Под южным солнцем», «Сестры Рондоли». Болезнь усилилась в 1887–1888 годах, и мы могли отметить ее эволюцию в «Орля» и «На воде»; в 1890 году некоторые рассказы сборника «Бесполезная красота»[418], отдельные главы из книги «Бродячая жизнь» дают возможность подозревать уже непоправимое расстройство.

В самой жизни Мопассана остается указать на некоторые факты, относящиеся к истории его болезни. Если он не предвидел безусловно конечной катастрофы, то он, однако, чувствовал за несколько лет до его помещения в лечебницу, на какое медленное разрушение он был осужден. Страх смерти и страданий терзает его неумолимо; он делается печальным, мало-помалу утрачивает прекрасную ясность своей юности. Друзья его, общавшиеся с ним близко, наблюдавшие его на вилле Ла-Гильет в Этрета, заметили эту перемену. Впрочем, Мопассан лечился, менял образ жизни, советовался с врачами, ездил на воды и поверял друзьям мучившую его тревогу, лечении, которое ему прописывали, об «успехах» своей болезни.

Летом 1886 года, после путешествия в Англию, из которого мы рассказали несколько эпизодов, Мопассан находился в состоянии крайней нервной взвинченности: внезапные приступы шумной веселости следовали за долгим унынием и вызывали недоумение у некоторых его спутников; яростные приступы гнева и вспышки судорожного смеха необъяснимо чередовались[419]. Те люди, которые видели его в Сицилии, были удивлены этим странным поведением, внезапными перепадами его настроения и сбивчивостью речи: мистификации, которые он всегда любил, приняли в то время мрачный характер, и в разговорах обнаруживалась прерывистость и бессвязность мысли. Были предприняты все меры, чтобы помешать ему отправиться на кладбище капуцинов в Палермо, но особое извращенное чувство влекло его к этому месту; ему хотелось испытать весь ужас мрачных подземелий, и он вышел оттуда с помутневшим разумом, с блуждавшим взором, с расстроенным, измученным лицом. Пространно, во всех подробностях рассказал он в «Бродячей жизни» все впечатления этого мрачного зрелища. В Палермо ему предложили осмотреть приют для умалишенных, но он отказался[420].

После долгих пребываний под южным солнцем он возвращался в Париж успокоенный, но тут снова начинались напряженный труд и переутомление. В то же время он выполнял всевозможные советы врачей-специалистов, следя со всей тщательностью неумолимого анализа за постепенным ходом развивавшейся болезни. Он мог, однако, довольно долго заблуждаться по поводу серьезности своего недуга: в марте 1889 года, возвратясь из поездки в Африку, он заявил перед группой друзей, что чувствует себя превосходно; Эдмон де Гонкур, встретивший его в то время у принцессы Матильды, находит его «оживленным, веселым, красноречивым и менее вульгарным по внешности, чем обыкновенно, благодаря похуданию лица и загорелому цвету кожи»[421]. Но в следующем году состояние здоровья Мопассана резко ухудшилось; он уже не скрывает своей тревоги от окружающих. Эдмон де Гонкур отмечает эту внезапную перемену:

«Я поражен сегодня плохим видом Мопассана, его похудевшим лицом, кирпичным цветом кожи, особым отпечатком во всей фигуре и болезненной неподвижностью взгляда. Мне не кажется, что ему суждено дожить до глубокой старости. Когда мы переправлялись через Сену, в минуту прибытия в Руан, протянув руку по направлению к реке, покрытой туманом, он воскликнул: «Моим плаваниям по реке в утренних туманах обязан я тем, что теперь испытываю’»[422].

Это грустное признание было сделано Мопассаном, когда он ехал в Руан вместе с Эмилем Золя и Эдмоном Гонкуром на открытие памятника Флоберу. Те, кто видел его в тот день, — а многие видели его в последний раз, — не обманывались: он стоял в то ноябрьское воскресное утро с нависшими тревожными облаками перед изображением своего учителя; те, кто давно не видел его, нашли, что «Мопассан похудел, дрожал, что лицо его как-то уменьшилось», и с трудом узнавали его[423].

Он, впрочем, любил говорить о своей болезни друзьям и изливался перед ними в грустных признаниях. Более чем когда-либо его преследовала мысль о смерти.

«Где бы он ни был, что бы ни делал, — повсюду ощущал отвратительное присутствие этого другого «я», следящего за всеми его поступками, за всеми мыслями и шепчущего на ухо: «Наслаждайся жизнью; пей, ешь, спи, люби, работай, путешествуй, гляди, восхищайся! Но к чему? Все равно умрешь!»[424]

Октав Мирбо по поводу этой неотвязной мысли рассказывал два любопытных случая:

«Во время пребывания Мопассана на суше, в Специи (в период плаванья на яхте «Бель-Ами»), вдруг он узнает, что в доме обнаружился случай скарлатины, тотчас бросает завтрак, заказанный в отель, и возвращается на яхту… Один литератор, оскорбленный несколькими словами, написанными о нем Мопассаном, и которому предстояло с ним обедать, рылся несколько дней, предшествовавших этому обеду, в толстых медицинских книгах, а за обедом преподнес ему все случаи смерти от болезни глаз: Мопассан буквально повесил нос и не поднимал глаз от своей тарелки»[425].

Меж тем, относясь болезненно ко всему, что причиняло ему боль, он разыскивал всевозможные врачебные сведения, относящиеся к его случаю. «Он читал медицинские книги, принимал жестокие средства и пичкал себя лекарствами; он только и говорил теперь что о лекарствах и панацеях»[426]. С любопытством наблюдал он нервные расстройства, упадок зрения и памяти, раздвоение личности и говорил о своей грусти, о своей тоске, о скуке жизни. «Ничто больше не доставляло ему удовольствия, ему перестало нравиться даже делать добро»[427]…

Физические страдания отражались на его характере. К периоду времени между 1888 и 1891 гг. относятся судебные процессы, историю которых мы набросали и которые свидетельствуют о вечно возбужденной чувствительности Мопассана; очевидно, он уже не владеет собой, когда пишет редактору «Фигаро» или издателю Шарпантье, или своим поверенным яростные письма, полные преувеличений, бессвязных выражений. Он сознает сам в эту минуту, что находится в состоянии болезненного перевозбуждения: страдает головными болями, у него взвинчены нервы, мучительная бессонница. Чувствуется, что он совершенно неспособен владеть собой и раздумывать о последствиях своих поступков, поэтому в большинстве случаев позже он отказывается от решений, принятых им в первые минуты гнева.

В течение нескольких месяцев Мопассан совершенно утратил сон. Ему хорошо знакома эта ужасная бессонница, о которой он говорит в одной из глав неоконченного романа «Angélus», — бессонница постоянная, болезненная, словно ночная агония духа и тела, сопровождаемая ударами маятника.

В 1890 году Мопассан жил в Париже на улице Виктора Гюго — в доме, где находилась булочная; он вообразил, что в его бессоннице «виноваты» ночные работы в булочной, пригласил эксперта, чтобы удостоверить этот факт, и возбудил судебное дело против хозяина дома, отказавшегося разорвать контракт с булочником[428]. Его непрерывные жалобы по поводу шума, мешающего спать, напоминают навязчивую идею преследования: «Я не могу спать, не могу работать среди того шума, который раздается в этом доме… Мне хотелось бы покончить с этим во что бы то ни стало… Я никогда не привыкну к этому шуму…»

Он пишет домовладельцу резкое письмо с длинным перечнем соображений, которые должны обосновать законность его жалобы:

«…Я должен немедленно покинуть ваш дом по приказанию врача, которому я доверяю, и должен ехать лечиться на Юг, чтобы оправиться от очень серьезных нервных расстройств, причиненных мне двумя неделями бессонницы благодаря ночной работе булочника, живущего подо мною. Я вас предупреждал, что, отличаясь слабыми нервами и плохим сном, я откажусь от вашей квартиры, если из моих комнат будет слышен по ночам шум от этого производства. Вы ответили мне, что опасаться нечего… Меж тем, весь шум, все движение, сопряженные с этой работой, слышны в моих двух комнатах, находящихся над булочной, словно они примыкают к самой печи. Это по моей просьбе удостоверено свидетелями. Сверх того, вы уверяли меня, что на это никто не жаловался. Меж тем, я только что узнал, что уже возникало судебное дело по поводу этой булочной между жильцом третьего этажа и домохозяином… Вы обязаны установить в нанятой мною у вас квартире обещанную тишину»[429].

Следует отметить тяжелый слог этого письма, где есть даже орфографические ошибки.

Та же мания преследования становится все более заметной окружающим по мере того, как дело близится к развязке. В 1891 году Мопассан жил в Дивонне; вдруг он уехал на другой курорт, а именно — в Шампель, «изгнанный из Дивонна, по его словам, наводнением, залившим его комнату, и упрямством врача, отказавшегося прописать ему самый сильный, самый холодный душ, который прописывают только здоровым, душ Шарко. Он угрожал уже врачу и Шампеля, что уедет и отсюда, если тот не согласится прописать ему вышеупомянутый жестокий душ…»[430] Эти заявления свидетельствуют о возраставшей неуравновешенности больного.

В действительности Мопассан покинул Дивонн в конце июня 1891 года по совершенно другой причине, которую он указывает в письме, без сомнения, последнем, написанном им матери:

«Мой дом, как, впрочем, и все заведение, предоставлен власти всех ветров, дующих с озера и со всех ледников. И вот у нас льют дожди, дуют ледяные ветры, от которых у меня снова начались различные боли, особенно головные. Но души заставили меня необыкновенно пополнеть и укрепили мои мускулы»[431].

Это пребывание в Дивонне и Шамиле — последний значительный эпизод его сознательной жизни; он передан нам воспоминаниями лиц, встретивших Мопассана на берегах Женевского озера летом 1891 года.

В марте 1891 года Мопассан пишет матери и пространно сообщает ей о своем здоровье. Он еще в Париже и очень озабочен постановкой на сцене «Мюзотт», первое представление которой только что состоялось.

«Не беспокойся чересчур о моем здоровье, — пишет он ей. — Я думаю просто, что мое зрение и моя голова очень утомлены и что эта отвратительная зима превратила меня в замерзшее растение. У меня хороший вид. У меня совсем не болит живот. Я нуждаюсь прежде всего в спокойствии и чистом воздухе…»

По поводу своего нервного состояния он советовался с доктором Дежерином и в следующих словах передает его диагноз:

«Он долго исследовал меня, выслушал всю мою историю, затем сказал: «У вас обнаружились все проявления того, что мы называем неврастенией… Это — умственное переутомление: половина литераторов и биржевых деятелей в таком же положении, как вы.

В итоге — нервы, переутомленные сначала лодкой, затем вашими умственными трудами, и только нервы причиняют вам все эти расстройства; но физическое сложение у вас великолепно и, несмотря на кое-какие неприятности, прослужит вам долго. Вам нужна гигиена, души, успокаивающий теплый климат летом, долгий, глубокий отдых в уединении. Ваше состояние не внушает мне беспокойства». То же самое повторил он Ландольту и Кизалису… Я страдаю невралгиями, которым обязан Нормандии, Сене и моей антигигиенической жизни. Помочь им может только жара»[432].

В общем диагноз доктора Дежерина, несмотря на всю его осторожность, изменен и смягчен, по всей вероятности, Мопассаном, не желающим беспокоить мать. Следует отметить то упорство, с которым он навязывает своей болезни причины и симптомы, более всего его занимающие. Беспокоит навязчивая мысль о катаниях на лодке по Сене, среди утренних туманов, та самая мысль, которую он однажды утром сообщил Эдмону де Гонкуру в руанском поезде; видна и досада на вечно неудовлетворительное обустройство, тревога о доме, где он не мог спать из-за шума, которому он приписывал большую часть своих страданий.

В июне, по совету врача, Мопассан уехал в Дивонн. Как известно, оставался он там недолго: он искал спокойствия и жары; нервы его страдали от резкой перемены температуры, и, сверх того, он вообразил себя объектом преследования лечивших его врачей. Покидая Дивонн, он думал уехать на Юг, в Канн, «спастись в страну солнца»[433], как вдруг получил письмо Тэна, рекомендовавшего ему воды Шампеля, целебное свойство которых тот сам испытал. Чтобы успокоить себя и мать, Мопассан занимается тем, что констатирует, насколько болезнь Тэна похожа на его болезнь и как быстро подействовало на него лечение в Шампеле:

«В сорок дней он вылечился от болезни, очень похожей на мою болезнь, он не мог писать, читать, не мог выполнять никакой работы памяти. Он считал себя погибшим.

Он вылечился в сорок дней, но он приехал снова в этом году, как раз вовремя»[434].

Надо отметить настойчивость, с которой Мопассан подчеркивал быстроту выздоровления. Возможно, конечно, что Тэн, желая успокоить приятеля своим примером, писал ему в тех выражениях, которые приводит Мопассан, но в действительности Тэн лечился в Шампеле, главным образом, воздухом и покоем. Он ездил туда четыре года подряд с 1888 до 1892 гг. и пользовался душами для восстановления сил, так как здоровье его было подорвано чрезмерным трудом[435].

Впрочем, врачи и друзья как бы сговорились скрывать от Мопассана серьезность его положения и характер болезни. Когда он покинул Дивонн, доктор Казалис[436] ждал его в Женеве; он сделал вид, что находит Мопассана поправившимся, окрепшим и воскликнул: «Вы совсем здоровы!». Затем добавил: «Для вас важен, во-первых, вопрос климата, сухости и солнца, а затем — необходимость душей, так как они вас уже преобразили; я в этом убежден, видя вас».

Доктор Казалис одобрил его план окончить сезон в Шампеле; он нахваливал ему целебное свойство холодных вод Арвы и живительный воздух горных вершин; расположение Шампеля, «в широкой красивой долине, хорошо защищенной лесистыми холмами», куда лучше, чем расположение Дивонна; климат мягче. Лечебное заведение находилось под руководством лучших специалистов Швейцарии.

В Шампеле, куда Мопассан прибыл в сопровождении доктора Казалиса, он снова встретил поэта Огюста Доршена. В день их приезда доктор Казалис отвел Доршена в сторону и сказал:

«Я привез его сюда, чтобы убедить, что он страдает, как и вы, легкой неврастенией; скажите ему, что здешнее лечение укрепило вас и помогло вам. Увы! Его болезнь совсем иная, чем у вас, вы скоро это увидите»[437].

Доршен любовно выполнил свою роль: он успокоил Мопассана, рассказал ему о своей собственной болезни и уверил его, что в Шампеле он нашел спокойствие и сон. Он был свидетелем его первых несообразных выходок, о которых с болью рассказывал потом[438]; он описывал, как больной ночью стучал в двери к женщинам, как он отказывался выполнять предписания врачей и повелительно требовал холодных душей. Затем следовали бессвязные слова, наистраннейшие признания.

«Смотрите, — говорил он, — смотрите на этот зонтик! Его можно достать только в одном месте, которое я открыл, и заставил уже купить более трехсот подобных зонтиков друзей принцессы Матильды». Или еще: «Этой тростью я однажды защищался от трех сутенеров спереди и от трех бешеных собак сзади». Он нашептывал на ухо мужчинам подробные описания своих любовных подвигов. Часто красноречиво описывал прелести эфиромании и указывал на столе на целый ряд флаконов с духами, из которых, по его словам, он устраивал себе «симфонии запахов». Некоторые из этих признаний, выдающие как бы бред, спровоцированный манией величия, находятся в соответствии с рассказом Эдмона де Гонкура, относящимся приблизительно к той же эпохе:

«Мопассан рассказывал о том, как он нанес визит адмиралу Дюперрэ на Средиземной эскадре и о залпе пушек, заряженных мелинитом, сделанным в честь его и для его удовольствия, обошедшемся в сотни тысяч франков… Самое странное в этом рассказе, что Дюперрэ некоторое время тому назад говорил, что он никогда не видел Мопассана»[439].

Все же, несмотря на эти необычайные выходки, в Шампеле у Мопассана еще бывали проблески сознания. Огюст Доршен вспоминает трагический вечер, когда в течение двух часов можно было подумать, что он выздоровел, что он спасен и что он снова стал самим собой. Мопассан обедал у Доршена; он принес с собой рукопись «Angélus», с которой почти не расставался; в течение нескольких часов после обеда он рассказывал содержание романа с «необыкновенной логикой, красноречием и волнением». Рассказ был так ясен, так полон, что девять лет спустя Огюст Доршен смог дать подробный пересказ романа. Под конец Мопассан заплакал.

«Плакали и мы, видя, как много еще таланта, любви и сожаления осталось в этой душе, которая никогда уже не выскажет себя до конца, не изольется в другие души…

В произношении, в словах, в слезах Мопассана было что-то религиозное, побеждавшее ужас перед жизнью и темный страх небытия».

В другой раз, грустно указывая на рассыпанные листки своей рукописи, он говорил тоном мрачного отчаянья:

«Вот первые пятьдесят страниц моего романа. Уже целый год, как я не могу написать ни одной страницы дальше. Если через три месяца книга не будет окончена, я себя убью».

Он сдержал свое обещание, и предсказание едва не осуществилось до конца.

Мопассан недолго оставался в Шампеле. Не получив «душа Шарко», он уехал в Канн. Там он мог еще некоторое время тешиться иллюзией выздоровления. 30 сентября он пишет матери:

«Чувствую себя превосходно. Не боюсь больше Канн. Совершаю чудесные прогулки по морю. Останусь здесь до 10-го (октября), потом поеду в Париж, хлебнуть светской жизни недели на три, чтобы приготовиться к работе»[440].

Довольно трудно объяснить слова: «Не боюсь больше Канн». Идет ли речь о предчувствии, которое было у Мопассана относительно вредного влияния на его здоровье местного климата, или, скорее, не идет ли здесь речь о ночных страхах, галлюцинациях, преследовавших его, о которых он уже писал матери? Что же касается работы, о которой здесь говорится, то это не столько окончание романа, сколько подготовка статьи о Тургеневе, план которой был задуман Мопассаном давно.

Этим надеждам и проектам не суждено было осуществиться. Болезнь проявилась решительным образом в последние два месяца 1891 года, и печальный финал был близок. Копии писем Мопассана позволяют нам проследить и на почерке беспорядочность его мыслей; фразы часто неясны, перечеркнуты; иные слова повторены или поправлены по нескольку раз; Мопассан пишет revierai вместо reviendrai, Darchoin вместо Dorchain, lide вместо lire, touches вместо douches, во время письма он пропускает целые слова, — волнение опережает движения его руки, — и потом он вписывает их на полях, кое-как; в конце письма от 26-го декабря он пишет: «Жму вам сердечно» (sic), а в конце его известного последнего письма: «C’est un adieu que vous envoie» (sic).

V

В ноябре 1891 года Мопассан понял, что все кончено. Друзьям, с которыми он виделся в это время, он делал намеки, что впредь ничто не обманет его и что у него хватит сил по крайней мере освободиться самому. Один приятель обедал у него на яхте совсем по-домашнему, в старой ниццкой гавани: Мопассан ничего не ел и говорил о микробах. Он провожал друга в звездную ночь на дороге в Болье и, прощаясь с ним, грустно сказал: «Мне недолго осталось жить… я хотел бы не страдать»[441]. Другому, после грустных признаний по поводу своего здоровья, он сказал просто: «Прощай! До свидания! Нет, прощай!» И с каким-то стоическим пафосом добавил: «Решение принято. Я не буду тянуть. Я не хочу пережить себя. Я вступил в литературную жизнь, как метеор, и исчезну из нее, как молния»[442].

В подобном заявлении мы находим следы того возбуждения, той мании величия, несколько примеров которой мы приводили выше: как раз в это время доктора, лечившие Мопассана, начали отмечать невероятное преувеличение в его рассказах. Обнаруживается и другой симптом, для широкого круга малоизвестный: Мопассан, религиозный индифферентизм которого был всегда непоколебим, испытывает нечто вроде морального отчаянья и ищет убежища в вере: «Подражание Христу» делается его настольной книгой. Религиозные искания его известны нам благодаря воспоминаниям Поля Бурже и Шарля Лапьера.

Когда решение было принято, Мопассан нашел в себе силы сделать последние распоряжения. Он пишет своему поверенному 5 декабря: «Я настолько болен, что боюсь не прожить и нескольких дней»[443].

Тому же лицу за четыре дня до самоубийства он пишет: «Я чувствую себя все хуже и хуже, не могу есть, голова моя объята безумием… Я умираю. Я думаю, что умру через два дня»[444]. Он посылает ему свое завещание, а несколько дней спустя — свод законов; затем приходит в себя: требует, чтобы завещание осталось у нотариуса в Канне, у которого находятся все семейные документы, касающиеся наследства; просит своего парижского поверенного вступить в переговоры с каннским нотариусом. Это его последние слова, и записка оканчивается фразой: «Прощальный привет шлю».

С той минуты предчувствие катастрофы стало особенно грозным; судя по тем подробностям, которые мы только что привели, Мопассан намеренно подготавливал ужасный конец. Несчастье случилось 1 января 1892 года.

Накануне Рождества он обещал матери приехать Ниццу обедать и встречать сочельник на вилле Равенэль. В ту минуту он казался довольно спокойным и весело говорил о своих планах на будущее; незадолго до этого он просил мать перечитать для него романы Тургенева и сделать ему их краткое изложение для статьи о Тургеневе, которую он в то время готовил.

Вдруг он переменил свое намерение: он не поедет в Ниццу на Рождество, как собирался. Он пообедал в сочельник на островах Св. Магдалины в обществе двух дам, сестер, одна из которых занимала большое место в его жизни; дамы на другой же день уехали в Париж, после этого необычайного прощания навсегда. Близким друзьям Ги те женщины были знакомы, и поэтому ясно, сколь трагичной должна была быть та последняя встреча[445]. Мопассан вернулся в Канн. Чтобы вознаградить мать за неисполненное обещание быть у нее в сочельник, он обещает провести с нею последний вечер старого и первый день нового года. Но 1 января, почувствовав себя плохо, он отказывается от этого намерения. Быть может, он хотел избежать мучительной боли осознания разлуки; быть может, мужество покинуло его в последнюю минуту, и он не довел до конца своего решения, боясь слабости. Меж тем, по просьбе слуги, стремившегося вырвать его из круга мучительного одиночества (слуга надеялся, что поездка развлечет и успокоит его), он решает ехать в Ниццу. Здесь следует предоставить слово госпоже де Мопассан, рассказавшей нам об этом печальном свидании:

«В день нового года Ги, приехав с глазами, полными слез, обнял меня с необычайной горячностью. Всю вторую половину дня мы беседовали о разных вещах; я не замечала в нем ничего ненормального, кроме некоторой возбужденности. Только позже, за столом, в середине обеда, с глазу на глаз с ним, я заметила, что он бредит. Невзирая на мои мольбы, на мои слезы, вместо того чтобы лечь, он хотел немедленно ехать в Канн… Запертая, прикованная к месту болезнью, я кричала ему: «Не уезжай, сын мой! Не уезжай!» Я цеплялась за него, молила, стояла на коленях, бессильная старуха… Он пошел за преследовавшим его видением. И я смотрела, как он исчезает в ночи… возбужденный, безумный, бредящий, уходящий неведомо куда, мое бедное дитя»[446].

Благодаря воспоминаниям доктора Балестра мы знаем, какие разговоры Мопассан вел в бреду за этим обедом, 1 января 1892 года, на котором присутствовал кое-кто из родных:

«Он рассказывал, что проглоченная пилюля сообщила ему одно интересовавшее его событие. Заметив изумление слушателей, он спохватился; с этой минуты он сделался печальным, и обед закончился в грустном молчании»[447].

Противясь мольбам матери, Мопассан потребовал карету тотчас после обеда и уехал в Канн: он жил на вилле Изер, стоявшей на дороге в Грасс. Едва войдя в дом, он заперся в своей комнате; слуга, обеспокоенный его крайним возбуждением, не хотел оставлять его одного; Мопассан отослал его[448]. Он достиг, наконец, этой последней минуты, волнения которой разбирал со странной тщательностью в одном из своих рассказов[449]: он сейчас убьет себя, — таково его желание; он воспользуется последним проблеском сознания, последним усилием слабеющей воли и выполнит задуманный акт.

Сначала он хотел пустить в дело револьвер и отпер ящик, в котором было спрятано оружие. Но слуга из предосторожности вынул из него все пули после того, как однажды ночью застал хозяина стреляющим в окно в воображаемого злодея[450]. Весьма вероятно, что Мопассан осознал бесполезность оружия и отказался пустить его в ход. Газета «Le Petit Niçois» в номере от 15 января 1892 года опровергала слух, распространившийся по поводу этой попытки. Во всяком случае, револьвер был найден на письменном столе. Мопассан попробовал затем перерезать себе горло, но не бритвой, как утверждали, а ножом для разрезания бумаги: это ненадежное оружие соскользнуло с шеи на лицо, оставив глубокий шрам. На крик раненого прибежал слуга, который не спал. Ронимая, что он не сможет один защитить хозяина от него самого, он позвал на помощь двух матросов с яхты «Бель-Ами», Бернардо и Раймонда, интересные изображения которых Мопассан дал нам в своей книге «На воде».

С большим трудом удалось им овладеть больным и удержать его в постели до прибытия доктора. Они не смогли бы достичь этого, если бы не геркулесова сила Раймонда[451].

Рана зажила быстро, но состояние возбуждения все усиливалось: пришлось прибегнуть к смирительной рубашке. Было решено поместить больного в лечебницу.

Таков последний эпизод сознательной жизни Мопассана. Нам представляется безусловно достоверным, что он осознанно подготовил развязку, которая не удалась, и что он находился еще во власти над своими мыслями и поступками, когда сделал попытку убить себя. Несовершенство средств, которые он применил, объясняется бдительностью окружающих, спрятавших от него все опасные орудия. Признания, которые он делал друзьям, последние слова, сказанные им при прощании с Ж.-М. де Эредиа, распоряжения, сделанные им — все свидетельствует о том, что решение было обдумано и принято свободно. За несколько месяцев до этого он сказал одному из лечивших его докторов:

«Не думаете ли вы, что я иду к безумию?..

Если это так, мне следовало бы об этом сказать: между безумием и смертью нельзя колебаться, мой выбор сделан заранее»[452].

Прежде чем увезти Мопассана в Париж, друзья попытались пробудить в его угасшей памяти, в его разрушенном мозгу последний свет. Все знали с какой страстью он любил свою яхту «Бель-Ами», услужливую спутницу его скитаний: быть может, вид яхты вернет его на некоторое время к действительности, быть может, заставит его сказать хоть несколько связных слов? Его повели на берег.

««Бель-Ами» тихо покачивалась на волнах… Синее небо, прозрачный воздух, изящный профиль любимой яхты, — все, казалось, несколько успокоило его. Взгляд его сделался кротким… Он долго грустным и нежным взглядом смотрел на яхту… Шевелил губами, но из его уст не вырвалось ни звука. Его увели. Он несколько раз оборачивался, чтобы еще взглянуть на «Бель-Ами»[453].

То было последнее прощание с жизнью, с могучей и дикой жизнью, которой он хотел овладеть и которую хотел победить чересчур пылким объятьем; все, что он любил, острые и тонкие наслаждения, исчерпанные им, желания, убийственные страсти — все угасало в нем медленно, среди молчания и мрака. Мертвая тишина небытия окутал а его… Уже давно каким-то грустным предчувствием предвкусил он его сладость, когда написал:

«Ах, счастливы только безумные, так как они утратили чувство действительности».

VI

Известно, какой была его ужасная агония, длившаяся восемнадцать месяцев. Были отобраны воспоминания слуги, ухаживавшего за Мопассаном в лечебнице Бланша, впечатления друзей, навещавших его в больнице; не раз воспроизводилось то, что можно было напечатать из наблюдений его врачей[454].

Впрочем, ясность в этом вопросе появилась лишь после смерти Мопассана. С минуты покушения на самоубийство, получившей огласку, мало-помалу воцарилось молчание вокруг человека, ставшего теперь пациентом психиатрической лечебницы. Кружок друзей передавал друг другу сведения, за которыми кто-нибудь из них ходил в лечебницу Бланш. Эдмон де Гонкур тщательно заносит их в свой дневник и несколько торжествующим и соболезнующим тоном отмечает успехи безумия; сквозь строки угадывается месть писателя более счастливому сопернику, месть литературного аристократа просто писателю. Особенно характерна следующая заметка:

«Четверг 24 января 1892 г. — Одна газета всерьез упрекает меня в недостатке чувствительности, в виду того, что я еще жив, или, по крайней мере, если я жив, то в том, что я не сошел с ума, как Мопассан»[455].

Далее, с обескураживающей точностью воспроизводит он все подробности, которые передавались ему врачами о состоянии Мопассана: всего чаще собирал он их в салоне принцессы Матильды.

«Среда, 3 февраля. — Сегодня вечером у принцессы получены дурные вести о Мопассане. По-прежнему думает, что его посолили. — Уныние и возбужденность. — Считает себя объектом преследования со стороны врачей, поджидающих его в коридоре, чтобы впрыснуть ему морфий, капельки которого производят у него в мозгу дырки. — Упорная мысль о том, что его обкрадывают, что слуга украл у него шесть тысяч франков — шесть тысяч франков, которые через несколько дней превращаются в шестьдесят тысяч франков.

Среда, 17 августа. — В вагоне железной дороги в Сен-Гратьен, в то время как газеты заявляют об улучшении здоровья Мопассана, Ириарт передает мне разговор, бывший у него на днях с доктором Бланшем. Мопассан, по его словам, целый день разговаривает с воображаемыми личностями, исключительно с банкирами, с биржевыми маклерами и денежными людьми. Доктор Бланш прибавил: «Меня он уже не узнает; он называет меня доктором, но для него я безразлично какой доктор, я уже не доктор Бланш».

И он набросал печальный портрет Мопассана, говоря, что в настоящее время у него лицо типичного сумасшедшего, с блуждающим взглядом и опущенными углами рта.

Понедельник, 30 января 1893 года (за пять месяцев до смерти). — Доктор Бланш, бывший сегодня вечером на улице Берри (у принцессы Матильды), только что говорил со мною о Мопассане; он дал нам понять, что больной начинает превращаться в животное»[456].

Мы произвели в неприкосновенности эти сообщения, услужливым распространителем которых сделался Эдмон де Гонкур, так как, невзирая на недоброжелательство, которое в них сквозит, они довольно точно сходятся с показаниями врача, идущими из другого источника. Следует отметить, что Эдмон де Гонкур ни разу не посетил Мопассана за время его пребывания в лечебнице Бланша. Следовательно, за личными воспоминаниями об этом периоде следует обращаться не к нему.

В лечебнице Бланша Мопассан занимал отдельный павильон, с окнами, выходившими во двор и в парк; комната его была украшена видами Флоренции, которые один из почитателей Мопассана хранит как священные реликвии[457]. К нему были приставлены двое слуг, сопровождавших его и во время прогулок; им мы обязаны несколькими любопытными подробностями о последних минутах Мопассана. Припадок безумия, после которого вопрос о его поступлении в лечебницу доктора Бланша стал решенным, был чрезвычайно сильным, но коротким. Один из лечивших его врачей, доктор Мерио, писал в феврале 1892 г.: «Ваш дорогой больной, вопреки газетным сообщениям, чувствует себя физически хорошо и уже несколько дней как ест. Духовное состояние его все то же»[458]. Мопассана лечили три врача-психиатра: Бланш, Мерио и Франклин Гру. Двое последних заносили свои наблюдения в тетрадь, находившуюся после смерти писателя в руках графа Примоли; итальянский журналист Дьего Анжели ознакомился с ней и извлек из нее многие подробности для своей статьи о последних месяцах жизни Мопассана. Опубликование этой статьи причинило много горя госпоже де Мопассан, и она горячо протестовала против нескромности журналиста.

Эти краткие периоды возбуждения перемежались у Мопассана долгим унынием и бредом. Приступы бешенства были, по-видимому, довольно редки: рассказывают, что в один из последних дней он запустил бильярдным шаром в голову другого больного[459]. Говорят также, что он кричал о каком-то невидимом враге, с которым хотел драться на дуэли[460]. Но чаще всего был довольно спокоен: закрывая глаза, он подбирал рифмы и сочинял стихи или просто мечтал. Однажды его приятельница, госпожа Леконт дю-Нуи, прислала ему виноград; он оттолкнул его, хохоча животным смехом, и крикнул несколько раз кряду: «Они из меди!»[461]. Бред его отражал, главным образом, манию преследования и манию величия.

Еще одна мысль осаждала его ум: явления растительного царства. Он часто гулял по саду или в парке, прилегавшем к дому; однажды он остановился перед клумбой, воткнул в нее палку и сказал слуге: «Посадим это здесь; на будущий год мы найдем здесь маленьких Мопассанов». Долгие часы наблюдал он цветы и деревья, погруженный в тайны этой непонятной жизни; под землей ему чудился шум зачатий, и он оплакивал порчу, причиняемую фантастическими существами земле: «Вот инженеры, — говорил он, — вот инженеры роют землю, инженеры копают»[462]…

У него бывали, однако, проблески сознания: он узнавал некоторых лиц. Его отец и мать никогда не приезжали в лечебницу. Но кое-кто из друзей, а именно — Альберт Казн Д’Анвер, Оллендорфф, Анри Фукье — посещали его систематически. Казн Д’Анвер, композитор, был самым верным из его посетителей: Мопассан узнавал его до конца и никогда не отпускал (даже в последнее посещение, всего за несколько дней до смерти), не сказав ему: «Кланяйтесь вашим, дорогой друг»[463]… Эта фраза была, разумеется, не более как механически повторяемой формулой; мы предпочли бы получить некоторые подробности о беседах больного. Наоборот, другой посетитель, Поль Арно, рассказывал, что когда он увидел Мопассана впервые, 13 января 1893 года, то на нем была смирительная рубашка, и он не узнал друга[464].

VII

Ги де Мопассан тихо скончался 6 июля 1893 года[465]. «Он угас, как лампа, в которой не хватило масла», — рассказывал один из сторожей. Его последние слова за несколько минут до смерти будто бы были: «Темнота, ах, какая темнота». Но подлинность такого прощания с жизнью, впрочем, можно оспаривать.

Хоронили его на третий день, 9 июля. Все друзья и почитатели Мопассана, литераторы и артисты присутствовали на похоронах. Эмиль Золя произнес речь на могиле друга. Он рассказывал о его жизни, которую сам Мопассан сравнил с метеором, о его быстрой славе, силе и здоровье его произведений, говорил о тонком юморе его острой мысли, о неустрашимой прямоте и честности его характера; затем в нескольких фразах набросал внезапную трагедию его болезни, неожиданное помешательство, непоправимый мрак; последние слова дышали верой в вечность этой славы:

«Пусть он спит покойным сном, купленным такой дорогой ценой, с полной верой в победоносное здоровье оставленных им произведений. Они будут жить, они заставят жить и его. Мы, знавшие его, сохраним в нашей душе его яркий и трагический образ. А впоследствии те, которые будут знать его только благодаря его произведениям, полюбят его за вечную песнь любви, которую он пел жизни».

Могила Мопассана находится на кладбище Монпарнас, в 26 секторе, недалеко от могилы Цезаря Франка. В 1895 году поднимался вопрос о перенесении его праха на кладбище Пер-Лашез и о постановке ему памятника по подписке; по настоянию его друга, Поля Оллендорффа, образовался комитет; город Париж должен был отвести землю рядом с могилой Альфреда Мюссе. Но госпожа Мопассан воспротивилась этому из уважения к памяти сына, чье презрение ко всем посмертным почестям она хорошо знала.

Она не могла помешать, однако, преданным друзьям выразить ему публично свое восхищение. Два памятника ему были воздвигнуты: один — в Париже, в парке Монсо (24 октября 1897 года), другой — на его родине, в Руане (27 мая 1900 г.). Открытие памятника в Руане было поистине нормандским праздником: несколько писателей, в том числе Ж.-М. де Эредиа и Анри Фукье, почтили память Мопассана от лица всей французской литературы. Гастон Ле-Бретон, председатель комитета, передал городу Руану скульптурное произведение Рауля Верле и Бернье: в Сольферинском сквере среди цветов и молодых деревьев показалось задумчивое лицо над гранитной стелой, украшенной символической ветвью яблони. Толпа друзей собралась выслушать ораторов, воскресивших перед слушателями воспоминания о его жизни. Присутствовали Жак Норман, Катюль Мендес, Эмиль Пувильон, Лео Кларти, Фаскель, Оллендорфф, Альбер Сорель, Огюст Доршен, Маркест… Между речами госпожой Морено было прочитано несколько стихотворений Мопассана: «Птицелов», «Открытие», «Дикие гуси». Одна и та же мысль как будто сопровождала эти проявления любви и поклонения: среди пейзажа и людей, которых он так любил, это был последний дар родного края одному из лучших своих сынов; нормандская душа трепетала в этих звучных фразах, в нежной музыке и в грациозных ритмах стихов. Теперь благодарная память окружила одним и тем же ореолом двух великих нормандцев, учителя и ученика — Флобера и Мопассана[466].

VIII

С того дня, как сын был помещен в лечебницу, госпожа де Мопассан должна была взяться за ведение его дел. В течение некоторого времени от нее пытались скрыть истину, щадя ее собственное здоровье, в то время сильно пошатнувшееся. И все же требовалось отдавать некоторым распоряжениям, невозможные без вмешательства матери. Она выбрала в качестве защитника интересов адвоката Жакоба, друга семьи, которому Мопассан сам выразил свою последнюю волю. Но суд назначил распорядителем г-на Лавареля[467]. Мебель и библиотека были проданы[468]. Дача в Канне была пересдана, а яхта «Бель-Ами» продана при посредничестве одного агентства. Кроме того, Мопассан оставил большое состояние, право пользования которым он по завещанию закрепил за племянницей, дочерью брата, в то время еще несовершеннолетней.

Что касается литературных произведений, то госпожа де Мопассан исполнила одно из последних желаний сына, отобрав права на них у издателя Гавара. Она думала, что когда в Комеди Франсез поставят пьесу Мопассана, которую он успел закончить («Семейный мир»)[469], то можно будет воспользоваться случаем и предложить публике новые издания писателя. Подготовка этих новых изданий была поручена издателю Оллендорффу.

Мопассан оставил довольно-таки много неоконченных и неизданных произведений. Незадолго до катастрофы мы видели, что он задумал большую статью о Тургеневе, предназначавшуюся для «Revue des Deux Mondes»; для этой статьи он просил сотрудничества матери. Он работал и над своим романом «Angélus», первые пятьдесят страниц которого читал Огюсту Доршену; он оставил его на какое-то время ради «Мюзотт», пьесы, написанной им в сотрудничестве с Норманом и впервые поставленной на сцене 4 марта 1891 года.

В последние годы жизни больше всего его занимал театр. Он рассказывал нескольким друзьям о планах своих пьес[470]. Для «Théâtre-Français» он предназначал новую трехактную комедию. Но он не хотел ничего слышать о литературном комитете и сердился, когда ему указывали на правила.

«Я хочу дать вам мою пьесу, — говорил он Жюлю Кларти, — вы обсудите ее сами, примите сами, и поставите… Я напишу ее нынешним летом, план ее закончен; я привезу ее вам нынешней осенью, и вы сыграете ее нынешней зимой».

У Мопассана было уже несколько столкновений с дирекцией театра Жимназ по поводу «Мюзотт»; он писал Виктору Кенигу, заявляя, что не даст ему больше ничего для его театра: «Вы имели успех благодаря ничтожнейшему из моих рассказов. Я же написал не менее ста двадцати рассказов, которые лучше этого (рассказ «Дитя», переделанный в пьесу «Мюзотт»); итак, от вас уходят целых сто двадцать успешных постановок — целое состояние, целые горы богатства. Тем хуже для вас». В этом упрямстве, в этой повышенной чувствительности нетрудно усмотреть первые болезненные симптомы.

Некоторые из неизданных произведений Мопассана, не исключая и неоконченных, были напечатаны после его смерти. Госпожа де Мопассан разрешила опубликовать их; быть может, она даже поощряла печатание этих вещей, невзирая на неоднократно выраженную волю ее сына. Его друзья припоминают, что слыхали от него «выражение безусловного порицания посмертным изданиям вообще и печатанию личной переписки в частности»; он добавлял, что ни за что не хотел бы, чтобы после его смерти было напечатано хотя бы одно из его произведений. Книгоиздательство Оллендорффа нашло в рукописях материал для трех неизданных сборников новелл: «Воскресные дни парижского буржуа», «Папаша Милон» и «Коробейник». Многие из рассказов представляют особый интерес как документы: как было уже доказано, они являются эскизами, первыми набросками или заметками, которые делал Мопассан, чтобы вернуться к ним впоследствии и использовать их в своих романах и повестях[471]. Были напечатаны также почти все стихотворения его юности, которым автор когда-то не отвел места в сборнике. Эти стихотворения ничего не прибавляют к славе поэта; иные, впрочем, отличаются легкостью формы, не лишенной приятности, и мы познакомились с некоторыми из них не без пользы для изучения первых лет творчества Мопассана. Но, кроме детских и юношеских, есть фантастические стихотворения, которые не следовало бы забывать, например, забавные двустишия, которые были найдены одним из сотрудников «Gaulois» в 1885 году на стене одного из ресторанов Шату:

Под мордою собаки

Беги собаки той, что лает,

Укусит: друг, остерегись!

Вода лишь омуты скрывает:

На берегу поберегись.

Беги вина: дает похмелье,

Боль головную поутру.

Остерегайся, брат, веселья

От первой встречной ввечеру.

И все, что мною так любимо,

Что делаю охотно я, —

Пусть для тебя проходит мимо,

Невинности не повредя[472].

Это неожиданная находка, подписанная и датированная: Шату, 2 июля 1885 г., которую долго можно было видеть в ресторане Пон де Шату, в этом традиционном месте встреч артистов и художников, расписавших его стены своеобразными фресками, украшена великолепной головой грифона, под которой есть подпись графа Лепика[473].

Мопассан оставил два неоконченных романа. Автор особенно любил первый из них («Angélus»); он говорил о нем матери с искренним восторгом: «Я двигаюсь в моем романе, как по моей комнате, это — лучшее из моих произведений»[474].

Отрывки, напечатанные в «Revue de Paris» (15-го марта 1895 года), дают довольно полное представление о романе; некоторые главы, уже написанные, не были найдены, и госпожа Леконт дю-Нуи, которой Мопассан их пересказывал, сделала для журнала краткое изложение[475].

Наконец, к неоконченным произведениям следовало бы прибавить целый ряд статей, написанных Мопассаном для газет, в которых он сотрудничал. Некоторые из этих статей заслуживают быть перепечатанными; в настоящее время они так основательно забыты, что могут вызвать интерес, который вызывают неизданные вещей. Из этих статей мы неоднократно черпали материал для нашей книги; есть и такие, которые под другим названием вошли в полное собрание сочинений автора, а именно — в его книги путешествий. Но многие представляют собой любопытные хроники на злобу дня или личные отклики на то или иное событие. Печатные материалы дают возможность воссоздать малоизвестный облик Мопассана-журналиста.

Нам кажется в самом деле, что нельзя игнорировать документы такого рода, изучая историю жизни, всецело посвященной интересам литературы. Если законно, не переходя известной черты, как мы и пытались это сделать, изучать личность Мопассана через его творчество и говорить о первой только то, что раскрывает или объясняет второе, то это возможно потому, что существует мало писателей, обладающих в столь высокой степени уважением и страстью к написанному слову. Книга здесь не является капризом любителя, случайностью праздной жизни: она есть сама совесть и плоть писателя. Слава и деньги могли показаться нам на минуту, благодаря некоторым капризным выходкам автора и первым приступам его нервного беспокойства, конечной целью его литературной деятельности, но это не более чем иллюзия. Все его чистосердечные заявления, все его признания восстают против такого узкого понимания природы искусства. Вся его жизнь принадлежит творчеству, которое он носил в себе, которое владело им, властно влекло его и которое, будучи неумолимым и вечным, преждевременно его убило. Можно сказать без преувеличения, что его произведения определили всю его жизнь, столь быструю и столь полную, отдававшую его самого последовательно во власть всех наслаждений, всех инстинктов, всех стремлений к удовлетворению любопытства, как того требовал его артистический темперамент. Ни одно чуждое влияние ни разу не исказило их, ни одно препятствие не заставило их отклониться от верного и чистого течения. С первого дня и с первой книги до последних часов жизни и до последних станиц он оставался верен тому принципу, который был ему преподан учителем: «Все приносить в жертву искусству; жизнь должна рассматриваться художником как средство — не более»[476]. Когда он почувствовал, что в нем меркнут ясное зрение и светлый ум, когда он ощутил свое бессилие в борьбе с волной бессвязных образов и видений, он хотел умереть, будучи еще в сознании и свободным, чтобы не дать как тем, кто его любил, так и тем, кто ему завидовал, постыдного зрелища своего разрушения…

Поль Нэве

ЭТЮД

Ги де Мопассан

«Я вошел в литературную жизнь, как метеор, и выйду из нее, как молния», — сказал Мопассан Жозе-Мария-Эредиа во время их последнего свидания, и эти слова, несмотря на их болезненную торжественность, довольно точно резюмируют краткую — десятилетнюю — карьеру писателя, который с плодовитостью мастера-профессионала творит стихи, новеллы, романы и путевые воспоминания, чтобы, в конце концов, преждевременно погибнуть в бездне безумия и смерти. Я постараюсь дать обзор этой сияющей, этой летящей жизни, пользуясь для этого цитатами из подлинных документов и неизданных писем. В апреле 1880 года в «Gaulois» появилась заметка о выходе в свет нового сборника рассказов «Меданские вечера»; в числе их был «Пышка», подписанный неизвестным тогда еще именем Ги де Мопассан; благодаря ему, все остальные рассказы прошли незамеченными: молодой писатель сразу завоевал себе имя.

Вскоре он богат и знаменит. Все его читают: буржуа и военные, коммерсанты и светские люди, юристы и финансисты; всякий находит у него описание знакомой, своей среды — семейный очаг, казарму, магазин, салон, зал суда, кулисы театра. Его любят и потому, что считают счастливым и здоровым. Никто не подозревает, что этот богатырь с загорелым лицом, широкой шеей и выпуклыми мышцами, о любовных похождениях которого ходит столько легенд, — болен и тяжело болен. Болезнь пришла к нему одновременно со славой, сопровождает его повсюду, ужасая и мучая, и уже не покинет его. У него появляются странные нервные припадки, с которыми он борется с помощью одурманивающих или анестезирующих средств. Он страдает ужасными мигренями и длительной бессонницей. Зрение начинает изменять ему, и знаменитый окулист говорит об аномалии и об асимметрии зрачков. Молодой человек, окруженный славой, втайне дрожит, преследуемый разнообразными «фобиями».

Между тем, читатель восхищен здоровой жизненностью обновленного искусства; все же, время от времени, он удивляется, встречая среди картин, дышащих жизнью и силой, странные отступления в область сверхъестественного, вначале в виде намеков, позже — более откровенные, яркие, доходящие до картин ужаса. Не предвидя ничего, читатель восторгается безошибочной интуицией автора, позволяющей ему исследовать все тайники поврежденного человеческого ума. Он не знает, что Мопассан сам переживает эти галлюцинации, он не знает, что этот страх живет в нем самом — страх, «который не вызывается ни опасностью, ни неизбежной смертью, но некоторыми ненормальными событиями при некоторых таинственных влияниях и неопределенных угрозах, страх страха, страх ощущения «необъяснимого» ужаса».

Кто впервые видел Мопассана в начале его литературной карьеры, испытывал легкое разочарование. Это был здоровый малый, небольшого роста, но хорошо сложенный, с большим лбом, каштановыми волосами, прямым носом, усами военного, широким подбородком и могучей шеей. Внешний вид, свидетельствовавший о силе и энергии, был, однако, грубоват и лишен тех свидетельств утонченности, по которым отгадываются качества ума и социальное положение, но руки были тонки и изящны, а под глазами лежали красивые тени.

Он встречал гостей с холодной любезностью начальника департамента, который из чувства долга выслушивает посетителей и покорно терпит их многословие. Много вежливости — никакой экспансивности. С бледной улыбкой он предоставлял возможность говорить, и его молчание смущало. Чувствовалось, что равнодушным взглядом он незаметно наблюдает. Время от времени он бросал фразу, как бы намеренно неопределенную и бесцветную. И, несмотря на его усилия, во всем сквозило глубокое равнодушие. Очевидно, ему не было дела ни до обмена словами, ни до собеседника, ни до самого себя.

Подобный прием действовал охлаждающе на молодых энтузиастов, привыкших к литературным интервью, во время которых Золя развивал в лирическом тоне свои смелые теории, а Доде щедро расточал живые образы и блестящие остроты. Речь Мопассана обычно состояла из банальностей и общих мест, — ни одного признания, ни одной откровенности; скупо храня свои впечатления, он никогда не обмолвился метким замечанием, не рассказал забавного анекдота. Похвала не выводила его из круга холодного равнодушия, и он оживлялся единственно для того, чтоб рассказать грубую шутку, как будто ему доставляло удовольствие шокировать и мистифицировать.

Впрочем, казалось, он считал искусство времяпрепровождением, литературу — занятием, по крайней мере, бесполезным, охотно низводил любовь на уровень функции организма и относился с подозрением к мотивам самых достойных поступков.

Говорят, все это были его личные свойства. Я этому не верю. Вполне допуская, что он весьма мало уважал человечество, не верил в его бескорыстие и невысоко ценил добродетель, я отказываюсь верить тому, чтобы он лично не стоял выше своих героев. И если для меня принятая им на себя роль объясняется отчасти его закоренелым пессимизмом, я, главным образом, вижу в ней защиту человеком своих тайных мыслей от любопытства толпы.

В этом он, быть может, превзошел собственные ожидания. Многие, слыша, как он отрицает нравственность, искусство, литературу, рассказывает свои любовные приключения, часто происходившие далеко не в аристократическом кругу, видя его неизменное увлечение греблей, — пришли к заключению, что он в прямом родстве с теми ужасными нормандцами, которые в его романах и новеллах кутят и прелюбодействуют с начала до конца с виртуозной самоуверенностью и безмятежной бесстыдностью.

Конечно, он истый нормандец по духу и вкусам: в силу инстинкта он терпелив, недоверчив, замкнут, всегда начеку. Знает цену деньгам и умеет блюсти свои интересы, в чем является противоположностью своему учителю Флоберу, который работал для искусства и искренне презирал материальную выгоду. Мопассан, не поступаясь, впрочем, своей творческой индивидуальностью, считает, что его ремесло должно приносить деньги. Он много зарабатывает и откладывает. Позже, став богатым, элегантным и светским, он любит деньги за те удовольствия, которые они могут доставить, и тратит их направо и налево. Он любит их, преследуя возвышенные цели: они позволяют ему обеспечить спокойную старость матери, регулярно помогать брату, а впоследствии — племяннице.

Отождествлять Мопассана с его героями — это несправедливое заблуждение, но весьма распространенное. Читатели любят находить автора в герое, искать актера под маской.

Без сомнения, прав был Тэн, когда сказал: «Произведения ума не создаются одним умом. Весь человек способствует их появлению». Ведь в человеке заключены его жизнь, его воспоминания, его наблюдения. Во времена молодости Мопассан общался с нормандскими крестьянами, делил их труды, говорил на их языке и подмечал их жесты. Вот отчего дядюшка Амабль и Гошкорн так жизненны.

Вот отчего еще Мопассан сам говорит: «Я не имею души декадента, я не могу заглядывать в себя, и усилие, которое я делаю, чтобы проникнуть в чужие души — беспрерывно, непроизвольно, неодолимо. Это даже не усилие; это души завладевают мной, проникают в меня. Я ими пропитываюсь, покоряюсь им, утопаю в окружающих меня влияниях».

Так происходит со всеми великими романистами. Кто испытывал это сильнее Бальзака? «Он во власти своих героев, — говорит Тэн, — он преследуем ими, он видит их, они действуют и страдают в нем, такие реальные, такие могущественные, что они продолжают развиваться сами с независимостью и неизбежностью живых существ». И Бальзак, работая над «Кузиной Беттой», действительно переживает старческие увлечения барона Гюло, он проникается ненасытными аппетитами Филиппа Бридо, когда пишет «Очаг холостяка», а Флобер испытывает реальные симптомы отравления, описывая самоубийство Эммы Бовари. Таков, в свою очередь, и Мопассан. С пером в руке он является действующим лицом своих рассказов, он ощущает в себе их страсти, их ненависть, их пороки и добродетели, он перевоплощается — и автор исчезает; тщетно спрашиваешь себя, что думает он о рассказанном? Что он об этом думает? Может быть — ничего. А если и думает что-нибудь, то нам этого не скажет. Впрочем, такое отношение вполне совпадает с литературной теорией «бесстрастности», бывшей тогда в моде. Все же, вопреки этой теории, он далеко не «существо, без жалости созерцающее страдание». Он испытывает глубокую жалость к слабым, к жертвам социальной лжи, к безымянным мученикам. Если карьерист Лесабль, если красавец Маз вызывают в нем скрытую иронию, он чувствует грустную, немного презрительную, нежность к бедному старику Савону, экспедитору в морском министерстве, который после измены жены служит мишенью для острот и насмешек всей канцелярии.

Отчего Мопассан с первого рассказа покорил читателей? Оттого, что, миновав романтизм и классицизм, он сразу перенес французскую литературу к непосредственной, ясной, трезвой поэзии будней и стал рассказывать своим современникам простые, логичные человеческие истории, подобные тем, которыми восхищались наши предки.

Французский читатель, который прежде всего хочет, чтобы его забавляли, сразу «почувствовал себя дома».

Он упивался «Сказками бекаса» совершенно так же, как его предки в XII веке наслаждались «Куропатками» и «Историей трех горбатых менестрелей».

Казалось, в Мопассана переселилась душа одного из этих бродячих певцов, выразителей духа нарождающегося третьего сословия, которые распевали на ярмарках и праздниках свои дерзкие фаблио. Молодой нормандец сразу стал к ним ближе, чем Брантом и Деперье, Вольтер и Грекур. Будучи еще непосредственнее труверов, он изгнал из своих произведений все отвлеченные и общие типы, стал превращать в поэмы не мифы, а саму жизнь. Изучите ближе средневековых сказочников, прочтите прекрасную книгу Ж. Бедье, и вы увидите, как в рассказах Мопассана воскресают предки, которых он, вероятно, вовсе не знал.

В своих сказках они противопоставляют реальный взгляд на жизнь, непосредственное наблюдите быта мелкого люда — идеалистическому мировоззрению любовных романсов и поэм Круглого стола, столь ценимых рыцарями и дамами. Авторы фаблио происходят из народа; они с насмешливой иронией издеваются над дворянином и священником и подмигивают им вслед.

Личность их растворена в сюжете, смех — откровенно враждебен, прием — близок к карикатуре; они описывают своих героев такими, какими видят их — грубо-смешными или низкими: «Не щадя никого и каждого в отдельности». Впрочем, сказочник далек и от гнева и от симпатии; он и не думает критиковать или морализировать. К тому же он незнаком с истинной сатирой, так как самодовольные средние века не допускают широкого спектра изобразительных возможностей. Пренебрегая планами и системами, живой, веселый и насмешливый, он преследует лишь одну цель — посмеяться самому и потешить публику.

Сюжеты его однообразны, как и у нашего новеллиста: это все те же бессмертные страсти и пороки. В известном фаблио «История куртизанки Ришё» мы уже предчувствуем «Шкаф» и «Развод», так же, как «Милый друг» имеет явное сходство с бесшабашным Сансоннэ, циником и говоруном, так охотно эксплуатирующим купчих и проституток. Всюду — чувственность и грубость, всюду — ненависть к женщине — низшему, лживому, опасному существу. Везде злоба, направленная против власти и притеснения, везде в конце концов поражение слабейшего и беднейшего.

Но повествования Мопассана, близкие к фаблио по сюжету и манере, резко отличаются от них по духу. В XIX веке пресловутое галльское остроумие давно затонуло в трясине низости и грязи. В глуши провинции исчезает древнее добродушие, а с ним — лукавый смех и шаловливая веселость. Мопассан не знает добродушия, так как никогда не встречал его. Наследство средневековых сказочников передано грустному и скептическому сердцу. Как и они, Мопассан пишет без задней мысли и не заботясь о поучительности или нравственности; подобно им, он чужд сатире, мизантроп и далеко не оптимист, он не в силах представить себе лучшего человечества.

И он не старается смешить: он рассказывает ради удовольствия, равнодушно передает факт, затронувший его своей пошлостью или трагизмом. Сказочники, неспособные обобщать, удовлетворились простым высмеиванием своих героев. В силу своего пессимизма Мопассан презирает людей, общество, цивилизацию и мир.

Без сомнения, этот сказочник XIX столетия написал «Эта свинья Морен», «Зверь дядюшки Белома», «Ржавчина», «Откровенность», «Проклятый хлеб», «Дело госпожи Люно» и много других сказок, не имея иной цели, кроме смеха; но сколькими мрачными рассказами он искупает эти веселые экскурсии в область здоровой чувственности, всеохватывающего комизма и безудержного хохота!

Тем не менее благодарность читателей за воскрешение старых сказок была так велика, что они примирились и с мрачной стороной, тем более, что многие изнервничавшиеся и исковерканные современные души находили в них нечто, отвечающее их болезненной чувствительности.

Сверх всего прочего, форма рассказа, безупречно точная, сжатостая и ясная, как нельзя более удовлетворяла латинский вкус французских читателей: никогда Мопассан не позволил фантазии увлечь себя с раз и навсегда намеченного пути, как бы это ни казалось заманчивым. Доверяясь своему инстинкту, он не ищет советов: он отказывается от опыта своих предшественников и не подчиняется их контролю. Единственные авторы, на которых иногда ссылается Мопассан — это Шопенгауэр и Герберт Спенсер, если не считать отрывка из сочинения Лёббока «О муравьях», который он целиком помещает в «Иветте».

Никто менее его не был книгоедом; он величайший рисовальщик в литературе.

Он помещает своих героев, мелкий люд, ремесленников или крестьян, чиновников или лавочников, проституток или бродяг, в рамки с ясно обозначенным, но слабо окрашенным пейзажем, и этот упрощенный пейзаж сейчас же дает тон рассказу. Если действие развивается быстро, среди неразвитых «простых» душ — фон обозначается широкими мазками, без тонких деталей. Если же более сложные души колеблются или медлят, художник останавливается вместе с ними, чтобы насладиться созерцанием какого-либо уголка природы, рассмотреть мелкую подробность куста или цветка, оврага или морского прибоя.

Если вдруг герои его склонны к мечтательности — горизонт расширяется, пейзаж принимает меланхолический оттенок, чтобы выделить задумчивый силуэт, и тогда «декорация» будет появляться постоянно, видоизменяясь сообразно ходу страстей, которым она служит подспорьем.

Таким образом, в своих описаниях природы Мопассан не позволяет себе выдумывать то, чего не видят его герои, добровольно сужая свой горизонт до уровня зачастую даже скудной, механической восприимчивости.

Никогда равнодушная природа не принимает прямого участия в злоключениях его героев; ей дела нет до их радостей и скорбей; один только раз Мопассан изменяет этому принципу: большие грустные вязы ропщут и плачут над телом убитой Малютки Рок.

А между тем Мопассан страстно обожает природу, одна она трогает его, и в его обращениях к ней чувствуется затаенный лиризм. Тем не менее он владеет собой, словно артист, он сознает, что он повредит рассказу, допустив излияния влюбленного.

Появляется незнакомец… Мы видим, как он идет вдоль забора, стучится в дверь и сейчас же мы узнаем, откуда он и что ему надо. Слово, брошенное им, походка, жест, оторванная пуговица — все это объясняет нам его. Мы отгадываем его инстинкты, его характер, его привычки. Несколько слов, очень простых, естественно, как бы случайно соединенных, совершили это чудо. Благодаря прирожденному чутью, писатель сразу выделяет характерную подробность, типичную особенность, которые определяют и героя рассказа. В этом Мопассан не имеет себе равных.

Он понимает и объясняет своих героев без сознательного усилия. Он просто смотрит на них, на лету схватывает и отмечает все жесты, происхождение, связь и значение которых он отгадывает, и которые говорят его уму более, нежели словесные излияния и признания. Он сразу проникает в тайну человеческих лиц, отгадывает грусть и улыбки, замечает «разговор» жестов. Ничто не остается скрытым от его проницательного взгляда, который представляет собой чувствительный аппарат для тончайших измерений, делает излишними логические пояснения и дедукции и позволяет ему читать по желанию «все смутные тайны, заключающиеся в сердце».

Мопассан унаследовал от доктора Ларивьера из «Госпожи Бовари» взгляд острее ножа, который проникает в душу и обнажает ложь, вопреки уверениям и стыдливости. В воспоминаниях Сеит-Бёва можно прочесть эту поразительную заметку: «Гомер говорит «γοεω» — вижу, представляю. Видеть и представлять — это одно и то же, это уже не ощущение, это уже мысль, перцепция». Для Мопассана — видеть и составлять представление — одно и то же.

Он быстрыми штрихами набрасывает увиденное. Его произведения — богатые коллекции прекрасных эскизов, синтетических набросков. Как все великие художники, он упрощает. В его рисунке — никакой намеренной поэзии, никакой притворной наивности, но — верность и точность линий, совершенное чувство движения, ритмическая легкость и биение самой жизни. Исполнение его портретов всегда детально точно, но никогда Мопассан не согревает их нежностью, не смягчает добродушием.

Иногда контуры обозначаются резче: появляется карикатура. Это Калло или Гогарт, Гойа или Моннье, скорей всего, Домье. Как и этот последний, он любит выставлять напоказ обезображенные тела, формы, изуродованные старостью и сидячей жизнью. В особенности женское тело, «бывшее столь нежным», рисуется им со сдержанной усмешкой, опозоренное возрастом, заклейменное морщинами и рубцами, уродливо атрофированное или раздутое. Подобно Домье, он мастер «озверять» лица под влиянием грубых аппетитов, воинствующей вульгарности, бессмысленных мечтаний и неизлечимой глупости, и, может быть, в эти минуты он интенсивнее всего испытывает «радость творчества».

Он, кажется, с преднамеренным кокетством изгоняет психологию из своих рассказов; он не признает ее и будто не подозревает о ее существовании. Человечество, которое он изучает, подчиненное принципу детерминизма, не знает и не стремится узнать себя; его действующие лица мечутся, как импульсивные натуры, как истые французы, которые действуют скорее, чем думают. К чему же придумывать для них гипотетические мотивы поступков и сомнительные рассуждения? Автор сразу вводит их в круг событий, завязывается борьба, за которой он следит вместе с ними с ясной безмятежностью. Этот подход вполне применим к той орде дикарей, которая, по мнению автора, и представляет собой человечество; ничего другого не надо, чтобы показать этих антропопитеков и людей четвертичной эпохи, мечущихся за железными решетками, возбужденных блеском золота или половым инстинктом. Но сможет ли Мопассан применить свой метод тогда, когда он попытается приложить его к людям менее примитивным, более сознательным, если и не более нравственным?

Он не имеет соперника в построении композиции романов и новелл, гармонично распределяя в тексте действие и диалог и ловко скрывая от читателя, куда он ведет свое повествование.

Чрезвычайно добросовестный вначале, Мопассан со временем делается небрежнее. Продумав свой рассказ, записывает его без исправлений, почти машинально.

В действительности зрение и обоняние развились у писателя в ущерб слуху, который был мало восприимчив к музыке. Повторения, негармоничные созвучия не всегда шокируют Мопассана: в этом отношении он не унаследовал фанатизма своего великого учителя. Он не гонится за редким словом, не заботится о неологизмах и не испытывает мук, которые убили Флобера. Некоторые увидели в этом бесцеремонное отношение к языку и бросили Мопассану упрек в неправильности речи, но это не мешало совокупности этих «неправильных» фраз оставаться шедевром.

Но перейдем от формы к внутреннему содержанию и посмотрим, что скрыто за этими словами, вульгарными или изысканными, бесцветными или сверкающими, иначе — каково мировоззрение Мопассана. По справедливости он может быть назван величайшим пессимистом французской литературы. Он в высшей степени одарен той холодной трезвостью ума, которой отличалась французская молодежь, пережившая ужасы нашествия и национальный разгром 1870 года. К тому же он воспитывался на флоберовском «Воспитании чувства» («Education sentimentale») и верит в догмат «вечного, всеобщего горя».

Но пессимизм Мопассана имеет мало общего с меланхолией Шатобриана, лелеющего свою скорбь, с гордым протестом Виньи и замкнутой покорностью Леконта де Лиля. Скорее всего он находился под влиянием Шопенгауэра. Метафизика франкфуртского философа мало привлекает писателя; его интересует моралист, описывающий жизнь людей; непобедимая ирония и бессмертный сарказм «великого разрушителя мечты» восхищают его. Кажется, будто Шопенгауэр продиктовал ему формулу: «Видеть — это понимать, а понимать — это презирать». Правда, пессимизм Мопассана не подкрепляется философскими доказательствами, но он интересен яркостью подачи, которой Мопассан «подчеркивает» сказанное.

«Небо созналось в своем древнем обмане», — сказал Сюлли Прюдом. И Мопассан — атеист, подобно Стендалю и Мериме, но, далеко не разделяя их равнодушия, он ежеминутно осуждает Творца, в существование которого не верит, этого «Бога простаков, выдуманного страхом Смерти».

Природа — великая, слепая мать — полна презрения, жестокости и коварства. Порождать, чтобы убивать — вот ее закон. В наши дни, как и в древности, беспощадный рок тяготеет над людским стадом. Человек не изменился со времен, когда он обитал в жилищах нимф и убивал камнями диких животных. Цивилизация — заученная и выдуманная жизнь — своим вмешательством не изменила ничего; тщетно нагромождая условности и законы, она осталась иллюзорной маской, прикрывающей варварство и трещащей по всем швам под грубым натиском инстинкта. Напрасно она пытается опутать цепями дикого зверя, который в глубине своей тюрьмы рычит и бунтует: в нынешнем человеке — крестьянине, горожанине, дворянине или мещанине — Мопассан видит все того же первобытного человека, который на ферме, в конторе или в салоне помнит пещеру и леса. Несоответствие между его плотоядными аппетитами и искусственной моралью, навязанной ему правителями, политиками и судьями, породило постоянное лицемерие, которое делает его еще отвратительнее и опаснее.

Напрасно дикость прикрывается социальной, общественной и даже светской внешностью — она сквозит везде в произведениях писателя. Вооруженные друг против друга и лишенные нравственной свободы, его герои жгут, грабят и насилуют; они убивают по самому пустячному поводу, убивают, как природа, из физической потребности и удовольствия. Правда, иногда осторожность удерживает их от преступления, но тогда — сколько тонких ухищрений, чтобы получить добычу, не столкнувшись с законом! Все умственный багаж, все достигнутое человечеством употребляется на то, чтобы обходить законы, изобретенные им же.

Все же эти люди мечтают о любви! — «Ложь, — отвечает Мопассан, — то, что вы называете любовью — не что иное, как ловушка, устроенная природой с целью продолжения рода». Женщина взяла на себя обязанность заманивать нас туда, женщина, — «вечная, бессмертная проститутка, бессознательная и безмятежная, которая без отвращения отдает свое тело, так как оно — товар любви». Ее греховные, нечистые глаза, горящие желанием нравиться, чаруют нас, «она овладевает нами жестоким, упорным, болезненным образом». И человечество навсегда останется таким. Ничто не улучшит его — ни религии, ни «так называемые бессмертные принципы», ни великодушные утопии. Прогресс — детский самообман, и наука лжет. Не провозгласила ли она безапелляционно всемогущество наследственности? Но попробуйте со дня рождения предоставить собственной судьбе отпрысков старинных, добродетельных и культурных семей, замешайте, пустите в безымянную толпу потомка мыслителя или праведника: примитивная дикость затопчет в грязь «переданное» благородство и унаследованную утонченность. Из этого избранного и высшего семени она вырастит шута, животное, алкоголика, проститутку, отцеубийцу. Ужасный факт, приводящий на ум греческий фатум. В шести новеллах, написанных с большими промежутками, автор возвращается к этому вопросу, чтобы противопоставить его теориям современных психологов и приверженцев экспериментального романа.

Несчастье появилось на земле одновременно с жизнью, и Мопассан показывает нам зловещую процессию смертных с плотью, измученной нищетой и болезнью, порабощенной страстями и аппетитами. На лице каждого написаны героические или смешные муки существования, изменить которое он не в силах и в котором к тому же ничего не понимает. Тем не менее каждый из них, мужчины и женщины, носит в сердце безумную надежду. В своем рабочем кабинете Мопассан всегда имел перед глазами шедевр Родена — Химеру с коротким носом, злым лбом, сближенными глазами, разрезающую воздух крепкой грудью и влачащей за собой несчастного, корчащегося в муках. Читая произведения новеллиста, я всегда вспоминал ее беспощадно-жестокое лицо. Это она разбила вашу жизнь, увлекая вас в своем безумном стремлении к лживому идеалу, сказочной стране несбыточной мечты — вас, бедные, жалкие, нежные души, тетя Лизон и мисс Гарриэт, Клошет и Жюли Ромен, мадемуазель Перл и тебя, маленькая Шали!

В этой жизни, где мы кружимся, как мухи в графине, случается только «худшее»; ничто не заслуживает привязанности или любви. Мы не должны ожидать никакой радости от людей, окружающих нас, дурных или беспомощных, и мы не в силах ни исправить их, ни помочь им. Всякий труд тяготит и разочаровывает, всякое увлечение мыслью — тщеславно и мелочно. Глупая гордость людей порождает плачевное честолюбие и вводит бессмысленную иерархию в организацию общества… Мопассан не позирует, исповедуя этот дикий нигилизм, он подчиняет ему все свои слова, все свои поступки. В своем отрицании жизни он высмеивает собственные усилия и собственный труд, презрительно относится к славе и похвалам. Но приведем его собственные слова:

«Все в жизни мне почти одинаково безразлично — мужчины, женщины, события. В этом заключается мое вероисповедание; прибавлю, и вы этому не поверите, что я дорожу собой не более чем другими. Все распадается на скуку, шутовство и несчастье. Я все воспринимаю с равнодушием. Я провожу две трети моей жизни в глубочайшей скуке. Я употребляю третью треть, чтобы писать строчки, которые продаю как можно дороже, жалея, что приходится заниматься этим отвратительным ремеслом».

(Из письма к Марии Башкирцевой).

И в позднейшем письме:

«У меня нет склонности, от которой бы я не мог отказаться по моей воле, желания, до которого мне было бы дело, надежды, которая не вызывала бы у меня смеха или улыбки. Я спрашиваю себя, почему я двигаюсь, почему еду туда или сюда, почему налагаю на себя отвратительную обязанность зарабатывать деньги, если меня не забавляет тратить их».

(Из неизданного письма).

В другом месте он прибавляет:

«Я неспособен действительно любить свое искусство. Я слишком сужу его, слишком анализирую. Я слишком хорошо чувствую, насколько относительна ценность идей, слов и самого интеллекта. Я не могу не презирать мысль — так она слаба, и форму — так она несовершенна. Я имею слишком острое, ясное, неизлечимое сознание человеческого бессилия и усилий, приводящих только к жалким намекам».

(Из неизданного письма).

Наше единственное умственное наслаждение — ежедневно упражняться в своем отрицании, развлекаться богохульством и смеяться над вездесущностью глупости и смешным ничтожеством нашей жизни.

Есть только одно убежище, одно возвышенное утешение для философа и художника, стоящего выше толпы. Это — природа, которую нужно любить, не ожидая ничего от ее жестокого равнодушия.

Мопассан любит природу страстной физической любовью молодого фавна, он любит ее всем своим существом. Ее благоухания возбуждают его, ее ласки чаруют, он изнемогает в ее объятьях. Яркие краски опьяняют его, и большие деревья, огромные и мирные, переполняют его восхищением. Купанье доставляет ему «величайшее из дозволенных физических наслаждений».

Никогда не испытывая пресыщения, он жаждет видеть природу во всех ее формах. Вот почему он беспрестанно путешествует, надеясь найти уголок, где бы он мог полнее овладеть ею. Вначале он объезжает родную Нормандию, ее луга и омывающее ее море, потом изучает Сену. После Бретани, где высокие волны разбиваются о берег, Овернь с ее терпкими травами, выросшими на черной вулканической почве. Позже, наконец, его манят страны, сожженные солнцем — Корсика, Италия, Сицилия, — их большие открытые горизонты. Африка, родина Саламбо, ее пустыни привлекают его, в конце концов, солнце заливает его тело светом, «омывая темные уголки его души», и он сохранит волнующее воспоминание об этих жарких вечерах, когда воздух, казалось, был переполнен благоуханием растений и деревьев.

Впрочем, никогда, каково бы ни было зрелище, Мопассан не украшает литературным лиризмом свою физическую страсть; мысль не нарушает чувственного опьянения. Он просто испытывает «безумное желание поглотить ее или раствориться в ней». Бессмертная чаровница живет в его крови и одна доставляет ему блаженство забвения.

Вот почему он слепо повинуется ей и советует мудрым покоряться ее законам. Но пусть они не пробуют усложнять их моралью и пусть придерживаются сенсуализма Эпикура. Не нужно требовать от женщины чего-либо, кроме физического наслаждения.

Обережем сердце и ум от ненавистного «женственного», которого мы все равно никогда не узнаем и которое отделено от нас «непроходимой преградой». Но надо искать наслаждение во всех поцелуях и их разнообразии.

Философия Мопассана настолько же несложна, как и его взгляд на человечество. Его пессимизм превосходит простотой и глубиной все теории натуралистических писателей. Из всех своих современников он один судил и бесповоротно осудил человечество.

Все же и у него можно найти значительные противоречия; наиболее смущающее — это, без сомнения, его непобедимый страх смерти. Он всюду видит Смерть, он преследуем ею. Она является ему на горизонте пейзажа и на перекрестке дорог, и он вздрагивает от прикосновения ее костлявой руки.

Отчего гостья-утешительница внушает ужас материалисту, презирающему мир? Может ли он бояться вечного покоя или распадения случайной единицы?

Последователя Шопенгауэра пугает необъяснимое и страх таинственного, которых не могут уничтожить доводы рассудка. В нем живет инстинктивный животный страх смерти первобытного дикаря, и на некоторых страницах он дает нам описание такого кошмарного, такого панического ужаса, в сравнении с которым самые сильные места из «Радости жизни» Золя покажутся безмятежными. Тем не менее эти страницы принесли Мопассану новый успех. Терроризированный читатель втайне восхищается мужеством, с которым автор признается в слабости, свойственной всем, но всеми скрываемой.

С горьким наслаждением Мопассан прислушивается к бегу минут, приближающих нас к смерти, и предвидит неустранимые, непоправимые разрушения. Сожаления овладевают им без его ведома. Боясь будущего, ибо «будущее — это смерть», он обращается к прошедшему, идеализируя былую красоту и умершую любовь. Его преследует сожаление о взорах, которые он встретил когда-то, и о поцелуях, которые он мог бы вкусить. Он предпочитает воспоминания действительности и утонченно описывает грусть сердец, встретившихся слишком поздно, усталыми и бессильными, которые истощаются в попытках создать себе новую жизнь на обломках старой. Он в высшей степени владеет тем тонким и проникающим чувством, которое Флобер называет «горечью прерванных симпатий» и которое, вопреки собственной воле и «теории», глубоко трогает его.

Второе противоречие. Тот, нервы которого страдают от всякого соприкосновения с толпой, и который глубоко презирает человечество, — смотрит на одиночество как на величайшую муку жизни. И он жалуется на невозможность отдаться вполне, на то, что в глубине его существа остается «тайное Я, куда никто не может проникнуть».

«Увы! — сказал его учитель. — Все мы в пустыне. Никто никого не понимает, и, что бы мы ни делали, каковы бы ни были порывы наших сердец и призывы наших уст — мы всегда будем одиноки!»

Во всяком случае, пессимизм Мопассана логичен, приводя его, как и Шопенгауэра, к жалости. Многие почитатели автора не согласятся со мной: принято считать его безжалостным. Но вникните в самую сущность его сюжетов, и вы найдете эту жалость на каждой странице, независимо от воли автора, который не старается вызвать или тем более проповедовать ее.

Тот факт, что она остается незамеченной многими, находит свое объяснение в том, что эта жалость имеет весьма мало общего с жалостью в ходячем смысле слова. Она философски высокомерна и лишена всякого «антропоцентрического» характера. Она обнимает мировое страдание, и даже, по правде говоря, человек — лицемерное и лукавое двуногое — наименее вызывает ее. Мопассан готов помочь всем жертвам физических несчастий, социальных жестокостей и преступных случайностей жизни, но он жалеет их не уважая, и держится от них на известном расстоянии. Наоборот, животные, к которым Евангелие отнеслось презрительно, вызывают в нем чисто буддийскую нежность. Когда он жалеет животных, стоящих выше нас, их палачей, когда он жалеет все «элементарные существа», растения и деревья, он дает волю своему сердцу. Его сострадание ко всему, что живет в несчастий, борется бессознательно, «страдает и умирает молча», не имеет границ. И если он с необычным лиризмом оплакал мисс Гарриэт, то это потому, что бедная неудачница, подобно ему, любила одинаковой любовью «все предметы, все живые существа».

Таковым представляется мне Мопассан — рассказчик, писатель, философ. Прибавлю еще черту: он совершенно лишен критического таланта. Когда он старается построить теорию, с удивлением встречаешь у этого реалиста нерешительность мысли и слабость аргументации. Этюд, который он написал о Флобере, «старом покойном учителе, несказанным образом завладевшем его сердцем», не ярок и бессвязен. И позже находишь ту же слабость изложения и доказательства в его очерке «Об эволюции романа», в предисловии к роману «Пьер и Жан», в его «Салонах», которые не стоит перечитывать.

Зато он в высшей степени обладает даром творить, таинственным и интимным, действующим как бы независимо от его воли. В силу этого дара он господствует в литературе и будет господствовать до того дня, когда пожелает «стать литературным». Много раз радовался он и плодовитости, которую развивает в нем «могучая земля, опьяняющая мозг через зрение и обоняние». Он испытывает влияние времен года и пишет из Прованса: «Во мне бродят соки. Весна при первом пробуждении будоражит всю мою природу растения и заставляет меня давать те литературные плоды, которые зарождаются во мне, сам не знаю как» (из неизданного письма).

Метеор сияет в своем апогее. Все восхищаются им и прославляют его. Он гениален.

Но пришел день, когда эта мраморная невозмутимость смягчилась при соприкосновении с жизнью и страданием. Уже в первом его романе «Монт-Ориоль» сквозит необычная нежность, которая будет усиливаться в последующих его произведениях. В конце этого романа Мопассан неожиданно теряет интерес к своему сюжету о возникновении города вокруг целебного источника и всецело отдается описанию горя одного из эпизодических действующих лиц, горя госпожи Андермат, которую покинул Поль Бретиньи. Живописная комедия, где действовали купальщики и шарлатаны, крестьяне и спекулянты, превращается в любовную драму.

Автор уделяет особое внимание покинутой любовником молодой светской даме и испытывает странную и глубокую жалость к ее несчастью, правда, жестокому, но все же банальному. Любовник «Марокки» и «Хозяйки» исследует эту хрупкую душу и находит в ней благородные черты, незамеченные прежде, покорность, трогающую его. Еще неловко, но с чарующей нежностью, он старается залечить рану, усыпить страдания своей героини.

«Ба! — сказал ему товарищ на другой день после появления книги, подражая скептическому тону самого автора. — Ба! Госпожа Андермат поступит, как другие: она снова сойдется с Бретиньи после его свадьбы».

Но Мопассан пришел в негодование и серьезно рассердился: «Нет, она не такая, как другие, за это я ручаюсь!.. Я вижу, что вы в нее не всмотрелись!»

Но этот первый сентиментальный порыв, удививший его почитателей, на время исчезает; через год появляется «Пьер и Жан», это великолепное произведение, шедевр по силе жизненной правды, как бы вылепленное из самой жизни, без всякой примеси литературных приправ или романтических комбинаций. Читатель узнает в полной неприкосновенности прежние принципы мастера.

Но тем не менее он затронут. В последующих книгах его невозмутимость рушится, как здание, долго и медленно подкапываемое. С волнением, постоянно возрастающим, он будет рассказывать, лишь слегка маскируя их, все свои физические страдания, все муки ума и сердца.

В чем же тайна этой эволюции? Чтение его произведений в достаточной степени открывает нам ее. Средневековый сказочник был принят в замок, он был допущен в «комнату дам». Он отказался от прославивших его фаблио, чтобы писать прекрасные романы о любви и смерти. Отныне Мопассан посещает светские салоны и описывает их. Уже давно он решил расширить свой творческий диапазон; писатель, по его словам, «должен держать всякий товар и описывать ступеньки тронов, как и менее скользкие ступеньки кухонь».

Поддержанный советами, ободренный успехами товарища-литератора, он захотел, в свою очередь, измерить взглядом, который он считал беспощадным, светское общество своего времени. Как наблюдатель, он надеялся собрать обильную жатву, как человек — он надеялся, может быть, заглушить свои предчувствия и кошмары шумным оживлением.

Везде его встречали, баловали, славили, но свет не мог ни овладеть им, ни ослепить его.

«Сколько я вижу голов, типов, сердец и душ! — пишет он. — Какая клиника для писателя! Отвращение, которое внушает мне это человечество, заставляет меня еще более жалеть, что я не смог сделаться тем, кем более всего хотел быть — сатириком-разрушителем, обладающим жестокой и осмеивающей иронией, Аристофаном или Рабле».

И он прибавляет:

«Все ученые, все художники, все умы, попадающие в свет, превращаются в неудачников. Свет убивает в зародыше всякое искреннее чувство, пуская по ветру вкус, любознательность, желание, небольшой огонек, который горит в нас».

(Из неизданных писем).

Но Мопассан должен был примениться к условиям новой жизни, подчиниться ее искусственности и условности, познакомиться с терминологией клубов, прелестью нежных и пленительных разговоров, возбуждающей привлекательностью флирта. Свет, для которого он не был создан, затянул и опутал его невидимыми сетями. Человек инстинкта приобрел в нем вкус к утонченности, познал дисциплину цивилизации.

Писатель живет некоторое время в этой искусственной зачарованной среде, как вдруг болезнь его обостряется. Невралгия мучит его, таинственные, неизвестные еще, пронизывающие боли заставляют его вздрагивать, он ходит ощупью, полуслепой. Страдания его так ужасны, что он испытывает потребность кричать о них. Но одновременно совершается переворот, часто фиксируемый в клинических историях болезни: сердце его «сжимается» и смягчается. Он делается странно чувствительным, ум его открывается новым впечатлениям, представлениям.

Страдание, дорогая плата великих людей, о котором говорил Доде — облагораживает личность Мопассана. Прочтите это неожиданное признание:

«Думать — ужасное мучение, когда мозг представляет одну сплошную рану. У меня столько больных мест в мозгу, что мои мысли не могут прийти в движение, не вызывая у меня желания кричать от боли. Почему? Почему? Дюма сказал бы, что у меня плохой желудок; я думаю скорее, что у меня бедное, гордое и стыдливое человеческое сердце — то старое человеческое сердце, над которым смеются, но которое волнуется и болит. Бывают дни, когда я об этом не думаю, но все же страдаю, так как принадлежу к разряду чрезмерно чувствительных. Но я этого не говорю, не высказываю и даже, как кажется, очень хорошо скрываю. Меня, без сомнения, считают индифферентнейшим человеком в мире. Я лишь скептик, а это далеко не то же самое, — скептик, потому что у меня острое зрение. И мои глаза говорят моему сердцу: «Спрячься, старик, ты смешон», и оно прячется».

(Из неизданного письма).

В этой цитате можно ясно прочесть между строк борьбу между вчерашней и сегодняшней душой. Напрасно Мопассан прилагает все усилия, чтобы скрыть эту неожиданную чувствительность: отныне она делается все более и более ясной. Для писателя прошло время прекрасных молодых порывов в поисках истины, которой мир не знает или «притворяется незнающим». Он преследуем сожалениями, мучим дурными предчувствиями. Он испытывает непобедимую потребность гипнотизироваться созерцанием неизвестного и задавать вопросы необъяснимому. Он сознает, что нечто разрушается в нем, и ему часто представляется двойственность его собственного я, существование двух наблюдающих друг за другом индивидуумов. Он догадывается, что безумие гонится за ним по пятам, подстерегает его и готовится к прыжку. Охваченный ужасом, он пробует убежать, но на море как и в горах, природа, бывшая его убежищем, теперь пугает его; ему кажется, что он слышит, как ее «скорбный и чудный голос» подтверждает неумолимый приговор.

Тогда сердце его смягчается; он хочет испытать все чувства, осмеянные им прежде. Он прославляет теперь в своих книгах любовь-страсть, любовь-жертву, любовь-страдание; он воспитывает самоотверженность, преданность, бесконечную радость — отдаваться всецело. Ночь близка, и он спешит испытать как можно большие, хотя бы и пришлось еще больше страдать.

Минутами прежний Мопассан протестует против власти нового человека. Он жалеет, что утратил прежнее чувство своей независимости, отдельности от остального мира, — чувство, дающее счастье и силу. «Как я был прав, — пишет он, — замуровывая себя в равнодушии. Если бы можно было только понимать, а не чувствовать и не отдавать себя по частям другим существам!..»

Его жалость, не имеющая ничего общего с сентиментальностью, принимает «вселенские» размеры. Все слезы, которые он видит, переворачивают ему душу, и сердце его обливается кровью от страданий, которые он отгадывает. Его любовь не справляется о причине или качестве горя. Он сочувствует всякому несчастью, физическому и нравственному, оплакивает боли измен, сумерки неудавшейся жизни. Он может повторить вместе с Сюлли Прюдомом:

Я — пленник тысячи существ, которых люблю.

При малейшем дуновении, которое отражается на них,

Я чувствую, как отрывается часть моего существа.

Его ум, в свою очередь, лихорадочно возбужден. Любознательность его обостряется, он хочет вкусить плодов от древа познания добра и зла. Он то изучает арабские мифы и восточные легенды, то погружается в изучение морской фауны и образования коралловых рифов. Он читает и сравнивает, он наслаждается мыслью. Никогда его ум не был так ясен и деятелен. После работы он любит предаваться долгим мечтаниям.

«Странно, — говорит он, — как умственно я делаюсь другим человеком. Я замечаю, что я иначе думаю, исследую, развиваю сюжет, зондирую и анализирую воображаемые существа, которые являются мне в видениях. Я испытываю при некоторых мечтаниях, при некоторых волнениях тот восторг, который возбуждала во мне некогда безумная гребля на солнце».

В первый раз его уверенность писателя поколеблена. По свидетельству его последних томов, он занят переделками, пересмотром.

Автор, который с таким совершенством умел скрывать свою личность, начинает описывать себя в произведениях «Сильна как смерть» и «Наше сердце». Теперь он — главное действующее лицо. Устами своих героев он флиртует, осуждает, волнуется, умоляет или проклинает. Его болезненная чувствительность, его потерявший равновесие ум, порывы его экзальтации встречаются у многих его героев; почти все они проникнуты пессимизмом, меланхолией и полны ужаса перед смертью.

Вместо того, чтобы объяснить, проанализировать душу этих утонченных и сложных натур, автор описывает в них самого себя и под именами Оливье Бертена, Андре Мариоля, Гастона Ламарша отгадываешь все того же Ги де Мопассана.

Что же касается его героинь этого периода, светских, сдержанных, сложно чувствующих женщин, Мопассан старается применить к ним свой прежний метод, «объясняя человека его поступками». Но метод, дающий блестящие результаты при описании простых, даже примитивных натур, бессилен там, где только психологический анализ может обнажить глубоко скрытые мотивы поступков. Еще в «Сильна как смерть» Мопассан более или менее справляется со своей задачей: в образе госпожи Гильруа он описывает свой страх старости, быстро уходящего времени.

«В настоящую минуту, — пишет он, — я переживаю ее муки, с грустью рассматриваю мои белые волосы, мои морщины, поблекшую кожу щек, все дефекты существа, выходящие наружу. Потом, когда тоска по молодости доходит до жесточайших страданий, когда я вдруг нахожу очень верное волнение, очень характерную подробность, я вздрагиваю от радости».

(Из неизданного письма).

Иначе обстояло дело с романом «Наше сердце». Автор должен был заметить, что его метод неприменим для создания образа госпожи де Бюрн; эта сдержанная и благородная душа требовала других комментариев, нежели сестры Рондоли; по неволе ему пришлось употребить непривычное для него орудие психолога-аналитика, и оно плохо слушалось его.

В обоих романах выделяется один характер, тщательно изученный и мастерски обрисованный, и это — сам Ги де Мопассан.

Его чудесные качества рассказчика — умение сгруппировать факты и сохранить единство впечатления — слабеют; ему как бы не по себе в чуждой сфере, он отдаляется от французских традиций, подпадает под чуждое ему влияние северных писателей с их таинственным мистицизмом.

Тем не менее в обоих романах мы встречаем много поразительных страниц, и они привлекают нас в смутные часы нашей жизни. Все же можно сказать, что, потеряв невозмутимость, автор потерял и гений, а сохранил лишь увлекающую, художественную виртуозность.

Наконец, Мопассан должен уступить настоятельной потребности высказать свои томления и свои страдания: он начинает говорить от первого лица, не прикрываясь более своими персонажами. И великолепный монолог превращается в шедевр — «На воде». Когда ужасная болезнь все ближе и ближе подступает к нему, и вечная ночь готова окутать его своим покровом, он покидает Париж и ищет последней иллюзии у залитых солнцем берегов Средиземного моря.

В одну из этих поездок он пишет «На воде» — свое завещание, свою исповедь; он завещает свои последние мысли тем, которые будут жить после него, и говорит последнее прости всему, что любил. «На воде» — выражение крайнего пессимизма — навсегда займет место рядом с Вертером и Рене, Манфредом и Оберманом.

Затем великий писатель вступает в мрачное преддверие смерти — безумие. Неоспоримые симптомы общего паралича присоединяются к неврастении. Мопассан неузнаваем. Те, которые, подобно мне, встретили его, исхудалого и дрожащего, в дождливое ноябрьское утро, когда в Руане открывали памятник Флоберу, едва узнали его. Я никогда не забуду это лицо, измененное страданием, эти большие глаза, в которых застыл ужас затравленного зверя и протест против несправедливости жестокой судьбы.

Болезнь быстро прогрессирует и доставляет ему утонченные страдания, так как, несмотря на припадки мании преследования и перемежающиеся периоды возбуждения и угнетения, он в течение долгих месяцев сохраняет полное сознание, позволяющее ему присутствовать при зрелище собственного медленного разрушения.

Мопассан переезжает в Канн, живет по соседству с матерью. Он читает медицинские книги и, вопреки очевидности, упорно приписывает свои страдания «ревматизму, локализованному в мозгу», схваченному среди туманов Сены.

Временами он испытывает несбыточные надежды:

«В настоящую минуту солнечное тепло проникает в мои окна! — пишет он. — Отчего же я не могу вполне предаться счастью этого ощущения? Собаки, которые воют, хорошо передают это состояние. Это печальная жалоба, которая не обращена ни к кому и никогда ничего не высказывает, бросая ночи крики тоски, которые мне хотелось бы издавать. Если бы я мог, я пошел бы на большую равнину или в глубину леса и там, в темноте, выл бы целыми часами. И я думаю, что это облегчило бы меня».

(Из неизданного письма).

Напрасно он старается работать — он не может, и мысль о самоубийстве возникает в его мозгу. Между тем, дни бегут, и в июне он в состоянии поехать полечиться в Дивонн. После очень характерного периода оптимизма, он неожиданно приезжает в Шампель и поражает всех окружающих ужасающими приступами безумиями. Однажды вечером, когда он чувствует себя лучше, Мопассан хочет прочесть поэту Доршену начало своего романа «Angélus», который, по его мнению, будет его шедевром. Когда он кончил — он заплакал. «И мы все плакали, — говорит Доршен, — увидев, сколько гения, нежности и жалости оставалось еще в этой душе, которая никогда больше не сможет высказаться…»

В конце сентября он возвращается в Канн, но час окончательного разрушения, предсказанный доктором, пробил. Он бродит, как затравленный зверь, посещает все места, которые объездил и обошел в прежние времена, и подолгу смотрит на них помертвевшим взглядом.

Он сам предсказывает свой близкий конец, и в его последних письмах, усеянных ошибками, пропусками и повторениями, слышится крик ужаса, мольба о помощи утопающего:

«Бывают дни, когда я чувствую себя погибшим, конченным, слепым, с изношенным мозгом, но все еще живым…

Я не имею ни одной последовательной мысли, я забываю слова, названия всего, и мои галлюцинации, мои страдания раздирают меня…

…Я не могу писать: я больше не вижу; это крушение моей жизни».

(Из неизданного письма).

После трагических недель, в течение которых он ведет инстинктивную отчаянную борьбу за жизнь, 1 января 1892 года он чувствует себя бесповоротно побежденным, и в минуту последнего просветления, как некогда Жерар де Нерваль, пытается покончить жизнь с собой, но неудачно. С этой минуты ум его, «чуждый страданию», погружается в вечный мрак.

Его привезли в Париж и поместили в лечебницу доктора Мерио. После 18 месяцев машинального существования метеор тихо угас.

Древние моралисты, интересующиеся человечеством более, чем патологией, прокомментировали бы этот конец прекрасной фразой Кюро де ла Шамбра: «Не надо удивляться, если Смерть часто следует за громким успехом, так как благодаря ему исчезает, теряется Надежда, которая есть настоящий Якорь, удерживающий душу, жизнь и годы».

Поль Нэве

Сентябрь, 1907

Примечания

1

Письма Альберта Казн д’Аивера и Казалиса к А. Лумброзо. «Воспоминания о Мопассане».

2

Письма Г. Флобера к Жорж Саид со вступительной статьей Ги де Мопассана. Париж, Шарпантье. 1884 г. Эта статья воспроизведена в начале VII тома («Бувар и Пекюшэ»), в полном собрании сочинений Гюстава Флобера (edit. Ne varietur. Soc. franc, d’édit, d’art, Paris).

3

По поводу этой истории см. ч. III, гл. III настоящей книги.

4

Написано в 1890 г.; письмо, опубликованное А. Лумброзо.

5

По поводу припадков эпилепсии, которым был подвержен Флобер.

6

Личные воспоминания Робера Пептона, друга Ги де Мопассана, опубликованные А. Лумброзо, «Воспоминания о Мопассане». Roma, Восса, 1905 г. Книга А. Лумброзо, из которой мы часто будем приводить выдержки — это драгоценнейший сборник воспоминаний и неизданных документов.

7

Гюг Леру. «Восковые портреты. Воспоминания о Ги де Мопассане». (Hugues Le Roux. Portraits de cire. Souvenirs sur G. De Maupassant).

8

Я заимствую эту легенду, равно как и предшествующие исторические подробности, из воспоминаний, рассказанных Лаурой де Мопассан доктору Балестру и сообщенных А. Лумброзо, напечатавшему их в своей книге.

9

Том VIII, 9 декабря 1891 г., и том IX, 7 января 1892 г.

10

«Интимные воспоминания» Шарля Лапьера. (Книга А. Лумброзо).

11

Эрве де Мопассан родился 19 мая 1856 г. в Шато-Блаи, в общине Гренвиль-Имовиль, близ Годервиля (Нижняя Сена).

12

Воспоминания госпожи Ренэ д’Ульмес в «L’Eclaireur de Nice», от 12 декабря 1903 г.

13

«Интимные воспоминания» Каролины Комманвиль в предисловии к «Переписке Флобера».

14

«Воспоминания» г-жи Ренэ д’Ульмес.

15

«Переписка», т. I.

16

Письмо летом 1846 г.

17

Ги де Мопассан. Статья о Флобере. «Искушение Св. Антония» посвящено памяти Альфреда Ле-Пуаттевен.

18

Письмо летом 1846 г. «Переписка», т. I.

19

Воспоминания г-жи де Мопассан. (А. Лумброзо).

20

Неточно утверждение г-жи Каролины Комманвиль в ее «Интимных воспоминаниях» о Флобере, о том, что Флобер в предисловии к «Последним песням Луи Буилье» говорил о своем друге Альфреде Ле-Пуаттевене.

21

«Переписка» Флобера, т. III.

22

Воспоминания г-жи де Мопассан, переданные мадемуазель Рэ и доктору Балестеру. (Книга А. Лумброзо).

23

Воспоминания г-жи Ренэ д’Ульмес. (Книга А. Лумброзо).

24

А. Лумброзо.

25

Согласно письму Гюстава де Мопассана, опубликованного А. Лумброзо.

26

«Интимные воспоминания» Шарля Лапьера.

27

А. Лумброзо. В этой книге нам не придется больше говорить об отце Мопассана. Гюстав де Мопассан умер 24 января 1899 г. Он провел последние годы жизни в Сент-Максим-сюр-Мер, в Варе.

28

Эта легенда приведена А. Лумброзо в его книге.

29

Книга А. Лумброзо.

30

«Переписка», t.IV.

31

Флобер. Предисловие к «Последним Песням» Луи Буилье.

32

Воспоминания г-жи де Мопассан. А. Лумброзо. Там же и другие занимательные рассказы о раннем детстве Ги.

33

Воспоминания г-жи де Мопассан. (А. Лумброзо).

34

Воспоминания г-жи де Мопассан. (А. Лумброзо).

35

«Переписка» Флобера, т. I.

36

Впоследствии священник в Сен-Жуэне, близ Этрета.

37

По воспоминаниям д-ра Балестера.

38

Ги де Мопассан. «Жизнь».

39

Там же.

40

Там же.

41

Факт из книги А. Лумброзо.

42

Воспоминания г-жи де Мопассан. (Книга А. Лумброзо).

43

Эрве де Мопассан был кавалерийским офицером в одном из гарнизонов Бретани, в 1877 году. Ги заимствовал у брата некоторые черты для героя романа «Милый друг». Впоследствии Эрве, очень любивший ботанику и собравший весьма ценный гербарий, заведовал в Антибе садоводством, расходы по которому великодушно покрывал его брат. Вследствие солнечного удара его постиг общий паралич, что вызвало необходимость поместить его в санаторий; Ги де Мопассан оплачивал содержание и лечение брата. Эрве скончался 13 ноября 1889 г.; он был женат и оставил дочь. Ги де Мопассан был глубоко опечален болезнью и смертью брата. Под впечатлением этого горестного события им написаны некоторые страницы произведения «На воде».

44

Гюг Леру. «Портреты из воска».

45

А. Бриссон, «Детство и юность Мопассана», газета «Le Temps» от 7 декабря 1897 г.

46

Воспоминания г-жи де Мопассан. (Книга А. Лумброзо).

47

А. Бриссон, вышеуказанная статья.

48

А. Албаля, «Госпожа де Мопассан», газета «Journal des Débats» от 12 декабря 1903 г.

49

Гюг Леру. «Портреты из воска».

50

Книга А. Лумброзо.

51

Это стихотворение приводится полностью в упомянутой уже статье А. Бриссона.

52

А. Бриссон употребляет слово «развращенность»; оно кажется нам несколько преувеличенным.

53

«Переписка» Флобера, т. II (письмо к Луи Буилье от 9 апреля 1851 г.).

54

«Переписка» Флобера, т. II (письмо к Луи Буилье от 19 декабря 1850 г.).

55

Статья о романе в начале книги «Пьер и Жан».

56

А. Бриссоп, вышеуказанная статья. В почетной тетради класса философии Руанского лицея были также найдены стихи Ги де Мопассана, помеченные 1868 годом и озаглавленные «Создатель».

57

А. Бриссон. «Интимные портреты», 4 серия. — Перевод М. Кузмина.

58

Май, 1900 г.

59

«Переписка» Флобера, т. I.

60

Ги де Мопассан. «Этюд о Флобере».

61

Вальмон — местечко близ Фекана. Ги де Мопассан подписывал свои первые стихотворения и повести, появлявшиеся в журналах и газетах, псевдонимом Ги де Вальмон.

62

Так говорил по этому поводу Анри Фукье в своей речи, произнесенной при открытии памятника Мопассану в Руане.

63

Напечатанные отрывки из романа «Angélus» содержат также впечатления о захвате Руана пруссаками. («Revue de Paris», 15 марта, 1895 г.) Начало «Пышки» заключает в себе описание отступления небольшого отряда, в котором совершал кампанию Мопассан.

64

Звали ее Адриениа Легэ; она умерла в нищете; г-жа де Мопассан жалела, что не могла ничем помочь ей, будучи слишком поздно осведомленной о ее положении.

65

А. Бриссон, в вышеупомянутой статье. Мадемуазель Фифи — прозвище молодого немецкого офицера, маркиза Вильгельма Д’Эйрик.

66

Воспоминания Анри Ружона в «La Grande Revue» от 15 февраля 1904 г. (Отчет Андре Шомэ в газете «Journal des Débats», февраль 1904 г.) — «Заметки друга» Поля Алексиса. — Воспоминания, напечатанные Шарлем Ланьером в газете «Journal des Débats» от 10 августа 1893 г. — «Воспоминания» Роберта Пеншона в начале сборника пьес Мопассана, изданного в Руане в 1891 г.

67

Анри Ружон, вышеупомянутая статья.

68

Анри Фукье.

69

Jules Lemaitre, Les Contemporains, 5 série.

70

Книга А. Лумброзо.

71

В августе 1876 г.

72

«Переписка» Флобера, т. IV.

73

Точное название: Министерство флота и колоний.

74

Анри Ружон, вышеуказанная статья.

75

Рассказ «В семье» был напечатан в «La Nouvelle Revue» от 15 февраля 1881 г.

76

См. начало рассказа, озаглавленного «Муха», в сборнике «Бесполезная красота».

77

См. «Иветта» и «Жена Поля» (сборник «Дом Телье»); оба описания почти тождественны.

78

«Два друга» (сборник «Мадемуазель Фифи»).

79

«Воспоминание» в сборнике «Сказки дня и ночи».

80

«Переписка» Флобера, т. IV. (Письмо от июля 1874 г.).

81

Анри Ружон, вышеупомянутая статья.

82

Письмо доктора Ландольта, опубликованное А. Лумброзо.

83

Согласно воспоминаниям, напечатанным в газете «Le Figaro» от 2 ноября 1901 г.

84

См. главным образом воспоминания Леона Фонтена, приводимые А. Бриссоном («Le Temps» от 7 декабря 1897 г.), воспоминания Анри Сеара (в «L’Evenement» от 22 августа 1896 г.), воспоминания Робера Пеншона (в письме опубликованном А. Лумброзо), воспоминания Шарля Ланьера.

85

См. рассказ «Муха».

86

Под псевдонимом Жозефа Прюнье Мопассан напечатал свой первый рассказ в 1875 г.

87

Воспоминания Леона Фонтена, собранные А. Бриссоном.

88

В вышеуказанной статье А. Бриссона.

89

Перевод М. Кузмина.

90

Анри Ружон, вышеуказанная статья.

91

«Переписка» Флобера, т. IV (октябрь 1872 г.).

92

«Переписка» Флобера, т. IV (февраль 1873 г.).

93

«Переписка» Флобера, т. IV.

94

Намек на дядю Мопассана, Альфреда Ле-Пуаттевена, которого Флобер всегда называл «малым».

95

«Переписка» Флобера, т. IV (Письмо от 15 июля 1878 г.).

96

«Переписка», т. IV (июнь 1873 г., июль 1874 г., октябрь 1879 г., январь 1879 г.).

97

«Переписка» Флобера, т. IV (ноябрь 1877 г.).

98

«Переписка» Флобера, т. IV (январь 1880 г.).

99

«Переписка» Флобера, т. IV.

100

Письма Флобера к Мопассану от 23 февраля 1873 г. и от 15 июля 1878 г.

101

Этот анекдот приведен П. Марионом в «La République française» от 22 марта 1904 г. Сцена происходит на поле Кантеле, близ Дьеппдаля.

102

А. Бриссон, вышеуказанная статья.

103

Этюд о Гюставе Флобере в сборнике «Воскресные дни парижского буржуа».

104

P. Alexis: Emile Zola; Notes d’un ami.

105

Гальперин-Каминский. «Иван Тургенев в переписке со своими французскими друзьями».

106

«Le Gaulois» от 21 ноября 1880 г.

107

«Le Gaulois» от 5 сентября 1883 г.

108

Том VI, 28 марта 1880 г.

109

См. пригласительное письмо Флобера к Мопассану на этот день (Переписка, т. IV). Текст Гонкуров позволяет установить дату этого письма, бывшую ранее неизвестной. В письме Флобера говорится о том, что он пригласил в этот вечер и Жюля Лемэтра.

110

Поль Алексис, вышеуказанная статья.

111

Анри Ружон, вышеуказанная статья.

112

«Переписка» Флобера, т. IV.

113

Там же.

114

Там же.

115

«Переписка» Флобера, т. IV.

116

Там же.

117

«Переписка» Флобера, т. IV (ноябрь или декабрь 1878 г.).

118

См. назначение в «Bulletin de l’instruction publique» от 1 февраля 1879 г.

119

См. там же, год 1879.

120

Воспоминания Шарля Ланьера.

121

Анри Ружон, вышеназванная статья.

122

См. статью Викэра о Мопассане в «Manuel de l’amateur de livres français du XIX siècle», вып. 14, 1903 г.

123

Пьеса, озаглавленная «La Dernière Escapade», была перепечатана в газете «Le Gaulois» в 1878 г. Виконт де Шпельберх-де-Левенжуль указывает также стихотворение «На лодке», напечатанное под тем же псевдонимом во «Французском Бюллетене» (10 марта 1876 г.) и перепечатанное в «Gaulois» (12–13 февраля 1896 г.).

124

«Переписка» Флобера, т. IV.

125

Вышеуказанная статья А. Бриссона, а также газеты «Le Temps» от 7 декабря 1897 г.; «Le Journal des Débats» от 7 июля 1893 г.; «Les Annales politiques et littéraires» от 10 декабря 1897 г.

126

«Annales politiques et littéraires» от 12 декабря 1897 г. Это стихотворение написано в Париже, 1891 г.

127

«Annales politiques et littéraires», стихотворение, озаглавленное «Сон Мандарина», написанное в Париже, 1872 г.

128

«Переписка», т. IV (письмо от 23 февраля 1873 г.).

129

«Переписка», т. IV.

130

Анри Ружон, вышеуказанная статья.

131

«Переписка» Флобера, т. IV (25 декабря 1876 г.). В 1881 г. Мопассан поместил в «Nouvelle Revue» другую статью о своем учителе, озаглавленную «Флобер в своей личной жизни». Надо помнить также более важную статью, которая была напечатана в начале «Переписки Флобера с Жорж Санд», из которой мы не раз уже приводили выдержки.

132

«Переписка» Флобера, т. IV (18 января 1877 г.).

133

«Переписка» Флобера, т. IV (письмо к Мопассану 1876 г.): «Ненависть к этим лавочкам есть начало любви к красоте. Они по существу враждебны всякой личности, хотя немного возвышающейся над другими. Оригинальность, в каком бы виде она ни проявлялась, выводит их из себя… Ни разу в жизни ни одна газета не оказала мне ни малейшей услуги. Они не хотели печатать романы, которые я им рекомендовал, не хотели поместить пустейшей рекламы, которую я просил для друзей, и статьи, благоприятные мне, проходили вопреки мнениям редакторов упомянутых газет».

134

Флобер. Письма к его племяннице Каролине (письмо 1876 г.).

135

«Переписка» Флобера, т. IV (25 октября 1876 г.).

136

«Интимные воспоминания» Шарля Ланьера.

137

Эта вещь была напечатана в «Le Gaulois» 19 марта 1878 г. Раньше она уже была помещена в «République des Lettres».

138

Согласно письму г-жи де Мопассан к А. Лумброзо (8 января 1902 г.).

139

Книга А. Лумброзо.

140

«Переписка» Флобера, т. IV. «Что сталось с «Vénus rustique?» (15 июля 1878 г.).

141

«Переписка», т. IV (письмо от 25 октября 1879 г.).

142

«Переписка», т. IV.

143

«Переписка», т. IV (письмо от 3 декабря 1879 г.).

144

«Переписка», т. IV.

145

«Переписка» Флобера, т. IV (письмо от марта 1880 г.).

146

См. статью Поля Мариона о Мопассане в «République française» от 22 марта 1904 г.

147

Вещь эта помещена в начале сборника стихотворений.

148

«Переписка» Флобера, т. IV.

149

См. эту подробность в одном письме Флобера к Мопассану. «Переписка» Флобера, т. IV.

150

«Переписка», т. IV (письмо от 13 февраля 1880 г.).

151

«Переписка», т. IV.

152

См. книгу А. Лумброзо. См. благодарственное письмо, написанное Мопассаном Орельену Шоллю при посылке ему своего тома стихов.

153

См. «Переписку», т. IV: «Письмо в «Gaulois» очень трудно вследствие того, чего не надо говорить. Я попытаюсь сделать его возможно более догматическим».

154

«Переписка» Флобера, т. IV.

155

В этом издании, кроме посвящения Флоберу, имеющемуся и в позднейших изданиях, есть еще краткое предисловие Мопассана, помеченное 1 июня 1880 г., которое не было перепечатано. Вот важнейшее место из него: «…Во главе нового издания этой книги, посвящение которой заставило его (Флобера) плакать… я хочу воспроизвести превосходное письмо, написанное в защиту одной из моих поэм, «Au bord de l'еаu» («На берегу реки»), и обращенное к прокурорскому надзору в Этампе, возбудившему против меня судебное дело. Я делаю это из уважения к покойному, унесшему с собой самую нежную любовь, самое безусловное восхищение, которое я мог бы питать к писателю, и самое безграничное благоговение, которое никогда не внушит мне ни один человек, каков бы он ни был. Эти я отдаю мою книгу под то покровительство, которое охраняло меня при его жизни, как волшебный щит, и против которого были бессильны преследования судей». Из этой выдержки явствует, что Мопассан относит к поэме «На берегу реки» преследование этампского прокурорского надзора; разумеется, нечего было бы восставать против свидетельства самого автора, если бы у нас не было других серьезных причин верить тому, что дело произошло так, как мы рассказывали. В числе этих доказательств следует особенно привести письма Флобера, на которые мы ссылались, и главным образом на одно из них («Переписка», т. IV), где вопрос идет именно о поэме «Стена». См. также рассказ Поля Мариона («République française» от 22 марта 1904 г.), на который мы не раз ссылались. Нельзя, по-видимому, сомневаться в том, что «Стена» и сопровождавшее ее примечание привлекли внимание этампского суда. Но возможно также, что поэма «На берегу реки» была напечатана в том же журнале и способствовала скандалу. Мы не можем утверждать этого с полной уверенностью.

156

«Переписка» Флобера, т. IV. Это место, впрочем, стоит в скобках. Вот еще несколько любопытных или просто забавных моментов. Флобер написал сначала: «Как это возможно, чтобы стихотворная поэма, напечатанная некогда в Париже, в журнале, который теперь не выходит, подверглась преследованию, будучи воспроизведена в провинциальной газете, которой ты, быть может, не давал этого разрешения и о существовании которой ты, конечно, не знал?» Осведомленный, вероятно, Мопассаном о точных обстоятельствах ее напечатания, Флобер уничтожает последнюю часть фразы, которая оканчивается так: «…становится преступной с той минуты, как она появляется в провинциальной газете?» Говоря о судебном деле в отношении «Госпожи Бовари», он пишет: «Процесс, сделавший мне огромную рекламу и которому я приписываю три четверти моего успеха» (изд. «Стихотворений»), — «Разве они подкуплены, чтобы уничтожать Республику, навлекая на нее презрение и насмешки? Я так думаю» («Переписка»). И: «хотят ли они унизить Республику? Да, может быть!» (изд. «Стихотворений»). «Прошли красные денечки де Билля» («Переписка») и «Прошли красные денечки Реставрации» (изд. «Стихотворений») и т. д. В общем вторая редакция более умеренна и более корректна.

157

<Переписка» Флобера, т. IV (письмо от 8 января 1880 г.).

158

Речь идет, вероятно, о стихотворной пьеске «Репетиция».

159

«Переписка» Флобера, т. IV.

160

«Переписка» Флобера, т. IV. Письмо к Шарпантье (т. IV) убеждает в необходимости напечатать книгу быстро: «Печатайте его книгу немедленно, чтобы она могла выйти весною. Он горит нетерпением быть напечатанным, и ему это нужно…»

161

«Гюставу Флоберу, славному и отеческому другу, которого я люблю со всей нежностью, безупречному мастеру, которого я ставлю выше всех».

162

«Переписка» Флобера, т. IV.

163

«Переписка» Флобера, т. IV.

164

«Переписка» Флобера, т. IV.

165

Упомянем только для полноты о любовных стихотворениях, печатавшихся в Бельгии: «Ma sourse», «La Femme à barbe» и т. д. Они появились в «Nouveau Parnasse satirique du XX siècle», в Брюсселе, в 1881 г.

166

45-й выпуск 1877 года.

167

См. Викэр. Библиография Мопассана.

168

Неизданное письмо, опубликованное А. Лумброзо. Письмо не датировано. Лумброзо приводит несколько веских доводов в пользу того, чтобы отнести его к 1877 году; во всяком случае, оно не позже 1878 г.

169

«Переписка» Флобера, т. IV (письмо от 15 июля 1878 г.).

170

«Gaulois» от 17 апреля 1880 г.

171

«Переписка» Флобера, т. IV (письмо от 2 января 1880 г.).

172

«Переписка» Флобера, т. IV.

173

Там же, т. IV.

174

Там же, т. IV.

175

По этому поводу «Воспоминания о Мопассане» Жака Нормана в газете «Фигаро», 13 декабря 1903 г.

176

«Переписка» Флобера, т. IV.

177

Анри Сеар: «Шляпа и Прюпье» в «L’Evénement» от 22 августа 1896 г.

178

«Переписка» Флобера, т. IV.

179

Написано в 1878 году. Книга А. Лумброзо.

180

Переписка Тургенева с его французскими друзьями.

181

Роберу Пеншону. «Книга А. Лумброзо».

182

Книга А. Лумброзо.

183

Записка помечена 28 марта 1877 года. См. книгу А. Лумброзо.

184

Анри Сеар, вышеуказанная статья.

185

Согласно заметке в «L’Illustré parisien» от 23 февраля j 903 года. Художник Л., без сомнения — тот самый Морис Лелуар, у которого пьеса ставилась в первый раз.

186

Воспоминания Р. Пепшона. А. Лумброзо.

187

«Переписка» Флобера, т. IV (январь 1880 г.).

188

«Репетиция» была напечатана в шестом выпуске «Saynètes et Monologues» разных авторов, вышедшем в свет в конце 1879 г., но помеченном 1880 годом (издание Тресса) Двенадцать стихов из этой пьесы приводятся в книге «En regardant passer la vie».

189

См. программу этого первого представления в книге А. Лумброзо.

190

Воспоминания Жака Нормана («Фигаро», 13 декабря 1903 г.).

191

«Переписка», т. IV.

192

«Переписка», т. IV. Представление не могло состояться, так как г-жа Паска в это время заболела (апрель 1879 г.). См. Флобер, «Письма к племяннице Каролине».

193

«День у Флобера» («Gaulois», 23 августа 1880 г.) —　«Флобер в своих письмах» («Gaulois», 6 сентября　 1880 г.) — «Флобер в своей частной жизни» («Nouvelle　 Revue», январь 1881 г.). — Наконец, Мопассан рассказал о годах своего ученичества у Флобера в статье «О романе» (см. «Пьер и Жан»),

194

Статья, озаглавленная «Дружба?..» в газете «Gaulois» от 25 и 27 октября 1881 года.

195

«Сильна как смерть».

196

Мы сообщаем здесь не полную библиографию, а хронологический перечень произведений, необходимый для уяснения последующего: 1880 г. — «Стихотворения», «Пышка». 1881 г. — «Дом Телье». 1882 г. — «Мадемуазель Фифи». 1883 г. — «Жизнь», «Сказки бекаса». 1884 г. — «Лунный свет». «Под южным солнцем», «Мисс Гарриэт», «Сестры Рондоли». 1885 г. — «Туан», «Иветта», «Милый друг», «Сказки и повести», «Сказки дня и ночи». 1886 г. — «Господин Паран», «Малютка Рок». 1887 г. — «Монт-Ориоль», «Орля». 1888 г. — «Пьер и Жан», «Лауреат госпожи Гюссон», «На воде». 1889 г. — «С левой руки», «Сильна как смерть». 1890 г. — «Наше сердце», «Бесполезная красота», «Бродячая жизнь».

197

«Интимные воспоминания» Шарля Лапьера. Книга А. Лумброзо.

198

Воспоминания Анри Ружона, вышеуказанная статья.

199

Анри Ружон, вышеназванная статья.

200

«Меданские вечера» в несколько месяцев выдержали восемь изданий.

201

«Переписка» Флобера, т. IV.

202

Воспоминания г-жи де Мопассан. Из книги А. Лумброзо.

203

Шарль Лапьер родился в Жизоре (Эр) в 1828 г., был последовательно редактором нескольких журналов; редактором «Nouvelliste de Rouan» он был с 1871 но 1892 г. Написал в «Journal des Débats» несколько литературных статей. Умер в 1893 г. Шарль Лапьер был очень дружен с Флобером, который познакомил его с Мопассаном.

204

Шарль Брэнн родился в Жизоре в 1827 г. Журналист Шарль Лапьер и Шарль Брэнн были женаты на родных сестрах Ривуар, дочерях редактора «Nouvelliste de Rouan». Г-же Брэнн посвящен роман Мопассана «Жизнь».

205

«Дневник» Гонкуров, т. IX, 10 июня 1894 г.

206

Лемэтр. «Современники», т. V.

207

Переписка Тургенева с его французскими друзьями; письмо должно относиться к марту или апрелю 1881 г.

208

Вот список изданий Мопассана у Виктора Гавара: «Дом Телье» (1881), «Мадемуазель Фифи» (1883), «Жизнь» (1883), «Сказки бекаса» (1887), «Под южным солнцем» (1884), «Мисс Гарриэт» (1884), «Иветта» (1885), «Милый друг» (1885), «Малютка Рок» (1886), «Монт-Ориоль» (1887), «Бесполезная красота» (1890).

209

Письмо от 8 марта 1881 г.

210

Переписка Тургенева с его французскими друзьями.

211

Существовал экземпляр с 56 оригинальными акварелями Морланда стоимостью в 405 франков (в начале XX века).

212

Новеллы издания Кистемекерса: «Мадемуазель Фифи», «Полено», «Кровать», «Сочельник», «Слова любви», «Парижское приключение и др. Остальные рассказы издания Гавара: «Госпожа Батист», «Ржавчина», «Мощи», «Безумец», «Пробуждение», «Хитрость», «Верхом», «Два друга», «Вор», «Ночь под Рождество», «Заместитель».

213

«Дом Телье», «История служанки с фермы» (1881), «Рождественский ужин», «Заместитель» (1882), «Этот свинья Морэн», «Нормандская проделка», «Башмаки», «Нормандец», «В деревне» (1883), «Бочонок», «Дело мадам Люно», «Государственный переворот», «Волк», «Рождественская сказка», «Вдова» (вошедшие в сборники 1884 года, но написанные в 1883 г.).

214

См. письмо издателя Гавара к Мопассану. Книга А. Лумброзо.

215

См. то же письмо. — Новое издание романа «Жизнь», пересмотренное, выходит у Оллендорффа в 1893 г. с портретом Мопассана и факсимиле его автографа. Позже издательство Оллендорффа выпустило другое издание, иллюстрированное Леру; следует отметить, что в этом последнем издании посвящение г-же Брэнн, фигурирующее во всех остальных, уничтожено.

216

См. Лемэтр, «Современники», т. VI.

217

См. письмо Гавара к Мопассану от 5 августа 1884 г

218

«Revue des Deux Mondes», 1 июля 1885 г.

219

«Revue des Deux Mondes», 1 марта 1887 г.

220

Брюнетьер. «Натуралистический роман».

221

Брюнетьер, «Натуралистический роман».

222

Флобер в частной жизни («Nouvelle Revue», январь 1881 г.).

223

См. следующее место в письме Гюстава де Мопассапа-отца к нотариусу, приводившему в порядок дела по наследству Ги де Мопассана: «Госпожа де Мопассан, никогда не могшая жить на пятитысячную ренту своего приданого, не переставала все время растрачивать свое состояние. Для того, чтобы она могла продавать, я должен был давать свое согласие, которое и давал всегда по просьбе Ги, представлявшего мне всякие гарантии, что я никогда не буду в убытке и что он отвечает за все. Ги имел особое соглашение с матерью для того, чтобы она не терзалась вопросами о своем материальном положении. Я не знаю точно, в чем заключался этот договор, по знаю, что он щедро платил из своего кармана».

224

Мы воспользуемся здесь главным образом письмами, которыми обменивались Мопассан и Виктор Гавар с 1881 по 1891 гг., а также некоторыми письмами, написанными Гюставом де Мопассаном поверенному своего сына: и те другие и другие были опубликованы А. Лумброзо.

225

Книга А. Лумброзо.

226

Там же.

227

Там же.

228

Книга А. Лумброзо. Гавар пишет: «Продажа книг, шедшая вяло последнее время, не может вселять надежду на оживление во время выставки, как мне кажется».

229

Книга А. Лумброзо. Речь идет о «Бесполезной красоте».

230

Книга А. Лумброзо.

231

А. Лумброзо. «Гг. Зингер Вольфнер из Будапешта также просят у меня разрешения перевести «Милого друга» на венгерский язык, чтобы выпустить его в свет двумя томами по 1 франку, в картоне, подобно изданию «Grande Marnière», образец которого они мне присылают».

232

Книга А. Лумброзо.

233

Там же.

234

Книга А. Лумброзо.

235

Там же.

236

Там же.

237

Книга А. Лумброзо.

238

Книга А. Лумброзо.

239

Там же.

240

Там же.

241

Книга А. Лумброзо.

242

Там же.

243

Книга А. Лумброзо.

244

Этот рассказ был напечатан в газете «Gaulois» 28 июля 1884 года; его настоящее название «Возвращение».

245

Сборник «Бесполезная красота».

246

Жак Норман. Воспоминания о Мопассане. «Figaro», 13 декабря 1903 г.

247

Сборник «Господин Паран».

248

Сборник «Лунный свет».

249

Книга А. Лумброзо.

250

Брюнетьер в «Revue des Deux Mondes», 1 марта 1887 г.

251

Лемэтр. «Современники», т. V.

252

Книга А. Лумброзо.

253

Там же.

254

Лемэтр. «Современники», т. VI.

255

Книга А. Лумброзо.

256

Из письма Гавара (Книга А. Лумброзо) явствует, что в это время в Мешо-Плезир играли пьесу, носившую аналогичное название. Гавар предпринял некоторые шаги и добился от одного из авторов, Клэрвиля, чтобы пьеса была переименована; она стала называться «Фетиш».

257

Собственноручная записка Мопассана, опубликованная А. Лумброзо.

258

Вследствие этого события Мопассан решил отобрать свои произведения у Гавара. После отправки писателя в санаторий доктора Бланша, его мать настаивала перед Ляварелем, управлявшим имуществом Мопассана, на том, чтобы это разрешение было приведено в исполнение.

259

Главным редактором этого издания был А. Перивье, секретарем редакции — Огюст Маркад.

260

Книга А. Лумброзо.

261

Литературное приложение к «Фшаро», 14 января 1888 г.

262

По поводу статьи о романе, напечатанной в «Фигаро», Леопольд Лакур написал Мопассану интересное письмо, приведенное у Лумброзо. Леопольд Лакур к тонким похвалам присоединил несколько верных критических замечаний, а именно — он указал Мопассану на явное противоречие между двумя рассуждениями о роли критики и на неверную цитату. Мопассан вкладывает в уста Флобера следующие слова: «Не забывайте, молодой человек, что талант, по выражению Шатобриана, только долгое терпение». В письме, написанном в «Фигаро», Мопассан просит отнести на его счет эту ошибку, которую он приписал Флоберу, и заявляет, что приведенная фраза принадлежит не Шагобриапу, а Бюффону Противоречие, указанное Леопольдом Лакуром, и неверная цитата были сохранены в первых изданиях «Пьера и Жана».

263

Собственноручная записка, опубликованная А. Лумброзо. Между тем, книга «Стихотворений», изданная Гаваром в 1884 году, была с портретом Мопассана работы Лера.

264

Это заявление касательно Гавара кажется нам не совсем точным.

265

Письмо от 30 мая 1890 года, опубликованное А. Лумброзо.

266

Из книги А. Лумброзо

267

Книга А. Лумброзо.

268

Книга вышла у Оллендорффа. Авторы — Анри Амик и автор «Любовной дружбы» — госпожа Леконт дю Нуи. В «Любовной дружбе» («Amitié amoureuse») мы находим, по-видимому, подлинные письма Мопассана; во всяком случае, там есть и воспоминания о нем, его личности, его семье и его жизни.

269

Этот прием особенно в книге «En regardant passer la vie»: места, относящиеся к охотам в Нормандии, к пребыванию Мопассана в Оверни, к путешествию по Сицилии, дословно заимствованы из письма Мопассана к Анри Амику (17 августа 1885 года), опубликованного Лумброзо. Ту же систему мы видим и в «Любовной дружбе»: выше мы уже отметили рассуждения о боязни Мопассана перед «светом», которое совершенно в тождественных выражениях находим и в книге «En regardant passer la vie» и которое сверх того является ни чем иным, как пересказом одной страницы из «Sur L’Eau».

270

По свидетельству Мопассана-отца (А. Лумброзо).

271

По свидетельству отца.

272

Анри Фукье. «La statue Maupassant» (май 1900 г.).

273

Письмо Леопольда Лакура к Лумброзо.

274

Было отмечено, что нет почти ни одной книги г-жи Леконт дю-Нуи, в которой не говорилось бы о Мопассане («Amitié amoureuse», «En regardant passer la vie», «La Joie d’aimer»).

275

Один из романов г-жи Леконт дю-Нуи, «La Joie d’aimer» помечен виллой Бикок, Этрета, 1904 г.

276

«En regardant passer la vie»

277

См. письмо Мопассана-отца, опубликованное А. Лумброзо.

278

«En regardant passer la vie». См. письмо Анри Амику, опубликованное А. Лумброзо.

279

См. рассказы: «Бекас», «Петух пропел» («Сказки бекаса»), «Сторож» («Иветта»), «Ржавчина» («Мадемуазель Фифи»), «Бекасы» («Господин Паран»), «Волк» («Лунный свет») и др.

280

Лемэтр. «Современники», т. IV.

281

«Под южным солнцем». Путешествие по Африке относится к 1881 году, но книга «Под южным солнцем» была напечатана в «Revue bleue» лишь в 1883 году, а отдельным изданием — в 1884 году.

282

«Под южным солнцем».

283

«Сестры Рондоли». Этот рассказ написан за год до поездки Мопассана в Италию и на Сицилию.

284

«В Бретани» (1882 г.) в сборнике «Под южным солнцем»

285

«Под южным солнцем».

286

Рассказ «На воде» в сборнике «Дом Те лье».

287

«Под южным солнцем» (1884), «На воде» (1888), «Бродячая жизнь» (1890).

288

27 сентября, 5 октября, 12 октября, 27 октября 1880 года.

289

С вышеприведенной выдержкой можно сравнить описание Корсики в «Жизни» и в рассказе «Счастье» («Сказки дня и ночи»).

290

«Вендетта» («Сказки дня и ночи»), «Корсиканский бандит» («Папаша Милон»). Случай кровавой мести рассказан также в «Жизни».

291

Следует отметить, что эти статьи в «Gaulois» являются первыми страницами прозы, опубликованными Мопассаном. Их следует отнести к периоду между «Пышкой» (январь 1880 г.) и «Домом Телье» (1881 г.).

292

См. «Под южным солнцем».

293

Известно из письма Тургенева к Мопассану.

294

То, что говорит, например, Жорж Дюруа об условиях культуры в Алжире, можно сравнить с одним из отрывков книги «Под южным солнцем».

295

«В Бретани», в книге «Под южным солнцем». Мопассан совершил первую прогулку по Бретани в 1879 г. («Письма Флобера к племяннице Каролине»).

296

«В Бретани».

297

«В Бретани».

298

«Страна Корриганов», в «Gaulois» от 10 декабря 1880 г.

299

Мопассан был на водах в Леше в августе 1877 года, как это видно из письма Флобера к его племяннице.

300

«En regardant passer la vie».

301

Впечатления от Генуи, от берегов близ Генуи, от Пизы и Флоренции, вошедшие в «Бродячую жизнь» (1890), относятся, без сомнения, к позднейшему путешествию.

302

«Gil-Blas», 5 мая 1885 года; статья датирована Венецией: 29 апреля.

303

«Gil-Blas», 12 мая 1885 г.

304

«En regardant passer la vie».

305

«Искья» в газете «Gil-Blas», 12 мая 1885 г.

306

См. Рагуза-Молети: «Ги де Мопассан в Палермо», в палермской газете «Ога», том I, № 231. (Рассказано г-ну А. Лумброзо.)

307

Книга А. Лумброзо. «Бродячая жизнь». Эта подробность приводится также и Д’Аннунцио в его романе «Огонь».

308

Из книги А. Лумброзо.

309

«En regardant passer la vie».

310

Например, боязнь одиночества ночью в номере гостиницы.

311

См. «Бродячую жизнь».

312

Рассказ Мопассана («Бродячая жизнь») и рассказ г. Рагуза-Молетти (из книги А. Лумброзо).

313

Книга А. Лумброзо.

314

«En regardant passer la vie».

315

Князь Скалеа был спутником и проводником Мопассана по Сицилии на протяжении всего его путешествия

316

Подробности о пребывании Мопассана в Англии мы заимствуем из статьи Бланш Рузвельт, появившейся в «Woman’s World» за 1889-89 г. и перепечатанной А. Лумброзо.

317

Письмо к Анри Амику, опубликованное А. Лумброзо.

318

Письмо Гавара (23 октября 1886), опубликованное А. Лумброзо.

319

По личным воспоминаниям г-жи де Мопассан, сообщенным ею А. Лумброзо.

320

«En regardant passer la vie».

321

«En regardant passer la vie».

322

См. «Наше сердце»

323

«Любовная дружба». См. также «Дневник» Гонкуров, т. VI, 24 декабря 1884 года.

324

Воспоминания г-жи де Мопассан (из книги А Лумброзо).

325

См. сборник «Коробейник».

326

Воспоминания г-жи де Мопассан. (Книга А. Лумброзо).

327

«En regardant passer la vie».

328

Ш. Лапьер. «Интимные воспоминания».

329

«Любовная дружба». Ср. этот текст с отрывком «En regardant passer la vie» и особенно с рассказом «На воде».

330

«En regardant passer la vie»

331

Из книги А. Лумброзо.

332

Согласно письму, написанному Лумброзо Эдуардом Родом и опубликованному.

333

Книга А. Лумброзо.

334

Во время болезни Мопассана в 1892 году Леопольд Лакур написал о друге любопытную статью, озаглавленную «Больной классик» и напечатанную в «Фигаро».

335

Статья о Флобере (в предисловии к роману «Бувар и Пекюше»).

336

Из книги А. Лумброзо.

337

Письмо Мопассана к матери, опубликованное А. Лумброзо.

338

См. по этому вопросу «Дневник» Гонкуров, т. VII, 3 января и 2 февраля 1887 года.

339

Из книги А. Лумброзо.

340

«Дневник» Гонкуров, т. VIII, 23 ноября 1890 г.

341

«Дневник» Гонкуров, т. VII, 27 марта 1887 г.

342

«Вовсе не нужно сложного, причудливого, огромного и туманного словаря, который предлагается нам в настоящее время под названием артистического письма, чтобы передать все оттенки мысли». Статья «О романе».

343

«Дневник» Гонкуров, т. VII, 10 января 1888 г.

344

«Дневник» Гонкуров т IX, 9 января 1892 г.

345

«Наше сердце» в 1890 г.

346

Книга А. Лумброзо. Некоторые из его утверждение, однако, кажутся спорными.

347

Книга А. Лумброзо.

348

Книга А. Лумброзо.

349

Анри Ружон. «Воспоминания о Мопассане» («Grande Revue», 1904 год).

350

См. статью о Гюставе Флобере.

351

Последний разговор Мопассана со своим сотрудником Жаком Норманом на другой день после первого представления пьесы «Мюзотт» (4 марта 1891 г., «Фигаро», 13 декабря 1903 г.).

352

Эти документы есть в книге А. Лумброзо («Воспоминания о Мопассане, его болезнь и смерть»), и они представляют большую ценность».

353

«Болезнь и смерть Мопассана» («Mercure de France», 1 июня 1905 г.).

354

Ту же систему осведомления можно проследить в «Дневнике» Гонкура по поводу болезни и смерти Флобера.

355

Ренэ Дюмениль. «Флобер, его наследственность, среда, метод».

356

Г-жа де Мопассан умерла в Ницце 8 декабря 1904 года на восемьдесят третьем году жизни.

357

Жюль Лемэтр. «Современники», т. V.

358

А именно — в начале книги «Под южным солнцем» (1884 г.).

359

См. «Сильна как смерть».

360

«Переписка» Флобера, т. IV (письмо от 15 июля 1878 г.).

361

«Переписка» Флобера, т. IV (март, 1880 г.).

362

«Переписка» Флобера, т. IV (апрель, 1880 г.)

363

«En regardant passer la vie».

364

Из книги А. Лумброзо.

365

«Дневник» Гонкуров, т. IX, 17 июля 1895 г.

366

Речь, произнесенная Ж.-М. де Эредиа на открытии памятника Мопассану в Руане.

367

Луи Тома, вышеуказанная статья. Ср. Миньо «Исследование расстройств зрения при некоторых нервно-мозговых заболеваний».

368

«Переписка» Флобера, т. IV.

369

«Гюстав Флобер в его письмах», «Gaulois», 6 сентября 1880 г.

370

Письмо от 15 июля 1878 г. «Переписка» Флобера, т. IV.

371

А. Лумброзо

372

Сборник «Господин Паран».

373

Сборник «Бесполезная красота».

374

Посмертный сборник «Папаша Милон».

375

Сборник «Лунный свет».

376

См. рассказы «Иветта», «На воде», «Грезы».

377

См. «На воде».

378

«На воде». Заметьте, что Мопассан заявлял сам, что написал эти немногие страницы под влиянием вдыхания эфира.

379

То же сравнение делает Теофиль Готье в своей статье о Бодлере, в предисловии к «Цветам зла».

380

См. «Иветта».

381

«Грезы».

382

«Грезы». Мопассан признавался сам, что некоторые места в романе «Пьер и Жан» были написаны им под влиянием эфира (А. Лумброзо).

383

См. «Сильна как смерть» и «Идиллия» (Сборник «Мисс Гарриэт»).

384

«Мисс Гарриэт».

385

Согласно документам, опубликованным Лумброзо, и тому разбору, которому их подверг Луи Тома (см. вышеуказанную статью).

386

Слова доктора Глаца, приводимые А. Лумброзо.

387

А именно: «Страх», «Безумная», «Могильные» и особенно рассказ, озаглавленный «На реке».

388

«На воде».

389

См. рассказ «Как знать?» (в сборнике «Бесполезная красота», 1890).

390

Сборник «Лунный свет».

391

Сборник «Господин Паран».

392

Сборник «Орля».

393

Рассказ «Ночь».

394

«Орля».

395

«На воде».

396

«Моит-Ориоль».

397

См разбор некоторых глав из романов «Жизнь» и «Монт-Ориоль» Р. Кана (Canat) в его книге «Le Sentiment de la solitude morale chez les romantiques et les parnassiens»

398

«На воде».

399

«На воде».

400

«На воде» («Дом Телье»), «Страх» («Сказки бекаса»), «Он?» («Сестры Рондоли»), «Орля», «Гостиница» («Орля»), «Рука» («Сказки дня и ночи»), «Видение», «Ночь» («Лунный свет»), «Нервный тик» («Туан»), «Как знать?» («Бесполезная красота»), «Безумец?» («Мадемуазель Фифи») и т. д.

401

«Под южным солнцем».

402

См. рассказ «Самоубийцы» в книге «Сестры Рондоли».

403

См. рассказ «Трус» в «Сказках дня и ночи».

404

См. рассказы «На воде» («Дом Телье»), и «Ночь» («Лунный свет»).

405

«На воде», «Страх», «Одиночество», «Он?», «Рука», «Магнетизм», «Видение», «Ночь», «Нервный тик», «Орля», «Гостиница», «Как знать?». К этому перечню следовало бы добавить некоторые места из книги «Под южным солнцем», а также рассказ, озаглавленный «Ужасное» в посмертном томе «Коробейник».

406

«Страх» («Сказки бекаса»).

407

«Видение». В сборнике «Лунный свет».

408

Доктор П. Соллье подробно изучал этот психический феномен.

409

Рассказ «Орля».

410

Там же.

411

Этот рассказ, вышедший в свет в 1890 г., написан позже «Орля».

412

Рассказ «Как знать?».

413

Рассказ «Он?».

414

Рассказ «Орля».

415

Рассказ «Как знать?».

416

Книга А. Лумброзо.

417

Леопольд Лакур. «Больной классик», статья о Мопассане в газете «Фигаро» (1892 год).

418

«Повод к разводу»; «Как знать?».

419

А. Лумброзо: «Мопассан был в таком состоянии, что мы опасались, как бы нас не арестовали как безумных, и я предложил вернуться домой».

420

А. Лумброзо, по статье Рагуза-Молети «Ги де Мопассан в Палермо», о которой мы говорили выше.

421

«Дневник» Гонкуров, т. VIII, 6 марта 1889 г.

422

«Дневник» Гонкуров, т. VIII, 23 ноября 1890 г.

423

Поль Нэве. Речь, произнесенная на открытии памятника Мопассану в Руане.

424

Ж.-М. де Эредиа. Речь, произнесенная на открытии памятника Мопассану в Руане.

425

«Дневник» Гонкуров, т. VIII, 15 июня 1889 г. Литератор, о котором идет речь, был, по-видимому, сам Гонкур; то была его месть за «артистическое письмо», интересный образчик которого дает нам эта выдержка.

426

Анри Ружон, вышеуказанная статья.

427

Ж.-М. де Эредиа, вышеуказанная речь.

428

См. любопытные письма, относящиеся к этому делу в труде Лумброзо.

429

Из книги А. Лумброзо.

430

По воспоминаниям Огюста Доршена, опубликованным А. Лумброзо.

431

Письмо от 27 шона 1891 года, опубликованное А. Лумброзо

432

Письмо, опубликованное А. Лумброзо.

433

Письмо к матери, опубликованное А. Лумброзо.

434

Письмо к матери, опубликованное А. Лумброзо.

435

Письмо госпожи Тэн к А. Лумброзо.

436

Доктор Казалис — поэт Жан-Лагор — личный друг Мопассана.

437

Огюст Доршен, «Несколько нормандцев» («Annales politiques et littéraires», 3 июня 1900 г.).

438

В письме к А. Лумброзо.

439

«Дневник» Гонкуров, т. VIII, 9 декабря 1891 г.

440

Телеграмма, опубликованная А Лумброзо.

441

Анри Ружон, вышеназванная статья.

442

Жозе-Мария де Эредиа, вышеназванная речь.

443

Книга А. Лумброзо.

444

Там же.

445

А. Лумброзо.

446

Из книги А. Лумброзо

447

Из книги А. Лумброзо

448

Все эти подробности и те, которые за ними последуют, мы заимствуем из рассказа г-жи Леконт дю Нуи («En regardant passer la vie»)

449

Рассказ «Самоубийцы» в сборнике «Сестры Рондоли», а также «Трус» в сборнике «Сказки дня и ночи»

450

«En regardant passer la vie»

451

Там же.

452

«En regardant passer la vie».

453

Книга А. Лумброзо.

454

Книга А. Лумброзо. Луи Тома, вышеназванная статья.

455

«Дневник» Гонкуров, т. IX.

456

«Дневник» Гонкуров, т. IX.

457

Барон А. Лумброзо.

458

Из книги А. Лумброзо.

459

Там же.

460

Там же.

461

Книга А. Лумброзо. Нам представляется любопытным сблизить этот рассказ со странным заявлением, сделанным Мопассаном Жюлю Кларти в последние годы его жизни. Он говорил ему о «необходимости, в которую мы все были поставлены, перестать отведывать хотя бы одну кисть винограда, так как весь виноград во Франции отравлен серой». Он советовал ему не вкушать ни одной ягоды муската (Ж. Кларти, «Интимные заметки»).

462

А. Лумброзо. Эти подробности взяты нами из статьи Дьего Анжели, на которую мы ссылались выше; они заимствованы из записной книжки докторов Мерио и Гру.

463

Письмо Кэна Д’Анвера к А. Лумброзо.

464

Из книги А. Лумброзо.

465

В три с половиной часа пополудни, согласно воспоминаниям очевидца (А. Лумброзо)

466

Речи Ж.-М. де Эредиа и Анри Фукье (А. Лумброзо).

467

Книга А. Лумброзо.

468

Там же.

469

Пьеса «Семейный мир» была поставлена в первый раз в Комеди Фрасез 6 марта 1893 г.

470

Статья Нормана в газете «Фигаро», на которую мы уже указывали, и статья Кларти «Последняя пьеса Мопассана» из «Интимных заметок» («Annales», 27 мая 1900 г.).

471

Э. Мениаль. Композиция в первых романах Мопассана. («Revue Bleue», 31 октября и 7 ноября 1903 года).

472

Перевод М. Кузмина.

473

См. «Le Gaulois» от 12 июля 1885 г.

474

Книга А. Лумброзо.

475

«En regardant passer la vie».

476

«Переписка» Флобера, т. IV.

Content

Эд. Мениаль
ГИ ДЕ МОПАССАН

Введение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1850–1870 годы

Детство и юность

I

II

III

IV

V

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 1871–1880 годы

Прелюдия к славе

I

II

Ill

IV

V

VI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 1880–1891 годы

В зените

I

II

III

IV

V

VI

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 1891–1893 годы

Болезнь и смерть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Поль Нэве ЭТЮД

Ги де Мопассан

Примечания