Сергей Михеенков

Ермак. Князь Сибирский

© Михеенков С. Е., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Часть I

Ока и Волга

Слава тебе, господи, что мы – казаки!

Ермак… Никто не знает его происхождения. Чьего он роду-племени. Кто были его родители и где проживали. Когда появился на свет будущий атаман и покоритель Сибири. Таких сведений не зафиксировали летописи. Нет единого толкования и среди историков, все версии и догадки разнятся: донской казак (донцы даже памятник ему поставили в своей столице Новочеркасске); беглый человек из рязанских порубежных земель; уроженец волости Борок, что на Северной Двине; из Тотемских волостей Вологодчины; из строгановских чусовских вотчин; из литовских полоцких земель, и притом едва ли не литвин; волгарь татарских кровей… А кто он на самом деле, бог весть. Исследователь и биограф Ермака историк Руслан Скрынников приводит «сказание» некоего книжника XVIII века, переписанное им, тем книжником, из какого-то неведомого источника: «О себе же Ермак известие написал, откуды рождение его. Дед его был суздалец посадский человек, жил в лишении, от хлебной скудости сошёл в Володимер, именем его звали Афонасей Григорьевич сын Аленин, и ту воспита двух вынов Родиона и Тимофея, и кормился извозом, и был в найму в подводах у разбойников, на Муромском лесу пойман и сидел в тюрьме, а оттуда бежал с женью и з детьми в Юрьевец Поволской, а дети Родион и Тимофей от скудости сошли на реку Чусовую в вотчины Строгановы, ему породи детей: у Родиона два сына: Дмитрей да Лука; у Тимофея дети: Гаврило да Фрол да Василей. И онной Василей был силён и велеречив и остр, ходил у Строгановых на стругах в работе по рекам Каме и Волге, и от той работы принял смелость, и прибрав себе дружину малую и поёшёл от работы на разбой, и от них звашеся атаманом, прозван Ермаком, сказуется дорожной артельной таган, по волски – жерновой молнец рушной».

Что это, «наивная выдумка» задним числом, как определил это историк Скрынников, или всё же стоит над этим задуматься? Давайте же, дорогой читатель, условимся наперёд: не будем легковерами и фанатиками одной версии, какой бы правдивой она ни казалась, а постараемся узнать по возможности всё, чтобы не остаться обделёнными ни одной из них, самой, как может вначале показаться, наивной.

Говорят, что на Волге и вправду жил и гулеванил некий вольный человек с повадками разбойника по имени Василий Аленин, но имел ли он отношение к Ермаку, опять же неизвестно.

Из документов Посольского приказа того времени известен некто по прозвищу Токмак. Автор Погодинской летописи потом перенёс этого Токмака в свой список, подтвердив таким образом: «Прозвище ему было у казаков Токмак».

Прозвища, надо заметить, в те времена были довольно распространены и порой имели даже практический смысл. Кому-то приспела надобность утаить своё настоящее имя, кто-то скрывал его от недоброго глаза. В обиходе же одинаково были в ходу и настоящее имя, и прозвище.

Токмак – деревянная колотушка. Токмачить – толочь, трамбовать. Трамбовать Ермак умел, до кровавой росы трамбовал, когда к тому подвигала надобность.

Глава первая

В полку правой руки

Слава Ермака впервые просияла в битве при Молодях. Историки твердят, что прославился атаман в походах на долгой Ливонской войне, в кровавых схватках при взятии ливонских городов и замков, а также при обороне русских – или ставших таковыми в ходе войны – городов и крепостей. Но возвысили Ермака среди казацких атаманов именно Молоди. После Молодей были новые подвиги на Ливонской войне. Оборона Полоцка и Пскова. А до государевых походов и войн была разудалая жизнь в бескрайних южных степях и на вольных реках. Но рубка на Оке решила судьбу гулевого атамана и во многом определила его славу и исход, который оказался и трагичным, и светлым одновременно. Так что свет этот, растопив века, проникает в наш нынешний день и совершенно естественно, как действительно свет дня, заполняет и историю страны, и современность и будет с нами до тех пор, покуда, как говаривали отцы наши, «будет стоять Русская земля». Потому что ворота в Сибирь распахнул именно он. Он, атаман, и его удалые браты-казаки отвалили от тех ворот Урал-Камень, и пошли туда по старым и новым дорогам и вольные хлебопашцы, и промысловые люди и купцы, и мастеровые люди, и рудознатцы, и новые сотни казаков, которых верстали в разных городах и городках и Северной Руси, и на Оке, и на Волге, вписывали в реестр, и тут же, дождавшись большой воды, очередными партиями шли они по Северной Двине, по Вычегде, тащили по переволокам свои суда, переносили припасы и нужные товары, а там, за Становым Хребтом, уже вольными сибирскими реками, похожими на моря, двигались к городкам, пашням, рудникам, варницам. Имперский орёл по-настоящему расправил крылья только тогда, когда одно его крыло легло на восток, властно и по-хозяйски прикрыв Сибирь.

Но дорога Ермака в Сибирь лежала через Оку и Серпухов, мимо Пскова и через полоцкие земли.

Шёл 1572 год. Русская земля переживала очередное нашествие иноплеменных. Беда пришла снова из степи: крымский хан Девлет из рода Гиреев вёл на Москву огромное войско. Степь кормилась и богатела разбоем и грабежом в землях северного соседа. Отсюда, из селений вольного русского подстепья да из лесных деревушек, татары и ногаи угоняли стада скота и молодых рабов. Старики у степняков как товар не ценились. Впрочем, и стариков гнали, как скот, и многие из них умирали в дороге, не находя сил преодолеть того пути, который был назначен им, – до тёплых камней Крыма и дальше, через море, на рынки Малой Азии и Африки, в южные области Европы, где перекупщики обращали рабов в золотые и серебряные монеты или, смотря по их достоинству, меняли на дорогое оружие и доспехи, на персидские ковры и китайский шёлк, на сосуды из драгоценных металлов и сушёные фрукты[1].

Полк Правой руки уже вторую неделю стоял на Оке в окрестностях Тарусы – небольшого городка, недавно обнесённого довольно высокой крепостной стеной. Городок стоял на левом, московском берегу Оки при впадении в неё маловодной реки Тарусы. Первым воеводой при полку состоял служилый князь из царской опричнины Никита Романович Одоевский. Вторым – боярин Фёдор Васильевич Шереметев. Под их рукой собрались костромичи, новгородцы, козличи, рязские, ржевские да Бежецкой пятины помещики, тверичи, клиняне, дмитровцы и отряды из других городов. Полк наряжен был для пешего боя и опыт такой уже имел. Была под рукой у воевод и конница – лёгкая, казаки, пять сотен сабель. Командовал ими атаман, чернобородый, кряжистый, похожий на ясень. Такие ясени вольно росли на обрывистом берегу в пойме на просторе московского берега. В их густой и надёжной тени казаки и разбили лагерь, заняв добрую часть луга своими разноцветными и разномастными шатрами, так что издали станица больше походила на табор какого-то неведомого народа, перекочевавшего сюда из столь же неведомых краёв. Но порядок, с каким размещались шатры, круговое, как в чистом поле, а вернее в степи, их расположение свидетельствовали о твёрдой воинской дисциплине, царившей на берегу, в расположении лагеря.

Однажды Одоевский стоял на заборолах южной башни, ближе других выходившей к Оке, и смотрел в Заочье, на буро-зелёные засеки на той стороне, на кромку палевого горизонта, плавающего в июльском мареве. Воевода ждал вестей. И от пограничных станиц из Поля, и от воевод соседних городов. Но вестей не было и не было. Вскоре внимание его привлекло оживление в казачьей станице. Станичники вдруг высыпали из своих круглых и островерхих, как татарские шапки, шатров, одни из них кинулись к реке, где вольно паслись их кони, и начали торопливо осёдлывать их, другие сгрудились под высоким ясенем вокруг своего атамана и жадно внимали ему.

Князь Григорий Долгорукий, молча стоявший всё это время за правым плечом Одоевского, сказал:

– Никак у атамана нынче вести. Гляди, князь, кто-то с той стороны приплыл. Да как сторожко перебрался! Никто из наших дозорных его и не заметил.

– Кто нынче в дозоре? – сдвинул брови Одоевский на своего второго воеводу.

Шереметева смутил неожиданный вопрос, потому как и предположить он не мог, что воины, подчинённые ему согласно разряду, так оплошают.

– Беляне, – ответил он, стараясь быть спокойным.

В полк по разряду вместе с тверичами и ржевскими помещиками прибыла дружина из крепости городка Белого. Крепость стояла на самом порубежье. В разные годы её захватывали то литва, то поляки. Смоленские и тверские князья с помощью Москвы её снова отбивали, туда, как и прежде, водворялся гарнизон и нёс городовую службу. Укрепить его как следует сил ни у Смоленска, ни у Твери, ни у Москвы недоставало. И всё же из Белой крепости на Оку воины пришли: дружину в сто двадцать ратников привёл князь Иван Самсонович Туренин-Оболенский. При царском дворе он имел чин окольничего. Почти роднёй доводился воеводе Одоевскому: когда Никита Романович выдавал свою сестру Евдокию Романовну замуж за Владимира Андреевича Старицкого, Туренин участвовал в церемонии, представляя царский двор.

– Передай Туренину, – сдержанно взглянул воевода на Шереметева, – чтобы разбудил своих людей, иначе заменю на дмитровцев. Они-то понадёжней.

Но и сам Никита Романович только теперь разглядел узкую долблёнку, брошенную, видать, впопыхах тем, кто так осторожно прибыл с правого берега к казакам. Лодка, утыканная берёзовыми ветками, уже порядком подвянувшими, потихоньку начала уплывать от топкого берега. Но её тут же подхватил за корму огромный казачина и легко, как ветхое корыто, выбросил на берег под ракитовый куст. Казак был перепоясан ремнями, ремни крест-накрест лежали прямо по голому дородному телу, обросшему седыми волосами, а на голове, несмотря на порядочную жару, сидела лохматая шапка из белого барашка, так что и голова его казалась огромной и седой.

Вскоре галдёж в казачьем стане утих. И Одоевский увидел такую картину: атаман, уже при сабле, сидел на берёзовом чурбаке, а перед ним буквально выплясывал щуплый, как воробей, казак в короткой кольчуге, надетой поверх холщовой рубахи. Видать, доносил какую-то весть, и, судя по оживлению в казачьем стане, важную.

– А ну-ка зови, – указал воевода отроку, неотступно находившемуся при нём с самого первого дня их пребывания в тарусской крепости. – Обоих сюда немедля!

Не прошло и нескольких минут, как на заборола по широким ступеням лестницы, вырубленным из свежих осиновых плах, поднялись двое.

Шедший впереди, придерживая рукой турецкую саблю в потёртых ножнах, остановился в нескольких шагах от воеводы, сдержанно поклонился ему, потом, но уже косо и будто нехотя, остальной его воинской свите. В его осанке, в движениях чувствовалось внутреннее достоинство человека, владеющего и собой и теми, кто был ему подчинён и за кого он, согласно казачьему закону, отвечал головой. Это был сам атаман. В смоляной курчавой бороде его уже вились ниточки седины, а голова была обрита наголо. «Экий татарин в моём войске…» – неприязненно покосился на бритую голову атамана Одоевский. Он уже не раз отмечал для себя с тех пор, как в его полк влили казачьи сотни, прибывшие из-под Пскова, и ему представили атамана, что в облике того есть что-то степное. И в облике, и в ухватках тоже. Да и глаз его был чёрен и, казалось, непроницаем.

Атаман молчал. Он стоял, крепко упираясь в плахи пола расставленными ногами в лёгких, из тонко, как льняной холст, выделанной кожи татарских сапогах. Атаман терпеливо ждал, когда разговор начнёт старший. Хотя летами князь Одоевский был вряд ли старше его. Но тут, на войне, старшинство определялось иначе. Русь – это тебе не казатчина, не Поле, где можно было жить по своим законам. И законы те ставились не князьями и боярами, а вольными людьми.

– Здорово, Ермак Тимофеевич, – сказал воевода и кивнул на казака в потной холстинковой рубахе, будто собаками оборванной снизу и в пятнах крови, успевших уже засохнуть и побуреть; короткую кольчугу казак уже успел снять и теперь выглядел не таким уж щуплым и неказистым. Под рубахой угадывалось жилистое тело воина, отшлифованное степными ветрами и битвами.

Ермак ещё раз поклонился и сказал, как всегда коротко и о самом главном:

– Десятник Ермилко Ивашкин, княже, его дозор схватился с татарским разъездом неподалёку от Спас-Конина. Татар изрубили. Потеряли двоих своих. Убитых казаков везут. Пленных татар ведут. Скоро прибудут. Я полусотню послал навстречь. Об остальном расскажет он сам.

Атаман шевельнул плечом, и десятник Ермилко Ивашкин выступил вперёд и поклонился воеводе с той же казацкой сдержанностью, как будто хорошо разумел, что перед ним хоть и князь, а всё же не государь.

– Скажи, казак, где же ты со своим десятком с басурманами столкнулся?

– Недалече отсель, – живо отмолвил десятник. – Рядом со старым городищем. Они с полуденной стороны трактом шли. Не особо и таились.

– Много ль?

– Полторы дюжины. Верхами. Кони под ними уже заморёвши были. Бока потемнели. И они остановились возле ручья. Видать, на днёвку. А мы в лесочке сидели. Неподалёку. Я своим приказал, чтобы изготовились. Морды коням шапками закрыли, чтобы – ни-ни. Выждали, когда они своих вдоволь напоят. Конь-то после водопоя тяжелеет, не так сух и скор. Разделились на две части. Одну я повёл. Другую – Третьяк Стругин. Подошли с двух сторон. Разрядили пищали и тут же кинулись на них, взяли в копья. Но в сутолоке двоих наших всё же порубали. Успели на коней вскочить. Поняли, что нас мало. Ещё семеро наших ранены. Ведут сейчас полон и лошадей. Как только дело сделали, я наказал Третьяку перевязать раненых, а сам погнал коня сюда. В версте отсюда пал мой конёк. Загнал я его. Жалко. Спешил вас упредить. Дело-то, поди, не зряшное…

Казак был словоохотлив, глаза его так и сверкали, так и жгли, как клинок.

– Других разъездов не видели?

– Нема других. Этот – первый. Мы там, в городище, третьи сутки стояли. Тихо было. На тракте никого. Уже заскучали. А тут…

– Пленных-то живыми твои казаки доведут? Не порубают сгоряча?

– Не должны. – Казак тряхнул русой бородой и тут же усомнился: – А там, князь, кто знает… Двоих-то наших… Ребята мои лихие. – И казак с сомнением щёлкнул языком.

Воевода угрюмо посмотрел на него.

– Приказ-то они мой сполнять будут честно. Но я им и другой отдал: ежели басурмане вдруг наедут всем чамбулом и навалятся большой силой, рубать пленных и уходить к реке, на наши заставы.

Одоевский хмыкнул, взглянул на атамана и сказал:

– У тебя, Ермак Тимофеич, гляжу, всяк десятник – воевода!

Атаман прикусил ус, вздохнул и ничего не сказал.

Слава богу, разговор на том и прекратился. Потому что в залужье, окутанном маревом дневной жары, появились всадники. Они двигались на рысях, держали к переезду. Верховых насчитали с дюжину, может, чуть больше, остальные лошади шли в поводу, мотая пустыми стременами. На сёдлах их и в тороках была увязана какая-то то ли поклажа, то ли пленники, то ли раненые, то ли тела убитых.

– Твои? – спросил воевода десятника, не отрывая глаз от залужья.

– Мои, князь. Вон и Третьяк. Коня моего ведёт.

– Так ты ж баял, что пал твой конь? – вскинул седую бровь Одоевский.

– Коня-то я и вправду загнал. Что было, то было. Но не своего. Взял отбитого у татар. Но конёк был добрый. Жалко его. Такого иметь – горя не знать.

Спустя некоторое время со стороны засеки появилась и полусотня. Посланные атаманом казаки рассыпались по заокскому лугу, прикрывая со стороны засеки разъезд, только что побывавший в рубке. Вёл полусотню Матвей Мещеряк. Ветер трепал его кудрявую бороду, раскладывал по плечам, затянутым кольчугой. Едва ли во всей Ермаковой станице можно было сыскать равного ему по ширине плеч, такого же могучего. Под ним и конь был особый, такой же долгоривый, и грохот его копыт отдавался гулом по земле, как будто скакала целая сотня.

Тянуть жилы из пленных татар не пришлось. Толмачить на допросе взялся сам Ермак. Степняков привели в воеводскую избу и развязали скрученные за спиной руки. Как только они поняли, что в крепость их привезли не убивать, осмелели. Атаман тут же заговорил с ними. Говорил спокойно, даже взглядом не стращал. Старший из четверых – Ермак его сразу выделил, – сухощавый, с реденькой чёрной бородкой, в белом тюрбане и зелёном халате, перехваченном жёлтым кушаком с шёлковыми кистями, внимательно оглядел стены воеводской избы, князей и бояр, сидевших у окон, и коротко ответил по-татарски.

– Что он сказал, атаман? – спросил воевода. – И что ты сказал ему?

– Я сказал, что времени у нас мало, а потому лучше отвечать на все вопросы, которые воевода задаст им. В противном случае их отдадут казакам, и братья убитых решат, как с ними поступить.

– Правильно ты им сказал, Ермак Тимофеевич. Что же ответил этот?..

– Этот… Этот и будет говорить. Он у них башлык, – пояснил Ермак. – Сотник по-нашему.

Татарин снова заговорил и указал на своих воинов, тут же отступивших на шаг назад.

– Он сказал, чтобы его нукеров увели. Не хочет говорить при них.

– Уведите, – тут же кивнул воевода. – Пусть говорит свободно.

Когда татар увели, башлыку подали глиняную корчажку, наполненную ключевой водой. Тот выпил её до дна и поклонился воеводе и казачьему атаману. Башлык понял, что судьба его и его нукеров теперь во многом зависит от этого богатырского сложения атамана. Он знал, что такое толмач: толмач может перетолковать сказанное и так, и этак. Но голова-то на плаху положена его, башлыка. А нукеры… Нукеры, если останутся одни, без него, выболтают всё, что спросят эти урусы. Чтобы его голова миновала плахи, лучше говорить без свидетелей. Так ему легче уберечь и свою жизнь, и жизнь своих нукеров.

Из рассказа татарского сотника стало понятно, что Девлет Гирей ведёт свои тысячи старым трактом, тем же лазным путём, которым ходил на Москву в прежние годы, что его войско огромно и что с ним пришли не только крымчаки, ногайцы и кипчаки, но и турецкие янычары. Командуют тысячами знатные мурзы и беки, а также искусные в боевом деле турецкие паши.

– Спроси его, велико ли войско у крымского царя? – кивнул Ермаку Одоевский.

– Насколько велик хан, настолько и велико его войско! – с важностью ответил башлык, услышав, что русский хан назвал его повелителя царём.

О численности ханского войска пленный сказать ничего определённого не мог. Великό! Татарин широко разводил руки, показывая, насколько велико войско его повелителя. Когда же его спросили о пушках, он с готовностью закивал головой. И сказал, что затинные пищали к Москве тащат османы и что в свой обоз они никого не пускают, так что, сколько их там, пушек, и каковы они, толком никто не знает. Но то, что татарин рассказал потом, заставило воевод и воинских голов, предводительствовавших сотнями и дружинами, прибывшими из различных городов Московского царства, задуматься.

У окна за низкой конторкой, сшитой из сосновых досок, сидел, сгорбившись, дьяк. Он внимательно прислушивался к тому, что говорил воевода Одоевский и что перетолмачивал из ответов татарина казачий атаман, и всё это как мог торопливо и без изъятий старался записывать на широком листе плотной, как хорошо выделанный сафьян, бумаги. Татарин говорил о том, что в этот раз поход складывается не шибко хорошо, что хан войну не распускает и не разрешает брать полон.

– Почему так думает храбрый башлык? – спросил атаман, не дожидаясь вопроса воеводы.

– А вот почему, – разохотился в разговоре с русским ханом татарин, – раньше, когда мы приходили сюда, всегда брали много ясырей. Девок брали. Здоровых и красивых ханум. Работников брали. За них в Крыму всегда дают много золотых и серебряных монет. А теперь Дивей-мурза приказал ясырей не брать. И в русских городках тоже ничего, кроме скота, не брать. Нукеры должны воевать, а не грабить! Так приказал Дивей-мурза! Воинам это не по душе. Такой поход – плохой поход.

После допроса Одоевский тут же приказал татарина под охраной отправить в Большой полк, в Серпухов, к боярину и воеводе князю Михайле Воротынскому. Бумагу с расспросными речами тоже отдал для передачи командующему. На словах же приказал стрельцу, под чью ответственность полагалось препровождение башлыка в Серпухов, передать лично князю Воротынскому свои догадки по поводу того, почему татары в этот раз ведут себя иначе, чем год назад.

А год назад Девлет Гирей перешёл через Оку, обманом обошёл русское войско, все его главные заставы и быстро двинулся к Москве. И защитить её было уже некому. Обошёл их крымский царь, обошёл и в прямом, и в переносном смысле.

– Что скажешь, Фёдор Васильевич? – обратился Одоевский ко второму своему воеводе, когда татарина увели.

– Полон не берут. Налегке идут. А стало быть, передвигаются куда быстрее, чем с награбленным.

– То-то и оно, что быстрее и что полоняничными обозами не обременены.

Вскоре очередь дошла и до атамана:

– А ты что думаешь, Ермак Тимофеевич? Ты, атаман, татарина лучше нашего должен знать. Как думаешь, хитрит башлык?

– Не похоже. Он видел, как порубали его людей.

– Так что же?

Ермак заговорил не сразу, давая князю понять, что вопрос он задал непростой, что, не подумавши, вряд ли на него ответишь.

– Татары, княже, всегда за полоном на Русь приходили. А теперь полон им не нужен… Значит, есть цель поважнее.

Не желалось Ермаку разговор этот разговаривать. Незачем ему, казаку, было думать о том, о чём должны болеть княжеские да боярские головы. Вымолвишь что-нибудь не то, что приятно княжескому уху, и слово твоё полетит по ветру, подобно шумной и вздорной птице сороке, и долетит до царёвых ушей. А Грозный царь, сказывают, во все дела вникает и, коли что не так и не по нём, на расправу крут и скор. Вот и Никита Романович напрасно в своём полку эту боярскую думу затеял. Наговорят сейчас с три короба, а потом из коробов тех, кому ни по́падя, вытряхивать начнут, да перетолковывать, да выворачивать с лица наизнанку. А потому атаман старался больше помалкивать. Помалкивать да слушать. Не ступай, собака, в волчий-то след…

Не было свободы вольным казакам в царском войске. Туда ни ступи, того не смей, что ни молви – не твоего ума дело. Котёл, и тот порой становился скудным, и не только в постные дни. Казаки скучали от безделья, роптали. Одним хотелось обратно на Дон, другим на Переволоку, третьим на Волгу и Яик. Отовсюду каким-то неведомым образом приходили вести и сманивали казаков, туманили глаза, мутили даже крепкие умы. А больше всего буйные головушки тосковали по вольной воле, по большим рекам, по степи. Трудно было унять эту тоску, которая родилась вместе с казаком. А тут ещё царь задерживал обещанную плату за поход, и ясное осознание того, что платить им государю нечем, пуще прежнего усугубляло тоску по воле. Война в Ливонии выгребла казну дочиста, нечем было платить ни казакам, ни стрельцам, ни пушкарям большого наряда[2]. И атаман, сам измаявшийся в ожидании вестей от своей сторо́жи из Заочья, думал: поскорее бы в дело. Пристыли сабли к сафьянным ножнам. Плечо казацкое от безделья зажирело, шея в панцирь не вмещается.

Ермак кивнул воеводе и, когда тот наклонился к нему, сказал:

– Пошлю-ка я, княже, одну полусотню в разъезд на отмель в верховья, а другую в усть Протвы. Думаю, раз такое дело, – и он кивнул на дверь, куда только что увели башлыка, – татары уже нашли броды и вот-вот могут навалиться, захватить переправы.

– На бродах и перелазах стоят наши крепкие заставы, – отмолвил Одоевский. – А вот ежели бы ты, атаман, прошёлся со своими полусотнями вдоль тракта. Да туда-сюда походи по лазному пути. Посторожи там до вечера. Послушай. Кого прихватишь, мигом волоки сюда.

Наказ воеводы был атаману по душе. Пускай казачки разомнутся. Погоняют своих зажиревших в безделье коней да и свои туеса растрясут, мигом мысли короче станут…

Через час он уже скакал по утрамбованному галечнику вдоль реки и посматривал на засеку. Сотни шли на юг, к Алексину. Алексин стоял на высоком холме по правую руку по течению Оки. И до него казакам оставалось версты две-три, когда передовую сотню, в которой ехал Ермак, догнал есаул, оставленный при лагере и коше[3] в Тарусе.

– Батько! – крикнул он спёкшимся ртом и резко осадил перед Ермаком своего коня; конёк под ним был ногайский, низкорослый, мохнатый, степной. – Татары на Оке! Воевода велел немедля вертаться, брать весь зелейный припас и – на Сенькин брод!

– Где ж такой находится?

– Сенькин-то брод? Так за Серпуховом. О-го-го где! Это ж туда, в Сторожевой полк, к князю Хворостинину мы весной коней гоняли.

– Ого! Не близко!

– Оно так, батько. Ежели сильно коней торопить, то как раз и запалим. А ежели без заторопи и коней поберечь, то к утру как раз и поспеем на тот брод.

Значит, крымский царь решил переправляться там, подумал Ермак. Он тут же отдал приказ, чтобы сотни поворачивали назад, искали перелаз на ближайшей мели и скакали в крепость. Сбор назначил там же, в лагере. Отправил вестовых, чтобы быстро отыскали разосланные на засеки разъезды и возвращали их к Оке. На Оке до прибытия разъездов оставалась полусотня. Мало ли что могло произойти на засеках.

Перелаз вскоре нашли. До половины реки кони шли по колено в чистой, пронизанной солнечными лучами воде, в которой мелькали стайки мелкой рыбёшки. У берега в зарослях камыша крякал, как потерянный, селезень. Один из казаков, ехавший впереди, вытянул шею и закрутил головой, вытаскивая длинный лук из налучи, затейливо расшитой серебряной нитью. Налучь богатая, хотя уже порядком потёртая и побитая снизу; по зелёному полю тонко выделанной кожи пущен восточный орнамент. На такую вещь любоваться, а не в поход с нею ходить. Казак, видать, взял её в бою или обменял на то, что приглянулось прежнему её хозяину. Может, у татарина и выменял. Выменял же он коня у ногаев…

– Фемка! – окликнул Ермак казака, который уже накладывал на можжевеловую кибить лука длинную стрелу, продолжая крутить головой и глазом охотника выискивая в зарослях камыша селезня. – Не время. Не балуй. Прибери на место.

Фемка тут же убрал лук. Ермак удовлетворённо кивнул казаку и сказал:

– Наши селезни, Фома Силыч, на другом перелазе нас ждут не дождутся.

– Оно так. А этот бы тоже ничего…

Вскоре кони зашли в реку по грудь, течение стало гуще и сильнее, вода внизу потемнела, и там, среди редких камней, обросших тиной, замелькали рыбины покрупнее. Когда вода коснулась конской груди, жеребец под атаманом вздрогнул и захрапел.

– Тихо, тихо, Армас, не бойся. – И Ермак похлопал коня по напряжённой шее.

Кони у казаков были привычны к переходам и через реки, и через болота, а потому тут же кинулись поперёк течения и вскоре, зацепив копытами дно, стали выбираться под береговым обрывом на песчаную косу московского берега. Ермак оглянулся: в полуверсте ниже по течению Оку перелезала вторая его сотня. Есаул Чуб стоял на обрывистом берегу, что-то кричал своим казакам и весело смеялся. Вот развесёлая душа, пряча в усах улыбку, подумал о своём верном есауле Ермак, всё-то ему нипочём, всё-то ему в радость. И оглянувшись на Фемку и других казаков, увидел, что и их лица изменились, просветлели, а в глазах растаял туман скуки. Пожи́ву, кровь почуяли, степные коршуны…

Воевода Одоевский уже ждал казаков у южных ворот. Рядом прохаживался кирилло-афанасьевский поп. Когда казаки стали подъезжать к городу, батюшка растопил, развёл своё кадило и начал благословлять православных на «брань великую».

– Что ж нам, без причастия на смерть итить? Перед Николой не постоим? – сказал кто-то, но его тут же остепенили.

– Вот тут тебе и причастие, и Никола, и всё остальное…

– Татарин причастит…

В крепости и на городском посаде народ пребывал в смятении. Кричали бабы, плакали дети. Люди куда-то перетаскивали своё хоботьё, гнали на гору пёстрые гурты домашнего скота и птицы – коров, телят, коз, овец, гусей. Часть жителей тарусского посада покидала город, чтобы переседеть возможную осаду города в лесных оврагах и среди болот, где уже не раз спасались от крымчаков и ногайцев. Почти такая же суматоха клубилась и в самой крепости. Войско собиралось в путь. Предстоял переход к Серпуховской крепости и, возможно, даже ниже по Оке в Коломне. Именно там сторо́жа Большого полка отбила первую атаку передовых татар, налегке подбежавших к «берегу».

Батюшка окропил бритые казачьи головы святой водой и вынул из кармана большой медный наперсный крест, облитый, как пряник, жжёным сахаром, синей финифтью. Казаки подходили, целовали крест и тут же садились на коней.

Уже был отдан приказ, куда следовать и где их должны ждать люди воеводы князя Михайлы Ивановича Воротынского, когда Никита Романович вдруг кивнул на струги, качавшиеся на серебристой, как кольчуга, воде затона, и спросил:

– А скажи, атаман, вот что: речным ходом, да вниз по течению, да на вёслах и под парусом, небось куда как шибче можно добраться до Сенькина брода, чем на конях?

– Знамо, скорее, – ответил Ермак и прикусил ус. – О том же хотел сказать тебе, княже. И припас уложим, и пищали. А табун наш пущай тут останется. Живы будем, за своим воротимся.

Сотни одна за другой начали грузиться в струги. Только одна, пятая, отправилась берегом по пыльному, выбитому тысячами подков просёлку, держа на восток. Повёл сотню молодой есаул из донских казаков Черкас Александров. Ему едва исполнилось двадцать, но держал себя он так, что лучше сотника и в походе, и в бою казаки, молодые и пожилые, не чаяли. Черкас умел быть и лихим, и обстоятельным, и щедрым, и скупым, когда дело касалось судьбы его казаков и интересов пятой сотни. Настоящее имя молодого атамана было другое – Иван. Но казаки и Ермак звали его Черкасом. Родом он был откуда-то с Днепра, из мест, которые через сто лет станут называть Малороссией, а пристал к Ермаковой станице на Дону, где и казаковал в то время.

Ермак оставил от каждой сотни по два человека, чтобы доглядывали за кошем и лошадьми: вовремя поили, не жалели овса, пасли и охраняли. Старшему перед отплытием наказал:

– Никуда не отлучаться. Коней держать в одном табуне. Под сёдлами. Ко всему будьте готовы. Со дня на день сожидайте вестей.

Струги шли попарно, со стороны берега гребцов прикрывали щиты. Ветер шевелил казачьи бороды, задирал воду, поднятую длинными вёслами, рассыпал её мелкими, как роса, каплями. Время от времени рулевые меняли кого-нибудь из гребцов, кому становилось тяжело по причине недавно полученной и не совсем зажившей раны или просто по причине усталости. Не всем была привычна эта работа. Два десятка остроносых стругов стремительно резали воду, оставляя за собой два узких белых следа, которые, впрочем, вскоре бесследно таяли, и, когда казачья станица исчезала за очередной излучиной Оки, казалось, что никого здесь вовсе и не было. Ни двух десятков стругов, ни четырёх сотен бородатых воинов, ни плеска вёсел.

А казаки спешили, гребли так, что раскалённые на солнце кольчуги, казалось, вот-вот разойдутся на могучих плечах.

Впереди шёл ертаульный струг. На носу с пищалями наизготовку сидели два казака: Ермилка Ивашкин и ещё один, постарше, такой же загорелый. Цепким взглядом серо-зелёных глаз он пронизывал прибрежные кустарники и рощицы, засечные завалы на правобережье, заросли камыша и куги. Вот плеснула упругим крылом пара чирков, вот бобёр вынырнул из полузатонувшей своей хатки, волоча в зубах какую-то нужную ему палку, добела оструганную крепкими, как наконечники стрел, зубами, но увидел опасность, хлопнул своим массивным плоским, наподобие весла, хвостом и исчез под обрывистым берегом. Людей на берегах не было. Исчезли люди. Одни следы на песке от них остались да тропинки среди травы.

Никто ни в ертаульном сторожевом струге, ни в станице за всё время пути не произнёс ни слова, не закурил люльку, не бросил весло, хотя усталость вскоре стала одолевать всех.

Изредка проплывали притулившиеся к берёзовым рощицам и тенистым дубравам селения, погосты с похилившимися крестами, церквушки. Но людей не было видно нигде. Прознали о татарах и ушли в леса, укрылись в глубоких оврагах. Угнали скотину. Попрятали женщин и детей. Война научает людей жить совсем иначе, в страхе и трепете. Даже когда кажется, что умереть не страшно.

Ермак вспомнил, как год назад во время рубки полусотня его казаков отбила немногочисленный татарский чамбул, оттеснила его к болоту, охватила с трёх сторон и начала добивать. Те с пустыми колчанами и с обнажёнными саблями метались на взмыленных конях, наскакивали на плотный строй казаков, пытаясь пробить, разорвать его и уйти в вольное поле. Но при каждой такой попытке кто-нибудь из особо ловких казаков встречал храбреца точным броском метательного копья, и крымчак с пробитой грудью молча, не охнув, обречённо падал под копыта своего коня. Последних двоих рубить охотников никого не нашлось. Татары спрыгнули с коней, бросили клинки и встали на колени, освободив от кольчуг свои загорелые шеи. Уставшему от войны умирать не страшно. То-то хоть отдохнёшь…

Полк Правой руки состоял из двух частей. В одной согласно разряду несли службу дети боярские и поместные дворяне, а при них – их же холопы из опричных городков и земель. В другой – земские. Притом что московский боярин, царский опричник князь Одоевский был первым воеводой и ему подчинялся весь полк. Однако в условиях боя он управлял только своими опричниками. Князь же Фёдор Васильевич Шереметев в деле командовал земцами. Земская рать в Правой руке примерно равнялась опричной. Казаки – отдельная, самостоятельная станица. Станица атамана Ермака Тимофеева была частью полка, где главенствовал первый воевода, слово которого было законом. Но в бою атаман сам управлял своею станицей, и, когда дело доходило до схватки, есаулы, десятники и рядовые казаки слушали только его. А всего, вместе с приданными казаками и немцами, у Одоевского насчитывалось три тысячи пятьсот девяносто человек. Хотелось бы больше, да не набралось. За годы долгой войны на западе то с немцами и шведами, то с ляхами и литвой Россия поиссякла людьми, способными носить копьё и сидеть в седле. Заслонять южные рубежи Москве сил уже едва хватало.

Когда первый воевода давал наряд пяти сотням Ермаковых казаков, а кирилло-афанасьевский поп наспех благословлял их, и те, поцеловавши крест, хватали оружие, амуницию и бежали к затону, к стругам, второй воевода поднимал своих земцев. Чуть только плавучая Ермакова станица исчезла за излучиной реки, а за ускакавшей сотней есаула Черкаса Александрова осела на придорожную полынь седая, как борода старого казака, пыль, из Тарусы на восток и северо-восток начали выступать опричные и земские отряды.

Оба воеводы тоже уже приготовились к маршу, возложили на себя богатые пансыри с бляхами, сияющие серебром и позолотой, стремянные уже держали под уздцы их коней, тоже убранных по-княжески, когда земский воевода сказал, глядя на то, как сгоняли в плотный табун лошадей оставленные Ермаком казаки:

– А не лишне ли ты жалуешь, князь, этих разбойников? Атамана их по имени-отчеству величаешь. Вольности всякие дозволяешь…

– Брань покажет, – уклончиво ответил Одоевский, – кого по имени да отечеству величать, а кого плетью стегать…

Многое, что происходило в эти дни на Оке, было не по душе боярину Никите Романовичу Одоевскому. Многое, что произошло раньше и могло произойти со дня на день, тоже лежало камнем на сердце, твердело, угнетало. Год назад по приказу царя была казнена его младшая сестра и жена князя Владимира Андреевича Старицкого княгиня Евдокия. И какая страшная казнь! В народе ходят разные слухи. Одни говорят, что вместе с мужем, князем Владимиром Андреевичем Старицким, и тремя детьми опоена смертельным зельем[4]. Другие молвят, что перед смертью по приказу великого князя сестру с детьми опозорили[5]. Но и это ещё не вся тяжесть: двоюродный брат, князь Андрей Михайлович Курбский, в разгар Ливонской войны неожиданно перешёл на сторону литвы и вскоре с литовским войском прибыл под стены Полоцка, осадил город и так сотрясал его стены пушечным нарядом, что едва не опрокинул их.

Сам же Никита Романович при всём том успешно продвигался по службе. Сохранял полуудельные права в Новосильско-Одоевском уделе, в своей отчине и дедине. Вслед за отцом, князем Романом Ивановичем Одоевским, получил титул боярина и был приближен к царю. Вступил в опричнину. Царь не шибко жаловал «княжат», всячески подсекал их удельные права. Но род Одоевских выдержал и эту поруху и начал постепенно выбиваться в первые люди царства по военной линии. В 1565 году Никита Романович уже нёс службу на «берегу». Через год назначен воеводой в Дедилов, а вскоре переведён в более крупный гарнизон в Михайлов. Ходил с дворянской ратью в польские пределы. В 1567 году по возвращении из Польши сел воеводой в Почепе. А уже в 1568 году стал первым воеводой на «берегу» Оки. До сожжения Москвы Девлет Гиреем в 1571 году был воеводой в Данкове, Одоеве, а когда из Степи пришли вести, что на Москву идёт крымский царь, переведён в Серпухов. В том же 1571 году получил боярский титул и участвовал в походе на Новгород. После новгородского разорения во время похода на шведов по разряду был определён первым воеводой в Сторожевой полк.

И вот настала очередная военная страда. Снова предстояло схватиться с крымчаками. На этот раз Никита Романович надеялся на то, что государь назначит его, своего верного опричника, первым воеводой Большого полка. И тогда он сможет блеснуть своим воинским опытом, опрокинуть Девлет Гирея на Оке, не пустить его на московский берег и тем самым доказать великому князю московскому, что нет в царстве полководца твёрже и удачливей боярина Никиты Романовича Одоевского. Но дорогу к Большому полку заступил боярин князь Михайло Иванович Воротынский. Неужто царь усомнился в своём верном опричнике и назначил главнокомандующим русской армией на южном рубеже Московского царства земца Воротынского? Одоевский пытался оспорить первенство Воротынского, подал царю грамоту. Но местнический спор закончился в пользу Воротынского. По приговору государя и разрядной росписи Никита Романович послушно прибыл в Тарусу и принял полк Правой руки.

Что ж, теперь думал он, судьба придержала его на пути к пущей славе. Как слишком резвого коня за хвост… Но и с тем полком, который достался ему по разряду, можно перерезать крымскому царю горло. Или хотя бы толкнуть его в грудь копьём, да так, что он назад повернёт. А того и достаточно, чтобы государь вручил ему наградную золотую монету и выделил среди других, пожаловал новым назначением. С тем, глядишь, и обойдёт опалой род князей Одоевских.

– Эти разбойники… – Высокомерная усмешка снова сковала уста князя Шереметева. – Не бросили бы они нас в решительный час.

– За каждого из этих разбойников… – Воевода сделал паузу и с иронией посмотрел на Шереметева. – За каждого из них, князюшка, я отдал бы двоих твоих земцев.

Этим замечанием был уязвлён не только второй воевода, но и многие головы земских отрядов. Однако никто не посмел возразить опричнику.

Воевода с удовлетворением смотрел на то, как за восточными воротами строилась сотня его опричников. По синим прапорцам на копьях он признал ряжских дворян. Эти и у чёрта в пасти не дрогнут.

Следом за ряжскими занимали дорогу новгородцы.

Теперь речь повёл молодой князь Туренин-Оболенский:

– С дальних курганов тоже доносят, мол, царь крымский поло́н не берёт. Идёт налегке. Обозы не обременяет. Неужто прав атаман: у крымского царя на сей раз имеется цель куда важнее грабежа. Что бы это значило?

– А видать, что так, – отмолвил нижегородец Тучко Отяев. – Силы он собрал на сей раз многие. И кипчаки с ним. И ногайцы. И янычары. И черкесы. И кого там только нет. А что это значит… – Отяев оглянулся на хмурого Одоевского и поперхнулся.

– Однако пора тебе, Тучко Иванович, – сказал коротко Одоевский и указал на новгородцев, готовых выступить; в глазах князя стыл упрек: не нам, Тучко Иванович, делать выводы, пусть набольшие думают…

Конные отряды уходили на рысях. Пешие грузили на телеги оружие, кольчуги и байданы[6], съестные припасы, глиняные сосуды с водой, оплетённые свежей лозой, которые в здешних краях называли скуделями, другую поклажу, нужную на войне, и тоже не мешкая пускались в путь.

Глава вторая

Рубка на Оке

Молодой есаул Черкас Александров береговую дорогу до Сенькина брода знал хорошо. Весной его сотня вместе со стрелецким отрядом пищальников несла там сторо́жу с Пасхи до самых Троицыных Зелёных Святок. Срывали заступами берег, ставили плетни, рассыпали чеснок[7] по отмели, чтобы споткнуть татарскую конницу. У Серпухова под самыми монастырскими стенами в Оку, выбираясь из лесов, плавно заходит река Нара, и матёрое русло тут же поворачивает на юг к Кашире и Коломне и дальше спешит в рязанские земли. Там, на Рязанщине, Ока полноводней, глубже, стремительней. Потому-то хан и облюбовал броды и перелазы у Серпухова: здесь было много песчаных отмелей, где его нукеры могли без труда переправить на московский берег лошадей и даже артиллерию и обозы. Весной молодой есаул переправлялся через Оку чуть ниже Тарусы, перебирался на правый берег и, оставляя Серпухов и купола монастыря за сосновыми борами левее своей дороги, порядочно срезàл угол и одолевал весь путь за один короткий переход. На этот раз переправляться на правый берег было опасно. Вдоль реки по той стороне уже рыскали на своих лохматых конях степняки. Можно нарваться и на большой чамбул в несколько сотен сабель. Свяжут боем, закружат в быстротечной схватке, и не заметишь, как рядом с двумя-тремя татарскими или ногайскими сотнями окажутся ещё две, а то и три и охватят со всех сторон, закидают стрелами, повалят коней, а потом и на самих накинут волосяные петли, затянут, скрутят и поволокут в свой стан.

Нет, есаул был хоть и молод, но казачью жизнь знал хорошо и войну понимал. Одно дело – в поле полевать, татарские да ногайские табуны отбивать, сорвать куш, поделить его поровну да и гулеванить потом. Другое дело – война и государева служба. Наказал батько атаман левым берегом идти до Серпухова, а потом тем же берегом до Сенькина брода, пока не встретятся разъезды Большого полка, значит, так тому и быть. Иногда он высылал вперёд малочисленный ертаульный разъезд, двоих-троих казаков, чтобы выбрались на берег Оки и пару вёрст проехали по самому береговому омёту, посмотрели, послушали, последили и за обоими берегами, и за рекой, послушали заочье. Но пока ни татар, ни своих ертаульные казаки Черкаса Александрова на своём пути не встретили. Следы попадались только коровьи да мелкого домашнего скота. Прибрежные деревни тоже опустели – ни человеческой души, ни скотины. Лишь однажды, когда пошли отмели, встретили немногочисленный стрелецкий отряд да приставшую к ним ватагу местных крестьян.

Мужики, вооружённые рогатинами и кистенями, в толстых кожаных тегиляях и шапках грубой выделки, встретили разъезд на тропе, ухватили коней под уздцы и в один миг стащили казаков на землю. Поволокли к десятнику. Бородатый пожилой десятник в видавшем виды куяке[8] сидел у костерка, над которым висел медный котёл порядочных размеров. Когда обезоруженных казаков подвели под руки к костру, десятник даже не привстал с глыбы рыжего известняка, который, как видно, служил стрельцам и столом и лавкой. Взгляд его глубоко посаженных глаз был угрюм и не обещал пленным ничего доброго. Те перестали вырываться, понимая всю тщету своих попыток, но бранились пуще прежнего. И десятник, до некоторого времени смотревший на них воеводой, наконец улыбнулся щербатым ртом и жестом, достойным воеводы, приказал стрельцам и мужикам отпустить казаков.

– Ну что, чубатые, попались! – Улыбка у десятника, несмотря на его свирепый вид, была почти детской.

Когда выяснилось, кто они и что здесь, на берегу, делают, казакам вернули оружие и лошадей. Те сразу перестали браниться. Десятник сказал, что струги, числом все двадцать, уже прошли к монастырю и что им следует продолжать движение берегом, что их уже ждут под Серпуховом в нескольких верстах отсюда и что в во́жи он выделяет им надёжного человека, дабы им больше не блукать и не сомневаться в верности пути, а без задержки следовать в устье Лопасни. Да поторапливаться.

– Что ж вы на нас накинулись, как на басурман?

– А вы с ними и схожи. Одёжа на вас, вон, аки на купцах на московском базаре! – И десятник снова показал свою щербу над разрубленной надвое и безобразно сросшейся верхней губой.

И правда, сёдла под казаками были черкесские, сабли турецкие, одежда тоже пёстрая, не пойми какой принадлежности.

– По бородам только и определишь, что – православные, – усмехнулся десятник и жестом призвал к себе молодого мужика.

Тот перекинул с плеча на плечо оскорд на длинной, в резных узорах ручке и послушно подошёл, тряхнул русыми кудрями.

– Ну, вот твоя служба, Зубец, – сказал ему десятник, спрятав улыбку в густой бороде. – Дорогу до Лопасни ты знаешь хорошо. Доведёшь до места казаков и – назад.

Десятнику подвели коня, он тяжело перевалился в седло, поправил тяжёлую саблю в грубых ножнах, потом теми же неторопливыми движениями огромных загорелых рук разложил по груди бороду и первым двинулся по едва заметной тропе, заросшей крапивой и кипреем. Тропа вела вверх, потом провалилась вниз и краем болотины повела к сосновому бору. Молодой мужик с оскордом[9], держась за стремя, не отставал. Казаки ехали следом.

В бору выбрались на хорошо наезженный просёлок и стали ждать. Вскоре показалась сотня. Казаки удивились:

– Откуда ж ты, стрелец, узнал, что наши ещё на подходе?

Десятник только усмехнулся. Тогда один из казаков сказал как бы между прочим:

– Ты, братец, есаулу нашему, пожалуй, не сказывай…

– Об чём? Как вы на омёте оплошали?

– О том самом.

Десятник засмеялся, кивнул на проплывающих мимо, как в тумане, запылённых и тем напоминающих мумии всадников:

– Экие орлы, твои родичи-казаки! – Похлопал казака по плечу и примолвил: – Но и мои ребята тоже, как видишь, не лыком шиты! А?

– То чистая правда, – с готовностью уступить в малом, чтобы получить большее, согласился казак.

Подъехал Черкас Александров, окинул взглядом с ног до головы десятника, спросил:

– Так это ты будешь стрелецкий десятник Прон… как тебя там?..

– Трегуб, – подтвердил десятник и тоже с прищуром оглядел подскакавшего к нему казака в богатом доспехе и на добром коне; по всему видно было, что к нему обращается чин не ниже атамана, хотя и было ему сказано, что во главе сотни будет следовать есаул. – А ты, атаман, будешь Черкас Александров?

– Он самый.

Сотня тем временем, не останавливаясь, проходила на рысях вперёд. Туда же вытягивались косые языки заходящего за лес порыжевшего и усталого солнца.

– Конь для проводника найдётся? – спросил десятник.

– Найдётся. – И, повернувшись к Зубцу, Черкас Александров спросил: – В седле-то как? Удержишься?

– Зубец удержится, – с лёгкой усмешкой ответил за своего вожа десятник.

Проводнику из заводных привели коня – гнедого жеребца с широкой грудью, под стать его новому хозяину. Тот лихо вскочил в седло, подобрал поводья, так что и десятник и казаки невольно подивились и на мгновение, можно сказать, онемели.

Есаул хмыкнул, посмотрел на десятника, сказал:

– Что ж это у такого лихого казака да такое скудное оружие?

Оскорд с длинной резной ручкой торчал у Зубца за холщовым кушаком.

– Плотник, – коротко пояснил десятник. – Но драчун – у-у! А оружие… Оружие тоже по нём.

Жеребец под Зубцом напряжённо приплясывал, косил на седока оливковым глазом, грозно всхрапывал, будто норовя для первого знакомства ухватить плотника за колено. Он выгибал шею то направо, то налево, грозил молодыми зубами, крепкими, как речная галька.

– Как зовут-то тебя, хлопец? – спросил Зубца Черкас Александров.

– Данилой, – ответил тот, внимательно следя за беспокойным поведением норовистого коня.

– Ну, вот что, Данило Зубец, сослужишь службу доброй совестью, получишь коня. Может, и не этого, но тоже ладного. Сам не оступишься, и подарок за службу не будет хром. Помни это.

– Добро, атаман! – тряхнул русыми кудрями Данило Зубец.

Черкас Александров махнул рукой, и кони понесли есаула и вожа в голову пыльной, как и сама дорога, казачьей колонны.

Немного погодя среди сосен появились повозки казачьего обоза. Его охраняли несколько верховых. Обоз заметно отставал. Но так, видно, приказал двигаться есаул.

– Ну, ребятушки, будет вам сегодня пир великий. – И десятник Прон Трегуб на прощание перекрестил размашисто пыльную дорогу, пронизанную розовыми лучами солнца, которое, чем ближе к закату, тем, казалось, гуще пропитывалось кровью.

Десятник постоял ещё немного, подождал, когда последняя повозка казачьего обоза скроется в тени оврага, перекрестился и повернул коня к реке.

Со стен Высоцкого монастыря на вереницу стругов смотрели какие-то люди. Вряд ли это были монахи. Владычный Высоцкий монастырь был сожжён во время одного из татарских набегов, и теперь братия потихоньку его восстанавливала. Дубовые срубы стен подняли быстро и почти сразу на них заволокли чугунные туши тяжёлых, уже после московского пожара отлитых пушек. Монастырь служил Московскому царству надёжной крепостью. И его стены защищали не только монахи, но и стрельцы. Пушки отливали на Москве, но всё ещё по немецким образцам.

Казаки при виде высоких монастырских стен и многих людей на них опустили вёсла. Солнце уже пало за кромку дальнего леса. Ветер затихал, но ещё туго натягивал паруса на стругах, и те ходко шли, управляемые опытными рулевыми.

На атаманском струге, который шёл передо́м и держал весь строй и ряд станицы, запели молитву. Вначале её несли два-три голоса, они мерцали в зарождающихся сумерках как первые неяркие звёзды. Но почин был сделан, и вот над рекой зарокотали сильные голоса:

– …и да бежат от лицо Его ненавидящие Его!..

Песня-молитва то замирала, оставаясь на попечении голосов, начавших её, то восходила почти грозным рокотом сотен и сотен казачьих глоток к самым небесам, куда она и была посылаема. Эта была не простая песнь. И не простая молитва. Потому что исполняли её воины, шедшие на смерть, для которых вид монастырских крестов и высокой стены был знамением, нежданно явившимся в сумерках тёплого благодатного вечера. А вечер и вправду был сказочный. В такую пору, думали казаки, только усталых коней купать где-нибудь на быстрой песчаной отмели на Оке после утомительной службы. А им на смерть идти…

– Господь Бог благословен, поспешит нам Бог спасений наших…

И казалось в те недолгие мгновения: не только что человек, случайный путник или беженец из рязанских краёв, бредущий к Оке ради спасения от смерти и татарского плена, или воин, стерегущий московский берег и оказавшийся вблизи, – не только они замерли и трепетали, охваченные тем мощным и жизнеутверждающим пением, но и приречные деревья и травы, уже набирающие вечернюю росу, оцепенели в неизъяснимом торжестве наравне с людьми.

Ай молодца браты-казаки, думал атаман, взглядом подбадривая плывущих с ним в одном струге. На стенах, должно быть, знают, что православные на смерть идут, и тоже молятся.

А станица всё рокотала и рокотала:

– …даст силу и державу людем Своим!

Молитва подошла к концу, голоса над рекой истаяли, как догоревшие пудовые свечи. Казаки перекрестились на восточный берег, где в последних лучах солнца ещё сияли монастырские кресты, и стали молча усаживаться за вёсла. Атаман приказал торопиться, а значит, так тому и быть.

Уже потянуло вечерним холодом из пойменных болот и лощин, и туман потащило из оврагов на чистые луга. Вот-вот начнут развешивать синие сети ранние сумерки. И в это время впереди, может, в версте, может, и ближе расколол тишину густеющего вечера дружный ружейный залп. Так начинали дело стрельцы. Ермак это знал. Первый залп всегда дружный.

– К оружию! – скомандовал он. – Хода не сбавлять! Строй держать!

Залп немного погодя повторился, уже не такой ладный и согласованный. Уже видны были вспышки ручных пищалей. Огонь вели с левого берега. И река будто ожила. Заголосила сотнями голосов. Берега вздыбились, задвигались друг перед другом в своём противостоянии, будто не поделив во́ды, которые сразу почернели и уже казались враждебными, населёнными потусторонними силами, готовыми в любое мгновение схватить православную душу и тут же утянуть в преисподнюю, умертвить и больше уже никогда не вернуть на свет.

Засвистели стрелы, тяжёлым и частым горохом ударили в обшивку стругов и в деревянные щиты, заблаговременно переставленные казаками на правые борта. Ертаульный струг шёл, прижимаясь к московскому берегу. С него кричали:

– Свои! Братцы, свои! Не стрелять!

– Кто такие? – закричали навстречу.

– Откуда?

– Казаки! Казаки из Тарусы!

И тут же по левому берегу пронеслось:

– Казаки из Правой руки!

– Казаки подошли!

– Братцы, подмога прибыла!

А с правого берега неслись тучи стрел. Лохматые всадники свистом и улюлюканьем подбадривали коней, и те бросались с обрыва в воду и, отфыркиваясь, плыли к стремнине, поблёскивая драконьими спинами и храпами с раздутыми, перепуганными ноздрями.

– Руби басурман! Браты! – взревели струги.

– Бей-убивай!

Ударили ручные пищали. Один залп. Другой. Потом пошли вразнобой, но довольно часто, так что временами сливались в единый гул. Вспышками озарились берега, поверхность воды и даже тёмная трава. Казаки рубили саблями плывущие лохматые шапки, кололи копьями, как сомов, внезапно вылезших из пучины на свет факелов в своём несметном количестве.

Сразу две стрелы ударили в Ермака. Одна сбила набок шлем. Другая толкнула в плечо. Ни одна не причинила вреда, но обе плеснули в него, как кипятком, яростью и азартом закипевшего боя. Он перегнулся над бортом и несколько раз полоснул по оскаленному рту, по сверкающим, как у дикого зверя, косым глазам, пока лохматая шапка не исчезла в чёрных водах вспенившейся реки. «Ногайцы!» – догадался он. И по крикам, по тому волчьему вою и ястребиному свисту, который накатывал с правого берега, по командам, подаваемым десятниками и сотниками своим нукерам, понуждая их смело идти на переправу через брод, Ермак окончательно понял: «Ногайцы! Сторо́жа или основное войско, пока разобрать нельзя. Но в силе немалой. И по тому, как смело бросаются в воду, на ертаульный отряд не похожи».

Ермак подал команду, и струги выстроились в три колонны. Теперь никто из ногайцев не мог пробиться через плотный строй казачьих судов. Те, кто прорывался через первый ряд, попадал под сабли и топоры второго. А выживших и раненых добивали в третьем ряду. Матвей Мещеряк рычал где-то на другом конце плавучей станицы, держал строй, подбадривал казаков.

На левом берегу тоже шла рубка. Часть ногайцев всё же успела переправиться и вела бой с оборонявшими берег стрельцами. Стрелы по-прежнему посвистывали в сумерках. И Ермак приказал зарядить пушки и дать несколько залпов, чтобы загнать ногайцев в глубину поймы, к засекам, чтобы они наконец отхлынули от уреза реки и омёта и не доставали струги своими длинными стрелами. И правда, после нескольких залпов небольших медных пушек, закреплённых на вертлюгах на нескольких стругах правого ряда, степной берег затих. Конский топот стал удаляться к засекам. А на левом берегу зажгли факелы, и какое-то время тени суматошно мелькали среди деревьев, слышались крики, а потом затихло и там.

Вернулся ертаульный струг, и голос Ермилки Ивашкина донёс весть, которая сняла с души камень сомнения:

– Порубали всех, батько. Стрельцы и без нас управились. Берег чист.

– Много ль их переправилось?

– Немного. Сотни полторы.

– Кто берегом командует?

– Боярин какой-то. Молодой. Велел тебя к себе кликать.

Ермак и несколько казаков перешагнули через борт струга, и гребцы тут же развернули послушное узкогрудое судно и погнали его к левому берегу.

Здесь, на московском берегу, всё было завалено телами убитых, стонали раненые. Некоторые ползли к реке, но умирали, так и не успев испить желанной водицы, другие лежали, уткнув голову в мокрый песок, и жадно, как звери, лизали его. Пахло свежей кровью, и от этого тёплого духа у казаков мутились головы. Некоторые присматривали себе кривые сабли, подбирали по руке, снимали с ногаев налучи со стрелами. Кто-то присмотрел себе кольчугу и терпеливо возился с богато одетым степняком, освобождал его плечи от пансыря, который так и не сослужил той службы, на которую тот, должно быть, полагался, как полагаются на доброго коня да на саблю.

В берёзовой рощице в глубине берега был уже разбит шатёр, куда атамана и проводил стрелец, встретивший его у реки.

Князь Иван Петрович Шуйский руководил Сторожевым полком московской рати. Полк был небольшим, чуть больше двух тысяч детей боярских и казаков, включая и Ермаковых, присланных на подмогу Шуйскому, чтобы надёжнее заставить Сенькин брод и ближние переправы. Нельзя было позволить ногаям перелезть через Оку и перетащить по удобным отмелям свой большой наряд и обозы. Год назад, когда Девлет Гирей прорвался к Москве, Шуйский командовал полком Левой руки. Тогда войско был значительно большим, но крымский царь оказался искусней московских воевод, сбил южные заставы и всей силой прорвался к Москве. Русских, оставшихся в городе на посаде и затворившихся в храмах в надежде на заступничество Богородицы и её Небесного Сына, постигла в тот раз тяжкая судьба. Ворвавшиеся на посад крымчаки подожгли деревянные постройки. А из них-то и был построен город. И пламя загудело, взметнулось в небо и мигом охватило Москву. Огненный столб ревел над Москвой-рекой, колыхался и ходил туда-сюда, пока не пожрал все дома, терема и самые захудалые лачужки вместе с их хозяевами и обитателями. Тела погибших перекрыли реку. Погибла и та часть татарского войска, которая в поисках поживы успела вскочить в город. Никого не пощадил огонь, ни пешего, ни конного, ни нищего, ни богатого. Кто задохнулся в дыму, кто сгорел, кого задавили во время паники, у кого остановилось сердце при виде ужаса смерти. Погиб в пожаре и младший брат воеводы Шуйского. Царь Иван Грозный, вернувшись на пепелище своей столицы, учинил сыск, быстро нашёл виновных. Нашёл и конечно же в войске. Кто не сумел остановить крымчаков? Да воеводы, кто ж ещё… Были казнены командующий Передовым полком князь Михаил Темрюкович Черкасский, его второй воевода князь Тёмкин-Ростовский, второй воевода Сторожевого полка боярин Яковлев. Разбитые полки были сведены в один, Сторожевой, его и вручили князю Шуйскому. Год назад молодой князь был воеводой полка Левой руки. Но Грозный не нашёл за ним ни воровства[10], ни упущений по военной части, достойных смертной казни, и оставил при войске в воеводах, хотя и с понижением. Ему доверили Сторожевой полк, сведённый из остатков московской рати, потрёпанной Девлет Гиреем. Царь всячески приближал молодого воеводу. Об этом свидетельствует присутствие князя Ивана Петровича в том же 1571 году на свадьбе Ивана Грозного с Марфой Васильевной Собакиной. Незадолго до второй битвы с Девлет Гиреем Шуйский местничался с князем Никитой Романовичем Одоевским и дело выиграл.

И вот ему поручили караулить броды на Оке. На усиление из мощного полка Правой руки дали отряд казаков. Князь был рад и этому: как-никак, а войско его увеличилось. Да и прибыли казачки вовремя, хотя и в самый последний момент. Брод отбивали умело. Не ждала степь, что их атакуют на стругах на самой середине реки. И теперь можно было перевести дух. Собрать убитых. Перевязать раненых и вывезти их в монастырь, передать на руки монахам, поправить плетни и частоколы у воды.

Ермак вошёл в шатёр. Князь был не один, и атаман поклонился всем, бывшим здесь, но тут же вскинул быстрый взгляд и выделил среди знатных воинов одного, отметив, как похож молодой воевода на своего отца князя Петра Ивановича. Девять лет назад Ермак со своими казаками стоял под Полоцком в войске князя Шуйского, а ещё раньше с ним же ходил на Казань. Оба дела оказались трудными, казаки потеряли многих своих товарищей, оплакали многих своих есаулов, но и трофеи оказались богатыми. Ермакову службу, его твёрдость в бою и надёжность в походе заметил сам царь. А слово за него замолвил не кто иной, как воевода Пётр Иванович Шуйский, бывший в большом почёте у Грозного. Шуйские не состояли в опричнине, но в этом и не было необходимости. Старинный род, происходивший от Рюрика, давал его отпрыскам достаточную защиту и ставил их на недосягаемую высоту в местнических спорах. Поэтому Шуйские всегда занимали высокие посты и при государе, и в войске. Даже в самую лютую пору опричнины, когда летели о-го-го какие высокие головы, род Шуйских не потерял ни одного человека. Основатель Свияжска, герой взятия Казани, главный управитель казанских и черемисских дел, князь и боярин Пётр Иванович в 1558 году возглавил русскую армию в Ливонской войне. Начало той долгой войны было удачным, победным. Русские полки действовали решительно. В короткое время были захвачены города Юрьев, Полоцк, Ям, Копорье, всего числом около двадцати, среди которых были мощные крепости. Пожалуй, самой тяжёлой была осада и взятие Полоцка. Под его стенами и на самих стенах Ермак потерял многих товарищей, но там же и прославился.

Шуйский всем напоминал отца. Тот же высокий рост, которому не хватало разве что дородности батюшки, та же широта плеч, на которых лежали тщательно подогнанные доспехи, те же спокойные движения и такой же неторопливый взгляд из-под густых, но ещё по-юношески тонко очерченных бровей.

Когда Ермак вошёл и ступил на пёстрые ковры, разостланные на всю ширину шатра, Шуйский оставил круг своих собеседников и шагнул к нему навстречу, окинул взглядом и приветствовал такими словами:

– В добрый час ты прибыл на наш берег, атаман!

Ермак снова сдержанно поклонился, теперь только ему, воеводе.

Шуйский, не в силах сдержать себя, обнял атамана и поблагодарил его за то, что его струги с пищалями прибыли на брод вовремя. Туго пришлось бы детям боярским и стрельцам, опоздай ермаковцы ещё на час.

– Они не уйдут, – сказал Ермак. – До рассвета попытаются ударить снова. Здесь или в другом месте. Я послал разъезд на тот берег, к засекам, а вниз и вверх по реке пустил ертаульные струги с затинными пищалями. Казаки сейчас не спускают глаз с берегов, князь.

Со стороны брода доносились голоса, но это были не голоса боя, не рёв атаки, не свист клинков. Стучали топоры, скрипели телеги. Сторожевой полк и приданные казаки укрепляли берег, готовясь к тому, что степняки вот-вот снова бросятся на их заставы с целью отбить Сенькин брод, чтобы дать возможность основному войску Девлет Гирея беспрепятственно переправиться на московский берег, перетащить через мель «большой наряд» и многочисленный обоз.

– Мои разъезды рыщут по всему берегу от Коломны до Тарусы. Как бы не перестрелялись с твоими казаками.

– Не перестреляются. Те, кого я послал, и ночью татарина, а либо ногая за версту разглядят.

– Это ж кто такие?

– А татары. – И Ермак усмехнулся; в густых смоляных усах утонула усмешка атамана, но воевода, хоть и тускло горели свечи, расставленные по всему шатру, усмешку атамана всё же рассмотрел.

– Татары?

– У меня, князь, всякий люд копьё носит. Есть и татары. И башкирцы. И кыпчаки есть. И черемисы. И которые из заморщины тоже со мной.

– Крещёные?

– Есть и крещёные, есть и нехристи. Всякие. Да ты, князь, в моём войске не сомневайся. Пусть он хоть трижды татарин или черемисин, а, прежде всего, казак в нём сидит надёжный. А кто не окрещён, завтра, а либо после дела попа приведём, окрестим без принуждения.

Разговаривали они недолго. Перетолковать успели, кажется, обо всём. И о том, как дальше отстаивать Сенькин брод и окрестные перелазы, и о запасах пороха для огненного боя, и о подмоге, которая в количестве ста казацких сабель вот-вот должна подоспеть из Тарусы. И теперь Ермак, возвращаясь к стругу, думал вот о чём: на нём был доспех, давно, ещё в Полоцке, подаренный воеводой князем и боярином Петром Ивановичем Шуйским. Сынок, конечно же, знавал о подарке и о том, что кольчуга стоит табуна добрых коней. А теперь она, княжеского достоинства, на плечах простого казачьего атамана…

По ту сторону брода замелькали факелы, послышались знакомые голоса. Голос подавал Ермилко Ивашкин. Ему тут же отозвались с московского берега. По голосу казака Ермак догадался, что сторόжа, посланная на ногайский берег, возвращалась не с пустыми руками. Так оно и случилось. Чтобы не переполошились стрельцы и по ошибке не дали залп из пищалей, казаки на том берегу надели на пики лохматые шапки и махали ими – верный знак, что идут свои.

Вначале на освещённое факелами мелководье из ночной темени, как из преисподней, Ермакова сторожа выгнала небольшой, голов в двадцать-тридцать табун приземистых ногайских лошадок. Все они были осёдланы. В тороках некоторых были увязаны доспехи, видать, наскоро содранные с настигнутых и порубанных степняков, какие-то торбы и перемётные сумы, что-то неаккуратно прибранное волочилось по воде. По этим трофеям нетрудно было догадаться, что добрались станичники и до обоза. Потом стали выезжать из вязкой, маслянистой, как берёзовый дёготь, темени и сами казаки.

– Никого не потеряли? – уже на середине реки окликнул свою сторожу Ермак.

– Слава Христу, батько, ни единого. Только Креню ухо стрелой разорвало.

– Из седла не выпал?

– Держусь, батько, – ответил из вязкого ночного дёгтя, в котором, казалось, увязал даже сильный голос, сам Крень.

На струге сдержанно рассмеялись. Им ответили оба берега. На московском даже притихли и на время оставили работу у плетней. Стрельцам и послужильцам[11] любопытно было послушать, о чём гуторят эти лихие люди, многим схожие с татарами, особенно одеждой и оружием, да и всем обличием тоже. Только вот речь у них была русская, да поверх кольчуг у иных поблескивали серебряными слезинками православные кресты.

Ногайские кони жадно и протяжно цедили воду на отмели. Отфыркивались, вскидывали головы и, блестя глазами, смотрели туда, откуда их только что пригнали, будто понимали, что произошло с их хозяевами, и тосковали по ним.

Черкас Александров со своей сотней прибыл к Сенькину броду, когда там всё уже затихло и песок впитал, всосал своими влажными губами последние капли крови штурмовавших переправу и оборонявших её. Только из сырого оврага, куда наспех свалили тела порубанных и поколотых саблями и копьями, несло распахнутой и быстро мертвеющей плотью. Казацкие кони с непривычки храпели и шарахались по сторонам, потом затихли.

Не успела новоприбывшая сотня стряхнуть с себя пыль неближней дороги, а кони напиться ночной чёрной воды, как на том берегу раздался гул, от которого у бывалых воинов кровь стынет в жилах, руки тянутся к оружию и пальцы судорожно ощупывают ребристые рукоятки сабель и древки пик.

Ермак встал, шагнул от костра в тень и, вслушиваясь в дальний гул, природа которого была хорошо понятна и ему, и обступившим его казакам, сказал:

– Ну, недолго ж мы ночевали… – И, повернувшись к Черкасу Александрову: – Отгони коней и занимай тын вон там, по левую руку, у самой воды. Имей в виду: там, перед тыном, неглубоко, жеребец яйца не замочит, там они и перескочили, туда и теперь попрут. А коней далеко не угоняй, пусть под рукой будут. Но никому этого не говори. Пусть знают, что в трудный час ни в седло вскочить, ни за стремя схватиться возможности не будет. Пошли людей, чтобы встретили табун и кош.

– А ежели обойдут, батько? Как в прошлом годе было? Что тады? – Голос казака, стоявшего за спиной Ермака, был переполнен тревогой.

– Не дрожи, овечий хвост, волк ещё далёко, – усмехнулся Ермак и повернулся к казаку: – А ты спроси, Ермилко, свою левую руку, как она, не выронит ли саблю, когда на тебя татарин навалится? Сабелькой-то по-прежнему левой правишь?

– Так и есть, шуйцей.

– Ну так попытай свою шуйцу, она близка к сердцу, куда ближе десницы.

– Рука тверда, батько, сабли не выпустит.

– Видишь, Ермилко, какая мудрая у тебя рука. В другой раз, ежели какое сомнение нападёт, у неё совета и спроси. А атамана не тревожь.

Ермак отдал распоряжения другим атаманам и велел стругам с пушками затаиться в верболозах по правую и по левую руку от стрельцов, послужильцев, дворян и пеших казаков, засевших в ожидании врага за тынами перед бродом.

Князь Шуйский и его свита уже были в сёдлах. Поблёскивали их дорогие доспехи. Всхрапывали кони, ещё не успевшие отдохнуть. Шуйский после первой рубки, в которую кинулся как простой воин, в самую гущу, переменил коня. Теперь под ним была серая в яблоках кобылка с нервными ноздрями. Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, похрустывала сухим песком. Князь поглаживал обшитую сафьяном и вызолоченную луку седла, низкую, удобную в схватке, и тоже был неспокоен. Слишком малочислен его полк, чтобы удержать брод, если ногаи бросят на него хотя бы тысячу всадников. А так оно и будет. Первую волну отбили, а там было не меньше трёх-четырёх сотен. И теперь они вмале на брод не сунутся. Так думал Шуйский, ещё и ещё раз окидывая взглядом изготовившихся к схватке дворян, стрельцов и казаков. А Ермак, вон каков, всякий раз встаёт в ряд с простыми казаками и управляет боем оттуда, и сам берётся и за саблю, и за копьё, и за всё, что есть под рукой и чем способно было упокоить врага.

Уже слышно стало, как гремели на том берегу копыта, и можно было различить отдельные крики ногаев. Кричали десятники и сотники, должно быть, стараясь удержать строй своих воинов, чтобы к реке они вылетели широкой лавой, благо пологий берег это позволял, и чтобы не теснили друг друга, когда ступят в воду, и не замедлили движения задних рядов.

Малорослый монашек, похожий на подростка, с поднятым в обеих руках крестом пробежал по берегу, длинной мокрой рясой разбрызгивая росу, и не по росту могучим голосом требовательно рокотал:

– Спаси, Господи, люди твоя и благослови достояние твоё! Одоление на окаянных безбожных огарян! Князю Иоанну и дружине его на супротивныя даруяй!

Прискакал он из Серпуховского Высоцкого монастыря, игумен прислал.

Тем временем новые и новые десятки и сотни всадников, гиканьем и свистом торопя лошадей, бросились в воду. А авангард уже почти приблизился к середине реки. И в это время шевельнулись над тынами лохматые казачьи и островерхие стрелецкие шапки. Мелькнули заблаговременно зажжённые фитили. Молния полыхнула над московским берегом, гром грянул и с упругим шипением покатился навстречу ногаям. Первая перемена отползла назад и принялась торопливо заряжать ружья, а тем временем вторая прицелилась в приближающуюся с каждым мгновением стену людей и лошадей и поднесла фитили к полкам, на которые был насыпан сухой порох. После третьего залпа ногаи остановились, затихли. Какое-то время живая их стена ещё двигалась к противоположному берегу, но через мгновение дико завизжала и начала рассыпаться, пропадать в кипящей чёрной воде. Последовал и четвёртый удар грома, и пятый. Ударили молнии справа и слева, озаряя Сенькин брод, потонувший в стонах и стенаниях поражённых огненным боем защитников левого берега.

– Бей-убивай басурман! – дико кричали лохматые шапки; и Ермак различал среди прочих калёный рык Матвея Мещеряка.

– Братцы, пали шибче! – вторили им за стрелецкими тынами и плетнями.

Несмотря на то что ногайская волна дрогнула, в воздухе, густо пропитанном пороховым дымом, хищно вжикали стрелы. Некоторые из них впивались в плотно сдвинутые заострённые брёвна тына, другие в поисках защитников берега опасно проскальзывали дальше.

Часть казаков, услышав посвист степных стрел, отложили тяжёлые пищали, вынули из налучей тугие луки и тоже опустились на колено. Среди них были Фемка и вож из местных Данило Зубец. Они проворно, словно соревнуясь в быстроте и меткости, посылали на середину реки свои стрелы, вместе со своими товарищами из сотни Черкаса Александрова выкашивая первый ряд атакующих. Освобождённые от всадников кони метались по мелководью, забегали на глубину и, раздувая ноздри, плыли куда глаза глядят. Другие, получив ранения, бились, поднимали брызги, и их так же, как их хозяев с пробитыми свинцом головами, сносило вниз по течению. Некоторые, задрав вверх ноги, как приплывшие невесть откуда коряги, дыбились на мелководье.

Вскоре нажим степняков начал слабеть.

– Черкас! – закричали казаки. – Гляди, басурмане плечà показали!

– Береги, браты, свои головы, а чужих не жалко!

Стрельба из-за тынов и плетней тоже сперва поредела, а потом и прекратилась. Всё. Отбились. Можно и порох поберечь.

А тем временем на Ермаков струг приплыл казак. Отдышавшись, он передал весть от есаула Чуба: степь пустила по своему берегу многочисленные чамбулы, ногайцы вынюхивают броды, в бой особо не ввязываются, ищут место для переправы. Стало очевидным, что ногайцы от берега просто так не уйдут. Князь Шуйский рисковал: добрая половина Сторожевого полка была разделена на небольшие отряды, которые сейчас рыскали по московскому берегу в нескольких верстах выше и ниже Сенькина брода; более крупные разъезды там же, не покидая сёдел и не выпуская из рук пищалей и копий, стояли у плетней возле отмелей в ожидании атаки степи.

Но степь снова атаковала Сенькин брод.

На этот раз Теребердей-мурза, командовавший авангардом, состоявшим из лёгкой кавалерии, которую он привёл на Оку из Ногайской степи, навалился большой силой. Девлет Гирей потребовал от Теребердея-мурзы во что бы то ни стало очистить брод. И тот ревностно выполнял приказ.

Атаки следовали одна за другой. Стрельцы и дворяне, казаки и послужильцы гасили одну волну, за нею следовала другая, третья, они гасили и ту, и другую, и третью, но подкатывала очередная.

Уже иссякал зелейный припас, заканчивались свинцовые пули, защитники Сенькина брода взялись за луки и лёгкие метательные ратища. Уже рубились саблями на отмелях, сталкивали с лошадей степняков копьями и крючьями, добивали прорвавшихся в зарослях прибрежных верболоз. Но и защитники брода почти все были переранены не единожды. Князь Шуйский сам кидался в гущу схватки. Кольчуга на нём была порядком изрублена, а шлем от прямого удара погнут. Он с трудом держался в седле, но ни в какую не соглашался спешиться. Князь видел, что дела их плохи, но твёрдо верил: берег держится до той поры, пока оставшиеся в живых ратники его полка видят своего предводителя в рядах сражающихся, с клинком в поднятой руке.

Ермак с казаками удерживали свой фланг пока надёжно. Когда закончилось зелье и пули, действовали саблями и топорами. Фемка, Зубец и другие лучники уже не справлялись с очередным приступом ногайцев. Ермак выводил казаков из-за тына, они бросались в реку и рубились со степняками по пояс в воде. И уже многих удалых и отчаянно храбрых, выживших в кровавых схватках с ляхами, уволокли соловые от крови воды вниз по течению, и с каждой вылазкой всё меньше защитников берега оставалось за тынами, а некоторые из них истекали кровью от полученных ран, и их, уже потерявших способность держать в ослабевшей руке саблю или копьё, товарищи уводили в лес и сажали на коней, чтобы уберечь от неминуемой гибели. Но рычал на правом фланге Матвей Мещеряк, и Ермак знал, что они ещё держатся и силы их не иссякли.

После очередного приступа Теребердеевых всадников не выдержал, дрогнул русский берег; уже недоставало клинков, чтобы встретить ногайцев на выходе из реки, когда те ещё нетвёрдо стояли на ногах и воды сковывали их движения, уже немногое могли и князь Шуйский, и Ермак, есаулы и атаманы, а других, изрубленных, с наконечниками обломанных стрел в богатырских плечах, умчали в лес быстрые кони. Послужильцы наскоро перевязывали своих господ, чтобы те не истекли кровью, усаживали на коней, а то и перекидывали поперёк седла, хватались за стремена, и лес укрывал их бег, обещая спасение.

Ермак с товарищами держался из последних сил. Видя, что уже не отбиться и наступает последний час, казаки по приказу своего атамана начали отходить к лесу. Туда же бежали стрельцы, земские и послужильцы.

Сторожевой полк выполнил свою задачу. Он дрался до последней возможности. Задержал на Оке войско Девлет Гирея. Хан вынужден был остановиться. И эта остановка стала для него роковой.

Князь Воротынский терпеливо и подробно опрашивал старших разъездов, посланных за Оку, беглых крестьян и казаков с порубежных застав, то и дело прибывавших на берег, и вскоре имел достаточно полную картину нашествия. Все как один показывали: ни крымчаки, ни ногаи войны не распускали, полон не набирали, шли прямым путём к Москве. Даже брод выбрали самый ближний, неподалёку от Серпухова, не опасаясь удара основных сил московской рати. То же показал и башлык, пойманный казаками Ермака в Заочье у Тарусы. Князь Воротынский рисковать не стал, выслал против Девлет Гирея, прорвавшегося через Оку, полк Правой руки Никиты Одоевского и Фёдора Шереметева. Основные же силы держал в кулаке, понимая из всего того, что удалось узнать: главные дела впереди.

Полк Правой руки был куда больше и сильней Сторожевого, но неудача постигла и его.

Ермак с Мещеряком тем временем насилу собрал свои отряды и разбежавшихся по лесу казаков. Всего набралось чуть больше половины того, что он привёл к Сенькину броду под Молоди на стругах. Многие были ранены, и их пришлось отправить в Тарусу. Атаманы коротко посовещались и решили пробираться к Серпухову, к князю Воротынскому. Там стоял Большой полк. Не доезжая до города, они встретили разъезд Большого полка. И вскоре Ермак стоял перед князем Воротынским.

Воротынский подробно расспрашивал атамана о произошедшем на Сенькином броде. И когда услышал, что Сторожевой полк частично перебит, частично рассеян, а князь Шуйский ранен, тут же приказал воеводам Шереметеву и Одоевскому преградить ногаям путь на Москву, перехватить главные дороги и стоять на них до подхода главных сил. Но всадники Теребердей-мурзы, разгорячённые только что одержанной победой на Сенькином и других бродах, видя перед собой новую русскую рать, и тоже немногочисленную, навалились на её порядки и начали азартно врубаться в них, круша кривыми саблями московские щиты и брони. В первые часы схватки опричники воеводы Никиты Романовича Одоевского и поместные дворяне князя Шереметева держались твёрдо. Отбили одну волну ногайской конницы, другую. Теребердей-мурза придерживался давно избранной тактики, уверенный в том, что русские, когда их число невелико, когда они в пешем строю и их фланги не прикрыты конницей, рано или поздно дрогнут. Тем более в чистом поле. Степь – это стихия его, Теребердея-мурзы, и его быстрых, как удар голодной змеи, конников. А Теребердей-мурза был голоден. И голодны были его мурзы и воины. Всем нужна была добыча, и добыча была рядом, в богатых и многолюдных деревнях и городках, полных скота и женщин со светлыми, как овсяная солома, волосами, за которых на базарах у моря щедро платили серебром и золотом. Но крымский царь запретил обременять свои обозы пленниками и всем, что нельзя было пустить на корм коням и воинам и что не приносило пользы в бою, но сковывало движение войска. За ослушание грозила смертная казнь. Жизнь была дороже серебряных и золотых монет, которые здесь, в чужих полях и лесах, казались миражом, и этот смутный мираж то возникал вдали, то исчезал. Таким миражом казалась и Москва, русская столица. Туда их торопил Девлет Гирей. О Москве мечтали и они, ногайские мурзы и простые воины, которые, чтобы снарядить себя в поход, продали всё, кроме лошадей, заложили купцам жён и дочерей, и теперь предстояло обернуться так, чтобы и семью выкупить, и остаться с барышом. И Москва им казалась городом несметных богатств, где серебряные и золотые монеты были рассыпаны прямо под ногами, а нежные волосы женщин сияли, как посевы хлебов ранним утром, когда ещё не сбита ветром роса с колосьев. Теребердей-мурза и другие мурзы ещё сильнее распаляли в них эту мечту, говорили, что в большом русском городе они возьмут всё, что им надо, и что обозы пополнят ещё и тем, что попадётся под руку на обратном пути в Степь. Войско Теребердея, как и войско Девлет Гирея, имело самый разношёрстный состав. Были здесь и мангыты, и кунграты, и кыпчаки, и башкиры. И всех объединяли вера в Аллаха и страстное желание взять побольше куш в этом походе. Нажива – вот что двигало воинами Степи, когда они собирались под стяги своих ханов и мурз.

Историк Д. И. Иловайский, исследуя состояние ногайских орд кануна битвы при Молодях, писал: «Ногайские татары занимали тогда своими кочевьями и становищами всё огромное пространство между Волгою и морями Аральским и Каспийским. Это собственно так называемая Большая Ногайская орда; средоточием её был город Сарайчик, лежавший на нижнем течении реки Яика. На юге, между Азовским и Каспийским морями, кочевала Малая Ногайская орда. Главная или Волжско-Яицкая орда, при своей многочисленности, могла бы сделаться очень опасным соседом для Московского государства; но в ней не образовалось единой власти, подобно Крымскому ханству».

Трудно было опричникам, ржевским и тверским помещикам и служилым холопам одолеть таких – жадных и голодных. Сперва дрогнули земские князя Фёдора Шереметева. Пал с коня раненный стрелой князь Иван Самсонович Туренин-Оболенский. И разом ужас сковал стоявших в том месте козлян, тверичей и ржевских помещиков. Стали редеть и раздвигаться их ряды, какое-то время назад ещё плотные и стройные. Кто-то сплоховал, замешкался, подставил затылок более ловкому ногайцу, и тот секанул ниже шлема синим от запёкшейся крови кривым клинком, и отлетела тверская голова с юношеской иноческой бородкой в траву. Кто-то понадеялся на товарища, дотоле стоявшего в схватке рядом, прикрывая плечо, но в лихую минуту того на месте не оказалось, и смял его копытами степной конь, и унёс своего седока туда, куда нельзя было его пропускать, потому что там обозы, которые уже некому защитить. А кто-то, видя гибель своих товарищей и чувствуя неминучую свою смерть, просто бросил щит и побежал к спасительному лесу, но не добежал и до первых берёзок, срубил его ликующий ногаец одним могучим ударом и потряс в воздухе клинком, празднуя свою победу. Разом ослабел, начал рассыпаться строй земцев. Вовремя увели коней Шереметева и Туренина-Оболенского, кое-как поместив в сёдлах их хозяев, чтобы не достались они врагу в качестве дорогой добычи. Земские отходили к лесу группами и одиночками. На одиночек тут же налетали по два-три степняка, рубили саблями, кололи копьями, и те вскоре падали на затоптанную и забрызганную кровью траву с разрубленным шлемом или пронзённые копьём. Но не так-то просто было повалить иного богатыря; он умело отбивался саблей или боевым топором, рубил, не жалея плеча, по лошадиным мордам и по лохматым шапкам, высаживал копьём из седла подскакавшего ногая и топтал его, поверженного, медными подковами своих сапог, подобно богатырскому коню, подкованному тяжёлыми подковами. Другие сбивались в группы, и их счастье, если среди них вдруг находился вожак, этакий атаман, который умело организовывал свою толпу в войско, умело и властно принимал под свою руку. А такие находились в самые, казалось, безнадёжные минуты. И дрогнувшие вновь обретали мужество и силу, рубили, кололи, выбивали врага из седла ударом шестопёра и клевца.

– Бей! Убивай! – слышался рык атамана Матвея Мещеряка.

Когда Никита Романович Одоевский обнаружил, что правый фланг полка смят и рассеян, а он остался со своими опричниками один против всей орды Теребердей-мурзы, седые его брови грозно сошлись над переносицей; он приказал загнуть фланги, конным переместиться туда, разделившись поровну, слез с коня и до тех пор, пока доставало сил стоять, удерживал своих опричников, перекрывая старый тракт на Москву. Но длилось это недолго. Теребердей-мурза, лично руководивший атакой на порядки русских, внимательно наблюдавший за ходом битвы, за тем, как его воины потеснили правый фланг русских пешцев и как тот вскоре начал распадаться, тут же, как волк перед ослабевшей добычей, почувствовал слабое место и в обороне другого фланга. Он сразу отдал приказ мурзам охватить правый фланг русичей и ударить с тыла. Таким образом он лишал Одоевского возможности манёвра. Если степняки собьют русских с их позиций, тем некуда будет ни отступать, ни бежать. Его воины всех изрубят на месте, и всё их добро, оружие и панцири, а также обоз достанется им. Никто не уйдёт в лес. Напутствуя своих сыновей и племянников, Теребердей-мурза прорычал:

– Убейте всех! А седую голову воеводы принесите и бросьте к ногам моего коня!

И мурзы поспешно ускакали выполнять его приказание.

Движение атакующих тотчас изменилось. Теребердей-мурза и те, кто был рядом с ним, не слезая с коней, наблюдали, как часть всадников, словно река, не справившаяся с плотиной, отхлынула от русской обороны и устремилась двумя потоками на фланги. Вскоре конные всадники начали крушить русские фланги, смели со своего пути немногочисленные конные отряды противника и хлынули в русский стан. Началась рубка в обозе. Но строй, в котором простым воином сражался седобородый воевода, продолжал удерживать свои позиции. Тогда Теребердей-мурза послал ещё тысячу своих всадников с приказом поскорее закончить это дело. Ему не терпелось положить к ногам крымского царя свою победу и получить наконец приказ двигаться дальше, к богатой Москве.

Новая волна ногайцев атаковала опричную фалангу с фронта и с флангов и сразу потеснила её. Наблюдавшие за ходом сражения ожидали, что вот сейчас всё и решится: русские покажут спины, степь начнёт резать их строй на части, и эти части вскоре исчезнут под копытами быстрых лошадей, и кто-то из самых удачливых привезёт к ним на холм седую голову непокорного воеводы. Но происходило другое. Строй русских начал смыкаться, образуя круг. Фланги крошились, таяли под ногайскими саблями и лохматыми степными конями, но всё же в конце концов сомкнулись. Образовалось ядро. Это «ядро» опоясалось повозками, и вскоре вокруг него образовалось пространство, в которое не мог ступить ни один ногайский всадник. Того, кто пытался преодолеть эту преграду своею удалью и храбростью, тут же высаживали из седла выстрелом из пищали, меткой стрелой или могучим ударом копья. За луки принялась было и степь. Но «ядро» вдруг задвигалось и, толкая перед собой и по всему периметру своего необычного построения повозки, двинулось к лесу.

Князь Никита Романович отдал приказ на прорыв. Строя не теряли. С криками и свистом, со стонами и руганью, под грохот повозок, теряя на затоптанном лугу убитых, опричное «ядро» двигалось к лесу. Ногайцы, как ни пытались, не смогли помешать его движению. Сперва, опешив, они расступились. Потом мурзы погнали своих воинов впереймы, чтобы не дать русским достигнуть спасительного леса, пытались наседать с флангов и с тыла. Но движение «ядра» было упорным и неостановимым. Более того, пальба из ручных пищалей и стрельба из луков становилась всё организованней и мощней. Мёртвое пространство между повозками, которые русские толкали перед собой, и постоянно пытавшимися атаковать степняками становилось всё шире. Самые отчаянные из ногайцев заскочили в лес и изготовились встретить русских там.

«Ядро» между тем приближалось к опушке. И тут произошло новое превращение. Телеги и повозки с грохотом откатились по сторонам, увеличивая пространство между русскими и ногайцами, а опричники, вооружённые в основном копьями, ринулись в лес, разметав пытавшихся остановить их ногайцев, и рычащая, гремящая оружием и бронями лава стала заполнять лес и вскоре исчезла в нём. На опушке остались несколько растерзанных тел да кровавый след, который тянулся от самого того места, где первоначально стоял опричный полк князя Никиты Романовича Одоевского.

Полк Правой руки, по сути дела разбитый и не представлявший уже организованной силы, способной на самостоятельные действия, был влит в Большой полк князя Михайлы Воротынского. Раненых распределили по деревням, по брошенным жителями дворам и лечили чем могли. Умерших тут же отпевали монахи серпуховской обители, хоронили, закапывали в скуделицах, присыпали землицей ряд за рядом. Лежали в тех ямах и тела Ермаковых казаков.

До сей поры историки не могут прийти к единому мнению по поводу численности союзного крымско-татарского, ногайского и турецкого войска. Степной интернационал на этот раз собрал огромные силы, и целью похода, как это уже не единожды сказано, был не грабёж, не разовая добыча, а уничтожение могуче поднимающегося на ноги молодого северного царства. И Бахчисарай, и Степь, и Константинополь почувствовали эту опасную силу и решили придушить её. Год назад Москва была сожжена. Камня на камне не осталось, бревна на бревне… И вот русская столица снова отстроена, в буквальном смысле поднята из пепла. Как птица Феникс! Их правитель князь Иван IV ведёт войну на северо-западе с Ливонией и её союзниками, чтобы приобрести новые земли, имеет успехи и набрался наглости провозгласить себя царём. С Речью Посполитой у него заключено перемирие, так что ни Польша, ни Литва его не беспокоили. Свои интересы великий московский князь не оставлял и на юге – всячески помогал тестю, кабардинскому князю Темрюку. Но Ногайская орда вышла из-под влияния Москвы, и Девлет Гирей надёжно подобрал под свою руку Теребердей-мурзу и его родню. Ногайцы давно мечтали вернуть себе Поволжье, благодатное устье великой реки, морские берега, Астраханскую крепость. А с такими союзниками, как крымцы и турки, эта мечта Степи могла превратиться в реальность. И Теребердей-мурза быстро собрал около двадцати тысяч воинов. К нему примкнули беглые астраханские татары. У них тоже горела в груди мечта вернуться домой, на Волгу, хозяевами и повелителями, потому как среди них были знатные мурзы, имевшие влияние и повелевавшие многими селениями и сотнями всадников. Весть о походе на север быстрее степного ветра, бездомного скитальца, разнеслась от моря до моря, достигнув и Кавказских гор, и оттуда в Сарайчик под бунчуки Теребердея прибыли отряды черкесов. Многие роды уходили из-под власти князя Темрюка и искали удачи в Великой степи. Константинополь тоже почувствовал, что долгожданный час пробил и наступил удобный момент взыскать с Ивана IV и его подданных за все неудачи и потери прежних лет[12]. В многочисленном войске Девлет Гирея двигалась турецкая артиллерия разных калибров, в том числе и тяжёлая, стенобитная, предназначенная для вскрытия толстых стен Московского кремля. Корпус янычар насчитывал до двадцати тысяч человек.

На этот раз, как казалось крымскому царю, мурзам и пашам, всё они предусмотрели, всё учли. Распределили роли и ринулись на Русь в силе невиданно великой.

Учёные предполагают, что главнокомандующий этого похода Девлет Гирей располагал войском численностью от пятидесяти до ста тысяч, а некоторые называют и вовсе невероятное число: сто двадцать тысяч воинов. Москва в то время могла выставить против них от тридцати пяти до шестидесяти тысяч человек войска, часть которого не могла участвовать в прямом столкновении, так как несла гарнизонную службу в городах и крепостях по Оке и в литовском пограничье. Вот почему и Сторожевой полк, и полк Правой руки оказались столь немногочисленны.

В Пискарёвском летописце сказано: «Лета 7080-го… прииде “царь” с великими похвалами и с многими силами на Русскую землю, и росписав всю Русскую землю, комуждо что дати, как при Батые. И прииде преже на Тулу и посады пожёг, и от Тулы к берегу»[13].

Ключевая фраза здесь: «…как при Батые».

Родня у Девлет Гирея была большая, и наделить предстояло всех и каждого: царевичей, дочерей, племянников, двоюродных и более дальних. Впрочем, русские земли обширны, городам и городкам нет счёта, и в мечтах крымского царя наделов вполне хватало всем. И сил для того, чтобы сломить волю князя Ивана, у него достаточно. Предстояло лишь сделать последний шаг: употребить эти силы так, чтобы обстоятельства сложились в пользу прежде всего Бахчисарая.

В ночь на 28 июля Девлет Гирей произвёл следующий маневр: поскольку русские основной силой стояли на московском берегу и держали под контролем броды и перелазы, он оставил перед Воротынским две тысячи всадников, приказал им с той же яростью продолжать попытки переправиться через Оку, а сам с главными силами свернул на Сенькин брод, который контролировали всадники Теребердей-мурзы. Ногайцу же, чамбулы которого уже добегали до окраин Москвы, приказал не торопить коней, перехватить дороги и броды на реках и ждать подхода основных сил. Девлет Гирей был доволен быстрыми действиями своего послушного союзника. Нужно было только следить за тем, чтобы тот не распустил войну на окрестности и не увлёкся добычей в русских селениях и городках. Это сразу ослабит войско, обременит обозы и сведёт на нет главную цель похода. Нет, размениваться на грабежи крымский царь не желал. Его поход на север вернёт Крыму и Великой степи славу Бату-хана и времена Золотой Орды.

Девлет Гирей пребывал в хорошем настроении. Он вёл силу, какой ещё не владел ни в одном походе. Её было достаточно для решительного удара, чтобы выбить из рук Ивана Казань, Астрахань и отбить у русских желание селиться в степном пограничье. Ему доносили, что московский Иван осмелился помышлять о Сибирских землях. Девлет Гирей усмехнулся: пусть сперва справится с черемисой, остяками и башкирами. Перед выступлением из Перекопской крепости Бахчисарай он выслал своих людей на Волгу, и там начались бунты и восстания, местная знать почувствовала иную силу и отказывалась признавать власть Москвы.

Ещё год назад хан послал в Москву нож, послам, посмеиваясь, сказал: мол, пусть Иван зарежется, его столица сожжена, города голодают, он плохой правитель и не достоин царского титула…

Иван не зарезался. Говорят, убежал вместе с казной куда-то в свои северные города. Трус!

Теперь, когда переправа завершена и русские не осмелились ударить по противнику на выгодной для себя позиции, на переправах, а продолжали стоять у Серпухова, Девлет Гирей приказал ускорить марш. Всё складывалось удачно. Он ликовал: об этом походе будут ходить легенды, о его доблести сложат песни.

После переправы через Оку хан продолжал ехать в седле. Толпа телохранителей и царевичей окружала его. От Перекопа до Москвы дорога долгая. Но на этот раз это была дорога на царство. Наступила пора восстановить то, что некогда было достоянием Золотой Орды.

Русские быстро восстанавливаются. Разведка доносила: селения и города, которые дочиста были разграблены только год или два назад, из которых было уведено почти всё молодое население и угнан весь скот, снова наполнены жителями. Более того, они строят крепости, обносят города высокими стенами, в них стоят стрелецкие и казачьи гарнизоны. Иван откуда-то находит серебро, чтобы содержать в боевой готовности и усиливать эти гарнизоны. В некоторых городках и монастырях на стены даже втаскивают пушки! Если это допустить, через год-другой городки будет уже не взять. Нужно вовремя подрезать им жилы. Пусть ходят, но на земле своей стоят нетвёрдо, как на чужой, дарованной из милости. Пусть держат своими руками соху, но не меч и копьё. Он вернёт на эти земли волю и законы Золотой Орды!

Так размышлял крымский хан Девлет из рода Гераев[14], правителей Крыма, двоюродный брат османского султана Сулеймана Великолепного по материнской линии. Хан был опытным воином. Но в череде русских походов ему то ли не везло, то ли не хватало сил и упорства его командирам и воинам. Многих храбрых царевичей потерял он на этой проклятой земле. До сих пор он не мог забыть своих сыновей Хаджи Гирея и калгу[15] Ахмеда Гирея. Не смог он взять и крепость запорожских казаков на острове Хортица. Эти разбойники засели за высокими стенами, и никакие штурмы не сломили их сопротивления. После этого казаки осмелели и предприняли несколько походов в низовья Дона. Они спускались на своих быстрых судах по реке и нападали на небольшие ханские отряды, грабили приречные селения, уводили женщин. Посольства и поминки великому князю московскому Ивану IV ничего не приносили: и Иван, и его послы отнекивались, объясняя вероломство казаков их природой: склонностью к грабежам и неумением держать слово. На самом деле московский двор до поры до времени на проказы станичников смотрел сквозь пальцы: пускай, мол, немного пошкудруют чубатые по ханским украйнам, нахватают персидских клинков и ширазских ковров, черноглазых девок и выносливых степных коней.

Царевичи с небольшими отрядами до десятка тысяч всадников ходили на русские города, жгли окрестности Рязани и добегали до Тулы, приводили пленников и стада скота. Надо было постоянно подогревать кровь воинов, чтобы не забывали дорогу на север, чтобы напоминали русским князьям о силе и воле Крыма.

Так и обменивались кровью, не забывая о злом соседстве.

Авангарды Девлет Гирея дошли уже до реки Пахры[16], когда на арьергарды и обозы неожиданно навалились русские. Это Передовой полк воевод князей Андрея Петровича Хованского и Дмитрия Ивановича Хворостинина по приказу Михайлы Воротынского ударил по татарским порядкам, смял их и разметал по полям и перелескам. Стремительный удар русских оказался настолько чувствительным, что хан вынужден был остановиться и развернуть своё войско навстречу основным силам Воротынского. Иметь их в тылу во время марша было делом гиблым. Так рассудил хан, выслушав своих командиров, имевших большой опыт походов и боёв с русскими и казаками.

Вот тут-то и наступил звёздный час молодого воеводы Дмитрия Хворостинина. Дмитрий Иванович принадлежал к младшей ветви Ярославского княжеского дома. Путь к командным высотам в московском войске для него оказался непростым. Рядом были люди куда знатнее его. Но он взял молодостью, лихостью и воинским талантом. И Иван Грозный, умевший замечать служебное рвение и выдающиеся способности даже в худородных, выделил его и всячески продвигал вверх по иерархической лестнице. Хорошо понимал и Михайла Воротынский, кто ходил под его рукой в Передовом полку: этот ястреб на крыле держится уверенно и когти его проворны и смертельно остры.

Перед атакой Передового полка на татарские арьергарды была попытка противостоять степи на переправах, но Девлет Гирей, обладавший достаточным военным опытом, выставил на берегах сильные заслоны, и замысел русских остановить противника на Оке успеха не имел. Тогда Бог послал Москве другой шанс. И им она воспользовалась.

После чувствительного удара, в ходе которого татары и ногайцы потеряли большое количество воинов, в том числе знатных мурз и командиров, Девлет Гирей принял решение ударить основными силами и покончить с русскими до подхода к их столице. И войти в Москву уже без каких-либо помех. Это была хорошая идея. Московский Иван, как доносили лазутчики, далеко, где-то на Севере Руси, большое войско с ним. Если даже будет его воля помочь князю Михайле и попытаться спасти свой стольный град, он просто не успеет преодолеть столь длинный путь.

Хан развернул войско. Командиры построили его для атаки. Храбрые царевичи стояли впереди, с трудом сдерживая горячих коней. По молодости лет, когда кровь буквально кипит от избытка молодечества, они страстно желали отличиться, принести и бросить к ногам отца голову русского князя.

Появление русских их изумило. Вначале за перелеском послышался скрип колёс и грохот телег, как будто московские воеводы вопреки здравому смыслу впереди пустили обозы. Но разведка тут же донесла: русские идут в большой силе, со всех сторон окружили свой стан огромными щитами и частоколом наподобие стен, которые укреплены на телегах и потому их легко передвигать.

По сути дела князь Воротынский выкатил на поле боя перед войском Девлет Гирея нечто похожее на танк. Русский танк с дубовой бронёй. «Танк» двигался медленно, если перебирался через ручей или овраг – дубовые стены его кренились, щиты и частоколы покачивались, телеги скрипели ещё натужней, но потом движение выравнивалось, щели, в которых мелькали шлемы, копья, стволы пищалей и поблёскивали доспехи, вновь смыкались наглухо.

Это был гуляй-город. Воевода Воротынский, отдавая себе суровый отчёт в том, что с малочисленным войском в открытом бою против степной армады ему не устоять, принял решение о строительстве гуляй-города. Главные силы помещались за стенами. Здесь же, под прикрытием стен, тащили и большой наряд. Стрельцы, казаки и дворяне помогали пушкарям перемещать медные и чугунные затинные пищали разной величины. Тут же на повозках везли зелейный припас, мешки с картечью и ядрами. Не забыли и о съестных припасах, в бочках везли воду. Стояла жара, пот с людей лил ручьями, тяжёлая работа требовала много воды.

И вот гуляй-город взобрался на холм у речки Рожай, что близ деревни Молоди. Взобрался, поскрипел, погудел голосами и замер. Изумлённые крымчаки наблюдали, как вперёд выдвинулся отряд стрельцов с ручными пищалями. Стрельцы быстро рассыпались по склону холма и изготовились к пальбе. Скрип телег и крики воевод и атаманов ещё какое-то время слышались там и тут за их спинами: гуляй-город выравнивал стены, закруглял их, лишая неприятеля возможности найти в них слабое место. И вот русский стан затих. Только позади стрелецкого охранения сновали послужильцы, мелькали заступы и серые шапки землекопов. Пользуясь паузой, они начали обносить гуляй-город рвом.

Ермак со своими казаками и есаулами тем временем таился в перелеске. Конный полк, сформированный из опричных, земцев и казаков, приготовил копья и вынул из ножен клинки. Основу сводного полка составляли опричники, они были хорошо вооружены и экипированы. «Железные волки» Ивана Грозного готовы были выполнить любой приказ. Только вот хватит ли сил, ведь перед ними стояла орда, с которой два лета тому назад сладить не смогли.

Князь Хворостинин уже показал свои тактические способности в деле. Два года назад под Зарайском вместе с воеводой Фёдором Львовым перехватил крымчаков и наголову разгромил в ночном бою. Татары уходили в степь, набрав большой полон, и были беспечны, выставили недостаточную сторожу, которая не заметила русскую разведку, а потом и приближение основного войска. Воспользовавшись обстоятельствами, Хворостинин приказал атаковать с ходу. Русские разметали, разнесли на копьях по степному ковылю тела крымцев, других принудили бросить к ногам московских коней клинки. Освободили полон. Домой вернулись с полной победой.

Высокие полководческие данные князь Дмитрий Иванович к тому времени успел проявить и в Ливонской войне. Постепенно сложился стиль хворостининского боя: высокая подвижность, молниеносная смена направления ударов, быстрое наращивание таковых там, где намечалась удача. Но прошлое лето удачи князю не принесло. Хворостинин, назначенный третьим воеводой Передового полка, не смог организовать боя на переправе через Оку. Девлет Гирей переправился на русский берег и сжёг Москву. Основное опричное войско, покинув столицу на произвол судьбы, ушло к Ростову. Тем временем сильно ослабленные Сторожевой и Передовой полки вступили в бой, но противостоять ханскому войску не смогли. Царь был взбешён, приказал найти виновных. Были казнены первый и второй воеводы Передового полка князья Черкасский и Тёмкин-Ростовский, а также второй воевода Сторожевого полка боярин Яковлев. До головы третьего воеводы Передового полка топор царского палача не дотянулся. Дмитрию Ивановичу повезло выжить. Словно для того, чтобы спасти московское войско следующим летом.

Воротынский знал, что следует поручить своему молодому воеводе, в совершенстве владеющему тактикой подвижного боя в быстро меняющейся обстановке. Это своё умение тот быстро превращал в опыт, а опыт приносил победу. Первым воеводой Передового полка по росписи числился князь Андрей Петрович Хованский. Но Воротыский не мог положиться на него: слишком велики были ставки, тут не до родовитости и знатности того или другого. Жизнь или смерть. И всего войска, и самого царства.

Кони тронулись сперва шагом, потом первые ряды перешли на рысь, и в чистое поле, где друг перед другом замерли две рати, полк Хворостинина вылетел уже стрелой. С ходу врезался в порядки крымцев, опрокинул тех, кто, похваляясь своей удалью и богатырством, беспечно выехал далеко вперёд, погнал их по полю, на скаку доставая копьями и клинками. Но прозвучал сигнал трубы, и всадники Хворостинина резво и согласованно, как на показательных играх, поворотили своих коней и, отстреливаясь из луков и пищалей, тем же горячим намётом поскакали к гуляй-городу.

А Девлет Гирей, не подавая виду, что внезапная атака русских застала его врасплох и что многих лучших воинов и знатных мурз он потерял, пока пришло осмысление происходящего на поле боя, приказал начать штурм подвижной русской крепости. Хан был в ярости. И, возможно, именно ярость уязвлённого воина помешала ему увидеть всё и до конца понять хитроумный и смертельно опасный для татарского войска замысел русских. Как бы резво ни возвращался хворостининский полк на исходные позиции, откуда начинал атаку, но крымчаки на свежих своих конях, отличавшихся степной неутомимостью, стали настигать арьергард Передового полка. Однако внимательный взгляд заметил бы, что сближение конного авангарда степи и русского арьергарда произошло не по причине резвости степных коней и усталости русской конницы. Нет, внимательный взгляд разглядел бы в этом другое – некий хитрый замысел.

Девлет Гирей положил на свою чашу весов всё, что имел, и чаша князя Воротынского сразу взлетела вверх. Что этот русский имел кроме опыта бывалого вояки? Деревянные щиты передвижного города, в котором могли защищаться от стрел и сабель стотысячного войска его, крымского царя, тысяч двадцать-тридцать разношёрстной московской рати, состоящей из опричников, казаков, помещиков разных городов и городков с их плохо вооружёнными холопами. Сейчас эти щиты полетят как щепа, а частоколы рухнут, как подобные им рухнули и рассыпались на переправах. Но вначале будет изрублена русская конница.

И вот внимательный взгляд начал различать в медлительности арьергарда московской конницы некий умысел, а через мгновение этот умысел, первоначально смутный, обрёл черты тщательно продуманного плана, манёвра, на который способен лишь опытный полководец: сближение степняков с московской ратью произошло в тот момент, когда арьергард Передового полка подскакал к гуляй-городу. И тут из-за щитов и частоколов грянул первый залп, за ним второй, третий. И пошла кружить над русским холмом огненная карусель. В дело пошли тяжёлые затинные пищали. Как ударит такая пушка зарядом тяжёлой картечи, так десятка полтора степняков с коней долой, да и сами кони падают наземь, давя и увеча ещё живых всадников, бьют копытами в грудь и в головы своих хозяев, уже не помня их. Потому как в предсмертной агонии ни животное, ни человек собой уже не управляет.

Часа не прошло, а уже отхлынули крымцы от стен гуляй-города. Лёгкими и слабыми казались те невысокие стены до приступа, но неодолимыми оказались, когда всадники приблизились к ним. Самые храбрые пытались раздвинуть щиты копьями, они знали, что повелитель наблюдает за ними, ждёт от них подвига, соразмерного их славе, добытой в прежних битвах и походах. Перед ними рушились бревенчатые стены, осыпались каменные, и что за преграда эти деревянные щиты?! Они в два счёта разметают их вместе с теми, кто удерживает их! Но дубовые щиты стояли твёрдо, подобно рубленым крепостным стенам, заполненным землёй и хрущом, но и пошевелить их не удавалось, даже когда в один такой щит упиралось с десяток копий. Ломались древки, лопались на плечах кольчуги, но щиты стояли нерушимо. Так стоят каменные изваяния в древней степи, и это пугало. Только иногда эти щиты, изрубленные клинками и истыканные копьями, раздвигались, и тогда в образовавшуюся щель, будто сто шайтанов, рыча и визжа, вылетали огненные заряды, а вместе с ними, шипя, тонкими змейками выскакивали стрелы и впивались в шеи всадников и лошадей. Нет, эти стены просто так не рухнут, не превратятся в пологую осыпь, по которой во вражеский стан можно проникнуть на коне в два-три прыжка. Многих лучших своих воинов потеряли Девлет Гирей и его мурзы и царевичи во время первого приступа. Поле перед холмом было покрыто убитыми. Ковыляли и ползли, стеная и призывая Аллаха послать им скорую смерть или спасение, раненые. Кто мог спасти их? Только вороны. Чёрные стаи этих жестоких и мудрых птиц давно летели следом за войском из глубины степи, от самого моря. Они кормились тем, что оставляли им люди: лошадиную и баранью требуху, кости с остатками хрящей и жил, павших животных, не годных в пищу даже рабам. Но чёрные стаи летели вслед за войском, зная, что рано или поздно они долетят до поля, где их ждёт настоящий пир. Там будет много крови, человеческой и конской плоти. Там можно будет пировать долго, пока их стальные клювы не приберут всех павших.

Но вот командиры произвели быструю перегруппировку и повели своих воинов на новый приступ. Атаковали ещё яростнее. Закидывали через щиты хвостатые копья. Но гуляй-город продолжал стоять твёрдо. Снова из-за раздвинувшихся щитов вылетали огненные шайтаны и поражали атакующих картечью. Снова возле частоколов рослы груды мёртвых и полуживых тел. Увеличивались потери и за стенами гуляй-города. Тела убитых наваливали на повозки, подкладывали под колёса, чтобы сдвинуть щиты было уже невозможно. И только там, где стояли затинные пищали, повозки двигались свободно. Когда после очередного залпа картечи щиты в этих местах задвигались, на них бросались спешенные степняки, пытались повалить их, раздвинуть, но оборонявшиеся рубили топорами руки, проламывали головы, дырявили тяжёлыми копьями и клевцами[17] доспехи. И очередная волна атакующих отступала от холма.

Уже редело крымское войско. Девлет Гирею донесли: боевое охранение русских, состоящее из трёх тысяч стрельцов, которое располагалось перед рвом и щитами гуляй-города, целиком вырублено, спаслись немногие; ногайцы с Теребердей-мурзой вот-вот подойдут.

В первой схватке верный Теребердей не мог помочь Девлет Гирею, он ждал главные силы степи у Москвы, в нескольких десятках вёрст от её пригородов, перехватив дороги, речные перевозы и перелазы. Но теперь главное дело происходило здесь, на поле у речки Рожай. Всё решалось у Молодей. И судьба Москвы и её жителей, и царёва судьба. Михайло Воротынский, на этот раз отбросив осторожность и долгий расчёт, навязал Девлет Гирею битву там, где его и поджидал. Догнал, настиг и вцепился в горло. Девлет Гирей всё ещё был уверен, что у него достанет сил, чтобы стряхнуть с себя этого волкодава и утопить в его собственной крови, раз он оказался таким упорным и принял бой на поражение, бой, который по всем признакам разрастался в большую битву.

Поле утихло только к вечеру. Воины Девлет Гирея возвращались в свой стан усталые, злые, в изрубленных доспехах, в своей и русской крови. Спотыкались лохматые кони, их нужно было заменить, некоторых придётся забить и мясо порубить в котлы. Прошедший день не принёс степи ни удачи, ни добычи. Более того, он принёс сомнения. Удастся ли вообще дойти до Москвы? Русские тверды и искусны в бою. Они изобретательны, подвижны, быстро меняют направление ударов и умело отходят, когда что-то в их задуманном манёвре идёт не так. А этот, казавшийся смешным и нелепым – дунь, и разлетится, исчезнет – деревянный город на арбах… Всё это удручало.

Всю ночь в ставке Девлет Гирея планировали завтрашнюю атаку. Считали убитых и раненых, проводили перегруппировку и подводили свежие сотни, не успевшие побывать в деле в первый день. Сил у хана было ещё достаточно. По-прежнему его войско многократно превосходило русские полки. Нужно было лишь пробить брешь в подвижной стене хотя бы на одном участке, ворваться в гуляй-город, сойтись с русскими в ближнем бою, а уж там можно будет посылать под московские копья и клинки новые и новые сотни и тысячи, и у русских просто не найдётся столько копий и клинков.

Думали думу и в русском стане. Тяжёлую думу, какой прежде не бывало. В гуляй-городе закончились съестные припасы, не хватало воды. Тылы остались под Серпуховом. Татарские чамбулы рыскали по окрестностям, не давали подтянуть обозы поближе к гуляй-городу. Хороша была задумка воеводы Воротынского укрыться за дубовыми щитами и частоколами и бить наступающего противника из укрытия, засыпать его картечью и стрелами. Куда меньше потерь в полках в таком бою, а противник выкашивается рядами, но и такая тактика не без изъяна. Умирали от потери крови и жажды раненые. От сильной жары тела с открытыми ранами уже начали смердеть. Ещё день, и воины начнут сходить с ума от трупного запаха и изнеможения. Воротынский приказал закапывать убитых. Лошадей забивали, их мясо варили в котлах. Рыли колодцы.

Следующий день прошёл в приготовлениях к решающей битве. И та и другая сторона не решалась на какие-либо действия, которые могли бы повлиять на исход противостояния. Девлет Гирей не уводил войско, не соблазнялся близостью Москвы и лёгкой добычей. Той цели, с которой он пришёл сюда, можно было достичь только уничтожением русских сил. В противном случае они снова ударят по обозам и арьергардам и будут это делать до тех пор, пока не истощат силы степи. Волкодав теперь просто так не расцепит своих клыков. Слишком глубоко он их вонзил. Слишком почувствовал свою силу. Надо проломить стену, сломить дух русских воинов и навсегда оставить князя Воротынского с его полками здесь, на этом холме, раз он ему так полюбился…

2 августа русские воины поделили остатки продовольствия и изготовились. Воеводы придумали новый план, но сперва надо было выдержать первый приступ, отбить первую волну атакующих, с которой хлынут на гуляй-город лучшие воины, собранные крымским царём для этого похода. Если атаку не суждено будет отбить и если не удастся вырубить в этой схватке элиту крымцев, то вторая часть плана отпадает сама собой.

Татарский вал на этот раз напоминал цунами, и он обрушился на стены гуляй-города с такой сокрушающей силой и яростью, что в первые минуты приступа казалось, что картечь пищалей, пуды пороха и свинца больших чугунных пушек не производят никакого действия. Огонь русских только ярил атакующих. Крымцы лезли вперёд по телам убитых своих воинов, хватались голыми руками за щиты, пытались перелезть через частоколы, силились расшатать и раздвинуть деревянные стены. Но со стороны обороняющихся их встречала такая же ярость и воля удержаться, выстоять и на этот раз. «Ребята! Не робеть! – кричали воеводы. – Не возьмёшь! Дайте им огня! Бей, убивай!» И очередной залп кромсал степь. Летели в стороны обломки клинков, копий, лохматые шапки и конские головы. «Бей! Убивай! Братцы-казаки, не выдай!» – ревели сотни глоток.

Отстояли стены и на этот раз. Выдержали натиск, хоть и казалось порой, что пришёл край силам и терпению. Но выстояли. Вытерпели. Преодолели и неприятеля, и себя самих.

На третий день русские предприняли неожиданный манёвр. Воротынский с основными силами решил ударить в тыл татарам. Для этого он вывел из гуляй-города основные силы и по разведанным тайным тропам зашёл с северной стороны, выждал удобный момент и ударил. Атаки с этой стороны Девлет Гирей не ждал. Минувшие дни ничего кроме потерь убитыми, ранеными и пленными ему не принесли. Русские во время одной из схваток сбили с коня, скрутили и уволокли в свой деревянный город Дивей-мурзу. Дивей-мурза – правая рука хана. И в Бахчисарае, и в походе он был всегда рядом. С ним планировались многие главные сражения, в том числе и этот поход. Без правой руки как держать клинок? Когда Девлет Гирею донесли о пленении русскими его зятя и лучшего его полководца Дивей-мурзы, он почувствовал, как Москва стала дальше, путь до главного русского города, где его ждали трон Ивана и слава великого хана Золотой Орды, – этот путь, который можно было преодолеть за один переход, вдруг стал длиннее на многие сотни вёрст, а конец его по-прежнему не виден. Уж он-то, великий воин, хорошо усвоил науку войны: выносливость коней в походе не самое главное, вёрсты сокращают твёрдость клинка и воля повелителя. Русские своим упорством хотят притупить их клинки и поколебать волю его, великого хана, повелителя, царя. Без Дивей-мурзы ему счастья и удачи в этом походе не видать. Как же Аллах попустил такое?! Дивей-мурза с немногими телохранителями выехал к русскому стану, к эту проклятому «гуляю», созданному, казалось, не людьми, а шайтанами, живущими в русских лесах и болотах. И шайтаны выскочили из «гуляя», убили телохранителей и скрутили Дивей-мурзу, уволокли его за свои деревянные щиты.

А русские между тем рисковали всем. Своими жизнями. После нескольких дней упорных боёв, в ходе которых степь уже понесла огромные потери, в случае разгрома войска князя Воротынского никого из его воинов не пощадят, даже пленных. Сдерут с плеч кольчуги и панцири, поставят на колени и будут рубить головы, похваляясь друг перед другом своей удалью. Второе, о чём болела душа русского войска: падут они здесь, на речке Рожайке, не удержат татар на этом рубеже, и уже завтра они будут в Москве, а там изгоном пойдут по всей русской земле.

Когда Воротынский скрытно покинул лагерь с основными силами, на воеводу Хворостинина и оставшийся гарнизон легла тройная нагрузка: с прежней твёрдостью стоять на холме, удерживать гуляй-город и, если последует атака, удерживать стены с тем же упорством, как если бы за ними стоял и Большой полк. Но и это было ещё не всё. В нужный момент Хворостинин должен был сделать вылазку за стены, ударить на основные силы Девлет Гирея и тем самым отвлечь его от начавшейся атаки Большого полка, который уже шёл по тылам и неминуемо приближался к татарскому стану с тыла.

Остался в гуляй-городе и Ермак со своими казаками. На рассвете надели чистое, помолились, изготовились. В лагере после ухода воеводы Воротынского с Большим полком стало почти пусто. Ушёл с полком Воротынского и атаман Михайло Черкашенин, увёл своих казаков. Стало сиротливо без братнего плеча рядом. Дмитрий Иванович Хворостинин собрал командиров своего полка, распределил обязанности на предстоящий день. А день ожидался трудный.

Собрал своих товарищей и Ермак. И всем посмотрел в глаза. Вот Матвей Мещеряк, самый, пожалуй, надёжный. Сколько бед с ним довелось перебедовать, сколько трофеев взять! Вот Черкас Александров, совсем юный, но твёрд в бою и мудр, когда надо было решить, казалось, неразрешимое. Тоже не отвёл глаз. И этот тоже умрёт рядом с атаманом, если придёт последний час. Вот есаул Чуб, Ермилко Ивашкин, Фемка, Крень с разорванным ухом, которое уже заживало кое-как, вот другие казаки. Вот Данила Зубец, в изрубленной кольчуге, исподняя рубаха вся в присохшей крови, своей или чужой, не разобрать, ему и переодеться-то оказалось не во что. Сказал: «Выживу, батько, в казаки меня верстай. Не подведу». Что ж, и этот, пожалуй, не подведёт. Вот будто выхваченный из огня, только-только выкованный для битвы молодой казак Митря на чужом коне. Видно, своего потерял, а этого где-то в поле поймал. Напоминал он Ермаку его молодость, и после каждой схватки атаман радовался, видя Митрю живым. Некоторые то ли не выдерживали его тяжёлого взгляда, то ли не верили, что одолеют эту силу, стоящую за щитами, и вырвутся отсюда на свободу. Сказал напоследок, что после боя всем собираться под своими стягами. Он, атаман, не просто обещал им надежду, а вручал её каждому, как ратище[18] или саблю.

Вскоре татары пошли на приступ. Они кидались на стены, висли гроздьями на дубовых щитах, силясь повалить их, закидывали через них лёгкие метательные копья, метили в щели из луков. Но хворостининцы рубили нападавших по рукам и головам топорами и саблями, сбрасывали со щитов длинными крючьями и копьями, добивали на земле.

Манёвр Большого полка между тем затягивался, и были моменты, когда воевода Хворостинин и командиры начинали сомневаться в том, что их задумка закончится удачей, что князю Воротынскому с казаками Михайлы Черкашенина и воеводами удастся занять удобную позицию в тылу татар, а не быть разбиту на пути к исходному рубежу. Пережили защитники гуляй-города и мгновения, когда им казалось, что атакующие поняли, что их за стенами мало, что их план раскрыт, и потому штурмующие исполнены особой ярости и решимости проломить наконец проход в стене, чтобы дать возможность ворваться в городок своей коннице, которая и докончит начатое дело. Но проходили и эти минуты. Рубка у стен продолжалась. Сил, казалось, ни у оборонявшихся, ни у атакующих не убывало.

Наконец от Воротынского прибыл гонец, который передал приказ князя: пора.

Полк Хворостинина построился для вылазки. На коней садились даже легкораненые. Изготовились. Князь подал команду, стрельцы быстро откатили телеги, и в стене, до этой минуты казавшейся неприступно-каменной, образовался довольно широкий проход. В него и устремился хворостининский полк и начал быстро и правильно, как на смотру, растекаться по полю. Предстояла атака. Дело непростое.

Ермак, как всегда, по привычке перед боем вглядывался в лица своих казаков. Даже опытные рубаки и хладнокровные есаулы были бледны и сосредоточенны. Они тоже оглядывались на своих товарищей, чтобы чувствовать плечом братнее плечо. Но не увидел ни одного, кто бы нуждался в слове или хотя бы в жесте поддержки, пусть хотя бы в молчаливом кивке головы. Все были готовы умереть и встречали наступающий час с молчаливым согласием: чему начертано произойти, того не миновать, но за общее дело постоим.

Вот построились. Вот командиры и есаулы подровняли фланги. Вот потянули из ножен клинки, выровняли копья и ратища. Вздыбилось небольшое войско князя Хворостинина Дмитрия Ивановича. Наступала для него Пасха, день таинственного и непреложного Воскресения. В нём, в этом светлом Воскресении, нуждалась больше душа войска, но не тело его. Тело войска было уже наполовину мертво. Но пока никто, ни одна частичка войска, ни один из обречённых не знал, не ведал этого. Хотя каждого беспокоила дума, что именно в этой схватке он может быть смертельно ранен, что судьба именно теперь положит ему схватиться с более сильным и удачливым противником, что падёт от пущенной стрелы или брошенного копья его верный товарищ или споткнётся конь… Но каждый подавлял в себе эти мысли, как будто они были чужими. На этот раз из гуляй-города выходили и немцы. Отряд наёмников был небольшим, но дисциплинированным и легко управляемым. Командовал немцами некто Францбах. На этот раз он выстроил своё небольшое войско плотной фалангой. Закованные в тяжёлые панцири копейщики – впереди.

Крымчаки наблюдали за манёвром Хворостинина с хладнокровием. Что сделает им, ещё многочисленным и полным сил, этот полк? Хан взмахнёт рукой, подадут сигнал для атаки боевые тулумбасы[19], и разметает степь эту горстку русских одним лишь авангардом, разнесёт на копьях остатки тел опричников, земских помещиков, их холопов и казаков – пусть доклёвывают голодные вороны. И тогда только останется сбить в табун их лошадей и угнать в обоз вместе с притороченными к сёдлам трофеями – оружием, бронями, воинским снаряжением и всем тем, что найдётся при убитых и в обозе.

Девлет Гирей в эти дни потерял много царевичей и знатных мурз. Столько родни он не терял ни в одном из походов. Слишком кровавой оказалась эта война. Русские оказались не так податливы. Вначале лазутчики донесли ему, что московский князь (он не мог называть его даже в мыслях царём) бежал куда-то на север, то ли в Ростов, то ли в Вологду, вместе с казной и боярами, бросив Москву на произвол судьбы. И это после разгрома и пожара прошлым летом могло означать, что нож, переданный ему послами, лежит у него под рукой. Сообщали лазутчики и о том, что главное Иваново войско находится на западе, занятое войной в Ливонии, а здесь незначительные силы, собранные, как говорят русские, с бору по сосенке. И, по всем расчётам, они не способны противостоять ему, крымскому царю, а уже завтра, когда он опрокинет московский трон, – повелителю воссозданной Золотой Орды. Но почему эти незначительные силы вот уже три дня бьются с его тысячами у холма и не умирают? А он, царь, вынужден смотреть, как один за другим гибнут его сыновья и родичи? И какое ещё испытание Всевышний приготовил ему, если всё же придётся здесь стоять до утра? Почему он, воин воинов, не может прочитать дальнейший ход битвы? Иван непрост. И вовсе не труслив, как ему доносили. Нет, московский Иван не бежал, якобы более всего дорожа казной, в чём льстиво убеждали его лазутчики. Только что к нему привели русского, которого перехватил один из ногайских чамбулов, у него обнаружили грамоту, предназначенную воеводе Воротынскому, и в той грамоте говорится, что царское войско на подходе к Серпухову и ему, Воротынскому, следует лишь ещё немного продержаться и ударить всей силой в тот час, когда подойдут главные силы. Значит, московский князь его обвёл вокруг пальца. Обскакал. А ведь его скакун вначале казался ишаком. Как же так, его, великого хана Девлета из древнего рода Гиреев, воина, перед которым все трепещут и падают ниц, обскакали на ишаке…

Это была часть того хитроумного плана, который составили, а теперь хладнокровно, шаг за шагом, исполняли воеводы Воротынский и Хворостинин. «Гонца» с грамотой от царя Ивана Грозного они придумали, послав своего человека, согласившегося на гибель ради общего дела. Пискарёвский летописец повествует, пересказывая письмо, якобы посланное с гонцом «к воеводам… в обоз, чтобы сидели безстрашно: а идеть рать наугородцая многая».

Девлет Гирей мог не поверить тому, что новгородское войско во главе с великим князем Иваном Московским действительно приближалось, спеша на помощь Воротынскому. И великий хан действительно вначале не поверил и приказал подвергнуть пытке «гонца». Но русский держался мужественно, превозмогая боль, твёрдо стоял на своём. И хан усомнился. А что, если русские действительно на подходе и ударят с тыла, к чему он совершенно не готов? Но, с другой стороны, они выстроились для атаки в лоб! Что это означает? Русские снова водят его за нос?

Хворостинин атаковал. Его конница сшиблась с авангардом крымцев. Началась рубка. Ермаковы казаки шли во второй волне, и, когда добрались до ногаев, ряды их смешались. Конь Ермака во всё это время теснился рядом с конём Гаврилы Иванова, но, когда стали разгонять бег и опустили копья для удара, потому что впереди, в зеленоватой пыли, уже замелькали лохматые шапки, атаман вдруг ощутил простор. Чуть впереди, будто прикрывая его левое плечо и не мешая атаману целить копьём в ногайца, которого Ермак уже наметил себе в поединщики, скакал Гришка Пережогин. Набычившись и будто слившись с конём, казак всё ниже опускал копьё, видимо, опасался промахнуться первым ударом. А первый удар в такой сшибке порой бывает определяющим. Потом, когда будет брошено или сломано копьё и начнётся кутерьма бешеной рубки, первый удар, достигший цели, придаст сил и будет реять над казаком как хоругвь с ликом Христа. Пережогин так и вынес из седла своего ногайца, но после удара ратовище его копья переломилось, а коня его резко повело в сторону, и он вместе с Гришкой пропал в зелёной пыли. Поединщик Ермака тоже изготовился и покачивал хвостатым копьём. Ермак не стал рисковать, привстал в стременах и точно в середину корпуса метнул своё копьё. Тут же выхватил саблю и для верности полоснул по шее заваливающегося набок ногайца. Тот, то ли раненный копьём, то ли нет, но пытавшийся удержаться в седле после удара, успел блеснуть на Ермака ненавистью узких глаз, но тут же поник и упал под копыта коня. Где-то рядом ревел калёный бас Матвея Мещеряка. А ещё в какое-то краткое мгновение его глаз выхватил Данилу Зубца, лихо, как на лесной просеке, правившего своим оскордом в толпе окруживших его ногаев. Вот повалил одного. Вот смахнул шапку, и похоже, что вместе с головой, с другого. Вот кинулся навстречу третьему. Дальше всё застлало зелёным туманом.

Закружилось, загудело поле. Крики, свист, ржание и топот коней, и всё это пронизано, как копьём, сквозной нотой то ли ужаса, то ли крайнего восторга. Каждый выбрал себе противника и норовил поразить его, полагаясь и на свою руку, и на клинок. И москвичи, и степь, и казаки – черкасские, донские и иные другие – все хотели выжить в этой схватке, а потому стремились уничтожить своего врага. Чья берёт, понять пока было трудно. Там татарин сбил с коня стрельца и добивает его ударами кривой сабли, лихо, умело крутит вокруг него коня, не давая уйти, унырнуть в заросли полыни, как будто полынь могла защитить от тугого клинка. Там казак точным ударом боевого топора развалил надвое, как спелую тыкву, бритую голову степняка. Споткнулся под кем-то из казаков, рубившимся по правую руку, конь и тем спас хозяина: станичник, ловко высвободившись из стремян, полетел через гриву, и татарская стрела, нацеленная в его шею, пролетела над чубатой головой искать другую шею. Мелькнул впереди Пережогин, он был уже на низкорослом лохматом ногайском коньке, придавливал его бока стременами и уже занёс над полосатым халатом свой клинок, готовый обрушить его промеж лопаток. Но его закрыли другие всадники – чьи, не разобрать. И Ермак, чтобы подбодрить и Гришку Пережогина, и других казаков, которые ещё держались в сёдлах, а больше себя самого, зарычал:

– Руби, браты! Бей-убивай!

Князь же Хворостинин наблюдал за сшибкой со склона холма и силился понять, где чья сила одолевает и куда послать очередной десяток-другой невеликого своего резерва. Послушные опричники уносились то на правый фланг, то на левый, то в самый центр, который, казалось, пошатнулся и подался назад, к холму. Но нет, наёмники-немцы там стояли твёрдо. Ротмистр Юрий Францбах искусно управлял своей фалангой, не давая всадникам Девлет Гирея даже приблизиться к кнехтам, навалиться на железную стену и нарушить боевой порядок. Немцы образовали своего рода ядро атакующего полка и держались твёрдо, скрепляя фланги и не позволяя степи раздёргать русскую силу в отдельных сшибках. Полк Хворостинина держал изначальный порядок, хотя на флангах приходилось туго. Гуляй-город замер в ожидании. Пищальники и большой наряд в полном составе остались за дубовыми стенами в ожидании своего часа. Они умрут последними, думал о их неминуемой участи воевода, если не ударит с тыла Большой полк. А ударить он должен с минуты на минуту, иначе его храброму полку долго не продержаться.

Ещё десяток резерва унёсся вперёд и потонул, растворился в зелёной пыли, в суматохе рубки и лошадином ржании. Что может сделать тот храбрый десяток, когда сотни степняков навалились на фланг? Уже целые табуны коней, потерявших всадников, носились по полю, отбившись от места схватки. И поле было усеяно порубанными и исколотыми копьями телами. Храпели и умирали, молча плача, кони, стонали люди, просили – кто Аллаха, кто Богородицу – поскорее избавить их от последних невыносимых мук. Один целовал нательный крест, собирая последние силы, другой закрывал лицо окровавленной чалмой, третий шептал молитву по неведомой латыни.

Эх, какой пир обещает этот день стаям воронов! Чёрными тучами они уже кружили в отдалении, тяжело рассаживались на высоких деревьях и терпеливо ждали.

– Бей-убивай!

Ещё час, и полк будет целиком вырублен, думал Хворостинин, оглядываясь на стены гуляй-города. Можно было подать сигнал воинам и укрыть их за дубовыми щитами, сохранить и их жизни, и надежду на благополучный исход битвы. Но что в этих обстоятельствах означало – благополучный исход? И какое благополучие может ожидать их за стенами гуляй-города на небольшом холме, в замкнутом пространстве, без тылов и обозов, без воды и еды?

– Бей-убивай! Не сметь отходить! Отходить некуда! Бей! – Это рычал казачий атаман. Сверкала его кольчуга, всверкивал, разя направо и налево, его клинок. Рядом крутились на усталых потных конях другие станичники. Эти с поля не уйдут, с благодарностью подумал о казаках воевода и вдруг уловил в гуле битвы какие-то незнакомые звуки.

Пеший строй немцев, повинуясь сигналу, плотнее сдвинул щиты и сделал несколько шагов вперёд. Что-то на поле происходило.

– Подошёл! Михайло Иванович подошёл! – разом закричали воины из свиты, окружавшей князя Хворостинина, и тот не просто вздохнул, а ахнул с великим облегчением.

Теперь, когда полк почувствовал, что он в поле не один, что татары дрогнут, – теперь надо было не позволить особо горячим вырываться вперёд, напротив, по замыслу, оговорённому с Михайлой Ивановичем, Хворостинин в момент удара Большого полка должен был отступить к гуляй-городу, прикрыть наступавшим один из флангов, за счёт этого усилить другой и, отойдя и встав рядом с гуляй-городом, стоять так же твёрдо, как во время рубки.

Большой полк мощно нажал с тыла, разгромил обозы татар и ногайцев, с ходу ворвался в расположение большого наряда, началась схватка с янычарами. Девлет Гирей встрепенулся, как захваченный врасплох степной орёл, но было уже поздно: клыки волкодава разорвали становую жилу и сила крыльев и железного клюва его войска стала уходить в землю, в никуда. Разгром!

Это был разгром. Не неудача. Нет. Разгром. В случае неудачи в ходе битвы можно было уклониться от полного разгрома, сохранить войско, выведя его из рубки, спасти царевичей и родственников, ценности, хранящиеся в обозах, женщин. Через несколько вёрст поменять усталых коней на свежих. Выставить на бродах заслоны. И никакая погоня уже не настигнет тех и то, что в таких случаях хранят как зеницу ока. А воинов можно собрать уже следующей весной, как только зазеленеет степь. Но это был разгром. Убиты и пленены царевичи, зять, без которого он как без правой руки. Этих потерь было уже не восполнить ни через две, ни через три весны. Да и поверят ли воины в успех очередного похода? Они будут молча повиноваться, но азарта и прежней ярости, необходимых для победы и успеха, в их сердцах не будет.

Вначале, когда полк Хворостинина начал отходить, степь возликовала, усилила напор. Но, зная это наперёд, воевода предупредил своих командиров, ротмистра Юрия Францбаха и казачьих атаманов и есаулов, чтобы обеспечили порядок отхода. Теперь и вольные ермаки, и дисциплинированные немцы, и опричники, и земцы держали единый строй и лад: давали залп из ручных пищалей, пускали стрелы, а потом передний ряд быстро отходил назад, занимал там позицию, выравнивался, перезаряжал пищали, готовил луки. Татары не могли развить атаку и каждый раз наскакивали на новый залп. А русские ликовали и, войдя в азарт, всё наращивали и наращивали удар, откуда только сила бралась.

Когда же схватка докатилась до стен гуляй-города, дубовые стены в одно мгновение будто опали, исчезли, открыв жерла больших затинных пищалей, выстроенных в ряд. Ещё минуту пушкари выждали, чтобы атакующие осмелели и ещё больше сократили дистанцию, и тогда разящая мощь картечи стала бы сильнее вдвое и втрое. Так и вышло. Как только орда приблизилась к холму, оттуда ударил залп. Картечь искромсала передние ряды атакующих. За первым залпом последовал второй, третий. Пушкари работали как черти. Уже ядра летели вдогон повернувшим степнякам. Другие пытались прорваться к гуляй-городу с флангов, но воевода Хворостинин, вовремя заметив это, послал казаков, и те переняли немногочисленные группы прорвавшихся, окружили их и порубали в скоротечной схватке.

Теперь, когда татары оказались зажатыми с обеих сторон, предстояло самое главное.

Перед мысленным взором Девлет Гирея мелькнул кровавый лик Судбищенской битвы. Тогда, во время очередного похода на Москву, по Муравскому шляху он вёл не такое многочисленное войско, какое у него было под рукой теперь, и неподалеку от Новосили, не доходя Оки, его встретил посланный Грозным воевода Иван Васильевич Шереметев. И всего-то у Шереметева было тысяч восемь-девять воинов, не больше. И тогда русские тоже наступили ему на хвост, захватили обозы и стали преследовать распущенные по округе отряды и уничтожать по частям его войско, увлёкшееся грабежом. И тогда тоже от Оки русским пришла подмога с самим Иваном во главе. За Судбищи русские в прошлом году заплатили разорением многих городков, тысячами пленников, уведённых в Крым и проданных на невольничьих рынках Самарканда, Бухары, Неаполя. Но что будет теперь? И кто расплатится на этот раз?

Свита между тем, видя начало разгрома, проявляла обычное в таких обстоятельствах волнение, готовое перерасти в панику. Торопили и его, главнокомандующего. Потому что одна часть его главных сил уже была сдавлена русскими и гибла под ударами с тыла, а другая спасалась бегством. Крымский царь ещё какое-то время наблюдал за гибелью своего войска и всего похода, затем жестом приказал сворачивать ставку и уходить. Своему гибнущему войску он уже не мог помочь ничем. А губить последних царевичей было неразумно. Где ему взять взрослых сыновей для новых битв? Даже Всевышний их ему не даст. Хватит царской крови. Русские просторы, эта грубая земля, где растут лишь полынь и чертополох, готова поглотить целые реки крови, своей и чужой, и при этом не оставить и следа…

В Большом полку дрался казачий отряд атамана Мишки Черкашенина. Людей у Черкашенина было побольше, чем у Ермака. Да и слава в то время его была куда выше.

Происходил этот славный атаман из запорожских казаков, из той вольницы, которую два века спустя опишет Николай Васильевич Гоголь в своей бессмертной повести «Тарас Бульба». Да и изломы его судьбы невольно заставляют вспомнить гоголевского полковника Бульбу и его сыновей. Это их, чубатых, не знающих власти ни Москвы, ни Варшавы, ни Крыма, ни Константинополя, называли черкасами. И в отряде Ермака они тоже были. Гулял этот Мишка со своими молодцами по степной украйне, спускался по Дону и Кальмиусу к Крыму, грабил и вытаптывал татарские улусы, угонял табуны. В московских грамотах той поры, хранящихся в Разрядном приказе, не раз упоминалось об этом лихом атамане. Как свидетельствует казачий историк Э. В. Бурда, в 1548 году вместе со служилым казаком Истомой Извольским-Туляниным Михайло Черкашенин «поставил на Великом перевозе (Волго-донской переволоке) укрепление – залогу (острогу). Это первое известное поселение казаков на Дону позволяло донцам препятствовать взаимодействию крымских татар с поволжскими ханствами – Казанским и Астраханским». Как знать, возможно, среди рядовых казаков, а может, уже и есаулов, мужал и набирал силу воинский талант молодого Ермака. Во всяком случае, Михайло Черкашенин был несколькими годами старше Ермака. В том же 1548 году Черкашенин вкупе с Извольским разбил отряд крымского князя Аманака и примкнувших к нему черкасских и азовских людей, которые пришли уничтожить, срыть казацкую залогу на переволоке. Захватили большие трофеи, в том числе семь пушек. Успех окрылил донцов, и они в скором времени отстроили на Дону ещё несколько городков и укрепили их. Ногайский князь Юсуф отправил в Москву посольство и жаловался царю Ивану Васильевичу, что-де казаки самочинно поставили по Дону четыре крепости и из них беспокоят их кочевья, угоняют табуны. Царь был занят ливонскими делами, на западе назревали большие осложнения, и жалобу ногайцев по поводу бесчинств казаков оставил без последствий, сославшись на то, что те вольные люди, которые живут в степи на украйнах, ему не подчиняются.

Тем временем Михайло Черкашенин «со товарищи» прошёлся по керченским местам, по богатым городкам и селениям черноморского побережья, которые уже относились к владениям Крымской Орды, где в то время безраздельно царствовал Девлет Гирей. Иван Грозный, конечно, лукавил, говоря, что казаки – народ вольный и ему не подчиняются. Вольный-то вольный, но порой действовал бок о бок и заедино с Москвой. Когда, к примеру, царский воевода Чулков громил крымцев под Азовом, атаман Черкашенин «со товарищи», как о том повествует Никоновская летопись, «приходил… Миюсом-рекою в море, а морем под Керць[20] и тут повоевал… и отошёл здорово». Не забыл атаман и поминки для Москвы: «Месяца июня[21] прислал Мишка черкашенин двух языков, один крымец, другой турченин».

Вскоре на Крым обрушился со своими казачьими отрядами князь Дмитрий Вишневецкий. Действовал он в союзе, а порой и от имени Москвы на Северском Донце. А тем временем воевода Данила Адашев имел задачей выйти Днепром в Чёрное море. Чайки казаков Михаила Черкашенина пересекли Азовское море и подошли к Керченскому проливу. Путь в Чёрное море был проложен.

Многому научился Ермак у удалого и везучего атамана, которому, казалось, сам архангел Михаил помогал держать в бою клинок: и как залоги строить, чтобы контролировать водные и иные пути, и как казачью вольницу в руках держать, и как парус ставить, и как дуван (добычу) делить, чтобы не оставлять за спиной недовольных.

С некоторых пор, вопреки злым советам наушников, Иван Грозный проникся доверием к атаману. В 1570 году царь попросил у казаков помощи: проводить своего посла в Константинополе Ивана Новосельцева по трактам мимо Рыльска и Азова до донских зимовищ. Места те были разбойничьи. К тому же московское посольство могли перехватить и крымчаки, и забегавшие сюда ногаи. Это было предложение о службе, и Черкашенин, посоветовавшись с казаками, его принял. «…тем бы вы нам послужили, а Мы вас за вашу службу жаловать хотим», – отписывала казакам Москва. Казаки выполнили взятые на себя обязательства и благополучно проводили посла и его свиту до старинного Кобякова городища, что в устье Аксая. Дальше начинались земли, которые контролировали разъезды турок и крымских татар.

«С этого времени, – пишет казачий историк Э. В. Бурда, – казаки стали получать “государево жалование”, включающее деньги, порох, свинец, селитру, ядра, хлеб и вино. 3 января 1570 г. считается официальной датой образования Войска Донского».

А через два года атаманы Михаил Черкашенин, Ермак Тимофеевич, Матвей Мещеряк и другие в составе московского войска под руководством боярина князя Михайлы Воротынского выехали в поле под Молодями, чтобы встретить старых знакомых, чтобы испытать, чья тетива натянута туже и чья рука крепче держит копьё.

В то время уже шла московская война с Ливонией. В самом начале её Михайло Черкашенин пришёл на помощь православным, привёл под руку царя Ивана IV станицу в полторы-две тысячи сабель и верно встал под стяги Москвы. По тем временам полторы-две тысячи человек – большое войско. Некоторые русские города на ту войну отрядили по двести-триста воинов. А Черкашенин привёл из степи целое войско, способное осуществлять самостоятельные операции. Надо учесть ещё и то, что каждый казак был универсальным воином, хорошо экипированным и вооружённым. Сабля, копьё, кинжал, лук, притороченный к седлу аркан, ручная пищаль с зелейным и свинцовым припасом. За плечами казаков стоял опыт многих схваток и походов. Казак одинаково владел и верховым боем, и осадным. Умел драться в пешем строю, в обороне. Так же, как копьём и саблей, владел ручной и затинной пищалью. Своим полком Михайло Черкашенин командовал сам, затею московских воевод привести казаков под руку кого-то из них, таким образом усилив один из полков, отмёл сразу. И ему уступили.

Во время первых же схваток с ливонцами казаки Черкашенина показали себя с лучшей стороны. По словам историка Н. М. Карамзина, и сам атаман блистал в бою, «показывая чудеса храбрости».

Когда стало назревать худо под Москвой, часть войск была спешно переброшена на Оку. Перебрасывали лёгкую кавалерию, то есть казаков. Резон в этом был ещё и тот, что именно казаки были наиболее эффективны против степняков, знали их повадки, уловки, умели пользоваться слабыми сторонами их боевой тактики. Возможно, именно так появились атаманы «со товарищи» на Оке летом 1572 года.

Судьба Михаила Черкашенина сурова и трагична. Как, впрочем, и судьбы большинства казачьих атаманов. К ней мы ещё вернёмся.

2 августа в ходе битвы наступил момент, когда, согласно уговору между воеводами, из гуляй-города мощно ударила артиллерия. За первым залпом последовал второй, за ним третий. Картечь и ядра причинили крымцам и янычарам много бед. Бежать атаковавшим было некуда, да и поздно. Русские пушкари и большой немецкий наряд Генриха Штадена работали споро. Быстро накатывали пушки, забивали очередной заряд, подносили бегучий огонь, и новая порция картечи рвала ряды татар и янычар. Эта канонада, помимо всего прочего, служила сигналом к началу атаки главного полка русских под началом самого Михайлы Воротынского. И когда русские стеснили крымское войско с двух сторон и казаки, ошалев от крови и удачи, стали врубаться в ряды степняков, началось настоящее истребление неприятеля.

Вот тогда окончательно поверил подмётному письму Девлет Гирей. Для него вдруг наступил час позаботиться о себе, потому как, промедли он с убегом, русские воеводы пустят казаков и те, жадные до добычи, вмиг прорубятся к шатрам и сметут царскую охрану. А войско уже погибло. Поле по берегам Рожайки ещё гудело, ещё колыхались ряды степняков и москвы, будто ещё решая, в какую сторону хлынуть, но опытный глаз великого воина всё уже видел. Донесли, что пали второй сын, а также его внук и зять. Никогда прежде не терял он в неудачных походах столько родни. Прискакали из ногайского стана: убит Теребердей-мурза. И новый удар: пленены трое ширинских князей и астраханский царевич. Девлет Гирей отдал последние распоряжения, подал знак своим телохранителям и вскочил на коня.

Историк XVIII века князь Михаил Михайлович Щербатов писал: «Приятная была российским воинам самая смерть, когда пролитием крови татарской отмщали за отечество своё и останавливали нынешнее врагов стремление на вящее его разорение. Такими мыслями быв побуждены, которые каждого воина героем учиняли, не было препон, которые бы их храбрость сдержать могли. С другой стороны, татары, быв весьма отдалены от отечества своего, и, между победой и погибелью не зря себе посредства, с упорностию же сопротивлялись… по три дни сие продолжалось; и солнце на западе последними своими лучами освещало храбрые подвиги сражающихся войск, а при восхождении своём же начинающиеся подвиги зрило. Но наконец, в третий день, когда уже мёртвыми… исполнился весь стан татарский, земля обагрилась кровью их… тогда татары принуждены были в бегство обратиться, потеряв множество избиенных».

В «Записях Разрядной книги о “береговой службе” и отражении нашествия крымских татар в 1572 г.» читаем: «…татаровя пришли к “гуляю” и изымалися у города за стену руками. И тут многих татар побили и руки пообсекли бесчисленно много. И боярин князь Михайло Иванович Воротынской обошёл с своим Большим полком крымских людей долом, а пушкарям приказал всем из большого наряда, из пушек и изо всех пищалей стрелять по татаром. И как выстрелили изо всего наряду, и князь Михайло Воротынский прилез на крымские полки з зади, а из “гуляя-город” князь Дмитрей Хворостинин с немцы вышел».

Битва продолжалась до ночи. И хотя волна отступающих уже хлынула от Молодей и Рожайки к Оке – татары, понятное дело, побежали к бродам и перелазам, – но отдельные отряды во главе с опытными военачальниками, ханами и мурзами, наиболее преданными Девлет Гирею, продолжали сражаться с прежней яростью. Летописи фиксировали: «…августа в 2 день в вечеру оставил крымский царь для отводу в болоте крымских тотар три тысечи резвых людей, а сам царь бое ночи побежал и Оку реку перелез тое же ночи. И воеводы на утрее узнали, что царь крымской побежал и на тех остальных тотар пришли всеми людьми и тех тотар побили до Оки реки. Да на Оке же реке крымской царь оставил для обереганья тотар две тысячи человек. И тех тотар побили человек с тысечю, и иные многие тотаровя перетонули, а иныя ушли за Оку».

Тут же, на поле, по всей вероятности возле своих пушек, были перебиты и турецкие пушкари. Андрей Курбский, с чужих, конечно, слов писал вскоре после битвы, что «турки все исчезоша и не возвратился, глаголют, ни един в Констянтинополь».

А в Крым вернулись около пятнадцати тысяч воинов. Включая Девлет Гирея и его телохранителей. Славный вышел поход…

Некоторые исследователи Молодинской битвы утверждают, что преследования армии Девлет Гирея не было: мол, русское войско оказалось настолько обескровленным, а оставшиеся в сёдлах с трудом держались на конях, и воеводы не решились отдать приказ на преследование. Но, во-первых, кто тогда вырубил почти целиком трёхтысячный заслон, оставленный Девлет Гиреем «для отводу в болоте», и частично – второй, на Оке? Продолжилась рубка и за Окой. На московском берегу до наступления ночи всё было уже окончено. Русские захватили обоз, весь большой наряд османов. Трофеи оказались великими. А лёгкая кавалерия, читай – казаки, вслед за бегущими степняками переправилась через Оку и продолжала преследование. Расхватывали остатки тыловых обозов с ценной поклажей, ловили в поле коней, оставшихся без седоков.

Где-то здесь, в Заочье, во время преследования или, возможно, через несколько суток, когда часть татарского войска оторвалась от казаков, а возможно, и много позже – точной даты история не сохранила – произошла схватка, в ходе которой крымчаки захватили в плен сына Михайлы Черкашенина Данилу. Узнав об участи любимого сына, атаман обезумел, кинулся со своими верными товарищами в степь, подобрался под стены Азова, который удерживал турецкий гарнизон, внезапно атаковал крепость и захватил часть её фортификационных укреплений. Это происходило в 1574 году. Казаки захватили ценных пленников: Усейна – шурина самого султана, всю его свиту и много простых воинов. Всех их связали и увели с собой. Через некоторое время, выждав, когда весть о пленении шурина и знатных людей из его свиты дойдёт до султана, казаки снова подступили к Азову. Михаил Черкашенин предложил обмен: сына – на всех пленников. Участь Данилы решал Девлет Гирей. Крымского царя жгла обида за позорный провал похода на Москву два года назад. Турецкий паша, бывший в ту пору в Бахчисарае, передал просьбу султана согласиться на обмен, но Девлет Гирей, не в силах преодолеть пылающую злобу на казаков и лично на атамана Михайлу Черкашенина, приказал казнить Данилу.

Не эта ли трагедия из истории казаков и их славных и трагических судеб легла в основу гоголевской повести? Жизнь вообще очень литературна, а то, что оседает по прошествии лет и веков в истории и памяти народа, – в особенности.

В станице Михайлы Черкашенина и среди других казаков существовало поверье, что атаман бессмертен, что ни клинок, ни копьё, ни стрела даже самого искусного лучника, ни пуля не властны над его жизнью. А если в схватке с ним вставал какой-нибудь храбрец, будь то татарин, осман или лях, мгновение спустя тот падал к его ногам уже порубанным, так что бренные части его тела было уже не сложить. Об атамане ходили легенды. Говорили, что он владеет неким словом, почти колдовством, способным отводить от него и его коня опасность. Только вот сына Данилу не спас, не выкупил его удалую голову даже посулами выгодного обмена. В отместку отец собрал казачьи силы и атаковал Земляной город, прозываемый Топракаловом. Топракалов был пригородом Азова. Султан Селим II был серьёзно обеспокоен и, хорошо понимая, что опасность исходит от казаков Михайлы Черкашенина, гневно писал в Бахчисарай Девлет Гирею: «Зачем ты казнил Данилку, сына Мишки Черкашенина, теперь у меня казаки Азов взяли, лучших людей из Азова побрали…»

В результате того похода казаки в Азове не утвердились. Но, как отметил Н. М. Карамзин, «…сей смелостью изумили Константинополь». Имя же атамана всё больше обрастало легендами. Казаки с тех пор стали именовать его Грозой Азова. Уходя из южных мест, Михайло Черкашенин грозил турецким стенам, что в Азов он ещё вернётся.

Москва не поддержала этой войны. Все силы были сосредоточены в Ливонии и Литве. Более того, в обстоятельствах тяжёлой и изнурительной Ливонской войны какие-либо осложнения на юге, тем более столкновения с турками и крымчаками, считались нежелательными и даже опасными, провокационными, и казаки, действующие там, были поставлены вне закона: «воеводам украинских городов брать казаков под стражу и казнить».

Возможно, поэтому в 1575 году Михайло Черкашенин со своими казаками был уже далеко северо-западнее – на Ливонской войне.

Ходил ли с ним выручать Данилу и мстить за его смерть Ермак, неизвестно. Известно только, по одной из существующих версий, что за год до похода Черкашенина под Азов (1573 год) Ермак возвратился на Дон. Казаки избрали его станичным атаманом, и некоторое время спустя с отрядом в несколько сотен человек он ушёл «вольничать» на Волгу.

Глава третья

Четыре с половиной века спустя: «железные волки» Ивана Грозного

Удивительно перенестись из одного времени в другое. После серии «попаданцев», атаковавших литературу и кинематограф, когда герои приключений и битв на «тридцатьчетвёрках» и с автоматами Калашникова и крупнокалиберными пулемётами «Утёс» оказывались в гуще Куликовской битвы или при Бородине, когда, казалось, читателя и зрителя уже ничем нельзя удивить, – после всех этих фантастических ретроспекций и реконструкций традиционная дорога из прошлого в настоящее кажется порой ещё удивительней и фантастичней. И действительно, перенестись из 1572 года в нынешний день – это всё равно что из 2024-го оказаться в 2490-м или в 2500 году.

А между тем первый вариант мы счастливо переживаем.

Ещё недавно Молоди были центром сельсовета, потом сельского округа, теперь же это село «Сельского поселения Любучанское». Расположено на старом Симферопольском шоссе и немного в стороне от современной трассы М-2 «Крым», в народе – «Симферополька». Через Молоди протекает речушка Рожайка. Параллельно и старому и новому шоссе идёт третья трасса – участок Московской железной дороги южного направления. В советский период и до недавнего времени его назвали Московско-Курской железной дорогой. По нему поезда идут в Крым, в Белгород и Курск, в Тулу и Серпухов.

От Тарусы до Серпухова еду на автобусе. В Серпухове сажусь на московскую электричку. Примерно через полчаса объявляют остановку «Молоди». Выхожу.

Ничего-то тут, конечно, не осталось от того времени. Вот и речка Рожай. Где же тот холм, на котором русские воины построили гуляй-город? Века, похоже, стёрли и изменили даже здешний рельеф.

Каким было селение и его окрестности в 1572 году, понять уже невозможно. Документов о том история не сохранила. По последней переписи 2010 года в Молодях числилось 676 жителей. Население стремительно тает. Москва забирает молодёжь. Соседние Чехов, Подольск, Серпухов подбирают последнее. Будто не уходит из Молодей и подмосковных сёл и деревень Девлет Гирей, не прекращает забирать из русских селений большой полон…

Местные хроники хранят лишь общие сведения о Молодинской битве: что столкновение произошло «недалеко от впадения реки Лопасни в Оку», что «русских было всего чуть более 20 тыс.», а крымчаков в шесть раз больше и что «120-тыс. армию возглавил лично хан Девлет-Гирей I», что «Воротынский, умело маневрируя, в ряде отдельных сражений разбил войско Девлет-Гирея, завершив его разгром 3 августа внезапным ударом своего резерва в тыл татарско-турецкой армии».

Более подробны те же хроники в рассказах о здешней усадьбе. При царе Алексее Михайловиче здешними землями владели бояре Соковнины. В царствование Петра I этот влиятельный род попал в опалу. Царь казнил А. П. Соковнина, а имение передал своему сподвижнику, первому в России генерал-фельдмаршалу князю Фёдору Головину. После Головиных, владевших Молодями и окрестностями почти до середины XVIII века, имение переходит к Салтыковым. Весь архитектурный ансамбль усадьбы перестраивается в соответствии с модой и канонами того времени. Возводятся новый господский дом, службы, церковь, родовая усыпальница. Каждый новый владелец приходил сюда, на холм над речкой Рожайкой, с мыслью о том, что он и его род будет жить и плодиться здесь всегда и во все времена. Но в 1786 году бездетный князь и бригадир, бывший наместник Тамбовского наместничества Алексей Иванович Салтыков умер. Имение перешло к братьям Домашневым, Сергею Герасимовичу и Ивану Герасимовичу. Чаще здесь жил Сергей Герасимович, директор Петербургской академии наук (1775–1783), писатель и поэт. С начала XIX века усадьба погружается в эпоху матриархата: Молодями владеет вначале Марфа Яковлевна Кроткова, женщина с причудами и весёлая вдова, а потом по завещанию этой самой Марфы Яковлевны имение перешло некой Бестужевой. Бестужева продала дом и земли лесопромышленнику Ивану Васильевичу Бородину. Оборотистый Бородин сдаёт часть дома состоятельным москвичам под дачу. Перед революцией комнаты в усадебном доме в Молодях снимала семья художника Леонида Осиповича Пастернака. В повести 1957 года «Люди и положения» поэт Борис Пастернак писал: «Лето после государственных экзаменов я провёл у родителей на даче в Молодях, близ станции Столбовой по Московско-Курской железной дороге.

В доме, по преданию, казаки нашей отступавшей армии отстреливались от наседавших передовых частей Наполеона. В глубине парка, сливавшегося с кладбищем, зарастали и приходили в ветхость их могилы.

Внутри дома были узкие, по сравнению с их высотою, комнаты, высокие окна. Настольная керосиновая лампа разбрасывала гигантских размеров тени по углам тёмно-бордовых стен и потолку.

Под парком вилась небольшая речка, вся в крутых водороинах. Над одним из омутов полуоборвалась и продолжала расти в опрокинутом виде большая старая берёза.

Зелёная путаница её ветвей представляла висевшую над водою воздушную беседку. В их крепком переплетении можно было расположиться сидя или полулёжа. Здесь обосновал я свой рабочий угол. Я читал Тютчева и впервые в жизни писал стихи не в виде редкого исключения, а часто и постоянно, как занимаются живописью или пишут музыку.

В гуще этого дерева я в течение двух или трёх летних месяцев написал стихотворения своей первой книги».

Привожу этот отрывок не для того, чтобы напомнить читателю о том, что именно здесь Пастернак написал свои первые стихи, а вот для чего: даже такой образованный юноша с чуткой душой поэта не знал и не ведал о том, что здесь происходило, какая слава осеняет окрестные курганы и изгибы речки Рожайки. Притом что прекрасно был осведомлён о событиях столетней давности и подвиге казаков. А ведь в Петровскую эпоху имением владел не просто высокопоставленный чиновник, а генерал-фельдмаршал, канцлер, первый кавалер высшей государственной награды – ордена Андрея Первозванного, управлявший в своё время Оружейной палатой, Военно-Морским приказом – по нынешним меркам, министр обороны. Он, построивший здесь целый город, разбивший обширный парк с павильонами, беседками и гротами, не нашёл скромных средств, чтобы увековечить память погибших русских воинов во время битвы, которая решала судьбу Московии как государства. Конечно, Фёдор Алексеевич Головин знал, на каком святом месте он благоустраивал свою усадьбу. По всей вероятности, эта история была отражением общего отношения царствующих Романовых к прежней династии и к Ивану Васильевичу Грозному в частности. Вот когда к образу царя Ивана IV пририсовали зверские черты. И Карамзин, и Репин, и Министерство просвещения, и все прикладные историки старались, как трудолюбивые пчёлы, в одном направлении: Грозный – зверь в человеческом обличье с глубоко изломанной психикой, опричнина – несомненное зло для России. В советский период начиная с XX съезда КПСС, на котором Н. С. Хрущёв прочитал доклад о культе личности И. В. Сталина, к исторической «правде» о Грозном прибавили «правду» о Сталине. И до сих пор эти две «правды», порою слившись в одну, царят в нашей историографии, в школьных учебниках, в публицистике.

Молодинская битва московского войска и крымско-ногайско-турецкой коалиции произошла летом 1572 года близ Серпухова. Временные рамки её: 26 июля – 2 августа. К тому времени набеги крымского царя Девлет Гирея стали регулярными. Каждое лето хан приводил войско на рязанские, каширские и коломенские места и уводил в Крым большой полон для продажи на азиатских и средиземноморских рынках. А в минувшем 1571 году сжёг Москву и разорил большое количество городков, снова уведя в рабство огромный полон. Как утверждают историки, исследователи той поры, поход объединённого войска под командованием хана Девлет Гирея в 1572 году не был по своей главной сути очередным набегом с целью грабежа и поживы за счёт соседа, ослабленного непрекращающейся Ливонской войной. Степь пришла стереть с лица земли, поработить Московскую Русь, расчленить её на улусы, поставить своих наместников в каждый из них и обложить данью. Дань должна быть такой, чтобы улусы не захирели и не вымерли, но и не смогли усилиться. А для этого из урожая каждого года жителям улусов нужно было оставлять столько, сколько нужно для прокорма, не более того. Крепких юношей верстать в войско для ведения боевых действий и охраны рубежей на юге и востоке. А девушек – в гаремы Крыма, Бухары, Самарканда и Средиземноморья. Одновременно Девлет Гирею отошли бы Казанское и Астраханское ханства, которыми пока ещё владела Москва и собирала с них дань. При таком раскладе действительно можно было подумывать о возвращении великого царства Золотой Орды.

В Коломне на смотр собрали войско. Детей боярских, лучших дворян, стрельцов и прочих собрали из всех городов и городков, ходивших под рукою Москвы. Как свидетельствует «Полковая роспись “Берегового” войска М. И. Вротынского», составленная в начале 1572 года, под московские стяги встали 170 мещерян, 210 суздальцев, 1000 галичан, костромичей и балахонцев, 450 новгородских помещиков Бежецкой пятины, 350 человек «из украинных мест» и из Новосили, а ещё большое количество казаков, так что, когда их распределили по всем четырём полкам в качестве лёгкой кавалерии, в каждом оказалось не менее пятисот сабель. Царь, прибывший в Коломну на смотр, был обескуражен: в полках не насчитывалось и половины того, что он ожидал увидеть. Московия была истощена Ливонской войной. Людской ресурс таял под стенами северных городов. Таял как воск. К тому же города два года терзали моровое поветрие и неурожай – засуха, меженина. А тут ещё крымцы, стакнувшись с турецким султаном, решили оторвать от царства Казань и Астрахань. Отдавать хану эти земли нельзя. Астраханью, в случае крайней нужды, пожертвовать ещё можно. Можно кинуть эту кость Девлет Гирею. Но Казань – нет. Ни при каких обстоятельствах. Так думал Иван Васильевич Грозный, осматривая тяжёлым взглядом земские и опричные полки в Коломне. Лучшие-то войска были заняты на севере. И самые надёжные воеводы были тоже там. Благо казачков удалось сманить с Дона, с Кубани и даже с Яика. Но чем расплачиваться с ними? Бояре подсказывают: и не надобно с ними расплачиваться, тратить на них серебро и золото, тем более что в казне его уже почти и не осталось, пускай, мол, радуются прощению прежних грехов и воровства на порубежье и в поле. Лихой народец. Ослушники. Но всё же свои. Православные.

Казаки в Коломне на смотру стояли отдельной ордой. В лохматых шапках, несмотря на то что зима уже миновала. Их ряды пестрели чёрными, синими, малиновыми и даже зелёными зипунами и польскими кафтанами, такими же разноцветными широкими шароварами, и разве что татарских халатов там не хватало. Такие покажутся в поле – и попробуй отличи их от басурман. Царь смотрел на них с неприязнью, но и с любопытством. Предводительствовали над ними несколько атаманов. Главным среди них считался Мишка Черкашенин. Вот уж воин так воин! Воеводы доносили о нём: храбр и изобретателен, войско своё держит в кулаке, так что все сотни ему послушны через таких же отважных атаманов и есаулов. Атаманов и есаулов, сотников и прочих они назначают себе сами и подчиняются им в бою и походе беспрекословно. Воеводы в их служебный чин и иерархию не вмешиваются. Кроме Мишки Черкашенина есть у них и другой атаман, такой же умелый и твёрдый воин, прозванием Ермак. Есть и иные.

В «Разрядной книге о “береговой службе” и отражении нашествия крымских татар в 1572 г.» записано: «И тово лета смотр был у государя ево государевым людям на Коломне апреля в день бояром и дворяном и детем боярским дворовым и городовым конской и их даточным людям хто что дал государю в полк людей. И после смотру, собрався с людьми, бояром и воеводам велел государь идти и стоять на берегу по местом: в большом полку в Серпухове, а правой руке в Торусе, передовому полку в Колуге, сторожевому полку на Кошире, а левой руке на Лопасне».

О битве при Молодях мы рассказали. В завершение стоит привести цитату из эссе историка М. Б. Елисеева: «Переоценить значение победы при Молодях сложно. После разрушительного набега Девлет-Гирея в 1571 году и сожжения Москвы, после учинённого там нашествием разорения Русское Царство едва держалось на ногах. И тем не менее, в условиях не прекращавшейся войны на Западе Москва сумела отстоять свою самостоятельность и надолго устранила угрозу, исходящую от крымского ханства. Османская империя вынуждена была отказаться от планов вернуть среднее и нижнее Поволжье в сферу своих интересов, и эти регионы были закреплены за Москвой. Территории Астраханского и Казанского ханства теперь уже окончательно и навсегда вошли в состав России. Москва укрепила влияние на Юге и Востоке своих границ. Пограничные укрепления на Дону и Десне были отведены на 300 километров к Югу. Создались условия для мирного развития страны. Было положено начало освоению пахотных земель в чернозёмной зоне, ранее принадлежавшей кочевникам Дикого поля. В случае успеха для Девлет-Гирея его похода на Москву, Русь, скорее всего, стала бы частью крымского ханства, находившегося под политической зависимостью Османской империи. Развитие нашей истории могло бы пойти по совершенно другому вектору, и, кто ведает, в какой стране мы жили бы сейчас».

Надо отдать должное полководцам этой великой битвы. Воеводам, князьям Михайле Ивановичу Воротынскому, Дмитрию Ивановичу Хворостинину, Ивану Петровичу Шуйскому, Никите Романовичу Одоевскому, славным ротмистрам из немцев Юрию Францбаку и Генриху Штадену.

Судьба оказалась немилостивой к главным из них. Уже вскоре после Молодинского дела Воротынского и Одоевского взяли под стражу. Вместе с ними схвачен был и второй воевода Большого полка боярин Михаил Яковлевич Морозов. Все трое – герои Молодей. Что им Иван Грозный ставил в вину, неизвестно. В записках Андрея Курбского читаем, что – колдовство. Притом что Грозный верил в злую силу волхвования, такое обвинение всё же нелепость. Тем более что и опричнина к тому времени уже была отменена и крутые порядки и приговоры сошли на нет. Но казнили всех троих. А Одоевского и Морозова вместе с жёнами и детьми.

«Отблагодарил» Грозный и молодого воеводу князя Хворостинина. Напомним, Дмитрий Иванович был из опричников. В том же роковом 1573 году Хворостинина послали во главе войска усмирять взбунтовавшуюся «луговую черемису». Дело было на казанских землях, которые Москва уже числила своими. Хворостинин не учёл «снегов великих», в пути задержался и к назначенному месту сосредоточения войск опоздал. Иван Грозный отстранил его от командования, приказал обрядить в женское платье и заставил молоть муку… Но Дмитрий Иванович выжил и потом успешно командовал на различных театрах беспрерывно ведущейся войны, особенно отличился в деле под Лялицами за Невой, где во встречном бою опрокинул шведов.

Что ж, правители иногда именно так воздают своим лучшим воинам за великие победы.

Глава четвёртая

Волга

Что заставило Ермака покинуть Ливонию и Литву и, по сути дела, радикально изменить свой образ жизни, неизвестно. Кстати, это был всё тот же 1573 год. Версий, как всегда в таких случаях, множество. Историк Руслан Скрынников, версии которого в первую очередь стоит придерживаться и нам как наиболее состоятельной, говорит о том, что пребывание Ермака и его атаманов в этот период на Волге не было бегством, а тем более дезертирством казаков с западного театра военных действий. Это – во-первых. Во-вторых, оно никак не связано с историей ограбления персидских послов. Тщательное исследование документов Посольского приказа, частично сохранившихся до наших дней, целиком опровергает версию «воровства» ермаковцев и самого атамана на Волге в отношении «послов кизилбашских». «Персы, – пишет Скрынников, – были ограблены через несколько лет после гибели Ермака. А значит, Ермак не имел никакого отношения к разбойному нападению, которое приписал ему летописец». Этим летописцем был тобольский историк, картограф и писатель Семён Ульянович Ремезов (1642–1720). Составлял он свой свод много позже описываемых им событий, используя более ранние труды, в частности так называемую «Летопись Сибирскую краткую Кунгурскую». Авторство её принадлежит архиерейскому дьяку Савве Есипову. Савва Есипов трудился над летописанием по поручению первого архиепископа Тобольского Киприана, прибывшего в сибирский свой удел в 1621 году и, чтобы прославить новую, только что учреждённую епархию, задумавшего «канонизировать местных подвижников». Самой яркой и популярной фигурой в Сибири среди православных, а впрочем, и не только, был Ермак.

Савва Есипов трудился, исполняя поручение архиепископа, усердно и, по возможности, добросовестно. В то время в Тобольске ещё живы были старые казаки, многое помнившие, но многое и забывшие за давностью лет, однако охотно делившиеся с дьяком рассказами о своём атамане. Мы ещё вернёмся к добрым делам преосвященнейшего владыки Киприана, но теперь поговорим на тему роковых неточностей, допущенных летописцами, скорее всего, без всякого злого умысла.

Итак, Савва Есипов записывал «сказки» ермаковцев спустя без малого сорок лет после сибирских дел Ермака. Старики вспоминали, за давностью событий что-то сдвигали во времени, с чем-то соглашались, с чем-то нет, что-то невольно искажали. Прошло ещё восемьдесят лет. Уже в петровские времена во время служебной поездки по Тобольской губернии в уездном городке Кунгуре казак Семён Ульянович Ремезов, исследуя возможности и условия строительства здесь заводов по производству меди и селитры, обнаруживает среди прочих бумаг Саввы Есипова летописание. Тут же делает с него список. И потом, по возвращении в Тобольск, вставляет в свою «Историю Сибири» («Ремизовская летопись») многие места из есиповского труда. В особенности то, что касается деяний атамана Ермака и его казаков. Савва Есипов в своих оценках одиссеи атамана и его казаков колеблется от сдержанной строгости до восхищения. Киприану же своего рода житие Ермака Тимофеевича нужно было для того, чтобы поминать покорителя Сибирского ханства в храмах епархии. Именно поэтому, чтобы наиболее соответствовать принятому стилю, многие страницы есиповского летописания украшены общими местами по образцу описания подвигов полководцев древности. Зачастую тобольский летописец брал те образцы из известных книг и житий, повествующих о событиях, происходивших в иные времена и в иных странах. Когда всё было готово, летописание и прочие бумаги отослали в Москву. Там послания попали в руки патриарха Филарета. «Великий государь и патриарх Филарет, – пишет Скрынников, – имели свои счёты с вольными казаками». В летопись, по всей вероятности уже московскими книжниками, по воле Филарета были внесены необходимые поправки. И «составленная его попечением летопись без обиняков назвала Ермака и его казаков ворами. О поминовении разбойников, – заключает Скрынников, – не могло быть и речи». И только после смерти Филарета церковные иерархи, более бережно относившиеся к отечественной истории, в частности к сибирскому походу, учредили «вселенское» поминание Ермака и его казаков. Теперь «вечную память» пели не только в Тобольске и сибирских храмах, но и в московских и по всей православной Руси.

Кстати, при составлении летописи Савва Есипов встречался и беседовал с атаманом Иваном (Черкасом) Александровым. Время не щадит человека, и в первую очередь его удалой молодости, и перед летописцем, который был много наслышан о подвигах самого молодого атамана-ермаковца, предстал человек с сединами старца и глазами человека и воина, повидавшего многое. По всей вероятности, эта беседа была интересной, и, возможно, именно в ней таились разгадки многих тайн Ермака. Ведь Черкас Александров с самых юных лет служил сперва в товарищах, а потом и атаманом в станице Ермака. Вот бы заглянуть в невозможное – в стенографический отчёт этой беседы. Но это уже другой жанр…

Есть версия, что первый летописный свод, состоящий из воспоминаний ермаковцев, создал не кто иной, как Черкас Александров.

Глава пятая

1582 год

По поводу года начала сибирского похода Ермака в отечественной историографии долгое время шли горячие споры, и в конце концов исследователи окончательно запутали своими «бесспорными» доводами эту тему. Пока за дело не взялся историк Скрынников. Он скрупулёзно исследовал свод первоначальных документов, перерыл все доступные архивные собрания и пришёл к выводу, что поход дружины Ермака за Камень начался в 1582 году, а ещё точнее – 1 сентября вышеназванного года.

Новолетие в те поры начиналось не с января, как теперь, а с сентября. Долгих сборов в вотчине Строгановых в Сольвычегодске[22], как о том повествует Строгановская летопись, не было. В строгановских городках на Вычегде и Каме ермаковцам, вопреки утверждениям той же летописи, а вслед за ней и целому отряду исследователей, жить не пришлось. Поход за Камень отряда Ермака был энергичным, по тем временам и срокам почти молниеносным; после непродолжительных переговоров со Строгановыми и сборов Ермак повёл свой полк по рекам Перми Великой на северо-восток к Становому Хребту.

Но вернёмся немного назад, в историю, в те обстоятельства, которые, как нам кажется, и снарядили этот поход казаков в «неведомую Сибирь».

Последний западный поход Ермака в составе царской рати состоялся в 1581 году. Узнав о планах польского короля Стефана Батория напасть на Псков, Москва предприняла встречный ход: в литовские пределы была послана рать под предводительством воеводы князя Дмитрия Хворостинина. Основу войска составляли дворянская и стрелецкая конница, а также служилые татары и казаки. Из Смоленска путь лежал на Дубровну, через Днепр на Шклов и Могилёв. У Шклова литовцы выставили большое войско и пытались остановить русский поход. Произошла большая битва. Потери с обеих сторон были значительными. Поле осталось за русскими. Дальше Хворостинин повёл войско на Могилёв. Город взять не удалось, пожгли посад и устремились к Радомлю и Мстиславлю. И вскоре повернули назад. По всему видать, этот поход был попыткой Москвы отвлечь Батория от Пскова. Но Европа уже собрала силы и от вожделенной добычи отказаться не могла.

Могилёвский воевода Стравинский, отбив атаки московского войска, прислал Баторию подробное донесение о своих действиях и действиях войск противника во время осады Могилёва. В донесении были перечислены имена русских воевод, командовавших корпусом вторжения. Оказались в том списке и казачьи командиры: «Василий Янов – воевода казаков донских и Ермак Тимофеевич – атаман казацкий». Так и было: Янов привёл в войско Хворостинина донцов, Ермак – волжских казаков.

К вопросу о дате сибирского похода. Могилёвское дело было в конце июня 1581 года. Таким образом, до конца августа Ермак с казаками, с обозом, наличие которого всегда замедляет движение, никак не мог добраться до Волги и Вычегды. Какое-то время среди историков имела хождение версия о двух Ермаках. Руслан Скрынников с иронией писал об этой версии: «Один Ермак Тимофеевич будто бы служил на государевой службе с отрядом донских казаков, а другой Ермак Тимофеевич с волжскими казаками “воровал” на Волге, после чего ушёл в Сибирь». Ирония иронией, но недавно просочились сведения о том, что примерно в это время в Полоцком повете неким Ермаком продавалось имение.

На всё это можно, конечно, махнуть рукой, но можно и задуматься. А задуматься вот о чём: тема Ермака и участия казачьих отрядов в походах царских войск периода Ливонской войны и войн с Речью Посполитой и Литвой ещё недостаточно изучена и ждёт своего кропотливого исследователя.

К началу 1582 году на северо-западе война между ливонскими городами, с одной стороны, литвой, ляхами и Москвой с другой стороны, начала утихать. Заканчивались кровопролитные сражения, к тому времени истощившие все противоборствующие стороны. Московское царство и Речь Посполитая через своих послов наконец достигли договорённости о перемирии и заключили его. Царь приказал распускать по домам полки, содержание которых обходилось казне слишком дорого. Расплатились за службу и с казаками. Всё, западный поход для Ермака и его людей закончился.

Как известно, шальные деньги кончаются быстро. Энергичные во всём, вольные люди скоро промотали и своё жалованье. Новых поступлений в виде трофеев, взятых «на копьё», больше в этом краю не предвиделось. Ермак и его атаманы повели людей на Волгу.

Но как они попали в Сибирь? В «заказ» от Строгановых как-то не особенно верится. Атаман Ермак к тому времени был уже фигурой крупной, способной исполнять уже не частные, а государственные «заказы».

Есть предположения, что поход казаков в Сибирь не был «походом за зипунами» и даже инициативой Строгановых – мощной атакой на столицу Сибирского ханства раз и навсегда отбиться от сибирских татар и местных волжских князьков, повадившихся в их вотчины. Непросто поверить и в то, что Ермака в Сибирь послал, мол, сам царь. Разумеется, не сам, а устами своих ближних людей, мудрых и надёжных, в чьём доверии не сомневался бы и атаман. Грозный, вне сомнения, знал Ермака, был наслышан о подвигах его отряда, видел его в бою. Атаман ходил под его рукой с самого Казанского дела в 1552 году. А тому минуло уже тридцать лет. Царскую уверенность в своей надёжности как воина и атамана Ермак выслужил годами совместных походов и битв.

Сибирь давно привлекала Москву. Крым и османов воеводы хорошенько отделали десять лет назад, и с тех пор больших дел замышлять они не осмеливаются, но мелкие набеги продолжались. Трудно отучить волков от овчарни. Но те набеги пресекали воеводы и казаки. Пограничная служба к тому времени была уже отлажена и действовала исправно. Как только из степи выплёскивалась на север очередная стая, впереймы ей Москва высылала опытных волкодавов. Они знали своё дело. Поволжье беспокоило, но его можно замирить жёсткой рукой. Войска на западе высвободились, воеводам только прикажи. А если прибрать к рукам Сибирь, если смирить силой воцарившегося там хана Кучума, то Московское царство обретёт и дополнительную устойчивость, и новую силу. Сразу и Поволжье притихнет, подожмёт свой лисий хвост. К тому же за Уралом много добра, которое буквально лежит под ногами. О том твердят свои и заморские купцы. Англичане и голландцы готовы лёд ломать, а только отдай им морской ход на восток по Студёному морю. Уже и чертежи[23] заготовили. Через плечо готовы прыгнуть. Русские купцы и промышленники давно уже освоили этот небезопасный путь в устье Оби, но не окажутся ли заморские дельцы более оборотистыми и не выдернут ли соболиную шкурку из рук новгородцев и двинян?

Какое-то время царь, явно очарованный умением англичан прочно поставить дело, всячески споспешествовал им, предоставлял различные льготы, порой даже прижимая своих купцов и промышленников. Таможенные сборы были достаточно велики, прежде казна столько серебра не получала ни от своих, ни от заморских торговых людей. Царь настолько расположился к Англии, что какое-то время даже вознамеривался жениться на английской королеве Елизавете I, о ту пору ещё незамужней девице. Но вскоре разочаровался в своих намерениях. Вдобавок ко всему ему стали доносить, что «аглинские почали многие лукавства делати над нашими гостьми и товары свои почали дорого продавати, что чего не стоит». И в октябре 1570 года, за год до московского пожара, он велел писать Елизавете: «А Московское государьство покаместо без аглинских товаров не скудно было». И, не дождавшись ответа на деловые предложения по поводу освоения территорий, которые теперь называют Северным морским путём, обидно укорил в «девичьем уме» и неспособности решать государственные дела: «Но, видно, у тебя, помимо тебя, другие люди владеют, и не только люди, а мужики торговые, и не заботятся о наших государских головах и о чести и о выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли. Ты же пребываешь в своём девическом звании, как всякая простая девица[24]. А тому, кто хотя бы и участвовал в нашем деле, да нам изменил, верить не следовало». Дела с англичанами надобно вести осторожно, с оглядкой на их коварную ловкость и алчность. Выдернут из-под русской руки зауральскую землицу и все тамошние угодья.

…Выдернут, ещё как выдернут, и насмехаться ещё будут, а со временем сибирские реки за свои сочтут. И поволокут в свои портовые города мягкую рухлядь мимо русской казны. Вскоре Грозный все льготы английским «мужикам торговым» отменил.

Сибирь сказочно богата. Но всё не приходили срока заняться ею, хотя, было время, сама в руки шла, тамошние князьки поминки слали и пред «белым царём» колена преклоняли. Соболиные угодья, пушнина, богатейшие рыбные ловли, золотые и серебряные самородки и пески в таёжных реках. Немногочисленное население местных невоинственных племён можно сделать ещё более покорным при умном с ним обращении. Не об этом ли думали царь Иван Грозный и думские бояре, размышляя о том, как наполнить истощённую долгой войной казну, и не эта ли беспокойная забота толкнула царя и думских бояр послать за Камень во владения хана Кучума казачью разведку боем во главе с надёжным атаманом и опытным воином, испытанным во многих походах и битвах?

Так что стоит, дорогой читатель, стоит представить и такую картину…

…Давно они не видались, князь Иван Петрович Шуйский и атаман Ермак Тимофеевич. Первый заметно возмужал, осел, как говорят в народе, в корень. Густые брови, некогда юношески русые, подбелила лёгкая седина. Второй как будто бы и постарел, но на плечах его кольчуга, некогда подаренная старым князем Петром Ивановичем Шуйским, лежала так, как и двадцать лет назад. Атаман не раз видел князя издали, когда мимо проезжала свита командующего. Наблюдал, как окружённый батожниками[25] князь оглядывал шанцы и стены очередного немецкого города, который предстояло брать приступом. Видел и на псковской стене год тому назад, когда Шуйский, будучи осадным воеводой, готовил гарнизон к возможной осаде польским королём Стефаном Баторием. Впоследствии именно это и случилось. Но волжские казаки неожиданно покинули Псков и ушли на юго-восток за несколько месяцев до развязки псковской драмы, гибели атамана Мишки Черкашенина и снятия Баторием осады.

И вот наконец встретились с глазу на глаз. Князь зачем-то призвал его к себе. В просторной палате, куда проводил его княжеский слуга, никого, кроме Шуйского, не оказалось. Слуга, поклонившись воеводе, тоже вышел. Они остались одни.

Обнялись, как когда-то на Оке.

После нескольких фраз, обязательных для бывалых воинов, которые давно воевали бок о бок, Шуйский вдруг сказал:

– Если Баторий всё же придёт… – сделал паузу и продолжил: – Но как придёт, так и уйдёт. Пскова мы не отдадим. После этого скорее всего будет подписано перемирие. Казна пуста. Войска будут распущены по волостям. Воеводы и атаманы получат новые назначения.

– Атаманы – люди вольные, – заметил Ермак, прерывая, как видно, заранее обдуманную речь князя.

Тот отреагировал молчаливым кивком, при этом не отрывал внимательного взгляда от атамана. Ермак стал догадываться, что Шуйский пригласил его неспроста и то, что в палате более никого нет, тоже неспроста. Тяжёлую турецкую саблю в зелёных ножнах, отделанных серебром, он по привычке пристроил между колен и положил ладони на рукоятку.

– Наказ тебе от государя, Ермак Тимофеевич. Строгановы жалуются, что ногаи и местные остяки и вогуличи нападают на их городки, разоряют соляные варницы, угоняют народ с пашен и селений.

Ермак вопросительно посмотрел в глаза Шуйскому. И тот ответил:

– Государя беспокоит не имущество Строгановых. Если даже они от местных разбойников потеряют многое, то скоро ещё большее наживут. Остяки, вогуличи… – Шуйский махнул рукой. – На этих управа найдётся скоро. Но из-за Камня проникают на Каму сибирские люди. Кучум набирает силу. А для какой надобности? Тюмень не ладит ни с Сарайчиком, ни с Крымом. Все мнят себя великими ханами, царями! Каждому из них снится Золотая Орда, и всяк в ней – царь царей!

– Чужие сны, как чужая жена, сладки.

Шутка атамана понравилась Шуйскому, он засмеялся. Но смеялся он другому. И если бы Ермак внимательно следил за выражением его лица, то заметил бы, что смеялись только губы воеводы, глаза же оставались холодными, неподвижными. Ермак тоже молчал. Ход разговора ему уже был почти понятен. Нетрудно было догадаться, к чему клонит князь. Даже когда собирался казачий круг, Ермак говорил последним, выслушивал всех, а потом поднимал руку.

Выходит, судьбу его и его казаков снова решал царь. И путь им выпадал такой. Сперва идти на Волгу. Там отыскать атаманов, собрать казаков, пополнить отряд, подлечить раны. Пустить весть и на Дон, и в черкасские зимовья, что на Яике казаки затевают большое дело.

Единолично принять такое решение Ермак не мог. Но Шуйский тут же предупредил, что огласке такое предприятие не подлежит. Только трое посвящены в эту тайну: государь Иван Грозный, думский боярин князь Иван Петрович Шуйский и он, атаман Ермак Тимофеевич.

– Значит, чашу сию мимо меня пронести невозможно?

– Невозможно.

И всё же Ермак попросил время на обдумывание.

Время было тревожное. Оно, если вдуматься, и не кончалось. Особенно для казаков. Метались между Доном, Волгой и Днепром, увеличивали счёт своим ранам, пока не получали последнюю, смертельную, где-нибудь под Могилёвом или Венденом, на Переволоке или в Ногайской степи. Только тогда успокаивались в земле братского кургана или прямо в ковылях. Вести свою дружину, в которой с каждым братался в бою, звать в неведомое, не объяснив ни целей, ни всех условий похода, Ермак считал тоже невозможным. А если заведёт их на верную погибель? Какой же ты атаман, раз перед казаком, который доверил тебе всё, что имеет, даже самое дорогое и последнее – жизнь, умысел под замком держишь? Да за это тебе, когда откроется вся правда – а она рано или поздно откроется, – самый распоследний казак вправе прямо на кругу голову саблей снести. А потому сказать надо. Только не сразу и не теперь. Чтобы огласка не пошла. Вот в какую западню, Ермак Тимофеевич, сунул тебя государь своим извилистым и жестоким умом. А ты думал век в поле полевать, по рекам струги править да по берегам шарпать, ногайские табуны в степь угонять да с товарищами дуван делить.

Нет, Москва крепла, царство ширилось, мужало. Бесконечные войны и кровавые битвы истощали лишь казну. А её-то, казну, можно и пополнить. А воины, способные носить копьё и обучиться стрельбе из пищали, уже подрастали в русских городках, в многочисленных селениях, в казачьих зимовьях. Брось государь клич, и потекут обозы со всех концов царства на главное соборное поле под Коломной, придут оборонить свою землю и свои семьи и нижегородцы, и козляне, и туляки, и рязане, и смоляне, и новосильцы, и все иные, кто чувствовал себя объятым сенью московского стяга. Не останутся в стороне и казаки – донцы, волжские, черкасы, запорожцы. Отсыплет ли казна оговорённого серебра в счёт уплаты за поход, прижмёт ли, как часто случалось, так, что придётся довольствоваться лишь тем – порой немалым, – что посчастливится взять «на копьё»[26], дело второе. Его обычно всё же улаживали, пусть и задним числом, пусть и не серебром, но различными льготами, дарами, послаблениями. Всё меньше простора для самочинных дел оставалось казакам. Обрубали его, обкусывали царские воеводы со всех сторон. Однако по-прежнему Москва могла смотреть сквозь пальцы на некоторые вольности, особенно в Степи и на Волге. Заскочит какой-нибудь мурза с отрядом татар или ногаев в пахотные края в рязанские или тульские пределы, чтобы пограбить и пожечь городки и селения, нахватать полона, чтобы продать на восточных рынках, а казаки тут как тут. Налетят где-нибудь на переправе через реку, отобьют полон, а если дело окажется удачным, то залетят ещё и в кочевья ногаев или татар и хорошенько пограбят тех, кто вчера пошёл по шерсть, а сегодня вернулся стриженым… И пускай потом в Москву скачет очередное посольство с жалобами на разбойников-казаков, которые сотворили такое лихо, там им скажут, вежливо кланяясь от имени государя: мол, казаки «деи» творят не по их, московской, воле, а самочинно, что атаманы не их подданные, а живут «в поле» вольно. Вот каким серебром зачастую расплачивалась Москва со своими верными защитниками.

Ведь и позволение отбыть на Волгу, считай – на волю вольную, тоже было «серебром» от самого государя, и ничем иным. Так что цени это, Ермак Тимофеевич. Распрощайся с литвой, с ливонскими городами, с воеводами, которые водили тебя и твоих казаков на приступ, с Мишкой Черкашениным и другими атаманами и ступай на волжский простор. А там, даст бог случай, и объяснишься с товариществом, чтобы поход твой, если ему суждено состояться, не был злым умыслом и петлёй, накинутой на шею брата.

Глава шестая

Четыре с половиной века спустя: «воры» или люди государевы?

Не утихают споры историков, краеведов, публицистов и знатоков разного толка о, как нам кажется, главном. Кто же был этот удалой атаман Ермак Тимофеевич, «заворуй волской» или всё же государев человек, выполнявший на Урале и в Зауралье важнейшую на тот момент военно-государственную миссию? Какая мысль жгла его, когда он вёл своих товарищей через Камень, а потом громил Кучумовы отряды, стремясь добыть голову самого сибирского хана?

Скудость источников, сохранившихся с того времени, и противоречивость более поздних летописей-интерпретаций «похода Ермака» не дают ответов на главные вопросы. Так что работы у историков с течением времени не убавляется. Цель же этой книги не научная, таких претензий она не имеет, оставим науку историкам, специалистам. Наша же цель скромная: напомнить читателям о славном имени русского сибиряка, о казачьем атамане Ермаке Тимофеевиче, о его дружине и подвигах, которые совершили они, порой и неосознанно, во славу Отечества. Мы пишем его мужественный портрет на фоне тех пейзажей и событий, созерцателем и свидетелем, а порою и действующим лицом которых он был. Пишем доступными нам красками и средствами, одним словом, тем, что далось в руки, что хоть чем-то, пусть даже малым, но помогает создать образ героя, воина, первопроходца, вольного казака, гулевого атамана и одновременно государева человека, которому судьба положила выжить в степных и ливонских походах, на Дону, на Оке и на Волге, в жестокой битве при Молодях, а потом пройти по уральским переволокам, спуститься на сибирские реки и пройти по ним с боями до столицы Кучума, до Чевашского мыса.

Шёл Ермак, неся не только меч, но и крест. Автор Кунгурской летописи подробно зафиксировал состав войска, отправлявшегося за Камень. Были там, кроме прочих чинов, вроде десятников и пятидесятников, литаврщики, барабанщики, знамёнщики, трубачи и сурначи (дудари), «да три попа, да старец бродяга, ходил без чёрных риз, а правило правил и каши варил, и припасы знал, и круг церковный справно знал». Так что было кому и нехристей окрестить, коих принимали в православную казачью семью, и на бой благословить праведными молитвенными словами, и убитых отпеть. «Чёрные ризы» попам и старцу бродяге, приставшему к Ермаковой дружине, как видно, были ни к чему, их вполне заменяли кольчуги, тегиляи да колонтари[27].

Кунгурская летопись вообще удивительно богата подробностями и деталями, что ещё раз убеждает в том, что её автор либо сам был казаком, возможно даже из дружины Ермака, либо был потомком одного из них, либо беседовал с ветеранами Ермакова похода 1582 года. К примеру, вот в каких подробностях он рассказывает о наказаниях отступников, блудников и прочих, преступивших казачий устав: «И указ на преступление чинили жгутами, а хто подумает ототти от них и изменити, не хотя быти, и тому по-донски указ: насыпав песку в пазуху и посадя в мешок – в воду. И тем у Ермака вси укрепилися, а болши 20 человек с песком и камением в Сылве угружены. Блуд же и нечистота в них в великом запрещении и мерска, а согрешившаго обмывши 3 дня держать на чепи».

Как видим, за блуд наказывали мягче. Отмывали и три дня, как собаку, держали на цепи. Можно себе представить, каково было отважному и бывалому воину, покрытому шрамами многих войн и битв, сидеть на цепи возле позорного столба и сносить насмешки товарищей. Что ж, попавшие на цепь в другой раз такой участи себе вряд ли пожелают даже перед великим соблазном.

О двадцати же казаках, «угруженных» в водах Сылвы в мешках «с песком и камением», мы, пожалуй, поговорим чуть позже.

Но и Кунгурская история не лишена обмолвок о «воровстве» ермаковцев, чем впоследствии воспользовались недоброжелатели Ермака, его яростные критики и откровенные враги и самого атамана, и его дела. Это мы наблюдаем и доныне. Среди татарского населения Сибири и даже в Казани некие «историки» и «интеллектуалы» крайне националистического толка проводят мысль о том, что Ермак вторгся в пределы Сибири, проложил путь Москве огнём и мечом, что от его жестокой руки страдали сибирские люди, не желавшие этого вторжения и войной вставшие против него, что в подданство «белому царю» местных остяков, вогулов, сибирских татар, хантов, манси и других казаки приводили насильно, под дулом самопала с поднесённым фитилём. Что ж, век был суровым, и в нём многое решалось не «за любовь», а по жестокой необходимости. Головы летели и в самой Москве.

Однако ради правды истории необходимо сказать, что Сибирь отдалась в подданство Московскому царству ещё задолго до похода Ермака.

Сибирь для русских людей не была «землёй незнаемой». Предприимчивые новгородцы проникли на Урал и за Камень ещё в XI веке. Торговали с местными, обменивались, возили с сибирских рек пушнину, мороженую рыбу, птицу, туши оленей и крупного таёжного зверя. К XIII веку новгородцами был хорошо освоен так называемый «печорский путь». «Волость Югра» с её населением и природными богатствами стала новгородскими владениями, своего рода колонией Новгорода. Но именно XIII век всё изменил в судьбах и югорских племён, и русских городов и княжеств. Нашествие монгольских племён. Народы Югры были включены в состав Золотой Орды. Некоторые племена ушли на север, к Студёному морю. Но с уходом из жизни правителей Золотой Орды слабела, деградировала и военная организация, и само это средневековое полиэтническое государство, возникшее на землях центральной Евразии. В Сарае, столице Золотой Орды, между наследниками великих ханов начались распри, переросшие в настоящую войну за трон Чингисхана. Некогда великая империя с централизованной властью, хорошо отлаженной системой ясачного сбора, контролировавшая обширные пространства обжитых земель, стала распадаться. Каждый хан строил свою империю, затворялся в своём городке со своею роднёй, жёнами и детьми, вёл войны, выдавал замуж дочерей и женил сыновей, посредством этих браков придавливал слабеющих соседей и в конце концов умирал преждевременной смертью то ли от яда, подсыпанного лукавыми слугами во время очередного посольства по наущению завистливых родственников, то ли задушенный сыновьями, почувствовавшими свою силу. Тем не менее иерархия в распадающейся золотоордынской империи существовала, и тень её, великая иллюзия, ещё долго стояла над слабеющими наследниками в виде старых законов и преданий. Но ослабевала сила и законов, которые когда-то соблюдались свято и на которых строилась жизнь родов и целых племён, утрачивалось значение преданий в повседневной жизни, и они переходили в разряд сказок, которыми старики развлекали детей. И всё же то в Степи, в Сарайчике (Ногайчике), то в Крыму, то в Астрахани, Казани или за Камнем в Тюмени на великих сибирских реках появлялся человек, воин, в котором текла кровь Чингисхана, и, ощущая эту кровь как высокий долг, возложенный на плечи свыше, брал он в руки копьё и делал то, что должно делать носителю высокой крови. Такими были крымские Гиреи, ногайские мурзы, таким был и Кучум.

Кто же встал на его пути? Неужто и вправду простой «заворуй волской», которому просто везло и который смог сколотить надёжную ватагу, пронизать её, как арматурой, железной дисциплиной и хорошо экипировать?

Как бездумно и небрежно порой мы роняем неподходящие слова, иногда и не предполагая, что они, те слова, падают в историю. Потом спохватываемся, видя, что с течением времени и изменением настроений в обществе смещаются акценты, деформируется до неузнаваемости то, что казалось незыблемым, и наши слова, некогда оброненные в угоду конъюнктуре того или иного момента, – те случайные слова окрашиваются злым цветом и становятся главными, основополагающими. Вот сдвинул суровые брови Филарет Московский, читая привезённый из Тобольска список Сибирской летописи, и ничтоже сумняшеся вывел Семён Ульянович Ремезов в своей «Сибирской истории» такое: «Великий Господь Бог наш християнский, еже подаёт рабом своим от рождения, яко ж Самсону, исполинство, тако Ерману Тимофееву сыну Поволскому даже силу, спех и храбрость смлада во единство сердца и вседушно храбрствовати.

И в таковой храбрости Герман, в дружине своей Ермаком прослыв и атаманом наречен, яко зрачен[28], воюя бусы[29] по Хвалынскому морю и по Волге со многими своевольными вои, яко и царскую казну шарпал[30]».

Что делать потомкам с этими злыми, несправедливыми и нарочитыми словами и характеристиками? А что делать, раз летописец так начертал – значит, так оно всё и было. И остаётся только черпать в первоисточниках, уважительно цитировать их. Что мы и имеем.

К примеру, вот что пишут нынешние просвещённые в интернете и не только: «…после очередного татарского набега из-за Урала купец решил, что с него хватит, и вызвал с Волги самых отъявленных головорезов и самого свирепого атамана, вооружил их и отправил в Сибирь разобраться. По сути дела – заказал “браткам” целое государство!» И эта версия о волжских «братках» крепко сидит в головах нынешних любителей истории, старины и основной массы путешествующих по историческим местам России. Как посеял эти плевелы в нашем народе когда-то патриарх Филарет, недолюбливавший казаков с их вольностями, как закрепил это, не смея возразить преосвященному, тобольский летописец Семён Ульянович Ремизов и составитель Погодинского свода. Все в один голос попрекали Ермака и его казаков волжским «воровстом». Которого, при внимательном рассмотрении проблемы, и не было вовсе.

Подлинные документы, которые могли бы пролить свет на многое и из истории сибирского похода Ермака, и из предыстории, погибли. Автор Погодинской летописи сделал кое-какие выписки из них, но всё равно писал потом своё. Ведь давно известно, что и цитаты, если расположить их так, как угодно автору монтажа, могут подтверждать как одно, так и совсем другое. Погодинский летописец не был недобросовестным «монтажёром», но он всё же создавал своё.

Вот создали «воровскую» легенду и повторяют её на разные лады. И никому дела нет, к примеру, потрудиться сопоставить даты и понять хотя бы такое: персидское посольство на Волге было ограблено спустя несколько лет после гибели Ермака. Это подтверждают и подлинные книги Посольского приказа. Историк Руслан Скрынников, листая и расшифровывая подлинники этих книг, доказал это и заключил: «…Ермак не имел никакого отношения к разбойному нападению, которое приписал ему летописец». «Волжские казаки, – справедливо упрекает Скрынников летописца, – разгромили на Волге царские суда и ограбили послов кизилбашских, то есть персидских, после чего царь велел своим воеводам изловить их. Многие казаки были повешены, а другие “аки волки разбегошася по Волге”. Пятьсот воров “побегоша” вверх по Волге, “в них же старейшина атаман Ермак Тимофеев сын”».

Действительно, персидское посольство, сопровождаемое отрядом стрельцов из астраханской крепости, было захвачено вольными казаками, промышляющими на Волге, но как только они поняли, в какую историю попали и что им за это может быть, тут же освободили пленников и отпустили с миром. В Москве вскоре узнали о такой нахальной вольности казаков и были крайне возмущены. Назначили сыск, отправили воевод и войска, отыскали «скоп» виновных, схватили атамана и других. Атамана – на кол. Казаков – в петлю. И всё это на глазах у персов. Расхожий приём Москвы: ради соблюдения государственных интересов и достижения нужных целей казачьих голов не жалели. Вешали, рубили головы даже тем, кто имел, как теперь говорят, государственные заслуги, проливал кровь в царёвых ратях в степи и в Ливонии. Такое же отношение к казацкой крови передалось и летописцам. Грамотеи, собранные патриархом Филаретом для переписывания летописей и текущего летописания, были, как правило, выходцами из дворянского сословия. А для них что ни казак, то разбойник. Вот и доцитировались до «братков»…

В какой-то мере версию о разбойном прошлом Ермака, да и не только прошлом, подпитывают произведения устного народного творчества. Народ, поэтизируя жития своих героев, зачастую приписывал им подвиги других людей. Случилось это и с волжской эпопеей Степана Разина. Оба, и Ермак и Разин, казаки вольные. Никто уже и не помнит, когда появилась прекрасная песня-баллада о Стеньке и персидской княжне (автор слов Д. Садовников, композитор неизвестен), считающаяся народной. Редкое русское застолье обходилось без «Волга, Волга, мать родная, Волга, русская река…». И свою стихийную любовь народ перенёс и на Ермака. И, разумеется, вместе с персидской княжной. Существует даже легенда, что, ограбив кизилбашское посольство, казаки взяли и «красавицу княжну», которая, разумеется, как самый ценный трофей досталась атаману. Этим волжским атаманом был Ермак. Финал этой народной легенды мы знаем. В песне нетрудно Разина заменить на Ермака.

Как всегда водится в таких случаях, оплошностью «правдоискателей» воспользовались явные недоброжелатели и открытые враги. Начали ковать свои ковы. Сибири у России уже не отнять, но, раз есть трещинка, можно попытаться её увеличить – пусть будет, чтобы можно было в любой выгодный момент на неё сослаться. Воспользовавшись версией о самочинном походе Ермака и его дружины за Урал, некие татарские сообщества радикального толка вот уже много лет без устали вскармливают мысль о том, что и сам поход казаков был «воровским». Рисуют Ермака закованным в латы конкистадора, вроде Кортеса, избивающего аборигенов и отнимающего у них золотых языческих божков для последующей переплавки в слитки. Мол, он поработил местное татарское население и самоедов, обложил их непомерной данью. А на поверку – всё ложь. Злонамеренная, с далеко идущими последствиями.

Казаки Ермака были воинами, но не работорговцами. Языческих божков в золотые слитки они не переплавляли уже потому, что в Сибири они, языческие идолы, были деревянными. Ясак Москве Сибирь платила и до Ермака. Ещё в 1465 году московский отряд под предводительством воеводы Василия Скрябы перебрался через Камень и собрал дань с югорских племён в пользу Москвы. Правда, потом хан Кучум прекратил выплаты и перенаправил пушной поток в свою казну. Ермак лишь напомнил местным князькам о их старом долге. Но брал в основном съестными припасами, в которых остро нуждалась дружина. К слову сказать, сибирские уделы значились в титуле великих князей Московских уже около ста лет[31]. Татар же и другие самоедские племена придавил Кучум со своими всадниками, прибывшими вместе с ним из Бухары. И язычество в здешних краях истребил он, насаждая ислам. Но сторонники «кровавой» версии похода Ермака и слушать об этом не хотят. Их правда понятнее, потому что проще. Но это правда слабых людей, как правило неудачников. Потому что она как будто бы объясняет то неприятное обстоятельство, почему теперь, спустя века после похода Ермака в Сибирь, нам живётся всё же не так, как хотелось бы. А как? Об этом в теории противников Ермака нет ни слова.

Однако результаты их «интеллектуальных» усилий налицо. С великими усилиями, и только в последнее время, в Сибири начали устанавливать памятники и памятные знаки Ермаку и его казакам. Инициаторами увековечения памяти атамана и его дружины стали нынешние казаки, историки, краеведы, благотворители, общественные деятели. Очень красивый и достойный памятник Ермаку установлен в Сургуте. Появился памятник в Таре. Бюст открыт в Омске. Поклонный крест установлен в Тобольске в саду «Ермаково поле». Но появление каждого такого объекта почти всегда сопровождается попытками организовать скандал с намёком на «разжигание национальной розни» в Сибири: мол, отношение к Ермаку и его сибирскому походу неоднозначное. И везде противники установки памятника опираются на волжское «воровство» атамана.

Непростая история произошла вокруг Поклонного креста в Тюмени. В декабре 1992 года к 410-й годовщине Сибирского казачьего войска казаки общественной организации «Тюменский союз казаков» изготовили и установили в историческом сквере на месте предполагаемой стоянки и первого Тюменского острога Поклонный крест. У его подножия положили плиту с надписью: «Ермаку с товарищами. Потомки-казаки. 06.12.1992 года». Памятник освятил архиепископ Тобольский и Тюменский Димитрий. Через два года Патриарх Московский и всея Руси Алексий II при посещении Тюмени прочитал молитву «Атаману Ермаку со товарищами». Союз казаков России заложил традицию посвящения «в казаки» у этого креста. А потом начались нападения на святыню. Разбивали плиту с надписью. Пытались сломать Крест. Крест несколько раз пытались убрать из сквера имени Ермака под предлогом реконструкции исторического места. Переименовали даже сквер, чтобы легче было расправиться и с Крестом. Одним словом, подкапывались как только могли, используя в том числе и бюрократические средства. Сотрясали чиновничьи кабинеты письмами «от общественности», рассчитывая на трусость хозяев этих кабинетов: «В памяти сибирских татар Ермак – это просто пришлый разбойник и головорез». Но здравый смысл взял верх, благодаря жителям города Крест и восстановленный памятный камень стоят нерушимо. При опросе жителей выяснилось, что и сибирские татары высказались за то, чтобы Поклонный крест, установленный потомками ермаковцев, отныне оставался частью городской среды, напоминая нынешним гражданам о важном событии их глубокой истории.

Время умеет расставить всё на свои места. Но иногда для этого необходимо несколько веков.

Завершая тему несправедливых и антиисторических наветов на Ермака, стоит упомянуть, что сибирские татары, воевавшие с ним, чтили память о нём, и до сих пор их потомки свято берегут и сохраняют в тайне место его захоронения. Но это уже другая тема, довольно сложная и обширная, и пока мы её оставим.

Глава седьмая

Снова Волга

Но вот и Волга. Казацкий глаз невольно сравнивал её простор с тем, что доводилось видеть – с Доном, с Окой, с Днепром, с литовскими и псковскими реками, – и лучилась по лицам станичников улыбка то ли растерянности, то ли изумления: то ж не река, браты казаки, то ж море, за далью которого и леса не видать, а только небо и облака, плывущие по нему наподобие несметного числа чаек, сбившихся в станицы. Особенно ликовали сердца молодых ермаковцев и тех, кто попал на Волгу впервые. А такие были. Вот осветил широкой улыбкой своё загорелое лицо Данила Зубец, поглаживая натруженными ладонями рукоять своего богатырского оскорда. Как пристал он к дружине Ермака на Оке, так и остался в ней. А с ним несколько человек из Тарусы, Серпухова, городка Лобыньска и других мест. Это те, кто бился в полку Правой руки на Ржавце у Молодей и кто пошёл потом с ним к Могилёву и в литовские места. Как вздохнули вольного духа под Ермаковым стягом с ликом Христа, так и не пожелали никакой другой участи, суть которой народ выразит в поговорке несколько веков спустя: либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

На Волгу ермаковцы, судя по тому, что на переход им понадобилось не так уже много времени, попали речным ходом – по Днепру, Десне и Оке. И если это так, то станица – где на вёслах, где под парусом, где переволоками – шла по тем местам, где когда-то дралась под государевыми стягами за дело Москвы. Алексин, Любутск, Таруса, Серпухов, Коломна, Касимов, дальше пошли рязанские земли, муромские. Как велика Россия! Как много простора для вольного ветра, туго надувающего паруса! Птица устанет лететь, проголодается и сядет где-нибудь на пашне, чтобы подкормиться и отдохнуть для нового перелёта. А казаки всё плывут и плывут на своих боевых стругах. Но и они тоже изредка останавливаются, чтобы развести огонь, сварить кулеш или другую походную еду, размять ноги себе и коням, которых везли на плотах и которые помогали им на переволоках.

Тут, дорогой читатель, самое время рассказать о походном столе казаков. Что пили-ели, чтобы утолить голод и жажду, чем, случалось, лакомились. Есть у казаков такая поговорка: «Из пригоршни напьёмся, из ладони пообедаем». Эта поговорка отражает главный принцип походного стола вольных людей: легко приготовить, быстро съесть, максимально насытиться. Даже если казаки поступали на полный государев кошт, без собственного запаса в поход они не выступали. Брали с собой то, что долгое время могло храниться в надёжно укупоренных бочках при любой температуре: сухари, крупы, сушёную рыбу и вяленое мясо, сало; иногда гнали за собой в коше стадо живого скота – овец, быков, свиней. Война съедала всё.

Основу казацкой кухни составляли кулеш, саламаха, тетеря, щерба.

Разберём по порядку. Кулеш перед дорогой готовили в виде полуфабриката: обжаривали на масле муку или зерно, чаще всего требовалось пшено, и в нужной пропорции смешивали с солью. Оставалось только вскипятить в котле воду и засыпать в него эту смесь. Добавляли лук, чеснок, резали мелкими кусочками – чтобы всем досталось – сало. Вскоре пшено разбухало, котёл сказочно наполнялся. Полуторакилограммовой закладкой пшена можно было вполне накормить полусотню личного состава.

Саламаха, или саламата, – тоже полуфабрикат. О, это был деликатес! Особым способом приготовленное тесто обычно закладывалось в глиняный горшок. Там оно лучше и дольше хранилось. Из этого теста можно было быстро приготовить и пищу, и питьё. Если распустить водой и смешать с варёным просом – получится похлёбка. Хочешь, сделай погуще, хочешь – пожиже, чтобы похлебать. Разведённая водой саламаха употреблялась как питьё, сытное и приятное, не хуже кваса. Просяную саламаху можно было запечь – вот тебе, казак, и хлеб!

Тетеря – блюдо рыбное. Казаки, как известно, всегда селились на реках. Зимовья их редко строились на пашнях. Пахать землю – дело не казацкое. Хотя со временем и эту крестьянскую заботу приняли почти безропотно и драли дикую степь не хуже рязанских и тверских мужиков, и хлеба собирали премного. Но что касается рыбы, то на ней они вырастали, её, вяленую и сушёную, брали в походы. Хранили в бочонках, чтобы уберечь от дождей и мышей. Всегда, отправляясь в дорогу или на войну, вместе с оружием и необходимым походным снаряжением брали с собой сети и бредни. Всевозможной рыбой и раками реки тогда были полны. Наловить ельцов, щук, окуней и плотвы можно было не только в больших реках, таких как Ока, Десна, Днепр в верхнем его течении, но и в небольших, которые легко перекрывались одной сетью. На больших реках попадались сомы и осетры. Жирная рыба ценилась особо и шла на балык. Её нарезали кусками, солили, коптили и вялили. Рыбу мыли, потрошили, иногда чистили от чешуи, иногда и нет, опускали в котёл, добавляли всё той же просяной саламахи. Недолго, как и обычную уху, отваривали. Всё, через несколько минут тетеря было готова. Расчехляй, казак, свою угрёбистую ложку, садись к братскому котлу.

Щерба – рыбный суп. Почти то же, что и уха.

Ни мисок, ни тарелок у казаков не было. Обходились одной деревянной ложкой. Носилась она, как и оружие, на поясе в специальном чехле – ложечнике.

Иногда к котлу удавалось залучить приварок. Добывали дикого зверя. Это разнообразило походный стол, делало жизнь веселее.

Когда воеводы распускали войну, когда горели города и деревни, а значит, и леса, крупный зверь, как правило, уходил прочь, откочёвывал подальше от огня и железа. Но мелкий – зайцы, барсуки, бобры и различная птица – оставался на месте. Это и становилось добычей охотников. А они, и весьма добычливые, находились в каждой сотне. В лучшее же время добывали лосей, кабанов, оленей, косуль. Дикая свинья, зажаренная на вертеле над костром, не хуже домашней. Мастера правильно приготовить тушу находились всегда. Когда шли по рекам, настреливали много птицы: уток, гусей.

В голодное время шла в дело и конина. Забивали раненых лошадей, мясо варили в котлах, жарили, запекали.

Многому научились у ногаев и татар. Из степи казаки в свои зимовья и станицы не только пригоняли табуны лошадей и домашний скот, но и привозили захваченную еду. То, что приходилось по вкусу и не противно было православным устам, готовили потом сами.

Так появилась мамалыга – кукуруза, смешанная с брынзой или с пшеном и кусочками хорошо просоленной вяленой баранины.

У татар научились готовить продукты из молока: сыр, каймак, ремчук, сарсу.

Главные напитки: чай, заваренный на различных травах, иногда с добавлением сырых яиц, масла, конопляного семени; узвар (залитые кипятком сухофрукты с добавлением трав), что теперь называют компотом.

Спиртного в походе и во время боевых действий не позволялось. Ослушников могли наказать вплоть до смерти. Особенно когда невоздержанность того или иного «героя» влекла за собой гибель товарищей или общего дела.

Зато после возвращения из похода казаки пускались в буйный разгул. Тут уж старались перещеголять друг друга, перепить. Гоголевский Тарас Бульба, прибыв в вольную Сечь со своими сыновьями, как раз и застал казаков во время такого разгула. Пили пенную горилку да сорокалетние меды. Первач самого ярого розлива. Горилку пили «с локотком»: опрокидывая чарку, отставляли локоть в сторону под прямым углом. Обычай возник вот почему: казак всегда делился едой и питьём со своим конём; как только хозяин подносил ко рту кусок хлеба или кружку, конь тут же тянулся к нему своими чуткими губами. Чтобы не напоить коня спиртным, казак локоть и выставлял. Привычка вошла в кровь настолько, что, даже если и коня рядом не было, казак, опрокидывая чарку, картинно отставлял локоть. Так что и нынче настоящего казака определить легко.

Из Оки струги вошли в Волгу. Стройно прошли под красными стенами кремля, мимо руин Макарьевского Желтоводского монастыря, разрушенного казанским ханом Улу-Мухаммедом, чьи потомки сидели теперь в рязанском Касимове и ревностно служили Москве. Паруса подхватили северный ветер и бодро повлекли казачью станицу вниз по течению. Те, кто возвращался на волжский простор, оставили вёсла, закурили трубки и счастливо оглядывали даль реки и окрестные берега. Скитальцы, позабывшие дом, его запахи и уют и не надеявшиеся увидеть его прежним и своим, вновь оказались у родного крыльца. Здесь, у слияния, Волга была ещё не так широка, пожалуй, даже поскромнее Оки, но могучее её движение уже чувствовалось. Оказавшиеся на Волге впервые, с любопытством крутили головами, провожая крупных, как аисты, чаек, будто не видели их на Оке. После того как миновали устья Керженца и Ветлуги, Волга будто разлилась, а когда миновали Казанскую крепость и река приняла воды Камы, берега и вовсе стали теряться в сизой дымке и утренних туманах.

До Казани был Свияжск. У острова струги пристали к берегу. С крепостной стены бахнула сторожевая пушка. Заряд был слабый, жадный, без ядра и свинца, как определил Ермилко Ивашкин, вопросительно глядя на атамана. Ермак окликнул пушкарей:

– Здорово ночевали, православные?

Время было раннее, только развиднело, и по Волге стлало тонкие, как выбеленные холсты, косяки тумана. Ветер тоже лежал где-то на берегах, то ли в оврагах, то ли в степных ковылях. И звук пушечного выстрела, и человеческий голос разносились далеко.

– Слава богу, атаман! – ответили со стены.

Ермак сдержанно засмеялся. Казаки отстёгивали сабли, складывали их в стругах, спрыгивали в воду, брели к берегу и собирались возле ворот, над которыми тускло золотился небольшой, в две ладони, образ Спасителя. Казаки крестились, поднимая к иконе заспанные серые лица. Икона Спасителя крепилась в растрескавшемся и почерневшем от солнца и времени ковчежке. Дубовые, окованные грубым тяжёлым железом ворота были наглухо заперты.

– С чем пожаловали, вольные люди, откуда и куда путь держите? И кто у вас голова али атаман? – снова окликнули со стены.

Ермак заранее знал, что в крепость их не пустят, поостерегутся, но всё же сказал:

– Святой Троице люди православные хотят помолиться, поблагодарить за удачу долгой дороги, которая, слава богу, позади. А идём мы издалече, из самого Пскова, что на реке Великой. Царю верой и копьём служили.

– И что же, славный атаман, отстояли Псков и Святую Троицу псковскую?

– Слава богу, отстояли. Государь щедро наградил нас серебром из своей казны и отпустил на Волгу, дале служить. А веду их я, Ермак Тимофеев… – Ермаку сперва показалось, что это был старший наряда; и, конечно, о непрошеных гостях, приставших к берегу в такой час и в таком количестве, он сразу донёс в воеводскую избу, и теперь пытал ума да тянул время.

– Стало быть, верные?

– Верные. В царёвом войске состояли, наша кровь на литовских стенах. А ты кто? – не выдержал Ермак. – Зови воеводу! Что с тобой толковать!

– Не воровские, говорите? – тем же спокойным и уверенным тоном продолжала допытываться свияжская стена.

– Не воровские.

– Раз верные да царёву службу в Левонах несли, грамота должна быть.

– Зови, говорю, воеводу! С ним буду толковать! А ты, братец, отойди от стены! Не тебе же грамоту объявлять.

– Отчего ж не мне? Мне, атаман, и объявляй. Потому как я и есть воевода государевой крепости Свияжск стрелецкий голова Иван Глухов.

Ермак встрепенулся:

– Не тот ли ты Иван Глухов, с которым я когда-то на Оке у Серпухова против ногаев стоял?

– Тот самый. А не тот ли ты Ермак Тимофеев, что на Сенькином броде стругами татар топил?

– Как не тот! Тот самый и есть!

Какое-то время стена молчала. Потом послышались шаги и прежний голос с тем же спокойствием произнёс:

– Рад был с тобой, атаман, словом перемолвиться. Сымай саблю, оставь за воротами пистоли и один, без батожников, входи. А скоп твой в крепость я не пущу. Пускай молятся у стены.

– Нет, Иван, благодарствую за честь, а только без товарищей к Троице я не пойду. Помолюсь и я у стены. Она тоже православной кровью полита, а стало быть, тоже не без святости.

Казаки зароптали. Но атаманы прекратили ропот, первыми опустились на колени и стали читать молитвы. Старец Илларион, которого казаки по-семейному звали Ларюшкой, извлёк из-под одежд, никак не похожих ни на монашеские, ни даже на поповские, большой серебряный крест и, всем своим видом стараясь соответствовать торжеству наступившей минуты, поднял его над войском и таким же торжественным басом, отделяя каждое слово, стал произносить:

– Пречисте, нескверне, безначальне, невидиме, непостижиме, неизследиме, непременне, непобедиме, неизчетне, незлобиве Господи, един имеяй безсмертие, во свете живый неприступном… Пресвятая Троице, помилуй нас. Господи, очисти грехи наша. Владыко, прости беззакония наша. Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради. Господи, помилуй…

Вверху, на стене, топталось уже много народу. Там какое-то время негромко переговаривались, потом затихли, сдёрнули шапки и тоже встали на колени. Молились долго, пока старец Илларион не дочитал коленопреклоненную Троицкую молитву. Когда казаки встали и, обмахнув шапками колени, побрели к стругам, Ермак о чём-то переговорил с атаманами и крикнул стоявшим вверху у пушки:

– Православные! Казаки волят вклад сделать. Опускайте туес.

Стрелецкого голову Ивана Глухова окликать он больше не стал – много чести.

Вскоре сверху загремел, заскрёб по щелястым брёвнам сруба берестяной короб. Казаки его поймали, утвердили на плоском камне. И полетели в короб монеты, серебряные безделушки и даже золотые украшения – на благоустроение Иоанно-Предтеченского монастыря и Троицкой церкви, в которой во время Казанской войны горячо молился и просил победы сам государь. Ермак положил в берестяной короб свою толику и перекрестился, дёрнул за верёвку, и берестяная посудина, заметно отяжелевшая, оторвалась от камня и полезла вверх, всё так же задевая сухие брёвна крепостного сруба.

К своему стругу Ермак шёл рядом со старцем. Тот тоже хмурился. Раза два они останавливались, поворачивались к свияжской стене и воротам с горящим над ними образком, крестились размашисто, как крестятся в поле, на просторе. В третий раз останавливаться не стали, а только оглянулись у самой воды, где колыхались, глухо стукаясь бортами, челны. Плоты с конями только-только начали подходить, и им замахали руками, закричали, чтобы не причаливали, а шли себе дальше.

Ларюшка пристегнул на пояс свою саблю, это был тяжёлый, аккурат под его могучее плечо, турецкий клыч, и негромко, не для посторонних ушей, заговорил с атаманом:

– Вот так, Тимофеич, и будет с нами разговаривать наш государь-батюшка. Со стены да через запертые ворота.

Ермак ничего не ответил, промолчал. Сперва подумал: и правильно поступили, что не открыли ворота, пусти такой скоп, обвешанный саблями да кинжалами, в крепость… Да ведь оружие все сняли, в одних чистых рубахах остались, но к Троице их всё же не пустили, дали понять, что рылом не вышли… А мы ему – серебро вверх… на верёвке…

Все эти дни и недели, пока отряд по рекам и переволокам двигался к Волге, а теперь, когда уже дошли до своего казацкого моря, Ермак думал об одном: как, какими словами сказать товарищам, что теперь должны они сослужить государю ещё одну службу? Что ответят они, его верные братья, когда он, государь, пусть и не сам, но через своих верных слуг затворил им дорогу к Святой Троице? Затворил посреди дороги, которую он же им и определил… Ермак чувствовал, что казаки уже догадываются, что их атаман что-то утаивает от них и что наступит час, когда товарищество потребует правды, ибо судьба каждого из них, пока не окончился поход, находится в его руке. Вон и старинушка Илларион неспроста заговорил о запертых воротах.

Лукава Москва. Коварна. На благодарность скупа. И благодарность её коротка, и чем сгоряча сегодня пожалует, завтра из рук, гляди, и выдернет. Но и тому радуйся: лишь бы не вместе с головой. Но то надо понимать, размышлял атаман, что Иван Московский государство строит, в таком деле вольностям не место. А который, пусть даже и ближний боярин, сблядовал, так и голову того на плаху. Не воруй, не потакай литве, ливонам да ляхам. Ведь и он, Ермак, не одного такого, вольного, в мешке с песком опустил на дно Днепра, Оки и Дона. Станица послушна, когда атаман в чести и никому, даже ближним, потачки не даёт.

И всё же лукава Москва, и особо полагаться на её посулы не следует. Да и доверие товарищей тоже не бесконечно. И на той дороге, на которую ты ступил, Ермак Тимофеевич, оступиться нельзя.

Такими мыслями заклинал себя атаман.

Ещё когда шли Окой, казаки заметили, что по берегам стало больше дозоров. Что ни курган, то костерок горит, а вокруг него два-три человека при саблях. А то разъезд вдруг вынырнет из густых верболоз на золотистое мелководье и, не напоив коней, по невидимому знаку старшего, резко повернёт вверх и помчится бечевой[32] тропой и пропадёт в пойме. Это царские люди, которые несут службу по берегу. На Волге таких дозоров было куда больше. Поэтому о появлении казаков в окрестных городах и городках, откуда и снаряжались эти дозоры, знали заранее.

И всё же, приближаясь к Свияжскому острову-крепости, Ермак предпринял некоторые предупредительные действия. Приказал казаку Фемке и четверым другим, назначенным ему в помощь, как только струги начнут причаливать к берегу, незаметно, насколько это возможно, обежать на лёгком челне остров вдоль дальнего берега и гнать во всю прыть по течению в сторону Казани.

Как в воду глядел атаман: вскоре Фемка и казаки заметили такой же лёгкий чёлн, отплывший, как видно, из Свияжска с донесением в Казанскую крепость.

– Нажми, ребята! Атаман по серебряному сулил!

Нажали. И вскоре начали настигать свияжский чёлн. Когда стали приближаться, над головами сидевших за вёслами стрельцов раскрылось сизое облачко и бахнул выстрел. Пуля шлёпнулась в воду под самым носом казачьего судёнышка.

– Ах ты, басурманин! – выругался Фемка, выдернул из налучи лук и длинную стрелу. Но, прежде чем пустить её, крикнул сгорбившимся над вёслами стрельцам: – Поворачивай к своей крепости! Никто вас там не тронет! А не то!..

Две стрелы, догоняя одна другую, описали заданную дугу и ударили в стрелецкие вёсла. Чёлн сразу потерял ход и послушно начал поворачивать.

– Вот и ладно, ребята! – крикнул стрельцам Фемка.

Казань миновали, когда уже стемнело. День провели в устьях одного из притоков Волги, в плавнях и зарослях кустарника. Сварили кулеш. Согнали на берег коней. Наблюдали за рекой. Несколько купеческих караванов в три-четыре судна прошли на парусах и вёслах вниз и вверх. Казаки наблюдали за их ходом как коршуны, у которых связаны крылья. Ермак понимал, что многие из них за этим сюда и стремились и теперь удивлялись, почему атаман не выпускает их на волю. Не могли они взять в толк и то, зачем они из такой дали тащат с собой коней. Без плотов шли бы намного скорее и давно были бы в Жигулях. А если бы понадобились кони, добыли бы их за Переволокой, в Ногайской степи. Хороших, боевых коней. Видать, батька пожалел расставаться с верным Армасом, думали казаки и продолжали свои разговоры о Жигулях. Молодые, ни разу не бывавшие в той местности, жадно слушали байки стариков.

– А вот, братцы, раз было дело… – И так до полуночи.

У другого костра кто-нибудь из тех же стариков, уже больше двух десятков лет служивших воле и царёву делу рядом с Ермаком, глядя в непроглядную темень летней волжской ночи в ту сторону, где осталась Казань, вдруг говорил:

– Вот где земля казацкой кровушки попила. Вот уж где погуляли мы с Тимофеичем.

Впрочем, стоп. Тут, братцы, как ни крути, а надобна отдельная глава, поскольку подступила большая тема. Мы её всячески обходили, надеясь на то, что довольно и упоминаний, беглых экскурсов в прошлое, но, видит Бог, этого мало. Постараемся рассказать о казанском походе Ермака и его товарищей непространно – Строгановы ждут, – но всё же отдельной историей.

Глава восьмая

Казанское дело

В старинных казацких песнях и былинах Ермак Тимофеевич в Казанском походе упоминается уже атаманом. В то время, в 1552 году, от роду ему было около двадцати лет, не больше. Впрочем, как отмечают историки казачества, круг мог избрать своим походным атаманом человека не по летам, а по заслугам. Возможно, двадцатилетний Ермак пришёл под стены волжской столицы татар и не атаманом, а простым казаком, и это ничуть не умаляет его воинских заслуг в решительной битве Москвы с Казанью.

Однако народ знает глубже и помнит крепче летописей. Вот одна из песен о Ермаке. Можно, как говорят, ей не верить и списать по статье простонародной наивности, а можно глубоко задуматься.

Пойдёмте мы, братцы, на Куму-реку[33],

На Куме-реке зимовать будем,

Мы поделаем балаганы камышовые,

Разъезды будем иметь дальние

До того-то местечка до урочного,

До того-то кургана до высокого.

Не буря шумит и не гром гремит —

От царя к Ермаку посол бежит,

Подаст он указы государевы.

Принимал Ермак указы

Сам вычитывал,

Прочитавши указы, речь возговорил:

– Я тебя, посланничка, не слушаю,

А я сам к царю на ответ пойду…

Тут стал государь его спрашивать:

– Не ты ли Ермак, сын Тимофеевич?

Не ты ли воровской донской атаманушка?

Не ты ли гулял там по синю морю?

Не ты ли разбивал мои кораблики?

Тут ответ держал добрый молодец:

– Тот-то я то Ермак сын Тимофеевич,

Тот-то я то казачий атаманушка,

То-то я то гулял по синю морю,

То-то я то разбивал кораблики,

Но кораблики были не орлёные,

Не орлёные были, не таврёные,

Не платили государю дани-пошлины…

Царь, прощая ослушание, Ермаку говорит:

– Сослужи ты, Ермак, мне службу верную.

Возьми ты, Ермак, мне службу верную.

Возьми ты, Ермак, мне Казань-город.

……………………………………

Тут ответ держал добрый молодец:

– Ты – надежда наш, православный царь!

Да не воры мы, не разбойнички,

Мы морские лишь все охотнички,

Разбивали мы там бусы-кораблики…

Отслужу я тебе службу верную.

Ты позволь мне, царь, Казань-город взять…

Государь говорил, как в трубу вструбил:

– Хорошо ты, Ермак, на суду стоял,

Хорошо пред царём ты ответ держал,

Но ой ты, удалой добрый молодец,

Ты Ермак сын Тимофеевич!

Ты скажи, как мне Казань-город взять?

– Ты надежда наш, православный царь!

Прикажи мне идти с донскими казаками-охотничками.

Если рыть подкопы под Казань-город,

Закатить бочонки зелья лютого…

Поставлю тебе две свечи воску ярого

И поставлю часового своего надёжного,

Донского казака, есаулушку любимого,

Ты узнаешь, как в Казань-город войтить,

Как догорят две свечи воску ярого.

Скликает Ермак донских казаков:

– Ой вы, донские казаки-охотнички,

Вы донские, гребенские сы яицкими!

Гряньте-погряньте вверх по Волге-реке

В тот славный Казань-город…

На белой заре на утренней

Воску ярого свечи догорают.

Глубокие подкопы разрываются,

Стены каменные разваливаются…

Государь призывает Ермака и говорит:

– Ой ты, удалой мой добрый молодец,

Ермак сын Тимофеевич!

Чем ты хочешь, тем буду жаловать —

Сёлами или подсёлками,

Или великими городами-поместьями!

Отвечает Ермак:

– Батюшка надежда, свет великий государь!

Не жалуй ты меня городами, подсёлками

И большими поместьями, —

Подалуй ты нам батюшку Тихий Дон

Со вершины до низу, со всеми реками-потоками,

Со всеми лугами зелёными

И с теми лесами тёмными.

Как проходит, братцы, лето тёплое,

Настаёт, братцы, зима холодная.

И где-то мы, братцы, зимовать будем?

На Яик нам пойтить – переход велик.

А на Волгу пойтить – нам ворами слыть.

Нам ворами слыть, быть половленным,

По разным по тюрьмам порассаженным,

А мне, Ермаку, быть повешену.

Как вы думайте, братцы, да подумайте

И меня, Ермака, вы послушайте!

Ермак говорит, как в трубу трубит:

– Пойдёмте мы, братцы, под Казань-город!

Под тем ли под городом сам царь стоит,

Грозный царь Иван Васильевич.

Он стоит, братцы, ровно три года,

И не может он, братцы, Казань-город взять.

Мы пойдёмте, братцы, ему поклонимся

И под власть его ему покоримся!

Как пришёл Ермак к царю, на колена стал,

Как возговорит царь Ермаку-казаку:

– Не ты ли, Ермак, воровской атаманушка?

Не ты ли разбивал бусы-корабли мои военные?

– Я разбивал, государь, бусы-корабли,

Бусы-корабли не орлёные, не клеймёные!

Отслужу я тебе, государь, службу важную.

Ты позволь мне, царь, Казань-город взять.

А возьму я Казань ровно в три часа.

Да и чем меня будешь жаловать?

Как надел Ермак сумку старческую,

Платье ветхое, всё истасканное,

И пошёл Ермак в Казань за милостынью

Побираться, христарадничать.

Заприметил там Ермак пороховую казну,

И с тем вернулся он к товарищам:

– Ой вы, братцы мои, атаманы молодцы!

Да копайте вы ров под пороховую казну!

Скоро вырыли глубокий ров донские казаки.

Как поставил там Ермак свечу воску ярого

Во бочонок ли поставил полный с порохом,

А другую он поставил, где с царём сидел.

И сказал Ермак царю Грозному:

– Догорит свеча – я Казань возьму!

Догорела свеча – в Казани поднялося облако!

Как крикнул Ермак донским казакам,

Донским казакам, гребенским и яиковским:

– Ой вы, братцы мои, атаманы молодцы!

Вы бегите в город Казань скорёхонько,

Вы гоните из города вон всех басурман,

Не берите в полон ни одной души:

Плен донским казакам ведь не надобен!

Поэтическое произведение, исторгнутое из самой души народной и окрашенное беззаветной любовью к своему герою, не требует подтверждения исторической полноты и точности. Даже особой достоверности не требует. Эта песнь-былина, записанная в Донском краю в одной из казачьих станиц, конечно же, вся Доном и пропитана. Принять её как историческую правду означает поверить в то, что Казань в 1552 году взяли казаки, и не просто казаки, а именно донские. Но ничего здесь исправлять не надо. Надо просто понимать, что Войско Донское да атаманы молодцы с самого своего изначалия имели свою твёрдую идеологию, прочно соединённую с укладом жизни, и стояло всё это на трёх столпах: вере, воле и казачьем товариществе. Пели эту былину старые казаки, уже не садившиеся на коня, и поднимали дух молодым, сидевшим в седле прочно, разжигали в сердцах совсем юных казачат жгучее желание поскорее дотянуться до стремени и взять в руки дедовский клинок и ухватить за древко копьё.

А между тем достоверно известно, что казачьи отряды привёл к Казани с Дона и степи другой атаман, имя ему Сусар Фёдоров. Привёл «не за крестным целованием», а пред лицо врага, который был одинаков и для Москвы, и для казачества, а главное, для веры православной. Пройдут десятилетия, для истории – один миг, и в 1632 году, когда царь Михаил Фёдорович потребует от Дона принести присягу на верность службы, Дон с достоинством ответит: «Крестного целования на Дону, как и зачался Дон казачьими головами, не повелось: при бывших государях старые казаки им, государям, неизменно служивали не за крестным целованием; в которое время царь Иван стоял под Казанью и по его государеву указу атаманы-казаки выходили с Дону, и с Волги, и с Яика, и с Терека и атаман Сусар Фёдоров и многие атаманы-казаки ему государю под Казанью служили – не за крестным целованием… При Михаиле Черкашенине во Пскове сидели в осаде… не за крестным целованием. Донской атаман Ермак Тимофеевич покорил Сибирское царство… не за крестным целованием».

Государственной власти всегда необходима покорность народа, послушные и дисциплинированные войска. Казачество – часть войск, по-нынешнему – вооружённых сил, армии. С укреплением государства значение этого требования возрастает, и, наконец, наступают сроки, когда варианты просто исключаются. И это вполне естественно и бесспорно. Но под Казанью в 1552 году было иначе.

В ту ночь – если, конечно же, она была – старые казаки вспоминали рубку на казанских стенах, а потом на городских улицах и преследование остатков татарского войска, пытавшегося избежать истребления и плена.

В песне-былине, приведённой выше, роль донского атамана Ермака Тимофеевича, по всей вероятности, сильно преувеличена. Как русские летописи, верноподданнически желая угодить начальству, отдали лавры казанской победы молодому царю Ивану IV, так и Дон излишне поклонился Ермаку, замолчав имя другого и истинного героя Казани – атамана Сусара Фёдорова.

В тот год на южных рубежах Московского царства было по-прежнему неспокойно. Девлет Гирей в очередной раз двинулся на Москву, но был разбит под Тулой и ушёл назад в степь. Казачьи заставы вовремя предупредили московских воевод о движении крымчаков, и Москва сильными полками смогла перехватить его за сотни вёрст. Казаки преследовали разрозненные чамбулы татар, отбивали отставшие обозы и полон, который те успели нахватать в городках и селениях, лежавших на пути. Царя беспокоили и ногайцы. Измаил Мурза и интересами, и, главное, верой был связан с турецким султаном и мог помешать московскому походу на Волгу. Для удержания ногаев от такого шага царь послал туда казаков. Сам же встал во главе русского войска и двинулся к Казани.

Историк казачества Е. П. Савельев пишет: «Узнав о таком бесповоротном решении православного московского царя, всё украинское казачество встрепенулось и двинулось под Казань на помощь русским в числе от пяти до семи тысяч человек, вооружённых саблями, копьями и пищалями. Двинулось и донское казачество под предводительством своего атамана Сусара Фёдорова, оставив часть своих вольных сподвижников на берегах Дона для защиты от нападения турок, крымцев и астраханцев». Его предшественник А. И. Ригельман в своей «Истории или повествовании о Донских казаках»[34] описал этот поход так:

«Проведали казаки о том, что московский царь Иван Васильевич ведёт войну с татарами в течение семи лет и что заветным желанием его является взятие главного города татарского ханства – Казани.

Казань по тому времени была неприступной крепостью, и русское войско тщетно стояло около неё в течение долгих месяцев.

Зная, что русские московского царства держатся такой же “греческой” веры, как и сами казаки, а татары – веры магометанской, донцы решили оказать помощь московскому царю.

Атаман отделил часть казаков и послал их к устью Дона с тем, чтобы они настреляли там как можно больше птиц-баб, которые тогда бесчисленными стаями обитали в гирлах реки, и, собрав с них перья, доставили их для украшения и убранства боевых костюмов казачьего войска.

Украсив с головы до ног птичьими перьями каждого казака, атаман подвёл донцов к Казани.

К городу казаки подошли ночью и, раскинув свой стан в виду русских войск, развели костры.

Как только запылали казачьи костры, в царском войске сейчас же обратили внимание на пришельцев.

Фантастичность одеяния казаков, резко подчёркиваемая среди ночной тьмы огнём костров, не на шутку испугала воинов русской рати. Доложили царю о приходе каких-то чудовищ.

Царь послал одного из бояр разведать, что это за люди, зачем пришли и куда идут.

Боярин направился к стану казаков, но чем ближе подходил к ним, тем чуднее и страшнее казались они ему. Он не только не расспросил их, как велел царь, но даже не дошёл до них, убежав со страху назад в свой стан.

Разгневанный трусостью боярина, царь приказал ему тотчас вернуться назад и исполнить приказание в точности.

Снова пошёл боярин.

Не доходя до казаков, он издали крикнул им: “Люди ли вы или привидения?”

В ответ ему раздалось: “Люди! Русские вольные люди, пришедшие с Дону царю московскому помогать взять Казань и за дом Пресвятой Богородицы свои головы положить”.

Обрадованный боярин поспешил назад с радостною вестью.

Рано утром царь послал к казакам своих послов с дарами.

Казаки отказались принять дары, а наоборот, сами одарили посланных звериными шкурами и просили царя повелеть им взять Казань.

Царь дал согласие своё на просьбу казаков, которые, не теряя времени, на другой же день, подняв святые иконы и навесив на концы пик пышные крылья птиц-баб, двинулись к стенам Казани.

Приблизившись к речке Казанке, казаки принялись рыть подкоп под стены города.

Затем было спущено в подкоп несколько бочек пороха.

Назначив время к поджогу пороха, казаки стали на молитву, прося Господа дать Своё знамение им, на что, говорит историк, воспоследовал из облак глас, глаголют всем вслух: “Победите и покойными будете”.

После этого казаки подожгли порох и, когда последовавший взрыв разрушил часть городской стены, ворвались в город, где и завязался у них горячий бой с татарами.

Вслед за казаками ввёл свои войска в город и царь.

Очистив город от татар, царь расставил везде караулы и назначил для Казани своего наместника и воеводу».

Рассказ любопытный. И можно предположить, что в белых и чёрных перьях птиц-баб во время штурма Казани щеголял и молодой Ермак. Птицы-бабы – это пеликаны, которые тогда действительно в изобилии обитали в устьях рек, впадавших в Каспийское море. Украсившись пеликаньими перьями, казачье войско Сусара Фёдорова походило на американских индейцев. Москвичи смотрели на них с любопытством и восхищением, а татары со стен – действительно со страхом, раз уж царского посланца они смогли напугать.

И московская летопись, и ранние русские историки, в том числе и Н. М. Карамзин, об участии казаков в казанском взятии упоминают вскользь, все лавры, понятное дело, отдавая молодому царю и его воеводам Воротынскому, Курбскому, Оболенскому, Горбатому-Шуйскому. Об атамане Сусаре Фёдорове, а тем более о Ермаке Тимофеевиче, понятное дело, и помину нет. Карамзин лишь сказал, что казаки во время приступа засели под самой городской стеной в каменной Даировой башне, ими же и захваченной. К слову сказать, то же отношение летописцев и историков и к участию казаков в других битвах и сражениях. Имена атаманов мы узнаём из донесений, царских указов, приказных и иных грамот, то есть в документах косвенных. Летописи же – это тоже документы, более того, документы с элементами оценки. Названо какое-либо приближённое к государю лицо при описании того или иного дела – великая честь, побольше любой награды. Названо с признанием особых заслуг и отличий – величайшая честь. В казаках же Москва всегда видела временных и не всегда надёжных союзников. Выгодных, нужных, зачастую незаменимых, но – не совсем своих. Правды ради стоит упомянуть, что и сами донцы и запорожцы, уральцы и гребенцы, рязанские и мещерские, а также сторожевых постов Воронежского края и иных украинных городков Московского государства не раз к тому подавали поводы. То во время битвы увлекутся трофеями и тем подвергнут опасности основное войско, то не сойдутся в цене о жалованье и убегут на Нижний Дон вместе с казённым оружием и снаряжением. Может, именно по этой причине многие века спустя, вплоть до XX, казак отправлялся на царёву службу со своей винтовкой, отцовой, а то ещё и дедовой шашкой и на своём коне. Сбежит на Дон – казне не особая проторь. Во всяком случае, как отмечает Савельев, «казаки служили Москве с честью, добровольно, “с травы и воды” и все дела решали в своём кругу, нисколько не сообразуясь с политикой Москвы, а потому ставили её иногда в очень затруднительное положение при сношении с Турцией и Крымом».

Свобода в казацком кодексе чести, в то время ещё неписанном, и вообще во всей системе ценностей, ставилась выше любого служения, даже государю. Казак служил свободе и товариществу.

Это – к размышлениям о том, по своему ли почину, то есть по решению ли круга или по царской воле (Строгановых в расчёт можно не брать) ермаковцы вскоре покинут Пермский край и устремятся через Уральские горы в Сибирь. В иные моменты приговор круга ставился выше царского слова.

Казань долго оставалась той скалой, которая нависала над крепнущим Московским царством с востока после распада Большой Орды. К тому же скала эта перекрывала важнейшую, как сейчас бы сказали, логистическую артерию, связывающую русские города и городки с Бухарой, Дербентом, Персией, Индией. И вот наступил момент, когда Иван IV мощью своих полков и союзников решил уничтожить, раздробить эту скалу и открыть Волгу для Москвы, для своих городов и городков, для купцов, для развития на пущую пользу своего царства рыбных ловель и безопасного хлебопашества по берегам великой реки.

По свидетельствам историков, под руку Сусара Фёдорова собралось немалое войско. Пришли днепровские казаки, севрюки, запорожцы, донцы, гребенские и яицкие, рязанские и воронежские, волжские и иные многие.

В ту ночь под крутым берегом Волги в зарослях верболоз казаки, не занятые караульной службой и пренебрегшие сном, сгрудились у одного из костров. Все уже отведали кулеша, запили сытную еду квасом и слушали повесть старца Ларюшки о Казанском взятии. Никто не умел рассказывать старые истории о подвигах казаков так, как Ларюшка. Его рокочущий голос, никак не соответствовавший его чину, буквально завораживал слушателей.

– И вот, братцы казаки, уже несколько дней стоит царское войско под стенами Казани, и многие приступы не принесли москве победы, а только новую и новую кровь. Пали на стенах и многие наши братья казаки, и приняли на небесах венцы вместе с мучениками от Христа, бога нашего, и записаны имена их у нас во вседневные синодики вечные, и поминаемы каждый день в святых соборах церковных в нашем вольном краю и даже в Москве и иных городах митрополитами, и епископами, и попами, и диаконами на литиях, и на панихидах, и на литургиях. Живые же, сохранённые Богом и не убитые погаными, хранят эти славные имена в своих сердцах.

Вздрогнул Ермак от этих слов старца, и перед его взором, словно смутно отражённые в волжской воде, проплыли чередой лица атаманов, есаулов и рядовых казаков, его товарищей, погибших и умерших от смертельных ран, полученных тридцать лет назад здесь, на стенах Казанской крепости и за стенами в самом городе. Оставила та жестокая битва шрамы и на его теле, но уже тогда рука его была тверда и отводила верным клинком смертельные удары. Ведь и на той стороне, в стане врагов, были искусные поединщики и богатыри. Но Бог словно берёг его, в ту пору рядового казака, для большого, государственного делания.

– Видя, что не ладится у государева войска и новый приступ, – продолжал свою повесть старец Ларюшка, – атаман Сусар Фёдоров говорит Ивану Грозному ту речь, с которой уже подходил к нему. И тогда, видя, что казаки знают, что говорят, царь повелевает подкатывать в глубокие подкопные рвы под крепкие казанские стены бочки с порохом. И Сусар со своими донцами и черкасами, и со многими иными кинулись исполнять волю государя. А был тогда день субботний, и праздник Владычицы нашей Богородицы – честного Её Покрова. И вот уже прошёл день субботний и забрезжил день Преславного Христова Воскресения, день всемирной радости и памяти святых великомучеников Киприана и Устины. В царском полку в походной шатровой церкви пели заутреню. Русское войско, каждый, кто носил копьё или бердыш, меч или протазань, – все, где бы его ни застал этот час, возносили молебны господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Богородице, и всем святым небесным силам, и великим русским чудотворцам, и всем святым небесным силам на одоление. Сам же государь Иван Васильевич перед иконостасом, освещённым многими свечами, непрестанно творил земные поклоны и бился головой оземь, и часто ударял себя руками в грудь, и рыдал, задыхался и всхлипывал, и обливался горючими слезами, прося того же. Молились и братья наши казаки, а особенно горячо Сусар Фёдоров и атаманы. И вот, дети мои, братцы-казаки, сотворивши последние молитвы, войско взялось за оружие. А Сусар со своими атаманами, есаулами и простыми казаками кинулись во рвы.

Молодые казаки замерли, так что блики костра играли на их лицах и одеждах, как на неподвижных береговых камнях, а старики тихо шептали: «Так оно и было, Ларюшка, правда твоя…» Старец же, видя, какое сильное впечатление производят его слова, рокотал уже во всю мощь своего голоса и души:

– А в царской шатровой церкви ту минуту диакон, читавший Святое Евангелие, возгласил: «И будет едино стадо и един пастырь!» Сусар же, сердцем чуя эти слова, поджёг порох. Огонь, будто одуревший от внезапной свободы змей, метнулся под стену и загрохотала земля, подобно сильному грому, и затряслось всё то место, где стоял город, и заколебались, словно струги на Волге, городские стены и башни, и едва город не разрушился до основания. И вырвался огонь из пещер, вырытых под городом, и свился в единое пламя, и поднялось оно до облака, шумящее и клокочущее, словно некая большая и сильная река, так что и русские воины пришли в смятение от страха и побежали подальше от города. Но не казаки. И прорвало крепкие городские стены, которые прежде ничем невозможно было сокрушить, и рухнуло одно прясло, а в другом месте – полпрясла, в третьем же месте – саженей десять. И подняло тайник, где осаждённые хранили порох, и понесло на высоту, словно ветром сено или дорожную пыль, большие брёвна с находившимися на них людьми, и стало относить их в сторону над головами русских воинов, и разбросало их далеко в лесу и на поле за десять и за двадцать вёрст, где не было русских людей. И Божьим ограждением не убило большими теми брёвнами ни одного русского человека. Поганые же, что находились на стенах и угрозы и укоры посылали русским воинам, все безвестно погибли: одних брёвна и дым умертвили, других огонь поглотил. А те казанцы, мужчины и женщины, что находились внутри города, от сильного грохота помертвели со страху и попадали на землю, думая, что под ними проваливается земля или содомский огонь сошёл с неба, чтобы спалить их. И, безгласные, словно камни, в изумлении смотрели они друг на друга, и, ничего не видя, не в силах были вымолвить друг другу и слова, и долго лежали так. Воеводы же Большого и иных полков, видя, что наступил решительный час, что казаки Сусара Фёдорова прорубили им дорогу к победе, воскликнули, обращаясь к своим воинам: «Что долго стоите вы без дела? Пособим же и мы славным казакам, потрудимся немного и обретём вечную славу!» И даже сам государь Иван Васильевич дерзнул намерением самому идти на штурм во главе Большого полка, чтобы показать всем пример храбрости, но воеводы силой удержали его и не дали ему воли, дабы не случилось какого греха. И отвели его в стан, увещевая тихими словами: «Тебе, о царь, подобает спасти себя и нас: ведь если все мы будем убиты, а ты останешься здоров, то будет нам честь и слава, и похвала во всех землях, и останутся у тебя сыновья наши, и внучата, и родственники, и снова будет у тебя вместо нас множество слуг; если же мы все спасёмся, а тебя одного, самодержца нашего, погубим, то будет нам не слава и похвала, но стыд, и срам, и поношение от других народов, и вечное унижение, и уподобимся мы овечьим стадам, не имеющим пастуха, бродящим по пустынным местам и горам и поедаемым волками». Воеводы пустили на штурм свои полки и вошли в город. Казаки же были уже там и рубились на тесных улицах и проулках. А впереди Сусар Фёдоров, молодой Ермак Тимофеевич и другие атаманы и есаулы. И хлынула кровь на городские камни и в один миг затопила их. Воеводы кричали, ободряя свои полки: «Дерзайте и не бойтесь, о друзья и братья, и поспешите на дело Божье – сам Христос невидимо помогает нам!» Так кричали воеводы и воинские головы. И пошли, пошли вперёд московские полки. И не удержали их ни реки, которые прежде всякий раз мешали движению войск, ни глубокие рвы, ни сама казанская крепость: подобно птицам, перелетали они через них и растекались по городу московским паводком. О, сколько крови было пролито в те часы начавшегося штурма! Одни прорубали целые просеки и рвались вперёд, другие такими же могучими мечами и копьями пытались остановить их. Вот уже смешались казаки со стрельцами, дворяне с детьми боярскими, простые кольчуги с сияющими золотом и серебром доспехами. Новая волна москвы хлынула в город. Враг силён и мужества ему не занимать, и рука тверда, клинка не выпускает, и на том клинке уже много русской крови, а потому ненависть призывает смыть ту православную кровь кровью басурманской. И лезут по бесчисленным лестницам на стены воины Иоанна Грозного и вольные казаки, сбрасывают с заборолов вниз, на копья последних защитников Казани. Некоторые же, словно птицы или белки, повсюду зацеплялись, как когтями, железными баграми за стены, и влезали на город, и там били казанцев. Казанцы же падали с городских стен на землю и, смерть свою видя перед глазами, радовались и почитали смерть лучше жизни, ибо честно пострадали за обычаи свои, и за отечество, и за город свой. С некоторых же казанцев сошёл страх перед смертью, и расхрабрились они, и встали в городских воротах и возле проломов, и схватились с русскими, смешавшись в яростном бою с передними и задними воинами, уже проникшими в город. И крепко бились, рыча, словно дикие звери. И страшно было видеть храбрость и мужество тех и других: одни хотели ворваться в город, другие же не хотели пускать их. И, отчаявшись остаться в живых, крепко бились они, неотступно твердя себе: «Всё равно нам умирать!» И трещали копья, и сулицы, и мечи в их руках, и гремели, словно сильный гром, голоса и крики и тех и других воинов.

Не первый раз Ермак и другие старые атаманы, есаулы и простые казаки слушали эту повесть. Но не наскучивала она им, как порою наскучивает воину даже прекрасная дева, так что мужественная рука казака, больше привычная к холоду стали и древку копья, решительно отстраняет нежные прелести, и без каких бы то ни было сожалений и тоски ступает казак туда, где пахнет степными травами, конской сбруей, пропахшей потом дальних странствий, потому как нет для него ничего милее и дороже воли и свободы, ограниченных лишь волей атамана и неписаными законами товарищества. Ермак посматривал на своих товарищей, с кем познался здесь, на казанских стенах тридцать лет назад, замечал, как дороги слова старца и для них. Видел и то, как выше поднимают свои головы те, кто пришёл к нему в станицу гораздо позднее казанского дела, а то и совсем недавно. Вот вытянул шею казак Фемка, словно чуткая птица услышала родные звуки и готова была ответить им. Черкас Александров, сидевший на камне напротив, во всё время Ларюшкиной повести тоже не пошевелился. Блестели, отражая искры костра, чёрные непроницаемые зрачки его широко открытых глаз, и казалось, Казанская история так разволновала молодого есаула, что он готов был поглотить своими глазами всю глубину и смысл этой ночи. Славно бились они, эти молодые казаки, как и многие другие их одногодки, и при Молодях на Оке, и в Литве, и на стенах ливонских замков.

Не первый раз слушал атаман сказку старца. Но слушал бы и слушал её, потому как она не хуже молитвы поднимала дух казаков, укрепляла в верности того дела, которое делали они, а самое главное, которое ещё предстояло им.

– И недолго бившись, потоптали казанцев русские, и погнали их по улицам города, побивая их и посекая, ибо было казанцев не очень много, и не успевали они оберегать все места города, охранять все ворота и проломы, и не могли они биться со всеми, поскольку город уже был полон русскими и казаками атамана Сусара Фёдорова, словно мошкой усыпан. Не может ослабевший огонь долго держаться и сопротивляться, когда гасит его большая вода, но скоро угасает; не может и небольшая запруда устоять перед быстриной большой реки, так и казанцы не могли долго сопротивляться такому множеству русских воинов и казаков в диковинных одеждах, каких они прежде не видели.

И вдруг Ларюшка умолк. Как будто конь остановился посреди своего тяжёлого бега и стрела, пущенная из тугого лука, прекратила свой лёт и замерла в воздухе на полпути к цели, предназначенной ей. Кто-то из молодых, кто впервые слушал повесть Ларюшки, сказал нетерпеливо:

– Досказывай же свою сказку, старче!

Кони вдруг заржали вверху над обрывом, и казаки насторожились. Ермак послал нескольких, чтобы проверили, надёжна ли сторо́жа и в сохранности ли их табун. Москва мало-помалу уже всё более основательно прибирала к рукам здешний край. Но всё же время от времени появлялись в степи чамбулы ногаев, а на противоположном левом берегу ватаги черемисов. И те и другие не прочь были поживиться за счёт путешествующих по реке, в особенности если те осмеливались пристать к берегу и разложить ночные костры, чтобы сварить ужин. Немного погодя посланные Ермаком вернулись, сказавши, что к табуну подошла пара волков и что их отпугнули сторожевые собаки. И только тогда Ларюшка вздохнул своей широкой казацкой грудью и продолжил свою повесть. Но в голосе его не было уже такого восторга.

– Много казанского богатства захватила тогда москва и союзные её татары из рязанских кряшенов[35]. Досталось и казакам. У хлеба не без крох… А москва запаслась казанским богатством на весь свой век, захватив сколько хотели, всяких драгоценностей, так что сыновьям, и внукам их, и далёким потомкам осталось много того богатства, и потом могли они не заботиться о насущных домашних нуждах, но всегда веселиться с жёнами своими и детьми, ибо мало дней потрудившись, разбогатели они на долгие времена. И возвратились назад русским людям все те богатства и все те драгоценности, которые за много лет награбили у них во время набегов казанцы. А кроме того, много знатных мурз и разных магометан в полон набрали. В том числе и самого царя казанского. И московский царь, когда очистили город от порубанных тел, с торжеством въехал в Казань. Его приветствовали победители криками и бряцанием оружия. И сошёл он с коня своего и упал на землю, и, упав на землю, возблагодарил он Бога, глядя на образ Его на хоругви, и на Пречистую Богородицу, и на Честной Спасов Крест, проливая слёзы о неожиданно сбывшемся. И, поднявшись с земли, и наполнившись радостью и жалостью, воскликнул он: «О, сколько в единый малый час пало людей за один город этот! И не по глупости своей сложили за него казанцы свои головы: велика была слава и красота царства этого!» И пошёл он на царский двор, и в сени, и в палаты, и в златоверхие терема и расхаживал по ним, красуясь и веселясь, ибо разрушилась и исчезла красота их от частой пушечной стрельбы и от огненного боя казачьих пищалей. И, сам своими глазами осмотрев царскую казну, повелел переписать её и запечатать своею печатью, дабы ничто из неё не погибло. И приставлен был к ней воевода с пищальниками охранять её, чтобы воины не растащили. Ибо у детей боярских, стрельцов, да и у нашего брата казака, при виде тех сокровищ и несметных богатств глаза разгорелись, как у коршуна на перепела.

Тем временем старец сделал знак рукой, и ему тут же поднесли глиняную чашу, наполненную родниковой водой. Он сделал несколько глотков и продолжил:

– А Сусар Фёдоров и многие атаманы и есаулы казачьи, оказавшиеся рядом с государем, тоже молились со всеми православными и славили царя. С ними же был и молодой летами, но мужественный телом и исполненный живым умом атаман Ермак Тимофеевич. Всех их государь московский видел в деле, как рубились они на казанских стенах, как делали подкоп и потом, после взрыва, потрясшего крепостные стены и дух защитников Казани. И вот Иоанн тот Грозный призвал их к себе и молвит: «Славно бились вы за московскую честь и за веру православную. Хочу наградить вас и всё казачество, делом присягнувшее Москве. Чего чаете вы? Не пожалею для вас злата-серебра, господа казаки!» Поклонились они ему, и молвит от всего казачьего войска атаман Сусар Фёдоров: «Правду ты молвишь, великий князь и государь, во многих битвах за московское дело были мы с Москвою заодно, и здесь, в Казани, тоже. Но велели мне казаки молвить тебе, государь, что не по твоему указу сложили мы многие головы, дабы положить к своим ногам победу, а по своей доброй воле и хотению. Но не надобно нам ни серебра, ни злата, ни казанских красавиц, ни резвых степных коней со всей упряжью да под персидскими сёдлами. Мы всё это и сами в поле добудем. Но дай нам в нашу волю Дон с нашими зимовьями, острогами и городками, чтобы жили мы там своим законом и укладом, строили православные церкви и молились Богу нашему Иисусу Христу и Пречистой Богородице». Недолго думал царь, выслушав просьбу казаков из уст атамана Сусара Фёдорова, и говорит: «Будь по-вашему, господа казаки, повелеваю от этого дня считать Дон казачьей вотчиной со всеми его притоками, лугами и выпасами, городками и острогами. Владейте! Стерегите степь и никого к Москве не пущайте!» И велел стряпчим, чтобы тут же нужную бумагу заготовили и всё, о чём было условлено, туда вписали. Стряпчие всё по форме сделали, а государь своей печатью ту грамоту запечатал. И вскоре по всем донским, черкасским и днепровским и иным городкам и острогам, в станичных церквах и соборах митрополиты и попы начали зачитывать государеву грамоту и по сию пору читают аки молитву.

Старец Ларюшка закончил свою повесть на доброй вести. Посмотрел вокруг себя и увидел, что многие казаки уже спали крепким сном, а другие тихо укладывались, расстилая прямо на земле что-нибудь из одежды и подкладывая под буйные головы лохматые папахи.

Один атаман сидел неподвижно, глядя на тускнеющие угли. Хотел ему сказать старец какое-то слово, пришедшее на ум, не пустое, а, как казалось Ларюшке, самое подходящее к нынешнему часу, но сон и его поволок на землю и начал замазывать глаза чёрным дёгтем ночи.

Глава девятая

Жигули

Следующей ночью казаки зажгли свои ночлежные костры на Жигулях, среди скал, заросших лесом. Ещё на Оке подали Ермаку весть волжские и яицкие атаманы, что ждут его в укромном месте, где ещё в старые времена, когда только-только зарождалось казачество, собирались дуван делить вольные волжские люди. Здесь поджидали купеческие барки и расшивы, здесь прятали самое ценное, в том числе и свои жизни. Здесь же часто собирали круг и толковали о том, что нельзя было решить единолично даже атаманам.

Вот и теперь Ермак думал встретить волжских и яицких здесь, чтобы и говорить о давно задуманном, но ни Ивана Кольца с его ватагой, ни Богдана Барбоши, ни других атаманов и казаков в жигулёвских скалах не оказалось. Ночью же, когда доедали у костров кулеш, к берегу пристала лёгкая чайка, из неё выпрыгнули на мель несколько казаков. Сторожа тут же окружила их, но старший пришлых выкликнул своё имя, сказавшись есаулом атамана Кольца, и сразу попросился к Ермаку.

А тот между тем сидел у костра и толковал со своим верным товарищем Матвеем Мещеряком. Только ему открылся Ермак, когда повёл остатки своего куреня с Пскова на Волгу. Потому как рано было ещё открываться казакам, не всё было продумано и подготовлено к походу через Камень. И не с кем пока было идти на хана Кучума. Несколько сотен надёжных казацких сабель против тысяч всадников Кучума – картина слишком мрачная, победа и даже удача в ней не просматривалась. Ермак её не видел. Вся надежда была на то, что удастся уговорить волжских, яицких и иных атаманов на поход в Сибирь. Доходили слухи, что в Кош-Яицком остроге, который заложили на Яике казаки Богдана Барбоши, народу собралось много, что оттуда они ходят на ногаев и даже разорили их столицу Сарайчик. Но беда заключалась в том, что Ногайская Орда шертовала (дала клятву на верность) Москве, и Иван Грозный, узнав о разбойных делах Барбоши, Ивана Кольца и других атаманов, приказал изловить воров и доставить их в Москву. Так что предстояло не просто уговаривать людей пойти в Сибирь и добивать там отколовшихся и присоединившихся к Кучуму ногаев, а вынимать товарищей из московской петли.

Существует версия, что на Яик Ермак прибыл с Дона. Вот что пишет историк Е. П. Савельев в своём «Разыскании о начале русского казачества»: «После этого[36] похода казаки с Ермаком, как это обыкновенно делалось всегда, вернулись на Дон. К этому-то времени, а именно к 1582 г., нужно отнести и столкновение его с другим донским атаманом Андреем Шадрой, последствием чего было выселение с Дона… трёхсот казаков из городка Гребни за Терек. На Волге перед этим господствовали казацкие атаманы Иван Кольцо, Богдан Барбоша, Никита Пан и др. Первые два навлекли на себя царскую опалу за нападение и ограбление на волжском перевозе близ Соснового острова ногайских послов и боярского сына Василия Пелепелицына. Царь велел переловить их и казнить, о чём послал грамоты в Казань, Астрахань и во все украинные города.

Казаки ушли с Волги на Каспийское море, напали на столицу своих старых врагов ногайцев Сарайчик, разрушили её до основания и всех людей пересекли, даже разрыли могилы и уничтожили гробы мусульман. Но судьба готовила им другой жребий. На Волгу явился с донскими казаками Ермак и увлёк их на более благородный подвиг, чем мелкие ссоры и нападения на ногайские улусы, к тому времени уже жившие спокойно и признававшие протекторат Москвы.

В 1882 г. Ермак явился на реке Чусовой у богатых владельцев Приуральского края, купцов Строгановых. С ним были и названные выше волжские атаманы Кольцо, Барбоша, Пан, Матвей Мещеряк, Яков Михайлов и др. Строгановская летопись, составленная, как известно, около 1600 г., поход Ермака в Сибирь приписывает инициативе купцов Строгановых. Это так естественно. Поражённые колоссальными успехами Ермака и желая угодить Ивану Грозному, наложившему на них за этот поход… опалу, по наветам пермского воеводы Пелепелицына, а также желая получить от него ещё больше льгот, Строгановы приписали всю государственную заслугу Ермака себе, своему уму, своей дальновидности и административной деятельности по устройству восточного края России. Они не обманулись. Представив в таком виде поход Ермака царю Ивану, Строгановы за их службу и радение были щедро пожалованы: Семён двумя местечками, Большой и Малой Солью, а Максим и Никита – правом торговать во всех своих городках беспошлинно».

Ключевое сочетание слов здесь: «приписали всю государственную заслугу Ермака себе». «Государственную заслугу…» А заслуга-то была огромной. И в Москве это сразу смекнули. Сибирь до похода Ермака слыла буйной, непонятной, ненадёжной, соболей слать перестали, Кучум через перевалы стал войска слать, разорять Приуральский край, православных в полон угонять. А тут – положил к ногам, да вместе с соболями, с рыбными реками, с покорностью местных князьков.

Историки Миллер и Фишер не признают инициативы Строгановых в походе Ермака за Урал во владения хана Кучума. Летопись Саввы Есипова составлена в том же духе.

Таким образом, в историческом тумане скрывается едва ли не главный вопрос всей этой эпопеи, по своему драматизму равной походу Одиссея, а по значению, историческим, социально-культурным и религиозным последствиям далеко превосходящей греческие приключения: как родилась идея похода на Кучума, кто её заронил в пламенное сердце атамана? И здесь всякая версия ценна и достойна внимания.

Конечно, любой рассказ о бывшем некогда, то есть история, зафиксированная задним числом, чреват всяческими деформациями. Вольными и невольными. Строгановская и Сибирская летописи, к примеру, неверно указали даже дату похода, называя 1581 год. В то время весь этот год Ермак провёл в западном походе, воевал на Днепре под Могилёвом. Сохранились грамоты той поры, и одна из них – царская, Ивана Грозного Строгановым на Чусовую, датированная 16 ноября 1582 года: «Писал к нам из Перми Пелепелицын, что послали вы из острогов своих волских атаманов и казаков, Ермака с товарищи, воевати вотяки, и вогуличи, и пелынские и сибирские места, сентября в первый день; а в тот же день, собрався, пелынский князь, с сибирскими людьми и с вогуличи, приходил войною на наши пермские места, и ко городу ко Чердыни, к острогу, приступал, и наших людей побили и многие убытки нашим людям причинили. И то сделалось вашею изменою… волских атаманов к себе призвав, воров наняли в свои остроги без нашего указу, а те атаманы и казаки преж того ссорили нас со алтайскою ордою, послов нагайских на Волге на перевозах побивали и ордобазарцев грабили и побивали… и им было вины свои покрыти тем, что было нашу Пермскую землю оберегать, а они сделали с вами вместе потому ж, как на Волге чинили и воровали, а Перми ничем не пособили, и то всё сталося вашим воровством и изменою… не вышлите из острогов своих в Пермь волжских казаков, атамана Ермака Тимофеева с товарищи, а учнёте их держать у себя… и нам в том на вас опала своя положена большая…»

Новолетие тогда начиналось 1 сентября. Может, в этом путаница?

Как видим, по навету пермского воеводы Пелепелицына Строгановы, с их ли инициативой или волею казаков, попали в царскую немилость. Но эта немилость длилась недолго. Как только в Москву прибыли первые посланцы от Ермака с сибирскими дарами и победными вестями, государь всем воздал по заслугам и многим многое простил.

Дождавшись Ермаковой станицы, казаки собрались на круг, чтобы решить, как жить дальше. Где полевать, где зимовать, как поделить Волгу и другие большие реки. Тут были известные гулеваны, душегубы ради своей корысти и рубаки во славу московских стягов, были и такие, кого не раз отмечали и московские грамоты, направленные воеводам Казани и Астрахани и других волжских городков с приказом разыскать, схватить и казнить сих воров немедля или доставить для казни в Москву. Всякий люд привечали Волга и Яик, всякий норов прятали приречные скалы и плавни. Сюда остерегались совать нос даже царские шпионы и соглядатаи, потому как их быстро распознавали и тут же рубили саблями, а поганые тела вывозили в степь и бросали на прокорм орлам и шакалам.

Атаманы толковали уже долго. Уже почти всех выслушали и не единожды успели побраниться и вспомнить неважные дела друг друга. Всё шло к тому, что добрая часть атаманов готова была пойти на Чусовую, к Строгановым, и приструнить вогулов и остяков, которые в последнее время стали особенно люто донимать православных, расселившихся в Приуралье на Чусовой, Вычегде и других реках. Русские к тому времени разбрелись по всему строгановскому краю, работали на соляных варницах, принося Строгановым новые и новые доходы, занимались разными ремёслами, вплоть до иконописного, пахали землю, разводили скот.

От Строгановых на Яик прибыл посланец с письмом к атаманам. Сам Бог его послал Ермаку и Матвею Мещеряку.

Зачитал посланец письмо от Максима, Якова и Никиты Строгановых, и казаки притихли. Что ж, было о чём подумать. Гулеванить на Волге стало уже тесно и опасно, по берегам строились городки, везде стояли царские гарнизоны. С ногаями Москва замирилась, и шарпать по степным улусам стало так же опасно, как и по рязанским местам. За такое грозила виселица, а то и казнь пострашнее. Однако для многих казаков воля оказалась дороже царских угроз.

– Мы, казаки, народ вольный, – поднялся Богдан Барбоша; поднялся старый атаман, выражая настроение той части круга, кто не верил в строгановские посулы, не желал служить купцам. – Слыхал я, браты-казаки, что хлеб для служивых на Чусовой дорог. Что с тех наших братьев, которые служат сейчас в чусовских городках, Строгановы взяли клятву, присягу. А мы, волжские да яицкие, и царю московскому николи не присягали. – Барбоша кинул огненный взгляд вправо, влево, потом сдвинул свои седые брови на Ермака, на Ивана Кольца и на других атаманов, сидевших напротив.

– Не присягали! – зашумели казаки, поддерживая своего атамана.

– Не присягали царю!

– Любо, Барбоша! Правду толкуешь!

– Рубай дальше, атаман!

Матвей Мещеряк взглянул на Ермака. Тот сидел неподвижен, как скала. Умел атаман так себя держать. Молчать грозно, и молчание его было непредсказуемо. В станице у Ермака были в основном донцы. Понял он слова Барбоши так: мол, мы, волжские да яицкие, царю не присягали, а вы, донцы, присягнули, склонились…

Тем временем Барбоша дальше, с тою же твёрдостью, правил свою речь:

– Нет, браты-казаки, не служили мы, яицкие да волжские, царю московскому, а его прикащикам, которые солью торгуют на Чусовой да на Вычегде, и подавно служить не желаем!

– Не желаем!

– Не желаем! – эхом пронеслось над кругом, над ропотом да над молчанием других.

– Любо, Барбоша!

– Любо, атаман!

– Погуляем тут, на Волге да на море, покуда гуляется!

– Так, браты, купцов на наш век хватит и тут!

Дошла очередь и до Ермака.

– Тяжело, братцы, стало жить на Волге. Это правда. И завтра будет ещё тяжелее. Многих из нас повезут в цепях в Москву. И такое тоже будет. Хотите погулять? Что ж, погуляйте. Воля казака длинная, и только смерть может укоротить её. Но смерть бывает разная. Одно дело сложить голову за веру православную да за старинную волю. Другое дело – умереть от пули стрелецкой где-нибудь на Волге у Жигулей или у Соснового острова в схватке с такими же православными.

– Что-то ты не те песни запел, Ермак Тимофеевич, – не унимался Барбоша. – Сильно ж тебя изменила служба царская. От казацких обычаев готов отречься, так тебе полюбился московский калач.

Слова яицкого атамана всё больнее и глубже занозили самолюбие Ермака. Матвей Мещеряк тряс лохматой головой, скрипел зубами. Ударил Ермак кулаком по рукоятке сабли, вскочил на ноги и, окинув круг тяжёлым взглядом из-под сдвинутых бровей, вдруг сказал то, чего не ожидал никто:

– А что, казаки, сослужим царю ещё одну службу – пройдёмся по сибирским рекам и положим к ногам Москвы Кучумов бунчук! На такое дело и Строгановы в помощь сгодятся! За голову Кучума царь многое простит. И вере нашей православной послужим! Неужто ты, Богдан, не желаешь того, что каждой казацкой душе желанно, – чтобы за Камнем по воскресеньям «Христос воскресе!» в церквах запели?

Барбоша со своей ватагой прежде зимовал на Волге, в Жигулях. Облюбовал высокий берег, откуда далеко просматривались и река и окрестности. Нападал на купцов, грабил, душегубствовал. Вместе с Иваном Кольцом у Соснового острова напал на русское и ногайское посольство, в котором оказался и пермский воевода Пелепелицын. Натерпевшись страху, воевода, насколько мог, отыгрался на казаках в своём донесении Грозному. Московская власть играла казаками, они ей были то нужны как противовес вечной ногайской угрозе на степном рубеже, то не нужны. В 1581 году, погромив ногаев, которые небольшими силами вторглись в порубежье и направлялись к рязанским местам, казаки отправили в Москву пленных. Надеялись на милость Грозного, что он простит им грабёж посольства. Однако царь поступил иначе: ногаев отпустили с дарами, а двоих атаманов на глазах у тех же ногаев повесили. Барбошу и Кольца велел сыскать и казнить. Вот почему Барбоша не верил Ермаку.

Но поверили Ермаку Иван Кольцо и другие атаманы. Что встрепенулось в них? То же ли, что и в Ермаке? Тесно стало на Дону и на Волге, не вмещается в простор этих рек и берегов широкая казацкая натура с её вольным хмелем и жаждой покуражиться над тем укладом и порядком, каким жила мужицкая, купеческая и дворянская Россия. Хотелось ступить в неё нарядным турецким сапогом, снятым с убитого в степи басурманина, выплеснуть одним ударом всё живое, словно воду из лужи, насладиться своей дикой удалью и, не оглядываясь, пойти дальше, куда воля поведёт. Его ли забота, как та выплеснутая вода будет собираться обратно, чтобы снова отражать небо, утолить чью-то жажду. Ан нет: лужа перед ним уже вроде как и не лужа, а бескрайнее озеро и даже море, и его одним ударом не выплеснуть. Если это море осердится и взволнуется, то и большой струг разнесёт по шиверам и скалам, так что не выжить в той буре и опытному пловцу. Поняли это казаки, и о том уже давно толковали, что теснят их волю московские города и остроги, которые каждый год появляются по берегам Волги, Камы, Иловли, Сызрани, Ахтубы, Самары, встают ладно, по-новгородски рубленными башнями, грозно стерегут московский покой жерлами чугунных затинных пищалей. Сидят там стрелецкие гарнизоны под твёрдой рукой царских воевод. И сплохуй казак, попади в руки любого из них, заклепают тяжёлой цепью твою волю, обдерут, ощиплют её, как подстреленную птицу гагару, предназначенную для кипящего котла, а уж она-то волю любила больше, чем человек.

И те из казаков, кто на том большом кругу сумел прочитать это в глазах атамана Ермака и расслышать в его словах, шатнулись к нему. Другие же, кто не нашёл в себе сил расстаться с тем укладом, который они добыли здесь, на Волге и Яике, саблей и огненным боем и который потом годами строили и совершенствовали плотницким топором, остались с Богданом Барбошей.

Исследователи и биографы Ермака и тут расходятся во мнении, где состоялся тот большой казачий круг, на котором произошли раскол казаков и единение вокруг Ермака тех, кто поддержал его намерение идти вначале на Чусовую к Строгановым, а потом перевалить Урал и схватиться с ханом Кучумом. Одни утверждают, что сошлись волжские и яицкие удальцы в Жигулях, где-то на излучине близ нынешней Самары, и называют даже конкретное место – Барбошина поляна. Другие полагают, что большой круг был проведён на Яике, возможно, в Кош-Яицком остроге.

Судьба оставшихся казаков окажется печальной. Богдан Барбоша и ещё несколько атаманов «со товарищи» остались на Яике, достроили Кош-Яицкий острог, фактически превратив его на какой-то период в неприступную крепость. Из неё казаки продолжали набеги на ногайские улусы, зорко следили за устьями Волги, стараясь не пропустить богатые купеческие караваны. Как и прежде, грабили и посольства.

А по Волге Москва продолжала возводить города-крепости и заполнять их гарнизонами с пушками. В 1586 году на левом берегу поднимется крепость Самара, и это обстоятельство сразу же лишит волжских пиратов возможности разбойничать в Жигулях и окрестностях. Но Кош-Яицкий острог продолжал держаться крепко. В том же 1586 году в казацкую твердыню прибыл вернувшийся из Сибири после гибели Ермака Матвей Мещеряк с уцелевшими казаками, которые остались ему верны. Ногайцы к тому времени соберут большое войско, чтобы покончить с Кош-Яицким острогом и избавиться от беспокойных соседей. Однако Барбоша, Мещеряк и другие атаманы со своими есаулами и казаками вышли из крепости и разбили ногайцев. В Москве победой казаков были обеспокоены. В одной из грамот Посольского приказа писали о поражении ногайцев: казаки-де «пришли на них тиском и… побили». Хотя именно эта победа помогла «царёвым людям» без помех со стороны Ногайской Орды выстроить Самарскую крепость. Одновременно существование на Яике казачьего острога пресекло хищнические набеги степняков с целью грабежей и набора полона в русских окраинных городах и селениях. Один из историков казачества пишет: «Крепость Кош-Яик стала форпостом русского мира в дикой степи и послужила делу освобождения христиан из неволи». И далее: «В октябре 1586 г. на Яике прочитали царскую грамоту: казакам обещалось прощение всех проступков при поступлении в отряд крымского царевича Мурат-Гирея, принявшего сторону Московского царя и идущего войной на крымский театр. Для Богдана Барбоши никакой замены вольной, хотя и полной опасностей, жизни не было. Он всем нутром не доверял “льстивым посулам” московских воевод, поэтому со своими атаманами Нечаем Шацким, Никитой Усом, Янбулатом Ченбулатовым, Иванко Дудой, Первушей Зезей, Якуней Павловым и большинством казаков остался в городке на Яике. Герою Сибирского похода Матвею Мещеряку новая служба показалась весьма заманчивой, он и ещё полторы сотни вольных казаков двинулись в Астрахань. В пути атаман с четырьмя товарищами был отозван в Самару, арестован и казнён в марте 1587 г.

Организованная московскими властями позорная беспричинная казнь боевых друзей не просто вызвала возмущение Барбоши и его вольных казаков: атаман Богдан Барбоша начал мстить самому Московскому государству. Он бросал вызов нарождающейся империи, уже зная, что проиграет. Отряд Барбоши насчитывал поначалу 250 казаков, не признававших в Диком поле ни московской, ни ордынской власти. Но равнодушных к гибели Мещеряка среди казаков не было, и очень быстро численность выросла до 400 человек. Воины Барбоши не просто грабили проходящие по Волге купеческие, царские и посольские струги, но и убивали всех, находящихся на государевой службе. Такого ожесточения со стороны вольницы Москва ещё не знала. Почти два года Богдан Барбоша вёл войну на Волге и её притоках, но на Яик в неведомую ордынскую землю царские воеводы соваться не осмеливались. Местные гарнизоны справиться с вольницей были совершенно не в состоянии. Против атамана Барбоши и его казаков началась организованная облава. На Волгу со всех приграничных городов были отправлены отряды стрельцов и служилых людей. Ватага атамана была рассеяна и уничтожена. Сам атаман был схвачен и в цепях отправлен в Москву. По преданию, казнь была четвертованием после жестоких допросных пыток, и было атаману всего 44 года».

Атаманы Богдан Барбоша и Матвей Мещеряк до последних своих дней остались верными неписаным казацким законам, кодексу чести казака, который, как видим, писался кровью. И раз уж забежали мы в своём повествовании вперёд, то стоит более подробно рассказать о последних делах верного товарища Ермака атамана Матвея Мещеряка.

Вернувшись на Русь из-за Камня с печальной вестью о гибели своего предводителя, Мещеряк не прижился ни в большом городе, ни в каком-либо городке, но ушёл на Волгу. К своим. Здесь встретился с Богданом Барбошей. К Барбоше он пришёл, как предполагают исследователи, «с пятью или семью сотнями казаков, присоединившихся к сибирскому отряду». Здесь, между двумя рукавами Яика, на лесистом острове, в Кош-Яике, поладив с «воровским атаманом» Барбошей, он и обосновался со своими верными сотнями. Как верно писал Н. М. Карамзин, «шесть или семь сот Волжских Козаков выбрали себе жилище на берегах Яика… окружили его земляными укреплениями, сделались ужасом Ногаев, в особенности Князя Уруса, Измаилова сына, который непрестанно жаловался Царю на их разбои и коему Царь всегда ответствовал, что они беглецы, бродяги, и живут там самовольно; но Урус не верил и писал к нему: “Город столь значительный может ли существовать без твоего ведома? Некоторые из сил грабителей, взятые нами в плен, именуют себя людьми Царскими”».

Много крови попортили казаки хану Урусу. Разграбили столицу Сарайчик, увели в полон больше трёхсот человек, в том числе и сестру Уруса. Осенью 1586 года хан привёл на Яик большое войско и осадил казацкую крепость. Но даже обстрел Кош-Яика горящими ядрами не дал результата. Казаки Барбоши, Мещеряка и других атаманов держались стойко. Потом сделали несколько удачных вылазок и погнали ногаев в степь.

В октябре того же 1586 года в Кош-Яик примчался московский гонец с грамотой: царь прощал казакам все прежние проступки и предлагал послужить ему в походе на Крым. Сборы были назначены в Астрахани. Снова собрали казаки большой круг и снова разошлись в своих решениях: Барбоша, не веря посулам Москвы, остался в Кош-Яике; Мещеряк с атаманами, есаулами и вольными казаками решил снова, как и три года назад, поступить на государеву службу. Не знала, не ведала буйная головушка, что в Москве и Самаре лукавыми людьми, князьями да боярами, уже ковались коварные ковы. Самарский воевода князь Григорий Засекин сообщал в Москву: мол, в крепость, желая послужить московскому делу, пришли с Яика «Матюшка Мещеряк, да Ермак Петров, да Отреха Болдырев… а с ними казаков 150». Из Самары казаки должны были следовать для общего сбора в Астрахань. Они туда и пошли. «В дороге Мещеряка настигла грамота, – пишет Э. В. Бурда, – обязывающая оставить войско и вернуться в Самару. Едва за Мещеряком и его ближними людьми закрылись ворота крепости, Засекин приказал арестовать атамана и заключить в Самарский острог. Власти понадобились жертвы, чтобы задобрить ногайских послов в мирных переговорах. Казнь казацких атаманов, попортивших ногайцам много крови, стала подходящим вариантом. В остроге Матвей Мещеряк попытался спастись и ухитрился составить заговор с целью захвата крепости: подбил казаков к восстанию против воеводы, нашёл сочувствующих охранников-литовцев и казаков среди гарнизона крепости. Атаман даже послал весточку в Кош-Яицкий городок, прося взять Самару штурмом и перебить стрельцов. Заговор был раскрыт и в пытках на дыбе казаки признались во всех “винах”, им приписываемых, а главное – в избиении и грабеже “несчастных” ногайцев. Князь Засекин предпринял дополнительные меры безопасности, усилил караулы, но сам не мог решить судьбу такой героической личности, как Матвей Мещеряк, поэтому послал гонцов в Москву».

В Москве на царском троне сидел уже другой государь – сын Ивана Грозного Фёдор Иоаннович. Делами же государства фактически управлял Борис Годунов. Так что судьбу атамана Матвея Мещеряка решал он, Бориска. И решил. В Самарскую крепость вскоре пришла государева грамота: «Матюшку Мещеряка да Тимоху П-ша да иных товарищей пущих (Государь) велел казнить пред послы смертною казнию». Комендант крепости князь Засекин, оказавшись в роли Понтия Пилата, умыл руки и в точности исполнил царский приказ. Ногайские послы с удовлетворением наблюдали за последними смертными муками своих заклятых врагов. С едва сдерживаемым негодованием пишет современный историк казачества о том эпизоде нашего славного прошлого: «Могучий казак Матвей Мещеряк, великий атаман Волжской казачьей вольницы, стал разменной картой в русско-ногайских отношениях. В марте 1587 г. в Самаре на главной городской площади Мещеряк и его товарищи были повешены на глазах ногайских послов. В угоду политической выгоде Москва принесла в жертву того, кто три долгих года воевал за неё с ордой Кучума, одного из легендарных героев – покорителей Сибири и родоначальников Уральского (Яицкого) казачьего войска».

Что ж, Москва так поступала время от времени, в особенности когда видела явную возможность, пусть и кровью своих сыновей, но вовремя умилостивить алчность соседа. Хотя очень скоро сосед забывал это жертвоприношение и платил жестоким вероломством.

О судьбе Матвея Мещеряка хочется размышлять и размышлять. Хотя бы в том контексте, что он, Мещеряк, – это вариант судьбы Ермака. Ведь и с ним Москва могла бы поступить так же. Москва в то время уже осиротела: Грозный умер, шапку Мономаха надели на сына его Фёдора Иоанновича, но фактически царством управлял Борис Годунов. Он-то, по всей вероятности, и приговорил к скорой казни «пред послы» ногайские. А воротись Ермак живым и здоровым из-за Камня, ещё неизвестно, где бы он оказался. А если бы тоже на Яике? Или на Волге? И скорее всего, что именно здесь. И с ногайцами, так же как и у Мещеряка и Барбоши, тоже бы дружбы не вышло.

А Москва… Москва скоро забывала услуги, оказанные ей, если они не подтверждались новыми и новыми услугами.

А от Матвея Мещеряка и не потребовали подтверждения, потому что на тот момент дружба с ногайским ханом Урусом и его готовность на совместный поход на Крым для Москвы были важнее поддержки волжских и яицких казаков. Москва уже чувствовала свои силы, энергично строила на новых землях крепости, города и остроги, рассаживала в них гарнизоны с пушками, отлитыми уже не за морем, а из своего чугуна и своими мастерами, и для неё усмирить буйный Яик и вольный Дон было делом времени. Возможно, некоторые атаманы, в том числе и Ермак, Иван Кольцо и Матвей Мещеряк, это чувствовали и понимали не как покорность и отступление от вековых казачьих вольностей и законов, а как служение нарождающейся и крепнущей державе в окружении хищных соседей. Иногда рука державы была непомерно тяжела, но ни отвести её, ни вынести эту тяжесть становилось уже невозможно.

Не напрасно столько места в нашем повествовании мы уделили атаману Барбоше и последним дням жизни Матвея Мещеряка. И Барбоша, и, в большей степени, Мещеряк – это, повторимся, два варианта пути из многих, существовавших тогда для Ермака. Барбоша – в чистом виде предтеча Емельяна Пугачёва. Ермак же пошёл совершенно другой дорогой. И в гибели его, поскольку он выбрал такую судьбу, связав себя долгом служения Москве, есть некая жестокая закономерность. Силы его отряда за время пребывания в Сибири истаяли. Кучум же, напротив, стремился постоянно усиливаться. Решающей схватки в любом случае было не миновать. А Ермак просто не мог стать атаманом, изгнанным из Сибири, которую он уже положил к ногам царя.

Решив идти на Чусовую и, возможно, уже тогда утвердившись в мысли о сибирском походе, ермаковцы, ни днём не медля, приступили к строительству флота.

Основным плавательным средством по средним и большим рекам у казаков были струги. Плотников и столяров, обладавших опытом судостроения, среди казаков было немало. Новгородцы, суздальцы, выходцы с приокских городков. На каждого мастера в любом деле нужны два-три подмастерья и подсобника. Мастер присматривал где-нибудь поблизости от реки подходящую кокору; её откапывали, обрубали на нужной длине основной корень, зачищали остальные, мелкие, и, свалив, шкурили, тесали, долбили. Основная деталь, остов речного корабля, именуемый струговой трубой, был готов. К остову, боковым и донным опругам коваными гвоздями и нагелями пришивали внакрой боковые доски. Сперва подводили их, очерчивали углем те места, которые надо было ещё поправить топориком и долотом, снять в полногтя, а потом в несколько рук поджимали, вколачивали чехмарями нагеля. Вытёсывали и устанавливали на корме сопец. В последнюю очередь поднимали и прилаживали «дерево»[37]. Парусно-гребной казацкий струг не имел палубы. Иногда сооружали крытую гонтом козёнку для хранения пороха и особо ценной поклажи. Длина струга десять-двенадцать метров, ширина – два-три метра. С каждой стороны – от десяти до пятнадцати вёсел. Осадка не больше одного метра. Борта судна возвышались над водой на шестьдесят-семьдесят сантиметров. Днище конопатили и смолили кипящей смолой. Казацкие струги были лёгкими, быстроходными и манёвренными. На таких ермаковцы дрались с крымчаками и ногаями на Оке, имея даже небольшие пушки на вертлюгах, закреплённых на бортах. Материал, как правило, мастера выбирали добротный, чтобы судно служило надёжно и долго.

Итак, флотилия отряда Ермака, в которой, по всей вероятности, преобладали лёгкие суда, вмещавшие до двадцати пяти человек, была готова к отплытию. Струги, спущенные с плотбищ, покачивались на лёгких волнах Яика. Со стороны они были похожи на свежую, только что срубленную крепостцу, готовую к любым сражениям.

Казачий устав, писанный кровью не одного поколения этих природных воинов, налагал строгий запрет на употребление горилки, хмельных медов и других спиртных напитков, как только казаки принимали решение о приготовлениях к походу. Покончив со строительством флотилии, начали укладывать на дно стругов своё имущество: оружие, снаряжение, одежду, снасти для ловли рыбы, съестные припасы. Историк Р. Г. Скрынников пишет: «Каждый брал с собой в поход саблю, две пищали, свинец и порох. Экипировка казака была несложной: рубаха, двое шаровар, кафтан из толстого сукна и шапка. Перед походом люди запасались сухарями. Хранили сухари в бочках, которые укладывали на дно ладьи. Сухари извлекали через отверстие, затыкавшееся втулкой. Сверх того, казаки брали ячмень, из которого варили себе кашу и готовили напитки. Кисловатый квас с разведённым тестом считался у них лакомым кушаньем».

Следует предположить, что хитроумный Ермак и его атаманы, заведомо ставя себя в преимущественное положение, приняли решение сражаться с «сибирскими людьми» хана Кучума на реках. Они знали силу степняков в конном бою. Основу войска Кучума составляла, как утверждают исследователи, «ногайская гвардия», которая имела большой опыт битв в седле. Ермак со своим небольшим отрядом не мог противостоять «гвардейцам» Кучума в открытом бою, но изначально решил навязать сибирским людям свою тактику. И тем не менее, судя по дальнейшим событиям, коней с собой ермаковцы взяли. Кони помогли отряду преодолеть переволоки. Ертаульные разъезды, которые продвигались впереди станицы, тоже невозможны были без коней.

Строительство судов и сборы в поход заняли немало времени. Но вот пришёл час, и – выступили. Шли по одному из рукавов, вышли в Большой Иргиз, а вскоре и в Волгу. «С Волги, – пишет Р. Г. Скрынников, – Ермак свернул на Каму, затем на Чусовую».

И тут началось.

Р. Г. Скрынников: «Казаки появились во владениях Строгановых как нельзя более кстати. Сильное татарское войск перевалило Уральский хребет и принялось громить и жечь русские деревни в Пермской земле».

Что бы там ни говорили исследователи и маловеры, а всё к тому, что сам Господь поторопил казаков заступиться за православных, которых резала как ягнят вошедшая в кровавый раж стая волков в строгановских деревнях и городках.

Позже, во время Ермакова посольства в Москву с радостной вестью о покорении Сибири и дарами государю соболями, лисицами и знатными пленниками, казаки поведают подьячим Посольского приказа и те запишут их повесть, сохранив для потомков: Ермак со товарищи прибыл на Чусовую аккурат в тот момент, когда сын хана Кучума Алей, перевалив через Камень, ворвался в Чусовскую волость и начал поголовную резню. Произошёл, как бы сейчас сказали, встречный бой. Татары после нескольких лёгких побед и поживы не ждали неожиданного встречного удара и не выдержали его. Ермаковцы их погнали.

Р. Г. Скрынников: «Отбитые на Чусовой, воины Алея повернули на Север, нежданно появились у Соли Камской и “много дурного над православными христианами починили”. Казаки не оказали помощь Соли Камской то ли потому, что они потеряли из виду татар, то ли потому, что Соль Камская не принадлежала к владениям Строгановых, для обороны которых их наняли. Как бы то ни было, ордынцы подвергли Соль Камскую дикому погрому. Ворвавшись на посад, вражеские воины побивали всех, кто попадался им на пути. Затем они подпалили город. Немногие уцелевшие жители, вернувшись домой, нашли на месте города одно пепелище. Узнав о появлении татар в Соли Камской, Ермак поспешил в Орёл-городок, находившийся неподалёку от разгромленного города ниже по течению Камы. В Орле казаки пробыли, по-видимому, довольно долго. Во всяком случае, строгановские мастера успели изготовить для них пушечку, а может быть, и другое оружие».

Крепостью и городком Орлом владел Максим Яковлевич Строганов. Он-то и настоял на том, чтобы нанять Ермака и его товарищей на службу для бережения чусовских и прочих владений от соседей, которые начали проявлять враждебность и дикий нрав. На дальних заимках участились случаи нападения на крестьянские запашки, на бортников и смолокуров. Людей поголовно вырезали, не жалея ни стариков, ни детей. Женщин уводили. Уцелевшие указывали на местных хантов, вотяков и башкир.

Московское царство в те годы было значительно ослаблено. Война за войной. Крым. Сожжение Москвы. Огромные полоны, угоняемые на невольничьи рынки Востока, Африки и Южной Европы. Долгая изнурительная война с Ливонией, с Речью Посполитой, Швецией. Всё требовало от казны золота и серебра, а от царства – воинов. И то и другое сгорало как в топке. Кучум, сидевший за Уральскими горами, зорким степным орлом следил за происходящим на западе. Как и все наследники великой крови повелителей Золотой Орды, он грезил возрождением её могущества. Его люди в нужный момент взбудоражили поволжские племена и народы, и те взбунтовались, вспомнили русским старые обиды, взялись за оружие. Поход Алея – это была разведка боем. Кучум послал сына, чтобы выяснить, какими силами располагают русские за Уралом, прочны ли стены строгановских городков и насколько стойки их гарнизоны. Но то ли Кучумовы шпионы плохо сработали, то ли в Кашлыке переоценили храбрость Алея перед опытом и мудрой волей Ермака. И вышло так, что не Алей испытывал на стойкость войско, охранявшее Приуралье, а Ермак испытывал сибирских людей в бою.

«Успешные бои на Чусовой, – пишет Р. Г. Скрынников, – сыграли исключительную роль в истории сибирской экспедиции. Они позволили Ермаку оценить реальные силы и боеспособность армии Кучума. Когда Алей объявился в Соли Камской, а затем ушёл ещё дальше к Кай-городку, Ермак мгновенно уяснил, какие огромные возможности таит для него возникшая ситуация. Пока отборные войска были связаны войной в Прикамье, казаки получили возможность нанести стремительный удар по Кучуму, у которого почти не осталось сил для обороны своей столицы».

Но перевалить через Камень и ударить на Искер – это целая экспедиция. Даже не поход. И к этому надо было основательно подготовиться.

Но вернёмся немного назад.

От Чусовских мест Алея казаки отогнали. Отбили с большим уроном для «сибирских людей» от солеварен и пашен, от городков и посёлков, от строгановских построек и сундуков. Алей повернул в Пермские края, к Чердыни и Кай-городку. Осадил Чердынь. А это была уже не частная постройка, а государева крепость, некогда столица княжества Перми Вычегодский. В ней сидели царский гарнизон, стрельцы и городовые казаки. Командовал чердынским гарнизоном уже знакомый нам воевода Василий Пелепелицын. Он сумел правильно оценить силы атакующих, организовал оборону и отбил все приступы. Ермак со своими атаманами и казаками тем временем сидел в Орёл-городке и на помощь Чердыни не пришёл. Можно предположить, что именно это обстоятельство раззадорило Пелепелицына написать в Москву донесение, которое некоторые историки толкуют как донос: в нём воевода именовал казаков «ворами», которые сперва не поспешили пособить гарнизону царёвой крепости отбиться от басурман, так что чердынцам пришлось драться с превосходящим по численности противником в одиночку, а потом, когда опасность ещё не миновала, самовольно ушли за Уральские горы.

Все эти дни Ермак вспоминал теперь уже давний разговор с князем Иваном Петровичем Шуйским, случившийся в Литве. О том разговоре трудно было забыть. Но постепенно он стал как бы отдаляться, покрываться туманом, да и был ли он вообще и к чему его, вольного атамана, обязывал?

Был, был… И другой разговор был, когда, подумавши и потолковав с Матвеем Мещеряком, он вновь встретился с воеводой Шуйским, и они согласно пожали друг другу руки. В таком согласии никакая грамота не нужна. Пожали руки, посмотрели один другому в глаза, и уже знали, что никакая сила не сокрушит их договора, ни один не отступится от своего слова.

И вот случай выпал, да такой, что другого подобного разве что век ждать.

С одной стороны, уход основной части войска, собранного для «бережения Строгановских вотчин», было нарушением ранее достигнутых договорённостей между казаками в лице Ермака и Строгановыми в лице Максима Яковлевича. Старший сын хана Кучума Алей с сильным войском ещё рыскал по пермским местам в поисках добычи. Он уже был бит и действовал осторожно, но по-прежнему представлял огромную опасность. И Строгановы трепетали при мысли о том, что он может в любой момент кинуться и на Орёл-городок, и на другие чусовские и прикамские крепости, в том числе и государевы – Чердынь и Кай-городок. Этим и объясняются заполошное послание Пелепелицына в Москву и строгий ответ Ивана Грозного. Для Москвы в тех обстоятельствах обложной опасности, когда неспокойно было и на западе, и на юге, и в Поволжье, важнее было удержать от войны Приуралье, не провоцировать на агрессию Кучума. Ситуация весьма схожая с той, которая складывалась на Западе в канун начала Великой Отечественной войны, когда Сталин требовал от своих войск «не провоцировать» вермахт на «ответные» действия в приграничных районах. Ермак атаковал, оставив за спиной Алея, и тем самым обеспечил успех всего похода. Но ослушался Москвы.

Строгановы создали в Приуралье, на Чусовой с центром в Соли Вычегодской, целую империю. Это была династия купцов и заводчиков, настоящих строителей государства, «опора и надёжа» царя во всех его делах и начинаниях, как экономических, так и военных. Строгановы, Демидовы, позже Путиловы, Морозовы, Рябушинские…

Начинали они в Туле, Калуге, Москве. Но потом их неуёмная энергия выплеснулась в Заволжье, на новые земли. После взятия Казани и Астрахани и сама Волга, и её берега до самых Уральских гор стали активно осваиваться русскими переселенцами. Рабочих рук, в том числе и специалистов разных профессий, хватало. Их-то и нанимали предприимчивые заводчики, привязывали кого копейкой, а кого и рублём к своему делу. И потекло злато-серебро в обширные строгановские лари. Основным источником богатства семейства ещё при основателе строгановской империи, выходце из Новгородских мест Фёдоре Лукиче стал соляной промысел. Соляные варницы строились на новых землях, приобретаемых на вырученные деньги, после тщательных инженерных изысканий. Нанимались новые рабочие. Дело продолжил сын Фёдора Лукича – Аникей Фёдорович. Он оказался ещё более цепким и оборотистым. Успешно занимался хлебными откупами, в том числе поставлял зерно в Москву. По доверенности последней собирал и хранил оброчное зерно, для чего имел достаточный штат помощников, а по сути дела чиновников на службе по найму. Аникею доверял сам государь. В 1557 году Аникей срочно отправился в Москву, предстал пред очи Ивана Грозного. Разговор с царём и достигнутое согласие во многих делах принесли Строгановым новые льготы и новые возможности. Иван Васильевич доверил Аникею Фёдоровичу присматривать за внешней северной торговлей. Чтобы уследить за хитрыми англичанами, нужен был именно такой, как Аникей, – умный, хитрый, прожжённый в торговых делах. Англичане приходили в основном в Архангельск, там и обделывали свои дела. В первую очередь от них требовалось строгое соблюдение целой системы запретов: им нельзя было вести розничную торговлю, скупать и вывозить железо, пеньку и прочее, в чём остро нуждалась сама Россия. Аникей успешно сочетал в себе талант государственного человека, промышленника и купца.

Но не только соляные варницы, хлебные откупа и выгодное тесное общение с английскими купцами приносили прибыли.

В это же время начал развиваться пушной промысел, увеличились поставки соболя, лис, в том числе и чернобурок, в Москву. Казне не хватало денег, и ценные сибирские меха в сделках с иностранцами вполне заменяли серебро и золото.

Одновременно развивались традиционные промыслы: изготовление деревянной и керамической посуды, смолокурение, выгонка дёгтя. Добывали руды для выплавки железа и чугуна и изготавливали плотницкий, столярный инструмент и сельскохозяйственные приспособления. В многочисленных кузницах не остывали горны, готовая кузнь для речных судов, жилых домов и хозяйственных построек, крепостных ворот и стен, церквей и речных причалов развозилась по всем ярмаркам и пользовалась большим спросом. Когда Строгановы получили у Москвы разрешение на строительство острогов, сразу же, и тоже по согласию метрополии, начали отливать пушки. Следует заметить, что одну из них, небольшую, в несколько пудов, спешно по велению Максима Строганова отлили в Орёл-городке и преподнесли дружине Ермака. Развивали солепромышленники книжное дело и летописание. Искусные мастера-переплётчики оправляли кожей переписанные своими же переписчиками богослужебные и иные книги. Так называемая Строгановская летопись написана тоже здесь, в строгановских владениях и под зорким их оком. «Строгановы не забыли о том, что их предки помогли казакам взять Сибирь, – пишет Р. Г. Скрынников. – Теперь они решили использовать предания старины, чтобы прославить свой род. Заслышав о том, что в Сибири местный архиепископ велел составить “повесть о сибирском взятии”, Строгановы постарались заполучить её копию. На службе “именитых людей” было немало грамотеев, бойко владевших пером». И не важно, что поход дружины Ермака описывался задним числом.

В церковных мастерских художники писали иконы. Со временем в Соли Вычегодской обрела свои устойчивые и неповторимые черты целая школа иконописи, называемая строгановским письмом. С присоединением Сибири к Царству Российскому и освоением этих суровых новых земель в обозах с хлебными припасами, кузнью, водкой-казёнкой, оружием и прочим необходимым товаром и припасами за Урал поехали и целые связки икон, широких досок, записанных суровым строгановским письмом.

Но в конце лета 1582 года ермаковцам нужда была в другом: казакам требовались съестные припасы, порох (зелье), свинец (пули). В основном это были, как сейчас бы сказали, расходные материалы, без которых поход стал бы невозможным.

Однако неожиданное решение Ермака и атаманов пойти на Кучума смутило Строгановых и комендантов государевых крепостей. Они оставались один на один с Алеем, которого поддерживали взбунтовавшаяся черемиса и местные племена. Строгановы давно замышляли военный поход за Камень. Причин было несколько. Из них две главные.

Первая. Строгановские владения создавались и развивались по законам маленькой империи. Вассальная зависимость от Москвы существовала всегда, и она была благом. Во все времена своего существования – и при Фёдоре Лукиче, и при Аникее Фёдоровиче, и при Максиме Яковлевиче, и его двоюродном брате Никите Григорьевиче, его дяде Семёне Аникеевиче и при их наследниках – эта империя стремилась к расширению и всяческому усилению. В первую очередь, конечно, экономическому, но по временам и военному. Ещё до прихода Ермака с атаманами Строгановы всеми правдами и неправдами проникли за Урал, где снаряжали поисково-торговые экспедиции, в основном по пушному делу. Засылали к сибирским рекам и ручьям рудознатцев, искали серебро и золото. И даже заселили своими людьми несколько посёлков по ту сторону гор. Жители их распахали земли, занимались пушным промыслом, бортничеством, варили соль. Но «сибирские люди» Кучума разорили русские деревни, жителей частично вырезали, а частично угнали в рабство. Строгановым, конечно же, хотелось вернуть прежние владения. Более того, они, во-первых, хотели расширить их, проникнуть в Сибирь ещё глубже, к новым угодьям, рыбным рекам и соболиным местам; во-вторых, нанести Кучуму удар такой силы, чтобы он забыл дороги на запад и навек потерял охоту искать поживу в русских посёлках.

Вторая. Которая вытекает из первой. Промышленники давно собирали на Волге, Каме и по её берегам вольных людей, ватаги казаков, среди которых попадались и верные, и воровские. Порой это были настоящие разбойники. Нанимали их на сторожевую и гарнизонную службу. Войска из этой разномастной орды, конечно, не получалось, так что посылать их против ногайской гвардии Кучума не представлялось никакой возможности. А тут прибыла целая станица, организованная, имеющая большой опыт боевых действий в поле и на городских стенах, на реках и шанцах. И станицу эту держит твёрдой рукой старый атаман, какого не сыщешь ни на Волге, ни на Яике, ни на Дону. И не беда, что под его рукой ходили и воровские люди. В походе на Кучума эти сорвиголовы вдвойне, а то и втройне хороши. Дело, конечно, рискованное, ибо неведомо, какой ветер подует из Москвы, и скорее всего дохнёт холодом, поскольку Ермак привёл таких душегубов, как Кольцо. На него давно царские грамоты по городкам разосланы: схватить, заковать в цепи и доставить в Москву…

Но Москва далеко. А Алеевы всадники шныряют вокруг Кергедана. И Москва для их окорота своих воевод не пришлёт.

Историки утверждают, что Ермак «со товарищи» пробыл в строгановских городках целый год. Служил по найму? Сведений об этой службе нет. И это странно. Поскольку архив Строгановых сохранил многое, а уж о Ермаке в фамильной летописи выложено, казалось бы, всё до мелочей. Даже количество припасов, предоставленных Максимом Яковлевичем казакам и людям, приставшим к их экспедиции, дано по-купечески, во всей полноте.

И посреди этого повествования о кануне выступления казаков за Камень уместно задать вопрос: а возможен ли был поход Ермака без Строгановых? Не процветай их солеваренная, железоплавильная, хлебная и пушная империя в Приуралье? Впрочем, поход-то был возможен, но сопутствовал бы ему успех? Ещё при Иване III в конце XV века большая рать ходила в Сибирь, чтобы положить конец притязаниям правителей Тюменского царства на Казань и Поволжье. Воеводы Семён Курбский, Пётр Ушатый и Василий Бражник Заболоцкий водили войско Дальним Печорским путём. Горы там высокие, под облака. Около пяти тысяч ратников на лыжах ушли за перевалы. Обширная Югорская земля была подчинена. Иван III к своему титулу присоединил и титул «князя Кондинского и Обдорского». Но Москве вскоре стало не до сибирских новоприобретений, отбиться бы от Крыма и ногаев, от Литвы и Польши. Однако Сибирь волновала, манила своими богатствами и просторами. Началась медленная колонизация близлежащих земель. Первыми, как всегда, были казаки. Следом за ними потянулись на новые земли крестьяне. Сперва на Нижней Волге и Яике появились казачьи зимовья и остроги. Потом посреди пашен начали рубить из вольного леса свои жилища крестьяне.

Прошло почти сто лет, и настало время, когда вплотную к Западной Сибири подошли со своими капиталами и недюжинной энергией промышленники Строгановы. История указала на них. Они, Строгановы, создали благоприятную почву для присоединения, а также экономического и социокультурного освоения сибирских просторов, населённых племенами и народами, находящимися на разных ступенях своего развития. Что касается похода Ермака, то именно они, Строгановы, обеспечили казаков всем необходимым на довольно продолжительное время. К примеру, пороха и свинца им хватило на весь период боёв.

Летописи, а вслед за ними и исследователи говорят о нешуточном конфликте, произошедшем между казаками с одной стороны и Максимом Яковлевичем Строгановым и его приказчиками с другой. Всё случилось перед выступлением казаков в сибирский поход. Кунгурский летописец свидетельствует, что всё это время, по всей вероятности по договору за службу в городках, Ермак «со товарищи» «хлебом кормился от Максима Строганова». Так-то оно так, но, когда настал час, говоря современным языком, комплектоваться в трудную дорогу через Уральские перевалы, Максим Яковлевич, явно не без сговора с двоюродным братом и дядей, в отпуске «запасов» отказал. Правда, не рассчитал, что при этом может натолкнуться на горячую кровь атаманов. И натолкнулся.

Иван Кольцо, узнав, что их работодатель и кормилец замкнул перед носом казаков свои амбары, схватился за саблю. Кунгурский летописец об этом эпизоде повествует так: «А в поход Ермак на струги дружине своей у Максима взимая с пристрастием, а не вовсе в честь или взаимы, но убити хотеша и жита его разграбить, дом его и при нём живущих разорити в конец, и приступи к Максиму гызом». В переводе на современный русский, не получилось у Ермака по-хорошему взять у Максима Яковлевича необходимые припасы, без которых невозможен был поход, но пришлось брать со скандалом, с бранью и угрозами. А если учесть, что продовольственной частью и экипировкой отбывающих за Урал занимался атаман Иван Кольцо, на счету у которого было немало таких Максимов Яковлевичей, плавучие караваны которых он ловко перехватывал на Волге, Каме и берегах Каспийского моря, то скупость промышленника бывалый казак быстро превратил в щедрость. Но купец до конца оставался купцом: «Максим же увещеваше их Богом и Государем, что числом им запасов дати и о том прося у них кабалы – егда возвратитеся, на ком те припасы по цене взяти и кто отдаст точно или с лихвою. Из них же войска паче всех Иван Колцев с есаулы крикнуша: “О, мужик, не знаешь ли – ты и тепере мертв, возмем тя и ростреляем по клоку, дай нам на росписку по имяном на струги, поартелно 5000, по именом на всякого человека по 3 фунта пороху и свинцу и ружья, три полковых пушки, по 3 пуда муки ржаной, по пуду сухарей, по два пуда круп и толокна, по пуду соли и двум полоти[38], колико масла пудов, и знамена полковые с ыконами, всякому сту[39] по знамени”. Максим же страхом одержим и с подданными своими отворил анбары хлебные, и по именом полковых писарей и весом успевающе, дающе день и нощь коемуждо по запросу числом на струги». Когда требуемые припасы были отвешены, отгружены, сочтены и вписаны в реестры, казаки с благодарностью сказали: «Аще Бог управит путь нам в добыче и в здравии имать быти, заплатим и наградим по возвращении нашом; аще ли же избиении будем, да помянет нас любовь твоя в вечном успении; а чаем возвращения ко отцам своим и материям».

Как было уже сказано, когда казаки объявляли поход, уже с первого дня сборов прекращалась гульба и всякая вольная жизнь. Ни капли спиртного. На второй план уходят жонки. «И указ на преступление чинили жъгутами, – свидетельствует тот же Кунгурский летописец, – а хто подумает ототти от них и изменити, не хотя быти, и тому по-донски указ: насыпав песку в пазуху и посадя в мешок – в воду. И тем у Ермака все укрепилися, а болши 20 человек с песком и каменем в Сылве угружены. Блуд же и нечистота в них в великом запрещении мерска, а согрешившаго обмывши 3 дни держать на чепи».

Вот так, Строгановские амбары отмыкали с клинком у горла, а своих воспитывали ещё круче – в мешок с «песком и каменем», а после трёхдневного обмывания – «на чепь». Так обеспечивался успех операции.

Известно доподлинно: дисциплина в войске Ермака была железная. Были, несомненно, и вывихи, но их вправляли железом же.

Часть II

Тобол и Иртыш

Глава первая

Сибирь. Первые бои

Многое в истории сибирского похода Ермака «со товарищи» остаётся неизвестным, смутным, былинно-песенным. Для обывателя и простого читателя, которому попадёт в руки и эта книга, достаточно и былины, легенды. Для более взыскательного ума – нет. Поэтому по возможности постараемся изложить все наиболее правдивые версии. История вообще многомерна. Какой аршин к ней ни приложи, всё не то. Мы так и не решили определённо, кто таков Ермак, каких корней, обычаев и какого воспитания. Одно доподлинно известно – казак!

Итак, Ермакова станица выступила за пределы строгановских владений. Впереди были Уральские перевалы и – Сибирь.

Сколько же сабель насчитывало войско Ермака? Но и здесь существует несколько версий.

К примеру, Строгановские летописи преподносят невероятно большую цифру. То ли чтобы преувеличить своё участие в успешном походе, ведь летопись составлялась задним числом, когда поход казаков был оценён Москвой и добрая молва о подвиге Ермака разносилась под гусельный звон по всей русской земле. То ли цель была более земная, купеческая: поиметь от сибирского взятия, оправдать свои корыстные претензии, ведь «егда возвратитеся, на ком те припасы по цене взяти, и кто отдаст, точно или с лихвой…». Максим Яковлевич отомкнул свои амбары «прося у них[40] кабалы», не иначе. Строгановы прекрасно понимали, что многие из похода не вернутся. Но вернуть надобно «цену» взятого и ими. Вот откуда появилась в строгановских расчётах и цифра 5000, которой купцы и промышленники определили совокупное войско Ермака. В это количество входили и 450–500 ермаковцев, которых атаман привёл с Яика. К Ермаку пристали казаки, находившиеся на службе у солепромышленников, а также беглые люди с Волги, из рязанских, вологодских и других земель, которые искали своей доли здесь, где их не могли достать прежние владельцы и господа.

Среди бумаг Посольского приказа сохранилось описание пути в Сибирь, составленное со слов ермаковцев: «…из Чюсовой реки в Серебряную реку, а Серебряная река пришла от Сибирской страны в Чюсовую реку с правой стороны, и Серебряною рекою вверх же; а с Серебряной реки шли до реки Баранчука волоком и суды на себе волочили, а рекою Баранчуком вниз в реку Тагил, а Тагилом рекою на низ же в Туру реку».

Прошли десятилетия. Русские укрепились в Сибири, на больших реках заложили остроги, построили города, обнесли их прочными крепостными стенами, привели к покорности местные племена, собирали ясак; в городах тех, в Тобольске, в Тюмени, в Енисейске, служили казаками Семён Дежнёв и Ерофей Хабаров, их товарищи и артельщики гнали свои кочи и струги к Студёному морю и по Амуру, исследуя край земли, а на Уральских перевалах в руслах реки Серебрянки ещё будут догнивать «суды Ермаковы». Кунгурский летописец почти былинно уточнит: «И те старые суда, где они лежат, сквозь их дна деревья проросли».

Тяжёлым оказался перевал через Камень. Большие струги ермаковцам пришлось бросить. Около двух месяцев волокли они более лёгкие свои суда, переносили на руках припасы. Никто из исследователей не упоминает о том, были ли у них кони. С одной стороны, поход намечался по рекам, на стругах и лёгких лодках. С другой – как казаку без коня? Скорее всего, кони всё же были. Они и помогли станице сравнительно быстро добраться до истоков рек по ту сторону хребта, те реки текли, напитываясь из приточных ручьёв и болот, в Сибирь. С каждой преодолённой верстой воды становились глубже, просторнее берега, и вскоре казаки распустили парус.

Р. Г. Скрынников, скрупулёзно и подробно исследовавший Ермаков путь в Сибирь, пишет, что наиболее трудной работой стало для казаков преодоление волока. Особенно приуральской части – путь вверх, к перевалу. Достигнув его, расположились на привал. Можно предположить, что в это время ермаковцам было не до отдыха. Перетаскивали оставленные внизу припасы, несли караульную службу, опасаясь возможного нападения «сибирских людей», сооружали «городок земляной». Это сооружение, привычное для казаков, должно было сослужить две службы: помочь в отражении возможного нападения, а затем, когда они его оставят, служить ориентиром для возвращения, а также для царских воевод, которые пойдут по пути первопроходцев. Назвали земляной городок Ермаковым Кокуем.

Задумаемся. В русской топонимике слово «кокуй» означает малопригодное, песчаное, пустынное место. Но есть и другое значение: место высокое, сторожевое, удобное для кругового наблюдения за окрестностью. Отсюда и производный глагол «куковать», «кукую»: сторожу, дежурю, маюсь, жду. Как правило, такое место выбирали на пустынном холме, где растительность не мешала глазу. В древнерусском языке такой холм называли – глèдень, глядень.

А ждали казаки Ермака возможного нападения. В первую очередь мог спохватиться Алей, увлёкшийся грабежами в Пермском крае, погнаться за отрядом, сообразив, что казаки его обманули, попытаться настигнуть их в пути, а лучше всего на стоянке. Могли напасть и местные князья, послушно ходившие под рукой хана Кучума.

Далее Р. Г. Скрынников пишет: «…Журавлик впадает в Баранчук, Баранчук – в Тагил, а Тагил – в Туру». Вот, по мнению историка, реальный путь Ермака.

Надо отметить, что весь путь, начиная с реки Чусовой и в Зауралье, народ, в память о своём герое, отметил топонимами, названиями, которые присвоены речкам, урочищам и прочему. О Ермаковом Кокуе мы уже упомянули. По легенде, казаки зазимовали на реке Чусовой за несколько вёрст от устья реки Серебрянки. Нашли в скале пещеру, и не одну, и до весны поселились там. В собрании песен Кирши Данилова есть такая:

И пошли вверх по Чусовой реке,

Где бы Ермаку зима зимовать.

И нашли они печеру каменку

На той Чусовой реке,

На висячем большом каменю,

И зашли они сверх того каменю,

Опущалися в ту пещеру казаки,

Много – не мало двесте человек;

А которые остались люди похужея

На другой стороне, в такую же оне

Печеру убралися,

И тут им было хорошо зима зимовать.

Часть историков стоит на том, что никакой зимовки в пути у ермаковцев не было, сразу с перевала ринулись в бой и – на Кашлык. Пока Алей не вернулся.

Та скала с пещерами до сей поры дыбится над Чусовой, она окутана легендами. Говорят, что Ермак здесь спрятал богатый клад – казачью казну. Искусный не только в деле военном, но и в чародействе, он намертво затворил путь к своим сокровищам заговором и заповедал духам стеречь их. Скала та находится в устье реки, которую называют Ермаковкой.

Как уже было сказано, с Чусовой Ермак свернул в Серебрянку. Течение здесь было таким же бешеным, как и в Чусовой. Стругами правили опытные черкасы. Они знали, как обходить опасные подводные камни и мели. Выгребли к покрытому лесом укромному острову. Остров тянулся на полверсты. Ермак приказал устроить здесь ночлег. В память об этом местные жители назвали остров Ермаковым.

И вот, перетащив суда через перевалы, казаки вышли в Тагил. Это была уже пусть и небольшая, но всё же река шириной до восьмидесяти метров и глубиной до полутора. Небольшая осадка стругов позволяла им двигаться свободно. Но судов не хватало, и шли с опасным перегрузом. Вскоре нашли подходящее место, пристали к берегу, взялись за топоры, соорудили плотбище и построили несколько лёгких стругов наподобие тех, в каких ходили по Оке и Волге.

Теперь шли по течению. Впереди, порядочно оторвавшись от станицы, бежал под лёгким парусом ертаульный струг. Камень с его скалистыми перевалами и болотистыми седловинами, откуда на восток, навстречу солнцу вытекали тонкие жилки многочисленных ручьёв, остался позади.

– Это ж что, братцы, и есть Сибирь? – сбив набок лохматую папаху, спросил молодой казак стариков; старые рубаки сидели на кожаных мешках с дорожным припасом и курили люльки, окутывая свои седые усы горьковатым сизым дымом турецкого табака.

– Считай, Митря, что она, – ответил один из стариков; он вынул изо рта чубук, чиркнул им в воздухе, но ничего больше не сказал.

– Сибирь… А берёзки-то – как на Оке! И даже белей…

Митря как зачарованный смотрел на берега, словно торопился запомнить их, пока не накрыло тучами, как случалось, пока шли Баранчуком. Но никаких туч в этот день не случилось, небо стояло высокое, ослепительно голубое, и это радовало душу не только молодого казака.

Ермакова флотилия неслась по быстрому течению. Стоявший на руле, опасаясь шиверов и мелей, зорко всматривался в стремя реки. Вода уже очистилась после весенней гульбы и была такой же прозрачной, как и небо.

И всё же казаки видели, что за Камнем всё было уже не таким, как на Руси. Обилие водоплавающей птицы под берегами. Дикий зверь порой выходил из тайги по натоптанным тропам, вдруг обнаруживал множество стругов и ласточек, переполненных людьми, и шарахался обратно в урёму. Ветер порой доносил запах дыма, и в прогале расступившихся елей и кедров взору русских людей на мгновение-другое представали островерхие чумы неизвестного местного племени.

– Вогуличи. Дикие люди. – И, произнося эти слова, казаки невольно поглядывали на самопалы, сложенные вдоль бортов стругов так, чтобы, случись что, до них легко было дотянуться.

Тем не менее в начале пути экспедиция Ермака противодействия аборигенов не испытывала. Местные смотрели на бородатых русских людей с нескрываемым любопытством и никакой агрессии не проявляли. А если получали либо в качестве дара, либо в порядке обмена какой-либо инструмент, изготовленный из металла и крайне полезный в быту, в благодарность охотно указывали путь, предупреждали об опасном течении на реке, о перекатах. Потом Семён Ремизов в своей «Истории Сибирской» воспроизведёт рассказы казаков о первых впечатлениях о новых землях за Уралом и встречах с «дикими людьми»: «Сибирская страна богата и всем изобильна и живущие люди в ней невоисты».

Охочие люди, которых в Ермаковой станице на первых порах было не меньше казаков, жадно всматривались в пойменные просторы, в обрывистые берега, гадали, хороша ли здешняя землица и примет ли она семя заволжского жита. Иным уже не терпелось сойти не дальше ближайшей излучины, сбросить на берег мешки с нехитрым крестьянским скарбом – топором, сошниками, пилой, другим железом – и осесть хозяином на облюбованном месте. Вон какой косогор по правую руку, а вверху просторный луг, с северной стороны прикрытый сосняком, там бы и поставить избу. Высоко, вольно и укромно одновременно. И для сохи простор есть. Но проводники и атаманы их отговаривали: мол, не успеет жито и колос выгнать, а ваши головы на жарком солнце короткого сибирского лета вогулы высушат на длинных шестах…

Однажды на крутом берегу среди серых камней казаки увидели истукана. На толстых деревянных губах его темнела засохшая кровь. Деревянное, грубо вырубленное божество вогулов, будто заведомо упреждённое кем-то, кто знал, что вот-вот здесь будут проходить к устьям Тагила незнакомые люди, пришедшие из-за Камня, дерзко поднялось среди зарослей кедрача и вперило свой неподвижный взгляд на чужаков.

Митря до момента встречи с истуканом беспечно грелся на солнышке и думал: поскорей бы атаман приказал судам править к берегу, на привал. Тогда он, лучший в сотне рыбак, займётся со старыми казаками неводом и наконец испробует, рыбна ли здешняя река. Но уже вошли из Тагила в Туру, а Ермак всё не подавал команды искать места, удобного для причала.

И вот за излучиной на крутом берегу грозно встал ещё один истукан. Ветер трепал на нём клоки медвежьей шкуры, позванивал монистами то ли из плоских речных камешков, то ли из косточек. В какой-то момент Митря увидел у его подножия в кедраче лохматую голову с широкими скулами и раскосыми глазами, схватил пищаль, но старый атаман Богдан Брязга остановил его, тряхнул головой и сказал:

– Не балуй, казак. Зелье для дела прибереги.

Похоже, вогула увидел не только Митря.

– Была б моя воля, атаман, измазал бы я эту орясину дегтем погуще и запалил бы.

– Не надобно тебе столько воли, – усмехнулся атаман. – Здешний народ хоть и смирный, а спиной и к нему не поворачивайся. А то измажут они твоей кровью губы своему кумиру…

Молодой казак выслушал слова атамана с должным вниманием и смирением, но в душе давно тлело своё. Народ в Ермакову станицу подобрался лихой. Многие остались с литовского похода, кто-то пристал с Волги, кто-то с Яика, были и с Дона, и с Днепра. Митря, несмотря на свои немногие лета, воевал с Ермаком и под Могилёвом, и у Молодей, был ранен в рубке с ногайцами, когда казаки на Оке, на одной из переправ, настигли обоз и схватились с его охраной. Обоз принадлежал, видать, какому-то знатному мурзе и охранялся большим чамбулом, состоявшим, как оказалось, из бывалых всадников. Казаков в той схватке оказалось меньше, но они, понимая это, прочно держали строй и не потеряли его во всё время рубки, что им и подарило викторию, как высокопарно, по-книжному, именовали удачу дворяне копейщики из московских царских полков. Но виктория без хабара не особо радовала казаков. Тут же, на переправе, хабар был взят большой, в том числе и с десяток молоденьких жонок, разнаряженных на восточный манер. Оружие, одежду и другое добро поделили, жонок продали московским и тверским дворянам. Вот и вся история. Митря схватился с коренастым ногайцем, который умело отбил его руку и дважды достал саблей. Но беду молодого казака вовремя заметил кто-то из стариков и ударом копья ловко свалил степняка наземь.

Глава вторая

Тайные замыслы Кучума

Как правило, ночевали на берегу. Ертаульный струг уходил далеко вперёд, чтобы убедиться, что остановившимся на ночлег ничего не угрожает. Казаки отправлялись на охоту, брались за рыболовные снасти. В пути старались кормиться тем, что удавалось добыть на реке и в окрестностях.

Из беспокойного Тагила струги вынесло в широкую Туру. Здесь сидевшим на руле можно было немного отдохнуть. В некоторых местах заросли кедрача подступали к самой воде. Именно из этих зарослей станицу несколько раз обстреляли из охотничьих луков.

Ермилко Ивашкин, как всегда, сидел на носу ертаульного струга и внимательно изучал берега. Подул попутный ветер и начал надувать парус. Судно пошло шибче. Станица стала заметно отставать. Лук с саадаком и длинными стрелами лежал под рукой. Ермилко уже несколько раз хватал его, чтобы подстрелить гуся или утку, и это ему удавалось. Дичь тут же ощипывали. Вот будет приварок к вечернему котлу! Струг двигался хоть и быстро, но осторожно. Казаки прислушивались, присматривались, принюхивались. Не стукнет ли в прибрежных зарослях лошадиное копыто, не блеснёт ли наконечник копья, не донесёт ли ветер запах костра. Нет, тихо было вокруг. А вот и подходящий для причала берег с полянкой в глубине, вполне гожей для ночлега всей станицы.

Погасили парус. Убрали вёсла. Нос струга с лёгким хрустом ткнулся в береговой галечник. По отмели начали выбираться на берег. И уже присматривали место, где лучше развести костёр, а где собирать сушняк. И невдомёк было никому из них, даже опытному и осторожному Ермилке Ивашкину, что поляна окружена вогулами и что они, сжимая древки своих пальм[41] и луки, только и ждут сигнала своего вожака, чтобы кинуться на казаков. Они и кинулись, дождавшись, когда станичники выгрузились на берег и беспечно расположились на поляне. Ни Ермилко Ивашкин, на даже старики не успели схватиться за оружие, а кто и успели выхватить из ножен сабли, тут же бросили их под ноги, потому что к горлу каждого было приставлено лезвие пальмы. Ворохнись – и скатится удалая головушка с могучих плеч. Вогулов было много, пожалуй сотни две. Не ертаульной группе с ними было сражаться. Окажи они сопротивление, тут же были бы перебиты.

Вожак «диких» то ли растерялся, то ли имел приказ не вступать в бой с пришельцами, а взять их живыми и доставить в Кашлык.

Спустя некоторое время за излучиной послышались плеск вёсел и голоса казаков и охочих людей. Заметили приставший к берегу ертаульный струг. Но на струге – никого. Всполошились. Взялись за самопалы. Насыпали на полки пороху, разожгли фитили, изготовились. Да и увидели своих братов-казаков, плотно окружённых вооружёнными вогулами. Что делать? Стрелять нельзя – пули не пожалеют и казаков. И тогда Ермак, понимая, что рискует жизнью десятков своих товарищей, приказал стрелять поверх голов.

Много позже, когда казаки с Черкасом Александровым по посылке Ермака прибудут в Москву, в Посольский приказ, они по памяти составят «сказку» и в ней бесхитростно расскажут, что впервые с татарами они встретились на реке Туре: «…догребли до деревни до Епанчины… что ныне словет Туринский острог… и тут у Ермака с татары с кучюмовыми бой был, а языка татарского не изымаша».

Боя как такового в общем-то не было. «Дикие», только услышав первый залп с казачьих стругов, тут же разбежались. Обстоятельства резко переменились, и теперь они могли сами стать пленниками.

По тону «сказки», составленной для Посольского приказа, казаки ту стычку осознавали как собственную неудачу. Во-первых, не удалось взять «языка» и выведать о том, что их больше всего беспокоило: сколько войска у хана Кучума, в Кашлыке ли он сам и какой гарнизон охраняет столицу Сибирского ханства.

Зато Кучум ещё до подхода казаков к своей столице всё знал о Ермаке. Хан умел трезво определять степень опасности создавшихся обстоятельств. Алей из похода за Камень не возвращался. Хотя вести до недавнего времени присылал: он жёг волжские городки, набирал полон, сеял смерть и разорение, внушал русским страх, а местным черемисам, казанцам, астраханцам, ногайцам и прочим – тоже страх, но иной – не смерти, а покорности. Но Алей с войском возвращением опасно задерживался. Неужто перехитрили его лукавые промышленники с Вычегды, сумевшие вооружить гарнизоны затинными пищалями и укрепить свои городки, превратив их в неприступные крепости? А может, настолько опасным и хитрым оказался этот русский атаман Ермак? Соглядатаи и шпионы Кучума извещали, что Ермака и его войско Строгановы наняли охранять чусовские городки, слободы и починки, что у атамана не так уж много воинов, хотя оружие и снаряжение у них хорошее, привезённое из Литвы и Ливонии, есть даже пушки. И вот произошло то, чего не ожидал никто. Ни советники Кучума, которые всегда умели предугадать поступки соседей, будь то союзники или враги, ни он сам, мудрейший из мудрых, никогда не ошибавшийся в выборе оружия, если собеседника или соперника нужно было убедить в своей силе и склонить на свою сторону. С некоторыми и разговаривать не надо было, а лишь послать воинов во главе со своими сыновьями и опытных мурз, тоже с одинаковым искусством владевших и словом и клинком. Судя по донесениям шпионов, такого поворота событий не ожидали ни промышленники Строгановы, ни сам московский великий князь Иван, провозгласивший себя царём, ни его советники бояре, ни воеводы, рассаженные по городкам. Этот атаман нарушил все правила, которыми в той или иной мере руководствовались в своей политике соседние государи и повелители, подобно тому, как опрокидывают казан, где ещё кипит варево, которое должно напитать многих ожидающих. Кто он, этот бесстрашный воин? Говорят, что простой атаман, коих на Руси много. Кучум знал славу некоторых из них. Знал их имена, которые с затаённым страхом, а порою и с почтением произносили и в Бухаре и здесь, в улусах и даже в ханском дворце в Кашлыке.

Был шляхтич Вишневецкий, князь из старинного рода Гедиминовичей, ставший гетманом и казацким вождём. Это он собрал огромное войско, обосновался и обустроился на острове Хортица и оттуда потрясал окрестности, угрожая крымскому хану своими постоянными набегами. Вишневецкий метался, присягая то польскому королю, то турецкому султану, и в конце концов сговорился с московским великим князем Иваном, который осыпал его, князя и атамана, почестями, окружил доверием и послал воевать Крым. Там Вишневецкому и везло, и не везло. В конце концов турки его схватили и казнили, подвесив за ребро на железном крюке, а затем добили стрелами из луков, потому что князь Дмитрашка – так называли его турки – не умирал на крюке и целые сутки поносил мусульманскую веру и непомерно превозносил свою, православную.

Были ещё атаманы Еськович, Пясецкий, такие же разбойники, как и сам Дмитрашка. Недаром одного из них султан приказал бросить на железный крюк на той же стене, где злоязычил Вишневецкий.

Атаман Иван Кольцо. Этот до сей поры гуляет где-то на Волге. Соглядатаи говорят, что обличьем Кольцо больше похож на алана или перса, чем на русича.

Атаман Мишка Черкашенин. Говорят, верный друг и соратник Ермака. Злой и хитрый. В битве при Молодях был взят в плен его сын Данилка. Мишка хотел его обменять на шурина султана и других родственников и знатных воинов, захваченных казаками на Оке. Но крымский царь не согласился и казнил Данилку. В отместку атаман изрубил весь полон, сжёг земляной город Топракалы и захватил Азов. Сейчас, говорят, Мишка Черкашенин, упившись кровью правоверных, отозван великим князем Иваном в Ливонию и воюет где-то под Полоцком или Псковом. Видать, и там, в Литве и Ливонии, вместе с Ермаком был.

Алей не возвращался. Кучума это беспокоило. Самую боеспособную и многочисленную часть войска, состоявшую из башкирских, узбекских и ногайских всадников, Кучум отдал ему с приказом занять Чердынь, а если не удастся, то сжечь крепость, истребить гарнизон, воеводу и жителей, вырезать все деревни, заимки и починки, разрушить до основания строгановские солеварни и пасеки, вытоптать посевы. Чтобы и духу русского не осталось на левобережье Волги. Сначала – Чердынь, а потом и другие пермские и иные города. Делу на первых порах помогут черемиса, башкирцы, живущие на восточных склонах Среднего Урала, югра да пелымцы.

Было время, упустил Кучум момент ударить по московским городам и развеять их пепел по ветру, как делали это в прежние века великие ханы Золотой Орды. Хорошее было время. Крымцы и ногаи под предводительством Девлет Гирея сожгли Москву. Московский Иван держался еле-еле. Толкни надёжным копьём, и падёт его власть и в Астрахани, и в Казани, и в городках по Оке. Вот когда можно было бы восстановить в русских улусах силу Золотой Орды. И воеводами в западных краях до самого Смоленска и Киева сидели бы сейчас его, Кучума, мурзы. А даруги возили бы целыми караванами русскую дань. Шейхи и сеиды[42] в сопровождении бухарских всадников проповедовали бы мусульманство и заменили бы русскую веру в Христа на благородный ислам.

Кучум хорошо разбирался в политике. Был осведомлён о том, что происходит в европейских странах, и в Речи Посполитой, и на её русских окраинах. Ливония, Швеция, Венгрия, Турция, Крым, Персия, Ногайская Орда, Астрахань, Казань – всё входило в круг забот Кучума и его двора. И все его мысли завязывались вокруг одной и всепоглощающей жажды – вернуть былое величие Золотой Орды и стать её повелителем. А для этого нужно было разрушить последнюю стену – московскую. Здесь, в Сибири, он все препятствия устранил, все дела устроил. Осталась Москва, князь Иван, самонадеянно называющий себя царём, чего никогда не признают они, чингизиды.

Но момент был упущен.

Глава третья

Четыре с половиной века спустя: Русь и Сибирь

Верно заметил Р. Г. Скрынников, что Зауралье и Сибирь для русских людей не были «землёй незнаемой». Ещё в ХII веке предприимчивые новгородцы, которым нипочём были снега и морозы, проникли через уральские ущелья («щели»), добрались до югорских зимовий и кочевий и обложили местные племена данью. Новгородцы вывозили с зауральских рек мороженую рыбу, меха и всё, что имело в русских городах цену серебра. И было время, когда Новгород освоился в новых землях настолько, что объявил обширный и богатый край Югры своей волостью. В следующем, ХIII веке по Западной Сибири кровавым вихрем промчалась монгольская конница с девятибунчужными[43] хвостатыми штандартами Чингисхана. Этот поток устремился на запад и вскоре достиг Дуная. Край был подвергнут невиданному разорению. Выжившие были включены в состав Монгольской империи. Югра была вытеснена на север, в менее благоприятные для проживания, но более спокойные места. В период угасания могущества Золотой Орды в Сибири возник город Тюмень. «Когда недруг Руси хан Тохтамыш потерпел поражение от среднеазиатского завоевателя Тимура, – пишет Р. Г. Скрынников, – он искал спасения в Тюмени. Местные татарские мурзы не пощадили своего неудачливого хана и убили его»[44]. В орде вообще не любили неудачников. В 1480 году великий хан Большой Орды Ахмат потерпел поражение от русских войск на реке Угре («Великое стояние на Угре»). Он отступил в степи, распустил своё войско. Мурзы со своими всадниками разъехались в зимовья. Тюменский хан Ибак из рода Шибанидов, сговорившись с ногайцами, среди ночи напал на ставку хана Ахмата и убил его[45].

В эпоху правления Ивана III московские воеводы чаще стали ходить за Камень и какое-то время собирали дань с югорских племён. Усилиями царских воевод Москве была подчинена Великая Пермь. В Приуралье был выстроен город-крепость Чердынь – столица княжества Пермь Вычегодская. Притом что русские воеводы ходили по рекам Тавде, Тоболу, Иртышу и Оби, Иван III и тюменский хан Ибак оставались скорее союзниками, чем врагами: Иван III приказывал своим воеводам не трогать владений хана Ибака даже тогда, когда на Оби был взят в плен непокорный хан Молдана, другие лучшие его люди и повоёвана вся Югорская земля.

После этого похода хантский князёк Пыткей отправился в Москву и бил челом русскому царю от имени земли Кодской и Югорской с просьбой освободить пленников. Иван III выслушал Пыткея и в просьбе ему не отказал. Сибирские князьки быстро поняли свою выгоду: лучше приклониться к «белому царю» и платить ему посильную дань, чем терпеть грабежи усиливающихся чингизидов.

Когда чингизид Ибак стал проявлять активность, стремясь забрать под свою руку Астрахань, Казань, древнюю столицу Золотой Орды Сарай и Тюмень, тайбугины, чувствуя опасность возвышения тюменского «царя», улучили момент и убили его. Произошло это в 1495 году. Ибаку не давала покоя кровь чингизидов, которая текла в его жилах. Но возмечтал он о невозможном. Куда там Казань и Сарай, у себя под носом, в Тюмени, хан не мог добиться единства и подчинения, где всяк стремился к власти и ковал свои ковы. Первенство в Тюмени взял преемник Ибака Мамук. Тень повелителя Золотой Орды не давала покоя и ему. Сговорившись с ногаями, Мамук захватил Казань, изгнал московского воеводу, но продержался там недолго. Иван III, узнав о кознях тюменцев, быстро снарядил войско числом до четырёх с половиной тысяч человек во главе с опытными воеводами князем Семёном Курбским и Василием Бражником Заболоцким. Войско состояло из надёжных удальцов из северных земель – с Двины, Ваги, Пинеги, Вычегды, почти полторы тысячи воинов дал один только Великий Устюг. Не зря его Великим прозвали, звание своё держал соответственно. Рядом с русскими в войске Курбского и Заболоцкого были остяки и казанские татары.

На этот раз выступили зимой, по снегам, на лыжах. Припасы везли на санях. Шли кратчайшим маршрутом, через ущелье, которое обступали высокие хребты Уральских гор. Летописец потом передал изумление участников похода так: «А Камени в облаках не видати, только ветренно, ино [горы] облака раздирают». Поход был удачным, по результатам, как сказали бы сейчас, широкомасштабным. Одних только князьков набрали в плен пятьдесят восемь. Все они были приведены к покорности Москве и шертовали (присягали) «белому царю» «по их вере».

Казалось, Сибирь покорно легла у ног могущественной Москвы. Но, как известно, новые земли мечом и копьём можно разве что добыть, и то не надолго, а освоить их, закрепить власть можно лишь путём медленной колонизации: вначале идут отряды казаков, ставят остроги, где несут свою годовую службу, за ними приходят охочие люди, распахивают залежи, делают засеки, разводят домашний скот, отстраивают зимовья, которые постепенно формируются в деревни и сёла, заводят ремёсла, осваивают природные богатства края. В осваиваемые земли за своей выгодой приходят торговые люди, маркитанты и купцы, устраивают солеварни, разрабатывают рудники и прииски, начиная промышленное освоение новых территорий.

Р. Г. Скрынников весьма точно заметил: «Сколь бы внушительными ни выглядели военные демонстрации русских войск в Зауралье, они не поколебали господства ордынских феодалов в пределах Западной Сибири. Гибель хана Ахмата и свержение ига Золотой Орды обнаружили тот факт, что Россия обладала перевесом сил над татарским миром. Русское государство имело возможность нанести поражение тюменскому “царю” в Сибири. Но оно вынуждено было на время отказаться от активной политики на востоке.

Русским пришлось пролить много крови, прежде чем Смоленск был воссоединён с прочими великорусскими землями. Большая орда поддерживала Литву против России. Тюменские “цари” вели войну с Большой ордой. По этой причине Иван III предпочитал поддерживать мир с Ибаком и его наследниками».

И далее: «С падением старой тюменской династии Сибирь оказалась под властью хана Махмета Тайбуги. Со временем “тайбугины” объединили татарские улусы на Тоболе и Иртыше и основали свою столицу в урочище Кашлык на Иртыше.

Монгольское завоевание Сибири закончилось тем, что завоеватели растворились среди местных кыпчакских и прочих племён и усвоили их язык и культуру. Жители Кашлыка в XVI веке говорили на языке кыпчаков – половцев».

Полукочевой образ жизни сибирских татар способствовал развитию скотоводства: разводили лошадей и баранов. С развитием земледелия, в основном в поймах Иртыша и Тобола, а также ремёсел (изготовление глиняной и деревянной посуды, обработка металлов и ткачество) образ жизни становился более осёдлым. Земля и ремёсла требовали постоянства.

Местные сибирские народы – ханты, манси, вогулы и прочие – занимались в основном охотой и рыболовством и в летний период кочевали вдоль рек. Постепенно, в результате тесного общения с соседями – башкирами, татарами, а затем русскими – начинало развиваться скотоводство и земледелие.

Территория была разделена на улусы. Управление улусами осуществляли мурзы. Хан управлял своими подданными через визиря – карачу и советников. Дань (ясак) собирали даруги. Ханы не вмешивались в дела мурз: не было необходимости. Мурзы – нечто вроде удельных князей на Руси – при необходимости предоставляли хану то количество полностью экипированных и вооружённых всадников или пеших воинов, которое требовалось для проведения той или иной операции или похода, для отражения внешней угрозы. Хозяева улусов, мурзы и князцы, богатели, как могли, за счёт жителей своих селений, охотников и рыболовов, а также за счёт грабежей во время войн и походов. Поэтому в пограничных акциях участвовали весьма охотно. Таким образом, государственная организация в Западной Сибири была примитивной, но эффективной.

Сбор ясака, особенно на окраинах «Тюменского царства», зачастую проводился самыми варварскими методами и больше напоминал грабёж местного населения и мог сопровождаться кровью и захватом пленных. Пленных обращали в рабов и продавали на рынках Бухары и Самарканда. Началось это, когда Тюменью и Кашлыком овладел выходец из Бухары хан Кучум.

В середине XVI века вспыхнула война сибирского хана Едигера с пришедшим с южных степей бухарцем Кучумом. Кучум пришёл в Западную Сибирь на клинках наёмного войска, состоявшего из узбекских, ногайских и башкирских воинов. У Едигера был союз с Казанью и Крымом, но ни казанцы, ни крымцы помочь сибирским татарам не могли: они воевали с Москвой. Вскоре московские полки заняли Казань. С падением Казани рухнула татарская стена, простиравшаяся от Крыма до Сибири и представлявшая собой цепь городов – осколков Золотой Орды. Из этой стены Иван Грозный выбил наиважнейший камень – Казань. Правитель Большой Ногайской Орды хан Исмаил, потерявший казанскую опору, вскоре покорился Москве. За ним последовал и сибирский хан.

В 1555 году Едигер отправил в Москву своих послов из числа лучших людей. Послы Тягрул и Панчады снарядили караван, набили кожаные мешки соболями и черно-бурыми лисицами и отправились в дальний путь. Посольство их оказалось успешным. Просьбу хана Едигера, чтобы «белый царь» «всю землю Сибирскую взял во своё имя и от сторон ото всех заступил и дань свою на них положил и даругу своего прислал, кому дань собирать», Иван Грозный исполнил и объявил, что «землю Сибирскую» берёт «под свою руку». И прибавил к своему царскому титулу ещё и «всеа Сибирской земли повелитель». В Посольском приказе тотчас была заготовлена грамота и послана во все концы за московские рубежи: «Сибирский князь Едигер бил челом государю нашему, чтобы царь государь Сибирскую землю держал за собой и дань с сибирских людей брал, а их бы с Сибирской земли не сводил».

Подданных у Ивана Грозного не особенно прибавилось: по мнению историков, – 20–30 тысяч человек. С каждого охотника или главы семьи уговорено было платить «по соболю, да даруге государеву по белке по сибирской с человека».

Однако хитрый Едигер повёл свою игру и в итоге жестоко перехитрил себя самого.

Иван Грозный направил в Сибирь дворянина Дмитрия Непейцына. Сей дворянин обязан был вести все дела, касающиеся сбора и доставки в Москву сибирского ясака. Меха шли в Европе по хорошей цене и могли весомо пополнить опустошённую войнами и походами царскую казну. Непейцын прибыл в Кашлык и сразу же начал исполнять то, что требовал от него государь: шертовать татар, собирать выход, составлять перепись «чёрных людей». Едигер не дал Непейцыну исполнить царскую волю. Вскоре он нашёл повод и выпроводил русского даругу из Кашлыка. А соболью казну, которую к тому времени успели собрать, поручил отвезти в Москву мурзе Баянде.

Когда царские дьяки доложили государю, что сибирский хан вместо обещанных тридцати тысяч соболей прислал всего семьсот, тот был взбешён и приказал бросить мурзу Баянду в тюрьму. Когда потребовал оправдания, услышал, что-де Сибирскую землю «воевал шибанский царевич Кучум и людей поимал многих».

Тем временем Едигер, видимо, спохватившись, нарядил в Москву новое посольство. В мешках послов дьяки сочли «тысячю соболей да даружской пошлины 160 соболей». Гора мягкой рухляди, доставленная из-за Камня, умягчила сердце царя. Он приказал выпустить из тюрьмы посла Баянду. Окончательный размер ясака установил в тысячу соболей. Но при этом с мурзы истребовали клятву выплачивать эту более чем посильную дань «впредь ежегодно и беспереводно». Перепись «чёрных людей» в Сибири и присутствие московского даруги в Кашлыке Грозный отменил вовсе. Что ж, не без царской милости.

Русские цари, надо признать, вообще достаточно милостиво относились к жителям приобретённых земель. По более поздним источникам и грамотам известно, к примеру, что воеводам строго-настрого предписывалось не холопить местных, не вывозить их в качестве прислуги и работников в европейскую часть России. Воеводы, местные чиновники, казаки и стрельцы, что греха таить, порой выходили за пределы предписываемой любви к инородцам, но за это можно было поплатиться головой. Казаки были лишены комплекса высокомерия крестоносцев, хотя крест в Сибирь несли. С лёгкостью женились на местных, правда, прежде всё же крестили их с именами Аграфена, Степанида, Агафья и т. п.

Но, возможно, именно этот мягкий вариант колонизации края и погубил хана Едигера, его двор и родню. Если бы, к примеру, в Кашлыке или в острогах на речных путях и перепутьях стояли стрелецкие и казачьи гарнизоны с затинными пушками, бухарцы не смогли бы так легко и быстро покорить здешний край. Так что лучше бы в Кашлыке сидел русский даруга, и пусть бы он был алчен и вороват, а в крепостцах годовали бы казаки и стрельцы. Прокормил бы Едигер тех и других. Зато сохранил бы голову на плечах и уберёг от лютой смерти свою родню.

Всё произошло в 1563 году. Пришедший из южных степей Кучум при поддержке бухарского хана Абдуллы и наёмного войска разбил сибирцев. Попавший в плен Едигер был безжалостно умерщвлён. Семь лет потребовалось новому правителю Сибири, чтобы выжечь саму память о прежних правителях и владельцах Тюмени и Кашлыка. Одновременно с военным захватом власти в Сибирь из Бухары хлынули проповедники ислама. Исламизация здешнего края шла тяжело. Население, и в первую очередь татарское, воспринимало Кучума как завоевателя, захватчика, то есть чужого, который к тому же нёс новую веру, а потому не доверяло ему и его чиновникам. Ислам вначале приняли немногие, в основном князьки, правители улусов и их приближённые, то есть знать.

Кучум не доверял местным, даже тем, кто с подобострастием кланялся ему и уверял в преданности. Хотя со временем появились и преданные. Его главной опорой по-прежнему оставалась Бухара. А союзников он усиленно искал в Большой Орде среди ногайской знати. Старшего сына Алея, ставшего талантливым военачальником, Кучум женил на дочери ногайского князя Тинахмата. Дочь выдал за ногайца Акмурзу. Среди его верных всадников было много ногайцев. Он их приближал, щедро одаривал трофеями. Чувствуя себя среди сибирцев, в первую очередь татар, чужим, Кучум всячески разобщал местную знать, и это давало ему возможность избегать заговоров.

С Москвой отношения не ладились. Кучум и не желал сближения с сильным соседом. Он мечтал об ослаблении Москвы, чтобы удачно воспользоваться этим благоприятным обстоятельством и восстановить цепь мусульманских твердынь, вернуть в золотоордынское ожерелье и Сарайчик, и Астрахань, и Казань.

Москва между тем хоть и была погружена в события на своих западных и южных рубежах, следила за Зауральем внимательно. В 1564 году царь Иван IV писал: «…хвалится де сибирский султан Ишибаны[46] идти на Пермь войною».

Занятый внутренними делами в своих улусах, Кучум, можно сказать, пустил на самотёк отношения с Москвой. Москва, в свою очередь, тоже не беспокоила Кашлык. Забот и без Сибири хватало. Но в 1569 году в Посольском приказе озаботились тем, что из-за Камня от данников давно не поступала оговорённая мягкая рухлядь. Своего человека посылать туда поостереглись. Сняли кандалы с пленного сибирского татарина Аиса, вручили ему царскую грамоту и послали в Кашлык. Кучума возмутило такое посольство. Положа руку на сердце, этот жест Ивана Грозного выглядел двусмысленным. Кучум приказал схватить в Приуралье троих пермяков и одного из них, Ивашку Поздеева, тут же отправили на Русь с вестью о том, что хан Кучум собирает ясак и скоро пришлёт его в Москву. Вместо мягкой рухляди русскому царю Кучум прислал грамоту, в которой были и такие слова: «И ныне похочишь миру, и мы помиримся, а похочишь воеватися, и мы воюется». Подписал своё послание Кучум буквально так: «Вольный человек Кучум царь». Это был вызов.

Дерзкое послание Кучума было риском для молодого и стремительно набирающего силу царства Шейбанидов. Что же толкнуло бухарца на такой риск?

Год 1569-й для России был годом тяжёлым. Османы и крымчаки в этот год собрали огромное войско и вышли в низовья Волги. Русские не могли выставить против них сколько-нибудь сопоставимые силы. Все войска были задействованы на западе.

Что же там происходило? В этот год на общем сейме в Люблине депутаты Королевства Польского и Великого княжества Литовского утвердили акт о государственном союзе (унии). В Восточной Европе на границе с Московией появилось новое сильное и воинственное государство – Речь Посполитая. Его появление было ответом на то, что Литва уже не могла противостоять дипломатическому и военному давлению России. В результате Ливонской войны многие литовские города перешли в руки Москвы. Но это обязывало Москву держать там большое войско. К слову сказать, в его составе в хоругвях (военных отрядах), прибывших с Дона, с днепровских порогов и с просторов Дикого поля были и наши герои-атаманы, есаулы и рядовые казаки.

Объединённое турецко-татарское войско потерпело поражение не столько от русских войск и казаков, сколько от того, что его командование не смогло точно рассчитать боевые и маршевые возможности и сделали своим врагом саму природу: ландшафт, безводную степь и палящее солнце. Скопище янычар и крымских всадников растворилось в степи, как когда-то растворились крестоносцы в Аравийской пустыне.

Как только в Кашлыке стало известно о гибели крымцев и турок, Кучум тут же снарядил новое посольство за Урал. Сибирскую миссию возглавил мурза Таймаса. Он вёз тысячу отборных соболей и послание Ивану Грозному. На этот раз оно было подписано скромнее: «Кучум богатырь царь». А в самом послании хан уверял в своей бесспорной лояльности: «Да послал Кучум о том, чтоб его царь и великий князь взял в свои руки, а дань со всее Сибирские земли имал по прежнему обычаю».

Кучум явно хитрил. Ведь буквально в воздухе витал вопрос: а где, «царь», тысячи соболей за прежние годы? В Москве поняли: необходимо каким-то образом припереть сибирского хоря московскими вилами к земле, чтобы впредь не вилял. И выход был найден.

Р. Г. Скрынников по этому поводу писал: «Иван IV велел дьякам изготовить грамоту с текстом присяги. На грамоту была привешена золотая печать. Сын боярский Третьяк Чебуков должен бы привести Кучума к шерти. Кучуму надлежало скрепить грамоту своей печатью, от “лучших сибирских людей” следовало взять подписи. Московские власти рассчитывали восстановить свои прежние позиции в Зауралье. Но обстановка не благоприятствовала осуществлению их планов».

Буквально два года спустя, в 1571 году, крымский царь Девлет Гирей пришёл на Оку, переправился через броды и перелазы и сжёг Москву. А на Волге взбунтовались против русских городов черемисы и татары. Кучум на этот раз не остался в стороне. Он снарядил сильное войско, поставил во главе его своего племянника Маметкула[47] и послал за Камень воевать пермские места. Летом 1573 года войско Маметкула потекло через уральские перевалы. Первой целью сибирцев стали русские селения на реке Чусовой. Одновременно нападению подверглись деревни манси. Манси платили ясак и пользовались надёжным покровительством «белого царя». Сибирцы с особой жестокостью жгли и разоряли их зимовья, набирали полон и угоняли его в Зауралье, на продажу.

В руки Маметкула попало и русское посольство, направлявшееся в Казахскую орду. Вся миссия, включая и посла Третьяка Чебукова, который два года назад ездил к Кучуму, была вырезана. Как это ни странно, но Москва никак не отреагировала на эту варварскую акцию, продемонстрировавшую крайнюю недружественность сибирцев. Люди, окружавшие царя, сетовали на неправильно выбранный маршрут, другие и вовсе помалкивали. В итоге вышло так, что за Третьяка Чебукова и его людей отомстили только казаки Ермака. У казаков хватило и глубины гражданского мышления государевых людей, и личного мужества.

Поход Маметкула не был осуществлён в полном объёме. Цель так и не была достигнута. После запоздалого известия о том, что русские полки наголову разбили Девлет Гирея у Молодей, сибирцы отказались от похода на Пермь Великую и, не дойдя строгановских острожков и посёлков на Чусовой, как свидетельствуют хроники, «хан повернул к перевалам и ушёл в Сибирь».

На этом первый акт Кучумовой войны против Москвы был завершён.

Второй открыл Ермак спустя десять лет.

Глава четвёртая

Взятие Карачина-городка

Неудача первой схватки с сибирцами имела последствия. Кучум узнал о казаках раньше, чем те успели приблизиться к первому татарскому городу. Фактор внезапности отменялся. Кучум быстро изготовился. Он по-прежнему с беспокойством ждал ободряющих вестей от Алея о взятии Чердыни. Именно это дарило надежду на то, что, получив весть о том, что татарское войско гуляет по вотчинам Строгановых и захватывает города, Ермак тут же повернёт домой. Ведь к солепромышленникам он нанимался для охраны и обороны их городков. И вдруг, по сути дела, бросил их. И когда? Когда Алей со своими башкирцами и ногаями перешёл через уральские перевалы и начал громить остяцкие поселения, угрожая и строгановским вотчинам. Нет, что-то тут не вязалось одно с другим. Кучум терялся в догадках.

Одни историки стоят на том, что казаки пошли в Сибирь по собственной воле и почину. Другие – что Ермак исполнял некую военную миссию, порученную ему самим царём. А какую такую миссию? Да вот какую. Попробовать малой ратью нагнать страху на сибирцев, проникнуть реками на быстрых стругах в самое сердце Кучумова царства, ударить огненным боем, захватить в плен его лучших воевод. Пришла пора освоения Зауралья.

Правда, такая версия Ермакова похода не вполне согласовывается уже с тем, что в казачьей станице, отправившейся за Урал, больше половины было вовсе не воинов, а охочих людей, землепашцев и охотников, и ринулись они туда на новые залежные земли и в новые угодья, где реки кишели рыбой, а леса – зверем. Русские люди, пахари и охотники, при необходимости тут же становились и воинами, что, по всей вероятности, случалось и в этом походе, но всё же сам факт того, что вместе с казаками в Сибирь шли люди иного, невоенного промысла, говорит сам за себя.

Как бы там ни было, Ермаковы струги шли в глубину сибирских земель с поразительной стремительностью. Конные чамбулы инородцев порой выскакивали на берег, подлетали к самой воде, осыпали струги тучами стрел. Но после первого же ответного прицельного залпа, теряя всадников, исчезали в прибрежных зарослях, унося в городки мрачную весть: казаков немного, но они бьют огненным боем, и их не остановить. Пока ни на что серьёзное сибирцы не решались.

Ермаковы струги, ощетинившись длинными стволами самопалов и жерлами затинных пищалей, стремительно летели к Кашлыку, где сидел Кучум. Когда хану донесли о вторжении в его владения казаков, он принял эту неприятность за обычный разбойный набег волжской вольницы. Русские такой поход называют – за зипунами. Но потом, когда вести пошли уже из улусов, что все попытки остановить бородачей успеха не имеют, что разбойники не зарятся даже на большие селения, где могли бы поживиться и съестным, и зипунами, и мягкой рухлядью и где легче, чем в укреплённых городках, набрать полон, – когда донесли о количестве убитых и раненых в стычках, при этом не утаив того, что казаки имеют хорошие брони и стрелами с берега их не достать, хан задумался.

– Они идут подобно льдинам по весенним рекам! – говорили соглядатаи, и по тому, какой ужас стоял в глазах его шпионов и воинов, Кучум понял, что Алея с войском ему не дождаться и что надо останавливать эти шальные «льдины» самому.

– Но, повелитель, весенний паводок остановить нельзя! – говорили ему самые мудрые.

– Лёд срезает берега, вырывает с корнем деревья, и после этого иногда реки меняют русла, а порой, хоть и на время, бегут вспять!

А Ермаковы струги между тем быстро двигались по Тоболу. Чем ближе к Кашлыку, тем больше было татарских селений. Здесь уже пришлось идти по улусам, напролом. Самым большим боем была схватка у Епанчина-городка на Туре. Там татары выставили довольно многочисленную заставу. Но казаки, давно ждавшие схватки, буквально разметали татарский строй и быстро перебили бегущих.

Вот что писал об этом бое и его последствиях историк А. Т. Шашков: «Разгромив татарскую заставу под Епанчиным городком на Туре, казаки вошли в Тобол и на устье Тавды “изымали татарина именем Таузак, царёва Кучюмова двора”, от которого получили необходимые сведения о положении дел в Сибирском ханстве».

Казакам пока несказанно везло. Казалось, сами небесные силы помогают их сибирскому делу. Они верили, что так оно и есть. Удача не приходила сама по себе. Ермак это знал по прежним битвам. Удача приходила после жаркой молитвы и тщательной военной подготовки.

Впереди их поджидало войско карачи-бека. Это был ханский визирь, человек весьма влиятельный, по сути дела, второй после Кучума. Ни одно важное решение не принималось без учёта мнения Карачи-бека[48]. Он был богатым человеком, предприимчивым, хитрым. Разбирался и в военном деле, умел плести тонкие придворные интриги. С лёгкостью убирал со своего пути врагов и расставлял на ключевых постах своих людей, верных и надёжных.

Карача – не имя ханского визиря, а должность, чин. Настоящее имя карачи – Кадыр-Али-бек. По происхождению он казах. Хан поручил ему самую хлебную и ответственную обязанность – собирать ясак в улусах и княжествах. Даруги напрямую подчинялись ему. Он владел самым крупным и богатым улусом. Карачин-городок находился неподалёку от Кашлыка в устье Тобола, был хорошо укреплён и надёжно охранялся личными воинами визиря. Город, так же как его владелец, был богат, в нём процветали ремёсла, приносившие достаточные доходы ремесленникам и весьма большие – Кадыр-Али-беку и его семье. Но самое главное – в Карачин-городке были собраны мастера по обработке железа. Их привезли из Ургенча и Бухары. Они изготавливали довольно качественные брони, кольчуги, бармицы и байданы, ничуть не хуже персидских и европейских. Ковали узкие кривые сабли и ножи. Работали оружейники под особым надзором, всё сделанное ими вывозилось в Кашлык и поступало на вооружение ханского войска. Но лучшие образцы визирь придерживал для себя, своей родни и воинов, охранявших стены Кучум-городка. Дальновидный Кадыр-Али-бек уже знал о новом оружии европейцев, которое стреляло не стрелами, а именно оно было в руках бородачей и произвело такое сильное впечатление даже на самых стойких сибирцев. И карача озаботился тем, чтобы его оружейники научились делать такие же ружья. Кадыр-Али-бек был уверен, что его мастера, среди которых есть весьма искусные, дай время – сделают ружья для огненного боя. Но существовала и другая проблема, более, пожалуй, трудная – зелье, порох. Его мастера делать порох не умели, они не владели секретом изготовления этого таинственного зелья, способного через узкую трубку метать свинцовую пулю на сотню, а то и на полторы сотни шагов. Для этого нужно было ехать в Китай или Турцию, выведать секрет у тамошних знающих людей, пусть это будет стоить многих серебряных или даже золотых монет.

Ещё издали казаки увидели изготовившихся к схватке татарских воинов. Числом их было не меньше ермаковцев. И строй казался твёрдым и нерушимым. Ермак по опыту знал, что так казалось всегда. А потом первые же залпы пищалей рушили неприступную стену, в ней образовывались бреши, и атаманы уже без его команды вели сквозь них своих людей.

Старец Илларион утром на рассвете всех причастил. Он переходил со струга на струг, правя своей лёгкой берестяной лодчонкой, а теперь, при виде татар, изготовившихся принять их на копья, твёрдым голосом прочитал молитву, бросил на станицу размашистым двоеперстием крест и развернул над атаманским стругом синее полотнище с вышитым серебряной сканью Архангелом Михаилом. Это означало начало атаки.

Татарин Таузак назвал несколько городков, гарнизонам которых приказано атаковать пришельцев на подходе в Кашлыку, с какой бы стороны те ни решили подойти. Бегишево городище. Городки Тунус и Кулары. Сузгун-тура. Бацик-тура. Городок мурзы Аттика. Город есаула Алышая. «Заставной городок» на холме Ятман. Некоторые из них казаки уже прошли, не потеряв ни одного человека.

При взятии Карачина-городка на острове Ермак применил обычную тактику. Струги причалили к острову, и первый залп из пищалей, в том числе затинных, как и ожидалось, ошеломил татар, однако они по-прежнему стояли, кроме тех немногих, которых опрокинул на землю невидимый свинец. Тем временем под прикрытием порохового дыма часть казаков высадилась на берег и, опираясь на протазаны и бердыши для более точной стрельбы, произвела второй залп, давая возможность оставшимся в стругах перезарядить самопалы, а затем высадиться на берег в полной готовности к бою. Струги, оснащённые кулевринами и пищалями, продолжили движение вдоль берега. Теперь они вели огонь, соблюдая очередность, чтобы он казался непрерывным. Раненые кони бились на траве и на мелководье, увеча не успевших соскочить с седла всадников карачи. Их тут же добивали ударами сабель, протазанов и алебард. Тобол окрасился кровью. На стены полетели «кошки», и уже через мгновение десятки казаков с ловкостью куниц перемахнули через стену. Завязалась борьба в городке. Здесь действовали клинками и ножами. С такими свирепыми воинами защитники Карачина-городка ещё не встречались.

Последних не пожелавших бросить оружие приперли к обрывистому берегу. Они сгрудились вокруг татарина в богатом юшмане, надетом поверх кольчуги тонкой работы. Многие из ермаковцев хотели бы овладеть этим юшманом, который так и поблёскивал пластинами цвета старого, седого серебра. Этот знатный татарин ещё и сберёг коня. Гнедой, тонконогий, не здешний, а скорее всего пригнанный из далёких степей Бухары, под дорогим седлом, он позванивал наборной справой с узорными медными пряжками и готов был спасти своего хозяина.

Кто-то из атаманов или есаулов снова предложил окружённым татарам сложить оружие и указал клинком на богато одетого татарина. Но тот растолкал конём своих воинов, сгрудившихся вокруг него, и бросил гнедого на казака, кричавшего о сдаче. Но тут же ударил залп сразу десятка ручных пищалей, и татарина буквально вышибло из дорогого седла.

– Эх, попортили росомахе шкуру! – крикнул Матвей Мещеряк и первым кинулся с тяжёлой своей саблей на татар.

– Бей-убивай!

– Рубай басурман!

Но и горстка татар не сдалась без боя. Отчаянно рубились воины Али-бека, оттеснённые к самой воде. А казаков до того раззадорила кровавая схватка, что не устояли они и принялись рубить и тех, кто бросил им под ноги свои сабли и пальмы.

Кому достались пробитые пулями дорогой юшман и тонкой работы кольчуга знатного татарина, никто уже и не помнил.

Ещё когда раздались первые залпы и затинные пищали, ударившие со стругов, начали валить на землю лучших воинов карачи десятками, от Карачин-городка по дороге, натоптанной вдоль Тобола, понёсся одинокий всадник. Он не щадил коня и, низко припав к его вытянутой шее, стегал по его разом потемневшим бокам витой нагайкой. В Кашлыке уже отворили ворота, будто только его, этого нетерпеливого всадника, и ждали. Конь под ним шатался и, оказавшись за воротами, роняя с морды белые хлопья пены, тут же начал заваливаться набок. Всадник ловко соскочил на землю. Его повели в ханский дворец.

Всадник коротко донёс хану о том, что произошло на Карачине-острове. Кучум молчал. Молчали и его советники. Только Маметкул, всё это время с брезгливостью наблюдавший за воином Али-бека, принёсшего весть о разгроме заслона в устьях Тобола, с той же брезгливостью отвернулся и ждал, что скажет хан.

– Ты видел, как умерли последние воины? – наконец спросил Кучум; он тоже не смотрел на воина, жалкий вид, бледное лицо и опущенные плечи которого свидетельствовали о полной покорности судьбе.

– Нет, – с трудом разлепил иссохшие губы воин.

– Но ты бился с бородатыми? – продолжал хан.

– Нет. Тугэ-бей сразу отправил меня сюда. Он сказал, что мы не устоим, и я поскакал. Но я видел, как урусы перелезли через стену и как упали многие наши воины после первого же грома.

– Ты принёс плохую весть. К тому же ты трус. – И Кучум посмотрел на воина.

Тот дрожал. Дрожащие даже перед лицом смерти не удержат строя на поле битвы. Кучум знал это с тех времён, когда сам не слезал с седла и водил своих воинов в битву. Давно прошли те времена. Как ветер пролетела его молодость по жарким степям, а зрелость нашла пристанище здесь, на больших холодных реках среди пихт и кедров. Он уже давно не садился в седло в полном доспехе. Вокруг было много тех, кто страстно этого желал, чтобы выехать из ворот Кашлыка под ханским бунчуком во главе его войска. Подрастали сыновья. Старший, Алей, возмужал и не раз водил войско, исполняя волю хана. Его он женил на дочери бия Большой Ногайской Орды Дин-Ахмада. Конечно, рядом с ним в поход отправлялись опытные мурзы, старые воины и богатуры, покрывшие себя ранами и славой не одной войны. Но Алея рядом не было. Был другой, и он выполнит его приказ. Маметкул уже переведывался с русскими, бился и с казаками, знает их повадки и оружие. Теперь предстоит война с Ермаком. Кучуму рассказали о нём. Опытный, сильный и жестокий. Бился и с ногаями, и с крымчаками, и с ляхами, и с литвой, и с ливонцами. Вынес из своих многих походов большую науку. Умел брать городские стены и замки, и защищать их. Знал открытый бой в поле и в конном строю, и в пешем. Даже на судах имел затинные пищали – такого Кучум ещё не видел. И ватагу подобрал себе под стать: бывалые разбойники и головорезы. Иных привёл с Яика. Догадывался хан и о том, кто эту разбойничью шайку сюда послал. Строгановы! Это их происки, их змея переползла сюда, в сибирские улусы из-за гор. Ну ничего, ничего… Пройдёт и эта гроза. И тогда надо собрать большое войско, вооружить всадников ружьями с огненным боем, перейти каменные перевалы и выжечь всю Великую и Камскую Пермь. Все строгановские городки! Снова натравить на Прикамье пелымского князя Аблыгерима и черемису. И тогда Иван, называющий себя царём, уже не порадуется на своих казаков и промышленников.

Хан хотел увидеть глаза воина, осмелившегося принести ему дурную весть, но тот стоял, низко опустив голову, и дрожал: так дрожат за мгновение до смерти.

От мысли о том, что произошло в устьях Тобола, у Кучума сильнее заболели глаза. Он давно начал терять зрение. Заметил это на охоте, когда его стрела перестала догонять полёт утки. Казалось, что утка, с шумом поднявшаяся из зарослей камыша, летит быстрее. Вскоре он понял причину медленного полёта своей стрелы и перестал стрелять по мелкой цели. Но потом и косулю не мог он достать первой стрелой, и нужны стали вторая и третья… Первыми заметили это сыновья. Они молча переглядывались и ждали, что скажет отец. Отец тоже молчал. Подстреленную косулю вскоре приносили нукеры, приносили к шатру и бережно опускали на землю. В её шее торчала ханская стрела. Нукеры утверждали, что подранка они настигли у ручья…

– Перестань дрожать, воин, – сказал Кучум и похлопал вестника по плечу, и тот почувствовал в этом жесте прикосновение не столько повелителя, сколько отца. – Тебя не убьют. Слишком мало у нас воинов, чтобы рубить головы трусам, приносящим плохие вести своему господину. – И, повернувшись к нукерам, готовым исполнить любую его волю, сказал: – Верните ему саблю.

Кучум чувствовал, что стареет. У него хватало мужества спокойно принимать это. Он знал, что его сыновья уже выросли, умеют держать саблю и копьё, а седло любят больше, чем мягкие ковры уютной юрты. Алей… Не сегодня завтра бразды правления и ханский бунчук он передаст ему, старшему сыну. Алей хороший воин, добрый и заботливый сын. Пусть порой излишне горяч и даже строптив. Но это пройдёт. А пока не пришла мудрость, с ним должен быть кто-то из старших и надёжных. Об этом надо позаботиться, прежде чем передать ему бунчук великого царя Сибири. Мудрость, как дар прожитых лет, приходит постепенно. А лета должны быть прожиты в трудах и походах.

Боль в глазах усилилась. В прежнее время она досаждала только зимой, когда солнце светило особенно ярко и пронизывающая сила его света умножалась, отражаясь в снегах. Тогда он старался беречься и целые дни проводил во дворце. Там принимал нукеров, заезжих купцов, родню, там разговаривал с сыновьями, беками, мурзами и князцами северных улусов. Теперь же боль раздирает лоб и летом, когда тайга своими зелёными пеленами окутывала всё вокруг, даже реки. В воде спокойная зелень лесов смешивалась с пронзительной голубизной неба, и это успокаивало душу хана. Он родился и вырос в далёкой Бухаре. Его родина не отличалась буйством красок. Но оазисы благоухали, и зелень деревьев и кустарников там тоже бывала буйной. Но степь оставалась голой, особенно летом, когда солнце сжигало всё живое. Сибирь стала ему второй родиной, которую он любил, пожалуй, больше.

Алей не возвращался. Без той, лучшей, части своего войска, размышлял Кучум, бородачей Ермака, пожалуй, не одолеть. Стараясь не привлекать особого внимания своих ближних людей, он на всякий случай отдал распоряжение вывезти из Кашлыка казну, запас продуктов, дорогое оружие, лучшие меха и спрятать в тайге, на заимках, а также в дальних городках, где сидели надёжные улусники. Об этом ведали немногие, кто умел хранить ханские тайны и намерения.

А здесь, на Иртыше, надо было готовиться к большой войне.

Кто возглавит войско? Ему самому это было уже не под силу. Битва с казаками – это не на непокорный улус напасть, пусть даже он далеко, и хорошо защищён, и князец там свиреп, как росомаха. Младшие сыновья ещё молоды. Хотя и дрались с казаками под Бабасанами и у городка Кадыра Али-бека. Дрались они храбро. И даже отмечены ранами. Но они дрались, как простые воины, даже не десятники, и их самих в бою надо было защищать, отвлекая для этого опытных воинов, потому что другие не смогли бы их в трудный момент вывести из схватки живыми.

Маметкул. Племянник. Последняя надежда Кучума. Такой расклад в очередной раз предлагала ему судьба. Сыновья роптали: «Слишком большую власть ты отдаёшь нашему двоюродному брату, отец». Они с обидой говорили: «Маметкул уже презирает нас, отец». Со слезами умоляли: «Позволь возглавить войско кому-то из нас, отец».

Но Кучуму было жаль своих нукеров. И сыновей тоже. И поэтому командовать наспех собранным войском он поставил племянника Маметкула. Старый хан надеялся на него. Если кто и сможет остановить русских, то только Маметкул.

Алей всё ещё не возвращался. Кучум уже несколько раз высылал навстречу ему надёжных нукеров, чтобы Алей поторопился с возвращением. Но ни Алея, ни войска, ни посланных нукеров до сих пор не было.

Визирь, чувствуя его настроение, начал нашёптывать: мол, напрасно великий хан так слепо доверяет царевичу. Во-первых, он молод и, возможно, погубил войско каким-нибудь опрометчивым решением, во-вторых, почему он допустил, чтобы ермаки проникли в Сибирь, а не перехватил их и не разбил на перевалах, когда они были особенно уязвимы? И, в-третьих, не плетёт ли вошедший во вкус Алей свой узор? Ермаки измотают сибирское войско, да и сами значительно иссякнут на заслонах, которые их встречают на копьё, и царевич вернётся и встанет на костях тех и других, и без особых усилий подберёт обронённый ханский бунчук, и провозгласит себя великим ханом Сибири. По праву чингизида. Ведь в нём течёт высокая кровь потрясателя полумира.

Кто лучше, сокрушал себя невесёлыми думами Кучум, опасный друг или опасный враг? Ермак был опасным врагом. Русский шёл открыто. Кучум ещё не научился предугадывать его шаги и читать мысли, но скоро научится. Если русский даст ему время. А визирь был и тем и другим. Хан знал паучьи повадки своего ближайшего подручного, его тайные и явные таланты. Казнить открыто, как поступал со своими ближними людьми Иван Московский, Кучум не мог. Убить тайно? Заколоть, как сохатого, рукою опытного охотника на охоте, как не единожды это делали с его родственниками по его же приказу? Или отравить? Утопить в реке с камнем на шее? Нет, карача ему ещё очень нужен. Никто не умеет так ловко и с большой выгодой выполнять некоторые поручения, как Кадыр Али-бек, эта хитрая казахская степная лиса. Никто так энергично, полно, без недоимок не умеет собрать ясак, вытащить шкурки соболей, белок и росомах из самых густых и непроходимых кедрачей, где, казалось, никто не живёт, кроме медведей, волков и росомахи. С такой росомахой непросто расстаться. Пушнину в Кашлык люди карачи везли возами. Связки куниц, искристых, как снег под луной, соболей, седых бобров, нежно-голубых белок, колонков, горностаев. Хан знал толк в мехах, мог сразу определить, который соболь привезён из северных улусов, а который добыт здесь, на Иртыше или на Тоболе. Северный мех купцы, приплывавшие в его владения из Бухары и Ургенча, ценили выше. Да и сам он, отправляя подарки своим сватам и покровителям, собственноручно отбирал шкурки, добытые северянами. Карача знал это и старался угодить своему повелителю. Но, как говорят русские купцы, у хлеба не без крох. И поэтому росомаха из Карачина-городка всегда была сыта. Русские торговцы тоже изредка попадали и в Кашлык, и в Чинги-Туру. Они шли не из пермских мест, это было опасно, но вместе с бухарскими караванами довольно свободно проникали сюда и тем же путём, набив кожаные мешки мягкой рухлядью, уходили. В отличие от ханов и князей купцы разных племён и вер легко договаривались друг с другом. Среди купцов всегда были шпионы. Кучум знал это. Но никогда не пытался выяснить, который из них уже завтра будет рассказывать ближнему или дальнему соседу, быть может, даже в самой Московии, велики ли у сибирского царя табуны лошадей, надёжно ли охраняются столица и царский двор, не иссякли ли рыба в реках и зверь в лесах. Напротив, он приказывал своим чиновникам как можно любезнее обходиться с ним, не позволяя, однако, совать нос дальше торга.

Глава пятая

«…У этого сын был Кучум-хан»

После золотого века Чингисхана Сибирь, вопреки расхожему мнению, не была тихой провинцией и спокойной глухоманью. Здесь, как и в Большой Орде, Астрахани и Казани, кипели страсти, и время от времени отточенный нож междоусобия выхватывался из-за пояса и пускался в ход. Кучум, сам взявший в свои руки бразды правления в сибирских улусах в результате кровавого дворцового переворота, на какое-то время прекратил распри, вернул царству относительный покой. Но и под ним почва была зыбистой, опасной, как на болоте. Бунтовали непокорные северные князьки. А тут ещё казаки…

Законно или вероломно занял Кучум ханский трон в Сибирской орде? Пусть спорят об этом историки. Мы же поведаем читателям то, что доподлинно известно, а выводы сделают они сами.

Абдул-Гази, хивинский хан, историк и писатель из рода Чингисхана, в своём трактате, созданном в начале XVII века, писал: «У Уингиз-хана Сын Джучи-хан; у него сын Шибан-хан, его сын Багатур-хан, его сын Джучи-буга, его сын Бадакул, его сын Мунга-Тимур, его сын Бик-кунди-оглан, его сын Алий-углан, его сын Хаджи Мохаммед-хан, его сын Махмудек-хан, его сын Абак-хан, его сын Тулук-хан, его сын Шамак-султан, его сын Узар-султан, его сын Багадур-султан. У помянутого выше Махмудек-хана был сын Муртаза-хан, у этого сын был Кучум-хан…»

Предположительная дата рождения Кучума – от 1510 до 1520 года.

Ермак был моложе своего соперника лет на пятнадцать-двадцать.

По всей вероятности, Кучум ожидал удара, как это ни парадоксально, оттуда, откуда пришёл он сам, – из Бухары. Дело в том, что там подрастал и мужал его главный соперник на сибирский престол – Сейдяк, сын убитого им Бекбулата и племянник хана Едигера. И тот и другой были потомками Тайбуги, основателя династии сибирских ханов. Таким образом, Сейдяк являлся прямым наследником сибирского престола. Но удар последовал с запада.

Бекбулат и Едигер не были потомками Чингисхана и, таким образом, шейбаниды имели больше прав на сибирский престол, чем тайбугины. Хотя Тайбуга, выходец из известного бухарского рода, фактически основал свой юрт на Тоболе и Иртыше и затем передал его своим потомкам. Шейбаниды руками Кучума на копьях наёмников фактически решили украсть готовенькое. Хотя, как показывают некоторые историки, основателями города Чинги-Тура были всё же шейбаниды. Таким образом, в 1563 году Кучум пришёл за своим.

Как свидетельствуют летописи, решающее сражение между войсками Кучума и Едигера произошло в 1563 году. Таким образом, двадцать лет ставленник бухарского хана Абдулла-хана II Кучум правил и собирал ясак с сибирских улусов спокойно. Богател, накапливал силы и готовился к гигантскому прыжку – реставрации Золотой Орды, возвращению могущества своих великих предков. Но, по иронии истории, был изгнан из своей столицы немногочисленным отрядом казаков.

Савва Есипов в летописи «О взятии Сибирской земли» утверждает, что Кучум был родом «каракалпак из Казахского ханства». Более поздние исследователи настаивают на киргиз-кайсацком происхождении хана.

Местное население, основу которого составляли татары, ханты и манси, а также барабинцы, чаты, вогулы и иртышские остяки, воспринимали самозваного царя как пришельца и узурпатора. Они подчинились силе его войска, состоявшего, как уже было сказано, из наёмных отрядов киргизов и башкир. К тому же завоеватель принёс новую веру – ислам. Местные жители были язычниками и поклонялись своим богам. Более того, когда ханские есаулы и уланы, следуя требованиям исламских проповедников, прибывших из Бухары, начали насильное обрезание инородцев, те уходили, подобно русским раскольникам, в тайгу либо устраивали мятежи. Для подавления возмущений правитель Бухары шейбанид Абдулла-хан II прислал в Кашлык большое войско, а также шейхов и сеидов – для проповеди и прочного укоренения ислама. Отчасти это бухарцам удалось.

Жил Кучум в деревянном дворце в Кашлыке[49].

В 1495 году тайбугины, ведя упорную междоусобную войну, разгромили войска Тюменского ханства. Мурза Махмет Тайбуга убил хана Ибака. Столицей Сибири стал Искер. Началось двоевластие. Шейбаниды сидели в Чинги-Туре. В середине XVI века шейбаниды взяли верх, но столицей оставили Искер. «Искер» на русский переводится как древняя земля. Образ хороший. Люди отстроили город ещё до прихода сюда монголов. Искер был передан Чингисханом старшему сыну Джучи в 1224 году. В иностранных атласах впервые упоминается как «Сибир».

Столицей же тайбугинов, а также Тюменского улуса Золотой Орды, а впоследствии главным городом Сибирского ханства была Чинги-Тура. Здесь царствовали тайбугины. Располагался город очень удобно: через него проходили наезженные пути из Средней Азии в Сибирь. Сюда из улусов, тоже пробитыми дорогами, уланы и есаулы везли ясак, купцы – товары. Теми же дорогами передвигались войска, когда возникала необходимость в поддержке ханской власти силой оружия. Чаще всего это были карательные экспедиции. Как свидетельствуют местные справочники, с середины XVI века город начал именоваться Тюменью.

Чинги-Тура располагалась на мысу между устьями двух рек – Туры и Тюменки. В письменных источниках город впервые упомянут в 1375 году. Когда же он был основан, точно не известно. Некоторые исследователи склоняются к тому, что появился город при внуке Чингисхана Джучи и являлся частью Золотой Орды. Город управлялся родом Шейбанидов[50]. С 1396 по 1406 год Чинги-Тура была под покровительством хана Тохтамыша. В те годы Тохтамыш, по сути дела, прятался, отсиживаясь в провинции, от преследования своего заклятого врага Тамерлана.

Говорят, что Ермак во время своего стремительного похода в Сибирь добрался и до Чинги-Туры и разорил её. Научно доказать это нельзя. Раскопки не проводились. Культурный слой во время поздних застроек уничтожен. Но сибирские казаки установили памятный крест у места предполагаемой высадки русских бородачей. Народная память на пустом месте не живёт…

Глава шестая

Чувашев мыс

Со всех концов Сибирского царства, по всем дорогам и тропам стекались к столице Сибири воины. Стычка в урочище Бабасан и бой у Карачина-острова дали понять Кучуму, что Ермак не остановится, что цель его похода за Камень не зипуны и не табуны лошадей, а он, великий хан. За ним пришли русские бородачи, чтобы на верёвке увести за горы, за Волгу – в Москву и бросить к ногам Грозного Ивана. Но эти двое суток, которые казаки вынуждены были провести у Бабасана и Карачина-городка, дали возможность Маметкулу собрать войско. И Маметкул его спасёт. Его и Кашлык.

Уже вторые сутки, как только рыбаки с Иртыша принесли весть о том, что ермаки приближаются на своих перегруженных стругах, из городских посадов люди бежали в тайгу, на болота. Те, кто принял ислам, ушли первыми. Телохранители-уланы Кучума пустили слух, что русские везут на стругах огромные кресты, на которых будут распинать правоверных. Людей это пугало больше, чем чума.

Алей не возвращался. Может, напрасно он не верит визирю? Может, прав карача?

А между тем Ермаков ертаул на лёгких берестяных лодках-каюках пробирался вдоль берега, заросшего кустарником. В каждом каюке сидели по два казака: один держал на коленях готовый к делу самопал, а другой грёб коротким, как заступ, веслом, обмотанным тряпьём, чтобы гасить плеск воды. Время от времени по сигналу старшего каюки останавливались. Казаки прислушивались, ощупывали цепкими глазами берег. И снова, тоже по жесту старшего, каюки стремительными рывками двигались вперёд. Наконец впереди на высоком обрыве мелькнули дальние костры, а немного погодя послышались гул голосов, конское ржание, стук топоров и грохот падающих деревьев. Ертаул притих. Дальше плыть не решились.

– Похоже, засеку рубят, – тихо сказал один из казаков.

– Похоже, – отозвался с кормы другой.

– Надобно точно дознаться.

Каюки пристали к берегу. Их легко выдернули на песок и спрятали в кустарнике. Двоих оставили охранять берестянки. Остальные тихо пошли берегом прямо на огни. Вскоре залегли. Мимо промчался конный чамбул. Всадники в лохматых шапках на низкорослых конях были хорошо видны на фоне гаснущего неба. Дальше идти было опасно.

Вернулись скоро. Гребли по очереди. Каюки встречь течению летели, будто под парусами. Когда явились в шатёр Ермака, атаман выслушал их и приказал тут же собирать круг.

На кругу его ждала неожиданная неприятность. Часть молодых казаков, видать, испугалась, что с большой ратью сибирцев они не справятся.

– Ну, что пригорюнились, казаки? Неужто весь дух вышел? – посмеивался над молодыми Иван Кольцо, сверкая своими огненными глазами. В них горел то ли азарт предстоящей битвы, то ли злость на своих боевых товарищей, которые перед, быть может, главной битвой вдруг усомнились и в своих силах и вере, и в вере и силах всех казаков, атаманов и есаулов.

«Вид многочисленной рати Кучума, – писал Р. Г. Скрынников, – произвёл сильное впечатление на молодых казаков. Некоторые из них, поддавшись панике, “восхотеша тоя нощи бежати”. Отступление неизбежно привело бы к гибели всего отряда. Но Ермак не для того преодолел все преграды, чтобы отступить, будучи у самой цели».

Можно предположить, что много горячих и проникновенных слов было сказано на кругу атаманом. Не сразу проникли они в сердце каждого охваченного заразой сомнения. Высказывался не только Ермак, но и другие атаманы.

– Большую силу собрал хан, чтобы заставить нас повернуть назад, – обратился к казакам Матвей Мещеряк; был он не охоч на слово, на кругу, когда говорили другие, больше помалкивал, но тем весомее было его скупое слово. – Но в его войске мало воинов. Охотники – хорошие стрелки, но они не знают строя и боевого порядка. Батько! – обратился он к Ермаку. – Веди нас! И ангелы-хранители да не покинут нас в трудный час! – И Мещеряк широко перекрестился.

Напутственную речь произнёс и старец Илларион. Когда начались схватки с татарами и казакам приходилось сходить на берег и биться, держа правильный строй, Ларюшка надел кольчугу, железный шлем, взял в руки самопал и встал в строй как обычный казак. Ничем он старался не выделяться среди всей Ермаковой дружины. И только в краткие минуты перед боем наступало время, когда главным в войске становился он. Он причащал, исповедовал, укреплял словом молитвы и простым словом, идущим из самых глубин православной души, своих братов-казаков.

Вот и теперь станица, бряцая оружием, молча проходила мимо него. А он взмахивал кропилом и пел, рокотал горловым басом сугубую молитву. И каждый проходящий мимо него принимал эти слова, обращённые к нему, как будто сходящие с небес.

– …и да бежат от лицо Его ненавидящие Его!.. – рокотал старец.

А казаки шли и шли мимо, орошаемые святой водой, привезённой попами из самой России, с Оки, с Днепра и Волги. Прошёл Третьяк Стругин с перевязанной головой. Прошёл Данило Зубец в обнимку со своим оскордом на длинном черене; никогда ни на струге, ни на берегу не расставался он со своим надёжным оружием. Прошёл Черкас Александров, которого его сотня с некоторых пор стала называть Иваном по прозвищу Гроза. Потому что и на самом деле он был с самого рождения крещён Иваном, а Грозой его прозвали за то, что он редко был весел и свою сотню держал в строгости. Прошёл Фома Силыч, именуемый Фемкой. Дождь святой воды щедро окропил его лицо, грудь и налучь с длинным луком. Прошли другие. Казаки тут же занимали свои струги. Разбирали оружие. Проверяли припасы. Что-то подбирали поближе под руку, потому что в любой момент это могло быть пущено в дело. Кто садился за вёсла, кто за руль, кто к кормовой пушчонке. Каждый знал своё место.

– …даст силу и державу людем Своим! – рокотали небеса над казачьей станицей, изготовившейся к решительным действиям.

Ермак садился на струг последним.

– Дрожит молодёжь, Тимофеич, – шепнул ему Матвей Мещеряк.

– Дрожит, – кивнул Ермак. – И пускай подрожит. Только бы, когда до дела дойдёт, не дрогнули. Ты, Матвей, стань средь них. Подбадривай. Помогай и словом, и саблей.

– Нёшь не понимаю. Подмогну.

Молодых кое-как угомонили. Втолковали им, что возвращаться теперь не впору: по утрам уже морозит, по рекам забереги пошли, ледок стал нарастать, так что и днём даже в солнечную погоду не до конца обтаивает; нет запаса продовольствия; одежда износилась, а другой тёплой нет. Зато всё можно взять в Кашлыке, в ханском дворце, в его кладовых. Тем и успокоили. А теперь предстояло самое трудное – делом убедить молодых в своей правоте. Картечью да клинком.

Ермакова станица приблизилась к Чувашеву мысу. Струги шли стрежнем Иртыша. Берег при виде казачьей флотилии буквально взвыл. Казаков оказалось не так уже и много. Маметкул и его воины ликовали. Несмотря на то что сибирцы должны были поджидать врага в завалах, они высыпали на песчаную косу и, толкая друг друга в воду, принялись стрелять из луков. Редкая стрела долетала до судов.

Ермак, обладая опытом многих битв на реках, подал знак продолжать движение. И струги, не ломая строя, прошли мимо Чувашева мыса вверх по течению. Шли на вёслах. И прошли мыс так, будто он был пуст и не встретил их появления криком, рыком и свистом стрел, которые с недолётом чокали в воду.

Таким же темпом прошли несколько вёрст. Наконец Ермак приказал приставать к берегу. Это было урочище Аттик-мурзы. А. Т. Шашков пишет об этом эпизоде так: «Не решившись с ходу на штурм засеки, ермаковцы поднялись вверх по Иртышу, захватили укреплённый городок Атик-мирзы и встали здесь на ночёвку».

Снова собрали круг. Снова возроптали молодые. Вид многочисленного Кучумова войска лишал их воли и уверенности в том, что эту силу можно свалить даже огненным боем. Но Ермак нашёл слова и убедил братов-казаков не отступать от задуманного великого дела.

А. Т. Шашков: «При свете костров и факелов собрался казачий круг, на котором решался вопрос: как быть дальше? С одной стороны, налицо было двадцатикратное превосходство вражеских сил, с другой стороны, возвращаться назад было уже практически невозможно – начинался ледостав. После долгих споров решено было уповать на Бога и на воинскую удачу».

Как утверждают летописи, ермаковцы провели в урочище Аттик две ночи. Выставив караулы, готовились. Причащались. Молились. Переодевались в чистое. Набивали берендейки сухим порохом. Точили клинки. Поправляли ратовища. Разведка обшаривала окрестность. На лёгких берестяных каюках спускались и к мысу, наблюдали за татарским муравейником.

И вот наступил решающий день. Ермаковцы покидали урочище Аттик-мурзы, готовились к атаке с ходу. Как отметили местные хроники, «вси рустии люди из городка вышли на бой».

Р. Г. Скрынников: «Бой на Чувашевом мысу произошёл 26 октября, и это было первое серьёзное сражение с начала похода». И по количеству войск сражающихся сторон, и по тому значению, которое приносил исход боя на Чувашевом мысу, надо признать, что это действительно было первое серьёзное сражение, повлиявшее на весь сибирский поход.

Когда архиепископские дьяки допытывались в Тобольске у ветеранов Ермаковой станицы, как всё было, те в первую очередь отметили именно то сражение: «У реки Иртыша на берегу под Човашею бысть с татарами первой бой октября в 26 день… и на том деле убиенным… вечная память большая».

Почему же Кучум навязал Ермаку бой не на стенах Кашлыка, а на берегу Иртыша, недалеко от своей столицы? Учёные предполагают, что к тому времени стены Кашлыка обветшали, их давно не поправляли, так как междоусобия затихли и необходимости в ремонтных работах не было.

К Кашлыку, по замыслу Кучума, ермаковцы и вовсе не должны были пройти. Чувашев мыс – последний рубеж, который должен был опрокинуть казаков, пресечь их поход в глубину Сибири. Подготовка к решающему сражению была хоть и скорой, но основательной. У подножия горы на Чувашевом мысу была сделана засека. Маметкул, не знавший в эти дни отдыха и покоя, приказал валить большие деревья. Делали и засеку, и позицию для первой линии обороны одновременно. Расчёт был на то, что за лесинами засеки воины смогут переждать, пересидеть первый и самый губительный удар казаков – огненный бой. Стычки у Бабасана и Карачина-городка показали, что прицельная стрельба казаков из затинных пищалей и самопалов непреодолима. Причём огневой атаки не выносят не только люди, но и кони. После первого же залпа кони шарахаются в стороны, сбрасывают седоков, в безумии носятся по полю. На этот раз засека должна была принять на себя основной огонь судовой артиллерии и ручных пищалей. Когда же огонь поутихнет, воины первой линии обороны, по замыслу Кучума, бросятся вперёд, быстро преодолеют расстояние, отделяющее их от противника, и завяжут рукопашный бой. И тут всё решат резервы. У казаков они ограничены. У Кучума – безграничны.

Сибирцы знали силу огненного боя и до прихода казаков. Но не использовали его широко, как это происходило на театре военных действий в Речи Посполитой, в Крыму и даже в Казани. Более того, казанцы передали Кучуму несколько пушек. Из них одну или две Маметкул установил на круче Чувашева мыса. Позиция для обстрела реки была идеальной. Но сибирцы не имели к тем пушкам зелейного припаса. А без пороха орудия не стреляют.

Непонятно, с какой целью обороняющиеся выставили пушки на мысу, то ли для поднятия духа своих войск перед решающей битвой, то ли чтобы попугать казаков. Впрочем, второе татарам удалось. Забегая вперёд заметим, что Ермак, опасаясь огня этих пушек, отрядил для их уничтожения отряд. В составе этого отряда был некто, обладавший сверхспособностями. Потом, когда пушки, не произведя ни одного выстрела, были сброшены татарами под обрыв в воду, казаки особого отряда, не в силах отказаться от заслуг по нейтрализации татарской артиллерии, похвалялись, что, мол, пушки они заговорили.

Маметкул возглавил ту часть войска, которая заняла оборону в засеке. Кучум находился на мысу и руководил ходом обороны оттуда.

Как отмечают исследователи, бой для казаков начался неудачно. Р. Г. Скрынников: «Дружной пальбой казаки заставили противника очистить берег и произвели высадку. Но тут им пришлось остановиться. Стрелы, выпущенные лучниками из-за засеки, падали сверху подобно дождю и заставляли казаков жаться поближе к стругам. Казачьи пушечки палили беспрестанно. Но они скорее пугали, чем побивали неприятеля.

Видя, как горстка казаков топчется на берегу в нерешительности, Маметкул велел своим воинам сделать проходы в засеке и атаковать русских. Это вполне отвечало планам Ермака, старавшегося выманить неприятеля из-за укреплений.

Казаки встретили врага убийственным огнём. Ханские воины, посланные Маметкулом вперёд, разбежались после первых же пушечных залпов. Их примеру последовали манси.

Маметкул пытался собрать подле себя конницу, чтобы опрокинуть казаков, втоптать их в землю. Но шальная пуля бросила его наземь. Бежавший впереди казак едва не захватил его в плен».

Тем казаком был Матвей Мещеряк. Когда татар удалось выманить из завалов на песчаную косу, Матвей первым бросился вперёд и увлёк за собой молодых казаков своей сотни. Сделав несколько прицельных залпов из ручных пищалей, сотня начала быстро продвигаться в глубину берега, к завалам.

А берег буквально кишел татарами и вогуличами. Ливень стрел прекратился сразу после того, как казаки засыпали берег картечью и ринулись вперёд. Атакующие первой линии, минуту назад пытавшиеся атаковать группу казаков на песчаной косе, бросились к спасительному завалу. Но никто из них не добежал до него, сражённый прицельным огнём со стругов. Большие судовые пищали умело поддерживали атаку сотни Матвея Мещеряка.

В этой схватке на песчаной косе перед засекой отвёл душу Фемка. Он так и не привык к самопалу, который остался лежать на корме струга, но одну за другой посылал свои длинные стрелы в толпу сибирцев. Ещё минуту назад перед завалом стояла стройная шеренга, копейный рубеж, который выставили татары, чтобы не дать казакам проникнуть в засеку, но теперь, когда сотня Матвея Мещеряка опрокинула атакующих вдоль косы и уверенно пошла вперёд, шеренга в один миг смешалась и превратилась в толпу. По ней и повели огонь казаки из бортовых пушек и ручных пищалей, чтобы расчистить берег для высадки сотен Ивана Грозы, Ивана Кольца, Богдана Брязги и других атаманов и есаулов. Синие стяги уже были развёрнуты, трепетали в дыму, который с каждым мгновением становился всё гуще. Но сотни на берег ещё не сошли.

Фемка выцеливал в этой толпе воинов и посылал свои длинные стрелы. Воины и охотники отличались друг от друга даже в этой толпе, в сутолоке боя. Воины были лучше экипированы, имели железные шлемы и кольчуги. Охотники – в простой одежде, в лохматых шапках простой выделки. Они поняли, в какой переплёт попали, и пребывали в ужасе. (Художник Василий Суриков очень точно уловил это. Вглядитесь в его гениальное полотно «Покорение Сибири Ермаком Тимофеевичем», в толпу сибирцев, в которых посылают заряд за зарядом казаки.) А Фемка тем временем внимательно вглядывался в толпу противника, выхватывая из неё только воинов, ибо они представляли наибольшую опасность.

Кучум стоял на мысу, на самом его шихане. Он был не один – в окружении своих верных уланов. Глаза его к тому времени уже не могли различить жутких сцен битвы, которые менялись каждые несколько минут. Обычно ему рассказывали о происходящем на поле боя. Этот бой тоже начинался с рассказа. Потом хан прервал комментатора и отослал его прочь. Ход битвы он читал по звукам. Вот атаковали его воины. Свист стрел. Сотни стрел. Тысячи! Целые тучи стрел, пущенных из луков воинов и охотников. Вот атаковали бородачи. Атаковали и тут же отошли к стругам. Маметкул купился на эту уловку. Хан услышал голос племянника. Маметкул бросил первую шеренгу вперёд. Нет-нет, стойте на месте! Засека спасёт от пуль. Атаковать рано. Ударили судовые пищали. Они били снова и снова. До слуха Кучума долетали крики и стенания его воинов, сражённых картечью. Настало мгновение тишины. Что там происходит? И вот послышался рёв сотен глоток. Теперь атаковали бородачи. Огненный бой усилился. Должно быть, Ермак получил то, чего желал с самого начала. У Маметкула ещё есть возможность исправить все допущенные ошибки разом – развернуть конницу и ударить вдоль песчаной косы. Но сделать это непросто. Нет, племянник не смог этого сделать. Так и есть – не смог. Это чрезвычайно трудный манёвр. Теперь бородачи начнут карабкаться сюда.

Кучум подал знак, и к нему снова подлетел один из уланов.

– Что там происходит? – спросил хан.

– Маметкул отступает, мой повелитель, – севшим голосом поведал улан о том, что увидел внизу.

– Что ещё?

– Отряды остяков…

– Что? Бояр уводит их?! – упреждая ответ улана, спросил хан; он знал, что остяки нестойки, что при первой же неудаче и опасности они побегут.

– Да, мой повелитель, Бояр уходит.

– Что с войском?

– Войско распадается. Казаки разрезают его на несколько частей. Как волки оленье стадо.

Зачем улан это сказал? Кто его просил сравнивать ханское войско, его воинов, со стадом животных? Но он прав. Казаки… Вот каких воинов не хватает ему.

Пора. Пора и ему… Но сразу уходить нельзя…

Кучум сел на коня, тронул поводья. Конь послушно подошёл к обрыву. Какое-то время хан стоял неподвижно, словно языческое изваяние. Конь тоже замер. Ещё мгновение назад Кучум чувствовал себя здесь, на Чувашевом мысу, безраздельным хозяином, повелителем, воином. Он часто бывал здесь, чтобы насладиться видом бескрайних просторов, простиравшихся вокруг, часами смотрел на голубые воды Иртыша. Его уланы разбивали шатёр, жарили на костре молодого барашка. Одна из жён, самая желанная, ждала его в шатре, на шёлковых подушках… А теперь всё это исчезло. Даже земля под копытами его верного коня была не так тверда и надёжна. Конь, уланы, сабля… Теперь он мог повелевать только ими. Когда донесли, что ранен Маметкул, он молча сделал знак рукой, и это означало, что нужно поторопиться.

Он ехал по лесной дороге рядом с огромным уланом. Улан беспокойно крутил головой, осматривая окрестность. Теперь, когда он, великий хан, бежит с поля боя – да-да, бежит! – можно ждать чего угодно. Всегда недовольные северные князцы могли бы послать сюда своих лучников, чтобы угодить победителю. Победителю… Кучуму до сих пор не верилось, что он бежит. Мечтал собрать под свою руку верных, убедить или силой заставить служить себе сомневающихся, чтобы сперва подчинить Поволжье и вместе с пелымским князем овладеть Казанью, Астраханью и Большой Ордой, а потом совокупными силами двинуться на русские улусы, пока московский Иван не оправился после изнурительной войны в Ливонии. Иван, доносят, устал от войн, одряхлел. Но и он, повелитель Сибири и Урала, уже не молод. Тело, некогда послушное, служило ему уже не так охотно, и первыми начали сдавать глаза. Ему втирали дорогую китайскую мазь, но она помогала только на время, избавляя от болей. Уже не мог он долго находиться в седле, тянуло в шатёр: откинуться на подушки, расправить спину, закрыть глаза и представить себя молодым, неутомимым и жестоким. Бухарские учители, и в первую очередь великий бухарский хан, всегда напоминали ему о его происхождении и земном назначении: в тебе течёт кровь Чингисхана и ты должен быть жесток, ибо только так добывается большая власть. С детских лет Кучум готовил себя к большой власти. Так родилась идея овладеть тихим и относительно спокойным сибирским улусом, сделать его ханством, а потом…

Но жизнь прошла. Когда-то он был действительно молод и жесток. Сутками мог скакать по степи, а потом утомлять своими ласками любимых жён, выбирая самых молодых и горячих. А теперь он давно не видел огня в их глазах…

Мечтал покорить казанцев, накинуть на них такую же тугую узду, как на сибирских татар, придавить ногайцев и огненным смерчем пролететь по русским землям. А теперь бежит от шайки казаков и какого-то Ермака, чьего роду и племени невозможно дознаться.

В эти минуты горьких размышлений Кучум чувствовал себя жалким и смешным и потому старался не смотреть в лица своих телохранителей.

Алей так и не пришёл его выручить. Маметкул ранен. Верный, надёжный, как клинок, Маметкул…

Глава седьмая

Вступление Ермака в Кашлык

Ермак ликовал. Битва разворачивалась и проходила именно так, как он задумывал. Когда ночью он получил очередное донесение своего ертаула и картина сибирской обороны стала ему ясна, он тут же собрал круг, успокоил молодых казаков, пообещав им, что, когда они войдут в Кашлык, их ждёт богатый дуван. Их усилия, их кровь будут щедро оплачены.

– Но к ним не подступиться! – сокрушались молодые.

– Подступимся. – Ермак обвёл взглядом казаков. – А вот как подступиться, об этом давайте и подумаем.

Казаки думали две ночи. Это дало повод Семёну Ульяновичу Ремизову исправить некоторые даты первоначальных летописей и вывести, что под Чувашевым мысом ермаковцы и сибирцы «билися 3 дни без опочину (отдыха) неотступно». Затем, пишет Ремизов, казаки отошли за Иртыш, заночевали там, а утром вошли в ханскую столицу. Скрынников предполагает, что тобольский летописец все эти подробности о манёврах ермаковцев после сражения просто-напросто выдумал.

Некоторые исследователи предполагают, что бой у Чувашева мыса был настолько удачным для Ермака, что его войско не понесло потерь убитыми. А между тем доремизовские хроники свидетельствуют недвусмысленно: «На том месте убиенным вечная память большая». Вряд ли хроникёр скорбел только о татарах, хантах, манси и других сибирцах, которых, скорее всего, тоже похоронили там же, неподалёку от мыса.

А ещё ветераны, как под протокол, твердили архиепископским дьякам, что вступили в ханскую столицу в тот же день, когда ещё не остыла кровь, пролитая на Чувашем мысу. И что «билися» не «3 дни», а день: «и была баталия целой день».

Итак, флотилия Ермака, покинув урочище Аттик-мурзы, стремительно вернулась под Чувашев мыс, сотня атамана Матвея Мещеряка произвела быструю высадку, имитировала атаку, так же быстро отступила, когда Маметкул, поверив в русскую атаку, контратаковал, выведя первую шеренгу своего войска из надёжных укрытий под картечь казаков. А там, когда сошлись грудь на грудь, казаки и показали своё искусство ближнего боя. Не много находилось равных им в съёмном (ближнем, рукопашном) бою в Ливонии и Речи Посполитой, под Азовом и в Казани, а тут и вовсе не нашлось.

– Бей-убивай! – рычали старые казаки, когда дело дошло до клинков, когда пищали были отложены, копья сломаны или брошены в цели.

– Круши, братцы, басурман!

Вот где нашлась работа шестопёру Ивана Грозы и оскорду Данилы Зубца. Даже Фома Силыч куда-то запрятал свой большой лук, метавший стрелы на двести шагов, и взялся за двуручный меч, который добыл в бою на могилёвской стене.

Историки разных эпох, изучавшие эпизоды похода Ермака в Сибирь, важнейшее место отдают сражению под Чувашевым мысом. И все склоняются к тому, что успех операции во многом зависел от удачного и неожиданного для сибирцев применения казаками огнестрельного оружия. До прихода русских бородачей на Иртыш и Тобол сибирские воины и охотники знали, что зверя, а подобно зверю, и человека можно поразить на расстоянии удачно брошенным копьём, пальмой или пущенной из лука стрелой. Но что кусочек мягкого свинца, размером с небольшой речной камешек, может за сто шагов пробить кольчугу, сломать ребро, ключицу, пробить шлем вместе с лобной костью… Притом что выстрел сопровождается жутким грохотом, вспышкой огня и дыма, от которого и люди, и кони приходят в ужас. Те из воинов и охотников, кто видел это впервые, невольно приходили к мысли, что бородачам помогают злые шаманы и с ними лучше не иметь дела, а уйти подобру-поздорову в родную тайгу и укрыться там, не злить пришлых шаманов, запутать следы, чтобы бородачи не нашли их.

Историки войн тоже утверждают, что очень часто исход битв, в том числе и великих, которые решали судьбы народов и царств, зависел от удачного и, самое главное, неожиданного применения одной из сторон нового оружия, новой военной тактики.

Это и произошло 26 октября 1582 года на реке Иртыше у Чувашево мыса в сражении казаков Ермака с сибирцами хана Кучума.

Сразу после сражения, в результате которого войско Кучума было частично уничтожено, а частично рассеяно казаками, победители вступили в столицу побеждённых. Кашлык не охранялся. Стены и крепостные башни оказались пусты, ворота распахнуты. Город был похож на поспешно брошенный дом. А. Т. Шашков пишет: «После того как его в страхе стали покидать отряды союзных остяцких князьков, и сам он помчался к своей столице и, “взяв малое нечто от сокровищ своих, и вдашась невозвратному бегству со всеми людьми. Град же свой Сибирь остави пуст”. 26 октября в него вошли ермаковцы…»

То, что победители вошли в город тихо, без пожаров и резни, обычных в тот жестокий век, не осталось незамеченным местным населением, людьми, жившими на посаде, а в канун битвы ушедшими в тайгу в тайные урочища и на непроходимые болота. Вскоре большинство из беженцев, видя, что пришельцы не жгут и не грабят, начали возвращаться в свои жилища.

А. Т. Шашков: «Весть о победе русских казаков, одержанной над грозным сибирским властителем, мгновенно облетела окрестности. Уже на четвёртый день после взятия Сибири “прииде к Ермаку во град… остяцкий князец имянем Бояр со многими остяки”, принесший в дар меха и съестные припасы. Вскоре стали возвращаться в город семьи бежавших накануне татар».

Зима торопила. Уже поседела тайга, ночные морозы железными обручами сковали землю. Остановились реки, и только узкие чёрные полыньи дымились, упорно пролизывая лёд. Все эти дни казаки обживали своё новое зимовье. Зимовать они остались в Кашлыке. Отрывали землянки, опускали в них свежие срубы, выкладывали печи. Казаки народ неприхотливый. Поправляли крепостные стены, рубили новые башни, снимали гнилые венцы, подводили новые. Такая работа была для них делом привычным.

На сторожевых башнях день и ночь несли караульную службу. Первое время ждали набега. Среди убитых ни хана, ни его лучших воевод не обнаружили.

– Он вернётся, – твердил Ермак, когда атаманы и старые казаки собирались в избе, поставленной недалеко от ханского дворца. – Остяки доносят, что видели его то там, то там. Говорят, набирает войско.

– Чтобы вернуться сюда, войско ему надобно большое, – усмехнулся Иван Кольцо. – Где ему сейчас столько воинов собрать!

– Наверстает. Казну-то в тайгу упёр. Есть чем расплатиться.

– Вот башкирцы да ногаи возле него и крутятся.

– А остяки? Остяки в его войско идут? – спросил Ермак.

– Нет, пока осторожничают.

– На днях Бояр обещал обоз прислать – оленина, сохатина, птица, мороженая рыба, – доложил Богдан Брязга, которому Ермак поручил снабжение казаков продовольствием.

– Примите его по-княжески.

– Примем, Тимофеич. Мехами отдарим.

– Мехов у них и у самих хватает. К тому же северные соболя не чета здешним.

– Тогда топоры дадим. Остальное учтём в счёт ясака.

Ханский дворец атаман не занимал. Но иногда заходил в него и бродил по нетопленным пустым помещениям. В них царил полумрак брошенного дома. Казаки растащили по землянкам персидские ковры и посуду, и теперь о пышности ханских покоев почти ничего не напоминало. Паутина инеем свисала с потолков. Окна помутнели. Ночью здесь бродили призраки, так говорили старые казаки. Но Ермак никого в бесчисленных комнатах и переходах никогда не видел. Не слышал ни шагов, ни голосов. Эти стены будто умерли и уже не хранили ничего, что напоминало бы о хозяине. Ермак не раз входил в чужие дома и дворцы, взятые с бою. На западе это были дома и замки магнатов, рыцарей. Ханские шатры в степи. Его боевые товарищи по-хозяйски располагались в них. А по утрам он входил к ним и говорил: «Здоро́во ночевали, казаки!» И они дружно и весело отвечали: «Слава богу, атаман!»

Когда Ермак со своими есаулами и казаками водворился в Кашлыке, а суматоха, вызванная его приходом и жестокой битвой на Чувашем мысу и в Карачине-городке, немного поутихла, пришло время подумать, как жить дальше, как управлять улусами и территориями. В ханских владениях существовала простейшая модель управления: Кучум сидел в своей столице, улусами правили мурзы и князцы, последние его именем вместе с даругами собирали дань и свозили на ханский двор. Даруги под строгим присмотром карачи Кадыра Али-бека учитывали собранное, раскладывали по кладовым. Таким образом, Кучум, его уланы и чиновники, жёны и наложницы, а также весь его двор жили припеваючи. Всего хватало с излишком. Весной, когда унимались паводковые воды и реки текли спокойно, с юга приходили бухарские караваны, и ханский управляющий делами, всё тот же карача Али-бек, менял соболей и куниц на китайские шелка, персидские и бухарские украшения для гарема, сабли и луки для великого хана и его сыновей. Различные неурядицы, возникавшие в основном в северных улусах по причине излишней жадности даруг и карачи, улаживались посылкой хорошо вооружённого отряда наёмников в бунтовавшие земли.

Как Ермак решал административные проблемы, неизвестно. Но из поздних летописей, составленных, как мы знаем, по «сказкам» старых ермаковцев, явствует, что была выбрана московская модель. С самых первых шагов в Сибири Ермак действовал именем государя и, скажем так, по-русски. Местных не тиранил, приводил к шерти, облагал посильным ясаком, непокорных гнул силой, городки, которые запирали перед ним ворота и на требование уладить спор миром на его условиях отвечавшие стрелами, брал кровавым приступом. Дубовые ворота разлетались в щепки после первых же попаданий тяжёлых ядер, казаки лезли в пролом, картечью уничтожали самых буйных, бросивших оружие вязали и ставили на колени перед пушками. Дальше начинался обряд присяги «белому царю». Князцов и мурз, как правило, шертовали индивидуально. Их приводили к Ермаку, атаман бросал перед ними кровавую саблю, и они в знак смирения и согласия с сей поры преданно служить Москве целовали клинок.

Спустя полвека примерно так же русские казаки приводили к присяге тунгусов, ламутов и якутов. Казак Семён Дежнёв со своими товарищами на реке Индигирке и на Оймяконе входил в зимовья, зачитывал царскую грамоту о новом подданстве, заряжал самопал, и местный князёк или шаман на коленях целовал дуло.

В Кашлыке в брошенном дворце Кучума казаки нашли мало полезного для предстоящей зимовки. Если взятие Карачина-городка запомнилось им обилием мёда, захваченного в кладовых Али-бека и что такого душистого и вкусного мёда они не отведывали и на Руси, то кладовые ханского дворца запомнились ворохами соболиных шкурок. Мягкую рухлядь, как и всё прочее, разделили поровну. Дуван у казаков – святое, и на нём нет ни атамана, ни есаула, ни простого казака. Последний получал ровно столько, сколько и первый.

Достаточных съестных запасов казаки в захваченном Кашлыке не обнаружили и надо было думать о создании этого запаса на предстоящую зимовку. Князец Бояр, владетель северных остяцких земель, как бы хорошо и приветливо ни относился к казакам, в одиночку прокормить станицу не мог.

Но вопрос пропитания дружины был для Ермака всего лишь ближайшей проблемой, хотя и первоочередной. Думал он и о том, как удержать власть в Сибири, которую удалось захватить немалой кровью.

И здесь нам снова стоит призвать Р. Г. Скрынникова, не только замечательного и глубокого историка, но и яркого публициста: «Ничто не мешало казакам учредить в Сибири порядки, отвечавшие вековечной мечте народа о воле. Никто не напоминал им о царской казне и ясаке. И всё же Ермак стал управлять краем государевым именем и обложил местное население царским налогом – ясаком. Как объяснить столь неожиданный поворот событий?

Ермак и его атаманы имели большой военный опыт и понимали, что им не удержать Сибирь, если не получат они помощи – людей, запасы хлеба, свинца и пороха – из России.

Ермак и его сверстники принадлежали к тому поколению русских людей, которые основали свои поселения в глубине “дикого поля” и вынуждены были вести изнурительную повседневную борьбу с кочевыми ордами. Они никогда не порывали связей с покинутой ими родной землёй. Многолетний опыт подсказывал казакам, что только поддержка и опора государства может дать им силы и средства, чтобы выстоять в неравной борьбе.

Обращение в Москву за подмогой было для казаков вполне естественным шагом. Разбойный набег кончился. Ермак возвращался в государеву службу. Подобное решение далось без большого труда тем соратникам Ермака, которые служили в русских полках долгие годы. В ином положении оказались Иван Кольцо и его товарищи, поставленные царским указом вне закона. Обращение к Ивану IV круто перевернуло всю их жизнь».

Можно предположить, что, когда ермаковцы разбили Кучума у Чувашева мыса, а потом в Абалакском сражении, среди атаманов и простых казаков какое-то время существовало и грело душу настроение сделать из покорённой Сибири своего рода народную казачью республику, нечто вроде государства-химеры, где бы главенствовали казаки, а местные платили бы посильную дань. От врагов они бы отбились, для казака это обычная и вполне посильная работа. Но над ними не было бы царя и бояр! Казалось, что именно такая модель будущего устройства Сибири должна была устраивать таких людей, как вольнолюбивый и жизнелюбивый Иван Кольцо.

Однако казаки избрали Москву. Наверняка это обсуждалось на кругу, и, возможно, не раз. Бились в спорах тяжёлые характеры. В результате решили поклониться Сибирью государю. Это было выходом и для объявленных вне закона «воровских» казаков: «сибирской войной» они рассчитывали покрыть все свои прошлые «грехи», ибо на чаше весов, где взвешиваются и государственные проступки, и подвиги во имя государства, сибирский поход перевешивал всё, даже самые тяжкие преступления.

Глава восьмая

Месть Кучума

Зима торопила. Надо было готовить припасы. Основной пищей русских людей был хлеб. Запасы хлеба к тому времени, надо полагать, истощились. Пополнить их на Иртыше и Тоболе, где земледелие в то время было редким явлением, было задачей невыполнимой.

Рыба. Рыбные ловли могли вполне прокормить то количество казаков, которое заперлось в Кашлыке. Казаки заранее разузнали, разведали, где ловы могут быть особенно удачливыми.

В начале декабря собралась артель: пятнадцать человек опытных рыболовов. Артель возглавил Богдан Брязга.

У Ермака сердце было не на месте. К тому времени разведка сообщила о возвращении царевича Алея с войском из-за Камня. Наконец-то под рукой Кучума оказались лучшие его воины. Возвратившись домой с добычей, они не застали в Кашлыке и окрестностях привычного уклада жизни. Семьи их прятались в лесах либо скрывали, что их мужья ушли в набег на Чусовую в русские владения, и тихо жили в окрестностях. Пока они громили строгановские солеварни и поселения в окрестностях чусовских городков, здесь воцарились казаки. Вернувшиеся жаждали мести и немедленного изгнания бородачей из Кашлыка. Но Кучум, уже изучив характер и боевые возможности пришельцев, остановил Алея от поспешных действий. Если погибнет войско Алея, тогда надежды на возвращение в свой уютный дворец вместе с гаремом, рабами и охраной будут потеряны окончательно. К тому же не оправился от тяжёлого ранения Маметкул. На сына Кучум целиком полагаться не мог. Он выслушал советников и лучших воинов о походе за Камень, выведал у них, как вёл себя и насколько верно управлял войском Алей, и решил ждать выздоровления племянника. После своего бегства из Кашлыка хан мечтал о мести. Эта мысль преследовала его постоянно, мучила и жгла изнутри как раскалённый камень. В глазах своих советников и мурз, уланов и воинов он читал: «Когда?» Но торопиться не следовало. Пусть ермаки расслабятся, пусть думают, что хан смирился с поражением и фактическим низложением с престола, что он исчез, растворился в тайге, а может, ушёл в южные степи. Пусть успокоятся, тогда даже осторожный враг легче делает ошибки. Разместив в надёжных местах войско, он дал ему отдохнуть после изнурительного похода, откормить коней, починить одежду и позаботиться об оружии. А тем временем его шпионы день и ночь следили за Кашлыком. От их глаз и ушей не ускользало даже малейшее передвижение ермаковцев. Кучум ждал удобного момента. Зная силу казаков, на Кашлык нападать он не осмеливался, ждал, когда станица окажется разделённой обстоятельствами, пусть даже не связанными с боевыми действиями.

И такой момент вскоре подвернулся.

Богдан Брязга, ничего не подозревая, вёл своих людей на рыбное озеро Абалак. В артели были в основном казаки его сотни, имевшие опыт рыбной ловли, были местные татары и остяки, вызвавшиеся помочь русским запастись рыбным припасом, чтобы благополучно пережить зиму.

Доподлинно неизвестно, где отряд Маметкула, скрытно пробираясь за рыбаками, напал на него: на пути к озеру или уже на льду. Казаков умело окружили со всех сторон, предложили сложить оружие. Те спохватились, а бежать-то и некуда. Складывать перед басурманами оружие ермаковцы, конечно же, отказались, без боя, пусть и безнадёжного, отдавать свои головы не пожелали. Атаман Брязга быстро выстроил своё крошечное войско для круговой обороны. Сибирцы приблизились на полёт стрелы и начали засыпать казаков стрелами. Те дружно ответили из пищалей. Некоторое время они не давали подойти к себе, успешно отбивались. Но кольцо оборонявшихся вскоре стало рваться. Убитые и раненые выбывали из строя. Их оттаскивали в середину кольца. Спустя некоторое время все казаки, что ещё стояли на ногах, были ранены. И только тогда Маметкул приказал атаковать. Конная лава смела горстку казаков.

Но погибли не все. Один из казаков сумел бежать и добрался до Кашлыка. Он поведал о страшной гибели братьев. Ермак был взбешён. Он тут же приказал седлать коней.

Тела убитых ещё не остыли, когда казаки прибыли на место боя. Маметкул ещё не ушёл, сибирцы праздновали победу. По существу, это была первая победа над казаками, которые до того считались непобедимыми, чуть ли не бессмертными. И теперь они, ликуя, топтали их тела, терзали их клинками и конскими копытами. Но недолго они ликовали.

Караулы, расставленные на тропах, были вырезаны. А те немногие, кому удалось бежать, с криками «Ермаки! Ермаки!» гнали своих коней к шатру Маметкула.

Что произошло дальше? В этот день произошло сражение, которое, как утверждают летописи, а им вторят и исследователи, не уступает, а в некотором роде и превосходит по своему значению, масштабу и жестокости битву у Чувашева мыса.

По всей вероятности, Ермак спланировал и провёл действия своего невеликого войска так, как мог это сделать только он. Опыт, высокие воинские данные для этого были. Они приобрёл их в успешных действиях в составе царских полков на западе, а также управляя невеликим числом надёжных товарищей в Ногайской степи, на Волге и на Оке. Многому научила Молодинская битва, когда его отряд дрался в составе княжеского полка.

Снова обратимся к Р. Г. Скрынникову: «Бой на Абалаке был куда более упорным, чем бой на Чувашевом мысу. Ни о пленении Маметкула, ни о панике в его войске на этот раз не было речи. Казакам предстояло либо победить, либо умереть. И они победили.

Победа горстки казаков над военными силами обширного сибирского ханства труднообъяснима. Однако надо иметь в виду, что в первых столкновениях с войсками Кучума на Чусовой и под Кашлыком Ермак нанёс противнику столь мощный удар, что психологически тот долго не мог от него оправиться. Моральный фактор имел исключительное значение на войнах того времени.

Не занятие Кашлыка, а победа под Абалаком окончательно определила успех сибирской экспедиции».

Дорого далась эта победа казакам. В синодике значится: «…безо опасения шли они на рыбную ловлю под Абалак декабря в пятый день, и внезапно напали на них нечестивые воины и убили в том бою Окула, Ивана, Карчигу, Богдана Брязгу и с их дружиною».

То, что на Абалаке произошла не мелкая стычка Ермака и Маметкула, подтверждает летописание дьяка Саввы Есипова, который утверждает, что между казаками и сибирцами в тот день случилась «брань велия на мног час». Документы Посольского приказа, составленные после посольства Черкаса Александрова в Москву, свидетельствуют о том же: после того как разбитый у Чувашева мыса «сибирский хан Кучум убежал в поле», царевич Маметкул с большим войском приходил к городку Сибири «на государевы люди, и государевы люди тех всех татар, которые были с Маметкулом – больше десяти тысяч, – побили…».

Московские дьяки, конечно же, перестарались. Но это свидетельство того, что царь Иван Грозный и его ближайшее окружение высоко оценивали результаты похода Ермака за Урал и его победы над войсками Сибирского ханства. И ещё один любопытнейший штрих, косвенно подтверждающий непростую подоплёку похода: не «за зипунами» хлынула хорошо вооружённая и экипированная, скованная железной дисциплиной дружина Ермака, а по государеву делу, и не зря в Посольском приказе казаков повеличали «государевыми людьми», причём в одной фразе дважды.

Десять тысяч – это, конечно, метафора. Но нет сомнения, что Маметкул бросил на ермаковцев большие силы. Для него, залечившего раны, полученные на Иртыше от картечи, но не залечившего раны тщеславия, сражение под Абалаком во многом решало его будущее. Он стремился к реваншу. Но удача и на этот раз ускользнула.

Зато он понял, какую тактику надо применять в войне с казаками. Русских можно бить, когда они разъединены. Когда же они объединены и выступают единой силой, они непобедимы. Кровавый опыт это доказал. Маметкул вынес эту истину и из столкновений с казаками за Камнем, и из боёв, которые произошли уже здесь. Когда царевич высказал эту мысль великому хану, тот внимательно выслушал его и одобрил выводы на дальнейшие действия: терпеливо ждать момента, когда силы русских будут разъединены; держать своих людей в постоянной готовности; передвигаться скрытно, не оставлять следов, скармливать бородачам ложные сведения о себе.

Воины царевича Алея, вернувшиеся из похода в пермские места и успевшие отдохнуть, тоже участвовали в Абалакском сражении. Вопреки ожиданиям Кучума существенного влияния на ход сражения и его результат оказать они не смогли.

Ермаковцы же вернулись в Кашлык воодушевлёнными. Они не только отомстили за своих братьев, за Богдана Брязгу, Окула, Ивана, Карчигу и их дружину, но и прочно закрепили свою победу над Кучумом.

А тот между тем метался по окрестностям со своим двором и царевичами, навещал мурз и князцов, советовался с ними и терпеливо вынашивал планы новых ударов по ненавистным бородатым пришельцам. Делали своё дело и имамы, всячески убеждая правоверных, что пришедшие с крестом – шайтаны, порождения Иблиса, принявшие человеческий облик только для того, чтобы смутить и сбить с правильного пути настоящих мусульман, что они хуже язычников и достойны смерти; им нельзя помогать ни едой, ни приютом, ни тем более копьём.

Началось противостояние. К несчастью, многие обстоятельства складывались против русских: зима, морозы, нехватка продовольствия, быстро тающий запас пороха и свинца, изношенная одежда.

Правда, нехватку тёплой одежды казаки вскоре преодолели по-своему: обшили свои ветхие кафтаны искрящимися соболями, дымчатыми куницами, бобрами, в большом количестве захваченными в ханском дворце, и щеголяли в них как заморские купцы. Но главных проблем – еда, порох, свинец – это не решало. К тому же в боях погибло много казаков. Уже не хватало людей, чтобы посылать их в наряды по тем или иным текущим делам. И у Ермака каждый раз, когда очередная группа направлялась куда-либо, пусть даже недалеко от Кашлыка, ныло сердце: вернутся ли…

Глава девятая

По Иртышу

Прошла первая сибирская зима. Отбушевали паводками здешние реки. Установились дороги и по воде, и по земле.

Ермак выслал отряд казаков с задачей шертовать, то есть приводить к присяге, местных жителей, татар и остяков, собрать с них ясак. Обычная работа, которой с тех пор несколько веков будут заниматься казаки-годовальцы, прибывавшие на свою службу в острожки, в зимовья на год. Кашлык был окружён в основном татарскими деревнями. Русских «шайтанов» те недолюбливали. Помнили наставления имамов. Не везде казакам открывали двери и встречали с выражением гостеприимства на лице. В сорока пяти верстах на север от Кашлыка на речке Аремзянке стоял «крепкий татарский городок». Казаки двигались верхами. Завидев городские стены со смотровыми башнями на углах, они спешились и постучали в дубовые ворота. Но им ответили стрелами. После такого приёма городок пришлось брать приступом.

Кто именно командовал отрядом, хроники умалчивают. Известно лишь, что кто-то из есаулов. И, судя по всему, человек упорный и воин опытный. Потому что уже вскоре казаки вступили в городок и, следуя жестоким законам того времени, тут же расправились с лучшими людьми и «мергенями». Сделано это было в назидание соседям. И это подействовало. Дальше на север отряд шёл свободно, не встречая никаких преград.

Вскоре пришли в землю хантов. Два века спустя (там немногое изменилось) русский путешественник писал об этом удивительном северном народе: «Живут они в лесах тёмных над водами. Зимние юрты – деревянные в землях, аки в погребах от великих мразов; а летние юрты имеют в иных местах над водами великими…» С наступлением весны и тёплой погоды ханты семьями уходили в свои кочевья и жили в «вешних юртах». У каждой семьи были свои кочевья, свой участок реки, свои рыбные ловли, свои охотничьи угодья. Они передавались из рода и род, из поколения в поколение.

Казачий отряд дошёл до реки Демьянки. Это были земли юрта князца Бояра, союзника Ермака. Забегая вперёд скажем, что Москва не забудет верной службы «государевых людей» и многие поколения потомков Бояра, пока продолжался его род, будут числиться по разряду «лучших людей» и владеть своим юртом и вольно кочевать по берегам рек, по которым кочевали деды и прадеды. Бояр первым из местных князцов признал власть Ермака, казаков и русских вообще. Спустя сто лет, когда тобольский летописец и картограф Семён Ульянович Ремезов составлял свои чертежи, район реки Демьянки был помечен как «Бояровы юрты». Так социальное преобразуется в географическое.

Далее на север отряд добрался до владений «большего княжца» Нимньюяна. Этот Нимньюян имел прочные вассальные связи с Кучумом и встретил казаков наглухо запертыми воротами и тучей стрел с крепостных башен своего городка. Урок, преподанный есаулом на реке Аремзянке, впрок не пошёл. В городке сидели татары, остяки и вогуличи. Реки вот-вот должны были вскрыться, и оборонявшиеся рассчитывали на то, что пришельцы, не знавшие здешних особенностей бешеных паводков, будут смыты ими вместе с их обозом. Задумался Ермаков есаул: стены городка крепки, гарнизон тоже немал, по некоторым сведениям, скорее всего преувеличенным, до двухсот воинов. С другой стороны, товарищи в Кашлыке голодают, ждут съестных припасов, к тому же вот-вот вскроются реки и отрежут дороги назад. «…думали, как взять, ибо распутица ходу[51] и голод близок».

Более трёх дней штурмовали стены «Великого городка» и наконец ворвались в него. Оборонявшие стены жители побросали оружие и заперлись в домах. Есаул приказал: никого не наказывать, не мстить, жителей шертовать, собрать ясак. Среди казаков убитых не было, поэтому обряд приведения к присяге прошёл без жестокостей. Хотя, должно быть, кровавую саблю целовали.

Лёд на Иртыше пошёл. Однажды утром «Великий городок» проснулся от пушечных взрывов: лёд двинулся, лопался, и вверх поднимались высокие фонтаны ледяного крошева. Казаки впервые видели это чудо. Северная природа удивляла и восхищала. Даже смена времён года здесь, в Сибири, особенно в северных землях, происходила величественно. Ещё до вскрытия Иртыша и притоков есаул распорядился отправить вниз обоз с «запасом хлеба и рыбы», и казаки были спокойны, понимая, что часть своей задачи они выполнили. Хотя, как потом выяснится, их посылки хватило ненадолго. Ледоход есаул с казаками пережидал в «Великом городке».

Обычно Иртыш в этих местах вскрывается в апреле. Ширина реки здесь километровая, в некоторых местах немного поуже. Но весенние разливы достигают десяти и более километров.

Городок Нимньюяна был выстроен на высоком обрывистом берегу, и весенняя вода ему была не страшна. Кругом города стеной стояла тайга. Казаки быстро смекнули, что можно воспользоваться большой водой, нарубили леса и начали строить струги. Местные им помогали. Вскоре несколько лёгких судов были спущены на воду.

На одном из притоков Иртыша, реке Раче, произошла такая история. На возвышенности среди жертвенных камней шаманы собрали жителей близлежащих зимовий, чтобы отметить обильным жертвоприношением праздник – Вороний день[52]. День прилёта ворон отмечался в начале апреля и иногда совпадал с Благовещением, который православные христиане отмечали 7 апреля. В хантыйских и мансийских преданиях вороны являются покровительницами женщин и детей. Люди в этот день собирались у леса, на костре готовили пищу, кусочки еды бросали в сторону леса: кормили ворону, чтобы она принесла удачу, счастье, тепло, солнце. Яства и животных для священного заклания, как правило это были олени, собирали шаманы. Позже, когда началась христианизация края, готовили саламат – мучную уху, пекли из теста румяных птиц, угощали ими детей. Молодые люди в этот день выбирали себе невест, девушки присматривали женихов.

И вот этот священный праздник был нарушен неожиданным появлением пришельцев. Внешний вид казаков привёл в ужас хантов. Бородачи начали причаливать к берегу, высаживаться. Местные тут же покинули священную поляну и спрятались в ельнике. Возле костра остались только олени, которых привели для жертвоприношения и совершения обряда. Долго, целые сутки, казаки ожидали возвращения жителей на священную поляну, но так и не дождались. По всей вероятности, они по своему усмотрению поступили с животными, предназначенными для обрядового заклания. Возможно, решили, что олени – это подарок для них, приношение в счёт ясака.

Шаманы были возмущены и «призвали богов истребить дерзких пришельцев, вырвавших из их рук плоды сбора». Воины и охотники устроили засаду. «Когда течение стремительно вынесло казачьи струги из-за поворота, – повествует Р. Г. Скрынников, – и почти вплотную прибило их к обрыву, ханты показались из укрытия и стали “хапать” лодки крюками. Неожиданное нападение вызвало минутное замешательство среди казаков. Но затем они, бросив вёсла, схватились за пищали и дали залп. “Крючники” тотчас бросились наутёк. За поворотом реки казаки нашли городок, покинутый воинами. Женщины и дети в страхе ждали появления невиданных людей, “повелевавших молниями”. Они бегали по опустевшему урочищу с криками и плачем. Когда наступил вечер, мужчины племени стали собираться в городке, “един по единому, оглядываясь”. Тут они убедились в том, что казаки “не бьют жён их и детей, точию ласкают”. Казаки оставили в покое “вымышленников”, участвовавших в нападении на казачью флотилию, не причинив им ни малейшего вреда».

Дошли до островов у Самарской протоки. Здесь берега Иртыша словно поднимались ввысь. Впоследствии русский путешественник опишет это место так: «Самарские горы зело высоки и круты суть, будут кругом вёрст с двадцать». На вершине одной из гор, самой высокой и неприступной, стоял городок местного князца Самара. К русским Самар был настроен воинственно, присягать «белому царю» отказался, ясак давать не хотел. К урочищу казаки подошли ранним утром, когда стража на стенах ещё спала. Дружный залп из всех пищалей разбудил их и частично смёл со стен картечью.

Шертовали в покорённом городе местных охотников, по всей вероятности, окровавленной саблей. Стояли здесь с неделю. Объезжали кочевья, собирали ясак. Лечили раны, полученные в недавних схватках. Непростая это была история. Казаки вторгались в чужую жизнь, в чужие обычаи, складывавшиеся веками, в чужую и во многом чуждую веру. И как бы осторожно и порою бережно они это ни пытались делать, без противоречий, порой заканчивавшихся кровью, это вторжение не обходилось. Русские шли, как свидетельствовал Погодинский летописец, «яко меч обоюду остр идый пред лицем рускаго полка, потиная многих, устрашая всех».

Пошли дальше. Дошли до Оби. До бескрайнего водного простора, какого никогда ещё русским людям видеть не приходилось, а оттуда решили возвращаться назад, в Кашлык. И здесь неожиданно для себя встретили тёплый приём «большого» кодского князя Алачея. Кода – обширная земля. По тому простору и даже необъятности Кода превосходила волости, пройденные сборщиками ясака на нижнем Иртыше. Придя на Коду, пристали к берегу и, как всегда, расположились боевым станом, готовые ко всему. Но биться здесь не пришлось. И по малолюдным просторам Крайнего Севера вести летают как орлы. Залетели и в городки князя Алачея: идут по Иртышу на Обь русские бородачи, приводят к присяге «белому царю» лучших людей и охотников, собирают ясак, а кто противится, в того пускают огненные молнии, а потом волокут силой и заставляют лизать кровавую саблю…

Мудрый Алачей сам пришёл в казачий стан и объявил, что он и двенадцать его родов и городков добровольно присягают московскому царю. Пришёл с большими дарами и сложил их у ног есаула.

Казаки, обрадованные таким приёмом кодских хантов, посовещались и решили от имени атамана Ермака Тимофеева передать князю Алачею власть над всем этим простором и его двенадцатью родами и городками: «…постави князя большего Алачея большим, яко богата суща, и отпусти со своими честно».

Так же как и князец Бояр, жил Алачей на своих суровых землях, княжил спокойно, а когда умер своею смертью, двенадцатью родами и городками управляли его потомки, служа Москве.

Погодинский летописец поход казаков на северные земли Сибири описал весьма кратко, ёмко, без излишеств: «Храбровшу ж Ермаку з дружиною своей по всей Сибирстей земли, ходиша ни от кого ж устрашающесь, страх бо божий ко всем бысть живущим тамо, яко меч обоюду остр идый пред лицем рускаго полка, потиная многих, устрашая всех. Повоева ж многие городки и улусы по реке Иртышу и по великой Оби, Назымской же городок на Иртыше реке взяша со князем их и со всем улусом и богатеством. И возвращахуся во град Сибирь з богатеством велиим и с радостью».

Имя есаула, водившего отряд по Иртышу на Обь, осталось неизвестным. Его отряд, по всей вероятности, достиг Обской губы, которая действительно похожа на море, и только тогда повернул назад.

Глава десятая

Пленение Маметкула

Трудно пережили казаки первую зиму. Голод. Припасы пороха, свинца, соли таяли. Таяла и сама станица, люди гибли, умирали от полученных ран и болезней. Не оставляли казаков своей «милостью» Кучум и царевичи. Стали думать, как и чем жить дальше. Снова Ермак услышал на кругу слова о желании оставить Кашлык, уйти за перевалы, в Россию. Но решение большинства было иным.

Из Сибири не уходить. Держаться до подхода московского подкрепления и московских обозов с продуктами, хлебом, порохом и свинцом. Для этого снарядили в Москву посольство.

В самом начале лета 1583 года Ермак собрал отряд в двадцать пять человек и послал его в дальний путь. Атаманом этой станицы назначил верного Черкаса Александрова. Во-первых, Черкас Александров знал грамоту и умел вести переговоры. Его учёность дала даже повод некоторым исследователям предположить, что Кунгурская летопись, изобилующая подробностями и редкими деталями, написана им. Во-вторых и в-последних, Черкас Александров был надёжен, храбр и казачью честь держал высоко.

Говорят, и историки это подтверждают, что, когда Ермаковы соратники, проделав трудный и опасный путь, добрались-таки до Москвы, в ту же пору в русскую столицу прибыли английские послы с посланием от королевы Елизаветы I. Было когда-то молодое и весёлое время, когда Иван Васильевич к ней сватался, писал письма, а она ему уклончиво отвечала, но теперь царь постарел и недомогал. Заморские послы выглядели пышно и солидно. Казаки же, прибывшие к государю с письмом Ермака, смотрелись оборвышами.

Вот как описывает посольство тех и других Р. Г. Скрынников:

«Посланцы Думы встретили иноземцев в поле за стенами города. На улицах, по которым проследовал кортеж, стояли стрельцы в красных платьях.

Спешившись на площади, посол королевы сэр Джером Боус торжественно проследовал во дворец.

Шествие привлекло множество зрителей. Кто теснился на улице, кто забрался на крышу. По временам из толпы слышны были выкрики. Один из членов английского посольства успел расслышать слова, повторяющиеся всего чаще. “Карлуха, журавлиные ноги!” – кричали москвичи при виде посла. Торжественная поступь долговязого Джерома Боуса, высоко поднимавшего ноги в чулках и башмаках, забавляла толпу более всего.

В конце Ливонской войны английская купеческая компания продала русским немало военного снаряжения. В награду купцы рассчитывали добиться от царя новых, вполне заслуженных привилегий и льгот.

На аудиенции в Кремле Боус просил Ивана даровать компании исключительное право на торговлю в северных русских портах и посылку кораблей в устья Мезени, Печоры и Оби.

Завязав широкие торговые связи в России, члены компании стали исподволь с большей настойчивостью собирать сведения о Сибири. Купец Антоний Дженкинсон много раз беседовал с холмогорским моряком Фёдором Топтыгиным и выведал у него всё, что тот знал о далёкой Мангазее. С его слов он записывал сведения о приобских самоедах. Товары у них – соболя, белые и чёрные лисицы. Драгоценную пушнину можно было приобрести в Сибири за бесценок.

Некогда Иван IV поощрял планы открытия морских путей в Китай и Индию. Но эти планы не были осуществлены, и царь не верил более заманчивым обещаниям английских купцов.

Когда же компания стала хлопотать о заведении торга в Сибири, московские власти забили тревогу.

Выслушав посла Боуса, бояре отклонили его домогательства. Их приговор был кратким и категоричным: “А о реке Оби, да о Изленде реке, да о Печоре реке о тех урочищах им отказать”.

Беседуя с послом, Иван IV откровенно объяснил причину отказа. Морские пристанища – “Печора да Изленди, да река Обь, – заявил царь, – те места в нашей отчине очень далеки” от тех мест (на Белом море), где пристают английские гости; и настоящих морских пристанищ в тех отдалённых местах нет, так что приставать англичанам там “не пригодитца”; главное же – “в тех местах ведутца соболя да кречеты; и только такие дорогие товары, соболя и кречеты, пойдут в Английскую же землю, и нашему государству как бес того быти?”. Казна не желала делиться с англичанами выгодами торга редким сибирским товаром. Но иностранные купцы, зачарованные сказочной прибылью, готовы были преступить любые запреты».

И преступали. Рассылали всюду своих торговых и иных шпионов. Те шныряли по пограничью, по заволжью, по предуральским местам и Поморью, разнюхивали богатые пушниной, рыбой и иными богатствами угодья, выпытывали, выведывали у старых морских волков, оставшихся по перезрелым летам не у дел, удобные для прохода судов пути и, напротив, опасные проливы; всё это записывалось, наносилось на чертежи и тайными путями переправлялось в Амстердам, Гамбург, Роттердам, где добытые сведения энергичными и деловыми европейцами превращались в дипломатические грамоты в адрес Москвы, в просьбы, в новые купеческие экспедиции, тайные и полузаконные, в каждой из которых билось страстное желание разбогатеть на русской нерасторопности.

И как это символично, что два посольства, английское и русское, чуть ли не у ворот Кремля столкнулись, неся московскому царю весть, касающуюся Сибири. Англичанам во что бы то ни стало нужно было открыть ворота по Северному морскому пути до Обской губы для беспрепятственного прохода их торгового флота, чтобы потом вовсю шуровать там, скупать за бесценок и вывозить в Европу, желательно мимо царских таможен, меха и рыбий зуб, а также другие ценные товары. Контрабандные пути европейцы тихой сапой в те места уже осваивали, но нужен был легальный путь. Пролегал тот путь мимо островов Вайгач, Новая Земля, Земля Матвея в устье Оби. Но ворота отворялись в Москве.

Вот там нос к носу и столкнулись англичанин Джером Боус и русский казак Черкас Александров, он же Иван Гроза.

Боус пришёл просить, по сути дела вымогать, чтобы потом, если его посольство увенчается согласием русского царя, расхищать Сибирь, а значит, и московскую казну.

Черкас Александров с казаками пришёл с богатыми дарами и желанием поклониться Сибирью Ивану Грозному. Положить к ногам государя бесценный дар Ермаковой дружины – сибирские просторы, сибирские реки, в том числе и Обь с её широкой дельтой, своими размерами напоминающей море, сибирские меха, рыбные ловли, бескрайние земли, пригодные для пахоты и выращивания хлеба.

Выше мы вкратце рассказали, как принимали англичан.

Русских казаков вначале вообще не принимали. Москва ведь и ведать не ведала, что сотворил Ермак за Уралом, как развернулся в улусах Сибирского ханства. Московские дьяки с брезгливостью и даже опаской смотрели на ватагу людей, одетых в оборванные кафтаны, отдалённо напоминающие казачьи одежды. Наконец, после некоторых усилий, Черкаса Александрова и делегацию казаков приняли в кремлёвских палатах.

Но прежде чем рассказать об этом, необходимо исследовать предысторию. Здесь снова придётся ухватиться за английскую ниточку.

Предприимчивые англичане организовали Московскую торговую компанию. Приказчик этой компании Антоний Мерш разыскал среди поморов в Холмогорах нескольких промышленников, согласившихся на снаряжённых компанией судах «русской постройки» с командами по десять человек пройти к Обской губе. «…И ты можешь убедиться в том, – писали Мершу поморы, – что от острова Вайгач до устья Оби не очень трудно проехать». Этот путь, доселе непреодолимый для европейцев и их судов, был холмогорцам давно известен. В том же письме они сообщили англичанину многие сведения, касающиеся навигации предстоящего пути и устья Оби, о югорских и мангазейских самоедах. Закон не позволял иностранцам ходить по Северному морскому пути, освоенному поморами. Мерш пошёл на хитрость. Он финансировал постройку кочей[53], нанял русские команды, обеспечил партией товаров для меновой торговли с местными жителями. Экспедицией руководил некий Богдан, нанятый всё тем же Мершем. Спустя некоторое время Богдан, удачно обернувшись с проходом до Оби и торговлей, прибыл в Москву с кожаными мешками, под завязки набитыми мягкой рухлядью. Товар оценили в тысячу рублей. По тем временам и ценам – огромная сумма! Однако подоплёку сибирской сделки утаить не удалось. Богдан был взят под стражу, а соболя, по сути дела, привезённые в столицу контрабандой, конфискованы в пользу казны. Богдана выпороли розгами и бросили в тюрьму.

Примерно в тот же год, когда Ермак со своей станицей перевалил через Камень и пошёл гулять по сибирским рекам, англичане на своём судне всё же смогли проникнуть в устье Оби, но потерпели крушение, высадились на берег и были поголовно истреблены самоедами, подданными хана Кучума, «которые думали, что они приехали ограбить их». Об истреблении английской команды стало известно из допроса царевича Маметкула, привезённого в Москву всё теми же казаками. Его рассказ записал агент Московской компании Джером Горсей: «Я слышал от него, что в их земле были некие англичане или, по крайней мере, такие люди, как я, взятые ими с кораблём, пушками, порохом и другими богатствами за два года до того».

Европейцы ещё несколько лет продолжали упорные попытки проникнуть в Сибирь Северным морским путём, добраться до устья Оби и завладеть тамошними богатствами. Но ничего из этого не вышло. Вдобавок ко всему поход Ермака положил начало успешной колонизации Сибири русскими. Казаки-первопроходцы и стрельцы рубили на реках свои острожки, основывали городки, именем государя Московского шертовали местных охотников, собирали ясак, строили таможни, и вскоре проникновение европейских купцов и промышленников в Сибирь стало невозможным уже по другой причине.

Р. Г. Скрынников пишет: «Пока продолжалась экспедиция Ермака, западноевропейские мореплаватели не оставляли попыток освоить морские пути в устье Оби. Но добиться цели никому из них не удалось».

Количество доставленной в Москву Черкасом Александровым пушнины и её отменное качество сильнее всего впечатлило царя и думских бояр. Ермак передал своим послам самые лучшие шкурки, взятые во дворце Кучума в Кашлыке и собранные в улусах в качестве ясака. Результат оказался ошеломляющим. Но, повторимся, не так-то просто было попасть казакам на приём к царю и его первым советникам, которые, как водится, заправляли всеми текущими и перспективными делами.

Но сперва Черкас Александров, когда предстал перед царём, развернул свиток и зачитал послание, переданное ему Ермаком на казачьем кругу.

Ермак ждал помощи от Москвы. Силы и ресурсы, которые поддерживали казаков, по сути дела запершихся в Кашлыке, иссякали. Атаман посылал немногочисленные отряды по рекам, они носили характер коротких экспедиций с целью пополнения съестных припасов.

Кучум по-прежнему кружил вокруг своей бывшей столицы, но ничего с Ермаком поделать не мог. Маметкул восстанавливал своё войско после Абалакского сражения. Ему это сделать было намного легче, чем казакам. Но и казаки кое-как восстанавливались – за счёт возвращения в строй раненых.

Невозможность покончить с русскими породила раздоры в ханском лагере. Начались интриги среди верхушки татарской знати. В какой-то момент в её сложной иерархической среде выдвинулся и значительную роль стал играть приближённый Кучума «большой ясашный мурза» Сеин Бахта Сеин. Он ненавидел царевича Маметкула, завидовал его могуществу и не раз нашёптывал великому хану, что напрасно он передал меч своему племяннику. Но Кучум не слушал его и по-прежнему доверял Маметкулу самые значительные военные операции. Тогда Сеин Бахта пошёл на крайний риск.

Он снёсся со своими врагами, с казаками, и однажды дал им понять, что их заклятый враг, который не единожды ускользал из их рук, кочует на Вагае, в урочище, расположенном всего лишь в ста верстах от Кашлыка. Сеин Бахта рассказал казакам и о том, что с царевичем кочует небольшая охрана. Такой случай Ермак упустить не мог. Его ертаул тут же проверил слова мурзы, и они подтвердились.

На Вагай поскакало небольшое войско – всего пятьдесят казаков. Это были хорошие наездники и опытные воины, умеющие отдыхать в седле. В урочище казаки прибыли ночью, всё разведали, в том числе и шатёр Маметкула, определили подходы, маршрут отхода. Напали перед рассветом, в «воробьиный час», когда стража спала, схватили царевича, связали его и бросили поперёк седла. Всё произошло настолько стремительно, что стража не успела схватиться за оружие. Погоня тоже ничего не дала. Казаки скакали без остановки. Арьергардная группа время от времени устраивала засады, гремели выстрелы пищалей, падали на землю самые резвые из телохранителей, роняли седоков раненые кони, и всё дальше отрывались от погони казаки, увозившие в полон Маметкула.

Ермак ликовал. Царевич бился у его ног. Атаман приказал развязать его. Неволя смирила Маметкула. Ермак успокаивал его: мол, отвезём тебя в Москву, царь Иван встретит тебя хорошо, одарит волостьми, устроит кормление, и будешь служить ему верой и правдой.

Погодинская летопись повествует об этой операции ермаковцев так: «По сем же прииде со град Сибирь к Ермаку татарин именем Сенбахта и пове Ермаку, что царевичь Маметкул, Кучюма царя брат, стоит на реке на Вагае вверх по Иртышу реке, от града Сибири поприщ 100, а Сибирь город от града тоболская 15 верст по нынешнему содержанию. Ермак же посла некоторых резвых и искусных ратному делу. Поидоша ж сии воини, и дошедше агарян, и на станы их нападоша нощию, а им спящим, а иным ещё убужающимся, и многих поганых побиша. Царевича ж Маметкулова шатра доидоша, и обйдоша его, и яша его жива и со всем богатеством. Приведоша его во град Сибирь к Ермаку с товарищи. Ермак же рад бысть зело, и прият его честно, и поведа ему про государьское величество, и розказывает государево жалованье, и уласкает его ласкосердыми словесы. Царь же Кучюм ожидая к себе брата своего царевича Маметкула многое время, приидоша ж к нему вестницы и поведаша ему, царю, яко пленен бысть царевичь Маметкул. Слыша ж то царь Кучюм, и болезнова о том. И плакася со всем домом своим на много время».

Итак, с Маметкулом, который в последнее время досаждал Ермаку больше, чем сам Кучум, было покончено. Оставалось только доставить его живым в Москву, к ногам государя.

Глава одиннадцатая

«А на русских людей зла никакого не мыслить…»

О послании в Москву донесения об успехе на Тоболе и Иртыше Ермак думал давно, с тех пор как водворился в Кашлыке и городке карачи Али-бека. Но всякий раз что-то мешало. Те, кого он намечал в посольство, постоянно были в деле. Казаков катастрофически не хватало. Выезды за пределы городков и за сбором ясака приходилось совершать всё меньшими и меньшими группами.

Но час всё же настал.

Что же рассказал потомкам Погодинский летописец?

«Егда ж изволи Бог предати православным крестьяном Сибирскую землю, по взятии, того ж лета Ермак с товарыщи послаша к госуларю царю и великому князю Ивану Васильевичю всеа Русии к Москве с сеунчем атамана и казаков, тут же послан был казак Черъкас Александров потому <…> не малой, всего 25 человек. И писали Ермак с товарыщи благочестивому государю и великому князю Ивану Васильевичю, всеа Русии самодержцу, что изволением всемилостиваго в Троицы славимаго Бога и Прчистой его Богоматери и великих всеа Русии чюдотворцов молитвами, а его, государя царя и Великаго князя Ивана Васильевича, всеа Русии, праведною ко всещедрому Богу молитвою и его царским счастием, его государевы люди, атаман Ермак Тимофеев с товарыщи, царъство Сибирское взяша и многих живущих ту иноязычных людей под его государеву царъскую высокую руку подвели и к шерти их привели, а сибирскаго царя Кучюма и с его детьми с Алеем да с алтынаем да с Ышимом и с его вои победиша и брата царя Кучюмова царевича Маметкула разбиша ж. А иноязычных многих людей татар и остяков и вогуличь привели к шерти по их верам на том, что им быть под его царъскою высокою рукою до веку, покамест <…> стояти, и ясак им госурю давати по вся годы, а на русских людей зла никакого не мыслить. А которые похотят к государю в его государеву службу, и тем служити его государева служба прямо, недругом его государским не спущать, елико Бог помощи подаст, и самим им не изменить, к царю Кучюму и в ыные орды не отъехать и зла никакого на всяких русских людей не думать, и во всем стоять в прямом постоянстве.

Послание ж от Ермака атаман и казаки к Москве приехаша. Поведано ж быть о том благочестивому государю. И благочестивый государь царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русии слыша сия и повеле отписку принять и вычесть перед своим царским лицем. И егда государь услыша Божию помощ и силу, яко снабдит Господь государство ево и пространство ему дарует и непокоривыя покоряет и повинных сотворяет, и неповинныя и непослушливые повинны быть, и тогда благочестивый государь царь прослави Бога и Пречислую его Богоматерь и великих московских и всеа Русии чюдотворцов, яко яви ему, государю, таковую превеликую богатиую милость: немногими вои таковое царство достиже, а на поганых победа быть. Ермака же заочно своим государевым жалованным словом пожаловал и похвалил, також и всех ево товарыщей атаманов и казаков. А тех сеунщиков пожаловал государь воим царским многим жалованьем, денгами и сукны. И паки государь отпусти их в Сибирь к Ермаку с товарыщи. И посла государь Ермаку с товарыщи многое свое государево жалованье, сукна и золотые. С ними же государь послал воевод своих князя Семена Волконского да голов Ивана Киреева да Ивана Васильева сына Глухова, а с ними казанских и свияских стрельцов сто человек, да пермичь и вятчан сто ж человек, и иных ратных людей 100 человек. А Ермаку указал государь быть к Москве. И Ермак в тое поре убит, покамес сеунщики ездили к Москве».

Ермак незримо делил власть в казачьей станице с другим атаманом – Иваном Кольцо. Волевой, склонный в своих поступках и решениях к авантюризму, что в лихой казачьей среде зачастую принималось за храбрость, Кольцо в какой-то момент, когда шли сборы в поход за Камень, претендовал на первенство в войске. Но на кругу большинство осталось за Ермаком. Кольцо смирился и служил верой и правдой. Но о своих интересах и подавленных амбициях никогда не забывал. Недаром же даже посольство в Москву было отправлено от двух атаманов: Черкас Александров представлял Ермака, а Савва Болдыря – Ивана Кольцо. Хотя все летописцы первенство отдают всё же Черкасу Александрову.

Вот и настала пора последних сказаний о Ермаковых казаках и самом Ермаке, пора последних глав.

Живя в Кашлыке, казаки обнаружили ряд неудобств своего пребывания здесь. Службу нести гораздо удобнее было на Карачине-острове. Тобол омывал остров, делал его более безопасным. Казаки, устраивая свои зимовья, всегда ценили такие места. На самом деле Карачин-городок располагался не на речном острове, а на озере. Возможно, это была старица. Миллер, кропотливо исследовавший первоисточники Ермакова похода, писал, что Карачинское озеро соединялось с рекой Тобол протокой, что располагалось оно в шестнадцати верстах от Тобольска, по форме было овальным и «называется ещё поныне по-русски Карачиным-озером, а по-татарски Карача-куль».

Отсюда казаки ходили в другие улусы шертовать местное население. Сюда же пришли мансийские князьки Суклем и Ишбердей и добровольно присягнули Ермаку. При этом обошлось без окровавленной сабли. С «большими людьми» казаки обращались «ласково». Приняли ясак, объявили московскую волю, с которой манси согласились и долгое время потом свято соблюдали союзнические обязательства. Незаменимую помощь в дальнейшем ермаковцы получали от Ишбердея: «пути многи сказа, и на немирных казаком вожь изрядной был и верен велми».

При помощи местных князьков казаки смогли два года прочно держаться в Кашлыке и в Карачине-городке. Местные хроники сохранили такое предание, бытовавшее среди остяков, которые передавали его из поколения в поколение: когда Ермак и казаки «пришли в Айполово, решили не трогать остяков, а дать им решить: покориться или воевать. В Айполово семь шаманов собрались и сказали своему народу: “Дайте нам семь дней подумать!” Посовещались с богом и решили подчиниться и платить дань».

Отсюда же, из Карачина-городка, Ермак предпринял экспедицию вглубь Пелымского княжества. Пелымскими землями владел воинственный князь Аблыгерим. Жестокий правитель и опытный воин, Аблыгерим долгие годы воевал с Кучумом, устраивал набеги на строгановские владения в русской Перми. Покоя от него не знали ни Кучум, ни русские. Но потом он стал союзником сибирского царя. У Аблыгерима было два сына, Тагай и Таусей. Когда в 1583 году московский воевода князь Фёдор Горчаков схватит пелымского князя вместе с сыновьями, то казнит его вместе со старшим сыном. Младшего Москва помилует.

Ермак пошёл вверх по Тоболу, вскоре его флотилия свернула в устье реки Тавды. Тут на него напал местный князёк Лабута. Он собрал окрестных мансийских владетелей и выставил против казаков войско, по численности не уступавшее им. Но хорошо отработанная тактика и огненный бой решили дело довольно скоро. Манси разбежались. После этой неудачи манси устроили засаду. На этот раз они выставили на высоких берегах лучших лучников, которые в первые минуты схватки смогли нанести казакам довольно ощутимый урон. Появились убитые и раненые. В отместку за это коварство ермаковцы жестоко расправились с манси, устроившими засаду.

Подошли к Пелыму. Некоторое время стояли под его стенами. Ермак выслал разведку. Когда разведчики вернулись, собрали круг. Город решили не брать. Ермак боялся больших потерь.

– Выслушал я вас, браты, и вот какое решение вывожу из всего сказанного: ворочаемся в Карачин. Пелым нам ни к чему. А пришлёт царь из Москвы войско на подмогу, да зелейного припасу, да свинца, тогда и сюда можно вернуться.

Казаки одобрительно загудели десятками голосов.

Ходила среди исследователей такая версия: поход к Пелыму в глубину владений князя Аблыгерима на самом деле был попыткой разведать наиболее короткую дорогу на Русь, а возможно, и уйти за Камень. Но вогулы, которых захватили казаки на Тавде, в один голос твердили, что от Пелыма пути на Русь нет. Однако местные, конечно же, знали о существовании так называемого лозьвинского пути на Пермь. Их воины не раз ходили им грабить и жечь строгановские городки и починки. Р. Г. Скрынников небезосновательно предполагает, что «пелымских жрецов и старейшин вполне устраивало присутствие казаков в Кашлыке: они не желали восстановления власти Кучума в их владениях. Чандырский жрец с уверенностью предсказал Ермаку победу над Кучумом. Кунгурский летописец комментирует это так: “И о том идольское пророчество сбылося, а о смерти его не сказал”».

Флотилия Ермака повернула назад. Прежде чем уйти, казаки собрали ясак. По Тавде вогуличи возделывали пашню, и часть ясака была собрана хлебом. Для русских хлеб был дороже самых лучших соболей.

Зимовать решили в Карачине-городке.

Казаки умели обращаться с местными народами. Хоть и называли татар басурманами, а остяков и других, поклонявшихся идолам, «погаными язычниками», но веру их не трогали, проповедью христианства не занимались. Когда подводили под присягу московскому царю местных «лучших людей», охотников, рыболовов, оленеводов, их идолов не попирали, кумирни не разрушали. И постепенно начинали выстраиваться мирные отношения, основанные на взаимных интересах. Остяки быстро сообразили, что власть Москвы человечней жестокой власти Кучума. Казаков терпеть легче, чем даруг, приезжавших из Сибири и бравших всё, что им хотелось взять, и столько, сколько позволяла алчность.

Ермак не раз обращался к местным шаманам, когда обстоятельства становились угрожающими и нужен был совет, как выбраться из этих обстоятельств. Во время похода к Пелыму в Чандыре атаман был приглашён на «великое болванское моление», и там в «синем тумане» от волшебных курений впавший в транс шаман многое предсказал ему. Ермак спросил «шайтанщика», сможет ли он пройти за Камень на Русь, и тот будто бы дал отрицательный ответ. Шаман поторопил его с возвращением на Карачино-озеро, где ему и его дружине предстоит зимовать.

Предсказания чандырского шамана во многом сбылись.

Казаки на местные верования, на «болванские моления», на кумирни и священные камни, к которым остяки несли в качестве жертвы плоды своих трудов, смотрели с любопытством, но без вражды. По всей вероятности, такое поведение было результатом решения на казачьем кругу. И это решение способствовало их походу, помогало находить общий язык с иноверцами и даже союзников в среде местной знати. Христианские миссионеры и проповедники придут потом. Времена Филофея и Киприана в Сибири ещё наступят.

Ермакову же ватагу больше интересовала «золотая баба».

Легенда об этом загадочном идоле будоражила воображение склонных к авантюре людей, составлявших едва ли не большую часть ермаковцев. Будто бы где-то на сибирской реке, на высоком берегу среди скал, стоит отлитый из чистого золота идол в виде старухи, в чреве которой зреет плод; этот плод мальчика то исчезал, то появлялся, знаменуя приход больших событий и перемен в жизни людей, обитавших по берегам великих сибирских рек. Местные предания говорят о том, что, когда на Тоболе и Иртыше появился Ермак со своей дружиной, золотой младенец в старухином чреве снова проступил; вот почему вогулы спокойно встретили появление на их реках бородачей, а шаманы убедили их не бояться русских.

Слухи о золотом идоле ходили в Европе ещё в XV веке. Русские же летописи упоминают о золотой бабе в связи с приходом в Приуралье Стефана Пермского с его проповеднической миссией. Жившие здесь инородцы креста не знали, а молились «идолам, огню, и воде, камню и золотой бабе». Многие годы спустя австрийский посол Сигизмунд Герберштейн в своём пространном трактате о Московии, говоря о Зауралье, снова упомянул золотую бабу, которая к тому времени была унесена в Сибирь и стояла в устье Оби.

Казаки, бравшие городок за городком на Тоболе, Иртыше, Оби, на других больших и малых реках, конечно же, тешили себя надеждой, что рано или поздно они доберутся до «старухи и её внука». Однако всякий раз при появлении бородачей местные или уносили золотого идола глубже в Сибирь, или закапывали его в землю. Пленные рассказывали, что золотую бабу прятали на реке Демьянке, в Белогорье на Оби. Золото казалось совсем близко, вот-вот оно засияет на высоком скалистом берегу, но тщетно. Оно так и не далось в руки пришельцам. А потом золотая баба и вовсе исчезла. Так исчезают мифы, время от времени ярко вспыхивая лишь в загадочной памяти местных шаманов да в мечтах исследователей.

Для многих поколений сибирских казаков, да и вообще служивых людей, отправлявшихся за Урал с очередной партией годовальщиков – стрельцов, даруг, чиновников по разным ведомствам, не исключая и государевых воевод, охотников и крестьян, – золотая баба была той сказкой, которой тешилась натура пришельца, не лишённая духа авантюризма, жажды наживы волшебным образом, одним махом. Вслед за ермаковцами в Тобольск и Енисейск, на великие сибирские реки придёт поколение Семёна Дежнёва и Ерофея Хабарова, и эта сказка из чистого золота будет будоражить и их. Вслед за ними пойдут летописцы и учёные, такие как Семён Ульянович Ремезов и Григорий Новицкий. Все они будут ходить по следам хантских идолов. Повезёт только Григорию Новицкому, он отыщет «обского старика» – это был «бог рыб», «имел вид доски с носом-трубой, малыми рогами на голове и золотой грудью». «Обский старик» помогал хантам в рыбном промысле, кормил их семьи. Когда рыбалка бывала удачной, местные варили уху и мазали ею губы идола, когда же случалось возвращаться домой с пустыми руками, били идола палками, плевали в него и ругали последними словами. В своих верованиях они были наивными, как древние греки. Новицкий отыскал «золотого старика» в кумирне в устье Иртыша, видел его и подробно описал. Впоследствии «старик» исчез. Словно для того, чтобы, подобно «золотой бабе», будоражить воображение людей, коренных сибиряков и приезжающих сюда на промысел и по житейской необходимости. В любом случае, даже если это просто легенды, они обогащают Сибирь, её и без того удивительную мифологию, историю и культуру.

Глава двенадцатая

Забывшие вкус хлеба

И вот мы подходим к финалу нашей истории. Так или иначе, все пути сходятся в одной точке. Этой роковой точкой оказалось устье реки Вагай, левого притока Иртыша. Здесь, на Вагае, была последняя стоянка Ермака. Здесь он разбил свой последний лагерь. Здесь принял свой последний бой.

Последнему бою предшествовал ряд событий, которые и привели к трагедии.

Посольство казаков в Москву, возглавляемое Черкасом Александровым и Саввой Болдырем, с одной стороны, было удачным, с другой – не оправдало надежд Ермака.

Путь в Москву Черкаса Александрова, Саввы Болдыря и их станицы был следующим: «Доплыша по Иртышу реке вниз, и по великой Оби вниз же и черес прошли Собью же рекою в Пусто-озеро; тута ж (шёл) Черкас Александров».

В Москве сперва была неудача. Потом чиновники разобрались, кто прибыл к ним. Оценили важность сибирского посольства. Состоялась аудиенция у государя.

Иван Грозный, конечно же, понял важность государственных и экономических событий, произошедших за Уралом. Сибирь, по сути дела, пала ему в руки без дорогостоящей посылки туда полков. Немногочисленная дружина казаков сделала то, что в другое время было под силу лишь воеводам. Ни денег в казне, ни войск в городах у Москвы не было. Ливонская война истощила её. А тут – не серебро, а золото, реки шелковистой пушнины из земель, которые усилиями и сравнительно небольшой кровью казаков вдруг стали своими.

Но царству необходимо было сделать одно усилие, всего лишь одно, но очень важное и ответственное: бережно и немедля принять взятое казаками. Ближние бояре, тоже одаренные казаками малой толикой от привезённого казаками в кожаных мешках, гудели и обсуждали на все лады случившееся. Особенно вскидывал голову Шуйский, как-то за столом, захмелевши, проговорившийся, что, мол, атаман Ермак сделал для царства не меньше, а куда больше любого из лучших воевод, а всего лишь атаман… Другие шептали, что он бежал из-под Пскова и после этого воровал на Волге и в Большой Орде. Пожалуй, больше правды и пользы было в словах Шуйского. Но титул князя даровать Ермаку нельзя. Он, царь, одарит его по-царски как воина – лучшими пансырями, богатыми клинками, чем-нибудь ещё с царского плеча, тот же Шуйский подскажет, но титул князя… Тогда ведь придётся оставить его там, в Сибири, – князем! Нет, пускай едет к Москве. Так и в послании прописать надобно. А князя мы туда пошлём своего.

Князя Москва действительно за Урал к Ермаку послала. Семёна Болховского.

Князь Болховской, названный в Погодинской летописи Волконским, принадлежал к московской знати, а был выходцем из Литвы. Выбор, как впоследствии оказалось, был не особенно удачным. Войско ему дали небольшое, необученное, собранное из разных земель и городов. Формировался полк в Перми. Сюда головы Иван Глухов и Иван Киреев привели сотню стрельцов из Казани и Свияжска, сотню из городов Русского Севера, сотню набрали из самой Перми и в вятских городах. Сперва царь решил отправить Болховского сразу же, зимой, потом отложил поход до весны. Но весной Грозный умер, и Москве сразу стало не до Сибири. Государственные умы были заняты возведением на трон преемника и попутными интригами. В народе начались волнения. И о сибирской экспедиции попросту забыли. Отчасти именно эта медлительность и нерасторопность, а также непродуманность и плохая подготовка полка князя Болховского к трудному переходу погубили и Ермака, и самого Болховского, и его людей.

Р. Г. Скрынников пишет об этом следующее: «Отряд Болховского был очень плохо подготовлен к выполнению порученной ему миссии. Запасы провианта, выделенные ему, оказались недостаточными. Стрельцы потратили на преодоление Уральских гор гораздо больше времени, чем вольные казаки. Они выбились из сил, пока добрались до перевалов. Неизвестно, какие суда выстроили им Строгановы. Казаки не раз перетаскивали суда на Переволоке с Волги на Дон. Когда надо, они смогли перенести струги через горы. Стрельцам всё это оказалось не по плечу. Обессилев, они бросали суда на склонах Уральского хребта вместе с припасами».

И далее: «Воевода шёл навстречу гибели, сам не подозревая того.

На втором году пребывания в Сибири ермаковцы столкнулись с реальной угрозой голода. Запасы зерна и круп, привезённые из России, были полностью израсходованы. Небольшая запашка, которую держали татары под Кашлыком и манси на Тавде, давала слишком мало зерна. Военные действия помешали населению вовремя посеять хлеб. Сибирское ханство получало многие необходимые продукты из Средней Азии. Отступив в верховья Иртыша, Кучум позаботился о том, чтобы затворить торговые пути из Бухары в Кашлык.

Тобольские ветераны помнили, каким трудным был для них второй год пребывания за Уралом, когда “бысть во граде Сибири глад крепок”. Казаки сумели кое-что заготовить на зиму, но при этом они имели в виду лишь себя. По приказу Ермака “казацы запас посяху, сметеся по своим людям”. При самом бережливом расходовании можно было надеяться растянуть продовольствие до весны. Казаки, забывшие вкус хлеба, рассчитывали также на то, что царь пришлёт им не только всё жалованье – свинец и порох, но и продовольствие».

Что тут скажешь… Какой урок извлечёшь из сей сказки? Ждали от царя хлеба, а дождались нахлебников…

Возвращаясь к версии о походе, выходящем за рамки набега на Кашлык с целью наживы, стоит заметить, что съестных припасов казаки взяли порядочно. Год продержались на родном хлебушке. Если бы планировали «поход за зипунами», столько хлеба не потребовалось бы. Да и зелейного припаса и свинца перетащили через Камень изрядно. Столько для кратковременного набега тоже не надобно.

И ещё одно примечание. Мы уже упомянули о том, что хан Кучум и его двор снабжались бухарскими купцами. Караваны из Средней Азии шли непрерывно. И казаки уже успели завязать деловые, торговые отношения с бухарцами. Меняли соболей на то, в чём испытывали нужду. И это спасало, во многом ослабляло, как бы сказали сейчас, социальное напряжение, царившее в казачьей станице. Потому как на очередном кругу вдруг вспыхивали разные характеры и высказывались различные мнения, во многом не схожие с линией Ермака и его ближайших помощников, атаманами Матвеем Мещеряком, Иваном Кольцо, другими.

И всё же казаки встретили отряд князя Болховского ликованием. Москва обосновывалась в Сибири всерьёз и, как видно, навсегда. Но потом приуныли: впереди зимовка, а стрельцы прибыли налегке, без хлебного припасу. Тут же принялись за дело: рыли землянки, выкладывали в них печи, рубили срубы, ставили избы. Любой казак топором владел не хуже, чем саблей и копьём. Вскоре кое-как обустроились. С продовольственной частью было хуже. Зверя и дичь вокруг Кашлыка и Карачина-городка уже изрядно подвыбили, зимовальные ямы на реках, куда рыба сбивалась до весны, тоже вычерпали. Того, что привозили союзные князьки в качестве ясака и добровольной помощи, катастрофически не хватало. К тому же хан Кучум и его люди, хорошо зная сложную обстановку в зимовьях Ермака и Болховского, перекрыли все пути и тропы и под страхом смерти не позволяли остякам подкармливать гарнизоны Кашлыка и Карачин-городка. А там уже начинался голод. Свою политику активно возобновил и карача Кадыр Али-бек. Формально он со своим войском выступал заедино с великим ханом, оставаясь его верным слугой, но, чувствуя слабеющую силу повелителя, всё более энергично стал прибирать к рукам часть его власти и земли.

В любом случае, в ту роковую зиму против казаков Ермака и стрельцов Болховского действовали оба. По крови, характеру и воспитанию ни Кучум, ни Али-бек не были сибиряками, они были людьми восточными, чуждыми и местной культуре, и русской. А Восток, как известно, дело тонкое.

Кадыр Али-бек, потеряв свою столицу на Тоболе, благополучно уселся на реке Таре, перевёз туда свой двор, воинов, перегнал табуны лошадей. И всё это время тайно сносился с Ермаком. Эта нить, связующая, по сути дела, недругов, была почти незримой, призрачной. И вот в конце зимы, пережитой с огромными потерями от голода, Ермак получил известие от Али-бека, тот просил о помощи. И делал это очень правдоподобно, так что казаки поверили. Дело в том, что Тара соседствует с Казахской ордой. А казахи враждовали с сибирцами. Ермак после с трудом пережитой зимовки принял решение без обострения конфликтов пережить лето, чтобы по возможности восстановить силы, откормиться, поставить на ноги больных. Но и просьбу Али-бека оставлять без удовлетворения было нельзя. И это стало роковой ошибкой. Нельзя было верить лукавому и коварному Али-беку. Восток…

Собрали круг. Решили отобрать сорок человек из числа самых отчаянных, которых возглавит атаман Иван Кольцо, и выступить на помощь сибирцам. Р. Г. Скрынников поясняет ситуацию так: «Больше двух лет после объединения на Иргизе ермаковцы сражались плечом к плечу с людьми Кольца. Теперь они расстались на берегах Иртыша. Время было трудное, и каждый из предводителей постарался удержать при себе своих испытанных соратников. После стрельцов[54] осталось некоторое количество боеприпасов, так что при дележе свинца и пороха не возникло трудностей. С продовольствием было сложнее. Ермак не мог выделить Кольцу много продуктов. Но в этом и не было нужды. Татарские гонцы заверили его, что в их кочевьях казакам не придётся заботиться о пропитании.

Переговоры вскоре завершились к обоюдному удовольствию. Приближённые Карачи не скупились на лесть, восхваляя казацких вождей. Казаки же, не искушённые в дипломатии, допустили роковой просчёт. Они должны были затребовать у Карачи аманатов-заложников и лишь тогда отпустить к нему своих товарищей. Но никто не надоумил их. Доверчивость обернулась катастрофой.

Карача не прочь был использовать помощь казаков для войны с казахами. Но его планы полностью переменились под влиянием всего, что рассказали ему гонцы. Поездка в Кашлык убедила советников Карачи в том, что победители Кучума и Маметкула сами стоят на краю гибели, что у Ермака осталась кучка людей, измождённых голодом, и справиться с ними не составит труда».

Победа в войне с казахами давала Али-беку новые вольные пастбища для его табунов. Только и всего. А победа в войне с Ермаком давала несравнимо большее. Маметкула нет. Хан дряхлеет с каждым днём, он уже ничего не видит, и многие из тех, кто некогда служил ему, отвернулись и теперь служат ему, Али-беку.

Ханский визирь в этой ситуации, по сути дела, сыграл роль Строгановых, приглашавших казаков на службу.

Существует и другая версия: Али-бек попросил у Ермака помощи в войне против Кучума. В таком случае мудрый восточный человек Кадыр Али-бек ещё не знал, против кого воевать, а с кем дружить. Случай подсказал.

Атаман Иван Кольцо, не чувствуя ни в чём подвоха, прибыл в стан ханского карачи. Тот устроил пышный обед, от яств и питья ломились столы. В какой-то момент в шатры ворвались воины Али-бека. Началась резня. Мало кто из казаков успел вскочить на ноги и схватиться за саблю. Убиты были все. Западня сработала. Карача ликовал. Голова лучшего атамана Ермака лежала у ног Али-бека. Доверчивые русские сами преподнесли своим врагам этот подарок.

Ханский визирь, по всей вероятности, рассудил так: пока Ермак был в силе, выгодно было иметь его в союзниках, пусть и тайных, но теперь, когда часть его отряда прибрали зима и голод, а выжившие шатаются от слабости, пора дать ему бой и нанести поражение, и это должны увидеть все улусники. Не Кучум, а он, визирь Кадыр Али-бек, нанёс поражение тому, от кого, как лис, прячется в степи слепой хан.

Р. Г. Скрынников: «Весть о “победе” Карачи облетела сибирские улусы. Враждебное возбуждение против русских росло день ото дня. Муллы и шаманы были единодушны в том, что час мщения настал. Ордынцы выслеживали казаков и беспощадно убивали их, где бы они ни появлялись. Не получая подолгу вестей от сборщиков ясака, встревоженный Ермак выслал в “подсмотр” (на разведку) атамана Якова Михайлова с людьми. Но и разведка сгинула без следа.

Известия, приходившие в казачий лагерь, были одно хуже другого. Сначала Ермак узнал о гибели Ивана Кольца, а вслед за тем ему донесли о приближении воинов Карачи».

Позже Ермак узнал, что его верный друг и соратник Яков Михайлов убит стрелой из засады. Там же погиб и весь его отряд.

Реки ещё не вскрылись. Казацкие струги лежали на высоких берегах перевёрнутыми. Некоторые из них нуждались в починке, свежей конопатке со смолой. На воду не спустишь, не встретишь неприятеля в привычном бою.

Началась осада Кашлыка.

К этому времени стен как таковых в городе не было. Они давно сгнили и осыпались. Но татары так и не осмелились пойти на приступ. Перекрыли все подступы и решили дать возможность расправиться с казаками своему главному союзнику – голоду. Все попытки пройти в Кашлык, пробраться в город тайными тропами решительно пресекались. Остяков, пойманных с продовольственным грузом для казаков, беспощадно рубили.

Но и казаков, переживших лютый голод и жестокую зимнюю блокаду, взять было непросто. Все попытки атаковать земляные валы, окружавшие город, ермаковцы отбивали, при этом воины Али-бека несли большие потери.

Вскоре река очистилась ото льда. Казаки ночью спустились к судам, но обнаружили, что струги выведены из строя: пробиты их днища, выломаны доски. Каждую ночь самые отчаянные уходили в «подсмотр»: выясняли, сколько сил у визиря, какое вооружение, где выставляются и когда сменяются посты, в котором шатре ночует визирь и сколько у него охраны.

Наступил июнь. Али-бек не снимал осады, ждал голодной смерти казаков, стерёг тот момент, когда полуживые бородачи выползут к его ногам и попросят пощады. Но русские не сдавались!

Ермак отобрал самых крепких казаков, подкормил их, урезая порции остальным, подчинил своему надёжному помощнику Матвею Мещеряку, не раз уже доказавшему свою удачу в подобных вылазках, и в одну из ночей послал вперёд.

Первой задачей было миновать дальние посты, чтобы не насторожить татар. Тогда они встретят казаков на копьё, и прорваться к шатру Али-бека вряд ли хватит сил. Дальние караулы либо обошли, либо сняли бесшумно. Специалисты по этому делу в отряде Ермака имелись. Прокрались к ставке визиря. Сосредоточились для удара. Хлынули к шатрам карачи и охраны. Началась рубка. Эх, какая это была рубка! Всю силу и сноровку, добытую не в одном бою, казацкая рука вкладывала в каждый удар.

– Бей-убивай! – ревел, будто лев, настигший добычу, Матвей Мещеряк. Он знал, что его боевой клич поднимает дух его людей, возвращает силы уставшим и раненым, пуще ярит вошедших в то состояние, когда стань на пути казака хоть десяток басурман, он одолеет и десяток.

Как лёгкий тростник хрустели под тяжёлым оскордом тарусского богатыря Данилы Зубца кости личных телохранителей визиря. Ни один клинок, будь он сработан лучшим мастером в Китае или Персии, не мог остановить могучего удара боевого топора. Рядом рубился есаул Чуб. Весёлый детина, он и в бою был весел, несмотря на то, что получил уже вторую рану и кольчуга была разрублена на его правом плече. Он тут же перехватил саблю левой рукой и с тем же весёлым усердием крушил неприятелей. Шлем он потерял в самом начале схватки, и теперь его седая голова мелькала там и тут. По другую сторону, не высовываясь вперёд, но и не отставая, как и приказывал атаман Мещеряк, ловко орудовал коротким копьём коренастый Третьяк Стругин. Вот встал перед ним огромный, как гора, татарин, и Третьяк, мигом поняв, что, схватись он с ним, устоять будет трудно, с плеча всадил копьё прямо в широкую грудь поединщика и, не дожидаясь, когда тот рухнет наземь, выхватил саблю и вслед на Данилой Зубцом устремился вперёд.

Такую яростную рубку старики помнили разве что по Ливонии или крымским делам, а молодые или пришедшие к Ермаку совсем недавно, по схваткам на Сенькином броде на Оке у Молодей. Клинки свистели и сверкали над головой каждое мгновение. Сморгни неурочно – и нет её, головы, на твоих невезучих плечах. А потому, казак, орудуй саблей, не надейся на товарища, а лучше закрой его плечо, оборони своим ударом, достань очередного врага сам, и, глядишь, в другое мгновение товарищ прикроет тебя.

В глубине татарского стана уже вопили сотни глоток:

– Ермаки!

– Ермаки-и-и!

А казачий строй всё ближе прорубался к шатру Али-бека. И Матвей Мещеряк, вскидывая свою львиную голову, ревел боевой трубой:

– Бей, браты! Убивай поганых!

Словно чёрная слеза, блестел нательный крест на его груди, выпроставшийся из-под кольчуги, словно в напоминание о том, зачем они, русские, здесь, что делают и что должны делать.

Кто-то из казаков вдруг закричал:

– Убёг! Мурза убёг!

И правда, нукеры, прикрывая Али-бека своими телами, волокли его к озеру, где стояли челны. Быстро втолкнули визиря на один из них и взялись за вёсла.

Матвей Мещеряк крикнул казакам, чтобы поднажали. Они и поднажали. Но сил у татар заметно прибавилось: они сбежались со всего поля. Перед атаманом мелькнули дорогие доспехи знатного воина. Мещеряк шагнул ему навстречу, косо, аккурат под ключицу, рубанул коротким ударом, и сияющие доспехи упали к его ногам.

Карачу казаки в ту ночь так и не добыли. Историю с Маметкулом повторить не удалось. Да и сами едва унесли ноги. Но за атамана Кольцо и его товарищей отомстили полной мерой. «В ночном бою, – отмечает Р. Г. Скрынников, – погибли двое сыновей Карачи и почти вся его стража».

Захватив ставку, казаки изрубили шатры и всех, кто там находился. Ночь подошла к концу. Светало. Бой немного утих. Казаки построились в иной порядок и попытались пробиться к Кашлыку: дело было сделано, и теперь надо было возвращаться назад. Но не тут-то было! Татарское войско, к тому времени главными силами втянувшееся в бой, перекрыло выход. Стало понятно, что казаков всего горстка.

Матвей Мещеряк приказал своему крошечному войску занять заросшие кустарником пригорки и приготовить пищали. Началась перестрелка. Казаки, имея огнестрельное оружие, в этих обстоятельствах в поединках побеждали всегда. Татары пытались подкрадываться поближе, чтобы метнуть копьё, но свинец из пищали редко кому позволял подойти на верный бросок копья. Однако путь к спасительному отходу в город по-прежнему оставался перекрытым.

Спасение пришло от Ермака. Казаки, оставшиеся в Кашлыке, поняли тактику Матвея Мещеряка и открыли встречный огонь с городских валов. Татары, оставшиеся без главнокомандующего, решили, что сейчас из Кашлыка атакуют основные силы русских и сметут их, начали отход. Казаки усилили пальбу. Татары побежали. Таким образом, путь отряду Мещеряка был расчищен. Казаки воссоединились.

Глава тринадцатая

Вагай. В ночь на 6 августа 1585 года

Как ни оттягивали мы рассказ о самой трагичной странице сибирского похода казаков, а время пришло.

Летом 1583 года дружина Ермака, к тому времени уже значительно поредевшая, отбив атаку войска визиря, принялась за починку судов. В Кашлык после битвы под Чувашевым мысом они прибыли на тридцати стругах. Теперь им хватило и семи.

Время шло, а бухарцы, обычно появлявшиеся в городках, расположенных по Тоболу и Иртышу, всё не появлялись. Купцы должны были привезти в Кашлык то, чего казаки не дождались от Москвы: зелейный припас, свинец, хлеб. Вскоре появились какие-то люди, сказавшиеся бухарцами. Они жаловались, что воины Кучума устроили на реках заставы и не пропускают суда с товарами вглубь Сибири. Было принято решение выступить навстречу купеческим караванам и силой пробить для них дорогу к Кашлыку.

Знай Ермак, что через Камень с запада к ним уже спешит подмога из Москвы и других русских земель, никуда бы он из Кашлыка ни двинулся. Но привычка полагаться лишь на свои силы научила его не ждать с моря погоды.

Тем временем визирь, потерпев неудачу под Кашлыком, явился к Кучуму и предложил ему действовать сообща. Кучум согласился. По всей вероятности, хан понимал неискренность своего главного советника, но… враг моего врага – мой друг. К тому же Али-бек был незаменим там, где в помощь копью требовалась хитрость.

Подготавливая новый удар по казакам, Кучум стягивал свои войска в Бегишевом городище на верхнем Иртыше. Туда же отошли оставшиеся всадники визиря. Ермак, пользуясь точными разведданными, получаемыми от местных жителей и посланных в «подсмотр» казаков, появился там же неожиданно скоро. Струги достигли Вагая. Замысел Али-бека и Кучума объединиться в Бегишевом городище отчасти был сорван.

До сих пор исследователи Ермакова похода в Сибирь не пришли к согласию о количестве казаков, находившихся на стругах в последнем плавании навстречу бухарским купцам. Одни говорят – всего пятьдесят человек. Другие – триста. Третьи – не более ста.

Вначале всё шло хорошо. Местные жители, татары и вогуличи, принимали русских, как принимают союзников. Но чем южнее поднимались они на тяжёлых веслах, тем враждебнее встречали их берега. Начинались владения Кучума. В некоторых селениях жили бухарцы. В других – переселенцы из Барабинской степи. Власть великого хана, исповедующего ислам, была для них понятней и привычней власти московского царя, поклоняющегося Христу. Но всё же во владениях князька Елыгая встретили Ермака со смирением и великим почтением. До сей поры живёт злесь предание: князёк Елыгай из рода Саргачиков задумал породниться с казачьим вождём и, преподнося ясак, вывел к Ермаку свою красавицу дочь – «в честь и в дар». Но Ермак не принял невесты, вежливо и необидно отклонил «дар» и запретил своим людям прикасаться к прекрасной девице из «рода ханска».

В устьях Ишима казаков встретила засада. Они вынуждены были сойти на берег и принять ближний бой – «яко не оружием, но руками, кто кого может». Потеряли пятерых человек убитыми.

Подошли к крепости Кулары. Твердыня, построенная на юго-восточном рубеже, степном рубеже, охраняла Сибирское ханство от воинственных соседей, от калмыков и прочих кочевых племён. Местность была густо населена татарами, проживали здесь и бухарцы.

Вначале казаки решили взять крепость, потому как если что и могло воспрепятствовать продвижению караванов бухарских торговцев, то это крепость и её гарнизон. Но стены оказались крепки. Пять дней длился приступ. Всё безуспешно. В конце концов ермаковцы вымотались, приуныли. Стало очевидным, что Кулары им не по зубам.

– Ладно, браты, – сказал Ермак, грозя стенам обнажённой саблей, – будем назад ворочаться, приберём!

В Туралинской волости на Шиш-реке обнаружили беженцев, сбившихся здесь с семьями и домашним скарбом после бегства войска Али-бека под Кашлыком. Видя бедственное положение ни в чём не повинных, среди которых было много детей, женщин и стариков, Ермак приказал не трогать их, ибо те и так натерпелись и пребывали в страхе.

Так и не найдя бухарских караванов, решили возвращаться к Кашлыку. Прошли мимо крепости Кулары. «Прибирать» её не стали, сил не было. Пороховой запас тоже заканчивался. А местные снова воспряли духом: не всесильны бородачи и полёт их свинца конечен…

Тем временем Кучум и Али-бек объединили свои силы. Но открыто нападать всё же не решились. Придумали такую хитрость. Расставили по берегам Иртыша своих людей, и те в один голос на вопрос ермаковцев, не видели ль они бухарцев, отвечали, что те пошли в верховья Вагая. И казаки поверили им, из Иртыша повернули в Вагай. Гребцы выбивались из сил, а купеческого каравана струги так и не настигли. «Свидетели», встречаемые на берегах возле татарских селений, продолжали в один голос твердить, что бухарцы ушли в верховья. В какой-то момент казаки усомнились в правдивости слов «очевидцев», якобы своими глазами видевших караван. Вагай к концу лета обмелел, и даже на стрежне видно было дно, так что купеческие суда, имевшие гораздо большую осадку, чем казацкие струги, вряд ли могли здесь пройти свободно. Кунгурская летопись свидетельствует о том, что, не найдя бухарцев в верховьях Вагая, казаки повернули назад. Решили дойти до устьев и заночевать на иртышском берегу. Вагай был для их станицы тесноват. Случись что, на просторном Иртыше действовать им было намного сподручнее, легче избежать опасности.

Усталость, непогода… Наспех отыскали подходящее для ночлега место, сошли на берег. Стали разбивать шатры, готовить пищу. К полуночи разыгралась гроза со шквалистым ветром. Буря гасила все звуки, и людям Кучума и визиря ничего не стоило незаметно подобраться к лагерю казаков. А те после трудного дня спали смертным сном.

Все эти дни татары по приказу хана внимательно и неусыпно следили за продвижением Ермаковой станицы. И когда Кучуму донесли, что казаки заночевали в устье Вагая на острове за Перекопью, он понял, что ловушка сработала. В синодике, составленном со слов ветеранов-ермаковцев годы спустя после трагедии на Вагае, читаем: «И подсмотреша нечестивыя и нападоша на стан их нощию, и ужаснушася от нечестивых и в бегство приложишася, а иным на станах побитым и кровь свою пролиша Яков, Роман, Петра два, Михаил, Иван и Ермак».

Атаману суждено было умереть в бою вместе со своими товарищами. Это ли не славная смерть? О такой мечтает всякий полководец. Со своим немногочисленным казачьим полком Ермак сделал для государя и России столько, сколько не смогли сделать целые рати, до него посылаемые в Сибирь. При этом он не ждал почестей и славы, как настоящий воин он ждал из Москвы подкреплений, пороха, свинца и хлеба, чтобы закрепить за Московским царством вырванную из цепких рук бухарца Кучума Сибирь, уже не просто город и столицу хана, а обширные богатые земли, немыслимые пространства.

Москва, конечно же, не оценила подвига Ермака и его дружины, не постигла даже рационального значения произошедшего – пушнина, богатые рыбой реки, сибирское серебро, золото, новые подданные. Даже Иван Васильевич Грозный первым воеводой в Сибирь назначил незаметного, ничем не примечательного князя Болховского, при этом упорно отзывая в Москву организатора и душу всех сибирских побед Ермака Тимофеевича. Что стоило ему назначить воеводой именно его, атамана, умножить силы его воинства? И тут же возникает другой риторический вопрос: а что ждало в Москве Ермака, не ослушайся он царя и действительно приди в Москву и лично поклонись Грозному Сибирью?

У последнего боя Ермака много сюжетов и вариаций. Русский человек, возлюбивший своего героя, как любят разве что святого, наиболее из всех возможных, а стало быть, и верных сюжетов отобрал следующий.

Когда татары, воспользовавшись ночной бурей, пробрались в казачий лагерь и напали на них, началась настоящая резня. Многих спящих тут же убили. Основная часть отряда всё же прорубилась к стругам, стоящим у берега. Среди них был и Ермак. Какое-то время главной версией была та, что весь отряд казаков был истреблён татарами в ту роковую ночь на 6 августа, «токмо один казак утече». Он-то, мол, и рассказал оставшимся в Кашлыке казакам и стрельцам о том, что произошло. Однако документы «архива» Ермака и рассказы обеих сторон, казаков и татар, свидетельствуют, что на Вагае погибла лишь десятая часть отряда, что казаки и на этот раз избежали полного истребления. Атаманский струг отходил от берега последним, прикрывая погрузку и отход остальных судов. Народная молва причину гибели своего героя приписала кольчугам, которые якобы были на Ермаке во время боя: атаман был ранен, пытался плыть к стругу, который уже отчалил от берега, но тяжёлые кольчуги, надетые на нём одна на другую, увлекли его в пучину реки.

Вероятнее всего, что в пылу боя, прикрывая отход основной части отряда, Ермак был тяжело ранен и упал в реку.

Оставив на берегу с десяток убитых, казаки наконец выбрались на середину реки. На всех стругах тотчас же спохватились: где атаман?

Буря постепенно стихала. Отзвуки её ещё бродили в дебрях, ломая вековые деревья. И глаз, свыкшийся с темнотой, уже мог различить корму впереди идущего судна. Казаки перевязывали раны и окликали товарищей, потерянных в бою. Хотя все казаки знали свой струг и своё место на нём как отче наш, но всё же, не обнаружив на вёслах ли, на руле ли, у бортовой ли кулеврины станичника, в надежде, что, может, его подхватили впопыхах на соседний струг, окликали:

– Роман!

– Ива-ан!

Но никто не отзывался. Молчала ночь. Только берег, где мелькали факелы и белели брошенные казацкие шатры, ревел, выл и стонал победными голосами.

– Зубец! Данила! Ты живой?

– Живой! Живой! – наконец отозвалась темнота хриплым осевшим голосом.

– Слава тебе господи!

И снова:

– Ермак!

– Ермак!

Теперь уже несколько голосов окликали атамана. Но молчала река. Молчала ночь. Жгло в груди у казаков. Они все как один готовы были повернуть назад, если бы услышали голос своего предводителя.

Не услышали. Сколько бы ни окликали.

– Ермак! – улетало эхо в дальние распадки и словно билось там о крепкую стену.

– Батько! Отзовись!

Нет, молчит батько, словно так утомился, что уснул крепким сном и не слышит даже родных голосов. Молчит река. Молчит Вагай. Не отозвались и Яков, два Петра, Михаил, Роман и Иван…

Теперь, когда погиб их атаман, казаков уже ничто не удерживало в Сибири. Поход окончен.

Когда струги вернулись в Кашлык, казаки ещё раз осмотрели их: нет, ни среди убитых, тела которых успели подхватить, чтобы над ними не надругались басурмане, ни среди раненых атамана не оказалось.

Матвей Мещеряк по праву старшего собрал круг. Решали, что делать дальше. Решили: пора домой. К совокупному мнению круга присоединился и голова Иван Глухов с несколькими стрельцами, пережившими голод и осаду и не пожелавшими покидать своего предводителя даже тогда, когда большинство их ушли за Камень, в Россию.

Через несколько дней, закончив приготовления, станица отчалила от высокого берега. Казаки покидали Кашлык. Струги пошли вниз по Иртышу, вскоре вышли в полноводную Обь, а там старинным Печорским путём двинулись на Пусто-озеро.

Тем временем к брошенному Кашлыку с запада приближался большой отряд стрельцов с воеводой Иваном Алексеевичем Мансуровым во главе. Мансуров принадлежал к знатному роду татарского происхождения, но довольно захудалой его ветви, проживавшей в своём скромном имении близ Мещовска. Воеводой он оказался осторожным, нерешительным. Когда обнаружилось, что Кашлык занят не казаками, а татарскими отрядами, Мансуров не решился атаковать.

К тому времени в Сибирь вернулся из Бухары хан Сейдяк из рода Тайбугинов и сразу же предъявил к сибирской элите свои родовые претензии. Многие мурзы тут же отложились от Кучума и заняли сторону Сейдяка. Алей, успевший посидеть в Кашлыке после ухода казаков, был бит Сейдяком и захвачен в плен. Правда, есть версия, что он благополучно бежал куда-то в южные степи или в тайгу. Так что Мансуров прибыл на горячее место и в жаркое время: гибель Ермака, уход казаков за Камень, война между Кучумом и потомком Тайбугинов. Попытка догнать казаков Матвея Мещеряка успехом не увенчалась. Воевода разослал разведчиков для поисков подходящего места для строительства острога. Место нашли на Оби.

Так появился в Сибири первый русский острог. Здесь стрельцы зазимовали. Но их жизнь в остроге не была безмятежной. Пришлось не только строить тёплые избы и собирать ясак, но и воевать. Когда хантские князьки узнали о гибели Ермака и уходе казаков, некоторые из них сняли с себя шертные клятвы Москве и все обязательства. Собрали довольно многочисленное войско и подступили к Обскому городку. Но стрельцы Ивана Мансурова встретили их пушечным боем. Одно из ядер попало в болвана, которого ханты приволокли с собой и устроили возле него моление перед атакой. Ханты были в ужасе, они приняли это как знак неминуемого разгрома и разбежались.

Москва между тем, продолжая жить и мыслить успехами Ермака, наложила на отряд Мансурова явно непосильные обязательства: «…на Сибирское царство, и на Конду большую, и на Конду на Меньшую, и на Пелымское государство, и на Туру реку, и на Иртыш, и на Киргизское государство, и на Пегие Колмаки, и на Обь великую, и на все городки на обские, на девяносто на четыре городы – с года на год имать по пяти тысяч сорок соболей, по десяти тысяч чёрных лисиц, да по пяти сот тысяч белки…» Аппетиты Москвы были необъятны. Посольский приказ повелел собирать ясак не только с тех улусов и волостей, которые приняли подданство Москвы, но и с тех, где Ермак не успел побывать: с Киргизских кочевий и селений Пегой Орды.

Русским царём формально был сын Грозного Фёдор Иоаннович, но царством фактически управлял его именем боярин Борис Годунов. Смута в Москве только густела. Беспокойство народа усугублялось ещё и тем, что снова назревала война со шведами. С южной украйны на Русь потянулись беженцы – там на свой извечный промысел выехали чамбулы крымцев и ногайцев. А это всегда было предвестником большого набега. С запада новой войной угрожал Стефан Баторий. Полки уходили туда, где были нужнее. За Урал тоже снарядили небольшое войско, во главе которого был поставлен молодой воевода Василий Суки́н с помощником Иваном Мясным. В этот полк вошёл отряд казаков под предводительством Черкаса Александрова и, по некоторым сведениям, Матвея Мещеряка. Приказ Суки́н получил ограниченный: выйти на реку Туру и закрепиться там, ни во что не вмешиваясь. Мясной в 1586 году закрепился на Туре близ устьев Тюменки на старом городище Чемги-Тура. Так появился Тюменский острог. Через год в острог подошло подкрепление – отряд стрельцов под командованием письменного головы Данилы Чулкова. Посылая Чулкова в Сибирь, в Разрядном приказе ему строго-настрого наказали ни в коем случае не пытаться взять Кашлык. Чулков должен был спуститься по Туре и Тоболу на Иртыш и там подыскать место для нового острога. Письменный голова выполнил приказ и в пятнадцати верстах от Кашлыка заложил городок Тобольск. Тобольску вскоре на долгие годы суждено будет стать столицей Сибири.

Несчастного Кучума загнали в степи южной Сибири царские воеводы и соседи, которые, почувствовав слабость вчерашнего повелителя, открыли на него и его семью настоящую охоту. Погибли все сыновья, все Кучумовичи. Кучумов род был вырезан начисто.

Как уже было сказано, несколькими годами раньше в противостоянии с Кучумом и войском его визиря погиб Ермак. И остатки его храброй станицы, разминувшись в пути с царским отрядом, покинули Сибирь. Но дело его на этом не окончилось. Ермак не пришёл в Москву, чтобы своими устами произнести клятвенные слова Грозному и поклониться ему новыми обширными землями с несметными богатствами, но Москва сама пришла к нему, чтобы продолжить его столь решительно и основательно начатое дело. Один за другим пришли за Урал воеводы. Казаки и стрельцы начали рубить острожки на берегах больших рек. Сменится всего одно поколение, и в Тобольске и на Енисее появятся служивые казаки из Великого Устюга, с Двины и из рязанских мест, они начнут осваивать новые места. Казак Семён Дежнёв со своими товарищами пройдёт на коче до устьев северных рек, к Студёному морю, а там вокруг Каменного носа обогнёт континент, отыщет пролив и обоснуется в Анадыре. Повезёт в Москву тюки с мягкой рухлядью и рыбьим зубом[55]. Его погодок и земляк устюжанин Ерофей Хабаров доберётся до Амура и заведёт там солеварни и хлебные пашни. Сын Семёна Дежнёва и якутянки Абакай Любим вместе с Владимиром Атласовым доберётся до восточной окраины материка и освоит остров Сахалин. Казаки приберут к рукам все острова, а потом возьмутся за Америку и начнут заселять Аляску и берега её золотоносных рек.

Ермаковцы тоже вскоре вернутся, обоснуются в Тобольске. Ходить будут и на Енисей, и на Обь, и вверх по Туре, и даже на Лену, словом, куда занесёт их государева служба. Однако вернутся не все. Такие, как могучий Матвей Мещеряк и примкнувшие к нему вольные волжские гулеваны, пренебрегут государевым жалованьем, они ещё какое-то время будут гулять по Волге и Яику, по морским берегам, по степям Большой Орды. Но долго их вольная жизнь не продлится, и большинство из них, в том и числе и сам неукротимый Матвей Мещеряк, окончат свою жизнь на царской дыбе.

До сих пор Россия богатеет Сибирью, черпает в некогда освоенных казаками и стрельцами землях свои ресурсы, и конца-краю им нет. Не одну грандиозную стройку осилила на этих ресурсах, не одну войну закончила победой. Нефть, газ, пушнина, сибирские полки…

2024 г.

Таруса

Основные даты жизни и деятельности Ермака

1470—1480-е – участие в Ливонской войне, в походах на Могилёв, Оршу, Дубровну, Шклов и другие литовские города.

1552 – поход Ермака в войске Ивана Васильевича Грозного под Казань в качестве атамана.

1572 – участие в битве против войска Девлет Гирея при Молодях близ Серпухова.

1582 – начало сибирского похода казаков под предводительством атамана Ермака.

26 октября – битва у Чувашева мыса. Вступление в столицу Сибирского ханства Кашлык.

5 декабря – дело под Абалаком; разгром царевича Маметкула.

1583 – в начале лета посольство во главе с Черкасом Александровым отправляется в Москву с наказом и грамотой от Ермака поклониться царю Ивану Васильевичу Грозному Сибирью.

1584 – гибель атамана Ивана Кольцо от руки ханского карачи Али-бека.

1585, 6 августа – гибель Ермака.

Литература

Бахрушин С. В. Русское продвижение на Урал. М., 1955.

Богуславский В. В. Славянская энциклопедия. Киевская Русь – Московия: В 2 т. М.: Олма-Пресс, 2005.

Владимиров Н. В. Судьбы Божии, или Венок на могилу славного атамана Ермака. М.: Приложение к журналу «Новая книга России», 2008.

Володихин Д. М. Полководцы Московского царства. М.: Молодая гвардия, 2020.

Георги И. Г. Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей: В 4 т. СПб., 1777. Т. 3.

Герберштейн С. Записки о московских делах: Россия XV–XVII веков глазами иностранцев. Л., 1986.

Гордеев А. А. История казаков: Золотая Орда и зарождение казачества. М.: Страстной бульвар, 1992.

Гордеев А. А. История казаков. Со времени царствования Иоанна Грозного до царствования Петра I. М.: Страстной бульвар, 1992.

Гордеев А. А. История казаков. Со времени царствования Петра Великого до начала Великой войны 1914 года. М.: Страстной бульвар, 1992.

Гумилёв Л. Н. От Руси к России. М., 1994.

Дюкарев А. В. Кодекс чести казака. М.: РИПОЛ-классик, 2018.

Жеребцов И. Л. Коми – сподвижники Ермака Тимофеевича и Семёна Дежнёва // Нефтон. 2001. № 1.

Живая старина. СПб., 1891. Вып. III.

Иловайский Д. И. Царская Русь. М.: Чарли-Алгоритм, 1996.

Казачество Сибири от Ермака до наших дней: история, язык, культура: Сборник материалов Всероссийской научно-практической конференции. Тюмень: Изд-во Тюменского государственного университета, 2017.

Карпов А. Б. Уральцы. Уральск, 1911.

Курбский А. История о великом князе Московском. М.: Художественная литература, 1986.

Макаров Н. А. Русский Север: Таинственное Средневековье. М., 1993.

Макаров Н. А. Находки археологов. Советская мысль, 1981.

Марков С. Н. Летопись. М.: Молодая гвардия, 1978.

Миллер Г. Ф. История Сибири: В 3 т. М., 2000, 2005.

Москвин А. 440 лет с начала похода Ермака. info@zwezda.ru

Наймарк М. Л. Несколько проектов реконструкции шитых судов. Архангельск, 2003.

Никитин Д. Н., Никитин Н. И. Покорение Сибири: Войны и походы конца XVI – начала XVIII века. М.: Фонд «Русские витязи», 2016.

Пастернак Б. Л. Люди и положения: Повесть. М.: Художественная литература, 1985.

Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. М.: Художественная литература, 1986.

Послание Ивана Грозного польскому королю Стефану Баторию 1579 года. М.: Художественная литература, 1986.

Послание Ивана Грозного польскому королю Стефану Баторию 1581 года. М.: Художественная литература, 1986.

Савельев Е. П. Разыскание о начале русского казачества. М.: РИПОЛ-классик, 2018.

Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. На стыке континентов и цивилизаций. М., 1996.

Сергеев В. И. Источники и пути исследования сибирского похода волжских казаков. М., 1976.

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, 1986.

Скрынников Р. Г. Ермак. М.: Молодая гвардия, 2008.

Современное казачество в патриотическом, духовном воспитании подрастающего поколения, сохранении исторической памяти и противодействии фальсификации российской истории, формировании у молодёжи устойчивой исторической идентичности: Сборник материалов. Тюмень: Типография «Печатник», 2021.

Софронов В. Ю. Кучум: В 3 кн. Екатеринбург: Уральский рабочий, 2016.

Фишер И. Сибирская история. СПб., 1774.

Флоря Б. Н. Иван Грозный. М.: Молодая гвардия, 2009.

Шашков А. Т. К истории возникновения в конце XVI века первых русских городов и острогов на восточных склонах Урала // Уральский сборник: История. Культура. Религия. Екатеринбург, 1997.

Шулдяков В. А. Сибирское казачье войско // «Тобольск и вся Сибирь»: Альманах. Тобольск: Издательство отдела Общественного благотворительного фонда «Возрождение Тобольска», 2011. № 14.

Примечания

1

В годы расцвета Крымской Орды центрами работорговли были Кафа, бывшая античная Феодосия, которой впоследствии вернули её греческое название, порт на западном побережья Крыма Кезлев (русское название Козлов), а также Карасубазар, Керен (Керч) и Азак (Азов). Ежегодно из русских городов и селений, из Литвы в Крым угонялось до 10 тысяч пленников. За два века – более двух миллионов человек. Покупатели и перекупщики приезжали сюда в основном из Египта и Италии.

2

Наряд – артиллерия; большой наряд – пушки большого калибра.

3

Кош – обоз, тыл казачьего войска.

4

Н. М. Карамзин: «…супруга его, Евдокия (родом Княжна Одоевская), умная, добродетельная – видя, что нет спасения, нет жалости в сердце губителя – отвратила лице своё от Иоанна, осушила слёзы и с твёрдостию сказала мужу: “Не мы себя, но мучитель отравляет нас: лучше принять смерть от Царя, нежели от палача”. Владимир простился с супругою, благословил детей и выпил яд: за ним Евдокия и сыновья».

5

Генрих Штаден: «…великий князь открыто опоил отравой князя Володимира Андреевича; а женщин велел раздеть донага и позорно расстрелять стрельцам».

6

Байдана – разновидность кольчатого доспеха. От кольчуги отличалась размерами и формой колец. Кольца были крупные, плоско раскованные. Крепились либо вкладками, либо на шип, что придавало сочленениям особую прочность. Хорошо защищала от сабельных, рубящих ударов, но не от колющих. Весила до шести килограммов.

7

Чеснок – небольшие, в ладонь величиной железные ёршики с заострёнными концами, которые препятствуют продвижению конницы, раня ноги лошадей.

8

Куяк – доспех, изготовленный из кожаной или суконной основы с нашитыми медными или железными пластинами прямоугольной и округлой формы.

9

Оскорд – боевой топор.

10

Ворами в те времена называли тайных злодеев, самозванцев.

11

Послужильцы – то же, что и боевые холопы; воины из свиты дворян.

12

В 1654 году турки потерпели поражение в походе на Астрахань: на Переволоке погибли тысячи воинов и флот. Ослабло их влияние в Поволжье и, что для нас весьма важно, в Сибири.

13

Пискарёвский летописец // Полное собрание русских летописей. М., 1978. Т. 34. С. 192.

14

Чаще его называют Гиреем (в летописях иногда Киреем).

15

Калга – наследник.

16

Земли современного города Подольска Московской области.

17

Клевец – как и чекан, короткое древковое оружие ближнего боя, разновидность боевого молота, с односторонним клювовидным заострённым выступом для нанесения точечного удара. При хорошо поставленном ударе прорубал шлем, кольчугу и другие доспехи.

18

Ратище – пика, копьё, рогатина.

19

Тулумбас – боевой ударный инструмент, среднее между литаврами и барабаном. Применялся в турецких, татарских, иранских, русских войсках для подачи различных сигналов.

20

Керчь.

21

Речь идёт о походе 1556 года.

22

Имел в разное время разные названия: Усолье, Усольск, Вычегда, Соль-Вычегодская. Ныне историческое поселение Сольвычегодск Котласского района Архангельской области. Курорт.

23

Карты.

24

В оригинале: «…как есть пошлая девица». Сейчас слово «пошлая» приобрело несколько иной смысл. Но суть царского послания была и остаётся прежней: баба есть баба…

25

Батожники – телохранители.

26

В качестве трофея.

27

Тегиляй – длинный, ниже колен, распашной доспех, обшитый металлическими пластинами. Колонтарь – кольчуга с вплетёнными пластинами различной формы и величины, предохраняющая от стрелы, удара копьём или клинком.

28

Известен.

29

Речные, морские суда.

30

Грабил.

31

Великий князь Московский Иван III имел, кроме прочих, титул «князя Кондинского и Обдорского», став властителем двух крупных сибирских земель.

32

Тропа, дорога вдоль реки у самой воды.

33

По всей вероятности, имеется в виду река Кама.

34

Вышла в 1778 году.

35

Кряшены – крещённые в православие татары.

36

Имеется в виду литовский поход и участие Ермака и его казаков в псковском деле.

37

Чехмарь – деревянный увесистый молоток, сделанный, как правило, из сухой дубовой чурки. Сопец – руль. «Деревом» новгородцы, поморы, а потом и сибиряки называли мачту.

38

По две половины сушёного мяса.

39

Сотне.

40

У казаков.

41

Пальма – род копья, распространённый среди народов Сибири и предназначенный для колющего, режущего и рубящего удара. Внешне похож на нож на длинном древке.

42

Даруга – сборщик дани. Шейх – исламский богослов. Сеид – почётный титул потомков пророка Мухаммеда через его дочь Фатиму и внука Хусейна. Сеиды составляли особую группу в социальной иерархии мусульманского общества и считались главными представителями религиозных идей ислама.

43

Бунчук – символ власти. Изготовлялся из хвостов коней или яков. Прикреплялся к штандарту. Штандарт хана имел девять бунчуков.

44

По другим сведениям, Тохтамыш погиб в битве с Едигеем под Тюменью (Чимги-Турой). А перед этим он помирился с Тимуром, создал новый улус за Уралом и начал собирать новые силы для возвращения власти в Золотой Орде.

45

По другим сведениям, Ибак напал на ставку хана Ахмата, которая располагалась на Северском Донце. В нападении и убиении Ахмата принимали участие «шурья» – Ибак-хан и ногайские мурзы Муса и Ямгурчей.

46

Кучум принадлежал к роду Шейбанидов.

47

Маметкул (Мухаммед-Кули, Магметкул) – сибирский царевич, полковой воевода из рода Шейбанидов, сын Ата-Кули. В октябре 1583 года взят Ермаком в плен и препровождён в Москву. Царь Фёдор Иоаннович принял его «с великою честию» и пожаловал вотчинами. Участвовал в Русско-шведской войне 1590–1595 годов и походе против крымских татар в 1598 году. Умер в 1618 году в Касимове, похоронен на местном Старопосадском кладбище.

48

Историки порой называют его так.

49

Город именовался также Искером, Сибирью. Ныне это памятник археологии «Кучумово городище», в семнадцати километрах от Тобольска. Охраняется государством.

50

Так утверждают некоторые историки.

51

Имеются в виду дороги: распутица на дорогах.

52

Вурна Хатл или Богини-матери день (Торум ангки хатл).

53

Коч – русское судно, предназначенное для речного и морского хода, в том числе на Крайнем Севере и во льдах.

54

Из Погодинской летописи: «…А запасу у них не было никакого. И те все присыльные люди, казанские и свияжские стрелцы и пермские и вяцкие люди, померли в Старой Сибири з голоду, а осталось только Ермаковских казаков девяносто человек. И зимовал и Иван Глухов в Сибири, а на лето, как вода вскрылась, пошел ис Сибири черес Камень Собью рекою и вышел в Пустоозеро…»

55

Рыбьим зубом называли моржовые клыки, которые ценились в Европе по весу серебра.

Content

Сергей Михеенков
Ермак. Князь Сибирский

Часть I Ока и Волга

Глава первая В полку правой руки

Глава вторая Рубка на Оке

Глава третья Четыре с половиной века спустя: «железные волки» Ивана Грозного

Глава четвёртая Волга

Глава пятая 1582 год

Глава шестая Четыре с половиной века спустя: «воры» или люди государевы?

Глава седьмая Снова Волга

Глава восьмая Казанское дело

Глава девятая Жигули

Часть II Тобол и Иртыш

Глава первая Сибирь. Первые бои

Глава вторая Тайные замыслы Кучума

Глава третья Четыре с половиной века спустя: Русь и Сибирь

Глава четвёртая Взятие Карачина-городка

Глава пятая «…У этого сын был Кучум-хан»

Глава шестая Чувашев мыс

Глава седьмая Вступление Ермака в Кашлык

Глава восьмая Месть Кучума

Глава девятая По Иртышу

Глава десятая Пленение Маметкула

Глава одиннадцатая «А на русских людей зла никакого не мыслить…»

Глава двенадцатая Забывшие вкус хлеба

Глава тринадцатая Вагай. В ночь на 6 августа 1585 года

Основные даты жизни и деятельности Ермака

Литература

Примечания