Мою маму убили в середине XX века

Моим детям и внукам

Жизнь всегда старше смерти, хотя бы на одну жизнь. Ибо если бы не было жизни, нечему было бы умирать.

Из записной книжки Соломона Михоэлса

«Мы не можем найти пятнадцать миллионов»

Январь 1956 года выдался, помнится, метельным, промозглым, колючим. Девятого или десятого января в нашей квартирке на Нижне-Кисельном переулке раздался телефонный звонок, и бесцветный голос, назвавшийся майором Сорокиным, сообщил мне, что в ответ на мои письма в различные инстанции с запросами о судьбе матери меня примет Председатель Военной коллегии Верховного суда Союза ССР генерал-лейтенант юстиции Александр Чепцов. В тот день погода волшебно изменилась: солнце, мороз, снежинки летят в лицо, словно подбадривают.

«Говорящий автомат» майор Сорокин деловито и бесстрастно назвал время и место встречи: улица Воровского дом 11, номер комнаты, дата, час. И надо ли говорить, как спешила я к зданию Военной прокуратуры, тщательно обходя каждую льдинку: через три месяца мне предстояло стать мамой маленькой Мирочки. Но мысли в голове крутились подобно белке в колесе: почему такой высокий начальник вызвал именно меня? Откликнулся на одно из сотен моих, обыкновенной студентки, писем, отказав — как я узнаю позже — в приеме женам (вдовам) знаменитых писателей и актеров, проходивших по тому же «делу», что и моя, в безвестье канувшая мама?

Всего за несколько дней до этого звонка в том же здании на улице Воровского, у окошечка для корреспонденции, я вместе со своими старшими подругами по несчастью — Эстер Маркиш и Ципорой Бергельсон, лишь недавно вернувшимися из ссылки, а также — с детьми Бориса Шимелиовича, Соломона Лозовского и поэта Самуила Галкина получила справку за номером 4 н 0114764-55, в которой сообщалось, что «дело по обвинению Железновой Мариам Соломоновны пересмотрено Военной Коллегией Верховного Суда СССР 28 декабря 1955 года». И «приговор Военной Коллегии от 22 ноября 1950 года по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, а дело за отсутствием состава преступления прекращено». Подписана эта справка была все тем же Чепцовым, о котором я, в течение пяти с лишним лет обивавшая пороги всех ведомств и служб Госбезопасности с просьбами сообщить мне о судьбе матери, никогда и ничего не слышала...

После морозной улицы я, казалось, не ощущала ни рук, ни ног в стареньких «всесезонных» туфлях и, когда вошла в жарко натопленный кабинет генерал-лейтенанта Чепцова, на миг ощутила ни с чем не сравнимое блаженство тепла, возвращения к жизни!

Из-за тяжелого, в полкомнаты, стола навстречу мне поднялся невысокий плотный человек средних лет с добродушной улыбкой на лице, чем-то напомнивший актера Яншина. И этот нормальный жест — встать, когда в комнату входит женщина, казался тоже невероятным. За время, проведенное в коридорах и приемных Министерства Госбезопасности (первые два года я и уроки там делала, терпеливо дожидаясь своего права спросить: «Где моя мама?» и услышать стандартное — «Следствие идет, вас вызовут»), и позже, после ожидания в многочасовой и безрезультатной очереди на Кузнецком Мосту в приемной МГБ или в Главной Военной прокуратуре на улице Кирова, мне не то, что не предлагали сесть, но и отвечали только невнятным мычанием, или — междометиями, означавшими, что дело еще не закончено и никаких сведений о судьбе Железновой у них нет.

Происходила эта механическая процедура даже тогда, когда я вручала очередному чиновнику очередную справку из ЗАГСа, утверждавшую, что моя мама в одном случае умерла от сердечной недостаточности, в другом — от крупозного воспаления легких. Пользуясь формальной обязанностью ЗАГСов — сообщать, жив ли человек или его уже нет на этом свете, мы с отцом с 53-го года время от времени подавали запросы в районное отделение ЗАГСа и получали разно-лживые формальные ответы. А здесь, в епархии Чепцова, меня встретили сострадательно, даже как бы добросердечно.

— Как здоровье, как самочувствие? — этим хозяин кабинета поинтересовался в первую очередь. Перед ним стояла будущая мать, и не заметить этот факт было невозможно. Ну, а потом начался акт нового лицедейства.

— Я знаю, — сказал добросердечный генерал, — как настойчиво и без устали вы ищете сведения о судьбе матери (моими постоянными адресатами были и сам «отец народов», и его министры Абакумов, Игнатьев, Круглов. А с марта пятьдесят третьего — в течение нескольких месяцев — Берия).

— Поверьте, все возможное отдал бы, чтобы удовлетворить вашу просьбу, но, представляете, мы не в состоянии сегодня найти следы пятнадцати миллионов человек, жертв репрессий тридцатых-сороковых годов: не можем отыскать ни документы, ни справки, не в силах узнать, живы ли они. Клянусь вам, что ничего не знаю о судьбе вашей матери и о деле, по которому она проходила, — ведь она работала в Еврейском антифашистском комитете, не так ли? Поиски будут продолжаться, даю слово!

— А вам — добрый дядюшка в генеральском мундире еще раз выразительно посмотрел на мой «выдающийся» живот — вам надо начинать новую жизнь, с чистого листа. Я не просто прошу об этом, я умоляю вас...

И что самое поразительное, сломившее остатки моего самообладания, глаза «добрейшего» служителя Фемиды увлажнились, а на щеке генерала юстиции я увидела скупую мужскую слезу.

Пьеса-фантасмагория, смысл которой не совсем понятен мне и по сей день, была отыграна. Занавес опустился, и вскоре я вновь увидела себя на заснеженной московской улице — потрясенную почти человеческим приемом и обещанием держать меня в курсе нереально быстро развивавшихся той зимою и весной событий. До XX съезда КПСС и речи Хрущева, о чем простые смертные, разумеется, не знали, оставались какие-то недели. Могла ли я представить, что несколько минут назад передо мной сидел, развалясь в кресле, реальный убийца моей мамы? Да и в каком современном триллере, захлебывающемся потоками ненависти и крови, встретится вам, читатель, извращенец-палач, который станет лить слезы перед никем и ничем не защищенной дочерью собственной жертвы?

А ведь пройдут годы, приоткроют свои тайны некоторые суперзакрытые архивы, и на Неделе Совести, в ноябре 1987 года, я узнаю, что моя мама была расстреляна 23 ноября 1950 года. И первой подписью под приговором «о высшей мере» стояла подпись генерал-лейтенанта юстиции Александра Чепцова, возглавлявшего кровавую «тройку» трибунальской Фемиды вплоть до 1955 года.

Я давно уже не ищу объяснения той изощренной подлости. Хотя она (ведь вышла я от Чепцова в сильном возбуждении, и так реально было простое падение на скользкой заледеневшей улице) могла стоить жизни моему будущему ребенку.

Не знаю, как осилила я несколько кварталов по улице Воровского до здания Союза писателей СССР, где в только что созданном журнале «Юность «пытался начать свою новую жизнь мой отец, известный журналист Леопольд Железнов, выброшенный из своей профессии, из колеи нормального существования на пять бесконечно долгих лет. Вспоминаю только доброту папиных коллег, водкой оттиравших мои ладони и ноги, да участие Валентина Катаева, немедля отправившего меня домой на своей машине. Но вопросы к ведомству Чепцова остались и по сей день.

Зачем нужна была та тупая жестокость в игре со мной, если мамы уже не было на свете? Зачем — вскоре после ее гибели в конце того же пятидесятого года — мне и отцу было официально обещано свидание с мамой и даже передан список вещей, которые можно собрать ей в дорогу: теплая телогрейка, шерстяное белье, валенки, меховой капор? Видимо, ведомство истребления имело собственный «внутренний» свод законов и предписаний. Нам вроде бы намекали, что мамин «крутой маршрут» лежал на Север. В Воркуту, в Магадан?! А ведь в то время ее уже больше месяца не было в живых, как узнаю я через несколько лет.

И, наверное, стоило бы поставить точку в этом прологе, где читателю предложено больше вопросительных знаков, чем ответов на вопросы. Если бы не выход в середине девяностых годов прошлого века романа-трилогии «Обвиняется кровь» Александра Борщаговского; романа-документа, посвященного судьбе советского еврейства в последнее сталинское десятилетие и, в частности, трагедии Еврейского антифашистского комитета.

Безупречно честный писатель и человек, сам испивший горькую чашу «критика-космополита» в 1949-м году, Александр Михайлович Борщаговский, выстраивает в своем документальном исследовании (а он прочитал сорок девять томов и папок с «делами» работников Комитета) линию генерала Чепцова как драматическую. По словам писателя, Александра Чепцова (который, разумеется, занимался делом ЕАК и поставил свою подпись на десятках протоколов, отправлявших на тот свет и в концлагеря множество невинных людей, которых и в глаза-то не видел) якобы потрясли мужество и несгибаемость членов Комитета, не признавших своей вины перед родиной даже под лютыми пытками и издевательствами в течение почти четырех лет. В июле 1952 года он пытался послать дело писателей и общественных деятелей, проходивших по несостоявшемуся судилищу над Еврейским антифашистским комитетом, на доследование, настаивая, что следствие проведено из рук вон плохо, улик недостаточно, и выбитые из мучеников «материалы» недостаточны для судебного рассмотрения и вынесения приговора (по крайней мере, именно так Чепцов писал в докладной записке на имя маршала Г. К. Жукова в 1965 году).

В вышедшей несколько лет назад книге американского журналиста и историка Джошуа Рубинштейна «Разгром Еврейского антифашистского Комитета» (Санкт-Петербург: «Академический проект», 2002) линия поведения и поступков Чепцова выстроена именно так: «На Чепцова оказывали все более сильное давление, побуждая его поскорее завершить рассмотрение дела и вынести обвинительный приговор. Игнатьев (в то время — министр МГБ. — Н.Ж.) посылал ему угрожающие письма, Рюмин (выдающийся палач даже в среде палачей; расстрелян вместе с Берией. — Н.Ж.) распорядился установить в совещательной комнате судей подслушивающие устройства. Несмотря на это Чепцов держался твердо. Все дело было такой явной фальшивкой, что он дважды прерывал заседания на неделю и обращался в вышестоящие государственные инстанции и к партийному руководству с просьбой отложить суд. И провести более тщательное расследование. Подобное поведение судьи в сталинской России было делом неслыханным.

Но Чепцов поступал так не только из гуманных побуждений. Возможно, решающую роль в изменении позиции Чепцова сыграл тот факт, что обвиняемые отказывались от своих ранее данных показаний, и у суда не было убедительных свидетельств их виновности. Как профессиональный судья сталинской эпохи Чепцов, по всей вероятности, усвоил принцип судопроизводства, гласящий, что в советском суде наивысшим критерием виновности обвиняемого является его признание. Достоверных доказательств вины не было, а от признаний тоже почти ничего не осталось. Дело разваливалось на глазах».

Пространность этой цитаты объясняется моим стремлением постараться быть объективной. Это не просто. Хотя из достоверных источников, свидетельств историков я знаю, что добился Чепцов встречи с самим Маленковым. В ту пору этот злобный субъект, приближенный Сталиным к своей особе, занимал высокие посты среди первых лиц государства. Их встреча состоялась в присутствии Игнатьева и Рюмина, отвечавших за дело ЕАК. Маленков грубо пресек все инициативы генерала юстиции: «Что же вы хотите нас на колени поставить перед этими преступниками? Ведь приговор по этому делу апробирован народом. Выполняйте решение Политбюро».

Возможно (как об этом пишут и другие исследователи), что многое в этом эпизоде так и было. Но кто ответит мне на вопрос: что стояло за вдруг пробудившейся совестью генерала-убийцы? Еще не открытые для истории подковерные игры в Кремле в последние годы жизни тирана? Или обычный страх — за собственную карьеру и жизнь — ведь ему, Чепцову, противостоял не один только кровавый оборотень и извращенец Рюмин. Кто-то на самом верху, возможно, хотел разыграть карту Еврейского комитета в личных целях, в борьбе за власть. Боюсь, что правды мы, современники той страшной эпохи, не узнаем никогда.

Не все архивы открыты и сегодня, в конце первого десятилетия XXI века, многие тайны еще под замком. Может быть, у исполнителя палаческой воли Сталина — генерала Чепцова — была очень крупная поддержка в Кремле, в стане членов Политбюро, все откровеннее противостоящих маньяку-тирану? Скажем, фигура масштаба Берии?

Возможно, фантасмагория с моим вызовом к генерал-майору юстиции тоже должна была сыграть. роль внезапно открывшихся у него глаз — накануне XX съезда, когда даже в коридорах высшей власти было совсем неясно, к кому же перейдет политический трон в стране?

Одно могу сказать: в истории «обыкновенного убийства», о котором я здесь рассказываю, Чепцов и его кровавые подельники по «тройке» — ничто иное, как убийцы и палачи. Ведь отправляя в расстрельный подвал мою маму, этот служитель справедливости не только не разбирал ее дела, но попросту никогда не видел Мирру Железнову. И многих сотен других людей, судьбы которых так же решал одним росчерком пера.

Надеюсь, таким, как он и его коллеги, нет и не будет прощения ни в одном из кругов ада. Навечно...

P. S Маленькое добавление: за исключением академика Лины Штерн, фамилию которой из списка смертников вычеркнул сам Сталин, отправив ее в ссылку на пять лет, и профсоюзного деятеля Соломона Брегмана, потерявшего сознание в зале суда и вскоре скончавшегося в тюрьме, тринадцать человек были расстреляны. Это случилось 12 августа 1952 года. В день рождения выдающегося прозаика и поэта Давида Бергельсона, имя которого продолжает жизнь на этой земле благодаря новым поколениям: и его внучкам, и моим дочерям, и моей старшей внучке Машеньке, в частности.

12 августа 1952 года Давиду Рафаиловичу исполнилось шестьдесят восемь лет.

«Я же заказывал террор!»

Маму арестовали 4 апреля 1950 года в шесть часов вечера.

За несколько дней до этого ей позвонил какой-то добрый знакомый (и одновременно — весьма влиятельное лицо), нередко бывавший в нашем доме и занимавший довольно высокий пост в «Литературной газете», и предложил штатную работу в отделе искусств газеты. О деталях этой работы и решено было побеседовать в тот самый вечер. «Когда стихнет редакционная суета, попозже, часиков в семь — годится?»

В пятидесятом году это была великая удача — получить штатную должность в «Литературке», где мама, шесть лет проработавшая в аппарате Еврейского антифашистского комитета, совмещая это с обязанностями обозревателя газеты «Эйникайт», продолжала печататься и после ноября 1948 года.

После того страшного 20 ноября, когда группа военных в серых «гебешных» шинелях и какие-то люди в штатском ворвались в здание Еврейского антифашистского комитета на Кропоткинской улице, 10.

Учинив разгром как в редакционных комнатах газеты «Эйникайт», выходившей при ЕАК, так и в рабочих кабинетах комитетских деятелей, растоптав сотни страниц деловых бумаг и рукописей, унеся все пищущие машинки (даже копировальную бумагу) и напоследок перевернув письменные столы (как и ведут себя профессионалы при погроме), — они поставили этим актом вандализма последнюю точку в деятельности коллектива Антифашистского комитета.

Так — по высшему государственному приказу — была перечеркнута эпопея шестилетней борьбы самых авторитетных деятелей российской еврейской интеллигенции середины XX века с фашистской чумой, унесшей шесть миллионов еврейских жизней в годы Второй Мировой войны, с заразой ксенофобии и антисемитизма, микробы которой быстро распространялись и в разоренной войной, полуголодной России.

Страна была обескровлена к тому же тремя годами послевоенного неурожая и очень трудно вступала в рамки нормального бытия. Да и к появлению на карте мира государства Израиль коллектив работников Еврейского антифашистского комитета имел прямое отношение: рассказывали в прессе о судьбе древнего разгромленного государства, о героической и несломленной судьбе народа, принужденного жить на разных материках и в разных культурах, но тысячелетиями боровшегося за право вернуться на землю своих предков.

Так что день 14 мая 1948 года — день появления государства Израиль на карте планеты — отмечался в особняке на Кропоткинской как истинный праздник.

Лишь через много-много лет, уже совсем в другой исторической эпохе, станет доступной для публикации «Особая папка» с грифом «Строго секретно», и один из документов этой папки, под номером 81 от 20 ноября 1948 года, напомнит о Решении Политбюро ЦК ВКП (б) о закрытии ЕАК:

«Утвердить следующее решение Бюро Совета Министров СССР.

Бюро Совета Министров СССР поручает Министерству Государственной Безопасности СССР немедля распустить Еврейский Антифашистский комитет, так как, как показывают факты, этот Комитет является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки.

В соответствии с этим органы печати этого Комитета закрыть, дела Комитета забрать. Пока никого не арестовывать».

Секретарь ЦК

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 39. Л. 140. Копия».

Пока никого не арестовывать... Господи, как же оно быстро раскручивалось, это новое «красное колесо», уже чавкающее в кровавых ручьях. Сердца тысяч и тысяч людей — и в Советском Союзе и за его границами — еще не могли смириться с трагедией январской ночи 1948 года, когда на заметенной снегом окраинной улице Минска были обнаружены обезображенные тела Соломона Михоэлса и походя уничтоженного театрального критика Владимира Голубова — Потапова, сопровождавшего (возможно, и по распоряжению ГБ) Соломона Михайловича в той последней, бездарно «сочиненной» в сталинском кабинете поездке.

Ошеломленная театральная, литературная, цивилизованная Москва, в большинстве своем уже не верящая в версию «автомобильной аварии» (в донесении, направленном 14 января министром внутренних дел С. Н. Кругловым — Сталину, Молотову и Берии, утверждалось, что смерть Михоэлса и Голубова-Потапова «последовала в результате наезда автомашины, которая ехала с превышающей скоростью. Приняты меры к установлению номера автомашины», ну и так далее), — эта Москва, простоявшая долгие часы днем и ночью возле Государственного Еврейского театра (он располагался на Малой Бронной), — чтобы попрощаться с великим актером и режиссером, мастерски загримированным для его последней роли академиком Збарским, еще не ведала, что день похорон Михоэлса станет, по сути, датой сталинской визы на изничтожение еврейской культуры в СССР. Днем начала невиданной по масштабам и жестокости антисемитской кампании, конечная цель которой — гибель, исчезновение целого народа.

Однажды Михоэлс сказал: «Я обвешан судьбами». И это было правдой: он, глава ЕАК и депутат Моссовета, работал днем и ночью, помогая тысячам людей, возвращавшихся к пепелищам или к чудом сохранившимся домам, занятым «добрыми соседями», давая надежду и опору немеренному огромному числу несчастных, пытавшихся начать новую жизнь. Никто из самых близких его друзей и не ведал, что уже тогда Михоэлсу постоянно угрожали; что он нередко получал письма с антисемитскими текстами и рисунками, изображающими его висящим на виселице.

Перед самым отъездом в Минск он, оказывается, поделился этим с Фаиной Раневской. И что-то он предчувствовал, угадывал в тайном смысле той, внезапно возникшей поездки. Старейшая актриса ГОСЕТа Мария Котлярова, недавно, вскоре после ее девяностолетия, ушедшая от нас, в одной из наших с ней бесед рассказывала, как на каком-то собрании в театре Михоэлс, недовольный неким конкретным эпизодом работы, вдруг сказал: «Что вы будете делать без меня?»

...А потом был день прощания, 15 января, и — это запомнилось на всю жизнь — на крыше самого театра какой-то немолодой сгорбленный скрипач, не переставая, играл моцартовский «Реквием». Мог ли он знать, что горестные звуки его скрипки уже подлетают к окнам квартир Переца Маркиша и Давида Бергельсона, Льва Квитко и Бориса Шимелиовича, главного врача Боткинской больницы, спасшего тысячи человеческих жизней, в том числе — в годы войны, когда он, талантливейший хирург, стал применять при операциях (едва ль не первым!) только что появившийся пенициллин...

«Пока никого не арестовывать»

Но когда в особняке на Кропоткинской шел погром, в киевской тюрьме уже томился замечательный поэт Давид Гофштейн. Первые безвинные жертвы безумия вождя были и в московских тюрьмах: кто-то нашептал Сталину, что Михоэлс якобы интересуется семейной ситуацией и личной жизнью Светланы Аллилуевой, то есть его, великого вождя, личной жизнью.

В коротком интервале с 24 декабря 1948 года по конец января 1949-го будет арестован весь Президиум и актив ЕАК, от заместителя наркома иностранных дел и заместителя руководителя Совинформбюро Соломона Лозовского до одного из руководителей ЕАК и, увы, негласного агента МГБ в Комитете на Кропоткинской — Ицика Фефера («майора Зорина», как утверждают многие историки той поры).

Сталин любил знаковые даты: Рождество, Старый Новый Год, годовщина убийства Михоэлса (в этот день, 13 января 1950-го года он и смертную казнь, отмененную в 1947-м, вернул в советское судопроизводство). В дело пошли фальшивки, сработанные сатрапами МГБ, типа: «ЕАК — центр националистической антигосударственной деятельности» или «буржуазный национализм в творчестве писателей и поэтов Еврейского антифашистского комитета».

Когда подобное обвинение предъявят Давиду Бергельсону (других-то просто не найти!), он ответит: «Если буржуазным национализмом называть любовь к своему народу, его языку и культуре, значит, я виновен!».

А потом пройдет совсем немного времени, и газеты заполнят статьи про «безродных космополитов» в театральной критике, в искусстве, науке, культуре. Надо же было подготовить общественное мнение к финальному акту «Холокоста по-сталински», к высылке миллионов евреев — на гибель в Сибирь и на Дальний Восток. Чтобы «спасти» их от «справедливого» гнева великого русского народа — их, агентов «Джойнта» и «врачей-убийц», их, «жалких космполитов», продавшихся американскому империализму.

...Документов по этому эпизоду истории никто и никогда не найдет. Хотя в «Архиве новой истории» (том 2, стр. 196) заинтересованный читатель увидит докладную записку от 2 января 1953 года, посланную одним из руководящих сотрудников Министерства путей сообщения, — В. М. Молотову. Ее смысл сводится к тому, что, руководство МПС выражает некоторое недоумение и осторожное недовольство тем, что на подмосковных железнодорожных путях (Горьковское и Владимирское направления) скопилось множество пустых железнодорожных составов, за содержание которых Министерству путей сообщения приходится платить немалые суммы. Только и всего. Но умеющий сопоставлять даты, факты и события способен сделать собственные выводы.

К тому же, по словам некоторых исследователей, существовало устное признание Хрущева, не вошедшее в его опубликованные мемуары. Настаивали на правдивости той версии — с подготовленными к депортации теплушками на подмосковных путях — и в Нью-Йорке, когда в середине 90-х годов прошлого века приглашали меня на роль консультанта в проект «Сталинский Холокост», который пытались осуществить в Мемориальном музее Холокоста (США). Но о каком проекте можно было говорить, если и сегодня существуют «особые папки» из фонда Сталина, недоступные историкам, литераторам, специалистам даже в своей стране? А ведь как это важно, жизненно необходимо для наших детей, внуков и правнуков — узнать всю правду об истории своей страны, своего народа.

Сдерживаю себя, чтобы не выкрикнуть: «Люди! Не теряйте память! Параноики и преступники должны лечиться в психиатрических больницах. Одержимые ненавистью палачи — сидеть в тюрьмах для особо опасных преступников. Но — не в судебных структурах и уж, разумеется, не в тронном зале за Кремлевской стеной».

Биография сменяется судьбой

А потом — обычным будним днем 1949 года закроют ГОСЕТ, и во дворе Еврейского театра, владевшего уникальной библиотекой русской и мировой классики, все те же, похожие друг на друга серые люди в серых шинелях разожгут костер и станут... жечь книги, отбирая «ересь», согласно их убогому пониманию о творениях Шекспира и Гете, Бергельсона и Шолом-Алейхема. Рассеются по всей стране — из-за страха ареста — замечательные актеры, выращенные Михоэлсом, заработает, добивая последних членов уникального актерского коллектива, ликвидационная комиссия в театре. В ночи нового Средневековья угаснет последний огонек еврейской культуры.

Что же касается работников ЕАК, на свободе в ту пору оставались единицы: несколько внештатных переводчиков, истинная роль которых в трагедии ЕАК так и остается неясной до конца, редакционная машинистка, мгновенно уехавшая из Москвы, и... моя мама, занимавшая и в Комитете, и в газете «Эйникайт» ответственные позиции. Человек известный, уважаемый и популярный в литературной Москве.

Здесь необходимо некоторое отступление. В Еврейский антифашистский комитет летом 1942 года маму привел и рекомендовал сам Илья Эренбург. Рекомендовал как талантливую и уже известную, несмотря на молодость, журналистку. До войны она, выпускница Высших Государственных курсов искусствоведения в Ленинграде, однокурсница и приятельница Ольги Берггольц, много писала в столичной прессе о театре и о кино. Ее хорошо знали и в писательской среде, успехом пользовались радиопостановки мамы по книгам русской и советской классики.

А Илью Оренбурга с нашей семьей связывала его совместная работа с моим отцом — Леопольдом Железновым, известным журналистом, в мирные годы занимавшим ответственные посты в «Правде» (в двадцать девять лет — заместитель ответственного секретаря газеты и — одновременно, в предвоенные годы, — главный редактор «Иллюстрированной газеты»). И журналист, и организатор он был просто блестящий. И это не эмоции до сих пор влюбленной в него дочери.

На фронт он ушел добровольцем, отказавшись от брони, утром 22 июня 1941 года. К раннему предутреннему часу он уже знал, что фашистская авиация бомбит украинские и российские города. Дело в том, что в ночь на 22 июня отец был ответственным дежурным за выпуск воскресного номера «Правды».

Работу закончили в начале третьего ночи, отец вычитал номер газеты, посвященный летним отпускам и новым «здравницам», сельскохозяйственным новостям и премьерам московских театров. Отпустил по домам рабочих наборного цеха и сам стал собираться — на утро была заказана машина, мы готовились переезжать на дачу в Серебряный Бор; там, на государственной даче газеты «Правда» и прошло мое детство. Детство, при одном воспоминании о котором на душе становится теплее. Детство, в котором были мама и папа, их всепоглощающая работа и праздники в те редкие дни, когда мы были вместе; театры и гости, прогулки над Москвой-рекой и путешествия во время отпуска родителей...

Над городом в то июньское утро, о котором я рассказываю, уже поднимался спокойный розовый рассвет — вспоминал потом папа. Рассвет, в который вдруг ворвался взволнованный голос его коллеги, заведующего зарубежным отделом Викторова (эти подробности важны потому, что тот прекрасно знал немецкий язык): «Леопольд! Включай приемник: война!»

...А потом была утренняя летучка, митинг. И решение отца: отказ от полагавшейся ему брони, и на фронт, добровольцем! Он оставлял нас с мамой в очень трудное время: мама вскоре должна была родить мне братика или сестренку и чувствовала себя скверно. Эта жизненная коллизия и закончилась драматично: мама родила мертвую девочку. И случилось это уже в Сталинграде: папа оставил нам записку о том, что «война будет длиться два-три месяца и проходить, в основном, на территории противника. Зимних вещей брать не следует, и ехать надо в Сталинград к Левке Гонору. Туда ни один немецкий самолет не долетит, и скоро мы снова будем вместе».

Лев Гонор — знаменитый на всю страну директор Сталинградского тракторного завода («Орден Ленина» за номером 6) — был самым близким другом родителей еще со студенческих питерских времен. Его завод выпускал, конечно, не тракторы, а то ли танки, то ли пушки. Но в папиной записке эта мысль о безопасном месте была, казалось, резонной. Лето мы и впрямь провели на Волге, в Сталинграде, где Гонор был истинным хозяином города и твердо верил, что «в случае чего» за ним пришлют самолет, так что «будь спокойна, Миррочка, и для тебя с Нэтькой место найдется!».

Чтобы не возвращаться еще раз к этому периоду нашей жизни, замечу сразу: в том кошмаре, который начался в стране уже через несколько месяцев, уходило семейство Гоноров вместе с другими его коллегами, через горящую степь, к чудом добытой теплушке (это товарный вагон, без намека на какие-либо удобства, в котором в обычное время перевозили скот). А папина военная планида (Южный фронт, Одесса, Севастополь и новое направление в маршруте военкора: распоряжение «сверху» — подобрать позиции для фронтовой газеты «Во славу Родины» в... Сталинграде) соединила нас поздней осенью сорок первого года в городе, которому уже летом 1942-го предстояло стать горящим котлом, смертоносным плацдармом, по сути, решившим исход войны жестокой ценой в несколько сотен тысяч человеческих жизней.

До сих пор не понимаю, как отцу удалось отправить нас из ноябрьского, уже прифронтового города — на последнем корабле, увозившем раненых в тыл.

Детские воспоминания, как я убедилась, — самое надежное хранилище событий и ситуаций, которые выпадают на долю человеческую. Вот и я помню это недельное путешествие по Волге в Куйбышев (ныне Самара) так ярко и в таких мельчайших подробностях, будто происходило это вчера. Никогда не забуду сидевшую возле нашей каюты женщину, качавшую без устали мертвое тельце ее ребенка, задушенного при кромешной, сумасшедшей посадке. Она раскачивалась из стороны в сторону и пела крошечному трупику колыбельную.

Помню, как мама буквально силком заставляла эту несчастную, потерявшую рассудок женщину поесть хоть что-нибудь из наших скромных припасов.

А еще помню, какая она была фантастически красивая, моя мама, часами игравшая на рояле для раненых.

«В степи под Одессой не слишком чудесно, в степи под Одессой бомбят, живет под Одессой правдист всем известный, мой друг Железнов-Айзенштадт», — задорно пела она нехитрую песенку Сергея Михалкова о моем отце (в ту пору еще и в самом деле — друга: с ним, тоже военкором «Правды», отец пройдет вместе две войны, всегда с уважением отзываясь о «том Михалкове»). Проходили мамины концерты в огромной кают-компании корабля «Павел Урицкий», где на полу лежали — штабелями, впритык друг к другу — многие десятки тяжко страдавших людей. Однажды, помню, она вдруг резко встала, закрыла крышку рояля и подвела меня к окну, выходившему на палубу. Вода в Волге была золотисто-красной, но это была не кровь, а отсвет багрового солнца, исчезавшего в те минуты за горизонтом: «Кровавый год будет, доченька, но мы должны выжить».

А военкоровская жизнь моего отца в это время складывалась так: вскоре после разгрома немцев под Москвой, в декабре сорок первого года, он был вызван с фронта в столицу. И назначен главным редактором только что созданной по решению Политбюро ЦК газеты «Фронтовая иллюстрация» (и еще целого ряда пропагандистских изданий на языках стран, входивших в гитлеровскую коалицию).

«Фронтовая иллюстрация», где отец объединил силы лучших публицистов, поэтов, фотокорреспондентов, очень быстро стала одной из самых популярных в военные годы газет. Вот только один пример: знаменитая поэма «Василий Теркин» Александра Твардовского впервые была опубликована именно во «Фронтовой иллюстрации». Илья Эренбург вел в этой газете раздел публицистики, и многие его знаменитые очерки, на которые фронтовики откликались мешками писем, приходящих в редакцию на улице Правды, впервые появлялись в газете, которую подписывал мой отец.

Константин Симонов и Борис Полевой, Василий Гроссман и самые разные поэты военных лет, от Алексея Суркова до только начинавших тогда печататься молодых «ифлийцев», за честь почитали опубликоваться во «Фронтовой иллюстрации»!

Нет, рекомендация Эренбурга, которую он дал моей маме в ЕАК, не была прагматичным «блатом»: за годы войны родители и в самом деле стали не просто коллегами знаменитого публициста, но духовно близкими людьми.

Впрочем, с горечью и не ушедшей болью оговорюсь сразу: это обстоятельство нисколько не помешает Илье Григорьевичу ни разу не позвонить в наш дом после маминого ареста или какими-то окружными путями, через знакомых, поинтересоваться судьбой девочки, оставшейся без матери. Более того: когда я в состоянии отчаяния и не уходящего ни на минуту страха за жизнь и безопасность отца (его ареста мы ждали каждую ночь, и первые три месяца после маминого ухода из нашей жизни спали, почти не раздеваясь) — так вот, когда я наберусь духу и позвоню Эренбургу, он откажется говорить со мной.

Некая женщина, назвавшаяся в тот день помощницей и секретарем Ильи Григорьевича, поинтересовалась:

— Как вас зовут? Как вас представить?

И через некоторое (не короткое) время ответила мне суховато, даже враждебно:

— Илья Григорьевич нездоров и очень занят новой книгой. Он просил бы вас не звонить по этому телефону.

Замечу, что не только с дочерью арестованной доброй знакомой не пожелал встретиться автор «Хулио Хуренито». Молчал Илья Оренбург и в апреле 1949 года в Париже, где участвовал в Конгрессе сторонников мира. Несмотря на прямые вопросы со стороны известных европейских и американских писателей о судьбах исчезнувших еврейских писателей, правды он не раскрыл.

Еще тяжелее ему пришлось на следующий год в Лондоне, где две сотни репортеров атаковали его во время пресс-конференции. Его впрямую спрашивали о судьбе Давида Бергельсона и других членов Комитета. Он же пытался усыпить бдительность репортеров замечаниями такого рода: «Я не виделся с ними уже два года, но мы и раньше виделись не чаще».

Абсолютная ложь: будучи членом Президиума ЕАК Илья Григорьевич и виделся с членами Комитета, и — позже — знал о трагедии на Кропоткинской, об арестах 1948-49 годов. Его заявление: «Если бы с ними что-нибудь случилось, я бы знал об этом» — просто цинично! Как цинична, на мой взгляд, и торопливая скоропись о «погибших друзьях» в его мемуарной книге «Люди, годы, жизнь».

Но до подобных проявлений «высоты духа» этого сложного, по-своему трагедийного человека должны пройти еще годы.

А тогда, летом 1942 года, мама приступила к работе в ЕАК, и очень скоро она, молодая обаятельная красавица, а главное — редкой доброты и энергии человек с талантливым пером и открытым каждому сердцем, стала просто незаменимой и в аппарате ЕАК, и в газете «Эйникайт». Работала, как одержимая. Писала по ночам, часто выезжала с отцом в командировки на фронт.

Это было время, когда вокруг газеты, издававшейся Комитетом, как, разумеется, и вокруг самого Комитета, сгруппировались десятки еврейских писателей и журналистов, от совсем молодых людей, делавших первые шаги на литературном пути, до знаменитых на весь мир патриархов — таких, как прозаики Дер Нистор и Давид Бергельсон.

Для каждого, кто воспринимал войну с фашизмом как личное сражение, антифашистская работа становилась делом жизни. Вот и мама пришла на работу в ЕАК как на личную войну с гитлеризмом. Десятилетия спустя после ее гибели Александр Борщаговский, автор уже упоминавшегося романа «Обвиняется кровь», с теплотой и уважением расскажет о «блестящей журналистке, трудившейся яростно, как на фронте».

С первых же выступлений в «Эйникайт» мама стремительно расширяла горизонты обязанностей обозревателя, а временами и ответственного секретаря газеты: в основном, она писала о героизме народа, миром поднявшегося против фашистского нашествия. Языка идиш мама не знала, и — это было явлением уникальным и для газеты, и для ЕАК — ее статьи переводили с русского на еврейский. Однако это обстоятельство не мешало популярности статей и очерков М. Железновой и в Советском Союзе, и за рубежом (лучшие публикации «Эйникайт» по каналам Совинформбюро передавались в издания Англии и Франции, Канады и США).

Я только начинала учиться в школе, когда родители забрали меня из эвакуации.

Об эвакуации, в которую мы с мамой «налегке», как и советовал папа, уехали 3 июля, надо сказать отдельно. Я уже писала: в начале июля 41-го года безопасным тылом казался Сталинград: столь велика была уверенность отца, что «война будет продолжаться месяца три»; потом нас ждала далекая Киргизия, город Фрунзе. Там встретились осколки нашей семьи, и мама, поручив меня заботам своих стареньких родителей, добилась возращения в Москву. Чтобы быть рядом с отцом и — работать, работать самой. Всю жизнь их объединяло (всего-то 23 года счастья подарила им судьба) по-настоящему глубокое чувство, большая любовь, а еще — такая же истинная страсть к делу, интерес к театру, к литературе и журналистике. Но, как писала мама отцу еще из Фрунзе, «жизнь — это, когда мы втроем и рядом». И вскоре меня забрали из Киргизии в еще полуфронтовую Москву. Повторю: они работали, как одержимые. Отец нередко возвращался из редакции на рассвете, только тогда, когда номер подписан в печать и можно уже не ждать звонка от Александра Щербакова, курировавшего работу военных изданий в Главном Политическом Управлении армии (ГлавПУРе). Помню эти детали всю жизнь, как и тот счастливый день, когда я снова вошла в нашу квартиру в Нижне-Кисельном (тогда — Третьем Неглинном) переулке.

Маленькая девочка, оказавшаяся в военной Москве, я навсегда запомнила атмосферу постоянной рабочей деловитости в доме, несмолкающий стук маминой пишущей машинки, под звук которой я засыпала и просыпалась, и оглушительный успех маминых публикаций в советской прессе и на Западе, в газетах союзников.

Вот, например, ее очерк «Статуя» перепечатали десятки изданий. История этой публикации такова. Когда немцев отогнали от Москвы, мама выехала на фронт с отцом в очередную командировку. Вскоре в прессе появился ее очерк о трагической судьбе молодой русской матери из подмосковной деревни. Та несчастная женщина попыталась отбить сынишку у эсесовца, которого тот чем-то раздражал. Донага раздетую, на двадцатиградусном морозе ее замучили и залили водой, превратив в ледяную статую (до подвига генерала Карбышева еще оставалось несколько лет).

С тех пор прошло почти семьдесят лет. Однако и сегодня в моей стране, где не найдешь ни дома, ни семьи, не задетых кровавым крылом той войны, все отчетливее слышны голоса «патриотов»: дескать, Еврейский комитет занимался только националистической пропагандой, рассказывая о зверствах фашистов лишь по отношению к еврейскому населению России, Украины, Белоруссии и т. д.

Это провокационное заявление. Темы выступлений мамы в печати (да разве только ее одной!) перечеркивают эту ложь. Неслучайно у нас при обыске кроме золотых побрякушек, вызвавших живейший интерес посланцев советской Фемиды, забрали лишь 133 машинописных листка («Ваша мать писала только о евреях?»). Нет, Мирра Железнова готовила свою книгу документальной прозы обо всем, что увидела и узнала на дорогах войны. Национальность героев этих поистине драматических очерков, интервью, репортажей волновала автора менее всего. Главным героем была правда, и только правда о всенародной трагедии...

Разумеется, ей — обозревателю по вопросам искусства газеты «Эйникайт» — нередко доводилось писать о новых постановках ГОСЕТа (в 1943 году театр вернулся в Москву из Ташкента), о блестящих ролях Вениамина Зускина и Соломона Михоэлса, о постоянных аншлагах в театре на Малой Бронной, куда стремились придти люди самых разных национальностей, не знавшие ни слова на языке идиш. Соломон Михайлович Михоэлс любил, когда в ГОСЕТ приходили и дети сотрудников Комитета, и я, часто прибегавшая к маме после школы (мы жили недалеко, в центре), смогла в очень юном возрасте посмотреть и «Тевье-молочника», и «Блуждающие звезды», и великого «Короля Лира». И, конечно же, «Фрейлехс» — незабываемую еврейскую свадьбу. Великий режиссер задумал этот спектакль как памятник, как реквием погибшим в Великую Отечественную войну и как гимн Победе, песнь счастью жить на земле.

«Народ жив, жизнь продолжается», — говорил этот волшебник и маг, расцвечивая «Фрейлехс» незабываемыми танцами и народными мелодиями в обработке Льва Пуловера, костюмами и оформлением сцены самого Александра Тышлера. Мне кажется, этот спектакль не просто завораживал зрителей — он оставался в их душах как некая драгоценность. Наверное, тогда я и решила, что постараюсь стать журналисткой, писать о таком театре, о настоящей литературе. Да что я? Сергей Образцов признавался потом, что под влиянием «Фрейлехс» он вскоре поставил и свой «Необыкновенный концерт»

(кукольный юмористический спектакль, на который долгое время рвалась вся Москва). А небольшой зал ГОСЕТа ежедневно заполнял весь цвет артистической и литературной Москвы; здесь можно было увидеть и Полину Жемчужину-Молотову, и «самого» Лазаря Кагановича со свитой.

И все же была одна роль у Соломона Михайловича, о которой, судя по всему, вспомнить сегодня могу только я. Но об этом чуть позже. А пока из звенящего аплодисментами театрального зала на Бронной мне хочется вернуться к людям, постоянно заполнявшим нашу квартиру в Нижне-Кисельном переулке — к персонажам маминых публикаций. В основном, это были герои партизанской войны (хотя уже с конца 1943 года, как стало известно лишь в наши дни, существовало предписание Сталина не принимать евреев в партизанские отряды); это были люди фантастических судеб, чудом избежавшие гибели в фашистских застенках и лагерях смерти. Они приносили в наш дом правдивые и страшные подробности о лагерях смерти и газовых камерах, которые еще не обнародовала советская пресса.

Их рассказы буквально потрясали детское воображение. Помню, например, горькую исповедь жертвы фашистского ада Сонечки Гурвич; несколько лет назад этот мамин материал о той трагической судьбе, одной из миллионов, был опубликован в «Неизвестной Черной книге», вышедшей в Москве, за что искреннее спасибо доктору исторических наук Илье Альтману, ныне — вице-президенту Межрегионального фонда «Холокост». Помню лицо молодой красавицы в военной гимнастерке с пустым рукавом. Она каким-то чудом вырвалась из оккупированной родной Умани, прошла тысячу километров по Украине и Белоруссии, где ее, раненную при побеге, подобрали местные крестьяне; не выдали фашистам, выходили, как могли, связали с партизанским отрядом, где она и воевала и куда возвращалась, получив в Москве высшую награду — Золотую Звезду Героя. Это счастливая история, по крайней мере, такой она мне запомнилась в конце сорок третьего года.

Но сколько жестоких трагедий довелось мне тогда услышать (понятно, что после двухлетней разлуки я старалась не отходить от родителей ни на минуту), и сколько уникальных и драматических историй записала мама, готовившая свой сборник документальной прозы. А когда начнется работа над «Черной книгой» (1943 — начало 44-го), ряд маминых очерков будет отобран для публикации в этом уникальном издании, которому суждено будет увидеть свет совсем в иной исторической реальности, полвека спустя.

А еще, день за днем, упорно обходя все препоны но, разумеется, совершенно официально — на основании писем, подписанных в ЕАК самим Михоэлсом и завизированных в ГлавПУРе самим Александром Щербаковым — мама собирала материалы о подвигах евреев — солдат и офицеров Советской Армии, сражавшихся в действующей армии. Их было более полумиллиона, воевавших «не на живот, а на смерть», истово, бесстрашно, презирая смерть, еще и потому, что многие из них знали: дома их ожидают только безымянные могилы расстрелянных семей да пески Бабьего Яра. Жизнь, порушенная навсегда...

Вот здесь-то, уже в самой теме, и таилась подспудная причина (если применимо это нормальное человеческое слово к бессмысленному и кровавому дебошу антисемитизма, подготовленного и благословленного Сталиным) маминого «дела» и того главного «обвинения», которое — неназванное, даже неупомянутое в протоколе единственного допроса Мирры Железновой от 20 мая 1950 года — уже означало ее смертный приговор.

Суть в том, что в середине сорок пятого года мама первой опубликовала в газете «Эйникайт», а затем это появилось и в европейской, и в американской прессе, списки евреев Героев Советского Союза. А к концу войны этого звания удостоились 135 «лиц еврейской национальности».

Сто тридцать пять! Но какая государственная тайна и «измена Родине» могли проникнуть в перечни ненавистных Сталину фамилий — ведь каждый список был тщательно завизирован в отделе кадров ГлавПУРа? Все данные о героически сражавшихся людях М. Железнова получила в Седьмом наградном отделе этого учреждения на основании документов, идеально оформленных и подписанных высшими чинами ведомства.

И когда летом 1950 года Леопольда Железнова, конечно же, сразу после маминого ареста демобилизованного из армии «по состоянию здоровья» и уволенного со всех постов, попытаются исключить из партии за «потерю партийной бдительности и жизнь с врагом народа» (вслед за этим должен был, со всей очевидностью, последовать его арест), мой отец, ясно сознававший свое будущее, сумеет добиться юридической экспертизы законного получения мамой наградных списков и доказать, что ни малейшего нарушения закона в действиях М. Железновой не существовало.

Юридическая экспертиза в ГлавПУРе? Да еще в 1950 году (о крови, пролитой в тот год, до сих пор пишут и рассказывают мало)? Я нисколько не обижусь на тех читателей, у которых вызовет сомнение достоверность этого эпизода. Но это было. Хотя никакая экспертиза не могла спасти ни маму, ни неведомого мне полковника из Седьмого наградного отдела ГлавПУРа, получившего, по свидетельству известного историка Г. Костырченко, «срок в двадцать пять лет лагерей строгого режима — за разглашение государственной тайны». Не стану доказывать сомневающимся, что вот уже более полувека живу под прессом своего горя и продолжаю искать ответы на вопросы, запертые за семью замками секретных архивов и сегодня.

Приведу лишь один пример, ломая хронологические рамки моего рассказа. Почти ежегодно, в день расстрела тринадцати руководителей и сотрудников ЕАК 12 августа 1952 года, в особняке на Пречистенке, где и работал Комитет, проходят мемориальные конференции. На одной из недавних неожиданно взял слово историк Владимир Наумов, в то время работавший под руководством Александра Николаевича Яковлева в Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий. Работали они вместе и над грандиозным проектом: изданием сорока томов книг, каждый из которых рассказывал правду в цифрах и фактах о самых героических и самых тяжких страницах отечественной истории, о всенародной трагедии, в климате которой семь десятилетий жила огромная страна. И было справедливо и закономерно, что именно ведомству Яковлева незадолго до нашей встречи на Пречистенке был передан правительством России так называемый архив Сталина.

Почему «так называемый», станет ясно из последующих событий. Итак, Владимир Наумов обратился к залу с вопросом: знают ли собравшиеся имя Мирры Железновой и дело, которое связано с ее именем?

Я находилась в президиуме собрания, и, наверное, нет нужды описывать мое состояние в тот момент. Зал ответил Наумову шумно, эмоционально: судьба моей мамы, расстрелянной в ноябре 1950 года, за два года до «Ночи убитых поэтов» (так в исследованиях иногда называют расстрел 12 августа), была известна многим.

Эмоции зала мало действовали на Наумова — ему не терпелось рассказать, что в архиве Сталина, в суперсекретной папке с грифом «Хранить вечно» он и Яковлев обнаружили «Дело Железновой», повествующее о том, что в декабре 1952 года она возглавила некую законспирированную террористическую организацию, в которую вошли столь известные ученые, общественные деятели и представители всех ветвей искусства, что он, Наумов, и сегодня не решается обнародовать их фамилии...

Я повторяю: маму убили 23 ноября 1950 года, а через два года изготовили и намеревались пустить в ход фальшивку, назначение которой можно только разгадывать, как казуистический кроссворд. Но в этом «деле» было столько изуверских измышлений и, по сути, ни одного правдивого эпизода, что, полагаю, «террор» в конце пятьдесят второго года — это еще один клинический эпизод в биографии «великого вождя»-параноика.

Очень взволнованная, я подошла к Наумову с вопросом, могу ли я увидеть этот документ. Надо добавить, что мы были одно время соседями по дому, и наши девочки начинали учиться в одной и той же школе. Вспомнив прежнее знакомство, Владимир Наумов легко согласился помочь мне («дня через три») и оставил свои телефоны. Надо ли говорить, что и через три дня, и через три года он уклонялся от встреч со мной, ссылаясь на то, что на них с Яковлевым свалился непредсказуемый объем работы.

И Александр Николаевич Яковлев, в симпатиях которого я не сомневалась (не раз писала о нем, публиковала в московской прессе наши беседы и диалоги), тоже повел себя более чем странно: сначала все откладывал наш разговор, а потом честно сказал: «Не настаивайте, Надя! Когда это станет возможным, я сам позвоню».

Его уже несколько лет, как нет в живых, Наумов сменил номера телефонов, и я поняла: никаких документов мне не покажут.

Остается вопрос: зачем было вообще подниматься на трибуну с этой «сенсацией», лишний раз подтверждающей всю подлость преступления, совершенного сталинскими статистами под руководством бездарного и психически нездорового «режиссера»? Чтобы вместе с обществом попытаться найти ответ на еще одну головоломку, связанную с трагедией ЕАК? Но тогда почему уже в новой, демократически утвердившейся государственной ситуации мне, дочери безвинно погибшего человека, отказывают в праве увидеть документ, смысл и назначение которого явно связаны с последними эпизодами антисемитской кампании, продуманной, благословленной Сталиным, и от него получившей «добро» на начало гонений?

Впрочем, жизнь и судьба предложили мне, в начале 50-х годов еще школьнице, столько невероятных головоломок, что у большинства из них ответ отсутствует и по сей день. О наиболее важных и, на первый взгляд, фантастичных я и расскажу на этих страницах.

И экспертиза, проведенная комиссией Министерства обороны в 1950 году с непредсказуемо честным заключением, и несостоявшееся исключение отца из партии, — все это не могло спасти мою маму. Ее «страшная вина» таилась в цифре 135. Хотя признаваться в том палачам было еще рановато, — сценарий, создававшийся «писателем Сталиным» (повторяю название книги Михаила Вайскопфа — Писатель Сталин. М., «Новое литературное обозрение», 2001) еще с середины сороковых годов, предусматривал совершенно иное развитие событий. Однако, как сказал кто-то из великих, «истина начинается с факта», и теперь этот Факт получил огласку. Цифрой, которую назвала прилюдно моя мама, уже многие годы пользуются военные историки и литераторы во всем мире.

В чем же была крамола, факт «преступления» Мирры Железновой? В самой цифре награжденных? Бесспорно! Не так давно это стали признавать и российские военные историки: количество Героев Советского Союза-евреев, сражавшихся на всех фронтах Великой Отечественной войны (кроме «ташкентского»), самим фактом своего существования в истории, да еще и обнародованного на весь мир, коренным образом меняло иерархию межнациональных отношений в стране, победившей фашизм. Выходило, что вслед за русским народом, принявшим на себя самые страшные тяготы той войны, в числе победителей значился маленький, истребленный на треть, но не покорившийся еврейский!

Простить такое откровение ни Сталин, ни его кровавые «соавторы», от Абакумова до Рюмина, естественно, не собирались. Но затаились до поры. Ведь ничего, кроме «национализма» (как и остальным жертвам той кровавой вакханалии — членам Президиума ЕАК) Железновой вменить было невозможно.

Так долго (с 1944 года) и так бездарно готовившийся сценарий уничтожения еврейской культуры, а вслед за тем и всего народа, требовал новых поворотов. Отсутствовал «заказанный «Сталиным заговор. Или террор, подготовка к террору. А без параграфа о терроре, о готовности к террору обвинение представлялось незавершенным, сиротским, — как написал в своей книге Александр Борщаговский. Оно не могло вызвать полного удовлетворения Сталина.

Стремясь угодить вождю и вызвать его «полное удовлетворение», сталинские сатрапы через 16 месяцев после начала следствия по делу ЕАК вынули из своих «домашних заготовок» так называемое «Дело Мирры Железновой»... Повторю, что 13 января 1950 года «Правда» поместила сообщение о том, что Президиум Верховного Совета восстановил смертную казнь в стране, отмененную в 1947 году. Руки у палачей были развязаны.

Я уже упоминала, что подготовка к невиданной по масштабам антисемитской кампании на территории Советской империи начиналась Сталиным и его приспешниками еще со времени Великой Отечественной войны. Евреев — секретным указанием из Центра — с конца 1943 года не принимали в партизанские отряды, накопление агентурных данных на ни в чем не повинных людей, начавшееся в 1944 году, приобрело пугающий размах уже в 1946-ом, когда на пост руководителя МГБ пришел циничный и кровавый палач Абакумов, подспудно чувствовавший антисемитскую черную страсть и дальние цели вождя. Осознавал он и двойственное положение Сталина, который на фоне гитлеровского геноцида против евреев и газовых камер, черный дым которых закрыл собою небо над Европой, не мог, просто не имел в политическом раскладе возможности следовать «курсом Адольфа» и столь же вольно расправиться в своей стране с «ненавистной нацией».

Как пишет один из самых серьезных исследователей трагедии ЕАК и жизни советского еврейства в последние годы правления Сталина, Геннадий Костырченко, «для Сталина такая перспектива была неприемлемой. В отличие, скажем, от Гитлера, он был больше прагматиком, нежели антисемитом». Оставим последнее замечание под вопросом. С годами, на мой взгляд, ненависть Сталина к еврейству и национальной культуре становилась попросту болезненной. Вот и Светлана Аллилуева в книге «Двадцать писем к другу» откровенно называла эту роковую страсть отца к новым и новым расправам — паранойей.

Однако в интересах дела, «точнее — замечает Г. Костырченко (в книге «В когтях у красного фараона» М., 1994) сохранения собственной власти он не только сумел заглушить в годы войны свою личную, все время нараставшую антипатию к еврейству, но даже пошел в конце 1941 года на создание Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) во главе с С. М. Михоэлсом и, используя эту структуру для пропагандистской обработки западного общественного мнения, извлек в итоге немалую политическую и материальную выгоду (несколько десятков миллионов долларов помощи от международного еврейства)».

Джошуа Рубинштейн называет судьбу Еврейского антифашистского комитета «одним из самых запутанных и драматических эпизодов в истории советского еврейства». С этим трудно не согласиться. Уже через шесть недель после начала войны ряд видных деятелей еврейской культуры, включая Михоэлса, Бергельсона, Квитко и Зускина, обратились к Соломону Лозовскому, крупному общественному деятелю, старому большевику и одному из руководителей Совинформбюро, с письмом, в котором предлагали «организовать еврейский митинг, адресованный евреям США, Великобритании, а также евреям других стран».

Такой митинг состоялся 24 августа сорок первого года, и запомнился многим его участникам — яркими взволнованными выступлениями писателей, ученых, артистов. Приведу лишь один фрагмент из речи Эренбурга: «Я вырос в русском городе. Мой родной язык — русский. Я — русский писатель. Сейчас, как и все русские, защищаю мою родину. Но гитлеровцы мне напомнили и другое: мою мать звали Ханой. Я — еврей. Я говорю это с гордостью».

Почему я пишу здесь об этом? Да потому, что любая строчка из приведенной цитаты имеет прямое отношение к судьбе каждого, кто связал свою жизнь с работой Комитета. Судьба моей мамы — тому подтверждение.

Да, с момента своего возникновения, с первых минут существования Комитет был обречен на гибель. По выражению А. Борщаговского, ЕАК «оказался идеальной площадкой для осуществления злодейских замыслов, для истребления не только ненавистных палачам наборных еврейских шрифтов, так называемых квадратных букв, но и живых, добрых, всю жизнь занятых благородным делом людей». Комитет должен был действовать не самостоятельно, а, как и все советские организации, под строгим контролем партийного руководства. Без его разрешения Комитет и шагу ступить не мог. И, насколько я знаю, идеально точно выполнял свои задачи: всеми силами помогать борьбе Советского Союза с фашизмом, добиваясь политической и финансовой поддержки Запада. В первую очередь, обращаясь к еврейским общинам десятков стран. И, как правило, на всех широтах и меридианах Земли их встречало только дружественное понимание трагедии еврейского народа: например, во время миссии Михоэлса и Фефера в США был создан Национальный комитет по приему гостей из России, во главе которого встал сам Альберт Эйнштейн. И помощь еврейских общин США Советскому Союзу была искренней и щедрой.

Но вот парадокс, в подтексте которого все та же маниакальная жестокость «вождя всех народов» и его приспешников: как однажды сказал сам Михоэлс (знаю об этом со слов мамы): они с Фефером вернулись в декабре 1943 года «уже не в ту страну, из которой уезжали». В самом деле, после разгрома немцев под Сталинградом, после сокрушительной победы наших войск на Курской дуге летом 43-го в ходе войны произошел решительный перелом в пользу Советского Союза и стран-союзников.

И с каждой новой победой, с каждыми отвоеванными у фашистов городом, селением, деревней люди в Союзе все отчетливее осознавали масштаб гитлеровских преступлений против человечества, и в особенности — против евреев. Информация, приходившая в ЕАК, не могла оставить его членов безучастными, Комитет стремился расширить сферу своей деятельности: поступали предложения о переселении еврейских беженцев (так называемый «крымский проект», ставший основной козырной картой палачей во время процесса ЕАК); предлагали члены Комитета и восстановление еврейских колхозов, все энергичнее говорили о возрождении еврейской культуры и сборе свидетельств о геноциде евреев на оккупированной немцами территории.

Казалось бы, что особенного или опасного для сталинской диктатуры содержали в себе эти новые инициативы Еврейского комитета? Одна-

ко «в сталинской империи было очень легко переступить опасную грань между тем, что разрешалось, и тем, что было запрещено», — отметил в своей книге Джошуа Рубинштейн, обратившись к конкретным примерам: когда поэт Перец Маркиш высказал беспокойство в связи с тем, что чудом выжившие евреи, возвращаясь домой на Украину, сталкиваются с недоброжелательством соседей (нередко давно проживающих в их домах) и с откровенной дискриминацией со стороны местной власти, — его обвинили в прессе в «антисоветских заявлениях».

В августе 1944 года руководство ЕАК обратилось к Лозовскому за разрешением на сотрудничество с западными организациями, помогавшими евреям, пережившим немецкую оккупацию. Вопрос был срочный: помощь, приходившая в страну через Красный Крест и адресованная евреям — жертвам фашистского террора, нередко до них просто не доходила. Молотов, которому писал об этих безобразиях сам Михоэлс, заявил, что «Еврейский антифашистский комитет создан не для этих дел, и комитет, видимо, не вполне правильно понимает свои задачи».

В 1946 году власти фактически уже рассматривали вопрос о роспуске Комитета. Курировать деятельность Комитета вместо Лозовского (и Совинформбюро) начал отдел международных отношений ЦК и Михаил Суслов, убежденный антисемит и главный идеолог страны. В ноябре 1946 года он стал автором убийственной для ВАК докладной записки, послав ее копии Сталину и другим членам Политбюро. Этот российский Лойола стал пристально следить за каждым шагом ЕАК, подыскивая предлог для его закрытия. Казуистическое утверждение Суслова, что «деятельность ЕАК становится политически вредной, приобретает все более националистический, сионистский характер» — это, по сути, набор тех обвинений, которые через два года, в 1948 году станут основными пунктами на пути еврейских антифашистов к расстрельным подвалам Лубянки и Лефортово.

Наверное, очень немногие из тех, кто пришел в ЕАК бороться с фашизмом в 41–42 годах, знали, что первые выстрелы, напрямую связанные с созданием ЕАК, вскоре прозвучат в расстрельном подвале Куйбышевской тюрьмы. В широкой печати даже сегодня, в эпоху гласности, мало кто вспоминает судьбы Генриха Эрлиха и Виктора Альтера, польских общественных деятелей, вырвавшихся в сентябре тридцать девятого года из Варшавы и практически пешком пришедших в Советский Союз с благородной и разумной идеей, изложенной в письме к товарищу Сталину о необходимости создания в СССР Еврейского антигитлеровского комитета, «в сотрудничестве с правительствами и посольствами государств, борющихся против гитлеризма, на территории которых проживает значительное еврейское население».

Поначалу Эрлиху и Альтерау были обещаны ведущие роли в этом комитете. Эрлих был намечен в председатели, Альтер — в ответственные секретари, а Михоэлсу же предполагалась роль вице-председателя ЕАК; за подготовительными совещаниями последние четыре месяца 1941 года внимательно следили и Берия, и сам Сталин.

Но их судьбы оборвались в Куйбышеве в ночь с 3 на 4 декабря 1941 года, когда к ресторанному столику в гостинице подошел некий служака, вызвал их к телефону, после чего оба, распрощавшись «ненадолго» с друзьями, уехали куда-то. Уехали в расстрельный подвал — там в феврале 1943 года закончилась жизнь Альтера, в тюремную камеру, где в мае 1942 года покончил жизнь самоубийством Эрлих. Ответов на вопрос: почему, зачем нужно было убивать людей, стремившихся только к борьбе с фашизмом? — мы не найдем и сегодня. Ничего подобного по цинизму и жестокости не встретишь даже в развязках самых драматических коллизий шекспировских трагедий.

С апреля 1942 года, когда Еврейский антифашистский комитет по главе с Соломоном Михоэлсом приступил к работе, с этого момента судьбы и руководителей Комитета, и его рядовых сотрудников были сплетены воедино, и будущее им было уже уготовано, в общем-то, близкое по своему страшному финалу.

Я вспомню здесь имена еще шестерых мучеников, привлеченных к делу ЕАК, видимо, ради массовости возможного судилища; никто из них не имел к Комитету никакого отношения.

Профсоюзному деятелю Юзефовичу, журналисту и переводчику Леону Тальми, чете ярых коммунистов Ватенбергов, вернувшихся из эмиграции в Россию в 30-е годы «строить новый мир», как и юной редактрессе и переводчице Эмилии Теумин и тайному осведомителю ГБ Соломону Брегману — всем им выпала одна судьба: расстрельные подвалы Лубянки и Лефортово. 12 августа 1952 года их убили — не как агентов всех разведок планеты, не как «буржуазных националистов» или «сионистов». Их убили как евреев.

Как вас зовут, Сима Райман?

Сегодня, по прошествии шести десятилетий, многое видится и понимается по-иному. В июне 1945 года в особняке на Кропоткинской внезапно, за рабочим столом умер Шахно Эпштейн, исполнительный секретарь ЕАК, главный редактор газеты «Эйникайт» — красивый, здоровый и отнюдь не старый человек. Помню, как тяжело восприняла эту смерть мама. Может быть, первые сомнения уже тогда приходили ей в голову. Главным редактором «Эйникайт» был назначен Ицик Фефер, человек сложный, неуживчивый, со своими представлениями о направлении курса газеты.

В ту пору никому из «комитетчиков», видимо, и в голову не приходило, что рядом с ними все годы работал уже давно завербованный советской госбезопасностью «майор Зорин», он же — очень неплохой поэт Ицик Фефер. Что же касается газеты, в которой он быстро и по-хозяйски освоился, то и после окончания войны «Эйникайт» не переставала публиковать острые материалы, вовсе не типичные для советских условий.

Мама, проработавшая в газете шесть лет, считала необходимым продолжать публикацию материалов о Холокосте и его жертвах, о героях только что окончившейся войны, рассказывать о еврейских писателях (разумеется, русскоязычных), о новых спектаклях, выставках — одним словом, о роли русско-еврейской интеллигенции в едином русле советской реальности. Фефер, вдруг изменивший своей постоянной осторожности, настаивал на большей политизации материалов: политическая обстановка в Палестине, дебаты в ООН по вопросу британского мандата и т. д. В апреле 1948 года, незадолго до своего закрытия, «Эйникайт» отметила на своих страницах пятую годовщину восстания в Варшавском гетто, а в мае того же года — создание еврейского государства. Казалось бы, надо только аплодировать смелости главного редактора, освещающего такие судьбоносные даты, борьбу возрожденного государства за свою независимость в этом мире! Но только не в России сорок восьмого года, где с каждым днем все ширилась антисемитская кампания. Примеров такого рода много. Позже, когда тема маминой гибели и сотни вопросов, с ней связанные, стали основной моей поисковой заботой, я находила гипотетические ответы на них как в работах историков, так и в донесениях сексотов и штатных работников МГБ.

В одну из мемориальных годовщин гибели ЕАК доктор исторических наук, профессор Илья Альтман, организовал в здании Государственного архива России выставку документов, горестную летопись последних лет работы Комитета.

Я пришла на эту выставку утром и бродила по ее залам несколько часов в надежде поймать ускользающую ниточку Ариадны: может быть, существовал момент, когда они могли еще спастись? Не было такого момента — с 1943 года и за Михоэлсом (и в стране, и во время его поездки за границу), и за всеми сотрудниками ЕАК следили в четыре глаза. Ежедневно из Америки, во время командировки туда Михоэлса и Фефера в 1943 году, летели в Москву шифровки, подробно рассказывающие о каждом часе и о каждой встрече обоих. Все они были подписаны фамилией некоего майора Ковалева.

Разумеется, темы острых выступлений газеты, издававшейся при Комитете, тщательно анализировались (если только они не определялись вместе с новым главным редактором, «майором Зориным», в кабинетах МГБ). Разумеется, «Эйникайт» была запрещена в ноябре 1948 года, большинство ее сотрудников арестовано, и на свободе — согласно параграфу уже почти завершенного сценария — до поры оставалась только моя мама...

Но и до ноября сорок восьмого года в Комитете происходили странные вещи. После смерти Шахно Эпштейна было еще несколько скоропостижных кончин. Опустевшие столы вскоре занимали новые люди — в основном, не еврейской национальности. Потом, году в сорок седьмом“, в нашем доме появилась очень эффектная и элегантная женщина по имени Сима Райман. Ни в одной адресной книге мира вы не найдете человека с таким именем. Это была одна из «легенд», кличек жестокой сексотки, которая возникла в Комитете в 1946-м году как чудом выжившая в рижском гетто латышская еврейка. На «работу» в ЕАК она пришла как переводчик с идиша и с английского и очень скоро стала не просто доброй приятельницей нашей семьи, но близкой маминой подругой. Никакие домашние праздники не обходились без «бедной Симы», по «легенде» потерявшей в Латвии всю семью. Мама была очень добрым и отзывчивым на чужое горе человеком: «бедную Симу» принимали в доме как родную, мама была очень откровенна с новой подругой, советовалась с ней и по рабочим делам, и по самым простым, обыденным эпизодам нашей жизни. Отец неодобрительно относился к этой странно возникшей дружбе, но не мог ничего сделать: ЕАК и все с ним связанное — это была личная мамина жизнь. Границы этой жизни она бескомпромиссно охраняла и очень неохотно в нее впускала даже близких. Даже единственного любимого человека. Моего отца.

Самым мудрым в нашем доме оказался фокстерьер Марсик: каждый приход в наш дом «бедной Симы» стоил ей пары разорванных нейлоновых чулок. А это было недешево! Надо ли говорить, что после маминого ареста Сима исчезла, как исчезли и новые знакомцы, приведенные ею в наш дом. Остались только детали, которые выдавали ее как «подсадную утку». Например, в момент обыска отец попросил «закрыть» (опечатать) комнату, находившуюся в отдалении от трех других (они были проходными). И получил немедленный ответ: «Есть указание закрыть зеленую комнату» Так что даже цвет стен был известен на Лубянке. И все же жизнь свела меня дважды с этой дрянью, губившей мою маму день за днем именно донесениями о мелких деталях и подробностях нашей жизни: все ближе подходила дата маминого ареста, и любые нюансы ее настроения и поведения тоже должны были находиться «под колпаком». Однажды, уже в период «оттепели», я встретилась с этой сексоткой у зеркала в вестибюле кафе. Была я уже взрослой женщиной, но, видимо, мы с мамой и впрямь похожи — я увидела неподдельный ужас в глазах постаревшей «Симы», а через секунду ее уже не было в поле зрения.

Второй эпизод относится к моменту, когда семья расстрелянного Переца Маркиша вернулась из казахстанской ссылки. И однажды я как-то встретила на улице Эстер Маркиш с «бедной Симой». Даже подходить к ним не стала, хотя Эстер очень много сделала для того, чтобы я, вступая в сражение за сведения о маме, не наделала каких-то формальных ошибок. И вообще: первыми после ареста мамы в наш дом позвонили Эстер Маркиш и Ципора Бергельсон. Как могли, они, не утешая меня, старались помочь — добрым словом, расспросами о нашей с папой жизни, каким-то бытовым советом. Одним словом, это были мои старшие подруги по несчастью. Вечером я, конечно, позвонила в квартиру Маркиш и рассказала Эстер, что рядом с ней «подсадная утка». Наверное, не надо долго пояснять, что я хотела уберечь ее: рассказать, что Сима Райман снова вышла на тропу подлостей. «Но, Наденька, ты что-то путаешь, — услышала я в ответ. — У меня никогда не было знакомой с таким именем». Однако горькая истина заключалась еще и в том, что потребность в таких «кадрах» у советской власти никогда не исчезала. И семья Маркиша почувствовала это на себе еще раз много позже, пытаясь получить право на эмиграцию в Израиль уже в середине семидесятых. Какую роль играла в это время сексотка из сороковых-пятидесятых годов — не знаю. Но опять хочется напомнить: Люди! Имейте в виду, «симы-райманы» не умирают, не растворяются в бесконечности — они просто меняют имена, хозяев и задания.

Это отступление от темы не просто воспоминание о последних днях нашей нормальной жизни — втроем, «любящим треугольником», как говорила мама, — но и предостережение: нельзя пускать в свою жизнь случайных людей. Хотя мама ничего не могла изменить в самом факте возникновения этой странной, безусловно, входящей в общий сценарий (уничтожения Мирры Железновой) «дружбы». Как не могла, видимо, изменить и очень тревожащей отца ситуации — появления в нашем доме, в конце сороковых годов, новых знакомых — очень веселых, раскованных молодых людей, крутившихся вокруг газеты «Эйникайт» и, следовательно, возле мамы. Среди них были и молодые женщины, как правило, представлявшиеся актрисами или литераторами; другими словами, они были как бы связаны с мамой профессиональными интересами.

Помню, как мрачнел при их появлении отец. Помню их долгие и бесполезные разговоры о необходимости маминого ухода из ЕАК. Он чувствовал, как сгущается политическая ситуация вокруг Комитета, его пугали новые задания, которые вменялись маме в обязанность. Например, уже с 1944 года начались еженедельные приемы в ВОКСе (эта аббревиатура означала: Всесоюзное общество по контактам со странами-союз-никами). Фефер настаивал, чтобы на эти приемы обязательно ходила моя мама: красивая, элегантная женщина, способная поддержать сама (или с помощью переводчика) любой деловой или светский разговор. Наверное, нет нужды объяснять, что не было закоулка в особняке у Арбатских ворот (ныне — какое-то учреждение), где бы ни таились сексоты. Да и переводчики тоже были «родом с Лубянки». Разумеется, каждый вечер в ВОКСе тщательно отслеживался, и отчет о нем ложился в мамино досье. Как, наверное, и эпизод, связанный с приездом в Советский Союз в октябре 1948 года Голды Меир, первого посла государства Израиль в СССР. Мама была включена в состав ее «свиты» от ЕАК и с удовольствием показывала гостье московские музеи, театры, выставки. Все то, что любила сама. Одним словом, однажды при довольно большом скоплении людей, сопровождавших высокую персону, Голда Меир дружелюбно обратилась к маме: «А вот вас, Мирра, я мечтала бы видеть министром культуры своей страны». Посмеялись хорошей шутке, да и только?! Нет, уже в этой короткой реплике содержалась страшная крамола, часть будущего обвинения в «измене Родине». Но мама не почувствовала опасности; пожалуй, она видела в своих новых обязанностях только уважение к ее профессиональным успехам.

Однажды, впрочем, зашла ко мне в комнату и печально сказала: «Знаешь, что бы ни случилось, помни: эти шесть лет в Комитете — самые счастливые годы в моей жизни. Я нужна как литератор, я пишу с наслаждением и никогда не пожалею, что работаю здесь». Лишь десятилетия спустя, от нашей младшей дочери я узнала, что отец на коленях стоял перед мамой, умоляя оставить эту работу. Он не мог предложить ей даже просто уехать из Москвы: в сценарии маминой гибели была продумана и линия моего отца, на крючке держали и его. Главный редактор «Красноармейской иллюстрированной газеты», выросшей из «Фронтовой иллюстрации», он носил погоны подполковника, а сидел в генеральском кресле. И вот незадолго до апреля 50-го года отец получил указание от начальства по ГлавПУРу не отлучаться из Москвы, поскольку с 15 апреля он направляется в Перхушково, на переподготовку с тем, чтобы в недалеком будущем получить новые звезды на погонах. Мама, помнится, очень радовалась и гордилась отцом: вот ведь жива справедливость в государстве по отношению к достойным людям. И никакие национальные ограничения здесь не существуют! Сегодня из дальней дали десятилетий все видится яснее и проще. Разумеется, «под колпаком» находился и отец. А Перхушково было лишь частью вероломного и жестокого, как покажет время, но продуманного сценария.

Надо сказать, к этому времени у Леопольда Железнова было немало врагов в ГлавПУРе, так что думать о генеральских эполетах было, по меньшей мере, бесперспективно. Да отец к этому и не стремился. Просто хорошо и толково делал свою работу, и поэтому никто не удивился, когда в ноябре 1949 года (кампания «борьбы с космополитизмом» уже достигла своего пика) именно Железнову, единственному еврею в святилище Главного политического управления Армии, было предложено выступить с докладом на очередном праздновании победы Октября. Папа хорошо подготовился, но буквально через несколько минут после начала его выступления из зала начались выкрики: «Вы нам лучше расскажите, какую синагогу устроили в своей газете!»

В «Красноармейской иллюстрированной газете», которую редактировал папа, и в самом деле работали люди разных национальностей, были среди них и евреи. Горжусь своим отцом, который внешне хладнокровно отреагировал на начинавшийся в зале шабаш: «Я не привык разговаривать в подобной обстановке» — сказал он, сложил свой доклад в папку и покинул трибуну. Рассказывали, что в тот же вечер об этом эпизоде доложили Михаилу Суслову, главному идеологу антисемитской кампании. И этот мракобес якобы произнес: «Космополитизм — проблема идеологическая, но не национальная». Еще одна циничная ложь. Но фраза вошла в разряд исторических. Утром, когда отец приехал в редакцию своей газеты на улице Правды, его приемная была забита высокими чинами, военными и штатскими, стремившимися выразить свой восторг папиным поведением. А тут еще и известие о возможном повышении.

Одним словом, «пасли» нашу семью по всем правилам. После маминого ареста пройдет много времени, пока подвыпивший и осмелевший дворник не расскажет, что пост наблюдения был и у него в сарае, мимо которого мы ежедневно проходили, и между этажами в нашем подъезде. Родители, казалось мне, ничего этого не замечали и продолжали напряженно работать, от души радоваться праздникам и возможности побыть с дочкой.

Маленькая девочка — что я могла знать о сути их труда? На всю жизнь остались только воспоминания о том, как тепло и дружелюбно мне было не только дома на Неглинном, но и в стенах особняка на Кропоткинской, какие знаменитые у меня появились в ту пору друзья: Лев Квитко, Давид Бергельсон. Они умели дружить, каждый раз припасая к нашей встрече веселые стишки, полные доброты, или смешную историю, которая, несмотря на ее близость к похождениям Карлсона, — «вот честное слово!»- только вчера произошла в писательском доме на Лаврушинском переулке, где жил Давид Рафаилович Бергельсон. Многие члены Комитета (кроме Фефера — он жил как-то закрыто и обособленно, и в общем ничем мне не запомнился) бывали в нашем доме, но в памяти сохранились, пожалуй, не лица, — скорее атмосфера общей благожелательности всегда царившая за скромным столом да некоторые комичные эпизоды, связанные со мной лично.

Например, детали моего знакомства с Давидом Бергельсоном. Мои сверстники и дворовые друзья в первые послевоенные годы были очень увлечены игрой в «шляпы» и «очкариков». Это интеллектуальное занятие предполагало, что в победители выходит тот, кто приметит больше всего людей в шляпах и в очках — вот и вся интрига. Я была в двух шагах от победы, когда в нашу подворотню вошел пожилой, очень доброжелательный мужчина в коричневой велюровой шляпе и... в очках. Он приветливо улыбнулся взъерошенной девчонке, сидевшей на заборе, поздоровался и, думаю, оторопел, когда услышал в ответ истошный вопль этого гадкого утенка: «Шляпа — 14, очки — 13!»...

Виктория была завоевана в честной борьбе. А через полчаса, придя домой, я увидела у нас в гостиной того самого «очкарика», который утвердил на несколько часов мое превосходство среди дворовых приятелей.

«Знакомьтесь, — не без гордости сказала мама, — это моя дочь Нэтька». Так звали меня в домашнем кругу, потому что, согласно семейной легенде, первым сказанным мною словом были не «мама-папа», а категорическое «неть». Долгие-долгие годы, уже сама — мама двух дочерей, я откликалась на Нэтьку постаревшим друзьям нашего дома. А Давид Рафаилович, церемонно поклонившись, только заметил иронически: «Ну что ж, счастливые родители». И всякий раз встречая меня в Комитете, заговорщически мне подмигивал. Мог ли он тогда предполагать, что меньше, чем через 10 лет (в 1955-м году) я войду в его семью и вот уже более полувека с гордостью и почтением буду носить его фамилию.

К детворе в Комитете отношение вообще было удивительное. Лозовский и Михоэлс распорядились, чтобы детей сотрудников, забегавших к родителям, подкармливали, чем могли, в комитетском буфете. Так что какой-нибудь бутерброд и стакан горячего чая с сахаром поджидал нас всегда. Но еще больше манила возможность побывать вечером в театре или в просмотровом зале Комитета по кинематографии в Гнездниковском переулке. Это тоже стало возможным благодаря пожеланиям Соломона Лозовского: чтобы дети жили жизнью родителей как можно больше и полнее — ведь дома нам видеться почти не доводилось. Серьезные общественные деятели, знаменитые актеры и режиссеры, писатели и журналисты, они хохотали вместе со всей комитетской малышней над приключениями трофейного Синбада-морехода, а иногда разрешали нам даже поздними вечерами смотреть и фильмы мирового кинематографа. Вот и недавно, встретившись» в нью-йоркском музее «Метрополитен» с раритетной по нынешним временам афишей знаменитого в сороковые годы фильма «Касабланка», который мне довелось увидеть шесть десятилетий назад в подвальчике на Гнездниковском, едва не бросилась к этому пожелтевшему листу картона, как к живому существу.

Вот ведь как велика и непреходяща память обо всем, что заложено в нас в детстве. Наверное, добрые мудрецы (и мученики) из Еврейского комитета потому и отдавали нам столько тепла в самые холодные военные зимы. Думали и о будущем детей — скажем, в сорок шестом году Соломон Лозовский ввел в ЕАК обязательные занятия английским языком. Причем вместе с родителями языком начали заниматься и дети — по мысли создателей этого курса, таким образом языковая практика расширялась и на службе, и дома.

Какое же это было счастье: комната залита светом большой настольной лампы, мама дома, и мы вместе, с одинаковым пылом и увлечением «делаем уроки». Это было увлекательно еще и потому, что педагоги у нас были отменные; в основном, переводчики из Совинформбюро. Неудивительно, что когда в школах через год введут изучение английского языка, мой словарный запас, мягко говоря, удивит даже отличного педагога, Лию Давыдовну Триере, выпускницу Гарварда, по роковой воле своих родителей, «идейных коммунистов», вернувшуюся в Россию.

Понимают ли мои дети и внуки, что где-то глубоко-глубоко в истоках их безупречного владения английским языком, кроме других веских причин, живет частичка и того мудрого указания Лозовского?

А какие праздники нам устраивали, вскладчину, мамы и папы из трех Комитетов, дружно живших под одной крышей! (Ведь одновременно с Еврейским Антифашистским — по распоряжению Сталина — были созданы и Комитет советских женщин, и Комитет молодежи, и Всеславянский, и Комитет ученых).

Пусть главное угощение — кусок белого хлеба да сладкий чай, но сколько добрых рассказов, веселых песен, сколько дружб, растворившихся в страхе за собственную жизнь и исчезнувших после ноября сорок восьмого года, расцвечивали эти столы!

Что растет на елке?

А однажды случилось чудо, и мы, десятка полтора детворы, увидели ту роль Соломона Михоэлса, которую не успела осветить критика. Но чудо, оно осталось с нами на всю жизнь. И где-то в лабиринтах памяти даже сегодня горит теплым огоньком. Потому что оно — Чудо.

Я пишу об этом в один из первых зимних дней Нового года, уже в конце первого десятилетия XXI века, а по телевидению идет фильм «Цирк». Тот самый, восстановленный после событий 1956 года, где колыбельную маленькому негритенку Джиму Паттерсону поет Соломон Михоэлс. Снова и снова вглядываюсь в его прекрасное лицо, освещенное неподдельным, не-артистическим, восхищением Соломона Михайловича перед Детством.

Вот и мне однажды довелось увидеть, как умел он, великий чародей, превращаться в сверстника малышни.

«Закройте глаза, дети, — сказал кто-то из взрослых. — Сейчас к вам приедет настоящий Дед Мороз». Бело-голубая зала в старинном особняке на Кропоткинской, казавшаяся тогда огромной сказочной страной, была полна ароматов елочной хвои и свежих булок. Наши мамы хлопотали у стола, что-то складывали в коробку для подарков, а мы, небольшая стайка малышей, крепко-накрепко закрыв глаза, честно ждали Чуда.

Каким он был, канун Нового, 1945 года в Москве? Уже топят в домах, давно открыты и работают школы, по вечерам загораются огни у театральных подъездов. До Победы еще 136 дней, еще идут бои на Висле и на Сандомирском плацдарме. И не открылись еще ворота Освенцима, не пришел еще час битвы за Берлин, где навечно останутся в чужой земле 400 тысяч наших солдат. Но Москва на исходе декабря 1944 года так устремлена в будущее, так полна предощущения радости и надежды, что это передается и нам, детям. Незабываемый голос Левитана сообщает о новых успехах на фронте, сводки «От Советского Информбюро» сменяются мажорными звуками маршей, в Колонном зале ожидаются первые елочные представления для детей. И у нас — елка! Две молодые энергичные женщины, близкие подруги — Мирра Железнова из ЕАК и Ирина Кириллова из Комитета советских женщин (жена Вадима Синявского, знаменитого спортивного комментатора, чья популярность в те дни только набирала силу) творят чудеса прямо у нас на глазах.

Договорились о доставке большущей елки, которая заполнила своим ароматом все этажи, наши родители притащили из дому кто какие мог украшения, сообща придумали сюрпризы для детей. Почему-то особенно запомнилась белая нарядная лестница, хотя и в будни я видела ее часто, прибегая к маме (отец все чаще уезжал в долгие командировки на фронт, он ведь, редактируя газету «Фронтовая иллюстрация», оставался и военкором «Правды» — так что после школы меня ожидала только гулкая тишина пустой квартиры).

Но лестница?.. В тот праздничный день она была украшена флажками и бумажными гирляндами, которые раскрасили и склеили наши мамы, на площадке второго этажа они встречали нас, принарядившиеся и помолодевшие. А еще играл патефон. Совсем как дома, до войны. Потом вдруг распахнулась дверь в глубине залы (сейчас там находится офис какого-то банка), и все пространство заполнилось смехом, движением, музыкой. В наши дни это окрестили бы «мощным энергетическим зарядом», а тогда я просто узнала в веселом Деде Морозе, широко распахнувшем руки навстречу детворе, самого Соломона Михоэлса. На ходу он что-то напевал, успевая каждого из нас приобнять, погладить по голове, сказать ласковое слово. Рядом с ним поспешал симпатично подмигивающий гном, с весьма увесистым и многообещающим мешком. А ведь это был сам Вениамин Зускин!

...Годы идут, люди уходят. Может быть, и сегодня еще живут где-то рядом или вдали от московских рекламных огней старые театралы, знавшие назубок репертуар ГОСЕТа. А вот Михоэлса — Деда Мороза и Зускина, сказочного гнома — вспомнит ли еще кто? Когда в начале пятидесятых с немногими из детей комитетчиков мне доводилось встречаться в очередях к тюремному справочному окну на Лубянке или в Лефортово, о елке сорок пятого года мы не говорили. Сегодня я изредка слышу голоса знакомых из моего военного детства по телефону, приезжая в Иерусалим или в Нью-Йорк. Только о прошлом мы стараемся не вспоминать — лучше о внуках.

Соломон Михайлович любил всех детей вообще. Для меня, к слову, он придумал очень забавный стишок в две строки, который не раз напевал при наших встречах на Кропоткинской: «Девочка Земелах! Ах, девочка Земелах, покажи мне вишневые глазки». Маленький добрый штрих, о котором я вспоминаю всегда, бывая на кладбище Донского монастыря. Там, на могиле отца, мы поставили памятник, увековечивший и память о моей маме. Судьба, имеющая обыкновение вершиться и после смерти человека, выбрала место для этого скромного надгробья совсем близко от памятника Соломону Михайловичу. И когда я подхожу в очередной раз к этой могиле поклониться гению и мученику, рассекая потоки времени, слышится мне напев той песенки.

А о том, что земелах — просто вкусное печенье, я узнала много позже после гибели и Михоэлса, и мамы.

Когда заканчивается эпоха

«Эпохи имеют свойство заканчиваться. Важно уметь вовремя поблагодарить их за уроки», — прочитала недавно в статье неглупого и хорошо мыслящего публициста. И не согласилась. Мне не за что благодарить ту, хочется верить, навсегда сгинувшую эпоху, которая перечеркнула мою жизнь, лишь обещавшую начаться.

Но до того ноябрьского дня, когда в особняк на Кропоткинской, а чуть позже — в дома Бергельсона, Маркиша, Квитко и других добрых сказочников моего детства войдет и поселится надолго Беда, еще пять лет. И шумит, радуется, хохочет детский хоровод возле елки — его в декабре 1944 года ведет Соломон Михайлович. Неугомонный, неутомимый. В тот вечер он пел и плясал, словно позабыв о боли в ноге, сломанной год назад каким-то странным образом во время его поездки в США и в Канаду в сорок третьем году (удивительный случай: в момент его выступления в одном из клубов Атланты сломались доски эстрады, и сложный перелом должен был вывести Михоэлса из активного общения с еврейскими организациями, ради чего он и был направлен в Америку).

Потом на нашей елке были конкурсы на лучшее выступление, и великий Лир читал стихи и пел песни вместе с нами, поднимал здравицы за Победу, торжественно, словно пиршественный кубок, держа в руках стакан чая с сахаром! Я уже не помню, долго ли длилось это чудесное действо, в котором звучали и песни из «Фрейлехс», и стихи Льва Квитко. Раздача подарков и трофейный пористый шоколад, доставшийся каждому из мешка гнома, перекрыли все иные воспоминания. Только ощущение волшебства, прикосновения к сказке осталось. И еще: по дороге домой мама сказала: «Вот вырастешь

большая, будешь своим детям рассказывать, как к тебе на елку приходил сам Михоэлс». Как и многое другое, сказанное мамой как бы между строк, я стала понимать много позже, оставшись в пустоте — один на один с реальностью несчастья, без праздников детства, без гномов и сказочников с Кропоткинской.

Но вот чудо! Мимо старого особняка на теперешней Пречистенке, 10 я прохожу ежедневно — живу неподалеку. И всякий раз память возвращает мне не ужас пережитого, а маленькие и добрые эпизоды детства, сценки, связанные с веселыми придумками Михоэлса. Вопреки времени и трагедии слышится из разоренного и расстрелянного гнезда та «елочная» песенка доброго Деда, который так хотел собрать детей вокруг себя, в хоровод — обнять и уберечь. Осталась жить его новогодняя улыбка: ведь никто в ту пору не знал, что Соломон Михайлович уже тогда получал письма с грязными угрозами и антисемитскими рисунками, изображающими его висящим на виселице. Никто и не догадывался, каково бывало на душе у этого человека, который однажды сказал о себе: «Я обвешан судьбами».

В кровавой канцелярии Сталина проявление всякой доброты считалось преступлением, «изменой Родине». Во время обыска в нашем доме кроме статей Мирры Железновой конфисковали и опасные фотографии, «вещдоки». В их числе фотографию мамы в почетном карауле возле гроба Михоэлса. Я не любила эту фотографию. И лишь через годы стала понимать почему. Моя чернокудрая красавица-мама смотрела с нее такими отрешенными от жизни глазами, словно уже тогда, пройдя девять кругов тюремного ада, входила в расстрельный лефортовский подвал.

И еще раз мне довелось встретиться с таким маминым взглядом- уже из другой реальности. Случилось это в конце 90-х годов ушедшего века, когда в «Московской правде», по рекомендации А. М. Борщаговского, стали печатать фотографии расстрелянных в разные годы людей, с коротким комментарием о каждом. До той поры мне казалось, что только фашисты, с их маниакальной педантичностью, позволяли себе фотографировать людей на пороге небытия, за минуту до выбитой из-под ног табуретки. Я ошибалась: их советские коллеги по работе фотографировали — за несколько часов до казни — людей, обращенных в нечеловеческое состояние.

Потухшие глаза на изуродованных пытками благородных и красивых лицах Бергельсона, Маркиша, Лозовского, Шимелиовича — какая же это была мука — узнавать и не узнавать доброго Айболита и сказочников твоего детства в отрешенности смертников, расстрелянных просто так, по воле тирана. В этом сатанинском лабиринте я нашла и лицо моей мамы, ее «расстрельную фотографию»: горящие, не сломленные никакими муками глаза, уже не принадлежащие этому миру, глядят на меня днем и ночью, требуют ответа, взыскуют правды. Я передала глубину этих глаз цвета южной ночи моим дочерям, и теперь они сверкают на лицах пятерых твоих правнуков, мамочка!

Они очень разные, эти ребятишки, но глаза у них ее, моей мамы, излучающие глубокий и сильный свет. Глаза, не признающие поражений. Даже за чертой жизни.

А жизнь обещала...

Я перебираю остатки старых фотографий: при обыске из альбомов вырывались целые страницы, вырезались отдельные лица, стиралась память о поколениях ушедших людей, и логики в этом вандализме не было ни на грош! Я перебираю эти пожелтевшие листки картона, относящиеся к маминой юности, и еще раз осознаю, что именно взгляд — девочки, юной девушки, молодой женщины с лицом мадонны — приковывал к себе в первую очередь: столько в нем было силы, радости жизни, мощной энергии.

А жизнь и впрямь обещала радость бытия, неожиданность новых встреч, любовь. Она пришла к ней, первокурснице ленинградского отделения ИФЛИ, в образе высокого и стройного зеленоглазого паренька, добравшегося до Питера из Уфы, студента журфака ленинградского университета. Его звали Леопольд Айзенштадт (по нелепой описке безграмотного клерка, выписывавшего ему паспорт, он прошел всю жизнь как Лев-Леопольд). Он с 14 лет печатался в уфимских газетах и журналах, а потом, мальчик из интеллигентной еврейской семьи, отправился на Гражданскую войну. К середине двадцатых годов он был уже питерцем, учился в университете, много писал для ленинградского отделения «Правды» и вскоре (курсе на третьем) получил рекомендацию Марии Ильиничны Ульяновой для перехода на штатную работу в ленинградскую «Правду», продолжая учиться на вечернем отделении университета.

Подробностей я не знаю, отец вообще мало рассказывал о себе, но Мария Ильинична, как он говорил, тепло и пристально следила за каждой его новой значительной работой и сыграла очень большую роль в судьбе отца. Как известно, с 1926 года секретарем Ленинградского Губкома ВКП(б) стал Сергей Миронович Киров. По рекомендации и предложению Ульяновой, Киров собирал вокруг себя молодых способных журналистов — сегодня их бы назвали спич-райтерами, которые быстро и заинтересованно откликались на крупнейшие события в жизни города. Развитию промышленности в нем Сергей Миронович отдавал всю свою энергию. Нередко они готовили и выступления Кирова в печати, на собраниях и митингах.

Леопольд Айзенштадт оказался в этой группе и понравился Кирову неуемностью инициативы, интересными идеями и свежими мыслями в журналистских выступлениях, а главное — способностью и желанием работать по 48 часов в сутки, если того требует дело. Вскоре дело потребовало. С. М. Киров начал разрабатывать идеи и принципы социалистического соревнования, которые помогли бы разрушенной стране быстрее подняться на ноги. В это время он и приблизил к себе моего отца, который готовил многие выступления Кирова к печати и вместе с ним разрабатывал проект грандиозного — в параметрах эпохи — события. На первых порах применительно к масштабам знаменитого питерского завода «Красный треугольник».

Литературы об этом сегодня известно много, на «Красном треугольнике» до сих пор есть зал, где хранятся и экспонируются все этапы тех работ 1928-29 годов, есть там много статей и заметок о Леопольде Железнове. До конца своих дней отец поддерживал активную переписку со старейшинами «Красного треугольника», не раз бывал на заводе, считается и по сей день его почетным рабочим, но более подробный рассказ об этом уведет нас в сторону от события, которое поглотило все, что составляло в конце двадцатых годов жизнь молодого журналиста и перевернуло его планы. Определило судьбу.

Нет, он не бросил журналистику, в которой делал все большие успехи, он дорожил любыми поручениями Кирова, который все активнее вводил его в свои замыслы и производственные заботы города; не оставил он и учебу и непременно участвовал в самых невероятных диспутах и полемических конференциях о том, как жить дальше. Вот на одном таком диспуте он и встретил молодую девушку — почти девочку. Ее звали Мирра Казаринская. Она училась на Высших Курсах Искусствоведения (помнится, мама рассказывала, что это был филиал столичного ИФЛИ), а еще тайком от строгого отца — известного питерского адвоката — заканчивала в балетном училище курс характерных танцев. Ее портрет украшал витрину самого модного фотоателье на Невском проспекте, и это было справедливо: юная Мирра была необыкновенно красива. Огромные черные глаза, черно-синие кудри, стройная легкая фигурка. А еще — абсолютная независимость суждений и чувство собственного достоинства.

В семье сохранилась легенда о том, как на Невском девушку остановил великолепный, только что прибывший из каких-то заграниц Владимир Маяковский.

— Я Маяковский! — отрекомендовался он величественно, ожидая лестной реакции, девических восторгов, возможности легкого знакомства, Бог его знает, чего еще.

— А я — Мирра Казаринская, — спокойно ответила мама и прошла мимо.

Ни фанфары чужой грандиозной и скандальной славы, ни визиты в родительский дом модных знаменитостей, ни «собрание» собственных поклонников не производили на нее впечатления. Она ждала своего единственного, влюбилась в его яростную полемику на молодежном диспуте с «чуждыми элементами в поэзии» сразу же, и вскоре в уютной квартире моих бабушки и деда на Кирочной улице появился юноша в достаточно пожившем на своем веку пальто. Вынул из кармана пальто черного котенка по имени Тролька, поставил в угол чемоданчик с рукописями и парой свежих рубашек и сообщил: «Вот я и переехал».

Началась новая жизнь, счастье, любовь — только теперь я понимаю, как мало времени, всего-то 23 года, отвела им судьба. Судьба, которая вначале сулила златые горы и радость на всю жизнь.

Надо сказать, пришлого паренька как родного приняли в доме маминых родителей. А ведь питерский дед, выпускник варшавского Университета (но при этом — выходец из местечка, дитя Галута, пятый ребенок в семье, где мать-прачка и отец-бондарь постарались дать всем детям образование) и до поры до времени редкостно удачливый адвокат, уже в 1912 году получивший право на проживание в Петербурге, имел нрав строптивый и задиристый. Он выигрывал одно гражданское дело за другим, был человеком образованным и неординарным. В квартире на Кирочной частенько бывали люди театра, художники, писатели.

Но очень скоро стало ясно, что и «зять с Урала» — парень способный, яркий. Самостоятельный. Ему не было и 25 лет, когда у него вышла первая книга публицистики. Затем, в начале тридцатых годов состоялся уже объемистый том, в котором публиковались семь остро современных документальных повестей. Некоторые из них, подобно публицистическому циклу «Чубаровщина» (о жестокой банде, стиль беспредела которой повторила печально знакомая «Черная кошка» в Москве в послевоенные сороковые), стали сюжетной канвой или фрагментом некоторых сценариев первых российских фильмов.

Но главное было не в «производственных успехах» нового члена семьи — главной была Любовь, прочно поселившаяся в квартире на Кирочной, И еще Удача, так много значившая в беспокойной профессии журналиста, распоряжавшаяся, как ей угодно, обстоятельствами и судьбами.

Я уже говорила о доверительных деловых отношениях отца с С.М. Кировым. Не надо долго объяснять, что было бы с нашей семьей после 1 декабря 1934 года. Для поколения моих юных внучек поясню: это был день убийства Кирова. День, после которого в лагеря Воркуты и Магадана потянулись нескончаемые потоки ни в чем не повинных людей. Но весной тридцать четвертого года, по настоятельному требованию М.И.Ульяновой, отец был переведен в центральный аппарат «Правды», а вслед за ним в столицу отправилась и мама с недавно появившейся на свет дочерью, автором этих страниц.

Как иначе назвать такое стечение обстоятельств? Только вмешательством Госпожи Удачи в судьбы моих родителей! До поры до времени она и впрямь стала как бы членом нашей семьи. Вот еще один пример. Сразу после кончины А. М. Горького отец и фотокорреспондент «Правды» Михаил Калашников получили срочное задание: сделать репортаж из квартиры Горького о драматичном финале жизни «великого пролетарского писателя». Не успел Калашников расставить свою аппаратуру, как за окнами особняка послышался шум подъехавших машин и характерный, всей стране знакомый голос Берии: «Проверить помещение!»

Времени выйти и где-то переждать этот визит не было, и отец успел только бросить: «Миша! За портьеру!»

Через пару минут в комнате начался настоящий погром: вскрывались ящики рабочего писательского стола, в мешки летели рукописи и все бумаги, что были на столе.

Команда Берии очень спешила. Только этим можно объяснить, почему не проверили (или не прошили автоматной очередью) закоулки комнат. Госпожа Удача стояла рядышком с Калашниковым и Железновым. Других объяснений у меня нет.

К слову, Железновым отцу пришлось стать в течение одной ночи, когда «верный сын Коммунистической партии и Советского государства» Лев Мехлис, а точнее — сталинский сатрап, назначенный в середине 30-х годов главным редактором «Правды», отказался подписывать газету, в которой было много нерусских фамилий. (Леопольд Айзенштадт, прадед которого был, видимо, раввином в небольшом австрийском городке Айзенштадт, просто перевел свою родовую фамилию на русский язык). А ведь до антисемитского дебоша 1948-49 годов было еще около полутора десятилетий. Но сталинская юдофобия не покидала своего хозяина, как верная тень, никогда!

Впрочем, дата Варфоломеевской ночи еще не обозначена, и Удача светит моим родителям в самых трудных житейских и творческих обстоятельствах: мама много печатается в «Литературной газете», в «Комсомолке» — и самостоятельно, и в соавторстве с молодым поэтом Эль-Регистаном, которого через несколько лет хитроумная судьба слегка обласкает как одного из создателей Гимна СССР.

А отцу удается выйти живым из трудного и кровавого похода «За освобождение Западной Украины» в 1939 году, где он представлял «Правду» вместе с Сергеем Михалковым, да и просто уцелеть в мясорубке конца тридцатых, находясь на посту заместителя ответственного секретаря «Правды» и одновременно, став, по требованию Мехлиса, главным редактором «Иллюстрированной газеты». До того (то есть, до расстрела Ежова и ее собственного ареста) это издание подписывала жена «кровавого наркома».

Все рассказанное здесь — сухо и безжизненно, если не объяснить читателю, что Леопольд Абрамович Железнов — человек долга, правды и справедливости — никогда не позволил поднять на себя голос ни Мехлису, ни другим сильным мира того. Скажу больше: умел он с достоинством принимать на себя огрехи молодых коллег, а иных просто спас от гибели в конце тридцатых. Сегодня это может прозвучать сказочной выдумкой, и, увы, уже нет в живых людей, которые могли бы подтвердить мои слова, но это было, было. И весь характер моего отца, не знавшего страха ни под пулями на войне, ни в высоких кабинетах, откуда очень просто можно было выйти в расстрельный коридор, — весь его «железный» нрав раскрывается в той маленькой истории, которую я сейчас расскажу.

В 1938 году у одного из сотрудников «Правды» Петра Иванова арестовали брата, старого большевика. В ту же ночь дядю Петю оставила жена, которая не могла позволить себе жить «с братом врага народа». А на утро была назначена летучка в «Правде» с персональным делом Петра Николаевича Иванова, утратившего политическую бдительность (невзирая на его стойкую беспартийность), и так далее. Под «так далее», естественно, подразумевалось увольнение Иванова, а затем, как водится, его арест.

Только всего этого не случилось. Потому что проводивший летучку Леопольд Железнов спокойно и обстоятельно рассказал о том, каким замечательным газетчиком, преданным своему делу, газете и стране в целом, является вышеупомянутый П. Н. Иванов. Более того, он взял под крыло своего, тогда еще не слишком близко знакомого коллегу и рекомендовал ему, временно оставив пост обозревателя, перейти в отдел промышленности, который он, Железнов, курировал. А потом предложил своим коллегам высказываться, если они имеют по этому поводу другие мнения. Об этой летучке по Москве ходили легенды, потому что других мнений не было, других санкций не последовало, а дядя Петя Иванов стал на всю жизнь ближайшим другом нашей семьи, не оставив нас с отцом и после ареста мамы. Он до конца своей жизни был членом нашей маленькой семьи. Маленькой, потому что многочисленные родственники, в том числе и самые близкие, исчезли мгновенно...

Впрочем, в нашей с отцом ситуации дядя Петя Иванов оказался не одиноким Дон-Кихотом. Я никогда не забуду ни мужества папиных коллег по «Иллюстрированной газете», звонивших и приходивших в наш дом после маминого ареста, ни яростной доброты Вучетича, знаменитого скульптора, безрезультатно умолявшего на моих глазах отца об одном: «Ну возьми деньги — у тебя же дочь на руках!», ни постоянной заботы о нас тройки Кукрыниксов, да и многих других, чьи имена ничего не скажут сегодняшнему читателю, а в моей благодарной памяти живут и поныне.

Каждый из них по-своему протестовал против массовой паранойи, все заметнее охватывавшей страну в конце сороковых — начале кровавых пятидесятых годов.

Вот я и пишу эти страницы с единственной целью: оставить в памяти живыми моих маму и папу и дать читателю почувствовать — если я только смогу это передать словами — действенную силу доброты, восставшей против абсолютной, казалось бы, тирании зла и подлости.

Четвертое апреля 1950 года, шесть часов вечера

Вот еще несколько страниц из жизни шестнадцатилетней девочки, которую судьба в одночасье сделала сиротой и изгоем, парией в обществе. Человеком без будущего — и это в лучшем случае, если ночью не придут за отцом, а тебя, дуру несмышленую, не сходившую еще за паспортом в соседнее отделение милиции, не отправят в детдом для членов семей «врагов народа».

Все началось в тот час, когда я забежала домой из школы 4 апреля 1950 года. Это случилось через полчаса после того, как маму увели. Именно увели. Мы жили на углу Рождественки, в двух кварталах от Лубянки. И вызывать машину для арестованной попросту не стали. Нерентабельно! Да и самой арестованной, уже выходившей для «серьезного разговора» в «Литературную газету» обаятельной даме, «приглашенной» на короткую беседу в приемную МВД на Кузнецком Мосту («Не стоит звонить мужу — вы будете дома раньше его»), не должно было и в голову придти, что в эти самые минуты заканчивается ее нормальное земное бытие. Жизнь, в которой были только любимые люди, и властвовало простое человеческое счастье.

Что поняла она в те мгновения, когда, спокойно поцеловав свою мать, давала какие-то указания насчет ужина? Я думаю, все она поняла. Чувство предвидения, фантастическая интуиция были у мамы развиты поистине феноменально! Недели за две до начала войны, в розовом саду санатория «Правда» в Сочи она, в ту пору — дипломница юридического института, первый и единственный раз на моих глазах ссорилась с отцом, бесполезно доказывая ему, что Германия объявит Советскому Союзу войну в ближайшие недели. Мы и в Москву-то вернулись чуть раньше конца нашего санаторного срока, 16 июня 1941 года. Мама жаловалась на недомогание, она была на седьмом месяце беременности и очень хотела на дачу, в Серебряный Бор. Сегодня я думаю: просто она хотела быть поближе к дому, к стареньким родителям, которых — тоже по какому-то непонятному наитию — вдруг заставила оставить просторную квартиру в Ленинграде ради маленькой двухкомнатной, но в Москве и рядом с нами.

Но я возвращаюсь к событиям того страшного дня. Я уже писала, что отец и после окончания войны оставался военным человеком: подполковник, главный редактор «Красноармейской иллюстрированной газеты». Неудивительно, что нашу квартиру постоянно заполняли люди в военной форме: его знаменитые фотокорры, его сотрудники в армейских шинелях. Я никакого внимания не обратила на нечто серое в серой шинели, открывшее мне дверь. Спешила отчаянно: весна в том году сильно припозднилась, и каток «Динамо» на Петровке (главный культурный и светский центр жизни школьников с ближайших улиц) еще работал. Надо ли добавлять, что меня там уже настойчиво ждал верный поклонник из 170-й школы, и забежала я лишь для того, чтобы сменить школьную форму на спортивный костюм из «чертовой кожи».

Глухой невыразительный голос произнес: «Вы — дочь Железновой? Присядьте». И передо мной на столе возник серый листок бумаги, из которого я узнала, что мама моя арестована. А в нашей квартире сейчас начнется обыск, о чем я, дочь М. С. Железновой, поставлена в известность.

Наверное, я на какое-то время выпала из этой нереальной реальности. Потому что очнулась, когда уже другой серый человек настойчиво заставлял меня выпить воды и — расписаться. Расписаться в том, что у меня уже нет прежней жизни, в которой остались мама и папа, каток, любимые книги и театры, друзья. И я (я!) даю согласие на обыск нашей квартиры. Сразу пришло жуткое беспокойство: ведь в школьном портфеле мой личный дневник, и они сейчас все узнают — и про пропущенные уроки, и про каток «Динамо», и про моего долговязого поклонника! И что еще страшнее: в моих альбомах для марок — предмет зависти всех школьных филателистов — несколько серий «с Гитлером». Отец привез их еще в сорок пятом из Берлина. И вот именно это, как я мгновенно сообразила, погубит маму.

Решение пришло мгновенно. «Мне надо переодеться», — сказала я, не вызвав возражений: «Только дверь оставьте открытой». Дневник спрятала на теле, но вот альбомы — огромные, кожаные — куда их денешь? Решила сначала избавиться от дневника и дернулась с ним в туалет. Тот же голос глухо произнес: «Дверь не закрывать!». Но из туалета меня можно было вытащить только силой. И в этот момент я услышала другой голос с почти человеческими интонациями: «Ну, что ты там прячешь?».

Наверное, из сегодняшнего нормального мира трудно осознать себя в том, другом, где в течение какого-то часа, не более, ты вдруг взрослеешь, и сама должна принимать решения. Ведь позвонить отцу мне не разрешают, на его звонки (как я узнаю от него чуть позже) отвечают: «Вы ошиблись номером»; мамины и папины вещи уже выброшены из гардероба на пол, под ногами разбитое стекло (так «вынимались» заинтересовавшие их фотографии), из фотоальбомов вырывают целые страницы, на кухне кто-то добивается от нашей домработницы, где у нас дача и где спрятаны сберкнижки (надо было знать моих родителей, живших без лишней копейки в кармане, чтобы не задавать такие идиотские вопросы).

И во всем этом кошмаре ты вдруг слышишь голос, нормальный голос с человеческими интонациями. И я ответила: «Мой дневник, мои альбомы с марками». А в ответ услыхала тоже нормальные слова: «Дневник читать не буду, честное слово. А филателисты свободны от политики».

Я вдруг поверила и вышла. В те вечерние часы, в ту ночь человеческая интонация дорогого стоила. Поэтому я и запомнила на всю жизнь имя этого молодого лейтенанта: П.П. Ермаков. Так он подписался под актами о проведении обыска. Нет, он был не волшебник и не мог избавить нас от погрома, набиравшего с каждой минутой все большую силу и остервенение. Двух его подельников особенно волновали золотые побрякушки, ковры, новая мебель, только что купленная мамой.

Обыск ее письменного стола продолжался недолго — забрали наши тетради с английскими упражнениями («тетради и записи на иностранном языке»), папины студенческие блокноты с переписанными его рукой — еще в период ленинградской жизни — стихами Ахматовой, раннего Пастернака, совсем начинающей Ольги Берггольц («тетради стихов упаднического содержания»), мамины статьи (вопрос ко мне: «Ваша мать писала только о евреях?») — одним словом, все, как у людей. Вот с золотыми украшениями вышло некоторое осложнение.

Тут самое время рассказать о моем удивительном дедушке, и по сей день не забытом и любимом, о папином отце Абраме Моисеевиче Айзенштадте. В отличие от маминого отца — интеллектуала и барина, престижного и удачливого питерского адвоката Соломона Казаринского, — дедушка Абрам был скромным бухгалтером из Витебска. Но и бухгалтеры бывают разные. Дед Абрам был бухгалтером-академиком. Так называл его владелец крупного витебского завода барон фон Меркель. Ну, цена этого «баронства», естественно, определялась количеством дензнаков, выложенных успешным предпринимателем по фамилии Меркель. Но деда моего он ценил и любил — не зря же выдал за него свою воспитанницу и первую красавицу Витебска — Анну. Мою бабушку, мать моего папы. А когда стало в Витебске евреям неспокойно, Меркель со своим заводом и семейством перебрался на Урал. Там, под Уфой, на станции Белый Ключ и начинается история жизни моего папы и его семьи.

Барон фон Меркель воспитанницу и ее семью не забывал, считал родней и ко всем праздникам делал дорогие подарки. Так и собралась за их сложную и долгую жизнь шкатулка с фамильными драгоценностями. Ее-то, незадолго до смерти в 1945 году, дед подарил любимой единственной внучке, то есть, мне. Я забыла упомянуть, что и папины, а потом — по тяжкой болезни маминого отца — и мамины родители жили с нами. Большая была семья и очень дружная.

Уважение к интересам и образу жизни любого ее члена как бы выносилось за скобки, не обсуждалось.

Вот, скажем, дед Абрам был очень верующим человеком. Спасибо ему за его пересказы библейских историй — мне, совсем еще малышке. Спасибо и за его чувство достоинства, которое он всегда нес так высоко. Например, перед войной в нашем доме часто бывали разные знаменитости — круг папиных знакомств был чрезвычайно широк, стол едва выдерживал количество частых гостей. Но кто бы ни сидел за этим столом — герои-папанинцы (Железнов отслеживал на страницах «Правды» их эпопею), малоизвестный в те годы детский поэт Сергей Михалков или какой-нибудь партийный ферзь, — дед выходил к столу только в кипе, читал шепотом свою молитву, и лишь потом приступал к еде. И хотя сын его уже состоялся серьезным партийным журналистом, ему и в голову не могло придти сделать отцу по этому поводу замечание. Вообще не помню такого жанра в отношениях отцов и детей.

Кто же вы, лейтенант Ермаков?

Однако надо возвращаться в ту кошмарную ночь. Дело в том, что всю эту шкатулку с трогательной записочкой (ее мне гебешные «домушники» оставили) я подарила маме на ее недавно отмеченное сорокалетие.

«У девочки не может быть таких ценностей», — орали гебисты, когда отец, наконец вернувшийся с работы, пытался хоть что-то сохранить для меня. И вот тут меня снова поразил этот П.П. Ермаков. Сначала сломал старинную брошь с бирюзой («Искал двойное дно» — объяснил он ошалевшим от вида золота и драгоценных камней подельникам. А потом добавил: «Ну, раз гарнитур разрушен, оставьте это девочке»). Потом проделал то же самое со старинными часиками («Золото-то самоварное»). Но главное — он сохранил мне библиотеку; ее родители собирали еще со студенческих времен. «Книги-то все учебные, это девочке». И не ошибся: подросшая девочка рассталась с полным изданием «Академии» только в декабре 1952 года, когда отца лишили и пенсии, и любых видов заработка. Сталинский вариант Холокоста вступал в финальную фазу.

Более того: этот и доселе непонятный мне человек сохранил для меня почти весь гардероб моей мамы. Кроме откровенно вечерних туалетов. Одевалась мама прекрасно, с большим вкусом, а потому случайно прибившаяся к нашему дому старушка-портниха, тоже бедолага, без жилья и прописки в Москве, останавливаясь у нас на несколько дней передохнуть от своего кочевья и подкормиться, все те нелегкие пять лет перешивала мне мамины вещи, еще пахнущие ее духами. Да так здорово и модно, что и в институте никто бы не поверил, что я вовсе не дочь какого-нибудь большого начальника, а «член семьи врага народа».

Чтобы не возвращаться и дальше к фигуре «доброго гебиста», расскажу, как много-много лет спустя столкнулась с упоминанием о нем. Я должна заметить, что мои литературные дела, буквально с первых публикаций, пошли — неожиданно — вполне удачно. В начале 60-х годов меня пригласили на работу в только что созданное Агентство печати «Новости» (АПН). Я все еще не могла решиться на полный разрыв с работой в легкой промышленности.

Отец был, мягко говоря, не в восторге от моих успехов в журналистике (не раз говорил мне, что я нарушаю последний мамин завет, о чем я еще расскажу на этих страницах), но вскоре я все же стала в АПН корреспондентом и прошла отличную школу литературного труда. Ведь Агентство работало, в основном, на западные газеты и журналы. Стране это давало немалый доход в валюте, а мы работали почти без цензурного пресса, получая вполне приличные деньги в рублях.

Однажды мою статью о незнакомой мне грузинской художнице Нелли Новицкой, работы которой на художественной выставке в Москве мне очень понравились оригинальностью композиций, свежестью колорита, перепечатала на первой странице «Правда». Я бы и забыла об этом через пару дней, но вдруг раздался телефонный звонок из Тбилиси, и героиня моего маленького очерка выразила свои восторги, пригласив при случае в Тбилиси. Тем летом мы с мужем отправились в Бакуриани — как раз через столицу Грузии. И наше знакомство состоялось.

Принимали нас с истинно восточным гостеприимством, а вскоре эта семья переехала в Москву. Только тогда мы узнали, что муж моей новой приятельницы — деятель Комитета госбезопасности, и в Москву он переведен с повышением, начальником какого-то из Управлений КГБ. Нет, мы не видели от новых знакомых ничего, кроме добра, но от частых встреч уклонялись.

И вот на одном из банкетов, всегда сопровождавших выставки Нелли, художника бесспорно яркого и одаренного, ко мне «приставили» в качестве кавалера некоего полковника. Этот Анатолий Васильевич, как он представился, довольно быстро стал защищать честь мундира от нападок интеллигенции: вот, дескать, они считают всех работников этого жуткого ведомства кровавыми палачами. А ведь его поколение шло в органы, чтобы — после XX съезда — «очистить ряды», ну и так далее, по известной в 60-е годы схеме. Тут я возьми да спроси: не помнит ли он такого «коллегу» Ермакова П.П.? А в ответ услышала, что помнит и вряд ли забудет: ведь именно этот капитан первым в их ведомстве застрелился вскоре после речи Никиты Хрущева на ХХ-ом партийном съезде, в феврале пятьдесят шестого года.

Не знаю, правда то или миф, но хотелось бы верить, что и у совести иногда прорезается голос. Впрочем, не буду больше возвращаться в ту ночь, замечу только — для близких: в моей папке с надписью «Мама» сохранены все акты и свидетельства о событиях проклятой ночи с четвертого на пятое апреля 1950 года.

Тем более что, думается мне, куда важнее рассказать о других, фантастических по тем временам глубинах и откровениях человеческой души.

Вот одно из них. Итак, действие происходит 4 июня 1950 года, ровно через два месяца после ареста мамы, на Петровке, на том же стадионе «Динамо», где — по настоянию дяди Пети Иванова и тройки Кукрыниксов — я начинаю заниматься теннисом у самого Евгения Корбута, очень знаменитого и престижного в ту пору мастера ракетки. И вдруг меня неожиданно просят к телефону (не надо удивляться: такого старожила динамовского катка уже знают и в дирекции). Я оставляю за рамками рассказа ненужные подробности, но фраза о том, что мне «достали все учебники для 10-го класса» и их надо забрать в четыре часа дня у метро «Добрынинская», воспринимается мгновенно: это — от мамы!

В четыре часа дня стою возле метро. Откуда-то возникает классический вариант совершенно деревенского паренька: бостоновый костюм, красный галстук — все, как было оговорено по телефону. Протягивает мне кусок серого картона, говорит, что я и вправду похожа на маму. Не отвечая на мои вопросы, быстро задает свои: отец арестован? квартиру забрали? учусь или выгнали из школы?

Папа, провожавший меня до метро, проинструктировал: у нас все в порядке, отец на свободе и работает, я учусь, квартира цела, не тронута. Паренек также быстро выпаливает: «Если отца заберут, мама велела тебе идти к Волынским». Волынские — это единственные не отказавшиеся от нас родственники в огромном клане маминой семьи, где каждый был «по гроб» обязан маминой доброте, щедрости и отваге. И практически почти каждый предал, избегая нас, как зачумленных.

Паренек исчезает так же внезапно, как появился. Но прежде, как он и велел, выплетаю белую ленту из косы и обвязываю ею пакетик с мятными леденцами. Последнее материальное, что свяжет меня с мамой. Я так и не узнаю, кто был этот неведомый посланец из лефортовского ада. И почему он согласился на рискованное путешествие к незнакомой девочке. «Исполни последнюю просьбу страдающей матери», — написала ему моя мама на сером листке крафта. В эту тару отпускали из лефортовского ларька продукты — ведь первые полгода нам разрешалось передавать в Лефортово по 200 рублей каждые две недели.

А нас с папой ожидало мамино письмо. Прощальное, из другого мира. У нее не было ни надежд, ни иллюзий. «Родные мои! Мне предъявлены чудовищные обвинения, я их никогда не подпишу, и — значит — мы с вами никогда не увидимся...» Повторю: она написала эти слова в конце мая, после ее единственного допроса, прошедшего 20 мая. Значит, уже тогда провидела, сознавала свою страшную судьбу!

Господи, какие же силы ты дал страдалице, если она нашла слова любви, нежности и ласки, поднявшие сломленного отца, уверившие его в необходимости жить дальше?!.. Какое мужество продолжало в ней жить на пороге гибели, если все мысли были о близких, о будущем дочери, о здоровье матери.

По просьбе отца я выучила то письмо наизусть — перед тем, как положить его в тетину шкатулку, где она хранила письма сына, погибшего на фронте. Но и сейчас я не могу цитировать его целиком, слишком уж оголенными нервами и кровью написаны были те строки.

Скажу только: я не выполнила ее последнего наказа, последней просьбы. Ведь в своем письме она умоляла меня отказаться от журналистики, от литературного образования: «Моя профессия меня погубила». Я очень старалась, я наступала себе на горло, когда медалисткой шла в Институт легкой промышленности — учиться на «инженера-сапожника». Я старалась и потом, продолжая образование в Институте иностранных языков и переводя в Доме моделей тупые глянцевые журналы. И не смогла.

Не раз вспоминала, как однажды возле Университета на Моховой у папы сломалась служебная машина. Мама подвела меня к чугунной доске возле нынешнего журфака (там было что-то про архитектора Жилярди) и сказала: «А вот здесь ты будешь учиться!» Вот туда я и пошла учиться — в третий раз. Когда у меня уже были две чудесные дочери. И будучи членом Союза журналистов, отправилась сдавать экзамены в МГУ на факультет журналистики, вместе со вчерашними школьниками. И сдала на все пятерки — под укоризненными взглядами папы.

Да, я преступила какие-то нравственные законы: ведь сегодня даже близким не объяснишь, что это такое — получить письмо из Лефортовской тюрьмы от любимой матери, уже знающей близость своего конца... Держать в руках, навсегда выучить наизусть этот скорбный и любящий крик души и не выполнить ее последней просьбы, последнего наказа. Но по-другому я жить просто не могла. Писала стихи (даже гимн моей «сапожной мастерской имени Лазаря Моисеевича» однажды написала с тоски), делала переводы с английского, и тоже с тоски. И только первые робкие литературные опыты дали силы жить дальше и не портить жизнь окружающим меня хорошим людям.

Как и большинство моих сверстников, меня растили человеком неверующим, атеизм правил свою жутковатую тризну в этой стране.

Но вот с годами все чаще обращаюсь к тому Высшему и Великому, в которого стала верить. Как верю сегодня и в то, что жизнь продолжается и после смерти, даже такой чудовищной, как мамина. А как мне жить иначе — я все еще надеюсь на встречу с ней, я тоскую по ней каждый день, каждый час. Может быть, излишне часто говорю об этом с моими близкими; зачем взваливать на их плечи такое прошлое, которое пришлось прожить и пережить мне.

Возможно, и эти мои заметки о беде, о преодолении горя сегодня никому не нужны: ведь мне хотелось бы, чтобы мои внуки не знали, что подобное злодейство возможно в мире людей. Но они, мои близкие, должны верить, что жизнь продолжается и после смерти: «Вспомнят о нас — мы возвращаемся...», — как пелось в какой-то полузабытой песне.

Но тоска по маме должна была найти какой-то выход. Потому что существуют в реальности нити памяти, есть неразрывная пуповина, которая не рвется и не перерезается, но соединяет поколения близких и на том, и на этом свете.

Вот так и возникли эти записки. О любимых и для любимых. О человеке, которого мама беззаветно любила, — в первую очередь. О моем отце.

Будущее отбрасывает тень в настоящее

30 марта 2008 года исполнилось 20 лет, как отца нет с нами. Он был редкостным, цельным человеком, идеальным отцом, дедом и прадедом. Господь даровал ему еще одну жизнь после нашего с ним очень трудного пятилетнего существования, которое вдруг изменилось — в течение нескольких дней в мае 1955 года. За год до этого отец наконец-то получил работу — ответственным секретарем... «Журнала мод». (Это Железнов, который тащил на себе и немалую ношу в «Правде», и «Фронтовую иллюстрацию», и пулям, и высоким начальникам не кланялся.) Так вот, проходим мы как-то с ним по улице Горького и вдруг слышим отчаянный крик из толпы: «Леопольд! Ты жив?». И к нам, рассекая потоки идущих, буквально бежит Валентин Катаев: «Ты жив! А мы тебя разыскиваем не первый месяц. Я назначен главным редактором нового журнала «Юность». И только о тебе мечтаю как об ответственном секретаре».

Вот так 10 мая 1955 года началась новая жизнь Леопольда Железнова. А за два дня до этого, 8 мая 1955 года, несколько неожиданно для себя самой я вдруг вышла замуж за молодого физика, которого знала месяца два, а видела раз пять-шесть, не более. Наверное, это очень непедагогично рассказывать своим внукам, что можно вот так, головой в омут, не разбирая достоинств и недостатков этого сумасшедшего поступка, влюбиться и — замуж! На всю жизнь. Пожалуй, все-таки можно. Потому что это самый мудрый поступок в моей жизни.

Борис Бергельсон, двоюродный внук Давида Рафаиловича Бергельсона. Мы вместе уже шестой десяток лет. Он умен и талантлив, несгибаем в самых трудных ситуациях и умеет любить по-настоящему. Так, как мой папа любил своих близких. Мы вместе вырастили двух дочерей, обе уже, как и сам Борис, доктора наук и ходят в профессорском звании. Я горжусь и младшей, Верочкой (full professor в Университете Ратгерс, в Нью-Джерси, США), и старшей, Мирочкой — список занятий и званий этого профессора МГУ занял бы не один абзац. А пятерка моих исключительных внуков! Все разные, и все красавицы и — красавец. И глаза у них поразительно мамины, и вообще я часто ловлю себя на том, что вдруг, мгновением, сверкнет в них что-то родное, ее — улыбка? поворот головы? умение реагировать и решать мгновенно?.. Впрочем, о каждом из них нужно рассказывать отдельно: все семеро — личности и того стоят.

А сейчас я вынуждена вернуться в те проклятые годы, в начало пятидесятых. Надо было учиться жить дальше. Но как?

Мамино письмо. Оно помогло отцу выстоять летом 1950-го года, когда его вызвали на парт-комиссию Министерства обороны — разумеется, исключать из партии. Я пошла с ним. Сидела на ступеньках лестницы, возле комнаты парт-комиссии, где ему, естественно, был задан вопрос: как мог он, такой-рассякой, прожить 23 года рядом с врагом народа и «не реагировать». На что папа ответил, что прожил он эти 23 года не с врагом народа, а с любимой женщиной. Да так прожил, что им и не снилось. Я и представить себе не могла, что эти чинуши в погонах настолько обалдеют от его слов, что выйдет он ко мне в коридор только со строгим выговором «за притупление партийной бдительности», а это — по тем временам — было едва ли не поощрением!

Конечно, довелось ему еще не раз выслушивать всякие антисемитские пакости от «товарищей по партии» — в партячейке автобазы № 5, куда сплавляли людей подобной судьбы. Но и по сей день сильно постаревшие журналисты, оказавшиеся по разным причинам в той же «ячейке», с восторгом и уважением рассказывают мне о том, как достойно держал себя Леопольд Железнов, отвергая наклейки всевозможных «ярлыков» и сохраняя достоинство в среде потенциальных погромщиков. А их было немало — боролись с «космополитами», потом с «врачами-убийцами» и «сионистами»: дело шло к депортации целого народа. К массовой казни!

А затем, в январе 1951 года, отец подал в суд — на действия гебистов, проводивших обыск в нашей квартире. И 24 января Народный суд Коминтерновского района г. Москвы (выписываю все это здесь, потому что и самой не верится, что так могло быть в 1951 году!), «рассмотрев гражданское дело Л. А. Айзенштадта», признал действия нелюдей в серых шинелях «неправомочными». Словом, нам вернули какие-то жизненно нужные вещи (для тех, кто не поверит в возможность такого решения, называю ориентиры: дело № 32–82, исполнительный лист от 5 февраля 1951 года).

Казалось бы, к чему я здесь упоминаю об этих малосущественных вещах? Да потому, что они тоже рассказывают, как держался мой отец в самых трудных житейских обстоятельствах. Ведь со всех постов его уволили уже наутро, 5 апреля. Из армии демобилизовали мгновенно, но как-то очень по-человечески: «по состоянию здоровья», с небольшой пенсией. Правда, при следующей закрутке антисемитской спирали пенсию отобрали, признав его здоровым, хотя тромбофлебит, приобретенный им на фронте после перелета на У-2 в легких ботинках, только усиливался. Жили на его случайные заработки. Впрочем, и здесь случались нежданные, по-человечески высокие ситуации. Например, однажды в каком-то магазине папа встретил старого знакомого, назначенного главным редактором Большой Советской Энциклопедии. Уже через пару дней тот предложил отцу место внештатного редактора. Правда, ненадолго. Через какое-то время — видно, кто-то донес, пришлось искать новую работу. И так было не один раз...

Я заканчивала школу, вела наше нехитрое хозяйство, ежедневно после школы приходила в приемную МГБ на Кузнецкий Мост в надежде узнать хоть что-либо о маминой судьбе. Каждый день маловыразительная канцелярская крыса в этой приемной бормотала нечто нечленораздельное: «Следствие идет. Ждите». Но просто ждать мы не соглашались! Вначале решили, что полностью отключаем папу от писем и заявлений, которыми засыпали — в основном, за моей подписью — приемные всех министров МГБ (менялись они в те годы очень часто, и о судьбах этих ничтожеств типа Абакумова, Круглова или Игнатьева мы узнаём только теперь).

Но долго «в тени» отец не продержался: я и сегодня храню его заявления властям предержащим, полные достоинства и железной логики. Когда с деньгами в доме стало совсем скверно, а точнее — никак, он написал очередное письмо в ЦК. Смысл его был прост и трагичен: нужна работа, у меня на руках дочь, школьница. И я, и моя жена честны перед своей страной. И жизнь это докажет. Поэтому: дайте возможность работать в своей профессии.

Когда через много лет в нашей стране станет возможным прочитать книги Михаила Булгакова и многих других замечательных писателей, когда откроются архивы и станет известным письмо Булгакова Сталину, — с той же требовательной просьбой о работе, я не раз удивлюсь сходству интонаций в письмах автора «Мастера и Маргариты» и моего отца. Впрочем, это легко объяснимо: и у того, и у другого было неколебимое чувство собственного достоинства.

Как ни странно, то письмо в ЦК, от которого я ждала только беды, возымело конкретный результат: его передали в отдел легкой промышленности Льву Шаумяну. А этот сын одного из «26 бакинских комиссаров» (подробность, которая ничего уже не скажет моим внукам) был добрым знакомым Леопольда Железнова еще в довоенные времена. Так появилась вакансия в «Журнале мод». Самое удивительное в том, что отец за несколько месяцев сделал из этого приложения к выкройкам настоящий интересный журнал. Если кому-то доведется увидеть архивные подборки того издания за период пятьдесят третьего-пятьдесят пятого годов, — тот, думаю, согласится со мной. К отцу по первому же зову пришли его прославленные фотокорреспонденты из «Фронтовой иллюстрации», с которыми он прошел и Одессу сорок первого года, и Севастополь, и бои под Москвой, и берлинскую операцию: Марк Редькин, Аркадий Шайхет, Анатолий Белянин и другие звезды нашей фотожурналистики. Появились интервью с кинозвездами, балеринами, а порой и с женщинами совсем земных профессий, у которых были свои представления о моде. Возникла рубрика «История моды», очевидно повлиявшая и на мой первый маршрут в журналистской профессии.

Одним словом, уже через полгода об этом журнале заговорили в Москве. Должность ответственного секретаря стоила там жалкие гроши, но отец, который в первые недели после ареста мамы просто лежал, отвернувшись к стене, в этой редакции как бы начал учиться жить заново, распрямил плечи. Как он умел работать, знают все, кому посчастливилось с ним общаться. А потерявшие голову от его нововведений сотрудники «Журнала мод» быстро подстраивались под нового начальника, уже сознавая, какая удача им привалила.

Нам с отцом было, конечно, непереносимо тяжко начинать каждый новый день, жизнь оставалась лишенной надежд, но все-таки по утрам он уходил на работу! А ведь были месяцы и месяцы, когда я просто боялась оставлять его одного в квартире. Появились какие-то новые люди в доме, принимавшие участие и в моей жизни, заполнявшие гулкую пустоту внутри нас.

Мне хочется говорить о них на этих страницах, потому что я должна, я просто обязана рассказать о достоинстве доброты и милосердии в том страшном времени. Она жила, эта доброта в самых неприметных, казалось бы, вещах: вдруг подходит в школе одноклассница, даже не слишком близкая; дескать, мама ее хочет перешить мне пальтишко, из которого я выросла, и сделать из него жакетку. А учителя ведут себя так, как это случается с добрыми феями и только в сказках! Никаких расспросов, никакого сюсюканья, но я знаю: они — мои союзники.

Как бы вскользь брошенное директрисой (помню и поныне ее — Марию Васильевну Панюшкину): «Наденька, тебе будет нужна медаль». А за этими словами — совершенно особая атмосфера, которой меня окружают на выпускных экзаменах. В сочинении, которого я, естественно, не боялась, сдуру ставлю лишний дефис в фамилии Го Мо-жо (черт бы побрал этого китайского классика!). И несколько наших учителей отправляются в РОНО, чтобы отстоять мою пятерку. На экзамене по физике я вообще не решаю задачи и не отвечаю вопрос по теории. У меня сложные отношения с физиком — обрусевшим немцем Николаем Гортом, а потому нет никаких иллюзий. Мария Васильевна, встретив меня в коридоре, спрашивает, как я сдала. И я честно отвечаю, что, видимо, на двойку. И слышу совершенно невозможное (дело-то происходит в 1951 году): «Нет, Наденька, я думаю, что у тебя пятерка». А перед экзаменом по истории, которую я терпеть не могла, мои одноклассницы устраивают такой демарш «сушеной вобле» Любови Ивановне, что я тихо ухожу реветь в туалет: «О какой справедливости вы нам говорите, если Надю не примут в университет?», — кричит Элла Петрикина. А ведь мы с ней в ссоре уже три года.

Одним словом, школа дала мне первый импульс в борьбе за выживание. Я получила серебряную медаль (по рассеянности допустила ошибку на экзамене по алгебре), которая, в общем-то, ничем мне не смогла помочь. И в университете, и в знаменитом Ленинском педагогическом институте меня ожидали отказы принять документы, да еще откровенные издевательства осатаневших антисемитов. Кончался срок действия моей медали (тогда до 1 августа медалистам можно было попасть в институт просто по результатам собеседования), и отец заставил меня придти на собеседование в Институт легкой промышленности имени Кагановича. Туда меня и приняли, задав на «собеседовании» только один вопрос: «Вы действительно хотите стать инженером обувной промышленности?». Ответ опускаю. Врать всегда противно. Однако, именно там, кроме случайно обретенной интересной профессии — историка моды и специалиста по дизайну обуви — я встретилась еще раз с основой благородства и с марракотовой бездной подлости. Такие уроки не забываются. Их постигаешь и проносишь с собой через всю жизнь.

Только однажды за всю нашу пятилетнюю «одиссею выживания» отцу изменил его «железный» характер. Да и то не по его вине.

В начале 54-го года, а это было очень непростое время, еще не раскрылись ворота лагерей, заполонивших всю страну, неясным было и прошлое, и будущее, временами теплилась какая-то надежда: вдруг справки из ЗАГСа о маминой смерти — ложь, как и все остальные свидетельства той поры, вот в это самое время к нам в дом, без звонка, пришла женщина, назвавшаяся Юлией Васильевной, сокамерницей мамы по Лефортовской тюрьме. Я была в институте, дома находился только папа, да нечасто баловавшая нас своим вниманием бабушка (сразу после маминого ареста она предпочла жить у сына в Вильнюсе). Так вот, появляется некая женщина, рассказывает, что ее реабилитировали (этот процесс только начинался тогда, реабилитация каждого отдельного человека казалась чудом!), что с мамой они сидели в одной камере до 15 ноября 1950 года (то есть, расстались за неделю до маминого расстрела) и дали друг другу слово: тот, кто выйдет из тюрьмы, разыщет семью подруги по несчастью и расскажет все, что сможет о тюремном кошмаре и о ее судьбе. Значит, надо было запомнить и выучить наизусть адрес друг друга! В это мои близкие не поверили. Окажись я дома, я бы сразу доверилась этой женщине, потому что понимала подспудный смысл некоторых деталей этого рассказа.

Но здесь опять я вынуждена ломать хронологические рамки. Для того, чтобы рассказать о том, что у мамы с самого детства в Киеве и на всю недлинную жизнь, уже в Москве, была одна-единственная подруга. Очаровательная и хрупкая Мира Рабинович. Они были близки, как сестры. И радовались этой душевной близости. Жизнь Миры Второй сложилась не слишком удачно — она вышла замуж за мелкого писателя и, главное, мелкого человека. Я не знаю, почему она была арестована в 1937-м году, но ее выпустили в 1939-м (был какой-то короткий период, после расстрела Ежова, когда небольшое количество совершенно безвинных людей было освобождено. Так создавалась иллюзия «справедливости советской власти» при новом наркоме ГБ Лаврентии Берии). В это русло узенького ручейка, струившегося на свободу, вместилась и судьба Миры Рабинович. Помню ее рассказы. Помню, потому что всегда (когда это было только возможно) оставалась «маминым хвостиком». Так вот, Мира рассказывала, как она выжила и не сломалась: ежедневно, в любую погоду обливалась холодной водой, делала гимнастику, но главное! — не сломалась душевно, все время общалась с самыми разными женщинами-сокамерницами, пересказывала всей до упора переполненной камере сюжеты запомнившихся книг и фильмов, делилась впечатлениями детства и других вовлекала в эти странные, на первый взгляд, беседы. В разговорах с мамой постоянно повторяла: «Миррочка, выжить можно только так!».

Было в этой женщине что-то мистическое, на маму она имела огромное влияние и часто повторяла: «Я не вижу нас с тобой в старости; ни ты, ни я, видно, не успеем состариться, не доживем». Но моя мама — оптимистка, влюбленная в жизнь и в нас с папой, все переводила в шутку: «Не тревожься! Будем усерднее пользоваться косметикой!».

Мира Рабинович покончила с собой зимой 1944 года, открыв все горелки газовой плиты.

Причины такого поступка остались неразгаданной тайной. Если бы у нее и была какая-то личная трагедия, мама бы об этом знала... Но пережила (или не пережила?) уход подруги она очень тяжело. И вдруг приходит в наш дом женщина — приходит прямиком из лефортовского ада — и начинает пересказывать папе сюжеты фильмов, которые мы смотрели всей семьей в Комитете по кинематографии, в Гнездниковском переулке. Фильмы с участием Марлен Дитрих или Греты Гарбо в Москве можно было в те годы посмотреть только в очень закрытом кругу. Значит, с мамой эта Юлия Васильевна явно находилась в одной камере, они общались, и ей надо было поверить.

Но, с другой стороны, тот паренек, что принес мне в июне 1950 года письмо от мамы (аналогов такому поступку я за годы своих мытарств и поисков правды о маминой судьбе больше не встречала), говорил, что мама много времени находилась в одиночке!

Чувствуя, что ее рассказ не вызывает доверия, Юлия Васильевна рассказала почти забавный сюжет, который мог исходить только от моей мамы. В свою последнюю зиму на воле она очень нервничала из-за меня, А тревоги эти сводились к моему полудетскому «сезонному» роману, протекавшему на катке «Динамо». Сезонным он был потому, что начинался в день открытия катка, в ноябре, и мирно угасал весной. До следующего ноября. Мама прочитала мой дневник с глубокими переживаниями по этому поводу, хотя оснований для тревоги не было никаких: мой долговязый партнер, впоследствии — известный ученый, действительный член Академии наук, изводил меня просьбами познакомить его с моими родителями. Поскольку намерения у него — самые серьезные! Если учесть, что соискателю моей руки годков было около шестнадцати, причин для волнений попросту не существовало. Но однажды, в конце марта 1950 года (Господи, это же за неделю до ареста!) я вдруг увидела маму на деревянной веранде нашего катка. Она озабоченно искала меня, но как только увидела мирно катающейся в паре с «соискателем», немедленно ушла. Дома мы этот эпизод не обсуждали, но в лефортовской тюрьме мама рассказала новой подруге по несчастью и об этом...

Надо было поверить ей, не испугаться, что в дом вошла еще одна сексотка, и, возможно, узнать от нее какие-то подробности о тех страшных месяцах перед маминой кончиной. Но отец растерялся, бабушка, откровенно интересовавшаяся только своим комфортом, стала враждебно вести себя, и Юлия Васильевна ушла, не оставив ни адреса, ни телефона. Оборвалась еще одна ниточка, пусть иллюзорная. Ниточка связи с прошлым, с мамиными последними шагами по этой земле.

13 января 1953 года. Впереди — гибель?

Придется вспомнить еще один страшный день: 13 января 1953 года. Вождь народов любил такие «совпадения»: я повторюсь — именно в ночь на 13 января 1948 года он дал первую отмашку началу нового Холокоста в Советском Союзе, убив Михоэлса. 13 января 1950 года «вернул» в советское судопроизводство смертную казнь. Теперь начиналась заключительная часть кровавого спектакля: газеты в истерической тональности сообщали о «деле врачей-убийц». Лучшие из лучших, почти все — евреи, они обвинялись в заговоре против Кремля и всего советского народа. Под неумолкаемый уже и в трамвае вопль о «жидах-отравителях» я добралась в то утро до своей «сапожной мастерской имени Лазаря Моисеевича», как именовала заведение, отнимавшее у меня надежду стать когда-нибудь литератором, журналистом. Состояться, как мечталось моей маме.

Я забегу немного вперед, чтобы еще раз сказать: о том, что не оставляет меня все прожитые годы. Да, я не выполнила последнего завета мамы, но я сумела рассказать многим тысячам людей о ней и о том, что с нами делали нелюди. И не одобрявший поначалу моих литературных занятий отец, очень быстро снова вошедший в литературную жизнь Москвы (пробиваться пришлось самой, сначала на телевидении, где почему-то мной сразу заинтересовались, вначале попробовали как сценариста малых форм, на сюжетах, потом стали заказывать большие передачи, а затем меня пригласили в Агентство печати «Новости», тоже весьма престижное место, где я и продолжила мамину литературную колею), стал откровенно гордиться мною.

В начале 70-х я получила приглашение работать в журнале «Литературное обозрение» (еще одна достойная визитная карточка той недостойной эпохи), где за 22 года труда в роли заведующей отделом «Литература в мире искусств» и члена редколлегии журнала стала, судя по всему, вполне состоявшимся профессионалом.

Но все это случится много позже. А сейчас мне приходится снова возвратиться в Москву пятьдесят третьего года, раскаленную ненавистью к «врачам-убийцам в белых халатах». Отец так волновался за меня, что в то утро проводил до трамвая. Но в вестибюле своего ненавистного института я оказалась одна и, сдавая пальтишко в гардеробе, услышала истерические вопли нескольких гардеробщиц о том, что «всех их поубивать надо, и из Москвы вон!», ну и так далее... Нервы не выдержали, и я сказала, на удивление спокойно: «Ну и сволочи же вы!». Эти слова услышали несколько моих приятельниц по группе, до того дня не вылезавших из нашей «коммуналки» (мамину любимую «зеленую комнату» в ночь обыска опечатали, и после ее гибели там поселилась семья гебиста, «кровавого подонка» Родоса, как скажет о нем, на XX съезде партии ее новый вождь Хрущев).

Одним словом, в тот же день состоялось срочное комсомольское собрание моей «сапожной» группы. С единственным вопросом: мое персональное дело. Обвиняли меня поначалу в том, что я «оскорбила замечательных тружениц». Потом страсти разгорелись, и я с любопытством наблюдала, как внешне нормальные молодые девушки превращались в опасных животных. Со всех сторон звучали угрозы и заверения, что будь у них оружие, — они бы сами стреляли в «этих евреев», что они пойдут в деканат с просьбой убрать меня из группы. Ну и так далее, по схеме. Мне вдруг стало абсолютно спокойно и неинтересно. И я — по инерции — спросила: «А кто ведет протокол собрания?». Тут ситуация резко изменилась. Меня стали убеждать, что это «просто товарищеский разговор», и я должна извиниться перед «замечательными труженицами». Тогда я отправила эту визжащую ораву куда подальше и сообщила, что с этой минуты объявляю всей группе бойкот. Не помню, как добралась до дома. Но назавтра, по требованию папы («Не дождетесь!»), снова отправилась в институт. Здесь события развивались, как в плохом советском романе. Вначале ко мне подкатили «общественники»: дескать, я неправильно поняла смысл вчерашнего «разговора». Отмолчалась, и, как обычно, устроилась на галерке, в одиночестве, с подборкой журнала «Театр». Должна сказать, что за пять лет учебы в МТИЛПе не записала ни одной лекции, но при этом на экзаменах, как правило, получала только приличные оценки. Наверное, преподавателям было с первой минуты ясно, что технологией производства обуви я заниматься не буду. И это будет благородно с моей стороны по отношению к жутковатой и без того советской обуви. Впрочем, и об этом позже. Жизнь нередко бывает умнее нас, как говорил мой дедушка Абрам.

Одним словом, выяснилось, что после моего ухода с продолжавшегося собрания в группе произошли странные события. Две девушки — скромная жена какого-то незнакомого лейтенанта Тамара Гусева и совсем уж непонятное, нелюдимое существо по имени Света Соколова, о которой я еще обязательно расскажу, (потому что моя главная цель — рассказать о достоинстве доброты), сообщили остальным, что те — расистки, а после этого отправились в партком института.

Напомню, действие происходит 13 января 1953 года. Собрания о «врачах-убийцах» проходят везде, от ЖЭКа до Академии наук. И вот в этих условиях секретарь парткома, неплохо знавший меня (я была заместителем главного редактора газеты «Втузовец», а он газету «курировал»), вызывает на ковер старосту группы, комсорга и некое «золотозубое» чудовище, единственного члена партии (которой мы регулярно собирали по рублю на непрекращающиеся аборты), и выдает им по полной программе!

Скандал успел распространиться по институту, и человек двадцать-двадцать пять вполне приличных людей, которые по разным причинам случайно «просочились» в храм сапожной и текстильной индустрии, не просто готовы к отпору, но уже заняли позиции возле каждой аудитории, где могу находиться я: то меня тащат в буфет за пирожками, то навязываются проводить домой, то просто дежурят под дверью, чтобы поболтать на перемене.

И происходит нечто невероятное для зимы 53-го: те, потерявшие человеческий облик, мои одногруппники, что вчера собирались расстрелять меня и мне подобных, начинают заговаривать со мной, пытаются извиниться, даже оправдаться. Позже я узнаю, что очень странный — по тем временам — парень, парторг института, просто пообещал им «отчисление с волчьим билетом». Но мое решение не разговаривать ни с одной из них — в силе. И останется таким до окончания института.

Лишь через два года, когда я встречу своего Бориса, дышать станет полегче: уж он-то никому меня не даст в обиду! Но в январе пятьдесят третьего года было несладко. По закону вселенской подлости, в декабре пятьдесят второго года, как я уже упоминала, папу отправили на «переосвидетельствование» в военный госпиталь (по страшной иронии судьбы — в Лефортово, а ведь именно недалеко от госпиталя, в Лефортовской тюрьме за два года до этого замучили и убили маму).

Естественно, вся медицинская процедура закончилась тем, что его признали «здоровым» и лишили пенсии. Вот тогда он и написал резкое письмо в ЦК, сильно рискуя свободой и жизнью. Даже если предположить, что кто-то очень могущественный (папа всегда называл генерала Веселова из ГлавПУРа или — самого Мехлиса, еще сохранявшего остатки власти в сталинской клоаке) сумел спасти его от ареста в пятидесятом году и даже обеспечил ему некую пенсию, чтобы не умереть с голоду, то в январе 53-го такой человек уже ничего сделать не мог. Разговоры о железнодорожных составах на подмосковных ветках, готовых для депортации «ненавистной нации», ходили по Москве все чаще и отчетливее. В нашем доме все яростнее нависало угрюмое молчание и ощущение близкого конца.

Туфелька золушки

И в это самое время я вдруг столкнулась с таким бескорыстием доброты и дружбы, с такой ничем не заслуженной любовью и привязанностью ко мне, что эти чувства и сегодня греют мое сердце. Я уже упоминала Свету Соколову и ее «визит» в институтский партком. Через несколько дней после «дружеского разговора» в моей черносотенной группе она подошла ко мне: «Ну, с ними ты не разговариваешь и правильно делаешь! Но я-то не с ними, а с тобой». Помню, я ошарашенно спросила: «Почему?» И услышала в ответ: «Вот придешь в себя — расскажу».

И в самом деле, вскоре она, ставшая моей тенью, не отходившая от меня ни на шаг, рассказала мне историю, в которую я тогда не поверила. Света, если принимать ее рассказ всерьез, оказалась дочерью знатного и богатого итальянца, в тридцатые годы приехавшего в Советский Союз строить коммунизм. Чтобы делать это «налегке», все свое состояние он передал в Коминтерн и предложил советскому правительству свои услуги авиационного конструктора. По ее словам, выходило, что у него была даже какая-то оригинальная, реальная идея.

Но ничего конкретного об этом моя новая подруга знать не могла. Потому что встречи «папы» с ее матерью были прерваны естественным для той эпохи арестом «агента всех на свете разведок». А Светина мама, к счастью, не регистрировавшая свои отношения с этим итальянцем, быстренько забыла и о них, и о своей филологической профессии и, проявив недюжинную находчивость, устроилась продавщицей в соседний магазин. Это спасло ей жизнь, да и семью она прокормила в самые трудные годы. Меня в их стареньком деревянном доме на окраине Москвы приняли, как родную, и Света у нас тоже прижилась — очень гордилась знакомством с отцом и с нашими немногочисленными друзьями.

Самое поразительное в этой истории то, что она рассказала правду о своем происхождении. Кажется, году в пятьдесят седьмом «Литератур-ка» опубликовала очерк об итальянце-миллионере, приехавшем помогать «стране Советов» и загремевшем в лагеря по полной программе. Сходилась и версия Светланы, и фамилия ее отца (несколько лет назад ТВ показало даже документальный сюжет об этом талантливом человеке, выжившем в лагере, но оставшемся работать где-то на Севере), но обсудить все это мне было уже не с кем. Бабушка Светланы — истинная выпускница Бестужевки — умерла; мамаша спилась, пытаясь наладить новую личную жизнь, а Света получила распределение в Кимры, на обувную фабрику, и вскоре перестала отвечать на мои письма. И я в долгу перед ней, в неоплатном долгу: она, очень способный человек, всегда отличница, и меня заставила попытаться найти хоть какой-то творческий интерес в ненавистном мне сапожном деле.

И ведь получилось! Именно в то время, весной 53-го года подошел ко мне профессор (единственный в стране профессор-сапожник!) Владимир Иванович Зыбин: приметил, наверное, что лекций я не записываю, но постоянно читаю разные журналы, в том числе и «Footwear» («Обувное дело»). Этот американский журнал в институтской библиотеке только я и заказывала! И предложил мне профессор перестать валять дурака, а ходить к нему на только что созданный курс дизайнеров обуви (модельеров-конструкторов — на тогдашнем языке). А когда познакомились поближе, поручил мне разрабатывать самостоятельную тему «История туфельки». Вот это меня и спасло: передо мной открылись такие дальние горизонты, невероятные исторические сюжеты, настоящие приключения в эволюции костюма и туфельки, поджидавшие меня, их первооткрывателя. Видимо, была в жизни этого человека своя драма, иначе с чего бы такое внимание к малоизвестной ему студентке и ее сложной ситуации?

Одним словом, заканчивала я свою «сапожную мастерскую» с уже готовой работой «Биография туфельки». Она же познакомила меня с замечательными людьми — старыми искусствоведами, которые просто не знали, где применить в «эпоху телогреек и ватников» свои знания о моде прошлых столетий, с кем поделиться наблюдениями об эволюции костюма, а я была благодарным слушателем. И случилось так, что, получая в институте распределение 31 марта 1956 года (замечу, что Мирочка вошла в нашу жизнь через сутки, 1 апреля), я была как бы «нарасхват». В только что созданный Дом моделей обуви я пришла как «инженер-переводчик» и историк моды. И первые шаги в журналистике были связаны тоже с модой, с современной «туфелькой Золушки». Моя первая скромная книжечка, которую я по дурости не сохранила, так и называлась. Единственным «вещдоком» осталась люстра, купленная на первый гонорар и поныне украшающая нашу дачу.

1955-й год стал по настоящему поворотным в нашей с папой жизни. Реабилитация Антифашистского комитета по неизвестной для меня причине готовилась самыми ускоренными темпами. В Военной прокуратуре этим занимались полковники Терехов и Руденко (в 1946-ом в Нюрнберге Руденко был обвинителем главарей Третьего Рейха от советской стороны, после 1956-го сделал грандиозную политическую карьеру и стал Генеральным прокурором СССР). Если не ошибаюсь, заместителем Генерального прокурора страны через какое-то время стал и Терехов. Вот такие «спецы» регулярно принимали мои заявления и просьбы, да и меня. Более того, даже советовали, как поскорее собрать мамин архив, сделать фотокопии, найти свидетельства ее коллег о работе в прессе, и так далее.

О том, что было после января 1956 года, я вкратце рассказала. И не случайно только вкратце: ведь дальше было возвращение в мир нормальных людей, любовь и радость материнства, огорчения и радости, болезни и потери близких, счастье первой публикации.

Все, как у людей. Но это уже совсем другая история. Просто впереди была жизнь. Жизнь, которая, как написал в записной книжке незадолго до гибели Соломон Михоэлс, «всегда старше смерти, хотя бы на одну жизнь. Ибо, если бы не было жизни, нечему было бы умирать».

* * *

Я размышляла над этой мыслью снова и снова, возле скромного памятника жертвам Еврейского антифашистского комитета, поставленного в одном из скверов Иерусалима, на средства детей и вдов погибших членов и сотрудников ЕАК.

Вторая строка этого скорбного мартиролога — имя Давида Бергельсона. Шестая — Мирры Железновой...

История не вспомнит имена следователей-палачей, изощренно избивавших и мучивших всемирно известных писателей и поэтов, великих актеров и ученых, врачей и просто людей, случайно оказавшихся в силках кровавой советской круговерти середины прошлого века. В то время, когда «обвинялась кровь».

Но жизнь людей, отданная служению своей Родине, какой бы злой мачехой она однажды ни обернулась, — их жизнь не закончится, не избудет никогда.

Иллюстрации

Content

Мою маму убили в середине XX века

«Мы не можем найти пятнадцать миллионов»

«Я же заказывал террор!»

«Пока никого не арестовывать»

Биография сменяется судьбой

Как вас зовут, Сима Райман?

Что растет на елке?

Когда заканчивается эпоха

А жизнь обещала...

Четвертое апреля 1950 года, шесть часов вечера

Кто же вы, лейтенант Ермаков?

Будущее отбрасывает тень в настоящее

13 января 1953 года. Впереди — гибель?

Туфелька золушки

Иллюстрации